Пожалуй, впервые за многие годы, как вернулся из Афганистана, Виктор Колесников почувствовал, что по-настоящему отдохнул в отпуске, набрался новых сил. Все-таки не зря Крым когда-то называли всесоюзной здравницей. А в сентябре, в бархатный сезон, когда на смену людскому муравейнику на пляжах и изнурительной тридцатиградусной жаре с небес опустилось тепло осени и воцарилась умиротворяющая душу тишина, показалось, нет лучшего времени и места для отдыха, чем черноморский берег. Виктор признателен был жене за то, что вытянула его, домоседа, на курорт. Целебный морской воздух, смена обстановки, новые впечатления, словно свежая кровь, омолаживающе подействовали на организм, к пятидесяти годам уже заметно подуставший. И на то были свои причины. Да, это сейчас он живет как кум королю, у него нормированный рабочий день с двумя выходными, минимальная ответственность во «Вторчермете» за принятый от организаций по накладной металлолом. Он давно уже потерял интерес к работе, не приносящей ни удовольствия, ни денег. Но зато здесь была тихая гавань, которую и начинаешь по-настоящему ценить только в сравнении с чем-то.

Из Крыма выехали рано утром с таким расчетом, чтобы засветло преодолеть большую часть пути. Дорога накатана так, что старенький «жигуленок» Колесниковых, хоть и загруженный дешевыми арбузами и дынями, бежал юрко, без особых усилий держа скорость не меньше сотни километров в час.

Справа и слева притягивала взгляд буйством осенних красок вольготно раскинувшаяся украинская степь. Если и есть чудеса на свете, то, несомненно, это одно из них. Утренний, за ночь настоявшийся на травах ветерок, попадая через полуоткрытое окно в салон, приятно бодрил, освежал лицо. Под тихий монотонный шум движка хорошо думалось, тем паче, сидевшая справа жена хранила молчание.

Двадцать лет прошло, как вернулся он из Афгана, но память цепко держала пережитое там в своих объятиях. С радостью забыл бы, удалил из своего «жесткого диска» десятки ненужных «файлов», но они не подлежат стиранию, так как записаны пожизненно.

«Файл» первый по очередности — комбат Жуков. Доставшаяся по наследству звучная полководческая фамилия, похоже, сыграла злую шутку с человеком. Про таких обычно говорят: к очередной звезде, не задумываясь, пойдет по трупам. С первого дня они не понравились друг другу. Властный, грубый, не терпящий возражений, какой-то показушно-плакатный, запрограммированный робот, а не человек — таким увидел старший лейтенант Виктор Колесников комбата. Отталкивало в нем и почти не скрываемое высокомерие, манера обращения к подчиненным исключительно на «ты». Зато перед начальством, как последняя шлюха, лебезил и унижался, чтобы угодить, ковром под ноги стелился, всем видом будто говорил: «Только прикажите, в лепешку расшибусь, но вмиг все выполню».

За эту безотказность, граничащую с рабским послушанием, готовность решить любую, самую сложную задачу, умение красиво доложить и ценило командование дивизии майора Жукова.

Пожалуй, уже в тот первый день знакомства черной тенью и пробежала кошка между ними. Если при разводе в загсе, объясняя причину расставания, супруги обычно говорят: «Не сошлись характерами», то там, на войне, конфликтующие стороны выражались по-мужски жестче и предельно ясно: у нас разная группа крови.

Старший лейтенант Колесников старался не замечать постоянных придирок комбата по мелочам. Но когда перед всем батальоном майор Жуков, как мальчишку, в очередной раз отчитал его за неопрятный внешний вид подчиненных, якобы больше похожих на партизан, чем на солдат Советской Армии, старший лейтенант Колесников не сдержался и с некоторой долей сарказма заметил, что его бойцам, конечно, далеко до гламурных фотомоделей, но выглядят они так потому, что только вчера вечером вернулись с боевых.

Это уточнение стоило Колесникову выговора. Комбат, как павлин красовавшийся перед строем, угрожающе-назидательно изрек: «Я не допущу расхлябанности и демократии в батальоне. На войне им нет места». Весьма оригинальное заявление: слово «демократия» у Жукова почти синоним «расхлябанности».

Их первый батальон был самым воюющим в полку. Потому и усиливали его в основном за счет третьего, несшего караульную и внутреннюю службу. Второй батальон в рейды также почти не ходил, его подразделения охраняли участок дороги от Суруби до Кабула. Служба, конечно, не мед, но все же полегче, чем лазить по горам сутками с полной выкладкой. И все же Колесников не жалел, что по воле кадровиков попал именно в этот батальон. Да, с комбатом явно не повезло, но ротные и взводные подобрались достойные. Это Колесников понял уже после первой боевой операции. Они тогда ранней весной ходили под Суруби на реализацию разведданных. Для Виктора все было в диковинку: двухлетний союзный опыт командования ротой, увы, оказался таким мизером, что впору было его забыть за ненадобностью. В горах совершенно другая тактика боевых действий, к тому же противник навязывал скрытые, маневренные, по сути, партизанские методы войны. На редкость физически выносливые моджахеды хорошо знали местность и ловко использовали это свое преимущество.

Приходилось заново всему учиться у офицеров и прапорщиков, чей срок службы в Афганистане истекал.

Виктор был очень признателен командирам взводов Павлу Карпинскому и Сергею Окуневу, имевшим по ордену Красной Звезды, за их профессиональные уроки. Только глупый и очень высокомерный человек мог не прислушаться к дельным, под пулями проверенным советам. Тот же Карпинский не раз деликатно поправлял его. Получив от комбата задачу провести зачистку кишлака, в котором, по сведениям разведки, находилась спустившаяся с гор на кратковременный отдых банда, старший лейтенант Колесников решил действовать немедленно. Но его пыл разумными доводами остудил старший лейтенант Карпинский:

— Командир, можно, конечно, и на технике выдвинуться к кишлаку, и демонстративно средь бела дня начать его зачистку. Только результат будет наверняка нулевой. Намного эффективнее и неожиданнее для «духов» окажется наш пеший выход под покровом темноты. А едва забрезжит рассвет, мы и поприветствуем полупроснувшихся моджахедов.

Так и сделали. И прогноз-расчет, основанный на опыте взводного, оказался верным.

«Интересно, где сейчас Паша Карпинский, или просто Карп? Здорово было бы увидеться, обстоятельно, никуда не спеша, поговорить обо всем, вспомнить роту, Афган, молодость». По устаревшим сведениям Колесникова, он давно уволился из армии, вроде бы перебрался в Москву, занялся бизнесом. Одно время они переписывались и созванивались, но потом Паша уехал по замене в Группу советских войск в Германию, и связь прервалась. Сменил место жительства и Колесников, вернувшись домой, в родной Минск.

…Дорога ровной стрелой ложилась под шуршащие колеса «жигуленка». Ехать по ней даже в сгустившихся вечерних сумерках — одно удовольствие. Скоро уже граница, а там от Гомеля около четырех часов езды — и они дома. Виктор Иванович мельком глянул на жену: дальний путь сморил ее. Немного устал и он, что и немудрено: если не считать получасового привала на обед и короткой остановки на заправку машины, весь день за рулем. По молодости такие автомарафоны переносил значительно легче. Ближе к полтиннику почувствовал, что прежние нагрузки даются организму уже с куда большим усилием. Можно, конечно, остановиться на обочине и пару часиков вздремнуть, но Виктору не хотелось терять время. Ведь неизвестно еще, сколько времени займет прохождение погранично-таможенного контроля. Бывало, летом застревал здесь на долгих и нервных четыре-пять часов. Сейчас конец сентября, основная масса отпускников уже живет воспоминаниями об отдыхе, так что, может, повезет и он сравнительно быстро проскочит границу.

Невольно с некоторой ностальгической ноткой вспомнился Советский Союз, когда из Беларуси в Украину и обратно, равно как и в другие республики, люди ездили без паспортов и унизительных проверок содержимого машин, чемоданов и сумок. Случалось, задумавшись, не сразу догадывался, что давно уже колесишь по дорогам другой республики: природные ландшафты, как и населенные пункты, у соседей мало чем отличаются и теперь. Но уже так незаметно, без остановок, как раньше, не проскочишь некогда условную границу между братскими народами, потому что существенно изменился ее статус. Не имея ничего против суверенитета и независимости родной Беларуси, переживая и болея за нее, Виктор все же в глубине души жалел о распаде великой советской державы, офицером которой был и интересы которой в Афганистане, как умел, защищал.

Колесниковым повезло: на границе стояло всего пять легковых машин — две с российскими, две с белорусскими и одна с украинскими номерами. Оружие, наркотики — первое, что интересует стражей рубежей, наверное, всех стран. И даже самый ярый поборник человеческих прав согласится пожертвовать какой-то их частью, лишь бы перекрыть нелегальные каналы поставок смерти. Но когда под надуманным предлогом тебя шмонают, как агента иностранной разведки, пытаясь унизить, а себя, важность службы до небес возвысить, когда откровенно подталкивают к даче взятки, стыдно становится за страну и таких ее защитников в погонах. Но в последнее время прибавилось порядка и на границе. По крайней мере, в тот раз уже никто не требовал с Колесникова надуманных справок, не просил показать задекларированную валюту, и даже арбузы и дыни остались в багажнике не пересчитаны. А явно не вкладывавшееся в строгую инструкцию простое человеческое пожелание «счастливого пути» и вовсе сбило с толку.

Вспомнилась Виктору другая граница — советско-афганская, проходившая в военном аэропорту Тузель на окраине Ташкента. С ее нравами он основательно познакомился, когда летел в отпуск после ранения. Едва сделал с десяток шагов по бетонке, наслаждаясь воздухом Родины и расслабленно-счастливый в общем потоке вошел в здание аэропорта, как тут же к его ногам бросилась… немецкая овчарка. Натасканная на специфический запах наркотиков и взрывчатки, она не делила людей на своих и чужих. Хвостатому стражу границы совершенно безразлично было, кто перед ним: герой-орденоносец, лишь чудом оставшийся в живых, или отсиживающийся в тылу прапорщик, боевой офицер или девчушка, машинистка со штаба, — все подлежали одинаковой проверке. Виктора неприятно удивила такая встреча. Но еще больше задели узаконенное хамство и крохоборство таможенников. Никакие уговоры на них не действовали. Лишняя пара джинсов так же легко конфисковывалась, как и третья бутылка водки в обратном направлении. Когда Виктору после двухчасового стояния в очереди в душном таможенном зале стало плохо, хоть бы кто-нибудь из этого государственного люда посочувствовал, предложил помощь. Все сделали вид, что ничего не произошло. А ведь не с заграничного курорта — с войны возвращались офицеры, ходившие рядом со смертью, слышавшие ее дыхание. Они достойно, не посрамив чести, выполнили опасную работу, гордо именуемую интернациональным долгом, и вправе были рассчитывать если уж не на медь духового оркестра и цветы, то хотя бы на человеческое отношение таможни. Но она безжалостно томила их в своей душной очереди, до последнего оттягивая сладостный миг возвращения к родным и близким, рентгеном просвечивала не только упакованные в чемоданах вещи, но и, кажется, сами души, чуть ли не в каждом видя потенциального контрабандиста, наркоторговца или закоренелого спекулянта. Прошло два десятка лет, зажила на теле боевая рана, а обида на тузельских таможенников крепко осела в памяти.

— Витя, давай я поведу машину, — предложила жена сразу после границы. Он не стал перечить, потому что и впрямь чертовски устал. Глаза прямо слипались, требуя хотя бы кратковременного отдыха и сна. Договорились, что он часик поспит на заднем сиденье, потом снова сядет за руль. Все-таки водительский стаж у Светланы невелик, да и ночью вести машину намного труднее, чем днем.

Света увидела высветившийся в темноте светом фар дорожный указатель, сообщивший о приближении к Бобруйску, от которого до Минска полторы сотни километров. По сравнению с тем, что они с восходом солнца тронулись в путь и оставили за спиной тысячу километров, это уже не расстояние.

… — Витя, «духи» сзади обходят! — этот предупредительный и по сути спасший его крик друга и взводного старшего лейтенанта Сергея Окунева он и сегодня узнал бы среди сотни голосов. Рядом ухнула вражеская граната, прилетевшая откуда-то сверху и сбоку. От ее разящих осколков в последний момент он, спасибо Сереге, успел укрыться за большим камнем. То, что еще вчера у них кончились продукты, было полбеды. Куда трагичнее и страшнее другой дефицит — боеприпасов, которые, несмотря на экономию, на глазах иссякали, а конца бою не было видно. Теперь нет уже никакого сомнения: роту, скорее всего, еще со вчерашнего дня «духи» пасли, ничем не выдавая себя. Они выжидали, основательно готовясь к нападению и выбирая удобное место для этого. Колесников корил себя за то, что поверил тишине гор, которая оказалась столь обманчива и коварна. А ведь должны были насторожить его, уже год воюющего в Афганистане, почти свежие человеческие следы, обнаруженные бдительным узбеком рядовым Джабраиловым на тропе у ручья, где они пополнили опустевшие фляги драгоценной влагой. До ближайшего кишлака, если судить по карте, несколько километров, так что вряд ли оттуда за водой приходили. Значит, это «духи» наследили.

Как по закону подлости, сели аккумуляторы в радиостанции, которую они, как последнюю надежду, берегли от пуль. Может, еще удастся вызвать на подмогу боевые вертолеты. Без них, похоже, уже не обойтись. «Духи», почувствовав свое превосходство в силах и в занимаемой позиции, нагло наседают, уже почти в полный рост атакуют гребень, за которым укрылись остатки роты. Кто легко ранен, продолжает отстреливаться. В отличие от пятерых солдат, неподвижно застывших в неестественных позах, чьи головы устремлены в бесконечное чужое небо и совершенно равнодушных к свисту пуль и отборному русскому мату. Парням, так и не пожившим на свете, не познавшим настоящей любви, уже все равно. Чем закончится бой, спасутся наши, попадут в плен или погибнут все до одного, подоспеют на выручку «вертушки» или так и не прилетят, что напишут в их посмертных наградных и на кладбищенских памятниках, что скажут на поминках родные — парням не дано и не надо это знать. Главное, что они погибли в бою непобежденными, приняв смерть по-христиански достойно. И это видел Бог, друзья и враги.

— Товарищ старший лейтенант, мы все погибнем, а я жить хочу! — диким голосом, забившись в истерике, закричал кто-то рядом.

Колесников поначалу подумал, что кого-то из бойцов ранило, вот он и орет от боли сам не свой. Но увидев будто стеклянные, наполненные ужасом и слезами глаза хаотично мечущегося человека в форме, с опущенным стволом вниз автоматом, он с трудом узнал рядового Литвинко.

— Прекратить панику! — сколько оставалось сил, прокричал ему ротный. Но боец, не слыша офицера, упал на колени и продолжал голосить, вспоминая Бога и маму. Колесников, грязно выругавшись, бросился к нему. Схватив за плечи уткнувшегося в каменистую почву солдата, резко встряхнул его.

— Литвинко, мать твою, мы точно все погибнем, если уподобимся тебе! Приказываю продолжать бой!

Решительность ротного передалась перепуганному до смерти солдату, который помалу начал приходить в себя.

— Беречь патроны! Стрелять только наверняка! — бросил Колесников сосредоточившимся вокруг него бойцам. Другая часть поредевшей роты во главе со старшим лейтенантом Окуневым оборонялась справа. Позиция у нее была чуть похуже из-за того, что сектор ведения огня ограничен. Было видно, как душманы короткими перебежками все плотнее берут обе группы в двойное кольцо, вырваться из которого живыми, если и удастся, то немногим. «Окружить и уничтожить — вот и вся тактическая мудрость, — со злорадством подумал Колесников и до боли сжал зубы от бессилия что-либо изменить в трагически складывающейся обстановке. — Неужели прав Литвинко и мы все тут обречены погибнуть?» Нет, это был еще не страх, а какое-то другое таинственно-незнакомое, близкое к нему чувство, ледяным панцирем сковывающее душу, сеявшее в ней сомнение, неверие, безволие…

Колесников окинул взглядом оставшихся в живых бойцов своей группы: вяло отстреливались, экономя патроны, человек двенадцать. Остальные себя никак не обозначали: то ли убиты, то ли уже израсходовали боекомплект. Примерно с десяток периодически стреляющих стволов насчитал он у Окунева. Может, несколько гранат еще осталось. Одну Виктор приберег для себя. Вот и все их силы. Знали бы душманы про их весьма скудный запас, поперли бы в полный рост. Чтобы ускорить развязку. А так, короткими перебежками, пригибаясь и падая, перемещаются. Полегло их во имя Аллаха немало. Колесников лично троих завалил, как минимум столько же ранил. Наметан глаз и у его бойцов. Не зря перед выходом в горы частенько всей ротой отправлялись на стрельбище руку и глаз потренировать: благо, там патроны не экономили. Эх, сейчас бы их сюда, те расстрелянные в фанеру, полные цинковые коробки свинца, они бы показали «духам» как «шурави» воюют.

Уже под вечер, где-то высоко в небе послышался вначале слабый, затем с каждой секундой усиливающийся неведомый гул. «Уж не глюки ли начинаются?» — с тревогой подумал Колесников, наспех разрывая перевязочный пакет, чтобы наложить повязку на кровоточившую левую руку, которую душманская пуля, слава богу, задела по касательной.

— Товарищ старший лейтенант, вертушки! — чуть ли не хором прокричали обрадованные, уже было потерявшие всякую надежду на спасение бойцы. Он уже и сам явственно услышал, а потом и увидел заходившую на боевой курс пару «Ми-24».

«Наверное, сам Бог наводит их на цель», — мелькнуло в уставшей от бесконечных выстрелов и взрывов голове офицера.

Сколько потом вспоминал, прокручивал в памяти то счастливое мгновение, подарившее им жизни, и каждый раз приходил к мысли: «Бог все-таки есть на свете». Не прилети «вертушки», максимум полчаса они бы еще продержались. Потом неизбежно закончились бы патроны, и остатки роты можно было бы брать голыми руками. Похоже, на это рассчитывали и «духи», берегшие людей и не форсировавшие легко предсказуемую трагическую развязку. Появление «вертушек», круто изменившее расклад сил, стало для моджахедов полной неожиданностью. Они поняли, что проиграли почти уже законченную партию.

…Какой-то скрежет и резкий толчок вернули Виктора к действительности. Он будто и не спал, быстро открыл глаза.

— Света, что случилось?

— Я, кажется, сбила человека! — выпалила в страхе жена.

Их заглохший «жигуленок», словно чувствуя за собой вину, застыл на обочине. Виктор бросился назад, в темноту, к силуэту, ничком лежавшему на асфальте.

Это был молодой парень, неизвестно что делавший на дороге в столь позднее время. Может, ехал автостопом, а может, возвращался из деревни в город со свидания. Пульс у парня почти не прощупывался. Судя по луже крови, при падении он сильно ударился головой об асфальт.

— Витя, мы ему уже ничем не поможем. Пусть простит нас Господь, поехали, пока никого нет! — взволнованно затараторила подбежавшая жена и стала тянуть к машине. Он по инерции подчинился ей. В самом деле, дорога пустынна, свидетелей нет, только они с женой, да еще безмолвное небо и звезды.

Виктор завел машину и включил передачу. Но едва тронулись, нажал на тормоз.

— Так нельзя, Света. Потом всю жизнь себя ненавидеть будем.

Жена стояла на своем: мол, к чему эти нравоучения, не будь дураком, поехали. Понятно, в ней сейчас говорил еще и страх за содеянное.

— Вызывай ГАИ, а я «Скорую», может, еще есть шанс спасти парня! — Виктор по мобильному быстро связался с дежурной бригадой Бобруйска, пообещавшей через пятнадцать минут прибыть на указанное место. Не заставили себя долго ждать и «гаишники», подъехавшие почти одновременно с «санитаркой». Как водится, составили протокол, схему ДТП.

— За рулем вы были? — уточнил автоинспектор у Виктора.

— Так точно, — по инерции по-военному выпалил он.

Жена, всхлипывая, молча, стояла в сторонке.

У него изъяли права, выдав взамен временную справку, и отпустили. Велено было ждать телефонного звонка. То, что заведут уголовное дело, милиционеры не скрывали. Пояснили: многое будет зависеть от состояния пострадавшего. Но, к несчастью, парень, не приходя в сознание, утром умер.

Спустя месяц состоялся суд, признавший Виктора Колесникова виновным в нарушении правил безопасности движения транспортным средством, что привело к причинению смерти пешехода по неосторожности. Учтя все обстоятельства, суд вынес смягчающий приговор: два года ограничения свободы с отбыванием наказания в исправительном учреждении открытого типа.

Колесников слышал, что в народе это называют по старинке «химией». Теперь вот судьбе угодно, чтобы он расширил свои знания в этой области. Когда прозвучал приговор судьи, Виктор уловил в нем ключевое слово — ограничение свободы, значит, уже не лишение ее, не тюрьма. Обрадовалась и жена, чувствовавшая вину перед мужем. Как ни уговаривал ее забыть все произошедшее на ночной дороге, как ни внушал мысль о том, что это он был за рулем в тот злосчастный момент, ничего не помогало.

На суде они еще раз попросили у матери погибшего парня прощение, подтвердили обещание помогать материально до конца дней своих, лишь бы не проклинала в горе и печали.

Бог не дал Виктору и Светлане детей, о которых они мечтали все 25 лет совместной жизни. Их ровесники уже давно нянчатся с внуками, находя в них душевную отраду, а они так и не испытали ни с чем несравнимого счастья материнства и отцовства. Длительные зимние вечера порой нагоняли тоску в их просторную, но лишенную детского щебета и смеха квартиру. Неуютно, пусто становилось в четырех стенах без них, пусто и одиноко было на душе. Видать, и впрямь на все воля божья. Значит, в чем-то провинились они перед Всевышним, совершили что-то недостойное, постыдное. И вот новый тяжкий грех — убили человека. Пусть не по злому умыслу, случайно, по неосторожности, но все же лишили жизни молодого парня, у которого была бы семья, дети…

Виктор взял всю вину на себя. Как мужчина, как любящий муж он не мог поступить иначе. Никто не застрахован от ДТП. Уставший, он тоже мог не заметить невесть откуда взявшегося на пустынной ночной дороге пешехода. Если бы даже и не спал на месте пассажира, вряд ли бы предотвратил случившееся.

Светлана была безмерно благодарна мужу. Ее долгий прощальный взгляд это говорил.

Отбывать наказание Колесникова отправили за 200 километров, в Могилевскую область. На два года лесхоз, где предстояло под надзором администрации нести трудовую повинность, должен был стать вторым домом. Старое, давно не знавшее капитального ремонта спальное здание для впервые осужденных оказалось заполнено до отказа. Колесникову с трудом нашли свободное койко-место. От окна здорово сифонило, если щели не утеплить, то уже с первыми морозами в комнате будет такой колотун, что и два шерстяных одеяла не спасут.

— Ну что, мужики, давайте знакомиться, — как можно дружелюбнее сказал Колесников, переступив порог небольшого помещения. И назвавшись по имени, первым подал руку для приветствия.

По возрасту он входил в малочисленную старшую группу. А самым молодым, на вид лет двадцать пять, оказался его тезка, то ли по фамилии, то ли, скорее всего, по прозвищу Лысый. Хотя таковым в буквальном смысле парень не был: голову украшала короткая прическа.

Второй мужик назвался Сергеем Алейниковым и к чему-то добавил: «Был такой классный футболист в минском „Динамо“». В уголке за небольшим обшарпанным столом сидел небритый человек средних лет в жилетке и что-то писал на тетрадном листочке. Недовольный, что его отвлекли от серьезного дела, чуть приподняв голову, пробубнил: «Петрович. А для своих — Директор». И снова погрузился в правописание.

Последний сосед по комнате и вовсе заинтриговал: «Курейчик или просто Леня-валютчик».

Кто и за что попал на «химию», здесь ни для кого не тайна. Да и глупо скрывать то, что в «деле» подробно описано. Виктор не без удивления узнал, что в колонии-поселении народ самый разный подобрался, как по возрасту, так и по социальному положению, образованию. Был даже начинающий вор-карманник, умудрившийся в переполненном троллейбусе лишить кошелька и мобильного телефона… полковника милиции, находившегося в гражданском костюме. Правда, удача в последний момент отвернулась от «щипача». Когда уже чужая собственность незаметно покинула прежнего хозяина, потерпевший заподозрил неладное. Он во всеуслышание обратился к водителю с просьбой не открывать двери на остановке. Затем, попросив телефон у кого-то из пассажиров, быстро набрал свой номер и услышал знакомую трель звонка у стоявшего рядом парнишки. Скрутить его и передать прибывшему наряду особого труда полковнику милиции не стоило.

Петрович, назвавшийся Директором, до недавнего времени действительно был таковым. Предприятие, которым он руководил, считалось успешным, даже было отмечено правительственной грамотой за высокое качество и эффективность работ, пока не нагрянул с внеплановой проверкой госконтроль. Он и выявил запрещенные законом бартерные сделки с российскими партнерами, завышенные суммы оплаты поставленного сырья и комплектующих, попытку уклонения от налоговых начислений: Все осталось в прошлом: доброе имя руководителя и предприятия, дивиденды, влиятельные знакомые. После суда все вмиг куда-то испарилось. А сам Петрович, больно переживший крушение дела, которому отдал больше десяти лет, с инфарктом угодил в больницу. Хворь, судя по всему, и спасла его от тюремного срока, который впоследствии заменили ограничением свободы.

Валить лес — труд несложный, но тяжелый. А если этим занимаешься с утра и до вечера, то быстро становишься профессиональным лесорубом. Виктор уже научился различать ценную древесину, идущую на экспорт, от второсортной, знал, как, в каком месте подрезать бензопилой ствол, чтобы он рухнул в нужном направлении, умел быстро и правильно складировать пиломатериалы. Поначалу сильно уставал физически, но старался виду не подавать, работать наравне с молодыми. Но годы все-таки напоминали о себе.

После трудового дня, съев несытный ужин и отметившись у дежурного, валился на кровать и почти сразу засыпал. Ничего не хотелось: ни говорить, ни о чем-то думать. Спустя месяц монотонной работы немного втянулся и понял главное: без живого общения быстро черствеет душа, требующая хоть какого-то отдохновения, новизны впечатлений. Поэтому уже не сторонился людей, таких же, как он, невольно оступившихся, или, если официально, осужденных. Это слово, хоть и юридически верное, не нравилось Колесникову, ему он предпочитал другое — приговоренные к ограничению свободы. Все-таки здесь не зона с колючей проволокой и часовыми на вышках, где самовольный шаг вправо-влево приравнивается к побегу. Находясь под круглосуточным присмотром администрации, живя по установленному распорядку дня, они все же с разрешения начальства могут выйти за территорию поселения на определенное время. Виктор дважды воспользовался таким правом, посетив близлежащую деревеньку, где потратил большую часть зарплаты, затарившись в сельмаге сигаретами, солью, чаем, хозяйственным мылом и стиральным порошком. Эти простые товары на поселении как бы в двойной цене: без них трудно обойтись.

Директор лесхоза был мужик хозяйственный, из старого поколения. К осужденным относился строго, но по-человечески. Лишнего не требовал, но за выполнение дневной нормы всегда спрашивал. Лентяев на дух не переносил, уважал порядок, дисциплину.

Когда с лесом управились, по весне бросили их на сельскохозяйственные работы: в соседнем колхозе, где трезвого мужика уже с утра не найти, завалили посевную, и тамошний председатель примчался к начальству колонии за подмогой. Не дело, конечно, когда не крестьяне, а осужденные будущий урожай закладывают, поля возделывают. Но что делать, если рабочих рук катастрофически не хватает, а сельскохозяйственная техника давно дышит на ладан?

Старшим одной из бригад назначили Колесникова. Командирская жилка она и без формы видна. Виктор, правда, долго не говорил никому, что он в прошлом боевой офицер, воевал в Афганистане, но разве тут что-либо утаишь. Да и начальник колонии однажды раскрыл его прошлое, обронив фразу: «Колесникову поручим дело, он человек военный, справится». С тех пор и приклеилось прозвище «Военный», а вторым, запасным что ли, стало «Афганец», которое больше нравилось Виктору.

Посевную за неделю ударного труда закончили. Предстояло только отремонтировать колом вставший прямо в поле старенький «Беларус» и привести в порядок сеялки. Лысый и Курейчик вызвались оживить трактор, остальные остались на мехдворе возиться с прицепными агрегатами. Вечером Колесников заглянул на поле, но полуразобранный «Беларус» по-прежнему не подавал признаков жизни. А рядом, как к подушкам прислонив головы к колесам, безмятежно спали горе-ремонтники. Чудодейственным снотворным оказалась наполовину опустошенная трехлитровая банка самогона.

— А ну подъем, работнички, мать вашу так! — увиденное вывело Виктора из себя. Он со злости зафутболил стеклянный трехлитровик так, что тот раскололся на части.

Спросонья полупьяные Лысый и Курейчик, вытаращив глаза, тупо смотрели на разъяренного Колесникова и не узнавали его. Затем, видимо, осознав понесенную потерю, с кулаками кинулись на него, прохрипев с ненавистью:

— Ну ты, «афганец», и гад, да мы сейчас тебя здесь закопаем!

Не дожидаясь нападения, Виктор поставленным ударом ногой в живот вдвое согнул Леню Валютчика, а Лысого угостил болевым ударом кулака в челюсть. Да так приложился, что тот не устоял и рухнул на землю. Все-таки старые уроки самообороны не забылись.

— Вы что же это, мужики, делаете?! В зону захотели? — кипел он от негодования.

Виктор как вернулся с Афгана, возненавидел алкашей, тупо и бессмысленно пропивающих богом дарованную жизнь. А ведь и сам мог стать таким. После всего случившегося искал спасение в водке. И, наверное, утонул бы в ней, если бы не любящая жена. Спасла она тогда его, теперь, так уж получилось, он в колонии должок возвращает. На спиртное не мог смотреть еще и потому, что уже после ста граммов голова становилась будто чугунная. Сказывались все-таки, чтобы медицина ни говорила, последствия тяжелой контузии, полученной под Салангом. Его командирскую «бээмпэшку», не раз выручавшую, после подрыва на мине-фугасе решили не восстанавливать. Но была еще одна причина, по которой Виктор Колесников стал трезвенником. Из-за водки он потерял лучшего своего друга Сашку Морозова. Эх, если бы можно было вернуться назад, в молодость, в тот февральский вечер 1985-го…

…К 23-му, как и ожидалось, в полк пришли ордена и медали — на всех, кого три месяца назад представляло командование. Это был редкий случай, когда никого не забыли отметить. В числе первых в том списке значился командир второй мотострелковой роты старший лейтенант Александр Морозов, за год пол-Афганистана на брюхе со своими бойцами облазивший. По негласной традиции, прежде чем приколоть награды на форму, их полагалось хорошенько обмыть, чтобы со временем не потускнели. Закон справедливости был соблюден: в первом, самом воюющем, батальоне и награжденных, не считая солдат, оказалось больше всего — четыре офицера и два прапорщика. Они в складчину и накрыли стол. Приглашали на него и комбата, но, верный своему принципу «с подчиненными держать дистанцию», майор Жуков проигнорировал вечеринку. Потом факт своего отсутствия он везде афишировал как алиби. Дескать, не был, не участвовал, не состоял.

Как водится, первый тост провозгласили за награжденных. В Союзе большой удачей считалось получить медаль «За отвагу» или тем паче орден Красной Звезды. Да и в Афгане ими особо не разбрасывались, но все же стать кавалером такой награды именно в боевой обстановке было намного почетнее.

Пили специально припасенную к такому случаю водку. Бережно, понемножку, чтобы растянуть удовольствие, разливали ее по граненым стаканам, другой посуды, более подходящей статусу события, в подразделении не было. В водку Саша Морозов и его взводный Юра Стригельский аккуратно опустили по «Звездочке», остальные — медали, и по русскому обычаю, чокнувшись, неспешно выпили. После чего каждый губами виртуозно достал со дна стакана свою награду, как считается, обмытую и чистую, достойную ношения на груди.

Затем был тост за Ее Величество военную удачу, без которой не стоит даже соваться в дышащие смертью афганские горы. Пили за любимых женщин (как же без них на войне!), за родных и близких, оставшихся в Союзе. Проще, наверное сказать, за что не поднимали стаканы… Беседа становилась все оживленнее, уже мало кто мог уловить нить общего разговора. Добропорядочная офицерская вечеринка все больше напоминала тривиальную батальонную пьянку. Тут бы иссякнуть запасам водки и тогда уж точно гудящая компания постепенно успокоилась бы, вспомнив об отдыхе, но чья-то щедрая рука поставила на стол пару новых бутылок «Московской особой», и пир возобновился с новой силой.

Виктор не знал, из-за чего разгорелся сыр-бор, кто первым кого оскорбил, помнит только, как деревянный пол комнаты вдруг закачался, словно палуба корабля во время шторма, а стены неестественно запрыгали в диком танце. Он закрыл глаза и провалился в темноту. Проснулся уже под утро в чужой комнате с тяжелой головой, которую словно обухом оглушила страшная новость: прапорщик Хомич застрелил Сашку Морозова. Лишь слегка протрезвев, узнал подробности. Оказывается, после обмывания наград некоторые участники вечеринки решили продлить праздник в женском обществе. Морозов заглянул к своей симпатичной пассии машинистке со штаба Тане, раньше принимавшей ухаживания прапорщика Хомича. Последний, оскорбленный в своих чувствах и тем, что его уже не пускают дальше порога, обозвал Таню последней блядью. Честолюбивый Морозов потребовал извинений и получил… удар в лицо. Они люто, как два волкодава за право обладать самкой, сцепились в пьяном угаре, отрезав все пути к отступлению-примирению. Неизвестно, кому первому в нетрезвую голову пришла дикая мысль: стреляться на дуэли…

Почему Таня не забила тревогу, не подняла всех на ноги — это и сегодня загадка для Колесникова. Испугалась? Не поверила в серьезность намерений двух солидных мужиков в погонах? Или и впрямь предпочла, чтобы более сильного и достойного ее определил роковой выстрел?

Секундантом, а потом и главным свидетелем на судебном процессе, едва не перешедшим в ранг соучастника преступления, был начальник продсклада прапорщик Курдюков. Про него говорили всякое: и что к бабам, как пчела к меду, приставуч, и что казенной тушенкой нагло приторговывает — на базаре в дукане у Ахмета чуть ли не консервный филиал открыл. В пример и дивизионного кадровика молва приводила. Дескать, прикормил Курдюк его, как карпа зеркального, а тот в долгу не остался, наградной лист на медаль «За отвагу» прапору состряпал. А в чем она его, начальника продсклада, отвага, если за пределы военного городка прапорщик ни разу не выезжал? А вот, поди ж ты, в секунданты записался! Говорит, бес попутал. Только ни одному его слову нельзя верить. Сашка Морозов случайно застал как-то Курдюка на горячем, когда он сбывал на сторону партию продуктов. Вымолил, гад, тогда офицерское молчание, а в другой раз уже Сашка не сдержался, пропесочил коммуниста Курдюкова как нечистого на руку по полной программе. Его тогда едва не сняли с должности, но в последний момент пожалели, дали шанс исправиться. Как в той присказке получилось: пожурили лису и снова к курятнику приставили.

Так что старшего лейтенанта Морозова прапорщик Курдюков откровенно побаивался. Может, поэтому и обрадовался выпавшей возможности свести с ним счеты? Хотя смертельный выстрел, как установило следствие, сделал не он, а Хомич, все же никто точно не знает, кроме их троих, как все там, в непроглядной тьме, было на самом деле. И не помог ли каким-то образом «секундант» своему недоброжелателю подставиться под пулю, и было ли соблюдено главное условие: стрелять на голос в темноте с 50 метров одновременно и только раз.

На плацу, где еще вчера командир торжественно вручил старшему лейтенанту Морозову орден Красной Звезды, стоял гроб с его телом. Полк прощался с мужественным офицером, погибшим не в бою, но на войне. В нелепость, абсурдность этой формулировки, как и в произошедшую трагедию, до приступа слез никому не хотелось верить.

Хомича разжаловали в рядовые и дали 8 лет усиленного режима. Отсидит и станет жить. А Сашки Морозова уже никогда не будет. Такое вот горькое похмелье. С тех пор Колесникову и не лезет в глотку водка.

То ЧП получилось громким. Коршунами слетелись следователи и дознаватели Военной прокуратуры, проверяющие комиссии из штаба армии и округа, но особенно неприятно было видеть, как лучший, самый боеспособный батальон полка топили, смешивали с грязью свои же, офицеры политотдела дивизии. Особенно усердствовал, показывая всем свою безграничную принципиальность, месяц назад прибывший выпускник Военно-политической академии замначпо майор Станислав Бодаковский. Низкого роста, тучный, сразу получивший прозвище «Колобок», он «прикатился» одним из первых в батальон и устроил всем форменный допрос в стиле 1937 года. Физическое насилие заменили словесные пытки, которые были не менее изощренные. Обходительный и корректный в общении со старшими по должности комбат и тот не выдержал чрезмерного прессинга и вспылил, чем довел майора Бодаковского до истерики. Брызжа слюной, он, долго не думая, пригрозил Жукову парткомиссией, как будто это какой-то карательный орган. Было бы у замначпо власти побольше, немедленно отстранил бы комбата от должности, понизил бы в воинском звании и не столько за ЧП, сколько за то, что тот посмел перечить ему, политическому руководителю соединения. А ведь партия требует по-новому, гласно и принципиально искоренять недостатки и негативные явления, мешающие перестройке. А такие вот комбаты, у которых офицеры и прапорщики от пьяной одури стреляются, — ее тормоз. Бодаковский считал себя ни много ни мало представителем ЦК в соединении, наделенным правом контроля, и в соответствии с этой самоустановкой и вел себя нагло, по-барски. Свое партийное расследование майор Бодаковский начал с того, что стал по очереди вызывать в отдельную комнату офицеров и в обстановке тет-а-тет беседовать. Причем с каждым по-разному. С Колесниковым, узнав о том, что он банально проспал кульминацию ночного происшествия и пользуется в батальоне авторитетом, замначпо был более учтив и вежлив. Но тут же и раскрыл свою подленькую сущность, когда вкрадчивым голоском предложил не стесняться, начистоту выкладывать то, что скрыто от глаз проверяющих. Дескать, избавление от скверны всегда очищает душу, а правда, какой бы горькой ни была, всегда лучше красивой лжи.

— Как относятся офицеры к майору Жукову? Не кажется ли вам, что он груб и чванлив не в меру? Может, пришло время ставить вопрос о его соответствии занимаемой должности? — как бы между прочим поинтересовался Бодаковский.

«Вопрос не по теме и не по адресу», — отметил про себя Колесников, а вслух же сказал:

— Я не могу говорить за всех. Да, комбат частенько бывает излишне резок, что его не красит. Но это, видимо, такой у человека характер, стиль поведения. А насколько он соответствует должности не мне, ротному, судить.

— Я понимаю вашу деликатность, Виктор Иванович — назвав офицера по имени-отчеству, майор Бодаковский тем самым подчеркнул доверительность беседы. — Но партия, объявив перестройку, требует высокой принципиальности, кристальной честности от рядовых коммунистов. Мы сегодня не вправе закрывать глаза на пьянство, которому объявлена настоящая война, бюрократизм и показуху, хамство руководителей. Всему этому надо давать решительный и беспощадный бой! — Эти правильные слова он произнес нарочито громко, будто выступал с трибуны перед большой аудиторией. Он чем-то напомнил Виктору однажды увиденного на охоте токующего глухаря: находясь в плену природного инстинкта, красавец-самец ничего не слышал и не замечал вокруг.

Человеку, который самовлюблен в свои пламенные речи и считает естественным собирать сплетни о других, у которого, наконец, бегают глазки, — нельзя верить, будь это хоть сам министр обороны. Поэтому Колесников больше отмалчивался, делая вид, что внимательно слушает замначпо. А тот не унимался, стал намекать, что откровение ротному зачтется, ведь представление офицера на вышестоящую должность или к государственной награде мимо политотдела никак не пройдет. Проще говоря, ему в слегка завуалированной форме предлагалось «сдать» комбата, над которым, похоже, сгустились тучи, коль перед этим и отдел кадров дивизии уточнял некоторые данные из его личного дела. Да только зря старался Колобок: как бы плохо старший лейтенант Колесников не думал о майоре Жукове, имевшем немало недостатков, все же вслух, за глаза озвучивать свое мнение в качестве компромата не собирался. Низко это, недостойно офицерской чести и равносильно предательству — подталкивать падающего в спину. Так и сказал Бодаковскому. Его скользкие глазки от удивления остановились и чуть на лоб не полезли. Он явно не готов был услышать такое откровение. Но, вмиг взяв себя в руки, холодно, с некоторым даже пренебрежением бросил, медленно поднимаясь со стула:

— У вас, товарищ старший лейтенант, ложные представления о чести и достоинстве. Вам нужно поскорее перестраиваться в духе нового времени. Или вы против перестройки? — И он вонзил свой подозрительный взгляд в вытянувшегося по струнке Колесникова, словно пытаясь прочитать его самые сокровенные мысли.

Странный вопрос. Как можно быть против самого себя, ведь объявленный Генеральным секретарем ЦК КПСС Горбачевым курс на кардинальные перемены в жизни страны и общества должен привести к существенному повышению благосостояния и уровня жизни простых людей, всего народа. Правда, отсюда, из Афганистана, трудно судить о реальных переменах к лучшему в городах и селах необъятного СССР, но если верить программе «Время», масштаб преобразований увеличивается с каждым днем от Бреста до Курил. Правда, видимо, не все идет гладко, коль на телевидении появился специальный ежедневный выпуск «Прожектор перестройки», смело и хлестко критикующий старые, отжившие формы и методы хозяйствования на земле, в промышленности, других сферах. Докатилась перестроечная волна и до армии. Да только такие вот хамелеоны, как майор Бодаковский, ее же и дискредитируют бурной имитацией служебной деятельности, показушной борьбой за дисциплину и порядок. Не в политотделе ли кроется источник бумаготворчества и бюрократии, когда уже от ротных требуют наряду с обычной отчетностью о личном составе, технике, вооружении докладывать пофамильно, кто из офицеров, прапорщиков, сержантов и солдат перестроился, а кто плетется в хвосте. Интересно, как, по какой методике это определить и что означает в условиях войны перестроиться? Чаще, чем обычно, рисковать жизнью, действовать в горах без потерь (что возможно лишь в теории) или в пункте постоянной дислокации надо эффектнее щелкать каблуками перед начальством? Колесников душой принял перестройку, поверил в нее. Только как бы из-за таких вот говорунов, как Бодаковский, весь пар не ушел в гудок, а поезд вместо обещанного ускорения не остался стоять на рельсах. Ведь любую, самую здравую идею можно до неузнаваемости извратить, попросту заболтать, так ничего и не сделав для ее воплощения в жизнь.

Бодаковский покинул расположение батальона по-английски, даже не поставив в известность командира, как того требовал служебный этикет. Под мышкой, как драгоценный трофей, он унес темную тетрадку с конспектом бесед с офицерами и прапорщиками. Это были рабочие записи политработника — личные наблюдения, впечатления и оценки, которые при случае легко трансформировались в компрометирующее человека «досье».

Майора Жукова временно, пока шло следствие, командир полка от должности отстранил. А позже пришел приказ о переводе офицера в распоряжение управления кадров Туркестанского военного округа. Больше о нем ничего не слышали. Вот как бывает непредсказуема командирская стезя, на которой оступиться и упасть можно на каждом шагу. Парадокс, но если бы не этот дикий случай, приведший к гибели ротного, Жуков убыл бы на повышение начальником штаба полка в Кабул: готовился уже проект приказа. А может, оно и к лучшему, что война как своего рода фильтр не пропускает наверх откровенных хамов в погонах и циничных карьеристов? Эх, если бы этот фильтр всегда так исправно срабатывал…

Как ни странно, но именно здесь, в колонии, Колесников остро ощутил, что ему не хватает… Афганистана. Точнее, той незримо обволакивавшей тело и душу особой атмосферы, где на правах вечных странников витали легкая, нечаянная радость и тихая, щемящая грусть, где всего было впрок — неприятностей и удач, бесшабашной удали молодости и разумного, просчитанного риска, верной мужской дружбы и чистой, романтической любви к женщине. И все это каким-то непостижимым образом уживалось с ощущением ритмичного пульса войны, с ее неизбежными спутниками: потом, грязью, кровью, опасностью и, кажется, навсегда въевшимся в одежду, кожу запахом пороха. Страшно, неимоверно тяжело было не столько воевать, сколько терять настоящих друзей, которые еще вчера в бою были твоим третьим плечом, частицей твоей плоти, а сегодня в штабной сводке сухо именовались «грузом 200»… Пули, осколки, их убившие, до боли невидимо впились и в твое тело, душу, оставив незаживающие рубцы от ран. Но, несмотря на горечь потерь, на все ужасы и потрясения, физические и психологические сверхнагрузки, изматывающую жару, Колесникова вновь, как магнитом, тянуло на ту, давно закончившуюся войну. Если бы только возможно было, он написал бы десять прошений-рапортов с просьбой отправить его для искупления вины в Афганистан. У кого повернется язык утверждать, что это ограничение свободы менее строгое, чем уже вынесенное по приговору?

Кто рядом с ним сейчас? Какая-то проворовавшаяся, пропившая лицо, человеческое достоинство и совесть случайная шпана, все эти Лысые, Леньки-валютчики и прочие деградирующие личности, которым даже под принуждением закона в порядке трудового исправления нельзя ничего доверить: ни трактор отремонтировать, ни поле засеять. Их и близко нельзя сравнить, поставить в один строй с надежными, как сталь, парнями его роты. Жаль, судьба разбросала их по всему свету. В Интернете как-то Виктор случайно наткнулся на знакомую и довольно редкую фамилию Шримф. Неужели это тот неунывающий гранатометчик Коля Шримф, для которого, кажется, не существовало непораженных целей, а его физической выносливости в горах хватало на двоих? Кликнул «мышкой» по ссылке и попал на его персональную страничку. Когда в выложенной фотоподборке увидел пару отцифрованных афганских снимков, на одном, общем, узнал и себя, сомнения вмиг отпали, а сердечко от волнения застучало еще быстрее. Послал электронное письмо и в тот же день получил ответ из США. Коля написал, что в середине 1990-х окончательно с семьей перебрался туда из России, занимается бизнесом. Живет неплохо, приглашал в гости. Хорошо было бы повидаться, да только через весь океан, в другое полушарие Земли лететь нужно: очень далекое и дорогое путешествие. От Шримфа узнал про некоторых ребят. Пулеметчик Слава Чернушенко, оказывается, на своей ридной Украине стал замминистра сельского хозяйства, а неунывающий молдованин сержант Валера Костомару — крутым виноделом. Увы, уже нет на земле лучшего снайпера батальона Пашки Звягинцева. Выжив в Афгане, погиб при странных обстоятельствах в Питере: то ли в какой-то бандитской разборке, то ли защищаясь от обкуренных отморозков.

Из Ростова в Минск несколько лет назад приезжал к Виктору бывший взводный Сергей Окунев. В своем Северо-Кавказском военном округе он дослужился до полковника, воевал в Чечне. Получил там орден Мужества в дополнение к Красной Звезде за Афган. Много такого рассказывал, о чем в газетах не пишут. Сходили они на остров Слез в Минске, помянули павших ребят. Перед третьим скорбным тостом «за тех, кто уже никогда не будет с нами» вспомнили погибшего смертью героя сержанта Котлякова, подорвавшего себя и окруживших его «духов» последней гранатой. Виктор, хоть и объявил мораторий на спиртное, все же заставил себя выпить поминальную рюмку водки. О рядовом Константине Виноградове, мужественно заслонившем собой старшего лейтенанта Окунева и спасшем офицера от гибели, получился отдельный разговор.

…Это случилось под Джелалабадом. Колесников тогда только получил капитана. Его рота вместе с полковыми разведчиками таки дожала явно просчитавшихся «духов». Большая их часть, спасая свои шкуры, бросила братьев по мусульманской вере. Они, конечно, замолят перед Аллахом сей смертный грех, списав вынужденные потери соплеменников на коварных и беспощадных русских. Но та слишком отдалившаяся на свою беду от основных сил передовая группа моджахедов оказалась в приготовленной и плотно захлопнувшейся ловушке, из которой был только один выход — на небеса, в вечность. Понимая это, «духи» ожесточенно, до последнего патрона сопротивлялись. И все же оставшийся в живых бородатый главарь и двое его ближайших помощников попаданию в желанный рай предпочли позорный плен, видимо, надеясь на спасение. Моджахедам связали руки и вели к бронегруппе, дожидавшейся внизу. По переносной радиостанции Колесников доложил в полк о щедром «улове», который, правда, предстояло честно разделить с разведчиками. Солдаты уже вслух прикидывали, кого и чем наградят за удачную операцию, когда неизвестно откуда прогремел выстрел, в клочья разорвавший установившуюся было тишину. По инерции все изготовились к бою, но его не последовало. И только после этого Колесников и подчиненные увидели, как на руках у старшего лейтенанта Окунева беспомощно повис рядовой Виноградов. С пробитого у сердца солдатского «хэбэ» струилась кровь. «Духа», целившегося в офицера, в последний момент увидел шедший рядом Костя Виноградов. Парню хватило мгновения, чтобы сделать шаг вперед навстречу пуле, не ему предназначавшейся. Это был его последний, главный шаг в такой на удивление короткой жизни.

Вернувшись в Союз, Окунев первым делом разыскал на Ставрополье мать погибшего вместо него солдата и попросил у нее прощение за то, что не смог сберечь ее сына. Женщина, убитая горем, ничего не ответила. Та, первая, встреча для обоих получилась тяжелой и очень печальной. Но через год, в день гибели Кости, он снова приехал с подарками и гостинцами к его маме. И пообещал это делать и впредь. Заодно помог поправить покосившийся забор. С тех пор с Надеждой Ивановной у них установились почти родственные отношения. И Сергею намного легче стало на душе, будто простили ему тяжкий грех.

Со временем даже слова, казалось бы, правильные, на сто лет выверенные, теряют прежний высокий статус и смысл, мельчают, что ли, девальвируются как доллар или другая денежная единица. Конечно, происходит это не само по себе или по чьему-то указанию, а под влиянием самих людей и новых условий, в которых они живут. Говорят, у каждого поколения свои герои и кумиры, нравственные ценности. Если это действительно так, то надо смириться с мыслью, что интернационализм нынче просто не в моде. Слово, которое объясняло смысл их пребывания в чужой стране, которое благословляло на подвиг и на видном месте присутствовало почти в каждом наградном листе, стало архаизмом, оно состарилось вместе с его носителями. Излишне заидеологизированное советской пропагандой, замусоленное от частого и не всегда уместного употребления, это понятие с глубоким патриотическим смыслом как-то незаметно с годами поблекло, обесценилось, превратилось в иронично-насмешливое, почти пренебрежительное. «Воину-интернационалисту — слава!» — сообщали на дари и русском языках миллионными тиражами газеты, журналы, брошюры, буклеты, плакаты, стенды, грамоты. «Воину-интернационалисту от благодарного афганского народа» — называлась специально изготовленная, наверное, самая массовая медаль: есть такая и у Колесникова. А ведь и впрямь впечаталось в сознание золотым типографским тиснением одно из главных слов советской эпохи. Многие наши офицеры, прапорщики и солдаты свято верили в свою интернациональную миссию, были ей верны в боевой обстановке.

…На этот небольшой кишлак, даже не обозначенный на карте, они вышли случайно. Их путь пролегал дальше, в глубь ущелья, куда выдвигалась рота Колесникова с приданным разведвзводом и отделением саперов. И если бы не черный дым, столбом поднявшийся над одним из глинобитных домов, они бы прошли мимо. Всей ротой втягиваться в кишлак было неразумно и рискованно, поэтому Виктор выслал вперед разведгруппу во главе со старшим лейтенантом Окуневым. Из его доклада стало ясно: по неизвестной причине загорелся дом, из которого доносится детский плач. Не дожидаясь приказа, сержант Костомару и еще двое бойцов, выбив дверь, проникли внутрь. Через считаные секунды они вынесли из огня двух на смерть перепуганных малолетних мальчишек и едва дышавшую, находившуюся без сознания, девочку. Но больше всего удивило поведение местных жителей. Они подбежали к горящему дому и вместо того, чтобы с помощью подручных средств тушить его, как памятники, застыли на месте, опасаясь, то ли «шурави», то ли губительного огня. И лишь решительный жест Окунева заставил дехкан действовать.

Тем временем рядовой Дмитрий Кравцов, нештатный санинструктор роты, склонился над афганской девочкой. Побудь она в угарном дыму еще минуту, и вернуть ее к жизни уже не удалось бы. Чумазых, с обгоревшими бровями и ресницами мальчишек, не отошедших от страха, била нервная дрожь. Кажется, они, балуясь со спичками, в отсутствие родителей и устроили пожар. Но пусть уже сами тут разбираются со своим детским садом. Так неожиданно нашим бойцам пришлось на время переквалифицироваться в спасателей. Чего только не бывает на войне.

Где-то с месяц назад полковые саперы по просьбе крестьян разминировали пшеничное поле. Они засеяли его сообща, всем аулом, а когда пришли собрать урожай, то прогремел взрыв, покалечивший молодого дехканина. Поначалу люди хотели забыть об этом поле, ставшем по злой воле душман черным, смертоносным, но жалко было затраченного труда, обработанной земли, худо-бедно, но кормившей многие семьи. Аллах, которому молились, слишком далеко, а «шурави» рядом, поэтому и решили на сходе обратиться за помощью к ним. По большому счету, наши могли и не рисковать жизнями: такие локальные задачи находились в компетенции местных органов власти, подразделений афганской армии. Но на Востоке не принято отказывать в помощи нуждающимся в ней.

…Как же звали того истерзанного афганца-бедолагу, оставленного своими соотечественниками, братьями по мусульманской вере на мучительную верную смерть под нещадно палящим солнцем? Ах, да, Амани! Это имя, единственное, что он смог из последних сил произнести и потерял сознание. Вместо лица — кровавое месиво, на перебитых, плетнем повисших вдоль худого туловища руках многочисленные ножевые раны, гематомы и ссадины на ногах. Нетрудно догадаться, какие нечеловеческие пытки пришлось вынести этому уже немолодому мужчине. Привязанный веревкой к дереву, которое, возможно, подростком сам у дома и посадил, он был обречен на смерть. Колесников приказал солдатам бережно освободить несчастного от пут, отнести в тень, дать воды, оказать медицинскую помощь. Что дальше с ним делать, Виктор не знал. Оставить одного, беспомощного здесь — значит приговорить к смерти. Взять Амани с собой в таком состоянии тоже нельзя. Решили пока осмотреть дом. Он был пуст и разграблен. И только пройдясь по двору, увидели лежащие в винограднике окровавленные трупы — женщины и старика. Скорее всего, это были жена и отец Амани. Рядом на земле валялась записка на дари. Таджик Рахмонов ее быстро перевел на русский: «Так будет с каждым, кто сотрудничает с „шурави“». Теперь картина разыгравшейся здесь трагедии немного прояснилась. Душманы устроили показательную казнь, со средневековой жестокостью расправившись со своими соотечественниками, не пощадив даже женщину и старика. В чем выражалось их сотрудничество с нашими войсками, наверное, даже Аллаху неизвестно. Похоже, что обычное восточное гостеприимство погубило этих простых людей. Амани застонал, и Колесников направился к нему. «Единственный выход — вызвать санитарный вертолет», — мелькнула мысль.

— Бирюза, я Гром, у меня «трехсотый», в тяжелом состоянии. — Колесников специально не стал уточнять, во избежание лишних вопросов, что раненый — афганец. Да и по большому счету, какая разница: живой ведь человек нуждается в срочной помощи. Получит он ее — может, сто лет проживет, нет — умрет уже к вечеру. Они вынужденно задержались в кишлаке на полтора часа, пока не прилетела «вертушка» с красным крестом на борту. Погрузив в ее металлическое чрево полуживого афганца, рота ушла в горы. Потом Колесников специально справлялся в госпитале о его судьбе. «Он еще нас с вами переживет», — услышал бодрый ответ. Настроение как-то сразу улучшилось: не зря, значит, возились с Амани. А с «шурави» он теперь будет до конца дней своих. Настоящие друзья и впрямь познаются в беде. Как и враги. Душманам, убившим его отца и жену, он обязательно отомстит. Таков неписаный закон предков.

…Виктору нечасто, но снятся сны об Афганистане. Однажды явственно увидел себя молодого, бесцельно бродившего по бывшему военному городку, заброшенному и позабытому афганцами. Зрительная память и спустя годы цепко держала в голове каждую мелочь, каждый уголок ухоженной в то время территории, вдоль и поперек истоптанной их следами. И от этого чужая твердая земля казалась близкой, почти своей. Теперь же он не узнавал ее: выжженная пустыня лежала вокруг, где не было ничего живого. По каким-то лишь ему известным приметам Виктор безошибочно нашел место, где когда-то стоял сборно-щитовой штаб полка, где располагался офицерский модуль первого батальона, в шутку прозванный холостяцкой обителью. Какие страсти здесь подчас кипели! Ведь и на войне у каждого была маленькая личная жизнь со своими эмоциями, впечатлениями, тайнами, вмещавшаяся как раз в этих тонких стенах. Здесь был второй дом, в котором жили радость и обиды, недоразумения и сомнения, тревоги и надежды. Вдруг Виктор отчетливо вперемешку услышал голоса живых и погибших ребят — Сашки Морозова, Сереги Окунева, Пашки Карпинского, Кости Виноградова… Басом рокотал, извещая всех о натопленной солдатской бане, старшина роты прапорщик Хозяйкин, полностью оправдывавший свою фамилию. Солдаты уважали Михалыча за непоказную, настоящую заботу, но особенно за мужество и смелость, периодически проявляемые им в горах. Будто вырвавшиеся из-под земли голоса то быстро нарастали, превращаясь в долгое многозвучное эхо, то удалялись ненадолго, чтобы вновь напомнить о себе. По ним как по ротному списку во время вечерней поверки он узнавал фамилии и даже контурно, чуть расплывчато видел по-прежнему молодые лица некоторых своих солдат, в основном «дембелей». Кто-то из них поинтересовался:

— Как живете, товарищ капитан? Все сбылось, о чем мечтали?

— Живу нормально, ребята. А вы-то, как?

— По-разному. А когда снова в разведку вместе пойдем, может, завтра на рассвете? Мы уже соскучились по вам и настоящему делу…

Виктор проснулся среди ночи в холодном поту и уже не сомкнул глаз: таким неожиданно долгим оказалось возвращение с войны домой, в сегодняшний день.

Почему в век космических достижений и нанотехнологий до сих пор не изобретена знакомая фантастам в деталях машина времени? Колесников никаких денег не пожалел бы, чтобы снова на два года переместиться в опаленную войной молодость, в ставший родным первый мотострелковый батальон, где каждый знал свой маневр в бою и горой стоял за сослуживца. Они чуть иронично и снисходительно называли себя путешественниками, но если и кривили душой, то самую малость: на карте в зоне ответственности дивизии с трудом можно было отыскать вершину, где бы ни ступала нога мотострелков. Казалось, что при таких частых выходах неизбежны большие потери. Но батальону удавалось, хоть и не всегда, подчас чудом, с божьей помощью сводить их к минимуму. А секрет феномена прост, как автомат Калашникова: здесь научились, независимо от должности и званий, в опасную минуту прикрывать огнем товарища, беречь друг друга. Это может быть самое главное правило в военном искусстве.

После колхозной «вольницы»-посевной бригаду Колесникова бросили на ударную районную стройку. По плану этот консервный завод должны были давно ввести в строй, но, как водится, не хватало средств. И вот поступила команда «срочно», за девять месяцев «родить» завод. Поэтому и понадобился тяжелый неквалифицированный труд, к которому осужденным не привыкать. Колесников ловко управлялся с любым инструментом и работой. Если требовалось ведрами таскать наверх бетонный раствор, он, не жалея себя, делал это наравне со всеми. Приходили машины с кирпичом и блоками, переключался на их разгрузку. «Все должно быть по-честному», — считал Виктор. За такую требовательность к себе, справедливость и уважали в колонии Афганца. Даже те, кто «точил зуб» против него вроде Леньки-валютчика и Лысого.

Каждую неделю получал от жены письма. И с нетерпением ждал новых, как в Афгане. Света писала обо всем: о том, что в Минске недавно открыли новую станцию метро, комфортабельную гостиницу, очередной супермаркет — город на глазах преображался в европейскую столицу. Вторая новость — соседи выдали замуж дочь, а на работе у жены сменился директор. В общем, обычные житейские новости. В конце Света сообщила, что на выходные постарается приехать, и спрашивала, что привезти.

У него же не было особых новостей. Дни, как близнецы-братья, похожи, разве что воскресенье, наполовину выходной, немного выделяется. В начале ноября исполнится уже год, как он в колонии. Никогда не думал, что на пятьдесят первом году жизни здесь окажется. Так что пути господни точно неисповедимы. С другой стороны, это, как и Афган, суровая житейская школа со своим кодексом чести, правилами. Их не так уж и сложно постигнуть, если при любых, самых неблагоприятных обстоятельствах оставаться человеком. Увы, не всем это дано. Такие хамелеоны, как, например, майор Бодаковский, точно здесь не прижились бы.

Удивительная, непредсказуемая все-таки штука — память. Сколько Виктор ни пытался навсегда забыть, вычеркнуть из сознания как ненужный, даже вредоносный «файл» под названием Бодаковский, ничего не получалось. Этот тип, видимо, до конца жизни, как кошмарный сон, будет преследовать повсюду, хотя временное расстояние между ними с годами только увеличивается. После той «душевной» беседы, когда Колесникову почти открыто предложили «сдать» комбата, они мельком виделись несколько раз, напрямую не общаясь. У ротного и замначпо дивизии разные орбиты вращения, поэтому казалось, что пересечься их пути-дорожки в Афганистане уже не смогут. Но именно так и случилось спустя несколько месяцев на боевой операции в Панджшере, когда в состав оперативной группы соединения вместо заболевшего гепатитом начальника политотдела исполняющим его обязанности был включен майор Бодаковский. Надо было видеть важное, самодовольное, напыщенное до отвратительности лицо этого Колобка-Нарцисса, бонопартика дивизионного масштаба с майорской звездой на погонах. Он, конечно, комплексовал из-за звания, мысленно примеряя полковничью папаху. Но до нее еще надо было дослужиться. Вот и старался вовсю, ни перед чем не останавливаясь.

Та бестолково, наспех подготовленная операция с самого начала не заладилась и была обречена на провал, несмотря на задействованные почти по максимуму силы и боевую технику.

Из штаба армии требовали результат, а докладывать, кроме подрывов на минах двух бронетранспортеров и одной БМП, было нечего. Может, еще и этим была продиктована та спешка, которая, как известно, ни к чему хорошему не приводит, тем более в боевой обстановке.

Как специально сошлось, что именно первую роту капитана Колесникова использовали в качестве отвлекающего маневра, пока дивизионный разведбат выходил в тыл боевикам Ахмад Шаха. В связи с этим она поступила в непосредственное подчинение руководству оперативной группы. И все было более-менее нормально, пока среди ночи на связь не вышел майор Бодаковский, не преминувший официальным тоном представиться и.о. заместителя командира дивизии по политической части.

— Доложите обстановку! — недовольно потребовала трубка. И, недослушав до конца, беспардонно перебила: — О каком сосредоточении душманов вы говорите?! Они вам померещились со страха. «Духи» давно за перевалом. С рассветом вашей роте нужно быть на высоте 3214.

— Но именно ее «духи» собираются превратить в неприступную крепость. Без артиллерийской подготовки одной роте соваться туда равносильно самоубийству.

— Товарищ капитан, вы боевой офицер или последний трус-паникер? Где ваши высокие морально-волевые качества, партийная сознательность, — сердито выговаривала трубка. — Немедленно выполняйте приказ!

— Товарищ майор, прошу соединить меня с командиром или начальником штаба дивизии, — как можно четче и спокойнее, чувствуя, что внутри все закипает, попросил капитан Колесников.

— Вам меня недостаточно?! — взорвался в нервном крике Бодаковский. — К чертовой матери под трибунал пойдешь, капитан, за невыполнение приказа заместителя командира соединения!

И связь прекратилась. Колесников со злостью выматерился, послав по известному адресу Колобка. «Вот гад, решил в войнушку поиграть, орден себе добыть на чужих костях — не выйдет!» — Колесников и не думал выполнять дурацкий, безответственный приказ, тем более, что он поступил через голову командира дивизии. Ночной штурм укрепленной «духами» высоты привел бы только к одному: у ее подножия полегла бы вся рота, для которой отметка на карте 3214 стала бы братской могилой. На верную смерть вести своих бойцов Колесников категорически отказался. А другой офицер, тот же бывший комбат майор Жуков, бездумно подчинился бы воле старшего по должности и званию, меркантильно рассудив, что война все спишет, а ему еще надо расти по службе. Это трудный нравственный выбор, и каждый делает его сам.

Как и предполагал Колесников, утром злопамятный Бодаковский запустил механизм отстранения его от должности. Что он наговорил комдиву и начштаба, можно только догадываться. Генерал, правда, немного потушил огонь, недовольно буркнув: «Сейчас не время выяснять отношения. Завершится операция, вернемся к вашему рапорту, товарищ Бодаковский». Это было соломоново, устраивающее всех, кроме самого Колобка, решение. Все знали, что через неделю генерал Яковлев убывал в Военную академию Генерального штаба и готовился уже сдавать дивизию сменщику. Ему меньше всего хотелось конфликтовать, разбирать персональное дело какого-то ротного, отстранять его от должности. Казалось, что обстоятельства на стороне Колесникова и факт «неповиновения» замначпо никто всерьез рассматривать не будет. Но Виктор ошибся. Бодаковский настоял на заседании парткомиссии. Ее секретарь подполковник Шевчук лишь на словах оказался принципиальным коммунистом. После обличительной речи Бодаковского он полностью принял его сторону, даже не попытавшись разобраться в сути конфликтной ситуации. И молча проголосовал в унисон с замначпо — за исключение члена КПСС Колесникова из партии. Умело дирижируя общим настроением («Что будет, если каждый командир подразделения перестанет выполнять в боевой обстановке приказы?»), Бодаковский добился-таки своего: большинством голосов парткомиссия исключила его из передового отряда строителей коммунизма. Попытка же возбудить еще и уголовное дело ни к чему не привела. Военный прокурор, в отличие от партийных активистов, провел всестороннюю проверку и не нашел в действиях офицера состава преступления. И.о. начальника политотдела не имел права без согласования с командиром дивизии самостоятельно отдавать боевой приказ. Поэтому и с роты Колесникова не сняли, ограничившись формальным выговором за нетактичное поведение со старшим начальником.

А через три месяца он заменился в… Забайкальский военный округ. На равнозначную должность, хотя некоторые его сверстники уже в начштабах батальона ходили.

И если не суждено Виктору забыть непорядочного Бодаковского, все делавшего для того, чтобы ядовитым поклепом сломать молодому офицеру дальнейшую карьеру, то также навечно в памяти останется и трогательное до слез прощание с ротой. Его бойцы, которым Бодаковский готовил братскую могилу в Пан-Джшере, все без лишних слов понимали. Поэтому когда ротного вызвали на допрос в Военную прокуратуру, они строем пошли вслед за ним. И целый час как на посту стояли под окнами гарнизонной Фемиды, пока офицер не появился на пороге. Как же тронут был он этим знаком солдатского внимания, мужской солидарности! А провожали его так, что не хотелось уезжать, расставаться с этими вчерашними пацанами, на глазах у него повзрослевших, возмужавших. Была бы его воля, он бы каждого наградил, как минимум, медалью, а то и орденом. Все без исключения заслужили, а «дембеля» в особенности. Им по объективным причинам больше риска «на душу населения» досталось. И те же Жарко, Смолячков, Курнев знают об этой войне столько, что впору солдатские мемуары писать. Надежные, проверенные в боях парни. Они настоящие лидеры в коллективе, опора командира. Да, такой роты у него уже никогда не будет — с этой грустной мыслью-откровением капитан Колесников, по-мужски крепко обняв каждого, сел в запыленный полковой «уазик». Через пятнадцать минут тот доставил офицера на аэродром к уже стоявшему на взлетно-посадочной полосе «Ан-12».

…Света, как и обещала, приехала в воскресенье. Это было уже их третье свидание за год. Жена немного похудела, а во взгляде заметна невысказанная печаль. Привычные вопросы: как самочувствие, чем занимаешься, как здоровье? Он ее о том же спросил. Видно, она по-прежнему носит в себе ту трагедию: призналась, что плохо спит. Почему судьба, словно нарочно, свела их на пустынной ночной дороге с тем неизвестным парнем, которому жить бы и жить?

— Это месть Афгана, — глухо проронил Виктор и сам немного испугался своих слов.

— При чем здесь твой Афган, о чем ты говоришь?! — встрепенулась в тревоге жена.

— Я расскажу то, чего ты не знаешь. — Немного помолчал, раздумывая, стоит ли ворошить отнюдь не героическое прошлое, затем неторопливо закурил. Им никто не мешал, они были только вдвоем.

— Однажды в родовом кишлаке главаря банды мы устроили засаду. Была оперативная информация, что со дня на день он должен там появиться. Небольшая группа затаилась внутри дома, вторая, основная, — в соседнем, заброшенном. Двое суток просидели вместе с тишиной. Утром собирались уже уходить, как среди ночи вдруг услышали шаги. То был неуловимый Карим. Разумеется, не один, а со свитой, охраной. И семьей, как потом выяснилось. Жена и дети после скитаний по горам на зиму, видимо, возвращались в свой дом. В прибор ночного видения только силуэты видны, да и то на определенном расстоянии. В общем, детей мы заметили не сразу. По оговоренному плану первой открывала огонь моя группа, находившаяся внутри дома главаря банды. И только потом вступали в бой основные силы, сосредоточенные снаружи вокруг. Это была классическая ловушка, угодившему в нее шансов на спасение почти не оставалось. Противно скрипнув, почему-то открылась не центральная, а боковая дверь, у которой я находился. Мы посчитали ее, заваленную хламом, покосившуюся от старости, без ручки, нерабочей, а зря. Опасаясь, что основной вход мог быть заминирован, осторожный Карим решил войти в дом именно через ту потаенную дверь. Внезапно увидев перед собой его тучное тело, я инстинктивно нажал на спусковой крючок. Раздалась автоматная очередь, насмерть сразившая главаря. С криком «Падар!» (отец. — Авт.) к нему бросился мальчуган лет тринадцати, которого я поначалу принял за душмана. Просто мелькнула тень… Я не хотел и не должен был его убивать, но в той нервной суматохе, когда уши заложило от стрельбы, когда в воздухе запахло порохом и смертью, все перемешалось вокруг — ругань, свист пуль, а время будто остановилось, трудно было уже разобрать, где свои, а где чужие… К тому же про ребенка заранее ничего не было известно.

Погрузившись в воспоминания, Виктор не заметил, как искурил тлеющую сигарету до фильтра.

— У афганки, на глазах которой я убил мужа и сына, попросил прощение. Готов из-за сына был даже встать на колени. Что я еще мог сделать? Но услышал гневные проклятия в свой адрес. Даже не зная дари, нетрудно догадаться, что от имени Аллаха желала мне эта женщина. И вот теперь, спустя годы, похоже, начали сбываться ее черные предсказания. У нас нет детей, на нашей совести гибель парня. Это их бог — Аллах потребовал у нашего вернуть мой должок.

— Витя, что ты такое говоришь? — всплеснула руками жена. Услышанное для нее было полным откровением. Она не хотела верить ни единому его слову. — Признайся, зачем ты все это выдумал? Зачем терзаешь свою и мою душу?

— Все, что я тебе рассказал, правда.

— Даже если и так, то в чем твоя вина? Ты же сам сказал, что не хотел убивать ребенка. Так получилось. Случайно. На войне ведь всякое бывает. Это она во всем виновата, а не ты.

«Интересная мысль. Выходит, что можно безрассудно, безотчетно стрелять, убивать, резать в порыве справедливого гнева, мстя за павших друзей. И не важно, кто оказался в прицеле — моджахед, у которого руки по локоть в крови, или простой неграмотный дехканин, немощный старик или ребенок, — взведенное оружие должно выстрелить. Или выстрелят в тебя. Такова суровая правда и логика войны. Другого не дано?» — Виктор как раз считал, что есть иной, более справедливый и гуманный вариант поведения в боевой обстановке, не допускающий слепую вражду и ненависть, бессмысленные убийства, в особенности мирного населения. Иначе чем они, воины-интернационалисты, отличаются от обычных киллеров, выполняющих за деньги свою грязную работу? Но в действительности бывало всякое. Когда смерть в виде пули или мины прилетала к нашим из вроде бы мирного кишлака, в ответ «шурави» посылали свою, и, к примеру, реактивная система «Град» уже убивала всех подряд, никого не щадя. Так же по площадям наносила бомбоштурмовые удары и авиация, вместе с огневыми точками невольно поражавшая и дома афганцев. Колесников видел последствия таких налетов. Душа протестовала в такие минуты, пробуждая совесть, добро, сострадание, но холодный разум уравновешивал, по-своему объяснял ситуацию: иначе нельзя. Это издержки войны, смирись. Он соглашался, но внутренний голос плодил новые сомнения: как и кому определять масштаб этих издержек, если уж они неизбежны? И где та невидимая грань, которая отделяет бессмысленную жестокость войны от необходимой, оправданной?

— При чем здесь бог?! Ты же знаешь, почему у нас нет детей, — легким укором вывела из раздумий жена.

Их разговор неожиданно зашел в неприятное для обоих русло. И сейчас невольно каждый вспомнил о том, что давно хотел забыть.

Свету в десятом классе изнасиловал маньяк. Ему дали десять лет, а она, опозоренная и перенесшая настоящий стресс, вынуждена была лечь на операционный стол, чтобы прервать нежелательную беременность. Именно во время чистки и занесли ей врачи какую-то инфекцию, от которой она долго лечилась. Такое не могло пройти бесследно и не сказаться на здоровье.

Виктор об этом узнал уже после свадьбы. Света сама же и рассказала ему в истерическом припадке, случившемся с ней после второй внематочной беременности. Он тогда, как мог, успокоил жену, которую по-прежнему очень любил, нежно обнял за плечи.

— Не знаю, как тебе объяснить. Я много думал в том числе и здесь, о всем произошедшем с нами. Может, это, конечно, роковое стечение обстоятельств нелепая случайность, на которые не стоит даже обращать внимания. Но что-то подсказывает мне, что это послание, знак свыше за все прегрешения молодости Чувствую, что за Афган нести мне крест до конца дней своих. В колонии и вне ее.

Жена вечером уехала. На душе у обоих остался тяжелый осадок от встречи. Виктор пожалел о том что затеяли они этот нелепый разговор. Но он возник сам собой, против их желания. И так, видимо, будет еще не раз.

В Забайкальском военном округе капитан Колесников без какого-либо продвижения просидел на роте почти пять лет. Его боевой опыт оказался никому не нужным. «Воевал в Афгане? Молодец! Сколько денег скопил, на „Жигули“, небось, хватило? И что, „Шарпы“ и „Панасоники“ в военторге свободно продавались? А правда, что наши женщины передком, как стахановки, неплохо подрабатывали у своих и афганцев?» — вот обычный «джентльменский» набор вопросов. Хотя офицеров, как профессионалов военного дела, должно интересовать совсем другое. Например, тактика боевых действий подразделения в горах, способы получения разведданных, местные традиции. Когда он стал практиковать в роте попутные физические тренировки, неплановые марш-броски с полной выкладкой, а на стрельбище требовал экономить боеприпасы, которых никто не считал, на Колесникова стали глядеть как на чудака. «Витя, брось в воинушку играть, ты уже не в Афгане, зачем тебе с солдатами по полигону носиться? Для этого есть сержанты» — говорили ему с недоумением коллеги-ротные. Многие из них давно уже «забили болт» на службу и попросту отбывали номер. Пьянство считалось чуть ли не гусарской доблестью. Объявленная на самом верху борьба с ним в забайкальской глуши была быстро проиграна. Поняв, что ничего не изменит, мало-помалу втянулся было в эти почти ритуальные офицерские «пирушки» и Виктор. И если бы не жена, скорее всего, спился бы, как некоторые седые капитаны, давно потерявшие перспективу и интерес к службе.

Почти в таком же положении оказался и беспартийный Колесников. Одно время он хотел восстановиться в партии, так как считал, что его исключили несправедливо. Но с каждым годом, когда авторитет самой КПСС таял на глазах, когда становились известны новые скандальные подробности жизни генсеков и местных вождей, больше заботившихся о своем благе, чем о народе, прежнее желание пропало. Наоборот, он даже почувствовал некоторое удовлетворение от своего беспартийного статуса. Так что ничуть не сожалел о крушении «руководящей и направляющей силы». А вот неожиданный распад супердержавы, обладавшей колоссальной ядерной мощью, и ее Вооруженных Сил, которым верой и правдой служил, воспринял как личную трагедию. Такое было горькое ощущение, словно родной и очень близкий человек умер в семье. Стало ясно, что надо увольняться из армии, и уезжать из сурового Забайкалья домой, в ставшую суверенной Беларусь.

…В колонию пришло письмо от Сергея Окунева, переправленное женой. Он написал, что ездил в Москву на 50-летний юбилей дивизии.

«Собралось тридцать человек, в основном из Москвы и Подмосковья, из Питера, Самары и Воронежа подъехало несколько ребят. Встретил общих знакомых по Афгану, которые просили передать пламенный привет. Комдива нашего генерала Яковлева уже нет в живых: трагически погиб в автокатастрофе на Дальнем Востоке, где командовал армией. Слышал, что комбат Жуков полковника получил, преподавал в академии Фрунзе, на том его карьера и закончилась. На встречу почему-то не пришел. А вот бывший замначпо Бодаковский, которого ты, конечно же, помнишь, на 600-м „мерсе“ прикатил. Весь такой из себя важный, как барин в седьмом колене. Знаешь, чем на жизнь зарабатывает? Держит сеть казино в Москве. Когда накрылась медным тазиком партия, вовремя сориентировался. Одним из первых в дивизии публично отрекся от партбилета и звания коммуниста. И это не кто-нибудь, а начальник политотдела! Говорят, на всю уже распадающуюся Красную армию тогда прославился. После ГКЧП стал ярым демократом, Ельцина боготворил. За что, надо полагать, и получил в сорок пять генерала, а после увольнения в запас преференции в бизнесе. Ну да бог ему судья».

Колесников отвлекся на минуту от письма: надо же, как мир тесен. В этом смысле прав был старшина Хозяйкин, когда в своей каптерке под рюмку чая иногда философствовал: «Земной шарик, он, конечно, круглый, но очень напоминает подводную лодку. А мы все ее большой экипаж. И будь ты хоть на Дальнем, хоть на Ближнем Востоке — все равно в лодке находишься, только в разных ее отсеках. Так что давайте, ребята, как говорил кот Матроскин из мультфильма, жить дружно». А вот насчет дружбы вдоль и поперек ты, Михалыч, явно погорячился. Обниматься-брататься с такими скользкими типами, как незабвенный господин Бодаковский, нет ни малейшего желания. Не то что руку для приветствия подать, взглядом встретиться противно.

Колесников вдруг подумал, что, окажись он на той юбилейной встрече однополчан, точно не сдержался бы и под градусом хорошенько врезал бы Колобку по морде. И при всех объяснил бы за что. До отдельных индивидуумов, потерявших совесть и честь, только так и можно еще достучаться.

«Заходил на следующий день к Аушеву, в Комитет по делам воинов-интернационалистов: хорошо, что есть такой, объединяющий нас, „афганцев“, на просторах СНГ. Если и он, как СССР, распадется, можно ставить крест на боевом братстве без границ. Виктор продолжил читать письмо. — От ребят узнал, что Комитет совместно с российским МИД и МЧС готовит специальную экспедицию в Афганистан, где в конце прошлого года обнаружены захоронения останков наших солдат, находившихся в плену. А сколько их, живых, пребывает на чужбине? Все это и намерена выяснить комиссия».

«Эх, черт возьми, почему я даже незнаком с леген дарным Аушевым, героем Афгана, известным и уважаемым человеком?! — с недоумением мысленно воскликнул Колесников. — Служили ведь недалеко и почти в одно время. Он, внимательно выслушав, конечно же, понял бы мою ностальгию по Афгану и помог бы туда вернуться, хотя бы временно, тем более, что есть такая возможность». — Виктор, сам того не ожидая, как за спасительную соломинку ухватился за эту спорную мысль. Но через полминуты так же быстро и охладел к ней. Балбес, он совсем забыл, что приговорен к ограничению свободы и не волен без ведома начальства покидать колонию, не то что лететь с комиссией в Афганистан. А вообще-то хорошо, что хоть с опозданием, но вспомнила Россия о своих солдатах, мертвых и живых. А великий и могучий Советский Союз, выведя в феврале 1989-го войска, посчитал войну законченной. И политики сделали все, чтобы о ней, как о кошмарном сне, быстрее забыть. А она, словно в отместку, возьми да и отзовись громким эхом в кавказских горах…

— Колесников, к начальнику колонии! — эта команда дежурного быстро дошла до адресата.

«Что бы это значило? — с долей тревоги подумал Виктор. — Вроде бы в плохих делах замечен не был. Бригада план перевыполнила. Ладно, разберемся по ходу».

Говорят, по интерьеру кабинета можно многое узнать о его хозяине. Но, переступив через порог, Колесников с удивлением увидел голые, почти обшарпанные стены, единственным украшением которых был старинный портрет… Ленина. Из мебели — обычный двухтумбовый стол, таких, наверное, уже не выпускают, и четыре простеньких стула с решетчатой спинкой.

— Садитесь, Виктор Иванович… — проявил необычную вежливость с виду всегда суровый начальник колонии майор Карасев. — У меня тут ремонт, не обращайте внимания. Я вас вот по какому поводу вызвал. К нам поступило ходатайство Белорусского союза ветеранов войны в Афганистане, скрепленное подписью известного депутата, также воина-интернационалиста. Словом, они просят рассмотреть возможность вашего досрочного освобождения в связи с десятой годовщиной со дня вывода советских войск из Афганистана. Вы к тому же награждены боевым орденом, замечаний к вам нет, наоборот, более трудолюбивого и ответственного осужденного еще поискать нужно. Так что уже сегодня дадим ход документу…

— Не стоит этого делать, товарищ майор, — холодно отреагировал Колесников. — Я хочу отбыть до конца определенный судом срок.

Похоже, все, что угодно, но только не эти слова ожидал услышать майор Карасев.

— Я вас не понимаю, — только и смог выдавить из себя ошарашенный начальник колонии.

— Понимаете, приговор и так не слишком суров, а если я еще и выйду досрочно, это… это нечестно будет по отношению к матери погибшего по моей вине парня.

— Вы хорошо подумали? Может, еще измените свое решение?

— Нет. Я хочу искупить свой грех.

— Да, ну и дела… — покачав уже начинающей седеть головой, удивленно молвил начальник и велел расписаться в каких-то бумагах.

Колесников долго не мог уснуть в ту ночь. И не потому, что пространство комнаты наполнилось устойчивым храпом Леньки-валютчика и Лысого. Одолевали разные мысли. Нет, он ничуть не жалел, что отказался от досрочного освобождения. Это его принципиальное решение, пусть и непонятое, кажущееся странным, почти абсурдным. Но оно пришло не мимолетно, а созрело в мечущейся душе, по-прежнему не знавшей покоя. Где-то он читал, что душа, как и тело, может подолгу болеть, пока не подберешь необходимый курс лечения. Неожиданно для себя он подумал о Боге. Будучи от рождения крещеным, крестик никогда не носил. Верил в светлое будущее, коммунизм, партию. Но эти казавшиеся вечными идеалы, как и надежда на горбачевскую перестройку, поблекли и потеряли какую-либо ценность, подверглись такому же осмеянию, как и христианская православная вера после Октябрьской революции. Все возвращается на круги своя. Ничто не проходит бесследно и за грехи молодости вынуждена расплачиваться старость. Это аксиома жизни.

Никогда не думал бывший член КПСС капитан запаса Колесников, имевший в дипломе по научному атеизму отличную оценку, что на шестом десятке лет он примет веру в Бога как спасительное лекарство для души. И пусть он пока не знает ни одной молитвы, слабо разбирается в церковных канонах, путает имена святых и в храм пока не вхож, зато Бог для него уже не чужая безликая субстанция, растворившаяся в космическом пространстве, Всевышний рядом, внутри сознания, в мыслях и чувствах. А ведь и в Афгане он незримо четвертым членом экипажа находился в командирской БМП, иначе под Салангом та коварная мина, усиленная фугасом, разнесла бы их в клочья. А сколько раз, оказываясь от смерти на расстоянии вытянутой руки, интуитивно, наверное, каждый из них мысленно вспоминал Бога. И также быстро забывал о нем, как о своей минутной слабости, когда опасность для жизни миновала. Но эта человеческая неблагодарность великодушно прощалась Всевышним, не умевшим держать зла.

Когда Виктор вернулся домой, мать, увидев его на пороге, воскликнула, приложив натруженные крестьянские руки к груди: «Слава богу, сынок, живой!» Она не партию, не министра обороны, а именно его, Верховного Главнокомандующего человеческими судьбами, искренне благодарила. А вот ее матери не довелось дождаться мужа с Великой Отечественной войны. Как погиб его дед и где похоронен, Виктор, сколько ни пытался, так и не узнал. Дед стал одним из сотен тысяч неизвестных солдат, нашедших вечный приют в братской могиле без имени и фамилии…

Тогда, вернувшись с Афгана, он впервые за долгие годы побывал с мамой в церкви. И по ее совету помолился за свое телесное и духовное здравие, а также зажег свечу за упокой душ погибших боевых друзей. То был всего лишь мимолетный эпизод в насыщенной встречами и событиями жизни отпускника. Но он не забылся, не выветрился из памяти.

Та старая, уже покосившаяся деревянная церквушка в родной деревне доживает последние месяцы. Как пообещал прихожанам батюшка, скоро на ее месте начнут возводить новую, из кирпича: уже и добровольные пожертвования собирают. Виктор обязательно поможет деньгами, еще и руками на стройке подсобит — сразу же, как вернется из колонии. Он почти физически ощутил потребность в этом бескорыстном поступке. Тем более что речь идет о малой родине.

Красивое, знаковое название у его деревни — Богодаровка, то бишь Богом подаренная. Раньше Виктор как-то не задумывался над этим, а теперь понял: неспроста такое название, с какой-то легендой или былью наверняка связано. Надо бы, пока живы, расспросить стариков, покопаться в архивах — интересно ведь!

Очистить душу от скверны — вот что ему сейчас нужно. Как родник колодца или реки со временем затягивает тиной или грязью, так и внутренний мир человека обрастает греховными низменными страстями, нравственными пороками — завистью, злобой, ненавистью… Вера в Христа и есть тот специальный фильтр, который делает человека чище, лучше, духовно здоровее.

…Уснул он лишь под утро. До самого подъема Виктор снова с ротой тяжело поднимался в горы. В этот раз искали «духовские» склады с оружием. По узкой петляющей тропке Виктор ступал крайне осторожно: у него было тревожное, близкое к страху, предчувствие: сегодня он обязательно подорвется на мине: если не сейчас, так чуть позже, после очередного шага, который станет роковым. Он, словно кошка с мышкой, играл с судьбой вслепую. Афган по-прежнему цепко держал капитана Колесникова при себе, как важного свидетеля, еще не давшего ценные показания. Но и в тот раз Бог спас его: очнувшись от сна, он точно помнил, что не подорвался на мине.

Кошмарные сны, назойливо навещавшие все чаще, с годами отнюдь не растворились в тумане прошлого. Не выдержав их прессинга, Виктор однажды пришел на прием к психотерапевту. Тот прописал какие-то таблетки, порекомендовал прогулки в лесу, на свежем воздухе и настоятельно советовал съездить отдохнуть в санаторий с видом на море, что Колесников и сделал. В Крыму и впрямь он почувствовал себя здоровым. И лишь однажды, после того как они с женой поднялись на вершину сказочно красивой Ай-Петри, его до этого спокойный ночной сон бесцеремонно нарушил бессмысленный калейдоскоп пережитых впечатлений. Но к по-домашнему уютному Крыму, увы, они не имели никакого отношения. Это Виктор понял по фразам, в которых четко уловил кем-то произнесенные до боли знакомые ключевые слова: «шурави», «духи», «вертушки». Даже санаторий, на который он так надеялся, оказался бессильным помочь ему. А тут новый удар по нервам и психике — страшное происшествие со смертельным исходом на обратной дороге. Лучшей терапии не придумаешь…

И вот теперь, в колонии, Колесников, кажется, наконец-то нашел единственное лекарство от своей невидимой многолетней болезни, которой даже опытные врачи не могут поставить точный диагноз. «Это у вас нервное переутомление, обычная хандра — пройдет», — обычно так, успокаивая, квалифицировали медицинские светила его навязчивые, опустошающие душу и угнетающие сознание тяжелые афганские сны. Вера в Бога — вот его чудодейственный препарат, который ни в одной аптеке мира не продается: для его приобретения вообще не нужны деньги, блат. Только покаяние души.

Загадка — парадокс для любителей кроссвордов. Не убийца, не преступник, хотя руки в крови. Кто это? Командир мотострелковой роты Советской армии капитан Колесников. Конечно, он не один таков. И не по своей воле, а по приказу высшего командования оказался в чужой стране с оружием. Чтобы воевать, а не заводы, мосты, дороги строить, в чем по партийной указке пыталось поначалу убедить свой народ Советское телевидение. А у войны во все времена две родные сестры — боль и смерть. И если с последней Виктору посчастливилось разминуться, хотя не раз воочию видел ее, то первой стал братом. Как радиации чернобыльцы, так он нахватался этой медленно убивающей душу боли, человеческих страданий. Думал, с годами они исчезнут, но память и сознание зачем-то бережно хранят наряду с положительными эмоциями, чувствами и пережитые страхи, стыд, муки, сомнения. Обезглавленный труп моджахеда с кровоточащей, облепленной сонмищем зеленых мух шеей, неожиданно вернулся к нему из прошлого даже не во сне, а днем, когда Виктор разделывал на кухне мясо. Не он линчевал того «духа», а шедшие впереди разведчики. Но полузабытая картинка не стерлась в памяти, как и тот афганский подросток, расстрелянный им на пороге своего дома вместе с отцом, главарем банды. Как тени-призраки возвращаются порой к нему в ночной тиши голоса мертвых и живых однополчан. Хорошо, что хоть «воюет» Виктор молча, лишь слегка постанывая, не выкрикивая дурацких команд, иначе бессонница жене была бы обеспечена. Теперь он знает, что как незахороненный прах близкого человека зовет, напоминает о себе, так и непрощенный Богом грех безжалостно бередит оголенную душу. «Так что не к психотерапевту и невропатологу, а к батюшке на исповедь, в храм тебе, Виктор Иванович, надо идти, — с легкой иронией признался себе Колесников. — Пока не сделаешь этого, будешь приговорен к своей вине пожизненно, а не на два определенных судом года…» А еще он приговорен самой судьбой к Афганистану, куда, будь птицей, не соблюдая границ, с радостью упорхнул бы. Только не в нынешний, натовско-американский, где бал правит исключительно сила оружия, а не человеческих чувств, отношений, а в свой, середины 1980-х. Именно тот Афганистан, где он выполнял интернациональный долг, не спрашивая разрешения, как старый друг, приходит в гости во снах, в которых горе и радость, жизнь и смерть вперемешку. Колесников устал от них и хотел бы сам оказаться в гостях у своей боевой молодости, когда день шел за три, а их количество казалось безграничным. Но, наверное, сколько лет отмерено, столько и будет он носить в себе эту чистую, как родник, с примесью боли, горечи и печали, несбыточную мечту…

Большинство девушек и женщин, не встретивших свою вторую половину на необъятных просторах Советского Союза, отправлялись за семейным счастьем на афганскую войну, наивно веря в то, что оно их там ждет. И как же нестерпимо больно и горько было разочаровываться, воочию в увеличенном масштабе видя совсем другое: ужас, кровь, мучения, смерть. Лишь прошедшие через круги ада получали право на настоящую любовь. Она могла длиться вечность, годы, а то и вовсе считаные дни.

Большего романтика, чем Ира Кузнецова, во всем медучилище, наверное, не было. Поэтому никто из ребят не удивился, узнав, что девушка настойчиво обивает пороги военкомата. С единственной просьбой: направить ее после выпуска в Афганистан.

— Вы не имеете права мне отказать, — сердилась Ира, слыша уже из уст военкома знакомое предложение «еще раз хорошенько подумать». — Я взрослый, самостоятельный человек и хочу полученные в училище знания применить там, где они наиболее нужны.

— Правильно мыслите, — неожиданно согласился с ней военком. — Поэтому мой вам совет: езжайте в одну из сельских больниц. Там не хватает медсестер и каждому новому человеку очень рады.

Туда я всегда успею. А вот в Афган могу опоздать. Я вас, товарищ полковник, всегда по-доброму помнить буду, только оформите документы, пожалуйста.

Да что же это за девки такие напористые нынче?! — слегка завелся и военком. — По-доброму, говоришь, вспоминать будешь? А если, не дай бог, без глаз или без руки останешься: пуля ведь действительно дура, ей все равно кого ранить и убивать. Тебе, Ира, самое время не в строю в сапогах, а в невестах ходить, любовь с парнями крутить. А там, глядишь, дело к свадьбе повернет, сына или дочку родишь…

— Это тоже успеется. Так как насчет Афганистана?

А родители согласны? — после паузы уточнил военком. — Они, кстати, кто по профессии?

— Папа у меня военный, танкист, правда, уже на пенсии. А мама заведующая библиотекой. Но их мнение в данном случае не решающее.

— Значит, они «против»?

А вы были бы «за» на их месте? Уже хорошо, что они не закатывают в доме истерику, а относятся к моей возможной командировке сдержанно.

Когда у вас выпуск, в июле? Подойдите в начале августа: мы как раз будем комплектовать команду по заявке с области. Медсестры, думаю, понадобятся.

Услышав такое, Ира на радостях готова была расцеловать военкома. Она не шла, а просто летела к ближайшей автобусной остановке. Со стороны могло показаться, что девушка выиграла в лотерею миллион.

В отделе кадров штаба армии ей вначале предложили остаться в Кабуле, в госпитале, но в последний момент все переиграли.

— Поедете в Баграм. Там в агитотряде уже два месяца нет медсестры.

Где находится этот Баграм и что за странное такое подразделение агитотряд, Ира не знала, но решила не уточнять. По ходу сама разберется. На попутном транспорте еще с одной женщиной, вольнонаемной из Челябинска, добралась до Теплого Стана, откуда должна была идти автомобильная колонна. По иронии судьбы она направлялась домой, в Советский Союз, откуда сутки назад прилетела Ира военно-транспортным самолетом.

— Возьмете до Баграма? — спросили они у капитана, деловито прохаживавшегося вдоль выстраиваемых машин.

Прежде чем ответить, офицер строгим взглядом смерил с головы до ног симпатичных незнакомок и, прокашлявшись в кулак, в свою очередь игриво поинтересовался:

— А вы, сударыни, какую плацкарту предпочитаете: мягкую или жесткую? Выбор у меня невелик: могу предложить сиденье в кабине «КамАЗа» или открытое, обдуваемой ветром, место на броне. Второе, кстати, более безопасно для вашего бесценного здоровья.

Ира и ее попутчица с Урала Валентина в недоумении переглянулись. Уж не потешается ли над ними капитан, пряча наглую улыбку в пышные усы? В кабине, конечно же, женщине уютнее, комфортнее, нежели глотать едкую пыль сверху на бронетранспортере, являясь к тому же прекрасной мишенью для снайпера. О том, что куда коварнее другой невидимый враг — мины, они тогда еще не знали.

Капитан с женским желанием ехать в кабине «КамАЗа» спорить не стал и жестом указал на одну из машин.

В путь тронулись через час с лишним. Колонна лениво, как разомлевшая на солнцепеке змея, вытянувшись, поползла вперед, медленно оставляя позади шумный город.

Ира без устали крутила головой по сторонам: ей все было в диковинку, а потому чрезвычайно интересно в этом восточном средневековье. Сколько хватало зрения, вглядывалась в дорогу — неширокую, причудливо изворачивавшуюся, местами усеянную ямами и давно лишившуюся асфальта. На таких колдобинах груженая машина урчала натужнее, а ее водитель, долговязый солдатик Слава, манипулируя «баранкой», слегка нервничал.

И тут Ира увидела, как заплясали чуть впереди на пыльной обочине какие-то фонтанчики. С десяток, а может и больше их, одинакового размера и формы, запрыгали вокруг в каком-то хаотичном танце. «Музыку» они услышали вместе.

— Ё…й обстрел! — смачно выругался, напрочь забыв о пассажирках, водитель Слава. — И снова «духи» бьют нас в этой проклятой Аминовке.

Голос солдата заглушила автоматно-пулеметная дробь. Услышав ее, Ира и Валя испытали настоящий страх. А когда где-то рядом мощно ухнул еще и гранатомет, девчонки завизжали, наклонив головы вниз, к коленям. Казалось, что следующая прицельная очередь исполосует их беззащитный «КамАЗ».

По-разному в зависимости от личных качеств, срока службы в Афганистане, плотности огня ведут себя в боевой обстановке люди. Новички обычно теряются и в панике забывают даже о собственном оружии, в котором их спасение. Большинство тех, кто поопытнее, научились подавлять страх и справляться со своими чувствами и эмоциями. Когда смерть на твоих глазах устраивает экстремальный танец из сотен выпущенных пуль, навсегда забирая в свой круг все новые и новые жертвы, лишь слепому не страшно. Звонко треснуло стекло, и его осколки больно впились Ире в волосы и шею. В то же мгновение резко вскрикнул и замолк Слава. Подняв голову, Ира ужаснулась от увиденного: пуля попала водителю прямо в переносицу, навеки изуродовав красивое лицо молодого парня. Его уже мертвые руки по-прежнему сжимали «баранку» остановившегося грузовика.

Что делать в этой дикой, непонятной свистопляске двум безоружным молодым бабам, совершенно потерявшимся на войне уже в первый день, где искать то безопасное, пусть и не совсем уютное место, о котором полуигриво говорил усатый капитан? Кстати, где он сам, жив или, может, тоже убит, как этот несчастный Славик? Интуитивно Ира поняла, что дальше, полусогнувшись, сидеть в кабине бессмысленно, да и опасно. Кое-как нащупав нужную дверную ручку, они сумели выбраться наружу. Короткого взгляда назад оказалось достаточно, чтобы понять: из-за объятой поблизости пламенем машины, перегородившей дорогу, середина колонны остановилась, в то время как первые пять грузовиков успели вырваться из-под обстрела. Из двух сопровождавших их бронетранспортеров почему-то стрелял лишь один.

Ира и Валя, пригибаясь и пару раз упав, ничего не замечая вокруг и не чувствуя под собой ног, бежали к своим. С людьми, пусть и на открытом месте, не так страшно, как в неподвижном «КамАЗе» с убитым водителем.

— Сюда бегом, вашу мать! — кричал им кто-то сбоку из-за камня — валуна у дороги. Оно оказалось как нельзя кстати, это естественное укрытие. Обе вздохнули с облегчением, увидев знакомого капитана. Рядом с ним находился радист с рацией, просивший у какого-то «ноль первого» срочной помощи.

— Ну что, милые, перепугались? — Капитан, кажется, не из робкого десятка, если даже в такой критической обстановке попробовал изобразить на своем наполовину чумазом лице подобие улыбки. — У меня сегодня юбилей.

— День рождения, что ли? — переспросила Валентина.

— Нет. Обстрел, тридцатый по счету. За год службы.

— Вы так любите статистику?

— Нет, я женщин люблю, — нашелся капитан. — А без арифметики на войне нельзя. Количество проведенных колонн приходится документально фиксировать, вот и помню цифирь.

Незримый «ноль первый» все-таки услышал их и направил в помощь пару боевых вертолетов. Ира впервые видела, как окрашенные в камуфлированный цвет винтокрылые машины с крупными звездами на борту стремительно зашли в пике и, изрыгнув приличную порцию огня, выпустили ракеты. Несколько минут понадобилось для того, чтобы на дороге и в близлежащем кишлаке установилась тишина. Колонна, потеряв три машины и двух солдат, под прикрытием вертолетов тронулась дальше в свой неблизкий и опасный путь.

На Баграмском повороте у нашего блокпоста один из «КамАЗов» приостановился, чтобы расстаться с двумя очаровательными спутницами, невольно разделившими с водителями риск, тяготы и невзгоды военной службы на колесах.

— Девчонки, до встречи в Союзе! — громко выкрикнул на прощание капитан, ни имени, ни фамилии которого они даже не спросили.

Похоже, внезапное появление на перекрестке двух незнакомых девушек с чемоданами, явно не знавших, что им делать дальше, стало главным событием в буднично-рутинной жизни отдельной «точки». В дорожной пыли, хрустевшей даже на зубах, пропахшие дымовой гарью, в изрядно помятых кофточках и джинсах да еще босиком (надо же было додуматься надеть туфли на каблуке!), скованные страхом от пережитого, изрядно уставшие — такими предстали нежданные гостьи перед воинами советского блокпоста. Неужели их мучения закончились, и можно просто умыться, привести себя в порядок, малость отдохнуть от солнцепека в тени?

— Красавицы, какими судьбами к нам? — спросил вышедший навстречу прапорщик с автоматом на плече. И тут же скомандовал: — Магометов, что стоишь, как истукан, отнеси чемоданы.

Иру и Валю, после того как они смыли с себя дорожную «косметику», накормили рисовым супом и гречневой кашей с тушенкой, подробно за обедом расспросив о новостях и жизни в Союзе, кем и в какую часть прибыли.

Услышав, что одна из девчонок будет работать продавцом в их военторговском магазине при штабе дивизии, на витринах которого стоит немало дефицитного товара, дальновидный прапорщик «на всякий случай» пометил в блокноте ее имя и фамилию. Медсестра из агитотряда его не интересовала.

Под вечер на попутном бронетранспортере заботливый прапорщик отправил их в военный городок, находившийся в нескольких километрах от «точки».

В отделе кадров формально-сухо спросили, как добрались, посмотрели документы и велели прийти завтра.

— А пока обустраивайтесь в женском модуле. — С этими словами офицер вызвал посыльного солдата, и в его сопровождении Кузнецова направилась к своему новому месту жительства.

Показавшееся впереди на фоне величавых гор приземистое длинное здание, своими контурами напоминавшее колхозную ферму, оказалось гарнизонной женской обителью. Неприятно скрипнув, хлипкая деревянная дверь легко отворилась, открыв Ириному взору скромное убранство комнаты с двумя застеленными кроватями. Со стены напротив какой-то удивительно теплой улыбкой с журнальной цветной обложки встречал певец и композитор Юрий Антонов. «Вот и обрела ты, Ирка, крышу дома своего, как поется в популярной песне. На два ближайших года».

Заняв свободную койку у окна, Ира кое-как распихала извлеченную из чемодана одежду. Затем принялась за уборку комнаты, показавшейся ей, любящей чистоту и порядок, грязной.

— О, у нас никак домработница появилась, — эта грубая шутка, прозвучавшая с порога, Ире не понравилась. Оторвавшись от мытья пола, Кузнецова увидела перед собой упитанную тетку лет тридцати пяти.

— Новенькая? Ну, давай знакомиться. Я — Зоя, не Космодемьянская, конечно, а Пригожина, повариха из офицерской столовой.

— Кузнецова Ира, медсестра.

— А родом откуда?

— Из Ленинграда.

— О, из самой колыбели революции?!

— Из нее.

Уже вместе закончив уборку, сели пить чай с привезенными Ирой конфетами и печеньем.

— У нас это почти деликатес, — на правах старшей по возрасту и времени пребывания в Афгане пояснила Зоя. — Так что жизнь здесь несладкая. Одно хорошо: мужиков много, а нас, баб, мало. Спрос на женскую ласку и тело необычайно велик. И этим дефицитом нужно уметь пользоваться.

Дальше Пригожина поделилась своим секретом привораживания мужчин. Будучи незамужней, она извлекает пользу из своего свободного статуса. Как призналась, крутит любовь с тремя мужиками сразу и не считает это постыдным. Не сама же она в любовницы набивалась, к тому же никому не жена, чтобы верность хранить. На войне совсем другая шкала нравственных ценностей. То, что в Союзе считается аморальным, постыдным, здесь, в боевой обстановке, прощается и не подлежит осуждению.

Ира слушала старшую подругу, не перебивая, в чем-то даже восхищаясь ею, а где-то внутренне протестуя. Ей только не нравился этот грубоватый разговор об интиме, зачем-то затеянный Зоей, мало интересовали досужие сплетни о том, с кем спит комдив и что у начальника штаба новая пассия… Казалось, не было в гарнизоне офицера, о котором ничего бы не знала словоохотливая повариха. Из ее рассказов получалось, что все мужики, независимо от звания и должности, настоящие кобели, у которых только одно на уме: уложить женщину в койку. А добившись своего, они быстро забывают о красивых обещаниях вечной любви и по сторонам зыркают, как изголодавшиеся хищники, высматривают новую добычу. И эта гонка за удачей ради удовлетворения основного природного инстинкта у многих затягивается на десятилетия, а то и на целую жизнь.

Вдоволь наслушавшись Зойкиных советов, Ире, столько пережившей за этот суматошный день, показалось, что она проваливается в какую-то бездонную яму. Ее, смертельно уставшую, быстро сморил сон.

— Ты зачем, неверная, осквернила своим присутствием нашу землю? Кто звал тебя сюда?

Ира увидела перед собой пылавшее ненавистью, перекосившееся от злости, помеченное шрамом лицо главаря банды, которое налилось кровью, а острый, словно кинжал, взгляд пронзил ее до мозга костей.

— Если будешь молчать, мы, как барашка, зарежем и зажарим на огне твое сочное молодое мясо. Отвечай же!

Она едва успела уклониться от наповал разящего удара и, закричав в страхе, проснулась.

В комнате никого не было. За окном — непроглядная темень. Зоя, наверное, заночевала у одного из своих кавалеров. Свернувшись калачиком и натянув на себя простыню, гоня прочь дурное привидение, Ира вновь сомкнула веки. Но сон куда-то испарился.

А тут еще за стенкой послышался скрип кровати, продолжавшийся минут десять, затем ее слух уловил чьи-то приглушенные стоны, голоса — мужской и женский. Так вместе с соседями и не смогла уже уснуть, тем более что за окном уже светлело.

— Проходите, Ирина… э… э…

— Сергеевна.

Начальник политотдела дивизии, решивший лично побеседовать с новой медсестрой агитотряда, был сама любезность. Стройный, поджарый подполковник лет сорока чем-то напоминал Алена Делона, по которому сходили с ума не только французские поклонницы великого актерского таланта, но и советские женщины. Начпо, похоже, любил в дружеской, неторопливой беседе, по только ему одному известной психологической методике узнавать людей. А еще подполковник Сазонов получал, видимо, истинное удовольствие от инструктирования подчиненных — военных и гражданских.

— Вы не просто медсестра, а в какой-то мере еще и политический работник, так как служить будете на передовой невидимого фронта, — объясняя, напустил он высокопарного туману. — Ведь подчас вооруженные до зубов батальоны не могут добиться того, что способен сделать один агитационно-пропагандистский отряд. Я вам не буду сейчас рассказывать о его штатном расписании, специфике работы, сами скоро узнаете. Кстати, через десять минут ко мне на доклад прибудет командир агитотряда майор Михайленко. Посидите, внимательно послушайте, а потом я вас представлю командиру.

Вскоре в дверь постучали, и на пороге кабинета появился высокий, худощавый мужчина лет тридцати.

— Проходите, Анатолий Иванович, и давайте сразу к делу. Что у нас там с клубной машиной? — спросил начпо.

— Стуканул движок, товарищ подполковник. Я в техническую службу уже сделал заявку, но, боюсь, до нас очередь дойдет не скоро.

— Я позвоню, потороплю их. Что наш рафик Сулейман сообщает? Может, есть смысл агитотряду вновь поработать в кишлаках его уезда? Взять с собой побольше муки, риса, сахара, чтобы получилось солидно и красиво. Надо показать афганцам, что «шурави» не мелочатся, когда речь идет о помощи друзьям. Тем самым мы поддержим Сулеймана как представителя центральной власти, председателя местного комитета НДПА (Народно-демократической партии Афганистана. — Авт.). Нам крайне важно, чтобы за ним, а не за муллой, пошли люди. Ну и квалифицированное медицинское обслуживание населения провести само собой… Кстати, знакомьтесь: Ирина Сергеевна — новый медицинский и политический(!), — начпо сделал акцент на этом слове, устремив вверх указательный палец, — работник. Прошу любить и жаловать.

Ира, слегка смутившись, поднялась с места. Она ощутила на себе строгий мужской взгляд майора Михайленко.

Из кабинета они вышли вместе.

— Вам придется еще и частично за врача поработать. Нина Викторовна, наш штатный терапевт, на днях уезжает в отпуск, — «обрадовал» командир.

Это красивое место в горах для размещения основной сторожевой заставы выбрал лично и.о. командира полка подполковник Виктор Усольцев. Покружив немного на вертолете «Ми-8» вокруг долины, где со вчерашнего дня по-хозяйски обосновались мотострелки, он про себя отметил, что сверху ущелье напоминает подкову, затерявшуюся в отрогах величаво-сурового Гиндукуша. С высоты птичьего полета Усольцев наметанным взглядом и приметил эту удобную небольшую площадку почти на вершине скалы для расположения выносного поста, с легкой командирской руки на военной карте, в радиопозывных и солдатском обиходе получившего название «Утес».

Подполковник Усольцев, второй год толково, с минимальными потерями воевавший в Афганистане, две недели назад неожиданно для себя принял полк. При иных, не столь трагических обстоятельствах это можно было бы считать удачным повышением (пусть и временным) по службе, хорошей возможностью проверить себя в самостоятельной должности, если бы не роковая случайность, приведшая к гибели командира полка полковника Коваленко. На своем бронетранспортере командир приехал на встречу со старейшинами кишлака. Спрыгнул на землю, чтобы лично пожать руку каждому. В этот момент водитель начал разворачивать боевую машину. Едва съехал на обочину дороги, как тут же прогремел мощный взрыв. Заложенная преступной рукой мина, кроме добродушного украинца Коваленко, убила еще троих стариков-афганцев.

После таких трагедий невольно станешь суеверным педантом, свято, как мусульмане Коран, чтящим устав. Усольцев творчески подходил к этому, как сам любил повторять, кладезю военного искусства, боевого опыта и знаний, хотя и не считал устав универсальной книгой на все случаи жизни, тем более войны. В афганских горах свои неписаные законы, своя тактика боевых действий. Тут в самом деле побеждают по-суворовски, не числом, а умением. А удача сопутствует тому, кто по-лисьи хитер и за десять верст чует опасность, кто нестандартно мыслит, а в поступках всегда искуснее, смелее. Эту истину Виктор Усольцев усвоил с первых дней пребывания на афганской земле.

Когда ему, молодому начштаба мотострелкового полка 120-й Гвардейской Рогачевской дивизии, в управлении кадров военного округа предложили на время сменить благоприятный белорусский климат на сухой и жаркий, почти субтропический афганский, Виктор воспринял это без особого энтузиазма, более того, даже с некоторой обидой.

Почти на каждом совещании комдив ставил их полк в пример, пофамильно отмечая командира и начальника штаба за умелую организацию боевой подготовки, службы войск, поддержание уставного порядка в казармах. Генерал, будучи в хорошем настроении, был щедр на похвалу. В такие минуты он обычно переходил на товарищеское «ты», которое в офицерской среде ценилось куда больше, чем строго-официальное «вы».

— Молодец, Усольцев, не растерялся со своим штабом, когда в разгар учения сам командующий округом неожиданно вводную дал, — довольный, изрядно прокуренный генеральский басок равномерно заполнял пространство тактического класса, а стоявший в его центре подполковник Виктор Усольцев чувствовал себя несколько неловко.

«Когда начальство хвалит, жди неприятностей», — мимолетно вспомнилась ироничная поговорка училищного друга Славки Воробьева, уже будто бы командующего на Дальнем Востоке полком. Так оно в сущности и получилось.

Весной из округа поступило в дивизию указание: срочно подыскать достойного начальника штаба для откомандирования в 40-ю армию Туркво (так официально именовался ограниченный контингент советских войск в Афганистане). Выбор пал именно на Усольцева, несмотря на то что он уже собирал документы для поступления в Военную академию. Теперь получалось, что по чьей-то воле его планы резко меняются. Непредсказуемость — это, наверное, единственное, что не нравилось Виктору, военному в третьем поколении, в армии. Когда поступает приказ, особенно остро понимаешь, что не принадлежишь самому себе. За тебя решают, с кем, сколько и где — на жарком юге или холодном севере, в крупном городе или в таежном захолустье будешь служить. А по большому счету такие назначения определяют судьбу человека в погонах, да и его семьи тоже. Впрочем, жизнь строго по приказу этим и отличается от размеренной гражданской. Иначе был бы полный бардак, если бы каждый офицер по своему усмотрению выбирал место службы.

— Знаю, что в академию намылился! — услышал подполковник Усольцев, едва переступив порог кабинета комдива. — Придется повременить. В предписании четко сказано: отправить в Афганистан достойного, а не любого начальника штаба. Надеюсь, возражений нет?

У Усольцева они были, но, так сказать, для внутреннего пользования. Как-то не совсем справедливо получается: из кожи вон вместе с командиром лез, чтобы вывести полк в передовые, в буквальном смысле ночей недосыпал, семью урывками и в редкие выходные видел, а что в итоге? Вместо обещанной престижной академии на горизонте вдруг замаячил неизвестный и чужой Афганистан. Он, как подобает настоящему офицеру, конечно же, подчинится приказу и хоть на край света поедет. И не надо его, как смалодушничавшего начальника клуба из соседней части, ставить перед выбором: партийный билет на стол или служба в ограниченном контингенте. Естественно, служба, которой дед, понюхавший фронтового пороху, отец, а теперь и он, Усольцев-младший, жизни посвятили.

Так вместо ожидаемой и благополучной Москвы подполковник Усольцев в середине 1980-х оказался в жарком (в прямом и переносном смысле) Афганистане. И не где-нибудь в Кабуле, а в Панджшерском ущелье, имевшем печальную славу одного из самых опасных мест. Посаженный сюда мотострелковый полк призван был стать форпостом стабильности и той козырной картой, которая предрешит исход противостояния. Но когда это произойдет, в полку не знал никто, в том числе командир, точнее исполняющий обязанности подполковник Усольцев. Все его помыслы и действия были подчинены главному — скорейшей организации надежной системы охраны и обороны обживающихся на новом месте мотострелков. И отдельной высокогорной сторожевой заставе «Утес» в этой системе отводилась особая роль.

Сергей Сверкович, родившийся в живописном краю озер, лесов и рек — на Витебщине, никогда не думал, что благодаря армейской службе впервые в жизни окажется высоко в горах. И не на пограничной заставе где-то в Карпатах, а в чужой мусульманской стране, в которой он, что бы там ни трезвонила наша пропаганда об интернациональном долге, непрошеный гость-иностранец, почти ничего не знающий о здешних вековых традициях и обычаях. Он пришел сюда с оружием, а на Востоке принято переступать порог соседа с миром, открытой улыбкой и пожеланием долгих лет здравия хозяину. Так что в глазах простых афганцев белорус Сверкович и его товарищи выглядели оккупантами, для которых жизнь дехканина ничего не стоит. А замполит, как мулла молитву, твердил им, новобранцам, одно: «Вы здесь по приказу Родины защищаете ее южные рубежи и оказываете братскому афганскому народу интернациональную помощь в отстаивании завоеваний апрельской революции».

«Надо же, и тут без революции не обошлось, — удивлялся про себя Сергей. — Значит, у них свое 7 ноября и свой Ленин есть. Интересно было бы узнать подробнее и домой, в Боровую, написать».

Об упоминании о доме у Сергея защемило сердце. Как там мама, отец, сестра? Сейчас июнь, пора сенокоса да и в огороде работы по самые уши: только успевай с колорадским жуком и бурьяном бороться. Все-таки 30 соток земли — хорошей, плодородной, не то, что здесь, выжженной солнцем, обезвоженной, почти мертвой. Будь он на месте Аллаха, из уважения к рабскому трудолюбию афганцев, с утра до вечера гнущих спины на своих узеньких полукаменистых участочках, обязательно ниспослал бы им щедрый урожай вожделенной пшеницы и любимого риса.

Светка, сестрица ненаглядная, считай, невеста, шестнадцать лет недавно, уже без него справила. Сергей в это время как раз в «учебке» под Ашхабадом был, проходил курс молодого бойца с уклоном на горную подготовку. Да, пришлось изрядно попотеть: очень тяжко славянину по горам оленем прыгать. Но ничего, не умер ведь, хотя и похудел на десяток килограммов, что, как утверждает старшина, только на пользу организму.

Первая ночь на новом месте ничем не запомнилась. До темноты обустраивались, наспех, без особого аппетита перекусили тушенкой, попили чай с галетами. Сергей Сверкович не чувствовал ног, плохо слушавшихся и беззвучно просивших отдыха. Но для прапорщика Василенко это не аргумент.

— Взвод, строиться на… вечернюю поверку, — негромко подал он команду.

«Что за ерунда, какая к черту поверка?!» — возмутился кто-то в сумерках, кажется, узбек Джабаров, и тут же схлопотал наряд вне очереди за разговорчики.

— Товарищ прапорщик, лучше лишите его внеочередного увольнения в город, — сострил балагур Филя (а по уставу рядовой Филев).

Прапорщик Василенко пропустил мимо ушей это шуточное предложение.

Достав из вещмешка слегка помявшуюся книгу-блокнот, где в алфавитном порядке были записаны все двенадцать фамилий, прапорщик начал зачитывать их.

— Младший сержант Воробьев!

— Я.

— Рядовой Захарюта!

То, что Василенко классный старшина, в полку знали все. Положенное каждому довольствие — от формы до мыла — солдаты его роты исправно получали без каких-либо оговорок на войну. Но то, что он еще, оказывается, и уставник-зануда, каких, наверное, свет не видывал, стало ясно только сейчас. «Да, веселая житуха нам тут предстоит», — с грустью подумал в те минуты, наверное, не один Сергей Сверкович.

После поверки, которая будет отныне ежевечерней, старшина зачитал состав ночной дежурной смены из шести человек и обстоятельно проинструктировал ее. Оставшейся половине велено было отдыхать: бессонная ночь ждала их завтра.

Сергей удивился: как на редкость тихо и необычно вечером в горах! На темно-синем шатре кто-то неведомый небрежно рассыпал звездное ожерелье, состоящее из миллиардов искринок-светлячков. До них, казалось, рукой можно дотянуться. Вдруг что-то похожее на хвостатую комету оторвалось и прошило небосвод по короткой диагонали. Загадать желание на счастье Сергей не успел. Он невольно вспомнил, как на выпускной гуляли всем классом у озера. Сидели ночью у костра в обнимку с гитарой и девчонками. Увидев звездопад, загадывали желания, которые по народному поверью обязательно сбудутся. Но как ни старался тогда Сергей поймать мгновение и заручиться поддержкой Всевышнего в его любви к Наташе, ничего не получилось.

«Интересно, что делает сейчас Ната?» Он отправил ей уже три письма, но пока не получил ответа ни на одно. Да, почта в Афгане работает неважно. А может, причина задержки в другом? Об этом не хотелось думать. Рано ей еще замуж: год как школу закончила. Хотя не поймешь этих девчонок: сегодня они клянутся тебе в верной и долгой любви, а завтра говорят, что то была шутка, не принимай, мол, слова близко к сердцу. Забава у них такая, что ли?

Сергей, глядя на небо, про себя отметил: какое оно огромное, одно на всех. Где Афганистан и где его белорусская веска Боровая, в которой мать, отец или сестра, возможно, вот также в эти минуты обратили свой взор на звезды. И этот бескрайний простор их, разделенных тысячей километров, сейчас объединяет. Неправда, что небо здесь, как и страна, чужое. Нет, оно такое же, как и дома. С этой простой мыслью Сергей и уснул.

— Взвод, подъем! — это снится или в самом деле звучит команда, не может понять спросонья Сергей. Ему кажется, что он по-прежнему в полку и, только открыв глаза и увидев макушки гор, вспомнил и вчерашнее трудное восхождение, и ночлег под звездами.

Свежий воздух приятно бодрит отдохнувшее молодое тело. Теперь время трех частиц «ся»: умыться, побриться, по форме одеться. А потом, интересно, что по распорядку — физзарядка? Прапорщик Василенко, большой оригинал, запросто может и ее организовать. И точно, как в воду глядел Сергей. С голым торсом старшина делает комплекс физических упражнений и предлагает (уже хорошо, что не приказывает) вместе с ним получить заряд бодрости на весь день. «Подзарядиться» захотели не все: Филя со Степановым по-землячески проигнорировали предложение, а Воробей, как младший сержант, так опрометчиво поступить не мог.

На горном плато где-то 20 на 50 метров или чуть больше, нечто вроде дачных десяти соток, только не земли, а каменистой породы, да еще свыше 2000 метров над уровнем моря, к тому же после вчерашнего восхождения, не очень-то позанимаешься спортом. Это, кажется, понял и прапорщик Василенко, ограничившись легкой пятиминутной общефизической разминкой. Затем вместо пудовой гири он по-богатырски поднял с десяток раз над головой полукруглый камень.

И облив себя из фляги и насухо вытершись, залихватски предложил:

— А теперь, братцы, и перекусить самое время тем, что нам бог послал.

Это, пожалуй, лучшая из всех старшинских команд.

А бог послал все тот же стандартный набор сухого пайка в банках: тушенка, рисовая и гречневая каша, сгущенка, сахар, чай, пресное солдатское печенье, прозванное галетами (и кто только сей «деликатес» придумал?!). Лучше бы вместо них полагалась плитка шоколада. Правда, неизвестно, во что бы он в жару превратился.

Неожиданно запищала переносная радиостанция, их, пожалуй, главная ценность и единственное средство связи с внешним миром, то бишь с полком. Дежурный по части, как и велел Усольцев, запрашивал «Утес» утром, в полдень и вечером. Все ли на «точке» в порядке, нет ли больных, как обстановка. Василенко по всем этим пунктам подробно доложил. Теперь он, прапорщик, их командир полка и министр обороны в одном лице, как говорится, царь, бог и воинский начальник. А еще судачат, что это звание отнюдь не самое почитаемое в армии.

Солнце как-то слишком уж торопливо оседлало горы, и чем выше оно поднималось, тем становилось жарче. Куда только подевался приятно освежающий с утра бродяга-ветер. Незаметно вновь наступила оглушительная тишина, которую лишь изредка нарушала своим пением незнакомая горная птичка. А где-то внизу, в долине бурлила жизнь. Если в бинокль посмотреть, то можно было увидеть уменьшенные копии вечных тружеников «Уралов», силуэты грозных «Градов», пакеты которых были приподняты и всегда направлены в сторону гор, а от полевых кухонь струился едва заметный дымок.

— Ребята, гляньте, да мы здесь как на курорте! — воскликнул Сашка Поэт. Это не прозвище, а фамилия, причем с ударением на первом слоге, но ребята упорно называли его поэтом, хотя к стихам Саня был равнодушен и ничего в них не понимал. Его предки — немцы, осевшие в Поволжье. Отсюда и такая фамилия.

Ага, осталось только санаторную карту выписать и за минеральной водичкой к бювету вниз прогуляться, — поддержал разговор балагур Филя. — И получить…

— Пулю в лоб!

Тьфу, ты, Степанов, правдоруб наш деликатный. Вечно у тебя мысли какие-то черные. Я о сеансе лечебного массажа размечтался. Получить его от нежных ручек молоденькой девчонки-практикантки, это, братцы, вам не пива попить. Удовольствие на всю оставшуюся жизнь.

— Андрюха, а ты был хоть раз в санатории или от балды заливаешь? — поинтересовался Джамиль, кроме своего родного кишлака, ничего не видевший.

— Джамилюшка, дорогой, зачем обижаешь? — на восточный манер притворно обиделся Филя. — Плохой из тебя снайпер, коль глаз не наметан. Неужели не видишь, что я для курортных романов рожден. — Филю, тульского пижона, что называется, понесло. Он поймал кураж и юморил во всю. — Эх, други мои, послушайте лучше одну историю. На самом синем Черном море, в Коктебеле, куда меня нелегкая с друзьями занесла, в санатории, кажется, «Парус» оттянулись мы с ребятами по полной программе. А девчонки какие темпераментные по соседству в номере оказались — огонь! От одного взгляда на их стройные фигурки голова кружилась. С одной из них — Лидой из белорусского райцентра Лида я познакомился в баре, где мы пили классное виноградное вино «Лидия» — такое вот тройное совпадение — имени, названия города и напитка. А какой сумасшедший секс у нас с Лидой был под луной, да еще под шум морских волн, — это райское наслаждение никакими словами не описать, лучше на себе испытать.

— Испытатель хренов, тебе на пост пора, — из крымских в афганские горы вернул Андрея басок младшего сержанта Воробьева. — Хлеб-Соль уже заждался.

Так однажды ротный назвал рядового Бескоровайного, с тех пор и приклеилась к нему эта кликуха, на которую солдат откликался без всякой обиды.

— А что потом было? Вы расстались? — явно расстроенный Джабаров, как наивный ребенок, хотел услышать сказку до конца.

— Джамиль, мудрая твоя голова, сам прикинь, Андрюху призвали в армию холостяком, им он, наверное, и помрет. Значит, Лиде он сделал приятное и вежливо помахал ей ручкой.

— Не красиво, не по-мужски он поступил, — почему-то насупился Джамиль и замолчал.

Зная упрямый и какой-то слишком правильный характер узбека, который в порыве гнева, если его сильно доставали, или, видя явную несправедливость, запросто мог и кулаком обидчика угостить, с Джамилем Джабаровым обычно в такие минуты не спорили, а спешили согласиться.

Спустя сутки «духи» обнаружили сторожевую заставу и, не дожидаясь темноты, решили проверить ее на крепость. Автоматический огонь открыли ровно в полдень, специально приурочив его к начавшемуся обеду, чем немало разозлили «утесовцев». Пришлось им вместо ложек взяться за оружие. Сергей Сверкович как раз стоял на посту, когда пули, словно невидимая стайка воробьев, прошуршали где-то над головой. Парень не сразу, но заметил едва заметные в солнечных лучах три слабые вспышки на соседнем склоне. Сомнений не было: то огневые точки душманов. По ним и выпустил Сергей несколько длинных неприцельных очередей. То же самое сделали и остальные. Но пули вряд ли в кого-то попали, разве что случайно: дальность стрельбы была предельной. Получив отпор, «духи» притихли, наверное, поняв, что имеют дело с боеспособным подразделением.

Тут же на связь вышел командир полка.

— Что там у вас за война? — обеспокоенно поинтересовался он у прапорщика Василенко.

Тот попробовал было отшутиться: дескать, провели внеплановую пристрелку оружия. Но подполковник Усольцев не был расположен к юмору.

— У меня есть нехорошее предчувствие, что этой ночью «духи» вас основательно потревожат, может, даже попробуют выбить с занятой высоты. Поэтому и просьба, и приказ, Олег Леонидович (комполка иногда обращался по имени-отчеству к подчиненным в знак особого доверия и расположения), усильте бдительность, примите дополнительные меры и… берегите солдат. Если потребуется помощь, сразу же дайте знать. Поддержим огоньком. Желаю удачи!

Последние два слова — это уже как присказка у Усольцева. Ставит он подразделению задачу, инструктирует суточный наряд или отчитывает кого-то за допущенную халатность, в конце неизменно прозвучат эти два оптимистичных слова. И странное дело, в душе они отзываются эхом, оказывая почти магическое, успокаивающее воздействие на человека.

Василенко еще раз по-хозяйски обошел горное плато, на котором располагалась вверенная ему застава, уже, похоже, ставшая для «духов» костью в горле. Не нужно быть стратегом, чтобы понять: удобнее и безопаснее всего подбираться к полку со стороны солнца, но как раз это направление отчетливо просматривается и, разумеется, хорошо простреливается с вершины, которую они заблаговременно заняли. Так что спокойно им тут жить «духи» не дадут. «Но и мы покажем воинам ислама, на что способны „шурави“. Пусть только сунутся, мало им не покажется», — про себя оптимистично размышлял прапорщик Василенко, попутно прикидывая, где лучше расположить на ночь второй пулемет, а откуда удобнее вести огонь гранатометчику. И чем основательнее он вникал в нюансы возможного ночного боя, тем увереннее чувствовал себя. Более того, Василенко поймал себя на мысли, что он с азартом заядлого игрока в покер ждет начала партии, которая сулит немалый выигрыш.

Но ночь прошла на удивление тихо и спокойно.

Казалось бы, только радоваться нужно, но рядовой Филев выразил, кажется, общее настроение:

— Да, эти басурманы не простаки! В отличие от нас выспались, как хорьки. Жди теперь, когда им захочется повоевать.

Неделя промелькнула как один день. Ничем особенным она не запомнилась. Разве что отменным пловом, приготовленным Джамилем Джабаровым по случаю его дня рождения. Сергей в своей Беларуси сроду такого не ел. Вот что значит национальное блюдо, приправленное специями и душевными чувствами. Джамиль очень хотел угостить ребят еще и шашлыком, но из тушенки, как ни старайся, его не приготовишь. А где в чужих горах возьмешь барашка? Его бы с успехом заменил дикий козел, но того еще выследить нужно.

С разрешения прапорщика Василенко посидели вечерком у костра. Очень даже романтично получилось, да и разговор завязался сам собой. Каждый вспомнил о чем-то своем, дорогом. Затем от души анекдоты потравили. Сверковичу на миг показалось, что он не на войне, а где-то с друзьями в турпоходе. Но старшинский басок быстро вернул в суровую действительность:

— Пора, ребятки, к отбою готовиться.

После дневного солнцепека кажется, что нет ничего желаннее ночной прохлады. Она как рукой снимает накопившуюся усталость, отодвигает на второй план тревоги, печали и сомнения, чтобы в умиротворенном состоянии представить вас невесть откуда приходящему сну. А он на двух тысячах метров над уровнем моря особенно крепок и сладок, почти как в детстве.

Сергею не раз снилась мама, почему-то всегда молчаливо хлопотавшая на кухне, и еще Ната — улыбающаяся, куда-то стремительно бегущая. Ветер, будто играючи, развевал ее роскошные, цвета зрелой пшеницы, волосы. Он пытался окликнуть невесту, позвать к себе, чтобы нежно, как на проводах в армию, обнять и поцеловать, но ничего не получалось: Наташа не слышала его.

После того полуденного, явно проверочного обстрела их, как ни странно, больше никто ни разу не побеспокоил. Сколько не вглядывался в окрестности с помощью бинокля прапорщик Василенко, не то что подозрительных, вообще людей он не видел. То же самое докладывали при смене и часовые. Но эта почти курортная тишина отнюдь не радовала, а настораживала и даже угнетала. Интуиция, основанная на боевом опыте, подсказывала Олегу Леонидовичу, что эта идиллия обманчива. А коль так, значит, нужно быть готовым к самому неожиданному развитию событий.

Бытовое обустройство почти закончили. Вместо небесного шатра появилась наспех сооруженная крыша. Здорово помогли приданные дивизии вертолетчики. На «Ми-8» доставили они прямо на плато доски, шифер, цемент. Стало намного уютнее на «Утесе». Но безопасности никто, кроме самих ребят, гарантировать не мог.

— Товарищ прапорщик! Внизу слева вижу поднимающегося в нашем направлении одинокого человека! — доложил с первого наблюдательного поста рядовой Николай Захарюта. Старшина только начал бриться, когда пискнула рация. Думал, с полка идет вызов, а оказалось, от часового. На такой тревожный случай на «точке» был отработан вариант действий. Но прежде чем привести его в исполнение, отдав соответствующий приказ о готовности к бою, прапорщик решил воочию убедиться в том, что за одинокий человек средь бела дня идет к ним в гости. Может, кто-то из своих заплутал, мало ли что? Прильнув к биноклю, Василенко увидел худощавого моджахеда, одетого в простую одежду и отчаянно жестикулирующего руками. Оружия у него не было.

— Товарищ прапорщик, разрешите короткую очередь? — не раздумывая, спросил рядовой Захарюта и уже снял автомат с предохранителя. Похоже, он ничуть не сомневался в том, что сейчас именно такая команда последует.

— Отставить! В кого стрелять собираешься, в безоружного, мирного крестьянина? — недовольный скороспелым решением выговаривал подчиненному Василенко.

— Так хто ж його знае, мырный вин чы ни, — наверное, от волнения начал оправдываться на родном украинском языке рядовой Захарюта. — А якщо у нього граната в кармане?

«Ох, уж этот хохол, всегда выкрутится. А впрочем, может, он и прав. Береженого бог бережет», — подумав так, прапорщик решил подпустить незнакомца, но не ближе чем на тридцать безопасных метров.

В качестве переводчика пригодился Джамиль Джабаров. Он немного знал дари, к тому же узбекский язык не чужой афганцам, многие из которых малость понимали и по-русски. Поэтому из несколько сбивчивого рассказа гостя Василенко понял главное, что привело его, жителя высокогорного кишлака, сюда. Вчера вечером душманы вошли в аул и со всех собрали оброк — деньги, продукты на войну с «шурави». А у Обайдуллы, так звали неожиданного гостя, забрали еще и тринадцатилетнего сына. Сказали, будет у них разведчиком. Когда отец воспротивился и от имени Аллаха попросил оставить его и семью в покое, то тут же получил сильный удар кулаком в лицо. Объемный синяк под правым глазом наглядно подтверждал сказанное.

Чтобы убедиться, что его правильно поняли, Обайдулла достал из-за пазухи мятую фотографию темноволосого парнишки и, показав ее, с восточным акцентом и болью в голосе вымолвил короткое русское слово: «Сын».

«Если все рассказанное правда, то бедняге можно только посочувствовать, — подумал прапорщик Василенко. — Но это, увы, все, что они в состоянии сделать». Так и Джабарову велел перевести. На горем убитого дехканина жалко было смотреть. Немного помедлив, Олег Леонидович пригласил гостя на «точку», попить вместе чаю. Чувствовал: не по-людски поступил бы он, отправив афганца со своей бедой восвояси. Видимо, дехканин не рассчитывал на такой жест «неверных» и низко поклонился в знак благодарности.

В своем импровизированном кабинете, наспех обитом узкими досками из «градовских» ящиков, одновременно служившем и домом, русский прапорщик пил чай с афганским крестьянином.

— У меня тоже сын-подросток, живет в Киеве, слышали, может, есть такой город на Днепре? Недавно написал в письме, что готовится поступать в Суворовское военное училище, хочет стать офицером, — поделился личным Василенко. — Я только рад буду, если сбудется его мечта.

Беседуя, Олег Леонидович как бы между прочим поинтересовался нагрянувшей в кишлак бандой: что за люди, как вооружены, сколько их, в каком направлении ушли. Эта информация могла пригодиться. Обайдулла в подробностях рассказал все, что запомнил, а в конце разговора снова вернулся к своему горю.

— Командир, помоги вернуть мне сына. Для меня, кроме него и Аллаха, нет ничего дороже на свете. Я век за тебя молиться буду.

Прапорщик честно признался, что он бессилен помочь, разве что сообщит обо всем командиру полка. На том и расстались.

А спустя двое суток афганец снова появился. Принес он тревожные вести. Та банда вернулась и уже не одна. Недалеко от кишлака, в горах, они разбили лагерь и, похоже, готовятся к боевым действиям. Обайдулла издали видел навьюченных ишаков, наверное, пришел караван с оружием и боеприпасами. Где его сын, по-прежнему неизвестно.

Василенко решил отблагодарить афганца и велел младшему сержанту Воробьеву положить в вещмешок пару килограммов риса, сахара и соли. Как говорится, в хозяйстве пригодится. Зря, что ли, человек жизнью рисковал, ведь если в банде узнают, что ходил к «шурави», головы ему точно не сносить. Да, «духи» похитили его сына, и отец решил им отомстить, потому и оказался на заставе. И тем не менее, поступок Обайдуллы, обычного жителя кишлака, достоин уважения. Он не смирился со злом и, как может, противостоит ему.

Поблагодарив гостя за важные сведения и попросив в дальнейшем также информировать о всем происходящем в кишлаке, Василенко по рации передал полученную информацию в штаб полка, а оттуда, скорее всего, сообщат и в дивизию. Ее наверняка основательно проверят, выслав в указанный район подразделение разведчиков. А потом, выражаясь военным языком, начнется реализация разведданных в виде артиллерийского или авиационного удара, это уже как командование решит.

Через сутки с бандой было покончено. На «Утесе» услышали оглушительную канонаду, разразившуюся за соседней горой и длившуюся несколько часов. Видимо, от прямого попадания авиабомб взорвался «духовский» склад боеприпасов. Пара вертолетов «Ми-24» и самолетов «Су-27», отработав по полной программе, взяли курс на авиабазу Баграм.

Под вечер позвонил Усольцев.

— Василенко, я тебя к ордену хочу представить. Ты, надеюсь, не против?

— Так это, товарищ подполковник, меня-то за что?

— Благодаря твоим разведданным удалось сорвать вылазку душманов и уничтожить крупный склад с оружием. Комдив доволен и просил поощрить достойных. Кстати, тот афганец не объявлялся? Ты его при случае хоть продуктовым набором отблагодари. Такие люди на местах нам очень нужны.

Действительно, та информация оказалась сверхценной. Не часто удавалось на войне нанести столь точный и ощутимый удар по противнику, не потеряв при этом ни одного своего солдата.

Как сложилась судьба Обайдуллы и его сына, Василенко так и не узнал. Больше ни разу афганец не появился на заставе. Можно было предположить самое худшее, но верить в это не хотелось.

В конце сентября стало чуть прохладнее. В горах на «Утесе» это ощутили быстрее, чем в долине, в полку. Из последних событий запомнился, конечно, прилет «вертушки» (так на солдатском жаргоне называли боевые и транспортные вертолеты «Ми-24» и «Ми-8», «Ми-6». — Авт.). Вместе с дровами для печки-«буржуйки», кстати, в горном Афганистане, где мало деревьев, дрова в дефиците, их как ценный товар продают на базаре на вес за немалые деньги, к радости ребят, доставили мешок писем. По ним можно изучать географию Советского Союза. Из солнечного Узбекистана Джамилю Джабарову от многочисленной родни пришло больше всех, семь почтовых посланий. Младшему сержанту Воробьеву — три, два из родной уральской деревушки с потешным названием Петушки и одно от школьного друга, проходящего службу в Группе советских войск в Германии. Тоже заграница, но разве сравнить с Афганом? Саша Поэт довольствовался одним письмом из Казахстана, от мамы. Сергею Сверковичу наконец-то ответила Наташа. Как драгоценный дар держал он конверт со знакомым почерком и искал место, чтобы уединиться. Присев на камень за «камбузом» (так, на морской манер, с чьей-то легкой подачи называли ребята столовую, сооруженную по их собственному проекту из того, что под рукой было), жадно начал читать каждое слово.

«Привет, дорогой Сережа!

Извини, что задержалась с ответом. Долго не решалась сообщить тебе обо всем. Прости, если сможешь, но этой осенью я выхожу замуж. Уже и день свадьбы определен — 29 октября. — „День комсомола“, — машинально отметил про себя Сергей. — Ты его не знаешь, он из Минска, зовут Славой…»

Дальше читать Сергей не стал. Перед глазами строчки вдруг беспорядочно заплясали и уменьшились в размере, он отвел взгляд на чужие горы: на редкость мрачные и холодные показались они Сергею в те секунды. Сердце учащенно забилось, а к горлу подступил комок. От обиды впервые захотелось заплакать, как когда-то в детстве. Но эту, казалось бы, малость, здесь, на виду у всех, он позволить себе не мог.

— Что, братан, как в воду опущенный, сидишь? Письмо получил и не рад? — по-свойски хлопнул по плечу балагур Филя. — Или в Белоруссии бульба не уродила и ты переживаешь?

— Хуже…

— Неужели кто-то умер? — вмиг посерьезнев, участливо спросил Филев.

— Да. Умерла любовь. А теперь прошу тебя, Андрей, оставь меня в покое.

Присвистнув от услышанного, Филев так же незаметно удалился, как и появился.

Сверкович отрешенным, пустым взглядом окинул товарищей, читавших письма и весело подначивавших друг друга. Его как тот телевизор, будто отключили от сети — реальной жизни. Не зная, что делать, Сергей, сроду не куривший, попросил сигарету у дымившего неподалеку Бескоровайного. Тот, немало удивившись, достал из нагрудного кармана пачку «Примы».

Сделав длинную затяжку да еще с непривычки, Сергей закашлялся. Надежда на то, что сигарета как-то отвлечет от грустных мыслей, не оправдалась. От едкого дыма запершило в горле, и он выбросил окурок.

«Ната, как ты могла так подло поступить? — Сергей снова мысленно спрашивал теперь уже бывшую невесту. — Зачем тогда на проводах обещала ждать, скрепляя слова крепкими поцелуями и жаркими объятиями?» Дальше этого их отношения не заходили, хотя Сергей и предпринимал неоднократные попытки, но Наташа их всячески пресекала, неизменно повторяя: «После свадьбы я вся буду твоя».

— Давай тогда завтра поженимся, — помнится, в горячке выпалил он при луне, у озера. И полез целоваться.

— Такие дела в спешке не совершаются, — остудила девушка его пыл. — Мы должны ближе узнать друг друга, проверить свои чувства.

«Проверили…» — с горькой иронией вздохнул Сергей. Ему ничего не хотелось: ни есть, ни пить, ни говорить. Он, словно памятник, застыл на месте у валуна, потеряв всякое ощущение времени, пока голос младшего сержанта Воробьева не вернул к действительности:

— Сверкович, ты сегодня в ночь заступаешь на пост вместо Коваленко, ему что-то нездоровится.

Молча кивнул, про себя же подумал: «Это и к лучшему. Будет время все хорошенько обдумать». Он даже чуточку приободрился, заняв себя конкретным делом: стал приводить в порядок форму, ботинки. Знал, что старшина по старой привычке придирчиво осмотрит каждого, заступающего в наряд. Прапорщик был убежден, что часовой — лицо не только неприкосновенное, но и внешне безукоризненное.

Он имел законное право на дневной сон, но где тут уснешь? Забраться бы глубоко в ущелье, где тихо и темно, и то, наверное, не сомкнул бы глаз под впечатлением письма с Родины. Оказывается, не только радостными, но и горькими бывают весточки из дому.

Спустя час после того, как солнце село за соседнюю вершину, Сверкович вместе с Джабаровым, Захарютой, Илиеску, Степановым и Поэтом заступил, как всегда подчеркивал прапорщик Василенко, на охрану и оборону объекта. В этот раз Сергею достался северный выступ плато, находившийся сбоку и чуть в сторонке от других постов. Видимость с него ограничивала нависшая слева скала, зато за правую часть особо можно было не беспокоиться: там такая крутизна, что вряд ли кому взбредет в голову рисковать собой. Разве что опытный альпинист отважится преодолеть такое природное препятствие. Это и был третий пост, в ту ночь доверенный рядовому Сверковичу.

Где-то среди звонкой тиши дважды отозвался филин. Наверное, охотится на своих любимых грызунов. И война ему нипочем. Звезды, казавшиеся поначалу такими крупными, вдруг будто помельчали и светили не так ярко. Уже не обращая на них никакого внимания, Сергей вновь погрузился в воспоминания, в которых главным действующим лицом была, конечно же, его любимая Ната…

Вот они, взявшись за руки, неспешно идут по центральной улице деревни, а беспризорная малышня, спрятавшаяся за забором, словно соревнуясь друг с другом, громко, чтобы все слышали, кричит: «Тили-тили тесто, жених и невеста!» Он притворно сердится и для видимости пытается догнать убегающих сорванцов, но на душе все равно тепло от отзывающихся эхом двух заветных слов: жених и невеста. Про их дружбу уже судачили по углам бабки, которым без местных новостей скучно век доживать, а Наташа и Сергей на старушек ничуть не сердились. Им было попросту все равно кто, что и кому скажет. Главное, что они любили друг друга. Как тогда казалось, безгранично, на века.

… — Товарищ прапорщик, проснитесь, у нас ЧП. — Василенко спросонья не сразу сообразил, что от него хотят. Увидев перед собой взволнованного младшего сержанта Воробьева, понял: случилось что-то серьезное.

— Сверкович пропал!

Василенко это известие словно кипятком ошпарило. Полуодетый, почти бегом кинулся он на третий пост, в душе все еще надеясь обнаружить там своего солдата. Но осмотр места происшествия ничего не дал. Никаких следов, будто сквозь землю провалился человек, а с ним автомат Калашникова и два запасных рожка с патронами. Выматерившись, прапорщик дал команду всем построиться.

Известие о таинственном исчезновении Сверковича свалилось на ребят, как камнепад. Строй застыл в гробовом молчании. И только Филев, спустя несколько секунд, несмело подал голос:

— Товарищ прапорщик, я вот что знаю. Может, в этом причина… Вчера бульбаш, то есть Серега Сверкович, письмо плохое, кажется, от девушки получил. Переживал сильно.

— Так-так, продолжай, — заинтересовался прапорщик.

— Так я уже все сказал.

— Ты письмо это видел?

— Так точно.

Василенко терялся в догадках. Что могло произойти ночью? Допустим, под впечатлением письма Сверкович ушел из заставы. Куда? Может, в полк, наверняка там есть у него друзья. Так, по-любому получается, что надо немедленно докладывать о ЧП.

Полусонный подполковник Усольцев молча выслушал доклад Василенко. Затем, матюгнувшись, спросил о предпринятых мерах.

— Товарищ подполковник, у меня ограниченные возможности. Рассчитываю на помощь полка, — честно, без обиняков признался старшина.

— Хорошо, разведрота прочешет все вокруг. Но не уверен, что это даст результат. Какие есть предположения? Почему он ушел или его похитили «духи»? Что он за солдат, этот Сверкунов?

— Сверкович, — мягко поправил командира Василенко. — Он белорус. Солдат хороший, ни в чем плохом замечен не был. Говорят, парень письмо из дому накануне получил от невесты, которая разлюбила. А в таком возрасте да еще в нашей обстановке запросто мог не выдержать, сломаться. И уйти, куда глаза глядят. Но в полку, я уже через дежурного уточнил, он не появлялся. Значит, где-то в горах прячется. Хорошо, если живой.

— Ну и задачку ты мне подкинул. Как теперь в дивизию докладывать, я ведь на тебя недавно наградной отправил… Как обстановка в целом?

— На удивление, все тихо. После того сокрушительного удара «духи», думаю, не скоро очухаются.

— Ладно, не теряй бдительности. До связи.

Как и обещал Усольцев, разведрота по тревоге вышла в район расположения заставы. Для огневого прикрытия разведчиков и для воздушного поиска с рассветом штаб дивизии направил пару боевых вертолетов. Но истекали вторые сутки, а Сверковича ни живого, ни мертвого нигде не было. И лишь по каналам военной контрразведки спустя пару дней пришла в полк печальная весть: Сверкович у «духов». Тут же через агентурную сеть удалось выйти на главаря банды. После непродолжительных переговоров почти договорились об обмене нашего солдата на некоего Абдулло, захваченного в бою под Чарикаром. Вдобавок к этому моджахеды запросили доплату в виде десяти снаряженных автоматов. Наши согласились выполнить и это условие, лишь бы спасти жизнь рядового Сверковича. Но в последний момент по непонятной причине все сорвалось. Бесследно исчезла банда, а с нею и ее пленник. О дальнейшей его судьбе долго ничего не было известно.

…Какая-то невидимая сила вытолкнула Сергея из бездны тьмы вверх, на свет, после чего он с трудом открыл глаза. Сколько прошло времени, как он уснул: час, день или неделя? После провала в памяти он ничего не помнил, даже свою фамилию.

Вокруг суетились какие-то незнакомые бородатые люди с чалмами на головах, слышалась чужая речь. Все были вооружены.

Чья-то холодная шершавая ладонь прикоснулась к его щеке, и простуженным голосом кто-то пролепетал:

— «Шурави» живой.

Тут же к Сергею подошел высокий моджахед в полевой форме, наверное, командир. Что-то буркнул на своем, и к Сверковичу кинулись двое молодых афганцев. Подхватив его под руки, поставили на ноги. Он едва не упал: болела и кружилась голова, в висках молоточками стучала кровь. Сделав несколько шагов, Сергей живым трупом повис на поддерживающих его моджахедах. Кажется, этим он их очень расстроил. В их планы, видимо, не входило проводить здесь, в пещере, еще один день и ночь. Сергею сделали обезболивающий укол, и он вскоре уснул.

Дожидаться, пока он окрепнет, «бородачи» не стали. Как какой-то груз небрежно взвалили на осла, для строгости хлестнув животное плеткой, и двинулись в путь. До захода солнца они намеревались выйти к перевалу Саланг, к месту встречи с одноглазым Саидом. Он обещал дать за русского солдата хорошие деньги. К тому же Саид был родственником самого Ахмад Шаха, влиятельнейшего полевого командира, хозяина Панджшера. Испортить отношения с ними себе дороже.

Да, поначалу они хотели обменять этого хилого паренька на здоровяка Абдулло, нарвавшегося под Чарикаром на засаду «шурави». Но каким-то образом об этом узнал Саид и все отменил. Теперь жизнь этого русского в его руках: лишь бы только тот не помер в дороге. Поэтому впервые они просили Аллаха сохранить «неверному» жизнь. Ибо от этого во многом зависела и их судьба.

К вечеру, изрядно уставшие, моджахеды все-таки добрались до условленного места. Их уже ждали люди Саида. Сергей был в сознании, хотя пару раз в дороге отключался. Тогда его обливали холодной водой, давали нюхать нашатырь и таким образом приводили в чувство.

Наступившая ночь принесла целебный отдых. Его поместили в некое подобие барака, в котором было относительно чисто, тепло, а главное просторно. На мягком матрасе Сергей смог вытянуть затекшие без движения ноги, расслабить изнывавшее от боли тело. После непродолжительного сна яснее заработала голова. Что же случилось с ним, как он попал к душманам? Мучительно пытался все вспомнить и не мог. Правая рука машинально потянулась к нагрудному карману куртки, до того уже грязной, что из песчаного цвета превратилась в темно-серую, и пальцы нащупали листок бумаги. Достав его, парень прочитал: «Здравствуй, дорогой Сережа!» То было письмо Наты. Так к нему частично вернулась память.

Но от этого не стало легче. Нескладные, путаные мысли роились в голове, из лоскутков которых не удавалось составить цельную картину. Но то, что из отдаленных уголков постепенно всплывали отдельные разрозненные эпизоды и знакомые лица, уже обнадеживало. А вернула его к прошлому Ната, которую он по-прежнему любил.

Спустя несколько дней Сверковичу стало намного лучше. Молодой организм настойчиво возвращал утраченные силы, получая хорошую калорийную пищу, лекарственные препараты. Приставленный к нему доктор оказался неплохо экипирован: каких только импортных таблеток в красивой упаковке не было в его медицинской сумке. Сергей мог уже самостоятельно ходить. Правда, каждый его шаг строго контролировался.

«Что они от меня хотят? Выведать военные секреты о вооружении, составе полка? Так я им все и расскажу. Лучше погибнуть, чем предать своих» — так решил он про себя.

Когда Сергея повели в отдельный, из камня выложенный дом, он понял, что идет на встречу с главарем банды, судя по количеству охранников, достаточно крупной. Увидев слегка сутулого одноглазого человека со шрамом на уже увядающем лице (явно след осколочного или пулевого ранения), он приготовился услышать смертельный приговор себе. Не предвещал ничего хорошего и колючий, холодный взгляд главаря. К удивлению Сергея, он немного говорил по-русски. Налив чаю, Саид передал ему чашку, изобразив на некрасивом лице подобие улыбки.

— Ты давно в Афганистане? — миролюбиво спросил хозяин дома. Это был отнюдь не праздный вопрос. Ответ на него давал пищу для размышлений. Если солдат, к примеру, год здесь, то наверняка успел повоевать, получить боевой опыт. Если пару месяцев, то цена ему другая.

— С весны, — уклончиво ответил Сверкович.

— Кто твои папа, мама?

— Простые люди, крестьяне.

— Дехкане, значит? — уточнил одноглазый. — Это хорошо. Работать на земле любишь? Что умеешь делать?

«Странный какой-то разговор получается, на допрос не похожий, — подумал Сергей. — Про военные секреты вообще не спрашивает. Наверное, усыпляет бдительность. Опытный психолог. Но и я не последний дурак, чтобы выболтать все, что знаю».

В конце чаепития одноглазый сказал самое главное:

— По воле Аллаха мы сохраним тебе жизнь, дадим много денег. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Харошую ханум найдем. Свадьбу сыграем, дети пайдут. Чем плоха такая жизнь? Согласись, это все же лучше, чем безвестная смерть. Падумай, мы не таропим с атветом.

Сухо щелкнул замок за спиной, лишний раз напомнив Сергею о его статусе — не гостя, а пленника. С восстановлением памяти возвращался страх. Он червем заползал в потаенные уголки души и сознания и исподволь подтачивал эти незримые крепости.

Неужели пришел конец всему и он больше никогда не увидит солнце, небо, маму, отца, Нату, друзей? А ведь он только начал жить, любить в свои девятнадцать… Какая дикая несправедливость, от которой не плакать, волком выть хочется. Ну почему именно он попал в лапы «духов», неужели он самый никудышный солдат в полку, которого вот так просто можно выкрасть с поста вместе с оружием? Да, в ту роковую ночь он много думал о Нате, представлял, как она, нарядная и божественно красивая в белом платье невесты под свадебные крики «горько!» целует незнакомого парня, который нагло занял его законное место жениха. Наверное, тогда он надолго увяз в воспоминаниях и грезах и не заметил смертельной опасности, притаившейся за выступом скалы.

Сверкович, обдумывая свое незавидное положение, не мог знать, что сам Ахмад Шах приказал не убивать русского солдата, а сделать из него рекламно-показного воина ислама. Чтобы потом иностранные телевизионщики смогли снять и распространить на Западе пропагандистский фильм о том, как воины Аллаха и мусульманские идеалы побеждают ненавистных оккупантов — «шурави».

— Ты должен принять ислам, в нем твое единственное спасение, — сказал, как отрезал, одноглазый во время второй встречи.

Сергей отрицательно покачал головой.

— Что ж, тогда ты умрешь как последний шакал. А пока посмотри, как это будет. — Щелкнув пальцами, он велел ввести еще одного пленника. Им оказался невысокий запуганный парень в форме солдата афганской армии.

То, что затем произошло на глазах у Сергея, повергло его в шок. Он никак не ожидал такой средневековой жестокости, проявленной одноглазым к своему соотечественнику, мусульманину. Резко вынув из-за пояса длинный нож, Саид на мгновение приставил его к кадыку несчастного и, не раздумывая, полоснул острым лезвием по горлу. Фонтан теплой чужой крови забрызгал лицо и одежду Сверковича. Через несколько секунд бившаяся в сильных конвульсиях жертва была обезглавлена. От страшной картины Сергея стошнило, у него кругом пошла голова, а под ногами, вдруг потерявшими равновесие, будто исчез пол.

Его начали методично пичкать наркотиками, чтобы окончательно сломить волю. Сергей потерял ощущение реальности, плохо ориентировался во времени. Бывало, день, проведенный в темной комнате, ошибочно воспринимал за ночь и наоборот. У него вновь от принятых доз плохо стало с памятью и, как у больного старика, начали трястись руки. Глянув как-то в зеркало, он ужаснулся, едва узнав себя — с темными кругами-пятнами под глазами, заросший, исхудавший. «Еще немного, и они сделают из меня труп», — обреченно подумал Сергей. Когда начиналась наркотическая ломка, он готов был покончить с собой, чтобы не мучиться. Но как это сделать, когда руки связаны и нет никакой, даже малейшей, надежды выбраться из западни? Здесь, в горах, в душманском логове никакой спецназ его не найдет. Да и вряд ли кто-нибудь ищет: столько времени прошло. От бессилия и безысходности он начал терять самоконтроль, мысли о неминуемой смерти становились все навязчивее. Но вместе с тем, он хотел жить. Это выстраданное право ему готовы были предоставить в любой момент — в обмен на принятие мусульманства. И Сергей, устав от побоев и издевательств, доведенный до отчаяния и психически сломленный, однажды из последних сил прохрипел в лицо одноглазому: «Я на все согласен».

Ему сразу же перестали колоть наркотики, стали хорошо кормить. Освободили руки, он мог передвигаться в пределах душманского лагеря, правда, в сопровождении двух вооруженных телохранителей. Не зная местности, физически не окрепший, если бы и захотел, он все равно далеко не убежал бы. А вот в одно мгновение покончить с жизнью запросто мог. Стоило только, проходя недалеко от края горного ущелья, сделать три резких шага в сторону… Но именно смелости на эти три шага и не хватало. Спустя неделю «духи» взяли Сверковича на задание, чтобы проверить будущего воина ислама в настоящем бою, или, попросту говоря, повязать кровью.

…Они вышли под вечер, чтобы под покровом темноты максимально приблизиться к узкой горловине стратегической дороги Хайратон — Кабул южнее Саланга. Подпираемая с одной стороны скалистыми горами, а с другой долиной, асфальтированная лента, петляя змейкой, под острым углом спускалась вниз. И чем дальше было от перевала, тем чаще попадались лежащие на обочине, сожженные остовы «КамАЗов», «ЗИЛов», «Уралов», «Татр». Это были своего рода памятники мужеству и героизму советских и афганских водителей, с риском для жизни перевозивших по всей стране военные и мирные грузы. Сколько их, на дорогах Афгана, сложило головы, наверное, и Всевышнему неведомо. Редкий рейс проходил без обстрела колонны и серьезных потерь. В октябре — ноябре в преддверии зимы, когда интенсивность боевых действий заметно снижалась, участились случаи дерзких нападений и грабежей на дороге. Десятки мелких и средних банд, поделив сферы влияния и вконец обнаглев, нападали на небольшие колонны даже средь бела дня. И почти всегда им было чем поживиться.

Вот и в этот раз, особо не таясь, одноглазый лично вывел два десятка своих вооруженных головорезов на трассу. По их сведениям, примерно через час у места засады должна была появиться колонна советских бензовозов. Сопровождал ее только один бронетранспортер (второй, как сообщили по рации свои люди, сломался еще на той стороне перевала). Предвкушая легкую добычу, одноглазый Саид грамотно расставил своих боевиков. Наиболее опытному гранатометчику он приказал подбить бронетранспортер, двум другим — поджечь первую и последнюю машины, чтобы образовался затор. Затем уже вступали в бой остальные, которым точным пулеметно-автоматным огнем предстояло завершить дело. В этом плане небольшая роль отводилась и «духовскому» новобранцу Сергею Сверковичу. Ему выдали трофейную снайперскую винтовку Драгунова с пятью патронами и приказали убить хотя бы одного русского. За это пообещали солидную денежную премию.

Отправляясь на задание, Сергей про себя решил, что если и придется стрелять по живой цели, то постарается промахнуться. «Духи», конечно, не случайно выдали ему снайперскую винтовку, но и с ней ведь немудрено промазать, особенно новичку. А прикрепленный надзиратель по имени Исмаил пусть докажет, что он, Сверкович, в бою сачковал.

Из вечерних сумерек со стороны Саланга ветер донес ровный гул машин. Максимум через десять минут колонна будет здесь, в узкой горловине дороги, не случайно прозванной «чертовым местом».

Когда Сверковича слегка ослепил свет фар советского бензовоза, он физически ощутил, как колотится сердце, явно сбившееся с ритма. Велик был соблазн предупредить своих преждевременным выстрелом в никуда. Но что-то сдерживало от такого резкого шага. Под этим «что-то» скрывалась боязнь за собственную жизнь, которая висела на волоске. Почувствовав испарину на лбу и ладонях, чтобы хоть немного успокоиться, Сергей нервно покусывал губы. Он колебался, не зная, как поступить. Не зря говорят, что самое трудное испытание — принять правильное решение, от которого зависит твоя судьба.

Ухнувший рядом выстрел из гранатомета мгновенно превратил цистерну на колесах в большой пылающий факел. Теперь ему уже ничего не оставалось, как имитировать участие в нападении на советскую колонну.

В ночной оптический прицел винтовки на серо-зеленом фоне подсветки рядовой Сверкович увидел силуэт водителя, метавшегося возле горящего бензовоза. Трудно было понять его хаотичные, скованные страхом, действия: судя по всему, парень впервые попал в такой переплет и попросту растерялся. Уложить его, как заядлому охотнику куропатку, ничего не стоило.

Что-то кричал на своем языке Исмаил. По жестам Сергей понял: он велел стрелять. И Сверкович, не целясь, нажал на спусковой крючок.

Спланированный расстрел колонны тем временем продолжался. Этому никак не мог воспрепятствовать единственный бронетранспортер, гулко огрызнувшийся парой коротких очередей и неизвестно почему надолго умолкший. Может, перекосило пулеметную ленту, что нередко случалось, или же патроны закончились, а взять их дополнительный запас экипаж не удосужился, понадеявшись на пресловутое славянское «авось». Теперь такая беспечность может стоить не одной жизни.

Душманам удалось поджечь еще три бензовоза, пламя которых хорошо осветило дорогу. Вскоре они взорвались. Между выстрелами слышны были русские матерные крики: кого-то, видимо, ранило, а кто-то таким образом преодолевал страх. Если вам скажут, что под обстрелом не страшно, не верьте таким «смельчакам»: они и близко там не были.

С соседнего поста, услышав канонаду боя и увидев зарево, уже отправили на выручку погибающей колонне несколько танков. Тягаться с ними в планы банды Саида не входило, и главарь подал условный сигнал зеленой ракетой к отступлению. Сверкович оглянулся и увидел наставленный на него автомат Исмаила. Всем своим видом он говорил: «Не балуй, парень, от меня только мертвым уйдешь».

«Духи» вернулись на базу, никого не потеряв. А передовой группе, подобравшейся к самой дороге, удалось даже захватить в качестве живого трофея тяжелораненого солдата-водителя.

Резкий удар кулаком в лицо — такую премию «выписал» Сверковичу одноглазый Саид, когда обнаружил четыре неизрасходованных патрона. Его заместитель угрюмый Анвар смачно добавил от себя. Из разбитого носа хлынула кровь. Но Сергей понял, что это только начало экзекуции. «Сегодня они меня, не прошедшего проверку боем, точно прикончат, — тревожно стучала в висках одна и та же мысль. Не понимая, о чем говорят „духи“, он уже готовился отправиться на тот свет. — Лишь бы не пытали. А одного выстрела в голову или сердце вполне достаточно, чтобы не стало на земле „бульбаша“ Сереги Сверковича, в общем-то, неплохого парня, хотя и далеко не героя».

На плохом русском ему объяснили: даем тебе последний шанс спастись и встать на путь истинный. Решай, кому предназначена пуля Аллаха: тебе или этому недобитому русскому солдату. Захваченного в плен водителя, уже почти не подававшего признаков жизни, не было никакого смысла тащить на себе по горам, в лагерь. Потеряв слишком много крови, он, так и не придя в сознание, в любую минуту мог умереть. Поэтому у Саида родилась иезуитская мысль: заставить Сверковича прикончить своего соотечественника, навсегда повязав его кровью.

Сергею вновь дали «снайперку», только уже с одним патроном. Подвели к приставленному к скале полуживому водителю, стонавшему от боли. Если бы тот мог говорить, наверняка, попросил бы смерти, чтобы не мучаться. Когда минуты сочтены, уже неважно, сколько остается жить: час, два или день. Сергею даже показалось, что парень прошептал ему: «Стреляй».

В ожидании развязки моджахеды, еще не отошедшие от боя, что-то горячо обсуждали, полукругом обступив своих жертв — двух русских, над которыми нависла смертельная угроза. Один из них, чтобы спасти свою шкуру, должен убить другого, который, правда, по-любому обречен.

«Для них, бородатых палачей, очередная казнь — это всего лишь развлекательное шоу, которое быстро забудется, а мне с этим потом жить. Смогу ли? Ведь во все времена считалось большим грехом — лишить жизни человека. Но почему тогда бог афганцев Аллах не накажет их за братоубийство, ведь у того же Саида руки по локоть в крови, в том числе и мусульманской?.. А может, все эти легенды о боге выдумка, плод чьей-то фантазии? Ведь еще древние люди, не зная, как объяснить грозу, землетрясение или иное природное явление, сочиняли разные мифы о злых силах и духах». Сергей лихорадочно обдумывал свое незавидное положение, отгоняя прочь саму мысль об убийстве парня. Он даже не знает, как его зовут, откуда родом. А вдруг земляк, белорус? А может, он уже умер? Вроде не слышно стонов? Так было бы лучше всего. Нет, тяжело, но дышит. А бородачи уже толкают в спину стволом Калашникова: давай, чего медлишь. Плохо, что у него всего один патрон. Был бы рожок от автомата, он мгновенно разрядил бы его в эту озверевшую толпу, забрав с собой на тот свет не одного душмана.

Из полумрака вынырнул главарь Саид с перекошенным от злости лицом. В руках у него был длинный нож, тот самый, которым он на глазах у Сергея обезглавил солдата-афганца. Приставив его к горлу Сверковича, как змея, прошипел: «Считаю до трех. Не выстрелишь — зарэжу!»

Что произошло потом, он плохо помнит. Последние ощущения, отложившиеся в памяти: чужие пальцы до боли сжимают кисть правой руки, державшей винтовку, и помогают нащупать и нажать спусковой крючок.

— Поздравляю, тэпэр ты настоящий моджахед. Как придем на базу, обязательно отметим это событие, — будто сквозь сон услышал обескураженный Сергей, только сейчас осознавший весь ужас произошедшего. Теперь ему точно нет дороги назад. Из без вести пропавшего солдата он превратился в преступника.

В горах раньше обычного выпал снег, значительно осложнивший жизнь моджахедам. Теперь им приходилось экономить запасы продовольствия, гранаты и патроны. Их доставка затруднена, так как закрылись до весны перевалы и многие караванные пути. Зимой в горах, когда свирепствуют морозы и снежные бури, не усидишь, поэтому на собрании боевиков Саид объявил, что скоро они спустятся в долину, в кишлаки, где всего будет достаточно — продуктов, тепла, в том числе и женского. Там они как следует отдохнут, поправят здоровье, залечат раны. Чтобы весной с новыми силами продолжить джихад (священную войну против «неверных», гарантирующую доступ в рай. — Авт.).

За недели, проведенные в отряде, Сергей постепенно привык к новому для себя образу жизни. На рассвете, когда моджахеды совершали утреннюю молитву — намаз, он разводил костер и приступал к приготовлению пищи. В этом ему помогали самые молодые «духи» таджик Рахмон и афганец Ситдик. С ними он уже мог немного разговаривать на дари. С ровесниками, пусть и другой веры, всегда проще найти общий язык. Что же касается рецептов восточной кухни, то освоить их оказалось не так уж и сложно.

Держать русского в тылу, при кухне моджахедам, видимо, было выгодней и спокойней. Незамеченным покинуть лагерь почти невозможно. Впрочем, Сергей уже и не предпринимал таких попыток. Он понимал, что далеко по заснеженным горам не уйдет, тем более что своих поблизости нет.

От слова «свои» его слегка покоробило. Вся загвоздка в том, что он уже наполовину чужой. И, наверное, прав Саид, утверждающий, что назад ему теперь дороги нет. По законам военного времени, за убийство, пусть даже исполненное под принуждением, его ждет трибунал.

Странно, но все реже вспоминались ребята с «Утеса», Боровая, мама с отцом — они остались в каком-то другом, недосягаемом мире, словно на другой планете. Где-то там и Наташа, которая уже не снилась, как раньше, по ночам. Выйдя замуж, она словно умерла для него.

В простой афганской одежде, с бородкой Сергея уже не сразу и отличишь от моджахедов. Правда, выдавали славянские черты лица и еще что-то едва уловимое в походке, улыбке, жестикуляции. Да, еще, может быть, грусть в глазах, независимо от того, улыбались они или тосковали.

Когда спустились с гор, в кишлак, в бытовом плане стало намного легче и комфортнее. Сергея вместе с Рахмоном и Ситдиком поселили в просторном доме местного мельника. Так что под рукой всегда была мука, из которой выпекали горы вкусных лепешек, хлеб-лаваш на весь отряд. Правда, он наполовину уменьшился: Саид отпустил многих на зимние каникулы, к своим семьям. Но по первому зову те обязаны были собраться здесь же. Невозвращение приравнивалось к предательству, за которое карали смертью. Именно такое наказание в прошлом году понесли молодые моджахеды Ильяс и Анвар, решившие после зимнего отдыха зачехлить ружья и заняться торговлей. Через неделю их только открывшийся магазинчик был сожжен, а изрешеченные пулями трупы парней нашли на базарной свалке. То была жестокая месть тех, с кем они еще недавно воевали против русских.

Иногда месить тесто и выпекать хлеб им помогала жена мельника Оливия с дочкой Лейлой. На вид ей было лет тринадцать. Но в этом подростке уже угадывались черты будущей женщины — стройной красавицы. На Востоке девушки взрослеют быстро, чему способствует сама природа, уклад жизни. С раннего детства дети в афганских семьях приучены трудиться. Девочки — первые помощницы мамы в домашнем хозяйстве: от нее они перенимают не только привычки, характер, но и умение готовить, шить, ткать ковры. Лейла росла любопытным ребенком. Она сразу обратила внимание на русоволосого Сергея, почти всегда молчавшего. «Он что, немой?» — удивленно спросила у мамы. На что та холодно буркнула: «Он русский». Кто такие русские, девочка уточнять не стала. Но по недовольному маминому тону поняла, что они плохие люди.

В один из вечеров в дом мельника наведался Саид с ближайшим окружением. Хозяин, попросив у Аллаха прощение, заискивающе выставил пару литровых бутылок афганской самогонки — шаропа, достал разнообразную и сытную закуску. Сложив в углу оружие (даже здесь, в кишлаке, полностью подконтрольном им, моджахеды, как истинные горцы, не расставались с винтовками и автоматами Калашникова китайского производства). Застолье мало чем отличалось от славянского, разве что непродолжительной молитвой, которую перед трапезой совершили гости. После нескольких чарок, смачно выпитых со словами «Аллах акбар», заменившими традиционный тост, захмелевшие моджахеды запели. Да так душевно и складно, что можно было принять собравшихся за народный хор. Обычно суровые лица бородачей смягчились в улыбках, посветлели, словно их озарили солнечные лучи.

Сверкович, сидевший в сторонке, встрепенулся, когда услышал голос Саида:

— Плохо, что ты с нами не поешь. Тебе надо быстрее учить язык. Каждый мусульманин должен его знать.

Все притихли. А главарь моджахедов, окинув их одним своим глазом, после паузы молвил: «Я не оговорился. Сергей скоро примет ислам, Аллах даст ему новое имя. Потом мы найдем парню хорошую жену: Саид слов на ветер не бросает».

Моджахеды, подогретые шаропом, загудели, как пчелиный рой, обсуждая услышанное. Не все, похоже, были согласны, но вслух перечить своему командиру никто не решился. У самого Сергея, оказавшегося вдруг в центре всеобщего внимания, кошки на душе скребли. Он, крещенный в детстве в православном храме, должен сменить христианскую веру на чужую, мусульманскую, только для того, чтобы спасти себя от смерти. Но как жить потом, с не своим Богом в сердце? И защитит ли он когда-нибудь в суровую минуту опасности, не отвергнет ли в час испытания как инородное тело?

После того разговора Сергею было велено срочно штудировать Коран — священную книгу мусульман. Из нее он узнал, что необходимо следовать пяти основным «столпам» и обязанностям. Главный догмат ислама кратко изложен в 112-й суре Корана: «Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Скажи: Он, Аллах, един, Аллах вечный; не родил и не был рожден, и не был Ему равным ни один!»

Первая обязанность мусульманина — верить в то, что Аллах единственный истинный Бог, а Мухаммед его посланник. Вторая обязанность — пятикратная молитва (салят, намаз), которую ежедневно нужно совершать в любом ритуально чистом месте. В пятницу мусульмане посещают соборную мечеть. Третьей ритуальной повинностью является строгое соблюдение поста (саума) в месяц рамадан. Согласно преданию, первое откровение было ниспослано Мухаммеду именно в этот месяц, вот почему пост воспринимается как телесная форма служения Богу.

Четвертое религиозное правило подразумевает выплату закята — обязательного налога на имущество и доходы, который впоследствии расходуется на нужды общины и ее прихожан. Этот принцип распределения как бы уравнивает всех верующих, ведь для Аллаха нет бедных и богатых. Кроме того, приветствуются добровольные пожертвования — садака.

И, наконец, пятой обязанностью мусульман является совершение паломничества в Мекку, прежде всего в «священную мечеть», где находится главная святыня ислама — Кааба. Желательно, чтобы хадж совершил каждый мусульманин, хотя бы раз в жизни (при условии физических и материальных возможностей): в этом случае он получает звание хаджи и уважение соплеменников.

— А еще Мухаммед призывает вести праведную жизнь и готовить себя к грядущему Божьему суду, — по-учительски заметил таджик Рахмон. Коран он начал учить вместе со школьным букварем, поэтому хорошо знал, на какой странице и о чем говорится.

«Саид и его люди, называющие себя мусульманами в седьмом колене, разве праведную жизнь ведут? — чуть не вырвалось у Сергея. — Ведь у них руки по локоть в крови. Не щадят ни чужих, ни своих, играючи, отбирают жизнь, дарованную Богом. А ведь это большой грех, против которого зачастую и молитва бессильна».

Но вслух говорить о закравшихся сомнениях Сверкович не стал. Хоть и не было у него человека в отряде ближе, чем таджик Рахмон, с которым по-русски постоянно общался, когда кашеварили в горном лагере и здесь, в кишлаке, но даже с ним поделиться сокровенными мыслями не решился. А вдруг донесет Саиду, этому отморозку-головорезу, которого Сверкович откровенно побаивался, но виду старался не подавать.

На понедельник, надень рождения пророка Мухаммеда («Маулид аннаби») Саид назначил ритуал принятия ислама Сергеем Сверковичем. Мечети в кишлаке не было, поэтому собрали народ прямо на площади. День выдался как по заказу солнечный, безветренный. Местный мулла, полноватый коротышка с бегающими глазками, призвал дехкан помолиться во славу Аллаха. Затем он неторопливо подошел к Сергею, строго смерил его взглядом и на дари через таджика Рахмона торжественно спросил: «Готов ли ты, раб божий, к серьезнейшему шагу в своей жизни? Намерен ли до конца дней своих свято чтить Коран и твердо выполнять все его заповеди?» Сверковича словно рентгеном просвечивали устремленные взоры афганцев, простых дехкан и моджахедов из отряда. Эта была, по всей видимости, кульминация действа. Ведь скажи он решительное «нет» и вся затея провалилась бы, рухнула как карточный домик. Правда, этим он подписал бы себе смертный приговор, который, наверное, тут же на площади от имени Аллаха и был бы приведен в исполнение.

Скорее машинально, чем осознанно, Сергей кивнул головой, а мулла только этого и ждал. И хотя в эти минуты он, безусловно, был тут главным распорядителем и действующим лицом (в переводе с арабского «мулла» — «повелитель, владыка»), моджахеды то и дело держали в поле зрения своего командира — одноглазого Саида, молча следившего за процессом. От него, беспощадного и всесильного, в той или иной мере зависели все, в том числе и формально не подчиняющийся никому, кроме Аллаха, духовный лидер.

Сергею велели громко, во всеуслышание сказать: «Я верю в то, что Аллах единственный истинный Бог, а Мухаммед его посланник. — Затем он троекратно произнес: — Ля иляха илляллах ва Мухаммедун расулюллах», что является главной частью ритуала принятия ислама.

После завершения всеобщей молитвы, в которой, стоя на коленях, впервые участвовал Сергей, по-мусульмански нареченный Адамом, к нему стали подходить афганцы. Одни подавали руку, другие слегка хлопали по плечу, а кто-то ограничился сдержанной улыбкой и несколькими словами поздравления. Главный режиссер действа Саид Мухаммед Али был доволен. Наконец-то ему удалось сломить волю «шурави», не только физически, но и духовно подчинить себе этого бывшего русского солдата, которым интересуется сам Панджшерский Лев — Ахмад Шах Масуд. Он явно хочет использовать того в своей спланированной игре.

— Вставай, Адам, пора в дорогу собираться, — разбудил Сверковича таджик Рахмон.

Сергей, впервые услышав свое мусульманское имя, не сразу понял, что тот обращается к нему. Чудно и даже забавно как-то. Что изменилось оттого, что он стал Адамом? Да ровным счетом ничего. Хоть чертом называйте, для себя он по-прежнему Сергей, как мама с папой нарекли. Косвенное воспоминание о родных иголкой кольнуло в душе. «Знали бы они, где я, какая беда со мной приключилась, а впрочем, может, оно — неведение — и лучше? Зачем им расстраиваться, в слезах бессонные ночи проводить, тем более что помочь ничем нельзя».

Сергей быстро умылся, оделся, на ходу уточнив у Рахмона, о какой дороге речь — дальней или близкой.

Путь предстоял в соседнюю провинцию Парван. В одном из кишлаков на полдень была назначена встреча полевых командиров с Ахмад Шахом. После нее Панджшерский Лев хотел лично побеседовать с бывшим русским солдатом. Но об этом Сергей узнал в самый последний момент.

На двух джипах, в первом ехал Саид со своим заместителем и телохранителем, а во второй к охране посадили Сергея, добрались без задержек и приключений. Впрочем, таковые сводились к минимуму: власть здесь принадлежала им, борцам за свободу, а не кабульскому режиму Наджибуллы.

В просторном доме за высоким дувалом собралось несколько десятков полевых командиров. Они по-восточному эмоционально обменивались приветствиями и новостями, прежде чем приступить к главному — обсуждению плана совместных действий против советских войск на весну — лето. Такие встречи проводились два-три раза в году. Они способствовали лучшей управляемости отрядов Ахмад Шаха, в распоряжении которого в середине 1980-х было уже около четырех тысяч боевиков. Хорошо обученные и вооруженные, с боевым опытом они представляли реальную силу на севере Афганистана. Сам Ахмад Шах, получивший прозвище «Лакаб», что по-арабски означает «Счастливый», был серьезным противником, с которым ничего не могли сделать ни советские войска с их самолетами и танками, ни хваленые спецслужбы. Всякий раз, когда, казалось, Панджшерский Лев оказывался в ловушке, он бесследно исчезал, чтобы через некоторое время вновь громко заявить о себе очередной вылазкой. Так к прозвищу «Счастливый» приклеилось еще одно — «Неуловимый».

Пока шло совещание, Сергей, как велел Саид, штудировал книги на дари. Кое-как он уже мог изъясняться на языке афганских таджиков, хазарейцев, ча-раймаков и других этнических групп.

Уже вечером его позвали в дом. В центре большой комнаты стоял среднего роста, худощавый человек в жилетке, одетой поверх светлой рубашки. Это и был легендарный Ахмад Шах. Он внимательно посмотрел на застывшего на пороге Сергея и легким движением руки пригласил подойти поближе.

— Как настроение, здоровье? — вежливо тихим голосом поинтересовался хозяин через переводчика.

— Ташакор, все в порядке.

— Мне сказали, что ты недавно принял ислам. Это очень важный шаг в жизни каждого человека, независимо от национальности. А то, что ты русский, теперь не имеет никакого значения. Твоя родина отныне Афганистан.

Немного помедлив, словно обдумывая, стоит ли развивать эту мысль, Ахмад Шах неожиданно спросил:

— Где ты родился?

— В Белоруссии.

— Горы у вас есть?

— Нет, только реки и озера. Они очень красивые. У одного из них я и вырос.

— Наступит время, и с помощью Аллаха мы заставим русских уйти. Афганистан заживет мирной, счастливой жизнью, которую выстрадало не одно поколение. И под нашим небом найдется место всем, кто сражался за свободу и независимость страны. Я в это свято верю.

При этих словах он поднял свой орлиный нос, устремив пронзительный взгляд куда-то вверх, а волевое, немного костлявое лицо сделалось каким-то отрешенным и решительным.

Затем, видимо, по условленному сигналу, в комнату вошли двое европейцев, в руках одного из них была переносная видеокамера.

— Часа вам хватит на съемку? — на хорошем французском спросил Ахмад Шах. И услышав утвердительный ответ, ни с кем не попрощавшись, неторопливо вышел с моджахедами в другую комнату.

Сергей, освещенный мощной лампой, остался наедине с иностранными тележурналистами. Старший из них, представившийся Мишелем (ему было около сорока лет), немного говорил по-русски. Он объяснил, что его группа готовит документальный фильм о событиях в Афганистане для широкого показа на Западе. В нем Сергею отводится одна из главных ролей. Мишель пообещал даже выплатить небольшой гонорар сразу после съемки.

Сверковичу было как-то все равно. Деньги, конечно, не помешают и будут прибавкой к тому скромному ежемесячному жалованью, что платит одноглазый Саид. Но уже первые вопросы французского тележурналиста заставили Сверковича внутренне насторожиться. Узнав от моджахедов о его участии в нападении на советскую автоколонну, Мишель хотел, чтобы Сверкович на камеру в подробностях вспомнил, как все было. Откровенничать Сергею явно не хотелось, тем более прилюдно сознаваться в совершенном, пусть и под принуждением, убийстве тяжелораненого русского солдата. Вторая группа вопросов касалась политики и сводилась к главному: почему Советский Союз, на себе испытавший все ужасы гитлеровской агрессии, спустя четыре десятилетия вероломно напал и оккупировал Афганистан? Насколько сильна в солдатской среде коммунистическая пропаганда и идеология? Почему он, от рождения православный христианин, отрекся от своей веры и принял ислам?

По тому, как нервничал француз, с каждой минутой теряя выдержку и самообладание, Сергей понял, что не оправдывает возлагавшихся на него надежд. С трудом выдавив из себя несколько односложных фраз о том, что никогда не интересовался политикой, к тому же он простой солдат, по воле обстоятельств оказавшийся не только в чужой стране, но и в противоположном лагере, не приемлет войну в принципе. Но вынужден быть на ней, так как у него нет выбора. Этим продиктовано и решение сменить веру.

Какие-то кадры, отснятые в доме и на улице, где Сергей позировал с вымученной улыбкой на лице и с незаряженным автоматом Калашникова в руках, увезли с собой телевизионщики. Обещанный гонорар так, кстати, и не заплатили. Правда, об этом он меньше всего думал, возвращаясь назад, в свой лагерь.

Первый снег, известивший о смене власти в природе, выпал почти на всей Витебщине, в том числе и в Боровой, в тот год непривычно рано — в конце октября. Да так щедро укрыл землю белым полотном, что люди, еще вчера радовавшиеся запоздалому солнцу и грибному изобилию, с печалью в голосе жаловались друг другу: «Это же сколько опят под снегом оказалось… Эх, хотя бы недельку еще погода постояла». Но у небесной канцелярии свои планы, которые нередко с земными расходятся.

Анна Трофимовна Сверкович как чувствовала, что второе «бабье лето» продлится всего несколько дней, поэтому не стала откладывать тихую охоту до воскресенья. Управившись с домашними делами, три утра подряд спешила в лес с корзиной и ведерком. Насобирала опят, зеленок, лисичек впрок: хватило и засушить, и замариновать, и заморозить. Подумала: вернется в следующем году из армии сын, полакомится от души.

Почтальоншу Зину она приметила, когда шла к колодцу по воду. Решила подождать и не переходить ей дорогу с пустым ведром, а заодно узнать, нет ли весточки от сына. Последнее письмо было аж в конце лета. Может, что-то случилось, или почта военная так работает, но на душе в последнее время было неспокойно. Муж тоже переживал, но виду не показывал. Все успокаивал ее: мол, когда погода нелетная, как почту из Афганистана доставишь, на верблюде, что ли?

— Тебе, Трофимовна, с мужем письмо. Только почему-то не от Сергея, а от командира части. Может, проштрафился или, наоборот, благодарность заслужил, — бубнила Зинка, но Анна ее уже не слышала.

Она бережно взяла в руки письмо и, еще не посмотрев на конверт, почувствовала, что писал его действительно чужой человек. Торопливо стала читать:

«Здравствуйте, уважаемые Михаил Иванович и Анна Трофимовна! С сожалением вынужден сообщить вам эту горькую правду…»

У нее вмиг потемнело в глазах, буквы, как живые существа, неистово заплясали, сливаясь, а из груди вырвался истошный крик, от которого, казалось, содрогнулась земля: «Нет!»

Анна Трофимовна как ядовитую змею отбросила от себя подальше конверт с фиолетовым треугольным штампом полевой почты и, обливаясь слезами, кинулась в дом, словно прячась от нагрянувшей беды. Она не помнит, сколько проплакала, пластом лежа в кровати, сколько прошло времени, когда услышала в доме чьи-то шаги. С трудом оторвав от мокрой подушки тяжелую голову, как в тумане, увидела вернувшегося с работы мужа.

— Миша, Сережку убили! — через силу выдавила из себя страшную правду и зарыдала.

— Что ты выдумываешь! Не смей так говорить! — закричал на нее Михаил. И только тут она заметила в его руке то злополучное письмо.

— Здесь ясно написано: ваш сын пропал без вести. Предпринимаются все меры для его поиска. Командир части подполковник Усольцев. А ты уже его, как мертвого, оплакиваешь. Нельзя же так!

Голос мужа все равно предательски дрогнул, как он ни старался скрыть волнение. Оно тайком закралось в душу, когда увидел валяющийся посреди двора вскрытый конверт.

— Миша, надо в райцентр, в церковь ехать и молиться за Сережу. Бог не может оставить его в беде. Мы ведь ничем его не прогневили.

О том, что на Сверковичей такое горе свалилось, вскоре узнала вся деревня. Только и разговоров было, что об Афганистане, в котором уже не первый год идет настоящая война, а по телевизору показывают улыбающиеся лица советских солдат и их в основном мирные будни. То наши воины, верные интернациональному долгу, школу помогли достроить, то дорогу к отдаленному кишлаку отсыпали, а про душманские мины на ней, если и говорится, то вскользь, одной фразой. И угораздило же Сергея в эту горячую точку попасть, будто не нашлось ему иного места службы в огромном Советском Союзе — от Бреста до Камчатки. «Если правда, что на все воля божья, то и обращаться нужно к Всевышнему», — по-крестьянски рассудили деревенские бабы, не зная о том, что у Сергея уже другой бог в душе.

Утром засобиралась Анна к цыганке Азе, живущей в соседнем селе. Мысль сначала обратиться к ней, узнать, жив ли сын, а потом уже ехать в церковь, родилась минувшей бессонной ночью. Аза прославилась тем, что на картах могла предсказать не только судьбу человека, но и как бы заглянуть в его прошлое. Когда минувшей зимой в Березовке бесследно исчез подросток, она, раскинув карты, навела милицию и родителей на правильный след, сразу заявив, что мальчишку надо искать в озере. Хотя те, кто его незадолго до исчезновения видел, в один голос утверждали, что парень уехал на рейсовом автобусе в район. Там, дескать, и пропал. Потом выяснилось, что автобус сломался, едва выехав за село, и несколько местных пассажиров вернулись домой. А мальчишка тот пошел на озеро (говорят, проверить, не поймалась ли рыба в поставленную накануне вершу), да, к несчастью, провалился под лед. Никого рядом не оказалось, тем более что уже опускались на землю сумерки. Как старая цыганка «вычислила» его труп, до сих пор остается загадкой.

— Проходи, милая, догадываюсь, что не радость, а какое-то горе тебя ко мне привело, — сочувственно встретила нежданную гостью уже немолодая хозяйка добротного дома.

Рассказывая о своей беде, Анна не сразу заметила, как внешне переменилась Аза. Ее руки, ловко перетасовав колоду, разложили карты в определенном порядке, а лицо стало неподвижным и землянисто-серым, как у покойницы. Губы беззвучно что-то шептали, а взгляд был устремлен в одну точку.

Когда сеанс магии был закончен, каким-то уставшим голосом Аза произнесла:

— Жив твой сын. Только он очень далеко находится, поэтому не может домой приехать. Каждый день молись за его возвращение.

Она так и делала. Но уже и первый снег выпал, а никаких вестей из Афганистана не было.

Как-то у сельмага случайно встретила Анна Трофимовна Наташу, бывшую невесту Сережи. Неловко, видать, девушке было, только едва заметно кивнула головой, опустив глаза. И мышкой торопливо проскользнула мимо, словно боясь услышать плохое слово в свой адрес. Анна Трофимовна на нее зла не держала, дело молодое, всякое бывает в жизни. Не всегда же дружба в любовь переходит. Одно обидело: могла бы Наташа, хотя бы ради приличия, спросить о Сереже. Ведь наверняка и до нее слух дошел, что пропал он без вести в Афганистане. А так будто и незнакома с ним вовсе.

Да еще эта Наташина свадьба, как она некстати… Анна Трофимовна вспомнила, что в ближайшее воскресенье, 29 октября, в Боровой будут люди гулять и веселиться, желая счастья молодым, и только их с мужем этот праздник никак не коснется.

Зима в Афганистане разная. На юге она больше похожа на нашу осень, а в центральных районах чуть прохладнее, но не настолько, чтобы вспоминать о шубе. И только в горах царствует зима с сильными морозами и настоящими снегопадами. А в таких условиях особо не повоюешь. Вынужденный спад активности в боевых действиях одноглазый Саид компенсировал практическими тренировками и учебой в базовом лагере. Навыки минирования троп, объектов, стрельба по мишеням из всех видов оружия, физическая подготовка — это лишь неполный перечень занятий, которые позволяли моджахедам быть, что называется, в форме. Иначе «шурави» давно бы уже перебили их как куропаток.

О том, что намечается боевая вылазка в район Джабаль-Уссараджа, где размещен советский мотострелковый полк, Сверкович услышал от Рахмона. Но то, что в этот раз Сергей отправится вместе со всеми, узнал в последний момент. Ему по-прежнему, похоже, не очень доверяли.

Как только стемнело, отряд из тридцати до зубов вооруженных моджахедов во главе с Саидом покинул лагерь. Вытянувшись в цепочку, передвигались скрытно и бесшумно, как тени. Безлунная ночь была их союзницей. На рассвете они должны минометным огнем и «эрэсами» поздравить русских с праздником — Днем Советской Армии. Военный городок Джабаль-Уссарадж не случайно выбран в качестве мишени по согласованию с самим Ахмад Шахом. Надо показать этим «неверным», что воины ислама, как львы, готовы сражаться в любое время года до победного конца.

Когда горы уже остались позади, и они втянулись в долину, Саид решил собрать на окраине еще спавшего кишлака обе группы, чтобы внести в план действий некоторые коррективы, а заодно проверить готовность каждого к бою. До рассвета, то бишь до начала массированного обстрела военного городка, оставался час. Пару недель назад они хорошо здесь порезвились, с трех точек обстреляв полк средь бела дня. Русские, судя по всему, не ожидали от них такой наглости и пока приходили в себя, минометчик Анвар сумел две мины положить прямо перед входом в штаб, который вскоре загорелся. В бинокль Саид с удовольствием наблюдал, как из объятого пламенем деревянного здания в панике вынесли знамя и забегали офицеры, толком не понимая, откуда ведется огонь. Повторить этот сценарий, только уже на рассвете, очень хотелось Саиду и его моджахедам. Такое почти маниакальное желание, видимо, усыпило бдительность, да и недооценили они русских, хорошо усвоивших преподанный им урок. Во избежание подобных вылазок мотострелки значительно усилили боевое охранение. К тому же в район расположения полка вскоре прибыл дивизионный разведбат. В его искусно устроенную засаду и попал в тот предрассветный час хитрый лис Саид.

Кинжальным огнем на поражение, как скошенные серпом колосья, легли десять моджахедов, шедших впереди. Остальные, спасаясь от верной смерти, бросились врассыпную, кто куда. Немногим посчастливилось уцелеть: разведчики — не пехота, своего шанса так просто не упустят.

Сверкович интуитивно рысью кинулся назад, в сторону, как ему казалось, спасительных гор. Но отход отрезали какие-то тени. Мозг лихорадочно соображал: «Свои, чужие?» Впрочем, что значит — «свои»? Сверкович, обезумев от страха, как тот заяц, не знал, куда бежать: к русским или от них. Невесть откуда взявшийся камень-валун точно спас от чьей-то автоматной очереди. Сквозь свист пуль, пронесшихся над головой, Сергей услышал сопровождавший их отборный русский мат и ненавистно-восторженный крик: «Получайте, гады!» Что-то невидимое больно обожгло правую руку чуть выше локтя, и липкая струйка крови уже добралась до тыльной стороны ладони. В суматохе боя, точнее сказать, методичного расстрела группы, Сверкович не сразу понял, что ранен. Ноги в панике вынесли его куда-то к дувалу, затем во двор. Заскочив туда, он сделал несколько шагов и… провалился в подземелье.

Очнулся с мыслью, что уже на том свете. Почему-то терзало сомнение: в раю он или в пекле? Если в пекле, то где же тогда черт? Правая рука напомнила о себе тупой болью, обескровленная, она плохо слушалась. Бровь была рассечена, видимо, при падении.

Приподняв голову, увидел кусочек серого неба. В феврале оно облачное, неприветливое, холодное, не то, что летом. Оглядевшись, понял, что он угодил, скорее всего, в пересохший колодец глубиной более трех метров. Самостоятельно выбраться из этой западни ему, обессиленному, да еще с раненой рукой вряд ли удастся. Но и звать неизвестно кого на помощь не решался. Да и услышит ли кто-нибудь его слабый голос из-под земли?

В нелегких раздумьях о том, что делать дальше, прошло, наверное, больше часа. Давно все стихло вокруг, и установилась странная тишина, которая настораживала еще больше. Сверкович решил зря не рисковать и дождаться сумерек, чтобы под их покровом, собравшись с последними силами, попытаться выбраться наверх. А помогут ему в этом походный нож и автомат.

Спустя некоторое время он отчетливо услышал чьи-то шаги у колодца и внутренне напрягся, интуитивно приподняв левой рукой автомат с последним снаряженным магазином.

В круглую чашу колодца заглянуло немолодое бородатое лицо с чалмой на голове и тут же резко отринуло с гортанным криком на чужом языке. «Все, это конец! Сейчас „дух“ бросит в колодец гранату и — прощай, Родина, — безнадежно подумал Сергей, но тут же встрепенулся. — Надо что-то срочно предпринять, глупо так бестолково погибать. Как говорил старшина Василенко, если есть хоть один шанс из тысячи, настоящий боец не сдается, а всячески цепляется за него». И он, с трудом вспоминая свой скудный словарный запас и коверкая заимствованные с дари и пушту слова, что было сил отозвался.

Не сразу, но Сергей дождался реакции. Чья-то невидимая рука скинула вниз плетеную веревку, и он, цепко ухватившись за край, повис на ней всем телом.

Трое крепких афганцев, один из которых оказался хозяином дома, обезоружив Сверковича, ничуть не сомневались, что перед ними русский, а не какой-то там Адам. Они уже прикидывали, что выгоднее: оставить «шурави» себе как рабсилу или перепродать. Но за раненого много «афгани» не выручишь. Перевязав рану и дав кое-что поесть, заперли связанного пленника в сарае вместе с коровой. Решили, что утром определятся, что с ним делать дальше.

Сергей проснулся с восходом солнца. Рука по-прежнему болела, правда, уже не кровоточила. Похоже, что кость не перебита, а лишь по касательной задета пулей. Повезло. Ведь в той сумасшедшей ночи запросто мог лишиться жизни. Но, видать, прав Рахмон, когда частенько произносит свое любимое «иншалах», что означает «на все воля Аллаха».

Дверь со скрипом отворилась, впустив внутрь изрядную порцию солнечного света. На пороге стоял хозяин дома и трое сурового вида бородачей с оружием. Крепко взяв Сергея под руки, они молча вывели его из сарая. О чем-то спросив хозяина, один из моджахедов сунул ему в руку несколько денежных купюр. «Купил как какую-то вещь. Интересно, за сколько афгани меня продали этим бородачам? Впрочем, какая разница, во сколько оценили твою жизнь, если она висит на волоске. Наверное, сразу не пустят в расход, иначе зачем было платить деньги. Потребуют выкуп у русских или предложат обмен на кого-то из своих? Неужели такое возможно?» От этой мысли он оживился, правда, ненадолго. Наверняка, в особом отделе уже заведено на него личное дело, в котором хранятся данные о том, что бывший рядовой Сверкович несколько месяцев находился в банде, участвовал в боевых действиях против советских войск, принял ислам. Разве этого недостаточно, чтобы привлечь его к суду военного трибунала и лишить свободы лет на десять?

От невеселых мыслей Сверковича отвлек гул приближающегося реактивного самолета. Он внезапно вынырнул из-за горной вершины со стороны Кабула и стремительно несся навстречу. «Духи» среагировали молниеносно, распластавшись на земле, уложив рядом и свой живой «товар». «Не хватало еще под авиабомбы угодить», — машинально отметил про себя Сергей. Но «сушка» пронеслась мимо в направлении Панджшерского ущелья. Видать, там срочно какому-то подразделению потребовалась огневая поддержка с воздуха. Полное господство в небе — было одним из стратегических преимуществ ограниченного контингента советских войск в Афганистане. И с этим моджахеды ничего не могли поделать.

Изрядно попетляв по Чарикарской долине, они оказались у подножия гор на окраине кишлака. Зашли в двухэтажный каменный дом: с виду нежилой, запущенный, чего не скажешь о его интерьере. Здесь и состоялась встреча Сверковича с человеком, от которого зависела дальнейшая его судьба. Когда Кариму, контролировавшему со своим отрядом баграмско-чарикарскую зону, доложили о плененном «шурави», назвавшемся мусульманским именем Адам, он решил лично побеседовать с незнакомцем. Уже первого взгляда Кариму хватило, чтобы удостовериться: перед ним стоял настоящий русский. Сохранять ему жизнь не было никакого резона. Кажется, это понял и пленник, поспешно, кое-как объяснившийся на дари. «Неужели он действительно служил в отряде одноглазого Саида? И про Ахмад Шаха правдоподобно рассказал, многие детали совпадали. Но перепроверить не помешает. А вдруг это засланный агент военной разведки русских?» — Карим от рождения был подозрительным, на слово никому не верил. Потому и велел до выяснения всех обстоятельств держать Сверковича под охраной.

Оставшуюся часть дня и ночью его не беспокоили. Проснулся рано утром от голода и холода: в подвале глинобитного дома было сухо, но весьма прохладно: стоял слякотный февраль. Хорошо хоть старое полушерстяное одеяло «духи» дали, а то точно околел бы.

Сергей громко несколько раз окликнул часового, но ответа не услышал. «Тоже мне, охранник, наверное, спит как сурок. Дисциплины здесь, похоже, никакой. Саид за сон на посту мог, если не убить, то покалечить. Все это знали, поэтому судьбу не испытывали».

Не без труда взгромоздившись на валявшуюся в углу пластмассовую бочку, Сверкович здоровой левой рукой и плечом изо всех сил уперся в старую дощатую дверь люка, одновременно поддев ее какой-то ржавой кочергой. Недолго сопротивляясь, дверь хрустнула, сорвавшись с петель. Выбравшись наружу, Сергей удивился еще больше. Ни во дворе, ни в самом доме никого не было. Куда подевались «духи», еще вчера по-хозяйски чувствовавшие себя здесь, неизвестно. Он обратил внимание на беспорядок в доме, на то, что печь еще не успела полностью остыть, и сделал вывод: какая-то опасность заставила их спешно уйти.

Вдруг, будто из-под земли, вмиг содрогнувшейся и даже слегка закачавшейся под ногами, он услышал неимоверный гул, перешедший в громогласное эхо стремительно приближающихся мощных взрывов. Страх парализовал волю. Казалось, наступил конец света: столь оглушительный рев стоял вокруг. Это работал по кишлаку «Град» — реактивное оружие, которого «духи» больше всего боялись, а некоторые сходили с ума, оказавшись в эпицентре его действия. Накрывая большие площади, «Град» буквально перепахивал землю, оставляя после себя глубокие воронки и мертвую пустыню. Уцелеть в таком море огня считалось невероятной удачей.

Сергей понял, что если ему суждено выжить, то только в бывшем месте заточения, и, не раздумывая, нырнул в подвал. Он сделал это вовремя: промедли еще несколько секунд и навсегда очутился бы под развалинами дома, вмиг осевшего и сложившегося после разорвавшихся рядом реактивных снарядов.

Теперь ясно, почему слиняли «духи»: в последний момент их кто-то предупредил о готовящемся обстреле.

Минут через двадцать все стихло. И эта обычная тишина воспринималась совсем по-другому — как некий божественный дар, ни с чем несравнимое благо. Но радость оттого, что остался жив, быстро сменилась смутной тревогой.

Что теперь делать? Куда идти? Впервые, спустя полгода, он оказался один, на свободе, но, как ни странно, физическое ощущение плена, незримой ловушки не исчезло. Сверкович лихорадочно соображал, что ему предпринять. Вернуться в полк и во всем покаяться? Да, виноват, что там говорить, дал маху, ослабил бдительность на посту, за что сам же и поплатился. Действительно, не по своей ведь воле оказался в душманском плену. Почему так долго там оставался? Не было никакой возможности бежать, хотя и пытался. А как же расстрелянная с твоим участием советская автоколонна, идущая из Саланга? А смерть тяжелораненого водителя не твоих разве рук дело? Но кто это видел? Нет свидетелей! А Бог, которому ты изменил, разве не очевидец всему? Эта внутренняя борьба двух «я» — оправдывающегося и обвиняющего — могла быть мучительно долгой, если не бесконечной. Такое едкое самокопание губительно действовало на психику, подтачивало и без того недюжинный запас сил. И он стал гнать прочь из сознания дурные воспоминания. Но от себя еще никому не удавалось убежать.

Память — вот главный свидетель его позорного прошлого, которое заново, как черновик, не перепишешь. Наверное, только лишившись рассудка, можно обрести ощущение себя — того, прежнего, безгрешного.

Погрузившись в тяжелые раздумья, ничего не замечая вокруг, как слепой, Сергей отрешенно брел наугад, лишь бы не оставаться в этом обезлюдевшем кишлаке, напоминавшем мертвую зону. Измотанному, предельно уставшему, ему было уже все равно, что случится с ним через минуту, час, день. Он полностью полагался на судьбу, на случай, не таясь, шел навстречу неизвестности. Что ждет его за тем дувалом — вражеская пуля или коварная мина — не все ли равно. А горы, такие величавые и красивые, приближавшиеся с каждым шагом, но по-прежнему остававшиеся чужими, какой сюрприз приготовили они? Пусть бы скорее эту невыносимую тишину разорвал чей-то прицельный выстрел, который бы поставил точку в его беспутной жизни. Но никто почему-то не отважился нажать на спусковой крючок.

Вечерние сумерки застали Сергея в горах, в которых он так и не научился ориентироваться. Заблудиться в них нездешнему человеку так же легко, как и в тайге. А как прожить здесь без пищи и оружия, да еще зимой, пусть и не столь суровой? Забившись в пещеру, где было намного уютнее и чуть теплее, Сверкович догрыз последние оставшиеся сухари и не заметил, как забылся во сне.

Весь продрогший, едва не окоченевший от холода, на рассвете он продолжил путь в никуда. Шел в основном по ущелью строго на север, взяв за ориентир выглянувшее солнце. За это время не встретил ни одной живой души, только стая неизвестных птиц пролетела высоко и скрылась за вершиной. Сколько километров осталось позади, даже приблизительно сказать не мог, потеряв ощущение времени. День, показавшийся вечностью, постепенно угасал, как и силы Сергея. В какой-то момент горы неестественно, могуче зашевелились, словно смеясь над ним. «Плохо дело, это уже начинаются глюки, — мрачно отметил. И приказал себе не останавливаться, пройти еще хоть версту, две. — Нужно до наступления темноты обязательно найти кишлак. Еще одна ночь в горах станет последней».

С трудом преодолев горную возвышенность, он увидел внизу с десяток прилепившихся к противоположному склону домиков с плоской крышей. «Не мираж ли?» — засомневался. Но, подойдя ближе, убедился: это были скромные жилища афганцев. В крайний дом, стоявший чуть в сторонке, он и постучался, из последних сил произнеся на дари: «Помогите, мне очень плохо».

Бибихаво как раз готовила плов на ужин. Четырехлетний сын его очень любил. Когда были живы родители и муж, они частенько устраивали семейные праздники, на которых плов с бараниной всегда присутствовал в качестве главного блюда. Но в один год она потеряла самых родных и близких людей. Отец умер вслед за мамой, тоже тяжело заболев. А Файзуло забрали в афганскую армию. Он прослужил всего несколько месяцев, когда пришло трагическое известие о его гибели где-то под Гератом. Как все произошло, одному Аллаху известно. Но в письменном сообщении сказано, что Файзуло подорвался на душманской мине и посмертно представлен к правительственной награде.

Она сутки проплакала, не желая верить в то, что в двадцать один год стала вдовой. Но, видать, так Аллаху угодно, раз ниспослал он ей столь суровое испытание.

Сын, копия отца, — ее единственная отрада и надежда в жизни. Рос мальчик смышленым, подвижным. Рано научился говорить, бегать. Такой непоседа уже сейчас, а что будет дальше? Она глаз с него не спускает, ежедневно строго наказывая никуда со двора не уходить. А его так и тянет путешествовать по кишлаку.

Стук в дверь повторился, и Бибихаво по-настоящему испугалась, услышав слабый незнакомый мужской голос. Кто бы это мог быть? У афганцев не принято ходить в гости без предупреждения, да еще после захода солнца. Не иначе как стряслась какая-то беда. Прислушиваясь и раздумывая, стоит ли ей открывать дверь, женщина застыла в нерешительности.

— Мама, к нам кто-то пришел, — пролепетал, схватившись за подол халата, любопытный сын.

И тут она расслышала чужие слова с просьбой о помощи, а руки уже сами открыли засов.

Обессилевший Сергей едва не рухнул прямо на пороге. Сняв грязную обувь и куртку, кое-как добрел до указанного ему угла, где лежал матрас, и упал, забывшись.

Тусклый свет керосиновой лампы выхватил из темноты обветренное, изможденное лицо с впалыми глазами, густую шевелюру на голове. «На афганца он мало похож, значит, русский, — молнией сверкнула догадка. — Только этого мне не хватало».

Накормив сына, Бибихаво стала поглядывать в угол: не проснулся ли гость? Он ведь наверняка голоден — как это она сразу не догадалась угостить его хотя бы лепешкой. Услышав стон, встрепенулась: не умирает ли часом? Покойник в доме — плохая примета, не к добру. Но если уже есть на то воля Всевышнего, то никто и ничто не спасет обреченного на смерть.

Придя в себя, Сергей долго не мог понять, где он находится. Неужели дома, в родной Боровой?! Непохоже: обстановка чужая и нет вышитых мамой рушников у окна. Какая-то женщина в длинном халате с закрытым лицом настороженно смотрит на него и не решается подойти ближе. Мираж исчез: он по-прежнему в Афганистане. Только кто эта ханум? Кажется, она предложила ему поесть. Очень даже кстати: он голоден как волк. Взяв трясущимися от слабости руками лепешку, Сергей жадно разорвал ее на несколько кусочков и все равно чуть не подавился. Ему стало неловко за себя. Только сейчас Сверкович приметил в полутьме малыша, внимательно наблюдавшего за тем, как чужой дядя ест, и чтобы нарушить напряженную тишину, поинтересовался надари:

— Бача, тебя как зовут?

— Суфи, — быстро ответил малыш, будто ждавший этого вопроса.

— А меня… — Сверкович замялся. — В общем, зови Адамом.

Спустя несколько дней, проведенных в афганском доме, Сверковичу стало намного лучше. О ранении в руку напоминал лишь небольшой шрам. Чтобы хоть как-то отблагодарить гостеприимную хозяйку, он вызвался отремонтировать крышу дома. Бибихаво, видимо, опасаясь еще большего осуждения соседей, которые уже выговаривали ей, что она ведет себя недостойно вдовы-мусульманки, вначале воспротивилась, резко замахав руками. Но вспомнив, как после дождя размокает глиняный пол, превращающийся в настоящее холодное месиво, из-за чего уже не раз болел сын, она согласилась.

Сергей соскучился по домашней работе, поэтому с удовольствием принялся за прохудившуюся от времени крышу. Быстро нашел место, куда затекает вода, и наложил нечто вроде заплатки. Потом подправил и укрепил покосившуюся в коробке деревянную дверь, прибрал старый хлам во дворе. На свежем воздухе дышалось легко и свободно. Бибихаво украдкой наблюдала, как трудится Адам. Она ничего о нем не знала, но душой чувствовала, что пришлось ему перенести немало испытаний.

Однажды вечером, попив чаю, он признался, что ему некуда идти. И слово за слово вкратце, как смог, поведал о своей судьбе. Умолчал лишь о том, что под принуждением принял ислам, хотя каждое утро по привычке начинал с молитвы.

Бибихаво не гнала его прочь, но и не удерживала. Своим поведением она как бы показывала, что смирится с любым вариантом. Но странное дело, в душе ей хотелось, чтобы русский солдат с мусульманским именем Адам еще хоть ненамного задержался в доме. Да и Суфи, кажется, привязался к нему. Он уже не засыпал без сказки дяди Адама, умевшего интересно рассказывать свои детские истории, в которых добро всегда побеждало зло. Но особенно запомнилась малышу притча о счастье.

В его поисках отправился бедный Иванушка за тридевять земель в чужую страну, где жил страшный людоед. Через многие испытания довелось парню пройти, хитростью одолеть злых духов, живших в глубоких пещерах и не любивших света и солнца. А встретившись с людоедом, он не струсил, проявил необыкновенную находчивость, смелость и победил его. Так Иванушка обрел свободу, силу, а с ними и счастье.

— А что такое счастье? Как оно выглядит? — вдруг спросил малыш.

— Счастье — это… — Сергей запнулся в поисках нужного слова. Он не знал ответа на детский вопрос. Подумав, так ответил: — В общем, когда тебе с мамой дома хорошо, когда ты и она здоровы, любите друг друга — это и есть счастье. У каждого человека оно свое.

— А у тебя есть счастье? — не унимался Суфи.

«Вот так вопросик, — внутренне напрягся Сергей. — Этот бача не по годам любопытен и смышлен. Что же ему ответить?»

— Я тебе позже скажу, хорошо?

— А что, у тебя нет мамы? Или она не здорова?

— Есть. Но она очень далеко. И встретиться мы пока не можем. А давай лучше в нарды сыграем. Хочешь, научу?

Прямо посреди комнаты Сергей начертил небольшое игровое поле. Обычные камушки заменили шашки, а два маленьких кубика он ножиком вырезал из виноградной лозы. Объяснив правила, Сергей предложил мальчику бросить «кости». Они так увлеклись, что и не заметили, как Бибихаво, хлопотавшая у печки, все чаще поглядывает в их сторону. В душе она радовалась, видя, как Суфи заразительно смеется, ему явно нравилась новая забава.

«Дети все одинаковы, независимо от того, в какой стране родились. Они веселы и беззаботны, наивны и честны, не испорчены жизнью. Они не умеют, как взрослые, обманывать, лицемерить, предавать. Вот кто по-настоящему счастлив», — подумал Сергей, наблюдая за мальчишкой.

Таким же любопытным непоседой и он когда-то был. Но, кажется, минуло уже сто лет с тех пор, когда босоногое детство навсегда скрылось за горизонтом. Сверковичу почему-то вспомнилось, как он ходил за солнцем. В пять лет верилось, что оно живет в конце деревни, за лесом. Очень хотелось посмотреть на просыпающееся небесное светило вблизи, поэтому, поднявшись пораньше и ничего не сказав маме, маленький Сережа отправился в путешествие. Как же он удивился, когда, выйдя на опушку, обнаружил, что солнышко «убежало» за соседнюю горку. Он, боясь не успеть за ним, рванул вперед. Но что это? Взобравшись на вершину, мальчик вновь увидел его, только уже на значительном расстоянии, у самой линии горизонта, где поле сливалось с небом. От такого неожиданного обмана слезы навернулись на глаза. Дальше идти за «убегающим» и поднимающимся еще и ввысь солнцем Сережа не стал. Да и мама уже, наверное, обыскалась его дома.

Предположение оказалось верным. Но за самовольную отлучку, выслушав его сбивчивый рассказ, она не ругала, а только тихо улыбнулась.

А еще в детстве он любил с друзьями часами смотреть на вечернее небо и фантазировать. Чего только они не видели в облаках необычной, причудливой формы: и дерущихся рыцарей на гарцующих конях, и сказочного Змея Горыныча, и даже танковое сражение со взрывами и дымами. После футбола это было, пожалуй, второе занятие, названное просто — смотреть кино.

…Бибихаво, присев с краешку, тоже заинтересовалась нардами. Она робко попросила Сергея и ее научить играть в них.

Весна заметно прибавила хлопот дехканам. На своих крохотных наделах они героическими усилиями возделывали скупую на урожаи землю. Все дело в том, что зажатая горами долина испытывала страшный дефицит воды. Вся надежда была только на Аллаха, хоть изредка, но откликавшегося на молитвы, даруя людям и посаженным ими растениям живительную влагу в виде дождя. Могло бы частично помочь старое русло заброшенного арыка, по которому раньше по весне сходили с гор талые воды, но его некому было основательно почистить.

В кишлаке жили в основном женщины, дети и старики. К новому поселенцу, нашедшему временный приют в доме Бибихаво (неслыханное дело!), они отнеслись весьма настороженно, почти враждебно. Сергей понимал афганцев и не обижался. Он ведь для них действительно чужой человек, почти инопланетянин. Но не зря говорят: время все расставляет по своим местам. Как водится, почесав языками, за глаза осуждая легкомысленный поступок Бибихаво, первыми успокоились женщины: у каждой хватало своих забот и проблем. Старики же, как и подобает мудрым аксакалам, не спешили высказывать вслух свое отношение к житейским коллизиям, делясь сокровенными мыслями только с Аллахом.

В джуму (пятница, выходной день у мусульман) в гости к Бибихаво из соседнего кишлака приехал дядя Абдул. Его появление всегда напоминало праздник: с пустыми руками, без подарков для племянницы и маленького Суфи он никогда в доме не появлялся. Едва переступив порог и увидев незнакомца, внешне похожего на «шурави», насторожился. Тут же потребовал объяснений от Бибихаво.

Сверковичу не понравился этот колючий, словно рентгеном просвечивающий взгляд, подозрительность во всем. «Уж не душман ли он?» — с тревогой подумал Сергей.

Бибихаво своей очаровательной улыбкой немного сняла возникшее напряжение. Она поставила чайник, стала накрывать на стол, когда в комнату с детским лепетом вбежал проснувшийся Суфи. Он тут же оказался на руках у Абдула, мгновенно превратившегося из сурово-насупленного в добродушного весельчака. Им было хорошо вдвоем. Сергей не знал, куда себя деть. Решил выйти на улицу, подышать свежим воздухом. Он легко бы нашел себе работу, но заниматься ею в джуму афганцам запрещает Коран.

Тем временем в доме дядя устроил нечто вроде допроса Бибихаво. Она ничего не скрывала, рассказала все, как было. Да, он русский солдат, но так сложились обстоятельства, что оказался в отряде Саида, чуть не погиб. В полубессознательном состоянии под вечер постучал в ее дом, прося помощи. Что она должна была сделать? Притвориться глухой и оставить живого человека умирать у своего порога? Разве Аллах одобрил бы такой поступок? Размышляя вслух, Бибихаво все больше убеждалась в собственной правоте. Это было настоящее испытание для нее, может быть, ниспосланное Всевышним, и она выдержала его, не взяла грех на душу. А таковым непременно стала бы смерть Адама.

Дядя молча выслушал эти не лишенные логики доводы и, кажется, принял их. По крайней мере, за обедом он уже исподлобья не косился на Сергея, а деликатно расспрашивал о его недавнем прошлом. Не одну чашку чая они выпили вместе, разговаривая, прежде чем годившийся Сергею в отцы и умудренный житейским опытом Абдул понял для себя что-то важное. На второй день он уезжал домой с другим отношением к этому, уже и не такому чужому парню, оказавшемуся на перепутье. Абдул ничего не стал советовать ни ему, ни Бибихаво, обещал только подумать, как быть дальше. И пригласил их к себе в гости — через неделю.

Управившись с домашними делами накануне джумы, они встали на рассвете, чтобы добраться до дяди пораньше, пока не так еще жарко. Маленький Суфи радовался возможности попутешествовать, а идти, как узнал Сергей, предстояло километров пять. На полпути малыш подустал, и Сергею пришлось посадить его на плечи. Так когда-то в далеком детстве, как король на троне, восседал он сам на здоровых папиных плечах, испытывая настоящий восторг. Наверняка, и повизгивающий Суфи находился на седьмом небе от счастья. Он то и дело обращался к маме, мол, гляди, как я высоко забрался и не испугался. Сквозь узкие щелочки паранджи Бибихаво видела сияющие глаза сына и тихонько радовалась.

День выдался по-летнему теплый, безветренный, на небе ни тучки. Не было еще и десяти часов утра, а солнце уже припекало. А вон впереди показался уже и добротный дом дяди, стоявший на пригорке в центре кишлака. Они ускорили шаг.

— Проходите, гости дорогие. Я очень рад вас видеть, — улыбаясь и обнимая поочередно Суфи, Бибихаво и Сергея, дядя Абдул был сама любезность. Из-за его спины вышла полноватая темноволосая женщина, тетя Лейла, и также по восточному обряду приветствовала их.

Угощали гостей радушно, вкусно приготовленным шашлыком из баранины, пловом, фруктами. Суфи, больше всего любивший сладости, благодаря своей детской непосредственности, заслуженно находился в центре внимания.

Пока женщины обменивались новостями и судачили о своем, Абдул, взяв Сергея под руку, вывел его во двор: показать хозяйство. Жил он, по афганским меркам, небедно: кроме стада овец, имел лошадь, корову. В кишлаке держал несколько дуканов, в которых торговал одеждой, коврами, посудой, постельными принадлежностями, другими ходовыми товарами, которые привозил из Пакистана, Кабула, Ирана. Торговля, судя по убранству дома, приносила хороший доход.

— Я вот о чем скажу. Если ты решил не возвращаться к своим, то тебе нужно где-то работать, — неторопливо, чтобы его поняли, говорил Абдул, будто читавший мысли Сергея. Он и сам уже не раз думал об этом. Но где в кишлаке трудоустроишься, это же не Кабул и даже не провинциальный центр Чарикар, где наверняка пригодились бы его руки?

— Мне нужен надежный помощник. Бибихаво говорила, что ты трудолюбивый парень, не умеешь обманывать. Будешь за товаром ездить, в дукане торговать. Заработаешь много денег — откроешь свое дело. Я помогу… Согласен?

«Он еще спрашивает, как будто мне каждый день такие предложения поступают». — Сергей даже не надеялся на подобный разговор, слабо утешая себя, будто что-то в его непутевой жизни изменится само собой. А тут такая удача неизвестно откуда сваливается…

Так и решили: уже с завтрашнего дня он выходит на работу. Обрадованная этой новостью Бибихаво стала искренне благодарить дядю.

Работа в дукане была непыльной. Знай себе сиди в лавке, присматривай за товаром да покупателей заманивай. Чем больше их к тебе заглянет, тем лучше. То, что у афганцев, как и у многих других восточных народов, торговля стоит на первом месте, сложилось исторически.

Абдула местные жители уважали, поэтому, когда он привел на базарную площадь светловолосого парня по имени Адам и сказал, что это один из его продавцов, то лишних вопросов не задавали. К новичку, понятное дело, присматривались и, видя его неопытность в торговле, помогали советами на первых порах. Но так как здесь каждый работал на себя или хозяина, то в первую очередь мысли были о собственной выгоде, а не соседа. Это наглядно проявлялось, когда в Курултае оказывался наиболее желанный гость — заезжий покупатель, которого чуть ли не за рукава каждый норовил затащить к себе, предлагая самый лучший, самый дешевый, на любой вкус товар. Сколько что стоит и до каких пределов можно скидывать цену, Сергей на память еще не выучил, поэтому, чтобы не запутаться, частенько посматривал в специальный блокнот. Это, конечно, не очень нравилось покупателям, привыкшим на свои вопросы получать мгновенные ответы. По этой простой причине он поначалу терял какую-то часть прибыли. Но через пару недель Сергей разобрался и с ценами, и с особенностями местной торговли, в которой ключевую роль играли мужчины, их обширные связи. Немало значило и умение расположить к себе малознакомого человека приветливой улыбкой, шуткой, интересной беседой. Сверкович не забывал об этом, хотя из-за недостаточного знания дари, менталитета афганцев, вековых традиций ему было весьма сложно конкурировать с местными торговцами, которые на этом деле, как говорится, зубы съели.

Рядом стояла семейная лавка Анвара, в которой трудились попеременно, а порой и вместе дед, его сын и внук. Как ни странно, больше всех афгани зарабатывал Исламуддин, юркий десятилетний пацан. Кажется, не существовало в мире покупателя, которого не по годам смышленый мальчишка не уговорил бы хоть что-нибудь купить. Непонятно, когда он успел освоить язык эсперанто: нахватавшись расхожих словечек из английского, русского, таджикского, узбекского и хазарейского языков, он уже этим вызывал интерес у покупателей. По части же знания русского языка и психологии «шурави», которые, правда, в отдаленный Курултай редко заглядывали, не было равных, конечно, Сверковичу. И он это свое преимущество использовал на полную катушку.

Как-то в знойный летний день недалеко от его дукана остановились два советских бронетранспортера. На пыльную землю ловко спрыгнули три офицера с автоматами за спиной. Выцветшие на солнце кепки, традиционные «лифчики» (специальный нагрудный пояс для боеприпасов), другая экипировка говорили о том, что они возвращались в часть с боевых.

У Сергея что-то екнуло в душе, когда он увидел офицеров и услышал до боли знакомую речь. Но защитный рефлекс самосохранения все же уступил место инстинкту торговца: он по-русски позвал выгодных гостей в свою лавку. Те, мельком глянув на продавца, обратили взоры на бросавшиеся в глаза яркими заграничными «лейблами» джинсы, рубашки самых разных размеров и расцветок, кожаные куртки, дубленки. Такого впечатляющего изобилия импортного ширпотреба в Советском Союзе даже в крупном универмаге не увидишь, а тут в любой лавчонке и сравнительно недорого можно купить все то, что на Родине именуется просто: модный дефицит. Надо быть дураком, чтобы не воспользоваться случаем и не пополнить свой гардероб и родственников в целом приличными товарами, произведенными в Индии, Пакистане, Китае. Вот и этот капитан с двумя старшими лейтенантами по пути в часть решили сделать короткую остановку для шопинга.

— Моя благоверная написала, чтобы дубленку к зиме обязательно привез. И еще целый список составила, что купить для семьи и многочисленной родни. Как будто я в торгпредстве посольства работаю, а не ротой командую, — уставшим голосом посетовал капитан своим, затянувшись сигаретой. — Хорошо вам, холостякам, только на себя да на любовниц тратитесь.

— А я маме ко дню рождения хочу хороший подарок выбрать, что посоветуешь, Анатольич? — отчетливо услышал Сергей вопрос совсем молоденького старшего лейтенанта, обращенный к ротному.

— Есть настоящие пуховые платки, незаменимая вещь зимой: тепло и красиво, — почти пропел свое предложение дуканщик Сверкович.

— Покажи.

Снежной окраски ручной работы платок и впрямь был великолепен.

— Сколько стоит?

— 50 чеков.

— Как бутылка водки, — сравнили «шурави». — Рафик, может, боевым офицерам сделаешь скидку?

Непривычно было услышать Сергею полузабытое обращение «товарищ», произнесенное по-русски на афганский манер да еще русскими командирами. Знали бы они, с кем торгуются… От этой внезапно озарившей мысли он почти машинально стал добавлять в речь слова на дари. Сработал, видимо, инстинкт самосохранения, как предохранитель в электросети при резком скачке напряжения.

— Ладно, берите за сорок пять. Мама будет очень довольна.

Потом он помог капитану выбрать дубленку для жены. У Сергея было несколько десятков штук этого ходового товара, но сложность состояла в том, что без примерки, на глаз выбрать нужный размер весьма непросто. Ротный предложил Сергею перевоплотиться из продавца в манекена, аргументировав это тем, что жена худенькая и примерно такого же роста. Любое пожелание покупателя на Востоке — закон для продавца. И вот Сверкович в модной женской дубленке уже позирует перед зеркалом и офицерами.

— Анатольич, бери, не прогадаешь, — советовали ротному товарищи, а он придирчиво осматривал недешевую вещь. После непродолжительного торга, уменьшившего первоначальную цену почти на четверть, дубленка из пыльной лавки переместилась в такой же БТР. Скоро ею будет вознаграждена женщина, преданно ждущая своего капитана с войны.

Офицеры купили еще чайный и кофейный сервизы, по паре джинсов, с десяток маек, полмешка всякой сувенирной мелочовки, основательно опустошив свои карманы. Абдул будет доволен, столько денег за день он еще ни разу не приносил.

Когда осела густая пыль за уехавшими бронетранспортерами, Сверкович впервые подумал, как здорово пригодился ему русский язык, знание которого помогло привлечь именно к себе остановившихся у обочины офицеров. Им-то без разницы, в каком дукане деньги оставить, а для него каждая сотня афгани душу греет.

Уже больше месяца Сергей работал на дядю Бибихаво, жил у него. За гостеприимность и щедрость души служил ему верой и правдой. Еще вставало в горах солнце, а Сверкович одним из первых уже раскладывал свой товар. И убирал его с прилавка, когда светило исчезало за подпирающей небо вершиной. Такой график работы поначалу физически изматывал Сергея, но вскоре он втянулся и привык к нему, как к утренней и вечерней молитвам. Это был уже не столько ритуал, сколько душевная потребность. Когда вокруг все живут с именем Аллаха на устах, невольно и сам, чтобы не быть белой вороной, начинаешь верить в его незримое присутствие рядом, помогающее в жизни. Удивительно, но, однажды проспав и не совершив утренний намаз, Сергей «прогорел» в торговле. Какой-то проезжий дехканин ловко обманул его, подсунув за купленный товар фальшивые афгани. Причем он был в тот день единственным покупателем у него, чего раньше не случалось. «Это Аллах наказал меня за непочтительное отношение», — сделал для себя вывод Сверкович. И с тех пор не забывал обращаться к Всевышнему, чему только рад был дядя Абдул, понявший, как изменился его работник Адам, поначалу формально принявший ислам, а теперь уже испытывавший в нем потребность.

Пару раз приходила Бибихаво с сыном. Дядя помогал ей продуктами, деньгами. С Сергеем она перекинулась парой фраз, зато Суфи, побывавший в лавке и набравшись впечатлений, строчил как из пулемета. С детской непосредственностью заявил, что когда вырастет, тоже будет торговать. Старшие только посмеялись над его словами. Но если верить поговорке о том, что устами младенца говорит истина, то оно так и будет, Тем более что в Афганистане невелик выбор профессий, сводящийся в основном к двум исконно мужским занятиям: торговать или воевать. Лучше, конечно, первое, хотя и тут нужны природные способности, трудолюбие, удача.

Бибихаво пообещала навестить дядю с тетей только через месяц, сославшись на то, что дома много работы, и у Сергея ухудшилось настроение. Сверкович признался себе в том, что ему приятно видеть эту молодую афганку-вдову, по сути, спасшую его. Он ни на что не надеялся, отчетливо понимая, кто он и где находится, но душа просила маленькой скидки для себя, сводившейся к одному заветному желанию: почаще слышать этот звонкий, мелодичный голосок, напоминавший журчание горного ручейка. Сергей ничего себе не придумывал, не внушал, необъяснимое теплое чувство к гордой и беззащитной Бибихаво само рождалось внутри. Он пытался насмехаться над ним, гнать прочь, но оно вновь, не спрашивая разрешения, появлялось и, как солнечные лучи, согревало. «Так, наверное, бывает, когда любишь, — эта смелая мысль неожиданно пришла в голову и, как хорошее вино, слегка опьянила: от нее сделалось удивительно легко. — Уже ради этих приятных мгновений стоит жить…»

Осенью, когда спала удушливая жара, Абдул предложил вместе с ним съездить за товаром в Кабул. Сергей, затворником живший в Панджшере, очень хотел посмотреть афганскую столицу и немного развеяться от скучного однообразия будней, но чувство какой-то неясной тревоги сдерживало его намерение ехать. Мудрый Абдул развеял появившиеся сомнения:

— О тебе давно уже все забыли. Тем более, ты не один такой. А товар хороший, доверять его никому не хочу: за рулем будет мой двоюродный брат.

На рассвете, как и планировали, тронулись в неблизкий путь. Когда впереди на возвышенности показался печально знакомый Джабаль-Уссарадж, где в феврале, угодив в засаду, Сверкович чуть не погиб вместе с отморозками одноглазого Саида, ему сделалось не по себе. Абдул заметил нервозное поведение напарника, но не стал ни о чем спрашивать, посчитав, что это естественное волнение скоро пройдет.

На афганском блокпосту перед Чарикаром их грузовую «Тойоту» тормознули для проверки документов. На этот случай Абдул держал в руках зеленую папку, в которой лежала плотная стопка денежных купюр, которая на глазах «худела» по мере приближения к Кабулу. Это и был самый главный документ, гарантировавший проезд. Правда, и он мог оказаться бессильным, наскочи они на коварную мину, неизбежную спутницу афганских дорог. Чтобы не испытывать судьбу, Анвар старался не съезжать на обочину и оказывался там, когда уже деваться было некуда. Это происходило каждый раз при встрече с БМП и БТР «шурави», упрямо, не уступая и сантиметра, несшихся посередине асфальтового полотна. Некоторые афганские водители, пытавшиеся колесами все же зацепиться за спасительный асфальт, в итоге оказывались в кювете. По манере езды легко было догадаться, кто здесь хозяин.

Получили товар без каких-либо накладок. В чайхане перекусили и стали собираться в обратную дорогу, чтобы до наступления сумерек вернуться назад. Абдул повеселел: сторговался оптом по выгодной ему цене. Теперь довезти бы все это добро в Курултай. А ведь сколько раз было, когда по дороге всякие шакалы, наставив оружие, безжалостно грабили машину. Случалось, этим промышляли и «шурави», но они хоть совесть имели: брали немного с оправдательным словом «бакшиш» в основном сигареты, фрукты или так любимые ими джинсы. Они понимали, что Абдуле надо кормить семью, на что-то жить самому. Иные же братья по мусульманской вере готовы были без зазрения совести последнюю рубашку с тебя снять, не боясь ни Аллаха, ни возможной мести. В последний год-два, правда, стало чуть безопаснее на кабульской, да и некоторых других дорогах. Какой-никакой порядок появился. Но все равно никто не мог гарантировать полную безопасность таким охотникам за удачей и денежными знаками, как торговец Абдул.

В тот раз им действительно крупно повезло. Еще на выезде из Кабула, пристроившись в хвосте афганской автоколонны, они почти безостановочно, что бывало нечасто, добрались до Чарикара и уже миновали его, как вдруг из «зеленки» справа и слева раздались выстрелы. Где-то близко ухнул гранатомет, и через три машины идущий впереди бензовоз в несколько мгновений превратился в большой пылающий факел.

Абдул громко выругался и приказал водителю резко взять влево, где еще можно было беспрепятственно проскочить опасное место. Чуть промедли они, и образовался бы затор, своего рода ловушка для оставшихся сзади. При обстреле колонны каждый ведь сам за себя. У советских и афганских водителей существовала инструкция, обязывавшая их в такие минуты ни в коем случае не останавливаться, а наоборот максимально увеличивать скорость. «Где-то тут был афганский вооруженный пост, утром беззастенчиво снявший с Абдула дань. Где же он сейчас, почему не защищает своих от нападения душманов? Или те тоже ему отстегнули за невмешательство? Хорошо устроились, вояки хреновы. „Зеленые“, что с них возьмешь», — вспомнилась Сергею любимая поговорка уже подзабытого старшины Василенко. — «Вот он, окажись здесь, не струхнул бы, вволю настрелялся».

Кое-как, под свист пуль и осколков их доверху груженная, старенькая, но надежная «Тойота» благополучно проскочила подвергшийся обстрелу участок дороги. По поднявшемуся вдали облаку сизого дыма и нараставшему гулу со стороны Джабаль-Уссараджа, Сергей понял, что на выручку попавшим в беду спешил советский танк с двумя БМП…

До Курултая добрались, когда солнце уже спряталось за горные вершины Гиндукуша. Поужинав и поблагодарив в молитве Аллаха за прожитый день, уставшие, они быстро уснули, чтобы с рассветом быть на ногах.

Привезенный из Кабула товар хорошо продавался. Когда на полках появляется что-то новое, покупатель сразу это замечает. А если у тебя еще есть то, чего нет у соседа, то спрос, а значит, и прибыль, обеспечены.

Постепенно Сергей вник в тонкости восточного базара. Он уже свободно ориентировался в ценах, мог отличить настоящий товар от искусной подделки, стоившей гроши. У него уже появились постоянные покупатели, которым он делал скидки. Но завелись и завистники-конкуренты, действовавшие исподтишка. У Сергея не укладывалось в голове, как можно после улыбок и дружеских объятий, что называется, точить нож за спиной. Особенно преуспел в лицемерии Юсуф, дукан которого стоял напротив. Сергей не сразу раскусил его. Но после того, как он распустил слух о том, что у Абдула работает нечестный на руку «шурави», которому ничего не стоит обмануть простого дехканина, Сергей перестал с ним здороваться. В друзья Сверкович ни к кому не набивался, со всеми старался поддерживать ровные отношения, основанные на взаимном уважении. Да и чтобы общаться, нужно хорошо знать дари, он же пока этим похвастать не мог.

В конце недели уже под вечер в дукан зашел незнакомый молодой афганец. Он вежливо поздоровался, справился о здоровье уважаемого Абдула, назвав того своим старшим другом. Для приличия окинул взглядом прилавок, после чего попросил Сверковича передать своему хозяину в подарок часы, заверив, что они станут украшением его уникальной коллекции. Абдул действительно питал страсть к точным часовым механизмам — швейцарским, японским, немецким, еще каким-то, их у него собралось в доме, наверное, с полсотни. Увидев однажды эти раритеты, Сергей не мог налюбоваться ими. Кроме получения эстетического удовольствия, это было еще и выгодное вложение денег: коллекция редких настенных и настольных часов с годами лишь прибавляла в цене.

— Абдул, конечно, как ребенок, порадуется новинке и обязательно спросит, от кого столь щедрый подарок. Что ему ответить?

— Скажите, что от его родственника. Какого — пока сюрприз. Он скоро сам пожалует в гости.

С этими словами, одарив продавца на прощание броской улыбкой, незнакомец ушел.

«Ох, уж этот Восток: любят здесь загадки и недомолвки. Нет, чтобы прямо сказать, как есть, они, видимо, ради интриги и пущего интереса что-то придумывают», — отметил про себя Сергей.

Подарок произвел на Абдула впечатление. Он долго не выпускал из рук настенные кварцевые часы с большим оригинальным циферблатом всемирно известной японской фирмы «SEIKO», оснащенные автоматическим календарем и встроенным барометром, с любопытством осматривал и прислушивался к работе механизма и прямо-таки светился от радости. Он терялся в догадках, пытаясь вычислить, кто из родственников мог преподнести такой неожиданный сюрприз. «Ладно, что я себе голову морочу, скоро все прояснится. Надо будет приготовить достойный подарок в ответ, — решил Абдул и повесил часы на видном месте при входе в большую комнату. — Пусть гости тоже любуются».

Сергей в тот вечер почему-то долго не мог уснуть, все ворочался с боку на бок. Какая-то смутная тревога поселилась в душе и не отпускала в сладкий мир грез и сновидений. И вдруг в тишине дома он явственно услышал сухой щелчок, похожий на холостой спуск затвора автомата. Инстинктивно Сергей напрягся, ожидая повторения странного звука. Но его не последовало, сколько он не вслушивался в тишину. «Что бы это могло быть?» В недоумении он поднялся с постели и направился к выходу: именно оттуда донесся щелчок. Посветил фонариком вокруг, в луч которого попали и принесенные им с базара часы. Их длинные стрелки неутомимо выполняли свою работу, отсчитывая очередную минуту времени. Еще раз полюбовавшись ими, Сергей вышел на свежий воздух.

Во дворе также царила тишина, которую периодически нарушало «соло» где-то спрятавшегося сверчка. Вернувшись в свою комнату, Сверкович по-прежнему не мог уснуть. В голову лезли всякие нелепые мысли. Почему-то перед глазами вновь возник образ обаятельного молодого афганца, принесшего часы. Что-то в нем, аккуратно одетом и улыбчивом, настораживало. «Взгляд! — мелькнула догадка. — Холодный, какой-то недобрый. Почему сам не отнес подарок, а передал его через вторые руки? Что за расщедрившийся таинственный родственник, который даже для Абдула загадка? Слишком много неясного и даже подозрительного для одного случая. А что если… — Это предположение не показалось Сергею фантастическим. — Да, явных врагов у Абдула вроде бы не было, но кто же станет прилюдно говорить о своих недобрых намерениях или действиях? Наоборот, все зло в мире совершается скрытно, тайно, да с таким коварством, что и не догадаешься, кто твой истинный враг. Абдул давно занимается коммерцией, а там, где крутятся немалые деньги, возможны и конфликты, которые подчас разрешают с помощью оружия».

Неведомая сила привела Сергея к тикающим в гостиной часам, и он, немного поколебавшись, снял их со стены. «Если завтра Абдул и высмеет его, то ничего страшного не случится. А вот беды точно не избежать, если его опасение подтвердится», — так рассудив, Сергей, как говорится, на всякий пожарный случай, вынес из дома рукотворное чудо японских мастеров. Последние точно обиделись бы, увидев свой шедевр в самом углу двора, в небольшом колодце, вместе со старой хозяйственной утварью.

Через час уже заснувший Сверкович услышал взрыв. Спросонья не сообразил: во сне он прогремел или в действительности? И тут же как ужаленный вскочил с постели. Он оказался прав! Подарок был действительно сюрпризом, причем начиненным тротилом.

Абдул долго не мог поверить в случившееся. Впервые смертельная опасность подстерегала его не где-нибудь, а в родном доме. Трудно даже представить, чем бы все закончилось, если бы не «шурави» Адам. После той ночи этот чужой парень стал Абдулу намного ближе, почти братом.

Бибихаво не ждала гостей, но, увидев дядю и Адама, обрадовалась им. Еще больший восторг выразил Суфи. И не только потому, что получил вкусные сладости: наконец-то он вдоволь наиграется в нарды и ощутит себя настоящим всадником на широких мужских плечах.

Как всегда нашлась работа по хозяйству для Адама, за которую он охотно взялся. Порадовал в этом году хозяйку небывалым урожаем виноград: так что изюма будет достаточно. Теперь надо воздать должное плодовитым кустам, обильно полить, удобрить и укрыть от зимних холодов разросшиеся корни. В Боровой, сколько его родители ни возились с этим теплолюбивым растением, столько солнечных ягод да таких вкусных никогда не собирали. Климат все-таки другой.

Сергей привез для Биби, как он иногда ее называл, красивые ювелирные украшения. Она смущенно поблагодарила: было видно, что подарок ей понравился.

Уезжать Сергею не хотелось, хотя и понимал, что остаться у Биби насовсем не мог. Она и так по строгим мусульманским законам сделала для него, советского солдата, максимум возможного и даже больше: на свой страх и риск, не побоявшись людского осуждения, из чувства сострадания впустила в свой дом, обогрела, накормила. И этим спасла его. Кто он ей теперь? Человек, работающий у дяди, а по сути никто. А вот она для него, пожалуй, значила больше. Сергей чувствовал, что эта молодая афганка ему не чужая. Да и не могла она уже таковой быть, после того как в предсмертный час открыла перед ним дверь. Было в Биби что-то неуловимо симпатичное, то, чем она ему нравилась. Да, она заботливая мать и настоящая хозяйка, не чурающаяся никакой, даже самой грязной и тяжелой работы. У нее приятный голос и такая же очаровательная улыбка, которую он и видел-то украдкой пару раз, когда она в доме без паранджи играла с сыном. Но было что-то еще, скрытое от глаз, удивительно притягательное. Вот это загадочное, до конца не понятое в ее характере он и пытался для себя выяснить.

Новый, 1410 год по исламскому календарю Сергей встречал в доме Абдула. У мусульман он начинается с хиджры — дня, когда пророк Мухаммед переселился из Мекки в Медину. Это событие положило начало распространению ислама в мире. Сергей не без удивления узнал, что день нового года не считается у афганцев каким-то особенным. И отмечают они его также в семейном кругу, но намного скромнее. Без наряженной елки, которая в Афганистане не растет, и без привычного для нас Деда Мороза со Снегурочкой.

— А кто такой Дед Мороз и зачем он вообще нужен? — допытывался у Сергея младший сын Абдула. Мальчишке в диковинку было слышать о таком персонаже, которого однажды, наверное, в пятом классе неплохо сыграл Сергей на детском утреннике.

«Это же надо, он оказался в средневековье, в 1410 году. Интересно, какой тогда царь на Руси правил? А еще говорят, не существует машины времени».

По григорианскому же календарю наступил 1989 год, выдавшийся в здешних местах на редкость снежным и морозным. Но не только этим запомнился он Сергею. До Курултая молва донесла новость, которую многие здесь восприняли с радостью: советские войска еще летом ушли из Рухи, оставив Панджшерскую долину, за которую несколько лет велись ожесточенные бои, покинули другие провинции Афганистана и скоро уйдут окончательно. Значит, войне конец? Неужели Аллах услышал молитвы и ниспослал с небес на многострадальную землю их древних предков долгожданный мир и покой?

В начале февраля Абдул с Сергеем вновь возвращались с товаром из Кабула. Еще на выезде из города поняли, что время для поездки выбрали крайне неудачное, но уже ничего нельзя было изменить. Поэтому безропотно стояли в многокилометровой «пробке», образовавшейся из-за того, что, судя по всему, сразу несколько тыловых частей в сопровождении БМП уходили домой, на Термез. Через стекло «Тойоты» Сверкович отчетливо видел суровые, небритые лица ребят, своих ровесников, слегка возбужденных от самой мысли, что уже завтра вечером, если все сложится благополучно, они пересекут государственную границу, зримую черту между жизнью и смертью, войной и миром, чужбиной и Родиной.

С БМП, облепленной солдатами, кто-то на прощание махнул им, в «Тойоте», рукой. Этот знакомый с детства жест скорее машинально, чем осознанно, заставил Сергея ответить тем же. Боковым зрением он увидел строгий взгляд молчавшего Абдула и, будто ожегшись, опустил руку. «Ничего постыдного, заслуживающего осуждения, я не сделал, — отметил про себя. — Ребята уходят, и надо с ними проститься. Больше ведь не увидимся. Они счастливы, зная, что их ждет впереди. А как сложится здесь, на чужой земле, моя жизнь?»

Странный оборот приняли его мысли. Как непослушные рысаки, они в который уже раз норовили вернуть его в прошлое, на горную заставу «Утес», то ли для покаяния перед боевыми товарищами, то ли для осознания своего поступка, круто изменившего всю жизнь. Но она не шахматная партия, в которой плохо обдуманный, неудачный ход всегда можно переиграть. В буднях, увы, нет черновика, страхующего от болезненных ошибок: все пишется начисто. Провожая взглядом удаляющуюся советскую колонну, Сергей понимал, что ему уже своих даже на «Тойоте» не догнать…

— Миша! Иди сюда быстрее, вывод войск показывают! — позвала мужа Анна Трофимовна Сверкович, смотревшая по старенькому «Горизонту» свой любимый сериал, после которого сюжетом с советско-афганской границы началась программа «Время».

Телеоператор специально давал крупным планом улыбающиеся лица офицеров и солдат, чтобы их увидело как можно больше родственников и знакомых. Сверковичи, затаив дыхание, вглядывались в кадры: где-то в глубине души жила невысказанная вслух надежда — а вдруг их без вести пропавший Сережка нашелся и вместе со всеми добирается сейчас домой, а они ничего не знают? Вот показали идущего по мосту генерала Громова, командующего 40-й армией, и бегущего навстречу его сына. Когда они крепко обнялись, у строгого генерала от переизбытка чувств заблестели глаза, а Анна Трофимовна уже вовсю плакала.

Это были настоящие, а не придуманные латиноамериканскими киношниками страсти.

— Давно надо было из Афганистана уходить: столько людей ни за что положили… Спасибо Горбачеву, вывел войска, — отозвался Михаил Иванович. — Правда, все-таки непонятно, почему на встречу с возвращающимися с войны полками и дивизиями не прибыл министр обороны, кремлевское начальство. Ведь это они десять лет назад послали в чужую страну свою армию.

— Глянь, Сережа на танке! Крайний справа! — вдруг воскликнула Анна Трофимовна.

— Не танк это, мать, а БМП, и сын не наш, тебе показалось, — охладил ее душевный порыв муж.

После растревожившего душу репортажа с границы другие новости о жизни большой страны показались скучными и неинтересными, и они выключили телевизор. Долго не могли уснуть: программа «Время», в которой ничего не было сказано об их сыне, заставила только о нем и думать. Где он, что с ним случилось и главное — живой ли? По-прежнему не было ответа на этот измучивший их вопрос.

Незаметно после зимы почти сразу наступило жаркое лето. Весна, щедро украсившая долину невесть откуда взявшимися красными маками, в горах величавого Гиндукуша явно обижена природой. Почему-то в фаворитах у нее длящееся почти полгода жаркое лето. Оно со своим палящим солнцем забирает у земли последнюю влагу, а у человека — силы. Казалось бы, за пять лет, проведенных в Афганистане, организм должен был приспособиться к изнурительной жаре, и если не полностью, то хотя бы частично адаптироваться к ней. Но, видимо, от рождения Сергей более предрасположен к умеренному, нежели сухому, почти субтропическому климату. Жизнь научила, конечно, спасаться от зноя, чему помогала и легкая из льна одежда. При малейшей возможности он старался укрыться от солнцепека в тени, взял за правило пить больше воды. И все же летом испытывал какой-то упадок энергии и сил, который со стороны легко можно было принять за лень. Но, слава богу (или все-таки Аллаху?), Абдул, его многочисленная родня, да и та же Бибихаво хорошо уже знали Сергея-Адама, его прилежность, старание, настойчивость в работе. Неплохо шли дела и в торговле, хотя разные бывали дни. Как раз в летнюю жару покупательская активность резко падала, и он, как, впрочем, и другие торговцы, недосчитывался существенной выручки. Народ в Курултае и окрестных кишлаках Панджшера жил бедно, откуда взяться богатым покупателям?

Однажды здесь появился со свитой сам Ахмад Шах. Он и впрямь пользовался непререкаемым авторитетом. Его встречали как настоящего вождя. Вряд ли таких почестей удостоился бы президент Наджибулла, чудом окажись он здесь. Сверкович видел столь высокого гостя уже второй раз. Разбирало любопытство: а что если подойти и напомнить Ахмад Шаху о первой их встрече в Базараке? Но возникшее было желание тут же пропало. «Лучше держаться подальше и не высовываться. А то не успеешь шаг сделать, как снова окажешься где-то с оружием в горах».

Абдул, давно лично знавший Ахмад Шаха и умело пользовавшийся его покровительством, рассказывал, что после ухода русских их злейший враг возглавил населенный преимущественно таджиками 2,5-миллионный северо-восточный регион Афганистана (провинции Парван, Тахар, Баглан Бадахшан) со столицей в Талукане. Негласный король Панджшера имел собственное, независимое от Кабула правительство, деньги и хорошо вооруженную армию численностью до 60 тысяч человек. Пополнить ее строй у Сверковича не было ни малейшего желания.

О пребывании в Курултае Ахмад Шаха еще долго судачили дехкане. Еще бы! Ведь он пообещал им, что постепенно наладится нормальная жизнь в Афганистане, многодетные и самые бедные семьи получат дополнительные земельные наделы, материальную помощь в виде продуктов, одежды, лекарств. По логике, люди должны были услышать эти обещания от центральной власти, но ее представители из боязни за свою жизнь и носа сюда не показывали. Так что какие бы смелые реформы ни замышлял Наджибулла, без поддержки на местах они были обречены на провал.

Три года продержался у власти режим Наджиба, хотя некоторые предрекали ему падение сразу после вывода советских войск. Но кто мог предположить, что в конце 1991-го бесславно прекратит существование так и не перестроившийся Советский Союз, главная опора тогдашнего кабульского правительства? В самом Афганистане нарастало внутреннее вооруженное противостояние со стороны крупных полевых командиров, таких, как генерал Абдул Рашид Дустум и Ахмад Шах Масуд. Они силой захватили столицу и в середине апреля 1992-го лишили президента Наджибуллу власти. Никто и не подумал защищать правительство, потерявшее всякую поддержку в народе. В Курултае, как и в сотнях других горных кишлаков, с надеждой стали ждать новостей из Кабула от нового руководства страны.

Сразу после вывода войск Сверкович написал письмо домой. Он давно собирался это сделать, но не знал, каким образом послать весточку в родную Белоруссию. Не давал о себе знать еще и по другой причине: боялся, что наведет на свой след «особистов», в черных списках которых наверняка числился. А тут Абдул собрался в Ташкент — по делам, а заодно и дальних родственников проведать, и Сергей несказанно обрадовался, попросив его переправить письмо. Трудно далось оно Сергею.

Едва неровным почерком вывел «Здравствуйте, мои родные мама, папа и сестренка Света!», как руку будто током ударило: она ослабла и перестала слушаться. Неожиданно нахлынул калейдоскоп воспоминаний, а к горлу подступил комок. Он понял, что ему надо успокоиться, собраться с чувствами и мыслями перед чистым листом бумаги. С трудом ему это удалось. И он начал свою исповедь.

Когда лист с двух сторон был уже исписан мелкими буквами, Сергей разочарованно остановился: он только половину своего пережитого описал. «Зачем маме с папой все эти страшные подробности его выживания в горах, не хватало еще родителей до инфаркта довести. Абсолютно ни к чему им знать, кто такие одноглазый Саид и Ахмад Шах, и про обстрелы колонн, и про мины на дорогах зря ввернул. Нет, совершенно по-другому нужно написать: в общем, без эмоций. Примерно так: „Пока вынужден находиться в Афганистане. Здесь уже нет войны. Тепло, летом много фруктов. На здоровье не жалуюсь.

Все у меня в порядке, не волнуйтесь. А как дела у вас? Что нового в Боровой? До свидания. Сергей“.»

Не будучи до конца уверенным, что письмо дойдет по назначению, а не попадет в чужие руки, он не стал указывать свое местонахождение, приписав лишь в конце после даты одно слово: «Кабул».

Эту долгожданную весточку от сына, как будто с того света, получили Сверковичи в конце марта, когда под солнечными лучами на всю округу звенела весенняя капель. Впервые за много лет в печальную тишину дома без какого-либо предупреждения пришел настоящий праздник, которого здесь уже почти не ждали. Анна Трофимовна, выплакавшая все слезы по Сергею, как самую дорогую реликвию долго целовала бумажный листочек, на котором хранилась главная новость, написанная сыновней рукой. Он жив! Это ошеломившее отца с матерью приятное известие прибавило им здоровья на добрый десяток лет.

— Почему не женишься? В 25 лет самое время подумать о создании семьи, — явно не случайно за ужином завел разговор Абдул.

— Так у вас тут жены дорогие. У меня нет столько денег, — попробовал было отшутиться Сергей.

— Твоя правда: девушки у нас в цене. Многие, кто из бедных семей, всю жизнь невесте собирают махр (свадебный подарок в виде золота, драгоценностей или денег), а некоторые и вовсе остаются в холостяках.

Помолчали. Но Абдул и не думал менять тему разговора.

— Ты вот что. Навести Бибихаво, ей мужская сила, сам понимаешь, всегда по хозяйству нужна. Побудь пару дней, помоги ей. Племянница, не чужая душа, да и ты, откровенно говоря, мне уже как брат стал.

Сергей и сам хотел увидеть Биби, но стеснялся в этом признаться. Но Абдул, кажется, прочитал его мысли.

— Нравится она тебе? — вдруг спросил он по-мужски и внимательно посмотрел в глаза. — Я уже думал о вас. Вы хорошо дополняете друг друга. Если бы ты был еще афганец… У нас не принято, чтобы девушки выходили замуж за иностранцев. Но Биби не девушка, а вдова. Да и живем мы, слава Аллаху, уже не в каменном, а в пятнадцатом веке. — Сергей машинально чуть было не поправил Абдула насчет века, но мгновенно понял, что тот не оговорился. — В общем, подумай над тем, что я сказал.

Сверкович не верил своим ушам. Не шутит ли уважаемый Абдул, предоставивший ему кров, работу, а теперь еще и почти предложив в жены свою племянницу? А вдруг она против? Для любой молодой женщины с ребенком, а мусульманки тем паче, это очень серьезная перемена в жизни, на которую надо еще решиться. Про Суфи Сергей вспомнил только сейчас. Мальчик уже подрос, но все такой же непосредственный, живой и к нему, кажется, по-настоящему привязался. Заменить ему отца он вполне смог бы.

Да, основательно затуманил ему мозги хозяин дома. Неожиданно все так. Впрочем, уже пять лет как они знакомы с Бибихаво. Видимо, сама судьба в тот, едва не ставший последним в жизни день привела его, обессиленного и погибающего, к порогу ее дома. Это был знак свыше. Значит, так угодно было Аллаху. И теперь пришло время сделать еще один логичный шаг, чтобы быть им вместе в этой непростой жизни. Для себя Сергей уже все решил. Лишь бы Биби дала согласие стать его женой.

Утром вместе с Абдулом Сверкович отправился на «Тойоте» в соседний кишлак, где жила теперь уже его невеста. Пока ехали, он все обдумывал, как сделает предложение Биби. Может, тут существует местный ритуал, который необходимо соблюсти, но Абдул ничего не говорит, а специально спрашивать неудобно.

«Ладно, буду действовать, как в разведке, по обстановке», — решил про себя.

Объяснение в любви получилось спонтанным, вперемешку дари с русским и от того, наверное, трогательным. Было видно, как Биби смущенно опустила свои большие карие глаза, а ее круглое личико покрылось легким румянцем. Сергей по славянской традиции хотел скрепить произнесенные слова поцелуем, но невеста ловко увернулась, ненароком все же чуть прикоснувшись пахучими густыми волосами к его губам. Но и этого чудесного мгновения истосковавшемуся по женской ласке Сверковичу было достаточно, чтобы понять: Биби его единственная, желанная и любимая. Привезенный подарок — золотую цепочку и кольцо — она с благодарностью приняла.

Шумную свадьбу затевать не стали. Против всенародного гуляния были молодые, да и главный организатор праздника Абдул не настаивал. Он понимал, что счастье не в том заключается, сколько гостей соберется в доме, сколько будет замечательных тостов произнесено, какие кушанья поданы. Главное, что Адам и Бибихаво встретили и полюбили друг друга. Это прежде всего их памятный день. Пожелав молодым счастья, здоровья, любви и согласия в жизни, приглашенный мулла провозгласил появление на свет новой семьи.

По пуштунской традиции, вечером мужчины открыли стрельбу из ружей в звездное небо. Говорят, после такового салюта обычно рождаются мальчики. Сверкович хотел именно сына.

Странные, необъяснимые внутренние перемены происходят с мужчиной, когда он женится. Сергей, став законным мужем афганки Биби, в одночасье повзрослел, почти физически почувствовал нелегкий груз ответственности уже не только за себя, но и за еще двух близких людей. Для них он теперь и кормилец, и охранник, и хозяин в доме. Чудно все-таки устроен этот мир. Никогда не знаешь, как сложится твоя жизнь. Разве мог он предположить, что судьба забросит в далекий Афганистан, где по полной придется пройти через такие испытания, которые и в страшном бы сне не приснились. Но к своему удивлению, не сломался, выжил всем смертям и врагам назло. Женившись на спасшей его афганке, Сергей наконец-то обрел свое выстраданное маленькое счастье, которое никому не позволит разрушить. Да, он по-прежнему находится на полулегальном положении в чужой стране, и как оно дальше будет, одному Аллаху известно. Но не зря бытует восточная поговорка: жизнь, как долгая дорога, не даст сбиться с нужного пути. Если идешь по ней зряче, целеустремленно, не боясь трудностей.

Сергей, как и прежде, работал в Курултае, где у него появилась своя небольшая торговая лавка — свадебный подарок Абдула. Если бы не помощь дяди, трудно сказать, как бы они с Бибихаво сводили концы с концами. Впрочем, большинство афганцев жило бедно, испытывая недостаток не только в одежде, но и в еде.

Зная это, в Курултай и другие отдаленные кишлаки Панджшерской долины уже во второй раз прибыла гуманитарная миссия Международного Комитета Красного Креста и Красного Полумесяца. Его представители привезли с собой то, в чем так нуждались люди: теплую одежду, обувь, муку, рис, сахар. Старейшины от себя и всех жителей тепло поблагодарили иностранцев, а это были в основном немцы, за заботу и внимание. Мешок европейской муки достался и Сверковичу. Он порадовался, представив, как довольная Биби с удовольствием напечет гору вкусных лепешек. Их так любит Суфи, да и Сергей уже привык к афганскому хлебу.

Вручавший под роспись муку гражданин ФРГ по имени Герхард обратил внимание на славянскую внешность Сергея, но ничего уточнять не стал. А вот Сверкович спросил, с трудом вспоминая куцый словарный запас школьного немецкого, нельзя ли через Красный Крест связаться с родными в Советском Союзе.

«Ду ист руссише?» — удивился немец. И со словами: «я, я, гут» закивал головой.

Так у Сергея неожиданно появилась слабая надежда установить обратную связь с Родиной. Прежде чем отдать Герхарду наспех написанное письмо родителям, он указал на конверте продиктованный немцем кабульский адрес международной миссии. Теперь он сможет там через некоторое время получить ответную весточку из дому. Лишь бы Герхард сдержал слово и ничего не напутал.

Сергей стал терпеливо ждать письма из Боровой. Спустя два месяца специально поехал в Кабул, долго искал, Но все-таки нашел здание, в котором находилось местное отделение Красного Креста, точнее Красного Полумесяца. Герхарда на месте не оказалось, но он, памятуя об их договоренности, сообщил через дежурного афганца, что пока никаких известий не получил. Такой ответ сильно расстроил Сергея. Он не знал, что и думать. Неужели его второе письмо где-то затерялось в дальней дороге? Или с родителями что-то случилось? А может, они отреклись от него, блудного сына, годами не дававшего о себе знать, а теперь вдруг вспомнившего о родственных чувствах? Всякие мысли, одна чернее другой, лезли в голову.

И только, когда поделился сомнениями и тревогами с Бибихаво, на душе стало легче, будто камень с нее сняли. Словно горный ручеек тихо зажурчал рядом, когда с чувством сопереживания заговорила Биби о том, что надо набраться терпения и ждать. Сколько — одному Аллаху известно, и он обязательно поможет, услышав наши молитвы. И он согласился с женой, отметив про себя, что она обладает удивительными магическими способностями негромко убеждать в своей правоте.

Прошло еще три или четыре месяца, когда вернувшийся из Кабула Абдул привез письмо для него. На радостях Сергей готов был не только станцевать, но и расцеловать дядю жены. Он тут же вскрыл конверт и начал жадно читать.

«Здравствуй, дорогой сыночек!

Ты даже не представляешь, как мы с отцом обрадовались, узнав, что ты жив! Нам самим после твоей весточки жить захотелось. Что мы только ни передумали за это время: и что погиб ты, и что в плен попал, и что здоровье на чужбине потерял… Спасибо старой цыганке, давшей нам веру. Когда ты вернешься домой? У нас столько новостей, обо всем сразу и не расскажешь. Отец еще трудится на своем тракторе в колхозе, я уже на пенсии. Когда распался Советский Союз, простым людям жить стало намного труднее. Недавно были выборы первого президента Беларуси. Он молодой еще, энергичный, из народа, обещает ворюг и мошенников в тюрьму посадить, запустить заводы и фабрики, укрепить сельское хозяйство, поднять пенсии и зарплаты. Дай бог, чтобы все у него получилось… Света замуж вышла, родила нам с дедом внучку-непоседу. Из твоих школьных друзей почти никого нет в деревне, разъехались по всему свету, некоторые, слышала, женились. Пиши о себе больше, нам все интересно. Привет от отца, он рядом стоит. Целуем, крепко обнимаем и ждем скорейшего возвращения домой. Мама».

Несколько раз с волнением перечитал Сергей письмо. И будто в родной хате побывал. Каскад новостей, впечатлений, мыслей как с другой планеты обрушился на него. Оказывается, нет уже Советского Союза, супердержавы, которой побаивался весь мир. Ему, родившемуся и выросшему в СССР, в это трудно поверить. У Белоруссии уже свой президент, значит, есть собственное правительство, армия, деньги. Фантастика какая-то! А может, оно и к лучшему, что все так сложилось? Раз нет СССР, то не действуют и старые советские законы, по которым его, рядового Сверковича, могли раньше судить? От этого внезапного предположения у Сергея во рту пересохло, и он глазами стал искать кружку с водой. Утолив жажду, засел за письмо домой. Чтобы не мешать мужу, Бибихаво с сыном деликатно оставила его наедине со своими мыслями и бумагой.

«Здравствуйте, мои родные мама, папа, Света, а также маленькая племянница! За меня не волнуйтесь: как никогда, мне сейчас здесь хорошо. Я уже почти выучил афганский язык, местные традиции. Тут жить можно, хотя обстановка не всегда спокойная и многие люди бедствуют. Я торгую на базаре, имею свою лавку, так что кое-как перебиваюсь. Очень соскучился по вам! Только проведя годы вдали от дома, понял то, над чем мог раньше посмеяться. Как все-таки много значит для человека Родина! Край, в котором родился и вырос, встретил друзей. В последнее время мне часто снится наша хата, вы с папой за столом, роскошный яблоневый сад, озеро в утренней дымке тумана и оттого еще более загадочное и красивое. Я обязательно приеду, но позже. Сразу насовсем или в гости, пока не знаю. Дело в том, что я не один. У меня есть любимая жена-афганка: ее зовут Бибихаво, что по-русски означает Ева, и сын, точнее их скоро, наверное, два будет. Так что не только Светиных, а и моих внуков подержите на коленях. Вам они, как и жена, очень понравятся. Не уверен только, подойдет ли им наш белорусский климат?

Мама, узнай у батюшки, как быть мне, если в Беларуси останусь. Грешен я, ислам принял. Не по своей воле, но уже примирился с этой религией. В церковь мне, наверное, теперь дорога закрыта: только в мечеть.

Целую вас всех. До встречи в Боровой».

…Сергей почувствовал, что письмо облегчило душу, будто на исповеди побывал. Ему захотелось набрать полные легкие свежего воздуха и дышать им, не переставая. Он вышел во двор, где были жена и сын. Главное его богатство.

Тихо, никому не мешая, садилось за вершину уже нежаркое солнце. А величавые горы, не такие чужие, как раньше, но и не ставшие родными, никуда не спешили: как и сто, тысячу лет назад они, вечные спутники жизни, с орлиной высоты гордо и терпеливо наблюдали за людьми, их скромными жилищами, за всем, что происходило вокруг в долине. Вот кто настоящий хозяин здесь!

На миг почудилось, что седой Гиндукуш слегка зашевелился и поманил к себе бывшего пленника. Да только тот не сделал и шагу.

Стоя на пороге дома, Сергей с удовольствием наслаждался вечерней прохладой наступившей осени. Он очень хотел запомнить ее такой, безмятежно-тихой, на удивление спокойной, свою последнюю афганскую осень…

Страшное известие пришло в Баграм вечером 30 апреля 1984 года. В Панджшерском ущелье погиб почти весь батальон 682-го мотострелкового полка. Таких крупных потерь в течение суток 40-я армия до этого не несла. Поэтому, как гром среди ясного неба, прозвучали цифры: около сотни убитых, несколько десятков раненых. И первая мысль, терзавшая многих, не давала покоя: как эта трагедия произошла?

Позже прояснятся основные причины и детали случившегося, будет проведено всестороннее служебное расследование, возбуждено уголовное дело. Правда, насколько я знаю, под суд никого не отдали. Молодого, неопытного комбата, капитана Александра Королева, только прибывшего в марте вместе с полком из Термеза, от тюремного срока спасла душманская пуля.

Отправят в отдаленные военные округа с понижением в должности командира, начальника штаба и замполита полка, затем эта же участь постигнет и командира 108-й дивизии. На войне как на войне. За ошибки, просчеты нужно отвечать. Слишком дорога цена беспечности, непрофессионализма — жизнь и здоровье людей.

Вопиющие в условиях войны факты, приведшие батальон к разгрому, станут достоянием гласности. Чудом оставшиеся в живых расскажут, как двое суток неспешно выдвигались они в указанный район. Шли в основном по долине и нижним склонам. Занимать господствующие над местностью высоты не стали: экономили время и силы. И это была главная ошибка! Убаюкала, усыпила остатки бдительности удивительная тишина: за все время не прозвучало ни одного выстрела. Видимо, почувствовав себя хозяевами в горах, все-таки выдвигался хорошо вооруженный, целый батальон, его командование не позаботилось о строгом соблюдении режима радиообмена и маскировки, вечером развели даже костры.

Потом наступила кровавая развязка. «Духи», в составе которых, это удалось точно установить, были иностранные наемники и инструкторы из США и Пакистана, «вели» наш батальон и в узкой горловине ущелья, обрамленного скалами и обрывом, устроили засаду-ловушку. Да такую, что без посторонней помощи выбраться из нее вряд ли было возможно. Целый день длился неравный бой, к вечеру уже больше напоминавший методичную пристрелку местности и камней-валунов, за которыми укрылись немногие оставшиеся в живых советские офицеры и солдаты. Они понимали, что ночь-спасительница лишь отодвинула окончательную развязку к утру. Оставшись без связи (радиостанция была повреждена «духами»), они уже почти ни на что не надеялись. Только в середине следующего дня подоспела помощь. Но, увы, пришла слишком поздно.

Вот как рассказывали об этом знакомые офицеры-разведчики:

— Когда мы с боем пробились к своим, то от увиденного испытали настоящий шок. На небольшом пятачке в лужах крови валялись десятки трупов наших воинов, некоторые из них были обезглавлены, с оторванными конечностями. У одного солдата, скорее всего, минометчика, оказались простреляны обе ноги. Он чудом спасся, как щитом, прикрывшись минометной стальной плитой. «Духи» посчитали, видимо, его убитым. Истекавшего кровью старшего лейтенанта нашли внизу, в речке, в полубессознательном состоянии. Он, видимо, упал с обрыва, благодаря чему и остался жив. Долго однополчане не могли опознать некоторых погибших товарищей: до того их тела оказались обезображены.

Сашка, старший лейтенант Левков, душа любой компании, с женой разводится. Эта новость, им же самим по неосторожности запущенная, быстро облетела полк. А на душе у Александра кошки скребли. За что такая несправедливость, в чем его вина, что их семейный корабль, едва отчалив от берега, основательно сел на мель? Он капитан этого условного корабля, на палубе которого робко и ненадолго поселилось их счастье, значит, с него главный спрос. Но трудно отвечать за чужие грехи, за то, чего не совершал: за обман, предательство. А ведь он Аллу, свою первую любовь, почти боготворил, на руках до и после свадьбы носил.

А какие письма в стихах, романтичные, трогательно-нежные, из Афганистана в Подмосковье каждый день посылал. Он, конечно, не профессиональный поэт, а всего лишь командир мотострелкового взвода, но старался выдерживать и рифму, и ритм слога, в который вкладывал весь жар души.

И вдруг такой удар в спину: «Молодая жена загуляла».

Эта горькая весть, сразившая наповал, пришла от соседа и друга по прежнему месту службы. Он отказывался верить, гнал ее прочь, как надоедливую муху, но от этого ничего не менялось. Александр на секунду представил, как, вернувшись домой, он, опозоренный, с опущенной головой, идет по военному городку, а вслед ему, не очень-то стесняясь, шушукаются и двусмысленно улыбаются скучающие от безделья гарнизонные бабы. Городок ведь что большая деревня: на одном конце не успеешь чихнуть, как на другом скажут «будь здоров», причем не всегда искренне.

Что-то очень быстро закончилась их любовь. А может, это был ее искусственный заменитель, мираж? От этого «открытия» потянуло холодным сквозняком. Всего год пожили они вместе. Поженились в августе, сразу после выпуска. Алла закончила университет, он — прославленное ВОКУ имени Верховного Совета РСФСР. Повезло: получил назначение в не менее знаменитую дивизию — Таманскую мотострелковую, которую еще полушутливо называют роддомом полководцев. Многие военачальники отметились здесь в начале своего карьерного роста, о чем с удовольствием при каждом удобном случае вспоминают.

Левков тоже втайне мечтал о генеральских лампасах и не видел в том ничего зазорного. Ведь ни у кого не повернется язык осуждать человека, изо всех сил стремящегося взойти на вершину горы. Это престижно, достойно, по плечу не каждому. Поэтому, когда спустя полгода узнал в отделе кадров, что летом предстоит отправиться в Афганистан, даже обрадовался. Вот где настоящая служба, в которую он с головой окунется и по полной программе проверит себя: чего он стоит как офицер, боевой командир. Да и продвинуться по служебной лестнице «горячая точка» наверняка поможет, став своеобразным протеже, козырной картой.

Но сейчас все мысли были об Алле, которую он искренне считал любимой, единственной, самой лучшей из женщин. Как она могла так подло поступить? А ведь обещала пуще жизни хранить их очаг, супружескую верность…

Да, будь Александр рядом, наверняка, их брак не распался бы как карточный домик. Получается, что их любовь, не выдержавшую испытания разлукой, убил Афганистан? Вот еще одна невидимая жертва войны. Горькая весть о предательстве жены тяжело ранила лейтенанта Левкова. Виртуальная пуля, прилетевшая с тылу, за тысячу километров, бесцеремонно вонзилась прямо в сердце, и извлечь ее оттуда никто не мог. Вся надежда была только на одного хирурга — время. Хотя внешне ничего не изменилось: карусель служебных забот закружила молодого офицера на всю катушку. Да, он по-прежнему оставался в строю, командовал взводом, ходил на боевые задания, но делал это скорее машинально, как умывался, чистил зубы или завтракал. Не человек, а робот какой-то. Почти все мысли занимала жена, теперь уже, считай, бывшая. Приехав в отпуск, он, конечно, расставит все юридические точки над «i», но простить измену вряд ли сможет. Горечь и обида по-хозяйски поселились в душе. Оказывается, очень больно чувствовать себя обманутым, забытым, ставшим вдруг чужим. А какие мечты, радужные планы в девять этажей строили, о будущих детях — сыне и дочке как о чем-то естественном, давно решенном подолгу вечерами говорили, придумав даже созвучные им имена — Руслан и Людмила. А может, оно и к лучшему, что семья распалась так рано, что они не успели стать отцом и матерью. Детей, как совместно нажитые вещи, не разделишь. Это часть тебя на всю оставшуюся жизнь…

«Знаешь главный лозунг оптимистов? Все, что ни делается, к лучшему. Так что живи и наслаждайся свободной жизнью. Тем более что вновь обретенные тобой холостяцкие акции резко вырастут в цене в женском обществе», — то ли в шутку, то ли всерьез просвещал его Виталик Журавлев, сосед по службе и комнате в модуле. Ему, отъявленному бабнику, легко трепаться и давать ни к чему не обязывающие советы. Впрочем, в чем-то он, возможно, и прав. Проще надо относиться к житейским проблемам, не сгущать краски, уметь даже в тучах видеть лучик солнца.

…Срочный выход роты на боевые даже обрадовал: хоть как-то отвлечется от своих грустных мыслей. Вместе с приданным подразделением афганской армии им предстояло повторно зачистить расположенный в долине в нескольких километрах от полка кишлак. Минула всего неделя относительного затишья, и вот снова оттуда стали постреливать, причем даже днем. Такой «духовской» наглости не ожидали, и командир полка распорядился немедленно провести маленькую спецоперацию с непременным участием афганцев. Пусть мирное население видит, что не только «шурави» воюют, тем более что задача была обычная, не предполагавшая особых осложнений.

С командиром «зеленых» капитаном Рахматулло, опытным офицером, быстро согласовали план действий. Старший лейтенант Игорь Васильков намеренно уступил в этот раз инициативу афганцам: дескать, в населенный пункт, в котором вы лучше нас ориентируетесь, вам первыми и входить. А мы, если что, надежно прикроем с тыла. В горах обычно было наоборот. Афганцы первыми идти под пули и мины наотрез отказывались. Как будто воевали не на своей, а на чужой земле. Сколько раз с таким тихим саботажем сталкивались ротный Васильков и тот же Левков, но поделать ничего не могли. Делить поровну опасность и риск не получалось, поэтому «шурави», без лишних слов, первыми вступали в бой, особо не надеясь на приданных афганцев. При серьезной заварушке на них надежды почти никакой: в лучшем случае побегут, а в худшем — начнут стрелять в спину, чтобы таким образом спасти свою жизнь. Но в этот раз может вообще обойдется без выстрелов, все-таки кишлак почти свой.

Лейтенант Левков со своим взводом первым закончил осмотр домов в указанном секторе и направился к условленному месту сбора — оставленным у дороги БМП. «Зачистка» почти ничего не дала. Вряд ли можно считать настоящим трофеем старый «бур» (английская винтовка. — Г. С.), да горсть патронов к нему. Ни тебе спрятанного в подвалах оружия, ни ловко замаскированных среди домашней утвари боеприпасов, ни подозрительных моджахедов: мирная тишь да гладь кругом. Наверное, это усыпило бдительность, расслабило, убаюкало.

…Рвануло где-то под днищем, да так неожиданно сильно, что Александру на миг показалось, будто его многотонную «бээмпэшку» какая-то невидимая сила, словно проверяя броню на прочность, капитально встряхнула и, как ненужный хлам, небрежно бросила в бездну. Резко потемнело в глазах: куда только подевался взвод, жаркое афганское солнце, а казавшиеся вечными величественные горы вдруг исчезли с горизонта, словно мираж.

Уже теряя сознание, лейтенант Левков увидел жену, чему-то беззаботно улыбающуюся. Он хотел сказать ей что-то главное, но не смог произнести и слова. Поэтому молча, интуитивно сделал шаг навстречу и неожиданно для себя будто сквозь землю куда-то провалился.

Когда очнулся, не сразу понял, что находится в госпитале. Голова казалась чугунной и на малейшее движение отзывалась сильной болью. Хорошо хоть память, не сразу, но постепенно возвращалась. Но цельная картина из мозаики воспоминаний все равно не складывалась. Вместо нее — какие-то отрывочные, лишенные всякой логики, эпизоды. Вот он с подчиненными готовит боевые машины, да так тщательно, что даже строгий зампотех поторапливает, дескать, на мелочи не обращайте внимания, главное — чтобы движок исправно работал. А тут Сашка уже в родном Подмосковье на стадионе мяч с друзьями детства гоняет. Вот он стремительно проходит по флангу и после эффектного финта оставляет позади двух защитников, затем резаным мастерским ударом посылает мяч в «девятку» — гол! Но вместо естественных аплодисментов зрителей почему-то раздается… школьный звонок, приглашающий всех на открытый урок математики, который ведет классная, как же ее-то по имени-отчеству?

В палату не вошла, а ласточкой впорхнула медсестра, милая, симпатичная девушка. В такую невольно с первого взгляда влюбишься. Тем паче, здесь, на войне, где всего вдоволь: оружия, крови, опасности, увечий и смертей, и только обычная любовь мужчины к женщине на вес золота, в острейшем дефиците. Не место ей здесь попросту, где прожитый день приравнивается к трем, а сколько их у тебя впереди, ни одна кукушка не знает.

Справившись о самочувствии, сестричка Оля ловко сделала укол, измерила температуру, которая третий день не спадает, и тихо удалилась. Левков с недоумением и горечью подумал: «Что она здесь, в Афгане, забыла? Девчонке в самый раз выходить замуж, детишек рожать, а она тут с ранеными и контуженными возится».

К ограниченному женскому контингенту 40-й армии у командира взвода лейтенанта Левкова было свое отношение. Он считал, впрочем, как, наверное, и большинство его ровесников, что бабам не место на войне. Какие из них солдаты?! Услышав свист пуль, по-детски визжат, не понимая, что делать. Он видел, как во время минометного обстрела городка из девичьего монастыря (так в шутку называли они женское общежитие в сборно-щитовом домике) в ночных сорочках в панике выбегали девчата и неслись куда глаза глядят. Впрочем, осуждать их за естественное желание укрыться от опасности, чтобы остаться в живых, вряд ли у кого язык повернется. Есть и среди нашего брата не шибко смелые, из робкого десятка. Страх, он ведь всем присущ, вопрос только в том, кто кем управляет, ты им или он тобой.

О том, что после тяжелой контузии находится в Кабульском военном госпитале, Александр никому сообщать не стал. И только жене, после некоторых колебаний, все же в самой общей форме написал, что, слава богу, жив, правда, не совсем здоров, но дела идут на поправку. В конце вместо того, что писал раньше, «целую, нежно люблю», сделал традиционно-нейтральную приписку: «До встречи».

Ответа долго не было. Он уже и не надеялся получить его, когда перед самой выпиской из госпиталя пришла лаконичная весточка из Подмосковья. Всего полстранички размашистого почерка, написанных явно наспех, без лирических вступлений, холодным тоном сообщили главное: «Прости, я полюбила другого. Желаю счастья в личной жизни».

Когда в палату вошла медсестра Оля, Александр со всей силы скомкал в ладони письмо от жены и, будто ожегшись, как какой-то постыдный компромат, быстро спрятал его под одеяло. Она, кажется, заметила это резкое движение, но виду не подала, а только мило улыбнулась. Появление этого обаятельного, доброго, светлого существа в белоснежном халате для каждого пациента было сродни празднику.

Со своими друзьями по несчастью Александр за полтора месяца пребывания в госпитале основательно познакомился. Койку у окна занимал Костя, «голубой берет» из 103-й воздушно-десантной дивизии с запоминающейся фамилией Холод. Такому же взводному, как и Левков, только под два метра роста и с мускулатурой Шварценеггера, незадолго до плановой замены в Союз крупно не повезло: на одной из боевых операций наступил на мину. Теперь вместо правой ноги ниже колена у парня протез, который он, кажется, люто ненавидит, но мучительно пытается с его помощью заново научиться ходить. Железному терпению и мужеству Кости можно только позавидовать. Он твердо для себя решил, что еще спляшет на собственной свадьбе.

А вот молдаванин Саша Коцуру заметно приуныл. Душманская пуля наполовину лишила его зрения, которое ухудшается, из-за чего ему скоро предстоит сложная операция то ли в Ташкенте, то ли, возможно, в Москве, в клинике самого Святослава Федорова. Больше всего переживает солдат, что, наверное, никогда уже не сможет сесть за руль автомобиля, без которого он жизни не мыслил. Перед армией успел получить еще приятно пахнувшие типографской краской водительские права, которыми гордился перед друзьями не меньше, чем сейчас орденом Красной Звезды. Впрочем, если бы это было только возможно, он с радостью поменял бы государственную награду на… глаз, потерянный в бою. Как ни пытались они с Костей приободрить солдата, он лишь еще крепче замыкал невидимый замок в себе.

Прапорщик Женя Титковец под Гератом получил осколочное ранение в плечо и шею. Больше всего он, левша, беспокоился за свою основную, к несчастью, как раз и пострадавшую руку. Хирург обещал ее сохранить, но все равно тревожно у прапора на душе. По сравнению с ними, на первый взгляд, Сашке Левкову повезло больше всех. Главное, глаза, руки и ноги целы. Но знал бы кто, как порой среди ночи или даже днем, казалось бы, ни с того ни с сего начинает раскалываться ставшая, будто чугунной, голова. Сил нет терпеть эти мучительные боли, которые длятся когда несколько минут, а когда и час, два.

Лечащий врач осторожно заговорил о том, что, возможно, встанет вопрос на ВВК о комиссовании из Вооруженных Сил по болезни. Мол, нужно быть к этому готовым. «Шиш, тебе, лейтенант Левков, а не генеральские погоны, — со злорадством подумал о себе и своих наивных мечтах Сашка. — И стоило четыре года в училище строевым ходить, по полигону лосем бегать, чтобы вот так, бесславно, подорваться на душманской мине и подчистую оказаться списанным на гражданку? А что делать в мирной жизни ему, на вид здоровому, молодому мужику, умеющему только воевать?» Он лихорадочно искал и не находил ответов на эти вроде бы простые вопросы.

Отдушиной, лучиком света в темноте была Оля: тихая, скромная, добрая. Совсем еще девочка, но уже научившаяся сопереживать чужую боль. Саша заметил, что в ее присутствии он чувствует себя намного лучше. В миг уютно, спокойно становится на душе, все тревоги, опасения, сомнения словно растворяются в пространстве. Ему хотелось быть всегда рядом с этой симпатичной, улыбчивой девушкой в белом халате, чтобы просто видеть, слышать ее мелодичный голосок. Но, похоже, скоро даже этого малого удовольствия он лишится. После вердикта военно-врачебной комиссии их пути-дорожки навсегда разойдутся. Он уедет в Союз, в свое Подмосковье, она останется здесь, в госпитале, еще как минимум на год. От такой нерадостной перспективы у Александра разболелась голова. Да, прав врач: волноваться ему теперь себе дороже. А что за жизнь без эмоций и переживаний, так, одна имитация, пустота.

В тот день Оля почему-то не появилась в их палате ни во время утреннего обхода, ни после. Не заболела ли часом? Только под вечер уже не знавший, что и думать, Левков увидел Олю в коридоре в верхней одежде. Обрадовался и уже хотел было пошутить по поводу отсутствия на рабочем месте лучшей медсестры госпиталя, но быстро сообразил: что-то случилось. Эта веселая девушка была мрачнее грозовой тучи, а в больших серо-зеленых глазах читалось горе.

— У меня мама умерла, — тихо выдавила из себя Оля и зарыдала. Он, растерявшись, готов был заплакать вместе с ней. Чтобы хоть как-то утешить девушку, молча обнял за худенькие плечи и почувствовал, что она вся дрожит. Саше в тот момент захотелось стать небесным громоотводом, всесильным волшебником, сказочным Ильей Муромцем лишь бы она не плакала. Но чем, кроме сочувствия, он мог помочь? Оля уткнулась лицом в его грудь и, словно оправдываясь, сквозь слезы, пролепетала. — Я ведь и в Афганистан поехала, чтобы денег на операцию маме заработать. У нее врожденный порок сердца… Она до последнего дня думала, что я в Монголии. Там ведь нет войны. Писала ей якобы оттуда.

Утром Оля улетела в Ташкент. На прощание сказала, что, скорее всего, назад уже не вернется. Будет в своем Липецке готовиться к поступлению в мединститут. Ему пожелала удачи. Левков, немного робея, признался Оле, что, как мальчишка, влюбился в нее. И в подтверждение этого поцеловал девушку в губы. Тот сладкий миг он никогда не забудет, как и нежное прикосновение Олиной руки к его обветренному лицу.

— Я буду ждать тебя, мой лейтенант, — тихо произнесли ее милые уста и сотворили настоящее чудо. Сашка Левков вдруг почувствовал, как к нему прибывают, казалось, навсегда утраченные вера в любовь и силы, что он по-прежнему молод, уверен в себе. Ему предстоит еще так много сделать в этой жизни, что он просто обязан всем смертям назло вернуться домой.

По центральной тенистой улице Борисова, заметно похорошевшего и отнюдь не кажущегося провинциальным городом, я шел на встречу с человеком, которого здесь хорошо знают многие как надежного товарища, заядлого рыбака и охотника, опытнейшего, практикующего хирурга. За более чем тридцатилетний стаж в армии ныне полковник запаса медицинской службы Иван Владимирович Борисюк спас сотни (!) жизней: и это отнюдь не журналистское преувеличение. За его плечами — десятки уникальных операций. Об одной из них, сделанной на афганской земле, в боевых условиях, писали центральные газеты, называя Ивана Владимировича не иначе, как волшебником. А он и впрямь сотворил чудо, достав с того света заведомо обреченного на смерть солдата-десантника. Костлявая с торжествующим видом уже стояла у его изголовья.

…За восемь месяцев службы в Афганистане рядовой Валентин Юрченко достаточно понюхал пороха. На боевых в разные переплеты попадал, но всякий раз как-то обходилось. За эту везучесть кто-то из ребят, скорее в шутку, чем всерьез, даже придумал ему прозвище — «Удачливый». Так оно в сочетании с необидным словом «хохол» и приклеилось к Валентину. Да только у жестокой войны нет, наверное, любимчиков, в бою, как перед Богом, все равны.

Когда колонна десантников проходила мимо «зеленки», у рядового Юрченко, с радиостанцией за спиной сидевшего на броне, не было предчувствия беды. Все как обычно: оружие готово к применению, связь в порядке. Натужно и убаюкивающе монотонно ревут движки боевых машин, вдали за кишлаком, как часовые, стоят величавые горы. Это последнее, что отложилось в его угасающем сознании после того, как последовал страшной силы удар в правое плечо, и резкая нестерпимая боль пронзила все тело. Дальше полный обрыв памяти и бесконечная темнота, показавшаяся вечностью…

Очнулся Валентин в госпитальной палате. С трудом открыв глаза, не сразу понял, где находится, что с ним случилось. Какие-то люди в белых халатах суетились вокруг.

Начальник хирургического отделения Кандагарского военного госпиталя майор Иван Борисюк, осмотрев поступившего раненого, поначалу обреченно опустил руки. Перед ним лежал солдат, который по логике и всем законам природы должен был умереть с минуты на минуту. Это просто чудо, что он еще дышит: пульс едва прощупывался. Граната, выпущенная из гранатомета, вошла в правый бок, разворотила грудь, контузила сердце, пробила легкие и застряла в левом предплечье, не разорвавшись! Оттуда угрожающе торчала ее головная часть. Самое страшное и непредсказуемое заключалось в том, что граната оставалась в боевом положении и для ее взрыва, как объяснил срочно вызванный в госпиталь офицер-сапер, не хватило какого-то мгновения, так как выстрел был произведен с близкого расстояния. Выяснилось, что данный тип боеприпаса срабатывает метрах в пятнадцати-двадцати от стреляющего. Но никто не знал главного: что делать с затаившейся рядом, в солдатском теле, смертью.

Кто-то из медиков предложил ампутировать левую руку и оперировать грудную клетку: это был, пожалуй, самый безопасный вариант. Поступи они так, никто бы врачей не осудил. Прикасаться же к боевой гранате калибром около сорока миллиметров, пытаясь ее извлечь, — значит заведомо подвергать себя и парня смертельному риску.

Майор Борисюк внимательно осмотрел рентгеновский снимок. Вот она, дремлющая смерть, застряла между разбитых костей, вот ее продолговатый корпус, предохранитель…

— Какая все-таки вероятность взрыва гранаты? — тихо спросил Иван Владимирович сапера. Тот лишь неуверенно повел плечом: дескать, случай неординарный, трудно что-либо предсказывать.

В палате повисла мертвая тишина. Как быть дальше? Как говорится, держась от беды подальше, большинство склонялось к озвученному варианту действий. Конечно, жаль парня, в двадцать лет останется без руки. Но…

«А что, если обойтись без ампутации и попробовать-таки вытащить злополучную гранату», — мелькнула мысль у Ивана Владимировича, уже решившего, что именно он, старший по званию и должности, обязан сделать эту опасную работу. Минимальный шанс не просто спасти юношу, а вернуть его к полноценной жизни, сохранив руку, все-таки был. А раз так, то почему бы не рискнуть наудачу? Как не отговаривали Ивана Владимировича коллеги и офицер-сапер, просивший учесть его категорическое несогласие, хирург Борисюк настойчиво попросил всех покинуть операционную палату.

— Сейчас, с высоты прожитых лет, понимаю, какому серьезнейшему риску себя и Валентина тогда подвергал. Ведь граната находилась на боевом взводе, одно резкое движение — и взрыв неминуем, — говорит, вспоминая и заново переживая ту уникальную операцию, Иван Владимирович. И привычно тянется к постоянной послеоперационной спутнице — сигарете: он и спустя годы немного волнуется. — Вместе с тем, интуиция или что-то другое подсказывало — все должно обойтись. И я решился. Молодой ведь был, всего тридцать четыре.

Левой рукой (на всякий случай чисто психологически все-таки страховался, основная-то рабочая, правая!) осторожно прикоснулся к выпирающей из тела головной части гранаты. Легонько ощупав предплечье, будто сапер на минном поле, нашел свою тропку. Никакой спешки, все делать с ювелирной точностью, мысленно приказал себе. Смертоносный боеприпас медленно сдвинулся с места. Я даже слегка опешил: не ожидал такой его податливости. Еще одно волевое усилие — и окровавленная граната неохотно покинула израненное солдатское тело.

Но взрыв все-таки прогремел. Правда, в госпитальном саду, куда бережно, как младенца, вынес свой трофей хирург Борисюк, остальное уже сделал офицер-сапер. А Иван Владимирович вновь вернулся в операционную и, до предела уставший, вышел из нее только спустя два часа… Он не знал тогда, выживет после столь чудовищного ранения его пациент или умрет, даже больше склонялся к последнему. Но где-то в глубине души сохранился, не погас маленький лучик надежды: может, с божьей помощью все-таки выкарабкается из смертельного лабиринта этот мужественный парнишка-десантник, право же, он это заслужил.

И Всевышний словно услышал негласную просьбу военного хирурга, даровал жизнь рядовому Юрченко. Нет, не зря все-таки друзья дали ему прозвище — «Удачливый». Правда, Валентину пришлось перенести еще несколько операций, в том числе и в Москве, в Центральном военном госпитале имени Н. Бурденко, но та, первая, сделанная майором Борисюком 23 июня 1982 года в Кандагаре, по сути, оказалась спасительной, решающей.

Спустя три года, уже проходя службу в Венгрии, подполковник Борисюк (это звание он получил досрочно в Афганистане, как и орден «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» 3-й степени), перебирая старые бумаги, наткнулся на листок с домашним адресом спасенного им солдата. В тот же вечер взволнованный написал письмо в Белую Церковь, что на Киевщине. Ивану Владимировичу не терпелось узнать, как сложилась дальнейшая жизнь Валентина, как его здоровье. Вскоре пришел обрадовавший хирурга ответ. Валентин писал, что после долгого лечения и постоянных физических тренировок постепенно улучшилась подвижность рук, что позволило, несмотря на вторую группу инвалидности, трудоустроиться на заводе. Произошли и другие перемены в жизни: обзавелся семьей, стал отцом. В конце письма бывший солдат, кстати, награжденный медалью «За отвагу», сердечно благодарил своего хирурга за спасение и приглашал в гости.

Судьбе было угодно, чтобы через годы и расстояния они вновь встретились. Сначала в Белой Церкви, где Ивана Владимировича, как самого дорогого гостя, принимали Валентин и его семья — жена и две очаровательные дочки, затем на белорусской земле. Вдвоем побывали в Минске, у только что построенного памятника воинам-интернационалистам. На острове Мужества и Скорби они пробыли больше часа: многое из боевого прошлого само собой вспомнилось и, конечно же, та уникальная хирургическая операция, в которой все решали секунды и высшей пробы мастерство и мужество хирурга.

С тех пор и по сегодняшний день главы семейств и их жены периодически созваниваются, обмениваются поздравительными открытками и собираются вновь встретиться как старые добрые друзья. Тем более, есть о чем поговорить: жизнь богата на события, хорошие и не очень.

В 2002 году полковник медицинской службы Борисюк уволился в запас. За плечами, аж не верится, когда только успели набежать, остались тридцать лет офицерской службы. А ведь поначалу выпускник Гродненского мединститута отнюдь не собирался посвящать свою жизнь армейским гарнизонам, которых, к слову, сменил добрый десяток. Хотел пойти по стопам старшего брата Михаила, ставшего позже профессором, доктором медицинских наук, но судьба распорядилась по-иному. Остался Борисюк в кадрах Вооруженных Сил и дослужился до полковника, начальника военного госпиталя. Семь лет руководил им Иван Владимирович, много сделал для улучшения работы медперсонала и лечения больных. Это при нем на месте старых бараков за два года появилось новое здание поликлиники с современным оборудованием. Борисюк до хрипоты в голосе всем доказывал необходимость этой стройки. Не за свою должность он, без пяти минут военный пенсионер, тогда ратовал, а за интересы тысяч своих пациентов, ветеранов Вооруженных Сил. Ведь в гражданских поликлиниках их с распростертыми объятиями никто не ждал, там своих больных хватает. Убедил и сделал своим сторонником мэра Борисова Василия Бургуна. Предприятия города обязались помочь стройматериалами и финансовыми средствами, острый дефицит которых в то время испытывало Министерство обороны. Так, общими усилиями, и одолели все трудности. Каких душевных сил и здоровья это стоило Ивану Владимировичу, знает только он. Памятью на всю оставшуюся жизнь о новостройке стал перенесенный инфаркт.

Хирург Борисюк по-прежнему практикует в гарнизонном амбулаторном центре (так теперь называется бывший госпиталь). Правда, слишком сложные операции не делает: опыта с лихвой хватает, a здоровье уже не то. Ведь ничто не проходит бесследно. Если бы можно было всех его пациентов поставить в строй, то наверняка полк набрался бы! А скольких людей удалось Ивану Владимировичу вытащить с того света?! Бывало, собирал человека по частям, травмы казались несовместимы с жизнью, а он все равно до последнего не терял надежду выиграть поединок у смерти. Нередко это ему удавалось. Но, увы, даже опытнейшие хирурги бывают бессильны. И тогда опускаются уставшие руки, на глаза наворачиваются слезы от вопиющей несправедливости: столько сил, времени отдано, а все оказывается зря. К смерти в операционной, будь она первая или очередная, действительно нельзя привыкнуть, это всегда трагедия, как для родных, так и для врача. Не верьте тем, кто говорит иначе.

…С гордостью рассказывая о сыне, унаследовавшем семейную профессию (жена Валентина Ивановна Борисюк — врач-терапевт), Иван Владимирович машинально назвал его Валентином, по имени спасенного в Афгане солдата. Мне оговорка показалась символичной. Ведь военного хирурга Борисюка и рядового Юрченко и спустя годы связывает родство — не кровное, а духовное, которое называется мужеством, ратным подвигом.

Четыре Героя Советского Союза, получивших это высокое звание за мужество и героизм, проявленные на афганской земле, живут сегодня в Украине. Об одном из них, в чем-то повторившем судьбу Алексея Мересьева, полковнике запаса Гринчаке Валерии Ивановиче, человеке редкой отваги и мужества, я и хочу рассказать.

Семилетний Миша, как и все дети его возраста, верил в Деда Мороза и с нетерпением отсчитывал дни до наступления нового, 1982 года. Мама рассказывала, что Дед Мороз из далекой Лапландии уже выехал на роскошной тройке с бубенцами в их городок с полным мешком подарков для ребятни. А к тем мальчишкам и девчонкам, кто хорошо учится и слушается родителей, он непременно зайдет еще и в гости, чтобы лично поздравить с новогодним праздником.

Миша был уверен, что Дед Мороз обязательно заглянет к ним на огонек еще и потому, что его папа воюет в Афганистане с душманами. Мама говорила, что уже весной он вернется домой, и они вновь будут вместе.

Этим летом папа приезжал в отпуск: загоревший, сильный, правда, по словам бабушки, заметно похудевший. Но это не страшно: на домашнем рационе быстро поправился.

С папой ему было очень весело. Они, не замечая времени, как угорелые носились по квартире, резвились, боролись, играли в войну. А еще ему, мальчишке, очень понравилось путешествовать. Взяв палатку и оседлав велосипеды, они втроем отправились на Голубые озера, где, сколько хотели, купались, ловили рыбу, загорали. Правда, по дороге туда возле гречишного поля на них неожиданно напали пчелы. Глупые, они почему-то приняли их не за беззаботных туристов, а за охотников за дармовым медом. Папа резко увеличил скорость, да так, что у Миши, сидевшего на передней раме велосипеда, засвистел ветер в ушах. Мама безнадежно отстала, и ей, бедной, две пчелки дали меду…

На неделю палатка заменила им квартиру. Оказывается, так здорово дышать, есть, спать на свежем, настоянном на травах воздухе, слышать неугомонный шепот вековых дубов и сосен, охраняющих их сон. Вечерами Миша, не отрывая глаз, любовался звездным небом: сказочно красивым, тихим и загадочным. Кажется, нет в этом бесконечном пространстве свободного сантиметра, где бы ярче или тусклее не горел светлячок. Но что это?!

— Папа, мама, смотрите, звезда упала! — закричал он, малость напугав родителей. Они с улыбкой объяснили сыну, что это оставил след сгоревший в атмосфере метеорит и, по народному поверью, если успеть загадать желание, оно обязательно сбудется.

Миша с нетерпением стал ждать очередного звездопада. У него было одно, самое сокровенное, самое главное желание: чтобы, победив всех душманов, живым и здоровым вернулся с войны его любимый папка. И вскоре, будто по заказу, удивительное явление повторилось, и Мишка успел-таки прошептать свою заветную мечту.

Довольный, уже засыпая, краешком глаза он увидел, как папа нежно целует маму…

А на рассвете, как и договаривались, они отправились на рыбалку. Такого клева еще никогда не было. За какой-то час Миша вытащил с десяток приличных «матросиков»-окуней и три уклейки. У папы улов оказался еще больший. Ох, и вкусная же уха, приготовленная на костре, получилась!

За полгода Миша чуточку подзабыл папины черты лица. Отчетливо помнит только его добрые глаза, пышные усы и симпатичную ямочку на подбородке. Такой он и на фотографиях. Те, сделанные в Афганистане, их всего восемнадцать, аккуратно хранятся в отдельном альбоме. На самом большом снимке — папа в центре со своими солдатами, только вернулся с боевого задания. На другой фотографии он, присев, дружески похлопывает по холке овчарку, нашедшую мину. А здесь он в люке БМП на фоне высоких гор.

В классе только у одного Миши папа военный: так сказала учительница. У него три маленькие звездочки на плечах, он командир роты. Миша, когда вырастет, тоже станет офицером, а может, и генералом. Вот тогда дворовые друзья его еще больше зауважают.

Елку он сам нарядил, пока мама была на дежурстве в больнице. Когда она, уставшая, вернулась с работы, то прямо с порога похвалила сына за проявленную инициативу: «Какой ты молодец!»

— Одна только игрушка случайно разбилась, — нехотя признался он. — Но я свою придумал в виде конфетки с блестящей оберткой. Вроде красиво получилось.

Четверть Миша закончил на одни пятерки, чем тут же порадовал маму. В письме она обязательно сообщит об этой хорошей новости папе. Миша и сам мог бы написать, но пока в грамматике не силен: многовато ошибок делает. Может, в конце зимы соберется с духом и отправит свое письмо в далекий Афганистан.

Интересно, как там отец воюет, скоро уже душманов всех побьет? В горах, конечно, легко спрятаться, но у наших, папа рассказывал, много новых ракет, самолетов и вертолетов есть, они, где хочешь, врага достанут.

Эх, жалко нельзя в Афганистан поехать даже маме. Хоть бы одним глазком взглянуть на горы, живущих там людей и, конечно, побывать в папиной роте, пообщаться с его солдатами. Они, наверное, настоящие герои, не зря отец говорил, что с каждым пошел бы в разведку. Да, он еще совсем мал, первоклашка, но когда подрастет, то уже никто из старшеклассников не посмеет бросить вслед обидное прозвище «шкет».

До Нового года оставалось целых пять дней: быстрее бы уже они пролетели. К счастью, зима выдалась снежной, морозной, так что Миша с друзьями дома не сидел. Рядом с их домом был лесок, а в нем аж три горки, одна пологая, а две покруче. Там и пропадала местная ребятня, оседлавшая лыжи.

Когда друзья увидели на Мишиной руке часы, подаренные папой, толпой ходили следом, чтобы поближе показал. Часы и впрямь стоили такого повышенного внимания: японские, с подсветкой, противоударные, до электронной секунды точные, выносливые. В них можно было даже купаться, падать и прыгать, не опасаясь, что разобьются. А еще он гордился фонариком со встроенным в него миниатюрным радиоприемником и китайским складным ножиком, подобного ни у кого в школе не было.

Длительными, зимними вечерами они с мамой смотрели телевизор, не спеша пили чай с любимым вишневым вареньем, привезенным от бабушки, читали. Миша — свои, детские сказки, а мама — про любовь. Правда, в последнее время она чаще вязала: то теплые носки, то рукавички, а сейчас — симпатичный бело-голубой шарфик — папе в подарок. Он ведь уже через считаные недели вернется домой, вместе с первыми ласточками, которые принесут на своих крыльях весну, и их небольшая квартира наполнится безграничной радостью, семейным теплом и светом. Но это будет в новом году, до наступления которого осталось совсем чуть-чуть, всего двое суток.

…В дверь позвонили.

— Мама, быстрее открывай, это Дед Мороз меня поздравить пришел! — пролепетал Мишка, возбудившийся от одной мысли, что сейчас на пороге он увидит настоящего хозяина далекой Лапландии с полной сумкой подарков. Интересно, что дедушка ему приготовил? Может, большую заводную машину со светящимися фарами или радиоуправляемый самолет? Это было бы просто здорово.

— Извините, мы не ошиблись адресом? Это квартира старшего лейтенанта Ковальчука, а вы его жена? — вежливо уточнил у мамы стоявший на пороге. Нет, не Дед Мороз, а какой-то незнакомый военный дядя в шинели.

Через мгновение произошло то, что Миша никак не ожидал. Его детское сознание не могло постигнуть весь ужас случившегося, и потому истошный, во все горло мамин крик застал его врасплох. Увидев, что мама вовсю рыдает, он, чтобы хоть немного успокоить ее, цепко обхватил талию ручонками и, уткнувшись лицом в юбку, тоже заплакал.

— Нет у нас больше папки, сынок, — сквозь слезы прошептала мама, обессиленно опустив руки на его маленькую голову.

Смысл этих страшных слов отдаленным эхом дошел до него, семилетнего мальчишки, с детской наивностью все еще надеявшегося на какое-то чудо. Но чудеса, видать, и впрямь бывают только в сказке.

Он вновь увидел отца, с усами и ямочкой на подбородке, только глаза у него были закрыты. Может, он просто спит, уставший после дальней дороги? И, никого не спрашивая, Миша в одно мгновение очутился у гроба и со словами «Папка, вставай!» нежно прильнул к лежащему в нем отцу.

После некоторого замешательства мама и военный дядя мягко, но настойчиво отодвинули его чуть в сторонку.

— Иди с ребятами немного погуляй. Потом разберешь елку, — печально сказала мама и вновь заплакала.

А он так старался, впервые наряжая зеленую красавицу! Ох, как некстати она, грациозная и по-праздничному блестящая, пахнущая свежей хвоей, оказалась здесь, в одной комнате с гробом.

— Господи, я до сих пор не могу поверить… Расскажите, как все случилось, — сквозь слезы, чуть слышно попросила мама военного дядю. Он, в задумчивой печали, с трудом подбирал нужные слова:

— Был бой, тяжелый, кровопролитный… Наша рота попала в засаду. «Духов» в том районе втрое больше оказалось, чем мы предполагали. Старший лейтенант Ковальчук приказал мне и еще одному взводному, раненному в руку, с основной группой солдат прорываться к своим, через перевал. А сам с пулеметчиком и еще пятью бойцами остался прикрывать огнем отход роты. Это было единственно верное решение: иначе все бы полегли там.

…Проводить в последний путь погибшего в Афганистане офицера собралось полгородка. Чужие люди, веселыми компаниями отмечавшие Новый год и под вечер возвращавшиеся домой, с недоумением смотрели на траурную процессию, медленно двигавшуюся по центральной улице. Как дико, противоестественно выглядели эти похороны, когда, казалось, сам воздух пропитан праздником, смехом, народным гуляньем, а вокруг эхом разносилось: «С Новым годом! С новым счастьем!» Вот так по чьей-то воле пересеклись параллельные миры, встретились антиподы — горе и радость, жизнь и смерть.

Миша, маленькой мумией застывший в молчании над гробом, ничего этого не слышал и не видел, кроме бледно-желтого отцовского лица, которое так и норовил залепить густой снег. Он словно хотел согреть для покойника промерзшую землю, заботливо разостлав белое пушистое покрывало.

Перед тем как навсегда опуститься гробу с телом в могилу, у него остались самые близкие люди: сын, жена, мать. Миша испугался, увидев, как упала бабушка, будто подкошенная. Со словами «Не отдам!» она мертвой хваткой вцепилась в гроб, и двум здоровым мужикам пришлось основательно напрячься, чтобы освободить ее руки. «О боже, лучше бы ты меня забрал к себе, чем его, молодого, которому жить и жить!» — голосила на все кладбище бабушка.

Мама, кажется, выплакала все слезы. Увидев, что папину медаль и орден кладут в домовину, Миша взглядом попросил оставить их ему, но мама тихо возразила:

— Это не игрушки, а боевые награды, которые принадлежат отцу и больше никому.

Неожиданно грянул воинский салют, заставивший всех на мгновение вздрогнуть, он согнал с верхушек деревьев зевак-ворон. Миша, как велели, по христианскому обычаю бросил три горсти сырой земли на дно могилы, навсегда простившись с родным папой. И заплакал.

С той минуты он перестал верить в новогодние чудеса и сказки. И в Деда Мороза из далекой Лапландии тоже.

Как присказку любили повторять эту крылатую фразу из песни солдаты Великой Отечественной войны. Слышал я ее и в горах Гиндукуша. Она была своеобразным паролем, знаком доверия. И хотя царица полей давно уже пересела на колеса и по праву именуется мотопехотой, это выражение, определяющее принадлежность к старейшему роду войск, думаю, жить будет вечно, как и каска, солдатский котелок или фляга.

С командиром батальона 180-го мотострелкового полка майором Сергеем Гузачевым мы познакомились в Панджшере. Поначалу не понравились друг другу. Он мне показался малоразговорчивым и скучным человеком. Как от назойливой мухи отмахнулся от вопросов «приставучего» корреспондента «дивизионки» и попытался было сплавить меня своему замполиту, сославшись на чрезмерную занятость. И это была правда. Я видел, что комбат почему-то все вопросы, включая старшинские, замкнул на себя. До выхода подразделения в горы оставались считаные часы, а еще предстояло решить не одну задачу, в том числе и по тыловому обеспечению мотострелков.

Сухпаек из расчета на пять суток, как и питьевую воду, должны были вот-вот подвезти. С боеприпасами понятно: чем больше с собой в горы их возьмешь, тем тяжелее идти, но зато на душе с этой ношей легче, спокойней.

Экипировку каждого солдата комбат тоже лично проверил, справился о здоровье, настроении.

— Кто чувствует, что не готов к боевой операции, будет обузой товарищам, лучше сразу сделайте шаг вперед, — посоветовал майор Гузачев.

Из строя добровольно никто не вышел, но офицер все же «забраковал» двух солдат. У одного подозрительно желтые оказались глаза (первый признак начинающейся болезни Боткина), другой пытался скрыть потертости ног. Взять корреспондента в горы комбат вначале тоже отказался. Но помогла «протекция» политотдела дивизии, после чего Гузачев нехотя буркнул:

— Идите, если так хочется жизнью рисковать. Только сразу договоримся: никакой самодеятельности там — и его строгий взгляд устремился ввысь, к хорошо видимой вершине, очертаниями напоминающей орлиный клюв.

Поднимались на нее (бронегруппа осталась в долине на связи) средь бела дня. Шли открыто, не таясь. Здесь уже поработала наша артиллерия, накануне прочесали район разведчики. По их данным, один из отрядов Ахмад Шаха частично уничтожен, а уцелевшие «духи», забрав раненых, отошли в глубь Панджшерской горной гряды.

Мотострелковому батальону майора Гузачева предстояло, что называется, добить раненого зверя в собственном логове, обнаружить и ликвидировать схроны с оружием и боеприпасами. Разумеется, не исключалась и свободная охота.

У мирно журчавшего ручья сделали короткий привал. Несколько солдат потянулись было к фляжкам, чтобы наполнить их холодной живительной влагой. Но окрик комбата остановил их:

— Воду из ручья не брать. Пить только свою и то по несколько глотков.

Такие меры предосторожности отнюдь не были лишними. Случалось, «духи» специально отравляли арыки и даже реки. Но если, допустим, тот ручей и был чистым, то сырая ключевая вода разгоряченному организму в жаркий летний день могла принести больше вреда, чем пользы.

Чем выше поднимались, тем чувствительнее обдувал лица свежий ветерок. Он и придавал сил карабкаться вверх. Правда, с каждым часом дышать становилось все труднее, из-за недостатка кислорода сердце срывалось с ритма и, как потревоженная птица, учащенно колотилось в груди.

…Тот февральский день 1984 года для воинов-саперов 108-й мотострелковой дивизии выдался на редкость напряженным. Хотя начинался, как обычно, с проверки «проспекта»: так полушутя называли они широкую пыльную дорогу, ведущую от штаба дивизии к баграмской развилке — на Кабул и к советско-афганской границе, в Термез. Редко когда саперы возвращались с утренней «охоты» с пустыми руками.

Несмотря на мирные договоренности, «духи» периодически напоминали о себе, под покровом ночи минировали дорогу. На ней, случалось, подрывалась не только боевая техника, а и афганские «бурбухайки» — старые грузовики, обычно доверху набитые домашним скарбом, на честном слове ездящие автобусы с дехканами, женщинами и детьми. Так что наши саперы своими жизнями рисковали и ради их безопасности.

Пару мин сняли они и в тот день, что было ниже нормы. Первой по проверенной дороге ушла в сопровождении охраны колонна бензовозов, возвращавшаяся в Союз. Саперы проводили ее с ностальгическими чувствами, по традиции пожелав водителям счастливого пути, что, впрочем, в условиях Афганистана, развязанной минной войны, звучало как-то нелепо. Ведь на каждом километре их подстерегала смертельная опасность, могло случиться все что угодно: нападение на колонну, обстрел, подрыв, не говоря уже о серьезном ДТП.

Едва вернулись в казарму, как из штаба дивизии поступила вводная: срочно уехать под Чарикар на разминирование дороги.

Я давно хотел посмотреть, как работают саперы в боевой обстановке. Но их командир подполковник Валентин Дятлов все отнекивался и обещал подумать. Потом снова все повторялось. Я понял: комбат не хочет брать на себя лишнюю ответственность. А вдруг что-нибудь с корреспондентом на боевых случится, с него же первого и спросят.

Пришлось обратиться за содействием к и.о. начальника инженерной службы дивизии майору Юрию Алифанову. Тот без всяких формальностей сразу дал «добро», добавив, что тоже выезжает с ротой разминирования батальона.

Ее командир капитан Александр Коркодола взял с собой проверенных в горах, опытных воинов-сержантов Михаила Евсеенко, Евгения Кирюшова, рядовых Ивана Бондарчука, Александра Романенко и других. На двух «Уралах» в сопровождении бронетранспортера и боевой машины разминирования двинулись в путь, за пару десятков километров.

В дороге ближе познакомился с капитаном Коркодолой. Прямо на броне записал в журналистский блокнот: «За напускной строгостью скрывается добрая душа. Ценит шутку, юмор. Из военного роду. Отец — мичман запаса, дед — командир партизанского отряда в годы Великой Отечественной войны. Александр — младший в семье. Старшие братья — Владимир и Валерий майоры, слушатели Военно-инженерной академии имени В. Куйбышева».

Прибыли в Чарикар. Местное афганское руководство пояснило обстановку: утром на дороге, идущей вдоль канала, подорвалась машина. Судя по всему, ночью душманы заминировали проезжую часть. Часть пригорода оказалась отрезанной от центра. Люди боятся не то что ездить, даже ходить по этой таящей опасность дороге. Вот почему с такой надеждой и восточным гостеприимством встретило нас собравшееся у канала население. Люди долго не расходились, издали наблюдали, как работали саперы.

Первыми шли немецкие овчарки. Минно-розыскные собаки, натренированные на запах тротила, старательно обнюхивали каждый метр земли. Но полностью полагаться на них, тем более в тот день, нельзя было: накануне прошел сильный дождь, заметно снизивший нюх собак. Но вот одна из них вдруг закрутилась на месте и, заскулив, села.

— Кажется, есть первый улов! — по-рыбацки азартно воскликнул майор Юрий Алифанов. И как старший по должности и званию, скомандовал:

— «Кошку» сюда!

«Зачем еще здесь кошка нужна?! Это что, ритуал какой-то?» — удивился я, не поняв вначале, о чем идет речь. Оказалось, этой кошкой — металлическим специальным приспособлением, напоминающим якорь, привязанным к длинной веревке, не мышей, а мины «ловят», точнее, с места сдвигают, проверяя, установлены они с «сюрпризом», на неизвлекаемость, или нет. Сколько в начале афганской войны случаев было, когда наши саперы, недооценив противника, едва обнаружив мину, тут же пытались ее из лунки достать и… гремел взрыв. Не зря говорят, что уставы и инструкции кровью написаны. Майор Юрий Алифанов, больше года провоевавший в Афганистане, за мужество и отвагу награжденный орденом Красной Звезды, это отлично понимал.

Пока Юрий Михайлович малой саперной лопаткой осторожно откапывал едва показавшуюся из-под земли мину, я навел резкость своего старого «ФЭДа», чтобы запечатлеть для газеты боевой эпизод. Но в целях моей же безопасности просят отойти метров на двадцать, за дерево. Но оттуда разве увидишь саму мину и капельки пота, выступившие на лбу офицера, взявшегося ее обезвредить? Мне опять напоминают об инструкции, будь она неладна. Ребристую, круглую, в пластмассовом корпусе итальянскую мину успеваю все-таки заснять на пленку, прежде чем саперы уничтожат ее на месте. Юрий Михайлович, неспешно вытерев руки и лицо, чем-то напомнил знакомого хирурга после сложной операции. Те же неторопливые, выверенные движения, ясный сосредоточенный взгляд. На мои, как теперь понимаю, наивные вопросы отвечает спокойно, хотя в душе немного взволнован. Говорит, там тоненькие, едва заметные проводки вниз, под мину уходили. Смертоносная ловушка, рассчитанная на невнимательного, неопытного сапера.

Поэтому и взорвали ее, не обезвреживая. Через некоторое время отличилась собака по кличке Боцман, нашла «свою» мину. За нее по-хозяйски принялся ротный капитан Александр Коркодола. Затем показал свое профессиональное умение командир взвода старший лейтенант Сергей Полотайко. И только потом уже очередную смертоносную находку доверили самостоятельно обследовать и обезвредить сержанту Евгению Кирюшову. Такая строгая субординация объяснялась просто: льготное право на риск получали те, кто постарше, поопытнее. Что толку с молодого: неуверен, взволнован, того и гляди ошибется.

Поэтому новичков к саперному делу постепенно приобщали. Берегли, не на все операции брали. В горах же офицера, сержанта и солдат старших призывов молодые лейтенанты негласно страховали. Это я и увидел в роте капитана Коркодолы, после чего еще больше зауважал этих смелых парней со щупами и миноискателями.

К полудню партийные активисты организовали нечто вроде импровизированного митинга среди собравшихся неподалеку жителей. Немало добрых слов было произнесено в адрес советских саперов, пришедших на выручку. Даже с поправкой на идеологическую составляющую, думаю: в речах преобладала искренность. Ведь на глазах дехкан, женщин и детей «шурави» сняли с десяток смертоносных мин с дороги, ведущей к их домам.

Когда первые вечерние сумерки опустились на землю, оставалось проверить последнюю сотню метров. Майор Алифанов принял решение задержаться еще немного. Обидно было уезжать, не доведя дело до логического конца.

И тут откуда-то издалека и сверху мы услышали глухую пулеметную дробь. Не сразу поняли, что стреляли по нам. Но не прицельно, а так, похоже, для острастки. На всякий случай, предположив, что это только начало, саперы быстро рассредоточились, вместо щупов и миноискателей вооружились автоматами. Честно говорю, в те минуты мы больше полагались на «Калашниковых» и себя, чем на приданное как раз для огневого прикрытия подразделение афганской армии.

Обстрел вскоре закончился. Судя по всему, это было предупреждение.

— Сворачиваемся! — зычным голосом скомандовал майор Алифанов. А мне сказал: — Все равно «духи» уже работать не дадут. Да и темнеет быстро. Мину в шаге не увидишь. Завтра подъедем, заодно всю дорогу еще раз проверим.

Вместе с офицером направляемся к двум стоявшим в стороне «Уралам». Юрий Михайлович по пути задержался, отдавая какие-то распоряжения, а я почти дошел до боевой машины разминирования. Ее механик-водитель как раз начал трогаться с места, чтобы развернуться. И в эти секунды прогремел сильный взрыв. Первое ощущение: словно ватой заложило уши и слегка обожгло, как в парилке, горячей воздушной струей, сбившей с головы фуражку. Мне, оказавшемуся в считаных шагах от смерти, тогда крупно повезло. Противотанковая мина, видимо, усиленная еще и дополнительным зарядом тротила в виде самодельного фугаса, рванула под левой, противоположной от меня, гусеницей. Случайно оказавшиеся по ту сторону солдаты и сержант погибли на месте, их командир взвода старший лейтенант Сергей Полотайко чудом остался жив, правда, был тяжело ранен. Его лицо, шея и руки, безжалостно иссеченные сотнями осколков, были в крови.

— Глаза, я ничего не вижу! — кричал Сергей, находившийся в шоке от боли и страха.

К нему подбежали все, кто был недалеко: майор Алифанов, капитан Коркодола, санинструктор, автор этих строк.

По рации доложили о случившемся и запросили помощь у командования дивизии, связались с баграмским госпиталем… Тем временем старший лейтенант Сергей Пикуль, прапорщик Владимир Козликин, механик-водитель рядовой Виктор Балакин и другие принялись в темноте, при свете фонариков восстанавливать разорванную взрывом гусеницу «бээмэрки». Благо, в ЗИПЕ оказались дополнительные звенья, пальцы (стальные стержни) — и даже без уничтоженного катка спустя полтора часа машина кое-как смогла идти своим ходом.

Прибыв в Баграм, в пункт постоянной дислокации, саперы в деталях проанализировали подрыв. К нему привело редчайшее стечение обстоятельств: навесной трал БМР пропустил мину с фугасом, установленные на большей, чем обычно, глубине.

Тяжелая боевая машина разминирования (оборудована на базе танкового тягача) была обречена на подрыв. Лучше бы он случился в самом начале, когда не было рядом людей.

Но машина вдруг остановилась, уже не помню почему, в каком-то полуметре от мины. Саперы с собаками пошли вперед: никто из них даже подумать не мог, что за их спинами, на проверенной территории, да еще почти под гусеницей БМР, притаилась необнаруженная смертельная опасность.

…У каждого на той войне была своя дорога к дому. Для афганцев, с благодарностью наблюдавших тогда, в феврале 1984-го, за боевой работой советских саперов, она проходила там, под Чарикаром. Нашим парням, чтобы вернуться на Родину, надо было пройти не одну такую дорогу между жизнью и смертью. Далеко не всегда им сопутствовала удача. Позже в горах получит тяжелое минно-осколочное ранение капитан Александр Коркодола.

Пройдут долгие месяцы лечения в госпиталях, прежде чем офицер-сапер, вопреки заключению врачей, вновь вернется в армейский строй. Слышал, что Александр Афанасьевич недавно уволился в запас в звании полковника. Командовал одной из инженерно-саперных бригад в Московском военном округе. Неоднократно был в Чечне, награжден орденом Мужества.

Его бывший командир взвода Сергей Полотайко живет в Питере. Общий знакомый как-то гостил у него, рассказывал, что годы не берут Серегу, все такой же весельчак и балагур, не расстается с гитарой. Зрение после того тяжелого ранения врачам удалось вернуть, но лишь частично…

В семье Сергея — домашний уют и понимание, благодаря первой и единственной, еще с той, доафганской поры, любви. Про свою Свету он, помнится, в те страшные минуты постоянно вспоминал…

Майор Юрий Алифанов в одной из боевых операций, кажется, под Суруби, получил тяжелую контузию и был комиссован из армии. Живет в Краснодарском крае, в городе Майкопе. Из его писем узнал, что избирали Юрия Михайловича местным казачьим атаманом, а такое доверие не каждому оказывают. Несколько лет назад приезжал он на Гомелыцину, в город Добруш, проведать родителей, заодно и меня навестил. За домашним столом выпили не одну чашку чаю (Юрию Михайловичу спиртное категорически по состоянию здоровья противопоказано). Как водится, вспомнили боевых друзей по Афгану, свою дивизию и ту «дорогу жизни», как мы ее про себя называли, под Чарикаром. Дорогу, которая свела нас вместе и стала точкой отсчета возвращения домой.

Перекладывая старые бумаги в домашнем шкафу, случайно наткнулся на блокнот без обложек. Из любопытства начал «расшифровывать» второпях написанное. Оказалось, это мои дневниковые записи, сделанные там, в Афганистане. Так из отдельных, обрывочных впечатлений, фамилий, примеров «склеились» эти главки, по-своему дорогие и памятные мне.

Не образная фраза, а суровая реальность: дороги в Афганистане — это артерии жизни. Перережь их даже на два-три дня, скажем, у высокогорного перевала Саланг, и в Кабуле, других городах и кишлаках люди это сразу почувствуют. Начнутся перебои в торговле мукой, рисом, топливом…

Поэтому тот, кто владеет дорогами, тот облечен властью, держит под контролем ситуацию. В этом смысле гражданское слово-приставка «хозяин» применительно к командиру танкового батальона подполковнику Евгению Обремскому вполне подходит.

Когда я на попутном «бэтээре» добрался до девятого поста, где располагался штаб батальона, навстречу неторопливо вышел широкоплечий подполковник в танковом комбинезоне. Это и был Евгений Петрович Обремский, один из лучших комбатов 108-й дивизии, кавалер ордена Красной Звезды и медали «За боевые заслуги». Последняя награда, кстати, еще в Белорусском военном округе получена за учения на Западной Двине.

Узнав, что я тоже из БВО — земляки, значит, Обремский с порога распорядился накрыть стол с фронтовыми ста граммами. И надо же было такому случиться, что именно в это славное обеденное время в нескольких километрах от нас моджахеды напали на проходившую колоннну бензовозов (по-моему, афганскую).

Выругавшись матом, что спокойно поесть не дадут, подполковник Обремский ловко нырнул в люк стоявшего рядом танка — и вперед, только его и видели. «Лихой, однако, командир».

Где-то через час он вернулся — разгоряченный боем, слегка чумазый. Там, откуда недавно доносилось уханье танковых пушек, стояла курортная тишина.

Потом, ближе к вечеру, Обремский принимал гостей из близлежащего кишлака. Дехкане благодарили (только и слышалось «ташакор») комбата за восстановленный порядок на дороге.

Подполковник Обремский оказался сыном фронтовика-танкиста. Он родился, когда отец воевал на своей «тридцатьчетверке». Уцелел ли на фронте отец — об этом почему-то ни слова в блокноте. А вот о знаменитом деде — Савве Савельевиче Обремском, участнике штурма Зимнего дворца, не раз встречавшемся с Лениным, есть запись.

С гордостью рассказал комбат и о сыне Петре (тогда, в 1985-м, он был на последнем курсе Казанского суворовского военного училища и готовил себя к службе в танковых войсках). Интересно, как сложилась офицерская судьба Обремских?

Прощаясь, помнится, на участке дороги Баграм — Кабул (зона ответственности танкового батальона), не удержался, спросил офицера: не опасается ли он вот так, сидя на броне единственного танка, без всякого прикрытия разъезжать по дороге? На что он полушутя заметил:

— Да меня здесь каждая собака в лицо знает. Как и я местных уже изучил за полтора года. А потом, какой же я хозяин дороги, если стану отсиживаться в кустах?

9 мая 1984 года. Митинг по случаю Дня Победы. Вокруг горы, 180-й мотострелковый полк на боевой операции. Выносят боевое знамя, зачитывают праздничный приказ министра обороны. Выступают командир полка, замполит, кто-то еще, а как будто один человек говорит. Воевать надо грамотно, чтобы быть достойным боевой славы отцов и дедов. Их мужество, подвиги — наш ориентир и так далее.

Затем комполка торжественно вручает отличившимся ордена и медали, поспевшие к празднику.

С одним из награжденных, получившим медаль «За боевые заслуги», рядовым Сергеем Баклановым беседую в сторонке. Он снайпер, был в ночной засаде со взводом. Тогда удалось взять двух моджахедов в плен, обнаружить склад оружия. За это и медаль получил.

Сергей пишет песни, сочиняет стихи и музыку. О Родине, бескорыстной мужской дружбе, настоящей любви — ребятам очень нравится. В горах вместо гитары — автомат, там опасно и тяжело физически, но, вспомнив о маме, бывшей узнице фашистского концлагеря, понимает, насколько тяжелее было ей. И, кажется, уже ничто не страшно. Такой вот психоаналитик, рядовой Сергей Бакланов. Как дальше, после той скоротечной встречи в День Победы, сложилась судьба этого мужественного и способного парнишки, увы, не знаю.

А вот его ровесник из Подмосковья рядовой Дмитрий Копытов навсегда останется в моей памяти. После взрыва мины его симпатичное лицо трудно было узнать. А ведь еще какой-то час назад солдат улыбался в объектив моего старого «ФЭДа»…

После того случая фотоаппарат был надолго отправлен в отставку. Только тогда я понял суеверность разведчиков, уходивших небритыми в ночную засаду и как огня боявшихся в те минуты фотокамеры. «Вот вернемся, тогда с удовольствием попозируем для твоей газеты» — обычная их отговорка.

Начальник штаба инженерно-саперного батальона дивизии майор Юрий Христенко, душа любой компании, верил в удачу больше, чем в Бога и партию, вместе взятых. Но суеверным отнюдь не был. Когда его заменщик сидел уже в Кабуле, на пересылке, Юрий, нарушив очередное негласное табу (говорят, иначе он поступить не мог), повел своих саперов на разминирование. Перед боевой операцией как ни в чем не бывало сфотографировался с подчиненными на память: дескать, другого случая не будет. И как в воду глядел. Спустя несколько суток Баграмский гарнизон потрясла страшная весть, в которую никто не хотел верить: погиб Юрий Христенко. Весельчак и балагур, душа любой компании…

Ежегодно 15 февраля, в наш день, мы поименно вспоминаем своих погибших друзей и мысленно, хоть несколько секунд, бываем с ними. Помнить — увы, это все, что мы, живые, можем сделать для павших в боях.

Приехав спустя год в отпуск на родную Полтавщину, случайно узнал, что в Баграме поваром в столовой госпиталя работает моя одноклассница — Таисия Вольвач. Это же надо, как тесен мир! Вместе в школе учились, теперь вот судьба вновь свела, и где — в Афганистане, да еще в одном гарнизоне.

Мысленно несколько раз представил нашу с Тасей встречу и все равно не угадал. В действительности все получилось намного неожиданней. С Сашей Векличем по газетным делам находились в госпитале. Ближе к обеду зашли в столовую. Сели за свободный столик в офицерском зале. И тут с полным подносом в белом халате появилась Тася и… прошла мимо. Даже обидно немного стало: не узнала. Жду ее второго выхода. Затем негромко окликаю и — немая сцена. А потом взрыв женских эмоций:

— Гриша, ты?! Откуда?!

С опасением кошусь на поднос с аппетитным борщом, не дай бог она его уронит прямо мне на голову. По инерции поднимаюсь, а дальше, думаю, вы представляете, что было: жаркие объятия, поцелуи. Боковым зрением заметил, что народ перестал обедать и столовая превратилась в театральную сцену, на которой происходит любопытное действо — кульминация встречи двух одноклассников. Мы едва не сорвали аплодисменты.

— Ты так просто от меня не уйдешь, обязательно надо отметить это историческое событие! — радостно сообщила Тася.

Она, конечно, злоупотребила служебным положением: в поварской подсобке каких только кулинарных деликатесов мы с Сашкой под 96-градусный напиток не отведали. Даже полтавское сало с чесноком (последнее — хорошее средство от поцелуев и инфекции) с удовольствием попробовали.

Потом с ответным визитом принимали шеф-повара госпиталя у себя на базе.

За буднями подошло время расставаться. Тася в Афганистане встретила будущего мужа и уехала с ним в Союз. Сейчас живет в городе Кривой Рог, у нее уже взрослые сын и дочь. Виделись с Таисией дома, на 25-летии со дня окончания средней школы, собрался почти весь класс. У берегов красавицы Сулы вспомнили годы безвозвратно ушедшей юности и ту, подаренную судьбой, незабываемую встречу в далеком Афгане.

Украинский борщ (не зря во Львове учились) полюбили и друзья-однокурсники: татарин Игорь Курбангалиев, киргиз Акжол Исаев, узбек Камиль Джабаров, белорус Володя Титков. С некоторыми из них нас так же, как и с Тасей Вольвач, неожиданно свел Афганистан.

Бывший командир второго отделения нашей курсантской группы Сергей Анисько, увы, недавно ушедший из этого мира, по-моему, был последним редактором газеты 108-й мотострелковый дивизии. Перед отъездом в Союз получил я от него письмо с Дальнего Востока, где Сергей служил. Он уже собирался в Афган, поэтому формировал базу данных о климате, обстановке и в целом о жизни в чужой стране.

А что, кроме правды, я мог написать в ответ? Не скрывая, сообщил, что здесь, как раз плюнуть, можно подхватить целый букет болезней: забытый в Союзе тиф, тропическую лихорадку, дизентерию, пневмонию и, конечно же, «желтуху» — по-медицинскому гепатит.

Любопытная старая справка попалась на глаза, подготовленная главным инфекционистом Министерства обороны СССР генерал-майором медицинской службы К. Ивановым. Вот выдержки из нее:

«…Две трети 40-й армии (около 80 тысяч человек) в течение года получали тяжелую инфекцию, и не одну. Ведущее место занимал вирусный гепатит (40,6 51, 2 проц. всех больных), шигеллезы и другие острые кишечные инфекции (14,6–20,2 проц.), брюшной тиф и паратифы А и Б (9,6–26,9 проц.), малярия (2,7–5 проц.), амебиаз (3,3–11 проц.).

Особенностью инфекционных заболеваний в условиях Афганистана была их высокая степень летального исхода. Так, в 1983 году в гарнизонах Кандагар и Кундуз тиф тяжело протекал в 25 процентах случаев, а смерть после осложнений превысила трехпроцентную отметку».

А ведь за этими цифрами — тысячи жизней, преимущественно молодых…

«Единственное, Серега, что здесь замечательное, так это взаимоотношения между людьми — чистые, доверительные, доброжелательные. Непорядочных, подлых людей здесь, наверное, и вовсе нет, по крайней мере я таких не встретил», — писал я на Дальний Восток, ничуть не преувеличивая.

Кстати, это первое открытие, которое сделал для себя на чужой земле: здесь мы, даже незнакомые, относимся друг к другу куда бережнее, терпимей, чем дома, где, казалось бы, не гремят выстрелы, тишина и покой — чем не идеальные условия для добрых взаимоотношений. Прав поэт:

На ташкентском пересыльном пункте в ожидании попутного борта на Кабул провел несколько томительных дней и ночей. И вот наконец-то объявили, что через пару часов состоится долгожданный рейс «Ан-12». Все, включенные в заветный список его пассажиров, обрадовались. Хотя постореннему наблюдателю несколько странным могло показаться это общее настроение: в неизвестность, на войну ведь летели люди. Впрочем, и на мирной «пересылке» с ее неопределенностью и пустым времяпровождением оставаться уже не было сил. На борту самолета я оказался рядом с высоким усатым капитаном-брюнетом в песчаной «афганке». Как выяснилось, он возвращался из отпуска в Баграм. Услышав, что я направляюсь туда, получив назначение в дивизионную газету, строгий на вид капитан впервые улыбнулся, сказав:

— Значит, будем вместе служить. — И протянул руку для знакомства. — Адам Аушев, командир разведбата. В то время вся страна знала имя его брата — майора Руслана Аушева, Героя Советского Союза. В том, 1983 году он был слушателем Военной академии имени М. Фрунзе. Окончив вуз, Руслан Султанович по собственному желанию вновь оказался в Афганистане, в нашей 108-й мотострелковой дивизии. Несколько раз видел его, начальника штаба одного из полков, на служебных совещаниях у комдива. Несмотря на геройскую звезду и приличный боевой опыт, офицер вел себя со всеми предельно корректно и по-кавказски уважительно. И в помине не было даже намека на какое-то высокомерие, зазнайство, такой след в моей памяти оставил Руслан Султанович.

В то время Адам невольно оказался в тени славы своего брата-героя, как и младший из них — Багаудин, старший лейтенант, тоже, кстати, служивший в баграмской дивизии.

Впрочем, каждый отчетливо понимал, что вместе и порознь они в ответе за славный ингушский род Аушевых, его гордую фамильную честь, которую и в мирной жизни, и на войне нельзя запятнать. Сам за себя говорит такой факт: в семье на троих братьев — тринадцать боевых орденов и медалей!

…Пока я обустраивался на новом месте, батальон капитана Адама Аушева, как всегда, тихо ушел на очередную операцию в горы. Никто тогда не знал, какое серьезнейшее испытание приготовила судьба разведчикам на безымянной высоте, обозначенной на карте четырьмя безликими цифрами 23.51…

Задача перед батальоном стояла сложная, я бы даже сказал, дерзкая. Предстояло ночью пройти по крутым горным склонам, контролируемым одной из крупных банд. Их многокилометровый путь лежал через два основных хребта, которые разведчики стремились «оседлать» до восхода солнца. Поэтому, поглядывая на часы, и не дал капитан Аушев полагавшейся после взятия первой «горки» передышки, сразу же повел подчиненных на штурм господствующей над местностью вершины. Это и была высота 23.51. Там разведчиков уже ждали «духи».

Да, надо признать, что на афганской войне всякое бывало. Попадали в ловушки и засады не только душманы, но и наши подразделения. И эта горькая правда ничуть не умаляет мужество и героизм офицеров и солдат.

40-я армия, или, как ее еще называли, ограниченный контингент советских войск в Афганистане, воевала с действительно сильным и коварным противником, который зачастую лучше знал местность, имел хорошее вооружение, приличную горную подготовку, умело применял партизанские методы борьбы, наконец, успешно использовал наши тактические просчеты и ошибки. Язык не поворачивается упрекнуть в чем-то капитана Аушева и его отважных разведчиков. Вместе с тем допускаю, что, возможно, где-то они дали маху, может быть, проявили излишнюю самоуверенность, как говорят шахматисты, до конца не просчитали свои ходы. В итоге их раньше времени «вычислили» душманы и устроили искусную засаду. Занятая высота оказалась простреливаемым со всех направлений, гиблым местом. «Духи», стянув к ней основные силы, стремились отрезать разведчикам все пути отхода.

Батальон понес первые ощутимые потери. Особенно «достал» миномет, метко стрелявший (видимо, по наводке корректировщика) из-за обратных скатов соседней горы. С ним нельзя было ничего сделать. От разорвавшейся неподалеку мины едва не погиб комбат, получив осколочное ранение в ногу. Превозмогая боль, капитан Аушев продолжал руководить действиями подчиненных. Обстановка между тем становилась не просто угрожающей, а критической. Численно превосходившие разведчиков «духи» пытались на отдельных направлениях переходить даже в рукопашную, но вынуждены были залечь под огнем. Казалось, еще чуть-чуть, и плотное вражеское кольцо замкнется. Что будет тогда, наши старались не думать. Все мысли о бое, о том, что не беспределен запас гранат и патронов…

И тут, как не раз бывало, надежду на спасение подарили вызванные по рации боевые вертолеты «Ми-24». Воспользовавшись тем, что они отвлекли внимание «духов», комбат отдал приказ быстро покинуть злосчастную высоту.

Но успел спуститься только один взвод.

Моджахеды разгадали маневр и бросились наперерез. Организованного отхода не получилось. Разбившись на небольшие группы, батальон с боем просачивался вниз. К тому времени «вертушки», отработав, ушли на авиабазу. При всем желании, и без того сильно рискуя быть сбитыми, вертолетчики уже ничем не могли помочь разведчикам. Теперь каждого из них от смерти отделяли считаные шаги, и все зависело от личной отваги, находчивости и удачи. Не всем суждено было остаться в живых. Неохотно вспоминая тот почти двадцатичасовой бой у безымянной высоты, лейтенант Сергей Иванов (впоследствии будет представлен к званию Героя Советского Союза, но получит орден Ленина) два или три раза произнесет незамысловатую фразу: «Каждый там делал все, что требовалось от него по обстановке». И офицер, как на исповеди в церкви, честно (перед памятью павших иначе нельзя) рассказал о том, что видел и пережил сам. О том, как обычные, ранее ничем себя не проявившие парни, младшие сержанты С. Дрожжин и М. Семушкин самостоятельно, без приказа остались на вершине прикрывать отход своих товарищей. Они понимали, что всем не спастись, надо кому-то задержаться, вызвать огонь противника на себя.

За этот подвиг оба воина посмертно награждены орденами Красной Звезды.

У подножия горы группе старшего лейтенанта Андрея Погонца удалось скрытно занять заброшенный дом и затаиться там. Через некоторое время к нему подошли с десяток ничего не подозревающих душманов. Разведчики уничтожили их огнем в упор, отомстив за погибших товарищей.

Около двадцати человек (боюсь ошибиться в точной цифре) потерял разведбат на той безымянной высоте в ноябре 1983 года. Погиб и замполит батальона, чудом остался жив капитан Адам Аушев. После долгого лечения в госпитале он вернулся в Баграм с тростью в руке. Стало ясно, что в горы Адам Султанович больше не ходок.

Командование батальоном принял начальник штаба майор Якушев.

Услышав о тяжелых потерях разведчиков, помню, испытал тогда настоящий шок. Лично знавший многих погибших, мой коллега старший лейтенант Василий Комар опечален был еще больше. Тогда и созрело у меня решение: обязательно сходить на боевые с этими героическими парнями из разведбата. И рассказать о них в газете. Такой случай в начале следующего года представился.

Привольно раскинувшаяся севернее Баграма и почти вплотную подступившая к главной дороге Кабул — Термез обширная зона садов и виноградников (в просторечии именуемая «зеленкой») лишь новичкам вроде меня казалась безопасным оазисом природного ландшафта, естественным украшением здешних мест. На самом деле это был постоянный очаг напряжения: отсюда моджахеды нередко устраивали вылазки и обстреливали стратегически важную дорогу, авиабазу и наш военный городок (однажды мина угодила даже в штаб дивизии, но, к счастью, поздним вечером там уже никого не было). В окрестностях Баграма действовали небольшие по численности отряды непримиримой оппозиции, объединенные под началом полевого командира Хаджи Кадыра.

Против него периодически устраивали рейды и засады разведчики и мотострелки, наносились артиллерийские и бомбо-штурмовые удары авиации, но неуловимый Хаджи ухитрялся вовремя спрятаться в безопасное место. Страдали же от наших «точечных» ударов нередко жители близлежащих кишлаков, их дома и возделанные поля…

Так и получалось, что еще вчера соблюдавшие нейтралитет, назавтра они становились сторонниками Кадыра. Невольно мы укрепляли его авторитет, попутно роняя свой, способствовали росту сопротивления и напряженности.

У начальника штаба дивизии появились новые агентурные сведения о появлении в «зеленке» людей Кадыра, за которым велась настоящая охота. На уточнение и реализацию разведданных срочно вышли две роты разведчиков, усиленные танковым взводом и инженерно-саперным подразделением. По первой команде поддержать их с воздуха готова была штурмовая авиация. Погода внесла свои коррективы. Несколько БМП увязли в раскисшей глинистой почве, едва войдя в «зеленку». Дальше распутицей тянуть «броню», лишенную скорости и маневренности, а значит, ставшую удобной мишенью, было рискованно. Поэтому майор Якушев принял решение спешиться и продолжать «зачистку» кишлаков несколькими группами, постоянно находясь на связи и взаимодействуя. В составе одной из них находился и автор этих строк.

Тактика действий разведчиков была отработана до мелочей. На ходу никого не приходилось инструктировать: каждый солдат, как учил полководец Суворов, знал свой маневр и общую задачу. Брали в оцепление с десяток домов и поочередно проверяли каждый. Через порог, предварительно его и дверь обследовав, первыми переступали саперы, их дело — обнаружить и обезвредить возможные мины-сюрпризы.

Растяжку гранаты, «любезно» оставленную для непрошеных гостей вроде нас, саперы сняли в одном из домов. В подвале вдобавок нашли несколько старых винтовок «бур» и ссыпанные в кучу патроны. На арсенал находка не тянула, но для начала уже кое-что.

По информации хадовцев (афганских органов безопасности. — Авт.) хозяин дома — некий Хафизулло, замеченный в связях с Кадыром. Жаль, не удалось взять интервью у него. Правда, вскоре выяснилось, что одна из разведгрупп, действовавшая примерно в километре от нас, задержала группу дехкан. После проверки документов их отпустили, кроме одного подозрительного по имени Хафизулло.

В большинстве домов, обустроенных по-восточному одинаково, разделенных на мужскую и женскую половины, нас встречали либо тишина, либо старые женщины. Реже попадали в поле зрения одинокие старики и дети.

Едва зашли на подворье, как за спиной прозвучал выстрел. Интуитивно кинулись к дувалу, за которым увидели бьющуюся в смертельных конвульсиях… корову. По словам солдата, случайно застрелившего бедное животное, у него сдали нервы, когда неожиданно скрипнула и резко отворилась калитка. Сколько раз, вот так, что называется, из-за угла, открывали «духи» по нашим огонь на поражение… Интуитивно, на подсознательном уровне и сработал у разведчика рефлекс самозащиты. Ругать солдата ни комбат, ни офицер-«особист» (представитель военной контрразведки дивизии почти всегда ходил на такие задачи) не стали. Хотя и понимали, что гибель невинного животного добавит ненависти к «шурави».

В полдень, когда разведчики основательно углубились в «зеленку», нас, как и ожидалось, встретили отнюдь не традиционными хлебом и солью, а градом свинца. Двухэтажный, с толстыми стенами дом, явно не бедняка, ощетинился пулеметно-гранатометным огнем и напоминал неприступную крепость. Все группы, работавшие в кишлаке, спешно прибыли сюда. Но идти на штурм никто не собирался. Это было бы просто глупо. Комбат, как и было предусмотрено в таком случае, вызвал по переносной радиостанции звено штурмовиков. Первый их заход оказался тренировочным: бывший с нами авианаводчик почему-то не сразу смог установить связь с экипажами. Это обстоятельство и оглушительный рев пронесшихся «сушек» над головой заставили нас, засевших в доме напротив, понервничать.

На всякий случай пустили в небо, обозначая себя, несколько сигнальных ракет: кто его знает, что там на уме и перед глазами летчиков, вдруг еще по ошибке своих за «духов» примут. К счастью, связь наладилась, и самолеты отбомбились как раз там, где стоял дом-крепость. Когда пыль и дым развеялись, мы его… не увидели.

Что поделаешь, война, пусть официально и необъявленная, — жестокая штука. И смерть, и разрушения на ней, увы, обычное явление.

«Зачистка», продолжавшаяся два дня, дала свой результат. И хотя Кадыр, как хитрый лис, опять ускользнул по сложной системе кяризов (подземные колодцы, соединенные между собой ходами сообщения. — Авт.), его отряд и базы разведчики пощипали основательно. Наверное, больше месяца с местной «зеленки» не раздавалось ни одного выстрела. Непривычно тихо было и на участке дороги от Баграма до самого Джабаль-Уссараджа. Но потом, видимо, получив из соседнего Панджшера подкрепление, «духи» вновь напомнили о себе. В штабе дивизии все чаще стали поговаривать о необходимости проведения новой «зачистки» зеленой зоны…

Это рукописное стихотворение, уже и не помню откуда-то переписанное или свое, я недавно нашел в старом книжном шкафу. 20 лет оно пролежало в стопке вместе с афганскими письмами, бережно сохраненными женой: насчитал их 203. Некоторые перечитал и словно вернулся в молодость, в которой легко уживались наивность, романтика, энергия поступков и порыв чувств.

Письма эти, откровенно-исповедальные, с обратным адресом полевая почта 51 854-Р, как увольнительная для души, невольно огрубевшей за месяцы войны. Когда глаза видели — и не однажды! — смерть, когда руки привыкли к вороненой стали автомата как к ложке, когда, что называется, кожей научился чувствовать опасность, тогда с естественной усталостью приходит потребность в душевном разговоре с другом, письме домой. И бумаге стройными рядами передаются мысли, впечатления и чувства о пережитом. Но внутренний цензор заботливо фильтрует поток твоего сознания в зависимости от адресата. Другу-однокласснику и даже брату можно сообщить о том, о чем ни за что не напишешь маме или жене: например, о подорвавшейся на коварной мине боевой машине пехоты, после чего навеки безногим инвалидом стал 20-летний парнишка, механик-водитель. Или о командирской беспечности и разгильдяйстве, приведших к нелепой трагедии… Маме, у которой больное сердце, незачем знать, что «черные тюльпаны» отнюдь не цветы, а «двухсотые» и «трехсотые» — это не радиопозывные. Жене в Минск, а потом в город Лубны, на Полтавщину, с удовольствием писал о дачном участке, разбитом за типографией и уже в марте радовавшем так нужными витаминами: зеленым луком, чесноком, укропом, редиской; об урожае винограда, из которого получалось вкусное молодое вино; о прижившихся с легкой редакторской руки ивах; о кинопремьерах и концертах в ГДО; наконец, о погоде — почти курортной, хотя на самом деле уже с апреля по октябрь очень жаркой… Об инфекционных болезнях, косивших нашего брата, разумеется, в письмах только вскользь: к чему домашних волновать?

Новая корректор-машинистка редакции татарка Люда Хисматуллина маме в Челябинскую область писала… из Венгрии, хотя находилась в Афганистане. Это была святая ложь, и не одна Люда прибегала к ней. Откровенно говоря, и я не сразу признался маме, что служу уже далеко от прекрасного Минска.

К середине 1980-х почтово-фельдъегерская связь работала более-менее надежно. Посылки, разумеется, личному составу 40-й армии из Союза не доставлялись, только письма и небольшие бандероли. Но и их порой приходилось ждать полторы-две недели, а то и больше. А виной тому была нелетная погода, обычно выпадавшая на осенне-зимний период. Самолета-почтовика всегда ждали как желанного гостя, с надеждой поглядывая на небо. И его внезапное появление одновременно поднимало настроение и боевой дух тысячам людей: какому замполиту такое под силу? Однажды необычный подарок от жены в виде сразу шести писем привез этот воздушный почтальон и мне. Когда выпадала возможность, старались дать весточку домой с нарочным — со знакомым офицером, отправлившимся в отпуск или в командировку в Союз: так было быстрее и надежнее. Однажды «духи» подбили почтовый самолет, особой ценности для них не представлявший. Пилоты, по моим сведениям, сумели спастись, а вот мешки с так и не дошедшими до адресата письмами сгорели в огне. На войне как на войне: такое случалось, причем намного чаще и в Великую Отечественную. Те бумажные фронтовые треугольники, в одном из которых пришла и страшная повестка о без вести пропавшем осенью 1941 года моем деде, навсегда вошли в историю.

Боезапасом в конвертах назвал знакомый замполит роты письма с Родины. И на примере своих солдат доказал правомерность такого сравнения. Дескать, идя в горы, вместе с оружием, патронами, сухим пайком они берут и полученные накануне почтовые весточки от мам, невест, друзей. С ними они чувствовали себя увереннее в бою. Эти письма, как ангелы-хранители, как духовный талисман, прибавляли сил и оберегали в минуту опасности…

Он каждое утро, в любую погоду, как на работу приходил к конечной станции метро, устраивался поудобнее в своем закутке на складном стульчике и просил милостыню у вечно спешащих куда-то людей. Этот невысокий худощавый мужчина лет сорока пяти в серой поношенной ветровке, вылинявших джинсах и темных очках настолько примелькался здесь, что с ним, как со своим, здоровались работники станции, а дежурный милиционер, не разрешавший бабкам приторговывать всякой мелочью, великодушно не замечал нищего, собирающего дань. Впрочем, в положенную на бетонный пол панаму прохожие нечасто бросали даже мелочь. И лишь когда он брат в руки скрипку и выводил жалостливую мелодию, некоторые прохожие замедляли шаг, а то и вовсе останавливались на несколько секунд, чтобы послушать почти совсем слепого музыканта, а затем и отблагодарить его. Однажды и я, очарованный этой дивной музыкой, усиленной акустикой подземного перехода, остановился на минутку. И ничуть не пожалел об этом.

Как он виртуозно, необычно играл! Скрипка, словно живое существо, плакала, с помощью звуков тонко донося до слуха посторонних людей невысказанную печаль и боль своего хозяина, полностью подчиняясь его воле. Какая-то солидная дама, видимо, знавшая толк в музыке, не удержавшись, восторженно воскликнула: «Господи, да ему в консерватории выступать нужно!»

Когда, оставшись наедине, я то же самое сказал мужчине, он слегка смутился.

— Да какой из меня музыкант… Это так, хобби. — И выдержав паузу, наверное, подумав, стоит ли продолжать разговор, добавил: — Я профессиональный сапер. Вот этими руками, считайте, через день снимал в Афганистане мины. Много их там было — противопехотных, противотанковых, пластмассовых, в металлическом корпусе, американских, итальянских, пакистанских… Разные по устройству, способу срабатывания, установленные с сюрпризом, на неизвлекаемость, они, кроме смертельной опасности, таили в себе и непознанный интерес. Решив каверзную задачку-головоломку, хитроумный ребус, получаешь ни с чем несравнимое удовольствие. С каждой обезвреженной миной самоутверждался, испытывал ощущение победителя, и возникало странное желание вновь рисковать собой. Эта игра со смертью в рулетку, как ни удивительно, приносила подобие азарта.

Но однажды коварный и весьма искусный минер ловко перехитрил меня. Мастерски установленная им мина показалась примитивной, несложной, она лишь прикинулась безопасной, и я, уставший, до того обезвредивший четыре «гостинца», наивно поверил… Роковой взрыв прогремел перед глазами, почти лишив меня зрения. Хорошо, хоть руки-ноги остались целы, лишь посекло осколками…

Долгое скитание по госпиталям всего на двадцать процентов вернуло зрение. Вижу, как в тумане, лишь силуэты людей, а не их лица. На врачей обиды нет: они ведь не волшебники… Из армии комиссовали, несмотря на то, что очень хотел служить. Собирался было к министру обороны обратиться с просьбой оставить меня в Вооруженных Силах, но передумал: какой из слепого офицер?

А все из-за моей несчастливой фамилии. Будь она другой, наверное, и судьба сложилась бы иначе.

— Неужели фамилия может определять судьбу?

— Моя может. Беда я, Павел.

Так мы познакомились. Когда он наполовину расстегнул куртку, я увидел под ней на старой рубахе медаль «За отвагу». Словно прочувствовав мой взгляд, Павел пояснил:

— Ношу ее с собой не потому, что хочу перед кем-то похвастаться: боже упаси, просто негде оставить. Живу на улице, где придется. Одно время у друзей, приятелей ночевал, но у каждого семья, неудобно людей стеснять.

— Павел, но у тебя ведь была своя квартира?

— Не только квартира, но и жена, сын. Это, браток, долгий, душу выматывающий разговор. Сегодня я на него не настроен. Как-нибудь в другой раз подходи, поговорим под водочку откровенно. Я расскажу тебе историю своей несчастливой жизни, если она кому-нибудь интересна.

Через пару дней мы снова встретились. Послушайте и вы рассказ Павла Беды, полуслепого бомжа с медалью «За отвагу».

В Афганистане я командовал инженерно-саперной ротой. С легкой руки комбата подполковника Скворцова за мной приклеилось прозвище «Профессор». Не потому, что я был этаким всезнайкой, ходячей энциклопедией, просто однажды среди добытых нами «духовских» трофеев наряду с американскими «М19» и пакистанскими «РЗМк1» впервые оказались итальянские мины в пластмассовом ребристом корпусе «TS-2,5» и «TS-б». Я в школьные годы, кроме английского, для себя изучал итальянский: нравился мне язык Древнего Рима, о котором горы книг перечитал. Надеялся, что хотя бы поверхностное его знание пригодится когда-нибудь в заграничном путешествии по Аппенинскому полуострову. А итальянский неожиданно оказался востребован в Афганистане. В захваченном арсенале были инструкции по устройству и применению этих мин. Но так как итальянского никто в батальоне, да и во всей дивизии не знал, то разбирались с новинками, что называется, на ощупь. Вот тут и настал мой звездный час. Я быстро перевел инструкцию, из которой следовало, что эти почти десятикилограммовые «оладушки» имеют пневмомеханический взрыватель, который срабатывает только при полном нажатии на крышку. Ей, в свою очередь, нужно время, чтобы через калиброванные отверстия вытеснить воздух из верхней камеры, который надавит на диафрагму, и уже она приведет взрыватель в действие. Не ожидавший, видимо, от меня таких познаний подполковник Скворцов, любитель афоризмов и эпитетов, на общем построении батальона в своей манере похвалил:

— Старший лейтенант Беда, как настоящий профессор минно-взрывного дела, быстро разобрался с «итальянцами», за что объявляю ему благодарность.

Так вместе с поощрением появилось у меня второе полушутливое, полуироничное имя. Я на ребят, взводных и ротных, ничуть не обижался. Профессор — звучное прозвище, не так ли?

Кто-то сказал, что сапером, как и талантливым музыкантом, нужно родиться. Не знаю, может, и есть доля правды в этих словах. Но то, что притаившуюся рядом мину интуитивно нужно уметь чувствовать, бесспорно. Когда коллеги, посмеиваясь, подначивали: мол, у тебя, Павел, нюх развит, как у минно-розыскной собаки, натасканной на тротил, я в таком же тоне им отвечал. Дескать, что там нюх, скоро лаять начну. Добрая шутка, юмор классно снимали напряжение.

Кроме опыта, который накапливался с каждой боевой операцией, с новым разминированием, каких-то особых секретов у меня не было. Просто я знал психологию минера и старался представить себя на его месте. Как бы я замаскировал мину, какой сюрприз приготовил, усилив ее поражающее действие, куда скрытно вывел бы проводки дополнительного взрывателя? Эти вопросы сам ставил и искал ответы на них. Между минером и сапером всегда идет незримая дуэль: кто кого перехитрит, тот и победит. Поэтому очень важно быть еще и хорошим психологом, аналитиком. Глаза сапера — его надежное оружие, они замечают все до мелочей, голова — мозговой центр, с компьютерной скоростью просчитывающий все варианты действий, а руки — тончайший инструмент, которым умело и с ювелирной точностью выполняют выбранную операцию. В этом смысле я похож на хирурга. Такая вот общая теория. А о практике афганской я тебе сейчас расскажу подробнее, записывай.

…Миша Панюков подорвался у меня на глазах. Никогда не прощу себе его гибели. Золотой солдат был! На лету схватывал объяснения, приказы и распоряжения. Я его сержантом сделал. В тот промозглый праздничный день, 7 Ноября, на подъезде к аэродрому наскочил на фугас бронетранспортер батальона охраны. Такой подарок преподнесли «духи» к очередной годовщине Великого Октября. Скворцов приказал мне возглавить группу разминирования. Я взял с собой двенадцать наиболее опытных солдат. Теперь вот суеверным стал, а тогда случайно совпавшему числу тринадцать не придал никакого значения. Приехали на место и приступили к работе. Первыми пустили двух натасканных на тротил овчарок — Астру и Линду. Но после дождя они плохо брали след. Миноискатели вечно пищали, отзываясь на всевозможные примеси горных руд в грунте, поэтому на них особо не рассчитывали. Вся надежда, как я говорил, была на зоркие, внимательные глаза, наблюдательность и старый дедовский щуп. Он требует почти абсолютного слуха и осторожности. Ведь рядом с противотранспортной может находиться и противопехотная мина, которая срабатывает при малейшем прикосновении к ней. Об этом я еще раз напомнил подчиненным на инструктаже. Через минут десять Астра села в центре дороги. Это сигнал нам: возможно, там мина. Аккуратно саперной лопаткой снимаю верхнюю часть грунта и осторожно обкапываю лунку, больше уже орудуя руками. Но земля, несмотря на выпавший накануне дождь, твердая и поддается с трудом, что, впрочем, неудивительно: столько машин за день проходит. Поэтому вновь орудую шанцевым инструментом. Сделав лопаткой углубление сантиметров на тридцать, скорее почувствовал, чем увидел смертоносную находку. А дальше, как говорится, уже было дело техники. Мина оказалась пакистанской, никаких отводов-проводков от нее не шло, и все же, на всякий случай, я сдвинул ее с места с помощью «кошки», вместе со всеми укрывшись за обочиной дороги. Взрыва не последовало, значит, была установлена без сюрприза на неизвлекаемость, что встречалось нечасто. Видимо, «духи» работали в спешке, опасаясь, что их заметит охрана аэродрома.

Сняли еще две «пакистанки». А вот четвертая рванула, убив Мишу и ранив еще двоих солдат. Почему я передоверялся ему, не подошел сразу, когда Панюков крикнул, что нашел мину? Да, не вовремя позвонил комбат, потребовал доклада. Потом зампотех еще отвлек своей проблемой запчастей: нашел время! Эх, знал бы, что там такая коварная мина-ловушка, послал бы всех к черту и сам взялся за нее. Но три до этого были обычные, сняли их без особых проблем…

Как вспомню этот страшный подрыв, меня всего начинает трясти: Мишу разнесло в клочья: в гроб положили какие-то жалкие ошметки тела. Его ошибка была в том, что парень не увидел искусно замаскированную в комплекте противопехотную мину, сыгравшую роль внешнего дополнительного взрывателя и детонатора…

С тех пор я запретил солдатам и сержантам самостоятельно разминировать взрывоопасные предметы: только под присмотром и руководством офицеров. Сам же старался, насколько это было возможно, брать максимум риска на себя. Все-таки меня четыре года в училище учили обращаться с этими смертельными игрушками, да и Афган основательно практики прибавил, а что они, желторотики, вчерашние школяры, умеют? Да, это и мое, как ротного, упущение, что недодал необходимых солдатам знаний и навыков на полигоне. Не потому что поленился, просто физически не успел сделать это в силу разных обстоятельств.

А учиться в ходе боевого разминирования ценой собственной жизни — непозволительно дорого.

— Ты командир роты, не твое это дело каштаны из огня таскать. Так твои раздолбаи никогда настоящими саперами не станут! — в своем стиле распекал, бывало, меня комбат. Его суровую правоту головой понимал, но душа противилась посылать на смертельный риск «зеленого» пацана, во взгляде которого присутствовал невысказанный страх. С ним и близко нельзя подходить к мине.

А ведь случаи были самые нестандартные. «Духи» свое коварство по полной программе в минной войне применяли. Когда разбили мотострелковый батальон в Панджшере, вместе с пехотой вытаскивали трупы и мы. Помню изрешеченный труп лейтенанта, с раскинутыми руками лежавший на спине. Его открытые глаза смотрели в небо. Казалось, что прилег человек отдохнуть. Говорили, это был его первый боевой выход. Боец уже дотронулся до плеча офицера, и тут меня, стоявшего рядом, словно током ударило. Не знаю, что это была: интуиция, ясновидение, голос свыше, но я нутром почувствовал, что там за одной смертью прячется вторая — наша с бойцом. «Стой!» — не крикнул — гаркнул солдату и рванул его на себя. Мы упали в грязь, он с удивлением вытаращил глаза, еще не понимая, что я ему жизнь спас. Мертвым не больно, поэтому погибший лейтенант принял осколки подложенной под него «духовской» гранаты на себя. То была крепкая зарубка в памяти, еще один профессиональный урок.

На той же операции, спустя пару дней, по просьбе дехкан одного кишлака, проверили мы… кладбище. Накануне там подорвалась похоронная процессия: погибло несколько человек, были раненые, в том числе дети. Как видишь, ничего святого у воинов ислама за душой не было: шли на самые изощренные способы убийства людей, в том числе своих соотечественников. Прах же мусульман уже не потревожат снятые нами мины и гранаты-растяжки.

Или вот еще случай из серии «Нарочно не придумаешь». Впрочем, говорит он еще и о недооценке саперного дела. Не знаю уж куда смотрело начальство, то ли в спешке все происходило, но факт остается фактом: трое суток передвижной командный пункт дивизии находился на… заминированном участке. Как в одночасье не взлетели на воздух комдив и его заместители, я до сих пор удивляюсь. Наверное, у них были надежные ангелы-хранители. То ли от порыва ветра, то ли плохо был прикреплен, но тоненький, почти невидимый проводок отвалился и не позволил «духовским» минерам привести в действие заложенный ранее дистанционно управляемый фугас. Мы его случайно обнаружили, когда командный пункт готовился к перемещению на новое место.

…Бутылка водки, принесенная мной, была уже почти опорожнена, опустошена оказалась и пачка «Примы», а воспоминания разбуженным пчелиным роем незримо продолжали витать вокруг. За окном угасал еще один день из неведомо скольких нам отпущенных… Захмелевший Павел Беда, будто на исповеди выговорившийся, умолк и, кажется, уснул, в раздумии сидел и я. Вторую, невоенную часть своей жизни, получившуюся куда более сложной и непредсказуемой, он рассказал мне в следующий раз.

— Жену свою, Таню, очень любил, берег. Познакомились в военном училище на танцах. Она была с подругами, такими же студентками выпускного курса Торгово-экономического института. Стройная, элегантно одетая, красивая девушка сразу приглянулась, и не только мне. Но на белый танец Таня пригласила именно меня, и я был на седьмом небе от счастья. То был чудесный, незабываемый вечер. В воскресенье мы снова встретились и почти целый день бродили по древнему городу вдвоем, никого и ничего не замечая вокруг… Каждое увольнение как угорелый мчался в общежитие к ней: она будто приворожила к себе. Я влюбился, потеряв голову. Какой же по-детски наивный был мальчик! Таня оказалась настоящей торгашкой (так в обиходе мы называли студенток института). Ей, как потом выяснилось, не я был нужен, а мои погоны, статус жены офицера, позволявший на законных основаниях получить свободный диплом и не ехать по распределению в тмутаракань в сельпо. С прекрасными внешними данными, обольстительная молодая женщина любила к тому же быть в центре мужского внимания. Я стал замечать, что и выпить она не прочь. А где вино, компания, там и блуд. Ревновал я ее, конечно, но повод к этому она постоянно давала. Бывало, прихожу со службы вечером, а жены дома нет. Звоню одной, другой ее подруге: говорят, не видели. Ближе к полуночи, как ни в чем не бывало, слегка навеселе, является и с порога начинает лепетать неправду: мол, была у подруг, засиделась, ты уж прости. А потом слухи всякие до меня стали доходить: городок-то небольшой. Но я не верил бабским сплетням. Пока сам однажды не застукал женушку в постели с солдатом. Она знала, что я на сутки дежурным по части заступил, поэтому сильно удивилась, увидев меня в средине дня на пороге квартиры. Я случайно забыл дома ключи от служебного сейфа и, воспользовавшись отсутствием командира и начальника штаба полка, в нарушение устава, конечно, на полчаса смотался домой. Заодно, думал, и перекушу. Как у дежурного по части у меня был снаряженный пистолет с собой. Как я не застрелил их обоих?! Находился ведь на грани нервного срыва. Она клялась богом, своим здоровьем, любовью, что такое больше не повторится. Валялась в ногах, со слезами умоляла простить ее минутную женскую слабость. И я дрогнул, отступил перед ее чарами. Сказал, что все забыл, будто ничего и не было. А через месяца три уехал по замене в Афганистан. Какое-то время Таня держала слово, вела себя пристойно. А потом сорвалась: и пошло-поехало. Словом, блядью стала в городке знатной: баба-то молодая, красивая. Надо было, приехав в отпуск, развестись с ней, но я опять не решился резко порвать, все еще любил и надеялся, что перебесится, образумится. Незадолго до моего рокового подрыва получил от жены письмо, в котором она сообщила, что беременна. Я все же верю, что это действительно мой, а не чужой ребенок… По тембру голоса сына, манере говорить узнаю себя. Но рождение ребенка принесло лишь иллюзию семейного счастья. Да и откуда ему было взяться, если давно потух любви костер, а в доме поселилась ненависть. Я, почти лишенный зрения, стал жене обузой. Однажды во время очередной словесной перепалки, не сдержавшись, она жестоко бросила в лицо, словно вынесла приговор:

— Зачем мне слепой калека?! Я еще молода и красива, найду себе достойного спутника жизни.

Хотя душа от услышанного негодовала, как можно спокойнее ответил, что хоть сейчас дам ей развод. И, собрав в чемодан самое необходимое, навсегда ушел, хлопнув дверью. Не стал судиться из-за однокомнатной квартиры: пусть остается сыну. А я как-нибудь один проживу, мир не без добрых людей. С мая по октябрь, пока еще не холодно, поселился на заброшенной даче. Сосед тамошний, отставник военный, армейскую печь-«буржуйку» подарил, она малость согревает. Когда наскучит, в город на день-другой загляну, похожу вокруг своего дома, и на душе полегчает. Правда, от знакомых слышал, что моя бывшая обменять квартиру хочет и вроде бы даже замуж собирается, что ж, перечить не стану. Лишь бы за кавалером о сыне не забывала. Поди, подрос уже мальчонка: вот за кого жизнь, не раздумывая, отдал бы! Да только, матерью настроенный, сторонится, не узнает он меня. Ну и правильно, зачем ему отец-бомж?! Вот и у бабки Степаниды, одиноко проживающей рядом с дачей, в деревне, в которой иногда бываю, сын такой же: стыдится мать навещать. Раз в год случайно заскочит на десять минут — и был таков. Большим начальником в городе стал, некогда, видите ли. Да брехня все это и подлость человеческая!

Я своих родителей, выживи они после той страшной, уже полузабытой автокатастрофы, никогда не бросил бы и сейчас бы из последних сил ухаживал бы. Это святой родственный долг. Он, может быть, даже выше, чем интернациональный или воинский.

Ты спрашиваешь, как с продуктами у меня? Терпимо, не голодаю, кое-как перебиваюсь, пенсия есть. Хорошо хоть последние зимы не столь морозные, как раньше, а то туго пришлось бы. Такая вот жизнь непутевая у Пашки Беды сложилась…

…После нашей встречи минуло больше месяца, а у станции метро, как обещал, Павел ни разу не появился. Вчера в городской газете в сводке происшествий я случайно наткнулся на маленькую заметку, сообщавшую о том, что возле конечной станции метро «БМВ» насмерть сбила человека. По словам очевидцев, якобы он сам бросился машине под колеса…

Как же удивился и одновременно обрадовался я, встретив днями живого (!) Пашу возле гастронома. И не одного, а с какой-то женщиной средних лет. Она заботливо держала его под руку, он что-то с улыбкой увлеченно рассказывал, когда эта симпатичная пара неторопливо удалялась в сторону жилых домов. Я только услышал обрывок Пашиных слов:

— Тебя, Надюша, мне сам Бог послал…

Когда же она приметила солдатика своего? Не в тот ли майский вечер, когда у нее все валилось из рук от испорченного с утра начальником столовой прапорщиком Квасовым настроения? Что называется, на ровном месте повздорили. Ему, видите ли, захотелось в народный контроль поиграть. Начал он продукты перед закладкой в котел взвешивать. Где-то между складом и солдатской столовой «потерялись» два килограмма мяса, а она, повар, отвечай. Нет уж, дудки. Так и сказала Квасову: составляйте акт, проводите расследование, но бездоказательно подозревать ее в воровстве никому не позволит. Не наивная девочка уже, чтобы всякий «прапор» на пушку брал, лапшу на уши вешал.

На том разговор и закончился, а обида в душе осталась. Если бы и вправду она бессовестно обирала солдатские пайки, то не так горько было бы слышать в свой адрес беспочвенные обвинения. Ну да бог с ним, с этим Квасовым, честность которого не мешало бы хорошенько проверить. Правда, это прокурорское, а не поварское дело.

Разведрота полка опоздала на ужин на полтора часа. Причина уважительная: парни только вернулись с боевого задания. Это было видно по уставшим, напряженным лицам. Ни на одном Ольга Алексеевна Рязанцева не увидела улыбки. Без лишних расспросов догадалась: в горах были потери.

Никогда не жалела той же гречки или макарон с тушенкой положить в солдатские тарелки побольше. А в этот раз особенно старалась досыта накормить каждого разведчика. По возрасту они ей, 32-летней женщине, годились в младшие братья или племянники. Поэтому и относилась к ним почти по-родственному. А в разведчиках и вовсе души не чаяла. Славные, настоящие ребята, по краю пропасти ходящие. И никто не знает, что их ждет завтра. Эта расхожая, с философским оттенком фраза в Афганистане приобрела слишком буквальный, даже зловещий смысл. Разве думали вчера трое погибших парней-разведчиков, что сегодняшний ужин станет для сослуживцев поминками по ним?

Голубоглазый худощавый солдатик стеснительно попросил добавки, и она с удовольствием положила ее в алюминиевую тарелку, пожелав приятного аппетита. А через пару дней Ольга Алексеевна вдруг увидела симпатичного парнишку с солидным синяком под глазом.

— Ой, кто это тебя так?! — непроизвольно вырвалось у нее из груди. По-женски ей было очень жаль этого солдатика, Василия Гвоздева, которого она называла не иначе как Василек.

Он морщился то ли от такого вольного обращения, то ли от боли, но, как и подобает разведчику, мужественно терпел. Сделав холодный компресс, Ольга Алексеевна велела ему вечером зайти к ней в общежитие за специальным кремом. А сама направилась к командиру роты старшему лейтенанту Дмитрию Захарову, которого немного знала. Поэтому без обиняков пошла в атаку прямо с порога:

— Что это у вас, товарищ командир, творится: свои своих избивают. Непорядок.

Молодой офицер, не ожидавший такого напора от женщины-повара, малость опешил. Фингал под глазом у подчиненного офицер заметил еще на утреннем построении, но рядовой Гвоздев заверил ротного в том, что это он сам в темноте нечаянно споткнулся и стукнулся о дверной косяк. Еще пошутил: до свадьбы, мол, заживет.

— И вы поверили этой сказочке? — наигранно возмутилась Рязанцева.

— Я привык доверять своим солдатам, — прозвучало несколько высокопарно, а потому не очень искренне.

Захарову не нравился разговор. Получалось, что он оправдывается, и перед кем — гражданским поваром. Подумаешь, выяснили отношения два его подчиненных. Обычное дело в мужском коллективе. А Гвоздев наверняка сам напросился на чей-то кулак: ершистый паренек, слишком какой-то правильный. Когда однажды после отбоя сержант заставил его почистить обувь, тот проявил принципиальность: мол, по уставу в это время положено отдыхать. Да и на боевых выходах Гвоздев был незаметен, будто в тени находился. Не сачковал, не трусил, но и на рожон не лез, весьма осмотрительно действовал. Осторожность, рациональность, конечно, приветствуются, но разведчику, считал офицер, должна быть свойственна еще и лихая удаль, дерзость, непредсказуемость. Слабовата у Гвоздева и физуха: в горах, бывало, выбивался из последних сил, едва успевая за ротой. Случалось, получал под зад пендаля от сослуживцев — неизбежное «стимулирование», на которое не принято обижаться. Скорее для вида, чтобы быстрее закончить неприятный разговор, пообещал старший лейтенант Захаров провести дополнительное расследование. И уже через пять минут после того, как ушла Рязанцева, забыл об этом.

А спустя сутки офицер стоял навытяжку в кабинете командира дивизии. Возмущению генерала не было предела. В гневе он был похож на разъяренного тигра.

— Почему в роте процветает дедовщина?! Кем и за что столь жестоко избит солдат? Где, вашу мать, в это время были вы и командиры взводов?!

Старший лейтенант стоял как в воду опущенный, боясь лишним словом вызвать еще большее недовольство начальства.

Случившееся ночью повторное избиение Гвоздева стало для ротного полной неожиданностью. Он посчитал инцидент исчерпанным, но синяк под глазом, оказывается, был только его началом. Это, конечно, «дембеля», которых в шутку он иногда называл головорезами, поупражнялись в рукопашном бое, да так, что парень попал в реанимацию и теперь за его жизнь борются врачи. Это уже беспредел, за который в суде по всей строгости закона придется отвечать. Офицер чувствовал себя виноватым: ведь сдержи он данное поварихе обещание и проведи расследование, выяви зачинщиков первой драки, вряд ли они посмели бы вновь дать волю рукам. А теперь командир дивизии готов его, боевого офицера, смешать с грязью.

С выговором о неполном служебном соответствии и в скверном настроении вернулся старший лейтенант Захаров в расположение роты. Теперь настал его черед согнать на подчиненных всю накопившуюся злость от пережитого унижения.

Поставив в строй всех, кроме внутреннего наряда, ротный тяжелым взглядом окинул разведчиков, а затем разразился трехэтажным матом. Теперь уже он напоминал не тигра — раненого быка на корриде, в отместку за причиненную боль готового сокрушить всех и все вокруг. Потом, оставшись с «дембелями» и не услышав от них признательных показаний, Захаров неожиданно рыкнул:

«Боевая тревога! Газы!»

Тут же строй распался на десяток хаотичных движений. «Дембеля» забегали как молодые лоси. Облачившись в полную боевую экипировку и противогазы, они стали нарезать круги по пыльной дороге, опоясывавшей расположение полка. Лишь часа через полтора непрерывного бега по сорокаградусной жаре ротный дал отбой. Намотали они километров пятнадцать. Пот заливал раскрасневшиеся лица разведчиков, которым служить оставалось самое большее — месяц. Этот неплановый, унизительный марш-бросок на глазах у «салаг» они запомнят надолго, может, на всю жизнь.

Затем почти сразу — душевный разговор. Захаров быстро вошел в роль следователя, проявил себя тонким психологом, знатоком солдатской души, пообещав за откровенность достойно поощрить каждого. Возвращаться с войны домой с плохой характеристикой да еще в последнюю очередь, понятно, никому не хотелось. И некоторые «дембеля» перестали играть в молчанку. По крупицам, отдельным сведениям к концу дня сложилась у офицера более-менее цельная картина произошедшего в роте неуставняка, получившего столь широкую огласку. Идею проучить «правильного» Гвоздева, у которого даже нашлась заступница, первым озвучил Коновалов, которого поддержали Дмитрук и Немиров. Эта троица, накурившись трофейного чарса, и устроила прямо в палатке в полночь показательную экзекуцию с целью перевоспитать строптивого «черпака», позорящего разведку. Он попытался оказать сопротивление, за что и получил по полной программе. В суматохе да темноте не сразу поняли, что Гвоздев отключился, потерял сознание. Хорошо, что сосед по койке однопризывник Рябушев это заметил, забил тревогу. А то окоченело бы тело к утру. Сейчас есть надежда, что врачи спасут парня.

Известие о повторном, еще более жестоком избиении Гвоздева повергло Ольгу Рязанцеву в шок. Узнав, что он в реанимации, она не смогла справиться с нахлынувшими эмоциями и по-бабьи от бессилия расплакалась. У нее не укладывалось в голове: как можно до полусмерти избивать своего же соотечественника, сверстника-однополчанина, с которым завтра идти в бой?

Опытные военные врачи спасли жизнь рядовому Гвоздеву. Через месяц его выписали из госпиталя, но в свое подразделение он уже не вернулся. Оказался в комендантской роте в хозяйственном взводе. Тут служба совсем другая, да и физические нагрузки несравнимо легче.

Столовая — один из объектов, за которым закрепили хозвзвод. Как же она обрадовалась, вновь увидев своего Василька! Вместе с несколькими солдатами, выделенными в помощь, он таскал со склада продукты, три раза в день мыл посуду, убирал столы (официантки были только в офицерской столовой). Когда выпадало свободное время, заходил к ней, в варочный цех, поболтать. Им было хорошо вдвоем. Вася интересовался кулинарными рецептами: ему нравилось самому готовить. Поэтому, как ребенок, радовался, когда изредка выпадала такая возможность. А однажды признался:

— Знаешь, какое любимое блюдо было у меня в детдоме? Обыкновенная яичница-глазунья. Может, потому, что давали нам ее почему-то очень редко.

Так, невзначай, Ольга узнала, что нету Васи Гвоздева на белом свете никого. Распутная мать, нагуляв наследника фамилии, оставила мальчика на произвол судьбы в роддоме. Словно почувствовав себя брошенным, рос он болезненным ребенком. А мамой по очереди называл заботливых детдомовских теть — нянь и воспитательниц.

После школы окончил ПТУ, получил специальность газоэлектросварщика. С охотой пошел в армию, в которой надеялся найти опору в жизни. Когда услышал в военкомате, что включен в команду, которая направляется в Туркестанский военный округ, было все равно. После «учебки» оказался в Афганистане. И начались суровые будни в разведроте.

«Мир и впрямь тесен, коль мы, оба с Урала, в Афгане встретились, — удивлялась про себя Оля. — А ведь она хоть и не детдомовка, но также одинока. Ни мужа, ни детей нет. Мать пять лет назад тяжело заболела и умерла, а у отца давно уже другая семья».

— А ты, Ольга, как я погляжу, все со своим солдатиком воркуешь. Как, первое блюдо у нас готово? — откуда-то из-за спины пробасил прапорщик Квасов, которому, похоже, не терпелось снять пробу с борща. А может, и не только с него. До женского полу начальник столовой был охоч. Как-то пробовал найти индивидуальный подход и к Рязанцевой, да только отшила она его быстро. Теперь в прапорщике, видимо, проснулась мужская ревность.

Вася другой, кристально-чистой души человек. Он еще наивный мальчишка, по сути, только вступающий в самостоятельную жизнь. Ему еще предстоит многое узнать, в том числе и в отношениях с женщинами. Тут он вообще профан. Но эти уроки постигаются быстро: было бы желание.

Он даже целоваться не умеет. Вечером, перед закрытием, когда они в столовой остались совсем одни, Василек робко чмокнул ее в щечку и покраснел, как рак.

— Да ну тебя, — улыбнувшись, притворно отмахнулась от приятных приставаний ухажера Оля.

В другой раз он поцеловал ее уже в губы, слегка дав волю рукам. Нежное прикосновение к груди неожиданно взволновало ее плоть.

Ничего больше она ему не позволяла, хотя завистливые бабы, судача по углам, уже уложили их в постель. А иные чересчур любопытные и бесцеремонные, не стесняясь, о свадьбе спрашивали. Ох уж эти, шурави-ханум, злилась в душе Оля, кого хочешь десять раз на день поженят и разведут. Сплетничают же потому, что каждой хочется быть хоть чуточку любимой и счастливой. Вот и сочиняют всякие истории.

С Васильком они теперь виделись каждый день. Солдатская столовая, ее работа, стала местом их встреч. От присутствия рядом любимого человека повару Ольге хотелось летать. Она боялась только одного: командирского решения о переводе рядового Гвоздева на какой-то другой участок. Впрочем, служить ему оставалось недолго: до весны. Она еще ничего не решила, как и он. Осторожно, чтобы ненароком не вспугнуть прилетевшую к ним птицу счастья, заговорили о ближайшем будущем.

— Я ведь старше тебя аж на тринадцать лет. Это много для женщины.

— Разве чувства возрастом измеряют? — возражал ей Вася и выдвигал свою теорию: мол, главное, чтобы люди нашли свою половинку, родственную душу, тогда брак будет скреплен на небесах, и ему ничто не грозит.

— А тебя не смущает возможный матриархат в семье? Все-таки у меня больше житейского опыта, не заметишь, как подкаблучником станешь.

— Оля, ты мой генерал. Причем любимый. Служить тебе — одно удовольствие.

— Тогда, товарищ рядовой, слушай приказ: без опозданий прибыть сегодня на домашний ужин. По случаю моего выходного дня.

— Есть, товарищ полковник.

— Как, меня уже понизили в звании? За что?

Со стороны наблюдая за этой парой, нетрудно было догадаться, что так ведут себя безмерно счастливые, по-настоящему влюбленные люди. Случайно однажды встретившиеся и не желающие больше расставаться.

…Оля и Василек, как и планировали, уехали в Советский Союз, на родной Урал вместе. Не расписанные, но уже помолвленные Афганистаном.

Двадцатипятилетняя Инна Нестеренко не скрывала, что приехала в Афганистан заработать денег на кооперативную квартиру. Личная жизнь как-то не сложилась, от распавшегося брака остался малолетний сын, который жил у бабушки, Инниной мамы, под Киевом. Когда она, собрав чемодан, по народной традиции, присела в прихожей перед дальней дорогой, Ромка, до этого спокойно игравший, вдруг обхватил ее шею ручонками и расплакался. Он не хотел, чтобы мама надолго уезжала.

— Сыночек, я же не насовсем, поработаю немного и вернусь к тебе с бабушкой. Привезу много-много подарков и твоих любимых машинок. Знаешь, какие они там большие и красивые!

Напоминание об игрушках успокоило малыша, и он уже согласился с неизбежным маминым отъездом.

— Ох, дочка, лучше бы ты дома оставалась. Чует мое сердце, что ничего хорошего тебя там не ждет.

— Мама, ты опять начинаешь? Хватит уже брюзжать, — рассердилась Инна. — Раз я решила, так тому и быть.

Теперь она жалела, что в минуту расставания не нашла более теплых слов для своих самых родных людей, на чьи фото, стоявшие на прикроватной тумбочке, не могла наглядеться.

Месяц в Афганистане пролетел незаметно. Не зря у военных день службы здесь засчитывается за три. На гражданских специалистов эта правовая норма не распространяется, так как считается, что они участие в боевых действиях не принимают. Но когда вчера, ближе к вечеру, душманы внезапно обстреляли военный городок, то падавшие где придется мины не различали, кто с погонами на плечах, а кто без них. Смерть и впрямь слепа и безразлична при выборе своих жертв.

Запросто ведь могла и в полковой штаб заглянуть, скорее всего, именно он и был самой желанной целью моджахедов. Даже одной мины хватило бы, чтобы нанести существенный урон беззащитному сборно-щитовому сооружению и людям, в нем находящимся. Когда рядом со свистом разорвался душманский подарок, Нестеренко по иронии судьбы как раз допечатывала приказ начальника штаба об усилении подразделений боевого охранения и караула. Что делать в этой ситуации, она не знала, поэтому, как и все женщины, осталась сидеть на месте. Хотя и испугалась, но ей психологически было легче находиться внутри помещения.

Обстрел, к счастью, закончился быстро, чему способствовали заработавшие в ответ «Грады». Эти реактивные установки, эффективно бившие по площадям, наводили на моджахедов панический страх.

— Ну что, с боевым крещением вас, Инна Николаевна.

По раздавшемуся от дверей басу она не сразу определила, кто это впервые здесь назвал ее так уважительно, по имени-отчеству. Повернув голову, увидела начальника штаба майора Игоря Селиванова. «Он, наверное, подтрунивает над ней. Хотя лицо, как всегда, серьезное, будто каменное. Неужели он никогда не улыбается на службе? Впрочем, глупо было бы веселиться, когда мины рвутся за окном».

— Не сильно испугались?

— Есть немного, я такая трусиха. Но все уже прошло.

— Как видите, у нас тут не курорт. «Духи» не дают расслабиться. Но ничего, мы их тоже щедро огоньком угощаем.

С тем и ушел: непонятно, зачем вообще заглянул. Неужели только захотел убедиться, что все служащие на рабочих местах, а не разбежались в страхе кто куда?

Должность машинистки не бог весть какая важная, поэтому Инна нос не задирала: с девяти до восемнадцати с двухчасовым перерывом на обед и жару исправно стучала наманикюренными пальчиками по клавиатуре. Начальник штаба претензий к ее работе не имел: печатала она приказы, распоряжения и другие документы быстро и грамотно.

Когда же проскочила та неуловимая искра симпатии, обдавшая ее приятным теплом? Инна заметила, что при появлении майора Селиванова ее глаза становятся непослушными, так и норовят оторваться от рукописного текста, лишь бы увидеть стройную, подтянутую фигуру офицера, его аккуратно выбритое, гладкое лицо, всегда пахнущее свежим одеколоном. Как-то начштаба двое суток отсутствовал: проверял сторожевые посты и заставы, а она не находила себе места, переживала, как бы чего не случилось в дороге. Никто ведь не застрахован от обстрела, подрыва на мине. Дурные мысли Инна старалась гнать прочь из головы. И сама не замечала, что волнуется за офицера, как за близкого, родного человека. Таким он был в ее мыслях, женском воображении.

«Да ты, подруга, никак влюбилась в начальника штаба, — иронично удивлялась самой себе. И как в большой тайне признавалась по „секрету“ себе: — А если и так, то что тут плохого?»

Нестеренко от штабных женщин немало узнала о Селиванове. И то, что он, единственный из командования полка, хранит верность жене и за год так и не завел себе любовницы, хотя стоило лишь пальцем поманить, и многие из женщин с удовольствием заполнили бы вакансию. Бабы судачили еще, что начштаба карьерист, фанатично предан службе, поэтому на амурные дела у него просто не остается времени. Если это правда, то оно, может, и к лучшему. Зачем ей лишние душевные страдания, переживания, не девчонка ведь уже? Да и не за этим она сюда ехала. Но чем настойчивее внушала себе не думать о майоре Селиванове, тем явственнее перед глазами вставал его облик. И с этим она ничего не могла поделать.

Близился Новый год, который впервые в жизни Инна встречала столь экстравагантно: вдали от дома, в мусульманской стране, без традиционной елки: здесь, в горно-пустынной местности, это непреодолимый дефицит. Майор Селиванов добровольно взял на себя обязанности Деда Мороза и по-военному скупо поздравил с праздником всех штабных работников, в том числе четырех женщин. Начштаба подарил Нестеренко чуточку больше внимания и даже слегка улыбнулся. А может, это ей только показалось?

…В новогоднюю ночь в полку случилось ЧП: ночью пропал автомат с двумя снаряженными рожками. Как еще не утащили вместе с оружием уснувшего на посту часового — неясно. Вот это обстоятельство больше всего и озадачило тех, кто проводил расследование. «Духи» вряд ли пощадили бы безалаберного солдатика и либо унесли бы его с собой в качестве живого трофея, либо вонзили бы нож в сердце. Подозрение пало на своих, в частности на «дембелей»: за проданный афганцам автомат можно выручить неплохие деньги, которых не на одни джинсы хватит. Но сколько ни «копали» под эту версию следователи прокуратуры, так никаких доказательств и не добыли. Из штаба округа в полк в середине января прислали комплексную комиссию во главе с первым заместителем члена Военного Совета. Она должна была поставить точку в зашедшем в тупик расследовании, а также заодно разобраться с анонимной жалобой на аморальное поведение командира полка подполковника Алексея Кудрявцева, поступившей неделей раньше в политуправление.

Генерал, формально выслушав на КПП доклад комполка, не только не подал руки, но в качестве приветствия даже не кивнул встречавшим его офицерам головой. Такое показательно-холодное обращение высокого гостя не сулило ничего хорошего.

— Бордель какой-то, а не боевой полк! — в праведном гневе рокотал генерал. — Какой вы пример показываете подчиненным, товарищ подполковник?! Никого не стесняясь, с любовницей ночуете в женском модуле, которая, по нашим сведениям, уже забеременела. Замполита тоже втянули в блуд, с ним у меня будет отдельный разговор. Потому и пропадают у вас автоматы, — без всякой логической связи перескочил на недавнее ЧП первый заместитель ЧВС округа.

Попытка подполковника Кудрявцева оправдаться мгновенно была пресечена еще более резкой руганью. Стало ясно, что молчание действительно золото.

Через двое суток высокая комиссия убыла в Кабул, а оттуда — в Ташкент. Перед отъездом генерал на служебном совещании огласил приговор: командира и замполита полка временно отстранить от должности. Начальнику штаба за упущения в организации службы войск объявить о неполном служебном соответствии. Поиски бесследно пропавшего автомата приказано продолжать. Уснувший на посту солдат отправлен на гауптвахту, на него заведено уголовное дело.

Внезапный приезд начальства и суровые оргвыводы стали темой номер один в женском общежитии. Тем более что некоторых его обитателей она непосредственно касалась. Вечером в бытовой комнате было не протолкнуться. Состоялся своего рода женсовет. Неформальный лидер сообщества продавщица военторговского магазина Света Разумкина, как обычно, за словом в карман не лезла:

— Девки, ну так же нельзя! Кому наш Кудрявый не угодил? Нормальный мужик, командир, хорошо к нам относится. А какая-то стерва, которая сейчас, возможно, стоит здесь и в душе радуется, решила сломать человеку карьеру. Позавидовала она чужому счастью, кляузу в политуправу настрочила, для убедительности сочинив байку про беременность. Узнать бы, кто на такую подлость способен…

Любовницы командира симпатичной тридцатилетней официантки Вали здесь не было. Она, закрывшись в своей комнате, никого не хотела видеть, затаив обиду на всех. Вот ведь как бывает: их интимные отношения ни для кого не были тайной, но никто ни командира, ни официантку Валю за глаза не осуждал. А вдруг у них настоящая любовь? Да, подполковник Кудрявцев официально женат, но кто, кроме него самого, знает, насколько счастлив он в браке. Да и семейное положение Валентины до конца неопределенное — то ли разведена, то ли все еще стоит формальный штампик в паспорте. Наверняка так и дальше встречались бы они как гражданские муж и жена, не выйди эти неузаконенные отношения за КПП полка. И тут средь бела дня грянул запоздалый гром с начальственными молниями, под их воздействием в политотделе уже требуют заклеймить позором аморальное поведение коммуниста и комсомолки… Еще немного, и можно будет грешников по афганским средневековым законам публично казнить физически. А пока разрешено в упор расстреливать души.

Когда эту мысль вслух произнесла хохлушка Инна Нестеренко, некоторые девки ей, как в театре, зааплодировали. Она, не ожидавшая такой реакции, слегка смутилась. Просто высказалась откровенно. Почему люди не могут обходиться без зависти, кляуз? Насколько ведь дышалось бы и жилось легче…

ЧП и последовавшее за ним строгое взыскание майор Селиванов принял близко к сердцу. Он, и без того не особо разговорчивый, еще больше замкнулся в себе, ходил мрачнее грозовой тучи. Вечерами подолгу засиживался в кабинете: корпел над бумагами, кого-то вызванивал по телефону, уточняя обстановку, а ближе к ночи шел проверять караул и только после этого направлялся в свою отдельную комнату в офицерском модуле. Такой сверхурочный график изматывал физически, но он же притуплял боль от учиненного начальством разноса. Майор Селиванов считал его лишь отчасти справедливым. Если бы не этот злосчастный автомат, поиски которого так ни к чему и не привели, полк по-прежнему был бы на хорошем счету. И про личную жизнь командира никто бы не трезвонил. А теперь во всех смертных грехах обвиняют, что было и чего не было приписывают. Но у Селиванова совесть чиста: ни в чем постыдном, недостойном звания офицера он не замешан. Служба, как и полагается, на первом месте. Как в песне о летчиках из популярного кинофильма: «Первым делом, первым делом самолеты, ну а девушки, а девушки потом».

Кстати, о девушках. Эта новенькая машинистка с Украины ничего: симпатичная краля. Всегда опрятно одета, пунктуальна в работе. А улыбка у нее, как у Джоконды: загадочно-обворожительная. Глаза же — с грустинкой, светло-голубые, как у Маши — жены. Как там она? Трудно ей, конечно, с двумя пацанами управляться, да еще уроки вести. Просил в письмах временно оставить школу, но разве ее, педагога-фаната, переубедишь? Мысли о жене, любимых сыновьях-погодках, Коле и Сереже, без пяти минут первоклашек, но уже умеющих читать и писать, развеяли грусть и наполнили душу теплом, спокойствием. Эти три родных живых существа — главный его резерв в жизни, крепкий тыл, с которым никакая война не страшна. Так должно быть у каждого человека, претендующего на звание счастливого.

…Инне приснился странный сон. Будто после кораблекрушения попали они с майором Селивановым на необитаемый остров. Робинзоны по несчастью оказались перед выбором: погибнуть порознь или спастись, став одним целым. И тогда перед лицом смертельной опасности поклялись они всегда быть вместе, скрепив обещание жарким и до бесконечности долгим поцелуем.

В сладостной истоме она и проснулась. Как жалко, что это был всего лишь мираж, фантазия во сне, невозможная в действительности. А может, Афганистан и есть тот необитаемый остров — риска для жизни, настоящих испытаний здесь с лихвой на всех хватит?

В четверг после обеда майор Селиванов загрузил ее по полной программе: на следующий день он ехал с обстоятельным докладом в штаб дивизии. Требовалось напечатать кучу документов и справок. Инна, заваленная работой, едва успевала справляться с ними. Поэтому не сразу заметила появившегося в дверях начальника штаба.

— Инна Николаевна, мне что-то нездоровится. Пойду к себе. Когда закончите, принесите, пожалуйста, бумаги в модуль. Я еще с ними поработаю.

Около восьми вечера, старательно сверив напечатанное с рукописным оригиналом и разложив листы в строгой последовательности, Нестеренко направилась в офицерское общежитие. Она не была в нем еще ни разу, но ей сказали, что комната майора Селиванова от входа третья справа.

Инна тихонько несколько раз постучала в дверь, но никто не ответил. Поняв, что открыто, она переступила порог без разрешения. На кровати у окна увидела спящего в спортивном костюме начальника штаба. На его красивом лице была заметна печать усталости. На столике лежал термометр и какие-то таблетки. Оставив бумаги, Инна повернулась и сделала пару шагов к выходу, когда услышала за спиной знакомый голос:

— О, это вы, извините, я тут вздремнул немного.

Поднявшись с кровати, он усадил ее на один из двух стульев, предложил чаю.

— Знаете, я до Афгана вообще не признавал этот напиток. И кипяченой воде с листочками и травами предпочитал компот, молоко, кефир. Все удивлялся: как в такую жару люди пьют горячий чай. Оказалось, что он-то как раз лучше всего и утоляет жажду. Правда, наш грузинский не выдерживает конкуренции с индийским, китайским. У меня и тот, и другой есть: вам какой?

— Все равно. — На глаза снова попался термометр и после наступившей паузы Инна спросила: — У вас высокая температура?

— Уже почти нормальная — 37,5. Вот сейчас еще чай таблеткой закушу и буду здоров, — пошутил хозяин комнаты.

Инна мельком огляделась: обычная холостяцкая обитель. Двухстворчатый шкаф для одежды, умывальник с небольшим овальным зеркалом в углу, тумбочка, стол. Стену у кровати украшало изображение березовой аллеи парка с встающим над ней солнцем.

— Красивая картина. Интересно, кто ее нарисовал?

— Имя этого художника миру неизвестно. Селиванов его фамилия.

Он приятно удивил. Она думала, что начштаба только военные карты рисовать умеет. Рядом с картиной — семейные фотографии супруги, сыновей. «Жена симпатичная», — с горчинкой ревности отметила про себя Инна. Селиванов заметил этот оценивающий взгляд и продолжил в тему:

— Маша и медведи, как я в шутку называю сыновей — Никиту и Гришу. Славные они у меня. А у вас, насколько я знаю, тоже сын есть?

— Да, чуть моложе ваших — Ромка. Скучаю по нему больше, чем за мамой.

— И я тоже часто своих вспоминаю, особенно когда устаю, как загнанный волк, или когда на душе паршиво.

— Не переживайте вы так, Игорь Иванович, из-за этой дурацкой комиссии. Главное, что вас в полку уважают и… любят.

Последний глагол она произнесла с запинкой, чуть покраснев. Но Селиванов, похоже, не придал этому значения.

После чаепития Инна подумала, что неприлично допоздна засиживаться в гостях у женатого мужчины, к тому же непосредственного начальника. Но и уходить ей не хотелось. Она с удовольствием осталась бы в этой комнате на правах хозяйки, навела бы здесь идеальный порядок. Если бы он только предложил.

— А давайте я посуду помою, — обрадовалась Инна внезапно возникшей идее. И не дожидаясь согласия, ловко собрала на поднос чашки, ложки, блюдца, тарелки и унесла их к раковине.

— Вот и моя жена такая же, ненавидит грязную посуду. А уборку в квартире каждый день делает, сдувая пылинки с мебели, ковров. Прямо комплекс какой-то развился…

«У тебя самого комплекс, — со злостью подумала Инна. — Только про Машу свою, ненаглядную труженицу, и тараторит, никого не замечая вокруг».

— Я пойду, Игорь Иванович. Уже поздно.

Инне казалось, что он в последний момент под надуманным предлогом остановит ее, скажет теплое слово, по-мужски крепко обнимет за талию, плечи и прижмет к себе. Она нисколечко не будет сопротивляться ни этому напору, ни последующему за ним страстному поцелую, а с жадной готовностью и удовольствием откликнется на них.

— До завтра. Спокойной ночи, — эти четыре холодных слова вмиг спустили ее с небес на грешную землю и нещадно разбили все тайные надежды.

«Дура, навоображала себе черт знает что! — в такт шагам стучали в голове возмущенные мысли. — Захотелось разведенке снова ощутить себя женой, пусть даже походно-полевой. Хоть на год, хоть на несколько месяцев — неважно. Лишь бы опять было кому дарить неистраченную нежность и заботу. Так уж мы, бабы, устроены. Но этот дефицит настоящему служаке майору Селиванову, оказывается, не нужен. Хотя в чем он виноват? Только в том, что преданно любит свою жену?»

После того вечера за ночь, как дрова в печке, все перегорело и улеглось в душе штабной машинистки Нестеренко. Будто сработал внутренний предохранитель, в целях безопасности вовремя отключивший предельный накал эмоций и страстей. Так в тихой печали и скончалась в ней безответная короткая любовь.

Другими глазами уже смотрела Инна на начальника штаба полка, замечая в нем не только очевидные достоинства, но и недостатки. Такие, например, как привычка перебивать собеседника, не выслушав до конца, пусть даже это и твой подчиненный. Или что это за странная манера копаться в бумагах и не обращать никакого внимания на вошедшего в кабинет человека, пока тот сам не напомнит о себе? А по телефону как он разговаривает, особенно с младшими офицерами — грубо, бесцеремонно, нередко употребляя для связки слов мат. Да, если критично приглядеться, не такой уж он и красавец: до Алена Делона ему далековато.

А однажды Селиванов позволил себе отчитать ее как девчонку за пропущенный абзац. Она, конечно, виновата, кто-то не вовремя ее отвлек, вот и вкралась досадная ошибка: с кем не бывает? Но зачем же из мухи делать слона? И этого педанта-зануду она любила?

А вчера что он на общем построении сообщил? Хотя, говорят, это рекомендация работавшей в полку комиссии, но без служебного рвения начальника штаба, оставшегося за командира, здесь вряд ли обошлось. Назавтра объявлен субботник, только не трудовой, а боевой. Все офицеры, прапорщики, а также гражданские специалисты, включая женщин, идут на полигон выполнять упражнение учебных стрельб из автомата и пистолета. Дескать, обстановка военная, поэтому каждый при необходимости должен уметь защитить себя сам. «Ворошиловские стрелки» из женщин вряд ли получатся, но первоначальные навыки обращения с оружием им не помешают.

Инна отнеслась к этой затее спокойно. Хоть какое-то разнообразие в монотонной службе. Светка Разумкина в своей манере выдала лозунг-речевку:

— Главное для бабы — научиться стрелять глазками, а не из пистолета Макарова.

Штабные женщины подошли позже, поэтому выполняли упражнение последними. Майор Селиванов вальяжно прохаживался, как петух среди кур, давая неопытным стрелкам практические советы. Вот и к Инне приблизился, показал, как лучше и куда именно целиться. Она явно промахнулась, оставив мишень нетронутой. Он успокоил:

— Ничего страшного. Не напрягайтесь, внутренне пожелайте себе успеха.

Она, как примерная ученица, все так и сделала. Но что это? Вместо выстрела — сухой щелчок.

— Товарищ майор! Что-то с пистолетом случилось. Смотрите.

И чтобы наглядно показать, что произошла осечка, она, машинально повернувшись в сторону офицера, вновь нажала на спусковой крючок. Неожиданно грянул выстрел. Все произошло в какие-то мгновения, никто ничего не успел понять, только Инна увидела, как неестественно широко, словно крылья, раскинул руки майор Селиванов и, постояв немного, рухнул на землю. Случайная пуля перебила офицеру сонную артерию: он умер через несколько секунд.

— Боже, что я натворила! — не своим голосом завопила Нестеренко, когда до нее дошел весь ужас произошедшей нелепой трагедии.

Как опасную ядовитую змею отбросила она пистолет подальше и кинулась к истекавшему кровью майору. Губами припала к его уже побледневшему холодному лицу, в нервной судороге обхватила голову, умоляя не умирать. Но все кончено. Ничего уже не вернешь, не поправишь, как на печатной машинке пропущенный абзац. Она впервые почувствовала, что ей не хочется жить.

Что было дальше, Инна помнит смутно, как и состоявшийся затем судебный процесс. Зачитываемый приговор, на что обратили внимание и все присутствовавшие в зале, подсудимая слушала отстраненно, равнодушно, будто он ее вовсе не касался. Дали Инне Нестеренко два года тюрьмы. Прокурор просил больше, но суд учел два смягчающих обстоятельства. То, что в совершенном по неосторожности убийстве офицера молодая женщина полностью признала свою вину, а также, приняв к сведению, что она одна, без мужа воспитывает малолетнего сына.

Теперь уже ясно, что не случайно приснилось ей кораблекрушение и тот странный необитаемый остров. Ведь там они выжили, поклявшись в смертельной опасности быть вместе. А в жизни майор Селиванов и штабная машинистка Нестеренко оказались порознь, поэтому и случилась с ними беда. После такого объяснения трагедии ей хоть ненамного, но стало легче.

Гибель начальника штаба оформили как смерть в бою. Эта святая ложь гарантировала семье офицера государственные льготы. Это ничтожно малая, но хоть какая-то компенсация за преждевременную потерю мужа и отца.

«Спросили однажды столетнего горца: в чем секрет его долголетия? „В любви, — не задумываясь, ответил мудрец. — Она настоящий эликсир молодости, необходимый девушке, идущей под венец, и старцу, доживающему век“. А в чем земное счастье? „В жизни, наполненной силой любви“, — ответил дедушка.

Из этого можно сделать вывод: жизнь и любовь, эти сестры-близнецы, как земля и небо, как два берега реки, не существуют порознь, а являются неделимой материей, гармонично дополняя друг друга».

Такую запись оставила вчера Катя Круглова в своем дневнике под впечатлением прочитанного философско-исторического трактата малоизвестного восточного автора Алишера Джабраилова. Эта пропитавшаяся мудростью человеческой мысли и едкой афганской пылью двухсотстраничная книжка случайно попала ей на глаза, когда в полковой библиотеке Катя проводила ежегодную инвентаризацию. Книги — ее профессия, ее безграничный духовный мир, в котором она комфортно себя чувствует. В нем нет насилия, бессмысленной жестокости, истребляющих человечество войн. Это ее второй дом, куда вхожи единицы самых близких людей, а пропуском служат вера, надежда, любовь.

В этом доме необычная планировка: тут стены условны и сдвинуты на сто, двести и даже тысячу лет. Здесь поселились и живут добрые сказочные феи и послушные оловянные солдатики из беззаботного детства, не ведающий страха в сражении с ветряными мельницами Дон Кихот и ненаглядная Золушка, ищущая золотую туфельку, здесь собрание ее поэтических сочинений и кладовая романтических грез, бесконечных мечтаний о принце на белом коне…

У Кати самая невостребованная на войне профессия: она библиотекарь, хозяйка почти десяти тысяч различных по содержанию, году издания, жанру книг. Это, как она недавно узнала, считай, на каждого солдата дивизии по экземпляру. Ей всего двадцать четыре года: хотя мама говорит не всего, а уже, намекая на статус незамужней девушки. Мама у Кати кандидат филологических наук, пишет докторскую диссертацию о тенденциях, особенностях развития древнегреческого языка и его влиянии на общественные процессы. Она была категорически против сумасбродной Катиной идеи поехать в Афганистан. «Наивная, глупая девочка, начитавшаяся пустых идеологических лозунгов, ура-патриотических газетных передовиц о высокой миссии советского интернационализма, ты даже не представляешь, куда собралась. Сейчас же выкинь из головы эту пустую затею!» — чуть ли не топая ногами, требовала ученая мама. И чем жестче, своенравнее и напористее она это делала, тем активнее формировался протест, сильнее становилось ее внутреннее сопротивление диктату. А папа, директор завода, в армии служивший в десантных войсках, молодец, поддержал ее. И даже знакомому полковнику из штаба округа позвонил, попросил посодействовать в оформлении документов. Так, вместо безупречной, нарисованной мамой, линии судьбы она выбрала свою: жизнь-то ее. И пока не пожалела, что на два года сменила московскую прописку на кабульскую.

В библиотеку, тихо постучав, вошел солдат. Вместо привычного автомата в правой руке держал он томик стихов Пушкина. Связист Паша Скрябин сам пробует писать стихи. Одно, посвященное первой школьной любви, он, слегка стесняясь, прочитал Кате. Ей оно понравилось своим лиризмом, предельной юношеской искренностью. И пусть технологию стихосложения автору не всегда удалось выдержать, как и укротить стремительного скакуна, именуемого рифмой, прозвучавшие поэтические строки нашли отклик в душе.

Паша признался, что со временем хочет издать свой сборник, поступить в Литературный институт. Интересовался, большой ли конкурс в вуз, нужна ли изданная книга и будет ли у него после службы в Афгане при сдаче экзаменов какая-то льгота.

— Надо мной ребята в роте подшучивают, Пушкиным называют. Я не обижаюсь. Однажды на ночном дежурстве в аппаратной, чтобы сон прогнать, офицер попросил стихи почитать. Я спросил, о чем, у меня разные есть: о любви, друге, Родине. «О матери», — уточнил он. И я попал впросак: ни одного такого стихотворения не написал. Наверное, потому, что воспитывала меня мачеха.

Паша замолк, выхватив цепким взглядом новый сборник Андрея Вознесенского «Антимиры» на полке.

— Слушай, я в своем Витебске его по библиотекам обыскался, а здесь, пожалуйста, свободно стоит, — обрадованно тараторил солдат-книгочей, будто клад нашел.

Катя с доброй улыбкой наблюдала за ним. Вот он, настоящий читатель, знаток и ценитель художественного слова! Правда, таких, как Паша Скрябин, увы, считаные единицы в полку. Большинство же солдат не знают даже, где библиотека находится, а если и заходят сюда изредка, то чтобы познакомиться: не с новой книгой, а с ней. Правда, Катя с потенциальными кавалерами не по годам строга, потому, наверное, они больше одного раза и не появляются. А один солдат-увалень из комендантской роты, посмевший ее возле стеллажа нагло облапать, за что и получил звонкую пощечину, в запале бросил: «А ты, оказывается, недотрога. Типичная белая ворона».

Катя вначале сильно обиделась, закомплексовала, а потом, успокоившись, расценила это как комплимент. В птичьей стае именно такая и выделялась бы на общем сером фоне.

Офицеры и прапорщики заходят в библиотеку чаще, особенно когда услышат о новых поступлениях книг. Берут в основном фантастику, детективы, а вот классическую литературу редко спрашивают. Обидно Кате за почти невостребованных здесь ее любимых Чехова, Лермонтова, Достоевского, Толстого, Тургенева. Неужели они устарели?

— А русские народные сказки есть? — озадачил неожиданным вопросом читатель в погонах прапорщика, которого она видела впервые. «Шутник», — промелькнуло в голове.

— Про серого волка и Бабу-Ягу? — с улыбкой уточнила Катя.

— Я серьезно, люблю сказки, только остроумные, с оригинальным сюжетом. Хорошо отвлекают от суровой действительности.

— К сожалению, ничем не смогу помочь. Вам нужно в детскую библиотеку, но таковая по штату не предусмотрена.

Прапорщик слегка расстроился. Но, чтобы не уходить с пустыми руками, попросил дать почитать что-нибудь про любовь, на ее усмотрение. Катя предложила нравившиеся ей новеллы Цвейга. Прапорщик взял их и молча неспешно направился к выходу.

— Постойте, я же не оформила читательский формуляр. Ваша фамилия?

— Брежнев, — несмешно сострил он. — А если по паспорту, то Богатырев Иван Степанович. Коренной туляк. Не была в городе охотничьих ружей, самоваров и пряников?

— Проездом только.

Так они познакомились. Богатырев Кате совершенно не понравился: обращение на «ты», простой, грубоватый юмор, походка как у слона. Внешне напоминает ресторанного вышибалу: оправдывающая фамилию косая сажень в плечах, руки словно созданы для боксерских перчаток и гирь, лицо непропорционально вытянутое, в веснушках. Такой словесный портрет появился в дневнике Кругловой, который за три афганских месяца «распух» почти до сотни тетрадных листов.

А через неделю прапорщик Богатырев вновь неприятно удивил. Едва переступив порог помещения, приспособленного под библиотеку, огорошил:

— Я потерял этого… как его… Цвейга. Везде обыскался, наверное, кто-то взял почитать. Согласен возместить материальный ущерб.

— Вы понимаете, эта книга уже не новая, и по остаточной стоимости красная цена ей рубль. Но разве это компенсация? Тем более что книга в некотором смысле уникальна: другой такой в библиотеке нет.

Договорились, что прапорщик принесет какую-то достойную замену.

Иногда, самокритично оценивая себя как бы со стороны, Катя соглашалась с тем солдатом: она и впрямь белая ворона. Ни с кем из мужиков романы не крутит, ночует исключительно в своей кровати, даже в кино редко ходит. Ни с кем из женщин за три месяца близко не сошлась. Единственной настоящей подругой стала книга, этот кубический кусок горячей, дымящейся совести, как образно написал Борис Пастернак. В этом чистом мире грез и иллюзий, разительно отличавшемся от суровой военной действительности, пропитанной мужским матом, потом и кровью, полковой библиотекарь Катя Круглова добровольно жила затворницей. И ей было по-своему уютно в нем.

У соседки по комнате Любы Головиной, настоящей «чекистки», бесстыже спавшей за деньги с солдатами и офицерами, был свой взгляд на бренную жизнь, сводившийся к простому правилу: отрывайся по полной программе, пока молода, востребована. И она не теряла дни даром, куролесила, как последняя московская шлюха, разумеется, с удовольствием и материальной выгодой для себя. После трудовой ночной «вахты» соседки Катя без отвращения не могла глядеть на ее сильно помятое, в засосах лицо. Поговаривали, что она не брезговала, охотно спала и с афганцами-дуканщиками, которые рассчитывались за ночь любви вещами — джинсами, кофточками, маечками, набором косметики. К этому «предпринимательству» поначалу Люба пыталась подтолкнуть и только приехавшую из Союза Катю, но та с негодованием отвергла оскорбительное предложение.

— Вот так целкой и состаришься! — зло выпалила Головина, и после того разговора они почти не общались, хотя делили одну комнату.

Про других «шурави-ханум», ведших далеко не праведный образ жизни, Круглова была также наслышана, но меньше. В принципе каждый идет своей дорожкой. Да, боевая обстановка накладывает свой отпечаток на мораль и нравы, незаметно подтачивая нравственные устои. Близость возможной смерти толкает в жаркие объятия любви. И осуждать за это страстную женскую или мужскую душу никому не дано, кроме Всевышнего.

…Прапорщик Богатырев, кажется, решил ее и дальше удивлять. Мало того, что пришел в библиотеку за… минуту до ее закрытия, так еще и с шикарными красными маками. Где он их только достал?

— Это вам, Катюша, — произнес одним словом, почему-то перейдя на «вы». — В предгорье такого добра хоть косой коси. Вот я и подумал, что вы просто обязаны видеть эту природную красоту.

— Спасибо. Все так неожиданно… И приятно, конечно.

— А это компенсация за Цвейга.

Катя с настороженным любопытством взяла в руки небольшой сверток. Развернув, увидела три камушка небесной синевы. С недоумением посмотрела на Богатырева.

— Лазурит. В Союзе из него делают красивые ювелирные изделия.

Она попробовала робко отказаться от подарка, но Иван и слушать не хотел. Войдя в роль галантного кавалера, попросил разрешения провести девушку до женского модуля.

«Вот и у меня ухажер появился. Белый ворон, значит», — с иронией подумала, вспомнив обидные слова солдата из комендантской роты.

Через день третий горный батальон, в котором прапорщик Богатырев был старшиной, а по совместительству на боевых еще и исполнял давно вакантную должность командира взвода, ушел на очередное задание. И библиотекарь Круглова впервые испытала чувство настоящей тревоги за другого человека. Хотя, если разобраться, кто он ей? Обычный читатель, к тому же проштрафившийся, решивший загладить свою вину попавшимся под руку подарком. Но кто-то невидимый не соглашался с таким мнением и убеждал в обратном: этот парень тебе уже не безразличен, он стал ближе всех остальных, потому ты и переживаешь, как бы с ним ничего не случилось.

Почему на земле существуют войны? Миллиарды людей уже истреблены в них за тысячи лет цивилизации. Неужели лучшие умы человечества не могут придумать эффективное антивоенное средство, которое сохранило бы целые поколения?

Если немного пофантазировать и на миг представить невозможное: по воле Всевышнего прекращены абсолютно все вооруженные конфликты и больше ни на одном из пяти континентов не льется кровь, не стреляют, не убивают людей, — это же какое великое счастье свершилось бы, просто земной рай наступил! Непроизвольно родившуюся мысль Катя занесла в дневник, в котором впервые нашлось место и для тульского паренька Ивана Богатырева.

Она по-прежнему жила в своем книжном мире грез и иллюзий, в котором чувствовала себя комфортно, в абсолютной безопасности, как и дома, в Москве, много читала, благо, что эта ее профессиональная обязанность на сто процентов совпала с душевной потребностью. В отличие от своих немногочисленных читателей Катя все-таки предпочитала легкой беллетристике классику русской и зарубежной литературы. Углубившись в перипетии романа «Милый друг» Мопассана, она не сразу уловила истинный смысл фразы, сказанной нарисовавшимся на пороге солдатом из батальона связи:

— Пушкина убили…

— Да, на дуэли, — машинально ответила и осеклась. Ее осенила страшная догадка. Еще до конца не веря в случившуюся трагедию, Катя с ужасом и надеждой уточнила:

— Ты про Пашку Скрябина говоришь?!

— А про кого же еще? Он у нас один такой поэт… был.

Слезы вмиг наполнили глаза, от нервного волнения задрожали губы. Она плакала навзрыд, никого не стесняясь. Нет больше ее лучшего читателя, Вселенная обеднела на одного чистого, светлого мальчика, мечтавшего о литературной славе и всерьез собиравшегося сделать жизнь людей чуточку добрее, гуманнее. Но суровый окружающий мир оказался не готов к этому и в отместку за смелые намерения убил парня.

После горького известия, выбившего Катю из равновесия, ноги сами понесли ее в третий горный батальон. Дежурный сержант немало удивился, впервые увидев в расположении молоденькую библиотекаршу. «Уж не за должниками ли она пожаловала, да только напрасно: ребята еще двое суток будут на боевых». Так и сказал.

— А может, вы знаете, как там прапорщик Богатырев, все у него в порядке?

— Хм, старшина дело знает. Не переживайте, вернется. Я слышал, что он книгу потерял, вы, наверное, из-за этого здесь…

«При чем здесь книга?!» — хотелось крикнуть Кате на весь свет. Но ничего объяснять дежурному не стала, смущенно поблагодарив, направилась к выходу.

Ей приснился странный сон. Как будто они вдвоем несутся наперегонки с ветром по бесконечному полю, до горизонта усеянному красными маками, и не могут остановиться. А убегающее эхо зовет их дальше за собой. Катя до самого рассвета не смогла сомкнуть глаз. Была бы жива бабушка, она бы любой, самый запутанный сон разгадала. «Если вспомнить философское изречение о том, что движение — это жизнь, значит, ничего плохого во сне нет. Но почему они бежали по красным макам? Это явно не к добру».

Под вечер вернулся в городок третий горный батальон. Катя, как только услышала гул бронетранспортеров, выбежала навстречу, от волнения забыв даже закрыть библиотеку на ключ. Она очень соскучилась по своему читателю прапорщику Ивану Богатыреву и с неизвестным до этого чувством внимательно всматривалась в проходившую мимо колонну. Радостно екнуло готовое вырваться из груди сердечко, когда глаза увидели на броне его, запыленного, уставшего, но живого и невредимого. Кате в ту секунду показалось, что нет здесь для нее роднее человека, чем этот скромный тульский парень со слоновьей походкой и погонами прапорщика…