— Что мне делать? Я погибла!

Вера Герасимовна, несмотря на почтенные семьдесят два года, сохранила отменный слух. Она была готова поклясться, что слышала именно эти слова. Особенно она ручалась за последние два. То, что говорилось прежде, заглушалось не только тяжелой, как шкаф, дверью мастерской Самоварова, но и собственными мыслями Веры Герасимовны. Мысли были невеселые, их угомонили лишь слова «Я погибла!», очень странные и грозные. Так звон будильника разгоняет утренний сон.

Некоторое время Вера Герасимовна переминалась у двери. Что теперь делать? Уйти? Постучать? Заглянуть? С одной стороны, неделикатно подслушивать чужую беседу, даже если дверь закрыта плохо и голоса невнятным ручейком просачиваются в коридор. С другой стороны, Вера Герасимовна шла к Самоварову со своей личной бедой, так что оказалась тут совершенно законно. А ко всему прочему, раз кто-то гибнет, может понадобиться помощь. Нет, уходить никак нельзя!

Осознав свою моральную правоту, Вера Герасимовна успокоилась. Она прильнула к левой, намертво прикрытой створке самоваровской двери и попробовала метнуть взгляд в узенькую щель. Сделать это надо было так, чтобы не обнаружить себя даже случайной тенью.

Увидеть не удалось ничего. Лишь ослепительный луч света, каким мастерская Самоварова обычно заливалась к вечеру, вонзился в зрачок. Из внутреннего уголка любопытного глаза больно брызнула слеза, и Вера Герасимовна прекратила визуальные наблюдения. Зато чуткое свое ухо (правое; это все-таки слышало лучше) она вплотную прижала к щели, так что аметист правой ее сережки заискрился в солнечном луче.

— А если взять и просто плюнуть? — спросил в глубине мастерской голос Самоварова. — Если вообще ничего не делать?

— Не получится. Это конец! — ответил другой голос, низкий, женский.

Послышалось несколько стонов, причем стонал не Самоваров. Затем глубоко и жалобно высморкались.

Вера Герасимовна не верила своим ушам. В мастерской рыдала и гибла Ольга Иннокентьевна Тюменцева, директор Нетского музея — того самого, где Вера Герасимовна служила в гардеробе, а Николай Самоваров был реставратором мебели и прочих предметов декоративно-прикладного искусства. В здании этого музея, толстостенном, по-казенному угрюмом и по-старинному уютном, и происходил сейчас странный разговор за дверью.

Впрочем, разговор совсем затих. До Веры Герасимовны доносились лишь Ольгины всхлипы да тихий скрежет какого-то самоваровского инструмента. «Коля как парень тактичный, уткнулся в работу, чтоб не смущать даму», — резонно заключила Вера Герасимовна.

Ничего ей теперь не оставалось, как самой догадаться, из-за чего разгорелся сыр-бор. Она задумалась. Директора чаще всего гибнут, если жестоко проворуются. Это Вера Герасимовна знала точно, поскольку жила давно и многое повидала. Однако Ольга Тюменцева славилась твердокаменной честностью в музейных делах. Значит, что-то личное, женское?

В голове Веры Герасимовны моментально возникло и разветвилось несколько подходящих сюжетов. Житейский опыт намертво сросся в них с мотивами дневных сериалов. Первым делом пришло на ум самое простое — Ольгу бросил муж, доктор геологии, известный знаток минералов. От этого человека можно ждать чего угодно: он суров, вечно погружен в себя и невероятно сдержан. Вера Герасимовна никогда не слышала звука его голоса. Правда, Ольгу минералог обожал — иначе какой муж позволил бы назвать сыновей Евстигнеем и Поликарпом? Однако известно, что молоденькие вертихвостки то и дело сбивают с панталыку стареющих мужчин. Могли сбить и минералога, и вот теперь несчастная Ольга…

Нет, вряд ли измена минералога стала для Ольги роковым концом чего бы то ни было. Уход мужа от нестарой эффектной женщины, опытного руководителя, кандидата искусствоведения — вещь поправимая. Может, Ольга сама влюбилась до смерти? Не в Самоварова ли? Вздор! Гибель-то тут при чем? Но вдруг любовник не Самоваров, а коварный стриптизер, нагло обирающий зрелых бизнес-леди?

Таких стриптизеров Вера Герасимовна часто видела в сериалах. Они умели в любых условиях молниеносно раздеваться до трусов и обольстительно расхаживать, раздувая лоснистые груди. Если Ольга потеряла голову… И что? Интересно, каким образом стриптизер ее обобрал? Вынес из квартиры мягкую мебель? И многотонную коллекцию мужниных колчеданов? Не годится! Правда, если Ольга забеременела, когда муж выезжал на Алтай копаться в своих любимых горных породах… Или обнаружилась вдруг дочь, брошенная когда-то несовершеннолетней Ольгой и теперь в свою очередь забеременевшая… Или обе они забеременели от одного и того же стриптизера…

Версии Веры Герасимовны становились все чудовищнее. Неизвестно, как далеко зашла бы она в своих предположениях, если бы совсем рядом кто-то не кашлянул. Она обернулась.

— Что-то любопытное, да? — спросил Никита Леонидович Климентов, склонив голову набок и покачиваясь на высоких каблуках дизайнерских ботинок.

Руки он заложил в карманы долгополого редингота, тоже дизайнерского. Шея Никиты Леонидовича, слишком тонкая для мужчины его возраста и положения, скрывалась в складках пестрого шарфика. Впрочем, эта прозрачная золотисто-изумрудная тряпица должна называться как-то по-другому, более изысканно. Например, фуляр.

Вера Герасимовна всегда побаивалась таких вот странно одетых мужчин, которые смотрят на мир сквозь ярко-желтые или помидорно-красные стекла стильных очков. Эти люди казались ей непредсказуемыми, как инопланетяне. Поэтому она смутилась и ответила не сразу.

Никита Леонидович открыл рот, чтобы еще разок съязвить, но тут щель самоваровской двери расширилась. Хозяин мастерской выглянул в коридор.

— Что тут у вас стряслось? — поинтересовался он.

— Мне, Коля, с тобой поговорить надо, — торопливо начала Вера Герасимовна. — Конфиденциально. По серьезному вопросу.

— Через полчаса. Сейчас я очень занят, извините, — отрезал Самоваров.

Дверь он придерживал так, что ни Вера Герасимовна, ни Климентов не могли даже заглянуть в мастерскую, не то что влезть в нее.

— Но, Коля, это важно, — заупрямилась Вера Герасимовна.

Она уже поняла, что в мастерскую ее не пустят. Это значило, что оценить, насколько глубоко Ольгино горе, то есть насколько у директорши распухли глаза и нос, не выйдет. Тогда Вера Герасимовна уставилась на Самоварова. По выражению его желтого лица она попыталась угадать, беременна Ольга или, наоборот, брошена мужем. Но реставратор мебели был невозмутим, как игрок в покер. Он проводил глазами непрошеных гостей, пока те не скрылись в сумерках коридора, и плотно закрыл дверь.

— Вера Герасимовна и Климентов приходили, — сообщил он Ольге. — Непонятно, чего им надо.

— Они подслушивали, — догадалась Ольга. — И пусть! Я все равно погибла.

Она очень хотела внушить эту мысль своему собеседнику. Уже три раза она принималась плакать, но Самоваров никак не поддавался панике.

— Не делай из мухи слона! Ну, были у тебя грешки — кто об этом узнает? — говорил он. — Слава богу, нынешние коллекционеры свои сокровища напоказ не выставляют. Вспомни: пока жена Рыболовлева не подняла скандала при разводе, никто даже не подозревал, что он живопись собирает. Твой банкир тоже не кричит о своем добре на всех углах. И не показывает никому. Поди разбери, подлинный у него Коровин[1] или нет? Документы в порядке, и дело с концом.

— Не только Коровин. Еще Каменев[2]… — вздохнула Ольга.

Ее синие с поволокой глаза снова налились тяжелыми слезами. В молодости она очень напоминала красавиц купчих Кустодиева[3]. Зная это, она всегда одевалась в синие и лиловые шелка и выкладывала на плечо толстую золото-бронзовую косу. Теперь Ольге было за сорок, и сходство уходило — или просто Кустодиев не писал купчих подобного возраста. Нынешняя Ольга была уже не так бела и румяна. Коса ее превратилась в строгий узел на затылке, щеки чуть повисли, брови поредели, но синие шелка были пока в силе, а на плечах всегда красовалась роскошная шаль.

Чего-чего, а шалей Ольга накопила пропасть. Надевала она их под настроение и случай. Карминные павловские розы означали ликование (выигран грант, намечается премия), белая с серебром считалась новогодней, оренбургская паутинка годилась для деловых планерок. Сегодня полные Ольгины плечи покрывала шаль трагическая — сизая, как полночь; плыли по ней зловещие аспидно-черные разводы, и тяжело свисала траурная бахрома.

— Подумаешь, Коровин в коллекции какого-то провинциального банкира сомнительный. Вот невидаль! Я верю, картина скверная, но реветь из-за этого? — спокойно продолжил Самоваров. — Брось! Коровин был плодовит, как кролик. Имел он право в бешеной текучке своей жизни написать пару-тройку плохих вещей? Неудачи бывают у всякого. А Каменев? Тот вообще пил горькую! Наверняка был в запое, когда писал твою картину. И написал-таки, и продал, каналья. То, что обе эти дряни попали в коллекцию Галашина, — чистое совпадение. А мировые шедевры давно в музеях висят.

— Нет, ты не понимаешь! — вскричала Ольга, заламывая белые крупитчатые руки. — Я вела эту коллекцию. Я обеспечивала экспертное сопровождение. Вещи для Галашина я ездила смотреть и подбирать в Москву! В Питер, в Прагу, в Вену! Каждый месяц как эксперт я от него получала… Да не важно сколько! Плюс комиссионные…

— И в чем проблема?

— А в том, что я купилась на все это! Я втянулась! Я перестала бояться, перестраховываться. Я стала жадной и неразборчивой. Я знала вкусы Галашина и всегда старалась подсунуть что-то лакомое.

— Фальшак?

— И ты туда же! О, я была уверена, что нет. Вернее, почти уверена… Это вещи с безупречным провенансом[4]. Да, из анонимных частных коллекций, но сами по себе бесспорные, поверь!

— Если бесспорные, к чему продавцам темнить? Кто эти анонимы? — спросил Самоваров.

— В основном потомки эмигрантов первой волны. Люди в Европе, знаешь ли, не любят афишировать, что разорились, что дела идут хуже, и приходится все распродавать. Аристократы горды. Это так понятно! Плохо другое: то, что я делала, стоило дорого, очень дорого…

— И на здоровье! Галашин ни хрена не смыслит в живописи. Он рад своим картинкам, как дитя. Чего ты так переполошилась?

— Слишком много Коровиных, — мрачно изрекла Ольга. — Позавчера мне прислали один бельгийский каталог, и вдруг я увидела наше «Утро в Гурзуфе»… То есть не наше, а подлинное. Мне стало плохо. А на следующей странице «Дама с гитарой», точно такая же, как у Галашина. Один к одному!

— И что?

— Но Коровин никогда не делал копий!

— Так, может, это не у тебя фальшивки, а как раз в Бельгии?

— В коллекции князя Белосельского-Белозерского?

— Да, скверно, — согласился Самоваров. — Но… Представим самое страшное: каталог попадет к Галашину. И что? Бедняга будет смотреть в него как баран. Языков он не знает и не поймет ни черта. Лучше скажи, где ты раздобыла для него этих Коровиных?

— Я работала с одним московским дилером, очень надежным, очень авторитетным…

— Тогда мой совет: откажись от его услуг. Бельгийский каталог сегодня же сожги на помойке, и никто ничего не узнает. Ни-ког-да! Какие в нашей глуши знатоки?

Услышав эти бодрые слова, Ольга хлебнула воздуху полногубым ртом и вдруг зарыдала, скрестив руки на груди. Слез на этот раз не пролилось ни капли. Гримаса горя на розовом кустодиевском лице выглядела до того неестественно и страшно, что Самоваров опешил.

— Оля, да что с тобой? Я что-то не так сказал? — засуетился он. — Сейчас валерьянку найду, где-то в столе была. А пока вот водички попей, в чайнике осталась кипяченая.

Воду из чайника Ольга отвергла. Зато она протянула Самоварову что-то вроде открытки, и рука ее тряслась, как в ознобе.

— Что это за бумажка? — спросил Самоваров.

— Моя погибель, — торжественно ответила Ольга.

Ольгина погибель выглядела до смешного безобидно. Это было рассчитанное на две персоны приглашение на концерт Нетского камерного оркестра. Ничего пугающего не обещали — Бах, Перселл, Рамо, Вивальди. Концерт послезавтра. Солист Евгений Парвицкий.

— Парвицкий? Неужели тот самый? — удивился Самоваров.

— А ты не видишь?

Портрет скрипача в самом деле украшал приглашение. Фотография была великолепная, от знаменитого фотомастера, и, хотя музыкант на ней крепко зажмурился, а его рот далеко съехал в сторону, не узнать звезду с мировым именем было нельзя.

— Парвицкий тоже собирает Серебряный век, — еле слышно сообщила Ольга.

— Ну и пусть его! Ты так мрачно об этом говоришь, будто Парвицкий ест младенцев. Ты что, с ним знакома?

— Нет, зато этот осел Галашин знаком. Они недавно встретились в Москве на какой-то благотворительной тусовке, и Галашин стал расписывать свою коллекцию. У Парвицкого побежали слюнки. Он пообещал, если будет в Нетске, заехать и посмотреть. И вот послезавтра Парвицкий сюда прилетает. Галашин тоже на всех парах мчится домой из Питера. Специально! Похвастаться! Это конец.

Самоваров выдавил из себя улыбку:

— Не паникуй раньше времени! Сама говорила, что твои Коровины выглядят вполне прилично.

— И Каменев… — всхлипнула Ольга.

— Каменева вообще сюда не путай! Он до Серебряного века не дожил — значит, скрипачу дела до него нет. Остальное поправимо. Думаю, все будет так: Парвицкий заглянет к банкиру на четверть часа, покрутится, наговорит комплиментов и мигом умчится.

— С чего ты взял, что мигом? И умчится?

— Да у него в Нетске один-единственный концерт! Он мечется по миру, как конь. Вот смотри, тут, на приглашении, черным по белому написано, что он дает двести концертов в год. Что к нам он летит из Брно через Казань, а потом через Иркутск хватит прямиком в Осаку. В таком темпе детали разглядеть нереально.

— Ты забыл о каталоге! О коллекции князя Белосельского-Белозерского! Она сейчас выставлена на продажу в Бельгии.

Самоваров начал сердиться:

— До чего ты мнительная! Где Бельгия, а где мы. Неужели ты считаешь, что Парвицкий видел этот компромат? Как я понял, каталог выпустила не слишком заметная галерея, да и вещи у князя второго ряда.

— Зато у Парвицкого глаз-алмаз!

Тут Самоварову крыть было нечем. Он снова посмотрел на фотографию. Там скрипач сощурил оба глаза; алмазы ли это, судить было невозможно.

Ольга воспользовалась паузой и снова запричитала:

— Я погибла! Я опозорена! Парвицкий увидит фальшивого Коровина! Он скажет об этом Галашину! А самое страшное, он тащит с собой Козлова.

— Какого еще Козлова? Саксофониста?

— Если бы! Это другой Козлов, известный Виктор Дмитриевич. Старый-престарый искусствовед, бывший хранитель Третьяковки и самый главный специалист по Коровину. Он едет специально, чтобы увидеть коллекцию Галашина. Теперь ты видишь, что я погибла?

Самоваров присел рядом с Ольгой. Его утешительный задор иссяк: точно, дело пахло керосином. Он в последний раз попробовал убедить себя и Ольгу, что все не так страшно:

— Ты говоришь, искусствовед этот очень старый? Да может, его еще артрит скрутит! Или колика какая-нибудь, и он не решится лететь в такую даль.

— Уже решился! Галашин звонил полчаса назад. Обрадовал…

— Тогда я пас.

Ольга только что собиралась гибнуть безвозвратно, но тут вся вспыхнула от возмущения:

— Я не узнаю тебя, Коля! И ты можешь так спокойно мне это говорить? Ты? Ты был моей последней надеждой. Я была уверена, что ты придумаешь что-то необыкновенное — у тебя всегда получались такие штуки. Я знаю, ты способен на поступок. И вдруг такое равнодушие, такой пофигизм!

— Я очень тебе сочувствую.

— Не очень, а вяло! И вдобавок умываешь руки. Ты не предлагаешь никакой помощи, никакого выхода. Друзья так не поступают.

Самоваров вздохнул:

— Рассуди здраво, что тут можно сделать? Теоретически тебя спасет одно: стечение обстоятельств.

— Каких?

— Абсолютно невероятных. Например, скрипач вместе с экспертом вдруг возьмут и пролетят мимо Нетска. А что? Парвицкий рванет из Казани прямо в Иркутск и далее по своему безумному маршруту.

— Это возможно?

— Возможно, если метеоусловия будут ужасные — ветры, грозы, непроглядные туманы. В Нетске такого не предвидится и вообще никогда не бывает.

— Да, погода отличная, — согласилась Ольга, с ненавистью глядя в окно на ясный закат.

Клены, позолоченные солнцем и осенью, стояли смирно. Ни один листок на них не шевелился, так что вся картинка за самоваровским окном напоминала неподвижный фон на рабочем столе компьютера. Никаких признаков надвигающейся бури!

— И последний шанс: москвичи к нам все-таки прилетают, зато из дома Галашина исчезают сомнительные картины, — продолжил свои фантазии Самоваров.

— Исчезают? Каким образом? — оживилась Ольга.

— Обыкновенно. Они могут сгореть или утонуть. Их может облить кислотой или изрезать мясницким ножом какой-нибудь душевнобольной. Наконец, их могут украсть.

Пока Самоваров расписывал эти безобразия, Ольга сидела, зябко кутаясь в свою мученическую шаль. По ее лицу, как облака по неспокойному небу, бежали, сменяя друг друга, красные и бледные пятна. Вдруг она вскочила с дивана:

— Коля, помоги! Ты настоящий мужчина. Я знаю, ты способен на поступок!

— Про поступок я уже слышал, только не до такой степени я настоящий. Ты что, хочешь, чтобы я влез к Галашину в дом и стащил эти две картины?

— Не две, а три.

— Тем более. Я что, больной? Опомнись! Это пахнет серьезным тюремным сроком.

— Хорошо, не надо красть. Может, порезать их мясницким ножом?

Накануне дня, когда должно произойти что-то важное, некоторые теряют сон и не находят себе места. Другим нравится предвкушать.

— Завтра будет наш вечер, — сказала Варя и блаженно закрыла глаза. — Только бы дождь пошел, как мы хотели.

— Пойдет как миленький, — пообещал Артем. Он ткнул пальцем в золотые небеса, сиявшие за окном: — Видишь эти перья?

— Какие перья?

Артем усмехнулся чуть свысока. Наконец он хоть чем-то сразил эту девчонку!

— Перистые облака. Значит, близко непогода, — пояснил он. — Это клочья, которые оторвались от циклона. Видела фотки со спутников? На них циклон на воронку похож или на клубок…

— Ясно! Это еще в школе проходили, — перебила Варя и закрыла ему рот теплой ладошкой.

Она всегда все понимала с полуслова. Она все запоминала и все знала, так что Артем рядом с ней чувствовал себя неуклюжим тугодумом. Она легко выкручивалась из любых передряг. Она на ходу придумывала разные каверзы, вертела людьми как хотела, и никто не мог поверить, что милая девочка с трогательной французской косичкой заварила всю эту кашу. У нее такой ясный взгляд! К тому же ей всего девятнадцать лет.

Артем влюбился в нее моментально — наверное, потому, что она так захотела. Она умела делать и это. Артем считал, что все, кто видел ее хоть мельком, мечтают ее заполучить. Он не хотел ее упустить и в тот же день снял квартирку на Театральном бульваре. Через неделю Варя пришла к нему на эту квартирку. Просто попить чаю пришла, но с нею была большая сумка на колесиках. В сумке оказалась не только зубная щетка и ночная сорочка (сорочки как раз не было!), но и новое платье, четыре пары туфель на тоненьких каблуках, много кружевного белья, джинсы и даже осенняя шапочка.

Это означало, что Варя тоже полюбила. Они нашли друг друга. Артем знал: такая любовь бывает одна на миллион.

Квартирка им попалась крошечная, но Варя была от нее в восторге — она выросла в спальном районе и никогда еще не жила в центре. Теперь она поселилась в знаменитом старинном доме, и здесь ей нравилось все: высокие окна, благородное эхо в подъезде, толстые перила и чугунные завитки парадной лестницы. Ее забавляла старая шершавая ванна, смешили полосатые обои. Ей не было здесь тесно, хотя единственная комната квартиры была больше вытянута в высоту, чем в длину или ширину, так что подоконник считался мебелью. На нем можно было сидеть и даже лежать вдвоем.

Варя не умела готовить, и на то, что кухня темновата, ей было плевать. Артему тоже. Стряпней они не занимались — они сходили с ума друг от друга. Хозяйских шкафов, стульев, этажерки они даже не замечали. Только вечно неубранную, вечно дразнящую смятыми душистыми простынями тахту Варя велела передвинуть к окну. Она любила смотреть на небо.

Сейчас на небо смотрели оба. Закат таял и линял, стекая к горизонту, но громадные облачные перья, которые обещали Артему дождь, еще сияли. Они были такими пестрыми, будто ребенок вкривь и вкось намалевал их цветными карандашами.

— Ты меня любишь? — спросил вдруг Артем тусклым голосом.

Этот особый его голос Варя хорошо знала. Он предвещал скорую любовную бурю, справиться с которой можно только вдвоем. Варя поморщилась: вечно Артем говорит глупости и невпопад. Но делает он все правильно! Она любила, чтобы ее любили. Без памяти любили, безумно. Часто. Много. Артем такой и был — неутомимый.

В этой квартирке они встречались каждый вечер, часов в шесть. Позже, к ночи, Варя оставалась одна, а Артем уходил. Куда он уходил, она не знала. Такой он был простодушный парень, весь на ладони, а тут молчал и только хмурился. Да Варя и не лезла с расспросами. Она догадывалась, что за его упорным молчанием скрывается что-то самое обычное, может, даже неприятное: состоятельная жена, с которой невыгодно разводиться, вздорные богатые родители или работа, которую не вполне одобряет закон. Что-то такое, что надоело Артему до смерти, о чем говорить неловко, но от чего сладко отдохнуть в этой маленькой квартирке.

Пусть! Варе все равно, ей и так хорошо. Она живет в центре. У нее молодой друг. Он красивый и с деньгами. Он бог в постели. Он от нее без ума. У него железные мышцы, а на бедре, там, где рядом бьется большая жила (Варя знала, что если ее перерезать, человек умирает за две минуты), красивая татуировка — черный дракончик.

Артем откинулся на влажную подушку. Глаза у него слабо и бессмысленно прикрылись, как у потерявшего сознание (он, негодяй, засыпал сразу же после секса!). Варя собралась надуться, но вдруг услышала, как что-то стукнулось о стекло. Грубо стукнулось, извне.

Она повернулась к окну и расхохоталась как сумасшедшая: за стеклом покачивалась на канатах замызганная деревянная люлька. Из люльки прямо на Варю пялились два маляра в грязных робах и шапочках. В руках маляры держали какие-то шланги и трубки — то, что заменяет теперь традиционные кисти и валики. Лица у тружеников были совершенно ошалелые и отливали нечистой зеленью. Варя тут же сообразила, что это не зелень, а табачный цвет, каким дом выкрашен снаружи. Кажется, сейчас идет какой-то ремонт?

Варя весело толкнула Артема:

— Смотри, у нас гости!

Артем дрогнул веками и губами, но не проснулся. Тогда Варя вскочила на подоконник и приняла перед незваными зрителями самую неприличную и соблазнительную позу, на какую была способна. Поскольку Варя была совершенно голая, лица маляров окончательно позеленели, а глаза вылезли из орбит. Люльку качнуло так опасно, что она едва не расшибла вдребезги оконное стекло. В ответ Варя показала язык и сделала рожки.

Это странным образом вывело маляров из ступора. Они зашевелились, замахали шлангами, закричали что-то, и люлька стала криво, рывками, спускаться вниз, увозя бедолаг. Довольная Варя спрыгнула с подоконника на тахту и принялась тормошить Артема.

— Ты прозевал самое интересное! Они это будут помнить всю жизнь! — кричала она, давясь от смеха. — Чуть с ума не сошли, идиоты!

— Кто? — промямлил Артем.

Он еле ворочал непослушным языком, но глаза уже открыл. В блаженный любовный сон он проваливался быстро, но дремал всегда недолго, минут пять.

— Тут только что были маляры, которые красят стены, — сообщила Варя.

— Какие маляры? Где? — удивился Артем и посмотрел по сторонам.

Варя кивнула на совершенно пустынное, расписанное облаками небо за окном. Артем ничего не понял, но на всякий случай прикрылся простыней. Вопросов он задавать не стал — выглядеть в Вариных глазах тупицей не хотелось.

— Маляры в своем деревянном ящике спускались сверху, — терпеливо пояснила Варя. — На тросах. С седьмого этажа, я думаю. Их чуть кондрашка не хватила, когда они нас с тобой застукали!

Артем подумал, что для кондрашки хватило бы и одной Вари. Он сам иногда терял дар речи, когда она была рядом. Даже одетая. А уж когда совсем нагишом… Она тонкая и гибкая, как ласка. Крашеная медовая блондинка, отчего ее карие глаза так и горят на маленьком личике. Все лето она пропадала на пляже, и было теперь что-то невыразимо бесстыдное и сладко раздражающее в ее смуглом теле с молочно-белой грудью и белоснежными ягодицами. Довести маляра до инфаркта ей ничего не стоит. Только чему она радуется? Зачем ей маляры?

— Ты ужасно дремучий, — сказала она в сотый, наверное, раз за время их знакомства. — Ничегошеньки не знаешь. Есть такая примета: встретить трубочиста — к удаче. Значит, все у нас получится!

— Трубочист? Еще и трубочист с крыши слез? Вместе с малярами?

— О-о-о! — простонала Варя. — Молчи уж лучше! Пойми, дурашка: маляры — это почти то же самое, что трубочисты. Они такие же чумазые. По-моему, еще хлеще! И вот ни с того ни с сего они нам сегодня встретились. Упали прямо с неба. Это хороший знак!

— Ты думаешь?

— Уверена. Разве то, что они именно сверху слезли, да еще на веревках, тебе не кажется удивительным? Это предзнаменование. Все, все в рифму!

Артем послушно кивал, но было видно, что он ничего не понял. Варя только рукой махнула. Она взяла свою сумочку, достала оттуда два авиабилета в пестрых конвертах и принялась их разглядывать.

— Подумать только, послезавтра мы уже в Москве! — счастливо вздохнула она. — Там со всеми делами управимся быстро, у меня есть пара надежных адресов. И вообще в Москве ничего не стоит затеряться. Но все равно тянуть не надо: как только получим деньги, сразу за границу. В этой стране жить нельзя! Купим дом в Болгарии…

— Может, лучше в Испании? — подал голос Артем.

— Лучше, но на Испанию может не хватить. А Болгария нам вполне по зубам. Я уже смотрела в Интернете — есть чудные белые домики, а рядом, в двух шагах, море. Синее-синее! Невероятно синее!

— Это фотошоп, реклама, — скептически заметил Артем. — На самом деле море зеленым отдает. Я был в прошлом году в Барселоне и сам видел.

Варя улыбнулась ему через голое плечо:

— Темнота! В Барселоне море Средиземное, и оно в самом деле зеленое. А в Болгарии другое море — Черное. Это синее-синее. Не голубое какое-нибудь, а самой невозможной синевы. Другого такого в мире нет! Меня маленькой возили в Геленджик, и я хорошо помню. Мне нужно именно синее море. И недвижимость там недорогая.

— В Испании все равно круче, — стоял на своем Артем.

— Ну и что? В Болгарии тебя хоть с горем пополам, да поймут. А в Испании? Ты ведь никаких языков не знаешь.

Это была правда, и Артем устыдился. А Варя, наверное, и в языках сильна.

— Ладно, не думай, я не против Болгарии. Это я так, к слову… Я сам отсюда давно свалить хочу, — сказал Артем. — Теперь уж точно свалю, но только вместе с тобой. Вместе хоть на Колыму!

— На Колыму не поеду — только к морю.

Варя сидела на подоконнике, скрестив ноги.

Ее узкий силуэт был совсем темным, только увядший закат слегка подсвечивал сзади ее медовые волосы. Они окружали Варину голову тихим золотым огнем. Карие глаза казались черными и сказочно большими.

— Черт, ты нереально красивая, — сказал Артем, и голос его снова стал глухим, еле слышным. — Не думал никогда, что влюблюсь, как дурак. Иди ко мне, котенок…

Варя смотрела на него сверху вниз и думала, что сейчас, в эту вот минуту, у ее ног лежит весь мир. Только бы дождаться завтрашнего дня! Она придумала такую хитрую штуку, какой еще не бывало. У Артема все получится. Он сделает все, что угодно, ради того, чтобы она оставалась с ним. Да просто ради того, чтобы теперь с подоконника она спустилась к нему на тахту! У него собачий взгляд, упорный и преданный. Но это взгляд сильной и опасной собаки. Хорошо, что Артем такой — им обоим теперь нужна сила. И мертвая хватка. Тогда все будет хорошо.

— Ты любишь меня? — снова задал Артем свой глупый вопрос.

Почему-то Варя ему никогда не отвечала — врала всегда легко, а тут помалкивала. Может, ей не нравились сами слова «я тебя люблю»? Да и зачем Артему ее признания? Она восхищается им, она им гордится, она его хочет, она взяла его в свою жизнь — разве этого мало? Разве это не любовь? Или чего-то все-таки не хватает? Того, чтобы броситься сейчас к нему, теряя голову, а не сидеть спокойно на подоконнике. Сидеть, при этом любуясь собой, даже себя не видя (она и это отлично умела).

Несколько минут они молчали. Закат гас стремительно, стало почти темно.

— Ты все свои снасти проверил? — спросила Варя неожиданно строгим голосом. — Там куча всего, запутаться можно. Сходи еще раз пересмотри.

— Котенок, о чем ты? — заныл Артем. — Думаешь, я полный болван? И даже в своем деле не разберусь без твоих подсказок? Я кандидат в мастера, я что-то да значу. Перестань дурить, иди сюда! Я тебя безумно хочу!

Конечно, хочет. Ему скоро уходить, а завтра все будет по-другому: сгустится темнота, пойдет дождь, и начнется главная ночь их жизни. Но до этого так далеко! Еще сегодняшнюю длинную ночь убить надо. И завтрашнее утро, и день, и вечер. Это целая жизнь.

Нетский аэропорт был построен давно, в те баснословные времена, когда ничто не предвещало перемен. Тогда беззаботные люди до седых волос распевали песенки из мультфильмов, возводили циклопические здания из серого бетона, а летом ездили дикарем в Сочи.

Говорят, самолетами летали тогда все, кому не лень. Громадные залы аэропорта днем и ночью кишели беспокойным народом. Гнусавый голос дикторши не замолкал ни на минуту. Визжали дети, в буфетах торговали бледными бутербродами и газировкой «Буратино». Суета, коварное эхо, дробившее и рассыпавшее звуки по углам (особенно зычно вопили опоздавшие, которых не пускали в накопитель), пестрые толпы не давали разглядеть архитектуру внушительного здания.

Теперь жители Нетска в основном посиживали дома. Если и пускались они в путь, то чаще по железной дороге. Авиарейсов за день принималось всего три, не считая редких чартеров. Пустынные залы аэропорта легко просматривались из конца в конец во всей своей зевотной красе. Осенний свет тихо лился в громадные окна, чтобы вольготно, пыльными коврами, по которым никто не ступает, разлечься на бетонном полу. Буфет был закрыт на вечный собственный обед. Фигурка уборщицы, скребущей стенку в дальнем углу, казалась неестественно крошечной, какого-то мышиного роста. Под самым потолком возились невидимые голуби. Ворковали они нагло, утробно и громко, будто в микрофон.

Вся эта сонная пустота понемногу оживилась к десяти утра, к прилету московского рейса. Это было главное событие дня. К тому же сегодня ожидали каких-то важных гостей, потому уборку зала произвели с особым тщанием и открыли ВИП-салон. В этом салоне в глубоких креслах засели солидные люди. Они держали в руках дорогие, на метровых стеблях, розы. Мелькали и исчезали то телерепортер, то оператор с увесистой камерой. Серебристый лимузин, длинный, как барак, припарковался чуть ли не вплотную к дверям аэропорта.

Когда пассажиры московского рейса жидким ручейком потянулись с летного поля, букетная компания снялась с кресел. Увидев издали нужные лица, она стала салютовать розами и так заметно улыбаться, что все прилетевшие ощутили важность момента. Многие стали замедлять шаг и позировать перед телеоператором, хотя тот невозмутимо снимал самолеты, рядком стоящие вдали.

Наконец показались почетные гости. Их было трое. Больше других бросалась в глаза крупная дама в бордовом. Правда, ее усталое рыбье лицо было не так интересно, как затейливые пуговицы ее пальто. Зато коренастый мужчина с черным футляром в руках улыбался лучезарно. Быстрой летящей походкой, чуть склонив голову, он двигался к встречающим.

Эту знаменитую походку, этот наклон головы знал весь мир. Евгений Парвицкий! То, что человек этот особенный, было видно даже издали. Его глаза неподдельно блестели. Его радостная энергия всеми воспринималась даже физически и всякий раз счастливо меняла атмосферу вокруг гения — так водопроводная вода, когда делается газированной, меняет вкус.

Со своей скрипкой Страдивари великий музыкант не расставался никогда. Она и теперь была в его руках, в дорогом старинном футляре. Парвицкий не доверял свое сокровище ни охранникам, ни банковским сейфам. Отдать кому-нибудь Страдивари он мог только вместе с жизнью.

Директор Нетского музея Ольга Тюменцева входила в число встречающих. Она нервно сжимала в руках пучок роз, из которого элегантно торчала одинокая стрелиция. Этот цветок напоминал воинственно развернутый всеми своими лезвиями складной швейцарский нож.

Букет предназначался третьему московскому гостю. При взгляде на него у Ольги подкосились ноги. На всякий случай она слегка прислонилась к Игорю Захарову, пресс-секретарю банкира Галашина.

Игорь, цветущий молодой человек, бело-розовый, как пирожное, наверняка не знал никаких душевных мук. Он искренне рвался навстречу Парвицкому и пропустил вперед лишь представителя областной администрации. Дамы из филармонии и активисты музыкальной общественности напрасно пытались разглядеть скрипача хотя бы из-под локтя Игоря — пресс-секретарь был высок ростом и широк в плечах и талии. Его торс прочно перекрыл силуэт знаменитости.

— Дорогой Евгений Ильич, добро пожаловать на нетскую землю! Спешу вам напомнить об обеде у Сергея Аркадьевича, — сказал Игорь музыканту. — По времени это скорее ланч. Но какой может быть ланч у поклонников русской и французской кухни, не так ли? Сергей Аркадьевич хотел угостить вас дома, но вчерашнее несчастье…

— Да, да, конечно! Мы созванивались. Такая беда, такая беда…

Парвицкий искренне горевал, но левой рукой (в правой был Страдивари) не переставал принимать букеты. Цветы он ловко, ввиду большой практики, группировал в охапки и передавал даме в бордовом.

Ольга решила, что дальше стоять столбом неприлично. Она протянула свой букет третьему московскому гостю:

— Я давно мечтала познакомиться с вами, Виктор Дмитриевич! Я Ольга Тюменцева из местного музея и помогаю господину Галашину с коллекцией.

— Мило, мило, — похвалил Виктор Дмитриевич стрелицию и оглядел Ольгу с ног до головы. — Мило, мило. Мне, кажется, знакомо ваше лицо?

— Три года назад я выступала на конференции в Перми…

— Да, да, да!

Светский разговор бойко поскакал с кочки на кочку пустяковых тем. Но чем дольше вглядывалась Ольга в старика Козлова и вслушивалась в его речи, тем сильнее сжималось ее сердце. Кончилось тем, что она едва дышала.

Виктор Дмитриевич был, конечно, невероятно стар. Об этом говорила глубина его морщин, россыпь бледно-коричневых пятен на лице и руках, ветхая ноздреватая кожа и белизна растрепанных волос, такая абсолютная, что казалась искусственной. Небольшие глаза Виктора Дмитриевича были красны и тусклы. На кончике его рыхлого носа сидели очки без оправы. Старичок как старичок — про таких говорят «песок из него сыплется».

Но иногда Виктор Дмитриевич ни с того ни с сего вдруг быстро сморщивал нос. Тогда его очки подпрыгивали вверх, и огромные, со сливу, глазищи с большими радужными зрачками сквозь стекла вдруг впивались в вас, всевидящие и грозные. В одну из таких минут Ольга даже решила, что Козлов считывает с ее лица таинственные, невидимые миру письмена, которые складываются в позорную фразу «Она продавала фальшак». Это было невероятно, но отделаться от почти мистического ужаса перед московским гостем Ольга не могла.

К тому же Козлов был неестественно подвижен для своих лет. Легкостью походки он не уступал Парвицкому, память демонстрировал обширную и свежую, ум острый, а на пышную Ольгину грудь взирал с таким живым мужским интересом, что бедняга поминутно краснела. «Какой-то Кощей Бессмертный, а не эксперт по Коровину, — в панике думала она. — С таким не сладишь, такого не обманешь».

— У Сергея Аркадьевича сейчас в доме милиция, все вверх дном, — поясняла Ольга эксперту, на ходу драпируя грудь голубой шалью. — Но господин Галашин так ждал господина Парвицкого и вас, так ждал! Специально прилетел из Питера. К счастью, удалось договориться со следователем, и вы сможете осмотреть коллекцию.

Ольге, конечно, хотелось, чтобы следователи заартачились и не пустили ужасного Козлова даже на порог. Но надеяться на такое счастье — полная наглость. Некоторые ее желания и без того сбылись самым фантастическим образом…

— Итак, встретимся у Галашина. После обеда мы сразу туда, — пообещал Виктор Дмитриевич. — Я буду очень, очень рад лицезреть вас вновь.

Последние слова Козлов адресовал Ольгиной груди, которую он снова осмотрел и поверх очков, и сквозь толстые стекла.

Скрипач, дама в бордовом и эксперт Козлов погрузились в лимузин. Туда им подали гору букетов. За букетами последовали Игорь Захаров и двое неизвестных рослых мужчин с отсутствующими лицами (должно быть, охрана).

— Он гений, гений, — прошептала рядом с Ольгой какая-то филармоническая старушка с заплаканными глазами.

Ольга не сразу поняла, какой гений имеется в виду. Коровин? Или Фаберже, которого украли? Ах да, ведь Парвицкий великий скрипач… И за это его можно любить до слез?

«Я алчная, черствая, трусливая, — отчитала себя Ольга. — Мне теперь наплевать на музыку и на нормальные человеческие ценности. Коготок увяз — всей птичке пропасть».

Обед должен был получиться полутраурным, но приносили такие вкусности, что улыбки невольно выползли у всех на лица. К горячему даже пошли осторожные смешки.

— Интерьер уютный, — заметил Виктор Дмитриевич, оглядывая ресторанный сумрак и мягкие портьеры.

Аппетит у эксперта, как и ум, оказался удивительно молодым. Козлов сначала налег на семгу, а потом раньше всех очистил полуметровое в диаметре блюдо с олениной по-сибирски.

Совладелец ресторана «Адмирал» Сергей Аркадьевич Галашин скромно улыбнулся комплименту. Это был высокий лысоватый человек с грустными глазами. Неясно было, какого они цвета; так часто бывает у некрасивых мужчин. По поводу беды, случившейся с ним, Сергей Аркадьевич грустил, не более; не выказывал он ни отчаяния, ни паники. Люди такого полета не впадают в истерику даже из-за внушительных убытков.

— Представляю, что вам пришлось пережить, — сказала ему Наташа Бергер, грузная дама в бордовом. — Пожар, да еще и кража вдобавок.

Она щедро отхлебнула вина, а скрипач Парвицкий вздохнул:

— Ты права, Наташа, это истинная трагедия. Мне трудно даже вообразить себя на месте Сергея Аркадьевича.

И он потрогал чуткими пальцами футляр со Страдивари, который стоял рядом с ним тут же, у стены.

— Насколько я понял, у вас в доме был взрыв? — сказал Козлов. — Чудо, что вы остались живы.

Мужественный банкир только усмехнулся:

— Ерунда! Я в это время как раз ехал домой из аэропорта. А вот моя дочь вполне могла пострадать. Жена моя сейчас в Карловых Варах, дома были только дочка и прислуга. Надо сказать, мои люди сделали все, чтобы спасти ребенка. Расскажи, Игорь!

Пресс-секретарь прямо с олениной за щекой приступил к своим обязанностям:

— Это было ужасно! Я живу недалеко и тут же прибежал на место — мне позвонила горничная. Она была в панике. На первом этаже начался пожар, охранники вызвали спасателей и принялись тушить огонь сами. К тому же водопровод прорвало. Это был сущий ад. Гувернантка, вся мокрая, спешно одела маленькую Анджелину и буквально на руках вынесла из дома. Я отвез обеих в загородный дом. Вот почему я не застал пожарных, которые учинили форменный погром.

— На это они мастера, — согласился Парвицкий. — Но когда похитили вещи из коллекции?

— Черт его знает, — задумчиво процедил Галашин. — Я подъехал, когда и пожарные, и милиция еще были в доме. Целые толпы! Все было залито водой, пол-этажа выгорело, в картинной галерее выбито окно. И вещи пропали. Не все, конечно — крали с разбором.

— Думаете, орудовал профессионал? — спросил, жуя, Козлов.

— Не сомневаюсь. Взяли самое ценное! А главное, следователь считает, что причиной всего кошмара был взрыв дистанционного устройства. Или даже двух. Нашли какие-то огрызки у стены в гостиной.

— Как? Неужто и взрыв, и пожар устроили, чтобы пробраться к коллекции? — ужаснулся Парвицкий.

— Наверное. Когда все запылало, сигнализацию отключили — она выла на всю округу. Прислуга металась как угорелая. Спасали мою дочь, пытались тушить огонь. По-моему, в это время вор и влез в окно. Он спокойно взял что хотел, но, к счастью, кое-что уцелело. У меня еще есть что вам показать, Евгений Ильич.

— Буду счастлив! — оживился скрипач. — Хочется ободрить вас в трудную минуту. Надеюсь, вы будете на моем концерте?

Галашин грустно улыбнулся:

— Буду. Искусство одно способно утешить, в особенности ваше искусство. Я ваш большой поклонник.

Он сказал это тепло и проникновенно. Никто, кроме пресс-секретаря Захарова (который все знал, но молчал), не мог в ту минуту заподозрить, что Сергей Аркадьевич Галашин терпеть не может академической музыки, считает ее страшным занудством и предпочитает женские поп-группы, одетые по минимуму.

Подали нежный сыр, белое и розовое вино. Оживление само собой угасло, беседа стала тихой и неспешной. Наташа, дама в бордовом платье, принялась откровенно клевать носом.

— Женьке надо еще на репетицию успеть, — бесцеремонно шепнул старик Козлов на ухо банкиру. — Если сперва к вам домой заедем, то пора бы и сладкое нести.

— Да-да, сегодня у нас десерт «Пич Мелба», — спохватился Галашин.

Он чуть заметно повел своими грустными глазами. В ответ официант, стоявший достаточно далеко и, стало быть, обладавший орлиным зрением, бесшумно сорвался с места. Принесли «Мелбу» в бокалах на толстой ножке.

Парвицкий запил мороженое коньяком и ударился в воспоминания:

— Я-то за живопись взялся, еще когда учился в консерватории. Вы, Сергей Аркадьевич, коллекционер начинающий, а я давно этой страстью ушиблен. Денег тогда у меня почти не было, зато еще водились в Москве этакие трогательные старички и смешные старушки — из бывших, как тогда говорили. Помню до сих пор одни облезлые стены на Зацепе, сплошь увешанные картинами и картинками. Все это считалось тогда упадочным и стоило недорого. Теперь это была бы золотая стена. Верно, Витя?

Витя, то есть старик Козлов, согласно кивнул лохматой головой. Он давно покончил с «Мелбой», выпил и коньяк, и кофе.

— Я всегда нравился таким старушкам, — меланхолически сообщил Парвицкий; кажется, он чуточку захмелел. — Одна дама даже завещала мне свое собрание.

— Ты имеешь в виду Денисову? — спросил Козлов, снова жуя сыр.

— Ну да. Ее муж был барабанный советский плакатист, очень востребованный и непомерно — даже по тем временам! — оплачиваемый. Вы, конечно, помните его плакат «Пятилетка — наша юность», который повсюду торчал. Такой синий с красным? Помните? Ну же?

Банкир сделал вид, что напряг память.

— Уж я-то, Женя, помню точно, — кивнул Козлов. — И покойную Марью Трофимовну помню. Большая была меломанка.

Парвицкий продолжил:

— Так вот, твердокаменный конъюнктурщик Денисов рекламировал пятилетки, а сам, не будь дурак, собирал картины начала века. Прошлого века, разумеется. Особенно много скопилось у него Союза русских художников[5]. «Голубую розу»[6] тоже жаловал. Его вдова полюбила меня как сына.

— Да уж, наделала эта история шуму, — добавил Козлов. — Слухи поползли. Говорили, что вы обвенчались.

Парвицкий протестующе звякнул ложечкой о блюдце:

— Вздор! Ты сам знаешь, что это чистейший вздор! Нас связывала только нежность. Детей у Денисовых не было, тогдашних коллекционеров-зубров вдова побаивалась, музейщиков не любила — вот все мне и оставила. Я сам не ожидал. Более того, я был обескуражен! Однако после этого дара моя коллекция стала заметной. Я смог уже и менять кое-что, и подкупать, да и вкус мой определился. А вскоре я встретил Виктора Дмитриевича.

Виктор Дмитриевич снова кивнул. Сыру он съел больше всех. Наташа совсем осоловела, а Парвицкий все попивал и попивал коньяк. Он не пьянел, только делался живее и красивее.

— Витя — это сокровище! — вскричал он, и Виктор Дмитриевич возражать не стал. — Витя уникален. Ему достаточно беглого взгляда, чтобы распознать стоящую вещь. Сколько безнадежного из запасников он высмотрел, атрибутировал[7] и ввел в оборот!

Банкир Галашин невольно уставился на заурядное лицо Козлова. Это лицо выражало тихое созерцательное спокойствие, какое бывает после сытного обеда. Похвалы не смутили Виктора Дмитриевича. Видно, старик привык к дифирамбам в свою честь.

— Все хитроумные лабораторные экспертизы, рентген, спектральный анализ — муть в сравнении с Витиной интуицией, — запальчиво объявил Парвицкий. Тут же он поправился: — Не муть, конечно, но не было случая, чтобы все это не подтвердило Витиного вердикта. Пижоны, которые сидят в «Сотби»[8], особенно в русском отделе, младенцы рядом с ним. Сельская самодеятельность!

— Я спать пойду, — сказала вдруг Наташа, зевнув. — Просто падаю со стула. Всего хорошего, господа!

Она поднялась и пошла к выходу нетвердой походкой, хватаясь за встречные стулья и столики. Стало видно, что у нее очень широкие бедра.

— Счастливо, детка! — крикнул ей вслед Парвицкий и продолжил уже вполголоса: — Бедняга Наташка. Она лучший аккомпаниатор, какого я только могу вообразить, но ее совсем доконала смена часовых поясов. Спит на ходу! Сегодня я репетирую и играю с оркестром, так что пусть дрыхнет до вечера. Вообще-то она существует по нью-йоркскому времени — живет на Брайтоне. Там сейчас ночь. Природу трудно обмануть. Но возможно!

Он перевел взгляд на Галашина, который все еще разглядывал морщины эксперта Козлова. Больше нахваливать друга скрипач не стал, и Козлов почуял, что трапеза подходит к концу. Он бодро предложил:

— По коньячку? За приятную встречу в обстоятельствах не вполне приятных. Надеюсь, ваши вещи, Сергей Аркадьевич, скоро к вам вернутся.

Банкир благодарно улыбнулся, но его глаза остались грустными.

Ольге Тюменцевой, директору музея, и следователю Юршевой сразу удалось поладить. Это важно, если женщинам предстоит работать вместе.

Когда нынче утром Ольга и Вероника познакомились, они пристально посмотрели друг на друга и остались довольны. Они поняли, что обе далеко, хотя и в разных направлениях, уклонились от общепринятого идеала настоящей женщины. Это значило, что обе не были красавицами на полном значении этого слова, обе равнодушно относились к моде, кулинарии и способам уловления в свои сети солидных мужчин. Также обе не проявляли никакого интереса к личной жизни звезд шоу-бизнеса и к дотошной холе собственной телесной оболочки.

Ольга была постарше. Она одевалась броско, но странно и была помешана на русском авангарде. Веронике Юршевой было всего двадцать восемь лет. Она делала успешную карьеру в Следственном комитете, причем брала умом, расторопностью и редким чутьем.

Назвать Веронику дурнушкой было нельзя. Но что-то в ее строгой фигуре, в ее темных волосах, гладко зачесанных на косой пробор, в узких губах и колючем взгляде заставляло собеседника внутренне застегнуться на все пуговицы и быстренько признаться в содеянном. Непосредственный начальник Вероники, Александр Степанович Егоров, большой знаток женской красоты, глядя на нее, почему-то всегда вспоминал дежурное блюдо своей тревожной юности — минтай в кляре.

Много лет Александр Степанович ел минтая в столовых по четвергам — рыбным дням. Это была тощая, узкая, жесткомясая рыба. Ее унылый хвост всегда подсыхал на сковороде так, что загибался кольцом. Если зажарить в кляре свернутую трубочкой бумажку, она имела бы тот же вкус и запах, то есть не имела бы ни того ни другого. Однако, покинув столовую, едок минтая внезапно начинал ощущать неистребимый рыбный дух и понимал, что сам источает его. Рыбой пахли волосы, плечи, рыбой пахли даже руки, вымытые после еды дегтярным мылом, самым зловонным из всех. Минтай был суров, неотвязен, могуч, неистребим. Таков же был и следственный дар Вероники Юршевой.

— Давайте еще раз уточним список похищенного, — обратилась Вероника к Ольге.

Они сидели на жестком диване в картинной галерее дома Галашина. Разбитое стекло еще не заменили. Дыру в нем заслонили картоном, и из окна безбожно тянуло едким осенним холодком. Ни о каком температурном режиме, подходящем для живописи маслом, говорить не приходилось. Со стены галереи слепыми глазницами глядели две пустые рамы. Из них неизвестный вор вырезал картины.

Вся прочая живопись уцелела. Ольга с отвращением косилась на «Утро в Гурзуфе», у которого в Бельгии имелся двойник. Почему-то «Утро» не прельстило воров. Интересно, по какому принципу они выбирали, что красть?

— Вы утверждаете, что похищенная картина «Дама с гитарой» представляет большую ценность, — начала Вероника. — Сколько примерно дадут за нее скупщики краденого?

— Не знаю, — ответила Ольга. — Я никогда не имела дел со скупщиками. Однако Коровин похожего качества приобретен в мае на «Сотби» за триста пятьдесят тысяч.

— Рублей?

— Если бы! Фунтов стерлингов.

Ольга выглядела спокойной. Она неплохо умела владеть собой, как и всякая женщина в ее годы. Она была очень компетентна. Она часто выступала на научных конференциях, а уж экскурсий в своей жизни провела столько, что гладкие сложносочиненные фразы одна за другой легко, без запинки слетали с ее румяных губ. Так бывал о даже тогда, когда ее мозги были заняты абсолютно посторонними вещами, вроде неоплаченных счетов за телефон или забытого в трамвае зонтика.

Вот и сейчас она просвещала следовательницу с тем же ровным усердием. Однако душа ее металась — то уходила в пятки, то рвалась прочь из груди вместе с прохладным ветерком, который задувал из разбитого окна. События прошлой ночи в галерее Галашина были странны, непонятны, неслучайны. Ольге казалось, что они имеют прямое отношение к ее грехам и к мукам ее совести.

Вероника вгляделась в фотографию «Дамы с гитарой».

— Надо же! — покачала она своей прилизанной головой. — Никогда бы не подумала, что такое может стоить кучу денег. Дама какая-то горбатая, а ноги у нее размера сорок пятого — сорок шестого.

— Ноги как ноги, просто у Коровина широкая манера письма…

Вероника продолжала удивляться:

— А этот Каменев Л. Л., «Старая мельница»? Коричневая, неприглядная. Что, тоже дорогая вещь?

— Несомненно. Живопись подобного рода в основном приобретают коллекционеры из России. Ажиотаж из-за авангарда теперь снизился, зато передвижники в ходу. Средств наши олигархи не жалеют, вот антиквары и вздувают цену.

Вероника скорбно вздохнула и указала шариковой ручкой на противоположную стену:

— А здесь, где гвоздики торчат, висели, значит, картины этого… Похитонова[9], правильно? Никогда не слышала про такого художника. Странно, что воры забрали картины вместе с рамами. Рамы были какие-то особенные?

— Нет, хотя довольно старые. А вот картины Похитонова необычные — маленькие очень. Он писал их на дощечках, пользуясь лупой. Отдирать такую мелочь от рамы хлопотно, проще взять все вместе. Вот и взяли. В коллекции было всего два Похитонова — «Роща» и «Снег в Нормандии». Обе вещи украдены.

Наконец и Вероника одобрила живопись:

— Да, красивые штучки. Особенно вот эта зимняя, с лошадкой. Хотя ноги у лошади слишком толстые, вам не кажется? Как у слона.

— Это першерон, особая порода — тяжеловоз.

— Вы серьезно? Вообще-то в живописи я ничего не понимаю, первый раз работаю по такому делу. Знаете, у нас в Нетске картины раньше никогда не крали. Какому дураку они нужны? Даже эти? Зато два других похищенных предмета наводят на размышления. Например, статуйка эта, «Вера Фокина в роли египтянки», наверняка сделана из ценных материалов.

Ольга кивнула:

— Можно и так сказать. Это хрисоэлефантинная скульптура, то есть выполнена из бронзы и слоновой кости. Плюс серебро и эмаль, плюс постамент из яшмы. А главное, это Чипарус![10] Он сейчас у коллекционеров в большой моде.

— Наверное, оттого и взяли — ведь штуковина увесистая, тащить тяжело. Не то что табакерка… Вот табакерка красивая, не спорю. К тому же в карман ее сунуть проще простого, и стоит немало. Это ведь из бриллиантов веночек, да?

— Из бриллиантов, — подтвердила Ольга. — Портрет государя Николая Александровича эмалевый — посмотрите, какие краски свежие.

Вероника согласилась: наверное, живьем даже в лучшие свои годы император не был настолько клубнично-розовощек и золотоволос, каким изобразили его на крышке табакерки. Вокруг овального портрета теснились одинаковые ясные камушки, образуя над головой государя изящный бантик. Сама табакерка значилась в каталоге серебряной, но была сапфировой синевы.

— Это эмаль по гильоширу, — пояснила Ольга. — Видите волнистый узор по всей поверхности металла? Это особая машинная гравировка, а прозрачная эмаль нанесена уже сверху. Техника называется гильоше.

Вероника проявила редкую сообразительность.

— У моей бабушки на будильнике «Смена» сзади был сделан похожий узор, только из кружочков, — вспомнила она. — И тоже хорошая была вещь, старого качества — сколько бабушка швыряла будильник о стенку, он не ломался и звонить не переставал. А правда, что это табакерка самого царя?

— Не думаю, что Николай Второй нюхал табак из табакерки с собственным портретом — это явно дурной тон. Не знаю даже, нюхал ли он табак вообще, — призналась Ольга. — В его времена это вышло из моды. Но табакерка происходит несомненно из императорского кабинета. Это наградная вещь, дорогая и памятная, работы фирмы Фаберже. Таких табакерок сейчас в мире известно всего пять — их партиями заказывали, чтобы вручать отличившимся при случае.

— Жалко, что стащили табакерку. Красивая! И продать такую вещь ничего не стоит. Вот, думаю, «Египтянку» пристроить будет труднее, а уж через границу везти… Как вы думаете, почему взяли именно эти вещи? Тут ведь и другого полно.

Ольга зябко завернулась в шаль, пожала плечами:

— Знаете, я тоже все время задаю себе этот вопрос. С одной стороны, чувствуется своеобразный вкус: вещи взяты нерядовые, востребованные на антикварном рынке. С другой стороны, почему выбраны именно эти? Рядом другие не хуже. Коровин популярен, но с тем же успехом можно сбыть вон того Котарбинского[11] или Киселева[12]. А их не тронули!

— Похоже на чей-то специальный заказ? — встрепенулась Вероника.

— Даже не знаю. Украденные вещи были хороши, но уж никак не уникальны.

— А табакерка?

— И табакерка. Правда, наши теперешние коллекционеры-инвесторы гоняются за всем, что связано с семьей Романовых. Вазы, мебель, запонки, шкатулки, безделушки — все нарасхват. Наш Сергей Аркадьевич тоже, как видите, имеет эту слабость. Но если кто-то охотился за романовскими вещами, почему не взят портсигар великого князя Михаила Александровича, младшего брата последнего царя? Вещица посерьезней табакерки. Портсигар господин Галашин довольно легкомысленно держит вон в том бюро розового дерева. Портсигар на месте. Это странно.

Вероника прикусила кончик шариковой ручки. Когда она думала, то всегда грызла ручку или карандаш, иначе мысли не шли или немилосердно путались. Для трудных дел она держала в сумке специальные запасы — перехваченный резинкой пучок дешевых одноразовых ручек и карандаши «Конструктор». Протоколы же она писала наградным «Паркером».

— Почему взяли эти предметы? — повторила она задумчиво. — Может, хватали наобум? Что под руку подвернулось?

— Не похоже. И живопись взята отличная, и статуэтку Чипаруса предпочли вон этому эффектному, но заурядному канделябру. Боюсь, не случайные люди работали.

— А если учесть, насколько дерзко и дотошно было продумано преступление…

Вероника оборвала фразу, где нужно — именно там, где кончались всем известные сведения и начиналась информация, которую посторонним и тем более заинтересованным лицам знать не следует. Никому не стоит говорить, что следствие в полном тупике!

Вероника хрустнула кончиком прикушенной ручки. Понятно, что пожар устроен специально: надо было отвлечь прислугу от галереи и заставить вырубить сигнализацию. Негодяй в потемках мог незаметно проскользнуть со двора, когда началась всеобщая суматоха. У него могли быть сообщники в доме. Однако камеры слежения у всех входов и выходов никаких посторонних не зафиксировали.

Итак, вор все-таки влез через окно. Причем влез уже после того, как отключили сигнализацию. Хоть что-то ясно и несомненно! Дверь в галерею так и осталась запертой изнутри, замок взламывать не пытались. Следов на паркете галереи и даже у разбитого окна нет, не говоря уже о коридоре, а ведь, пробираясь сквозь дым и потоп, не наследить нельзя. Суета с пожаром была этажом ниже, наверх никто не заглядывал до приезда опергруппы. Все тушили огонь и не подозревали, что в это время кто-то орудует в галерее.

Да, спохватились много позже, когда подъехал сам Галашин; родным ключом он отпер дверь и ужаснулся. Зато место преступления не затоптали, не залили, не замусорили. А что толку?

Вероника подошла к окну, стекло в котором уцелело. Пейзаж, видимый сквозь него, сам походил на картину. Под обрывом густо, как всегда осенью, синела холодная Неть. На ее дальнем низком берегу стлался туман. А может, дым? Сквозняк горько отдавал паленой листвой. Или после пожара все в доме насквозь пропахло гарью?

— Почему на окнах галереи нет решеток? — удивилась вдруг Вероника.

— Сергей Аркадьевич был категорически против, — ответила Ольга. — Он считает решетки уделом плебса или бюджетной нищебратии. Нигде в Европе нет решеток. Сигнализация здесь поставлена первоклассная.

— Всякая техника может подвести, а вот хороший кусок железа…

Вероника высунулась в окно, посмотрела вверх и по сторонам. Увиденное нисколько ее не утешило. Нет, с улицы сюда пробраться невозможно!

Особняк Галашина, как и несколько других, столь же внушительных владений, стоял в самом центре города на высоком берегу Нети. Раньше тут, на обрыве, были непролазные заросли ивняка и сирени и стояло несколько дряхлых деревянных домишек. Домишки уцелели в столь лакомом месте, потому что круча всегда считалась опасной и неуютной: здешний берег головокружительно обрывался к реке, а слева и справа шли овраги. Это было идеальное место для средневековой крепости. Или для элитного жилья.

Такое жилье и возвели восемь лет назад. Старые домишки, естественно, исчезли. Снесли их не без скандала: нашлись сумасшедшие энтузиасты, которые объявили эти хибары историческими памятниками. Вопили что-то о неповторимом стиле и о том, что в одном из домишек, в мезонине, семь лет прожил декабрист Соломатин. Галашин и его теперешние соседи только усмехались. Они-то знали, какими бывают стоящие архитектурные памятники — прочными, каменными, солидными. А изб-развалюх в любой деревне пруд пруди!

Энтузиасты писали и писали в разные конторы вплоть до ЮНЕСКО и до того надоели, что однажды ночью спорные домишки взяли да сгорели. Сами собой. Ярче всех пылал дом Соломатина. Теперь на высоком берегу красовались хоромы, обнесенные нарядными заборами. Под обрывом устроили частный пляж и частный причал. Проникнуть в особняки со стороны города, минуя охрану, было нереально, со стороны реки физически невозможно. Правда, между домом Галатиина и соседней виллой уцелели громадные тополя, чуть ли не соломатинские, а дальше, у выезда в город, высилось еще одно дерево, самое старое, красивое и ветвистое.

— С улицы к окну не подобраться, — заметила Ольга, угадывая, над чем ломает голову Вероника. — Внизу обрыв, очень крутой. Ночью шел дождь, глина раскисла — как вверх карабкаться? Стены дома гладкие и скользкие. Тут справились бы разве те французы, что скачут по улицам, — забыла, как их называют. Стрит-джамперы? Паркурщики? Может, вы видели в кино? Мой младший сын в прошлом году пробовал им подражать и сломал лодыжку.

— Откуда у нас французы? Тут нужен скорее Тарзан или Человек-паук…

Вероника сама себя одернула. Человек-паук в Нетске? Вероятнее всего, вор проник во двор обычным путем, через ворота, а когда сигнализацию отключили, по выступам эркера влез на крышу. Иначе нельзя — стены со стороны галереи действительно идеально гладкие, не за что уцепиться. Спустившись с крыши, вор разбил окно и проник в галерею.

И это не годится! Эркер рядом с главным входом, а там никого не видели ни люди, ни бесстрастные камеры. К тому же вор должен был оставить следы на крыше. Но там нашли лишь небольшой скол краски над окном галереи, как если бы по самой кромке черепицы на цыпочках шел лунатик. Или привидение? Не босиком же действовал преступник? Крыша новенькая, следы должны были остаться! Но их нет. А куда вор подался с награбленным? Спрыгнул с обрыва? Перелез через забор к соседям? Но там сигнализацию не отключали, и шум поднялся бы на весь город.

Колпачок грошовой ручки был изгрызен и выплюнут, но ясности мыслей Вероника не обрела. Хорошо, хоть вопросы так и сыплются — если на них толково ответить, что-нибудь да забрезжит. Для этого нужно время. А действовать надо быстро!

Антикварные салоны уже проверены. Их в городе всего четыре, и пока никто не приносил туда ничего из коллекции Галашина. Воры могли затаиться, но, скорее всего, они удрали. И украденное вывезли из области! Приезжие они — никогда в Нетске не водилось таких ловкачей. Описание и фото вещей отправили в Новосибирск и Москву — пусть там ищут. Ох, тухлое дело…

— И почему один Коровин похищен, а другой на месте? — снова удивилась Ольга.

Ей было бы легче, если б исчезли оба. Тогда и бельгийский каталог не страшен!

— Когда мы поймем логику преступника, — глубокомысленно сказала Вероника, — мы его найдем. А логика быть должна, пусть безумная. Только в нашем деле никаким безумием не пахнет. Возьмите этот трюк с пожаром! А если учесть…

Беседу прервал звук приближающихся шагов и говор нескольких голосов. Голоса были мужские. Скоро в галерее показался Галашин со своими сотрапезниками — скрипачом Евгением Ильичом Парвицким и экспертом Козловым. После обеда оба московских гостя выглядели более румяными, чем обычно, и если не оживленными, что было бы бестактно, то заинтересованными.

— Вот они, мои руины, — вздохнул Галашин.

Он указал рукой на пустые рамы и картон в окне.

— Ужас какой, — пробормотал старик Козлов, но уперся взглядом не в картон, а прямо в оставшегося Коровина, в «Утро в Гурзуфе».

У Ольги снова подкосились ноги. Ее кустодиевские щеки сначала побагровели, потом стали бледны, как бумага. Ей очень захотелось схватить проклятый «Гурзуф» и выкинуть в разбитое окошко. Пусть себе плывет по Нети в Карское море! На худой конец надо отвлечь знаменитого эксперта от Коровина.

Ольга нервно откашлялась и подошла к самой дальней стене.

— По-моему, здесь у Сергея Аркадьевича очень неплохой Киселев, — сказала она голосом много тоньше и сквернее собственного. — Кавказский вид, довольно типичный для мастера.

— Да ну его к черту! — фамильярно отмахнулся Козлов. — Ведь это у вас вон там, над бюро, Васильковский?[13] Глянь-ка, Жень: вот она, правда жизни! Полтава! Отлично видно, что в девятнадцатом веке Украина отнюдь не утопала в садах. Голь да пыль. Прелесть!

Женя осмотрел пыль, изображенную Васильковским. Осмотрел и «Розы» Судейкина[14]. Все это ему понравилось. Он так и сказал Галашину. Виктор же Дмитриевич Козлов, очутившись среди живописных полотен, помолодел еще больше. Его небольшие глазки сияли поверх очков, как самоцветы. По галерее он порхал невесомой походкой с какой-то особой лихой припрыжкой (впрочем, в юности он отлично танцевал и па-де-спань, и бальный краковяк).

Ольга за его передвижениями следила с томительной тревогой. Старый эксперт останавливался у лучших экспонатов и удовлетворенно крякал. У картин поплоше он хмыкал и сморкался, а на Ольгу и ее великолепную грудь внимания совсем не обращал. Бедняжка помнила, что в аэропорту все было иначе. Но теперь она напрасно старалась попасться Козлову на глаза и выпячивала свое сокровище — Виктор Дмитриевич ее не замечал. Это был плохой знак; это говорило о том, что старика нельзя заморочить и подмаслить ничем.

Наконец Виктор Дмитриевич сделал полный круг по галерее и снова уткнулся в «Утро в Гурзуфе». Ольга оцепенела. Козлов заложил руки за спину, посмотрел на полотно поверх очков, потом сквозь очки, отчего глаза его, вдруг ставшие огромными, пугающе блеснули. Наконец он глянул на «Гурзуф» одним левым глазом, повернувшись к картине в профиль.

— Дорогая моя, — сказал он Ольге после долгой паузы, в течение которой вспомнил наконец и ее самое, и ее бюст. — Дорогая! Вот что… Нет! Сергей Аркадьевич! Это у вас не Коровин.

— Не Коровин? — наивно удивился Галашин. — Как же не Коровин, когда подпись стоит! Видите, какая крупная? В углу!

— Подпись есть, а Коровина нет, — ухмыльнулся коварный старик.

Галашин насупился.

— Этого не может быть, — заявил он. — У меня настоящий Коровин, с документами. Если этот фальшивый, значит, его воры подменили.

Ольга решила не сдаваться. Она торопливо залепетала про надежного дилера, про безупречный провенанс, про то, что специалисты Третьяковской галереи без колебаний подтвердили авторство Коровина.

— Какие такие специалисты? Эти хмыри? — фыркнул Козлов.

Ольга знала, что из Третьяковки его попросили после какого-то скандала.

— У меня и сертификат есть, — обиделся на эксперта Галашин. — Все чин чином.

— И вы считаете, что Коровин, да еще в 1916 году, мог так переборщить с белилами? Как какой-нибудь малокровный мюнхенец?[15] — взвился упрямый старик. — Посмотрите-ка на эти тени! Они же совершенно нецветные! А яблоки! А стекло! Э-эх!

Почва уходила из-под ног несчастной Ольги. Теперь-то она видела на картине и серые тени, и тусклые яблоки, и косой мазок, далекий от коровинской лихости. Где раньше были ее глаза? И что теперь делать?

В старину дамы в подобных ситуациях обычно валились в обморок, но Ольга была женщина крепкая, со здоровыми нервами. Гибнуть (о, что это случится, она и накануне знала!) приходилось в полном сознании, на глазах уважаемых людей. Галашин сделал к ней решительный шаг. От ужаса она едва не закуталась в свою шаль с головой.

Вдруг у банкира в кармане тихо закурлыкал мобильник.

— Простите, жена звонит, — сказал Сергей Аркадьевич, даже не глядя на экранчик телефона.

По мобильному он говорил только с родными, все прочие обращались к нему через секретаря. Так теперь принято у людей его круга.

Сергей Аркадьевич отошел в сторонку, а все остальные остались возле Коровина. Парвицкий снисходительно изучал нецветные тени, Виктор Дмитриевич Козлов переводил взгляд с картины на Ольгину грудь и напевал себе под нос что-то заунывное.

— Это катастрофа! — донеслось из угла, куда удалился Галашин. — Идиотка!

Козлов из деликатности запел громче.

— Ольга Иннокентьевна, можно вас на минутку? — позвал Галашин.

Ольга поплелась к нему на ватных ногах. Никаких катастроф ужаснее той, что минуту назад случилась с нею и Коровиным, она вообразить не могла.

— Тут такое дело… — шепотом начал Галашин и жалобно моргнул. — Не знаю даже, как сказать… Надо, наверное, к этой девице обратиться? Но уж лучше сделайте это вы, у меня сил никаких не осталось.

Под девицей Сергей Аркадьевич подразумевал следователя Юршеву. Вероника, пока московские гости рассматривали картины, невозмутимо сидела в сторонке на диване, перечитывала записи в своем блокноте и грызла карандаш.

— Что случилось, Сергей Аркадьевич? — спросила Ольга.

— Мне только что жена позвонила из Карловых Вар. Утром я сообщил ей о краже в галерее, но советовал не прерывать отдых. И без нее проблем хватает! Она посочувствовала и все такое. Вдруг полчаса назад она вспомнила, что перед отъездом доставала наш кушон[16] — ну, вы его знаете! Любовалась якобы игрой лучей. К чему? Зачем? Потом ей лень было идти в кабинет к сейфу, и она сунула камень в ту самую синюю табакерку. И забыла! И табакерку украли! Что же это за напасть такая!

Теперь у Сергея Аркадьевича глаза были не грустные, а просто стеклянные. Его лицо никогда ничего не выражало, даже когда он улыбался, показывая все зубы, длинные, белые и одинаковые, как набор школьных мелков. Злые языки уверяли, что ему колют ботокс. Но в эту минуту его брови и щеки чуть шевельнулись, и стало ясно, что он скорбит.

Так и было. Банкир был потрясен до глубины души. Еще бы! Кушон великого князя Николая Михайловича был настоящей редкостью. Это вам не какой-то там Коровин!

— Я все сделаю! Не беспокойтесь, Сергей Аркадьевич, — заверила беднягу Ольга тем деликатным шепотом, каким переговариваются на похоронах. — Мы сейчас же расширим список похищенного. Только гостей отсюда лучше увести — все-таки информация сугубо конфиденциальная.

Банкир закивал:

— Да, да, конечно! Я им все уже показал. К тому же Евгений Ильич спешит на репетицию.

Несколько скованной походкой, но с прямой спиной он двинулся к своим гостям.

Ольга подсела к Веронике.

— Открылись новые обстоятельства, — начала она тихо. — Очень неприятные.

И без того продолговатое лицо Вероники вытянулось еще больше. Она никогда не занималась кражами картин. Она думала раньше, что такое бывает только где-нибудь в Италии или, на худой конец, в Санкт-Петербурге, а еще в детективных фильмах с претензией на интеллектуальность. Но теперь картины украдены в Нетске, надо энергично браться за дело, а как? Об этом Вероника не имела не малейшего представления.

Ольга между тем продолжала шепотом:

— Супруга Сергея Аркадьевича сейчас позвонила из Карловых Вар. Она вспомнила, что позавчера, перед отъездом, по рассеянности положила в ту самую гильошированную табакерку бриллиант весом в 7,6 карата.

— В ту табакерку, что украли?

— Именно. Ранее бриллиант принадлежал великому князю Николаю Михайловичу, известному историку и нумизмату, которого большевики расстреляли в 1918 году в Петропавловской крепости. Так что камень обладает несомненной исторической ценностью. О его стоимости в денежном выражении я даже не говорю.

— Час от часу не легче, — ужаснулась Вероника. — Еще и бриллиант! Правда, на скупщиков драгоценностей я оперативные выходы имею…

Ольга почувствовала облегчение, узнав о краже кушона. В свете этой потери сомнительный Коровин выглядел не такой уж бедой. Обычное дело, экспертная ошибка… И хороший урок на будущее. Зато похищение бриллианта Николая Михайловича — это катастрофа.

Что такое настоящая катастрофа, ни Ольга, ни Вероника Юршева в ту минуту еще не подозревали. Обе они сидели на жестком бархатном диване, очень похожем на те, что стоят в Эрмитаже, и устало молчали. Вдруг до них донесся душераздирающий крик.

Кричали в ближнем коридоре, куда только что удалился Галашин со своими гостями. Неужели кто-то из троих поскользнулся на паркете и расшибся?

Ольга осталась на диване (она вообще с трудом теперь шевелилась и почти впала в ступор после перенесенных треволнений). Зато Вероника вскочила легко, как воробей, и побежала на крик, быстро перебирая тонкими ногами в невыразительных коричневых туфлях.

Оказалось, кричал Евгений Ильич Парвицкий. Он не свалился на пол и не ударился о шкаф эбенового дерева, возле которого стоял. Он даже не держался за сердце. Он просто кричал, как раненый зверь, закинув голову и широко разинув рот. Галашин и эксперт Козлов стояли рядом, перепуганные и обескураженные. Они ничего не понимали.

— Женя, Женя, что стряслось? — повторял Козлов, пытаясь заглянуть в глаза друга, которые были страдальчески закрыты.

Какая-то женщина, должно быть, из прислуги, выскочила в коридор. Галашин крикнул ей:

— Воды, живо!

Вероника, бывавшая в разных переделках, подбежала к Парвицкому, схватила его за плечи цепкими тренированными руками и потрясла, как котенка. Даже предположить было нельзя, что в этой худой бледнолицей девушке таится такая сила. Музыкант с мировым именем перестал кричать и наконец открыл глаза. Их взгляд оказался мутным и безумным.

— Что с вами? — строго спросила Вероника.

— Страдивари, — прошептал еле слышно Парвицкий. — Его нет. Его нет!

Кражи скрипок Страдивари то и дело попадаются в детективных фильмах. Вероника считала, что этот сюжет (а также похищения картин и скульптур) высосан из пальца. И вот с нею в один день разом случилось все, чего никогда не бывает. Это походило на дурной сон.

Евгений Ильич снова закрыл глаза и собрался закричать, но тут как раз подоспел стакан с водой. Вероника поднесла его ко рту Парвицкого. Скрипач послушно начал пить, подавился и густо забрызгал серый пиджак Вероники. Ведомый под руки, он смог добраться до эрмитажного дивана.

Пока скрипача вели, Козлов успел нашептать Веронике на ухо, что Евгений Ильич никогда не расстается со своим инструментом, Страдивари 1714 года, поскольку боится кражи. И вот теперь Страдивари исчез! Во всяком случае, поблизости его нигде не видно.

— Понятно, — сказала Вероника, усаживаясь рядом с Парвицким.

Она достала из кармана носовой платок, мужской, в синюю клетку, и вытерла им мокрый пиджак. Пользы от этого не было никакой, зато Вероника успела собраться с мыслями. Она повернулась к Парвицкому и тем же строгим голосом сказала:

— Постарайтесь успокоиться. Не надо так нервничать. Сосредоточьтесь и вспомните, когда и где вы видели свой инструмент последний раз.

К полудню от вчерашних туч не осталось и следа. Асфальт сиял голубизной отраженных небес. Деревья успели основательно пожелтеть за последнюю неделю и стали неправдоподобно разноцветными. Воздух пах горько и вкусно. Только ранней осенью бывают такие хорошие дни, и немного их случается, иногда всего один или два. Поэтому Настя решила не упускать случая и сделала то, что давно собиралась, — написала дерево, росшее напротив музея, и длинную синюю тень этого дерева. Тень, переломившись под прямым углом о стену ближайшего дома, из синей становилась огненно-лиловой, поскольку дом был кирпичным.

Как и большинство современных художников, Настя не делала культа из натуры. Но иногда попадалось ей нечто такое, чего выдумать нельзя, и оставалось только написать как есть. Это желтое дерево с синей тенью давно ей приглянулось, и вот сегодня этюд был готов и удался. Настя прислонила его к стене в мастерской Самоварова. Сидя напротив, на громадном полуампирном диване, она придирчиво оценивала свою работу — сначала отворачивалась, потом снова смотрела во все глаза.

Самоваров всегда восхищался живописью своей красавицы жены. Дерево, которое по утрам отбрасывало длинную тень, было известно ему много лет, но лишь сегодня он понял, какое это чудо. Он собирался сказать об этом Насте, но пока было нельзя: на том же диване, только в другом его углу, сидела Вера Герасимовна и жаловалась на судьбу. Вернее, на козни и интриги, которые свили гнездо в музейном гардеробе.

— Я, Коля, давно собиралась открыть тебе глаза на то, что вытворяет Ренге. Он подсиживает меня. Спит и видит выжить меня вон и притащить на мое место своего друга-держиморду. А ведь я двадцать лет отдала искусству!

Это была сущая правда, хотя Вера Герасимовна несколько округлила дату в свою пользу. Закончив карьеру машинистки в горисполкоме и выйдя на пенсию, она заступила на вахту у музейной вешалки. Именно она сосватала на работу в музей своего соседа Самоварова. Было это пятнадцать лет назад. Самоваров, юный опер, после тяжелого ранения не стал тогда возвращаться в милицию (ему предлагали унылое место в архиве). Будущее представлялось ему невнятным и тоскливым.

Вера Герасимовна так не считала.

— Ты просто обязан влиться в наш коллектив, — говорила она. — Музею срочно требуется реставратор мебели. Горлов наш совсем спился и сбежал в какую-то жилконтору. Я уже рекомендовала тебя. Коля, не упрямься, ты справишься. Вспомни, как ты починил табуретку Ермаковым!

Самоваров пробовал разъяснить Вере Герасимовне разницу между стандартной табуреткой и музейными раритетами.

— Вздор! — отрезала Вера Герасимовна. — Мебель есть мебель. Не позорь меня: я обещала руководству, что завтра же ты приступишь к работе.

— Но у меня нет специального образования!

— А школа милиции? Это наших дам очень впечатлило. Нечего дома сиднем сидеть — сходи хоть глянь, как у нас хорошо.

Самоваров сходил и согласился: хорошо. Все-таки бывший генерал-губернаторский дворец! Чугунная лестница, картины, паркетный простор, сладкая тишина… Даже в мастерской спившегося Горлова, которая завалена была бычками, засохшими кистями, ломаной фанерой и прочим мусором, было хорошо. В полукруглые окна лился закат, виден был музейный двор, тихая улица и много неба. И стены толстейшие, как в средневековой фортеции.

Самоваров вымел из мастерской бычки, сотнями валявшиеся во всех углах, сдал пустые бутылки, вымыл пол и окна — и остался. И с мебелью у него тоже все получилось. Теперь он был в городе известен как незаменимый мастер, а еще как страстный коллекционер самоваров. Первый самовар подарили ему музейщики в шутку, а он стал всерьез собирать всякие старинные штуки для чаепития. И чай он умел заваривать, как никто.

Вот и сейчас на его столе стояли дежурные чашки с золотыми ободками. Над ними курился тонкий парок, малиновым янтарем отсвечивал чай, а из допотопной жестяной коробки выглядывало свежее печенье.

— В Косом гастрономе печенье брал, Коля? — одобрила угощение Вера Герасимовна. — Это правильно. А вот Ренге ты напрасно считаешь безобидным. Это настоящая ехидна.

Михаил Гунарович Ренге работал в гардеробе в очередь с Верой Герасимовной. Это был дебелый краснолицый отставник, очень бравый, с шикарной военной выправкой, так что истинный его пенсионный возраст читался разве что в небольших тусклых глазках. Ренге часто подменял Веру Герасимовну сверх графика: ее муж отличался слабым здоровьем и нуждался в трудоемких лечебных процедурах, с какими в одиночку не справиться. Среди дня Вера Герасимовна то и дело срывалась домой, чтобы сделать супругу тонизирующее обвертывание или какой-то мягкий тюбаж.

В таких случаях Ренге заступал к вешалке безотказно. Дома он скучал, а в музее чувствовал себя значительной персоной. Он проворно выдавал номерки, громовым голосом приструнял школьников, которые были головной болью экскурсоводов, и обожал с кем-нибудь посудачить, что не очень вязалось с его нордическими корнями.

Казалось бы, Вера Герасимовна должна ценить поддержку Ренге. Однако она вбила себе в голову, что Михаил Гунарович нарочно притворяется молодцом, чтобы порисоваться на ее фоне и внушить руководству, что он незаменим, а Веру Герасимовну пора отправить на свалку истории. Якобы на ее место он уже подобрал своего дружка, некоего Бородулина, тоже отставника и тоже с красным лицом. Теперь коварный напарник только ждет случая, чтобы окончательно вытеснить Веру Герасимовну из гардероба.

— Ложная тревога, — успокаивал старушку Самоваров. — Вас в музее все так любят!

Она вздохнула:

— Любят-то любят, а возьмут и проводят под белы руки. Ренге законченный интриган. Ты, Коля, поговорил бы насчет меня с Ольгой Иннокентьевной. Я знаю, она с тобой очень считается. Третьего дня я шла к тебе с этой своей бедой, а вы заперлись тут и что-то горячо обсуждали. Видно было, она дорожит твоим мнением. Что, у нее проблемы?

Вера Герасимовна надеялась, что Коля ей эти проблемы выложит, но тот лишь рассеянно улыбнулся. Через минуту разговор и вовсе изменил направление: в мастерскую ворвался Никита Леонидович Климентов.

— Вы знаете новости о Галашине? — спросил он, возбужденно потирая руки.

Сегодня Никита Леонидович надел терракотового цвета сюртук и закутал тщедушную шею лиловой тафтой. Азартный блеск глаз пробивался даже сквозь яично-желтое стекло его очков.

— О Галашине? Знаем. Пожар у него был, — ответила Настя.

— Если бы только это! Его коллекцию разграбили.

Настя засмеялась:

— Вы так радуетесь, будто сами украли. Откуда у вас сведения?

— Из очень компетентных источников, раскрывать которые я не вправе. Но это точно!

Словам Климентова вполне можно было верить: он всегда все знал. Когда Ася Вердеревская уехала с женихом в Австрию, из Перми на ее место пригласили Климентова. Он возглавил отдел декоративно-прикладного искусства. Самоваров теперь состоял под его началом.

Никита Леонидович оказался энергичным работником. Правда, его занимали в основном коммерческие проекты. Он открыл при музее антикварный салон, потом еще два собственных в городе. Эти заведения торговали всякой домодельной ерундой, но приносили доход. Климентов частенько и Самоварову подбрасывал халтурку, поэтому Настя и Самоваров между собой Климентова звали Клиентовым.

— Не удивляйтесь, Настенька, что во время пожара исчезло все ценное, — заметила Вера Герасимовна. — Как только дом загорается, сейчас же отовсюду сбегаются бомжи и ханыги, и начинается вакханалия.

— Не думаю, что к дому Галашина подпустили ханыг, — заявил Климентов и без церемоний уселся на полуампирный диван между Настей и Верой Герасимовной.

— Я, Николай Алексеевич, плесну чайку? — спросил он и, не дожидаясь ответа, вылил себе в чистую чашку всю заварку.

Самоваров все-таки радушно его ободрил:

— Пейте на здоровье, не стесняйтесь! Вы в курсе, что именно украли у Галашина?

— Отчего же не в курсе? Умыкнули-таки статуэтку Чипаруса. Я умолял продать ее музею, а этот дундук не соглашался. Теперь пусть кусает локти! Еще табакерку стащили романовскую, ту самую, гильоше. Ну, и по мелочи…

— Мелочи-то какие?

— Деталей не знаю. Да, — спохватился Никита Леонидович и даже чашку отставил, — еще ведь картины украли. Две вырезали из рам, а Похитонова так и взяли вместе с рамами. Ограбление века!

— Две картины? Это которые? — спросил Самоваров, притворяясь равнодушным.

— Коровина и Каменева. У вора губа не дура.

Настя собралась удивленно ахнуть, но передумала: от последнего сообщения у ее мужа так изменилось лицо, что он сам на себя стал не похож.

Странная гримаса Самоварова объяснялась просто. Час назад ему позвонила Ольга Тюменцева. Нервным, срывающимся голосом она принялась благодарить. Сначала Самоваров слушал ее похвалы спокойно — он решил, что Ольга в восторге от деревянных прялок, которые он реставрировал для последней выставки. Однако скоро он насторожился.

— Я всегда знала, что ты не такой, как нынешние хлюпики, — говорила Ольга. — Ты настоящий, ты способен на поступок. Я, честно говоря, даже от тебя такого не ожидала. Ведь ты отчаянно рисковал! Ты Мужчина с большой буквы.

Самоваров никак не думал, что поновление прялок требует от Мужчины с большой буквы особого риска. Может, у Ольги крыша поехала от недавних волнений?

— Оля, ты о чем? — спросил он осторожно.

— Ладно, ладно, конспиратор!

Ольга залилась неестественным смехом и повесила трубку.

Только сейчас Самоваров понял, что означал этот звонок. Ольга вообразила, что Самоваров ради нее влез в особняк Галашина, устроил пожар и, воспользовавшись дымовой завесой, вынес сомнительные картины. Правда, вынес почему-то не три, а две, зато прихватил Похитонова, статуэтку Чипаруса и какую-то табакерку в придачу. Глупее ничего и придумать нельзя!

— Из-за чего начался пожар? — спросила Вера Герасимовна. — Наверное, чайник забыли выключить и сделалось короткое замыкание, как у нас в соседнем подъезде?

— Не исключается поджог, — важно заметил Климентов. — Все явно затеяно ради ограбления.

— А жертвы есть?

— Кажется, нет. Но моя информация строго конфиденциальна и фрагментарна, так что гарантий дать не могу.

Самоваров не слушал больше болтовню Климентова. Он был сбит с толку. Сомнительные картины похитили как раз накануне приезда эксперта из Москвы. Это могло быть случайностью, но разве бывают такие совпадения?

Странное происшествие! Самоваров задумался. То, что Ольга приписала ему этот подвиг, говорило, что сама она картин не крала. Тогда кто связанный с Ольгой мог спасти ее репутацию таким диким образом? Преданный муж? Этот крепкий, закаленный в экспедициях молчун вполне справился бы с похищением физически и жене не сказал бы ни слова. Он такой! Но все же минералог Тюменцев далеко не дурак. Во всяком случае, он не позарился бы на табакерку. Да и Похитонова зачем брать? Похитонов-то подлинный!

А может, поработали Ольгины сыновья, двухметровые красавцы и атлеты? Евстигней, кажется, сейчас на сборах в Турции (он играет в гандбол), а вот Поликарп… Поликарп парень безбашенный. Но и ему Похитонов с Чипарусом ни к чему.

Гадать на кофейной гуще было бессмысленно. Самоваров боялся лишь одного: как бы Ольга с кем-нибудь не поделилась своими восторгами насчет Мужчины с большой буквы. Тогда хлопот не оберешься!

К полудню Варя так устала от ожидания, что на нее волнами стала накатывать сонная одурь. Тогда начинала кружиться голова. Варя проваливалась в мутный туман, и в тумане этом бродили разрозненные тени и звуки. Свистел там ветер, капало на кухне из крана, смуглая женщина теребила гитарные струны, но звука не было.

— Надо выпить кофе и прийти в себя, — решила Варя.

Кофе был скверный, растворимый, в гранулах, которые походили на крупинки столярного клея. Такой клей, страшно вонючий, когда-то варил дед. Вот дед приклеивает фанеру, потому что та отстала от крышки буфета — разлили компот. «Держи, Варюха, чтобы присохло», — приказывает дед, и Варя прижимает фанеру тонкими пальчиками. Дед отправляется за книжками, чтобы положить их вместо пресса и отпустить Варю. Книжки у него водились как раз такие, как надо, толстые, тяжелые, — «О вкусной и здоровой пище», «Сравнительные жизнеописания» Плутарха, «Сотворение мира» Виталия Закруткина. «Мармеладу дам тебе, коза, за работу», — смеется дед и угощает Варю. А она никогда не любила ни мармелада, ни халвы, ни вафель. Она любила шоколадки с начинкой.

«Какие шоколадки? Какой Закруткин? Откуда дед? Дед давно умер», — сказала себе Варя.

Она встряхнула головой, чтобы отвязаться от сновидений и снова найти рядом с собой стол, чашку, окно. Нужно сосредоточиться — слишком многое еще предстоит и сегодня, и завтра. Раскисать нельзя! Если удалось пережить сегодняшнюю ночь, то остальное тоже получится.

Да, не все вышло так, как они задумали. Но разве не сидела она вчера у окна, не смотрела в темноту и не думала, что все сорвалось, пошло прахом? А вдруг они наделали непростительных ошибок? И что она, Варя, будет делать, если вдруг Артем не придет?

Он все-таки явился, уже в четвертом часу. На улице в предутренних потемках лил дождь. Артем был холодный, мокрый. От него пахло осенью. Варя чмокнула его в щеку, и та оказалась колючей, ледяной, чужой — будто неживой.

Артем сказал:

— Фигня какая-то! Не знаю, из-за чего? Сперва все шло как по маслу — машинка сработала. Дым валил как сумасшедший! Я с тополя на крышу, надел бахилы, разбил стекло, все взял. И тем же путем назад.

— А что не так?

— Да менты мигом зашевелились. Сигнализация сработала раньше, чем надо, что ли? Вроде не должна была… Не знаю даже, откуда столько ментов набежало. Оцепили бульвар и никого не выпускали. Правда, дождь шел, народу почти не было — так, им парочка одна попалась, двое с собаками да какой-то идиот, который пробежку делал. А машины останавливали и собирали на стоянке за драмтеатром.

— Где был ты?

Артем криво усмехнулся:

— Что мне делать оставалось, котенок, с моей поклажей? Нырнул в кусты над обрывом.

— На Семашко?

— Ну да. Там тьма-тьмущая, мусор, все бомжами загажено. Вот в дерьмо где-то наступил… В общем, под одним кустом свои снасти сбросил, а под другим то, что взял.

Варя потянулась к сумке, которую принес Артем. Он замахал руками:

— Погоди, потом! Сумка непромокаемая, там все в порядке. Слушай! Я сумку в кустах на Семашко спрятал, вылез и налегке по бульвару пошел.

— Зачем? Сидел бы в кустах.

— Вдруг стали бы шарить и на обрыве? А тут вот он я с добычей и инструментами. Нет, я пошел налегке по бульвару, вернее, двинул трусцой. Эту идею мне кретин подсказал, что на пробежку вышел. В такую-то погоду! Ну, я тоже побежал. А что? Одет я подходяще.

На Артеме был спортивный костюм, неприметная куртка, черная бейсбольная шапочка. Настоящий спортсмен-любитель, только глаза усталые, злые.

— И что дальше? — спросила Варя.

— Бегу. Менты останавливают. Я, не будь дурак, Юркой Скурлатовым назвался, адрес придумал, вернее, переделал из Юркиного — он ведь там неподалеку живет. Правда, номер его квартиры забыл, что-то наврал. Спрашивают документы. Я говорю: «Какие документы? Больной я, что ли, на пробежку документы брать?» Они говорят: «Если бегун, что в кустах делал?» Я говорю: «Вы уж извините, отлить надо было. Не посреди же бульвара в центре города нужду справлять». Вроде согласились, что-то записали, отпустили.

Варя нахмурилась:

— Это плохо. Тебя могли запомнить!

— Сам понимаю, но другого выхода не было. Бежал я вполне убедительно, бодрячком, руки пустые — менты у нас тупые, поверили. Зато потом я полночи под дождем слонялся, ждал, когда оцепление снимут. Зайти погреться некуда — подъезды все с домофонами, жильцы спят. Можно было в круглосуточный супермаркет сунуться, но там кругом камеры. На видео светиться мне ни к чему.

— А позвонить трудно было? Я тут извелась вся.

— Пока дело не сделано, лучше не трепаться. Мало ли что! Может, менты весь район прослушивали?

Варя засмеялась:

— Ну и фантазия у тебя! Разве так бывает?

— А то! Через телефонные компании… Ночью звонков мало, так что нужный словить ничего не стоит. Дело-то на миллион! Вот я и ходил по Семашко кругами, мокрый, как цуцик.

— Зашел бы сюда погреться. Впрочем, нет, ты правильно сделал: следил за местом, где спрятаны вещи. Погодка собачья, но вдруг влез бы кто-то туда? Те же бомжи.

Она снова сделала шаг к заветной сумке, и снова Артем ее остановил.

— Погоди! Ты ужас какая умная, ты все правильно понимаешь, — сказал он. — И знай, я все время честно торчал поблизости, никуда не отлучался. Темно, конечно, было, только зрение у меня единица, и клянусь, никто к обрыву не подходил. Оцепление сняли только полчаса назад. Я чуть выждал, рванул в кусты и пополз за вещами. Рюкзак свой сразу нашел, потом эту сумку… Тут-то и началась хрень.

Черные Варины глаза стали большими, как у куклы. Она вообще очень походила на куклу в этом своем розовом халатике. Но сейчас было видно, что кукла испугалась. Варя даже сказать ничего не смогла. Такого никогда еще с нею не бывало.

Артему пришлось закончить:

— Беру сумку, а она легкая. Совсем легкая. Но статуэтка-то весила будь здоров! Включаю фонарик, смотрю, а там только это.

Он открыл сумку и вытащил два небольших рулона старого рыжеватого холста. Варя взяла один, отодрала скотч, развернула — на изнанке были изображены коричневые деревья и какой-то непонятный дом. То, что нужно — Лев Каменев, «Старая мельница». Другой рулон содержал портрет дамы с гитарой и с большими ногами.

— Это все? — спросила Варя обиженно. — А картины скатал почему неправильно? Я же говорила, надо краской наружу, чтоб не трескалось. Эх ты! Врешь, наверное, что потерял остальное?

Артем кинулся к ней:

— Клянусь, котенок, я взял все, что ты сказала, — и маленькие картинки в рамках, и статуэтку. Даже коробочку одну со стола прихватил, вроде как бонус тебе. Очень уж красивая была, синенькая такая, с камушками.

— Куда же все подевалось?

— Не знаю! Чертовщина какая-то. Никого рядом не было. Ни-ко-го.

— Но кто-то взял наши вещи. Кто? Невидимка? И почему взял не все? Почему оставил эти две картины?

— Котенок, я там в кустах все вдоль и поперек этими вот руками обшарил! Еще раз в то же дерьмо влез — до сих пор от вони отвязаться не могу. И ничего! Как сквозь землю… Только не надо плакать!

Но Варя ничего не могла с собой сделать. Слезы полились сами — горячие, почти несоленые, зато нескончаемые. Она и не подозревала, что умеет так плакать. Всегда, когда было плохо, она только молчала и сжимала губы — даже когда была совсем маленькой. Но не сейчас, после длинной бессонной ночи, после пытки надеждами и абсолютно беспроигрышными планами.

— Котенок, котенок, — бормотал Артем и сам был готов разрыдаться.

Он прижал ее к себе и не отпускал. Он размазывал губами и глотал ее теплые слезы, и сама она, горячая, нежная, несчастная, полуголая, обвивалась вокруг него, толкалась, прятала лицо в сырую кожу его куртки, царапала и сжимала эту кожу своими тонкими пальчиками, так что в конце концов неуместное, ослепляющее желание сразило их обоих. Целуясь в кровь, натыкаясь на мебель, они ползком добрались до спальни (впрочем, это была единственная их комната). Они впились друг в друга так, будто завтра уже умирать, будто никогда ничего больше не будет.

Варя встала, когда начало светать. Она долго стояла под душем, потом заплела косу и вернулась в комнату. Артем спал. Пока Вари не было, он раскинулся на всю тахту по диагонали. Черный дракончик весело змеился у него на бедре.

Варя криво улыбнулась: Артем в первый раз никуда не ушел ночью. Он теперь весь с ней. Значит, надо действовать!

Ждать Варя не любила и растолкала Артема бесцеремонно.

— Делать нечего, — сказала она, глядя в его сонные беспечные глаза. — Будем сбывать то, что есть. За две картины можно выручить тысяч двести. Это какие-никакие деньги. Потом видно будет! Сделаем, как и собирались: улетим дневным рейсом, пойдем в Москве к этому Геворкову и так далее.

Артем потянулся к Варе:

— Котенок! Иди ко мне!

— Потом, — отмахнулась она. — Ты даже представить не можешь, как хорошо нам будет потом.

— Ладно. Но готовься: когда все кончится, я до смерти тебя затрахаю, — весело пообещал Артем.

Он тоже стал спокойным и деловитым. Умылся, выпил апельсинового сока из пакета и заел его черствой баранкой (потолок Вариных кулинарных возможностей). Затем он оделся в куртку, еще сырую после ночного дождя, и пошел к двери.

— Ты куда? — спросила Варя.

— Я скоро буду, — ответил он. — Надо же вещички собрать. Надеюсь, и денег прихвачу — нам нужны наличные на ближайшие дни. Так что жди.

Ждать! Это было как раз то, чего Варя терпеть не могла. Снова ждать! После кошмарной ночи, которую она провела, потушив свет и неотрывно глядя в окно! Когда качались внизу, во дворе, черные деревья, ветер сипло посвистывал, фонари отражались в мокром асфальте и дождевая вода прерывисто и криво текла по холодному стеклу…

Хотя Парвицкий подробно описал и саму скрипку Страдивари 1714 года, и футляр, в котором она покоилась (обычно в руках или у колена маэстро), Веронике до сих пор хотелось думать, что она видит скверный сон. Диким, неправдоподобным тут было все — и то, что скрипки Страдивари существуют на самом деле, и то, что одну из них украли в Нетске, и то, что рядом с нею, скромным следователем, сидит на диване великий человек.

Человек этот выглядел точно так же, как на громадных афишах, расклеенных по всему городу. Только оказался он нормальных размеров, среднего роста. От него пахло коньяком, и был он совершенно несчастен.

— Итак, последний раз вы держали в руках свою скрипку в ресторане «Адмирал», — сказала Вероника. — Но была ли скрипка с вами в машине по дороге сюда, вы не помните.

— Именно, — вздохнул Парвицкий.

Вероника продолжила, глядя в блокнот:

— Свидетели Галашин и Козлов также не могут определенно утверждать, что вы садились в автомобиль со скрипкой. Охрана посторонних с футляром не видела. Свидетельница Тюменцева уверена, что здесь, в картинной галерее, вы появились уже с пустыми руками. Я позвоню сейчас в Следственный комитет, вы поедете туда и напишете заявление. Будет назначен специалист, который займется вашим делом. Я передам ему собранные мною сведения.

Слова Вероники звучали сухо и казенно, но под их трескучей оболочкой клубился океан абсурда. Великий скрипач Парвицкий, лишившийся своего Страдивари, и миллиардер Галашин, у которого украли кучу произведений искусства и бесценный бриллиант, должны были теперь надеяться только на эту провинциальную девчонку с большим портфелем и мосластыми коленками. Надежды казались призрачными. Судя по серому пиджаку Вероники, ее пристальному птичьему взгляду и косому пробору, она ничего не смыслит в искусстве. Каким образом она найдет все эти сокровища?

Первым осознал серьезность ситуации бывалый Виктор Дмитриевич Козлов.

— Минуточку! — вскричал он. — Какие сведения и куда вы передадите? Когда этого ждать? После дождичка в четверг? Откуда у вас тут возьмется специалист — с Луны упадет, что ли? Женьке репетировать через полчаса, в шесть тридцать концерт. Вы, барышня, хоть осознаете это?

Длинное лицо Вероники вытянулось еще больше, но ответила она твердо:

— Я действую в соответствии с законом. Лично я занимаюсь кражей у господина Галашина.

— Это само собой. Но как вы не поймете, что всем нам надо срочно вернуться в ресторан? И начать поиски скрипки оттуда, не теряя ни минуты! Идти по горячим следам! Ваши версии — где они? Почему вы не интересуетесь, например, куда подевался тот молодой человек с румянцем во всю щеку, что был вместе с нами на ланче? Потом он странным образом исчез.

— Он не исчез. Это мой пресс-секретарь, — подал голос банкир Галашин. — Я сам послал его в офис принять сообщение из Красной Поляны. Тогда десерт еще не принесли. В это время — я отлично помню! — футляр был на месте. Я видел, как господин Парвицкий его щупал.

— Ну хорошо! Возьмем тогда официанта, — не унимался Козлов. — Думаю, все заметили, что у него физиономия проходимца, сладкая такая. Губки бантиком, родинка сбоку, как у Мэрилин Монро.

— Это еще не повод подозревать человека, — заметила Вероника. — Давайте прекратим любительский сыск. Если Сергей Аркадьевич не возражает, мы в самом деле можем сделать паузу и съездить в ресторан. Посмотрим на обстановку, пока не подъедет следователь по делу о Страдивари.

— Я не против, — согласился Галашин, но глаза у него сделались еще грустнее.

Через пятнадцать минут вся компания была уже в «Адмирале». Чтобы не создавать ажиотажа, о Страдивари персоналу решили пока ничего не говорить.

Первым делом Вероника осмотрела стол, за которым трапезничали гости Галашина. Стол оказался неинтересным, убранным после ланча, застланным свежей скатертью. Место Парвицкого было укромное, у стены. Футляр, как выяснилось, он держал на полу между ног, так что официант, несмотря на все свои родинки, никак не смог бы туда пролезть. Даже туалет скрипач посещал на пару с Козловым, который держал футляр, когда этого не мог делать его знаменитый друг — и наоборот. Расследование зашло в тупик.

— Собаку служебную вызывайте, — потребовал Козлов. — Срочно!

Вероника удивилась:

— Что, по-вашему, она тут унюхать может? Ведь надо дать ей образец запаха. Чем пахнет Страдивари?

Козлов уничижительно посмотрел на нее поверх очков, но ответить не смог. Вероника открыла было рот, чтобы снова напомнить о том, что по этому делу она не работает, как вдруг из служебной двери (оттуда все время выглядывали и снова прятались ресторанные служащие) выплыла полная женщина лет сорока.

— Чего это вы под стол заглядываете? — спросила она недовольно. — Из санэпидстанции, что ли? Уборку я уже провела, нигде ни пылинки. По этому полу не то что ходить — его лизать можно.

Гости растерянно переглянулись. Зато Вероника как профессионал сразу взялась за дело.

— Вы, когда убирали, не находили здесь какой-нибудь ценной вещи? — быстро спросила она.

Уборщица струхнула:

— Господи! Никак обронили что-то? Ты, что ли, сама потеряла? А что? Колечко или сережку? У тебя, смотрю, уши не проколоты — значит, колечко. Или часы? Сейчас часики бывают — стоят, как хороший мотоцикл. Но ничего такого я тут не видала. Нашла бы, сразу Борису Михайловичу отнесла, администратору. Случалось, я находила сережки, портмоне — все вернули людям. Но сегодня ничего не было. Или вы вчера вечером сидели?

Парвицкий, загоревшийся было надеждой, сник. Поутих даже неугомонный Козлов.

— А если это не мелочь, не драгоценность? — продолжала гнуть свое Вероника. — Если это был предмет средних размеров, выполненный из натуральной кожи…

— Чемоданчик, что ли? — догадалась уборщица.

Вероника кивнула. Парвицкий, который выглядывал из-за ее спины, мелко задрожал.

— Черный? — уточнила уборщица.

— Черный, Евгений Ильич? — переспросила Вероника у Парвицкого.

— Черный, черный, — залепетал тот осипшим голосом.

Уборщица прищурилась:

— С небольшой такой ручкой, с приятной?

— С приятной! О!

Парвицкий почти рыдал. Уборщица посмотрела на него с опаской и обратилась к понятной и спокойной Веронике:

— У меня ваш чемоданчик, в подсобке. Убирала здесь, смотрю — стоит. Я не галушка какая-нибудь темная, знаю, что в таких чемоданчиках дудки носят. Я решила, наши лабухи его забыли. Вчера свадьба тут была, так они, говорят, к ночи перепились в дым. У Сашки Шелудченко очень похожий чемоданчик, только облезлый страшно. Думала, он себе новый купил.

— Пойдемте покажете, — строго распорядилась Вероника.

Так бесценный инструмент был возвращен великому музыканту.

Когда Вероника вернулась в дом Галашина, Ольга все еще была там. Закутавшись в свою черную шаль, она сидела в тишине галереи и хоть немного успокоилась, но по-прежнему ничего не понимала. Утром, едва узнав о краже, она решила, что это дело рук благородного Самоварова, и даже позвонила ему, чтобы сказать спасибо. В ответ Самоваров крайне удивился.

Похоже, он не притворялся. Да и не мог Самоваров, известный тонким вкусом, не опознать вторую картину псевдо-Коровина. Висела она рядом с первой, а вместо этого вор загрузился Похитоновым. Пропажа статуэтки Чипаруса вообще необъяснима. Конечно, Самоваров коллекционер; у этой братии случаются затмения совести и здравого смысла, особенно когда они видят то, о чем давно грезили. Но Коля собирает самовары и чайные принадлежности. Зачем ему Чипарус? Орехи колоть?

— Жуткое утро! — пожаловалась Вероника, вернувшись из «Адмирала». — Голова идет кругом. Вы, Ольга Иннокентьевна, подпишите свои показания и можете быть свободны. А у меня еще работы невпроворот — свидетели ждут.

Свидетелей ночью опросили только вчерне, и они на кухне дожидались подробного дознания под протокол. Их было четверо.

Вероника начала с горничной Надежды Матвеевой, бойкой, длинноногой и разговорчивой. Надежда охотно рассказала, как бухнуло вчера вечером внизу, в кладовке. Горничная еще не спала. Она выскочила из постели, оделась и побежала на борьбу с огнем. Что огонь был, Надежда не сомневалась, потому как дым по коридору валил клубами. Он вонял паленой шерстью. Надежда сообразила: это занялся персидский ковер в холле. Она бросилась в ближайшую ванную, чтобы набрать воды и залить ценную вещь. Осталось только взять ведро.

Как назло, взрыв произошел именно в той кладовке, где уборщица хранила ведра и прочий инвентарь. Идти туда было страшно. Находчивая горничная не растерялась. Она вытащила из кашпо горшок с филодендроном и решила таскать воду в кашпо.

Дальше произошла совсем уж странная вещь: Надежда включила в ванной холодную воду, и кран тут же сорвало. Вода мощной струей обрушилась в раковину и на пол, хлынула в коридор и в холл, так что скоро одна половина персидского ковра могла сгореть, а вторая непоправимо размокнуть. Босая и перепуганная Надежда спасала ковер вплоть до приезда пожарных.

Гувернантка Анджелины Галашиной (девочка была сейчас за городом с няней) оказалась не такой словоохотливой. Елена Владимировна Лазуткина, бывшая учительница обществознания, сорока двух лет, больше жаловалась на нервное потрясение и головную боль. Взрыв она слышала и даже запомнила его точное время, 23.50, но к месту происшествия не спешила, поскольку впала в ступор («я не могла даже моргать»). Затем она пошла будить свою подопечную.

Одев девочку, Лазуткина спустилась с ней во двор по боковой лестнице и позвонила на мобильник охраннику Павлу Савельеву. Тот был на пожаре. Савельев иногда выполнял у Галашиных обязанности шофера. По зову Елены Владимировны он вывел из гаража машину хозяйки и отвез девочку и ее бонну в загородный дом.

Никаких странных или примечательных деталей ночного происшествия Лазуткина не помнила. Однако она слышала, как горничная Матвеева и второй охранник, Иван Куринец, громко ругались в холле.

Куринец показания Лазуткиной подтвердил. Да, он собачился с Надеждой. Та запрещала ему поливать пол в холле из огнетушителя — в пене, мол, содержится какая-то жуткая кислота, и потому не только ковер испортится, но и паркет под ковром облезет. Куринец доказывал, что сейчас главное локализовать очаг возгорания, а не прыскать потихоньку из ночного горшка. Это же курам на смех!

И Матвеева, и Савельев, и Куринец, и Лазуткина показали, что пожарная сигнализация сработала четко и сразу, но они (а именно Савельев по общему решению) скоро ее отключили. Ведь сигнал уже поступил в пожарную часть, и дикие завывания сирены были бессмысленны. И без них голова у каждого раскалывалась и руки дрожали. Пожарные и милиция должны были вот-вот подъехать.

Они и подъехали. Со времени взрыва прошло не более десяти минут. За это время коллекция Галашина была разграблена.

Вероника слушала внимательно. При этом она вгрызалась в податливую древесину карандаша «Конструктор». Карандаш едва ощутимо пах то ли лесом, то ли школьными партами. Это успокаивало.

Сумбурная ночь в доме Галашина в воображении Вероники распалась на яркие неподвижные картинки, как в комиксе. Вот глупая горничная по щиколотку в воде заливает паркет из огромного керамического кашпо. Вот полусонная девочка (Вероника ее не видела, но знала, что Анджелине восемь лет) бежит, спотыкаясь, вниз по лестнице — ее тащит за руку гувернантка, которая от страха не может моргать; сегодня у Лазуткиной аккуратная прическа-ракушка, а вчера она наверняка была растрепанной, как ведьма. Вот широкоплечий красавец Куринец хватает огнетушитель. Море белой пены, похожей на снег, поглощает черный дым. Вода из сорванного крана заливает пол, и тяжело всплывает огромный персидский ковер…

Стоп! Вероника наконец обнаружила картинку, в которой мелькнуло что-то странное и необъяснимое. Интересно, почему вдруг кран сорвало? Надежда с перепугу дернула изо всех сил? Или кран был неисправен, с браком? Но разве в шикарных домах бывают бракованные краны?

Вероника, выплюнув колючие жеваные щепки и кусочек грифеля, решительно двинулась к той самой ванной.

Сегодня холл представлял собой жалкое зрелище. Испорченный ковер убрали, но и паркет пострадал — кое-где вздулся, кое-где покрылся белесыми пятнами (наверное, это в самом деле были следы пены). У двери кладовки, где произошел взрыв, чернело настоящее кострище. Дубовые планки паркета утратили здесь всякое благородство и лоск. Они выглядели просто чурками, изглоданными огнем.

За кладовкой была дверь в ванную.

— Скажите, Матвеева, — обратилась Вероника к горничной, — когда этой ванной пользовались в последний раз? Я имею в виду, до пожара?

Такой простой вопрос поставил Надежду в тупик.

— Ой, даже не знаю, — наконец сказала она. — Здесь у нас комнаты для гостей, эта ванная при них. Хозяева тут не моются — они живут на втором этаже. А мы в цоколе.

«Вернее, в полуподвале, — мысленно поправила ее Вероника. — Прислуге, как и положено, достались подвалы и чердаки».

— Когда последние гости здесь жили? — спросила она.

— Месяц назад к хозяйке, Екатерине Дмитриевне, брат приезжал из Новой Зеландии. Потом назад уехал. Больше никого не было…

«Месяц назад не годится, — подумала Вероника. — Хотя брат из Новой Зеландии вполне мог испортить кран, и никто бы этого не заметил. Итак, совпадение? Или все-таки кран сломали нарочно, чтобы усилить панику и отвлечь прислугу от второго этажа? Гувернантка, правда, была наверху, но она занималась девочкой, а детская далеко от галереи. Внизу огонь, вода — светопреставление. Все, кто был тогда в доме, толкались именно здесь, на глазах друг у друга. Никто не отлучался. Расчет верный: кто сунется в галерею, которая в самом дальнем углу и которой ничто не угрожает?»

Прежде чем снова взяться за свой карандаш, Вероника сделала звонок:

— Лаборатория? Следователь Юршева. Я сейчас у Галашина. Да, на Казенной, восемь, где был пожар. Пусть Чикин срочно выезжает сюда посмотреть сантехнику, водопроводный кран. Он выведен из строя. Возможно, намеренно. Спасибо. Жду.

Она вернулась к свидетелям, которые до сих пор томились на кухне.

— Еще вопрос ко всем, — сказала она. — Кто из посторонних побывал в доме в последние дня три?

— Да вроде никого не было, — пожал плечами охранник Савельев. — Сергей Аркадьевич на всю неделю в Питер улетал, Екатерина Дмитриевна три дня как за границей. Кому быть?

— А день варенья? — вдруг вспомнила горничная Надежда.

— Точно! — спохватились и охранники.

Елена Владимировна, бонна, возмутилась:

— При чем тут это? Не впутывайте хотя бы ребенка!

— А мы Анджелину и не впутываем, — возразила Надежда. — Тут кроме детей полно было народу, причем именно постороннего.

Вероника открыла блокнот:

— Поподробнее! Как я поняла, у Анджелины был день рождения?

— Не совсем чтобы рождения… — загадочно начала Лазуткина.

Оказалось, Анджелина родилась в июне, что вся семья и отпраздновала во время отдыха в Черногории. Однако месяц назад девочка побывала на дне рождения у одноклассницы, и торжество так ей понравилось, что она захотела такое же. Она ныла и канючила, пока родители не сдались. Раз день рождения уже прошел, мероприятие назвали днем варенья. Оно состоялось три дня назад.

— И кто на нем присутствовал? — спросила Вероника.

— Родители Анджелины в отъезде, так что гостей встречала я, — сказала бонна Лазуткина, поджав губы. — Пригласили семь девочек, с ними приехали родители или няни. Дети из самых благополучных семей, учатся в элитной гимназии. Какие подозрения могут возникнуть? Абсурд!

— Подготовьте мне список всех гостей, — отрезала Вероника. — Если не знаете чьих-то имен, укажите, кого из детей они сопровождали.

— Да сюда кроме гостей целый дурдом притащился! — сказала горничная Надежда. — Танцоры, клоуны. Один чудак Карлсона изображал, другой на саксофоне играл. Даже две обезьяны были!

Вероника удивилась:

— Обезьяны? Откуда?

— Праздник организовала фирма «Мечты сбываются», — пояснила гувернантка. — Они обслуживают подобные мероприятия по самому высшему разряду. Очень дорого. В очень обеспеченных семьях. Точно такой же праздник был у Сони Трощук, и после него Анджелина просто покой потеряла. Очень просила! Надо сказать, у нас все прошло замечательно, без накладок. Дети были в восторге.

— Не сомневаюсь, — хмыкнула Вероника. — Как, вы сказали, называется фирма?

Евгений Парвицкий занимал в гостинице «Нетск» президентские апартаменты, а Виктор Дмитриевич Козлов — обыкновенный люкс. Сейчас скрипач был на репетиции, а Козлов прилег отдохнуть. Вообще-то он не привык расслабляться до обеда, но тут стало невмоготу — переел.

— Чертовы провинциалы, вечно душат своим гостеприимством, — ворчал он.

Справедливости ради надо сказать, что никто в ресторане не принуждал Виктора Дмитриевича есть и пить — он сам перестарался. Однако, взбивая подушку на кровати, такой широкой, что на ней могла бы резвиться целая шведская семья, Козлов недобрым словом помянул и бедного обворованного банкира, и друга Женьку, у которого такие беспардонные знакомые.

Когда Виктор Дмитриевич улегся на кровати среди подушек и поднял глаза к потолку, стало еще хуже: подступила тошнота. Это было совсем некстати, потому что мешало думать. А подумать было о чем! Идея, мелькнувшая в голове эксперта, была на редкость изящна, но требовала быстрого воплощения.

Козлов поворочался в подушках, приоткрыл окно, снял штаны, чтобы было не так душно, и в эту минуту зазвонил телефон. Портье доложил, что какой-то Климентов просится в гости.

— Пошлите его к черту, — распорядился Козлов.

Последовала заминка, после чего в трубке зазвучал незнакомый сладкий голос:

— Позвольте напомнить вам, Виктор Дмитриевич, нашу приятную встречу в Перми. Нас познакомил Марат.

— Какой еще к черту Марат?

— Гельман.

— Ну и что?

Виктор Дмитриевич не собирался ни с кем вспоминать былые встречи и тем более надевать штаны.

— Я тогда курировал выставку тканей Любови Поповой, — пел голос в трубке. — Сейчас я работаю здесь, в Нетске. Заведую отделом декоративно-прикладного искусства в местном музее.

— В музее? И у вас директрисой этакая импозантная женщина? Шатенка, с хорошим бюстом? — спросил Козлов.

— Можно сказать и так, — уклончиво ответили в телефоне. — Если речь идет об Ольге Иннокентьевне Тюменцевой…

— О ней самой! Ладно, поднимайтесь сюда, — снизошел Козлов.

Он прикрылся покрывалом по грудь и взял бутылку с минеральной водой, чтобы смягчать муки неспокойного желудка. Скоро в дверь деликатно постучали.

— Войдите! — радушно крикнул Козлов. — Сюда, сюда ступайте, через гостиную в спальню! Я не вполне здоров, вот и принимаю в постели.

На пороге спальни показался некто средних лет в желтых очках и терракотово-красном сюртуке. Он попросил звать его просто Никитой. Козлов указал гостю на пуф рядом со своей кроватью. Гость сел и сочувственно вздохнул.

— Ланч в «Адмирале» удался на славу, но что-то там было не то, — пожаловался Козлов. — Я грешу на семгу, с которой мы начали.

Насчет семги Козлов догадался, потому что его замутило от лососевого цвета рубашки визитера. Никита начал хвалить Пермь и Марата, рассказал, как много лет мечтал познакомиться с Виктором Дмитриевичем, как счастлив беседовать с ним теперь.

В ответ Козлов мерно кивал, как это делают королевские особы, и прикладывался к минералке. Наконец он решил, что достаточно наслушался ерунды. Пора было браться за продвижение блестящей идеи, что овладела недавно его беспокойным умом.

— Вы теперь в местном музее? — переспросил он. — Насколько мне известно, коллекция тут неплохая.

— Согласен. У нас есть хороший авангард, случайно завалявшийся в запасниках со времен борьбы с формализмом. Археологический отдел тоже интересный.

— И директриса ваша женщина очень эффектная.

Никита вежливо улыбнулся, но поддакивать не стал даже из почтения к сединам Виктора Дмитриевича: Ольгина красота, судя по всему, его не трогала. Может, как и любая другая женская красота.

— Если обворожительная женщина вдобавок умна, это взрывоопасно, — продолжал Козлов. — Не удивляюсь, что именно такой особе господин Галашин поручил опекать коллекцию. От нее можно потерять голову.

— Не думаю, что дело в прелестях Ольги Иннокентьевны, — возразил Климентов. — Уж не знаю, чем она взяла и как к Галашину пристроилась. Бедняга банкир ничего не смыслит в живописи. А вот жена его — третья вице-мисс Россия 2003 года. Так что с Тюменцевой ничего личного, только бизнес.

Козлов недоверчиво покачал головой:

— Кто знает, кто знает! Я видел сегодня коллекцию Галашина, любопытную, но очень неровную. Возник ряд вопросов. Наши олигархи любят скрытничать, потому вы, думаю, не в курсе, каким образом формировалась эта коллекция?

Никита Климентов даже подпрыгнул на своем пуфе:

— О, это секрет Полишинеля! Большинство Ольгиных передвижений по планете известны в музее. Пополнять галашинское собрание она ездит по аукционам — чаще не первой руки, хотя иногда заглядывает и на приличные торги. Недавно в Вену прокатилась, в «Доротеум»[17]. Правда, последнее время почти все покупает через Москву.

— Лень стало самой ездить? Или завела доверенного человечка?

— Вы на редкость проницательны! — снова ударился в лесть Климентов. — Диву даюсь, как вы сразу видите суть проблемы. Естественно, дело не в лени. Человечек имеется, и точно весьма полезный — туда вхож, куда меня, скажем, не позовут.

— А что, есть такие места? — притворно удивился Виктор Дмитриевич.

Климентов также притворно потупил свои беззастенчивые глаза — сквозь желтые стекла очков они выглядели нарисованными, как у матрешки. Виктор Дмитриевич удовлетворенно наблюдал на его лице азартный румянец бывалого сплетника.

— Есть, но их немного, — ответил Никита Климентов. — Например, приватные дома в Европе. Семьи потомков русских эмигрантов первой волны во Франции, Чехии, Германии. Резиденции друзей этих семейств. Всевозможные русские организации за границей, дышащие на ладан. Там есть чем поживиться.

Козлов радостно почесал под покрывалом одну голую ногу о другую. Семга еще давала о себе знать, но ощущение близкой удачи, сознание того, что сделан точный выстрел, придало сил.

— Да знаю я, кто этот ваш таинственный агент! — вскричал Виктор Дмитриевич и сел в кровати так резко, что внутри его булькнула минералка. — Не кто иной, как Палечек?

Климентову осталось только восторженно сплести пальцы и воскликнуть:

— Вы в самом деле видите все насквозь! Да, это Филипп Григорьевич Палечек. Он и сюда, в Нетск, пару раз приезжал. Вот уж арт-дилер от Бога! И как ему все удается? Конечно, это достойнейший, обаятельнейший человек…

— Обаятельный — значит, жулик, — отрезал Козлов. — Я вот, например, честный человек — и совсем не обаятельный.

— Что вы, что вы! — не согласился Никита. — Вы на редкость…

— Да бросьте! А вот Фильку Палечека я знаю уже лет двадцать с лишком, с тех еще времен, как он на Кузнецком мосту манекенщиком служил. Смазлив был очень. Специализировался на дамах бальзаковского возраста, хотя Бальзак имел в виду тридцатилетних, а не тех, кто на пенсии. Но что делать, термин сложился! Из подобных особ у альфонсов в те годы особо ценились вдовы партийной номенклатуры. Филька уже тогда пытался толкать антиквариат, но летал невысоко, пока я его с Валери не познакомил.

— С Валери Плезанже? — ахнул Никита. — С той самой? С галеристкой из Парижа?

— С ней, голубушкой. Тогда она то и дело наезжала в Москву и хорошо проредила наши коллекции. Ее часто видели под ручку с Раисой Максимовной. Потом к ним Филька прицепился и смотрел на Валери глазами бешеного фавна. Таки она на него в конце концов клюнула, вывезла в Париж.

— Счастливец, — завистливо вздохнул Никита.

— Да уж, Филька чуть умом не тронулся от такого счастья. Они с Валери взасос целовались прямо при Горбачеве! Даже венчались тут, у нас, в каком-то монастыре, хотя Валери не только ничуть не верующая, но, скорее всего, сама настоящий черт. Я уверен, у нее есть хвост.

— Хвост?

— Угу. Такой, думаю, как у декоративных крыс — недлинный, тоненький, холодный. Лысый.

Климентов сначала передернулся, потом рассмеялся:

— Лысый хвост?

— Ты ее хоть раз видел? — весело подмигнул Виктор Дмитриевич Никите, переходя на небрежное старомосковское «ты». — Нет? Представь себе сильно и со вкусом накрашенного шимпанзе. Вот она какая! И годков ей уже тогда было за шестьдесят. Не спорю, стиль, от-кутюр, манеры, фигурка — худобе мумия Тутанхамона завидует. Парижский шик! А главное, имя, вес, галереи по всему миру.

— У нее было чему поучиться, — серьезно сказал Климентов; похоже, он мысленно примерял на себя Филькино счастье.

— Это точно! Дама она с мозгами. Правда, школа была недолгой — Валери Фильку через полгода бросила. Сердцу не прикажешь! Повстречался ей какой-то то ли португалец, то ли бразилец, тоже из моделей. Она никогда в жизни не имела мужчин старше двадцати пяти лет — говорила, что насыщается соками молодости, как царь Соломон. Оттого, мол, и сил у нее, как у мула, и сексуальность сшибает с ног.

— Вы ж сказали, она на шимпанзе похожа?

— Если б не молодые жеребцы, была б, наверное, много страшнее шимпанзе. Главное, Филька Палечек в Париже осел. Лоску он поднабрался, мордашка как картинка — и пошел, как привык, по увядающим дамам. Не знаю, как и где его потом мотало, но лет десять назад на родине объявился. Уже антиквар (лавки в Париже и Брюсселе), уже со связями, уже у каких-то графинь и баронесс накупил всякого барахла и продает втридорога. Красотишка пооблезла, но хватка окрепла.

— Так вы считаете, он жулик? — напрямик спросил любопытный Никита.

Виктор Дмитриевич лукаво посмотрел на него поверх очков, потом вскинул голову, и сквозь стекла его глаза, огромные, круглые, странные, глянули пронзительно. Климентов поежился.

Виктор Дмитриевич изрек:

— Мутный он, Филька. Трупоед — у вдов и наследников все подряд скупает. Умеет вовремя подластиться, плачет на всех похоронах. Черт его знает, как он это делает, но слезы текут, как из чайника! Учтите, среди куч его хлама может обнаружиться иногда жемчужное зерно. А для некоторых и хлам за жемчуг сойдет. Жаль было бы, если б эта роскошная женщина, директор вашего музея, где-то что-то просмотрела. Например, фальшивку какую-нибудь. С Палечеком надо держать ухо востро…

Климентов слушал и даже дыхание сдерживал. Виктор Дмитриевич за себя порадовался: наживка проглочена, теперь надо ждать результатов. Он надеялся, что этот жук в желтых очках окажется достаточно проворным. Если так, то слух по музею (и не только!) разнесется моментально, и дама с эффектным бюстом запаникует. Тогда бери ее голыми руками!

С удивлением Виктор Дмитриевич обнаружил, что удачный тактический маневр пересилил тошноту. Жить стало интересно. Эксперт нетерпеливо заерзал под покрывалом:

— Как ни приятна наша беседа, милейший (к сожалению, запамятовал ваше имя, простите старика!), но дела не ждут. Я должен спешить в филармонию. Не извиняйтесь. И я с удовольствием… Надеюсь, не последний раз видимся… И я вас… И я также… Всего наилучшего!

Артем Немешаев не в первый раз решительно менял свою жизнь. Правда, прежде он всегда старался подготовить новое место заранее, присмотреться к обстоятельствам, прикинуть, не будет ли ошибки.

Сейчас он бросался в неизвестность очертя голову. Это пьянило его до такой степени, что он ни с того ни с сего вдруг останавливался на улице, начинал махать руками, разговаривать сам с собой, а потом закрывал глаза и закидывал голову назад. Всем своим существом он ощущал тогда присутствие Вари — слишком хорошо ее помнили его руки и губы. Даже воздух вокруг вибрировал ее теплом, ее запахом, отзвуком ее голоса. Это было похоже на колдовство, и Артему это нравилось. Он любил Варю. Он любил риск. Он ничего не боялся.

Он стоял посреди спальни в большой квартире элитного дома. Свои вещи он уже собрал в спортивную сумку, из гостиной взял деньги (они хранились в маленьком сейфе, замаскированном под мавританский сундучок; где спрятан ключ, Артем знал). В сейфе оказалось около пятидесяти тысяч, меньше, чем обычно. Теперь Артем собирался вскрыть шкатулку сандалового дерева, которая стояла на туалетном столике. В шкатулке были драгоценности — те, что попроще. Самые ценные лежали в банковской ячейке, но и эти, из шкатулки, годились.

Просторную спальню, где сейчас мародерствовал Артем, обставляли с размахом. Был специально приглашен дизайнер. Он всячески потакал вкусам заказчика, потому имелись здесь и розовые занавеси из органзы, задрапированные бессмысленно сложно, и мебель на гнутых бульдожьих ножках. Обманные зеркала сияли в стенах — о них Артем, когда впервые попал сюда, несколько раз расшибался, желая выйти наружу.

Посреди спальни возвышалась истинно королевская кровать. На ее резном изголовье резвились золотые амуры, курчавились золотые гирлянды. Стены спальни сплошь были расписаны огромными бледными розами. Эти вычурные цветы, их изогнутые лепестки, теснящиеся воронкой вокруг темно-розового невнятного нутра, всегда казались Артему непристойными. Он не любил на них смотреть. Их противоестественные размеры оскорбляли его. Ему казалось, их специально нарисовали, чтобы показать, как он мал, ничтожен и продажен.

Сейчас на ненавистную роспись Артем не глядел — у него было дело поважнее. Большим охотничьим ножом он пытался взломать замок проклятой шкатулки. Это не получалось. Пошли в ход и отвертка, и садовые ножницы. Замок оказался неожиданно крепким для субтильной на вид вещи. Он поддался, только когда Артем вспотел, как грузчик, и проковырял вокруг металлического замочного глазка большую некрасивую дыру.

Все-таки шкатулка открылась. Ее содержимое Артем знал неплохо: браслет с тремя крупными сапфирами, цепочки, кулончики. И кольца, кольца, кольца — «мои брюлики», как называла их хозяйка, потому что все они были с бриллиантами. Артем аккуратно доставал все это добро из футляров и коробочек и складывал в брезентовый мешок из-под беговых кроссовок. Постепенно в мешке вырастала тяжелая, холодная, колючая куча. Этого должно хватить надолго!

Пустые коробочки Артем не разбрасывал, а методично клал в шкатулку в том же порядке, в каком они лежали всегда. Ему хотелось, чтобы в этой квартире все осталось таким, каким было до него, чтобы нигде не нашлось его следов, чтобы похоже было, что он никогда тут не жил.

Так и есть, ничего, ничего не было! Его собственная жизнь только начинается.

Закончив работу, Артем положил мешок с побрякушками в свою сумку, а шкатулку водрузил на старое место. Она всегда стояла замком к стене, так что следов взлома сразу и не заметишь.

Артем придирчиво огляделся вокруг себя. Кажется, все в порядке? Королевская кровать аккуратно — ни морщинки! — застелена стеганым атласным покрывалом. На туалетном столике, как всегда, теснятся флаконы духов и какие-то пестрые коробочки. Заглянуть в эти коробочки Артем за полтора года ни разу не удосужился — он знал, что там какая-то женская чепуха.

Так, что еще? Артем подобрал случайно выпавшую при сборах вещицу — саше с лавандовой солью. Он сунул саше в карман, надеясь выбросить по пути в мусоропровод: гардероб уже закрыт, его бронзовые ручки тщательно протерты носовым платком. Артем сам не знал, зачем это сделал. Он видел такое в фильмах и захотел поиграть в гангстера, потому что всерьез воровать в этой квартире ему было противно.

Стараясь не глядеть на гнусные розы, он скользнул в прихожую и уже надевал куртку, когда в скважине входной двери тихо повернулся ключ.

Артем испуганно вздрогнул. Почему-то в первую секунду он решил, что лезет вор. Но дверь распахнулась, и в прихожую, припадая на одну ногу, вошла женщина. Увидев Артема, она просияла.

— Тема, наконец-то! — пропела она. — Я снова сегодня плохо спала — потому что без тебя! Ну, как все у вас прошло? Заказчики, конечно, приставали с выпивкой? И передрались к утру?

Смеясь, она пригнула его шею к себе — она была ниже — и очень крепко, так что ему стало больно, поцеловала в губы. Как только он почувствовал жирную нежность и ягодный аромат ее губной помады, ему показалось, что все пропало и никогда не вырваться ему в другую жизнь.

Но женщина его отпустила. Она сбросила пальто, далеко, в разные стороны отшвырнула с ног туфли на высоком каблуке и побрела в спальню.

Ей было за сорок. На ней хорошо сидел жемчужно-белый английский костюм. Ее волосы были искусно выкрашены в пять цветов — от нежно-пепельного до детски-белобрысого. Помада — ее следы Артем стирал сейчас с губ тем самым носовым платком, которым прошелся по ручкам гардероба — стоила столько же, сколько пара лучших Вариных платьев.

— Заказчики как заказчики, — сказал Артем вслед женщине. — Все на одно лицо. Надоели! Жанночка, я должен сейчас идти. Мы с ребятами договорились потренироваться на радиозаводе.

— Там же одни развалины!

— Как раз то, что нам надо.

— Но мы не виделись почти сутки!

— Жанна, я обещал. Я же не знал, что ты днем придешь. Я думал, ты будешь в офисе.

Жанна стояла на пороге спальни и расстегивала пуговицы на блузке.

— Я и была в офисе, — сказала она. — Встречалась с известным поганцем Кондаковым и его придурками. Кажется, мы таки подпишем контракт. Но я чуть не сдохла в этих туфлях! Выглядела я в них супер, но это стоило мне очередной мозоли. Захромала даже! Вот пришла домой переодеться, переобуться и пластырь наложить. А ты, может, останешься, Тема? Задержишься на полчасика? Разве ты не скучал без меня?

— Скучал, — холодно соврал Артем. — Но я ребятам обещал подскочить к двенадцати. И подскочу. Не хочу, чтоб меня считали козлом.

Он видел в зеркале прихожей, как Жанна ходит по спальне, нарочно раздевается очень медленно и все посматривает на него — ждет, что его одолеет желание. Она считала себя очень притягательной и по-своему была права — бассейн, фитнес-клуб, массаж, любимое солнце Бали (и солярий вдобавок) сделали ее тело коричневым и гладким. Ее подруги не давали ей больше тридцати пяти. Она им верила. Про сорок восемь она давно забыла.

— Тем, а сумку ты зачем берешь? — вдруг насторожилась Жанна. — Ведь у тебя все снаряжение в клубе.

— Я для Витальки взял свою ветровку и старые штаны. Он где-то в гудрон вляпался и свои отнес в химчистку.

Вралось легко. Любые бредни можно выдать за правду, если говорить небрежно, глядя на стену и думая о своем.

— Ты в самом деле собрался на радиозавод? Или у вас вечеринка в фирме? С вашими ужасными девками? — не унималась Жанна. — Смотри, ты дал мне слово!

— Ну конечно, это на танцы я вырядился по-походному, — усмехнулся Артем. — И начинается вечеринка в полдвенадцатого дня. Жанна, не глупи, я к ребятам!

— Тогда зайди и поцелуй меня. О, проклятые туфли… Тема, ну что ты там копаешься? Я жду!

Артем отправился в спальню, хотя знал: возвращаться — плохая примета. Но вести себя подозрительно сейчас нельзя.

Жанна, уже раздетая, лежала поверх покрывала, задрав на золоченую спинку кровати свои сильные коричневые ноги (на большом пальце правой уже красовался пластырь). Она была в одном белье, розовато-желтом. Артем не знал, как такой цвет называется, но был готов согласиться, что эти трусики и особенно бюстгальтер — настоящее произведение искусства, а может, и высоких технологий. Во всяком случае, плотное кружево ловко лепило из немаленьких грудей Жанны две абсолютно правильные полусферы, а к соскам разреживалось до полной прозрачности. Соски были большие, лиловые. Жанна находила их необыкновенно соблазнительными и была уверена, что Артем, едва приблизившись к ним, не устоит.

— Останься, мой мальчик, — просила она тонким детским голоском, сжимая и поглаживая свои полусферы. — Я ведь знаю, ты не хочешь уходить.

— Не хочу, но надо, — отрезал он. — Поцелую тебя и к ребятам.

— Ладно, только не задерживайся. Я закажу домой ужин в «Пекинской утке» — все, что ты любишь. Или съездим в «Адмирал»?

— Посмотрим.

— Хорошо, тогда в «Адмирал». А теперь целуй!

Артем склонился над ней. Она успела снова накрасить губы! Он подумал, что в последний раз видит этот блестящий загорелый носик, очень правильный, эти тонкие морщинки у глаз, искусно татуированные брови. Он коснулся губами ягодного рта, и рот этот больно и тесно прижался, а горячий шершавый язык, юля, устремился куда-то ему в глотку. Ну что ж, если в последний раз, то стоит ответить! Прощай, Жанна.

Поцелуй был долгим, однако того, на что Жанна надеялась, за ним не последовало.

— Пока, любимая, — улыбнулся Артем из прихожей.

Он снова вытирал платком губы. У него было беспечное веселое лицо. Дверь за ним тихо захлопнулась.

Жанна полежала еще немного. Ей хотелось успокоиться, но едкая смесь раздражения и счастья довела ее до дрожи. Она вскочила с кровати и стала расхаживать по комнате, ловя свое отражение во всех зеркалах. «Тема влюблен в меня, дурачок, — думала она. — Чему удивляться? Ему двадцать семь, а я выгляжу на тридцать пять. Восемь лет разницы совсем пустяк».

Эта арифметика ее развеселила. Она повернулась боком и закинула руки за голову, чтобы полусферические груди поднялись еще выше. Ее подмышки были такими же коричневыми, как и все ее гладкое загорелое тело; и за ушами, и на пальцах ног был такой же абсолютно ровный загар. Сейчас она себе очень нравилась. Жалко, что Артем ушел и не видит ее.

Как ей хотелось быть такой же невозмутимой, прекрасной, чуть насмешливой, когда Артем рядом! Но никогда этого не получалось. Свою страсть к Артему она сама называла сучьей, и сладить с этим было нельзя. Ей едва удавалось сдерживать себя, когда он выдыхался к утру — было страшно измучить его вконец и надоесть до чертиков. Ей мало было их ночей и их дней. Ей постоянно было мало его! «Знаешь, я понимаю того сумасшедшего, который настолько любил, что сожрал свою любимую», — смеясь, призналась она как-то подруге Людке.

Людка криво улыбнулась в ответ. «Слушай, Жанн, может, у тебя бешенство матки? — озабоченно спросила она. — Я читала в Интернете, что такая хрень иногда сопровождает климакс». — «Ну вот, и ты про возраст, — возмутилась тогда Жанна. — Мне до климакса еще, как до Китая. Это любовь!»

Но про себя Жанна все-таки боялась, что с ней что-то неладно. Без всякого повода ее ненасытная страсть сменялась припадками ревности — настоящей черной ревности, от которой плывут в глазах кровавые пятна, а голова тошно кружится, как от большой высоты. Чудились тогда Жанне молоденькие девицы — множество девиц! — которые всюду жадно обступают Артема и следуют за ним, как глупые летние мухи роем летят за ребенком, измазавшимся мороженым. «Убить их всех!» — думала тогда Жанна об этих воображаемых девицах. Как назло, в фирме, где Артем работал, молодых красоток было пруд пруди — такой уж там насаждался корпоративный стиль.

— Мне девки наши совсем не нравятся, — клялся обычно Артем. — Ни одна!

— Они же все такие хорошенькие и молоденькие-молоденькие, — подначивала Жанна.

— Дуры набитые! С ними скучно. И насчет красоты можно поспорить. У меня другой вкус.

«Нет, не надо усложнять, — думала Жанна, стянув перед зеркалом рот трубочкой, чтобы расправлялись носогубные складки. — Артем действительно пошел на тренировку. Мы любим друг друга. Сегодня вечером как закатим в „Адмирал“!»

Она закрыла глаза и представила себя под руку с Артемом. Вот они в мраморном адмиральском фойе, вот они уже сидят за столиком, а все вокруг им завидуют. Еще бы, такая пара! Артем вызывающе молодой, высокий, плечистый и красивый, как полубог. Она… Заметно, что она старше, но фигура! Белозубая улыбка на смуглом лице! Копна соломенных волос! Грудь (четвертого размера, если кто в этом разбирается)! Ей безумно идет синее, лиловое и бирюзовое, поэтому на смуглой шее бирюзовая слезка, окруженная крошечными бриллиантами… Нет, лучше одинокий сапфир…

Жанна подошла к туалетному столику, задумалась. Пожалуй, сапфир крупноват, добавит дамскости. Зато он в цвет глаз, особенно если надеть прошлогоднее синее платье; его как раз все подзабыли. Или черное с бантом, как в «Завтраке у Тиффани»?

Жанна распахнула гардероб и наспех оделась в черное. Платье село туго, пошло на талии поперечными складками. Непорядок. Завтра же в зал, к железу! А сегодня до вечера ни крошки, кроме единственной мандаринки. Впрочем, в «Адмирале» полумрак, и никто ничего не заметит — все будут пялиться на Артема и на сапфир.

Жанна придвинула к себе шкатулку, которая показалась странно легкой. Достав ключик, она машинально ткнула им в знакомую скважину, хотя уже видела, что шкатулка исцарапана и обезображена. Кем? Почему? Бред какой-то! Правда, потом на минуту отпустило — в шкатулке все коробочки и футляры лежали аккуратно, в знакомом, давно заведенном порядке.

Жанна открыла верхнюю коробочку. Коробочка была пуста. Другая тоже. И все прочие. В животе потянуло холодом. Этого не может быть!

Рука Жанны, дрожа, потянулась к мобильнику. Надо сказать Артему, что их ограбили! Домработницы все дряни!

Уже глядя на экранчик мобильника, где было написано «Тема», и слушая тупые длинные гудки, Жанна вдруг почувствовала знакомую дурноту, знакомый черный жар ревности. Знакомый ужас, который прежде неизменно обманывал.

Но сегодня, похоже, обмана не было. Это случилось, все-таки случилось. Именно сейчас.

Пошло, банально. Как случается у всех.

Сильные тренированные ноги Жанны вдруг отказались ее слушаться. Спотыкаясь, она странным, старушечьим каким-то шагом прошла к гардеробу, распахнула дверцы. Половина Артема зияла пустотой. Одиноко белел на плечиках лишь летний костюм от Армани, подаренный Жанной в прошлом году. Артем этот костюм не любил и называл гейским. Все прочее исчезло — не осталось ни трусов, ни носовых платков.

Жанна села на ковер перед гардеробом. В зеркале, которое перекликалось с другим зеркалом, она видела свою спину — выпятившийся ряд позвонков и большие острые лопатки. Но сил выпрямиться не было. Ее будто ударили по голове, такой звон там стоял. Плакать не хотелось. Ужас сидел внутри, в глотке и груди; там застряло что-то большое, колючее, мертвое. Не получалось даже вздохнуть.

Через полчаса Жанна была уже на ногах — живая, прямая, одетая в тесные джинсы, которые всегда наддавали ей скорости и предприимчивости. Она еще раз накрасила губы, которые пересохли от гнева, и взяла сумочку. Она уже знала, что делать. Тысячи надежд, то мстительных, то непристойно-страстных, вились вокруг ее головы невидимой огненной стаей. Белый костюм — все, что осталось в квартире от Артема, — валялся по всей спальне в виде безобразных драных лоскутов. Но расправиться таким же образом со своей страстью Жанна не сумела. Эта страсть, как никогда, требовала полного и жестокого утоления. Что будет потом, не важно.

К хорошему чаю Самоваров пристрастил и всех в музее, и жену Настю, но все-таки кофе порой был неизбежен. Настя по-прежнему считала, что чай создан для стылых и морозных дней, тогда как теплый дождик располагает к поэтическому сибаритству и к кофе.

Сегодняшний дождик был именно такой — послеполуденный, тихий, кроткий. Настя с Самоваровым сидели в кондитерской, где сильно пахло горячими булочками, ванилью и свежемолотым кофе. Этот запах даже Самоварову казался обольстительным. Правда, кисловатый кофейный вкус надежд на неземное блаженство не оправдал, но совершенство вообще большая редкость в этом мире.

— Ты думаешь, наш Клиентов не врет? — спрашивала Настя, откусывая от ромовой бабы — настоящей, пропитанной пахучим сиропом. — Согласна, он жуткий сплетник, но ведь говорит, что добыл сведения у московского эксперта. Неужели Ольга подсовывала своему банкиру фальшивки? Не верю, что она делала это нарочно. Ее саму могли надуть.

— Кто знает, как было на самом деле, — неопределенно отозвался Самоваров (он умел хранить чужие тайны). — Я никогда не видел этой коллекции. И никто не видел, кроме гостей Галашина.

— Тогда так ему и надо! Прятать хорошую живопись у себя в хоромах, ничего не давать на выставки! Это глупо и эгоистично.

Самоваров улыбнулся:

— Да, глупо. В банковском сейфе картины были бы целее. Ты зря кипятишься! По сути, для чего художники всегда работали? Чтоб какой-нибудь дядя заплатил деньги и повесил картину у себя на стенку. Остальное дело случая. Ты ведь свои картины продаешь? А куда они потом деваются, знаешь? Может, тот прошлогодний немец, что купил твой натюрморт, на него сейчас кастрюли ставит.

— Пускай! То я, а то Коровин. Я еще напишу сколько захочу. А еще знаю, если б я увидела те картины у Галашина, сразу бы поняла, где фальшивка.

— Эти картины изучали эксперты.

Настя запальчиво его перебила:

— Ерунда! Эксперты сами картин не пишут. Они просто берут математическую сумму признаков, а главное совсем в другом.

— В чем же?

— Мог ли именно этот художник такое сделать… Нет, я не могу объяснить словами… И не надо хихикать! Не верю я в знаменитых подделывателей шедевров. Скопировать можно только что-то очень среднее, гладенькое, общедоступное. А если как образец в архиве вдобавок сохранился рисунок или эскиз, или старая фотография, или гравюра…

— Можно и самому сочинить, — не согласился Самоваров.

— Ну уж нет! Рисовать так, как рисовали старые мастера, сейчас не умеет никто на свете. Этому надо десятки лет учиться при самых блестящих способностях.

— Согласен, Леонардо подделывать рискованно. А вот Коровин рисовал неважно.

— Зато писал бесподобно, — не сдавалась Настя. — Я снова не могу словами… Ну, вообрази, я вышла танцевать «Лебединое озеро». Это же курам на смех! Даже если б я закончила хореографическое училище, было бы видно, что я не прима. В сельском клубе могли бы обознаться, но знатоки балета! Я уж не говорю о самих балетных. Или я побежала бы вместо олимпийской чемпионки…

— У всех бывают неудачные старты, неудачные стихи, неудачные картины, — сказал Самоваров. — Фальшивки имитируют неудачи гениев — шедевры куда индивидуальнее, да про них и известно больше. Кстати, Коровин у Галашина был именно из таких, из слабеньких. Ох, до чего нехорошее дело!

К полудню дождик припустил и по-осеннему, как по сухой бумаге, зашумел в деревьях. Прохожие спрятались под зонтиками, но Жанна, выскочив из машины, даже не заметила, что ее горячее лицо обрызгало моросью. На своих высоченных каблуках она легко взбежала на крыльцо фирмы «Мечты сбываются».

Вестибюль она пересекла, не глядя по сторонам. А ведь было на что поглазеть! Рекламные плакаты фирмы кричали со стен самыми бодрыми и ядовитыми красками. Желающим оттянуться они сулили полеты на воздушном шаре, вечера кальяна, шоколадные обертывания в таинственном подземелье и корпоративный дайвинг. С потолка свисали пухлые гирлянды разноцветных шариков. Девушки-служащие, которые случайно вышли в коридор по делам, все до одной были красавицами или умели казаться таковыми. Даже ствол фикуса в углу игриво извивался штопором.

Все это великолепие Жанна миновала не моргнув глазом. Она толкнула коленом дверь с табличкой «Генеральный директор», проскочила мимо красавицы секретарши, пискнувшей: «Алексей Викторович занят!», и сунулась в следующую дверь, обитую натуральной стеганой кожей.

Алексей Викторович (если это был он) в самом деле оказался занят — он сидел за столом и рассматривал какие-то пестрые бумажки, разложенные перед ним веером. Одновременно он обнимал девичьи бедра еще одной красавицы, которая навалилась ему на плечо грудью и завесила обзор бумажек длинными белокурыми волосами.

— Привет, Вотяков, — сказала Жанна и с размаху бросилась в кресло напротив генерального директора. Усевшись, она закинула ногу за ногу и положила сумочку на директорский стол.

— О, Жанночка, — промурлыкал Вотяков и выглянул из-за белокурой красавицыной гривы, как из-за портьеры. — Всегда рад тебя видеть. Чай, кофе? Круассаны?

— Засунь свои круассаны в задницу, — отказалась от угощения Жанна. — Есть срочный разговор. С глазу на глаз. Сию минуту.

Генеральный директор Вотяков неохотно снял руки с девичьих бедер:

— Яна, занеси мне эти эскизы после обеда. Тут есть о чем потолковать.

Яна послушно собрала бумажки и удалилась.

— Дай закурить, — потребовала Жанна.

— Ты же бросила? Да и я бросил!

— Дай.

Вотяков извлек из стола пачку сигарет, зажигалку и серебряную пепельницу в виде акантового листа. Жанна взяла сигарету. Затянулась она так глубоко, что на выдохе дым повалил у нее изо рта, ноздрей и даже, кажется, из-за воротника. Она блаженно закрыла глаза, минуту просидела неподвижно, потом повернулась к Вотякову:

— Сто раз себя прокляла, что устроила парня в твой бордель. Черт знает что тут творится! Сам ты, может, и ни при чем, но твои халды…

— А, ты про Артема? — догадался Вотяков. — Лично к нему у меня претензий нет. Работает профессионально, заказчики довольны. Недавно освоил новый трюк, сшили ему костюм инопланетянина. Прикольный! Завтра выезд на корпоратив, он в группе. Жан, что случилось-то?

— По-моему, он закрутил с кем-то из твоих кикимор. Мне надо узнать с кем. Срочно и без шума.

Генеральный директор задумчиво потер все три своих подбородка.

— Жанна, ты знаешь, как я тебе обязан, — сказал он. — Для тебя я готов на все, но тут я бессилен. Ты говоришь невероятные вещи. Если Артем где и закрутил, то на стороне. Романы на производстве у нас строжайше запрещены. Их просто нет! Это даже не обсуждается.

— Не смеши! У тебя тут настоящий вертеп. Разве только что, на моих глазах, ты не лапал какую-то девку? Кристина, кстати, в курсе?

— Что ты! Это не девка была, это дизайнер! — всполошился Вотяков.

Его супруга Кристина отличалась крутым нравом и тяжелой рукой. Гневить ее было опасно — все имущество Вотякова на случай внезапных поворотов судьбы было оформлено на жену.

— Жанна, повторяю! — заныл Алексей Викторович. — Падлой буду, если хоть что-то знаю. Я в такие дела не лезу, на выездах не бываю. Я руководящий работник.

— Тогда тащи сюда человека, который все знает! И при этом не будет болтать.

— Это вещи взаимоисключающие. Хотя… Дай мне пару минут…

Вотяков снова мучительно задумался.

— Можно попробовать поговорить с Лизой Гавриленко, — после долгой паузы сказал он. — Это девушка из бухгалтерии, неглупая, хороший квалифицированный работник. Она должна быть в курсе всех дел. Только одна просьба: надеюсь, ты не злоупотребишь моей дружбой и не будешь расспрашивать Лизу про наши с ней отношения.

— Зачем?

— Чтоб потом настучать Кристине, — боязливо пояснил Вотяков, втянув голову в плечи и озираясь на стены, увешанные оптимистичными плакатами.

— Да блуди ты сколько влезет! Зови свою бухгалтершу, а сам сходи куда-нибудь поруководи.

Лиза Гавриленко оказалась такой же писаной красавицей, как и прочие девушки фирмы Вотякова. На ней ловко и тесно сидел деловой костюмчик розового цвета, юбка слегка показывала чудесные узкие коленки. На каждом ногте ее тонких ручек было нарисовано по едва заметному розовому сердечку. Красилась Лиза очень скромно, губки имела бледные, но такие блестящие, что они казались намазанными клеем. Ее серые глаза так и стреляли, и в первую минуту Жанна пожалела, что сама бросилась в вертеп Вотякова — надо было нанять частного детектива. Но теперь отступать некуда, да и время не терпит.

— Я дальняя родственница Артема Немешаева, — постыдно соврала Жанна и сразу поняла, что Лиза ей не верит.

Впрочем, Жанне было не важно, какой предлог для допроса придумать — важно, чтобы ей не соврали.

— Мать Артема, моя троюродная сестра, звонила вчера из Прокопьевска, — торопливо продолжила Жанна. — Артем уже третий месяц не дает о себе знать. Мать вся извелась, я ее успокоила, как могла. Зная характер сына, мать уверена, что тут замешана какая-то девица. Что за девица? Насколько это серьезно? Сердце матери…

— Понимаю, — сказала Лиза, глядя Жанне прямо в глаза и улыбаясь своими наглыми бледными губами. — А с самим Артемом вы говорили?

Жанна слегка и очень естественно покраснела.

— Мне у него неудобно спрашивать, — сказала она. — Все-таки родственники мы дальние, общались мало. И потом, может, и нет никакой девицы…

— Думаете, у такого мальчика может никого не быть? Вы серьезно? — усмехнулась Лиза. — Да половина наших девчонок в него влюблена! Он у нас всеобщий любимец, наш Амур.

Жанна знала, что Артем иногда изображал Амура, спускающегося с небес на балкон заказчика. Был у него для таких случаев и белый костюмчик с юбочкой, и крылья, надевавшиеся как рюкзак. В таком виде Артем доставлял цветы и подарки. Накануне преображения в ангела он тщательно брил ноги и грудь и за это требовал с Вотякова надбавку — за моральный ущерб, как он говорил.

— Все без ума от вашего Артема, даже Тамара, зам по кадрам, — а ведь ей уже почти сорок, — продолжала улыбаться Лиза. — Но старухи не в его вкусе — ему чуть не малолеток подавай. Например, он у Мики Варьку отбил.

— Какую еще Варьку?

Знакомый темный жар бросился Жанне в голову. Теперь покраснела она уже багрово. Нескончаемый банный пот хлынул изо всех ее пор. «Господи, что со мной? Я умираю? Перед этой дрянью?» — со злобой подумала она. Ее руки дрожали, красивое личико Лизы поплыло перед глазами и сплавилось в невнятный ком.

— Вам нехорошо? — всполошилась и Лиза, не переставая улыбаться. — Наверное, возрастное, приливы?

— Пустяки, — выдавила из себя Жанна и приложила к лицу носовой платок, который сразу же стал мокрым. — Это у меня после гриппа бывает. Так что за Варька? Кто кого у кого отбил?

— Варька Фомина — менеджер-организатор, — пояснила Лиза. — На редкость хваткая девка; внешне ничего особенного, но, в общем, недурна.

Жанна кивнула, вполне понимая, что стоит за таким невразумительным портретом.

— Варька работает у нас с весны, поступила простым курьером, — продолжила Лиза. — Жуткая проныра. Сначала, как все новенькие, бегала в кабинет к Алексею Викторовичу (зачем бегала, сами понимаете, так что без деталей). Обычное дело! Шеф Варьку менеджером сделал, и она от него отстала, к тому же новая флористка, Зоя, и Алексей Викторович… В общем, Варька сошлась с Мики.

— Кто такой Мики?

— Мики Селянин, музыкант, хороший такой дядечка. Играет на саксофоне. Когда Артем спускается к заказчику на балкон, то Мики под дверью дудит «Хеппи бездей ту ю». Класс! Короче, Варька не захотела жить с родителями и переехала к Мики. Мики даже боялся, что она женит его на себе, а он еще морально не готов. Вроде бы он и не против был, но знаете, когда мужчина долго живет в свое удовольствие…

— Пожалуйста, ближе к делу, и налейте мне стакан воды, — попросила Жанна.

Голова у нее разболелась настолько, что каждый взмах ресниц был нестерпим и доводил почти до обморока.

— Вам без газа, — догадалась Лиза, открыв холодильник и доставая бутылку воды. — И вот Мики… Ах да, вы просили про Варьку. С Артемом они познакомились в конце июня. Она как раз менеджером стала, Артем увидел ее на планерке и обалдел. Ничего особенного в ней нет, но он обалдел. У него просто челюсть отвисла. Вы, конечно, знаете, как это бывает?

Жанна кивнула и попыталась проглотить таблетку пенталгина, которая застряла в горле. Мозг пылал, глаза заливала грязно-кровавая муть. Неужели все это происходит на самом деле?

Лиза вернулась к своему рассказу:

— И вот Артем стал ходить за Варькой как тень — с отвисшей челюстью, которая с тех пор так и не встала на место. Он и сейчас чумной от любви. Варька немного повыеживалась и сдалась, потому как Мики дядька хороший, но пьющий. А у Артема есть деньги, да и внешние данные — сами видели. Он снял квартиру, и там они с Варькой теперь живут. Кажется, счастливы.

Жанна поняла, что таблетку ей не проглотить никогда. Давясь минералкой, она пробормотала:

— Как живут? Где? Это бред!

— Увы, эта история известна всем. Конечно, вы правы, Артем ведет себя как последний дурак. Не удивляюсь, что он перестал писать и посылать деньги матери, — Варька хапуга и транжира. Артем одел ее как куклу, а она постоянно скулит, что голая, и еще просит. И в квартире у них, мол, кондиционера нет, поэтому…

— Где эта квартира?

— Не знаю. С Варькой мы далеко не подруги. У нее вообще нет подруг, а меня подробности чужой интимной жизни не интересуют. Каждый имеет право на…

— Где эта квартира?! — закричала Жанна хрипло, сумасшедше.

Лиза отпрянула:

— Да не знаю я! И знать не хочу. Но если вы стараетесь ради матери Артема, обратитесь к Мики — он знает. Он туда ходит иногда попросить на опохмел. Адрес Мики есть в отделе кадров. Мики с Варькой сохранил дружеские отношения, и я считаю, что это…

— Подите вы к черту!

Вспоминая о возвращении Страдивари, Вероника всякий раз вздрагивала: как, это было с ней? На самом деле? Даже во сне Вероника никогда ничего подобного не видела. В ее сновидениях повторялись лишь банальные, всем знакомые фокусы: погони на ватных ногах, не приближающие к цели, блуждания по незнакомым улицам, мучительная сдача давно позабытых экзаменов, потери сумок и чемоданов на вокзалах, которые не существуют. Вероника была такая же, как все. Она верила, что прочно стоит на земле, и обычно знала, что и как надо делать.

И раньше Вероника расследовала взрывы и поджоги. То, что случилось у Галашина, напомнило о размашистом стиле 90-х — тогдашние казусы часто разбирали в университете. И не зря! Вероника оказалась права: выход из строя сантехники и потоп на первом этаже подстроены. Эксперты обследовали краны в ванной и подтвердили грубую порчу резьбы.

Вероника воспряла духом. Она нашла частных сантехников, которые обслуживали особняки на берегу Нети. Это были холеные, трезвые, изысканно одетые молодые люди. Они напоминали положительных героев из сериалов средней руки. Сантехники божились, что все краны в доме Галашиных были в идеальном состоянии. Неделю назад именно в гостевой ванной на первом этаже был заменен шланг душа — его зверски закрутил узлом новозеландский родственник. Все краны тогда же с профилактической целью были проверены и действовали отменно. Сантехники предъявили акт об осмотре, подписанный хозяйкой особняка, показали и немалый счет за свой тяжкий труд.

Таковы были первые конкретные результаты. Они радовали мало. Вероника окончательно убедилась, что преступление было хорошо подготовлено и совершено с виртуозным мастерством. Но кем?

Сотрудники следственного отдела проверили всех известных воров, которые в данный момент проживали на свободе в Нетске. Кое-кто имел железное алиби, другие алиби не имели, но все были слишком топорны для такой невероятной кражи.

— Ишь ты, как в кино! Поймаешь вора, Юршева, а на пенсии романчик про это состряпаешь. Может, озолотишься? — пошутил Александр Степанович Егоров, начальник Вероники, тот самый, который про себя звал ее Минтаем. Его прочили в отставку, и на всех теперь он глядел как на потенциальных пенсионеров.

В успех расследования он верил слабо. Юршева девка въедливая, но что она может? Явно дело с картинами провернули гастролеры, специалисты по галерейным кражам. Это ребята ушлые, они давно уже в столицу махнули, если не за кордон. Пиши пропало!

Александр Степанович сочувственно глядел на серьезный нос Вероники. Старому женолюбу думалось о постороннем: «Интересно, есть ли у Минтая мужик? Не жених даже, а хотя бы так, иногда… Для общего тонуса?»

Никаких порочащих слухов про Веронику в следственном отделе не ходило. Александр Степанович прикинул, мог бы сам он подъехать к такой даме хоть разок? Нет, кажется, не смог бы. Поэтому он строго спросил:

— Какие следственные действия намечаешь, Юршева?

Вероника достала из папки бумагу, исписанную от руки твердым угловатым почерком.

— Я составила список всех, кто посещал туалет первого этажа за последнюю неделю, — сказала она. — Большой ванной в это время никто не пользовался — гостей не было, а прислуга моется и стирает в цокольном этаже. Зато в туалет, с которым ванная совмещена, заходили. Конечно, в список попали лишь те люди, которых определенно видели свидетели. Возможно, кто-то неизвестный побывал в туалете, не привлекая к себе внимания. Этот человек тоже мог повредить кран. Но кто он? За неимением других вариантов хочу пока отработать тех, кто в списке.

— И что, есть перспективные фигуры?

— Я думаю над этим. По свидетельским показаниям, чаще всех туалетом пользовался охранник Павел Савельев. Однако на момент кражи у него есть алиби — он вывозил за город дочь Галашина, однако он мог быть сообщником воров и заранее испортить кран. Также за день до преступления именно в этом туалете побывали сотрудники фирмы «Мечты сбываются». Эта контора организовала праздник для галашинской дочки. Горничная Надежда Матвеева показала, что в тот день чаще других наведывался в туалет некий саксофонист, интересный мужчина, по ее словам. Саксофонист оставался в туалете дольше своих коллег и мочился мимо унитаза.

— Это наводит на размышления, — с ухмылкой согласился Александр Степанович. — Поговори с ним по душам, как ты умеешь.

Вероника ответила ледяным тоном:

— Я буду беседовать со всеми людьми из списка. Неясно, что это даст, но пока это единственная зацепка, которую мы имеем.

— Очень даже ничего, — так охарактеризовал знаменитый Евгений Парвицкий свою репетицию с Нетским камерным оркестром.

Играл великий скрипач вползвука, но лицо его вдохновенно увлажнилось, глаза блестели. Коньяк, принятый в «Адмирале», уже не беспокоил пылкий мозг музыканта, а разлился благородным бархатным теплом по жилам, так что Евгений Ильич живо ощущал, как трепещет и живет в нем каждая мышца, каждая клетка. Он любил себя таким. Он предчувствовал великолепный концерт. Оркестр оказался приличным, играл суховато, но точно; дирижер не умничал, но и не трусил. Счастливый жар грядущей удачи уже дышал в лицо Парвицкому. Евгения Ильича даже не заботило, сможет ли местная публика оценить то, что он сегодня сделает.

— Публика? Эти валенки сибирские? — скептически поморщился эксперт Козлов (по естественным причинам — его до сих пор подташнивало — он не разделял счастья друга). — Женя, ты же знаешь, кто сюда вечером притащится: бурбоны-чиновники, которые легко спутают твою игру с дверным скрипом. Придут тетки из музыкальных школ с учениками (я терпеть не могу никаких детей, так же как щенят и котят). Явятся еще те полоумные старухи, что кидались на тебя в аэропорту, — увы, в каждом городе есть энное количество сумасшедших подобного типа. В первом ряду засядут древовидные бизнесмены во главе с Галашиным. Вся эта толпа обладает суконными ушами и приходит в концертный зал исключительно покашлять.

— Есть и другие, — уперся Парвицкий. — И акустика тут неплохая. До идеала далека, но не хуже, чем в «Орфеуме».

— В котором «Орфеуме»?

— Ты должен помнить — в Ванкувере. Мы с тобой там в феврале были.

— О да, отлично помню! Я битый час стоял там вместе с господином Буше в очереди в сортир. Или это не в Ванкувере было? Ты имеешь в виду тот зал, что снаружи вроде универмага, а внутри завитушки? Где я боялся случайно на потолок глянуть, такой там а ля Шагал раскинулся?

— Ну и память у тебя, Витя! — восхищенно заметил скрипач. — Я таких подробностей не заметил.

— И как на сцене чуть не навернулся, тоже забыл?

— Нет, помню: паркет рассохся, и я споткнулся о деревяшку. Зато концерт тогда удался.

— Еще бы не удался! Ты, Женька, обыкновенный гений, потому-то я и дружу с тобой, а не эмигрировал в этот самый Ванкувер. Вдобавок ты нечеловечески благодушен. Это потому, что ты не ел утром семги.

— Что, до сих пор тошнит?

Парвицкий сочувственно вгляделся в морщинистое лицо друга. Виктор Дмитриевич был бледнее, чем обычно. Его губы казались подкрашенными фиолетовой помадой. Даже седовласая шевелюра, обычно стоявшая дыбом, поникла и сбилась на сторону.

— Витя, ты выглядишь скверно. Может, зайдем в буфет, перехватим чего-нибудь? — предложил скрипач.

— К буфетам я пока не готов, — кисло улыбнулся Козлов. — Но переговорить нам надо, да так, чтоб ни души рядом не было. Гримерка не подходит — тесные помещения прослушивать легче всего.

— Ты боишься прослушки? Наткнулся на что-то серьезное?

— Да есть одна идейка…

Подхватив футляр со Страдивари, Евгений Ильич направил эксперта в неуютные коридоры Нетского концертного зала. Друзьям долго не везло. Там, где были подходящие звуконепроницаемые уголки, негде было присесть и даже толком встать. В других местах то и дело попадались навстречу какие-то восторженно улыбающиеся незнакомцы. Они ели глазами великого Парвицкого.

Наконец друзья устроились прямо посреди фойе в тени негустой пальмы. Для комфорта к пальме пришлось подтащить банкетку.

Усевшись, Виктор Дмитриевич начал тихо, но внятно:

— Есть шанс заполучить у Шматько прелестного Серова с лошадками. На эту вещь ты засматриваешься пятый год.

— Витя, это утопия! — вздохнул Парвицкий. — Шматько не коллекционер, а обычный жлоб. Он не отдаст. Мы ведь с тобой столько раз к нему подъезжали!

— На этот раз подъедем так, что он щелкнет клювом и выронит свой сыр. Но для этого ты летишь дальше в Иркутск, а я задерживаюсь здесь.

— Зачем? Надолго?

— На неопределенное время.

Черные как уголь брови Парвицкого удивленно поехали вверх и скрылись под романтически растрепанной челкой.

— Что ты задумал? — спросил скрипач.

— Помнишь сомнительного Коровина, которого мы сегодня созерцали у банкира-погорельца? — вопросом на вопрос ответил Козлов.

— Помню. Дрянь страшная!

— От этой дряни и будем плясать. Мой план прост. Нынче я узнал, как пополняется коллекция Галашина. Чаще всего кураторше — очаровательной грудастой барышне, которую мы видели в галерее, — поставляет товар известный тебе Палечек. Вообще-то иметь с ним дело можно, но всегда надо быть начеку — только зазеваешься, фальшак сунет. Облапошит, а потом начнет ныть: «Ах, извините, ошибка вышла! Вы правы, это не Сверчков! Это неизвестный художник его времени».

Парвицкий нетерпеливо заерзал на банкетке:

— Витя, не тяни! Мне еще надо съесть мой творог и до концерта его переварить. Я тебя не зря в буфет звал — меня там ждут, я заказ сделал.

— Только не буфет! — простонал Виктор Дмитриевич, побледнев до синевы. — Мне дурно даже при мысли о еде. Посиди еще минутку! Обещаю: буду краток, как спартанский царь. Идея у меня мелькнула, когда мы осматривали коллекцию, а теперь я уверен в успехе на все сто процентов. Вникни, какова рокировочка: сначала я Палечеком как следует пугану эту даму, расскажу, какая он шельма, сколько мутных вещей продал, сколько милых женщин с пышными формами заставил безутешно рыдать. Она, кажется, мнительна и боязлива, а главное, этот ее Коровин так безусловно мерзок…

— Зачем мне мерзкий Коровин? — возмутился голодный скрипач.

— Женька, ты большое дитя! Ты сам видел в этой галерее Васильковского. Ну? Заборы, пыль, Полтава — вспоминаешь пейзажик? Так вот, Шматько уроженец Полтавы и обожатель Васильковского.

— Ну и что?

— А то, что, тонко подъехав к нашей грудастой даме, я с полным правом объявлю ее Коровина фальшивкой. Одновременно я посею в ней сомнения насчет Васильковского. Понимаешь, куда я клоню?

— Васильковский тоже фальшак? — удивился Парвицкий.

— Отнюдь! Васильковский как раз великолепен. А главное, Полтава! Далее я слегка давлю на психику дамы, намекаю, чем грозит разоблачение ее сделок с Палечеком, и делаю ей предложение, от которого она не сможет отказаться.

— Старый ловелас! — сказал Парвицкий и подмигнул другу.

— Фу, Жень, какая неуклюжая шутка! Нет, я пообещаю ей молчать о Коровине. Врать, что он подлинный, я не собираюсь, просто буду нем как рыба. Ни да ни нет. Взамен я прошу ее уговорить Галашина, чтоб тот уступил мне недорого своего Васильковского. Заметь, якобы сомнительного. И вот мы с тобой задешево получаем эту полтавскую пыль, чтобы тут же обменять ее на лошадок Серова. Все будут счастливы, включая дурака Шматько. Понял? Каково, а?

Виктор Дмитриевич даже слегка порозовел, излагая другу свою замечательную идею. Парвицкий задумался.

— Заманчиво, не спорю, — наконец сказал он. — Только все это как-то на шантаж смахивает. Я не могу рисковать своей репутацией.

— Тебе и не надо. Рисковать буду я! Хотя, впрочем, какой тут риск? Я же не собираюсь стращать даму при всем честном народе. Мы мирно поговорим где-нибудь в укромном местечке — есть же в этом городе какой-нибудь парк (с ресторанами я пока завязал, семга тут нехорошая). Дама вправе отказать мне, так что свобода выбора у нее имеется. А попытка не пытка!

— Нехорошо как-то, — замялся Парвицкий, но его лицо уже горело, как от мороза.

Невыносимое, алчное желание без особых усилий заиметь лошадок Серова оказалось таким сильным, что Евгений Ильич даже растерялся — он не любил нечестной игры.

— Тебе эту даму совсем не жалко? — спросил он друга.

— Жалко! Немного, — хладнокровно ответил Козлов. — Меня всегда чертовски привлекали женщины с большим бюстом. Но она сама вляпалась в сомнительные делишки с Палечеком, а уж этот перец ее не пожалел. И не пожалеет никогда! Давай и мы будем спокойны на ее счет. Даме, по сути, ничего не грозит: Галашин в живописи полный профан, коллекцию свою не афиширует, после пожара у него забот полон рот. Так что лети спокойно в Иркутск, а я здесь помышкую.

Парвицкий зажмурился и замотал головой, будто пытался избавиться от наваждения или от назойливого комара.

— Лошадки! — промычал он чувственно. — И зачем ты, Витя, все это выложил мне перед концертом? Я был так свеж, так готов… А теперь я неспокоен, и жрать захотелось невыносимо.

— Тогда дуй в буфет прямиком к творожку! Ни о чем не думай и оставь все заботы мне.

Под руку друзья двинулись к буфету. Парвицкий раздраженно морщился. Он чувствовал в ногах особую слабость, которая всегда приходила, когда он волновался или был голоден. Вечерний концерт, который уже существовал у него внутри как радостное, почти свершившееся событие, теперь обещал быть нервным и непредсказуемым.

Козлов шел рядом, бледнел и вздыхал.

— Я тебя, Жень, только до дверей провожу, — предупредил он. — Смотреть не могу ни на какую жратву, даже диетическую. Да и билет на самолет пора сдать, чтоб поменьше в кассе удержали. Ты не думай, ничего противозакон…

Он замолчал, потому что Парвицкий вдруг застыл на пороге буфета как вкопанный и тоже стал сине-бледным, хотя утром семги в рот не брал. Друзья переглянулись. Минуту спустя они со всех ног кинулись назад, в фойе.

Там было тихо и пусто. Пальма млела в лучах послеполуденного солнца, банкетка все так же стояла рядом. Вместе с пальмой она отбрасывала на паркет странную уродливую тень.

Друзья кинулись к пальме, обежали ее кругом, перевернули банкетку, поползали на коленях и заглянули в самые мелкие закоулки. Козлов даже пошарил рукой в кадке, где росла пальма, и сгреб в кучу рыжие камушки, которые толстым слоем лежали поверх земли. Но все было тщетно. Красивый черный футляр, заключавший в себе Страдивари 1714 года, бесследно исчез.

Это он! Никаких сомнений!

Вера Герасимовна считала, что обладает непостижимой интуицией. Примеров тому накопилась тьма. Предчувствия и предвидения никогда ее не обманывали, хотя вспоминались почему-то задним числом, когда оплошность была совершена, и помочь ничем было нельзя.

Однако в тот день шестое чувство заговорило в ней так внятно и громко, что она, не мешкая, потрусила в мастерскую к Самоварову. Уже с порога она заявила:

— Он здесь!

— Кто именно? — не понял Самоваров.

Он, помешивая, распускал в кастрюльке рыбий клей и не был расположен к беседам на острые темы.

— Здесь тот самый негодяй, что метит на мое место, — пояснила Вера Герасимовна. — Я видела, как он шептался с Ренге. И Ренге здесь! Тебя, Коля, это не удивляет?

— Нисколько.

— А еще считается, что у тебя дедуктивные способности! Представь, Ренге, этот прожженный интриган, неизвестно зачем притащился в музей. Не в свою смену, заметь! С утра перебирал во дворе доски и старательно делал вид, что беседует с дворником.

— Дворник тоже в заговоре?

Вера Герасимовна тряхнула головой:

— Никаких вариантов исключать нельзя! До чего хитро задумано — сначала Ренге возится во дворе, потом является его креатура, и они оба просачиваются в кабинет к Ольге.

— Так они у Ольги? Уже просочились?

— Пока нет, но зачем тогда они здесь? Представляю, как Ренге, этот пошлый солдафон, будет порочить меня и превозносить своего дружка. Конечно, у меня нет разряда по биатлону и кучи значков, как у Ренге, но я много лет предана искусству, и потому несправедливо…

— А, так это Бородулин пришел? Отставник, старый друг Ренге? — догадался наконец Самоваров.

Вера Герасимовна всем уши прожужжала, что Бородулин спит и видит себя на ее месте в гардеробе.

— Если бы Бородулин! Пришел совсем незнакомый субъект, хотя я не исключаю, что он тоже отставник. Это мужчина лет шестидесяти с лишком. Для офицера он, правда, довольно плюгав, но ты, Коля, знаешь, какие сейчас офицеры пошли — ни выправки, ни стати. Иностранными языками не владеют, тогда как в фильме «Сибирский цирюльник»…

Самоваров решил успокоить Веру Герасимовну:

— Может, плюгавый отставник не собирается в гардероб? И просто решил навестить приятеля?

— Как бы не так! Они шушукались, и после этого плюгавый стал разгуливать по музею. Бродит туда-сюда — к новому месту работы приглядывается. Хотя… Может, Коля, ты и прав! Если Ренге в гардероб сватает Бородулина, то этого типа он хочет пристроить куда-то еще…

Воображение Веры Герасимовны воспламенялось моментально и жарко, как тряпка, на которую пролили бензин и тут же бросили зажженную спичку.

— Я все поняла! — вскрикнула гардеробщица. — Ренге подсиживает тебя, Коля! Его сегодняшний дружок метит на твое место.

— С чего вы взяли? — изумился Самоваров.

— А зачем этот странный тип застрял в Репинском зале? Ходит, разглядывает экспонаты, бюро стиля второе рококо потрогал. Целых три раза!

Самоваров пожал плечами:

— Ничего удивительного: человек интересуется искусством.

— Как бы не так! За свою жизнь я повидала тысячи любителей искусства, и ни один не выглядел так неэстетично. Да чего мы тут спорим? Выйди и сам погляди. Скорее, пока он еще здесь, в музее!

Самоварову не хотелось глядеть на незнакомца, и он сказал:

— Я занят, клей готовлю. Мне отойти никак нельзя.

— Давай я вместо тебя помешаю, — предложила Вера Герасимовна. — У меня еще лучше получится: женская рука деликатнее. Иди! Достаточно одного твоего зоркого взгляда, чтобы понять — это засланный казачок.

Самоваров неохотно уступил Вере Герасимовне место у кастрюльки и передал палочку, которой размешивал клей. Взглянуть на странного посетителя он решил вовсе не потому, что заподозрил в нем конкурента. Настойчивый любитель второго рококо вполне мог оказаться психически нездоровым типом со склонностью к вандализму. Это страшный сон любого музейщика. К тому же ограбление Галашина оставило неприятный осадок.

Как был, в рабочем халате синего сатина, Самоваров быстро прошел сумрачным служебным коридором. Появившись из двери с грозной надписью «Не входить!» в залах экспозиции, он сбавил скорость, принял деловой вид и даже достал из кармана видавший виды блокнот и карандаш.

Типа, который напугал Веру Герасимовну, Самоваров заметил сразу. Тот оказался не только странным, но и единственным посетителем Репинского зала. Правда, он не проявлял никакого интереса собственно к Репину, чей крохотный этюд к «Запорожцам» — бритый затылок неизвестного казака — являлся гордостью Нетского музея (в честь этого затылка и был назван зал). Зато незнакомец стоял почти вплотную к скульптуре Лансере[18] «Казак в дозоре» и разглядывал ее не мигая.

На вид приятелю Ренге было за шестьдесят. Одет он был в потертую пиджачную пару, сшитую, видимо, на заказ, но очень давно, во времена шикарных клешей от колена и могучих остроугольных лацканов. С тех пор, наверное, и башмаки любителя искусства не чистились. Роста он был небольшого, с реденькими седыми волосами. В профиль незнакомец смотрелся вполне невинно, так что опасаться за прочного бронзового «Казака» не приходилось. Вдобавок смотрительница Чеснокова, уютно развалясь на своем стуле, не спускала с посетителя сонных глаз.

Самоваров по-хозяйски сделал несколько кругов по залу. Странный посетитель оглянулся, некоторое время изучал Самоварова и его халат, затем отвернулся к Лансере. Смотрительница Чеснокова окончательно расслабилась и захрапела. «Чушь какая-то! — с досадой подумал Самоваров. — Боязнь за место в гардеробе скоро доведет Веру Герасимовну до психушки».

Он сунул блокнот в карман, круто развернулся и пошел к себе в мастерскую. Однако в соседнем зале он услышал за спиной дробный стук быстрых шагов. Оглянувшись, он понял, что странный посетитель его догоняет.

— Молодой человек! — взывал незнакомец шепотом, чересчур громким для музея.

В свои тридцать восемь Самоваров отвык отзываться на подобное обращение, поэтому спросил:

— Это вы мне?

— Вам, вам! Вы ведь здесь работаете? Где-нибудь в столярке, верно?

Самоваров отметил, что засланному казачку в проницательности не откажешь. Лицо у него вообще было неглупое, сносно выбритое, но сильно битое жизнью. Самоваров не исключал, что его собеседник втихаря попивает. Глубже всего на лице незнакомца залегли те морщины, которые образуют гримасу трагической маски. Голубые глаза смотрели кротко.

— Я тут хотел спросить… Вы точно из столярки?

— Почти, — не стал спорить Самоваров.

— Тогда вы должны хорошо разбираться в искусстве. Видите вон ту лошадку?

И незнакомец ткнул худым пальцем в сторону Репинского зала.

— «Казака в дозоре» Лансере? Вижу, — ответил Самоваров.

— Красивая штучка, художественная, — похвалил статуэтку незнакомец. — Как по-вашему, сколько такая может стоить?

Самоваров усмехнулся: засланный казачок задал самый банальный вопрос. Так называемых рядовых зрителей часто интересовала стоимость экспонатов. Если бы рядом с привычными табличками в музеях висели ценники, наверное, посетители получали бы от высокого искусства больше эстетического наслаждения. Поэтому, вместо ответа, Самоваров изрек что-то о вечных ценностях.

— Вы меня не поняли, — терпеливо продолжил незнакомец. — Я хотел спросить, сколько такое может стоить в рублях?

То, что речь пошла не о долларах или евро, говорило о скромности и патриотизме странного посетителя.

— Если вы надеетесь приобрести что-то из коллекции музея, то это невозможно, — сказал Самоваров, поглядывая на выцветшие клеши незнакомца. — Вы же не хотите сказать, что у вас самого есть скульптура Лансере?

Незнакомец чуть покраснел и неопределенно улыбнулся.

— Вас как зовут? — вдруг спросил он Самоварова.

— Николай.

— Правильно, Николай — мне мужик, что торчит во дворе, так и сказал: «Идите к Николаю». А еще он сказал, что человек вы хороший и с вами можно иметь дело. В том смысле, что вы скупаете всякие старые штуки.

— А что у вас есть? — спросил Самоваров сдержанно, но с заметным блеском в глазах.

Сам он собирал самовары и старинные чайные принадлежности. Подозрительный незнакомец о самоварах не заикался, но сосватать родному музею что-то стоящее (неужели Лансере?) Самоваров тоже был не прочь.

Они отошли в сторонку, подальше от Репина. Незнакомец своих карт раскрывать не стал. Он тихо улыбался, косился по сторонам, но как на прямые, так и на окольные расспросы не реагировал. Он то чуть краснел, то бледнел, иногда даже порывался что-то сказать, но сдерживал себя, мялся и увиливал.

Чутье коллекционера подсказало Самоварову, что посетитель в клешах — фигура перспективная. На скупщика краденого не похож, а вот на тихого алкоголика, который тайком от жены таскает вещи из дому, похож, и даже очень. Если то, что он собирается сбыть, стоит хлопот, можно с ним поработать. Или с его гипотетической женой.

— Вас-то самого как зовут? — поинтересовался Самоваров.

— Юрий. Юрий Валерьевич. Юрий Валерьевич Сахаров, — представился незнакомец до того смущенно, что Самоваров заподозрил, не врет ли он. — Вы не думайте, академику Сахарову я не родственник, просто однофамилец, — добавил незнакомец, снова краснея. — Меня на работе из-за этого вечно дразнили. Беззлобно, конечно, но все-таки… В те времена фамилия Сахаров — это вам не кот начхал. Большая политика! Ой, знаете, я очень спешу. Дела ждут, дела! До свидания, очень рад был познакомиться.

И странный Сахаров, будто спохватившись, засеменил к выходу.

Многие, особенно женщины, говорили Самоварову, что в его взгляде, улыбке, выражении лица есть что-то такое, что невольно вызывает доверие, располагает к откровенности. Комплиментам он никогда не верил, но сейчас решил поднапрячься и пустить в ход свое обаяние. Он нагнал Сахарова, улыбнулся так мило, как только смог, и сказал:

— Я тоже рад знакомству, Юрий Валерьевич. Очень рад. Надумаете — забегайте. Посидим, потолкуем.

— Обязательно, — пообещал Сахаров.

Пообещал так неискренне, что Самоварову пришлось выложить последний козырь — весьма сомнительный, который мог все испортить.

— Очень, очень рад, поверьте, — повторил Самоваров. — Сейчас обед. Может, сходим пивка попьем?

Трагическая маска Сахарова немного разгладилась. Его глаза потеплели, но тут же уперлись в табличку с изображением стрелки и надписью «К выходу». Бормоча «Обязательно, как-нибудь!», Юрий Валерьевич удалился.

Самоваров вернулся в Репинский зал и подошел к скульптуре Лансере. Она была в полном порядке: миниатюрный казак весело гарцевал на скакуне размером с недельного котенка. Непонятно, что пленило в ней Сахарова — ведь он не удостоил взглядом ни Репина, ни Врубеля.

Сахаровым надо заняться! Он странен, он подозрителен. Кроме его интереса к цене скульптуры, Самоваров выяснил лишь одно: Юрий Валерьевич не дурак выпить. Остальное нужно срочно разузнать хотя бы у гардеробщика Ренге.

Красавицы фирмы «Мечты сбываются» знали себе цену. Поначалу они смотрели на следователя Юршеву сверху вниз. Во-первых, Вероника не дотягивала до модельного роста, а во-вторых, была не слишком красива.

Известно, что любую некрасоту можно подправить разумным макияжем, но Вероника и этого не делала. Зато иронические улыбки она встречала ледяным взглядом, без всякого стеснения грызла карандаш «Конструктор» и так умела задавать неудобные вопросы, что красавицы быстро поджали хвосты и вытянулись в струнку.

Причем не только красавицы. Сам генеральный директор Вотяков тупо сидел перед Вероникой и силился вспомнить хоть что-то про мероприятие, которое его фирма провела в доме Галашиных 8 сентября.

Пот лил с Алексея Викторовича градом. Его элегантный светлый костюм даже промок на спине. Однако потоотделение ничуть не помогало работе мысли. Язык лидера индустрии развлечений заплетался так, что Вероника задумалась, не слабоумен ли господин Вотяков.

Рядом со столом шефа навытяжку стояла бухгалтерша Лиза Гавриленко. В ее розовых пальчиках дрожали финансовые документы по дню варенья Анджелины Галашиной. Красавица секретарша в это время пыталась подсунуть Веронике крошечную, на один глоток, чашечку кофе с крошечными, на один укус, пирожными.

На чашечку Вероника смотрела с презрением. У себя в следственном отделе она пила растворимый кофе из огромного мужского бокала, на боку которого грубо были намалеваны щит и меч. Она настолько была устойчива и невозмутима, что даже после литра кофе спала как убитая.

— Сосредоточьтесь! Расскажите о самых мельчайших деталях, — требовала Вероника от Вотякова.

Тот, хотя не помнил вообще ничего, для приличия закатывал глаза под лоб. Перед Вероникой лежал список всех устроителей праздника. Она сличала его со своим списком посетителей галашинского туалета. Заодно она фиксировала алиби шоуменов на вчерашнюю ночь.

Кое-какие результаты уже были. В самый конец списка подозреваемых пришлось поставить молоденькую флористку Зою Воробьеву, которая накануне праздника вместе с дизайнером Яной Друкарь украшала интерьер особняка. Испортить кран в туалете Зоя не могла. Девушка оказалась очень стеснительной и, поскольку на первом этаже постоянно торчал красавец охранник Куринец, она так и не рискнула протопать перед ним в сортир. Бедняга терпела, пока микроавтобус не отвез декораторов назад, в офис. Там она пулей метнулась в дамскую комнату. Это подтвердила, ухмыляясь, Друкарь.

Сама Друкарь застенчивостью не отличалась, но прошлой ночью тусила в клубе «Тимбукту». Она обещала представить кучу свидетелей.

Саксофонист Михаил Селянин, которого все с нежностью звали Мики, особенно интересовал Веронику — именно он мочился у Галашиных мимо унитаза. Его телефон пока не отвечал, но алиби Мики имел железное: прошлую ночь напролет он играл на свадьбе в Привокзальном поселке.

— Мики по мобильному недоступен: явно спит с похмелья, — сказал Вотяков. — Это ничего! К вечеру будет в форме, как огурчик. У него в 22.00 выезд на корпоратив, и он еще ни разу нас не подвел.

Тепло отозвался руководитель и о двух других участниках дня варенья — клоунах Тепе и Мыше. Это была пожилая пара, ветераны цирка, инвалиды второй группы. Несмотря на юность, проведенную на трапеции, они вряд ли грабили Галашина, поскольку уже пятый день находились в отпуске на территории Украины, в городе Кременчуге. Там проживала сестра Тепы, которого в миру звали Григорием Пимоненко.

— Теперь я хотела бы встретиться с Артемом Немешаевым, — заявила Вероника. — На празднике он изображал Карлсона. Насколько я понимаю, Карлсон спустился с крыши. Немешаев что, акробат?

— Нет, альпинист, — уточнил Вотяков.

— Скалолаз, — поправила флористка Зоя и покраснела так густо, что тайны ее девичьего сердца стали понятны всем собравшимся.

— Интересно, — небрежно бросила Вероника, хотя ей стало более чем интересно. — Мобильный телефон Немешаева тоже не отвечает. Вы утверждаете, что парень зарегистрирован в общежитии пищевого техникума. По моей просьбе туда позвонили, и выяснилось, что никто его там не знает и никогда не видел.

— Станет Артем торчать в такой дыре, — ухмыльнулась Яна Друкарь.

— Тогда где он живет? И где может быть сейчас?

Красавицы фирмы «Мечты сбываются» скрестили взгляды. Тень улыбки скользнула по их гладким лицам. Вероника радостно насторожилась.

— Где Немешаев? — повторила она грозным голосом.

— Он, кажется, отгулы взял, — пискнула флористка Зоя, снова заалев.

— Точно, взял. А где он сейчас, у Варьки спросите, — холодно добавила бледно-розовая бухгалтерша Лиза.

— У какой еще Варьки? У Варвары Фоминой, менеджера? Той самой, что организовала праздник у Галашиных? — наступала Вероника.

Лиза ответила утвердительной злорадной улыбкой.

— Фомина тоже взяла три дня за свой счет, — растерялся генеральный директор. — Куда это вы клоните, Лиза?

Лиза улыбнулась еще ядовитее:

— Все просто: у Варьки с Артемом роман. Они живут вместе.

Вотякова снова бросило в пот, и он зажмурился, как под душем. Теперь стало понятно, зачем приходила Жанна и что она узнала. Это пугало Алексея Викторовича сильнее, чем чье-то непонятное ограбление. Если Жанна, баба крутая, взбесится…

— Где они живут? Адрес? — требовала между тем Вероника. — Только не говорите про общежитие пищевого техникума.

— Артем где-то снимает квартиру, — равнодушно сказала Лиза. — Адреса я не знаю. Мне ни к чему.

— Может, вы в курсе? — повернулась Вероника к юной флористке.

Та тоже не знала и, скорее всего, о романе Немешаева слышала впервые. В ее глазах стояли, дрожа, блестящие детские слезы.

— Может, родители Фоминой знают, где их дочь? — спросила Вероника. — Прописана она в их квартире…

Белокурая дизайнерша Яна фыркнула:

— Варька с родней на ножах — считает их лохами, презирает. Нечего туда соваться. Уж если кто в курсе, где Варька, так это Мики Селянин.

— Саксофонист? — уточнила Вероника.

— Он самый.

— Но Мики с Варькой давно расстались, — запротестовала красавица секретарша. — Теперь они чужие люди.

Яна не согласилась:

— Ты что, Мики не знаешь? Я сама слышала, как на прошлой неделе он по телефону просил у Варьки сотню на опохмел. Наверное, она согласилась, потому что Мики сказал: «Харэ, я к тебе домой сейчас прямо и подскочу». И поскакал.

— А сам Мики где живет?

— Ну, это не секрет, это все знают, — облегченно вздохнул Вотяков. — Записывайте адрес: Академика Докучаева, 7, квартира 118. Сейчас он, скорее всего, немного нездоров после вчерашней свадьбы. Спит — у него только в 22.00 корпоратив. Если он сможет…

— Сможет, — заверила Вероника, и все поняли, что так и будет.

Когда Вари рядом не было, Артем переставал чувствовать себя всемогущим. А ведь именно таким он сделался в последние дни: все ему удавалось, все шло как по маслу. Варя восхищалась своим героем. Новая жизнь была так близка, как близко завтрашнее утро. Последние унизительные минуты в квартире Жанны Артем старался забыть, зачеркнуть, заесть сладким — тем, что у Галашина прошлой дождливой ночью он сделал невозможное. От этого до сих пор кружилась голова. Сейчас весь город только и говорит, что об ограблении банкира. Артем об этом вспоминал — и помогало. Когда он чуть вразвалку шел от Жанны со своей тяжелой сумкой, то заметил, что все девушки на улице жадно смотрят на него. Они ничего не знают, зато чувствуют; они любят сильных и жестоких. Он теперь такой.

В знакомой темноватой квартирке его ждала Варя. Она лежала на тахте, задрав на подоконник свои тонкие красивые ножки. Артем знал, что под халатиком у нее ничего нет. Он бросился к ней, но она оттолкнула его локтем, взяла его сумку и начала в ней рыться. Заглянув в тяжелый мешочек из-под кроссовок, она спокойно сказала:

— Неплохо. Все настоящее? Даже сапфир? Жаль, продать это придется только в Москве. А денег раздобыл? Ты ведь обещал.

Артем вынул из кармана толстую пачку купюр и подбросил над Варей. Он хотел, чтобы получилось красиво, чтобы деньги закружились, как осенние листья. Однако слежавшиеся купюры упали почти все враз, большой рыхлой кучей.

— Фу, — сказала Варя, — сам будешь подбирать!

Артем ничего подбирать не стал. Он опрокинул Варю на тахту и так задрал ее халатик, что под розовым шелком скрылось ее серьезное личико. Варя тоненько завизжала: она любила подобные штуки. У Артема никогда раньше не было такой красивой, горячей и бесстыдной девчонки, которая всегда его хотела. И он ее всегда хотел. Чем дальше, тем чаще и сильней. Разве не это называют любовью?

Когда Варя оделась и причесалась, то стала еще прелестней. Артем снова попробовал ее раздеть и растрепать. Его трясло от возбуждения.

— Уймись, — сказала Варя и, обороняясь, выставила в сторону Артема фен с колючей насадкой. — Не подходи ко мне ближе, чем на метр, а то я тоже не выдержу, и мы будем трахаться до завтрашнего вечера и никуда не улетим. И ты станешь инвалидом труда.

— Я согласен, — улыбнулся Артем.

— А я нет. Нам завтра в шесть пятьдесят лететь. Пора собираться! Я сейчас съезжу к родителям и заберу кое-какие вещи. У меня там такие чудные босоножки остались! И шубка лисья.

— Не уходи! В Москве купим тебе все новое. У нас есть деньги.

Варя, натягивая колготки, кивнула на разбросанные купюры:

— Это, по-твоему, деньги? Это слезы! И картин у нас всего две — хорошо, если хватит на самое необходимое. Только бы за границу выбраться, а уж там устроимся!

Артем помрачнел:

— Интересно, как? На что жить будем? Ты будешь снимать мужиков, да?

— Не говори глупостей, — отмахнулась Варя. — Если б я хотела, давно бы этим занялась, а я возилась с тобой, как последняя дура. Я не могу без тебя жить и буду всегда с тобой. А сейчас — пока!

Она хлопнула дверью. Артем сидел на тахте и глядел на разбросанные деньги. Многие купюры были неновые, другие свеженькие, яркие и казались ненастоящими. Артему захотелось расплакаться. Варя ушла, и его будто от сети отключили — был супергерой, а остался мальчик-троечник. Неужели так будет всегда?

Он не торопясь собрал деньги, положил в карман. Пошел на кухню, поставил чайник, заглянул в холодильник. Там белело единственное яйцо. В самый угол сиротливо забилась коробочка йогурта с черносливом, который Артем терпеть не мог. Артем достал тощий, почти пустой пакет с майонезом, огляделся вокруг. Хлеба видно не было. В пачке из-под печенья остались крошки и мелкие обломки. Артем выпил яйцо, почаевничал с этими крошками и стал ждать Варю.

Время тянулось ужасающе медленно. Но когда раздался звонок в дверь, Артем посмотрел на часы и понял, что просидел в пустой квартире всего сорок минут. Неужели Варя так скоро справилась со своими делами? Или она решила плюнуть на шубку, вернуться и любить, любить его?

Он сорвался с дивана, бросился к двери, открыл. На пороге стояла Жанна. В первую минуту Артем не поверил своим глазам, хотя узнал не только ее лицо, но и ее красный жакет, и красное с белым платье (оно особенно тесно и выгодно облегало Жанну), и даже красные лодочки на невозможных каких-то каблуках. Все это Артем видел, все это водил в «Адмирал», все это было восхитительно, все это он не любил. Только теперь он понял, насколько не любил.

— Привет, — сказала Жанна тихо, но голос ее чуть дрожал — то ли от ярости, то ли от смущения.

Она сделала шаг в прихожую, закрыла за собой дверь. Прошла в комнату, осмотрелась, усмехнулась. Она увидела дешевые обои, случайную обшарпанную мебель, покрытую пылью. Присутствие женщины все же чувствовалось — на спинке стула громоздились какие-то тряпки, причем верхним был небрежно скрутившийся жгутом белый лифчик небольшого размера. И пахло тоже женщиной — духами средней руки. Раскладной диван придвинут к окну, белье на нем недвусмысленно смято, матрас свесился до пола. На подоконнике какие-то тюбики, заколки, смятые косметические салфетки со следами помады. Неряха! Тварь!

Жанна повернулась к Артему.

— Ну что, мой мальчик, — улыбнулась она; губы ее подрагивали, хотя глаза оставались ледяными. — Наигрался в секреты? Вот уж не думала, что все окажется так пошло, так убого. Молчи! Извиняться не надо. Противно!

Артем и не извинялся. Он вообще не мог сообразить, что делать, что говорить, как себя вести. Он стоял перед Жанной большой, испуганный и жалкий. Ему было стыдно и страшно. Ну да, троечник! Когда-то давно был таким, и вот снова…

Жанна почувствовала его ужас, и ее губы перестали дрожать. Она уселась на старомодный стул с вытертой бордовой обивкой и высоко закинула ногу за ногу. Ноги были красивые, сильные. Сквозь тончайшие колготки просвечивал живой балийский загар, красные туфли поблескивали плотоядно. Красное с белым платье плотно облегало тело, и Жанна нарочно так выгнула спину, чтобы в вырезе, тесно сдвинувшись, показались ее прекрасные смуглые груди.

Артем молчал. Жанна поняла, что может сейчас его затравить, и ей стало весело.

— Ты, Тема, что, язык проглотил? — спросила она. — Нечего сказать?

— Ну почему? — промямлил Артем.

Он все-таки зашевелился, потоптался немного и тоже сел на стул.

— Жанна, честно, я не хотел… Но так уж случилось. Прости, если сможешь…

— Что за лепет? — возмутилась Жанна. — Возьми себя в руки и отвечай, как мужик. Нашкодил — отвечай. Кто она, эта тварь?

Артема передернуло, но все-таки он ответил:

— Девочка одна. С работы, менеджер. Не называй ее тварью.

— Ты не можешь запретить мне называть вещи своими именами! Я выражаюсь еще мягко и прилично, потому что сучка, которая кормится за счет альфонса…

— Перестань, Жанна! Я понимаю, что я дерьмо, но она… Да, мы с ней любим друг друга. Так вышло. Никто не виноват. У нас с тобой тоже были хорошие дни, и ты тоже не виновата…

Жанна расхохоталась. Ее зубы были белее снега — все тридцать два.

— Уморил! — сказала она. — Вот уж не думала, что ты начнешь сыпать фразами из сопливых сериалов. Я думала, эту лабуду смотрят только пенсионерки. Так вот как ты развлекался, пока я работала, — секс с кем попало и сериалы для бабушек?

Артем побурел, набычился, но голос его так и не окреп:

— Жанна, прости, если сможешь. Все равно ничего изменить нельзя. Ты умная, ты хорошая, ты все понимаешь. Человек не всегда может с собой сладить. Помнишь, что ты говорила в Балыкче?

— Помню. Ты тогда тоже был другим.

Жанна кривила душой. Когда они познакомились полтора года назад на турбазе «Алтайские просторы», он был точно такой же, как теперь.

На турбазу Жанна попала по совету подруги Людки. У той тоже не клеилось с мужчинами. Но забыться и получить немного женских радостей Людка ездила не в Турцию и не в Египет, как большинство успешных неприкаянных дам.

— Жанна, пойми, все эти восточные аниматоры — фуфло, — говорила Людка. — Да, у такого глаза как сливы, язык (и не только) до колен. Но ведь это профессионал. Он с тобой сюсюкает, а на уме горбоносая законная жена и куча детишек, которым надо заработать на рахат-лукум. Заработать на тебе! Обидно, согласись. Нет, настоящие мужики — это туристы, альпинисты и скалолазы. У них все по правде.

— Что именно? — фыркнула Жанна.

— Все! Железные мускулы, сила, надежность. Они верные и честные. Они не просят якобы взаймы на лечение бесконечно умирающей тети. Они неприхотливы, как горные козлы, в постели могучи, как мамонты. Они сами прочистят на твоей кухне раковину и сварят супчик, если до этого дойдет. Когда любовь все-таки угаснет, они не стянут на память твой кошелек. Правда, больше чем на пару недель меня с ними не хватает, зато какая это пара недель!

— Надо подумать, — заинтересовалась Жанна.

— Думай. Но если рискнешь ехать на базу, не вздумай влипнуть в какой-нибудь настоящий поход по диким тропам. Это каторга! На базе есть все, что надо, — спортзал, бассейн, сауна. Шлифуй себя там.

Жанна посмеялась и решила попробовать. В первый же день на базе она, как и советовала Людка, отправилась в спортзал. Подруга не соврала: Жанна увидела там столько тренированных, крепких и сексуально притягательных мужчин, что в глазах зарябило. Она подумала, что в таком малиннике трудно будет кого-то выбрать.

И в эту минуту в спортзал вошел Артем. Проблемы выбора мигом отпали. У Жанны в присутствии мужчины так не кружилась голова уже лет пятнадцать. Артем был большой, молодой, загорелый — не во всяком мужском журнале увидишь такое безупречное тело. И лицо под стать: жесткое, правильное, красивое, только светлые глаза поставлены слишком глубоко и близко к переносице, отчего взгляд мрачноватый, даже с угрозой.

Этот взгляд и добил Жанну. Как женщина опытная, она легко познакомилась с молодым человеком. Через полчаса они были уже в постели, и Жанна решила, что две недели женского счастья — это маловато. Она узнала, что Артем из Красноярска, что он кандидат в мастера по скалолазанию, бредит спортом, перебивается неверными заработками промышленного альпиниста, не женат, страстен и простодушен. Через три часа они уже уговорились: когда отпуск Жанны закончится, они вместе поедут в Нетск, где будет Артему и работа, и возможность тренироваться, и стол, и дом, и вечная любовь женщины незаурядной. Во всяком случае, таких, как Жанна, раньше Артем не встречал.

И вот теперь он — все такой же прямодушный и могучий, все с теми же умопомрачительными плечами и холодным взглядом неразумного зверя — сидит на облезлом стуле и говорит, что кого-то любит. Но Жанна знала: он не может любить! Он может только есть, спать, лазать по горам и заниматься сексом. Он лишь здоровое тренированное животное. Ему все равно. Он возбуждается даже от вида женской расчески. Он смотрит передачу «Голые и смешные», следит за тамошними грудями и тут же тянет Жанну в постель. Он прямолинеен, он неутомим. Он бесконечно красив. Он единственный. Он может причинить боль, но эта боль слаще, чем любая радость, но без него. Он — все.

— Прости, Жанна, — бубнил Артем. — Клянусь, я не хотел. Я, честно, любил тебя…

— Это от большой и светлой любви ты меня обокрал? — вдруг взвилась Жанна, вспомнив его равнодушное, лживое бегство и пустую шкатулку. — Значит, схватил все, что плохо лежит, и потащил своей шлюшке?

Артем уперся локтями в могучие колени и закрыл лицо руками.

— Я виноват, — глухо пробормотал он. — Я тебя разлюбил. Я встретил другую. Ведь так бывает! И я уже извинился — сколько можно про это нудеть? Все, что я у тебя взял, здесь. Могу вернуть. Если только…

Если Жанна заберет свои деньги и вещи, им с Варей придется туго. Как скверно!

Артем выпрямился. Жанна не на шутку его разозлила. Он теперь ненавидел ее всю до капли — ее справедливые слова, ее улыбку, ее туфли, ее ревность, ее деньги, ее ненасытную любовь. Он знал, чего сейчас, как и всегда, хочет от него эта проклятая женщина. У, сучий этот взгляд, такой знакомый! Еще говорят, что только у мужиков одно на уме!

— Ты притворялся, ты лгал, ты опустился до воровства, — не унималась Жанна. — Ты брал мои деньги, не краснея, без счета, как проститутка — и за то же самое! И все для того, чтобы содержать свою девку? Сейчас ты ноешь, что разлюбил. Почему ты раньше не сказал мне об этом? Ушел бы по-хорошему. Если ты нуждаешься, почему не попросил взаймы, как друг, а украл, как урка?

— А ты бы дала взаймы? — удивился Артем.

— Не знаю. Возможно. Но время упущено! Теперь ничего не вернешь — ты сам так сказал!

— Вот тут ты, Жанна, права на все сто, — согласился Артем. — Значит, чего разговоры разговаривать? Забирай свои побрякушки; еще раз извиняюсь — бес попутал. Если дашь мне небольшой кредит, то спасибо, а на нет и суда нет.

Жанна медленно встала со стула. Она больше не улыбалась. Ее глаза сузились, и лицо стало жестоким.

— Ты меня еще и судить собрался? — усмехнулась она. — Как бы не так! Не суй мне в руки свою воровскую добычу. Ты свое дело уже сделал! Теперь у тебя выбор очень небольшой, есть лишь два варианта. Первый: ты возвращаешь все украденное в мой дом и возвращаешься сам. Тогда все будет по-прежнему, я все забуду, и никто ничего не узнает.

— Жанна, ты с ума сошла! — шарахнулся от нее Артем. — Как это по-прежнему? После всего, что было, ты сможешь со мной…

— Смогу. Я теперь поняла, какой ты. Я спокойно обойдусь без твоей любви — ее не существует в природе. Ты просто красивый кусок мяса. Мне будет довольно твоего тела и твоей молодой прыти. Покуда сможешь меня удовлетворять, будешь рядом. Оплошаешь — до свидания.

— Жанна, я тебя не узнаю! Зачем ты говоришь такие гадости?

— Какие? Что ты спишь с женщинами за деньги? Гадости тут не слова, а то, что ты делал. Это твой бизнес, так ведь? Можешь его со мной продолжать, только аккуратно — чтоб не бегал по шлюхам, я за тобой прослежу.

— Ты сама старая шлюха! — взорвался Артем. — Дырявая кошелка! Да, я трахал тебя за деньги! Как и другие — наверняка такие были, потому что бесплатно ты никому не нужна. Убирайся вон, поганая сука!

Жанна немного побледнела, но не повела и бровью, только улыбка ее растянулась зловеще.

— Ты не можешь прогнать меня из квартиры, снятой на мои деньги, — сказала она очень тихо. — А вот я тебя могу. Почему, Тема, ты не интересуешься, какой у тебя вариант номер два?

— Не надо мне твоих вариантов! Катись отсюда!

Жанна невозмутимо продолжила:

— Выбирать все равно придется. Вариант второй: поскольку ты меня ограбил, ты садишься в тюрьму. Мало тебе не будет — заслужил; ты знаешь мои связи. Заявление вчерне я уже написала. Оно лежит в моем офисе. Вызвать полицию к себе домой я могу в любую минуту. Думай, детка!

Артем молчал. Он не умел разбираться в житейских сложностях и просчитывать головоломные комбинации. Вот Варя, та всегда могла выкрутиться из любой передряги. Теперь Артем знал лишь одно: хорошо, что Варя ушла и не слышит всего этого ужаса, не видит Жанны и его позора.

Вдруг в его нерасторопном мозгу мелькнула светлая мысль. Хотя все внутри у него клокотало, он постарался сказать спокойно:

— Черт, вот задачка! Приперла ты меня к стенке, сознаюсь. Да, я тебя кинул. Я полное дерьмо — кажется, это я уже говорил. Сам во всем виноват! Теперь что делать — два варианта так два варианта. Но пойми, Жанна, мне нелегко. Дай сутки на раздумье. Только двадцать четыре часа!

— Ни часа, ни получаса, — отрезала Жанна. — Пяти минут тебе будет довольно. При твоих-то убогих мозгах и этого много! Сиди, не трепыхайся и думай быстро. У меня дела, я не могу тут торчать до вечера. Или ты едешь сейчас со мной, или я еду одна сам знаешь куда. Все просто.

Он замер на стуле, нахмурился, и со стороны могло показаться, что он думает. Но разве мог он сейчас соображать, решать, взвешивать? В голове пудовым молотом стучала бешеная кровь. Ничего, ничего не поправишь!

Артем тупо следил, как Жанна расхаживает по комнате, трогает вещи, заглядывает в окно. Узким носком кроваво-красной туфли она подбросила валявшуюся на полу тряпку — кажется, это новый Варин топ — и с наслаждением наступила на тонкую ткань, пригвоздила каблуком. Затем она провела пальцем по пыльной крышке стола, поморщилась:

— Как ты мог, Тема, приходить в такой свинарник?

Артем молчал. Жанна продолжала:

— Ты всегда был опрятен — значит, это пассия твоя растрепа. Ну конечно! Разбрасывает барахло по комнате, не прибирается. Волосы застряли в расческе — какая гадость! Заметь, крашена она в самый вульгарный цвет… Белье на кровати несвежее. Неужели ты на э т о ложился? А тут что? Какая-то тарелка на стуле, что-то на ней засохло, рядом нестираные колготки. Фу! Стошнить может. И всюду какие-то пакеты у нее валяются, тряпки… А это что такое? Боже!

Артем рванулся к ней, но не успел — она уже вытащила из большой брезентовой сумки толстый темный рулон.

Брезгливо отставив мизинцы, Жанна рулон развернула. Перед ней оказалось что-то слабо отблескивающее, коричневое. Какая-то картина. Какие-то темные, небрежно растрепанные деревья. Масляно-желтый ручей. Низкие тучи. Мельница.

Мики Селянин был крупный стареющий блондин. Когда-то он выглядел импозантно. И ныне он выглядит солидно, надев белый смокинг с бабочкой из белого глазета (этот парадный костюм сейчас аккуратно разложен на трех стульях посреди комнаты). Издали смотрится. Потому что годы всегда берут свое, и Мики стал стремительно выцветать. Его белокурый кок а-ля Элвис давно посерел и поредел. Пришлось отпустить патлы, которые сзади свисают на воротник (не то чтобы Мики примкнул к моде рокеров — просто ему лень ходить в парикмахерскую). Некогда голубые глаза саксофониста стали почти белыми. Можно бы сказать, что все краски покинули Мики, если б не осталась одна, делающаяся все ярче и гуще день ото дня. Эта краска — благородное бордо. Лицо Мики, его блестящая лысина, его широкая шея, а часто и крупные музыкальные руки именно этого цвета.

Когда следователь Вероника Юршева нагрянула к Селянину, она боялась, что музыкант беспробудно спит. Об этом предупредил генеральный директор Вотяков. Вотяков ошибся: Мики бодрствовал. Следователя он принял на кухне и долго пытался потчевать грубо нарезанной брауншвейгской колбасой и водкой «Слеза России». Сам он уже поправил здоровье и тем и другим. Также на столе стояла трехлитровая банка, в которой не было ничего, кроме мятых бурых листьев. Но Мики уверял, что еще полчаса назад в банке содержались огурчики, хрустящие, как первый снег, и целительный рассол, который поднял бы на ноги и мертвого.

Вероника долго отбивалась от гостеприимного хозяина. Наконец, с великим отвращением она таки съела кусок колбасы. Жуя, она очень жалела, что не прихватила с собой к Селянину кого-нибудь из оперативников поздоровее. Но дело не терпело промедлений.

— Я бы хотела, Михаил Игоревич… — начала она.

— Мики! Только Мики! — запротестовал саксофонист. — У нас, людей искусства, так принято — без церемоний. А я буду звать вас просто…

— Вероника Витальевна.

Мики закатил бесцветные глаза к потолку и сказал со вздохом:

— Вероника — красивое имя. Я знал когда-то Веронику… Да, признаться, и не одну, и не двух. Вы только не обижайтесь, дорогая, но вашему типу красоты это имя совершенно не подходит. Уж извините, ваши родители промахнулись. Вас надо было назвать Гертруда. Или Раиса. Хотите, я буду звать вас Раиса?

— Не хочу, но мне все равно. Мне нужно, чтоб вы ответили на несколько вопросов, — сказала Вероника равнодушно.

— Заметано! Раиса! — обрадовался Мики. — Налить вам водочки? Ваш тип красоты — поверьте моему опыту — предпочитает вину и прочей сомнительной бурде хорошую беленькую. Пьете вы много, долго не хмелеете — угадал? — но в какую-то минуту в вас вселяется черт. Сначала вы снимаете платье и начинаете танцевать на столе, потом засыпаете на трое суток. Что, признайтесь, в точку?

Вероника начала терять терпение:

— Гражданин Селянин! Если вы не сосредоточитесь, я буду вынуждена вызвать наряд, и вас доставят для дачи показаний в отделение. Вы этого хотите?

— Нет, — признался Мики. — Я хочу совсем другого: сыграть вам «Путников в ночи».

— Вот уж не надо! Мне некогда.

— Не отказывайтесь! Потому что без этого я не скажу вам ни слова, хоть режьте. Когда вы только зашли сюда и сморщили свой носик, я сразу понял: этой женщине нужна любовь. И музыка. У вас в глазах бездна грусти. Не надо этого стесняться! Признайтесь, когда вам в последний раз играли «Путников в ночи»? Когда последний раз вас осыпали лепестками роз? Когда вы в последний раз целовались?

Вероника нахмурилась. Она могла ответить лишь на последний вопрос, потому что два первых были слишком глупы. А целовалась она последний раз на сабантуйчике в честь 8 Марта. Давно! Да, было такое дело, было, но не танцы же на столе! Поцелуй случился на полутемной лестничной площадке последнего этажа следственного отдела. Со следователем Залиловым. Женатым. Противные остались воспоминания.

Мики тоже поморщился, но от других причин. Он достал из буфета пакет соды, насыпал столовой ложкой на толстый язык изрядную горку и запил водой из-под крана. После этого он начал играть на саксофоне.

Играл Мики действительно хорошо, с чувством. Правда, так думали не все: скоро раздался немузыкальный металлический стук, проникавший снизу по водопроводной трубе. Стал даже слышен чей-то невнятный голос. Мики прервался на секунду и сказал злорадно:

— Соседка, старая грымза. Ну ее на… Слушайте музыку, Раиса!

Когда он закончил, Вероника с неприязнью покосилась на потертый футляр его сверкающего инструмента (сразу вспомнилась скрипка Страдивари!) и приступила к допросу.

— Я хочу расспросить вас о Варваре Фоминой, — сказала она сухо и раскрыла блокнот. — Как давно вы знакомы, что можете сказать о ее характере, образе жизни?

Мики выпучил белесые глаза:

— Варька что-то натворила? Скажи, Раиса, не бойся, я тебя не заложу. Проворовалась девка?

Веронике переход на «ты» не понравился, но она знала, что некоторым так легче разговориться. Она спросила:

— А что, Фомина могла провороваться?

— Да нет! Зачем ей? Красивая ведь девка. Такая всегда с нас, грешных, мужиков, будет на хлеб с маслом иметь. Сами предложим и сами все дадим, как говаривал писатель Булгаков. Например, у меня она не сперла ни копейки.

— Об этом подробнее, пожалуйста. И с самого начала.

Мики вздохнул и наморщил лоб. Потом признался:

— Начала я, Раиса, припомнить никак не могу. Варька как-то здесь, в квартире моей, сама собой очутилась. По пьянке мы, наверное, сошлись? Не думай, Варька не закладывает — так, немножко, как птичка, — а вот я могу.

— Когда вы познакомились?

— В фирму она пришла весной. Помню, снег уже сошел, но какой это был год, лучше у секретарши справься — у нее все приказы подшиты.

— Справлюсь, — обнадежила его Вероника. — Вы лучше расскажите, что за человек Фомина?

— Раиса! Что за человек женщина, мужчина понять не сможет никогда. И наоборот, — глубокомысленно изрек Мики. — Я прожил с Варькой почти полгода, и прожил хорошо. Она славная девчонка — хорошенькая, как кукла, не злая, смешливая, покладистая. Ко мне переехала без звука; родители ее, кажется, пьют, но я не уверен. Думаю, они ей просто надоели. Хорошая девчонка. Потрахаться любит — вот что важно. Я даже жениться на ней подумывал. Пора мне, сама понимаешь. Не мальчик. Пятьдесят два.

— Почему же вы расстались? — спросила Вероника.

— Да так! Про женитьбу я несколько раз с ней таки заговаривал. Не прямо заговаривал, а экивоками. Она была не против, но я тянул. Все-таки, Рая, свободы жалко! Я пока не такой старый, чтоб приперло — женись или в гроб. Да и Варька для семейной жизни еще не дозрела. Готовить совсем не умеет, одни конфеты жрет. Я нам обоим всегда сам макароны варил. И яйца.

— Даже так?

— Угу. Попросил ее как-то сварить всмятку, а она спрашивает, с какого конца надо в скорлупе дырочку сделать. Представляешь, Рая? Мрак полный. Так что с женитьбой я тянул.

— А потом? — наступала Вероника.

Ей не хотелось, чтобы Мики начал делать паузы и, стало быть, врать.

— Потом Артем этот нарисовался, Немешаев. Кажется, осень была — не такая, как сейчас, лист уже гнил. Или наоборот, лето, жара? Ты про это лучше у секретарши узнай. Втюрился наш пан спортсмен в Варьку и сразу жить ей предложил. Она мне: «Мики, люблю тебя больше жизни, но мы должны расстаться. Я встретила другого, ухожу». И ушла.

— Вы, конечно, сильно переживали?

— Кто? Я-то? — удивился Мики. — Зачем? Я, наоборот, подумал, как кстати. Потому что я с одной альтисткой из цирка замутил, а привести ее некуда — тут Варька сидит.

— И Фомина ушла?

— Ушла, Райчик, ушла. Ее тоже понять можно: девка молодая, к гламуру тянет, а у меня заработки непостоянные.

— Вы хотите сказать, что Немешаев зарабатывает больше вас?

Мики наморщил лысый малиновый лоб:

— Артемка-то?.. А черт его знает! В шарашке у Вотякова он точно меньше моего имеет — слишком номер у него своеобразный. Карлсон! И Амур на веревочке. На эту хрень не всякий заказчик клюнет. И не всякий вынесет! Раз один муж захотел, чтоб в годовщину свадьбы Артемка доставил его супруге по воздуху букет роз. Прямо на одиннадцатый этаж, в спальню без балкона. Темка оделся Карлсоном и ровно в восемь утра спустился с крыши на своих причиндалах с крючками. Висит он себе, качается за окном, букетом машет, зубы скалит, как по сценарию положено, а я в это время под дверью начинаю играть «Лав стори». Какова задумка? Круто?

— Неплохо, — сказала Вероника, покривив душой.

— Рая, ты наш человек! — обрадовался Мики. — Со вкусом у тебя все в порядке. А эта дурища, жена, завидев в окне Артема, начала орать благим матом и обмочилась прямо в супружескую постель.

— Испугалась?

— Ну да! Решила, что один вор лезет в окно, а другой в дверь прется с саксофоном. Все-таки настоящее искусство понимают немногие.

Сердце невозмутимой Вероники счастливо забилось. Яркий луч света озарил тьму, которая недавно была сплошной. Карлсон! Вот он, гость с крыши! Вероника заторопилась:

— Михаил, мне говорили, что вы сохранили с Фоминой дружеские отношения и знаете, где она живет…

— Артемка ей квартиру снял, — сообщил Мики. — Сам он еще где-то кантуется, а к Варьке только потрахаться заглядывает. Деньги у него есть — Варьку приодел, на «лексусе» разъезжает, тогда как мой мерседесишко на ладан дышит. Еще бы, тачка 1979 года выпуска…

— Где эта квартира, говорите! — потребовала Вероника.

Ей хотелось быстрее раздобыть адрес, но сбить Мики с его собственной мысли было трудно. Он посмотрел в окно долгим взглядом. Затем он засунул малиновые пальцы в банку из-под огурцов, выудил ком мокрых листьев и затолкал себе в рот. Задумчиво жуя, он сказал:

— Раиса, ты голова. В самом деле, откуда у Артемки бабки? Конечно, все мы подрабатываем, где можем. Я, к примеру, по средам с восьми в «Виталине» (дыра, между нами!). В выходные у меня, естественно, свадьбы. А этот бугай на веревочках где промышляет? Окна моет, что ли, в небоскребах? Такое показывают в кино. Но небоскребов у нас в Нетске всего два, и я ни разу не видел, чтоб кто-то их чистил. А ты, Рая, видела?

Вероника нетерпеливо заерзала на шаткой табуретке:

— Вы обещали сказать мне адрес съемной квартиры, где теперь проживает Фомина.

— Не помню, чтобы обещал, — продолжая жевать, заявил Мики. — Да и не знаю я никакого адреса.

— Ваши коллеги показали, что вы там бывали!

— Бывал, — согласился Мики и выплюнул прямо на стол жесткий укропный стебель. — Перехватывал у Варьки деньжат до зарплаты. У нее всегда теперь деньги есть. Я брал. Один раз даже вернул двадцатку. Но никакого адреса я не знаю! К чему мне адрес? Я писем не пишу. Никому. Никогда. Принципиально.

— Но вы бывали на той квартире. Как вы ее находили?

— Ты прямо скажи, Раиса, — вдруг нахмурился Мики, — зачем тебе этот адрес? Ты что, собираешься прессовать Варьку, как меня сейчас? По какому праву ты будешь мучить ни в чем не повинную, хрупкую, слабенькую девочку? У которой талия вот такая?

Мики показал следователю большой и указательный пальцы, сложенные колечком. Как ни могучи были руки саксофониста, талий таких в природе не существует, поэтому Вероника окончательно разозлилась. Она была необыкновенная девушка: когда негодовала, то внешне делалась холодна, как сталь.

— Варвара Фомина не слишком меня интересует, — сказала Вероника бесстрастно. — Мне нужен Артем Немешаев. Фомина должна знать, где он.

— У, это совсем другое дело, — согласился Мики. — Если нужен именно Артем… Райка, беру свои слова назад. Ты молоток. Сыграть тебе «Караван»?

— Где находится квартира, которую снимает Немешаев?

Мики вдруг понял, что эта невысокая девушка через минуту может больно стукнуть его по лбу или провести еще какой-нибудь молниеносный прием. Ее глаза не источали ни капли женской неги. Они пронзали насквозь.

— Далась вам всем эта квартира! Вот и баба какая-то сегодня про нее спрашивала… А я в самом деле не знаю адреса, — сказал Мики. — Помню только визуально, где это — на Театральном бульваре. Там наискосок стоит старый дом, такой облупленный, с башенкой. Знаешь, где это?

— Знаю.

— Так вот, второй подъезд с краю. Хотя там всего два подъезда и есть… Как же тебе объяснить? Тот подъезд, что ближе к помойке. Третий этаж. Квартира налево от лестницы.

— Спасибо. До свидания.

Вероника двинулась в прихожую, на ходу торопливо застегивая плащик. Ей не терпелось как можно скорее попасть на Театральный бульвар.

— Рая, может, еще колбаски? — радушно предложил Мики, но больше Вероника любезничать и даже говорить с ним не собиралась.

Вдруг в ее портфеле противным немузыкальным сигналом задребезжал мобильник.

— Да, — ответила она серьезно.

Звонили из следственного отдела, сам Егоров.

Выслушав Егорова, Вероника застыла на пороге Микиной квартиры. Ее лицо стало кислым.

— Что за бред, — пробормотала она в трубку. — Опять? У Парвицкого? Вы не шутите, Александр Степанович? Этого не может быть!

Услышав имя знаменитого скрипача, Мики навострил малиновые уши. Однако было поздно: Вероника вприпрыжку, как школьница, сбежала с лестницы и хлопнула дверью подъезда.

На улице она все еще прижимала к щеке мобильник и слушала невероятные распоряжения Егорова.

— Но, Александр Степанович, — пыталась возражать она. — Я только что вышла на альпиниста Немешаева! Сейчас еду к его любовнице. Времени терять нельзя ни минуты. Да, он из фирмы «Мечты сбываются». Думаю, именно он и мог… Да! А на Парвицкого пусть съездит Геворкян. Он хороший аналитик, любит музыку, пел в хоре. Почему обязательно я? Парвицкий требует? Но я ничего не смыслю в скрипках! То, что было утром, — чистая случайность. Я не…

Егоров не убеждал, он приказывал. Вероника обиженно закусила губу.

— Хорошо, через пятнадцать минут буду в филармонии, — сказала она. — Но дело Галашина тоже резонансное. Я сейчас дам вам адрес Немешаева, пусть по нему съездит кто-нибудь из оперативников потолковее, скажем, Эдуард. Сию же минуту! Надо задержать любого, кто там окажется, — Немешаева, его девицу — и привезти к нам. Если нет никого, то ждать. Опросить соседей. Это очень важно!

Концерт никак не начинался. Парвицкого ждали на сцене в шесть тридцать вечера, но и в восемь публика все еще растерянно бродила в фойе концертного зала. Любители музыки теребили программки и недоумевали. Звонка до сих пор не было дано ни одного.

От скуки и долгого топтания на месте сами собой зародились слухи. Одни меломаны говорили, что у Парвицкого сердечный приступ — такое якобы случалось уже с ним в Таганроге восемь лет назад. Другие, неискушенные, решили, что гений напился вдрызг. Третьи выдумали и вовсе позорную, невероятную версию — мол, великий музыкант сейчас услаждает слух лично губернатора на губернаторской даче, где, по всем известной привычке, бесконечно бисирует, забыв о концерте.

Самоваров с Настей томились вместе со всеми. Ольга вручила им то самое приглашение с портретом, что показывала Самоварову (на нем гений зажмурился, будто хватил кислого). Настя музыку любила и хотела во что бы то ни стало дождаться Парвицкого. Самоваров предлагал плюнуть и идти домой. Ему кружить в фойе было противно: приходилось смотреть на недавно отреставрированную лепнину стен и потолка. Маски сатиров и дев все как одна имели кривые рты и носы бульбой, то есть несли узнаваемые черты скульптора Фузеева, который руководил реставрацией. За это Самоваров ругал Фузеева плохими словами, а Настя смеялась.

Вдруг в тени за колоннами они заметили Ольгу Иннокентьевну Тюменцеву. Она была бледна, как тесто. С ее плеч свисала черная кружевная шаль, расшитая пайетками, что означало глубокий, неодолимый ужас. Вдобавок Ольга чуть ли не до бровей прикрывала лицо черным веером. Этот веер и мрачные блестки делали ее похожей на оперную героиню, которая должна в финале кого-нибудь пронзить бутафорским ножом.

— Ольга? Ты чего тут прячешься? — спросил Самоваров, подходя. — Народ на тебя косится — наверное, думает, это ты сделала с Парвицким что-то нехорошее и он застрял за сценой.

— Он здесь, — прошептала Ольга непослушными деревянными губами.

— Парвицкий? Говорят, у него что-то с сердцем, — наивно отозвалась Настя.

— Здесь Козлов! Тот самый эксперт! — округлила глаза Ольга. — Я уже два раза видела, как он прошел в служебную дверь и обратно. И всякий раз он мне улыбался. Вы бы видели, как двусмысленно улыбался! Потом явилась следовательница — именно та, что ведет дело об ограблении Галашина. Она заметила меня и тоже посмотрела как-то особенно.

— Тебе показалось.

— Коля, я не слабоумная, я все понимаю! Дальше еще хуже: отсюда унесли пальму в кадке. Если у Парвицкого сердечный приступ, как все говорят, зачем ему пальма? Что все это значит? Я чувствую, вокруг меня сжимается кольцо!

— Не преувеличивай, — сказал Самоваров тоном мудрой няньки. — Неужели концерт откладывают из-за тебя? Чушь! Все дело в Парвицком, это с ним что-то не так. Раз тебе некомфортно, уйди домой.

— Я не могу уйти: это будет выглядеть подозрительно. Я должна испить свою чашу до дна.

— Никому ты ничего не должна. Только пугаешь публику своим веером! Решила остаться — возьми себя в руки. Если эксперт пристанет к тебе с расспросами, не раскисай, сделай морду кирпичом. Тверди, что ошиблась, что с Коровиным тебя ввели в заблуждение, что тебе этот «Гурзуф» случайно показался хорошим, и так далее. Уходи в несознанку, как говорят блатные.

Настя слушала этот диалог, удивленно приподняв брови. Ольга схватила Самоварова за руку:

— Поговори с ним сам! Коля, ты так хладнокровен, так умен, так мужествен!

— Меня сюда приплетать не надо: это как раз будет выглядеть подозрительно.

Самоваров отстранился от Ольги, снял черные кисти ее шали со своего рукава и сказал тихо:

— Держись, Оля, не паникуй! Посмотри: Клиентов начеку. Это ведь он стоит вон там в розовом, с брошью на груди? Глаз, между прочим, с тебя не спускает, а потом будет врать на всех углах. Так что держи хвост морковкой, все будет хорошо, потому что…

— Так вот вы где, моя душка! — раздался вдруг неприятный скрипучий голос.

Виктор Дмитриевич Козлов шел прямо к ним сквозь толпу своей походкой танцора, хотя теперь стало заметно, что он немного припадает на правую ногу. Очевидно, воспоминания об утренней семге больше его не тревожили — он порозовел и улыбался очень широко.

— Я пропала, — шепнула Ольга и тоже улыбнулась. Черный веер бился в ее руке, как только что пойманная рыба.

— Рад, рад безмерно, что снова вижу вас! — воскликнул Виктор Дмитриевич, блеснув сначала очками, потом глазами, которые за выпуклыми стеклами казались огромными, как у героев Диснея. — Друзья мои, я вас огорчу! Мне хочется похитить у вас прекрасную даму!

Он схватил Ольгу под руку, хотя эту руку она попыталась спрятать за спину. Ее бледное лицо сделалось жалким и невыразительным, как у кролика. Она взмахнула веером и двинулась с Козловым вдоль филармонической стены.

— Что все это значит? — спросила изумленная Настя. — Что за тайны? При чем тут Коровин? Значит, все правда… А кто этот смешной старик?

Самоварову пришлось вкратце и без особо компрометирующих Ольгу деталей все рассказать жене. На это ушло минут десять. Насте было интересно, зато остальная публика маялась и роптала. Некоторые успели сбегать к администратору и в кассу, чтобы поскандалить. Скандалистам вернули деньги за билеты (говорят, кто-то показал кассирше газовый пистолет), и они разъехались по ресторанам и ночным клубам.

Однако основная масса меломанов не сдавалась. Они желали видеть и слышать своего кумира. Они же пустили слух, что Парвицкий скончался.

— Чепуха, — сказал опытный в подобных делах Самоваров. — Тогда бы нас отправили по домам. Значит, надежда есть.

— А зачем сюда приехала следовательница? Та, что ищет картины? — не понимала Настя. — Может, они где-то здесь спрятаны? В кадке с пальмой, которую унесли?

Перепуганное Ольгино лицо, черный веер и черные блестки то всплывали в нервной толпе, то пропадали за чужими спинами и затылками. Козлов вцепился в несчастную мертвой хваткой. Он что-то нашептывал ей на ухо, сверкал глазами, лучился улыбками.

— Вот видишь! — сказал Самоваров Насте. — Стал бы эксперт так веселиться, если б его друг Парвицкий дал дуба?

Наконец Ольга сбежала от своего кавалера и снова укрылась за колонной.

— Коля, это ужасный человек, — прошептала она.

Ее лицо горело пятнами. Она нагнетала на себя прохладу с такой силой, что от каждого взмаха ее веера Настина челка взлетала надо лбом, и даже рукав дамы, стоявшей метрах в полутора, заметно колебался.

— Скажите, а Парвицкий в самом деле умер? Козлов должен это знать, — не удержалась и спросила любопытная Настя.

— Ничего он не умер, — ответила Ольга, — что ему сделается? Козлов рассказывает невероятные вещи. Боюсь, что врет! Якобы у Парвицкого прямо здесь, в филармонии, украли скрипку Страдивари.

— Как здорово! То есть ужасно, — поправилась Настя. — Это точно? Не может быть! Я, кажется, фильм такой видела, но никогда не думала, чтобы на самом деле…

— Настя, если существуют дорогие скрипки, есть и желающие их украсть, — заметил Самоваров.

Настя фыркнула:

— Спасибо, Капитан Очевидность! Теперь-то понятно, зачем сюда явилась следовательница.

— Я тоже надеюсь, что дело в скрипке, — вздохнула Ольга. — Но я не уверена. Козлов сказал, что следовательницу пригласил сам Парвицкий. Откуда он ее знает? Он только мельком видел ее сегодня утром — и где? В галерее Галашина! Нет, добром это не кончится. Я чувствую, что опасность носится в воздухе…

— А Страдивари? — напомнил Самоваров.

— Страдивари? Какой? А, скрипка! Скрипка нашлась. История совершенно дикая — во всяком случае, так подает ее Козлов. Дело в том, что Парвицкий никогда не расстается со своим сокровищем, а тут зазевался на минутку, и скрипка пропала. Прямо здесь пропала, в филармонии. До концерта оставалось два часа.

— Такие редкие инструменты легально продать невозможно, их воруют под заказ, — вставил Самоваров.

— Ты прав, — согласилась Ольга, — но здесь особый случай. Парвицкий вызвал следовательницу — почему-то именно эту, Юршеву. Сыщики обшарили здание вдоль и поперек, опросили всех, но результатов никаких. Парвицкий был в ужасе! Козлов сказал мне: «Если б умер я или его гражданская жена, он убивался бы меньше. Он плакал в голос!» И тут вдруг в филармонию позвонили.

— С требованием выкупа? — догадалась Настя.

— Практически да. Представьте, скрипка оказалась у какой-то местной дуры, сотрудницы филармонии. Она то ли билетерша, то ли капельдинерша. Уверяет, что нашла Страдивари где-то здесь под скамейкой.

— И теперь дура требует денег?

— Если бы! Она фанатка Парвицкого. Заявила, что вернет скрипку безвозмездно, но с условием: он с нею сфотографируется и подарит поцелуй.

— Наглость какая! И он согласился? — удивилась Настя. — Не потребовал ее арестовать?

— Нет! Он великий человек, гуманист, да и скрипка нужна ему целой и невредимой, а при аресте всегда щепки летят. Козлов сказал, что поцелуй уже состоялся. Долгий. Козлов был рядом. Он говорит, билетерша целовалась, а сама держала на отлете руку с мобильным телефоном и все снимала. Козлов тоже старался попасть в кадр. Он скорчил рожу и помахал рукой.

— Зачем?

— А вдруг эта сумасшедшая разместит ролик с поцелуем в Интернете? У Парвицкого гражданская жена оперная дива, и у них сложные отношения. Она ревнует. Но с физиономией Козлова все легко объяснится — он живой свидетель.

— Одного не пойму, — сказал Самоваров, — сумасшедшая меломанка терзала своего кумира неизвестностью три с лишним часа. Зачем? Она могла сразу получить свой поцелуй.

Ольга кокетливо потрепыхала веером и заявила:

— Да, Коля, ты тонкий знаток человеческих душ, но, к сожалению, не женщина.

— Почему к сожалению?

— Потому что задаешь нелепые вопросы. Естественно, билетерша схватила скрипку и побежала переодеваться. Потом в парикмахерскую: прическа, макияж, маникюр, педикюр (Козлов божится, что педикюр был едва просохший). Женщина в состоянии аффекта! Парвицкий ее кумир, она грезила о встрече с ним долгие годы. О поцелуе и мечтать не смела! Как она могла показаться в затрапезном виде?

— Но хоть дело-то о пропаже скрипки заведено?

— Какой ты, Коля, сухарь! — возмутилась Ольга. — Никакого дела нет. Следовательница уже уехала. Зато Козлов сказал, что решил остаться в Нетске на несколько дней. Природа, говорит, ему тут очень понравилась, и женщины красивые — достойны, мол, кисти Коровина. Понимаешь намек? При этих словах он так посмотрел, что душа у меня ушла в пятки. Я поняла: он затягивает петлю…

— Слышали? Кажется, звонок дали? — перебила ее Настя. — Значит, скрипка в самом деле нашлась.

Самоваров оживился:

— Отлично! Будем слушать музыку, а не придумывать страшилки. И без них жизнь достаточно причудливая штука.

Когда Вероника примчалась на Театральный бульвар, то сразу поняла: ей не надо ориентироваться по помойке, чтобы отыскать квартиру Немешаева. Во дворе стояла и знакомая машина опергруппы, и «скорая». Рядом топталось несколько праздных старушек, какие водятся в любых дворах. Их позы и лица, в которых любопытство мешалось с философской печалью, означали, что произошло нечто скверное. Мальчик лет четырех визжал, прыгал и тянул одну из старушек за подол. Старушка отбивалась:

— Отстань, Мишка, лучше в песочек поиграй!

Идти в песочницу Мишка не желал — там уже сидел крупный кот с недобрыми глазами.

«Чертов Страдивари! На мне и картины, и бриллиант-кушон, и растяпа московский со своей скрипкой», — бормотала Вероника, поднимаясь на третий этаж. Именно она связала ограбление банкира с фирмой «Мечты сбываются», она добыла этот адрес! Но первыми вошли в квартиру и наткнулись на что-то важное совсем другие люди. Вот досада…

— Что тут у вас? — спросила она с порога. — Картины и прочие ценности нашли?

— He-а. Зато труп здесь. Криминальный, — ответил опер Эдуард Лямин.

Вероника сама хотела, чтобы Эдик сюда поехал, нашел Немешаева и осмотрел квартиру. Он осмотрел, и вот теперь полно здесь народу во главе со следователем Геворкяном.

Все плохо: Немешаев скрылся, при обыске картин и драгоценностей не обнаружили. Геворкян сидел в единственной комнате квартиры за старомодным обеденным столом. Стол был колченогий и немилосердно качался. Геворкян писал протокол, не поднимая глаз. Оперативники уже вынули ящики комода и в который раз пересматривали тряпки, которые там лежали. Кто-то, звеня посудой, возился на кухне.

— Я быстренько выехал сюда, по адресу, что вы дали Егорову, — рассказывал Веронике рыжий Эдик. — Никто мне не открыл. Пошел по соседям, и бабка снизу сказала, что в квартире живет молодая девушка. Тихо живет, как мышка. Но сегодня, буквально часа два назад бабка услышала крик и грохот, будто мебель рушат. Потом хлопнула дверь. Бабка, естественно, двинула к окну и увидела, как высокий парень с двумя сумками рысью пробежал через двор к парковке. Сел в иномарку и уехал.

— Что за машина? — спросила Вероника. У нее в руках уже были блокнот и школьная шариковая ручка с обкусанным колпачком.

— Бабка сказала, что в машинах не разбирается, — доложил Эдик. — Отличает только «жигули» от «запорожца», да и то если «запорожец» с ушами. Хотя нет теперь ушастых «запорожцев»! А у парня машина, бабка говорит, большая, цвет серебристо-серый. Это ничего не дает — машин другого цвета сейчас, похоже, вообще нет. Я счел необходимым вскрыть квартиру со всеми формальностями. Нашел труп. Женщина.

Труп женщины, неловко раскинувшей ноги, до сих пор лежал в скудно убранной темноватой комнате. Его фотографировали. Это была не Варвара Фомина, о которой первым делом подумала Вероника.

Женщине, казалось, лет сорок. Она была белокура, одета в короткое и яркое бело-красное платье. Платье задралось и во всей красе показывало смуглые ноги в тончайших колготках и краешек дорогих трусиков. Вероника читала когда-то об аристократке, которая поучала дочь: «Даже в бедности, даже под ношеное платье всегда надевай отличное белье и свежие чулки. Вдруг тебя ударит молнией или собьет автомобиль? Тогда ты попадешь в морг. Нет большего позора, если чужие станут тебя раздевать и увидят застиранные трусы и дырки на чулках».

Вероника тогда посмеялась: в морге работают, как правило, люди бывалые, равнодушные к штопаным носкам и качеству белья, а трупы быстро становятся одинаково нагими. Но теперь, глядя на незнакомую мертвую женщину, она подумала: эта дама приготовлена к смерти, как к свиданию. Все на ней безупречное, свежее, дорогое. Идеальный маникюр. Кольца. В платьях Вероника плохо разбиралась, но и платье было не рядовое, не из дешевых. На ногах красные туфли-лодочки на высоченном каблуке, такие открытые, что в вырезе обозначались все пять пальцев.

— Кто она? Сумочку нашли? — спросила Вероника.

— Судя по документам, Зинчук Жанна Анатольевна, — сказал Эдик. — 1964 года рождения.

— Даже мертвая выглядит моложе, — заметила Вероника, грызя ручку.

Эдик согласился:

— Точно. Может себе позволить — тетка, похоже, с деньгами. Если это в самом деле Зинчук, то она владелица сети продовольственных магазинов «Семейный стол». Они такие розовые с зелененьким, может, видели?

— Видела. Как она тут оказалась? Почему? Как умерла? Когда?

— Доктор Ващенко говорит, не более трех часов назад. Стукнули в висок тупым предметом, да так основательно, что проломили кость. Даму швырнуло в сторону. Падая, вторым виском она врезалась в угол комода — вот вам еще одна дыра. Мозг при этом болтануло всмятку. В общем, умерла сразу.

— Ты сказал, соседка слышала крики, — напомнила Вероника. — Значит, стукнули ее не сразу. Следы борьбы?

— Не слишком явные. Стул опрокинут. Под ногтями правой руки потерпевшей какие-то волокна. Можно работать: дня через три…

Послышались твердые, ровные шаги. С лестничной площадки в квартиру ступил некто широкоплечий, в видавшей виды черной куртке. Он был высок, крепок, стрижен почти наголо. Серые глаза не выражали ничего. На суровых щеках красовались впадины, именуемые в народе собачьими ямками. Вероника знала этого человека — подполковник Станислав Иванович Новиков возглавлял городской убойный отдел.

— Если сам Железный Стас приехал, значит, убитая точно важная птица, — прошептал Эдик.

Они с Вероникой до сих пор стояли в прихожей.

Станислав Иванович прошел в комнату. Он мельком глянул на труп, вполголоса заговорил с Геворкяном.

За день Вероника устала как собака. В голове шумело, и плаксивый саксофон наигрывал откуда-то из космоса «Путников в ночи». Вероника прислонилась спиной к драным обоям, изображавшим кирпичную кладку. То, что она видела в комнате, было неприятным, ненужным, полным досадных подробностей и в то же время странно далеким — так бывает, когда задом наперед смотришь в бинокль. Почему-то покойница с раскинутыми ногами в красных туфлях Веронику раздражала. До такой степени раздражала, что вид Железного Стаса (он, скучая, слушал Геворкяна) вдруг вызвал необъяснимый чувственный спазм. Это было некстати. Вероника изо всех сил закусила ручку, жалобно хрустнул колпачок.

— Теперь писать не будет, — заметил рыжий Эдик, жалея ручку.

— У меня другая есть, — отмахнулась Вероника.

— А чего вы такая бледная стали? Конечно, жмуры картинка неприятная, вы ведь больше по кражам работаете. Если тошнит, то вон сортир. Вас проводить туда, Вероника Витальевна? Жвачку с мятой не хотите?

Черт бы побрал Эдика с его заботой! Еще решит, что она беременная. Не признаваться же этой дубине, что она только что встретила мужчину своей мечты и с этой минуты мир для нее стал другим. Правда, раньше Вероника много раз видела Стаса Новикова и не находила в нем ничего привлекательного. Работать с ним вместе и даже просто разговаривать не пришлось ни разу. Она и предположить не могла, какой он на самом деле.

Принято считать, что противоположности притягиваются. Поэтому цельным, мускулистым и волевым девушкам — таким, как Вероника, — должны нравиться самоуглубленные, нервные рохли с романтическими кудрями и мягкими животами. Это неправда. Во всяком случае, Вероника таких не жаловала. Ее идеалом (она сама только что удивилась!) стал Железный Стас. Самый прямолинейный, крепкий, толстокожий и прозаичный из всех, кого она знала.

Стас вдруг тоже перестал заниматься Геворкяном. Он смотрел теперь на Веронику пристально, с прищуром. Она поняла, что он читает ее мысли, но ничего не могла с собой поделать и лишь попыталась улыбнуться. Он поманил ее жестким, туго гнущимся пальцем. Она двинулась к нему, как во сне.

— Вот Вероника Витальевна и вышла на этот адрес, — пояснял между тем Геворкян. — Она считает, что Артем Немешаев, снимавший эту квартиру, причастен к ограблению банкира Галашина.

— Немешаев не просто причастен, он исполнитель, — поправила Геворкяна Вероника и сама удивилась, как твердо и трезво звучит ее голос. — Это опытный скалолаз, человек большой физической силы. Уверена, что он и есть тот самый парень с сумками, которого видела соседка, когда крики в квартире стихли. Стало быть, он убийца.

— А эта дама в красных туфлях как тут оказалась? Кто она, не в курсе?

— Не знаю, — ответила Вероника (она поняла, что Стас не фамилию потерпевшей спрашивает). — Может, соучастница или даже заказчица ограбления. А может, случайная жертва? Ясно одно: Немешаева надо срочно объявлять в розыск. Думаю, он собирается покинуть город, если уже не сбежал. Здесь его может задержать только любовница Варвара Фомина, к которой он очень привязан. Значит, Фомину тоже надо найти.

— Согласен, — сказал Стас. — Не могли бы мы с вами сейчас сесть в мою машину и спокойно поговорить? Вы должны объяснить мне, как, по-вашему, Немешаев совершил ограбление. И что вы вообще про него знаете?

— Хорошо.

Они спустились во двор. Стас не проявил никакой галантности — не поддерживал под локоток на лестнице, не распахивал перед Вероникой двери, не усаживал в машину. Она сама забралась на сиденье, прикрыла колени папкой и принялась обреченно грызть ручку, которой все равно писать уже невозможно.

— Прекратите, — поморщился Стас, отобрал ручку и выбросил в окно. — На нервы действует. Время дорого. Валяйте про Немешаева!

Вероника с ужасом подумала: если Стас сейчас предложит ей пойти и переспать, она сразу согласится. Хотя разве сможет он потом ее уважать?

«Это, конечно, та особа, которую Егоров зовет Минтаем, — думал в это время Стас. — Чертов бабник! Девица как девица, видел я и пострашнее. И мозги у нее варят. Только не поймать нам теперь Немешаева — у него хорошая машина. Время упущено».

Теперь уже Вероника читала его мысли — или ее собственные мысли текли по тем же руслам. Или они сидели так близко, что его мысли были ей внятны, как мерное биение жилки на его виске.

— Да, у Немешаева машина. В фирме «Мечты сбываются» мне сообщили, что он ездит на «лексусе», — сказала Вероника. — Эти сведения подтвердились. «Лексус» в нашем городе довольно редкая машина, привлекает внимание. Будем надеяться! Немешаев очень влюблен в Фомину, так что, скорее всего, они скрылись или скрываются вместе.

— Возможно, легли на дно, — заметил Стас.

— А может, панически бегут? По нашим базам они не проходят; скорее всего, это первое дело Немешаева. Они должны нервничать, глупить, так что надо их искать. Пара приметная — красивая блондинка и высокий атлет. Вот они: в фирме я взяла их фото.

На дежурном снимке из отдела кадров Артем выглядел угрюмым и туповатым. Зато рекламные листовки, где он был запечатлен в костюме Амура и с букетом роз, показывали его в более выгодном свете.

— Хорош! Средства для подмышек рекламировать может, — фыркнул Железный Стас. — Бабы от таких млеют. И тренированный парень, если фотошоп не врет. Девчонка тоже очень смазливая. Куколка!

Последнее замечание Веронику задело. Она много раз слышала, что Стас чуть ли не женоненавистник. Неужели и ему нравятся напомаженные стервы вроде этой Варвары?

Вероника сунула фотографии поглубже в свои бумаги и сказала нарочито сухо:

— После убийства Зинчук прошло только три часа. Шанс задержать Немешаева есть. Нельзя терять ни минуты!

— Думаешь?

Железный Стас, как и Мики, быстро и бесцеремонно перешел с нею на «ты». Вероника понимала: он «тыкает» не оттого, что она слишком молодая. Нет, просто она для него инструмент, рабочий инвентарь. «Никогда и никуда он меня не пригласит», — подумала она и оказалась права, во всяком случае, в этот вечер.

— Ну, беги, давай ориентировку на обоих, на Немешаева и его девицу, — сказал Стас. — Ценности спортсмен, скорее всего, уже передал кому надо, но сам еще может болтаться в городе. Будем надеяться, что он здесь. Вперед, в темпе! После убийства он явно на взводе. Эта девочка, Фомина, в опасности.

Вероника усмехнулась:

— Насколько я поняла — а я собрала информацию от самых разных людей, — эта девочка легко обведет вокруг пальца любого мужика.

— Ты в жизни еще мало чего повидала, — снисходительно бросил Стас. — Хотя могла бы набраться ума на следственной работе. Всегда наступает такая минута, когда никакая женшина-разженщина ничего с мужиком сделать не может. И он творит с ней то, что пожелает.

От этого замечания не в бровь, а в глаз Вероника растерялась. Конечно, Стас имел в виду совсем не то, что было у нее на уме. Он не собирался ничего с нею творить. Но все-таки он сказал эти слова, и от них стало ей и обидно, и страшно, и сладко, и весело.

Стасу было не до веселья. Он недовольно играл желваками суровых щек и думал о своем. Его холодный взгляд медленно блуждал по унылым закоулкам чужого двора. Наконец он заметил рядом с собой Веронику.

— Ты еще здесь? — возмутился он. — А кто говорил, что время дорого? За работу! Не забудь сделать запрос в кассы — вдруг Немешаев билет покупал на поезд или самолет?

Вероника вылезла из его машины и направилась к своей. Она знала, что Стас смотрит ей вслед, и старалась шагать не слишком широко. От этого она даже наступила одной ногой на другую. «Чуть не навернулась на этом гребаном асфальте, — подумал Стас с сочувствием. — Какие у Егорова к ней претензии? Сзади смотрится неплохо: ноги ровные, задница не висит. Соображает быстро. Интересно, не закладывает ли она с тоски?»

Утро, достаточно погожее для сентября, залило просторы аэровокзала новорожденным слабым светом. Около шести утра почти весь город спал. Спали по домам продавцы немногочисленных аэропортовских киосков, спали говорливые страстные голуби, живущие высоко под потолком зала ожидания.

До московского рейса оставалось больше часа. Правда, шла регистрация на Иркутск, и у стойки толкалось человек пять. Кого-то из них провожала целая толпа родни. Эта семья отчаянно шумела — женщины говорили без умолку, кто-то хохотал басом. Ребенок лет трех визжал и требовал плюшевого муравьеда, заточенного в витрине киоска (киоск был закрыт, муравьед недоступен и потому нужен до зарезу).

Скоро в здании аэровокзала появился Евгений Парвицкий со Страдивари в руке. Шуму прибавилось. Хотя нынче свита музыканта была не так многочисленна, как день назад, все-таки в нее входили и люди с телевидения, и заспанные чиновные лица, и розовощекий пресс-секретарь Галашина.

— Каковы ваши впечатления от нашего города? — спросил телекорреспондент.

Он обогнал Парвицкого и, семеня сложным приставным шагом, спиной вперед пошел во главе группы. К лицу скрипача он приблизил микрофон, похожий на унитазный ерш. Великий музыкант в ответ улыбнулся слепяще, как он один умел. С теплотой в голосе он сказал несколько фраз о редкой чуткости местных слушателей и заверил, что такой публики нет нигде в мире, Наташа подтвердит.

Высокая дама в бордовом платье закивала и зевнула в букет роз. Это была Наташа Бергер, любимая аккомпаниаторша Парвицкого. Вчерашний день она беспробудно проспала в гостиничном номере и не успела поволноваться, когда исчезал Страдивари. Поэтому Нетск ей очень понравился.

Позже всех влетел в аэровокзал Виктор Дмитриевич Козлов. Он приехал на такси.

— Женя, на пару слов, это важно, — шепнул он музыканту. — Чуть было не опоздал! Представь, и мобильник завел на полшестого, и администратор меня будил, в дверь стучал, а я все-таки проспал. Ничего удивительного: перенервничал вчера. Но сейчас я в форме. Поди-ка сюда! Вот местечко подходящее.

Он увлек друга к запертому аптечному киоску. В дозоре, чтоб никто не мешал беседе, он оставил Наташу Бергер.

— Наше дело на мази, — сообщил он скрипачу страстным шепотом. — Вчера после концерта я таки утащил нашу красавицу директрису в ресторанчик. Ели мы что-то в горшочках. Вернее, совсем не ели — я после ланча страдал, а она с перепугу. И я сказал ей все!

— Нет! — ужаснулся Парвицкий. — Ты обещал тонкую игру!

— Да чего тут мудрить? — махнул рукой Виктор Дмитриевич. — Народ в провинции простой, намеки не считывает, так что пришлось идти напролом. Я описал ей замашки Палечека и ее грядущий позор — или возможное спасение. Она не так глупа, как можно предположить, глядя на ее формы. Согласилась на мои условия: я молчу про Коровина, а она сватает нам Васильковского. Завтра же начнем окучивать дурака Галашина. Думаю, дня в три я уложусь — ты как раз вернешься из Осаки.

— Хорошо бы!

— И знаешь что? — блеснул очками Козлов. — Эта милая дама (по невозможному секрету и вся дрожа) сообщила мне, что у Палечека еще есть Коровины. Много. Такого же типа, как эта мазня. Она, мол, выбрала Галашину, что получше. Представляешь, каковы худшие? И сколько еще на Руси Галашиных?

Парвицкий округлил глаза:

— Ты думаешь, Палечек держит подпольного фальсификатора? Или копииста?

— Не исключено.

— Но где держит? В Париже? Странно: в галерее Галашина я смотрел в оба — живопись вроде старая. Но не Коровин, конечно.

— То-то и оно! Темное дело. Живопись старая или только кажется старой? Я ведь и на изнанку псевдо-Коровина глянул. Подрамник, холст в порядке, соответствуют заявленной датировке. Запись поверх какой-то старой мазни? Вопрос! Надо в Москве к Палечеку человека подпустить, пусть посмотрит, что там за муть.

— Фиму пошлешь?

— Да, Фиму Аксельрода. Он парень дельный, поймет. После будем решать, как действовать. Мне видятся блестящие перспективы.

— Смотри, Витя, не наломай дров, — предупредил музыкант. — Мне скандалы не нужны. В этом месяце мне еще пятнадцать концертов играть, а я не железный и не резиновый. Чуть дуба не дал в этом чертовом Нетске, полном дур. Если бы с инструментом что-то стряслось…

— Так не стряслось же! — ободрил друга Виктор Дмитриевич. — Обошлось, слава богу. Вкусы у местной публики примитивные, зато органы работают, как часы; девица эта стоеросовая тоже не подкачала. И сюда, в аэропорт, ментов стянули — посмотри-ка, Жень, вокруг. Сколько их! В глазах рябит. Да, Страдивари — это Страдивари!

И точно, никогда еще не бывало в Нетском аэропорту такого скопления стражей порядка. Причем большинство из них не дремало на ходу, а сурово всматривалось в немногочисленных пассажиров. У багажного отделения стоял оперативник с овчаркой. Собака, по горло закутанная в камуфляж, порыкивала в сторону зала: там одна из пассажирок держала на руках карликового пинчера. Пинчер, который напоминал скорее крупное насекомое, чем собаку, в ответ сурово тявкал. Суча тощими лапками, он пытался освободиться из рук хозяйки и порвать овчарку.

— Собачку такую хочу! — глядя на пинчера, закричал ребенок, который сообразил, что муравьеда ему не дождаться.

— И чего это сегодня столько ментов нагнали? — удивился один из провожающих.

— Террористов ловят, — невозмутимо предположил другой.

— А может, наркотики ищут? — добавила девушка в дымчатых очках. — Собак как раз на наркотики натаскивают.

Была эта девушка тоненькая, небольшого роста, в ловко повязанном зеленом платке. Она подошла к овчарке и улыбнулась ей. Овчарка равнодушно двинула бровями и свесила из открытой пасти большой розовый язык. Девушка отступила к стене с расписанием полетов, достала блокнот и старательно переписала все немногочисленные нетские рейсы. Потом она немного постояла, подумала и спокойно вышла на площадь перед аэровокзалом.

Здесь было пустынно. Зябкий утренний ветер трепал рекламные флаги над крыльцом, пара такси скучала в ожидании случайных пассажиров. Почетные места на парковке занимала машина телевизионщиков и два чиновных «мерседеса». Девушка миновала боковой выход из аэропорта, закрытый и заколоченный фанерой. Из-за фанеры выглядывали бессмертные розы цветочного киоска.

Девушка завернула за угол. Она подошла к зеленой изгороди, в густую чащу которой нанесло ветром мусора, окурков и даже желтых листьев с каких-то далеких неведомых деревьев. Здесь высокий парень нервно переминался с ноги на ногу. Рядом стояли три дорожные сумки.

— Ну что, киска, регистрация началась? Давай зайдем в вокзал перекусим. Я тут застоялся, сил нет, — сказал парень и схватился за сумки.

— Погоди, Артем, — остановила его девушка. — Туда нельзя: нас пасут. Я уверена.

Артем хотел изобразить удивление, но актер он был никудышный. Его загорелое лицо вытянулось. Он не хотел бояться, но страх его не спрашивал и лез холодной рукой за шиворот; живот скрутило, язык высох.

Все-таки Артем смог выдавить из себя:

— Ерунда! Этого не может быть. Не могли нас вычислить так быстро.

— Значит, все-таки смогли, — сказала Варя. — Вокзал набит ментами, у багажного стоит какой-то урод с собакой. Думаю, багаж будут досматривать с пристрастием и найдут картины.

— Мы не на таможне! — возмутился Артем. — Эго через границу нельзя провозить картины, а внутри страны сколько хочешь. Нам ничего не будет! Это наше право!

Варя его перебила:

— Давай еще будем права качать! Не дури, Артем, картины уже в розыске. На самолете в Москву нам не пробраться.

— Сдадим билеты, поедем поездом. Я сразу говорил, надо поездом, а ты: «Мы не лохи, поездом долго, нудно».

— Билетов нам не сдать, — сказала Варя. — Я потерлась возле стоек (там на Иркутск оформляются), в туалет заглянула, а сама за ментами смотрела. И вот слышу, один другому говорит: «Ты получил ориентировку на эту парочку? Фотки есть?» Тот говорит, есть. Первый говорит: «Смотри в оба, скоро на московский рейс регистрация начнется». Это они нас ждут.

— Почему именно нас?

— Говорю же, нас вычислили. Билеты-то мы по паспортам брали, балда! Других документов у нас нет. Пока нет. В поезд тоже по паспортам пускают, не сунешься. Обложили!

Варя сняла очки и наконец стала похожа на себя — громадные темные глаза, бледное лицо. Такой она показалась маленькой и несчастной, что Артем ради нее был готов сейчас же сделать что угодно: спрыгнуть с крыши, подраться с кем-нибудь, прорваться сквозь сплошной ментовский заслон. Только ничего этого не требовалось. Надо было спасаться, а как, он не знал. Он и хотел бы что-то изобрести, но даже в лучшие минуты здравые идеи посещали его нечасто.

Варя стояла рядом и тоже думала, что делать. В каждом ее темном глазу Артем видел собственное отражение на фоне мутного неба. Он знал, что Варя сейчас его не видит и даже забыла, что он существует на свете. Ее бледные губы сжались, брови сдвинулись. Лицо стало каменным, и только тоненькая прядка светлых волос выбилась из-под платка и, живая, вьется на ветру.

Варя найдет выход! Варя очень умная. Это она, дурачась за чаем, придумала, как забраться к Галашину. В какие-то полчаса придумала! Фирме «Мечты сбываются» как раз поступил заказ на день варенья глупой галашинской дочки, и Варя ходила смотреть интерьер, чтобы приспособить сценарий к обстановке. Тогда-то она и увидела картины и статуэтку — хозяйка похвасталась. Отличный план вышел у Вари, как в кино. Даже жена Галашина вовремя укатила за границу. Некому теперь вспомнить, что Варя ходила по галерее и разглядывала коллекцию. Или из-за границы поганка по телефону стукнула? И потому их ищут?

Да, кое-какие мелочи не сложились, но это уж он, Артем, виноват. Теперь Варя придумает, как быть, а он сделает все, что она скажет.

— Ладно, хватит тут светиться, — сказала Варя и снова надела очки. — Надо возвращаться в город.

Ненакрашенная, в очках, в туго повязанном платке, который скрыл ее золотую шевелюру, она стала неузнаваемой. Так и было задумано: все вспомнят яркую косынку, очки, одежду — но разве это приметы? Переодеться ничего не стоит. Артему Варя велела надеть дурацкую бейсбольную кепочку с вышивкой. При случае кепочку тоже предстояло выбросить.

— Мы куда? На маршрутку? — спросил Артем, подхватывая сумки.

— Чтоб на нас пялились другие пассажиры? Нет, возьмем такси.

— Таксист нас тоже может запомнить.

— Может, но ему и на дорогу смотреть надо. Прорвемся! — сказала Варя совершенно спокойно.

— А что потом?

— Там видно будет. Из города уйдем на машине. Поедем туда, где нас не ждут, — например, в Гридино. По пути свернем к Новосибирску.

Артем обрадовался:

— Точно! У меня и кореш в Новосибирске есть, Сашка Федосов — к нему можно.

— Какой ты все-таки дурак, — сказала Варя грустно. — Оттуда мы сразу рванем в Москву.

— Ну да, своим ходом, — догадался дурак. — Мой «лексус» и не такой маршрут одолеет.

— Про «лексус» забудь! Побежали скорей — вон из аэропорта толпа двинула.

Варя присмотрелась к толпе и узнала скачущего и визжащего ребенка.

— Ага, — сказала она, — иркутский рейс взлетел, и провожающие домой повалили. Быстрее! Главное, в такси молчи, как глухонемой. Сделай вид, что дремлешь.

Она подбежала к желтому такси и спросила шофера глупым задыхающимся голоском:

— В Березки повезете?

— Двести.

— Поехали!

Артем небрежно швырнул сумки в багажник и развалился на заднем сиденье. Варя села рядом с водителем. Она тут же достала из сумки леденец на палочке, сунула его в рот и принялась, весело причмокивая и громко глотая сладкую слюну, болтать о всякой ерунде — о погоде, о Киркорове, о дорожных ямах. Водитель сначала отмалчивался, но, когда Варя набрела на дачную тему, оттаял. Он пустился в обсуждение сортов чеснока и даже дал рецепт приманки для кротов, которую надо делать из отравленной пшенной каши.

Артем восседал на заднем сиденье, сонно свесив голову. На нос он надвинул козырек бейсболки. Вышитый на ней дракон был отлично виден водителю, да вот лицо пассажира вряд ли.

Варину болтовню Артем слушал с восхищением. Теперь он был уверен, что все будет хорошо, что все придумано на много ходов вперед, и ладно, хитро придумано. Еще бы! Варя не переставала его удивлять. Никогда раньше не говорила она таким, как сейчас, противным тягучим голоском. Никогда она не травила дачных вредителей, потому что отродясь ни на каких дачах не бывала. И откуда только она все знает?

С целой папкой наработок по делу Галашина Вероника в то розовое утро явилась к Стасу. Накануне они договорились на полдевятого. В девять Стас явился, как всегда хмурый.

— Проходите, — буркнул он и открыл свой кабинет.

Вероника, чуть-чуть робея, переступила порог. В Следственном комитете она славилась аналитическим складом ума. Теперь, наблюдая мельчайшие детали обстановки, она надеялась проникнуть в загадочный внутренний мир Станислава Ивановича Новикова.

Пригодных для анализа деталей нашлось до обидного мало. Мебель у Стаса стояла типовая, неинтересная, стол был пустым и матовым от пыли, занавески висели такие же скучно-желтые, как и повсюду в отделе. Единственным живым штрихом был кактус на подоконнике, кособокий и усохший до полусмерти. Видно, рядом со Стасом бедолаге жилось куда труднее, чем в родной пустыне Атакама.

Вероника поискала глазами графин с водой, чтобы избавить кактус от мук. Графин помещался на высокой тумбе. Вода в нем была мутновата, как слезы нечистой совести.

Стас уловил движение Вероники и предостерег:

— Пить не советую! Я тут два дня не был, вода застоялась. Если мучит жажда, попрошу принести минералки.

— Я не хочу пить, — сказала Вероника. — У вас на подоконнике растение погибает. Его надо полить.

— Зачем? — искренне удивился Стас. — Не будем терять времени на ерунду. Немешаев со своей красоткой в аэропорт не явился. Где он может быть? Ой, боюсь, что далеко отсюда!

— Я принесла материалы по фирме «Мечты сбываются». Может, это прольет свет…

— Выкладывайте. Кстати, что у вас с лицом? Вы нездоровы?

Вероника была в полном порядке. Однако, собираясь на встречу со Стасом, она накрасила губы и слегка подсинила веки, поэтому выглядела не совсем привычно. Стала ли она миловиднее, сказать трудно: она была из тех, кого косметика не делает красотками, а лишь обозначает, что они тоже женщины.

Стасу сейчас было не до подобных сигналов. С помощью Вероники он собрался пролить свет на судьбу другой женщины. Та женщина как раз и краситься, и наряжаться умела, но со вчерашнего дня была мертва.

— Итак, Немешаев был любовником не только Фоминой, но и Зинчук, — сказал он, просмотрев бумаги из Вероникиной папки.

— Косвенные данные… — начала Вероника, старательно шевеля накрашенными губами.

— Какие там косвенные! — с досадой отмахнулся Стас. — В офисе Зинчук обнаружено заявление в полицию. Она пишет, что Немешаев год назад начал с нею сожительствовать, для чего поселился в ее квартире. Вчера она поняла: Немешаев пошел на близость, чтобы, пользуясь ее доверием, похитить из ее квартиры драгоценности. На сумасшедшую сумму.

— Целый год сожительствовал и ничего не крал? Но почему? — удивилась Вероника.

— Черт его знает! Извращенец какой-то, — хмыкнул Стас. — С картиной вчерашнего убийства, казалось бы, все ясно — Зинчук прибежала на съемную квартиру Немешаева, стала требовать похищенное, а он ударил ее по голове тупым предметом. Теперь мы даже знаем каким — трубкой радиотелефона «Панасоник». Остается вопрос по вашей художественной части: каким образом Зинчук замешана в ограблении Галашина?

— Вы считаете, замешана? — снова удивилась Вероника и сразу поняла, что выглядит некомпетентной, особенно с голубыми тенями на веках. Ей страшно захотелось погрызть какой-нибудь карандаш, но она взяла себя в руки.

Стас поиграл желваками.

— Создается впечатление, что замешана. Судите сами: под ногтями Зинчук обнаружены микрочастицы засохшей масляной краски и волокна льняной ткани. Небеленой. Холста, короче. Ненового. Экспертиза еще делается, но специалисты говорят, что именно на таком холсте художники рисуют. Зинчук с Немешаевым явно боролась — стул опрокинут, соседи слышали грохот. Картину они рвали друг у друга из рук, что ли?

— Почему бы нет? — подхватила Вероника. — Картины грубо вырезаны преступником из рам. На неровных краях нарушен красочный слой и могли торчать эти самые волокна.

Стас развалился на стуле и, глядя в окно, почесал бок.

— Зинчук — хваткая, опытная бизнесменша, — изрек он. — Могла быть либо заказчиком, либо организатором ограбления Галашина. Но когда рыло настолько в пуху, глупо соваться в полицию с заявлением на сообщника. И зачем она пришла к Немешаеву? Вернуть драгоценности? Тоже глупо. У нее есть служба безопасности; в конце концов, могла нанять каких-нибудь лихих ребят.

— Может, она за картинами приходила?

— И тут самой светиться не обязательно. Нет, что-то у нас не срастается. Не похожа Зинчук на круглую дуру.

Вероника хотела заикнуться насчет любви, которая толкает людей на глупости, но промолчала. Она подумала: Стас оттого глядит в окно, что на нее, накрашенную, неловко смотреть. Стало быть, удалось произвести впечатление! Надо в следующий раз одеться поинтереснее. Вероника перебрала в уме свои серые и коричневые кофточки и решила сегодня же купить что-нибудь в цветочек.

Стас между тем рассуждал вслух:

— Ваш Немешаев прямо-таки двоится у меня перед глазами. Смотрите: ограблений два. Квартир, где он живет, две. Любовниц две. Одну свою бабу он уже прикончил, а где сейчас Фомина? Жива ли?

— Он ее любит.

— Не говорите ерунды! Какая любовь, когда он за сутки взял ценностей на полтора миллиона зеленых? Цацки Зинчук, картины Галашина… Ох эти ваши картины, — проворчал Стас совсем уж нелюбезно. — Спасибо, я вас больше не задерживаю. Идите работайте. До чего скверное убийство! Мотивы неясны.

— Обыкновенное убийство на почве страсти, — заметила Вероника, вставая.

— Поверьте моему опыту, таких женщин, как Зинчук, из-за любви не убивают.

— А что ж тогда с ними делают?

— Просто бросают, — бестрепетно ответил Стас.

Когда Вероника вышла, Стас некоторое время продолжал смотреть в окно. «Странная девица, — думал он. — Все говорят, умница, а она либо моргает, как лошадь, либо чушь какую-то порет. И как только она вчера скрипку нашла по горячим следам?»

Сам он после встречи с Вероникой чувствовал себя необыкновенно умным. Его стали посещать здравые идеи. Он позвонил оперу Лямину (тот работал по ограблению Галашина) и спросил:

— Эдик, слушай, кто у нас в оцеплении стоял позапрошлой ночью? Ну, на Театральном, после галашинского пожара?

— Группа Кукушкина.

— Хорошо. Сам Кукушкин сейчас где?

— Да где-то, Станислав Иванович, тут с утра.

— Найди и попроси его ко мне.

Старший лейтенант Кукушкин, дотошный и въедливый карьерист, был, как всегда, идеально выбрит и крепко надушен чем-то сладко-цитрусовым. Он очень хорошо, по десятому разу описал пожар, крики, приезд начальства и самого Галашина. Но Железного Стаса интересовало совсем другое.

— Давай еще раз переберем случайных прохожих, — потребовал он.

— На выходе из оцепления были задержаны три парочки, — отчитался старательный Кукушкин. — Их данные записаны. Поначалу какие-то спортсмены по аллее бегали, местные. Они каждый вечер там бывают.

— Что за спортсмены? Как выглядели? Документы показали?

— Ну, кто с документами на пробежку ходит? Был там один такой спортсмен, старый придурок из ближайшего дома. Как пожарные сирену дали, он сразу в подъезд побежал.

— Известно, кто это такой?

— Ну да. У меня мать живет неподалеку и знает его. Да сам я видел сто раз, как он бегает при луне. Лет шесть уже бегает. Немного с приветом, я думаю. Той ночью я его опросил — ничего необычного он не видел. Еще парень из кустов вышел.

— Каких кустов?

— Со стороны Семашко.

— Где обрыв? — уточнил Стас.

— Ну да. Говорит, отлить туда забегал.

— Что за парень?

— Высокий, длинноногий, за метр девяносто, в трениках, в шапочке. Назвал имя и адрес. Тоже по аллее бегал.

— Срочно мне его данные — что-то в последнее время я спортсменам в шапочках доверять перестал.

Стас не мог похвастаться тонким обонянием, но после ухода Кукушкина открыл форточку:

— Где этот хлыщ берет такие крепкие одеколоны? Надо чем-то перебить, а то амбре работать мешает.

Стас открыл шкаф. Из ароматического там был лишь баллончик с дихлофосом да три, с запасом, банки сайры в масле. Пока Стас решал, чему отдать предпочтение, пахучий Кукушкин снова явился с бумагой в руках.

— Вот, Станислав Иванович, данные по спортсмену, — сказал он. — Это Скурлатов Юрий Георгиевич, двадцать пять лет, улица Чехова, дом…

— Тащи его сюда. Хочу этого спортсмена видеть.

Через час лейтенант Кукушкин докладывал:

— Нашли мы Скурлатова. Имя-отчество и адрес совпадают, но сам парень совсем другой. У него жена, тесть, теща, двое детей. Рост метр семьдесят один, астенического телосложения. Сколиоз второй степени.

— Так я и думал, — ухмыльнулся Стас.

— И еще: установлено, что Скурлатов поправляет здоровье в фитнес-центре, в спецгруппе, но по улицам никогда не бегает. Особенно ночью. Он в прошлом году вышел к вечеру за хлебом, а его ограбили и челюсть сломали. Какой тут бег?

— Замечательно! Теперь придется побегать нам — за твоим длинноногим.

На завершение дел в Нетске самому себе Виктор Дмитриевич Козлов дал три дня. Зачем откладывать в долгий ящик? Около девяти утра он уже прогуливался по бульвару напротив музея, вороша влажные палые листья острием элегантного зонтика. Когда в конце аллеи появился внушительный силуэт Ольги Тюменцевой, Виктор Дмитриевич азартно крякнул. Он отошел в сторонку и замер за старым тополем, поджидая свою жертву.

Несомненно, в эту минуту он ощущал радостное возбуждение хищника: его немолодые глаза искрились, а ноздри вздрагивали, вдыхая свежесть осеннего утра. Иногда он слегка высовывался из-за ствола — прикидывал, когда надо показаться, чтобы Ольга не смогла сбежать (последнее время она явно пряталась от гостя из Москвы).

— Ольга Иннокентьевна, что за радостная встреча! — воскликнул он через пару минут и вышел из засады.

Ольга, которая такой радости не ждала, едва не села в кучу прелых листьев. Это было бы катастрофой, поскольку куча едко дымилась. Виктор Дмитриевич подхватил Ольгу под руку и начал сыпать комплиментами. Ольга обреченно улыбнулась в ответ. Она хотела освободить руку, но эксперт только теснее прижался к Ольгиному боку. Пара стала бродить взад-вперед по аллее, причем Виктор Дмитриевич кончиком зонта чертил в воздухе овалы и прямоугольники, а Ольга то и дело спотыкалась.

— Полюбуйся, Коля, на этого старого сатира, — сказала Вера Герасимовна Самоварову. — Уже полчаса водит Ольгу Иннокентьевну по бульвару и что-то нашептывает на ухо. Наверняка сальности! Кажется, она сдается? В ее возрасте столичные шаркуны очень опасны.

Из окон гардероба аллея была хорошо видна, а посетителей пока не было, и ничто не отвлекало Веру Герасимовну от наблюдений.

— Я давно чуяла недоброе, — продолжала она. — Когда несколько дней назад вы с Ольгой заперлись в твоей мастерской, она рыдала. Не отпирайся, я явственно слышала! Понятно, от чего может плакать женщина.

— Это не то, что вы подумали, — заверил ее Самоваров.

— Тогда скажи, что это было? Что творится у нас в музее? Коллектив лихорадит от интриг. Ренге, это ухо старой лоханки…

Самоваров понял, что сейчас пойдут сводки с войны за гардероб, и стал подниматься по лестнице. День обещал быть солнечным и спокойным. В такие дни хорошо работается.

Однако толком взяться за дело ему не пришлось — в мастерскую постучала все та же Вера Герасимовна.

— Он снова здесь! — сказала она и сделала страшные глаза.

— Он — это кто?

— Странный посетитель — тот, что зарился вчера на нашего Репина. Стоит в вестибюле. Он спрашивает тебя!

Самоваров вспомнил, что вчера познакомился с человеком, который собирался что-то продать. Кажется, статуэтку Лансере? Если у чудака в самом деле есть что-то стоящее, день станет солнечным вдвойне.

Самоваров вынул из кармана вчерашнюю бумажку, где записал, как зовут нового знакомого. «Сахаров Юрий Валерьевич. Отлично! Заглянем в закрома Юрия Валерьевича, если таковые имеются», — подумал Самоваров и направился к выходу.

— Коля, ты что, собрался общаться с этим человеком? — насторожилась Вера Герасимовна. — А если это маньяк?

— Тем лучше. Тогда я обезврежу маньяка.

Юрий Валерьевич стоял в уголке вестибюля.

Он робко косился на гипсовый слепок Венеры Милосской в натуральную величину. Венера была установлена прямо напротив гардероба и как бы приглашала посетителей честно раздеться.

Увидев Самоварова, Юрий Валерьевич заулыбался.

— Коля, будь спокоен: я запомнила его приметы, — не разжимая губ, но внятно прошептала вдогонку Вера Герасимовна. — И не теряй бдительности!

— Ну что, для начала по пивку? — предложил Самоваров обладателю Лансере.

Тот еще больше просиял, и даже хохолок у него на макушке радостно зазолотился.

— Здесь недалеко есть отличное местечко, «Жигуленок» называется, — сказал он.

Самоваров знал эту дыру, любимую невзыскательными забулдыгами. Ничего отличного там не наблюдалось. Однако Самоваров считал, что владелец интересующей его вещи всегда прав, и охотно потопал в сторону «Жигуленка».

Посетителей отличного местечка ждал трудный выбор — где расположиться для беседы. Внутри помещения было душно и пел громовым голосом Стас Михайлов, а снаружи, на веранде, вовсю гуляли зябкие осенние сквозняки. К тому же из окрестных кустов несло мочой.

Самоваров настоял на компромиссном варианте: они с Сахаровым устроились внутри заведения, но за столиком, ближайшим к выходу. Беседа поначалу не клеилась — у Самоварова долго не выходило перекрикивать Стаса, а Юрий Валерьевич робел и отделывался пустыми фразами. Но взаимное доверие понемногу росло. Самоваров узнал, что его собеседник инженер на пенсии, нуждается в средствах и живет «внатяг», как он сам выразился.

— Согласен, пенсии у нас аховые, — поддакнул бедняге Самоваров.

— Я и сам дурак, — самокритично сообщил Юрий Валерьевич. — Когда жена моя первая, Нинель, умерла, тосковал сильно, вот и женился на Галке. Я неисправимый романтик — влюбился по уши. Галка была дама как раз в соку. Сами представьте — ей тридцать восемь, мне шестьдесят два. В парикмахерской за углом она работала. Вы бы видели ее, Николай Алексеевич, когда намажется! Тоже не устояли бы, даю голову на отсечение. И я пропал. Нинель моя, первая, была женщина душевная, но в блондинку краситься не умела. А эта! А в постели что вытворяла! Вы не поверите…

Самоваров терпеливо слушал. Было похоже, что речь о статуэтках зайдет не скоро, если эти статуэтки вообще существуют в природе. Может, Вера Герасимовна права и Сахаров просто человек со сдвигом? Самоваров своей интуиции доверял, но вдруг он в первый раз ошибся?

Как только Юрий Валерьевич в очередной раз блаженно припал к довольно теплому пиву, Самоваров заговорил о другом:

— Вы вчера намекнули, что продаете какие-то произведения искусства. Я понимаю, вы стеснены в средствах. Если вам удастся заинтересовать своим предложением музей…

— Это было бы чудесно! — закончил Юрий Валерьевич. — Я гол как сокол. Видите этот костюм?

Костюм на Сахарове был вчерашний, потертый, с огромными лацканами и клешами от колен. Такие странные штаны Самоваров раньше видел только на Трубадуре из мультика про бременских музыкантов.

— Этот костюм я шил к выпуску из института. Потом он валялся в кладовке — я в него уже не влезал, да и клеши из моды вышли. А тут Галка! Я ее в своей квартире прописал, стервеца ее Димку усыновил, а она!

Самоваров сочувственно вздохнул: ему показалось, что Сахаров собрался плакать.

Голос несчастного в самом деле дрогнул:

— Галка, как только мы расписались, сразу стала мне изменять. А может, и раньше изменяла, еще до того, как мы познакомились? Короче, нашла себе постоянного хахаля, таксиста. Мы развелись. Она разменяла мою квартиру, обобрала, и я только два месяца как перестал алименты на Димку платить. Наконец-то стервецу стукнуло восемнадцать!

— Стервец, надеюсь, в армии?

— Как бы не так! В колонии он — мобильники на улицах отбирал. А я живу в комнатенке на подселении. Среди монстров живу! Износился, как Челкаш. Два года, верите, в одном трико проходил. Исхудал — этот вот костюм достал из чемодана, а он впору! Раньше трещал по швам, а теперь мешком висит. Другого костюма у меня нет. И не предвидится.

— Произведения искусства… — хладнокровно перебил его Самоваров.

— Это было бы чудесно! — снова оживился Юрий Валерьевич. — Мне ваш вахтер, краснощекий такой, сказал, что вы дадите хорошую цену. Для меня это манна небесная.

— Вы уже продавали какие-то вещи? По крайней нужде?

— Никогда, — гордо отрезал Сахаров.

Это было странно. Как же он сохранил Лансере (или что там у него?), если бывшая Галка его обобрала?

Самоваров не подал виду и спокойно продолжал:

— Откуда у вас ценные предметы? Вы наследство получили?

— Да, наследство. Жена моя первая, Нинель… Мне трудно об этом вспоминать… Это да, все от Нинель. Она была необыкновенно душевная женщина. Любила картинки, статуэтки…

Наконец-то и до статуэток добрались! История с Нинель выглядела сомнительно, но слезы Сахарова, которые все же пролились, были самые настоящие и далеко не скупые. Самоваров впервые видел, чтобы человека так развезло от кружки пива.

— Послушайте, Юрий Валерьевич, вы далеко живете? — спросил Самоваров. — Мы не могли бы прямо сейчас пройти к вам и посмотреть вещи? Не исключено, что вопрос с их покупкой решится быстрее, чем вы думаете. Тогда вы сразу же приобретете несколько новых костюмов.

— Я живу недалеко, на Семашко, — сообщил Юрий Валерьевич, смахивая слезу. — Дом восемнадцать. Это вертеп, а не дом.

— Вы завтракали?

— Я никогда не завтракаю. И не ужинаю. Я веду здоровый образ жизни. Но если вы угостите меня куском колбасы — лучше чайной, чем субпродуктовой, — тогда пошли. Кажется, с вами можно иметь дело.

На том и порешили. По дороге Самоваров купил в гастрономе палку колбасы с неестественным названием «Холмогорский сервелат» (выбор сделал Сахаров), булку хлеба, пачку чая, полкило конфет «Коровка» и три бутылки пива.

Дом на Семашко был из неплохих сталинских, то есть с фронтонами и с лепниной на тему урожая. Однако его признали аварийным еще лет двадцать назад — он стоял у обрыва, который неудержимо сползал в Неть. Дом тогда хотели снести, а жильцов расселить, потому и набилось в него народу видимо-невидимо. Однако времена сменились, и расселение не состоялось. Жильцы побогаче разъехались. Их место заняли другие, более шумные и беспокойные. Дом стал втрое многолюднее. У подъездов целыми гроздьями восседали старушки. Дети всех возрастов носились по двору, вопя на разные голоса и заглушая даже Стаса Михайлова и Лепса, которые вразнобой пели из нескольких окон сразу.

— Вертеп, — повторил Сахаров, открывая величественную дверь своего подъезда.

На двери был домофон. Некий школьник всеми десятью пальцами увлеченно нажимал на его кнопки, воображая, быть может, что играет на баяне. От игры не было ни звука, ни писка.

— Домофон второй год не работает. Не подъезд, а проходной двор, — проворчал Сахаров, отпихнув школьника от двери.

Просторная лестница была сумрачна. Чувствовалось, что ее любят кошки. Самоваров даже споткнулся об одну, подходя к двери Юрия Валерьевича. Дверь была выкрашена в депрессивный темно-зеленый цвет. На ней желтой краской из баллончика было крупно выведено «ЛОХИ». Имелись надписи и помельче.

Большим ключом с тяжелой бородкой Юрий Валерьевич открыл дверь.

— Проходите, — пригласил он.

Первой на призыв откликнулась кошка. Она ничуть не обиделась, что Самоваров только что наступил на нее, и даже начала тереться о его ногу, но продолжить общение предпочла в квартире.

Хорошая это была квартира, просторная. В ее холле поместилось четыре мешка картошки, ящик из-под холодильника (что там было внутри, неизвестно), старый диван с мраморной пепельницей, прилаженной в центральной вмятине. На стенах висело несколько санок, велосипед, детская ванна грушевидной формы, и место еще оставалось.

— Опять кошку впустил, — заметила, выглянув из ванной, крупная смуглая женщина.

Должно быть, она принадлежала к тем монстрам, что докучали Сахарову. У нее были удивительные коричневые тени вокруг глаз, подаренные самой природой.

— Я кошку не звал, — огрызнулся Юрий Валерьевич. — Она к Блиновым ходит. Ее, наверное, Алексей прикармливает.

— Алексей в запое.

— Разве кошка про это знает?

— Не умничай, — сказала женщина. — Если она что у меня сожрет, тебе мало не будет.

— Я-то при чем, Лида?

— Не углядел, как она влезла, тебе и отвечать.

Самоваров почувствовал неловкость — ведь именно его, а не Сахарова нагло оттеснила кошка, входя в квартиру. И он ее не остановил! С порога кошка рысцой побежала по длинному коридору и скрылась неизвестно где. Похоже, она ориентировалась на голос Лепса, который лился из какой-то дальней комнаты.

Сахаров и Лида прислушались, Самоваров замер рядом. Издали до них донесся деликатный звон, будто кто-то ставил чашку на блюдечко.

— Она на кухне! У меня там холодец! — вскричала Лида и двинулась по коридору так резво, как позволяло ее плоскостопие.

Юрий Валерьевич кинулся вслед за ней, Самоваров остался в холле. Из кухни послышались крики, проклятия, металлический лязг и грохот упавшего табурета. Наконец Сахаров вернулся. Побелевшими от усилий пальцами он держал за шкирку чумазую кошку с черным пятном на морде. Лишенная холодца, кошка разочарованно выла. Она изгибалась в руке Юрия Валерьевича и когтями задних лап пыталась вспороть его щеку. Лида шла сзади и мстительно ухмылялась.

— Через день такая коррида, — проходя мимо Самоварова, пожаловался Юрий Валерьевич.

— А ты ушами не хлопай! — веско заметила Лида. — Вечно откроешь дверь нарастапашку и ползешь еле-еле. Тут не только кошка, тут верблюд влезет.

Говоря последние слова, она недобро глянула своими темными очами на Самоварова. Особенно ей не понравился пакет с продуктами в его руках.

Сахаров приоткрыл входную дверь и забросил кошку далеко в сумрак подъезда.

— Теперь ко мне, Николай Алексеевич! — сказал он и достал еще один длинный ключ.

Комната Сахарова, вторая по коридору, казалась довольно просторной — может быть, потому, что в ней было мало мебели. Стояли здесь лишь кухонный стол с пластиковой крышкой, тахта, комод да два поцарапанных стула. Осенний свет всласть заливал и золотил эти скромные предметы. Шторы ему не мешали — Сахаров не держал никаких штор. Зато толстые стены делали неотвязный голос Лепса еле слышным — он будто просачивался из другой жизни, извне, подобно водопроводной протечке (на стене у Сахарова как раз красовались недавние ржавые разводы).

Все это Самоваров приметил не сразу. Первым делом он поискал глазами Лансере. На комоде у Юрия Валерьевича в самом деле красовалась бронзовая статуэтка. Но это был не Лансере — никаких казаков, аргамаков и скачущих борзых. Изящная бронзовая женщина стояла на одной ножке, другую отставив в сторону. Головку с синими эмалевыми волосами она повернула в профиль, руки подняла ладошками вверх.

Самоваров потерял дар речи, хотя про себя возопил: «Разрази меня гром, если это не Чипарус!»

— Что, нравится? Отдам недорого, — обрадовался Юрий Валерьевич; он застелил стол газетой, разложил покупки и уже резал колбасу. — Хорошая скульптурка! Жена моя первая, Нинель, привезла из Минеральных Вод; она там отдыхала по курсовке.

Самоваров поднял глаза на стену, где теснились всевозможные картинки, приклеенные к обоям скотчем. Были тут и черно-белые фотографии, на которых рядами стояли какие-то люди в пиджаках, и календарь за прошлый год с котятами в корзинке, и Алла Пугачева, поющая в тюльпан, и пара разворотов из «Плейбоя» с блондинками в одних трусиках. Среди этой белиберды, выступая над всем прочим толщиной золоченых рам, рядком висели два пейзажа, совсем маленькие, в ладонь, писанные фантастически тонко.

Так как от изумления Самоваров до сих пор не сумел закрыть рот, Юрий Валерьевич подошел к своему иконостасу, оглядел его с гордостью и сказал:

— Ага? И вас прошибло? Я же говорил: и вы бы не устояли, хоть вы моложе. А каково было мне в мои шестьдесят два? Вот я и прописал и ее, и стервеца…

— Вы о чем? — не понял Самоваров.

— Не хитрите! Вижу, вижу, как вы сразу в Галкину фотку уткнулись!

Самоваров отвел глаза от пейзажей и только тогда заметил цветной снимок толстоносой и толстогубой блондинки.

Сахаров торжествовал:

— Хороша чертовка, а? Потекли слюнки? Я сперва эту фотку порвать хотел, а потом сюда прилепил. Можно теперь подойти и плюнуть в ее бесстыжие глаза. Я уже много раз так делал, когда настроение ни к черту или соседи достанут. Верное средство от депрессии.

— А эти картины вам тоже от Нинель достались? — спросил Самоваров, указывая на маленькие пейзажи.

— Ну да, — не моргнув глазом сказал Сахаров. — Она их из Крыма привезла. Такие в Гурзуфе на рынке продаются. Эти-то на деревяшке нарисованы, а есть на булыжниках. Нинель, конечно, хотела сперва картинку на булыжнике купить, это оригинальнее, но потом подумала, трудно везти будет — у нее чемодан был тяжеленный да ящик слив в придачу. В Гурзуфе, знаете ли, сливы необыкновенные!

— Значит, ваша покойная супруга привозила ценные сувениры из отпуска?

— Всегда! Например, забавную штучку в Трускавце купила. Да где же она? Сейчас отыщу!

Сахаров стал рыться в куче всякой всячины, скопившейся на крышке комода. Некоторые предметы играли здесь декоративную роль, поскольку были бесполезны, — вазы, папки с грамотами, фотоальбомы, пластмассовые подсолнухи. Другие еще могли пригодиться в быту, и таких было больше — старые выключатели, дрель, кофемолка, кисти для побелки. Юрий Валерьевич выудил из груды своих сокровищ небольшую коробочку и показал Самоварову.

Тот понемногу стал приходить в себя от увиденного, но снова обомлел: он увидел сапфирно-синюю эмалевую табакерку с портретом императора Николая Александровича. Портрет был обрамлен бриллиантами.

— Это царь, — со знанием дела пояснил Сахаров. — Сейчас модно! Раньше с Горбачевым сувениры делали, а теперь с царем. Хорошая вещь, и возьму с вас недорого. Будете тут флешку держать.

Самоваров осторожно взял табакерку, повертел в руках. Внутри изящной вещицы постукивало что-то небольшое.

— Не открывается что-то футлярчик, — сказал Юрий Валерьевич. — Я пробовал, да не вышло. Чего вы хотите — гуцулы делали. Кустари, халтура! Но я сейчас возьму напильник и шило…

— Не надо! — остановил его Самоваров. — А что там внутри, вы хоть знаете?

— Конечно знаю. Нинель туда свой значок положила.

— Какой значок?

— Об окончании политехнического института. Так что, вы и футлярчик возьмете?

— Возьму.

— Я рад! Я был уверен! Ваш вахтер очень вас хвалил. И будет об этом, давайте лучше выпьем. У меня есть немного спирта хорошего, медицинского: я Ирине с четвертого этажа прочистил бачок, а она в стоматологии работает.

Самоваров с табакеркой в руке сел к столу. Юрий Валерьевич уже жевал холмогорский сервелат. В двух стопках алмазно поблескивал спирт.

Наконец Самоваров собрался с духом.

— Юрий Валерьевич, — сказал он. — Я понимаю, у вас проблемы, у вас была — и есть! — трудная жизнь. Я не хочу, чтоб вам стало совсем худо. Поэтому вы должны сейчас же рассказать мне правду о том, как к вам попали эти вещи.

И он кивнул в сторону комода, на котором среди хлама танцевала бронзовая египтянка.

Сахаров переменился в лице. Его улыбка померкла, но сдаваться без боя он не желал.

— Это все мое! — закричал он несильным испуганным голосом. — И всегда мое было. Мое и Нинель! Да я этой дрелью уже двадцать лет пользуюсь, кого угодно спросите!

— Речь не о дрели, Юрий Валерьевич, — терпеливо продолжил Самоваров. — И хватит всуе поминать вашу покойную супругу — она тут ни при чем, вы сами знаете. Сядьте! Вы влипли в нехорошую историю: эта статуэтка, эти две картины в рамах и табакерка с царским портретом принадлежат известному предпринимателю Галашину. Откуда они у вас?

Как назло, день разыгрался чудесный, почти летний. Солнце припекало, на клумбах доцветали фиолетовые астры и оранжевые настурции, желтые листья изредка слетали с тополей. Артем и Варя сидели на высокой неудобной скамейке рядом с пустой песочницей. Они решали, что делать дальше. В этом тихом дворе можно было отдышаться и сосредоточиться — лишь один дом выходил сюда тремя подъездами. Два других дома смотрели друг на друга торцами со скучными рядами окошек.

Артему до сих пор было не по себе. Когда вдруг поднимался ветер, тополя взыгрывали густым шумом, а чьи-то рубашки, что сохли рядом на веревке, принимались беспокойно махать рукавами, Артем вскакивал. Он оглядывался по сторонам, Варя сердилась:

— Ведешь себя как дурак. Угомонись!

— Как-то мне муторно. Я никогда тут раньше не был, — оправдывался Артем. — Паршивый райончик. Пятиэтажки всегда отстойно смотрятся.

— Наша Первомайка еще хуже, ты бы видел. Я туда никогда не вернусь. Никогда! — отрезала Варя. — А здесь нас никто не знает и вряд ли запомнит. Хотя наши сумки… Надо их деть куда-то. Можно на пару дней снять комнату. Помнишь, мы раза три не могли до дома дотерпеть и трахались в каких-то жутких берлогах?

— Возле вокзала?

— И возле рынка. Там больше всего углов сдают.

— Помню, котенок, помню. Хорошо было! Уже, наверное, так никогда и не будет, — грустно сказал Артем.

Он притянул Варю к себе и попытался губами поймать ее губы.

Варя его оттолкнула:

— Перестань тискаться! Вон какая-то старуха на нас с балкона глядит. Мы ничем не должны привлекать к себе внимание. Нас нет, мы растворились в воздухе! Найдем укромный уголок и будем присматривать машину.

— Вот бы рвануть на моем «лексусе»… — мечтательно вздохнул Артем.

— «Лексус» не подходит, мы сразу решили — его, конечно, пасут менты. Самолет, поезд, автобус тоже отпадают. Такси? Любой таксист нас запомнит — не каждый день он кого-то возит в Новосибирск. Частник тоже может разболтать.

Артем заговорил о некоем «мерседесе» (эта машина Жанны осталась припаркованной на Театральном бульваре), но у него хватило здравого смысла прикусить язык.

— Делать нечего, надо машину угнать, — решила Варя. — Ты сможешь?

— Смогу.

Артем не сомневался в этом ни минуты. Он что угодно смог бы сделать, только бы всегда быть с Варей, только бы не отталкивала она его жадную руку, которая и сквозь ткань куртки узнавала знакомое нежное тело, горячий бок, тонкие ребра, за которыми бьется отчаянное сердце.

— Уймись! Убери лапы, или ударю, сам знаешь куда, — прошептала Варя раздраженно. — Отодвинься! Лучше мозги напряги — где легче всего найти машину? Возле супермаркета? У вокзала? Нет, к вокзалу нам нельзя…

Как ему и было велено, Артем напряг мозги:

— Можно такси со стоянки свистнуть. Ты заговоришь шоферу зубы, я уеду, а потом встретимся в условном месте.

— Не годится — такси сразу начнут искать. Надо, чтоб у нас было время уехать подальше. И машина нужна невзрачная, вроде этой.

Варя имела в виду вишневую «восьмерку», которая подкатила к ближайшему подъезду.

Машина в самом деле была что надо — старая, пыльная. Ее багажник кургузо оттопыривался, из него выглядывали какие-то рогожные мешки. За рулем сидел бодрый пенсионер. Его терракотовый загар и линялая гавайская рубашка говорили о том, что это счастливый дачник. Под стать ему была и дородная супруга в полевой форме — тренировочном костюме.

Первой из этой машины выскочила девочка лет восьми, должно быть, внучка. Она вприпрыжку побежала к подъезду. В одной руке у нее была надкушенная морковка, в другой букет хилых гладиолусов. Пока бабушка выбиралась из машины и вытаскивала оттуда корзину ранеток-лимонок, дедушка споро подхватил ведра с помидорами и скрылся за дверью.

Скоро внучка-вострушка появилась на балконе четвертого этажа. Она закричала оттуда с наивной радостью:

— А у нас воды горячей нету!

Дачница с ранетками вполголоса ругнулась, а во весь голос крикнула:

— Кристина, уйди со сквозняка! Уйди, говорю!

Переваливаясь, она побрела к двери. Оттуда уже показался ее муж. Он взял из багажника мешок с капустными кочанами.

— Я, Олюнь, передохну чуток, а потом к Тоне поеду. Чего-то я проголодался. Перекушу и поеду, — сказал он.

Олюня остановилась и повернула к мужу строгое лицо, кирпично-красное, как у апача:

— Я тебе перекушу! Только сунься к наливке! Сначала Тоне отвези капусту, потом будет твое «перекушу». Сию минуту поезжай!

Муж не стал спорить. Он покорно взвалил очередной мешок на жилистые плечи и побрел к дому. Супруга распахнула перед ним дверь, а потом и сама скрылась в подъезде со своей корзиной.

Артем и Варя не сказали ни слова, только мельком глянули друг на друга. Вскочили они разом, будто кто-то столкнул их со скамейки.

Артем схватил сумки и в два прыжка был у вишневой «восьмерки». Сумки он, не глядя, забросил на заднее сиденье, сам упал за руль. Варя была уже рядом.

— Давай быстрей! Быстрей! Пожалуйста! — шептала она.

— Заводись, сволочь! — приказал Артем «восьмерке».

Через минуту они были уже на проспекте.

Артем водил машину прекрасно. Он любил гонять на предельной скорости, но, когда нужно, умел быть аккуратным, неторопливо-правильным, почти умильным. Теперь приходилось ехать спокойно, чтобы никто и заподозрить не мог, что с вишневым жигуленком что-то не так.

Артем был в своей стихии. В машине, даже краденой, он чувствовал себя куда увереннее, чем на пыльной скамейке, где надо тупо сидеть и думать. А вот Варя нервничала. Она сняла свой зеленый платок и, насупившись, грызла его кончик. В машине было душно, пахло пылью, бензином и яблоками. Варя опустила боковое стекло. Встречный ветерок весело запылил и зашуршал ей в лицо. Ее медовые волосы отлетели назад и запутались. Она закрыла глаза, вообразила, что и сама летит. Нет ничего на свете, что бы теперь ее остановило!

— На выезде из города нас могут тормознуть. Что тогда делать будем? — вдруг встрепенулась она.

— Не бойся, котенок, — спокойно сказал Артем. — Я через птицефабрику поеду. Там рядом заброшенный радиозавод, где мы с ребятами тренировались. Дальше, кажется, только поле. Никаких постов! Немного по проселку — и мы на Ушуйском тракте. Не бойся!

Наконец-то он говорил дело. Однако у Вари сжалось сердце, и не потому, что Артем не очень хорошо знал дорогу, — из любой передряги можно выкрутиться. Но Варя вдруг поняла, что отныне во всем зависит от Артема. Он, такой сильный, послушный и влюбленный, теперь единственный человек, который остался в ее жизни. Никогда ей не хотелось ничего подобного! Конечно, Артема она и ценила, и желала, но сейчас, воображая свое невероятно прекрасное будущее (море, белые домики, свое белое платье, белое вино, широкополую шляпу с лентой, пляшущей на ветру), Артема она рядом не видела. Там был кто-то другой — чужой, смуглый, тоже в белом — и обнимал ее бесстыдно, говорил полушепотом на незнакомом языке.

Варя высунулась в окно. Она целовала встречный ветер и глаза открывать не хотела.

— Написано «Кукшино». Какая-то деревня, — сказал рядом скучный голос Артема. — Потерпи, котенок, сейчас трясти немного будет.

Машина запрыгала по ухабам. Какая-то кружка упала с заднего сиденья и стала беспорядочно кататься и греметь по полу салона. В окно пахнуло свинофермой. Варя по-прежнему сидела зажмурив глаза.

— Тебе нехорошо? Или ты спишь? — стал беспокоиться Артем.

— На дорогу смотри!

— Я смотрю. Скоро на шоссе выедем.

— Господи, как трясет! — простонала Варя. — Ну и колымага нам досталась!

— Машинка классная, — не согласился Артем. — Из-за такой рухляди план «Перехват» объявлять не станут. Через десять минут мы вольные птицы. Потерпи!

— Я терплю.

— Знаешь что, котенок? Когда я тебя в этой долбаной фирме первый раз увидел, у меня земля из-под ног ушла. Я и подумать не мог, что будет день и я увезу эту куколку. И будет она вся моя. Ты моя? Вся? Насовсем?

В своем кабинете Вероника могла грызть карандаши сколько угодно. Этим она и занялась. Помаду и голубые тени она решила пока не смывать: Стас в любой момент мог заехать, чтобы узнать новости по делу Галашина. Вероника решила сосредоточиться на Жанне Зинчук. Могла ли покойная организовать ограбление банкира?

Как всегда, наугад собранная информация напоминала кучу адски перепутанной разноцветной пряжи. Какие-то петельки ловко цеплялись за крючочки, за вопросом следовал ответ, и тянулся наружу целый жгут вполне совместимых друг с другом идей и фактов. Но кое-какие узлы распутываться не желали, а хлипкие нити рвались и прятались. Так, деловая репутация госпожи Зинчук оказалась безупречной: дама не любила сомнительных негоций. Ее коммерческие интересы не выходили за пределы продовольственного рынка. Если знакомство с Галашиным и имело место, то шапочное — это были птицы разного полета, в том смысле, если Галашин орел, то Зинчук индоутка.

Любила ли сама Зинчук живопись? Не хотела ли украсть галашинские шедевры, чтобы развесить их дома по стенам? Не похоже. В ее офисе висело несколько картин. Это были не слишком казистые творения местных художников, подаренные разными лицами к десятилетию фирмы. В квартире Зинчук живописи не нашлось вовсе, только в спальне прямо на стенах были намалеваны престрашные розы.

Зато Зинчук писала стихи. Она издала за свой счет два сборника. Вероника пролистала оба — то были стенания одинокой женской души. Ближайшая подруга Людмила Ярославцева рассказала, что Жанна трижды была замужем (от одного из мужей, чуть ли не криминального авторитета, она и унаследовала свои продуктовые магазины). Счастья не было ни в одном из браков. Как и детей.

Сожительствовала ли Зинчук с Немешаевым? Лучшая подруга подтвердила: сожительствовала. Подруге Артем не нравился, так как стал предметом едва ли не эротического помешательства Жанны. Сделав скидку на обычную среди дам такого типа зависть, Вероника признала, что Людмила права — Артем был заурядным альфонсом. Знался ли он с коллекционерами? О знакомых Артема, неравнодушных к живописи Серебряного века, не слышала ни Людмила Ярославцева, ни сотрудники фирмы «Мечты сбываются», ни альпинисты-любители, с которыми он занимался любимым делом на развалинах промышленных гигантов Нетска.

Увлекался ли живописью сам Немешаев? Ярославцева заявила, что он был туп, как дерево; в той или иной форме ее вывод подтвердили все, знавшие Артема.

Вероника терпеливо распутывала эти тощие нити и старалась не думать о Стасе. Но он присутствовал теперь все время рядом с нею как незримая прекрасная тень, по-мужски пахнущая кожей старой куртки и осенью. Вот бы взять и раскрыть по-быстрому дело Зинчук! И сразу позвонить ему. Тогда он… Почему бы нет? Ведь чудеса случаются! Например, вчера дважды потерянная скрипка Страдивари всякий раз возвращалась к владельцу. Если и сегодня откопать что-нибудь такое, чтобы Он понял и…

Эти сладкие мысли, для строгой и прозаичной Вероники прежде невозможные, прервал звонок из приемной. Оказывается, туда явился некий искусствовед. Он намекнул, что у него есть сведения по делу Галашина. Вероника потребовала заявителя к себе.

Неужто вчерашнее везение продолжается и появился наконец важный свидетель? Перед встречей с ним Вероника подошла к зеркалу и поправила волосы, и без того гладкие, как клеенка. А вот помаду пришлось стереть — она размазалась, когда Вероника грызла карандаш.

Как только в дверь тихо постучали, следователь Юршева выпрямилась на стуле и важным голосом сказала:

— Войдите.

В кабинет медленно ступил странный человек. Вернее, самый обыкновенный человек, что называется, без особых примет, лет около сорока. Зато одет он был необычно — в желтоватое пальто с пелериной и длинный красно-коричневый пиджак. Шея посетителя раз восемь была обмотана шарфом совсем уж непонятной расцветки, а на носу сидели очки с оранжевыми стеклами. Глаза за этими стеклами казались плоскими, ненастоящими. Их выражение могла уловить разве что опытная Вероника. Она поняла: посетитель возбужден и счастлив.

Познакомились. Человек в пелерине оказался Никитой Леонидовичем Климентовым. Климентов заведовал отделом декоративно-прикладного искусства в местном музее и требовал, чтобы очаровательная — он именно так и выразился! — следовательница звала его просто Никитой, как принято в Европе. Вероника согласилась, но сама от отчества отказаться не захотела. Дай таким волю, живо переименуют в Раису или того хуже!

— По стечению обстоятельств я узнал о беде господина Галашина, — начал Климентов, сведя домиком кончики пальцев. — Я имею в виду утрату части его коллекции. Я заведую антикварными салонами, а в нашем кругу новости распространяются со скоростью лесного пожара. Хотя, может, сравнение с пожаром в нашем случае несколько бестактно…

Вероника поняла, что господин Климентов любитель поговорить и может долго еще выписывать арабески на пустом месте. Поэтому она решила взять инициативу в свои руки.

— Мне сказали, у вас есть факты по делу, — бесцеремонно перебила она собеседника. — Факты нам очень нужны. Я слушаю.

Климентов недовольно склонил голову и разрушил домик из пальцев. Одну руку он уронил в складки шарфа, другую поднес к невысокому ясному лбу.

— Собственно, то, чем я собираюсь с вами поделиться, нельзя назвать фактами в прямом смысле этого слова, — сказал он. — Это крупицы информации, личные наблюдения (очень субъективные!), цепь ассоциаций, неожиданные сопоставления. Игры разума! Все это сложилось в довольно стройную картину в сознании вашего покорного слуги.

— Какого слуги? — насторожилась Вероника.

Климентов снисходительно улыбнулся:

— Так фигурально выражаются, я себя имел в виду.

— Говорите яснее и по возможности излагайте факты.

— Попробую, — вздохнул Климентов, хотя первоначальная радость уже угасла в его оранжевых глазах.

Вероника явно его разочаровала. Он снова коснулся рукой лба, почесал за крупным холеным ухом и начал заново, интригующе:

— Известно ли вам, что в нашем городе сейчас находится приехавший из Москвы Виктор Дмитриевич Козлов?

— Козлов? Кто это?

— Выдающийся эксперт, крупнейший знаток творчества Константина Коровина в нашей стране, а возможно, и в мире. Бывший научный сотрудник Третьяковской галереи, откуда его со скандалом выперли. Он прилетел вчера утром со скрипачом Парвицким.

Вероника кивнула:

— Ясно! Шустрый старичок, у которого волосы дыбом?

— Именно. Так вы его знаете?

— Виделись вчера в галерее Галашина.

— И что? Вам не показалось странным и необъяснимым его появление в Нетске именно вчера?

— Чего тут странного? — пожала плечами Вероника.

Климентов начал терять терпение:

— Попробуйте мыслить более широко и ассоциативно! Ведь Козлов на скрипке не играет. Зачем же он здесь? Есть целый ряд подозрительных совпадений и странных сближений. Козлов прилетает в Нетск, а накануне Галашина ограбили. Это раз! Козлов специалист по Коровину, и украден именно Коровин, это два. Парвицкий коллекционирует живопись Серебряного века, в том числе Коровина, это три. Улавливаете мою мысль?

— Вы хотите сказать, что Козлов связан с преступниками? И народный артист России Парвицкий тоже?

Климентов поежился, будто у него по спине пробежала букашка:

— Умоляю, не так грубо! Думаю, связь является не прямой, а опосредованной. Парвицкий и Козлов имеют дело не с самим грабителем, а с посредником. О криминальной составляющей дела они оба могут и не подозревать.

— Чушь! — отмахнулась Вероника. — Они прекрасно знают, что Галашина обокрали, и знают, что конкретно у него похищено.

— В том-то и дело! — взвился, качнув пелериной, Климентов. — Знают, но искусно делают вид, что не понимают, в чем дело. Тогда как посредник…

— А кто посредник?

— Господи, это же яснее ясного! Кто куратор коллекции Галашина? Милейшая Ольга Иннокентьевна Тюменцева. Слыхали про такую?

— Я саму ее знаю.

— А уж как ее знаю я! И знаю также, что коллекцию для Галашина она подбирала, не брезгуя сомнительными источниками вроде галереи небезызвестного Палечека. Но углубляться в этот предмет я не стану и под дулом пистолета, так как глубоко уважаю господина Галашина.

— Тогда к чему вы клоните?

— После похищения Тюменцева ведет себя неадекватно. Я пристально за нею наблюдаю. Раньше она всегда была спокойна, уверена в себе, благодушна. А теперь? Она растеряна, подавлена, в каждом движении смятение и страх. И самое интересное, что такой она стала не после ограбления, а еще накануне его. Разве это не наводит на размышления?

— Наводит, — согласилась Вероника.

К Никите Климентову вернулось воодушевление. Он облокотился на стол Вероники, приблизил к ней свое бледное лицо и дохнул на нее мятой и чем-то слегка алкогольным:

— Тюменцева со вчерашнего дня неразлучна с экспертом Козловым. Разве это не показательно? Они шепчутся по углам, вместе вчера ужинали, сегодня долго прогуливались по бульвару под ручку.

— У них могут быть чисто личные отношения. Или профессиональные, — сказала Вероника.

— Профессиональные? Видели бы вы Тюменцеву, когда она рядом с Козловым! Лицо бледное как полотно, губы дрожат. Это страх!

— Чего же она боится?

— Полагаю, расплаты за содеянное. Слишком уж дерзкое ограбление! Она пока к такому не привыкла.

Вероника тихо грызла карандаш и с интересом рассматривала Климентова. В словах искусствоведа чувствовалась своеобразная логика и знание предмета.

— Хорошо, — сказала Вероника. — По-вашему, Тюменцева посредник. А кто же тогда исполнитель?

Ответа она ждала с нетерпением. Неужели этот чудак в оранжевых очках назовет Артема Немешаева?

Никита Леонидович откинулся на спинку стула, запустил пальцы в свои белокурые волосы, крайне негустые.

— Знаете, — сказал он задумчиво, — я полагаю, между непосредственным исполнителем (явным уголовником) и Тюменцевой существует еще одно звено. К такому выводу я пришел, отслеживая поведение нашей милой директрисы. Накануне ограбления и после него она часто контактировала с неким Самоваровым. Вы знакомы с этим типом?

Вероника призналась, что нет.

— Это реставратор мебели в моем отделе. Крайне алчный, скользкий, двуличный господин, хотя по дереву работает неплохо. Собрал хорошую коллекцию самоваров, женат на особе много моложе себя. Это все, знаете ли, требует средств! Думаю, он на руку нечист. У него есть какие-то связи в уголовном розыске. Скорее всего, в криминальных кругах тоже.

Вероника вынула карандаш «Конструктор» изо рта и что-то записала в своем блокноте. Искусствовед Климентов тоже повеселел. Он еще сильнее откинулся на стуле, закинул ногу на ногу, и Вероника наконец обратила внимание на его замечательные туфли с каблуками много выше ее собственных.

— Видите, какая цепочка складывается, — обобщил Климентов и пальцем изобразил в воздухе нечто волнистое. — Козлов — Тюменцева — Самоваров — неизвестный урка, которого вы, конечно, вычислите, поскольку вам эти материи ближе.

— Спасибо, — сказала Вероника после многозначительной паузы. — Вон за тем столом вы можете записать свои показания. Мы обязательно приобщим их к делу.

Никита Леонидович сел скромнее и спрятал ноги в чудесных туфлях под стул. Он снова навис над столом Вероники, и снова она почувствовала, что он пил что-то мятное.

— А можно я пока ничего писать не буду? — вкрадчиво попросил он. — Все-таки я больше опирался на чувственные ассоциации и косвенные данные. Конечно, если Тюменцева и Самоваров будут изобличены, я охотно выступлю на суде, но пока… Я, кажется, имею такое право?.. Я лишь поделился размышлениями…

Он ушел, любезно улыбаясь и утеплив шею еще одним витком длинного шарфа. Вероника несколько минут сидела неподвижно, вонзив зубы в податливую древесину карандаша. Рассказанное Климентовым было ново. Все это, возможно, притянуто за уши, но в неясную пока картину преступления вписывается. С этим можно работать. Цепочку связей Немешаева, которую предложил человек в пелерине, надо проверить. В деле появились новые имена. Нельзя терять времени! Это те новости, которые не стыдно сообщить подполковнику Новикову.

Вероника набрала номер, который Стас дал ей вчера и просил звонить, если будет что-то важное. А важное наконец-то есть!

Стас откликнулся не сразу. Его голос, густой и хрипловатый, мог свести с ума любую.

— Да, — сказал он недовольно.

Вероника почувствовала, что краснеет. Дремавшая до того птица неуместного желания затрепетала в груди и, ломая крылья, ухнула вниз.

— Да, — повторил Железный Стас.

— Станислав Иванович, — заговорила Вероника тусклым голосом (о, не так она хотела бы с ним говорить!). — Это следователь Юршева. Появились новые данные по нашему делу, вернее, свидетель пришел. Всплыли новые имена. Свидетель сообщил, что связующим звеном между заказчиком и Немешаевым, исполнителем, является некто Самоваров.

— Кто? — взревел Стас в недосягаемой дали.

— Самоваров. Реставратор мебели из музея. Я его отработаю буквально сегодня же. Это скользкий тип, связанный с криминальными кругами.

— Вы, девушка, что, белены объелись? — спросил лучший в мире голос и сменился короткими гудками.

Стас произнес эту нелюбезную фразу, поднимаясь по лестнице дома номер 18 в проезде Семашко. Назвали ему и квартиру, но предупредили, что на двери номера прочитать нельзя, так что надо просто подняться на четвертый этаж и посмотреть направо. Стас поднялся и посмотрел. Вот она, обещанная надпись «Лохи».

— Целый день сегодня бредовые звонки, — проворчал Стас, недовольный выходкой Вероники. — Но все-таки Колян не мог сойти с ума.

Полчаса назад Николай Самоваров, его старый друг и бывший опер, позвонил и сказал:

— Привет. Думаю, тебе будет интересно. Я только что нашел часть украденного из коллекции Галашина. Приезжай — только один! — по адресу Семашко, 18.

Когда Стас нажал кнопку звонка, кнопка эта стала игриво уклоняться от его пальца и кататься в своем гнезде, как горошина. Никакого звука она не произвела. Одновременно левой икрой Стас ощутил ровное тепло. Он опустил глаза и увидел, что у его ноги пристроилась худосочная кошка с черным пиратским пятном вокруг левого глаза.

Стас ухмыльнулся и продолжил борьбу с кнопкой. Наконец ему удалось поймать и прижать ее как следует. Раздался не привычный перезвон, не манерное чириканье, а добрый старый электрический зуд «З-з-з-з-з!». Сейчас это, кажется, называют classic bell.

Дверь открыла крупная женщина с темными кругами у глаз и с руками мокрыми по локоть. Мигом оценив Стаса, она заявила:

— Алексей в запое.

Это походило на пароль. Что еще за Алексей? Женщина попыталась захлопнуть дверь, но Стас ловко вставил в щель ботинок (у него были редкостно прочные ботинки на такой случай).

— Мне нужен Николай Самоваров, — сказал Стас.

Его слова женщине, наверное, тоже показались чужим паролем. Продолжая давить ногу Стаса дверью, она завопила что было мочи:

— Караул, грабят!

— Я и есть караул, — спокойно ответил Стас.

На этажах выше и ниже заскрипели, приоткрываясь, двери любопытных (ближайшие соседи по лестничной клетке, люди разумные, засели у глазков). Нечего и говорить, что кошка, плоская и гибкая, как тряпка, уже сумела пролезть в щель и уйти куда-то далеко в квартиру. Наперерез ей спешили Самоваров и некто невысокий в пиджачной паре.

— Чего ты орешь, Лида? — мягко укорял невысокий. — Это ко мне пришли.

— Напустил полную квартиру хануриков, — продолжала вопить Лида. — Тебя выселить давно пора! Вон кошка снова влезла! Если она тронет холодец, ты мне, гнида, заплатишь!

Последняя угроза относилась уже к Стасу. Тот молча развернул перед носом Лиды удостоверение. Лида заморгала скорбными темными глазами и стала сличать фото Стаса с оригиналом. Сумела ли она прочитать мелкие буковки в потемках прихожей, неизвестно, но замолчала и вытерла руки подолом. Стас, не глядя на нее, прошел за Самоваровым и неизвестным.

— Вот полюбуйся, — сказал Самоваров, указывая на комод в большой пустоватой комнате. Штор тут на окнах не имелось, зато было слышно, как на кухне ловят кошку.

К приходу ответственного лица Сахаров убрал с крышки комода все лишнее. И бронзовая «Египтянка», и синяя табакерка с портретом императора предстали перед Стасом во всей красе. Тут же, на комоде, у стенки, пристроил Юрий Валерьевич и пейзажики Похитонова.

— Гражданин Сахаров хочет официально оформить находку, — сказал Самоваров.

— А зачем ты меня позвал? — удивился Стас. — Я не веду это дело. Надо было тащить все добро в отделение, и дело с концом.

— Знаю я ваше отделение! Тут много нюансов.

Сахаров уже сидел за столом, покрытым скатертью из бесплатных рекламных газет, и ел какую-то колбасу. Пиджак он снял и остался в ветхой рубашке в клеточку.

— Закусить не желаете? — предложил он Стасу. — Настоящий сервелат, холмогорский.

Стас от деликатеса отказался, но к столу подсел. Он строго сказал:

— Время мое дорого, так что валяйте, рассказывайте, где вы все это взяли.

— Пару дней назад у какого-то жирного дом загорелся. Тут на круче, недалеко, — начал Сахаров с набитым ртом; жуя и рассказывая, он поминутно косился на Самоварова, будто ждал одобрения или подсказки. — Еще дождик тогда шел. Позавчера это было, во вторник. Я как раз бегал по Театральному бульвару. Я веду здоровый образ жизни.

Как большинство энтузиастов бега, он не был ни могуч, ни румян.

— В котором часу это было? — спросил Стас.

— Где-то в половине двенадцатого.

— Не поздновато для пробежки?

Юрий Валерьевич смутился и стал жевать медленнее.

— Видите ли, — пояснил он, — мой спортивный костюм оставляет желать… Я, конечно, заштопал его в самых заметных местах, но на Театральном бульваре до ночи публики полно, сами понимаете.

— А вам бегать надо обязательно на бульваре?

— Больше негде. Тут у нас, на Семашко, жуткие бугры и ямы, освещение на нуле. Костей не соберешь! Вот я и бегаю попозже на Театральном — там прекрасное покрытие. Спится потом отлично! А если не побегаю, всю ночь проворочаюсь: квартира, как вы заметили, с подселением, живет еще три семьи, шумно. Стас Михайлов осточертел хуже горькой редьки.

Подполковник Новиков не стал спорить: его тезка в самом деле исправно голосил за стеной.

— Бегал я позавчера, и вдруг пожар, сирены, — продолжил свой сказ Юрий Валерьевич. — Конечно, к ограде, где горело, меня не подпустили, но я все равно поблизости был — ведь интересно! И тут навстречу мне еще один энтузиаст — такой же, как я, бегун от инфаркта. Шаг у него профессиональный, дыхание ровное, фигура спортивная, потому я его и приметил — позавидовал малость. Сперва, когда пожарных еще не было, он с рюкзаком и сумкой был и шел эдак размашисто.

— Вы же сказали, он бегун?

— Это я позже выяснил, а тогда он просто шел. Свернул сюда, на Семашко, а минут через пять снова на бульваре очутился. Вот тогда-то он и побежал, да как! И никаких вещей при нем уже не было.

Сахаров отхлебнул пива и отрезал колбасы. От довольно длинной палки сервелата оставался у него теперь небольшой огузок. Стас терпеливо ждал.

— Бегал и я, пока не промок, — вздохнул Юрий Валерьевич. — Тут еще кордон поставили, домой не пускают. Хорошо, сын моей знакомой стоял, из соседнего дома…

— Кукушкин? — догадался Стас.

— Наверное. Димкой звать. Он записал мою фамилию, адрес, отпустил. Я домой пошел, а сам думаю: куда, интересно, этот спортсмен вещички свои дел? Он, конечно, тренированный, но все равно не успел бы даже до крайнего дома добежать и обратно вернуться. Не Карлсон же он с моторчиком?

— В точку! Карлсон это и был, — загадочно хмыкнул Стас. — И что дальше?

Сахаров покосился на остаток колбасы, на Самоварова. Ему удалось сдержать себя, и он вернулся к рассказу о событиях дождливой ночи:

— Я пошел к себе на Семашко. Там, вы видели, кусты налево, овраг. Не иначе парень туда бегал! Я вниз по траве спустился, недалеко — мокро ведь! — и наткнулся на сумку. Пощупал, а там эти вещи…

— И вы решили их присвоить? — закончил с ухмылкой Стас.

— Нет, что вы! — застонал Юрий Валерьевич. — Я не из таких! Я думал, парень что-то ненужное выбросил. Там, на обрыве, столько хлама валяется — все несут кому не лень. Да вы пойдите, сами гляньте. Филиал свалки! И утиль выбрасывают, и вполне приличные вещи. Иногда такое на помойке встретишь! Здесь у меня, как видите, голо: Галка, когда разводились, все подчистую забрала. Так что кручусь, как могу. Утюг вон тот на мусорке нашел, отремонтировал — работает как зверь. Только гладить мне особо нечего… Стопку журналов «Плейбой» подобрал — стенку украсил.

— Значит, статуэтку тоже решили прихватить? — снова усмехнулся Стас.

— Ну да. Захотел облагородить свою берлогу.

— Вы все из сумки того парня забрали?

— Почти. Там еще рулон какой-то был, но я его оставил — слишком длинный. Коробочку я положил в карман, картинки за пазуху, статуэтку в руках понес. Тяжелющая!

Стас с Самоваровым переглянулись: значит, картины Коровина и Каменева после пожара оставались в овраге. Но утром там ничего не нашли!

— Вы говорили, у парня был еще рюкзак. Его вы не пробовали найти? — спросил Стас.

— Если честно, пробовал, — признался Юрий Валерьевич и виновато глянул на Самоварова. — Сумку я в овраге бросил — слишком большая, мне ни к чему. А вот рюкзак хороший я давно себе подыскиваю. Выбрасывают, знаете ли, такую рвань… Так что тогда я еще немного побродил в кустах. Но, во-первых, я и без того был с поклажей и промок до нитки, а во-вторых, в дерьмо втоптался. Темно же было! А гадят там и бомжи, и парочки — все подряд. Короче, не нашел я рюкзака. Думаю, его потом тот парень забрал.

— Почему вы так решили?

— А я на другой день туда вернулся, уже к обеду. Хотел и рулон рассмотреть хорошенько, и рюкзак отыскать. Только там вообще ничего не было. Одно дерьмо растоптанное лежало.

И Сахаров печально склонил голову набок.

Стас встал, подошел к комоду, прищурившись, всмотрелся в пейзажи Похитонова. Хорошие были пейзажи! Особенно Стасу понравилась лохматая лошадь на снегу. «Египтянка» впечатлила меньше.

Синюю коробочку с портретом розовощекого императора он взял в руки, повертел. Все бриллианты обрамления стеклянно поблескивали на своих законных местах. В коробочке что-то стучало и перекатывалось.

— Вы этот предмет не вскрывали? — обернувшись к Юрию Валерьевичу, спросил Стас.

Сахаров с сожалением покачал головой:

— Руки не дошли. А что там внутри, вы знаете?

— Знаю. Там кушон великого князя, забыл, как звать. Ты, Колян, знаешь, что такое кушон?

— Знаю, — ответил Самоваров. — Но откуда он в табакерке? Впрочем…

— Угу! — одобрил его сдержанность Стас.

Юрий Валерьевич немного обиделся:

— Вы уж и мне скажите, что такое кушон!

— Это такой сухофрукт, — пояснил Стас. — Вроде чернослива, и лучше вам никогда его не видеть. Ну, а теперь осталось совсем немного: расскажите, как вы вышли на господина Самоварова.

Сахаров несколько растерялся. Он тоскливо посмотрел сначала на Стаса, потом на пляшущую египтянку, и наконец — с надеждой — на Самоварова.

— Уж лучше я сам, — вступил в разговор Самоваров. — Гражданин Сахаров решил поначалу, что нашел на обрыве старье, годное для украшения жилища. Однако при свете дня он внимательно все рассмотрел и начал постигать высокий художественный уровень своих находок. Он задумался…

— Долго что-то думал, почти два дня, — бросил Стас.

— Я не искусствовед и не знаток, я не обязан в статуэтках разбираться! У меня техническое образование! — вскричал Юрий Валерьевич.

Он с независимым видом вернулся за стол и стал доедать сервелат.

— Бросьте колбасу, вам плохо сделается, — предостерег его Самоваров и снова обратился к Стасу: — Гражданин Сахаров пришел сегодня в музей и захотел получить консультацию специалиста. Гардеробщик Ренге послал его ко мне. А я, как только все это увидел, сразу позвонил тебе. Ты, думаю, согласишься, что оставлять ценности в этой сомнительной квартире нельзя. Находки на твоей машине мы отвезем к тебе в кабинет, куда вызовем господина Галашина и куратора его коллекции Тюменцеву.

— Для опознания? — хитро ухмыльнулся Стас. — Тогда пригласим еще и следователя, который — вернее, увы, которая — ни шатко ни валко ведет дело об ограблении.

— Об ограблении?! — снова вскричал Сахаров.

— Не вопите, а то сбегутся ваши милые соседи, — остановил его Самоваров. — Эти вещи похищены из частной коллекции. Вы что, думали, спортсмен выбросил их, потому что они разонравились его бабушке? Я пригласил Станислава Ивановича, чтобы помочь вам выбраться из щекотливой ситуации. В присутствии Станислава Ивановича, следователя и других нужных лиц владелец опознает свои вещи. Когда это случится, он, думаю, не откажет вам в вознаграждении. Галашин очень богатый человек.

— Мне? Вознаграждение? — дико глядя на Самоварова, переспросил Юрий Валерьевич. — Ну да, ну да! Мишка Пименов — он грузчик в колбасном — прикормил у магазина кобеля, такого курносого, слюнявого, холеного. Налепил на столб объявление. Пришел хозяин, забрал собаку и дал Мишке сотню. И мне положено, да? Это было бы отлично! Хотя… Вы говорите, владелец богач?

— Он банкир, — уточнил Железный Стас.

Сахаров погрустнел:

— Ну, тогда мне ничего не светит. Говорят, такие за копейку удавятся.

— Поглядим! — бодро сказал Самоваров. — Ведь вы поступили как сознательный гражданин и не скрыли находку.

— А теперь посмотрите на фото, — сказал Стас и показал Юрию Валерьевичу снимок Артема Немешаева. — Узнаете этого человека?

Обескураженный Юрий Валерьевич смотрел то на фото, то на Самоварова.

— Вы хотите сказать… — начал он.

— Не хотим, — оборвал его Стас. — Это вы отвечайте, видели такого человека или нет.

Сахаров пожал плечами:

— Я не уверен. Согласитесь, внешность не слишком выразительная… Парень, что бегал по бульвару?.. Он мог быть таким, но я не поручусь. Если бы вы показали его в спортивном костюме и шапочке… И в потемках… А так не поручусь.

— Тогда поехали.

Из машины Стас позвонил Веронике, Галашину и Ольге Тюменцевой. Все трое, услышав новость, от изумления потеряли дар речи. Вероника немного расстроилась — ее планы опередить Стаса и поразить его воображение не сбылись. Но еще раз увидеть его! Она снова накрасила губы и помчалась навстречу судьбе.

Звонок Стаса застал Ольгу и Козлова в галерее Галашина. Погорелец был с ними. Разбитое стекло уже заменили, но пустоты на стенах там, где висели украденные картины, оставались. Глядя на них, банкир печально моргал.

Козлов начал свою игру. Он восхищался то одним, то другим сокровищем коллекции. Даже злополучное «Утро в Гурзуфе» больше не казалось ему нецветным. Сегодня вместо резкого «не Коровин» из уст эксперта прозвучало обтекаемое «вещь второго ряда».

А вот изображение полтавской пыли вызвало тревогу. Не говоря ни слова, Козлов снова и снова возвращался к творению Васильковского и разглядывал его с разных точек. Он даже достал из потайного кармана еще ни разу не виденные его спутниками роговые очки. Он надел их поверх привычных и уставился на картину. Сквозь синюю муть двойных стекол его глаза казались расплывчатыми, как у жителя океанских глубин. Ольга трепетала и боялась дышать, Галашин насторожился. Гулкую тишину нарушали лишь скорбные вздохи эксперта.

— С картиной что-то не так? — осторожно спросил банкир. — У меня есть сертификат…

Козлов вздохнул еще раз. Он снял вторые очки и задумчиво обхватил подбородок синеватой жилистой рукой.

— Видите ли, Сергей Аркадьевич, — начал он, — стилистическая манера передвижников не всегда достаточно индивидуальна.

— Это как? — не понял банкир.

— Да писали они похоже друг на друга! Как родные братья. Вот почему даже с экспертом близость творческого почерка может сыграть злую шутку.

Галашин трижды подряд моргнул своими грустными глазами. Тревоги последнего времени сделали его нервным. Лицо его осталось неподвижным, но было похоже, что он вот-вот прослезится, как понюхавший луку.

Козлов продолжил с жестокой улыбкой правдолюбца:

— Такие случаи наблюдались, увы, при атрибуции работ Васильковского, так что нам с вами…

Именно в эту решительную минуту и позвонил Стас. Галашин передумал плакать. Он засобирался на опознание. Ольга, бледная и несчастная, хотела выдавить из себя радостную улыбку, но вместо этого просто открыла рот. Она была уверена, что нашлись именно поддельные Коровин с Каменевым. Теперь не спасут ее никакие уловки, никакие тайные соглашения с коварным Козловым!

Этот последний опознавать Похитонова и Чипаруса не поехал. Он попросил разрешения еще немного побыть в галерее. Галашин позволил.

Виктор Дмитриевич остался в галерее один (правда, за дверью бдительный охранник Савельев все же топал туда-сюда по коридору).

Эксперт оставил в покое безупречную полтавскую пыль и бросился к «Утру в Гурзуфе».

— Черт, холст и подрамник старые, без дураков, — пробормотал он, решительно отделив картину от стены и еще раз ощупав изнанку живописи чуткими пальцами. — Но старый холст не проблема — тогдашней мазни, включая самую дерьмовую, сохранилось много. Запись поверх какой-то старой муры?

Он снова стал разглядывать натюрморт с разных точек. Потом он достал из того же бездонного кармана, где лежали роговые очки, маленькую, но мощную лупу и уткнулся в сомнительную живопись.

— Состав пигментов безупречный, — вздохнул он. — Подобрать что-то похожее из нынешних красок реально, но надо хорошо знать, что у Коровина на палитре было, а чего исторически быть не могло. То, что здесь намазано, у Коровина имелось. Раскачать дундука Галашина на полный химический анализ вряд ли получится, да и зачем? Мне нужен от него не Коровин, а Васильковский. Но если я смогу взять за жабры Палечека…

От этой мысли немолодые щеки Виктора Дмитриевича заметно порозовели. Он не очень нуждался в деньгах и не гонялся, как раньше, за неведомыми и забытыми редкостями. Он успокоился. Сейчас он всему предпочитал чистое искусство. Для него это было искусство выходить сухим (или полусухим) из воды, то есть из рискованных ситуаций.

Давно, еще в девяностых, Виктор Дмитриевич распродал свое небольшое, но ценное собрание. Тогда лихие ребята то и дело громили и грабили коллекционеров. Виктор Дмитриевич, человек жизнелюбивый, не желал получить табуреткой по башке или пулю в лоб. С коллекцией он расстался. Главным наслаждением его жизни стали платонические авантюры с живописью. Он ограничился званием эксперта, направляя неразумных и обводя вокруг пальца ушлых. Он осчастливил одних и уличил других. Другу Парвицкому он помог составить превосходную коллекцию. Женька звал его великим комбинатором и бранил за склонность к шантажу и раскладке ложных приманок. Но позднее призвание Виктора Дмитриевича состояло именно в этом.

Вот и сейчас, разглядывая отвратительного Коровина и зная, что у Филиппа Палечека таких Коровиных полным-полно, он предвкушал, как вывернет парижанина наизнанку. И вытрясет из него все стоящее!

— Филька, конечно, не дурак, — рассуждал он. — Нанять студента художественного училища, чтобы он намазал кучу картинок? Глупо и опасно. Тут все как-то иначе подстроено. Пусть Фима в Москве порыщет, но и я не лыком шит.

Он еще раз вгляделся в картину. На слепяще-белой скатерти, залитой невероятным светом, млели в вазе лохматые розы, мерцал стакан с водой, на тарелках самоцветами пестрели какие-то объедки. Вдали косым горбом поднималась белая гора, за ней синело море.

Виктор Дмитриевич рассердился:

— Гурзуф, черт его возьми! Именно Гурзуф. И написано бойко, мазисто. Что же тут не так, кроме того, что тени для Коровина сероваты, а яблоки дрянь?.. Черт, мне мешают эти мазки — летят, бегут, темперамент так и шипит. Но как-то не по форме они ложатся, что ли? Такое впечатление, что не с натуры все это писано. Тогда меж рукой и глазом мозги не встревают!

Он еще раз посмотрел на «Утро в Гурзуфе» одним глазом, левым.

— Не с натуры написано! Точно! С другой картины?! Провалиться мне, если это не так. Ну, держись, Палечек!

Сентябрьское солнце может быть жарким, почти летним, но сентябрьские ночи сыры и неуютны. И наступают они поспешно, и тянутся долго.

Едва сошел закат, как множество незнакомых звезд засияло в зеленом небе. Варя знала, что осенью бывает много звезд, но своими глазами видела это впервые.

— Даже смотреть страшно, — сказала она. — Голова кружится. Зато красиво!

Ей было холодно в куртке, которую в городе она носила до ноября. Из чащи тянуло стылой прелью, древесной и грибной. Лес стоял однообразно черный, как забор, а ведь еще полчаса назад березы на обочине были такими ослепительно-желтыми, что, казалось, они фосфоресцируют в сумерках. Не верилось, что темнота сможет погасить эти светильники — они сияли и шелестели.

Но теперь остался лишь шелест. Какая-то невидимая большая птица перелетела с ветки на ветку, громко шоркнув крыльями. Совсем как в страшной сказке! Какой? Про Белоснежку, кажется?

Варя поежилась и нарочно громко крикнула:

— Долго еще?! Когда поедем? Я замерзла!

Артем возился под капотом заглохшей «восьмерки» при свете туристического фонарика. Услышав Варин голос, он выпрямился, выключил фонарик, вытер руки какой-то дачной тряпкой, которую нашел в салоне.

— Плохо дело, котенок, — сказал он. — Карбюратор полетел. Машина-то рухлядь.

— Ты говорил, бензин кончился.

— И это тоже. Но бензин дело наживное: поголосовали бы на дороге, помог бы кто-то. А тут полный капец. Ты не переживай! Ничего, прорвемся.

В темноте Артем казался огромным, непохожим на себя. По фальши его голоса Варя поняла, что дело плохо. Старая «восьмерка», боком съехавшая в кювет, выглядела мертвой, подбитой.

— Что же теперь делать? — спросила Варя.

Скорее у себя спросила, чем у Артема, но он добросовестно ответил:

— Пока не так поздно и машины попадаются, на попутке доедем до деревни. А там поглядим.

— Ты с ума сошел! Какая деревня? Нас ищут!

— И здесь, у черта на куличках, тоже? — удивился Артем. — Ты, котик, думаешь, менты такие умные?

Вот тупица! Варя разозлилась не на шутку, но взяла себя в руки и постаралась объяснить доходчиво:

— Всюду разосланы наши фотографии. Помнишь, что творилось в аэропорту? Мы ведь с тобой не пачку макарон в супермаркете увели — мы взяли редкие и страшно дорогие произведения искусства. А Галашин человек богатый и влиятельный.

— Ну и что?

— А то, что у Галашина все схвачено. Менты бегают, как савраски, ищут его добро. И нас ищут. Значит, надо действовать хитро и делать то, чего никто от нас не ждет. Ты сам говорил, эту дурацкую колымагу никто не бросится искать — даже если дед-дачник заявил об угоне, раскачаются менты не скоро. А куда мы поехали, никто на свете не знает. У нас есть запас времени.

Она шлепнула ладошкой по холодному боку «восьмерки»:

— Эх, подвела нас машина! А так хорошо все шло!

Она снова зябко поежилась. Артем ее обнял, она не сопротивлялась. Его руки пахли бензином. Он был горячий, как печь. Он был сильный. Он был послушный. Кое-что для нее он еще сможет сделать.

— Нам нужна другая машина, — твердо сказала Варя.

— Где мы ее тут возьмем?

Артем тоскливо уставился на пустую дорогу, слабо белевшую во тьме. Это был глухой проселок. Вечером попалось навстречу им лишь несколько немытых грузовичков да деревенский мотоцикл с люлькой, груженной сеном. Недалеко от райцентра они даже обогнали настоящую рыжую лошадь. Лошадь тащила телегу, какие бывают только в кино; в телеге сидел дед, тоже очень киношный, в дождевике с капюшоном. Лошадь щелкала тяжелыми копытами по асфальту и мерно качала головой.

— На ней как будто наушники, и она музон слушает, — сказал Артем и рассмеялся.

«Вот дурак», — подумала тогда Варя.

Ей вдруг захотелось, чтобы все побыстрей кончилось, сию же минуту. Но до синего моря было далеко. Сейчас, когда «восьмерка» заглохла, слишком далеко!

— Ладно, подождем, пока проедет какой-нибудь деревенский хмырь, пусть на мотоцикле. Тормознем его, — бодро предложил Артем. — Не важно как, но тормознем. Я даже поперек дороги лечь могу. Он подойдет, а я его монтировкой оглоушу. И мы…

— Ты с ума сошел! — возмутилась Варя. — Никаких оглоушенных! Мы же не бандиты. Мы так чисто всю работу сделали не для того, чтобы теперь бить по башке первого встречного. Я вообще не выношу вида крови.

Артем крепче прижал ее к себе — тонкую, маленькую, единственную. Теперь не важно, что он сделал кое-что не так, как она хотела. Ей не надо все знать. Дальше будет хорошо. Теперь они навсегда вместе.

— Нужно добраться до места, где есть какие-нибудь машины, — рассуждала Варя. — А там уж как получится.

— Значит, придется в деревню идти.

— Это далеко?

— Сейчас посмотрим. У меня же карта есть, совсем забыл!

Артем порылся в своей сумке, достал большую карту области и фонарик. Они расстелили карту на капоте бездыханной «восьмерки». Бывалый Артем мигом ткнул пальцем в какую-то одному ему ведомую точку. Точка располагалась среди бледной зелени и муаровых черточек, обозначающих болота.

— Мы сейчас где-то здесь, — сказал Артем уверенно.

Тонкий шнурок проселка от этой точки вился вправо и влево, но ближайший кружочек, подписанный «Бакланове», был довольно далеко от пальца Артема. Это если идти вперед. Туда, вероятно, и топала рыжая лошадь. Наверное, она уже дома?

Если возвращаться назад, то село Сумароково они проехали, когда было еще светло. Далеко! Для пешехода полночи пути.

— Я могу один вернуться в Сумароково. Попробую раздобыть машину, а ты меня здесь подождешь, — предложил Артем.

— Где здесь? В этом жутком лесу? Или в раздолбанной машине, которую — забыл? — мы угнали?

В Варином голосе дребезжали слезы, чего раньше за нею не водилось.

— Можем пойти вместе, но тебе трудно будет. Что же делать? — сказал Артем и снова почувствовал себя непроходимо глупым.

Варин голос остался капризным и слезливым, но трезво соображать она не разучилась:

— Никуда идти не надо. И в деревню тоже нечего соваться. Думаешь, деревенские держат свои машины на улице? Как в городе — у подъезда? Они загоняют их в гаражи! Если ты в гараж полезешь, тебя собаки порвут. Нет, все-таки надо остаться на дороге и попробовать кого-то остановить. Только без монтировки! А как, надо придумать.

Артем согласно кивал и продолжал изучать бесполезную карту. Варя была уверена: он нарочно уставился в эту бумажку, чтоб не выглядеть идиотом. Но вдруг он сказал:

— Есть еще один вариант.

— Какой? — удивилась Варя.

Артем снова ткнул пальцем в карту:

— Смотри сюда, на восток. За лесом проходит трасса Нетск — Крохотов. Крохотов — райцентр, какой-никакой городок. Дорога там куда приличнее этой.

Глянув на полосатую от предполагаемых болот карту, Варя вздохнула:

— До Крохотова как до Луны — даже дальше, чем до Сумарокова.

— Мы и не пойдем в Крохотов, — сказал Артем. — Через лес доберемся вот сюда, до развилки шоссе на Мурзино. А там — смотри! — заправка, кафе, какой-то магазин «Мимоза» и даже парикмахерская.

Действительно, в этом месте карты теснились пестрые значки разнообразных очагов цивилизации.

— Там останавливаются машины! Водители заходят поесть, ну, не знаю, в сортир… Там и мы с тобой что-то для себя найдем, — радостно догадалась Варя. Но она быстро сникла: — Не можем же мы идти через лес…

Сейчас, в полной темноте, лес казался еще страшнее, чем тогда, когда в нем еще можно было рассмотреть отдельные деревья. Ветра не было, но листья и хвоя изредка вздыхали всей массой, шурша и посвистывая. Иногда кто-то вдали чем-то постукивал. Высокая сухая трава у обочины вкрадчиво касалась ног, и Варя вздрагивала: «Змея!»

А вот Артема ничто здесь не пугало.

— Лес как лес, — сказал он. — Ночью, конечно, идти не стоит, а вот как рассветет, двинем. Тут всего-то напрямик часа два ходу. Ну, три, учитывая твои кукольные ножки.

— А мы не заблудимся?

— Обижаешь! Я столько лесов прошел.

Варя помнила его рассказы о приключениях в Саянах и на Алтае. Тут уж ей с советами нечего лезть!

— А сейчас что будем делать?

— Ночевать, котенок. Спать можно в машине. Правда, она торчит у дороги как бельмо в глазу. Еще дурак какой-нибудь проедет мимо и раззвонит, что видел машину в кювете. Надо ее дальше с горки столкнуть — будет похоже, что мы туристы, съехали с трассы и устроили привал. Тогда машину заметят только утром, а мы уже будем далеко. Ну-ка, взяли!

Он прикинул, как легче спихнуть «восьмерку» подальше, и навалился на капот. Варя пристроилась рядом. Она чувствовала, что от ее усилий толку никакого, но Артему было приятно, что она приняла его план и помогает. Сейчас он не робел перед ней. Он стал самоуверенным, ладным, хватким. «Восьмерка», хрустя сухой травой, подалась и тяжело устремилась прочь от дороги.

Наконец Артем скомандовал:

— Все, хватит! Готово. Сейчас костерок разведем. Побудь тут, а я хворосту соберу.

— Не уходи! — вскрикнула Варя жалким заячьим голоском.

Никогда еще Артем не слышал от нее таких слов. У него даже в груди екнуло от предвкушения счастья. Он крепко, до боли поцеловал ее в губы, холодные и послушные, и прошептал:

— Я тут, с тобой! Ничего не бойся — я мигом вернусь. Как ты продрогла! Сейчас тебя согреем.

Варю в самом деле колотило — и от холода, и от беспричинного ужаса, который то и дело на нее накатывал. Она сама не могла понять, чего боится. Темной, страшной ночи? Неизвестности? Артема, который здесь, в холодном лесу, царь и бог, а она никто?

И точно, Артем был опытным и бывалым. Костер он развел не рядом с машиной, а чуть дальше, на полянке.

— Там посуше, потому что пригорок, — объяснил он.

Ловко наломал он хвороста, насобирал в машине каких-то бумажек, поджег зажигалкой. Даже устроил маленький фейерверк — бросил в огонь саше с лавандовой солью, которое завалялось в кармане.

Огонь весело заплясал на сухих сучьях, от него несло живым жаром. Варя протянула руки к костру. Лицо вспыхнуло румянцем, хотя спине все равно было зябко. Сидела Варя на горе пахучего лапника, который Артем нарезал своим острым, ловко пригнанным к руке ножом. Сверху он по-царски бросил свою куртку на меху, которую достал из сумки.

— Красота! Картошечки бы еще. И чайку, — вздохнул Артем.

Ничего подобного не предвиделось. Неизвестно даже, есть ли поблизости вода. Может, кругом только болота? Хорошо, что в сумке у Артема нашлась маленькая бутылка минералки. А еще они отыскали в машине полбуханки засохшего хлеба. Своим ножом Артем раскрошил хлеб на сухарики, которые показались вкуснее пирожного.

— Ничего, утром в кафе позавтракаем, — бодро сказал Артем.

Варя не согласилась:

— В кафе нельзя — зачем светиться? А вот продуктов подкупим. Эх, надо было в городе запасаться!

— Точно! В другой раз так не лоханемся, — засмеялся Артем, который будто опьянел от тепла и надежды.

Он стал смешливым и самоуверенным, громко хрустел сухарями, отпускал шутки и старался засунуть свою пропахшую бензином жесткую руку поглубже под Варину куртку. Варя терпеть не могла щекотки, но молчала. Она смертельно устала. Костер трещал и столбом дымил в безветренное звездное небо.

— Вот будем смеяться потом! И вспоминать, как здесь застряли, — говорил Артем и бросал в костер сухие ветки.

Варе не было ни смешно, ни весело. Она прислушивалась к лесным шорохам и не отрывала глаз от беспокойного огня, который, сожрав весь собранный хворост, слабел, бледнел и оседал.

— Ну все, согрелись, — решил вдруг Артем. — Завтра с утра к заправке топать, так что бай-бай пора.

Он встал, пригреб умирающий костер стылой землей. Потом он легко подхватил Варю, отнес к машине и открыл дверцу.

— Вперед, — скомандовал он.

Варя устроилась на неудобном заднем сиденье. Сквозь пыльные стекла она увидела, что звезды не такие уж красивые. Артем по сторонам не смотрел. Он не смог расстегнуть Варину куртку и стал тащить через голову вместе с кофточкой.

— Не надо, холодно, — поежилась Варя. — Сам сказал, завтра топать…

Ей безумно хотелось в душ, в чистую одинокую постель.

Артем ничего не ответил. Он даже не спросил, как всегда: «Котенок, ты меня любишь?» Не было у него больше вопросов! Он стягивал с нее джинсы, тер колючей щетиной и целовал без всякой нежности то, что ему открывалось, гнул, сжимал и отпускал ее тонкое тело, и ничего она не могла сделать, ничем не могла управлять. Темнота была полной — и кругом, и сверху, и снизу. Варе казалось, что оба они ослепли, оглохли и даже разучились говорить. «Так звери где-то неподалеку сейчас совокупляются в норах», — подумала она. От отвращения и нежданного грубого восторга она закричала — громко, чужим пронзительным голосом. Артем ответил ей хриплым выдохом. «Ну да, мы звери, — окончательно решила Варя. — Это я или не я? Если я, то я пропала».

Но они в самом деле согрелись. В машине стало душно. Сильно пахло пылью, чужими вещами, мужским потом и страстью. И еще яблоками.

— Смотри, что я нашел! — крикнул Артем, к которому вернулся дар речи. — То-то думаю, что мне бок давит?

Оказалось, в углу завалялся пластиковый пакет с несколькими ранетками. Они взяли по яблочку.

— Немного вяжут, но ничего, — одобрил Артем, громко и смачно кусая.

— Кислятина, — поморщилась Варя. — Боже, как я хочу помыться! Снять все с себя и надеть чистое. И спать, спать.

— Переоденься — ты кучу шмоток с собой взяла. Давай действуй, а я с удовольствием посмотрю. Могу и помочь. А мыться будешь когда-нибудь потом. И зачем тебе? Ты так вкусно вся сейчас пахнешь!

«А ты не очень», — подумала Варя, но вслух не сказала.

Артем заснул моментально, а Варя сидела, обхватив руками коленки, глядела сквозь стекло на звезды, которые сместились и померкли. Усталость с нее слетела. Ужасные, трезвые, жестокие мысли, которые всегда оживают по ночам, окружили ее, как мошкара, и не давали покоя. Желаемое стало невозможным и отвратительным. Все надо было делать по-другому! Исправить теперь трудно. А продолжать нельзя.

— Какой хороший вечер. Смотрите! — сказала Вероника и поглядела вверх.

Железный Стас тоже поднял глаза к небесам. Он не увидел там ни НЛО, ни брызг дальнего фейерверка, ни знакомого вертолета МЧС — словом, ничего интересного.

— Звезды хорошо видны, — пояснила Вероника. — Их лучше всего наблюдать в сентябре.

— Это кому делать нечего, — хмыкнул Стас. — А я сейчас бегом в супермаркет — у меня рыба кончилась.

— Вы любите рыбу?

— Не очень. Но мой кот Рыжий восьмой год сидит на минтае.

Вероника с готовностью улыбнулась, и Стас понял, что она не знает, как зовут ее за глаза в отделе.

Этим вечером Вероника повязала на шею голубой шарфик. И губы она снова накрасила, и глаза насинила пуще прежнего (вчера в Интернете она прочитала, что вечерний макияж должен быть ярче и заметней дневного). Она даже стрелки на глазах вывела, только с непривычки получились они совсем разные — на правом глазу линия весело загибалась вверх, а на левом по прямой стремилась к уху. Переделывать было некогда: Вероника собралась встретить Стаса как бы случайно и сообщить свои последние наработки по делу Галашина.

План ее удался. Правда, долго пришлось ждать, когда Стас тронется на выход. Вероника могла, конечно, заявиться к нему в кабинет официально, но ей не хотелось никакой официальности. Она потеряла голову. Или часть головы? Или что-то другое, например, сердце? Потому что соображала она по-прежнему быстро. Едва Стас, отказавшись глядеть на звезды, шагнул в сторону служебной машины, она сказала подчеркнуто сухо:

— Есть новые материалы по делу Галашина.

Стас обернулся и строго спросил:

— Что-то серьезное?

— Не знаю. Хотелось посоветоваться.

— Ладно, валяйте в машину! Хотя до гастронома минуты три езды, лучше пешком пройдемся.

Вероника и мечтать не могла о такой удаче. Они двинулись по проспекту Энтузиастов. Над ними было звездное небо, на которое они решили не смотреть.

В этот час прохожих на улице немного. Стас шагал широко, но Вероника за ним поспевала и радовалась, что не надела туфли на шпильке, как собиралась поначалу. Хороша б она была! Ковыляла бы еле-еле. А сейчас она шла со Стасом в ногу, и звук их шагов сливался. От этого то и дело, как теплым душем, окатывало Веронику тайной радостью.

— Только больше не надо про звезды, говорите строго по делу! — предупредил Стас. — С утра башка гудит. Если у вас что-то вроде показаний того козла в рыжих очках…

— Зачем вспоминать! Я не могла отмахнуться от многообещающего свидетеля, — виновато сказала Вероника.

— Который загрузил вас бреднями и не дал ни одного факта? И вы сразу сделали вывод, что Колька Самоваров наводчик? И сели в лужу? А через полчаса тот же Колька представил нам своего чудака на букву «м».

— Как это у него вышло?

— Оперативную хватку не пропьешь. Главное, найдено почти все похищенное, и это Колькина заслуга. А вы? Не стыдно, девушка?

— Я работала по всем версиям. Да, в случае с искусствоведом я ошиблась, признаю. Климентов кляузник и сплетник. Говорят, он метит на должность Тюменцевой.

— Вот видите! Можете разобраться, когда надо.

— Получается не сразу — ведь нет у меня вашего опыта и уникального сыскного чутья.

Лесть сражает даже титанов. Стас остановился и посмотрел на Веронику с интересом. Не похожа она на минтая — кормя своего питомца, Стас прекрасно изучил узкую физиономию этой рыбы, ее унылый взгляд и слегка выдвинутую вперед нижнюю челюсть. Нет, в глазах девушки виден ум! Только глаза почему-то разные. Косит она, что ли?

Вероника не стала терять времени и деловито сообщила:

— Сегодня я снова была в фирме «Мечты сбываются». Там делали выемку личных вещей исчезнувшей Варвары Фоминой.

— И что нашли?

— Да ничего интересного, обычные девичьи пустяки: косметику, салфетки, пару глянцевых журналов. В нижнем ящике стола лежали туфли, которые Фомина носила в офисе. Дно ящика выстелено газеткой «Всегда и везде» — видели такую? Это бесплатная газета с рекламой. Номер еще за март.

— Ну и что? — поторопил ее Стас.

— Одно из объявлений отчеркнуто фломастером. Там говорится о почасовой сдаче квартир.

— Может, это вовсе не Фомина квартирами интересовалась?

— Девушки говорят, газетка принадлежит именно Фоминой. Она не ладила с родителями, ушла от них. Жила сначала с саксофонистом Селяниным, потом с Немешаевым. До них случались у нее мимолетные романы — с шофером какого-то клиента, с массажистом-внештатником. Это только то, что известно девушкам из фирмы. Массажист потом хвастался, что переспал с Фоминой на съемной квартире. Адрес она нашла в газете. Не исключено, что и с другими любовниками Фомина встречалась подобным образом.

— Вы считаете, Фомина с Немешаевым сейчас на такой квартире?

— Если она жива, то да. Я надеюсь, — скромно сказала Вероника. — Конечно, адрес из газеты проверили — наша парочка там не появлялась. Но ведь подобных пристанищ море, и объявления дают не все. Вполне возможно, что Фомина скрывается давно знакомым ей способом. Если Немешаев с ней, то картины Коровина и Каменева до сих пор в Нетске.

— В этом что-то есть, — согласился Стас. — В аэропорт они с Немешаевым не явились, не уехали ни поездом, ни автобусом. Машина Немешаева на стоянке. Родни и близких знакомых у него здесь нет. У Фоминой тоже. Где их искать? На съемной квартире? Какая-нибудь старушка, сдающая угол… Очень даже может быть.

Стас с Вероникой уже добрались до гастронома и стояли под бетонным козырьком, рядом с банкоматами.

— Понимаете, Станислав Иванович, — сказала Вероника, — медлить нельзя. Версия с квартирами дает надежду обнаружить Немешаева.

— Каким образом? Обойти всех ловких старушек? Это немыслимо. Кое-что предпринять можно, но время!

— Есть еще одна идея.

Почти смерклось. В полумраке, подсвеченное с одной щеки рекламным малиновым огнем, лицо Вероники казалось незнакомым, глаза блестели, как бусины.

— Я тут попробовала составить психологический портрет преступника… — начала она.

Стас скептически фыркнул — он не слишком доверял психологии и считал ее лженаукой. Вероника все-таки продолжила:

— Конечно, Немешаев человек закрытый, даже его приятели-альпинисты мало что могут о нем рассказать. Что нам известно точно? Он спортсмен-скалолаз, кандидат в мастера спорта, человек физически крепкий, умелый. Такой просто обязан быть честолюбивым и способным на риск. Вы со мной согласны?

Стас поспешно кивнул — он хотел, чтобы Вероника поскорее выложила все, что собиралась. Образ голодного Рыжего (свою квартиру подполковник не навещал уже два дня) мучил и тревожил его совесть.

Даже волнуясь, Вероника умела говорить голосом ровным, протокольным:

— По всем отзывам, Немешаев не отличался богатой внутренней жизнью. Но и рубахой-парнем он тоже не был. Его скрытность я объясняю унизительным положением альфонса при властной Зинчук. Если это она толкнула его на преступление…

— Мы ничего не знаем о преступных делах Зинчук, — перебил ее Стас. — Можно такого нагородить на пустом месте! Как с Самоваровым. Если на этом факты у вас кончились…

— О нет! — так громко вскрикнула Вероника, что какой-то небритый дядя, который вышел из магазина с фигурной двухлитровой бутылью пива, подошел ближе. Он с интересом стал вслушиваться.

Вероника волком посмотрела на дядю и бутыль. Она перешла на шепот:

— У Немешаева имелась еще одна индивидуальная особенность. Я бы даже назвала это страстью: он любил хорошие машины. Был опытным и лихим водителем, замечен в неоднократном превышении скорости. Зинчук его отмазывала, так как жертв и аварий не было. Сам Немешаев числился владельцем «лексуса», имел доверенность на вождение «мерседеса» Зинчук. Обе машины на месте, последние дни Немешаев на них не ездил. Но когда я думаю, какой способ бежать из города он бы выбрал…

— Угон?

— Вот именно! Я решила проверить все случаи угона, которые зарегистрированы после гибели Зинчук. Важны любые подробности — откуда машины угнаны, каким способом, найдены или нет, в каком были состоянии.

— Разумно.

— Но мне обещали эти материалы только завтра! Это ужасно долго! К тому времени Немешаев на край света может укатить, если уже не укатил…

Стас испугался, что она сейчас заплачет — он терпеть не мог женских слез. Они делали его черствым и равнодушным. Вероника такого отношения не заслуживала, потому что говорила дело.

Стас сказал серьезно:

— Хорошая мысль, но все-таки паниковать не стоит. Вот завтра прямо с утреца…

— Станислав Иванович! — взмолилась Вероника.

Она хотела сказать: «Вы лучший на свете!», но получилось то, что должно:

— У вас такие связи! Вас послушают! Сделайте прямо сейчас какой-нибудь звоночек, чтобы мне уже сегодня предоставили материалы по угонам.

— Вы что, всю ночь собрались над ними сидеть?

— Я все равно не усну, а так будет польза. Вдруг?.. Вы понимаете?

Стас нахмурился: похоже, эта девица от него не отстанет. Между тем стемнело дочерна, дядя с пивом давно побрел своей дорогой. Стас представил, что в эту минуту несчастный Рыжий мается голодом в пустой квартире.

— Мы сделаем вот что, — сказал Стас. — Я таки зайду в магазин, возьму рыбы и покормлю кота — я тут рядом живу. Потом, так и быть, позвоню насчет угонов: мне самому интересно. Вы можете подождать меня здесь или в кафетерии.

— Я тоже зайду в рыбный.

— Зачем?

— Мама любит бычки в томате.

«Девушка из хорошей семьи», — усмехнулся про себя Стас.

Так Вероника увязалась за подполковником в гастроном. В рыбном отделе она со знанием дела заглядывала в витрины.

— Возьмите лучше путассу, — советовала она Стасу. — Выйдет чуть дороже, зато рыба свежая. А посмотрите на этого минтая! Явно он уже был разморожен, и не раз. Глаза мутные, жабры серые, кожа тусклая, с прожелтью.

«На себя посмотри!» — подумал Стас, а вслух сказал:

— Вы, похоже, знаток рыбы?

— Полгода назад я вела дело по злоупотреблениям в супермаркете. Там торговали тухлой рыбой и прочей гадостью. Потом я долго есть не могла, только через силу: в молоке мне чудились сальмонеллы, в хлебе мышиный помет, про сосиски я уж молчу.

— Отлично! Сейчас я возьму батон, а вы посмотрите опытным глазом, нет ли там помета.

Еще Стас купил кусок венгерского шпика и две упаковки лапши, которую разводят кипятком.

— Вы собираетесь давать коту эту отраву? — ужаснулась Вероника.

Стас не стал признаваться, что на лапшу он хочет налечь сам.

— Я отоварился, пойдемте, — сказал он. — Бычки не забыли?

— Здесь их нет.

— Как? А это что? — кивнул Стас на пирамиду пестрых банок.

— Они сделаны в Воронеже. Там нет ни моря, ни тем более бычков. Бычки надо брать только одесские или керченские.

— Это вас мама научила?

Они вышли на проспект. Теперь он сиял. Тополя, которым повезло вырасти рядом с фонарями, стали неузнаваемо прекрасными, золотыми. В витринах перемигивались цветные лампочки. Мимо сплошным потоком огней шли машины. Обычная городская мишура, но Веронике сразу сделалось весело.

А вот Стас Новиков был угрюм. Он очень не хотел приглашать барышню к себе домой. Может, оставить ее во дворе на лавочке — пусть наблюдает звезды? Покормить Рыжего и вернуться на работу. Это вариант!

Однако Вероника на лавочку даже не посмотрела. Вместе со Стасом она подошла к двери подъезда и спросила, разглядывая кнопки домофона:

— Вы на каком этаже живете?

— На втором.

Это ее устроило. Она бодро вошла в подъезд и первой стала подниматься по лестнице. «Ну и черт с тобой», — решил Стас.

В прихожей его ждал верный Рыжий. Это был большой, длинноголовый, поджарый кот странной масти телесного цвета, очень некрасивый. Как и его хозяин, Рыжий отличался суровым спартанским нравом, был неприхотлив и своенравен. Питался он исключительно мороженой рыбой, мог не есть неделю кряду и не выносил чужих. Худ он был настолько, что Стас всегда говорил: «У Рыжего, как у англичанина, практически нет фаса, зато два профиля».

Едва Вероника вошла в прихожую, как на нее уставились бледные глаза Рыжего. Мало кто мог вынести этот бесконечный, ничего не выражающий взгляд, но Вероника воскликнула:

— Какой котик милый! Можно я его поглажу?

Котик изменил угол разлета своих огромных ушей (таких тонких, что они казались сделанными из оберточной бумаги) и продолжил рассматривать Веронику. У Стаса окончательно испортилось настроение. Он знал: если женщина горит желанием погладить Рыжего, значит, она имеет виды на него, Стаса. В противном случае всякая женщина говорит: «До чего жуткий кот! Я-то думала, нет ничего противнее голых крыс, которых вывели для аллергиков. А тут такое…»

Не дождавшись разрешения, Вероника присела на корточки и протянула к Рыжему тонкую костлявую руку. Стас сделал вид, что спешит на кухню. Именно там он решил дождаться воплей расцарапанного следователя.

Кот некоторое время продолжал глядеть Веронике прямо в глаза. Потом он сделал несколько шагов на своих длинных английских ногах и вдруг потерся суровой щекой о ее пальцы. Глаза он при этом зажмурил. Он даже издал грудью скрежет, означавший мурлыканье.

Вообще-то Рыжий мурлыкал только на колене хозяина. От неожиданности Стас выпустил из рук мерзлого минтая. Звук был такой, будто Стас уронил молоток.

— Кот у вас хорошенький, — сказала Вероника, глядя на Стаса снизу вверх. — У него уши как у эльфа.

— Вообще-то вы осторожней, — предупредил Стас. — Он и укусить может — мама не горюй! Уже четверым швы накладывали.

— Меня он не тронет. Мы с ним родственные души.

Стас прикинул: точно! Они чем-то похожи.

— Рыжий, ты прелесть, прелесть!

Говоря так, Вероника ничуть не кривила душой. В Стасе ей нравилось все — походка, голос, взгляд исподлобья, собачьи ямки на щеках. И все, что Стаса окружало и принадлежало ему, тоже было прекрасно. Рыжий оказался верхом кошачьей красоты. В восторге была Вероника от бутербродов с венгерским шпиком, которыми Стас ее все-таки угостил. В его гостиной она любовалась разномастной (подарки друзей) мебелью со следами кошачьих когтей и холодильником «Юрюзань». На холодильнике красовался магнитик «Наша служба и опасна, и трудна». Ей на Новый год подарили точно такой же!

Какие-то вещи Стас держал не только в шкафах, но и в больших картонных коробках, которые стояли по углам уже лет восемь, с переезда. Это тоже было чудесно.

Вероника подошла к окну, за которым чернели потемки. Она попыталась хоть что-то разглядеть.

— Скверный видок, — заметил Стас. — Гаражи до горизонта.

Неужели пейзаж, на который о н смотрит каждый день, может быть скверным?

А Стас вспомнил о деле:

— Кстати, о гаражах. Пора заняться нашими угонами! Сейчас позвоню Шипунову.

Пока Вероника разглядывала выгоревшие и оттого похожие на плевки цветочки на Стасовых обоях, пока читала надписи на корешках книг в его шкафу (вместе с этим шкафом Стасу достались собрания сочинений Серафимовича в четырех томах и какого-то Мурата Буранбердыева в одиннадцати), пока с болью в сердце, но с честностью следователя определяла, точно ли сердечко в правом верхнем углу зеркала на шифоньере намалевано губной помадой, Стас разбирался с угонами.

— Нет, этот «шевроле» мне не подходит! — рычал он кому-то в телефон. — Целую неделю в угоне? Это много. И погром в гаражах на Костюкевича не наш — седьмой, говоришь? Не то, серия. Еще что-нибудь есть? Подростки покатались и бросили? Не морочь мне голову такой ерундой. Это что, все за вчера и за сегодня?

Стас был разочарован: в последние дни машины угоняли очень вяло. Вдруг после приличной паузы, выслушав какой-то рассказ, он вскочил:

— А вот это уже интересно! Может, как раз то, что надо. Сейчас прямо на место — в Кировское отделение, говоришь? — подъедет девушка, следователь. Она сама все проверит. Пусть эти чудаки подождут немного, не разбегаются.

Он повернулся к Веронике:

— Кажется, нам повезло. С улицы Носова, со двора, сегодня около пяти угнана вишневая «восьмерка» 1985 года выпуска.

— «Восьмерка»? — пожала плечами Вероника. — Немешаев позарился на такой утиль? В Кировском округе? Там нет знакомых ни у Немешаева, ни у Фоминой. Разве что съемная квартира…

— Вот вы и разберитесь. Вы же так рвались! Машина за вами выслана. Поезжайте, поглядите — потерпевшие до сих пор скандалят в участке. Там, кажется, и свидетели есть. Они утверждают, что машину угнал высокий парень в черной куртке. Никого описание не напоминает?

В 12-м отделе полиции Кировского округа вечер выдался неспокойным. Мало того, что алкоголик Тубыкин с улицы Челюскинцев привычно, после вечерних «Новостей», гонялся по подъезду за гражданской женой и успел наколотить ей шесть гематом прежде, чем соседи сигнализировали о его пинках во все двери. Такое бывало и раньше. Но сегодня отличилась жена Тубыкина! Она больно стукнула сковородником по голове участкового Ахметова, который прибыл разнимать дерущихся. Тубыкины оба находились теперь в обезьяннике и требовали оттуда прав человека одинаковыми пронзительными голосами.

Другим источником шума стала семья Жуковых. У них еще засветло угнали «восьмерку». Начиналось все честь честью — пострадавший написал заявление, и его уверили, что меры будут приняты. Однако через час пострадавший вернулся и потребовал отчета о розыске своей машины. Ему объяснили, что быстро только птичий грипп распространяется. Надо ждать!

Пострадавший кивал, но не уходил, и скоро стало ясно почему — на крыльце его поджидала супруга с угрожающе широкими плечами и лицом суровым и плоским, как у ацтека. Узнав, что приходить надо завтра, а еще лучше через неделю, она назвала мужа слизью и сама стала донимать дежурного. Госпожа Жукова потребовала, чтобы все, кто был в отделении, отправились в ночь на поиски вишневой «восьмерки». Еще она громко критиковала заспанный вид и неспортивные фигуры попавшихся ей на глаза стражей порядка. Свои впечатления она грозила передать депутату Шестерникову. Этот депутат якобы очень ценил ее мнение с тех пор, как учился у нее в школе географии.

Скоро в отдел подтянулись сестра и дочь Жуковой, также похожие на боевых индейцев. Они объявили себя юристами, совались в разные кабинеты, на все лады возмущались и стращали Шестерниковым. Затем все три женщины написали жалобы на черствость, грубость и бездействие сотрудников сыска.

Пострадавшего Жукова супруга приперла к стенке и что-то долго и свирепо нашептывала ему на ухо. После проработки Жуков исчез.

Его не было долго. Сгущалась осенняя ночь. Сотрудники отделения как раз вытесняли трех воинственных дам на крыльцо, когда Жуков привел еще двух. Он объявил их свидетелями угона. Пришлось вернуться в помещение и снова засесть за работу.

Вероника приехала вовремя. Все члены клана Жуковых уже дали и подписали показания, но уходить не спешили. Сотрудникам отдела они живо напомнили цыганский табор, задержанный прошлым летом во время стирки и купания в фонтане напротив районной администрации. Правда, у Жуковых на руках не вопили, как у цыган, бесчисленные младенцы, зато цепкость и неуемность были те же. И голоса такие же резкие.

Вероника знала, как произвести впечатление на подобных скандалистов. В отведенный ей кабинет она прошла с суровым лицом и стуча каблуками громко, как Каменный гость. Жуковы сразу притихли. Вероника не стала слушать жалобы хозяев «восьмерки», которые утратили не только средство передвижения, но и пакет с ранетками, оставшийся на заднем сиденье, и квитанции на горячую воду, увезенные вором в бардачке. Следователя интересовала свидетельница Колычева. Эта пенсионерка жила этажом ниже Жуковых.

— В какое время вы сегодня выглянули в окно, Нина Сергеевна? И что увидели? — корректно начала допрос Вероника.

— Когда выглянула? Не знаю даже, как сказать. Я все время посматриваю — двор-то у нас тихий, вот всякие поганцы и заходят. Не пройти, так загажено! Собачники лезут со своими тварями, пацаны со спичками.

— И что вы делаете, когда видите поганцев?

— Выхожу на балкон и срамлю. Когда холодно, срамлю в форточку.

— Помогает?

— Бывает, что помогает. Но и посылают часто.

Бодрая, моложавая Нина Сергеевна казалась не робкого десятка. Говорила она уверенно и громко. Ее шевелюра была выкрашена в задиристый рыжий цвет, красная спортивная куртка наброшена поверх ситцевого платья в крупный зеленый горох. Вероника по опыту знала, что особа такого рода может оказаться очень зоркой и приметливой, но способна и наврать с три короба.

— Давайте вернемся к факту угона, — сказала Вероника, деловито вгрызаясь в карандаш. — Когда вы поняли, что с машиной Жуковых что-то неладно?

— Ничего я не поняла, — призналась Нина Сергеевна. — Ведь у Ольги, у Жуковой, родни как у китайца — сестры, сваты, дочка с зятем, племянники, племянницы. Когда парень влез в ихний драндулет, я решила, это племянник — у Жуковых вся Ольгина родня на их машине катается. Тем более парень был с вещами. Разве бывают угонщики с чемоданами?

— Что за чемоданы? Опишите.

— Да не чемоданы, а две или три сумки. Одна на колесиках — знаете такие?

— Знаю. На ваш взгляд, сумки были тяжелые?

Нина Сергеевна задумалась.

— Может, и тяжелые, — неуверенно сказала она. — Парень-то был здоровущий, он их как перышки на заднее сиденье швырнул.

— А почему не в багажник?

Свидетельница примолкла и удивленно пошевелила бесцветными бровями.

— Ваша правда, — согласилась она, — племянник положил бы сумки в багажник. Но ведь я и подумать не могла… И как я оплошала? Он ведь, парень-то, до этого во дворе сидел!

— Где именно?

— На скамейке, против песочницы. Когда он сумки в машину кинул, я решила, это племянник Жуковых дождался… Я ж не знала ничего! Даже не видела, поздоровался он с Ольгой или нет. У окна я дежурить не могу. Отходила — в туалет, извините; чай два раза пила после обеда. А парень все сидел. Я ж не знала…

Пенсионерка расстроилась не на шутку.

— Вам не в чем себя винить, — скрипучим проникновенным голосом сказала Вероника. — Вы очень помогли следствию.

— Какая это помощь! — горестно воскликнула Нина Сергеевна. — Я даже не видела, как машина со двора съехала. Думала, Ольгин племянник загрузился, и пошла по телевизору погоду слушать, дура старая! Зато Шумакова из третьего подъезда усекла, как жигуленок за угол заворачивал. Шумакова тоже здесь, в коридоре сейчас сидит. Вы говорили с ней? Такая высокая старуха, в кепочке. У нее еще палец в гипсе. На ноге! И как она с гипсом до угла доковыляла? Что она там забыла?

Проходя по коридору, Вероника видела эту старуху: на одной ноге у нее был гипс и суконный тапочек, а на другой — старая беговая кроссовка. Очевидно, Жуков по наущению жены обежал всех соседей и нашел-таки двух свидетельниц. Это получилось у него быстрее, чем у целой команды сыщиков. Но то, что видела старуха в гипсе, Веронику не интересовало — выезд из двора был один, на улицу Носова.

— Давайте вернемся к так называемому племяннику, — предложила Вероника Нине Сергеевне, которая несколько приуныла. — По вашим наблюдениям, когда он появился во дворе?

— Да где-то в полпятого. Он уже на скамейке сидел, когда Юлька, жена Быковского, вывела своего Кая. Жуткая, скажу вам, псина, ротвейлер. Его на комбикорме держат — тесть из деревни присылает, отец Юлькин. Кай от комбикорма гадит здоровенными лепешками, как корова. Я, как его увидела, вышла на балкон, и Юлька сразу к девятому дому улизнула. Она меня знает! Тогда я этого парня и приметила.

— Как он выглядел?

— Высокий, здоровенный, в черной куртке. Плечи широкие. Подстрижен коротко. Лица с такого расстояния не разглядеть.

Маловразумительный портрет угонщика Веронике очень понравился.

— Как парень себя вел? — спросила она. — Был спокоен или нервничал?

— Не знаю, может, и нервничал. С третьего этажа это плохо видно. Он с девкой обнимался.

Про девку Вероника слышала впервые. Неужели Фомина?

— Опишите девушку, — потребовала Вероника. — Какое она на вас произвела впечатление?

Нина Сергеевна с достоинством выпрямилась на скрипучем стуле:

— Не с нашего она двора. Настоящая проститутка.

— Почему вы так решили?

— Штанишки в облипку, куртка голубая в облипку, парень ей все за пазуху лез. Скажете, не проститутка?

Спорить Вероника не стала, только спросила:

— Блондинка или брюнетка?

— Неизвестно. В платочке она была, в зелененьком. А куртка голубая.

— Высокая девушка? Какого сложения? Полная?

— Соплей перешибешь! Но ростом с вас, я думаю, будет, и ножки такие же тоненькие. Думаю, и кривоватые, да с третьего этажа не очень видно. Задница с кулачок. Очки. Не на что смотреть.

Хотя с портретом красавицы Фоминой из фирмы «Мечты сбываются» совпадал тут только цвет куртки, Вероника была уверена — это была она, роковая Варвара. Вряд ли Немешаев, будучи в бегах, сумел за пару часов подцепить новую подружку, да еще с кривыми ногами. А представления о прекрасном — понятие относительное.

— Девушка вела себя спокойно? Или нервничала? — продолжила Вероника.

— Дались вам эти нервы! Сидели они себе, обнимались. Парень теперешней девушке не то что в пазуху, куда угодно всю руку запустит, а она и не чихнет. Тем более я думала, это Ольгин племянник.

— Девушка села в машину вместе с парнем?

Нина Сергеевна крепко задумалась, пожевала сухими губами.

— Кто ее знает, — наконец сказала она. — Парень с сумками к машине рванул, а я вспомнила, что по телевизору погода начинается. Ее, погоду-то, в шестнадцать пятьдесят пять передают, вот я, дура, и пошла… Знать бы! Я ведь снова в окно глянула, только когда Ольга заголосила. Тут мертвый бы встал — голос у нее, как у быка, она до пенсии в школе работала. А потом и Анатолий побежал по квартирам. Звонит в дверь, весь трясется: «Нина, нашу ласточку увели». И тут до меня доходит, что…

Вероника радостно впилась зубами в карандаш, который был уже на треть обкусан. Итак, сегодня около пяти вечера со двора на улицу Носова выехала вишневая «восьмерка»; в ней, скорее всего, сидели Немешаев и Фомина.

Вероника выставила свидетельницу в коридор и позвонила Стасу.

— Это они, — твердым, счастливым голосом сказала Вероника. — Они угнали-таки именно ее, эту сомнительную «восьмерку». Надо искать машину.

— Согласен, — сонно ответил Стас. — Только боюсь, Немешаев где-нибудь уже бросил эту развалюху — далеко на такой уедешь?

— Думаете, он поменял машину?

— Других угонов вечером не зафиксировано, но ведь хозяева могли не сразу хватиться. Вот утром…

— Я еще раз все проверю.

Вероника вышла из кабинета. До сих пор Жуковы всей командой рядком сидели в коридоре и дожидались справедливости. Когда Вероника проходила мимо, глава семьи, тетя всех своих племянников, преградила ей дорогу. Лицо тети было цвета обожженной глины и привычно выражало гнев.

— Девушка, вы следователь? — спросила она.

— Чего вы хотели? — ответила Вероника не менее сурово. — Мы работаем.

— В протокол вкралась неточность. Надо исправить! Может, и результатов потому до сих пор нет?

— Что за неточность?

— Мой муж, не знаю почему, сглупил. Его надо понять: он волновался, да и в левом ухе у него серная пробка. А ваш сотрудник нацарапал в протоколе ересь.

— Какую?

— Что наш автомобиль цвета «гнилая вишня». Никакая не гнилая, просто «вишня». «Гнилая» противный цвет, похоронный, хотя многим нравится. Но я никогда бы в «гнилую» не села. У нас просто «вишня».

— Вы правы, — согласилась Вероника. — У вас замечательная машина.

Утро было тихим, серым — таким, когда надолго зависаешь между сном и явью. Пропел телефонный будильник, и снова вернулась тишина, неотличимая от глухоты. Глаза открываться не желали. Хотелось бежать, скрыться, выбраться из западни, хотя стало ясно, что это всего лишь сон. Какие-то облезлые коридоры, лестницы без перил, наглухо заколоченные двери — ничего этого на самом деле нет, нет, нет! Какое счастье.

Надо хотя бы пошевелиться; спина и ноги затекли в неудобной постели. Но сначала лучше избавиться от кошмара. Он и сам собой уже умирает, как ему и положено: осколки нелепых и беспокойных сновидений блекнут, путаются и пропадают из памяти невозвратно, как вода в сливном отверстии ванны. Сквозь щели век сочится слабый свет. Пахнет пылью, подгнившими яблоками, чем-то чужим. Это не исчезает, значит, не снится.

Артем открыл глаза и увидел над собой серую обшивку автомобильного салона. На обшивке висело несколько комаров — не похоже, что живых. В головах комом сбились чужие пыльные тряпки. Чужая машина? Как он сюда попал?

Вчерашнее вспомнилось молниеносно.

Артем посмотрел на часы — полседьмого. Но шесть будильник прозвонил всего минуту назад!

Артем сел и потряс головой. Да, он в той самой дурацкой «восьмерке». Но почему один? Где Варя?

Он открыл дверь, тяжело вдохнул холодный воздух. Лес, слегка размытый неизбежным осенним туманом, тут же встал перед ним: желтое, розовое, мутно-зеленое. Тишина неприятно шуршала в ушах.

— Варя, котенок, — позвал негромко Артем.

Куда она подевалась? Вышла по нужде? Она не такая стеснительная, чтобы прятаться в лесу — присела бы прямо за машиной. Что-то стряслось?

От этой мысли Артема замутило. То, что произошло с ними в последние дни, казалось далеким, ужасным, ненастоящим. Но они были вместе, и это искупало все. Вот она, новая жизнь: вчера он получил Варю всю и насовсем. У них все получится. Только почему так тихо?

— Варя!

С трудом, разминая на ходу затекшие мышцы, Артем вылез из машины. Туманный, ненужно красивый лес был и слева, и справа, и за пустынной дорогой. Вишневая «восьмерка» косо стояла под пригорком. На поляне чернело вчерашнее кострище. Небо с востока наливалось бледным светом.

— Варя!!!

Лес отозвался тысячей глухих обманных голосов, и не было среди них ни одного человеческого.

Артем заглянул в машину. Ночью Варя укрывалась не только курткой Артема, но и собственной, голубой. Голубой куртки не было! Не видно и сумки на колесиках — той самой, с которой Варя однажды пришла попить чаю в квартирку на Театральном бульваре. Давно это было!

Где же Варя?

Артем всегда соображал небыстро, а тут вдруг сразу понял: случилось что-то ужасное. Он по-прежнему стоял у машины и тупо глядел на чужое барахло, которым полна была «восьмерка». Он не шевелился, но в его груди вдруг будто распахнулась неведомая дверца, и из нее хлынул холод. Утренний заморозок, выбеливший траву, был ничто в сравнении с этим холодом. Все теперь бессмысленно! И зачем его кровь толкается в жилах и дыхание слабым парком вьется у рта? Зачем, когда все кончено? Варя ночью вышла из машины пописать, ее похитили какие-то уроды. Утащили. Изнасиловали. А он, как идиот, спал. Вот и все.

Артем сел на землю рядом с машиной, закрыл глаза. Лучше бы он навсегда остался в том кошмаре, где всю ночь бегал по несуществующим трущобам от несуществующих врагов! Теперь бежать некуда. Он сидел неподвижно и чувствовал, как из твердой ледяной земли в него вползает равнодушная тяжесть. Ноги стали чужими. Пусть! Пусть он совсем тут околеет. Ничего ему больше не нужно, потому что ничего нет.

Артем хотел, чтобы все вокруг тоже умерло и насовсем остановилось, но солнце, как всегда бывает сентябрьским утром, долго медлило где-то у горизонта, а потом вдруг покатилось над лесом. Оно залило округу светом нежнейшей яблочной желтизны. Ожили какие-то непонятные звуки, которых ночью не было: в лесу зашуршало, вздохнуло, несколько раз глупо, по-птичьи или по-звериному, свистнуло. Где-то очень далеко застрекотал расхлябанный движок и тут же заглох. Артем вздрогнул. Он понял, что пора уходить. Не важно куда, но надо.

Он встал, вытащил из машины свою сумку. Сумка показалась странной, и Артем не сразу понял почему. Он открыл ее, заглянул внутрь, снова закрыл и только тогда сообразил, чего в ней недостает. Картин!

Картины были аккуратно свернуты в трубку и закутаны в старое банное полотенце, а поверх него в брезент. Ценности они с Варей еще вчера разделили. «Нельзя класть все яйца в одну корзину», — сказала умная Варя. Мешочек из-под кроссовок, в котором Артем вынес побрякушки Жанны, Варя сунула в свою сумку среди белья. Деньги она тоже взяла себе, а вот картины были у Артема. Теперь картины исчезли.

Почему-то Артем этому не удивился. Он машинально прикинул, сколько у него денег, и понял, что не хватит даже добраться до Нетска. Но все равно в город соваться нельзя. Больше Артем ничего не знал и ни о чем не хотел думать. Он просто бросил сумку и стал подниматься из низины к пролеску.

Не сразу он глянул себе под ноги и увидел две неровных полосы. По траве, сизой от изморози, они тянулись от машины к дороге. Артем сразу догадался, что эти следы означают: здесь тащили сумку на колесиках.

Еще минуту назад Артем был уверен, что Варя замучена неизвестным чудовищем. Теперь он понял: она жива, просто не вынесла тягот путешествия и решила вернуться домой. Она такая неженка! Чего доброго, и картины банкиру потащила, чтобы совсем все стало хорошо и по-прежнему. По-прежнему? Для нее это еще возможно. А что делать Артему?

Он шел по следу, с бессмысленной дотошностью всматриваясь в пряди мертвых трав под ногами. Что он надеялся увидеть в их бесконечном узоре? У проселка ни души — туман таял и все дальше раздвигал во все стороны пустоту малоезжей дороги. Варя уехала на попутке. Где она теперь, неизвестно.

Артем вышел на середину дороги, прислушался. Посторонний звук вроде жужжания мотоциклетного мотора в лесу разносится бесконечно далеко, потому что он иной природы. Не было ни машин, ни мотоциклов на много километров вокруг! Зато слышалось мерное дыхание деревьев и легкий шорох умирающего тумана — он теперь почти слинял, и краски стали ярче, будто протерли пыльное стекло.

«Никуда она не уехала!» — вдруг осенило Артема. К проселку его привела полоса следов в траве, припудренной изморозью. Точно такая же полоса начиналась у дороги чуть левее и тянулась вспять, к лесу. Артем обрадовался: «Все ясно! Она постояла, подождала, но никто так и не проехал. Замерзла бедная девочка, вот и решила идти через лес — к автозаправке, как мы вчера решили».

И он пошел по ее следам. Следы эти становились все глуше и незаметнее. Они таяли на глазах. Солнце быстро нагревало воздух, туман совсем пропал. Изморозь, похожая на следы всемирной ночной побелки, исчезала, превращалась в крупную холодную росу. Не было заметно теперь никаких борозд от колесиков, но Артем, человек бывалый, видел, куда шла Варя и тащила свою сумку.

Проследить Варин путь было несложно — скоро лес пошел глухой, нехоженый, без заметных троп. Люди здесь вряд ли часто бывали. То и дело попадались огромные, посиневшие обабки, сплошь изъеденные червями; их окружали новорожденные собратья помельче, еще крепкие, бархатно-матовые. Варя шла, огибая кусты, ломая сухую траву, сбивая росу. Два раза наступала на высокорослые хрупкие поганки, а вот стайку розовых сыроежек пощадила, объехала сумкой — уж слишком красивые грибки, как цветы. Ей нравится все красивое!

Артем вдруг вспомнил, что не ел со вчерашнего обеда. На сырой гриб он не позарился, а вот несколько ягод положил-таки в рот. Малинники пожухли, нетронутые ягоды стали черными, твердыми — с июля еще держались на ветках. На вкус они оказались чуть сладкими, но Артем их выплюнул: в рот попала паутина.

— Гадость какая, — проворчал он. — Уж лучше боярки пожевать.

Видимо, колючие малинные заросли и сбили Варю с пути — она их аккуратно обошла и вместо того, чтобы дальше двигаться прямо на север, забрела на северо-запад. «Вот дурочка, — думал Артем, шагая размеренно-легко, — куда она без меня?»

Варя петляла, взбиралась наискосок по пригоркам, продиралась сквозь бестолково-густой подлесок, теснившийся на полянах. По расчетам Артема, она давно должна была выбиться из сил. Но лишь через полчаса начался после влажной низины сухой бор, где далеко все видно; там и заголубела знакомая куртка.

Артем хотел радостно аукнуть, потом решил, что лучше появиться сюрпризом. Пусть Варя сначала испугается, а после рассмеется.

Крадучись, Артем обогнул кусты боярышника, еще несквозного, густого, сплошь в желтой листве и кровавых ягодах. Это была последняя преграда меж ним и Варей. Ее теперь было хорошо видно: она сидела на косо поваленной сосне (скорее всего, отдыхала) и невесело смотрела вперед, на краснокорые сосны. Брови насуплены под зеленым платком, сумка на колесиках стоит рядом.

Артем, ступая по хвое неслышно, приблизился сзади. Шуметь здесь нельзя: боровая тишина будто очерчена невидимым сводом, всякий звук ясен и отдается, замирая, в далекой глубине и вышине.

В лесах раньше прятаться Артему не приходилось, но он знал, да и в кино видал, что под ногой может предательски хрустнуть сухая ветка. Так и вышло — как в кино.

Варя резко обернулась и вскрикнула. В ее глазах был ужас. Лицо за ночь заметно побледнело и осунулось.

— Привет, — сказал Артем. Он хотел поздороваться, как ни в чем не бывало, но голос дрожал.

Варя ничего не смогла ответить.

— Просыпаюсь — тебя нет. Думаю, где ты? — говорил Артем и видел, как Варин испуг проходит, как недовольно сжимаются ее губы. — Решил сперва, тебя серые волки утащили, такую сладкую. Ты волков не встречала? Вполне тут могут быть.

— Как ты меня нашел? — наконец подала голос Варя.

Этот голос не дрожал. Он был холодным, как ночь в середине декабря.

— Очень просто! Я в своей жизни столько лесов прошел, — сказал Артем. — Следы разбираю. Ты ведь и не пряталась, а кругом роса; траву ты мяла, ветки ломала. Я сразу понял: ты запаниковала и сбежала. Я не мог тебя не найти.

Он присел перед ней на корточки, чтобы лучше видеть ее лицо. Облитое желтым утренним светом, усталое, с заострившимся носиком, оно все равно было прекрасно. Есть ли хоть что-то на свете, что могло бы погасить эту красоту?

— Ты прямо следопыт, индеец Джо, — усмехнулась Варя.

— Да, я такой. Пользуйся! И хватит дурью маяться. Побудь здесь, а я схожу к машине за своей сумкой. Потом двинем к заправке. Главное, чтоб ты с места не сходила — и так забрела не в ту степь.

— Считаешь, я заблудилась? Я шла строго на север, как ты говорил.

— Идти строго на север уметь надо. Ты не умеешь, а времени нам терять нельзя. Слушайся лучше меня.

Он встал, выпрямился, посмотрел в сторону боярышника, куда собрался идти.

— Артем, — сказала Варя, — погоди. Сядь куда-нибудь! Когда ты вот так надо мной стоишь, то кажешься неестественно длинным, как вон та сосна. И у меня мысли путаются.

— Дай мыслям отбой! Мы все вчера решили. Тут в лесу, котенок, я главный.

— Понимаю, — согласилась Варя. — И все равно сядь, надо обсудить важные вещи.

Артем послушно присел рядом с ней. Хотелось обнять, прижать ее к себе покрепче. Но какие нежности, когда смотрят на тебя такими непроницаемо строгими глазами!

Артем только спросил:

— Котенок, что случилось? Все, понял! Ты придумала новый план?

— Можно сказать и так. Ты ночью в машине сразу захрапел, а я не могла уснуть, все думала, думала. Как скверно сложилось! Мы в полном тупике. Нас загнали в угол. Выхода нет.

Артем ни одному ее слову не поверил — Варя никогда не сдается. Тут что-то не так! Снова в его груди разлился трусливый беспричинный холод: Варя догадалась вообще обо всем . Но как?

— Все нормально будет на заправке, — заговорил он быстро. — Вот увидишь, даже на попутной уехать сумеем. Это только в боевиках все всё знают, всех опознают, сотни ментов рыщут, вертолеты летят. Так не бывает!

— Возможно. Но в аэропорту я поняла, как нас ищут. Это серьезно! Часов в пять что-то тарахтело на дороге — наверное, мотоцикл. Нашу машину видели! Теперь выход у нас только один.

Вот, есть-таки выход! Зачем тогда она пугала?

— Послушай, Тема, и постарайся не перебивать, — начала Варя так спокойно, что Артема снова пробило ознобом. — Вдвоем нам не уйти. Ищут именно двоих, есть наши фотографии. Поэтому на заправке нам надо разделиться. Я попробую подсесть к кому-нибудь и доехать до Новосибирска, а ты возвращайся в сторону Нетска. В город не суйся. Лучше устроиться в том поселке, где мы птицефабрику проезжали — помнишь? Я заметила на выезде паршивенькие домишки, двухэтажные, деревянные; их там целая улица. Какие-то во дворах алкаши на скамейках сидят — такие запросто угол сдадут, а то и комнату.

— Ну и глаз у тебя, — удивился Артем. — Я что-то никаких домишек не помню.

— Ты был за рулем, вот и не смотрел.

— И что я должен делать среди алкашей?

— Ждать. Как устроишься, напишешь мне в Новосибирск на почтамт до востребования, адрес сообщишь. Хорошо, если бы там и телефон у тебя был.

— У меня мобильник, — напомнил Артем.

— Выброси его! Твои приятели уже наверняка номер ментам сообщили. Новую сим-карту тоже не бери — салоны связи могут пасти. Напиши обычное письмо, сбрось в ящик, и я тебя найду.

— А ты что будешь делать?

Новый Варин план казался Артему странным, но в чем именно состоит его странность, сразу понять было трудно. А вот Варя ни в чем не сомневалась. Ее лицо стало спокойным, ясным и даже порозовело.

— В Новосибирске я осмотрюсь, подумаю, как быть дальше, — сказала она. — Может, уже там смогу продать картины. Деньги положу в любой немецкий банк. Потом видно будет! Выехать из страны лучше через Таиланд или еще какую-нибудь страну, где визы не нужны. Есть не слишком дотошные турфирмы, горящие путевки и все такое… Уедем, потом будет проще.

Артем слушал и тупо смотрел себе под ноги. Мертвая бурая хвоя сплошь устилала землю, как недорогой выцветший ковер, на который ветром и временем нанесло всякого сора — сухих растопыренных шишек, недужных травинок, пестрых птичьих погадок.

Хорошо Варя говорила и складно, только Артем знал: ничего этого никогда не будет.

Варя расстегнула куртку, достала пачку денег, завернутую в пластиковый пакет. Эти деньги Артем взял у Жанны из сейфа.

— Думаю, двадцатки тебе за глаза хватит, — сказала Варя. — Это ненадолго, скоро встретимся. Картины и украшения я возьму себе — надо будет готовить наш выезд. Может, найду человека, который сделает нам новые документы. Тогда вообще все будет легко!

Артем ничего не ответил и даже не посмотрел на деньги. Он сидел сгорбившись — беспричинная тяжелая тоска пригнула его к земле.

— Ты что, заснул? — обиженно спросила Варя. — Деньги возьми!

Он с трудом к ней повернулся — почему-то всем туловищем, будто у него болела шея. Он показался ей жалким. Зря она не испугалась его лица!

— Ты, котенок, меня совсем за недоумка держишь? — сказал он тихо-тихо. — Что ты сочиняешь — Новосибирск, алкаши, немецкие банки, Таиланд? Скажи лучше, зачем ты здесь? От меня сбежать захотела?

— Не говори ерунды!

— Это не ерунда. Не пойдешь ты ни на какой почтамт за моим письмом. Да и я ни на какую птицефабрику не поеду. Хватит гнать, мы вместе. Прорвемся! Ты что, не поняла: никто тебя не будет так любить, как я. Ты еще меня узнаешь. Ты еще кричать будешь от счастья, оттого что я с тобой.

Варя усмехнулась:

— Однако у тебя на природе выросло самомнение!

Он встал, выпрямился и снова сделался высокий, как сосны.

— Что выросло, то выросло, — сказал он невесело. — Пошли!

— А твоя сумка? Та, что в машине? — с надеждой спросила Варя. — Сходи возьми ее.

— Черт с ней! Косуха там неплохая, а так одно барахло — тряпки, бритва. Главное — снасти свои — я в Нетске оставил. Этого жалко, а остальное все новое купим. Ты сама говорила!

Варя тоже встала и поняла, что зря устроила привал: усталость не прошла. Ноги не гнулись, как у куклы Барби, а ведь еще идти и идти! От голода и тоски кружилась голова. Все из-за Артема…

— Слушай, — сказала она ему, — давай договоримся сейчас. Спорить и шуметь на заправке нам нельзя, иначе пропадем. Ты мне не веришь — это глупо, но это твое дело. Только я не хочу совать голову в петлю. Нам нельзя больше быть вместе! Нас поймают.

— Не поймали же до сих пор! Странно, раньше ты никогда не трусила.

— А сейчас да, трушу. Все против нас. Порознь у нас появится шанс. И потом мы когда-нибудь…

— Никогда! Ты просто меня бросить решила! — крикнул он слишком громко для леса и схватил ее за руку.

Руку эту он сжал так сильно, что сквозь ткань и подкладку куртки прощупалась тоненькая, непрочная кость. Он понял, что все Варино тело — сложенное из таких вот нежных косточек и горячей влажной плоти, знакомое, желанное, беззащитное — теперь в его власти. Да и вся она, с ее гордыней, с ее хитроумием и проклятой красотой, которую не стирает даже усталость.

Он поцеловал ее в губы глубоко, очень больно, как любила Жанна и как сама Варя раньше не разрешала. Она вырвалась, оттолкнула его острым локтем:

— С ума сошел? Этого только не хватало! И на заправке полезешь лизаться? Ты чокнутый. Сам видишь, вместе нам никак нельзя. Включи наконец мозги — те, что у тебя остались. Да, мы, может, и не увидимся после Новосибирска. Это не трагедия! Вот если попадемся, тогда конец. Так что пошли — куда, к тому пригорку? Там север?

Она схватилась за сумку на колесиках и с трудом потащила ее по рыхлой хвое. Сумка подпрыгивала на шишках и валилась набок на поворотах, но Варя шла и шла вперед. Лицо у нее было злое, холодное.

Артем ее догнал, схватился за ручку сумки:

— Так, значит, это правда? Я угадал? Ты меня бросить решила? Оставила спящего в машине, а сама на заправку? Удирать? Без меня?

Варя повернулась. Потемневшие ее глаза полыхали под бровями, сведенными в гневе.

— Отстань! Терпеть не могу таких сцен. Кто ты такой, чтоб меня за руку хватать? Орать, вопросы задавать? Если ты не понимаешь, что все пошло наперекосяк, что нам разбежаться надо, пока не поздно, — ты полный дурак. А рядом с дураком мне делать нечего. Уйди. Пусти!

— Как это пусти? Как уйди? После всего, что я ради тебя сделал?

— Сделал, да плохо — теперь не переделаешь. Вот и торчим в этом дурацком лесу, а что дальше, неизвестно. Сделал! Не умеешь — не берись.

— Котенок! Ты не можешь так говорить! Ты меня любишь?

Варя даже задохнулась от возмущения:

— Боже, опять! Сколько можно! Ты полный дебил. Нашел место болтать о любви. Кончились разговоры, теперь все по-взрослому. Нам надо идти!

— Ты меня любишь? Ты ведь и раньше мне никогда не отвечала. Говори сейчас! Говори, тогда пойдем.

Он не отпускал Варину руку. Было больно, но Варя только закусила губу.

— Господи! — прошептала она. — Как дурной сон. Ладно, Артем, отпусти, я скажу.

Он послушался и даже сделал шаг назад.

Варя сказала серьезно:

— Конечно, я тебя люблю. Ты мне нравишься, ты крутой, прикольный. Но если спросишь, готова ли я за тобой идти в тюрьму, я скажу «нет». Нам с тобой было хорошо, но моя настоящая любовь где-то впереди. Не могу даже объяснить почему, но я это чувствую. И это нормально, Тема. Мы в тупике. Люди встречаются и расстаются, и ты тоже еще встретишь…

— Что-о? — просипел он и сделался страшным, краснолицым, незнакомым. — Что ты сказала? Так ты побежала новую любовь искать? А я как дурак… Я ради тебя человека убил.

Железный Стас мог не спать сутками, но если уж засыпал, то спал как убитый. Снов он никогда не видел. Если другие рассказывали свои сны, он им не верил, как не верил рыбацким байкам и донжуанской похвальбе. Сам он, рухнув в кровать, что называется, отрубался. Его сон был мрак, пустота и безграничная тишина, доступная только глухим.

Когда зазвонил телефон, утро было настолько еще бледно и невнятно, что не поймешь, небо ясно или сплошь закрыто тучами. Стас пребывал в своей сонной бездне и ничего не слышал. Зато Рыжий, который спал у него в ногах и терпеть не мог телефона, звонков в дверь и унылого гула холодильника, забеспокоился. Он поворочался, поскрежетал грудью, а когда звонки стали навязчиво повторяться, вылез к Стасу на подушку.

Телефон не умолкал. Вдобавок у Стаса в пиджаке закурлыкал мобильник. Недовольный Рыжий потерся бакенбардом о жесткую щеку хозяина. В Стасовой щетине осталось несколько розовых волосков. Стас спал. Тогда Рыжий пошел на крайние меры и наступил жесткой лапой Стасу на переносицу.

— Черт, кто это? — поприветствовал новый день Стас и протянул руку к пиджаку, который ночевал на спинке стула.

Попасть вслепую в карман и заткнуть мобильник не получилось, зато удалось опрокинуть стул вместе с пиджаком. Мобильник бесчинствовал теперь на полу, резонируя в рассохшихся половицах. Из прихожей настырно зудел городской телефон. Рыжий возмущенно топтался по подушке, то и дело задевая Стасово ухо то когтем, то пучком проволочных усов.

Пришлось встать. Первым делом Стас взял мобильник. Оттуда женский голос сказал:

— Доброе утро, Станислав Иванович! Я уже еду в сторону Бакланова.

— Зачем? Вы кто? — не понял Стас.

— Вероника Юршева. Между Баклановом и Сумароковом видели «восьмерку». Просто «вишню», не гнилую! Ту самую. Пустую.

Все это походило на бред, но мозг Стаса постепенно просыпался и рисовал то продолговатую девичью головку с косым пробором, то вчерашний вечер и мороженого минтая. Наконец Стас вспомнил подозреваемого в убийстве: Немешаев его фамилия.

— Ориентировки разослали еще вчера, — пояснила Вероника. — Местный участковый ехал к свояку в Бакланово и в лесу засек эту машину. Я туда! Эдик Лямин подтянется с группой и с кинологом. Немешаев и Фомина могут скрываться в лесу.

— Может, они давно на попутку сели?

— Вряд ли. Дорога глухая, машин мало, местные никого чужих не подвозили. Незнакомцы в ближних деревнях тоже не появлялись. Кругом лес — там, скорее всего, их и брать придется.

— Может быть, — неопределенно хмыкнул Стас. — Я, наверное, сам туда подъеду. Часа через полтора буду.

— Вам подсказать, как добраться?

— Не надо. Я там поблизости у бабки на каникулах бывал, места знаю. Вы-то зачем туда потащились? Вот возьмут их, тогда вам и карты в руки.

— Люблю вовремя прибыть на место, — с достоинством сказала Вероника.

— А я не люблю, когда во время оперативных мероприятий следствие под ногами путается. Особенно ба… женщины. Опергруппе лишние хлопоты, в лесу тем более. Ведь ба… женщина то отстанет, то ногу подвернет, то козявка ее в глаз куснет.

— Вот уж не думала, что вы такого мнения о коллегах, — засмеялась Вероника издали, сквозь шум и треск. — Обо мне можете не волноваться.

— Я не волнуюсь. Просто терпеть не могу, когда мешают, — успокоил ее Стас. — Приедете на место — в машине сидите, а то еще за собакой увяжетесь.

— Обязательно! — хихикнула Вероника так беспечно, что даже Стас усмехнулся в ответ.

«Боевая девка, — подумал он. — Даже жалко, что фейсом не очень вышла. А может, это к лучшему?»

По городскому телефону, который продолжал все это время трезвонить в прихожей, Стасу не сообщили ничего нового — да, ребята выехали в сторону Бакланова, кинолог и собака с ними.

Стас отправился умываться, а Рыжий плавным верблюжьим шагом, торчком воздев тощий хвост, пошел на кухню. Он сел ждать завтрака. По его мнению, хозяин слишком задержался в ванной; пришлось взвыть деликатно, в нос. Это не возымело действия, и кот стал кричать терпеливо, на одной ноте, оглушительно.

Замолчал Рыжий, только когда вгрызся в минтай. Стас в приятной тишине доел вчерашний венгерский шпик и заварил лапшу с ароматом, неотличимым от куриного. Утро за окном уже определилось как ясное, захотелось съездить в Бакланово. Трудно, конечно, ожидать, что Немешаев ждет в лесу под кустом, но ничего другого сейчас не придумаешь. Надо действовать! На сельских дорогах человека отыскать легче, чем в городской сутолоке.

Заглянув в иллюминатор, Виктор Дмитриевич Козлов поморщился: под ним столпообразными кондитерскими горами клубились облака. Солнце тут, на высоте, сияло ровно, равнодушно, как в космосе. Это было нормально. А вот облака Виктору Дмитриевичу не нравились — тошно было на них смотреть.

— Может, зря я тогда на семгу грешил? — подумал эксперт. — Скорее, в чертову «Мелбу» чего-то левого намешали.

Он отвернулся от облачного пейзажа и стал смотреть на стенку прямо перед собой. Полегчало, и не столько от вида серого пластика, сколько от того, что на столике лежал перед Виктором Дмитриевичем изящный деревянный ящичек. Поверхность ящичка была благородно-матовой. Эксперт иногда касался ее старой жилистой рукой, и тогда из его морщин складывалась счастливая и язвительная гримаса.

Все-таки хорошо, что на этом рейсе не оказалось ни одного пассажира с младенцем! Козлов терпеть не мог младенцев и вообще детей. Однако билет он специально купил на переднее место, где как следует вытянуть ноги трудно, зато можно пристроить складную колыбель. Вместо колыбели Козлов держал свой ящичек. Кресла рядом с экспертом пустовали — самолет вообще был заполнен негусто. Это тоже хорошо. Все хорошо, все удается, все ладно!

У Виктора Дмитриевича в ящичек размером 55 на 75 сантиметров (ручная кладь!) была заключена чудесная полтавская пыль. А еще чудесное полтавское небо, отливающее сизым от зноя и скуки, а также плетень, синеватая стена беленой хаты, небольшое деревце — скорее всего, слива — и бесконечная даль, усеянная однообразными полтавскими крышами. Это был искомый Васильковский, голенький, на подрамнике. Галашинскую раму Виктор Дмитриевич нашел аляповатой и брать не стал.

Картину Козлов заполучил молниеносно и без особого труда. Даже обидно стало — в подобных случаях Виктор Дмитриевич предпочитал серьезную борьбу. Но от добра добра не ищут — грех обижаться на бедного, затюканного сюрпризами Галашина, который не стал спорить. Еще бы! Банкир погорел. Банкир лишился жемчужин своей коллекции. В ресторане, принадлежащем банкиру, у гениального Парвицкого увели скрипку Страдивари. Когда скрипка обнаружилась, стало известно, что пропал кушон великого князя. Вскоре чудесным образом нашлись и табакерка с кушоном внутри, и танцующая бронзовая египтянка, и две картины Похитонова, но банкир совсем растерялся. Он утратил всякий коллекционерский запал. По собственной галерее он ходил теперь неуверенно. Его взгляд, обращенный к произведениям искусства, стал несмелым и косоватым, как у барана.

Козлов понял: пора действовать. Изощряться не пришлось. Намеки эксперта на «что-то не то с Васильковским» Галашин воспринял даже как будто с радостью. Он охотно уступил картину. Цену Владимир Дмитриевич предложил почти неприличную — хотел как следует поторговаться (этот процесс он любил страстно, как любит его какой-нибудь торговец чарджуйскими дынями с привокзального рынка).

Однако Галашин сразу сдался. Все бумаги были оформлены тут же. Сохранился даже прекрасный ящичек, в котором Ольга Тюменцева привезла картину Васильковского из Праги.

Счастье обладания и осознание редкой удачи мешалось в душе Виктора Дмитриевича с неловкостью. Последний раз ту же смесь чувств он испытал бесконечно давно, в скудном предвоенном детстве, когда он, второклассник Витя, на улице отобрал эскимо у неизвестного толстого мальчика, одетого с вызывающей роскошью (белоснежная рубашечка, бархатные штанишки с помочами крест-накрест и бант в горошек на шее). Сладостью того эскимо, уже надкушенного толстым мальчиком, отдавало теперь для Виктора Дмитриевича и его торжество над Галашиным, и белоснежные кучи облаков, стоящих ниже самолета.

— Ничего, — говорил сам себе эксперт, — дело еще не кончено. Теперь отыграемся на дураке Шматько! Пусть попляшет, прежде чем я соглашусь сменять его «Лошадок» на «Полтаву». А главное, Палечека надо прищучить. Что там у него за массовое производство Коровиных? Фима Аксельрод встречает меня в Домодедове. Говорит, уже нарыл кое-что. О, если бы нарыл!

Виктор Дмитриевич откинулся на спинку кресла и протянул ноги вперед, насколько позволяли места с люльками. Его тело расслабленно плыло вместе с креслом в небе, но душа в этом же скучном надоблачном небе радостно кувыркалась, позванивала надеждами и бурлила избытком сил, не растраченных в галашинском деле. Хотелось жить. Он стал досадовать, отчего не несут легкий завтрак, уже полчаса назад гнусаво обещанный самолетным радио.

— Станислав Иванович обещал быть, — сказала Вероника рыжему Эдику Лямину.

— Он это любит, — согласился Эдик. — На трудное задержание всегда сам подъезжает.

Эдик и еще двое ребят из отдела исследовали «восьмерку», которую нашли рядом с дорогой, под пригорком. Машина цвета настоящей вишни стояла, жалобно оттопырив дверцу, — неизвестные, бежавшие, очевидно, в лес, забыли ее закрыть. В салоне «восьмерки» обнаружилась сумка с мужскими вещами, какие-то грязные тряпки, эмалированная кружка и полпакета терпких желтых ранеток.

— Все это передадим экспертам, — решила Вероника судьбу сумки. — Вещи явно принадлежат Артему Немешаеву.

— Шмотки-то дорогие, — заметил кто-то.

— Надо вызвать эвакуатор, — продолжила Вероника, — машину со всем содержимым доставить в Нетск. Вот подъедет Станислав Иванович и…

Кинолог Столетов недовольно заметил:

— Начальство когда подъедет, тогда подъедет, а я ждать не могу — след стынет.

Пес Джанго сидел в траве как вкопанный и с любовью глядел на мятое лицо Столетова, который уже несколько раз жаловался, что лег в три, а встал в шесть. Кинологу нисколько не нравился свежий воздух. Не нравился и красивый пестрый лес, стеной стоявший вокруг, хотя Эдик уверял, что в этом лесу, должно быть, пропасть грибов.

— Если от машины ушли больше двух часов назад, собака след не возьмет, — проворчал Столетов. — Так что работаем.

Он бесцеремонно вытащил из найденной сумки нарядные мужские туфли и сперва сам осмотрел и обнюхал их.

— Ношеные, — сказал он удовлетворенно и протянул туфлю Джанго. — Нюхай!

Джанго приблизил к туфле свой большой черный нос и, чуть подрагивая и ноздрями, и губами, скосил карие глаза на красивые шнурки.

— След! — потребовал Столетов.

Джанго опустил тяжелую голову и прошел вокруг машины по поляне, а потом поднялся к дороге. Там он помотался у обочины и вдруг деловой трусцой направился прямо в лес. Столетов, сунув на всякий случай туфлю в карман, двинул следом.

— Эдик, Киселев и я идем за Столетовым, Олег и Саша остаются здесь, — распорядилась Вероника. — Ну, и вы, Сергей Павлович, с нами.

Последние слова относились к местному участковому Кузину. Кузин скромно стоял в сторонке, хотя был, по сути, главным героем — именно он приметил вишневую «восьмерку», о которой вечером сообщили из района. Участковый, известный в округе как Палыч, в ближних деревнях имел кучу родни. Сегодня еще до света он вез ветеринара к свояку, у которого ночью захворал кабанчик (подозревали заворот кишок), — а тут машина на поляне.

Палыч с интересом наблюдал работу городских коллег. Эксперты с фотоаппаратами сроду к нему не ездили: на его участке всегда было спокойно, разве что пили не в меру. Тогда Палыч вразумлял провинившихся большим шершавым кулаком, показом издали табельного оружия, а когда проспятся, внушительным словом. Теперь в его мирные края прибилась криминальная машина, и было любопытно, что предпримут городские. Салон машины они выпотрошили на славу, но командовала почему-то девица, которой место бы в бухгалтерии или, лучше, в столовой, чтобы отъелась.

— Пошли, Найда? — сказал участковый Кузин своей собаке, потому что он тоже прибыл на место происшествия с собакой.

Найда, черная с подпалами лайка, всегда и всюду сопровождала Кузина, известного охотника и рыболова. Она холодным ревнивым взглядом следила за трудами Джанго. Палыч ухмыльнулся:

— Ну, двинули потихоньку! Куда спешить? Чужие по лесу возом едут, никаких кобелей не надо, чтоб их найти.

Вероника обернулась удивленно:

— Что вы имеете в виду?

— То, что место тут нехоженое, а эти из машины, каких вы ищете, натоптали и наломали, как кони.

— Вы считаете, тут был не один человек?

— У костра точно двое сидело — вон какую кучу лапника положили, чтоб задницам мягче было. От машины пошли к дороге, оттуда в лес. Вы что, сами не видите?

Вероника присмотрелась к высокой, линялой после заморозка траве. Кажется, в самом деле эта трава взошла, выросла, отцвела и отколосилась, но никто ни разу не ступал по ней до вчерашнего вечера. Или сегодняшнего утра?

Вероника с уважением посмотрела на аборигена Кузина. Было ему под пятьдесят. Вечное пребывание на свежем воздухе сделало его широкое неглупое лицо довольно топорным. Он уверенно ступал по траве на своих кривоватых легких ногах. Найда, закинув на спину хвост-каральку, бежала не рядом с хозяином, а немного впереди — то справа, то слева.

— Ваша собака когда-нибудь участвовала в задержании? — спросила Вероника.

— Бандитов-то? Бог миловал. Но чутье у Найды хорошее — когда у нас в прошлом годе ребятишки в лесу заблудились, мы с ней их отыскали. Хорошо, что они до болот не добрели — там верная гибель.

Люди, оставившие у дороги вишневую «восьмерку», тоже не подались к болотам. Они шли по разнообразно красивому лесу, иногда ленились обходить хрупкий, частый подрост, вытянувшийся этим летом, и шли напролом. Тогда Вероника сама легко замечала их путь. На одном лысом пригорке, пригретом утренним солнышком и оттого чуть размякшем, отпечатался даже узенький след какого-то колеса.

— Для велосипеда хлипкий, — заметил Палыч.

— Это сумка на колесиках, — догадался опер Киселев. — Мы нынче ездили с такой в Питер. Пацан мой ее тащил и все время опрокидывал, так что я на следок нагляделся.

Рыжий Эдик хмыкнул:

— Странная экипировка для леса, тем более Немешаев кандидат в мастера спорта. У него всяко рюкзак должен быть. В лес они явно не собирались, да, Вероника Валерьевна? А зря! Красота тут какая! От кислорода я прямо как под мухой. И грибов сколько! На обратном пути наберу обязательно.

— В карманы напихаешь? Или в кобуру? — поинтересовался Киселев.

— Куртку сниму, не пожалею. Рукава завяжу — вот и мешок. Смотри, какие обабки!

Вся компания растянулась по лесу и больше походила на беспечных туристов, чем на преследователей убийцы. Солнечный свет столбами бил сквозь густые кроны сосен, а в жидких березовых перебегал пятнами. Бледные зайчики и холодные тени шевелились на земле. Она была мягкой от мертвой листвы и хвои. Вероника даже вспомнила из детства — кажется, это называется лесной подстилкой. Как правильно! И идти по ней приятно.

— Этот, кого мы ищем, вооружен? — поинтересовался Палыч у Вероники.

— Возможно, — ответила она. — Пистолета может не быть: оружие на него не зарегистрировано. Но кто знает, что найдется за пазухой у богатенького альфонса? Нож точно есть, и он им владеет. Сильный парень, опытный, спортсмен. Зато нас много, справимся. Станислав Иванович подъедет, а у нас все готово.

И Вероника стала думать, скоро ли доберется Стас до того места, где осталась вишневая «восьмерка», служебный микроавтобус и Вероникина собственная «тойота». Что Стас будет делать? Останется ждать? Пойдет по их следу в лес?

Они скоро увидятся, и идти от этого еще веселее.

Вдруг Столетов, бодро топавший вслед за Джанго, замер на месте и махнул рукой остальным. Все сгрудились за густым высоким боярышником, сплошь усыпанным ягодами, что сулит, говорят, суровую зиму. Найда легла рядом с ногами Палыча. Вероника высунулась из-за куста.

Они все увидели одно и то же: за иргой и боярышником взбирается на пригорок частый высокоствольный бор, похожий на колонный зал. Под соснами чисто и гладко — свет не добирается до земли, и ничто лишнее не приживается и не растет. Поэтому так и видно издали что-то голубое. Ярко-голубое и неподвижное.

Артем долго не верил, что заблудился. Это было глупо, это было невозможно. Наверное, Варя слишком отклонилась от нужного направления, а он пошел за ней и сбил себе ориентиры. Иначе почему он все идет и идет на север, а никакого шоссе с заправкой и кафешкой не видно? Даже жалкой деревушки не попадается. Карта осталась в машине, да и к чему теперь карта? Надо просто успокоиться и подумать.

Артем сел прямо на землю, на холодную мягкую хвою. Бор здесь кончался и хирел, перебивался осинником, мокнул — значит, болота недалеко. Артем закрыл глаза и стал представлять себе то, что видел на карте.

Смутное вышло воспоминание — зеленого цвета с горизонтальными черточками было на карте много. Шоссе вилось по зелени белой тонкой жилкой. Надо идти и идти на север, тогда все равно наткнешься на дорогу. Где эта дорога? Как узнать, где он сейчас? По солнцу?

Солнце то вспыхивало ярко и расчерчивало землю тенями, то скрывалось в холодном облаке. Тогда все делалось серым, мутным, и казалось, что уже вечер. А может, и правда вечер? Мобильник у Артема разрядился, дорогие его часы Варя на всякий случай положила себе в карман. Они и сейчас там. Вот сучка!

Артем старался не думать о Варе. Его мутило от тоски и голода. Он не привык обходиться без еды, причем хорошей и вовремя. Он был спортсмен. Еще древние говорили — а Артему пересказал тренер, — что воин закаляется голодом, лишениями и тревогами, а атлет режимом и отменной пищей. Он не воин. Ему жрать надо. И вообще жить.

Никогда прежде он так не хотел жить, как сейчас. Прошлое стало чужим, то, чего он добивался вчера, стало невозможным, странным и далеким. Только бы дойти до шоссе или станции… Тогда можно что-то исправить. Как вышло, что он влип во все это? Одна баба его купила, как котенка или хомячка. Другая использовала, как одноразовую посуду, чтобы потом отшвырнуть не глядя. Почему он ее так любил? Он еще сегодня ночью ее любил. И хотел. И имел. Где сейчас эта любовь? На другом краю хмурого бесконечного бора, там, где боярышник в крови. Зачем она так сказала?

— Не прикасайся больше ко мне, — сказала она. — Зачем ты мне все выложил? Про эту женщину? Противно и страшно. Теперь понимаешь, что нам надо разбежаться? Ты… Зачем ты с ней это сотворил? Прямо мороз по коже. После этого я больше не смогу с тобой спать. Никогда.

— Наоборот, — ответил он ей. — Теперь-то тебе никуда не деться. Никто ради тебя такого не делал и не сделает. Ты должна быть со мной. Мы ни на минуту больше не расстанемся.

— И ты все время будешь меня насиловать, как сегодня ночью?

— Котенок, что ты? Я не насиловал, я любил. Тебе нравилось. Тебе всегда это нравилось.

— Ах, дурак, дурак! — Она рассмеялась, но слишком громко — притворялась. — Мне не нравилось это никогда. Я просто хотела вырваться из нищеты, в которой жила. Легла сначала под Вотякова, потом под Мики, потом под тебя. Нужно будет, еще под сотню лягу. Все леди делают это.

— Ты не будешь. Ты будешь со мной. А если ты такая, то я тебя покупаю.

— Ну уж нет! Я сама решаю, что мне нужно. Ты — не нужен.

— Сучка! Проститутка!

Она пожала плечами и скорчила такую презрительную гримаску, что у Артема в глазах потемнело.

— Проститутка? А ты кто? — сказала она. — Слушай, давай прекратим этот ненужный базар. Я все согласна разделить по-честному: возьмем каждый по картине, по половине денег и вещей. Если хочешь получить бонус за то, что ублажал старуху, которую потом пришиб, бери ее побрякушки. И квиты!

Она потянулась к своей сумке, но Артем вдруг издал жалкий, скверный звук, похожий на икоту, и повалил ее с бревна назад, вниз головой.

— Ты с ума сошел? Больно! — пискнула она. — Только попробуй…

Он ее не слушал. Он завернул ей руки за спину и обрушился сверху всем своим весом, всей своей обидой, всей своей злостью. Она дергалась, кричала, плевалась, но была много слабее его, а он ненавидел ее так, как никого на свете. Он сам не подозревал, какой он сильный и как сладко давить и кромсать то, что сломало его жизнь. Она то сдавалась и затихала, то снова пыталась толкаться и кричать. Кровь текла с ее обкусанного рта.

— Я тебя ненавижу, — невнятно бормотал этот рот, а мокрые, ставшие черными, глаза смотрели бессмысленно вверх.

Она ненавидит! Вот сучка. Он чуть отстранился и наотмашь ударил ее по вечно красивому лицу. Даже сейчас красивому: ей шли и слезы, и рот в крови, и спутанные волосы, прилипшие к мокрому лбу. Ее должно перекорежить от боли! Пусть станет уродкой! Пусть сдохнет!

Он не сразу понял, что она перестала упираться и хрипеть. Она сделалась мягкой и податливой, как ватное одеяло. Он решил, что она потеряла сознание, остановился и бросил ее. Злоба еще билась в груди, громко, туго билась; он не сразу понял, что это его сердце. Варя не шевелилась. Он тронул ее руку, ее тонкие пальчики, но они никак не отозвались. Ее рот остался полуоткрытым, отчего лицо вытянулось. Под неподвижным левым веком (другой глаз был закрыт волосами) показалось столько голубого белка, что Артему стало страшно.

— Вот сучка, — сказал он.

Он повторял и повторял эту гнусную фразу, но ничего не менялось: Варя все так же неподвижно лежала на сырой палой хвое. Тогда он сделал то, что видел в фильмах, — засунул руку ей под воротник, стал нащупывать сонную артерию. Шея была теплая, но ничего в ней больше не дышало, не билось, не жило.

Так Артем узнал, что сам он жив и должен жить. Он открыл ее сумку на колесиках, вытащил оттуда картины, свернутые рулоном. Нашел мешочек с драгоценностями, положил в боковой карман; карман оттопырился вызывающе, но плевать! Он обшарил Варину куртку, отыскал деньги. Для этого пришлось повернуть Варю набок. Когда он закончил, то снова положил ее так, как было, вверх лицом. И лицо это с приоткрытым ртом не переменилось, только к щеке пристал боярышниковый гнилой листок.

Артем сунул рулон под мышку и пошел на север. Бор казался бесконечным; он был строен, чист, однообразен. Артем ни разу не оглянулся. Внутри его было пусто и тихо. Страшно хотелось есть.

Лишь когда бор стал кончаться и пестреть полуголыми кустами и высокими щетками травы, Артем понял, что идет слишком долго для своего маршрута, вчера еще продуманного.

Он остановился, сел на землю. Куда он попал? Где эта чертова заправка или хотя бы шоссе? Тишина простиралась во все стороны за все горизонты, и ни один ее шорох не напоминал о человеческом жилье и человеческом существовании.

«Еще сдохну здесь, как дурак», — подумал Артем, и эта не слишком серьезная мысль облила его холодом с головы до пят. Он предположил, что если не сдохнет, то точно уж заночует в этом унылом лесу. Он пожалел, что пошел налегке, не взял своей сумки с теплыми вещами, забыл в машине даже грошовую зажигалку, от которой вчера развел костер. Зажигалка была дедова, владельца «восьмерки». Еще в машине остался пакет, а в пакете вполне съедобные ранетки. О еде больше думать не надо, но ни о чем другом не выходит…

Артем поднялся и побрел вперед, строго на север. Если встретится болото, надо немного свернуть, не лезть в топи, но все равно идти к шоссе. Или еще куда-нибудь к людям. В конце концов, не на Луне же он!

Через полтора часа пути Артем понял: какой-то звук мешает ему сосредоточиться на взаимном положении солнца и северных мхов. Он остановился, прислушался. Нужного звука долго не было. Артем уже решил, что ему послышалось, что просто от голода в ухе звенит, но звук повторился. Это был собачий лай — нечастый, не забубенный, аккуратный. Артем не любил собак, но этот лай его обрадовал. Значит, деревня рядом!

Он пошел быстрее и весь обратился в слух, чтобы не сбиться. Ему не хотелось заблудить куда-нибудь в сторону — лесные звуки обманчивы, а эхо врет, он знал. Лай больше не повторялся. Может, в самом деле послышалось?

Артем вышел в голое, недужное редколесье, какое всегда предшествует болотным мочакам. Плохое это было место. Артем уже собрался повернуть назад, как в бурой траве вдруг приметил тропинку — слабую, скорее всего нечасто посещаемую, но тропинку. Наконец-то! Всякая тропинка куда-то ведет!

У Артема даже голова закружилась от радости. Он пошел по тропинке размеренно, экономя силы. Почему-то вдруг представилась ясно, как если бы он спал и видел сон, дымящаяся картошка. Какой-то хлеб. Вода, много воды. Артем отмахнулся от соблазнительных призраков. Скоро кошмар кончится! Скоро. Все равно как. Лишь бы выбраться.

Тропинка все-таки вывела Артема к болотам. Он шел по высокой узкой насыпи, а слева и справа лежали две круглые низины. Они тускло, сыро поблескивали, отливали рыжим и были где реже, где гуще утыканы тонкими кривыми деревцами. Осенью нельзя было понять, живы деревца или зачахли. Тощие ржавые сосенки торчали вперемежку с березками-доходягами. На березках не было ни единого листа, и они, белые, напоминали голые кости.

Низина слева была особенно темной и пустой. Деревца на ней почти никакие не прижились, зато болотные травы, издали похожие на гнилую губку, росли извилистыми грядами. Между ними стояла коричневая вода.

Наверное, отсюда, из этой низины, и вынули землю, чтоб сделать насыпь, по которой сейчас шел Артем. Что-то здесь затевалось, да не случилось — то ли железная дорога, то ли акведук, потому что наискосок над водой и гиблыми черными травами тянулся высоченный мост непонятного назначения и, видимо, еще царской постройки. Кончался мост за болотом, у дальних, почти неразличимых зарослей. Состоял он из долгого ряда стройных арок и был сложен аккуратно, даже с какими-то фестонами, из мелкого сливочно-желтого кирпича, какого давно уже не делают.

Мост был совсем узкий, чуть ли не полуметровый (все-таки, наверное, для трубы). Он основательно одряхлел за долгие годы. Его верх стал неровным, щербатым. Правильный ряд арок кое-где прерывался уродливыми дырами; кирпичи в них ссыпались вниз, как ломаное печенье. В трех местах к мосту отвесно прицепились деревца. Они болтали по ветру последними листьями и выглядели куда более веселыми, чем их собратья внизу, на болоте.

Артем миновал бессмысленный мост, который вел к насыпи, и не спеша двинулся вперед. Там его ждал еще один лес, но под ногами была настоящая тропинка, путь к избавлению. Купить в деревне хлеба, консервов… Напиться из колонки. Ловить губами струю, глотать холодную воду, глотать…

Солнце снова вынырнуло из облака и нанесло на болотную хлябь косое кружево тени странного моста. Сзади сдержанно гавкнула собака.

Артем обернулся (раньше он этого не делал, потому что устал и отупел). То, что он увидел, заставило его замереть вполоборота, с правой ногой, выдвинутой в сторону спасительного нового леса. По насыпи, по той самой единственной тропинке, его нагоняли четверо. Они были еще далеко, у бора. С ними две собаки — черная лайка и громадная немецкая овчарка. Темная спина овчарки поблескивала на солнце. Лайка шла мелкой злой рысью. Люди что-то кричали, но у Артема от их голосов только зудело в ушах. Странным образом он сразу понял, что это погоня.

Он отвернулся и побежал по тропинке вперед. Он устал, и бежать было трудно. Тропинка прыгала у него перед глазами, а лес все никак не приближался. И все-таки он, спортсмен, обучен был в трудную минуту наливаться последними силами, которые обманывают даже своего хозяина и прячутся до поры, чтобы их не потратили на что-то, кроме спасения. Бег Артема стал ровным, мерным, широким, отчего вдалеке возмущенно взвизгнула лайка.

Одновременно сами собой включились быстрые и верные мысли (они тоже никак не могли в голове Артема появиться при обычных обстоятельствах). Он хорошо думал, только когда работали мышцы! Он решил: когда кончится насыпь, не углубляться сразу в лес, а бежать в заросли ивняка вокруг болота. Если поплутать там (Артем слышал, что в воде собаки теряют след) и подняться к лесу где-то в другом месте, можно будет оторваться от погони.

Так, может, и вышло бы, если б из леса, который наконец приблизился и стали в нем хорошо видны рыжеватые сосновые стволы и осиновая мелочь, не показался человек. Человек спокойно вышел к насыпи и ступил на тропинку. Артем некоторое время еще несся ему навстречу, но стал понемногу тормозить и наконец замер.

А человек все шел и шел. Был он высок, широкоплеч и на вид мрачен, руки в карманах. Джинсы, черная куртка, полное спокойствие. Этот шутить не будет!

Артем метнулся к краю насыпи, глянул вниз — коричневая жижа блестела так отвратительно, что замутило.

— Он шел на Одессу, а вышел к Херсону? Без глупостей, Немешаев, — отчетливо произнес идущий человек, и его низкий голос был внятен за десять метров — именно таково сейчас было расстояние между ним и Артемом. Дальнозоркий Артем отлично видел теперь холодные глаза и жесткие впадины на щеках этого человека.

— Не подходите ко мне! — выкрикнул Артем звонким чужим голосом и сунул правую руку за пазуху, будто хотел достать пистолет.

Такой блеф он видел в фильмах, и блеф сработал. Человек в черной куртке остановился. Он уставился на Артема изучающе.

— Я подполковник Новиков. Советую тебе сдаться, — сказал он наконец. — Подойди ко мне и отдай картины — это ведь картины у тебя под мышкой? Оформим как добровольную сдачу похищенного. Ну, а остальные твои художества…

— Врете! Какие художества? — снова крикнул Артем.

В ответ сзади, совсем близко гавкнула лайка.

— Позавчера ты убил Жанну Зинчук, а сегодня — Варвару Фомину. Свернул девчонке шею, как куренку. Ты не человек, Немешаев, а мразь. Но даже для таких, как ты, существуют всякие гуманные штуки, например чистосердечное признание, сотрудничество со следствием…

Человек в черной куртке говорил ровно, монотонно, а сам глядел через плечо Артема. Артем обернулся и увидел, что те, четверо совсем близко. Овчарка шагает на поводке, а лайка так и вьется, но ее не пускают.

— Эти с вами? — спросил Артем у Новикова. — Скажите, чтоб собак держали, не то я…

Он взмахнул рулоном, будто собрался зашвырнуть его в болото.

— Не дури, Немешаев, — поморщился подполковник. — Это ценные произведения искусства, авторы Коровин и Каменев. Никогда не видел, но говорят, хорошие художники. Остальное, что ты взял у Галашина, мы уже нашли. Верни и это. Картинам вредно быть на сыром воздухе. Успокойся и начни думать о себе. Например, как облегчить дальнейшую жизнь. Сначала отдашь картины, потом…

Он не договорил, потому что Артем вдруг сорвался с места и побежал вспять, туда, где к насыпи примыкал странный полуразрушенный мост. На его кирпичную осыпавшуюся стену Артем вскарабкался в мгновение ока. Чуть пригнувшись и качаясь, он пошел по мосту.

— Вот дурак! — крякнул ему вслед подполковник. — Рухнешь ведь!

Артем продолжал идти, балансируя рулоном. Он не видел, как подполковник два раза взмахнул рукой.

Знак этот поняли. Участковый Кузин со своей нетерпеливой лайкой и Вероника побежали к Стасу. По насыпи они втроем достигли леса, куда так стремился Артем. Зыбким берегом, поросшим ивняком, они начали обходить болото, чтобы встретить или преследовать Артема там, где и мост, и топь кончались, зато начинались кусты и кривые сосенки.

Киселев потрусил назад по тропинке. Он собрался подойти к мосту с другой, дальней стороны круглой низины. Ему пришлось бы бежать дольше, чем всем остальным, но Стас решил: раз Киселев в прошлом году осилил полумарафон и получил за это грамоту, то справится.

На насыпи у моста остались Столетов с Джанго и Эдик на тот случай, если Артем вздумает вернуться и улизнуть-таки в лес.

Артем осторожно шел вперед по раскрошенным, выбитым кирпичам. Он не боялся высоты. Небо приблизилось к нему, в лицо дунуло прохладой. Он был один. Он был уверен: идти за ним никто не рискнет, даже подполковник в черной куртке, который вряд ли многого в жизни боится.

Издали мост выглядел игрушечным, а оказался невыносимо длинным. Артем знал, что по сторонам сейчас смотреть нельзя, только под ноги. Каждый шаг он делал расчетливо, спокойно. Всегда, когда было трудно, он начинал безошибочно понимать свое тело. Тренер говорил, это особый дар. Артем чувствовал, как зыбко уравновешены теперь его тяжесть и та сила, что гибельно влечет вниз, к смерти. Неверное движение, со стороны незаметное, может смахнуть его с моста. Он канет тогда в топь, как те обломки, что валятся вниз, когда он пробует ногой, куда ступить. Проклятые кирпичи, кто их так расшатал и сдвинул?

Сбоку, из лесу рявкнула лайка. Значит, эти пошли в обход. Овчарка молчит. Где она? Сзади, слева? Где подполковник? Главное, успеть первым на тот берег. Это получится: он идет по прямой, а и м топать и топать по скользким берегам. Он уйдет! Главное, не останавливаться, но и не рисковать. Скоро берег. Скоро. Скоро.

Провалившаяся, разрушенная арка возникла перед Артемом неожиданно. С насыпи он видел три или четыре таких дыры, прерывавшие неровный хребет моста. Тогда провалы казались пустяковыми, а сами арки игрушечными. Теперь прочная твердь у ног обрывалась. Мост впереди продолжался, но метрах в трех.

Целых три метра! Недосягаемо далеко. На противоположной стороне провала тускло желтели битые, съехавшие набок кирпичи. Невероятно тощая осинка, кирпичи эти разъединившая и раздвинувшая своими корнями, торчала там. На ней уцелело несколько бледных, будто застиранных листочков, которые вздрагивали и беспорядочно болтались, хотя ветра не было никакого.

Впервые Артем глянул вниз. Провал у его ног оказался самым узким местом обрушения. Сама арка с сохранившимся пояском кирпичных фестончиков была много шире. Грузовик бы под ней проехал! Ее опоры, целый век погруженные в болото, отсырели, покрылись липкими мшистыми узорами. Внизу меж кирпичных опор неподвижно стояла вода. Была она скверная, с какой-то мерзкой чернотой в глубинах.

Артем прикинул, можно ли прыгнуть через провал. Нет, никак! Спуститься по опоре арки вниз, чтобы пройти или проплыть по воде, а потом подняться с противоположной стороны? Хорошо, если под водой зыбкая, но почва. А вдруг топь? Господи, дыр таких на мосту еще несколько! Вернуться? Спрятаться до ночи под мостом, в какой-нибудь выбоине в опоре? И сбежать в темноте?

Артем расставил потверже ноги, чтобы не качнуться и не потерять равновесия. Он огляделся, ворочая больше глазами, чем головой. Сзади у перехода на мост замерли два человека с овчаркой. Слева кто-то бежал, огибая болото, — собрался встретить его на другом берегу. Справа за болотом, прямо напротив Артема, в ивняке стоял подполковник, а рядом двое с лайкой. Собака пятилась и рычала. Сверху и издали все они казались Артему мелкими, коротконогими.

— Немешаев, возвращайся, не глупи! — крикнул подполковник.

Его голос почти съела громада пустого пространства над болотом. Только тут, на высоте, где стоял Артем, сырой воздух делался свежее и прозрачнее, смыкался с небом. А в небе то и дело открывались облачные люки, чтобы пропустить длинный нежаркий луч. Тогда мост снова отбрасывал косую тень, зеркально вспыхивали лужицы меж кочек, искрились водные равнины; даже листья на осинке, что росла из расщелины старого моста, начинали крутиться по-особому, бешено, как маленькие пропеллеры.

— Немешаев! У тебя есть шанс, если не будешь дураком! — снова слабо, издали забасил подполковник, а лайка гавкнула.

— Сам дурак, — ответил Артем негромко.

Он себя не расслышал, что уж говорить про подполковника.

Хорошо наверху: далеко видно, тучи, быстро меняя очертания, проносятся над головой. Никто тут не достанет, только идти некуда. Все-таки некуда! От этого тоска приходит неминуемо, как приходит теперь вечер, а расслабляться нельзя — тогда конец. Рискнуть, попробовать прыгнуть? Или вернуться, сдаться? Размахивая картинами, выговорить особые условия? Нет, так только в кино бывает. Никто никогда не держит слова. Все врут. Веры нет никому.

Самый худенький и мелкий из троих стоявших в ивняке тоже решил подключиться к уговорам:

— Немешаев, верните картины! Это будет учтено судом!

Мерзкий, хилый комариный голос. Черт, и тут баба! А ведь Артем издали принял эту фигуру за неказистого мужичка!

Присутствие какой-то бабы здесь, на болоте, в виду моста, вознесшегося к небесам, казалось диким, невозможным, оскорбительным. Артем понял, что ни за что назад не повернет. Нет, он не вспоминал сейчас женщин, которых любил и ненавидел. Он вообще теперь мало что о себе помнил. Он только знал: назад нельзя, там конец. Ужас, позор и конец. А если вперед? Разве не бывает чудес?

Он отступил по неровным кирпичам, сделал несколько шагов и прыгнул.

— А-а-а-а! — тонко закричала Вероника и побежала к краю воды, хлюпая кроссовками по грязи. Черная с подпалами Найда наконец залаяла всласть, Джанго ответил басом с насыпи.

Вероника, девушка неробкого десятка, быстро взяла себя в руки. Сложив из ладоней рупор, она закричала отчетливо и пронзительно:

— Немешаев! Не двигайтесь! (Ах, сделайте, чтобы собака замолчала! Спасибо!) Не дергайтесь, Немешаев! Постарайтесь принять горизонтальное положение! Главное, никаких резких движений! Не шевелитесь!

Все это она кричала тому месту на темной поверхности воды, которая только что всхлипнула, чтобы принять в себя Артема Немешаева. Шевелился ли он там, где нет ничего, никто не знал. Вероника, участковый Кузин и Стас были слишком далеко и не могли рассмотреть, что такое та медлительная рябь, которая возникла меж устоев моста, чуть поколебалась и успокоилась.

— Не кричи так, дочка, — сказал Палыч, — не поможешь. Конечно, когда сначала по щиколотку увяз, потом по колено, ты права, лучше распластаться. Только он солдатиком ухнул с верхотуры и сразу в трясину ушел. Царствие небесное, как говорится. Хотя плохой был человек, девчонку загубил.

— Еще картины с собой утащил, — добавил Стас и плюнул прицельно, в гряду пузыристой тины.

— Как же, как же так! — воскликнула Вероника. Она бросилась к Стасу, желая заплакать.

Только плакать Вероника давно разучилась. Лишь три или четыре слезинки скатились по ее бледным щекам и высохли быстро, как спирт, не достигнув подбородка. И все-таки Стас пожалел ее, усталую девочку в мальчишеской бейсболке и в куртке болотного цвета. Могло показаться, что Вероника специально так оделась, для маскировки в лесу, но у нее вообще все вещи были болотного цвета. Или серого. Или коричневого. Она была своей среди тростников, тинных кочек и осенней сырой ржави.

— Мы сделали все, что могли, — сказал Стас. — В конце концов, картины застрахованы.

— Но это же Коровин и Каменев! — не унималась Вероника. — Эти картины больше никто никогда не увидит!

Стас пожал плечами:

— Показывали мне их фотки — на мой непросвещенный взгляд, так себе. Хотя, конечно, вещи старые, в цене только росли бы.

— Станислав Иванович, — начала Вероника робко, как школьница, — можно спросить? Как вы догадались, что Немешаев на насыпи окажется? Я так удивилась, когда вы из леса вышли.

— А я с Киселевым связался — вон он, кстати, бредет, бедняга, язык на плече. Ну, прикинул, куда мог двинуть наш турист-спортсмен? За лесом шоссе — больше некуда идти Немешаеву, как туда. Я сам с той стороны подъехал. К шоссе дорога одна, через насыпь. Места я знаю, пацаном тут у бабки бывал. По этому вот самому мосту — он тогда не так еще развалился — раз сто туда-сюда пробегал.

— И не боялись?

— Не боялся. Потому что дурак был.

Эразмо да Нарни по прозвищу Гаттамелата, что значит Медовая Кошка (двусмысленное имечко!), ехал к смерти. Он сомневался, потому не спешил. Его тяжелый конь все понимал и шел медленным шагом. На рай у обоих, хотя и по разным причинам, надежда была слабая. Эразмо делал в церкви богатые вклады, но слишком часто видел, как умирают люди, да и сам их убивал — и не было похоже, что их души голубками вспархивают в небеса. Или они, души, такие маленькие и никчемные, как краткий выдох носом? Тогда и говорить не о чем. Живи! Все пустяк, пока не тронешься в путь, где у горизонта пышет жаром…

Сковородкам, жаркой вони и разогретым крючьям Гаттамелата предпочел бы даже не сад в облаках, а Элизиум древних, о котором узнали недавно и толковали смутно. Вечный сумрак, осока, ряска, комариный вой — прохладное болото, над которым никак не может взойти солнце. Живой ухнет в эту трясину с головой, зато мертвому все нипочем. Туда можно не войти голышом, как в чистилище, а въехать вот так, прямо в доспехах, с мечом на боку. И на верном коне. И вечно сражаться, не побеждая, но и не исчезая. Можно ли это заслужить?

Гаттамелата ехал к смерти и был прекрасен, хотя сделан не из бронзы даже, а из гипса, ловко подкрашенного коричневым и черным. Он стоял на полпути к Элизиуму в Итальянском дворике московского музея[19]. Постамент его здесь не так высок, как дома в Падуе, где он — местный Медный всадник[20]. Некогда Ольга Тюменцева, обходя подлинного Гаттамелату, старалась побыстрее миновать его сзади: слишком высоко в небе реял крутой лошадиный круп с оттопыренным хвостом, завязанным гулей. Из-под этого хвоста, казалось, вот-вот посыплются на голову смертоносные ядра медного навоза.

В Москве конь Гаттамелаты выглядел смирным, хвост вполне благопристойным; левое переднее копыто задумчиво, а не грозно покоилось на гипсовом шаре, который притворялся бронзовым. И Ольга равнодушно шла мимо. Была она не одна, а с Самоваровым. Они приехали в этот музей на научно-практическую конференцию по вопросам реставрации деревянной скульптуры. Мероприятие оказалось приятным, оба были веселы. Самоваров как раз говорил, что Настя на «Винзаводе», и если тамошняя выставка ей покажется интересной, можно подъехать и присоединиться.

Вдруг ровный музейный свет мигнул перед Ольгиными глазами той слепящей белизной, какая бывает, если лампочка хочет сдохнуть. Гаттамелата туже сдвинул брови. На его щеках явственно проступили собачьи ямки. Его конь вздохнул тугими боками, тяжкий шар выскользнул из-под копыта и покатился по паркету, давя ноги посетителям.

Нет, показалось! Ничего подобного не было, но Ольга предпочла бы, чтобы было, лишь бы не возник под полукругом боковой арки этот ужасный человек.

— Вы ли здесь, моя душка! — воскликнул он и ринулся к Ольге легкой походкой танцора, слегка подволакивая ногу.

Седины этого человека стояли торчком и поблескивали, напоминая, что близок мишурный Новый год. На пористом носу, почти на кончике, сидели очки. Человек глядел поверх них, но иногда шмыгал носом, и тогда очки ловко подпрыгивали к переносице, а глаза за ними делались большими и тусклыми, как сливы-венгерки.

— Виктор Дмитриевич! — ахнула Ольга фальшиво. — Как я рада!

Хотя Ольга старалась держаться позади Самоварова, Виктор Дмитриевич пристально и довольно долго смотрел на ее бюст.

— Все хорошеете! — сказал он. — Ум и красота, соединенные в одной женщине, неотразимы. Эх, завидую юношам, которые за вами увиваются. Конечно, такие румяные шалопаи, как ваш спутник, меня запросто обскачут!

И он подмигнул Самоварову, ничуть не румяному.

— Это Николай Алексеевич, мой коллега. Он реставратор мебели в нашем музее, — чопорно представила шалопая Ольга. — Мы здесь на конференции.

— И я, уж извините, спешу на «Винзавод», — добавил Самоваров, пробуя шагнуть в сторону.

Ничего у него не вышло: Ольга вцепилась в его рукав всеми своими десятью белыми пальцами.

— Я тоже на «Винзавод», — сказала она. — Мы оба спешим.

— Что вы там забыли? — удивился Виктор Дмитриевич. — Банкета сегодня не намечается, объекты стоят себе, кушать не просят и до завтра постоят. А я так душевно рад нашей случайной встрече, что слов не найду. Назначил тут на три сорок рандеву одному жуку и с утра предчувствовал, что произойдет нечто прекрасное. Не ошибся ведь! И жук не подвел, и вас встретил, моя прелесть. Нам есть о чем дружески поболтать.

Ольга мечтательно посмотрела в сторону выхода.

— Вы, дорогая, я слышал, до сих пор с господином Галашиным сотрудничаете? — говорил Козлов, подталкивая собеседников к свободному диванчику. — Я ведь часто вспоминаю коровинское «Утро в Гурзуфе». С ним интересная штуковина связана. Вы будете шокированы!.. Пожалуй, в самом деле отпустим молодого человека на «Винзавод»?

— Не отпустим, — отрезала Ольга, нервно теребя самоваровский рукав.

Ей хотелось переменить тему, и она спросила о Парвицком.

— Женька-то? Женька сейчас в Гонконге, играет Сарасате, — сообщил Виктор Дмитриевич. — Черт знает, отчего китайцы так любят Сарасате. Нам не понять! Так вот, замечательная история вышла с Коровиным и с этим вашим приятелем Палечеком.

— Он мне не приятель, — заметила Ольга. — Это вы рассказывали, как помогли ему стать моделью. И к антиквариату приохотили.

— Как вам угодно, — не стал спорить Козлов. — Да, знаю Фильку с его пубертатного возраста, но такого дерьма от него не ждал. Такого первостатейного дерьма! Вам интересно, молодой человек? Или вы все же пойдете?

Ольга умоляюще лягнула ботинок Самоварова своим итальянским сапожком.

— С Николаем Алексеевичем можете говорить совершенно свободно! Он в курсе всех наших дел, — сказала она Козлову. — Именно он нашел украденные картины Похитонова, статуэтку Чипаруса и табакерку.

— Серьезно? — удивился Виктор Дмитриевич и выглянул из-за Ольгиного бюста, чтобы получше рассмотреть Самоварова. — А я думал, это заслуги той девицы из органов, с плоским лицом… Она еще в болото ныряла за вашим сомнительным Коровиным, о котором сейчас речь. Не ныряла, говорите? Тем лучше. Но «Утро в Гурзуфе»-то существует, висит у Галашина и ни в зуб ногой, так что вам будет интересно. Когда я напустил на Палечека Фиму Аксельрода…

Козлов поведал, что Фима Аксельрод нашел у Палечека десятка два плохих Коровиных, о которых знала и Ольга. Сбывал их Палечек аккуратно, без спешки, предпочитая коллекционеров малоизвестных, непубличных и с неясной репутацией. Его не интересовали энтузиасты и бахвалы, которые потащат свои сокровища на выставки или отпишут собрание родному городу. Ему нужны были желающие хорошо вложить капитал, и только.

Самым странным было то, что никудышные Коровины ничем не отличались от настоящих, кроме никудышности. Они были написаны на абсолютно коровинском холсте коровинскими красками. Они состарились на сотню лет самым натуральным образом, и никакой спектральный анализ, никакой ультрафиолет не позволили найти подвоха. Палечек божился, что холсты происходят из частного собрания Евдокии Плывуновой, московской купеческой вдовы, в самом деле шапочно знакомой с Коровиным.

Палечек даже показал Фиме фотографии нескольких комнат в собственном доме Плывуновой на Солянке. Фотографии были несомненно подлинные, благородно померкшие, желтоватые. Они были наклеены на неподражаемо толстый старорежимный картон, обкусанный по краям неизвестными. Палечек говорил, это поработали крысы, которые неимоверно расплодились в 1918 году. Фима Аксельрод не возражал, но очертания укусов ясно указывали на человеческие зубы. Фима содрогнулся: он никогда не голодал.

Стараясь не глядеть на страшные зазубрины, Фима погрузился в изображения. Там все было благостно: в давно не существующих комнатах стояли столы, покрытые скатертями с бахромой, какая теперь украшает только провинциальные маршрутки. Высились там могучие диваны с полочками на спинках, росли фикусы в кадках, стулья беспечно теснились вокруг рояля. Мерцали лампы, и сама Евдокия Платоновна Плывунова то сидела в кресле-качалке, выставив лаковые ботинки и темные чулки (это было смело по тем временам!), то лежала на кушетке в тех же ботинках, то сидела за роялем в узкой юбке с высоким и жестким, как у борца, поясом.

В свое время Евдокия Платоновна считалась красавицей. Это было правдой. Она чесала волосы вверх, как гейша, так что на голове у нее получалось что-то вроде диванной подушки, кругом обложенной завитыми прядями и увенчанной сверху кукишем. Ее глаза были невероятно прозрачны, а подбородок очерчен божественно. У нее были широкие плечи и особенно бедра, но вкус тонкий: стены своей квартиры она тесно увешала картинами. Среди этих картин — тех, что она держала в спальне — легко было отыскать предлагаемые ныне Палечеком. Сомнений быть не могло. Фантастическая четкость старинных фотографий доказывала: вот они, те самые Коровины!

Фима Аксельрод зашел в тупик.

— Что скажете? Так-таки тупик? А? — вопрошал Виктор Дмитриевич.

Он, как сова, вертел всклоченной головой то вправо, то влево и радостно наблюдал тупое уныние на лице Ольги и Самоварова.

— Итак, Фима, извиняясь, отступил, — продолжил Козлов. — Но чтоб Филька Палечек уел меня? Это невозможно. Надо было свести концы с концами в этом странном деле. Вот вы бы с чего начали на моем месте?

Ольга пожала плечами, а Самоваров сказал неохотно:

— Может, с фотографий Плывуновой?

— У вас хороший вкус, — шепнул Виктор Дмитриевич Ольге, кивнув на Самоварова. — Паренек очень неглуп. Именно с фотографий! Поскольку подделать их практически невозможно, осталось заняться личностью госпожи Плывуновой, этой просвещенной женщины с роскошными формами. Некоторое время я провел в архивах, поговорил с нужными людьми, и в моих руках оказалась рукопись мемуаров Тихона Исаевича Попова. Этот господин работал в дирекции Большого театра. Его сочинение не опубликовано и вряд ли скоро увидит свет, да и нет там ничего занимательного, кроме маленького факта, а именно… Угадайте!

Ольга и Самоваров стали напряженно глядеть на хвост коня Гаттамелаты и делать вид, что угадывают. «Вот привязался!» — с тоской подумал Самоваров.

— Ну? — настаивал Виктор Дмитриевич. — Никак? Ладно, подскажу: в своих мемуарах Попов утверждает, что Евдокия Платоновна Плывунова в 1908 году сошлась с декоратором Большого театра Петром Петровичем Тихомировым. Работал он и в Мариинке. Ну? Теперь поняли?

— Нет, — честно признался Самоваров.

Виктор Дмитриевич был разочарован:

— У, молодой человек, а я-то рассчитывал на ваш интеллект! Петр Петрович Тихомиров был младшим другом, последователем и страстным почитателем Коровина. Эпигоном то есть. Он не только писал декорации по эскизам Коровина — он во всем подражал Коровину. Он ездил с ним на этюды, убирался в его мастерской, таскался за ним в Гурзуф. Собственные работы Тихомирова не несут на себе отпечатка таланта, но, пытаясь овладеть техникой своего кумира, он передирал все его картины прямо в мастерской. И даже с редким совершенством ставил его подпись в правом нижнем углу своих штудий.

— То есть изготавливал подделки? — удивилась Ольга.

— Пожалуй, нет, — задумчиво протянул Виктор Дмитриевич. — Тихомиров не собирался ничего продавать, никому ничего не показывал. Всех своих «Коровиных» он поместил в интимных комнатах возлюбленной. Так он соединил пламенную страсть к таланту Коровина с таковой же, но к госпоже Плывуновой.

— Что-то прямо фрейдистское, — сказал Самоваров.

— Совершенно с вами согласен! Тихомиров, как я узнал, неоднократно попадал в психиатрические лечебницы. Лечился у доктора Усольцева, если вам что-то говорит это имя.

— Врач Врубеля, — вспомнила Ольга.

Виктор Дмитриевич согласно кивнул:

— Именно. Мания преследования у Тихомирова, как водится, соединялась с манией величия…

— Он воображал себя Коровиным? — предположила Ольга.

— Как ни странно, нет. Зато он начинал вдруг утверждать, что он композитор Направник[21], и, нисколько не фальшивя, на разные голоса воспроизводил оперу «Дубровский». От начала до конца.

— Ужас какой! — всплеснула полными руками Ольга. — Даже жаль эту… Плывунову, я верно имя запомнила?

Козлов покачал головой:

— Не знаю, стоит ли ее жалеть. Судя по сохранившейся в музее Большого театра групповой фотографии декораторов, Петр Тихомиров был крупным, привлекательным мужчиной. Лицом он несколько смахивал на Ивана Алексеевича Бунина, до глубокой старости сохранял отменное здоровье и сексуальную активность.

— А это-то вы откуда знаете? — удивился Самоваров.

— Мир тесен. Мир невыносимо, необъяснимо, раздражающе тесен. Но тесен иногда и в самом выгодном смысле! Представьте, Фима Аксельрод учился в одном классе средней художественной школы — той, что при Третьяковке, — с неким Славой Тихомировым. Этот Слава оказался не однофамильцем, а родным внуком Петра Тихомирова. Того самого, нашего!

Виктор Дмитриевич отметил, что на этом этапе Фима не оплошал и распутал историю с противоположного конца. Он выяснил, что Евдокия Плывунова, в чьей спальне красовались сомнительные картины, скончалась в 1926 году от плеврита. А вот Петр Петрович Тихомиров продолжил писать декорации в Большом театре, лечиться у хороших неврологов и нравиться женщинам. Его связи были мимолетны, а картины, подписанные «Коровин», мирно пылились на чердаке его дачного дома в Красной Пахре.

Лишь в 1954 году юной артистке кордебалета удалось затащить декоратора в ЗАГС; через полгода на свет появился чудесный мальчик, папа Фиминого одноклассника. Этот папа тоже стал художником. Он рисовал новогодние открытки, много пил и был славным, дружелюбным парнем. Когда и каким образом Филипп Палечек с ним познакомился, как оказался на Красной Пахре и влез на чердак, никто не знал. Проданы или подарены были Палечеку пыльные картины с чердака, тоже неизвестно. Фимин одноклассник такими вещами не интересовался, поскольку с ранних лет питал отвращение к живописи.

Сам Петр Петрович Тихомиров тихо скончался в августе 1980 года, в разгар Московской олимпиады. Десять последних лет он считал себя Направником и никем более.

— Какая грустная история, — вздохнула Ольга.

— Да, Палечек наконец-то сел в калошу, — радостно согласился Виктор Дмитриевич. — Вертелся как уж на сковородке. Обещал прикрыть свою коровинскую лавочку. Впрочем, если все это добро он сбудет как произведения Тихомирова, я возражать не стану. Видел я у него неплохого Туржанского[22] и три офорта Матэ…[23] Но это совсем другая история. А вы, душка, уговорите своего патрона слить куда-нибудь незаметно ваше «Утро в Гурзуфе» — больнице какой-нибудь пусть он его подарит, что ли.

— Психиатрической, — подсказал Самоваров.

— Неплохая мысль! Снимает все проблемы и выглядит благородно.

— Я о другом! Какая грустная история, — повторила Ольга. — Полубезумец, каких много породил Серебряный век, написал странные вещи, которые украл другой полубезумец и сгинул вместе с ними в болоте. В этом есть что-то роковое, что-то предопределенное, страшное.

— Да бросьте! — махнул рукой Виктор Дмитриевич. — Бывали у меня на руках вещи, которые и не так поплутали по свету.

Самоваров мысленно согласился с экспертом, глядя на Гаттамелату, который на своем тяжелодумном коне удалялся в Элизиум. Никак не мог воитель достигнуть ни рая, ни ада — ни у себя в Падуе, ни тут, в Москве, где за толстыми безоконными стенами шел сейчас снег — густой, влажный, мохнатый снег, какого никогда не бывает в холодном Нетске. Грустно становиться тенью, и бронзой, и гипсом. Зато вопросов остается меньше, в том числе не слишком важных, но неразрешимых.

Например, откуда взялся фальшивый Каменев?