Чертов туман. Застилает глаза, так что на несколько шагов вперед ничего не видно. Забивает уши, так что ничего не слышно, — а если и слышно, то непонятно, с какой стороны идет звук. Лезет в нос, так что ничего, кроме запахов влаги и сырости, не учуять. Чертов туман! Сущее наказание для разведчика.

Несколько дней назад они перебрались через Белую реку, с Севера в Инглию. Во время перехода Ищейка сильно нервничал: как-никак они на чужой территории, да еще в разгар войны — чужой войны. Весь отряд был на взводе. За пределы Севера никто, кроме Тридуба, никогда не выезжал. Разве что Молчун, но он о своих странствиях не рассказывал.

Они миновали несколько сожженных ферм, мертвую деревню, большие квадратные постройки Союза. Всюду виднелись следы: конные, людские, — только самих людей не было. Ищейка знал, что Бетод поблизости, что его армия бродит вокруг в поисках жертв, трофеев, пропитания… И везде наверняка его лазутчики. Если Ищейка или кто другой из отряда попадет Бетоду в руки, то смерть пленника будет долгой, мучительной. Окровавленные кресты, насаженные на пики головы и прочие ужасы. Тьфу! Даже думать не хочется. Если их поймают союзные войска, то скорее всего тоже прикончат без размышлений. Не станут разбираться, кто они, пришельцы с Севера, друзья или враги. На войне как на войне, опасности на каждом шагу. От такой жизни любой нервным сделается, а Ищейка и в лучшие времена невозмутимостью не отличался.

Да еще треклятый туман вдобавок! Как соль на рану, если можно так сказать.

От долгого ползанья в сумраке у Ищейки пересохло в горле. Прислушиваясь к журчанию воды, он продрался через грязный кустарник к реке, опустился на колени в присыпанную прелыми листьями грязь — все равно уже увозился по уши, — зачерпнул влагу ладонями и начал жадно пить. Над рекой дул легкий ветерок, туман то наползал, то рассеивался. Тут-то Ищейка его и заметил…

Человек лежал прямо перед ним: ноги в воде, верхняя часть тела на берегу. Какое-то время оба остолбенело смотрели друг на друга. Из бока незнакомца торчала длинная палка. Сломанное копье.

Да это же труп!

Ищейка выплюнул воду и пополз обратно, внимательно оглядываясь по сторонам: нет ли засады, не прилетит ли нож в спину? Убитому было лет двадцать пять. Светлые волосы, на серых губах запекшаяся кровь. Утепленная куртка раздулась от воды. Такие носят под кольчугу — значит, солдат. Возможно, отстал от отряда. И попал под вражеское копье. Союзник как пить дать, хотя по виду мертвеца непонятно, из какой он армии. Все покойники похожи.

— Великий уравнитель… — задумчиво пробормотал себе под нос Ищейка.

Так горцы называли смерть. Великий уравнитель не делает разницы между названными и ничтожествами, южанами и северянами — все в конце концов попадают к нему в лапы, и со всеми он обходится одинаково.

Парня прикончили пару дней назад, не раньше. Выходит, убийца где-то рядом. Ищейка напрягся. Теперь казалось, что туман полон шорохов и звуков: то ли сотня карлов таится под покровом серой завесы, то ли река плещется о берег. Подходить к трупу он не стал — сразу нырнул в чащу и, перебегая от ствола к стволу, двинулся обратно. И чуть не споткнулся о присыпанное листвой тело. Мертвец лежал на спине, раскинув руки в стороны. Третий покойник стоял на коленях: лицом в грязь, задом кверху, — в боку у него торчали две стрелы. Да уж, чего в смерти нет, так это достоинства. Ищейка прибавил ходу. Скорей бы добраться до ребят и рассказать об увиденном. Скорей бы уйти от трупов подальше.

Он повидал много покойников на своем веку, даже слишком много, однако их соседство было ему неприятно. Превратить человека в кусок мяса просто — он сам знал тысячу способов, — а обратно уже нельзя. Мертвого не воскресить. Вот только что стоит перед тобой человек, исполненный надежд, желаний, мыслей… Друзья у него есть, семья, родина… Миг — и он снова грязь. Ищейка вспомнил все свои драки, стычки, бои. Даже не верится, что он еще дышит. Повезло! Спасибо дуре-удаче. Правда, вряд ли везение продлится вечно.

Наплевав на осторожность, Ищейка почти бежал. Пробирался, спотыкаясь, сквозь туман, будто неопытный юнец, — не выжидая, не прислушиваясь, не принюхиваясь. Названному вроде него, разведчику, исходившему Север вдоль и поперек, следовало быть осмотрительнее, да только тяжело держать все время ухо востро…

Он даже не понял, откуда пришла беда. Мощный удар в бок швырнул Ищейку на землю. Он вскочил, но его снова сбили с ног. Он боролся, однако неведомый враг был пугающе силен. Не успел Ищейка опомниться, как его уложили на обе лопатки в грязь, и винить за это следовало только себя. Себя, трупы и туман. Крепкие пальцы обхватили шею и начали сжиматься.

— Кхх… — извиваясь, прохрипел Ищейка.

Похоже, конец. Все надежды обратились в грязь. Пришел и за ним великий уравнитель…

Пальцы неожиданно ослабили хватку.

— Ищейка, — раздался над ухом голос, — ты, что ли?

— Кхх…

Противник выпустил горло. Ищейка жадно глотнул воздух. Сильная рука потянула его за куртку вверх.

— Твою мать, Ищейка! Я ведь мог тебя убить!

Теперь он узнал голос. Черный Доу. Черт бы его побрал! Ищейка и злился от того, что чуть не умер, и глупо радовался, что еще жив. Доу захохотал — резко, хрипло, точно каркающий ворон.

— Ну как, очухался?

— Обычно со мной здороваются более любезно, — просипел Ищейка, с трудом втягивая воздух.

— Да ты, считай, везунчик. Я мог поздороваться и менее любезно. Я ведь принял тебя за Бетодова лазутчика. Думал, ты ушел в другом направлении, вверх по долине.

— Как видишь, нет, — хриплым шепотом отозвался он. — А где остальные?

— На холме, разведывают окрестности. Туда треклятый туман не поднялся.

Ищейка кивком указал в сторону, откуда пришел.

— Там трупы. Целая гора.

— Прямо гора? — уточнил Доу, будто сомневаясь, что Ищейка представляет, как выглядит гора трупов. — Ха!

— Гора, не гора — порядочно. По-моему, союзники. Видимо, была стычка.

Черный Доу снова захохотал.

— Стычка? По-твоему?

Что он хотел этим сказать, Ищейка не понял.

— Вот дерьмо, — пробормотал он.

Они стояли на холме, все пятеро. Туман рассеялся. О чем Ищейка почти жалел. Вот, значит, почему усмехался Доу… Мертвые тела усеивали всю долину: лежали на высоких склонах, торчали из-за камней, темнели среди кустов. Словно высыпанные из мешка гвозди, изувеченные мертвецы в неестественных позах валялись в зеленой низине, на бурой грунтовой дороге; целая гора трупов высилась на берегу реки. Из-под клочьев уползающего тумана постепенно появлялись руки, ноги, сломанное оружие, искореженные доспехи. Куда ни глянь — всюду убитые: жертвы стрел, мечей, секир. От тела к телу, хрипло перекрикиваясь, прыгали вороны. У них нынче настоящее пиршество. Давно Ищейка не видел таких масштабных сражений… Вид поля боя пробудил в нем горькие воспоминания. Кошмарные воспоминания.

— Вот дерьмо, — повторил он.

Других слов на ум не приходило.

— Думаю, союзники шли вверх по этой дороге, — хмуря брови, проговорил Тридуба. — Наверное, торопились. Надеялись застать Бетода врасплох.

— Разведка у них, похоже, никудышная, — пророкотал Тул Дуру. — Похоже, это Бетод застал их врасплох.

— А может, стоял туман, — предположил Ищейка. — Как сегодня.

Тридуба пожал плечами.

— Возможно. В это время года туман — обычное дело. Как бы то ни было, усталые после долгого дневного перехода солдаты колонной шагали по дороге. Бетод обрушился на них с этого холма и с того гребня. Сначала пустил лучников, чтобы разогнать строй, затем со склонов с ревом посыпались карлы. Думаю, союзники быстро сломались.

— Еще как! — хмыкнул Доу.

— И тогда началась резня. Их рассеяли по дороге и приперли к реке. Бежать особо некуда. Некоторые скидывали доспехи, некоторые пытались переплыть реку в полном снаряжении, сбивались в группки, лезли по головам друг друга, а вокруг сыпались стрелы. Возможно, кому-то удалось добраться до того леса, но вряд ли они спаслись. Бетод всегда держал наготове конницу — смести крошки после пиршества.

— Вот дерьмо, — процедил Ищейка.

Его тошнило. Он как-то побывал в шкуре проигравших, и воспоминания остались не самые приятные.

— Ювелирная работа, — сказал Тридуба. — Надо отдать Бетоду должное, свое дело он знает, как никто другой.

— Что, вождь, значит, конец? — спросил Ищейка. — Победа за Бетодом?

Тот медленно покачал головой.

— Южан хватает и за пределами этих краев. Большинство живет за морем. Говорят, их так много, что не сосчитать. Больше, чем на Севере деревьев. И со временем они сюда подтянутся. Это только начало.

Ищейка обвел взглядом сырую долину, скрюченных и распластанных на земле мертвецов, груды бездыханных тел. Корм для стервятников.

— Для них уже конец.

Доу свернул язык трубочкой и нарочито шумно плюнул.

— Согнали и перерезали… как стадо баранов. Тридуба, хочешь умереть так же, а? Хочешь к ним примкнуть? Гори он огнем, этот Союз! Южане ни черта не знают о войне и воевать не умеют!

Тридуба кивнул.

— Придется их научить.

У ворот давилась огромная толпа: худющие, голодного вида женщины, оборванные, чумазые ребятишки и мужчины разных возрастов — одни горбились под тяжелой поклажей на спине, другие цепко сжимали в руках пожитки. У некоторых были мулы, некоторые толкали телеги с каким-то бесполезным барахлом. Деревянные стулья, оловянная посуда, сельскохозяйственные инструменты… У многих вообще ничего не было — кроме горя и страданий. Вот уж чего, подумалось Ищейке, хватало на всех.

Беженцы со своим хламом перекрыли дорогу намертво, воздух содрогался от жалоб и проклятий. Ищейка чуял густой, точно суп, запах страха. Все искали спасения от Бетода.

Люди толкались, лезли без очереди, выпихивали соседей; то тут, то там кто-то падал в грязь. К воротам рвались отчаянно, словно к материнской груди. Тем не менее сама толпа ни на шаг не сдвинулась. Впереди, над головами стоящих, поблескивали наконечники копий, то и дело раздавались грубые окрики — беженцев не пускали в город солдаты.

Склонившись к Тридуба, Ищейка прошептал:

— Похоже, они и своих-то не горят желанием принимать. Думаешь, нас, чужаков, пустят?

— Мы им нужны, это факт. Вот поговорим, и все станет ясно. Или у тебя есть соображения поудачней?

— Ага… Вернуться домой и вообще в это дело не соваться, — пробурчал он себе под нос, но тем не менее послушно двинулся за Тридуба в толпу.

Южане таращились на них во все глаза. Ищейка, заметив изумленно глядящую на него девочку с потрепанной котомкой в руках, попытался улыбнуться. Однако он так давно ни с кем не общался, кроме суровых воинов и мечей, что улыбка вышла не самая дружелюбная, и девочка с визгом бросилась прочь. Их вид напугал не только ее — вся толпа молчаливо и настороженно расступалась перед северянами, хотя оружия Тридуба и Ищейка с собой не взяли.

До ворот они добрались спокойно, лишь несколько раз пришлось толкнуть особо нерасторопных. Вход в город перекрывала шеренга солдат, похожих друг на друга, как братья-близнецы: двенадцать человек, с головы до пят закованных в начищенную до блеска броню, у всех лица скрыты под шлемами, все неподвижны, как металлические колонны. Столь тяжелых доспехов Ищейка еще не видывал. Интересно, как драться с такими в случае чего? Стрелой не пробить. Да и от меча не много пользы, если только не повезет попасть в место соединения пластин.

— Разве что клевцом или чем-то в этом роде…

— Что? — прошипел Тридуба.

— Ничего.

Странные все-таки у Союза представления о войне! Если бы сражения выигрывали блеском лат, то от Бетода уже остались бы рожки да ножки. Жаль, что в жизни все не так просто…

Между стражниками за маленьким столиком с бумагами сидел командир. В своей ярко-красной куртке он выглядел еще удивительнее подчиненных. Глупо командиру в такое рядиться, мысленно усмехнулся Ищейка. Его же издалека стрелой снять — раз плюнуть. Да и молод для подобной работы: борода только пробиваться начала. Тем не менее вид у парня был самодовольный.

С ним пререкался здоровяк в грязной куртке. Ищейка напряг слух, пытаясь разобрать местный говор.

— У меня пятеро детей, — говорил фермер, — мне нечем их кормить. И что прикажете делать?

Тут вперед выступил старик.

— Я близкий друг лорд-губернатора и требую, чтобы меня впустили…

Командир не дал договорить ни тому, ни другому.

— Мне начхать, кто у вас в друзьях и сколько у вас детей. Хоть сотня! Остенгорм забит под завязку. Согласно указу лорд-маршала Берра, город принимает двести беженцев в день. На сегодня норма выполнена. Приходите завтра утром. Только пораньше.

Двое мужчин, не мигая, таращились на командира.

— Норма? — пророкотал фермер.

— А лорд-губернатор…

— Черт бы вас подрал! — завопил парень, разъяренно грохая по столу кулаком. — Поговорите мне тут! Уж я вас впущу так впущу! Дождетесь, что вас втащат в город за шиворот и повесят как предателей!

После грозной отповеди просители быстро ретировались. Ищейка подумывал последовать их примеру, но Тридуба уже подходил к столу. Командир смерил обоих столь мрачным взглядом, будто они воняли хуже кучи свежего дерьма. Конечно, порой от них и правда разило за милю, однако к сегодняшнему визиту Ищейка специально, впервые за несколько месяцев, тщательно вымылся.

— А вам чего? Нам не нужны ни шпионы, ни попрошайки!

— Очень хорошо, — спокойно отозвался терпеливый Тридуба. — Мы как раз ни те, ни другие. Меня зовут Рудда Тридуба. А его — Ищейка. Хотим поговорить с тем, кто у вас тут за главного. Хотим предложить свои услуги вашему королю.

— Предложить услуги? — Парень заулыбался, однако без тени дружелюбия. — Ищейка, говоришь? Занятное имечко. Интересно, чем же он его заслужил? — Командир хохотнул, за ним негромко захихикали остальные.

Горстка разряженных кретинов! Вот уж нашли друг друга, подумал Ищейка. К сожалению, назвав их горсткой кретинов в лицо, он делу не помог бы. Хорошо, что Доу не взяли. Как пить дать он бы выпустил кишки этому надутому индюку!

Подавшись вперед, командир медленно и четко, словно для детишек, произнес:

— Северян пускают в город только по особому разрешению, в исключительных обстоятельствах.

В исключительных обстоятельствах! А тот факт, что Бетод разгуливает по стране, громит войска и разоряет земли — это, значит, в порядке вещей! Тридуба «стучался в дверь», но там, по мнению Ищейки, была стена.

— Нам много не нужно. Только стол и кров. Нас пятеро. Все названные, опытные воины.

— У его величества бойцов в избытке. А вот мулов не хватает. Сможете таскать провизию?

Даже у знаменитого терпения Тридуба имелись границы, а глупый сопляк норовил заступить за черту, явно не понимая, с кем связывается. С человеком вроде Рудды Тридуба шутки плохи. На родине его имя знали все. Врагов оно повергало в трепет, соратникам придавало храбрости. Да, у его терпения имелись границы, но их еще не перешли. К счастью для окружающих.

— Мулы, говоришь? — грозно переспросил Тридуба. — Мулы, к твоему сведению, лягаются. Смотри, парень, чтобы один из них не отшиб тебе голову. — И, развернувшись, зашагал прочь.

Толпа испуганно расступилась, пропустила северян, затем вновь сомкнулась; все жалобно голосили, каждый объяснял стражникам, почему нужно впустить именно его, а других можно оставить на холоде.

— Не на такой прием мы рассчитывали, — пробормотал Ищейка.

Тридуба молча шагал впереди, опустив голову.

— Что теперь будем делать, вождь?

Тот хмуро оглянулся через плечо.

— Ты меня знаешь. Думаешь, я это проглочу?

Ищейка и сам понимал: не проглотит.

В приемном зале лорд-губернатора Инглии царил холод. Холодом веяло от высоких оштукатуренных стен, от каменных плит пола, от остывшей золы в черном зеве камина. Одну стену украшал огромный гобелен: вышитое золотом солнце Союза с перекрещенными на нем молотами Инглии.

Лорд-губернатор Мид, весь какой-то обмякший, поникший, сидел в жестком кресле за большим пустым столом, обхватив вялыми пальцами ножку бокала с вином, и неподвижно глядел перед собой. Бледное, ничего не выражающее лицо, мятая заляпанная мантия, всклокоченные седые волосы. Майор Вест, уроженец Инглии, слышал много хвалебных слов в адрес Мида: сильная харизматичная личность, отличный правитель, неутомимый защитник провинции и ее населения… Однако сейчас перед ними сидела лишь оболочка человека, придавленная тяжестью парадной цепи, холодная и пустая, как зияющее чернотой нутро камина.

Царящий в зале холод усугубляла ледяная атмосфера. Лорд-маршал Берр стоял в самом центре: ноги расставлены, большие руки напряженно сцеплены за спиной. Рядом, мысленно кляня себя за то, что снял плащ, замер с опущенной головой майор Вест. В помещении оказалось холоднее, чем на улице, хотя осень выдалась на редкость промозглая.

— Вина, лорд-маршал? — не поднимая взгляда, пробормотал Мид.

В огромном зале его голос звучал слабо, тонко и гнусаво. Весту на миг почудилось, что от губ старика идет пар.

— Нет, ваша светлость.

Берр хмурился. Последний месяц, а то и два, он хмурился постоянно, будто иных выражений его лицо принимать не умело: хмурился с надеждой, хмурился радостно, хмурился удивленно. Сейчас его нахмуренность отражала страшный гнев. Вест нервно переступил с одной онемевшей ноги на другую, пытаясь разогнать кровь. Перенестись бы отсюда куда подальше…

— А вы, майор Вест? — прошептал лорд-губернатор. — Будете вино?

Вежливо отказаться Вест не успел — помещение огласил грозный голос лорд-маршала.

— Что произошло?

Резкие слова, скрежетнув о холодные стены, отозвались эхом в ледяных потолочных балках.

— Что произошло? — Лорд-губернатор, встрепенувшись, медленно поднял запавшие глаза на Берра с таким видом, словно видел его впервые в жизни. — Мои сыновья погибли.

Дрожащей рукой он поднял бокал и осушил его одним глотком.

Маршал Берр еще крепче стиснул сцепленные за спиной руки.

— Сочувствую вашей утрате, ваша светлость, но я подразумевал ситуацию в целом. Речь о деревне Черный Колодец.

Услышав название деревни, Мид вздрогнул.

— Там была битва.

— Там была резня! — взревел Берр. — Как такое произошло? Разве вы не получили приказ короля? Вам предписывалось собрать солдат, сколько найдется, расставить их на позиции и ждать подкрепления. А главное — ни в коем случае не вступать в бой с Бетодом!

— Приказ короля? — Губы лорд-губернатора изогнулись в презрительной усмешке. — Вы хотите сказать, приказ закрытого совета? Я получил его. Прочел. Обдумал.

— И-и?..

— И порвал.

Лорд-маршал тяжело засопел.

— Вы его… порвали?

— Моя семья правит Инглией сотню лет. Мы пришли на пустые целинные земли. — Мид гордо вздернул подбородок и расправил плечи. — Мы укротили природу. Вырубили лес, проложили дороги, построили фермы, рудники, города… Мы обогатили Союз!

Глаза старика сверкали. Теперь он казался выше, сильнее, решительнее.

— В этих краях народ ищет защиту в первую очередь у меня и лишь потом — за морем! По-вашему, мне следовало пустить северян — этих варваров, грязных животных, — в Инглию? Чтобы они безнаказанно рыскали по моей земле, уничтожая плоды трудов моих предков? Чтобы грабили, жгли, насиловали и убивали в свое удовольствие? А я, выходит, должен отсиживаться за стенами крепости, пока они предают Инглию огню и мечу? Нет, маршал Берр! Это не по мне! Я собрал людей, вооружил их и отправил на бой с дикарями. Войско возглавили три моих сына. Что еще я мог сделать?

— Исполнить приказ, мать вашу! — чуть не срываясь на визг, проорал Берр.

Вест даже вздрогнул, в ушах звенело эхо страшного крика.

По лицу Мида пробежала судорога, рот приоткрылся, нижняя губа затряслась, глаза наполнились слезами, тело вновь бессильно обмякло.

— Мои сыновья погибли, — прошептал он, вперив невидящий взгляд в холодный пол. — Мои сыновья погибли.

— Мне жаль ваших сыновей. Мне жаль солдат. Люди погибли напрасно. Но вас мне не жаль. Вы сами навлекли на себя беду. — Лорд-маршал, поморщившись, сглотнул слюну, потер живот, медленно подошел к окнам и уставился на холодный серый город. — Вы бездумно угробили инглийскую армию, и теперь я обязан выделить часть своих войск на охрану ваших городов и крепостей. Выжившие у Черного Колодца и все, кто в состоянии держать в руках оружие, переходят под мое командование. На счету каждый человек.

— А что станет со мной? — глухо спросил лорд-губернатор. — Псы из закрытого совета, наверное, подняли вой до небес, требуя моей крови.

— Пусть воют. Вы мне нужны. На юг хлынули беженцы. Одни спасаются от Бетода, других гонит страх. Вы давно выглядывали в окно? В Остенгорме уже не протолкнуться, еще тысячи стоят под стенами города. Это только начало! Вы будете следить за тем, чтобы они ни в чем не нуждались, и постепенно эвакуировать их в Срединные земли. Люди обращались к вам за защитой на протяжении тридцати лет. Вы по-прежнему им нужны. — Берр повернулся к Миду. — Передайте майору Весту список боеспособных подразделений. Что касается беженцев — им нужна еда, одежда и крыша над головой. И сразу начинайте подготовку к их эвакуации.

— Сразу… — прошептал Мид. — Конечно. Сразу же.

Берр коротко глянул из-под густых бровей на Веста, глубоко вздохнул и зашагал к дверям. Вест, перед тем как выйти, напоследок оглянулся: лорд-губернатор Инглии, обхватив голову руками, по-прежнему горбился в кресле посреди пустынного ледяного зала.

— Это Инглия. — Майор Вест указал на большую карту и обернулся к офицерам.

Интереса к предстоящей речи почти никто не проявлял, что было неудивительно, но все-таки раздражало.

По правую сторону длинного стола неподвижно сидел генерал Крой — прямой, высокий, худощавый, подтянутый. Седые волосы на угловатом черепе сострижены почти под корень, на простой черной форме ни пятнышка, ни морщинки. Офицеры его обширного штаба выглядели так же безупречно: выбритые, опрятные и суровые, точно собрание плакальщиков. Слева развалился генерал Поулдер — круглолицый, краснощекий обладатель роскошных усищ. Огромный, богато расшитый золотом воротник буквально подпирал генеральские крупные розовые уши. Люди из эскорта Поулдера сидели на стульях верхом, словно всадники, небрежно расстегнув верхние пуговицы разукрашенных галунами малиновых мундиров; яркую нарядную форму усеивали брызги дорожной грязи, которыми офицеры, похоже, гордились, будто медалями.

Если для Кроя война заключалась в аккуратности, самопожертвовании и строгом подчинении правилам, то для Поулдера — во внешней пышности и заботе о волосах. Обе стороны взирали друг на друга с высокомерным презрением, всем своим видом показывая, кто здесь знаток хитростей воинского дела, а кто, как бы ни пыжился, только путается под ногами.

По мнению майора Веста, под ногами путались и те, и другие. Однако настоящую головную боль доставляли не Крой с Поулдером, а компания в дальнем конце стола. Возглавлял ее сам наследный принц Ладислав, облаченный в подобие пурпурного халата с эполетами. Этакий пеньюар в военном стиле. Кружева манжет хватило бы на добрую скатерть. Вокруг в небрежных позах сидела свита, разве что слегка уступающая принцу великолепием, — самые богатые, красивые, элегантные, самые никчемные юнцы со всего Союза. Если бы мерилом человека служила шляпа, их можно было бы смело назвать великими.

Вест снова посмотрел на карту, в горле пересохло.

Он знал, что сказать. Требовалось лишь доступно объяснить это собравшимся и сесть на место. Пусть тут наследник трона, пусть первые армейские чины — люди, которые его презирают. Ненавидят. За высокое положение и низкое происхождение. За то, что всего добился сам.

— Это Инглия, — повторил Вест спокойным и уверенным, как он надеялся, голосом. — Река Камнур… — кончик указки скользнул вдоль синей извивистой линии, — … разделяет провинцию на две части. Южная намного меньше северной, однако гуще заселена, потому что здесь сосредоточены почти все крупные города, включая столицу, Остенгорм. Дороги тут неплохие, местность довольно открытая. Северяне, насколько известно, через реку пока не переправлялись.

С дальнего конца стола донесся громкий зевок. Вест в ярости резко обернулся. Принц Ладислав, похоже, внимательно слушал, а неподобающую выходку себе позволил состоящий в его свите лорд Смунд — юноша лет двадцати с безупречной родословной, огромным состоянием и выходками десятилетнего мальчишки. Ссутулившись в кресле, Смунд бессмысленно таращился в одну точку с широко распахнутым ртом.

Прыгнуть через стол и отхлестать наглеца указкой Вест не мог, а потому, едва сдерживая бешенство, лишь процедил сквозь зубы:

— Я вас утомил?

Молодой человек опешил от того, что ему посмели сделать замечание, и растерянно заозирался по сторонам: может, вопрос обращен к кому-то другому?

— Что? Меня? Нет-нет, майор Вест. Ничуть не утомили! Река Камнур разделяет провинцию на две части и так далее. Очень интересно! Да-да. Захватывающе! Прошу прощения. Лег вчера поздно, сами понимаете.

Ну разумеется, поздно — после ночной пирушки с прихвостнями принца! И потому утром можно впустую тратить время остальных. Возможно, офицеры Кроя излишне педантичны, а офицеры Поулдера излишне заносчивы, но они, по крайней мере, солдаты. Дружки принца не умели ничего — разве что действовать на нервы. Тут им не было равных. Едва не скрипя зубами от злости и отчаяния, Вест снова развернулся к карте.

— Другое дело — северная часть провинции! — прогремел он на весь зал. — Тут и густые леса, и непроходимые болота, и изрезанные холмы. Не лучший ландшафт для ведения боевых действий. Населения мало. Есть рудники, лесопилки, деревни, несколько штрафных колоний Инквизиции, но все они расположены далеко друг от друга. Дороги только две, и те не годятся для перемещения большого количества людей или провизии. А ведь близится зима. — Кончик указки прополз вдоль двух пунктирных линий, бегущих через леса с севера на юг. — Западная дорога идет вдоль гор, соединяя поселения горняков, восточная тянется в основном вдоль побережья, а сходятся они у северной границы Инглии, у крепости Дунбрек. Крепость, как мы знаем, уже в руках неприятеля.

Весту стоило немалого труда сохранять ровное дыхание. Он сел на место, стараясь подавить гнев и пульсирующую в висках боль.

— Благодарю вас, майор Вест, — сказал, поднимаясь, Берр.

Настала его очередь выступить перед собранием. Все сразу очнулись от дремы — заворочались, зашуршали. Лорд-маршал, собираясь с мыслями, прошелся у карты взад-вперед, а затем постучал указкой по точке к северу от Камнура.

— Это деревня Черный Колодец. Заурядное селение милях в десяти от прибрежной дороги. Горстка домов, где теперь никто не живет. Она даже на карте не отмечена. Словом, ничем не примечательное место… Но именно там северяне недавно расправились с нашими войсками.

— Черт бы побрал этих инглийцев… Придурки… — пробормотал кто-то за столом.

— Им следовало дождаться нас! — с самодовольной ухмылкой заметил Поулдер.

— Следовало, — резко отозвался лорд-маршал. — Но они были уверены в своих силах. И, пожалуй, имели на то основание: войско состояло из нескольких тысяч прекрасно оснащенных бойцов и конницы. Причем значительная часть солдат — профессионалы. Не королевская армия, конечно, но тоже люди опытные, решительные. Более чем достойные противники для дикарей.

— Они ведь хорошо показали себя в бою, маршал Берр? — перебил его принц Ладислав.

Берр хмуро уставился в стол.

— Ваше высочество, хорошо показать себя в бою — значит, одержать победу. А их перерезали. Выжили только те, кому достались хорошие лошади и кому сильно повезло. Мы потеряли прискорбно много людей, а также огромное количество провизии и боевой техники. Враг неплохо нажился. Но самое неприятное — поражение вызвало панику среди жителей. Столь необходимые армии дороги забиты беженцами, которые уверены, что Бетод вот-вот обрушится на их фермы и деревни. Это настоящая катастрофа. Возможно, самая ужасная из тех, что пережил Союз за последнее время. Однако даже из катастроф можно извлечь полезные уроки. — Упершись большими ладонями в стол, лорд-маршал подался вперед. — Бетод осторожен, умен и безжалостен. Он умело использует в сражении конников, пехотинцев и лучников, которых у него более чем достаточно. Разведчики у Бетода отличные. Войска мобильные, — пожалуй, мобильнее наших, — что крайне важно при ведении боевых действий на сложной территории, вроде северной части провинции. Он расставил инглийцам ловушку, и они в нее попались. Нельзя повторять их ошибку.

Генерал Крой издал угрюмый смешок.

— Лорд-маршал, вы хотите сказать, что варваров нужно опасаться? Таков ваш совет?

— Помните, что писал Столикус, генерал Крой? «Не бойся врага, но уважай его». Я бы сказал так, если бы мне вздумалось раздавать советы. — Берр метнул на генерала хмурый взгляд. — Но я не даю советы. Я отдаю приказы.

В ответ на отповедь Крой недовольно скривился, однако примолк. До поры до времени. Надолго его не хватит — Вест знал генерала не первый день.

— Мы должны быть осторожны, — продолжал Берр, обращаясь уже ко всем. — Хотя у нас пока есть преимущество. Двенадцать королевских полков, примерно столько же рекрутов из дворян. И горстка инглийцев, выживших в бойне у Черного Колодца. Судя по донесениям, мы превосходим противника в отношении пять к одному, а то и в большей степени. Также за нами преимущество в технике, тактике и организации. Северянам, похоже, это известно, так как, несмотря на свои успехи, они по-прежнему сидят на северном берегу Камнура, довольствуясь грабежами и редкими набегами, — пересекать реку, чтобы открыто вступить с нами в бой, они не рискуют.

— И правильно делают! Гнусные трусы… — засмеялся Поулдер под одобрительное перешептывание своего штаба. — Теперь, наверное, проклинают тот день, когда перешли нашу границу!

— Возможно, — процедил Берр. — В любом случае, к нам они не суются, поэтому придется самим перейти реку и перебить их на том берегу. Главные силы армии разделим пополам. Левый фланг возьмет на себя генерал Крой, правый — генерал Поулдер. — Генералы обменялись испепеляющими взглядами. — Из Остенгорма мы выйдем на восточную дорогу, переправимся через Камнур, рассредоточимся и, вычислив местонахождение Бетода, выманим его на решающую битву.

— При всем моем уважении, — перебил его генерал Крой, демонстрируя своим тоном обратное, — позвольте кое-что предложить. Не лучше ли пустить половину армии по западной дороге?

— На западе нет ничего, кроме железа, а его у северян уже достаточно. На прибрежной дороге трофеи богаче, к тому же она ближе к их путям снабжения и тыловому пути. Кроме того, я не хочу рассеивать наши силы. Пока неизвестно, насколько силен Бетод. Если он примет бой, придется быстро стянуть войска, чтобы разгромить его армию.

— Но лорд-маршал! — воскликнул Крой с видом чада, взывающего к разуму престарелого родителя, который упрямо не желает передать дела в его руки. — Нельзя оставлять западную дорогу без присмотра!

— Именно о западной дороге я и собирался говорить, — раздраженно отозвался Берр, поворачиваясь к карте. — Третий отряд под командованием кронпринца Ладислава окопается у Камнура и будет сторожить западную дорогу, чтобы северяне тайком не пробрались нам в тыл. Вот здесь, к югу от реки. А главные силы, разделившись надвое, тем временем погонят врага за пределы страны.

— Да, разумеется, лорд-маршал.

Крой с тяжелым вздохом откинулся на спинку кресла, словно ничего лучшего он не ожидал, хотя и пытался, ради общего блага, спасти положение. Офицеры его штаба цокали языками и недовольно шушукались.

— Что ж, по-моему, план отличный! — добродушно заявил Поулдер, ухмыльнувшись через стол Крою. — Поддерживаю целиком и полностью. Располагайте мной как угодно, лорд-маршал. Через десять дней солдаты будут готовы к походу.

Штабные генерала, кивая головами, одобрительно загудели.

— Лучше через пять, — сказал Берр.

Круглое лицо Поулдера на миг омрачила тень досады, но он быстро справился с эмоциями.

— Через пять, лорд-маршал.

Теперь ухмыльнулся Крой.

Наследный принц Ладислав, щурясь, смотрел на карту; его щедро напудренное лицо постепенно принимало озадаченное выражение.

— Лорд-маршал Берр, — медленно начал он, — значит, мой отряд отправится к реке по западной дороге… верно?

— Совершенно верно, ваше высочество.

— Но переправляться через реку мы не будем?

— Совершенно верно, не будете, ваше высочество.

— Выходит, наше дело… — Все так же щурясь, он с оскорбленным видом взглянул на Берра. — … исключительно оборона?

— Совершенно верно. Исключительно оборона.

Ладислав нахмурился.

— Но это же проще простого!

Его расфуфыренная свита недовольно заерзала в креслах, ворча и возмущаясь столь недостойной их великих дарований задачей.

— Проще простого? Извините, ваше высочество, но вы глубоко ошибаетесь! Инглия — это огромная территория со сложным ландшафтом. Северяне могут проскользнуть мимо наших полков, и тогда вся надежда только на вас. Ваша задача — не пропустить врага через реку, чтобы он не угрожал путям подвоза или, того хуже, не отправился прямиком на Остенгорм. Ваше высочество, — подавшись вперед, Берр встретился с принцем взглядом и убедительно тряхнул кулаком, — вы — наша поддержка. Скала, опора, фундамент! Засов, на котором держатся ворота, что перекроют путь захватчикам и вышвырнут их за пределы Инглии!

Веста впечатлила речь лорд-маршала. Задание принца действительно было простым, но Берр умел и чистку уборных преподнести как в высшей степени благородное занятие.

— Отлично! — воскликнул принц, решительно тряхнув пером на шляпе. — Вот именно — засов! Превосходно!

— Если вопросов больше нет, приступим к работе, господа. Дел невпроворот, — Лорд-маршал обвел взглядом полукруг угрюмых физиономий. Никто не проронил ни слова. — Все свободны.

Офицеры Кроя и Поулдера, обменявшись ледяными взглядами, поспешили к дверям, словно соревновались, кто быстрее выйдет. Два великих генерала застряли в широченном проеме: ни один не хотел повернуться к другому спиной, но и идти следом тоже не желал. Очутившись наконец в коридоре, оба со свирепым видом развернулись лицом к лицу.

— Генерал Крой, — процедил Поулдер, надменно вскинув голову.

— Генерал Поулдер, — прошипел Крой, одергивая безупречный мундир.

И разошлись в противоположные стороны.

Следом, шумно обсуждая, у кого доспехи дороже, из зала удалились придворные принца Ладислава. После их ухода поднялся с места и майор Вест: впереди уйма работы, а сидючи в кресле далеко не уедешь. Он направился к дверям, но сзади вдруг раздался голос лорд-маршала Берра.

— Ну, как вам наше войско, Вест? Честное слово, иногда я чувствую себя отцом многодетного семейства, где сыновья беспрестанно ссорятся и дерутся, а у меня даже супруги нет в помощь, чтобы их утихомирить. Поулдер, Крой, Ладислав… — Он сокрушенно покачал головой. — Три моих командира! Каждый, похоже, считает, что главная цель кампании — его личный карьерный взлет. Во всем Союзе не сыскать трех таких надутых павлинов. Просто чудо, что удалось их собрать в одной комнате. — Берр неожиданно рыгнул. — Чертов желудок!

Вест попытался найти плюсы в имеющемся раскладе.

— По крайней мере, сэр, генерал Поулдер производит впечатление человека исполнительного.

Берр фыркнул.

— Верно, производит… Но ему я доверяю еще меньше, чем генералу Крою, если это вообще возможно. Крой хотя бы предсказуем. Он будет спорить и вставлять мне палки в колеса при любом удобном случае. А от Поулдера не знаешь, чего и ожидать. Все его улыбки, лесть и послушание — ровно до того момента, пока он не почует выгоду для себя, и тогда, попомните мое слово, обрушится на меня с удвоенной яростью. Осчастливить и первого, и второго одновременно — из области несбыточного. — Он, зажмурившись, сглотнул слюну и потер живот. — Значит, надо, чтобы оба постоянно испытывали недовольство. Тогда у нас, может, что и получится. К счастью, друг друга они ненавидят больше, чем меня. — Морщина между его бровей стала глубже. — И Крой, и Поулдер претендовали на пост лорд-маршала, я значился в списке только третьим. Генерал Поулдер, как вы знаете, старый друг архилектора. Крой — кузен главного судьи Маровии. Закрытый совет долго не мог договориться, кого из них назначить на освободившуюся должность, поэтому в конце концов к обоюдному неудовольствию сторон выбрали меня, провинциального олуха. А, Вест, каково? Да, именно так они меня воспринимают. Как полезного олуха, конечно, но все же олуха. Случись завтра Поулдеру или Крою умереть, меня тут же сместят и отдадут пост оставшемуся. Ситуация для лорд-маршала — абсурдней некуда, а тут еще кронпринц…

Веста чуть не передернуло. Можно ли извлечь пользу из кошмарного расклада?

— Принц Ладислав… полон энтузиазма, — отважился заметить он.

— Что бы я делал без вашего оптимизма! — Берр невесело рассмеялся. — Полон энтузиазма? Да он в облаках витает! Избалованный неженка в окружении льстецов! С настоящей жизнью этот мальчик просто не знаком!

— А ему обязательно командовать собственным войском, сэр?

Лорд-маршал устало потер глаза толстыми пальцами.

— К сожалению. Закрытый совет выразился по этому вопросу в высшей степени определенно. Их тревожит, что король слаб здоровьем, а его наследника народ считает непроходимым дураком, гулякой и бездельником. Они надеются на громкую победу, которую можно поставить в заслугу принцу. А тогда он вернется в Адую в сиянии боевой славы и станет королем — таким королем, каких любят крестьяне. — Берр, умолкнув, уставился в пол. — Я сделал все возможное, чтобы уберечь принца Ладислава. Дал ему позицию, где северян нет и, дай бог, не будет. Однако война — штука непростая, всего не предусмотришь. Возможно, принцу и в самом деле придется вступить в бой. Поэтому нужно, чтобы за ним кто-нибудь присматривал. Человек опытный, жесткий — и трудолюбивый в той же мере, в какой никчемна и ленива эта пародия на штаб. Человек, который не даст принцу наделать глупостей.

Он тяжело взглянул из-под густых бровей на Веста.

У того нехорошо засосало под ложечкой.

— Вы имеете в виду меня?

— Да. К сожалению. Поверьте, вы нужны мне как никто другой, но принц пожелал в сопровождающие именно вас.

— Почему? Я ведь не придворный! И даже не дворянин!

Лорд-маршал хмыкнул.

— Если не считать меня, принц Ладислав, пожалуй, единственный человек в нашем войске, которому без разницы, кто чей сын. Он — королевский наследник! Что дворянин, что бедняк — все они одинаково далеки от его высот.

— Но почему он выбрал меня?

— Потому что вы — настоящий боец. Первым прошли в брешь при Ульриохе, много сражались и все такое. У вас репутация опытного смелого воина, Вест, и принц мечтает о такой же. Вот почему. — Выудив из кармана куртки письмо, Берр передал его Весту. — Может, это немного подсластит пилюлю.

Вест сломал печать, развернул плотную бумагу и заскользил глазами по аккуратно выведенным строчкам. Затем перечитал еще раз, для верности: вдруг чего-то не понял? — и поднял взгляд на лорд-маршала.

— Меня повышают.

— Знаю. Я сам это организовал. Может быть, с лишней звездочкой на мундире вас станут воспринимать серьезнее. А может, и нет. В любом случае вы это заслужили.

— Благодарю вас, сэр, — растерянно пробормотал Вест.

— За что? За то, что подсунул работенку, какую врагу не пожелаешь? — Берр со смехом отечески хлопнул его по плечу. — Мне будет вас не хватать. Правда. Я еду проводить смотр первому полку. Солдаты должны знать своего командира. Не хотите ли присоединиться, полковник?

Едва они выехали за городские ворота, посыпал снег. Белые пушинки кружили на ветру, а приземляясь, мгновенно таяли: на дороге, на ветвях деревьев, на попонах лошадей, на доспехах следующей позади стражи.

— Снег, — проворчал через плечо лорд-маршал Берр. — Ну надо же! Не рановато ли в этом году?

— Рановато, сэр, но ведь и холод какой стоит. — Придерживая повод одной рукой, Вест поплотнее затянул на шее воротник плаща. — Слишком холодно для конца осени.

— А к северу от Камнура, ручаюсь, будет намного холоднее.

— Что верно, то верно, сэр. И потепления не предвидится.

— Как по-вашему, суровая предстоит зима, а, полковник?

— Скорее всего, сэр.

Полковник… Половник Вест. Как странно! Прямо в голове не укладывается. Кто бы мог подумать, что выходец из народа достигнет таких высот! Сам он об этом и не мечтал.

— Долгая, суровая зима… — задумчиво проговорил Берр. — С Бетодом нужно расправиться как можно быстрее. Да, надо его поймать и прикончить, пока мы все не окочурились. — Хмурый взгляд лорд-маршала скользнул по деревьям у обочины, задержался на пляшущих снежинках и наконец уперся в Веста. — Паршивые дороги, паршивый ландшафт, паршивая погода. Не лучший расклад, да, полковник?

— Не лучший, — угрюмо отозвался Вест, размышляющий о собственном незавидном положении.

— Ну ничего, бывает и хуже. А вы обоснуетесь со всеми удобствами на южном берегу. Может, за всю зиму даже тени северянина не увидите. Я слышал, высочайшая компания любит вкусно поесть. Это ведь куда приятнее, чем бродить вслепую по сугробам в обществе Кроя и Поулдера.

— Разумеется, сэр, — бодро ответил Вест, хотя в глубине души сильно в том сомневался.

Берр оглянулся через плечо на стражу, рысившую следом на почтительном расстоянии.

— Знаете, в молодости, до того как мне выпала сомнительная честь возглавлять королевскую армию, я любил ездить верхом. Скакал во весь опор, милю за милей — и чувствовал… что живу. Теперь на это нет времени. Совещания, документы… Дни напролет просиживаю штаны за столом. Но иногда так хочется пуститься вскачь! А вам, Вест?

— Разумеется, сэр, однако сейчас…

— Н-но!

Лорд-маршал с силой пришпорил лошадь, и та понеслась стрелой — только грязь из-под копыт летела.

— О ч-черт… — прошептал Вест, ошалело смотря ему вслед.

Старый осел! Упадет ведь! Сломает толстую шею — и что тогда? Препоручать командование принцу Ладиславу? Содрогнувшись от жуткой перспективы, Вест вонзил шпоры в бока лошади. А что еще делать?

Мелькали деревья, стремительно текла под ногами дорога. В ушах звенел цокот копыт и бряцанье сбруи. Ветер сушил губы, жег глаза. Били в лицо снежинки. Вест бросил короткий взгляд через плечо. Скачущие тесной толпой стражники остались далеко позади.

Оставалось одно — мчаться следом не отставая и стараться не вылететь из седла. Последний раз он несся с такой бешеной скоростью много лет назад, когда удирал через выжженную солнцем равнину от висевшего на хвосте клина гуркской конницы. Как же было страшно! Поводья до боли впивались в ладони, сердце ухало, точно молот, от ужаса и волнения… Вест вдруг понял, что улыбается. А все-таки Берр прав! И в самом деле чувствуешь, что живешь.

Лорд-маршал сбавил ход; Вест, поравнявшись, тоже натянул поводья. И захохотал во все горло. Рядом хохотал Берр. Давно Вест так не смеялся. Наверное, несколько месяцев. А может, и лет. Словом, он не помнил, когда это было в последний раз. И тут краем глаза он заметил нечто странное…

От неожиданного мощного толчка грудь чуть не разорвалась от боли. Голова резко дернулась вперед, выпали из рук поводья, мир перевернулся вверх тормашками. Лошадь умчалась прочь, а Вест катился и катился по земле.

Он попытался встать, но перед глазами все плыло: деревья, белесое небо, взлетающие лошадиные копыта, брызги грязи… Вест споткнулся и рухнул на дорогу, набрав полный рот грязи. Кто-то рывком поднял его за плащ, а затем поволок в лес.

— Нет… — охнул он, едва дыша от раздирающей грудь боли. Нечего им в той стороне делать!

Черная полоска между деревьев… Согнувшись в три погибели, Вест с трудом продирался через подлесок; под ногами путались полы плаща. Значит, это была веревка… Им натянули поперек дороги веревку… Кто-то тащил его, почти нес на себе. У Веста кружилась голова, он окончательно потерял ориентацию в пространстве. Они угодили в ловушку… Он попытался нащупать шпагу, но вскоре до него дошло: ножны пусты.

Северяне! Вест похолодел от ужаса. Их с Берром похитили северяне. Бетод подослал убийц. Из-за деревьев донесся шум. Вест напряг слух, пытаясь определить источник звука. Ну конечно! Это же эскорт! Как бы подать сигнал?..

— Сюда… — слабо прохрипел он.

Грязная ладонь молниеносно зажала ему рот и утянула в мокрый подлесок.

Вест отчаянно сопротивлялся, но сил не хватало. По дороге в дюжине шагов от укрытия проскакали стражники. До чего ужасна беспомощность!

Он впился в руку зубами — та в ответ лишь сильнее стиснула ему подбородок и сплющила губы. Вест ощутил на языке вкус крови: то ли своей, то ли неведомого противника. Стук копыт становился все глуше и наконец стих вдали. Теперь ему стало по-настоящему страшно. Рука разжалась и на прощание тычком отправила его на землю.

Над Вестом нависло лицо — жесткое, грубое, мрачное. Коротко стриженные черные волосы, по-звериному оскаленные зубы, холодная ярость в тусклых глазах. Незнакомец, отвернувшись, сплюнул. Одного уха у него не хватало — только розовый рубец да дырка.

Столь зловещего, безобразного человека Вест еще не встречал. Весь его вид олицетворял жестокость. Он мог бы разорвать жертву напополам голыми руками и, похоже, был не прочь это сделать. Одна ладонь у него кровоточила, красные струйки стекали по пальцам в пожухшую лесную траву. Рана от укуса — Вестовы зубы постарались. В другой руке незнакомец сжимал длинную отполированную палку. Вест скользнул по ней взглядом, и сердце оборвалось: на ее конце ярко поблескивало массивное изогнутое лезвие. Секира!

Значит, и правда северянин. Не из тех, что упиваются до поросячьего визга в Адуе. Не из тех, что умоляли отца взять их батраками на ферму. Из других. Из тех, которыми пугала в детстве мать. Чья работа, досуг и предназначение — убивать себе подобных. Онемев от ужаса, Вест перевел взгляд с секиры на неумолимое лицо и обратно. Все, конец. Он умрет в холодном лесу. В грязи. Как собака.

Надо бежать! Вест с усилием приподнялся на одной руке и оглянулся. Путь был отрезан: в их сторону между деревьев шел великан-бородач с мечом за плечами и ребенком в руках. Вест растерянно моргнул, пытаясь оценить масштаб. С такими гигантами он никогда не сталкивался. Да и «ребенком» оказался лорд-маршал Берр. Приблизившись к ним, бородач швырнул свою ношу на землю, точно вязанку хвороста. Берр уставился на похитителей снизу вверх и рыгнул.

Вест скрипнул зубами. О чем думал старый болван? Зачем рванул во весь опор? Черт бы его побрал! «Иногда так хочется пуститься вскачь»! Угробил обоих. Ну как, чувствуешь теперь, что живешь? Может, теперь и часа не протянуть!

Нет, надо бороться. Использовать последний шанс. Черт с ним, с оружием! Лучше умереть в бою, чем стоя на коленях в грязи. Вест пытался пробудить в себе гнев. Ярость его не знала границ, когда это совсем не требовалось, однако сейчас он не испытывал и тени злости. Тело сковала отчаянная беспомощность.

Вот тебе и герой. Вот тебе и боец. Только бы не обмочиться со страху. Зато поднять руку на женщину — это запросто. Сестру чуть не задушил. Ему до сих пор становилось стыдно и противно при воспоминании о своем «подвиге». Даже сейчас, перед лицом смерти. Он надеялся, что потом, когда-нибудь, искупит свою вину, и вот… не будет никакого «потом». Все кончено. Глаза защипало от слез.

— Прости… Прости меня, — тихо пробормотал он и, зажмурившись, приготовился к роковому удару.

— Нет нужды просить прощения, друг, ему доставалось и хлеще.

Из-за деревьев вынырнул еще один северянин и присел перед Вестом на корточки. Худощавый. Вытянутое лицо в обрамлении спутанных каштановых волос. Живые темные глаза. Умный взгляд. Губы незнакомца изогнулись в жутковатой, далеко не ободряющей, улыбке, обнажив два ряда желтых заостренных зубов.

— Не дергайся, — едва понятно, с сильным акцентом сказал он. — Сиди спокойно. Так будет лучше.

Перед Вестом и Берром вырос четвертый северянин: могучий, с мощной грудью, запястья — толщиной с обычную мужскую лодыжку; в бороде и взлохмаченных волосах белели седые волоски. Видимо, главарь, судя по тому, как расступились перед ним остальные. С высоты роста он задумчиво, неторопливо рассматривал новоиспеченного полковника, словно букашку: раздавить, не раздавить?

— Который из них Берр? — пророкотал он наконец на северном наречии.

— Я Берр, — мгновенно отозвался Вест.

Лорд-маршала необходимо спасти. Это его, Веста, долг. Он, не раздумывая, кое-как встал на ноги; голова по-прежнему кружилась, так что пришлось схватиться за ветки, чтобы не упасть.

— Я Берр, — повторил он.

— Ты? — Невозмутимо оглядев его с головы до ног, старый воин разразился оглушительным хохотом, напоминающим зловещие басовитые раскаты грома. — Неплохо. Я бы сказал отлично! — Он обернулся к злобному. — Ну, каково? А ты говорил, у южан кишка тонка.

— Я говорил, умом они коротки. — Одноухий уставился на Веста, точно голодный кот на птичку. — И доказательств обратного пока не видал.

— Думаю, это он. — Главарь перевел взгляд на Берра и спросил на общем языке: — Ты Берр?

Лорд-маршал посмотрел на Веста, потом на высящегося над ним северянина, медленно поднялся на ноги, отряхнул форму и расправил плечи, как человек, который намерен встретить смерть с достоинством.

— Да, Берр — это я. И вести с вами светские беседы не собираюсь. Если хотите нас убить, убивайте. Ни к чему медлить.

Вест по-прежнему держался за дерево. Стоит ли напрягаться! Не до гордости сейчас. Он уже почти чувствовал рассекающее голову лезвие секиры.

Однако северянин с седой бородой только улыбнулся.

— Понимаю, мы ввели вас в заблуждение. Простите, что потрепали нервы. Никто вас убивать не собирается. Напротив, мы хотим вам помочь.

Вот так так! Вест не поверил своим ушам.

И Берр, очевидно, тоже.

— Помочь?

— У Бетода на Севере хватает врагов. Многие покорились ему против собственной воли, некоторые — мы, например, — покориться не пожелали. Мы враждуем с Бетодом давно и хотим довести дело до конца. Или же погибнем, пытаясь его одолеть. В одиночку нам не справиться. Мы слыхали, что вы собираете войско, и решили присоединиться.

— Присоединиться?

— Мы прошли долгий путь, и много чего повидали по дороге. Наша помощь вам явно не помешала бы. Однако стражники в Остенгорме нам не обрадовались.

— И повели себя довольно грубо, — добавил худощавый северянин, сидящий на корточках рядом с Вестом.

— Верно, Ищейка, довольно грубо. Но мы не из тех, кто пасует перед резким словцом. Я решил переговорить с тобой лично, как вождь с вождем, так сказать.

Берр озадаченно уставился на Веста и произнес:

— Они хотят воевать вместе с нами.

Тот ответил не менее озадаченным взглядом. Неужели он все-таки доживет до конца этого дня? Северянин, которого назвали Ищейкой, с усмешкой протягивал ему шпагу эфесом вперед. Вест не сразу узнал свою шпагу.

— Спасибо, — пробормотал он, неуклюже хватая оружие.

— Не за что.

— Нас пятеро, — пояснил главарь. — Все названные, опытные воины. Мы долго сражались с Бетодом по всему Северу — и за него, и против. Мало кто знает его повадки лучше нас. Мы умеем вести разведку, умеем драться и расставлять ловушки, как вы могли убедиться. От достойной работы отлынивать не станем: любая работа, что вредит Бетоду, — достойная. Что скажешь?

— Ну… хм… — Лорд-маршал растерянно тер большим пальцем подбородок. — Ясное дело, вы… крайне… — его взгляд переходил с одного грязного, изувеченного шрамами лица на другое, — полезные ребята. Разве можно не принять столь любезно обставленное предложение?

— Тогда я всех представлю. Вон тот Ищейка.

— Это я, — буркнул худощавый, вновь обнажив в пугающей улыбке заостренные зубы. — Рад знакомству. — И энергично, до хруста суставов, пожал Весту руку.

Следом вождь указал на злобного безухого, с секирой.

— Этого дружелюбного парня зовут Черный Доу. И рад бы сказать, что со временем он станет приветливее, но… вряд ли.

Доу, отвернувшись, в очередной раз сплюнул.

— Это наш великан, Тул Дуру, но все зовут его Громовая Туча. Есть еще Хардинг Молчун. Он в той стороне, за деревьями, присматривает за вашими лошадьми, чтобы не выскочили на дорогу. Не стоит его беспокоить, сказать он все равно ничего не скажет.

— А вы кто?

— Рудда Тридуба. Возглавляю наш маленький отряд с тех пор, как прежний вождь вернулся в грязь.

— Вернулся в грязь… Понимаю… — Берр тяжело вздохнул. — Хорошо. Будете служить под началом полковника Веста. У него наверняка сыщется для вас и еда, и место для ночлега… Не говоря уже о работе.

— У меня?! — поразился Вест, по-прежнему сжимая в кулаке безжизненно висящую шпагу.

— Именно. — Лорд-маршал едва заметно улыбнулся уголками губ. — Наши новые союзники прекрасно впишутся в эскорт принца Ладислава.

Вест не знал, плакать ему или смеяться. Казалось, ничего хуже компании его высочества быть не может — и на тебе! — для полного счастья на него вешают пятерых дикарей.

Тридуба, довольный исходом переговоров, неторопливым кивком выразил свое одобрение.

— Отлично! Значит, порешили.

— Порешили, — повторил за вождем Ищейка, и его злая улыбка стала еще шире.

Северянин по имени Черный Доу смерил Веста долгим холодным взглядом, а потом хмуро процедил:

— Трелятый Союз!

Аккуратно свернув письмо, Глокта сунул его в карман, а заодно в очередной раз проверил, на месте ли королевский приказ, будь он неладен. С того самого дня, как архилектор передал ему огромный свиток, тот постоянно, тяжким грузом, оттягивал полу Глоктова одеяния. Он достал документ, повертел его в руках; на большой красной печати в ослепительном свете солнца ярко искрился золотой листок.

«Простая бумажка, а стоит дороже золота! Более того — бесценна. Через нее я говорю голосом короля. Я — могущественнейший человек в Дагоске. Могущественнее самого лорд-губернатора. Все должны меня слушать и повиноваться. По крайней мере, пока я жив…»

Путешествие выдалось не из приятных. Корабль был мал, а Круг морей день и ночь штормило. Крошечная каюта напоминала раскаленную печь, причем непрестанно раскачивающуюся. Всю дорогу Глокта либо пытался есть овсянку из бешено скачущей миски, либо выташнивал те жалкие порции, что удалось проглотить, обратно. Что ж, по крайней мере, в трюме нет риска подвернуть бесполезную больную ногу и кувыркнуться за борт. Да, не из приятных путешествие, не из приятных…

К счастью, все было позади — скользя между забитых судами причалов, корабль подходил к месту швартовки. Матросы возились с якорем, бросали на пристань канаты, и наконец с палубы на пыльные камни съехал трап.

— Так-то лучше, — удовлетворенно заметил практик Секутор. — Раздобуду-ка я себе чего-нибудь выпить.

— Бери покрепче. Только не забудь нас догнать. Работы завтра невпроворот.

Секутор кивнул, вдоль узкого лица качнулись жидкие пряди волос.

— Служение — смысл моей жизни!

«Уж не знаю, что составляет смысл твоей жизни, но едва ли служение», — мысленно ответил ему Глокта.

Немелодично насвистывая, Секутор с грохотом, вразвалочку спустился по трапу на причал и вскоре исчез в глубине улочек среди пыльных коричневых зданий.

Глокта обеспокоенно оглядел узкую доску, ухватил покрепче рукоять трости и облизал беззубые десны — настроился на спуск.

«Вот оно, истинно самоотверженное геройство…»

Он мешкал.

«Не лучше ли съехать на животе? Риск утонуть меньше, но… как-то не по чину. Внушающий благоговейный ужас наставник инквизиции вползает на брюхе в свои новые владения. Ха!»

— Помочь?

Практик Витари, небрежно привалившись к поручням, наблюдала за страданиями Глокты; ее рыжие волосы торчали над головой, словно колючки чертополоха. Похоже, она всю дорогу неподвижно, точно ящерица, нежилась на солнце у мотка канатов, наслаждаясь невыносимым пеклом в той же мере, в какой Глокта от него мучился. Ее лицо скрывала черная маска практика, но он почти не сомневался, что женщина улыбается.

«Наверное, уже сочиняет отчет архилектору: „Большую часть пути калека блевал в каюте. По прибытии в Дагоску пришлось снести его на берег вместе с тюками. С первых же минут он стал посмешищем для всего города…“»

— Разумеется, нет! — отрезал Глокта и, хромая, решительно двинулся к трапу, как будто рисковать жизнью — дело для него обыденное.

Стоило правой ноге коснуться сходней, как они нехорошо затряслись. До чего же далеко плещутся о скользкие камни серо-зеленые волны…

«Тело, плавающее возле доков…»

Тем не менее ему удалось благополучно прошаркать по доске, волоча за собой безжизненную ногу, и когда он сошел на твердые пыльные камни причала, то испытал дурацкий прилив гордости.

«Даже смешно! Можно подумать, я не три шага одолел, а разгромил гурков и спас город».

А неприятности не кончались: Глокта так привык к морской качке, что теперь у него кружилась голова и скручивало желудок от неподвижности суши; тошноту усиливал исходящий от раскаленных солнцем доков солоноватый запах гнили. Глокта сглотнул скопившуюся во рту горькую слюну и, закрыв глаза, обратил лицо к безоблачному небу.

«Черт, вот так пекло!»

Он и забыл, какая на Юге жара.

«Поздняя осень, а солнце палит по-летнему».

Под длинным черным пальто с него уже сошло семь потов.

«Может, инквизиторские одеяния и хороши, чтобы вселять в подозреваемых ужас, но для южного климата они не годятся».

Инею приходилось еще хуже. Оберегая молочно-белую кожу от солнечных лучей, гигант-альбинос дополнил обычную форму практика черными перчатками и широкополой шляпой. Страдальчески щуря розовые глаза, он с подозрением посмотрел на ярко сияющее небо; по широкому белому лицу, вокруг черной маски, стекали бисерины пота.

Витари искоса на них взглянула.

— Вам обоим не мешало бы почаще выбираться на свежий воздух, — пробурчала она.

В конце пристани, у осыпающейся стены, их ждал мужчина в черном инквизиторском облачении. Высокий, костлявый, с обгорелым, шелушащимся носом с горбинкой. Инквизитор жался в тень, но толку от нее было немного: пот катил по нему градом.

«И это вся приветственная делегация? Судя по количеству встречающих, мой приезд едва ли кого обрадовал», — вздохнул наставник Дагоски.

— Меня зовут Харкер. Я главный инквизитор Дагоски.

— Были. До моего приезда, — отрезал Глокта. — Сколько вас здесь?

Харкер нахмурился.

— Четыре инквизитора и человек двадцать практиков.

— Маловато, чтобы уберечь столь крупный город от изменников.

Инквизитор еще угрюмее сдвинул брови.

— Пока справлялись.

«Справлялись! А исчезновение наставника, само собой, не в счет», — усмехнулся Глокта.

— Вы первый раз в Дагоске? — спросил Харкер.

— Дагоску ранее посетить не довелось, но я провел на Юге несколько лет.

«Лучших лет моей жизни и худших», — мысленно продолжил свой ответ Глокта и добавил:

— Во время войны побывал в Гуркхуле. Видел Ульриох.

«Точнее, руины. После того, как мы его сожгли», — на него нахлынули воспоминания.

— Два года жил в Шаффе.

«В императорских тюрьмах. Два года невыносимого зноя и непроглядной темноты. Два года ада».

— Кхм… — хмыкнул Харкер. Рассказ не произвел на него впечатления. — Ваша резиденция в Цитадели.

Он кивком указал на вздымающуюся над городом огромную скалу.

«Ну разумеется! Где же мне еще жить? Только на самой высокой точке города, в самом высоком здании».

— Я покажу вам дорогу, — продолжал инквизитор. — Лорд-губернатору Вюрмсу и городскому совету не терпится познакомиться с новым наставником. — И, помрачнев, отвернулся.

«Что, сам рассчитывал на это место? Рад, что разочаровал тебя».

Харкер резво зашагал в сторону города. Рядом, согнув толстую шею и ссутулив тяжелые плечи, устало тащился Иней; по дороге практик жался к любому подобию тени, прячась от солнца так усердно, будто светило метало в него крошечные дротики. Витари двигалась вдоль пыльной улицы зигзагообразно, словно в танцевальном зале: то в окно заглянет, то в узкий переулок. Глокта плелся сзади, ни на шаг не отставая, хотя левая нога уже начинала гореть.

«Прошаркав по городу всего три шага, калека навернулся мордой в пыль, так что остаток пути пришлось тащить его на носилках. При этом он визжал как недорезанная свинья и просил воды, а горожане, для устрашения которых его послали в Дагоску, таращились на нашу процессию с открытыми ртами…» — Глокту измучили собственные уничижительные фантазии. Он втянул губы, сжал челюсти, вонзив оставшиеся зубы в десны и подобрался: не отставать, не отставать! Рукоять трости адски впивалась в ладонь, каждый шаг отдавался болезненным щелчком в позвоночнике.

— Это Нижний город, — буркнул через плечо Харкер, — тут живет коренное население.

«Бескрайние, раскаленные, зловонные трущобы. До чего же тут все жалкое, ветхое…»

Хлипкие одноэтажные хибары напоминали покосившиеся штабеля глинобитного кирпича. Смуглые обитатели были под стать: худые, голодные, в лохмотьях. Из дверного проема выглядывала тощая женщина. Мимо прохромал на костылях одноногий старик. В глубине узкого закоулка среди груд мусора носились оборванные ребятишки. В воздухе стоял густой запах гнили и неисправной канализации.

«А может, канализации вообще нет».

Всюду с жужжанием носились мухи, жирные, злые, — единственные, кто здесь блаженствовал.

— Если бы я знал, что тут за райское местечко, — проронил Глокта, — то приехал бы раньше. Похоже, вступление в Союз принесло дагосканцам немало пользы…

Инквизитор не уловил иронии.

— Немало. За время короткого правления гурков многих уважаемых горожан забрали в рабство. Теперь, при Союзе, все вольны работать и жить, как им заблагорассудится.

— Вольны, говорите?

«Значит, вот как выглядит свобода…» Глокта уставился на группку угрюмых туземцев, толпящихся вокруг убогого прилавка с порчеными фруктами и ливером, над которым роились мухи.

— По крайней мере, большая часть. — Харкер нахмурил брови. — Когда мы, первые инквизиторы, только приехали, пришлось избавиться от некоторых смутьянов. А три года назад подняла мятеж еще одна неблагодарная свинья.

«И это после того, как мы позволили им свободно жить в собственном городе на положении скота! Поистине поразительно», — завершил мысль собеседника Глокта.

— Восстание мы подавили, но ущерб мятежники нанесли серьезный. Тогда туземцам запретили владеть оружием и подниматься в Верхний город, где живет основная масса белых. С тех пор в Дагоске тишь да благодать. Это лишний раз доказывает, что с дикарями надо вести себя жестче.

— Так называемые дикари возвели весьма впечатляющие укрепления.

Жалкие кварталы трущоб накрывала длинная тень огромной стены, рассекающей город на две части. У ее подножия темнела свежевырытая широкая канава с рядом заостренных кольев. Через канаву тянулся узкий мост, ведущий к воротам меж двух угрожающего размера башен. Тяжелые створки были распахнуты, но проход перегораживала дюжина истекающих потом солдат-союзников в стальных шлемах и кожаных куртках с заклепками; мечи и копья воинов ослепительно сияли на солнце.

— Хорошая у ворот охрана… — задумчиво отметила Витари. — Учитывая, что они в самом городе.

Инквизитор помрачнел.

— После мятежа туземцев пускают в Верхний город только по пропускам.

— А у кого есть пропуска? — осведомился Глокта.

— У опытных ремесленников — тех, кто до сих пор работает на гильдию торговцев пряностями. Но в основном у прислуги: часть трудится в Цитадели, часть — у жителей Верхнего города. Многие граждане Союза нанимают целый штат туземцев.

— Но ведь туземцы — тоже граждане Союза?

Харкер презрительно скривил губы.

— Если вам угодно, да, наставник. Однако доверять им не стоит, это факт. Они думают иначе — не так, как мы.

— Неужели? — переспросил Глокта, скрывая иронию. «Ну, если они способны думать, то лучше уж туземцы, чем дикари вроде этого».

— Смуглые эти — ничтожества и отбросы. Что гурки, что дагосканцы — без разницы. Все они воры и убийцы, все до единого. Их надо задавить, да покрепче, чтоб головы не смели поднять. — Харкер смерил мрачным взором раскаленные солнцем трущобы. — Если что-то воняет дерьмом да еще выглядит, как дерьмо, то, скорее всего, это и есть дерьмо.

Инквизитор, развернувшись, двинулся через мост.

— Ах, какой приятный, умный человек… — пробормотала Витари.

«Да ты читаешь мои мысли!» — улыбнулся Глокта.

За воротами их встретил совершенно другой мир: переливающиеся на свету величественные купола, изысканные башенки, мозаика из цветного стекла, белоснежные мраморные колонны, широкие подметенные улицы, ухоженные здания. На безупречно чистых площадях даже зеленело несколько пальм, которые явно тосковали по хорошему поливу. Вокруг ходили холеные, прекрасно одетые белокожие люди.

«Только хорошо поджаренные на солнце», — заметил наставник Дагоски.

Несколько раз мелькнули темные лица — темнокожие держались в стороне, опустив глаза в землю.

«Так это и есть те счастливчики, которым позволено прислуживать в Верхнем городе? А ведь они должны плясать от радости, что в землях Союза рабство запрещено».

За общим уличным гамом Глокта различил странный гул — будто где-то вдалеке шла битва. Чем глубже уводил их Харкер в кварталы Верхнего города, тем гул становился сильнее, а когда они вышли на широкую, заполненную людьми площадь, превратился в оглушительную какофонию. Кого здесь только не было! Жители Срединных земель, гурки, стирийцы, узкоглазые уроженцы Сулджука, желтоволосые подданные Старой империи и даже забравшиеся в такую даль бородатые северяне.

— Купцы, — буркнул инквизитор.

«Похоже, тут собрались все торговцы мира!»

Народ толпился вокруг прилавков, загроможденных продукцией, огромными весами и исписанными мелом досками-ценниками с наименованиями товаров. Отовсюду неслась разноязыкая речь: на десятках наречий купцы перекрикивались, договаривались о займах, торговались. Все странно вскидывали руки, пихались, указывали друг на друга пальцами, дергали друг друга за рукава; нюхали коробочки с пряностями и ароматические палочки, щупали ткани и образцы редкой древесины, мяли, проверяя на свежесть, фрукты, пробовали на зуб монеты, рассматривали через увеличительные стекла сверкающие драгоценные камни. Время от времени сквозь толпу пробивался согнутый под тяжким тюком в три погибели носильщик-туземец.

— Торговцы пряностями со всего имеют процент, — негромко пояснил Харкер, нетерпеливо проталкиваясь через говорливую людскую массу.

— Недурно, должно быть, наживаются, — вполголоса заметила Витари.

«Еще как недурно! Достаточно, чтобы сопротивляться гуркам и удерживать в заточении целый город. Люди убьют и за меньшее, много меньшее…»

Со страдальчески перекошенным лицом Глокта начал пробиваться через площадь — подпрыгивая, тяжело наваливаясь на одну ногу и вздрагивая от боли при каждом шагу. Вырвавшись в конце концов из толпы, они очутились в тени огромного изысканного здания с хрупкими остроконечными башенками по углам: арка за аркой, купол за куполом, оно устремлялось высоко в небо.

— Великолепно… — пробормотал Глокта, выпрямляя ноющую спину и щурясь на белоснежные каменные стены, которые так сияли в полуденном свете, что на них было больно смотреть. — При виде такой красоты можно, чего доброго, и в Бога поверить.

«Если не знать, что его нет…»

— Ха! — насмешливо обронил Харкер. — Туземцы молились здесь многотысячными толпами, отравляя все вокруг чертовыми песнопениями и идолопоклонством, — разумеется, до тех пор, пока не было подавлено восстание.

— А теперь?

— Наставник Давуст запретил им ходить в храм. Да и вообще в Верхний город. Теперь торговцы пряностями используют его как пристройку к рынку. Продают здесь, покупают и прочее…

— Вот как!

«Поистине достойное применение. Храм денег. Храм нашего собственного божка».

— Если не ошибаюсь, часть храма выделена под банк, — добавил инквизитор.

— Банк? Который?

— Это по части торговцев пряностями, — раздраженно отозвался Харкер. — Валинт и кто-то там еще!

— И Балк. Валинт и Балк, — подсказал Глокта.

«Старые знакомые… Выходит, и тут они крутятся? Мог бы сам догадаться. Эти ублюдки повсюду. Повсюду, где есть деньги. — Он окинул взглядом бурлящее море людей на площади. — Сколько же здесь денег!»

Дорога к вершине большой скалы становилась все круче, улицы тянулись вдоль высеченных в иссохшем склоне уступов. Путь наверх, да еще по такому пеклу, давался Глокте с трудом. Чтобы отвлечься от боли в ноге, скрючившись над тростью в три погибели, он с силой кусал губы. До смерти хотелось пить, пот сочился из каждой поры, но Глокта упрямо плелся за Харкером, а тот и не думал сбавлять шаг.

«Черта с два я стану просить его идти помедленнее!»

— Цитадель прямо над нами. — Инквизитор взмахом руки указал на скопление неприступных зданий, куполов и башен, громоздящихся высоко над городом на самой вершине бурой скалы. — Бывшая резиденция туземного короля. Теперь здесь административный центр Дагоски, место собрания гильдии торговцев пряностями, Допросный дом, а также апартаменты самых влиятельных горожан.

— Да уж, вид отсюда поистине роскошный, — пробормотала Витари.

Глокта, обернувшись, прикрыл глаза рукой и оглядел расстилающуюся внизу Дагоску: «Почти остров».

Вниз по склону сбегал Верхний город: аккуратные квадратики аккуратных домиков, разделенные прямыми длинными улицами, с желтыми крапинками пальм и широкими площадями. За длинной изогнутой крепостной стеной раскинулись пыльные бурые хаотично застроенные трущобы. Вдалеке за мерцающей дымкой, на узком скалистом перешейке, соединяющем город с материком, темнели мощные укрепления; по одну сторону полуострова синело море, по другую — гавань.

«Говорят, более крепких стен во всем мире не сыскать. Не придется ли скоро проверить на деле это хвастливое заявление?..»

— Наставник Глокта… — Харкер откашлялся. — Вас ждет лорд-губернатор и городской совет.

— Пусть еще немного подождут. Меня интересует исчезновение наставника Давуста. Любопытно, насколько вы продвинулись в расследовании, — объявил Глокта и мысленно произнес: «Будет крайне неприятно, если нового наставника постигнет та же участь».

Инквизитор нахмурился.

— Э-э… подвижки есть. В деле замешаны туземцы, тут и гадать нечего. Они постоянно плетут заговоры. Несмотря на предпринятые после восстания меры, многие по-прежнему не желают знать свое место.

— Поразительно!

— Поверьте, так и есть. В ночь, когда исчез Давуст, в его покоях находились три слуги-дагосканца. Я их сейчас допрашиваю.

— Что-то выяснили?

— Пока, к сожалению, ничего. Они упрямы, как мулы.

— Тогда давайте допросим их вместе.

— Вместе? — Харкер облизнул губы. — Наставник, я не знал, что вы пожелаете допросить их сами.

— Теперь знаете.

В недрах скалы, вопреки ожиданиям, оказалось так же жарко, как и в раскаленном солнцем городе. Даже хуже: на улице хотя бы веял легкий милосердный бриз. В коридоре было тихо, безлюдно и душно, словно в гробнице. Свет факела в руках Витари отбрасывал на стены зыбкие тени, позади быстро сгущалась тьма.

Остановившись у окованной железом двери, Харкер стер с лица крупные капли пота.

— Должен предупредить вас, наставник, с подозреваемыми пришлось действовать довольно… жестко. Жесткость в нашем деле — лучшее средство, сами понимаете.

— Я и сам, если необходимо, действую жестко. Не волнуйтесь, я не впечатлительный.

— Отлично, отлично…

Ключ скрежетнул в замке, и дверь распахнулась; в коридор хлынул омерзительный запах гнили и неисправной уборной. Камера была крошечная, без окон, с низким потолком, под которым толком не выпрямиться. Плюс убийственная жара и тошнотворная вонь. Глокте вспомнилась камера, расположенная еще южнее, в Шаффе, в недрах императорского дворца.

«Где я на протяжении двух лет задыхался в непроглядной тьме, выл и царапал стены, ползая в собственных нечистотах…»

Глокта аккуратно потер задергавшийся глаз.

Один узник — с переломанными ногами, весь в почерневших синяках — вытянувшись лежал лицом к стене. Другой был подвешен на запястьях к потолку: колени касаются пола, спина содрана до мяса, голова безжизненно свешивается на грудь. Витари, наклонившись, тронула одного из них пальцем.

— Мертв, — просто сказала она и перешла ко второму. — Этот тоже мертв. Причем давно.

Мерцающий свет факела озарил третьего пленника. Точнее, пленницу. Та была жива.

«Едва жива», — заметил наставник.

Ее руки и ноги сковывали цепи, глаза и щеки запали от голода, губы потрескались от жажды; несчастная судорожно сжимала в руках грязные окровавленные тряпки. Прикрывшись рукой от света и что-то невнятно бормоча на кантийском наречии, она попыталась забиться еще глубже в угол.

Глокта нахмурился: «Как же, как же, помню… Хуже тьмы только свет. Свет означает допрос». Глаза под дергающимися веками скользнули от изувеченных трупов к перепуганной девочке; от напряжения, жары и вони кружилась голова.

— Ничего не скажешь, уютное местечко. И что вам поведали узники?

Зажимая ладонью рот и нос, Харкер неохотно вошел в камеру, за его плечом маячил здоровяк Иней.

— Пока ничего, но я…

— Ну, от этих двух вы уже точно ничего не добьетесь. Надеюсь, они подписали признания?

— Э-э… не совсем, — замялся инквизитор. — Видите ли, признания туземцев наставника Давуста не интересовали. Мы просто, понимаете…

— Вы даже не сумели допросить их так, чтобы они оставались в живых, пока не признаются?

Харкер насупился, будто школьник, которого несправедливо отчитал учитель, и отрывисто бросил:

— У нас осталась девчонка!

Глокта облизнул десну, там, где когда-то росли передние зубы. «Ни системы, ни цели. Жестокость ради жестокости. Хорошо, что я ничего сегодня не ел, иначе бы меня вывернуло наизнанку».

— Сколько ей лет?

— Кажется, четырнадцать. Только не понимаю, наставник, почему это для вас важно.

— А важно это, инквизитор Харкер, потому, что четырнадцатилетние девочки, как правило, не устраивают заговоров!

— Я решил, что лучше ничего не упускать.

— Ничего не упускать? Да вы их вообще допрашивали?

— Ну, я…

Глокта хлестнул инквизитора тростью по лицу. От резкого движения бок Глокты скрутила мучительная судорога, больная нога подвернулась, и он схватился за Инея, чтобы не упасть. Харкер с воем — от боли и потрясения — отлетел к стене и, поскользнувшись, рухнул на пол в нечистоты.

— Ты не инквизитор, — прошипел Глокта. — Ты мясник! Посмотри, в каком состоянии камера! Два свидетеля убиты! Какой от них теперь толк, придурок? — Он подался вперед. — Или это часть замысла? Может, с Давустом расправилась завистливая пешка? А потом заткнула ненужным свидетелям рты? Что скажешь, Харкер? Может, мне начать расследование с самой инквизиции?

Инквизитор попытался встать на ноги, но над ним грозно склонился практик Иней, и он снова вжался в стену; из носа Харкера закапала кровь.

— Нет, нет! Прошу вас! Это вышло случайно! Я не собирался их убивать! Я просто хотел выяснить, что произошло!

— Случайно? Тогда одно из двух: либо ты изменник, либо некомпетентен в своем деле! Мне такие люди не нужны! — Не обращая внимания на боль в спине, Глокта нагнулся еще ниже и зловеще улыбнулся беззубыми деснами. — Если я правильно помню, инквизитор, с дикарями чем жестче, тем лучше? Так вот на целом свете не сыщется человека жестче меня. Нигде и никогда. Уберите с глаз моих этого червя!

Иней схватил Харкера за облачение и поволок по загаженному полу к двери.

— Погодите! — взвыл инквизитор, цепляясь за косяки. — Прошу вас! Вы не можете со мной так поступить!

Вскоре его крики стихли в глубине коридора.

Глаза Витари улыбались, будто она получила необыкновенное удовольствие от разыгравшегося спектакля.

— А что делать с этой помойкой?

— Вычистить. — Глокта бессильно привалился к стене, утирая дрожащей рукой потное лицо; бок по-прежнему сводило от пульсирующей боли. — Вымойте здесь все. Тела похороните.

Витари кивнула на девочку.

— А ее куда?

— Искупайте. Оденьте. Накормите. Пусть идет, куда хочет.

— Стоит ли ее купать, если она вернется в Нижний город? — усмехнулась Витари.

«Что верно, то верно…» — задумался наставник, затем бросил через плечо, шагая к дверям:

— Ладно! Раз она прислуживала Давусту, пусть послужит и мне. Пусть возвращается к прежней работе!

Ему не терпелось выбраться наружу. Дышать в камере он уже не мог.

— Жаль вас разочаровывать, но крепостные стены в нынешнем плачевном состоянии далеко не столь неприступны…

Говорящий умолк на полуслове — в зал заседаний правящего совета Дагоски шаркающей походкой вошел Глокта.

Зал разительно отличался от камеры в подземелье.

«Пожалуй, ничего красивее я в жизни не видел».

Стены и потолок, каждый их дюйм, украшала изящная резьба — переплетающиеся геометрические фигуры пугающей сложности; резной узор обрамлял выполненные в натуральный размер фрески по мотивам кантийских легенд: все они были написаны яркими красками — красной и голубой, все они мерцали золотом и серебром. Пол покрывала восхитительная, замысловатая мозаика. Отполированный до ослепительного сияния длинный стол был инкрустирован пластинами слоновой кости и завитками темного дерева. Из высоких окон открывался впечатляющий вид на пыльную, бурую часть города и сверкающий залив.

Едва Глокта вступил в зал, к нему поспешила с приветствием женщина внешностью под стать великолепной обстановке — она поистине изумительно вписывалась в царящую вокруг роскошь.

— Меня зовут Карлота дан Эйдер, — с легкой улыбкой сказала женщина, протягивая ему руки, как старому другу. — Я магистр гидьдии торговцев пряностями.

Глокта был впечатлен. Хотя бы крепостью ее желудка.

«Надо же — ни тени ужаса на лице. Она приветствует меня, будто перед ней не уродливая, скрюченная, подергивающаяся развалина, а такой же красавец, как она».

Прохладный бриз, веющий из высоких открытых окон, играл ее свободным длинным платьем в южном стиле, отчего голубой шелк с серебряной отделкой искрился и переливался. На пальцах, запястьях и шее магистра дан Эйдер сверкали бесценные украшения. Когда она подошла ближе, Глокту обдало странным сладким ароматом. Будто пряностями, на торговле которыми она, видимо, так сказочно разбогатела. И аромат на него подействовал. Еще как подействовал…

«Что ж, в конце концов, я по-прежнему мужчина. Хоть и в меньшей степени, чем прежде».

— Прошу прощения за свой наряд, но при такой жаре кантийская одежда намного удобнее. Я привыкла к ней за те годы, что здесь живу.

«Ее извинения за свой внешний вид — все равно что извинения гения за свою тупость».

— Это пустяки. — Глокта низко поклонился, насколько ему это позволяли неработающая нога и острая боль в спине. — Наставник Глокта к вашим услугам.

— Мы рады, что вы теперь с нами. Мы так сильно волновались, места себе не находили, когда исчез ваш предшественник, наставник Давуста.

«Подозреваю, что некоторые из присутствующих волновались несколько меньше других».

— Я надеюсь, мне удастся пролить свет на это дело.

— Мы все надеемся… — Карлота непринужденно и уверенно взяла Глокту под локоть. — Позвольте представить вам остальных.

Однако он не двинулся с места.

— Благодарю вас, магистр, думаю, я сам справлюсь.

Глокта прошаркал к столу: пусть не слишком грациозно, зато самостоятельно.

— Вы, полагаю, генерал Виссбрук, ответственный за оборону города.

Генерал — лысеющий мужчина лет сорока пяти в застегнутой до горла, несмотря на жару, парадной форме — буквально лоснился от пота.

«А тебя я помню! Вместе воевали в Гуркхуле. Майор Собственного королевского полка. Редкостный тупица, это все знали. Похоже, ты, приятель, неплохо устроился. Как все дураки».

— Рад вас видеть, — проронил Виссбрук, едва оторвав глаза от документов.

— Еще бы! Всегда приятно возобновить старое знакомство.

— Мы знакомы?

— Сражались плечом к плечу в Гуркхуле.

— Неужели? — Потное лицо генерала исказилось от изумления и ужаса. — Так вы… тот самый Глокта?

— Да, я тот самый Глокта, как вы выразились.

Виссбрук растерянно хлопал глазами.

— Э-э… хм… э-э… Как поживали все это время?

— В му́ке и страданиях. Спасибо, что поинтересовались. Зато вы, смотрю, преуспели, это великое утешение. — Генерал снова захлопал глазами, но Глокта ждать ответа не стал. — Это, должно быть, лорд-губернатор Вюрмс. Большая честь для меня, ваша светлость.

Старик Вюрмс олицетворял собой карикатуру на дряхлость, усохшее тело в просторной мантии напоминало съежившуюся под ворсистой кожицей сливу. На сияющей плеши торчало несколько седых пучков волос, а руки, по-видимому, дрожали даже в зной. Он, щурясь, посмотрел на Глокту слабыми слезящимися глазами и недоуменно спросил:

— Что? Что он сказал? — Вид у лорд-губернатора был озадаченный. — Кто этот человек?

Генерал Виссбрук наклонился к старику через стол и, едва не касаясь губами уха, громко прокричал:

— Наставник Глокта, ваша светлость! Вместо Давуста!

— Глокта? Глокта? А куда, черт побери, подевался Давуст?

На вопрос никто не удосужился ответить.

— Меня зовут Корстен дан Вюрмс.

Небрежно развалившийся в кресле сын лорд-губернатора произнес свое имя, словно волшебное заклинание, а руку для приветствия протянул, словно драгоценный дар. Гибкий и атлетичный в той же степени, в какой был стар и морщинист его отец, белокурый загорелый красавец буквально лучился здоровьем.

«Уже всем сердцем его презираю».

— Если не ошибаюсь, вы когда-то прекрасно фехтовали. — Молодой Вюрмс с насмешливой улыбкой оглядел Глокту с головы до ног. — Я тоже фехтую, но, к сожалению, здесь у меня нет достойных соперников. Может, нам устроить как-нибудь поединок?

«С удовольствием бы с тобой сразился, крысеныш. Если бы у меня действовала нога, я бы устроил тебе поединок! Ты и глазом не успел бы моргнуть, как я бы тебя выпотрошил».

— Да, прежде я фехтовал, но — увы! — пришлось это дело оставить. Здоровье не позволяет. — Глокта обнажил десна в беззубой ухмылке. — Впрочем, я мог бы поделиться с вами кое-какими хитростями, если хотите усовершенствовать свое мастерство.

Вюрмс помрачнел, а Глокта двинулся дальше.

— Вы, полагаю, хаддиш Кадия.

Хаддиш, высокий, стройный мужчина с длинной шеей и усталыми глазами, был облачен в простое белое одеяние и белый, обмотанный вокруг головы тюрбан.

«По виду и не скажешь, что он богаче туземца из Нижнего города, однако в нем чувствуется достоинство».

— Да, я Кадия. Народ Дагоски избрал меня своим представителем, чтобы я говорил от его имени. Только я уже не хаддиш. Священнослужитель без храма — не священнослужитель.

— Долго нам еще слушать о храме? — страдальчески взвыл Вюрмс.

— Долго — пока я заседаю в совете. — Он перевел взгляд на Глокту. — Итак, в городе новый инквизитор? Новый дьявол. Новый сеятель смерти. Ваши приезды и отъезды, палач, меня не интересуют.

Глокта улыбнулся.

«Сразу же в лоб объясняется в ненависти к инквизиции, даже не познакомившись с моими методами. Что ж, трудно ожидать любви народа к Союзу, когда их держат на положении рабов в собственном городе. Может быть, Кадия и есть предатель?

Или генерал Виссбрук? Конечно, он производит впечатление преданного делу вояки. Люди со столь развитым чувством долга и в равной мере неразвитым воображением интриги не плетут. Однако человек, который не радеет о собственной выгоде, не лицемерит, не скрывает какие-то тайны, редко становится генералом.

Или Корстен дан Вюрмс?..»

Молодой человек презрительно косился на Глокту, словно на загаженную уборную, куда его случайно занесло по нужде.

«Сколько раз я встречал заносчивых молокососов вроде него! Пусть он сын самого лорд-губернатора, но такие преданы только себе.

Или магистр Эйдер? Она сама улыбчивость и любезность, но глаза ее тверды, словно алмазы. Оценивает меня, как купец наивного покупателя. С ней явно все не так просто. За прекрасными манерами и любовью к заморским фасонам платьев кроется кое-что посерьезнее. Куда серьезнее…

Или лорд-губернатор? — Теперь ему казался подозрительным даже старик. — Так ли он плохо видит и слышит, как показывает? Не наигранно ли щурится, требуя объяснить, что происходит? Может, ему известно больше других?»

Глокта похромал к окну и, прислонившись к прекрасной резной колонне, залюбовался восхитительной панорамой; заходящее солнце по-прежнему припекало лицо. За спиной беспокойно шуршали и бродили члены совета, им явно не терпелось избавиться от свалившегося на них как снег на голову гостя.

«Интересно, скоро ли калеке велят ковылять прочь из чудесного зала? Ни одному из них я не доверяю. Ни одному. — Глокта ухмыльнулся. — Собственно, так и должно быть».

Первым потерял терпение Корстен дан Вюрмс.

— Наставник Глокта! — раздраженно воскликнул он. — Спасибо, что почтили нас своим присутствием, но вас наверняка ждут неотложные дела. Как и нас.

— Разумеется.

Глокта с преувеличенной медлительностью, приволакивая ногу, направился обратно к столу, в сторону выхода. Затем выдвинул кресло… и, кривясь от боли, осторожно в него опустился.

— Я постараюсь вставлять замечания по минимуму. По крайней мере, поначалу.

— Что? — изумился Виссбрук.

— Кто этот парень? — требовательно спросил лорд-губернатор, вытягивая вперед шею и щуря глаза. — Что происходит?

Его сын высказался более определенно:

— Что вы, черт возьми, делаете? Вы ненормальный?

Хаддиш Кадия тихо засмеялся: то ли над Глоктой, то ли над гневом членов совета.

— Пожалуйста, господа, прошу вас! — Магистр Эйдер говорила мягко и терпеливо. — Наставник только приехал, поэтому не осведомлен о заведенных у нас порядках. Видите ли, ваш предшественник никогда не посещал заседания городского совета. Вот уже несколько лет мы успешно правим городом, и…

— А закрытый совет так не считает. — Глокта двумя пальцами поднял над собой королевский приказ и, подождав, пока все рассмотрят тяжелую, красную с золотом, печать, резко толкнул его через стол.

Члены совета с подозрением уставились на документ. Карлота дан Эйдер развернула свиток и начала читать.

— Похоже, это мы не осведомлены… — проронила она, нахмурившись, а затем вскинула идеально выщипанную бровь.

— Дайте-ка взглянуть! — Корстен дан Вюрмс вырвал у нее приказ и заскользил глазами по бумаге. — Невероятно… — пробормотал он. — Невероятно!

— Боюсь, что вероятно. — Глокта одарил собрание беззубой ухмылкой. — Архилектор Сульт крайне обеспокоен. Он поручил мне расследовать исчезновение наставника Давуста, а также проверить, насколько город готов к обороне — то есть тщательно осмотреть крепостные стены и удостовериться, что гурки продолжат толкаться у их подножия. Для успешного выполнения заданий архилектор позволил мне использовать любые, необходимые, на мой взгляд, средства. — Он выдержал многозначительную паузу. — Любые… средства.

— В чем дело? — рассвирепел лорд-губернатор. — Я хочу знать, что происходит!

Бумагой завладел Виссбрук.

— Королевский приказ… — тихо забормотал он, утирая рукавом потный лоб. — Подписан двенадцатью членами закрытого совета. Наделяет предъявителя всеми полномочиями! — Генерал осторожно положил документ на инкрустированный стол, словно опасаясь, что тот неожиданно вспыхнет. — Это…

— Мы знаем, что это. — Магистр Эйдер, поглаживая кончиком пальца гладкую щеку, задумчиво рассматривала Глокту. Точно купец, который обнаружил, что не он обвел вокруг пальца наивного с виду покупателя, а покупатель — его. — Похоже, наставник Глокта берет бразды правления в свои руки.

— Я бы так не сказал. Ничего я не беру, но на собраниях совета присутствовать буду. Учтите, это лишь первое новшество — одно из многих, которые я намерен ввести.

Глокта устроился в красивом кресле поудобнее: вытянул ноющую ногу, расслабил ноющую спину, — и удовлетворенно вздохнул.

«Вот так почти идеально. — Его взгляд скользнул по кислым лицам членов городского совета. — Если, разумеется, не учитывать, что один из этих милейших людей — опасный изменник. Который уже устранил одного наставника и, вероятно, сейчас обдумывает, как бы избавиться от следующего…»

Глокта откашлялся.

— Так о чем вы, генерал Виссбрук, говорили, когда я вошел? Кажется, о стенах?

— Старые ошибки, — важно, нараспев изрек Байяз, — можно совершать лишь единожды. Следовательно, хорошее образование должно делать упор на правильную подачу истории.

Джезаль устало вздохнул. Какого черта этот старик вздумал его просвещать? Уму непостижимо. Самомнение, что ли, разыгралось к старости? В любом случае Джезаль твердо решил ничему не учиться.

— …Да, именно истории, — задумчиво говорил маг. — У Халциса богатейшая история…

Джезаль огляделся. Окружающий пейзаж его не впечатлил. Если под историей подразумевать возраст, то такого богатства у древнего города-порта Старой империи действительно имелось в избытке. А если брать шире — величие, славу или еще что-нибудь воодушевляющее, — то истории у города, видимо, не было совсем.

Халцис, несомненно, отличался продуманной планировкой, рассчитанной на то, чтобы с широких прямых улиц путешественнику открывались великолепные пейзажи. Однако прекрасные когда-то городские виды за долгие века превратились в панораму разложения и упадка: заброшенные дома, разверстые окна, дверные проемы, печально взирающие на развороченные площади; заросшие сорняками аллеи; перекрытые булыжниками и гниющими бревнами переулки. Половина мостов над лениво текущей рекой обрушилась, но никто их не ремонтировал. Половина деревьев, окаймляющих просторные авеню, погибли, засохли, сгинули под лозами плюща.

Древний порт не имел ничего общего с Адуей, где от причалов и трущоб до самого Агрионта бурлила жизнь. Порой Джезалю казалось, что беспокойный родной город слишком суматошен и вот-вот лопнет по швам от наплыва людей, но теперь, при виде редких оборванных горожан Халциса, бродящих по гниющим останкам города, у него не осталось сомнений, какая атмосфера ему все-таки по душе.

— …За время нашего путешествия, мой юный друг, вам не раз представятся возможности для самосовершенствования. Не упускайте их! Особенно советую поучиться у мастера Девятипалого. Думаю, у него вы могли бы многое перенять…

Джезаль едва не присвистнул от удивления.

— У этой обезьяны?

— Об этой, как вы выразились, обезьяне слагают легенды по всему Северу. Правда, на родине Девятипалого зовут Девять Смертей. Его имя повергает в трепет сердца сильнейших воинов: соратникам оно придает мужества, на врагов наводит ужас. Он непревзойденный опытный боец и хитроумный тактик, а кроме того, обладает умением рассказывать меньше, чем ему ведомо. — Байяз искоса взглянул на Джезаля. — Хотя некоторым моим знакомым свойственно обратное.

Джезаль, помрачнев, ссутулился. Ну чему может научить Девятипалый? Разве что есть руками и не мыться неделями.

— Большой форум, — пробормотал маг, когда они проходили мимо огромной площади. — Пульсирующее сердце города… — Даже в его голосе звучало разочарование. — Рынок, театр, место судебных заседаний, арена для философских и политических споров… В Старую эпоху здесь собирались все жители Халциса — яблоку негде было упасть, суета царила до поздней ночи.

Теперь места хватало в избытке. На обширном пространстве толклась жалкая горстка людей, хотя тут свободно уместилась бы толпа в пятьдесят раз большая. Периметр форума опоясывали грязные разбитые статуи на покосившихся пьедесталах, а в центре темнело несколько прилавков, сбившихся в кучу, словно замерзшие овцы.

— Тень былой славы… — Байяз указал на потрепанные статуи. — Сегодня нас интересуют только эти обитатели города.

— Неужели? А кто это?

— Императоры прошлого, мой мальчик, и о каждом есть что рассказать.

Джезаль мысленно застонал. Он историей своей-то страны не особенно интересовался, а тут какое-то гнилое болото на бескрайнем западе мира.

— Да их же целая толпа, — хмуро пробурчал он.

— И это еще не все! История Старой империи насчитывает мно-о-ого веков.

— Потому ее и называют старой, — фыркнул Джезаль.

— Поосторожнее со мной, капитан Луфар, для этого турнира у вас шпага коротка. Пока ваши предки бегали голышом по землям Союза, объясняясь жестами и поклоняясь грязи, здесь, благодаря моему учителю Иувину, зародилось могущественное государство. До сих пор ни одна страна не сумела с ним сравняться: ни по размеру, ни по богатству, ни по научному и духовному величию. Адуя, Талин, Шаффа — все они лишь жалкое подобие чудесных городов, что процветали в долине великой реки Аос. Это колыбель цивилизации, мой юный друг.

Джезаль обвел взглядом облезлые статуи, гнилые деревья, грязные, пустынные, разрушающиеся улицы.

— И как же оно захирело?

— В двух словах процесс упадка не описать. Успеху и славе всегда сопутствуют поражение и позор. А еще тихая зависть. Зависть и гордыня порождают ссоры, а те перерастают в междоусобицы и войны. Две крупномасштабные войны привели к чудовищной катастрофе. — Маг проворно подскочил к ближайшей статуе. — Но даже из катастроф можно извлечь урок, мой мальчик.

Тот скривился. Нужны ему уроки, как гнилой член! И ничей он не «мальчик»! Однако старика его упрямство ни капли не смущало.

— Великий правитель должен быть безжалостен, — затянул Байяз. — Если его жизни или власти грозит опасность, он должен действовать молниеносно, без колебаний и сожалений. За примером далеко ходить не надо — возьмем императора Шиллу. — Запрокинув голову, он посмотрел на высящуюся над ними мраморную статую с истертым временем и стихиями лицом. — Едва он заподозрил своего управляющего в тайных помыслах о троне, то приказал его немедленно казнить, жену и детей задушить, а родовой особняк в Аулкусе сровнять с землей. — Маг пожал плечами. — Без малейших доказательств. Да, жестоко. Да, чересчур. Но излишняя жестокость предпочтительнее ее недостатка. Уж лучше пусть боятся, чем презирают. Шилла это знал. В политике нет места чувствам, понимаете?

«Понимаю я одно: куда ни поверни, везде тебя норовит поучить жизни какой-нибудь старый хрен». — Разумеется, Джезаль этого не сказал, только подумал. Он хорошо помнил, как у него на глазах разлетелся на клочки практик инквизиции. Помнил хлюпающий звук разрывающейся плоти. Помнил брызги горячей крови на лице. Брр… Кошмарное зрелище! Нервно сглотнув комок в горле, он уставился на носки ботинок и уныло промямлил:

— Понимаю.

И Байяз продолжил бубнеж:

— Конечно, великому королю не обязательно быть тираном! Главная цель правителя — завоевать любовь простолюдинов. Это почти ничего не стоит: немного великодушия, немного уступок — и они будут обожать тебя до конца твоих дней.

Как бы ни был опасен старик, тут уж Джезаль смолчать не мог: в политике Байяз явно не разбирался.

— Какой толк от любви простолюдинов? Деньги, армия, сила — все это у знати.

Маг возвел глаза к облакам.

— Вот они, слова сущего ребенка, которого в два счета обведет вокруг пальца любой мошенник. Откуда же у знати деньги, как не с налогов, которые платят крестьяне за пользование землей? А кто служит в армии? Разве не сыновья и супруги простолюдинок? Откуда у господ сила? От покладистости вассалов, и только от нее! Если крестьяне разозлятся как следует, сила знати улетучится с пугающей быстротой. Возьмем, к примеру, императора Дантуса.

Он указал на статую с отбитой по плечо рукой; в ладони вытянутой вперед уцелевшей руки с холмиком мусора пышно разросся мох. Вместо носа в мраморе зияла грязная ямка, придающая лицу императора выражение вечной смущенной растерянности, какое возникает у человека, к которому неожиданно заглянули в уборную.

— Народ души в нем не чаял. За всю историю мира ни одного правителя так не любили! — сказал Байяз. — С каждым он обращался, как с равным, а половину своих доходов жертвовал бедным. Однако знать устроила против Дантуса заговор и, заточив свергнутого императора в тюрьму, возвела на трон своего ставленника.

— Неужели? — пробурчал Джезаль, пристально вглядываясь в другой конец полупустой площади.

— Однако народ не бросил обожаемого монарха в беде. Простолюдины вышли на улицы и устроили бунт. Справиться с мятежниками новым правителям не удалось. Изменников выволакивали из дворцов и вешали на первых попавшихся перекладинах. Уцелевшие заговорщики, испугавшись народного гнева, тут же вернули трон Дантусу. Надеюсь, теперь, мой мальчик, вы убедились, что любовь народа — вернейшая защита правителя от врагов?

Тот вздохнул.

— А я предпочитаю поддержку господ.

— Ха! Их любовь дорога и непостоянна, как ветер. Разве вы, капитан Луфар, не дежурили в Круге лордов на заседаниях открытого совета?

Джезаль нахмурился. Возможно, в болтовне старика есть крупица истины…

— Да, — продолжал Байяз, — такова любовь знати. Представителей высокого сословия лучше разобщить. Разжечь между ними зависть. Устроить соревнование за малые милости. Любой их успех выставлять как свою заслугу. А главное — не допустить, чтобы хоть один из них набрал силу и бросил вызов своему повелителю.

— А это кто?

Джезаль указал на статую, которая была заметно выше остальных: красивый мужчина средних лет с густой бородой и вьющимися волосами. Впечатляющее лицо. Только губы мрачно сжаты, да гордое чело гневно сморщено. Сразу видно — с таким шутки плохи.

— Это мой учитель Иувин. Он не император — он советник. Для многих — первый и единственный. Он создал империю, он же ее, по сути, и разрушил. Великий человек, великий во всех отношениях. Увы! У великих людей великие промахи. — Маг покрутил в руке ветхий посох. — Уроки истории надо знать назубок. Старые ошибки можно совершать только раз. — Он помолчал. — За исключением тех ситуаций, когда нет другого выбора.

Джезаль потер глаза и оглядел форум. Лекция, пожалуй, пошла бы на пользу кронпринцу Ладиславу. Хотя… вряд ли. Неужели вот для этого он, Джезаль, распрощался с мечтой о славе и возможном повышении, ради которых так усердствовал на службе? Неужели его оторвали от друзей лишь для того, чтобы он выслушивал унылые разглагольствования странного плешивого скитальца?

Погрустнев, он рассеянно уставился на трех солдат, шагающих через площадь, и вскоре понял, что те направляются прямиком к нему и Байязу. Еще две тройки солдат приближались к ним с других сторон.

У Джезаля пересохло в горле. Доспехи и оружие солдат, старомодные, но крепкие, не на шутку его встревожили: их явно не раз испытывали в бою. Фехтование — одно дело, а настоящая драка, где тебя могут серьезно ранить или даже убить, — совсем другое. Нет, разумеется, он не трусит! Просто слегка напрягся: когда на тебя с трех сторон наступают девять вооруженных мужчин, отрезав все пути к бегству, волнение естественно.

Байяз тоже их заметил.

— Кажется, нам подготовили теплую встречу.

Солдаты окружили их кольцом: лица непроницаемы, оружие крепко сжато. Джезаль, расправив плечи, напустил на себя грозный вид, однако смотреть в глаза подошедшим не стал и за эфесы клинков не взялся. Незачем их лишний раз нервировать, напрашиваясь на внезапный удар кинжалом.

— Вы Байяз, — сказал командир отряда, крупный мужчина в шлеме, увенчанном грязным красным пером.

— Это вопрос?

— Нет. Наш господин, наместник императора, Саламо Нарба, губернатор Халциса, приглашает вас во дворец на аудиенцию.

— Приглашает? — Маг обвел взглядом солдат, а затем, приподняв брови, посмотрел на Джезаля. — Думаю, отказываться грубо. Тем более что наместник прислал за нами почетный эскорт. Что ж, ведите.

Если хочешь рассказать о Логене Девятипалом, скажи, что все у него болело. Хромая, тяжело дыша, взмахивая руками, чтобы удержать равновесие, он медленно брел по разбитым булыжным мостовым; всякий раз, стоило ему опереться на больную ногу, его лицо искажала мученическая гримаса.

Брат Длинноногий, оглянувшись через плечо, ухмыльнулся при виде столь жалкого зрелища.

— Как твои раны, друг мой?

— Болят, — процедил Логен сквозь сжатые зубы.

— Думаю, ты терпел боль и похуже.

— Угу…

Старых шрамов у Логена и правда было не счесть. Боль преследовала его на протяжении всей сознательной жизни: времени на полное исцеление в перерывах между схватками не хватало. Первую серьезную рану пятнадцатилетнему Логену нанес шанка — рассек лицо, — однако деревенских девушек это не смутило, и они с прежним интересом посматривали на худощавого гладкокожего юношу. Он потрогал пальцем старый рубец. Вспомнил задымленную комнату, как отец прижимал к его щеке бинт, как ужасно щипало кожу, как кусал губы, чтобы не закричать. Мужчине кричать не пристало.

Если можно сдержаться. Он вспомнил, как лежал в паршивой палатке лицом в землю, пока в его спине, под барабанную дробь ледяного дождя, выискивали отломившийся наконечник стрелы. Как он грыз, грыз клочок кожи, а потом выплюнул его… и взвыл. Целый день ушел на поиск дрянной железяки. Логен, поморщившись, расправил онемевшие лопатки. После того ора он неделю не мог слова вымолвить.

А после поединка с Тридуба — даже больше недели. И ходил с трудом. И ел. И почти ничего не видел. Челюсть свернута, скула разбита, переломанных ребер не счесть. Кости были раздроблены до такой степени, что оставалось только лежать размазней да хныкать от непрерывной боли и жалости к себе, вскрикивая, точно младенец, от потряхивания носилок, — и радоваться, что старуха кормит тебя с ложечки.

Таких терзающих душу и тело воспоминаний у него накопилось в избытке: сводящая с ума жгучая боль при потере пальца в битве при Карлеоне; суточный обморок в горах от удара по голове и внезапное пробуждение; кровавая моча после ранения копьем в живот (Хардинг Молчун постарался). Логен вдруг ощутил все шрамы на истерзанной коже и обхватил руками ноющее тело.

Да, старых ран было много, однако нынешних страданий это не облегчало. Рассеченное плечо горело, будто к нему приложили уголек. Однажды он видел, как человек из-за пустяковой царапины, полученной в бою, потерял руку. Сначала ему отняли кисть, потом отхватили руку по локоть, затем по плечо. Вскоре бедняга слег, начал бредить, а там и дышать перестал. Возвращаться в грязь таким путем Логену не хотелось.

Он, хромая, подошел к полуразрушенной осыпающейся стене, оперся на камни, кое-как высвободился из куртки, с трудом расстегнул непослушными пальцами пуговицы рубахи, выдернул из бинтов булавку и осторожно их приподнял.

— На что похоже? — спросил Логен.

— На праматерь всей коросты, — пробормотал Длинноногий, рассматривая его плечо.

— А как запах? Есть?

— Хочешь, чтобы я понюхал?

— Просто скажи, воняет или нет.

Навигатор, склонившись над плечом Логена, тщательно обнюхал рану.

— Явный запах пота. Возможно, от подмышки. Боюсь, медицина не входит в число моих выдающихся дарований. По мне, все раны пахнут одинаково. — И снова закрепил бинты булавкой.

Логен натянул рубаху.

— Если бы рана начала гнить, ты бы сразу учуял, уж поверь. Вонь, будто из могилы. А от гнили уже не избавиться. Разве что клинком. Но это паршиво…

Его передернуло, и он осторожно придавил ладонью ноющую рану.

— Ну что ж, — проронил Длинноногий, размашисто шагая в глубь полупустой улицы, — тебе повезло. В нашем отряде есть женщина по имени Малджин. Искусство беседы не входит в число ее талантов, но вот исцеление ран… Да-а… Я сам видел и скрывать не стану: кожу она сшивает, как опытный сапожник, — спокойно, ровненько. Вот ей-богу! Орудует иголкой ловко, аккуратно. Загляденье! Не хуже королевской портнихи! Полезный талант в этих краях. Не удивлюсь, если ее дарование нам не раз пригодится по пути к нашему пункту назначения.

— Дорога опасна? — поинтересовался Логен, все еще пытаясь натянуть куртку.

— Спрашиваешь! Север дик. Там всегда царили беззаконие, кровавые междоусобицы, жестокие разбойники… Все местные вооружены до зубов и готовы без промедления убить любого. В Гуркхуле заморские путешественники остаются на свободе лишь благодаря капризу местного губернатора, а вообще в любой момент рискуют угодить в рабство. В стирийских городах за каждым углом таятся головорезы и карманники. Впрочем, тебя еще на воротах оберут до нитки местные власти. Воды Тысячи Островов кишат пиратами — практически по одному на каждого купца. А в далеком Сулджуке чужаков боятся и презирают: никогда не знаешь, укажут тебе дорогу или подвесят за ноги и перережут горло. Круг Мира, мой девятипалый друг, просто кишит опасностями. Но если тебе этого мало, если ты жаждешь приключений посерьезнее, отправляйся в Старую империю. — Брат Длинноногий как будто наслаждался своей речью.

— Там так ужасно?

— О да! Ужаснее не бывает! Особенно если это не короткая поездка, а путешествие через всю страну.

Логен поморщился.

— А маршрут именно таков?

— Да, маршрут, как ты выразился, таков. С незапамятных времен Старая империя расколота гражданской войной. Единая страна под управлением одного императора, исполнение законов которого обеспечивали могущественная армия и лояльное правительство, за долгие годы превратилась в бурлящую похлебку из мелких княжеств, безумных республик, городов-государств и крошечных феодов, ибо теперь немногие подчинятся тому, кто не грозит им мечом. Границы между налогами и разбоем, между войной и кровавым убийством, между законными требованиями и капризом размылись, исчезли! Почти каждый год очередной жадный до власти головорез объявляет себя владыкой мира. Помню, лет пятьдесят назад там водилось не меньше шестнадцати императоров за раз.

— Ого! Пятнадцать явно лишние.

— По мнению некоторых, лишние все шестнадцать. И ни один не дружелюбен к путешественникам. Отправиться на тот свет в Старой империи можно как угодно и от чего угодно — выбор у жертвы богатейший. Причем не обязательно от рук человека.

— А от чего же?

— Ты как дитя, ей-богу! А природа? Сколько коварных ловушек расставила она на пути! Тем более что на носу зима. К западу от Халциса на сотни миль простираются бескрайние зеленые равнины. Наверное, в Старую эпоху там были поселения с возделанными полями и отличными мощеными дорогами. Теперь на месте городов безмолвные руины, на месте полей — пропитанная ливнями пустошь, на месте дорог — разбитые каменистые тропы, увлекающие неосторожных путников в болотную трясину.

— В трясину… — задумчиво качая головой, эхом повторил Логен.

— Встречаются там уголки и похуже! Через заброшенные пустоши тянется глубокая извилистая долина реки Аос, величайшей из рек Земного круга. И нам придется как-то переходить на другую сторону. Уцелело всего два моста: один в Дармиуме — будем уповать на него, — а другой в Аостуме, миль на сто западнее. Есть, конечно, броды, но Аос — река быстрая, широкая, а долина глубока и опасна. — Длинноногий прищелкнул языком. — И это мы еще до Изломанных гор не добрались.

— Что, высокие?

— Очень! Невероятно высокие и коварные. Изломанными их называют из-за неприступных склонов, извивистых ущелий и отвесных обрывов. По слухам, перевалы есть, но карты давным-давно утеряны. Если вообще существовали. Когда пересечем горы, погрузимся на корабль…

— Ты собираешься волочь через горы корабль?

— Наниматель уверяет, что достанет судно по ту сторону гор. Ума не приложу, как он это сделает, потому что территории там почти неизведанны. А поплывем мы прямо на запад, к острову Шабульян… Говорят, он вздымается над океаном на самом краю мира.

— Говорят?

— О нем только по слухам и знают. Даже в знаменитом ордене навигаторов, насколько мне известно, никто не дерзнул заявить, будто его нога ступала на загадочный остров. А братья моего ордена славятся… м-м-м… скажем так, громкими заявлениями.

Логен задумчиво поскреб лицо, жалея, что не поинтересовался планами Байяза заранее.

— Путь, похоже, длинный…

— О, более отдаленное место назначения вообразить трудно!

— И зачем мы туда идем?

Длинноногий пожал плечами.

— Спросишь нанимателя. Мое дело — искать дороги, а не обоснования. Прошу тебя, следуй за мной, мастер Девятипалый! Умоляю, не отставай! Мы ведь собираемся прикинуться купцами, так что дел невпроворот.

— Купцами?

— Так решил Байяз. Купцы часто отправляются в рискованное путешествие из Халциса в Дармиум и даже в Аостум. Это по-прежнему большие города, только отрезаны от остального мира. Поставляя туда заморские предметы роскоши вроде гуркхульских пряностей, сулджукских шелков и чагги с Севера, можно озолотиться. Если выживешь, за месяц утроишь свои вложения! Торговые караваны на запад ходят часто — разумеется, в сопровождении хорошо вооруженной охраны.

— А как же разгуливающие по равнине грабители-убийцы? Разве они не за купцами охотятся?

— Само собой, за купцами, — ответил навигатор. — Но маскарад мы устраиваем, чтобы защититься от иной опасности. Той, что грозит непосредственно нам.

— Что за иная опасность? Неужели с нас не достаточно?

Однако Длинноногий ушел уже далеко вперед и вопрос не услышал.

По крайней мере, в одной части Халциса былое величие померкло не совсем. Зал, куда стражники — или, вернее, похитители — препроводили Байяза и Джезаля, оказался поистине великолепен.

В глубь обширного помещения убегали два ряда высоких, как лесные деревья, колонн, высеченных из блестящего зеленого камня с серебряными прожилками. Потолок насыщенного темно-синего цвета украшала россыпь сияющих звезд и соединенных золотыми линиями созвездий. У дверей темнел глубокий бассейн, в водной глади которого отражалось окружающее убранство: еще один сумрачный зал, еще одно сумрачное ночное небо.

На кушетке, стоящей на возвышении в дальнем конце зала, в небрежной позе возлежал наместник императора — огромный, тучный, круглолицый мужчина. Перед кушеткой располагался стол, загроможденный всевозможными деликатесами, и пока унизанные тяжелыми золотыми перстнями пальцы закидывали в рот самые лакомые кусочки, пара глаз пристально буравила взглядом прибывших гостей — или, вернее, пленников.

— Я Саламо Нарба, наместник императора и губернатор города Халциса. — Мужчина пошевелил челюстями, выплюнул косточку оливки, и та со звоном упала в блюдо. — Это тебя называют первым из магов?

Байяз склонил лысую голову. Нарба поднял двумя мясистыми пальцами кубок с вином, отпил, медленно погонял жидкость во рту, рассматривая странников, а затем сглотнул.

— Байяз?

— Он самый.

— Хмм… Не сочти за оскорбление… — Наместник извлек крошечной вилкой из раковины устрицу. — Но твое присутствие в городе меня тревожит. Видишь ли, политическая ситуация в империи… нестабильна. — Он поднял бокал. — В большей степени, чем обычно. — Отпил, погонял во рту, сглотнул. — И меньше всего тут нужны люди, которые… способны нарушить хрупкое равновесие.

— Нестабильна? Да еще в большей степени, чем обычно? — переспросил маг. — Я думал, Сабарбус в конце концов всех утихомирил.

— Утихомирил. На время. Пока держал под каблуком. — Нарба сорвал с виноградной грозди пригоршню ягод и, забрасывая их по очереди в разверстый рот, откинулся на подушки. — Увы! Сабарабус… мертв. Вроде бы отравлен. Его сыновья… Скарио… и Голтус… вдрызг разругались из-за наследства… и затеяли войну. Жестокую, кровопролитную — такая чересчур даже для нашего измученного сражениями края. — Он сплюнул косточки на стол. — Голтус засел в городе посреди великой равнины — в Дармиуме. Тогда Скарио позвал на помощь лучшего военачальника отца, генерала Кабриана, и тот взял город в кольцо. Подкрепления горожанам ждать было неоткуда, поэтому не так давно, спустя пять месяцев осады, исчерпав запасы провизии… они сдались.

Легат впился зубами в спелую сливу, по подбородку побежала струйка сока.

— Значит, победа практически у Скарио в руках?

— Ха! — Нарба вытер лицо кончиком мизинца и небрежно швырнул недоеденный фрукт на стол. — Овладев городом, Кабриан отдал его на разорение солдатам, а сам занял древний дворец, присвоил все имеющиеся сокровища и провозгласил себя императором.

— Ах, вот как? Похоже, тебя такой поворот событий не очень трогает…

— Разумеется, в душе я скорблю, но подобное происходило не раз. Скарио, Голтус, теперь Кабриан… Три самопровозглашенных императора сошлись в смертельной битве. Их армии разоряют окрестные земли, а сохранившие независимость города, в ужасе взирая на творящиеся бесчинства, делают все возможное, чтобы уцелеть в этом кошмаре.

Байяз помрачнел.

— Я направляюсь на запад. Мне нужно пересечь Аос. Ближайший мост в Дармиуме.

Наместник сокрушенно покачал головой.

— Если верить слухам, Кабриан всегда славился эксцентричными выходками, но с недавних пор окончательно утратил разум: убил жену, взял в супруги трех собственных дочерей и объявил себя божеством. В город не попасть, ворота заперты, так как Кабриан избавляется от ведьм, демонов и предателей. Каждый день на виселицах новые трупы, а виселицы у него на всех перекрестках. Страже приказано никого не впускать, никого не выпускать. Вот такие из Дармиума вести.

— Тогда остается Аостум… — проговорил Байяз.

От его слов у Джезаля на душе немного повеселело.

— Из Аостума теперь пути через реку нет. Спасаясь от войск мстительного брата, Скарио переправился на другой берег, а мост велел обрушить. И инженеры выполнили приказ.

— Он уничтожил мост?!

— Да, уничтожил. Уничтожил чудо Старой эпохи, простоявшее две тысячи лет. От моста ничего не осталось. Вдобавок ко всему после обильных ливней великая река превратилась в глубокий бурный поток. Бродов нет. Боюсь, в нынешнем году Аос вам не пересечь.

— Так или иначе, я должен перебраться на другую сторону.

— Увы, не получится. На твоем месте я бы вернулся туда, откуда пришел, предоставив империю ее горькой судьбе. Мы, жители Халциса, всегда старались держаться золотой середины и сохранять нейтралитет, не ввязываясь в разражающиеся вокруг все более чудовищные катастрофы. Мы верны обычаям предков. — Нарба указал на себя. — Как и в Старую эпоху, городом правит наставник императора — не разбойник, не мелкий вождь или лжеимператор! — Он вяло обвел пухлой рукой роскошный зал. — Вопреки всему, мы сумели сберечь остатки былой славы, и я не намерен этим рисковать. Твой друг Захарус был здесь примерно месяц назад.

— Здесь?!

— Да. Он заявил, что Голтус — законный император, и потребовал, чтобы я его поддержал. Я выгнал Захаруса, ответив так же, как отвечу тебе: нас устраивает наша жизнь, мы, жители Халциса, счастливы! Вы преследуете свои интересы, и мы не желаем участвовать в ваших интригах. Убирайся-ка подобру-поздорову, маг, не лезь в чужие дела. Даю три дня на то, чтобы покинуть город.

Когда стихло эхо последних слов, повисла долгая пауза — долгий миг мертвой тишины. Байяз становился все мрачнее и мрачнее. В пустоте выжидательного безмолвия быстро сгущался страх.

— Ты меня с кем-то перепутал? — прорычал наконец маг, и Джезалю захотелось немедленно спрятаться за одну из красивых колонн. — Я — первый из магов! Первый ученик великого Иувина!

Гнев Байяза давил Джезалю в грудь, точно огромный камень, выжимая из легких воздух, а из тела — силу. Маг поднял мясистый кулак.

— Вот рука, повергшая Канедиаса! Рука, короновавшая Гарода! И ты смеешь мне угрожать? Что ты называешь былой славой — город, съежившийся за осыпающимися стенами? Да Халцис похож на старого иссохшего воина, тонущего в огромных доспехах, которые носил в молодости!

Нарба молча сжался за серебряными блюдами; Джезаль морщился от ужаса, ожидая, что наместник вот-вот разлетится на куски и прольется на пол кровавым дождем.

— Думаешь, мне есть дело до твоего разваленного нужника, именуемого городом? — бушевал Байяз. — Ты даешь мне три дня? Да меня тут завтра же не будет!

Резко повернувшись, с высоко поднятой головой, он зашагал по глянцевым плитам к выходу, а эхо его голоса все еще звенело меж сверкающих стен под мерцающим потолком.

Джезаль на миг растерялся, а затем, дрожащий, ослабевший, с виноватым видом прошаркал вслед за первым из магов мимо онемевших от ужаса стражников и вышел из дворца навстречу яркому солнечному дню.

Солнце тяжкой громадой придавило осыпающиеся крепостные стены. Придавило оно и склоненную под шляпой голову Глокты, и кривые плечи под черным пальто. Казалось, оно вот-вот сокрушит человека, поставит на колени, выжмет из него всю воду, да и саму жизнь…

«Свежее осеннее утро в чарующей Дагоске», — обобщил свои впечатления наставник с присущей ему иронией.

Вдобавок к атакующему сверху солнцу в лицо бил соленый ветер, налетевший на скалистый полуостров с пустынного моря. Горячий, удушающе пыльный, он бился в городские стены и начищал все вокруг соляной крупой. Он жалил потную кожу Глокты, сушил ему губы, щипал до жгучих слез глаза.

«Похоже, даже природа мечтает от меня избавиться».

По парапету, с раскинутыми руками, точно циркач-канатоходец, покачиваясь, шагала практик Витари. Глокта хмуро косился снизу вверх на долговязый женский силуэт, чернеющий на фоне ослепительно ясного неба.

«Могла бы спокойно идти внизу, а не валять дурака. Впрочем… так есть надежда, что она сверзится».

Высота городской стены составляла не меньше двадцати шагов. Представив, как любимый практик архилектора оступается, соскальзывает и летит кувырком вниз, как ее руки хватаются за воздух, Глокта позволил себе слабо, едва заметно улыбнуться. Может, она даже пронзительно завизжит, прежде чем разобьется насмерть?

Однако Витари не упала.

«Стерва! Нетрудно вообразить, что она напишет архилектору в следующем отчете. „Калека бьется как рыба об лед. Не нашел ни зацепок в деле Давуста, ни предателя, хотя допросил уже полгорода. Арестовал лишь собственного подопечного, члена инквизиции…“»

Глокта прикрыл глаза ладонью и, щурясь, устремил взгляд в сторону слепящего солнца. Вдаль от стены тянулся перешеек, соединяющий Дагоску с материком; ширина этой полоски суши составляла не больше нескольких сотен шагов в самом узком месте, а по обе стороны от нее сверкало море. От городских ворот, через желтый кустарник, бурой лентой бежала дорога: чуть дальше она сворачивала на юг, к иссушенным солнцем холмам. Над насыпью, пронзительно вопя, кружила стайка жалких морских птиц. Иных признаков жизни Глокта не заметил.

— Генерал, не одолжите мне подзорную трубу?

Виссбрук со щелчком раскрыл трубу и угрюмо, со шлепком, вложил ее в протянутую ладонь.

«Явно считает, что у него есть дела поважнее, чем устраивать всяким наставникам экскурсии по крепостным стенам».

Тяжело дыша, в безупречном мундире, генерал стоял рядом с Глоктой по стойке «смирно», пухлое лицо лоснилось от пота.

«Старается поддерживать профессиональную выправку. Собственно, кроме выправки, у этого идиота ничего и нет от военного. Но, как говорит архилектор, мы должны работать с теми орудиями, которые у нас есть».

Глокта поднес латунную трубку к глазу.

Вокруг холмов гурки возвели палисад. Высокий забор из деревянных кольев отрезал Дагоску от материка. За частоколом виднелась россыпь палаток, там и сям вились дымки костров. Глокте даже удалось рассмотреть двигающиеся фигурки и блеск начищенного металла: доспехи, оружие… Много доспехов и оружия.

— Прежде в Дагоску приходили караваны, — хмуро проговорил Виссбрук. — В прошлом году мы принимали по сотне караванов в день. Когда начали подтягиваться солдаты императора, торговцев стало меньше. Пару месяцев назад гурки достроили забор, и с тех пор у нас даже осел с парой тюков не появлялся. Все теперь приходится доставлять морем.

Глокта вновь скользнул взглядом от плещущегося моря до плещущейся бухты — еще раз осмотрел лагерь и палисад.

«Может, они просто играют мускулами? Хвастаются, демонстрируют свою мощь? Или настроены серьезно? Гурки любят покрасоваться. Но от хорошей драки не откажутся — потому и завоевали весь Юг. Почти весь».

Он опустил подзорную трубу.

— Сколько там, по-вашему, гурков?

Виссбрук пожал плечами.

— Трудно сказать. Думаю, по меньшей мере, тысяч пять, но за холмами их, возможно, намного больше. Наверняка не выяснить.

«Пять тысяч. По меньшей мере. Если это простая демонстрация мощи, то… впечатляет».

— Сколько у нас людей?

Виссбрук ответил не сразу.

— Под моим командованием около шестисот солдат-союзников.

«Около шестисот? Около? Ах ты тупоголовый кретин! В свое время я знал по имени весь полк! Знал, кто на что способен и какое задание может выполнить!»

— Шестьсот? Всего?

— В городе есть наемники, но доверять им нельзя, от них самих частенько хлопот не оберешься. По моему мнению, они более чем бесполезны.

«Меня не интересует твое мнение, меня интересует количество людей!»

— Сколько наемников?

— Примерно тысяча, а может, и больше.

— Кто у них главный?

— Один стириец. Коска. По крайней мере, так он себя называет.

— Никомо Коска? — Вскинув рыжую бровь, Витари удивленно уставилась на генерала с высоты парапета.

— Вы знакомы?

— Можно и так сказать. Я думала, он умер. Нет, похоже, в мире справедливости…

«В этом она права».

Глокта обернулся к Виссбруку.

— Кому подчиняется Коска? Вам?

— Не совсем. Ему платят торговцы пряностями, так что подчиняется он магистру Эйдер. Теоретически он должен выполнять мои приказы…

— Но практически выполняет лишь собственные?

По лицу генерала Глокта понял, что прав.

«Наемники… Обоюдоострый меч… Служит, пока платишь и готов мириться с его неблагонадежностью».

— Значит, армия Коски в два раза больше вашей.

«Следовательно, оборону города я обсуждаю не с тем человеком. Ладно, может, Виссбрук хотя бы по другому вопросу меня просветит?»

— Вы знаете, что произошло с моим предшественником, наставником Давустом?

Генерал раздраженно дернулся.

— Понятия не имею! Никогда не интересовался перемещениями этого человека.

— Хмм… — задумчиво протянул Глокта, еще крепче прижимая к голове шляпу, чтобы ее не унесло очередным порывом пыльного ветра. — И даже его исчезновение вас не интересует — исчезновение городского наставника инквизиции?

— Нет, — отрезал генерал. — Давуст отличался скверным характером, это все знали. Да и поводов для общения у нас было мало. У инквизиции, если не ошибаюсь, свой круг обязанностей, у меня — свой.

«У-у, какие мы нервные! Впрочем, тут все такие. С того дня, как я приехал. Черт, мне как будто не рады!»

— У вас, значит, свой круг обязанностей?

Глокта проковылял к парапету и ткнул тростью в угол осыпающейся каменной кладки у каблука Витари. Камень отломился и, пролетев вдоль стены, с шумом упал в ров. Глокта обернулся к Виссбруку.

— Как по-вашему, ремонт крепостных стен входит в круг обязанностей военачальника, отвечающего за оборону города?

Генерал ощетинился.

— Я сделал все возможное!

Глокта начал загибать по очереди пальцы свободной руки.

— Стены осыпаются. Людей для обороны не хватает. Ров превратился в болото, его все равно что нет. Ворота лет сто не меняли, пальцем тронь — рассыплются. Если гурки решат атаковать Дагоску завтра, нам не позавидуешь.

— Уверяю вас, это не мое упущение! Виноваты жара, ветер и морская соль! При таком климате дерево и металл портятся почти мгновенно! Чуть дольше держится камень! Вы понимаете, что это за работа? — Виссбрук широким взмахом руки обвел огромную крепостную стену, дугой уходящую в обе стороны к морю: по широкому парапету могла бы проехать повозка, а у основания кладка была еще толще. — Искусных каменщиков у меня раз-два и обчелся! То же самое с материалами. Суммы, которые выделяет закрытый совет, едва покрывают обслуживание Цитадели! А того, что выплачивают торговцы пряностями, едва хватает на ремонт стен, опоясывающих Верхний город…

«Вот глупец! Такое чувство, что он и не помышляет об обороне города!»

— Если Нижний город окажется в руках гурках, провизию в Цитадель не доставить даже с моря. Верно?

Виссбрук растерянно хлопнул глазами.

— Э-э… да, но…

— Стенам Верхнего города мощной атаки не выдержать — уж больно они длинные, низкие и тонкие. Ими можно только отгораживаться от туземцев, вы со мной согласны?

— Да, разумеется, но…

— Поэтому любой план, где главная линия защиты проходит у Цитадели или стен Верхнего города, рассчитан лишь на то, чтобы потянуть время. До прибытия помощи. А учитывая, что наша армия задействована сейчас в Инглии, в сотнях миль от Дагоски, помощь подоспеет не скоро.

«Вообще не подоспеет», — вздохнул он.

— Если крепостные стены падут, город обречен. — Глокта постучал тростью по пыльным камням под ногами. — Здесь мы должны сражаться. Здесь должны остановить гурков. А остальное к делу не относится.

— Не относится! — отрывисто повторила Витари, перепрыгивая с одной части парапета на другую.

Генерал стоял мрачнее тучи.

— Я лишь исполняю приказы лорд-губернатора и его совета. Нижний город, как всегда считалось, особой ценности не представляет. Я не несу ответственность за общую политику…

— А я несу. — Глокта посмотрел Виссбруку в глаза и долго не отводил взгляд. — С этого момента все ресурсы должны идти на ремонт и укрепление внешних крепостных стен. Установите новые парапеты, новые ворота, замените каждый треснутый камень. Замажьте все щели так, чтобы муравей не прополз, не говоря уже гуркских войсках.

— Но кто будет работать?

— А кто построил вашу чертову Цитадель и крепостные стены? Разве не туземцы? Значит, есть у них искусные мастера. Ищите, нанимайте рабочих! И расчистите ров, выкопайте его ниже уровня моря! Если гурки приблизятся к стенам, мы его затопим, и Дагоска превратится в остров.

— На это уйдет не один месяц!

— Даю вам две недели. Даже меньше. Задействуйте все свободные руки. В том числе женщин и детей — всех, кто в состоянии держать лопату.

Виссбрук хмуро взглянул на Витари и спросил:

— А как насчет людей из инквизиции?

— О, они по горло заняты допросами: пытаются выяснить, что случилось с вашим последним наставником. А кроме того, сутками напролет присматривают за мной, моими покоями и воротами Цитадели, чтобы нового наставника не постигла участь предшественника. Досадно будет, если я исчезну прежде, чем вы доведете до ума укрепления, правда, Виссбрук?

— Разумеется, наставник, — пробормотал генерал.

«Особого энтузиазма не заметно…»

— Работать должны все. В том числе и ваши солдаты.

— Не думаете же вы, что мои люди…

— Думаю. Каждый должен внести свою лепту. А кто недоволен, пусть проваливает в Адую. И там объясняет причины своего недовольства архилектору. — Глокта одарил Виссбрука беззубой улыбкой. — Незаменимых нет, генерал.

По розовому лицу Виссбрука градом катил пот. Твердый воротничок мундира потемнел от влаги.

— Разумеется, каждый должен внести свою лепту! Рвом займутся немедленно! — Он попытался слабо улыбнуться. — Я найду людей, наставник… но мне нужны деньги. За работу надо платить, даже туземцам. Мне нужны материалы, а подвозить их придется морем…

— Займите, сколько нужно для начала работ. Возьмите кредит. Обещайте все, что угодно, но ничего пока не выплачивайте. Его преосвященство пришлет деньги чуть позже.

«Надеюсь», — мысленно уточнил Глокта и продолжил:

— Каждое утро вы будете представлять мне отчет о том, как продвигаются дела.

— Есть каждое утро!

— Вам предстоит огромная работа, генерал. На вашем месте я бы приступил не мешкая.

Виссбрук помедлил, будто решая, отдать честь или нет, но в конце концов просто развернулся на каблуках и удалился.

«Интересно, что это? Уязвленное самолюбие вояки, вынужденного исполнять приказы штатского? Или досада, что его тщательно выстроенный план по продаже города гуркам летит по моей милости в тартарары?»

Витари спрыгнула с парапета на дорожку.

— Его преосвященство пришлет деньги чуть позже? Мечтать не вредно, — усмехнулась она и легкой прогулочной походкой зашагала прочь.

Глокта хмуро посмотрел ей вслед, затем перевел хмурый взгляд на холмы материка, затем — на Цитадель. Опасности… Кругом опасности… С одной стороны архилектор, с другой гурки, да еще неведомый предатель в компанию.

«Если я дотяну до вечера, это будет чудо».

Грязная забегаловка — так назвал бы подобное место неисправимый оптимист, хотя столь лестного названия оно едва ли заслуживало. То была вонючая лачуга с рухлядью-мебелью, испещренной застарелыми пятнами пота и свежими каплями расплесканного пойла. Наполовину вычерпанная помойная яма. Даже самый острый глаз не отличил бы обслугу от посетителей: все туземцы, все пьяны в стельку, все лежат, разморенные зноем и алкоголем. Посреди этого разора и спал беспробудным сном прославленный солдат удачи Никомо Коска.

Спал он сидя, откинувшись назад, так что передние ножки стула висели в воздухе, а спинка упиралась в закопченную стену. Облаченная в сапог нога покоилась на столе. Наверное, когда-то сапог был великолепен: блестящая черная стирийская кожа, золотая шпора, пряжки — не обувь, а мечта вояки. Увы, те дни давно миновали. В долгих походах голенище истерлось, посерело, смялось; шпора отломилась, золоченые пряжки облезли и покрылись ржавыми пятнами. В подошве зияла дыра, а сквозь нее розовел вспухший мозоль.

Хозяин был под стать сапогу. Длинные усы, которые, очевидно, полагалось укладывать по стирийской моде воском в стороны, безжизненно висели вокруг полуоткрытого рта. Шею и подбородок покрывала недельная поросль — нечто между щетиной и бородой; над воротником виднелась узловатая шелушащаяся сыпь. Сальные волосы вокруг красной, сгоревшей на солнце, обширной лысины торчали торчком. Кожа блестела от пота, по одутловатой физиономии ползала муха. На столе валялась пустая бутылка; вторую, наполовину полную, Коска бережно сжимал между ног.

Витари пристально рассматривала это олицетворение пьяного самозапущения, и даже маска не скрывала презрительное выражение ее лица.

— Значит, ты и правда жив…

«Скорее, едва жив», — подумал Глокта.

Коска с трудом приоткрыл красный глаз, недоуменно моргнул, прищурился… Его губы медленно расплылись в улыбке.

— Шайло Витари, чтоб мне провалиться! Вот уж не думал, что меня еще можно удивить!

Он скривился, пошевелил губами и, заметив зажатую между ног бутылку, жадно отхлебнул из горлышка большой глоток. Потом еще. Еще. Будто воду.

«Завзятый пьянчуга. Впрочем, по нему и без того все видно. Едва ли такому можно доверить оборону города. По крайней мере, если судить по первому впечатлению».

— Не ожидал вновь с тобою встретиться. Почему ты в маске? Она лишает меня удовольствия наслаждаться твоей красотой.

— Прибереги любезности для шлюх, Коска. Не хочу подцепить ни цветочка из имеющегося у тебя букета.

Наемник издал булькающий звук — не то смех, не то кашель, — а затем прохрипел:

— Ты, смотрю, все такая же нежная принцесса!

— Да-да, а этот хлев — дворец.

Коска пожал плечами.

— Если напиться как следует, разницы не видно.

— Думаешь, тебе когда-нибудь удастся напиться как следует?

— Не-а. Но попытаться стоит! — И он опять прильнул к бутылке, будто не желая, чтобы слова расходились с делом.

Витари взгромоздилась на край стола.

— Что привело тебя сюда? Я думала, ты бродишь по Стирии, усердно разнося заразу налево и направо.

— В родных краях блеск моей популярности слегка померк.

— Может, ты слишком часто служил и нашим, и вашим?

— Что-то в этом роде.

— А дагосканцы радостно распахнули свои объятья?

— Лучше бы ты радостно распахнула передо мной ноги. Жаль, не все мечты сбываются. Кто твой друг?

Глокта выдвинул больной ногой шаткий стул и осторожно сел, тихо про себя надеясь, что тот не рухнет. Падение в груду деревяшек едва ли задаст разговору нужный тон.

— Меня зовут Глокта. — Он потянул шею в одну сторону, потом в другую. — Наставник Глокта.

Коска довольно долго смотрел на него из-под набрякших век запавшими, налитыми кровью глазами.

«А мысль в них все-таки есть! Возможно, он и вполовину не так пьян, как прикидывается».

— Тот самый Глокта, что сражался в Гуркхуле? Полковник?

У Глокты дернулось веко.

«Не тот самый. Право, удивительно, до чего хорошо все меня помнят».

— Я оставил службу несколько лет назад. Странно, что вы обо мне слышали.

— Солдат должен знать своих врагов. А кто станет следующим врагом, наемнику неведомо. Поэтому, крутясь среди солдат, берешь на заметку, кто есть кто. Помню, когда-то ваше имя несколько раз упоминалось в разговорах: мол, с ним надо держать ухо востро. Говорили, человек вы храбрый, умный. Но безрассудный. Так я слышал. А вы теперь вот где, на другой работе. Вопросы задаете.

— Удачи безрассудство мне не принесло. — Глокта пожал плечами. — А время надо как-то убивать.

— Само собой. Вот и я всегда говорю: не осуждай чужой выбор. Кто знает, что человеком движет! Вы зашли выпить, наставник? Боюсь, кроме этого пойла, тут ничего нет. — Он взмахнул бутылкой. — Или у вас ко мне вопросы?

«Или вопросы. Целая уйма».

— У вас есть опыт с осадой городов?

— Опыт? — брызнув слюной, вскричал Коска. — Ха! Спрашиваете! Уж чего у меня в избытке, так это опыта…

— Только с дисциплиной и верностью беда, — бросила из-за плеча Витари.

— Ну-у… — Коска хмуро взглянул на ее спину. — Это смотря кого спрашивать. Я пережил пару жестких осад в Этрине и Муэрисе. А сам несколько месяцев осаждал Виссерин. Еще чуть-чуть — и мы бы его взяли, но нас застала врасплох дьяволица Меркатто. Налетела с конницей, как ураган, перед самым рассветом. Тут солнце поднимается, все дела… Чертовски подлая уловка! С-сука…

— Я слышала, ты тогда валялся пьяный в доску, — заметила себе под нос Витари.

— Э-э… Ну да… Еще я полгода стоял против великого герцога Орсо, защищая Борлетту…

Витари фыркнула.

— Пока он тебе не заплатил, чтобы ты открыл ворота.

Коска смущенно улыбнулся.

— Перед такой горой денег никто бы не устоял. И все-таки согласись, Шайло, — силой-то покорить нас не удалось!

— А зачем применять силу, если можно обойтись кошельком?

Наемник ухмыльнулся.

— Я такой, какой есть, и никем другим притворяться не пытаюсь.

— Значит, вы славитесь тем, что предаете нанимателей? — спросил Глокта.

Рука стирийца, сжимающая бутылку, замерла на полпути к губам.

— А это оскорбление, наставник. Может, Никомо Коска и наемник, но играет по правилам. От нанимателя я ухожу лишь при одном условии…

— Каком?

Коска улыбнулся.

— Если другой наниматель предложит большую сумму.

«Ага, кодекс наемника! Некоторые готовы за деньги на все. А за приличные деньги на все готово большинство людей. Например, убрать наставника?»

— Вы знаете, что случилось с моим предшественником?

— А-а, тайна палача-невидимки! — Коска задумчиво поскреб потный подбородок, сковырнул несколько чешуек на шее и с любопытством рассмотрел набившееся под ноготь. — Понятия не имею. Да кому это вообще интересно? Свинья он был. Я его почти не знал, но мне и шапочного знакомства хватило, чтобы понять: мерзкий тип. Врагов он себе нажил целую кучу. Впрочем, если вы еще не заметили, тут и без него настоящий серпентарий. Если вам интересно, что за змея его укусила… ну, это ведь уже по вашей части, да? Я в ту ночь торчал здесь. Пьянствовал.

«Охотно верю».

— Что вы думаете о нашем общем друге генерале Виссбруке?

Коска, ссутулившись, сполз по стулу чуть ниже.

— Генерал — сущий ребенок. Играет в солдатиков да латает свой игрушечный замок с заборчиком, хотя главная защита — большие крепостные стены. Я всегда говорил: не удержишь их — игра окончена.

— Я тоже так подумал.

«Что ж, в конце концов, оборону города могли доверить кому и похуже», — немного успокоился наставник и поделился своими планами:

— Стенами уже занимаются. И рвом тоже. Хочу залить его водой.

Наемник вскинул брови.

— Превосходно! Заливайте. Гурки воду не любят. Моряки из них никудышные. Заливайте. Отличный план! — Запрокинув голову, он высосал из бутылки последние капли, швырнул ее на грязный пол, вытер грязной рукой губы, а потом вытер руку о рубашку, испещренную пятнами пота. — По крайней мере, хоть кто-то понимает, что делает. Может, когда гурки атакуют, мы продержимся чуть дольше пары дней. Верно?

«Если нас не предали», — подумал Глокта и ответил:

— Трудно сказать. Возможно, гурки не нападут.

— А я надеюсь, что нападут! — Коска извлек из-под стула новую бутылку, вытащил зубами из горлышка пробку и выплюнул ее на другой конец зала; глаза его блестели. — С начала боев мне платят в два раза больше.

Приемную овевал милосердный вечерний бриз. Прислонившись к стене у окна, Глокта смотрел, как над раскинувшимся внизу городом вытягиваются тени.

Лорд-губернатор заставлял его ждать.

«Старается продемонстрировать, что Дагоской по-прежнему правит он, что бы там ни решил закрытый совет».

Глокту это не задело: ему хотелось побыть одному, в тишине, — уж больно выматывающий выдался денек. С самого утра наставник бродил по жаре, осматривая стены, ворота, войска. Задавал вопросы, на которые никто не дал удовлетворительных ответов. Нога дрожала, спина ныла, рука стерлась о рукоять трости до крови.

«Не хуже, чем обычно. Я ведь еще держусь вертикально. Хороший, в общем-то, был день».

Сверкающее солнце тонуло в оранжевом облаке. Чуть ниже, в прощальном закатном свете, мерцал серебром длинный клин моря. Густой сумрак крепостных стен уже поглотил половину ветхих домишек Нижнего города, а тени высоких шпилей огромного храма ползли через крыши Верхнего города, вверх по скалистым склонам, к Цитадели. От холмов материка остались только призрачные силуэты, окутанные темной синевой сумерек.

«И кишащие гурками. Наверняка они тоже наблюдают за нами. Смотрят, как мы копаем рвы, латаем стены, укрепляем ворота… Долго ли гурки будут довольствоваться наблюдением? Скоро ли для нас погаснет солнце?»

Дверь отворилась. Глокта обернулся, сморщившись на миг от болезненного щелчка в шее. На пороге стоял сын лорд-губернатора Корстен дан Вюрмс. Молодой человек закрыл за собой дверь и целеустремленно зашагал через комнату, клацая по мозаичному полу металлическими набойками каблуков.

«А-а, цвет молодой аристократии Союза! Дух благородства почти осязаем. Или просто кто-то испортил воздух?»

— Наставник Глокта! Надеюсь, я не заставил вас ждать.

— Заставили. — Он прошаркал к столу. — Если один человек опаздывает на встречу, то другой его ждет.

Вюрмс слегка нахмурился.

— Что ж, прошу меня простить, — бросил он тоном, в котором не было и тени сожаления. — Как вам город?

— Жаркий. И лестниц много. — Глокта тяжело плюхнулся в изящное кресло. — Где лорд-губернатор?

Брови Вюрмса сошлись еще ближе.

— Отец плохо себя чувствует и принимать посетителей не в состоянии. Он старый человек, сами видите, и ему нужен отдых. От его имени могу говорить я.

— Неужели? И что вы вдвоем мне скажете?

— Меры, которые вы предпринимаете для защиты города, крайне тревожат отца. Мне доложили, что королевских солдат, охранявших стены Верхнего города, отправили рыть ямы на полуострове. Вы бросаете нас на милость туземцев!

Глокта хмыкнул.

— Туземцы — такие же граждане Союза, пусть и не по своей воле. И милости у них куда больше, чем у гурков, уж поверьте.

«Милость гурков я испытал на собственной шкуре».

— Они дикари! — презрительно бросил Вюрмс. — Они опасны! Вы приехали недавно, поэтому не осознаете всю серьезность ситуации! Поговорите с Харкером. Он мыслит в верном направлении: ему-то известно, сколько хлопот могут доставить туземцы.

— Я говорил с Харкером. Направление его мыслей мне не понравилось. Думаю, в темных недрах тюрьмы его убедили пересмотреть свои взгляды.

«Вероятно, его мозг размером с горошину и сейчас усердно работает, пытаясь пересмотреть их побыстрее».

— А о защите города ваш отец пусть не тревожится. Эту задачу я беру на себя. Он, несомненно, только обрадуется — старым людям, как вы сказали, нужен отдых.

Красивое лицо Вюрмса исказилось от гнева. Он уже открыл рот, намереваясь прошипеть ругательство, но потом, видимо, передумал.

«И правильно сделал».

Откинувшись на спинку кресла, молодой человек сосредоточенно тер большой палец указательным.

— Наставник Глокта… — мягко, дружелюбно, с обаятельной улыбкой, произнес он наконец, — чувствую, как-то мы с вами не на дружеской ноге…

«Ага, в ход пошла лесть».

— Нога у меня действует только одна.

Улыбка Вюрмса слегка угасла, однако он продолжил:

— Да, сейчас вы на коне, но у моего отца много влиятельных друзей в Срединных землях. Если я захочу, то сумею создать вам немало проблем. Или же, наоборот, хорошо помогу…

— Рад, что вы решили сотрудничать. Тогда для начала скажите, куда подевался наставник Давуст.

Улыбка угасла окончательно.

— Откуда мне знать?

— Каждый что-то да знает, — изрек наставник и мысленно добавил: «А кто-то знает больше остальных — может быть, вы, Вюрмс?»

Сын лорд-губернатора задумался.

«Интересно, что с ним?.. Туго соображает или вправду виноват? О чем он думает: как помочь или как замести следы?»

— Я знаю, что его ненавидели туземцы. Они постоянно устраивали против нас заговоры, и Давуст без устали боролся с изменниками. Наверное, им наконец удалось довести свое черное дело до конца. На вашем месте я бы опрашивал Нижний город.

— А я уверен, что ответ где-то здесь, в Цитадели.

— Но не у меня, — отрезал Вюрмс, окидывая Глокту негодующим взглядом. — Поверьте, мне было бы куда приятнее, если бы пост наставника по-прежнему занимал Давуст.

«Может, да. А может, нет. Сегодня мне зацепок уже не найти».

— Очень хорошо. Расскажите-ка о городских запасах.

— Каких запасах?

— Еды, Корстен, еды. Насколько я понял, с тех пор как гурки перекрыли дороги, провизию подвозят с моря. Одна из главных забот правителя — кормить народ.

— Отец всегда помнит о нуждах народа! — отрезал Вюрмс. — Провизии хватит на шесть месяцев!

— Шесть месяцев? На всех жителей?

— Разумеется!

«Хм… Дела обстоят лучше, чем я ожидал. Что ж, одной головной болью меньше. И так хлопот по горло».

— Если не брать в расчет туземцев, — небрежно добавил Вюрмс, будто это не имело особого значения.

Глокта ответил не сразу.

— И что они будут есть, если гурки возьмут город в осаду?

Молодой человек пожал плечами.

— Я как-то об этом не задумывался.

— Правда? А что, по-вашему, произойдет, когда они начнут голодать?

— Ну-у…

— В городе начнется хаос! Вот что произойдет! Мы не удержим город, где четыре пятых населения настроены против нас! — Глокта раздраженно пососал беззубые десны. — Отправляйтесь к торговцам и закупите провизию на полгода! На всех! Даже на крыс в канализации!

— Я вам кто? — надменно проронил Вюрмс. — Бакалейщик?

— Кем скажу, тем и будете.

Все признаки дружелюбия вмиг испарились с его лица.

— Я сын лорд-губернатора! Не смейте со мной так обращаться!

Яростно скрипнув ножками кресла, молодой человек выскочил из-за стола и зашагал к двери.

— Прекрасно… — пробормотал Глокта. — Каждый день из порта отходит корабль в Адую. Очень быстрый корабль. Он доставляет груз прямиком в Допросный дом. Там с вами поговорят по-другому, уж поверьте. Я легко выхлопочу вам место.

Вюрмс резко остановился.

— Вы не посмеете!

Глокта изобразил злобную, отвратительную, щербатую улыбку.

— Только отчаянный храбрец поставит на кон свою жизнь, рассуждая, что я посмею и что не посмею. Вы отчаянный храбрец?

Молодой человек облизнул губы, но не смог выдержать взгляда Глокты.

«Так я и думал. Точь-в-точь как мой старый знакомец капитан Луфар. Вспыльчив, заносчив, а характера ни на грош. Ткни иголкой — тут же сдуется, точно прохудившийся бурдюк».

— Провизия. На шесть. Месяцев. На каждого человека. Проследите за надлежащим исполнением приказа.

«Бакалейщик!»

— Разумеется, — угрюмо глядя в пол, рыкнул Вюрмс.

— Тогда займемся водой. Нужно все: колодцы, емкости, насосы. Людям ведь понадобится запить плоды ваших тяжких трудов, верно? Каждое утро будете мне отчитываться.

Вюрмс яростно сжимал и разжимал кулаки, желваки на скулах ходили ходуном.

— Разумеется, — выдавил он.

— Разумеется. Можете идти.

Глокта проводил его взглядом.

«Итак, я поговорил с двумя из четырех. Два из четырех — и оба враги. Однако, чтобы успешно выполнить задание, мне понадобятся союзники. Без союзников мне не продержаться, какими бы документами я ни потрясал. Без союзников мне не выстоять против гурков, если они все-таки атакуют. И самое скверное — я до сих пор не знаю, что с Давустом. Наставник инквизиции будто в воздухе растворился. Остается надеяться, что архилектор проявит немного терпения».

Надежда… Архилектор… Терпение… Глокта помрачнел. И как он умудрился объединить в одну мысль столь несочетаемые понятия!

Каждый поворот колеса медленно катящейся повозки сопровождался скрипом. Скрип-скрип. Скрип-скрип. Ферро хмуро взглянула на источник шума. Чертово колесо. Чертова повозка. Следом ее презрительного внимания удостоился возничий.

Чертов ученик. Доверия ему — ни на грош. Его глаза на миг задержались на Ферро и метнулись в сторону. Вот сволочь! Он как будто знал о ней такое, чего она сама о себе не знала. Это ее злило. Она перевела взгляд на первого всадника.

Чертов мальчишка-союзник. Сидит в седле прямо, точно король на троне. Можно подумать, смазливая физиономия — бог весть какое достижение, которым гордятся до гробовой доски. Чистенький, хорошенький, грациозный, словно принцесса. Ферро мрачно про себя улыбнулась. Принцесса Союза, вот он кто. Красивых людей она ненавидела даже больше, чем безобразных. Красоте доверять нельзя.

А вот урода вроде девятипалого верзилы еще попробуй сыскать. Неуклюжий. Сидит в седле, точно куль риса. Медлительный. Почесывается, сопит, принюхивается, жует что-то, словно огромная корова. Притворяется, будто нет в нем ни смертоносной силы, ни безумной ярости — ничего дьявольского. Но ее-то не проведешь! На его неожиданный кивок Ферро ответила хмурым взглядом. Дьявол в коровьей шкуре… Не-ет, ее не проведешь.

Впрочем, он куда лучше, чем проклятый навигатор. Тот вечно болтает, скалится, хохочет. Все это — разговорчики, улыбки, а особенно смех — Ферро терпеть не могла. Тупой человечек, тупые россказни. А сам под свое вранье что-то тихо замышляет, за всем наблюдает, она нутром чувствовала.

Но меньше всего доверия заслуживал первый из магов.

Вот он, смотрит на повозку. На мешок, куда спрятал квадратный, серый, тяжелый ящик. Думает, никто не видел. Но она видела. Он буквально набит тайнами, лысая толстошеяя сволочь с деревянным посохом. И ведет себя так, будто всю жизнь творил лишь добро, а как разорвать человека на клочки, понятия не имеет.

— Проклятые розовые, черт бы вас побрал! — прошипела она про себя, затем, нагнувшись, плюнула на дорогу и мрачно уставилась на едущих впереди пятерых всадников.

И зачем она позволила Юлвею втянуть себя в эту безумную авантюру? Зачем ей ехать в холодные западные земли? Что она там забыла? Лучше бы вернулась на юг — сражаться с гурками. Выбила бы из них то, что причитается…

Мысленно проклиная Юлвея, Ферро вслед за остальными приблизилась к мосту. Мост был древний: щербатые камни поросли ягелем, а колеса тысяч повозок за тысячи лет разъездов выбили в них глубокие борозды. Под одиночным пролетом арки бурлил стремительный, обжигающе ледяной поток. У моста приютилась ветхая низенькая лачуга, буквально вросшая в окружающий пейзаж; холодный порывистый ветер сдувал с ее трубы облака дыма и развеивал их по окрестностям.

У лачуги стоял одинокий солдат. Да уж, не повезло бедняге! Вжавшись в стену и прислонив рядом копье, он кутался в плотный плащ; над шлемом трепетал на ветру пучок конских волос. Байяз придержал лошадь и кивнул в сторону моста.

— Нам нужно на тот берег, мы направляемся в Дармиум.

— Не советую. Опасно там.

Маг улыбнулся.

— Где опасность, там и выгода.

— Выгода стреле не помеха, друг. — Солдат оглядел всех по очереди с головы до ног и хлюпнул носом: — Разношерстная у вас компания!

— Я собираю хороших воинов по всему свету.

— Понимаю. — Он посмотрел на Ферро, и она ответила ему мрачным взглядом. — Вы, конечно, крепкие ребята, но равнины теперь смертельно опасны. Некоторые купцы еще везут товар на запад, да только обратно не возвращаются. Разбойники безумца Кабриана всюду шастают в поисках наживы. А к ним вдобавок люди Скарио и Голтуса. Они немногим лучше. На нашей стороне реки действует хоть какой-то закон, а на той вы предоставлены сами себе. Если вас схватят на равнинах, помощи не дождетесь. — Солдат снова хлюпнул носом. — Ниоткуда. Никогда. Помощи не будет.

Байяз хмуро кивнул.

— Мы и не просим.

Он пришпорил лошадь; та потрусила по мосту на другой берег реки и сошла на дорогу. Следом двинулись остальные: сначала Длинноногий, за ним Луфар, затем Девятипалый. Малахус Ки тряхнул поводья, и повозка с грохотом покатила по камням. Замыкала цепочку Ферро.

— Помощи не будет! — крикнул ей вслед солдат и вновь привалился к грубой стене лачуги.

Великая равнина…

Хорошее место для всадников, решила Ферро. Безопасное. Приближение врага можно заметить за много миль. Но сейчас горизонт был чист: куда ни глянешь — всюду колышется на ветру бескрайний ковер высокой травы. Монотонность зеленого пейзажа разбавляла лишь дорога — прямая, как полет стрелы, полоса короткой подсохшей травы с черными заплатами голой земли.

Однообразный простор Ферро не понравился. По пути она хмуро поглядывала то направо, то налево. Бесплодные земли Канты совсем другие: там и россыпи колотых валунов, и иссушенные солнцем долины, и мертвые деревья, отбрасывающие когтистые тени, и старые темные русла рек, и залитые светом горные хребты. Даже небо над Бесплодными землями другое: пустое, безмятежное, — сияющая чаша, которую днем озаряет слепящее солнце, а ночью — яркие звезды.

Здесь же, как ни странно, все оказалось наоборот: земля была безлика, а в переменчивом небе царил хаос. Тьма и свет, свиваясь в гигантские спирали, быстрым ветром неслись над лугами, переворачивались, разлетались на части и стекались обратно; висящие над равниной огромные тучи отбрасывали на притихшую землю чудовищные тени, грозя излиться страшным дождем и устроить потоп, который поглотит шестерых крохотных всадников, их крохотную повозку — и весь мир. То, что творилось над головой ссутуленной Ферро, напоминало ей воплощение гнева Божьего.

Непонятный край, нет ей здесь места. Зачем она сюда забрела? На то должны иметься причины. Веские причины.

— Эй, Байяз! — крикнула Ферро, нагоняя мага. — Куда мы едем?

— Хм-м… — хмыкнул он, переводя хмурый взгляд от ничего к ничему над колышущейся травой. — Мы едем на запад — через равнины, через великую реку Аос, до самых Изломанных гор.

— А потом?

Тонкие морщинки вокруг глаз и на переносице Байяза стали глубже, губы плотно сжались. Ферро поняла: раздражен. Не нравятся ему вопросы.

— Потом поедем дальше.

— И долго будем ехать?

— Всю зиму и часть весны, — отрезал он. — Затем обратно.

Подстегнув лошадь пятками, маг потрусил вперед, в начало отряда.

Однако Ферро так легко не сдавалась. Нет, старому хитрецу розовому от нее не отделаться. Она пришпорила лошадь и снова нагнала Байяза.

— Что такое первый закон?

Он резко взглянул ей в лицо.

— Что тебе о нем известно?

— Меньше, чем хотелось бы. Я слышала через дверь ваш разговор с Юлвеем.

— Подслушивала, да?

— У вас громкие голоса, а у меня острый слух. — Ферро пожала плечами. — Не надевать же мне на голову ведро, чтобы случайно не узнать ваши секреты. Так что такое первый закон?

Морщины на лбу старика обозначились еще резче, уголки губ поползли вниз.

Злится.

— Строгое ограничение, которое Эус наложил на своих сыновей. Первое правило, установленное после хаоса древних времен. Оно запрещает касаться другой стороны. Запрещает общаться с нижним миром, вызывать демонов и открывать врата ада. Основной принцип магии — вот что такое первый закон.

— Угу, — хмыкнула Ферро. Особого смысла объяснение для нее не имело. — А что за человек Кхалюль?

Густые брови Байяза сошлись над переносицей, глаза сузились, взгляд помрачнел.

— Женщина, иссякнут когда-нибудь твои вопросы или нет?

Старика раздражают вопросы. Это хорошо. Значит, вопросы правильные.

— Узнаешь, когда я перестану их задавать. Кто такой Кхалюль?

— Кхалюль — член ордена магов, — недовольно буркнул Байяз. — Моего ордена. Второй из двенадцати учеников Иувина. Он всегда завидовал моему положению и силе, поэтому нарушил второй закон — чтобы сравняться со мной. Кхалюль ел человеческую плоть и убедил остальных последовать его примеру. Превратившись в эдакого лжепророка, он обманом подчинил себе гурков. Вот кто такой Кхалюль. Твой враг. И мой.

— О каком семени вы говорили?

Лицо мага дернулось, как от удара. Его исказила ярость и… слабое подобие страха — только лишь тень. Спустя миг выражение лица смягчилось.

— Что это? — повторила она.

Байяз улыбнулся. Его улыбка встревожила Ферро куда больше, чем самый неистовый гнев. Склонившись к ее уху, так чтобы не слышали остальные, он прошептал:

— Это орудие мести. Нашей мести. Но оно опасно. Опасно даже говорить о нем. Есть уши, которые всегда все слышат. Так что мудрее закончить на этом свои вопросы, пока ответы на них не испепелили нас дотла.

Маг вновь пришпорил лошадь и ускакал вперед, оторвавшись от отряда.

На сей раз Ферро ходу не прибавила. Она выяснила достаточно. Теперь доверия к старику у нее почти не осталось.

Наконец-то — впадина. Углубление не больше четырех шагов в поперечнике, с низкими стенками темной сырой земли, пронизанной сплетенными корнями. Хоть какое-то разнообразие в пейзаже, первое за день пути. Лучшего места для ночлега они не нашли, и это им еще повезло.

Костер, разведенный братом Длинноногим, уже разгорелся; языки пламени жадно лизали потрескивающее дерево, мечась из стороны в сторону, когда в яму задувал ветер. Вокруг костра сгрудились пятеро розовых — сутулые фигурки, жмущиеся друг к другу в поисках тепла; яркий огонь озарял усталые лица.

Все молчали, говорил лишь навигатор. Рассказывал о своих великих достижениях: где побывал, что узнал новенького, какими выдающимися талантами в разнообразных областях обладает… Ферро его болтовня утомила донельзя, о чем она сообщила ему дважды. Она, в общем-то, сразу ясно выразилась, но для верности пришлось повторить еще раз. С тех пор он не доставал ее идиотскими россказнями о путешествиях, а другие продолжали молча страдать.

У костра и для Ферро имелось местечко, но она предпочитала сидеть, скрестив ноги, наверху, на краю впадины. На ветру было холодно, и она плотнее стянула одеяло вокруг трясущихся плеч. Странная и страшная штука этот холод. Холод Ферро ненавидела.

Однако лучше уж мерзнуть одной, чем греться в компании.

Итак, угрюмая и молчаливая, она сидела поодаль, наблюдая, как с низкого неба утекает свет и на землю наползает тьма. Вдалеке над горизонтом золотился слабый отблеск солнца — прощальное слабое сияние за кромкой сгущающихся облаков.

Большой розовый поднялся и посмотрел на Ферро.

— Темнеет, — сказал он.

— Угу.

— Всегда так, когда солнце садится, а?

— Угу.

Он поскреб мощную шею.

— Нужно выставить дозор. Ночью здесь может быть опасно. Дежурить будем по очереди. Сначала я, потом Луфар…

— Я покараулю, — буркнула она.

— Не надо, ложись пока спать. Я потом тебя разбужу.

— Я не сплю.

Он удивленно на нее уставился.

— Никогда-никогда?

— Изредка.

— Наверное, из-за этого у нее всегда такое паршивое настроение, — тихо пробормотал Длинноногий себе под нос, но Ферро услышала.

— Мое настроение тебя, болван, не касается!

Навигатор, ничего не ответив, завернулся в одеяло и вытянулся у костра.

— Хочешь дежурить первая? — спросил Девятипалый. — Ладно. Только разбуди меня через пару часов. Все должны отстоять в дозоре в свою очередь.

Медленно-медленно, стараясь двигаться бесшумно и морщась от напряжения, Ферро осторожно стянула с повозки немного провизии. Вяленое мясо. Сухари. Фляга с водой. На таком пайке можно долго продержаться. Она скинула продукты в холщовую сумку.

Когда Ферро пробиралась мимо лошадей, одна из них фыркнула и шарахнулась в сторону. Только этого не хватало! Она метнула на лошадь сердитый взгляд. Конечно, можно было бы поехать верхом — наездница она хорошая, — но связываться с лошадьми не хотелось. Здоровенные глупые животные! И запах у них мерзкий. Двигаются быстро, но много едят и пьют. Кроме того, их видно и слышно за много миль. Еще оставляют огромные следы, по которым выследить тебя проще простого. С лошадью ты слаб. Если понадеешься на лошадь, то не сможешь убежать, когда понадобится.

Ферро давно усвоила: надейся только на себя.

На одно плечо она закинула сумку, на другое — лук с колчаном. Напоследок оглядела спящих — темные, скрючившиеся вокруг костра холмики. Луфар — гладкокожий, пухлогубый — лежал к тлеющим углям лицом, натянув одеяло до подбородка. У Байяза Ферро видела лишь спину, тускло поблескивающую лысую макушку да одно ухо; дышал маг ровно, медленно. Длинноногий накрылся одеялом с головой, а тонкие костлявые ступни с выпирающими сухожилиями выставил наружу — ни дать ни взять торчащие из грязи корни дерева. Малахус Ки спал с приоткрытыми глазами, и в узкой полоске глазного яблока влажно мерцало отражение угасающего огня. Не наблюдает ли он за ней сквозь щелки между век? Грудь его мерно поднималась и опускалась, рот был расслаблен. Значит, ученик крепко спит и видит десятый сон.

Ферро нахмурилась. Только четверо? А где здоровяк розовый? У дальнего края костра валялось смятое одеяло: темные складки, светлые складки — а человека между них нет. И тут раздался голос:

— Уже уходишь?

Голос звучал за спиной. Неужели, пока она воровала провиант, Девятипалый умудрился крадучись ее обойти? Разве такой медлительный, неуклюжий верзила умеет бесшумно ходить? Ферро беззвучно выругалась. Могла бы и догадаться, что он не так прост, как кажется.

Она неторопливо повернулась к Девятипалому лицом и шагнула к лошадям. Он шагнул следом, сохраняя между ними прежнюю дистанцию. Ферро видела отблеск пламени в уголках его глаз, изгиб бугристой, заросшей щетиной щеки, смутные очертания кривого носа, развевающиеся на ветру пряди сальных волос, чуть более черных, чем расстилающаяся позади чернота.

— Я не хочу с тобой драться, розовый. Я видела тебя в бою.

На ее глазах он как-то в мгновение ока убил пятерых. Даже она удивилась. Эта сцена навсегда врезалась ей в память: грохочущее меж стен эхо хохота, перекошенное хищное лицо, окровавленный полуоскал-полуулыбка, слюна, безумная ярость и летящие на камни, точно груды тряпья, изуродованные трупы. Нет, она его не боялась — Ферро Малджин страх неведом! — однако понимала, когда следует проявить осторожность.

— Я тоже не хочу с тобой драться, — ответил Девятипалый. — Но Байяз утром увидит, что ты ушла, и отправит меня в погоню. Я знаю, как ты бегаешь, поэтому гоняться за тобой охоты нет. Уж лучше драка. Тут у меня, по крайней мере, какие-то шансы.

Ферро осознавала, что он сильнее — тем более что почти здоров, двигается свободно. Зря она его лечила: никогда не стоит помогать людям. Сражаться было рискованно. Может, она и крепче других, но повторить судьбу огромного человека по имени Камнедробитель, которому Девятипалый превратил лицо в кровавое месиво, ей не хотелось. Не хотелось, чтобы ее накололи на меч, раздробили колени и отсекли полголовы. Сомнительное это удовольствие.

Стоял розовый слишком близко — не выстрелишь. Побежишь — он разбудит остальных, а у них лошади. Впрочем, драка в любом случае всех переполошит. Только если сразу нанести хороший удар, то, возможно, удастся улизнуть под шумок. План, конечно, так себе, но выбора нет. Стряхнув с плеча сумку, Ферро аккуратно положила ее на землю. За сумкой последовали лук и колчан. Пальцы коснулись в темноте рукояти меча. Девятипалый тоже опустил руку на меч.

— Хорошо, розовый. Начнем.

— Может, попробуем по-другому?

Она с подозрением на него взглянула: что еще за уловки?

— Это как?

— Оставайся с нами. Потерпи несколько дней. Если твое решение останется прежним, я сам помогу тебе собраться. Можешь мне доверять.

Доверие! Слово для глупцов. Люди используют его, когда хотят предать. Если он хоть на мизинец к ней придвинется, она снесет ему мечом голову.

Ферро приготовилась…

Однако Девятипалый не двинулся ни назад, ни вперед: просто стоял в сумраке огромной молчаливой тенью. Ферро нахмурилась, ее пальцы все так же поглаживали рукоятку меча.

— С чего бы мне тебе доверять?

Верзила розовый пожал плечами.

— Почему бы и нет? Помнишь, в городе я помог тебе? А ты помогла мне. Друг без друга мы бы уже погибли.

Это правда. Он и в самом деле ей помог. Не так сильно, как она ему, но тем не менее…

— В определенный миг жизни настает время, когда нужно куда-то прибиться. Верно? — продолжал он. — А это вопрос доверия. Рано или поздно нужно кому-то поверить, без особых веских причин.

— Почему?

— Иначе все заканчивается так, как у нас. Что в этом хорошего?

— Ха!

— Предлагаю сделку: ты прикрываешь мою спину, я — твою. — Он медленно постучал большим пальцем по груди. — Я держусь тебя. — Затем направил палец на Ферро. — Ты держишься меня. Что скажешь?

Она обдумала его слова. Побег дал ей свободу. Больше ничего. Долгие годы страданий загнали ее к границам пустыни, и кольцо врагов продолжало сжиматься. Удрав от Юлвея, она чуть не попала в руки едоков. Да и теперь — куда бежать? За море, в Канту? Возможно, верзила розовый прав. Возможно, настало время остановиться.

По крайней мере, пока не подвернется случай улизнуть незаметно.

Выпустив рукоятку меча, она неторопливо сложила руки на груди. Девятипалый сделал то же самое. Какое-то время, окутанные тьмой, они молча смотрели друг на друга.

— Ладно, розовый, — буркнула Ферро. — Я, как ты говоришь, буду держаться тебя. Посмотрим, что из этого выйдет. Но дурацких обещаний давать не собираюсь, понял?

— Я обещаний не просил. Моя очередь караулить. Отдыхай.

— Мне отдых не нужен, я же говорила.

— Поступай, как знаешь, а я сажусь.

— Прекрасно.

Девятипалый осторожно опустился на землю. Ферро последовала его примеру. Так они сидели, скрестив ноги, друг против друга, на том же месте, где только что стояли; мерцающие неподалеку угли тускло озаряли четырех спящих людей, подсвечивая половину бугристого лица розового и овевая теплым дыханием щеку Ферро.

И он, и она внимательно друг за другом наблюдали.

— Пришли, — сказал Глокта.

— Уф, — отозвался Иней.

Неприглядный одноэтажный домишко, кое-как сляпанный из глинобитного кирпича, походил на большой сарай. Прямоугольник скверно пригнанной двери и квадрат скверно пригнанных ставней окаймляли тонкие полоски света, сочащегося сквозь щели. Таких лачуг на улице — если называть это улицей — было полно.

«Не очень-то похоже на резиденцию члена правящего совета Дагоски. Впрочем, Кадия — человек странный. Предводитель туземцев. Священнослужитель без храма. Пожалуй, именно ему практически нечего терять».

Дверь внезапно отворилась — Глокта даже постучать не успел. На пороге стоял Кадия: высокий, стройный, в белом облачении.

— Почему вы не заходите?

Хаддиш, развернувшись, подошел к единственному креслу и сел.

— Подожди здесь, — велел Глокта практику.

— Уф.

Внутреннее убранство жилища было под стать фасаду: чистенько, опрятно и чертовски бедно. Потолок низкий — только что головой не цепляешь. Пол — утрамбованная земля. В углу единственной комнаты на составленных ящиках лежал соломенный тюфяк, рядом стоял низенький стул. Под окном примостился буфет, на котором высилась стопка книг, рядом с книгами оплывала горящая свеча. Довершало обстановку помятое ведро для естественных нужд. Этим, похоже, имущество хаддиша и ограничивалось.

«Ни малейших признаков того, что тут прячут трупы наставников инквизиции. Хотя… кто знает, кто знает… Если разрезать тело на маленькие кусочки, его можно аккуратно расфасовать…»

— Вы должны съехать из трущоб.

Закрыв дверь на скрипучих петлях, Глокта проковылял к кровати и тяжело опустился на тюфяк.

— Туземцам нельзя жить в Верхнем городе, вы разве не слышали? — негромко отозвался хаддиш.

— Я уверен, для вас можно сделать исключение и обустроить покои в Цитадели. Тогда мне не придется хромать так далеко ради заурядной беседы.

— Покои в Цитадели? Пока мой народ гниет среди отбросов? Разделить тяготы своих людей — наименьшее, что может сделать лидер. Возможностей помочь им у меня не так уж много. — Будто не ощущая царящего в Нижнем городе невыносимого зноя, Кадия спокойно глядел на Глокту темными, холодными, словно омут, глазами. — Вам не нравится моя позиция?

Тот потер ноющую шею.

— Ни в коем случае. Мученичество вам к лицу, но я — уж простите — разделять его не намерен. — Он облизал беззубые десны. — Я принес в жертву все, что мог.

— Вероятно, не все. Задавайте свои вопросы.

«Хм… Прямо к делу. Что бы это значило: нечего скрывать или нечего терять?»

— Вам известно, что стало с моим предшественником, наставником Давустом?

— Искренне надеюсь, что он умер в страшнейших муках.

От удивления брови Глокты поползли вверх.

«Откровенно! Не ожидал. Пожалуй, первый честный ответ на этот вопрос. Впрочем, подозрений с Кадии это не снимает».

— В страшнейших муках, говорите?

— В страшнейших. И если вас постигнет та же судьба, я не пролью ни слезинки.

Глокта улыбнулся.

— Думаю, никто не прольет, но сейчас речь о Давусте. Ваши люди к его исчезновению причастны?

— Возможно. Причин с ним разделаться у нас предостаточно. Он постоянно устраивал чистки, проверки на лояльность, расправы в назидание другим… Многие семьи лишились по его милости отцов, мужей, дочерей… В Нижнем городе тысячи жителей, я не в состоянии следить за каждым. Могу сказать вам одно: об исчезновении наставника Давуста мне ничего не известно. Когда гибнет один дьявол, присылают другого. Теперь здесь вы. Что проку моему народу?

— Разве что в молчании Давуста. Возможно, он узнал, что вы заключили с гурками сделку. Кажется, ваш народ не слишком обрадовался вступлению в Союз.

Кадия фыркнул.

— Много вы знаете! Дагосканец никогда не пойдет на сделку с гурком.

— На сторонний взгляд у вас много общего.

— На сторонний взгляд невежды. Да, мы темнокожи. Да, мы поклоняемся Богу. Но на этом сходство заканчивается. Дагосканцы — мирный народ. В нас нет ни капли воинственности. Пока гуркская империя, точно раковая опухоль, расползалась по всему Кантийскому континенту, мы тихо сидели на своем полуострове, полагаясь на защиту крепостных стен. По глупой недальновидности мы считали, что их победоносные походы нас не касаются. — Хаддиш усмехнулся. — Но вскоре у ворот появились гуркские эмиссары. Они потребовали, чтобы мы покорились их императору и признали, что устами пророка Кхалюля говорит Бог. Мы отказались, и тогда Кхалюль поклялся нас уничтожить. Похоже, свою клятву он скоро выполнит, скоро подомнет под себя весь Юг.

«И архилектора это не обрадует…» — подумал наместник, а хаддишу сказал:

— Как знать… Вдруг Бог вам поможет?

— Бог благоволит лишь тем, кто сам разбирается со своими проблемами.

— Может быть, мы сумеем разобраться кое с чем вместе?

— Не вижу смысла вам помогать.

— Даже если заодно вы поможете себе? Я собираюсь издать указ, предписывающий открыть ворота Верхнего города, чтобы ваши люди свободно перемещались по всей Дагоске. Торговцев из Великого храма выкинем, и вы опять сможете проводить обряды в своем святилище. Дагосканцам позволят носить оружие — его выдадут из наших арсеналов. С коренным населением будут обращаться так же, как и с прочими гражданами Союза. Они этого заслуживают.

— Так-так… — Кадия, сцепив руки, откинулся на спинку кресла. — Теперь, когда у ворот стоят гурки, вы заявляетесь в Дагоску и, гордо размахивая свитком, точно Писанием Божиим, начинаете творить добро. Вы не такой, как остальные. Вы хороший, честный, справедливый… Думаете, я поверю?

— Откровенно говоря, мне плевать, чему вы поверите. И уж тем более я не творю добро — тут смотря с чьей колокольни глядеть. А что касается «хорошего, честного, справедливого», — Глокта облизнул губы, — то этот корабль давно уплыл, и меня даже не было на причале, чтобы помахать ему вслед. Я хочу отстоять Дагоску. Все. Ничего более.

— И вы знаете, что без нашей помощи Дагоску не удержите.

— Кадия, вы не дурак. И я не дурак. Так зачем вы прикидываетесь идиотом? Это, по меньшей мере, оскорбительно. Мы можем препираться до посинения, пока волна гурков не сметет крепостные стены. А можем сотрудничать. Никогда не знаешь, что тебя ждет. Вдруг совместными усилиями мы их одолеем? Ваши люди помогут нам копать ров, чинить стены, ставить ворота. На оборону города вы выставите тысячу человек. Для начала. Потом нам понадобится еще больше людей.

— Я? Неужели? А если с нашей помощью город выстоит? Останется ли в силе нынешнее соглашение?

«Если город выстоит, меня здесь не будет. Скорее всего, к власти вернется Вюрмс и его команда. Нынешнее соглашение обратится в прах».

— Если город выстоит, я сделаю все возможное, чтобы соглашение осталось в силе. Даю слово.

— Все возможное… — задумчиво повторил Кадия. — Значит, ничего.

«Суть ты ухватил верно».

— Мне нужна ваша помощь, поэтому я предлагаю, что могу. Я бы и рад предложить больше, но большего у меня нет. Если хотите, продолжайте сидеть в трущобах в обществе мух, дуясь на Союз и дожидаясь пришествия императора. Может быть, великий Уфман-уль-Дошт предложит сделку повыгоднее. — Глокта посмотрел хаддишу в глаза. — Только он не предложит. Мы оба это знаем. — Поджав губы, священнослужитель качнул головой и издал глубокий вздох.

— Говорят, заблудившийся в пустыне принимает воду у того, кто ее предложил. Я согласен заключить договор. Как только освободите храм, мы начнем рыть ваши ямы, таскать ваши камни и носить ваше оружие. Это лучше, чем ничего. Возможно, вы правы — возможно, вместе нам и правда удастся одолеть гурков. Чудеса все-таки случаются.

— Я тоже о таком слышал. — Глокта оперся на трость и с мучительным стоном поднялся на ноги; рубашка противно облепила вспотевшую спину. — Да, слышал.

«Но никогда не видел».

Глокта бессильно вытянулся на подушках: голова запрокинута, рот приоткрыт, ноющее тело расслаблено.

«Эти же покои занимал мой прославленный предшественник, наставник Давуст… Просторные комнаты. И обставлены прекрасно. Наверное, до того, как туземцев вышвырнули в пыль Нижнего города, здесь жил дагосканский князь. Или хитроумный визирь. Или смуглая наложница. Чудесное место. Куда лучше моей жалкой тесной норы в Агрионте. Плохо лишь то, что в этом уютном уголке бесследно исчезают наставники инвизиции…»

Из северных окон, расположенных со стороны отвесной скалы, открывался вид на море, из других — на раскаленный солнцем город. На всех окнах были установлены тяжелые ставни. От внешней стены вниз сбегал голый каменный склон — к острым скалам и бушующей соленой воде. Обитая железом дверь в шесть пальцев толщиной запиралась на тяжелый замок и четыре мощных засова.

«Давуст явно заботился о своей безопасности, и, похоже, не зря. Как же сюда пробрались убийцы? И куда дели тело? — Его губы сами собой изогнулись в улыбке. — Интересно, как избавятся от моего? А число врагов у меня растет: высокомерный насмешник Вюрмс, педант Виссбрук; торговцы, на чью прибыль я покушаюсь; прислуживавший Харкеру и Давусту практик; туземцы, ненавидящие всех, кто носит черное; ну и мои старые недруги гурки. А тут того и гляди сам его преосвященство решит от меня избавиться, разгневавшись, что дела продвигаются недостаточно быстро. Пришлют ли кого-нибудь в Дагоску разыскивать мой изувеченный труп?»

— Наставник…

Разомкнув веки, Глокта с трудом приподнял голову. Черт, больно! За последние дни он так набегался, что все кости и мышцы буквально горели. Шея при каждом движении щелкала, точно сухая ветка; спина напоминала вазу: такая же твердая и хрупкая; нога то ныла, то, онемев, дрожала.

В дверях, склонив голову, стояла Шикель. От порезов и синяков на ее смуглом лице не осталось даже следа — и не догадаешься, какие суровые испытания довелось пережить бедной девочке в темницах инквизиции. Шикель никогда не смотрела Глокте в глаза — всегда в пол.

«Одни раны время рано или поздно исцеляет, другие не заживают никогда. Мне ли не знать!»

— В чем дело, Шикель?

— Магистр Эйдер приглашает вас на ужин.

— Неужели?

Девочка кивнула.

— Передай, что почту за честь.

Все так же, не поднимая головы, Шикель вышла из комнаты. Глокта проводил ее взглядом и снова откинулся на подушки.

«Если я завтра исчезну, то, по крайней мере, одного несчастного спасу. Может, не так уж никчемна была моя жизнь. Занд дан Глокта — защитник слабых и беспомощных… Никогда ведь не поздно стать… хорошим человеком?»

— Прошу вас! — завопил Харкер. — Пожалуйста! Я ничего не знаю!

Крепко привязанный к стулу, убежать пленник не мог.

«Зато как бегают глаза!»

Взгляд его лихорадочно метался взад-вперед по инструментам Глокты, мерцающим в ярком свете лампы на щербатом столе.

«О да! Ты-то лучше остальных понимаешь их назначение. Обычно знание — лучшее лекарство от страха. Но не здесь. Не сейчас».

— Мне ничего не известно!

— О том, что тебе известно, судить мне. — Глокта стер с лица пот: в помещении было жарко, как в кузнице, да еще в жаровне тлели угли. — Если что-то воняет ложью, да еще выглядит, как ложь, то, скорее всего, это и есть ложь. Верно?

— Прошу вас! Мы на одной стороне!

«Вот как? Неужели?»

— Я сказал вам правду!

— Возможно. Но не так много, как мне хотелось бы.

— Пожалуйста! Тут все друзья!

— Друзья? По моему опыту друг — это просто знакомый, который рано или поздно тебя предаст. Ты из таких, Харкер?

— Нет!

Глокта нахмурился.

— Значит, ты наш враг?

— Что? Нет! Я… я… я лишь хотел выяснить, что произошло! Вот и все! Я не собирался… Прошу вас!

«Прошу, прошу, прошу… Как же я устал это слушать!»

— Вы должны мне верить!

— Единственное, что я должен, — это слушать ответы.

— Так умоляю, наставник, спрашивайте! Дайте мне шанс, я хочу сотрудничать!

«Хм… Значит, теория о жесткой руке тебе уже не по нраву?»

— Задавайте вопросы, я постараюсь ответить как можно подробнее!

— Хорошо. — Глокта взгромоздился на край стола рядом со связанным узником и взглянул на него сверху вниз. — Прекрасно.

Руки и лицо Харкера покрывал густой загар, остальное тело было бледным, как у слизняка, если не считать темные островки густых волос.

«Да уж, неаппетитное зрелище. Впрочем, бывает и хуже».

— Ответь мне, Харкер, зачем мужчине соски?

Инквизитор растерянно хлопнул глазами. Сглотнул слюну. Взглянул на Инея, но помощи от того ждать явно не стоило. Альбинос уставился в ответ немигающим взглядом, глаза его напоминали два холодных драгоценных розовых камня, по белой коже вокруг маски катился пот.

— Я… Я, кажется, не совсем вас понимаю, наставник.

— Разве вопрос такой сложный? Мужские, Харкер, соски. Для чего они нужны? Никогда не задумывался?

— Э-э… я…

Глокта вздохнул.

— Они ведь постоянно болят: мокрая одежда их натирает, в жару они сохнут… Некоторые женщины в постели — непонятно почему — любят, когда с их сосками играют. А мужчин прикосновение к соскам раздражает.

Он потянулся к столу и медленно сжал рукоять щипцов; Харкер расширенными глазами следил за каждым его движением. Подняв орудие пытки повыше, Глокта изучил сверкающий на свету остро заточенный металл и задумчиво произнес:

— Для мужчины соски — источник неприятностей. Тебе это известно? Я вот по своим совсем не скучаю. Шрамы, правда, уродливые.

Он потянул бывшего инквизитора за сосок.

— А-а! — пронзительно взвыл Харкер и отчаянно завертелся на стуле так, что тот заскрипел. — Не-ет!

— Это, по-твоему, больно? Тогда, боюсь, предстоящая экзекуция тебе не понравится.

Глокта зажал комочек плоти в тисках щипцов.

— А! А! Прошу вас, наставник, умоляю!

— Что толку с твоих мольб? Мне нужны ответы. Куда подевался Давуст?

— Не знаю! Жизнью клянусь!

— Ответ неправильный.

Глокта сжал щипцы посильнее, так что лезвия вонзились в кожу.

Харкер отчаянно взвизгнул.

— Погодите! Я взял деньги! Признаю! Я взял деньги!

— Деньги? — Он ослабил давление, и на волосатую белую ногу узника из-под щипцов потекла кровь. — Какие деньги?

— Которые Давуст забрал у туземцев! После восстания! Он велел мне собрать богатых, на мой взгляд, дагосканцев, а потом повесил их вместе с мятежниками. Мы конфисковали их имущество и поделили между собой. Свою долю Давуст хранил в ящике, в спальне. Когда он исчез… я унес ящик!

— И где теперь эти деньги?

— Нету! Я их потратил! На женщин… на вино… и… и… да на все подряд!

Глокта поцокал языком.

— Так-так…

«Жадность, заговор, несправедливость, предательство, ограбление, убийство… Публику будоражат такие истории. Скандально, но едва ли относится к делу».

Он снова взялся за щипцы.

— Меня интересует наставник, а не его деньги. Поверь, если я говорю, что устал задавать вопросы, значит, так оно и есть. Что приключилось с Давустом?

— Я… я… я не знаю!

«Возможно, это правда. Но она меня не устраивает».

— Ответ неправильный.

Глокта стиснул рукоять, и металлические лезвия, прокусив плоть, с тихим щелчком сомкнулись. Харкер выл, орал, извивался; из алого кровавого прямоугольника на месте соска вниз по животу сбегали темные красные струйки. Глокта скривился от боли в шее и потянул голову вверх, пока позвонки с хрустом не встали на место.

«Как странно — даже самые ужасные страдания других со временем прискучивают».

— Практик Иней, инквизитор истекает кровью! Будь так любезен…

— Профтите.

Иней со скрежетом вытащил из жаровни оранжево сияющее раскаленное железо. Глокта чувствовал исходящий от него жар даже с того места, где сидел.

«Ах, горячее железо… У него нет секретов, оно никогда не лжет».

— Нет! Не надо! Я…

Слова Харкера переросли в булькающий вопль — Иней приложил железо к ране. Комнату наполнил солоноватый аромат жарящегося мяса. Голодный желудок, раздразненный аппетитным запахом, к великому отвращению Глокты невольно заурчал.

«Когда же я в последний раз ел хорошее сочное мясо?»

Свободной рукой он стер с лица очередной глянцевый слой пота и расправил под пальто затекшие плечи.

«До чего омерзительным делом мы занимаемся! Зачем я это творю?»

В ответ раздался тихий треск — Иней осторожно сунул железо обратно в жаровню, подняв сноп золотистых искр. Харкер метался, трясся, скулил, слезящиеся глаза вылезли из орбит, над почерневшей плотью вился дымок.

«Да, занятие омерзительное. Харкер, конечно, скотина и заслуживает подобного обращения, но это ничего не меняет. Возможно, ему действительно неизвестна судьба Давуста, но это опять же ничего не меняет: вопросы надо задавать так, будто ответы ему известны».

— Харкер, к чему упорствовать? Может быть… ты полагаешь… что на сосках моя изобретательность заканчивается? Ты и в самом деле так думаешь? Думаешь, на сосках я остановлюсь?

Узник смотрел на него безумным взглядом, на губах пузырилась слюна. Глокта склонился еще ниже.

— О нет! Нет-нет-нет! Это только начало. Нет, это даже начало начала. Впереди у нас безжалостно много времени. Дни, недели, месяцы… Если потребуется. Ты уверен, что сумеешь столь долго хранить свои тайны? Теперь ты целиком в моей власти. Ты принадлежишь мне — и этой комнате. Я не остановлюсь, пока не выясню все, что нужно. — Он покрутил между пальцев второй сосок и вновь раскрыл окровавленные щипцы. — Неужели так трудно понять?

Столовая магистра Эйдер являла собой поистине восхитительное зрелище. Веющий сквозь узкие окна бриз колыхал разноцветные ткани: серебряные, малиновые, золотые, пурпурные, зеленые, голубые, ярко-желтые. Стены были украшены резными мраморными панелями, по углам стояли огромные вазы высотой в человеческий рост. На полу валялись груды воздушных нетронутых подушек, словно приглашавших усталых путников с удобством на них раскинуться. В высоких стеклянных кувшинах мерцали разноцветные свечи, озаряя мягким светом окружающее великолепие и наполняя воздух сладким ароматом. В конце мраморного зала в звездообразный бассейн тихо, тонкой струйкой текла чистая вода. Комната казалась театральной декорацией.

«Ни дать ни взять будуар королевы из кантийских легенд», — оценил убранство помещения Глокта.

Но главным украшением столовой была сама магистр Эйдер, глава гильдии торговцев пряностями, — настоящая королева купцов. В кипенно-белом платье из переливчатого, восхитительно полупрозрачного шелка она сидела в торце стола. На загорелой коже сверкали драгоценные камни стоимостью с небольшое состояние; высокую прическу поддерживали гребни из слоновой кости, а несколько искусно уложенных прядей свободно вились вокруг лица. Выглядела Карлота так, будто прихорашивалась весь день.

«И каждый миг был проведен с пользой», — заключил наставник.

Глокта сгорбился в кресле на другом конце стола над чашкой дымящегося супа; ему казалось, что он попал на страницы волшебной книги.

«В страшный роман, действие которого разворачивается в экзотической южной стране. Магистр Эйдер — главная героиня, а я — отвратительный, хромой, жестокий злодей. Интересно только, чем эта история закончится?»

— Итак, магистр, скажите же наконец, чему я обязан оказанной честью?

— Насколько я понимаю, вы переговорили со всеми членами совета, но до сих пор не пожелали встретиться со мной. Меня это удивило. И, пожалуй, немного задело.

— Простите. Мне жаль, что вы сочли, будто вас обошли вниманием. По-моему, это естественно — оставить самого могущественного человека на потом.

Она подняла на него глаза — сама оскорбленная невинность.

«Аплодирую! Сыграно идеально», — признал наставник.

— Я? Могущественная? Бюджетом распоряжается Вюрмс, указы издает он же. У Виссбрука в подчинении армия, он же руководит защитой города. Кадия представляет большую часть населения Дагоски. Едва ли я на их фоне важная персона.

— Полно! — Глокта беззубо усмехнулся. — Вы, конечно, ослепительно прекрасны, но я пока кое-что вижу. Бюджет Вюрмса — жалкие гроши по сравнению с суммами, которыми располагает гильдия торговцев пряностями. Народ Кадии низведен до положения бессловесного скота. А через вашего пьяницу-дружка Коску вы командуете войском, которое по численности в два раза превосходит отряды Виссбрука. Союз интересуется этой выжженной солнцем скалой лишь по одной причине: из-за деятельности вашей гильдии — торговли.

— Я хвастать не люблю, — магистр простодушно пожала плечами, — но у меня и правда есть в городе кое-какое влияние. Вижу, вы наводили справки.

— Это моя работа. — Глокта поднес ложку ко рту и, стараясь не хлюпнуть, проглотил суп. — Кстати, очень вкусно!

«И надеюсь, не отравлено».

— Я так и подумала, что вам понравится. Тоже навела справки.

В бассейне журчала и булькала вода, на стенах шуршала ткань, об изящный фаянс тихо звякали серебряные приборы.

«Первый раунд, похоже, закончился ничьей», — подвел итог Глокта.

Безмолвие нарушила Карлота дан Эйдер.

— Я, разумеется, понимаю, что вас послал сюда с миссией сам архилектор. С миссией огромнейшей важности. Вы не из тех, кто ходит вокруг да около, — вы идете напролом. Но, возможно, вам следует ступать чуть осторожнее.

— Да, походка у меня не очень. Боевая рана, знаете ли, да вдобавок два года пыток. Чудо, что нога вообще уцелела.

Она широко улыбнулась, обнажив два ряда великолепных зубов.

— Вы очень приятный собеседник, а вот мои коллеги почему-то удовольствия от беседы с вами не получили. И Вюрмсу, и Виссбруку вы пришлись совершенно не по душе. Они говорят, что вы раскомандовались. Другие их высказывания я повторить не осмелюсь.

— Я здесь не для того, чтобы заводить друзей. — Пожав плечами, Глокта осушил бокал великолепного — впрочем, другого и быть не могло — вина.

— Однако друзья — люди полезные. По крайней мере, одним врагом меньше. Давуст только и делал, что пакостил всем и каждому. И чем закончилось? Ничем хорошим.

— За спиной Давуста не стоял закрытый совет.

— Верно. Но бумага от удара кинжала не защитит.

— Это угроза?

Карлота дан Эйдер рассмеялась — звеняще, искренне, дружелюбно. Человек, который так смеялся, не мог быть злодеем. По крайней мере, ум отказывался в это верить. Ну какая же она изменница или убийца? Просто очаровательная женщина, идеальная гостеприимная хозяйка.

«И все-таки из списка подозреваемых магистра Эйдер это пока не исключает».

— Всего-навсего совет. Основанный на горьком опыте. Не хотелось бы, чтобы вы исчезли.

— Правда? Вот уж не думал, что я столь обворожительный гость.

— Да, вы немногословны, конфронтационны, слегка наводите ужас, и с меню у вас строго, но мне вы куда полезнее здесь, чем там, — она неопределенно махнула рукой, — где Давуст, куда бы он ни отправился. Подлить вам вина?

— Да, пожалуйста.

Магистр встала с кресла и направилась к гостю, мягко, словно танцовщица, ступая по прохладному мраморному полу босыми ногами (очередная дань кантийской моде); бриз развевал легкое одеяние, окутывающее ее стан. Она склонилась, чтобы наполнить бокал, и Глокту овеяло густым ароматом духов.

«Именно о такой невестке мечтала моя мать — красивой, умной, сказочно богатой… О такой жене, честно говоря, мечтал и я сам. В молодости. В другой жизни».

Мерцающий свет свечей отражался в блестящих волосах Эйдер, в сверкающих драгоценностях на длинной шее, в вине, льющемся из бутылочного горлышка…

«Почему она со мной так любезна и очаровательна? Потому что у меня на руках приказ от закрытого совета? Рассчитывает на выгодную сделку с могущественным человеком? Или надеется меня одурачить, сбить со следа, увести в сторону, подальше от неприглядной правды?»

Их глаза на миг встретились. Магистр едва заметно, понимающе улыбнулась и вновь опустила взгляд на бокал.

«Или я для нее — жалкий оборванец, что заглядывает в окно кондитерской, глотая слюнки при виде сладостей, которые никогда не сможет купить? Ну это уж вряд ли…»

— И куда отправился Давуст?

На миг повисла пауза. Эйдер аккуратно поставила бутылку на стол, уселась в ближайшее кресло и, опершись подбородком на сплетенные пальцы, посмотрела Глокте в глаза.

— Полагаю, его убил изменник, один из дагосканцев. Вероятно, гуркский шпион. Скажу больше — может быть, вы это знаете, — Давуст подозревал, что в городском совете плетется заговор. Так он мне сказал по секрету незадолго до исчезновения.

«Вот как?»

— Заговор в городском совете? — Глокта с притворным ужасом покачал головой. — Разве такое возможно?

— Будем откровенны, наставник. Я хочу того же, что и вы. Мы, гильдия торговцев пряностями, вложили в Дагоску слишком много времени и денег, чтобы спокойно отдать его на растерзание гуркским войскам. Как мне кажется, город скорее удержите вы, чем идиоты вроде Вюрмса и Виссбрука. Если в наших стенах завелся изменник, я хочу, чтобы его разоблачили.

— Его… или ее.

Магистр Эйдер вскинула изящную бровь.

— Вы наверняка заметили, что женщина в совете одна. Я.

— Разумеется. — Глокта с хлюпаньем втянул с ложки суп. — Простите, что пока не сбрасываю вас со счетов. Чтобы убедить меня в невиновности, нужно нечто посущественнее, чем вкусный суп и приятная беседа.

«Хотя остальные мне и этого не предложили».

Карлота с улыбкой подняла бокал.

— Как же вас тогда убедить?

— Сказать честно? Мне нужны деньги.

— Ах, деньги! — протянула она. — Все к ним обычно и сводится. Получить с гильдии деньги — все равно что рыть в пустыне колодец в поисках воды: утомительно, неприятно и почти всегда бесполезно.

«Так же, как допрашивать инквизитора Харкера».

— Сколько вам нужно? — добавила магистр.

— Для начала сто тысяч марок.

Эйдер не поперхнулась вином — скорее, слегка булькнула. Отставив бокал, она тихо откашлялась, промокнула губы уголком салфетки и подняла на Глокту удивленный взгляд.

— Вы же прекрасно понимаете, что такой суммы у нас нет.

— Пока меня устроит любая. Сколько дадите.

— Хорошо, посмотрим. Итак, ваши желания ограничиваются банальной сотней тысяч марок или я могу для вас сделать что-то еще?

— По правде говоря, можете. Пусть торговцы освободят храм.

Магистр Эйдер мягко потерла виски, будто от просьб Глокты у нее разболелась голова, и тихо пробормотала:

— Он хочет выставить торговцев из храма…

— Мне требовалась поддержка Кадии. Если он будет против нас, город долго не выстоит.

— Я много лет твержу этим заносчивым болванам то же самое, однако притеснение туземцев — их излюбленная забава. Очень хорошо. Когда нужно освободить храм?

— Завтра. Самое позднее.

— И это назвали «самодурством»? — Она сокрушенно покачала головой. — Ладно. Похоже, к завтрашнему вечеру я стану самым непопулярным магистром в истории гильдии, если вообще удержусь на посту. Но я постараюсь убедить торговцев.

— По-моему, вы способны убедить кого угодно в чем угодно.

— А вы жестко ведете переговоры, наставник. Если вам когда-нибудь надоест задавать вопросы, займитесь торговлей — на этом поприще вас, несомненно, ждет блестящее будущее.

— Я — купец? О нет, я не настолько безжалостен. — Глокта положил ложку в пустую чашку и облизал десна. — Не сочтите за дерзость, я не хочу вас обидеть, но как женщине удалось возглавить самую могущественную в Союзе гильдию?

Магистр Эйдер молчала, будто решая, отвечать или нет.

«Или прикидывает, до какой степени можно откровенничать», — предположил Глокта.

Уставившись на бокал, она медленно повернула его за ножку.

— Прежде пост магистра занимал муж. Когда мы поженились, мне было двадцать два года, а ему шестьдесят. Мой отец задолжал ему огромную сумму денег и решил отдать меня за него замуж. В качестве оплаты.

«Выходит, все мы страдали, каждый по-своему», — усмехнулся наставник.

Ее губы тронула едва заметная горькая улыбка.

— Муж, прирожденный торговец, имел превосходное чутье на выгодные сделки… Вскоре после свадьбы его здоровье начало сдавать, поэтому мне пришлось постепенно взять на себя все дела, в том числе дела гильдии. К тому времени, когда он умер, я выполняла обязанности магистра, хотя и неофициально. К счастью, у коллег хватило здравомыслия оформить необходимые документы, закрепляющие пост за мной. Торговцев пряностями всегда больше интересовала прибыль, чем общепринятые правила. — Она резко подняла взгляд на Глокту. — Не сочтите за дерзость, я не хочу вас обидеть, но каким образом герой войны стал палачом?

Настал его черед задуматься. «Хороший вопрос. И правда, как же это произошло»?

— У калек не такой уж обширный выбор занятий.

Эйдер медленно кивнула, не сводя глаз с его лица.

— Представляю, каково вам пришлось. Тяжело вернуться на родину после долгого заточения в темнице и обнаружить, что друзьям ты не нужен. Видеть в их глазах жалость, отвращение и чувство вины. Осознавать свое одиночество…

Глокта аккуратно потер задергавшееся веко. Прежде он ни с кем не обсуждал свои переживания.

«И вот приплыли — говорю об этом с малознакомой женщиной».

— Да, фигура я, несомненно, трагическая. Раньше был дерьмом, а стал пустой оболочкой. Выбирайте, что вам больше по нраву.

— Воображаю, какую тошноту вызывает у вас подобное обращение. Тошноту и гнев…

«О, если бы ты знала!»

— …И все же странно, что жертва стала палачом.

— Напротив, ничего странного. По моему опыту, люди обычно поступают с другими так же, как поступали с ними. Отец вас продал, муж купил — и вы тем не менее занялись торговлей.

Магистр нахмурилась.

«Ну вот, теперь ей будет о чем подумать…»

— Я полагала, что боль учит состраданию.

— Состраданию? Что это? — Глокта, скривившись, потер ноющую ногу. — Как ни печально, боль учит лишь жалости к себе.

Над великой равниной кружила стайка птиц. Логен, прищурившись, посмотрел в небо. Поерзал в седле, пытаясь усесться поудобнее. Проклятье, всю задницу отбил! Бедра стерлись о бока лошади, из носа не выветривался конский запах. Всю дорогу он засовывал руку под пояс и поправлял яйца. Как бы их разместить, чтобы не прижать? Чертово путешествие! Как ни крути, сплошные неудобства.

На Севере он обычно в пути разговаривал. Мальчишкой болтал с отцом, в юности — с друзьями. В походах разговаривал с Бетодом день напролет: когда-то они были очень дружны, почти как родные братья. Разговор отвлекал мысли от волдырей на ногах, от голодного желудка, от треклятого нескончаемого холода, от воспоминаний о погибших в недавнем бою товарищах.

Шагая по глубоким сугробам, он хохотал над историями Ищейки. Обсуждал стратегию с Тридуба, когда скакал с ним бок о бок по грязи. До хрипоты по любому поводу пререкался с Черным Доу во время перехода через болота. Даже как-то перекинулся парой шуток с Хардингом Молчуном, а этим могли похвастать немногие.

Логен тихо вздохнул. Вздох получился долгим, болезненным и застрял где-то в горле. Славные были времена, славные… Но теперь они позади, в солнечных долинах прошлого. Ребята вернулись в грязь. Умолкли навеки. Бросили его одного, непонятно где, с тяжким грузом воспоминаний, — и это самое печальное…

Великого Джезаля дан Луфара чужие истории не интересовали — только собственные. С безупречной осанкой, исполненный высокомерия и превосходства, он сторонился прочей компании, выказывая презрение ко всему на свете. Так юнец щеголяет своим первым мечом, еще не понимая, что гордиться тут нечем.

Байяз стратегией не увлекался. «Да», «нет» — вот и все его разговоры. В лучшем случае что-нибудь коротко рявкнет. В основном маг хмуро озирал бескрайние луга, словно человек, который совершил серьезную ошибку и теперь не знает, как ее исправить. В ученике тоже произошла разительная перемена, едва они выехали за ворота Адуи: юноша притих, посуровел, насторожился. Брат Длинноногий уехал далеко вперед разведывать дорогу. И это, пожалуй, было к лучшему. Всеобщее безмолвие, конечно, неприятно, но неумолчность навигатора еще хуже.

Ферро скакала поодаль от «теплой» компании: плечи сгорблены, брови нахмурены, на щеке сереет длинный воспаленный шрам. Всем своим видом она давала понять, что остальные для нее — кучка клоунов. Склонившись вперед навстречу резкому ветру, она будто надеялась протаранить его лицом. Со смертью забавнее шутить, чем с ней, подумалось Логену.

Веселый отряд, ничего не скажешь. Он понурился и без особой надежды обратился к Байязу:

— Долго еще ехать до Края мира?

— Так, какое-то время, — буркнул маг сквозь зубы.

И усталому, страдающему, скучающему Логену не оставалось ничего другого, кроме как рассматривать парящих над равниной птиц. Славных, больших, жирных…

— Хороший кусок мяса нам бы не помешал, — облизнув губы, проворчал он.

Свежего мяса они не ели давно, с тех пор, как покинули Халцис. Логен поскреб живот. Жирок, который он набрал в городе, постепенно рассасывался.

Ферро метнула хмурый взгляд на Логена, потом на кружащую стайку птиц и скинула с плеча лук.

— Удачного выстрела! — Он засмеялся.

Она ловко вытянула из колчана стрелу.

Зря, конечно. Даже Хардинг Молчун не попал бы, а лучше него, на памяти Логена, с луком никто не управлялся. Ферро наложила стрелу и, изогнув спину, впилась желтыми глазами к движущимся в вышине темным точкам.

— Хоть тысячу лет тренируйся, все равно не попадешь.

Она натянула тетиву.

— Напрасно тратишь стрелы! — крикнул Логен. — Надо здраво оценивать свои возможности!

Вероятно, стрела попадет ему в лицо. Или вонзится в шею лошади — та рухнет замертво и его раздавит. Чем не логичное завершение ужасного путешествия? Спустя миг в траву упала пронзенная стрелой птица.

— Не может быть… — потрясенно прошептал он, с открытым ртом вытаращившись на Ферро.

И в затянутое тучами небо взмыла новая стрела. На землю рухнула вторая птица, аккурат рядом с первой. Логен не верил глазам.

— Не может быть!

— Можно подумать, ничего удивительнее ты в жизни не видел, — хмыкнул Байяз. — Например, не встречал человека, который разговаривает с духами, путешествует с магами и наводит ужас на весь Север одним своим именем.

Натянув поводья, Логен соскользнул с седла и на дрожащих, ноющих ногах двинулся в высокую траву за подстреленной добычей. Вот они! Он осторожно присел и поднял одну птицу: стрела пронзила грудь в самом центре. Вряд ли бы ему даже с расстояния фута удалось попасть точнее.

— Поверить не могу!

Байяз, усмехнувшись, сложил перед собой на седле руки.

— Давным-давно, в незапамятные времена, наш мир, как гласят легенды, был единым целым с другой стороной. Демоны свободно являлись на землю и творили, что им заблагорассудится. Словом, хаос царил такой, какой и в страшном сне не привидится. В результате смешения демонов и людей рождались дети-полукровки: наполовину люди, наполовину демоны. Носители дьявольской крови. Чудовища. Один из них назвал себя Эусом. Именно он избавил человечество от тирании демонов, и в результате их яростной битвы мир приобрел нынешний вид. Эус отделил верхний мир от нижнего, а ворота между ними запечатал. Чтобы этот ужас вновь не обрушился на землю, он издал первый закон, запрещающий напрямую касаться другой стороны и разговаривать с демонами.

Логен оглядел остальную компанию: все смотрели на Ферро. Луфар и Малахус Ки хмурились, пораженные столь мастерской стрельбой из лука. Ферро, отклонившись назад, до предела натянула тетиву, твердо направила блестящий наконечник стрелы в небо и начала пятками перегонять лошадь с места на место. Логен даже при помощи поводьев едва управлялся со своей.

Кстати, к чему Байяз рассказал безумную историю о каком-то Эусе?

— Демоны, первый закон… — Он пренебрежительно махнул рукой. — Что с того-то?

— С самого начала в первом законе имелось немало противоречий. Ведь другая сторона дает земле магию, как солнце — тепло и свет. Кроме того, наш мир уже населяло много полукровок. В жилах самого Эуса, в жилах его сыновей текла кровь демонов. Она одарила их многими полезными способностями, но и мучений доставляла немало. В наследство от демонов им достались могущество, долголетие, сверхчеловеческая сила и зоркость. У их детей и дальнейших потомков необычайные свойства крови ослабли, а за долгие века перестали проявляться совсем — сперва у одного поколения, потом у другого, хотя изредка и встречались у некоторых представителей. Да, дьвольская кровь ослабла и в конце концов растворилась в человеческой. В наше время, когда верхний и нижний мир столь далеки друг от друга, увидеть проявление древнего дара — истинное чудо. Тут нам с вами крупно повезло.

Логен удивленно поднял брови.

— Она наполовину демон?

— Не наполовину, друг мой, гораздо меньше! — Байяз засмеялся. — Наполовину демоном был Эус. Своею мощью он вздымал горные хребты, выгибал земную твердь под моря. Полудемон внушил бы тебе такой ужас и страсть, что остановилось бы сердце. Ты бы ослеп, едва взглянув на него. Нет, столько демонской крови в ее жилах нет. Так, жалкая капля. Но след другой стороны в ней есть.

— Другой стороны, говоришь? — Логен взглянул на зажатую в руке птицу. — Значит, если я коснусь Ферро, то нарушу первый закон?

— А вот это любопытный вопрос! — Маг снова рассмеялся. — Ты не устаешь меня удивлять, мастер Девятипалый. Интересно, что бы на него ответил Эус? — Он поджал губы. — Думаю, я бы тебя простил. Но она, — он кивнул лысой головой в сторону Ферро, — она, скорее всего, отсечет тебе руку.

Логен лежал на животе, разглядывая через высокую траву пологую долину, по дну которой струился мелководный ручей. Неподалеку высилась горстка домов, точнее, их остовы. Ни крыш, ничего — только осыпающиеся стены в половину человеческого роста; по склонам, в колышущейся траве, валялись каменные обломки. На Севере подобный пейзаж встречался сплошь и рядом: с началом войн многие деревни опустели — людей изгоняли из жилищ огнем и силой. Логен часто такое видел. И не раз в этом участвовал. Нет, он не гордился тем, что творил в прошлом, — достойных гордости поступков у него почти не было. А если подумать, не было вообще.

— Да уж, жить тут негде, — прошептал Луфар.

Ферро метнула на него мрачный взгляд.

— Зато прятаться есть где.

Смеркалось. Солнце висело над самым горизонтом, и по разрушенной деревне начали расползаться тени. Похоже, в долине не было ни души. Царящее вокруг безмолвие нарушал только шелест ветерка в густой траве да журчание воды. Вроде бы никого… Но Ферро права: если опасности не видно, это не значит, что ее нет.

— Ты бы лучше спустился в долину и хорошенько все осмотрел, — прошептал брат Длинноногий.

— Я? — Логен искоса взглянул на навигатора. — А ты, выходит, здесь отсидишься?

— Умение сражаться не входит в число моих талантов, и тебе это прекрасно известно.

— Угу, — буркнул он. — Сражаться у тебя таланта нет, а находить драки — еще какой!

— Вот именно: мое дело — искать и находить. Я указываю отряду нужное направление.

— Может, найдете мне сытный ужин и мягкую постель? — ехидно спросил Луфар с протяжным союзным выговором.

Ферро раздраженно втянула через зубы воздух.

— Хочешь не хочешь, идти кому-то надо, — бросила она и, перевалившись через кромку склона, поползла вниз. — Я пойду влево.

Больше с места никто не двинулся.

— И мы в разведку, — сурово сказал Логен Луфару.

— Я? — изумился тот.

— Ну а кто еще? Три — удачное число. Идем! Главное — не шуметь.

Луфар осмотрел долину сквозь траву, облизнул губы и потер ладони. Нервничает, сразу понял Логен. Нервничает, а вид гордый — так хорохорится неопытный мальчишка, пытаясь скрыть ужас перед сражением. Но его-то не проведешь: сколько раз таких видел!

— Чего ждем? Решил сперва встретить рассвет? — хмыкнул он.

— Сосредоточься лучше на себе и своих изъянах, северянин, — прошипел Луфар и пополз вперед. — У тебя их в избытке!

Через край склона он перевалил неумело, неуклюже; зад торчал вверх, колесики больших сияющих шпор дребезжали на всю округу. Не успел он продвинуться и на шаг, как Логен поймал его за куртку.

— А тарахтелки ты снять не хочешь?

— Что?

— Твои чертовы шпоры! Я же сказал — не шуметь! Ты бы еще колокольчик на член привесил!

Луфар, нахохлившись, сел и потянулся к шпорам.

— Вниз! — прошипел Логен, опрокидывая его на спину в траву. — Хочешь, чтобы нас прикончили?

— Отвали!

Логен снова его толкнул и для убедительности пригвоздил к земле пальцем.

— Я не намерен сдохнуть из-за каких-то проклятых шпор! Не можешь двигаться бесшумно — сиди здесь, с навигатором. — Он метнул на Длинноногого свирепый взгляд. — Отыщете потом вдвоем по звездам путь к деревне, когда мы удостоверимся, что внизу безопасно.

Логен покачал головой и поспешил по склону вслед за Ферро. Та одолела уже половину пути к ручью. Стремительная, бесшумная, словно ветер над равниной, она ловко перекатывалась через разрушенные стены и, низко пригибаясь к земле, перебегала открытые пространства. Рука ее ни на миг не отпускала эфес изогнутого меча.

Слов нет, впечатляющее зрелище… Но и Логен был парень не промах, если требовалось подкрасться незаметно, — с юности славился этим умением. Сколько шанка он убил, подобравшись сзади, сколько людей! Не счесть. Как гласила молва, Девять Смертей услышишь, только когда из горла со свистом брызнет кровь. Если хочешь сказать о Девятипалом, скажи, что подкрадывается он бесшумно.

Тихо как мышь Логен подполз к первой стене, перекинул через нее ногу и мягко приподнялся. Ни жестом себя не выдал, ни звуком. К несчастью, вторая нога зацепила груду камней, и те повалились вниз. Он попытался их ухватить, удержать, но неудачно махнул локтем, и камни с грохотом посыпались вокруг него на землю. Споткнувшись, Логен подвернул раненую ногу, взвыл от боли и кубарем покатился в заросли колючек.

— Вот дерьмо, — прохрипел он, пытаясь подняться.

Рука сжимала эфес запутавшегося в куртке меча. Хвала мертвым, он не вынул его из ножен, иначе напоролся бы на клинок. Похожий случай произошел с его другом: тот мчался вперед, орал… да так увлекся, что споткнулся о корягу и снес себе секирой полголовы. Вернулся ускоренным маршем в грязь.

Логен съежился среди рассыпавшихся камней, ожидая, что на него вот-вот кто-нибудь прыгнет… однако никто не прыгнул. Лишь ветер свистел в проломах старых стен, да вода в ручье журчала. Он ползком миновал груду бута, дверной проем, перевалил через просевшую стену и, тяжело дыша, припадая на больную ногу, побрел между развалин. Осторожничать перестал. Никого тут нет — это он сразу понял, когда свалился в кусты. Жалкий кувырок не ускользнул бы от внимания противников. Ищейка, будь он жив, рыдал бы от смеха. Логен помахал рукой в сторону холма; спустя миг из травы поднялся брат Длинноногий и помахал в ответ.

— Чисто, — пробормотал он себе под нос.

— У меня тоже, — прошипела Ферро в паре шагов от него. — Ты изобрел новый способ разведки, розовый: шуми как можно громче, чтобы враги сами к тебе сбежались.

— Давно не практиковался, — буркнул Логен. — Главное, что все обошлось. Нет тут никого.

— А были…

Ферро стояла среди развалин, мрачно глядя себе под ноги: на земле чернело пятно выжженной травы, обложенное камнями. След костра.

— Разводили день или два назад, — задумчиво проговорил он, пробуя пальцем золу.

Сзади подошел Луфар.

— Ну вот, все-таки никого!

Вид у него был самодовольный, будто подтвердились какие-то его предположения. Правда, Логен не понимал, какие.

— Повезло, что тут никого не оказалось, а то сшивали бы тебя сейчас по кусочкам!

— Я бы вам обоим рты зашила, чертовы болваны розовые! — прошипела Ферро. — Толку от вас, как от куля песка в пустыне! Тут повсюду следы. В том числе конские. Через развалины проехала не одна повозка.

— Может, купцы? — с надеждой предположил Логен, их с Ферро взгляды на миг встретились. — Пожалуй, нам лучше сойти с дороги.

— Тогда мы сбавим темп, — возразил подоспевший Байяз.

За ним с лошадьми и повозкой следовали Малахус Ки и брат Длинноногий.

— Да, значительно сбавим. С дороги сходить нельзя. К тому же посторонних на дороге видно издалека. Хорошо-о издалека.

Луфара его аргументы не убедили.

— Если мы их увидим, они нас тоже увидят. И что тогда?

— Что тогда? — Байяз вскинул бровь. — Тогда нас защитит прославленный капитан Луфар. — Маг оглядел разрушенную деревню. — Вода есть, укрытие какое-никакое тоже… По-моему, отличное место для ночевки.

— Да, неплохое, — пробормотал Логен, разворачиваясь к повозке в поисках дров для костра. — Умираю от голода. Где тут наша добыча?

Логен молча наблюдал из-за края миски, как едят остальные.

Ферро сидела на корточках чуть поодаль от костра, на границе тьмы и пляшущего света. Сгорбившись, практически уткнув затененное лицо в тарелку, она с подозрением посматривала по сторонам и быстро запихивала еду руками в рот, как будто боялась, что ее могут отнять. Луфар без особого энтузиазма изящно грыз передними зубами крылышко, словно опасаясь прикоснуться к нему губами; по краю его тарелки ровным рядком лежали забракованные кусочки. Байяз жевал мясо с удовольствием, и его борода блестела от стекающей подливки.

— Фкуфно! — объявил он с набитым ртом. — Тебе, мастер Девятипалый, стоит подумать о поварском искусстве, когда надоест… — маг неопределенно взмахнул ложкой, — то, чем ты занимаешься.

— Угу, — отозвался Логен.

На Севере все готовили по очереди, это считалось почетным делом. Хороший повар ценился почти так же, как хороший воин. Однако в нынешнем походе все было иначе. Когда дело доходило до готовки, прочие члены отряда впадали в идиотизм. Байяз мог вскипятить себе чай — на том его кулинарные дарования заканчивались. Малахус Ки мог достать из коробки печенье — и то если повезет. Луфар едва ли знал, где у котелка дно, где крышка. А Ферро, похоже, вообще презирала приготовление пищи. Наверное, привыкла есть все в сыром виде. Или даже в живом…

Когда северяне после тяжелого дневного перехода садились ужинать вокруг костров, каждый занимал определенное место. Самое почетное предназначалось для вождя, к нему присоединялись его сыновья и названные клана. Затем, соответственно заслугам, располагались карлы. Трэли разводили небольшие костры поодаль. Поменять место воин мог лишь по распоряжению вождя, если тот желал выразить благодарность за оказанную услугу или уважение за редкостную доблесть в бою. Если ты занимал чужое место, тебя могли отпинать ногами, а то и убить. Место у костра ни много ни мало приравнивалось к месту в жизни.

Здесь, на равнине, северные правила ничего не значили, однако Логен заметил определенную закономерность в том, как расселся отряд, и она ему не понравилась. У огня сидели лишь он да Байяз, а остальные, несмотря на холод, расположились поодаль. Ветер и сырость вынуждали их держаться вместе, и в то же время каждый будто отталкивал другого. Луфар таращился в свою миску так брезгливо, словно там плескалась моча. К спутникам он не питал ни капли уважения. Ферро, прищурившись, буравила Логена желтыми кинжалами глаз. К спутникам она не питала ни капли доверия. Он сокрушенно покачал головой. Без уважения и доверия отряд, случись им сражаться, распадется, точно стена, не скрепленная раствором.

Впрочем, в свое время Логену удалось покорить и более суровую компанию. Тридуба, Тул Дуру, Черный Доу, Хардинг Молчун… С каждым он бился в поединке, над каждым одержал победу — и пощадил. Волей-неволей им пришлось последовать за ним, признав своим вождем. Да, они пытались его убить, причем имели на то веские причины, но в конце концов Логен завоевал их доверие, уважение и даже дружбу. Мелкие знаки внимания да время — вот и весь секрет. «Терпение — мать добродетелей, — говаривал когда-то его отец. — Горы за день не одолеть». Возможно, время играет против них, но спешкой в любом случае ничего не добиться. Нужно быть реалистом.

Логен вытянул затекшие ноги и, захватив мех с водой, медленно подошел к Ферро. Та настороженно следила за ним взглядом. Странная она все-таки… И не только внешне. Хотя и внешность у нее — мертвые свидетели! — довольно странная. Ферро напоминала ему новый меч: такая же твердая, острая и холодная. Безжалостная, как самый безжалостный из мужчин, которых знал Логен. Можно подумать, и хворостины утопающему не протянет. Однако его она спасала не раз, причем рискуя собственной жизнью. Из всей компании Ферро он доверял в первую очередь. Он присел рядом и протянул воду, на каменной стене покачивалась луковицеобразная тень меха.

Ферро угрюмо взглянула на сосуд, на Логена, затем резко вырвала мех из руки и снова сгорбилась над миской. Ни благодарности, ни дружеского кивка… Ну и пусть. Горы ведь действительно за день не одолеть.

Логен вернулся к костру и уставился на мрачные лица спутников, подсвеченные мерцающими отсветами танцующего пламени.

— Может, кто-нибудь расскажет занятную историю? — с надеждой спросил он.

Сидящий напротив Луфар презрительно скривил губы. Ферро как будто вообще не слышала вопроса. Не слишком ободряющее начало…

— Что, нет желающих? — Тишина. — Хорошо, тогда я спою песню. Я знаю парочку. Только бы слова вспомнить. — Он откашлялся.

— Ладно, погоди! — торопливо воскликнул Байяз. — Я знаю сотни историй. Надеюсь, мое признание избавит нас от песен. Что бы ты хотел услышать? Историю любви? Забавный анекдот? Или сказание об опасностях и отваге?

— Расскажите об этом крае, — встрял Луфар. — О Старой империи. Как великая страна превратилась в такое? — Он кивнул головой в сторону развалин и простирающейся за ними бескрайней безжизненной равнины. — В пустошь.

Байяз вздохнул.

— Я бы рассказал… Но нам повезло: в нашей скромной компании есть уроженец Старой империи и знаток истории. Верно, мастер Ки? — Ученик лениво поднял взгляд от огня. — Просветишь нас? Как великая империя из жемчужины мира стала тем, что мы видим?

— Долго рассказывать, — промямлил он. — Вы хотите с самого начала?

— Ну а с чего же обычно начинают?

Малахус Ки пожал костлявыми плечами и приступил к рассказу.

— У всемогущего Эуса, победителя демонов, затворителя врат и творца мира, было четверо сыновей, каждого из которых он наделил особым даром. Старшему, Иувину, достался дар высокого искусства, позволяющий изменять мир с помощью обузданной знанием магии. Второму сыну, Канедиасу, он дал талант делателя, благодаря которому тот мог по своему желанию придавать форму камню и металлу. Третьего сына, Бедеша, Эус научил повелевать духами. — Ученик зевнул во весь рот, причмокнул губами и, прищурившись, уставился на костер. — Таким образом появились три чистых направления магии.

— По-моему, сыновей было четверо? — заметил Луфар.

Ки отвел взгляд в сторону.

— Совершенно верно, четверо. В том-то и кроется корень страшных бед империи. Самому младшему сыну, Гластроду, предназначалось умение общаться с другой стороной: талант вызывать демонов из нижнего мира и подчинять их своей воле. Но первый закон касаться нижнего мира воспрещал, поэтому младшему сыну Эус дал лишь отеческое благословение, а чего стоит благословение, знает всякий. Трех остальных он обучил тайнам мастерства и покинул мир, наказав сыновьям навести на земле порядок.

— Порядок! — Луфар швырнул тарелку на траву и обвел сумрачные руины презрительным взглядом. — Не очень-то они преуспели.

— Сначала все шло, как надо, — возразил ученик. — Иувин с рвением взялся за дело, пустив в ход все свое могущество и мудрость. На берегах Аоса он нашел подходящий народ и дал ему закон, образование, основы правления, науку. Благодаря полученным знаниям, они покорили соседние народы, и тогда Иувин сделал вождя императором. Шли года, нация росла и процветала. Южные границы империи достигли Испарды, северные — Анконуса, а восточные — самого круга Морей. Император сменял императора, лишь Иувин всегда был рядом: направлял, советовал, следил, чтобы все шло согласно его великому замыслу. Всюду царили красота, порядок, мир и радость.

— Почти всюду… — негромко заметил маг, вороша посохом угасающий костер.

Малахус Ки ухмыльнулся.

— Да, мы забыли о бедном Гластроде — как когда-то его отец. Обойденный сын… Сын-изгой… Одураченный сын… Он молил братьев поделиться с ним отцовскими секретами, но те отказались, ибо слишком ревностно оберегали свои дары. При виде достижений Иувина его охватила невыносимая горечь. И тогда, забравшись в темный угол мира, он начал втайне изучать запрещенные первым законом науки. В темном углу мира он касался другой стороны, говорил на языке демонов, и демоны ему отвечали. — Ученик понизил голос до шепота: — Демоны подсказали Гластроду, где нужно копать…

— Прекрасно, мастер Ки! — строго прервал его Байяз. — Рассказывать истории ты, похоже, научился. Однако не стоит утомлять слушателей подробностями. Оставь раскопки Гластрода для другого раза.

— Хорошо, — смиренно пробормотал Малахус. Его темные глаза ярко поблескивали в свете огня, а на худощавом лице чернели густые тени. — Вам, учитель, виднее. Тихо наблюдая за происходящим, Гластрод вынашивал коварные планы и копил тайные знания. Он льстил, угрожал, лгал… Хитрый, красивый, обаятельный, он довольно скоро переманил на свою сторону слабых, а сильных настроил друг против друга. Теперь Гластрод постоянно слышал голоса из нижнего мира. Голоса велели ему сеять вражду по всему свету, и он исполнил их желание. Голоса приказали ему поедать человеческую плоть, дабы забрать силу жертв, и это он тоже исполнил. Они потребовали, чтобы он создал армию из оставшихся на земле полудемонов — презираемых, гонимых отовсюду созданий. И Гластрод повиновался.

На плечо Логену легла рука. Вот черт! Он едва не подпрыгнул. Над ним стояла Ферро с мехом в руке.

— Спасибо, — невозмутимо буркнул Логен, как будто сердце у него не колотилось о ребра пойманной птицей.

Он быстро отхлебнул большой глоток воды, заткнул пробку ладонью и положил мех рядом. Ферро по-прежнему стояла над ним, глядя на мечущиеся языки пламени. Логен подвинулся в сторону. Ферро хмуро погоняла во рту слюну, ковырнула землю носком сапога, а затем, как можно дальше от Логена, неторопливо присела на корточки.

— Холодно здесь. — Обнажив блестящие зубы, она протянула руки к огню.

Логен согласно кивнул.

— Стены от ветра почти не защищают.

— Ага. — Скользнув глазами по лицам сидящих, она уперлась взглядом в Ки. — Рассказывай-рассказывай, не стоит из-за меня прерываться.

Ученик улыбнулся и продолжил:

— Удивительное, страшное воинство собрал Гластрод. Едва Иувин покинул пределы империи, он пробрался в Аулкус и воплотил свой тщательно продуманный замысел в жизнь. Столицу захлестнула волна безумия. Дети шли против родителей, жены — против мужей, соседи — против соседей. Сыновья императора убили отца прямо на ступенях императорской резиденции, а затем, снедаемые алчностью и завистью, набросились друг на друга. Затаившееся в канализационных туннелях необычное войско Гластрода вырвалось наконец из недр города наружу, превратив улицы в зловонные ямы, а площади — в место массовой резни. Причем некоторые полудемоны умели принимать облик других людей.

— Принимать чужой облик… — Маг покачал головой. — Ужасный, коварный трюк.

Логен вспомнил возникшую в холодной темноте женщину, что говорила с ним голосом покойной жены… Он помрачнел и сгорбился.

— Поистине ужасный трюк, — согласился Ки. Его болезненная улыбка стала еще шире. — Кому доверять, когда не веришь собственным глазам и ушам? Как отличить врага от друга? Но худшее было впереди. Гластрод вызвал демонов с другой стороны, подчинил их своей воле и наслал на тех, кто мог оказать сопротивление.

— Вызывание и насылание… — прошипел Байяз. — Про́клятые направления магии. И чудовищно опасные. Это серьезное нарушение первого закона.

— Законы! — Ученик покачал головой. — Гластрод признавал лишь собственную силу. Вскоре он наслаждался плодами страшной победы, восседая в императорском тронном зале на груде черепов и жадно поглощая человеческую плоть, точно младенец — материнское молоко. Империя погрузилась в хаос — отдаленное напоминание того хаоса, что царил в древние времена до пришествия Эуса, когда два мира были единым целым.

В щелях старых каменных стен, за которыми укрылись странники, с присвистом вздохнул ветер. Логен, поежившись, плотнее закутался в одеяло. Чертова сказочка! Мороз по коже. Превращения людей, насылание демонов, пожирание человечины…

А Малахус Ки умолкать не собирался.

— Узнав о том, что натворил Гластрод, Иувин рассвирепел и призвал на помощь братьев. Канедиас на зов не пришел. Его не интересовало, что происходит во внешнем мире — он сидел дома взаперти, возился с механизмами. Иувин и Бедеш вдвоем собрали войско и пошли войной на младшего брата.

— Ужасная была война, — пробормотал маг, — ужасным бились оружием, ужасные понесли потери…

— Война охватила континент от края до края, — продолжал ученик. — Мелкое соперничество сменили кровавые междоусобицы, нескончаемые убийства из мести и преступность, последствия которых по сей день отравляют современный мир. Тем не менее Иувин победил. Аулкус, где засел Гластрод, взяли в осаду. «Двойников» его разоблачили. Войско разогнали. И вот, когда положение стало отчаянным, голоса из нижнего мира нашептали ему план спасения. «Отвори врата между мирами, — сказали они. — Вскрой замки, сломай печати, распахни пошире двери, что поставил отец. Нарушь еще раз первый закон, впусти нас в верхний мир — и тогда тобой не посмеют пренебречь, не обойдут тебя снова, не одурачат».

— Тем не менее его одурачили. — Первый из магов задумчиво качнул головой.

— Несчастный глупец Гластрод! Он, похоже, не понимал, что твари, обитающие на другой стороне, сотканы из лжи. Заключать с ними сделку — все равно что играть с огнем. Гластрод начал готовиться к обряду, но во время процесса из-за спешки допустил какой-то мелкий промах. Неизвестно, какой. Может, крупицу соли уронил мимо? Последствия ошибки оказались поистине катастрофическими: вся накопленная сила, которой Гластрод намеревался пробить брешь между мирами, неуправляемой волной вдруг выплеснулась наружу. Гластрод сам себя уничтожил. Прекрасный Аулкус, великая столица империи, обратился в руины, а земли вокруг него навеки пропитались отравой. Все обходят их за много миль. Ныне там про́клятые развалины-кладбище. Достойный памятник глупости и гордости сыновей Эуса. — Малахус Ки взглянул на Байяза. — Верно я говорю, учитель?

— Совершенно верно, — ответил маг. — Я знаю. Сам все видел еще юным болваном с роскошной блестящей шевелюрой… — Он провел рукой по лысому черепу. — Юным болваном, не сведущим ни в магии, ни в мудрости, ни в силе. Как ты сейчас, мастер Ки.

Ученик склонил голову.

— Учение — смысл моей жизни.

— И тут ты значительно продвинулся. Понравилась тебе история, мастер Девятипалый?

Логен надул щеки.

— Вообще-то я надеялся услышать что-нибудь более смешное, но придется довольствоваться тем, что есть.

— Чушь это все, если хотите знать мое мнение, — насмешливо бросил Луфар.

— Ха! — хмыкнул Байяз. — К счастью, не хотим. Вы бы, капитан, лучше миски вымыли, пока не очень поздно.

— Я?!

— Ну посудите сами: один добыл еду, другой приготовил, третий развлек нас интересным рассказом. Только вы пока ничего полезного не сделали.

— И вы.

— О, я уже слишком стар, чтобы по ночам плескаться в ручьях. — Маг посуровел. — Великий человек в первую очередь учится смирению. Миски ждут вас, капитан.

Луфар собрался возразить, но потом передумал. Резко поднявшись, он скинул на траву одеяло, а затем начал собирать стоящую вокруг костра посуду.

— Черт бы подрал ваши миски! — ругнулся он и с недовольным видом потопал к ручью.

Ферро смотрела ему вслед, на ее лице застыло странное выражение: вероятно, подобие улыбки. Когда Луфар скрылся в темноте, она опустила взгляд на костер и облизнула губы. Логен протянул ей мех с водой, предварительно вытянув пробку.

— Ага.

Ферро схватила сосуд и жадно отхлебнула из горлышка. Вытирая рукавом рот, она искоса взглянула на Логена. Брови ее резко сошлись на переносице.

— Что такое?

— Ничего, — быстро отозвался он, разводя руки в стороны. — Совершенно ничего.

Логен принял невозмутимый вид, скрывая улыбку. Мелкие знаки внимания да время — так своего и добьешься.

— Вот это холод! Правда, полковник Вест?

— Да, ваше высочество. Зима на носу.

Сыпавший ночью мокрый снег превратился к утру в ледяную хрустящую корку. При бледном свете восходящего солнца мир казался подмороженным. Под конскими копытами хрустела и чавкала подмороженная грязь. С подмороженных деревьев печально срывались хрустальные капли. Да и Вест выглядел не лучшим образом: из носа текло, над губами клубился пар, онемевшие от холода уши неприятно пощипывало.

Не мерз только принц Ладислав — его от морозов спасала объемная шуба, шляпа и митенки из блестящего черного меха стоимостью в несколько сотен марок. Его высочество улыбнулся.

— И все-таки люди, несмотря на суровую погоду, держатся молодцом!

Вест едва поверил ушам. Да, Собственный королевский полк под началом принца Ладислава действительно чувствовал себя неплохо. Их просторные палатки стояли ровными рядами в центре лагеря, перед каждой горел костер для приготовления пищи, а неподалеку паслись прекрасные ухоженные лошади.

Однако рекрутам, составляющим добрых три четверти войска, повезло меньше. На многих без слез не взглянешь: оружия нет; обучение не прошли; одни больны, другие стары — им ходить не под силу, не то что сражаться. У некоторых нет ничего, кроме одежды, да и та — одно название, жалкие лохмотья. А однажды Вест видел, как несколько рекрутов, сбившись под деревьями в кучу, чтобы согреться, укрывались от дождя половиной одеяла. Это просто позор!

— Королевский полк хорошо экипирован, но меня тревожит положение некоторых рекрутов, ваше…

— Да, — словно не слыша, продолжал Ладислав, — все держатся молодцами! Буквально грызут от нетерпения удила! Может, их горячие сердца согревают, а, Вест? Так и рвутся в бой с врагом! Чертовски досадно, что приходится торчать на берегу треклятой реки!

Вест прикусил губу. Невероятный талант принца к самообману поражал его с каждым днем все больше. Его высочество свято верил, что он великий, прославленный военачальник, командующий армией непревзойденных воинов. Что он одержит великую победу и под гром фанфар героем въедет в Адую. Не шевеля и пальцем, чтобы фантазии стали реальностью, принц вел себя так, будто все уже позади. Печальные, неприятные, противоречащие его абсурдным убеждениям факты разум принца отказывался принимать. Не нюхавшие пороха штабные франты восхищались его «незаурядными суждениями», поздравляли друг друга и соглашались с любой изреченной им нелепицей.

Впрочем, чему удивляться? У человека, который никогда ни в чем не нуждался, ни к чему не стремился, не вырабатывал в себе зачатки самодисциплины, естественно, странные представления о мире. Вест давно об этом догадывался. И вот оно, живое тому доказательство, скачет подле него, расточая улыбки, словно забота о десяти тысячах солдат — пустяк из пустяков. Как справедливо заметил лорд-маршал Берр, с настоящей жизнью кронпринц не знаком.

— Вот это холод, — вновь с легким недовольством сказал принц. — Не то что в гуркхульских песках! Правда, полковник Вест?

— Правда, ваше высочество.

— И все же, Вест, кое-что неизменно, вне зависимости от климата и местности. Я говорю о войне! О войне в целом! Война везде одинакова! Честь! Отвага! Слава! Вы ведь сражались вместе с полковником Глоктой?

— Сражался, ваше высочество.

— Как же я любил в детстве слушать рассказы о его подвигах! Полковник был одним из моих любимых героев. До чего ловко и смело он действовал: обходил врага с тыла, перекрывал пути сообщения, захватывал вещевые обозы и все такое! — Стек принца описал в воздухе круг и обрушился на воображаемый обоз. — Грандиозно! Вы, полагаю, видели это собственными глазами?

— Кое-что, ваше высочество.

В основном он видел растертые седлом ноги, солнечные ожоги, мародерство, пьянство, тщеславие да хвастовство.

— Эх, полковник Глокта! Клянусь честью, нам здесь не помешало бы немного его безрассудства! Напора! Решимости! Жаль, что он погиб.

Полковник Вест поднял глаза на принца.

— Он не погиб, ваше высочество.

— Правда?

— Гурки захватили его в плен, а после окончания войны он вернулся в Союз. Он… э-э… вступил в инквизицию.

— В инквизицию?! — ужаснулся Ладислав. — За каким дьяволом ему вздумалось променять солдатский мундир на инквизиторское пальто?

Как бы объяснить случившееся принцу? В конце концов Вест решил ничего не объяснять.

— Даже не представляю, ваше высочество.

— Вступить в инквизицию! Уму непостижимо!

Какое-то время они ехали молча, но вскоре принц Ладислав снова заулыбался.

— Впрочем, мы говорили о доблести, верно?

Лицо Веста исказила мученическая гримаса.

— Верно, ваше высочество.

— Вы ведь первый прошли в брешь при Ульриохе? Я слышал о вашем подвиге. Первым в брешь! Это ведь почетно, правда? Это слава! Незабываемое, должно быть, переживание, полковник? Незабываемое!

Еще какое незабываемое… Пробираешься сквозь груду камней, балок, изувеченных тел, ползешь, кашляя от пыли, через завесу дыма, под вой и крики раненых, под лязг металла. Сам еле дышишь от страха, а со всех сторон напирают люди: стонут, толкаются, спотыкаются, обливаются потом, истекают кровью. Искаженные болью и яростью лица черны от копоти… Настоящие черти. Настоящий ад.

Помнится, он вопил «вперед!», пока не сорвал горло. Видеть бы только тогда, где это «вперед»… Кого-то ударил мечом — то ли друга, то ли врага, бог его знает. Потом упал, рассек голову о камень, напоролся на сломанную балку, порвал куртку…

Обрывочные картинки мелькали перед мысленным взором Веста, будто воспоминания об услышанной от кого-то истории.

Вест поплотнее затянул плащ вокруг озябших плеч. Была бы ткань чуть толще!

— Да, незабываемое переживание, ваше высочество.

— Черт возьми, до чего досадно, что треклятый Бетод пойдет другим путем! — Стек принца раздраженно сек воздух. — Торчим тут, словно стражники! Скажите, Вест, за кого меня принимает Берр? За набитого дурака?

Полковник глубоко вздохнул.

— Понятия не имею, ваше высочество.

Но мысли Ладислава уже переключились на другое.

— Как там ваши ручные северяне? У них такие забавные клички. Вы случайно не помните имя того чумазого парня? Овчарка?

— Ищейка.

— Точно, Ищейка! Грандиозно! — Принц негромко хохотнул. — А какой у них верзила! Я таких в жизни не видел. Это великолепно! Чем они сейчас занимаются?

— Я отправил их в разведку вдоль реки на север, ваше высочество. — Жаль, он, Вест, не мог уйти вместе с ними. — Враг, скорее всего, далеко, но если нет… лучше знать заранее.

— Разумеется! Отличная мысль! Мы успеем приготовиться к атаке!

На самом деле при подобном раскладе Вест планировал отвести войска и послать гонца маршалу Берру, однако говорить об этом Ладиславу не имело смысла. Представления его высочества о войне сводились к приказу «В атаку!» и славной победе, после которой можно вздремнуть. Слов «стратегия» и «отступление» он не знал.

— Да, — задумчиво пробормотал принц, напряженно всматриваясь в темноту леса за рекой. — Приготовьтесь к атаке… Вышвырните мерзавцев за пределы нашего государства…

Только вот граница государства проходила в сотне лиг от лагеря.

Полковник Вест не замедлил воспользоваться удобным моментом.

— Ваше высочество, если позволите, я займусь делами. Работа предстоит большая, — произнес он и нимало не покривил душой.

Разбит лагерь был отвратительно: жить неудобно, обороняться в случае атаки невозможно. Ветхие палатки безумным лабиринтом теснились на поляне у реки, причем почва там оказалась такой мягкой, что подвозящие провизию телеги вскоре раскатали ее в болото липкой грязи. Даже уборные выкопали не сразу, а спустя время, причем выкопали недостаточно глубоко и слишком близко к лагерю — прямо неподалеку от склада с провиантом.

С продуктами тоже не повезло: упакованы плохо, приготовлены неправильно — того и гляди протухнут, собрав на пиршество всех инглийских крыс. Если бы не холод, в лагере уже разразилась бы эпидемия.

Его высочество величественно махнул рукой.

— Конечно, идите, Вест. Работа предстоит большая… А завтра расскажете мне еще какие-нибудь истории из боевого прошлого. О полковнике Глокте и прочих героях. Чертовски досадно, что он погиб! — прокричал принц Ладислав через плечо и пустил лошадь галопом к огромной пурпурной палатке, возвышающейся на холме, в стороне от зловония и суматохи.

С облегчением развернувшись, Вест поскакал вниз по склону в лагерь. Мимо по подмороженной грязи, выдыхая пар и кутая руки в старые тряпки, брели дрожащие солдаты. У едва теплящихся перед палатками костров, почти вплотную к огню, сидели жалкие компании рекрутов в разношерстной одежде: готовили еду в котелках, играли отсыревшими картами в незамысловатые игры, пили и бессмысленно таращились в пространство.

Лучшие, обученные рекруты ушли с Поулдером и Кроем на поиски врага. Ладиславу досталось «охвостье»: слишком слабые для долгого похода, слишком плохо экипированные для серьезного боя, слишком изможденные даже для ничегонеделанья. Людей, которые и на милю не отошли бы от своей деревни, насильно отправили за море в неведомую страну драться с противником, с которым они не ссорились.

Возможно, покидая отчий дом, некоторые выказывали подобие патриотического пыла, а некоторых даже распирало от гордости, однако вскоре их энтузиазм выдохся, загнулся, вымерз от тяжелого перехода, отвратительной кормежки и холода. Да и принц Ладислав — не тот полководец, чтобы пробуждать энтузиазм…

Проезжая через лагерь, Вест рассматривал угрюмые страдальческие лица, а солдаты рассматривали его. У них уже был вид проигравших. Они мечтали вернуться домой, и Вест не мог их за то винить — сам мечтал об этом.

— Полковник Вест!

Ему дружески улыбался густобородый здоровяк в мундире офицера Собственного королевского полка. Полковник от неожиданности вздрогнул, но миг спустя узнал в бородаче Челенгорма. Соскользнув с лошади, он обеими руками сжал огромную ладонь старого товарища. При виде его сурового, честного лица на душе стало теплее. Настоящий привет из прошлого, когда Вест еще не вращался в светском обществе среди великих и все было значительно проще.

— Как дела, Челенгорм?

— Спасибо, сэр, хорошо. Объезжаю лагерь, пока мы тут ждем-пождем. — Офицер сложил ладони, дыхнул на них и потер друг о друга. — Пытаюсь греться.

— По моему опыту, это и есть война: бесконечное ожидание в отвратительных условиях, периодически разбавленное невыносимым ужасом…

Челенгорм сдержанно усмехнулся.

— Значит, есть чего ждать. Как дела в штабе его высочества?

— Ожесточенное состязание за титул самого надменного, никчемного невежи. — Вест грустно покачал головой. — Как вы? Как лагерная жизнь?

— Неплохо. Все необходимое вроде есть. А вот некоторых рекрутов до слез жалко. Для боя они не годятся. Я слышал, два пожилых крестьянина минувшей ночью замерзли до смерти.

— Бывает… Надеюсь, могилы выкопают глубокие, подальше от лагеря.

Вест понимал, что его слова звучат бессердечно, но что поделаешь? Проза армейских будней. В Гуркхуле мало кто из рекрутов погиб в бою — в основном от несчастных случаев, болезней, загноившихся царапин. Вот и теперь ждешь того же… А если рекруты еще и плохо экипированы? Людей придется хоронить каждый день.

— Вам ничего не нужно?

— Вообще-то нужно. Моя лошадь потеряла в грязи подкову. Я пытался найти кузнеца, чтобы поставить новую… — он развел руками, — но кузнецов, похоже, нет.

Полковник ошеломленно уставился на Челенгорма.

— Во всем лагере? Ни одного?

— Я, по крайней мере, не нашел. Есть кузницы, наковальни, молоты и прочее оборудование, а работать некому. Я говорил с интендантом. Он сказал, что генерал Поулдер отказался делиться с нами кузнецами. Генерал Крой тоже… — Офицер пожал плечами. — Поэтому кузнецов нет.

Накатила знакомая головная боль. Нужны наконечники для стрел, нужно точить клинки, а еще понадобится чинить доспехи, седла, телеги, на которых подвозят провиант. Войско без кузнецов — все равно что войско без оружия. А вокруг на много миль заснеженная глухомань, ни одного городка. Разве только…

— Помнится, по пути к реке мы миновали штрафную колонию?

Челенгорм задумчиво сощурился.

— Да, литейный цех, если не ошибаюсь. Я видел над деревьями дымок…

— Наверняка у них есть опытные работники по металлу.

— Рабочие-преступники, — озадаченно вскинув брови, напомнил офицер.

— Можно подумать, у нас есть выбор! Возьму, что предложат. Сегодня ваша лошадь осталась без подковы, а завтра вся армия останется без оружия! Разыщите мне дюжину солдат и повозку. Выезжаем немедленно.

Вскоре за деревьями, за плотной завесой ледяного дождя, показалась тюрьма — забор из огромных, поросших мхом бревен, увенчанных изогнутыми ржавыми штырями. Мрачное место. Равно как и его предназначение. Вест спешился, за ним остановился весь отряд. Прошлепав по изрытой колесами дорожке к воротам, полковник постучал головкой рукояти по видавшим виды доскам.

Спустя какое-то время маленькое оконце распахнулось, и на Веста уставились хмурые серые глаза. Серые глаза над черной маской практика инквизиции.

— Меня зовут полковник Вест.

Глаза холодно его рассматривали.

— И?

— Я из войска кронпринца Ладислава. Мне нужно поговорить с комендантом лагеря.

— По какому поводу?

Понимая, что со слипшимися волосами и мокрым лицом вид у него не очень внушительный, Вест сдвинул брови, напустил на себя грозный вид и гаркнул:

— Война в разгаре, вы что, забыли? У меня нет времени препираться! Мне нужно срочно переговорить с комендантом!

Глаза, прищурившись, оглядели Веста и стоящих позади обляпанных грязью солдат.

— Ладно, — сказал практик. — Можете войти. Только один. Остальным придется подождать на улице.

Главная улица представляла собой длинную полосу грязного месива меж покосившихся лачуг; льющаяся с карнизов вода била в землю, поднимая тучу грязных брызг. Промокшие насквозь узники — двое мужчин и женщина — с трудом толкали увязшую в жиже по оси телегу с камнями. У всех троих на ногах клацали тяжелые цепи. На худых измученных лицах не было и тени надежды, а в желудках, очевидно, ни кусочка еды.

— Убирайте скорее с дороги чертову телегу! — рявкнул на них практик, и несчастные согнулись еще ниже, стараясь скорее исполнить незавидный приказ.

По пути к каменному зданию в дальнем конце лагеря Вест пытался перепрыгивать грязь по кочкам, но не слишком преуспел. На пороге стоял еще один сурового вида практик в непромокаемой накидке, по которой ручьями стекала вода; его тяжелый взгляд, равнодушный и в то же время подозрительный, не отрываясь следовал за незваным гостем. Не перекинувшись с коллегой и словом, проводник завел Веста в сумрачный зал; царящее вокруг безмолвие нарушала лишь барабанная дробь дождевых капель. Практик постучал в скверно пригнанную дверь.

— Войдите!

В холодной, скудно обставленной комнатушке с серыми стенами пахло сыростью. В камине тускло мерцало пламя, книжная полка гнулась под тяжестью фолиантов. С портрета на стене царственно взирал король Союза. За дешевым столом сидел худощавый мужчина в черном облачении и что-то писал. Внимательно оглядев Веста, он аккуратно отложил ручку и потер испачканными в чернилах пальцами переносицу.

— К нам посетитель, — глухо проронил практик.

— Вижу. Я — инквизитор Лорсен, комендант этого маленького лагеря.

Вест только для виду слегка пожал протянутую ему костлявую руку.

— Полковник Вест. Я состою в штабе принца Ладислава. Наше войско разбило лагерь в дюжине миль отсюда, на севере.

— Да-да, понимаю. Чем могу помочь его высочеству?

— Нам срочно нужны опытные рабочие по металлу. У вас ведь литейный цех?

— Рудник, литейный цех и кузница по производству сельскохозяйственных инструментов. Но я не понимаю, как…

— Превосходно! Я заберу человек десять. Самых искусных из тех, что у вас есть.

Комендант нахмурился.

— И речи быть не может. Заключенные осуждены за серьезные преступления. Их нельзя просто взять и отпустить — нужен приказ, подписанный архилектором.

— Что ж, тогда у нас загвоздка, инквизитор Лорсен. У меня под началом десять тысяч человек. Все вооружены. Оружие нужно точить, нужно чинить латы, нужно ставить подковы. Сражение может начаться в любую минуту. У нас нет времени ждать приказов архилектора или кого-то еще. Я должен привезти в лагерь кузнецов, вот и все.

— Поймите, я не могу позволить…

— Вы не осознаете серьезность ситуации! — теряя терпение, рявкнул Вест. — Хотите отправить письмо архилектору — на здоровье! А я тем временем отправлю человека в лагерь. За отрядом солдат. Посмотрим, к кому помощь подоспеет быстрее!

Комендант немного подумал и наконец сказал:

— Хорошо. Следуйте за мной.

Вест вышел из приемной под моросящий дождь, с порога ближайшей лачуги на него с удивлением таращились двое чумазых ребятишек.

— Тут еще и дети живут?

— Не только дети — целые семьи, если, по мнению суда, они представляют опасность для государства. Неприятная, конечно, мера, но иначе никак: ради сохранения Союза в целости необходимо действовать жестко. — Лорсен искоса взглянул на Веста. — Молчите… Понимаю, не согласны.

Вест наблюдал за ковыляющим по грязи оборванным малышом. Возможно, бедняга проведет здесь всю жизнь…

— По-моему, это преступление.

Комендант пожал плечами.

— Не стоит обманываться. Каждый в чем-то да виновен. Даже самые невинные могут представлять угрозу для государства. Лучше совершить небольшое преступление, полковник Вест, чтобы предотвратить большое. Впрочем, это решать не нам, а вышестоящим. Мое дело — следить, чтобы узники хорошо работали, не издевались друг над другом и не сбегали.

— Значит, вы просто выполняете свою работу? Привычное оправдание для тех, кто не желает ни за что отвечать!

— А кто живет с ними в забытой богом глуши? Я или вы? Кто следит за ними, кормит, одевает, моет? Кто ведет бесконечную, тщетную борьбу с проклятыми вшами? Может, это вы разнимаете драки, предотвращаете изнасилования и убийства среди заключенных? Вы ведь, если не ошибаюсь, офицер Собственного королевского полка, полковник? Значит, живете в Адуе? Где-нибудь в чудесных кварталах Агрионта среди элегантных богачей? — Вест помрачнел, а Лорсен негромко усмехнулся. — И кто из нас не желает, как вы выразились, ни за что отвечать? Моя совесть чиста как никогда. Можете нас ненавидеть, мы привыкли. Люди не любят пожимать руки тем, кто чистит выгребные ямы, и тем не менее чистить их кому-то нужно. Иначе мир утонет в дерьме. Можете забирать своих кузнецов, но не пытайтесь говорить со мной с позиции морального превосходства. Тут нет морали.

Весту отповедь не понравилась, однако пришлось признать: обосновано хорошо, не поспоришь, — поэтому он с опущенной головой, сжав зубы, остаток пути пробирался через грязь молча. Вскоре они подошли к длинной каменной постройке без окон, с высокими трубами по углам, изрыгающими в дождь густые клубы дыма. Практик отодвинул засов, распахнул тяжелую крепкую дверь и вместе с Лорсеном вошел внутрь; Вест шагнул вслед за ними в темноту.

После ледяного уличного воздуха жар цеха действовал как пощечина. Едкий дым выжигал глаза, драл горло. Вокруг стоял страшный грохот: скрипели-хрипели кузнечные мехи; обрушивались на наковальни молоты, высекая брызги горячих искр; яростно шипел в воде раскаленный докрасна металл. И в этом тесном пространстве, набитые, точно сельдь в бочку, трудились люди. Стонали, кашляли, обливались потом. На изможденных лицах мерцало оранжевое сияние кузнечных горнов. Ни дать ни взять — черти в преисподней.

— Прекратить работу! — проревел Лорсен. — Прекратить и построиться в ряд!

Узники медленно отложили инструменты, а затем под перезвон кандалов, пошатываясь и спотыкаясь, выстроились в шеренгу. За ними из темных уголков наблюдали четыре или пять практиков. Шеренга являла собой поистине жалкое зрелище: все потрепанные, чахлые, все согнуты в три погибели. У двух человек были скованы не только ноги, но и руки. Едва ли они походили на работников, в которых нуждался Вест, однако выбирать не приходилось: радуйся тому, что есть.

— У нас гость. Гость из внешнего мира. Объясните им, полковник, зачем вы пришли.

— Меня зовут полковник Вест, — хриплым от ядовитого воздуха голосом просипел он. — В дюжине миль отсюда разбит военный лагерь — десять тысяч солдат под предводительством кронпринца Ладислава. Нам нужны кузнецы. — Прочистив горло, Вест попытался задавить кашель (ему казалось, он вот-вот выкашляет легкие) и говорить громче. — Кто из вас умеет работать с металлом?

Никто не отозвался. Все, съежившись под свирепыми взглядами практиков, таращились на свои стоптанные башмаки либо босые пальцы.

— Вам нечего бояться. Просто скажите, кто умеет работать с металлом?

— Я умею, сэр.

Из шеренги, гремя цепями, выступил на свет жилистый, сутулый мужчина. Вест невольно вздрогнул: лицо узника представляло собой страшную, обезображенную ожогом, бесформенную маску. Одну сторону покрывали багровые шрамы, от брови ничего не осталось, а череп усеивали розовый проплешины. Другая половина выглядела не намного лучше. Собственно, лица у бедняги практически не было.

— Я знаю, как обращаться с кузнечным горном. И армейский опыт кое-какой имеется. Я служил в Гуркхуле.

— Прекрасно, — пробормотал Вест, стараясь подавить ужас перед кошмарным обликом узника. — Как тебя зовут?

— Пайк.

— Пайк, кто еще хорошо работает с металлом?

Обожженный под звон цепи шаркал вдоль шеренги, вытягивая то одного заключенного, то другого. Пристально наблюдающий за ним комендант становился все мрачнее и мрачнее.

Вест облизнул пересохшие губы. Даже не верится: только что мерз под ледяным дождем — и вот уже обливаешься потом от адского жара. Так неуютно он себя еще никогда не чувствовал.

— Инквизитор, мне понадобятся ключи от цепей.

— Ключей нет. Кандалы не рассчитаны на то, чтобы их снимали, — они запаяны. И вам я снимать не советую. Большая часть этих заключенных — опасные преступники. Не забывайте, что узников необходимо вернуть в колонию, как только вы подыщете замену. Инквизиция не практикует досрочное освобождение. — И Лорсен отошел переговорить с одним из практиков.

Пайк в тот же миг украдкой приблизился к Весту, волоча следом за локоть другого узника.

— Простите, сэр, — забормотал он приглушенным рокочущим басом. — Не найдется ли у вас местечка для моей дочери?

Вест скованно пожал плечами. Будь его воля, он бы с радостью забрал всех, а кошмарный лагерь спалил дотла. Впрочем, он и так уже слишком испытывал судьбу.

— Боюсь, это не очень удачная мысль. Женщина среди солдат… Не стоит.

— Удачная, не удачная, сэр, а здесь намного хуже. Я не хочу бросать ее здесь одну. Она может помогать мне в кузне. Даже с молотом сумеет управиться, если что. Она девушка сильная.

Особой силы Вест в ней не разглядел: тощая, как щепка, изможденная, худенькое личико перемазано сажей и смазкой. Вылитый мальчик-подросток!

— Прости, Пайк, но мы отправляемся не на прогулку. — Он начал отворачиваться, но девушка ухватила его за руку.

— Здесь тоже не парк с каруселями. — Ее голос звучал на удивление нежно, певуче, и выговор оказался правильный. — Меня зовут Катиль. Я хорошо работаю.

Вест хотел вырваться — и вдруг увидел что-то знакомое в выражении ее лица. Равнодушие к боли. Бесстрашие. Пустой, безжизненный, как у покойника, взгляд.

Арди… Измазанная кровью щека…

Веста передернуло. Воспоминание о постыдном происшествии мучило его, словно незаживающая рана. От невыносимого жара он не находил себе места, мундир впивался во взмокшую кожу наждачной бумагой, глаза щипало. Прочь, прочь из этого ада! Немедленно!

Вест оглянулся на инквизитора и отрывисто бросил:

— Она тоже пойдет!

Лорсен хмыкнул.

— Шутите, полковник?

— Я не расположен шутить, поверьте.

— Опытные работники — одно дело. Полагаю, они и правда вам нужны. Но я не намерен выдавать всех заключенных, на кого у вас упал глаз…

— Я же сказал — беру и ее! — потеряв терпение, свирепо рявкнул Вест.

Если коменданта и напугала ярость гостя, он ничем не выдал своего страха. Какое-то время они молча смотрели друг на друга; по лицу Веста градом лился пот, в висках гулко стучала кровь.

В конце концов Лорсен медленно кивнул.

— Хорошо. Берите. Я не могу вам помешать. Только… — Инквизитор слегка подался вперед. — … архилектор узнает о вашем самоуправстве. Не так быстро, но узнает. — Он придвинулся еще ближе и практически зашептал Весту в ухо: — Возможно, вы еще раз к нам наведаетесь. Не в качестве гостя, правда, а в качестве постояльца. Можете пока подготовить небольшую речь о том, что правильно в штрафных колониях, а что неправильно. Мы с удовольствием послушаем — времени у нас будет много. — Лорсен отвернулся. — Забирайте людей и уходите. Мне надо написать письмо.

Джезаль любил грозы. Сидишь себе в сухой, теплой квартирке и смотришь с улыбкой через мокрое окно, как хлещут по мостовым, стенам и крышам Агрионта упругие дождевые струи. Слушаешь шелест воды в желобах. И визг прогуливающихся в парке дам, застигнутых ливнем врасплох. Прилипшие к телу влажные платья — поистине восхитительное зрелище! Или же, хохоча во все горло, перебегаешь с друзьями от таверны к таверне, а потом сохнешь у жарко пылающего камина с кружкой горячего глинтвейна. Да, грозу Джезаль любил не меньше, чем солнце.

До недавних пор.

Потому что грозы, бушующие над равниной, разительно отличались от агрионтских. Те напоминали мимолетную, ребяческую вспышку гнева, на которую можно не обращать внимания. Эти же обрушивались на землю со всей смертоносной, злобной, жестокой, не ослабевающей ни на миг яростью. Кроме того, когда до ближайшей крыши, — не говоря уже о таверне, — сотни миль, непогоду воспринимаешь иначе. Дождь будто желал утопить равнину и все живое в ледяном потоке. Тяжелые капли, словно выпущенные из пращи камни, стучали по голове, больно шлепали по рукам, ушам, склоненной шее. С волос, с бровей вода стекала ручьями по лицу к промокшему насквозь воротнику. Из-за серой завесы дождя дальше ста шагов впереди ничего не было видно. Впрочем, что тут высматривать, хоть впереди, хоть сзади?

Джезаль, дрожа, стянул одной рукой края воротника. Зачем, он и сам не знал, все равно уже вымок до нитки. Треклятый лавочник в Адуе уверял его, что куртка непромокаема. Стоила она прилично, и смотрелся он в ней превосходно — этаким заправским суровым путешественником. Однако швы начали протекать почти с первых капель дождя. За несколько часов он вымок так, словно принимал в одежде ванну, причем очень холодную.

В сапогах хлюпала ледяная вода, влажные брюки натерли внутреннюю поверхность бедер, раскисшее седло чавкало и скрипело от каждого движения несчастной лошади. Из носа текло, ноздри и губы опухли, ладони уже горели от мокрых поводьев, и в этом море страдания особую муку причиняла боль в сосках. Не путешествие, а наказание какое-то!

— Да когда же все закончится? — пробормотал Джезаль себе под нос, понурив плечи и умоляюще всматриваясь в сумрачные небеса.

Дождь заливал лицо, рот, глаза. Вот бы сейчас сухую рубашку… Ничего больше для счастья не надо.

— А вы ничего не можете сделать? — жалобно спросил он Байяза.

— Например? — резко отозвался маг, обернув к нему мокрое лицо; с грязной бороды ручьем текла вода. — По-вашему, мне это нравится? Думаете, в моем возрасте приятно очутиться под проливным, черт его дери, дождем посреди равнины? К сожалению, для магов особых законов не существует — их поливает, как и прочих смертных. Привыкайте! И оставьте свое нытье при себе. Великий предводитель должен делить тяготы жизни своих последователей, солдат, народа… Так он завоюет их уважение. Великие предводители не жалуются. Никогда.

— Да пошли они… — процедил Джезаль. — И дождь вместе с ними!

— Это, по-твоему, дождь? — проезжая мимо, усмехнулся Девятипалый, и его бугристое лицо расплылось в широкой улыбке.

Когда посыпались первые капли, северянин не на шутку удивил Джезаля. Он скинул поношенную куртку с рубашкой и, завернув их в клеенку, продолжил путь с голым торсом: по могучей, изрезанной шрамами спине хлещут ледяные струи, а ему вроде и дела нет — едет довольный, точно боров, дорвавшийся до грязной лужи.

Сперва Джезаль негодующе про себя хмыкнул: очередная дикарская выходка! Хвала звездам, хоть штаны не скинул! Однако по мере того как намокала крутка, категоричности у него поубавилось. Возможно, в поведении северянина все же был здравый смысл… Что в одежде мокро и холодно, что без одежды, только во втором случае влажная ткань не натирает так ужасно кожу. Девятипалый ухмыльнулся, будто прочитав его мысли.

— Так, морось. Солнце ведь не может светить постоянно. Надо быть реалистом!

Джезаль стиснул зубы. Еще одно предложение быть реалистом — и он проткнет умничающего верзилу клинком. Проклятая, полуголая зверюга! И так приходится ехать, есть и спать ближе, чем за сотню шагов от него. Только тупых советов этого троглодита не хватало! Оскорбление дальше некуда!

— Чертов дикарь, бесполезное животное… — пробормотал он себе под нос.

— Вот дойдет дело до драки, затанцуешь от радости, что он с нами, — заметил со скрипучей повозки Малахус Ки, искоса взглянув на Джезаля.

Длинные волосы ученика прилипли к впалым щекам, а белая кожа блестела от влаги, что придавало ему еще более бледный, нездоровый вид.

— Твое мнение меня не интересует.

— Если человека не интересует мнение окружающих, ему лучше молчать. — Малахус кивнул мокрой головой в сторону Девятипалого. — Это Девять Смертей, на Севере его все боятся. От его рук людей погибло больше, чем от чумы.

Джезаль хмуро посмотрел вслед небрежно сидящему в седле северянину и, немного подумав, презрительно усмехнулся.

— А меня не напугать, — проронил он как можно громче, но так, чтобы Девятипалый не слышал.

Ученик фыркнул.

— Да ты никогда на мечах-то просто так, от злости, не дрался, зуб даю.

— Вот сейчас и начну! — свирепо глядя на Малахуса, огрызнулся Джезаль.

— О, сколько ярости! — рассмеялся ученик, на которого угроза Луфара, как ни досадно, не произвела должного впечатления. — Но если тебя интересует, кто тут, на мой вкус, бесполезен и кого можно было не брать…

— Ах ты!..

Небо озарила яркая молния. Джезаль от неожиданности подпрыгнул. Следом, пугающе близко, полыхнула вторая. Светящиеся щупальца рассекали набухшие брюха туч и расползались змеями по низкому черному небосводу. Над сумрачной равниной, сливаясь с шумом ветра, прокатился с грохотом и треском долгий гром. Когда все стихло, мокрая повозка уже уехала далеко вперед, и достойно ответить на оскорбление Малахуса Джезаль не успел.

— Чертов ученик, чертов идиот… — прошипел он, глядя на покачивающийся впереди затылок.

В начале грозы, пытаясь приободриться, Джезаль воображал, как его спутников по очереди испепеляют молнии. Вот бы небеса изжарили Байяза до горстки пепла! Это, кстати, было бы справедливо. Вскоре он устал даже фантазировать об освобождении от ненавистной компании. Вряд ли молния поразит больше одного человека за день, а если так, то лучше уж умереть самому. Вдруг повезет, чем черт не шутит? Сверкающая вспышка — и сладостное забытье. Поистине благословенное избавление от нынешнего кошмара.

По спине Джезаля, щекоча натертую кожу, стекала тонкая струйка воды. Ему до смерти хотелось почесаться, но он сдерживался: почешешь в одном месте, потом зачешется в десяти — шея, лопатки и прочие места, куда не дотянуться. Джезаль закрыл глаза; под грузом отчаяния голова медленно клонилась вниз, пока мокрый подбородок не повис вровень с грудью.

Когда он в последний раз виделся с Арди, тоже шел дождь. Воспоминание было мучительно ярким. Как наяву он видел синяк на ее лице, цвет глаз, губы, кривоватую улыбку… От одной мысли об Арди в горле знакомо вставал комок. Этот комок он сглатывал за день раз по двадцать. Первый раз утром, как только разлеплял глаза, последний — ночью, улегшись на жесткую землю. Очутиться бы сейчас с Арди, в тепле и безопасности — вот он, предел мечтаний.

Интересно, долго она его прождет? Сколько недель минуло, а от него ни ответа, ни привета. А вдруг она каждый день пишет ему письма в Инглию? Которые он никогда не прочитает. Нежные письма. Письма с отчаянными просьбы рассказать новости. С мольбами об ответе. Теперь ее худшие опасения подтвердятся. Решит, что он вероломный осел, лжец и напрочь о ней забыл. А это все так далеко от истины! От отчаяния Джезаль заскрипел зубами. Но что тут сделаешь? Даже если бы ему удалось, невзирая на грандиозный ливень, написать письмо, как его отправить в Адую из глухих, разоренных земель, вроде этой пустоши? Мысленно он на все лады проклинал Байяза, Девятипалого, Длинноногого и Малахуса Ки. Проклинал Старую империю и ее бескрайние равнины. Проклинал дурацкое безумное путешествие. Это уже вошло у него в привычку.

Джезаль потихоньку начал смутно осознавать, что прежде жил весьма легко и привольно. И почему он так нудно, долго ныл из-за ранних подъемов на тренировку? И из-за игры в карты с недостойным плебеем лейтенантом Бринтом? И слегка разваренных сосисок на завтрак? Да ему следовало ходить вприпрыжку, лучиться радостью и хохотать только потому, что над головой сияет солнце! Джезаль закашлялся, засопел и растертой рукой вытер растертый нос. Хорошо, что кругом вода — слез никто не заметит.

Больше него страдала, наверное, лишь Ферро, которая время от времени с гримасой ненависти и ужаса поглядывала на треклятые непросыхающие тучи. Вид у нее был жалкий: короткие колючие волосы облепили голову, вымокшая насквозь одежда висела на худеньких плечах как на вешалке, по иссеченному шрамами лицу текла вода, на кончике острого носа и подбородке висели капли. Ни дать ни взять злая кошка, которую неожиданно окунули в лужу: сразу кажется меньше на четверть, да и свирепость будто смыло. Возможно, женский голос немного рассеет его тоску, а Ферро — единственная женщина на сотни миль вокруг.

Джезаль пришпорил лошадь и, поравнявшись со спутницей, постарался дружелюбно улыбнуться. Та смерила его мрачным взглядом. Ему стало не по себе. С близкого расстояния от Ферро снова веяло опасностью. Как же он забыл о глазах! Желтые, странные, сбивающие с толку. Пронзают тебя, словно два кинжала. Мелкие зрачки жалят, точно острия булавок. Зря он к ней подъехал, придется хоть что-то да сказать.

— Наверное, в твоих родных краях дожди не часто идут?

— Ты заткнешь свою долбаную пасть или тебе врезать?

Джезаль лишь закашлялся, а затем, незаметно отстав, глухо процедил:

— Вот сука бешеная…

Ну и черт с ней! Пусть мучается. Он не намерен упиваться жалостью к себе. Это не для него.

Дождь наконец закончился, но воздух еще пропитывала густая сырость, а небо отливало странными цветами. Меж клубящихся над горизонтом облаков прорывались розово-оранжевые блики вечернего солнца, озаряя серую равнину зловещим фантастическим сиянием. В этот миг взорам путешественников и открылась страшная картина.

На дороге стояли две пустые повозки; третья — без одного колеса — лежала на боку вместе с впряженной мертвой лошадью; изо рта животного свешивался розовый язык, над окровавленным боком торчали обломки двух стрел. На примятой траве, точно разбросанные в детской игрушки, валялись трупы. На одних телах чернели глубокие раны, у других были переломаны конечности, над некоторыми топорщились стрелы. У одного убитого не хватало руки — только обломок кости торчал, как из куска мяса на прилавке у мясника.

Куда ни глянь — всюду искореженное оружие, обломки дерева, изрезанные рулоны ткани на сырой траве, открытые сундуки, развороченные бочки да выпотрошенные ящики.

— Торговцы, — пробормотал Девятипалый, озирая царящий вокруг разор. — И мы под них маскируемся! Жизнь тут не стоит ломаного гроша.

— А где-то по-другому? — скривив губы, заметила Ферро.

Веющий над равниной холодный ветер пробирал Джезаля сквозь сырую одежду до костей. Он никогда не видел мертвых, а тут их лежало… сколько? Не меньше дюжины. Он начал считать, но, пересчитав половину, почувствовал легкую дурноту.

Остальных жуткое зрелище, похоже, не очень впечатлило. Хотя чему удивляться? Для таких насилие — обычное дело. Ферро, невозмутимая, будто сотрудник похоронного бюро, деловито переворачивала и осматривала изувеченные тела. Девятипалый стоял с видом: «видал я и похуже». Видал — как пить дать. И даже сам наверняка нарубил гору трупов. Байяз и брат Длинноногий слегка встревожились, но так же они тревожились, когда натыкались на неизвестный конный след. А Малахуса Ки происходящее вообще не интересовало.

Джезалю не помешала бы хоть крупица их спокойствия. Честно говоря, он чувствовал сильную дурноту, но ни за что бы в том не признался. Какая жуткая кожа — восковая, бледная, в брызгах дождевых капель… А одежда? Сапоги, куртки, даже рубашки — все исчезло. Что осталось, изодрано и вывернуто. А раны? Красные рваные полосы, синие и черные кровоподтеки, разрезы, разрывы, разверстые дыры…

Джезаль вдруг завертелся в седле, посмотрел назад, влево, направо. Всюду расстилалась пустынная равнина: бежать некуда, даже если кто-то подскажет направление к ближайшему человеческому жилью. В компании из шести человек Джезалю было безумно одиноко, а бескрайние, просторные луга напоминали ему клетку-ловушку.

Один из трупов — лопоухий рыжеватый юноша, примерно одних лет с Джезалем — смотрел прямо на него, отчего по телу побежали мурашки. Юноше не мешало бы побриться, хотя теперь это не имело значения. Несчастный держался окровавленными ладонями за живот, как будто пытаясь закрыть зияющую в нем глубокую рану. Внутри влажно поблескивали багрово-красные внутренности. Джезаля замутило. Его, правда, и без того с утра мутило от голода. Галеты ему осточертели, а бурду, которую ели остальные, он впихивал в себя через силу. Он отвернулся от тошнотворного зрелища и начал рассматривать траву, якобы в расчете отыскать важные улики. Желудок сжимался, подкатывал к горлу.

Крепко сжав поводья, Джезаль попытался сглотнуть набежавшую слюну. Все-таки он гордый сын Союза, черт возьми! Более того — дворянин, отпрыск знаменитого, благородного семейства! А главное — отважный офицер Собственного королевского полка и победитель турнира! Нет, не станет он позориться, корчась от рвоты на глазах этого сборища дикарей и придурков из-за пятен засохшей крови. Ни за что! Ни при каких обстоятельствах! На кону — честь страны. Не сводя глаз с черной мокрой земли, Джезаль стиснул зубы и велел желудку успокоиться. Постепенно его начало отпускать. Он несколько раз глубоко втянул носом прохладный, влажный — такой успокаивающий — воздух, а когда окончательно пришел в себя, оглянулся посмотреть, что делают остальные.

Ферро сидела на корточках, почти по запястье засунув руку в открытую рану.

— Остыл. Умер по меньшей мере утром, — бросила она Девятипалому и вытащила руку; на пальцах темнела свернувшаяся кровь.

В тот же миг Джезаль срыгнул на куртку половину скудного завтрака — даже из седла выбраться не успел. Пошатываясь, точно пьяный, он прошел два шага, и желудок снова скрутило. Уперевшись ладонями в колени, он согнулся пополам и сплюнул желчь на траву. Перед глазами все плыло.

— Ты как, в порядке?

Джезаль поднял взгляд на Логена и, несмотря на свисающую с губы длинную нить горькой слюны, попытался изобразить невозмутимость.

— Кажется, съел что-то не то, — пробормотал он, вытирая дрожащей рукой нос и рот.

Жалкая, конечно, уловка…

Однако Девятипалый лишь понимающе кивнул.

— Наверное, из-за мяса, что ели на завтрак. Меня и самого подташнивает. — Он улыбнулся своей жуткой улыбкой и протянул Джезалю бурдюк с водой. — Пей побольше. Надо промыть желудок.

Джезаль прополоскал рот, сплюнул и хмуро посмотрел вслед Девятипалому, шагающему обратно к трупам. Как странно… Будь на месте северянина другой человек, он счел бы его поступок благородным. Джезаль сделал еще один большой глоток, наконец ему полегчало. Медленно, на неверных ногах, он подошел к лошади и взгромоздился в седло.

— Нападавших было много. Все хорошо вооружены, — говорила Ферро. — На траве уйма следов.

— Тогда нам лучше усилить бдительность, — попытался встрять в разговор Джезаль.

Байяз вихрем обернулся.

— Да мы всегда должны быть начеку! Это само собой разумеется! Далеко еще до Дармиума?

Брат Длинноногий, прищурившись, посмотрел на небо, обвел взглядом равнину и, послюнявив палец, подставил его под ветер.

— Без звезд трудно сказать наверняка, даже человеку моих дарований. Думаю, миль пятьдесят.

— Значит, скоро придется сойти с дороги.

— Разве мы не собираемся перейти реку у Дармиума?

— В городе хаос. Там засел Кабриан. Никого не впускает, никого не выпускает. Рисковать нам нельзя.

— Хорошо. Тогда пойдем в Аостум. Сделаем большой крюк вокруг Дармиума, и двинемся на запад. Этот путь немного длиннее, зато…

— Нет.

— Нет?!

— Мост в Аустуме разрушен.

— Разрушен? — Навигатор нахмурился. — Воистину, Господь любит испытывать самых преданных своих рабов! Можно перейти Аос вброд, а потом…

— Не выйдет, — отрезал маг. — Из-за обильных дождей уровень воды в великой реке повысился. Броды отпадают.

— Вы, разумеется, мой работодатель, — в некотором замешательстве начал брат Длинноногий, — и я, как достойный член ордена навигаторов, приложу все усилия, чтобы исполнить вашу волю, но, боюсь, другого пути нет. Если мы не можем перейти реку в Даримиуме и Аостуме, если мы не можем одолеть ее через брод…

— Есть еще один мост.

— Где? — растерянно спросил навигатор, а спустя миг его глаза в ужасе округлились. — Речь ведь не о…

— Мост в Аулкусе цел и невредим, — сухо произнес Байяз.

Все мрачно переглянулись.

— Ты же, помнится, говорил, что от города камня на камне не осталось, — сказал Девятипалый.

— Что на его месте разрушенное кладбище, — добавила Ферро.

— И люди обходят проклятое место за много миль.

— Если бы у нас был выбор, я бы туда не пошел, — ответил маг. — Но все сложилось, как сложилось. Спустимся к реке и двинемся вдоль северного берега к Аулкусу.

Никто не двинулся с места, а лицо навигатора исказилось от страха.

— Трогаемся! — гаркнул Байяз. — Тут стоять небезопасно.

Развернув лошадь, он поехал вперед, прочь от мертвых изувеченных тел. Ки пожал плечами, тряхнул поводьями, и повозка с грохотом покатила по траве вслед за первым из магов. Брат Длинноногий и Логен Девятипалый двинулись следом, хмурясь от недобрых предчувствий.

Джезаль окинул взглядом распростертые тела; остекленевшие глаза убитых с укоризной смотрели в темнеющее небо.

— Наверное, стоит их похоронить?

— Хорони, — буркнула Ферро, легким движением запрыгивая в седло. — Можешь похоронить их в своей рвоте.

Бесконечная скачка — вот чем они занимались. Зима дышала в затылок, а они скакали дни напролет, высматривая Бетода. По болотам, лесам, взгоркам, низинам… В дождь, гололед, снег, туман… Искали любые мелочи, которые могли свидетельствовать о приближении Бетодова войска, хотя знали, что не найдут. По мнению Ищейки, это была пустая трата времени, но… раз сами по глупости выпросили задание, надо выполнять.

— До чего тупое занятие, будь оно проклято! — проворчал Доу, кривясь, подпрыгивая и раздраженно дергая поводья. Спине лошади он предпочитал землю, где можно целиться в противника, твердо стоя на ногах. — Зря мы здесь болтаемся. Ищейка, как ты ходишь в разведку? Как ты это терпишь? Чертовски тупое занятие!

— Но ведь кому-то надо это делать? По крайней мере, сейчас у меня есть лошадь.

— Что ж, рад за тебя! — ухмыльнулся он. — У тебя есть лошадь! Поздравляю.

Ищейка пожал плечами.

— На лошади куда лучше, чем топать пешком.

— Лучше, чем топать пешком, говоришь? — насмешливо сказал Доу. — Ну тогда это все объясняет!

— А еще у меня новые штаны и не только. Причем всё из превосходной шерсти! И ветер теперь не так морозит яйца.

Тула его слова рассмешили, но Черный Доу, похоже, был не в настроении.

— Не так морозит яйца? Во имя мертвых! Вот до чего мы докатились? Ты забыл, кто мы? Ты был ближайшим соратником Девятипалого! Ты перешел с ним через горы! Тебя наравне с ним поминают в песнях! Ты вел разведку для великих армий! И тысячи человек шли туда, куда ты указывал!

— Однако ничем хорошим это не закончилось, — пробормотал Ищейка, а Доу уже набросился на Тула.

— А ты, здоровяк? Тул Дуру Грозовая Туча, силач из силачей, сильнейший на всем Севере! Я слыхал, ты медведей голыми руками заваливал. Ты в одиночку удерживал перевал, прикрывая свой клан. Молва утверждала, что в тебе десять футов росту и, когда родился ты в грозовую ночь, в животе у тебя гремел гром. Что скажешь, великан? В последнее время от тебя гром, только когда ты в кустах опорожняешься!

— И что с того? — пророкотал Тул. — На себя посмотри! Твое имя произносили не иначе, как шепотом. Воины хватались за оружие и сбивались к костру при одном подозрении, что ты бродишь в пределах десяти лиг. Тебя сравнивали с волком: говорили, Черный Доу так же хитер, беспощаден и ступает так же бесшумно. Говорили, Черный Доу безжалостнее зимней стужи и людей убил больше, чем мороз. Кому теперь есть до этого дело? Времена изменились. Ты скатился по наклонной, как и мы.

Доу лишь улыбнулся.

— И я о том же, здоровяк, и я о том же… Каждый из нас привык к определенному положению. Мы названные. Все нас знают. Боятся. Помню, брат рассказывал, что никто не управляется луком и мечом лучше Хардинга Молчуна — нет руки вернее и тверже на Севере, да и на всем Земном круге! Правильно я говорю, Молчун?

— Угу, — отозвался тот.

— Вот и я о том же. — Доу одобрительно кивнул головой. — А теперь? Взгляните на нас! Мы не то что скатились — мы ухнули в пропасть! Превратились в мальчиков на побегушках! И у кого? У южан, этих баб в штанах, чтоб им провалиться! Этих травоядных с огромным самомнением и тоненькими игрушечными мечами!

Ищейка поерзал в седле, устраиваясь поудобнее.

— Вест, кажется, разбирается в своем деле.

— Вест! — презрительно хмыкнул Доу. — Ага! Разбирается — где рот, а где задница. Остальным и это не под силу. Только мягок твой Вест, как свиной жир, сам знаешь. Бесхребетный он! Все они бесхребетные! Больше половины даже мелкой стычки не видели — не сойти мне с места, если это не так. Думаешь, они выдержат натиск карлов Бетода? — Он хрипло хохотнул. — Вот уж и правда смешно!

— Да, они слабаки, глупо спорить, — проворчал Тул.

Ищейка был с ним полностью согласен.

— Половина солдат, — Тул решил обосновать свое высказывание, — кожа да кости. Даже если умеют обращаться с мечом, все равно поднять его не смогут, не то что ударить врага. Лучшие ушли на север воевать с Бетодом, вот и приходится довольствоваться остатками на дне горшка.

— Ага, ночного горшка. Ну а ты, Тридуба? — окликнул Доу вождя. — Утес Уфриса? Шесть месяцев ты был для Бетода занозой в заднице. Настоящий герой в глазах всех здравомыслящих северян! Рудда Тридуба! Человек-скала! Человек, который не отступает! Хочешь славы? Хочешь почестей? А знаешь, каков должен быть настоящий мужчина? За примерами далеко ходить не надо — взгляни на себя! И в кого ты превратился? В мальчишку на побегушках! Выискиваешь Бетода по болотам, где его нет и не будет! По-твоему, мы должны ликовать, получив задание для молокососов?

Тридуба натянул поводья и медленно развернул лошадь. Вид у него был усталый, плечи сгорблены. С минуту он молча смотрел на Доу, а потом сказал:

— Открой уши пошире и запомни, что я скажу, потому что повторять это через каждую милю я не собираюсь. Мир устроен совершенно не так, как мне хотелось бы. Девятипалый вернулся в грязь. Бетод провозгласил себя королем. Шанка жаждут голодной толпой хлынуть через горы. Я слишком долго бродил по свету, слишком долго дрался. Я наслушался от тебя столько дерьма, что на всю жизнь хватит. А лет мне столько, что пора бездельничать, задрав ноги, на попечении сыновей. Поэтому я не вижу смысла причитать, что жизнь повернулась не тем боком, — у меня, как видишь, проблемы посерьезнее. Если тебе нравится нудить о прошлом, точно старуха, оплакивающая сдувшиеся сиськи, нуди на здоровье. А лучше заткни свою вонючую пасть и помоги хорошо выполнить порученное дело.

Вождь по очереди посмотрел каждому в глаза, и Ищейке стало стыдно за свои сомнения.

— А напрасные поиски Бетода в болотах, где его нет, может, не такие уж напрасные. Бетод не ходит там, где его ждут. Нам поручили провести разведку — вот и будем исполнять приказ. — Он наклонился вперед. — Предлагаю придерживаться чертовски простого правила: рты закрыты, глаза открыты.

Тридуба, повернувшись, пришпорил лошадь и двинулся в глубь леса.

Доу глубоко вздохнул.

— Справедливо, вождь, вполне справедливо. Я лишь досадую, что все так сложилось. Мне просто досадно.

— Их трое, — тихо сказал Ищейка. — Северяне, точно. Из какого клана, непонятно. Явно они сюда не случайно забрели, а пришли с Бетодом.

— Скорее всего, — согласился Тул. — Бегать за Бетодом нынче популярное занятие.

— Всего трое? — уточнил Тридуба. — Зачем ему посылать трех человек? Наверняка есть еще люди.

— Разберемся для начала с тремя, — недобро усмехнулся Доу, — потом займемся остальными. Я проделал такой путь как раз для того, чтобы драться.

— Ты проделал такой путь, потому что я тебя сюда притащил, — резко ответил Тридуба. — Час назад ты хотел возвращаться.

— Угу, — подтвердил Молчун.

— Если что, их можно объехать. — Ищейка указал в глубь заиндевевшего леса. — Они сидят на склоне холма, за деревьями. Объехать их проще простого.

Тридуба взглянул сквозь ветви на сереющее небо с розовыми закатными полосами и отрицательно качнул головой.

— Нет. Темнеет. Не хочу, чтобы ночью враг маячил где-то за спиной. Раз уж судьба нас свела, лучше с ними разобраться. Война так война. — Он присел на корточки и перешел на шепот. — Сделаем так. Ищейка, ты обойдешь их и поднимешься вверх по склону. Когда подам сигнал, снимешь левого. Понял? Твой — слева. Главное, не промажь.

— Слушаюсь! — отозвался Ищейка. — Мой — слева.

О том, что выстрел должен быть метким, вождь мог и не напоминать.

— Доу, подкрадешься незаметно и убьешь среднего.

— Среднего… — повторил Доу. — Считай, он уже труп.

— Третьим займешься ты, Молчун.

Молчун даже не повернул головы: просто кивнул, продолжая натирать лук тряпочкой.

— Ребята, действуем аккуратно, — сказал напоследок Тридуба. — Мне не хочется из-за такой мелочи закапывать кого-нибудь из вас в грязь. Ладно, по местам.

Выбрав хорошее место над лазутчиками Бетода, Ищейка осторожно выглянул из-за ствола дерева. Сотню раз он выполнял подобные задания — и всякий раз страшно нервничал. Возможно, оно и к лучшему. Человек обычно прокалывается, когда дело кажется простым и легким.

Ищейка начал высматривать в тускнеющем вечернем свете Доу. Ага! Вон он, ползет вверх через кустарник, уставившись на свою мишень. Да, подобрался он близко. Очень близко! Ищейка натянул тетиву, затаил дыхание, чтобы не дрогнула рука, прицелился в северянина слева… и вдруг понял, что с этой точки обзора человек, сидящий слева, находится от него справа. В кого же стрелять?

Ругнувшись про себя, он попытался вспомнить указания Тридуба. «Обойдешь их и снимешь левого». Впрочем, бездействие — не выход. Ладно, будь что будет… Тихо надеясь на лучшее, Ищейка прицелился в левого.

В гуще деревьев под холмом раздалась птичья трель. Сигнал Тридуба. Доу сжался перед прыжком. Ищейка пустил стрелу, и она с глухим стуком вонзилась в спину лазутчика. Одновременно в грудь того же лазутчика впилась стрела Молчуна. Доу в тот же миг придушил сидящего в середине и ударил его ножом. Третий, живой и невредимый, только удивленно хлопал глазами.

— Вот дерьмо, — прошипел Ищейка.

— Помогите! — завопил, опомнившись, третий.

На него мгновенно прыгнул Доу, и они с рычанием покатились по листьям, отчаянно молотя друг друга. Рука Доу взмыла раз, другой, третий — и все было кончено. Доу с мрачным видом поднялся на ноги и свирепо уставился на деревья, где стоял Ищейка. Тот лишь пожал плечами.

— Ну, в чем дело? — раздался незнакомый голос где-то за спиной.

Ищейка похолодел от ужаса: еще один, в кустах. Не дальше десяти шагов. Он бесшумно наложил на тетиву стрелу и медленно обернулся. Перед ним стояли двое. Во рту у Ищейки стало кисло, как от старого пива. Так они и таращились друг на друга. Тогда Ищейка прицелился в более крупного и натянул тетиву.

— Нет! — вскрикнул тот.

Стрела вонзилась ему в грудь; он со стоном обмяк и рухнул на колени. Отбросив лук, Ищейка потянулся за ножом, но достать его не успел — второй северянин сбил его с ног, и они покатились в кусты.

Перед глазами все мелькало: свет, тень, свет, тень… Так, пиная друг друга, молотя кулаками и царапаясь, они катились вниз по склону. Ищейка ударился обо что-то головой и в конце концов оказался на спине, чертов ублюдок навалился на него сверху. Они рычали и шипели — не слова, одни лишь звуки: так рычат грызущиеся псы. Противник высвободил одну руку, и в ней будто из ниоткуда возник блестящий нож. Ищейка в последний миг успел перехватить запястье.

Стиснув нож обеими руками, северянин всем весом толкал его вниз, а Ищейка обеими руками изо всех сил его отталкивал. Только сил не хватало. Клинок медленно, но верно приближался к лицу. Ищейка, скосив глаза, смотрел на сверкающий в футе от носа металлический клык.

— Сдохни, скотина!

Острие клинка опустилось еще на дюйм. У Ищейки от напряжения горели пальцы, руки, плечи, силы покидали его. Он уставился противнику в лицо. Заросший щетиной подбородок, желтые зубы, кривой нос в оспинах, болтающиеся волосы. Кончик ножа качнулся еще ниже. Все, Ищейка — труп. Помощи ждать неоткуда.

Вж-жик!

Голова северянина улетела в сторону. В лицо Ищейке брызнула горячая липкая кровь, заливая глаза, нос и рот. Он быстро столкнул с себя обмякшее тело и, пошатываясь, встал на ноги. Жадно глотнул воздух, закашлялся, сплюнул.

— Все хорошо, Ищейка. Все в порядке.

Тул. Наверное, подобрался, пока они дрались.

— Я еще жив, — прошептал он те же слова, что говорил всегда после схватки Логен. — Еще жив…

Во имя мертвых! А ведь смерть уже дышала в лицо.

— Не густо у них вещей, не густо… — пробормотал Доу, осматривая лагерь.

Над костром висел котелок, вокруг валялось оружие и всякая мелочь, но еды для путешествующих в одиночку через лес было маловато.

— Наверное, разведчики, которых выслал вперед какой-то крупный отряд… — сказал Тридуба.

— Они и есть, — согласился Доу.

Вождь хлопнул Ищейку по плечу.

— Ты как, оклемался?

— Ага, вроде бы, — ответил тот, соскребая с лица кровь. Колени у него еще дрожали, но это пройдет. — Отделался порезами и царапинами. Ничего смертельного.

— Вот и хорошо. Мне тебя терять нельзя. Сползаешь наверх, посмотришь, что за деревьями, пока мы тут приберем? Попробуй выяснить, чьи это лазутчики.

— Само собой, — ответил Ищейка, глубоко вдохнув и выдохнув. — Само собой.

— Ну как, тупое занятие, Доу? — прошептал Тридуба. — Задание для сосунков? Что теперь скажешь?

— Наверное, я ошибался.

— И глубоко ошибался, — добавил Ищейка.

Внизу на темных склонах горели сотни костров. И, понятное дело, там сидели люди. В основном легковооруженные трэли, но карлов тоже хватало. Вокруг реющих на ветру штандартов сгрудились члены кланов; наконечники их копий, обода щитов и кольчуги — начищенные, готовые к бою, — тускло поблескивали в гаснущем свете солнца. Сколько же здесь штандартов! На беглый взгляд, двадцать, а то и тридцать. Прежде Ищейка больше десяти кланов вместе не видел.

— Такой огромной армии на Севере еще не бывало, — ошеломленно пробормотал он.

— Ага, — отозвался Тридуба. — Все сражаются за Бетода. До южан им пять дней пути. — Он указал на одно из знамен. — Это штандарт Щуплого?

— Его, — буркнул Доу и сплюнул в кусты. — Его метка, точно. У меня с этим ублюдком счеты.

— Да здесь полно тех, с кем надо бы расплатиться, — сказал Тридуба. — Вон знамя Бледной Смерти, вон Белобокого, а за ними полощется флаг Крэндела Бодливого. Чертова шайка! Они с Бетодом почти с самого начала. Разжирели, наверное, на кровавых харчах.

— А вон там кто? — спросил Ищейка, указывая на незнакомые ему зловещего вида эмблемы из шкур и костей. Вроде горских. — Это случаем не Круммох-и-Фэйл? Не его штандарт?

— Нет. Он никогда не склонится перед Бетодом, да и вообще ни перед кем. Этот ненормальный сидит где-нибудь в горах, взывая к луне, ну и все в таком духе.

— Если Бетод его не прикончил, — хмыкнул Доу.

Тридуба покачал головой.

— Сомневаюсь. Краммок — умный малый. Много лет уже не дает Бетоду забраться в Высокогорье. Говорят, он в горах все ходы-выходы знает.

— Тогда чье же это знамя?

— Понятия не имею. Может, ребята с востока, из-за Кринны. Живет там какой-то странный народец. Ты не знаешь, какие у них знамена, Молчун?

— Угу, — отозвался Хардинг, но не добавил ни слова.

— Да какая разница, чьи штандарты, — раздраженно пробурчал Доу, — главное — сколько их! Вы только посмотрите! Тут же, черт возьми, половина Севера!

— Худшая его половина, — заметил Ищейка.

В центре лагеря на длинном сосновом стволе зловеще колыхалось знамя Бетода — алый круг, намалеванный на огромных, как поле, черных шкурах, площадью с добрый акр. Оглядев гигантскую штуковину, Ищейка тихо усмехнулся.

— Не позавидуешь тому, кто тащит Бетодов штандарт.

Доу скользнул вперед, к ним поближе.

— Может, когда стемнеет, проберемся в лагерь? — зашептал он. — Может, нам удастся прокрасться в шатер Бетода? Прирежем эту сволочь!

Все переглянулись. Ищейка задумался: риск, конечно, большой, но дело того стоит. Разве не мечтали они вернуть Бетода в грязь?

— Воткнем в него, ублюдка, клинок! — с энтузиазмом подхватил Тул, расплываясь в улыбке.

— Угу, — буркнул Молчун.

— Вот достойная задача! — прошипел Доу. — Настоящая мужская работа!

Не сводя глаз с костров, Ищейка медленно кивнул.

— Верно.

Благородная работа. Дело для названных, вроде них — или, по крайней мере, тех, кем они были прежде. И об этом деянии сложат песни. У Ищейки от предвкушения закипела кровь и зачесались руки. Однако Тридуба общим энтузиазмом не проникся.

— Нет. Риск чересчур велик. Мы должны вернуться и предупредить союзные войска. Предупредим, что к ним гости. Гости незваные, недобрые и многочисленные.

Вождь сосредоточенно подергивал бороду. Ищейка понимал, как он раздосадован, как ему не хочется отступать. Никому не хотелось отступать, но все знали, что он прав. Даже Доу. Возможно, они не добрались бы до Бетода, а если бы и добрались, из лагеря уже не вышли бы.

— Нужно возвращаться, — проронил наконец Ищейка.

— Правильно, — согласился Доу. — Возвращаемся. Но ч-черт, как же обидно…

— Да, — сказал Тридуба. — Обидно.

— Во имя мертвых!

Ферро ничего не сказала, но угрюмое выражение с ее лица вдруг улетучилось, черты смягчились, и даже рот слегка приоткрылся. Такой Логен ее со дня знакомства ни разу не видел. Рядом, точно деревенский дурачок, улыбался Луфар.

— Вы когда-нибудь видали подобное? — закричал он сквозь шум, протягивая вперед дрожащую руку.

— Подобного в мире не существует, — усмехнулся Байяз.

Прежде Логен никак не мог взять в толк, к чему столько споров из-за перехода через реку. Да, на Севере через некоторые большие реки перебраться тяжело, особенно в холодный дождливый сезон или с объемной поклажей. Где нет моста, находишь брод. Поднял оружие над головой — и шлепаешь на другой берег. Сапоги только придется долго сушить, да при выходе надо глаза пошире держать, чтобы не напороться на засаду. А так, чего реки бояться? Самое место, чтобы в бурдюк воды набрать.

Набрать бурдюк из Аоса без сотни шагов веревки было смертельно опасно.

Однажды около Уффрита Логен стоял на высокой скале: внизу о подножие бились волны, а серое, пенящееся море простиралось до самого горизонта. От величия пейзажа у него закружилась голова и неприятно засосало под ложечкой, такой ничтожной песчинкой он себя чувствовал. Теперь, стоя на краю каньона, по дну которого текла могучая река, он испытывал схожие ощущения. Только здесь в четверти мили от него над водой вздымалась другая отвесная скала — противоположный берег, если можно ее так назвать.

Пробуя мягкую почву носками ботинок, Логен осторожно подошел к самой кромке и посмотрел вниз. Зря. Оплетенная белыми травяными корнями красная земля чуть нависала над обрывом, а дальше, почти отвесно, убегала вниз зубчатая скала. Вода шлепала о камни, пенясь и взмывая в воздух тучей искрящихся брызг; Логен почти чувствовал на коже облачко сырой дымки. В расщелинах и на уступах ютились пучки травы, а между ними порхали птички — сотни крохотных белых птичек. Логен даже различал сквозь мощный рокот реки их тонкий щебет.

Ему вдруг представилось, что его швырнули в могучий темный поток и вода, наваливаясь всем весом, засасывает, крутит, несет вперед, играет им, точно ураган засохшим листом. Сглотнув набежавшую слюну, Логен попятился назад и встревоженно огляделся: за что бы ухватиться? Он чувствовал себя таким маленьким, невесомым — того и гляди унесет порывом ветра — а перекаты мощных, неукротимых волн, от которых содрогалась сама земля, ощущал буквально подошвами сапог.

— Теперь ты видишь, зачем нам нужен мост?! — крикнул ему в ухо Байяз.

— Да как через такую реку вообще можно построить мост?

— В Аустуме река распадается на три рукава и каньон помельче. Императорские архитекторы построили островки, а мосты сложили из мелких арок. Строили двенадцать лет. Мост в Дармиуме поставил сам Канедиас в подарок брату Иувину, пока у них еще не испортились отношения. В том мосту всего один пролет. Как он это сделал, теперь никто и знает. — Маг развернулся к лошадям. — Зови остальных, надо ехать дальше!

Ферро уже шагала прочь от обрыва.

— Сколько же пролилось дождей! — Она обернулась через плечо и, нахмурившись, покачала головой.

— Что, нет таких рек в твоих краях?

— В Бесплодных землях вода — наша главная драгоценность. Людей убивают за одну флягу с жидкостью.

— Значит, ты родилась в Бесплодных землях?

Странное название… Впрочем, образу Ферро оно соответствовало как нельзя лучше.

— В Бесплодных землях не рождаются, розовый. Там только умирают.

— Суровое местечко! И где ты тогда родилась?

Она нахмурилась.

— А тебе какое дело?

— Просто по-дружески интересуюсь.

— По-дружески! — презрительно бросила, протискиваясь мимо него к лошадям.

— А что такого? У тебя так много друзей за пределами этих краев, что заводить еще одного не хочется?

Она взглянула на него вполоборота сузившимися глазами.

— Мои друзья на этом свете не задерживаются, розовый.

— Мои тоже. Но я бы рискнул. Если ты не против.

— Хорошо, — сказала Ферро без тени дружелюбия на лице. — Когда я была маленькой, гурки стерли мой дом с лица земли, а меня вместе со всеми детьми забрали в рабство.

— В рабство?

— В рабство, болван, в рабство! Рабов продают и покупают, как вырезку в мясной лавке! У раба есть хозяин, который обращается с ним, как заблагорассудится! Как, например, с козой или собакой или мусором в саду! Ты это хотел узнать, друг?

Логен помрачнел.

— На Севере такого нет.

— Ш-ш… — прошипела она, презрительно скривив рот. — Тебе, чертов розовый, повезло!

Над ними высились развалины. Лес разрушенных колонн, лабиринт обвалившихся стен, разбросанные вокруг блоки длиной в человеческий рост… Осыпающиеся арки окон и пустые дверные проемы зияли, словно разверстые раны. Неровный темный силуэт, вырисовывающийся на фоне пролетающих облаков, напоминал гигантский ряд сломанных зубов.

— Как назывался этот город? — спросил Луфар.

— Это не город, — ответил Байяз. — Во времена расцвета Старой эпохи, когда могущество императора достигло своего пика, в этом дворце располагалась его зимняя резиденция.

— Все это — жилище одного человека? — Логен, прищурившись, оглядел раскинувшиеся на огромной площади руины.

— Причем жилище временное. Большую часть года двор проводил в Аулкусе. Император привозил сюда свиту лишь зимой, когда тучи приносили с гор холод и снег. Убегая от ледяных ветров, целая армия караульных, слуг, поваров, чиновников, принцев, их жен и детей ехала через равнину, чтобы на три коротких месяца воцариться в гулких залах, прекрасных садах и золоченых покоях зимнего дворца. — Маг покачал лысой головой. — Давным-давно, еще до войны, все здесь сверкало, точно море в лучах восходящего солнца.

Луфар фыркнул.

— А потом дворец разрушил Гластрод?

— Нет. Его разрушили намного позже, когда началась новая война, которую после смерти Иувина развязал мой орден против другого сына Эуса.

— Канедиаса, — пробормотал Малахус Ки, — мастера Делателя.

— Война была страшная, ожесточенная, столь же беспощадная, как и предыдущая. А людей погибло еще больше. В результате мы потеряли и Иувина, и Канедиаса.

— Невезучая семейка, — заметил Логен.

— Невезучая… — Байяз мрачно взглянул на величественные руины. — Со смертью Делателя закончилась и Старая эпоха. Нам остались лишь развалины, гробницы да мифы. Нынешние поколения — всего-навсего карлики, стоящие на коленях в длинных тенях прошлого.

Ферро приподнялась в стременах.

— Сюда скачут всадники, — хрипло сказала она, всматриваясь в горизонт. — Человек сорок, а то и больше.

— Где? — встрепенулся маг и прикрыл глаза ладонью. — Никого не вижу.

Логен тоже никого не видел. Только волнующуюся траву да огромные клубы облаков.

Брат Длинноногий нахмурился.

— И я не вижу. А ведь я наделен превосходной зоркостью. Да что там! Мне часто говорили…

— Вы намерены торчать здесь, пока самолично их не увидите, — прошипела Ферро, — или все-таки уберетесь с дороги, пока не увидели вас?

— Спрячемся в развалинах, — бросил через плечо Байяз. — Подождем внутри, пока они проедут. Малахус! Разворачивай повозку!

В руинах зимнего дворца царили сумрак, безмолвие и разруха. Гигантские стены, заляпанные полосками засохшего помета птиц и летучих мышей, оплетал старый плющ, на камнях зеленела влажная мякоть мха. Теперь во дворце обосновались животные. Где-то в вышине распевали птицы, свившие в древней кладке бессчетное множество гнезд. В покосившихся дверных проемах мерцала огромная паутина, густо усеянная сверкающими бисеринами росы. На обрушившихся блоках, там, куда падал солнечный свет, грелись крошечные ящерки — пока в их обитель не ввалились с шумом незваные гости. Гулкое эхо гремело на всю каменную громаду: тарахтенье повозки по разбитому полу, звук шагов, цокот копыт. Всюду среди липких камней журчала, шелестела, капала невидимая вода.

— А ну-ка, розовый, подержи! — Ферро сунула Логену в руки свой меч.

— Ты куда?

— Сидите здесь и не высовывайтесь. — Запрокинув голову, она взглянула наверх. — Я понаблюдаю за ними сверху.

В детстве Логен дни напролет лазал по деревьям, растущим вокруг деревни, а в юности испытывал себя на прочность в горах. Как-то зимой в Хеонане горцы удерживали перевал; даже Бетод думал, что их не достать, но Логен сумел взобраться на обледенелую скалу и свел с врагом счеты. Правда, на эти оплетенные сухими стеблями утесы из покосившихся блоков и глыбы скользкой ото мха шаткой кладки карабкаться пришлось бы час или два — они вздымались к самому небу, к быстро несущимся облакам, и казалось, вот-вот опрокинутся.

— Как ты, черт возьми, собираешься залезть?..

Но Ферро уже добралась до середины колонны. Она ползла по камням проворно, без усилий, как насекомое. На самом верху она нащупала ногой удобную опору, оттолкнулась и, пролетев над головой северянина, приземлилась на выступ в стене. Затем поползла дальше. В лицо Логену посыпались куски раствора. На вершине Ферро присела на корточки, хмуро глянула вниз, прошипела:

— Только постарайтесь не шуметь! — И исчезла.

— Нет, вы видели?.. — ошарашенно произнес Логен, но отряд уже шагал дальше во влажный сумрак.

Пришлось поспешить следом: ему не улыбалось торчать в одиночестве посреди этого запущенного гигантского склепа.

Малахус Ки сидел рядом с встревоженными лошадьми, прислонившись к загнанной в глубь каменных лабиринтов телеге. Первый из магов стоял на коленях в траве и ощупывал поросшие лишайником стены.

— Взгляни-ка! — воскликнул Байяз, когда Логен попытался протиснуться мимо него. — Тут высечены рисунки. Шедевры древнего мира! История… Притчи, уроки, предостережения… — Толстые пальцы ласково гладили иссеченные камни. — Наверное, мы первые, кто это видит за последние века!

— М-м-м… — протянул Логен, надувая щеки.

— Вот, смотри! — Маг указал на стену. — Эус вручает дары трем старшим сыновьям, а Гластрод тайком за ними наблюдает. Это рождение трех чистых направлений магии. Тонкая работа, согласись?

— Тонкая.

— А здесь… — забормотал Байяз, выдирая траву и перемещаясь к другому поросшему мхом участку кладки, — здесь Гластрод планирует уничтожить творения брата. — Он оторвал спутанный клубок стеблей засохшего плюща, чтобы добраться до следующей картинки. — Вот он нарушает первый закон. Слышит голоса с другой стороны. Видишь? Вот он призывает демонов и насылает их на своих врагов. А тут… — маг отодвинул бурые плети, — сейчас гляну…

— Гластрод копает, — буркнул Ки. — Наверное. А на следующей, вероятно, находит то, что искал.

— Хм-м… — Байяз опустил на стену завесу плюща и, поднявшись, хмуро взглянул на ученика. — Пожалуй, иногда лучше в прошлое не заглядывать.

Логен, кашлянув, пробрался дальше, нырнул в покосившуюся арку — и его взору предстал запущенный сад с ровными рядами низких узловатых деревьев. Вокруг, среди зеленых от мха стен, торчала побуревшая, подгнившая от дождей крапива и прочая сорная трава высотой по пояс.

— Наверное, не мне стоит это говорить, — разнесся по сумрачным коридорам веселый голос брата Длинноного, — но сказать об этом стоит! На всем Земном круге нет мне равных в искусстве навигации! Как гора возвышается над глубокой долиной, так и мой талант превосходит способности других навигаторов!

Логен поморщился. Незавидный выбор: либо гнев Байяза, либо похвальбы Длинноногого.

— Я провел нас через великую равнину к Аусу, не отклонившись ни на милю! — Навигатор лучезарно улыбнулся Логену и Луфару, будто ожидая шквала аплодисментов. — И как гладко прошло путешествие! Без нежелательных встреч и столкновений! А ведь эти края — в числе самых опасных! — Он помрачнел. — Мы благополучно одолели четверть нашего грандиозного пути. Вы, пожалуй, не понимаете, насколько непростое мне выпало дело. Равнина без единого ориентира, наступление зимы… Даже звезд в помощь не было! — Он сокрушенно покачал головой. — Эх! Воистину, на вершине всегда одиноко.

Брат Длинноногий, развернувшись, побрел к деревьям.

— Лучшие дни жилища миновали, но хотя бы деревьям время не помеха. — Навигатор сорвал с нижней ветви зеленое яблоко и начал натирать его рукавом. — Нет ничего вкуснее спелого яблочка, да еще из императорских садов! — Он усмехнулся. — До чего же странно: трава живет дольше, чем величайшие творения человеческих рук.

Луфар уселся на поваленную статую, достал из ножен длинную шпагу и положил ее на колени. Зеркально отполированная сталь ярко сияла. Он аккуратно повернул оружие, нахмурившись, послюнявил палец, потер невидимое пятнышко, затем вынул точило, плюнул на него и занялся тонким клинком. Точильный камень мерно скользил взад-вперед, тихо звенел металл. Этот звук, этот воинский обряд, — неизменные спутники бивачных костров, — действовали на Логена успокаивающе.

— А без этого никак не обойтись? — раздраженно осведомился брат Длинноногий. — День и ночь точишь, полируешь, точишь, полируешь… У меня от твоего скрежета голова гудит. За всю дорогу шпаги тебе ни разу не пригодились! Не боишься, что сточишь их под ноль к тому времени, когда они понадобятся? — Он засмеялся своей шутке. — Что тогда делать будешь?

Луфар даже не взглянул в его сторону, но ответил:

— Почему бы тебе не обдумать маршрут через проклятую равнину, а заботу о клинках предоставить тем, кто разбирается в оружии?

Логен незаметно ухмыльнулся. Ссора двух самодовольных индюков! На это стоило посмотреть.

— Ха! — фыркнул навигатор. — Ты мне сначала покажи того, кто разбирается в оружии, и тогда я ни словом не обмолвлюсь о клинках.

Он поднес яблоко к губам, но укусить не успел — Луфар молниеносно подцепил фрукт кончиком сверкающей шпаги. Брат Длинноногий ошеломленно смотрел на пустую руку.

— Отдай!

— Бери!

Юный наглец поднялся и отточенным движением кисти подбросил яблоко вверх. Навигатор уже потянул руки, но Луфар выхватил из ножен короткую шпагу, клинок хлестнул воздух, — и в ладони брата Длинноногого упали две ровные половинки яблока. Мгновение он пытался их удержать, но они упали на землю.

— Черт бы побрал твою привычку красоваться! — выругался навигатор.

— Не всем же быть скромниками вроде тебя, — хмыкнул Луфар.

Логен залился беззвучным хохотом, а брат Длинноногий потопал к дереву высматривать еще одно яблоко.

— Отлично сработано! — пробурчал Девятипалый, пробираясь сквозь траву к Луфару. — Быстро орудуешь своими иголками.

Тот скромно пожал плечами.

— Мне об этом говорили.

— Хм-м…

Разрубить яблоко и разрубить человека — вещи разные, но проворство Луфара его поразило. Логен повертел в руках меч Ферро, затем вынул его из деревянных ножен. Странное оружие! Клинок и эфес плавно изогнуты, лезвие на конце шире, чем у рукояти, заточено лишь с одной стороны, а острия вообще нет. Он несколько раз рубанул им воздух. И по балансировке скорее напоминает секиру, чем меч.

— Необычная штука, — заметил Луфар.

Логен попробовал кончиком пальца клинок. Зазубренный, кожу царапает.

— Острый!

— А ты свой никогда не точишь?

Логен нахмурился. Если подумать, на затачивание оружия в целом у него ушло несколько недель жизни. Каждую ночь после ужина мужчины доставали клинки: точили, чистили, полировали, чинили. Сталь скрипела о камень и металл, а в зеркальной поверхности отражалось пламя костров. Пусть волосы слиплись в грязный колтун, пусть кожа задубела от старого пота, пусть одежда кишит вшами, зато оружие сияет, словно молодой месяц.

Взявшись за холодный эфес, Логен вытащил из грязных ножен подарок Байяза. По сравнению с клинками Луфара и Ферро меч казался уродливым и неуклюжим. На тяжелой серой стали не было ни искры блеска. Лишь на одной стороне у рукояти мерцала одинокая серебряная буква: метка Канедиаса.

— А он не тупится. Черт его знает, почему. Я как-то пробовал, да только точило стер.

Брат Длинноногий тем временем вскарабкался на дерево и теперь полз вдоль толстой ветки к болтающемуся на ее конце яблоку.

— По-моему, — пропыхтел навигатор, — оружие — точная копия своего владельца. Возьмем капитана Луфара — шпага у него красивая, блестящая, но ни разу не участвовала в бою. Меч этой женщины, Малджин, — острый, необычный, от одного его вида становится не по себе. У северянина Девятипалого клинок тяжелый, крепкий, простой, неповоротливый. Вот так! — Довольно засмеявшись, он продвинулся еще дальше. — Великолепная метафора! Жонглирование словами — один из моих выдающихся…

Взмахнув с глухим фырканьем мечом над головой, Логен почти до конца рассек основание ветки, на которой лежал брат Длинноногий, — остальное под тяжестью тела обломилось само и вместе с навигатором, листвой и яблоками ухнуло в заросли сорняков.

— Как тебе простой и неповоротливый?

Луфар, склонившийся с точилом над коротким клинком, зашелся хохотом; хохотал и Логен. Хорошее начало. Смех сближает. Сначала смех, потом уважение, потом доверие.

— Дыхание господне! — вскричал Длинноногий, выбираясь из-под ветки. — Ну почему человеку не дают спокойно перекусить?

— Что острый — это точно! — смеясь, сказал Луфар.

Логен покрутил меч.

— Да, Канедиас знал толк в ковке клинков.

— Вообще-то Канедиас изготовлением оружия и занимался. — В запущенный сад из-под осыпающейся арки вышел Байяз. — Он ведь мастер Делатель. У тебя в руках одно из последних его творений. Этот меч он выковал для войны с братьями.

— Братья! — усмехнулся Луфар. — Как же я его понимаю! Вечно с ними проблемы. По моему опыту ссоры обычно из-за женщин. — Он в очередной раз провел точилом по лезвию короткой шпаги. Готово! — А по части женщин мне нет равных. Состязаться бесполезно.

— Неужели? — хмыкнул первый из магов. — Так уж вышло, что тут и вправду замешана женщина. Только не в том смысле, в каком можно подумать.

Губы Луфара тронула гадкая ухмылка.

— А в каком другом смысле можно подумать о женщине? Если хотите знать… Ф-фу! — На плечо ему упал большой комок птичьего помета, волосы, лицо и свеженачищенные клинки осыпало черными и серыми крошками. — Что за?..

Луфар, подскочив, уставился наверх. Сидящая на вершине стены Ферро вытирала ладонь тонким стеблем плюща. На фоне ослепительно-яркого неба Логен не видел ее лица, оставалось только гадать, не скользнула ли по ее губам тень улыбки.

Вот Луфар точно не улыбался — он вопил.

— Сука ненормальная, черт тебя дери! — Сцарапав с куртки белую вязкую жижу, он яростно швырнул ее в стену. — Чертово сборище дикарей! — И в гневе ринулся в полуразрушенную арку.

Что ж, смех — это одно, а уважения придется подождать.

— Эй, розовые, если кому-то интересно… — крикнула Ферро. — Всадники проскакали.

— В какую сторону? — спросил Байяз.

— На восток! Туда, откуда мы пришли. Неслись во весь опор.

— Нас, что ли, разыскивают?

— Понятия не имею. Опознавательных знаков на них не было. Но если они за нами, то, вероятнее всего, скоро нападут на наш след.

Маг нахмурился.

— Тогда скорее спускайся вниз. Поедем дальше. — И, немного подумав, добавил: — Только постарайся не натрясти на нас еще дерьма!

— Наставник, дела продвигаются с удивительной скоростью, если можно так выразиться. Едва распахнулись ворота Верхнего города, производительность туземцев увеличилась втрое! Ров, отсекающий полуостров от материка, ниже уровня моря уже по всей длине и с каждым днем становится глубже! Осталось открыть две узкие дамбы, что сдерживают напор волн по обоим краям, — и ров затоплен! Только прикажи́те.

Виссбрук сел; на его пухлом лице сияла такая радостная улыбка, будто он сам все придумал.

В раскинувшемся внизу Верхнем городе началось утреннее песнопение. Взмывая над шпилями Великого храма, странный вой расплывался по всей Дагоске, проникая в каждое окно — даже в окна Цитадели.

«Кадия созывает народ на молитву», — определил Глокта.

Вюрмс недовольно скривил губы.

— Что, опять? Проклятые туземцы! Напрасно их пустили в храм! Черт бы побрал эти идолопоклоннические службы и дурные песни! У меня от них голова раскалывается.

«Только ради этого стоило вернуть храм местным», — Глокта ухмыльнулся и сообщил:

— Если Кадия доволен, вашу головную боль я как-нибудь переживу. Нравится вам это или нет, но без туземцев не обойтись, а они обожают петь. Лучше привыкайте. Или же намотайте на голову одеяло.

— А на меня эти звуки, должен признаться, действуют успокаивающе, — выслушав причитания Вюрмса, безмятежно проронил Виссбрук. — Глупо отрицать, что уступки наставника оказали на туземцев поистине волшебное действие. Люди Кадии помогли в короткий срок отремонтировать крепостные стены, поменять ворота и уже разбирают леса. Кстати, мы закупили камень для нового парапета, но — увы! — заминочка вышла: каменщики отказываются работать дальше бесплатно. Мои солдаты переведены на четверть жалованья, их моральный дух крайне низок. Мы слишком много задолжали, наставник. Ситуация аховая.

— Это точно! — сердито пробурчал Вюрмс. — Амбары набиты почти до отказа, в Нижнем городе вырыты два новых колодца. Все это обошлось безумно дорого. Мой кредит исчерпан. Торговцы зерном жаждут моей крови!

«Ну, не так страстно, как моей. Причем моей крови жаждут все городские торговцы до единого…»

— Они с такой яростью возмущаются, — продолжал Вюрмс, — что я не смею на люди показаться. Моя репутация на волоске, наставник!

«Можно подумать, у меня других забот нет, кроме как беспокоиться о репутации какого-то болвана», — мысленно съязвил Глокта и спросил:

— Сколько мы должны?

Вюрмс нахмурился.

— За воду, продукты и все остальное не меньше сотни тысяч марок.

«Сотня тысяч? Зарабатывать деньги торговцы пряностями любят, а вот тратить — им нож острый. Даже если Эйдер попытается помочь, то вряд ли наберет и половину суммы».

— Что у вас, генерал?

— Жалованье наемникам, земляные работы, ремонт крепостных стен, покупка оружия, доспехов, боеприпасов… — Виссбрук надул щеки. — В целом около четырехсот тысяч марок.

Глокта едва не подавился собственным языком. Полмиллиона?! Сумма поистине королевская.

«Даже если бы Сульт согласился выделить денег на оборону Дагоски, то вряд ли раскошелился бы на полмиллиона. Но он мне отказал… Что ж, и куда меньшие долги постоянно сводят людей в могилу».

— Продолжайте работу, несмотря ни на что. Обещайте, что угодно. Уверяю вас, деньги в пути.

Генерал, уже складывая бумаги в стопочку, заявил:

— Я делаю все возможное и невозможное, однако люди начинают сомневаться, что им заплатят.

Вюрмс выразился более откровенно:

— Нам больше не доверяют. Без денег мы ничего не сделаем.

— Ничего, — пробурчал Секутор.

Иней печально покачал головой.

Глокта потер слезящиеся глаза и продолжил рассуждения:

— Итак, наставник инквизиции исчезает. Бесследно. Даже мокрого пятна не остается. Вечером он вернулся в свои покои. Запер дверь. А утром не отозвался на стук. Дверь взламывают, а в комнате…

«Ничего!» — Глокте подвернулось словечко, произнесенное Секутором, но новый наставник не произнес его.

— …Постель смята после сна, а тела нет. И ни малейших признаков борьбы.

— Ничего, — снова пробормотал Секутор.

— Какие факты нам известны? Давуст подозревал, что в городе плетется заговор. Что предатель собирается сдать Дагоску гуркам. Причем предатель — член городского совета. Скорее всего, он вычислил этого человека, и тот как-то расправился с излишне осведомленным наставником.

— Но кто?

«Ладно, зайдем с другой стороны».

— Если мы не можем найти предателя, сделаем так, чтобы он сам вышел на нас. Он хочет впустить гурков, нам нужно постараться удержать их за стенами города. Рано или поздно изменник себя выдаст.

— Рифкофано, — сказал Иней.

«Еще как рискованно! Особенно для наставника инквизиции Дагоски. Но выбора нет».

— Значит, будем сидеть и ждать? — спросил Секутор.

— Сидеть, ждать и сторожить крепостные стены. Еще нужно попытаться достать денег. Секутор, у тебя есть наличные?

— Были. Но я отдал их девчонке из трущоб.

— Эх! Жалко.

— Нисколечко. Вы бы знали, как она трахается! Просто огонь! Очень рекомендую, если вас, конечно, интересует…

Глокта поморщился от болезненного щелчка в колене.

— Какая трогательная история, Секутор! Не знал, что ты романтик. Я бы сложил балладу, если бы так отчаянно не нуждался в деньгах.

— Я могу походить, поспрашивать. Сколько нужно?

— Сущие пустяки. Скажем, полмиллиона марок?

Бровь практика взметнулась вверх. Он порылся в кармане и протянул Глокте на ладони жалкую горстку медяков.

— Двенадцать монет, — сказал он. — Я набрал вам лишь двенадцать монет.

— Я набрала вам лишь двенадцать тысяч, — сказала магистр Эйдер.

«Да уж, капля в море», — усмехнулся Глокта.

— Обстановка в гильдии нервная, — докладывала Эйдер, — дела идут не слишком хорошо. Большая часть наших активов вложена в разные предприятия. Наличных у меня мало.

«Готов спорить, у вас имеется куда больше двенадцати тысяч, но какая разница? Полмиллиона в укромном уголке вы тоже вряд ли прячете. Наверное, во всем городе такой суммы не наберется», — подумал Глокта и произнес доверительным тоном:

— У меня зародилось подозрение, что купцам я не по душе.

Она фыркнула.

— Вы вышвырнули их из храма. Вооружили туземцев. А затем потребовали денег. Скажем так, вы не любимец торгового люда.

— Скажем так, они жаждут моей крови?

«Целого моря крови… Ничего удивительного».

— Возможно. Но, по крайней мере, на данный момент мне удалось их убедить, что вы городу полезны. — Карлота дан Эйдер пристально на него взглянула. — Вы ведь полезны?

— Если ваша главная задача — выстоять против гурков. — «Это ведь наша главная задача?» — мысленно спросил себя наставник. — Хотя еще денег не помешало бы.

— Деньги никогда не мешают — в том-то и беда: купцы предпочитают зарабатывать, а не тратить, даже если это в их же интересах.

Тяжело вздохнув, магистр постучала пальцами по столу. Ее взгляд медленно опустился на руку. С минуту она как будто что-то обдумывала, а затем начала снимать кольца. Стянув последнее кольцо, она бросила горстку украшений в сундучок с монетами.

Глокта нахмурился.

— Широкий жест, магистр, но я бы не посмел…

— Я настаиваю. — Карлота дан Эйдер расстегнула тяжелое ожерелье и тоже отправила его в сундучок. — Куплю еще, когда вы спасете город. Какой прок от драгоценностей, если гурки сдерут их с моего трупа? — Следом на ожерелье со звоном упали массивные браслеты из желтого золота, усеянные зелеными камнями. — Берите, пока я не передумала. Заблудившийся в пустыне берет воду…

— …У любого, кто ее предложит. Кадия говорил мне то же самое.

— Кадия — умный человек.

— Умный. Благодарю вас за щедрость, магистр.

Глокта захлопнул крышку сундучка.

— Жаль, что я не могу сделать большего. — Магистр Эйдер поднялась с кресла и, тихо шелестя по ковру сандалиями, направилась к двери. — Я скоро с вами еще поговорю.

— Этот человек твердит, что ему срочно нужно с вами поговорить.

— Как его зовут Шикель?

— Мофис. Он банкир.

«Еще один кредитор явился требовать денег. Рано или поздно придется их всем скопом просто арестовать. Конечно, мое маленькое транжирство на этом завершится, но дело того стоит — хотя бы ради удовольствия лицезреть их перекошенные рожи».

Глокта обреченно пожал плечами.

— Пусть войдет.

На пороге показался высокий мужчина лет пятидесяти. Излишняя худощавость, ввалившиеся щеки и запавшие глаза придавали ему болезненный вид; его движения отличала четкая выверенность, а взгляд — невозмутимая холодность.

«Он как будто оценивает в марках все, что попадает в поле зрения. В том числе и меня».

— Меня зовут Мофис.

— Да-да, мне сказали. К сожалению, в настоящее время наличных денег нет…

«…Если не считать двенадцать монет Секутора».

— …Сколько бы город ни задолжал вашему банку, придется подождать. Уверяю, деньги вот-вот придут…

«…Как только пересохнет море, треснет небесный купол, а землю заселят демоны».

Мофис изобразил улыбку — если можно так назвать легкий, выверенный, безрадостный изгиб губ.

— Наставник Глокта, вы меня не поняли. Я пришел не за долгом. Вот уже семь лет я имею честь представлять банкирский дом «Валинт и Балк» в Дагоске.

После короткой паузы Глокта как можно небрежнее спросил:

— «Валинт и Балк», говорите? Вы, если не ошибаюсь, финансировали гильдию торговцев шелком.

— Мы вели с ними кое-какие дела, пока от них, как ни прискорбно, не отвернулась удача.

«Кое-какие дела! Да они принадлежали вам с потрохами!»

— Впрочем, — продолжал банкир, — у нас заключены договоры со многими гильдиями, компаниями, с другими банками, с частными лицами всякого звания, знатными и простыми. Сегодня я заключаю договор с вами.

— Какого рода?

Мофис щелкнул пальцами в сторону двери. Створка распахнулась, и два здоровяка-туземца, пыхтя и обливаясь потом, с трудом втащили в комнату огромный сундук из полированного черного дерева с обивкой из сверкающих стальных полос. Осторожно опустив груз на великолепный ковер, носильщики отерли со лба пот и удалились туда, откуда пришли. Глокта хмуро посмотрел им вслед: что происходит? Мофис достал из кармана ключ, открыл массивный замок, поднял крышку и аккуратно — на выверенный шаг — отодвинулся в сторону, чтобы Глокта увидел содержимое.

— Сто пятьдесят тысяч марок серебром.

Глокта растерянно моргнул. И правда: в тускнеющем свете вечернего солнца мерцали и сияли плоские серебряные кругляшки достоинством в пять марок. Не звенящий ворох монет, не какая-то варварская россыпь, а ровные, опрятные столбики, зажатые деревянными штырьками. Ровные и опрятные, как сам Мофис.

Носильщики тем временем заволокли в комнату второй сундук, размером чуть меньше, поставили его на пол и размашистым шагом вышли вон, даже не взглянув на сверкающее у них под носом сокровище.

Мофис тем же ключом открыл второй замок, поднял крышку и снова отступил в сторону.

— Триста пятьдесят тысяч марок золотом.

Глокта понимал, что сидит с открытым ртом, но закрыть его был не в силах. Яркий, чистый, золотой, сияющий желтый цвет… От этого богатства, словно от костра, веяло теплом. Оно тянуло к себе, влекло, манило… Ноги Глокты, сами собой, неуверенно шагнули к сундуку — он даже не успел осознать, что делает. Крупные золотистые кружочки достоинством в пятьдесят марок, выложенные, как и в первом сундуке, опрятными, ровными столбиками. Большинство людей в глаза таких монет не видели. А в таком количестве — почти никто, единицы.

Мофис достал из-под куртки плоский кожаный футляр и начал аккуратно разворачивать его на столе. Раз, другой, третий.

— Полмиллиона марок в драгоценных ограненных камнях.

На распластанной посреди коричневого стола мягкой черной коже в теплом сиянии солнца и в самом деле переливались всеми цветами радуги они — драгоценные камни. Две большие пригоршни мерцающей гальки. Онемевший от изумления Глокта таращился на разноцветную россыпь. «На фоне этих камней украшения магистра Эйдер — сущий пустяк!» — пришло ему в голову.

— В общей сложности владельцы банка велели мне ссудить вам, Занду дан Глокте, наставнику Дагоски, ровно один миллион марок. — Мофис развернул плотный лист бумаги. — Подпишите вот здесь.

Глокта переводил взгляд с одного ящика на другой. Левый глаз начал дергаться.

— Зачем?

— Для подтверждения, что вы получили деньги.

Он чуть не рассмеялся.

— Я не о подписи! Зачем мне прислали деньги? — Глокта широким взмахом обвел рукой сундуки и развернутый на столе футляр. — К чему все это?

— Очевидно, мои наниматели разделяют ваше стремление уберечь Дагоску от гурков. Другого объяснения я дать не могу.

— Не можете или не желаете?

— И то, и другое.

Глокта хмуро оглядел драгоценные камни, золото, серебро… В ноге пульсировала тупая боль.

«Ровно то, что мне нужно, и даже сверху. Однако банки просто так деньги направо-налево не разбрасывают — иначе они банками не стали бы…»

— Раз это ссуда, то каков процент?

Мофис вновь изобразил ледяную улыбку.

— Мои наниматели предпочитают это называть пожертвованием на защиту города. Правда, есть одно условие.

— Какое?

— Возможно, в будущем представитель банка «Валинт и Балк» попросит вас… об услуге. Мои наниматели искренне надеются, что в случае необходимости вы их не разочаруете.

«Один миллион марок за услугу… Я отдаю себя во власть крайне подозрительной организации, чьи мотивы не понимаю даже смутно. Кроме того, именно в этой организации я еще недавно собирался искать высокопоставленного предателя. Только какой у меня выбор? Без денег я потеряю город — и со мной кончено. Меня могло спасти лишь чудо. Так вот оно! Сверкает передо мной. Заблудившийся в пустыне берет воду у любого…»

Мофис подтолкнул через стол документ: несколько аккуратно выведенных абзацев и место для подписи.

«Для моей подписи. Очень похоже на признание… Узники всегда подписывают признания. А поставить свою подпись им предлагают, только тогда, когда у них нет выбора».

Глокта обмакнул перо в чернила и поставил свое имя в указанном месте.

— На этом все. — Выверенными движениями Мофис осторожно скрутил документ и аккуратно сунул его под куртку. — Мы с коллегами сегодня покидаем Дагоску. — («Пожертвовать целую гору денег на благое дело — и так мало верить в его успех!») — «Валинт и Балк» закрывают местные представительства, но, возможно, мы встретимся в Адуе, когда разрешится неприятная ситуация с гурками. — Мофис еще раз механически улыбнулся. — Только сразу все не тратьте. — И резко повернувшись, широким шагом вышел из комнаты.

Глокта остался наедине со свалившимся ему точно снег на голову богатством. Тяжело дыша, он медленно прошаркал к распахнутым сундукам и уставился на блестящие монеты. Было в этих деньгах что-то грязное. Что-то отвратительное. Почти пугающее. Глокта захлопнул крышки, дрожащими руками защелкнул замки, сунул ключ в карман и кончиками пальцев погладил металлическую обивку сундуков. На ладонях выступил пот.

«Я богат…»

Он зажал между большим и указательным пальцами прозрачный ограненный камень размером с желудь и, развернувшись к окну, поднял его на свет. Тусклый вечерний свет, преломляясь сквозь бесчисленные грани, рассыпался тысячей сверкающих искр — голубых, зеленых красных, белых… Глокта плохо разбирался в драгоценных камнях, но почти не сомневался, что это бриллиант.

«Я очень, очень богат…»

Он взглянул на мерцающий посреди кожаного квадрата холмик камней: немного мелких, большинство крупные, а несколько даже крупнее, чем тот, что был у него в руке.

«Я невероятно, сказочно богат! Подумать страшно, что можно сделать с такой горой денег, что можно контролировать. Возможно, теперь я сумею спасти город. Да! Построю стены, докуплю провизии, оружия, наемников… Гурки в панике, смешав ряды, отступили от Дагоски. Император Гуркухула посрамлен. Кто бы мог такое вообразить? Занд дан Глокта снова герой!»

С головой погрузившись в мысли, Глокта рассеянно перекатывал в пальцах маленькие сияющие камешки.

«Но если за короткий срок потратить столь внушительную сумму, это вызовет интерес. Например, моей преданной слуги практика Витари. А уж она позаботится о том, чтобы интерес пробудился и у моего благородного хозяина архилектора. Только что умолял выслать денег — а днем позже сорю ими направо и налево, будто монеты жгут мне руки. Мне пришлось взять кредит, ваше преосвященство. Неужели? И сколько же? Всего-навсего миллион марок. Неужели? И кто одолжил вам такую сумму? О, наши старые друзья из банкирского дома „Валинт и Балк“, ваше преосвященство. Взамен они в любой момент могут попросить об услуге, правда, непонятно какой. Разумеется, я по-прежнему верен вам душой и телом. Вы же понимаете, не так ли? Я хочу сказать, это просто драгоценные камни. Целое состояние. Тело, найденное возле доков…»

Глокта погрузил ладонь в камни; твердые, холодные, мерцающие, они приятно щекотали кожу между пальцами.

«Приятно, но опасно… Ступать придется все так же осторожно. Даже еще осторожнее…»

Путь на край света предстоял долгий, это было ясно как день. Долгий, одинокий и тревожный. Россыпь трупов у дороги всех обеспокоила не на шутку. Промчавшиеся мимо всадники только осложняли ситуацию.

Ехать было по-прежнему тяжело. Джезаля постоянно мучил голод, почти постоянно — холод и довольно часто — сырость. Растертые седлом ноги, казалось, не заживут до конца его дней. Каждую ночь, укладываясь на жесткую, бугристую землю, Джезаль впадал в тревожную дремоту, и ему снился дом, а утром измученное тело ныло еще сильнее, чем накануне. Кожа зудела и горела от непривычного слоя грязи; постепенно он с ужасом понял, что воняет так же омерзительно, как и остальные. Одно это может свести с ума цивилизованного человека.

А теперь еще дергайся от каждого шороха… Несколько дней назад, надеясь сбить преследователей со следа, Байяз велел свернуть в сторону от реки. Древняя дорога змеилась через прорезающие равнину глубокие овраги, по каменистым балкам, сумрачным ущельям, вдоль говорливых ручьев, струящихся по дну тенистых лощин. И Джезаль почти тосковал по унылой бескрайней равнине. По крайней мере, там не приходилось высматривать кровожадных убийц за каждым валуном, кустом и ямкой. Он сгрыз ногти практически до мяса. От любого звука он прикусывал язык, хватался за мечи и озирался по сторонам, высматривая врага — а врагом оказывалась порхающая в кустах птичка. Нет, это не страх, уверял он себя, Джезаль дан Луфар смеется опасности в лицо, все ему нипочем: засада, сражение или выматывающая гонка по равнине. Но выносить бесконечное ожидание, бессмысленное напряжение, медленно ползущие минуты выше его сил.

Если бы он мог хоть с кем-то поделиться своими тревогами, насколько бы ему стало легче! К несчастью, за время пути отношения в компании почти не изменились. Малахус Ки все так же угрюмо и молчаливо правил повозкой, с шумом катящей по трещинам древней дороги. Байяз лишь однажды разразился лекцией о том, какими качествами должен обладать великий лидер (сам он ими явно не обладал). Брат Длинноногий на день, на два уходил вперед разведывать дорогу, а вернувшись, долго разглагольствовал о своем непревзойденном мастерстве. Ферро хмуро смотрела на все и вся так, словно кругом враги, причем в основном мрачные взгляды перепадали Джезалю. Порой казалось, что ее рука не случайно прикасается к эфесу меча. Говорила Ферро мало, общалась обычно с Девятипалым: обсуждала вероятность засады, погони, высказывала свое мнение о том, как лучше замести следы.

Сам северянин был довольно загадочен. При первой встрече, когда он глупо таращился на ворота Агрионта, Джезаль смотрел на него свысока, как на животное. Но здесь, в диких, безлюдных краях условия изменились. Тут Джезаль не мог отойти подальше от неприятного человека, не мог избегать его общества, унижать в компании, оскорблять за спиной. Никто никуда не мог деться от навязанных спутников, и со временем Джезаль понял, что Девятипалый — обычный человек. Хотя, несомненно, тупой и страшно уродливый убийца. Последний крестьянин на полях Союза был умнее и культурнее северянина, однако приходилось признать, что из всей компании Девятипалого Джезаль ненавидел меньше, чем остальных. В этом северянине не было напыщенности Байяза, настороженности Ки, хвастливости брата Длинноногого и злобности Ферро. Нет ничего постыдного в том, чтобы расспросить фермера о выращивании пшеницы или кузнеца об изготовлении доспехов, даже если оба они грязны, безобразны и низкого происхождения. Так почему не поговорить с закаленным в боях убийцей о войнах и сражениях?

— Насколько я понимаю, ты водил людей в бой, — попытался завязать он беседу.

Северянин опустил на него тяжелый ленивый взгляд.

— И не раз.

— И дрался в поединках.

— Ага. — Он поскреб старые кривые шрамы на заросшей щетиной щеке. — Почему, думаешь, у меня такой вид? Не от того, что рука дрожала при бритье.

— Если бы у тебя так дрожали руки, ты бы, наверное, предпочел отпустить бороду.

Девятипалый рассмеялся.

— Пожалуй, — согласился он.

Джезаль уже почти привык к его виду. Краше северянин, конечно, не стал, но теперь скорее напоминал добродушную обезьяну, а не чокнутого головореза.

Дан Луфар на миг задумался: ему не хотелось выставить себя слабаком, но завоевать доверие такого простого человека могла лишь честность. Если на собак действовало — вероятно, и с северянами сработает…

— А вот я, — решившись, заговорил он, — в настоящем бою никогда не участвовал.

— Не может быть!

— Нет, правда. Мои друзья сейчас в Инглии. Дерутся с Бетодом и его дикарями. — Северянин скосил глаза в его сторону. — То есть… я имею в виду… дерутся с Бетодом. Я тоже собирался ехать с ними, но Байяз попросил меня отправиться в этот… рискованный поход.

— Они потеряли — мы приобрели.

Джезаль метнул на Девятипалого короткий взгляд. Если бы это сказал более утонченный человек, он заподозрил бы в словах сарказм.

— Войну развязал Бетод, — пояснил Джезаль, — совершенно подлым образом. Его никто не провоцировал.

— Даже не собираюсь спорить. У Бетода большой талант развязывать войны. Но его второй талант — их заканчивать — превосходит первый.

Джезаль рассмеялся и спросил:

— Неужели ты думаешь, он разгромит Союз?

— Он побеждал противников и с бо́льшим перевесом сил, но тебе, конечно, виднее. У меня ведь нет твоего опыта.

Джезаль засмеялся — и запнулся. В словах собеседника отчетливо сквозила ирония. Теперь Луфар задумался. Вот смотрит на него Девятипалый — а вдруг под этой грубой, израненной, битой маской только и крутится мысль: «Ну что за придурок»? Вдруг Байяз был прав? Может, действительно есть чему поучиться у северянина? Ладно, это можно выяснить…

— На что похоже сражение? — поинтересовался он.

— Сражения — как люди: все разные.

— В каком смысле?

— Вот представь: ночь, все спят — и вдруг шум, крики! Ты просыпаешься. Роняя штаны, вываливаешься из палатки в снег, а вокруг кипит бой, падают трупы. Темно хоть глаз выколи. Только луна и светит. Кто друг, кто враг — не разберешь. И оружия под рукой нет.

— Да уж, тут растеряешься, — заметил Джезаль.

— Еще как! — отозвался Девятипалый. — Или представь: ползешь ты в грязи между топчущихся ботинок. Надо куда-то выбираться, но куда — непонятно. В спине стрела, задница рассечена мечом. Визжишь от боли, как свинья, и ждешь, что тебя вот-вот пронзит копье, которого даже не увидишь.

— Какие мучения!

— Адские. Или представь: стоишь ты в кольце щитов. Площадка не шире десяти шагов в поперечнике. Те, кто держит щиты, орут во всю глотку. А в кольце ты и твой противник, самый крепкий, по слухам, ублюдок на всем Севере. Выживет из вас только один.

— Хм-м… — промычал Джезаль.

— Вот именно. Хотелось бы в таком поучаствовать?

— Нет.

Девятипалый улыбнулся.

— Я так и думал. Если честно, я бы тоже не хотел. На мою долю выпало немало сражений, стычек и драк. Большинство из них начинались с хаоса, хаосом и заканчивались. Сколько раз я думал, что вот-вот наложу в штаны от страха!

— Ты?!

Северянин хохотнул.

— Только дурак похваляется, что ничего не боится. Ничего не боятся мертвые. И, может быть, те, кто спешит к ним присоединиться. Страх учит осторожности. Учит уважать врага. И не хвататься в гневе за острые предметы. Поверь, в определенных ситуациях страх — полезная штука. Он поможет тебе выжить — это самое большее, на что можно уповать в битве. Любой нормальный человек боится. Главное — уметь извлекать из страха пользу.

— Значит, ты советуешь бояться?

— Посоветовал бы я лишь одно: найти хорошую женщину и держаться подальше от этого кровавого дела. Жаль, двадцать лет назад мне никто такого не посоветовал. — Он искоса взглянул на Джезаля. — Но если ты, скажем, очутился посреди огромной равнины в непонятной глуши и деваться некуда, на случай драки я бы посоветовал следовать трем правилам. Во-первых, прикидывайся трусом, слабаком и конченым болваном. Как говорится, молчание — лучший доспех воина. Гневным взглядом и гневным словом еще не удавалось выиграть ни одно сражение, а вот проигрывать случалось.

— Прикидываться болваном? Понимаю…

Всю жизнь Джезаль лез из кожи вон, чтобы казаться самым умным, сильным и благородным. А оказывается, можно притворяться, что ты проще, чем на самом деле. Интересная мысль!

— Второе. Никогда не относись к врагу с пренебрежением, каким бы олухом он ни выглядел. С каждым выстраивай стратегию так, будто он вдвое умнее, сильнее и быстрее тебя. Лучше потом приятно удивиться. Уважение ничего не стоит, а самоуверенность убивает.

— Не стоит недооценивать противника… Мудро!

Джезаль начал понимать, что недооценивал северянина: он и вполовину не такой идиот, каким прикидывается.

— Третье. Наблюдай за противником как можно внимательнее. Прислушивайся к советчикам, если они есть. Однако как только у тебя сложился план, четко следуй задуманному, ни в коем случае не отклоняйся от намеченного пути. Когда действуешь, действуй не оглядываясь. Как говорил мой отец, промедление — мать беды. Поверь, бед я насмотрелся.

— Не оглядываться… — сам себе задумчиво кивая, пробормотал Джезаль. — Ну разумеется.

Девятипалый надул покрытые шрамами щеки.

— На пальцах объяснять сложно. Такие навыки нужно оттачивать в деле, но как только отточишь, считай, ты наполовину готов победить любого.

— Наполовину? А остальное?

Северянин пожал плечами.

— А остальное — удача.

— Не нравится мне это, — пробурчала Ферро, хмуро осматривая отвесные склоны ущелья.

«Ей вообще хоть что-то нравится?» — невольно подумал Джезаль.

— По-твоему, за нами погоня? — спросил Байяз. — Видишь кого-нибудь?

— В том-то и дело! Что я могу из этой ямы увидеть?

— Отличное место для засады, — пробормотал Девятипалый.

Джезаль нервно оглянулся. Валуны, расщелины, кусты, низкие деревца — прячьтесь на здоровье!

— Этот путь выбрал для нас брат Длинноногий, — проворчал маг. — Зачем нанимать уборщика, если собираешься чистить уборную сам? Куда, черт возьми, запропастился проклятый навигатор? Никогда его нет, когда он нужен! Является только поесть, а потом несколько часов кряду рассказывает свои хвастливые истории! Вы бы знали, сколько я заплатил за этого кретина…

— Черт! — Девятипалый остановил лошадь и быстро спешился.

Поперек ущелья на дороге лежало потрескавшееся серое дерево.

— Не нравится мне это. — Ферро стряхнула с плеча лук.

— Мне тоже, — сказал Девятипалый, делая шаг к поваленному дереву. — Надо трезво оцени…

— Дальше не двигаться! — эхом разнесся по долине дерзкий уверенный голос.

Малахус Ки резко натянул поводья, и повозка остановилась. Джезаль пробежал взглядом по верхнему краю склонов, сердце выпрыгивало у него из груди. Вот он, говорящий — здоровяк с длинными, развевающимися на ветру волосами, сидит на краю обрыва, беспечно помахивая ногой. Какие у него странные кожаные доспехи! Похожи на старинные… Незнакомец широко улыбался и в целом, по мнению Джезаля, выглядел дружелюбно — по крайней мере издалека.

— Я — покорный слуга императора Кабриана, Финниус!

— Кабриана? — переспросил Байяз. — Я слыхал, он выжил из ума!

— Просто у него есть кое-какие необычные соображения. — Финниус пожал плечами. — Но о нас он всегда заботился. Я объясню вам расклад — вы окружены!

Из-за поваленного дерева показался сурового вида воин со щитом и коротким мечом. Следом — из-за валунов и кустов — выступили еще пятеро, такие же суровые. Джезаль, конечно, рассмеялся бы опасности в лицо, но ему было не смешно. Облизнув губы, он оглянулся. Обратный путь тоже перекрывали вооруженные люди, выбравшиеся из-за камней, которые путешественники миновали минуту назад.

Сложив руки на груди, Девятипалый пробормотал:

— Хотелось бы и мне застать кое-кого врасплох…

— Со мной наверху еще двое! — крикнул Финниус. — И они вооружены луками! — На белом полотнище неба темнели два силуэта с тонкими дугами в руках. — Так что, как видите, дальше вы не поедете!

Байяз развел руками.

— Возможно, мы сумеем договориться к обоюдной выгоде?! Назовите цену…

— Старик, нам не нужны твои деньги! Я глубоко оскорблен подобным предложением! Мы солдаты, а не грабители! Нам приказали найти группу путешественников, что странствуют по этой глуши, держась вдали от торных дорог. А точнее, лысого старикана с хлипким мальчишкой, заносчивого союзного олуха, исполосованную шрамами шлюху и дикаря-северянина! Вы никого похожего не видели?

— Если я — шлюха, — крикнул Девятипалый, — то кто тогда северянин?!

Джезаль внутренне съежился. Не надо шуточек, пожалуйста, только не сейчас!

Однако Финниус лишь хохотнул.

— А ты забавный! Не знал… Можно сказать, нам повезло. По крайней мере, пока тебя не убьют, повеселимся. А где еще один, навигатор?

— Понятия не имею, — зло пробурчал первый из магов. — К сожалению. Уж кого убить святое дело, так это его.

— Не расстраивайтесь! Мы его обязательно поймаем. Чуть позже. — Финниус расхохотался беззаботным смехом. Его люди, ухмыльнувшись, взялись за мечи. — Итак, если вы будете любезны и сдадите этим ребятам оружие, то мы выдвинемся в Дармиум засветло! Только сначала вас свяжем!

— И что будет, когда мы туда придем?

Финниус беспечно пожал плечами.

— А это не моя забота. Я императору вопросов не задаю, вот и вы мне не задавайте. Шкура у всех целее будет. Ты, старик, понял, о чем я?

— Как же не понять! Только нам с вами не по пути! Дармиум в стороне от нашего маршрута!

— Ты что, из ума выжил? — крикнул Финниус.

Один из солдат подошел к Байязу и взял его лошадь под уздцы.

— Ну все, с меня хватит! — глухо прорычал маг.

У Джезаля противно засосало под ложечкой. Над плечами Байяза, будто горячий воздух над кузнечным горном, задрожала странная рябь. Стоящий впереди других солдат нахмурился и хотел что-то сказать, но его лицо вдруг сплющилось, голова треснула, а тело, будто щелчком огромного невидимого пальца, отшвырнуло вдаль. Несчастный даже вскрикнуть не успел.

То же случилось и с четверкой, стоящей за его спиной. Искореженные тела с обломками серого дерева, камнями и пылью взметнулись в воздух и, пролетев сотню шагов, врезались в скалистый склон ущелья. Грохот стоял такой, словно рушился дом.

У Джезаля отвисла челюсть. Он не мог пошевелить и пальцем. Всего за один кошмарный миг пять человек превратились в фарш, смешавшись с грудой оседающего мусора. Где-то сзади зазвенела тетива. Короткий вскрик — и в ущелье кувыркнулось тело. Отскочив от скалы, убитый распластанной тряпкой шмякнулся лицом в ручей.

— Вперед! — проревел Байяз, но Джезаль только изумленно хлопал глазами.

Воздух задрожал еще сильнее. Валуны за спиной мага крутились и кувыркались, точно камешки на дне горной реки. Старик хмуро уставился на свои руки и пробормотал:

— Нет, нет…

Бурая листва взмыла в воздух и закружила, точно на ветру.

— Нет, — повторил Байяз.

Его глаза расширились, тело затряслось. Джезаль ошалело таращился на всплывающие к небу камни. Невероятно… На кустах захрустели отламывающиеся ветки, от скал начали отрываться пучки травы. Зашуршала, захлопала куртка Джезаля — невидимая сила тянула ее вверх.

— Нет! — закричал маг.

Его плечи резко сгорбились, будто их свело судорогой. Близстоящее дерево с оглушительным треском разлетелось на части и облаком щепок взмыло в бурлящий воздух. Кажется, кто-то кричал, но Джезаль почти ничего не слышал. Его лошадь внезапно встала на дыбы, и он, не сообразив ухватиться за поводья, грохнулся на каменную тропу мерцающего, дрожащего, вибрирующего ущелья.

Голова Байяза, словно в спазме, запрокинулась назад; простертая вверх рука царапала воздух. Перед носом Джезаля пронесся крупный булыжник и, врезавшись в валун, разлетелся на тысячу осколков. В воздухе кружил мусор, ветви деревьев, камни, пыль, обрывки одежды и обломки оружия. От жуткого грохота, дребезжания и воя Джезаль практически оглох. Перевернувшись на живот, он накрыл голову руками и зажмурился.

Ему вспомнились друзья. Вест, Челенгорм, Каспа и даже Бринт. Он думал о семье, о доме, об отце и братьях. Об Арди. Только бы выжить, только бы снова их увидеть! Он станет лучше. Искоренит в себе эгоизм, тщеславие и лень. Он будет хорошим другом, сыном, возлюбленным. И под свист чудовищного ветра Джезаль трясущимися губами беззвучно поклялся измениться. Только бы пережить этот кошмар. Только бы пережить. Только бы…

От ужаса он дышал часто, прерывисто, в висках пульсировала кровь.

Шум неожиданно стих.

Джезаль открыл глаза, спустил с головы руки — и на него обрушился ворох веток вперемешку с землей. В засыпанном листвой ущелье кружила удушливая дымка пыли. Рядом стоял Девятипалый с обнаженным мечом в руке, из разбитого лба на грязное лицо стекала красная струйка крови. Не поднимая оружия, северянин медленно двинулся в сторону. Напротив него так же по кругу двигался высокий солдат с рыжей копной волос — один из тех, кто перекрыл путь к отступлению. Джезаль с широко разинутым ртом стоял на коленях. Его грыз червячок сомнений: пожалуй, стоит вмешаться… Но как? Черт его знает!

Рыжий стремительно прыгнул вперед и взмахнул мечом. Однако Девятипалый оказался проворней: метнувшись в сторону, так что вражеский клинок просвистел в считаных дюймах от лица, он рассек противнику живот. Рыжий с хрипом, пошатываясь, прошел еще два шага, и тяжелый меч северянина с глухим щелчком расколол ему затылок. Ноги солдата подкосились, он упал замертво; льющаяся из разверстой раны кровь медленно растекалась вокруг трупа широкой темной лужей, постепенно впитываясь в пыль и рыхлую почву ущелья. Никакого второго касания. Никаких трех ударов.

В этот миг снова раздалось шарканье и пыхтение — Девятипалый сошелся в поединке с очередным верзилой. Оба с рычанием пытались вырвать друг у друга нож. Джезаль растерянно вытаращил глаза: когда же они успели?

— Бей! — проревел северянин, борясь с солдатом. — Да бей же, твою мать!

Джезаль продолжал с тупым видом сидеть на земле, вцепившись одной рукой в эфес длинной шпаги так крепко, как цепляется за травинку висящий над пропастью. Вторая рука безжизненно висела.

Раздался тихий глухой стук. Верзила захрипел. В боку у него торчала стрела. Еще стук. Две стрелы. Миг спустя рядом вонзилась третья. Солдат выскользнул из крепких объятий Девятипалого, опустился на колени, застонал, закашлялся, пополз к Джезалю, но постепенно обмяк. Торчащие из бока стрелы напоминали камыш у берегов озера. Лицо раненого скривилось, он издал жалобный писк и там же, посреди дороги, затих.

— А где этот ублюдок Финниус?

— Удрал.

— Он приведет подмогу!

— Я успевала разобраться либо с ним, либо с этим.

— Этого убил я!

— Конечно, убил. Если бы ты подержал его еще год, возможно, Луфар наконец вытащил бы клинок.

Странные голоса, вроде бы не имеющие к нему, Луфару, никакого отношения… Он медленно, пошатываясь, встал на ноги. Во рту пересохло, колени дрожали, в ушах звенело. Чуть дальше на дороге лежал Байяз, около него стоял на коленях ученик. Один глаз волшебника был закрыт, а другой подергивался, приоткрывая узкую щель, в которой поблескивало закатившееся глазное яблоко.

— Эфес можешь выпустить.

Джезаль растерянно глянул вниз: и правда, держится за рукоять, да так, что побелели суставы. Он с усилием медленно выпрямил пальцы, ладонь горела. На плечо ему легла тяжелая рука.

— С тобой все нормально? — раздался голос Девятипалого.

— А?

— Ты ранен?

Джезаль с идиотским видом развернул ладони. Грязные, но крови нет.

— Вроде нет.

— Вот и хорошо. У нас тут лошади разбежались. И я их, если честно, понимаю. Будь у меня четыре ноги, я бы уже мчал на полпути обратно к морю.

— Что?

— Поищи-ка лошадок.

— С какой радости ты командуешь?

Девятипалый слегка сдвинул густые брови. Джезаль вдруг осознал, как близко друг к другу они стоят и что рука северянина по-прежнему лежит у него на плече: сильная, могучая — такая в мгновение ока оторвет ему все конечности. Проклятый язык! От него одни беды. Джезаль внутренне съежился: в лучшем случае ему заедут по физиономии, в худшем — проломят голову… Однако Девятипалый задумчиво поджал губы, а потом произнес:

— Ты и я, мы очень разные. Во всех смыслах. Как я вижу, людей моего сорта ты не уважаешь, и в частности меня. Я тебя не виню. Мертвые свидетели, у меня есть недостатки, и я о них догадываюсь. Ты считаешь меня тупицей — да, ты действительно умнее и о многом знаешь куда больше меня. Но боевой опыт, как это ни печально, у меня более богатый, ты уж не обижайся. Я не командую, но задание выполнить нужно. — Он придвинулся еще ближе, огромная лапа сжимала плечо Джезаля с отеческой твердостью: не то ободрение, не то угроза. — Есть вопросы?

Джезаль задумался. Он был сущим болваном — и события последних минут это наглядно доказывали. Его взгляд упал на мертвого солдата, чью голову рассек меч Девятипалого. Видимо, сейчас лучше без лишних препирательств выполнить просьбу.

— Никаких, — отозвался он.

— Отлично! — Девятипалый с улыбкой хлопнул его по плечу. — Лошадей нужно поймать. Думаю, ты прекрасно с этим справишься.

Джезаль кивнул и на неверных ногах поковылял прочь.

Вот-вот должно было произойти что-то необычное. Полковник Глокта попытался шевельнуть конечностями, но его словно парализовало. В глаза били яркие лучи солнца.

— Мы разбили гурков? — спросил он.

— Разумеется! — В поле зрения Глокты показался хаддиш Кадия. — С Божьей помощью. Истребили их, перерезали, точно скот. — И старый туземец снова принялся жевать оторванную кисть руки, объев уже пару пальцев.

Глокта потянулся к нему, чтобы забрать страшный деликатес, и с ужасом увидел, что вместо руки у него объеденная по запястье окровавленная культя.

— Черт! — пробормотал он. — Вы едите мою руку!

Кадия улыбнулся.

— Очень вкусно, между прочим! И все-таки я вас поздравляю!

— Исключительно вкусно! — подхватил генерал Виссбрук и, забрав кисть у Кадии, отгрыз кусочек изорванной плоти. — Наверное, потому что вы в молодости много фехтовали.

На пухлом лице генерала алела размазанная кровь.

— Да, это из-за фехтования, — сказал Глокта. — Рад, что вам нравится.

«Однако все это довольно странно…»

— Нам очень нравится! Очень! — воскликнул Вюрмс, изящно, точно дольку дыни, обкусывая мясо с остатков Глоктовой ступни. — Всем нам четверым очень нравится! На вкус — точно жареная свинина!

— Точно превосходный сыр! — пророкотал Виссбрук.

— Точно золотой мед! — ворковал Кадия, посыпая Глокте живот солью.

— Точно золотые монеты! — промурлыкала откуда-то снизу магистр Эйдер.

Глокта приподнялся на локтях.

— Господи, что вы там делаете?

Она, ухмыляясь, подняла на него глаза.

— Вы забрали мои кольца. Должны же вы хоть как-то расплатиться за мою щедрость.

Ее острые зубы, точно крошечные кинжалы, вонзились в правое бедро, и вырвали небольшой шарик мяса. Затем по коже заскользил язык, жадно слизывая текущую из раны кровь.

Полковник Глокта удивленно вскинул брови.

— Да, конечно, вы правы. Вы совершенно правы.

Вопреки ожиданиям, процесс оказался не таким уж болезненным, только сидеть было довольно утомительно, поэтому он откинулся на песок и уставился в синее небо.

— Вы все совершенно правы.

Эйдер перебралась выше.

— Ай! — Полковник захихикал. — Щекотно!

«До чего приятно, когда тебя ест такая красивая женщина…» — пронеслось у него в голове.

— Чуть левее, — пробормотал он, закрывая глаза, — чуть-чуть левее…

Мучительным рывком Глокта сел на кровати; спину судорогой выгнуло назад, точно натянутый до упора лук. Под мокрой простыней тряслась левая нога, бесполезные мышцы выворачивало и крутило от адской боли. Чтобы не закричать, он прикусил губу остатками зубов и несколько раз с трудом вдохнул через нос, отчаянно пытаясь контролировать боль; лицо скривилось от напряжения.

И вот, когда ему уже казалось, что нога сейчас отвалится, сухожилия вдруг расслабились. Тяжело дыша, Глокта рухнул на влажную постель.

«Проклятые сны, чтоб их!..»

Все тело ныло и дрожало от слабости, на коже выступил холодный пот. Он, нахмурившись, всмотрелся в темноту. Что за странный шум в комнате? Что за шипение и шелест? Глокта медленно, осторожно перекатился на живот, поднялся с кровати и, хромая, подошел к окну.

Город под Цитаделью исчез. Серая завеса отрезала Цитадель от остального мира. Серая завеса дождя… Ударяясь о подоконник, крупные тяжелые капли разлетались мелкими брызгами на ковер, на шторы; комнату наполнила прохладная дымка. Глокта стоял у открытого окна, подставив свежему воздуху влажное лицо. Дождь… Он и забыл, что это такое.

Вдалеке сверкнула молния, на мгновение высветив в шелестящем сумраке шпили Великого храма, и тьма снова сомкнулась под долгое сердитое ворчание грома. Глокта высунул руку наружу: по ладони застучали холодные капли. Странное, незнакомое ощущение…

— Черт… — пробормотал он себе под нос.

— Первый дождь!

Чуть не подавившись слюной, Глокта вихрем крутнулся на пятке, зашатался и, чтобы не упасть, схватился за влажные камни оконного обрамления. Спальню окутывала непроглядная темнота.

«Откуда же голос? Или померещилось? Может, я еще сплю?»

— Изумительный миг. Мир как будто снова оживает.

Глокта похолодел от ужаса. Голос был мужской, низкий, сочный.

«Голос убийцы Давуста? Так-так… Кто же за мной явился?»

Комнату озарила очередная яркая вспышка молнии. На ковре, скрестив ноги, сидел чернокожий длинноволосый старик.

«Как раз между мной и дверью. Даже бегун получше меня мимо не проскочил бы».

Вспышка почти в тот же миг угасла, но перед глазами Глокты еще секунду стояла увиденная картина. Расколовший небосвод грохот грома гулким эхом зазвенел в темноте просторных покоев.

«Мои отчаянные мольбы о помощи не услышать даже при всем желании».

— Кто вы, черт побери, такой? — От потрясения голос Глокты едва не сорвался на визг.

— Меня зовут Юлвей. Не пугайтесь так.

— Не пугаться? Вы шутите, мать вашу?!.

— Если бы я хотел вас убить, то убил бы во сне. Тело осталось бы в кровати.

— Прямо камень с души!

Глокта судорожно пытался сообразить, чем можно обороняться.

«Так… Я успел бы добраться до стола с декоративным чайничком… — Он чуть не расхохотался. — И что с ним потом делать? Предложить незваному гостю чая? Даже бойцу получше меня обороняться тут нечем».

— Как вы вошли?

— У меня свои способы. Так же, как я перешел бескрайнюю пустыню. Так же, как я незаметно прошел по оживленной дороге из Шаффы. Так же, как я пробрался через гуркское воинство и вошел в город.

— А вам не приходило в голову, что нужно постучаться?

— Даже если стучишься, нет гарантии, что тебя впустят.

Глокта напряженно всматривался в сумрак, но никого не видел: только смутные очертания мебели да серые арки окон. За окнами лил дождь. Барабанил по подоконнику за спиной. Шурша, поливал крыши раскинувшегося внизу города. Едва Глокта решил, что наваждение рассеялось, как снова раздался голос старика:

— Я много лет наблюдаю за гурками. Такое мне назначено задание. Епитимья, если можно так выразиться, за то, что я поспособствовал расколу своего ордена.

— Какого ордена?

— Ордена магов. Я четвертый из двенадцати учеников Иувина.

«Маг! Мог бы и сам догадаться. Видимо, как тот лысый досужий старик по имени Байяз. Ничего толкового я, помнится, от него не добился, только запутался. Мало нам проблем с политикой и предательством — разбирайся еще со сказками и суевериями. Похоже, эта песня затянется до утра».

— Значит, вы маг? Простите, что не танцую от радости, — усмехнулся Глокта. — Я как-то общался с представителем вашего ордена и только зря потратил время.

— Что ж, попробую улучшить мнение о нашей братии. У меня для вас полезная информация.

— А что потребуете взамен?

— На этот раз — ничего. Гурки начали действовать. Нынешней ночью под покровом грозы пять золотых штандартов спустились к полуострову. Двенадцать тысяч копий и огромные осадные машины. Еще пять золотых штандартов сидят за холмом. Но это не все. На дорогах меж Шаффой и Уль-Катифом, меж Уль-Катифом и Далеппой, а от Далеппы до самого моря от солдат не протолкнуться. Император выставил все свои силы. Весь Юг в движении. Рекруты из Кадира и Даваха, дикие конники из Яштавита, яростные дикари из джунглей Шамира, где мужчины и женщины бьются бок о бок, — все они идут на север. Сюда. Сражаться за императора.

— И он послал такую толпу, чтобы взять Дагоску?

— Но это не все. Император построил флот! Целую сотню парусных судов.

— Зачем гуркам нужен флот? Они же не моряки! Моря контролирует Союз.

— Мир меняется. Надо меняться вместе с ним, иначе окажешься на обочине истории. Эта война отличается от предыдущей: свою армию против Союза наконец выставил Кхалюль. Много лет он ее создавал, высоко в бесплодных горах, — и вот ворота великого храма-крепости Сарканта открыты. Я видел собственными глазами. Возглавляет войско Мамун, плод пустыни, трижды благословенный и трижды проклятый, первый ученик Кхалюля. Оба они нарушили второй закон — оба поедали человеческую плоть. За ним идут Сотня Слов, едоки, последователи пророка. Долгие годы он готовил их к битве, выкармливал, обучал высокому искусству и обращению с оружием. Никогда еще со времен Старой эпохи, когда Иувин боролся с Канедиасом, миру не грозила такая опасность. С тех времен, когда Гластрод коснулся другой стороны, пытаясь открыть ворота нижнего мира.

«Ну, пошло-поехало… Обидно. Для мага он рассуждает на удивление здраво».

— Если хотите рассказать мне что-то важное, лучше объясните, что случилось с Давустом, а ваши сказочки оставьте при себе.

— Где-то поблизости едок. Я чувствую его запах. Единственная задача едока — уничтожить тех, кто противостоит пророку.

«Выходит, я в числе первых потенциальных жертв?» — сделал вывод Глокта.

— Твой предшественник не покидал стен спальни. С ним расправился служитель Кхалюля для того, чтобы защитить орудующего в городе предателя.

«Ага! Наконец-то мы говорим на моем языке».

— И кто предатель? — Глокта слышал свой голос будто со стороны — резкий, визгливый, нетерпеливый.

— Калека, я тебе не гадалка. Допустим, я знал бы ответ на твой вопрос — ты бы мне поверил? Каждый узнает все сам в свое время.

— О! — вскричал Глокта. — Ты точь-в-точь как Байяз. Говоришь много, а по делу — ничего. Едоки! Все это старые басни, ничего более!

— Басни? Разве ты не ходил с Байязом в Дом Делателя?

Глокта сглотнул комок в горле, цепляясь дрожащей рукой за влажный камень подоконника.

— Даже после этого ты сомневаешься в моих словах? — гневно продолжал Юлвей. — Ничему ты, калека, не учишься! Я собственными глазами видел, как в Саркант гнали бесчисленные толпы рабов, собранных со всех земель, что завоевали гурки! Я собственными глазами видел, как вереницы несчастных поднимались в горы! На прокорм Кхалюля и его учеников — так они увеличивают свою силу. Это преступление против Бога! Нарушение второго закона, что написал огнем сам Эус! Ты мне не веришь. Возможно, это разумно… Но с первым лучом солнца ты увидишь у стен города гурков. И насчитаешь пять золотых штандартов. И тогда поймешь, что я говорил правду.

— Кто предатель? — прошипел Глокта. — Говори же, ты, сыплющий загадками ублюдок!

Тишина… Только шлепанье дождевых капель, журчание воды да шелест ветра в гардинах. Комнату озарила новая вспышка молнии, осветив все темные углы.

Ковер был пуст. Юлвей исчез.

Пять огромных прямоугольников гуркского войска — два впереди, три сзади — медленно приближались к Дагоске, перекрыв от моря до моря весь перешеек. Плотные шеренги одна за другой идеальным строем мерно шагали под глухой стук огромных барабанов, топот ботинок напоминал отдаленный рокот грома, что гремел накануне. Впрочем, солнце уничтожило все следы ночной грозы и теперь ярко сверкало, отражаясь в тысячах шлемов, щитов, мечей, мерцало на остриях стрел и латах. Лес сияющих копий неумолимо двигался вперед. Безжалостная, неутомимая, несокрушимая волна людей.

Рассеянные по стене лучники-союзники сидели на корточках за парапетом и встревоженно наблюдали из укрытия за наступающим войском. Глокта чувствовал их ужас.

«И кто посмеет обвинить бедняг? При таком-то численном перевесе — десять гурков на одного союзника».

На крепостной стене царило безмолвие — здесь не били в барабаны на ветру, не выкрикивали приказы, не суетились.

— Пожаловали… — задумчиво проронил Никомо Коска, с усмешкой оглядывая представшую их глазам картину.

«Похоже, он единственный тут не боится. То ли нервы железные, то ли воображение убогое. Ему как будто все равно, что в жуткой пивной валяться, что смерти ждать».

Наемник опирался одной ногой на парапет и, скрестив на колене руки, помахивал наполовину опустошенной бутылкой. Его военное облачение практически не отличалось от наряда, в котором он спал в баре: те же дырявые сапоги, те же рваные брюки. От опасностей боя его защищал лишь черный нагрудник с золотистым орнаментом из завитков, да и тот видал виды: эмаль отколота, заклепки поржавели. Впрочем, когда-то панцирь был, несомненно, великолепен.

— Отличные у тебя доспехи.

— Что, это? — Коска опустил взгляд на нагрудник. — Были, в свое время. Но пообтрепались за долгие годы усердного использования. Да и дождь поливал их не раз. Подарок великой герцогини Сефелины Осприйской за разгром Сипани в пятимесячной войне. В придачу к заверениям в вечной дружбе.

— Как чудесно иметь друзей…

— Не так уж и чудесно. В ту же ночь она попыталась меня убить. Из-за своих побед я стал чересчур популярен среди осприйцев, и герцогиня испугалась, как бы мне не вздумалось захватить власть в свои руки. Поэтому мне в вино подмешали яд. — Коска сделал большой глоток из бутылки. — Но его выпила моя лучшая любовница. Пришлось немедленно уносить ноги, практически в одном этом треклятом нагруднике. Кинулся я, понятное дело, к князю Сипани. Старый прохвост не платил и половины того, что платила герцогиня, но зато я во главе его войска сразился с ее войском, и Сефелина отравилась сама. — Он помрачнел. — Я имел удовольствие лицезреть ее посиневшее лицо. Вот клянусь, синее-пресинее! Словом, мой вам совет: никогда не становитесь популярным.

Глокта фыркнул.

— Боюсь, излишняя популярность — не самая насущная из моих забот.

Виссбрук — очевидно, раздосадованный, что на него не обращают внимания, — громко откашлялся и протянул руку в сторону спускающихся по перешейку бесконечных рядов солдат.

— Наставник, гурки приближаются.

«Неужели? А я и не заметил!» — наставник не стал произносить вслух это полное иронии замечание.

— Вы разрешаете затопить ров?

«О-о, миг твоего триумфа, Виссбрук!»

— Разумеется, разрешаю.

Генерал с важным видом прошествовал к парапету, медленно поднял руку и величественно рубанул воздух. Где-то внизу щелкнули невидимые хлысты, и запряженные мулы потянули канаты. Над крепостными стенами разнесся жалобный скрип сдавленного дерева, заскрежетали, затрещали открывающиеся дамбы, — и с обоих краев в ров, бурно пенясь, хлынула кипящая масса соленой воды. В считаные секунды два грохочущих потока сошлись под стеной, где стояли Глокта, Коска и Виссбрук, сверкающие брызги взметнулись над парапетом к самому небу. Спустя миг новая полоска моря успокоилась. Ров превратился в канал, а город — в остров.

— Ров затоплен! — торжественно объявил генерал Виссбрук.

— Видим, видим, — отозвался Глокта. — Мои поздравления!

«Лишь бы среди гурков не оказалось хороших пловцов. А недостатка в людях у них нет, есть из кого выбирать».

Над приближающимися полками слабо покачивались пять длинных шестов, увенчанных сверкающими гуркскими символами из чистого золота. Символы, отображающие количество битв и побед. Штандарты пяти легионов ярко сияли в лучах беспощадного южного солнца.

«Пять легионов… Как и предупреждал старик. Значит, и корабли подойдут?»

Глокта, развернувшись, обвел взглядом Нижний город. Вдоль длинных причалов, вонзающихся в воды бухты, точно иглы ежа, по-прежнему теснились корабли.

«Корабли, что подвозят припасы и увозят последних перепуганных купцов… Стен у моря нет. Оборонительных укреплений мало. Даже в голову не приходило, что они понадобятся — на море всегда хозяйничал Союз. Если гурки подгонят флот…»

— У нас есть запасы дерева и камня?

Генерал — воплощение энтузиазма — энергично кивнул.

«Похоже, Виссбрук привык к изменениям в иерархии», — мысленно усмехнулся Глокта.

— Большие запасы, наставник. В соответствии с вашим приказом.

— Постройте за доками, вдоль береговой линии, стену. Как можно выше и крепче. А главное, быстро. Защита со стороны моря слишком слаба. Рано или поздн гурки, вероятно, пожелают испытать ее прочность.

Виссбрук мрачно посмотрел на ползущую через полуостров тучу солдат, затем перевел взгляд на тихие доки — и обратно.

— По-моему, угроза со стороны суши несколько… серьезнее? Моряки из гурков никакие. В любом случае флота у них нет, по крайней мере такого, о котором стоило бы…

— Мир меняется, генерал. Мир меняется…

— Разумеется! — И он, развернувшись, заговорил с помощниками.

Глокта прошаркал к стоящему у парапета Коске.

— Сколько тут, по-твоему, солдат?

Стириец поскреб шелушащуюся шею.

— Я вижу пять штандартов. Пять императорских легионов и еще толпа народу: разведчики, инженеры, солдаты нерегулярной армии… Сколько солдат?.. — Щурясь от солнца, он беззвучно зашевелил губами, будто производя в уме сложные вычисления. — Чертовски много!

Коска, запрокинув голову, высосал из бутылки последние капли, причмокнул губами, а затем с размаху метнул ее в сторону гурков. Стекло сверкающей кометой пролетело через канал и вдребезги разбилось о твердый берег.

— Видите позади повозки?

Глокта поднял к глазам подзорную трубу. И правда: позади войска, в мерцающей дымке и взбитом бесчисленными сапогами облаке пыли, едва различимо вырисовывались смутные очертания огромных повозок.

«Разумеется, солдатам нужен провиант, но дело им явно не ограничивается…»

Там и сям, словно паучьи лапки, остриями вверх торчали длинные бревна.

— Осадные машины… — глухо проговорил Глокта. О них сообщил ему Юлвей. — Основательно они подготовились.

— Но и вы тоже.

Встав ближе к парапету, наемник начал расстегивать ремень. Вскоре далеко внизу об основание стены зашелестела струя. Коска с ухмылкой обернулся, соленый ветер развевал его жидкие волосы.

— Все подготовились основательно. Надо поговорить с магистром Эйдер. Чувствую, вот-вот настанет пора получать «боевые» денежки.

— Совершенно согласен. — Глокта медленно опустил подзорную трубу. — И получать, и зарабатывать.

Первый из магов, выгнувшись, лежал в повозке между бочонком воды и мешком корма для лошади; вместо подушки ему подложили моток веревки. Выглядел он на удивление старым, худым и слабым. Дыхание участилось, побелевшая кожа пошла пятнами, покрылась бисеринами пота и как будто усохла, черты лица заострились. Время от времени он дергался, корчился, бормотал странные слова. Веки его подрагивали, словно у человека, который видит дурной сон.

— Что с ним? — спросил Логен.

Ученик опустил взгляд на Байяза.

— Используя высокое искусство, ты заимствуешь силу с другой стороны и должен потом одолженное возместить. Риск очень велик, даже для мастера. Желание изменить мир усилием мысли… Какая самонадеянность. — Уголки его губ дрогнули в улыбке. — Если заимствуешь слишком часто, то рано или поздно касаешься нижнего мира, и тогда оставляешь там часть себя…

— Оставляешь часть себя? — эхом повторил Логен, глядя на подергивающегося старика.

Речь Малахуса Ки ему крайне не понравилась. Сомнительное удовольствие оказаться в неведомой глухомани, когда не имеешь представления, куда и зачем идешь.

— Только подумай, — зашептал ученик, — первый из магов — а беспомощен, как дитя. — Он осторожно положил руку на грудь Байязу. — Его жизнь висит на волоске. И вот этой слабой рукой я мог бы… его оборвать.

Логен нахмурился.

— С чего бы вдруг?

Малахус Ки взглянул на него с болезненной улыбкой.

— А зачем люди вообще убивают? Я просто сказал. — И отдернул руку.

— Долго он пробудет в таком состоянии?

Усевшись в повозку, ученик возвел глаза к небу.

— Кто знает… Может, несколько часов. А может, вообще не очнется.

— Не очнется? — Логен скрипнул зубами. — И что нам тогда делать? Ты знаешь, куда мы направляемся? И с какой целью мы туда едем? И что нам делать, когда мы прибудем на место? Может, лучше повернуть обратно?

— Нет. — Лицо Ки неожиданно стало жестким, как сталь. Логен даже не ожидал от него такого. — За нами погоня. Возвращаться сейчас опаснее, чем двигаться в прежнем направлении. Едем дальше.

Логен, сморщившись, потер глаза. Как же он устал! До чего болит и ноет тело! Зря он не расспросил Байяза о его планах заранее. А если уж на то пошло, зря он вообще покинул Север. Разыскал бы лучше Бетода да свел с ним счеты… Умер бы в родных краях от рук людей, которых он хотя бы понимал.

Логену не хотелось предводительствовать. Когда-то он жаждал славы, почета, уважения, но все это досталось ему слишком дорогой ценой, да и громкие слова оказались пустым звуком. Люди ему поверили, а он повел их тяжелой кровавой тропой прямо в грязь. В нем не осталось ни капли честолюбия, и он ужасно мучился, когда приходилось принимать решения.

Логен опустил руки и осмотрелся. Байяз что-то бормотал в забытьи. Малахус Ки беспечно таращился в облачное небо. Луфар, повернувшись спиной к остальным, глядел в глубь ущелья. Ферро, хмурясь, сидела на камне и натирала тряпкой лук. Неподалеку с самодовольным видом стоял брат Длинноногий — как и ожидалось, он появился, едва миновала опасность. Логен, недовольно скривившись, глубоко вздохнул. Ничего не поделаешь! Больше некому…

— Ладно, едем к мосту, в Аулкус, а там посмотрим.

— Неудачная мысль, — неодобрительно сказал навигатор, заглядывая в повозку. — Крайне неудачная! И я предупреждал нашего нанимателя… еще до того, как с ним приключилось несчастье. Город пуст, разрушен, уничтожен. Его руины опасны, губительны для всего живого. Возможно, мост уцелел, но по слухам…

— По плану у нас Аулкус — вот и будем придерживаться плана.

— Думаю, лучше повернуть назад, к Халцису, — будто не слыша Логена, продолжал брат Длинноногий. — Мы не одолели и половины пути к пункту назначения, так что воды и пищи на обратную дорогу хватит. Если повезет…

— Тебе заплатили за весь маршрут?

— Э-э… и правда… за весь, но…

— Аулкус.

Навигатор растерянно моргнул.

— Что ж, вижу, ты очень решительный — решительность, отвага и сила, несомненно, входят в число твоих талантов. Зато в число моих талантов, позволю заметить, входят осторожность, мудрость и опытность. Я уверен, что…

— Аулкус! — рявкнул Логен.

Длинноногий так и замер с полуоткрытым ртом и закрыл его не сразу.

— Очень хорошо, — опомнившись, сказал он. — Мы вернемся на равнины и направимся в западную сторону к трем озерам, за которыми расположен Аулкус. Путь предстоит долгий и опасный. Тем более надвигается зима. Необходимо…

— Отлично! — Логен отвернулся от навигатора, не дав тому возможности разразиться очередной речью.

С легким дело покончено… Он направился к Ферро.

— Байяз… — он мучительно искал верное слово, — без сознания. Когда он очнется, неизвестно.

Она кивнула.

— Мы идем дальше?

— Э-э… думаю… таков план.

— Хорошо. — Ферро спрыгнула с камня и закинула лук на плечо. — Тогда не стоит медлить.

Все оказалось проще, чем он ожидал. Пожалуй, слишком просто. Может, она снова собирается улизнуть? Откровенно говоря, он и сам об этом подумывал.

— Но я даже не знаю, куда мы направляемся.

Она фыркнула.

— Я тоже не знаю. Как по мне, так даже лучше, что за главного теперь ты. — Ферро зашагала к лошадям. — Эта лысый прохвост никогда не внушал мне доверия.

Оставался Луфар.

Луфар, сгорбленный, понурый, развернувшись к спутникам спиной, с несчастным видом смотрел в землю. Щека у него подергивалась.

— Ты как, в порядке? — спросил Логен.

— Я хотел сражаться, — будто не слыша его, глухо процедил юноша. — Я хотел. Я знал, как. Я взялся за меч! — Он гневно шлепнул по эфесу. — Черт! Я чувствовал себя беспомощным младенцем! Почему я не мог сдвинуться с места?

— Вот оно что? Клянусь мертвыми, парень, в первый раз такое бывает!

— Правда?

— Правда. И куда чаще, чем ты мог бы вообразить. Ты хотя бы в штаны не наложил.

Луфар удивленно приподнял брови.

— И такое случается?

— Куда чаще, чем ты можешь себе представить.

— Ты в первый раз тоже не мог пошевелиться?

Логен помрачнел.

— Нет. Я убиваю слишком легко. Мне всегда легко это давалось. Поверь, ты счастливчик.

— Если только меня не убьют, пока я стою сложа руки.

— Что верно, то верно, — согласился Логен, и Луфар понурился еще сильнее. — Но ведь тебя не убили! — Он ободряюще хлопнул его по плечу. — Выше нос, парень, тебе повезло! Ты еще жив? Жив!

Луфар печально кивнул. Обняв беднягу за плечи, Логен повел его к лошадям.

— Значит, в следующий раз быстрее сообразишь, как действовать.

— В следующий раз?

— Ну конечно. Во второй раз всегда все получается лучше. Такова жизнь.

Логен взобрался на лошадь, тело его одеревенело и ныло: одеревенело от долгой скачки, а ныло — от драки в ущелье. Во время поднятой Байязом бури его крепко треснуло по спине камнем, и щеке хорошо досталось. Впрочем, могло быть и хуже.

Он оглядел спутников. Все уже сидели верхом и внимательно на него смотрели. На четырех совершенно разных лицах застыло примерно одно и то же выражение — ожидание речи. Да с чего они решили, будто ему есть, что сказать?! Сглотнув слюну, Логен пришпорил коня.

Поехали!

— Полковник Вест, зря вы сюда так часто ходите. — Пайк отложил молот; свет кузнечного горна ярко озарял его изуродованное лицо и оранжевыми огоньками мерцал в глазах. — Еще немного — и начнутся пересуды.

Вест нервно улыбнулся.

— В этом чертовом лагере кузница — единственное теплое место.

Он сказал истинную правду, но не назвал истинную причину: в этом чертовом лагере только в кузнице никто не станет его искать. Ни голодные солдаты, ни мерзнущие. Никто не будет просить воды, оружия или расспрашивать, что здесь происходит. Никто не будет требовать распоряжений относительно похорон умерших от холода и болезней. Да, даже мертвые не могли обойтись без Веста. Все нуждались в нем круглосуточно. Кроме Пайка, его дочери и прочих заключенных. Лишь они обходились своими силами, и потому кузница стала для Веста убежищем — шумным, многолюдным, дымным, но от этого не менее приятным.

Куда лучшее место, чем штаб принца и его лизоблюдов. Здесь, среди заключенных, все казалось… честнее.

— Опять вы, полковник, проход перекрыли!

Мимо протиснулась Катиль, сжимая в защищенной перчаткой руке щипцы с раскаленным оранжевым клинком. Она опустила металл в воду и, хмурясь, начала его вертеть то так, то эдак, а вокруг с шипением клубился пар. Наблюдая за ловкими, проворными движениями девушки, Вест отметил взглядом бусинки влаги на ее жилистой руке, темные, топорщащиеся от пота волосы над тонкой шеей… И как он только мог принять ее за мальчика? Может, с железом она управляется наравне с мужчинами, но овал лица — а тем более грудь, талия, изгиб спины — столь откровенно женские…

Катиль неожиданно обернулась и перехватила его взгляд.

— А войском вам заниматься не нужно?

— Десять минут проживут и без меня.

Девушка достала из воды охлажденный потемневший клинок и швырнула его в кучу прочих около точильного камня.

— Вы уверены?

Что ж, возможно, она права… Вест глубоко вздохнул и, собравшись с духом, неохотно вышел из сарая в лагерь.

Распаренные в жаркой кузне щеки пощипывал морозец; полковник поднял ворот плаща и, обхватив себя руками, побрел вдоль главной лагерной дороги. После грохота молотов и шипения металла царящая вокруг тишина удивляла. Под сапогами тихо хрустела подмороженная грязь, из горла вырывалось сиплое дыхание; где-то вдалеке чертыхнулся пробирающийся по потемкам солдат… Вест остановился и, растирая плечи, запрокинул голову. На черном полотнище, словно сияющая пыль, ярко мерцали звезды. Какое ясное небо…

— Красота… — пробормотал он.

— Вы к красотам привычные.

Лавируя между палатками, к Весту приближался Тридуба, за его плечом маячил Ищейка. В сумраке лицо старого северянина напоминало подсвеченную лунным светом поверхность скалы — виднелись лишь темные углубления да белые выступы.

Тем не менее Вест догадался: новости скверные. Тридуба и при более благоприятных обстоятельствах едва ли походил на весельчака, но таким угрюмым полковник его никогда не выглядел.

— Рад встрече! — сказал он на северном наречии.

— Стоит ли радоваться? Бетод в пяти днях пути от лагеря.

Мороз вдруг пробрал Веста до костей, тело пробила дрожь.

— В пяти днях?

— Если он стоит на том же месте, где мы его видели. Но это вряд ли. Бетод стоять не любит. Если он движется на юг, то будет тут через три дня. А то и раньше.

— Сколько их?

Ищейка облизнул губы, перед худым лицом клубился от дыхания пар.

— Думаю, тысяч десять. Если сзади не следуют дополнительные отряды.

Весту стало еще холоднее.

— Десять тысяч? Так много?

— Ага, около десяти. В основном трэли.

— Трэли? Легкая пехота?

— Легкая. Но не как ваш мусор. — Тридуба хмуро оглядел потрепанные палатки и слабо тлеющие костерки. — Трэли Бетода подтянуты, испытаны кровью в битвах, закалены долгими походами. Эти сукины дети весь день могут бежать, а вечером, если надо, сражаться. Опытные ребята!

— Карлов и прочих тоже хватает, — добавил Ищейка.

— Чего хватает, того хватает. У всех крепкие кольчуги, хорошие клинки, да и лошадей полно. И названные есть как пить дать. Бетод собрал самый цвет, и среди них немало хитрых, опытных вождей-бойцов. Еще с ним какой-то странный народ с востока. И дикари из-за Кринны. На севере он оставил несколько отрядов, чтобы ваши друзья за ними побегали, а лучшие войска взял с собой, против слабейшей части союзной армии. — Старый воин мрачно исподлобья осмотрел скверно разбитый лагерь. — Не обижайтесь, но если дело дойдет до драки, я бы на вас и гроша ломаного не поставил.

Драка… Худший из раскладов… Вест сглотнул комок в горле.

— Войско быстро движется?

— Быстро. Разведчики будут здесь где-то послезавтра. Основной состав подтянется днем позже. То есть если они сразу выдвинулись. А этого мы не знаем. Учтите: возможно, Бетод пересечет реку ниже по течению и зайдет с тыла.

— С тыла? — У них не хватало сил отразить и прямую атаку. — Откуда Бетод узнал, что мы здесь?

— У Бетода дар предугадывать действия противника. Превосходное чутье. А кроме того, ему просто везет. Он любит рисковать. Главное на войне — немного удачи.

Вест в отчаянии огляделся по сторонам. Десять тысяч закаленных в боях северян обрушатся на жалкий союзный лагерь… Хитрых, удачливых северян… Он представил, как пытается выстроить в шеренгу проваливающихся по щиколотку в грязь неопытных новобранцев… Их просто перережут, как овец. Бетод готовит очередной Черный Колодец. Но они хотя бы предупреждены. Есть три дня на постройку укреплений. Или — что еще лучше — на отступление.

— Надо немедленно поговорить с принцем, — сказал Вест.

Едва Вест отдернул полог палатки, в морозную ночь хлынули теплый свет и негромкая музыка. Согнувшись, он неохотно нырнул в проем, за ним вошли оба северянина.

— Клянусь мертвыми… — пробормотал Тридуба, удивленно таращась по сторонам.

Вест уже и забыл, насколько причудливо выглядит жилище принца — тем более для человека, не знакомого с роскошью. Шатер скорее напоминал огромный пурпурный зал больше десяти шагов высотой; по стенам висели стирийские гобелены, пол украшали кантийские ковры. Изысканная мебель уместнее смотрелась бы во дворце, чем в военном лагере. Всюду стояли комоды и золоченые сундуки, набитые бесчисленными нарядами принца, которых хватило бы на целую армию модников. Кровать с пологом превосходила размером палатки рядовых солдат. Сверкающий обеденный стол ломился от лакомств, в свете свечей тускло мерцала золотая и серебряная посуда. При виде этого великолепия даже не верилось, что всего в сотне шагов от шатра болеют, мерзнут и голодают люди.

Кронпринц Ладислав раскинулся в огромном красном шелковом кресле из темного дерева — можно сказать, настоящем троне. В одной руке его высочество держал пустой бокал, а другой помахивал в такт музыке, льющейся из дальнего угла, где на струнных и духовых инструментах играл квартет искусных музыкантов. Компанию принцу составляли четверо придворных из его штаба, светски скучающих и безукоризненно одетых. В их числе и юный лорд Смунд, которого Вест за последние недели возненавидел всей душой.

— Это делает вам честь! — визгливо говорил он принцу. — Разделять с армией тяготы лагерной жизни — верный способ завоевать уважение простого солдата…

— А! Полковник Вест! — оживился Ладислав. — Со своими разведчиками-северянами! Как я рад вас видеть! Угощайтесь! — Он пьяно махнул в сторону стола.

— Благодарю вас, ваше высочество, я сыт. У меня важные ново…

— Может, вино? Все должны попробовать это вино! Оно превосходно! Марочное! Куда же подевалась бутылка?

Принц пошарил рукой под креслом.

Ищейка тем временем подошел к столу и склонился над едой, обнюхивая ее… по-собачьи. Наконец он схватил грязными пальцами большой кусок говядины, аккуратно его свернул и на глазах презрительно кривящегося лорда Смунда затолкал мясо в рот. При обычных обстоятельствах Весту стало бы ужасно неловко, но сейчас имелись заботы посерьезнее.

— Бетод в пяти днях хода от нас! — едва не срываясь на крик, объявил он. — С ним его лучшие силы!

У скрипача дрогнул смычок, и шатер огласил диссонирующий скрежет фальшивой ноты. Ладислав вскинул голову, чуть не соскользнув от резкого движения с кресла. Даже Смунд с друзьями встрепенулись.

— Пять дней… — пробормотал принц сиплым от волнения голосом. — Вы уверены?

— Возможно, они будут здесь через три.

— Сколько их?

— Не меньше десяти тысяч, опытные бойцы…

— Отлично! — Его высочество энергично хлопнул по подлокотнику, словно вообразив на его месте физиономию северянина. — Значит, мы на равных!

Вест сглотнул слюну.

— Количеством — возможно, но качеством…

— Полковник Вест, да будет вам! — заверещал Смунд. — Хороший союзный солдат стоит десяти таких… — Он презрительно взглянул на Тридуба.

— Резня при Черном Колодце доказала обратное. Даже если бы наши люди были хорошо накормлены, обучены и экипированы, рассчитывать на победу особенно не приходилось бы. А они — за исключением Собственного королевского полка — не накормлены, не обучены и не экипированы! Надо возвести укрепления и приготовиться к возможному отступлению.

Надменно хмыкнув, Смунд беспечным тоном заявил:

— Самое опасное на войне — излишняя осторожность.

— А еще опаснее — недостаток осторожности! — рявкнул Вест.

От подступающей ярости в висках начала пульсировать кровь, однако дать волю гневу он не успел — принц Ладислав быстро прекратил разгорающуюся ссору.

— Господа, довольно! — С сияющими от пьяного энтузиазма глазами он спрыгнул с кресла. — Я уже продумал стратегию! Мы переправимся через реку и перехватим этих дикарей! Они надеются застать нас врасплох? Ха! — Он рассек воздух бокалом. — Мы устроим им сюрприз! Такое они не скоро забудут! Мы выставим их за границы нашего государства! Как и планировал маршал Берр!

Вест почувствовал легкую тошноту.

— Ваше высочество, — запинаясь, начал он, — лорд-маршал приказал нам оставаться на этом берегу реки…

Ладислав тряхнул головой, будто отгоняя назойливую муху.

— Дух приказов, полковник, не есть буква! Едва ли маршал расстроится, если мы сразимся с врагом!

— Они тут все конченые идиоты! — пророкотал Тридуба, к счастью, на северном наречии.

— Что он сказал? — требовательным тоном поинтересовался принц.

— Э-э… он тоже считает, что лучше оставаться здесь и вызвать на подмогу маршала Берра, ваше высочество.

— Правда? А я-то думал, что северяне — бойцы-огонь, воплощение энтузиазма! Что ж, полковник Вест, скажите им, что я твердо решил атаковать и меня никто не переубедит. Покажем самозваному королю Севера, что побеждать умеет не только он!

— Превосходно! — завопил Смунд, топая ногой по толстому ковру. — Великолепно!

И хор голосов разразился глупыми криками поддержки.

— Вышвырнем их из страны!

— Проучим мерзавцев!

— Отлично! Прекрасно! Есть еще вино?

Вест беспомощно стиснул кулаки. Надо переубедить принца. Еще одна попытка, пусть позорная, пусть бессмысленная! Упав на одно колено, он молитвенно сложил руки, посмотрел принцу в глаза и как можно убедительнее произнес:

— Ваше высочество, прошу вас, заклинаю, умоляю, измените свое решение! От вас зависят жизни тысяч людей!

Ладислав усмехнулся.

— Таково бремя главнокомандующего, друг мой! Разумеется, вы говорите это из лучших побуждений, но я согласен с лордом Смундом. Храбрость — лучшая из стратегий! Ее я и буду придерживаться. Благодаря храбрости, и только ей, Гарод Великий образовал Союз, а король Казамир покорил Инглию! Мы перехитрим северян, вот увидите. Займитесь приготовлениями, полковник! Выступаем на рассвете!

В свое время Вест дотошно изучил все кампании Казамира. Храбрость — увы! — составляла лишь одну десятую его успехов, остальные девять десятых приходились на тщательное планирование, заботу о людях и внимание к деталям. Без крепкой базы храбрость вела прямиком в могилу, но объяснять это было бесполезно: принц лишь разозлится, и в результате он, Вест, утратит последние крохи влияния. Полковник чувствовал себя больным, усталым и беспомощным. Вроде человека, на глазах которого горит родной дом. Оставалось только одно: отдавать приказы и следить, чтобы все прошло наилучшим образом.

— Разумеется, ваше высочество, — пробормотал он через силу.

— Разумеется! — расцвел Ладислав. — Значит, мы единодушны! Превосходно! Прекратите! — крикнул он музыкантам. — Давайте что-нибудь поэнергичнее! Что-нибудь боевое!

Квартет в тот же миг легко заиграл что-то лихое, военное.

Еле шевеля от безысходности ногами, Вест вышел из палатки в ледяную ночь. Следом, буквально наступая ему на пятки, вышел Тридуба.

— Клянусь мертвыми, не понимаю я вас! В наших краях человек должен заработать право командовать! Люди идут за человеком, потому что знают, чего он стоит! Они уважают его за то, что он делит общие тяготы похода! Даже Бетод завоевал свое место среди других! — Широко размахивая большими руками, северянин взад-вперед расхаживал у шатра. — А вы ставите командовать тех, кого едва знаете, и назначаете главным самого тупого идиота!

Вест не знал, что ответить. Все так и было.

— Этот придурок заведет вас, черт возьми, в могилу! Все вы вернетесь в грязь! И будь я проклят, если пойду с вами! И ребята мои не пойдут! Мне осточертело расплачиваться за ошибки других! Довольно я понес потерь по милости Бетода! Идем, Ищейка. Пусть этот корабль дураков тонет без нас.

Тридуба, развернувшись, зашагал в ночь.

Ищейка пожал плечами.

— Не все у вас так уж плохо.

С заговорщическим видом он приблизился к Весту и что-то извлек из глубокого кармана. Вест опустил глаза: отварной лосось. С королевского стола. Северянин усмехнулся:

— Вот, раздобыл себе рыбу! — И зашагал вслед за вождем, оставив Веста на ледяном склоне, над которым разносилась боевая музыка принца Ладислава.

— Э-эй…

Кто-то бесцеремонно тряс сонного Глокту за плечо. Глокта осторожно повернул голову. В шее щелкнуло, и он стиснул зубы, чтобы не закричать от боли.

«Неужели смерть явилась сегодня с утра пораньше? — Он едва заметно приоткрыл глаза. — А-а! Нет, похоже, еще нет. Возможно, подоспеет к обеду».

Сверху вниз на него смотрела Витари, и в лучах утреннего солнца, льющихся через окно, ее колючие волосы казались лишь черным контуром, обрамляющим голову.

— Практик Витари! Не можете передо мной устоять? Очень, очень рад. Только если не возражаете, вам придется занять позицию сверху.

— Ха-ха! У нас гуркский посол.

— Кто?!

— Посредник. Вроде бы от самого императора.

Глокту охватила паника.

— Где?

— Здесь, в Цитадели. Общается с представителями городского совета.

— Черт бы всех подрал! — зарычал Глокта и сполз с кровати на пол, даже не обратив внимания на пронзившую ногу боль. — Почему меня не позвали?

Взгляд Витари помрачнел.

— Вероятно, они предпочитают общаться без вас. Может такое быть?

— Как он сюда вошел, черт побери?!

— Приплыл на лодке, под флагом парламентера. Виссбрук его и принял по долгу службы.

— По долгу службы! — яростно прошипел Глокта, пытаясь натянуть брюки на дрожащую онемевшую ногу. — Жирный урод! Долго он уже здесь сидит, этот парламентер?

— Достаточно, чтобы организовать с советом славную каверзу, если такова цель встречи.

— Черт! — Глокта, морщась, влез в рубашку.

Гуркский посол выглядел поистине величественно: крупный нос с горбинкой, блестящие умные глаза, длинная редкая борода аккуратно причесана. В просторном белом одеянии и высоком головном уборе мерцали золотые нити, подсвеченные ярким утренним солнцем. Высокий, худощавый, держался он неестественно прямо, вытянув длинную шею и задрав подбородок, а потому на все, чего бы ни удостоил его взор, смотрел сверху вниз. На его фоне просторный, великолепный зал казался жалкой потертой комнатушкой. Посол мог бы запросто сойти за императора.

Мокрый от пота, с мученически перекошенным лицом Глокта шаркал через зал, прекрасно отдавая себе отчет, каким скрюченным неуклюжей он выглядит.

«Встреча жалкой вороны и роскошного павлина. К счастью, победы не всегда достаются самым красивым. Мне повезло».

За длинным, на удивление пустынным столом сидели только Виссбрук, Эйдер и Корстен дан Вюрмс. Появление Глокты их явно не обрадовало.

«Еще бы! Вот ублюдки».

— Где же нынче лорд-губернатор? — рявкнул он.

— Отцу нездоровится, — промямлил Вюрмс.

— Жаль, что вы не остались ухаживать за больным. А где Кадия? — Ответа не последовало, он съязвил: — Какое счастье, что у вас троих более крепкие желудки! Я — наставник Глокта, — представился он послу. — Что бы вам ни наговорили, руковожу здесь я. Простите за опоздание, меня не предупредили о вашем визите.

Он испепеляюще взглянул на Виссбрука, но тот не отважился поднять на него глаза.

«И правильно, строптивый болван! Я этого не забуду».

— Меня зовут Шаббед аль Излик Бурай. — На общем языке посол говорил безупречно, голос у него был звучный, властный, такой же надменный, как и манера держаться. — Я пришел к вам в качестве парламентера от законного властителя Юга, могущественного императора великого Гуркхула и кантийских земель Уфмана-уль-Дошта, обожаемого, повергающего в трепет, благословеннейшего помазанника правой руки Бога, пророка Кхалюля.

— С чем вас и поздравляю. Я бы поклонился, но спина болит — потянул мышцы, выбираясь из кровати.

Излик едва заметно презрительно улыбнулся.

— Воистину, травма, достойная воина. Я готов принять капитуляцию Дагоски.

— Неужели? — Глокта развернул ближайшее кресло и обессиленно в него опустился. «Будь я проклят, если простою еще хоть секунду ради этого длинного олуха». — Если не ошибаюсь, капитуляцию предлагают после сражения.

— Если сражение все-таки состоится, оно будет недолгим. — Посол прошел к окну. — На полуострове в боевом порядке выстроены пять легионов. Двадцать тысяч копий, и это лишь малая часть собирающегося войска. Солдат у императора больше, чем песка в пустыне. Сопротивляться нам — все равно что бороться с приливом. И вы это знаете.

Скользнув глазами по виноватым лицам членов городского совета, посол вонзился презрительным взглядом в Глокту — взглядом победителя.

«Что ж, его уверенность вполне объяснима… Возможно, он и правда победил…»

— При таком перевесе сил на бой согласится только глупец или безумец. Вы, розовые, никогда здесь не жили. Император дает вам шанс покинуть Юг живыми и невредимыми. Откройте ворота, и вы свободны. Плывите на своих крохотных лодчонках на свой крохотный остров — и пусть кто-нибудь посмеет обвинить Уфмана-уль-Дошта в недостатке великодушия. На нашей стороне сражается Бог. Вы обречены.

— Не знаю, не знаю… Во время последней войны мы сумели за себя постоять. Все мы помним падение Ульриоха. Я прекрасно помню. Полыхал город знатно. Особенно храмы. — Глокта пожал плечами. — Наверное, в тот день Бог бродил где-то в ином месте.

— В тот день — наверное. Но были и другие сражения. Я уверен, вы помните схватку на мосту, где в наши руки попал молодой офицер. — Посол улыбнулся. — Бог, он везде.

У Глокты задергалось веко. «Знает, сволочь, что такое не забывается», — вздохнул он.

В голове замелькали картинки из прошлого. Как же он удивился, когда его пронзило гуркское копье! За удивлением и досадой — все-таки уязвим! — пришла невыносимая боль. Конь взвился на дыбы и выбросил его из седла. Боль становилась сильнее и сильнее, удивление сменилось страхом. Жадно глотая воздух, чувствуя во рту кисло-соленый вкус пыли и крови, он полз между трупов и ног сражающихся. А потом в ногу впились клинки. Страх сменился ужасом. Когда его тащили с моста, он кричал и плакал. В ту ночь ему начали задавать вопросы.

— Мы победили, — сказал Глокта, но во рту у него пересохло, и голос прозвучал хрипло. — Мы доказали, что сильнее.

— Когда это было! Мир меняется. Сложности, возникшие на холодном Севере, ставят вас в крайне невыгодное положение. Вы нарушили первое правило ведения войны: никогда не сражайся с двумя противниками одновременно.

«Рассуждает верно, не придерешься».

— Гурки уже уходили из-под стен Дагоски ни с чем, — ответил Глокта, но слова звучали неубедительно даже для него самого.

«Да уж, на ответ победителя не похоже».

Спина буквально зудела от буравящих взглядов Вюрмса, Виссбрука и Эйдер.

«Пытаются определить, кто берет верх. Будь я на их месте, я не сомневался бы, на кого ставить».

— Вижу, кое-кто из вас больше других уверен в крепости стен Дагоски. Я вернусь за ответом на закате. Предложение действительно лишь на сегодня. И второго не будет. Император милостив, но его милость не безгранична. У вас есть время до заката. — И посол вышел из зала.

Дождавшись, когда за гостем захлопнется дверь, Глокта медленно развернул кресло к сидящей за столом троице.

— Что, черт возьми, это значит?! — прорычал он Виссбруку.

— Э-э… — Генерал потянул пропитанный потом воротник. — Как солдат я обязан принять невооруженного представителя вражеской стороны, чтобы узнать его условия…

— Не уведомив меня?

— Мы знали, что вы не захотите его выслушать! — резко бросил Вюрмс. — Но он говорит правду! Все наши труды напрасны. У гурков значительный перевес в силе. И, пока идет война в Инглии, подмоги ждать неоткуда. Мы лишь заноза в пятке многочисленного, враждебно настроенного народа. Переговоры лучше вести сейчас, пока мы можем противопоставить хоть какую-то силу. Когда город падет, мы получим резню и никаких условий!

«Совершенно верно. Но архилектор на это не согласится. Обговаривать условия капитуляции в мою задачу не входило».

— Магистр Эйдер, вы сегодня на удивление молчаливы.

— Боюсь, я не сильна в военных тонкостях. По-моему, предложение щедрое. Наверняка известно только одна: если гурки возьмут город силой, здесь начнется страшная бойня. — Она подняла глаза на Глокту. — О милосердии тогда можно и не мечтать.

«Верно, все верно. По милосердию гурков я признанный специалист».

— Значит, вы трое хотите сдаться? — Члены совета молча переглянулись. — А вам не приходило в голову, что после капитуляции гурки забудут о вашем маленьком соглашении?

— Приходило, — ответил Виссбрук. — Но прежде они держали слово. В любом случае надежда… — он начал рассматривать стол, — лучше, чем ничего.

«Похоже, врагу вы доверяете больше, чем мне. Ничего удивительного… Я и сам себе не очень-то доверяю».

Глокта вытер под глазом капли пота.

— Понятно. Думаю, мне нужно обдумать это предложение. Соберемся еще раз, когда вернется наш гуркский друг. На закате.

Он качнулся назад и, морщась от боли, поднялся из кресла.

— Вы собираетесь обдумывать предложение гурков? — яростно прошипела ему в ухо Витари, едва он, хромая, вышел из зала. — Вы, черт подери, собираетесь его обдумывать?

— Да, — отрезал Глокта. — Решения здесь принимаю я.

— Точнее, позволяете этим ничтожным червям принимать их за вас!

— Каждый из нас выполняет свою работу. Я же не поучаю вас, как писать доносы-записульки архилектору. Вот и мои отношения с ничтожными червями — не ваша забота.

— Не моя забота? — Витари резко схватила его за предплечье. Она оказалась намного сильнее, чем можно было подумать по внешнему виду, и он едва не упал, пошатнувшись на искалеченной ноге. — Я сказала Сульту, что вы справитесь! — прорычала она в лицо. — Если сдадим город без боя, головы нам не сносить! А моя голова — это моя, калека, забота!

— Сейчас не время для паники! — рявкнул Глокта. — Я, как и вы, не желаю, что мое тело выловили у доков. Я балансирую на острие ножа. Они думают, что смогут все сделать по-своему, поэтому прибегать к крайним мерам не станут. Пока я сам этого не захочу. Практик, это первый и последний раз, когда я перед вами объясняюсь, впредь постарайтесь сразу меня понимать. И уберите свою чертову руку.

Однако Витари еще крепче, словно тиски, сжала пальцы. Глаза на ее веснушчатом лице яростно сузились, так что от уголков разошлись морщинки.

«Может, я ее недооценивал? Может, она вот-вот перережет мне горло?»

Мысль его почти рассмешила. В этот миг из тени сумрачного коридора вынырнул Секутор.

— Вы бы себя видели, — направляясь к ним, захихикал практик. — Где только не распускается цветок любви! В неподходящих местах, между неподходящими, казалось бы, людьми!.. Не перестаю изумляться этому чуду. Поистине роза, пробивающаяся к солнцу сквозь камень. — Он прижал руки к груди. — И на сердце становится светлей!

— Он у нас?

— Разумеется. С того момента, как вышел из зала.

Хватка Витари ослабла; Глокта стряхнул ее руку и зашаркал к камерам.

— Не желаете присоединиться? — бросил он через плечо, растирая место, куда впивались ее пальцы. — Будет что рассказать в отчете Сульту.

В сидячем положении Шаббед аль Излик Бурай выглядел менее величественно. Особенно в потрепанном грязном кресле в тесной душной камере под Цитаделью.

— Не правда ли, куда приятнее говорить на равных? А то я как-то теряюсь, когда вы надо мной возвышаетесь, точно гора.

Посол с презрительной ухмылкой смотрел в сторону, будто разговаривать с Глоктой было ниже его достоинства.

«Богач, которого достали уличные попрошайки. Ничего, скоро мы развеем его иллюзии».

— Нам известно, что в городе действует предатель. Один из членов городского совета. Скорее всего, один из трех достопочтенных граждан, которым вы недавно выставили ультиматум. Я желаю услышать имя.

Посол молчал.

— Я милостив, — провозгласил Глокта, беспечно взмахивая рукой, точь-в-точь как несколько минут назад взмахивал посол, — но милость моя не безгранична. Имя!

— Я явился сюда по поручению самого императора под флагом парламентера! Причинить вред безоружному посланцу — это нарушение правил! Так войну не ведут!

— Парламентер? Нарушение правил? — Глокта рассмеялся.

Рассмеялся Секутор. Рассмеялась Витари. Иней хранил молчание.

— По-вашему, они существуют? Рассказывайте эту чушь ребятишкам вроде Виссбрука. Во взрослые игры играют иначе. Кто предатель?

— Мне жаль тебя, калека! Когда крепость падет…

«Оставь свою жалость себе — пригодится».

Кулак Инея бесшумно врезался послу в живот. Гурк выпучил глаза, открыл рот и надрывно, почти до рвоты, закашлялся сухим кашлем. Попытался вдохнуть — и снова закашлялся.

— Странно, не правда ли? — задумчиво проговорил Глокта, глядя, как посол тщетно ловит ртом воздух. — Все люди — большие, маленькие, худые, толстые, умные, глупые — одинаково реагируют на удар кулаком под дых. Только что ты — могущественнейший человек в мир, а спустя секунду не можешь даже дышать. Некоторые виды власти — лишь игры разума. Этому меня научили ваши люди в недрах императорского дворца. Уверяю вас, там не было правил ведения войны. Вам все известно о схватках, мостах и молодых офицерах, вы знаете, что я примерял вашу нынешнюю шкуру. Однако в нашем положении есть существенная разница: я был беспомощен, а вы можете в любой миг разрешить это неприятное недоразумение. Просто назовите имя предателя — и можете идти.

Дыхание посла постепенно выравнивалось.

«А вот спесь вряд ли вернется».

— Не знаю я никакого предателя!

— Неужели? То есть хозяин-император посылает вас в Дагоску, не снабдив столь важными сведениями? Сомневаюсь. Но если это правда, то вы мне не нужны.

Пленник сглотнул комок в горле.

— Мне ничего не известно о предателе.

— Посмотрим.

Иней ударил посла большим белым кулаком в лицо. Тот повалился вбок, но упасть ему не дал второй кулак альбиноса: удар в голову, удар в нос… Посол упал на пол, увлекая за собой кресло. Иней и Секутор подняли кресло и швырнули в него задыхающегося пленника. Витари, сложив на груди руки, молча наблюдала за происходящим.

— Все это очень больно, — сказал Глокта, — но боль можно терпеть, если знаешь, что мучения скоро закончатся. Скажем, к закату. Для того чтобы по-настоящему быстро расколоть человека, нужно ему пригрозить. Пообещать что-нибудь отрезать. Нанести рану, которая никогда не заживет. Мне ли не знать…

— А-аххх-ррр! — извиваясь в кресле, завопил посол.

Секутор обтер нож о рукав белого одеяния и отсек пленнику ухо. Оно упало на деревянный стол — жалкий окровавленный кусочек мяса. Глокта молча смотрел на маленький полукруг.

«На протяжении долгих месяцев, в такой же раскаленной камере, прислужники императора превращали меня в отвратительную уродливую пародию на человека. И вот он, миг отмщения! Вот она, возможность сотворить, шаг за шагом, то же самое с одним из мучителей! Вроде бы в душе должна вспыхнуть хоть искра удовольствия, но я… ничего не чувствую. Кроме собственной боли».

Он, морщась, вытянул ногу, а когда колено щелкнуло, с шипением втянул воздух меж беззубых десен.

«Тогда зачем я это делаю?»

Глокта вздохнул.

— За ухом последует палец на ноге. Потом на руке. Потом глаз, кисть, нос и так далее. Понимаете? Хватятся вас от силы через час, а работаем мы быстро. — Он кивнул на отсеченное ухо. — К тому времени вы станете горкой мяса. Если потребуется, я буду резать вас, пока вы не превратитесь в мешок потрохов с языком, но имя предателя узнаю, уж поверьте. Ну? Что вам известно?

Тяжело дыша, посол молча смотрел на Глокту; из великолепного носа струилась кровь и, стекая по подбородку, капала на белое одеяние.

«Потерял от шока дар речи? Или обдумывает, что делать дальше? Впрочем, какая разница!»

— Вы меня утомляете. Иней, займись руками.

Альбинос схватил гурка за запястье.

— Погодите! — взвыл посол. — Господи, спаси! Погодите! Это Вюрмс. Корстен дан Вюрмс, сын императора!

«Вюрмс… Почти очевидно. Правильные ответы обычно всегда лежат на поверхности. Этот маленький ублюдок продал бы родного отца, если бы нашелся покупатель…»

— И женщина, Эйдер!

Глокта нахмурился.

— Эйдер? Вы уверены?

— Это ее затея! Она все от начала до конца и придумала!

Глокта задумчиво пососал пустые десны. Во рту стало кисло.

«Странное чувство: не то ужасное разочарование, не то пугающее осознание, что всегда это знал… У нее имелось все необходимое, чтобы пойти на предательство: мозги, отвага и деньги. Жаль… Впрочем, было бы глупо надеяться на счастливый исход этой истории».

— Эйдер и Вюрмс, — проговорил Глокта. — Вюрмс и Эйдер. Итак, маленькая гнусная тайна наконец раскрыта. — Он поднял взгляд на Инея. — Ты знаешь, что делать.

Над травой поднимался холм — правильный, будто рукотворный конус. Такая внушительная возвышенность посреди обширной равнины? Странно… Место не внушало Ферро доверия.

Вершину неровным кольцом окаймляли побитые стихиями щербатые камни, такие же камни россыпью усеивали склоны: маленькие, не выше колена, большие, в два человеческих роста. Одни стояли торчком, другие лежали.

Темные, голые, бросающие вызов ветру. Древние, холодные, грозные. Ферро смерила их хмурым взглядом — и камни как будто нахмурились в ответ.

— Что это за место? — спросил Девятипалый.

Малахус Ки пожал плечами.

— Старое место. Страшно сказать, какое старое. Старше самой империи. Сложено еще до эпохи Эуса. Вероятно, в те времена, когда по земле бродили демоны. — Ученик усмехнулся. — Может, эту насыпь и создали демоны, кто его знает? Может, это храм забытых богов? Или могила?

— Наша могила… — прошептала Ферро.

— Что?

— Хорошее место для привала, — громко отозвалась она. — Пойду осмотрю равнину.

Девятипалый мрачно оглядел холм.

— Ладно. Привал!

Ферро стояла на камне, уперев руки в бока, и прищуренными глазами озирала равнину. Ветер гнал по траве, точно по морю, волны. Гнал по небу огромные облака, перекручивал их, рвал на части и раскидывал в стороны. Хлестал Ферро по лицу, жег глаза, но она не обращала на это внимания.

Чертов ветер, все как обычно.

Рядом, жмурясь от холодного солнца, стоял Девятипалый.

— Видишь что-нибудь?

— За нами погоня.

Преследователи были далеко, но она их видела. Крошечные точки у горизонта. Крошечные всадники, мчащиеся через океан травы.

Девятипалый поморщился.

— Ты уверена?

— Да. Тебя это удивляет?

— Нет. — Он перестал всматриваться в даль и потер глаза. — Дурные вести меня никогда не удивляют. Просто неприятно.

— Я насчитала тринадцать человек.

— Ты можешь их сосчитать? А мне и увидеть не под силу. Они скачут за нами?

Ферро развела руками.

— А ты видишь еще кого-нибудь? Возможно, этот хихикающий ублюдок Финниус встретил компанию друзей.

— Черт! — Он взглянул на повозку у основания холма. — Нам от них не оторваться.

— Нет. — Она криво улыбнулась. — Может, посоветуешься с духами?

— И что они нам скажут? Что мы по уши в дерьме?.. Подождем их. Сражаться лучше здесь. Загоним повозку на вершину. Мы, по крайней мере, на возвышенности, и за камнями можно укрыться.

— И я о том же подумала. Есть время подготовиться.

— Хорошо. Вот и займемся подготовкой.

Острие лопаты с резким металлическим скрежетом вонзилось в землю. До боли знакомый звук… Яма, могила — какая разница, что копать?

Кому Ферро только не рыла могилы! Попутчикам, если можно их так назвать. Друзьям, если можно их так назвать. И даже пару раз любовникам, если их можно так назвать. А также разбойникам, убийцам, рабам… Тем, кто ненавидел гурков. Тем, кто по какой-то причине прятался в Бесплодных землях.

Лопата мерно ходит вниз-вверх, вниз-вверх…

После драки, если выжил, начинаешь копать. Выкладываешь в ряд тела. Выкапываешь в ряд могилы. Могилы павшим товарищам — изрезанным, исколотым, изрубленным, изувеченным. Копаешь настолько глубоко, насколько сможешь; сбрасываешь мертвых в могилу, закапываешь. Они сгнивают. Со временем о них забываешь и продолжаешь путь в одиночестве. Так бывало всегда.

Но здесь, на странном холме посреди странной равнины, еще было время, была вероятность, что товарищи выживут. В том-то и заключалась разница. И несмотря на все свое презрение, на хмурый вид, на клокотавшую злость, Ферро отчаянно, как за лопату, цеплялась за эту вероятность.

Удивительно, что она до сих пор не утратила способность надеяться.

— Ловко копаешь, — сказал стоящий над ямой Девятипалый.

Ферро искоса на него взглянула.

— Богатый опыт.

Она воткнула лопату в землю, уперлась руками в стенки, выпрыгнула наверх и уселась на край, свесив ноги в яму. По лицу градом катил пот, промокшая рубашка прилипла к телу. Ферро вытерла лоб грязной ладонью, забрала у Девятипалого протянутый ей мех с водой и выдернула зубами пробку.

— Сколько у нас еще времени?

Она сделала большой глоток, прополоскала рот и сплюнула.

— Смотря с какой скоростью они скачут. — Ферро отхлебнула воды. — А скачут они быстро. Если продолжат в том же темпе, то прибудут поздно ночью или на рассвете.

Она вернула мех Девятипалому.

— На рассвете… — Он медленно втолкнул пробку в горлышко. — Тринадцать их, говоришь?

— Тринадцать.

— А нас четверо.

— Пятеро. Если навигатор придет на подмогу.

Девятипалый поскреб подбородок.

— Вряд ли.

— От ученика будет толк в драке?

Он поморщился.

— Не особый.

— А как насчет Луфара?

— Он и кулаками-то, наверное, никогда не махал, не то что мечом.

Ферро кивнула.

— Значит, тринадцать против двоих.

— Силы неравные.

— Весьма.

Девятипалый с глубоким вздохом уставился в яму.

— Если бы ты раздумывала о побеге, я не стал бы тебя винить.

— Хм… — хмыкнула она. Как ни странно, подобная мысль ей в голову не приходила. — Я буду держаться тебя. Посмотрим, что выйдет.

— Хорошо. Очень хорошо. Без тебя мне не обойтись.

Ветер шелестел в траве, свистел меж камней. В такие мгновения полагалось что-то говорить, но Ферро ничего не могла придумать. Ей всегда не хватало слов.

— У меня просьба: похорони меня, если я умру. — Она протянула руку. — Договорились?

Он удивленно приподнял бровь.

— Договорились.

Ферро вдруг осознала, как давно не касалась другого человека без намерения убить. Странное ощущение: ее рука сжимает чужую руку, чужие пальцы сжимают ее пальцы, чужая ладонь касается ее ладони… Теплая…

Девятипалый кивнул, Ферро кивнула в ответ — и они расцепили руки.

— А если мы оба умрем?

Она пожала плечами.

— Значит, пойдем на корм воронам. В конце концов, какая разница?

— Никакой, — пробормотал он, спускаясь по склону. — Никакой…

Дул пронизывающий ветер. Вест стоял на возвышенности над рекой Камнур в рощице низкорослых деревьев, наблюдая за движением длинной колонны. Точнее, за тем, как она стоит.

Аккуратные ряды Собственного королевского полка, возглавляющие армию принца Ладислава, шагали живо. Их легко было отличить — по ярким мундирам офицеров, по развевающимся перед каждой ротой красно-золотым штандартам; в бледных солнечных лучах, пробившихся сквозь рваные облака, блестело начищенное оружие. Они уже перешли мост и выстроились на другом берегу реки. А на этом берегу царил хаос.

Утром рекруты выдвинулись в путь с энтузиазмом, явно радуясь, что покидают ужасный лагерь, но уже через час то тут, то там люди начали отставать: кто в силу возраста, кто из-за скверной обуви, — и колонна расползлась. Бедняги поскальзывались в подмороженной грязи, спотыкались о пятки впереди идущих, наталкивались на соседей, чертыхались. Батальоны изгибались, растягивались, превращаясь из правильных прямоугольников в бесформенные кляксы, передние роты сливались с задними, одни спешили вперед, другие топтались на месте, и вся эта волнообразно двигающаяся колонна напоминала чудовищного, грязного земляного червя.

У моста подобие строя исчезло окончательно. Толкаясь и ворча, отряды усталых, недовольных оборванных рекрутов втискивались в узкий проход. На них постепенно напирали задние ряды солдат, которым не терпелось перебраться на другой берег и отдохнуть, но из-за давки процесс лишь замедлился. В довершение всех бед посреди моста отвалилось колесо у телеги (непонятно, как она вообще оказалась в колонне), и слабый поток переправляющихся превратился в жалкий ручеек. Никто, похоже, не знал, как ее сдвинуть, где взять мастера по колесам, а потому просто перебирались через препятствие или обходили, задерживая тем самым тысячи людей.

Теперь на этом берегу стремительной реки в грязи стояла огромная толпа. Офицеры заходились криком, рекруты бурчали, толкались, наконечники копий торчали в разные стороны, вокруг росла гора мусора и брошенных вещей. А сзади огромной змеей, так же неорганизованно, подтягивались новые отряды, вливаясь в толчею перед мостом. Командиры их не останавливали. Даже не пытались.

«И все это в колонне, на более-менее сносной дороге, когда не напирает враг…»

Вест боялся даже представить, как перебрасывать войска по линии фронта, через лес да по ухабам. Он, зажмурившись, потер усталые глаза, моргнул: внизу продолжалась жуткая комедия. Непонятно, что делать — то ли плакать, то ли смеяться.

Сзади на склоне раздался стук копыт. Подъехал лейтенант Челенгорм — большой, уверенно держащийся в седле. Прекрасный наездник, надежный, пусть и не слишком находчивый, парень, он идеально подходил для плана, который наметил Вест.

— Лейтенант Челенгорм. Позвольте доложить, сэр! — Офицер развернулся к реке. — Похоже, на мосту проблемы.

— А чего еще можно было ожидать? Боюсь, проблемы только начинаются.

Челенгорм, усмехнувшись, кивнул на толпящихся внизу.

— Как я понимаю, у нас есть преимущество: численное превосходство и эффект неожиданности…

— Численное превосходство — пожалуй. Эффект неожиданности? — Вест обвел рукой давящихся у моста, над которым разносились отчаянные вопли офицеров. — При таком хаосе? Да нас слепой за десять миль услышит! Хоть слепой, хоть глухой учуют нас прежде, чем мы выстроимся к бою! День уйдет только на переправу! Впрочем, это не самое страшное. Настоящая беда у нас со штабом: между вражеским и нашим лежит бездна. Принц витает в облаках, а штаб существует лишь для того, чтобы держать его в плену иллюзий. Любой ценой.

— Но я уверен…

— И цена эта — наши жизни.

Челенгорм нахмурился.

— Вест, довольно. Мне не хочется идти в бой с такими мыслями…

— А вы и не пойдете.

— Не пойду?

— Нет. Отберите в своей роте шестерых надежных сослуживцев, возьмите свободных лошадей и мчите во весь опор к Остенгорму, а оттуда на север к маршалу Берру. — Вест достал из внутреннего кармана плаща письмо. — Отдайте письмо маршалу. Скажете, что Бетод с основными силами зашел в тыл, а принц Ладислав, вопреки приказу, принял крайне опрометчивое решение переправиться через Камнур и вступить с северянами в бой. — Он сжал зубы. — Бетод увидит нас за много миль. Мы предоставляем врагу самому выбрать место сражения — и все ради того, чтобы принц Ладислав выглядел храбрым. Воистину, храбрость — худшая из стратегий…

— Вест, наверняка дела не так плохи?

— Скажете маршалу Берру, что войско принца Ладислава, скорее всего, разгромлено и, возможно, полностью уничтожено. Дорога на Остенгорм открыта. Маршал знает, что делать.

Челенгорм, опустив глаза, потянулся было за письмом, но на полпути замер.

— Полковник, пошлите кого-нибудь другого. Я должен сражаться…

— Лейтенант, сражаясь, исход боя вы не измените, а вот если доставите послание — возможно. Поверьте, я отсылаю вас не из сентиментальных соображений. Это самое важное задание на данный момент, и только вы, на мой взгляд, способны его выполнить. Приказ понятен?

Здоровяк, сглотнув слюну, взял письмо, расстегнул на плаще пуговицу и сунул бумагу во внутренний карман.

— Разумеется, сэр. Это честь для меня.

Он начал разворачивать лошадь.

— У меня еще одна просьба. — Вест тяжело вздохнул. — На тот случай… если меня убьют. Не могли бы вы после окончания кампании передать кое-что моей сестре?

— Бросьте! Вряд ли понадобится…

— Поверьте, я всем сердцем надеюсь, что мне удастся выжить, но это война. Выживают немногие. Если я не вернусь, просто скажите Арди… — Он на миг задумался. — Скажите, что прошу меня простить. Это все.

— Конечно! Но я надеюсь, вы сами ей все скажете.

— Я тоже. Ну, удачи! — Вест протянул ему руку.

Челенгорм наклонился и крепко ее пожал.

— И вам!

Пришпорив коня, офицер поскакал вниз по склону, прочь от реки. Вест проводил его долгим взглядом, а затем со вздохом повернулся к мосту. Надо же кому-то сдвинуть с места чертову колонну…

Над крепостной стеной мерцал золотистый полукруг солнца, заливая оранжевым светом коридор, по которому хромал Глокта в сопровождении огромного практика-альбиноса. Длинные тени городских зданий медленно ползли к скале. С трудом ковыляя мимо окон, инквизитор мог бы поклясться, что тени на глазах становятся бледнее и длиннее, а солнце тусклее и холоднее. Скоро оно исчезнет и наступит ночь.

У дверей зала Глокта остановился — перевел дыхание, подождал, пока утихнет боль в ноге, облизал пустые десны.

— Давай мешок.

Иней протянул то, что просили, и, упершись белой рукой в дверь, пробормотал:

— Готофы?

«Как никогда!»

— Открывай.

Генерал Виссбрук прямой, как столб, нервно хрустел пальцами, над высоким воротником накрахмаленного мундира слегка нависали щеки. Корстен дан Вюрмс пытался изображать невозмутимость, но выдавал свое беспокойство тем, что постоянно облизывал губы. Магистр Эйдер сидела выпрямившись, сложив сцепленные в замок руки на стол, на ее лице застыла суровая решимость. «Сама деловитость». На ее колье из крупных рубинов багровыми угольками сияли последние отсветы солнца.

«Быстро она нашла замену пожертвованным драгоценностям».

Лишь один из присутствующих в зале не выказывал ни малейших признаков беспокойства — Никомо Коска. Скрестив руки на черном нагруднике, стириец с беспечным видом подпирал стену за спиной нанимательницы. На одном бедре у него висел меч, на другом — длинный кинжал.

— А он что здесь делает?

— Этот вопрос касается всех жителей города, — спокойно ответила Эйдер. — Вы не можете принимать столь важное решение в одиночку.

— И Коска должен позаботиться о том, чтобы вы получили нужный ответ. Так?

Наемник пожал плечами и принялся рассматривать свои грязные ногти.

— А как же приказ, подписанный двенадцатью членами закрытого совета?

— Документ не спасет нас от мести императора, если гурки захватят город.

— Понимаю… Значит, вы намерены бросить вызов мне? Архилектору? Королю?

— Я намерена выслушать гуркского посланника и все обдумать.

— Прекрасно. — Глокта шагнул к столу и перевернул мешок. — Слушайте!

Из мешка с глухим стуком выпала голова Шаббеда аль Излика Бурая. Его лицо выражало лишь бессилие, открытые глаза смотрели в разные стороны, изо рта свешивался кончик языка. Голова неуклюже прокатилась вдоль великолепного стола и замерла лицом вверх перед генералом Виссбруком; на сияющем полированном дереве осталась волнистая цепочка кровавых пятен.

«Слегка театрально, зато как драматично — согласитесь же, — мысленно обратился к присутствующим Глокта. — Ни у кого не должно остаться сомнений относительно моих полномочий».

Виссбрук ошеломленно таращился на лежащую перед ним окровавленную голову, его челюсть медленно отвисала все ниже и ниже. Он с грохотом подскочил с кресла и, пятясь от стола, дрожащим пальцем указал на Глокту.

— Вы сумасшедший! Сумасшедший! Никого не пощадят в Дагоске! Ни единого человека! Ни мужчин, ни женщин, ни детей! Если город падет, надеяться не на что!

Глокта улыбнулся беззубой улыбкой.

— Тогда я предлагаю каждому из вас со всем усердием позаботиться о том, чтобы город не пал. — Он взглянул на Корстена дан Вюрмса. — Или уже слишком поздно? Или вы уже продали город гуркам и пути назад нет?

Глаза Вюрмса забегали: взглянули на дверь, на Коску, на перепуганного генерала Виссбрука, на зловеще возвышающегося в углу Инея и, наконец, на магистра Эйдер, по-прежнему собранную и невозмутимую.

«Вот заговор и вышел из тени».

— Он знает! — завопил Вюрмс, толкнул назад кресло и, поднявшись, неуверенно шагнул к окну.

— Очевидно, знает.

— Так сделайте что-нибудь, черт побери!

— Уже сделала, — ответила Эйдер. — К настоящему моменту люди Коски вот-вот захватят крепостные стены, опустят мост и откроют гуркам ворота. В их руках доки, Великий храм и даже Цитадель. — Из-за дверей донесся отдаленный грохот. — Думаю, их шаги по коридору мы и слышим. Наставник Глокта, мне очень жаль. Правда. Вы сделали все, что только мог пожелать его преосвященство, — и даже больше… Но сейчас город наводнят гурки. Как видите, дальнейшее сопротивление бессмысленно.

Глокта поднял взгляд на Коску и медленно спросил:

— Могу я возразить?

Стириец со слабой улыбкой учтиво поклонился.

— Очень любезно с вашей стороны, — отозвался инквизитор. — Досадно вас разочаровывать, но ворота по-прежнему в руках хаддиша Кадии и преданных ему священнослужителей. Он сказал, что впустит гурков… как же он выразился? А! «Только если прикажет сам Господь». У вас намечен божественный визит? — По лицу Эйдер стало ясно: не намечен. — А Цитадель в руках инквизиции — во имя безопасности верных слуг его величества, разумеется. Вы слышали шаги моих практиков. Что касается наемников мастера Коски…

— Расставлены по стенам, наставник, как приказано! — Щелкнув каблуками, Коска отдал честь по всей форме. — Готовы отразить атаку гурков. — Он улыбнулся магистру гидьдии торговцев пряностями. — Простите, что покидаю вас в столь сложное время, магистр, но я получил более выгодное предложение, вы же понимаете…

Повисла гробовая тишина. Даже если бы Виссбрука поразила молния, вряд ли бы он выглядел более ошарашенным. Дико озираясь, Вюрмс отступил назад, и практик Иней сделал широкий шаг в его сторону. Магистр Эйдер смертельно побледнела.

«Итак, погоня окончена, лисы загнаны».

— Едва ли есть чему удивляться. — Глокта, откинувшись, поудобнее устроился в кресле. — Вероломство Никомо Коски уже стало притчей во языцех. На всем Земном Круге не сыщется государство, где он не предал бы нанимателя.

Стириец вновь с улыбкой поклонился.

— Меня удивляет не вероломство Коски, — глухо проронила Эйдер, — а ваше богатство. Откуда у вас деньги?

Глокта ухмыльнулся.

— Мир полон чудес!

— Ах ты сука, мать твою!.. — взвизгнул сын губернатора, хватаясь за шпагу, но вытащить ее не успел — белый кулак Инея врезался ему в челюсть, и бездыханное тело отлетело к стене.

Почти в тот же миг двери с грохотом распахнулись, и в зал с оружием наготове ворвалась Витари с полудюжиной практиков.

— Все в порядке? — спросила она.

— Мы уже заканчиваем. Иней, будь добр, убери хлам.

Альбинос схватил Вюрмса за лодыжку и поволок его по полу прочь из зала. Эйдер молча смотрела, как ничего не выражающее лицо сына губернатора скользит по плитке, затем перевела взгляд на Глокту.

— И что теперь?

— Теперь — камеры.

— А потом?

— Потом — посмотрим.

Инквизитор щелкнул пальцами и указал на дверь. Двое практиков, тяжело протопав вокруг стола, подхватили королеву торговцев под локти и с невозмутимым видом вывели из зала.

— Итак, — глядя на Виссбрука, произнес Глокта, — кто-нибудь еще желает принять предложение посла о капитуляции?

Генерал, все это время безмолвно наблюдавший за происходящим, наконец закрыл рот и с тяжелым вздохом вытянулся по стойке «смирно».

— Я — простой солдат. Разумеется, я исполню приказ его величества. Либо представителя его величества. Если нужно любой ценой защитить Дагоску, я буду сражаться до последней капли крови. Уверяю вас, я ничего не знал о заговоре. Возможно, я действовал опрометчиво, но всегда искренне, из лучших побуждений — мне казалось, что это в интересах…

Глокта взмахом руки прервал излияния Виссбрука.

— Убедили. Утомили, но убедили.

«Сегодня я лишился половины городского совета. Если совет покинет кто-нибудь еще, меня, вероятно, обвинят в ненасытной жажде власти», — усмехнулся Глокта и снова обратился к Виссбруку:

— Гурки, скорее всего, атакуют на рассвете. Генерал, проверьте укрепления.

Виссбрук, прикрыв глаза, сглотнул комок в горле и утер со лба пот.

— Наставник, спасибо, что поверили. Клянусь, вы не пожалеете.

— Уверен, что не пожалею. Идите же!

Генерал торопливо вышел из комнаты, будто опасаясь, что Глокта может передумать; за ним вышли оставшиеся практики. Витари подняла упавшее кресло Вюрмса и аккуратно придвинула его к столу.

— Чистая работа. — Она кивнула, чтоб придать большую убедительность своим словам. — Исключительно чистая. Я рада, что не ошиблась в вас.

— В вашем одобрении я нуждаюсь куда меньше, чем вы предполагаете, — хмыкнул Глокта.

Глаза Витари улыбнулись поверх маски.

— Я не говорила, что одобряю. Просто констатировала факт, что работа чистая. — С этими словами она неторопливо вышла в коридор.

Остались лишь Глокта и Коска. Наемник с беспечно скрещенными на груди руками стоял привалившись к стене и со слабой улыбкой смотрел на инквизитора. Во время происходящего он не двинулся с места.

— Думаю, — заговорил он, — вы прекрасно прижились бы в Стирии. Весьма… безжалостно. Я верно подобрал слово? Как бы то ни было… — он энергично пожал плечами, — мне не терпится приступить к службе под вашим началом.

«Пока кто-нибудь не предложит тебе большее жалованье?» — мысленно вопросил Глокта.

Наемник указал на валяющуюся на столе изувеченную голову.

— Желаете, чтобы я что-нибудь с этим сделал?

— Выстави голову над стеной. Где-нибудь на видном месте. Покажем гуркам силу нашей решимости.

— Головы на кольях, значит? — Коска цокнул языком и потянул голову посла за длинную бороду. — Что ж, это всегда в моде.

Спустя миг дверь за наемником захлопнулась, и Глокта остался в зале один. Он потер одеревеневшую шею, затем вытянул под окровавленный стол одеревеневшую ногу.

«В целом я за день хорошо поработал. Впрочем, день уже окончен».

Он бросил взгляд на темное небо за высокими окнами. Солнце над Дагоской зашло.

Над равниной занималась заря. Мутное сияние над восточным горизонтом тускло подсвечивало огромные облака и контуры древних камней. Нечасто человек такое видит — отсвет восходящего солнца. По крайней мере, Джезаль видел нечасто. Будь он дома — спал бы сейчас беспробудным сном в теплой постели, в безопасной казарме… За прошедшую ночь ни один из них не сомкнул глаз. Долгие часы, сидя на холоде, на ветру, они молча высматривали в темноте черные силуэты всадников — и ждали. Ждали рассвета.

Девятипалый хмуро поглядел на восток.

— Уже скоро. Скоро прискачут.

— Верно… — пробормотал Джезаль онемевшими губами.

— Значит, слушай, что я скажу. Оставайся здесь и присматривай за повозкой. Врагов много, кое-кто наверняка зайдет с тыла. Тут их встретишь ты. Понятно?

У Джезаля от напряжения свело горло, он с трудом сглотнул слюну. В голове пульсировала одна мысль: как же это несправедливо! Несправедливо умирать таким молодым!

— Хорошо. Мы с Ферро засядем среди камней на переднем склоне холма — думаю, большинство начнут подниматься именно с той стороны. В случае чего, кричи. Если мы не придем на выручку… что ж… выкручивайся, как сможешь. Возможно, мы отобьемся. Возможно, погибнем.

— Мне страшно, — сказал Джезаль.

Он не собирался этого говорить, но теперь ему было все равно.

Северянин лишь кивнул.

— Мне тоже. Нам всем страшно.

Ферро со зловещей улыбкой затянула на груди ремешки колчана, перестегнула на одну дырочку пряжку портупеи, надела перчатки для стрельбы из лука, размяла пальцы, проверила тетиву. Ее движения отличались ловкостью и быстротой. Она готовилась к смертельному — вероятно, последнему для всех них — бою с той же тщательностью, с какой Джезаль наряжался перед ночным походом по тавернам Адуи. Желтые глаза Ферро возбужденно сверкали в полумраке, ей как будто не терпелось приступить к сражению. Никогда Джезаль не видел ее такой довольной.

— Ей, похоже, все нипочем, — заметил он.

Девятипалый бросил на Ферро хмурый взгляд.

— Может быть, может быть… Но брать с нее пример мне не хотелось бы. — Он задумчиво наблюдал за ее поведением. — Если человек привык постоянно преодолевать опасности, то живым себя ощущает лишь в схватке, когда смерть дышит в лицо.

— Верно… — отозвался Джезаль.

Ему же становилось дурно от одного вида портупеи и эфесов любовно начищенных клинков. Он снова сглотнул слюну. Черт, да отчего же она постоянно скапливается!

— Подумай о чем-нибудь приятном.

— Например?

— О том, что поможет тебе пережить это испытание. Есть у тебя семья?

— Отец и двое братьев. Не знаю только, любят ли они меня.

— Ну и черт с ними! А дети у тебя есть?

— Нет.

— А жена?

— Нет.

Джезаль помрачнел. Что хорошего он сделал в жизни? Ничего. Только резался в карты да врагов наживал. Вспоминать его некому.

— А возлюбленная? Не поверю, что тебя не ждет хорошенькая девушка!

— Может быть…

Однако он почти не сомневался, что Арди уже нашла ему замену. Сентиментальность не в ее характере. Наверное, стоило сделать ей предложение, пока была возможность… По крайней мере, хоть кто-нибудь по нему тосковал бы.

— А у тебя есть кто-нибудь? — спросил Джезаль.

— Ты имеешь в виду семью? — Девятипалый хмуро потер обрубок среднего пальца. — Да… Была одна семья, теперь другая. Семью не выбираешь. Довольствуешься тем, что есть. — Он указал на Ферро, на Малахуса Ки. — Она, он и ты… — Северянин хлопнул Джезаля по плечу. — Теперь это моя семья. И я не намерен потерять сегодня ни одного брата. Понятно?

Джезаль медленно кивнул. Семью не выбираешь. Довольствуешься тем, что есть. Пусть она безобразная, тупая, вонючая, странная — сейчас это не имело значения. Девятипалый протянул ему руку, и Джезаль изо всех сил, как можно крепче, ее пожал.

Северянин улыбнулся.

— Удачи, Джезаль.

— И тебе.

Ферро стояла на коленях за большим выщербленным камнем: лук в руке, стрела на тетиве. Дул порывистый ветер — вычерчивал узоры в высокой траве на равнине, трепал короткую поросль на склоне холма, раскачивал перья семи воткнутых в землю стрел. Семь стрел — все, что у нее осталось.

Негусто.

К подножию холма подъехали всадники. Спешились. Задрав головы, уставились вверх. Подтянули пряжки потертых кожаных доспехов, приготовили оружие. Копья, мечи, щиты, пара луков. Ферро пересчитала воинов. Тринадцать. Она была права. Правда, это мало утешало.

Вот и Финниус. Хохочет, указывая наверх. Сволочь! С какой радостью она подстрелила бы его первым! Жаль, с такого расстояния слишком рискованно. Ничего, скоро подойдут… Только сначала им придется преодолеть открытое пространство и вскарабкаться на холм.

Тогда она их и подстрелит.

Шелестя в высокой траве сапогами, люди рассеялись, прикрылись до глаз щитами и начали рассматривать высящиеся у вершины камни. Ферро они пока не заметили. Один — без щита, с ярко сияющим мечом и яростной усмешкой на лице, — тяжело ступая, двинулся вверх по склону.

Ферро неторопливо натянула тетиву, пока та не впилась в подбородок. Стрела легко пробила кожаный нагрудник и вонзилась противнику в грудь. Кривясь от боли, жадно хватая ртом воздух, он повалился на колени, но затем поднялся и с мечом в руке, на подгибающихся ногах, шагнул вперед. Вторая стрела пробила ему грудь чуть выше первой. Он вновь упал на колени и, роняя кровавую слюну, опрокинулся на спину.

Однако за ним шли другие, и их было много, все они медленно поднимались по склону холма. Впереди идущий воин пригнулся так, что целиком спрятался за большим деревянным щитом. Стрела Ферро с глухим стуком вонзилась в край толстого дерева.

— Ш-ш-ш… — раздраженно прошипела она, выдернула из земли очередную стрелу и, тщательно прицелившись, натянула тетиву.

Стрела впилась ему в открытую лодыжку.

— А-ах-х! — завопил он.

Щит закачался и сдвинулся в сторону.

Третья стрела, описав в воздухе дугу, попала в показавшуюся над краем щита шею; из раны с бульканьем хлынула кровь. Солдат, выпучив глаза, повалился назад, за ним, вниз по склону, покатился щит, из которого торчала впустую потраченная стрела.

Как же много потрачено на одного стрел и времени! Остальные уже значительно продвинулись вверх и, виляя из стороны в сторону, неумолимо приближались к первым камням. Забрав последние две стрелы, Ферро ловко заскользила по траве к вершине. Она сделала все, что могла, — на данный миг. Придется Девятипалому позаботиться о себе самому.

Затаив дыхание, Логен сидел за валуном, спиной к шершавой каменной поверхности. Ферро проворно ползла к вершине, прочь от него.

— Вот дерьмо… — пробормотал он.

Снова приперт к стенке, снова один против отряда врагов. До чего предсказуемо! С самого же начала, когда ему пришлось возглавить отряд, он знал, что так и будет. Как обычно. Ладно. Выкручивался раньше, выкрутится и сейчас. Если хочешь сказать о Логене Девятипалом, скажи, что он умелый боец.

За камнем, слева, послышалось тихое сопение и шелест торопливых шагов по траве. Стиснув зубы, Логен сжал в ладони металлическую рукоять меча. Мимо проплыл, покачиваясь, наконечник копья, затем щит… Логен с боевым ревом выскочил из-за камня и, широко замахнувшись, ударил противника мечом по плечу. Клинок вошел глубоко, рассек грудь, из огромной раны брызнула кровь; ноги солдата подкосились, и он, тяжело переворачиваясь, покатился вниз.

— Еще жив!

Логен, пыхтя, припустил вверх по склону и быстро нырнул за ближайший валун. Просвистевшее мимо копье вонзилось рядом в дерн. Жалкая, конечно, попытка достать его с такого расстояния. Ну ничего, им еще не раз представится возможность свести счеты. Он осторожно выглянул из-за края камня: темные силуэты быстро перебегали от валуна к валуну. Логен облизнул пересохшие губы и поднял меч Делателя. На темном клинке и серебряной букве у эфеса алела кровь. Работы ему предстояло еще немало.

К Ферро подбирался солдат. Он внимательно посматривал по сторонам из-за щита, готовясь в любой миг отразить стрелу. Такого отсюда не достать — слишком бдителен.

Она пригнулась, спрыгнула в выкопанную накануне мелкую траншею, доползла до конца, выбралась наверх за другим большим валуном и аккуратно выглянула. Вот он! Боком к ней. Подкрадывается к камню, за которым она только что пряталась. Похоже, Бог сегодня милостив. К ней, конечно, а не к ее врагам.

Стрела вошла в бок, над поясом; солдат, споткнувшись, удивленно на нее уставился, а затем попытался вытащить. Ферро наложила на тетиву последнюю стрелу… Та вонзилась солдату в грудь — судя по тому, как он упал, прямо в сердце.

Стрелы закончились. Ферро отшвырнула бесполезный лук и вытащила из ножен гуркский меч — пора сократить дистанцию.

Логен обошел валун и столкнулся с новым противником — почти вплотную, даже почувствовал на щеке его дыхание. Они стояли лицом к лицу. Лицо врага было молодым. Симпатичным. Гладко выбритым. Острый нос. Удивленно раскрытые карие глаза… Логен ударил лицо лбом и левой рукой быстро вынул из-за пояса нож. Юноша, запрокинув голову, попятился назад. Логен бросил меч и отшвырнул щит противника в сторону. Не обращая внимания на льющуюся из разбитого носа кровь, кареглазый выпрямился и с рычанием взмахнул мечом.

Логен, хмыкнув, вонзил в юношу нож.

Раз, другой, третий. От быстрых, сильных ударов снизу кареглазый подскакивал вверх. Кровь лила ручьем — по животу противника, по рукам Логена. Юноша со стоном выронил меч и начал оседать, ноги его подогнулись. Логен молча смотрел, как он угасает. Убей или умри… Едва ли это можно назвать выбором. Надо быть реалистом.

Юноша сидел на траве, держась за окровавленный живот, затем поднял глаза на Логена и прохрипел:

— Гр-р-х… Гр-р-х…

— Что?

Но тот не ответил. Карие глаза остекленели.

— Давай же! — крикнула Ферро, припав к земле и готовясь к прыжку. — Иди сюда, шлюхино отродье!

Солдат не понял, что ему сказали, но смысл, несомненно, уловил. В воздух взвилось копье. Неплохой бросок… Описав дугу, оно с грохотом рухнуло между камней.

Увернувшаяся Ферро расхохоталась, и противник ринулся к ней — лысый, могучий, огромный. С пятнадцати шагов она рассмотрела текстуру деревянной рукояти секиры. С двенадцати — складки на перекошенном в крике лице, морщинки вокруг глаз и на переносице. С восьми — царапины на кожаном нагруднике. В пяти шагах от нее он взмахнул секирой… и трава у него под ногами осела.

— А-а-а! — молотя руками, завопил проваливающийся в заготовленную яму солдат; секира отлетела в сторону.

Надо было под ноги смотреть.

Ферро в один скачок оказалась у ямы и, не глядя, ударила мечом. Тяжелый клинок вошел солдату глубоко в плечо. Он закричал, завопил, что-то невнятно залопотал и, царапая землю, попытался выбраться из ямы. Следующий удар меча проломил ему макушку. Солдат забулькал, задергался и сполз на дно ямы. Могилы. Своей могилы.

Разумеется, он ее не заслужил, но… не беда. Позже она его вытащит и оставит гнить на склоне холма.

Парень был тот еще здоровяк — высокий, жирный великан на полголовы выше Логена. Яростно вращая крошечными глазками, он ревел во всю глотку и легко, словно хворостиной, размахивал громадной, в полдерева, дубинкой. Логен увернулся и, петляя, двинулся между камней. Да уж, непростое это дело — одним глазом смотреть под ноги, а другим на здоровенный летающий сук. Непростое… Вот-вот где-то ошибешься как пить дать.

Логен споткнулся. Черт! До чего некстати оказался на пути ботинок кареглазого юноши, погибшего от его рук минуту назад. Вот и отмщение. Едва Логен выпрямился, в зубы ему прилетел кулак великана. Хрясь! Перед глазами все поплыло. Он закачался и сплюнул кровь. В тот же миг над его головой взвилась дубинка. Логен отскочил, но недостаточно далеко — конец огромной шишки с силой ударил его в бедро, едва не сбив с ног. Логен взвыл и, корчась от боли, привалился к камню. Нашарил меч, но только сам себя чуть не заколол. Вскинул клинок, споткнулся, упал на спину — и вовремя: дубинка снесла совсем рядом добрый кусок валуна.

Ревя, словно бык, великан занес оружие над головой Логена. Неумный прием, хотя и устрашающий. Логен резко сел и вонзил меч противнику в живот; темный клинок проткнул тело насквозь, войдя почти по рукоять. Дубинка с глухим стуком упала позади великана в дерн, но тот сдаваться не собирался: последним отчаянным усилием он схватил Логена за рубашку и с ревом, оскалив окровавленные зубы, рванул его к себе. Кулак размером с хороший окорок медленно начал подниматься в воздух.

Логен выхватил из сапога нож и воткнул лезвие противнику в горло. В глазах великана мелькнуло удивление, изо рта по подбородку тонкой струйкой потекла кровь. Он выпустил Логена, попятился назад, медленно разворачиваясь, сделал полный оборот и, снова очутившись лицом к врагу, наткнулся на валун и рухнул плашмя как подкошенный. Логен вспомнил, что говорил ему отец. Похоже, тот был прав: ножей много не бывает.

Ферро слышала звон тетивы, но увернуться не успела — стрела вонзилась сзади в плечо, впереди из рубашки торчал металлический наконечник. Рука онемела. По грязной ткани расплывалось темное пятно крови. Раздраженно зашипев, Ферро спряталась за камень.

Впрочем, у нее есть меч и одна здоровая рука.

Прижимаясь спиной к грубой неровной поверхности камня, Ферро медленно начала его обходить. Прислушалась. До нее донесся шелест травы под ногами лучника, тихий звон клинка, скользящего из ножен… Лучник разыскивал ее. Наконец Ферро его увидела: противник стоял к ней спиной и внимательно оглядывался по сторонам.

Она ринулась к нему с мечом наготове, но лучник, быстро обернувшись, отразил удар. Оба рухнули на траву и покатились. Наконец он с криком, отбиваясь, вскочил на ноги и схватился за окровавленное лицо — во время драки торчащая из плеча Ферро стрела выколола ему глаз.

Что ж, Ферро снова повезло.

Она рванулась вперед, отсекла гуркским мечом противнику ногу, и тот, дергая культей, с истошным воплем повалился на бок. Когда он попытался подняться, сзади в его шею вонзился острый изогнутый клинок. Напрягая все силы, Ферро поползла по траве прочь от тела; левая рука просто болталась, правая сжимала эфес меча.

Предстоит еще немало поработать… Где же новый противник?

Финниус шел легко и стремительно, вилял туда-сюда, постоянно менял траекторию. В левой руке он держал большой квадратный щит, а правой вертел короткий широкий меч, и на клинке мерцали блики бледного восходящего солнца. На круглом лице Финниуса играла усмешка, длинные волосы развевал ветер.

У Логена уже не было сил двигаться, поэтому он просто стоял, пытаясь отдышаться; меч Делателя безжизненно висел в руке.

— А что стряслось с вашим колдуном? — насмешливо поинтересовался Финниус. — Что, теперь обойдемся без фокусов?

— Без фокусов.

— Признаю, заставили вы нас побегать. Впрочем, главное — результат.

— Какой же результат? — Логен взглянул на мертвого кареглазого юношу, сидящего у камня. — Вы искали смерти? Так лучше бы вы избавили меня от лишних хлопот и зарезались сами еще несколько дней назад.

Финниус нахмурился.

— Нет, северянин, я не таков, как эти глупцы. Я скроен из другого материала.

— Все мы из одного материала, я точно знаю. Не обязательно тебя потрошить, чтобы в этом убедиться. — Логен потянул шею вверх и поднял меч Делателя. — Но если тебе так охота похвалиться потрохами, не стану разочаровывать…

— Ну, хорошо! — Финниус двинулся вперед. — Раз ты торопишься в преисподнюю… — И, вскинув щит, стремительно, напористо атаковал Логена.

Под градом быстрых колющих и рубящих ударов меча Логену пришлось отступить, лавируя между камней. Дыхания не хватало. Он отчаянно выискивал возможность достать Финниуса, но тот искусно прикрывался.

От мощного толчка щитом в грудь Логен едва не задохнулся и, отступив, попытался увернуться от очередного удара. К несчастью, больная нога подвернулась, и короткий меч рассек ему руку.

— А-а! — закричал он, приваливаясь к камню.

Из раны на траву закапала кровь.

— Очко в мою пользу! — довольно хохотнул Финниус, кружа вокруг Логена и размахивая мечом.

Логен, тяжело дыша, молча наблюдал за пляской противника. Этот смешливый ублюдок ловко управлялся со своим здоровенным щитом, что давало ему преимущество. Да и двигался быстро. Быстрее, чем Логен, которому мешала больная нога, раненая рука и гудящая от удара в зубы голова. Логен — Девять Смертей сплюнул на землю. Придется выигрывать битву!

Моргая и кривясь, он преувеличенно шумно засопел, сгорбился, раненую руку расслабил так, чтобы она плетью висела вдоль тела; с безжизненных пальцев стекала кровь. И медленно попятился от камней на более открытое пространство. Хорошее пространство, где можно как следует махнуть мечом. Финниус, выставив щит, следовал за ним.

— Что, все? — наступая, усмехался он. — Сдулся? Выдохся? Я, конечно, не разочарован, но все-таки надеялся на…

В этот миг Логен, занеся обеими руками над головой меч Делателя, прыгнул вперед. Финниус отскочил, но недостаточно далеко. Серый клинок отсек угол щита и с оглушительным лязгом, выбив тучу каменных брызг, вонзился в близстоящий валун. Логена бросило в сторону, так что он едва не выпустил из рук эфес меча.

Финниус стонал, по его плечу струилась кровь. Видимо, конец клинка пропорол кожаные доспехи и его ранил — неглубоко, к сожалению, и не смертельно, но прыти у наглеца поубавится.

Теперь ухмыльнулся Логен.

— Что, все?

И оба вновь ринулись друг на друга. Клацнули мечи. Однако Логен держал рукоять крепче — от сильного удара оружие вывернулось из рук Финниуса и, описав дугу, упало в траву ниже по склону. Финниус охнул, потянулся к поясу за кинжалом, но вынуть его не успел, так как Логен, небрежно размахивая клинком, принялся рубить щит. Щепки летели во все стороны, деревянная поверхность покрылась длинными глубокими насечками; Финниус, спотыкаясь, пятился назад. Пошатнувшись от последнего сокрушительного удара, он споткнулся об угол торчащего из травы камня и рухнул на спину. Логен стиснул зубы. Меч Делателя стремительно опустился вниз. Рассек наголенник и отрезал ногу прямо над щиколоткой. На траву брызнула кровь. Финниус дернулся назад, попытался встать на изувеченную ногу, но тут же с пронзительным воплем, стеная и кашляя, снова рухнул на спину.

— Нога! Моя нога! — взвыл он.

— Забудь о ней, — рыкнул Логен, отшвыривая носком отрубленную ступню, и шагнул к Финниусу.

— Погоди! — прохрипел Финниус.

Отталкиваясь целой ногой, он пытался отползти к высоким камням, за ним по траве тянулся кровавый след.

— Чего ради?

— Погоди! Ну погоди же! — Он уцепился за камень, поднялся и, подпрыгивая на одной ноге, попытался спрятаться. — Погоди!

Меч Логена разрезал ремешки с внутренней стороны щита, благодаря которым тот держался на раненой руке, и отшвырнул его в сторону. Щит, подпрыгивая на изрубленном крае, покатился вниз по склону. С отчаянным воем Финниус выхватил нож, встал поудобнее на здоровую ногу и приготовился к атаке противника. Но Логен молниеносным движением рассек ему грудь. На нагрудник из глубокой раны хлынула кровь. Финниус выпучил глаза, открыл рот, но лишь слабо захрипел. Выскользнувший из ослабевших пальцев кинжал бесшумно упал в траву. Финниус покачнулся вбок и рухнул лицом вниз.

Вернулся в грязь.

Логен, моргая, неподвижно стоял на месте — переводил дух. Рана на руке начала гореть так, будто в нее насыпали перца, нога болела, дыхания не хватало.

— Все еще жив… — тихо пробормотал он, зажмуриваясь. — Все еще жив…

Вот дерьмо! Как же там остальные? И Логен, хромая, двинулся вверх по склону к вершине.

Из-за торчащей в плече стрелы Ферро утратила прежнее проворство, стала вялой, неповоротливой. Рубашка пропиталась кровью. Хотелось пить. Новый противник неожиданно атаковал ее из-за камня — она и опомниться не успела.

В тесном пространстве между камней толку от меча было немного, поэтому Ферро его бросила и потянулась за ножом, однако вынуть его не успела — солдат с силой перехватил ее запястье и швырнул на валун. Голова глухо стукнулась о камень. На миг в глазах потемнело, а потом Ферро увидела склонившееся над ней лицо: дрожащую под глазом мышцу, черные поры на носу, торчащие на шее волоски…

Она сопротивлялась, выворачивалась, рычала, плевалась, но противник давил всем немалым весом, а ее силы были небезграничны. Руки, дрожа, постепенно согнулись в локтях. Мощные пальцы нащупали ее горло и крепко его сжали. Еще крепче. Еще… Солдат что-то процедил сквозь зубы. Ферро слабела, ей не хватало воздуха.

Внезапно сквозь полуприкрытые веки она увидела, как лицо противника обхватила ладонь — огромная, бледная, перепачканная засохшей кровью, трехпалая… За ладонью показалось мощное, бледное предплечье. И вторая рука. Руки начали выворачивать голову солдата. Он извивался, боролся — тщетно. Под кожей изгибались толстые напрягшиеся сухожилия, бледные пальцы, сдавливая лицо, выкручивали голову к плечу. Солдат выпустил Ферро, и она, жадно глотая воздух, бессильно распласталась на камне. Ее недавний противник царапал впившиеся в него руки. Наконец он странно зашипел, голова подалась назад.

— Ш-ш-ш…

Кр-р-к!

Бледные руки опустились, и солдат с безжизненно висящей головой рухнул на землю. Над ним стоял Девятипалый — весь в засохших пятнах крови, в рваной, пропитанной кровью одежде, бледное лицо в потеках грязи и пота нервно подергивается…

— Ты цела? — спросил он.

— Как и ты, — прохрипела Ферро. — Еще кто-нибудь остался?

Северянин оперся рукой о камень, перегнулся через него и сплюнул на траву кровавую слюну.

— Не знаю. Разве что парочка.

Она, прищурившись, взглянула на вершину.

— Наверху?

— Скорее всего.

Ферро подняла с травы изогнутый меч и, опираясь на него, как на костыль, похромала вверх. Сзади шелестели шаги с трудом бредущего Девятипалого.

На протяжении нескольких минут со склонов доносились крики, визги и бряцанье металла о металл. Смутные звуки, отдаленные — все заглушал свист ветра. Джезаль понятия не имел, что происходит за каменным кругом, опоясывающим вершину холма, и, откровенно говоря, выяснять подробности ему не хотелось. Он нервно расхаживал взад-вперед, то сцепляя пальцы в замок, то расцепляя. Невозмутимое спокойствие Малахуса Ки страшно его бесило. Все это время ученик молча сидел в повозке, таращась на Байяза.

Неожиданно над кромкой площадки, между двух валунов, показалась голова солдата. Затем плечи. Затем грудь. Тут же неподалеку появился второй, чуть потоньше первого. Два убийцы поднимались по склону к нему, Джезалю. Он рассмотрел свиные глазки и мощную челюсть одного, спутанную шевелюру другого…

Осторожно оглядываясь по сторонам, оба преследователя поднялись на вершину, остановились внутри кольца валунов и принялись неторопливо рассматривать Джезаля, Ки и повозку.

Джезаль никогда не сражался с двумя противниками одновременно, и свою жизнь ему тоже не приходилось защищать, но он старался обо всем этом не думать. Это просто турнир по фехтованию. Ничего нового. Сглотнув слюну, он вытащил шпаги. Металл ободряюще звякнул о ножны, ладони ощутили знакомую тяжесть. Уже веселее. Солдаты смотрели на Джезаля, а Джезаль — на солдат. Что там советовал Девятипалый?

Притворись слабым. Это как раз несложно — вид у него наверняка испуганный. Откровенно говоря, он едва сдерживался, чтобы, развернувшись, не удрать отсюда куда подальше. Ни капли не притворяясь, Джезаль нервно облизнул губы и попятился к повозке.

Не относись к врагу с пренебрежением. Он оглядел противников. Крепкие парни. Вооружены хорошо. Доспехи их жесткой кожи, квадратные щиты. У одного короткий меч, у другого секира с тяжелым лезвием. Смертоносное оружие, явно побывавшее во многих боях. К таким хочешь не хочешь едва ли отнесешься с пренебрежением. Тем временем солдаты двинулись в стороны, окружая Джезаля.

Когда действуешь, бей без оглядки. Противник слева с искаженным от ярости лицом шагнул вперед. Зарычал, широко неуклюже замахнулся мечом. Увернуться от удара оказалось проще простого, меч с глухим стуком вонзился в дерн за спиной Джезаля. На чистой интуиции Джезаль сделал выпад коротким клинком, вонзив его по рукоять в бок под нижнее ребро врага, между нагрудником и наспинником. Вытягивая шпагу, он успел увернуться от секиры второго нападающего и хлестнуть его длинным клинком по шее. Он, пританцовывая, обошел обоих и развернулся со шпагами наготове.

Первый, хрипя и держась за бок, на дрожащих ногах сделал два шага в его сторону. Второй с выпученными глазами, покачиваясь, стоял на месте и зажимал рукой перерезанное горло, между пальцами сочилась кровь. Упали они почти одновременно, рядом, лицами в траву.

Джезаль хмуро взглянул на окровавленные шпаги, затем на бездыханные тела. Он убил двух человек. Убил, почти не задумываясь. Казалось бы, его должно терзать чувство вины, а накатило лишь оцепенение. Нет. Его распирало от гордости. Да что там — он ликовал! Джезаль поднял глаза на Малахуса Ки, наблюдающего за ним с повозки.

— Получилось, — прошептал он.

Ученик молча кивнул.

— У меня получилось! — завопил Джезаль, размахивая короткой окровавленной шпагой.

Ки нахмурился, его глаза округлились.

— Сзади! — подскочив с места, крикнул он.

Джезаль обернулся со вскинутыми клинками. Где-то сбоку мелькнула тень — и на голову обрушился страшный удар. Мир превратился в ослепительно яркое сияние, затем все поглотила тьма.

Северяне стояли в ряд на гребне холма — черные силуэты на белом полотнище неба. Еще было рано, и просвечивающее сквозь густые облака солнце напоминало скорее мутное пятно. В углублениях склонов темнели холодные, грязные пятна подтаявшего снега, по дну долины клубилась тонкая дымка.

Вест мрачно рассматривал черные силуэты на гребне холма: все это было ему не по вкусу. Для разведки или отряда фуражиров их слишком много, для нападения — слишком мало. Однако они почему-то продолжали невозмутимо наблюдать с возвышенности за бесконечно долгими, неумелыми приготовлениями в низине армии принца Ладислава.

Штаб его высочества с небольшим подразделением охраны обосновался на зеленом пригорке напротив холма северян. Рано утром это место нашли разведчики. Несмотря на то что позиция врага была выше, на первый взгляд расположение казалось хорошим: сухо, да и долина прекрасно просматривается. Однако за день здесь все перемесили тысячи ботинок, копыт и сотни колес, превратив влажную землю в черную липкую грязь. Грязь облепляла обувь, брызгами усеивала мундиры — перепачкались все: Вест, офицеры, солдаты. Даже на безупречно белых одеяниях принца чернели кляксы.

Парой сотен шагов ниже располагался центр союзной линии фронта. Основу составляли четыре батальона пехоты Собственного королевского полка, стоящие аккуратными блоками ярко-красной ткани и тусклого металла. Со стороны казалось, будто их выстраивали по огромной линейке. Перед ними тянулись несколько жидких шеренг лучников в коротких кожаных куртках и стальных шлемах; сзади располагалась конница, но сейчас кавалеристы — в полной экипировке, удивительно неуклюжие, — расхаживали вокруг пешком. По другую сторону тянулись бесформенные батальоны рекрутов в разношерстном облачении; вокруг с воплями, бурно жестикулируя, бегали офицеры, пытающиеся сомкнуть ряды и выровнять кривые шеренги, — ни дать ни взять собаки, подгоняющие лаем капризную овечью отару.

В целом примерно десять тысяч человек. И все, Вест это знал, смотрят на выставленный для отвлечения внимания маленький отряд северян. Смотрят с нервозной смесью волнения и страха, гнева и любопытства, как когда-то смотрел на своего первого врага он сам.

Вест навел на холм подзорную трубу: а не так уж пугающе они выглядят… Косматые, в потрепанных шкурах, в мехах, с простейшим оружием… Точь-в-точь как их представляют наименее одаренные воображением штабные лизоблюды принца Ладислава. Ничего похожего на отряды армии, которую описывал Тридуба. И Весту это крайне не понравилось. Выяснить, что происходит по ту сторону холма, не было возможности. Почему же эти северяне здесь стоят? Либо пытаются отвлечь союзные войска, либо пытаются заманить их в ловушку. Впрочем, сомнений полковника никто не разделял.

— Они над нами издеваются! — трескучим голосом вскричал лорд Смунд, вглядываясь прищуренным глазом в собственную подзорную трубу. — Пусть отведают союзных копий! Одна стремительная атака — и кавалеристы сметут этот сброд! Мы захватим холм!

Он говорил так, словно захват холма, примечательного лишь тем, что на нем стоят северяне, принесет Союзу быструю, славную победу.

Вест — в сотый раз за день — только крепко стиснул зубы и возразил лорду.

— Они находятся на возвышенности, — медленно, как можно терпеливее, объяснял он. — Местность для атаки неудачная. Этот отряд, скорее всего, не один. Насколько нам известно, за холмом расположены основные силы Бетода.

— Судя по виду, это обычные лазутчики, — негромко заметил Ладислав.

— Внешность обманчива, ваше высочество. Холм нам не нужен. Время работает на нас. К нам на помощь спешит маршал Берр, а Бетоду ждать помощи неоткуда. Сейчас нет смысла вступать в схватку.

Смунд презрительно фыркнул.

— Нет смысла! Это, между прочим, война! И враг стоит перед нами, на землях Союза! Вы, полковник, постоянно жалуетесь на низкий моральный дух! — Он ткнул пальцем в сторону холма. — А чего вы ожидаете? Сколько уже сидим сложа руки когда враг буквально перед носом! Что может быть более угнетающим?

— Сокрушительное, бессмысленное поражение! — рявкнул Вест.

И тут, как назло, один из северян пустил в долину стрелу. Крошечная черная щепка — пусть и пущенная с высоты, — описав в небе дугу, шлепнулась на землю более чем в сотне шагов от линии фронта. Никто, разумеется, не пострадал. Зато на принца Ладислава эта странная бессмысленная выходка подействовала, как удар хлыста на лошадь.

Подскочив со складного походного стульчика, его высочество разразился проклятьями:

— Черт бы их побрал! Они издеваются! Немедленно отдавайте приказ! — Он расхаживал взад-вперед, грозно потрясая кулаком. — Пусть кавалерия немедленно построится и приготовится к атаке!

— Ваше высочество, послушайте мой совет, подумайте…

— К черту, Вест! — Наследник престола разъяренно швырнул на землю шляпу. — Вы постоянно со мной спорите! Разве ваш друг полковник Глокта колебался бы хоть одну секунду, видя перед собой врага?

Вест сглотнул комок в горле.

— Полковника Глокту захватили в плен гурки. Он повел своих людей на верную гибель — они все погибли.

Он медленно поднял шляпу и почтительно протянул ее принцу. Не завершится ли сейчас окончательно и бесповоротно его карьера?

Ладислав заскрипел зубами и, тяжело дыша через нос, резко вырвал у Веста шляпу.

— Я принял решение! Бремя командования лежит на мне! Только на мне! — Он развернулся к долине. — Давайте сигнал к наступлению!

На Веста внезапно накатила страшная усталость. И когда морозный воздух огласил уверенный сигнал горна, когда кавалеристы, взобравшись на лошадей, потрусили с поднятыми копьями между рядами пехоты вниз по пологому склону, он едва держался на ногах. Перейдя долину, окутанные белесым морем дымки, всадники перешли на галоп, и от топота копыт над холмами гремело эхо. Северяне пустили в мчащийся на них отряд несколько стрел, но те лишь отскочили от тяжелых доспехов, не причинив ни малейшего вреда. На подъеме войско начало терять скорость, ряды смешались, так как приходилось объезжать кусты и ухабы. Тем не менее стоящих на гребне северян движущаяся масса стали и лошадей, похоже, впечатлила. Редкая шеренга колыхнулась — и распалась; воины Бетода пустились наутек, некоторые побросали оружие. Спустя миг все они исчезли за холмом.

— Черт возьми, вот верное средство! — вопил лорд Смунд. — Гоните их к дьяволу! Гоните!

— Догоняйте их! Топчите! — хохотал принц Ладислав, размахивая вновь сорванной с головы шляпой.

Со стороны рекрутов над долиной разнеслись одобрительные подбадривающие крики, заглушающие отдаленный топот копыт.

— Гоните их, — пробормотал Вест.

Всадники въехали на гребень и постепенно скрылись из виду. В долине воцарилась тишина. Долгая, неожиданная, странная… В небе кружили хрипло перекрикивающиеся вороны. Чего бы только Вест не отдал, чтобы хоть одним глазком взглянуть с такой же высоты на поле боя! Напряжение было невыносимым. Он беспокойно расхаживал взад-вперед; минуты тянулись и тянулись, а с той стороны все никто не показывался.

— Что, не спешат возвращаться?

Вест оглянулся. Пайк. А за ним — его дочь. Он, поморщившись, отвел взгляд: ему было по-прежнему тяжело видеть обожженное лицо заключенного, особенно когда тот подходил, как сейчас, тихо и неожиданно.

— А вы тут что делаете?

Пайк пожал плечами.

— Перед сражением у кузнецов много работы. А после сражения — еще больше. Впрочем, во время сражения работы почти нет. — Он усмехнулся, от чего сожженная половина лица сложилась складками, точно смятая кожаная куртка. — Мне хотелось взглянуть на союзное оружие в действии. К тому же едва ли сыщется более безопасное место, чем штаб принца. Верно?

— Не обращайте на нас внимания, — со слабой улыбкой сказала Катиль, — мы не будем мешаться под ногами.

Вест нахмурился. Они намекают, что он мешался в кузнице под ногами? Нашли время! Ему сейчас не до шуток.

А кавалерия все не возвращалась.

— Черт побери, куда же они провалились? — раздраженно бросил лорд Смунд.

Принц развернулся к нему и, перестав грызть ногти, сказал:

— Дайте им время, лорд Смунд, дайте время.

— Почему же не рассеивается туман? — процедил Вест.

Несмотря на пробившееся сквозь облака солнце, туман продолжал сгущаться, подползая вверх по склону к лучникам.

— Черт бы его побрал! Это нам не на руку.

— Вот они! — восторженно завизжал один из штабных принца, указывая пальцем на гребень холма.

Вест, едва дыша, торопливо оглядел через подзорную трубу зеленую полосу, над которой медленно поднимались безупречно выстроенные наконечники копий. С души будто камень свалился. Какое счастье, что он оказался не прав!

— Они! Они! — закричал лорд Смунд и широко улыбнулся. — Возвращаются! А что я вам говорил? Они…

За наконечниками копий показались шлемы, потом закованные в броню плечи…

Радость Веста в тот же миг улетучилась, горло сдавил ужас. Из-за холма выходили ровные ряды облаченных в доспехи воинов, их круглые щиты украшали разные рисунки, ни один не повторялся: морды, животные, деревья и сотни прочих узоров… Из-за гребня появлялись все новые и новые люди.

Карлы Бетода.

Чуть не доходя до вершины холма, войско остановилось, и часть воинов выбежала из строя; рассеявшись по склону, они встали в траву на одно колено.

Ладислав опустил подзорную трубу.

— Это же?..

— Арбалетчики, — глухо ответил Вест.

Тут же последовал первый залп: точно стая дрессированных птиц, в небо, набирая высоту, взмыло серое облако стрел. На миг повисла мертвая тишина, а затем сердито задребезжали тетивы. Стрелы с клацаньем обрушились на Собственный королевский полк — на тяжелые щиты, на крепкие доспехи. Долину огласило несколько вскриков, в рядах появились зазоры.

За минуту дерзкое самодовольство штаба превратилось в безмолвное недоумение, а потом — в оцепенелый испуг.

— У них есть арбалетчики? — ошеломленно промямлил кто-то из придворных.

Вест молча наблюдал за стоящими на холме арбалетчиками в подзорную трубу: вот они медленно натянули тетивы, достали из колчанов стрелы, наложили их, прицелились… Расстояние было высчитано идеально. У северян не просто имелись арбалетчики — они знали, как правильно их использовать.

Он поспешил к принцу Ладиславу. Тот недоуменно таращился на раненого — беднягу с безжизненно поникшей головой, которого тащили из рядов Собственного королевского полка.

— Ваше высочество, нужно либо сократить дистанцию, чтобы наши лучники смогли достать северян, либо отходить на возвышенность!

Ладислав молча уставился на Веста: он его не то что не понял, он, похоже, ни слова не слышал. Тем временем град стрел посыпался на стоящую перед ними пехоту, на рекрутов, у которых не было ни щитов, ни доспехов. Образовавшиеся в неровном строе многочисленные прорехи быстро заполнил туман. Казалось, стонет и дрожит весь батальон. Один из раненых кричал без остановки, тонко и пронзительно, точно животное.

— Ваше высочество, — вновь заговорил Вест, — мы наступаем или отступаем?

— Я… мы… — Ладислав растерянно повернулся к лорду Смунду, но юный дворянин, потрясенный еще сильнее, чем принц, если это вообще возможно, в кои-то веки утратил дар речи. — Как… я… — У его высочества задрожала нижняя губа. — Полковник Вест, а вы как считаете?

Какое искушение напомнить кронпринцу, что бремя командования лежит на нем, Ладиславе, и только на нем! Однако Вест прикусил язык, сдержался. Без управления это разношерстное войско рассеется в два счета. Лучше действовать неправильно, чем бездействовать. Он развернулся к ближайшему горнисту.

— Труби отступление!

И горны затрубили, шумно, нестройно. Даже не верилось, что всего несколько минут назад эти же инструменты дерзко призывали к атаке. Батальоны медленно двинулись назад. На рекрутов во второй раз посыпались стрелы. И в третий. Строй начал распадаться; люди бежали от смертоносного обстрела, натыкались друг на друга, падали; шеренги превратились в толпу, воздух наполнился пронзительными воплями, всюду царило смятение. Куда в очередной раз полетели стрелы, Вест не понял — слишком высоко поднялся туман. Союзные батальоны превратились в смутные очертания шлемов и лес копий, дрожащих над серым облаком. Даже здесь, наверху, среди обозов, туман клубился уже на уровне щиколоток.

Карлы тем временем принялись колотить оружием по раскрашенным щитам, сопровождая этот шум криком — но не низким ревом, а жутким, леденящим душу воем. Несущийся над долиной протяжный скорбный стон, перекрывая треск и скрежет металла, вливался в уши союзников. Казалось, столь бессмысленный, яростный, примитивный звук издают не люди, а чудовища.

Принц Ладислав и его штабные, что-то бормоча, ошалело переглянулись и уставились на карлов, шеренга за шеренгой нисходящих с холма в сгущающийся на дне долины туман, откуда вслепую все еще пытались выбраться союзные войска. Растолкав оцепеневших офицеров, Вест подошел к горнисту.

— Построение!

Парень перевел испуганный взгляд с северян на Веста.

— Построение! — рявкнул сзади чей-то голос. — Построиться в шеренги!

Команду отдал Пайк — орал он не хуже заправского сержанта-инструктора по боевой подготовке. Горнист торопливо поднес горн к губам и протрубил построение во всю мощь легких. Из тумана, окутавшего их уже со всех сторон, эхом донеслись ответные позывные: приглушенные сигналы горнов, приглушенные выкрики офицеров.

— Стоять! Построиться!

— В шеренгу, ребята!

— Приготовиться!

— Осторожно!

В гуще белесой пелены слышались треск и бряцанье. Клацали доспехи, приводимые в боевую готовность копья, лязгали о ножны мечи. Приказы разносились от солдата к солдату, от подразделения к подразделению. И к этому шуму примешивался жуткий, постепенно нарастающий вой идущих в атаку северян. Даже у Веста кровь стыла в жилах, хотя от врага его отделяло не меньше сотни шагов и несколько тысяч человек. Как же страшно сейчас первым рядам, когда им навстречу с боевым кличем и мечами наголо выныривают из тумана карлы!

Миг столкновения по звуку он не распознал. Лязг становился громче и громче, к ору и вою добавились пронзительные визги, басовитое рычание, крики боли, ярости — и все это смешалось в ужасающий гул еще более высокой частоты.

Штаб его высочества безмолвствовал. Каждый — в том числе и Вест — напряженно всматривался в туман, прислушивался: что же происходит у них под носом в долине? Хоть бы намек!

— Туда! — раздался неподалеку чей-то возглас.

К ставке принца сквозь сумрак брел смутный силуэт. Все взгляды обратились в его сторону. Наконец он подошел ближе. Лейтенант. Молодой, растерянный, задыхающийся, по уши в грязи.

— Где, черт подери, штаб?! — прокричал он, поскальзываясь на склоне.

— Штаб здесь.

Лейтенант демонстративно отдал Весту честь.

— Ваше высочество…

— Ладислав — это я, — резко бросил принц. — Говори, что ты хотел сообщить!

Солдат смущенно развернулся и вновь отсалютовал.

— Да, конечно, сэр, ваше высочество… Майор Бодзин просил сообщить, что наш батальон ведет ожесточенный бой, врагов много, и… — он никак не мог отдышаться, — нам нужно подкрепление.

Ладислав смотрел на молодого человека так, будто тот говорил на иностранном языке.

— Кто такой майор Бодзин? — спросил принц, переводя взгляд на Веста.

— Командир первого батальона рекрутов из Старикса, ваше высочество. Они на левом фланге.

— Ага… на левом фланге… кхм…

Ярко разодетые штабные офицеры замерли полукругом перед выдохшимся лейтенантом.

— Пусть майор там держится! — воскликнул наконец один.

— Да! — подхватил Ладислав. — Передайте майору — пусть держится! И… кхм… отбросит врага назад. Вот так! — Он снова начал входить в роль. — Пусть гонит их! Пусть бьется до последнего! Скажите майору Клодзину, что подмога уже в пути. Точно… в пути!

И принц с решительным видом отошел прочь.

Молодой лейтенант, развернувшись, уставился в гущу тумана и пробормотал:

— Где же мое подразделение?

Из тумана, задыхаясь, поскальзываясь в грязи, начали выскакивать новые люди. Рекруты, сразу понял Вест. Сбежали из задних рядов охваченных сумятицей подразделений, как только началась схватка с врагом. Можно подумать, кто-то надеялся, что они продержатся!

— Трусливые псы! — бранил Смунд отступающих. — А ну назад!

С тем же успехом он мог отдавать приказы туману. Бежали все: дезертиры, адъютанты, посыльные, требующие то помощи, то подкрепления, то спрашивающие направление… Вдобавок появились первые раненые. Одни хромали сами, другие опирались на сломанные копья, третьих вели, поддерживая, товарищи. К бледному парню, ковыляющему со стрелой в плече, бросился на подмогу Пайк. Следом на носилках вынесли еще одного несчастного с обрубленной по локоть рукой; он бредил, а сквозь тугую грязную тканевую повязку сочилась кровь.

Ладислав заметно побледнел.

— У меня болит голова. Мне нужно сесть. Куда подевался мой походный стул?

Вест покусывал губу. Что же делать? Берр рассчитывал на его опытность, потому и отправил с Ладиславом… Увы! Сейчас он понимал в происходящем не больше принца. Любой план основан на том, что противника видно — или видны хотя бы собственные позиции. Оцепеневший, растерянный, расстроенный, он чувствовал себя слепцом, оказавшимся в гуще кулачного боя.

— Что происходит, черт подери! — прозвенел сквозь шум раздраженный визгливый голос его высочества. — Откуда взялся туман? Немедленно объясните, что происходит, я требую! Полковник Вест! Где полковник? Что происходит в долине?

Если бы он знал! Люди вразнобой ковыляли, бежали, мчались по раскисшей земле через возвышенность, где располагался штаб принца. Лица на миг возникали из туманной пелены и тут же исчезали — испуганные, смятенные, решительные. Окровавленные солдаты, безоружные рекруты, связные, передающие искаженные послания и приказы. В холодном воздухе разносились бесплотные, перекрикивающие друг друга, голоса — встревоженные, торопливые, паникующие, отчаянные…

— …Наш полк вступил в бой с врагом, мы отступаем. То есть отступали. Я думаю…

— Колено! Черт, мое колено!

— …Его высочество принц? У меня срочное донесение от…

— Пошлите… э-э… хоть кого-нибудь! Тех, кто свободен… кто свободен?

— …Собственный королевский полк ведет ожесточенный бой! Они просят разрешения отступить…

— Что с конницей? Где конница?

— …Дьяволы, а не люди! Капитан мертв, и…

— Мы отступаем!

— …На правом фланге тяжелые бои, нужна помощь! Просто позарез…

— Помогите! Пожалуйста, прошу, кто-нибудь!

— …А потом контратака! Мы атакуем их по всей линии…

— Тише!

Вест уловил доносящееся из серого сумрака звяканье сбруи. Туман стоял такой густой, что на расстоянии в тридцать шагов ничего не было видно — только слышен явный, приближающийся топот копыт. Рука сжала рукоять меча.

— Конница возвращается! — Лорд Смунд радостно рванулся вперед.

— Не двигайтесь! — прошипел Вест, но на его слова, разумеется, никто не обратил внимания.

Он напряженно всматривался в серую пелену. Наконец показались скачущие к штабу силуэты всадников. Судя по форме оружия, шлемов, седел, это был Собственный королевский полк, и все-таки Веста что-то смущало. Манера езды. Осанка. Слишком сгорблены, слишком небрежны. Он вынул меч и, закрыв собой принца Ладислава, негромко приказал:

— Все на защиту принца!

— Вот вы где! — крикнул лорд Смунд скачущему впереди коннику. — Приготовьте людей к новой…

Меч всадника с глухим щелчком раскроил ему череп. Брызнувшая кровь в белом тумане казалась черной… И конники со зловещим, нечеловеческим, леденящим сердце воем ринулись в атаку. Обмякшего Смунда лошадь отшвырнула с дороги под копыта мчащейся рядом. Силуэты скачущих сквозь мутную пелену северян — а это были они — по мере приближения становились все отчетливее и ужаснее. Половину лица предводителя отряда закрывала густая борода, из-под скверно прилаженного шлема союзных войск выбивались длинные волосы. Желтые зубы оскалены, глаза лошади и всадника горят яростью. Один из охранников принца бросил копье и попытался убежать, но тяжелый меч, сверкнув, вонзился ему между лопатками.

— Все на защиту принца! — снова пронзительно крикнул Вест.

И начался ад: вокруг с грохотом носились лошади; кричали, размахивая мечами и секирами всадники; союзники бежали кто куда, поскальзывались, падали, — и всюду их настигали смертоносные клинки или конские копыта. Воздух загустел от воплей, паники и страха. Северяне кружили по взгорку, разбрызгивая грязь, Веста то и дело обдавало воздушной струей от промчавшегося всадника.

Вест кувыркнулся лицом в грязь, уворачиваясь от летящих на него копыт, отчаянно безо всякого толку хлестнул проносящуюся мимо лошадь, откатился подальше, развернулся и встревоженно уставился в гущу тумана. Он не знал, в какую сторону смотрит, везде было одно и то же: серая мгла, мельтешащие тени и шум битвы.

— Все на защиту принца! — в очередной раз крикнул Вест, растерянно поворачиваясь вокруг себя, но его хриплый возглас потонул в общем гуле.

— Налево! — раздался пронзительный вопль. — Построиться в шеренгу!

Только не было никаких шеренг, никто не поворачивал «налево». Вест споткнулся о чье-то тело, а затем хлестнул шпагой по вцепившейся в его ногу руке…

— А-а! — Он лежал носом в землю.

Голова гудела, точно колокол. Где же он? Наверное, на тренировке по фехтованию. Неужели Луфар снова сбил его с ног? Мальчишка становится чересчур ловок. Не поднимаясь из грязи, он потянулся за шпагой, расправил пальцы, заскользил рукой по дерну. В ушах, в кружащейся голове эхом отдавалось его собственное, оглушительно громкое дыхание. Мир превратился в мутное пятно, мир качался. Перед глазами стоял туман, и в глазах стоял туман. Слишком поздно. Не дотянуться ему до шпаги. В висках пульсировала боль. В рот набилась грязь. Тяжело дыша, он перевернулся на спину и осторожно приподнялся на локтях. К нему неторопливо шел человек. Судя по лохматой голове, северянин. Ну конечно! Ведь было сражение! Вест молча смотрел на приближающегося врага. В руке северянин держал темную… полоску. Оружие. Может, меч, может, секиру, может, копье или булаву — какая разница? Человек сделал еще один шаг и наступил Весту на грудь, вдавив ослабевшее тело еще глубже в грязь.

Ни один из них ничего не сказал. Ни прощального слова. Ни емкой, исполненной смысла речи. Ни звуком не выразил ни гнева, ни сожаления, ни радости победы, ни горечи поражения. Северянин поднял оружие… И неожиданно вздрогнул. Неуверенно отступил назад. Заморгал, закачался и медленно, с оцепенелым видом начал разворачиваться. Голова его вновь мотнулась вперед.

— У меня что-то в… — невнятно забормотал он, ощупывая свободной рукой затылок. — Где мой?..

Северянин крутнулся вокруг себя и, вскинув ногу, повалился на бок в грязь. Над ним высилась темная фигура. Шагнув вперед, фигура склонилась к Весту. Женское лицо. Причем почему-то знакомое.

— Вы живы?

И тут в сознании все встало на свои места. Вест глубоко вздохнул, закашлялся и, снова перекатившись на живот, схватил шпагу. Северяне! Северяне зашли в тыл! Он вскочил на ноги, вытирая с глаз кровь. Их одурачили! Голова кружилась и гудела. Конники Бетода, замаскировавшись, захватили штаб принца! С диким взором, поскальзываясь на влажной земле, Вест резко поворачивался из стороны в сторону: где-то здесь, в тумане, враги… Но никого не было. Только он и Катиль. Топот копыт стих, конники ускакали. По крайней мере, на данный момент.

Вест опустил взгляд на шпагу. От клинка осталось лишь несколько дюймов. Да уж, не много от толку от эфеса со штырьком… Он бросил обломок и вытянул меч из мертвых пальцев северянина — головная боль не унималась ни на секунду. Северный клинок был толстый, зазубренный — такой прослужит долго. Вест взглянул на труп человека, который едва его не прикончил. Затылок северянина превратился в полость с кровавым месивом раздробленных костей. Спутанные волосы пропитались темной липкой кровью. Катиль сжимала в руке кузнечный молот. Лицо казалось темным от пятен крови и спутанных волос.

— Ты его убила…

Она спасла жизнь Весту — оба это знали, потому и говорить о том не стоило.

— Куда теперь?

На передовые позиции, разумеется! Именно туда устремлялся отважный юный офицер в героических историях, которые Вест читал в детстве. Вперед, на грохот битвы! Где тут рассеявшиеся солдаты? Надо быстро собрать их вокруг себя, повести в атаку и в критический миг переломить ход сражения в свою пользу! А к вечеру домой: ужинать да получать медали.

Вест чуть не расхохотался. После конников Бетода на взгорке царил разор, всюду валялись изувеченные трупы. Геройствовать поздно. Слишком поздно. Он это понимал. Судьба людей в долине была предрешена давным-давно. Когда Ладислав приказал переходить реку. Когда Берр разработал план действий. Когда закрытый совет вздумал отправить кронпринца на Север за славой. Когда союзная аристократия прислала сражаться за короля не солдат, а бедных крестьян. И вот он, финал на никчемном клочке раскисшей земли — результат сотен случайных решений, принятых за недели, за месяцы до нынешнего дня. Предугадать это, а тем более предотвратить не мог ни Берр, ни принц Ладислав, ни сам Вест.

Что-то изменить сейчас ему было не под силу, да и не только ему. День потерян…

— Все на защиту принца… — пробормотал Вест.

— Что?

Он принялся осматривать землю, рыться в завалах, переворачивать грязными руками мертвые тела. На него взглянули остекленевшие глаза связного с рассеченным лицом, щека бедняги висела кровавым куском. К горлу подкатила тошнота. Зажимая рот рукой, Вест пополз на четвереньках к следующему трупу. На лице придворного из штаба принца застыло изумление. Богато расшитую золотыми галунами форму до самого живота распорол зазубренный северный меч.

— Что, черт возьми, вы делаете? — хрипло окликнул его Пайк. — У нас нет времени на поиски!

Заключенный где-то раздобыл секиру — северную, тяжелую, с окровавленным лезвием. Пожалуй, иметь подобное оружие преступнику не полагалось, но у Веста и без того забот хватало.

— Нужно найти принца Ладислава!

— Черт с ним! — прошипела Катиль. — Уходим!

Вест стряхнул с плеча ее руку и, вытирая с глаза кровь, побрел к развороченным ящикам. Где-то здесь… Где-то здесь стоял принц…

— Нет, прошу вас, не трогайте меня! — визгливо проскулил знакомый голос.

Наследник трона Союза, наполовину прикрытый искалеченным трупом охранника, лежал в грязи, во впадине, белый мундир перепачкан землей и кровью. Зажмурив глаза и заслонив лицо скрещенными руками, он жалобно хныкал:

— За меня дадут выкуп! Выкуп! Вы не представляете, насколько огромную сумму!

Наконец один его глаз открылся, осторожно выглянув между пальцев.

— Полковник! — закричал Ладислав, хватая Веста за руку. — Это вы? Вы живы!

Любезничать было некогда.

— Ваше высочество, надо уходить! Немедленно!

— Уходить? — пробормотал принц. По его щекам тянулись мокрые дорожки слез. — Вы ведь не имеете в виду… мы победили?

Вест чуть не откусил себе язык. Как ни странно, спасать принца приходилось именно ему. Возможно, спасения его тщеславное, пустоголовое высочество не заслуживал, но дела это не меняло: Вест спасал Ладислава ради себя, а не ради него. Из чувства долга. Как подданный — будущего короля, как солдат — генерала, как человек — другого человека. Больше он все равно ничего не мог сделать.

— Вы наследник трона, вас нужно оберегать! — Вест взял его за локоть.

Ладислав повертел пояс.

— Я где-то потерял шпагу…

— У нас нет времени! — Он потянул принца вверх, намереваясь, если понадобится, тащить его на себе.

Вест брел через туман, повернув непонятно куда, заключенные шагали следом.

— Вы уверены, что путь правильный? — пророкотал Пайк.

— Уверен, — солгал он.

Туман стал еще гуще. Болезненная пульсация в голове и заливающая глаз кровь мешали ему сосредоточиться. Повсюду эхом разносился шум битвы: лязг и скрежет металла, стоны, вой, крики ярости… То казалось, звук далеко, то — пугающе близко. Вокруг мелькали смутные тени, угрожающего вида силуэты выныривали из серой завесы и тут же уплывали прочь. Неожиданно перед Вестом появился всадник — полковник молниеносно вскинул меч. Клочья тумана завертелись… и рассеялись: «всадником» оказалась повозка с бочками; впереди стоял мул, а возница со сломанным копьем в спине распластался рядом.

— Сюда, — шепнул Вест и, пригнувшись к земле, поспешил к повозке.

Повозки — это хорошо. Повозки — это вещевой обоз, запасы, еда, доктора. Повозки — это отходной путь из долины или, по крайней мере, с передней линии, если таковая еще есть. Вест снова задумался. Нет. Повозки — это плохо. Повозки — это добыча. В расчете на наживу северяне слетятся на них, как мухи на мед. И он повел спутников в туман, прочь от пустых повозок, разбитых бочонков и опрокинутых ящиков. Все молча следовали за Вестом, выдавало их лишь шумное дыхание да чавканье по грязи ботинок.

Они с трудом брели через открытое пространство, по грязной влажной траве, осторожно поднимаясь наверх. Вест пропустил всех троих вперед и взмахом руки велел им идти дальше: постоянное продвижение вперед — единственный шанс спастись. Однако каждый следующий шаг давался тяжелее предыдущего. Кровь из рассеченной макушки стекала из-под волос по виску. Головная боль становилась все нестерпимее. Вест испытывал слабость, страшное головокружение и тошноту. Он ухватился за рукоять тяжелого меча, будто тот мог ему помочь, и, пытаясь удержаться на ногах, согнулся пополам.

— Что с вами? — обеспокоенно спросила Катиль.

— Иди, иди, не останавливайся! — глухо, через силу, проговорил Вест.

Из тумана донесся топот копыт. Или померещилось?

Шел он, лишь благодаря страху, только страх гнал его вперед. Перед ним, кое-как шевеля ногами, ковыляли остальные: принц Ладислав, за ним Пайк, а за Пайком Катиль. Девушка постоянно оглядывалась на Веста через плечо. Сквозь редеющий туман он увидел деревья и, не сводя глаз с их призрачных очертаний, шумно дыша, принялся карабкаться вверх по склону к рощице.

И тут раздался возглас Катиль:

— Нет!

Он обернулся: сзади темнел силуэт приближающегося всадника. Горло сдавил ужас.

— Бегом к деревьям! — хрипло выдохнул Вест.

Девушка не двинулась с места. Он схватил ее за руку, толкнул вперед, в очередной раз упал в грязь, но перевернулся и, кое-как поднявшись, побрел по склону в сторону — прочь от Катиль, от деревьев, от спасения. Силуэт северянина становился все отчетливее. Заметив Веста, всадник направил лошадь к нему и опустил копье.

Вест еле плелся, ноги горели, легкие горели. Надо во что бы то ни стало увести северянина подальше! Ладислав уже скрылся за деревьями. За ним скользнул в кусты Пайк. Катиль, оглянувшись напоследок, тоже скрылась из виду. Вест окончательно выдохся. У него не осталось сил даже стоять, не то что драться, поэтому он просто опустился на склон и обреченно уставился на всадника. На кончике копья ярко сверкало пробившееся из-за туч солнце. И что делать, когда северянин подъедет? Впрочем, какая разница — смерть неизбежна.

Неожиданно всадник приподнялся в седле и схватился за бок. Между пальцев у него торчало дрожащее на ветру серое оперение стрелы. Он коротко вскрикнул, его взгляд уперся Весту в лицо. Вторая стрела пронзила ему насквозь шею. Северянин выронил копье и, медленно повалившись назад, рухнул на землю. Лошадь зарысила вверх по склону, а затем, сбросив темп, остановилась.

Вест сидел в грязи, не понимая, что за чудо произошло: почему он жив? — но спустя миг встал и двинулся к деревьям. Каждый шаг давался ему с трудом, руки-ноги вихлялись, как у марионетки; в конце концов колени подогнулись, и он упал в кусты…

Рану на голове ощупывали чьи-то крепкие пальцы, слышалось негромкое бормотание на северном наречии.

— А-а! — взвыл Вест, с усилием приоткрывая глаза.

— Не ори. — На него сверху вниз смотрел Ищейка. — Подумаешь, небольшая царапина. Легко отделался. Он, конечно, вышел прямо на меня, но тебе все равно повезло — я частенько промазываю.

— Повезло… — пробормотал он и, перевернувшись в мокром папоротнике, выглянул между стволов в долину.

Туман наконец начал рассеиваться, постепенно выставляя на обозрение вереницу разбитых повозок, гору искореженного снаряжения и груду изувеченных тел — весь тот ужасный разор, что остается в результате сокрушительного поражения. Или сокрушительной победы, если ты на стороне Бетода. В сотне шагов от укрытия к другой рощице деревьев со всех ног мчался какой-то несчастный — судя по одежде, повар, за ним с копьем наперевес гнался всадник. С первого раза северянин промахнулся, но затем обогнал жертву и, развернувшись, сбил с ног. К своему удивлению, Вест не ужаснулся, глядя, как всадник настигает и закалывает копьем беглеца, — его охватила постыдная радость. Радость, что убили не его.

Подобная кровавая сцена была не единственной: многие бежали по склонам, и всех их преследовали всадники. Не в силах на это смотреть, Вест отвернулся и скользнул в спасительные заросли.

Ищейка тихо рассмеялся себе под нос.

— Тридуба в штаны наложит, когда увидит, кого я привел. — И по очереди указал пальцем на членов странной, измученной, грязной компании. — Полуживой полковник Вест, девчонка с окровавленным молотком, парень с физиономией, похожей на закопченное дно котелка, да еще этот, если не ошибаюсь… ну, по чьей милости приключилось чертово побоище. Вот так штучки откалывает жизнь, клянусь мертвыми! — Он покачал головой, с усмешкой глядя, как Вест, лежа на спине, жадно ловит ртом воздух, точно выброшенная на берег рыба. — Тридуба… как пить дать… в штаны наложит…

Магистр Карлота дан Эйдер сидела в кресле, сложив руки на коленях, и изо всех сил пыталась держаться с достоинством. Ее щеки утратили румянец, на коже проступил жирный блеск, под глазами залегли темные круги, потускневшие волосы спадали на лицо прилизанными спутанными прядями; прекрасный наряд после грязной камеры был уже не так свеж и бел. Без пудры и драгоценностей она выглядела старше, но по-прежнему казалась красивой — даже в каком-то смысле более красивой, чем прежде.

«Красота догорающей свечи».

— У вас усталый вид, — сказала магистр Эйдер.

Глокта удивленно приподнял брови.

— Последние дни выдались не из легких. Сперва допрашивал вашего сообщника Вюрмса, затем пришлось отразить небольшую атаку гуркских войск, разбивших лагерь под стенами Дагоски… Да и вы, похоже, немного утомлены.

— Пол в крохотной камере — не самая удобная постель. Кроме того, у меня свои тревоги. — Она взглянула на Секутора и Витари, что стояли со скрещенными на груди руками, привалившись к стенам по обе стороны от ее кресла, — оба в масках, суровые и непреклонные. — Я умру в этой комнате?

«Несомненно», — мысленно произнес Глокта, но вслух ответил:

— Посмотрим. Вюрмс рассказал все, что нас интересовало. Вы сами к нему пришли и предложили деньги… за определенные услуги: подделку отцовской подписи на некоторых документах и нужные приказы некоторым караульным от имени отца, — словом, за сдачу Дагоски врагам Союза. Он назвал всех участников заговора. И подписал признание. Его голова, если вам интересно, красуется на воротах рядом с головой вашего друга, императорского посла Излика.

— Обе вместе, на вратах, — пропел Секутор.

— Однако две вещи он не сумел мне объяснить: почему вы решились на предательство и что за гуркский шпион убил Давуста. Это мне расскажете вы. Сейчас же.

Магистр Эйдер негромко откашлялась, аккуратно разгладила юбку длинного платья и гордо выпрямилась.

— Вы не станете меня пытать. Вы не Давуст. У вас есть совесть.

У Глокты дернулся уголок рта.

«Смело! Мои аплодисменты. Но как же вы ошибаетесь…»

— Есть, — усмехнулся он. — Если так можно назвать оставшийся от нее хилый иссохший обрывок. От сурового ветра она уже никого не защитит. — Глокта издал тяжелый долгий вздох и неторопливо потер больные подергивающиеся глаза. До чего в комнате жарко, до чего яркий свет… — Вы не представляете, что я творил, какие ужасные, злые, грязные совершал поступки. От одного описания вас вырвет. — Он пожал плечами. — Иногда меня это терзает, но я говорю себе, что у меня были веские причины так действовать. Проходят годы… Невообразимое становится будничным, омерзительное — скучным, невыносимое — рутиной. Я заталкиваю все это в самые дальние уголки сознания, склад там скопился немыслимый. Удивительно, что вообще можно жить с таким багажом… — Он взглянул в поблескивающие над масками жесткие, безжалостные глаза Секутора и Витари. — Даже если вы, допустим, правы насчет меня… неужели вы полагаете, что угрызения совести знакомы моим практикам? А, Секутор?

— Угрызения чего?

Глокта печально улыбнулся.

— Вот видите! Он даже не знает, что это такое. — Он откинулся на спинку кресла. «Как же я устал… Просто смертельно». Даже руки поднять сил не осталось. — Я проявил к вам достаточно снисхождения. С предателями обычно столь мягко не обращаются. Вы бы видели, как Иней отметелил вашего друга Вюрмса, а ведь тот в заговоре был младшим компаньоном. На протяжении последних несчастных часов своей жизни он даже испражнялся кровью. А вас еще никто и пальцем не тронул. Вам оставили одежду, достоинство, человеческий облик. У вас один-единственный шанс подписать признание и ответить на вопросы. Один-единственный шанс удовлетворить мое любопытство целиком и полностью. Моей совести хватит лишь на это. — Подавшись вперед, Глокта постучал пальцем по столу. — Один. Единственный. Шанс. Потом вас разденут и начнут резать.

Магистр Эйдер вся как будто сникла: ссутулились плечи, опустилась голова, задрожали губы.

— Задавайте вопросы, — хрипло проговорила она.

«Сломалась. Мои поздравления, наставник Глокта. Только на вопросы ей придется ответить как следует».

— Вюрмс сказал нам, кому было намечено заплатить и сколько. Определенным караульным. Определенным чиновникам из администрации его отца. Ну и ему самому, разумеется, причиталась кругленькая сумма. В списке не хватало лишь одного имени. Вашего. Только вы ничего не попросили. Королева торговцев — и не участвует в торгах? Я в замешательстве! Что же вам предложили? Чего ради вы предали короля и страну?

— Чего ради? — эхом повторил Секутор.

— Отвечай, твою мать! — рявкнула Витари.

Эйдер вжалась в спинку кресла, а затем выпалила:

— Во-первых, Союзу тут вообще не место! Это все алчность! Обычная, примитивная алчность! Торговцы пряностями были здесь всегда, еще до войны — в свободной Дагоске. Все они нажили огромные состояния, но приходилось платить туземцам налог. Как же их это бесило, как они возмущались! Куда лучше, говорили они, управлять городом самим, самим устанавливать законы — как бы мы тогда разбогатели! И едва подвернулась возможность, купцы радостно захватили власть. Мой муж был в первых рядах…

— И с той поры Дагоской управляли торговцы пряностями. Но я жду рассказа о ваших мотивах, магистр Эйдер.

— Дела шли из рук вон плохо! Город купцов не интересовал, управлять они не умели. Союзных управленцев вроде Вюрмса, скряг и крохоборов, занимал лишь собственный карман. Вместо того чтобы сотрудничать с туземцами, мы предпочли их эксплуатировать, а когда они запротестовали, вызвали инквизицию. Вы разгромили их, подвергли пыткам и повесили предводителей на площадях Верхнего города. Вскоре дагосканцы презирали нас так же, как гурков. За семь лет правления мы не сделали ничего хорошего — одно лишь зло! Разгул коррупции, жестокость, расточительство, разруха!

«Это правда. Это я видел сам».

— Ирония в том, что прибыли мы в результате не получили. Даже в начале мы заработали меньше, чем до войны. Без помощи туземцев мы не могли поддерживать в хорошем состоянии крепостные стены, не могли содержать наемников! — Эйдер расхохоталась, отчаянно, с всхлипами. — Гильдия почти банкрот! Эти идиоты сами загнали себя в яму! А все — алчность! Простая алчность!

— И тогда гурки обратились к вам?

Она кивнула, вокруг лица качнулись обвислые пряди.

— У меня в Гуркхуле много знакомых — купцы, с которыми я веду дела уже много лет. Они мне и рассказали о том, как Уфман после восшествия на престол первым делом торжественно поклялся захватить Дагоску — смыть позор, что навлек на народ его отец. Император заявил, что не успокоится, пока не выполнит клятву. По словам купцов, город давно наводнили гуркские шпионы и о нашей слабости известно. Но если Дагоска сдастся без боя, сказали они, то резни не будет.

— Так почему вы медлили? Почему не завершили дело до моего приезда? Зачем дожидались, пока вооружат людей Кадии, укрепят стены? Коска с наемниками ведь были в полном вашем распоряжении. При желании вы могли бы захватить город. Зачем вам понадобился этот дурень Вюрмс?

Карлота дан Эйдер уставилась в пол.

— В Цитадели и у ворот дежурили союзные солдаты. Если бы я вздумала сделать по-своему, без кровопролития не обошлось бы. Вюрмс отдавал мне город без боя. Единственное, чего я хотела и чему вы так умело помешали, — избежать бойни. Хотите — верьте, хотите — нет.

«Охотно верю. Но теперь это не имеет значения».

— Продолжайте.

— Я знала, что Вюрмса легко подкупить. Жить его отцу оставалось недолго, а пост лорд-губернатора не наследуется. Сыну представлялась последняя возможность воспользоваться высоким положением родителя. Мы договорились о цене. Начали готовиться. Но тут о заговоре прознал Давуст.

— И вознамерился известить архилектора.

Эйдер издала резкий смешок.

— Он оказался не так привержен своему делу, как вы. Он захотел того же, чего обычно хотят все люди, — денег. К сожалению, столь огромную сумму я достать не могла. Я сказала гуркам, что план провалился, и объяснила, почему. На следующий день Давуст… исчез. — Она глубоко вздохнула. — Назад пути не было. Вскоре после вашего приезда мы закончили подготовку. И тут… — Она умолкла.

— И тут?..

— И тут вы начали укреплять стены. У Вюрмса разгорелся аппетит. Он счел, что наше положение резко улучшилось, и потребовал большую сумму. Пригрозил, что расскажет вам о моих планах. Пришлось снова идти к гуркам, просить еще денег. Это заняло время. Наконец, когда все опять уладилось, оказалось, что мы опоздали, шанс упущен… — Карлота дан Эйдер подняла глаза на Глокту. — А виной тому — алчность. Если бы не алчность моего мужа, мы не приехали бы в Дагоску. Если бы не алчность торговцев пряностями, мы бы хорошо заработали и жили бы себе припеваючи. Если бы не алчность Вюрмса, мы бы сдали город, и ни одна капля крови не пролилась бы над этой никчемной скалой. — Шмыгнув носом, она вновь уставилась в пол и уже тише добавила: — Алчность, она везде.

— Итак, вы согласились сдать город. Согласились всех нас предать…

— Предать? Кого?! Все бы только выиграли! Торговцы тихо ретировались бы! Тирания гурков для туземцев едва ли отличается от нашей! Союз ничего не теряет, кроме крупицы гордости! Разве это стоит тысяч людских жизней? — Магистр Эйдер подалась вперед через стол, в широко распахнутых глазах блестели слезы, голос звучал резко. — А что будет теперь? Ну же, скажите! Будет резня! Бойня! Хорошо, допустим, вы удержите город. Но какой ценой? А вы его не удержите. Император поклялся захватить Дагоску и не отступится. Вы лишаете жизни всех дагосканцев: мужчин, женщин, детей! Чего ради? Чтобы архилектор Сульт и ему подобные, ткнув в карту, могли сказать: «Этот клочок земли наш»? Сколько смертей ему нужно? Вы спрашиваете, каковы мои мотивы, — а каковы ваши? Зачем вы это делаете? Зачем?!

Глокта прижал ладонью задергавшийся левый глаз, а правым посмотрел на сидящую напротив женщину. По ее бледной щеке скатилась слеза и упала на стол.

«Зачем я это делаю?»

Он пожал плечами.

— А что мне еще остается?

Секутор, нагнувшись, толкнул через стол листок с признанием и рявкнул:

— Подписывай!

— Подписывай, дрянь, — прошипела Витари, — подписывай!

Карлота дан Эйдер дрожащей рукой потянулась за пером. Перо звякнуло о чернильницу и, уронив на стол несколько черных клякс, царапнуло по бумаге.

Ликования в душе Глокта не ощутил. Впрочем, как обычно.

«Осталось обсудить последний вопрос».

— Где прячется гуркский агент? — резко спросил он.

— Не знаю. И никогда не знала. Кто бы он ни был, он сам сегодня за вами явится. Как за Давустом. Возможно, ночью…

— Почему они так медлили?

— Я сказала им, что вы не опасны. Сказала, что Сульт просто пришлет тогда замену… а с вами я справлюсь.

«И справилась бы. Если бы не внезапная щедрость господ Валинта и Балка».

Глокта подался вперед.

— Кто гуркский агент?

Нижняя губа Эйдер тряслась так, что едва не стучали зубы.

— Не знаю, — прошептала она.

Витари с силой хлопнула ладонью по столу.

— Кто? Кто? Говори, сука, кто?!

— Не знаю!

— Лжешь!

Над головой Карлоты дан Эйдер звякнула цепь; практик туго затянула ее на горле бывшей королевы купцов и потянула назад, за спинку кресла. Эйдер задергала ногами, схватилась за душившую ее цепь — и в следующий миг оказалась лицом на полу.

— Лжешь!

Нос Витари сморщился от гнева, рыжие брови сомкнулись от напряжения над переносицей, глаза превратились в яростные щелочки. Наступив сапогом узнице на затылок, она выгнулась назад; цепь, намотанная на кулаки, впилась в них так, что они побелели. Секутор невозмутимо наблюдал за жестокой сценой, глаза его улыбались. Он что-то насвистывал, но сдавленные хрипы, шипение и бульканье задыхающейся на полу Эйдер свист почти заглушали.

Глокта молча смотрел на бьющуюся в предсмертной агонии женщину. Язык скользнул по пустым деснам.

«Она должна умереть. Выбора нет. Его преосвященство требует сурового наказания. В назидание остальным. И как можно меньше милосердия».

У Глокты задрожало веко, лицо задергалось. В помещении не хватало воздуха, жарко было, как в кузнице. Он обливался потом, умирал от жажды. Он едва дышал. Будто душат не Эйдер, а его.

«Ирония в том, что она права. Моя победа — для дагосканцев так или иначе поражение. Первые жертвы моих трудов как раз испускают последний вздох на пустыре перед городскими воротами. Теперь бойне не будет конца. Гурки, дагосканцы, союзники… Мы сгинем под горой трупов. И натворил все это я… Лучше бы заговор удался. Лучше бы я сдох в императорских тюрьмах. Все от этого только выиграли бы: гильдия торговцев пряностями, дагосканцы, гурки, Корстен дан Вюрмс, Карлота дан Эйдер… И даже я».

Магистр Эйдер уже почти не дергалась.

«Очередное воспоминание для дальнего уголка памяти. Очередной повод терзаться, оставшись наедине собой. Она должна умереть, правильно это или нет. Она должна умереть».

Эйдер издала глухой предсмертный хрип. Затем тихое сипение.

«Почти закончено. Почти».

— Довольно! — гаркнул он.

«Что?»

Секутор удивленно вскинул на него глаза.

— Что?

Витари, как будто не слыша, продолжала затягивать цепь.

— Довольно, я сказал!

— Почему? — прошипела она.

«И правда — почему?»

— Я приказываю, — рявкнул Глокта, — а не объясняюсь, мать вашу!

Витари, презрительно, с отвращением усмехнувшись, опустила цепь и убрала ногу с затылка Эйдер. Та не шевелилась, неглубокое, свистящее дыхание было едва слышно.

«Тем не менее она дышит. Архилектору потребуется объяснение, причем убедительное. Как же я это, интересно, объясню?»

— Отнесите ее обратно в камеру, — велел он и, опираясь на трость, устало поднялся с кресла. — Возможно, она нам еще пригодится.

Глокта хмуро вглядывался в темноту за окном, наблюдая, как на Дагоску низвергается с неба гнев Господень. Три огромные катапульты, стоящие далеко за городскими стенами вне пределов досягаемости стрел, трудились с обеда без остановки. На приведение каждой машины в боевую готовность ушло примерно по часу. Глокта следил за процессом в подзорную трубу.

Катапульты установили в нужное место, рассчитали дальнобойность. Бородатые инженеры в белых одеяниях бурно о чем-то спорили, смотрели в подзорные трубы, придерживали болтающиеся отвесы, возились с компасами, бумагами, счётами, настраивали огромные, удерживающие машину затворы. Закончив наладку, они отвели длинное плечо рычага назад, и двадцать лошадей, все в пене, подгоняемые ударами хлыстов, потянули наверх гигантский противовес — черную железную глыбу с высеченным на ней мрачным гуркским ликом. Затем хмурые рабочие, перекрикиваясь и размахивая руками, при помощи системы блоков осторожно поместили в ковш огромный снаряд — бочку диаметром в шаг — и в страхе торопливо отступили назад. Тогда к машине медленно приблизился раб с длинным шестом, на конце которого пылал шар, и поднес его к бочке. Пламя перекинулось на снаряд, рычаг пошел вниз, тяжелый груз рухнул, плечо рычага длиной с добрый ствол сосны взметнулся в воздух, и горящая глыба взмыла к облакам. Снаряды взлетали и с грохотом падали на протяжении нескольких часов; солнце тем временем медленно уползло на запад, небо потемнело, холмы на материке превратились в далекие сумрачные силуэты.

Глокта проводил взглядом взмывший с шипением в черноту ослепительно сияющий шар — его блеск чуть ли не выжигал в глазу след. Казалось, целую вечность он висел напротив Цитадели. Затем с треском, словно комета, он рухнул на тесные кварталы Нижнего города, оставив за собой сверкающий огненный хвост. Языки пламени взметнулись вверх и, брызнув в стороны, жадно набросились на крохотные коробки лачуг. Внезапно громыхнул взрыв такой силы, что Глокта вздрогнул.

«Взрывчатый порошок… Когда-то его действие мне показывал на деревянной скамейке адепт-химик. Кто бы мог подумать, что из подобной смеси выйдет столь мощное оружие?»

Он будто наяву видел царящий внизу хаос: маленькие фигурки мечутся по улицам, пытаясь извлечь из пылающих жилищ раненых и спасти из-под завалов хоть какие-то вещи, цепочки почерневших от дыма людей передают друг другу ведра с водой, тщетно борясь с наступающей на них геенной огненной… На войне всегда так: чем меньше у человека имущества, тем больше он теряет. Пожары горели по всему Нижнему городу. Огонь сиял, мерцал, трепетал на дующем с моря ветру и отражался в черной воде пляшущими оранжевыми, желтыми и зловеще-красными бликами. Даже здесь, наверху, воздух пропитался тяжелым, удушающим, масляным запахом дыма.

«А внизу, значит, настоящий ад. И снова мои поздравления, наставник Глокта».

Он обернулся, почувствовав, что в дверях кто-то стоит. В свете лампы виднелся только черный силуэт — невысокая тоненькая фигурка. Шикель.

— Со мной все в порядке, ничего не нужно, — бросил Глокта и снова повернулся к окну, за которым разыгрывался грандиознейший, ужаснейший спектакль.

«Все-таки не каждый день на твоих глазах полыхает город».

Однако служанка не уходила. Даже сделала шаг в комнату.

— Шикель, тебе тут нечего делать. Я жду… э-э… своего рода гостя, и он может доставить неприятности.

— Гостя, говорите?

Глокта удивленно посмотрел на служанку. Ее голос звучал иначе: ниже, увереннее. На лице — наполовину скрытом тенью, наполовину озаренном оранжевыми мерцающими отсветами за окном — застыло странное выражение: зубы оскалены, в глазах — напряженный голодный блеск. Впившись в Глокту взглядом, Шикель беззвучно приближалась к окну…

«Что за жуткий у нее вид! Если бы я легко пугался…»

И вдруг все встало на свои места.

— Ты? — выдохнул он.

— Я…

«Ты?!»

И Глокта, сам того не желая, не сдержавшись, захохотал.

— А ведь Харкер заточил тебя в темницу! Этот болван взял тебя по ошибке, а я выпустил! И мнил себя героем! — Он захлебывался от смеха. — Не делай добра — не получишь зла! Полезный урок, тебе стоит его усвоить.

— Мне не нужны твои уроки, калека.

Она сделала еще шаг — теперь их с Глоктой разделяло шага три.

— Погоди! — Он вскинул руку. — Объясни мне кое-что!

Девочка остановилась, вопросительно приподняв бровь.

«Вот там и стой».

— Что случилось с Давустом?

Шикель улыбнулась, сверкнув острыми белыми зубами.

— Он не покидал эту комнату. — Она ласково погладила себя по животу. — Он здесь…

Глокта изо всех сил старался не смотреть на ползущую с потолка цепь с петлей на конце.

— А теперь к нему присоединишься ты!

Шикель двинулась вперед, но в тот же миг под подбородок ей скользнула цепь и, затянувшись, дернула ее вверх. Девочка, брыкаясь, шипя и брызгая слюной, повисла в воздухе.

Выскочивший из-под стола Секутор попытался схватить лягающуюся Шикель за ноги, но та с силой ударила его ступней в лицо, и практик с воплем распластался на ковре.

— Черт! — охнула Витари, когда девочка, сунув руку под цепь, начала стаскивать ее с потолочных балок. — Черт!

Обе рухнули вниз; после непродолжительной борьбы Витари черной тенью отлетела в темный угол комнаты, ударилась о столик, вскрикнула и, потеряв сознание, безвольно шлепнулась на пол. Оглушенный Секутор, со стоном, держась за маску, медленно перевернулся на спину. Глокта и Шикель молча, напряженно смотрели друг на друга.

«Только я и мой едок. Скверно!»

Он попятился к стене; девочка рванулась к нему, но выскочивший из укрытия Иней сбил ее с ног, повалил на ковер и всем весом придавил сверху. Спустя миг Шикель медленно встала на колени, затем — вместе с висящим на ней огромным тяжелым практиком — медленно, с трудом, поднялась на ноги и шагнула к Глокте.

Альбинос крепко сжимал ее обеими руками и, напрягая все мышцы, пытался оттащить назад, но девочка упрямо двигалась к цели: зубы решительно сжаты, одна тонкая ручонка прижата к тощему телу, другая, яростно царапая воздух, тянется к шее Глокты.

— Ф-ф-ф!.. — прошипел Иней.

Мышцы на его мощных предплечьях раздулись, на белом лице застыла гримаса, розовые глаза от натуги чуть не вылезли из орбит. Тем не менее его сил было недостаточно. Глокта, вжавшись в стену, зачарованно смотрел, как рука подбирается к нему все ближе и ближе — до горла ей осталось буквально несколько дюймов.

«Очень скверно!»

— Твою мать! — взвизгнул Секутор.

Свистнула трость — и с треском переломила тянущуюся к Глокте руку пополам. Несмотря на переломанные кости, торчащие сквозь рваную окровавленную кожу, пальцы продолжали подергиваться, пытаясь добраться до намеченной жертвы. Секутор ударил Шикель тростью в лицо — ее голова запрокинулась назад, из носа брызнула кровь, на щеке лопнула кожа. Однако девочка, оскалив зубы, продолжала с рычанием наступать, готовая впиться Глокте в горло. Инею стоило немалых усилий удерживать ее вторую руку.

Секутор отбросил трость и, обхватив Шикель за шею, с напряженным пыхтением попытался вывернуть ей голову назад; на лбу пульсировали вздувшиеся вены. Зрелище было поистине странным: двое мужчин, один из которых велик и могуч, как бык, отчаянно пытаются одолеть хрупкую девочку. Мало-помалу практикам удалось оттянуть ее назад. Секутор кое-как оторвал ногу Шикель от пола, и Иней со страшным ревом из последних сил поднял худенькую фигурку в воздух и швырнул в стену.

Девочка с трудом поднялась с пола, сломанная рука безжизненно висела плетью. Где-то в сумраке зарычала Витари, и на голову Шикель, пролетев через комнату, со страшным грохотом обрушился один из тяжелых стульев наставника Давуста. В тот же миг три практика с яростными криками набросились на девочку, точно гончие на лису, и принялись избивать ее руками и ногами.

— Довольно! — резко остановил их Глокта. — У нас еще есть вопросы!

Он прошаркал мимо тяжело дышащих практиков и взглянул на затихшую изувеченную Шикель.

«Маленькая груда тряпья. Примерно такой я ее впервые и увидел. Как же тощая девчонка едва не одолела трех крепких тренированных практиков?»

Сломанная рука с вялыми окровавленными пальцами неподвижно лежала на ковре.

«Теперь можно с уверенностью сказать, что она не опасна».

В этот миг рука шевельнулась. Кость уползла под кожу, а затем с тошнотворным хрустом выпрямилась. Пальцы дернулись и, царапая пол, поползли к лодыжке Глокты.

— Да кто она такая? — изумился Секутор, глядя на восстановившуюся руку.

— Принесите цепи! — приказал Глокта, предусмотрительно отступая подальше от Шикель. — Немедленно!

Иней, пыхтя, притащил тяжелый мешок, в котором клацали две пары огромных оков из черного железа, толщиной со ствол молодого дерева и тяжелых, как наковальни, — их держали для самых могущественных, опасных узников. Одну пару он закрепил у Шикель на лодыжках, другую на запястьях; защелки со скрежетом надежно вошли в пазы.

Витари тем временем начала обматывать бездыханную девочку длинной гремящей цепью. Секутор, в свою очередь, удерживал тело в вертикальном положении и подтягивал цепь туже. Довершили дело — и вовремя! — два больших навесных замка. Едва их закрыли, Шикель вдруг ожила: забилась на полу, зарычала на Глокту, пытаясь вырваться из железных пут. Расквашенный нос обрел прежнюю форму, рана на щеке затянулась. Будто практики ее и пальцем не трогали.

«Выходит, Юлвей говорил правду».

Звеня цепями, девочка оскалила зубы и рванулась вперед, так что Глокте пришлось отступить подальше.

— Упорная тварь… — пробормотала Витари, отбрасывая ее сапогом к стене. — Чего не отнять, того не отнять.

— Глупцы! — прошипела Шикель. — Вы не в силах противостоять тому, что грядет! Над городом занесена правая рука Бога, не спастись никому! Ваша смерть предопределена!

На этих словах небо озарила особенно яркая огненная вспышка, подсветив закрытые масками лица практиков оранжевым, а спустя миг по комнате разнеслось эхо взрыва. Шикель, как безумная, скрипуче захихикала.

— Сотня Слов приближаются! Их не связать цепями, от них не отгородиться воротами! Они приближаются!

— Возможно. — Глокта пожал плечами. — Но спасти тебя они не успеют.

— Я уже мертва! Мое тело — пыль! Оно принадлежит пророку! Пытайте меня, как угодно, насколько хватит фантазии, — все равно ничего не добьетесь!

Глокта улыбнулся. Он почти чувствовал на лице тепло полыхающего внизу огня.

— Похоже на вызов…

Арди улыбнулась. Джезаль заулыбался в ответ. Улыбался, как идиот, и ничего не мог с этим поделать. Какое счастье вновь очутиться в мире, где все просто и понятно! Теперь им не нужно больше разлучаться. Ему безумно хотелось сказать Арди, как сильно он ее любит, как сильно по ней скучал. Джезаль уже открыл рот, но она прижала к его губам палец и крепко надавила.

— Ш-ш-ш…

А затем поцеловала. Сначала мягко, потом настойчивей.

— М-м-м… — промычал он.

Арди слегка укусила его за губу. Сперва игриво.

— Ах! — вздохнул Джезаль.

Затем сильно. И еще сильнее.

— О-ой! — вскрикнул он.

И тут она буквально присосалась к его лицу, принялась рвать кожу, царапать зубами кости… Джезаль пытался кричать, но не мог издать ни звука. Все окутала темнота. Голова кружилась, губы страшно болели, неведомая сила то дергала их, то растягивала.

— Готово, — раздался чей-то голос.

Мучительное давление ослабло.

— Худо дело?

— Не так худо, как на вид.

— На вид — так просто ужас!

— Заткнись-ка и подними факел повыше.

— А это что?

— Где?

— Вон то, торчит…

— Болван! Челюсть, разумеется! А ты думал что?

— Думаю, меня сейчас стошнит… Целительство не входит в число моих выдающихся…

— Закрой свою чертову пасть и подними факел! Нужно ее вправить!

Что-то тяжелое придавило Джезалю лицо. Щелчок — и нестерпимая боль, какой он еще никогда не испытывал, будто копье, пронзила его челюсть и шею.

Джезаль потерял сознание.

— Я подержу, а ты сдвинь.

— Что? Это?

— Да не выдирай ему зубы!

— Он сам выпал!

— Черт бы тебя побрал, глупый розовый!

— Что происходит? — спросил Джезаль, но вышло какое-то бульканье.

Голова раскалывалась от пульсирующей боли.

— Он приходит в себя!

— Зашивай тогда ты, я подержу.

Что-то крепко, словно тиски, сдавило плечи и грудь. Ужасно болела рука. Джезаль попробовал дернуть ногой, но ничего не вышло — она буквально горела огнем.

— Держишь?

— Ага, держу. Шей!

В лицо вонзился острый предмет. Такого Джезаль не ожидал — он думал, больнее уже не будет. Как же он ошибался!

Джезаль пытался закричать: «Пусти!» — однако раздалось только невнятное «ах-х-ррр».

Он боролся, извивался, пытаясь высвободиться, но тиски сжимались еще туже, еще сильнее болела рука. Манипуляции с лицом напоминали пытку. Верхняя губа, нижняя губа, подбородок, щека — все пылало. Джезаль кричал, кричал, кричал без остановки, но из горла вырывался лишь тихий хрип. И вот когда казалось, что голова взорвется, боль внезапно пошла на убыль.

— Готово.

Тиски разомкнулись, и беспомощный Джезаль безвольно, словно тряпка, откинулся назад. Его голову повернули вбок.

— Отличный шов, просто отличный! Жаль, тебя не было поблизости, когда заштопывали меня. Может, ходил бы по-прежнему красавцем…

— Каким еще красавцем, розовый?

— Ха! Теперь надо заняться рукой. А потом ногой и прочим.

— Куда ты подевал щит?

— Нет, — простонал Джезаль, — пожалуйста, не надо…

Но из горла вырвался лишь бессмысленный клекот.

Теперь он начал различать в полумраке размытые силуэты. Над ним склонилось лицо, причем безобразное — рваное, иссеченное шрамами, с кривым, разбитым носом… Позади маячило смуглое лицо, перечерченное от брови до подбородка синевато-багровой полосой. Джезаль закрыл глаза. Даже свет причинял ему боль.

— Хороший шов. — Рука похлопала его по щеке. — Теперь, парень, ты один из нас.

Джезаль лежал неподвижно: лицо горело, а по телу медленно растекался ужас.

— Один из нас…

И вот Ищейка просто лежал ничком, мокрый до нитки, пытаясь не превратиться в ледышку от неподвижности, и смотрел из-под деревьев через долину, как марширует армия Бетода. С того места, где лежал Ищейка, видно было немного — кусочек дороги по гребню, но достаточно, чтобы увидеть, как топают карлы с яркими щитами на спинах, в кольчугах, блестящих от капелек тающего снега, с поднятыми копьями, мелькающими между стволов. Шеренга за шеренгой неуклонно шагали вперед.

До них было далековато, но Ищейка все равно здорово рисковал, подобравшись к ним. Бетод был осторожен, как обычно. Он повсюду расставил людей — на гребнях и возвышенностях — везде, где, по его мнению, кто-нибудь мог углядеть, что он затевает. Он отправил разведчиков на юг и на восток, пытаясь запутать возможных лазутчиков, но Ищейку он не провел. Не вышло. Бетод возвращался тем же путем, каким пришел. Он шел на север.

Ищейка издал долгий печальный вздох. Во имя мертвых, он устал. Он следил за крохотными фигурками, пробиравшимися гуськом через сосновые ветки. Все эти годы он следил для Бетода, приглядывая за армиями вроде этой, помогая выигрывать сражения, помогая стать королем, хотя об этом он тогда и не думал.

В каком-то смысле все изменилось. В каком-то — все осталось прежним. Ищейка снова лежит, уткнувшись в грязь, и шея болит, оттого что приходится задирать голову. На десять лет старше и ничуть не лучше. Он уж и не припомнит, о чем мечтал когда-то, но только не об этом, уж точно. Все ветра пролетели, весь снег упал, вся вода утекла. Все эти сражения, все эти походы, ненужный сор.

Логена нет, Форли нет, и свеча остальных скоро догорит.

Молчун выскользнул из заиндевелых кустов позади, уперся рядом в землю локтями и, бросив взгляд на карлов, идущих по дороге, хмыкнул.

— Бетод идет на север, — прошептал Ищейка.

Молчун кивнул.

— Он повсюду разослал шпионов, но он идет на север, это точно. Надо сообщить Тридуба.

Молчун кивнул.

Ищейка весь промок.

— Я начинаю уставать.

Молчун взглянул на него, приподняв бровь.

— Столько усилий — и для чего? То же, что и всегда. И на чьей мы сейчас стороне? — Ищейка махнул рукой в сторону солдат, топчущих дорогу. — И нам с ними со всеми воевать? Когда же мы отдохнем?

Молчун пожал плечами и сжал губы, словно обдумывая ответ.

— Когда умрем?

Ну да, вот и вся горькая правда.

Ищейка потрудился, разыскивая остальных. Они были совсем не там, где им полагалось быть. Честно говоря, они оказались почти на том же месте, где он их и оставил. Сначала он увидел Доу — тот, по своему обыкновению, хмурый, сидел на большом камне и смотрел в овраг. Ищейка подошел поближе и увидел, на что хмурился Доу. Четверо южан спускались по камням медленно и неуклюже, как новорожденные телята. Тул и Тридуба ждали их внизу, явно теряя остатки терпения.

— Бетод идет на север, — сказал Ищейка.

— Молодец.

— Не удивлен?

Доу облизнул зубы и сплюнул.

— Он разбил все кланы, которые осмелились пойти против него, стал королем там, где королей отродясь не было, начал войну с Союзом и дает им жару. Этот ублюдок перевернул мир с ног на голову. Он меня уже ничем не удивит.

— Ха, — Тут Ищейка был согласен. — А вы недалеко продвинулись.

— Да уж точно. Все из-за дурацкого багажа, что ты на нас навьючил, уж будь спокоен. — Доу снова взглянул, как четверо еле-еле ползут по оврагу, и затряс головой, словно ему в жизни не доводилось видеть такие отбросы. — Дурацкий багаж.

— Если ты хочешь, чтобы я устыдился того, что спас несколько жизней, забудь. Что было делать? — спросил Ищейка. — Бросить их умирать?

— Хорошая мысль. Мы без них двигались бы вдвое быстрее и ели бы больше. — Доу недобро улыбнулся. — Там только один, который мог бы пригодиться.

Ищейке можно было не спрашивать, который. Позади всех была девчонка. В ней даже было трудно разглядеть женские черты — из-за всех этих тряпок, в которые она укуталась от холода, но можно было догадаться, что под ними, и Ищейка волновался. Очень странно быть рядом с женщиной. Печальная редкость — после того как месяцы назад они ушли на север через горы. Даже просто посмотреть — что-то вроде запретного плода. Ищейка смотрел, как неловко она карабкается по камням — он видел ее запачканную щеку. Крутая девочка, подумал Ищейка. Похоже, ей здорово досталось.

— Наверняка будет драться, — пробормотал Доу. — Наверняка. Ведь боевая!

— Тихо, Доу, — рявкнул Ищейка. — Лучше поостынь, любовничек. Ты знаешь, как на это смотрит Тридуба. Ты знаешь, что случилось с его дочерью. Он отрежет тебе драные помидоры, если только услышит такие разговоры.

— А чего? — спросил Доу — сама невинность. — Я ж просто болтаю, нет? Жалко, что ли? Когда у кого-нибудь из нас последний раз была женщина?

Ищейка нахмурился. Про себя он знал точно. В тот самый раз, когда последний раз был в тепле. Обнявшись с Шари у огня, он улыбался от уха до уха. Как раз перед тем, как Бетод заковал его, и Логена, и остальных и отправил в ссылку.

Он все еще помнил ее последний взгляд — рот открыт от удивления и испуга, пока его тащат из-под одеяла, голого и не до конца проснувшегося, квохчущего, как петух, который знает, что ему сейчас свернут шею. И было больно, что его тащат прочь от нее. Только вот не так больно, как когда Скейл двинул по «помидорам». Больно было всю ночь — он не думал, что такую ночь можно пережить. Боль от удара со временем утихла, но боль от потери не пройдет никогда.

Ищейка помнил запах ее волос, звук ее смеха, тепло и мягкость спины — она засыпала, прижавшись к его животу. Бывшие в употреблении воспоминания, захватанные и стертые, как любимая рубаха. Он помнил все, словно это было вчера. Пришлось запретить себе думать об этом.

— Не знал, что моя память такая долгая, — проворчал он.

— Моя — нет, — откликнулся Доу. — Не устал любиться с кулаком?

Доу снова посмотрел в овраг и причмокнул. В его глазах вспыхнул огонек, которые очень не понравился Ищейке.

— Забавно, ведь не так уж и скучаешь, пока не увидишь прямо перед собой. Все равно как показывать мясо голодному — так близко, что запах чуешь. И не говори, что ты не так же думаешь.

Ищейка нахмурился.

— Вряд ли я думаю так, как ты. Ткни корень в снег, если приперло. Может, остынешь.

Доу улыбнулся.

— Скоро я его кое-куда ткну, посмотришь.

— А-а-а! — пронесся вопль над склоном. Ищейка метнулся к своему луку, выглядывая, не застал ли их врасплох разведчик Бетода. Но это всего лишь кричал принц — он поскользнулся и плюхнулся на задницу. Доу, сморщившись от презрения, смотрел, как принц катится на спине.

— Вот еще новая разновидность бесполезного, да? Из-за него мы движемся вдвое медленнее, чем нужно, а он только ноет громче рожающей свиноматки, жрет больше чем положено и срет пять раз в день.

Вест суетился, стараясь счистить грязь с плаща принца. Ну, верней, не принца. С плаща, который отдал принцу Вест. Ищейка так и не смог понять, зачем умный человек сотворил такую глупость. Да еще в такое время, когда надвигаются холода, ведь уже середина зимы.

— С чего вообще кто-то держится этой задницы? — спросил Доу, покачав головой.

— Говорят, его папаша — сам король Союза.

— Что за разница, чей ты сын, если ты сам дерьмо дерьмом? Я бы на него мочи пожалел, хоть он огнем гори.

Ищейка только кивнул. Он бы тоже пожалел.

Они сидели вокруг того места, где мог бы гореть огонь — это если бы Тридуба разрешил зажечь костер. Конечно, он не разрешил, как ни умоляли южане. Не разрешил, несмотря на жуткий холод, — кругом разведчики Бетода. С тем же успехом можно было орать «мы тут!» изо всех сил. С одной стороны сидели Ищейка и остальные — Тридуба, Доу и Тул; Молчун улегся, опираясь на локоть, с таким видом, будто он здесь вообще ни при чем. Союзные сидели напротив.

Пайк и девчонка изображали, что им нипочем холод, усталость и голод. Что-то подсказывало Ищейке: им не впервой. Вест, похоже, был на пределе; он дышал в сложенные руки, как будто они вот-вот почернеют и отвалятся. Лучше бы он оставил плащ себе, чем отдавать последнему придурку.

Принц сидел, задрав подбородок, как будто он и не измотался, не вымазался в грязи и не начинал вонять, как остальные. И сидел с таким видом, будто он может приказывать — и хоть кто-то послушает. Тут-то он ошибается, решил Ищейка. Такие парни, как они, выбирают командира по делам, а не по родословной. Выбирают командира со стержнем, так что они скорее будут слушать приказы девчонки, чем этого болвана.

— Самое время обсудить планы, — захныкал принц. — А то некоторые, похоже, блуждают во мраке.

Ищейка заметил, что Тридуба уже хмурится. Ему не по душе было тащить этого идиота с собой, а мнение его Тридуба вовсе не интересовало.

Вдобавок не все друг друга понимали. Из союзных только Вест говорил на северном. Из северных только Ищейка да Тридуба говорили на союзном. И еще Тул более или менее улавливал общий смысл.

Доу вовсе ничего не понимал. А Молчун… ну, молчание одинаково во всех языках.

— Что ему еще надо? — проворчал Доу.

— Кажется, что-то про планы, — ответил Тул.

Доу фыркнул.

— Что может понимать эта задница?

Ищейка увидел, как Вест сглотнул, — явно разобрал, о чем речь, и понял, что кое у кого терпение на исходе.

Принц, конечно, ничего не понял.

— Было бы весьма полезно знать, сколько, по-вашему, дней потребуется на дорогу до Остенгорма…

— Мы не идем на юг, — сказал на северном Тридуба, не дав его высочеству договорить.

Вест перестал дышать на руки.

— Нет?

— И не шли с самого начала.

— Почему?

— Потому что Бетод идет на север.

— Это точно, — вмешался Ищейка. — Я видел его сегодня.

— Почему он повернул? — спросил Вест. — Ведь Остенгорм беззащитен.

Ищейка вздохнул.

— Я забыл спросить. Мы с Бетодом не в таких близких отношениях.

— Я скажу, почему, — фыркнул Доу. — Бетоду не нужен ваш город. Совсем.

— Ему нужно разрезать вас на кусочки, которые легко прожевать, — добавил Тул.

Ищейка кивнул.

— Как тот кусочек, в котором вы оказались и косточки от которого он только что выплюнул.

— Прошу прощения, — вмешался принц, не понимающий ни слова, — но лучше говорить на общем языке…

Тридуба, не обращая внимания, продолжил на северном:

— Он хочет разодрать вашу армию на клочки. А потом расплющит их по очереди. Вы думаете, что он идет на юг, так что он рассчитывает, что ваш маршал Берр пошлет людей на юг. Он захватит их врасплох, и если их мало, он порежет их на куски, как в прошлый раз.

— Потом, — прогремел Тул, — когда твои прекрасные солдаты застрянут в грязи или бросятся удирать через реку…

— Зимой он начнет щелкать города, как орешки, не торопясь, а его карлы получат все что захотят. — Доу причмокнул, глядя на девушку — совсем как голодный пес на ветчину. Она ответила твердым взглядом — молодец, подумал Ищейка. Он на ее месте, наверное, не решился бы.

— Бетод идет на север, и мы пойдем следом, — твердо сказал Тридуба, давая понять, что это не обсуждается. — Будем следить за ним и, если получится, опередим его. Тогда, если ваш друг Берр сунется в эти леса, мы предупредим его, где Бетод, чтобы он не наткнулся на него, как слепой на колодец.

Принц сердито хлопнул по земле.

— Я желаю знать, что тут говорят!

— То, что Бетод идет с армией на север, — прошипел сквозь зубы Вест. — И что они собираются идти за ним.

— Это недопустимо! — рявкнул тупица, одергивая грязные манжеты. — Таким образом мы все подвергнемся опасности! Сообщите им, пожалуйста, что мы незамедлительно отправляемся на юг!

— Так и поступим. — Все обернулись на голос и обалдели: Молчун говорил на союзном не хуже самого принца. — Вы идете на юг. Мы — на север. Мне надо отлить.

Он поднялся и отправился в темноту. Ищейка смотрел ему вслед, разинув рот. Зачем Молчуну понадобилось учить чужой язык, если он на своем-то больше двух слов сразу не произносил?

— Прекрасно! — испуганно завизжал принц. — Чего еще стоило ожидать!

— Ваше высочество! — прошипел Вест. — Они нужны нам! Мы не доберемся до Остенгорма или докуда-то еще без их помощи!

Девушка скосила на них глаза.

— Вы хоть знаете, где тут юг?

Ищейка подавил смешок, но принцу было не до смеха.

— Нам нужно на юг! — огрызнулся он; грязное лицо перекосило от гнева.

Тридуба фыркнул.

— Багаж не имеет права голоса, малыш, даже если бы мы и устроили голосование. А этого не будет. — Он все-таки заговорил на союзном языке, но Ищейка подумал, что принц не обрадуется, узнав, о чем речь. — У тебя было время покомандовать — и куда это привело? Я уж не говорю об идиотах, которые выполняли твои приказы. Нас ты не добавишь к их числу, поверь мне. Хочешь с нами — научись не отставать. А хочешь командовать…

— Юг там, — показал Ищейка пальцем за спину. — Удачи.

У воды было тихо. Тихо, темно и спокойно. Ласковые волны плескались в сваи причала, поскрипывали шпангоуты кораблей, прохладный бриз тянул с залива, темное море поблескивало в лунном свете под небом, усыпанным звездами.

И никто не подумал бы, что всего несколько часов назад солдаты гибли сотнями всего в полумиле отсюда; что воздух был наполнен криками боли и ярости; что до сих пор развалины двух громадных осадных башен тлеют за внешними стенами, а вокруг насыпаны горы трупов, как листья осенью…

Глокта зашипел, почувствовав, как щелкнула шея, когда он повернулся, вглядываясь в темноту. Практик Иней появился из тени между двумя темными зданиями, подозрительно оглядываясь; перед собой он толкал пленника — маленького, сгорбленного, на голове — капюшон, а руки скованы за спиной. Две фигуры пересекли пыльную набережную и вышли на причал, гулко протопав по доскам настила.

— Прекрасно, Иней, — сказал Глокта альбиносу, подтянувшему пленника наверх. — Думаю, это больше не понадобится.

Белый кулак стащил капюшон.

Бледному свету луны открылось лицо Карлоты дан Эйдер — осунувшееся и изможденное, острое, с царапинами на впалых щеках. Голова обрита наголо — как у всех признавшихся предателей; череп, лишенный копны волос, казался удивительно маленьким, почти как у ребенка, а шея стала нелепо длинной и хрупкой. На ней выделялся круг злобных синяков — темных следов, оставленных звеньями цепи Витари. Почти ничего не осталось от блестящей и властной женщины, которая брала Глокту под руку в зале приемов лорд-губернатора — казалось, век назад. Провести несколько недель в темноте, спать на вонючем полу душной камеры, не ведая, проживешь ли еще хоть час, — после этого станешь выглядеть хуже.

«Мне ли не знать», — вздохнул Глокта.

Женщина задрала подбородок, раздув ноздри; глаза блестели в черной мгле. Знакомая смесь страха и вызова — так реагируют некоторые, зная, что смерть пришла.

— Наставник Глокта, я и не смела надеяться, что свижусь с вами снова. — Беспечный тон не мог скрыть страха в ее голосе. — И что теперь? Камень к ногам — и в бухту? Не слишком театрально?

— Пожалуй, но я придумал другое. — Глокта взглянул на Инея и еле заметно кивнул.

Эйдер, вздрогнув, зажмурилась и прикусила губу, съежившись, чувствуя, как громадный практик навис над ней. Что это будет: сокрушительный удар в затылок? Острое лезвие между лопатками? Шнурок на шее? Ужасное ожидание. Что? Иней поднял руку. Металл сверкнул во тьме. С легким щелчком ключ повернулся и отпер замок на кандалах.

С невероятным усилием Эйдер открыла глаза, медленно поднесла к лицу руки и мигнула, словно не узнавая их.

— Что это значит?

— Именно то, что и есть. — Глокта кивнул на причал. — Этот корабль отходит в Вестпорт с ближайшим приливом. У вас есть связи в Вестпорте?

Эйдер сглотнула — связки в тонкой шее отозвались болью.

— У меня есть связи везде.

— Хорошо. И я вас отпускаю.

Эйдер долго молчала.

— Отпускаете?

Она подняла руку и рассеянно погладила щетинистый скальп, пристально разглядывая Глокту.

«Не знает, верить или нет — это естественно. Я и сам вряд ли поверил бы».

— Неужели его преосвященство настолько размяк?

— Не совсем, — фыркнул Глокта. — Сульт ничего не знает об этом. А если бы узнал, думаю, мы оба уже плавали бы с камнями у лодыжек.

Эйдер прищурилась.

«Королева торговцев просчитывает сделку».

— И какова же цена?

— Цена — ваша смерть. Забвение. Выбросьте Дагоску из головы — ее больше нет. Спасайте кого-нибудь еще. Цена — покиньте Союз и не возвращайтесь. Никогда.

— И все?

— И все.

— Почему?

«Это мой любимый вопрос. Почему я делаю это?»

Глокта пожал плечами.

— Какая разница? Женщина, потерявшаяся в пустыне…

— Должна принять воду, которую ей предлагают, — и неважно от кого. Не беспокойтесь. Я не откажусь. — Эйдер неожиданно протянула руку, и Глокта чуть отпрянул, но женщина всего лишь коснулась пальцами его щеки. Оба замерли на мгновение; кожа на щеках Глокты горела, глаза бегали, шея ныла.

— Возможно, — прошептала Эйдер, — если бы все повернулось иначе…

— Если бы я не был увечным, а вы не были предательницей? Повернулось как повернулось.

Эйдер опустила руку, почти улыбаясь.

— Разумеется. Я бы хотела сказать «увидимся»…

— Лучше не надо.

Она медленно кивнула.

— Тогда прощайте.

Эйдер натянула на голову капюшон, спрятав лицо в тени, прошмыгнула мимо Глокты и быстро прошла к концу причала. Он стоял, опираясь на трость, и смотрел вслед, медленно потирая щеку там, где ее коснулись пальцы Эйдер.

«Ясно. Если хочешь, чтобы женщина коснулась тебя, просто подари ей жизнь. Надо чаще это практиковать».

Глокта отвернулся и прохромал по пыльной набережной, вглядываясь в темные здания.

«Интересно, практик Витари где-то рядом — наблюдает? И этот маленький эпизод войдет в ее следующий отчет архилектору?»

Он почувствовал холодный пот на ноющей спине.

«Я в своем не буду ни о чем упоминать, уж точно. Ведь этот эпизод не так уж и важен».

Глокта буквально нюхом чуял этот запах — запах, который словно заполнил все закоулки города. Острый запах пожара. Дыма. Пепла. Смерти.

«Если не случится чуда, никто из нас не уйдет отсюда живым».

Глокта оглянулся. Карлота дан Эйдер уже прошла сходни.

«Ну что ж. Может быть, одна уйдет».

— Дела в порядке, — пропел Коска с густым стирийским акцентом и улыбнулся, глядя через парапет на побоище под стенами. — Вчера постарались на совесть, можно сказать.

«Постарались на совесть».

Под ними, на другой стороне рва, израненная и обожженная земля ощетинилась стрелами, словно щетина на смуглом подбородке. Повсюду поломанное и испорченное осадное оборудование. Сломанные лестницы, поваленные осадные башни, сожженные и разбитые в щепки ивовые щиты, втоптанные в засохшую грязь. Из кучи пепла еще торчал почерневший остов одной из осадных башен — обожженная и изодранная кожа хлопала на соленом ветру.

— Задали мы жару драным гуркам — этот урок они не скоро забудут — правда, наставник?

— Какой урок? — пробормотал Секутор.

«И правда — какой урок? Мертвые ничему не учатся».

Трупы устилали землю у передовой гурков, примерно в двухстах шагах от внешней стены. Они были разбросаны по нейтральной полосе, среди обломков оружия и доспехов. Возле рва трупов было столько, что, пожалуй, можно было бы пройти от одного берега перешейка до другого, не коснувшись земли. В нескольких местах тела громоздились кучами. Это раненые пытались спрятаться за трупами, а потом истекали кровью.

Глокта в жизни не видел такой бойни. Даже после осады Ульриоха, когда пролом был завален трупами союзных, когда пленных гурков убивали десятками, когда храм сгорел с сотнями горожан внутри. Тела лежали беспорядочно, обугленные, скорчившиеся в последней молитве, раскинувшиеся небрежно, головы раздавлены упавшими со стен камнями. Одежда у многих была разорвана и распахнута. Раненые раздирали собственные рубахи, чтобы перевязать раны — они надеялись, что раны не смертельные. Разочарование ждало всех.

Легионы мух роились над телами. Птицы сотен пород прыгали, хлопали крыльями, радуясь нежданному угощению. Даже здесь, наверху, на пронзительном ветру, начала ощущаться вонь.

«Кошмар наяву. Не удивлюсь, если этот кошмар будет сниться мне несколько месяцев. Если столько протяну».

Глокта почувствовал, как задергался глаз, и резко выдохнул, наклонив шею влево и вправо.

«Ничего. Придется продолжать бой. Передумывать поздно».

Глокта осторожно выглянул за парапет, чтобы взглянуть на ров, свободной рукой вцепившись в выщербленный камень, чтобы не потерять равновесие.

«Плохо дело».

— Они почти заполнили канал под нами и у ворот.

— Точно, — радостно согласился Коска. — Они тащат свои ящики с камнями, чтобы скинуть вниз. Нам остается только убивать их.

— Канал — наша главная защита.

— Тоже верно. Хорошо было придумано. Но ничто не вечно.

— Без канала нас ничто не спасет от штурмовых лестниц, таранов и подкопов под стены. Возможно, придется устраивать вылазки, встречные подкопы.

Коска отвел глаза.

— Спускаться со стены на веревках, надрываться в темноте, за пару сотен шагов от позиций гурков? Это вы хотели предложить?

— Вроде того.

— Тогда желаю удачи.

— Я бы с удовольствием пошел, — хмыкнул Глокта и постучал тростью по ноге. — Однако боюсь, что дни моего геройства давно прошли.

— Вам повезло.

— Вряд ли. Нужно построить баррикаду за воротами. Там наше слабое место. Я думаю — полукругом, длиной примерно в сотню шагов — получится хорошая убойная зона. Если они прорвутся в ворота, мы еще удержим их там надолго. Возможно, хватит времени, чтобы контратаковать и отбить их.

«Возможно…»

— Ах, отбить… — Коска поскреб затекшую шею. — Уверен, что добровольцы для этого задания так и бросятся вперед, отпихивая друг друга. Впрочем, я распоряжусь.

— Они достойны восхищения. — Генерал Виссбрук в безупречно отглаженном мундире подошел к парапету, сложив руки за спиной.

«Как он только находит время на внешний вид в этом аду… Впрочем, каждый делает, что может».

Генерал покачал головой, глядя на трупы внизу.

— Нужно мужество, чтобы сунуться сюда, против такой крепкой и многочисленной обороны. Я редко видел людей, так искренне, самоотверженно готовых отдать жизнь.

— Да, они обладают этим странным и опасным качеством, — ответил Коска. — Считают, что они особые.

Виссбрук бросил сердитый взгляд из-под бровей.

— Это мы особые.

— Как вам угодно. — Наемник улыбнулся Глокте. — Но думаю, что остальные давно уже перестали считать себя особыми. Храбрые гурки атакуют со своими тачками… а моя задача — расстреливать их пачками. — Коска смачно захохотал.

— Не смешно, — отрезал Виссбрук. — Поверженного противника следует уважать.

— Почему?

— Потому что любой из нас может отправиться гнить на солнышке — и довольно скоро.

Коска только громче рассмеялся и хлопнул Виссбрука по плечу.

— Послушайте меня! За двадцать лет войны я усвоил только одно: надо во всем искать смешную сторону!

Глокта слушал стирийца, хохочущего на поле боя. «Решает, когда лучше переметнуться? Прикидывает, какую трепку задать гуркам, чтобы они заплатили больше, чем я? В этой паршивой башке не только рифмы, но сейчас нам без него нельзя». Глокта взглянул на генерала Виссбрука, который, надувшись, прошел дальше вдоль парапета. «Нашему надутому приятелю не хватит ни мозгов, ни мужества, чтобы удерживать город больше недели».

Почувствовав руку на плече, Глокта обернулся к Коске.

— Что?

— Э-э-э… — Наемник показывал пальцем в ясное небо. Глокта посмотрел в ту сторону. Маленькая черная точка невдалеке поднималась вверх.

«Что это? Птица?»

Поднявшись еще, точка отправилась вниз. Теперь ясно. Камень, пущенный из катапульты.

Опускаясь, камень вырастал на глазах и кувыркался невероятно медленно, словно тонул в воде; и все это в неестественной тишине. Глокта смотрел, забыв закрыть рот. Они все забыли. Ужасное ожидание укутало стены. Невозможно было точно сказать, куда упадет камень. Солдаты заметались по стене, пыхтя и повизгивая, роняя оружие.

— Черт, — прошептал Секутор, бросаясь ничком на камни.

Глокта стоял на месте, уставившись в темную точку в ярком небе.

«Это за мной? Несколько тонн камня разнесут мои клочки по городу? Какая нелепая случайная смерть».

Глокта почувствовал, как губы скривились в усмешке.

С оглушительным грохотом часть парапета неподалеку откололась, подняв тучу пыли и брызнув каменной крошкой. Осколки засвистели вокруг. Солдату в десяти шагах начисто снесло голову пролетевшим каменным блоком. Обезглавленный солдат несколько мгновений оставался на ногах, потом колени подогнулись, и труп рухнул со стены.

Снаряд упал где-то в Нижнем городе на хибары и покатился, подпрыгивая, взметая сломанные бревна, словно спички, оставляя за собой разрушения. Глокта моргнул и сглотнул. В ушах еще звенело, но он уже слышал чей-то крик. Странный голос — со стирийским акцентом. Коска.

— И это все, на что вы способны, засранцы? Я еще тут!

— Гурки обстреливают нас! — бессмысленно завопил Виссбрук, сжавшись на корточках за парапетом и обхватив руками голову. На плече мундира появилось пятно пыли. — Залп из катапульт!

— И не говорите, — пробормотал Глокта. Новый раскат грома разнесся над головами, когда второй камень ударил в стену немного дальше и раскололся на дождь осколков — камни размером с череп посыпались в воду. От удара словно задрожала сама каменная кладка под ногами Глокты.

— Они снова атакуют! — на пределе голоса заревел Коска. — Солдаты — на стены! На стены!

Солдаты бросились по местам: местные, наемники, воины Союза — бежали плечом к плечу, натягивая луки, готовя стрелы, окликая друг друга в суматохе на всех языках. Коска бежал рядом с ними, похлопывая по спинам, потрясая кулаком, с ревом и хохотом и без малейшего намека на страх.

— Проклятье! — прошипел Секутор на ухо Глокте. — Никакой я не солдат!

— Да и я уже никакой, но еще могу получать удовольствие.

Глокта прохромал к парапету и выглянул наружу. Он успел увидеть сквозь дымку, как громадный метательный рычаг катапульты метнулся вверх. На этот раз дистанцию плохо рассчитали, и камень пролетел высоко над головой. Глокта поморщился от боли в шее — он запрокинул голову, следя за камнем. Снаряд с гулким грохотом рухнул недалеко от ворот Верхнего города, засыпав каменными осколками трущобы.

Над рядами гурков раздался громоподобный рев трубы: ритмичный, громкий порыв. Гром барабанов разнесся следом, словно поступь чудовищ.

— Идут! — заревел Коска. — Готовь арбалеты!

Глокта слушал, как приказ эхом прокатился над стеной, и через мгновение укрепления на башнях ощетинились заряженными арбалетами: острия стрел сверкнули на безжалостном солнце.

Громадные ивовые щиты, прикрывавшие ряды гурков, медленно, постепенно двинулись вперед, добравшись до губительной ничейной земли. За щитами гурки, несомненно, позли, как муравьи. Руки Глокты, наблюдавшего за врагом, вцепились в камень парапета, сердце стучало, как гуркские барабаны.

«Страх или возбуждение? А какая разница? Когда я в последний раз испытывал это горько-сладкое возбуждение? Может, перед открытым советом? Или во главе королевской кавалерии? Или сражаясь на турнире перед ревущей толпой?»

Щиты постепенно приближались ровным строем по перешейку. Вот осталось сто шагов, девяносто, восемьдесят. Глокта бросил взгляд на Коску, все еще улыбающегося. «Он собирается командовать?» Шестьдесят, пятьдесят…

— К бою! — проревел стириец. — Стреляй!

Над стеной пронесся дружный треск — арбалеты выстрелили дружным залпом, осыпав стрелами щиты, землю вокруг, трупы и любого гурка, который опрометчиво оставил на виду хоть часть тела. Солдаты, опустившись на колени за парапетом, начали перезаряжать, нащупывая стрелы, вертя рукоятки, потея и напрягаясь. Ритм барабанов ускорился. И стал тревожнее; щиты двигались над распростертыми телами; невеликое удовольствие для солдата за щитом смотреть на мертвых у своих ног и гадать, когда он присоединится к ним.

— Масло! — скомандовал Коска.

Бутылка с горящим фитилем вынеслась, крутясь, с левой башни и разбилась об ивовый щит; струйки огня жадно понеслись по поверхности. Щит стал коричневым, потом черным, задрожал, изогнулся и начал заваливаться. Из-за него с воем выскочил солдат с объятыми пламенем руками.

Горящий щит упал на землю, и за ним открылась колонна воинов-гурков: кто-то тащил носилки с камнями, кто-то — длинные лестницы, другие шли с луками, доспехами, оружием. Гурки орали свой боевой клич, подняв щиты, и стреляли по зубцам стены, лавируя между трупами. И падали лицом в землю, утыканные стрелами. И выли, зажимая раны. И ползали, и проклинали. Они молили и звали на бой. Они бежали в тыл и получали стрелу в спину.

На стенах продолжали клацать и звенеть луки. Новые подожженные бутыли с маслом отправлялись вниз. Солдаты ревели, шипели и изрыгали проклятия, другие прятались за парапетом от стрел, которые летели снизу и бились о камень или пролетали поверху, изредка находя плоть. Коска поставил одну ногу на зубец, без всякой осторожности перегнулся через край стены и, размахивая зазубренным мечом, орал что-то — но Глокта не слышал, что именно. Вокруг визжали и орали все — и защитники, и атакующие.

«Битва. Хаос. Да, помню. И что за удовольствие я находил в этом?»

Вспыхнул еще один ивовый щит, наполнив воздух вонючим черным дымом. Солдаты-гурки метнулись от него прочь, как пчелы от разрушенного улья, рассыпавшись по краю рва и пытаясь найти местечко, где можно утвердить лестницу. Солдаты на стене принялись осыпать врага кусками кладки. Следующий камень из катапульты сделал недолет и пробил длинную брешь в колонне гурков, разметав трупы и конечности.

Мимо пронесли солдата со стрелой, торчащей из глаза.

— Что со мной? — причитал он. — Что?

Через мгновение рядом с Глоктой раздался вопль: стрела попала солдату в грудь. Его наполовину развернуло, руки разжались, и стрела из лука вонзилась прямо в шею соседу — по самое оперение. Оба солдата упали к ногам Глокты, кровь хлынула на камни.

У подножия стены бутылка масла полыхнула прямо в гуще гурков, которые пытались установить лестницу. Легкий привкус жареного мяса добавился к вони гнили и дыму от горящего дерева. Люди горели, визжали, метались как безумные, сбрасывая друг друга в ров с водой — в полных доспехах.

«Умереть от огня или захлебнуться. Какой-никакой выбор…»

— Достаточно видели? — прошептал в ухо голос Секутора.

— Да.

«Больше чем достаточно».

Он оставил Коску, хрипло орущего что-то по-стирийски, и начал протискиваться через толпу наемников к лестнице. Глокта спустился на один пролет, морщась от боли на каждой ступеньке, пока встречный поток солдат неудержимо поднимался вверх.

«Кто бы подумал, что я буду радоваться, что снова иду по лестнице».

Радовался Глокта недолго. Когда он достиг низа, левую ногу уже охватила слишком знакомая смесь боли и онемения.

— Проклятье! — тихо прошептал Глокта, прислонившись спиной к стене. — Некоторые раненые будут пошустрее меня! — Глокта посмотрел на раненого, который проковылял мимо в бинтах и крови.

— Это неправильно, — прошептал Секутор. — Мы свое дело сделали. Нашли предателя. Какого дьявола мы все еще тут?

— Не считаешь достойным себя сражаться за дело короля?

— Считаю недостойным умирать за это.

Глокта фыркнул.

— Думаешь, во всем чертовом городе хоть кому-то это нравится?

Далеким эхом послышались ругательства Коски, которыми он осыпал нападавших, перекрывая шум.

— Конечно, не считая этого стирийского психа. Секутор, ты приглядывай за ним. Он предал Эйдер, предаст и нас, особенно если прижмет.

Практик посмотрел на Глокту — вокруг глаз не было ни следа улыбки.

— А дела плохи?

— Ты был наверху и сам видел. — Глокта выпрямил ногу и поморщился. — Бывало лучше.

Длинный, сумрачный зал когда-то был храмом. Когда гурки начали штурм, сюда отправили легкораненых, под присмотр священников и женщин. Сюда было легко добраться: в Нижнем городе, рядом со стенами. И в этой части трущоб, по крайней мере, почти не осталось гражданских. Опасность пожара или падающих камней быстро делает квартал непопулярным. Битва продолжалась, и легкораненые возвращались на стены, уступая место серьезно пострадавшим. Солдаты с оторванными конечностями, с глубокими ранами, сильными ожогами, с торчащими из тела стрелами лежали в беспорядке на окровавленных носилках в сумрачных галереях. День ото дня число раненых росло, пока носилки не заняли весь пол. Ходячими ранеными теперь занимались снаружи. Зал оставили для увечных и искалеченных. Для умирающих.

У каждого был свой язык страдания. Кто-то вопил и выл без остановки. Кто-то звал на помощь, просил сострадания, воды, звал маму. Кто-то кашлял, булькал и харкал кровью. Кто-то хрипел на последнем дыхании. Только мертвые лежали совсем тихо. И их было много. То и дело кого-то из них утаскивали со свисающими конечностями, чтобы завернуть в дешевый саван и сложить за задней стеной.

Глокта знал, что весь день мрачные команды копают могилы для местных. Так требовали их строго соблюдаемые верования. Громадных ям в развалинах трущоб хватило бы на десяток трупов сразу. Всю ночь те же команды жгли трупы союзных солдат.

«Так требовало наше неверие ни во что». Жирный дым поднимался вверх, и его относило к заливу.

«Можно только надеяться, что он ударит прямо в лицо гуркам на той стороне. Последнее оскорбление — им от нас».

Глокта медленно прошаркал по залу под звуки боли, утирая со лба пот и глядя на раненых. Темнокожие дагосцы, стирийские наемники, бледнолицые солдаты Союза — все смешалось. Люди всех народов, всех цветов кожи объединились против гурков и теперь умирали вместе, плечом к плечу, наравне.

«Бальзам на сердце — если бы оно у меня еще было».

Глокта почти не замечал практика Инея, который, скрываясь в тени у стены, внимательно оглядывал комнату.

«Моя бдительная тень — следит, чтобы никто не наградил меня за службу Архилектору смертельной раной в голову».

Маленькое помещение у задней стены храма было отгорожено занавеской — там была операционная. Насколько это было возможно. Нож и пила рубили и резали, ногу по колено, руку по плечо. Из-за грязной занавески разносились самые громкие вопли во всем храме. Крики отчаяния и боли. Наверное, не менее ужасные, чем то, что происходило за внешними стенами. Через щель Глокта видел, как работает Кадия в забрызганном, запятнанном, побуревшем от крови халате. Он разглядывал кусок блестящего мяса, который отрезал ножом.

«Похоже, культя ноги?»

Крики захлебнулись.

— Мертв, — просто сказал хаддиш, бросив нож на стол и вытирая окровавленные руки тряпкой. — Несите следующего.

Кадия откинул занавеску и вышел из операционной. Тут он заметил Глокту.

— А! Творец нашего горя! Пришли укрепить чувство вины, наставник?

— Нет. Пришел посмотреть, виноват ли я.

— Ну и как?

«Хороший вопрос. Виноват ли?»

Глокта посмотрел на молодого солдата, лежащего у стены на куче грязной соломы, зажатого между двумя соседями. Лицо солдата было белее воска, глаза остекленели, губы быстро шевелились — он бормотал какой-то бессмысленный вздор. Ногу отрезали чуть выше колена, культя была замотана окровавленными тряпками, бедро туго перетянуто ремнем. Выживет ли? Вряд ли. Несколько часов он пролежал в мучениях и грязи, слушая стоны своих товарищей.

«Молодая жизнь, безвременно прервавшаяся, и все такое прочее».

Глокта поднял брови. Он не чувствовал ничего, кроме легкого отвращения, словно умирающий солдат — куча хлама.

— Нет, — ответил он.

Кадия посмотрел на свои окровавленные руки.

— Тогда Бог в самом деле благословил вас, — пробормотал он. — Не у всех такой крепкий желудок.

— Не знаю. Ваши солдаты хорошо сражались.

— Имеете в виду — хорошо умирали?

Смех Глокты разорвал тяжелый воздух.

— Перестаньте. Хорошо умереть нельзя. — Он окинул взглядом бесконечные ряды раненых. — Я считал, что вам-то это уже понятно лучше других.

Кадия не рассмеялся.

— Сколько, по-вашему, мы еще выдержим?

— Руки опускаются, а, хаддиш? Как и очень многое в жизни, героическая оборона выглядит приятнее в изложении, чем в действительности.

«Лихой молодой полковник Глокта мог бы поведать, что, пока его тащили прочь от моста с держащимися на лоскуте кожи остатками ноги, его взгляды на мир радикально изменились».

— Спасибо за заботу, наставник, но я привык к разочарованиям. Поверьте, и это я выдержу. Вопрос остается. Сколько мы сумеем продержаться?

— Если морской путь останется свободным и корабли будут доставлять припасы, если гурки не сумеют обойти внешние стены, если мы будем держаться вместе и не потеряем голову, то продержимся еще недели.

— Продержимся для чего?

Глокта помолчал. «А в самом деле — для чего?»

— Возможно, гурки дрогнут.

— Ха! — фыркнул Кадия. — Гурки не умеют дрожать! Они завоевали всю Канту не полумерами. Нет. Император приказал, и они не отступят.

— Тогда будем надеяться, что вскоре завершится война на Севере, и силы Союза придут к нам на помощь.

«Слабая надежда. Пройдут месяцы, прежде чем в Инглии все решится. Да и тогда армия окажется не в состоянии воевать. Нам никто не поможет».

— И когда же можно ожидать этой помощи?

«Когда звезды погаснут? Когда небо упадет? Когда я пробегу милю не поморщившись?»

— Если бы я знал все ответы, то вряд ли поступил бы в инквизицию! — отрезал Глокта. — Возможно, стоит помолиться о божественной помощи. Очень кстати пришлась бы громадная волна, которая смоет всех гурков. Кто мне говорил, что чудеса случаются?

Кадия медленно кивнул.

— Возможно, лучше нам обоим помолиться. Боюсь, нам скорее поможет мой бог, чем ваши хозяева.

Принесли новые носилки — на них лежал воющий стириец со стрелой в животе.

— Мне надо идти. — Кадия ушел, и занавеска скрыла его.

Глокта нахмурился. Значит, начались шатания. Гурки медленно сжимают хватку. Наш конец близок, и всем это понятно. Странная штука смерть. Пока она далеко, можно над ней смеяться, но чем она ближе, тем выглядит ужаснее. Вот она рядом — и никто не смеется. Дагоска полна страха, и шатания будут только усиливаться. Рано или поздно кто-то попытается сдать город гуркам — пусть ради спасения своей жизни или жизни любимых. И для начала можно избавиться от назойливого наставника, который заварил эту кашу…

Глокта внезапно почувствовал прикосновение к плечу и, переведя дыхание, повернулся. Нога подогнулась, и Глокта отшатнулся к колонне, чуть не наступив на тяжело дышащего местного с перевязанным лицом. За спиной стояла и хмурилась Витари.

— Проклятье! — От пульсирующей боли в ноге Глокта прикусил губу остатками зубов. — Никто никогда не учил не подкрадываться к людям?

— Меня учили совсем противоположному. Мне надо поговорить с вами.

— Я слушаю. Только не надо прикасаться ко мне.

Витари бросила взгляд на раненых.

— Не здесь. Наедине.

— Да ладно! Что ты можешь мне сказать, чего нельзя сказать в зале, полном умирающих героев?

— Узнаете, когда выйдем наружу.

«Цепь вокруг шеи, туго и аккуратно, как любезность его преосвященства? Или просто треп о погоде?»

Глокта почувствовал, что улыбается.

«Жду не дождусь».

Он махнул рукой Инею, так что альбинос снова скрылся в тени, и похромал за Витари, прокладывающей путь между стонущими ранеными, в дверь на задний двор, на свежий воздух. На смену острому запаху пота пришел острый запах гари и чего-то еще…

Длинные ромбовидные штабеля высотой по плечо были сложены вдоль стены храма и накрыты серым полотном в пятнах коричневой крови. Все они. Трупы, терпеливо ожидающие погребения. Сегодняшний урожай. Прекрасная похоронная декорация для приятной беседы. Я и сам не выбрал бы лучше.

— Ну, как тебе осада? На мой вкус — шумновато, но твоему другу Коске, похоже, нравится…

— Где Эйдер?

— Что? — поперхнулся Глокта. Он тянул время, решая, что ответить.

«Я и не думал, что она так скоро узнает».

— Эйдер. Помните? Одетая, как дорогая шлюха. Украшение городского совета. Которая пыталась предать нас гуркам? Ее камера пуста. Почему?

— А, эта. Она в море. — Это правда. — Замотана в отличную цепь в пятьдесят шагов. — Это неправда. — Украшение дна залива, раз уж ты спросила.

Рыжие брови Витари подозрительно сдвинулись.

— Почему мне не сказали?

— Мне было чем заняться, кроме как информировать тебя. Мы тут войну проигрываем, не заметила?

Глокта повернулся прочь, но рука Витари уперлась в стену перед ним, загораживая дорогу.

— Информировать меня значит информировать Сульта. Если мы начнем докладывать ему по-разному…

— Ты где была последние недели? — Глокта засмеялся и указал на груду накрытых саваном тел у стены. — Забавно. Чем ближе момент, когда гурки прорвутся через стены и перебьют всё живое в Дагоске, тем меньше меня волнует его преосвященство! Говори ему что тебе угодно. Ты меня утомляешь.

Глокта собрался идти, но обнаружил, что рука Витари не сдвинулась с места.

— А если я сообщу ему, что вам угодно? — прошептала Витари.

Глокта нахмурился. Это уже не утомительно. Любимый практик Сульта, посланный следить, чтобы я не свернул с верного пути, предлагает сделку? Это трюк? Ловушка? Их лица разделяло уже не больше фута, И Глокта вглядывался в глаза Витари, пытаясь прочесть ее мысли.

«Что в ее глазах — тень отчаяния? Или все это — инстинкт самосохранения? Когда сам позабыл про инстинкты, трудно вспомнить, как они властны над другими».

Глокта почувствовал, что расплывается в улыбке.

«Вот теперь все ясно».

— Ты ждала, что вернешься обратно, как только предатель будет найден? Да? Думала, Сульт пошлет корабль для приятного путешествия домой? Но сейчас корабли никого не сажают, и ты боишься, что добрый дядюшка забыл про тебя! И тебя швырнули гуркам на съедение с остальным «пушечным мясом»!

Витари прищурилась.

— Открою вам секрет. Я не рвалась сюда, как и вы, но давным-давно усвоила: если Сульт велит что-то сделать, лучше думай, как это сделать. Я хочу одного — убраться отсюда живой. — Витари придвинулась ближе. — Мы можем помочь друг другу?

«А можем? Самому интересно».

— Хорошо. Пожалуй, я найду местечко еще для одного друга в моем плотном окружении. Я подумаю, что я смогу для тебя сделать.

— Посмотрите, что сможете сделать?

— Больше мне нечего предложить. Я не слишком умею помогать людям. Практики нет.

Он одарил ее беззубой улыбкой, тростью убрал ее руку с дороги и похромал мимо груды тел к двери храма.

— Что сообщить Сульту про Эйдер?

— Скажи правду, — бросил Глокта через плечо. — Скажи, что она мертва.

«Скажи, что все мы мертвы».

— Где я? — спросил Джезаль, только челюсть не слушалась его. Колеса повозки скрипели на ходу, все вокруг было ярким и расплывчатым; звук и свет впивались в гудящий череп.

Джезаль попытался сглотнуть — не получилось. Попытался приподнять голову — боль пронзила шею, и желудок скрутило.

— Помогите! — пискнул Джезаль, но не вышло ничего, кроме булькающего карканья. Что произошло? Мучительное небо сверху, мучительные доски снизу. Он лежал в повозке, и голова на колючем мешке тряслась и подпрыгивала.

Был бой, вспомнил Джезаль. Бой среди камней. Кто-то крикнул. Потом хруст, ослепительный свет и ничего, кроме боли. Даже думать было больно. Джезаль попытался поднять руку, чтобы ощупать лицо, — не вышло. Попытался толкнуться ногами, чтобы приподняться, — тоже не вышло. Он попробовал шевелить челюстью, со стоном и хрипом.

Язык был словно не его, а чужой, в три раза больше, будто кровавый кусок мяса запихнули между челюстями, так что было трудно дышать. Правую половину лица охватила мучительная боль. Стоило повозке качнуться, челюсти лязгали друг о друга, посылая раскаленные добела иглы в глаза, шею, в корни волос. Рот был закрыт повязкой, приходилось дышать левой стороной, но даже воздух, попадая в горло, приносил боль.

Джезаля охватила паника. Тело визжало каждым кусочком. Одна рука была плотно примотана к груди; но другой рукой удалось легко схватиться за край повозки — он хотел сделать что-нибудь, все равно что; глаза опухли, сердце колотилось, воздух с хрипом вырывался из носа.

— Га… — прорычал Джезаль. — Гар-р-р… — Чем больше он пытался говорить, тем шире росла боль, и уже казалось, что лицо развалится, что череп разнесет на куски…

— Спокойно. — Перед глазами появилось лицо со шрамами. Девятипалый. Джезаль ухватился за него, и северянин сжал его руку своей лапищей. — Успокойся и слушай меня. Болит, да. Кажется, что терпеть уже невозможно, но это не так. Ты думаешь, что умрешь, но это не так. Слушай меня, потому что я был там и знаю. С каждой минутой, с каждым часом, с каждым днем будет легче.

Джезаль почувствовал, как Девятипалый, положив ему руку на плечо, аккуратно опустил его снова в повозку.

— Тебе нужно только лежать, и будет лучше. Понимаешь? Занятие простое, счастливчик.

Джезаль попытался расслабиться. Нужно только лежать. Он пожал громадную ладонь и почувствовал ответное пожатие. Боль, казалось, стала слабее. Все еще ужасно, но терпеть можно. Дыхание замедлилось. Глаза закрылись.

Ветер мчался над холодной равниной, Играя короткой травой, дергая Джезаля за изодранный мундир, засаленные волосы и грязные бинты. Джезаль не обращал внимания: что он мог поделать с ветром? Что он мог сделать вообще?

Он сел спиной к колесу и широко распахнутыми глазами уставился на свою ногу. Два обломка копья были привязаны к ноге с двух сторон и обмотаны полосками от одежды, удерживая ногу прямой до боли. Руке пришло не лучше — зажатая между двумя обломками щита, она была туго примотана к груди; пальцы на белой болтающейся ладони напоминали пухлые бесполезные сосиски.

Жалкая импровизированная попытка лечения — Джезаль никогда не видел, чтобы это помогало. Он бы посмеялся, не окажись он сам на этот раз неудачливым пациентом. Он ни за что не поправится. Он сломан, разбит и уничтожен. Останется калекой вроде тех, от которых отворачивался на улицах Адуи? Искалеченные войной, рваные и грязные, сующие культи в лицо прохожим, тянущие жадные ладони за медяками — неприятное напоминание о темной стороне военного ремесла, о которой не хочется думать?

Он станет таким же калекой, как… Джезаля обдало ледяным ужасом… Как Занд дан Глокта? Он попытался двинуть ногой и застонал от боли. Остаток жизни проходить с палочкой? Шаркающий ужас, покинутый всеми? Полезный урок, все будут тыкать пальцами и шептаться? Вот идет Джезаль дан Луфар! Каким он был многообещающим, каким блистательным; он победил в турнире, и толпа приветствовала его! Кто теперь в это поверит? Какая потеря, какой позор, он идет сюда, пошли отсюда…

А ведь он еще даже не подумал, на что теперь похоже лицо. Джезаль попробовал пошевелить языком. Его перекосило от страшной боли, но по крайней мере он успел определить, что во рту очень необычная география. Все перекосило, переплелось — все было не так, как положено. Между зубами появилась щель — казалось, в милю шириной. Губы неприятно щипало под повязкой. Разорванные, разбитые, опухшие. Джезаль превратился в чудовище.

Тень упала на лицо Джезаля, и он скосил глаза на солнце. Девятипалый склонился над ним, с громадного кулака свешивался мех для воды.

— Вода, — буркнул он.

Джезаль покачал головой, но северянин присел на корточки, вытащил из меха затычку и протянул, не слушая возражений.

— Пить надо. Чтобы было чисто.

Джезаль раздраженно схватил мех, осторожно поднес к здоровой половине рта и попытался наклонить. Мех свисал рыхлой жирной тушей. После нескольких попыток стало ясно, что попить с помощью только одной здоровой руки не получится. Джезаль откинулся на спину, закрыв глаза, и фыркнул носом. Он даже чуть не скрипнул зубами от досады, но вовремя передумал.

— Сейчас.

Джезаль почувствовал, как чья-то рука, проскользнув за шею, крепко подняла его голову.

— Га! — яростно прорычал он и чуть не начал сопротивляться, но в конце концов обмяк и смирился с позором — с ним обращаются, как с младенцем. И зачем, в самом деле, пытаться делать вид, что ты не окончательно беспомощен? Кисловатая, теплая вода сочилась ему в рот. Это было как глотать битое стекло. Джезаль закашлялся и выплюнул остаток. Вернее, попытался плюнуть — и оказалось, что это невыносимо больно. Пришлось нагнуться вперед и подождать, пока вода стечет с лица — главным образом, по шее на грязный воротник рубашки. Джезаль со стоном сел прямо и здоровой рукой отпихнул мех.

— Ладно, — пожал плечами Девятипалый, — но потом нужно еще попробовать. Надо привыкать пить. Ты помнишь, что произошло?

Джезаль покачал головой.

— Был бой. Я и вон та малышка, — Девятипалый кивнул в сторону Ферро, которая ответила сердитым взглядом, — убрали почти всех, но еще трое осталось. Ты разобрался с двумя — и очень здорово, — но в одного не попал, и он ударил тебя в рот палицей. — Он показал на забинтованное лицо Джезаля. — Сильно ударил, сам видишь, что получилось. Ты упал, а он, видимо, бил лежачего; поэтому у тебя сломаны рука и нога. Могло быть гораздо хуже. На твоем месте я благодарил бы мертвых, что там оказался Ки.

Джезаль заморгал на ученика. А он тут при чем? Но Девятипалый уже рассказывал:

— Пришел и ударил того сковородой по голове. То есть что значит ударил — размозжил череп в кашу, правда? — Девятипалый улыбнулся ученику, который сидел, уставившись взглядом в равнину. — Дерется здорово наш парнишка, хоть с виду и тощ, а? Хотя сковородку жалко.

Ки пожал плечами, словно привык жарить человеческие головы по утрам. Джезаль подумал, что слащавого дурачка надо бы поблагодарить за спасение жизни; впрочем, он еще не чувствовал себя спасенным. Джезаль только попытался произнести как можно более внятно, не муча себя, но еле слышно прошептал:

— Ак сё — охо?

— У меня бывало и хуже. — Неважное утешение. — Скоро поправишься. Ты молодой. Рука и нога заживут быстро. — Стало быть, решил Джезаль, лицо вряд ли.

— Всегда тяжело терпеть рану, и ничуть не лучше, чем первую. Я ревел как ребенок каждый раз. — Девятипалый помахал рукой перед помятым лицом. — Почти все ревут, это точно. Если это утешит.

Не утешило.

— Ак охо?

Девятипалый поскреб щетину на щеке.

— Челюсть сломана, нескольких зубов не хватает, рот порван, но мы подлатали тебя довольно быстро. — Джезаль глотнул, плохо соображая. Подтверждались его худшие опасения.

— Рана серьезная и в неудачном месте. Во рту — значит, не можешь есть, не можешь пить и говоришь с трудом. Не можешь целоваться, само собой, хотя тут это не самое главное, да? — Северянин улыбнулся, но Джезаль не поддержал веселья. — Да, плохая рана. Названная, как сказали бы в наших местах.

— Ак? — проворчал Джезаль, тут же пожалев о том, что заговорил — боль лизнула челюсть.

— Названная рана. — Девятипалый подвигал обрубком пальца. — Рана, по которой тебя будут потом называть. Тебя, наверное, дадут прозвище Челюстел, или Косолиц, или Беззуб, или еще как.

Девятипалый снова улыбнулся, но Джезаль оставил чувство юмора в горах среди камней, рядом с выбитыми зубами. Едкие слезы навернулись на глаза. Он захотел закричать, но от этого рот напрягся, и швы на распухших губах натянулись под повязкой.

Девятипалый не унимался.

— Нужно видеть светлую сторону. Теперь ты не умрешь. Если бы началась гниль, то мы уж наверняка бы заметили.

Джезаль в ужасе вытаращил глаза — шире и шире, пока до него доходил смысл сказанного. Наверняка челюсть отвисла бы, не будь она разбита и примотана к голове. Не умрешь? Возможность того, что рана станет хуже, не приходила в голову. Гниль? Во рту?

— Я не утешаю, да? — пробормотал Логен.

Джезаль прикрыл глаза здоровой рукой и постарался всхлипнуть так, чтобы не было больно; плечи содрогались от беззвучных рыданий.

Они остановились на берегу широкого озера. Покрытая рябью серая вода под темным небом, побитым и помятым. Набухшая вода, набухшее небо, все словно полно тайн, полно угроз. Хмурые волны шлепали по холодной гальке. Хмурые птицы перекрикивались над водой. Хмурая боль пульсировала в каждом уголке тела Джезаля, не унимаясь.

Ферро сидела рядом с ним на корточках и, по обыкновению хмурясь, срезала повязки; Байяз наблюдал за ней, стоя рядом. Похоже, первый из магов очнулся от оцепенения. Он не стал объяснять, что случилось и почему он внезапно поправился, но выглядел еще нездоровым. Он казался старше и гораздо худее, глаза впали, тонкая и бледная кожа казалась прозрачной. Но Джезаль не испытывал никакого сочувствия к творцу катастрофы.

— Где мы? — пробормотал Джезаль между приступами боли. Говорить уже стало не так больно, но все еще следовало соблюдать осторожность — и слова выходили неуклюжие и спотыкающиеся, как у деревенского дурачка.

Байяз мотнул головой через плечо — в сторону водной глади.

— Это первое из трех озер. Мы далеко прошли по пути в Аулкус. Пожалуй, полдороги позади.

Джезаль сглотнул. Полпути — вряд ли это утешение, о котором он мог мечтать.

— А сколько я…

— Я не могу работать, пока ты шлепаешь губами, дурачок, — зашипела Ферро. — Оставить как есть или заткнешься?

Джезаль заткнулся. Ферро аккуратно сняла с его лица повязку, осмотрела пятна коричневой крови на бинте, обнюхала их и, сморщившись, отбросила прочь; потом сердито посмотрела на его губы. Джезаль сглотнул, пытаясь прочесть на темном лице Ферро, что она думает. Сейчас он отдал бы свои зубы за зеркало — будь у него полный комплект.

— Как всё — плохо? — невнятно проговорил он, ощущая кровь на языке.

Ферро нахмурилась.

— Ты меня спутал с кем-то, кому не наплевать.

Всхлипывание вырвалось из горла Джезаля. Слезы навернулись на глаза, он отвернулся и моргнул, чтобы не плакать. Хорош типчик, нечего сказать. Храбрый сын Союза, стойкий офицер личной королевской охраны, победитель турнира, не меньше, — и еле может удержаться от рева.

— Держи, — раздался голос Ферро.

— Ага, — прошептал Джезаль, стараясь загнать рыдания обратно в грудь, чтобы они не искажали голос. Он прижимал конец свежего бинта к лицу, пока Ферро обматывала и обматывала голову и под челюстью, почти замотав ему рот.

— Жить будешь.

— Я должен этому радоваться? — пробормотал он.

Ферро, пожав плечами, отвернулась.

— У многих и этого нет.

Джезаль почти завидовал этим многим, глядя, как Ферро идет по колышущейся траве. Если бы Арди была здесь! Джезаль вспомнил их расставание: с неуверенной улыбкой она смотрела на него снизу вверх под легким дождем. Арди ни за что не оставила бы его в таком состоянии — беспомощного и больного. Она говорила бы ласковые слова, касалась его лица и смотрела бы своими темными глазами, нежно целовала и… размечтался. Наверняка она уже нашла себе другого идиота, чтобы дразнить, сбивать с толку, заставлять страдать, а о Джезале и не вспомнила ни разу. Он изводил себя, представляя, как она смеется шуткам другого, улыбается в лицо другому, целует губы другого. Теперь он ей не нужен, это понятно. Он не нужен никому. Губы снова задрожали, в глазах защипало.

— А ведь все герои прошлого — великие короли, великие полководцы — время от времени сталкивались с несчастьем.

Джезаль поднял глаза. Он уже почти забыл про Байяза.

— Страдание дает человеку силы, мой мальчик; сталь тем крепче, чем больше ее бьют.

Старик подмигнул и присел на корточки рядом с Джезалем.

— Каждый справится с покоем и успехом. Как мы встречаем беду и несчастье — вот что отличает нас. Жалость к себе кончается себялюбием, а нет ничего прискорбнее в лидере. Себялюбие — для детей и для дурачков. Великий лидер ставит других выше себя. Ты не поверишь, как это помогает справляться с проблемами. Чтобы действовать как король, необходимо только с другими обращаться по-королевски.

Маг положил руку на плечо Джезаля. Наверное, хотел, чтобы жест вышел отеческим и успокаивающим, но Джезаль через рубашку чувствовал, как дрожит рука. Байяз не сразу убрал руку, словно у него не хватало сил ее убрать, потом медленно поднялся, потянулся и зашаркал прочь.

Джезаль безучастно смотрел вслед. С месяц назад подобное поучение довело бы его до тихого бешенства. Сейчас он спокойно сидел и слушал. Он уже и сам не знал, кто он. Трудно сохранять чувство превосходства, понимая, что теперь будешь зависеть от других. От людей, о которых он был, до недавнего времени, невысокого мнения. Иллюзий не осталось. Без жестокого лекаря Ферро и неуклюжей няньки Девятипалого, скорее всего, Джезаля не было бы в живых.

Северянин подошел, хрустя сапогами по гальке. Снова в повозку. Снова скрип и тряска. Снова боль. Джезаль длинно вздохнул, но оборвал сам себя. Жалость к себе — для детей и дурачков.

— Ну что ж, порядок ты знаешь. — Джезаль нагнулся вперед; Девятипалый одной рукой обнял его за спину, другой подхватил под колени, без труда перенес через край повозки и бесцеремонно уложил среди провизии. Джезаль ухватил большую грязную четырехпалую руку, и северянин обернулся, подняв густую бровь. Джезаль сглотнул.

— Спасибо.

— Это за что?

— За все.

Девятипалый всмотрелся в Джезаля, потом пожал плечами.

— Не за что. Поступай с другими, как хочешь, чтобы с тобой поступали, — не ошибешься. Так мне отец говорил. Надолго забыл этот совет и такого наделал, что уже не исправишь. — Логен глубоко вздохнул. — И все равно попробовать стоит. Что я понял? Что отдал, то в конце и получишь.

Джезаль моргал в широкую спину Девятипалому, пока тот возвращался к лошади. Поступай с другими так, как хочешь, чтобы с тобой поступали. Мог ли Джезаль, положа руку на сердце, сказать, что когда-нибудь жил так? Телега двинулась, и оси заскрипели, а Джезаль все еще размышлял об этом.

Он третировал младших, угождал старшим. Частенько выжимал деньги из друзей, которым это было не по карману, добивался своего от девушек, а потом бросал их. Он ни разу в жизни не поблагодарил своего друга Веста за все его услуги, зато с охотой затащил бы в постель его сестру, если бы она позволила. С нарастающим ужасом Джезаль осознал, что с трудом может припомнить — сделал ли он в жизни хоть что-нибудь не ради себя.

Джезаль нерадостно заерзал на мешках с кормом. Что отдал, то в результате и получишь, и никакие манеры не спасут. Отныне он будет думать в первую очередь о других. Он будет обращаться с любым, как с равным. Но это, конечно, позже. У него будет вдоволь времени, чтобы стать лучше, когда он снова сможет жевать. Джезаль потрогал повязку на лице и машинально поскреб ее, потом одернул себя. Рядом с повозкой ехал Байяз, поглядывая на воду.

— Вы видели? — пробормотал Джезаль.

— Видел что?

— Это. — Джезаль ткнул пальцем в лицо.

— Ах, это. Да, видел.

— Как все плохо?

Байяз наклонил голову.

— Честно? В целом мне, пожалуй, нравится.

— Нравится?

— Пусть не сейчас, но швы отпадут, опухоль спадет, синяки поблекнут, струпья отвалятся. Челюсть, боюсь, уже не будет прежней формы, и зубы, конечно, заново не вырастут, но если ты и потеряешь юношеское очарование, то, несомненно, обретешь некую силу, нюх, тайну. Люди уважают того, кто повидал действия, а на развалину ты вовсе не будешь похож. Готов предположить, что девушки еще будут готовы терять от тебя голову, если тебе нужны безголовые девушки. — Маг задумчиво кивнул. — Да, в целом, думаю, это поможет.

— Поможет? — Джезаль прижал руку к повязке. — Чему поможет?

Но мысли Байяза были уже далеко.

— У Гарода Великого имелся шрам через всю щеку — и он ему ничуть не вредил. По статуям, конечно, этого не видно, но в жизни его только больше уважали. Гарод был в самом деле великим. У него блестящая репутация честного и надежного человека — часто он таким и был. Но мог и не быть — если того требовала ситуация. — Маг тихонько рассмеялся. — Я рассказывал, как он пригласил двух своих злейших врагов на переговоры? Он сумел перессорить их до заката дня, и вскоре их армии уничтожили друг друга в сражении, и Гарод получил победу, не ударив пальцем о палец. Проведал он, что у Ардлика прекрасная жена…

Джезаль улегся на спину. Эту историю Байяз ему уже рассказывал, но говорить об этом бесполезно. Да и послушать второй раз можно — тем более что других занятий нет. Что-то успокаивающее он находил в непрестанном жужжании низкого голоса старика, особенно сейчас, когда солнце пробилось из-за туч. А рот почти не болел, если не пытаться шевелить челюстью.

И Джезаль откинулся на тюк соломы, повернув голову набок, и, легко покачиваясь в такт движениям повозки, смотрел на скользящую мимо землю, на траву под ветром и солнце на воде.

Вест, стиснув зубы, полз по заиндевелому склону. Окоченевшие и ослабшие пальцы дрожали, цепляясь за мерзлую землю, обледенелые корни, холодящий снег. Губы потрескались, из носа текло непрерывно, края ноздрей саднило. Воздух просто врезался в глотку и щипал легкие, хрипло вырываясь наружу клубами пара. Вест пытался решить: было ли решение отдать плащ Ладиславу худшим в жизни. Получалось, что да. Не считая, конечно, спасения жизни эгоистичной скотины.

Даже когда он готовился к турниру — по пять часов в день, — он и представить не мог, что можно так уставать. По сравнению с Тридуба лорд-маршал Варуз казался до смешного ласковым учителем. Каждое утро Веста грубо будили до рассвета и почти не давали передохнуть до самого заката. Северяне были машинами, все до одного. Люди из дерева — они не уставали и не чувствовали боли. Все мышцы Веста болели от такой беспощадной гонки. Он весь покрылся синяками и ссадинами от бесконечных падений и столкновений. Ноги в мокрых сапогах кровоточили и покрылись волдырями. В голове началось знакомое постукивание в такт затрудненному биению сердца вперемешку с горящей раной на голове.

Холод, боль и усталость могли сломить кого угодно, но хуже всего было ошеломляющее чувство стыда, и вины, и поражения, которое било на каждом шагу. Его отправили с Ладиславом, чтобы не случилось беды. А в итоге беда стряслась почти непостижимая. Вся дивизия потеряна. Сколько осталось сирот? Сколько вдов? Сколько родителей потеряли сыновей? Если бы только он сделал больше, в тысячный раз повторял Вест, сжимая в кулаки побелевшие руки. Если бы только смог убедить принца оставаться за рекой, все эти мужчины могли бы остаться в живых. Столько смертей! И неизвестно даже — жалеть их или завидовать.

— По шажочку, — бормотал он про себя, взбираясь по склону. Иначе нельзя. Если стиснуть зубы изо всех сил и сделать столько шагов, сколько нужно, доберешься куда угодно. По одному болезненному, усталому, замерзшему, виноватому шажку. А что еще ты можешь?

Едва они добрались в конце концов до вершины холма, принц Ладислав рухнул на корни дерева — это он проделывал по крайней мере каждый час.

— Полковник Вест, прошу вас! — принц, окутанный вырываюшимся изо рта паром, с трудом глотал воздух. Сопли протянулись двумя блестящими дорожками до бледной верхней губы, как у маленького ребенка. — Я больше не могу! Скажите им… пусть прекратят, ради всего святого!

Вест выругался шепотом. Северяне и так уже раздражены — и уже почти не скрывают своих чувств, — но Ладислав, хочешь не хочешь, по-прежнему его командир. Да еще и наследник трона. Вряд ли Вест вправе приказывать встать.

— Тридуба! — прохрипел он.

Старый вояка хмуро навис над плечом.

— Лучше не проси меня останавливаться, приятель.

— Нам нужно.

— Во имя мертвых! Опять? Вы, южане, просто тряпки! Ничего странного, что Бетод так вам врезал. Если вы, уроды, не научитесь воевать, он еще вам врежет, помяни мое слово!

— Пожалуйста. Только на минутку.

Тридуба поглядел на распластанного принца и с отвращением покачал головой.

— Ну, ладно. Можете присесть на минуту, если это поможет вам двигаться быстрее, но не делайте из этого привычку, ясно? Мы сегодня не прошли и половины того, что нужно, если мы хотим обогнать Бетода.

Тридуба пошел кричать на Ищейку.

Вест опустился на корточки, разминая закоченевшие пальцы ног, и сложив ладони лодочкой, начал дышать на них. Ему хотелось раскинуться на земле вслед за Ладиславом, но он по горькому опыту знал: перестанешь на какое-то время двигаться, и первое же движение причинит сильную боль. Пайк с дочерью стояли рядом, с виду почти не запыхавшиеся. Они служили ярким доказательством — если кому-то нужны доказательства — того, что работа с металлом в исправительной колонии лучше готовит к переходу по вражеской территории, чем жизнь, лишенная забот.

Ладислав словно догадался об этих мыслях.

— Вы не представляете, как мне тяжело! — выпалил он.

— Конечно, нет! — рявкнул Вест, потеряв остатки терпения. — Ах да, вам же еще приходится тащить лишний груз — мой плащ!

Принц моргнул, посмотрел на сырую землю, двигая челюстью.

— Вы правы. Прошу прощения. Конечно, я понимаю, что обязан вам своей жизнью. Просто к подобному я не привык. И вообще ко всему этому не привык. — Он дернул потертые и грязные отвороты мундира и огорченно хихикнул. — Мать всегда говорила, что мужчина должен хорошо выглядеть в любых обстоятельствах. Интересно, что она сказала бы сейчас.

Впрочем, как отметил Вест, принц не предложил вернуть плащ.

Ладислав нахохлился.

— Полагаю, доля вины за все случившееся ложится и на меня.

Доля? Вест охотно угостил бы принца пинком доли сапога.

— Я должен был послушать вас, полковник. Я ведь знал. Осторожность — лучшая стратегия на войне, да? Это всегда было моим девизом. И вот дал этому идиоту Смунду вовлечь себя в безрассудство. Он всегда был идиотом!

— Лорд Смунд заплатил собственной жизнью, — пробурчал Вест.

— Жаль, что он не сделал этого на день раньше — мы не влипли бы в такую ситуацию! — Губы принца чуть скривились. — Как думаете, Вест, что об этом скажут дома? Что теперь скажут обо мне?

— Понятия не имею, ваше высочество. — Вряд ли будут говорить хуже, чем уже говорят. Вест пытался смирить гнев и встать на место Ладислава. Принц был совершенно не готов к трудному маршу, у него не было сил, он во всем зависел от других. Ему никогда не приходилось принимать решений сложнее, чем выбор шляпы, а теперь он ответственен за тысячи смертей. Конечно, он не знает, что делать в сложных обстоятельствах.

— Если бы только они не побежали. — Ладислав сжал кулак и раздраженно стукнул по корню дерева. — Почему они не остались и не сражались, трусливые твари? Почему не сражались?

Вест закрыл глаза и постарался забыть о холоде и голоде, о боли; он постарался потушить ярость в груди. Так всегда. Едва Ладислав начинал вызывать хоть тень симпатии, он тут же ляпал тошнотворную ересь, которая возвращала отвращение Веста.

— Не могу знать, ваше высочество, — только и смог процедить Вест сквозь зубы.

— Все, — прорычал Тридуба. — Пора! Встать, и никаких отговорок!

— Полковник, разве уже пора?

— Боюсь, что так.

Принц вздохнул и с содроганиями поднялся на ноги.

— Не представляю, как они справляются, Вест.

— По шажочку, ваше высочество.

— Ну конечно, — проворчал Ладислав, ковыляя между деревьями вслед за двумя заключенными. — По шажочку.

Вест размял лодыжки и нагнул голову, чтобы идти, но тут почувствовал, как на него упала чья-то тень. Черный Доу вышел на тропинку, загородив ее могучим плечом, приблизив жуткое лицо к Весту. Он кивнул вслед медленно удалявшемуся принцу и прорычал на северном наречии:

— Хочешь, я его убью?

— Если только тронешь кого-то из них! — выпалил Вест, не успев придумать продолжения. — Я…

— Ну?

— Я убью тебя.

А что еще оставалось говорить? Вест почувствовал себя мальчишкой, который выпаливает смехотворные угрозы на школьном дворе. На очень холодном и опасном дворе. Мальчишке, который в два раза больше.

Но Доу только улыбнулся.

— Для тощего ты очень храбрый. Что это мы об убийствах заговорили? Уверен, что хватит поджилок?

Вест попытался казаться большим, что было сложно сделать, стоя ниже по склону и согнувшись от изнеможения. Нельзя показывать страх, если хочешь справиться с опасной ситуацией, как бы ты ни боялся.

— Хочешь проверить? — Вест сам слышал, как слаб его голос.

— Могу.

— Дай знать, когда соберешься. Ни за что не пропущу.

— Не беспокойся, — прошептал Доу и, отвернувшись, сплюнул. — Ты узнаешь, когда проснешься с перерезанным горлом.

И Доу пошел вверх по глинистому склону не спеша — чтобы было ясно, что он не испугался. Вест хотел бы сказать то же про себя. Сердце бешено колотилось, пока он продирался между деревьями, догоняя остальных. Он не останавливаясь миновал Ладислава и поравнялся с Катиль, приноравливаясь к ее шагам.

— Вы в порядке? — спросил он.

— Бывало хуже. — Она оглядела Веста с ног до головы. — А вы?

Вест внезапно представил, на кого похож. Старый мешок с прорезями для рук натянут на грязный мундир, сверху пояс, тяжелый меч заткнут за него и колотит по ногам. Зудящая щетина покрыла челюсть, а лицо наверняка в пятнах — гневно-алых и трупно-серых. Вест сунул руки под мышки и грустно улыбнулся:

— Замерз.

— Оно и видно. Наверное, не стоило отдавать плащ.

Пришлось кивнуть в ответ. Заметив между ветвями сосен спину Доу, Вест прокашлялся.

— Никто из них не… приставал к вам?

— Приставал ко мне?

— Ну, то есть… — Вест замялся. — Женщина среди этих мужчин, они к такому не привыкли. Как этот Доу пялится на вас. Я не…

— Очень благородно с вашей стороны, полковник, но не стоит беспокоиться. Они всего лишь пялятся, а мне доставалось и хуже.

— Хуже него?

— В первом лагере, куда я попала, комендант положил на меня глаз. Наверное, что-то во мне оставалось от сытной вольной жизни. Он морил меня голодом, чтобы добиться своего. Пять дней без еды.

Вест поежился.

— Этого хватило, чтобы он сдался?

— Они не сдаются. Пять дней смогла продержаться я. Делаешь, что приходится.

— То есть…

— Что приходится. — Катиль пожала плечами. — Гордиться тут нечем, но и стыдиться я не буду. Гордостью и стыдом сыт не будешь. Единственное, о чем я жалею, — о пяти днях голодовки, о пяти днях, когда могла бы есть вдоволь. Делаешь, что приходится. И неважно, кто. Если голодаешь…

Катиль снова пожала плечами.

— А ваш отец?

— Пайк? — Катиль бросила взгляд на шагающего впереди заключенного с обгорелым лицом. — Он хороший, но он мне не родной. Понятия не имею, где моя настоящая семья. Наверное, разбросало по всей Инглии, если еще живы.

— Значит, он…

— Если выдавать себя за семью, люди ведут себя иначе. Мы помогли друг другу выбраться. Если бы не Пайк, я бы, наверное, все еще работала в кузнице в лагере.

— Зато теперь наслаждаетесь приятной прогулкой.

— Что ж. Довольствуйся тем, что есть. — Катиль опустила голову и прибавила шагу, скрывшись между деревьями.

Вест проводил ее взглядом. В ней есть жилка, как сказали бы северяне. Ладиславу не помешало бы поучиться ее молчаливой решительности. Вест оглянулся на принца, изящно ковыляющего через грязь с обидой на лице. Он вздохнул, выдохнув клуб пара. Похоже, Ладислава уже поздно учить чему-нибудь.

Скудный ужин — кусок засохшего хлеба и чашка холодного мяса. Тридуба не разрешил развести костер, как ни упрашивал Ладислав. Слишком опасно — их могут заметить. Так что они сидели и разговаривали в сгущающихся сумерках, недалеко от северян. Разговаривать хорошо, только если забыть про холод, боль и неуют. И если зубы не выбивают дробь.

— Так вы воевали в Канте, да, Пайк? Во время войны?

— Так точно. Я был сержантом. — Пайк неторопливо кивнул; глаза блестели на розовом изуродованном лице. — Подумать только: нам все время было жарко, да?

Вест невесело булькнул, пытаясь рассмеяться, но его бульканье совсем не было похоже на смех.

— В каком полку?

— Первый полк личной королевской охраны, под командой полковника Глокты.

— Но ведь это мой полк!

— Я знаю.

— Я вас не помню.

Ожоги пайка сдвинулись так, что Весту показалось, что он улыбается.

— Я выглядел тогда по-другому. Но я вас помню. Лейтенант Вест. Солдаты вас любили. К вам можно было обратиться, чтобы решить проблему.

Вест сглотнул. Сейчас он не тот человек, который решает проблемы. Больше создает.

— И как вы оказались в лагере?

Пайк и Катиль переглянулись.

— Вообще-то у заключенных не принято спрашивать.

— А! — Вест опустил взгляд и потер руки. — Извините. Я не хотел вас обидеть.

— Никакой обиды, — фыркнул Пайк и почесал расплывшийся нос. — Я совершил несколько ошибок. Не будем об этом. Вас ждет семья?

Вест дрогнул и сложил руки на груди.

— У меня в Адуе сестра. Она… непростая. — На этом Вест решил остановиться. — А у вас?

— У меня была жена. Когда меня отправили сюда, она предпочла остаться. Я ненавидел ее за это, но, если честно, не знаю, как поступил бы на ее месте.

Из-за деревьев появился Ладислав, вытирая руки полами плаща Веста.

— Полегчало! Наверное, все из-за проклятого утреннего мяса. — Принц уселся между Вестом и Катиль, и она скривилась, словно рядом кто-то плюхнул лопату дерьма. Было ясно, что эти двое не в ладах. — О чем беседуем?

Веста передернуло.

— Пайк как раз рассказывал о жене…

— Да ну? Вы, конечно, знаете, что я обручен с принцессой Терезой, дочерью великого герцога Орсо, владыки Талина. Она славится своей красотой… — завел Ладислав, хмурясь на обступающие их сумрачные деревья, как будто даже ему казался чем-то странным разговор на подобные темы в чащах Инглии. — Хотя я начинаю подозревать, что она не всей душой радуется этой партии.

— Ее можно понять, — пробормотала Катиль, уже, пожалуй, в десятый раз за вечер насмехаясь над принцем.

— Я — наследник трона! — вспылил принц. — И однажды стану твоим королем! И не помешало бы обращаться со мной с должным уважением!

Катиль рассмеялась ему в лицо.

— У меня нет ни страны, ни короля — и уж точно нет уважения к тебе.

Ладислав ахнул от негодования.

— Я не позволю разговаривать с собой, как…

Черный Доу, появившийся, словно ниоткуда, навис над принцем.

— Заткни ему пасть! — прорычал он на северном диалекте, выставив толстый палец. — У Бетода повсюду уши! Пусть придержит язык, или я вырву его! — И снова растаял во мгле.

— Он просит нас соблюдать тишину, ваше высочество, — перевел шепотом Вест.

Принц сглотнул.

— Я так и понял.

Ладислав и Катиль, сгорбившись, уставились друг на друга в молчании.

Прямо под шуршащей парусиной Вест лежал на жесткой земле и смотрел, как мягко падает снег за черными глыбами его сапог. С одной стороны к нему прижалась Катиль, с другой — Ищейка. Остальные улеглись вокруг, плотно прижавшись под большим вонючим одеялом. Все, кроме Доу, который снаружи стоял на часах. Такой холод удивительно сплачивает людей.

Из дальнего угла доносился рокочущий храп. Наверное, Тридуба или Тул. Ищейка во сне часто дергался, ворочался, тянулся и издавал бессмысленные звуки. Справа слышалось дыхание Ладислава, слабое, как у чахоточного. Почти все провалились в сон, едва приклонив голову.

Но Весту не спалось. Он не мог отделаться от мыслей обо всех неприятностях и поражениях; об опасностях, что им грозят. И не только им. Маршал Берр, наверное, где-то в лесах Инглии, торопится на юг на выручку, не зная, что движется в ловушку. Не зная, что Бетод поджидает его.

Положение было кошмарное, но вопреки всем доводам на сердце у Веста было легко. Все было просто. Нет ежедневных сражений, нет предубеждений, которые надо преодолевать, планы можно составлять лишь на самый короткий срок, не более чем на час вперед. Впервые за многие месяцы Вест чувствовал себя свободным.

Он поежился и вытянул ноющие ноги, почувствовав, как рядом двинулась во сне Катиль; ее голова упала ему на плечо, щека прижалась к грязному мундиру. Он чувствовал тепло дыхания Катиль на своем лице, тепло ее тела через одежду. Приятное тепло. Впечатление немного портил только запах пота и сырой земли и Ищейка, вскрикивающий и бормочущий в другое ухо. Вест закрыл глаза, улыбаясь. Может быть, все еще выправится. Может, он еще окажется героем, нужно только доставить Ладислава живым к лорду-маршалу Берру.

Сидя в седле, Ферро оглядывала землю. Они по-прежнему ехали вдоль темной воды, по-прежнему ветер задувал холодом под одежду, по-прежнему в нависающем небе царил хаос, и все же земля менялась. Вместо плоской, как стол, равнины появились возвышенности и внезапные скрытые впадины. Земля, где легко спрятаться, — Ферро не понравилась эта мысль. Не то чтобы она боялась: Ферро Малджин не боялась людей. Но все равно она всматривалась и вслушивалась: вдруг кто-то прошел, вдруг кто-то поджидает.

Обычное благоразумие.

Трава тоже изменилась. С детства Ферро привыкла, что трава повсюду, высокая и колышется на ветру; а здесь она была короткая, сухая и выцветшая, как солома. И чем дальше продвигались, тем короче становилась трава. Сегодня уже тут и там появились проплешины. Голая земля, где ничто не растет. Пустая земля, как пыль Бесплодных земель.

Мертвая земля.

Но почему мертвая, Ферро не могла понять. Она хмурилась на извилистую равнину, на далекие холмы, на мутную и зазубренную линию горизонта. Ни движения не ощущалось на всем огромном пространстве. Двигались только они и нетерпеливые тучи. И одна птица, парящая высоко-высоко над головами, словно застывшая в воздухе, едва шевеля перьями на концах темных крыльев.

— Первая птица за два дня, — проворчал Девятипалый, подозрительно глядя вверх.

— Ну да, — проворчала в ответ Ферро. — У птиц больше разума, чем у нас. Что мы тут делаем?

— Не нашли местечка получше.

Ферро могла бы найти местечко получше — любое, где можно убить гурка.

— Говори за себя.

— А что, у тебя в Бесплодных землях осталась куча друзей, и все о тебе спрашивают? Где же наша Ферро? Смех затих с тех пор, как она покинула нас. — Девятипалый фыркнул, словно сказал что-то смешное.

Ферро ничего смешного не нашла.

— Не всех так обожают, как тебя, розовый. — И фыркнула сама. — Наверняка уже готов будет большой пир в твою честь, когда ты вернешься на Север.

— О, праздник будет хоть куда. Как только меня повесят.

Ферро задумалась на минуту, искоса поглядывая на Логена. Головы она не поворачивала — если он оглянется, она успеет отвести глаза, как будто вовсе и не смотрела. Ей пришлось признать, что большой розовый, если познакомиться поближе, не так уж плох. Они уже не раз вместе участвовали в драке, и он никогда не отлынивал. Они договорились похоронить друг друга, если придется, и Ферро доверяла в этом Логену. Выглядел он странно и говорил странно, но ни разу еще ей не довелось увидеть, чтобы он сказал и не сделал — а значит, был одним из лучших, кого знала Ферро. Конечно, лучше об этом ему не говорить и даже не подавать виду.

Пора придет, когда он подведет ее.

— Значит, у тебя никого нет? — спросила она.

— Никого, кроме врагов.

— А почему ты с ними не воюешь?

— Воевать? Война дала мне все, что у меня есть. — Девятипалый показал большие пустые ладони. — Ничего, кроме репутации и огромной кучи людей, которые горят желанием меня убить. Война? Ага! Чем лучше воюешь, тем хуже тебе будет. Я добился кое-чего, и это было приятно, но ощущения не длятся долго. Месть не греет по ночам, это точно. Хватит. Больше я не воюю просто так. Нужна причина.

Ферро помотала головой.

— Ты слишком много хочешь от жизни, розовый.

Логен улыбнулся.

— А вот я думаю, что ты хочешь очень мало.

— Не жди ничего — и не будешь разочарован.

— Не жди ничего — и не получишь ничего.

Ферро нахмурилась. Вот так всегда. Только начни разговор — окажешься там, где быть не хочется. Может, просто практики не хватает. Ферро поддернула поводья и пришпорила лошадь, отъезжая от Девятипалого и остальных, чтобы быть самой по себе.

Значит, тишина. Тишина это тупо, но честно.

Ферро нахмурилась на Луфара, сидящего в повозке, а он улыбался в ответ идиотской улыбкой — широкой, насколько позволяла повязка на пол-лица. Луфар в чем-то изменился, и эти изменения не нравились Ферро. Когда в последний раз она поменяла Луфару повязки, он поблагодарил, и это было странно. Ферро не любила слов благодарности. За ними всегда что-то таится. Ей ужасно не хотелось делать что-то, что заслуживает благодарности. Помощь другим ведет к дружбе, дружба ведет к разочарованию. И это в лучшем случае.

В худшем — к предательству.

Луфар, лежащий на дне повозки, что-то сказал Девятипалому. Северянин задрал голову и расхохотался глупым смехом, так что его лошадь испуганно прянула и чуть не уронила седока. Байяз, довольно покачиваясь в седле, с радостными морщинками у краешков глаз, наблюдал, как Девятипалый нащупывает поводья. Ферро хмуро оглядела равнину.

Ей больше нравилось, когда никто никого не любил. Так приятнее и привычнее. Это ей понятно. Доверие, товарищество, хорошее настроение — все это для нее осталось в таком далеком прошлом, что почти забылось, перешло в область неизвестного.

А кому понравится неизвестность?

Ферро навидалась мертвецов побольше других. И своими руками похоронила достаточно. Смерть была для нее ремеслом и развлечением. Но даже она никогда не видела столько мертвецов сразу. Чахлая трава была усыпана трупами. Ферро выскользнула из седла и пошла между телами. Невозможно было определить, кто с кем сражался и кто где.

Все мертвецы одинаковы.

Особенно если их уже обобрали — доспехи, оружие и половину одежды кто-то унес. Трупы лежали в спутанной куче в одном месте, в длинной тени сломанной колонны — древней по виду, разбитой и расколотой, трещины проросли травой и лишайником. На вершине сидела, сложив крылья, большая черная птица и наблюдала неморгающими глазками-бусинками за приближением Ферро.

Внизу, у щербатого камня, лежал труп огромного мужчины; безжизненная рука все еще сжимала обломок древка, под ногтями засохли темная кровь и темная грязь. Ферро решила, что на древке был флаг. Похоже, солдат ужасно заботят флаги. Ферро никогда этого не понимала. Флагом нельзя убить, флагом нельзя защититься. И все же солдаты умирают ради него.

— Глупость, — пробормотала Ферро, хмурясь на большую птицу на колонне.

— Резня, — сказал Девятипалый.

Байяз хмыкнул и поскреб подбородок.

— Но кто — и кого?

Ферро увидела, как распухшее лицо Луфара с широко раскрытыми глазами появилось над краем повозки. Ки сидел впереди, на месте возницы — вожжи свисали с руки, — и безучастно разглядывал трупы.

Ферро перевернула одного мертвеца и втянула ноздрями воздух. Бледная кожа, темные губы, еще не воняет.

— Это было совсем недавно. Дня два назад.

— И никаких мух? — Девятипалый хмуро посмотрел на трупы. Несколько птиц сидели на телах, наблюдая. — Только птицы. И не едят. Странно.

— Да не очень уж странно, приятель! — неожиданно раздался голос.

Ферро оглянулась. По полю битвы к ним быстро приближался человек, высокий розовый, в поношенном плаще и с узловатым посохом в руке. Растрепанные сальные волосы, спутанная борода; выпученные глаза ярко выделялись на морщинистом лице. Ферро уставилась на человека, не понимая, как он сумел подойти к ней так близко незамеченным.

Птицы поднялись с трупов при звуке его голоса, но не для того, чтобы упорхнуть от него. Они полетели к человеку — одни уселись ему на плечи, другие широко кружили над его головой. Ферро достала лук и приготовила стрелу, но Байяз протянул руку.

— Нет!

— Видите? — Высокий розовый указал на сломанную колонну; тут же с нее слетела птица и уселась ему на палец. — Стомильная колонна! Сто миль до Аулкуса! — Человек опустил руку, и птица вспорхнула ему на плечо, рядом с другими, и уселась спокойно. — Вы стоите на самой границе мертвой земли! Ни один зверь не явится сюда, пока его не позовут!

— Привет, брат, как дела?! — крикнул Байяз, и Ферро с сожалением убрала стрелу. Еще один маг. Могла бы и догадаться. Как только два таких старых идиота сойдутся вместе — жди бесконечного трепа и моря слов.

А значит, моря лжи.

— Великий Байяз! — заорал вновь прибывший, подходя ближе. — Первый из магов! Меня известили о твоем приближении птицы небесные, рыбы морские, звери земные — а сейчас я вижу тебя собственными глазами и все же боюсь поверить. Возможно ли? Чтобы эти благословенные ноги ступили на эту кровавую землю?

Он ткнул посохом в землю, и тут же большая черная птица, слетев с плеча человека, вцепилась в верхушку посоха и махала крыльями, пока посох не замер. Ферро предусмотрительно шагнула назад, положив руку на рукоятку ножа. Не хватало, чтобы птицы ее обгадили!..

— Захарус, — сказал, неторопливо спускаясь с седла, Байяз, хотя Ферро показалось, что в голосе мага было мало радости. — Я вижу, ты в добром здравии, брат.

— Я ужасно выгляжу. Усталый, грязный и свихнувшийся — это точнее. Тебя непросто найти, Байяз. Я искал по всей равнине. Взад и вперед.

— Мы старались держаться не на виду. Союзники Кхалюля тоже ищут нас. — Байяз глазами окинул бойню. — Твоя работа?

— Моего подопечного, юного Голтуса. Он свиреп, как лев, поверь мне, и так похож на императора, как великие герои былого! Он захватил главного соперника, своего брата Скарио, и проявил к нему милосердие. — Захарус хмыкнул. — Я отговаривал, но молодежь всегда поступает по-своему. А это — остатки войска Скарио. Те, кто не захотел сдаться.

Он небрежно махнул рукой в сторону трупов, и птицы на его плечах взмахнули крыльями.

— Милосердие — недолгая штука, — заметил Байяз.

— Они не хотели бежать в мертвые земли и умерли здесь, под сенью стомильных колонн. Голтус захватил у них штандарт Третьего легиона. Тот самый штандарт, под которым ходил в бой сам Столикус. Осколок старого времени! Как и мы с тобой, брат.

Байяз, похоже, не впечатлился.

— Кусок старой тряпки. Держа в руках кусок пищи для моли, не станешь Столикусом.

— Возможно. Правду сказать, штандарт сильно поблек. Драгоценные камни давным-давно ободрали и продали, чтобы купить оружие.

— Сейчас драгоценности — роскошь, но всем нужно оружие. Где сейчас твой юный император?

— Спешит обратно на восток — даже не было времени сжечь мертвых. Он направляется в Дармиум, чтобы осадить город и повесить этого психа Кабриана на стене. Тогда, возможно, мы заживем в мире.

Байяз безрадостно фыркнул.

— Ты хоть еще помнишь, каково это — жить в мире?

— Ты удивишься, сколько я всего помню… — выпученные глаза Захаруса уставились на Байяза. — Но что вообще творится в мире? Как Юлвей?

— Наблюдает, как всегда.

— А как наш брат — позор семьи, как великий пророк Кхалюль?

Лицо Байяза окаменело.

— Он стал сильнее. И начинает действовать. Почуял, что пора.

— А ты, конечно, хочешь его остановить?

— А что еще мне делать?

— М-м-м… Кхалюль, как я слышал последний раз, на юге, а ты движешься на запад. Заблудился, брат? Тут нет ничего, кроме обломков прошлого.

— Здесь и сила прошлого.

— Сила? Ха! Ты не меняешься. Странная у тебя компания, Байяз. Юного Малахуса Ки я, конечно, знаю. Как дела, сказочник? Как дела, болтун? Как мой брат с тобой обращается?

Ки, сгорбившийся на повозке, не шевельнулся.

— Нормально.

— Нормально? И все? Ты, стало быть, в конце концов научился держать язык за зубами. Как ты его научил, Байяз? Мне не удалось.

Байяз бросил хмурый взгляд на Ки.

— Похоже, мне это не потребовалось.

— Ладно. Как говорил Иувин? Каждый сам себе лучший учитель? — Захарус перевел глаза на Ферро; тут же его птицы разом посмотрели на нее. — А эта у тебя странная.

— У нее в жилах течет кровь.

— А еще нужен тот, кто может говорить с духами.

— Вот он, — Байяз кивнул в сторону Девятипалого. Большой розовый занимался седлом, но тут поднял удивленные глаза.

— Он? — Захарус нахмурился. Это гнев, решила Ферро, но еще и немного печали, и немного страха. Птицы на его плечах, на голове и верхушке посоха встрепенулись, распахнули крылья, захлопали и закричали.

— Послушай меня, брат, пока не поздно. Брось это безумие. Я пойду с тобой против Кхалюля. Я пойду с тобой и с Юлвеем. Мы втроем, как в Старые времена, как против Делателя. Маги вместе. Я помогу тебе.

Последовало долгое молчание, лицо Байяза прорезали глубокие морщины.

— Ты поможешь мне? Предложил бы ты мне помощь давным-давно, после падения Делателя, когда я просил тебя. Тогда мы могли бы покончить с безумием Кхалюля до того, как оно пустило глубокие корни. А сейчас весь юг кишит едоками, которые превратили мир в свою площадку для игр и в открытую пренебрегают торжественной клятвой нашего хозяина! Думаю, нас троих не хватит. И что тогда? Попытаешься оторвать Конейл от ее книг? Отправишься разыскивать Леру — под каким камнем спряталась она под всем Земным кругом? Вернешь Карнаулта из-за океана или Ансельми и Сломанного зуба из страны мертвых? Маги вместе, да? — Байяз презрительно усмехнулся. — Это время ушло, брат. Корабль ушел, давным-давно и навсегда. И ушел без нас!

— Ясно! — прошипел Захарус, и его воспаленные глаза выкатились еще больше. — А если ты найдешь то, что ищешь, что тогда? Всерьез полагаешь, что сможешь им управлять? Смеешь надеяться, что сумеешь то, чего не смогли Гластрод, Канедиас и сам Иувин?

— Я многому научился на их ошибках.

— Сомневаюсь! На преступление ты ответишь худшим!

Тонкие губы и впалые щеки Байяза обозначились еще четче. А вот у него ни печали, ни страха, но очень много гнева.

— Не я затеял эту войну, брат. Разве я нарушил Второй закон? Разве я половину Юга превратил в рабов, чтобы потешить собственное тщеславие?

— Нет, но мы все завязли, и ты — больше других. Странно, как я помню то, о чем ты забываешь. Как ты ссорился с Кхалюлем. Как Иувин хотел вас расцепить. Как ты разыскивал Делателя, чтобы он поделился своими секретами. — Захарус рассмеялся, словно закудахтал, и птицы закаркали и закричали. — Но ведь он не собирался делиться дочерью, а, Байяз? Дочь Делателя, Толомея? Для нее есть место в твоей памяти?

Глаза Байяза холодно блеснули.

— Пусть вина моя, — прошептал он. — Мне и исправлять…

— Думаешь, Эус учредил первый закон по прихоти? Думаешь, Иувин спрятал на краю Мира совершенно безопасную штуку? Это… это зло!

— Зло? — Байяз презрительно хмыкнул. — Слово для детей. Этим словом невежды обзывают тех, кто не согласен с ними. Я думал, мы отказались от таких представлений века назад.

— Но риск…

— Я решил. — В голосе Байяза появилась сталь, и хорошо отточенная. — Я размышлял долгие годы. Ты сказал свое слово, Захарус, но не предложил мне выбора. Попробуй меня остановить, если сможешь. Или отойди в сторону.

— Значит, ничего не изменилось.

Старик повернулся к Ферро с гримасой на рыхлом лице, и черные птичьи глаза тоже уставились на нее.

— А ты, с кровью демонов? Ты знаешь, к чему он заставит тебя прикоснуться? Понимаешь, что он заставит тебя нести? Хоть чуть-чуть представляешь себе опасность? — Небольшая птица порхнула с его плеча и начала с щебетом носиться вокруг головы Ферро. — Тебе лучше бежать не останавливаясь! И вам всем!

Ферро скривила губы. Она ладонью сбила птицу на лету — та шлепнулась на землю и с чириканьем запрыгала между трупами. Ее товарки в гневе закричали, зашипели и заквохтали, но Ферро не обратила внимания.

— Ты не знаешь меня, старый глупый розовый с грязной бородой. И не делай вид, будто понимаешь меня или знаешь, что мне известно или что мне предложили. С какой стати мне верить одному лжецу, а не другому? Забери своих птиц и занимайся своими делами, и тогда мы не поссоримся. Говорить дальше — только воздух тратить.

Захарус и его птицы моргнули. Маг нахмурился, открыл рот, потом закрыл. Ферро запрыгнула в седло и повернула лошадь на запад. Она слышала, что остальные двинулись за ней: копыта застучали по земле, Ки щелкнул вожжами. Байяз сказал:

— Слушай птиц небесных, рыб морских и зверей земных. Скоро ты услышишь, что с Кхалюлем покончено, его едоки обращены в прах, а ошибки прошлого преданы забвению, как следовало давным-давно.

— Надеюсь, но боюсь, что известия будут печальными.

Ферро, оглянувшись, увидела, как уставились маги друг на друга.

— Ошибки прошлого не так просто похоронить. От души надеюсь, что у тебя ничего не получится, — говорил Захарус.

— Оглядись, старый друг. — Первый из магов улыбнулся, забираясь в седло. — Все твои надежды ни к чему не приводят.

В молчании они покинули трупы и двинулись, мимо стомильной колонны, в мертвую землю. К руинам прошлого. К Аулкусу.

Под темнеющим небом.

Глокта задержал дыхание и облизал десны, наблюдая в подзорную трубу, как облако пыли опускается на крыши трущоб. Последние грохот и треск падающих камней затихли, и Дагоска на мгновение погрузилась в странную тишину.

Мир затаил дыхание, казалось Глокте.

И тут до балкона донесся отдаленный вой; он отразился от стен цитадели, пронесся высоко над городом. Этот вой был хорошо знаком Глокте по боям — и прежним, и нынешним. И радости не вызывал — это боевой клич гурков. Враг приближается. Глокта знал, что гурки идут по открытому пространству перед стенами — так они поступали бесчисленное число раз за последние недели. Но сейчас перед ними была брешь.

Глокта посмотрел на крохотные фигурки солдат, копошащихся на запыленных стенах и башнях по обе стороны от пролома. Потом направил трубу вниз, чтобы взглянуть на широкий полукруг баррикад и на три шеренги солдат за ними, ожидающих атаки гурков.

«Безрадостная защита, что говорить. Но это все, что мы имеем».

Солдаты-гурки начали выскакивать через зияющую брешь, словно муравьи из муравейника; плотная толпа, звон стали, развевающиеся знамена, солдаты выбегали из облака бурой пыли и карабкались вниз по громадной куче упавшей кладки навстречу бешеному граду стрел.

«Первые солдаты в прорыве. Незавидная позиция».

Первые ряды были скошены на месте; крохотные фигурки падали и кувыркались по горе развалин за стеной. Многие пали, но за ними шли все новые, перелезая через тела товарищей, карабкаясь по горе битых камней и расщепленных бревен в город.

Разнесся новый крик, и Глокта увидел, как защитники пошли в контратаку из-за баррикад. Солдаты Союза, наемники, горожане — все рванулись к бреши. С такого расстояния казалось, что все происходит нелепо медленно. Поток масла и поток воды текли навстречу друг другу. Они встретились, и уже невозможно было отличить одних от других. Текучая масса, в которой поблескивал металл, колебалась и покачивалась, то и дело вздымая яркий флаг.

Крики и вопли раздавались над городом, отзывались эхом, уносились ветром. Отдаленное нарастание боли и ярости, звон и грохот боя. Иногда казалось, грохочет дальняя невнятная гроза. Иногда до Глокты с необычайной ясностью доносился отдельный крик. Ему это напоминало выкрики толпы на турнире. Только здесь клинки не затуплены. Обе стороны настроены серьезно. «Сколько уже погибло сегодня утром?»

Глокта повернулся к генералу Виссбруку, который потел рядом в безукоризненном мундире.

— Вам доводилось биться в такой мешанине, генерал? Напрямую, нос к носу, что называется — врукопашную?

— Нет, не доводилось, — мгновенно ответил Виссбрук, не отрываясь от подзорной трубы.

— И не стоит. Я пробовал один раз и больше не хочу.

Глокта перехватил потной ладонью рукоятку трости.

«Конечно, теперь это вряд ли возможно».

— Как правило, я воевал верхом. Мы атаковали небольшие подразделения пехоты, разбивали и преследовали. Благородное дело — резать бегущих, скольких похвал я удостоился за это. А вскоре узнал, что воевать на своих двоих — другое дело. Это так тяжело, что еле дышать успеваешь, не то что подвиги совершать. Герои — те, кому повезло выжить. — Глокта невесело рассмеялся. — Помню, как-то сцепился с гуркским офицером — мы обнялись, как любовники, так что никто не мог нанести удар, мы только рычали друг на друга. Вокруг мелькали наконечники копий. Кто-то напарывался на оружие своих же товарищей, кого-то затаптывали. Больше погибло по ошибке, чем от руки врага.

«Да все это — одна гигантская ошибка».

— Ужасно, — пробормотал Виссбрук, — но это наша работа.

— Это верно. Это верно. — Глокта увидел гуркский штандарт над массой тел: изодранный и запачканный шелк. Сверху, с поломанных стен, вниз понеслись камни. Люди внизу стояли прижатые плечом к плечу, не в состоянии уворачиваться. Огромный чан кипящей воды вылили сверху прямо в толпу. Гурки, едва пробившись в брешь, растеряли всякое подобие порядка, и теперь бесформенная толпа дрогнула. Защитники крепости наступали со всех сторон плотной стеной копий и щитов, рубили мечами и топорами, топтали упавших сапогами.

— Мы их тесним! — раздался голос Виссбрука.

— Да, — пробормотал Глокта, разглядывая в подзорную трубу отчаянную схватку. — Похоже на то.

«И я в безмерном восторге».

Прорвавшийся отряд был окружен, и гурки падали, карабкаясь вверх по обломкам к бреши. Постепенно выживших выдавили на ничейную землю, а вслед бегущим неслись со стен стрелы, сея панику и смерть. До стен цитадели донесся неясный шум восторгов защитников крепости.

Еще одна атака отбита. Десятки гурков убиты, но придут новые. «Если они прорвут баррикады и войдут в Нижний город, нам конец. Они продолжат атаковать столько, сколько им понадобится. А нам стоит один раз проиграть — и все».

— Похоже, наша взяла. По крайней мере, сегодня. — Глокта дохромал до угла балкона и уставился в подзорную трубу на юг: в бухту и на южное море. Он не увидел ничего — только водную гладь, сверкающую до самого пустынного горизонта. По-прежнему никаких признаков гуркских кораблей.

Виссбрук прочистил горло.

— При всем громадном уважении…

«Это, видимо, значит — при никаком».

— …Гурки никогда не были моряками. С чего бы предполагать, что сейчас у них есть корабли?

«Только с того, что старый черный волшебник явился ко мне глухой полночью и сказал, что они есть».

— Если мы не видим чего-то, это не значит, что этого не существует. Ведь император держит нас на крючке. Возможно, он прячет флот в резерве, ожидая подходящей минуты, и не хочет раскрывать карты заранее.

— Но с кораблями он мог бы взять нас в блокаду, уморить голодом, сломить нашу оборону! Ему не нужно было бы расходовать столько солдат…

— Генерал, если у императора Гуркхула есть что-то в избытке, это солдаты. Они пробили брешь. — Глокта посмотрел вдоль стены до нового слабого места. Глубокие трещины прорезали кладку; стену подперли громадными бревнами, но она все равно клонилась внутрь — и с каждым днем все больше. — И скоро пробьют новый пролом. Они засыпали ров в четырех местах. А тем временем наша численность сокращается, боевой дух падает. Зачем им корабли, спрашиваете?

— Но у нас корабли есть.

К удивлению Глокты, генерал стоял рядом и говорил тихо и настойчиво, глядя прямо в глаза.

«Как будто предложение собрался делать. Или предательство готовит. Интересно, что именно?»

— Еще есть время, — пробормотал Виссбрук, то и дело нервно оглядываясь на дверь. — Мы контролируем залив. Пока мы держим Нижний город, в наших руках и пристани. Мы можем вывезти силы Союза. Или хотя бы гражданских. В Цитадели еще остались жены и дети офицеров; некоторые торговцы и ремесленники, которые поселились в Верхнем городе и не желают уезжать. Это можно проделать быстро.

Глокта нахмурился. Все верно, но только архилектор дал другой приказ. Гражданские, если пожелают, могут выбираться самостоятельно. Войска Союза не двинутся никуда. Кроме, конечно, погребального костра. Однако Виссбрук счел молчание Глокты знаком согласия.

— Только скажите — и все можно сделать уже сегодня вечером, до того как…

— И что станется с нами, генерал, когда мы ступим на землю Союза? Трогательная встреча со слезами на глазах с нашими хозяевами в Агрионте? Кто-то из нас прольет слезы, в этом я не сомневаюсь. Или мы захватим корабли и уплывем в далекий Сулджук, чтобы жить там долго и счастливо? — Глокта покачал головой. — Милая сказочка, но и только. Возврата нет. Дороги домой нет.

— Дороги домой нет, — горьким эхом отозвался Виссбрук. — А гурки надвигаются с каждым днем, наши потери растут, и последний попрошайка в городе видит, что мы уже не в силах удерживать внешние стены. Мои солдаты того и гляди восстанут, а на наемников и вовсе нельзя положиться. И что посоветуете сказать им? Что закрытый совет не отдавал приказа отступать?

— Скажите, что со дня на день мы получим подкрепление.

— Я говорю это уже не один месяц!

— Тогда еще пара дней ничего не изменит.

Виссбрук моргнул.

— А могу я спросить: когда придет подкрепление?

— Со дня, — Глокта прищурился, — на день. А пока надо держаться.

— Но зачем? — Виссбрук по-девчоночьи взвизгнул. — Зачем? Это задание невыполнимо! Самоубийство! Зачем, черт возьми?

«Зачем. Всегда — зачем. Я уже устал задавать этот вопрос».

— Если думаете, что я читаю мысли архилектора, то вы даже тупее, чем я думал. — Глокта задумался. — Но в одном вы правы. Внешние стены могут пасть в любой момент. Нужно подготовить отход в Верхний город.

— Но… если мы оставим Нижний город, мы потеряем порт! Мы не сможем получать запасы! И не получим подкрепления, даже если оно придет! А как же ваша блестящая речь, наставник? Стены Верхнего города слишком протяжены и слабы? Если внешняя стена рухнет, город обречен? Мы победим их здесь — или вовсе не победим, говорили мне вы! Если потеряем порт… мы не сможем спастись!

«Мой дорогой толстый пухлый генерал, ты еще не понял? О спасении речи не было с самого начала».

Глокта улыбнулся, показав Виссбруку дыру между зубами.

— Если не сработает один план, нужно пробовать другой. Положение, как вы очень точно описали, отчаянное. Поверьте, я сам предпочел бы, чтобы император просто сдался и отправился домой, но вряд ли стоит на это рассчитывать, как думаете? Сообщите Коске и Кадии: всех гражданских необходимо убрать из Нижнего города сегодня ночью. Возможно, нам придется отходить срочным порядком.

«По крайней мере, мне не так далеко будет ковылять до линии фронта».

— Верхний город вряд ли вместит столько народу! Они забьют улицы!

«Это лучше, чем забивать братские могилы».

— Спать придется на площадях и в коридорах!

«Это лучше, чем в земле».

— Их там внизу целые тысячи.

— Тогда вам лучше начинать немедленно.

Шагнув за порог, Глокта чуть не отшатнулся. Жара внутри стояла почти непереносимая, вонь пота и горелой плоти неприятно щекотала горло.

Глокта вытер уже слезящиеся глаза тыльной стороной дрожащей ладони и вгляделся во тьму. Смутно виднелись силуэты трех практиков. Они стояли в круг, лица в масках подсвечены снизу яростным оранжевым пламенем жаровни. Яркая кость и черная тень. Демоны в аду.

Рубашка Витари, пропотевшая насквозь, липла к плечам, лицо прорезали яростные складки. Секутор разделся до пояса и тяжело, с хрипом, дышал через маску; мокрые от пота волосы болтались. Иней, взмокший словно во время ливня, стоял, роняя жирные капли на бледную кожу, мышцы сжатых челюстей вздулись. Единственной во всей камере, кто не показывал никаких признаков дискомфорта, была Шикель. Девчонка счастливо улыбалась, пока Витари вжимала шипящее железо ей в грудь.

«Как будто это счастливейший момент в ее жизни».

Глокта сглотнул, глядя на открывшуюся ему картину, и вспомнил, как выжигали клеймо ему самому. Как он просил, умолял, рыдал о пощаде. Вспомнил ощущение прижатого к коже металла. Обжигающий жар ощущается почти как холод. Бессмысленный звук собственного крика. Вонь горящей собственной плоти. Он и сейчас помнил этот запах. Сначала испытываешь на себе, потом сам мучаешь других, потом просто отдаешь приказ. Таков ритм жизни. Глокта пожал натруженными плечами и прохромал в комнату.

— Что нового? — каркнул он.

Секутор, кряхтя, выпрямился и выгнул спину, вытер лоб и стряхнул пот на липкий пол.

— Не знаю, как она, но я уже наполовину готов.

— Мы не сдвинулись с места! — выпалила Витари и швырнула почерневшее железо в жаровню, подняв сноп искр. — Мы применяли клинки, мы применяли молоты, мы пробовали воду и огонь. Она не сказала ни слова. Эта сучка — каменная.

— Она мягче камня, — прошипел Секутор, — но она не такая, как мы.

Он взял со стола нож, коротко блеснувший оранжевым в темноте, нагнулся и прорезал длинную рану в предплечье Шикель. Ее лицо оставалось безмятежным. Края раны разошлись, блеснув яростно-алым. Секутор сунул палец в рану и повернул. Шикель словно вовсе не чувствовала боли. Секутор вытащил палец и поднял его, потерев кончик о большой палец.

— Он даже не намок. Как будто режешь труп недельной давности.

Глокта почувствовал, как дрожит нога, и, поежившись, скользнул в пустое кресло.

— Конечно, это ненормально.

— Неефтефтфенно, — буркнул Иней.

— Но она уже не исцеляется, как прежде.

Новые порезы на спине остались открытыми. Открытыми, безжизненными и сухими, как мясо в лавке мясника. И ожоги не проходили. Черные горелые полосы на коже — словно на пережаренном мясе.

— Просто сидит и смотрит, — встрял Секутор. — И ни словечка.

Глокта нахмурился. «Неужели именно об этом я мечтал, когда вступал в инквизицию? Пытать девчонок?» Он провел ладонью под зудящими глазами. «Но тут — гораздо меньше и гораздо больше, чем девчонка». Глокта вспомнил вцепившиеся в него руки и трех практикантов, силящихся оттащить ее. «Гораздо больше и гораздо меньше, чем человек. Не будем повторять ошибок, которые мы допустили с первым из магов».

— Надо держать разум открытым, — пробормотал Глокта.

— Знаешь, что сказал бы на это мой отец?

Голос звучал глухо и хрипло, как голос старика, и совсем не подходил такому гладкому личику.

Глокта почувствовал, как дергается левый глаз; по спине под плащом текли струйки пота.

— Твой отец?

Шикель усмехнулась в ответ, глаза блеснули в полумраке. Казалось, что все раны в ее плоти улыбнулись.

— Мой отец. Пророк. Великий Кхалюль. Он сказал бы, что открытый разум — как открытая рана. Уязвим для яда. Доступен нагноению. И причиняет владельцу только боль.

— Ты хочешь говорить?

— Я буду говорить.

— Почему?

— А почему бы и нет? Раз ты понял, что это мой выбор, а не твой. Задавай вопросы, калека. Попробуй узнать, что сможешь. Видит бог — оно тебе пригодится. Заблудившийся в пустыне…

— Я знаю продолжение. — Глокта помолчал.

«Вопросов полно, но о чем спрашивать такую?»

— Ты едок?

— Мы называем себя иначе, но — да. — Шикель чуть наклонила голову, не отрывая взгляда от глаз Глокты. — Сначала священники заставили меня съесть мою мать — когда нашли меня. Иначе они убили бы меня, а жить так хотелось — тогда. Потом я рыдала, но все это было давно, и слез во мне уже не осталось. Конечно, я отвратительна самой себе. Иногда мне хочется убивать, иногда — умереть самой. Я заслужила смерть. В этом я уверена — только в этом.

«Можно было догадаться, что прямых ответов не добьешься. Тут прямо заскучаешь по торговцам. Их преступления я, по крайней мере, понимал. Но хоть такие ответы — лучше, чем ничего».

— Почему ты ешь?

— Потому что птица ест червяка. Потому что паук ест муху. Потому что этого желает Кхалюль, а мы — дети пророка. Иувина предали, и Кхалюль поклялся отомстить, но он оказался один против многих. Тогда он решился на великую жертву и нарушил второй закон, и праведные приходили к нему — с каждым годом все больше и больше. Одни пришли в нему охотно. Другие — нет. Но ни один не отказался. Нас много — моих братьев и сестер, — и каждый должен принести свою жертву.

Глокта показал на жаровню.

— Ты не чувствуешь боли?

— Нет, зато часто чувствую раскаяние.

— Странно. У меня — все наоборот.

— Думаю, тебе повезло.

Глокта фыркнул.

— Хорошо говорить, пока не окажется, что не можешь писать без визга.

— Я уже не помню, что такое боль. Все было так давно. У каждого из нас свой дар. Сила, скорость, выносливость за пределами человеческих возможностей. Некоторые могут менять облик, отводить глаза и даже использовать высокое искусство — ему обучал своих учеников Иувин. Дар у каждого свой, но проклятие одно на всех. — Она уставилась на Глокту, склонив голову набок.

«Дай-ка угадаю».

— Вы не можете перестать есть.

— Никогда. Именно поэтому аппетит гурков на рабов никогда не иссякнет. Нельзя противиться пророку. Я знаю. Великий отец Кхалюль, — она благоговейно закатила глаза к потолку, — верховный священик храма Сарканта. Святейший из всех, кто ступал ногой по земле. Укрощает гордых, наставляет заблудших, говорит правду. Свет исходит от него, как от звезд. Когда он говорит, он говорит голосом бога. Когда он…

— И, конечно, срет золотыми какашками. Ты веришь в эту чушь?

— Какая разница, во что я верю? Я не выбираю. Хозяин дает тебе задание — и ты стараешься его выполнить как можно лучше. Даже если задание — темное.

«Вот это мне понятно».

— Некоторые годятся только для темных дел. Раз уж выбрал хозяина…

Сухой хохот Шикель разнесся над столом.

— Очень мало кто может выбирать. Мы поступаем, как велят. Стоим или падаем рядом с теми, кто родился вместе с нами, кто похож на нас и говорит как мы, и все равно знаем о причинах всего сущего не больше, чем знает грязь, в которую мы возвращаемся. — Шикель склонила голову набок, и рана на плече открылась широко, как рот. — Ты думаешь, я рада, что стала такой? Думаешь, я не мечтаю быть как все? Но раз произошли изменения, обратной дороги нет. Понимаешь?

«Еще бы. Как никто другой».

— Зачем тебя послали сюда?

— Работа праведных не кончается никогда. Я пришла, чтобы Дагоска вернулась в лоно. Чтобы жители поклонялись Богу, как учит пророк. Чтобы мои братья и сестры были сыты.

— Похоже, ты проиграла.

— Придут другие. Нельзя противиться пророку. Вы обречены.

«Это я и сам знаю. Зайдем с другой стороны».

— Что ты знаешь… о Байязе?

— О Байязе? Он был братом пророка. С него все это началось, им и закончится. — Голос Шикель упал до шепота. — Лжец и предатель. Он убил хозяина. Он прикончил Иувина.

Глокта нахмурился.

— Я слышал другой вариант.

— Любую историю каждый рассказывает по-своему, искалеченный. Ты этого еще не понял? — Шикель скривила губы в усмешке. — Ты не понимаешь, в какую войну ввязался, не знаешь об оружии и потерях, о победах и поражениях каждый день. Ты не знаешь, кто воюет, почему и зачем. Поле боя — везде. Мне тебя жаль. Ты как пес, который пытается понять спор ученых, а слышит только лай. Праведные идут. Кхалюль избавит землю от лжи и построит новый порядок. Иувин будет отомщен. Так предсказано. Так предписано. Так обещано.

— Вряд ли ты увидишь это.

Она улыбнулась в ответ.

— И ты — вряд ли. Мой отец предпочел бы получить этот город мирно, но, если придется драться, он будет драться — без пощады и с силой бога. Это только первый шаг на пути, который он избрал. На пути, который он выбрал для нас всех.

— А каков следующий шаг?

— Думаешь, хозяева рассказывают мне о своих планах? А твои? Я — червь. Я — ничто. Но все равно я больше тебя.

— Что дальше? — прошипел Глокта.

Она молчала.

— Отвечать! — прошипела Витари.

Иней вытащил из жаровни железо — кончик светился оранжевым — и ткнул в голое плечо Шикель. Зашипел зловонный пар, Брызнул жир, но девушка молчала. Она безучастно глядела на собственную горящую плоть.

«Здесь ответов не будет. Только новые вопросы. Опять новые вопросы», — понял наставник.

— Мне хватит, — проворчал Глокта, ухватил трость и поднялся с кресла, мучительно и тщетно пытаясь добиться, чтобы рубашка отлипла от спины.

Витари махнула рукой на Шикель, со странной улыбкой не сводя глаз под набухшими веками с Глокты.

— А с этим что делать?

Шикель — одноразовый агент нерачительного хозяина, посланный насильно в дальние края — сражаться, убивать, по причинам, которых агент не понимает. «Очень знакомо». Глокта поморщился, поворачиваясь к вонючей камере больной спиной.

— Сжечь.

Глокта стоял на балконе вечером и хмурился на Нижний город.

Наверху, на скале было ветрено; холодный ветер с темного моря хлестал по лицу, по пальцам на сухом парапете, шлепал полами плаща по ногам.

«Это все, что мы получим похожего на зиму в этой душегубке».

Пламя факелов у двери билось и металось в железных клетках — два пламени в надвигающейся тьме. Вокруг было больше огня, гораздо больше. Лампы горели на кораблях Союза в гавани, отражения волновались и ломались в воде. Лампы сияли в окнах темных дворцов под цитаделью, на верхушках вознесшихся шпилей великого храма. Внизу, в трущобах, горели тысячи факелов. Потоки крохотных огоньков вытекали из домов на дороги и тянулись к воротам Верхнего города. Беженцы оставляли свои дома, ну и пусть. Ищут безопасности, ну и пусть. «Интересно, надолго ли мы сможем обеспечить им безопасность, если падут внешние стены?» Ответ ясен. Ненадолго.

— Наставник!

— О, мастер Коска. Рад, что вы смогли составить мне компанию.

— Разумеется! Нет ничего лучше вечерней прогулки после стычки.

Наемник неторопливо приблизился. Даже в сумерках Глокта заметил, как изменился Коска. Он шел пружинистой походкой, глаза горели, волосы аккуратно уложены, а усы тщательно напомажены. Он внезапно стал на дюйм-другой выше и лет на десять моложе. Коска уперся в парапет, прикрыл глаза и глубоко втянул вечерний воздух острым носом.

— Замечательно выглядите — и не скажешь, что прямо из битвы.

Стириец улыбнулся в ответ.

— Я был не то чтобы в битве, скорее — чуть позади. Я всегда считал, что передний край — неудачное место для участия в битве, из-за дикого шума тебя никто не слышит. Кроме того, шансы быть убитым там слишком высоки.

— Несомненно. И как наши дела?

— Гурки все еще снаружи, и я бы сказал, что дела не так уж плохи. Не думаю, что мертвые со мной согласились бы, да кто их спросит? — Коска радостно почесал шею. — Сегодня мы справились. Но завтра, послезавтра — кто знает? На подкрепление надежды по-прежнему нет? — Глокта покачал головой, и стириец резко вдохнул. — Мне-то, конечно, все равно, но, возможно, вы захотите отойти, пока бухта еще в наших руках.

«Все готовы отойти. Даже я». Глокта фыркнул.

— Я на поводке у закрытого совета, а они говорят «Нет». Честь короля не позволит этого, говорят они, а его честь явно дороже наших жизней.

Коска задрал брови.

— Честь? А что это за чертовщина? Каждый судит по-своему. Ее не выпьешь. Ее не трахнешь. Чем у тебя ее больше, тем тебе хуже; а если ее вовсе нет, тебе ничуть не жалко. — Он покачал головой. — А некоторые считают — это лучшее в мире.

— Ага, — пробормотал Глокта, облизнув пустые десны.

«Честь стоит меньше, чем нога или зубы. Я дорого заплатил за этот урок».

Он вгляделся в смутный силуэт внешних стен, усеянных кострами. Еще доносились неясные звуки битвы, изредка горящая стрела взлетала в небо и падала в разгромленные трущобы. Даже сейчас эта чертовщина продолжается. Глокта глубоко вздохнул.

— Какие у нас шансы продержаться еще неделю?

— Еще неделю? — Коска выпятил губы. — Умеренные.

— Две недели?

— Две? — Коска прищелкнул языком. — Хуже.

— Значит, рассчитывать на месяц — безнадежное дело.

— Очень точно сказано — безнадежное.

— Вы словно наслаждаетесь ситуацией.

— Я? Безнадежные дела — мое ремесло. — Коска улыбнулся. — Только в такие дни я чувствую себя живым.

«Знакомое чувство».

— Держите внешние стены, сколько сможете, потом отходите. Стены Верхнего города — наша следующая линия обороны.

Улыбку Коски было видно даже в темноте.

— Держать сколько сможем, потом отходить! Жду не дождусь!

— Возможно, стоит приготовить нашим гуркским гостям несколько сюрпризов, если они все-таки пройдут стены. Всякие там… — Глокта неопределенно помахал рукой. — Веревки-ловушки, замаскированные ямы, шипы, обмазанные экскрементами, и все такое. Подозреваю, у вас есть опыт в войне подобного рода.

— У меня есть опыт в войне любого рода. — Коска щелкнул каблуками и четко отсалютовал. — Шипы и экскременты! Это делает вам честь.

«Это война. И здесь единственная честь — победа».

— Кстати, о чести. Вы бы сообщили нашему другу генералу Виссбруку, где будут ловушки. Было бы неприятно, если бы он сам случайно напоролся.

— Разумеется, наставник. Ужасно неприятно.

Глокта почувствовал, как его рука на парапете сжалась в кулак.

— Пусть гурки заплатят за каждый шаг по нашей земле.

«Пусть заплатят за мою пропавшую ногу».

— За каждый дюйм земли.

«За мои пропавшие зубы».

— За каждую чахлую лачугу, и жалкую хижину, и бесполезный клочок грязи.

«За мои слезящиеся глаза, кривую спину и омерзительную тень жизни».

Глокта облизал голые десны.

— Пусть заплатят.

— Прекрасно! — согласился Коска. — Хороший гурк — мертвый гурк!

Наемник повернулся кругом и зашагал в Цитадель, звеня шпорами, оставив Глокту в одиночестве на плоской крыше.

«Неделя? Да. Две недели? Возможно. Дольше? Безнадежно. Пусть нет кораблей, но старый балагур Юлвей все же был прав. И Эйдер была права. Шансов не имелось с самого начала. После всех наших усилий, после всех жертв Дагоска наверняка падет. Это только вопрос времени.»

Глокта глядел на темнеющий город. В сумерках трудно определить, где суша и где море, где лампы на кораблях и где огни в окнах домов, где факелы на такелажах судов и где факелы трущоб. Осталось только смешение крохотных огоньков, кружащих друг вокруг друга, пропадающих в пустоте. Только одно осталось неизменным.

Нам конец. Не сегодня, но скоро. Мы окружены, и сеть будет только затягиваться. Это только вопрос времени.

Один за другим Ферро сняла швы — аккуратно разрезая нитку острием блестящего ножа, осторожно вытягивая стежки из кожи Луфара; кончики смуглых пальцев двигались проворно и уверенно, желтые глаза сузились от сосредоточенности. Логен следил за ее работой и только покачивал головой, дивясь мастерству. Ему приходилось видеть такую работу, но никогда — столь искусную. Луфару, с виду, даже не было больно, а он последнее время часто жаловался на боль.

— Нужна новая повязка?

— Нет. Оставим — пусть дышит. — Выскользнул последний стежок, Ферро отбросила окровавленные обрывки нитки и выпрямилась, стоя на коленях, чтобы рассмотреть, что получилось.

— Хорошо, — сказал, понизив голос, Логен. Он и не представлял, что получится хотя бы наполовину так здорово. Челюсть Луфара казалась чуть изогнутой в свете костра, словно он прикусил что-то с одной стороны. На губе образовалась выемка, от которой раздвоенный шрам тянулся к кончику подбородка; розовые точки по сторонам показывали, где были швы, кожа вокруг натянулась и перекрутилась. И больше — ничего, не считая припухлости, которая скоро сойдет.

— Чертовски хорошие швы. Никогда не видел лучше. Где ты научилась лечить?

— Меня учил человек по имени Аруф.

— Ну так он прекрасно научил, полезное умение. Нам очень повезло, что он тебя научил.

— Сначала пришлось с ним переспать.

— А… — дело повернулось немного иной стороной.

Ферро пожала плечами.

— Да я была не против. Он хороший человек — более-менее, — и в придачу он научил меня убивать. Я спала со многими мужчинами куда хуже — и получала взамен куда меньше. — Ферро хмуро посмотрела на челюсть Луфара и нажала большими пальцами рядом с раной. — Куда меньше.

— Ясно, — пробормотал Логен. Они озабоченно переглянулись с Луфаром. Разговор пошел совсем не так, как предполагалось. Впрочем, ждать другого от Ферро и не стоило. Логен половину времени старался вытянуть из нее хоть словечко, а когда она говорила что-нибудь, он понятия не имел, что теперь с этим делать.

— Готово, — буркнула Ферро, молча ощупав лицо Луфара.

— Спасибо. — Луфар ухватил за руки Ферро, которая уже собралась уходить. — Правда. Я не представляю, что бы я…

Ферро сморщилась, словно он шлепнул ее, и отдернула пальцы.

— Прекрасно! Только в следующий раз, когда раскроят лицо, будешь сам зашивать.

Поднявшись, Ферро пошла прочь и села в тени на углу развалин — как можно дальше от всех, чтобы только не уходить совсем. Похоже, благодарности ей нравились еще меньше, чем любые иные разговоры; но Луфар был так рад избавиться наконец от повязок, что не слишком беспокоился.

— Как я выгляжу? — спрашивал он, пытаясь скосить глаза на подбородок, гримасничая и тыкая в него пальцем.

— Хорошо, — ответил Логен. — Повезло. Может, не так привлекателен, как прежде, но все еще куда лучше меня.

— Конечно, — Луфар тронул выемку на губе, почти с улыбкой. — Ведь мне не отрезали голову напрочь.

Логен ухмыльнулся и, усевшись на колени рядом с котлом, начал помешивать. Отношения с Луфаром теперь сложились. Суровый урок, но сломанная челюсть пошла парню на пользу, она научила его уважению — и гораздо быстрее, чем разговоры. Он научился реалистично мыслить — а это точно пригодится.

Небольшая помощь, поддержка и время — это почти никогда не подводит. Логен бросил взгляд на Ферро, хмурившуюся на него из тени, и почувствовал, что его улыбка вянет. На некоторых приходится тратить больше времени, а с некоторыми такая тактика и вовсе не срабатывает. Черный Доу был из таких. Как сказал бы отец Логена — он человек, «сделанный для одиночества».

Логен снова опустил взгляд в котел, но ничего радостного там не обнаружил. Только овсянка с несколькими кусочками бекона да порубленные коренья. Дичи здесь не водилось. Мертвые земли на то и мертвые. От травы на равнине остались бурые пучки и серая пыль. Логен оглядел развалины дома, где они устроили лагерь. Отсветы костра плясали на разбитых камнях, треснувшей штукатурке, старому расщепленному дереву. Трещины не зарастали папоротником, ни одного росточка не проклюнулось на земляном полу, не было даже мха между камнями. Логену показалось, что никто, кроме них, не появлялся здесь веками. Может, так и было.

И тишина. Вечер был почти совсем безветренный. Только потрескивал костер и жужжал голос Байяза, толковавшего ученику очередную мудрость. Логен был очень рад, что первый из магов снова бодрствует, хоть и выглядит старше и угрюмее, чем всегда. По крайней мере, Логену теперь не приходилось решать, что делать. Его решения получались не слишком удачными для всех.

— Наконец-то ясная ночь! — пропел брат Длинноногий, нырнув в дверной проем, и показал на небо с великим довольством. — Идеальное небо для навигации! Звезды ясно видны впервые за десять дней, и смею утверждать, мы ни на шаг не сбились с пути! Ни на полшага! Я не потерял дорогу, друзья. Нет! Со мной такого быть не могло ни в коем случае! Сорок миль до Аулкуса, как я и говорил, все по моим расчетам!

Но поздравлений не посыпалось. Байяз и Ки захвачены сварливым бормотанием. Луфар крутил перед собой короткий меч, пытаясь разглядеть свое отражение. Ферро хмурилась в своем углу. Длинноногий вздохнул и присел на корточки у огня. Заглянув в котел, он сморщил нос.

— Снова овсянка?

— Боюсь, что да.

— Ну, ладно. Тяготы и лишения дороги, дружище? Без трудностей дорога не будет славной.

— Э… — сказал Логен. Он бы согласился пожертвовать славой, если бы получил достойный ужин. Он грустно ткнул ложкой в булькающую кашу.

Длинноногий нагнулся к Логену и вполголоса пробормотал:

— Похоже, у нашего знаменитого нанимателя, первого из магов, снова проблемы с учеником…

Байяз говорил громче и сварливее:

— …умело управляться со сковородой — прекрасно, но твое главное дело — практиковаться в магии. В последнее время твое поведение заметно изменилось. Какие-то настороженность и неповиновение. Я начинаю подозревать, что ты окажешься неблагодарным учеником.

— А вы всегда были примерным учеником? — По лицу Ки скользнула наглая улыбка. — Ваш учитель никогда не бывал разочарован?

— Бывал, и последствия оказались ужасны. Мы все совершаем ошибки, и учитель должен предостеречь учеников от повторения его ошибок.

— Тогда, может быть, вы расскажете мне историю ваших ошибок. Тогда я знал бы, как стать хорошим учеником.

Учитель и ученик уставились друг на друга. Логену не понравилось, как хмурится Байяз. Такой взгляд у первого из магов ему уже приходилось видеть, и кончалось всегда плохо. Непонятно было, с чего вдруг за несколько недель Ки от безоглядного подчинения перешел к угрюмому сопротивлению, но легче от этого не становилось. Логен делал вид, что полностью поглощен овсянкой, хотя ожидал, что вот-вот его оглушит рев обжигающего пламени. Но услышал только голос Байяза — и совершенно спокойный.

— Отлично, мастер Ки, наконец-то разумное требование. Поговорим о моих ошибках. Разговор будет долгий. С чего начать?

— С начала? — отважился ученик. — С чего же еще?

Маг раздраженно хмыкнул.

— Стало быть, с самых старых времен.

Он помолчал, глядя на костер, отблески плясали на его задумчивом лице.

— Я был первым учеником Иувина. Но едва началось мое обучение, мастер взял еще одного — мальчика с Юга. Его звали Кхалюль. — Ферро вдруг бросила хмурый взгляд из своего угла. — Мы с самого начала ни в чем не знали согласия. Мы оба были слишком гордые, завидовали талантам друг друга и ревниво ловили любые знаки внимания, которые оказывал другому мастер. Наше соперничество не кончалось с годами, даже когда Иувин взял еще учеников — всего стало двенадцать. Сначала соперничество заставляло нас быть лучшими учениками — старательными и прилежными. Но после ужасов войны с Гластродом многое изменилось.

Логен собрал миски и начал раскладывать дымящуюся кашу, стараясь не пропустить ни единого слова Байяза.

— Наше соперничество переросло во вражду, а вражда — в ненависть. Мы боролись на словах, потом на руках, потом — с помощью магии. Возможно, без присмотра мы поубивали бы друг друга. Возможно, так было бы лучше для мира, но Иувин вмешался. Меня он отправил далеко на север, а Кхалюля — на юг, в две большие библиотеки, которые он построил за много лет до этого. Он послал нас учиться, по раздельности, в одиночестве, чтобы охладить наш пыл. Он думал, что высокие горы, широкое море и все просторы Земного круга положат конец нашей вражде, но он нас недооценил. Каждый из нас ярился в своей ссылке, в которой обвинял другого, и измышлял страшную месть.

Логен раздал еду — уж какая была, — а Байяз взглянул на Ки из-под тяжелых бровей.

— Если бы мне тогда хватило разума слушать учителя… Но я был молодой, упрямый и раздувался от гордости. Я загорелся желанием стать сильнее Кхалюля. И решил — каким я был идиотом, — что, если Иувин не научит меня… придется найти нового учителя.

— Что, розовый, снова бурда? — проворчала Ферро, принимая миску из рук Логена.

— Можешь не благодарить. — Логен бросил ей ложку, и Ферро поймала ее в воздухе. Логен протянул миску первому из магов. — Другого учителя? Но какого учителя можно было найти?

— Только одного — Канедиаса. Мастера Делателя, — пробормотал Байяз, задумчиво вертя в руке ложку. — Я отправился в его дом, встал перед ним на колени и попросил разрешения учиться у его ног. Конечно, он отказал мне, как отказывал всем… сначала. Но я был настойчив, и со временем он сдался и согласился учить меня.

— Значит, вы жили в доме Делателя, — проговорил Ки.

Логен поежился, сгорбившись над своей миской. После единственного визита в этот дом его мучили кошмары.

— Да, — ответил Байяз. — И многое узнал. Мои познания в высоком искусстве были очень полезны для моего нового учителя. Но Канедиас хранил свои секреты еще ревностней, чем Иувин; он обращался со мной, как с рабом в кузнице, и учил меня только тем мелочам, которые мне помогли бы лучше служить ему. Я ожесточался; и, когда Делатель отправился разыскивать материалы для работы, мое любопытство, мои амбиции и моя жажда знаний толкнули меня забраться в те части его дома, куда он запрещал мне соваться. И там я обнаружил его самый охраняемый секрет.

Маг замолчал.

— Что это было? — поторопил Длинноногий, застыв с ложкой у рта.

— Его дочь.

— Толомея, — прошептал Ки еле слышно.

Байяз кивнул, уголок рта чуть поднялся — словно маг припомнил что-то приятное.

— Она была не такая, как все. Она никогда не покидала Дом Делателя, не говорила ни с кем, кроме отца. Как я узнал, она помогала ему в некоторых делах. У нее были… кое-какие материалы… только родная кровь Делателя могла их коснуться. Думаю, именно поэтому он выделял ее среди прочих. Красоты она была несравненной. — Лицо Байяза перекосило, и он с печальной улыбкой посмотрел на землю. — А может, такой она осталась в моей памяти.

— Вкусно, — сказал Луфар и, облизнув пальцы, поставил миску на землю. В последнее время он стал гораздо менее привередливым в еде. Логен подумал, что для человека, несколько недель не имевшего возможности жевать, это естественно. — Можно добавки?

— Возьмите мою, — прошипел Ки, сунув миску Луфару. Лицо ученика застыло, он не сводил горящих глаз с учителя. — А дальше?

Байяз поднял глаза.

— Толомея очаровала меня — а я ее. Звучит странно, но я был тогда молодой, горячий, и шевелюра была, как у капитана Луфара. — Он прошуршал ладонью по лысине, потом пожал плечами. — Мы полюбили друг друга.

Байяз оглядел всех по очереди — не засмеется ли кто, — но Логен озабоченно слизывал с зубов соленую овсянку, и остальные даже не улыбались.

— Она рассказывала мне, какие поручения давал ей отец, и я смутно начал понимать. Он повсюду собирал фрагменты материалов из нижнего мира, оставшиеся с тех времен, когда демоны еще ходили по земле. Он хотел собрать силу этих осколков, включить их в свои механизмы. Он заигрывал с силами, запрещенными первым законом, и уже добился определенных успехов…

Логен беспокойно заерзал. Он вспомнил то, что видел в доме Делателя, лежа на сыром белом камне, странное и зачаровывющее. «Разделитель» — так назвал его Байяз. Два клинка — один здесь, второй на другой стороне. Логен, мигом потеряв аппетит, поставил свою миску с недоеденной бурдой у огня.

— Я ужаснулся, — продолжал Байяз. — Я видел, какие разрушения принес миру Гластрод, и я решил вернуться к Иувину и рассказать ему все. Но я боялся оставлять Толомею, а она не хотела оставлять все, к чему привыкла. Я медлил, и тут неожиданно вернулся Канедиас и застал нас вместе. Его ярость… — Байяз поежился от болезненных воспоминаний, — невозможно описать. Его дом трясся, звенел, пылал от этой ярости. Мне повезло убежать живым, и я отправился просить убежища к старому учителю.

— И он был из тех, что прощают? — хмыкнула Ферро.

— К счастью для меня, Иувин не прогнал меня, несмотря на мое предательство. Особенно после того, как я рассказал ему, что его брат пытается нарушить первый закон. Делатель, в страшном гневе, требовал наказания для осквернителя его дочери и похитителя секретов. Иувин отказался. Он желал знать, что за эксперименты проводил Канедиас. Братья сражались, а я сбежал. Небо было освещено яростью их битвы. Вернувшись, я нашел учителя мертвым, его брата не было. Я поклялся отомстить. Я собрал магов со всего мира, и мы объявили войну Делателю. Мы все. Кроме Кхалюля.

— А он? — спросила Ферро.

— Он сказал, что мне нельзя доверять. И что война разразилась из-за моей глупости.

— А ведь так и есть? — пробормотал Ки.

— Отчасти да. Но Кхалюль выдвинул и худшие обвинения. Он и его проклятый ученик, Мамун. Ложь! — прошипел Байяз в огонь. — Все ложь, и остальные маги не поддались. Тогда Кхалюль бросил всех и вернулся на Юг, продолжая искать силу. И он нашел. Он повторил путь Гластрода и навлек на себя проклятие. Он нарушил второй закон и ел человеческую плоть. Нас отправилось только одиннадцать сражаться с Канедиасом, а вернулось только девять.

Байяз сделал долгий вдох и глубоко вздохнул.

— Так вот, мастер Ки. Вот история моих ошибок, без прикрас. Можешь сказать, что они стали причиной смерти моего учителя и раскола ордена магов. Можешь сказать, что из-за них мы теперь направляемся на запад, в руины прошлого. Можешь сказать, что из-за них капитан Луфар страдает от сломанной челюсти.

— Семена прошлого приносят плоды в настоящем, — пробормотал про себя Логен.

— Так и есть, — отозвался Байяз. — Так и есть. И плоды эти горьки. Извлечешь ли ты урок из моих ошибок, мастер Ки, и послушаешь немного своего учителя?

— Конечно, — ответил ученик, хотя Логену послышался намек на иронию в его голосе. — Я буду повиноваться во всем.

— Это было бы очень мудро. Если бы я повиновался Иувину, возможно, не получил бы это. — Байяз расстегнул две верхние пуговицы на рубашке и оттянул в сторону воротник. Костер осветил старый шрам, от основания шеи через плечо. — Сам Делатель оставил мне его. На дюйм в сторону — и смерть. — Байяз угрюмо погладил шрам. — Столько лет прошло, а он время от времени начинает болеть. Он приносил мне боль долгие годы… Так что, мастер Луфар, хотя тебе и осталась отметина, все могло быть хуже.

Длинноногий откашлялся.

— Что и говорить, шрам знатный, но, думаю, могу кое-чем похвалиться.

Он схватился за грязную штанину и задрал ее до самого паха, повернувшись мускулистым бедром к огню. Уродливый серый узловатый шрам тянулся почти через всю ногу. Даже Логен должен был признать, что впечатлен.

— Да кто же это сделал? — спросил Луфар, чувствуя легкую тошноту.

Длинноногий улыбнулся.

— Много лет назад, когда я был совсем юным, наш корабль разбился во время бури у берегов Сулджука. Всего девять раз Бог счел необходимым окунуть меня в холодный океан в непогоду. К счастью, я всегда отлично плавал. А к несчастью, на этот раз какая-то громадная рыбина выбрала меня на обед.

— Рыба? — пробормотала Ферро.

— Именно. Ужасно громадная и агрессивная рыба — пасть, как дверной проем, а зубы, как ножи. К счастью, резкий удар по носу, — Длинноногий рубанул кулаком воздух, — заставил ее отпустить меня, и случайный поток вынес меня на берег. И еще мне повезло найти сочувствие у одной местной дамы, которая позволила мне выздоравливать в ее жилище — ведь жители Сулджука обычно с подозрением относятся к чужакам. — Длинноногий радостно вздохнул. — Тогда я и выучил их язык. Очень благочестивые люди. Бог наградил меня. Честно.

Все молчали.

— Думаю, ты можешь переплюнуть, — с улыбкой обратился Луфар к Логену.

— Меня раз укусила злая овца, но следа почти не осталось.

— А палец?

— Этот? — Логен уставился на знакомый обрубок и пошевелил им. — А что?

— Как ты потерял его?

Логен нахмурился. Разговор сворачивал куда-то не туда. Слушать про ошибки Байяза — одно дело, но копаться в своих собственных не стоит. Мертвые знают, он совершал ужасные ошибки. Но все уже смотрели на него. Нужно что-то говорить.

— Я потерял его в бою. У стен Карлеона. Я тогда был молод и горяч. По своей дурацкой привычке я нырнул в гущу сражения. А когда вынырнул, пальца не было.

— В запале? — сказал Байяз.

— Вроде того. — Логен нахмурился и аккуратно погладил обрубок. — Удивительно: еще долгое время после того, как пальца не осталось, я все еще чувствовал его — самый кончик чесался. Я просто с ума сходил. Как почесать палец, которого нет?

— Больно было? — спросил Луфар.

— Сначала, но совсем не так, как в другие разы.

— Какие?

Логен призадумался, поскреб щеку и начал прокручивать в голове часы, дни и недели, когда он валялся раненый, в крови, и кричал от боли. Когда еле ковылял или пытался разорвать свою плоть забинтованными руками.

— Однажды мне мечом раскроили лицо. — Логен пощупал зарубку на ухе, которую оставил Тул Дуру. — Кровищи было! Стрелой чуть глаз не выбили. — Тронул под бровью шрам полумесяцем. — Целыми часами щепки выковыривал. Как-то громадный камень на меня рухнул — во время осады Уфриса. В первый день. — Логен почесал затылок, почувствовав комковатые шишки под волосами. — Череп разбил и плечо сломал.

— Ужасно, — сказал Байяз.

— Сам виноват. Так и получается, если хочешь порвать стены города голыми руками. — Логен пожал плечами в ответ на удивленный взгляд Луфара. — Нет, не получилось. Я же говорю: горячий был в молодости.

— Я просто удивился, что ты не попробовал их прогрызть.

— Наверное, я бы и попробовал. Так что хорошо, что на меня скинули камень. По крайней мере, у меня зубы на месте. Провалялся, завывая, два месяца — пока шла осада. Поправился как раз вовремя, чтобы схлестнуться с Тридуба, который мне снова переломал все и от себя еще добавил.

Логен поежился, припоминая, сжал пальцы правой руки и снова выпрямил их, вспоминая, как они болели, раздавленные.

— Вот это действительно было больно. Хотя и не так, как здесь. — Логен сунул руки за пояс и вытащил рубашку. Все уставились через пламя костра, чтобы разглядеть, на что он указывает. Маленький шрам, под нижним ребром.

— Не слишком большой, — сказал Луфар.

Логен повернулся кругом и показал спину.

— Вот остальное, — сказал он, тыкая пальцем туда, где, рядом с позвоночником, должна была находиться большая отметка.

Все смотрели, затаив дыхание.

— Прямо насквозь? — пробормотал Длинноногий.

— Прямо насквозь, копьем. В поединке, с Молчуном Хардингом. Повезло, что выжил, это точно.

— Если это был поединок, — пробормотал Байяз, — как же ты остался жив?

Логен, облизав губы, почувствовал горечь.

— Я победил.

— Проткнутый копьем насквозь?

— Я только потом узнал про копье.

Длинноногий и Луфар недоверчиво переглянулись.

— Думается, такую подробность трудно не заметить, — сказал навигатор.

— Пожалуй… — Логен задумался, подбирая нужные слова, но нужных не было. — Иногда… ну… я сам не понимаю, что делаю.

Все молчали.

— Что это значит? — спросил Байяз, и Логен поежился. Все хрупкое доверие, которого он добился за последние недели, готово было рухнуть, но выбора не оставалось. Лжецом Логен никогда не был.

— Когда мне было лет четырнадцать, я спорил с другом — даже не помню, о чем. Помню только, что рассердился. Помню, что он ударил меня. А потом я посмотрел на свои руки. — И сейчас Логен посмотрел на свои руки, бледные во мраке. — Я задушил его. Насмерть. Я не помнил, как это было, но ведь я был там один, а под ногтями осталась кровь. Я затащил его на какие-то камни и сбросил головой вниз, а потом сказал, что он свалился с дерева и расшибся, и мне поверили. Его мать плакала и все такое, но что я мог поделать? Так это случилось в первый раз.

Логен чувствовал, что все не сводят с него глаз.

— Несколько лет спустя я чуть не убил собственного отца. Ударил ножом, когда он ел. Не знаю почему. Просто понятия не имею. К счастью, он выжил.

Логен почувствовал, как беспокойно отодвигается Длинноногий, и не мог его винить.

— Это случилось, когда шанка стали появляться чаще. Отец отправил меня на юг, за горы, искать помощи. И я нашел Бетода — он сказал, что поможет, если я буду сражаться за него. Я с радостью согласился — сдуру, — но сражения продолжались и продолжались. То, что я делал на этих войнах…. Что мне потом рассказывали… — Логен глубоко вздохнул. — Ну… Я убивал друзей. Вы бы видели, что я делал с врагами. Прежде всего, мне это нравилось. Мне нравилось сидеть у костра на главном месте, смотреть на людей и видеть их страх, знать, что никто не осмелится встретиться со мной взглядом; но дальше сталовилось хуже. И хуже. Настала зима, когда я почти не помнил ни кто я, ни что делаю. Иногда я осознавал, что происходит, но не мог ничего изменить. Никто не знал, кого я убью следующим. Они все струхнули, даже Бетод, а больше всего боялся я сам.

Все словно в рот воды набрали. Разрушенный дом, после открытых пространств равнины казавшийся уютным прибежищем, больше не радовал. Пустые окна зияли, как раны. Дверные проемы разверзлись, словно могилы. Тишина наползала и наползала, и тогда Длинноногий кашлянул.

— Чтобы сразу разобраться: думаешь, возможно, что — пусть не желая того — ты убьешь кого-то из нас?

— Скорее — не кого-то, а всех.

Байяз нахмурился.

— Прости, но мне это кажется не слишком ободряющим.

— Ты хотя бы мог сказать об этом раньше! — рявкнул Длинноногий. — О таком следует рассказывать своим попутчикам! И не думаю…

— Оставь его в покое, — прорычала Ферро.

— Но мы хотим знать…

— Заткнись, тупой звездочет. Ты кругом неправ. — Ферро сердито зыркнула на Длинноногого. — Некоторые тут только болтают, а как беда случится — их не дождешься. — Ферро сердито зыркнула на Луфара. — От некоторых тут куда меньше пользы, чем они себе воображают. — Ферро сердито зыркнула на Байяза. — А некоторые тут все хранят свои секреты, а потом засыпают не вовремя — и бросают остальных посреди неизвестно чего. Подумаешь, убийца. Так что с того? Когда нужно было убивать, он вам вполне годился.

— Я всего лишь хотел…

— Заткнись, я говорю! — Длинноногий поморгал, но решил повиноваться.

Логен смотрел через огонь на Ферро. Вот уж от кого он не ожидал доброго слова. Только она из всех видела, как это бывает. Только она знала, каково это. И все равно высказалась за него. Ферро заметила взгляд Логена, нахмурилась и снова забилась в свой угол, но это ничего не меняло. Логен почувствовал, что улыбается.

— Ну, а ты? — Байяз тоже смотрел на Ферро, приложив палец к губе, словно размышляя.

— Что я?

— Говоришь, что не любишь секретов. Мы все рассказали про наши шрамы. Я утомил всех своими старыми историями, Девять Смертей напугал нас своими. — Маг ткнул пальцем в свое худое лицо, по которому плясали тени от костра. — Откуда твои шрамы?

Молчание.

— Готов поспорить: того, кто оставил тебе шрам, ты заставила страдать! — сказал Луфар со смешливой ноткой.

Длинноногий захихикал.

— Ну конечно! Наверняка ему пришел ужасный конец! Страшно представить…

— Я сама, — сказала Ферро.

Смех оборвался и затих, улыбки погасли, едва до них дошло.

— Чего? — спросил Логен.

— Что, розовый, оглох совсем? Я сама это сделала.

— Зачем?

— А! — рявкнула Ферро, глядя Логену в глаза через огонь. — Ты не можешь понять, что значит, когда тобой владеют! Мне было двенадцать, когда меня продали человеку по имени Зусман. — Ферро плюнула на землю и проговорила что-то на своем языке. Логен понял только, что это не комплимент. — Он держал место, где девочек обучали, а потом продавали с выгодой.

— Обучали чему? — спросил Луфар.

— А сам как думаешь, идиот? Трахаться.

Луфар пискнул, сглотнул и снова уставился в землю.

— Там я провела два года. Два года, прежде чем удалось стащить нож. Тогда я еще не умела убивать. Я изрезала хозяина, как только могла. И резала себя, прямо до кости. Пока у меня не отобрали клинок, я сократила свою цену вчетверо. — Ферро яростно улыбнулась костру, словно вспоминала день величайшей гордости. — Вы бы послушали, как визжал этот ублюдок!

Логен раскрыл глаза. Длинноногий раскрыл рот. Даже первый из магов, похоже, был потрясен.

— Ты порезала себя сама?

— Ну и что?

Снова молчание. Ветер выл над руинами и вихрился под ними, свистел в щелях между камнями и заставлял пламя плясать.

Больше говорить было не о чем.

Пошел снег, белые хлопья кружились в пустоте за краем скал и превращали зеленые сосны, черные камни, бурую реку внизу в серых призраков.

Весту просто не верилось, что ребенком он мог с нетерпением ждать снега каждый год. Что просыпался с восторгом и любовался миром, одетым в белое. Что находил в этом тайну, чудо и радость. Сейчас снежинки, падающие на волосы Катиль, на плащ Ладислава, на грязную штанину самого Веста, вселяли ужас. Снова сковывающий холод, снова изнуряющая сырость, снова мучительные попытки двигаться. Он потер бледные ладони друг о друга, шмыгнул носом и хмуро посмотрел на небо, мечтая об одном — не стать нытиком.

— Надо очень стараться. — Его шепот царапал опухшее горло и вырывался клубами пара на мерзлый воздух. — Надо.

Вест представил теплое лето в Агрионте. Лепестки падают с цветущих деревьев на площадях. Птицы чирикают на плечах улыбающихся статуй. Солнечные лучи пробиваются сквозь листву парка. Не помогло. Он с шумом втянул сопли, еще раз попробовал согреть ладони в рукавах мундира, но рукава были слишком короткие. Вест вцепился бледными пальцами в края потрепанных манжет. Сумеет ли он когда-нибудь согреться?

Вест почувствовал на своем плече руку Пайка.

— Что-то происходит, — пробормотал заключенный. Он указал на северян, собравшихся вместе и что-то напряженно обсуждающих.

Вест устало смотрел на них. Он только что сумел устроиться поудобнее, и трудно было сосредоточиться на чем-либо, кроме собственной боли. Он вытянул затекшие ноги, поднялся, услышав, как щелкнули застывшие колени, и встряхнулся, стараясь сбросить усталость. Он двинулся к северянам, сгорбленный, как старец, обхватив себя руками, чтобы согреться. Пока он добрался, разговор закончился. Снова приняли решения, даже не подумав спросить его мнения.

Тридуба подошел к Весту, совершенно не обращая внимания на снегопад.

— Ищейка заметил разведчиков Бетода, — проворчал он, махнув куда-то за деревья. — Прямо под холмом, у реки, рядом с водопадом. Нам повезло, что он их заметил. Если бы они первыми нас заметили, мы уже были бы мертвыми.

— Сколько их?

— Говорит, около дюжины. Рядом оставаться опасно.

Вест нахмурился, переступил с ноги на ногу, чтобы разогнать кровь.

— Сражаться с ними — еще опаснее?

— Может — да, а может — нет. Если застигнем врасплох, у нас есть шанс. А у них еда, оружие… — он оглядел Веста с ног до головы. — И одежда. Все это нам пригодилось бы. Зима в разгаре. Мы движемся на север, и теплее уже не станет. Решено. Будем сражаться. Дюжина — значит силы неравные, и нам понадобится каждый. Твой приятель Пайк, похоже, в состоянии махнуть топором так, что можно не проверять, что получилось. Подготовь его.

Тридуба кивнул в сторону Ладислава, съежившегося на земле.

— Девушка пусть остается тут, а…

— Только не принц. Это слишком опасно.

Тридуба прищурился.

— Ты чертовски прав — опасно. Именно поэтому должны идти все.

Вест придвинулся поближе и постарался говорить как можно убедительнее — своими потрескавшимися губами, больше похожими на пережаренные сосиски.

— От него всем будет только опаснее. И мы оба это понимаем.

Принц подозрительно оглядывался на них, пытаясь угадать, о чем речь.

— Если брать его в бой, так лучше на голову мешок напялить.

Старый северянин хмыкнул.

— Похоже, ты кругом прав. — Он вздохнул и нахмурился, погрузившись в размышления. — Пусть. Так не делают, но пусть. Но остальные идут в бой, значит, и ты тоже.

Вест кивнул. Мужчина должен делать свое дело, что бы ни ждало его.

— Справедливо. Остальные идут в бой. — И Вест двинулся назад, чтобы рассказать остальным.

Дома, в светлых садах Агрионта, вряд ли кто узнал бы кронпринца Ладислава. Щеголи, придворные, прихлебатели, жадно ловившие там каждое его слово, сейчас шарахнулись бы прочь, зажимая носы. Плащ, отданный принцу Вестом, расползался по швам, протерся на локтях, покрылся горкой грязи. Безукоризненно белый мундир под плащом постепенно приобрел цвет грязи. Остатки золотого галуна еще свисали с него, как сгнивший пышный букет, от которого остались лишь склизкие стебельки. Спутанные волосы напоминали пук соломы, подбородок зарос клочковатой рыжей бородкой, а волоски между бровями показывали, что в прежние счастливые дни принц проводил у зеркала много времени, выщипывая их. На сотни миль вокруг в худшем состоянии был, возможно, только сам Вест.

— Какие дела? — пробормотал принц, когда Вест опустился на землю рядом с ним.

— У реки несколько разведчиков Бетода. Придется сражаться.

Принц кивнул.

— Мне нужно оружие вроде…

— Я вынужден просить вас не вступать в бой.

— Полковник Вест, я считаю, что мне необходимо…

— Ваше участие было бы неоценимым подспорьем, ваше высочество, но, боюсь, этот вопрос не обсуждается. Вы — наследник трона. Мы не имеем права подвергать вас опасности.

Ладислав, как смог, изобразил разочарование.

— Ну что ж, если вы уверены.

— Абсолютно. — Вест взглянул на Катиль. — Вы вдвоем остаетесь здесь. Мы скоро вернемся. Если повезет. — На этих словах Вест чуть не поежился. Везения в последнее время очень не хватало. — Спрячьтесь и соблюдайте тишину.

Катиль улыбнулась Весту.

— Не беспокойтесь. Я прослежу, чтобы он не ушибся.

Ладислав набычился, сжав кулаки в бессильном гневе. Похоже, он так и не привык к ее постоянным уколам. Несомненно, если всю свою жизнь ты встречаешь только лесть и подчинение, то ты не готов к тому, что окажешься в дураках в суровых условиях. У Веста мелькнула мысль, не совершает ли он ошибку, оставляя их вдвоем, но, похоже, выбора не было. Наверху они будут далеко от дороги и в безопасности. По крайней мере, в большей безопасности, чем Вест.

Они присели на корточки. Кружок грязных, покрытых шрамами, решительных лиц, спутанные волосы. Тридуба — его грубое лицо изрезано глубокими морщинами. Черный Доу без уха и с жестокой улыбкой. Тул Дурру, нахмуривший тяжелые брови. Молчун, беззаботный, как скала. Ищейка прищурил горящие глаза, пар вырывается из острого носа. Пайк нахмурил те части обгорелого лица, которые могли шевелиться. Шесть самых суровых мужчин в мире — и Вест.

Он сглотнул. Мужчина должен делать свое дело.

Тридуба царапал веткой на земле грубую карту.

— Ладно, парни, они сидят вот тут, у реки, — дюжина, может, больше. Вот как мы это сделаем. Молчун слева, Ищейка справа, обычным порядком.

— Хорошо, вождь, — сказал Ищейка, а Молчун кивнул.

— Я, Тул и Пайк нападаем с этой стороны, плечом к плечу. Надеюсь, захватим их врасплох. Только не подстрелите нас, ладно, парни?

Ищейка улыбнулся.

— Не лезь под стрелу, и будешь в порядке.

— Учту. Доу и Вест, перейдете реку у водопада. Нападете с тыла.

Ветка прочертила глубокую полосу в земле, и Вест ощутил беспокойный ком в горле.

— За шумом воды они вас не услышат. Нападаете, когда я брошу камень в реку, ясно? Когда брошу камень. Это сигнал.

— Разумеется, вождь, — прорычал Доу.

Вест неожиданно понял, что Тридуба уставился прямо на него.

— Ты слышал, малыш?

— Э… да, конечно, — пробормотал Вест непослушным от холода и страха языком. — Когда ты бросишь камень, мы атакуем… вождь.

— Хорошо. И смотрите во все глаза. Поблизости могут быть и другие. У Бетода разведчики со всех сторон. Кто еще не понял, что делать? — Все затрясли головами. — Хорошо. Тогда не сваливайте на меня, если вас убьют.

Тридуба поднялся, остальные за ним. Занялись последними приготовлениями: ослабляли мечи в ножнах, проверяли тетиву у луков, подтягивали пряжки. Весту особенно нечего было готовить. Тяжелый украденный меч за потрепанным поясом — вот и все. Он чувствовал себя полным идиотом в этой компании. Вест пытался представить, сколько людей они все убили. Может статься, хватило бы населить целый город и пару деревень в придачу. Даже Пайк явно был готов убивать без разбора. Вест напомнил себе, что и понятия не имеет, за что Пайк попал в исправительную колонию. Впрочем, глядя на то, как кузнец с застывшим обгорелым лицом задумчиво проверяет пальцем лезвие тяжелого топора, было не так уж трудно представить.

Вест посмотрел на свои руки. Они дрожали, и не только от холода. Он сцепил пальцы и плотно стиснул ладони. Подняв глаза, Вест увидел, как ему улыбается Ищейка.

— Иногда нужно бояться, чтобы быть отважным, — сказал тот, повернулся и двинулся следом за Тридуба и остальными.

За спиной Веста раздался хриплый голос Черного Доу.

— Ты со мной, убийца. Старайся не отставать. — Доу сплюнул на мерзлую землю, повернулся и двинулся к реке. Вест бросил последний взгляд назад. Катиль коротко кивнула ему, он кивнул в ответ, повернулся и пошел за Доу, ныряя между деревьями, одетыми в блестящий тающий иней; шум водопада в ушах нарастал.

План Тридуба уже казался не слишком подробным.

— Мы перейдем реку, дождемся сигнала — и что тогда делать?

— Убивать, — прохрипел Доу через плечо.

От такого, хотя и бесполезного, ответа Вест ощутил укол паники.

— Мне идти слева или справа?

— Как хочешь, только мне под руку не попадайся.

— А куда пойдешь ты?

— Туда, где можно убивать.

Вест уже пожалел, что вообще заговорил, когда они осторожно вышли на берег. Прямо перед собой, среди черных стволов, Вест увидел водопад — стена темного камня и ниспадающая белая вода, наполняющая воздух ледяным туманом и гулом.

Здесь река была не больше четырех шагов в ширину, но темный поток несся быстро, пенясь в завихрениях. Доу поднял над головой меч и топор, решительно плюхнулся в воду по пояс и, вскарабкавшись на противоположный берег, прижался к скале. Он огляделся и, увидев, что Вест отстал, нетерпеливо махнул рукой.

Вест неуклюже достал меч, поднял его над головой, сделал глубокий вдох и шагнул в поток. Вода хлынула в сапог, обдав голень. Казалось, ногу сунули прямо в лед. Вест сделал еще шаг — и вторая нога исчезла по бедро. Вест выпучил глаза и захрипел, но пути назад не было. Еще шаг — и сапог поехал по мшистым камням на дне потока, и Вест беспомощно погрузился по самые подмышки. Он бы заорал, но ледяная вода выбила воздух из легких. Отчаянно барахтаясь, Вест наполовину брел, наполовину плыл; зубы свело от страха; он выполз словно пьяный на берег, отчаянно дыша. Поднявшись кое-как на ноги, Вест прислонился к стене рядом с Доу. Окоченевшую кожу кололи иголочки.

Северянин осклабился.

— Ты как будто замерз, мальчик.

— Я в порядке, — пробормотал Вест сквозь клацающие зубы. Он в жизни так не замерзал. — Я сделаю то, что д-д-должен.

— Сделаешь что? Я не возьму тебя в бой, холодный мальчик, из-за тебя мы оба погибнем. Можешь не беспокоиться насчет… — Доу раскрытой ладонью ткнул в лицо Весту.

Обида пронзила Веста даже острее, чем боль. Он вытаращил глаза, уронил клинок в грязь и инстинктивно прижал ладонь к пылающей щеке.

— Да как ты…

— Пользуйся! — прошипел северянин в лицо Весту. — Дарю!

Вест только успел открыть рот, как Доу другой рукой врезал ему по губам и откинул на скалу; кровь из разбитых губ закапала на сырую землю, голова гудела.

— Получи. Владей!

— Ах ты…

Дальнейшее слилось в невнятный рев; Вест вцепился руками в горло Доу и пытался задушить, расцарапать, загрызть — словно безумный оскалившийся зверь. Кровь горячей волной хлынула по телу; голод, боль, досада от бесконечного холодного похода мигом позабылись.

Но Черный Доу был вдвое сильнее Веста, даже разгневанного.

— Пользуйся! — прорычал он, оторвал от себя руки Веста и снова пихнул его к скале. — Согрелся?

Что-то мелькнуло у них над головами и плюхнулось в воду неподалеку. Доу ткнул Веста напоследок и с ревом рванулся вверх по берегу. Вест, выдрав тяжелый меч из грязи, высоко поднял его и поспешил за Доу; кровь стучала в голове, из груди рвался бессмысленный рев.

Грязь под ногами кончилась. Вест прорвался через кусты и бурелом на открытое пространство. Впереди Доу зарубил ошарашенного северянина топором. Кровь хлынула в воздух черными пятнами на фоне деревьев и белесого неба. Деревья, камни, косматые люди мелькали перед глазами, собственное дыхание гремело в ушах Веста ураганом. Кто-то возник перед глазами, и Вест взмахнул мечом, чувствуя, что попал. Кровь брызнула Весту в лицо, он пошатнулся, сплюнул, моргнул, шагнул в сторону и выпрямился. В голове смешались рев, крики, звон металла и треск костей.

Бум. Хрясь.

Кто-то, шатаясь, шел мимо, схватившись за торчащую из груди стрелу. Вест мечом раскроил врагу череп до рта. Враг дернулся, выдернув меч из руки Веста. Он оступился, чуть не упав, и ткнул умирающего кулаком. Что-то врезалось в него, отбросив к дереву; от удара воздух из легких вышел со свистом. Какой-то человек обхватил Веста поперек груди, прижав руки к телу, и пытался выдавить из него дух.

Вест вытянул шею и впился зубами в губу врага, прокусив ее насквозь. Человек взвыл и начал наносить удары, но Вест почти ничего не чувствовал. Он выплюнул кусок плоти и боднул врага в лицо. Человек извивался и визжал, кровь лилась из порванного рта. Вест сомкнул зубы на носу врага, рыча, как бешеный пес.

Кусать. Кусать. Кусать.

Рот наполнился кровью. В ушах гремел вопль, но важно было одно: сжимать челюсти, сильнее и сильнее. Вест дернул головой, и человек отшатнулся прочь, схватившись за лицо. Неизвестно откуда примчалась стрела и ткнулась ему в ребра, человек рухнул на колени. Вест прыгнул сверху, вцепился в спутанные волосы и начал колотить врага лицом в землю, еще и еще.

— Готово.

Вест освободил руки — цепкие когтистые лапы, полные крови и вырванных волос. Вест поднялся, тяжело дыша и вылупив глаза.

Вокруг было тихо. Мир перестал кружиться. Снег мягко опускался на открытое пространство, ложась на сырую землю, разбросанные вещи, распростертые тела мертвецов — и на живых. Тул стоял неподалеку, глядя на Веста. За ним — Тридуба с мечом в руке. Пайк, кажется, морщился — насколько можно было понять по розовому искалеченному лицу, — сжимая руку окровавленным кулаком. Они все смотрели. Все смотрели на него. Доу поднял руку, указывая на Веста. Закинув голову, он захохотал:

— Ты укусил его! Ты откусил его сраный нос! Я знал, что ты зверюга!

Вест таращился на них. Колотушка в черепе начала стихать.

— Что? — пробормотал он. Он весь был залит кровью. Вест вытер рот. Соленое. Он взглянул на ближайший труп, уткнувшийся лицом в землю. Из-под головы натекла кровь и сбегала по склону в лужицу у сапог Веста. Он вспомнил… Что-то. Внезапно судорога скрутила кишки и согнула Веста пополам. Он сплюнул розовым, пустой желудок колыхался.

— Бешеный! — заорал Доу. — Вот ты кто!

Молчун уже выбрался из-за кустов с луком на плече и, присев на корточки, стаскивал с мертвеца окровавленный мех.

— Добрый плащ, — пробормотал он про себя.

Вест смотрел, как они обшаривают стоянку, не в силах выпрямиться, больной и совершенно опустошенный. Он услышал смех Доу.

— Бешеный! — хрипло булькал Доу. — Так я буду звать тебя!

— У них полно стрел, — Ищейка залез в одну из сумок и с улыбкой вытащил что-то. — И сыр. Чуточку запылился.

Грязными пальцами он отщипнул кусочек от желтого клина, впился зубами и снова улыбнулся.

— Вполне годится.

— Полно добра, — кивнул Тридуба, тоже улыбнувшись. — И мы все целы — более-менее. Хорошо поработали, парни. — Он хлопнул Тула по спине. — Лучше сразу отправляться дальше на север, пока этих не хватились. Быстрее берите, что тут есть, и заберем тех двух.

Мозги Веста только-только начали включаться.

— Тех двух!..

— Хорошо, — сказал Тридуба, — ты и Доу — посмотрите, как там они… Бешеный. — Он отвернулся, пряча улыбку.

Вест бросился назад тем же путем, каким пришел сюда, оскальзываясь и съезжая по склону; кровь снова застучала в голове.

— Защитить принца, — бормотал он. Вест пересек поток, даже не чувствуя холода, вскарабкался на противоположный берег, торопясь к утесу, на котором оставил тех двоих.

Он услышал женский крик, тут же прекратившийся, и грубое мужское рычание. Ужас пронзил каждую клеточку Веста. Люди Бетода обнаружили их. Может быть, уже поздно. Он с трудом заставлял шевелиться горящие ноги, оскальзываясь в грязи. Нужно защитить принца. Воздух обжигал горло, но он лез вперед, цепляясь пальцами за стволы деревьев, карабкаясь по веточкам и иголкам на стылой земле.

Он вырвался на открытое место на краю утеса, тяжело дыша, но крепко сжимая рукоять окровавленного меча.

На земле боролись две фигуры. Снизу — Катиль на спине, била и царапала того, кто навалился на нее. Мужчина уже ухитрился стащить с нее штаны ниже колен и теперь одной рукой возился с собственным поясом, другой пытаясь зажать рот женщине. Вест шагнул вперед, высоко поднял меч, но тут мужчина резко обернулся. Вест моргнул. Несостоявшимся насильником оказался не кто иной, как сам кронпринц Ладислав.

Увидев Веста, принц неуклюже поднялся и шагнул в сторону. На лице у него появилось растерянное выражение, как у школьника, пойманного за воровством пирога из кухни.

— Извините, — сказал он. — Я думал, вы задержитесь подольше.

Вест уставился на принца, плохо соображая, что происходит.

— Подольше?

— Изуверская скотина! — закричала Катиль, поднимаясь на ноги и подтягивая штаны. — Убью!

Ладислав потрогал губу.

— Она укусила меня! Глядите!

Он выставил окровавленные кончики пальцев как доказательство ужасного насилия, учиненного над ним. Вест почувствовал, как шагнул вперед. Принц, видно, что-то прочел по его лицу, поскольку отшатнулся и выставил перед собой одну руку, другой поддерживая штаны.

— Погодите, Вест, только…

Не было волны ярости. Не было временной слепоты, руки-ноги не двигались сами по себе, голова оставалась ясной. Гнева не было вовсе. Вест прежде в жизни не чувствовал такого спокойствия, ясности и уверенности. Он поступил по своему выбору.

Вытянув правую руку, Вест раскрытой ладонью ткнул Ладислава в грудь. Кронпринц, деликатно ахнув, отпрянул. Левая нога заскользила по грязи. Принц опустил правую ногу, но там не было земли. Брови принца взметнулись вверх, рот и глаза раскрылись от тихого удивления. Наследник трона Союза полетел прочь от Веста, взмахивая руками, медленно повернулся в воздухе набок… и пропал.

Послышался короткий, сдавленный крик, глухой удар, еще один и долгий перестук камней.

Наступила тишина.

Вест застыл, часто моргая.

Потом повернулся взглянуть на Катиль.

Она замерла в двух шагах, вытаращив глаза.

— Вы… вы…

— Знаю. — Вест едва узнал собственный голос.

Он встал на самый край утеса и посмотрел вниз. Труп Ладислава лежал далеко внизу, уткнувшись лицом в камни, истрепанный плащ Веста раскинулся по земле, штаны спустились на щиколотки, одна коленка согнулась не в ту сторону, круг темной крови ширился на камнях вокруг разбитой головы. Принц был мертвее всех мертвых.

Вест сглотнул. Это его рук дело. Его. Он убил наследника трона. Убил хладнокровно. Он — преступник. Он — предатель. Он — чудовище.

И Вест чуть не рассмеялся. Солнечный Агрионт, где верность и почтительность не ставятся под сомнение, где толпа делает лишь то, что велят избранные, где убивать другого человека просто не принято, — все это осталось очень далеко. Может, он и чудовище, но здесь, в промерзшей дикой Инглии, правила иные. Здесь чудовища в большинстве.

Он почувствовал на плече тяжелую ладонь. Обернувшись, он увидел рядом с собой безухую голову Черного Доу, заглядывающего за край обрыва. Северянин, вытянув губы, тихо присвистнул.

— Значит, вот и все, как я понимаю. Знаешь, что, Бешеный? — Доу криво улыбнулся Весту. — Ты начинаешь мне нравиться, малыш.

Генерал Виссбрук медленно опустил письмо, сжав челюсти.

— Следует ли понимать так, наставник, что вы покидаете нас?

Голос генерала звучал надтреснуто.

«Паника? Страх? Гнев? И одно, и другое, и третье вполне справедливо с его стороны».

Комната выглядела почти так же, как и в тот день, когда Глокта появился в городе. Великолепные мозаики, искусная резьба, полированный стол — все сияло в лучах утреннего солнца, льющихся через высокие окна. Однако сам управляющий совет сильно сократился. Виссбрук, со скулами, нависшими над жестким воротником шитого мундира, и хаддис Кадия, устало свернувшийся в кресле, — вот и все. Никомо Коска стоял в стороне, прислонившись к стене рядом с окном, и грыз ногти.

Глокта тяжело вздохнул.

— Архилектор ждет… моих объяснений.

Виссбрук забулькал:

— С чего это мне в голову пришел образ крыс, бегущих из горящего дома?

«Очень уместное сравнение. Если только учесть, что крысы бегут от огня, чтобы прыгнуть в мясорубку».

— Бросьте, генерал. — Коска уперся затылком в стену, легко улыбаясь. — Наставник вообще мог не показывать нам письмо. Мог бы просто ускользнуть ночью — и правильно сделал бы. Я бы именно так и поступил.

— Позвольте мне вкратце обрисовать ваши достижения, — усмехнулся Виссбрук. — Наше положение критическое. Внешняя стена потеряна, без нее у нас нет шансов продержаться долго. Трущобы кишат солдатами гурков. Каждую ночь мы совершаем вылазку из ворот Верхнего города. Сжигаем таран. Убиваем нескольких спящих часовых. Но у них каждый день появляются новые орудия. Вскоре, очевидно, они расчистят место среди развалин и установят большие катапульты. Следовательно, следует ожидать, что Верхний город подвергнется непрерывному обстрелу зажигательными снарядами! — Генерал ткнул рукой в окно. — Оттуда они добьют до Цитадели! Вот эта комната может получить валун размером с сортир в качестве предмета обстановки!

— Я прекрасно представляю положение, — отрезал Глокта.

«Запах паники за последние дни так усилился, что скоро и мертвые его почуют».

— Но приказ архилектора предельно ясен. Сражаться до последнего человека. Не сдаваться.

Плечи Виссбрука поникли.

— Сдаваться — в любом случае не выход.

Он поднялся, неуверенно поправил мундир и медленно задвинул кресло под стол. В этот миг Глокта готов был посочувствовать ему.

«Его стоило бы пожалеть, только я растратил свою жалость на Карлоту дан Эйдер, которая ее вовсе не заслуживала».

— Позвольте предложить вам совет человека, видевшего гуркские застенки изнутри. Если город падет, рекомендую: лучше покончить с собой, чем попасть им в руки.

Глаза генерала Виссбрука расширились на мгновение, он опустил взгляд на прекрасный мозаичный пол и сглотнул. Потом он поднял лицо, и Глокта с удивлением увидел горькую улыбку.

— Пожалуй, не об этом я мечтал, когда вступал в армию.

Глокта похлопал тростью по искалеченной ноге и тоже улыбнулся.

— Я мог бы повторить то же самое. Как писал Столикус? Сержант на призывном пункте продает сладкие сны, а доставляет кошмары.

— Да, очень уместно.

— Если это вас утешит, подозреваю, что меня ждет судьба не лучше вашей.

— Слабое утешение.

Виссбрук щелкнул каблуками идеально начищенных сапог. На несколько мгновений он застыл по стойке «смирно», затем, не говоря ни слова, повернулся к двери. Стук каблуков разнесся по залу и затих в коридоре.

Глокта повернулся к Кадии.

— Что бы я ни говорил генералу, настоятельно советую вам сдать город при первой возможности.

Кадия поднял усталые глаза.

— После всего? Теперь?

«Именно что теперь».

— А вдруг император решит проявить милосердие? В любом случае не вижу смысла для вас продолжать борьбу. Сейчас еще можно найти тему для переговоров. Вы можете выторговать какие-то условия.

— И это все утешение, которое вы можете предложить? Милость императора?

— Это все, что есть. Как там про человека, заблудившегося в пустыне?

Кадия неторопливо кивнул.

— Как бы все ни кончилось, я хотел бы поблагодарить вас.

«Меня, старый дурак?»

— За что? За то, что разрушил ваш город и бросил на милость императора?

— За то, что обращались с нами с некоторым уважением.

— Уважением? — фыркнул Глокта. — Пожалуй, я просто говорил вам то, что вы желали услышать, чтобы получить то, что нужно мне.

— Возможно. Но спасибо ничего не стоит. Ступайте с богом.

— Вряд ли Бог последует за мной туда, куда я направляюсь, — пробормотал Глокта вслед шаркающему к двери Кадии.

Коска ухмыльнулся.

— Что, наставник, обратно в Адую?

— Именно, обратно в Адую.

«Обратно в дом допросов. Обратно к архилектору Сульту».

Мысль не радовала.

— Может, увидимся там.

— Думаете?

«Скорее, тебя порубят вместе с остальными, когда город падет. И тогда не удастся посмотреть, как меня вешают».

— Я твердо усвоил, что шанс есть всегда. — Коска улыбнулся, отлепился от стены и торжественным шагом направился к двери, с небрежным изяществом придерживая эфес меча. — Не люблю терять хорошего нанимателя.

— Я сам не люблю теряться. Но готовьтесь к разочарованию. В жизни полно разочарований.

«И часто самое сильное — то, как она кончается».

— Хорошо. И если один из нас испытает разочарование… — В дверях Коска поклонился с театральной торжественностью, осыпающаяся позолота кирасы блеснула в луче утреннего солнца. — Это была большая честь.

Глокта сидел на кровати, водя языком по пустым деснам и поглаживая пульсирующую ногу. Он оглядел свою квартиру. Или квартиру Давуста.

«Здесь старый колдун пугал меня в полночь. Отсюда я смотрел на горящий город. Здесь меня чуть не съела четырнадцатилетняя девочка. Добрые воспоминания…»

Глокта поморщился, вставая, и похромал к сундуку, который привез с собой. «А здесь я подписал расписку на миллион марок, выданных авансом банкирским домом „Валинт и Балк“». Из кармана пальто он вытащил плоский кожаный футляр, полученный от Мофиса. Полмиллиона марок в драгоценных камнях — все практически целехонько. Глокта снова ощутил искушение открыть футляр и запустить внутрь руку, чтобы почувствовать между пальцев холодную, твердую, шуршащую квинтэссенцию богатства. Глокта с трудом преодолел искушение, с трудом нагнулся, одной рукой сдвинул стопку сложенной одежды, а другой зарыл футляр поглубже.

«Черное, черное, черное. Надо разнообразить гардероб…»

— Уезжаете, не попрощавшись?

Глокта резко и яростно выпрямился — и его чуть не вырвало от пронзившей спину боли. Он протянул руку и захлопнул крышку сундука — еле успев плюхнуться сверху, прежде чем ноги подкосились. В дверном проеме стояла, хмурясь, Витари.

— Проклятье! — прошипел Глокта. Брызги слюны вырывались в дыру между зубами при каждом судорожном выдохе, левая нога онемела, как чурбан, правую сводило судорогой.

Витари скользнула в комнату и прищуренными глазами обшарила ее.

«Проверяет, что больше никого нет. Значит, частный разговор».

Когда Витари неторопливо закрыла дверь, сердце Глокты забилось чаще — и не из-за спазмов в ноге. Ключ щелкнул в замке.

«Только мы двое. Ужасно возбуждает».

Витари в молчании прошла по ковру, длинная черная тень протянулась к Глокте.

— Я думала, мы договорились, — раздалось шипение из-под маски.

— Я тоже думал, — отрезал Глокта, мучительно стараясь усесться подостойнее. — А потом получил весточку от Сульта. Он ждет меня назад — и думаю, нам обоим понятно, почему.

— Не из-за моих донесений.

— Возможно.

Глаза Витари еще сузились, она подошла еще ближе.

— У нас был уговор. Я свою часть выполнила.

— Молодец! Можешь утешаться этой мыслью, когда я буду плавать лицом вниз в порту Адуи, а ты застрянешь тут, ожидая, когда повалят гурки… Ух!

Витари оказалась на Глокте, вжав своим весом его слабую спину в сундук, выдавливая воздух из легких с тяжелым хрипом. Блеснул металл, и зазвенела цепь, обертываясь вокруг шеи.

— Ах ты хромой червяк! Я сейчас перережу твою гнусную глотку!

Коленом Витари больно уперлась Глокте в живот, холодный металл чуть щекотал шею, голубые глаза уставились на него, блестя, как камешки в сундуке под его спиной.

«Вот и смерть пришла? Запросто».

Глокта припомнил, как Витари выдавливала жизнь из Эйдер.

«Без эмоций, как я бы муравья раздавил, — а я, бедный калека, такой же беззащитный».

Глокте полагалось бы тараторить без умолку от страха, но он не мог отделаться от единственной мысли: когда в последний раз женщина была сверху?

Наставник фыркнул.

— Ты совсем меня не знаешь? — он всхлипнул, наполовину смеясь, наполовину рыдая; на глаза навернулись слезы — от странной смеси боли и веселья. — Наставник Глокта, приятно познакомиться! Мне плевать, что ты делаешь, и ты это знаешь. Угрожать? Тебе придется придумать нечто покруче, рыжая шлюха!

Витари яростно вытаращила глаза. Плечо двинулось вперед, локоть назад, чтобы надавить как можно сильнее.

«Точно. Хватит, чтобы прорезать шею до больного позвоночника».

Глокта почувствовал, как губы сложились в хилую усмешку, мокрую от слюны.

«Сейчас».

Он слышал хриплое дыхание Витари через маску.

«Давай».

Холодное лезвие прижалось к шее — такое острое, что еле чувствовалось.

«Я готов».

Витари издала долгое шипение, высоко подняла нож и вонзила в дерево у головы Глокты. Она поднялась и отвернулась. Глокта закрыл глаза и несколько мгновений просто дышал.

«Еще жив».

В горле оставалось непонятное чувство.

«Облегчение или разочарование? И как отличить?»

— Пожалуйста.

Это было сказано так тихо, что Глокта сначала решил, что ослышался. Витари повернулась к нему спиной, опустив голову, сжав кулаки, и дрожала.

— Что?

— Пожалуйста.

«Это точно сказала она. И через силу».

— «Пожалуйста»? Думаешь, тут есть место для «пожалуйста»? Да с какого черта мне спасать тебя? Ты приехала шпионить для Сульта. Ты не делала ничего, только путалась под ногами с самого начала! Тебе бы я доверился в последнюю очередь, а я не доверяю никому!

Витари снова повернулась к нему, потянулась руками к завязкам на затылке и стянула маску. Открылась резкая линия загара: коричневая кожа вокруг глаз, на лбу и на шее, белая — вокруг рта и розовая полоска на переносице. Лицо Витари оказалось гораздо мягче, намного моложе и проще, чем ожидал Глокта. И больше она не выглядела пугающей. Она выглядела испуганной и отчаявшейся. У Глокты возникло удивительно нелепое ощущение, словно он ошибся дверью и застал кого-то голым. Он даже чуть не отвел глаза, когда Витари опустилась перед ним на колени.

— Пожалуйста. — Ее глаза набухли слезами, губы дрожали, словно она готова разрыдаться.

«Мимолетные видения тайных надежд под порочной оболочкой? Или просто она хорошая актриса?» Глокта почувствовал, как дерагается веко.

— Я не ради себя, — почти прошептала она. — Пожалуйста. Умоляю.

Глокта задумчиво погладил шею. Отняв ладонь, он заметил на кончике пальца кровь. Крохотное коричневое пятнышко. Трещинка. Разрезик. «Хоть на волосок дальше, и я залил бы кровью этот замечательный ковер. Только на волосок. Жизнь у каждого зависит от таких мелочей. Так почему я должен спасать ее?»

Но он знал, почему.

«Потому что я не спас многих».

Он с трудом повернулся на сундуке спиной к Витари и принялся растирать мертвую плоть левой ноги. Потом вздохнул и рявкнул:

— Ладно.

— Вы не пожалеете.

— Уже жалею. Черт, дурею от женского плача! И будешь сама таскать свой проклятый багаж!

Глокта повернулся, выставив палец, но Витари уже была в маске. Глаза сухие, прищуренные и жестокие. Из таких глаз не может пролиться ни слезинки.

— Не беспокойтесь. — Витари дернула цепь, обернутую вокруг запястья, и крестообразный нож, выскочив из крышки сундука, шлепнулся в ожидающую ладонь. — Я путешествую налегке.

Глокта смотрел на отражения огней в спокойной глади бухты. Колеблющиеся пятна — желтые, красные; белые искорки в черной воде. Иней ровно и спокойно налегал на весла; его лицо без всякого выражения наполовину освещали мерцающие огни в городе. За ним сидел сгорбившись Секутор и сердито смотрел на воду. Дальше, на носу лодки, сидела Витари, был виден только ее смутный силуэт. Весла почти бесшумно погружались в море и гладили воду. Даже не чувствовалось, что лодка движется. Казалось, что темный полуостров медленно скользит прочь, во тьму.

«Что я сделал? Обрек целый город на смерть или рабство — ради чего? Ради чести короля? Тупой полудурок, который не в силах управлять своими кишками, а не то что страной. Ради собственной гордости? Ха. Я давно потерял ее, вместе с зубами. Ради похвалы Сульта? Боюсь, наградой мне станет пеньковый гастук».

Еще можно было разглядеть силуэт скалы на фоне черного ночного неба и цитадель на вершине. И еще тонкие пики шпилей Большого храма. Все уплывало в прошлое.

«Что я мог сделать иначе? Мог связать свою судьбу с Эйдер и остальными. Отдать город гуркам без сражения. Изменилось бы что-нибудь?»

Глокта сердито облизнул пустые десны.

«Император все равно прописал бы слабительное. Сульт все равно послал бы за мной. Мелкие различия даже и комментировать не стоит. Как сказала Шикель? Немногие могут выбирать».

Подул холодный ветер, и Глокта поплотнее запахнул пальто, сложил руки на груди и поежился, шевеля затекшей ногой в сапоге, чтобы разогнать кровь. Город — всего лишь россыпь мелких огней, далеко-далеко.

Все, как и сказала Эйдер, — архилектор и ему подобные только и могут ткнуть в карту и сказать, что эта точка или та — наша. Губы Глокты изогнулись в улыбке.

«А после всех усилий, всех жертв, после интриг, заговоров и убийств мы даже не можем удержать город. Зачем вся эта боль?»

Ответа, разумеется, он не получил. Только спокойный плеск волн в борт лодки, тихий скрип уключин и успокаивающее хлюпанье весел о воду. Глокта хотел бы чувствовать отвращение к самому себе. Чувствовать вину за то, что сделал. Жалость к тем, кого бросил на милость гурков.

«Другие могут. И я мог, давным-давно».

Но он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей усталости и неотступной ноющей боли, которая поднималась по ноге, через спину к шее. Глокта поежился, откинувшись на сиденье, как всегда пытаясь найти не такое болезненное положение.

«В конце концов, не стоит себя казнить. Казнь и так состоится уже скоро».

Теперь он, по крайней мере, мог ехать верхом. Шину сняли утром, и израненная нога Джезаля больно стукалась на ходу о бок лошади. Онемевшие неуклюжие пальцы вцепились в поводья, рука ослабла и болела без повязки. Зубы гулко клацали в такт ударам копыт по разбитой дороге. Но все же он выбрался из повозки — и это уже кое-что. Теперь даже мелочи могли доставить большую радость.

Остальные ехали хмурой, молчаливой группой, мрачные, как на похоронах, — и Джезаль понимал их. Такое уж мрачное место. Равнина из грязи. Из потрескавшегося камня. Из безжизненного песка. Небо по-прежнему нависало белой пустотой, тяжелой, как свинец, обещающей дождь, но не дающей ни капли. Путники ехали, прижимаясь к повозке, словно сгрудившись, чтобы согреться — единственные теплые существа в протянувшейся на сотни миль холодной пустыне, единственные двигающиеся существа посреди застывшего во времени пространства, единственные живые в мертвой стране.

Мощеная дорога была широкой, но камни потрескались и кое-где вылезали. Местами не хватало целого ряда булыжников, местами их полностью скрывали потоки грязи. Мертвые пни торчали из земли по обе стороны дороги. Байяз, видимо, заметил, как разглядывает их Джезаль.

— Аллея величавых дубов тянулась вдоль дороги на двадцать миль от городских ворот. Летом листья дрожали на ветру над равниной. Иувин посадил эти деревья своими руками, в старое время, когда империя была юной, еще задолго до моего рождения.

Безобразные пни, серые и высохшие, еще хранили отметины пил.

— Выглядят так, как будто их спилили несколько месяцев назад.

— Многие, многие годы назад, мой мальчик. Когда Гластрод захватил город, он повалил их, чтобы топить свои горны.

— Но почему они не сгнили?

— Даже гниль — форма жизни. А здесь нет никакой жизни.

Джезаль сглотнул и нахохлился, глядя, как проплывают мимо стволы высоких мертвых деревьев, словно ряды надгробий.

— Мне тут не нравится, — пробормотал он чуть слышно.

— Думаешь, мне нравится? — строго нахмурился Байяз. — Думаешь, остальным нравится? Человеку приходится иногда делать то, что ему не нравится, — если он хочет, чтобы его помнили. Только в борьбе, а не в праздности, завоевывают славу и честь. В сражении, а не в мире, добывают богатство и власть. Все эти вещи тебя больше не интересуют?

— Интересуют, — пробормотал Джезаль. — Наверное…

Но особой уверенности он не ощущал. Он вгляделся в море безжизненной грязи. Ни малейших признаков чести он не увидел, не говоря уж о богатстве, да и непонятно было — откуда здесь взяться славе или известности. Он уже широко известен единственным пяти людям на сотню миль вокруг. Кроме того, Джезаль начинал подозревать, что долгая бедная жизнь в полной безвестности — не такая ужасная штука.

Возможно, вернувшись домой, он попросит Арди выйти за него. Он повеселился, представив улыбку Арди, когда он сделает предложение. Несомненно, она заставит его томиться в ожидании ответа. Несомненно, будет его дразнить. И несомненно, ответит «да». Ну что, в самом деле, может случиться ужасного? Ее отец рассердится? Заставит их жить на жалованье офицера? Ненадежные друзья и тупые братья будут потешаться у него за спиной над тем, как низко он пал? Джезаль чуть не рассмеялся, что когда-то считал все это важным.

Жизнь в трудах и рядом с любимой? Съемный дом в непрестижном районе города, с дешевой мебелью, но уютным очагом? Ни славы, ни власти, ни богатства, но зато теплая постель, в которой ждет его Арди… Такая судьба теперь уже вовсе не казалась ужасной — после того, как он смотрел в лицо смерти, жил на миску овсянки в день — и радовался, спал один под ветром и дождем.

Джезаль улыбнулся шире, и боль от растянувшейся на челюсти коже была почти приятной. Жизнь не так уж и плоха.

Громадные стены выросли из земли, покрытые коростой поломанных зубцов, волдырями разбитых башен, шрамами черных царапин и скользкие от сырости. Темный утес, уходящий, закругляясь, в серую мглу, голая земля перед ним, залитая бурой водой и усыпанная выпавшими кусками кладки размером с гроб.

— Аулкус, — пробормотал Байяз сквозь зубы. — Жемчужина городов.

— Не очень-то сверкает, — хмыкнула Ферро.

Логен с ней согласился. Склизкая дорога ныряла под полуразрушенную арку, распахнутую, как пасть, полную теней — от самих ворот не осталось и следа. У Логена, глядящего на черный проем, появилось неприятное чувство. Так он чувствовал себя, заглядывая в открытую дверь дома Делателя. Как будто смотришь в могилу — возможно, свою. Хотелось только одного: развернуться прочь и никогда не возвращаться. Лошадь тихонько заржала и шагнула в сторону, от ее дыхания в мелком дожде поднимались клубы пара. Сотни долгих опасных миль обратно к морю вдруг показались Логену легкой прогулкой по сравнению с несколькими шагами до этих ворот.

— Ты уверен? — негромко спросил Логен у Байяза.

— Уверен? Разумеется, нет! Я тащил вас столько утомительных лиг через бесплодную равнину не из каприза! Долгие годы я планировал это путешествие и собирал вот эту группу по всему Земному кругу с единственной целью — развлечься! И ничего страшного, если мы просто побредем обратно в Халцис. Так? — Байяз потряс головой, направляя лошадь к зияющим воротам.

— Да я только спросил, — пожал плечами Логен.

Арка распахивалась все шире и шире, пока не поглотила их всех. Стук подков гулким эхом разносился по темному длинному туннелю. Масса камня, окружавшего их, давила и словно не давала дышать. Логен опустил голову, косясь на кружок света в дальнем конце — он постепенно рос. Логен взглянул на спутников и встретился взглядом с Луфаром, который беспокойно облизывал губы в полумраке; мокрые волосы облепили лицо.

И тут они оказались на свободе.

— Ух ты, — выдохнул Длинноногий. — Ух ты, ух ты…

Гигантские строения вздымались по обе стороны необъятной площади. Силуэты высоких колонн и высоких крыш, возвышающихся стелл и громадных стен, созданных для гигантов, проступали через туман дождя. Логен вытаращил глаза. Они все вытаращили глаза — маленькая сбившая кучка — как испуганные овцы посреди бесплодной долины, ждущие прихода волков.

Дождь шуршал по камню высоко над головами, вода с плеском лилась на мокрый булыжник, текла по щербатым стенам, булькала в трещинах мостовой. Топот копыт стал глуше. Колеса повозки еле слышно поскрипывали и постанывали. Больше не было слышно ни звука. Ни уличной суеты, ни грохота, ни шума толпы. Не пели птицы, не лаяли собаки, не торговались покупатели и торговцы. Никакой жизни. Никакого движения. Только громадные черные здания, тянущиеся вдаль под дождь, и рваные тучи, ползущие по темному небу.

Они медленно ехали мимо развалин какого-то храма — масса упавших блоков и плит, повалившихся секций циклопических колонн на разбитых камнях мостовой, раскиданные куски крыш, лежащие, где упали. Мокрое лицо Луфара, разглядывавшего развалины по обе стороны, побелело как мел, кроме розового пятна на подбородке.

— Черт побери! — пробормотал он.

— В самом деле, — проворчал Длинноногий чуть слышно. — Это впечатляет.

— Дворцы мертвых богачей, — пояснил Байяз. — В этих храмах они молились злым богам. Рынки, где они продавали и покупали товары, животных и людей. Где продавали и покупали друг друга. Театры, бани и бордели, где они тешили собственные страсти, пока не пришел Гластрод. — Байяз показал через площадь на долину рассыпанных камней. — Это дорога Калина. Главная улица города, где селились важные горожане. Улица ведет почти прямо от северных ворот к южным. Теперь послушайте. — Байяз повернулся в скрипучем седле. — В трех милях к югу от города есть высокий холм с храмом на вершине. В старые времена его называли камень Сатурлайна. Если мы потеряемся, там и встретимся.

— А зачем нам теряться? — спросил Луфар, открыв глаза.

— Земля в городе… беспокойная, часто дрожит. Здания древние и неустойчивые. Надеюсь, мы пройдем без приключений, но… одной надежды мало. Если что-то случится, двигайтесь на юг. К камню Сатурлайна. Но пока старайтесь держаться вместе.

Этого можно было и не говорить. Логен посмотрел на Ферро, на ее черные волосы висюльками, на усыпанное каплями дождя смуглое лицо; она подозрительно хмурилась на здания, возвышавшиеся с обеих сторон.

— Если что-нибудь случится, — прошептал он, — вытащишь меня?

Ферро смотрела на него несколько мгновений, потом кивнула.

— Если смогу, розовый.

— Спасибо.

Хуже города, набитого людьми, может быть только город совсем без людей.

Ферро ехала, держа в одной руке лук, в другой — поводья, и вглядывалась в переулки по обеим сторонам, в пустые окна и дверные проемы, пыталась заглянуть за углы крошащихся зданий и через разрушенные стены.

Она не знала, что ищет, но должна быть начеку.

Остальных — она ясно видела это — охватило то же чувство. Ферро видела, как у Девятипалого дергаются мышцы челюстей — напрягаясь и расслабляясь, снова и снова. Логен хмуро оглядывал развалины, не убирая руку от рукояти меча, усеянного каплями влаги.

Луфар вздрагивал от каждого звука — скрипнет ли камень под колесом повозки, плюхнется ли капля в лужу, фыркнет ли лошадь — и поворачивался, снова и снова облизывая губы.

Ки сидел, сгорбившись, в повозке; его мокрые волосы облепили худое лицо, бледные губы сжались в линию. Он щелкнул поводьями — Ферро заметила, как сжаты его кулаки, так что ясно проступали костяшки. Длинноногий во все глаза смотрел на бесконечные руины, приоткрыв рот; по его шишковатому черепу скатывались струйки воды. Впервые ему нечего было сказать — хоть какая-то польза от этого забытого Богом места.

Байяз старался держаться уверенно, но Ферро все понимала. Она видела, как дрожит рука, когда маг вытирал воду с толстых бровей. Видела, как шевелятся его губы, когда на перекрестках, вглядываясь в дождь, он пытался угадать правильное направление. Ферро читала беспокойство и сомнения в каждом движении мага. Он понимал не хуже нее, что это место опасно.

«Динг-динг!» — словно за дождем стукнул молот по далекой наковальне. Звук оружия, взятого на изготовку. Ферро приподнялась в стременах, прислушиваясь.

— Слышишь? — отрывисто спросила она у Девятипалого.

Тот прищурился непонятно на что и прислушался. «Динг-динг!»

— Слышу. — Девятипалый медленно кивнул и вытянул меч из ножен.

— Что? — Луфар испуганно завертел головой, тоже доставая оружие.

— Ничего там нет, — проворчал Байяз.

Ферро выставила ладонь, чтобы он замолчал, соскользнула с седла и стала красться к углу следующего здания. Она наложила стрелу на тетиву, скользя спиной по грубому камню. «Динг-динг!» Ферро чувствовала, что Девятипалый идет за ней — это успокаивало.

Ферро скользнула за угол, опустившись на колено, и увидела пустую площадь, залитую лужами и усыпанную обломками. В дальнем углу площади высилась покосившаяся башня с распахнутыми окнами на самом верху, под потемневшим куполом. Внутри что-то медленно двигалось. Что-то темное — туда и сюда. Ферро чуть не улыбнулась — наконец-то есть куда нацелить стрелу.

Как приятно найти врага!

И тут послышался стук копыт, и мимо проехал Байяз — прямо на разрушенную площадь. Ферро предупреждающе зашипела, но маг не обратил внимания.

— Можешь убрать оружие, — бросил он через плечо. — Это всего лишь старый колокол колышется на ветру. В городе их много. Колокола звонили на рождение императора, на коронацию или свадьбу или встречали с победой со сражения. — Байяз начал поднимать руки, голос крепчал. — Воздух наполнялся радостным перезвоном, птицы срывались со всех площадей, улиц и крыш и заполняли небо!

Байяз уже кричал громовым голосом.

— Жители выбегали на улицы! Свешивались из окон! Они осыпали новобрачных лепестками цветов! И кричали, пока не охрипнут! — Байяз захохотал, опустил руки, а в вышине разбитый колокол лязгал и звенел. — Давно это было. Едем.

Ки щелкнул поводьями, и повозка покатилась вслед за магом. Девятипалый пожал плечами и убрал меч в ножны. Ферро постояла, с подозрением глядя на пустой силуэт покосившейся башни и летящие над ней тучи. «Динг-динг!»

Ферро последовала за остальными.

Статуи выплывали навстречу из струй злого дождя — по паре гигантов; за долгие годы их черты так стерлись, что все стали одинаково безликими. Вода лилась по гладкому мрамору, капала с длинных бород, с доспехов, со вскинутых, с угрозой или в благословении, рук, теперь уже отбитых по запястье, локоть или плечо. Были бронзовые статуи: громадные шлемы, мечи, скипетры, венки из листьев — все позеленело и оставляло грязные потеки на блестящих постаментах. Статуи выплывали из струй злого дождя — и пропадали парами в дожде за спиной, приговоренные к забвению в тумане истории.

— Императоры, — пояснил Байяз. — На протяжении сотен лет один император сменял другого.

Глядя на уходящие ряды древних правителей, угрожающе нависших над дорогой, Джезаль запрокинул голову; шея затекла, дождь заливал лицо. Изваяния вдвое или больше превосходили статуи Агрионта, но сходства было достаточно, чтобы на Джезаля накатила волна тоски по дому.

— Совсем как на Дороге королей, в Адуе.

— Ха, — хмыкнул Байяз. — А где, ты думаешь, я взял идею?

Джезаль еще пытался осознать странный ответ, когда заметил, что они приближаются к последней паре статуй — и одна накренилась под опасным углом.

— Останови повозку! — крикнул Байяз, подняв мокрую ладонь, и пустил лошадь вперед.

Но впереди не было не только императоров — не было дороги вообще. Открылась головокружительная пропасть, громадная трещина в плоти города. Джезаль, как ни вглядывался, видел только дальнюю сторону, каменный обрыв и намек на широкую улицу, тающую вдали за дождем, хлеставшим в пустоте между ними.

Длинноногий откашлялся.

— Я так понимаю, в эту сторону мы не пойдем.

Все же Джезаль свесился с седла и взглянул вниз. В глубине плескалась темная вода, пенясь и бушуя, омывая истерзанную землю под основанием города; из этого подземного моря торчали обломки стен, разбитые колонны и разбитые остовы громадных зданий. На вершине одной из покосившихся колонн еще стояла статуя какого-то давно умершего героя. Когда-то его рука, видимо, была вскинута в торжественном жесте. Сейчас она торчала в отчаянии, словно герой умолял вытащить его из этого водяного ада.

Джезаль выпрямился, почувствовав внезапное головокружение.

— В эту сторону мы не пойдем, — прохрипел он.

Байяз строго нахмурился на бушующую воду.

— Значит, надо искать другую дорогу, и быстро. Город полон таких трещин. Нам даже по прямой ехать много миль, и нужно перейти мост.

— Это если он еще на месте, — хмуро проговорил Длинноногий.

— На месте! Канедиас строил на века. — Первый из магов вгляделся в дождь. Небеса уже набухали, темная масса нависла над головами. — Ждать некогда. Похоже, мы не выберемся из города до темноты.

Джезаль испуганно взглянул на мага.

— Будем здесь ночевать?

— Конечно, — отрезал Байяз, отводя лошадь от края.

Развалины плотнее обступили путников, когда те покинули дорогу Калина и двинулись в тесные кварталы. Джезаль таращился на пугающие тени во мраке. Единственное, что могло быть хуже, чем быть пойманным тут при свете дня, это оставаться тут во мраке ночи. Лучше уж ночевать в аду. Впрочем, особой разницы нет…

Река бушевала под ними, зажатая рукотворным каньоном — высокими валами из гладкого, мокрого камня. Могучий Аос, зажатый в тесные пределы, пенился в бесконечной, безумной ярости, вгрызаясь в отполированный камень и плюясь сердитыми брызгами высоко в воздух. Ферро не могла представить — как что-нибудь может противостоять долго такому потопу, но Байяз оказался прав.

Мост Делателя стоял на месте.

— Во всех моих странствиях по городам и странам под щедрым солнцем я не встречал подобного чуда, — Длинноногий медленно покачал бритой головой. — Как можно мост сделать из металла?

Но мост был из металла. Темный, скользкий, матовый, в сверкающих каплях воды. Он парил над головокружительной пропастью одной простой аркой, невероятно тонкий, словно паутина, рассекающая пустоту книзу; широкая дорога из резных металлических пластин протянулась поверху идеально ровно, приглашая в путь. Каждый край был острым, каждый изгиб — идеальным, каждая поверхность — чистой. Мост стоял нетронутым посреди медленного увядания.

— Как будто только вчера доделали, — пробормотал Ки.

— А ведь это, пожалуй, самая древняя вещь в городе. — Байяз, полуобернувшись, кивнул на развалины позади. — Все дела Иувина пошли прахом. Сломаны, разбиты, забыты — словно их никогда и не было. Но все, что делал мастер Делатель, стоит нетронутым. Все стало даже ярче — потому что светит в потемневшем мире. — Маг фыркнул, и туман вырвался из его ноздрей. — Кто знает? Может, все они будут стоять целыми и невредимыми до конца времен — уже после того, как все мы упокоимся в своих могилах.

Луфар беспокойно посмотрел на бурный поток, не сомневаясь, что свою могилу может найти там.

— Он нас выдержит? Ты уверен?

— В старые времена по нему переходили тысячи людей за день. Десятки тысяч. Лошади, повозки, граждане и рабы — бесконечным потоком, в обе стороны, днем и ночью. Нас он выдержит.

Ферро внимательно следила, как лошадь Байяза, клацая подковами, заходит на мост.

— Этот Делатель явно был человеком… совершенно удивительных талантов, — пробормотал навигатор, пуская лошадь следом.

— Это точно. Такая потеря! — Ки щелкнул поводьями.

Следующим двинулся Девятипалый, за ним, с большой неохотой, — Луфар. Ферро не тронулась с места, сидя под неумолкающим дождем и хмурясь на мост, на повозку, на четырех лошадей и их всадников. Ей все это не нравилось. Река, мост, город — все. С каждым шагом это все больше становилось похоже на ловушку, а сейчас подозрения превратились в уверенность. Ей не стоило слушать Юлвея. Ей не стоило покидать Юг. Ей просто нечего делать тут — в холодной, мокрой, пустынной земле с бандой розовых безбожников.

— Я туда не пойду, — заявила Ферро.

Байяз развернулся к ней.

— Значит, собираешься перелететь? Или останешься на этой стороне?

Ферро спокойно сложила руки на луке седла.

— Может, и останусь.

— Такие вещи лучше обсудить после того, как выберемся из города, — пробормотал брат Длинноногий, с тревогой оглядываясь на пустые улицы.

— Он прав, — сказал Луфар. — Здесь какая-то недобрая атмосфера…

— Наплевать мне на атмосфэру, — прорычала Ферро, — и на всех вас. Зачем мне переходить? Что там есть такого полезного на том берегу реки? Ты обещал мне месть, старый розовый, а дал только ложь, дождь и ужасную еду. Почему же я должна дальше идти с тобой? Объясни!

Байяз нахмурился.

— Мой брат Юлвей помог тебе в пустыне. Тебя убили бы, если бы не он. Ты дала ему слово…

— Слово? Ха! Слово — не кандалы, старик. — Ферро резко развела запястья в стороны. — Гляди. Я свободна. Я не обещала стать рабыней!

Маг громко и протяжно вздохнул, устало сгорбившись в седле.

— Как будто жизнь недостаточно тяжела. Почему, Ферро, ты с готовностью делаешь ее тяжелеее, а не легче?

— Может, Бог что-то имел в виду, когда сотворил меня такой, но я не знаю что. Что такое Семя?

Попала в самую точку. Глаза старого розового чуть не выскочили, когда она проинесла это слово.

— Семя? — пробормотал Луфар.

Байяз хмуро оглядел озадаченные лица спутников.

— Лучше этого не знать.

— Так не пойдет. Вдруг ты снова заснешь на неделю? Я хочу знать, что мы делаем и зачем.

— Я сейчас в полном порядке, — отрезал Байяз, но Ферро знала, что это ложь. Он съежился, постарел и ослаб. Он бодрствует и разговаривает, но он вовсе не в порядке. Чтобы убедить Ферро, пустых заверений маловато. — Больше такого не повторится, можешь поверить…

— Спрашиваю еще раз и надеюсь, этого хватит для простого ответа. Что такое Семя?

Байяз уставился на Ферро, она в ответ уставилась на него.

— Хорошо. Сядем под дождем и обсудим природу вещей.

Маг направил лошадь прочь с моста и оказался в одном шаге.

— Семя — одно из имен того, что Гластрод выкопал в глубинах земли. Именно с его помощью он сотворил все это.

— Это? — буркнул Девятипалый.

— Это все… — Первый из магов обвел рукой окружавшие их разрушения. — Семя превратило в развалины величайший в мире город и поразило земли вокруг — отныне и навеки.

— Значит, оружие? — пробормотала Ферро.

— Это камень, — сказал внезапно Ки, сидевший, ни на кого не глядя, на повозке. — Камень из нижнего мира. Он остался зарытым, когда Эус изгнал демонов из нашего мира. Это субстанция, созданная на другой стороне. Магия в чистом виде.

— Именно, — прошептал Байяз. — мои поздравления, мастер Ки. Хотя бы в одном предмете ваше невежесто не абсолютно. Ну, Ферро! Ответов достаточно?

— Все это сделал камень? — Девятипалый огляделся с несчастным видом. — Так какого черта он нам понадобился?

— Думаю, кое-кто здесь сможет догадаться.

Байяз смотрел прямо в глаза Ферро и бледно улыбался, словно точно знал, о чем она думает. А может, в самом деле знал.

Ведь это не секрет.

Сказки про демонов, копание в земле и древние мокрые развалины не занимали Ферро. Перед ее мысленным взором лежала разрушенная империя Гуркхула. Жители истреблены. Император позабыт. Города обращены в пыль. Власть империи — угасающие воспоминания. Мысли Ферро были заняты лишь смертью и отмщением. Она улыбнулась.

— Ладно, — сказала она. — Но зачем тебе я?

— А кто сказал, что ты очень мне нужна?

Ферро фыркнула.

— Не нужна была бы, стал бы ты меня терпеть!

— Это верно.

— Тогда зачем?

— Потому что к Семени нельзя прикоснуться. На него даже смотреть больно. Мы вошли в разбитый город с армией императора после поражения Гластрода — искали выживших. Не нашли никого. Кругом только ужас, развалины и трупы. Столько, что не сосчитать. Мы хоронили тысячи — по сто трупов в одной яме — по всему городу. Работа была долгой, и пока мы были заняты, солдаты нашли что-то странное в развалинах. Их командир завернул находку в свой плащ и принес Иувину. К вечеру он зачах и умер, и его солдатам не поздоровилось. У них выпали волосы, тела высохли. За неделю все сто стали трупами. Но Иувин остался невредим. — Байяз кивнул в сторону повозки. — Вот зачем Канедиас сделал ящик, вот почему мы везем его с собой. Для защиты. Никто из нас не защищен. Кроме тебя.

— Почему я?

— Ты никогда не задумывалась: почему ты не такая, как все? Почему ты не видишь цветов? Почему не чувствуешь боли? Ты — такая, какими были Иувин и Канедиас. Как Гластрод. Каким был сам Эус, если на то пошло.

— Кровь демонов, — пробормотал Ки. — Благословение и проклятие.

— Что ты имеешь в виду? — сердито спросила Ферро.

— Ты потомок демонов, — уголок рта изогнулся в понимающей усмешке. — Все это было давно — в старые времена, а то и раньше, но все равно — ты не совсем человек. Ты — пережиток. Последняя слабеющая нить крови с другой стороны.

Ферро уже распахнула рот для проклятия, но Байяз остановил ее.

— Бесполезно спорить, Ферро. Я не взял бы тебя с собой, будь у меня хоть малейшие сомнения. И тебе нет смысла с этим спорить. Тебе бы радоваться. Это редкий дар. Ты можешь дотронуться до Семени. Может быть, ты единственная на весь Земной круг. Только ты можешь коснуться его и только ты можешь взять его на войну. — Байяз наклонился ближе и зашептал: — Но только я могу его зажечь. Так жарко, чтобы весь Гуркхул превратить в пустыню. Так жарко, чтобы лишь горький пепел остался от Кхалюля и всех его слуг. Так жарко, чтобы даже ты согласилась, что месть твоя полна. А теперь идешь? — И Байяз, щелкнув языком, снова направил лошадь на мост.

Ферро, хмурясь в спину старому розовому, направила свою лошадь следом, кусая губу. Она почувствовала вкус крови. Кровь есть — боли нет. Очень не хотелось верить ни единому слову мага, но что спорить: она не такая, как все. Ферро вспомнила, как однажды укусила Аруфа, и тот сказал, что у нее, наверное, мать — змея. А почему бы не демон? Ферро хмуро смотрела сквозь прорези в металле на беснующуюся далеко внизу воду и думала о мести.

— Не так уж важно, чья у тебя кровь. — Девятипалый ехал рядом. Держался на лошади все так же плохо, смотрел в сторону и мягко говорил: — Мне отец часто повторял: «Мужчина сам выбирает». Уверен, что к женщинам это тоже относится.

Ферро не ответила. Она натянула поводья, отставая от остальных. Женщина, демон, змея — какая разница. Ее заботит только одно — как наказать гурков. Ее ненависть — сильная, глубокая, теплая и знакомая — ее старая подруга.

Больше она не может доверять никому.

Все, кроме Ферро, были уже на мосту. Она обернулась, чтобы окинуть взглядом их путь по разрушенному городу и развалины, наполовину скрытые на дальнем берегу саваном мелкого дождя.

— С-с-с! — Ферро дернула поводья, вглядываясь; глаза рыскали по сотням пустых окон, по сотням дверных проемов, по сотням трещин, провалов и дыр в потрескавшихся стенах.

— Что там? — спросил беспокойно Девятипалый.

— Что-то. — Но сейчас она не видела ничего. Вдоль крошащейся насыпи припали к земле бесконечные ряды пустых и безжизненных домов.

— Тут не осталось ничего живого, — сказал Байяз. — Скоро ночь, и я только и мечтаю о крыше, которая защитила бы мои старые кости. Тебе померещилось.

Ферро нахмурилась. Ее глазам — человечьим или демонским — ничего не мерещилось. Что-то было там, в городе, — Ферро чувствовала это.

Кто-то следил за ними.

— Луфар, вставай.

Джезаль с трудом продрал глаза. Свет был такой яркий, что он не сразу понял, где находится; он ворчал и моргал, прикрывая рукой глаза. Кто-то потряс его за плечо. Девятипалый.

— Нам нужно идти.

Джезаль сел. Солнце било в узкую комнату, прямо в лицо, и подсвечивало столбики пыли.

— Где все? — прохрипел Джезаль, еле ворочая непослушным со сна языком.

Северянин мотнул косматой головой в сторону высокого окна. Прищурившись, Джезаль рассмотрел только стоящего там брата Длинноногого, который, сцепив за спиной руки, смотрел в окно.

— Наш навигатор любуется видами. Остальные на улице — занимаются лошадьми, проверяют дорогу. Я подумал, что несколько минут ты еще можешь поваляться под одеялом.

— Спасибо. — Джезаль повалялся бы и несколько часов. Он пошевелил языком, облизнул ноющие дыры на месте зубов, тронул болячки на губе: как они болят сегодня? Припухлость постепенно спадала, Джезаль уже почти привык к ней.

— Держи.

Девятипалый кинул Джезалю галету. Джезаль попытался поймать ее, но уронил в грязь — руки со сна еще плохо слушались.

— Немножко пыли не страшно.

— Думаю, да. — Джезаль подобрал галету, слегка отряхнул тыльной стороной ладони и откусил сухой кусок, стараясь действовать здоровой стороной рта. Он отбросил одеяло, перекатился и с усилием поднялся с земли.

Логен наблюдал, как Джезаль сделал несколько пробных шагов, раскинув руки в стороны для равновесия и зажав в кулаке галету.

— Как нога?

— Бывало хуже. — Впрочем, бывало и лучше. Он шел, как театральный хромой, больная нога не сгибалась. Коленка и лодыжка болели, стоило перенести вес тела на ногу, но Джезаль мог ходить — и с каждым днем все лучше. Добравшись до стены из грубого камня, Джезаль закрыл глаза и сделал глубокий вдох, не зная — смеяться или плакать просто потому, что снова может стоять на ногах.

— Теперь я буду радоваться каждому шагу.

Девятипалый улыбнулся.

— Это день-два, а потом опять будешь жаловаться на еду.

— Не буду, — твердо сказал Джезаль.

— Договорились. Значит, неделя. — Логен пошел к окну в дальнем конце комнаты, отбрасывая длинную тень на пыльный пол. — А пока, кстати, взгляни-ка.

— На что? — Джезаль допрыгал до брата Длинноногого и оперся на изъеденную колонну рядом с окном, тяжело дыша и потряхивая больной ногой. Потом он выглянул в окно и разинул рот.

Видимо, они находились высоко. Наверное, на вершине крутой горы, нависшей над городом. Только что взошедшее солнце оказалось на уровне глаз Джезаля, бледно-желтое в утренней дымке. Небо над головой было чистое и бледное, только несколько белых перьевых облаков застыли неподвижно.

Даже в развалинах, через сотни лет после падения, Аулкус выглядел потрясающе.

Обвалившиеся крыши тянулись далеко, выщербленные стены были ярко освещены или тонули в тени. Величавые купола, летящие башни, прыгающие арки и гордые колонны высились над суетой. Джезаль различал провалы просторных площадей и широких проспектов, зияющий шрам справа, где река протекала по каменному лесу. На поверхности бегущей воды играли блики. Куда ни посмотри, мокрый камень блестел на утреннем солнце.

— Вот почему я люблю путешествовать, — вздохнул Длинноногий. — Одним махом, в единый миг все путешествие обрело смысл. Можно ли где-то еще увидеть подобное? Сколько из живущих видели это? Мы втроем стоим у окна в историю, у ворот в давно забытое прошлое. Больше меня не будет манить светлый Талин, или Уль-Нахб, сияющий под лазурной чашей неба, или гордая Осприя, раскинувшаяся на горных склонах и сверкающая огнями, как звездами на вечернем небе. Отныне и вовеки мое сердце принадлежит Аулкусу. Поистине — жемчужина городов. Неописуемо великолепный в смерти — и кто сумеет хотя бы представить, каким он был в жизни? Кто не застыл бы в изумлении перед величием этого вида? Кого не поразил бы благоговейный страх от…

— Куча старых домов, — проворчала Ферро за его спиной. — И давно пора от них проваливать. Складывай пожитки. — И она, повернувшись, двинулась к выходу.

Джезаль хмуро посмотрел через плечо на блестящую полосу развалин, теряющихся в далекой дымке. Что и говорить, конечно, великолепно, но еще и страшно. Великолепные здания Адуи, мощные стены и башни Агрионта; все, что Джезаль почитал величественным, теперь казалось дешевой и слабой копией. Он чувствовал себя тощим, необразованным мальчишкой из маленькой варварской страны в незначительном безвременье. Он с радостью повернулся спиной к жемчужине городов, оставив ее в прошлом, которому она принадлежала. Сниться Аулкус ему не будет.

Разве что в кошмарах.

Время уже близилось к полудню, когда они все-таки набрели на единственную в городе площадь, где было полно народу. Громадное пространство — и толпа от края до края. Неподвижная беззвучная толпа. Толпа, вырезанная из камня.

Там были статуи любого вида, размера и материала. Черный базальт и белый мрамор, зеленый алебастр и красный порфир, серый гранит и еще сотня всяких камней — Джезаль и названий-то их не знал. Разнообразие статуй поражало, но у всех было одно общее — и оно действительно беспокоило. Ни у одной не было лица.

У больших черты были сбиты — остались бесформенные рябые месива. У маленьких лица были срублены напрочь — остались пустые кратеры грубого камня. Уродливые надписи на языке, которого Джезаль не разобрал, были нацарапаны на мраморной груди, тянулись по рукам, вокруг шеи — ко лбу. Похоже было, что в Аулкусе все приобретало эпический размах — включая вандализм.

Через центр этого ужасного разорения была расчищена тропа — достаточно широкая для повозки. Джезаль выехал вперед через лес безликих фигур, заполнивших все пространство, как толпа на торжественной церемонии.

— Что здесь произошло? — пробормотал он.

Байяз хмуро глядел на голову, вознесшуюся, наверное, шагов на десять: каменные губы властно сжаты, глаза и нос отколоты, на груди выбиты злые письмена.

— Когда Гластрод захватил город, он дал своей проклятой армии день на расправу с жителями — чтобы удовлетворить их ярость и осушить их жажду разорения, насилия и убийства. Как будто их можно было насытить. — Девятипалый кашлянул и беспокойно заерзал в седле. — Потом они получили приказ разбить все статуи Иувина в городе. На всех крышах, во всех залах, на всех карнизах и во всех храмах. В Аулкусе было много изображений моего учителя — ведь город построен по его проекту. Но Гластрод был настроен решительно. Он отыскал все статуи, собрал их здесь, и обезличил, и покрыл ужасными проклятиями.

— Несчастная семейка. — Джезаль никогда не ладил с собственными братьями, но поступать так — чересчур. Он увернулся от вытянутого пальца громадной руки, стоящей на сломанном запястье; на ладони был грубо выбит какой-то сивмол.

— Что это значит?

— Поверь мне, — нахмурился Байяз. — Тебе лучше не знать.

Громадное — даже по меркам этого кладбища гигантов — здание возвышалось над армией статуй с одной стороны. Лестницы были высоки, как городские стены, колонны фасада — толстые, как башни; чудовищный фронтон украшала увядшая резьба. Байяз направил лошадь к зданию. Джезаль, за спиной мага, беспокойно поглядывал на остальных.

— Едем. — Девятипалый почесал щеку и с тревогой огляделся. — Лучше уехать отсюда как можно быстрее и не возвращаться.

Байяз рассмеялся.

— Девять Смертей боится теней? Ни за что не подумал бы.

— Любую тень что-то отбрасывает, — прорычал северянин, но у первого из магов всегда найдется ответ.

— У нас вдоволь времени, — сказал маг, выбираясь из седла. — Мы уже на краю города. Самое большее через час мы окажемся за городом и продолжим путь. Возможно, вот это вам покажется интересным, капитан Луфар. Как и любому, кто отправился со мной.

Девятипалый вполголоса выругался на своем языке.

— Ну, ладно. Но по мне — лучше ехать.

— Вы разбудили мое любопытство, — сказал брат Длинноногий, спрыгивая с седла рядом с ними. — Надо признаться, город не так пугает при свете дня, как вчера под дождем. В самом деле, сейчас невозможно понять, чем он заслужил черную репутацию. Нигде в Земном круге не найти такого скопления обворожительных древностей, а я — человек любопытный и не стыжусь этого. Да, я всегда был…

— Мы знаем, кто ты такой, — прошипела Ферро. — Я подожду здесь.

— На здоровье. — Байяз взял с седла посох. — Как всегда. Разумеется, вы с мастером Ки можете развлекать друг друга веселыми историями, пока нас не будет. Жалею, что пропущу такое веселье.

Ферро и ученик хмурились друг на друга, пока остальные пробирались между разбитыми статуями и поднимались по широким ступеням. Джезаль, морщась, хромал. Они прошли в дверь размером с целый дом в прохладный, сумрачный, тихий зал.

Он напомнил Джезалю Круг лордов в Адуе. Похожий на пещеру круглый зал — словно большая чаша с рядами сидений со всех сторон, вырезанных из камня разных цветов. Все побито и испорчено. Дно было усеяно каменной крошкой — явно от рухнувшей крыши.

— Да… рухнул великий купол. — Маг, прищурившись, осмотрел разоренное место и поднял глаза к небу. — Уместная метафора.

Он вздохнул и медленно прошаркал по изогнутому проходу между мраморными полками. Джезаль с сомнением смотрел на нависшую над головами громадину, размышляя, что будет, если кусок свалится ему на голову. Тут уж и Ферро не сумеет зашить. Джезаль недоумевал, зачем он понадобился Байязу здесь, впрочем, то же он мог сказать и про все путешествие — и уже говорил. Так что оставалось только глубоко вздохнуть и хромать следом за магом. Девятипалый шел чуть сзади, и звуки его шагов эхом разносились по зданию.

Длинноногий, аккуратно выбирая дорогу по разбитым ступеням, разглядывал рухнувший потолок с величайшим интересом.

— Что это было? — спросил он, и его голос отразился от изогнутых стен. — Что-то вроде театра?

— В каком-то смысле, — ответил Байяз. — Это была большая палата имперского сената. Здесь восседал император, слушая дебаты мудрейших граждан Аулкуса. Здесь принимались решения, менявшие ход истории.

Байяз вскарабкался на ступеньку и пошаркал дальше, взволнованно показывая на пол. Его голос дрожал от возбуждения.

— Вот на этом самом месте, помню как сейчас, Калика обращался к сенату, предостерегая против завоеваний империи на востоке. А вот оттуда Иувин отвечал ему с неотразимыми доводами — и победил. Я смотрел на них, завороженный. Двадцатилетний — я замирал от восторга. Я по-прежнему помню их спор — до мельчайших подробностей. Слова, мой друг. В словах может быть больше силы, чем во всей стали Земного круга.

— Все же клинок в ухе — больнее, чем слово, — прошептал Логен. Джезаль расхохотался, но Байяз, похоже, не обратил внимания. Он торопливо метался от одной каменной скамьи к другой.

— Здесь Скарпиус читал проповедь об опасностях разложения и об истинном значении гражданского долга. Сенат завороженно внимал ему. Его голос звенел, как… как… — Байяз взмахнул рукой, словно пытаясь достать нужное слово из воздуха. — А! Какая теперь разница? В мире не осталось ничего надежного. Тогда было время великих людей, делающих то, что правильно. — Байяз хмуро посмотрел на каменную крошку, покрывшую пол громадного зала. — А сейчас — время мелких людишек, делающих то, что обязаны. Мелкие люди с мелкими мечтами, идущие по стопам гигантов. Все равно видно, какое это было величественное строение!

— Э… да… — отважился ответить Джезаль, отходя от остальных, чтобы взглянуть на барельефы, вырезанные за рядами сидений. Полуобнаженные воины в неуклюжих позах тыкали друг в друга копьями. Несомненно, одни герои; вот только тут ужасно воняло. И гнилью, и сыростью, и потом зверей. Аромат плохо убранных конюшен. Джезаль вгляделся в сумрак, сморщив нос.

— Что это за запах?

Девятипалый принюхался — и вмиг его лицо изменилось, превратившись в маску ужаса.

Логен выхватил меч и шагнул вперед. Джезаль повернулся, нащупывая рукояти мечей. Грудь сковало внезапным страхом.

Сначала он принял это за какого-то попрошайку: темная фигура в лохмотьях стояла на четвереньках всего в нескольких шагах. Потом Джезаль увидел руки; скрюченные, вцепившиеся в щербатый камень. Потом он увидел серое лицо — если это можно назвать лицом. Плоский безволосый череп, плебейская челюсть с огромными зубами, плоский пятачок, как у свиньи, крохотные черные глазки, пышущие яростью. Нечто среднее между человеком и животным, только гораздо уродливей и того, и другого. Джезаль застыл на месте. Вряд ли нужно было сообщать Девятипалому, что теперь он ему верит.

Было ясно: в мире существуют такие существа, как шанка.

— Бей! — заревел северянин, карабкаясь по ступеням большой палаты с мечом в руке. — Убей!

Джезаль неуверенно двинулся в сторону существа, но ноги еще плохо слушались, а шанка оказался проворным, повернулся и метнулся по холодным камням к трещине в изогнутой стене и ввинтился в нее, как кошка в щель в заборе, прежде чем Джезаль успел сделать пару нетвердых шагов.

— Ушел!

Байяз уже спешил к дверям; удары его посоха по мрамору отдавались эхом.

— Мы видели, мастер Луфар. Мы все видели — очень отчетливо!

— Будут еще, — прошипел Логен. — Их всегда много! Надо идти!

Вот невезение, подумал Джезаль, ковыляя к дверям, спотыкаясь на разбитых ступенях и морщась от боли в колене. Не повезло, что Байязу вздумалось остановиться — именно здесь и сейчас. Не повезло, что у Джезаля сломана нога и он не смог догнать это омерзительное существо. Не повезло, что они приехали в Аулкус, а не смогли перейти реку несколькими милями ниже по течению.

— Как они сюда попали? — крикнул Логен Байязу.

— Могу только гадать, — проворчал маг, ежась и тяжело дыша. — После смерти Делателя мы охотились на них. Мы загнали их в темные углы мира.

— Трудно найти угол темнее, чем этот. — Длинноногий спешил мимо к выходу и спустился по крыльцу, перепрыгивая через две ступеньки; Джезаль скакал следом.

— Что там еще? — спросила Ферро, снимая с плеча лук.

— Плоскоголовые! — проревел Девятипалый.

Она непонимающе уставилась на него, и Логен шлепнул ее свободной рукой.

— Просто скачи!

Не повезло, что Джезаль победил Бремера дан Горста, и Байяз выбрал его для этого безумного путешествия. Не повезло, что вообще взял в руки клинки. Не повезло, что отец захотел отдать его в армию, вместо того чтобы позволить ничего вообще не делать — как братья. Удивительно, как все это могло прежде казаться везением. Иногда трудно отличить везение от невезения.

Джезаль доковылял до лошади, ухватился за луку седла и неуклюже втащил себя наверх. Длинноногий и Девятипалый уже были в седлах. Байяз дрожащими руками укладывал на место свой посох. Где-то позади, в городе, начал звенеть колокол.

— Ох, боже мой, — произнес Длинноногий, широко распахнутыми глазами разглядывая множество статуй. — Ох, боже мой.

— Не повезло, — прошептал Джезаль.

— Что? — Ферро уставилась на него.

— Ничего. — Джезаль скрипнул зубами и пришпорил лошадь.

Нет никакого везения. Слово «удача» придумали идиоты, чтобы объяснять последствия собственной поспешности, эгоизма и тупости. Чаще всего невезение означает плохой план. И вот подтверждение.

Она ведь предупреждала Байяза, что кто-то есть в городе, кроме нее и пяти розовых идиотов. Предупреждала, но никто не слушал. Люди верят только в то, во что хотят. Одно слово — идиоты.

Пока ехали, она следила за остальными. Ки, на тряской повозке, прищурившись, смотрит вперед. Луфар, с выпяченными губами, слился с седлом, как опытный всадник. Байяз, плотно сжав челюсти, с белым напряженным лицом хмуро вцепился в поводья. Длинноногий то и дело оглядывается через плечо — глаза расширились от страха и тревоги. Девятипалый, трясясь в седле, тяжело дышит и больше смотрит на поводья, чем на дорогу. Пять идиотов — и она.

Ферро услышала рычание и увидела какое-то существо, сидящее на корточках на низкой крыше. Ничего подобного прежде видеть не приходилось: скрюченная обезьяна с длинными конечностями. Вот только обезьяны не бросают копья. Ферро проследила глазами — копье вонзилось в бок повозки и застряло там, дрожа. Миновав опасное место, повозка погрохотала дальше по прорезанной колеями улице.

Этот промахнулся, но в развалинах впереди есть другие существа. Ферро различала их силуэты в затененных зданиях. Бегут по крышам, наблюдают в разбитых окнах, в провалах дверных проемов. Ее подмывало потратить стрелу на одного, но что это даст? Их там полно. Пожалуй, сотни. Зачем убивать одного, если скоро они останутся позади? Только стрелу зря терять.

Внезапно рядом с ней разбился камень — он просвистел мимо, чиркнув по тыльной стороне кисти, оставив на коже бусинку темной крови. Ферро нахмурилась и пригнула голову, прижимаясь к спине скачущей лошади. Нет никакого везения.

Но быть крупной мишенью ни к чему.

Логен думал, что оставил шанка далеко позади, но, справившись с шоком от неожиданной встречи, понял, что ничего неожиданного тут нет. Давно уж пора усвоить. Уходишь только от друзей. Враги всегда у тебя за спиной.

Колокола звенели повсюду, заполняя эхом развалины.

Звон наполнил череп Логена, пробиваясь через топот копыт, скрип колес и свист ветра. Звон повсюду — вдали и рядом, впереди и за спиной. Здания проносились мимо — всюду серые, полные опасности силуэты.

Что-то мелькнуло мимо и отскочило, вращаясь, от камней. Копье. Логен услышал позади еще одно чириканье, потом еще одно копье пролетело над дорогой впереди. Логен сглотнул, прищурился навстречу ветру и постарался не представлять, как копье ударяется в спину. Не думать об этом было просто — все силы уходили на то, чтобы удержаться в седле.

Ферро повернулась в седле и что-то крикнула, но за шумом Логен не разобрал ни слова. Он покачал головой, и тогда Ферро яростно ткнула рукой куда-то вперед. Тогда Логен увидел: дорогу пересекала расселина, и они неслись к ней галопом. Челюсть Логена отвисла, и он захрипел от ужаса.

Он натянул поводья, копыта лошади заскользили по старому камню, резко поворачивая вправо. Седло накренилось, и Логен отчаянно вцепился в него; булыжники расплылись серым пятном, край пропасти мелькнул всего в нескольких шагах слева. Логен чувствовал остальных рядом, слышал их крики, но не разбирал слов. Он был слишком занят тем, что вертелся и извивался, пытаясь удержаться в седле, постоянно шепча:

— Я еще жив, еще жив, еще жив…

Над ними навис храм; на громадных уцелевших колоннах еще покоился гигантский каменный треугольник. Повозка протиснулась между двумя колоннами, лошадь Логена проскочила между двумя другими, попав в тень и снова на свет; все оказались в широком зале, открытом небу. Пропасть поглотила стену слева, а крыша, если и была когда-то, пропала давным-давно. Запыхавшийся Логен покачивался в седле в такт движениям лошади, не сводя глаз с широкого прохода впереди — яркого квадрата на фоне темного камня. Здесь безопасно, повторял он про себя. Если удастся проехать здесь, они выберутся. Только бы проехать…

Он не видел летящего копья, а если бы и видел, ничего не смог бы поделать. Ему в каком-то смысле повезло, что копье не попало в ногу. Оно глубоко вонзилось в плоть лошади перед коленом Логена. Вот тут уже не повезло. Логен услышал, как заржала лошадь, ее ноги подогнулись, и Логен вылетел из седла, раскрыв рот в беззвучном крике, а пол метнулся ему навстречу. Твердый камень ткнулся в грудь, в него же врезалась и челюсть, и в голове вспыхнул ослепительный свет. Логен отскочил от пола и покатился; мир крутился вокруг, как безумный, полный странных звуков и ослепительного неба. Логен замер, лежа на боку.

Он лежал оглушенный, тихо постанывая, голова кружилась, в ушах звенело — Логен не помнил, ни где он, ни даже кто он. Затем мир внезапно пришел в норму.

Логен рывком поднял голову. Пропасть была меньше чем на длину копья от него; слышно было, как журчит на дне вода. Логен откатился от лошади, от которой по каменному полу растекались струйки крови. Неподалеку Ферро, стоя на одном колене, доставала из колчана стрелу за стрелой и посылала их в сторону колонн, между которыми они только что проехали.

Там были шанка, и много.

— Черт! — прорычал Логен, отползая; каблуки сапог заскребли по пыльным камням.

— Давай! — орал Джезаль, соскользнув с седла и подпрыгивая на пыльном полу. — Давай!

Плоскоголовый с визгом бросился на них с громадным топором в руке. Но внезапно он подпрыгнул и крутанулся в воздухе — стрела Ферро торчала у него из лица. Но было еще много шанка, очень много; они крадучись обтекали колонны с копьями наготове.

— Слишком много! — крикнул Байяз. Плотно сжав челюсти, он хмуро уставился на громадные колонны, на гигантский каменный треугольник. Воздух вокруг него задрожал.

— Черт, — Логен, словно пьяный, доковылял до Ферро, не в силах сохранять равновесие; зал мотался перед глазами, стук сердца бешено отдавался в ушах. Логен услышал резкий удар и треск наверху одной из колонн, поднялось облако пыли. Раздался скрежет — камень наверху пришел в движение. Два шанка, задрав головы, принялись бормотать что-то, когда сверху посыпались каменные крошки.

Логен крепко ухватил Ферро за запястье.

— Черт побери! — прошипела она, нащупывая стрелу, а Логен, чуть не упав и не уронив Ферро, потащил ее за собой. Рядом пронеслось копье и, звякнув по камням, перевалило за край расселины и пропало в пустоте. Логен услышал, как шанка, рыча и переговариваясь, продвигаются между колоннами в зал.

— Давай! — снова заорал Джезаль, сделав еще пару нетвердых шагов и отчаянно размахивая рукой.

Логен увидел, как Байяз стоит, поджав губы и выпучив глаза; воздух вокруг мага дрожал и скручивался, пыль медленно поднималась от пола и вилась вокруг его сапог. Раздался оглушительный треск, и Логен, оглянувшись через плечо, увидел, как громадный кусок резного камня рухнул сверху. От удара пол задрожал, а от несчастного шанка, который даже не успел пикнуть, остались только зазубренный меч, лязгнувший по полу, и брызги темной крови. Но появлялись новые шанка — Логен видел сквозь пыль темные силуэты, которые приближались, высоко подняв оружие.

Одна из колонн треснула пополам. Она накренялась с забавной медлительностью, в зал посыпались мелкие осколки. Громадная масса камня вверху начала растрескиваться, обрушиваясь вниз кусками величиной с дом. Логен, повернувшись, рухнул ничком, потащив за собой Ферро, и вжался в пол, зажмурившись и закрыв голову руками.

Раздался жуткий грохот, треск, каких Логен в жизни не слышал. Рев и рык мучимой земли — словно весь мир рушится. А может, так и было. Земля брыкалась и дрожала под Логеном. Раздался еще один оглушительный удар, долгий грохот и шорох, тихие щелчки, и настала, можно сказать, тишина.

Логен разжал затекшие челюсти и открыл глаза. Воздух был полон едкой пыли, но Логену казалось, словно он лежит на каком-то склоне. Кашлянув, Логен попробовал пошевелиться. Под его грудью послышался скребущий звук; камень внизу двинулся и наклонился круче. Логен ахнул и снова прижался грудью, пытаясь уцепиться кончиками пальцев. Логен по-прежнему вцепился в руку Ферро — и чувствовал, как ее пальцы крепко обхватили его запястье. Логен медленно повернул голову, чтобы оглядеться, — и застыл.

Колонн не было. Зала не было. Пола не было. Громадная расщелина поглотила все и теперь зияла внизу. Сердитый поток бился и бушевал в развалинах внизу. Логен разинул рот, не веря своим глазам. Он лежал на громадной каменной плите — мгновение назад она была частью пола в зале, а теперь балансировала под углом на самом краю крутого обрыва.

Смуглые пальцы Ферро обхватывали его запястье, порванный рукав собрался у локтя, сухожилия резко выдавались на смуглом напряженном предплечье. Дальше Логену было видно плечо, дальше — напряженное лицо. Остального не было видно — все исчезло внизу, за краем плиты, в воздухе над бездной.

— Шш! — прошипела Ферро, расширив желтые глаза; пальцы отчаянно скребли гладкий склон в поисках опоры. Кусок камня сорвался с разбитого края обрыва — слышно было, как он со свистом летит, стукаясь о выступы обрыва.

— Черт, — прошептал Логен, едва осмеливаясь дышать. Ну и какие, к чертям, у них шансы? Хочешь сказать про Логена Девятипалого — скажи, что ему не повезло.

Логен медленно дотянулся свободной рукой до небольшого выступа, за который можно было уцепиться. Он медленно, дюйм за дюймом, подтянулся до края плиты. Он согнул руку и потянул запястье Ферро.

Раздался ужасающий скрежет, и камень под ним качнулся и чуть подался вверх. Логен заскулил и снова прижался к плите, пытаясь остановить ее. Снова отвратительный толчок — и пыль посыпалась Логену на лицо. Камень скрипел, пока плита ужасно медленно поворачивалась обратно. Логен лежал, тяжело дыша. Вверх нельзя, вниз нельзя.

— Шш! — Ферро взглянула на их руки, вцепившиеся в запястья друг друга. Потом подняла голову в сторону края плиты, потом опустила — в сторону зияющей трещины.

— Надо быть реалистом, — прошептала она.

Ее пальцы разжались, отпуская Логена.

Логен вспомнил, как висел на здании, высоко над кругом желтой травы. Он вспомнил, как скользил, шепотом моля о помощи. Он вспомнил руку Ферро, тянущую его вверх. Логен медленно покачал головой и только крепче вцепился в ее запястье.

Ферро выпучила на него глаза.

— Розовый идиот!

Джезаль кашлянул, перевернулся и выплюнул пыль. Моргая, он огляделся. Что-то изменилось. Стало гораздо светлее, чем раньше, а край обрыва оказался гораздо ближе. Да просто совсем рядом!

— Ох, — выдохнул Джезаль, не в силах найти нужных слов. Половина здания исчезла. Осталась только задняя стена да одна колонна — в дальнем углу. Остальное пропало, сгинуло в зияющей пропасти. Джезаль с трудом поднялся, поморщившись, когда перенес вес на больную ногу. Он увидел Байяза, лежавшего неподалеку, прислонившись к стене.

Сморщенное лицо мага заливал пот, вокруг блестящих глаз чернели круги, скулы торчали под натянутой кожей. Больше всего он напоминал труп недельной давности. Странно, что он вообще мог шевелиться, но на глазах Джезаля маг протянул дрожащую руку в направлении пропасти и прохрипел:

— Помоги им.

Остальные!

— Сюда! — приглушенный голос Девятипалого донесся из-за края обрыва. Значит, хотя бы он жив. Здоровенная плита торчала под углом, и Джезаль с опаской двинулся к ней, ожидая, что пол в любой миг уйдет из-под ног. Он заглянул в пропасть.

Северянин распластался на плите лицом вниз — левая рука рядом с верхним краем покосившегося блока, правый кулак — у нижнего края — яростно сжимает запястье Ферро. Ее тела вовсе не видно — только половину лица со шрамами. Оба, похоже, одинаково напуганы. Несколько тонн камня еле держатся на самом краю. Было ясно, что они могут соскользнуть в пропасть в любой момент.

— Сделай что-нибудь, — прошептала Ферро, не смея даже громко разговаривать.

Однако Джезаль заметил, что она не предложила ничего кокретного.

Он облизнул губы. Может, если он ляжет на край плиты всем телом, она замрет и они смогут просто выползти? Что, если попробовать? Джезаль осторожно протянул руки, нервно потирая кончики пальцев. Он вдруг почувствовал слабость, и его прошиб пот. Джезаль аккуратно положил руку на разбитый край плиты: Девятипалый и Ферро следили за ним, затаив дыхание.

Джезаль легонько нажал, и край плиты начал медленно опускаться. Он нажал сильнее. Внезапно раздался скрежет, и весь блок угрожающе сдвинулся.

— Не дави, черт! — завизжал Девятипалый, цепляясь за гладкую поверхность ногтями.

— А что тогда делать? — взвизгнул Джезаль.

— Принеси что-нибудь!

— Принеси что угодно! — прошипела Ферро.

Джезаль дико огляделся, но ничего полезного не увидел. Длинноногого и Ки не было и следа. То ли они мертвые лежат на дне пропасти, то ли решили воспользоваться удобным случаем. Ни одно, ни другое его не слишком удивило бы. Спасение оставалось в руках самого Джезаля.

Он стащил с себя куртку и начал скручивать ее, чтобы получилось подобие веревки. Взвесив в руке полученное, он покачал головой. Ясно, что не сработает, но какой у него выбор? Он вытянул куртку и закинул один конец за край пропасти. Рукав шлепнул по плите, не достав до скрюченных пальцев Логена нескольких дюймов, и осыпал его каменной крошкой.

— Хорошо, хорошо, попробуй еще!

Джезаль поднял куртку повыше, нагнулся над плитой как только осмелился и снова забросил ее. Рукав упал как раз так, чтобы Логен сумел уцепиться.

— Да! — Он обернул рукав вокруг запястья; ткань обтянула край плиты.

— Да! Теперь тяни!

Джезаль, скрипнув зубами, потянул. Сапоги заскользили по пыли, поврежденные рука и нога ныли от усилия. Куртка двигалась к нему — медленно, медленно, скользя по камню, дюйм за мучительным дюймом.

— Да! — прорычал Девятипалый, продвигаясь плечом по плите.

— Тяни! — рычала Ферро, вихляя бедрами и выбираясь через край на плиту.

Джезаль тянул изо всех сил, почти зажмурившись; дыхание с шумом вырывалось между зубов. Рядом звякнуло копье; подняв глаза, он увидел десятка два плоскоголовых, собравшихся на другом краю расщелины и размахивающих уродливыми руками. Джезаль глотнул и отвел взгляд. Сейчас ему некогда думать о собственной безопасности. Главное — тянуть. Тянуть, тянуть и не отпускать, как бы ни было больно. И у него получилось. Медленно, медленно они поднимались. Наконец-то Джезаль дан Луфар — герой. Он все-таки заслужит свое место в этой странной экспедиции.

Раздался резкий треск.

— Черт, — крикнул Логен. — Черт!

Рукав начал отходить от куртки, стежки растягивались, рвались. Джезаль в ужасе заскулил, руки горели. Тянуть или нет? Лопнул еще стежок. С какой силой? Еще стежок.

— Что делать? — взвизгнул Джезаль.

— Тяни, засранец!

Джезаль потянул куртку изо всех сил, мышцы горели. Ферро, оказавшись на камне, скребла по гладкой поверхности ногтями. Рука Логена уже оказалась над краем, почти тут, четыре пальца тянулись, тянулись. Джезаль потянул…

И повалился на спину с обрывком ткани в руках. Плита дрогнула, застонала и встала торчком. Послышался вскрик, и Логен скользнул прочь, с бесполезным оторванным рукавом в руке. Криков не было слышно. Только грохот падающих камней — и все. Они оба упали за край. Большая плита медленно качнулась и улеглась на место, ровная и пустая на краю трещины. Джезаль стоял и смотрел, открыв рот. Куртка без рукава все еще свисала с его дрожащей руки.

— Нет, — прошептал он. Это совсем не было похоже на то, как бывает в историях про героев.

— Розовый, ты жив?

Логен застонал, когда Ферро попыталась сдвинуть его тушу, и его охватил ужас — камни под ним шевельнулись. Потом он понял, что лежит на куче щебня; угол плиты уткнулся в больное место на спине. Словно в тумане Логен разглядел каменную стену и четкую линию, где свет сменялся мраком. Логен моргнул, поежился — боль поползла по руке, когда он попытался протереть глаза.

Ферро стояла на коленях совсем рядом; по смуглому лицу струилась кровь из раны на лбу, черные волосы были засыпаны бурой пылью. За ее спиной в тени терялись своды широкого зала. Потолок над головой был проломан, и за изломанной линией виднелось бледное небо. Логен повернул голову, морщась от боли, — в шаге от него плиты обрывались, торча в пустоту. Вдали можно было разглядеть противоположный край трещины — камни и земля, а над краем — силуэты полуобвалившихся зданий.

Логен начал понимать. Они оказались под полом храма. Когда открылась трещина, она, видимо, разодрала это место, оставив небольшой карниз, на который они и упали. Логен, Ферро и куча камней. Падать пришлось недалеко. Логен чуть не улыбнулся. Он еще жив.

— А где…

Ладонь Ферро крепко прихлопнула его рот, ее нос оказался у самого лица Логена.

— Шш… — прошипела она еле слышно, желтые глаза закатились вверх, длинный палец указал в сторону сводчатого потолка.

Логен почувствовал, как холодок пробежал по коже. Теперь он их слышал. Шанка. Шуршат и стучат, бормочут и визжат друг на друга, прямо над головой. Логен кивнул, и Ферро медленно убрала грязную руку от его лица.

Логен неторопливо и осторожно сполз с кучи обломков, стараясь двигаться как можно тише, морщась от каждого движения; когда он встал на ноги, с куртки посыпалась пыль. Он пошевелил конечностями, ожидая пронзительной боли от сломанного плеча, или ноги, или черепа.

Куртка была разодрана, разбитый локоть саднило, струйки крови текли по предплечью к кончикам пальцев. Приложив руку к больной голове, он почувствовал кровь; кровь была и под челюстью. Во рту солоно. Наверное, прикусил язык — опять. Чудо, что еще не откусил совсем. Болело колено, шея задубела, ребра — сплошные синяки, но он мог шевелиться. Если только постараться.

Что-то было обернуто вокруг запястья. Оторванный рукав куртки Луфара. Логен потряс рукой и уронил рукав на камни. Теперь от него никакой пользы. Да и тогда не было. Ферро стояла в дальнем конце зала, вглядываясь в проход. Логен подковылял к ней, стараясь идти тихо.

— А где остальные? — прошептал он. Ферро пожала плечами. — Может, спаслись? — продолжил Логен с надеждой. Ферро пристально посмотрела на него, задрав бровь, так что Логен поежился и взялся за больную руку. Ферро права. Они оба живы — пока. Это уже было небывалым везением, и, вероятно, им не скоро повезет еще больше.

— Сюда, — шепнула Ферро, показывая в темноту.

Логен заглянул в чернеющий проход и приуныл. Под землей ему не нравилось. Вся тяжесть камня и земли, нависшая над головой, казалось, вот-вот упадет. И нет даже факела. Чернильная темень, воздуха не хватает, неясно, сколько придется идти — и куда. Логен беспокойно взглянул на каменный свод и сглотнул. Туннели годятся только для шанка или для мертвецов. Логен не был ни тем, ни другим. И не очень-то хотел наткнуться на кого-то из них там, внизу.

— Ты уверена?

— Что, боишься темноты?

— Я бы предпочел все видеть, если есть выбор.

— И какой ты видишь выбор? — фыркнула Ферро. — Оставайся тут, если желаешь. Может, еще кучка идиотов нагрянет — через сотню лет. Ты с ними споешься!

Логен кивнул, угрюмо облизнув кровавые десны. Казалось, так давно они вместе попадали в подобную передрягу — скользя по головокружительным крышам Агрионта, спасаясь от людей в черных масках. Столько времени прошло, и в каких приключениях, но ничего почти не изменилось. Сколько они проехали вместе, сколько ели вместе, сколько раз вместе смотрели смерти в лицо — Ферро оставалась такой же суровой, такой же сердитой, такой же занозой в заднице, как и в самом начале путешествия. Он пытался быть терпеливым — ох, как он пытался, но это уже становилось утомительным.

— Обязательно? — проворчал он, глядя ей прямо в желтый глаз.

— Что обязательно?

— Быть такой сучкой? Обязательно?

Ферро на мгновение нахмурилась, открыла рот, подумала — и пожала плечами.

— Надо было меня отпустить.

— Э?.. — Логен уже ждал яростных оскорблений. Ждал, что она будет тыкать в него пальцем — а может, и клинком. А он услышал почти раскаяние. Но в любом случае это длилось недолго.

— Надо было меня отпустить — тогда я была бы здесь сама по себе, и ты не путался бы под ногами!

Логен фыркнул от отвращения. Некоторых уже не исправишь.

— Отпустить? Не переживай! В следующий раз так и сделаю!

— Хорошо! — отрезала Ферро, шагая в туннель. Тень тут же поглотила ее. Логен ощутил приступ паники — он остался один.

— Погоди! — зашипел он и бросился вдогонку.

Проход шел вниз. Ферро шагала бесшумно, Логен скреб по пыли, а последние отблески света угасали на мокрых камнях. Логен старался кончиками пальцев левой руки касаться стены и сдерживал стон при каждом шаге — нещадно болели побитые ребра, ободранный локоть и кровоточащая челюсть.

Становилось все темнее и темнее. Стены и пол угадывались еле-еле, а потом и вовсе пропали. Грязная рубашка Ферро мелькала серым призраком, паря в спертом воздухе впереди. Вот еще несколько шагов на непослушных ногах — и не видно вовсе ничего. Логен помахал рукой перед носом — ничего не видно. Только чернильная пугающая тьма.

Он в могиле. В темной могиле, один.

— Ферро, погоди!

— Что? — Он ткнулся в нее в темноте — что-то толкнуло его в грудь и чуть не повалило назад, качнув к мокрой стене.

— Какого черта…

— Я ничего не вижу! — прошипел он перепуганным голосом. — Я не могу… где ты? — Логен замахал обеими руками, совершенно потеряв чувство направления; сердце колотилось, желудок скрутило. А если она бросила его? Злобная сучка. А если…

— Сюда. — Он почувствовал руку Ферро на своей руке — крепкая и ободряющая хватка. Ее голос прозвучал над самым ухом:

— Сможешь за мной идти, чтобы мордой в пол не плюхнуться, идиот?

— Я… наверное, смогу.

— Просто попытайся не шуметь! — Она двинулась вперед, нетерпеливо потянув его за собой.

Видели бы его парни из старой команды! Логен Девятипалый, самый страшный человек на Севере, напуганный темнотой до мокрых штанов, вцепился в руку женщины, которая его ненавидит, совсем как младенец в титьку матери. Тут бы впору расхохотаться во весь голос. Но он боялся, что шанка услышат.

Здоровенная лапа Девятипалого была горячей и липкой от страха. Ферро было неприятно прикосновение потной кожи. Почти омерзительно, но Ферро заставляла себя сдерживаться. Она слышала его быстрое и затрудненное дыхание, он неуклюже плелся за ней, спотыкаясь.

Казалось, только вчера они вдвоем в последний раз оказались в подобной передряге, несясь по улочкам Агрионта, прокрадываясь по темным зданиям, все время удирая от погони. Это было словно вчера, но как все изменилось.

Тогда он был только угрозой. Еще один розовый, за которым следовало приглядывать. Уродливый и странный, тупой и опасный. Тогда из всех людей в мире он был последним, кому она доверилась бы. Теперь он был единственным, кому она доверилась бы. Он не дал ей упасть, хотя она предлагала. Он предпочел упасть вместе с ней, но не отпустить ее. Там, на равнинах, он сказал, что не бросит ее, если она не бросит его.

И вот он доказал это.

Ферро обернулась через плечо и увидела в темноте бледное лицо Логена. Он вытаращил невидящие глаза, свободной рукой пытаясь нащупать стены. Наверное, его надо бы поблагодарить за то, что не дал упасть, но это означало бы признать, что она нуждается в его помощи. Помощь — для слабых, а слабых убивают или превращают в рабов. Не надейся на помощь — и не будешь разочарован, когда помощь не придет. А Ферро разочаровывалась часто.

И вместо благодарности она дернула его за руку так, что чуть не повалила на пол.

Стало заметно слабое сияние холодного света в туннеле — легкий отсвет на краях грубых каменных блоков.

— Теперь видишь? — прошипела Ферро через плечо.

— Да. — В его голосе слышалось облегчение.

— Значит, сам можешь идти, — отрезала Ферро, отняв руку и вытирая ее о рубашку. Двинувшись дальше в призрачном свете, она пошевелила пальцами и нахмурилась на них. Странное чувство.

Теперь, когда он убрал руку, ее не хватает.

Свет становился ярче, он проникал в коридор через узкую арку впереди. Ферро подкралась к арке и заглянула за угол. Громадная пещера открылась под ними. Стены были наполовину из гладких резных плит, наполовину — из природного камня. Они вздымались вверх, причудливо выпячиваясь; потолок терялся в сумраке. Сноп света падал сверху, бросая длинное яркое пятно на пыльный каменный пол. Три шанка собрались там в кучу и с бормотанием возились с чем-то на полу. Рядом с ними и вокруг — грудами высотой с человеческий рост и выше, до самых стен пещеры были сложены тысячи, и тысячи, и тысячи костей.

— Черт, — выдохнул Логен над самым ухом. Череп улыбался им из угла арки. Ясно, это все человеческие кости.

— Они едят мертвецов, — прошептала Ферро.

— Что? Но…

— Нет гнили. — Байяз говорил, что в городе было полно могил. Бессчетные трупы падали в ямы — по сотне в каждую. И лежали там долгие годы, сплетенные в холодных объятиях.

Пока не пришли шанка и не вытащили их.

— Нужно их обойти, — прошептал Девятипалый.

Ферро вгляделась в тени, пытаясь найти путь в пещеру. Спуститься по этим холмам из костей, не наделав шуму, было невозможно. Она повела плечом, снимая лук.

— Уверена? — спросил Девятипалый, тронув Ферро за локоть.

Ферро пихнула его в ответ.

— Подвинься, розовый.

Работать придется быстро. Ферро стерла кровь с брови. Три стрелы из колчана она зажала между пальцев правой руки, чтобы их можно было быстро выхватить. Четвертую стрелу она взяла в левую руку и подняла лук, натягивая тетиву и целясь в дальнего плоскоголового. Когда стрела пробила тело шанка насквозь, Ферро уже выцеливала следующего. Плоскоголовый получил стрелу в плечо и упал со странным воплем, а последний шанка только начал оборачиваться. Обернуться полностью он не успел — стрела пробила шею насквозь — и повалился ничком. Ферро изготовила последнюю стрелу и замерла в ожидании. Второй плоскоголовый попытался подняться, но не успел сделать и полшага, как стрела воткнулась ему в спину и повалила на пол.

Ферро опустила лук, хмурясь на шанка. Ни один не шевелился.

— Черт, — выдохнул Логен. — Байяз прав. Ты — демон.

— Был прав, — проворчала Ферро. Весьма вероятно, что эти твари успели до него добраться, а уже яснее ясного, что они едят людей. И до Луфара, Длинноногого и Ки тоже, наверное, добрались. Жаль.

Ферро повесила лук на плечо и осторожно, пригибаясь, начала спускаться в пещеру; сапоги шуршали в горах костей. Она шла, пошатываясь, раскинув руки для равновесия, то по костям, то по колено в костях, которые трещали вокруг ее ног. Добравшись до пола пещеры, Ферро опустилась на колени и стала оглядываться, облизывая губы.

Никакого движения. Три шанка лежали неподвижно, кровь струилась по камням под их телами.

— Ух! — Девятипалый шумно скатился кувырком по склону, за ним взметнулась туча осколков. Он грохнулся ничком в гору костей и еле выкарабкался. — Черт! Фу! — Логен стряхнул с руки пыльную грудную клетку и отшвырнул ее в сторону.

— Тише, идиот! — прошипела Ферро и притянула его к полу рядом с собой. Она пристально вглядывалась через пещеру в грубую арку в дальней стене, ожидая, что в любой момент оттуда выскочит стая этих тварей, горящих желанием добавить кости Ферро и Логена к остальным. Но никто не появился. Ферро хмуро взглянула на Логена, но тот был так занят своими синяками, что она оставила его в покое и подкралась к трем трупам.

Они сидели вокруг ноги. Женской ноги, решила Ферро, — на ней не было волос. Осколок кости торчал из сухой, сморщенной плоти, оставшейся вокруг сломанного бедра. Один из шанка кромсал мясо ножом — тот все еще лежал рядом, блестя в луче света, проникавшего сверху. Девятипалый нагнулся и подобрал нож.

— Ножей слишком много не бывает.

— Да ну? А если упадешь в реку и не сможешь плыть со всем железом?

Логен на мгновение растерялся, потом пожал плечами и аккуратно положил клинок на землю.

— Это разумно.

Ферро достала собственный нож из-за пояса.

— Одного ножа вполне достаточно. Если знаешь, куда воткнуть. — Она вонзила нож в спину плоскоголового и принялась вырезать свою стрелу.

— Так что же это за твари? — Ферро достала стрелу, оставшуюся целой, и сапогом перевернула плоскоголового. Тот глядел на нее поросячьими черными глазками, почти незаметными под низким, плоским лбом, губы разошлись, открывая широкую пасть, полную окровавленных зубов. — Они даже уродливее тебя, розовый.

— Замечательно. Это шанка. Плоскоголовые. Их сделал Канедиас.

— Сделал? — Вторая стрела треснула, когда Ферро пыталась ее выкрутить.

— Так сказал Байяз. Как оружие, на случай войны.

— Я думала, он умер.

— Похоже, его оружие живо.

После одного из выстрелов на стрелу упала шея и сломала ее наконечник. Теперь она бесполезна.

— А как человек может делать такие штуки?

— Думаешь, я знаю ответ? Они появляются из-за моря, каждое лето, когда растает лед, и тогда приходится постараться, чтобы побить их. Очень постараться.

Ферро выдернула последнюю стрелу — всю в крови, но целехонькую.

— Когда я был молодой, они стали появляться все чаще и чаще. Мой отец послал меня на юг, через горы, позвать помощь, чтобы сражаться с ними… — Логен примолк. — М-да. Это долгая история. Горные долины сейчас кишат плоскоголовыми.

— Вряд ли это важно, — проворчала Ферро, поднимаясь и аккуратно убирая две целые стрелы в колчан. — Раз уж их можно убить.

— О да, можно. Плохо только, что всегда появляются новые и новые. — Логен хмуро смотрел на трех мертвых тварей, смотрел хмуро и холодно. — Больше не осталось ничего — к северу от гор. Ничего и никого.

Ферро не слишком озаботилась.

— Надо идти.

— Все возвращаются в грязь, — прорычал Логен, словно не слыша и хмурясь все сильнее.

Ферро подошла ближе и стала лицом к лицу.

— Ты слышишь? Я говорю, надо идти.

— А? — Логен заморгал, потом сердито взглянул на Ферро. Мышцы вокруг челюсти напряглись, шрамы натянулись и сдвинулись, лицо вытянулось вперед, глаза спрятались в густых тенях от света с потолка. — Да. Идем.

Ферро хмуро смотрела, как струйка крови неторопливо сползает из-под волос по засаленной небритой щеке. Больше он не был похож на того, кому можно доверять.

— Не набросишься исподтишка, розовый? Остынь.

— Я остыл, — прошептал Логен.

Логену было жарко. Кожу покалывало под грязной одеждой. Он чувствовал странное головокружение, голова была полна вонью шанка. От этого запаха он почти не мог дышать. Коридор словно ходил ходуном под ногами и кружился перед глазами. Он съежился и сгорбился, пот бежал по лицу, капал на качающийся пол.

Ферро прошептала что-то, но он не понял смысла слов — они отражались от стен и роились у его лица, не проникая в голову. Логен кивнул и хлопнул ее ладонью, с трудом держась позади. В проходе становилось жарче и жарче, на камнях появился оранжевый отблеск. Логен наткнулся на спину Ферро и чуть не упал. Он опустился на больные колени, тяжело дыша.

Впереди открывалась громадная пещера. Четыре стройные колонны возвышались в центре — устремляясь вверх, во тьму. Под ними горели огни. Много огней, впечатываясь в больные глаза Логена. Угольки трещали и трещали, плюясь дымом. Искры взметались жалящим дождем, шипел пар. Капли расплавленного железа летели от тиглей, усеивая землю угасающими брызгами. Расплавленный металл тек по желобам в полу — яркими полосками красного, желтого и обжигающе белого.

Громадное пространство было набито шанка, неясные силуэты двигались в кипящей мгле. Они трудились у горнов, у мехов, у тиглей, как люди, — несколько десятков шанка. Шум стоял невообразимый. Молоты грохотали, наковальни звенели, металл лязгал, плоскоголовые кричали и визжали друг на друга. У дальней стены были темные стойки с ярким оружием; сталь сверкала цветами пламени и ярости.

Логен моргал и глядел. В голове стучало, рука дергалась, жар давил на лицо, а он смотрел, не веря своим глазам. То ли они пришли в адскую кузницу. То ли Гластрод в конце концов открыл ворота под городом. Ворота на другую сторону — и вот они проскочили, даже не заметив.

Логен тяжело и часто дышал, не в силах успокоиться, и каждый раз он вдыхал вонь дыма и вонь шанка. Глаза вылезали из орбит, горло горело, он даже не мог сглотнуть. Логен и сам не заметил, когда успел достать меч Делателя, но оранжевая вспышка блеснула на обнаженном темном клинке, и пальцы правой руки сжались на рукоятке до боли. Логен не мог разжать хватку и только смотрел на оранжево-черные пальцы, пульсирующие, словно в огне, с проступившими под кожей венами и сухожилиями, с костяшками, побелевшими от яростного давления.

Это не его рука.

— Надо возвращаться, — повторяла Ферро и тянула его за руку, — найдем другую дорогу.

— Нет. — Резкий, как удар молота, грубый, как точило, острый, как клинок, голос звучал в его глотке.

Это не его голос.

— Стань позади, — сумел прошептать Логен, хватая Ферро за плечо и протискиваясь мимо нее.

Теперь возвращаться нельзя…

…И он чувствовал их запах. Он наклонил голову и втянул носом горячий воздух. Голова была полна зловонием, и это было хорошо. Ненависть — мощное оружие в правильных руках. Девять Смертей ненавидел все. Но самая потаенная, глубокая и горячая ненависть — к шанка.

Он скользнул в пещеру — тень среди огней, шум злой стали разносился эхом вокруг него. Прекрасная знакомая песня. Он плыл в ней, наслаждался ею, пил ее. Он чувствовал в руке тяжелый клинок, сила лилась от холодного металла в горячую плоть, от горячей плоти — в холодный металл, нарастая и разбухая и накатываясь волнами в такт дыханию.

Плоскоголовые еще не замечали его. Они работали. Были заняты своим бессмысленным делом. Они не могли ожидать, что месть найдет их в их жилище, где они дышат и трудятся. Но теперь-то они узнают.

Девять Смертей навис за спиной одного из них, высоко подняв меч Делателя. Он улыбнулся, увидев длинную тень, протянувшуюся по лысому черепу, — обещание, которое скоро будет выполнено. Длинное лезвие и разрубило шанка пополам, словно раскрыв цветок, теплая и приятная кровь благодатными каплями брызнула на наковальню, на каменный пол, на его лицо.

Следующий шанка уже увидел его, и Девять Смертей бросился вперед, быстрей и яростней, чем струя пара. Шанка поднял руку, отшатнувшись. Но недалеко. Меч Делателя вспорол ему локоть — отрезанное предплечье закрутилось в воздухе. Но оно еще не долетело до пола, как Девять Смертей снес обратным ударом голову шанка. Кровь зашипела на расплавленном металле, оранжевое свечение играло на незаточенном металле клинка, на бледной коже руки, на грубом камне под ногами, и Логен помахал остальным.

— Давайте, — прошептал он. Он ждал всех.

Шанка бросились к стойкам, расхватывая острые мечи и заточенные топоры, а Девять Смертей со смехом следил за ними. С оружием или без — их смерть — дело уже решенное. Это было записано в пещере строками огня и строками теней. Теперь он напишет строками крови. Они — животные, меньше, чем животные. Они тыкали и размахивали оружием, но Девять Смертей был создан из огня и мрака, он скользил и перетекал между их неумелыми ударами, уходил от неуклюжих копий, возносился над их бессмысленными криками и бесполезной яростью.

Легче уколоть пляшущее пламя. Легче разрезать летящую тень. Их слабость была оскорблением его силы.

— Умри! — ревел Девять Смертей, меч описывал круги, яростный и прекрасный, буква на клинке горела красным и оставляла яркий след. И где проходили круги — там все становилось правильно. Шанка визжали и бормотали, от них отлетали куски, их разделывали, как мясо на плахе мясника, как тесто на доске булочника, как стерню после серпа крестьянина — и все очень аккуратно.

Девять Смертей оскалился и улыбнулся, радуясь свободе и хорошо выполненной работе. Заметив блеск клинка, он отпрыгнул в сторону, чувствуя, как меч оставляет на его боку долгий поцелуй. Он выбил зазубренный меч из руки плоскоголовой и швырнул врага ткнул к канавке, по которой текла расплавленная, яростно-желтая сталь. Голова шанка зашипела, запузырилась, повалил вонючий пар.

— Гори! — захохотал Девять Смертей — и разбитые трупы, их зияющие раны, упавшее оружие и кипящий яркий металл, казалось Логену, засмеялись вместе с ним.

Только шанка не смеялись. Они знали, что их час пробил.

Девять Смертей увидел, как один прыгнул, перелетев через наковальню, подняв над головой дубину. Но ударить не успел: в раскрытый рот врага вонзилась стрела, повалив шанка в грязь. Девять Смертей нахмурился. Теперь он рассмотрел еще стрелы — среди трупов. Кто-то испортил его хорошую работу. Этот кто-то поплатится — потом, — а пока что-то надвигалось из-за четырех колонн.

Это было одето в яркую броню, соединенную тяжелыми клепками, круглый шлем укрывал верхнюю половину черепа, в тонкой щели сверкали глаза. Оно рычало и фыркало, громко, как бык, железные сапоги топали по камню, пока оно с грохотом продвигалось вперед, зажав в железной перчатке массивный топор. Великан среди шанка — или новая тварь, созданная из железа и плоти здесь, внизу, во тьме.

Топор описал сверкающую дугу, и Девять Смертей откатился в сторону. Тяжелое лезвие ударило в пол, выбив тучу осколков. Оно снова устремилось к нему, раззявив пасть под смотровой щелью и брызжа слюной. Девять Смертей отступал, увиливая и пританцовывая, с летящими тенями и пляшущим пламенем.

Он уклонялся и снова уклонялся, позволяя топору промахиваться то слева, то справа, пролетать над головой или под ногами, биться о металл или камень вокруг и наполнять воздух яростным дождем пыли и осколков. Девять Смертей отступал, пока тварь не начала уставать под чудовищной тяжестью железа.

Вот тварь оступилась, и Девять Смертей, почувствовав нужный момент, метнулся вперед, подняв над головой меч, и, раскрыв рот, закричал. Большой шанка ухватил рукоять топора двумя руками, чтобы блокировать удар. Хорошая яркая сталь, рожденная в здешних жарких печах, твердая, прочная и стойкая — такую могут делать плоскоголовые.

Но от изделия мастера Делателя нет защиты. Простое лезвие пронзило рукоять со странным звуком — словно ребенок взвизгнул — и прорубило глубокий разрез в тяжелой броне шанка от шеи до паха. Кровь брызнула на блестящий металл, на темный камень. Девять Смертей захохотал и, сунув в рану кулак, вытащил кишки, пока тот, качнувшись, валился на спину, а половинки аккуратно разрубленного топора грохнулись на землю, выпав из рук.

Девять Смертей улыбнулся остальным. Они прячутся, их трое, с оружием в руках, но не нападут. Они прячутся в тени, но тьма им не поможет. Она принадлежит ему, и только ему. Девять Смертей сделал шаг вперед, потом еще один — меч в одной руке, в другой — окровавленные кишки, тянущиеся из трупа убитого плоскоголового. Твари отступали, пища и перекликиваясь, а Девять Смертей хохотал им в лицо.

Шанка всегда переполнены безумной яростью, но даже они боялись его. Все боялись. Даже мертвые, которые не чувствуют боли, Даже холодный камень, который не видит снов. Даже расплавленный металл боялся Девять Смертей. Даже тьма.

Он взревел и прыгнул вперед, отбрасывая кишки прочь. Острие меча чиркнуло по груди шанка, и тот с воплем завертелся. Через мгновение лезвие вонзилось ему в плечо и распороло до грудины.

Оставшиеся двое повернулись, чтобы пуститься наутек, спотыкаясь о камни, но сражаться или бежать — какая разница? Еще одна стрела вонзилась в спину шанка, прежде чем он успел сделать хоть три шага, — и тот рухнул ничком. Девять Смертей метнулся вперед, и его пальцы сомкнулись на лодыжке последнего, как тиски, и потащили, а шанка скреб когтями по закопченному камню.

Кулак превратился в молот, пол стал наковальней, а голова шанка — заготовкой. Удар — нос превратился в лепешку, посыпались выбитые зубы. Второй — скула впечаталась в череп. Третий — челюсть распахнулась под костяшками. Кулак сделан из камня, из стали, из алмаза. Он тяжел, как упавшая гора, и удар за ударом превращал толстый череп шанка в бесформенное месиво.

— Плоско… головый, — прошипел Девять Смертей и, засмеявшись, поднял изуродованное тело и отшвырнул прочь — оно закувыркалось в воздухе и врезалось в сломанные стойки. Девять Смертей повернулся кругом, прошел по залу, меч Делателя в опущенной руке высекал острием искры из камня. Он всматривался в темноту, но двигался только огонь и шевелились только тени. Зал был пуст.

— Нет! — зарычал он. — Где вы?

Ноги ослабли, они уже не могли держать его.

— Где вы, уроды? — Он споткнулся и упал на одно колено на горячий камень, жадно глотая воздух. Должна быть еще работа. Девять Смертей никогда не мог насытиться. Но его силы были не вечны и сейчас покидали его.

Он заморгал, заметив какое-то движение. Полоска тьмы, медленно и бесшумно скользящая между пульсирующими огнями и наваленными телами. Это не шанка. Это враг иного рода. Более изощренный и опасный. Грязная смуглая кожа в тени, мягкие шаги среди пятен крови, оставшихся после его работы. В ее крепких руках — лук, тетива наполовину натянута, и острие стрелы ярко блестит. Ее желтые глаза сияют, как расплавленный металл, как горячее золото, пытаясь его обмануть.

— Ты в порядке, розовый? — Ее голос гремел и шелестел в его гудящем черепе. — Я не хочу тебя убивать, но могу убить.

Угрожает?

— Драная сучка, — зашипел он, но с непослушных губ сорвалась только струйка слюны. Он шатнулся вперед, опираясь на меч, попытался выпрямиться; ярость распирала его горячей, чем прежде. Она узнает. Девять Смертей преподаст ей такой урок, что другого ей уже не потребуется. Он порежет ее на куски, а куски растопчет каблуками. Вот только бы встать…

Он покачнулся, моргая, прерывистое дыхание замедлялось. Огонь затухал и затихал, тени удлинялись, размытые, поглощали его и укладывали.

Еще один, еще хотя бы один. Всегда есть еще…

Но его время вышло…

…Логен закашлялся, его трясло от слабости. В темноте проступили очертания рук, сжатых в кулаки на грязном камне, — окровавленных, как у неаккуратного мясника. Логен догадывался, что случилось; он застонал, на глаза навернулись слезы. Испуганное лица Ферро надвинулось из горячей тьмы. Ну, хотя бы ее он не убил.

— Ранен?

Он не мог ответить. Он не знал. Кажется, должен быть порез на боку, но везде было столько крови, что было трудно сказать. Логен попытался встать, пошатнулся у наковальни и чуть не сунул руку в пылающую топку. Логен моргнул и плюнул, колени тряслись. Перед глазами плыли горячие печи. Повсюду валялись трупы — развалившиеся фигуры на закопченном полу. Логен огляделся, он искал, обо что можно вытереть руки, но все было покрыто запекшейся кровью. Желудок скрутило, и Логен качнулся на непослушных ногах между кузнечными горнами в сторону арки в дальней стене, зажав рот окровавленной ладонью.

Там он прислонился к теплой стене — кровь и слюна текли на пол, боль лизала бок, лицо, разбитые костяшки кулаков. Но если он рассчитывал на жалость, он выбрал неподходящую компанию.

— Пошли, — отрезала Ферро. — Давай, розовый, поднимайся.

Он не смог бы сказать, сколько он плелся в темноте, тяжело дыша, вслед за Ферро; звук собственного дыхания отдавался в черепе. Они крались по чреву земли. По древним залам, полным пыли и теней, где каменные стены были покрыты трещинами. По проходам в извилистых туннелях, где земляные потолки подпирались шаткими бревнами.

Однажды они оказались на перекрестке, и Ферро в темноте прижала его спиной к стене; затаив дыхание, они пережидали, пока неясные фигуры шаркая проходили по поперечному коридору. Дальше и дальше — коридор, пещера, туннель. Ему оставалось только плестись вслед за ней, пока не рухнет ничком просто от усталости. Пока не поймет, что солнечного света ему больше не видать…

— Погоди, — прошипела Ферро.

Она положила руку ему на грудь — чтобы остановить, но чуть не повалила на землю, так ослабели его ноги. Медленный поток вливался в коридор, вода лениво плескалась и журчала во мраке. Ферро встала на колени, вглядываясь в темный туннель, из которого вытекал поток.

— Если он впадает в реку, то, значит, приходит из-за города.

Логена одолевали сомнения.

— А если… он… из-под земли?

— Поищем другой путь. Или утонем. — Ферро повесила лук на плечо и погрузилась в воду по самую грудь, плотно сжав тонкие губы. Логен следил, как она уходит, подняв руки над темной водой. Она никогда не устает? Он так измучен и слаб, что хотел бы только лечь и больше не вставать. На какой-то миг он чуть так и не сделал. Но Ферро, обернувшись, увидела, что он сидит на корточках на берегу.

— Давай, розовый! — прошипела она.

Логен вздохнул. Ее не изменить. Он опустил сопротивляющуюся, дрожащую ногу в холодную воду.

— Я прямо за тобой, — пробормотал он. — прямо за тобой.

Ферро брела навстречу течению, по пояс в быстрой воде, стиснув зубы от пронизывающего холода, Девятипалый плескался и пыхтел позади. Она уже видела арку впереди; тусклый свет, струящийся из нее, играл на воде. Проход был закрыт железными прутьями, но, протиснувшись ближе, Ферро увидела, что железо проржавело насквозь — тонкое и осыпающееся. Она прижалась к прутьям. За ними было видно, что поток течет между берегов из камня и голой земли. Наверху, на вечернем небе, начинали появляться звезды.

Свобода.

Ферро вцепилась в старое железо, тяжело дыша сквозь зубы. Замерзшие пальцы плохо слушались. Девятипалый подошел и взялся за прут рядом с ладонями Феррро. Четыре руки, две смуглые и две бледные, вцепились и начали тянуть. Ферро и Логен оказались прижаты друг к другу в тесноте; она слышала, как он кряхтит от напряжения, слышала свое лихорадочное дыхание и чувствовала, как древний металл начинает подаваться с легким скрежетом.

Достаточно, чтобы она смогла протиснуться.

Сначала Ферро пропихнула лук, колчан и меч, держа их в одной руке. Потом просунула между прутьями голову, повернулась боком, втянула живот, задержав дыхание, протиснула в узкую щель плечи, потом грудь, потом бедра, чувствуя, как грубый металл скребет кожу через мокрую одежду.

Оказавшись по ту сторону, она бросила оружие на берег. Прижав плечи к арке, Ферро уперлась сапогами в соседний прут и напрягла мышцы, а Девятипалый тянул с другой стороны. Прут неожиданно поддался и сломался пополам, сыпанув ржавчиной в поток, а Ферро повалилась на спину, с головой погрузившись в ледяную воду.

Девятипалый начал протискиваться — лицо перекосилось от напряжения. Ферро, вынырнув, задыхаясь от холода, ухватила Логена под мышки и начала тянуть, чувствуя, как его руки сомкнулись у нее за спиной. Она хрюкала и тащила и наконец вытянула его. Они вместе рухнули на грязный берег и лежали там бок о бок. Ферро уставилась на потрескавшиеся стены разрушенного города, возвышавшиеся над ней в серых сумерках, тяжело дышала и слушала, как тяжело дышит Девятипалый. Она уже и не надеялась выбраться живой.

Но они еще не совсем выбрались.

Ферро повернулась на бок и поднялась, мокрая насквозь, пытаясь унять дрожь. Она не могла вспомнить, было ли ей так холодно прежде.

— Все, — послышалось бормотание Девятипалого. — Во имя дурацких мертвых, все. Я готов. Больше не сделаю ни шагу.

Ферро покачала головой.

— Надо идти, пока еще чуть светло. — Она подняла с земли оружие.

— Это светло? Ты совсем свихнулась, женщина?

— Ты сам знаешь, что да. Пошли, розовый. — Ферро ткнула его мокрым сапогом в ребра.

— Ладно, черт возьми! Ладно! — Он с трудом поднялся, шатаясь, тогда Ферро повернулась и зашагала по берегу, прочь от стен.

— Что я сделал? — Ферро обернулась и взглянула на Логена, стоящего с прилипшими к лицу волосами. — Что я сделал там?

— Ты нас вывел.

— Я не про это…

— Ты нас вывел. И все. — Ферро тяжело пошла по берегу. Через мгновение она услышала, что Девятипалый двинулся следом.

Было так темно, а Девятипалый так устал, что почти не видел развалин, пока они не оказались внутри. Это мельница, решил он. Она была построена у самого потока.

— Тут остановимся, — прошипела Ферро, нырнув в дверной проем.

Утомленный Логен смог только кивнуть и прошаркать следом. Призрачный лунный свет заливал пустые стены, очерчивая края камней, старые окна, утоптанную грязь на полу. Добравшись до ближайшей стены, Логен сполз по ней, пока задница не ткнулась в грязь.

— Еще жив, — сказал он одними губами и улыбнулся сам себе. Сотни порезов, царапин и синяков вопили о помощи, но он еще жив. Логен сидел неподвижно — мокрый, побитый и измотанный до предела — и радовался, что можно закрыть глаза и не шевелиться.

Он нахмурился. В темноте, прорываясь над журчанием потока, раздавался какой-то непонятный звук. Какое-то постукивание. Логен не сразу понял, что это зубы Ферро. Он стащил с себя куртку, поморщившись от боли в ободранном локте, и протянул ее в темноту.

— Это что?

— Куртка.

— Я вижу, что куртка. Зачем?

Черт, она совсем тупая. Логен чуть не расхохотался.

— Может, я не вижу, как ты, но зато прекрасно слышу, как ты клацаешь зубами. — Он снова протянул куртку. — Я бы с радостью предложил больше, но это все, что у меня есть. Тебе она нужнее, чем мне, бери. Тут стыдиться нечего. Бери.

После молчания Логен почувствовал, как Ферро тянет куртку у него из рук, и услышал, как она заворачивается.

— Спасибо, — буркнула Ферро.

Логен поднял бровь, сомневаясь, что правильно расслышал. Кажется, это было впервые.

— Порядок. И тебе.

— Э?

— За помощь. Под городом, на горе с камнями, и на крышах, и за все. — Он немного подумал. — Огромная помощь. Больше, чем я заслуживаю, наверное, но… э-э… я еще цел и благодарен за это.

Логен подождал ответа, но было тихо. Только шум потока, журчащего под стенами здания, шорох ветра в пустых окнах да хриплое дыхание самого Логена.

— Ты молодец, — добавил он. — Это все, что я хочу сказать. Чего бы ты ни хотела, ты молодец.

Снова молчание. В лунном свете Девятипалый различал ее силуэт у стены, завернутый в его куртку; мокрые волосы торчат в разные стороны, и желтые глаза, кажется, следят за ним. Логен беззвучно выругался. Не умеет он говорить, никогда не умел. Наверное, все это для нее — пустой звук. Ладно, он хотя бы попытался.

— Хочешь трахаться?

Логен вылупил глаза, челюсть отвисла. Он правильно расслышал?

— Э?..

— Что, розовый, оглох?

— Я — что?..

— Ладно! Забудь! — Ферро отвернулась, яростно натягивая куртку на сгорбленные плечи.

— Нет, погоди. — До него начало доходить. — То есть… Я просто не ожидал, что ты спросишь. Я же не сказал — нет… в смысле… если ты спросила. — Он сглотнул, во рту пересохло. — Ты спросила?

Ее голова снова повернулась к нему.

— Ты не сказал «нет» или ты сказал — «да»?

— Ну… э… — Он надул щеки в темноте, пытаясь запустить мозги. Он уже не думал, что когда-нибудь снова услышит такой вопрос, по крайней мере, от нее. Теперь вопрос задан, а ему страшно отвечать. Спору нет, пугающая перспектива, но лучше уж сделать, чем жить в страхе. Гораздо лучше.

— Ну, да. Наверное. То есть — конечно, да. Почему же нет? Я говорю — да.

— А…

Логен смутно увидел, как ее лицо хмурится на землю, тонкие губы сердито сжались — словно она надеялась на другой ответ и теперь не знает, что делать с ответом полученным. Он и сам не был уверен в своем «да», если на то пошло.

— Как ты хочешь это делать? — Так вот запросто, словно нужно было, например, вместе спилить дерево или яму выкопать.

— Э… ну, думаю, тебе нужно подвинуться поближе. То есть, конечно, мой член не так уж плох, но туда, где стоишь, не дотянется. — Логен чуть не засмеялся, но проклял себя, когда Ферро даже не улыбнулась. Знал же, что она не любит шуток.

— Тогда ладно. — Она оказалась рядом так быстро и просто, что он чуть не отшатнулся, и Ферро замерла.

— Прости, — сказал он. — Давно этим не занимался.

— Ничего. — Она опустилась рядом с ним, подняла руку и остановилась, словно не зная, что с ней делать. — Я тоже.

Логен почувствовал ее пальцы на тыльной стороне ладони — аккуратные, осторожные. Было почти щекотно, так легки были прикосновения. Большим пальцем она погладила обрубок среднего пальца. Серые фигуры двигались в полумраке, неловкие, словно люди, никогда в жизни не прикасавшиеся к другим. Странно было ощущать рядом женщину. Столько всего вспомнилось.

Логен медленно потянулся, словно собираясь сунуть руку в огонь, и коснулся лица Ферро. Это было не больно. Кожа была гладкая и прохладная, какая и должна быть. Он запустил пальцы в ее волосы — между пальцами стало щекотно. Кончиком большого пальца он нашел шрам на ее лбу, провел вдоль него — по щеке до уголка рта, тронул губы. Его кожа по сравнению с ее была шершавой.

На ее лице появилось странное выражение — он понял это даже в темноте. Такой он ее еще не видел, но ошибки не было. Он чувствовал напряженные мышцы под кожей, видел лунный свет на жилах, выступающих на тонкой шее. Ей было страшно. Она могла со смехом ударить человека в лицо, с улыбкой резать и бить, пробить стрелой плоть не моргнув глазом, но нежные прикосновения, казалось, пугают ее. Логен мог бы сильно удивиться, если бы не был сам напуган до чертиков. Напуган и при этом возбужден.

Они разом принялись стягивать друг с друга одежду, словно кто-то подал сигнал к началу, и они решили поскорей со всем покончить. Логен в темноте боролся с пуговицами на ее рубашке, с дрожащими руками, кусая губы, неуклюже, словно в боевых рукавицах. Она расстегнула его рубашку еще до того, как он справился с первой пуговицей.

— Черт! — прошипел он.

Ферро отпихнула его руки и сама расстегнулась, стащила рубашку и бросила рядом с собой. В лунном свете Логен видел немного — только блеск ее глаз, темную линию худых плеч и худой талии, легкие отблески света между ребрами, изгиб под грудью и, кажется, грубую кожу вокруг соска.

Он почувствовал, как она расстегивает его пояс, как холодные пальцы скользнули в штаны, как она…

— Э! Черт! Не нужно поднимать меня за него!

— Ладно.

— А-а…

— Лучше?

— А-а… — Он ухватился за ее пояс и, неуклюже расстегнув его, запустил руку внутрь. Может, не очень нежно, но он никогда не отличался нежностью. Пальцы более-менее зарылись в волосы, но тут запястье застряло намертво. Рука не двигалась дальше, как он ни старался.

— Черт! — пробормотал он. Он почувствовал, как она, повернувшись, свободной рукой стащила штаны. Так-то лучше. Его рука скользнула по ее голому бедру. Хорошо, что у него еще остался хоть один средний палец. Он всегда может пригодиться.

Какое-то время они так и оставались — на коленях в грязи, почти неподвижные, только две руки ходили туда-сюда, вверх-вниз, сначала медленно и нежно, потом ускоряясь, в полной тишине — только слышалось дыхание Ферро сквозь зубы и в горле Логена клокотало, и тихо чавкала и хлюпала в движении мокрая кожа.

Ферро придвинулась к нему и прижала Логена к стене. Он откашлялся — в горле вдруг пересохло.

— Может, мне…

— Шш… — Ферро закинула на него ногу, села сверху, широко раздвинув ноги, плюнула на ладонь и обхватила его член. Она пробормотала что-то, подвигаясь, опускаясь на него, и тихо прохрипела:

— О-о…

— А-а!.. — он потянулся и двинул ее к себе, одной рукой сжав сзади ее бедра, ощущая напряженные мышцы и двигаясь вслед за ней, другую запустив в сальные волосы и пригибая ее голову к своему лицу. Штаны застряли на лодыжках. Он пытался стряхнуть штаны, но они только сильнее перекрутились, но будь он проклят, если из-за этого попросит ее остановиться.

— О-о… — шептала Ферро, приоткрыв рот, теплые мягкие губы скользили по его щеке, горячее дыхание обжигало ему рот, ее кожа терлась об него, прилипала и снова соскальзывала.

— А-а!.. — хрипел он в ответ, и она двигала бедрами на нем, взад и вперед, взад и вперед, взад и вперед.

— О-о… — одной рукой она обхватила его челюсть, большой палец оказался во рту, вторая рука скользила между ее ног вверх и вниз — Логен чувствовал, как ее влажные пальцы сомкнулись вокруг его яичек, очень больно, очень приятно.

— А-а!..

— О-о…

— А-а!..

— О-о…

— А…

— Что?

— Э…

— Ты шутишь!

— Ну…

— Я только начинала!

— Я же говорил, что уже давно…

— Видимо, много лет назад! — Ферро соскользнула с его опадающего члена, вытерлась одной рукой и сердито вытерла руку о стену, повалилась на бок спиной к Логену, схватила его куртку и накинула на себя.

Вышел конфуз, что и говорить.

Логен ругался про себя. Столько ждать и не суметь удержать молоко в ведре. Он печально поскреб щеку, погладил покрытый струпьями подбородок. Если хочешь что-то сказать про Логена Девятипалого, скажи, что он тот еще любовничек.

Логен искоса взглянул на Ферро, на ее смутный силуэт во мгле. Колючие волосы, длинная шея, острые плечи, длинная рука, прижатая к боку. Даже под курткой Логен видел подъем ее бедра, угадывал ее формы. Он смотрел на ее кожу, уже зная, какова она на ощупь — гладкая, ровная и прохладная. Он слышал ее дыхание. Мягкое, медленное, теплое дыхание…

Погоди-ка…

Что-то вновь зашевелилось там, внизу. Болит, но определенно напрягается. Вот плюс долгого воздержания — ведерко быстро наполняется заново. Логен облизнул губы. Жаль будет упустить шанс из-за трусости. Он опустился рядом с Ферро, подвинулся поближе и откашлялся.

— Что? — спросила она. Резко, но не так резко, чтобы сразу отшить.

— Ну, то есть дай мне минутку, и, может быть… — Он приподнял куртку и пробежался рукой по ее боку. Кожа тихо прошуршала по коже, медленно и приятно, и у Ферро было достаточно времени, чтобы его отпихнуть. Он бы не удивился, если бы она развернулась и двинула ему коленом в пах. Она не стала.

Она придвинулась к нему — ее голая задница прижалась к его животу — и подняла колено.

— С чего это я буду давать тебе второй шанс?

— Не знаю… — пробормотал Логен, начиная улыбаться. Он нежно провел рукой по ее груди, по животу и дальше — между ног. — С того же, с чего дала первый?

Ферро проснулась словно от толчка, не понимая, где находится, только зная, что попала в ловушку. Она зарычала, задергалась, замолотила локтем, борясь за свободу, и подскочила, стиснув зубы и сжав кулаки, готовая к бою. Но врагов не было. Только голая грязь и холодный камень в бледном утреннем свете.

И еще большой розовый.

Девятипалый неуверенно поднялся, ворча и плюясь, и дико огляделся. Когда он убедился, что плоскоголовые не стремятся убить его, он медленно повернулся и посмотрел на Ферро еще не проснувшимися глазами.

— А… — Логен поморщился и тронул кончиками пальцев окровавленные губы. Они глядели друг на друга несколько мгновений, совершенно голые и молчаливые в пустых развалинах мельницы; куртка, которой они укрывались, лежала смятым комом на сырой земле между ними.

И тут Ферро поняла, что допустила три серьезные ошибки.

Она позволила себе уснуть, а это никогда не приводило ни к чему хорошему. Она ударила Девятипалого локтем в лицо. А самое, самое худшее — она чуть не состроила гримасу отвращения, вспомнив об этом, — она трахалась с ним ночью. И теперь, глядя на него при резком свете дня, — волосы налипли на одну сторону его покрытого шрамами окровавленного лица, огромное пятно грязи на бледном боку, — она не понимала, почему. Каким-то образом, от холода и усталости, захотелось прикоснуться к кому-нибудь, согреться хоть на миг, и она позволила себе подумать — а кому от этого будет плохо?

Безумие.

Им обоим хуже, это ясно. Если раньше все было просто, теперь все усложнится. Там, где удавалось прийти к пониманию, теперь останется только смущение. Она уже оконфузилась, и побитый Логен смотрел сердито — и чему же тут удивляться? Никому не понравится получить локтем в лицо, пока спишь. Ферро уже открыла рот, чтобы извиниться, но тут поняла. Она даже не знает, как это сделать. Она могла сказать это только на кантийском, но уже так сердилась сама на себя, что извинение прорычала, словно оскорбление.

Он явно так и воспринял. Прищурившись, Логен пролаял что-то на своем языке, схватил штаны, сунул ногу в штанину, что-то бормоча вполголоса.

— Отстань, розовый, — прошипела Ферро, яростно сжав кулаки. Схватив разодранную рубашку, она повернулась к нему спиной. Рубашка, похоже, лежала в луже. Ткань налипла на кожу, как слой грязи, стоило ее накинуть.

Проклятая рубашка. Проклятый розовый.

Ферро от досады заскрипела зубами, затягивая пояс. Проклятый пояс. Нет чтобы держать его затянутым! Все время одно и то же. С людьми и так очень сложно, а она уж точно сумеет все усложнить еще больше. Ферро застыла на мгновение, опустив голову, потом повернулась к нему вполоборота.

Она уже приготовилась объяснить, что не хотела разбить ему губы — просто все время случаются гадости, стоит ей заснуть. Она приготовилась объяснить, что она ошиблась, что она хотела только тепла. Она приготовилась попросить его подождать.

Но он уже топал через разбитый дверной проем, сжав остальную одежду в руке.

— Ну и пошел тогда, розовый, — прошипела Ферро, садясь, чтобы натянуть сапоги.

Но в том-то и была вся проблема.

Джезаль сидел на разбитых ступенях храма, печально выдергивая остатки ниток из плечевого шва куртки и бездумно разглядывал грязь на развалинах Аулкуса. Он ничего не ждал.

Байяз полулежал на задке повозки; на осунувшемся, смертельно бледном лице проступали вены вокруг запавших глаз; бесцветные губы скорбно изогнулись.

— И сколько мы будем ждать? — спросил Джезаль в который раз.

— Столько, сколько понадобится, — отрезал маг, даже не поднимая глаз, — они нужны нам.

Джезаль посмотрел на брата Длинноногого, который стоял, сложив руки, несколькими ступеньками выше и смотрел с беспокойством.

— Вы, конечно, мой наниматель, и вряд ли мне уместно спорить…

— Вот и не надо, — буркнул Байяз.

— Но Девятипалый и женщина Малждин, — настаивал навигатор, — совершенно очевидно, мертвы. Мастер Луфар совершенно определенно видел, как они соскользнули в пропасть. Чрезвычайно глубокую пропасть. Горе мое безмерно, и мало кто найдется терпеливее меня — это одно из моих многочисленных достоинств, но… стоит ли ждать до скончания времен? Боюсь, в этом нет никакого…

— Столько, — прохрипел Байяз, — сколько понадобится.

Джезаль глубоко вздохнул и нахмурился навстречу ветру, глядя с холма на город, ощупывая взглядом обширное пустое пространство с крохотными складками у ручьев и с серой полоской разбитой дороги, ведущей от далеких стен между разрушенными зданиями гостниц, ферм, деревень, от которых мало что осталось.

— Вон они, внизу, — послышался бесстрастный голос Ки.

Джезаль встал на здоровую ногу, прикрыл глаза рукой и уставился туда, куда показывал ученик. Внезапно он увидел — две крохотные бурые фигурки на бурой пустоши, у основания скалы.

— Что я говорил? — прокаркал Байяз.

Длинноногий изумленно покачал головой.

— Как, во имя Бога, они сумели выжить?

— Да уж, выносливая парочка, — Джезаль уже начал улыбаться. Какой-то месяц назад он и представить не мог, что он когда-нибудь обрадуется, снова увидев Логена, не говоря уж про Ферро, но вот пожалуйста, он улыбается от уха до уха, увидев их живыми. какие-то узы образовались в этих диких землях, где приходилось вместе смотреть в лицо смерти и невзгодам. Узы, которые быстро упрочились, несмотря на все громадные различия между людьми. Узы, рядом с которыми его прежние дружеские отношения кажутся слабыми, бледными и бесстрастными.

Джезаль смотрел, как, взбираясь по потресканной дороге, ведущей через крутые скалы к храму, приближаются две фигурки — на таком расстоянии друг от друга, словно они вообще не вместе. Вот они еще приблизились — и стали похожи на двух беглых узников ада. Одежда порвана, подрана и крайне грязна, заляпанные грязью лица превратились в каменные маски. У Ферро появилась рана через весь лоб. Челюсть Логена превратилась в одну сплошную рану, вокруг глаз темнели синяки.

Джезаль рванулся к ним, подскакивая.

— Что произошло? Как вы…

— Ничего не произошло, — рявкнула Ферро.

— Совсем ничего, — прорычал Девятипалый, и оба злобно зыркнули друг на друга.

Ясное дело, они вдвоем прошли через такие тяжкие испытания, о которых не хотят говорить. Ферро, не говоря ни слова, побрела прямо к повозке и начала копаться в ней. Логен стоял, уперев руки в боки, и хмурился ей вслед.

— Так… — промямлил Джезаль, не зная, что сказать, — вы в порядке?

Логен вглянул на него.

— Я в полном порядке, — ответил он, с густой иронией. — Никогда не было лучше. Как же ты ухитрился, черт, вывезти оттуда повозку?

— Лошади вытащили, — пожал плечами ученик.

— Мастер Ки обожает сдержанность, — нервно рассмеялся Длинноногий. — Это была потрясающе возбуждающая скачка к Южным воротам города…

— По дороге дрался?

— Ну… я — нет, разумеется; драка — не мой…

— Я так и думал. — Логен нагнулся и раздраженно плюнул в грязь.

— Мы, по крайней мере, должны быть благодарны. — В горле у Байяза сипело и булькало. — Мы должны быть очень благодарны — мы все еще живы.

— Уверен? — отрезала Ферро. — По тебе-то не скажешь.

Джезаль молчаливо с ней согласился. Маг не выглядел бы хуже, если бы в самом деле умер в Аулкусе. И даже если бы уже начал разлагаться.

Ферро сорвала свою рубашку и швырнула на землю, жилы ходили по ее сухопарой спине.

— Куда ты уставился? — рявкнула она на Джезаля.

— Никуда, — пробормотал он, глядя в землю. Когда он наконец осмелился поднять глаза, Ферро застегивала свежую рубашку. Ну, не совсем свежую. Джезаль сам надевал ее несколько дней назад.

— Это же моя… — Ферро бросила на Джезаля такой убийственный взгляд, что он даже отступил на шаг. — Но вы можете воспользоваться, разумеется…

— Шш, — прошипела Ферро, яростно расправляя складку у пояса и хмурясь так, словно закалывает насмерть человека.

Все это никак не походило на трогательную встречу со слезами на глазах, которую представлял себе Джезаль. Впрочем, слезы уже готовы были навернуться.

— Надеюсь, никогда больше не увижу этого места, — пробормотал он страстно.

— Тут я полностью согласен, — ответил Логен. — Не так пустынно, как мы думали, да? Как считаешь, можно будет что-нибудь придумать, чтобы возвращаться другой дорогой?

— Пожалуй, это разумно, — нахмурился Байяз. — Мы вернемся в Халцис по реке. На этом берегу, ниже по течению, есть лес. Связать несколько прочных стволов — а Аос донесет нас до самого моря.

— Или до водяной могилы. — Джезаль представил бурлящие воды в каньоне великой реки.

— Мое предложение лучше. В любом случае нас ждут еще долгие мили на запад, прежде чем придет пора думать про обратный путь.

Длинноногий кивнул.

— Долгие мили, включая переход через самые неприступные горы.

— Прекрасно, — сказал Логен. — Жду не дождусь.

— И я. К сожалению, не все лошади выжили. — Навигатор поднял брови. — Остались две для повозки, две — для верховых… значит, еще двух не хватает.

— Я этих тварей не терплю. — Логен подошел к повозке и забрался на нее, сев напротив Байяза.

Все надолго замолчали, оценивая положение. Две лошади, три всадника. Невесело. Первым заговорил Длинноногий.

— Мне, разумеется, придется проводить разведку, когда мы приблизимся к горам. Разведка, увы, важнейшая составляющая любого успешного путешествия. Для нее, к сожалению, я вынужден потребовать одну из лошадей…

— Мне лучше бы верхом, — пробормотал, болезненно переступая, Джезаль, — с моей ногой…

Ферро взглянула на повозку. Джезаль успел заметить, с какой враждебностью встретились взгляды — ее и Логена.

— Я пойду пешком, — рявкнула Ферро.

Когда наставник Глокта, хромая, возвращался в Адую, шел дождь. Убогий, мелкий, отвратительный дождь, под ветром с моря. Дождь, от которого ненадежный трап, скрипучие доски причала, гладкие камни набережной — все становилось скользким, как лжецы. Глокта облизнул больные десны, потер больное бедро, с гримасой посмотрел на берег. В десяти шагах пара хмурых охранников прислонились к сгнившему складу. Дальше несколько портовых рабочих горячо спорили о чем-то над грудой ящиков. Дрожащий попрошайка двинулся было в направлении Глокты, но передумал и исчез.

«А где ликующие толпы? Где ковер из лепестков? Где арка из обнаженных мечей? Где стая восторженных девиц?»

Нету — и это не удивительно. Их не было, когда он последний раз вернулся с Юга.

«Толпы редко оглушительно приветствуют побежденных, как бы они ни сражались, чем бы ни жертвовали, какими бы ни были шансы. Девицы могут писать кипятком от дешевых и ненужных побед, но их не трогает простое „я сделал все, что мог“. Боюсь, и архилектора тоже».

Особо злобная волна ткнулась в мол и осыпала тучей злых брызг спину Глокты. Он качнулся вперед, холодная вода капала с холодных рук, поскользнулся, чуть не упав, заковылял, тяжело дыша, через набережную и там вцепился в липкую стену обшарпанного сарая. Подняв глаза, он увидел, что охранники уставились на него.

— Что надо? — рыкнул Глокта, и они отвернулись, что-то бормоча и запахивая вороты от непогоды. Глокта плотнее натянул пальто, чувствуя, как полы липнут к мокрым ногам. «Несколько месяцев на солнце — и начинаешь думать, что больше не замерзнешь никогда. Как быстро мы забываем». Глохта хмуро оглядел пустые причалы. «Как скоро мы все забываем».

— Хорошо дома. — Иней с довольным видом сошел с трапа с сундучком Глокты под мышкой.

— Не любишь жару, да?

Практик помотал тяжелой головой, чуть улыбаясь зимней мороси; белые волосы слиплись от сырости. Секутор шел сзади, косясь на серые тучи. Он помедлил на конце трапа и шагнул на камень набережной.

— Приятно возвращаться, — сказал он.

«Я бы с удовольствием порадовался вместе с тобой, но расслабляться рано».

— Его преосвященство вызвал меня, и, судя по тому, в каком положении мы оставили Дагоску, весьма вероятно, что встреча пройдет… не совсем гладко.

«Изящная сдержанность».

— Тебе лучше на пару дней скрыться.

— Скрыться? Я собираюсь неделю не высовывать нос из борделя.

— Очень разумно. И вот что, Секутор. Если мы вдруг больше не увидимся. Удачи.

— Как всегда. — Глаза практика блеснули.

Глокта смотрел, как практик удаляется сквозь дождь в самый сомнительный район города.

«Обычный день для практика Секутора. Никогда не загадывает больше, чем на час вперед. Везет же!»

— Проклятье вашей убогой стране и чертовой погоде, — проворчала Витари с певучим акцентом. — Мне нужно пойти поговорить с Сультом.

— Ого, и мне тоже! — с преувеличенным восторгом воскликнул Глокта. — Очаровательное совпадение! — Он галантно согнул локоть. — Мы — прекрасная пара и можем навестить его преосвященство вместе!

Витари взглянула на Глокту.

— Хорошо.

«Но вашей паре придется подождать моей головы еще часок».

— Только сначала мне нужно нанести еще один визит.

Кончиком трости он постучал в дверь. Никакого ответа. «Проклятье». Спина болела чертовски, и Глокте нужно было присесть. Он снова постучал, сильнее. Петли скрипнули, дверь приоткрылась. Не заперто. Глокта нахмурился и распахнул дверь шире. Притолока изнутри была измочалена, рамок разбит. Взлом. Глокта с трудом перешагнул порог и вошел в холл. Пустота и ледяной холод. Никакой мебели. Как будто Арди переехала. Но зачем? У Глокты задергалось веко. Он почти ни разу не думал об Арди за все время, что был на Юге. Другие заботы глодали его. «Единственный друг дал мне единственное поручение». Если с ней что-то случилось…

Глокта показал на лестницу, и Витари, кивнув, начала беззвучно подниматься, пригнувшись и вытащив из сапога блеснувший нож. Глокта показал на холл, и Иней мягко отправился в глубину дома, скрываясь в тени у стены. Дверь в общую комнату была приоткрыта — Глокта подошел к ней и распахнул.

Арди сидела спиной к нему: белое платье, черные волосы — точно такой он ее помнил. Она слегка повернула голову на скрип петель.

«Значит, жива».

Но комната странно изменилась. Кроме кресла, в котором сидела Арди, в ней не было ничего. Голые побеленные стены, голые доски пола, окна без занавесок.

— Здесь больше ничего не осталось, черт побери! — прокричала она хриплым гортанным голосом.

«Ясно».

Глокта нахмурился и шагнул через порог в комнату.

— Я говорю — ничего! — Арди встала, все еще не поворачиваясь к нему. — Или решили забрать и кресло? — Она развернулась, вцепилась в спинку, подняла кресло над головой и с визгом швырнула. Кресло грохнулось в стену рядом с дверью — куски дерева и штукатурки брызнули во все стороны. Одна ножка просвистела у лица Глокты и плюхнулась в угол, остальное рухнуло на пол в туче пыли и щепок.

— Очень любезно, — пробормотал Глокта. — Но я постою.

— Вы! — Глокта разглядел, как глаза за спутанными волосами расширились от удивления. Ее лицо было слишком худым и бледным — такой он ее не помнил. Платье измятое и слишком тонкое для холодной комнаты. Арди попыталась пригладить платье дрожащими руками, тщетно попыталась собрать сальные волосы. Потом коротко рассмеялась. — Боюсь, я не готова принимать посетителей.

Глокта услышал, как Иней протопал по залу, и увидел его в дверном проеме со сжатыми кулаками. Глокта поднял палец.

— Все в порядке. Жди снаружи.

Альбинос скрылся в тени, а Глокта прохромал по скрипящим половицам в пустую гостиную.

— Что случилось?

Губы Арди дрогнули.

— Похоже, мой отец вовсе не был таким богатым, как всем казалось. У него были долги. Вскоре после отъезда моего брата в Инглию за долгами пришли.

— Кто?

— Человек по имени Фолло. Он взял все деньги, какие у меня были, оказалось мало. Забрали серебро, драгоценности матери — что оставалось. Они дали мне полтора месяца, чтобы найти остальное. Я рассчитала горничную. Я продала, что только возможно, но они хотели еще. Потом пришли снова. Три дня назад. Забрали все. Фолло сказал, что я еще должна спасибо сказать, что мне оставили платье, что на мне.

— Ясно.

Арди глубоко вздохнула.

— И с тех пор я так и сижу здесь и думаю — как молодой женщине без друзей раздобыть денег. — Она взглянула на Глокту. — Придумала только один способ. И скажу честно: если б хватило смелости, я бы уже им воспользовалась.

Глокта провел языком по деснам.

— Значит, нам обоим повезло, что вы трусиха.

Глокта выпростал одно плечо из пальто — а потом ему пришлось извиваться и трястись, чтобы достать руку из рукава. Потом пришлось переложить трость в другую руку.

«Проклятье. Даже щедрый жест не в состоянии сделать изящно».

Наконец он протянул пальто Арди, чуть припадая на больную ногу.

— Вы уверены, что вам оно не нужнее, чем мне?

— Берите. По крайней мере, тогда мне не придется снова напяливать эту сволочь.

Тут она почти улыбнулась.

— Спасибо, — пробормотала Арди, заворачиваясь в пальто. — Я пыталась найти вас, но не знала… где вы…

— Мне ужасно жаль, но теперь я здесь. Вам ни о чем не надо беспокоиться. Сегодня переночуете у меня. Квартира не слишком просторная, но как-нибудь разберемся.

«И потом куча места освободится, когда я поплыву лицом вниз в доках».

— А дальше?

— А дальше вы вернетесь сюда. Завтра этот дом станет точно таким, каким был.

Арди раскрыла глаза.

— Как?

— О, я позабочусь. Сначала надо вас согреть.

«Наставник Глокта, друг тех, у кого нет друзей».

Пока он говорил, Арди закрыла глаза, и Глокта услышал, как она зашмыгала носом. Она чуть качнулась, словно не осталось сил даже стоять.

«Странно, пока лишения длятся, мы терпим. Стоит кризису пройти, силы покидают нас в то же мгновение».

Глокта протянул руку, чуть не коснувшись ее плеча, чтобы поддержать, но в последний момент ее глаза распахнулись, она встала прямо, и он убрал руку.

«Наставник Глокта, спаситель молодых женщин, попавших в беду».

Он проводил ее в холл и к разбитой входной двери.

— Если можно, я перекинусь парой слов с практиками.

— Разумеется. — Арди взглянула на него — большие темные глаза с тревожным розовым ободком. — И спасибо вам. Что бы ни говорили, вы хороший человек.

Глокта с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться.

«Хороший человек? Не думаю, что Салем Реус с этим согласится. Или Гофред Хорнлах, или магистр Каулт, или Корстен дан Вурмс, генерал Виссбрук, посол Ислик, инквизитор Харкер. И еще сотня прочих, разбросанных по исправительным колониям в Инглии или брошенных в Дагоске в ожидании смерти. И все же Арди Вест считает меня хорошим человеком. Странное ощущение, и не скажешь, что неприятное. Так, словно снова стал человеком. Жаль только, что так поздно».

Когда Арди в его черном пальто вышла, Глокта поманил Инея.

— У меня есть задание для тебя, старый друг. Последнее задание. — Глокта опустил ладонь на тяжелое плечо альбиноса и пожал его. — Ты знаешь ростовщика по имени Фолло?

Фрост неторопливо кивнул.

— Найди его и сделай больно. Притащи его сюда и объясни, кого он оскорбил. Все нужно восстановить — и лучше, чем было, поясни ему. Дай ему один день. Один день, а потом найдешь его — из-под земли достань — и начнешь резать. Понял? Сделай мне одолжение.

Иней снова кивнул, розовые глаза блестели в темноте прихожей.

— Нас ждет Сульт, — пробормотала Витари, уставившись на них с лестницы; руки в перчатках барабанят по перилам.

— Еще как ждет. — Глокта подмигнул и похромал к открытой двери. «Мы же не хотим заставлять его преосвященство ждать».

Щелк, клац, боль — таков был ритм шагов Глокты. Уверенный щелчок правого каблука, клацанье трости о звонкие плитки коридора, затем долгое подтаскивание левой ноги, сопровождающееся знакомой пронизывающей болью в колене, копчике и спине. Щелк, клац, боль.

Он шел от доков к дому Арди, в Агрионт, к Допросному дому, и там по всем ступенькам. Хромой. Один. Без помощи. И теперь каждый шаг был мучением. С каждым движением он гримасничал. Он кряхтел, потел и ругался.

«Но черт меня подери, если я замедлюсь».

— Вы не любите облегчать себе жизнь? — пробормотала Витари.

— А зачем ее облегчать? — отрезал он. — Можно утешаться мыслью, что эта беседа вполне может стать для нас последней.

— Тогда почему вы идете? Можно ведь сбежать?

Глокта фыркнул.

— Если это незаметно, поясню, что я исключительно плохой бегун. И еще мне любопытно.

«Любопытно, почему его преосвященство не оставил меня там гнить с остальными».

— Ваше любопытство может кончиться для вас смертью.

— Если архилектор желает моей смерти, хромать в другую сторону бесполезно. Я лучше приму смерть стоя. — Глокту перекосила внезапная судорога в ноге. — Или, может, сидя. Но лицом к лицу, с открытыми глазами.

— Это ваш выбор, как я понимаю.

— Именно.

«И последний».

Они вошли в приемную Сульта. Приходилось признать, что это несколько удивительно — они прошли так далеко. Каждый раз, проходя по зданию мимо очередного практика в черной маске, Глокта ожидал, что тот набросится на них. Любой инквизитор в черных одеждах мог указать на них и прокричать команду об аресте. «И все же я снова здесь». Тяжелый стол, два тяжелых кресла, два практика возвышаются по обе стороны тяжелой двери — все как прежде.

— Я…

— Наставник Глокта, разумеется. — Секретарь архилектора уважительно склонил голову. — Можете проходить. Его преосвященство ждет вас.

Из кабинета архилектора в узкую приемную падал свет.

— Я подожду здесь. — Витари скользнула в кресло и задрала ноги в мокрых сапогах на второе.

— Слишком долго ждать не стоит.

«Это, возможно, мои последние слова?»

Глокта выругался про себя, шаркая к двери.

«Надо было придумать что-нибудь памятное».

Замерев на пороге, он набрал воздуху и шагнул вперед.

Та же просторная круглая комната. Та же темная мебель, те же темные картины на светлых стенах, прежнее окно с прежним видом на Университет и на дом Делателя за ним. Под столом не прячется убийца, за дверью не ждут стражники с топорами. Только сам Сульт за столом с пером в руке, строчит ровно и аккуратно по разложенным на столе бумагам.

— Наставник Глокта! — Сульт поднялся и изящно двинулся по натертому полу в белой развевающейся мантии. — Я так рад, что вы счастливо добрались! — архилектор всем своим видом выражал удовольствие видеть Глокту, и тот нахмурился. Он готовился к чему угодно, только не к этому.

Сульт протянул руку, камень на архилекторском кольце брызнул багровыми искрами. Глокта нагнулся, сморщившись от боли, чтобы поцеловать кольцо.

— Служу и повинуюсь, ваше преосвященство.

Глокта с трудом выпрямился.

«В спине не торчит нож?»

Но Сульт уже стремительно шел по кабинету, широко улыбаясь.

— Присаживайтесь, прошу, присаживайтесь! Не ждите приглашения!

«С каких это пор?»

Глокта с кряхтением опустился в кресло, лишь мельком взглянув — не торчит ли из сиденья отравленный шип. Тем временем сам архилектор рывком открыл дверцу шкафа и рылся внутри.

«Достанет заряженный арбалет и прострелит мне горло?»

Но из шкафа появились лишь два бокала.

— Полагаю, самое время для поздравлений, — бросил он через плечо.

— Что? — Глокта только моргнул.

— Поздравления. Блестящая работа. — Сульт улыбнулся ему, аккуратно опуская стаканы на круглый столик и со звоном вынимая пробку из графина.

«Что ответить? Что ответить?»

— Ваше преосвященство… Дагоска… скажу откровенно. Город был на краю падения, когда я уезжал. И очень скоро он будет захвачен…

— Разумеется, будет. — Сульт отмел все, легко взмахнув рукой в белой перчатке. — Удержать город не было ни малейшего шанса. Я рассчитывал только на то, что вы заставите гурков заплатить! И как вам это удалось, а, Глокта? Как удалось!

— То есть… вы… довольны? — Глокта с трудом осмелился произнести это слово.

— Я в восторге! Если бы я сам писал историю, я не мог бы придумать лучше! Бездарность лорда-губернатора, вероломство его сына — все это ясно показало, как мало мы можем полагаться на официальные власти в случае кризиса. Предательство Эйдер вскрыло двуличность торговцев, их сомнительные связи, их прогнившую мораль! Торговцы пряностями разогнаны, как и торговцы шелком: их права на торговлю — в наших руках. И те, и другие отправлены в выгребные ямы истории — и власти торговцев конец! Только инквизиция его величества осталась непоколебимой перед лицом самого жестокого врага Союза. Видели бы вы лицо Маровии, когда я предъявил признания открытому совету! — Сульт наполнил бокал Глокты доверху.

— Вы очень добры, ваше преосвященство, — пробормотал Глокта, пригубив вино. «Вино прекрасное, как всегда».

— А потом он выступил в закрытом совете — обратите внимание, прежде короля — и объявил во всеуслышание, что вы не продержитесь и недели, стоит гуркам начать осаду! — Архилектор залился смехом. — Жалко, вас там не было. Уверен, он добьется большего, ответил ему я. Уверен, он добьется большего.

«Да уж, всемерная поддержка».

Сульт хлопнул по столу ладонью в белой перчатке.

— Два месяца, Глокта! Два месяца! С каждым днем он все больше выглядел идиотом, а я — героем… вернее, конечно, мы, — поправился он. — Мы выглядели героями, и мне оставалось только улыбаться! Я просто видел, как они с каждым днем отодвигают кресла от Маровии и двигаются ко мне! На прошлой неделе они проголосовали за дополнительные полномочия для инквизиции. Девять голосов против трех. Девять против трех! На следующей неделе мы пойдем дальше! Как вам, черт побери, это удалось? — архилектор выжидательно смотрел на Глокту.

«Поддался банку, который финансировал торговцев шелком, подкупил самого ненадежного в мире наемника. Затем убил беззащитного эмиссара под предлогом переговоров и пытал служанку, превратив ее тело в фарш. Да, еще отпустил самого главного предателя на свободу. Все это, без сомнения, геройские поступки. Как мне удалось?»

— Рано вставал, — пробормотал он.

От Глокты не укрылся огонек в глазах Сульта.

«Что, след досады? Или след недоверия?»

Но огонек уже погас.

— Рано вставать. Разумеется. — Архилектор поднял бокал. — Второе главное достоинство. Идет сразу после беспощадности. Мне нравится ваш стиль, Глокта. Я всегда это говорил.

«В самом деле говорил?»

Глокта смиренно склонил голову.

— Отчеты практика Витари были полны восхищения. Особенно меня порадовало, как вы обошлись с эмиссаром гурков. Это наверняка стерло улыбку с лица императора — пусть хоть на миг, вот заносчивая свинья!

«Значит, она выполнила свою часть сделки? Интересно».

— Да, дела идут гладко. Не считая проклятых крестьян, которые устраивают беспорядки, — и еще Инглии, конечно. Жаль Ладислава.

— Ладислава? — озадаченно переспросил Глокта.

Сульт выглядел раздраженным.

— Вы не слышали? Еще одна блестящая идея верховного судьи Маровии. Он придумал поднять популярность кронпринца, поручив ему командование на Севере. Где-нибудь в сторонке, где бы он не подвергался опасности и мог покрыть себя славой. Замысел был неплох, серьезно, но «в сторонке» оказалось «в центре событий», и принц докомандовался до собственной могилы.

— Вместе с армией?

— Несколько тысяч, впрочем, в основном эти поганые дворяне. Ничего действительно важного. Остенгорм все еще в наших руках, а вся идея была не моя, так что ничего страшного. Между нами говоря, возможно, это к лучшему, Ладислав стал невыносим. Мне не раз приходилось вытягивать его из скандалов. Вечно одни женщины на уме, чертов полудурок. Рейнольт, похоже, совсем другой. Трезвый, разумный. Поступает, как ему говорят. Лучше, как ни крути. Если только сам не отправится на собственную смерть, конечно, — тогда нам придется туго. — Сульт снова отпил из бокала и покатал вино во рту с явным удовольствием.

Глокта откашлялся.

«Пока он в настроении…»

— Мне хотелось бы обсудить один вопрос, ваше преосвященство. Агент гурков, обнаруженный нами в городе. Она оказалась…

«И как объяснить, чтобы не выглядеть психом?»

Но Сульт и тут опередил его.

— Знаю. Она оказалась едоком.

«Знаешь? Даже об этом?»

Архилектор откинулся в кресле и покачал головой.

— Мистическая мерзость. Прямиком из книжки. Пожирание человеческой плоти. Очевидно, распространенная практика на варварском Юге. Можете об этом не беспокоиться. Я уже консультируюсь.

— Но кто же дает такие консультации?

Архилектор только ласково улыбнулся.

— Вы, должно быть, устали. Погода там так утомляет. Вся эта жара и пыль, даже зимой. Отдохните. Вы заслужили. Если будут новости, я пошлю за вами.

Сульт взял перо и обратил взор на свои бумаги, так что Глокте не оставалось ничего, как прошаркать к двери с выражением крайней озадаченности на лице.

— У вас вид, как будто вы еле живы, — пробормотала Витари, увидев его в приемной.

«Точно. По крайней мере, близко к тому».

— Сульт был… доволен. — Глокта сам еще не мог поверить в это, слова звучали как-то странно.

— Да уж должен бы, я вас так расхваливала.

— А… — Глокта нахмурился. — Похоже, я должен принести извинения.

— Оставьте. Мне они даром не нужны. Просто доверяйте в другой раз.

— Это справедливо, — согласился Глокта, покосившись на Витари. «Но ты, наверное, шутишь».

Палата была обставлена прекрасной мебелью. Можно сказать, забита. Обтянутые богатой тканью кресла, античный стол, полированный шкаф, более чем достаточно для маленькой гостиной. Огромное старое полотно с лордами Союза, приносящими дань уважения Гароду Великому, — почти во всю стену. Толстый кантийский ковер лежал свернутым — пола для него не хватало. Огонь радостно трещал в камине между двумя античными вазами. В комнате было уютно, приятно и тепло.

«Сколько можно успеть за день, если правильно заинтересовать».

— Хорошо, — сказал Глокта, осмотрев комнату. — Очень хорошо.

— Разумеется, — бормотал Фолло, почтительно склонив голову, почти смяв в руках шляпу. — Разумеется, наставник, я сделал все возможное. Большую часть мебели я уже… уже продал, но новое даже лучше — лучшее, что смог найти. В остальных комнатах точно так же. Надеюсь… Надеюсь, это то, что нужно?

— И я надеюсь. Это то, что нужно?

Арди хмуро смотрела на Фолло.

— Сойдет.

— Прекрасно, — нервно подхватил ростовщик, бросив взгляд на Инея, а потом на его сапоги. — Прекрасно! Прошу принять мои глубочайшие извинения! Я не представлял, разумеется, совершенно не представлял, наставник, что это каким-то образом задевает вас. Разумеется, я бы ни за что… Я так сожалею.

— Наверное, извиняться следует не передо мной, так?

— Да, да, разумеется, — ростовщик медленно повернулся к Арди. — Миледи, прошу вас принять мои глубочайшие извинения.

Арди взглянула на него, поджав губы, и промолчала.

— Возможно, лучше умолять, — предложил Глокта. — На коленях. Вдруг поможет?

Фолло, не раздумывая, плюхнулся на колени и сложил руки.

— Миледи, пожалуйста…

— Ниже, — сказал Глокта.

— Конечно, — пробормотал ростовщик, падая на четвереньки. — Я прошу простить меня, миледи. Со всем смирением. Если бы вы смогли смягчить ваше сердце, умоляю… — Он осторожно потянулся к подолу ее платья, и Арди отшатнулась, потом взмахнула ногой и сильно пнула его в лицо.

— Га! — отозвался ростовщик, покатившись на бок; темная кровь, пузырясь, катилась из носа на новый ковер. Глокта почувствовал, что брови поползли вверх. «Это неожиданность».

— Вот тебе, подлец! — Следующий удар попал в губы, и голова Фолло запрокинулась, капли крови долетели до дальней стены. Туфля Арди ткнулась в живот Фолло, и ростовщик скорчился от боли.

— Ты… — рычала Арди. — Ты… — она била снова и снова; Фолло содрогался, он хрипел и ахал, свернувшись клубком. Иней сделал шаг от стены, но Глокта поднял палец.

— Все в порядке, — буркнул он. — Думаю, она справится.

Удары стали замедляться. Глокта слышал, как тяжело дышит Арди. Она вонзила каблук в ребра Фолло, мыском снова попала в нос. Если ей когда-нибудь станет скучно, она могла бы сделать блестящую карьеру практика. Она набрала слюны, нагнулась и плюнула ростовщику в щеку. Потом ударила снова, уже слабо, потом отошла к шкафу и оперлась о полированное дерево, согнувшись и тяжело дыша.

— Довольны? — спросил Глокта.

Она глядела на него через растрепавшиеся волосы.

— Не очень.

— Если снова будете бить — станет приятнее?

Арди, задумчиво сдвинув брови, посмотрела на Фолло, скрючившегося на ковре. Потом подошла и с силой ударила его в грудь еще раз, откачнулась, вытерла каплю под носом. Потом убрала волосы с лица.

— За все.

— Прекрасно. Пошел вон, — прошипел Глокта. — Убирайся, червяк!

— Слушаюсь, — проговорил Фолло разбитыми губами и пополз к двери, Иней шел по пятам. — Слушаюсь! Спасибо! Огромное спасибо!

Хлопнула входная дверь.

Арди тяжело села в кресло, упершись локтями в колени и положив лоб на ладони. Глокта видел, как мелко дрожат ее руки.

«Это бывает очень утомительно — причинять боль. Уж я-то знаю. Особенно с непривычки».

— Не стоит расстраиваться, — сказал Глокта. — Я уверен, он заслужил это.

Арди подняла глаза, полные злобы.

— А я не уверена. Он заслуживает большего.

«Еще одна неожиданность».

— Хотите, чтобы он получил больше?

Арди сглотнула и выпрямилась в кресле.

— Нет.

— Как пожелаете.

«Но ведь приятно иметь выбор».

— Возможно, вы захотите переодеться?

Арди опустила взгляд.

— Ох… — Кровь Фолло забрызгала ее до колен. — Но мне не во что…

— Наверху полная комната новой одежды. Я проверил. И еще организую несколько надежных слуг.

— Они мне не нужны.

— Нужны. И не думайте, что останетесь здесь одна.

Арди безнадежно пожала плечами.

— Мне нечем им платить.

— Не беспокойтесь. Я обо всем позабочусь.

«В конце концов, все благодарности необычайно щедрым Валинту и Балку».

— Ни о чем не беспокойтесь. Я дал обещание вашему брату, и я сдержу его. Мне очень жаль, что все зашло так далеко. У меня были серьезные дела… на Юге. Кстати, от него есть вести?

Адри резко взглянула на него, приоткрыв рот.

— Вы не знаете?

— Знаю о чем?

Арди сглотнула и опустила голову.

— Коллем был с принцем Ладиславом в той битве, о которой теперь все говорят. Удалось выкупить нескольких пленных — среди них его не было. Полагают… — Арди помолчала, глядя на кровь на своем платье. — Полагают, что он убит.

— Убит? — У Глокты задергалось веко. Колени вдруг ослабели. Он сделал неуверенный шаг и рухнул в кресло. Теперь и его руки дрожали, и он сцепил пальцы.

«Смерть. Каждый день. Я сам недавно обрекал на смерть тысячи, даже не задумываясь. Я смотрел на штабеля трупов и только пожимал плечами. Почему эту единственную смерть так тяжело принять? А ведь тяжело».

— Убит? — прошептал он.

Арди медленно кивнула и опустила лицо в ладони.

Вест, прячась в кустах, смотрел через падающие снежные хлопья вниз по склону на заставу союзных солдат. Часовые на другой стороне потока сбились вокруг дымящейся сковородки над жалким язычком пламени. Все были в тонких куртках, пар от дыхания клубился вокруг, оружие валялось, припорошенное снегом. Вест понимал, каково им. Бетод может прийти на этой неделе, а может — на следующей, а с холодом нужно бороться каждую минуту, каждый день.

— Ладно, — прошептал Тридуба. — Лучше ты иди один. Им может не понравиться, если я и остальные парни ломанемся на них из-за деревьев.

Ищейка улыбнулся.

— Еще пристрелят кого!

— А это будет обидно, — прошипел Доу. — После того, как мы уже столько прошли.

— Крикни, если они в порядке и готовы увидеть, как отряд северян выходит из леса, ага?

— Крикну, — ответил Вест. Он вытащил тяжелый меч из-за пояса и протянул Тридуба. — Лучше, если ты пока подержишь.

— Удачи, — сказал Ищейка.

— Удачи. — Доу скривил губы в усмешке. — Удачи, Бешеный.

Вест медленно вышел из-за деревьев и двинулся вниз по пологому склону к потоку, снег хрустел под ворованными сапогами. Руки Вест держал над головой, чтобы показать, что безоружен, но вряд ли рассердился бы на часовых, если бы они застрелили его. Он понимал, что выглядит как самый распоследний опасный дикарь. Последние остатки мундира прятались под клочьями меха и жалкими тряпками, обвязанными веревкой, — и сверху снятая с мертвого северянина куртка. На покрытом струпьями лице двухнедельная скудная бородка, больные глаза слезятся. Вест шатался от голода и истощения, и вид у него был отчаянный; но хуже всего — он понимал это — то, что он убийца. Тот, кто убил кронпринца Ладислава. Худший из предателей.

Один из часовых, подняв глаза, увидел Веста, неуклюже вскочил с места, опрокинув сковороду в огонь, и вытащил из-под снега копье.

— Стой! — крикнул он на северном. Остальные тоже повскакивали, хватая оружие. Один неуклюже пытался натянуть тетиву арбалета, не снимая рукавицы.

Вест остановился, снежинки мягко падали на спутанные волосы и на плечи.

— Спокойно, — закричал он на общем языке. — Я на вашей стороне.

Часовые уставились на него.

— Поглядим! — крикнул один. — Переходи реку, только медленно.

Вест прохрустел по склону и захлюпал в реку, стиснув зубы, когда ледяная вода дошла до бедер. Он выбрался на противоположный берег, и четыре солдата нервно встали перед ним полукругом, с оружием наготове.

— Следи за ним!

— Это может быть уловка!

— Это не уловка, — медленно проговорил Вест, не спуская глаз с занесенных клинков и пытаясь сохранять спокойствие. Это очень важно — сохранять спокойствие.

— Я — один из вас.

— Да откуда ты свалился, черт?

— Я был в дивизии принца Ладислава.

— С Ладиславом? А сюда как же — пешком?

— Пришел, — кивнул Вест. Часовые начали успокаиваться, подняли наконечники копий. Они, похоже, были склонны поверить. Он ведь и говорил на общем без акцента, и явно прошагал сотню лиг по лесу.

— Тогда как тебя зовут? — спросил тот, который держал арбалет.

— Полковник Вест, — пробормотал он дрогнувшим голосом. Он чувствовал себя лжецом, хотя сказал правду. Вест был уже не тем человеком, который когда-то отправился в Инглию.

Часовые обменялись беспокойными взглядами.

— Я думал, он мертв, — пробормотал солдат с копьем.

— Не совсем, парень, — сказал Вест. — Не совсем.

Лорд-маршал Берр пристально разглядывал разложенные на столе измятые карты, когда Вест протиснулся в палатку. При свете лампы казалось, что заботы командования сильно изменили Берра. Он выглядел старше, бледнее, слабее; волосы и борода были в беспорядке. Маршал сбросил вес, и измятый мундир висел на нем свободно, но вскочил он с прежней энергией.

— Полковник Вест, чтоб мне провалиться! Я и не думал, что снова увижу вас! — Берр схватил руку Веста и стиснул от души. — Я рад, что вам удалось. Чертовски рад! Мне очень не хватало здесь вашего холодного ума, честно скажу. — Он внимательно взглянул Весту в глаза. — Однако, мой друг, вы, кажется, устали.

Спорить смысла не было. Вест никогда не был самым симпатичным в Агрионте, понятно, но льстил себе, что обладает честным, дружелюбным, приятным лицом. Однако он с трудом узнал это лицо в зеркале, хотя принял ванну, впервые за много недель, надел позаимствованный мундир и наконец побрился. Лицо совершенно изменилось, заострилось и потеряло цвет. Торчащие скулы покрылись морщинами, в редеющих волосах и бровях блестела стальная седина. Челюсть заострилась и напоминала волчью. Сердитые морщины глубоко прорезали бледные щеки и переносицу тонкого носа, копились в уголках глаз. Глаза — вот что было страшнее всего. Узкие. Голодные. Серо-ледяные, словно кусачий холод вгрызся в его череп и все еще таится там. Вест пытался вспоминать прежние дни, улыбаться и смеяться, припоминать прежние словечки, но все это было глупо — с таким каменным лицом. Из зеркала глядел жесткий человек — и он не уйдет никогда.

— Это было тяжелое путешествие, сэр.

— Разумеется, — кивнул Берр. — Разумеется. Сволочное путешествие и совсем неподходящее время года. Но все-таки удачно, что я послал с вами этих северян, а?

— Очень удачно, сэр. Необычайно отважный и находчивый отряд. Они спасли мне жизнь, и не раз. — Вест покосился на Пайка, скучающего позади в тени на почтительном расстоянии. — Всем нам.

Берр взглянул на искореженное лицо заключенного.

— А это кто?

— Это Пайк, сэр, сержант рекрутов из Стариксы, отставший от своей части в сражении. — Ложь сорвалась с языка с удивительной легкостью. — Он и девушка, кажется, дочь кухарки из обоза, присоединились к нам по пути на север. Он нам очень пригодился, сэр, очень хорош в трудную минуту. Без него мы бы не справились.

— Прекрасно! — сказал Берр, подходя к заключенному и пожимая ему руку. — Молодец. Вашего полка больше нет, Пайк. К сожалению, уцелели немногие. Чертовски немного, но достойные солдаты мне пригодятся в штабе. Особенно те, кто хорош в трудную минуту. — Берр глубоко вздохнул. — Таких у меня мало. Надеюсь, вы присоединитесь к нам.

Заключенный сглотнул.

— Конечно, лорд-маршал, это честь для меня.

— А что с принцем Ладиславом? — негромко спросил Берр.

Вест глубоко вздохнул и опустил взгляд.

— Принц Ладислав… — Вест покачал головой. — На нас внезапно напали всадники и захватили штаб. Все произошло так быстро… Потом я искал его, но…

— Ясно. Ладно. Значит так. Ему вообще нельзя было командовать, но что я мог сделать? Я отвечаю только за чертову армию! — Маршал по-отечески положил руку на плечо Весту. — Не корите себя. Я уверен: вы сделали все, что могли.

Вест не смел поднять глаз. Он боялся подумать, что сказал бы Берр, узнай он, что произошло на самом деле — там, на стылом склоне.

— Были еще выжившие?

— Горстка. Всего лишь горстка, и жалкая. — Берр рыгнул, поморщился и потер живот. — Приношу извинения. Проклятое пищеварение просто замучило. Эта здешняя еда и… А… — он снова рыгнул.

— Простите, сэр, каково наше положение?

— Прямо к делу, да, Вест? Мне всегда это нравилось в вас. Прямо к делу. Что ж, скажу прямо. Когда я получил ваше сообщение, мы планировали двинуться обратно на юг, чтобы прикрыть Остенгорм, но погода была невообразимая, и мы едва могли двигаться. Северяне были словно повсюду! Видимо, Бетод держал значительную часть армии около Кумнура, но и здесь он оставил достаточные силы, чтобы нам пришлось несладко. Постоянные налеты на наши линии снабжения, бессмысленные и кровавые стычки и беспорядочные ночные вылазки, которые чуть не вызвали настоящую панику в дивизии Кроя.

Поулдер и Крой. Неприятные воспоминания снова начали закрадываться в голову Веста — и простые физические лишения путешествия на север показались чуть ли не привлекательными.

— Что с генералами?

Берр взглянул из-под тяжелых бровей.

— Вы поверите, если я скажу, что хуже, чем прежде? Их нельзя оставить в одной комнате, чтобы они не начали цапаться. Мне приходится проводить с ними совещания в разные дни, чтобы избежать рукопашной в штабе. Это просто абсурд! — Берр, сложив руки за спиной, принялся ходить по палатке. — Но весь вред от них меркнет по сравнению с холодом. Есть солдаты с обморожением, с лихорадкой, с цингой — санитарные палатки переполнены. На каждого убитого врагом приходится двадцать потерянных из-за зимы, а те, кто еще в строю, не слишком рвутся в бой. А разведка, ха! Лучше даже не вспоминать! — Он сердито хлопнул по картам на столе. — Все карты этих мест — игра воображения. Они бесполезны, а опытных разведчиков у нас почти нет. Каждый день — туман, снег, и с одного конца лагеря не видно другого! Говоря правду, Вест, мы понятия не имеем, где сейчас главные силы Бетода…

— Теперь он движется на юг, сэр, очевидно, в двух дневных переходах позади нас.

Берр поднял брови.

— В самом деле?

— Да. Тридуба и его северяне внимательно следили за ними во время нашего движения и даже приготовили несколько неприятных сюрпризов для их разведчиков.

— Примерно такие, как для нас, а, Вест? Вроде веревки поперек дороги? — Берр рассмеялся. — Говорите, два дневных перехода? Полезная информация. Чертовски полезная!

Берр поморщился и положил руку на живот, снова подходя к столу. Взяв линейку, он принялся измерять расстояния.

— Два дневных перехода. Значит, примерно здесь. Вы уверены?

— Уверен, лорд-маршал.

— Если он направляется в Дунбрек, он пройдет недалеко от позиций генерала Поулдера. Возможно, мы сможем навязать ему бой, прежде чем он обойдет нас — может быть, даже устроим ему сюрприз, которого он не забудет. Неплохо, Вест, неплохо! — Берр бросил линейку. — Теперь вам нужно отдохнуть.

— Я бы предпочел сразу приступить к своим обязанностям, сэр…

— Знаю, и дел невпроворот, но в любом случае отдохните день-два, мир не обрушится. Вам пришлось испытать слишком много.

Вест сглотнул. Он вдруг ощутил ужасную усталость.

— Разумеется. Я только напишу письмо… сестре. — Было странно говорить о ней. Он не думал о сестре все эти недели. — Нужно сообщить ей, что я… жив.

— Прекрасная мысль. Если вы мне понадобитесь, полковник, я пошлю за вами. — Берр повернулся и согнулся над картами.

— Я не забуду, — шепнул Пайк на ухо Весту, когда тот вышел из палатки на холод.

— Не о чем говорить. Вас обоих в лагере не хватятся. Снова сержант Пайк, вот и все. Свои ошибки оставьте в прошлом.

— Я не забуду. Теперь я ваш, полковник, что бы ни случилось. Ваш!

Вест хмуро кивнул, уходя в снег. Война убила многих. Но кому-то она дала второй шанс.

Вест помедлил на пороге. Внутри слышались голоса, смех. Давно знакомые голоса. От них Весту должно было стать уютнее, теплее, спокойнее, но не стало. Голоса беспокоили его и даже пугали. Они наверняка знают. Они будут тыкать пальцами и кричать: «Убийца! Предатель! Преступник!»

Вест отвернулся. Снег мягко укутывал лагерь. Ближайшие палатки казались черными на фоне белой земли, дальше стояли серые. Следующие казались смутными привидениями, а дальше за пеленой тонких снежинок только угадывались неясные силуэты. Никакого движения. Тишина. Вест глубоко вздохнул и ткнулся в полог.

Внутри три офицера сидели вокруг хрупкого складного столика, подвинутого ближе к пылающей печке. Борода Челенгорма доросла до размеров лопаты. Каспа намотал на голову красный шарф. Бринт, укутанный в темную шинель, сдавал карты.

— Запахни чертов полог, выдувает… — У Челенгорма отвисла челюсть. — Нет! Не может быть! Полковник Вест!

Бринт подскочил, словно укушенный в зад.

— Черт!

— Я говорил! — закричал Каспа, роняя карты и расплываясь в улыбке. — Я говорил — вернется!

Они окружили Веста, хлопали по спине, пожимали руки, втащили в палатку. Ни наручников, ни обнаженных мечей, ни обвинений в измене. Челенгорм провел его к самому лучшему креслу — к тому, которое не грозило немедленно развалиться, Каспа дышал в бокал и пальцем счищал что-то, а Бринт вытащил пробку из бутылки с деликатным хлопком.

— Когда вы прибыли сюда?

— Как вы добрались сюда?

— Вы были с Ладиславом?

— Вы были в сражении?

— Погодите, — сказал Челенгорм, — дайте ему минутку!

Вест махнул рукой.

— Я прибыл сегодня утром и явился бы к вам в ту же минуту, если бы не два очень важных свидания — одно с ванной и бритвой, другое — с маршалом Берром. Я был с Ладиславом, был в сражении, а сюда добирался пешком по лесам, с помощью пятерых северян, девушки и человека без лица.

Вест взял бокал, залпом осушил его и уже начинал радоваться тому, что решил войти.

— Не стесняйтесь, — сказал он, протягивая бокал.

— Пешком по лесам, — прошептал Бринт, наполняя бокал, и потряс головой. — С пятью северянами. С девушкой, говорите?

— Точно. — Вест нахмурился, думая, чем Катиль занята прямо сейчас. Вдруг ей понадобится помощь… вздор, она может о себе позаботиться.

— Вы доставили тогда мое письмо, лейтенант? — спросил он Челенгорма.

— Несколько холодных и беспокойных ночей в пути, — улыбнулся здоровяк. — Но я справился.

— Только теперь — капитан, — вмешался Каспа, усаживаясь на табурет.

— В самом деле?

Челенгорм скромно пожал плечами.

— На самом деле благодаря вам. Лорд-маршал взял меня в свой штаб по моем возвращении.

— Однако капитан Челенгорм еще находит время общаться с нами, маленькими людьми, храни его Бог. — Бринт облизнул кончики пальцев и принялся сдавать на четверых.

— Боюсь, мне не на что играть, — смутился Вест.

— Не беспокойтесь, полковник, — улыбнулся Каспа. — Мы больше не играем на деньги. Без Луфара, который бы нас всех раздевал, это неинтересно.

— Он так и не вернулся?

— Его сняли с корабля — Хофф послал за ним. С тех пор мы о нем ничего не слышали.

— Высокопоставленные друзья, — горько сказал Бринт. — Разгуливает себе по Адуе, занимается какой-нибудь ерундой и вольничает с женщинами, пока мы тут задницы отмораживаем.

— Скажем честно, — бросил Челенгорм, — он достаточно вольничал с женщинами, даже когда мы были там.

Вест нахмурился. К сожалению, это была чистая правда.

Каспа взял со стола свои карты.

— Одним словом, мы теперь играем на чистый интерес.

— Хотя откуда тут что-нибудь чистое, — съязвил Бринт. Партнеры расхохотались, а Каспа забрызгал спиртным бороду. Вест поднял брови. Ясно, что они пьяны, и чем раньше он их догонит, тем лучше. Он одним махом прикончил бокал и потянулся за бутылкой.

— И вот что я вам скажу, — говорил Челенгорм, сортируя карты непослушными пальцами. — Я чертовски рад, что мне не нужно будет сообщать вашей сестре скорбные новости о вас. Я неделю почти не спал, думал — как это сделать, и ни одной мысли.

— У тебя никогда не было мыслей в голове, — сказал Бринт, и снова раздался хохот. Даже Вест на этот раз улыбнулся.

— Как прошла битва? — спросил Челенгорм.

Вест уставился на бокал.

— Плохо. Северяне устроили ловушку Ладиславу, и он прямиком угодил в нее, потеряв кавалерию. Потом внезапно опустился туман — нельзя было разглядеть руки перед носом. Их всадники налетели, мы не успели понять, что происходит. Меня, кажется, ударили по голове. Следующее, что я помню, я лежал навзничь в грязи, а на меня несся северянин. Вот с этим. — Вест вытащил из-за пояса тяжелый меч и положил его на стол.

Три офицера завороженно уставились на клинок.

— Черт побери, — пробормотал Каспа.

Бринт смотрел во все глаза.

— И как же вы с ним справились?

— Никак. Я говорил вам про девушку…

— Ну!

— Она вышибла ему мозги молотом. Спасла мне жизнь.

— Черт побери, — пробормотал Каспа.

— Уф! — Бринт тяжело откинулся на спинку. — Вот это женщина!

Вест хмуро уставился на бокал в руке.

— Так и есть. — Он припомнил, что ощущал, когда Катиль спала рядом, дыша ему в щеку. — Именно так и есть.

Вест осушил бокал и поднялся, снова убирая северный меч за пояс.

— Уходите? — удивился Бринт.

— Мне нужно кое о чем позаботиться.

Челенгорм поднялся следом.

— Я должен поблагодарить вас, полковник. За то, что отослали меня с письмом. Похоже, вы были правы. Я ничего не мог бы сделать.

— Нет. — Вест медленно набрал воздуха и шумно выдохнул. — Никто ничего не мог бы сделать.

Ночь стояла тихая, холодная и бодрящая; сапоги Веста хлюпали и скользили по полузамерзшей грязи. Там и сям горели костры, у которых собирались солдаты, нацепившие на себя всю одежду, какая была. Пар от дыхания поднимался в воздух, измученные лица подсвечивлись желтым. Один костер — на склоне над лагерем — горел ярче остальных, и Вест, пошатываясь от выпитого, двинулся к нему. Две темные фигуры сидели у костра, и Вест, подходя, начал узнавать их.

Черный Доу сидел с трубкой, дым от чагги струился из его свирепой улыбки. Початая бутылка держалась между его скрещенных ног, несколько пустых валялись неподалеку в снегу. Где-то справа, во тьме, кто-то пел на северном. Сильный, глубокий голос, и пел отвратительно.

— Он его порезал до косте-е-ей… Нет. До косте-е-ей. До… погоди.

— Вы в порядке? — спросил Вест, протягивая к потрескивающему огню руки в перчатках.

Тридуба радостно улыбнулся ему, чуть покачиваясь вперед и назад. Полковник задумался: неужели он впервые видит, как старый воин улыбается. Тридуба ткнул пальцем за спину.

— Тул писает. И поет. А я пьяный в дерьмо. — Он медленно повалился назад и рухнул в снег, широко раскинув руки и ноги. — И обкурился. И напился. Я мокрый, как целая Кринна. Где мы, Доу?

Доу щурился через огонь, раскрыв рот, словно разглядывал нечто очень далекое.

— Прямо посреди долбаного ничего, — сказал он, обводя трубкой окрестности. Он закудахтал, схватил Тридуба за сапог и потряс.

— Где же нам еще быть? Хочешь, Бешеный? — Он протянул Весту трубку.

— Хочу. — Вест сделал затяжку, почувствовав, как дым обжигает легкие. Он кашлянул бурым дымом в морозный воздух и снова затянулся.

— Дай мне, — сказал Тридуба, снова садясь и забирая трубку у Веста.

Могучий голос Тула раскатывался во тьме, отчаянно фальшивя:

— Взмахнул он топором, как… как там? Взмахнул он топором, как… черт. Нет. Погоди…

— Ты знаешь, где Катиль? — спросил Вест.

Доу покосился на него.

— А, где-то там. — Он махнул рукой в сторону группы палаток выше по склону. — Думаю, там.

— Где-то там, — отозвался Тридуба, хихикая. — Где-то.

— Его звали… Девя-я-ять… Смерте-е-ей! — донеслось из-за деревьев.

Вест пошел по следам вверх по склону, к палаткам. Дым чагги уже начинал действовать. В голове полегчало, ноги шли сами. Нос больше не ощущал холода, только приятное пощипывание. Вест услышал женский голос, легкий смех. Он улыбнулся, сделал еще несколько шагов к палаткам по хрустящему насту. Из одной сочился через узкую щель теплый свет. Смех стал громче.

— А… а… а…

Вест застыл. Это не было похоже на смех. Он подошел ближе, изо всех сил стараясь не шуметь. Еще один звук проник в его затуманенный мозг. Прерывистое рычание, как у зверя. Вест подошел еще ближе, нагнулся, чтобы заглянуть в щель, не смея даже дышать.

— А… а… а…

Он увидел обнаженную извивающуюся спину женщины. Худая спина — Вест видел, как напрягаются мышцы; как ходят под кожей позвонки. Ближе — и Вест разглядел волосы — лохматые и бурые. Катиль. Две мускулистые ноги торчали из-под нее в сторону Веста, до одной ступни он почти мог дотронуться. Толстые пальцы шевелились.

— А… а… а…

Рука лежащего на спине мужчины проскользнула под мышкой у Катиль, другая обхватила колено. Раздалось низкое рычание, и возлюбленные, если можно так их назвать, мягко перекатились так, что женщина оказалась снизу. Вест разинул рот. Ему стало видно голову мужчины сбоку, и он смотрел. Эту острую небритую челюсть ни с какой другой не спутаешь. Ищейка. Его задница торчала в сторону Веста и двигалась вверх-вниз. Пальцы Катиль вцепились в волосатую ягодицу, сжимая ее в такт движениям.

— А… а… а…

Вест зажал рот ладонью, выпучил глаза — наполовину от ужаса, наполовину от странного возбуждения. Он застыл — ему и хотелось смотреть, и хотелось бежать, — и он решил бежать сломя голову. Вест шагнул назад, зацепился каблуком за колышек палатки и повалился на землю со сдавленным криком.

— Что за черт? — раздалось из палатки. Вест поднялся и поспешил прочь по снегу в темноте, слыша за спиной хлопанье полога.

— Какая скотина это устроила? — прогремел на северном голос Ищейки. — Это ты, Доу? Убью засранца!

— Изломанные горы, — выдохнул брат Длинноногий с благоговением. — Несомненно, величественная картина.

— Думаю, они мне больше нравились бы, если бы не нужно было на них лезть, — проворчал Логен.

Джезаль был полностью согласен. Местность, по которой они ехали, менялась день ото дня, сначала почти плоская равнина, потом невысокие холмы с торчащими кое-где скалами и редкими рощицами. Впереди постоянно маячили силуэты горных пиков, с каждым утром выраставших и становившихся четче, пока не стало казаться, что они пронзают тучи.

И вот они уже в тени самых гор. Длинная долина с колышущимися деревьями и бурным потоком, по которой они ехали, закончилась лабиринтом изломанных скал. За ним начинался крутой подъем в изъеденные холмы, а дальше возвышались первые отроги настоящих гор, грозные зубчатые скалы, гордые и величественные, и укрытые снегом дальние вершины. Такими горы рисуют дети.

Байяз окинул разрушенный фундамент суровым взглядом зеленых глаз.

— Здесь стояла мощная крепость. Она обозначала западные границы империи, до того как первопроходцы перешли перевал и поселились в долинах по ту сторону.

Сейчас здесь обитали только колючие сорняки и ползучие кустарники. Маг выбрался из повозки, потянулся и начал разминать ноги, все время морщась. Он все еще казался старым и больным, но большая часть плоти и цвета вернулись на его лицо с тех пор, как они оставили Аулкус.

— Кончился мой отдых, — вздохнул он. — Повозка нам славно послужила, и животные тоже, но перевал слишком крут для лошадей.

Теперь Джезаль видел тропинку, петляющую по мере подъема, — тонкую линию между пятнами дикой травы и отвесными скалами. Она терялась на гребне высоко наверху.

— Похоже, путь будет долгим.

Байяз фыркнул.

— Но первое восхождение начнем сегодня, а дальше их будет еще много. Мы пробудем в горах по крайней мере неделю — если повезет. — Джезаль не отважился спросить, что будет, если не повезет. — Пойдем налегке. Нам предстоит долгий, долгий подъем. Возьмем пищу, какая осталась. Теплую одежду — среди пиков нас ждет пронизывающий холод.

— Начало весны — не лучшее время для путешествий по горам, — заметил чуть слышно Длинноногий.

Байяз резко покосился на него.

— Что — нам подождать до лета? — Навигатор решил промолчать, и Джезаль его понял. — Перевал по большей части хорошо укрыт, непогода вряд ли станет нашей главной заботой. Хотя понадобятся веревки. В старые времена дорога была удобной, но это было давно. Видимо, где-то ее размыло, целые участки могли съехать в глубокие долины, кто знает? Возможно, придется карабкаться.

— Жду не дождусь, — пробормотал Джезаль.

— Тогда так. — Маг развязал полупустую торбу, сдвинул сено худыми руками. На дне лежал ящик, который они взяли в доме Делателя, — темное пятно среди выцветшей сухой травы.

— И кому достанется счастье тащить эту сволочь? — Логен взглянул из-под бровей. — Потянем жребий? Нет?

Все промолчали. Северянин с кряхтением запустил руки под ящик и вытащил из повозки; край царапнул по дереву.

— Значит, похоже, мне, — сказал Логен, опуская тяжелый ящик на одеяло; вены на его шее вздулись.

Джезаль без удовольствия смотрел на ящик. Он напоминал о душных коридорах дома Делателя. О Темных историях Байяза про магию и демонов и другую сторону. О том, что у их путешествия есть цель, которую он не понимает, но которая ему определенно не нравится. Джезаль успокоился только когда Логен наконец завернул ящик в одеяло и уложил в мешок. Хотя бы с глаз долой, если не совсем из сердца вон.

Всем пришлось нести помногу. Джезаль, конечно, оставил клинки в ножнах на поясе. Всю одежду — не слишком грязную, рваную и вонючую — он надел на себя, а сверху — драную и замызганную куртку без рукава. В мешок он положил сменную рубашку, на нее — моток веревки, а сверху половину их запаса еды. Он почти жалел, что не получилось потяжелее: у них осталась последняя пачка галет, полмешка овсянки и упаковка соленой рыбы, которую ненавидели все, кроме Ки. Еще он свернул пару одеял и прикрепил их ремнями на мешок, на пояс повесил полную флягу — и был готов отправляться. Даже если не очень хотел.

Ки выпряг лошадей из повозки, пока Джезаль снимал с остальных двух седла и упряжь. Было не слишком честно оставлять животных посреди пустоты после того, как они везли их от самого Халциса. Джезалю казалось, что прошли годы. Он был уже не тем человеком, который отправился из этого города по равнине. Джезаль поежился, вспомнив, каким он был заносчивым, невежественным и эгоистичным.

— Н-но! — крикнул он. Лошадь печально посмотрела на него и не тронулась с места, а опустила голову и начала щипать траву под ногами. Джезаль ласково погладил ее.

— Ну, надеюсь, со временем они найдут дорогу.

— Или нет, — проворчала Ферро, поднимая меч.

— Что ты…

Кривое лезвие наполовину прорубило шею лошади Джезаля, обдав его вытянувшееся лицо теплыми брызгами. Передние ноги лошади подогнулись, и она рухнула на землю, повалившись на бок. Кровь хлынула на траву.

Ферро вцепилась в подкову одной рукой, задрала ее вверх и начала отрубать ногу от туловища короткими сильными ударами, пока Джезаль смотрел, раскрыв рот. Ферро нахмурилась.

— Я не оставлю столько мяса птицам. Надолго не хватит, но сегодня вечером поедим как следует. Подай мешок.

Логен бросил ей пустой мешок и пожал плечами.

— Нельзя привязываться к животным, Джезаль. Здесь — нельзя.

Они начали подъем в молчании. Согнувшись, они всматривались в разбитую тропинку под шаркающими ногами. Тропинка поднималась и сворачивала, поднималась и сворачивала, раз за разом; вскоре ноги Джезаля болели, плечи ныли, пот заливал лицо. По шажочку. Именно так поучал его Вест, отправляя в долгую пробежку вокруг Агрионта. По шажочку — и он был прав. Левой, правой — и вверх.

Через какое-то время Джезаль остановился и посмотрел вниз. Удивительно, как высоко они забрались за короткое время. Джезаль видел основание разрушенной крепости, серые контуры посреди зеленой травы у начала тропинки. За ними изрезанная колеями дорога вела через складчатые холмы обратно в Аулкус. Джезаль внезапно содрогнулся и снова повернулся к горам. Лучше все это оставить в прошлом.

Логен шагал по крутой тропе. Рваные сапоги шаркали и хрустели по гравию и грязи; металлический ящик в мешке тяжким грузом давил на плечи и словно тяжелел с каждым шагом и впивался в спину, как мешок гвоздей, хоть и был завернут в одеяла. Но Логен почти не обращал внимания. Он был занят тем, что разглядывал, как движется зад Ферро, шагавшей впереди, как напрягаются при каждом шаге худые мышцы под запачканой тканью штанов.

Странно. До того, как он трахнул ее, он вообще не думал о ней в этом смысле. Его слишком заботило, чтобы она не сбежала, чтобы не пристрелила его и не заколола кого-то другого. Внимательно следил за хмурым взглядом — и не замечал лица. Следил за руками — и не замечал всего остального. А теперь ни о чем другом не мог думать.

Каждое ее движение завораживало. Логен поймал себя на том, что смотрит на нее неотрывно. Пока они шли. Пока сидели. Пока она ела, пила, говорила или плевалась. Пока она натягивала сапоги утром или стаскивала вечером. Хуже того, член все время полунапрягался, потому что Логен следил за Ферро уголком глаза и представлял ее голой. Это здорово обескураживало.

— На что уставился?

Логен остановился и взглянул на солнце. Ферро хмурилась на него. Логен поправил мешок на спине, поскреб ноющие плечи, вытер капельки пота со лба. Он запросто мог бы соврать. Он смотрел на великолепные горные пики. Он смотрел, куда поставить ногу. Он проверял, в порядке ли ее мешок. Но зачем? Они оба прекрасно знали, куда он уставился, а остальные далеко и ничего не услышат.

— Я уставился на твой зад, — ответил Логен, пожав плечами. — Извини, просто он хорош. Посмотреть-то можно, нет?

Ферро сердито открыла рот, но Логен наклонил голову и, засунув пальцы за лямки мешка, обогнул Ферро, прежде чем она успела заговорить. Пройдя шагов десять, он оглянулся через плечо. Она застыла на месте, уперев руки в боки, и хмурилась на него. Логен улыбнулся в ответ.

— На что уставилась? — сказал он.

Холодным свежим утром они остановились на карнизе, нависавшем над глубокой долиной. За растущими прямо на камнях раскидистыми деревьями, тяжелыми от красных ягод, Джезаль видел белый поток, бурлящий на узком дне долины. Головокружительные утесы высились на той стороне, пласты серого камня, почти прозрачного — над ними высились пики, где носились и перекрикивались темные птицы, а завитки белых облаков сливались с бледным небом. Восхитительный пейзаж, хотя и несколько тревожный.

— Красота, — пробормотал Джезаль, держась, впрочем, подальше от края.

— Напоминает о доме, — кивнул Логен. — Когда я был парнишкой, неделями бродил в горах, проверяя себя. — Он глотнул из фляжки и протянул ее Джезалю, щурясь на темные пики. — Впрочем, они всегда побеждают. Эта империя пришла и ушла, а они все стоят и смотрят. И будут стоять — еще долго после того, как мы все возвратимся в грязь. Горы смотрели на мой дом. — Логен шумно втянул воздух и плюнул через край в долину. — А теперь им не на что смотреть.

Джезаль тоже глотнул воды.

— Вернешься на север после всего этого?

— Может быть. Мне нужно отдать кое-какие долги. Давние, важные долги. — Северянин пожал плечами. — Хотя если и не отдам, вряд ли кому станет хуже. Наверняка все считают меня мертвым и только радуются.

— Не к чему возвращаться?

Логен поежился.

— Только к новой крови. Родные давно мертвы, и кости сгнили, а друзей, тех, кого я не предал и не убил, погубили моя гордость и моя тупость. Хватит подвигов. Но у тебя еще есть время, а, Джезаль? Все шансы на добрую, мирную жизнь. Что будешь делать?

— Ну… Я еще думаю… — Джезаль откашлялся с каким-то беспокойством, как будто разговор о планах слишком приблизил их к реальности. — Дома есть девушка… ну, женщина, верней. В общем, сестра моего друга… ее зовут Арди. Кажется, я ее люблю…

Странно было обсуждать самые сокровенные чувства с человеком, которого считал дикарем. С человеком, который не мог ничего понять в деликатных правилах жизни в Союзе и в жертве, которую приносил Джезаль. Но почему-то говорить было легко.

— И я думал… ну, если она согласится… мы могли бы пожениться.

— Неплохой план. — Логен улыбнулся и кивнул. — Женись и сей семя.

Джезаль задрал брови.

— Я не разбираюсь в земледелии.

Северянин расхохотался.

— Да не эти семена, парень! — Он хлопнул Джезаля по плечу. — Только один совет, если согласишься послушать такого, как я: найди в жизни какое-нибудь дело, где не надо убивать. — Логен нагнулся и поднял мешок, просунув руки в лямки. — Оставь войну тем, у кого меньше мозгов.

Он повернулся и двинулся по тропинке.

Джезаль задумчиво кивнул сам себе. Он потрогал шрам на подбородке, язуком нащупал дырку между зубов. Логен прав. Война не для него. Ему и одного шрама больше чем достаточно.

День был светлый. Впервые за долгое время Ферро было тепло. Приятно было ощущать горячее и злое солнце на лице, на голых предплечьях, на тыльной стороне ладоней. Резкие тени от скал и ветвей ложились на каменистую почву, брызги от водопадов внизу рядом со старой дорогой сверкали в воздухе.

Прочие отстали. Длинноногий неторпливо улыбался всему вокруг, болтая о величии пейзажа. Ки сгорбившись, страдал под тяжелым грузом. Байяз морщился и потел, пыхтя так, словно вот-вот упадет замертво. Луфар жаловался на волдыри всем, кто соглашался слушать — то есть пустому пространству. Так что только Ферро и Девятипалый бодро шагали впереди — в каменном молчании.

Как раз так, как ей нравилось.

Ферро перевалила за складку скалы и оказалась перед темным озерцом, окруженным плоскими камнями. Вода с журчанием лилась сверху через груду камней, поросших мокрым мхом. Пара кособоких деревьев раскинула над озерцом тонкие ветки, молодые листочки дрожали и шелестели на ветру. Солнечные блики играли на воде, насекомые скользили по поверхности озерца и летали над ним, лениво жужжа.

Наверное, очаровательное местечко для того, кто соответственно настроен.

Ферро мыслила иначе.

— Там рыба, — пробормотала она, облизнувшись. — Рыба — то, что нужно, если зажарить на прутике над костром.

Лошадиное мясо, которое они взяли с собой, закончилось, и Ферро проголодалась. Она заметила смутные тени, движущиеся в воде, когда присела, чтобы наполнить фляжку. Много рыбы. Девятипалый опустил тяжелый мешок на землю и сел рядом на камень, стягивая сапоги. Он закатал штаны выше колен.

— Что ты делаешь, розовый?

Логен улыбнулся в ответ.

— Собираюсь наловить себе рыбки в этом озерце.

— Руками? У тебя достаточно проворные пальцы?

— Думаю, ты знаешь. — Ферро нахмурилась, но он только улыбнулся еще шире, так что у глаз появились морщинки. — Смотри и учись, женщина.

И он прошлепал по воде, нагнулся, сжав губы от напряжения, и начал медленно водить руками в воде.

— Что он затеял? — Луфар опустил мешок рядом с Ферро и вытер блестящее лицо тыльной стороной ладони.

— Идиот думает, что сможет поймать рыбу.

— Что, руками?

— Смотри и учись, малыш, — пробормотал Девятипалый. — А-а-а… — Его лицо расплылось в улыбке. — Вот она.

Мышцы на предплечьях шевелились, когда он двигал пальцами под водой.

— Есть! — И он выдернул руку, подняв тучу брызг. Что-то блеснуло на ярком солнце. Логен бросил добычу на берег рядом со спутниками — на сухих камнях осталась темная дорожка капель. Рыба билась и подпрыгивала.

— Ха-ха! — закричал Длинноногий, появляясь рядом. — Поймал рыбу в озерце, да? Очень впечатляющее и замечательное умение. Я однажды встретил человека с Тысячи Островов, который считался величайшим рыбаком Земного круга. Ну, я вам скажу, он мог сесть на берегу и петь, а рыбы выпрыгивали ему на колени. Действительно, выпрыгивали! — Длинноногий нахмурился, обнаружив, что никого не восхитила его история, но тут через складку перебрался Байяз — почти на четвереньках. Следом появился ученик с каменным лицом.

Первый из магов подковылял ближе, опираясь на посох, и привалился к камню.

— Может быть… стоит тут устроить лагерь… — Он тяжело дышал, пот струился по худому лицу. — Не поверите, я однажды пробежал через этот перевал бегом. За два дня. — Он выпустил посох из дрожащих пальцев, и тот грохнулся у края воды. — Давно это было…

— Я тут подумал… — пробормотал Луфар.

Байяз скосил усталые глаза, словно повернуть голову было выше его сил.

— Думал прямо на ходу? Умоляю, не перетрудитесь, капитан Луфар.

— Зачем мы идем на край Мира?

Маг нахмурился.

— Уверяю, не для разминки. То, что мы ищем, находится там.

— Понятно, но почему оно там?

— Ага, — согласно прохрипела Ферро. — Хороший вопрос.

Байяз шумно вдохнул и надул щеки.

— Неугомонный, да? После разрушения Аулкуса и падения Гластрода три оставшихся сына Эуса встретились. Иувин, Бедеш и Канедиас. Они решали, как поступить… с Семенем.

— Держите! — крикнул Девятипалый, доставая еще одну рыбу из воды и бросая ее на берег к первой. Байяз безучастно следил, как она извивается и прыгает. Рот и жабры отчаянно шевелились на воздухе.

— Канедиас хотел изучить Семя. Он заявил, что сможет использовать его в добрых целях. Иувин боялся камня, но не знал способа уничтожить его и отдал на хранение брату. Гораздо позже, когда раны империи долгие годы не желали затягиваться, он начал сожалеть о своем решении. Он боялся, что Канедиас, с его жаждой знаний, может нарушить первый закон, подобно Гластроду. Он потребовал, чтобы камень не использовали. Сначала Делатель отказывался, и доверие между братьями поколебалось. Я знаю это, потому что именно через меня они отправляли друг другу сообщения. Уже тогда, как я узнал позже, они готовили оружие, чтобы однажды использовать его друг против друга. Иувин просил, умолял, потом угрожал, и в конце концов Канедиас уступил. И три сына Эуса отправились на Шабульян.

— Нет более удаленного места во всем Земном круге, — пробормотал Длинноногий.

— Поэтому его и выбрали. Они отдали Семя духу острова, чтобы оно хранилось бережно до скончания времен.

— И велели духу никогда не отдавать его, — пробормотал Ки.

— Мой ученик снова демонстрирует невежество, — парировал Байяз, зыркнув из-под кустистых бровей. — Не «никогда», мастер Ки. Иувин был достаточно мудр, чтобы понимать, что не в силах предугадать все последствия. Он понимал, что могут настать отчаянные времена — в грядущих веках, когда сила… сила этой штуки может понадобиться. И Бедеш велел духу отдать его человеку с посохом Иувина.

— Тогда где посох? — нахмурился Длинноногий.

Байяз показал на деревянную палку, лежащую на земле рядом с ним, простую и без украшений.

— Это он? — тихо спросил Луфар, явно разочарованный.

— А чего вы ожидали, капитан? — Байяз криво усмехнулся. — Десять футов сверкающего золота, инкрустированного хрустальными рунами, и сверху — алмаз с вашу голову? — Маг фыркнул. — Даже я не видел такого камня. Обычная палка вполне была впору моему учителю. Больше ему не требовалось. Кусок дерева сам по себе не делает человека мудрым, благородным и сильным — как и кусок стали. Сила исходит от плоти, мой юный друг, от сердца и головы. В первую очередь — от головы.

— Мне нравится это озерцо! — хохотнул Девятипалый, выбрасывая на берег еще одну рыбу.

— Иувин, — негромко пробормотал Длинноногий, — и его братья, могущественные сверх всяких представлений, наполовину люди, наполовину боги. Даже они боялись этой штуки. Они пошли на такие усилия, чтобы спрятать ее. Не следует ли нам бояться ее, подобно им?

Байяз взглянул на Ферро, сверкнув глазами, и она взглянула в ответ. Капли пота выступили на морщинистой коже мага, мокрая борода потемнела, но лицо осталось непроницаемым, как запертая дверь.

— Оружие опасно — для того, кто не разбирается в нем. Взяв лук Ферро Малджин, я могу прострелить себе ногу, если не умею им пользоваться. Клинком капитана Луфара я могу зарезать друга, если не знаю, как с ним обращаться. Чем мощнее оружие, тем больше опасность. Я все это прекрасно понимаю, поверьте, но, чтобы победить наших врагов, нужно действительно сильное оружие.

Ферро нахмурилась. Она еще не до конца убедилась, что у нее и у мага — общий враг, но пока она могла подождать. Она слишком далеко зашла и подобралась слишком близко, чтобы отступить. Ферро взглянула на Девятипалого и увидела, что он пялится на нее. Он тут же отвел глаза и стал смотреть в воду. Ферро нахмурилась сильнее. В последнее время он все время пялится. Пялится и улыбается и отпускает глупые шуточки. И тут она поняла, что сама смотрит на него чаще, чем нужно. Блики света от волнующейся поверхности воды играли на его лице. Он снова взглянул на нее, их глаза встретились, и он коротко улыбнулся.

Ферро нахмурилась еще больше. Она достала нож, схватила рыбину, отсекла ей голову, взрезала живот — и липкие кишки плюхнулись в воду у ног Девятипалого. Разумеется, было ошибкой трахаться с ним, но в результате все повернулось не так уж плохо.

— Ха! — Девятипалый снова поднял тучу брызг, но потом оступился, хватаясь за воздух. — Э! — Рыба выпрыгнула у него из рук, мелькнула серебряной полоской, а северянин шлепнулся лицом в воду. Он вынырнул, отплевываясь и мотая головой, волосы облепили череп. — Сволочь!

— У каждого человека есть где-то в мире противник умнее его. — Байяз вытянул ноги. — Возможно, мастер Девятипалый, вы наконец нашли своего?

Джезаль проснулся внезапно. Была полночь. Какое-то мгновение он мучительно вспоминал, где находится, потому что снился ему дом, Агрионт с солнечными днями и пряными вечерами. Снилась Арди, или похожая на нее, криво улыбавшаяся ему в его уютной гостиной. А сейчас разбросанные по небу звезды ярко горели, а мороз высокогорья кусал его губы, ноздри и кончики ушей.

Он снова находился в Изломанных горах, до Адуи было полмира. Джезаль ощутил боль утраты. По крайней мере, желудок набил. Рыба и галеты — первая приличная еда с тех пор, как кончилась конина. На одной щеке еще ощущалось тепло от костра, и Джезаль повернулся, улыбаясь тлеющим уголькам, и натянул одеяло до подбородка. Счастье — всего лишь свежая рыба и тлеющий костер.

Внезапно Джезаль нахмурился. Одеяло неподалеку от него, где спал Логен, шевелилось. Сначала он решил, что северянин ворочается во сне, но шевеление продолжалось без остановки. Медленное, ритмичное движение, сопровождавшееся, как осознал теперь Джезаль, мягкими хрипящими звуками. Сначала он решил, что это храпит Байяз, но теперь понял, что ошибся. Вглядываясь в темноту, он разглядел бледное плечо и руку Девятипалого с напряженными мышцами. Под его рукой к боку плотно прижалась смуглая ладонь.

Джезаль разинул рот. Логен и Ферро, и, судя по звукам, они, несомненно, совокуплялись!

Хуже того, почти в шаге от его головы! Луфар уставился на одеяло, которое ходило ходуном в призрачном свете костра. Да когда они… Да почему они… Да как они… Жульничество — вот что это такое! Прежнее отвращение к обоим мигом нахлынуло вновь, и израненная губа брезгливо оттопырилась. Он чуть не решил вскочить и начать пинать их, как пинают пару собак, внезапно решивших, ко всеобщему смущению, заняться друг дружкой во время пикника в саду.

— Вот черт, — раздался голос. Джезаль замер — неужели кто-то из них его заметил?

— Погоди… — короткая пауза.

— А… ага, вот так. — Ритмчные движения возобновились, одеяло заходило ходуном, медленно, потом быстрее. Как он может под это спать, по их мнению? Джезаль нахмурился и откатился в сторону, натянул одеяло на голову и лежал так в темноте, слушая, как гортанный хрип Девятипалого и настойчивое шипение Ферро становятся все громче. Джезаль зажал уши и почувствовал, как под веками наворачиваются слезы.

Ему так одиноко, черт побери.

Дорога шла с запада, по голой белой долине между двумя длинными хребтами, поросшими темными соснами. Дорога подходила к речному броду. Белая река, вздувшаяся от талых вод, бурно неслась по камням, в брызгах и белой пене — точно в соответствии с названием.

— Значит, вот она, — пробормотал Тул, лежа на животе и вглядываясь через кусты.

— Думаю, да, — сказал Ищейка. — Если только где-нибудь на реке нет другой гигантской крепости.

Отсюда, с хребта, Ищейка ясно видел ее — возвышающиеся громадные стены из совершенно черного камня, четкий шестиугольник, не меньше двенадцати шагов в высоту; массивные круглые башни на каждом углу, серые черепичные крыши строений вокруг внутреннего двора. Двор окружала стена поменьше, тоже шестиугольная — хоть и в два раза ниже, но все равно достаточно высокая, с двенадцатью башенками. Одна сторона выходила на реку, перед остальными был выкопан широкий ров, так что получался остров из жесткого камня. Только один мост вел из крепости, один мост, протянувшийся к надвратной башне размером с гору.

— Вот дерьмо, — сказал Доу. — Видели когда-нибудь такие стены? Как, черт побери, Бетод туда пробрался?

Ищейка помотал головой.

— Не так уж и важно, как. Вся его армия там не поместится.

— А ему этого не надо, — сказал Тридуба. — Это не для Бетода. Он будет снаружи, где можно двигаться, ждать возможности застать их врасплох.

— Ага, — кивнул Молчун.

— Дрянной Союз! — выругался Доу. — Его войска всегда можно застать врасплох! Сколько уже мы идем за Бетодом с юга, а они пропускают его без боя! А теперь он за стенами, при пище и воде, довольный и счастливый, и нас поджидает!

Тридуба щелкнул языком.

— Что теперь плакать, верно? Бетод обвел тебя уже пару раз, как я помню.

— Ха. Сволочь ловко умеет оказываться там, где его не ждут.

Ищейка взглянул на крепость, на реку, на длинную долину и пригорок на том берегу, заросший лесом.

— Он поставит людей на том хребте и в лесу вокруг рва, я почти уверен.

— Все просчитал, да? — спросил Доу, глядя в сторону. — Теперь нам остается выяснить только одно. Она у тебя уже сосала?

— Что? — Ищейка растерялся, не зная, что ответить. Тул расхохотался. Сам Тридуба тоже хмыкнул про себя. Даже Молчун издал странный звук — как вздох, только громче.

— Ведь простой вопрос, верно? — спросил Доу. — Да или нет? Сосала?

Ищейка нахмурился и сгорбился.

— Дерьмо.

Тул еле удерживался от хохота.

— Дерьмо? Она навалила на него? Ты был прав, Доу, в Союзе они делают по-другому.

Тут уж расхохотались все — кроме, конечно, Ищейки.

— Да пошли вы все, — прорычал он. — Можете друг у друга пососать. Тогда хотя бы заткнетесь.

Доу похлопал его по плечу.

— Не думаю. Ты знаешь, как Тул любит говорить с набитым ртом!

Тул прижал ладонь к лицу, и от смеха у него из ноздри вылетела сопля. Ищейка сердито посмотрел на него, но с тем же успехом можно было пытаться взглядом остановить камнепад. Не помогло.

— Ладно, лучше затихните, — пробормотал Тридуба, впрочем, продолжая улыбаться. — Кому-то стоит подобраться поближе. Надо посмотреть, сможем ли мы выяснить, где мальчики Бетода, до того как войска Союза повалят по этой дороге, как кучка идиотов.

У Ищейки упало сердце.

— Кому-то? И кому же из вас, сволочей?

Черный Доу улыбнулся и похлопал Ищейку по плечу.

— Думаю, кто грел свой сучок вчера ночью, с утра может и померзнуть, а, парни?

Ищейка крался между деревьями, держа лук и стрелу наготове, но не натягивал тетиву, опасаясь случайно прострелить себе ногу или еще что. Он раньше видел такое и не собирался скакать на одной ноге в лагерь и объяснять остальным, откуда у него в ноге собственная стрела. Он станет посмешищем навеки.

Ищейка опустился на колени и стал вглядываться сквозь деревья, просмотрел на землю — голая бурая земля, пятна снега, мокрые сосновые иголки и… Ищейка затаил дыхание. На земле был след ноги. Наполовину в грязи, наполовину в снегу. Снег падал и таял, падал и таял безостановочно. Сегодня след не продержится долго. Значит, свежий. Ищейка понюхал воздух. Никакого запаха, но на морозе труднее что-нибудь унюхать — нос окоченел. Ищейка двинулся туда, куда указывал след, оглядываясь вокруг. Вот еще след и еще. Кто-то явно шел этим путем, и недавно.

— Ты Ищейка, верно?

Он застыл, сердце заколотилось, как каблуки по лестнице. Ищейка повернулся посмотреть, откуда донесся голос. В десяти шагах на поваленном дереве сидел человек. Прислонившись спиной к большой ветке, он закинул руки за голову и вытянулся, словно собирался спать. Длинные черные волосы падали на лицо, но один глаз внимательно следил за Ищейкой. Человек медленно сел прямо.

— Это я оставлю здесь, — сказал он, показывая на тяжелый топор, наполовину ушедший в гнилой ствол, и на круглый щит, прислоненный рядом. — Теперь ты видишь, что я хочу поговорить, и я хочу сдаться. Что скажешь?

Ищейка поднял лук и натянул тетиву.

— Сдавайся, если должен, но, если попробуешь что-нибудь выкинуть, я прострелю тебе шею.

— Справедливо. — Длинноволосый соскользнул со ствола, оставив оружие позади, и вышел вперед между деревьями. Он шел, наклонив голову, но все равно оставался высоким, подняв руки ладонями наружу. Мирный с виду, что и говорить, но Ищейка не хотел никаких неожиданностей. Мирный с виду и мирный — вещи разные.

— Могу напомнить, — произнес человек, подойдя ближе, — чтобы сразу добиться доверия между нами, что ты меня не замечал. Будь у меня лук, я мог бы пристрелить тебя на месте. — Это была правда, но Ищейке она не понравилась.

— А у тебя есть лук?

— Нет, так получилось.

— Это твоя ошибка, — отрезал Ищейка. — Стой там.

— Конечно, — ответил человек, останавливаясь в нескольких шагах.

— Ладно, я Ищейка, и ты это знаешь. А ты-то кто?

— Помнишь Гремучую Шею?

— Конечно, но ты — не он.

— Нет, я его сын.

Ищейка нахмурился и чуть сильнее натянул тетиву.

— Лучше тебе в следующий раз ответить правильно. Девятипалый убил сына Гремучей Шеи.

— Это правда. Я другой его сын.

— Но он тогда был ребенком… — Ищейка замолчал, подсчитывая зимы. — Черт. Неужели так давно?

— Так давно.

— Ты подрос.

— Мальчики растут.

— Теперь у тебя есть имя?

— Меня зовут Лихорадкой.

— Это почему?

Человек улыбнулся.

— Потому что враги дрожат от страха, встретив меня.

— Даже так?

— Не совсем. — Лихорадка вздохнул. — Теперь уже можно рассказать. Первый раз, когда я участвовал в набеге, я напился, пошел отлить и упал в реку. Течение содрало с меня штаны и выбросило на берег в полумиле вниз по течению. Я добрался до лагеря, дрожа так, что все поразились, яйца втянулись в живот и прочее. — Лихорадка поскреб щеку. — Сраму было… Но я в бою наверстал.

— Серьезно?

— За годы на моих руках много крови. Наверное, с тобой мне не сравниться, но достаточно, чтобы люди за мной пошли.

— Вот как? И много?

— Почти четыре десятка карлов. Они неподалеку, но не беспокойся. Это люди моего отца, еще с прежних времен, и несколько новых. Хороши в деле, все до одного.

— Ладно, повезло тебе с отрядом. Воевал за Бетода, да?

— Человеку нужна какая-то работа. Но мы не отказались бы от чего-нибудь получше. Я уже могу опустить руки?

— Нет, мне так больше нравится. А что ты вообще делаешь в лесу один?

Лихорадка задумчиво вытянул губы.

— Не сочти меня за ненормального, но я слышал, будто с вами тут Рудда Тридуба.

— Это так.

— И сейчас?

— И Тул Дуру Грозовая Туча, и Хардинг Молчун, и Черный Доу, и все.

Лихорадка поднял брови, прислонился к дереву, не опуская руки, пока Ищейка внимательно следил.

— Да, у вас тут стоящая компания. На вас пятерых больше крови, чем на моих четырех десятках. Такие имена, что и говорить! За такими именами хочется примкнуть.

— Ты ищешь, куда примкнуть?

— Похоже, так.

— И твои карлы тоже?

— И они.

Это было заманчиво, приходилось признать. Четыре десятка карлов, да еще если узнать, куда двинется Бетод, а может даже — что он планирует. Тогда бы Ищейке не пришлось шастать по холодному лесу, а то его уже начали утомлять мокрые деревья. Но он еще не собирался доверять этой длинной сволочи. Отведет в лагерь, там Тридуба рассудит, как поступить.

— Ладно, — сказал Ищейка. — Посмотрим. Давай-ка, поднимайся вон туда на холм, а я — следом, немного позади.

— Хорошо, — сказал Лихорадка, поворачиваясь и отправляясь вверх по склону, все еще с поднятыми руками. — Только аккуратнее со стрелой, ладно? Не хочу, чтобы меня проткнуло из-за того, что ты не посмотришь, куда наступаешь.

— Обо мне не беспокойся, большой мальчик, Ищейка никогда не промахнется, ни… А!

Его нога запнулась о корень, он оступился и отпустил тетиву. Стрела просвистела у головы Лихорадки и вонзилась, дрожа, в дерево. Ищейка приземлился на колено в грязь и смотрел снизу вверх на Лихорадку, сжимая в руке пустой лук.

— Тьфу, — пробормотал он. Если длинноволосый захотел бы, то, можно не сомневаться, махнул бы своим здоровенным кулаком и отшиб Ищейке голову.

— Хорошо, что промахнулся, — сказал Лихорадка. — Можно мне опустить руки?

Стоило им появиться в лагере, Доу, конечно, начал «показывать характер».

— Это что за сволочь? — прорычал он, направившись прямо к Лихорадке и стал его разглядывать, выставив перед собой топор. Это выглядело даже смешно, поскольку Доу оказался на полголовы ниже, но Лихорадка, похоже, не веселился.

— Это… — начал Ищейка, но продолжить не успел.

— Длинная сволочь, а? Я не разговариваю с такими, как он! Сядь, дылда! — Доу толкнул Лихорадку, так что тот шлепнулся на задницу.

Лихорадка воспринял это, в общем, нормально. Он, конечно, зарычал, плюхнувшись в грязь, потом моргнул, оперся на локти и улыбнулся всем.

— Думаю, я тут и останусь. Только не злитесь. Я не сам решил стать высоким, как и ты не сам решил стать задницей.

Ищейка поежился, ожидая, что Лихорадка сейчас получит сапогом по помидорам за свою выходку, но Доу сам улыбнулся.

— Сам решил стать задницей, неплохо. Он мне нравится. Кто он такой?

— Его зовут Лихорадка, — сказал Ищейка. — Это сын Гремучей Шеи.

Доу нахмурился.

— Но ведь Девятипалый…

— Это другой сын.

— Но ведь тому было всего…

— Посчитай.

Доу нахмурился, потом покачал головой.

— Черт. Так давно, да?

— Он похож на Гремучую Шею, — послышался голос Тула, и на них упала большая тень.

— Черт побери! — сказал Лихорадка. — Я думал, вам не нравятся высокие! Это вы один на другом стоите, правда?

— Только один, — Тул нагнулся и одной рукой поднял Лихорадку, как упавшего ребенка. — Извини за такой прием, друг. Обычно мы посетителей просто убиваем.

— Надеюсь, я стану исключением, — сказал Лихорадка, все еще не сводя круглых глаз с Грозовой Тучи. — А это, значит, Хардинг Молчун.

— Ага, — сказал Молчун, почти не отрываясь от стрел, которые проверял.

— А ты — Тридуба?

— Это я, — ответил командир, уперев руки в боки.

— Ну, — пробормотал Лихорадка, почесав затылок. — Я просто поверить не могу, честное слово. Тул Дуру, Черный Доу и… черт побери. Ты Тридуба?

— Это я.

— Ну ладно. Черт. Мой отец всегда говорил, что ты лучший на всем севере. Что если бы он и решил за кем-нибудь пойти, то только за тобой. Пока тебя не победил Девять Смертей, но тут уж ничего не поделаешь. Рудда Тридуба — прямо у меня перед глазами…

— Зачем ты пришел сюда, парень?

Лихорадка, казалось, не знал, как начать, и Ищейка заговорил вместо него.

— Он говорит, у него четыре десятка карлов, и они все хотят переметнуться.

Тридуба какое-то время смотрел Лихорадке в глаза.

— Это правда?

Лихорадка кивнул.

— Ты знал моего отца. Он думал так же, как и ты, а я из того же теста. Службой Бетоду я сыт по горло.

— А если я считаю, что человек должен выбрать вождя и хранить ему верность?

— Я всегда так думал, — сказал Лихорадка. — Но это палка о двух концах, разве нет? Вождь должен заботиться о своих людях. — Ищейка кивнул сам себе. Справедливая мысль. — Бетод больше не думает о нас. Он не слушает больше никого, кроме своей ведьмы.

— Ведьмы? — переспросил Тул.

— Ну да, этой колдуньи, Кауриб или как ее. Ведьма. Она умеет наводить туман. Бетод связался с какой-то темной компанией. А эта война — она бессмысленная. Инглия? Кому она нужна вообще, у нас вдоволь земли. Он всех нас возвратит в грязь. Мы держались его, пока больше не было, за кем идти, но когда мы услышали, что Рудда Тридуба, возможно, жив и на стороне Союза…

— Решили пойти взглянуть, да?

— С нас довольно. У Бетода появились какие-то странные ребята, восточники, из-за Кринны, какие-то живодеры, почти и не люди вовсе. У них нет правил, нет жалости, почти не говорят по-нашему. Зверские дикари. Бетод привел нескольких в ту крепость Союза; они повесили все тела на стенах — со вспоротыми крест-накрест животами и выпущенными кишками. Это неправильно. А еще там Кальдер и Скейл отдают приказы, как будто отличают палец от задницы, как будто у них есть свои имена, кроме тех, что от отца достались.

— Долбаный Кальдер, — прорычал Тул, мотая головой.

— Долбаный Скейл, — прошипел Доу, плюнув на сырую землю.

— На всем севере нет пары сволочей хуже, — сказал Лихорадка. — А еще я узнал, что Бетод заключил сделку.

— Что за сделка? — спросил Тридуба.

Лихорадка повернулся и плюнул через плечо.

— С долбаными шанка, вот что за сделка.

Ищейка застыл. И все застыли. Это была недобрая весть.

— С плоскоголовыми? Как?

— Кто его знает! Может быть, его ведьма сумела с ними поговорить. Времена меняются быстро, и все это неправильно, все. Многие парни у нас очень недовольны. Это еще не говоря об ужасном.

— Ужасном? — Доу нахмурился. — Никогда не слышал.

— Слушайте, где вы прятались? Подо льдом?

Все переглянулись.

— Примерно так, — сказал Ищейка. — Примерно так.

— К вам посетитель, сэр, — тихо проговорил Барнам, непонятно почему бледный как смерть.

— Я догадался, — отрезал Глокта. — Полагаю, это он и стучал в дверь.

Он опустил ложку в миску только что начатого супа и раздраженно облизал десны.

«Сегодня особенно отвратительный повод отказаться от ужина. Как мне не хватает стряпни Шикель, пусть она и пыталась убить меня».

— Ну что, кто там?

— Это… э…

Архилектор Сульт нырнул в низкий дверной проем, пригнувшись так, чтобы не потревожить безупречную белую шевелюру.

«Ага. Понятно».

Сульт хмуро оглядел тесную столовую, скривив губы, словно наступил в сточную канаву.

— Не вставайте, — бросил он Глокте.

«Я и не собирался».

Барнам сглотнул.

— Могу ли я предложить вашему преосвященству…

— Убирайся! — рявкнул Сульт, и старый слуга чуть не упал, спеша выполнить приказание. Архилектор проводил его презрительным взглядом.

«Доброе настроение нашей прошлой встречи вспоминается, как смутный сон».

— Проклятые крестьяне, — прошипел Сульт, садясь за узкий обеденный стол Глокты. — Еще один бунт неподалеку от Колона, и этот скотина Таннер снова в самой гуще событий. Непопулярные выселения обернулись кровавым восстанием. Лорд Финстер совершенно неправильно оценил настроения, в результате три его охранника убиты, а сам спрятался в поместье от разъяренной толпы, полудурок. Вломиться к нему они, к счастью, не могут, но удовлетворились тем, что сожгли половину деревни. — Сульт фыркнул. — Своей собственной деревни, черт побери! Вот что делает идиот, если его рассердить. Рушит, что под руку подвернется, пусть даже это его собственный дом! Открытый совет, разумеется, требует крови. Крестьянской крови — и много. Теперь придется инквизиции отправляться туда, разыскивать зачинщиков — или идиотов, которых можно выдать за главарей. Надо бы повесить самого болвана Финстера, но вряд ли это вариант.

Глокта откашлялся.

— Я немедленно собираюсь в Колон.

«Трепать крестьян. Вряд ли задание по мне, но…»

— Нет. Вы мне нужны для другого. Дагоска пала.

Глокта поднял брови. Впрочем, удивляться особенно нечему.

«Если вдуматься, то вряд ли это достаточное основание для того, чтобы такая фигура, как его преосвященство, втискивалась в мои узкие комнаты».

— Похоже, гурков впустили по предварительному сговору. Конечно, предательство, но в подобных случаях… вряд ли удивительное. Силы Союза вырезаны подчистую, но большинство наемников просто взяты в плен, а местных почти всех пощадили.

«Милосердные гурки, кто бы мог подумать? Чудеса все-таки случаются».

Сульт сердито взглянул на пятнышко пыли на безупречной перчатке.

— Я слышал, что, когда гурки ворвались в цитадель, генерал Виссбрук покончил с собой, чтобы не попасть в плен.

«Ничего себе. Не думал, что он сможет».

— Он приказал сжечь его тело, чтобы врагу на поругание ничего не осталось, и перерезал себе горло. Храбрец. Мужественное решение. Его будут чествовать в открытом совете завтра.

«Как прекрасно. Конечно, ужасная смерть с сохранением чести куда лучше долгой жизни в безвестности».

— Конечно, — негромко сказал Глокта. — Храбрец.

— Это не все. Вслед за этими новостями появился посланник. Посланник от императора Гуркхула.

— Посланник?

— Именно. Очевидно, хочет… мира. — Последнее слово архилектор произнес с презрительной усмешкой.

— Мира?

— Тут слишком маленькая комната для эха.

— Разумеется, ваше преосвященство, но…

— А почему нет? Они получили то, что им нужно. Теперь Дагоска у них, и дальше им некуда наступать.

— Да, архилектор.

«Разве только — через море…»

— Мир. Ужасно претит отдавать хоть что-нибудь, но Дагоска для нас никогда не имела особой ценности. Обходилась дороже, чем приносила дохода, если приносила. Всего лишь трофей для короля. Думаю даже, нам без нее лучше — бесполезная скала.

Глокта согласно наклонил голову.

— Совершенно верно, ваше преосвященство.

«Только непонятно, почему мы сражались за нее».

— К сожалению, из-за потери города вам невозможно оставаться его наставником. — Архилектор словно был очень доволен.

«Значит, снова старый рядовой инквизитор, да? Видимо, в высшие круги меня приглашать больше не будут».

— Но я решил дать вам возможность остаться на плаву. В качестве наставника Адуи.

Глокта помолчал.

«Значительное повышение, вот только…»

— Ваше преосвященство, ведь эту должность занимает наставник Гойл.

— Да. И продолжит занимать.

— Тогда…

— Вы разделите обязанности. У Гойла больше опыта, так что он станет старшим партнером и продолжит управлять отделением. Вам я буду давать задания, соответствующие вашим практическим талантам. Надеюсь, немного здоровой конкуренции пойдет на пользу вам обоим.

«Скорее, для одного из нас это кончится смертью, и всем понятно, кто тут фаворит».

Сульт тонко улыбнулся, словно прочитал мысли Глокты.

— Или просто станет ясно, что один из вас может наставлять другого. — Сульт невесело рассмеялся собственной шутке, а Глокта улыбнулся бледной беззубой улыбкой.

— Также я хочу, чтобы вы занялись посланником. Вы, кажется, знаете подход к кантийцам, хотя этому, пожалуй, не стоит отрубать голову, по крайней мере, пока. — Архилектор позволил себе еще одну маленькую улыбку. — Если у него на уме что-то помимо мира, я хочу, чтобы вы это выяснили. Если мы можем получить от него что-то помимо мира, то, разумеется, это тоже нужно выяснить. И лучше нам постараться не выглядеть так, словно нас высекли.

Он неуклюже поднялся и с трудом вылез из-за стола, по-прежнему хмурясь так, словно тесная комната — намеренное оскорбление его достоинства.

— И пожалуйста, Глокта, найдите себе квартиру получше. Наставник Адуи живет в таких условиях? Это позор!

Глокта смиренно склонил голову, что тут же отозвалось болью в копчике.

— Разумеется, ваше преосвященство.

Посланник императора оказался необычайно толстым, с тяжелой черной бородой, в белой шапочке и белой мантии, расшитой золотом. Он поднялся с места и скромно поклонился, когда Глокта перешагнул порог.

«Простой и скромный с виду, а тот эмиссар, с которым я имел дело в последний раз, был легкомысленный и заносчивый. Для другого дела — другой человек».

— Ну да, наставник Глокта, мне следовало догадаться. — Густой и глубокий голос, и на общем говорит, разумеется, превосходно. — На нашем берегу многие были разочарованы, когда вашего трупа не оказалось среди найденных в цитадели Дагоски.

— Надеюсь, вы передадите им мои искреннейшие извинения.

— Непременно. Меня зовут Тулкис, я — советник Уфмана-уль-Дошта, императора Гуркхула. — Посланник улыбнулся — полумесяц крепких белых зубов сверкнул в бороде. — Надеюсь, меня не ждет судьба эмиссара, посланного к вам в прошлый раз.

Глокта помолчал.

«Чувство юмора? Полная неожиданность».

— Полагаю, это будет зависеть от выбранного вами тона.

— Разумеется. Шаббед аль Ислик Бурай всегда отличался… неуступчивостью. Она переплелась с его преданностью. — Тулкис улыбнулся шире. — Он был страстным верующим. Очень религиозный человек. Ближе, пожалуй, к храму, чем к государству. Конечно, я почитаю Бога. — Кончиками пальцев он коснулся лба. — Я почитаю великого и святого пророка Кхалюля. — Снова касание. — Но служу… — его глаза встретились с глазами Глокты. — Я служу только императору.

«Интересно».

— Я считал, что в вашей стране храм и государство — единое целое.

— Так бывает часто, но среди нас есть те, кто считает, что священники должны заниматься молитвами, а управление оставить императору и его советникам.

— Ясно. И для чего императору понадобилось говорить с нами?

— Трудности взятия Дагоски поразили людей. Священники убеждали, что кампания будет легкой — ведь с нами Бог, наше дело правое и прочее. Бог, конечно, велик. — Он поднял глаза к потолку. — Но мудрого планирования ничто не заменит. Император жаждет мира.

Глокта помолчал.

— Великий Уфман-уль-Дошт? Могучий? Беспощадный? Жаждет мира?

Посланник не оскорбился.

— Уверен, вы понимаете, что репутация беспощадного может быть полезной. Великого правителя, особенно в такой большой и многообразной стране, как Гуркхул, должны бояться. Можно добиваться и любви, но это уже роскошь. Главное — страх. Чего бы вы ни наслушались, Уфман — ни за мир, ни за войну. Он за… как это у вас говорится? Необходимость. Он за правильное средство в нужный момент.

— Весьма разумно, — пробормотал Глокта.

— Сейчас — мир. Милосердие. Уступки. Эти средства отвечают его целям, если даже не отвечают целям… других. — Он коснулся лба кончиками пальцев. — И вот он послал меня узнать — отвечают ли они вашим целям.

— Так-так-так. Могущественный Уфман-уль-Дошт проявляет мягкость и предлагает мир. В странное время мы живем, да, Тулкис? Гурки научились любить своих врагов? Или просто боятся?

— Не обязательно любить врага или даже бояться его, чтобы жаждать мира. Достаточно любить себя.

— В самом деле?

— Да. Я потерял двух сыновей в войнах между нашими странами. Одного — при Ульриохе, в последнюю войну. Он был священником и сгорел там вместе с храмом. Другой погиб недавно, при осаде Дагоски. Он возглавил атаку, когда пробили первую брешь.

Глокта нахмурился и потянул шею.

«Град арбалетных стрел. Крохотные фигурки, падающие на камни».

— Это была смелая атака.

— На войне смелым достается больше всех.

— Верно. Я сочувствую вашим утратам.

«Хотя особого горя не ощущаю».

— Спасибо за искреннее сочувствие. Бог счел уместным наградить меня еще тремя сыновьями, но оставшаяся после двух потерянных детей рана не затянется никогда. Словно потерял часть себя. Вот поэтому я считаю, что понимаю, что вы потеряли в тех же войнах. Я сочувствую и вашим утратам.

— Спасибо.

— Мы лидеры. Война происходит, если мы не справляемся. Или нас толкают на ошибку поспешность и глупость. Победа лучше поражения, но… не намного. Поэтому император предлагает мир в надежде, что навсегда будет положен конец враждебности между нашими великими странами. У нас нет серьезного желания пересекать море, чтобы развязать войну, а у вас нет особых интересов на Кантийском континенте. И мы предлагаем мир.

— Это все, что вы предлагаете?

— Все?

— Что подумают наши люди, если мы отдадим Дагоску, за которую так дорого заплатили в последней войне?

— Будем реалистами. Ваши трудности на Севере ставят вас в невыгодное положение. Дагоска потеряна, выбросьте ее из головы. — Тулкис словно задумался на мгновение. — Однако я могу организовать доставку дюжины сундуков в качестве репараций от моего императора вашему королю. Сундуки из ароматного черного дерева, украшенные золотыми листьями, понесут согбенные рабы, которым будут предшествовать смиренные члены правительства императора.

— И что же будет в сундуках?

— Ничего. — Они уставились друг на друга через комнату. — Только гордость. Можете сами придумать, что в них. Целое состояние — гуркское золото, кантийские самоцветы, ладан из-за пустыни. Дороже, чем вся Дагоска. Может, это смягчит людей.

Глокта резко вдохнул и медленно выпустил воздух.

— Мир. И пустые ящики. — Левая нога онемела под столом, и он морщился, двигая ею, и зашипел сквозь десны, пытаясь подняться с кресла. — Я передам ваше предложение моему начальству.

Он уже хотел отвернуться, но Тулкис протянул руку. Глокта посмотрел на нее.

«Кому от этого будет хуже?»

Он потянулся и ответил на рукопожатие.

— Надеюсь, вы сможете их убедить, — сказал гуркский посланник.

«И я надеюсь».

Утром девятого дня пребывания в горах Логен увидел море. Он подтянулся на вершину очередного мучительного подъема и увидел. Тропа круто спускалась к протяженному плоскому участку, а за ним открывалась сияющая линия горизонта. Логен почти ощущал запах и соленый привкус в воздухе. Он бы даже улыбнулся, если бы все не напоминало так о доме.

— Море, — прошептал он.

— Океан, — сказал Байяз.

— Мы пересекли западный континент от берега до берега, — сказал Длинноногий, улыбаясь до ушей. — Мы уже близко.

К обеду они были еще ближе. Тропинка расширилась до грязной дорожки среди полей, разделенных трухлявыми изгородями. В основном это были бурые квадраты вспаханной земли, но кое-где зеленела новая трава или проклевывались овощи, местами колыхались высокие, серые и несъедобного вида озимые. Логен никогда особенно не разбирался в земледелии, но было очевидно, что кто-то занимался этими участками, и совсем недавно.

— Что же за люди живут тут постоянно? — пробормотал Джезаль, подозрительно оглядывая чахлые поля.

— Потомки первопроходцев старых времен. Когда империя рухнула, они остались здесь одни. И преуспели в своем роде.

— Слышите? — прошипела Ферро, прищурившись и уже выуживая стрелу из колчана.

Логен поднял голову, прислушиваясь. Стук, слышный издалека, потом голос, еле слышный на ветру. Логен положил руку на рукоять меча и пригнулся. Он подкрался к покосившемуся участку изгороди и взглянул поверх, Ферро оказалась рядом.

Два человека боролись с пнем посреди перепаханного поля: один рубил топором, второй наблюдал, уперев руки в боки. Логен беспокойно сглотнул. Эти двое с виду были безобидны, но внешность бывает обманчива. Впервые за долгое время они повстречали живых существ, которые не пытались их убить.

— Успокойтесь, — проворчал Байяз. — Здесь нет опасности.

Ферро нахмурилась в ответ.

— Ты и раньше так говорил.

— Никого не убивать, пока я не скажу! — прошипел маг и крикнул что-то на языке, которого Логен не знал, потом приветственно помахал рукой. Два человека обернулись и замерли, раскрыв рты. Фермеры переглянулись, положили инструменты и медленно двинулись к пришельцам.

Они остановились в нескольких шагах, уродливые даже на взгляд Логена — низенькие, коренастые, с грубыми чертами, одетые в выцветшую рабочую одежду, заплатанную и перепачканную. Они беспокойно смотрели на шестерых незнакомцев, особенно на оружие.

Байяз вежливо обратился к ним, улыбаясь и махая рукой в сторону океана. Один кивнул, ответил, пожал плечами и показал вдоль дороги. Он прошел через проход в изгороди с поля на дорогу. Или, по крайней мере, из мягкой грязи на твердую грязь. Фермер поманил их за собой, пока его приятель подозрительно выглядывал из-за куста.

— Он отведет нас к Конейл, — сказал Байяз.

— К кому? — пробормотал Логен, но маг не ответил. Он уже шагал на запад за фермером.

Под мрачным небом спустились сумерки, а путники устало брели через пустой город за своим замкнутым провожатым. Удивительно непривлекательный тип, думал Джезаль, но все крестьяне, каких он знал, не отличались красотой — возможно, так было и по всему миру. Они шли по пыльным пустынным улицам, заросшим сорняками и усыпанным мусором. Многие дома разваливались, покрытые мохнатым мхом и опутанные лианами. Те, где, по всем признакам, еще жили, выглядели крайне неаккуратно.

— Похоже, слава прошлого увяла и здесь, — сказал Длинноногий несколько разочарованно. — Если она вообще была.

Байяз кивнул.

— Слава в наши дни встречается редко.

За покинутыми домами открылась широкая площадь. Декоративные сады были устроены по краю каким-то забытым садовником, но лужайки вытерлись, клумбы превратились в пучки вереска, деревья напоминали засохшие когти. Посреди этого тихого разложения громоздилось удивительное здание, верней, куча разных зданий разных запутанных форм и стилей. В центре высились три конические башни, соединенные у основания, но расходящиеся вверху. У одной крыша давно провалилась, выставив напоказ голые стропила.

— Библиотека… — чуть слышно прошептал Байяз Джезалю.

Джезаль не поверил.

— Правда?

— Большая западная библиотека, — сказал Байяз, когда они пересекали запущенную площадь в нависающей тени трех башен. — Здесь я делал первые робкие шаги на пути искусства. Здесь мастер научил меня первому закону. Он повторял и повторял, пока я не смог процитировать его на любом известном языке. Это было место учения, чудес и великой красоты.

Длинноногий цыкнул зубом.

— Время не пощадило это место.

— Время ничего не щадит.

Их провожатый что-то коротко сказал и показал на высокую дверь, покрытую облупившейся зеленой краской. Потом пошел прочь, оглядываясь с подозрением.

— Вы просто не умеете просить, — заметил первый из магов, наблюдая за спешащим прочь фермером, потом поднял посох и три раза от души стукнул в дверь. Воцарилось долгое молчание.

— Библиотека? — услышал Джезаль голос Ферро, которой, очевидно, было незнакомо это слово.

— Для книг, — раздался голос Логена.

— Книги… — Ферро фыркнула. — Пустая трата времени.

Неясные звуки донеслись из-за дверей: кто-то приближался, раздраженно бурча. Замки щелкнули, заскрежетали, и дверь, побитая непогодой, со скрипом распахнулась.

Человек почтенного возраста, ужасно сутулый, смотрел с изумлением, неразборчивые ругательства замерли на губах, горящая свечка еле освещала его морщинистую щеку.

— Я Байяз, первый из магов, и у меня дело к Конейл.

Слуга по-прежнему стоя, выпучив глаза. Он широко раскрыл рот, и Джезаль ожидал, что сейчас потечет струйка слюны. Здесь явно нечасто принимали гостей.

Одной маленькой свечки было недостаточно, чтобы осветить целиком очень высокий зал. Тяжелые столы ломились под неустойчиво сложенными пачками книг. Полки поднимались по каждой стене, теряясь в затхлой тьме над головами. Тени скользили по кожаным корешкам всех цветов и размеров, по пачкам пергамента, по свиткам, небрежно составленным пирамидой. Свет играл на золоченом серебре, золотых украшениях и тусклых камнях, украшающих обложки гигантских томов. Старая лестница, чьи перила отполированы чередой бесчисленных ладоней, а ступеньки протерты посередине чередой бессчетных ног, вела, изгибаясь, прямо в средоточие древних знаний. Пыль толстым слоем покрывала все поверхности. Одна особенно чудовищная паутина налипла Джезалю на волосы, когда он переступал порог, и теперь он тщетно боролся с ней, морщась от отвращения.

— Хозяйка дома, — прохрипел привратник со странным акцентом, — уже отправилась в постель.

— Так разбуди ее, — отрезал Байяз. — Темнеет, а я тороплюсь. Нам некогда…

— Так. Так. Так. — На ступеньках появилась женщина. — Действительно, в темный час старые любовники стучат в мою дверь. — Глубокий голос, скользкий, как сироп. Женщина спускалась по ступенькам нарочито медленно, ведя длинными ногтями по изогнутым перилам. Возраста она была, пожалуй, среднего: высокая, худая, изящная; черные длинные локоны наполовину скрывали ее лицо.

— Сестра. Нам нужно обсудить срочное дело.

— Да неужели?

Джезалю был виден только один глаз — большой, темный, с опухшими веками и печальным розовым ободком. Вяло, лениво, полусонно глаз окинул группу.

— Ужасно утомительно.

— Я устал, Конейл. Мне не до твоих игр.

— Мы все устали, Байяз. Ужасно устали. — Добравшись наконец до низа лестницы и подойдя к ним по неровному полу, она протяжно, театрально вздохнула. — Было время, когда ты охотно соглашался играть. Помнится, ты играл в мои игры по нескольку дней.

— Это было очень давно. Все меняется.

Ее лицо внезапно исказилось внезапным и пугающим гневом.

— Все гниет, ты хочешь сказать! Но все же, — продолжила она, снова перейдя на глубокий шепот, — мы, последние из великого ордена магов, должны хотя бы попытаться вести себя благонравно. Подойди, мой брат, мой друг, мой милый, ни к чему лишняя спешка. Становится поздно, и настало время вам смыть дорожную грязь, скинуть эти вонючие тряпки и переодеться к ужину. За столом мы и сможем поговорить, как принято у цивилизованных людей. Гости развлекают меня крайне редко.

Она прошла мимо Логена, восхищенно оглядев его с ног до головы.

— А ты привел ко мне таких суровых гостей.

Ее взгляд задержался на Ферро.

— Таких необычных гостей!

Наконец она добралась до Джезаля и длинным пальцем провела по его щеке.

— Таких милых гостей!

Джезаль застыл от смущения, совершенно не представляя, как реагировать на подобные вольности. Вблизи стали видны седые корни у черных волос, явно тщательно выкрашенных. Гладкая кожа оказалась морщинистой и чуть желтоватой, покрытой щедрым слоем пудры. Подол белого платья был перепачкан, на рукаве оказалось заметное пятно. Казалось, она не моложе Байяза, а возможно, даже старше.

Хозяйка вгляделась в угол, где стоял Ки, и нахмурилась.

— Какого рода этот гость, я не пойму… но всем добро пожаловать в Большую западную библиотеку. Всем добро пожаловать…

Джезаль, моргая, смотрел в зеркало, бритва висела в безвольной руке.

Всего несколько мгновений назад он думал о путешествии, которое благополучно завершалось, и поздравлял себя с тем, что узнал так много. Терпимость и понимание, мужество и самопожертвование. Он вырос как мужчина. Он сильно изменился. Теперь поздравления казались неуместными. Может, зеркало и старое, отражение в нем темное и мутное, но сомневаться не приходится: его лицо превратилось в развалину.

Приятная глазу симметрия пропала навсегда. Идеальную челюсть резко скосило влево — одна сторона явно была массивнее. Благородный подбородок скрутило под неопрятным углом. Шрам, который на верхней губе начинался едва заметной линией, раздваивался и грубо врезался в нижнюю, оттопыривая ее и придавая Джезалю злодейский вид.

Никакие усилия не помогали. Улыбаться — получалось только хуже, открывались уродливые дыры в зубах, больше подходящие кулачному бойцу или бандиту, чем офицеру королевской охраны. Единственным утешением было то, что он, вполне вероятно, погибнет во время обратного путешествия, и никто из старых знакомых не увидит его в таком обезображенном виде. Слабое утешение.

Слеза капнула в таз, стоящий перед Джезалем.

Тогда он сглотнул, судорожно вздохнул и вытер мокрую щеку тыльной стороной ладони. Он выпятил челюсть — какая уж была — и крепко ухватил бритву. Повреждения случились, и поправить ничего нельзя. Возможно, он стал уродливей, но он стал и лучше; и, в конце концов, как говорит Логен, он еще жив. Джезаль взмахнул бритвой и сбрил клочковатые, беспорядочные волосы с щек, перед ушами, с горла. На губе, подбородке и вокруг рта он оставил как было. Борода будет хорошо смотреться, подумал он, вытирая бритву насухо. Или хотя бы немного прикроет его уродство.

Он потянул к себе приготовленную для него одежду. Пахнущая плесенью рубашка и штаны древнего и потрясающе немодного покроя. Одевшись к ужину, Джезаль чуть не рассмеялся, глядя на бесформенное отражение. Легкомысленные жители Агрионта вряд ли узнали бы его.

Вечерняя трапеза совсем не соответствовала представлениям Джезаля об угощении у важной исторической фигуры. Серебро совершенно потускнело, тарелки были потертые и надтреснутые. Сам стол так кренился, что Джезаль все время опасался, что вся еда соскользнет на грязный пол. Блюда подавал все тот же неторопливый дворецкий, с той же расторопностью, с какой отворил им дверь. Каждая перемена была холодней предыдущей. На первое был вязкий, потрясающе безвкусный суп. Следом шла рыба, пережаренная настолько, что от нее остались почти одни угольки. Напоследок — кусок мяса, настолько недожаренный, что казался почти живым.

Байяз и Конейл ели в ледяном молчании, глядя друг на друга через весь стол так, словно специально задумали всех смутить. Ки только ковырял пищу, поблескивая глазами на двух старших магов. Длинноногий радостно накидывался на каждое новое блюдо, с улыбкой глядя на сотрапезников, словно они разделяли его восторг. Логен хмуро зажал вилку в кулаке и неуклюже тыкал в тарелку, как в назойливого шанка, причем свободные рукава его камзола то и дело попадали в еду. Джезаль нисколько не сомневался, что Ферро управилась бы с приборами с большой ловкостью, если б захотела, но она предпочитала есть руками, злобно глядя на любого, кто встречался с ней взглядом, словно предлагала сделать ей замечание. Она была в той же дорожной одежде, что и всю последнюю неделю, и Джезаль заподозрил, что на замену ей предложили платье. От этой мысли он чуть не поперхнулся.

Ни еда, ни компания, ни обстановка не были Джезалю по душе, но их запасы еды кончились несколько дней назад. За все это время их рацион составляли несколько бледных корешков, выкопанных на склоне горы Логеном, шесть крохотных яиц, которые Ферро стащила из высокого гнезда, и неописуемо горькие ягоды, которые сорвал с дерева Длинноногий, явно наугад. Джезаль охотно съел бы и тарелку. Он хмуро ковырял жилистое мясо, подозревая, что тарелка и в самом деле может оказаться вкусней.

— Корабль еще на плаву? — прогремел Байяз. Все подняли головы. Это были первые произнесенные за долгое время слова.

Темные глаза Конейл холодно рассматривали мага.

— Ты говоришь про тот корабль, на котором Иувин и его братья плавали на Шабульян?

— А про какой еще?

— Тогда нет. Он не на плаву. Он сгнил полностью в старом доке. Но не пугайся. Был построен другой корабль, а когда и он сгнил — следующий. Последний качается на волнах, пришвартованный, весь облепленный водорослями и ракушками, зато на нем всегда готовый экипаж и вдоволь провизии. Я не забыла своего обещания учителю. Свои обязательства я всегда выполняла.

Байяз нахмурил брови.

— Это, видимо, означает, что я не выполнял?

— Этого я не говорила. Если тебе послышался упрек, тебя колет собственная вина, а не мои обвинения. Я не принимаю ничью сторону, тебе это известно. И никогда не принимала.

— Ты говоришь так, словно бездействие — величайшее достоинство, — пробормотал первый из магов.

— Иногда так и есть, если действовать — значит принимать участие в ваших сварах. Ты забыл, Байяз, что я уже видела подобное прежде, и не раз, и все это мне кажется утомительным. История повторяется. Брат идет на брата. Как Иувен сражался с Гластродом, как Канедиас сражался с Иувеном, так и Байяз сражается с Кхалюлем. Люди мельчают в большом мире, но ненависти не становится меньше, а милосердия — больше. Закончится ли это постыдное соперничество точно так же, как и остальные? Или будет хуже?

Байяз фыркнул.

— Не делай вид, что тебе все равно — иначе ты не отошла бы хоть на десять шагов от своей постели.

— Мне все равно. Я не спорю. Я никогда не была такой, как ты или Кхалюль или даже как Захарус и Юлвей. У меня нет непомерных амбиций и бездонного высокомерия.

— Это правда. — Байяз с грохотом бросил вилку на тарелку. — Только непомерное тщеславие и бездонное безделье.

— У меня мелкие пороки и мелкие достоинства. Великие планы по перестройке мира по своему желанию никогда меня не интересовали. Меня всегда устраивал тот мир, какой есть, так что я гном среди великанов. — Ее глаза под набухшими веками внимательно оглядели гостей одного за другим. — Но только гномы никого не топчут.

Джезаль закашлялся, когда ее проницательный взгляд упал на него, и внимательно занялся «резиновым» мясом на тарелке.

— Долог список тех, через кого ты переступил в погоне за своими амбициями, разве не так, дорогой?

Досада Байяза начала давить на Джезаля, как тяжелый камень.

— Не нужно говорить загадками, сестра, — прорычал старик. — Я бы хотел услышать смысл.

— Ах, я и забыла. Ты всегда говоришь напрямик и не терпишь никакого обмана. Так ты мне сказал — сразу после того, как пообещал никогда не бросать меня, и перед тем, как оставил меня ради другой.

— Это был не мой выбор. Ты несправедлива ко мне, Конейл.

— Я несправедлива? — прошипела она; теперь ее гнев давил на Джезаля с другой стороны. — Как, брат? Ты не уезжал? Не нашел другую? Не украл у Делателя сначала секреты, а потом дочь? — Джезаль съежился и сгорбился, чувствуя себя орехом в щипцах. — Толомея, помнишь ее?

Байяз нахмурился еще больше.

— Я совершал ошибки и до сих пор расплачиваюсь. Дня не проходит, чтобы я не вспоминал о ней.

— Какое потрясающее благородство! — фыркнула Конейл. — Она бы наверняка в обморок грохнулась от благодарности, если бы тебя сейчас услышала! Я тоже постоянно вспоминаю тот день. День, когда кончилось старое время. Как мы собрались перед домом Делателя, жаждущие мести. Как мы, со всем нашим искусством и нашей яростью, не могли даже поцарапать ворота. Как ты шептался с Толомеей ночью, умоляя впустить тебя. — Конейл прижала сморщенные руки к груди. — Какие ласковые слова ты говорил! Я и не думала, что ты знаешь такие слова. Даже меня — старого циника — они тронули. Как могла невинная Толомея устоять и не распахнуть перед тобой ворота отца и собственные ноги? И какая награда, братец, досталась ей за ее жертву? За помощь тебе, за доверие, за любовь? Наверное, это была волнующая сцена! Вы втроем на крыше. Глупая молодая женщина, ее ревнивый отец и ее тайный любовник. — Конейл горько рассмеялась. — Такой состав никогда не приводил к добру, но редко все кончалось так ужасно. Оба — отец и дочь. Долгий прыжок!

— У Канедиаса не было жалости, — прорычал Байяз, — даже к собственному ребенку. На моих глазах он сбросил дочь с крыши. Мы боролись, и я скинул его вниз, объятого пламенем. Так был отмщен наш учитель.

— Ой, какой молодец! — Конейл захлопала в ладоши, изображая восторг. — Всем нравится счастливый конец! Скажи мне только одно. Что заставило тебя так долго рыдать по Толомее, когда ради меня ты не пролил ни слезинки? Ты решил, что тебе подходят только непорочные женщины, брат? — Конейл захлопала ресницами, изображая невинность. — Невинность? Самое мимолетное и бесполезное из достоинств. Я никогда на него не претендовала.

— Тогда, сестра, это единственное, на что ты не претендовала?

— Вот прекрасно, моя любовь, замечательно. Именно твоим постоянным остроумием я восхищалась больше всего. Кхалюль был более умелым любовником, конечно, но у него не было ни твоей страсти, ни твоей дерзости. — Конейл со злобой ткнула кусок мяса вилкой. — Путешествовать на край Мира, в твоем возрасте? Стащить то, что запретил учитель? Вот истинная смелость.

Байяз презрительно рассмеялся.

— Что ты знаешь о смелости? Ты все долгие годы не любила никого, кроме себя! Ты ничем не рисковала, ничего не отдавала, ничего не создала! Ты позволила сгнить всем дарам нашего учителя! Храни свои пыльные истории, сестра. Они никому не нужны.

Маги уставились друг на друга в ледяном молчании, воздух раскалился от их бурлящей ярости. Ножки кресла Длинноногого негромко скрипнули, когда он осторожно отодвинулся от стола. Ферро сидела напротив, на ее лице застыла хмурая подозрительность. Малахус Ки сидел оскалившись, не сводя глаз с учителя. Джезаль сидел, затаив дыхание, от души надеясь, что в результате малопонятного спора никто не сгорит.

— Ну… — отважился брат Длинноногий. — Я думаю, нужно поблагодарить хозяйку за прекрасное угощение… — Маги одновременно припечатали его беспощадными взглядами. — Теперь, когда мы близки… к нашей главной… цели… э… — Навигатор сглотнул и уткнулся взглядом в тарелку. — Неважно.

Ферро сидела голая, прижав одну ногу к груди, ковыряла корку на колене и хмурилась.

Она хмурилась на тяжелые стены комнаты, прикидывая вес старого камня, окружавшего ее. Она вспоминала, как хмурилась на стены камеры во дворце Уфмана и подтягивалась, чтобы выглянуть в крохотное окошко, почувствовать солнце на лице и помечтать о свободе. Она вспоминала натирающие оковы на лодыжке и длинную тонкую цепь, гораздо более прочную, чем была на вид. Она вспоминала, как боролась с цепью, придумывала, как от нее избавиться, тянула за ногу, пока кровь не потекла из раны. Ферро ненавидела стены. Для нее они всегда означали ловушку.

Ферро хмурилась на кровать. Она ненавидела кровати, и диваны, и подушки. От мягких вещей сама становишься мягче, и ей они были не нужны. Она вспоминала, как лежала в темноте на мягкой кровати, когда впервые стала рабыней. Она была еще ребенком, маленьким и слабым. Лежала в темноте и плакала от одиночества. Ферро резко ткнула в болячку и почувствовала, что под ней сочится кровь. Она ненавидела этого слабого, глупого ребенка, который дал поймать себя. Она презирала память о той девочке.

Дольше всего Ферро хмурилась на Девятипалого, который лежал на спине в куче одеял, запрокинув голову. Рот открыт, глаза закрыты, воздух свистит в носу, бледная рука откинута в сторону под неудобным углом. Спит, как младенец. Зачем она трахалась с ним? И зачем продолжает? Не надо было прикасаться к нему. Не надо было с ним разговаривать. Ей не нужен уродливый, большой розовый дурак.

Ей никто не нужен.

Ферро говорила себе, что ненавидит все это и ее ненависть не ослабнет. Но, как она ни поджимала губы, как ни хмурилась, как ни тыкала в рану, трудно было оставаться прежней. Ферро посмотрела на кровать — на черное дерево, блестящее при свете уголков в камине, на пятна тени на сбившейся простыне. Кому какая разница — ляжет она здесь или на большом холодном матрасе у себя в комнате? Кровать ей не враг. Ферро встала с кресла, подошла к кровати и легла спиной к Девятипалому, стараясь не разбудить его. Не ради него, конечно.

Просто неохота было объясняться.

Она повела плечами, подвинувшись ближе — так теплее. Она услышала, как Логен забормотал во сне, и почувствовала, как он поворачивается. Она напряглась, готовясь спрыгнуть с кровати, и затаила дыхание. Его рука скользнула по ее боку, и он пробормотал что-то ей на ухо, какой-то сонный бред, его дыхание обжигало шею.

Его большое теплое тело крепко прижималось к ее спине, но она совсем не чувствовала себя в ловушке. Тяжесть его бледной ладони мирно покоилась на ее ребрах, тяжелая рука обнимала ее — почти… хорошо. Ферро нахмурилась.

Хорошее не тянется долго.

Она скользнула ладонью по его ладони, нащупала пальцы и обрубок и решила, что находится в безопасности. Что в этом страшного? Ферро тихонько потянула его руку и прижала к своей груди.

Потому что знала, что это не протянется долго.

— Добро пожаловать, господа. Генерал Поулдер, генерал Крой. Бетод отступил до Белой реки, и маловероятно, что он найдет более выгодное место для боя с нами. — Берр резко выдохнул и торжественно оглядел собравшихся. — Я полагаю наиболее вероятным, что бой произойдет завтра.

— Отлично! — с большим апломбом заорал Поулдер, хлопнув себя по ляжке.

— Мои люди готовы, — проговорил Крой, задрав подбородок на положенный дюйм. Два генерала и большинство членов их штабов сердито уставились друг на друга в пространстве большого шатра Берра; каждый старался превзойти своего соперника в безграничном энтузиазме по поводу битвы. Вест почувствовал, как кривятся губы при виде этих людей. Две банды мальчишек на школьном дворе и то вели бы себя более зрело.

Берр поднял брови и повернулся к картам.

— К счастью для нас, архитекторы, строившие крепость в Дунбреке, также подробно изучили прилегающую местность. Приятно, что в нашем распоряжении точные карты. Более того, отряд северян недавно перешел на нашу сторону, доставив подробную информацию о силах, расположении и намерениях Бетода.

— Почему мы должны верить на слово кучке собак-северян, — усмехнулся генерал Крой, — если они не хранят верность даже своему королю?

— Если бы принц Ладислав захотел прислушаться к ним, — проговорил Вест, — он, вероятно, был бы сейчас с нами. И его дивизия.

Генерал Поулдер негромко рассмеялся, его штаб подхватил смех. Крой, как и следовало ожидать, не веселился. Он послал через весь шатер убийственный взгляд, на который Вест ответил с ледяным спокойствием.

Берр откашлялся и настойчиво продолжал:

— Бетод удерживает крепость Дунбрек. — Он ткнул тростью в черный шестиугольник. — Тем самым он контролирует единственную важную дорогу из Инглии там, где она пересекает Белую реку, нашу границу с Севером. Дорога подходит к крепости с запада, а на востоке прорезает широкую долину между двумя лесистыми хребтами. Основные силы Бетода стоят лагерем недалеко от крепости, но он намерен атаковать — по дороге на запад, — как только мы появимся. — Трость Берра со свистом ударила по темной линии на тяжелой бумаге. — Долина, где проходит дорога, голая — трава и местами кусты и скальные обнажения. Это дает ему достаточно места для маневра.

Берр повернулся к собравшимся офицерам, крепко сжав трость, и твердо положил кулаки на стол перед собой.

— Я собираюсь попасть в его ловушку. Или, по крайней мере, создать такую видимость. Генерал Крой!

Крой наконец перестал буравить взглядом Веста и угрюмо ответил:

— Да, лорд-маршал.

— Ваша дивизия должна занять позиции по обе стороны дороги и неуклонно двигаться на восток в сторону крепости, заставив Бетода начать атаку. Медленно и неуклонно, без лишнего героизма. Дивизия генерала Поулдера тем временем будет продвигаться по лесу на северном хребте, здесь. — Трость маршала похлопала по зеленым пятнам лесистых гор. — Прямо перед позициями генерала Кроя.

— Прямо перед позициями генерала Кроя, — улыбнулся Поулдер, словно ему была оказана особая честь. Крой поморщился от отвращения.

— Да, прямо впереди, — продолжил Берр. — Когда силы Бетода целиком заполнят долину, ваша задача — атаковать их сверху и зайти с фланга. Главное, генерал Поултер, — дождитесь, пока северяне полностью втянутся, чтобы мы могли окружить их, ошеломить и, надеюсь, захватить большинство одним ударом. Если позволить им отойти к бродам, крепость прикроет их отступление, и мы не сможем их преследовать. Чтобы взять Дунбрек, нам потребуются месяцы.

— Разумеется, лорд-маршал, — воскликнул Поулдер. — Моя дивизия будет ждать до последнего момента, можете быть уверены!

Крой фыркнул.

— Это будет нетрудно. Опаздывать, как я понимаю, это ваш стиль. Необходимости в битве не было бы, если бы вы перехватили северян на прошлой неделе, а не дали им обойти вас!

Поулдер рассвирепел.

— Вам легко говорить — вы сидели на правом фланге и ничего не делали! Счастье, что они шли мимо не ночью! Вы бы приняли их отход за атаку и драпанули бы со всей дивизией!

— Господа, прошу вас! — взревел Берр, ударив по столу тростью. — Драки хватит на всех, это я вам обещаю, а если каждый солдат выполнит свою задачу, то и славы хватит на всех! Мы должны работать вместе, чтобы план удался!

Берр рыгнул и с досадой облизал губы, пока два генерала вместе со штабами злобно смотрели друг на друга. Вест охотно рассмеялся бы, если бы на волоске не висели человеческие жизни — в том числе и его.

— Генрал Крой, — произнес Берр тоном родителя, поучающего капризного отпрыска. — Я хотел бы убедиться, что вы поняли распоряжения.

— Расположить дивизию на дороге, — прошипел Крой, — и продвигаться медленно, держа строй, по долине в сторону Дунбрека, выманивая Бетода и его дикарей на бой.

— Именно. Генерал Поулдер?

— Незаметно провести дивизию в лес, прямо перед полками генерала Кроя так, чтобы в последний момент я мог напасть на северных подонков и взять их с фланга.

Берр выдавил улыбку.

— Правильно.

— Блестящий план, лорд-маршал, если позволите! — Поулдер радостно покрутил усы. — Можете быть уверены, что моя лошадь затопчет их!

— Боюсь, что у вас не будет кавалерии, генерал, — сказал Вест бесстрастным тоном. — Лес плотный, и лошади будут там бесполезны. Тем более что они могут выдать Бетоду ваше присутствие. Мы не можем так рисковать.

— Но… моя кавалерия, — пробормотал Поулдер, убитый горем, — мои лучшие полки!

— Они останутся здесь, сэр, — жужжал Вест, — у штаб-квартиры маршала Берра, под его непосредственным командованием, в качестве резерва. В случае необходимости они смогут вступить в бой.

Теперь Весту пришлось с прежним каменным спокойствием встречать ярость Поулдера, в то время как на лицах Кроя и его офицеров появились широкие, аккуратные, хотя и безрадостные улыбки.

— Но я не думаю… — зашипел Поулдер.

— Это мое решение, — оборвал его Берр. — И последнее, что всем надлежит помнить. По некоторым сообщениям, Бетод вызвал подкрепление — каких-то дикарей из-за гор на севере. Держите глаза отрытыми, а фланги защищенными. Завтра я сообщу вам, когда выступать. Это все.

— Мы можем быть уверены, что они сделают, как приказано? — пробормотал Вест, проводив взглядом две угрюмые колонны, покинувшие шатер.

— А какой у нас выбор? — Маршал, морщась, опустился в кресло и сложил руки на животе, хмуро глядя на большую карту. — Я бы не стал беспокоиться. У Кроя нет выбора — остается только идти по долине и сражаться.

— А Поулдер? Не удивлюсь, если он придумает какой-нибудь предлог, чтобы отсидеться в лесу.

Лорд-маршал с улыбкой покачал головой.

— И допустить, чтобы вся битва досталась Крою? А если тот своими силами разобьет северян и получит всю славу? Нет. Поулдер не пойдет на такой риск. С таким планом у них нет выбора — только работать вместе.

Берр помолчал, глядя на Веста.

— Вы не хотите обращаться с этими двумя с чуть большим уважением?

— Думаете, они его заслуживают, сэр?

— Конечно, нет. Но если, например, завтра мы проиграем, скорее всего, один из них займет мое место. Что тогда будет с вами?

Вест улыбнулся.

— Тогда мне конец, сэр. Но моя вежливость сегодня ничего тут не изменит. Они ненавидят меня за то, кто я, а не за то, что я говорю. Так что я предпочитаю говорить, что пожелаю, пока могу.

— Пожалуй, это верно. От них сплошные неприятности, но их глупости предсказуемы. Меня беспокоит Бетод. Сделает он то, что нам нужно?

Берр рыгнул, сглотнул и снова рыгнул.

— Черт побери, проклятое пищеварение!

Тридуба и Ищейка развалились на лавке у полога палатки — странная парочка среди сильно накрахмаленных офицеров и охраны.

— Чую битву, — сказал Тридуба, когда Вест подошел к ним.

— Именно. — Вест показал вслед офицерам Кроу в черных мундирах. — Половина армии двинется завтра утром по долине, пытаясь выманить Бетода на бой. Вторая половина, — он показал на малиновых офицеров Поулдера, — поднимется в лес, чтобы напасть внезапно, не давая им удрать.

Тридуба медленно кивнул.

— Похоже, хороший план.

— Симпатичный и простой, — сказал Ищейка.

Вест поежился. Он все еще не мог спокойно смотреть на Ищейку.

— Никакого плана не было бы, если бы вы не принесли нам сведения, — сумел произнести он, сжав зубы. — Вы уверены, что сведения точные?

— Полностью уверены, — сказал Тридуба.

Ищейка улыбнулся.

— Лихорадка в порядке, а из того, что я сам разведал, думаю, все правда. Хотя, конечно, обещать ничего не могу.

— Конечно. Вы заслужили отдых.

— Не откажемся.

— Я нашел вам позицию в лесу слева на хребте, в хвосте дивизии Поулдера. Подальше от драки. Не удивлюсь, если завтра это будет самое безопасное место во всей армии. Окопайтесь, устройте костер. Если все пойдет нормально, поговорим уже над трупом Бетода. — И Вест протянул руку.

Тридуба пожал его руку с улыбкой.

— Вот это по-нашему, Бешеный. Береги себя.

Они с Ищейкой начали взбираться по склону к лесу.

— Полковник Вест!

Он понял, кто это, еще не повернувшись. В лагере было немного женщин, у которых было что сказать ему. Катиль стояла в грязи, завернувшись в позаимствованную куртку. У нее был наполовину лукавый, наполовину смущенный вид, но Вест, увидев ее, почувствовал новый прилив злости и стыда.

Он понимал, что несправедлив. У него нет на нее никаких прав. Это было несправедливо, но от этого становилось только хуже. Он мог думать только об одном: щека Ищейки и хрип Катиль. Ужасное потрясение. Ужасное разочарование.

— Вам лучше пойти с ними, — сказал Вест ледяным тоном, с трудом находя силы сказать хоть что-нибудь. — Самое безопасное место.

Он повернулся, но она остановила его.

— Ведь это были вы, у палатки… тогда ночью?

— Да, боюсь, что так. Я только пришел узнать — не нужно ли чего-нибудь, — соврал он. — Я, честно, не представлял, с кем вы будете.

— Я никак не ждала, что вы…

— Ищейка? — пробормотал Вест, лицо его перекосило от непонимания. — Он? То есть… почему?

Почему с ним, а не со мной, хотел он спросить, но сумел сдержать себя.

— Я знаю… Я знаю, вы думаете…

— Вы не должны ничего мне объяснять! — прошипел он, хотя только что сам ее спросил. — Кого волнует, что я думаю?

Он выкрикнул это гораздо с большей злобой, чем хотел, но, потеряв над собой контроль, еще больше разъярился и зашел еще дальше.

— Меня не волнует, с кем вы трахаетесь!

Катиль вздрогнула и опустила взгляд.

— Я не хотела… ладно. Я многим вам обязана, я знаю. Просто… вы слишком злой для меня. Вот и все.

Вест смотрел, как она поднимается на гору вслед за северянами, и не верил собственным ушам. Сама с радостью улеглась с вонючим дикарем, а Вест — слишком злой? Это было так нечестно, что он чуть не задохнулся от гнева.

Страшно спеша, полковник Глокта ворвался в собственную столовую, мужественно сражаясь с пряжкой пояса для мечей.

— Проклятье! — кипятился он. Все валилось из рук. Пряжку никак не удавалось застегнуть.

— Проклятье, проклятье!

— Вам помочь с пряжкой? — спросила Шикель, прижатая столом. На плечах чернели ожоги, раны зияли, сухие, как мясо в лавке мясника.

— Нет, не нужна мне твоя чертова помощь! — закричал Глокта, швыряя пояс на пол. — Мне нужно, чтобы кто-нибудь объяснил мне, что тут, черт побери, происходит! Позор! Я не потерплю, чтобы в полку рассиживались голые! Особенно с такими отвратительными ранами! Где твой мундир, девица?

— Я думала, тебя больше интересует пророк.

— Плевать на него! — отрезал Глокта, протискиваясь на скамейку напротив Шикель. — Что с Байязом? Что насчет первого из магов? Кто он такой? Что на самом деле нужно этому старому ублюдку?

Шикель ласково улыбнулась.

— Ах, это. Я думала, что все уже знают. Дело в том, что…

— Да! — проговорил полковник; во рту пересохло; он дрожал от нетерпения, как школьник. — Дело в том, что?..

Шикель засмеялась и похлопала по скамье рядом с собой. Хлоп, хлоп, хлоп.

— Дело в том, что…

«Дело в том, что…»

Хлоп, хлоп, хлоп. Глокта резко открыл глаза. На улице было еще почти темно. Только мутный отсвет пробивался через занавески. Кто приходит колотить в дверь в такой час? Добрые вести являются при свете дня.

Хлоп, хлоп, хлоп.

— Да, да! — проскрежетал он. — Я хромой, а не глухой! Я чертовски хорошо слышу!

— Тогда откройте проклятую дверь! — Голос из коридора звучал приглушенно, но не узнать стирийский акцент было нельзя. Витари, сучка. А кто же еще — посреди ночи? Глокта изо всех сил старался не стонать громко, осторожно выпрастывая затекшие конечности из-под жаркого одеяла, аккуратно поворачивая голову из стороны в сторону, пытаясь размять затекшую шею. Размять не удалось.

Хлоп, хлоп.

«Интересно, когда последний раз женщина ломилась в дверь моей спальни?»

Глокта схватил трость с ее привычно места — у матраса, — потом прикусил одним из оставшихся зубов губу и тихонько закряхтел, выбираясь из кровати и опуская ногу на пол. Он толкнул тело вперед, зажмурившись от обжигающей боли в спине, и наконец сумел сесть, отдуваясь так, словно пробежал десять миль.

«Бойтесь меня, бойтесь меня, все должны меня бояться! Если, конечно, я выкарабкаюсь из кровати».

Хлоп.

— Да иду же, черт подери!

Он поставил на пол трость и качнулся, пытаясь встать.

«Осторожно, осторожно».

Мышцы изуродованной левой ноги неистово дрожали, заставляя ступню без пальцев дергаться и биться о пол, как умирающая рыба.

«Черт побери этот ужасный довесок! Она ощущалась бы, как чужая, если б не болела так. Но тише, тише, нам надо быть аккуратнее».

— Шш, — прошипел он, как родитель, пытающийся утихомирить вопящего ребенка, и мягко помассировал истерзанную плоть, стараясь дышать медленно. — Шш…

Судороги медленно успокоились до приемлемого дрожания.

«Боюсь, на большее уже можно не рассчитывать».

Он сумел одернуть ночную рубашку и, добравшись до двери, сердито повернул ключ в замке и открыл дверь. Витари стояла в коридоре, прислонившись к стене, — темный силуэт в тени.

— Вы, — проворчал он, прыгая к креслу. — Вы не можете отстать, да? Чем вас так привлекла моя спальня?

Она неторопливо вошла и презрительным взглядом оглядела комнату.

— Может, мне просто нравится смотреть на ваши мучения.

Глокта фыркнул и осторожно погладил горящее колено.

— Тогда сейчас у вас наверняка между ног все мокрое.

— На удивление, нет. Вы выглядите, как смерть.

— А когда было по-другому? Будете смеяться над моей внешностью или есть дело?

Витари сложила длинные руки и прислонилась к стене.

— Вам надо одеться.

— Еще повод увидеть меня голым?

— Сульт ждет вас.

— Сейчас?

Витари закатила глаза.

— Нет, что вы, зачем торопиться. Вы же его знаете.

— Куда мы направляемся?

— Увидите, когда доберемся, — и она прибавила ходу, заставляя его хватать воздух и морщиться. Хрипя от боли, он тащился под неясными арками, по мрачным переулкам и серым дворам Агринта, бесцветного в призрачном утреннем свете.

Его сапоги неуклюже царапали гравий парка. Трава потяжелела от холодной росы, воздух набух туманом. Голые деревья нависали черными когтями в сумраке. Наконец возникла высокая отвесная стена. Витари провела его к высоким воротам, у которых стояли два охранника. Их тяжелые доспехи были отделаны золотом, золотом были обиты и тяжелые алебарды, накидки украшены золотым солнцем Союза. Рыцари-телохранители. Личная гвардия короля.

— Дворец? — пробормотал Глокта.

— Нет, умник, трущобы.

— Стой. — Один из рыцарей поднял руку в перчатке, голос глухо звучал из-за решетки высокого шлема. — Назовите имена и дело.

— Наставник Глокта. — Он добрался до стены и прислонился к сырому камню, от боли в ноге прижимая язык к пустым деснам. — Насчет дела спросите у нее. Это была не моя идея, сразу могу вам сказать.

— Практик Витари. И нас ожидает архилектор. А ты знал это, глупец, я говорила об этом, когда выходила.

Если человек в тяжелых доспехах может выглядеть оскорбленным, у рыцаря получилось.

— Есть порядок — я должен спрашивать каждого…

— Просто открой! — рявкнул Глокта, прижимая кулак к дрожащему бедру. — Пока я еще в состоянии войти на своих двоих!

Человек сердито постучал в ворота, и в них открылась маленькая дверь. Витари нырнула в нее, Глокта похромал следом — по тропинке из тщательно обработанного камня через тенистый сад. Капли холодной воды висли на ветках с набухающими почками, падали с высоких статуй. Невидимая ворона каркала нелепо громко в утренней тишине. Дворец нависал впереди — в первом сиянии утра появлялись очертания крыш, башен, скульптур, каменных орнаментов.

— Что мы тут делаем? — прошипел Глокта.

— Узнаете.

Он поднялся на ступеньку и прохромал между высокими колоннами и еще двумя рыцарями-телохранителями — тихими и неподвижными настолько, что их можно было принять за пустые доспехи. Трость Глокты прощелкала по полированному мраморному полу гулкого коридора, освещенного мерцающими свечами; высокие стены были покрыты неясными барельефами. Сцены забытых побед и свершений, один король за другим — указывают, потрясают оружием, читают воззвания, гордо выпячивают грудь. Глокта одолел пролет лестницы (потолок и стены были сплошь украшены золотыми цветами, сверкающими в свете свечей), пока Витари нетерпеливо поджидала его наверху.

«Хоть они и бесценны, но от этого карабкаться по ним не легче, черт побери».

— Сюда, — негромко сказала Витари.

У дверей в двадцати шагах собралась группа людей с озабоченным видом. Рыцарь-телохранитель сгорбился в кресле, опустив голову на руки и запустив пальцы в курчавые волосы; шлем стоял рядом на полу. Остальные трое стояли вместе; их тревожный шепот отражался от стен и эхом уносился по коридору.

— Вы не идете?

Витари покачала головой.

— Меня он не звал.

Трое у двери обернулись на Глокту, когда он хромал мимо. Странная компания собралась поболтать в коридорах дворца до рассвета. Лорд-камергер Хофф был в поспешно накинутом халате, на пухлом лице был написан ужас, словно от кошмара. У лорд-маршала Варуза один угол воротника торчал вверх, другой — вниз, седые волосы были в беспорядке. У верховного судьи Маровии впали щеки, вокруг глаз появились красные круги, и желтоватая рука дрожала, когда он показал на дверь.

— Это там, — прошептал он. — Это ужасно. Ужасно. Что теперь делать?

Гокта нахмурился, прошел мимо рыдающего охранника и шагнул за порог.

Это была спальня. Восхитительная. «Это дворец, в конце концов». Стены были обиты ярким шелком и украшены темными картинами в старых золоченых рамах. Огромный камин, вырезанный из бурого и красного камня, напоминал кантийский храм в миниатюре. Кровать представляла собой чудовищное сооружение с четырьмя опорами — один балдахин накрывал пространство больше всей спальни Глокты. Одеяла были отброшены и помяты, но не было ни следа последнего обитателя. Высокое окно было приоткрыто, из серого внешнего мира врывался прохладный ветерок, заставлявший плясать пламя на свечах.

Архилектор Сульт стоял примерно в центре комнаты и хмуро глядел на пол рядом с другой стороны кровати. Если Глокта ожидал, что архилектор будет так же растрепан, как те трое за дверью, его ждало разочарование. Безупречно белая мантия, тщательно причесанные белые волосы, руки в белых перчатках сложены на груди.

— Ваше преосвященство… — начал Глокта, подходя ближе. Тут он заметил что-то на полу. Темная жидкость, поблескивающая в свете свечей. Кровь. «Почему-то я не удивлен».

Он придвинулся еще ближе. Труп лежал на спине с другой стороны кровати. Кровь забрызгала белые простыни, испачкала пол и стены, окрасила край богатых портьер у окна. Кровь пропитала изодранную ночную рубашку. Одна рука сжата в кулак, кисть другой грубо оторвана по большой палец. На руке зияла глубокая рана, не хватало куска плоти. Его словно откусили. Одна нога была сломана и сложилась в обратную сторону, обломок кости торчал наружу, продрав плоть. Горло было так разодрано, что голова еле держалась, но знакомое лицо скалилось на прекрасную работу штукатуров на потолке; зубы оскалены, глаза вылезают из орбит.

— Кронпринц Рейнольт убит, — пробормотал Глокта.

Архилектор поднял руки в перчатках и медленно, мягко похлопал по ладони кончиками пальцев.

— Великолепно. Вот именно ради таких озарений я и посылаю за вами. Да, принц Рейнольт убит, Да, трагедия. Возмутительно. Ужасное преступление, удар в самое сердце нашего народа и каждого гражданина. Но не это самое страшное. — Архилектор перевел дыхание. — У короля нет братьев и сестер, Глокта, вы понимаете? Теперь не осталось наследников. Когда король умрет — откуда, по-вашему, явится новый блестящий правитель?

Глокта сглотнул.

«Понятно. Хорошего мало».

— Из открытого совета.

— Выборы, — усмехнулся Сульт. — Открытый совет выберет нового короля. Несколько сотен пекущихся только о себе полудурков, которым нельзя доверить даже выбрать себе обед без подсказки.

Глокта сглотнул.

«Я бы даже порадовался затруднениям его преосвященства, не будь моя шея на той же плахе».

— Нас недолюбливают в открытом совете, — сказал Глокта.

— Нас ненавидят. Как мало кого другого. За наши действия против торговцев шелком, торговцев пряностями, против лорд-губернатора Вурмса и против еще многих. Никто из аристократов не доверяет нам.

«Значит, если король умрет…»

— Как здоровье короля?

— Не очень хорошо. — Сульт, нахмурившись, смотрел на кровавые останки. — Все, что мы сделали, может быть зачеркнуто одним этим ударом. Если только, Глокта, мы не подружимся с открытым советом, пока король еще жив. И если мы не подружимся достаточно, чтобы выбрать преемника короля или хотя бы повлиять на выбор. — Архилектор смотрел на Глокту голубыми глазами, блестящими в свете свечей. — Голосующих можно подкупить, припугнуть, уговорить, чтобы они поступили правильно. И будьте уверены — эти три старые скотины за дверью думают точно о том же: «Как мне остаться у власти? К какому кандидату примкнуть? Чьими голосами я могу управлять?» Когда мы объявим об убийстве, мы должны уверить открытый совет, что убийца уже в наших руках. Тогда свершится быстрое, жестокое и очень наглядное правосудие. Если голосование пройдет не так, как нужно нам, кто знает, кого мы в итоге получим? Брок на троне, или Ишер, или Хайген? — Сульт испуганно передернул плечами. — Мы потеряем работу — в лучшем случае. А в худшем…

«Найдено несколько тел, плавающих в порту…»

— Именно поэтому мне нужно, чтобы вы нашли убийцу принца. Немедленно.

Глокта посмотрел на тело. Вернее, на то, что осталось. Кончиком трости он ткнул в рану на руке Рейнольта.

«Такие раны мы уже видели — на том трупе в парке, несколько месяцев назад. Это сделал едок — или, по крайней мере, мы должны так подумать».

Окно легонько стукнуло о раму от холодного порыва ветра.

«Едок, который забрался через окно? Странно для агентов пророка оставлять такие подсказки. И почему не съесть совсем, как Давуста? Внезапно пропал аппетит? Или мы должны так подумать?»

— С телохранителем говорили?

Сульт небрежно махнул рукой.

— Он говорит, что всю ночь простоял у двери, как обычно. Услышав шум, вошел в комнату и нашел принца вот в таком виде, еще истекающего кровью. Окно открыто. Он немедленно послал за Хоффом. Хофф послал за мной, я — за вами.

— Во всяком случае, охранника следует допросить по всем правилам… — Глокта посмотрел на сжатую руку Рейнольта. В ней что-то было. Глокта с усилием нагнулся, трость дрожала под его весом, и двумя пальцами вытащил то, что там было. Интересно. Кусок ткани. Кажется, белая, но сейчас стала почти вся темно-красная. Глокта расправил обрывок и поднял повыше. Золотая нить слабо блеснула в слабом свете свечи.

«Я видел такую ткань раньше».

— Что это? — рявкнул Сульт. — Нашли что-нибудь?

Глокта молчал.

«Возможно, но что-то очень легко. Почти чересчур легко».

Глокта кивнул Инею. Альбинос потянулся и стащил мешок с головы императорского посланника. Тулкис заморгал от резкого света, глубоко вздохнул и оглядел комнату. Грязно-белая коробка, слишком ярко освещенная. Он заметил Инея, нависшего у него над плечом. Заметил Глокту, сидящего напротив. Заметил шаткие кресла, запачканный стол, на котором стояла полированная коробка. Но он, похоже, не заметил маленькую черную дырочку в самом углу, за головой Глокты. И не должен был. Через эту дырочку архилектор наблюдал за происходящим. Через нее он слышал каждое произнесенное слово.

Глокта смотрел на посланника в упор. Именно в первые моменты человек часто выдает себя.

«Интересно, что первое он скажет? Невиновные спрашивают, в каком преступлении их обвиняют…»

— В каком преступлении меня обвиняют? — спросил Тулкис.

Глокта почувствовал, как задергалось веко.

«Конечно, если виновный умен, он может задать тот же вопрос».

— В убийстве кронпринца Рейнольта.

Посланник моргнул и откинулся в кресле.

— Мои глубочайшие соболезнования королевской семье и всему народу Союза в этот черный день. Но неужели это действительно необходимо? — он кивнул на длинную цепь, обмотанную вокруг его обнаженного тела.

— Необходимо. Если вы тот, кем мы вас считаем.

— Понятно. Могу я спросить: что-то меняется оттого, что я никоим образом не виновен в этом отвратительном преступлении?

«Вряд ли. Даже если невиновен».

Глокта бросил на стол окровавленный кусок ткани.

— Это было зажато в кулаке принца. — Тулкис озадаченно нахмурился. Как будто видит в первый раз. — Кусок полностью совпадает с дыркой в одежде, найденной в вашей комнате. На одежде также многочисленные пятна крови. — Тулкис смотрел на Глокту широко раскрытыми глазами, словно понятия не имел, как это там оказалось. — Как вы это объясните?

Посланник наклонился над столом, как только позволяли связанные за спиной руки, и заговорил быстро и тихо.

— Пожалуйста, послушайте меня, наставник. Если агенты пророка узнали о моей миссии — а они рано или поздно узнаю́т все, — то не остановятся ни перед чем, чтобы провалить ее. Вы знаете, на что они способны. Если вы накажете меня за это преступление, вы нанесете оскорбление императору. Вы ударите по руке, протянутой в знак дружбы, и еще ударите по щеке. Он поклянется отомстить, а когда Уфман-уль-Дошт дает клятву… моя жизнь не значит ничего, но миссия не должна провалиться. Последствия… для наших обеих стран… пожалуйста, наставник, умоляю… Я знаю, что вы человек с открытым разумом…

— Открытый разум — как открытая рана, — прорычал Глокта. — Уязвим для яда. Доступен гниению. И причиняет владельцу только боль.

Он кивнул Инею, и альбинос аккуратно положил на стол лист с признанием и кончиками пальцев подвинул к Тулкису. Рядом он поставил чернильницу и открыл медную крышку, положив рядом перо. Четко и аккуратно — любой начальник был бы доволен.

— Это ваше признание. — Глокта махнул рукой в сторону листа. — Если вы не поняли.

— Я невиновен, — пробормотал Тулкис еле слышно.

Глокта скорчил раздраженную гримасу.

— Вас никогда прежде не пытали?

— Нет.

— А видели когда-нибудь, как это делают?

Тулкис сглотнул. Видел.

— Тогда имеете некоторое представление, чего ожидать. — Иней поднял крышку коробки Глокты. Маленькие лотки приподнялись и разложились веером, выставляя на обозрение инструменты Глокты во всем их завораживающем, зловещем великолепии. Глокта взглянул в глаза Тулкиса, полные страха и очарования.

— В этом деле я лучший. — Глокта вздохнул и сложил перед собой руки. — Гордиться тут нечем. Но это так, иначе вы бы не были тут. Я говорю вам это, чтобы не осталось никаких сомнений. Чтобы вы отвечали на мой следующий вопрос без иллюзий. Посмотрите на меня. — Он подождал, пока Тулкис поднимет взгляд. — Вы подпишете признание?

— Я невиновен, — прошептал посланник после недолгого молчания.

— Я спрашивал не об этом. Спрошу еще раз: вы подпишете признание?

— Я не могу.

Они уставились друг на друга, и у Глокты не осталось сомнений.

«Он невиновен. Если он смог перебраться через стену дворца и проникнуть внутрь незамеченным, то, конечно, мог бы улизнуть из Агронта и исчезнуть, прежде чем мы спохватимся. А он остался, заснул, оставил окровавленную одежду в шкафу дожидаться, когда мы ее найдем. Такие кричащие подсказки, что слепой разберет. Нас пытаются надуть, и даже не очень изящно. Наказать невиновного — это одно. Но позволить делать из себя дурака — совсем другое».

— Один момент, — пробормотал Глокта. Он с трудом выбрался из кресла, добрался до двери, тщательно прикрыл ее за собой, морщась, доковылял до соседней комнаты и вошел.

— Какого черта вам тут надо? — зарычал архилектор.

Глокта склонил голову в позе глубочайшего уважения.

— Я пытаюсь установить истину, ваше преосвященство…

— Установить что? Закрытый совет ждет признания, а вы тут чепуху несете?

Глокта посмотрел архилектору в глаза.

— А если он не лжет? Если император действительно жаждет мира? Если он невиновен?

Сульт смотрел, словно не верил своим ушам.

— Вы в Гуркхуле потеряли зубы или мозги? Кого волнует невиновность? Нас заботит только то, что требуется сделать! Нас заботит то, что необходимо! Нас заботит только бумага с чернилами, вы… вы… — У него чуть пена изо рта не пошла, он яростно сжимал и разжимал кулаки. — Вы — хромой огрызок! Заставьте его подписать, покончим с этим и отправимся лизать задницы представителям открытого совета!

Глокта поклонился еще ниже.

— Разумеется, ваше преосвященство.

— Ну что, ваше извращенное пристрастие к истине не доставит мне больше хлопот сегодня? Я, конечно, предпочитаю действовать аккуратно, но я вырву у него признание любым способом! Мне позвать Гойла?

— Разумеется, нет, ваше преосвященство.

— Тогда идите, черт побери, и заставьте его подписать!

Глокта, шаркая, вышел из своей комнаты, покрутил головой в разные стороны, потер больные ладони, помял ноющие плечи и услышал, как щелкают суставы. Тяжелый допрос. Секутор сидел, скрестив ноги, на полу, откинув голову на грязную стену.

— Подписал?

— Разумеется.

— Мило. Еще одна загадка разгадана, да, начальник?

— Сомневаюсь. Он не едок. Совсем не такой, как Шикель. Он чувствует боль, поверь мне.

Секутор пожал плечами.

— Она говорила, что у каждого свой талант.

— Говорила.

«И все же».

Глокта, размышляя, вытер слезящиеся глаза. Кто-то убил принца. Кому-то выгодна его смерть. «Хотел бы я знать, кому — даже если никто больше не хочет этого знать».

— Есть еще вопросы, которые я должен задать. Охранник у спальни принца прошлой ночью — я хочу с ним поговорить.

Практик поднял брови.

— Зачем? Мы получили бумагу, разве нет?

— Просто приведи его.

Секутор расплел ноги и подскочил.

— Ладно, вы начальник. — Он оттолкнулся от грязной стены и двинулся по коридору. — Один рыцарь-телохранитель, будет исполнено.

— Вы спали? — спросил Пайк, почесывая менее обгорелую сторону искалеченного лица.

— Нет. А вы?

Сержант, бывший заключенный, отрицательно покачал головой.

— Уже несколько дней, — тоскливо пробормотал Челенгорм. Он прикрый ладонью глаза и посмотрел на северный хребет, на рваную линию леса на фоне серо-стального неба. — Дивизия Поулдера уже отправилась?

— Еще до рассвета, — сказал Вест. — Скоро должны сообщить, что заняли позиции. А теперь, похоже, и Крой готов выступать. По крайней мере, нужно признать, что он пунктуален.

Под командным пунктом Берра, в долине, дивизия генерала Кроя начала движение в боевом порядке. Три полка личной королевской охраны — по центру, по одному полку рекрутов — на каждом фланге, на взгорьях, и кавалерия — позади. Это нисколько не походило на беспорядочный строй потешной армии Ладислава. Батальоны двигались ровными колоннами, топая по грязи, по высокой траве, по пятнам снега в низинках. Они остановились точно на обозначенных позициях и начали перестраиваться в ровные шеренги — сеть из солдат перегородила долину. В стылом воздухе эхом разносился далекий топот ног, гром барабанов, отрывистые команды командиров. Все четко и аккуратно и в соответствии с планом.

Лорд-маршал Берр сдвинул полог палатки и вышел на воздух, ответив на приветствия часовых и офицеров коротким взмахом руки.

— Полковник, — позвал он, хмурясь на небо. — Пока сухо?

Солнце висело на горизонте размытым пятном, на белом небе виднелись темно-серые полоски, тучи потемнее нависали над северным хребтом.

— Пока да, — ответил Вест.

— Сообщений от Поулдера не поступало?

— Нет, сэр. Наверное, тяжело продвигаться, лес там тяжелый.

Правда, не такой тяжелый, как сам Поулдер, подумал Вест, но не счел нужным говорить это вслух.

— Вы поели?

— Да, сэр, спасибо.

Вест не ел с прошлого вечера — и поужинал кое-как. Но при одной мысли о еде его мутило.

— Ну хоть кто-то поел. — Берр раздраженно положил руку на живот. — Проклятое пищеварение, ни к чему не могу притронуться. — Он содрогнулся и длинно рыгнул. — Простите. Ага, пошли.

Генрал Крой, очевидно, остался доволен расположением каждого в дивизии, поскольку солдаты в долине двинулись вперед. Прохладный ветерок играл штандартами полков и батальонными знаменами, вымпелы рот хлопали и развевались. Бледное солнце отражалось в наточенных клинках и начищенных доспехах, сияло на золотых галунах и отполированном дереве, играло на пряжках и сбруе. Все двигались в ровном строю, гордясь, как никогда, возможностью показать военную мощь. За ними, к востоку по долине, между деревьями возвышалась громадная черная башня. Ближайшая башня крепости Дунбрек.

— Какое зрелище, — пробормотал Берр. — Пятнадцать тысяч бойцов общим счетом и почти столько же — на хребте. — Он кивнул в сторону резерва — два полка кавалерии, спешившись, беспокойно ожидали ниже командного пункта. — Еще две тысячи с той стороны, ждут приказа. — Он оглянулся на лагерь — царство парусины, повозок, штабелей ящиков и бочонков, раскинувшееся по снежной долине; там двигались черные фигуры. — И это не считая нескольких тысяч с другой стороны — повара и конюхи, кузнецы и возничие, слуги и лекари. — Он покачал головой. — Какая ответственность, а? Никто не захочет оказаться дураком, который за все это отвечает.

Вест слабо улыбнулся.

— Да, сэр.

— Похоже… — пробормотал Челенгорм, прикрыв глаза от солнца и вглядываясь в долину. — Это…

— Трубу! — скомандовал Берр, и стоящий радом офицер протянул ему подзорную трубу в гравировках. Маршал раздвинул ее.

— Так, так. Кто же это?

Несомненно, задан риторический вопрос. Больше здесь некому было взяться.

— Северяне Бетода, — сказал Челенгорм, всегда готовый пояснять очевидное.

Вест через дрожащий окуляр своей подзорной трубы наблюдал, как северяне ринулись на открытое место. Они высыпали из-за деревьев на дальнем конце долины, у реки, расползаясь, как темное пятно из разрезанного запястья. Буро-красные массы скапливались на флангах. Легковооруженные трэли. По центру строились более организованные ряды, блестя металлом брони и клинков. Карлы Бетода.

— Ни одной лошади. — Вест забеспокоился еще сильнее. Он уже пережил почти фатальное столкновение с кавалерией Бетода и не жаждал возобновить знакомство.

— Приятно наконец увидеть врага воочию, — сказал Берр, который, судя по голосу, совсем не разделял чувств Веста. — Двигаются быстро, это да. — Губы скривились в улыбке — улыбался Берр не часто. — Но двигаются именно туда, куда нам и нужно. Приманка сработала, и ловушка готова захлопнуться, да, капитан? — Он передал трубу Челенгорму, который, посмотрев в нее, тоже улыбнулся.

— Туда, куда нам и нужно, — повторил он.

Вест вовсе не разделял их уверенности. Он ясно помнил тонкую шеренгу северян на хребте, именно там, куда их хотел заманить Ладислав.

Солдаты Кроя остановились и снова перестроились в идеальную позицию, хладнокровно, словно находились на огромном плацу: строй в четыре шеренги, резервные роты оттянуты назад, впереди — шеренга арбалетчиков. Вест едва расслышал приказ стрелять и увидел, как первый залп взметнулся с позиций Кроя и осыпал противника. Вест почувствовал, как ногти впились в ладони, когда он сжал кулаки; он страстно хотел, чтобы северяне бросились наутек. Но они сами ответили дружным залпом и двинулись вперед.

Их боевой клич донесся до офицеров у палатки — мистический визг, разносящийся в холодном воздухе. Вест прикусил губу, вспомнив, как слышал его в последний раз. Трудно было поверить, что это было несколько недель назад. Снова он, ощутив укол совести, порадовался, что находится далеко позади строя, но холодок пробежал по спине, когда он вспомнил, что в тот раз это не помогло.

— Проклятье, — сказал Челенгорм.

Остальные молчали. Вест стоял, стиснув зубы, сердце колотилось, ему не удавалось держать трубу ровно, когда северяне двинулись в долину. Арбалетчики Кроя дали еще один залп, затем отошли по заранее приготовленным проходам в четких шеренгах и построились сзади. Солдаты опустили копья, подняли щиты и в полном молчании приготовились встретить воющих северян.

— Сошлись, — прорычал лорд-маршал Берр. Казалось, ряды союза заколебались и чуть подались, бледное солнце словно ярче осветило людей, послышался отдаленный гром. Никто не проронил ни слова на командном пункте. Все смотрели в подзорные трубы или щурились из-за яркого солнца, вытягивая шею, чтобы разглядеть, что происходит в долине, не осмеливаясь даже дышать.

Казалось, прошло ужасно много времени, и Берр опустил трубу.

— Хорошо, они держатся. Похоже, Вест, ваши северяне были правы. У нас численный перевес, даже без Поулдера. Когда он появится, они побегут…

— Там, — пробормотал Вест, — на южном хребте.

Что-то блеснуло в лесу, потом еще. Металл.

— Кавалерия, сэр, клянусь жизнью. Видимо, Бетоду пришла в голову та же идея, только он зашел с другого фланга.

— Проклятье! — прошипел Берр. — Отправьте донесение генералу Крою, что у противника кавалерия на южном хребте! Ему следует оставить тот фланг и приготовиться к атаке справа!

Один из адъютантов вскочил в седло и галопом помчался в направлении штаба Кроя. Из-под копыт лошади летела холодная грязь.

— Снова уловка, и, возможно, не последняя.

Берр сложил подзорную трубу и хлопнул ею по ладони.

— Нам нельзя проиграть здесь, полковник Вест. Ничто не должно остановить нас. Ни заносчивость Поулдера, ни гордость Кроя, ни вражеские хитрости — ничто. Мы сегодня должны победить. Поражения допустить нельзя!

— Нельзя, сэр. — Но Вест совсем не был уверен, что он может этого добиться.

Солдаты Союза старались не шуметь. Это означало, что от них было столько же шуму, как от большого стада овец, которых загоняют на стрижку. Они шли со стонами и ворчанием, поскальзывались на мокрой земле, гремели доспехами, цепляли оружием низкие ветки. Ищейка только головой качал.

— Хорошо, что тут нет никого, а то бы нас уже давно услышали, — прошипел Доу. — Эти идиоты мимо трупа незаметно не пройдут.

— И тебе незачем шуметь, — прошипел Тридуба, идущий впереди, потом поманил их к себе.

Было очень странно идти снова с таким большим отрядом. С ними были четыре десятка карлов Лихорадки — и все такие разные. Высокие и низкие, молодые и старые, у всех разное оружие и доспехи, но все опытные, насколько мог судить Ищейка.

— Стой!

Солдаты Союза с грохотом и ворчанием остановились и начали вытягиваться в колонну по самой высокой части хребта. Очень длинную колонну, решил Ищейка, судя по числу людей, которые заходили в лес, а они на самом дальнем конце. Он взглянул на деревья слева и нахмурился. Тут одиноко, на конце цепочки.

— Но зато безопасно, — проворчал он про себя.

— Что? — спросила Катиль, сидящая на стволе большого упавшего дерева.

— Здесь безопасно, — сказал он на ее языке, изобразив улыбку. Он до сих пор не совсем представлял, как себя вести с ней. Днем у них не было ничего общего — разные расы, разный возраст, разные языки. Странно, что все препятствия стирались по ночам. В темноте они прекрасно понимали друг друга. Может, со временем они разберутся, а может, нет. Все же ему было приятно, что она здесь. С ней он снова чувствовал себя человеком, а не зверем, рыскающим по лесам, попадающим из одной неприятности в другую.

Он увидел, что офицер Союза оставил своих солдат и идет в их сторону. Офицер подошел к Тридуба, держа под мышкой что-то вроде полированной дубинки.

— Генерал Поулдер просит вас оставаться здесь, слева, чтобы охранять дальний фланг. — Он говорил медленно и очень громко, словно так им было бы понятнее, если бы они не знали языка.

— Хорошо, — ответил Тридуба.

— Дивизия разместится вдоль хребта справа от вас! — Он махнул своей дубинкой в сторону деревьев, где готовились его солдаты — медленно и шумно.

— Мы будем ждать, пока силы Бетода ввяжутся в бой с дивизией Кроя, и тогда атакуем и сомнем их!

Тридуба кивнул.

— Наша помощь в чем-нибудь потребуется?

— Честно говоря, сомневаюсь, но мы пришлем весточку, если что-то изменится.

Он важно повернулся, чтобы идти к солдатам, но проехал несколько шагов по сырой земле и чуть не уселся задницей в грязь.

— Самонадеянный, — сказал Ищейка.

Тридуба поднял брови.

— И чересчур, на мой взгляд. Но если это значит, что он оставит нас в покое, то я, пожалуй, переживу. Значит, так! — крикнул он, поворачиваясь к карлам. — Берите вот этот ствол и тащите вон к тому гребню!

— Зачем? — спросил тот, который сидел и с угрюмым видом потирал колено.

— Чтобы было где спрятаться, если объявится Бетод, — гаркнул Доу. — Хватайся, идиот!

Карлы сложили оружие и ворча принялись за работу. Похоже, примкнуть к легендарному Рудде Тридуба было не так забавно, как они надеялись. Ищейка даже улыбнулся. Раньше надо было думать. Лидеры не становятся легендарными, выполняя легкие задания. Проходя мимо командира, Ищейка заметил, что тот хмуро разглядывает лес.

— Что-то не так, вождь?

— Здесь хорошее место, чтобы спрятать людей. Здесь можно выжидать, пока не завяжется битва, а потом ударить сверху.

— Ну да, — улыбнулся Ищейка. — Потому-то мы и здесь.

— И что? Бетод об этом не подумал? — парировал Тридуба. Улыбка Ищейки поблекла. — Если у него есть свободные люди, он решил, что они отлично пригодятся тут — подождут подходящего момента, совсем как мы. Он может послать их по лесу сюда, на гору, — прямо туда, где мы сидим. Как думаешь, что тогда?

— Думаю, мы начнем убивать друг друга. Но у Бетода нет лишних людей, если верить Лихорадке и его парням. У него людей примерно вдвое меньше.

— Может быть, но он обожает сюрпризы.

— Верно, — сказал Ищейка, наблюдая, как карлы поднимают ствол дерева так, чтобы перекрыть вершину склона. — Верно. Значит, мы положим дерево тут и будем надеяться на лучшее.

— Надеяться? — проворчал Тридуба. — Когда-нибудь это помогало?

Он пошел поговорить с Молчуном, а Ищейка пожал плечами. Если и вправду появятся несколько сотен карлов, то придется туго, но сейчас с этим ничего не поделаешь. Он опустился на колени к своему мешку, вытащил кремень, немного сушняка, аккуратно сложил и начал высекать искры.

Лихорадка присел рядом на корточки, положив ладонь на рукоятку топора.

— Что затеял?

— А на что похоже? — Ищейка начал раздувать пламя. — Развожу себе костер.

— А мы что, не ждем начала битвы?

Ищейка сел прямо, подбросил еще сухих веток и следил, как они занимаются.

— Ну да, мы ждем, а значит, самое время для костра. Война вообще — сплошное ожидание, парень. Целые недели ожидания, если работать, как мы. Все это время можно мерзнуть, а можно попробовать устроиться поуютнее.

Он вытащил из мешка сковородку и поставил на огонь. Новую, хорошую сковородку, которую он добыл у южан. Он развернул сверток. Пять яиц, все целехонькие. Отличные, темные с крапинками. Он разбил одно яйцо о край сковородки, вылил в сковородку, с улыбкой слушая, как оно шипит. Дела налаживаются. Жуть, как долго не ел яиц. Разбивая последнее, Ищейка учуял запах — ветер поменялся. Запах не только яичницы. Он рывком поднял голову и нахмурился.

— Что? — спросила Катиль.

— Да вроде ничего. — Но рисковать нельзя. — Посиди тут и последи, ладно?

— Ладно.

Ищейка перелез через поваленный ствол, двинулся к ближайшему дереву и опустился рядом на корточки, оглядывая склон. Никакого знакомого запаха. Ничего и не видно в лесу — только мокрая земля, местами укрытая снегом, упавшие сосновые ветки и неподвижные тени. Ничего. Как Тридуба напугал его словами о сюрпризах!

Он уже поворачивался, чтобы возвращаться, когда снова уловил запах. Он выпрямился, спустился на несколько шагов по склону — подальше от костра и упавшего дерева — и стал вглядываться в лес. Рядом возник Тридуба — на одной руке щит, другая сжимает рукоятку меча.

— В чем дело, Ищейка, что-то учуял?

— Может быть. — Он снова принюхался, втягивая носом воздух и будто просеивая его. — В общем, ничего.

— Ищейка, твой нос уже спасал нас от неприятностей, и не раз. Что ты чуял?

Ветер снова поменялся, и на сей раз Ищейка уловил его. Давно он не чувствова этого запаха, но ошибки быть не могло.

— Черт, — выдохнул он. — Шанка.

— Эй!

Ищейка обернулся с открытым ртом. Катиль только что перебралась через поваленный ствол со сковородкой в руке.

— Яичница готова, — сказала она, улыбаясь обоим.

Тридуба замахал на нее рукой и заревел во всю глотку:

— Все прячьтесь за…

В кустах внизу звякнула тетива. Ищейка слышал стрелу, она прошелестела мимо. Плоскоголовые, в общем, не лучшие стрелки — стрела пролетела в паре шагов. Но по идиотской случайности она нашла другую цель.

— А… — Катиль, моргая, посмотрела на стрелу в своем боку. — А… — Она упала где стояла, уронив сковородку в снег. Ищейка бежал к ней по склону, и воздух царапал его горло. Потом он хватал ее за руки, а Тридуба обхватил вокруг коленей. Какое счастье, что она была не тяжелой. Совсем не тяжелой. Мимо пролетела стрела, другая. Еще одна ткнулась в поваленный ствол и задрожала, они спустили Катиль на ту сторону и сами укрылись там.

— Внизу шанка! — заорал Тридуба. — Они подстрелили девчонку!

— Самое безопасное место? — проревел Доу, припав к земле за деревом, крутя в руке топор. — Чертовы ублюдки!

— Шанка? Так далеко на юг? — удивился кто-то.

Ищейка ухватил Катиль под мышки и кряхтя потащил ее обратно к ложбинке у костра, ее каблуки скребли по грязи.

— Меня подстрелили, — сказала она, глядя на стрелу; кровь текла на рубашку. Катиль кашлянула и подняла на Ищейку широко распахнутые глаза.

— Они идут! — крикнул Лихорадка. — Готовьтесь, парни!

Люди доставали оружие, затягивали пояса и ремешки щитов, стискивали зубы и хлопали друг друга по спине, подбадривая. Молчун, укрывшись за деревом, выпускал стрелы вниз по склону с полным спокойствием.

— Мне надо идти, — сказал Ищейка, пожав ладонь Катиль. — Но я вернусь, ладно? Только сиди смирно, слышишь? Я вернусь.

— Что? Не надо!

Ему пришлось отцепить ее пальцы. Ему ужасно не хотелось этого, но какой был выбор?

— Не надо! — прохрипела она вслед, пока он спускался к деревьям и укрывшимся за ними карлам — двое, встав на колено, сами стреляли из луков. Уродливое копье вылетело из-за ствола и воткнулось в землю рядом с Ищейкой. Он посмотрел на копье, потом скользнул мимо и, встав на колени недалеко от Молчуна, стал рассматривать склон.

— Чертово дерьмо! — Деревья казались живыми из-за копошашихся шанка. Деревья внизу. Деревья слева, деревья справа. Темные фигуры шевелились, карабкались на гору. Казалось, их сотни. Справа ошарашенные солдаты Союза кричали и шумели, лязгали доспехами, разбирая копья. Снизу из леса в них со злобным шуршанием летели стрелы.

— Чертово дерьмо!

— Может, пора стрелять, а? — Молчун выпустил стрелу, достал из колчана следующую. Ищейка тоже схватил стрелу, но целей было так много, что он никак не мог выбрать и стрелял все время выше, непрерывно ругаясь. Шанка приближались, он уже мог разглядеть их лица — если можно назвать их лицами. Распахнутые рычащие пасти, полные зубов, маленькие острые глазки, полные ненависти. Нескладное оружие — дубинки с шипами, каменные топоры, ржавые мечи, украденные у мертвых. Они поднимались, быстрые, как лесные волки.

Одному Ищейка попал в грудь — тот повалился на спину. Другому — в ногу, но остальные не собирались останавливаться.

— Готовьсь! — раздался рев Тридуба. Ищейка почувствовал, что вокруг собираются люди, поднимая клинки, копья, щиты, готовясь встретить атаку. Ищейка удивился — разве можно быть готовым к такому?

Плоскоголовый высоко выпрыгнул из-за дерева — из распахнутой пасти неслось рычание. Ищейка увидел темную тень, услышал страшный рев, и тут меч Тула вонзился в шанка и отбросил прочь. Кровь брызнула во все стороны, как вода из разбитой бутылки.

Следующий вскарабкался по склону, и Тридуба мечом начисто отрубил ему руку и щитом отбросил вниз по склону. Понимались новые и новые, наваливаясь кучей на поваленный ствол. Одному Ищейка попал в лицо, когда до него оставалось не больше шага. Вытащив нож, Ищейка воткнул его врагу в живот, крича изо всех сил. Теплая кровь потекла по рукам. Он вырвал у падающего шанка дубинку и попытался ударить другого, но промахнулся. Люди вокруг орали, кололи и рубили.

Он увидел, как Лихорадка придавил сапогом голову шанка к дереву, поднял над головой щит и обрушил металлический обод прямо врагу в лицо. Еще одного он ударил топором; кровь брызнула Ищейке в глаза. Третьего, прыгнувшего из-за дерева, Лихорадка обхватил руками, и оба покатились по мокрой грязи, не расцепляясь. Шанка оказался наверху, и Ищейка ударил его по спине дубиной — раз, другой, третий. Лихорадка отпихнул врага и, поднявшись, наступил тому на затылок. Он пробежал мимо и свалил еще одного в тот момент, когда шанка проткнул копьем бок пронзительно кричащего карла.

Ищейка моргал, пытаясь рукавом стереть кровь с глаз. Он увидел, как Молчун, подняв нож, вонзил его в череп шанка — острие вышло изо рта и пригвоздило врага к стволу дерева. А Тул своим громадным кулаком бил в лицо шанка, снова и снова, пока череп не превратился в кровавое месиво. Еще один плоскоголовый запрыгнул на дерево над головой Ищейки и поднял копье, но, прежде чем он успел ударить, Доу подскочил и отрубил шанка обе ноги. Тот с визгом закувыркался в воздухе.

А вот шанка запрыгнул на карла и вцепился зубами в шею несчастного. Ищейка поднял с земли копье и запустил его точно в спину шанка. Тот рухнул, что-то бормоча и пытаясь дотянуться до спины, но копье пробило его насквозь.

Другой карл с ревом катался по земле — в его руке застряли зубы шанка, и он пытался ухватить их другой рукой. Ищейка шагнул к нему, чтобы помочь, но не успел — выскочил новый враг с копьем. Ищейка вовремя заметил опасность и, увернувшись, ударил по глазам шанка ножом, потом с размаху опустил ему на затылок дубинку — череп треснул, как разбитое яйцо. Боец повернулся, чтобы встретить нового врага, огромного, который разинул слюнявую пасть и зарычал, сжимая в когтях огромный топор.

— Ну, давай! — крикнул Ищейка, поднимая дубинку и топор. Шанка не успел напасть — Тридуба оказался у него за спиной и разрубил его от плеча до грудины. Хлынула кровь, и шанка повалился в грязь. Он еще попытался приподняться, но всего лишь подставил лицо, чтобы Ищейке было удобнее вонзить нож.

Теперь шанка отступали, и карлы с криком рубили тех, кто поворачивался и пытался атаковать. Последний шанка заверещал и полез на дерево, пытаясь улизнуть. Но меч Доу опустился на его спину, разметав красное мясо и осколки белых костей. Шанка повис, скорчившись на ветках, дернулся и затих.

— Готово! — прогремел Лихорадка. Его лицо было забрызгано кровью. — Мы победили!

Карлы смеялись и кричали, потрясая оружием. По крайней мере, большинство. Двое затихли навсегда, еще несколько получили раны. Они стонали и рычали сквозь стиснутые зубы. Ищейке не показалось, что они настроены праздновать. И Тридуба тоже.

— Заткнитесь, идиоты! Сейчас они бежали, но придут новые. С плоскоголовыми так всегда — приходят новые! Уберите их трупы подальше! Соберите стрелы, какие есть! Они понадобятся нам еще сегодня!

Ищейка уже хромал к тлеющему костру. Катиль лежала там, где он оставил ее, она дышала часто и неглубоко, прижав одну руку к ребрам вокруг стрелы. Она смотрела на Ищейку большими мокрыми глазами и молчала. Он тоже молчал. Что тут скажешь? Он достал нож и вспорол окровавленную рубашку Катиль от стрелы до нижнего края и отвернул в стороны, так что стала видна стрела. Она застряла между двумя ребрами в правом боку, прямо под грудью. Плохое место для раны, если вообще есть хорошее.

— Все хорошо? — спросила Катиль, ее зубы стучали. Лицо было белым, как снег, глаза лихорадочно блестели. — Все хорошо?

— Все хорошо, — ответил он, стирая грязь с ее мокрой щеки большим пальцем. — Не волнуйся, все уладится.

А мысленно повторял: ты гнусный лжец, Ищейка, ты гадкий трус.

Тридуба присел рядом на корточки.

— Надо достать, — сказал он, хмурясь. — Я держу ее, ты тяни.

— Что?

— Что он говорит? — прошипела Катиль; на ее губах появилась кровь. — Что он… — Ищейка двумя руками ухватился за стрелу, Тридуба держал Катиль. — Что вы…

Ищейка потянул — стрела не поддалась. Он снова потянул — и кровь потекла из раны вокруг стрелы и двумя струйками устремилась вниз по бледной коже. Он потянул — и ее тело изогнулось, ноги ударили в землю, и она закричала, словно Ищейка убивал ее. Он потянул — и стрела не вышла, и не сдвинулась хотя бы на толщину пальца.

— Тяни, — прошипел Тридуба.

— Она ни черта не выходит! — прорычал Ищейка ему в лицо.

— Ладно! Ладно! — Ищейка отпустил стрелу, и Катиль кашлянула и забулькала, задрожала, начала хватать воздух ртом, изо рта потекла розовая слюна.

Тридуба потер челюсть — на лице остался кровавый след.

— Если ее нельзя вытянуть, нужно протолкнуть ее насквозь.

— Что?

— Что он… говорит? — булькнула Катиль, ее зубы стучали.

Ищейка сглотнул.

— Придется пропихнуть ее насквозь.

— Нет, — пробормотала она, широко раскрыв глаза. — Нет.

— Так нужно.

Она захрипела, когда Ищейка взялся за стрелу и сломал ее пополам, накрыв ладонями сломанный конец.

— Нет, — захныкала она.

— Только держись, девочка, — пробормотал Тридуба на общем языке, снова беря ее за руки. — Только держись. Давай, Ищейка.

— Нет…

Ищейка, стиснув зубы, нажал на сломанную стрелу. Катиль дернулась и словно вздохнула, глаза закатились, она потеряла сознание. Ищейка повернул ее набок и увидел острие стрелы, торчащее из спины.

— Порядок, — пробормотал он. — Она прошла насквозь.

Он взялся за стрелу чуть ниже лезвия и вытянул, осторожно поворачивая. Следом за обломком брызнула кровь, но не слишком много.

— Хорошо, — сказал Тридуба. — Думаю, легкое не задето.

Ищейка пожевал губу.

— Это хорошо. — Он взял свернутый бинт, приложил к кровоточащей ране на спине и стал наматывать бинт вокруг груди Катиль. Тридуба приподнимал ее, когда Ищейка накладывал бинт снизу. — Хорошо, это хорошо. — Он повторял это снова и снова, накладывая бинт, шевеля неуклюжими холодными пальцами как можно быстрее, пока не закончил повязку. Его руки были в крови, повязка была в крови, живот и спина Катиль были покрыты розовыми отпечатками от его пальцев и полосами крови и грязи. Ищейка снова натянул на нее рубашку. Он потрогал ее лицо — теплое, глаза закрыты, грудь мягко двигалась, от дыхания поднимался пар.

— Нужно одеяло. — Он поднялся порылся в мешке, достал свое одеяло, разбрасывая остальное вокруг. Он развернул одеяло, встряхнул и накрыл Катиль.

— Так теплее? А? Хорошо и тепло. — Ищейка подоткнул одеяло со всех сторон, защищая от холода. Обернул одеялом ноги. — Так теплее.

— Ищейка.

Тридуба склонился над ней, прислушиваясь к дыханию. Потом выпрямился и медленно покачал головой.

— Умерла.

— Что?

Белые искорки закружились вокруг них. Снова начинался снег.

— Где этот чертов Поулдер? — рычал маршал Берр, глядя в долину. Он с досады сжимал и разжимал кулаки. — Я сказал: надо ждать, пока они втянутся в битву, а не пока нас разобьют!

Вест не знал, что ответить. В самом деле, где Поулдер? Снег шел гуще, он мягко опускался, кружась, и укрывал серым занавесом поле боя, придавая происходящему атмосферу нереальности. Звуки доносились как будто из невообразимого далека, приглушенные и обманчивые. Посыльные носились взад-вперед за боевыми порядками — быстрые черные точки на белой земле — со срочными требованиями подкрепления. Раненых становилось все больше — они стонали на носилках, задыхались в повозках или брели, молчаливые и окровавленные, по дороге.

Даже за снегом было очевидно, что людям Кроя приходится туго. Тщательно выстроенные ряды опасно прогибались по центру, подразделения сбились в одну неровную массу, перемешались в хаосе и суматохе боя. Вест сбился со счета — скольких офицеров штаба генерал Крой отправил на командный пункт, требуя поддержки или разрешения отойти. Всех отправляли обратно с одним и тем же сообщением: держаться и ждать. От Поулдера тем временем не поступало ничего, Берра удивляло такое зловещее и неожиданное молчание.

— Где он, черт побери? — Берр прошагал в палатку, оставив темные следы на свежей белой корке. — Вы! — заорал он на адъютанта, нетерпеливо махая ему. Вест на почтительном расстоянии проследовал за адъютантом в палатку, Челенгорм вошел вслед за Вестом.

Маршал Берр склонился над столом и выдернул перо из чернильницы.

— Поднимайтесь в этот лес и найдите генерала Поулдера! Выясните, какого черта он там делает, и немедленно возвращайтесь!

— Да, сэр! — ответил офицер, встав по стойке «смирно».

Перо Берра заскрипело по бумаге, строча приказы.

— Сообщите ему, что я приказываю начать атаку немедленно! — Он подписался сердитым росчерком и протянул бумагу адъютанту.

— Слушаю, сэр! — молодой офицер решительно вышел из палатки.

Берр повернулся к картам и поежился, взглянув на них. Одной рукой он вцепился в бороду, другую прижал к животу.

— Где этот чертов Поулдер?

— Возможно, сэр, он сам отражает атаку…

Берр рыгнул, поморщился, снова рыгнул и стукнул по столу так, что чернильница зазвенела.

— Проклятое пищеварение! — Его толстый палец уткнулся в карту. — Если Поулдер не появится, нам придется ввести резервы, Вест, слышите? Придется вводить кавалерию.

— Да, сэр, разумеется.

— Нельзя допустить поражения. — Маршал нахмурился и сглотнул. Весту показалось, что Берр внезапно побледнел. — Нельзя… нельзя… — Он качнулся, моргая.

— Сэр, вы…

— Бэ-э! — И маршал Берр согнулся пополам. Его вырвало на стол, прямо на карты. Бумага окрасилась красным. Вест застыл, его челюсть начала отвисать. Берр забулькал, вцепился в стол, его трясло, потом он снова согнулся и его снова вырвало.

— Га-а-а! — Он покачнулся, красная слюна текла с губ, глаза выпучились на бледном лице, маршал издал сдавленный стон и качнулся назад, стаскивая со стола окровавленную карту.

Вест наконец сообразил, что происходит, и рванулся вперед, успев подхватить тело лорда-маршала, не дав ему упасть. С трудом удерживая Берра, он, шатаясь, сделал несколько шагов.

— Вот дерьмо! — ахнул Чеоенгорм.

— Помоги же! — взревел Вест.

Здоровяк подскочил и схватил Берра с другого бока. Вместе они дотащили его до кровати. Вест расстегнул маршалу верхнюю пуговицу, ослабив воротник.

— Что-то с желудком, — пробормотал полковник сквозь зубы. — Он давно жаловался…

— Я приведу лекаря! — крикнул Челенгорм и поднялся, но Вест схватил его за руку.

— Нет!

— Что? — изумился здоровяк.

— Если станет известно, что он заболел, начнется паника. Поулдер и Крой начнут творить, что им будет угодно. Армия распадется. Никто не должен знать до конца сражения.

— Но…

Вест поднялся и положил руку на плечо Челенгорму, глядя прямо в глаза. Он уже знал, что придется сделать. Он не будет наблюдателем еще одной катастрофы.

— Слушать меня. Мы должны следовать плану. Должны.

— Кто должен? — Челенгорм оглядел палатку. — Вы и я, одни?

— Если понадобится.

— Но тут речь о человеческой жизни!

— О тысячах человеческих жизней, — прошипел Вест. — Нельзя допустить поражения, ты сам слышал его слова.

Челенгорм побледнел почти как Берр.

— Не думаю, что он имел в виду…

— Не забывай, что ты мне должен. — Вест наклонился ближе. — Не будь меня, ты был бы одним из трупов, гниющих к северу от Кумнура. — Ужасно не хотелось этого делать, но необходимо действовать, и нет времени на любезности. — Мы поняли друг друга, капитан?

Челенгорм сглотнул.

— Полагаю, да, сэр.

— Хорошо. Последи за маршалом Берром, я займусь остальным. — Вест поднялся и направился к выходу.

— А если он…

— Импровизируй! — бросил Вест через плечо. Спасение тысяч жизней поважнее, чем помощь одному человеку — любому. Вест вынырнул на холодный воздух. Несколько десятков офицеров и охраны толпились вокруг командного пункта у палатки, указывая в белую долину, разглядывая ее в подзорные трубы и переговариваясь.

— Сержант Пайк! — Вест махнул заключенному, и тот подошел под падающим снегом. — Я хочу, чтобы вы встали здесь на охрану, вы поняли меня?

— Понял, сэр.

— Я хочу, чтобы вы охраняли вход и не пропускали никого, кроме меня и капитана Челенгорма. Никого. — Он понизил голос. — Ни при каких обстоятельствах.

Пайк кивнул, глаза блеснули на розовом изуродованном лице.

— Я понял. — Он пошел к пологу палатки и встал рядом, почти беззаботно, засунув большие пальцы за пояс.

Через мгновение в расположение штаба влетела лошадь; из ноздрей валил пар. Всадник соскользнул с седла и успел, запинаясь, сделать пару шагов, прежде чем Вест оказался у него на пути.

— Срочное сообщение маршалу Берру от генерала Поулдера! — торопливо отчеканил посыльный. Он попытался шагнуть к палатке, но Вест не сошел с места.

— Маршал Берр занят. Можете сказать мне.

— Мне определенно было приказано…

— Мне, капитан!

Офицер моргнул.

— Дивизия генерала Поулдера, сэр, ведет бой в лесу.

— Бой?

— Серьезный бой. Было несколько яростных атак на левый фланг, и мы еле держимся. Генерал Поулдер просит разрешения на отход и перегруппировку, сэр, мы теряем позиции!

Вест сглотнул. План уже трещит по швам и может окончательно рухнуть.

— Отходить? Нет! Невозможно. Если он отойдет, дивизия Кроя окажется неприкрытой. Передайте генералу Поулдеру: необходимо держаться и начинать атаку, как только будет возможно. Скажите, что отходить он не должен ни при каких обстоятельствах! Каждый должен выполнять свою задачу!

— Но, сэр, я должен…

— Вперед! — рявкнул Вест. — Немедленно!

Офицер отсалютовал и снова забрался в седло. Он еще поднимался по склону, а новый всадник остановил лошадь недалеко от палатки. Вест вполголоса выругался. Это был полковник Фелниг, начальник штаба Кроя. От него так просто не отделаться.

— Полковник Вест, — начал тот, выбравшись из седла. — Наша дивизия яростно атакована по всему фронту, а теперь на нашем правом фланге появилась кавалерия! Кавалерия против полка рекрутов! — Он двигался к палатке, стягивая перчатки. — Без поддержки им не продержаться долго, а если их прорвут, наш фланг повиснет в воздухе! И это будет конец! Где, к чертям, Поулдер?

Вест безуспешно пытался притормозить Фелнига.

— Генерал Поулдер сам подвергся атакам. Однако я прикажу немедленно ввести резерв и…

— Не пойдет, — нахмурился Фелниг, обойдя Веста и шагая к пологу палатки. — Мне надо поговорить с маршалом Берром…

Перед ним оказался Пайк, положивший руку на рукоять меча.

— Маршал… занят, — прошептал он. Глаза на обожженном лице смотрели с такой угрозой, что даже Вест почувствовал себя неуютно. Повисло напряженное молчание — штабной офицер и заключенный без лица уставились друг на друга.

Потом Фелниг нерешительно оступил. Он моргнул и нервно облизнул губы.

— Занят. Понятно. Хорошо. — Он отступил еще на шаг. — Говорите, будет введен резерв?

— Немедленно.

— Хорошо, хорошо… Я сообщу генералу Крою, что следует ждать подкрепления. — Фелниг сунул ногу в стремя. — Хотя это совсем не по правилам. — Он посмотрел на палатку, на Пайка, на Веста. — Совсем. — Он пришпорил лошадь и понесся обратно в долину. Вест проводил его взглядом, думая, что Фелниг понятия не имеет, насколько это не по правилам.

Вест повернулся к адъютанту.

— Маршал Берр приказал ввести резерв в бой на правом фланге. Они должны атаковать кавалерию Бетода. Если правый фланг ослабнет, это будет означать катастрофу. Вам понятно?

— Я должен иметь письменный приказ маршала…

— Нет времени писать приказы! — заревел Вест. — Отправляйтесь и делайте свое дело!

Адъютант покорно поспешил прочь по склону в сторону двух полков резерва, терпеливо ожидающих под снегом. Вест следил за ним, беспокойно шевеля пальцами. Солдаты взбирались в седла и выстраивались для атаки. Вест прикусил губу, повернувшись. Офицеры и охрана штаба Берра все как один смотрели на него — кто с легким любопытством, кто с явным подозрением.

Возвращаясь в палатку, он кивнул нескольким офицерам, делая вид, что ничего необычного не происходит. Он пытался представить, сколько времени пройдет, прежде чем кто-нибудь откажется верить на слово, прежде чем кто-нибудь силой вломится в палатку, прежде чем кто-нибудь узнает, что лорд-маршал Берр уже на полпути в страну мертвых. Ему было интересно: произойдет ли это до того, как в долине будет прорван фронт и командный пост захватят северяне. Если после — то это будет уже неважно.

Пайк смотрел на него с выражением, которое, возможно, означало улыбку. Вест хотел улыбнуться в ответ, но не смог — у него не было на это сил.

Ищейка старался отдышаться. Он сидел, прислонившись к упавшему дереву, лук свободно болтался в кулаке. Меч он воткнул рядом в сырую землю. Этот меч Ищейка взял у мертвого карла и удачно им воспользовался — и понимал, что еще воспользуется до конца дня. Боец был в крови — и руки, и одежда. Кровь Катиль, кровь плоскоголовых и его собственная. Вытирать ее не имело смысла — очень скоро появится новая.

Три раза шанка лезли на гору сегодня, и три раза их сбрасывали, каждый раз с большим трудом. Ищейка размышлял, удастся ли их сбросить, когда они придут снова. Он не сомневался, что придут. Нисколечки. Его только интересовало — когда и сколько их соберется.

Он слышал, как за деревьями вопят и стонут раненые из армии Союза. Раненых много. Один карл потерял руку, когда шанка пришли в последний раз. Наверное, «потерял» — неточное слово, ведь ее отсекли топором. Тогда он страшно кричал, но теперь он лежал тихо, хрипло дыша. Ему стянули обрубок тряпками и поясом, и теперь карл разглядывал его. Бледный, с вытаращенными глазами, он смотрел на отрубленное запястье, как будто не понимает, что видит. Как будто каждый раз заново удивляется.

Ищейка медленно поднялся и выглянул над поваленным стволом. Он видел плоскоголовых в лесу. Сидят в тени. Ждут. Ему не нравилось, что они прячутся там внизу. Шанка нападают, пока не прикончат тебя, или убегают.

— Чего они ждут? — прошипел он. — Когда чертовы плоскоголовые научились выжидать?

— А когда они научились сражаться за Бетода? — прорычал Тул, вытирая насухо меч. — Многое меняется, но никогда в лучшую сторону.

— А когда хоть что-нибудь менялось в лучшую сторону? — проворчал Доу, сидящий дальше по цепочке.

Ищейка нахмурился. Появился новый запах, какая-то сырость. Между деревьями появилось что-то бледное, что становилось бледнее на глазах.

— Что это? Вон тот туман?

— Туман? Наверху? — Доу хрипло рассмеялся, словно закаркал. — В это время? Ха! Хотя погоди…

Теперь они все видели что-то белое, прилипшее к мокрому склону. Ищейка сглотнул. Во рту пересохло. Он внезапно ощутил беспокойство — и не из-за шанка, ждущих внизу. Тут что-то другое. Туман полз вверх между деревьями, огибая стволы и поднимаясь. Плоскоголовые зашевелились — смутные фигуры двигались в сером полумраке.

— Не нравится мне это, — раздался голос Доу. — Что-то ненормальное.

— Спокойно, парни! — вмешался Тридуба.

Ищейка приободрился, но бодрости хватило ненадолго. Он покачивался взад и вперед, чувствуя подступающую тошноту.

— Нет, нет, — прошептал Лихорадка. Его глаза бегали, словно он искал, куда смыться.

Ищейка почувствовал, как волоски на руках встали дыбом, кожу покалывало, горло перехватило. Его охватывал какой-то безымянный ужас, накатывая на склон вместе с туманом — он крался по лесу, огибал деревья, скользил под стволом, за которым они прятались.

— Это он, — прошептал Лихорадка, вытаращив глаза, как две тарелки, съежившись, словно боялся, что его услышат. — Это он!

— Кто? — каркнул Ищейка.

Лихорадка только потряс головой и вжался в холодную землю. Ищейке очень захотелось сделать то же самое, но он заставил себя подняться и взглянуть через поваленное дерево. Названный трясется, как ребенок в темноте, даже не зная почему? Лучше взглянуть в лицо опасности, подумал Ищейка. Он ошибался.

В тумане появилась тень, слишком большая и слишком прямая для шанка. Большой, громадный человек, ростом с Тула. Даже больше. Гигант. Ищейка протер болезненные глаза, думая, что все это просто игра света в темноте, но нет. Тень приближалась и росла. И чем четче она становилась, тем было страшнее.

Ищейка много где побывал, по всему Северу прошел, но никогда не видел ничего подобного этому странному гиганту. Половина его защищена черной броней — большие пластины скреплены клепками и болтами, покрыты шипами, кованым и плетеным металлом. Вторая половина — почти голая, не считая ремней и пряжек, удерживающих броню. Голая нога, голая рука, голая грудь бугрились уродливыми квадратами и пучками мышц. Лицо закрывала помятая и покорябанная черная железная маска.

Он приближался и вырастал из тумана. Ищейка увидел, что кожа гиганта покрашена и разрисована маленькими синими буковками. Она была вся покрыта небрежными письменами, до последнего дюйма. Оружия у великана не было, но от этого он не становился менее ужасным. Даже, если на то пошло, наоборот. Он, видимо, презирал оружие, даже на поле боя.

— Во имя мертвых! — выдохнул Ищейка, разинув рот от страха.

— Спокойно, парни, спокойно, — прорычал Тридуба. — Спокойно.

Только голос командира не дал Ищейке удрать со всех ног, чтобы больше не возвращаться.

— Это он! — взвизгнул один из карлов голосом испуганной девчонки. — Это Ужасный!

— Заткни пасть! — раздался голос Лихорадки. — Мы знаем, кто это!

— Стрелы! — скомандовал Тридуба.

Ищейка дрожащими руками целился в гиганта. Почему-то стрелять было тяжело, даже с такого расстояния. Ему пришлось заставить руку спустить тетиву, а стрела ударилась в броню и отскочила за деревья. Выстрел Молчуна оказался удачнее. Стрела явно вошла в бок гиганта, глубоко погрузившись в разрисованную плоть. Однако гигант, казалось, этого даже не заметил. Карлы начали стрелять. Одна стрела попала гиганту в плечо, другая застряла в громадной голени. Он не издал ни звука. Он шел вперед, шел размеренно — как трава растет, — а туман, плоскоголовые и страх шли за ним.

— Черт, — пробормотал Молчун.

— Это демон! — завизжал кто-то из карлов. — Демон из ада!

Ищейка и сам начинал так думать. Он чувствовал, как страх растет вокруг него, чувствовал, как начинают колебаться люди. Он почувствовал, как отступает, даже не думая об этом.

— Ладно, давайте! — прогремел Тридуба глубоким спокойным голосом, как будто вовсе не чувствовал страха. — На счет «три»! Атакуем на счет «три»!

Ищейка вытаращился, решив, что командир лишился разума. По крайней мере, у них есть дерево, за которым можно спрятаться. Он услышал, как два карла переговариваются, несомненно, думая о том же. Им не слишком понравилась идея атаковать с горы бесчисленное войско шанка с каким-то неестественным гигантом впереди.

— Ты уверен? — прошипел Ищейка.

Тридуба даже не взглянул на него.

— Самое лучшее, если человек напуган, — атаковать! Завестись и превратить страх в гнев. Земля за нас, и мы не будем ждать их здесь!

— Ты уверен?

— Идем, — сказал Тридуба, отворачиваясь.

— Идем, — прорычал Доу, оборачиваясь к карлам, словно проверяя, не откажутся ли они.

— На счет «три»! — прогремел Грозовая Туча.

— Ага, — сказал Молчун.

Ищейка сглотнул, еще не решив, идти или нет. Тридуба выглянул за дерево. Его губы вытянулись в тонкую линию, он разглядывал фигуры в тумане — и самую большую в центре. Он раскрыл ладонь за спиной, подавая сигнал ждать. Ждать нужного расстояния. Ждать нужного момента.

— Идти на три? — шепотом спросил Лихорадка. — Или после трех?

Ищейка помотал головой.

— Не так уж важно, главное — идти. — Но его ноги застыли.

— Один!

Уже один? Ищейка оглянулся через плечо и увидел тело Катиль, вытянувшееся под его одеялом у потухшего костра. От этого зрелища он должен был бы почувствовать ярость, но ему стало только страшнее. На самом деле он не желал погибнуть, как она. Он сглотнул и отвернулся, вцепившись в ручку ножа и в рукоять меча, который он позаимствовал у мертвеца. Железо не знает страха. Хорошее оружие, готовое для кровавой работы. Ищейка пожалел, что сам и вполовину не так готов, но ему доводилось бывать в переделках, и он знал, что никто не бывает готов по-настоящему. Не нужно быть готовым. Нужно просто идти.

— Два!

Почти пора. Он чувствовал, как раскрываются шире глаза, нос втянул холодный воздух, кожу покалывало от холода. Он чувствовал запах людей и сосен, шанка и влажного тумана. Он слышал частое дыхание за спиной, медленные шаги внизу, крики людей в цепочке, стук крови в своих венах. Он видел все в мельчайших подробностях, время тянулось, как капающий мед. Люди двигались вокруг, суровые люди с суровыми лицами переминались с ноги на ногу, рвались вперед наперекор страху и туману, готовились. Они пойдут, он нисколько не сомневался. Все пойдут. Он почувствовал, как напряглись мышцы в ногах, толкая его вверх.

— Три!

Тридуба первым перепрыгнул через ствол, Ищейка — сразу за ним, люди вокруг шли в атаку; воздух наполнился их криками, их яростью и страхом. Ищейка бежал и кричал, от топота ног тряслись кости, дыхание мешалось с ветром, черные деревья и белое небо сталкивались и дрожали, туман наползал на них, и в тумане поджидали темные фигуры.

Одну из них Ищейка ударил мечом, с ревом пробегая мимо, — клинок вошел глубоко и повалил шанка. Ищейку развернуло на пол-оборота, и он двинулся дальше, вертясь, падая и крича. Лезвие вонзилось следующему врагу в ногу, сбив на землю, а Ищейка понесся вниз по склону, поскальзываясь в снежной каше и пытаясь удержаться. Отовсюду неслись звуки сражения, приглушенные и странные. Люди изрыгали проклятия, шанка рычали, железо звенело о железо или глухо тыкалось в плоть.

Он крутился по лесу, скользя между деревьями и не зная, откуда выскочит новый шанка, не зная, откуда может ударить в спину копье. Он увидел фигуру в сумраке и бросился к ней, крича во все горло. Туман словно расступался перед ним, и вдруг Ищейка резко затормозил, и звуки застыли у него в глотке. Он чуть не упал навзничь, спеша убраться прочь.

Ужасный стоял в пяти шагах, он казался больше и страшнее, чем прежде, а сломанные стрелы торчали во все стороны из его разрисованной плоти. Хуже того — в вытянутой руке он держал за шею карла, который брыкался и дергался. Мышцы разрисованного предплечья напряглись, громадные пальцы сжались, и карл, выпучив глаза, раскрыл рот, но не издал ни звука. Послышался хруст, и гигант отшвырнул труп прочь, как тряпку, и он покатился с болтающейся головой по снегу и грязи и замер.

Ужасный стоял посреди клубящегося тумана и смотрел на Ищейку из-за своей черной маски, а Ищейка смотрел на него, уже готовый обмочиться.

Но некоторые вещи приходится делать. Лучше сделать, чем всю жизнь бояться их. Так сказал бы Логен. И вот Ищейка открыл рот, заорал во всю глотку и бросился в атаку, крутя позаимствованным мечом над головой.

Гигант поднял громадную, закованную в броню руку и поймал клинок. Металл звякнул о металл, так что у Ищейки застучали зубы. Гигант отбросил клинок прочь, но в тот же миг Ищейка взмахнул ножом и вонзил его гиганту в разрисованный бок по самую рукоять.

— Ха! — заорал Ищейка, но долго праздновать не пришлось.

Громадная рука Ужасного мелькнула в тумане, ударила тыльной стороной ладони Ищейку в грудь, так что он взлетел в воздух. Лес завертелся, а неведомо откуда взявшееся дерево ткнуло его в спину и свалило в грязь. Ищейка попытался набрать воздуха в грудь — и не мог. Попытался перевернуться — и не смог. Боль давила его ребра, как громадный камень, лежащий на груди.

Он смотрел вверх, пальцы скребли грязь, воздуху не хватало даже на то, чтобы застонать. Ужасный неторопливо шел к нему. Он потянулся и вытащил нож из своего бока. Нож выглядел игрушечным в громадных пальцах. Как зубочистка. Гигант отбросил нож, с которого падали капли крови, в лес. Потом он поднял ногу, закованную в броню, собираясь наступить Ищейке на голову и раздавить череп, как орех на наковальне. Ищейка, беспомощный от боли и страха, мог только лежать и смотреть, как громадная тень надвигается на лицо.

— Ах ты ублюдок!

И Тридуба, вылетев из-за деревьев, протаранил бронированное бедро гиганта щитом и отпихнул его в сторону. Громадный металлический сапог врезался в землю рядом с лицом Ищейки, обдав его грязью. Командир, продолжая наступать, пока гигант не восстановил равновесие, рубанул по голому боку Ужасного, осыпая его проклятьями. Ищейка тем временем тяжело дышал и извивался, пытаясь подняться, но сумел только сесть, облокотившись на дерево.

Гигант выбросил вперед бронированный кулак с такой силой, что мог бы снести дом, но Тридуба увернулся и отбил удар щитом, затем ткнут мечом вверх, оставив страшную зарубку на маске Ужасного. Гигант запрокинул огромную голову назад и зашатался, кровь брызнула из отверстия для рта. Командир снова ринулся вперед и нанес страшный удар по пластинам на груди гиганта. Клинок высек искры из черного железа и вспорол синюю голую плоть рядом. Смертельный удар, вне всякого сомнения, но только несколько капель крови упали с клинка, и не осталось никакой раны.

Гигант восстановил равновесие и так заревел, что Ищейка задрожал от страха. Ужасный отставил ногу, поднял массивную руку и двинул ее вперед. Она врезалась в щит Тридуба, отколов кусок обода и пробив щит насквозь, и ударила командира в плечо — он со стоном повалился навзничь. Ужасный бросился вперед, задрав синий кулак. Тридуба зарычал и воткнул меч в раскрашенное бедро по самую рукоятку. Ищейка увидел, как окровавленное острие вышло из ноги сзади, но это не остановило гиганта. Громадная рука опустилась на ребра Тридуба с таким звуком, словно ломались сухие ветки.

Ищейка застонал, вцепившись в грязь, но грудь горела, подняться он не мог, и ему оставалось только смотреть. Ужасный поднял второй кулак, закованный в железо. Поднял не спеша и тщательно, подождал и со свистом опустил, впечатав Тридуба в грязь. Громадная рука снова поднялась — на синих костяшках осталась красная кровь.

Черный силуэт вылетел из тумана и вонзил копье под мышку Ужасному, оттолкнув его в сторону. Это Лихорадка набросился на гиганта, стараясь спихнуть его вниз по склону. Ужасный поднялся повыше, сделал вид, что отступает, но неожиданно двинул рукой и смахнул Лихорадку, словно муху. И смелый воин с криком исчез в тумане.

Гигант не успел отправиться за ним — раздался громоподобный рев, и меч Тула обрушился на бронированное плечо Ужасного, заставив опуститься на одно колено. Тут же Доу выскочил из тумана за его спиной и срубил большой кусок плоти с его ноги. Лихорадка вернулся и с рычанием принялся бить гиганта копьем. Втроем они, казалось, одолевают гиганта.

Ему уже полагалось быть мертвым, пусть он хоть какой громадный. Раны, которые нанесли ему Тридуба, Лихорадка и Доу, должны были превратить его в грязь. Но он поднялся, с торчащими в его теле шестью стрелами и мечом Тридуба, и так страшно заревел из-под маски, что Ищейку затрясло. Лихорадка плюхнулся на задницу, смертельно побледнев. Тул заморгал, споткнулся и выронил меч. Даже Черный Доу отступил на шаг.

Ужасный нагнулся, схватил рукоять меча Тридуба, выдернул окровавленный меч из ноги и уронил его в грязь у своих ног. Но раны не осталось. У гиганта не было совсем никаких ран. Он повернулся и бросился в сумрак, и стена тумана закрылась за ним. Ищейка услышал, как он ломится через лес. Никогда с такой радостью Ищейка не смотрел кому-то в спину.

— Вперед! — закричал Доу, собираясь броситься в погоню, но Тул встал у него на пути, подняв руку.

— Ты никуда не идешь. Мы не знаем, сколько шанка там внизу. А эту тварь мы прикончим в другой раз.

— С дороги, здоровяк!

— Нет.

Ищейка перекатился на живот, морщась от боли в груди, и пополз вверх по склону. Туман уже таял, оставляя после себя холодный чистый воздух. Молчун спускался по склону с луком — стрела наготове и тетива натянута. На снегу и в грязи было много трупов. Почти все — шанка и еще пара карлов.

Ищейка, казалось, потратил целую вечность, чтобы доползти до Тридуба. Командир лежал на спине в грязи, сломанный щит еще держался на руке. Воздух короткими вдохами с хрипом входил через нос, а выходил через рот — с кровавыми пузырями. Глаза Тридуба остановились на Ищейке, подползающем к нему. Командир потянулся, схватил его за рубашку, притянул к себе и зашипел в ухо сквозь сжатые окровавленные зубы:

— Слушай меня, Ищейка! Слушай!

— Что, вождь? — прохрипел Ищейка, которому было трудно говорить от боли в груди. Он ждал, слушал — и ничего не услышал. Глаза Тридуба были широко раскрыты, теперь он глядел на ветки. Капля воды упала ему на щеку и спряталась в окровавленной бороде. Больше ничего.

— Вернулся в грязь, — сказал Молчун. Его лицо обвисло, как старая паутина.

Вест кусал ногти, глядя, как генерал Крой и его штаб скачут по дороге — группа людей в темной одежде, на темных лошадях, торжественные, как похоронная процессия. Снег уже не падал, но небо оставалось грозно-черным, и света было так мало, будто уже наступил вечер. Ледяной ветер обдувал командный пункт, заставляя ткань палатки хлопать и шуршать. Время, взятое Вестом взаймы, заканчивалось.

Он почувствовал желание, почти непреодолимое: повернуться и бежать. Это желание было таким смехотворным, что немедленно появилось новое, столь же неуместное — расхохотаться от души. К счастью, он смог подавить в себе оба желания. По крайней мере, желание хохотать. Дело совсем не располагало к веселью. Стук подков становился все отчетливее, а он размышлял: так ли уж безумна идея с бегством.

Крой резко осадил черного скакуна и спешился, одернул мундир, поправил пояс с мечами, резко повернулся и направился к палатке. Вест перехватил его, надеясь первым начать разговор и выиграть еще несколько мгновений.

— Генерал Крой! Великолепная работа, сэр! Ваша дивизия сражалась с необычайным упорством!

— Разумеется, полковник Вест. — Крой процедил имя так, словно наносит смертельное оскорбление. Его штаб выстроился за его спиной угрожающим полукругом.

— И могу я узнать наше положение?

— Положение? — переспросил генерал. — Положение таково, что северяне отброшены, но не разбиты. Под конец мы им крепко врезали, но мои части вымотались. Не хватило сил для преследования противника. Враг сумел отступить через броды, благодаря трусости генерала Поулдера! Я хочу видеть, как его уволят с позором! Я хочу видеть, как его повесят за предательство! Я добьюсь этого, клянусь честью! — Он оглядел расположение штаб-квартиры, пока его офицеры сердито переговаривались. — Где лорд-маршал Берр? Я требую встречи с лорд-маршалом!

— Разумеется, дайте мне только… — Объяснения Веста прервал нарастающий топот торопливых копыт, и вторая группа всадников появилась у палатки маршала. Кто же это, как не генерал Поулдер в сопровождении своего огромного штаба? С ними во двор подъехала повозка, и в узком пространстве стало тесно от многочисленных животных и людей. Поулдер спрыгнул с седла и поспешил по грязи. Волосы его были в беспорядке, челюсти крепко сжаты, по щеке протянулась длинная царапина. Его малиновое сопровождение последовало за ним: звон стали, сверкание золотой тесьмы, румяные лица.

— Поулдер! — прошипел Крой. — Вам хватает смелости появиться передо мной! Смелости! Черт побери, это единственная смелость, какую вы показали сегодня!

— Как вы смеете! — вспылил Поулдер. — Я требую извинений! Немедленно извинитесь!

— Извиняться? Мне — извиняться? Ха! Это вы будете просить прощения, я добьюсь этого! По плану вы должны были атаковать с левого фланга. Мы находились в тяжелом положении больше двух часов!

— Почти три часа, сэр, — встрял офицер из штаба Кроя.

— Три часа, черт побери! Если это не трусость, то не знаю, как и назвать!

— Трусость? — пронзительно крикнул Поулдер. Пара его офицеров даже схватились за рукояти мечей. — Извинитесь немедленно! Моя дивизия подверглась жестокой и непрерывной атаке с фланга! Я был вынужден сам возглавить атаку! В пешем строю! — Он выпятил щеку и указал на царапину. — На нас легла вся тяжесть сражения! Мы сегодня добыли победу!

— Черт побери, Поулдер, вы не сделали ничего! Победа принадлежит только моим людям! Атака? Чья атака? Лесных зверей?

— Ха! Именно так! Покажите ему!

Один из офицеров штаба Поулдера откинул с повозки парусину, открыв то, что сначала казалось грудой окровавленных тряпок. Офицер сморщил нос и пихнул эту груду. На землю упало странное существо, которое перекатилось на спину и уставилось в небо маленькими черными глазками. Огромная бесформенная пасть распахнулась — длинные, острые зубы торчали во все стороны. Серо-бурая кожа была грубой и жесткой, нос представлял собой бесформенный обрубок. Череп был плоский и безволосый, с большими надбровными дугами и маленьким, скошенным лбом. Одна рука — короткая и мускулистая, вторая — намного длиннее и чуть изогнутая. Руки больше похожи на когтистые лапы. В целом существо казалось неотесанным, испорченным и примитивным. Вест смотрел во все глаза, открыв рот.

Ясно, что это был не человек.

— Вот! — торжествующе воскликнул Поулдер. — Теперь говорите, что моя дивизия не воевала! Этих… существ были сотни! Тысячи, и они сражались как бешеные! Мы с большим трудом удержали позиции, и ваше счастье, что удержали! И я требую! — Он начал заводиться. — Я требую! Требую! — он уже визжал, багровея. — Требую извинений!

Глаза Кроя задергались от непонимания, от гнева, от досады. Губы дрогнули, челюсть заходила, кулаки сжались. Понятно, что в уставе ничего не написано про подобные случаи. Он обратился к Весту.

— Я требую встречи с маршалом Берром, — отрезал он.

— И я! — пронзительным голосом крикнул Поулдер, решив не дать себя обойти.

— Лорд-маршал… — губы плохо слушались Веста. У него не осталось идей. Никаких стратегий, никаких уловок, никаких планов. — Он… — Ему не удастся отступить через броды. Ему конец. Скорее всего, он сам попадет в исправительную колонию. — Он…

— Я здесь.

К чрезвычайному изумлению Веста, Берр стоял у входа в свою палатку. Даже в сумерках казалось очевидным, что он серьезно болен. Лицо было пепельно-серым, на лбу выступил пот. Вокруг запавших глаз темнели круги. Губы дрожали, ноги ослабли, и маршал вцепился в опорный шест для поддержки. Вест видел темное пятно спереди его мундира, которое очень напоминало кровь.

— Боюсь, я был не совсем здоров во время битвы, — хрипло сказал он. — Видимо, что-то съел. — Его рука на шесте задрожала, и Челенгорм притаился у плеча маршала, готовый подхватить его, но нечеловеческим напряжением воли лорд-маршал устоял на ногах. Вест беспокойно взглянул на разъяренное сборище, прикидывая, что они могут сделать с этим ходячим трупом. Но два генерала так были захвачены своими склоками, что не обращали внимания на состояние Берра.

— Лорд-маршал, я заявляю протест в отношении генерала Поулдера…

— Сэр, я требую, чтобы генерал Крой принес извинения…

Лучшей формой защиты Вест счел немедленную атаку.

— В соответствии с обычаями, — вклинился он, повысив голос до предела, — первым делом мы поздравляем командира с его победой!

Вест начал аплодировать, медленно и отчетливо. Пайк и Челенгорм немедленно присоединились. Поулдер и Крой обменялись ледяными взглядами и тоже подняли ладони.

— Разрешите мне первым…

— Самым первым поздравить вас, лорд-маршал!

К генералам присоединились их офицеры и остальные, собравшиеся у палатки, и вскоре повсюду гремели приветственные возгласы.

— Ура лорду-маршалу Берру!

— Лорд-маршал!

— Победа!

Сам же Берр содрогался и дрожал, прижав руку к животу; его лицо превратилось в маску боли. Вест ушел в тень, подальше от внимания, подальше от славы. Его это нисколько не интересовало. Все висело на волоске, он знал это. Руки тряслись, во рту ощущалась горечь, перед глазами все плыло. Он услышал Поулдера и Кроя, которые уже снова принялись спорить, словно раскрякались две злобные утки.

— Необходимо выступать на Дунбрек немедленно. Быстрая атака, пока они ничего не подозревают и…

— Ха! Глупость! Крепость отлично защищена. Необходимо окружить ее и готовиться к длительной…

— Ерунда! Моя дивизия может взять ее хоть завтра!

— Чушь! Нужен подкоп! В вопросах осады крепостей я особенно силен.

И так далее, и так далее. Вест потер кончиками пальцев уши, пытаясь заглушить голоса, и наступил в грязь. Еще несколько шагов — и он обогнул каменистый выступ, прижался к нему спиной и медленно начал сползать вниз. Он сползал, пока не опустился на корточки в снег, обнимая колени. Так он привык сидеть в детстве, когда отец приходил сердитый.

Внизу в долине, в опускающейся тьме были видны люди, обходящие поле битвы. Уже начинали копать могилы.

Недавно шел дождь, но уже перестал. Мостовая на площади Маршалов начала подсыхать — плитки становились светлыми по краям и темные от воды в центре. Луч мутного солнца наконец пробил тучи и теперь играл на ярком металле цепей, свисавших с деревянной рамы, на лезвиях, на крючьях и щипцах разных инструментов на своей стойке.

«Прекрасная погода для зрелища, я полагаю. Это будет целое событие. Конечно, если вас зовут не Тулкис — иначе именно его стоило бы пропустить», — рассуждал Глокта.

Толпа, несомненно, жаждала волнующего зрелища. Широкая площадь наполнилась гулом, в котором было все: возбуждение и гнев, счастье и ненависть. Места для публики были забиты уже до отказа, и подходили новые зрители. Но зато было вдоволь места в правительственной ложе — отгороженной и хорошо охраняемой — у самого эшафота.

«В конце концов, элита должна получать лучшее». Через плечи зрителей переднего ряда он мог видеть кресла, где сидят члены закрытого совета. А если встать на цыпочки — на такую операцию он не часто отваживается, — можно увидеть, как легкий бриз грациозно играет белой шевелюрой архилектора.

Глокта искоса взглянул на Арди. Она сердито хмурилась на эшафот, прикусив нижнюю губу.

«Подумать только. Было время, я водил молодых женщин в лучшие заведения в городе, в Сады наслаждений на холме, на концерты в Зал Шепотов или прямо к себе домой — конечно, если думал, что справлюсь. Теперь я вожу их на казнь».

Он почувствовал, что еле заметно улыбается самым уголком рта.

«Ну да, все меняется».

— Как это будет? — спросила она.

— Его повесят и выпотрошат.

— Что?

— Его поднимут на цепях, обвязанных вокруг запястий и шеи — не слишком туго, чтобы он не умер от удушения. Затем его вскроют лезвием и постепенно вытащат кишки. Его внутренности покажут толпе.

Она сглотнула.

— А он будет жив?

— Возможно. Трудно сказать. Зависит от того, как палач знает свое дело. В любом случае долго он не проживет.

«Без кишок».

— Кажется… захватывающим.

— Должно быть. Это было самым жестоким наказанием, какое смогли выдумать наши дикие предки. Предназначалось только для тех, кто пытался причинить вред особе королевской крови. Не применялось, как я понимаю, лет восемьдесят.

— Вот почему такая толпа.

Глокта пожал плечами.

— Это просто любопытство, но казнь всегда может стать назидательной. Люди любят смотреть на смерть. Это напоминает им, что какой бы жалкой, низкой и ужасной ни была их жизнь… по крайней мере, она у них есть.

Глокта почувствовал прикосновение к плечу и, с трудом обернувшись, увидел прямо за собой лицо Секутора в маске.

— Я разобрался с этим делом. Насчет Витари.

— Ага. И?

Секутор с подозрением скосил глаза на Арди, потом нагнулся и зашептал на ухо Глокте:

— Я проследил за ней до дома, у парка Гейта, возле тамошнего рынка.

— Знаю. И?

— Я заглянул в окно.

Глокта поднял бровь.

— Любишь такие вещи, да? Что там было?

— Дети.

— Дети? — пробормотал Глокта.

— Трое маленьких детей. Две девочки и мальчик. И как вы думаете, какого цвета у них волосы?

«Не может быть!»

— Огненно-рыжие?

— Точно, как у матери.

— Значит, у нее есть дети? — Глокта задумчиво облизал десны. — Кто бы мог подумать?

— Точно. Я думал, у этой сучки кусок льда между ног.

«Вот почему она так стремилась домой с Юга. Все это время ее ждали три крошки. Материнский инстинкт. Как трогательно».

Он вытер влагу под больным левым глазом.

— Молодец, Секутор, это может пригодиться. Что по второму делу? С охранником принца?

Секутор на мгновение приподнял маску и почесал щеку, глаза беспокойно бегали по сторонам.

— С этим какая-то странность. Я пытался, но… похоже, он пропал.

— Пропал?

— Я говорил с родными. Они видели его в последний раз накануне смерти принца.

— Накануне? — Глокта нахмурился.

«Но он был там… Я его видел».

— Вызови Инея, и Витари тоже. Составьте список всех, кто находился во дворце той ночью. Каждый лорд, каждый слуга, каждый солдат. Я доберусь до правды.

«Так или иначе».

— Это Сульт приказал?

Глокта ответил резким взглядом.

— Он не запрещал. Просто сделай.

Секутор что-то пробормотал, но слова заглушил шум толпы, внезапно поднявшейся волной злобных насмешек. Тулкиса вели на эшафот. Он медленно шаркал, цепи на лодыжках гремели. Он не плакал, не жаловался и не выкрикивал оскорбления. Он просто выглядел потерянным, печальным и испытывал боль. На лице — побледневшие синяки, на руках и ногах и поперек груди — ярко-красные пятна. После горячих игл неизбежно остаются следы, но Тулкис выглядел неплохо, учитывая все обстоятельства. Почти полностью обнажен, вокруг бедер намотана тряпка.

«Чтобы пощадить деликатную чувствительность присутствующих дам. Смотреть, как вываливаются человеческие внутренности — прекрасное развлечение, а вид его члена — непристойность».

Служащий вышел на край эшафота и начал зачитывать имя заключенного, суть обвинения, условия признания и наказания, но даже с такого расстояния его было трудно расслышать из-за угрюмого бормотания толпы и отдельных яростных выкриков. Глокта морщился и двигал ногой взад и вперед, пытаясь расслабить сведенные судорогой мышцы.

Палачи в масках вышли вперед и вцепились в заключенного, двигаясь с заученной четкостью. Они натянули черный мешок на голову посланника, защелкнули цепи на его шее, запястьях и лодыжках. Глокта видел, как колышется ткань напротив рта. Отчаянные последние вдохи.

«Он молится? Яростно ругается? Кто знает, да и какая разница?»

Его подняли в воздух и распяли на раме. Большая часть веса приходилась на руки. Обруч вокруг шеи затягивается так, чтобы человек задыхался, но так, чтобы не убить его. Он, конечно, старался бороться. Совершенно естественно. Животный инстинкт — карабкаться, корчиться, извиваться и свободно дышать. Палач подошел к стойке, вытащил тяжелый клинок и изящным жестом показал толпе. Солнце коротко блеснуло на лезвии. Палач повернулся спиной к публике и начал резать.

Толпа затихла. Почти мертвая тишина — только изредка приглушенный шепот. Этот вид наказания не терпит выкриков, он требует благоговейной тишины. Наблюдать нужно молча, смотреть — испуганно и восхищенно. Так задумано. И повисла тишина — только время от времени раздавалось мокрое бульканье дыхания узника. Потому что ошейник не дает кричать.

— Заслуженная кара, я полагаю, за убийство кронпринца, — прошептала Арди, наблюдая, как окровавленные кишки посланника вываливаются из тела.

Глокта наклонил голову и прошептал на ухо:

— У меня есть основания считать, что он не убивал никого. Я подозреваю, что он виновен лишь в том, что он смелый человек, который приехал к нам рассказать правду и протянуть руку мира.

Глаза Арди расширились.

— Тогда зачем его вешать?

— Потому что убит кронпринц. Кого-то нужно повесить.

— Но… кто же на самом деле убил Рейнольта?

— Кто-то, кому не нужен мир между Гуркхулом и Союзом. Кто хочет, чтобы война между нами росла и ширилась и никогда не прекращалась.

— Кто же может этого хотеть?

Глокта не ответил.

«А в самом деле — кто?»

«Не обязательно восхищаться личностью Фолло, но он действительно умеет подобрать хорошее кресло».

Глокта со вздохом откинулся на мягкую обивку, вытянул ноги к камину, не прекращая вращать больными непрерывно щелкающими лодыжками.

Арди, похоже, не чувствовала себя комфортно. Впрочем, утреннее развлечение вряд ли настраивало на комфорт. Она стояла задумавшись и хмуро смотрела в окно, нервно теребя прядь волос.

— Мне нужно выпить.

Она подошла к шкафу и достала бутылку и бокал. Немного подождав, оглянулась.

— Вы даже не скажете, что еще слишком рано?

Глокта пожал плечами.

— Вы знаете, который час.

— Мне нужно что-то, после этого…

— Тогда выпейте. Не надо передо мной отчитываться. Я не ваш брат.

Она резко обернулась и тоскливо посмотрела на Глокту, открыв рот, словно собиралась что-то сказать. Потом сердито пихнула бутылку назад, а за ней — стакан и захлопнула дверцы шкафа.

— Довольны?

Глокта пожал плечами.

— Почти полностью, раз уж вы спросили.

Арди уселась в кресло напротив Глокты, раздраженно разглядывая туфлю.

— И что будет теперь?

— Теперь? Теперь мы будем развлекать друг друга остроумными досужими наблюдениями, потом, пожалуй, погуляем по городу? — Глокта поморщился. — Конечно, медленно. Потом поздний обед, а еще я подумывал о…

— Я говорю о преемнике.

— А, — сказал Глокта. — Об этом.

Он потянулся и уложил подушку за спиной поудобнее, потом снова вытянулся с довольным урчанием. Сидя в такой теплой и уютной комнате, в такой приятной и милой компании, легко можно было представить, что еще живешь. Он продолжил, почти с улыбкой:

— Будет голосование в открытом совете. То есть я ни минуты не сомневаюсь, что начнется оргия шантажа, подкупа и предательств. Карнавал сделок, измен, интриг и убийств. Пляски жульничества, подтасовок, угроз и обещаний. И все это будет продолжаться, пока король не умрет. Тогда состоится голосование в открытом совете.

Арди криво улыбнулась.

— Даже простолюдинки говорят, что король долго не проживет.

— Так-так… — Глокта поднял брови. — Если простолюдинки начинают говорить, то это наверняка правда.

— А кто в фаворитах?

— Может, вы мне скажете, кто в фаворитах?

— Ладно, скажу. — Она откинулась в кресле, кончиком пальца задумчиво почесала подбородок. — Конечно, Брок.

— Конечно.

— Потом, думаю, Барезин, Хойген и Ишер.

Глокта кивнул.

«Она неглупа».

— Это большая четверка. Кто еще, как вы думаете?

— Полагаю, Мид упустил шанс, когда проиграл северянам. А как насчет Скальда, лорд-губернатора Старикланда?

— Очень хорошо. Его шансы невелики, но он будет в списке…

— А если кандидаты из Срединных земель поделят голоса…

— То неизвестно, что может произойти! — Они коротко улыбнулись друг другу. — В настоящий момент это может быть кто угодно. А потом не нужно забывать о незаконнорожденных детях короля…

— Бастарды? А они существуют?

Глокта поднял бровь.

— Думаю, парочку назову. — Арди рассмеялась, и Глокта поздравил себя. — Конечно, есть слухи, как и всегда. Слышали о Карми дан Рот? Придворная дама, считалась исключительной красавицей. Одно время была в большом фаворе у короля — много лет назад. Она исчезла внезапно, а после говорили, что она умерла, возможно, во время родов, но кто знает? Люди любят сплетничать, а красивые молодые женщины время от времени умирают, даже не беременные королевским бастардом.

— О, это правда, это правда! — Арди захлопала ресницами и изобразила обморок. — Мы, несомненно, слабый пол.

— Да, моя дорогая, несомненно. Это словно проклятие. Я каждый день благодарю свои звезды, что свободен от этого. — Он улыбнулся ей своей беззубой улыбкой. — Члены открытого совета наводняют город, и многие, я уверен, никогда в жизни не ступали в Круг лордов. Они чуют власть и хотят стать ее частью. Они хотят получить что-нибудь с нее, пока что-то еще осталось. Вполне возможно, что сейчас, впервые за десять поколений, дворяне могут принять реальное решение.

— Но вот какое… — пробормотала Арди, качая головой.

— Именно. Гонка может оказаться долгой, а конкуренция в первых рядах будет жестокой.

«Если не сказать смертельной».

— Не хочу сбрасывать со счетов вероятность кого-то постороннего, который вынырнет в последний момент. Кто-то, у кого нет врагов. Компромиссный кандидат.

— А что насчет закрытого совета?

— Им, конечно, запрещено участвовать, чтобы обеспечить беспристрастность. — Глокта фыркнул. — Беспристрастность! Чего они со всей страстью желают — это навязать стране пустое место. Кого-то, кем они смогут командовать и манипулировать, чтобы без помех заниматься своими междоусобицами.

— И есть такой кандидат?

— Подходит любой, у кого есть право голоса, так что теоретически таких сотни, но, разумеется, закрытый совет не может сойтись на одной кандидатуре, так что они толкаются за спинами сильных кандидатов, каждый день перебегают от одного к другому, надеясь обеспечить свое будущее, изо всех сил стараясь удержаться на своем месте. Власть так быстро перешла от них к дворянам, что у них головы закружились. А некоторые головы скатятся так или иначе, будьте уверены.

— А ваша скатится, как думаете? — спросила Арди, взглянув из-под черных бровей.

Глокта медленно облизал десны.

— Если скатится голова Сульта, очень может быть, что моя будет следующей.

— Надеюсь, что нет. Вы были добры ко мне. Больше, чем кто-либо другой. Больше, чем я заслуживаю.

Этот фокус показной искренности он уже видел в ее исполнении, но все равно это было обезоруживающе.

— Чепуха, — пробормотал Глокта, изгибая плечи в кресле на удивление неуклюже.

«Доброта, искренность, уютные гостиные… полковник Глокта знал бы, что сказать, а я здесь чужой».

Он еще пытался найти ответ, когда раздался резкий стук, отозвавшийся эхом в коридоре.

— Вы кого-то ждете?

— Кого мне ждать? Мой единственный знакомый — в этой комнате.

Глокта внимательно прислушивался, когда открылась входная дверь, но слышал только неясное бормотание. Ручка двери повернулась, и в комнату заглянула горничная.

— Прошу у вас прощения, но там посетитель к наставнику.

— Кто? — резко спросил Глокта.

«Секутор, с новостями о телохранителе принца Рейнольта? Витари, с сообщением от архилектора? Снова нужно решать проблему? Снова задавать вопросы?»

— Он сказал, что его зовут Мофис.

Глокта почувствовал, как судорога свела левую половину лица. Мофис? Он какое-то время даже не вспоминал о нем, но сейчас в памяти немедленно всплыл образ худого банкира, аккуратно протягивающего расписку Глокте. Расписку за дар в миллион марок. «Возможно, в будущем представитель банкирского дома „Валинт и Балк“ придет к вам и попросит о… любезности».

Арди хмуро смотрела на него.

— Что-то не так?

— Нет, ничего, — прокаркал он, стараясь, чтобы голос не звучал придушенно. — Старый партнер. Вы не могли бы предоставить мне комнату на один момент? Мне нужно переговорить с этим господином.

— Разумеется.

Она поднялась и направилась к двери, шурша платьем по ковру. На полпути она остановилась, оглянулась, закусив губу. Потом подошла к шкафу и, открыв его, вытащила бутылку и бокал.

— Мне нужно что-нибудь, — сказала она, пожав плечами.

— Да и всем нам, — прошептал он ей вслед, когда она вышла.

Через мгновение в дверь вошел Мофис. То же скуластое лицо, те же глубоко посаженные холодные глаза. Но что-то изменилось в поведении. Появилась какая-то нервозность. Возможно, что-то тревожит его?

— Ого, мастер Мофис! Какую почти невыносимую честь вы…

— Можно обойтись без любезностей, наставник. — Высокий и скрипучий голос напоминал ржавые петли. — У меня нет эго, которое можно ранить. Я предпочитаю говорить просто.

— Очень хорошо. Чем я могу вам…

— Мои наниматели, банкирский дом «Валинт и Балк», недовольны ходом вашего расследования.

Мысли Глокты понеслись галопом.

— Расследования чего?

— Убийства кронпринца Рейнольта.

— Это расследование завершено. Уверяю вас, я не…

— Говоря просто, наставник, они знают. Вам будет проще считать, что они знают все. Обычно так и бывает. Убийство раскрыто с впечатляющей быстротой и компетентностью, можно сказать. Мои наниматели в восторге от результатов. Виновный предан правосудию. Никто не выиграет, если вы будете копаться в этом несчастном деле.

«Сказано действительно просто. Но почему Валинт и Балк интересуются моими вопросами? Они дали мне деньги, чтобы досадить гуркам, теперь их, похоже, не устраивает мое расследование гуркского заговора? Бессмыслица… если только убийца прибыл вовсе не с Юга. Если только убийцы принца Рейнольта не находятся гораздо ближе…»

— Есть кое-какие мелочи, с которыми надо разобраться, — сумел промямлить Глокта. — У ваших нанимателей нет оснований сердиться.

Мофис шагнул вперед. На его лбу выступил пот, хотя в комнате не было жарко.

— Они не сердятся, наставник. Вы не могли знать, что вызовете их недовольство. Теперь вы знаете. Если бы вы продолжили расследование, зная, что они недовольны… вот тогда бы они рассердились.

Он нагнулся к Глокте и почти прошептал:

— Позвольте сказать вам, наставник, как фигура фигуре на доске. Мы оба не хотим, чтобы они сердились. — В его голосе прозвучали странные нотки.

«Он не угрожает мне. Он умоляет».

— Вы подразумеваете, — Глокта говорил, едва шевеля губами, — что они сообщат архилектору Сульту о своем маленьком вкладе в защиту Дагоски?

— Это меньшее, что они могут сделать. — Выражение лица Мофиса трудно было не узнать. Страх. Страх — на этой бесстрастной маске. На языке Глокты появилась горечь, по спине прошел холодок, в горле встал ком. Он вспомнил это давно забытое чувство. Впервые за долгое время он был близок к тому, чтобы испугаться.

«Они меня поймали. Целиком и полностью. Я знал, когда подписывал. Такова была цена, и остается только платить».

Глокта сглотнул.

— Можете передать вашим нанимателям, что дальнейшего расследования не будет.

Мофис на мгновение закрыл глаза и выдохнул с явным облегчением.

— Я с восторгом передам им ваше сообщение. Всего хорошего.

Он повернулся и оставил Глокту одного в комнате Арди — смотреть на дверь и пытаться понять, что сейчас произошло.

Нос лодки ткнулся в скалистый берег, и камни заскребли по днищу. Два гребца, барахтаясь в прибое, протащили лодку еще на несколько шагов вперед. Как только лодка плотно села на дно, они торопливо бросились на свои места, словно вода причиняла нестерпимую боль. Джезаль нисколько их не осуждал. Место под названием Шабульян — остров на краю Мира, конечная цель их путешествия — действительно выглядело совсем не привлекательно.

Огромная насыпь из бесплодных камней, холодные волны бьются в выступы и царапают голые берега. Над головой высятся зазубренные утесы и склоны ненадежных каменистых осыпей, поднимающихся в пугающие горы, черные на фоне темнеющего неба.

— Не хотите сойти на берег? — спросил Байяз моряков.

Четверо гребцов даже не шевельнулись, а их капитан медленно покачал головой.

— Об этом острове рассказывают нехорошее, — проворчал он на общем с таким густым акцентом, что было сложно разобрать. — Говорят, он проклят. Мы подождем вас здесь.

— Мы можем задержаться.

— Мы подождем.

Байяз пожал плечами.

— Ну, ждите. — Он вылез из лодки и пошел по колено в воде. Медленно и без особой охоты остальные последовали за ним по ледяному морю к берегу.

Это было открытое, продуваемое ветрами место, которое подходило только камням и холодной воде. Вспененные волны жадно набрасывались на путешественников и ревниво откатывались назад через гальку. Безжалостный ветер пронизывал пустынный остров и мокрые штаны Джезаля, бросая волосы в глаза и продирая до костей. Ветер унес остатки — если они и были — радостного волнения, которое появилось у Джезаля, когда приблизился конец путешествия. Ветер находил трещины и дырки в камнях и заставлял их петь, вздыхать и причитать траурным хором.

Здесь почти не было растительности. Бесцветная трава, чахлая от соли, колючие кусты — скорее мертвые, чем живые. Редкие заросли иссохших деревьев — выше в горах, подальше от моря, — которые отчаянно цеплялись за неподатливые камни и сгибались по направлению ветра, будто в любой миг их могло унести. Джезаль, казалось, чувствовал их боль.

— Очаровательное местечко! — воскликнул он; буря унесла слова прочь, едва они сорвались с губ Джезаля. — Для того, кто любит камни!

— Где мудрый прячет камень? — сказал в ответ Байяз. — Среди тысяч камней! Среди миллионов!

В самом деле здесь не было недостатка в камнях. Булыжники, скалы, галька и гравий тоже присутствовали в изобилии. Зато недостаток всего остального делал это место особенно неприятным. Джезаль оглянулся через плечо в приступе паники: ему вдруг подумалось, что четыре гребца столкнули лодку обратно в море и оставили путешественников.

Но гребцы оказались на месте, их ялик легко покачивался у берега. За ним, в неспокойном океане, нелепый, похожий на корыто корабль Конейл бросил якорь и спустил паруса. Черная линия мачты на фоне беспокойного неба покачивалась вперед-назад вместе с движением неугомонных волн.

— Нужно найти, где укрыться от ветра, — прогремел Логен.

— А есть ли местечко без ветра на этом чертовом острове? — крикнул в ответ Джезаль.

— Должно быть! Нам нужен костер!

Длинноногий показал в сторону утесов.

— Там наверху может быть пещера или укрытое место. Я поведу вас!

Они карабкались по берегу, сначала скользя по гальке, потом прыгая по неустойчивым камням. Край Мира, казалось, не стоил всех усилий, по крайней мере, как конечная цель. Можно было найти вдоволь и холодных камней, и холодной воды, не покидая Севера. У Логена появилось неприятное чувство к этому месту, но говорить об этом не имело смысла. Неприятное чувство не покидало его десять лет. Вызвать духа, найти Семя — и обратно, и быстро. Но что дальше? Обратно на Север? Снова к Бетоду и его сыновьям, старым долгам и рекам дурной крови? Логен поежился. Все это выглядело непривлекательно. «Лучше сделать это, чем бояться этого», — сказал бы его отец, но ведь отец говорил много разного, и от большей части толку было немного.

Он посмотрел на Ферро, она посмотрела в ответ. Она не хмурилась, она не улыбалась. Конечно, Логен никогда особенно не понимал женщин, но Ферро была загадкой иного рода. Днем она вела себя так же холодно и сердито, как и прежде, но по ночам она очень часто находила дорогу под его одеяло. Этого он не понимал, а спрашивать не смел. Самое печальное, что она — почти самое лучшее, что у него было в жизни за долгое время. Он надувал щеки и чесал затылок. Теперь он решил, что его жизнь была слишком суровой.

Они нашли некое подобие пещеры у подножия утесов. Скорее яма под защитой двух громадных валунов, где ветер не так неистовствовал. Не лучшее место для беседы, но остров был пустошью, и Логен сомневался, что можно найти что-то получше. В конце концов, надо быть реалистом.

Ферро отправилась с мечом к невысокому дереву неподалеку, и вскоре у них появилось достаточно веток, чтобы попробовать разжечь костер. Логен сгорбился над ветками и достал неловкими пальцами трутницу. Из-за валунов залетали порывы ветра, дерево оказалось сырым, но после долгих ругательств и возни с кремнем он наконец сумел разжечь костер.

Все сгрудились вокруг огня.

— Принеси ящик, — сказал Байяз.

Логен, достав тяжелую штуковину, с кряхтением поставил ее рядом с Ферро. Байяз ощупал кончиками пальцев края ящика, нашел скрытую защелку, и крышка тихо поднялась. Там виднелось несколько металлических спиралей, со всех сторон сходившихся к центру и оставлявших свободное пространство размером с кулак Логена.

— А это для чего? — спросил Девятипалый.

— Чтобы то, что внутри, не тряслось и не билось.

— А его нельзя трясти?

— Канедиас так считал.

Такой ответ не успокоил Логена.

— Клади внутрь как можно быстрее, — Байяз повернулся к Ферро. — Нужно держать его открытым как можно меньше. И нельзя стоять близко к нему. — Он махнул руками, указывая, что следует отойти.

Луфар и Долгоногий чуть не сбили друг друга с ног, стремясь убраться побыстрее, но Ки во все глаза следил за приготовлениями и остался на месте.

Логен сидел, скрестив ноги, перед пляшущим огнем, чувствуя, как в животе растет ощущение беспокойства. Он начинал жалеть, что вообще ввязался в это дело, но сейчас было немного поздно передумывать.

— Хорошо бы что-нибудь им предложить, — сказал он, оглядываясь вокруг. Оказалось, что Байяз уже держит наготове металлическую фляжку. Логен свинтил колпачок и поднес емкость к носу. Ноздри встретили запах крепкого спиртного, как давно потерянную любовь.

— У тебя это с самого начала?

Байяз кивнул.

— Именно для этой цели.

— Жаль, не знал, я бы нашел применение.

— Сейчас можешь использовать с толком.

— Это не одно и то же. — Логен поднял фляжку и набрал полный рот напитка, борясь с желанием проглотить, надул щеки и прыснул на огонь, вызвав клуб пламени.

— А теперь? — спросил Байяз.

— Теперь ждем. Ждем, пока…

— Я здесь, Девятипалый. — Голос был подобен ветру среди камней, подобен камнепаду, подобен прибою. Дух склонился над ними в их мелкой пещерке — живая куча серых камней, высотой в два человеческих роста. Она не отбрасывала тени.

Логен задрал брови: духи никогда не отвечают так быстро — если вообще решат ответить.

— Быстро!

— Я ждал.

— Наверное, долго.

Дух кивнул.

— Мы… э… пришли за…

— За тем, что доверили мне сыновья Эуса. Значит, в мире людей творятся отчаянные дела, раз вы пришли за ним.

Логен сглотнул.

— А когда творились другие?

— Что-нибудь видишь? — раздался за спиной шепот Джезаля.

— Ничего, — ответил Длинноногий. — Это, безусловно, самое замечательное…

— Заткнитесь! — рявкнул Байяз через плечо.

Дух нагнулся к магу поближе.

— Это первый из магов?

— Да, — ответил Логен, не желавший менять тему.

— Он короче Иувина. Он мне не нравится.

— Что он говорит? — нетерпеливо спросил Байяз, глядя в воздух мимо духа.

Логен поскреб щеку.

— Говорит, что Иувин был высоким.

— Высоким? Что с того? Берем то, за чем пришли, и уходим!

— Он нетерпелив, — прогремел дух.

— Мы очень долго шли. У него посох Иувина.

Дух кивнул.

— Эта засохшая ветка мне знакома. Я рад. Теперь я усну.

— Хорошая мысль. Если можно…

— Я отдам это женщине.

Дух засунул руку в свой каменный живот, и Логен осторожно подался назад. Появился кулак, внутри него было что-то зажато.

— Протяни руки, — шепнул он Ферро.

Джезаль непроизвольно ахнул и пополз прочь, когда вещь упала в подставленные ладони Ферро, и поднял руку, защищая лицо, раскрыв от ужаса рот. Байяз смотрел во все глаза. Ки нетерпеливо тянул шею вперед. Логен поморщился и откинулся назад. Длинноногий почти совсем убрался из пещерки. Все шестеро смотрели на темный предмет в руках Ферро — смотрели неподвижно и молча. Настала тишина — только печально завывал ветер. Вот оно, перед ними. То, ради чего они проделали такой долгий путь и претерпели столько опасностей. То, что Гластрод вырыл из глубины столько лет назад. То, что превратило в руины величайший город на земле.

Семя. Субстанция, созданная на другой стороне. Магия в чистом виде.

Ферро начала хмуриться.

— Это оно? — спросила он с сомнением. — Это та штука, которая распылит Шаффу?

Только сейчас Джезаль начал приходить в себя после ужаса, вызванного внезапным появлением Семени. Кусок неприметного серого камня величиной с кулак. Никакого чувства нереальной опасности не исходило от него. Не ощущалось никакой смертельной силы. Ни иссушающих лучей, ни молний. Камень выглядел, как камень.

Байяз моргнул. Он подобрался на четвереньках поближе. Он смотрел на предмет в ладонях Ферро. Он облизал губы, очень медленно поднял руку, пока Джезаль наблюдал за ним с колотящимся сердцем. Байяз прикоснулся к камню кончиком пальца и тут же отдернул его. Камень не высох мгновенно, не испарился. Маг снова потрогал его пальцем — и не взорвался. Он положил на камень ладонь, обхватил его толстыми пальцами и поднял. И все равно камень оставался камнем.

Первый из магов смотрел на предмет в своей руке, а глаза его открывались все шире.

— Это не оно, — произнес он дрожащими губами. — Это просто камень!

Воцарилось молчание. Джезаль смотрел на Логена, покрытое шрамами лицо северянина застыло от смущения. Джезаль посмотрел на Длинноногого — навигатор только пожал костлявыми плечами. Джезаль посмотрел на Ферро и увидел, что она хмурится больше и больше.

— Просто камень? — пробормотала она.

— Это не оно? — прошипел Ки.

— Значит… — смысл слов Байяза только начал доходить до Джезаля. — Я прошел весь этот путь… зря?

Внезапный порыв ветра потушил жалкий язычок пламени и бросил песок в лицо Луфару.

— Возможно, тут какая-то ошибка, — отважился Длинноногий. — Возможно, есть другой дух, возможно, другой…

— Нет ошибки. — Логен решительно покачал головой.

— Но… — Ки выпучил глаза. — Как же?

Байяз промолчал, играя мышцами на щеке.

— Канедиас. Это он. Он сумел надуть братьев, подменил Семя и оставил его себе. Даже мертвый Делатель мешает мне!

— Просто камень? — прорычала Ферро.

— Я не пошел воевать за свою страну, — пробормотал Джезаль в негодовании. — Я протащился сотни миль через пустошь, побитый, переломанный, в шрамах… просто так?

— Семя. — Ки оскалился, тяжело дыша. — Где оно? Где?

— Если бы я знал, — рявкнул ему в ответ учитель, — думаешь, мы торчали бы на этом забытом острове и болтали бы с духами о кусках простого камня?

Он размахнулся и с яростью бросил камень на землю. Камень треснул и раскололся на части, которые запрыгали, загремели и покатились к сотням, к тысячам, к миллионам таких же осколков.

— Его тут нет. — Логен печально покачал головой. — Если хочешь сказать про…

— Просто камень? — зарычала Ферро, переводя взгляд с осколков на лицо Байяза. — Ах ты дрянной старый лжец! — Она подскочила и сжала кулаки. — Ты обещал мне мщение!

Байяз повернулся к ней с искаженным от гнева лицом.

— Думаешь, у меня нет важней забот, чем твое мщение? — заревел он, брызгая слюной. — Или твое разочарование? — крикнул он в лицо Ки. — Или твое личико? — Джезаль сглотнул и спрятался в пещерке, стараясь стать совсем маленьким; его собственный гнев поблек перед яростью Байяза.

— Обманули! — рычал первый из магов, сжимая и разжимая кулаки в бессмысленной ярости. — Как теперь я буду сражаться с Кхалюлем?

Джезаль съежился, уверенный, что в любую секунду кого-нибудь разорвет на части, или подбросит в воздух и шмякнет о камни, или кто-то вспыхнет ярким пламенем — может, и он сам. Брат Длинноногий выбрал неудачный момент, чтобы попробовать остудить страсти.

— Не надо падать духом, друзья! Путешествие — само по себе награда…

— Только скажи это еще раз, бритый идиот! — прошипел Байяз. — Только раз — от тебя останется пепел!

Дрожащий навигатор бросился прочь, а маг схватил посох и зашагал прочь из пещеры, к берегу, мантия развевалась на ветру. Ярость его была так страшна, что остаться на острове показалось его спутникам чуть ли не более приятной мыслью, чем плыть с ним в одной лодке.

Именно эта вспышка ярости, решил Джезаль, и ставит точку в их путешествии.

— Ну что ж, — пробормотал Логен, когда они насиделись на холодном ветру. — Думаю, все. — Он захлопнул крышку пустого ящика. — Нет смысла плакать. Нужно…

— Заткни пасть, идиот! — рявкнула на него Ферро. — Не учи меня, что мне нужно! — Она выбралась из пещеры и отправилась к морю.

Логен поморщился, упаковывая ящик, вздохнул и забросил его на плечо.

— …Быть реалистом, — пробормотал он и отправился следом.

Длинноногий и Ки тоже пошли, пыша гневом и разочарованием. Джезаль двинулся последним, по шатким камням, щурясь от ветра, продолжая вспоминать все произошедшее. И каким бы мрачным ни было настроение, он с удивлением обнаружил, что не может перестать улыбаться. В конце концов, успех этого странного мероприятия никогда его не волновал всерьез. Важно было одно: он возвращается домой.

Вода плескала в борт корабля, поднимая холодные белые брызги. Паруса надувались и хлопали, скрипел такелаж. Ветер хлестал в лицо Ферро, но она не замечала его. Байяз в ярости ушел в трюм; остальные, один за другим, спрятались там же от холода. Только она и Девятипалый остались на палубе и глядели на море.

— Что теперь будешь делать? — спросил он.

— Пойду туда, где можно убивать гурков, — ответила Ферро без раздумий. — Найду другое оружие и буду сражаться с ними везде, где можно.

Она даже не знала, правда ли это. Она не чувствовала той ненависти, что испытывала раньше. Все сомнения и разочарования только заставляли ее говорить с еще большей свирепостью:

— Ничего не изменилось. Я все еще хочу мщения.

Она огляделась и увидела, что Логен хмурится на белую пену на черной воде так, словно ждал от своей подруги другого ответа.

Поменять ответ очень просто. Она могла бы сказать: «Я пойду туда, куда пойдешь ты». Кому от этого было бы хуже? Никому. Точно не ей. Но Ферро не хотела отдавать себя в его власть таким образом. Оказалось, что между ними стоит невидимая стена. Непреодолимая.

И эта стена всегда была.

Ферро только сумела спросить:

— А ты?

Он задумался, с сердитым видом прикусил губу.

— Мне надо на север, — сказал он с грустью, не глядя на нее. — Там работа, которую мне нельзя было оставлять. Темная работа, но ее надо делать. Думаю, вернусь на север, чтобы свести кое-какие счеты.

Ферро нахмурилась. Долги? Кто это говорил ей, что человеку нужно больше, чем мщение. А теперь хочет только свести счеты? Лживый ублюдок.

— Счеты, — прошептала она. — Хорошо.

Это слово царапало язык, как песок.

Он долго смотрел ей в глаза, потом открыл рот, словно желая что-то сказать, но так и остался с открытым ртом, протянув к ней руку.

Потом вдруг сник, выпятил челюсть, повернулся боком и оперся на поручни.

— Хорошо.

Так просто все кончилось между ними.

Ферро хмурилась, отвернувшись. Она сжала кулаки, чувствуя, как яростно впиваются ногти в ладони. Она горько ругалась про себя. Почему она не сказала другие слова? Набрать воздуха, сложить правильно губы — и все меняется.

Только Ферро не умела этого и знала, что никогда не сумеет. Гурки убили в ней это, далеко отсюда и давным-давно, и оставили ее мертвой внутри. Было бы глупо надеяться — это она всегда чувствовала. Надежда — для слабых.

Ищейка и Доу, Тул и Молчун, Вест и Пайк. Они вшестером стали в круг и смотрели на два холмика холодной земли. Внизу, в долине, солдаты Союза хоронили своих мертвецов, Ищейка это видел. Сотни — в ямах по двенадцать на каждую. Это был плохой день для людей — и хороший для земли. Так всегда бывает после битвы. Только земля всегда выигрывает.

Лихорадка и его карлы были неподалеку за деревьями; склонив головы, они хоронили своих мертвецов. Двенадцать уже в земле, еще у трех — плохие раны, и они, скорее всего, последуют за теми еще до конца недели. А тот, который потерял кисть, может, выживет, может, нет — как повезет. В последнее время везения не хватает. Почти половина их погибла за один день работы. И после этого они остались — это смело. Ищейка слышал их слова. Печальные и гордые слова о павших. Какими добрыми людьми они были, как здорово сражались, как их будет не хватать и прочее. Так всегда после битвы. Слова для мертвых.

Ищейка сглотнул и обернулся на свежевскопанную землю под ногами. Тяжело копать холодную, глубоко промерзшую землю. Но лучше уж копать, чем быть похороненным — так сказал бы Логен, и Ищейка считал, что это справедливо. Двух человек похоронил он только что — и две частички себя вместе с ними. Катиль лежит глубоко под грудой земли вытянувшись, белая и холодная, и не согреется больше никогда. Недалеко от нее — Тридуба; разбитый щит лежит у него на коленях, а в руке меч. Две горстки надежд положил Ищейка в грязь — одни на будущее, другие из прошлого. Теперь все кончено, и они никуда не приведут. И они оставили две ноющие дыры в нем. Так всегда после битвы. Надежды в грязи.

— Похоронены там, где умерли, — тихо сказал Тул. — Это правильно. Это хорошо.

— Хорошо? — рявкнул Доу, оглянувшись на Веста. — Хорошо, правда? Самое безопасное место во время битвы? Безопасное, так ты им сказал?

Вест сглотнул и опустил глаза с виноватым видом.

— Ладно, Доу, — сказал Тул. — Сам прекрасно знаешь — это не его вина и вообще ничья. Это война. Люди гибнут. Тридуба это знал — лучше, чем кто-нибудь другой.

— Мы могли быть где-то еще, — прорычал Доу.

— Могли, — сказал Ищейка, — но не были. Вот и все. Ничего ведь не изменишь, верно? Тридуба мертв, и девушка мертва, и всем тяжело. И не надо добавлять тяжести.

Кулаки Доу сжались, и он набрал воздуха, как будто собирался что-то крикнуть. Потом он выдохнул, плечи поникли и голова опустилась.

— Ты прав. Ничего не изменишь.

Ищейка тронул Пайка за руку.

— Хочешь что-нибудь сказать для нее?

Обожженный посмотрел на Ищейку и отрицательно покачал головой. Пайк не любил говорить, Ищейка это знал. Непохоже было, что и Вест что-то скажет, тогда Ищейка прочистил горло, поморщившись от боли в ребрах, и попробовал сам. Кому-то нужно было сказать.

— Эта девушка, которую мы похоронили здесь, ее звали Катиль. Не скажу, что я знал ее очень долго и вообще, но то, что я знал, мне нравилось… Если это важно. Думаю, не очень. Но в ней была какая-то крепкая жилка, думаю, все это видели по дороге на север. Терпела холод и голод, все остальное и не жаловалась. Жаль, что я мало ее знал. Я надеялся узнать ее лучше, но мы не всегда получаем то, на что надеемся. Она не была одной из нас, но умерла с нами, так что, думаю, мы должны гордиться, что она в одной земле с нашими.

— Да, — сказал Доу. — Гордиться.

— Правильно, — сказал Тул. — Земля всех принимает одинаково.

Ищейка кивнул, вдохнул и выдохнул.

— Кто-то хочет сказать про Тридуба?

Доу вздрогнул и посмотрел на сапоги, подвигав ногами в грязи. Тул моргал, глядя на небо, и казалось, у него в глазах завелась сырость. Ищейка и сам чувствовал, что вот-вот заплачет. Он знал, что, если придется говорить еще раз, он разрыдается, как дитя. Тридуба знал бы, что сказать, но в том-то и беда, что его нет. Казалось, никто не решится заговорить. Тогда вперед вышел Молчун.

— Рудда Тридуба, — начал он, оглядывая всех по очереди. — Скала Уфриса — так его называли. Нет имени более знаменитого на всем Севере. Великий боец. Великий вождь. Великий друг. Целая жизнь сражений. Он и Девять Смертей встречались лицом к лицу, а потом сражались плечом к плечу. Никогда не выбирал легкий путь, если считал его неправильным. Никогда не уклонялся от сражения, если считал, что нужно сражаться. Я стоял рядом с ним, шагал рядом с ним, сражался рядом с ним десять лет, по всему Северу. — Молчун улыбнулся. — Я не жалуюсь.

— Хорошие слова, Молчун, — сказал Доу, уставившись в холодную землю. — Хорошие слова.

— Таких, как Тридуба, больше не будет, — пробормотал Тул, вытирая глаз, как будто в него что-то попало.

— Ага, — сказал Ищейка. Больше он ничего не смог сказать.

Вест повернулся и пошел между деревьями, сгорбившись и не сказав ни слова. Ищейка видел, как напряглись мышцы на шее полковника. Наверняка винит себя. Люди часто этим занимаются, когда кто-то умирает, Ищейка знал это по опыту. А Вест, похоже, как раз из таких.

Пайк направился вслед за Вестом, и они вместе прошли мимо Лихорадки, который шел к могилам. Волосы облепили его лицо. Подойдя, он хмуро поглядел на могилы, потом оглядел стоящих рядом.

— Не хочу проявить неуважения. Ни в коем случае. Но нам нужен новый вождь.

— Земля только приняла его, — прошипел Доу, сверкнув глазом.

Лихорадка поднял руки.

— Значит, самое время это обсудить. Здесь нет ничего страшного. Мои ребята, честно говоря, волнуются. Они потеряли друзей, потеряли Тридуба, и им нужен кто-то, на кого они хотели бы походить. Кто это будет?

Ищейка потер щеку. Он об этом еще не думал, а теперь не знал, что сказать. Тул Дуру Грозовая Туча и Черный Доу — два серьезных, важных имени, оба возглавляли людей раньше, и успешно. Ищейка посмотрел на них — они стояли, хмурясь друг на друга.

— Мне все равно, кто из вас, — сказал он. — Я пойду за любым. Но совершенно ясно, что это кто-то из вас двоих.

Тул опустил взгляд на Доу, Доу поднял взгляд на Тула.

— Я не пойду за ним, — пророкотал Тул. — А он не пойдет за мной.

— Точно, — прошипел Доу. — Мы уже обсуждали это. Ничего не выйдет.

Тул покачал головой.

— Вот почему это не может быть один из нас.

— Да, — сказал Доу. — Это не может быть один из нас. — Он цыкнул зубом, втянул в себя сопли и плюнул в грязь. — Вот почему это должен быть ты, Ищейка.

— Это с чего это вдруг? — сказал Ищейка, вытаращив глаза.

Тул ответил кивком.

— Ты вождь. Мы все согласны.

— Ага, — сказал Молчун, даже не поднимая головы.

— Девятипалого нет, — сказал Доу. — Тридуба нет, остаешься ты.

Ищейка моргнул. Он ждал, что Лихорадка скажет: «Вы что? Он? Вождь?»

Он ждал, что все сейчас засмеются и скажут, что пошутили. Черный Доу, и Тул Дуру Грозовая Туча, и Хардинг Молчун, не говоря о двух дюжинах карлов, будут выполнять его распоряжения? Ничего глупее он не слышал. Но Лихорадка не рассмеялся.

— Думаю, это правильный выбор. Кстати о моих ребятах: я и сам собирался это предложить. Пойду, скажу им.

Он повернулся и пошел между деревьями, а Ищейка уставился ему в спину.

— Но что насчет остальных? — прошипел Ищейка, когда Лихорадка уже не мог его услышать. Он вздрогнул от внезапной боли в ребрах. — Там внизу еще двадцать чертовых карлов, и они волнуются! Им нужно имя, за которым можно идти!

— Это имя — твое, — сказал Тул. — Ты ходил через горы с Девятипалым, все эти годы сражался с Бетодом. Не осталось имен важнее, чем твое. Ты видел больше сражений, чем любой из нас.

— Да, наверное, видел…

— Ты — вождь, — сказал Доу. — И это все. Пусть ты не самый ужасный убийца со времен Скарлинга, и что? На твоих руках достаточно крови, чтобы я пошел за тобой, и нет разведчика лучше среди живых. Ты знаешь, как управлять. Ты видел лучших в этом деле. Девятипалый, Бетод, Тридуба — ты видел их всех, ты был рядом.

— Но я не могу… То есть… Я не мог устроить ни одной атаки — так, как делал Тридуба…

— Никто не мог, — сказал Тул, кивнув в землю. — Но Тридуба мы уже не можем выбрать, как ни жаль. Теперь ты — вождь, и мы стоим за тобой. Любой, кто не станет делать, как ты скажешь, будет иметь дело с нами.

— И разговор будет чертовски коротким, — прорычал Доу.

— Ты — вождь. — Тул повернулся и зашагал прочь между деревьями.

— Решено. — И Черный Доу отправился следом.

— Ага, — сказал Молчун, пожал плечами и пошел их догонять.

— Но… — пробормотал Ищейка. — Погодите…

Они ушли. Получается, он стал вождем.

Он постоял, моргая, не зная, что думать. Он никогда раньше не был вождем. Сейчас он не чувствовал никаких изменений. У него вдруг не осталось никаких мыслей. Никакого понятия, что говорить людям. Он почувствовал себя идиотом. Даже больше, чем обычно.

Он опустился на колени между могилами и вонзил пальцы в землю, и пальцам стало мокро и холодно.

— Прости, девочка, — пробормотал он. — Ты этого не заслужила.

Он крепко сжал горсть земли и раздавил ее в ладони.

— Прощай, Тридуба. Я постараюсь делать то, что делал ты. Возвращайся в грязь, командир.

Он поднялся, вытер руку о рубашку и пошел прочь, к живым, оставив этих двоих в земле.

Четверо, без которых…

Брен Аберкромби, чьи глаза заболели, читая это

Ник Аберкромби, чьи уши заболели, слушая про это

Роб Аберкромби, чьи пальцы заболели, листая страницы

Лу Аберкромби, чьи руки заболели, поддерживая меня