Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Никогда не писал предисловий к книгам, а тут вдруг редактор попросил связать «Демонов» с предыдущими книгами цикла и рассказать, заодно, читателям предысторию.

Что не лишено смысла, поскольку серия уже лет десять как прервалась. Долгий срок.

Наверное, надо идти путем наименьшего сопротивления и делать, как в сериалах: громкая музыка, вращающаяся телефонная будка на фоне звездного вихря, и голос за кадром: «Previously on Dexter…»

Так и сделаю – начну с начала.

За две недели, что прошли с момента сражения, гномы проделали воистину грандиозную работу. Постороннему наблюдателю, глядящему на снующих среди отвалов каменистого грунта коренастых работников с тележками, могло бы, пожалуй, показаться, что земля просто расступается перед этим напором, тает, словно кусок сахара в горячей воде. Да, собственно, так оно и было, расступалась и таяла. Локар вздохнул и покачал головой, в который раз признаваясь себе, что представитель любого народа покажется рядом с гномом злостным бездельником, как бы он ни старался, как бы ни вкалывал.

В данный момент эльф стоял на высоком холме. Холм этот тоже, кстати, возник в результате деятельности неутомимых землекопов, и с него очень удобно было обозревать то, что еще совсем недавно являлось одной из самых грозных твердынь Зла на этом континенте. Вокруг, постепенно понижаясь к северу, где несла свои воды Рира, тянулись скалы, покрытые невысоким, привыкшим к засушливому лету и холодной зиме лесом. А на юге, в застилающей горизонт облачной пелене, угадывались предгорья Стража.

Стояла весна, ласково светило солнышко, весело звенели бегущие с холмов ручьи, жужжали насекомые, а вот птиц слышно не было. Не исключено, что в этом году здесь вообще не будет птиц, – слишком сильно досталось этой земле, и пернатые, те, что вообще выжили в катаклизме, летели, наверное, в ужасе, прочь, по прямой, пока не падали от усталости.

Впрочем, время года, птицы и прочие подобные мелочи эльфа совершенно не волновали: он устал и – что вообще-то не свойственно представителям его расы – предпочел бы просто поспать, нежели стоять на ветру и любоваться красотами природы. Увы, даже этой роскоши он не мог себе позволить.

В полулиге от холма, если смотреть к югу, пейзаж резко менялся. Совсем недавно нечто массивное, размером с гору, ударило в этом месте по земле. Ударило, стерев в порошок скалы и вдавив постоявшую шесть столетий крепость – то есть, не ее, разумеется, а пыль, что от нее осталась, – на сотню метров вглубь и окружив все это двухсотметровой высоты валом выброшенного грунта. Сначала образовавшийся кратер начала заполнять вода, но тут прибыли гномы. Они перекрыли Узанг, мешающий делу приток Риры, направив поток по новому руслу, а заодно сделали что-то с прорывающимися на поверхность подземными водными жилами. Потоп прекратился, и начались раскопки.

От размышлений эльфа отвлек хруст гравия под подкованными железом сапогами и сосредоточенное сопение. Попробуйте-ка научить гнома перемещаться бесшумно!

Впрочем, мысленно поправил себя Локар, этот гном – не воин, и волен ходить, как его душе угодно, нечего придираться.

Подошедший к Локару гном и в самом деле воином не был. Им оказался один из инженеров подземного народа, руководящих работами. Подойдя, он остановился и с достоинством поклонился. Не курьера, кстати, послали – мастера. Подобное поведение являлось знаком уважения, особенно по отношению к представителю иной расы.

«Хотя, – подумалось Локару, – если учесть, что мы тут натворили… может быть, это просто проявление страха. Разумная осторожность…»

Он повернулся к гному и церемонно поклонился в ответ.

– Ничего, – сказал гном, утирая струящийся со лба пот зеленым колпаком, а затем водружая этот несуразный головной убор обратно на голову. – Ни даже следа.

– Ищите, – отозвался Локар. – Надо найти. Обязательно надо…

Ни малейшей уверенности в успехе он не испытывал.

Гном кивнул и засеменил обратно в котлован, хрустя гравием и громко сопя на ходу.

– Ничего?

Локар вздрогнул – все-таки, похоже, устал он гораздо больше, чем полагал, если подобные штучки способны застать его врасплох, – и обернулся. В воздухе, метрах в полутора от земли, бледно-голубой медузой плавал диск терминала полевой связи. Вещь эта смотрелась в магическом мире столь же неуместно, как, наверное, смотрелись бы на Земле шестиногие медведи-пони, используемые гномами для переноски тяжестей. Только один человек в Кристалле способен был на создание и использование терминалов.

– Приветствую, – буркнул Локар.

– Здравствуй, – отозвался Артур Норт, некогда ведущий программист проекта «Кристалл», а ныне более известный в нем как «главный демон». Впрочем, знали о его существовании немногие: Норт предпочитал скрытный образ жизни. – Нашли?

– Нет.

– Я же говорил, – вопреки ожиданию, в голосе Великого Программиста не слышалось и тени насмешки. – Когда там все начало рушиться, она сбежала – через портал. Жить захочешь…

«А ведь он тоже устал», – подумалось эльфу.

– Что будем делать? – произнес он вслух. – Ты говорил с…

– Я говорил со всеми, – отозвался Норт раздраженно. – Зирта по-прежнему нет в его конуре, и я уже начинаю сомневаться, случайно ли он выбрал для прогулки по лесам именно это время…

– Думаешь, оракул постарался?

– Откуда мне знать? Но уж если кто его и предупредил…

– Все равно непонятно, зачем это Зирту нужно… Ну да ладно… Толку от него и раньше было немного.

– Еще я говорил с Нууром, – продолжил Норт, – и мне указали на дверь. Причем двое указали, да… Девочка тоже научилась грубить старшим.

– Ты сам хотел, чтобы ей было хорошо, – возразил Локар, – вот и не жалуйся теперь. К делу.

– Если к делу… – Норт помолчал. Вздохнул, на мгновенье став похожим на нахохлившегося воробья – на прозрачный бледно-голубой силуэт воробья, исчерченный помехами дальней связи. – Как я и предположил, они успели отправить Королеву по назначению, прежде чем их раздавило Летающим Островом… Есть данные по загрузке портала, получается как раз вес этой зверюги…

– Тогда почему мы еще живы?

– Не знаю. – Висящий перед Локаром сгусток светящегося тумана вспыхнул, затрещал и пошел полосами, похоже, кто-то только что задействовал тяжелую артиллерию… Впрочем, неудивительно – в Крепости шли бои, а что такое для магии полторы тысячи лиг? – Не знаю, и никогда не узнаю. Но если Королева жива, то ее надо найти и убить. Не мне тебе объяснять, что будет иначе.

– Найти – на Земле? – задал Локар риторический вопрос; впрочем, все и так было очевидно.

– Да. – Снова помолчали. Усталость и осознание того, что поставленная задача, в общем, невыполнима. И упрямство двух людей, привыкших решать невыполнимые задачи.

– Сколько народу ты сможешь забросить на Землю? – поинтересовался Локар, рассеянно наблюдая, как подмытый водой – а может, заколдованный гномами, кто их знает, – пласт земли съезжает со склона котлована в заранее подготовленную ложбинку, скользит по ложбинке и рушится в Узанг, окрашивая поток в красно-коричневый цвет. Людям, чтобы проделать подобное, потребовался бы месяц работы с земной строительной техникой и годы – без таковой.

– Троих, – отозвался Норт. – В лучшем случае четверых, но вряд ли. И я не знаю условий.

– То есть?

– То есть, я не уверен, что понимаю, как работает то, что я сотворил. Там – в установке этой, такое намешано… – он замолчал, затем вздохнул тяжело. – Да ты же читал документацию.

– Читал, – кивнул Локар. – Хорошая документация и хорошая работа. Вот только я очень опасаюсь, что, послав на Землю свой десант, мы выполним за нашего врага то, что он не сумел… Бабочка Брэдбери, и все такое.

Возразить было нечего, так что они снова помолчали. Затем Локар решился и осторожно произнес:

– Вот что, Норт, я попрошу тебя подумать над такими вещами… Только без фанатизма, ладно? Замени свои стекляшки на изумруды, причем возьми природные кристаллы, неграненые. И попробуй переносить спящих.

На этот раз Норт замолчал надолго, а когда заговорил, в его голосе звучали новые нотки:

– Одного того, что кто-то из моих программистов оказался в Кристалле вовремя и в бессмертном теле, – задумчиво произнес он, – достаточно, чтобы задуматься. Но когда появляется некто, способный давать советы МНЕ… Да еще в области, на которую я потратил более четырех столетий, ты же – пару недель…

– Я предпочел бы этого не обсуждать, – заметил Локар.

– Но это не оракулы?

– Нет. Это, безусловно, не оракулы.

– Ладно, – сказал Норт, и Локар вдруг ясно и с какой-то даже жалостью представил себе сутулую фигуру за пять сотен лиг отсюда, обреченную на бессмертие, и на одиночество, похоже, тоже. – Я попробую. Продолжайте поиски… – Он помолчал, и добавил неуверенно: – Вдруг она все-таки здесь…

– Ничего, – сказал Норт, входя в комнату. На этот раз, учитывая серьезность разговора, он пришел лично, не довольствуясь дистанционным изображением. – Они не нашли ничего. Это – точно.

После этих слов присутствующие – люди и эльфы – как-то разом поникли, гоблины же, напротив, оживились. Впрочем, было одно исключение: Локар, развалившийся на единственном в помещении диванчике, не стал устраивать пантомимы, хоть и являлся, с формальной точки зрения, и эльфом и человеком, в одном лице. Впрочем, о «человеческой» составляющей странного эльфа знал только Норт. Гоблины давно бросали плотоядные взгляды на Локара, точнее, на занятый им диванчик, но тот демонстративно не понимал намеков.

Помимо Локара, в комнате присутствовали Джейн с Роджером – люди с Земли, тимманка Уна, эльфийка Тиал и уже упомянутые девять гоблинов. В принципе, хватило бы одного их командира, Акут-Аргала, но нет – пришли всей толпой, заняли кресла, а кому кресел не хватило – сидели на полу. Веками проверенный гоблинский способ вести переговоры – обеспечить себе подавляющее численное преимущество.

– Я правильно понимаю, что ее надо перехватить и уничтожить? – поинтересовался Виза-Ток.

– Да, – вздохнул Норт. – Ты все понимаешь правильно. У торов Королеву оплодотворяет самец, во время брачного сезона, когда она покидает старую семью, – и этого ей хватает на всю жизнь. Она может размножаться, и как только размножится – Земле конец. Без магии этих тварей не остановить.

– Мы готовы, – пожал плечами гоблин. – Надо перехватить – значит, перехватим. Надо уничтожить – уничтожим. Только скажите, что и как.

– Норт, – произнес Локар, не меняя позы, – гоблины на Земле – это перебор. Они слишком заметны.

– Зато мы лучшие, – просто возразил Акут-Аргал, командир гоблинской девятки и единственный их всех, кто мог бы выдержать спор со зловредным эльфом без ущерба для репутации.

– Я мог бы пойти… – сказал Локар. – И ты – ты вообще бессмертен. Если бы еще Нуура… ну да ладно… – он вздохнул.

Гоблины, впрочем, его печали не разделяли и разделять не собирались.

– Вот скажи, – деловым тоном произнес Акут-Аргал, – сколько народу может перебросить твоя установка? Он, ты, гоблины – кто еще?

– Трое, – Норт подошел к занятому Акут-Аргалом креслу и уселся на подлокотник. Гоблин дернулся было уступить место, но человек просто положил руку ему на плечо – сиди, мол.

– ВСЕГО трое?!

– Да. В этом месяце – да. И это будем не мы.

– Почему – не мы? – Локар нахмурился и наконец перешел из лежачего положения в сидячее. – Мы же подходим лучше.

– Мы не выдержим перехода, – пожал плечами главный программист. – Сам посчитай. Процесс, который реализовали орки в своей установке, – это не переход, это пинок под зад, сапогом, размером с гору, и хорошо, если на финиш путешественники прибудут без переломов. Королева торов выдержит такое шутя, торам вообще сложно что-то сломать. Гоблины – тоже, скорее всего, выдержат…

«Вот кто при словах “скорее всего, выдержат” не изменился в бы лице?» – подумал Локар. Гоблины – не изменились.

– Эльфы тоже весьма живучи. И заживает у нас быстрее, чем у гоблинов… – подала голос Тиал.

– Если ты жива – заживет. Но ты не выдержишь пути, тебя элементарно раздавит. Знаешь, Локар, ты просто посчитай перегрузки на досуге.

– Посчитаю, – пообещал Локар. – Обязательно посчитаю. А пока что скажи – ты-то почему не пойдешь?

– Программист, – с горькой иронией произнес Норт. – Маг. Эльф… впрочем, последнее многое объясняет… Ну подумай, где берется матрица для восстановления, когда меня, такого бессмертного, в очередной раз превращают во французский фарш со специями?

Несколько секунд Локар молчал. Затем кивнул.

– Ладно, – сказал он. – Спасибо за доверие. Значит…

– Повелитель?.. – подал голос Акут-Аргал, снизу вверх глядя на сидящего на подлокотнике Норта. – Это ничего, что мы перестали вас понимать?

– Он хочет сказать, что бессмертен лишь в Кристалле. А на Земле он будет просто человеком, без защиты и без всего… прочего.

– Ну, магом я там, положим, останусь, – возразил Норт. – А насчет прочего… да. Я там бесполезен.

– Мы пойдем, – снова сказал Виза-Ток. – И пройдем. И все сделаем.

– А… – Роджер переглянулся с Джейн и поднял руку, словно ученик, прося разрешения высказаться. Впрочем, те, кто знал его близко, знали также, что он выскажется все равно, разрешай ему или запрещай.

– Ты хочешь спросить, перенесут ли переход люди.

– Ну да.

– Нет, – сказал Норт. – Не перенесут. Я гарантирую. К концу следующего месяца мы сделаем лучший портал, тогда, может быть, да. Сейчас – нет. Но тогда уже будет поздно.

Некоторое время все молчали. Дискуссии не получилось – похоже, обсуждать было просто нечего.

– Нужно выбрать троих, – сказал, наконец, главный программист, обращаясь к гоблинам. – Акут-Аргал?

– Я пойду, – спокойным голосом, ни секунды не раздумывая, произнес командир девятки. – Я лучший боец. Виза-Ток – он сильнейший маг. Генора-Зита – она стреляет без промаха.

– Я стреляю лучше любого гоблина, – вздохнула Тиал.

– Эльфийского лучника всегда узнаешь по ободранным ушам – Генора-Зита, как всегда, не осталась в долгу, мгновенно включившись в разговор и переведя его из дискуссии в перепалку.

– Оставь. Мои. Уши…

– Тише, дети! – сейчас голос Норта был еще более усталым, чем обычно. – Тише. Будь моя воля, я послал бы вас всех… и пошел бы сам, вместо этого. Но вы же видите – не судьба. Так что – не ссорьтесь.

– Мы не ссоримся, – пожала плечами Генора-Зита. – Мы само дружелюбие. – Она дружелюбно улыбнулась эльфийке во все свои двадцать восемь зубов. – Эльфы и гоблины – друзья навек, это написано в любой кулинарной книге.

Эльфийка вздохнула, но промолчала.

– Вы лучше скажите, – вмешалась в разговор представителей двух дружественных народов лишенная расовых предрассудков Уна, – если демоны умирали здесь, то они воскресали, правильно? Ну, до Освобождения?

Локар с Нортом переглянулись.

– Эта девушка гениальна, – сказал Норт, причем видно было, что он и не думает шутить.

– Нет, – так же серьезно возразил Локар. – Это мы с тобой два старых дурака.

Если бы в этот хмурый вечер нашелся ворон, захотевший променять сухое гнездо на промозглые влажные сумерки, он конечно же обратил бы внимание на движущийся по разбитому тракту конный отряд.

Обычно вооруженные люди этого сорта путешествуют не так. Обычно они либо движутся сами по себе, лишь всадники да заводные кони, либо сопровождают обозы. В последнем случае на одного всадника приходится по одной груженой телеге, а то и больше. Эти же всадники сопровождают единственную телегу – что такого ценного может она везти? Золото? Ворон, быть может, и мог бы позволить себе подобное предположение, но любой человек знает точно – ни сборщики налогов, ни баронские казначеи не повезут ценности на крестьянской телеге. Для того существуют кареты.

«Странный отряд, странный», – мог бы подумать ворон, да вот беда – начинается дождь, и вечернее небо пусто.

– Главное, – произносит, вытирая со лба принесенную ветром морось, брат Генри, – что мы успели до дождя.

Наставник Роберт молчит, он слишком занят. Он смотрит вперед и пытается анализировать увиденное, занятие, увы, недоступное его подчиненным. Им бы все кулаками работать.

Наставник Роберт горестно вздыхает.

Дорога в этом месте сбегает с поросшего редким лесом холма, причем лес растет лишь на одной его половине – на той, что осталась позади. Склон же, по которому путешественникам предстоит спускаться, деревьев лишен начисто: видны лишь трава, чуть различимые в сумерках светлые пятна пней, да шуршит на ветру невысокий редкий кустарник. Одного этого вполне достаточно, чтобы понять – близко человеческое жилье, ибо кто, кроме людей, живущих оседло, будет вырубать лес не вдоль дороги, а сплошь? Вырубят, пустят дерево на хозяйственные нужды, потом, возможно, выкорчуют пни и посадят на склоне что-нибудь полезное. Или не станут возиться – мало ли в Англии ровной земли?

Человеческое поселение обнаруживается тут же, под холмом, – небогатая деревенька из дюжины дворов, дома, крытые замшелой дранкой, да покосившиеся плетни. Когда-то, видимо, это было богатое село – с холма можно разглядеть неровности почвы, образующие слишком правильные ряды, чтобы иметь естественное происхождение; однако, если предположить, что раньше там стояли еще здания, а потом их не стало…

Кстати, почему не стало? Чума? Война? Пожар? Или просто – разобрали по бревнышку трудолюбивые соседи?

Также за деревенькой присутствует большой фруктовый сад, тоже старый, но вполне ухоженный. Знающему человеку – а Наставник Роберт определенно относится к данной категории – такая ухоженность скажет многое: сил небольшого села недостаточно для заботы о тысячах деревьев, значит, люди в сад на работы – ПРИХОДЯТ. Следовательно… делаем вывод, что у земли есть хозяин, и хозяин этот дело свое знает.

Да, налет запустенья присутствует, однако, приглядевшись, Наставник вынужден признать, что жизнь в этих краях не остановилась и, возможно, деревенька имеет шанс обрести, так сказать, вторую молодость. На краю – дальнем от путешественников – населенного пункта, за последним домом, сложены свежие бревна, и похоже, то ли вокруг домов, то ли просто поперек этого участка местности, будет возведена стена. Скорее, второе – два холма здесь сходятся, дорога как раз зажата между ними – можно взять этот тракт под контроль, почти не затрачивая усилий.

Важная информация для понимающего человека, лучше всяких слов убеждающая, что владелец – настоящий владелец – этих земель богат и силен и покидать эти места не собирается.

Скорее, наоборот.

Да к тому же, хоть деревенька, вид на которую открывается с этого участка дороги, выглядит не ахти, но за ней, на холме, высится, обещая уставшим странникам кров и пищу, громада замка.

– Ну, я это… – снова подает голос брат Генри. – Главное, не промокнем, значит.

– Главное, – в тон ему, но чуть назидательно, возражает наставник Роберт, – чтобы этот фанатик, сэр Эндрю, чтоб ему на том свете в смоле кипеть, сбился с дороги. Видит Создатель, он, а вовсе не тварь, которую мы ублажаем, является истинным порождением тьмы.

Его спутники, три всадника, которых случайный свидетель с равной легкостью мог бы принять как за смиренных служителей церкви, так и (приглядевшись) за веселых ребят с большой дороги, разом оборачиваются на дорогу позади, словно ожидая, что упомянутый сэр вдруг возникнет из вечерних сумерек у них за спиной. Рожи у всадников, с одной стороны, бандитские, в шрамах и оспинах (оспе, впрочем, все равно, разбойник ты с большой дороги или хоть сам король), но в то же время присутствует в них некая горизонтальная составляющая, у разбойников обычно не наблюдаемая и приходящая лишь в результате длительного злоупотребления обильной пищей. Может, все-таки, монахи? Пусть в коже и кольчугах, но ведь – лес вокруг, а береженого, как известно…

Похоже, на внимание свыше всадники особо не рассчитывают, а неведомого фанатика сэра Эндрю боятся до колик.

В отличие от них, пятый член отряда, здоровяк лет сорока пяти, лишь чуть пожимает плечами, снисходительно, мол – явится сэр Эндрю, значит, так тому и быть.

Чуть вздрагивают поводья, и телега, груженная кучей железа (металлические доспехи, по случаю дождя снятые и накрытые каким-то тряпьем и непонятным предметом – ящик? сундук? – громоздящимся под парусиной – не иначе, от посторонних взглядов накрыли, – бесшумно катится по раскисшей колее, заставляя одного из всадников резко подать в сторону, уступая дорогу.

Ни всадники, ни Ричард Фицхью – так зовут здоровяка, не обращают внимания на мелькнувшую меж деревьев тень.

Тень зовут Деннис Ларсон, впрочем, имя это собеседники обычно упрощают до обычного «Денни». Сейчас Денни задумчиво теребит завязки своей куртки, ежась от вечерней прохлады и решая непростую задачу – последовать ли за странными (и наверняка небедными) путниками, или, вняв гласу рассудка, держаться от них подальше. В свои тринадцать лет мальчишка неплохо разбирается в людях и может с первого взгляда распознать профессионального убийцу… или пять убийц, если на то пошло.

Убийцы… Их Денни на своем веку навидался порядочно – так уж сложилось, что расти ему пришлось в самых что ни на есть трущобах. Однако редко когда при взгляде на чье-то лицо мальчишке становилось по-настоящему страшно.

Денни морщит нос – он зол: на погоду, на этих непонятных людей в коже и кольчугах под… рясами? Кажется, да. Но больше всего он сердит на свой страх.

Нет, это не наемники, что продают свой меч тому, кто больше заплатит. У наемников лица несут печать равнодушия, ленивого, обманчивого, готового взорваться действием, если надо… Но кому потребуется нападать на ребенка? Этих людей Денни никогда не боялся, и даже симпатизировал им, чуть-чуть. Нет, не наемники. Но кто?

Путники эти были… Просто – вооруженные люди. Но тем не менее, внимание мальчишки цеплялось за что-то еще, что-то едва заметное, чего он раньше никогда не встречал. Что-то… как льдышкой по спине провели. Как… вот дядя Нил говорил – «как кто-то прошелся по твоей могиле».

Наконец, после долгих колебаний, Денни принимает решение и направляется вдоль дороги – быстро, почти бегом, тщательно следя за тем, чтобы оставаться в тени, и практически не производя шума. Любопытство – что же тут поделать? Любопытство, к которому примешивается изрядная доля самомнения. «Меня не поймают».

Телега с грузом сильно задерживает путников, колеса вязнут в раскисшей после вчерашнего дождя дороге, а накрытый парусиной груз, чем бы он ни являлся, похоже, весьма тяжел – так что замка они достигают уже в полной темноте. Дождь еще не начался, но мелкая водяная пыль уже кружится в воздухе – обычное дело в это время года. Разумеется, господам, носящим кожаную одежду, это не страшно, то ли дело простые люди, вынужденные мокнуть в своей дерюге…

Денни вздыхает. То, что он затеял, не имеет ни малейшего смысла – а собирается он, ни много ни мало, влезть – ночью! – в замок, утянуть что-нибудь ценное у знатных растяп, ну и, разумеется, выбраться оттуда незамеченным… «Ты можешь быть вором, – говорил дядя Нил, – но ты не должен быть дураком».

Ну да, так оно и есть. Все будет просто. Как всегда.

Замок высится во мраке неприступной громадой, черная тень на фоне черного неба. Замку на мальчишку плевать, и, разумеется, пускать туда безродного бродягу никто не собирается. С какой бы стати? Даже всадникам, людям, если не знатным, то уж точно – знающим себе цену, пришлось долго препираться со стражей, то заявляя, что они служат Святой Церкви, то обещая спустить с негодяев шкуру. Затем ворота со скрежетом приоткрылись, пропуская гостей, и тут же захлопнулись, оставляя Денни снаружи.

Значит, надо искать другой путь.

Мальчишка скептически морщит нос, оглядывая высоченные стены. Нет, залезть, конечно, можно. Замок мощный, но далеко не новый, между камнями такие щели – руку засунешь, не то что два кинжала. Вот только лазить в дождь по мокрым и скользким стенам – занятие для дураков. Тех самых, о которых дядя Нил предупреждал. Да и нет у него двух кинжалов, и не было никогда, значит – придется импровизировать. Словечко это Денни подцепил у бродячих артистов и очень им гордился. Импровизировать – значит им же будет хуже.

Внимательнее, практически по-хозяйски, уже зная, что ищет, Денни осматривает окрестности замка, отмечая сложенные снаружи у ворот бревна и тюки, ворота (хорошие ворота), вслушиваясь в звуки. Жди – и дождешься.

Случай представляется через час, когда мальчишка уже промок насквозь и, соответственно, разозлился. Была у него такая особенность, очень, кстати, полезная. Ты, значит, злишься и идешь вперед там, где другой отступит. Дядя Нил не раз хвалил его за это.

Случай имеет вид подъехавшей к воротам телеги с битой птицей, хотя, казалось бы, ну кто будет ездить в темноте и в дождь? «Наверное, – думает Денни, – сломалось колесо, или что-то еще в этом роде. Живот, там, у возницы прихватило… В общем, задержался, бедняга».

Возницей оказался высокий тощий тип, мокрый и унылый до невозможности, а телега у него – решетчатая, к которой так удобно цепляться снизу.

– Тварям в моем замке не место, – произносит барон Ральф. Голос его звучит ровно, спокойно, и совершенно непонятно, отчего в зале словно разом становится холоднее. Наставник Роберт, представившийся, впрочем, отцом Джоном, вздыхает и, склонив голову, прижимает ладони к сердцу – жест искренних и доброжелательных людей, равно как и мошенников, желающих сойти за таковых.

– Мы исполняем волю Святой Церкви, – смиренным голосом произносит он. – И просим лишь о ночлеге. Уверяю вас, милорд, ни малейшей опасности…

Ох, не надо было упоминать об опасности в присутствии рыцаря!

– Я не боюсь, – таким тоном, надменным и холодным, могла бы разговаривать ледяная статуя. – Не оскорбляй меня подобными предположениями, монах.

– Но…

– Это мой замок, – произносит барон Ральф. Как отрезал. – Мой дом. А ты тащишь сюда скверну. Мне противно. Нет.

– Э…

– Ночуйте, а тварь пусть останется за стенами. Что ей сделается?

Некоторое время – буквально пару секунд – Роберт-Джон размышляет, перебирая четки. Хмурится, а затем хмурится еще сильнее, поймав на себе откровенно изучающий взгляд рыцаря. Тот не торопится завершать разговор – почему? Ну конечно же! Хозяину замка – скучно. Это для него, Наставника и эмиссара самого Магистра, ночная поездка является делом чрезвычайной важности, да и опасным делом, если вспомнить идущего по следам отряда фанатика. Оставить телегу снаружи… А вот доберется сэр Эндрю до телеги – что тогда прикажете делать? Да и не он один – груз может привлечь внимание лихих людей, тем более времена сейчас стоят неспокойные. Значит, придется выставлять охрану, минимум – двоих, для смены. Так уж лучше и вовсе снаружи заночевать…

Но это – с точки зрения бедных путников, а вот для барона Ральфа Нормана этот разговор – вечернее развлечение. Ну что же… Пусть каждый получит то, чего хочет.

– Может быть, – осторожно произносит странный монах, под рясой которого при движении позвякивает кольчуга, – мы сможем найти решение, удобное для нас обоих? Телега с грузом УЖЕ стоит во дворе замка – пусть она там и остается. А с нею рядом всю ночь будет стоять мой человек – он не сомкнет глаз.

Наставник чуть склоняет голову к плечу, адресуя своему собеседнику робкую улыбку. Руки его согнуты в локтях и развернуты ладонями вверх – словно он держит поднос. Еще один жест, вызывающий в собеседнике неосознанное доверие.

Впрочем, не в этом собеседнике.

Барон Ральф чуть улыбается уголками губ – и начинается торг.

Вот как поступил бы обычный – то есть бестолковый – воришка, проникни он в замок под днищем телеги? Правильно, рванул бы на радостях в сторону при первой же возможности.

Большая ошибка.

Во-первых, телега застелена тростником – чтобы куриные тушки не нахватали дорожной пыли. Хотя, конечно, все равно нахватают. Но! Даже если убрать груз – чем сейчас и занимается сонный слуга, толстый, с всклокоченной, не иначе со сна, шевелюрой и не менее всклокоченной бородой, дядька. Денни даже пожалел беднягу – спал ведь человек, сны, наверное, видел – нет, разбудили и послали под дождь. Кур дядька переносит по шесть за раз, держа их за шеи, с отвращением, на вытянутых руках. Так вот, даже если убрать груз – Денни все равно не будет видно – под тростником-то. Значит, спешить некуда, и лучше будет полежать под телегой, где и дождик не мешает, и у занятых людей под ногами путаться не надо.

Но есть еще и «во-вторых». Телега с курами стоит в дальнем углу замкового двора, поближе к двери, ведущей, судя по всему, в «холодный» погреб, и всего в десятке шагов от другой телеги – той, в которой свалены в кучу и небрежно закрыты от дождя промасленным тряпьем восхитительные железки новых знакомых воришки. Это для них – железки, а вот мальчишка, продав любой из этих предметов, нож ли, наруч ли, сможет прожить зиму безбедно, в тепле и уюте.

И вообще, нечего оставлять оружие под дождем.

Денни, разумеется, не знает, что увлекшийся переговорным процессом рыцарь категорически запретил вносить под крышу какие-либо предметы с «оскверненной телеги». Впрочем, знай он об этом – вряд ли что-то изменилось бы.

Справедливости ради заметим, что кроме азарта и любопытства есть и другая причина, по которой Денни привязался именно к этой телеге. Вещи, равные по ценности тем, что лежали сейчас от него в десятке шагов, принято в нормальных условиях запирать в кладовых, до которых еще добраться надо. А тут – пожалуйста, стоит руку протянуть.

Значит, так тому и быть…

Дождь усилился, и это было хорошо. «Дождь – твой друг». Эту простую истину дядя Нил повторял так часто, что мальчишка уже давно перестал сетовать на погоду, напротив, получив очередной каплей воды по носу, расплывался в улыбке. В дождь люди прячутся по домам, в дождь стража собирается в кабаке, в дождь собаки лежат в конуре, и даже если нет, то теряют изрядную часть своего нюха.

Вот только стоящий у телеги громила не желает вписываться в эту схему – он упорно мокнет, таращась в ночь. Даже не присядет, впрочем, хоть бы и сел – что толку? Это в нормальную погоду, стоит сесть и к чему-нибудь привалиться, сразу одолевает дрема, а в дождь… наоборот. Становится мокро и холодно, и сразу хочется вскочить на ноги.

«Подождем – под дождем», – беззвучно шепчет мальчишка немудреную рифму, неодобрительно изучая первые щупальца-лужицы, тянущиеся под телегу из мокрого мира снаружи. – Дождь – твой друг. Долго он не высидит».

Словно услыхав его мысли, дождь снаружи перестает шептать – и начинает звенеть. Гремит горохом по дранке, покрывающей сарай, отбивает веселый ритм по закрывающей «железки» рогоже – танцуй, путник! Что не танцуешь? Музыка не нравится? Я веселее сыграю! Танцуй!

И по кожаной куртке путника тоже стучит, тормошит, дергает за рукав. Кожа, конечно, воду не пропускает, но щели-то в ней есть? Или нет? Надо проверить! Каждая капля – лазутчик, каждая ищет лазейку во вражеской обороне. Вот одна нашла – и часовой ежится, сдавленно бормоча под нос что-то не слишком цензурное. Вот нашла другая – и он переступает с ноги на ногу, пытаясь на раскисшей грязи, которой «вымощен» двор, отыскать сухое местечко. Не найдешь, не старайся.

«Враг твоего врага – твой друг, – говорил дядя Нил. – Дождь – твой друг».

Еще несколько минут, и часовой спасается бегством, подняв ворот и опустив голову, – как будто это что-то изменит! Он спешит под навес над крыльцом, расположенным в двух десятках шагов от телеги.

Опять же, «обычный» вор, безусловно, подождал бы, пока охранник добежит до укрытия, пока отойдет на максимальное расстояние, но Денни не считал себя обычным вором, да он им и не был – как же, сам дядя Нил передавал ему свою премудрость! И правда – вот добежит этот громила до крыльца – самое первое, что он сделает, – обернется ведь! Посмотрит на свою драгоценную телегу. А вот пока он бежит к крыльцу, то и смотрит на крыльцо: оборачиваться на бегу, да под ливнем, да по такой грязи, – удовольствия мало. Так что двигаться Денни начал одновременно с охранником, ну разве на миг задержался, выскользнул змейкой из-под своего укрытия, рванул к цели – и замер, надежно скрытый за нею от взгляда своего «подопечного».

Конечно, если делать дела правильно… да, мальчишке следовало поступить немножко иначе. Следовало добежать до телеги, затем, почти не останавливаясь, выхватить из-под рогожи первый же предмет, представляющий ценность, и метнуться либо обратно, либо – дальше, к стене, в самую густую тень. Спрятаться. И все – дело было бы сделано.

Но любопытство – что прикажете делать с любопытством? Ведь на телеге же стоит сундук, покрытый парусиной! Ясное дело, в сундуке что-то ценное, не наручи же этот громила так сторожил…

«А что, если там и вправду, золото? – Нет, понятное дело, Денни не очень-то верит в чудеса, но вдруг? – Один раз повезет – и на всю жизнь…

Без колебаний, быстро – и аккуратно, разумеется, – мальчишка поддевает пальцем край закрывающего груз холста, отдирая восковые нашлепки (с печатями, ты подумай, какие мы важные!), крепящие его к дну телеги, и заглядывает внутрь.

И замирает, пораженный.

Не сундук это вовсе, оказывается. Клетка. Скованная из толстых железных полос, она стоит на прямоугольном поддоне из дубовых досок. Новенькая, без ржавчины – но всего лишь клетка. И золота в этой клетке тоже не обнаруживается – зато в ней сидит девочка лет восьми-девяти, съежившаяся и отбивающая зубами веселую дробь, в такт дождю.

Далеко в ночи сэр Эндрю Эйнджел замирает в седле, словно к чему-то прислушиваясь, затем решительно поворачивает коня и направляет его сквозь ливень, прямо по ржаному полю. Лишь ворон глухо каркает ему вослед. Ворон – не человек, он удобно устроился под покосившейся кровлей какого-то амбара и ни за что не согласится покинуть свое убежище в такую погоду. Люди же… люди сделаны из другого – спроси ворона, так из более глупого – теста. Значит, им и мокнуть.

Несколько секунд Денни просто таращится на свою находку. Слишком обидно ему сейчас, слишком трудно выбросить мысли о груде золота и будущем СЭРЕ Ларсоне… Затем видение меркнет, и он осторожным шепотом интересуется:

– Эй! Ты кто?

Еще несколько секунд ничего не происходит – лишь дождь с прежним упорством рушится вниз с низкого черного неба. Девочка не игнорирует своего собеседника, просто она слишком замерзла. Затем она медленно поднимает голову.

– Я в-в-в… – начинает она. Денни внимательно слушает, не забывая смотреть по сторонам. Известное дело, скулы свело. Надо же – так заморозить ребенка! – Я в-ведьма.

Наверное, мальчишке следовало бы отскочить и завопить. Осенить себя крестом. Испугаться. Следовало бы. Но вот только уроки дяди Нила – что делать с ними? Подводить наставника вообще нехорошо, тем более если он заменил тебе семью, учил, лечил… Если уж дядя Нил сказал: «всегда будь спокоен» – значит, будь. Всегда. Вот как-то раз Денни нашел в шкатулке для драгоценностей гадюку – таким извращенным способом хозяйка решила защитить свое сокровище. Тогда он тоже промолчал, не испугался – не испугается и сейчас. А ведьма… она же в клетке, не правда ли? И потом…

Вскоре под дождем разгорается дискуссия. Ведется она шепотом, но очень эмоционально:

– Если ты ведьма, почему ты мокрая?

– Потому что дождь.

– Наколдуй, чтобы высохнуть.

– Я не умею.

– А… а что умеешь?

– Лечить умею. Травами.

– А почему в клетке сидишь?

– Меня везут, чтобы не убежала.

– Зачем везут?

– Чтобы сжечь, – спокойно говорит девочка, и это спокойствие заставляет Денни вздрогнуть – сильнее, пожалуй, чем та гадюка в шкатулке.

– Сжечь?!

– Я ведьма. Бабушку сожгли. Маму. Меня тоже сожгут.

– А что ты сделала?

– Я ведьма, – терпеливо, как несмышленышу, растолковывает девочка. Дождь усиливается.

– Я понял, что ведьма, – сердится Денни. – Я, между прочим, не дурак. Сделала-то что? Как они узнали, что ведьма?

– Соседского мальчика вылечила, – отвечает девочка. – А он потом утонул.

– Ох! Из-за тебя?

– Нет. Но все равно… – девочка шмыгает носом, она не плачет – просто простыла. – Ведьму – сожгут.

– Понятно.

Попроси кто Денни рассказать, что руководило его дальнейшими действиями, он, без сомнения, запутался бы. Ход его мыслей, впрочем, прост, хотя логики в них… впрочем, какая логика темной ночью, под дождем, во дворе замка (в целом – враждебного), да еще когда твоя собеседница сидит в клетке?

«Все равно я вор, – думает Денни. – Все равно…»

Фразу «гореть мне в аду» он не заканчивает – даже мысленно. Вместо этого, решительно и как-то зло, мальчишка шепчет:

– Я помогу тебе сбежать.

– Не выйдет, – вздыхает девочка. – Клетку не открыть.

Денни фыркает, презрительно. Что мне, мол, клетка!

И правда, в замок можно руку засунуть, по локоть. А отмычек рядом – полная телега.

– Замок я открою. Все будет просто – главное, не шуми и делай, что тебе говорят. Понятно?

– Я слишком долго сидела, – возражает девочка. – Ног не чувствую. Совсем.

– Я придумаю… что-нибудь… – Страх прошел, Денни снова в образе лучшего вора на свете, того самого, которому поручили выкрасть сорок любимых жен турецкого султана. Знай грузи на телегу да вывози из гарема.

– Они тебя убьют, – шепчет девочка. – Не надо! Они всех…

– Я – лучший, – просто говорит мальчик. Затем, подумав: – А ты вообще кто? Звать тебя как?

– Я – Мэри, – маленькая ведьма обхватывает плечи руками и дрожит.

Далеко в ночи летит над пашней белый конь, несущий сэра Эндрю, рыцаря, фанатика и лучшего мечника королевства. Он еще не знает, что не успеет, да и не нужна его помощь, по большому счету. Деннис Ларсон, лучший вор на свете, собирается совершить невозможное, ему интересно и весело, а дождь – его верный друг – из ливня постепенно превращается в потоп.

Сначала Денни подбирает себе пару ножей из числа лежащих в телеге. Ну, то есть, раз все равно есть время и добрые люди разложили, как на прилавке, всякие полезные штуковины, можно присмотреть что-нибудь по-настоящему полезное, верно? Вот, к примеру, стремена ему сейчас даром не нужны, или те же наручи – только мешать будут. Другое дело – ножи. Хорошие ножи, их можно и метать, и драться ими можно, и сапоги чинить. Крепилось все это великолепие к ремням – на руки надевать; разумеется, ремни пришлось отрезать. Мальчишка с наручными метательными ножами слишком заметен, и хорошо, если первый встречный просто отберет дорогую игрушку, а то ведь… всяко может случиться. Как бы и за шею не подвесили. А вот если ножны заткнуты за пояс – сойдет. Можно куртку сверху надеть, опять же.

Затем, подумав, Денни подобрал нож и для девочки, тоже – с ножнами, и тоже – из хорошего металла. Господский нож, дорогой.

Повозившись, понял, как открыть замок, но делать этого не стал – рано.

Скользнул к стене, прополз, собирая грязь и паутину, к двери, скинул куртку и полотняные штаны, скатал и спрятал их под крыльцо. И спокойно, не таясь, в чистых – ну, почти чистых – рубашке и шерстяных подштанниках, прошел внутрь.

В замке не спят, и это, с точки зрения Денни, очень странно. Нормальный замок ночью – мертвое царство, там на лошади ездить можно – никто не услышит, а тут – да тут просто не протолкнуться! Звенит железо, слышатся полупьяные голоса и хриплый хохот, горят светильники – много светильников, – по коридорам мельтешат слуги с подносами и бродят, пошатываясь, еще какие-то люди, которые уж точно слугами не являются. Пару раз Денни налетал на этих людей – и низко кланялся, а один раз даже огреб подзатыльник – просто так, под настроение.

Замок готовится к войне. К походу. Услышанное и увиденное – подслушанное и подсмотренное, давайте называть вещи своими именами, – складывается во вполне логичную картину – один господин идет войной на второго. Теперь Денни знает, что бревна и тюки за воротами являются осадной машиной, а еще у хозяина замка есть пушка, и на нее тоже возлагаются большие надежды. Пушка должна выбить ворота противника, такого же рыцаря из другого замка.

«Конец рыжему пройдохе» – так о нем здесь отзывались, без особой, впрочем, злости. Солдаты, заполнившие замок, были простыми наемниками, и сражались они за деньги. Им было все равно, кого убивать.

Мальчишке тоже все равно – господа все время воюют, и пока они заняты друг другом, у них будет меньше времени на поиски его и его новой знакомой. На виду у прислуги (главное – уверенность) Денни берет то, за чем пришел, – масляный светильник, заправленный какой-то дешевой бурдой, вонючий и коптящий, гасит его и выбирается наружу, под дождь. Стоит, привыкая к темноте и дождю, убеждаясь, что охранник по-прежнему торчит под навесом, натягивает, ежась, мокрые и противные штаны с курткой и ползет обратно.

Девочка уже не дрожит – сосредоточенно сопя, она растирает ноги, пытаясь, видимо, вернуть им утраченную чувствительность. Денни одобрительно кивает – соображает, малышка. Больше всего на свете малолетний преступник не любит заказчиков, считающих, что достаточно дать задание, а дальше вор должен все делать сам, да еще и его, заказчика, на руках носить, если понадобится.

– Что это? – шепотом интересуется девочка. Ага, мы уже не изображаем смирение. «Меня сожгут, я ведьма».

– Масло. – Денни принимается смазывать замок, висящий на дверце клетки, и петли. – Чтобы не скрипело, когда открывать.

– Понятно. А как…

– Потише.

Девочка замолкает на полуслове, словно язык прикусила. Хорошо – не спорит, слушается. Надолго ли?

– Жди.

Маслу нужно время, чтобы стечь в замок и в петли, да и не только в этом дело. Нужно спланировать операцию, чтобы быть готовым… ко всему. Ну убегут они – что дальше? Благородные – они не любят, когда их по носу щелкают, всю округу на ноги подымут, награду объявят… Дождь, конечно, собак со следа собьет, но двигаться придется после этого по лесу, а не по дорогам – проще сразу удавиться!

Поэтому надо сделать так, чтобы их не искали. И Денни придумал – как. Аж сам проникся. Все-таки что ни говори, а это здорово – быть лучшим!

Отползти к сеновалу, прихватив по дороге гнилую веревку с кучи тряпья, – похоже, завтра ее повезут выбрасывать, а то и просто сожгут.

Заняться рукоделием. Дядя Нил не раз повторял, что вор – не профессия, а искусство, искусство же оно иногда в цене, а иногда – и не нужно никому. Поэтому надо уметь что-то еще. Вот и пришлось Денни научиться разным хитростям – плести обувку из осиновой коры и посуду из бересты, вырезать ложки, фигурки святых для украшения или зверей – игрушек для детишек. Шить сумки и чинить одежду. Ну или так, как сейчас, – вязать солому.

За то время, что ушло на его творчество, монах-охранник один раз рискнул выбраться под дождь. Бегло осмотрел телегу (разумеется, уходя, Денни задернул холст, как было) и вернулся под навес. Да еще вышли по нужде двое солдат сэра Ральфа, владельца замка. Эти, впрочем, и вовсе не стали показывать нос из-под навеса – дождь все-таки. Прямо с крыльца все сделали.

– Пора! – Мальчишка бесшумно возникает из темноты, откидывает закрывающий клетку холст и кладет что-то на телегу, рядом. Мэри достаточно одного взгляда – и глаза ее становятся круглыми, а ладошка стремится ко рту – зажимать. Денни довольно улыбается. Жаль, не получится до завтра задержаться в замке, посмотреть… насладиться.

Два движения ножом, и замок, чуть слышно щелкнув, открывается. Сказать, что девочка изумлена, – значит ничего не сказать. Может, она, конечно, и ведьма – но деревенщина, это точно.

Пару раз качнув дверцу туда – сюда, чтобы дополнительно смазать петли, Денни открывает клетку. «Хорошо, – мелькает мысль, – что дверца в эту сторону. А была бы в сторону крыльца – до утра бы провозился».

– Вылезай. Только тихо.

Еще немного возни, и клетка закрыта, холст задернут, а печати, в первом приближении, восстановлены (где-то далеко, в мокрой насквозь ночи, сердито каркает ворон да озадаченно хмурится сэр Энтони, продолжая, тем не менее, уверенное движение вперед). Выждав, пока фигура под крыльцом отвернется (служанка вина принесла, ну надо же, какие нежности!), дети крадутся к телеге с остатками битой птицы. Девочка озадачена, но ведет себя правильно – молчит. Оказавшись под телегой, мальчик скидывает бухту вонючей – аж слезы на глаза наворачиваются, не иначе золотари ею пользовались – веревки и принимается за дело, по ходу шепча объяснения.

Утро застает Уолтера Хьюза за работой. Как-то так сложилось, что работать в ночные часы у святого отца получается лучше, продуктивнее. Четче работает голова. Медленнее подступает усталость. Вот и сейчас, стопка разобранных документов на левой стороне складного столика выросла, грозя завалиться вбок под собственной тяжестью, а стопка писем, которые несколько веков спустя непременно окрестили бы «входящими», – растаяла без следа, оставив приятное ощущение хорошо проделанной работы.

Впрочем, ощущение это изрядно подпорчено выводами, которые сделал отец Уолтер – не сегодня, нет – за последние недели. Эти выводы складываются из разрозненных донесений, приносимых гонцами, из писем, приходящих с голубиной почтой, из того, что святой отец узнает сам, ибо имеющий глаза…

Одним словом, выводы складывались из данных разведки папского престола. Ибо святой отец был глазами и ушами церкви в затянувшемся конфликте Алой и Белой роз, конфликте, который, судя по всему, двигался к разрешению.

Отец Уолтер горестно вздыхает. Он не любит кровопролитие, но вот поди ж ты – является лучшим аналитиком. Прочь, прочь, гордыня!

Затем он поводит плечами, встает, потягивается и подходит к окну – со второго этажа постоялого двора открывается унылый вид на приютивший священника населенный пункт.

«Тот факт, что Сент Эндрю изображен на карте, – бормочет отец Уолтер назидательно, – еще не означает, что он является городом».

Манера разговаривать с самим собой тщательно разработана, доведена до совершенства тренировками и не раз помогала одному из лучших аналитиков Церкви выбираться из сложных передряг, в которые его раз за разом вовлекало присущее всем аналитикам любопытство. Вслух – только безобидные фразы, притом что одновременно можно думать над действительно важными и секретными задачами. Посторонний наблюдатель видит лишь простоватого пожилого монаха, в меру доброжелательного, в меру благостного. Очень удобно.

«Чтобы стать городом, этому месту потребуется лет триста. При условии, что его за это время не… – не допускающий даже мыслей о насилии, монах прерывает внутренний диалог и крестится. – Прости, Господи, за неподобающее». Тот, второй, который никогда не мыслит вслух, только вздыхает. Он тоже не любит крови, но раз уж на нем сходится вся аналитическая информация, собираемая Святым Престолом в этих краях, – совсем без крови не обойтись. Ибо из его выводов рождаются действия, увы.

От размышлений святого отца отрывает хлопанье крыльев. Довольно мелкий (то есть, молодой и наглый) ворон с размаху приземляется на подоконник и с интересом изучает человека – сначала левым глазом, затем правым. Вот уж кто чужд унынию и мыслям о тщете жизни человеческой!

– Воистину, никто не упрекнет меня в том, что я не рад гостям, – бормочет отец Уолтер. – Но отчего бы им не входить в дверь, как велит воспитание и здравый…

– Кар!

– Впрочем, о чем я говорю! Какое может быть воспитание у…

– Кар?

– Ладно, ладно, входи.

Ворон запрыгивает в комнату и несколько секунд крутит головой, рывками, по-птичьи. Знакомится с обстановкой.

– Кар! – выносит свой вердикт нахальная птица.

– Да, – с долей иронии соглашается святой отец, – после того, как у кардинала пропало золотое кольцо с рубином – да ты помнишь этот скандал, не так ли? Ты же там был… – с тех пор я стал жить скромнее.

– Кар! – на этот раз в карканье человеку чудятся возмущенные нотки.

– Что ты, Чарли, что ты! Я ни на что не намекаю, тем более что кольцо так и не нашли…

Ворон внимательно изучает что-то на потолке.

– Ну ладно, вернемся к делу. Иди сюда.

Ворона – несчастного, замученного до полусмерти вороненка, отец Уолтер нашел у бродячих артистов, разыгрывающих перед жителями Лондона импровизацию на тему великого Гомера, столь вольную, что лишь трое суток спустя после их встречи святой отец понял, что именно они ставили, – да и то лишь в общих чертах. Вороненок тоже участвовал в представлении, что, безусловно, вызвало бы ступор у автора произведения, будь он еще жив.

Так или иначе, отец Уолтер вороненка заметил и выкупил – просто пожалел заморыша. Странствующий балаган поощряет в зрителях низменные чувства, и вряд ли птица дожила бы до зимы.

Сейчас он полагал, что то был дар Господень, ибо лучшего разведчика трудно было себе представить.

Умный – порой настолько, что рука сама тянулась перекреститься или, наоборот, перекрестить пернатого негодника.

Смелый. Отец Уолтер не пожалел времени на изучение того, как движется его питомец, и на обучение его основам несвойственных птицам приемов рукопашного боя… Крылопашного. Клювопашного. Бог весть! Однако сокола, вдвое больше себя самого, Чарли Блэк обращал в позорное бегство – не за счет приемов, нет. За счет наглости и самоуверенности, шедших с этими приемами в комплекте.

Медленно и осторожно, святой отец принимается разматывать черно-красную тряпочку на ноге птицы. Черно-красную, дабы не выделяться на фоне птичьей лапки, разумеется.

– Ну вот, – удовлетворенно констатирует он. – Сэр Эндрю опять встал на след наших с тобой недругов.

Недруги не являются частью разведывательной деятельности в пользу Церкви, хотя, вне всякого сомнения, Церковь горячо одобрила бы их поимку. Колдуны. Мерзкие колдуны, преследующие неизвестные цели и применяющие для их достижения совершенно отвратительные средства.

Все началось три месяца назад, когда к нему прилетел напуганный (!) Чарли и буквально вынудил сделать крюк, отклонившись от тракта, по которому они ехали, на полдня в одну сторону. Тогда отец Уолтер долго стоял над тем, что чернокнижники оставили от привязанного к наскоро срубленному из дерева алтарю ребенка, а молчаливый, вопреки обыкновенью, ворон просто сидел, нахохлившись, у него на плече и время от времени дергал своего покровителя за мочку уха, требуя объяснений.

После чего у них и появилась эта странная дополнительная работа – найти и уничтожить врагов веры и детоубийц.

Но сначала они нашли сэра Эндрю – или он их нашел, это как посмотреть… Рыцарь, как оказалось, уже полгода выслеживал чернокнижников в одиночку – срок, как поначалу показалось отцу Уолтеру, чудовищно большой, что (опять же, как ему показалось поначалу) могло быть вызвано лишь отсутствием у рыцаря опыта розыскной деятельности.

С тех пор он изменил свое мнение. Рыцарь был неглуп и все делал правильно, а вот у их общего врага многому можно было поучиться по части конспирации, заметания следов и военных хитростей. Тогда же стало понятно, что речь идет не о горстке маньяков, а о хорошо укоренившейся ереси. Об ордене.

В разных концах Англии, да и за ее пределами тоже, люди Церкви пришли в движение, собирая из кусочков мозаику для отца Уолтера и сэра Эндрю, постепенно превращающегося из простого рыцаря в рыцаря на службе святой церкви. Колдуны – обречены. Наказание – будет неотвратимо.

– Он уничтожил четверых, остальные бежали. С ними очередной ребенок. – Отец Уолтер развел руками. – Прости, приятель, но тебе опять придется полетать.

– Кар. – Ворон пошире расставляет ноги, упираясь в крышку стола и всем своим видом показывая, что с места его не сдвинуть. Со значением постукивает клювом по столешнице. Отец Уолтер улыбается:

– Ну конечно, как я мог забыть!

Старая игра, в которую они играют с самых первых дней знакомства, когда маленькая птица еще не доверяла человеку, полагая (основываясь на своем жизненном опыте – справедливо полагая), что перемен к лучшему не бывает. Отношения наладились, доверие – возникло, а игра – осталась.

Сэр Уолтер достает приготовленные слугой (тоже монахом, разумеется, доверенным лицом и прекрасным воином) два горшочка, скорее даже тигля, объемом в горсть, не более. Ставит на стол. Открывает, и чуть морщится. В одном горшочке – отборное парное мясо. В другом – то же мясо, но уже подгнившее, темное.

– Твой обед, Чарли. И заметь, я все еще надеюсь привить тебе хороший вкус.

Чарли подскакивает к тиглю со свежим мясом, внимательно его осматривает. Тщательно чистит клюв о край тигля…

И поворачивается к нему спиной, выбирая гнилье.

– Нет, я, конечно, понимаю, что о вкусах не спорят, – бормочет «маска» отца Уолтера, – и ты, к примеру, тоже не любишь ви́ски…

Вот оно – неоспоримое доказательство того, что ворон разумен: едва услышав слово «виски», он взъерошивает перья, разом становясь вдвое крупнее, и шипит возмущенно.

– Да-да, я помню.

Виски отец Уолтер пил редко – по сану не полагается, да и ясность мысли, если она является твоим основным рабочим инструментом, сбивать не следует. Но иногда – пил. По праздничным случаям. Стоит ли упоминать, что перепробовавший к тому времени все человеческие блюда крылатый пройдоха захотел узнать, что же с таким наслаждением дегустирует из маленькой рюмочки человек.

– Я тебя предупреждал.

– Кар! Кар! Кар!

Вообще-то вороны могут подражать человеческой речи. Надо лишь приложить усилия – отец Уолтер видел говорящих воронов, ворон, галок… Даже одного скворца. Но вот беда – похоже, в бродячем балагане, где Чарли провел свое детство, его уже пытались научить говорить, да так, что при любой попытке малыша просто колотить начинало. Ну ничего. Мы и так проживем. В любом случае, такой умной птицы в Англии больше нет.

Отец Уолтер улыбается, наблюдая, как его питомец перебирает клювом четки, – подсмотрел за человеком, шельмец. Научился. Один раз он проделал это на людях – просто в таверне, где они остановились инкогнито, чтобы пообедать. Народ устроил овацию и монеток набросал – вполне хватило заплатить за два обеда. Уж больно похож был в этот момент пройдоха на напыщенного монаха-францисканца, размышляющего о вечном и лишь иногда отвлекающегося на тарелку с кашей.

– Ты похож на странствующего проповедника.

– Кар.

Все, решительно все, связанное с этим вороном было сложно и неоднозначно. Настолько сложно, что, кроме самого отца Уолтера, никто не был посвящен в детали. Конечно, можно говорить себе – кому, мол, интересна ручная ворона. Но это будет неправдой.

Отец Уолтер боялся за своего питомца.

Сначала он просто полагал Чарли умной птицей. Если почтовый голубь может лететь к своей голубятне, то как организовать связь между двумя людьми, которые движутся и к голубятне не привязаны? Никак.

Однако если твой ворон достаточно умен, чтобы воспринять направление и затем лететь, выискивая заранее известную цель… Сначала целью был «знак» – узор на крыше шатра, либо на ткани, вывешиваемой за окно, если останавливались в гостинице, как сейчас. Сколько таких знаков у него за это время украли – и не сосчитать. Затем ворон научился узнавать в лицо людей, которых до этого встречал лично. Затем – и это уже было тайной, которой отец Уолтер не собирался ни с кем делиться, – он научился узнавать в лицо людей, виденных им только на рисунке.

Можно, конечно, льстить себе, думая, что дело в качестве рисунка, – что ж! Художником отец Уолтер и вправду был отменным…

Однако как-то раз Чарли прилетел до того, как знак был вывешен за окно.

Последовавшая за этим серия экспериментов, поставленная пытливым монахом, показала, что знаки – вещь совершенно не обязательная, Чарли знает, где находится его друг-покровитель, знает всегда, и откуда приходит это знание – совершенно непонятно. То же относилось к людям, которых ворон успел хорошо изучить либо видел относительно недавно, но увы – сюда не входили таинственные колдуны. По некоторым признакам отец Уолтер заключил, что у них есть своеобразная (магическая, разумеется) защита, что само по себе представляло немалый интерес – о вороне они не знали, так от кого же тогда прятались? Значит ли это, что есть и другие сушества, будь то люди или животные, способные на подобные… ну хорошо, на подобные чудеса? И враждующие с чернокнижниками? Враг твоего врага… кто он?

Ничего, палачу они расскажут все, без утайки.

Хлопанье крыльев, и ворон взмывает в небо. В кои-то веки доподлинно известно, где находится отряд чернокнижников. Надо их найти – и навести на них сэра Эндрю. Хорошо бы, конечно, чтобы это был не один рыцарь, а отряд, но увы – до ближайшего отряда, которому можно доверять – слишком далеко. Впрочем, сэр Эндрю один стоит небольшого отряда.

А когда разозлится – небольшой армии.

Утро в замке – особое время. Дождь давно кончился, и солнышко уже касается верхушек стен – пора! Просыпается прислуга, выползает во двор, потягиваясь и зевая, спешит – нога за ногу – кто к лошадям, кто на кухню. Просыпается скотина, из-за неплотно прикрытых дверей небольшой овчарни, где проводят последние дни своей жизни привезенные к господскому столу бараны, слышится блеяние. Прислуга кормит скотину, снуют женщины с ведрами, звенит металл и слышны ругательства. Но – вполголоса, чтобы, не приведи Создатель, не разбудить господ.

Со скрипом, но как-то ухитряясь и это тоже проделывать тихо, не выделяясь из общего утреннего шума, уходят телеги, доставившие вчера продукты, со скрипом в чуть другой тональности въезжают во двор новые, груженые. Утро набирает ход.

Затем продирают глаза наемники – вот ведь казалось бы, вчера пили допоздна, и чего им не спится? Впрочем, просыпаются, конечно, не все – лишь пара десятков, но этого хватает. У них, разумеется, никаких дел по замковому хозяйству нет, но зато каждый считает своим долгом ЛИЧНО спуститься на конюшню и проверить своих лошадей. И седла – вдруг украли, порезали на подметки… Наемники не пытаются понижать голос, и двор замка наполняется веселым гомоном. Визжат служанки, которых ущипнули, – возмущенно визжат, но в то же время довольно. Звенит оружие – любимое занятие солдата – проверить, подержать в руках, наточить… похвастаться. Скрипит подгоняемая кожа.

Затем просыпается и выходит во двор владелец замка – и шум сразу утихает.

– Я хочу ее видеть, – говорит барон Ральф. В его голосе нет ни особого желания, ни просьбы – это всего лишь констатация факта. Он здесь хозяин, и пятеро монахов ничего с этим фактом поделать не могут. Впрочем, есть в этой игре свои правила, и обе стороны знают, что без нужды рыцарь не станет их нарушать, а нужды-то, как раз, никакой и нет. Ему просто скучно.

– Клетка закрыта не просто так, – возражает отец Джон (он же Наставник Роберт). – Она опечатана, дабы черная ворожба…

Наставник прекрасно знает, что клетку открывать придется, благо рыцарей он на своем веку повидал немало и с нравами этих высокородных упрямцев знаком хорошо. Он просто следует правилам игры. По правилам нужно робко возразить – и он робко возражает.

– Запечатаешь по-новой, – безразлично отзывается барон, и его собеседник чувствует, что дальше лучше не спорить. Со смиренным вздохом он подходит к клетке и под скучающе-любопытным взглядом хозяина замка поднимает край холста. Лопается неохотно, ломая печати, цветной воск, а мгновенье спустя двор замка оглашается воплями – причем, если в криках «братьев» слышен лишь неприкрытый ужас – что с них взять, с убогих! – то в голосе Наставника ужаса нет – в нем звенит ярость зверя, упустившего добычу.

В клетке лежит чучело. Соломенная девочка в соломенной же юбочке, с огромными глазами, нарисованными черной смолой. И с кинжалом в груди, причем вокруг раны по соломе расплывается пятно самой настоящей крови (хорошо – куриной крови; если рядом телега с битой птицей, то этого добра там – навалом). Чучело улыбается нарисованной улыбкой.

– Это что? – интересуется барон Ральф голосом, способным заморозить воду в реке.

– Н-не знаю, – отвечает отец Джон, изо всех сил пытаясь контролировать голос. Он только что вышел из образа скромного слуги Господня – и одного раза хватит. Остается лишь надеяться, что сэр рыцарь не обратил внимания. – Либо черная магия, либо… – он замолкает.

– Я не сводил с нее глаз, – лепечет белый, как мел, брат Генри. Высоченный, здоровый как бык, детина – а надо же, трясется и запинается. Если бы это была актерская игра, цены бы не было такому подчиненному, но увы – он не играет. – Я всю ночь…

– Сдается мне, – улыбается барон Ральф, – что вы ее упустили. Нечисть. В моем замке, в моем доме! И чего же теперь стоит твое обещание, монах?

Получасом позже телега в сопровождении четырех всадников покидает замок: без завтрака, без почестей и практически без денег. Барон Ральф любит торговаться, а самый лучший на свете торг – это когда у тебя за спиной полный двор наемников, соскучившихся по хорошей драке.

С лязгом захлопываются ворота.

– Аллен! – негромко бросает рыцарь, когда ажиотаж утихает и наемники, поняв, что развлечение окончено, покидают двор, оживленно обсуждая происшествие. Нет сомненья, что в их редакции оно приобретет поистине эпический размах.

– Да, господин, – Аллен Свансон, баронов слуга и доверенное лицо, возникает из ниоткуда и сгибается в почтительном поклоне.

– Мне кажется, – задумчиво произносит барон Ральф, внимательно изучая догорающую здесь же, в центре двора, куклу, – что девочка жива.

– Жива… – эхом отзывается Аллен. Он ничего не понимает, но ждет приказа, который, несомненно, сейчас последует.

– И еще, – продолжает рыцарь, со вздохом отрывая взгляд от своеобразного аутодафе, – будь она хоть трижды ведьма, далеко по нынешним дорогам ей не уйти.

Аллен Свансон согласно кивает. Если девчонка не умеет летать, ей придется идти, как всем, чавкая по грязевому месиву, в которое превратилась дорога. Лошади у нее нет – их пересчитали, все на месте.

– Пошли-ка следопытов, – резюмирует барон. – Пусть найдут.

– Ведьму? – изумляется управляющий. – З-зачем нам ведьма?

– Дурак ты, хоть и умный, – следует меланхоличный, с легким налетом сожаления, ответ. – Ну подумай сам. Она была здесь. Она видела наемников. Она могла даже слышать их речи. А выступаем мы только завтра – за сутки многое может случиться…

…

– Найдите и убейте – ей нельзя позволить уйти.

Аллен снова кланяется – он все понял и все сделает.

Примерно в это же время подвешенный под скрипящей по проселочной дороге телегой Денни делает несколько взмахов ножом, и на землю, прямо в мокрую грязь, из разрезанного гамака, что он привязал вчера под этим примитивным экипажем, вываливается маленькая ведьма. Еще пара секунд – и мальчишка следует за ней вместе с остатками веревок – теперь, даже обследовав дно телеги, вряд ли что-то можно будет найти.

– Ну, как тебе приключение? – маленький воришка донельзя доволен собой, прямо скажем, у него есть на то основания. Затем лицо его приобретает озадаченное выражение.

– Э, да ты совсем замерзла, – осуждающим тоном произносит он. – Ну-ка, пошли, надо развести костер. Не для того я тебя спасал, чтобы ты простудилась.

Дети уходят в лес, а десятью минутами позже по дороге пролетает погоня – люди барона под руководством Аллена Свансона, если им поставить цель и придать должное ускорение, действуют весьма и весьма эффективно. Сказывается опыт полуразбойничьего рыцарского быта.

Отпечаток в дорожной грязи привлекает внимание всадников – они останавливаются, спешиваются и, после недолгого изучения следов в раскисшей глине, направляются в чащу. Направляются, впрочем, медленно – в числе прочего дядя Нил научил Денни путать следы, и если бы не Мэри, которая едва держится на ногах, он бы вообще не оставлял за собою следа.

– Здесь можно развести костер, – задумчиво произносит мальчишка получасом позже. – Смотри, тут огонь делаем, а на камнях сидеть и сушить… что такое?!

Он выхватывает нож и лихорадочно озирается. Никого и ничего, лес вокруг выбранной им поляны пуст и спокоен, и уж всяко, будь там хоть что-то опасное, он углядел бы это раньше своей подопечной. Вот только маленькая ведьма пятится из каменного круга, и лицо у нее такое, словно она утопленника увидела… Нет, дюжину утопленников.

– Что там такое?!

– Идет! – В голосе девочки звенит не страх даже – ужас.

– Что?! – Денни, напротив, остается совершенно спокоен, он же мужчина, и все такое… в общем, дядя Нил был бы доволен своим воспитанником.

– Это магический круг, – свистящим шепотом говорит Мэри, продолжая при этом пятиться. – Сюда что-то идет – оттуда. Я чувствую… Что-то страшное… Нам надо бежать!

– Что-то… – недовольно бормочет Денни, продираясь сквозь мокрые кусты, обильно увитые паутиной. – Нет бы сказать – «кто-то». Девчонка, одно слово. А еще говорила, что не ведьма!

Он не хочет признаваться самому себе, что тоже это ощутил, так ясно, что и сомнений никаких не возникло. Ощутил, и не спрашивайте, как. Просто – что-то, чужое до жути, не злое, нет, но и не доброе, а – неправильное прорывалось в этот мир, в круг, очерченный вросшими в землю валунами. Валуны гулко роптали в ответ, просыпаясь.

– Ладно, найдем другую поляну.

Их преследователи – люди сэра Ральфа, один из десятка разосланных в разных направлениях отрядов – выходят на поляну с каменным кругом четвертью часа позже – и замирают, в изумленье.

Засада – дело долгое и муторное. Это в геройских балладах, что за еду или мелкую монету рассказывают ротозеям бродячие барды, можно неделю ждать врага, сидя в кустах, потом дождаться и геройски победить. Нет, можно, конечно. Но между «ждать» и «победить» будет много разных других слов. Например, слово «комары».

Питер Батлер, наемник барона Джона Рэда, худощавый молодой человек двадцати лет от роду, делает стремительное, но осторожное, чтобы, не приведи Господь, ничего не звякнуло, движение, и одним комаром в этом мире становится меньше. Ждать, да. С тех пор как люди Ральфа Нормана, прозванного Везучим за череду стремительных побед в местного масштаба стычках, сделали своей профессией разбой на дорогах, – добро бы на своих, так нет же, на дорогах соседей! – от услуг людей, вроде Питера, нет отбоя. Разбойника ведь тоже можно поймать.

И повесить.

В засаде их пятеро – пять ветеранов, пусть никому из них еще не исполнилось тридцати, но возраст в таких делах не главное. Главное опыт и воинские навыки, а уж стрелять и драться они все умеют, это точно. А больше и не надо. Один залп из луков – и у тебя становится на пять врагов меньше – это еще до того, как все началось. В этот момент враг тебя обнаруживает и начинает защищаться. Закрывается щитами, у кого они есть, поднимает на дыбы коней – у кого, опять же, есть кони… А есть они не у многих. Щит в кустах – помеха, разбойники – а охотился Питер со товарищи именно на разбойников, предпочитающих засады ратному строю, – вряд ли возьмут в лес щиты. Скорее, у них будут луки. И брони на них не будет, звенит броня, выдает. Самое большее, будет кожа, а кожа для стрелы не помеха.

Что до лошадей, то конь в засаде – это вообще никуда не годится. И значит, ничего они тебе сразу противопоставить не сумеют, можно спокойно делать второй выстрел. Десять врагов.

Считает Питер хорошо и очень этим гордится.

А потом можно отложить лук, взяться за меч – и уложить еще пятерых. Если повезет. Итого, пятнадцать, а милорд Джон, храни его Господь, платит за каждого разбойника звонкой монетой.

И все бы хорошо, вот только комары.

«И ведь не то чтобы местность здесь была болотистой, – с досадой думает молодой наемник. – Холмы. Лес – хороший лес: сосна, орешник, ель…»

Он вздыхает (тихонько), вспомнив, что именно в вечном полумраке ельника комарам самое раздолье и есть. Ну да ладно. Зато времена стоят – золотые, господа делят корону, а господа поменьше, пользуясь случаем, делят добрую старую Англию. Наемному клинку в такое время всегда найдется работа.

Раньше было не так. Сам-то он помнит это время плохо – был совсем малышом, но внимательно слушал истории, что рассказывали старики-ветераны. Англия крепко получила тогда по рукам от Франции, война кончилась скверно, и переставших быть нужными наемников поразогнали… Это было ошибкой. Очень скоро оказалось, что лучше уж война, чем толпы безработных солдат, вооруженных до зубов и злых на весь мир. В такую пору самое время затеять спор о престоле, воевать, так сказать, со своими, раз уж с чужими вышло неладно.

Работу свою Питер любит. Да, то засада в дождь, то переходы в жару, и порой прилетает из придорожных кустов кое-что похуже комара… Шрамов у молодого человека накопилось изрядно, что да, то да. Но зато и платят куда лучше, чем землепашцу, да и кланяться приходится пореже. Совсем не приходится, разве что барон Джон решит поорать, так это не считается.

Молодой человек усмехается, представив на мгновенье, что его, с честью прошедшего огонь и воду, заставят – нет, попытаются заставить – кланяться сборщику налогов. Кланяться в пояс, не поднимая глаз, и униженно умолять не забирать… ну, например, последнюю курицу. Где после этого бедняга обнаружит указанную курицу и как он ее оттуда будет доставать – вопрос отнюдь не праздный. Курица – птица опасная. Но вкусная – мысли лежащего в засаде незаметно принимают другое направление, а живот его тихонько бурчит, соглашаясь. Сейчас бы супчику куриного, да с… Стоп. А вот и гости пожаловали.

– Она прошла здесь, – уверенно произносит Наставник Роберт, пригибаясь, чтобы пропустить над головой низкие ветви. Как ни странно, он и не думает вглядываться в следы на земле. Да и что можно тут разглядеть, с лошади, в полумраке лесной чащи, заполненной туманом и подсвеченной то тут, то там столбами света, падающего сверху, сквозь редкие просветы между кронами? Вместо этого он наблюдает, прищурившись, за поведением странной конструкции, сделанной из гусиного перышка и двух свинцовых шариков, качающихся на веревочке.

– Спешиваемся, – командует Наставник, поняв, что конному дальше дороги нет. – С лошадьми останется брат Ларри, остальные – в цепь, и вперед.

Миг – и лошади скрыты в мокрых кустах, а маленький отряд практически бесшумно движется по ночному лесу. Посторонний наблюдатель, случись таковой поблизости, непременно отметил бы выучку странных монахов, да полно – учат ли монахов ходить в лесу, не поднимая шума? Что-то здесь не так…

– Что-то здесь не так, – озабоченно произносит предводитель погони четверть часа спустя. Он удивлен – никогда раньше ему не приходилось видеть ничего подобного. Свинцовые шарики раскачиваются на веревочке с такой интенсивностью, что, будь амулет в чужих руках, Наставник Роберт первым обвинил бы его в жульничестве. Но себя-то не обвинишь!

– Удвоить бдительность.

Отряд приближается к кругу магических камней.

Наемники не были чем-то необычным в старой доброй Англии. Выгода очевидна – ты получаешь профессиональных солдат, когда они тебе нужны, и расстаешься с ними, когда нужда проходит. В целом это обходилось куда дешевле, чем если содержать отряд – профессиональный отряд, вооруженный и обученный так, как следует, постоянно.

Вот только сэр Ральф Норман пошел дальше – нанятое им отребье не было профессиональными солдатами. Да и не платил он им ничего, предлагая вместо денег «защиту». Очень удобно – если ты разбойник с большой дороги, хотя барон Джон, на чьих землях они, в основном, хозяйничали, называл их не иначе как «люди Ральфа». Именно так, Ральфа. Без всяких там «сэров» или «баронов».

Люди Ральфа, если так можно назвать пару десятков головорезов, нанятых указанным Ральфом «за защиту», а говоря проще, за право грабить путников на землях его недругов и укрываться после этого на его землях (но не за его стенами!) от гнева ограбленных соседей, двигаются пешком, но лошадь при них все-таки имеется, обыкновенная деревенская кляча, на какой можно как сеять, так и ездить верхом… недолго. Лошадь эта запряжена в убогую телегу, и нет никаких сомнений, кому она принадлежала, до того как сменила хозяина. Крестьянам барона Джона Рэда, разумеется.

В ней, в телеге, на куче пожухлого сена, слегка присыпанного хворостом, лежат три продолговатых предмета, которые Питер поначалу принимает за свертки. И лишь затем, с долей изумления, молодой человек осознает, что это – люди. Пленные. Три человека, но уж веревок на них накручено – с лихвой хватит, чтобы дюжину повязать, и еще останется.

Ну и хорошо.

Пленники Нормана – друзья милорда Джона. Скосив глаза вправо, Питер смотрит на замершего за покрытым мхом упавшим лесным великаном Уильяма Лоусона, угрюмого здоровяка, прозванного Молчуном за нелюбовь к длинным речам. Тот чуть пожимает плечами, справимся, мол.

И правда, что такое десять человек? Ерунда, два раза из луков выстрелить.

Питер шарит взглядом в подсвеченной солнцем древесной кроне, где, по его представлениям, должен прятаться единственный в их компании шотландец, Вульф Мак-Дональд. Листья колышутся на ветру, солнечные блики весело подмигивают – и, разумеется, никого там не видно. Что и не удивительно. Когда старина Волк начинает играть в прятки, видишь его только перед смертью, если вообще видишь – такой уж он человек.

Еще двое, Генри Свайн и Годфри Торстон, прячутся с другой стороны дороги и чуть левее, чтобы не утыкать друг друга стрелами при обстреле противника с противоположных направлений. Кличек ни тот ни другой не одобряют, так что зовут их в отряде просто по именам.

Ну – с богом!

Подавать сигналы кряканьем утки или, там, пением соловья наемники считают ниже своего достоинства. Соловей еще не сошел с ума, чтобы рвать глотку в двух шагах от тележного скрипа, а утка в ельнике – такое и вовсе только у объевшихся прелыми грушами бардов встречается. Да и к тому же каждый из сидящих в засаде бойцов уже должен был натянуть лук и выбрать мишень, причем каждый свою, ибо в отряде на этот счет существовали правила. Питер, например, аккуратно выцеливает здоровенного детину, что топает вровень с телегой, то есть ближе к середине маленького каравана. И с этой стороны дороги. В бою такого амбала лучше не встречать – что ж! Сам виноват, умрет первым.

Все просто, так что сигнал к атаке вроде как и не нужен. Достаточно прицелиться получше и спустить тетиву.

Тетива говорит веселое «трень», детина, выронив копье, хватается обеими руками за горло и валится на колени. Тут же начинают звонко щелкать луки остальных стрелков – по луку на брата. Пять выстрелов – пять смертей. Замечательная все-таки это вещь – арифметика.

Второй залп оказывается менее удачным – цели забеспокоились, начали двигаться, так что стрелы зацепили только троих, причем, похоже, не насмерть. Не страшно. Десять минус пять и минус три – будет два. Против пятерых нападающих. Перевес противником утерян, и исход боя предрешен. Имеется, конечно, небольшой шанс, что уцелевшие двое ломанутся напролом, в окружающий дорогу густой кустарник, и лови их потом по лесной чащобе. Но нет. Не зная количества нападающих – точнее, не обладая выучкой и хладнокровием, для того чтобы соотнести количество погибших товарищей с количеством невидимых за ветвями стрелков – арифметика и еще раз арифметика! – они предпочитают упасть на колени и поднять руки кверху, не убивайте, мол. Сдаемся.

Довольно глупо, если вдуматься, ибо сэр Джон их непременно повесит.

Насчет сдающихся тоже существуют правила, следуя каковым из кустов выходят только Генри и Годфри. Выходят и, стоя так, чтобы не оказаться между своими товарищами и потенциальными мишенями, живо вяжут пленникам руки за спиной. Затем – ноги. Причем, именно так – сначала скрутили и лишь потом стали разбираться, кто и как ранен.

Перевязали. Перевели дух, оставляя позади напряжение короткого боя. Послали Волка назад по дороге, а Генри – вперед, на тот, хотя и маловероятный, случай, если на дороге появится кто-то еще. И только после этого, когда все вопросы, связанные с безопасностью, решены – принялись изучать трофеи.

– Пресвятая… – начинает Молчун и умолкает на полуслове, осеняя себя вместо этого крестным знамением. Миг спустя, приглядевшись, его жест повторяют Питер с Годфри, ибо на телеге, скрученные так, что за веревками почти не видно тел, лежат самые настоящие демоны. Двое демонов мужского пола и один – женского.

– Вот это да! – озадаченно произносит Годфри и добавляет сложный загиб, сбиваясь, впрочем, где-то на середине. Это, безусловно, является свидетельством глубочайшего потрясения, обычно он доходит до конца на одном дыхании (и очень этим гордится).

Что же до Молчуна, то он, как человек более практичный, берет с телеги соломинку и осторожно тычет одного из демонов в щеку. Демон остается неподвижен.

– Не шевелится, – хриплым шепотом произносит Молчун. – Но раз связан, значит, наверное, не дохлый, а?

– Значит, без чувств, – со знанием дела кивает Питер. – Это, кстати, хорошо.

– Так… что же тут хорошего? – изумление простодушного Годфри столь велико, что Питер не выдерживает – улыбается. И чувствует, как уходит, отступает липкий страх. Вздрогнули, перекрестились – и хватит. Мы же англичане, верно?

– За живых демонов нам больше заплатят, – цинично произносит наемник. – И кстати…

Он бесцеремонно берет за шкирку одного из пленных и ставит его на ноги. Тычет узловатым пальцем в сторону телеги и улыбается, демонстрируя крупные желтые зубы. Трех передних у него не хватает.

– Ну что, – дружелюбно произносит он, хлопая пленника по раненому плечу, – рассказывай, что ли?!

В лесу неподалеку перепуганные до смерти лжемонахи тащат потерявшего сознание Наставника Роберта прочь от каменного круга. Нехорошее это оказалось место, права была маленькая Мэри.

Когда ты владеешь замком и несколькими окрестными деревеньками, когда вся эта пастораль омывается речкой, полной рыбы, и включает в себя лес, полный… ну хорошо, олени в лесу как бы королевские, ибо лес не твой, а лишь отдан в управление и сроки управления давно прошли. Но король далеко, в стране смута, и лордам не до жалкой кучки деревьев – владей, пока никто не видит. Так вот, когда ты все это имеешь, тебе остается лишь смиренно радоваться и благодарить Господа.

Но присутствует, увы, одно обстоятельство, которое изрядно портит настроение барону Джону Рэду, владельцу указанных деревенек, речки (ну хорошо – ручья), изрядного куска леса и, разумеется, замка на холме. Обстоятельство это называется войною.

То, что Ланкастеры и Йорки вздумали выяснять свои отношения в этих краях, – плохо само по себе, ибо всем известно – война на пороге и война в дальних краях – это две разные войны. Уйти в поход и вернуться с богатой добычей – что может быть лучше? А тут…

Посеешь рожь – пролетит по ржи ратная конница, неизвестно чья, взметнется пыль из-под копыт, и ни конницы нет, ни ржи. Соберешь урожай – от силы треть, то, что осталось после конницы, – налетят на деревеньку лихие люди, и нет урожая. А перебьешь лихих людей, так окажется, что они – фуражиры чуть ли не самого Ричарда Йоркского, и изволь платить штраф, словно не они, а ты грабителем вломился в чужой дом. Не заплатишь штрафа – и твой замок месяц держат в осаде, не штурмуют, а именно держат, не давая выйти за стены, а когда осаждающие уходят-таки восвояси, обнаруживается, что борцы за корону из твоих деревень разве что стены с собою не унесли.

Разумеется, дружина у барона Джона имелась – двое рыцарей, он и его воспитаник, сэр Томас Турлоу, и почти полторы сотни вооруженных головорезов, как из числа людей самого барона, так и из наемников. Только вот наемники сражаются за деньги, и это является еще одной проблемой, ибо денег в баронстве не хватает катастрофически даже в мирное время, что уж тут говорить о времени военном.

Впрочем, как известно, война – суть не только опасность, но и возможность. Как раз в данный момент барон Джон Рэд, хоть и не знакомый с тонкостями древней философии, но весьма сведущий в военном деле, собирается обратить наличную возможность в грядущую звонкую монету.

«Был бы я помоложе», – мрачно думает рыцарь, обозревая свое, готовящееся к сражению, воинство. Впрочем, возраст – понятие относительное. С одной стороны, конечно, барону уже далеко за сорок, и остряк, сравнивший его фигуру с Аполлоном, рискует остаться без зубов, ибо, в отличие от языческого бога, сэр Джон злоупотребляет вином, элем и жареным мясом и, соответственно, ни малейшими иллюзиями насчет своей фигуры себя не тешит. С другой стороны, доспехи – несколько раз переделанные, дабы соответствовать растущим габаритам владельца, – он носит привычно, не замечая их веса, в седле сидит как влитой, а красная его физиономия – не в нее ли предки получили свою фамилию? – обрамлена огненно-рыжей шевелюрой, хоть и со следами седины, но в меру густой, и лоснится здоровьем.

– Хорошая добыча, – улыбается едущий с ним бок о бок двухметровый гигант, закованный в броню, начищенную – в отличие от доспехов его опекуна – до зеркального блеска. Сэр Томас Турлоу в свои восемнадцать лет может, пожалуй, побороть любого жителя Англии и в равной степени, как порой шутили побежденные, также и любого медведя. Шевелюру он имеет светло-русую, глаза голубые, в плечах широк – и не просто широк, а то, что называется «в дверь не пройдет», одним словом, рядом с сэром Джоном в седле громоздится идеал рыцаря без страха и упрека, словно сошедший со страниц рыцарских романов.

Сейчас этот идеал пребывает в радужном настроении, граничащем с восторгом, – наконец-то его опекун определился со стороной, которую он примет в затянувшемся конфликте, и значит, скучному прозябанию за замковыми стенами приходит конец. Да здравствует Ланкастер, слава Плантагенетам!

Впрочем, нет ни малейших сомнений в том, что выступи они на стороне Йорков, он радовался бы точно так же. «Война для молодых, – с долей зависти думает сэр Джон, косясь на своего воспитанника, – это подвиги и слава, и надо прожить долгую, как у него, сэра Джона, жизнь, чтобы пытаться сначала вычислить победителя, и лишь затем вступать в бой, на его, победителя, разумеется, стороне».

И уж совершенно запредельной мудрости требует осознание того факта, что иногда предсказать победителя невозможно в принципе.

– Прекрасная добыча, – кивает барон. И правда, растянувшийся у подножия холма караван состоит из тяжело груженных телег – раз, имеет слабую охрану – два, и, вдобавок, идет он из земель Ральфа Нормана, сторонника Йорков и заклятого врага Джона Рэда. Разумеется, намекни кто сэру Джону, что на его попытки вычислить будущего победителя в Войне роз повлияли политические пристрастия его недруга, он будет отрицать сей факт с негодованием, переходящим в рукоприкладство.

– Пора.

Если атака, затеянная сегодня ранним утром Питером Батлером со товарищи на десяток разбойников при единственной телеге, была основана на расстреле врага из засады, то в данном случае ставка делается на натиск и, в некотором смысле, на человеческий страх. Не всякий – если он не является профессиональным солдатом – удержит оборону, когда на него летит с холма, разгоняясь под уклон, бронированная конница. Будут ли профессионалы сопровождать обоз с крестьянским урожаем? Вряд ли – слишком дорого это станет Ральфу Норману.

И кстати, не всякий также сообразит, что в конце разгона всадникам придется – неизбежно придется! – сбросить скорость, ибо там, на дороге, у подножия склона, им нужно будет как-то огибать телеги. Впрочем, есть ведь еще и запряженные в эти телеги лошади, и они тоже умеют бояться.

Одним словом, атакующие не успевают покрыть еще и половины расстояния вниз по склону, когда в караване начинается форменный хаос. Повозки мгновенно – и как только они это ухитрились провернуть? – перемешиваются, одна из телег опрокидывается – вот скажите, как можно опрокинуть телегу?! – а лошади – не без помощи запаниковавших возниц – делают невозможным единственный разумный план обороны – укрыться за телегами, дабы избежать удара конной лавины.

– С французами было бы труднее, – с отвращением в голосе произносит барон. – С французами было бы стократ труднее.

– Это вообще не солдаты, – пожимает плечами его воспитанник. – Это же вчерашние крестьяне.

Вчерашние крестьяне стоят на коленях вдоль обочины дороги, всем своим видом показывая, что они сдаются на милость победителя, великого и ужасного.

– Интересное начало войны, – резюмирует барон Джон и, слегка тронув пятками бока коня, направляет его к захваченным телегам. – Посмотрим, что мы такого завоевали… Может, там найдется доброе вино, будет чем горло промочить!

В телегах нашелся эль, теплый, по случаю жаркого дня, а вот вина не нашлось. Однако открывать бочку, разумеется, рыцарь не разрешает. Ибо, говоря про «промочить горло», он имел в виду себя, а вовсе не своих людей. И правильно – сначала добычу нужно доставить в замок, да и вообще – было бы что отмечать: двух защищающихся затоптали их собственные лошади, хороша битва! Сами они с сэром Томасом вина все-таки хлебнули – из притороченного к седлу бурдюка, – тоже теплого и довольно противного, остальные же – нет. Ибо остальным предстоит привести караван в порядок, перегрузить добычу – в основном, увы, всего лишь репу, впрочем, на паре телег находятся также мешки с овсом, и даже копченый окорок – со сломанных телег, на целые.

И главное – надо решить, что делать с пленными, – не вешать же… вчерашних крестьян.

– Гонец из замка, – замечает сэр Томас, вглядываясь в даль. Действительно, из-за закрывающих обзор кустов появляется всадник.

– Что там еще?! – ни малейших иллюзий насчет возможных новостей сэр Джон не питает – либо Норман сделал ему еще какую-то гадость, либо гадость пришла со стороны. Ибо, будь новость хорошей, хитрюга-управляющий приберег бы ее до возвращения отряда, чтобы, если повезет, попасть под раздачу рыцарских щедрот.

– Захватили пленных барона Ральфа, – сообщает гонец, который, несмотря на изрядное расстояние, отделяющее их от замка, вовсе не выглядит уставшим. «И конь под ним свежий», – отмечает сэр Джон.

– Шагом ехал, что ли?

– Я сменил коня час назад, – обиженным голосом оправдывается гонец. – Встретил отряд Мак-Грегора.

– А, ну ладно. Так что там с пленными?

– Наемники приволокли их из леса.

– Так вздернуть! – удивлению барона нет предела. – Всегда же так поступали!

– Э… Вы не поняли, мой лорд, – начинает объяснять гонец, путаясь в словах и пытаясь на ходу формулировать свои мысли. – Это… ну… это были барона Нормана пленники, не наши… А наши их, как бы, освободили.

– Ага, – важно кивает барон. – Ничего не понял. Томас, а ты? Что за люди?

Томас молчит, ибо вопрос, очевидно, риторический.

– Я их не видел, – пожимает плечами гонец, косясь на бурдюк в баронской руке. – Болдвин, как они приехали, сразу их, значит, велел в подземелье запереть.

– Да что он… – начинает было заводиться барон Джон и замолкает на полуслове. Конечно, можно дать выход чувствам, все знают, что у него за этим дело не станет, вон и Томас руку протягивает, не иначе придержать опекуна, если тот примется гонцу морду бить. Но…

Но с другой стороны, Болдвин Робертсон, хитрющий старикашка, уже двадцать лет как занимающий пост управляющего в непростом хозяйстве сэра Джона, отнюдь не глуп, и если уж он принял решение запереть отбитых у Ральфа Нормана пленников в подземелье…

…Значит, либо их надо держать взаперти (зачем?), либо их никто не должен видеть (и почему, скажите?). Уж не короля ли они отбили? Впрочем, чушь, конечно. Король не в том состоянии, чтобы разъезжать по дорогам. Но кого тогда?

– Их лица кто-нибудь видел?

– Никто не видел. Тряпками замотали и так внесли. А тех, кто их доставил, ну, Питера Баттлера отряд, – их тоже заперли в гостевых покоях, с едой и вином, чтобы, значит, ни с кем не разговаривали. И еще… – Гонец оглянулся через плечо, и чуть тише добавил: – Одна, вроде, баба. Я видел, когда несли. Ну, эту… фигуру.

– Оставь вас одних! – бурчит барон мрачно. Затем, привстав на стременах, орет зычным голосом, одновременно удерживая пытающуюся встать на дыбы лошадь: – Эй вы, бездельники, ведьмины дети! Ну-ка поторапливайтесь там, ато сами на горбу все это потащите, дармоеды тупо… э… – он косится на улыбающегося во все лицо воспитанника, и, вздохнув, замолкает.

– Ну вот, – сокрушенно произносит сэр Томас. – На самом интересном месте.

Посмеялись. Построились, наконец, в походную колонну и двинулись в сторону замка. Еще шесть часов, и все, конец победоносному походу.

«И все-таки, – размышляет сэр Джон, – кто это может быть? Кто-то такой важный, что хитрюга Болдвин даже гонцу не доверил эту информацию. Важный… или страшный? Может все-таки в его подвале сидеть Плантагенет, или… Или кто? Йорк? Кто? А забавно было бы потребовать выкуп за самого Йорка…»

Шесть часов в седле. Пролетели ли они незаметно? Вот уж нет! Это только в рыцарском романе время для облаченного в броню путника летит незаметно, да в балладах у вечно пьяных бардов. В жизни же все не так. Шесть часов дорожной тряски по жаре поздней весны, когда солнце палицей лупит по твоему шлему, но доспехи снимать нельзя, ибо то, что ты только что проделал с людьми барона Ральфа, может в свою очередь проделать с тобою и сам Ральф.

– Жарко, – замечает Мак-Карти, странный тип, прибившийся к людям барона пару лет тому назад – да так и оставшийся при дружине. Собственно, странным можно назвать почти любого наемника, нормальный средний человек вряд ли выберет подобную карьеру, но шотландцы выделялись даже на их фоне. Мак-Карти и его напарник Мак-Грегор были отменными следопытами, из тех, что способны идти по следу безлунной ночью и в дождь, знали осадное дело, полевую медицину, разбирались в ядах… Сам барон подозревал, что являлись они то ли бывшими мятежниками, то ли охотниками за головами в отставке, а в замке не столько зарабатывали на жизнь, сколько прятались от прежних работодателей.

Ну и пусть. Хороший боец – он на дороге не валяется.

Джон Рэд фыркает, осознав нечаяный каламбур, а Мак-Карти в ответ удивленно поднимает бровь, мол, что я такого сказал-то?

– Скоро замок. – Сэр Томас далек от всех этих сложностей, и ни многочасовая тряска в седле, ни солнечные лучи, похоже, не доставляют ему ни малейших проблем. Нет, правда – идеальный рыцарь.

– Ты придумал ответ? – интересуется барон.

«Собственно, – мелькает у сэра Джона мысль, – это нечестно. Я не знаю ответа, но жду, что мальчишка найдет его за меня. Но с другой-то стороны, я же здесь за главного, так? А главный умнее всех, потому, что его никто не спрашивает».

– Ничего в голову не приходит, – вздыхает сэр Томас. – Совершенно ничего. Я не знаю ни кто эти люди, ни зачем их заперли в подвале. Надеюсь лишь, что замок еще цел.

«Издевается, паразит. Хотя… будь это и вправду кто-то ценный…»

Сэр Джон вздыхает, горестно.

В окрестностях сейчас тихо, но в паре-тройке дней пути отсюда идут бои, и если надо, что Ланкастеры, что Йорки, могут перебросить под стены его замка целую армию.

И взять его штурмом за пару часов.

– Это кто-то третий, – подает вдруг голос Мак-Карти.

– Кто еще… подслушивал?

– Случайность, мой лорд. – Всклокоченная борода шотландца раскалывается посередине, что, видимо, должно означать улыбку. – Просто слух у меня хороший и рядом я крутился… вот и услышал.

– Есть такое слово, – произносит сэр Джон, мечтательно закатывая глаза, – дисциплина называется. Мне один испанский монах рассказывал, уважаемый человек, кстати. Инквизитор. Я давно хотел попробовать, да все как-то руки не доходили. Это когда берешь веревку покрепче…

– Больше не повторится, мой лорд, – кланяется в седле этот шут. – Я все понял и уже исправился.

– Ладно, рассказывай, коли понял.

– Это не Ланкастеры и не Йорки, – просто говорит Мак-Карти. – Это кто-то третий.

– Французы, что ли?

– Да что вы, милорд! Какие в наших краях французы!

– А кто тогда?

– Не знаю, – шотландец пожимает тощими – это видно даже под кожаным доспехом – плечами. – Кто угодно. Сбежавшая внебрачная дочь Плантагенета с двумя любовниками. Трое сарацин, потерявших дорогу к гробу Господню и не знающие языка, чтобы спросить. Не угадаешь. Но это НЕ королева Англии, НЕ Ричард Йоркский, НЕ их министры… Потому что иначе вокруг было бы не протолкнуться, а нас бы уже рубили на рагу.

– Какое еще рагу?

– Шотландское, милорд.

Томас Турлоу отворачивается, пряча улыбку.

– Толку от твоих предсказаний! – недовольно говорит не заметивший шутки барон. – Если это трое сарацин, зачем им лица заматывать и в подвал запирать? Будь у них и вправду черная кожа, Болдвин сейчас показывал бы их за деньги, ты что, этого старого лиса не знаешь, что ли?

– Э…

– То-то и оно. Давай-ка за обозом следи. Чтоб не растягивался.

– Слушаюсь, – Мак-Карти уносится прочь. Барон пытается почесать в затылке, натыкается пальцами на железо шлема и беззлобно ругается.

Сарацины… Королева… Там видно будет. Кто бы это ни был, он просто человек, а сидящий в подземелье человек – это или враг, которого следует повесить, или друг, с которым можно выпить доброго вина или потребовать за него выкуп – что тоже неплохо. Какие еще могут быть возможности, верно?

Высоко в небе описывает круги ворон. Ему тоже интересно.

—Хрясть! – дверь, что ведет в трапезный зал, распахивается во всю ширину, и оттуда спиной вперед вылетает слуга, один из тех, что работают по замку, кухне, конюшне… Хозяйство Джона Рэда достаточно велико, чтобы разделять обязанности прислуги, но в большинстве случаев этого все-таки не делают.

«А Болдвин-то, хитрец, сам не пошел докладывать», – думает на бегу Томас Турлоу, спеша, стараясь успеть… Не успел.

– Хрясть! – второй слуга кувырком пролетает мимо него, молодой человек едва успевает посторониться.

«И послал, небось, не абы кого, а тех, кого хотел проучить, лис старый».

– Господом кля… – доносится из трапезной.

– Хрясть!

Третьего бедолагу сэр Томас успевает поймать на лету, бережно кладет на пол и осторожно – мало ли, что здесь еще может летать по воздуху – входит в трапезный зал.

– Перепились, мерзавцы! – несется ему навстречу. – Где этот ведьмин сын Робертсон?! Клянусь небом, он у меня месяц будет спать на животе! Нет, два месяца!

В комнате трое – барон Джон, только что вошедший сэр Томас и его тезка, святой отец Томас О’Нил, странствующий монах из ордена францисканцев, что заглянул в замок пару дней назад и задержался. Монах обеспокоен, но лицо его непреклонно, ибо, похоже, барона Джона Рэда он еще толком не знает.

– Истинно говорю вам, пойманы исчадия адские, кои…

– Хрясть!

«Говоришь, вера лучший щит? Эх, монах, слаба твоя вера, а вот ухо теперь будет с тележное колесо».

– Да что стряслось-то? – озадаченно спрашивает сэр Томас.

Лицо у барона совершенно красное, но удар ему не грозит – когда он в таком состоянии, ударов, наоборот, следует опасаться окружающим.

– Ты знаешь, чем они тут занимались, пока мы караван брали?! – гневно грохочет он, расхаживая по комнате и пинками распихивая с дороги стулья. – Чертей ловили! Представляешь?! И поймали – целых три штуки, барсуки трехнутые, ежа им в глотку да через задницу, да задом развернуть, чтобы… что ты на меня уставился?!!!

– Я вина принес, – смиренно произносит молодой человек, пряча улыбку.

– Ну… так давай его сюда!

Слышно молодецкое бульканье.

– …перевешать за…

Снова бульканье.

– …евнухи беременные…

Бульканье.

– Все, пошли искать Болдвина. Уф! Что-то вино крепкое попалось!

– Обопритесь на мою руку, милорд.

Болдвин Робертсон, бойкий старикашка лет шестидесяти от роду, и вправду знал, когда надо прятаться, а когда (да практически никогда!) – смело идти вперед, навстречу опасности. Сейчас, чтобы с ним встретиться, пришлось спускаться в то самое подземелье – обширную пещеру, найденную при постройке замка и местами облагороженную дубовыми дверьми с крепкими запорами и решетками, способными остановить любого, кроме, может быть, сэра Томаса.

Идут шестеро: один из попавших под господскую руку слуг, он показывает дорогу, сам барон, слегка навеселе, ведомый под руку сэром Томасом, и, как ни странно, монах. Воистину, некоторые люди никогда ничему не учатся. Плюс двое солдат – для поручений и придания событиям надлежащего грозного вида.

– Ступеньки, – бормочет барон. – Зачем их тут столько? Все срыть!

– Непременно! – соглашается с ним сэр Томас, но уже без прежнего энтузиазма.

Дело в том, что человек – существо сложное, и есть у него привычки врожденные и необоримые, примером чему может служить манера смотреть в темноте под ноги. Никто не спорит, разумеется, что в нормальных условиях, скажем, в замковом коридоре, это чрезвычайно полезная привычка, ибо она помогает не наступить на лежащую на дороге охотничью собаку или, скажем, своего брата-рыцаря, сраженного усталостью и внезапным богатырским сном. Но вот во мраке пещеры, освещаемой одним лишь факелом, да и то – тусклым, она пагубна, ибо, глядя вниз, можно врезаться головой во что-нибудь свисающее напротив, сверху, с потолка. Что только что и имело место, ибо строители замка не принимали в расчет двухметровых посетителей и на высоте перекрытий, где могли, сэкономили.

Разумеется, ни ссадины, ни шишки, ни даже легкого покраснения рыцарь не заработал, для этого его череп слишком прочен, но честь – честь слегка пострадала, а значит – настроение слегка испортилось. Теперь он пытается глядеть и вверх, и вниз одновременно. В целом, эта тактика дает свои результаты, хотя и не совсем те, что ожидалось.

– Что ты все киваешь?! – возмущается сэр Джон. Его воспитанник вздыхает.

Но наконец путь пройден.

– Пришли, мой господин, – слуга кланяется, стараясь быть на расстоянии, большем зоны досягаемости конечностей любимого хозяина. Перед пришедшими дубовая дверь, окованная железом и запертая на засов, а перед дверью стоят два стражника. Услышав приближающихся загодя, они имели время подготовиться и теперь стоят по стойке «смирно», с оружием наголо.

– Да открывайте уже! – раздраженно бросает барон.

Дверь открывается со скрежетом, способным поднять мертвого.

– Петли смазать. Ты! Отвечаешь.

– Да, господин.

Барон Джон и его спутники входят в маленькое помещение. Собственно, оно с самого начала было задумано как камера для заключенных. Минута проходит в ожидании, пока за спиной новоприбывших воткнут в специальную подставку факел и запалят еще два. В камере постепенно становится светлее, можно разглядеть три закованных в колодки тела, лежащие на полу без движенья, Болдвина Робертсона (в самом дальнем от барона углу) и еще двух стражников.

– Ну, и где эти ваши исчадия? – снова начинает заводиться барон. – Ну-ка… а… ну, вижу. Н-да…

– Истинно говорю вам: тварей сих надлежит сжечь на костре, ибо огонь очищающий…

– Тебе еще раз в ухо дать? – хмуро интересуется рыцарь, и монах умолкает на полуслове. Сэр Томас машинально отмечает, что боли этот парень, похоже, не очень боится. Либо глуп, либо…

– Ты что, был солдатом?

Монах вздрагивает:

– Я не знал, что это так заметно.

– Почему стал монахом?

– Я был свидетелем чуда. Я…

– Заткнулись, оба! – барон раздражен, он не любит ситуаций вроде этой, когда непонятно, что нужно делать. Впрочем… почему – непонятно?

Он снова тянется к кубку с вином.

За прошедшие полчаса камера изменилась до неузнаваемости, а именно, в ней появился стол и два стула – как ни странно, этого оказалось достаточно, чтобы превратить гнетущий сумрак тюремного помещения в расслабляющий полумрак, так хорошо сочетающийся с приятной трапезой.

Разумеется, никто не собирается приглашать к еде ни Робертсона, ни солдат, ни, тем более, монаха – и, да, на столе появилась еда. И вино.

– И долго они будут без сознания? – интересуется, наконец, утоливший первый голод барон.

– Не знаю, – вздыхает один из солдат, являющийся, по совместительству, замковым лекарем. – Я даже не знаю, почему они… так. Все в синяках, но ни переломов, ни ран я не нашел, да и ушибы какие-то странные. Готов поклясться, их никто не бил. Они… они словно с горы кувырком спустились. Может, водой их облить?

– Ну так облей!

Колодец в подземелье есть; вообще, в таких пещерах проблема не в том, где взять воду, а в том, как он нее избавиться. Для этого в более-менее горизонтальном полу, прямо в мягком камне, пробиты дренажные канавки, и вода стекает… туда, где ниже. Там ее можно черпать ковшами, ведрами или мехами.

Вскоре отправленный за водой солдат возвращается с полным ведром и вопросительно смотрит на своего командира.

– Вот этого, который побольше, – показывает барон рукой, в которой зажат ломоть копченой оленины. – Сдается мне, это их командир.

«И то правда, – думает сэр Томас. – Женщина командиром быть не может вообще, а второй – слишком молод».

Ледяной водопад обрушивается на голову пленника, и тот начинает шевелиться.

– Посади его спиной к стене.

Пленник очень похож на человека, но все-таки это не человек. Во-первых, пропорции. Слишком жилист, при том что отнюдь не худ, и ясно, что силен. Слишком резкие черты лица и чуть-чуть, в мелких деталях, неправильные пропорции. Кожа тоже отличается от человеческой, сероватая такая кожа, но не бледно-серая, как у узников подобных вот подземелий, а, так сказать, здорового серого цвета. Зубы… вроде крупнее человеческих.

Но, если поискать по лесным тропкам да по лондонским трущобам, найдешь лица и поуродливей, причем долго искать не придется. Дело не в этом. Просто перед рыцарями нелюдь, и все чувства сэра Томаса прямо-таки кричат об этом. Сэр Томас хмурится.

Пленник открывает глаза и первым, на кого он смотрит, – так уж получилось, – оказывается францисканец. Монах шарахается прочь, едва не налетев на стол, молодой рыцарь легко, как котенка, перехватывает его за шиворот и с долей удовольствия запускает в полет через всю комнату. Глаза у пленника желтые, волчьи, и они наблюдают за летящим монахом с явным одобрением.

– Силен, – хрипит пленник, а затем на лице у него появляется выражение крайнего изумления. – Силен, – произносит он снова, явно стараясь, чтобы голос его не дрожал. – Это что же я так… ну ничего себе… ну ладно…

Он смотрит на стражников, переводит взгляд на сэра Томаса, затем останавливает взгляд на бароне Джоне, без колебаний признав его лидером.

– Акут-Аргал, – произносит он хрипло. – Это меня так зовут.

Монах подскакивает к нему почти в упор и осеняет зажатым в кулаке деревянным крестом, явно надеясь, что нелюдь сейчас истает серным дымом. Тщетно.

– Благодарю тебя, о человек с большим красным ухом, – произносит Акут-Аргал. Со стороны солдат, тех, что пришли с рыцарями и, следовательно, в курсе обстоятельств, сделавших ухо большим и красным, доносятся сдавленные смешки. Джон Рэд поспешно прикладывается к кубку.

– Не издевайся над ним, – на этот раз дрожащий голос явно принадлежит женщине. Впрочем, скорее, девушке. «Лет восемнадцать, – решает сэр Томас. – Может, меньше. Очнулась, значит». – Может, он за веру пострадал.

Со стороны барона Джона, как раз сделавшего добрый глоток из кубка, доносится что-то вроде взрыва, и в спину несчастному францисканцу летит фонтан вина. Не разобравшись, что к чему, монах с воплем отскакивает в сторону.

Теперь хохочут все. Демоны ли, нет ли, но нелюди сумели расположить к себе почти всех – за понятным исключением – присутствующих.

– Облейте водой третьего, – командует, отсмеявшись, барон.

– А можно лучше вина? – слышится в ответ жалобное. Все снова улыбаются.

– Дайте им вина, – вздыхает, качая головой, рыцарь. – Да, как-то не так я себе представлял встречу с демонами.

– Мы не демоны, – возражает Акут-Аргал, – мы – гоблины. А вино у тебя, кстати, неплохое.

– Да и пить ты не дурак, как я погляжу, – бормочет озадаченно поивший гоблина солдат, рассматривая опустевший кубок.

– Довольно! – сэр Джон хлопает ладонью по столу, так, что стоящая на нем оловянная посуда подскакивает и весело звенит. – К делу. Как вы здесь оказались и кто вы?

– Гоблины. Это название нашего народа. Мы…

– Не говорите с ними, сын мой, – едва не плача, умоляет францисканец. – Заморочат соблазнами, и душа ваша будет потеряна…

– Слушайте, а ведь я поняла, – говорит девушка. – Этот тип – монах, так?

– Значит, он должен хотеть нас поджарить на костре, – подхватывает ее мысль молодой гоблин. Голос у него дрожит сильнее, и чувствует он себя явно хуже всех.

– Но мы невкусные, – рассуждает вслух девушка. – Хотя, конечно, если нас мариновать в этом вине… Впрочем, все равно…

– Нет, ну балаган балаганом!

– Не люди, следовательно – от лукавого, – назидательно тараторит монах, – ибо человек – сын божий, прочим же, речью обладающим, гореть надлежит на костре…

– То есть, – насмешливо щурится его собеседница, причем голос свой она уже почти контролирует, – если ты встретишь ангела…

Для монаха это служит последней каплей.

– Посмотри на себя, исчадие бездны! – вопит он. – Как ты можешь сравнивать себя с посланниками Божьими…

– ВСЕМ МОЛЧАТЬ!

– Мы хотя бы без перьев, – обиженно бормочет девушка, надувая губки и сразу становясь похожей на Сесилью Рикет, красавицу, которой целую вечность назад принадлежало безраздельно сердце юного сэра Джона. Он совершал подвиги во имя ее, он был готов на любые безрассудства ради одной ее улыбки, он пел ей серенады… Он даже собирался выиграть лондонский турнир, дабы, в блеске славы, просить ее руки.

Господь милостив, турнир он проиграл.

– Просто помолчите все. Тихо.

С минуту все молчат. Слышно лишь, как где-то капает вода, звякает оружие на солдатах, да булькает вино, поглощаемое рыцарями.

– Ладно. Итак, вы – гоблины, и жечь я вас пока не стану.

– Но…

– А кто не согласен, получит в ухо.

Несогласных не находится.

– Говорите.

Несколько секунд Акут-Аргал молчит, собираясь с мыслями. Если ему и мешает наличие колодок на шее и ногах, виду он не подает.

– Ее зовут Генора-Зита, – говорит он, наконец. – А это – Виза-Ток.

Пауза.

– Я Джон Рэд, барон, рыцарь и хозяин этого замка, – следует доброжелательный ответ. После обильной трапезы и возлияния сэр Джон всегда становился доброжелателен. – Это мой воспитанник, рыцарь Томас Турлоу.

Некоторое время гоблин ждет продолжения, затем, видимо, понимает, что представления закончены. Невооруженным взглядом видно, что понимание это приносит ему некоторое облегчение. Сэр Томас мельком думает, что он бы тоже обрадовался, узнав, что монах, только что требовавший для него костра, не относится к здешним властителям.

– Я сейчас скажу нечто… – произносит, наконец, Акут-Аргал. – Но дело в том, что… я не уверен, кому можно это знать, а кому – нельзя. Дело… дело очень серьезное.

– Не оставайтесь с ним наедине, барон, молю вас!

Промолчи монах, умерь свой пыл проповедника и пастыря, и кто знает, как сложился бы разговор. Но нет – дернуло его за язык, и конечно же с рыцаря мигом сдувает всю его послеобеденную благостность.

– ВСЕ ВОН!!! – ревет он так, что по подземелью идет гулять гулкое эхо. – Все… – Закашлявшись, он делает большой глоток из кубка и продолжает чуть потише: – Ты что же, сморчок навозный, хочешь сказать, что Джон Рэд БОИТСЯ?!!

– Соблазны… – пищит монах, пятясь к двери, в то время как владелец замка пытается встать на ноги. – Искушения…

– Ах ты лягушачье отродье! Ты что же, считаешь, что я плохой христианин?! Петуха тебе в задние ворота, да где мой меч, в конце концов?!

Меч, естественно, оставлен наверху, ибо кто же в здравом уме ходит в подземелье собственного замка с двуручником? Однако солдаты, быстро смекнувшие, что к чему, подхватывают брата Томаса под руки, влекут его спиной вперед из камеры наружу и со всей поспешностью захлопывают за собою дверь. В отличие от францисканца, они служат под рукой барона уже не первый год и знают, что В ПРИНЦИПЕ милорд Джон хоть и горазд ругаться, но обычно дело у него не идет дальше простых оплеух и зуботычин. И хоть зуботычина такая порой может уложить и быка, но нравом хозяин славится отходчивым и особых злобств за ним не замечается.

За одним исключением.

Уж если появились в потоке ругательств отсылки к лягушкам, к французам, то есть, то значит – беда, и вот в этот момент мог Джон Рэд взяться и за двуручный меч, и за дубовый стол, и просто – за глотку своего собеседника, – а силушки ему было не занимать.

– Пришел, – бурчит рыцарь, остывая. – Кто его звал, с советами? Божий человек? Молись, а советов не давай, на то бабы есть, советовать под руку.

Сэр Томас, между тем, молчит, покусывая ус, и внимательно изучает пленников. Вино – редкий случай – обостряет его наблюдательность, в разумных конечно же дозах, и сейчас он как раз пытается понять, почему эти существа столь спокойны. Словно не в колодках они, а на свободе, да еще и при доспехах…

Кстати, о доспехах.

– Я успел перекинуться парой слов с Питером Батлером, – говорит он. – Это командир того отряда, который вас сюда доставил. Так вот, по его словам, вы были вооружены до зубов, словно шли на маленькую войну. Если это, конечно, было ваше оружие – оно ехало отдельно…

– Черненая броня, – уточняет гоблин. – Кривые клинки?

– Они самые.

– Полагаю, это и вправду наше, – Акут-Аргал пытается кивнуть, но – в колодках – терпит неудачу. – А что значит – доспехи ехали? Разве это не вы нас… э… нашли?

– Когда мои люди вас НАШЛИ, – говорит с усмешкой барон, – вы ехали, связанные, на подводе, а везли вас наемники Ральфа Нормана. Мне полагалось бы сказать, барона Ральфа Нормана, но не подобает рыцарю величать благородным титулом свинью без чести и совести.

– А ваши люди нас что, отбили?

– Именно так, – барон важно кивает. – А теперь хватит ходить вокруг да около, и выкладывай, наконец, что вы делали в моем лесу?

Акут-Аргал вздыхает.

– Я, наверное, сейчас скажу ересь, – покаянным голосом произносит он. – И заранее извиняюсь.

– Ого! – фыркает сэр Джон. – Вежливый еретик, как тебе нравится?

– И поэтому – без свидетелей? – прямо спрашивает сэр Томас.

– Э… нет. Дело в том…

– Все вон, – прерывает его сэр Джон. – Живо.

Ждет, пока остававшиеся в комнате двое солдат выйдут, и вопросительно смотрит на пленников.

– Ну и..?

– Ладно, давайте по порядку, – произносит гоблин со вздохом. – То, что мы не люди, вы уже поняли. Так вот, мы еще и не из этого мира.

– Э? – вопросительно произносит сэр Джон, указывая толстым, вымазанным в жарком пальцем куда-то вниз.

– Нет.

– О? – на этот раз палец указывает вверх, а на лице рыцаря блуждает насмешливая улыбка.

– Тоже нет, – вздыхает гоблин. – Просто миров два. Наш и ваш.

Некоторое время в камере стоит тишина. Сэр Томас напряженно размышляет, а сэр Джон просто ковыряет в зубах щепкой, которую только что отколол от стола при помощи кинжала.

– Монах бы сказал, – поднимает наконец бровь сэр Томас, – что раз речь идет о мире, то он сотворен Богом, а раз так, то заселен он должен быть детьми божьими… что непохоже.

– Вообще-то, люди там тоже живут, – возражает Акут-Аргал. – Но послали именно нас – просто потому, что мы более живучи. Человек погиб бы по пути. Да и нам досталось, ну… вы видели.

– Вот ты и проговорился, – усмехается Джон Рэд. – Вас послали. Кто же?

– Человек, как ни странно. Наш повелитель. Дело в том, что, к сожалению, есть еще одна раса – она называется орки. Если уж кого и обзывать демонами… короче, они нашли способ уничтожить ваш мир.

После такой новости рыцари, переглянувшись, дружно крестятся.

– Колдовство? – интересуется сэр Джон, причем ни веселости, ни хмеля в его взгляде больше нет. – Говори!

– Нет. Не колдовство. Хуже. Они надумали послать сюда королеву торов.

– Что за торы? Что за королева?

– Торы, – объясняет гоблин, – это такие животные. Чуть крупнее человека, а с виду… Неприятные, одним словом. Очень. А королева – ну, как у пчел королева. Она покрупнее. Намного. Иона у них главная.

– Животное, – задумчиво произносит Джон Рэд. – Они послали сюда животное, и наш мир погибнет… скажи мне, гоблин, что такого в этом животном, что способно уничтожить целый мир? Яд? Когти? Клыки?

– Да. Яд, клыки и когти. А еще броня, от которой отскочит двуручный топор. Добавьте к этому скорость дикой куницы и силу… огромную силу. И ум. Я сказал, что это зверь, но это – единственное известное мне неразумное существо, которое может строить ловушки, сложные, многоходовые…

– Все равно. Один зверь… – с сомнением тянет Джон Рэд. – Вот если бы они послали сюда дракона… У вас есть драконы, гоблин?

– Есть, – просто говорит Акут-Аргал.

– Завидую, – вздыхает рыцарь, причем в его голосе действительно слышна зависть. – Когда я был мальчишкой, я так мечтал сразиться с драконом, так мечтал… Моим самым горьким разочарованием было, когда я узнал, что драконов не существует…

– Они существуют, – возражает Акут-Аргал. – Но они разумны, а значит, с ними можно договориться. Да и размножаются они, прямо скажем… неохотно… А вот с королевой договориться нельзя.

– Королева, – перебивает его сэр Томас. – Как у пчел, ты сказал?

– Ты понял.

– Я не понял, – барон хмурится, а кулак его с грохотом обрушивается на стол. – При чем тут какие-то пчелы?

– Королева умеет размножаться, – отвечает гоблин. – Королева – это самка. Как в пчелином улье. И если она успеет это сделать, то ее потомство разбежится во все стороны и тоже станет размножаться. И так далее. А значит, королеву надо найти и убить до того, как это случится. У нас на все – не больше месяца.

Джон Рэд барабанит пальцами по столу. Он озадачен. Смотрит, словно ища поддержки, на сэра Томаса. Негромко, но с чувством чертыхается. «Мальчишка – он мальчишка и есть, что с него взять. Он мысленно уже сражается с самой грозной тварью на свете. Эх, прав был монах, говоря о соблазнах. Вот только…»

– Господь не допустит гибели мира, – твердо произносит рыцарь.

– Господь, простите мне еще одну ересь, послал вам весточку в моем лице. Я, конечно, не похож на посланника Бога, но уж что есть, то есть. Без, так сказать, перьев.

– И конечно, я должен вам поверить и отпустить на все четыре стороны? – с иронией в голосе интересуется Джон Рэд. – Вот просто взять и…

– Э… нет. – Акут-Аргал, похоже, смущен. – Тут ведь такое дело… Будь это, например, дракон, мы бы завалили его втроем, наверное. Но против королевы, у нас нет ни единого шанса.

– …

– Нам нужна ваша помощь.

—Что еще можно сделать? – Денни до сих пор никогда не сдавался и не собирается сдаваться сейчас. Собственно, это еще один урок, который намертво вбил в его упрямую голову дядя Нил: «Никогда не сдавайся». Потому что, если ты сдался, тебе уже ничем не помочь, все кончено. А если не сдался, то шанс еще есть, пусть даже мизерный.

– Ничего не сделаешь, – шепчет маленькая ведьма, но это ни в малейшей степени не смущает ее собеседника. Когда он сказал, что нужна крыша над головой, она говорила то же самое – и вот, пожалуйста, они в шалаше, теплом и уютном, под каменным козырьком, образованным нависшей скалой, невесть откуда торчащей посреди леса. Когда потребовались одеяла, она сказала, что в лесу их достать негде, а Денни за три ходки набил этими одеялами весь шалаш – повернуться негде. Правда, оставил без одеял половину близлежащей деревни…

Потом еда, потом посуда… Теперь встал вопрос с лекарствами.

Мэри больна. Не просто больна – кашель выворачивает ее наизнанку, и пускать дело на самотек Денни не собирается.

– Что за лекарства нужны? Перечисли.

– Сейчас эти травы не собрать.

– Нет, ну бестолковая же девчонка! Одеяла в лесу тоже не собрать – а вот же они! Видишь? Говори!

Девочка говорит. Да, в медицине она, пожалуй, разбирается, а травы и «горючее вино»… Есть здесь неподалеку один замок… Так себе замок, зато близко. Обнесем, нынче же вечером.

Денни садится рядом с больной и начинает поить ее бульоном, сваренным из собственноручно пойманного кролика. Поить из ложечки, как когда-то отпаивал его, найденного в сточной канаве, дядя Нил.

– Будут тебе травы. Не помри только.

– Зачем ты обо мне заботишься? Я же ведьма!

– Тоже мне – ведьма! – фыркает мальчишка. – Сама себя вылечить не можешь! И вообще – ты бредишь.

Замок, кстати, принадлежит Джону Рэду.

«Я мог бы сюда и не приезжать», – бормочет отец Уолтер, глядя из окна на улицу. Вчерашний дождь превратил ее в самое настоящее болото, и нету решительно никаких причин полагать, что за городом ситуация хоть чем-то отличается от того, что творится здесь. В Англии две беды – дороги и вооруженные до зубов дураки, которые по ним ездят.

Затем священник садится за стол и углубляется в работу.

«Вот римляне – они строили хорошие дороги».

Вопросы дорожного строительства мало волнуют эмиссара Церкви в этом Богом забытом уголке мироздания, и, в то время как его «маска» занимается привычным брюзжанием (хотя бы кто мог его сейчас подслушать!), сам он работает, быстрыми штрихами нанося на лист дорогой бумаги диспозицию большого сражения – того, которому лишь еще суждено произойти через неделю. Здесь, в этих краях. И уже сейчас видно было, кто одержит победу, – нужно только иметь шпионов, и курьеров, и голову на плечах…

Вот интересно, шпионов и курьеров Ланкастеры имеют в избытке…

Затем отец Уолтер замирает, словно пытаясь поймать ускользающую мысль. Мельком, и как-то виновато, бросает взгляд в сторону распахнутого настежь окна, а потом в три шага пересекает комнату, становясь так, чтобы из окна его не было бы видно. Чарли, его любимец и самая большая тайна, только что снова дал о себе знать.

Против того, что птица умна, никто, разумеется, не возражал. Не так это просто – заполучить крылатого курьера и разведчика в одном лице, способного худо-бедно разбирать цвета и знамена замеченных отрядов и находить адресата по гербу на палатке, а то и просто – узнавать его в лицо.

Гораздо сложнее было бы объяснить, возникни у кого вопросы, разумеется, как птица находит отца Уолтера в гостинице, безо всяких знаков, да еще и в деревне, о существовании которой он и сам вчера не подозревал.

Смышленая птица, говорите?

Ну тогда попробуйте объяснить картинки.

Свою первую картинку Чарли послал спонтанно – будучи еще совсем малышом, – хотя уже и не птенцом – он оказался (случайно? вот уж нет!) в продуктовой кладовке и был застигнут там кухаркой. Лишенная предрассудков, вроде любви ко всему сущему, женщина взяла в руки метлу и принялась учить несчастную птицу христианским добродетелям, упирая, преимущественно, на «не укради».

Отец Уолтер влетел в кладовку через полминуты.

Разумеется, последовали эксперименты, поставленные в обстановке строжайшей секретности, но безукоризненные с точки зрения методической. К чести Чарли, он всегда относился к исследованиям, проводимым над ним его опекуном, с энтузиазмом и совершенно восхитительным упорством, которое отец Уолтер нечасто встречал в людях.

Не прошло и недели, как они научились обмениваться простыми сигналами, а еще через несколько дней Чарли впервые сознательно передал «картинку» – странное изображение, совершенное в своей чуждости и презрении к графическим канонам. Так, наверное, видели мир птицы? Как знать.

Порой, когда отец Уолтер позволял гордыне брать верх над здравым смыслом – ненадолго, просто шутки ради! – он представлял себе, как закончит сделанные по этим видениям эскизы, превратит их в настоящие картины, исполненные маслом на холсте или досках.

И – взорвет мир искусства.

Мечты, мечты… Иллюзии.

Картинка, посланная неведомым способом, существом, согласно мнению всех авторитетов, не обладающим разумом и душой, – нет, ЭТУ тайну отец Уолтер не собирался делать ничьим достоянием. А картинки – что же, картинки можно и использовать. Вещь полезная.

Сейчас Чарли передает нечто странное, нечто, не вполне вписывающееся в определение «сбора разведывательной информации». Скорее, это было что-то интересное ему, ворону, что-то, всецело завладевшее его вниманием, чем он хотел поделиться со своим наставником и другом.

Впрочем, поскольку таинственный механизм, посылающий изображение на ничем не ограниченное расстояние, требует от пернатого разведчика колоссальных усилий, то и предмет сообщения, соответственно, тоже должен быть важным. Хотя, конечно, маленький негодник обладает, в дополнение к своим многочисленным достоинствам, еще и неким извращенным чувством юмора и иногда, под настроение, может, например, сообщить «сюзерену», что там-то и там-то, у обочины дороги, рядом с приметной ольхой, лежит дохлая собака, весьма неплохая на вкус…

Впрочем, с возрастом Чарли стал серьезнее, и вообще – сильно вырос как разведчик.

Итак, картинка показывает замок, довольно большой и хорошо защищенный. Отец Уолтер в свое время довольно много рассказывал вороненку о замках, и теперь тот знает, на что следует обращать внимание. Стены. Рвы. Ворота…

Во внутреннем дворе замка творится настоящее столпотворение: вооруженные люди, собаки, лошади… Картинка разбивается на калейдоскоп озадаченных, испуганных и возбужденных лиц и снова собирается вокруг центра этого маленького изобразительного вихря. Там, в круге пустого пространства, в самом его центре стоит простая крестьянская телега. А вот на телеге… Чем бы это могло быть?

«Раньше ты не вносил изменений в свои изображения», – озадаченно бормочет отец Уолтер, не отрываясь от своего занятия, – тонким пером он вырисовывает на листе бумаги саму телегу, и сердитое лицо рыцаря рядом с ней, и соломенную куклу в клетке на телеге, среди разбросанных в живописном беспорядке наручей и боевых топориков.

«Зачем они возят в клетке куклу?»

В принципе, можно сосредоточиться и послать Чарли ответ – продолжать выполнение основной задачи, но – просто интереса ради, одним глазком – продолжать следить за этим странным замком. Можно, но отец Уолтер не собирается этого делать, ибо прекрасно знает своего подопечного – тот и так, без всяких дополнительных стимулов, вцепится в загадку, как клещ, и не оторвется, пока не получит все ответы на все мыслимые вопросы.

Так и должен вести себя хороший разведчик на службе у святой Церкви.

Следующая беседа барона с гоблинами имеет место днем позже, и обставлена она совершенно иначе, чем первая. Впрочем, разумеется, умудренный опытом рыцарь никому не собирается верить на слово – он провел, что называется, собственное расследование.

Сначала допросили пленных людей Ральфа Нормана. Да, гоблины были найдены без сознания, в друидском круге камней, какие иногда встречаются в здешних лесах. Встречаются, надо сказать, все реже, ибо, по мере обнаружения, уничтожаются набожными рыцарями – камни топят в реке, а землю отчитывает священник.

Гоблины, впрочем, ни о каких кругах ничего не знали и, хотя не отказались бы посмотреть, особого рвения не проявили.

Затем было изучено оружие пленников. Надписи на оружии отсутствовали, нашлись там лишь клейма и орнаменты нейтрального содержания. Качество стали, кстати, оказалось выше всяких похвал. Работали с оружием осторожно, так как гоблины предупредили, что клинки отравлены.

– Отравлять клинки – это не по-рыцарски.

– Согласен, – кивает Акут-Аргал. Уже освобожденный от колодок, гоблин сидит на короткой широкой скамье возле стола, на котором разложено вооружение его группы, – но не слишком к нему близко. О степени доверия между сторонами свидетельствуют присутствующие здесь же три арбалетчика и сэр Томас в кожаном доспехе и с топором, весьма удобным для боя в помещении. – Но представьте себе, что клинки отравлены еще на стадии ковки. Что сам металл ядовит? А? Вроде, уже и не трусость. Вроде, просто оружие такое.

– Гм…

И главное, что, если они сказали правду? Даже монах, на что уж он не любил признавать своей неправоты, вынужден был сказать, что другого выхода, кроме как проверить слова незваных гостей, он не видит.

На том и порешили.

– Вам вернут оружие, – мрачно произносит Джон Рэд. – И это значит… значит, что вы по-прежнему пленники. Но с оружием.

– Вам придется что-то сказать своим людям, – перебивает его гоблин. – Если этого не сделать, будут проблемы с такими, как этот монах…

– Мне монах не указ! – отмахивается от его слов сэр Джон.

– А епископ с десятком рыцарей?

– А епископ – указ!

– Я и говорю, надо, чтобы все понимали, что мы – ваши пленники.

– Я так и сказал!

– Ну… да, в самом деле.

Сидят, на сей раз, в трапезном зале, большом, гулком и темном. Зал производит впечатление заброшенного склепа: закопченные, почти голые стены, теряющиеся во мраке балки под потолком, – со смертью жены и ребенка владелец замка разом утратил всякое желание что-либо украшать и ведет совершенно холостяцкий образ жизни. В камине горит огонь, на столе хватает жареного мяса и вина – всё, довольно. Менестрели и гобелены, драгоценные кубки и прочие атрибуты красивой жизни ищите в других местах.

– Ты вот мне скажи, – говорит барон, буравя собеседника взглядом, – как ты собираешься ее искать?

– Не он, – подает голос Генора-Зита. Девушка совершенно не испытывает комплексов по поводу своего пола, свободно участвует в беседе и игнорирует любые попытки намекнуть ей, что планирование войны – дело, вообще-то, сугубо мужское. Язычок у нее острый.

– Виза-Ток.

– Вот как?

– Он у нас гений по таким штукам.

– Магией? – неодобрительно спрашивает францисканец, сидящий хоть и на дальнем конце стола, но все же – тоже за столом. Права голоса – при принятии решений, то есть, – ему никто не давал, он присутствует как некий справочник религиозных догм, на всякий случай. Как-никак, человек Божий.

– Еще, – не обращая ни малейшего внимания на эту реплику, продолжает Генора-Зита, – надо использовать ваших лесничих. Я правильно понимаю, что они знают здешние леса, как свои шесть пальцев?

– Пять, – снова подает голос монах. – Пальцев пять, даже у тебя, дьявольское отродье.

Генора-Зита мило улыбается.

– Я просто проверяла, умеешь ли ты считать до пяти, – сообщает она монаху. – Молодец. Так вот. Еще надо объявить награду тому, кто наведет нас на след. Любой след, всякие там разорванные в клочья олени, испуганные собаки, опустевшие деревни…

– ДЕРЕВНИ?!!

– За деревни не ручаюсь, – подает голос Виза-Ток, – но люди пропадать будут. Торы не делают различий между людьми и животными – едят всех, без разбору.

– Дела… Ладно, это я поручаю тебе, – Джон Рэд кивает сэру Томасу.

– Сделаю.

– Но все-таки, лесов здесь немало, и найти иголку в стоге сена будет легче, чем…

– Найдем, – вздыхает Акут-Аргал. – Должны найти. Слишком это важно.

– Мир не может просто погибнуть, – говорит францисканец упрямо. – Это абсурдно.

– А еще Божий человек, – хмурится Генора-Зита. – Так ругаться, фу!

– Это слово значит – не имеет смысла, – поясняет сэр Томас с легкой улыбкой.

– Ну и значит, незачем использовать слова, которые не имеют смысла, – обиженно возражает девушка. – Есть же много других хороших слов, например, слово «да». Эй, монах, давай потренируемся. Вина хочешь?

– …

– Ты должен был сказать «да»…

– Оставь монаха в покое, – устало вздыхает барон Джон. – Давайте решим, что ЕЩЕ можно сделать…

– Еще монах может молиться, – говорит вдруг Акут-Аргал. – Это я вполне серьезно. Пусть. Внимание свыше нам не помешает.

– А еще, – замечает Виза-Ток, прежде чем опешивший монах успевает как-то отреагировать на это, прямо скажем, неожиданное предложение, – можно опрашивать путников. Через ваши земли сейчас идет немало народу: наемники эти, караваны, крестьяне шастают туда-сюда… То же самое – не пугались ли лошади, собаки…

– Не ушли ли откуда звери… – подхватывает сэр Томас. – Ты, кстати, уверен, что эта королева так их напугает?

– Уверен. Что-то у нее с запахом. Даже люди боятся, хоть у них с обонянием и неважно.

– А у гоблинов?

– Получше, чем у людей, – пожимает плечами гоблин. – Намного получше. Но по следу всяко придется пускать собак.

– Потому вы моетесь каждый день! – смеется сэр Томас. – Я все пытался понять…

– Я могу идти по следу, – возражает Генора-Зита. – Если рядом не будет немытых рыцарей в сапогах, к которым боятся подлетать даже мухи.

– Почему – боятся?

– Да так…

– Прекратите вы этот балаган, наконец?!

Беседа не то чтобы заходит в тупик – просто начинает вилять из стороны в сторону. Ужин съеден, в камине тлеют угли. Барон Джон сидит в любимом кресле. Впрочем, это не кресло в современном смысле слова… просто нечто со спинкой, более-менее удобное, обвешанное подушками и матрасиками с овечьей шерстью. Сэр Томас развалился на скамье у стены, вытянув ноги чуть ли не на середину зала. Из гоблинов в комнате остались лишь Акут-Аргал и Генора-Зита. Виза-Ток ушел заниматься «магией», проще говоря, ловить да заколдовывать мелких птиц и – если повезет – летучих мышей. Если они увидят королеву – сообщат. Проблема в том, что птицы умом не блещут, и что именно они примут за королеву – стог ли сена необычной формы, корову ли, завязшую в болоте, – неизвестно.

Генора-Зита спит, прямо здесь, на лавке, что исключает ее участие в разговоре. Вечер, почти ночь.

– Акут-Аргал… Два имени. Почему?

Гоблин пожимает плечами:

– Имя не дробится. Почему… А почему у тебя два имени?

– Христианское и родовое. Тут все просто.

– У нас посложнее. У нас нет родового имени, точнее, его не используют так, как у вас. Я Акут-Аргал из рода Красной Лисицы. Но это как сказать «барон Джон из Англии». Можно, но обычно так не делают.

Да, беседа уже прошла стадию обсуждения и принятия решений, сейчас это просто разговор. Неторопливый разговор, в котором участвуют четверо – два человека, гоблин и высокий кувшин вина. Надо же получше понять того, с кем собираешься провести несколько следующих недель.

– То есть, ты просто не знаешь, почему их два, и пытаешься увильнуть от ответа?

– Да все я знаю, – морщится гоблин. – Просто каждый раз, когда я произношу слово «магия», у тебя делается такое лицо, словно я тебе ежа дохлого предлагаю.

– Ха!

– Вот тебе и «ха». Я гоблин, и магия – часть меня, как меч – часть тебя. И я еще не придумал, как с вами, здешними, общаться, чтобы вы не поливали меня святой водой…

Монах в углу горестно качает головой.

– Хочешь, вином полью? – фыркает барон.

– Наливай.

Наполняются три кубка – сэра Джона, Акут-Аргала и сэра Томаса.

– Так про два имени…

– Ну смотри, – Акут-Аргал делает глоток из кубка и вытирает губы тыльной стороной ладони. – Есть такая магия… черная, кстати, как ночь. Магия имени.

Францисканец вздыхает. Недостаточно громко, чтобы ему опять велели заткнуться, но достаточно – чтобы довести свое неодобрение до присутствующих.

– И нечего тут вздыхать! – возмущается Акут-Аргал. – Мы, между прочим, эту гадость не используем, кроме, разве что, совсем уж темных родов. И вообще, почти всех, кто этим занимался, уже перебили… типа совпадение, да… а имена остались.

– Два имени, чтобы магу труднее было прицелиться? – подает голос сэр Томас.

– Умный парень, – с одобрением говорит гоблин. – Да, именно так. Потому-то мы и возражаем всякий раз, когда вы зовете нас по одному из имен. Это имя становится сильнее, и значит, ударив в него, можно принести больше вреда.

– Испанцы, – задумчиво произносит барон, – обожают давать сложные имена своим отпрыскам. Могут запросто назвать ребенка в честь дюжины святых… Значит, это и вправду защищает?

– Да. Особенно, если святой – настоящий.

Слышен скрежет зубов монаха.

– Да что я сказал-то такого!

Монах красноречиво молчит.

– А имя рода почему не используете? – уточняет барон, снова наполняя кубки. Вообще-то, этим должен заниматься слуга, но слуг отослали – мало ли, какие тайны всплывут в разговоре. – Был бы Акут-Аргал Ред Фокс.

– У нас немного другие отношения с родом, – усмехается гоблин. Изучает некоторое время ломтик жареной оленины, нанизанный на кончик ножа, затем пожимает плечами и отправляет его обратно в тарелку. Делает глоток вина, отсалютовав предварительно кубком хозяину замка. – Мы не люди.

– Как будто я не заметил.

– Заметить-то ты, может, и заметил, но не понял – это точно.

– Да чего тут понимать? – Теперь настал черед барона Джона пожимать плечами. – Достаточно посмотреть на ваши рожи…

– Это – внешнее, и это – не важно, – возражает гоблин. Поджав ноги, рывком разворачивается на лавке, подходит к окну и некоторое время стоит, глядя наружу, опершись ладонями о широкий каменный подоконник. По случаю теплой погоды, ставни сняты (и стоят рядом, у стены), и за окном открывается вид на лес – темная ночь, ни огня, ни звуков. Луна – и та еще не взошла.

– Мы не люди, – повторяет он; направленный наружу, голос его звучит глухо. – Мы гоблины.

– Хорошо, и что это значит? – спрашивает Джон Рэд.

– Ты говорил об отношениях с родом, – уточняет сэр Томас.

– Да. Просто… слушай, монах… сейчас самое время для ночной молитвы, ты не находишь? Я обещаю не соблазнять этих добрых людей, да и не понравлюсь я им, даже если попытаюсь…

Барон разражается гулким хохотом, а оскорбленный в лучших чувствах монах направляется к двери.

– Мы помним все, – произносит гоблин, когда дверь захлопывается.

– Совсем все? Здо́рово. И что?

– Я помню, как мой пра-пра-прадед по материнской линии штурмовал Аталету. И как его там убили – тоже помню. Я помню, как моя прабабка изобрела способ заточки стрел, при котором они меньше скользят по доспеху, даже при касательном попадании. Я помню, как мой отец познакомился с моей матерью… Много, много поколений… здесь, – гоблин стучит себя пальцем по виску.

– Ничего себе! Весь твой род?

– Да. Причем, обычно считается, что родовая память – это до зачатья, но у гоблинов – не так. Когда я умру, моя память – вся память – вернется и станет доступна членам рода. Пока – нет, но в момент смерти… Понимаешь? Это – наше бессмертие, пусть и не такое, как ваш рай, но…

– Бессмертна память, но не вы? – уточняет сэр Томас. Гоблин качает головой:

– Нет, правда – умный парень. Поздравляю, барон Джон, вы хорошо воспитали этого рыцаря… Он видит суть вещей – редкий маг может этим похвастаться.

Джон Рэд молчит, но видно, что ему приятно.

– Память – это не мы. Это как книга про нас. Если у гоблина и есть душа, она в роду не хранится. Ты прав. И потом…

– Знать все, – перебивает его Джон Рэд. – Значит, можно учиться, скажем, стрельбе из лука, – он показывает пальцем на спящую на скамье Генору-Зиту, – много жизней подряд?

– Нет. Это как книга. Она твоя, но прочесть и выучить – это работа, и предкам за тебя ее не выполнить. Не будешь учиться – не научишься, но в то же время, учиться гораздо проще. Это как… как всегда иметь за спиной хорошего учителя.

– Да, вы не люди, – резюмирует барон. Усмехается. – Люди, даже имей они такие книги, вряд ли стали бы их читать. Не все, конечно, но многие. Большинство. Что ты там высматриваешь? Тьма же кромешная! Иди к столу, мне неудобно разговаривать через плечо.

– Ты тоже быстро соображаешь, – гоблин возвращается к столу. – Это я насчет того, что не все люди стали бы учиться. Но у нас это как бы традиция… не пытаться превзойти предков, это позор, и все такое.

– Понял. А…

– А в темноте я вижу как днем.

– Точно не люди. Но я не об этом начал. А если вы помните историю рода, значит… Вот скажи мне, гоблин, есть ли среди вас простолюдины и ноблмены?

– Хочешь знать, обращаться ко мне просто «гоблин» или «сэр гоблин»? – фыркает Акут-Аргал. – Нет у нас простолюдинов. Каждый – ноблмен, все гоблины равны, пока своим поведением не докажут обратного. То же, кстати, верно и для людей, просто вы этого пока не знаете.

– Ха! А кто вами правит?

– Совет из пяти магов.

– Пять… Эта, как ее… пентаграмма? Опять магия?

– Далась вам эта магия! – в сердцах произносит гоблин. – Просто считается, что это – лучшее количество. Если меньше – передерутся, и один сильнейший подомнет остальных, если больше – разделятся на группы и тоже передерутся… Ну, если, конечно, их не восемь… не важно… Когда речь идет о власти, любая магия, даже самая черная, кажется невинной забавой.

– Это да, – барон прикладывается к кубку, и на этот раз одним глотком дело не ограничивается.

– Я огорчил тебя чем-то? – осторожно интересуется Акут-Аргал.

– Нет. Просто напомнил. – Джон Рэд ставит на стол опустевший кубок и тянется к кувшину. – Просто… Вот Англия. Прекрасная ведь страна. Была. Нет. Сначала они проиграли войну пожирателям лягушек… к вопросу о женщинах, кстати… – Барон вздыхает. – Могут они воевать, еще как могут… Только благодарности за это никакой не получат… да… мужчины тоже умеют быть сволочами… Короче, войну мы проиграли… А потом… Вот при моем отце, например…– Он переводит дыхание, и видно, что вино постепенно делает свое дело. – Вот при моем отце, если возникал вопрос о землевладении, люди шли в суд. И суд был справедлив, и были законы, и они выполнялись, – следует удар кулаком по столу и сонное бормотание Геноры-Зиты на лавке, в ответ.

– А что сейчас? На чьей стороне судья? Кто дружит с шерифом, тот и прав. Раньше тут было безопасно, сэр гоблин. Безопасно. Потом стали убивать слуг. Понимаешь?

– Кто стал?

– Эти, чтоб им… враждующие стороны. Я помню. Сначала – стрела в грудь на лесной тропинке, а теперь – спокойно убивают человека на пороге церкви, и это им сходит с рук.

– То есть, закон перестал работать?

– Именно так. Захватил чужую землю, на тебя подали в суд, так мало того, что суд на стороне захватчика, но еще и рента с земли идет тоже к нему – на какие деньги с ним судиться? Но тогда еще не убивали ноблменов. Это было… как запрет, понимаешь? Люди помнили старые времена. А потом забыли, и сейчас мне приходится таскать с собой дружину, просто чтобы выйти во двор по нужде!

– И началась война?

– Можно сказать и так, – пожимает плечами рыцарь. – Хотя по мне, так сначала начался спор за корону, а потом люди посмотрели и сказали: раз им можно, значит, можно и нам.

– Может, тебя утешит, что война скоро закончится и Англия снова станет сильной?

– Тебе откуда знать?

– Да вот, знаю.

– Опять магия… И кто победит?

– Сначала Йорк. Потом Ланкастер. Потом придут Тюдоры. Кажется, так.

Барон Джон принимается хохотать. Он смеется так, что опрокидывается кубок, стоящий перед ним на столе, он стучит кулаком себе по колену, и даже в свете камина можно видеть, что лицо его сравнялось в цвете с шевелюрой.

Гоблин озадаченно смотрит на это представление, затем переводит вопросительный взгляд на сэра Томаса.

– Что я такого сказал? – осторожно осведомляется он, чем вызывает новую вспышку хохота со стороны сэра Джона.

– Это… просто…

– Просто, – объясняет успокоившийся, наконец, Джон Рэд, – я потратил уйму времени, пытаясь ВЫЧИСЛИТЬ победителя. Думал, понимаешь? Чуть голова не лопнула. Все, что можно, принял во внимание… Ты точно знаешь, про Йорка?

– Да. Если, конечно, мы остановим королеву.

– А я вот Ланкастеров выбрал…

– Ну и плюнь! – гоблин снова наполняет кубки, а барон следует его совету буквально и смачно плюет на пол.

– Вот так, сэр гоблин, мы и живем.

– Ты жив, в кубке плещется вино – чего еще желать? – пожимает плечами Акут-Аргал.

– Смерти, сэр гоблин. Смерти.

– Смерти? – поднимает брови его собеседник. – Это еще зачем? Это желание и так исполнится, даже если оно и не желание вовсе.

– Не себе. Ральфу. Норману.

– О?

– Не будем о грустном. Расскажи лучше еще. Про ваши мосты.

– Про что?

– Мосты. Всем известно, что гоблины сидят под мостами и собирают с проезжающих дань…

– Вообще-то, это делают тролли, – осторожно поправляет его сэр Томас.

– Да? – удивляется барон.

– Да? – еще сильнее удивляется Акут-Аргал. – Тролль под мостом? В засаде? Да он там заснет, что я, троллей не знаю? Или просто обо всем забудет и убредет куда-нибудь еще…

– Выпьем.

Бульканье.

– Расскажи мне про троллей.

– Ну… спрашивать, видел ли ты орангутана, конечно, смысла не имеет?

– Кого?

– Не имеет. Тогда… О! Я сейчас нарисую…

Слегка пошатываясь, Акут-Аргал подходит к единственному висящему на стене гобелену и углем из камина начинает вносить изменения в библейский сюжет. Рисует он хорошо, но еще лучше, что этой живописи не видит францисканец.

– Наливай.

Бульканье. Жидкость, предположительно НЕ вода, покидает бурдюк (кувшин уже давно пуст), переливаясь в кубок.

– Неплохо. В вине п-по крайней мере здесь знают толк.

– А в чем не знают?

– Да вот, хоть… в… ги-ги-ги…

– Нечего тут хихикать!

– Я не хихикаю. Эт-то слово такое. В ги… сейчас…– В ги… Да чтоб его! В гигиене. Вот.

– В гиене?

– Нет. В мытье.

– Мыться – грех.

– Ну да. Зато не так воняет.

– Заткни нос и пей.

Бульканье.

– Вообще, здесь хорошо. У вас, я имею в виду. Вино. Еда. И никаких орков.

– Не любишь ты орков.

– Любить орков… А что? М-можно. Да, я их люблю… разными способами…

Смех. Джон Рэд отдыхает, Акут-Аргал отдыхает, весь замок отдыхает, и только монах-францисканец… скучный он человек, молится во спасение их заблудших душ.

– Серые плащи.

– О, да! За-ну-ды!

Бульканье.

– Ты мне вот что скажи. Все-таки, гоблины ведь не люди?

– Еще не хватало! Мы, между прочим, высшая раса… И вообще, что это за фигня у тебя на гобелене нарисована? Вон, рядом с обезьяной?

– Это львы… они там это… рвут на части первых христиан.

– О как! Знаешь, ты не обижайся только… Христиане вот, они похожи.

– Н-на что?

– Что – на что?

– Н-на что похожи христиане?

– Ну… на христиан.

– Выпьем.

– П-погоди, я не договорил. Не сбивай меня с мысли. Вот эти львы… Этот художник этих львов никогда в жизни…

– Короче. Надо г-рить коротко. Как меч.

– Ну.

– Говори.

– Меч. Нет. Не то. Христиане. Нет. Львы. О! Почему на этом гобелене львы похожи на свиней с зубами?

– Не знаю. Никогда льва не видел. Выпьем.

– Не старайся. Гоблина тебе не перепить. Устройство печени. Повелитель объяснял. Алкоголь перерабатывается в мито… мито… хондриях, вот. А у тебя в си-то-плаз-ме. Вот. А ты льва видел?

– Не видел.

– А я видел. Эта тварь на коврике – не лев. Лев, он красивый. Он – царь зверей.

– И торов?

– Ну… не придирайся. У торов нет царя. У них королева. И ко-ко-король. Но она его потом съедает, и остается вдова. А лев, он наоборот… У него, между прочим, гарем…

– Выпьем за это.

Бульканье.

– У вас тут хорошо. Жалко, гоблинов тут не любят.

– Вы зеленые, потому что. То есть серые. Серовато… зеленовато…

– Сам ты… Хотя, нет.

Бульканье. Падение тела на пол.

– Эй, кто-нибудь!

Тишина.

– Слабак. Хотя держался дольше прочих.

Шаги. Сдавленные проклятья.

– Это невозможно.

– Угу. Потащили.

– Нет, ты не понял. Человек не может перепить гоблина.

– А это нам, значит, снится? Дожили, уже во сне тяжести таскать приходится.

– Да вроде нет, судя по весу. Не сон.

– Я и говорю – потащили.

– Ик! А я говорю – слабак!

– Люди полны сюрпризов.

– Тренировался, небось… Зараза, тяжелый…

Шорох, словно по полу тащат что-то массивное, в сапогах.

Тишина. Одинокий храп Джона Рэда.

После хорошей попойки и хорошего ужина важен хороший сон. И вовсе ни к чему будить рыцаря, тряся его за плечо, – можно запросто схлопотать в ухо…

Хрясть! – слышен треск ломающейся… кости? Барон Джон пробуждается, с недоумением глядя на свой кулак. Точнее, на то место в окружающей темноте, где он, предположительно, находится.

– Я же тебе говорил!

– Силен!

– Я что только что стукнул? – интересуется рыцарь. – И это что – ночь? Томас, ты?

– Стул, – отзывается темнота шепотом Питера Батлера, – вы сломали стул.

– Это я, – одновременно раздается голос Мак-Карти. – Сэра Томаса сейчас будят.

Словно в ответ на его слова, в дальнем конце зала слышен удар и чей-то крик. Барон расплывается в улыбке, впрочем невидимой в кромешном мраке.

– А почему темно?

– Мы решили не зажигать огня. Гоблины утверждают, что в замке посторонний. Они пошли его ловить.

– То есть – один посторонний?

– Ну… да.

– А будить-то зачем? – недовольно ворчит рыцарь, вставая. – Утром бы… А где этот… Акут… Аргал? Тоже ловит?

– Если бы! – вздыхает Мак-Карти. – Вы его так напоили… не добудиться.

Улыбка барона Джона становится шире, а в комнате, вроде, светлеет.

– Поймают – пусть тащат сюда, – распоряжается он. – Мак-Грегор с ними?

– Да.

– Это хорошо.

Между тем, в служебных коридорах замка, близ кухни, разыгрывается настоящая погоня. Летают по воздуху веники и кастрюли, вспыхивает и гаснет огонь в светильниках, из разных углов раздается то эхо осторожных шагов, то дробный топот.

Трое ловят одного – и никак не могут поймать.

– Есть! – Генора-Зита падает на пол, обхватив неуловимого воришку, и тут же вскакивает на ноги с воплем – она только что «поймала» котелок горячей каши.

– Ловок, мерзавец!

– Дверь!

Дверь захлопывается, как бы сама по себе.

– Потолок!

С потолка что-то падает, сверху падает Мак-Грегор, а на него – Виза-Ток.

– Это свиная туша.

– Тихо все.

– За столом!

Стол едет по полу, совершенно самостоятельно, а из камина вылетает облако сажи. Гаснет последний светильник, а затем раздается вскрик. Это не гоблины и не шотландец – это кто-то еще.

– Я так и знал, что ты попытаешься стащить этот веник, – довольным голосом произносит Виза-Ток. Светильники волшебным образом вспыхивают, освещая разгромленную кладовую.

– Фи! – говорит Генора-Зита. – Это ребенок!

Ребенок таращится на «демонов», верещит и падает в обморок. Виза-Ток, ругнувшись, кладет его на пол, но тут светильники, словно сговорившись, дружно гаснут, стол опрокидывается, и все начинается сначала.

– Он не просто ловок, – Генора-Зита проводит рукой вдоль своей куртки, указывая на нее, но стараясь при этом не касаться блестящей кожи, словно желая проиллюстрировать свой тезис. Куртка густо залита жиром с примесью разваренного пшена. – Он просто потрясающе ловок. Я никогда такого не видела!

– И кто теперь будет говорить, что пахнет от меня? – весело интересуется сэр Томас.

– От меня пахнет ВКУСНО, – возражает девушка. – Меня хочется ОБЛИЗАТЬ, а не прибить. Ведь хочется, а?

Сэр Томас глотает слюну; впрочем, разумеется, все дело во вкусном запахе.

– Прибить, – наконец определяется он с непростым выбором. Генора-Зита морщит носик и обиженно отворачивается.

Мак-Грегор вздыхает и принимается выбирать из бороды кусочки тушеного мяса, всем видом показывая, что он бы, пожалуй, предпочел облизывание. Впрочем, это скорее привычка, нежели что-то большее. Шотландец, они все такие.

– Ловок, – подтверждает он. Со значением смотрит на милорда Джона и произносит медленно: – Очень.

Сэр Джон чуть заметно кивает.

Денни стоит опустив голову и, похоже, ждет лютой смерти. Обмен взглядами и прочие детали он пропустил – переживает свое пленение.

– Зачем ты проник в мой замок? – интересуется барон. – И зачем тебе этот веник?

– Это лекарственные травы, – подает голос Виза-Ток, задумчиво массируя припухший нос. – Осмелюсь предположить, что он хочет кого-то вылечить, и более того, что этот кто-то при смерти. Так?

– Пожалуйста, – шепчет мальчишка. – Отпустите меня. Она и правда умирает.

– Генора-Зита, – говорит Джон Рэд, – езжай туда, куда он скажет. Возьми с собой обоих шотландцев и Баттлера. Привези больного… то есть, больную… сюда. Если, конечно, это не чума, оспа или что-нибудь в этом роде.

– Судя по травам, это простуда, – снова подает голос Виза-Ток. Нос его выглядит совершенно нормально, и теперь он с отвращением изучает то, что еще недавно было чистыми штанами. Все-таки каша с бараниной – разрушительная штука, если применять ее не по назначению.

– Хорошо. Везите. Мальчик останется тут. Нам предстоит решить, что с ним делать.

Все уже решено, но Денни временно выпал из роли лучшего в мире вора. Иначе, конечно, все бы понял и не волновался.

– Что вы с ней сделаете? – мрачно интересуется он.

– Вылечим, – отвечает Генора-Зита.

– Слово рыцаря? – мальчишка по-прежнему в упор смотрит на барона Джона, игнорируя остальных.

– Мал ты еще, слово с меня требовать, – фыркает барон.

– Я был в замке Ральфа Нормана, – мальчишка поднимает подбородок и с отчаянным вызовом загнанного в угол мышонка смотрит барону в глаза. – У меня ценные сведения.

– Хорошо, вылечим. А потом ты будешь работать на меня.

– И она. Она лекарь.

– И она.

– Слово рыцаря?

– Да провались ты! Ладно, обещаю.

– Сэр Ральф собирает наемников, завтра он осадит ваш замок.

– Расскажи ей, где найти твою подружку, – бросает барон, поднимаясь. – Томас, со мной. Мак-Грегор, собери мне десятников и сразу выезжай за этой… больной. Живо. Но сначала – десятников.

Замок начинает просыпаться, все бегают, суетятся, и лишь Виза-Ток стоит неподвижно, глядя в пол, словно высматривая что-то в толще камня. Затем он оборачивается – за миг до того, как его дергают за рукав.

– Ты демон? – спрашивает Денни.

– Я – гоблин.

– А почему…

– Таким родился.

– А ведьм ты видел?

– И даже в пищу употреблял, – нет, определенно, Виза-Ток знает, как разговаривать с детьми, чтобы они отстали раз и навсегда, научившись при этом непростому искусству мочиться в постели. Но с этим ребенком подобная тактика не проходит, увы.

– Я хочу знать, – мальчишка игнорирует попытки собеседника выглядеть грозным и неприветливым, равно как и полуоскаленные то ли зубы, то ли все-таки клыки, – добрые ведьмы бывают? Или только злые?

– Бывают, – отвечает гоблин, подумав (и выйдя из образа пожирателя маленьких мальчиков), – но нечасто. Потому что ведьма может дать обидчику сдачи, а вот чтобы удержаться – надо и вправду очень любить людей. Ведь обычно сдерживаются – от страха. А кто не боится, тот обычно и… не сдерживается. Вот… скажем, рыцари ничего не боятся. Скажи мне, бывают добрые рыцари?

Мальчишка оборачивается в том направлении, куда удалился Джон Рэд, и задумчиво сдвигает брови.

«По крайней мере, меня не сожгут».

Девочка с самого начала не верила в чудесное спасение. Не верила, когда рядом с ее клеткой появился этот странный мальчишка. Шутка ли – взломать замок, который она, наверное, и поднять-то не смогла бы. Взломал, она и охнуть не успела.

Не верила, когда он собирался вытащить ее из замка, запертого и полного солдат. Вытащил, и даже поспал в гамаке, а заглянувшей было под телегу собаке сунул под нос что-то пахучее, отчего та поджала хвост и исчезла – словно ее и не было.

Не верит она и теперь, когда он пообещал достать лекарственные травы, которые надо было заготавливать с зимы, да и не всякий лекарь их знает, кстати. Где он их достанет? Да и… поздно уже. Отвары надо варить, а она в своем нынешнем состоянии не сможет даже сказать, что и когда кидать в котел. Да и лечение, скорее всего, уже не сработает. Поздно, поздно…

Но, по крайней мере, ее не сожгут.

Потом в пещере становится темнее, и на девочку смотрит лицо, не принадлежащее этому миру… женское, красивое даже, но…

«Вот я и умерла. И это не рай. Ну да – я же ведьма…»

– Мальчишка чуть напутал с ориентирами, – говорит Генора-Зита, подозрительно обнюхивая рукав куртки. Куртку она утром отдала прислуге – почистить.

Они стоят на замковой стене, наслаждаясь весенним солнышком и заодно наблюдая за людьми барона Ральфа, взявшими замок в осаду по всем правилам военной науки.

– Хорошо почистили, – кивает она наконец. Кашей почти не пахнет.

– Девчонка будет жить? – уточняет сэр Томас.

– Да, я ее вылечила.

– Магией?

– Ну не травами же! Кстати, еще пара часов – и ей бы конец. Хорошо так простудилась, качественно, хотелось бы узнать, как ей это удалось.

Девушка в упор смотрит на Денни. Тот пожимает плечами. Когда ты учишься быть вором, первое искусство, которое надлежит освоить, – это выдерживать такие вот пристальные взгляды.

– Под дождь попала.

– Не врешь. Но и всей правды не говоришь. Почему?

– Потому, что она ведьма, – говорит Мак-Карти, поднимаясь по лестнице, ведущей со двора.

– Еще одна?! – возмутился барон. – Да что у вас тут… в моем замке… этот, как его… конклав? Сначала гоблины, теперь это… Кто будет следующим? А?

– Почему она ведьма? – перебивает его сэр Томас.

– Мои ребята захватили одного из этих, – шотландец делает неопределенный жест в сторону осаждающих. – Под стеной шлялся, один – это каким надо быть идиотом! Так они его – петлей, и наверх затянули, представляете? Он и рассказал. У Нормана вчера утром был знатный переполох – святоши везли ведьму жечь. Как раз вот эту девчонку. Переночевали они, значит, в замке, все честь по чести. Просыпаются – а в клетке вместо ведьмы – чучело соломенное. Их там чуть на месте всех ночным горшком не накрыло…

– Твоя работа? – интересуется Джон Рэд. – Впрочем, что это я? Мог бы и не спрашивать. Достаточно посмотреть на твою довольную рожу.

– Она еще маленькая, – упрямо произносит мальчишка. – А они ее в клетку заперли и под дождем оставили.

– И она не ведьма, – подает голос Виза-Ток.

– Это да, – кивает Генора-Зита. – Что я, ведьм не видела?

– Точно не ведьма?

– Ни вот столечко. Хотя, похоже, ребенок неглупый – если список трав нашему воришке дала именно она, то очень неглупый. Похоже, сэр Джон, вы заполучили себе прекрасного лекаря… на вырост, правда.

– А Ральф-то… – мысли сэра Джона далеки от перспектив развития медицины, на лице его расплывается широкая улыбка, глаза блестят. – Из-под носа, значит увел? Молодец! Правда, было бы лучше, если бы ты украл самого Ральфа…

– Так вы не сердитесь? – уточняет Денни.

– Нет. Не сержусь. Я… – рыцарь ненадолго задумывается. Затем на лице у него появляется лукавая ухмылка. – Будешь моим человеком. Воровать ты уже умеешь, но этого мало. Тебя научат драться, стрелять, ездить верхом… Но сначала… – пауза. – Вот они, – кивок в сторону гоблинов. Пауза. – Короче, будешь за ними приглядывать. – Рыцарь разражается гулким хохотом, да так громко, что внизу, под стеной (но, разумеется, вне досягаемости луков и веревочных петель), наемники Ральфа Нормана начинают оборачиваться, задирая головы.

– Пошли, парень, – подает голос молчавший до этого момента Акут-Аргал. – Я научу тебя пить.

Смех обрывается, переходя в приглушенное бульканье.

– Ладно, – говорит сэр Джон, отсмеявшись. – Теперь к делу. Мы в осаде, и шансов ее пережить у замка нет…

– Два дня, – перебивает его Виза-Ток. – И мы победим. У нас есть план.

– Да? И какой же?

– Выходим из замка по подземному ходу, – объясняет гоблин. – И берем штурмом замок барона Ральфа, пока все его люди заняты тут.

– Ты спятил, парень. Его замок… НЕПРИСТУПЕН!

– Возможно. Но у нас есть воришка, который проберется внутрь и откроет ворота.

Со стороны Денни слышится сдавленный писк.

– И в моем замке нет подземного хода.

– Э… – снова подает голос Виза-Ток. – Торг уместен?

– Чего? Какой еще торг? Подземный ход или есть, или его нет. О чем тут торговаться?

– Тут такое дело… Будет вам подземный ход. Мы же гоблины. Мы дружим с камнем, а та камера, в которой нас держали…

– Там есть ходы?

– Да там сплошные ходы. Короче, объясняйте мальчишке, что делать, берите солдат – и вперед. То есть, вниз.

– Но мои люди осмотрели все подземелье…

– Мы – гоблины, – строго повторяет Виза-Ток. – Горный народ, и все такое. Ты просто не представляешь, сколько в Англии пещер…

Осада – дело сложное, если, конечно, противник силен. Неприступные стены вздымаются под облака, и с них на голову нападающим водопадами льются расплавленная смола и кипящее масло. Летят стрелы – тучи стрел, за которыми не видно солнца. Ров перед замком постепенно мелеет, заваленный телами нападающих… Да что мы, бардов не слышали, что ли?! Там все это есть.

Но только – если противник силен. Замок Джона Рэда никогда не был неприступным, изначально он задумывался как одна из вспомогательных «малых» крепостей, часть общей системы обороны этих земель. Затем – довольно давно, еще при тамплиерах, эти земли были раздроблены и перешли к нескольким владельцам. Одним из них и стал предок Джона Рэда. Вторым – Ральфа Нормана, и то, что сейчас пытается проделать барон Ральф, – всего лишь попытка вновь объединить земли под рукой единого хозяина.

Осада не будет сложной – замку просто нечего противопоставить слаженным действиям превосходящего противника.

Сейчас маленькая армия барона Ральфа разместилась близ стен замка, перекрыв все подходы, и ждет – ждет, пока соберут метательную машину. Это будет катапульта – обыкновенная для тех времен, хотя уже и теряющая позиции, уступая артиллерии, громоздкая конструкция, которую Ральф Норман использует по остаточному принципу. Он прекрасно разбирается в военном деле и понимает, что пушки вытесняют с поля боя этих неповоротливых монстров. Но задача сэра Ральфа состоит отнюдь не в том, чтобы выработать ресурс этого динозавра, – есть ведь и другие, более выгодные способы отделаться от «устаревшей боевой техники». С одной стороны, достаточно типичная ситуация: по сути, любая война начинается с того, что на противника обрушивают все то вооружение, которое иначе пришлось бы списать.

С другой же – не будем недооценивать коммерческие таланты Ральфа Нормана. Рядом с ним стоит покупатель, представитель Йорков, готовый, если «динозавр» хорошо себя покажет, приобрести его… точнее, его железные части, остальное (бревна), разумеется, никто вывозить не собирается.

Надо ли упоминать, что пушки у Йорков есть и сделка им, по большому счету, невыгодна? Однако никто не отменял такого двигателя экономики, как взятки, да и лояльность барона Ральфа Белой розе тоже стоит денег… Одним словом, политика.

В качестве «продолжения политики другими средствами» на поле боя присутствует и пушка тоже. При помощи последней – после показательного использования катапульты – Ральф Норман собирается вынести ворота замка.

– Это что за куча дров? – удивленно интересуется Генора-Зита.

– Эта, как ты выразилась, куча, – возражает сэр Томас угрюмо, – может запросто тут все разнести.

– Так чего мы ждем? Надо ее сжечь!

– Она плохо горит. Все уязвимые места закрыты кожей, а перед тем, как двигать ее вперед, еще водой польют.

– Мы сражаемся с поленницей! Какой позор!

– Эту поленницу еще надо правильно применить – видишь, со стороны ворот камни и канавы? Не подойдет, точнее – подойдет не сразу. Придется повозиться. А вот рядом – вон там, смотри, где красно-белый шатер, и перед ним?

– Ох ты! Эти штуки вы называете пушками? Повелитель рассказывал о них!

Куда только подевался презрительный тон – Генора-Зита подается вперед, щурясь, пытаясь разглядеть в неуклюжей металлической болванке то, чего еще не видит ее собеседник, – силу, которой суждено изменить будущие сражения до неузнаваемости. Ибо, когда Повелитель «рассказывал» об огнестрельном оружии, он не ограничился его нынешним состоянием, а дал небольшой обзор перспектив… Очень убедительный обзор.

– У вас нет пушек? – удивляется сэр Томас.

– Нету, – бросает через плечо Генора-Зита, не отрываясь от своего занятия, – теперь она бросает со стены перышки и прочий мусор, подобранный тут же, под ногами, – изучает ветер. – У нас порох не взрывается.

– Ничего себе!

– Другой мир, что поделать. Ладно. Насчет пороха. Где они его хранят?

– Да там же, – пожимает плечами юноша. – В шатре.

– Порох в шатре, рядом с пушкой и катапультой, – улыбается Генора-Зита. – Дети, ну чисто, дети. Эй, Виза-Ток! Давай сюда!

Разумеется, появляется не только Виза-Ток, но и барон Джон – ему интересно. Поодаль немедленно объявляются еще любопытствующие в лице Мак-Карти, Мак-Грегора и нескольких свободных от вахты бойцов. Ближе они не подходят – сэр Джон мигом найдет работу бездельникам.

Еще на стене появляется, неведомо откуда, Денни. Похоже, мальчишка очень серьезно воспринял задание своего нового господина насчет слежки за гоблинами – от Виза-Тока его не оторвать.

– Ветер хороший, – вполголоса объясняет Генора-Зита, плотно обматывая наконечник длинной черной стрелы чем-то вроде пропитанного маслом бинта. – Ты берешь ветер, я – огонь. И во-он тот шатер.

– Да до него же почти миля! – изумляется сэр Томас.

– Ближе они не подходят, – возражает девушка, – боятся.

– Дались тебе мои сапоги!

– Я что-то сказала про запах? – удивленно хлопает глазами Генора-Зита. Юноша отворачивается, хмурясь. Подставился.

– Готов?

– Да.

Девушка натягивает лук, одним движением посылая стрелу в полет. Сэр Томас качает головой – выстрел сделан красиво, похоже, она и вправду хорошая лучница… хоть и женщина. Но послать стрелу на три четверти мили…

Стрела, меж тем, скользит над землей, постепенно снижаясь. Законам баллистики, привычной каждому, кто видел свободно летящие предметы, она, похоже, не подчиняется – траектория полета остается пологой, да еще легкая струйка дыма, тянущегося за миниатюрным снарядом, становится все гуще. Затем, стрела начинает рыскать, словно акула, идущая на запах крови в воде.

– Ровнее, – говорит Генора-Зита. Голос у нее напряженный, по виску стекает капелька пота.

– Держу, держу.

– Завершай.

Скользящая над самой землей стрела взмывает вверх и оттуда, сверху, падает на шатер.

– Огонь, – устало говорит Виза-Ток.

– Лови.

И на месте шатра вспухает дымное облако, пронизанное огненными жгутами, словно щупальцами… тянущимися, в основном, к катапульте.

– А ничего так постреляли! – резюмирует Виза-Ток. Генора-Зита не отвечает, она сидит прямо на камнях и тяжело дышит. Улыбка у нее, впрочем, довольная. Да. Постреляли неплохо.

С полминуты барон Джон переводит взгляд с пылающей катапульты (да, не успели намочить дерево) на гоблинов и обратно. Затем интересуется:

– А в Ральфа Нормана – попадете?

Виза-Ток смотрит на свою напарницу, вздыхает, поняв, что говорить она сейчас не в состоянии, и отвечает коротко:

– Нет.

– Почему?

– Магия плохо работает против живых существ. Это раз.

– А два?

– Акут-Аргал упоминал, что это ТВОЙ враг, – просто отвечает гоблин. Барон кивает одобрительно:

– А он неглуп. Ладно. Приходите в себя – и пора выступать. Подземный ход, помните? Все готово.

Внизу, в отдалении, Ральф Норман, невозмутимый, как всегда, пытается оценить ущерб и понять его причину.

Война – дело неторопливое, если не сказать – медлительное. Да, когда хотят сказать, что что-то происходит быстро, говорят «быстрее удара меча». Но вот слышал ли кто-нибудь фразу, вроде «быстрее военного обоза»? Нет, и это не случайно.

Места для битв выбирают с толком, если, конечно, это именно битвы, а не мелкие стычки, в которых – где встретились, там и полегли. И подготовка к сражению занимает гораздо больше времени, чем само сражение.

Сейчас Ричард Йоркский и король Генрих (ну хорошо, последний – не лично) собирают войска для решающего сражения – одного из тех, что определят будущего владыку Англии. И происходит это отнюдь не мгновенно.

Сначала появляются, тут и там, всадники. Разведка, оценка поля будущего боя. Чтобы конница не переломала ноги, чтобы фланги были защищены рельефом, чтобы было где спрятать резерв, чтобы вели к этому месту удобные дороги, чтобы…

Затем подтягиваются отряды вооруженных до зубов квартильеров – подготовка площадок, дрова, вода и все такое прочее. Возникают помосты почуявших наживу странствующих артистов. Неторопливо выкатываются из застилающего далекий лес облака пыли обозы. Звенит железо. Визжат маркитантки.

Война – дело неторопливое.

Герцог Ричард никуда не торопится – событиям дан ход, и сегодня его люди обойдутся без указаний. Герцог просто стоит на пологом склоне, глядя на поле предстоящего сражения, и задумчиво крутит в руках тяжелое золотое кольцо, сделанное под два пальца, – настолько тяжелое, что надеть его на руку даже и в голову не приходит. К тому же, перекатывание кольца в руке здорово успокаивает нервы и позволяет отвлечься от окружающей суматохи. Кольцо блестит, и блеск этот привлекает внимание кружащего в небесах ворона – что поделать, эта братия обожает подобные безделушки. Этот, в шляпе с перьями, похоже, главный, потому и кольцо такое здоровенное и блестящее. Нормальная логика нормальной птицы.

Впрочем, ворон – не человек и вряд ли станет долго удерживать внимание на чем-то одном. Тем более, что там, внизу, происходит столько интересных вещей! Шатры. Знамена. Вымпелы. Люди.

Затем Чарли надоедает выписывать в небе круги, и он берет курс на восток – там находится замок Ральфа Нормана, а любопытство оказывается сильнее всего, даже сильнее усталости. Кукла в клетке – это же так интересно! Да и день еще только начинается.

Замок обезлюдел. Если обычная птица не заметила бы здесь ничего особенного, то обученный отцом Уолтером Чарли был прекрасным разведчиком. И знал, что люди, если так можно выразиться, не возникают из ниоткуда и не пропадают в никуда. Проще говоря, если вчера утром они были в замке, а теперь их там нет – то надо искать, и они обязательно найдутся – хоть на ведущем прочь от замка тракте, хоть в овраге, заваленные наспех камнями и ветками, – но найдутся, и долго искать не придется.

Люди – не птицы, далеко уйти они не могли.

И правда, пропажа находится возле другого замка, поменьше, расположенного в дне пути от первого (это если идти по земле, а не лететь по воздуху). Люди суетятся, пытаясь погасить большой костер, в котором Чарли легко узнает катапульту – отец Уолтер показывал своему питомцу военные машины, а однажды тому даже довелось видеть такую штуку в действии.

Впрочем, эта катапульта уже никогда и ни в кого не выстрелит.

Некоторое время ворон кружится над осажденным замком, затем садится на каменный зубец одной из внутренних стен. Особых дел у него здесь нет, и объяснить свое тут пребывание Чарли бы не сумел, даже обладай он способностью к членораздельной речи. Хотя… вы когда-нибудь видели мальчишку, восторженно глазеющего на пожар? Просто потому, что – ну пожар же! Интересно!

Осада замка – тоже интересное дело, да и крыльям надо дать отдохнуть.

Затем на сцене появляется новое действующее лицо. Ворон недовольно косится на девчушку, которая, задрав выше коленей подол бесформенного платьица, целеустремленно топает вверх по каменной лестнице. Похоже, придется менять наблюдательный пост.

– Фу! – говорит Мэри, останавливаясь на краю площадки, – в военное время отсюда наблюдают за врагом, а в мирное обычно сушат белье. Впрочем, сейчас защитникам замка не до наблюдения и, тем более, не до стирки, а противнику – не до атаки.

Ворон поворачивается к девочке хвостом и как бы боком, чтобы одновременно и видеть ее, и иметь возможность смыться, если до этого дойдет. Улетать ему лень, да и девочку он, если захочет, легко сможет обратить в бегство… но отец Уолтер любит детей, так что, пожалуй, отступление все-таки предпочтительнее.

– Не улетай! – неожиданно говорит девочка. – У меня есть хлеб. Видишь?

Улетать? Кто говорил что-нибудь про улетать?

Поднимись через десять минут на наблюдательную площадку, скажем, Денни, он, безусловно, окончательно бы уверился, что его новая знакомая – ведьма. Ведьма кормит ворона с руки хлебом и, тыча чумазым пальцем, проводит для него «политинформацию».

– Ральф Норман тоже барон, – тараторит девочка. – Но он плохой, а сэр Джон хороший. Он приказал меня вылечить и накормил, видишь – хлеб? А барон Ральф, он сказал, пусть ведьма… ну ты что? Ты тоже не любишь ведьм? Ну вот…

Девочка огорчена, чуть не плачет.

Ведьм Чарли не то чтобы не любит – побаивается. Сказывается религиозное воспитание, плюс манера отца Уолтера разговаривать вслух, то ли с собой самим, то ли с вечно сидящим у него на плече вороном.

Впрочем, хлеб не доеден, так что долго бояться не получается.

– …А потом они меня заперли в клетку и повезли, а сначала их было восемь, и еще они хотели сделать крюк, но не смогли, потому что на них напал сэр Эндрю Эйнджел…

– КАР?!!! – ворон едва не падает со стены, он потрясен до глубины своей вороньей души – тем, насколько тесен мир. Ну надо же – эта девочка тоже знает сэра Эндрю!

– Он настоящий герой! – воодушевленная вниманием пернатого слушателя, девочка принимается расписывать, как возникший из дождя и тумана рыцарь на белом коне в одиночку напал на девятерых – и обратил их в позорное бегство.

– Я слышала, как они его боятся. А еще, у них главный – не настоятель, а наставник, но я не знаю, что это значит, но сэр Джон сказал, что дает мне защиту, и я теперь их не боюсь, потому, что…

– Мэри! Давай вниз, мы уходим!

Вот так и закончилась эта странная беседа.

—Сэр Виза-Ток!

– Я не сэр.

– Господин…

– И не господин. Просто Виза-Ток. Нет.

– Что – нет?

– Нет – это ответ на твой вопрос.

– К-какой вопрос? Вы что, мысли читаете?

– Твои мысли? Полагаешь, там есть, что читать?

– А… понял. А почему?

Этот вопрос заставляет гоблина задуматься. Он хмурится, обводит взглядом двор, заполненный вооруженными людьми и разнообразным снаряжением. Маленькая армия собирается покинуть замок, нанести удар, там, где его ждут меньше всего, и – не вернуться. Последнее – не потому, что планируется геройски погибнуть, а потому, что, похоже, стало известно примерное направление поисков. Королева – на востоке. Так что планируется не боевая вылазка, а сложное действо: напасть, заставить снять осаду, вывести из замка обоз и тронуться в путь – уже с обозом. Сколь бы ни были уверены в себе гоблины, провести под землей телеги и лошадей они не смогут.

Впрочем, гоблин размышляет не о предстоящем походе, а о том, почему жизнь так несправедлива и назойливого мальчишку нельзя просто прибить.

От размышлений его отрывает все тот же Денни, дергающий за рукав кожаной куртки.

– Виза-Ток! Ну а все-таки, почему ты не хочешь научить меня магии?

Гоблин вздыхает. Мальчишка в совершенстве умеет пользоваться маленькими льготами, которые дает ему жизнь. Он нужен – можно вести себя свободнее. Гоблины – пленники, значит, можно дергать их за одежду, пока не добьешься ответа. В целом, мальчишка гоблину симпатичен. Руки растут, откуда надо, неглуп, и уж точно – не трус. Вот только…

– Ну нету у тебя дара! Понимаешь? Нету!

– Дядя Нил говорил, – малолетний философ хмурится, воспроизводя слишком сложный для него речевой оборот, – что отсутствие таланта легко можно возместить упрямством.

Таинственный дядя упоминается через слово; похоже, он снабдил ребенка цитатами на все случаи жизни. Вот кого бы гоблин прибил с удовольствием. Увы, не судьба – дядя умер во время эпидемии, оставив Денни с ворохом ценнейших цитат, но – одного.

– Ну вот представь, что у тебя нет ног, – терпеливо разъясняет Виза-Ток. – Ты приходишь ко мне и говоришь: «Научи меня ходить». Вот что я смогу сделать?

– Я прихожу к тебе? Без ног?

– Ну что за несносный ребенок! Слушай, через пару недель мы отсюда уходим. Не успеть.

– Значит… – Денни на миг задумывается. – Значит, покажите самое главное, а с остальным я разберусь сам. Ну дяденька гоблин! Ну пожалуйста! Ну хотите, я вас взамен замки открывать научу? Любые?

Виза-Ток неторопливо и глубоко дышит. Похоже, он считает про себя до миллиона. Досчитать не получается.

– Вот Мэри – ведьма, – говорит мальчишка, снова теребя рукав его куртки. – Чем я хуже?

– Она не ведьма. У нее нет дара.

– Ага, нет! А сжечь ее хотели? Хотели. Вот. И потом, когда мы мимо вашего этого круга проходили, где вас нашли, она первая почувствовала, как вы идете. Я потом, а она первая. Она сказала – что-то идет, а люди сэра Ральфа Нормана потом вас там нашли. В этом самом круге.

– Может, руку тебе оторвать? – бормочет гоблин.

– Не надо руку. – С точки зрения малолетнего воришки, клиент «дозрел» и его надо «дожать». – Лучше вы мне расскажите, как вас магии учили. Вот самое первое упражнение, оно какое было?

– Вымыть котел, – скалится «клиент».

– Это во всех гильдиях так, – отмахивается мальчишка. – А настоящее упражнение?

– Погасить свечу, – вздыхает гоблин, понимая, что сопротивление бесполезно.

– Как погасить?

– Взглядом. Ладно, бери свечу и иди гасить. Погасишь – приходи.

– Кто же мне свечу-то даст, – вздыхает мальчишка. – Ладно, стащу где-нибудь…

– Потом стащишь. Сейчас уже выходим.

Полторы сотни вооруженных до зубов бойцов, три гоблина и один мальчишка, звеня железом и чертыхаясь, направляются в подземелье замка.

Некоторое время ворон озадаченно наблюдает за их действиями, затем совершенно по-человечески трясет головой и переключается на вещи более интересные. Итак, девочка знает «мерзких колдунов», более того, чудом от них спаслась. Колдуны где-то здесь. Это хорошо.

Мысли мелькают в птичьей голове довольно сумбурно, но в целом, хотя процесс мало напоминает столь милые отцу Уолтеру «теза – антитеза – синтез», выводы складываются вполне правдоподобные. Надо еще полетать и посмотреть. У них телега с клеткой. Или нет.

Чарли неплохо знает людей и подозревает (то есть, в птичьем мозгу вспыхивает и гаснет картинка), что телегу спрятали где-то в лесу, забросав ветками. Эх, знать бы, как они выглядят! Но негодяи упорно не желают носить одежду с гербами (по воспоминаниям сэра Эндрю, единственного, кому до сих пор довелось видеть их вблизи). А с девочкой, как он ни старался, обменяться картинками не удалось. Впрочем, он и не старался особо – хлеб, то, се…

Чарли вздыхает – не по-настоящему, разумеется, птицы выражают свои эмоции иначе. Просто он воспроизводит жест, который не раз видел у отца Уолтера, – крылья чуть разворачиваются и складываются снова. Надо лететь. Его, Чарли, ждут великие дела.

– Это стена, – в подтверждение своих слов, Джон Рэд подходит к цельному камню, в который упирается коридор, и стучит по нему закованной в железо перчаткой.

– Сейчас, – бормочет Акут-Аргал. Берет у одного из сопровождающих специально для этой цели захваченную кувалду и с размаху лупит прямо в центр каменной плиты. По плите бегут трещины, а с потолка под ноги присутствующим валится каменюка размером с бычью голову.

– Э… вы бы отошли. И шлемы надели.

Еще один удар – и казавшаяся незыблемой стена разваливается – гоблин проворно отскакивает в сторону.

– Вот так, – довольно говорит он. – Велите растащить обломки, и вперед.

Дважды повторять не приходится – осколки камня оттаскивают в сторону, и движение возобновляется.

– Как ты нашел этот проход? – интересуется на ходу барон Джон. – Опять магия?

– Да нет, при чем тут магия? – удивленно возражает гоблин. – Мы, вообще-то, подземная раса. Это как… ну, в общем… чувствуем мы камень.

Этот проход сделан отнюдь не человеческими руками – здесь поработала вода, и воды до сих пор хватает. Джон Рэд встревожен не на шутку, и гоблин подтверждает его опасения: да, действительно, если под замком течет вода, то замок может в один прекрасный день взять и просесть. В качестве радикального средства гоблин рекомендует перебраться в замок барона Ральфа. Идея сэру Джону, в принципе, нравится, но вот реализация может оказаться сложнее, чем хотелось бы. Под сводами древней пещеры вспыхивает ожесточенный спор.

Идти трудно. Вода, когда прорезала камень здешних холмов, не заботилась о том, чтобы пол в получившемся тоннеле был ровным, равно как и о том, чтобы с потолка ничего не свисало. Нет, речь идет не о каменных сосульках, а скорее, о выступах более твердого камня, некогда включенного в состав более мягкой осадочной породы и теперь не до конца сточенного водой. Идущие заработали уже немало шишек.

Вода здесь везде. Хлюпает под ногами, бежит веселыми струйками по стенам, звенит капелью. Гоблины утверждают, что дело в позавчерашнем ночном ливне. Встречаются озерца с холодной водой, иногда тоннель раздается вширь и ввысь, образуя дивной красоты пещеры… Вот только вся эта красота холодная и мокрая, а идти в ней по колено, а местами и по грудь – то еще удовольствие. Недовольным гоблины обещают впереди сифон, в котором придется нырять, хоть и не глубоко.

– Я так понимаю, что обустроить эти тоннели не удастся? – интересуется сэр Томас. Оказавшаяся рядом Генора-Зита пожимает плечами:

– В дождь тут вода. Зимой тоже – до потолка. Никаких сил не хватит все это перекрывать и откачивать. Забудь. Так, забавы ради, можно заглядывать, но это и все. Нет, можно, конечно, пробить ниже этих катакомб дренажный тоннель… но это сколько же сил надо потратить!

– А, – осторожно, опасаясь, что его поднимут на смех, говорит юноша, – всякие там драгоценности, ну, золото там…

Опасения его оправдываются целиком и полностью: все три гоблина (и оба идущих рядом шотландца, почему-то) разражаются дружным хохотом.

– Здесь нет золота, – резюмирует Генора-Зита. – Не та порода.

– Так уж и нет? – скептически хмыкает Джон Рэд. Девушка вглядывается и ругается вполголоса. Чуть впереди, у стены тоннеля, лежит в совершенно немыслимой позе скелет в остатках кожаной одежды. И золото тоже присутствует – несколько монет, просыпавшихся из истлевшего кармана.

– Провалился, наверное, в одну из эльфовых ям, – бормочет сэр Томас. – Потом водой сюда принесло.

– Вот не было печали – теперь дураки будут по этим пещерам лазать, золото искать. Эй, вы чего?!

– А что за эльфовы ямы? – напряженным голосом интересуется Виза-Ток. – У вас ведь нет эльфов. Скажи мне, что я прав, пожалуйста!

– Эльфов вы тоже не любите, – с ироничным вздохом резюмирует барон Джон. Золото подобрано, движение возобновлено, лишь слышны даваемые сэром Томасом объяснения да дружное ржание гоблинов. Нет эльфов в старой доброй Англии, и этому трудно не радоваться.

– Вот здесь они развели костер, – говорит Ларри Вальтерс. Наставник Роберт кивает, принимая информацию к сведению, и обводит взглядом шалаш.

– Одеяла, – с отвращением бормочет он. – Вот где в лесу можно достать одеяла в таком количестве?

– В соседней деревне есть постоялый двор, – пожимает плечами брат Генри.

– То есть, можно будет узнать, кто именно их приобрел. Хорошо. Займись.

Его подчиненный кивает и поспешно направляется к лошади.

Наставник морщится и трет виски́ – это продолжают сказываться последствия неосторожного контакта с каменным кругом. Обычно они находили такие сооружения уже разряженными и могли лишь гадать, зачем предки их строили. Кто же знал, что на этот раз все будет иначе?!

– Отсюда они уехали на лошади, – доносится голос Ларри от кустов, шагах в тридцати от каменного выступа, под которым стоит шалаш. – Кто-то приехал и забрал… думаю, забрал девчонку. Следы сапог, размер небольшой. Юноша или мужчина – но невысокого роста. И были еще всадники. Вон там и там.

– Лошади. Всадники. – Наставник раскачивается с носков на пятки, заткнув за пояс большие пальцы и выпятив губу, как он делает всегда, когда пребывает в задумчивости. – Не будь в этих краях войны, я бы сказал, что это точно человек одного из здешних баронов. А так… В этих краях сейчас каждый второй – всадник… – Он умолкает, размышляя. – Ладно. Ричард. Проверь за́мок Джона Рэда. Расспроси слуг, не появлялась ли там девчонка.

Здоровяк кивает и направляется прочь от полянки с шалашом, от странной каменной стены с навесом и прочих непонятностей. Выполнять приказы – легко и удобно, а думают пускай другие.

– Генри. Тебе придется еще раз наведаться в замок барона Ральфа. Переоденься менестрелем, что ли… И это… волосы покрась.

Брат Генри вздыхает, горестно. Волосы у него светлые, почти белые, и идеально принимают любой цвет, чем Наставник и пользуется при любом удобном случае.

– Разрешите вопрос, Наставник? – осторожно интересуется он.

– Разрешаю.

– Зачем нам именно эта девчонка? – Брат Генри разводит руками, как бы пытаясь показать степень своего недоумения. – Их же много таких. Правда. Ну хорошо, в клетке из хладного железа ее возить – это ритуал, надо описать круг вокруг капища в два дня пути, и все такое… Но мы потеряем больше двух дней, если станем ее искать! Теперь-то…

– Члену Братства надлежит учиться думать, – следует желчный ответ. – Вот и подумай. Что будет, найди эту маленькую дрянь наш фанатик, а?

– Э…

– Даю подсказку. Она наши лица видела.

– О!

– «Э», «О»… Толку от вас…

Денни пребывает в состоянии полного восторга. Пещера оказалась чудом из чудес, и, забыв на время о магии, он обрушивает на гоблинов град вопросов, в основном о том, как вести себя в пещере, чтобы не погибнуть глупой смертью. Очень скоро к гоблинам приходит осознание того простого факта, что вопросы мальчишка задает отнюдь не от страха. Он и не думает бояться этой пещеры, а напротив, планирует вылазку повторить.

– Пещеры, – говорит Акут-Аргал, – они бывают разные. Эта водяная, а есть еще вулканические, есть трещины в земле, или когда порода проседает, а сверху скала. Есть еще…

Как ни странно, но оба шотландца, Мак-Карти и Мак-Грегор, принимают в разговоре живейшее участие, косвенно подтверждая предположения барона Джона об их неоднозначном прошлом. Шотландцы показывают себя весьма сведущими в горном деле людьми, причем, по некоторым оговоркам, их знакомство с предметом отнюдь не являлось добровольным. Гоблины спорят с ними о породах, о способах укрепления штолен (нет, ну точно – каторжане!), а затем, когда коридор заканчивается очередным тупиком, именно Мак-Карти определяет, где надо ломать стену, чтобы идти вперед.

– Неплохо, – кивает Акут-Аргал, и шотландец аж светится от удовольствия.

Пещера – просто чудо, и да, Денни собирается сюда вернуться. Пройти по тоннелям без шумной толпы, оставляя за собой метки, чтобы не заблудиться, подремать, погасив факел, – если повезет, то и ему, как гоблинам, приснятся тяжелые каменные сны… и он выйдет на поверхность через сотню лет, в изменившийся до неузнаваемости мир… Затерянные в лабиринте сокровища мало беспокоят мальчишку – ну, разве что сами под ноги попадут. По его профессиональному мнению, золото надо СОБИРАТЬ наверху – там его больше. И потом – он теперь РАБОТАЕТ на сэра Джона. Его талант признали. Мальчишка улыбается, прыгая с камня на камень, слушая всех и пытаясь все запомнить.

Сейчас еще Мэри поправится, можно будет ее сюда сводить.

(Мэри, как и остальных небоеспособных обитателей замка, спрятали в одной из пещер. Когда остатки гарнизона уже не смогут оборонять опустевшие стены, они должны спуститься туда же – и восстановить за собою проломленную гоблинами преграду. А если в замке останется враг, они смогут устраивать ночные вылазки.)

До места они добираются уже в сумерках. На этот раз гоблин долго долбит позаимствованным у одного из бойцов копьем потолок, пока, наконец, тот не рушится, не выдержав подобного обращения, в облаке пыли, прихватив с собой пару небольших кустов. Идут в ход веревки с крюками, а через несколько минут, когда первая группа поднимается на поверхность и рубит пару молодых деревьев, появляются и лесенки.

– Хорошо вышли, – одобрительно произносит барон Джон. – В этой рощице можно армию спрятать, никто не заметит.

– Ну, нам-то все равно отсюда уходить, – пожимает плечами гоблин. – Так что, только до темноты. Денни!

Мальчишка оставляет свое занятие – он сидит на корточках, пялясь на горящую лучину, – и подбегает к нему.

– Ты все понял?

– Все. Пройти во двор, открыть ворота. – Денни и хотел бы промолчать, да как же тут удержишься. – Стражу не убивать, замок не разрушать.

– Вот ведь, нахал! – фыркает сэр Джон. – Ну все, иди, давай.

Мальчишка бодро пылит по дороге к холмам, за которыми находился замок Ральфа Нормана. К ночи как раз доберется. А еще часом позже по той же дороге проезжают неспешной рысью пятеро всадников, в которых сведущий человек легко узнал бы Наставника Роберта со спутниками. Они, подобно барону Ральфу, не верят в исчезновение из этих краев маленькой ведьмы. То есть, не то чтобы совсем не верят – у них есть сомнения, которые они предпочитают проверить, нежели пускать дело на самотек. Важное место в их планах занимает тот факт, что столь сердитый на них (точнее, охочий до серебра) сэр рыцарь занят сейчас в другом месте.

Охочий до серебра сэр рыцарь в данный момент пребывает далеко не в лучшем расположении духа. С одной стороны, он потерял и катапульту, и весь запас пороха к пушке заодно с орудийным расчетом. Никаких идей о том, что же послужило причиной взрыва, у него не имеется; впрочем, это как раз не особенно занимает Ральфа Нормана. Порох – штука опасная, жалко, конечно, что эту свою особенность он проявил в столь неудачный момент… Ничего. В замок уже послали за новым огненным зельем, и штурм хоть и отложен – но ненадолго.

Неприятнее обстоят дела с представителем Йорков, тощим щеголем, который и раньше-то, принимая денежки, воротил нос, словно не Ральф Норман ему, а он Ральфу взятку дает. Теперь же… Впрочем, деваться ему некуда. И катапульту приобретет, и, главное, – засвидетельствует переход земли Джона Рэда под его, Ральфа Нормана, управление.

Есть, впрочем, и иные поводы для огорчения.

– Повтори! – Ральф Норман – сама любезность, но иногда любезность способна внушать страх, не хуже, чем ярость.

– Святые отцы отрицают, что в их братстве есть люди, приметы которых мы им сообщили.

Ральф Норман барабанит пальцами по подлокотнику кресла – складного походного кресла, с которого так удобно любоваться своим будущим замком. Рыцарь озадачен.

– Так кто же заплатил мне серебром за сбежавшую ведьму?

Аллен Свансон пожимает плечами: за что, мол, купил, за то и продаю.

– Про ведьму они тоже ничего не слышали. Зато сказали, что, будь девчонка ведьмой, никто не стал бы везти ее в клетке через полстраны. Ну… не принято это.

– Весьма интересно, – бормочет Ральф Норман. – Жаль, монахов уже не найти…

Обида, справедливость и прочие глупости мало его волнуют, но вот вооружение у братьев, которые, вроде, и не братья вовсе, а самозванцы, было хорошее, и кони – тоже. Кабы знать… Ну да ладно, Бог даст – еще встретимся, и продолжат свой путь братья после этой встречи, как и подобает божьим людям – босиком и в рубищах. Хотя, скорее всего, не доведется им встретиться – скачут, небось, монахи прочь от его владений, поругивая гостеприимного хозяина.

– Мы ходим кругами, – мрачно произносит брат Генри, глядя на высящуюся на фоне заката громаду баронского замка.

– Зато дождя нет, – фыркает в ответ Ларри Вальтерс, сидящий в седле по правую руку от него.

– Разговоры! Болтаете много.

Разговоры мигом стихают, усмешки пропадают – Наставник Роберт пользуется в маленьком отряде непререкаемым авторитетом. Если его спутники могут порой льстить себе, именуясь черными магами, то Наставник магом ЯВЛЯЕТСЯ, причем, именно черным.

За последние полдня члены отряда проделали большую работу.

– Докладывайте.

– Ральф Норман осадил замок Джона Рэда, – говорит брат Генри. – У Нормана девчонка точно не объявлялась.

– Зато, – подает голос Ричард Фицхью, – он успел потерять катапульту и теперь зол. То есть, это та причина, по которой я даже близко не смог подойти к замку Джона Рэда. Вздернет, не задумываясь.

– Понятно. Что еще?

«Еще» была округа, полная маленьких вооруженных отрядов, стягивающихся к месту грядущей битвы под знамена – кто Ланкастеров, а кто – Йорков. Это, безусловно, плохая новость, ибо большая часть отрядов многократно превосходит отряд Братства по численности и вполне может взять их в качестве военного приза. Война означает простые нравы; впрочем, рыцари и в мирное время не отличаются особой кротостью – забрать оружие побежденного, да еще и выкуп за него потребовать, издревле считалось доблестью.

– Думаю, не надо повторять, как нужна нам эта девчонка, – произносит Наставник. – Ищем. Ребенок – он далеко уйти не мог.

Сам Наставник вовсе не испытывает по этому поводу уверенности – уж больно сильное впечатление произвела на него соломенная кукла. Не напугала, нет, но заставила собраться, как перед боем. Девчонка, конечно, сбежала – но не сама. И тот, кто ей помог… о, этот кто-то был хорош!

Одно утешение – это точно был не ненормальный Эндрю Эйнджел – не его стиль. Этот чокнутый фанатик ворвался бы в замок с боем, и даже, возможно, с победной песней.

Последняя встреча с сэром Эндрю стоила Наставнику половины отряда. К счастью, уцелевшим удалось скрыться. Вот, кстати, еще одна загадка – как он идет по их следу? Печати целы, защитные амулеты – целы… да и не маг он, этот Эндрю. Как?

Вот уж действительно, вопрос жизни и смерти…

Отряд поворачивает налево, огибая замок; соответственно, на этот раз притаившаяся между деревьев тень, вместо того чтобы следовать за ними, остается на месте. Несколько секунд Денни – а это, разумеется, не кто иной, как он, напряженно размышляет, затем плюет в сердцах, с ненавистью глядя в спину лжемонахам. И чего они привязались к Мэри? Ну да ладно. Возьмем замок штурмом, затем расскажем сэру Джону. Он теперь главный – вот пусть у него голова и болит.

С проникновением в замок проблем не возникает – запрыгнув на подводу с какими-то мешками, Денни находит там же один пустой и накрывается им с головой. Со стороны от соседних мешков не отличишь, особенно в сумерках. Есть, конечно, шанс, что будут разгружать сразу по приезде в замок, но вряд ли – дождя нет, время позднее…

Так и выходит. Тяжело скрипя, телега подкатывается к кухонному крыльцу и останавливается. Сквозь дырочку в мешковине мальчишка видит, как уходит, даже не обернувшись на груз, – а куда он денется? – возница, как распрягают и уводят лошадь. Все, можно выходить.

«Не ищи новых путей, если работают старые», – говорил дядя Нил. Следуя этому мудрому подходу, Денни устраивается под телегой и терпеливо ждет, слушая, как утихает суета и замок погружается в сон. Сам он заснуть не боится – привык не спать на работе. Просто – привык, и все.

Охраняют замок неплохо – стражники в деревянной сторожке над воротами, часовые на стенах, патруль внутри (их Денни боится больше всего, но патрулируют они кое-как, и уж точно – не собираются заглядывать под телеги), и наверняка – кто-то еще, на башнях.

Примерно через полчаса после его прибытия ворота закрывают, подперев несколькими косо срезанными бревнами и уложив в паз гигантских размеров засов, – чтобы его поднять, потребовалось два человека. Ворота в замке двойные, мощные, окованные железными полосами. Против тарана. И – чтобы сделать задачу еще сложнее, не иначе, – сторожка располагалась не рядом со входом, а НАД воротами: просто деревянный помост, прикрывающий сверху колодец между двумя массивными двустворчатыми дверьми, внешними и внутренними. Хороший такой помост, дубовый, не временная конструкция, а для боя сделанная. Оттуда на ворвавшихся в ворота недругов хорошо лить смолу и масло, стрелять из арбалетов, да и камни на платформе навалены четырьмя кучами, по углам, тоже для этой цели. От упавшего с пятнадцатиметровой высоты камня, если он попадет по голове, никакой шлем не защитит. Шея сломается, и все.

Но что делать с воротами?

В принципе, план у Денни есть, и план этот ему не нравится. Придумали этот план сообща два рыцаря – сэр Джон и сэр Томас, и Денни в нем полагалось открыть калитку в дверях, а уж в нее должны были пробраться два шотландца, Мак-Карти и Мак-Грегор, – и сделать остальное. Денни считает, что это не слишком надежно.

«Ладно, – думает мальчишка, – что я могу?»

Открыть засов и выбить подпирающие дверь клинья… не с его силенками. Сэр Томас Турлоу, да, он бы справился. Но не ребенок.

Вообще, надо бы сделать так, чтобы местным обитателям было не до ловли лазутчиков. Надо их чем-то… Чем-то занять. Чем?

Мальчишка, закусив губу, напряженно размышляет.

Хорошим отвлекающим маневром является пожар. Поджечь замок, чтобы все начали тушить, – а он… а что, идея! Можно. Но, как говорил дядя Нил: «если у тебя один план – придумай еще два». Итак. Поджигаем замок. Что еще? Вот, конюшня. Лошади, как сказал сэр Джон, это главное. Отряд, который прошел по подземному ходу, по понятным причинам коней не имел, значит, надо ждать, когда Ральф Норман снимет осаду и поведет войско спасать свой родной дом… Тогда из замка Джона Рэда выйдет обоз, и кони там тоже будут…

Только вот беда – Ральф Норман помчится сюда – конным. А у уходящего из его, Ральфа, замка людей коней не будет, пока они не встретятся с обозом. Конные пеших, да еще уступающих числом… Короче, лошадей нужно брать здесь.

Но ведь если пожар, то конюшню надо отпереть, верно? Во внутреннем дворе замка лошади не сгорят, но зато давка здесь будет – не протолкнуться. «Хотите поиграть со мной в догонялки? В табуне перепуганных лошадей? Давайте! Только не обижайтесь потом».

Лежащий под телегой мальчишка счастливо улыбается, посмотри со стороны – ну чисто ангел… если не знать, о чем он думает. Барона Ральфа Денни ненавидит лютой ненавистью, с того самого момента, как тот дал приют похитителям маленькой Мэри. Как сказал бы какой-нибудь менестрель (а Денни обожает слушать менестрелей): «Трепещи, о злодей, ибо пришла пора платить по счетам!»

Пожар. Кони… Собаки! Ну конечно! Собак тоже надо выпустить… За пазухой у Денни находится кошель, а в кошеле – несколько плотно закупоренных склянок, обвязанных мягким, чтобы не побились, а сверху еще и бечевкой, и за каждую из этих склянок, в принципе, можно угодить в петлю. Пришла пора опробовать одну из них. Волчье сало – верный способ превратить послушных охотничьих псов в потерявших голову от страха и ярости шавок.

Теперь насчет ворот…

Сначала Денни заботится о часовых. Стащив (не ищи новых путей, если работают старые) светильник, точно так же, как делал это в прошлый раз, он хорошенько натирает маслом ступеньки и перила лестницы, ведущей в будку над воротами. В коридорах ночного замка он чувствует себя как дома – те же, в общем, что и в прошлый раз, коридоры, только солдат нет. Пусто. Удобно. Гораздо хуже обстоят дела снаружи: приходится прятаться, когда мимо проходит патруль, или когда стражники над воротами смотрят в его сторону… Впрочем, все это мальчишка умеет и сложностей не испытывает. Рутина. Лестница, ведущая к дозорным над воротами, сколочена надежно, но закрывать вертикальные щели между ступеньками ее создатели, разумеется, не стали, так что большую часть работы Денни проделывает именно сквозь эти щели, находясь под лестницей и, следовательно, будучи для стражи невидимым.

Потом он пробирается в конюшню – подсыпать слабительного порошка конюхам в спрятанную от постороннего глаза за высокой кучей навоза бадью с брагой. Господи, ну и вонь – миазмы от браги с легкостью перекрывают запах и навоза, и лошадей. Как такое можно пить?! Впрочем, это их проблемы.

Конюхов двое, и Денни собирался открыть стойла, когда они, не сговариваясь, рванут… Рванули – да только не наружу, а внутрь. В самом деле, если весь пол в навозе, зачем искать отхожее место где-то еще?

Ужас.

Ну и ладно.

Тени мальчика требуется на все про все с лошадьми не больше минуты, а слабительный порошок продержит конюхов в напряжении не меньше часа. Время есть. Время для пожара.

Пожар… В свое время дядя Нил водил Денни на образовательную экскурсию, в гости к совершенно безумному старикашке, которого все звали Пекло. Безумие Пекло было особенным – он любил огонь. Любил, обожал и ни о чем другом не думал. И он охотно рассказал мальчику массу полезных – и страшных – историй. Что ж, Денни усвоил урок на «отлично», хоть не раз видел потом сны – ярко-оранжевые, горячие и пахнущие дымом.

Зато теперь он знает, что и как делать. Жгуты промасленной соломы проведут пламя, от них загорятся натертые маслом доски, а дальше… пожар. Нет: ПОЖАР! Вот только пусть свечка погорит чуть-чуть, чтобы огонь опустился и поджег веревку.

Собаки… Поразмыслив, Денни приходит к выводу, что лучше всего будет полить волчьим салом двери, через которые люди попадают во двор. Ты, значит, выходишь, а тут – собака. Ты пугаешься. Она это видит – и… В общем, понятно.

Осторожно, чтобы, не дай бог, не попасть на себя, он распределяет содержимое флакона по трем дверям: парадной, кухонной и еще какой-то и едва успевает убраться со двора – первая собака молнией вылетает из псарни и принимается грызть доски крыльца с таким остервенением, словно перед нею и вправду находится волк.

– Во тупая! – с долей восхищения бормочет мальчишка, пятясь. Минута – и во дворе беснуется уже три десятка собак. Денни переводит взгляд на окно общей комнаты замка – ага, уже виден отсвет пожара, а обитатели конюшни, судя по всему, почуяли дым и начали беспокоиться. Хорошо. Теперь, пожалуй, ворота.

Ворота уже не охраняются: один из стражников лежит внизу со свернутой шеей – поскользнулся на политых маслом ступенях, – а второй ворочается примерно на середине лестницы, пытаясь нащупать ногами опору. Ноги скользят, одна из них изогнута под совершенно неправильным углом – похоже, вывихнута, но зато руками он держится прочно – ну не было у Денни времени мазать маслом столбики перил у самого основания, кто мог подумать, что он ТАМ ухватится.

Ну и ладно, он не помешает.

Между тем, из дверей кухни появляются первые, заспанные и недовольные шумом, люди – слуги, кажется, и на них немедленно переключается внимание собачьей своры. Крики, ругань, лай, рычание…

Денни хотел было открыть воротца – дверь в двери, как раз впору мальчишке справиться. Честно. Он собирался. Но на глаза ему попадаются мешки с мукой, стоящие на последней въехавшей во двор подводе. Тут не перепутаешь, потому, что на одном из мешков чуть разошелся шов и белый порошок невесомой струйкой стекает на землю. Вот. Ну что тут поделать – значит, судьба.

Он словно переносится в прошлое, когда два года назад Пекло, заглядывая в глаза, постоянно хихикая и норовя погладить мальчишку по голове обожженной до костей рукой, рассказывал о муке, опилках и прочих горючих порошках.

Возьми мешок муки. Привяжи за низ. Опрокинь, чтобы мука высыпалась. Сверху опрокинь, со стены. И получится облако муки. И если снизу его поджечь…

Мешок весит ничуть не меньше самого мальчишки, а лестница – что ж, он сам только что натер ее маслом. Но Денни, упорно сопя, тащит свой груз наверх, к будке охраны. Двое ворот образуют сосуд. Крышка сверху – это помост с будкой охраны. Хороший помост, тяжелый, на нем же кучи камней навалены, да и сам он из дуба. Получается, что огню некуда идти, – значит, будет сильный взрыв… Все, как его учили.

Повозившись, мальчик привязывает мешок. Затем подбирает под лестницей пустую масляную лампу. Ничего, на полминуты хватит. В это время распахиваются парадные двери, и во двор выскакивают вооруженные люди. Только вот незадача – при движении они издают звон – оружие, застежки и все такое, – и внимание собак тут же переключается на них. Конечно, против человека в доспехе, хотя бы и кожаном, да с оружием, собака не сможет сделать ничего, но – расправа над бедными животными состояться не успевает. В замке начинает часто стучать сигнальный колокол, сопровождаемый воплями «пожар».

Денни улыбается и, с одного удара огнива, зажигает лампу. Взбегает по лестнице, осторожно обойдя все еще барахтающегося на ней стражника, и пинком опрокидывает мешок – тот повисает горловиной вниз, и вдоль ворот, на стоящий внизу светильник, обрушивается водопад муки. Денни остается только миг, чтобы метнуться в сторону, и он почти успевает – вспышка, грохот, рука великана подхватывает его, несет и роняет на каменную стену. Внешние ворота вылетают наружу, а внутренние – внутрь, словно по ним и вправду выпалили из пушки, только очень большой, а площадка разлетается в клочья и обрушивается с неба дождем из досок и булыжников.

Снаружи, в темноте, все приходит в движение: люди барона Джона уже успели незаметно подобраться к замку, и теперь, когда ворот нет, а малочисленные защитники бездоспешны, – замок обречен.

Денни лежит на спине, заложив руки за голову, смотрит на звезды, и улыбается. «Замок не разрушать, людей не убивать». Ага, как же!

Бой за замок Ральфа Нормана больше походит на избиение – сорока человек, которым было поручено охранять сию твердыню, было бы, при нормальных условиях, более чем достаточно. Замок и вправду является неприступным сооружением… вот только сочетание отсутствия дверей и человеческого фактора в лице маленького ребенка, ухитрившегося устроить здесь совсем не маленький конец света, поставило на этой неприступности жирный крест.

Сейчас барон Джон сидит в трапезной замка, а перед ним, на коленях, стоят пять человек – уцелевшие защитники, которым хватило проворства сдаться в плен. Прочих, менее шустрых, просто втоптали в землю. Ну, и еще прислуга, которая конечно же не в счет, – в бою она не участвовала, и карать ее никто не собирается. Сначала, под управлением людей сэра Джона, она тушила пожар, а затем ее заперли в замковой кладовой, предварительно вытащив оттуда все ценное.

Ценное погрузили на подводы и сейчас увозят из замка. Разумеется, таскать награбленное – или взятое с бою, дело не в названии – с собой никто не собирается. Свезти в лес, в очередную найденную гоблинами «эльфийскую пещеру» – провал в земле, подмытый вешними водами и никуда не ведущий. Просто большая яма, которую легко завалить хворостом – и следов не найдешь.

– Ступайте к своему господину! – грохочет Джон Рэд, и эхо его голоса вольно гуляет под сводами трапезной. Хороший зал, гораздо больший, чем его собственный, и обставлен побогаче… был. До того, как здесь прошлась призовая команда. – Передайте ему, что в замке сидит новый хозяин. И не забудьте уточнить, что мои люди сделали то, что не вышло у этого ничтожества, – взяли замок с ходу. С ходу! Ха!

Пленных выволакивают из зала, освобождают от пут и пинками провожают за ворота.

– Стыд и позор, – бормочет барон. – Стыд и позор, как есть. «Мои люди взяли замок»! Как же!

Замок взял малолетний сопляк, причем рыцарь совершенно точно знает – лучшего захвата невозможно и придумать.

– Денни – тоже твой человек, – негромко говорит Акут-Аргал.

– Да…

– Главное, чтобы не загордился.

– Ну… привести сюда мальчишку. И… вина подайте, что ли. Но немного. Нам скоро уходить.

К моменту, когда появляется Денни, настроение барона Джона становится получше. Найдена сокровищница Ральфа Нормана – не вся, разумеется, похоже, этот хитрый лис не доверял даже собственным людям и хранил ценности в разных местах. Но золота у Джона Рэда прибавилось, да и долговые расписки, данные Ральфу Норману находящимися на его земле мелкими арендаторами, тоже стоят недешево. Очень недешево.

Мальчишка входит в зал, и рыцарь с ходу берет быка за рога.

– Ты, вроде, говорил, что не будешь убивать и разрушать? – грозным голосом осведомляется он, но увы, обмануть маленького нахала ему не удается.

– Я случайно! – пищит воришка, и все присутствующие дружно принимаются хохотать.

Еще через шесть часов – гонцы еще даже не успели оповестить Ральфа Нормана о неприятных новостях – последняя подвода покидает замок. Люди барона Джона уезжают на трофейных конях, везя с собой… проще перечислить, что они с собой не везут. Стены. Стены они оставили на месте, и видно, как над ними пляшут языки пламени.

Вороны обычно не летают ночью, но Чарли являлся исключением. В самом деле – почему бы ЧЕРНОМУ ворону не летать в темноте? Света половинки луны более чем достаточно для того, чтобы видеть землю. Соколов и прочих дневных опасностей нет, остаются, разве что, крупные совы – но сов Чарли чувствовал заранее. Не понятно как, но чувствовал, так что судьба обычной жертвы бесшумных ночных убийц – когда ты узнаешь о нападении лишь после того, как тебя пронзают насквозь железные когти, – ему не грозила. А вести воздушный бой совы не умели – по крайней мере, встретив в ночном небе сумасшедшую ворону, предпочитали геройской битве беспорядочное, роняя перья, отступление.

Так что ночные события Чарли наблюдает, сидя на флагштоке самой высокой замковой башни, и, тем не менее, ухитряется позорно прозевать всю подготовительную часть. Впрочем, у пернатого разведчика есть вполне уважительное оправдание – он находился под впечатлением нового знания, случайно полученного им сегодня вечером. Подсмотренного, проще говоря.

Ворон узнал о существовании такой вещи, как день рождения.

Война привлекает не только солдат. Конечно, в эпоху Роз ситуация была далеко не столь запущена, как в далеком двадцать первом столетии, когда на одного человека с винтовкой будет приходиться полсотни чиновников – и все они абсолютно необходимы! Но все же…

Одной из необходимых составляющих войны является торговля, и торговые караваны начали стягиваться к месту предстоящей битвы уже пару недель назад. Скрип телег, ржание коней, звон оружия охраны… Чарли обожал все звонкое и блестящее и с удовольствием наблюдал за суетой и неразберихой.

Этот караван вез еду – мешки с мукой и неразмолотым зерном для похлебки и репу – много репы. А вместе с купцом путешествовал его двенадцатилетний сын: обычная практика, если отец хочет, чтобы наследник с юных лет начал перенимать его опыт. Или просто – если у наследника шило в заднице и дома его лучше не оставлять.

Наследнику исполнилось тринадцать, и по этому поводу на очередном привале был устроен пир. Выкатили – всем, кроме охраны, разумеется, – средних размеров бочку вина, произнесли несколько прочувствованных речей, а затем, выпив и закусив, орали радостно, подбрасывая в воздух кто шлем, а кто – и самого наследника.

До сих пор Чарли общался в основном с отцом Уолтером и был вынужден вести жизнь, очень напоминающую двойную жизнь гуляки-монаха: разведка и молитвы. Ну хорошо, присутствие при молитвах отца Уолтера. Сказать «набожный ворон» – значит подвергнуть язык человеческий серьезному испытанию, но в целом Чарли вполне соответствовал канонам доброго христианина. А вот когда отца Уолтера не было рядом, ворон охотно пускался во все тяжкие, суя свой клюв в места, для такового матерью-природой отнюдь не предназначенные. Жить ему было весело, интересно, и если кто-то захотел бы посмотреть на абсолютно счастливого ворона, то далеко ходить за примером ему бы не пришлось.

Но о праздновании дня рождения Чарли узнал лишь сегодня. Сама мысль о том, что есть особый день, когда те, кто тебя любят, начинают любить тебя еще сильнее, покорила ворона сразу и навсегда. И главное…

И главное, виновнику торжества подарили подарок – изящный серебряный браслет с финтифлюшками, такой блестящий, такой…

Мы уже упоминали, что блестящие предметы были одной из главных слабостей Чарли?

Так что, как легко видеть, у Чарли были основания отвлечься и пропустить начало ночных событий – он ДУМАЛ. В маленьком птичьем мозгу, не уступающем, впрочем, человеческому по способности строить свои, птичьи, планы, роились образы и постепенно складывалось… Нет, не сложилось. Во дворе зажегся масляный светильник, и, хотя нес его всего лишь мальчишка, вероятно, из числа прислуги, ворону пришлось сосредоточиться на нем. Дело прежде всего, мечты и фантазии подождут.

Потом появились собаки, потом покатился по лестнице, грохоча и вопя что-то нецензурное, стражник, с хрустом врезался в перила и затих. И только тут пернатый разведчик заподозрил, что у него под самым носом происходит что-то, мягко говоря, необычное.

Выбегают из двери люди – и собаки бросаются на них, на собственных хозяев… Впрочем, нет. Собаки принадлежат барону и к слугам относятся так же, как и барон. Хочешь – бросайся. Но все равно – странно.

Носятся по двору обезумевшие лошади. Звенит железо…

И на фоне всего этого один-единственный мальчишка целеустремленно тащит на сторожевую площадку тяжеленный мешок с мукой. Тут, как говорится, и тупой догадается.

Если бы у Чарли Блэка была привычка разговаривать с самим собой, он немедленно дал бы себе слово не спускать со странного мальчишки глаз. И немедленно бы это слово нарушил – взрывом его буквально сдуло с флагштока и швырнуло в ночь потерявшим контроль комком перьев и хриплого жалобного карканья. Так что секунд на десять ворон выпал из происходящего – он махал крыльями и ошалело тряс головой, пытаясь по косвенным признакам определить, с какой стороны находится верх, а с какой – низ. Зато потом странный мальчишка обзавелся то ли верной тенью, то ли черным, как сама ночь, ангелом-хранителем…

Далеко – по человеческим меркам – в забытом богом трактире у дороги, отец Уолтер просыпается и принимается яростно тереть глаза. За окном тьма, хоть и не кромешная, луна скрыта за облаками, но все же заставляет небо чуть светиться. Чуть. Пение ночной птицы за распахнутым окном – монах тщательно следит за своей физической формой и в любое время года старается избегать спертого воздуха. Треск сверчка где-то под потолком. И остатки сна – картинки, по-детски яркой и какой-то… живой, что ли?

Во сне был врыв, разносящий в клочья замковые ворота и несколько раз меняющий небо и землю местами. Дикое месиво из людей, собак и лошадей, бестолково суетящихся во дворе пылающего замка. И счастливое детское лицо с безмятежной улыбкой ангела, в центре композиции.

Ах, где вы, кисти и холст, какая бы вышла картина!

Утро застает Ральфа Нормана в приподнятом настроении. Стоит хорошая погода – тепло, но не жарко, легкий ветерок обдувает голову, негромко хлопает натянутый над столиком тент. Подготовка к штурму ведется средними темпами, без ажиотажа и без проволочек, спокойно, уверенно. Сейчас прибудет груз пороха, ворота будут выбиты с нескольких выстрелов – и замок падет. Вот, кстати, и порох везут…

Некоторое время рыцарь наблюдает за суетой в отдалении, там, где его люди встречают вновь прибывших – пятерку конных. Даже отсюда видно, что лошади загнаны, и Ральф Норман недовольно хмурится. Затем, по мере того, как суета вокруг всадников переходит в ажиотаж, у него возникают нехорошие предчувствия.

Озвучить эти предчувствия он, однако, не успевает – сидящее по соседству, под тем же тентом, но – вот ведь пижон! – за собственным столиком расфуфыренное чучело подает голос.

– Что-то случилось, милорд Ральф? – голос звучит, подобно патоке, издевательская нотка в нем совмещается с участием так, что и не придерешься, и в то же время ясно – потешается, гад.

Ральф Норман встает и поспешно направляется в центр событий.

На наблюдательной площадке так и оставшегося непокоренным замка сэра Джона ворон внимательно смотрит на маленькую девочку, а девочка – на ворона. Затем, оглядевшись, нет ли посторонних глаз, она достает из-за пазухи кусочек хлеба.

– Я назову тебя Эйнджел, – говорит она шепотом. – В честь…

– Кар! – возражает ворон, и на мгновенье их глаза встречаются. Девочка замирает:

– Чарли? Тебя зовут Чарли? Ой, а я – Мэри!

– Поход, – вздыхает барон Джон, удобно располагаясь на подушках. – Все свелось к походу. Только ходим мы по собственной земле и ни с кем не воюем.

– Надо было попросить королеву строить свое гнездо поближе к вашему замку, – усмехается Генора-Зита.

– Вот кстати, – кивает Джон Рэд. – Было бы мило с ее стороны.

– Англия – волшебная страна, – подает голос молчаливый обычно Виза-Ток. Все смотрят на него, ожидая продолжения.

– Ты имеешь в виду, что по такой стране, в такое время года, не грех и попутешествовать? – уточняет барон, когда становится ясно, что продолжения не будет.

– Нет. То есть, да, конечно, но я имел в виду не это.

Виза-Ток, под неодобрительным взглядом ошивающегося рядом францисканца, которого не пустили под навес на подушки, но никто и не гонит, завершает свои манипуляции с очередным голубем и подбрасывает птицу в воздух. Счастливая тем, что избавилась от непонятного мучителя, та летит прочь со всей возможной скоростью.

Что, в общем-то, от нее на данном этапе и требуется.

– Здесь есть магия, много магии, и она на все влияет. И королева тоже движется не абы как. Еще немного, и я пойму, куда ее влечет. И мы ее найдем.

Виза-Току приходится хуже всех. Все, как гоблины, так и люди, просто движутся по дорогам: не слишком быстро, наслаждаясь природой и теплыми весенними деньками, словом, все и это вправду более походит на увеселительную поездку, нежели на поход во спасение мира.

Даже Генора-Зита, чей магический дар позволяет ей работать с живыми существами, зачаровывает в день не более пяти птиц – после этого у нее кончается то ли энергия, то ли способность эту энергию использовать для работы с пернатыми разведчиками. Но это не утомительно, скорее, вносит в жизнь приятное разнообразие.

А вот Виза-Ток силу может черпать почти с той же скоростью, что и тратить. На практике это означает, что многие дюжины птиц разлетаются от него с заданием следить и высматривать, а сам гоблин ходит, слегка покачиваясь от усталости, и разговаривать тоже старается пореже.

И вот – на тебе, разговорился.

– Значит, в Англии много магии… – задумчиво тянет Джон Рэд. – Вот уж действительно, новость не из приятных. Ничего против вас, гоблинов, не имею, ребята вы, право, неплохие, но если до этой магии дорвутся люди…

– Придется ловить и объяснять, – оскалу Акут-Аргала позавидует любой волк. – Любовью и лаской, любовью и лаской…

Кулак гоблина при этом размеренно ударяет по ладони, призванный, видимо, иллюстрировать тезис насчет любви. А может, и насчет ласки – кто их, гоблинов, разберет.

– К счастью, – замечает Виза-Ток, – за все время пути мы не встретили следов сколь-нибудь заметной ворожбы.

– Это ты не встретил, – возражает Генора-Зита. – Ты уже скоро на деревья натыкаться будешь от усталости.

– Вот как? – удивленно поднимает брови гоблин. – А что видела ты?

– Ведьма в селе, два дня назад – раз. Знаки вдоль дороги, старые, правда, им лет триста – два. Да и тот круг, куда нас выкинуло…

Теперь пришла пора удивляться сэру Джону.

– Вы же были без сознания? – уточняет он.

– Женщины любопытны, – усмехается в ответ Акут-Аргал. – Как только ты дал нам свободу, она поехала разбираться, что к чему.

– Это было неосмотрительно, – хмурится рыцарь. – Люди Ральфа Нормана…

– Пахнут так же, как некоторые из присутствующих, – возражает Генора-Зита, в упор глядя на сэра Томаса. – Если бы я попала в их засаду, значит, так мне и надо, тупице.

– Значит, так и надо, – бормочет сэр Томас мечтательно, но как бы про себя.

– И что с этим кругом? – прерывает зарождающуюся перепалку гоблинский командир. – Ты ведь так и не рассказала, я только сейчас сообразил.

– Жуть какая-то, – девушка ежится, словно от порыва ветра. – Там под каждым камнем зарыто… не знаю, что именно. Поверишь ли, я побоялась разбираться. Хорошо, что мы там были без сознания, короче.

– Церковь должна знать об этом месте, – монах хмурится, сжимая в руке висящее на шее распятье.

– В кои-то веки я с тобой соглашусь, – фыркает девушка, снова становясь прежней собой. – Мерзкое местечко.

– А потом все забудут, что там был круг, и на этом месте кто-нибудь построит постоялый двор, – задумчиво произносит Виза-Ток. – И в этом дворе начнут пропадать люди, и окажется, что хозяева сошли с ума и сами их убивают… и едят… или что-нибудь в этом роде.

Францисканец поспешно осеняет себя крестным знаменьем, а рыцари хмурятся.

– Вообще-то это случается и безо всякой магии, – мрачно подводит итог Акут-Аргал. – Тоже мне новость!

– Это точно.

– Скажи мне, сэр гоблин, – а вот с кем-то из вашего народа такое случиться может?

Акут-Аргал сгребает бороду в кулак и хмурится, размышляя. Смотрит, как бы ища поддержки, на Виза-Тока.

– Может, – кивает тот. – Но шансов меньше, конечно. Видишь ли, сэр Джон, мы помним все прошлые жизни…

– Я рассказывал ему, – говорит Акут-Аргал, а монах опять крестится.

– А! Хорошо. Ну так вот, это дает определенную… уверенность, что ли.

– Поддержку, – подсказывает Генора-Зита. – Как вот ему его священные книги. Если веришь во что-то, сломаться труднее.

Монах озадаченно переводит взгляд с одного гоблина на другого.

– Он не привык, что вы его хвалите, – усмехается барон. – Смутили человека.

– Смутишь такого! – весело возражает девушка. – Вот если я, к примеру… – она поводит плечами и берется за шнуровку легкой кожаной куртки.

– Не надо, – поспешно говорит смущенный монах.

– Не буду, не надейся.

– Так значит, гоблина сложнее свести с ума?

– На самом деле, смотря как сводить. Есть ведь два способа. Вот стану я монаху говорить всякие глупости. У него все в голове перепутается, и он свихнется. Так?

– Я не буду слушать твои лживые…

– Во-от! Видите? Его защищает вера.

Монах замолкает на полуслове, осознав, что его только что использовали в качестве наглядного пособия.

– Но есть и второй способ? – уточняет сэр Томас.

– Да. Можно повредить не содержимое сосуда, а сам сосуд. Взять камень – и с размаху. И если знать, куда бить, то человек сойдет с ума. Точнее, камнем, наверное, не получится…

Генора-Зита смотрит на Виза-Тока.

– Травки, – говорит тот. – Может быть, яды насекомых. Иглы. Боль. Свет – светом можно пытать так, что не сравнятся любые щипцы и крючья. Короче, да – повредить тело. Сделать так, чтобы голова не могла работать нормально.

– Ты упорно связываешь мышление с головой, – произносит монах. – А ведь это неверно. Я, между прочим, говорил со знающими людьми. Мозг – лишь место, где остывает кровь, а думают – сердцем.

– Вот уж сказал так сказал, сердешный!

– От всего сердца.

– Аж в груди все замерло.

– И как с ним разговаривать? Слушай, монах, – вот если я тебе дам по голове, ты можешь начать заикаться. Или путаться в словах. Или вообще… Так?

– Допустим, но это еще не является доказательством того, что голова…

– Ну вот, пойди к своим знающим людям и дай им по голове. Чтобы другим… голову… не морочили.

– Что с вами ни обсуждай, – вздыхает сэр Джон, – все сводите к насилию над бедным братом Томасом. – Не любите вы его, вот что я вам скажу.

– Ну… вообще-то он милый, – задумчиво тянет Генора-Зита, – хотя и зануда. Но все равно… От сапог у него не пахнет…

– Потому, что он ходит босиком, – возражает сэр Томас.

– В частности, поэтому.

– Ладно, хватит. Опять начали. Что вы за… гоблины!

– Просто поддерживаем беседу.

– Да, я так и понял. – Джон Рэд проследил полет чего-то вроде маленькой совы, обработанной Виза-Током и совершенно не испытывающей по этому поводу никакой радости, – до сегодняшнего дня он понятия не имел, что в здешних лесах водятся совы размером с воробья, – и продолжил: – Так значит, гоблина можно свести с ума только телесной мукой, ибо разум его защищен?

– Любую защиту можно пробить, – вздыхает Акут-Аргал. – Было проделано, не раз. С гоблином сложнее, но, вообще говоря, можно с кем угодно.

– Никто не совершенен, – философски замечает барон.

– Потом, есть гоблины без памяти…

– О?

– Редко, но этот механизм все же дает сбои. Тогда гоблин рождается, как принято говорить, в первый раз. Они уязвимее, они хуже учатся… Но из них часто вырастают мастера своего дела, ибо их упорство, в конце концов, может принести лучшие плоды, да и чужие знания не давят на них грузом.

– Интересно.

– Впрочем, обычно они принимают память одного из родов – знаешь, часто бывает, что в роду остается мало народу, и свежая кровь…

Генора-Зита и Акут-Аргал обмениваются быстрыми взглядами.

– Просто – принимает? Как?

– Смешивает кровь и говорит: «Я твоей крови». Этого достаточно, чтобы память рода вошла в него… А дальше… Все равно начинаются проблемы, поскольку принять память можно, лишь будучи уже взрослым, а значит – часть времени потеряна, и надо учиться жить с этой памятью.

– Был пекарем и вдруг получил память дюжины поколений палачей?

– Да. Дюжины… дюжин… дюжин. Так вернее.

– Бедный пекарь!

– Бедные палачи. Впрочем… Видишь этот кинжал? Его изобрел как раз такой… пекарь. Страшнее оружие, конечно, встречается, но редко.

– И чем он страшен?

– Это кинжал рода. В чужих руках он обернется против владельца. Он живой. Он – сила сам по себе. Прости, мне не объяснить – слов не хватит.

– Опять магия?

– Как ни смешно, почти нет. Просто – знания пекаря, точнее, в данном случае, мясника – к которым добавились знания кузнеца… ну и мага тоже.

– Мясника… Звучит многообещающе.

– Так и вышло…

– Простите, что перебиваю, – подает голос Виза-Ток, – но я узнал направление. Два дня идем на север, потом снова остановка. Все, грузите меня на телегу, я буду спать.

– А кто за дорогой следить будет? – возмущается Джон Рэд. Воистину, к хорошему привыкаешь быстро. Гоблины использовали птиц в качестве передового дозора, что уберегало отряд от нежелательных встреч. Сейчас, когда Ланкастеры и Йорки стягивали в эти края свои силы – ВСЕ свои силы, – это было отнюдь не лишней предосторожностью. Отряд барона был, конечно, силен, но сейчас здесь формировались АРМИИ, и полтораста человек были на этом фоне каплей в море. Последнее, чего хотелось бы им сейчас, это отстаивать свою свободу перемещений в споре с более крупным воинским формированием – дело могло дойти до выкупа, если не хуже, а уж времени бы было потеряно…

– Я прослежу, – горестно вздыхает Генора-Зита. – Я уже отдохнула.

—Мор, – задумчиво произносит Акут-Аргал, глядя на очередную разоренную деревню. – Глад и саранча.

По деревне прошлись солдаты – неважно, чьей армии. Ни скота, ни птицы, ни зерна… И все мужчины со следами побоев на лице. Да и молодежи не видно – не иначе, мобилизовали. Вряд ли воевать – никакого толку в бою от необученного крестьянина нет. Но, может, копать что-то, или лес валить…

Джон Рэд качает головой.

– Не в первый раз я замечаю, что пришельцы из другого мира знакомы со священным писанием, – говорит он. – Откуда?

– От Повелителя, – просто отвечает гоблин. – До отправления сюда у нас была неделя. Он притащил все книги по вашему миру, которые могли бы быть хоть немножко полезны, и заставил нас их изучать.

– Интересный, наверное, человек…

– Да. Интересный. Кстати, еще был язык.

– Язык?

– Наш общий очень похож на ваш английский, но если ты думаешь, что мы бы поняли друг друга…

– Вы за неделю выучили новый язык? Не верится.

– Не новый. Я же говорю – похож. И потом, Повелитель нас лично учил… запретил общаться на чем-нибудь, кроме английского, и… эх!

– Тяжело было?

– Не то слово. Ну и возвращаясь к твоему вопросу – Ветхий Завет, Новый Завет – чуть не наизусть зубрить заставил. Чтобы понимали вас лучше. И конечно, на случай, если нас соберутся жечь на костре, – гоблин кивает в сторону францисканца, бодрой трусцой следующего за обозом.

– Но в нашего бога вы не верите? – уточняет сэр Томас.

Гоблин пожимает плечами:

– Сложно сказать. Как можно поверить за неделю чтения книг на языке, от которого болит голова, а в глазах все плывет и двоится? Бог… хороший бог, лучше наших, но чтобы поверить, нужно время, и все такое.

– Лучше ваших? Ты так спокойно ругаешь своих богов?

Едущая рядом с говорящими Генора-Зита громко усмехается:

– А мы их всех перебили.

– ЧТО?!

Этой репликой сэр Томас, безусловно, подставляется под очередную шпильку, но уж больно неожиданный поворот принимает разговор. Однако, вопреки ожиданиям, девушка воздерживается от острот. Непривычно злым голосом она продолжает, словно читая лекцию:

– Если тебе говорят, что делать, а ты не согласен… Если тебя считают собственностью… Если кто-то помыкает тобой, просто потому, что он сильнее…

– Поставь его на место, – заканчивает за нее Акут-Аргал. – Да. Так и было. Злые боги – плохие боги.

– Если бога можно убить, какой же он тогда бог? – удивляется сэр Томас.

– Мертвый, – просто отвечает девушка.

– То есть, ваши боги… – Джон Рэд вздыхает, глядит в сторону не подозревающего о происходящем рядом религиозном диспуте францисканца. – Мы верим, что бог – один. И мне, наверное, даже обсуждать не следует ваших мертвых богов…

– Отчего же, – возражает Акут-Аргал. – Обсуждай. Можешь назвать их языческими… Или еще как-нибудь…

– Все равно они ненастоящие, – мрачно бросает Генора-Зита, и гоблин умолкает.

– Не настоящие? – удивляется сэр Томас. – То есть… вы в них не верите?

– Как можно не верить в то, что помнишь? – удивляется в ответ Акут-Аргал. – Хотя, конечно, можно… Все так запутано…

– Ты… ты помнишь, как твои предки воевали с богами?! – вот теперь становится ясно видно, что сэр Томас все-таки мальчишка.

– Помню. Мы все помним. – Акут-Аргал вопросительно смотрит на Генору-Зиту (та кивает), затем на спящего в телеге Виза-Тока. Пожимает плечами. – Что, впрочем, не мешает нашим богам быть ненастоящими. Вот так живешь, живешь…

– Знаешь, сэр гоблин, – подает голос Джон Рэд, – мне кажется, эта тема тебе неприятна. Если так, оставь ее. И прими мои извинения за то, что я ее затронул.

– Да я сам не знаю еще, как ко всему этому относиться, – вздыхает Акут-Аргал. – Недавно узнал, еще не осмыслил по-настоящему… Видишь ли, наш мир, в отличие от вашего… он тоже ненастоящий.

После этого заявления рыцари на некоторое время погружаются в молчание. Трудно принять, что рядом с тобой в седле покачивается настоящий гоблин из ненастоящего мира.

– Я не понял, – просто говорит барон, чем вызывает у Акут-Аргала усмешку.

– Представь себе кукольный театр, – говорит он. – Вот эту штуку, которую возят с собой бродячие актеры. Представил?

– Да, представил, – кивает Джон Рэд, которому не раз и не два доводилось пинками провожать упомянутых деятелей искусства до границы своих владений. – И что?

– Теперь представь себе, что его делают не кое-как, а поручают работу мастерам – лучшим из лучших. Так, что куклы получаются, как живые.

– Ты не кукла, – категорически возражает Джон Рэд. – Что я – куклу не отличу?

– Наш мир был кукольным театром, – пожимает плечами Акут-Аргал. – То есть, конечно, никто там за ниточки не дергал, куклы двигались сами собой, так, что порой и не отличить было, но… это было игрушкой.

– И чьей же?

– Людей. Людей из вашего мира.

– Ничего себе. И… дай я угадаю. Опять магия?

– Не угадал. – Акут-Аргал провожает взглядом покосившийся забор у обочины дороги, из-за которого за отрядом с интересом наблюдает чумазая малышня. – Не было магии. Было чудо.

– Чудо? Ты хочешь сказать, что Бог…

– Не знаю. Может, и Бог, может даже, ваш, почему бы нет? Посмотрел, увидел, что это – хорошо, вдохнул душу, и наш мир в одночасье стал настоящим.

Некоторое время все едут молча. Сэр Томас пытается представить себе превращение кукольного театра в настоящий мир (картина у него, само собой, складывается совершенно фантастическая), а барон просто покачивается в седле, вдыхая запахи весеннего леса (и лошадиного пота, и всего прочего, что отличает настоящий мир от того, с которым имеют дело бродячие артисты). Барону все совершенно ясно.

– Война началась сразу? – интересуется он, наконец.

– Сразу. – Акут-Аргал не высказывает ни малейшего удивления, а вот Генора-Зита, напротив, высоко поднимает брови и удивленно качает головой. – Орки напали на людей, не здешних, а тех, из нашего мира, черный властелин пошел войной на светлых эльфов, потом гоблины рассорились с орками и заявили о нейтралитете, аих за это сразу стали теснить страны Кулака Добра… Все, как полагается. Да, еще в этой истории застряли бывшие кукловоды из вашего мира – им досталось ото всех.

– Можно понять.

– Можно.

– И теперь я понимаю также, почему ваши боги – ненастоящие. Они были куклами, а потом обрели жизнь…

– Они никогда не обретали жизни, – зло поправляет Генора-Зита. – Мы их перебили ДО того, как наш мир стал настоящим. Понимаешь, рыцарь? Наших богов вообще никогда не было!

– Успокойся, – тихо осаживает ее Акут-Аргал, и девушка умолкает, отвернувшись.

– Что случилось? – осторожно интересуется сэр Томас, когда ему надоедает хмуриться и сверлить взглядом ее спину.

– Обидно, когда то, во что ты верил, оказывается вымыслом, – поясняет Джон Рэд. – Я правильно понял?

– Правильно, – вздыхает Акут-Аргал. – Но не до конца. Боги – вымысел, но я помню, – мы все помним, – как наши предки с ними сражались. Как кровь превращалась в камень, а с неба лил огненный дождь – помню. Как оживал воздух, чтобы начать нас убивать, – тоже помню. Как умирали эти… существа – тоже. Можно найти захоронения – и не сомневайся, там будут лежать их кости. Настоящие, без обмана. И если правильно воззвать к мертвым богам – они отзываются, так-то вот.

– То есть, их не было, но… да, путаница получается.

– Не то слово. Мне пятьдесят. По вашим меркам – средний возраст. Но настоящей жизни – года два. Но я ведь помню! – гоблин в сердцах опускает кулак на седло, заставляя коня всхрапнуть и сбиться с шага. – Я помню своих родителей, а их никогда не было на свете. Я помню все битвы, и все мои шрамы – со мной. Я помню, как хоронил друзей… Я не могу в это не верить, так как что останется иначе? Пустота…

– И старая память, – осторожно спрашивает Джон Рэд, – она… она такая же?

– Да и нет. Если очень внимательно искать, то найдется грань, за которой возникает привкус фальши. – Гоблин морщится, подбирая слова. – Очень слабый. Почти незаметный. Плохо, когда в прошлом – фальшь.

– Ты воин, – возражает барон. – Ты жив. Твой клинок в твоей руке. Чего еще нужно?

– Ты понял, – кивает Акут-Аргал. – Это хорошо. Она, – кивок в сторону Геноры-Зиты, – тоже поймет, не сомневайся. Она умная.

– А этот ваш Повелитель, кто он? – спрашивает сэр Томас после паузы. – Вы так часто о нем упоминаете…

– Один из ваших, – говорит Генора-Зита. Голос ее спокоен, словно не приходилось только что поспешно отворачиваться, скрывая эмоции. – Кукловод. Главный.

– Ничего себе! И вы его…

– Простили. – Акут-Аргал усмехается. – Вообще-то сначала он сделал так, чтобы мы ему верно служили, но знаешь, ни разу не злоупотребил своей властью. Заботился о нас, до смешного доходило. Еще он умен. Очень. И очень много знает. И еще… он каждый день радуется, каким прекрасным стал его мир, и каждый день стыдится, каким он стал жестоким…

– А он жесток?

– Подобен вашему. Не хуже, не лучше. Но, понимаешь, когда Повелитель создавал этот… кукольный театр, он просто делал, чтобы было интересно. И теперь не может понять, как получилось, что он не заметил жестокости…

– Сказка без злодея – не сказка.

– Как и здесь. Как и везде.

– Да, наговорили мы с тобой – на три аутодафе хватит.

– Угу. Теперь твоя очередь рассказывать.

– О чем это? – удивляется Джон Рэд.

– Ну не рассказывай, если нет охоты.

– А, ты об этом…

Некоторое время рыцарь смотрит вперед остановившимся взглядом, не обращая внимания на происходящее вокруг. Он вспоминает.

– Что тут расскажешь? – вздыхает он, наконец. – Мы были друзьями. Мы вместе ходили в походы, мы не раз защищали друг другу спину в бою… Мы поклялись в вечной дружбе, между прочим. У меня подрастала дочь, у него сын… Только вот Англия менялась. После того как война с французами закончилась позором, начались изменения – и все, как одно, к худшему. Законы. Законы перестали соблюдаться. Я же тебе рассказывал. Сила заменила закон, точнее, закон стал служить силе. Я и не заметил, как Ральф изменился тоже. Я вообще не верил, что друзья могут меняться. А когда заметил – было поздно.

Гоблины молчат. Сэр Томас тоже молчит, но по другой причине – он молчит осуждающе. Юноша считает, что не стоит зря бередить старые раны, а историю эту… что же, историю он уже слышал, и не раз.

– Сначала он напал на соседа, – продолжает Джон Рэд. – Напал, захватил небольшой кусок земли, обложил его налогом… Сосед в суд – а суд куплен с потрохами. Сосед за оружие… Обычное дело, был сосед – и нету. – Дело это, судя по сжатым кулакам барона Джона, отнюдь не обычно. – Это были хорошие люди, – говорит он. – Я тогда был далеко, а как вернулся, спрашиваю: зачем, Ральф, дружище? Неужели этот кусок земли того стоил? А он мне: нет, не стоил. Кусок – не стоил. А теперь они мертвы, и я возьму себе всю их землю. Вообще-то, по закону, земля должна отойти короне, но если суд… ну ты понял.

– И ты осознал, что он с самого начала планировал их убить.

– Да. Так мы поссорились в первый раз. Потом… потом во второй. Соседей ведь много. Потом в третий…

– А потом он напал на тебя.

– Все-то ты знаешь, – горько произносит Джон Рэд. – Напал, да. Я вот вспоминаю – и тоже кажется: фальшь. Не может быть. Жена. Дочь… Вернулся чуть раньше срока – вижу, замок в огне… Его так и не взяли. Не взяли. Но… Один дурацкий выстрел из катапульты…

– Крепись, сэр рыцарь.

– Креплюсь. Что еще остается?

– Месть, – просто говорит гоблин.

– Я отомстил, – пожимает плечами барон. – Легче не стало. Просто у Ральфа-предателя тоже нет семьи. Теперь. Да. И есть причины желать мне смерти – по-настоящему. Даст Бог – сойдемся один на один. Больше ни о чем не прошу.

– Сойдетесь, – серьезно кивает гоблин. – Мир тесен и, в целом, справедлив.

Не то чтобы Денни был обижен на своего работодателя, нет. Будучи достаточно взрослым, он прекрасно понимал, что в предстоящей драке Рэда с Норманом от него не будет никакого толку. Так что, посылая его в обратно в замок, сэр Джон поступил совершенно правильно. Но все равно, маленькому вору хотелось действия. Вышагивая по разбитой копытами обочине дороги, мальчишка с отвращением рассматривал все эти кусты, холмы и живописные деревушки. Все эти СПОКОЙНЫЕ пастбища и мельницы.

И еще этот дурацкий ворон.

«Предрассудки – первый признак глупого человека», – говорил дядя Нил. Быть глупым Денни не желает и в предрассудки не верит. Однако ворон преследует его уже четвертую милю – то кружит в небе, то сидит в отдалении, на верхушке самого высокого дерева, то пролетает над пастбищем в стороне – как бы по своим вороньим делам.

«Если ворон и вправду чует смерть, то мои дела плохи».

А если нет? Что вообще может означать, когда тобой интересуется птица? Мальчишка пребывает в совершенном недоумении.

Пользу ворон приносит несомненную – выписывает круги над всеми встречными отрядами, а учитывая, что округа битком набита военными, встречные тоже обычно относились к этой категории. Встречаться с наемниками или господами рыцарями Денни совершенно не жаждет – получить от таких плеткой по спине легче, чем штаны подтянуть.

Другое дело, что подобные встречи он вполне способен предсказывать и без посторонней помощи, уж больно громко ведут себя вояки.

Наконец мальчишка не выдерживает. Он останавливается посреди дороги, предварительно убедившись, что вокруг никого нет, складывает руки рупором и громогласно заявляет:

– Уходи! Ты мне надоел!

Никакого ответа, разумеется, не следует.

– Тупая птица!

Денни отворачивается и шагает по дороге, не глядя по сторонам, а еще через минуту на голову ему падает веточка. Мерзкая тварь с довольным карканьем летит прочь, оставляя мальчишку стоять с раскрытым ртом.

«За мной следит птица, понимающая человеческую речь?»

Ворон впереди закладывает крутой вираж и пикирует к чему-то, скрытому густым орешником, окружавшим извилистую дорогу. Денни поспешно ныряет в придорожные кусты. Пока ворон занят, можно спрятаться, – в конце концов, скрываться от человека он умеет, а вот практики игры в прятки с птицами у него пока еще не было. Дядя Нил (а вместе с ним и его ученик) считал, что из любой ситуации следует, прежде всего, извлекать пользу.

Поспешно вытащив из дорожной котомки свернутый рулоном кусок мешковины – этакое бюджетное одеяло, – Денни поспешно принимается украшать его веточками и пучками травы. Говорят, у птиц глаза острые? Проверим. И кстати – что это он там высмотрел?

Парой минут позже утыканный веточками и травинками прототип грядущих систем камуфляжа поспешно ползет под прикрытием растущего вдоль дороги кустарника, тщательно скрываясь от всего, что могло, хотя бы в принципе, его заметить. Если уж устраивать учения – то только так, словно от них зависит твоя жизнь.

Ворон обнаруживается за поворотом – и обнаруживается не один. Он сидит на предплечье закованного в необычно светлый, почти белый доспех рыцаря, а тот, в свою очередь, восседает на белом же коне. Хоть сейчас на картинку!

В свое время к ним с дядей Нилом попал раненый рыцарь, скрывающийся, если ему верить, буквально ото всех на свете. Ранен он был тяжело, лечили его довольно долго – и в результате Денни прослушал неплохой курс по вооружениям, а также стратегии и тактике рыцарских войн. Так вот, судя по экипировке, рыцарь – знакомец ворона богат, силен (фламберг висит при седле – наверное, не просто так!) и предпочитает испанский доспех английскому.

Сейчас они с вороном просто ждут – смотрят в четыре глаза на поворот дороги, откуда, если бы он шел, как шел, должен был появиться Денни. Это нервирует. Впрочем, выражение лица рыцаря, насколько его можно разглядеть под открытым, но все же узким забралом, выражает скорее интерес. С таким выражением общаются, а не рубят собеседника в капусту.

С другой стороны, переход от общения к рубке у рыцарей может произойти быстрее, чем утка крякнет; видал Денни эту братию, и не раз им с дядей Нилом приходилось уносить ноги от таких вот собеседников. Раз – ведет милый разговор о погоде, два – глаза становятся бешеные, а над головой меч крутится.

«Ждем».

Рыцарь, застывший в седле, ворон, застывший на руке рыцаря, – единственное черное пятно во всей белой картине. Посмотрим, насколько хватит терпения у благородного господина. Секунд за тридцать Денни, пожалуй, поручился бы, а вот насчет большего – сильно сомневается.

Терпенья рыцарю хватает минут на десять. Затем он легонько встряхивает по-прежнему сидящего у него на предплечье ворона и что-то у того спрашивает.

«Это ничего не значит. Можно и с собакой разговаривать. И со стулом».

В ответ ворон расправляет крылья и взлетает, набирая высоту, по узкой спирали. Понял, то есть, что ему говорят. Ну, дела!

Возвращается ворон еще через минуту, каркает, пролетая над самой головой рыцаря и вновь набирая высоту. Не нашел, значит.

Теперь Денни лежит совершенно неподвижно, выжидая. Увидеть его ворон не сможет, а если увидит – рыцарь на лошади никогда не угонится за ним в кустарнике. Полная безопасность.

Еще пять минут ожидания.

«А что бы я сделал на их месте?»

Дано: дорога и мальчишка, за поворотом. Далеко убежать он не может – ворон увидит беглеца. Но беглеца нигде нет. Значит… Значит, он затаился. Неужели поймут? Но ведь ворон – не человек, он не может так рассуждать!

«А рыцарь – может».

Дорога с одной стороны имеет овраг, если прятаться – то там, с другой же стороны, если следить – то НЕ из оврага. Поймет ли рыцарь, что мальчишка может за ним следить? Да никогда в жизни! А ворон?

Ворон что-то знает о Денни. Ворон заинтересовался им. Значит, Денни особенный – для ворона. Хватит ли им с рыцарем ума, чтобы понять, что особенный мальчик и вести себя будет по-особенному? Все зависит от количества этого самого ума. Рыцарь путешествует один, в такое время и в таком месте. Похоже, ума у него как раз-таки и мало.

Но если это не так и рыцарь умный, то он легко сообразит: есть только одно место, откуда ему, Денни, удобно следить за этим поворотом дороги.

«И я как раз в этом месте! Тогда чего я жду?!»

Денни совсем было собирается броситься наутек, в самую чащу кустарника, когда рыцарь стремительным и в то же время плавным движением поднимает арбалет, направляя его в то место (примерно), где лежит Денни. Догадался. Просчитал. Принял меры. Умный.

«Арбалета-то я и не увидел».

Паниковать мальчишка не собирается. Ну, подумаешь – рыцарь догадался, что он может быть здесь. Пока что это ничья. Чтобы подойти сюда, ему придется слезть с коня, а значит – пару секунд арбалет будет смотреть в сторону.

Сходить с коня рыцарь не пытается – он трогает конские бока коленями и направляет его в кусты – чуть в сторону от того места, где лежит Денни.

«А вот это глупо».

Как и ожидалось, через десять шагов конь встает и дальше идти не в состоянии.

«Я могу не просто убежать. Я могу победить…»

Не успевает Денни додумать эту мысль, как ворон, спикировав вниз по невозможной траектории, сквозь ветви кустарника, опускается на землю в двух шагах от мальчишки.

«…двумя способами».

Ворон, как и рыцарь, не видит Денни – он вовсю вертит головой, пытаясь высмотреть хоть что-то в пронизанном солнечными зайчиками сумраке, – и у него ничего не выходит. Поэтому птичка бочком-бочком подбирается к Денни.

«Интересно, если он запрыгнет на меня – он поймет?» Суеверный страх перед волшебной птицей, который начал было испытывать мальчишка, уже прошел без следа. Просто обученный ворон. Есть же ловчие соколы? Ну, вот.

Дождавшись, когда ворон окажется на расстоянии вытянутой руки (арбалет смотрит в сторону, рыцарь тоже), Денни откидывает свое маскировочное средство и хватает его левой рукой. Правую руку с духовой трубкой он подносит ко рту и резко выдыхает, посылая в цель «колючку» – иглу, специально созданную с одной-единственной целью.

Злить лошадей.

Благородный скакун в доли секунды выходит из образа «верного коня, соратника светлого рыцаря, стойко сносящего все тяготы и лишения», превращаясь во вставшую на дыбы тупую скотину, бьющую во все стороны копытами и скачущую – прямо в кустарнике, да, да! – как… Денни не видел и не мог видеть родео, но зато наблюдал однажды, как пьяный кузнец привязал (на спор) на спину матерому козлу дворовую собаку. Ну – вот так и этот конь прыгал. Даже лучше.

Поспешной рысцой направляясь прочь от дороги, мальчишка лишь усмехается, услышав за спиной звонкий удар. Ага. Не удержался в седле… Можно не торопиться.

Завернутый в мешковину, ворон ведет себя тихо. Хорошая птица. И стоит, небось, кучу денег.

—Когда есть дело, – философски произносит барон Джон, – все заняты делом.

– А стоит остановиться передохнуть, – в тон ему продолжает Акут-Аргал, – начинается вот это.

– Точно.

Сначала отряду пришлось остановиться. Просто неизвестно было, куда идти дальше. Выбивались из сил лесничие, гонцы обещали местным жителям безумные деньги за любую зацепку, носились зачарованные гоблинами птицы – но никаких следов Королевы они пока что не видели.

Ничего, не страшно. Рано или поздно любой след будет найден – это в один голос утверждали гоблины, следопыты и Мак-Карти с Мак-Грегором, которые, все-таки, оказались охотниками за головами – как только предложенная сумма стала выше, чем оплата работы честного наемника, так сразу и оказались.

Остановились. Разбили лагерь, отдохнули. А потом Геноре-Зите вздумалось потренироваться.

Поработав взятыми у солдат тяжелым топором и лопатой, девушка вкопала в землю дюжину столбиков разной высоты и толщины и теперь красиво прыгала с одного на другой, с разворотами, и иногда – с сальто. И с луком в руках.

Стрелком она оказалась просто волшебным. Стрелы летят в мишени – подвешенные к деревьям в пяти десятках шагов мешкам с древесной щепой, которые, кстати, и висят-то отнюдь не неподвижно – их, дергая за веревку, раскачивает паренек из обоза, бесконечно гордый оказанной честью, – ложась на диво ровно. Ивсе бы было хорошо, не нарисуй Генора-Зита на одном из мешков бородатое лицо, в котором любой с первого взгляда признает сэра Томаса.

Столбики оказываются последней каплей.

Сэр Томас подходит к мешку, не обращая ни малейшего внимания на то, что находится на линии огня. Генора-Зита, в свою очередь, не обращает внимания на сэра Томаса, что означает – стрелы продолжают летать.

Некоторое время рыцарь изучает свое изображение, нарисованное белилами в неизвестной здесь манере, но, чего скрывать – нарисованное хорошо. Затем направляется к лучнице. Туда же поспешно устремляются Акут-Аргал и Джон Рэд. Не то чтобы они опасались смертоубийства, просто срабатывает начальственная привычка – все важное должно происходить под твоим контролем.

– Ты перешла границу, Генора, – произносит сэр Томас.

– Меня зовут Генора-Зита, – девушка вызывающе поводит плечами, глядя на собеседника сверху вниз, со столбика. Для двухметрового Томаса Турлоу это, по меньшей мере, непривычно – не так уж много найдется в доброй старой Англии собеседников, на которых он должен был бы смотреть, задирая подбородок.

– Будь ты мужчиной, я вызвал бы тебя на бой, – говорит, наконец, сэр Томас. – Будь ты простолюдинкой, отведала бы плети… Будь ты леди…

– Твое последнее предположение оскорбительно, – заявляет Генора-Зита.

– Думай что хочешь, – вздыхает сэр Томас.

– Мы могли бы подраться? – с надеждой произносит девушка и вопросительно смотрит на Акут-Аргала.

– Дуэль на деревянных мечах, – пожимает плечами гоблинский командир. – Проигравший обязуется оставить победителя в покое, что-то в этом роде. Договоритесь сами.

Генора-Зита переводит полный надежды взгляд на сэра Томаса. Вопросительно поднимает бровь.

– Я не смогу ударить женщину, – вздохнул рыцарь. – Даже деревянным мечом.

– Я надену доспехи, – следует быстрое возражение. – И потом, даже если ты ударишь, еще ведь надо попасть…

– Доспехи, – сэр Томас улыбается. – Это мысль. Это… хорошая мысль. Хотя, конечно, я бы предпочел розги.

– Розга против меча?

– Гм… пожалуй, нет.

– Ну и прекрасно, – резюмирует Акут-Аргал. – Договаривайтесь об условиях, призах и все такое. – Он вопросительно смотрит на барона.

– Я не против, – вздыхает тот. – Вот только… Ты хоть представляешь себе, что такое рыцарь в бою?

– Я охотилась на кабанов, – пожимает плечами Генора-Зита. – Выставляешь вперед копье, а остальное он делает сам.

В ответ Джон Рэд разражается громовым хохотом и минуты две не может остановиться. Даже сэр Томас позволяет себе мимолетную усмешку.

Когда владелец замка уводит свою дружину на войну, в замке остается охрана. Какое-то количество народу совершенно необходимо для того, чтобы «неприступную твердыню» не взял на меч первый же проходимец, примерно знающий, где у означенного меча рукоять.

Обычно, уходя с сотней бойцов, сэр Джон оставлял в замке полусотню. Вполне достаточно для мирного времени.

Сейчас в замке остается лишь три воина – и прислуга. ВСЯ прислуга: все женщины, дети – конечно, случись что, они смогли бы поднести стрелы и оттащить раненого, но в настоящем бою они бесполезны.

Это если не считать того, что обычно, если в замке осталось лишь три защитника, а осаждающих – четыре сотни, последние не снимаются в дикой спешке, оставляя свою (тоже безоружную!) – прислугу и маркитанток грузить и вывозить брошенный впопыхах скарб.

Так и получилось, что стоит замок барона Джона, пустой и никем не управляемый. И не то чтобы прислуге это не нравилось…

Нет, разумеется, обед исправно готовится, дрова рубят, а мусор – выметают или сжигают. Но это – не управление замком. Собери в комнате у плиты трех женщин, и они приготовят обед, даже если их об этом никто не попросит. Но для того, чтобы замок ЖИЛ, ему нужен хозяин. Нужен зычный голос, грозно распекающий бездельников. Нужны – да, и они тоже – зуботычины. Ибо как же иначе?

Нужны также лошади в стойле, и звон железа во дворе, и визг служанок, и телеги с добром, что присылают баронские деревни…

Замок умер и превратился в собственный призрак.

Мэри сидит на стене призрака и весело болтает ногами. Высоты она не боится совершенно, а к кухонно-постирочным работам ее не привлекают, ибо статус гостьи барона так и не успели определить, а потом барон уехал. Ну ничего, вернется – разберется.

Вид со стены, надо сказать, открывается совершенно умопомрачительный: можно разглядеть и речку, и холм, и деревню у подножия холма, окруженную зеленными многоугольниками полей. Одним словом, сидеть так можно бесконечно (ну ладно – пока обедать не позовут), даже если у тебя нет никакого важного дела – а дело у Мэри конечно же есть. Она ждет возвращения своего спасителя.

Ведь всем известно, что когда рыцарь возвращается из похода, его обязана ждать прекрасная дева, и не просто ждать – глядеть, не отрываясь, на дорогу, дабы не прозевать его, рыцаря, появление на горизонте.

Дорога в замок ведет одна, ворота тоже открыты лишь одни, и пройти незамеченным Денни ну никак не может, поэтому представьте себе праведное изумление девочки, когда знакомый голос у нее за спиной интересуется: «А чего это ты тут делаешь?»

– Тебя жду! – обиженно отзывается несостоявшаяся прекрасная дева, вставая, и вдруг замирает, глядя на сверток под мышкой у мальчишки. Уныние тут же сменяется искренним возмущением:

– Ты зачем Чарли поймал?!

– О! – говорит в ответ Денни. – Э… Ага. Так вы что – знакомы?

Десятью минутами позже Денни знает все: о замке, о вороне, о том, что ворон любит хлеб, и вообще – если и не зашла еще речь о сотворении мира во всех деталях, то это упущение вот-вот должно быть исправлено.

– Ты остановись, – улыбается, наконец, мальчишка. – Ты это… как сорока. Я не успеваю.

– Что тут успевать? – похоже, Мэри не знает за собой этой привычки – переключаться в режим пулемета, вываливая на собеседника поток малолетнего сознания, и не понимает, что не устраивает ее собеседника. – Это Чарли, я же говорю! Он – ворон, но он умный. А еще он прилетал, я его хлебом кормила, потому что мясо надо на кухне воровать, а я боюсь, там такая кухарка, она… большая, вот! А служит он у святого отца, настоящего – как голубь, но лучше. То есть, не отец – как голубь, а ворон, то есть, Чарли, вместо почтового голубя. Он почту носит, и еще – он разведчик.

Разведчик, уже освобожденный от мешковины, сидит на руках у Мэри и не пытается улететь. Денни смотрит на него с изрядной иронией:

– Попался сегодня твой разведчик.

– Он же еще маленький! И потом, помнишь тех плохих монахов, которые меня украли? Вот! Чарли говорит, что они никакие не монахи, а колдуны, и что они давно детей воруют, а его священник и еще один рыцарь за ними гоняются. А когда поймают, рыцарь их изрубит совсем, потому, что он – настоящий герой, вот!

– Надеюсь, я его не слишком сильно приложил… – задумчиво произносит Денни.

– Приложил?

– Ну… я же не знал, что он хороший. И потом, если хороший – зачем за мной охотился?

– Потому что ты взял замок сэра Ральфа! – удивленно отвечает девочка. – Чарли говорит, что ты там все разнес… Ой, а это правда?!

Брови Денни лезут на лоб.

– Так ты что – разговариваешь с ним? – осведомляется он после паузы. Дошло. Наконец.

– Ну, – грустно вздыхает Мэри, – наверное, я и вправду ведьма…

– Кар.

– Он говорит, что нет.

– И гоблины тоже так считали.

– Кар?! – ворон изумлен и не пытается это скрывать. Разве гоблины – это не сказочные персонажи?

– И еще, он все время спрашивает меня про подарки.

– Какие еще подарки?

– На день рождения. Я сама не понимаю.

– Знаешь, эта птица меня с ума сведет. Спроси у нее, что со мной сделает ее рыцарь.

– Кар.

– Не ее, а его.

– Л-ладно. Извини. НЕ РАЗГЛЯДЕЛ.

– Кар!

Мэри краснеет и зажимает рот ладошкой.

– Что он сказал?

Девочка продолжает зажимать рот, сдерживая смех, и лишь трясет головой: не спрашивай, мол.

– Мэри!

– Ох! Ну! Он тоже!

– Что – тоже?!

– Не разглядел… хи-хи!..

Место для поединка выбрано на ровной поляне, на берегу реки, и, разумеется, от зрителей нет отбою. Не каждый день можно увидеть такое, верно?

Толпы, впрочем, не получается, к изрядному удивлению гоблинов.

– Я думал, будет давка, – говорит Акут-Аргал.

Джон Рэд качает головой:

– Нет. В Англии подобные поединки не редкость, и люди знают, как себя вести, чтобы смотреть было удобно.

– Я полагал, простому люду не так просто привить заботу об удобстве остальных.

– Плетка.

– О!

Они молчат, наблюдая за подготовкой. Зрители устраиваются поудобнее, Генора-Зита последний раз проверяет доспех, а сэр Томас просто стоит, опершись на гигантский дубовый двуручник. Доспехов на нем нет, лишь простые полотняные штаны и рубаха. И сапоги, разумеется.

Сапоги эти и являются предметом спора: Генора-Зита потребовала, чтобы в случае поражения рыцарь сменил обувь. Это странно и вызывает у Джона Рэда различные подозрения.

– Это странно, – говорит барон. – Требование насчет сапог. Я правильно понимаю, что дело в запахе?

– Нет, сэр рыцарь, ты понимаешь неправильно.

– Я так и думал. Вы воины, и запах для вас…

– Всего лишь легкая неприятность, да.

– Тогда в чем дело? Почему твоя лучница вообще прицепилась к моему рыцарю? Ведь я прав, вы, гоблины, никогда ничего не делаете просто так?

– Знаешь, – задумчиво тянет Акут-Аргал, – общение с людьми – интересная штука. Раньше я бы сказал: глупые, слабые, трусливые существа. Потом… Потом я познакомился с Повелителем, дальше – больше… Слишком часто вы оказываетесь другими. Смелее, умнее…

– Взять хоть меня… – фыркает Джон Рэд.

– Да, взять хоть тебя.

– Лучше возьми леди Генору… То есть, Генору-Зиту. Вечно я путаюсь с вашими именами.

– Она не леди. Она такой же воин, как и мы. И, да, ее зовут Генора-Зита. Имя не дробится на части, хорошо, что ты запомнил.

– И почему она…

– Ты стареешь, Джон Рэд. Неужели непонятно, почему?

– Чтоб я сдох! – сэр Джон замирает с открытым ртом, уставившись на гоблина. Лицо его разом становится красным. – Эх… Я и правда старею!

– Просто ваши девушки так себя не ведут.

– Да… Но получается, что она сама… как-то это…

– Еще раз, она – не леди. Она воин. – Акут-Аргал смотрит на поединщиков, убеждается, что те еще и не думали начинать, и продолжает. – Помнишь, мы говорили про родовую память?

– Ха! Как такое забудешь!

– Ты забыл. Все вы – все время – считаете нас людьми. Только иногда вопите: демоны, демоны! Но даже тогда… А мы не люди.

– И не демоны.

– Гоблины. Мы – гоблины. Любой из нас хранит память своих предков. Ты хоть понимаешь, что это значит? Помнить пятьдесят поколений… сто… больше, быть может… Ваши девушки должны дорожить своей честью – наши же легко могут перечислить всех своих любовников за последние полторы тысячи лет. Чего им стесняться?

Джон Рэд сгребает бороду в кулак и принимается раскачиваться с носков на пятки и обратно.

– То есть, старая и опытная… э… женщина… э… соблазняет моего рыцаря? – уточняет он, наконец.

– Тоже нет. Память-то не ее. Она – молодая женщина, воин и – всегда помни об этом – гоблин. Человеку этого не понять. К тому же, она последняя в роду, а значит, ее память острее, так-то вот.

– Последняя?

– Орки вырезали весь род змеи южных холмов.

– Орки… у вас к ним, должно быть, серьезные счеты.

– У вас тоже. Они пытаются уничтожить человечество, помнишь?

– Да… С такими врагами можно идти на смерть, оно того стоит.

– Ты опять не понимаешь, – вздыхает Акут-Аргал. – Опять говоришь со мной, как с человеком. Гоблины меньше боятся смерти, потому что наша память живет в роду. Мы не можем бояться, потому что после нашей смерти об этом страхе узнает весь род. А это – стыдно. Мы не можем строить интриги против своих. Мы не можем предавать… По крайней мере, без риска потерять лицо. Посмертно потерять. Мы – не люди.

– Но Генора-Зита последняя, так?

– Да, – кивает гоблин. – Она последняя, и детей у нее нет. Если она умрет – погибнет память всего рода.

– И ты говоришь, что вы меньше боитесь смерти?!

– Меньше. Хотя, по-моему, должно бы быть наоборот: у вас есть вера… а у нас ее нет.

– Мне вас жаль, – искренне произносит Джон Рэд, и в этот момент раздается вопль сигнального рожка.

– Началось.

Сэт Томас работает двуручным мечом в обычной манере английских рыцарей – с поправкой на то, что на нем нет доспехов. Впрочем, это компенсируется легкостью деревянного меча, позволяющей быстрее защищаться от ударов противника.

Генора-Зита дерется совершенно иначе, используя меч, в основном, как щит, но никогда не подставляя его прямо под удар. Атаки сэра Томаса, в каждой из которых заключено довольно силы, чтобы сбить с ног взрослого мужчину, скользят по этой защите, но цели не достигают.

– Однако она отступает.

– Мне не следовало бы тебе все это говорить, – бормочет Акут-Аргал, задумчиво, – но все-таки ты заслужил мое уважение и все такое…

– О?

– Просто вспомни, что Генора-Зита хранит память многих поколений фехтовальщиков.

– Но она отступает… Проклятье! Не может быть!

– Женщины хитры.

– И коварны. Она столько раз говорила, что рыцари не моются, что от них… И при этом… Эх!

– Она говорила правду – насчет запаха. Гоблин учует вашу засаду за добрых триста футов, и это – ваша слабость.

– И в то же время…

– Женщины коварны, ты прав.

Тем временем, бойцы смещаются – отступая под градом ударов, Генора-Зита покинула поляну и вступает на мостки – два тонких бревнышка, с которых женщины из близлежащей деревни стирают белье и набирают воду. Ее защита остается безупречной, однако удары сэра Томаса все ускоряются, не давая девушке ни малейшего шанса контратаковать, и никаких признаков утомления рыцарь также не выказывает.

– Мостки кончаются.

– Женщины коварны.

– Да что ты заладил… – начинает было сэр Джон, но в этот момент Генора-Зита оступается и очередной удар деревянного меча сбрасывает ее в реку. В полном доспехе, она мгновенно идет ко дну.

Отбросив меч и потратив полторы секунды на то, чтобы скинуть обувь, сэр Томас «рыбкой» входит в воду.

– Кстати, о мытье, – флегматично замечает гоблин. Несколько секунд Джон Рэд пытается бороться с хохотом, но, разумеется, у него ничего не выходит.

Вскоре юноша показывается из воды возле мостков, неся девушку на руках. Генора-Зита обнимает его за шею – идиллическая картина, не будь она в доспехах и с опущенным забралом. Успокоившийся было барон опять идет красными пятнами и заходится хохотом, гоблин с озабоченным выражением лица хлопает его по спине.

Когда путешествует простолюдин – это пытка. Дороги разбиты, с небес то льет дождь, то сияет солнце, причем сиять-то оно сияет, но если ты не наслаждаешься погожим днем, сидя в тени с кружкой доброго эля, то даже широкополая шляпа не спасет тебя в полной мере от удушливой жары.

Да еще надо тащить на себе все, что может потребоваться в дороге.

Несколько лучше дворянину – он путешествует верхом, и «все, что может потребоваться» едет с ним на лошади. Разумеется, тяготы дороги никуда не деваются, но они становятся… мягче, что ли? В дождь можно закрыться попоной – вместе с лошадью, кстати, – тепло животного согреет всадника под таким покрывалом и в дождь, и в лютую зиму. В жару… Ну, что же тут поделаешь! Впрочем, сидишь выше, едешь быстрее – в жару будет ветерок, и он создаст хотя бы иллюзию прохлады.

И совершенно иначе складывается жизнь, если ты – один из высших людей королевства, да что там «один из» – высший. Сто человек с телегами способны переместить с места на место маленький дворец – роскошный шатер, подушки, столы и столики, походную мебель резного дерева… Не говоря уже о странствующих вместе с покровителем, в надежде застать его в хорошем настроении, музыкантах.

Последним Ричард Йоркский только что велел заткнуться и выметаться вон.

Сейчас претендент на престол принимает решения – процесс важный и, что бы там ни сочинили впоследствии литераторы, совершенно не допускающий эмоционального подхода. Война – это продолжение политики, и без политики, без интриг и расчетов, она будет проиграна, еще не начавшись.

Процесс принятия решений происходит перед шатром, под навесом, превращающим солнечные лучи в мягкий рассеянный свет. Походное кресло герцога стоит на большом ковре, а документы, которые он время от времени подписывает, появляются и исчезают на красивом резном столике из красного дерева. Нет, определенно, в том, чтобы путешествовать, есть свои прелести, особенно если ты богат и знатен.

– Ральф Норман, – читает советник, худощавый и явно, судя по манере держаться, знающий себе цену джентльмен. – Барон. Опоясанный рыцарь. Предлагает свой меч и четыре сотни бойцов, в основном наемников, служащих за его собственные деньги.

– Рекомендации? – уточняет герцог, рассеянно поигрывая кольцом – фамильной драгоценностью и, по совместительству, личной печатью, заверяющей подпись кандидата на престол. Кольцо сверкает и переливается. Затем герцог кладет его на край столика и вздыхает. Всем хорош его советник, да вот беда – вбил себе в голову, что когда милорд крутит в руках кольцо, его не следует отвлекать. Вот и сейчас – молча ест своего повелителя глазами, согнувшись в полупоклоне.

– Да говори уже!

– Это хороший союзник, – просто отвечает советник. – И просит он лишь то, что и сам может получить.

– Большая редкость! – фыркает Ричард. Его можно понять – день за днем ведя торг, меняя будущие привилегии на сегодняшнюю помощь людьми и оружием, можно стать закоренелым циником. – Чего же он просит?

– Земельные наделы нескольких своих соседей, – советник ведет пальцем по бумаге, беззвучно шевеля губами. – Ни один из них не может выставить сколь-нибудь значительной помощи, и ни один не является твердым сторонником вашей милости.

– Тогда это решено. – На столике, как бы из ниоткуда, появляется лист с подготовленным заранее текстом, герцог берет перо и ставит размашистую подпись. Тянется за кольцом-печатью. Вот и все, Джон Рэд, теперь только чудо может спасти твой замок и твою землю.

Чудо влетает под навес, подобно пушечному ядру, сопровождаемое хриплым карканьем, на лету подхватывает кольцо и уносится прочь, над самой землей, поднимая пыль в лихорадочной борьбе с силой тяжести. Кольцо оказывается тяжелее, чем это кажется со стороны.

Прислуга кто богохульствует, кто истово крестится, кто сочетает оба эти занятия, и лишь на лице секретаря мы наблюдаем застывшее чопорное выражение, присущее истинно английскому слуге: «Не знаю, сэр. Этот джентльмен не значится в списке приглашенных».

Ричард же Йоркский даже бровью не ведет – положение обязывает, и этим все сказано.

– Так, – задумчиво произносит он, после подобающей ситуации паузы. – Понятно. Сдается мне, решение о наделении землями барона Ральфа Нормана следует отложить до лучших… э… короче, отложить. Да. И еще – принесите копию печати.

Герцог озадачен, но отнюдь не напуган. «В конце концов, – думает он, – иногда ворона – это всего лишь ворона». А что, мысль вполне свежая.

Чарли, – а беспрецедентный по наглости поступок, разумеется, совершен именно им, – летит с трудом: кольцо золотое, очень тяжелое, и вообще вороны плохо летают с опущенной головой. Попытка же нести кольцо в лапах вообще едва не приводит к воздушной катастрофе, ибо, оказывается, для подобного подвига нужны железные когти сокола.

Сдаваться, однако, Чарли не собирается и усердно машет крыльями до тех пор, пока внизу не появляется уже знакомый нам придорожный постоялый двор. Ворон тяжело опускается, можно сказать – рушится на крышу и некоторое время возится, пристраивая свой драгоценный груз в щели между досок.

Затем он топорщит перья, и на совершенно, казалось бы, не приспособленной для этого вороньей физиономии появляется – тут не ошибешься! – выражение озорной радости. Так мог бы радоваться мальчишка-хулиган, только что привязавший спящую собаку к кольцу в носу быка-производителя. Во-первых, «я это сделал, прикиньте!», а во-вторых, «дайте им только проснуться, и тут такое начнется!»

Чарли растет, и предпринимаемые им авантюры тоже постепенно усложняются. Что же до того, что отец Уолтер полагает иначе… он просто пока не в курсе.

Отряд на марше – это совсем не то же самое, что прогулка верхом. Это – работа, и работа тяжелая. Одно дело двигаться с обозом, едва быстрее пешехода, когда рыцари едут без доспехов, а посланные вперед слуги готовят к твоему приезду стоянку в тени у ручья. И совсем другое, когда обоз остался далеко позади и бойцы скачут вперед пусть неспешной – если глядеть со стороны, – но все же рысью, ведя лишь сменных лошадей, груженных лишь тем, что потребно для войны.

Доспехи – надеты, так как времени на подготовку к бою может просто не хватить. Снаружи – теплый весенний день, а под броней – баня, и конь твой тоже в мыле, ибо рыцарь в железе – это очень и очень тяжело. Про то, как рыцарю на марше справлять – это в броне-то! – естественные нужды, в рыцарских романах, кстати, не упоминается отнюдь не случайно.

Два перехода, два дня пути. Так сказали егеря: два перехода отделяет их от устроенного королевой торов логова, и это – окончательно. Полторы сотни бронированных всадников движутся к цели, и кажется, ничто на целом свете не сможет затормозить стремительное скольжение этой стальной змеи.

Иллюзия.

Вот из-за поворота дороги на всем скаку вылетают посланные вперед дозорные. Увы, когда количество встречных отрядов зашкалило за все разумные пределы, гоблинов пришлось отправить путешествовать отдельно, лесными тропами, и отряд потерял способность предвидеть ненужные встречи. Одна из которых, похоже, вот-вот произойдет.

Походная колонна рассыпается и перестраивается для конной атаки, просто на всякий случай. Опередивший товарищей всадник подлетает к барону Джону и начинает что-то поспешно тому говорить, а из-за поворота уже показались движущиеся обманчиво-неспешно, но зато на свежих лошадях передовые отряды. Видно вымпелы – Ланкастеры, свои. Однако… Что здесь делают эти «свои» и сколько их? И главное – чего они хотят?

Ибо «свои» бывают разные.

Тремя часами позже сэр Томас стоит, уже без брони, на пригорке и, заложив большие пальцы за широкий ремень, раскачивался с носка на пятку – манера, позаимствованная у опекуна и давно ставшая привычной. На лице молодого человека большими буквами написано отвращение, и причиной тому является вид с пригорка – на поле: неспешно спускающаяся к ручью в паре миль впереди дорога, и две армии – одна, по эту сторону ручья, состоящая из сторонников Ланкастеров, и вторая – по ту сторону. Зрением Господь сэра Томаса не обидел, и знамена Йорков он видит хорошо.

Весь этот милитаризированный пейзаж, как оказалось, скрывался за тем самым поворотом дороги, перед которым их перехватил дозор – и отправил в лагерь со строжайшим приказом короля – самого короля! – к которому, оказывается, вернулись память и способность отдавать своим вассалам идиотские приказы.

Сэр Томас пребывает в бешенстве. В отличие от многих восторженных натур того времени, он воспитан своим опекуном в довольно редкой ЧЕСТНОЙ манере, когда секретов – любых секретов – от ребенка не держат. В частности, не является для молодого рыцаря секретом и отношение его опекуна как к безумному королю, так и к его честолюбивому оппоненту. И к тому, какую цену платит за господские игры несчастная Англия.

Однако повернуться и уехать по своим делам они не могут: повсюду дозоры, как свои, так и чужие. И ладно бы, только дозоры – прорвались бы, не впервой, да и если скачет куда-то отряд рыцарей, вряд ли его будет останавливать каждый разъезд – можно и головы не сносить… разъезду… Но увы, главной проблемой являются лошади, их лошади, включая заводных, вымотанные долгой скачкой и не способные двигаться быстро. Устали. А на уставших лошадях далеко ли уйдешь от весьма вероятной погони? К тому же… К тому же, путь их лежит как раз через речку и далее, по полю, занятому армией Йорка, а объезд по лесу долог и неудобен, и день пути там превратится в неделю… которой у них нет.

Ибо завтра на рассвете здесь разразится бой за английскую корону, а королева торов, что находится в дне пути… с тем же успехом могла бы прятаться в далекой Африке.

В принципе, армия в Англии строится по контрактному принципу. Договорились, оплатили – деремся. Но тут – вот именно на этом месте – их отряд не мог просто извиниться и уехать. Ты прибыл на поле боя, вооруженный до зубов, – значит, ты прибыл сражаться. Ты не хочешь сражаться за Ланкастеров – значит, ты собираешься сражаться за Йорков. Все просто. Влипли.

Молодой человек в сердцах плюет и бормочет что-то не вполне подобающее доброму христианину.

– Сдается мне, сей плевок предназначен не столько врагу короны, что стоит против нас, сколько вашим собственным мыслям, – доносится сзади. Сэр Томас поворачивается, донельзя довольный тем, что нашелся-таки добрый человек, на котором можно будет дать выход скопившемуся гневу, да так и замирает.

Стоящему перед ним господину в черном дорожном костюме с одинаковой легкостью можно дать как тридцать пять, так и пятьдесят лет. Он бы, пожалуй, ничем не выделялся из любой группы аристократов – их немало бродит сейчас по истоптанной лошадьми траве, рассматривая поле завтрашней битвы. Роста незнакомец среднего, телосложения же не столько полного, сколько плотного, а еще он лыс, как коленка. Лицо господина, хоть и отмеченное оспой, все же по-своему красиво и излучает оптимизм, море оптимизма – есть такой тип живчиков, которые никогда не унывают.

Томас Турлоу достаточно хорошо разбирается в людях, чтобы понять – несмотря на упомянутый оптимизм, излучаемый этим господином, перед ним стоит боец, и боец с огромным опытом. Если бы его попросили описать своего собеседника в двух словах, слова эти были бы «пушечное ядро». Рыцарь, никаких сомнений. Рыцарь, отдыхающий перед завтрашней битвой.

Если бы не крест. Крест на шее у незнакомца золотой, тяжелый, длиной с ладонь, и украшен он драгоценными камнями – явный знак принадлежности к верхушке церкви.

– Томас Турлоу, – произносит молодой человек. – С кем имею честь говорить?

– В этих краях меня называют Эндрю Эйнджел, – церемонно кланяется его собеседник. – Я послан Святым Престолом наблюдать за сражением. Просто наблюдать… Э, нет, право, встаньте.

Действительно, при упоминании Папы Римского молодой человек предпринимает попытку преклонить колени.

– Значит ли это, что Ланкастеры…

Сэр Эндрю в ответ заговорщицки прижимает палец к губам. Вот интересно, у любого другого этот жест был бы оскорбительным, а у него получился заговорщицким – уж больно харизматичен сэр Эндрю. Весь – обаяние.

– Тс-с! Давайте не будем упрощать и делать поспешных выводов, ладно? Просто события столь масштабные требуют личного присутствия кого-то, чьим рассказам ты впоследствии сможешь доверять…

– Я понимаю… – в голове у сэра Томаса бешено крутится единственная мысль: «Это знак». Его молитвы услышаны. Это знак. Знак. Но… какой?

– Однако вернемся к причинам вашего плохого настроения, – вот теперь видно, что этот рыцарь – действительно именно церковник, либо человек, длительное время с церковниками сотрудничавший: такой тон, кроме как в церкви, нигде и не встретить. В самом деле, кто еще возьмется С ОТЕЧЕСКОЙ УЛЫБКОЙ утешать двухметрового богатыря с пудовыми кулаками?

– Понимаете, – вздыхает сэр Томас, – нас ждет дело. Я, увы, не могу о нем рассказывать, ибо это не моя тайна… надеюсь, вы меня простите… – Он вновь пытается преклонить колени, и вновь ему этого не позволяют.

– Обычно, – улыбается сэр Эндрю, – считается, что, когда вы говорите «это тайна», служитель Церкви немедленно должен предложить вам исповедаться. Но излишнее любопытство – это тоже грех. Зачем совать нос в чужие тайны, если можно просто поверить на слово? Я прямо-таки вижу, что человек вы хороший и что бы ни делали, это не пойдет во вред ни Церкви, ни Англии. Я ведь прав?

– Клянусь, вы правы! – с жаром восклицает сэр Томас.

– Ну и хорошо. В таком случае, я не спрашиваю, в чем состоит ваша цель, но в чем же состоит ваша проблема?

– Мы должны – всем отрядом – быть в дне пути отсюда. Срочно.

– И?..

– И это – вон там! – сэр Томас в отчаянии взмахом руки указывает направление – как раз в сторону противостоящей армии.

Сэр Эндрю корчит серьезную рожу а потом перечисляет, закатив глаза и всем своим видом показывая, что вещи, о которых идет речь, – простые, и сэру Томасу следовало бы догадаться и самому:

– Садитесь на коней, скачете до реки, у реки поднимаете вымпел Йорков и скачете дальше. С этой стороны вас считают подлыми перебежчиками, но преследовать уже не могут, с той – приветствуют и пропускают.

Смысл сообщения, а также то, как просто и буднично это было сказано, приводят к ошеломляющему эффекту – молодой рыцарь просто замирает с раскрытым ртом. Сэр Эндрю, в свою очередь, тоже замирает – уж больно забавно смотрится этот белокурый медведь с таким вот выражением полнейшего и какого-то детского изумления на лице.

– Но… если…

– Если поймают? Да полно вам! Неужели вы позволите себя поймать?

– Здорово! Это… Нет, ничего не выйдет, – воспрянувший было духом сэр Томас погружается в пучину отчаяния.

– Что на этот раз? – удивляется его собеседник.

– Наши лошади. Они… Они сильно выдохлись, а прорываться, если придется… а ведь наверняка придется…

Представитель Святой Церкви поднимает брови в притворном изумлении и обводит рукой окрестности.

– Вот же лошади, – произносит он, улыбаясь. – Смотрите, сколько!

И снова замирает, любуясь произведенным эффектом.

– Говорю вам, сам представитель Папы просто подошел и благословил!

– На кражу лошадей?

– Э… выходит, что так.

Джон Рэд запускает пятерню в бороду и вздыхает задумчиво. В словах своего воспитанника он не сомневается ни секунды. Лошади – есть. Благословение – есть. Признаться, он и сам рассматривал этот вариант, причем безо всякого благословения. Но – откуда они узнали?!!

Впрочем, в эту эпоху авторитет Святой Церкви весьма высок.

Разумеется, сэр Эндрю Эйнджел понятия не имел ни о королеве торов, ни о гоблинах, ни о прочих проблемах, тяжким грузом лежащих на плечах рыцаря и его воспитанника. Просто, несмотря на показной оптимизм, ему было грустно, его преследовали мысли о бренности сущего, и он тоже просил небо послать ему хоть какой-то знак. И когда этот смешной богатырь выложил свою столь же смешную проблему, он попросту решил совершить христианский поступок. Звучит странно, но, если знать подоплеку, – весьма логично.

Дело в том, что, прекрасно разбираясь в военной тактике и являясь правой рукой отца Уолтера, который за их недолгое знакомство научился доверять рыцарю, почти как самому себе, сэр Эндрю точно знал, чем закончится завтрашнее сражение. У сторонников Алой розы, занявших заведомо проигрышную позицию на поле боя, не успевших выстроить сколько-нибудь значимую систему управления войском и – с учетом совершенно не принятого ими во внимание герцога Норфолкского, чьи действия должны были привести Белую розу к победе… короче, у армии, стоящей на этой стороне ручья, просто не было ни единого шанса. Вот и решил сэр Эндрю: пусть мальчишка живет. Получится у него – прорвется к своей неведомой цели, и, сколь бы смешна она ни была (а какой еще может быть цель в этом возрасте?!), это спасет его от завтрашней бойни. Нет – так и так погибнет. Но хоть шанс будет. Даст Бог.

А вот дальше начинаются детали, благодетелем от папского престола не предусмотренные. Например, если Церковь дала свое благословение, значит ли это, что красть надо самых лучших лошадей? Рыцари – они не только мечом махать умеют, они и по части трофеев специалисты. Впрочем, отведенный Всевышним на сегодня запас неожиданностей был еще не исчерпан.

– Барон! Где сэр Джон?!

– Здесь я, болван! Что стряслось?! А, это ты, Мак-Карти. Ну?

– Ральф Норман. Собственной персоной…

– Где?!!

– Ох… отпустите мою кольчугу! На… ох, ну и хватка у вас! На том берегу ручья, прямо у дороги.

– И табун его… – поощряя собеседника к продолжению, ласково произносит Джон Рэд.

– Так… э… что табун? Там же и табун…

– Зови монаха, – просто говорит сэр Джон, – пусть молится. Благодарственную. И… Томас, перестань улыбаться, что ли? Аж глазам больно.

И правда, то, что недавно, буквально четверть часа назад, казалось сэру Томасу делом сомнительным и едва ли не постыдным, теперь превращается в дело благородное и – ах, знать бы только, как Церковь-то про все это проведала? Вот уж, действительно – всевидящие пастыри!

Церковь, как уже было сказано, ничего такого в виду не имела, что не помешало Джону Рэду в этот вечер вознести в ее адрес немало благодарственных речей.

Примерно в это же время по ту сторону ручья имеет место сцена, удивительно напоминающая разговор барона сэра Джона с Мак-Карти. Просто один в один. Только место Джона Рэда в этой сцене занимает Ральф Норман, а место шотландца – один из самых толковых его людей, Аллен Свансон, доверенное лицо и, по совместительству, прекрасный разведчик и неплохой лучник.

– Значит, говоришь, его отряд? Точно?

Ральф Норман взволнован. Выражается это, в основном, в том, что по бледному, против обыкновения, лицу рыцаря идут красные пятна, однако речь его остается спокойной, а движения – собранными. Барон Ральф ненавидит любые проявления суетливости, пресекая их как в себе, так и в своих людях.

– Глаз у меня острый, – усмехается Аллен. – Видел и его, и воспитанника его, сэра Томаса, и людей многих узнал. Точно. Они.

Рыцарь делает глоток вина и некоторое время сосредоточенно изучает кубок.

– Далеко ли они стоят от границы?

– Это от ручья-то? Нет. Не особо.

– А между ручьем и их лагерем много ли других лагерей?

Этот простой, казалось бы, вопрос ставит разведчика в тупик.

– Это вы, значит, вылазку планируете, что ли? – удивляется он. – Так ведь заметят же сразу, и все навалятся… Да и договоренность, вроде, имелась – бой завтра будет.

– На войне нет договоренностей, – отрезает рыцарь. Бледность уже покинула его лицо, сменившись обычным румянцем человека, много времени проводящего под открытым небом, а скулы уже не кажутся высеченными из камня. Решение принято, волноваться поздно. – Тем более, на НАШЕЙ войне. Сколько у них людей?

– Полторы сотни. Сотня своих и полсотни наемников. Стоят отдельно.

Идея вылазки уже всецело завладела Алленом, и ответы он дает именно в этом ключе. Полезный, очень полезный человек.

– Командиров ко мне.

Идея вылазки выглядит, разумеется, довольно дерзкой для того времени. Точнее, дерзкой является ее реализация. Разумеется, они могли бы пойти по обычному пути, послав отряд одетых во все черное головорезов в легких доспехах, с задачей скрытно просочиться сквозь кордоны, без особого плана слоняющиеся вдоль берега, разделяющего армии ручья, и попытаться вырезать спящего противника.

Но это была бы именно попытка. Успей охрана лагеря – или любой другой встреченный патруль – поднять тревогу, и придется отступать, просто бесславно драпать. Нет. Неприемлемо. Впервые за столь долгое время у Ральфа Нормана появился шанс покончить, наконец, с ненавистным Джоном Рэдом, и упускать этот шанс было бы неправильно.

– Это знак свыше.

Знаков, как мог заметить внимательный читатель, в этот вечер наблюдается очень много, а еще больше развелось их интерпретаций.

Здесь, наверное, уместно будет сказать о том, как же получилось, что две огромные, по тем временам, армии, насчитывавшие более тридцати тысяч бойцов, оказались лицом к лицу на столь мизерном расстоянии. Дело здесь, в основном, заключалось в тогдашней тактике ведения сражений. Рыцарю – а сражаться с обеих сторон собирались именно рыцари – нужно облачиться в доспехи. Армия огромна, поэтому довольно сложно облачить всех одновременно. А ждать – в броне – значит терять силы, ибо даже просто сидеть в седле, имея на себе такой вес, да еще учитывая, что поддоспешник – это толстая ткань, призванная смягчать удары и, следовательно, в ней жарко… очень жарко…

Да и не то чтобы армии стояли совсем рядом – дистанция была, иначе с обеих сторон могла и стрела прилететь… И ядро – артиллерия, хоть и использовалась она в то время чаще для штурмов крепостей, присутствовала. Да, конечно, грехом считалось применять оружие, имитирующее гром Господень, – но применяли все равно. Война – занятие практичных людей. Впрочем, пушек было все еще довольно мало.

Однако делать дистанцию совсем уж большой тоже являлось бы ошибкой. Миля – это, примерно, тот предел, после которого груженная рыцарем лошадь начнет уставать, да и сопровождающая его пехота – тоже.

Вот и получилось, что две англоязычные армии стояли, считай, рядом, отдельные смельчаки подъезжали к самой границе в надежде кого-нибудь оскорбить, а то и просто – пощекотать себе нервы, покрасоваться перед друзьями… а лазутчики с обеих сторон… что же, на то они и лазутчики. И без них не обошлось.

Также следует заметить, что «армия» – это вовсе не одни лишь рыцари и их слуги, напротив, люди, держащие в руках оружие, часто оказывались в меньшинстве.

Капелланы, всевозможные барды и менестрели, прислуга, кузнецы – доспехи ведь надо иногда чинить, торговцы, продающие оружие, стрелы, наконечники… Не забудем также пекарей, лекарей и – да, и маркитанток тоже не следует забывать. И они тоже стояли лагерем, и они тоже создавали шум и гам, вырубали лес на дрова, искали, чего бы съесть и чего бы стащить… Нормальный беспорядок, привычный любому, кто участвовал в военном походе. При желании «просочиться» сквозь такой лагерь можно было довольно большим отрядом, ибо – что вы говорите? Пекарь и дисциплина? Маркитантки – и комендантский час? Смешно, право, смешно.

– Пойдем ночью, – говорит Ральф Норман на срочно созванном совете командиров. – Луны не будет, облака… хорошо, если дождь не начнется. Пехоту брать не стоит – она только помешает: медленно, громко. Пойдет конный отряд, две сотни всадников. Подготовьте снаряжение, чтобы поменьше гремело.

– Подскакать, ударить, ускакать? – уточняет кто-то.

– Да.

– Могут возникнуть… обвинения.

– В чем это МЕНЯ могут обвинить? – в отличие от Джона Рэда, Ральф Норман не относится к тому типу людей, кого принято называть взрывным, напротив, когда он чувствует гнев, он словно обращается в лед.

– Божье перемирие. Бой будет завтра.

– Гм…

Не то чтобы это было серьезной проблемой, нет. Просто любая проблема такого рода может привести к наказанию, а расставаться с деньгами барон Ральф не любит.

– Ладно, – говорит он наконец неохотно. – Пусть будет обвинение… хотя… Стоп! Кто докажет, что это были мы? Свяжись с наемниками, чтобы ночью заняли наш лагерь. Выставь им вина, мяса… попроще. Пусть шумят. Изображают нас.

В это же время за рекой проходит другой совет. Джон Рэд поспешно готовит своих рыцарей к рейду на вражескую территорию. Единственным отличием от плана Ральфа Нормана является то, что он не планирует возвращаться. Сесть на лошадей. Добраться до табуна барона Ральфа – охрана которого к этому времени будет надежно нейтрализована безотказными Мак-Карти и Мак-Грегором с выбранными ими по им одним ведомым критериям бойцами. Переседлать лошадей, подсыпать своим лошадям овса с особыми травками… И уходить – нагло, строем, и под знаменами Йорков.

Церковь благословила – значит, все будет хорошо. Вот только погода портится, не было бы дождя… Хотя почему, собственно? Наоборот, в дождь все окажется еще проще. Знак? Да, несомненно, еще один знак свыше.

Словно подтверждая мысли Джона Рэда, первые капли дождя барабанят по тенту, под которым он находится.

– Понимаешь, он просит помочь!

– Чарли?

– Ага. – Девочка умоляюще смотрит на Денни. Вот ведь – цена популярности. После ее волшебного похищения и не менее волшебного штурма замка барона Ральфа, она, похоже, совершенно уверена, что маленький вор может все. То есть, совсем все. Да и не так уж много она просит.

– Просто прийти туда и – что сделать?

– Ну… – Девочка вздыхает и смешно разводит руками, явно подражая кому-то взрослому. – Надо, чтобы было много народу. И потом, поговорить с рыцарем этим, потому что он тоже должен там быть. И чтобы тебя, ну…

– Не прибил в следующий раз. – Денни погружается в состояние глубокой задумчивости. Рыцарь – это полезное знакомство, тот таинственный священник – тоже, а сэру Джону понадобится покровитель, когда все это кончится. И Церковь – самый лучший вариант, потому что она останется, кто бы ни победил, Йорки ли, Ланкастеры ли… И будет хорошо, если покровителя приведет именно он, Денни.

Вот только…

Мальчишка бросает опасливый взгляд на сидящего неподалеку ворона и, нагнувшись к уху своей собеседницы, шепчет:

– А ты уверена, что ему можно верить? А то приведет нас к рыцарю, а он – раз!

– Рыцаря я помню, – возразила девочка, подумав. – И узнаю. Я видела, как он этих «братьев» рубил. А значит, он хороший.

– Эх, как у тебя все просто!

С другой стороны, ну не сидеть же без дела!

Час спустя они выходят из замка – двое детей и следящий за ними с высоты ворон. Дорога предстоит дальняя: день в один конец – к сэру Эндрю, и еще день – в другой.

Вечер выдался непростой, а ночь обещает и вовсе быть сплошным наказанием. Дождь уже не накрапывает – он льет как из ведра и вдалеке поблескивает. Не так уж и хорошо, когда ты в чистом поле, а вокруг полно железа, и гораздо хуже, если ты собираешься в это железо облачиться, да еще и на коня забраться, чтобы быть заметнее. Например, для молнии. Впрочем, молнии, как известно, в руках Божьих, а каждая сторона считает правой именно себя.

Как в прекрасно оборудованном лагере Ральфа Нормана, так и во временном, состоящем только лишь из костров и навесов (а что делать – обоз безнадежно отстал) лагере Джона Рэда звенит металл и движутся неясные тени. Подогнать амуницию. Подготовить оружие. Нагрузить лошадей всем нужным, а все ненужное – бросить. Ну… С Богом!

Первыми выдвигаются люди барона Джона, что и не удивительно – им предстоит не только смелая вылазка, но и последующая скачка протяженностью в целую ночь и значительную часть дня. Надо поторопиться, дабы не выйти на убежище королевы торов в сумерках.

Тихо, без огней и прочих ненужных действий, способных привлечь внимание, полторы сотни всадников движутся к линии границы, разделяющей в эту ночь Алую и Белую розы. Постепенно отряд смещается в сторону, дабы выйти не абы куда, а именно на загон, где Ральф Норман держал своих лошадей.

Как это ни странно, наемники – пять десятков головорезов, не служащих сэру Джону постоянно, а лишь примкнувших на время боевых действий за деньги и часть трофеев, – тоже идут с ними. Почему нет? Поход, по всем приметам, обещает быть вполне победоносным, а о королеве торов им никто так и не сообщил. Просто – поход, бой, награда… Вполне приемлемые условия.

Что до людей Ральфа Нормана, то здесь имеет место совершенно иной принцип подбора бойцов – наемники в его отряде составляют подавляющее большинство. С одной стороны, наиболее верных людей рыцарю пришлось оставить охранять свои владения – в отличие от земель соседа, там еще было что грабить. С другой стороны, несмотря на некоторую скупость, барон Ральф предпочитает терять золото, а не людей. Наемники… наемники не возражают, война идет вовсю, и платят им хорошо.

Всего отряд Ральфа Нормана насчитывает четыре сотни бойцов, да еще пришлось нанять за еду два десятка оборванцев, коих всегда много крутится возле поля боя, чтобы они заняли место его людей в опустевшем лагере, создавая впечатление, что лагерь не покинут. И еще пятерых бойцов оставили – охранять оставленное в лагере имущество от указанных оборванцев…

Война – это планирование, управление, подсчеты и лишь в последнюю очередь – боевые действия. Увы.

Никем не остановленный – в такой ливень трудно было бы ожидать от патрулей хоть какой-то активности – отряд пересекает ручей и движется вверх по пологому склону. Туда, где предположительно находится лагерь противника. Если бы не Аллен Свансон, заметим, они бы никогда не нашли своей цели, – тьма стоит просто кромешная, а кратковременные вспышки молний скорее ослепляют, мешая глазам привыкнуть к этому мраку, нежели пытаются что-то осветить. Ливень давно превратился в упругий занавес, и на расстоянии трех шагов ничего не видно.

Ничего. Убивать врага можно и на ощупь – был бы враг.

Но врага нет.

Потрясенный Ральф Норман стоит посреди лагеря Джона Рэда, держа в руках шлем и ежась от просачивающихся за шиворот струек воды. Лагерь пуст. Собственно, и лагерем-то ЭТО назвать сложно. Навесы из какого-то тряпья, едва способные защитить от дождя, да залитые водой остатки скудных костров – когда армия такого размера хозяйничает на местности, цены на дрова возрастают неимоверно.

Обманка? Они знали? Но как?!!

– Аллен!

– Да, господин!

Будь это Джон Рэд, сейчас последовала бы одна из его коронных зуботычин, но милорд Ральф исповедует другой подход к делу.

– Что скажешь? – Спокойный голос, расслабленная поза.

– Они стояли здесь, без обоза. Это – просто тряпки, купленные за гроши или взятые в качестве любезности. Это – ложный лагерь.

– И настоящего нам не найти?

– В такой-то дождь?

Несколько секунд Ральф Норман стоит, сжимая и разжимая кулаки. Неудача. Проклятый недруг вновь посмеялся над ним. Ну что же – счет только вырос, и в один прекрасный день он заплатит.

– Мы возвращаемся.

Также незаметно, как появился, отряд исчезает за пеленой дождя. Впрочем, почему незаметно? Надежно скрытый непогодой, за суетой наблюдает сэр Эндрю Эйнджел – изрядно озадаченный таким поворотом сюжета, но вполне довольный результатом – его христианский поступок, без сомнения, спас сегодня немало жизней.

Ночь. Дождь. Хлюпанье копыт по раскисшей от воды земле. Суета. Полный ярости крик – это Ральф Норман утратил свое пресловутое самообладание, узнав, что у него только что увели лошадей.

– Ты!

– Да, господин…

– Где остальные?

– Их застали врасплох, господин.

– Кретины. Сколько лошадей увели?

– Половину. И оставили своих.

– Что?!

– Усталых.

Ральф Норман размышляет. Одно дело – увести его лошадей. Другое – заменить их на своих, уставших. Зачем это сделано? Неужели Джон Рэд собирается покинуть поле боя? До утра-то его лошади всяко бы отдохнули… Гм… Значит, он и в битве участвовать не собирался?

– Мне нужны следопыты. Те, кто способен пройти по следу, оставленному их отрядом.

Аллен пожимает плечами. По ТАКОМУ следу пройдет любой.

– Поднимай наемников. Мы идем за ними.

– Наемники будут недовольны, господин. Завтра битва. Трофеи…

– Скажи, плачу втрое.

Суета. Звяканье железа. Тени, движущиеся от шатра к шатру. Если у Джона Рэда был временный лагерь, который можно просто бросить, то у Ральфа Нормана лагерь оборудован, благоустроен, и все эти шатры и жаровни, весь провиант, одежда и оружие – все это стоит денег. Уходя, надо позаботиться о том, чтобы деньги эти не испарились под лучами завтрашнего солнца. Война – это, в основном, обозы и тылы.

Суета. Полный ярости крик – Ральф Норман второй раз за ночь утратил свое самообладание. Рекорд.

– Что значит – лошади спят?!!

– Им что-то подмешали в торбы с овсом.

– Всем лошадям?!

– Да, господин.

Говорят, если толкнуть человека в грудь дважды подряд, он упадет – но барон Ральф не таков. Он рыцарь, а рыцари предпочитают вообще не падать.

– Пошли людей – пусть уведут лошадей у соседей.

– Но, господин… Они же…

– МНЕ ПЛЕВАТЬ!

Вот теперь Ральф Норман постиг управленческий метод Джона Рэда – что делать, такова жизнь. Еще час – и его отряд покидает лагерь, двигаясь по следу обидчика, счет к которому теперь вырос до прямо-таки астрономических значений.

А дождь усиливается.

Да, ночь не назовешь тихой. Ночь воет ветром, звенит ливнем и огрызается вспышками молний. В какой-то момент Арье даже кажется, что приютивший их сарай просто сдует ледяным ветром. Нет, хотя крыша убогого сооружения и протекает во многих местах, на земляном полу собираются лужи, а сквозняки, кажется, дуют со всех сторон одновременно, сарай пока стоит.

– Она горячая, – тихо говорит Ребекка, прижимая ребенка к груди. – Господи, она совсем горячая!

Арье с отчаянием смотрит на жену. На девятилетнего сына, нахохлившегося в углу, и тоже не вполне здорового. На два узла, составляющих весь их дорожный скарб. На что угодно, лишь бы не смотреть на закутанную в тряпки девочку, которой еще и полугода не исполнилось…

«Не дойдем».

Еще он чувствует гнев.

«Господи, если мы и правда Твой избранный народ…»

– Приготовь ужин, – говорит он жене. – Песах, возьми сестренку. Постарайся ее согреть.

– Ужин?

– Все, что у нас осталось.

Он выходит под дождь.

«Бог не мог отвернуться от нас. Я никогда Его не подводил. Я был хорошим портным. Хорошим мужем… Он просто занят. Я напомню Ему».

Если бы Арье остановился и подумал над тем, что он делает, то конечно же решил бы, что сошел с ума. Он не останавливается.

– Я приведу первого встречного, – говорит он, поднимая лицо навстречу упругим струям дождя. – Пусть он будет разбойник, пусть убийца, пусть даже один из тех, кто сжег наш дом в Зеленом Логе. Я приглашу его разделить с нами трапезу. У нашего очага… Это ведь доброе дело? Всю еду, все, что осталось. Только пусть она поправится. Пусть…

Оскальзываясь на мокрой траве, он выходит к тракту и останавливается в недоумении. На что он рассчитывал? Кто, какой безумец отправится в путь по такой погоде? Кого он собирался звать к своему очагу, или, давайте называть вещи своими именами, к жалкому костру на мокром земляном полу заброшенного сарая?!

«Бог пошлет… кого-нибудь».

Их трое – три всадника на черных, как ночь, лошадях, и, похоже, дождь совершенно не доставляет им беспокойства – они едут шагом, бок о бок, и разговаривают.

«И с чего я взял, что всаднику захочется делить кров с бедным евреем?»

Они останавливаются, замирают в седлах, уставившись на одинокую фигурку на обочине. В темноте Арье кажется, что глаза всадников чуть светятся желтым. Чуть.

А потом сверкает молния, и он понимает, что ему не показалось. Демоны. Перед ним в седлах сидят самые настоящие демоны.

Почему он не отступил? Не бросился прочь с криком? Не упал в обморок? Что сыграло роль? Отчаяние? Данное – кому? – слово? Еврейская упертость, перед которой, говорят, даже воды морские в свое время расступались? Или просто собственная судьба была ему безразлична? Уже – безразлична, потому что там, в сарае, у него умирала дочь?

– Вы устали, – произносит промокший насквозь человечек, снизу вверх глядя на сидящих в седлах. – Разделите с нами ночлег и ужин… скромный, но все… что есть…

– Он плачет.

– Да. Странный.

– Обычно, когда в гости зовут, не плачут.

– И время у нас есть.

– Веди, мы принимаем твое щедрое предложение.

Арье суетливо изображает полупоклон, долженствующий выразить одновременно и благодарность, и приглашение следовать за ним, поворачивается и на подгибающихся ногах спешит к смутной тени за пеленой дождя, туда, где должен находиться сарай.

Лошади шагом следуют за ним.

С появлением гостей в сарае сразу становится тесно, особенно когда они вводят под крышу лошадей. Один из гостей («одна», поправил себя портной, вглядевшись) сразу принимается их расседлывать. Двое других обводят взглядом помещение и, не сговариваясь, морщатся.

Больше всего Арье боялся, что жена или сын, увидев демонов, поднимут крик. Ничего подобного. Ребекка, лишь бросив на гостей взгляд, немедленно принимается подкладывать ветки в костер – «образцовая жена, – с горькой гордостью думает Арье, – да и после того, что она видела и пережила, чего ей бояться?» – а Песаху, похоже, все равно – он сидит у костра, качая на руках сестренку, и не обращает на окружающее никакого внимания.

– Ребенок болен, – говорит самый высокий и грузный из гостей. – Займись.

– Дай сюда! – беззлобно произносит его товарищ, забирая сверток у оторопевшего мальчишки. – Глянь, тряпье, а вшей нет. Молодцы.

Затем он делает что-то – что-то, от чего девочка перестает задыхаться и принимается тихонечко сопеть. Заснула.

– Пусть спит, – тем же спокойным голосом произносит целитель. – Э, ты, я вижу, тоже сопливый. Ну-ка…

Снова непонятный, в своей незавершенности, жест левой рукой, и все. Все?!

– Бог есть.

– Знаешь, Акут-Аргал, по-моему, они меня за бога приняли, – весело произносит Виза-Ток, глядя на стоящих перед ним на коленях людей.

– Это ж каким слепым надо быть, – комментирует события женщина, возившаяся с седлами.

– Я ваш должник, – шепчет Арье. – Все, что хотите, все, что угодно…

– Ужин, – отвечает тот, кого назвали Акут-Аргалом, с подозрением принюхиваясь к содержимому котелка. – Это у вас что – вода?

– Все, что…

– Генора-Зита, нам нужны продукты. Тебя как зовут?

– Ребекка, мой господин.

– Дай Ребекке продукты.

– Лови.

Генора-Зита не оборачиваясь – она возится со снятым с лошади седлом, что-то там подгоняя, – делает взмах рукой. Мешок большой, и он едва не сбивает Ребекку с ног.

И он полон еды.

– Ну, – говорит Акут Аргал, – давайте знакомиться. Как нас двоих зовут, вы знаете, а ваш спаситель – это Виза-Ток, прошу любить и жаловать.

Он вертит головой, горестно вздыхает и, сведя ладони перед грудью, что-то шепчет. Земля вздрагивает, и из нее вырастает с десяток столбов, глиняных, высотой примерно по колено. Арье сдавленно охает, а Ребекка роняет мешок.

– Садитесь, – говорит Акут-Аргал и подает пример, усаживаясь на один из нерукотворных стульев. – Сейчас будет горячее… правда, Генора-Зита?

– Будет. Высуши только хозяина, а то он заболеет, и кормить будет некого. Я отсюда слышу, как он стучит зубами.

– Да, точно. – Одежда на Арье начинает шевелиться и окутывается паром, сразу становится тепло.

– И щели заделай. Дует.

– Это пусть Виза-Ток. У меня на седле ремень отрывается.

– Сделаю, – кивает Виза-Ток. – Мне не жалко.

И действительно, дуть сразу перестает.

– Итак?

– Я Арье, – поспешно говорит Арье. – Арье Хейфец. Портной из местечка Зеленый Лог. Хотя, по правде сказать, бывший портной. А это моя жена Ребекка, мой сын Песах и моя дочь Вита. Если бы не вы…

– Зеленый Лог. – Акут-Аргал сдвигает брови, что-то вспоминая, затем кивнул. – Помню, дня три пути отсюда. А почему тогда вы сидите в этом сарае с больным ребенком?

Арье вздыхает.

– Видите ли, – говорит он, – мы и правда жили в Зеленом Логе. У нас был дом и хорошая работа. Я и правда хороший портной.

– Тогда иди сюда! – похоже, эта демон-женщина, Генора-Зита, мыслит категориями сугубо практическими. Арье кланяется Акут-Аргалу, мол, извините, что прерываюсь, и идет зашивать ремень на седле.

– Ты продолжай, – Виза-Ток подходит сзади и сует Арье в руки глиняный кубок с чем-то восхитительно горячим. Бульон? Боже!

– А…

– Им тоже достанется.

– Спасибо! – Арье пытается вложить в эти слова все, что чувствовал, и не может. Он смотрит на плачущую Ребекку с маленькой Витой на руках, на вцепившегося в такой же глиняный кубок совершенно счастливого Песаха и поспешно смаргивает слезы…

– Ты рассказывал про сарай, про то, почему вы тут.

– Так ведь это же понятно. – Портной разводит руками. – Потому, что мы евреи.

– А мы гоблины, и что?

«Они не понимают, – думает он. – Гоблины… ГОБЛИНЫ?! Впрочем, Богу виднее…»

Гоблины переглядываются, явно пытаясь понять, как твоя национальность может быть связана с тем, что ты сидишь под дождем с больным ребенком на руках.

– Наш дом сожгли, – говорит Ребекка. – А имущество отобрали. Вот, собственно, и все.

– А! – хлопает себя по лбу Виза-Ток. – Я вспомнил. Евреи – это такой народ. Повелитель говорил. Они были ростовщиками, и у них не было своего государства.

– То есть, у тебя было много золота, но ты плохо его охранял?

– Э… нет. У меня вообще не было золота. Я простой портной.

– А почему тогда тебя ограбили?

– Грабили всех евреев. – Арье вздыхает. – Нам просто не повезло…

– Повелитель вроде говорил, что они станут сильнее – потом, – подает голос Генора-Зита. – Что они создадут финансовые дома, империи денег… Ну, как у дзай, до Кирентийского запрета.

«Я их совсем не понимаю».

– Евреи не могут создавать финансовые империи, – мягко, чтобы не дай бог не обидеть своих благодетелей, возражает Арье. – Как только у евреев появляется золото, его просто отбирают.

– Наймите охрану.

– Тогда золото отберет охрана.

– Постой, – Генора-Зита пробует ремень на прочность и находит результат удовлетворительным. Портной готов поклясться, что не всякий мужчина сможет приложить к куску кожи такое усилие. – А почему нельзя отобрать золото у кого-нибудь другого? Оно ведь есть не только у евреев.

– Потому, что ноблменов защищает закон. А нас – нет.

– Понятно. – Гоблины переглядываются. – Он просто не осознает, с чем имеет дело. Он думает, что дело в национальности, а дело в деньгах…

– Я не понимаю…

– Я объясню, – говорит Акут-Аргал, кивает, принимая от Ребекки ломоть хлеба с копченым мясом. Миг, и ломтя не стало. Похоже, он расслабился и просто хочет поболтать. – Слушай. Есть у нас такой народ, там, откуда мы родом. Называется дзай. Ушлые ребята, ну да не в этом дело. И вот, много веков назад они изобрели особый вид магии.

Арье вздрагивает.

– Боишься, – констатирует гоблин. – Вы все боитесь магии. Но это – другая магия, к тому же она и не магия вовсе. И вообще, зло не в магии, зло – в человеке.

– Я…

– Все просто. Смотри. Есть деньги. И есть то, что ты за деньги можешь купить. То есть – почти все. Так?

– Да. Если есть деньги, то да. Но при чем тут бедный портной?..

– Не думай о себе – я рассказываю о деньгах. И если ты поймешь мой рассказ, ты поймешь и то, как сделать, чтобы тебя больше не грабили… И не думай о деньгах тоже. Думай о них, как о магии. Есть сила, и эта сила может дать тебе то, что ты пожелаешь. Деньги – это способ энергетического обмена… Магия… которая не магия. И когда ты это поймешь, ты – ну, в широком смысле, не ты лично, а кто-то – становишься чем-то вроде мага.

– Такому магу нужны деньги, – Арье пожимает плечами. – Вы не сказали ничего нового. Мой дядя был ростовщиком, он относился к деньгам точно так же – и что? Герцог одолжил у него все деньги, не дать было нельзя, потому что он прислал солдат, а долг возвращать герцог не стал – просто порвал расписку.

– Это – неумелый маг, – возражает Акут-Аргал. – Он не понимал, что деньги – это и защита, и нападение, и цель, и средство. Когда деньги собираются вместе, они обретают подобие разума и начинают управлять людьми. Они ведут себя как зверь, которому все равно, что будет с окружающим миром, – и люди становятся его слугами. Кроме тех немногих, кто видит, что происходит вокруг, и держит зверя на поводке. Понимаешь?

– Не совсем.

– Значит, пока что ты не один из этих немногих. – Гоблин усмехается. – И пока не поймешь, тебя будут грабить. Будь ты портной или ростовщик – не важно. И еще. Деньги – это не золото.

– Не золото?

– Да. Золото – это металл, не более. Деньги же – это идея. Та самая магическая сила, которая живет вне этого мира. Мир материален, деньги – нет. Оторви деньги от золота. Вот скажи, если ты заменишь золото листком бумаги – что после этого у тебя можно украсть? Это не совет, это способ думать, понимаешь?

– Да. Но…

– И еще, если ты предлагаешь королю деньги, то он может не вернуть тебе долг, но что, если ты предлагаешь ему услугу? Что-то, что стоит денег, но что неотделимо от твоего опыта? Маг не может отдать свое умение в чужие руки, это невозможно. И что тогда можно украсть у мага?

– Возможно, вы и правы. Даже наверняка правы. Деньги правят миром, к этому идет… – Арье пожимает плечами. Обводит взглядом сарай. – Но я не представляю, как я отсюда, из этого… места… дойду до создания… финансовой империи, да? На это не хватит никакой жизни.

– Не хватит, – соглашается гоблин. – Ты не готов, и мир этот еще не готов. Но ты можешь сделать первый шаг. Он, – кивок в сторону дремлющего на рогоже Пейсаха, – второй шаг. Если ты придумываешь себе судьбу, то только ты можешь заставить ее сбыться. Твои внуки постигнут магию денег и будут защищены как от безумия толпы, так и от жадности монархов. Ты станешь ноблменом, у тебя будет власть, дом, герб… ну, не у тебя, но у потомков твоих точно будет.

Арье смеется грустно, как смеются сквозь слезы, услышав печальную сказку.

– Герб, – говорит он. – Какой может быть герб у бедного еврея?

Не вставая, Акут-Аргал тянется к куче железа, лежащей в углу.

– Вот, используй это, – говорит он, бросая на колени своему собеседнику круглый локтевой щит, окрашенный в ярко-красный цвет. – Все равно он мне никогда не нравился.

Расстаются они рано утром; впрочем, никаких признаков рассвета по-прежнему не наблюдается. Все так же хлещет ливень и грохочет гром.

– Мы будем молиться за вас, – говорит Арье. Ребекка молча кивает. Дочь она держит на руках, что же до сына – он так и не проснулся.

– Молитесь, – соглашается Акут-Аргал. – Это точно не помешает.

Дождь они пересидели в очередной пещерке – после того, как там, в подземелье под замком, Денни услышал беседу гоблинов с Мак-Карти и Мак-Грегором, оказалось, что найти пещеру – плевое дело. Надо только знать, где искать и на что обращать внимание.

Утро же выдалось солнечное и какое-то… праздничное, что ли? Точнее, еще не утро, еще только рассвет. Но они решили, что терять время глупо. Тем более, что ворон упорно передавал девочке картинку битвы, которая вот-вот начнется где-то в этих краях. Будь Денни один, он непременно побежал бы смотреть.

Дорога петляет среди кустов, редких и чахлых, а идти приходится по обочине – тысячи лошадей разбили грунт, и дети вполне могут провалиться в жидкую грязь по колено, если не глубже. Ну и конский навоз, конечно. Словом, обычное утро накануне одного из тех рыцарских сражений, которые так любят воспевать барды.

– Я все-таки думаю, что идти к священнику должен я один, – в сотый раз говорит Денни. – И с рыцарем встречаться – тоже. Потому, что – кто их знает. Вдруг они передумают, когда узнают, что ты ведьма?

– Кар!

– А ты что здесь делаешь?! – возмущению мальчишки нет предела. – Поднимайся в небо и следи, чтобы мы ни с кем не столкнулись.

Издав обиженное карканье, ворон свечкой взмывает вверх.

– Так вот, – как ни в чем не бывало продолжает Денни, – я говорю…

Он не успевает закончить фразу – ворон, спикировав, проносится у детей над головами с таким отчаянным «кар», что они, не сговариваясь, бросаются бежать. Поздно. Из-за того поворота, откуда они только что вышли, неторопливой рысью показываются «братья» – все пять всадников, на этот раз без телеги, едущие не торопясь и мирно беседуя. Впрочем, беседа прерывается, стоит им увидеть Мэри.

– Вот она!

– Лови!

Лошадь бежит куда быстрее человека, и особенно – на длинной (больше трех десятков шагов) дистанции. Денни этот факт прекрасно известен, в отличие, надо полагать, от его спутницы, которая, похоже, так и собирается бежать – вдоль дороги, по чавкающей под ногами обочине.

– В кусты!

Видимо, в этих краях недавно был пожар – кусты здесь не слишком высоки, и стоят они редко. Последнее – из-за каменистой почвы. Наверное. Может быть, и нет. В любом случае, лошадь может бежать по такому кустарнику – но не может бежать быстро, и шансы всадника догнать, например, Денни, уверенно стремились бы к нулю.

Проблема заключается в том, что Денни, в общем-то, никто не ловит, а Мэри – вот она как раз бегает плохо.

– Петляй! Они не могут быстро поворачивать!

Погоня теперь больше походит на столь любимую благородными господами конную охоту на зайцев, правда, одно дело бить зайца копьем или, скажем, кистенем и совсем другое – пытаться взять его живым.

Сначала они бегут зигзагами вверх по склону. Затем – почти сразу – Денни осознает, что вверх Мэри далеко не убежит. Бегут вниз по склону, под самым носом у разъяренных всадников. Затем…

– Кар! – Чарли, который, казалось бы, должен быть уже далеко, – Денни же ясно видел, как он улетал прочь, бешено работая крыльями, – проносится перед беглецами.

– Он говорит – к дороге! – пищит Мэри и поворачивает. Ну вот – кому придет в голову искать спасения на дороге?! Убил бы этого ворона!

Дети выбегают на обочину, а за ними, разворачиваясь в линию и отрезая их от кустов, неторопливо выезжают всадники. Всё. Погоня окончена. Денни видит довольную усмешку на лице первого из всадников, того, которого он знает под именем Наставник Роберт. Затем усмешка исчезает. Мгновенно.

Из-за поворота, того, что впереди, вылетает рыцарь на белом коне, и сразу становится понятно, куда отлучался ворон. Ну конечно – они же должны были встретить сэра Эндрю, он был поблизости, и вот…

Сэр Эндрю вертит над головой чудовищных размеров фламберг и, похоже, совершенно не забивает себе голову такими пустяками, как пятикратный численный перевес противника. Машинально Денни отмечает, что меч, предназначенный для пешего боя, можно, оказывается, применять и в конном бою…

Противник, впрочем, тоже не лыком шит – один из всадников вскидывает арбалет – этот трюк сработал в прошлый раз, почему бы ему не сработать и сейчас?

А вот почему – черная молния проносится перед стрелком, чиркая его по носу кончиком крыла, и стрела уходит куда-то вверх. Шансов сделать второй выстрел сэр Эндрю своему противнику предоставлять не собирается.

Детям остается только стоять на обочине дороги и смотреть, раскрыв рты, как один боец рубит в капусту пятерых.

– Я тоже так научусь, – говорит Денни, и непонятно, то ли он хвастается перед своей спутницей, то ли дает самому себе обещание. Скорее всего, и то и другое.

– Кар! – торжествующе доносится сверху. – Кар!

– Здесь, – говорит егерь. Джон Рэд смотрит на гоблинов, те в ответ дружно кивают.

– Здесь.

– Добрались, значит… – Рыцарь вздыхает, и сразу становится видно, что он уже отнюдь не молод. – И добрались, и не добрались…

Так же дружно гоблинские головы поворачиваются назад, туда, где клубится пыль над погоней.

– Через полчаса они будут здесь, – говорит рыцарь. – А чтобы выкурить эту тварь из пещеры…

– Не успеть.

Пещера располагается на полпути к вершине средних размеров холма. В Англии эти холмы называют «пустыми», считается, что под ними живут сказочные персонажи – эльфы. Впрочем, после развернутого комментария, данного на эту тему Генорой-Зитой, сего мнения уже практически никто не разделяет. Просто говоря, перед ними находится промытая стекающей с холма дождевой водой щель, уходящая под землю на неизвестную глубину. Сейчас дождя нет, но после вчерашнего потопа склон все еще остается влажным, и из пещеры вытекает весело журчащий ручеек глубиной примерно по щиколотку.

– Вода холодная, – замечает Виза-Ток: пока суд да дело, он успел спешиться и теперь умывается, зачерпывая воду ладонями, узкими, как у музыканта, но жилистыми, как у профессионального мечника.

– Значит, больше поверху ручей не течет… прогрелся бы на солнышке.

– Надо лезть внутрь.

– Не надо, – возражает Генора-Зита. – Это не тот вход.

Все смотрят на нее, барон Джон машинально отмечает, что даже вечно брюзжащий Томас О’Нил на этот раз не спорит. Признал авторитет «демонов»? Вот уж вряд ли. Скорее, просто выдохся, хотя – опять же, из-за присутствия «демонов», никогда в этом не признается.

– Птицы нашли второй вход, – говорит девушка. – Хороший вход, на коне въехать можно. Поспешим.

– А погоня?

– Надо посмотреть, – бурчит Акут-Аргал. – Может, там и оборону устроить удастся.

«Теперь он отдает приказы, а я их выполняю». Впрочем, если Джон Рэд и хочет сейчас кого-нибудь убить, то явно не гоблина. Его спор с давним врагом близится к развязке, и развязка эта обещает быть жаркой. Правая рука рыцаря постоянно теребит широкий кожаный пояс, левая стискивает рукоять притороченного к седлу меча. «Господи, дай мне сойтись с ним в поединке, больше ни о чем не прошу».

Отряд движется по склону холма, по еле заметной тропке между кустами ежевики и орешника – изогнутые кусты, прочные как железо, растущие на почти голом камне. Если противник пойдет вверх в атаку, он пойдет пешим, лошадям на таком склоне делать нечего.

– Хорошее место, – замечает Акут-Аргал. – Они не смогут правильно использовать численный перевес в этом кустарнике.

– Хоть что-то хорошее.

– Да. Хоть что-то.

Вход в пещеру и вправду оказывается широким, а судя по старому кострищу у стены справа, здесь когда-то бывали и люди – раньше. Сейчас же… Если до этого момента у англичан имелось лишь слово гоблинов да разрозненные показания перепуганных крестьян, то теперь к ним можно добавить отпечатки здоровенных когтистых лап, кости оленей и – явственный страх лошадей. Не страх даже – ужас. Волков и росомах на этих лошадьми травили, и ничего – что же они учуяли здесь?

– Ты, кажется, говорила, что в эту пещеру можно въехать на коне? – интересуется сэр Томас, пытаясь справиться с поводьями.

– Небольшое преувеличение, – Генора-Зита изображает наивное хлопанье ресницами, что – в прорези забрала – производит просто потрясающее впечатление – впечатление неправильности происходящего.

– Придется идти пешком…

– Не успеть. – В отличие от увлеченных пещерой товарищей, Виза-Ток, похоже, интересуется только погоней. – Через четверть часа они будут здесь.

– Усталые, – быстро говорит Акут-Аргал.

– Да. И пешие, если твои люди успеют нарубить колья и связать «ежей».

– Я распоряжусь, – кивает сэр Томас и ударяет коня пятками. Кося глазом на так пугающую его пещеру, конь несется прочь.

– Войти к тору, тем более к королеве, без подготовки, в неизвестную пещеру… – Акут-Аргал, сжав бронированный кулак, уставился на него, словно там написан ответ… – Это верная смерть, – вздыхает он наконец. – Сколько войдет – столько и поляжет. Нужен другой путь. Я должен подумать.

– Готовимся к бою, – резюмирует Виза-Ток. – Когда он в последний раз так вот «думал», мы в итоге вдевятером плюс мальчишка-дзай ползамка орков вынесли.

– Почти, – безжалостно поправляет его Генора-Зита.

– Да, – мечтательно улыбается Виза-Ток, – наваляли нам тогда изрядно…

Между тем, люди Джона Рэда вяжут «ежей» – связки из трех заостренных кольев, призванные остановить конного противника… хотя вряд ли кто-то решился бы атаковать в конном строю вверх по столь крутому склону.

Рассыпается «чеснок», мелкий, предназначенный уже не для коней, а для идущих воинов, – когда ты в шлеме с опущенным забралом, трудно следить, куда ты ставишь ногу. Занимают позиции лучники. Словом, все, что можно было извлечь из преимущества их позиции, должно было быть извлечено.

– Мало, – просто говорит Генора-Зита. – Я поработаю с насекомыми, ты – с растениями.

– Это вы о чем? – подозрительно спрашивает сэр Томас.

– О пчелах, – просто отвечает Генора-Зита. – И о корнях, которые будут цеплять врага за ноги.

– Магия? – с неодобрением произносит молодой человек.

– Можешь потом подраться со мной на дуэли, – фыркает девушка. – Я буду поддаваться.

Джон Рэд, раздающий распоряжения невдалеке, замолкает на полуслове, удивленно глядя на хохочущую пару.

«А ведь и правда – подружились».

Дел у него – выше головы.

Расставить наемников, тех, кто согласился остаться, за огромные деньги, правда, но все же… Расставить своих людей. Дать Виза-Току двух лошадей, «каких не жалко», – старый рыцарь даже думать не хотел, в каком мерзком ритуале погибнут несчастные животные. После боя можно будет исповедоваться, а сейчас – не до этого. И кстати… где гоблинский командир?

Джон Рэд вертит головой и, заметив Акут-Аргала, нависшего над братом Томасом и напоминавшего сейчас явившегося для исповеди медведя в черных доспехах, поспешно направляется к нему. И замирает, когда ему на плечо ложится рука Геноры-Зиты.

– Не надо, – извиняющимся тоном произносит девушка. – У него важный разговор.

– С францисканцем? – Джон Рэд качает головой, затем, сделав над собой изрядное усилие, возвращается к отдаче распоряжений.

«Надеюсь, он знает, что делает. А впрочем…»

Томас О’Нил растерян. Впервые за все время их, если так можно выразиться, знакомства гоблин говорит с ним серьезно. Не насмехается. Не пытается заставить замолчать. Но то, что он говорит…

– Я завидую тебе, монах, – повторяет Акут-Аргал. – Мы, гоблины, завидуем вам, людям. Вы нашли себе очень хорошего бога…

– Бог един, – машинально поправляет францисканец. – Других нет.

– Он любит вас, – вздыхает гоблин. – Ты хоть понимаешь, что это значит? Понимаешь, как вам повезло?

– Раньше ты говорил иначе.

– Мы не можем отказаться от своих богов, – пожимает плечами его собеседник. – Хоть и знаем, что их никогда не существовало, что это – сказка, рассказанная для развлечения богатых бездельников, но память… память-то есть. Считай, что мы просто завидовали.

– Каждый может… – начинает было брат Томас и замолкает на полуслове. Почему-то ему кажется, что он чуть не сказал ересь.

– Может, и может, а может, и не может, – возражает Акут-Аргал, и его лицо на мгновенье словно плывет перед глазами монаха. – Не о нас речь.

Гоблин – опять же, впервые за все время их знакомства, смотрит монаху прямо в глаза. Взгляд этот – просто тяжелый взгляд воина. «И мага», – напоминает себе брат Томас. Он едва удерживается, чтобы не осенить себя крестом, и, конечно, его собеседник это замечает.

– Сделай это, – просто говорит он. – Разговор будет серьезный.

Брат Томас вздыхает и крестится. Этот новый гоблин пугает его гораздо больше, чем тот шут гороховый, который был раньше.

– О чем ты хочешь со мной поговорить? – спрашивает он.

– О чем… – Акут-Аргал вздыхает. – Скажи, монах, крепка ли твоя вера?

Внизу, у подножья холма, преследователи спешиваются и торопливо строятся в некое подобие боевых порядков. Машинально брат Томас отмечает, что их – когда он еще был солдатом – учили лучше. Но численный перевес есть численный перевес. Лучники уже сделали первый залп и теперь принимаются неспешно и уже вразнобой опустошать колчаны.

Что должен подумать служитель Бога, когда демон – желтоглазый нечеловек с зеленовато-серой кожей и движениями дикой кошки – задает ему такой вопрос? Возможности, вихрем взметнувшись в голове брата Томаса, тут же оседают ворохом осенней листвы. Монах должен гнать суетные мысли.

«Хочет принять веру? Чушь.

Хочет мою душу? Чушь вдвойне. Он знает, куда я его пошлю в ответ.

Хочет…»

– Чего ты хочешь?

Гоблин усмехается:

– Ты бесстрашен, это хорошо.

– Вера сильнее любого щита.

– Значит, тебе и идти.

«Вот оно что…»

– Туда?

– Мы будем заняты – нас будут убивать. Остаешься только ты. Кстати… зачем это ты нацепил кольчугу? Снимай.

– Я был солдатом, – пожимает плечами брат Томас. – Я умею драться. Я… Не уводи разговор в сторону. Зачем мне идти – туда?

Он ожидал любого ответа. Потому, что лишь вера может сокрушить чудовище. Потому, что нужна жертва. Потому, что…

– Потому, что твой бог есть любовь.

– Что?!

– Я уже говорил. Вам повезло с верой. Если бы ты пошел туда с огнем и мечом, королева забилась бы в угол и ты увидел бы лишь клыки и когти. Но если ты пойдешь туда с верой и любовью…

– Я всего лишь…

– Монах. Францисканец. Проводник воли Римского Папы, наместника Бога на земле. Я знаю. Ты действительно считаешь, что случайно оказался здесь, сейчас и в такой странной компании?

– Я… – Действительно, сколько раз надо было свернуть не туда, бредя по проселочным дорогам, чтобы встретить гоблинов в самом сердце доброй старой Англии? Но – воля Божья?!

Акут-Аргал протягивает монаху костяной медальон на стальной цепочке. В мозолистой гоблинской лапе цацка кажется крошечной, но – монах готов поклясться – от нее веет силой. Странной, незнакомой – но силой.

– Вот ключ, – объясняет гоблин. – Подними его вот так и прикажи – откроются врата, обратно, в наш мир. Убеди королеву уйти туда – в ее родную пустыню, в единственное место, где она будет в безопасности. Понимаешь?

– Убедить? Ту тварь, что ты рисовал на стене?

– Бог. Есть. Любовь. Знаю, она выглядит страшнее, чем все демоны вашего ада, вместе взятые, но она – всего лишь животное, и в ней нет зла. Она в чужом мире, и она напугана. Служитель злого бога ничего бы не смог сделать, но ты служишь доброму…

– Я всего лишь простой…

Акут-Аргал подается вперед и сгребает монаха за грудки. Глаза в глаза, и брат Томас впервые замечает, что зрачки гоблина чуть светятся, – именно зрачки, то место, где у человека черный кружок.

«И с чего я взял, что смогу, если что, его поколотить?»

– Сильна ли твоя вера? – скрежещет гоблин. Помолчав, продолжает: – Силен ли твой бог?

Словно оплеуху влепил.

– Сильнее всех, – монах встряхивается, освобождаясь от захвата. Усмехается, заметив удивление в глазах своего собеседника. – Спасибо, что напомнил мне об этом… гоблин.

– Не демон? – уточняет Акут-Аргал недоверчиво.

– Так и быть, сегодня – не демон.

Монах поворачивается, сжимает в руке висящее на шее распятье и направляется в сторону пещеры. Глаза его пылают, а колени трясутся.

– Любовь, помни! – несется ему вслед.

Примерно с минуту гоблин смотрит вслед скрывшемуся в пещере человеку, затем поводит плечами и недовольно интересуется в пустоту:

– Что еще?

– Чему я действительно завидую, сэр гоблин, и что меня больше всего в вас удивляет, так это ваша способность чувствовать спиной, – произносит, выбираясь из густого кустарника, сэр Джон. – Я ведь, между прочим, ни звука не издал, ни когда подкрадывался, ни потом, когда слушал.

– Гоблины отличаются от людей многими вещами, – усмехается Акут-Аргал. – Но лишь одна из них по-настоящему важна.

– Вот как? И какая же?

– Мы иногда моемся.

– Учуял, значит, – Джон Рэд вздыхает. – Ну ладно. Так что же здесь только что произошло?

– Чудо, – пожимает плечами гоблин. – Брат Томас пошел в пещеру, и вера его…

– Голову мне не морочь.

– Ты тоже иногда меня удивляешь, сэр человек, – качает головой гоблин. – Почему ты считаешь, что я что-то скрываю?

– Потому, что ты не используешь прямых путей. Уж настолько-то я успел вас изучить. Чего стоит одна история сэра Томаса и… и его купание в речке…

– Тоже верно, – гоблин усмехается. – Слушай, а оно важно? Все равно минут через пять здесь будет бой, нас убьют, а ты о всякой ерунде…

Барон оглядывается на противника, медленно поднимающегося по склону холма.

– Это да, – соглашается он. – Но умереть от любопытства хуже, чем умереть от меча. Говори.

– Ну ладно… Все дело в магии. Помнишь, я говорил тебе, что люди ею почти не владеют?

Несколько мгновений рыцарь переваривает сказанное.

– Ты заколдовал францисканца? – недоверчиво и с долей брезгливого отвращения произносит он. Таким тоном он спросил бы француза, правда ли, что тому доводилось есть лягушек.

– Нет. Просто… Из любого правила есть исключения, понимаешь? В своей жизни я видел всего трех сильных магов-людей. Повелитель – ну, это понятно. Еще есть одна… ведьма. Но она пока что совсем ребенок. Да. И каждый раз, это… впечатляет.

– Я досчитал до двух… О! – Рыцарь поворачивается в сторону черного провала пещеры. – О… Чтоб тебя!

– Он не просто могучий маг, – кивает гоблин. – У меня аж виски ломит, когда я с ним рядом нахожусь. Но магия – она ведь отвергается вашей религией…

– И ты дал ему другой выход. Ну ты и… Постой! Так что, значит, он погубит свою бессмертную душу?

– Творя чудеса во имя Господа?

– Надеюсь, ты не скажешь ему…

– Надеюсь, я доживу… до того, чтобы не сказать. – Гоблин резко выдыхает, собирается и как-то сразу становится большим и опасным. – Пошли, сэр человек, нас ждет хорошая драка. Обсудим, так сказать, вопросы веры.

– Мечи в наших руках, – пожимает плечами рыцарь, возвращая гоблину им же недавно сказанную фразу в несколько иной редакции, – а мы в руках божьих. Чему быть – того не миновать.

Удар! Удар! Удар!

Если на турнире рыцарь старается показать технику и скорость, произвести впечатление и покрасоваться, то в бою реальном все иначе.

Удар! – и твой враг отступает на шаг, принимая атаку на меч. Казалось бы, атака провалилась – но меч весит почти пуд, и защита, равно, впрочем, как и атака, требует силы… и сила эта не бесконечна.

Джон Рэд старше своего противника, а возраст, увы, не делает человека выносливее. Зато, в отличие от бьющегося с ним Ральфа Нормана, он не собирается оставаться в живых, а значит, может себе позволить выложиться целиком, до последней капли.

Удар! – защитный блок опаздывает, и клинок, скользнув по шлему, обрушивается на закрытое броней плечо. Клинок отскакивает, а броня… ну что же, броня выдерживает. Вот только этой самой рукой, на которую только что обрушилась направляемая профессиональным бойцом тяжеленная стальная полоса, нужно продолжать драться – а руки, если по ним долго бить, пусть даже и сквозь броню и мягкий поддоспешный костюм? – начинают отниматься.

Удар! – Если сейчас, через минуту после начала боя, остановить сражающихся и избавить их от доспехов, вы не увидите блистательных рыцарей, о нет! Перед вами предстанут мокрые насквозь, хрипло дышащие и бледные существа, шатающиеся, жалкие… Бой и вправду отнимает все силы… Но доспехи по-прежнему ярко блестят на солнце, и хриплого дыхания не слышно за грохотом поединка.

Кстати, говоря о поединке, не будем забывать, что каждый рыцарь идет в бой не один – он ведет за собой «копье» – два десятка воинов в доспехах победнее, и они тоже дерутся. Дерутся, конечно, в основном друг с другом, но, если представится возможность ударить в спину предводителя «копья» противника… Впрочем, нет. О ненависти, что пылает меж Джоном Рэдом и Ральфом Норманом, знают все, и в поединок, пожалуй, вмешиваться не станут. Не рискнут. Да и доспехи людей «копья» не чета господским, они могут и не выдержать удара меча рыцаря, раздосадованного тем, что у него украли победу.

Удар! Удар! Удар!

Вот атакующий промахивается, и кончик его меча, сопровождаемого клинком противника, разумеется, опускается, высекая искры из каменистого грунта. Атака захлебнулась, но меч теперь нужно поднять, а в нем, как уже было сказано, около пуда. Больше или меньше, зависит от меча. Сколько раз нужно проделать это упражнение, прежде чем меч перестанет тебя слушаться?

Вон чуть в отдалении бьется сэр Томас Турлоу, рядом – какой сюрприз! – с девушкой-гоблином. И со своим «полукопьем», конечно. Меч сэра Томаса весит едва ли не вдвое больше стандарта, сейчас двухметровый гигант похож на осадную башню, ожившую и отправившуюся на прогулку по полю боя – искать былых обидчиков. Удары ЭТОГО меча блокировать куда сложнее, и получивший такой удар частенько летит кувырком. Последнее, что ощутит несчастная жертва, когда ее добивает «полукопье», это обида: «как же так, я все сделал правильно, поставил блок…» Но бой – это не турнир.

К слову сказать, доспехи сэра Томаса тоже сделаны специально под него – они толще обычных. Простой рыцарь – если, конечно, к рыцарю можно применить слово «простой» – не долго смог бы таскать на себе такую тяжесть, но сэр Томас Турлоу как-то на спор даже прыгал в полном доспехе через коновязь. Преимущества толстой брони очевидны – ее не пробивают стрелы, даже те, что с граненым наконечником.

Впрочем, у лучников есть и другие проблемы. Вот очередная стрела с веселым звоном рикошетит от плеча сэра Томаса, еще одна – от груди, а третья – от наруча. Лучники все время перемещаются за спинами сражающихся, ведя перестрелку со стрелками противника и отстреливая врага, по мере возможности. Миг – и с ладони Геноры-Зиты срывается – не огонь, нет – больше это похоже на дрожание нагретого на солнце воздуха; в жаркий летний день такое можно видеть на горизонте, в пустыне. Ну, или над костром, опять же при свете дня. Стоящие на скале – и как они только туда забрались?! – лучники с воплями хватаются за лица, словно им туда плеснули кипятком.

Магия, похоже, стоит дорого – девушка-гоблин опускается на одно колено, практически полностью выключаясь из боя. Впрочем, те, кто считает ее уязвимой в таком положении, очень скоро знакомятся с мечом сэра Томаса. Десять ударов сердца – и Генора-Зита снова на ногах; прав был их командир, гоблины быстро восстанавливаются. В бою она чем-то напоминает гадюку, отдавая предпочтение не рубящим ударам, столь любимым ее бронированным защитником, а колющим, с поразительной точностью находящим щели в доспехах противника. Клинки в ее руках черные, кривые – один длиной по бедро, второй короткий, почти кинжал. Они громко шипят, и попавшая на них кровь идет пузырями, истаивая черным дымом.

Удар! Удар! Удар!

Магия есть, а вот чудес – не бывает. Численное преимущество нападающих слишком велико, и исход боя предрешен.

Вот опрокидывается строй на правом фланге, там сошлись два отряда нападающих против одного защищающихся. Увы, преимущество местности нельзя использовать бесконечно, и теперь уже противник может атаковать сверху вниз, по склону холма.

Вот спотыкается, зажимая рану в ноге, Томас Турлоу. Прямой удар копьем пробил-таки двойной толщины броню. Его противники с радостными воплями бросаются вперед – и Генора-Зита взрывается атаками и всплесками магии с безумной, невозможной для человека скоростью.

Надолго ее не хватает.

Вот тает, исчезая, радужная, почти невидимая глазу, пленка магической защиты над лучниками сэра Джона Рэда. Виза-Ток, похоже, потерял сознание, исчерпав свои резервы, так что лучники – как, впрочем, и он сам – теперь беззащитны. Впрочем, они и так продержались дольше ожидаемого.

Вот рвется вперед, к упавшей Геноре-Зите – и сэру Томасу, разумеется, – Акут-Аргал, превратившийся в вихрь ударов, гоня перед собой волну темно-красного, почти черного, пламени. В каждой руке у него – по тяжелому, непривычного вида лезвию, странная помесь меча и топора, и пользуется он ими тоже непривычно, нанося рубящие удары не сверху вниз, а снизу вверх. Удары настолько сильны, что пропустивший их взлетает в воздух и летит спиной вперед, теряя на лету оружие. Его почти не пытаются остановить – от него бегут.

Он не успевает.

Исход боя предрешен. Однако бой еще не закончен.

«Сдохни!» – шипит Ральф Норман, и Джон Рэд в ответ ускоряет темп боя. Если посмотреть на его лицо сейчас – оно больше не будет жизнерадостно-красным. Землисто-серый, цвет смертельно уставшего человека. Краше в гроб кладут.

Удар! – ярость человека против брони, и ярость побеждает. Ремешок, удерживающий шлем Ральфа Нормана, лопается, и шлем съезжает на бок. Рыцарь пытается поправить шлем руками – поздно!

Удар!

Все, бой окончен. Отрубленная голова противника, кувыркаясь и теряя по дороге шлем, летит в сторону, из шеи бьет вверх фонтан крови, и нет больше Ральфа Нормана, рыцаря-клятвопреступника, личного врага Джона Рэда.

Сэр Джон опускает, почти роняет меч и тяжело опирается на него, словно на посох. «Копье» смыкается вокруг, готовое защищать – но защищать уже не нужно. Наемники – Джон Рэд был прав – бьются лишь за деньги.

Вот предводитель наемников, высокий воин в черненых доспехах, обменивается взглядами с бароном Джоном и показывает два пальца. Тот, помедлив для приличия, кивает. Назначено отступное, можно расходиться. Две марки на человека, деньги безумные – но такова цена жизни, лучше все-таки заплатить…

Сейчас наемники спокойно, твердо зная, что их не будут преследовать, уходят, и есть в этом деловитом покидании поля боя некая неправильность, та, что еще не так заметна в нынешних войнах, но будет определять лицо войн грядущих. Расчет. Можно продолжить бой, ради трофеев, но потери будут слишком велики, и все знают поговорку о загнанной в угол крысе. Дешевле уйти – и наемники уходят – не торопясь, ибо, пока они шли вперед, у них за спиной мародеры снимали доспехи с убитых врагов. Надо дать им время, поскольку известно, что сил для контратаки у противника нет, а доспехи стоят денег, и немалых. Это война, все честно.

С другой стороны холма, из узкой трещины, выбирается, тяжело дыша, брат Томас. Встает во весь рост, смахивает со лба пот и удивленно, словно в первый раз, озирается. Здесь, с высоты, и правда открывается прекрасный вид.

– Я сделал это! – изумленно произносит монах. – Господи, именем Твоим повиновалась мне… – Тут на лице его появляется выражение крайней подозрительности. – А не впадаю ли я в грех гордыни? – с сомнением в голосе произносит францисканец и поспешно опускается на колени.

Солнце поздней весны становится все жарче, и молодая листва с каждым днем разрастается все гуще, превращая поросшие кустарником склоны холма в настоящий лес. Впрочем, усилиями человеческими, кустарника за последнюю неделю изрядно поубавилось.

Стоя на вершине холма, Джон Рэд с долей неодобрения обозревает то, что раньше было рубежом обороны, а теперь превратилось в лагерь. И конца этому не видно.

Сначала, когда наемники убрались прочь, не забыв, на глазах у побежденных, обобрать трупы, свои и чужие, без разбора, двигаться было нельзя из-за раненых. Собственно, единственным, кто вышел из боя вообще без единой царапины, был гоблинский командир, оказавшийся феноменальным бойцом даже на фоне своих подчиненных.

Рыцарь вздохнул, прищурился и, после недолгих поисков, разглядел грузную фигуру Акут-Аргала, примостившуюся на берегу ручья, под небольшим водопадом. Сейчас на гоблине были лишь полотняные штаны, все прочее, отмытое и надраенное буквально до блеска, сушилось, в живописном беспорядке разложенное и развешенное на ветвях вокруг.

Гоблины не солгали – каждый из них в бою и вправду стоил десятка рыцарей, они дрались как бешенные псы, во славу своего непонятного Повелителя… а может, и просто так. Кто их поймет, этих гоблинов? Если до сражения на «демонов» глядели с опаской, то после место опаски заняло уважение. Заслужили, что да, то да. Сейчас во всем лагере не найдется человека, который сказал бы, что нелюдей следует предать огню.

Лагерь, да… За неделю раненые окрепли. Смертей почти не было, и тоже благодаря гоблинам. Виза-Ток, едва оправившись, велел тащить себя к самым тяжелым – и за это его уважали едва ли не более, чем за боевые заслуги. После каждого исцеленного, он по полчаса проводил без сознания, но сдаваться не собирался, и в результате почти никого не потерял. Почти.

Тогда, после боя, едва с него содрали шлем, Джон Рэд сгреб в охапку ближайшего из солдат и прошипел – нормально дышать он все еще не мог:

– Томас?

Естественно, его поняли сразу. Сэр Томас, воспитанник, и, можно сказать, сын. Кто-то метнулся прочь, по холму, между группами людей, пронеслось некое отдаленное подобие переклички.

– Жив, – выдохнул один из солдат, ветеран, из тех, что Джон Рэд привел с собой с прошлой войны. – Ранен в ногу, не опасно.

– Хорошо.

Подождать еще немного, пока снимут все железо. Конечно, сейчас они были уязвимы, но…

– Расставить дозоры.

Снова кто-то бросается прочь, выполнять приказ. «А хорошо я их обучил». Сейчас, когда горячка боя начала отступать, старый рыцарь снова почувствовал свое тело. Тело… болело. Да, доспехи можно снимать, толку от него в бою сейчас – никакого.

– Отведите меня к… нет. Отведите меня к гоблинам.

Акут-Аргал сидит на валуне, свесив ноги, и вид имеет весьма усталый. Похоже, выложился он больше, чем планировал, – в данный момент гоблин с отвращением рассматривает свою руку, растопырив пальцы. Рука дрожит.

– Магия кончилась, – не оборачиваясь, говорит он, в очередной раз безошибочно узнав рыцаря. Наверное, и вправду – по запаху. Ну, раз нет магии… может же гоблин хоть раз не соврать, верно?

– Бой тоже закончен, – пожимает плечами Джон Рэд. – Магия подождет.

– А лечить чем прикажешь?

– Да, ты прав. Жалко.

– Полчаса, и очнется Виза-Ток, – говорит Акут-Аргал. – Вместе мы сможем что-то наскрести, но…

– Но?

– Но за полчаса умрет Генора-Зита. Ваша медицина… Словом, лекаря я прогнал.

– Понятно. – Барон ищет глазами, не находит ничего подходящего и плюхается на землю у подножия того же валуна. – Знаешь, правильно мы женщин к оружию не допускаем.

– Может, и так.

– Э… – Покладистый гоблин Джону Рэду непривычен, впрочем, сейчас любые чувства, которые он мог бы испытывать, безнадежно вязнут в усталости и апатии. Боль по умершим придет – потом. – Томас с ней, конечно?

– Да. Жалко парня.

– Жалко.

Они умолкают. Какая-то мысль пытается пробиться наружу, и Джон Рэд чувствует – надо спросить… ах, да!

– У монаха – получилось?

– Да. Мы спасли мир. Два мира, точнее.

– Два?

– Я не говорил тебе, но наши миры связаны. Если бы погиб ваш – погиб бы и наш.

– Вот оно как…

Эту фразу гоблин истолковывает по-своему.

– Зря ты так, – вздыхает он. – Мы бы все равно пришли помогать.

– Я и не думал, – обиженно произносит барон.

– Да? Ну, извини.

Помолчали.

– Что будет дальше? – спрашивает, наконец, рыцарь. Говорить ему тяжело, перед глазами плавают черные мушки и сильно колет в боку, слева.

– Дальше будет полнолуние, и мы уйдем к себе, – отзывается гоблин. – У вас есть луна, у нас есть луна, и они как-то связаны. Не спрашивай, как. Не знаю.

– А тот ключ, что ты дал монаху, он, значит, работает в любую луну?

Гоблин усмехается:

– Королеву можно сбросить с этой горы, и она выживет. А мы – существа тонкие, нежные. Помнишь, в каком виде нас нашли люди Нормана? И это мы еще перешли при благоприятном положении лун.

– Человеку такой переход не совершить?

– Сейчас – нет. Но Повелитель обещал поработать над этим. Сделать переход мягче, что ли… Думаю, он справится. Он умный.

В очередной раз Джон Рэд отмечает, что о своем загадочном Повелителе гоблин говорит с гордостью и любовью. Интересный, наверное, тип.

– Ты еще говорил, что этот ваш Повелитель обещал вам бессмертие?

– Нет. Не совсем. Шанс на воскрешение после… насильственной смерти.

– Шанс?

– Один из четырех, где-то. Двести тридцать шесть из тысячи.

– Даже вида делать не буду, что понял.

Гоблин фыркает, на мгновение становясь прежним собой.

– Думаешь, я понимаю? Раз в пятьсот лет душа возвращается в Кристалл, распадается на фрагменты, фрагменты разных душ собираются вместе, но их можно перехватить… И все это как-то связано с размножением кроликов.

– Кроликов?! Ты издеваешься?

– Да нет. Повелитель пытался объяснить мне про эту цифру, но… в общем, кролики там присутствовали, а остальное я не понял. Эта магия только с виду простая. Те ребята, что придумывали ее, они ведь поначалу хотели, чтобы было интересно. Развлечения всякие, загадки… кролики, опять же. А потом она стала реальностью, и мы всех этих кроликов получили на свою голову. Где-то так.

– Понятно. И есть один шанс из четырех, что ее удастся вернуть?

– Да. Повелитель однажды проделал это – с девушкой, которую любил. Так что – да, шанс есть. Только это будет душа, понимаешь? Не память.

– Вот как? А память… всего рода, говоришь?

– Память пропадет, – равнодушно говорит гоблин. – Пойдем, пора прощаться.

Легко, словно не вышел только что из тяжелейшего боя, он спрыгивает с камня, поднимает за локоть барона Джона и направляется к шатру лекаря, деликатно придерживая своего спутника, чтобы тот не спотыкался.

Генора-Зита умирает. Собственно, будь на ее месте человек, он умер бы еще тогда, в бою, еще с половиной, да что там – с третью этих ран. Но Томас Турлоу все равно надеялся, и, как выяснилось, зря. Чудес не бывает.

Сейчас девушка больше походит на человека. Впрочем, под той коркой крови и грязи, что покрывает ее лицо и что не успел смыть изгнанный Акут-Аргалом (и до смерти обиженный на него за это) лекарь, оно, пожалуй, и не удивительно. И еще, как ни странно, она находится в сознании. Желтые «волчьи» глаза смотрят как всегда – ясно и насмешливо.

– Дылда.

– Тебе не следует разговаривать.

– Поучи меня еще.

Девушка поднимает руку, однако следовать штампам не собирается – вместо того, чтобы гладить склонившегося над ней юношу по щеке, она дергает его за нос. Затем рука падает.

– Все должно было быть не так! – Томас сжимает кулак размером без малого с голову своей собеседницы.

– Все прошло так, как надо, – строго поправляет его девушка. – Мы победили, помнишь? То-то… рыцарь. Все…

И замолкает. Несколько секунд Томас таращится на нее, и лишь затем до него доходит, что это и вправду – все.

– Ну уж нет!

Наверное, Джону Рэду следовало бы гордиться своим воспитанником – ни страхов, ни сомнений тот не испытывает – ни секунды. Вытаскивает кинжал, проводит им по своей ладони и прижимает руку к широкому порезу на щеке Геноры-Зиты.

– Я твоей крови. Слышишь?!

Ворвавшийся в шатер Акут-Аргал, влекущий барона Джона буквально на себе, шарахается назад, закрывая глаза от вспышки света, невидимого, впрочем, человеческому взгляду.

– Что ты наделал, парень?! Проклятье! – Довольно бесцеремонно уронив своего спутника на сваленное в углу тряпье, он бросается наружу.

– Ты! – раздается оттуда. – Гоблина сюда! Облейте его водой и тащите, бегом. Дорога́ каждая секунда!

Утро выдается солнечным и для отца Уолтера – ни облачка на небе и звонкое чириканье воробьев. Казалось бы – радуйся, но радоваться пожилому священнику не хочется совершенно. Вчера была битва – и в битве этой Ланкастерам сломали-таки хребет. Отец Уолтер не одобряет битв, и жертвы, сопутствующие подобному способу борьбы за корону, он тоже не одобряет.

Еще у него болит сердце – тупая ноющая боль поселилась за грудиной, – но это не опасно. Просто организм напоминает, что пора прекращать сидеть над документами до рассвета и что нужно отдыхать, хоть иногда.

«Взять, что ли, Чарли и поехать в аббатство»?

При мысли об аббатстве сердце разом перестает болеть. В аббатстве сейчас хорошо. Цветут яблони, звонят колокола, и смиренные братья вовсю предаются молитвам, прерываемым лишь грехом чревоугодия.

Кстати, пора бы Чарли уже появиться. Маленький негодник тоже радуется весне, и отец Уолтер даже самому себе не хочет признаваться, что боится – боится, что в один прекрасный день его питомец просто решит не возвращаться, предпочтя весну и свободу.

«Вороны, говорят, живут по триста лет. Может, будет лучше, если он не увидит, как меня не станет».

Одно время отец Уолтер присматривался к братьям-монахам, особенно молодым, прикидывал – а кому бы он доверил заботиться о вороненке, буде сам окажется немощен. Потом махнул рукой.

От размышлений пожилого священника отрывает стук в дверь. Будучи человеком опытным, всю жизнь сознательно развивающим наблюдательность, он автоматически отмечает, что стучат ниже, чем стучался бы он сам, – вероятно, трактирщик послал к нему мальчишку с каким-то поручением. Потирая поясницу, отец Уолтер подходит к порогу, откидывает щеколду, отворяет дверь, да так и замирает неподвижной статуей.

За дверью стоят трое. Нет. Четверо – если считать Чарли. Ворон сидит на плече у девочки лет восьми. Все та же систематическая привычка к наблюдениям подсказывает отцу Уолтеру, что жизнь у девочки была тяжелая, но в последнее время в ней явно произошли перемены к лучшему. И еще – она недавно много бегала по пересеченной местности.

Затем отец Уолтер переводит взгляд на лицо мальчишки, стоящего за спиной у девочки, и едва удерживается от изумленного возгласа. Это тот самый мальчишка из сна про горящий замок! Сейчас, в отличие от того, что было на «картинке», мальчишка не улыбается расслабленно – напротив, он с живым интересом разглядывает священника, и присутствует в этом интересе нечто…

«Похоже, я здесь не единственный, кто умеет собирать данные и проводить анализ».

Ну и в завершение безумной картины – высящийся за спинами детей сэр Эндрю Эйнджел собственной персоной, в доспехах, с ног до головы заляпанный грязью и кровью.

– Боже мой, что с вами случилось?!

– Пустое, святой отец, – рыцарь расплывается в широкой улыбке и сразу превращается из грозного воина в доброго дядюшку. Чего-чего, а харизмы у этого человека не отнимешь. – Эти милые дети помогли мне вспомнить кое-что важное.

– Важное?

– С днем рождения! – пищит девчушка. Отец Уолтер, поперхнувшись, смотрит на нее в немом изумлении. Впервые за последние бог знает сколько лет его способность быстро делать выводы подвергается такому испытанию.

– Откуда ты знаешь?! – все, что он может, наконец, выдавить.

– Мне Чарли сказал!

– Я… Ты понимаешь Чарли?!!

– Мой подарок стоит перед крыльцом, – перебивает его сэр Эндрю, всем видом показывая, что не желает слушать всякую ересь. Еще, легко и как-то мимоходом, он ухитряется продемонстрировать, что тайна отца Уолтера для него и не тайна вовсе… но об этом можно будет подумать позже. Позже, потому что сэр Эндрю еще не закончил свою маленькую речь. – Эти милые дети, помимо напоминания, еще и вывели меня на… э…

Он сбивается, подбирая слова.

– На колдунов, – спокойно говорит мальчишка. – Мы знаем.

«Конец света». Впрочем, судя по взметнувшимся вверх бровям рыцаря, тот изумлен не меньше, хотя и взял себя в руки, мгновенно, как и подобает рыцарю на службе святой…

– Они, в основном, живы, – продолжает сэр Эндрю после почти незаметной паузы. – Хотя и изрублены изрядно. Я свалил их на телегу, а добрые христиане, которых мы встретили по дороге, согласились их посторожить.

«Нет, все-таки сегодня хорошее утро». Отец Уолтер разводит руками, и вздыхает.

– У меня просто нет слов…

– Слова у вас есть, – с усмешкой возражает сэр Эндрю. – Пока. Но сейчас их не будет, ибо ЭТИ три безгрешных души… – он возводит очи горе. – Даже я, при всем своем опыте, до сих пор прихожу в себя.

– Э… – отец Уолтер ненавидит чувствовать себя глупым, но ситуация, давайте признаем это, полностью ускользает из-под его контроля. – Что случилось?

– Чарли тоже решил сделать вам подарок! – заявляет девочка и принимается рыться в висящей у нее на поясе котомке. – Вот.

Несколько секунд отец Уолтер подслеповато щурится на предмет, лежащий у нее на ладонях, затем охает и тяжело опирается о стену. Сэр Эндрю как-то сразу оказывается рядом, но поддерживать его пока не спешит. Выжидает с улыбкой, в которой явственно читается: «Ну, слава Богу, не я один за сердце хватался».

– Дети, – разом охрипшим голосом произносит отец Уолтер. – Где… Где вы взяли эту штуку?!

Кольцо с печатью Ричарда Йоркского на ладонях маленькой замарашки в комнате придорожного трактира… Боже, какая могла бы получиться картина маслом!

– Не мы, – с долей зависти в голосе отвечает мальчишка. – Чарли. Он молодец. Обошел даже меня. Ну… это ненадолго.

– Он говорит, что любит вас, – говорит девочка. – И никогда не бросит.

– Кар! – категорически заявляет ворон. Он доволен – праздник удался на славу.

Джон Рэд смотрит на небо (будет дождь) и снова вниз, на лагерь. После недолгих поисков обнаруживает в нагромождении шатров, шалашей и навесов Акут-Аргала, уже успевшего собрать просушенное белье и одеться. Словно почувствовав его взгляд (хотя – почему «словно»? почувствовал), гоблин оборачивается, мягко поднимается на ноги и бодро топает вверх, по тропинке на склоне.

Томас, воспитанник… Он является еще одной причиной, по которой пока еще нельзя ехать обратно. Хоть и привели в чувство бедного Виза-Тока, хоть и лечили они его – но парень еще остается слаб. По словам Акут-Аргала, человек вообще не должен был выжить, пропустив через себя такое количество магии, да и гоблины, проводя подобные ритуалы, обычно имеют за спиной мастера, готового оказать поддержку. Но Томас идет на поправку.

Еще, конечно, лошади. Своих они потеряли почти всех. Загнали, позволили – а как тут не позволишь? – увести. За обозом послали, но – и это было еще одной причиной задержки – войска Йорков как раз сейчас и как раз здесь ловили уцелевших сторонников Ланкастеров. Гоблины уверяли, что на этот холм они не сунутся, ибо холма, их стараниями, в основном не видно, но вот обоз… Чем терять людей и лошадей, лучше подождать, кто бы спорил.

Вот и превратился временный лагерь в постоянный. Гоблины сделали что-то с местной живностью, и в окрестностях стало не протолкнуться от оленей и косуль, так что мясо у бойцов имелось в избытке. А больше, в сущности, солдату ничего и не надо…

«Старею. Еще нужны женщины, но уж чего нет, того нет».

– Добрый день, сэр человек! – весело приветствует его добравшийся, наконец, до вершины и совершенно, кстати, не запыхавшийся Акут-Аргал. – Мне показалось или ты хотел меня видеть?

– Хотел, – кивает рыцарь. – Как он?

– Сегодня придет в сознание, – разумеется, гоблин сразу понял, о ком идет речь. – Будет в полном порядке, кроме, разумеется… – он стучит себя пальцем по виску.

– Ты все-таки веришь, что он сумел провести этот ваш ритуал?

– Вера здесь ни при чем, – возражает гоблин. – Я видел.

– Н-да. Так чего же, собственно, мне теперь ожидать?

Акут-Аргал широко разводит руками.

– Веришь – ни малейшего представления, – говорит он. – За всю историю, что мы с Виза-Током помним, память рода передавалась всего пять раз. И каждый раз – гоблину. А чтобы передать ее человеку – это… просто… ну, просто в голову бы никому не пришло.

– А ведь это знание сделает вас уязвимыми, – усмехается барон. – Захватить пленного, отобрать его память…

Гоблин усмехается:

– Что такого я сказал?

– Захватить – обязательно последнего в роду. Это раз.

– Ну… в вашем мире, наверное, можно такого найти?

– Да. Наверное. А вот провести ритуал силой – мозги из ушей полезут. На такое даже Черный бы не решился, уж на что был упертый дядя.

– Черный?

– Был такой. Всем магам маг. Казнили его.

– Понятно. А если ваш этот… Повелитель?

– Этот может, – охотно соглашается Акут-Аргал. – Не потому, что силен, а просто – магия играет на его стороне. Вот только не будет он этого делать. Слишком он… не знаю такого слова даже. Уважает других, так, наверное. Хотя, конечно, не всех и не всегда… – Гоблин усмехается, словно вспомнив что-то смешное. – Да и потом – он и так все знает.

– Понятно. С воспитанником-то мне что делать?

– Не знаю, – вздыхает гоблин. – Полагаю, для начала с ним надо поговорить, как думаешь?

– Да, но КАК мне с ним говорить?

– А, вот ты о чем… Не беспокойся, это по-прежнему Томас Турлоу, и ты по-прежнему ему заместо отца. Здесь ничего не изменится.

– Ну и слава Богу. Пошли.

Они идут вниз, по огибающей холм тропке. Солнце поднимается все выше, но неудобства пока не доставляет. Пахнет цветами и лесом.

– Хоть бросай замок и перебирайся сюда, – ворчит Джон Рэд.

– Ты хозяин, тебе и решать, – отзывается идущий первым гоблин, который, разумеется, все услышал и все понял.

Томас Турлоу лежит под навесом – из душного шатра его, несмотря на возражения лекаря, каждое утро вытаскивает Виза-Ток – и он уже в сознании. Рядом с навесом сидит, помешивая в висящем над костром котелке, Питер Батлер, один из немногих наемников, оставшийся с людьми барона и теперь желающий перейти к нему под руку. А почему бы и нет? Помимо всего, он оказался неплохим кашеваром.

– Сейчас кормить будем, – приветствует подошедших Виза-Ток. Он сидит скрестив ноги, прямо на голой земле, и изучает ладонь своего пациента.

Пациент же при виде барона и его спутника пытается встать, но гоблин мигом пресекает эту попытку.

«Все-таки, все лекари одинаковы».

А вот Акут-Аргал ведет себя неожиданно. Уставившись на лежащего на топчане молодого человека, он выдает невнятное «брум-брум-брум» с явно вопросительной интонацией.

– Понимаю, – говорит в ответ сэр Томас. – И все помню. Ритуал удался. Только…

– Только ее память так и осталась чужой памятью, – продолжает за него гоблин.

– Ну и что? – упрямо возражает сэр Томас. – Зато я знаю, что она и правда относилась ко мне… как относилась… – он замолкает и заметно розовеет.

«Все-таки, мальчишка».

– Что ты решил? – спрашивает Акут-Аргал, и Джон Рэд вдруг понимает, что его проблемы еще только начинаются. Только-только. Самый краешек задели. Потому что новая память – это еще и новые обязательства в неведомом новом мире.

– Я еще не решил, – отвечает сэр Томас, – я еще только начал… решать. Но один шанс из четырех – это все-таки шанс.

– Мы уйдем через три дня, – говорит гоблин в ответ на недоуменный взгляд барона. – Но он останется здесь. Будет решать, что ему нужно на самом деле. А уж когда решит… если решит…

– Да, – кивает сэр Томас. – Я теперь знаю, как построить машину и дать сигнал сэру Артуру, если захочу перебраться в Кристалл.

– Кто еще такой этот Артур? – Джон Рэд чувствует, что разговор полностью ускользает из-под его контроля, и поэтому начинает злиться.

– Они называют его Повелителем, – усмехается Томас Турлоу. – Но мне-то… сами понимаете.

– Да, – вздыхает его опекун. – Понимаю.

Они молчат, размышляя – каждый о своем.

– И еще… – Томас в упор глядит на барона. – Я рыцарь, а вы мне – как отец. А рыцари своих не бросают. Скажите… как вы отнесетесь к небольшому путешествию?

– Ну, – задумчиво произносит сэр Джон после подобающей паузы, – если там и вправду водятся драконы…