Я артист цирка. В нем родился, в нем останусь до конца своих дней. Вся моя жизнь, все ее взлеты и падения связаны с крохотным кусочком земли. С кругом диаметром всего в каких-нибудь тринадцать метров. В определенной мере — цирк, как и сама жизнь, это вечное хождение по кругу. Изо дня в день, из репетиции в репетицию. Из представления в представление… Ибо все, что только и придает жизни вкус — а именно риск, борьба и любовь, — сосредоточено на этих милых моему сердцу тринадцати метрах.

Моя книга повествует в основном о событиях, разворачивавшихся с 1957 по 1961 год. Этот небольшой промежуток времени очень важен для меня. Он стал эпилогом моей прежней жизни — жизни акробата, гимнаста, наездника и прологом жизни новой, которой я отдал без малого сорок лет. В короткие три года произошло много событий, определивших мою дальнейшую судьбу.

В те годы я был еще относительно молод, может быть, чересчур категоричен и резок, а потому сегодня не называю подлинные имена тех людей, к которым в то давнее время испытывал острую неприязнь. Но это моя жизнь, моя судьба, и сегодня я стараюсь быть максимально честным в изложении тех давних событий.

Я заканчиваю свою книгу в самом начале новой главы своей жизни. Я заканчиваю ее премьерой. Что было дальше, легко узнать из многочисленных статей, рецензий, интервью. Дальше было почти сорок лет работы. Такой, как описанная, и не такой. Почти сорок лет хождения по кругу — вечному кругу диаметром в тринадцать метров…

Сколько себя помню, не было случая, чтобы меня ругали за то, что я бездарен, недостоин своих родителей или дедов. Но, сколько себя помню, не было и случая, чтобы меня хвалили, называли талантливым или прочили мне блестящее будущее. Однако это последнее, видимо, все-таки подразумевалось, ведь я был младшим представителем двух династий — Запашных и Мильтонс.

Много позже бабушка Мария, донская красавица в молодости и душа семейства, рассказывала, что ей всегда было трудно забрать меня от «дедов», как я их называл, — деда по отцовской линии Сергея и прадеда Григория. Втайне восторгаясь моей природной силой, старые циркачи играли со мной далеко не в детские игры — например, поднимали меня на руки, чтобы я мог уцепиться за веревку, на которой сушилось белье, и оставляли висеть без всякой страховки. Правда, с гордостью добавляла бабушка, у меня ни разу не разжались ручонки, и я никогда не плакал и не просился вниз.

По инициативе тех же дедов я с малолетства играл многокилограммовыми ядрами и гантелями. Но больше всего любил я все-таки детские игрушки, особенно предпочитая фигурки, изображавшие животных. В любом горе можно было меня утешить, если подарить резинового носорога, слона или лошадку. А уж заполучив живого кролика, котенка или кутенка, я попросту переставал замечать окружающее. Родители знали, что могут смело уходить, оставляя меня хоть на целый день. Я самозабвенно гладил, кормил и вычесывал своих четвероногих приятелей, строил им домики и стойла под маминым гримировальным столиком.

В детстве моя жизнь мало чем отличалась от жизни большинства цирковых ребятишек. Едва научившись самостоятельно покидать перевернутую табуретку, в которую родители помещали меня на время репетиций, я начал репетировать сам, а в шесть лет уже вышел на манеж. Так и пошло: ежедневная работа, в воскресенье — даже три раза, по утрам гимнастика со стойками на руках, потом — школа, домашние задания — и снова работа. Гулять нам, цирковым детям, было некогда. Если удавалось вырваться и поиграть в «казаки-разбойники», это казалось счастьем. Но и тут надо было знать меру: придешь домой вспотевший — не миновать порки. Потому что, во-первых, перед работой нельзя уставать, во-вторых, артисту нельзя простужаться.

Единственное, пожалуй, чем я отличался от своих цирковых ровесников, это тем, что часами просиживал за фортепьяно, играя гаммы, пассажи и этюды. Первые уроки нотной грамоты преподала мне мама, искренне пытавшаяся привить своим детям любовь к музыке. Затем за дело взялся отец. В каждом городе он находил для нас с братом лучших педагогов, платил им бешеные по тем временам деньги, надеясь, что хоть один из сыновей станет музыкантом и «выйдет в люди». Отрабатывая родительские гонорары, эти горе-педагоги, разумеется, находили у нас обоих абсолютный слух. Не знаю, так это было или нет, но мы с Сергеем, не сговариваясь, страстно возненавидели музыку. Особенно страдал старший брат: по воле отца он мучился, осваивая игру на скрипке. Глядя на него, казалось, что несчастный пытается смычком разодрать струны и перепилить проклятый инструмент пополам. Кончилась эта пытка, лишь когда родители уехали в длительные зарубежные гастроли. Опьянев от долгожданной свободы, Сергей вдребезги разбил скрипку… Так что музыкантами мы не стали, зато стали артистами цирка. Но я отвлекся.

Шли годы, я мужал. А любовь к животным не исчезала. Она даже сделалась еще сильней. Я искал в библиотеках литературу по зоологии, наизусть цитировал Брема, штудировал произведения писателей-натуралистов. Млекопитающие, птицы, рыбы, даже насекомые всегда поражали меня своими природными дарованиями. Я восхищался да и по сей день восхищаюсь тем, как бобры строят свои жилища и плотины, как пчелы или муравьи распределяют между сородичами обязанности и поистине мудро организуют свой быт. Я рос в цирке, но мечтал не о карьере артиста. В детстве я видел себя натуралистом. Правда, одна мысль смущала меня и не давала покоя. Если я стану натуралистом, то не смогу показать свои достижения горячо любимой бабушке и благодарной публике, к восторгам которой привык чуть не с пеленок. Жажда славы, потребность демонстрировать собственную физическую силу и ловкость были так же сильны, как любовь к животному миру.

Так в конце концов я решил, что стану дрессировщиком. С детства я вынашивал замыслы будущего грандиозного аттракциона. Я поражу мир, покажу зрителям то, чего они еще никогда не видели и не чаяли увидеть! У меня будут львы, тигры, леопарды и ягуары, но кроме этого я продемонстрирую публике дрессированных акул и осьминогов, гигантских китов, кротких и веселых дельфинов, моржей и морских львов. В своих мечтах я уносился в те блестящие (и как мне казалось, близкие) времена, где ослепительно сияет слава, гремят аплодисменты, а портреты — мои и моих питомцев украшают все города планеты. Мне хотелось соединить вместе множество самых редких животных и превзойти всех знаменитых дрессировщиков — от братьев Дуровых до моих современников Золло, Гладильщикова и знаменитого в ту пору иностранца Тогаре. Сказывалась фамильная школа. Это мои предки учили, что представитель семьи Запашныхдолжен быть самым лучшим, самым сильным, самым умелым. Что и говорить, перед глазами у нас с братьями были очень достойные примеры.

А судьба, насмешливо поплевав на пальчик, стала переворачивать страницы моей жизни. Детским мечтам помешало многое — война, трудные семейные обстоятельства, да мало ли что… Я работал в цирке, но жизнь кидала меня, горемычного, из одного жанра в другой. Правда, я оставался верен заветам старших Запашных и стремился во всем быть лучшим. Чтобы досконально разобраться в возможностях и особенностях человека, закончил одновременно два института — Одесский медицинский и заочно Киевский институт физкультуры. Я всесторонне развился, стал по-настоящему универсальным артистом, любимым публикой и уважаемым в профессиональной среде. Сцепив зубы, я все-таки настойчиво шел к достижению своей мечты. Про себя этот начальный, может быть, чрезмерно затянувшийся этап цирковой жизни я называл трамплином в будущее.

Годы шли, неумолимо приближая мое тридцатилетие, и я все чаще задумывался о том, что пора взять судьбу в свои руки и доказать, что я способен стать дрессировщиком. Способен работать с любыми животными, включая самых опасных.

За короткий срок я подал в управление цирками одиннадцать творческих заявок на создание новых аттракционов. Но мне отвечали, что среди Запашных никто не занимался дрессурой, что у нас с братьями отличный номер, что мы выдающиеся акробаты, принесшие советскому цирку сразу четыре золотые медали на Всемирном фестивале молодежи и студентов в Москве. Чего же я еще хочу? Зачем собираюсь оставить семейный номер? Не скрою, меня эти мысли мучили тоже. Что будут делать без меня братья? Как перенесут мой уход? Ведь мы задумали грандиозную акробатическую работу на лошадях с переходом в воздух. Более того, и лошадей уже купили…

Противоречивые мысли просто раздирали меня на части. И все же я понимал, что мне нужен совсем другой размах. Да и братьям тоже. В конце концов, пусть у каждого из нас будет собственный аттракцион! К тому же, если вернуться к прозе жизни, надо признаться, что акробатом можно быть, только когда ты молод. Тридцать лет — это немало, это по-цирковому уже пенсионный возраст, так что через год-другой, много через пять лет, младшие Слава и Игорь все равно будут работать одни. Братья соглашались и не соглашались со мной. Их тоже терзали сомнения. Но пока что московское начальство не видело меня дрессировщиком, и мы продолжали работать, как работали.

В одно прекрасное лето гастрольная стезя привела нас в Сочинский цирк. Здесь со своими львами работала знаменитая на всю страну Ирина Николаевна Харьковская.

…Стояла почти тропическая жара. После выступления я забрался в душ, с наслаждением подставив тело под струйки прохладной воды. Отфыркиваясь и мотая мокрой головой, я на ощупь искал полотенце, вполголоса декламируя:

Люблю Тютчева! Его стихи всегда действуют на меня успокаивающе… Все-таки хорошо, что мы попали в одну программу с Харьковской. Если уж учиться, то именно у нее. Тем более сейчас, когда львы «гуляют».

Недели две назад, когда мы только приехали в Сочинский цирк, нам сообщили, что у львов «гулка». Я уже знал, что так на языке дрессировщиков называется тяжелый период в жизни животных, когда им пора обзаводиться семьей и они повсюду ищут пару. Львы и в самом деле готовы были выйти из повиновения каждую минуту. А вскоре нам, четверым братьям, случилось защитить Ирину Николаевну от когтей вырвавшегося на свободу «загулявшего» хищника. Конечно, нас было четверо, а разъяренный лев один, и мы без труда загнали его в клетку. Но все же лев был по-настоящему опасен, и в тот момент я почувствовал, что могу, что справлюсь, что не дрогну, даже если окажусь с обезумевшим хищником один на один.

Что там, на манеже? Уже фанфары? Стало быть, начинается второе отделение. Надо спешить. Второе отделение целиком отведено аттракциону Харьковской. Ее львы все еще «гуляют». Значит, будет особенно интересно.

Наспех обтершись махровым полотенцем, я выскочил из тесной душевой кабинки. Жаль, что не успел переодеться. Значит, придется тайно подглядывать из-за кулис — не соваться же в зал в том костюме, в котором меня только что видели на манеже. А пропустить такое зрелище — «гуляющих» хищников — я тоже не могу. Бушующие звери — это явление, самое опасное для укротителя и самое интересное для зрителя.

По узкому длинному коридору я почти бегом бросился к арене. Впереди нарастал непонятный шум. Слышались выкрики, хлопанье кресел, лязг и грохот металла, топот бегущих ног. Я прибавил ходу и в несколько секунд оказался возле занавеса, за которым скрывался невидимый отсюда манеж.

Занавес резко распахнулся, и за кулисы, навстречу мне, размашистым шагом, в белом измазанном костюме, с растрепанной прической и красным от гнева лицом вышла укротительница. Еле поспевая, за ней подобострастно семенил инспектор манежа. Харьковская что-то говорила — возбужденно, громко и невнятно.

Снова распахнулся занавес, и несколько униформистов под предводительством статного армянина, мужа дрессировщицы, с трудом выкатили переполненную львами пересадную клетку. Звери неистово грызлись, заглушая чудовищным рычанием окрики армянина, скрип колес и визги зрительного зала.

В квадрате залитого солнцем широченного дверного проема я увидел своих братьев. Славка, недолюбливавший Ирину Николаевну, ехидно улыбался. Сергей, закуривая папиросу, бесстрастно прокомментировал:

— Представление для местной публики началось!

Возле скамейки под большим щитом «Курить только здесь» толпилась добрая половина труппы. Я пробрался туда же и приготовился наблюдать.

— Боже! — кричала укротительница, театрально вскинув вверх руки в длинных лайковых перчатках. — Сколько же раз я говорила! Да, говорила! Говорила! Меня не слушали — и вот!.. Вы все видели, — сделала она царственный жест в сторону аудитории, — львы чуть не разорвали меня! С ними же давно нельзя работать! Только эти некомпетентные ослы в нашем главке не понимают, что мне давно пора менять группу! Но они предпочитают экономить деньги и рисковать моей жизнью, а мне давно нужны молодые животные! А эти… Это же перезрелые старики! Если есть идиот, который способен с ними справиться, пусть приходит и забирает! Не жалко!

Закончив этот сбивчивый монолог, укротительница резко повернулась к мужу и голосом, не терпящим возражений, скомандовала:

— Отправить! Всех отправить!

— Куда отправить, Иринушка? — испуганно попятился седоволосый красавец.

— Куда угодно — в зоопарк, в зооцирк. К черту, к дьяволу! Я не желаю рисковать!

— Но без твоего указания никто… — виновато лепетал армянин.

— Молчать! — Харьковская надменно отвернулась, собираясь уйти.

Прядь черных липких волос упала ей на глаза. Мотнув головой, дрессировщица попыталась отбросить их назад. Потерпев неудачу, поправила прическу рукой и в ярости хлопнула себя стеком по голенищу лакового сапога. От звонкого щелчка стоявший рядом со мной артист вздрогнул.

Меня же эта сценка, признаюсь, развеселила. И, чтобы скрыть улыбку, я опустил голову. Не удержавшись, кто-то в толпе отчетливо фыркнул.

Армянин уничтожающе посмотрел на нас.

— Ириночка, успокойся, — примирительно обратился он к жене. — Тебя же никто не заставляет работать.

От этих слов Харьковская вскинулась, как боевая лошадь, и начала повторять свой монолог, тем более что на горизонте показался новый благодарный слушатель — в толпу врезался тучный директор цирка. Молча выслушав тираду артистки, директор дождался паузы и робко произнес:

— На кого же вам жаловаться, Ирина Николаевна? Вас никто не неволит; вы сами работаете.

В ответ прозвучало уже знакомое:

— Я только и делаю, что прошу заменить животных, а главк только кормит меня обещаниями. Сколько можно терпеть?! Я им не девочка, чтобы так со мной обращаться!

Слушая артистку, директор одобрительно кивал, медленно высыпая на свою пухлую ладонь таблетки нитроглицерина, которым явно злоупотреблял. Наконец, проглотив сразу несколько таблеток, директор категорически заявил:

— Правильно!

Артисты, знающие руководителя Сочинского цирка как отменного хитреца, замерли в предвкушении любопытного спектакля. Все понимали: директора интересует лишь один вопрос — будут сорваны гастроли или нет. Если Харьковская действительно откажется работать, срочно придется искать ей замену, посылать телеграммы, вызывать в Сочи другую программу. Понимала это и укротительница.

Теперь взгляд толпы вновь устремился на Харьковскую. Чеканя каждое слово, артистка патетически произнесла:

— Семен Александрович, я понимаю всю сложность ситуации и попробую еще раз. Но только из уважения к вам.

— Стоит ли, Ирина Николаевна, — дипломатично начал директор, вытирая белоснежным платком толстую шею. — Может быть, лучше не рисковать. Отменим представления — и все.

— Нет-нет, — возразила Харьковская, уже боясь отступить от сказанного, — попробую еще раз.

— Молодец! — напыщенно произнес директор. — Вы настоящая патриотка и героиня. Вот, — своей маленькой пухлой рукой он показал на укротительницу, — смотрите на эту женщину! Вот у кого вам всем следует учиться!

Харьковская, как видно, осталась довольна произведенным эффектом. Совершенно успокоившись, она вместе с мужем направилась в гардеробную. Ничего не понимающий армянин канючил по дороге:

— Ириночка, как это понять — ты только что кричала, что не можешь работать, а теперь говоришь, что опять войдешь в клетку? Это же безумие! Ради чего рисковать? Неужели ты, Харьковская, боишься потерять авторитет?! Помилуй, тебя весь Союз знает! Ты хоть понимаешь, что делаешь?!

— Тише ты! — злым шепотом осадила мужа укротительница. — Начну не начну, вечером будет видно. Я же не собираюсь портить отношения с директором цирка, он нам с тобой еще не раз пригодится.

Жалея о том, что мне не удастся дослушать до конца этот любопытный диалог, я вышел во двор. Там кипели страсти. Несколько спорщиков жарко обсуждали поведение дрессировщицы.

— Она говорит «пусть забирает, кто хочет»! — горячился один. — И при этом понимает, что львы признают только одного хозяина и подчиняются только ему. Разве можно передать такую группу чужому человеку?! Иринушка права, когда требует полной замены.

— Еще бы не права, — поддержал говорившего коренастый акробат, изображающий на манеже статую и весь перемазанный бронзовой краской. — Какой дурак решится войти к этим львам в клетку! Тем более, — акробат важно поднял сверкнувший на солнце бронзовый палец, — что мы работаем в тропической зоне, а львы здесь особенно активны! Так что, ребятки, пакуйтесь. Наши гастроли в этом славном городе подошли к концу.

Я стоял в тени, стараясь не вмешиваться в этот дилетантский спор.

— Да, братцы, дрессура самого высокого класса тут бессильна, — высокопарно произнес саксофонист, кивнув в сторону клеток. — Смотрите, какие битюги! Разве с ними сладишь?!

— А по-моему, — сказал кто-то, — сама дрессировщица уже в том возрасте, когда начинаешь оберегать себя от всяких случайностей. Не хочет расписываться в собственном бессилии, вот и валит все на львов. Они, между прочим, кругленькую сумму стоят, а их спишут, в сущности, в утиль. Очень они нужны в зоопарках! А молодой дрессировщик, глядишь, и справился бы. «Гулка» — это, конечно, неприятно, но это же не навсегда. Только, помяните мое слово, Ирина Николаевна не потерпит, чтобы ее посрамил другой дрессировщик.

— Я слышал, — вмешался ловитор[1] из группы Силантьевых, — что существует метод воздействия на «загулявших» хищников.

— Это какой же? — насмешливо спросил бронзовый акробат, видимо, считающий себя специалистом в вопросах дрессуры.

— Укрощение, — ответил Силантьев. — Дрессура — это одно, а укрощение — совсем другое. Вот Макс Борисов, говорят, запросто ломает своих львов. Пять-шесть недель не кормит и лупит почем зря, пока не присмиреют.

— Ужас какой! — жалостливо выдохнула молоденькая гимнастка.

Мне захотелось вмешаться и внести ясность. Прекрасно зная Макса Антоновича Борисова, я не мог стерпеть явного поклепа и сделал шаг вперед.

Это движение немедленно заметил бронзовый коллега.

— А, мечтатель! — ехидно заорал он. — Увидел теперь, что такое хищники?! А слабо войти к ним, особенно если их неделек пять продержат голодными?

Подавив вспышку гнева, я заложил руки за спину и холодным тоном ответил:

— Надо будет, войду. Ирина Николаевна, поди, боится, что мы с братьями ей конкуренцию составим. А то мы поразмялись бы! А ты, бронзовый друг мой, заботился бы лучше о том, чтобы чаще стойки жать. А то увидел львов — у тебя руки и задрожали. Нехорошо, публика заметить может!

— Я-то жму, — тут же откликнулся оппонент, — вот ты попробуй выжать из главка для себя группу таких кисок. Обеспечишь себе счастливую, спокойную и, главное, долгую жизнь!

Кругом засмеялись.

Подошел мой младший брат Игорь и небрежно сгреб своей ручищей бронзового акробата за шею — да так, что несчастный съежился.

— Пойдем, Вальтер, дело есть, — сказал Игорь, брезгливо стирая с пальцев бронзовую краску.

Мы направились в гардеробную.

— Ну что, брат, — начал Игорь, как только за нами плотно закрылась дверь, — слышал, что сказала Харьковская? По-моему, твой час настал.

— Да брось ты, — ответил я, — это она просто в порыве гнева.

— Нет, — улыбнулся Игорь. — Ты и сам понимаешь: не сегодня завтра она группу сдаст. И куда? В зоопарк! А ты мог бы еще работать с этими львами. Помнишь, тогда на конюшне лев несся прямо на тебя. Ты же не сдрейфил и еще нам всем указывал, как действовать. Харьковская — кто? В сущности, старуха. А ты молодой мужчина. Справишься.

Я задумался. Может быть, и вправду пришел мой час испытать судьбу. Но нежить себе такого врага, как Ирина Николаевна?!

Брат перебил мои размышления:

— Ты же знаешь, что за свое счастье нужно бороться. Ведь ты будешь счастлив, если получишь группу? А мы тебе поможем. Примем аттракцион, восстановим его, понемногу введем других хищников. Да кого угодно — лошадей, медведей, слонов… Так что дуй-ка ты в отделение связи и давай телеграмму в главк и в Министерство культуры.

Тяжело вздохнув, я обнял брата, переоделся в легкий вечерний костюм и отправился на почту. Текст, принятый вежливой телеграфисткой, гласил: «Гастроли заслуженной артистки РСФСР Харьковской в Сочинском цирке сорваны ввиду вышедших из повиновения львов. Харьковская требует их замены молодняком. Я же, считая, что животные находятся в прекрасной форме, довожу до вашего сведения, что, если перейти от метода дрессуры к методу укрощения, группа возобновит свою работу. Прошу оказать высокое доверие и передать старую группу Харьковской мне. Вальтер Запашный»

…Слух о том, что львы напали на дрессировщицу, разнесся по Сочи со сказочной быстротой. К вечеру цирк, и без того пользовавшийся популярностью в курортном городе, просто ломился. Билетеры сбивались с ног, лестницы и боковые проходы заполняла безбилетная публика, желающие попасть в зал буквально штурмовали здание. И артисты, вышедшие по своим надобностям в город, с трудом пробивались к дверям служебного входа. Дополнительный наряд милиции и пожарные, вызванные директором, требовали отложить начало представления до тех пор, пока посторонние не покинут цирк. Но никто всерьез не воспринял этой угрозы, впрочем, не особенно слышной в душном зале из-за неимоверного гула.

Не сумев пробраться в зал, я забрался на сцену и обнаружил, что свободного места не осталось и там. Зрители стояли плотной толпой, и, чтобы увидеть хоть что-нибудь поверх голов, приходилось время от времени подпрыгивать.

Наконец представление началось. На арену выскочили два льва. Невзирая на то что перед выступлением Харьковская плотно накормила их, не забыв добавить в порции мяса изрядную дозу снотворного, львы дрались между собой, бросались на решетку, пытаясь достать когтями перепуганных зрителей. С первой минуты стало ясно, что надежда Харьковской справиться хотя бы с этими двумя не оправдалась и дрессировщица не войдет в клетку.

Сквозь толпу ко мне протиснулся Сергей.

— Учись, брат, как надо действовать! — насмешливо сказал он. — Все как по нотам. Объявляешь начальству и публике, что, несмотря ни на что, продолжишь гастроли. А потом даешь всем возможность воочию убедиться, что работать невозможно. Зрители тебя боготворят, мечтают взглянуть на тебя хоть одним глазком, начальство категорически запрещает продолжать выступления, ссылаясь на инструкцию по технике безопасности. И овцы целы, и волки сыты. Учись, Вальтер. Набирайся опыта.

— Да, — протянул я, — это хороший рекламный трюк. Но работать со львами сейчас действительно нельзя. Надо дать животным прийти в себя, на одну-две недели оставить их в покое. Пока у них «гулка» и совершенно не работают сдерживающие центры, они готовы жизнь отдать, лишь бы вцепиться в кого-нибудь. А потом болезнь пройдет сама собой, и тогда надо нагрузить львов работой.

— А если дать им львицу? — заинтересовался один из артистов, слышавших наш разговор.

— Можно, конечно, — ответил я, — но тогда каждому льву — по самке. Из-за одной они все перегрызутся.

— А чего, давать, так всем! — хохотнул кто-то в толпе. — Тоже мне проблема!

— Конечно, проблема, — ответил я. Во-первых, увеличивать группу экономически невыгодно. Во-вторых, при наличии самок самцы будут чаще «гулять», грызться между собой и срывать работу.

— Ты же сам сказал: если будет много самок, никто грызться не будет! — возразили из толпы.

— Ничего подобного я не говорил, — возмутился я. — Я сказал, что из-за единственной точно передерутся. А дай по самке каждому, каждый начнет защищать свою супругу, зажимать самцов послабее, отбивать самок и организовывать собственный прайд.

— К тому же, — вставил свое слово Сергей, — чем больше группа, тем опаснее работа укротителя.

— А как же капитан Шнайдер? — язвительно поинтересовался мой утренний оппонент. Правда, на сегодня он уже закончил свою работу и больше не был бронзовым. — Капитан Шнайдер ведь выступал со ста львами! Ты же учил историю цирка.

— А ты что, всегда веришь рекламе?! — одернул его Сергей. — Это только по афише у Шнайдера было сто львов. А сколько на самом деле, сказать трудно.

— Можно подумать, у людей глаз нету. Взять да посчитать!

Я улыбнулся:

— А как их посчитаешь?! Представьте себе. Одновременно открываются четыре тоннеля, и из всех четырех на манеж одновременно выпускают хищников. Сколько их — поди посчитай! Ясно только, что много. Львы, естественно, не стоят на месте, перемещаются, бродят, задираются друг с другом. И в то же самое время несколько берейторов появляются в зрительном зале с корзинками, где сидят маленькие львята. Малышей таскают по всему залу, показывают публике, разрешают погладить. Сколько львов в зале?

— Но это же — маленькие!

— Маленькие. Но ведь все равно — львы! — ответил я. — Но что правда, то правда, львов у Шнайдера было много. Сто — не сто, а вот шестьдесят наверняка.

— А тут с восемью справиться не могут, — ехидно ввернул кто-то.

Я опустил голову и тяжело вздохнул.

…Ответа на мое дерзкое предложение принять группу Харьковской пришлось ждать долго. У львов давно окончилась «гулка», артистка возобновила выступления и больше не кричала, что готова отдать своих животных первому встречному. Наконец пришел ответ из главка: «В связи с тем что аттракцион заслуженной артистки РСФСР Харьковской И. Н. продолжает работу, поднимать вопрос о передаче группы львов другому лицу нецелесообразно».

Итак, львов я не получил, зато нажил себе могущественных врагов в лице именитой укротительницы и ее супруга. Неприязнь оказалась столь сильной, что нам с братьями даже пришлось оставить коллектив, возглавляемый Харьковской. Правда, расстались бы мы в любом случае — наш номер направлялся на гастроли во Францию.

Едва приехав в Москву, я бросился в Управление цирками. Отступать я не собирался, тем более что дерзкой телеграммой из Сочи сжег за собой все мосты и мог теперь двигаться только вперед. В главке меня выслушали, понимающе покивали и ответили уже более определенно:

— Вернетесь из Парижа — получите группу. Утвердим любой сценарий из ваших одиннадцати. А пока поезжайте спокойно.

Прошло несколько месяцев. Мы, как говорят в цирке, «отработали Францию». Вернувшись, получили разнарядку в очередной город Союза, потом в следующий. И вновь с маниакальным упорством я принялся обходить кабинеты чиновников. Вновь выслушивал пустые слова о том, что затея моя никуда не годится, что у нас хороший номер, а Запашные никогда не работали с животными… Но я был тверд. Ссылаясь на недавнее обещание, категорически отказался ехать «еще в один только город, на сей раз последний», по опыту зная, что потом будет «еще только в один». И добился: одну из моих заявок утвердили. Правда, через некоторое время оказалось, что придуманный мною аттракцион будет готовиться совсем для другого человека. Но об этом я расскажу несколько позже.

Я не сдавался. Потерпев фиаско с одним сценарием, я немедленно стал пробивать следующий (благо, у меня их хватало!). Наученный горьким опытом, я уже ни с кем не откровенничал, не делился замыслами, не раскрывал планов будущего аттракциона. В конце концов руководство приняло следующее половинчатое решение. Вместо смешанной группы экзотических животных, о которой я мечтал с самого детства, я получил разрешение работать для начала с пятеркой тигров. Пришлось смириться. В соответствующем отделе главка мне даже показали контракт, заключенный со знаменитой на весь мир фирмой Кланта. В контракте говорилось, что Главное управление государственными цирками СССР приобретает для артиста Запашного В. М. пятерых тигров, прошедших первичную обработку. На языке нормальных людей это означало, что мои тигры не будут уж вовсе дикими — их приучат к кличкам и определенным местам на арене.

Тигры должны были прибыть самое позднее через восемь месяцев. А пока что мне предстояло подготовиться к встрече с ними. Пройти стажировку у одного из опытных мастеров дрессуры. Казалось, все складывается прекрасно. Но беда в том, что мастеров этих в Советском Союзе в конце 50-х было чуть больше, чем пальцев на одной руке. И все они (справедливости ради уточню: почти все) дружно ополчились против меня. Соперники в жизни и творчестве, знаменитейшие дрессировщики страны неожиданно объединились. Их сплотила ненависть к выскочке-акробату, дерзнувшему пролезть в их ряды.

В Министерство культуры и главк посыпались письма, подписанные авторитетнейшими мастерами арены. Смысл их был один: не пущать! Клан дрессировщиков особенно активизировался, когда мне прислали двух тигрят, оказавшихся безнадежно больными. Я долго лечил их, приглашая лучших докторов и используя знания, полученные в Одесском медицинском институте, который как раз заканчивал. Но все было тщетно: животные пали, а мои недоброжелатели получили новые аргументы против бездарного и безграмотного акробата. Найти в таких условиях мастера, который согласился бы взять меня стажером, было непросто.

И вот однажды в коридоре главка я встретил своего первого наставника — замечательного канатоходца Павла Сысоевича Тарасова. Неожиданно услышав давно забытое «Здорово, Вальтерок!», я радостно кинулся к дяде Паше. Мы не виделись много лет. А когда-то этот небритый великан без предварительных репетиций и какой-либо страховки запросто таскал меня по канату. Я знал, что дядя Паша поражен той же болезнью, что и я: мечтой стать дрессировщиком. Но его годы ушли безвозвратно. А в свое время он просил у руководства доверить ему группу львов, которую привез в СССР Карл Зембах. Однако львы достались не Тарасову, а совсем другому человеку, ставшему с тех пор большой знаменитостью.

— Что поделываешь? — спросил дядя Паша.

Обрадовавшись родному человеку, я рассказал ему обо всех своих злоключениях.

— Теперь мне надо найти, у кого стажироваться, — закончил я, — а в главке говорят: ищите сами того, кто захочет взять вас на стажировку.

— Вот гады! — искренне возмутился Тарасов. — Кому же захочется по доброй воле воспитывать конкурента! Но ты не унывай — найдем. Вон их сколько развелось, человек семь уже с хищниками работают.

— Да я вроде всех перебрал, — уныло откликнулся я. — Не возьмет никто — у кого уже есть ученики, у кого дети подрастают, а кто зеленеет и скрипит зубами при одном упоминании обо мне.

— А Гладильщиков? Он честный и хороший человек. К нему обратись.

— Я и сам к нему хотел бы, тем более у него смешанная группа животных.

— Вот и иди. Смешанная группа интересней, чем однородная. Знаешь, что самое трудное? Сочетать мелких зверей с крупными, научиться управлять ими. А Гладильщиков преподаст тебе все до тонкости. Он, конечно, уже стар, и животные у него старые, но мастер, каких поискать.

— Да не возьмет он меня, дядя Паша. Говорю же: кто мог бы взять, у того уже есть ученики. Гладильщиков со своим племянником возится, пытается из него дрессировщика сделать, да, говорят, ленится парень. А тут мне, кстати, Афанасьев вроде бы помощь предложил, да надул, как маленького, — прочел сценарий и ставит его теперь для какой-то Кошкиной. Обокрал — да и только!

Услышав фамилию «Афанасьев», мой старый друг даже побледнел:

— Не вздумай идти к этому лису! Он ленивый, подлый и ненадежный. Знаешь, поди, что это он увел у меня из-под носа группу львов.

— Конечно, знаю. Да я к нему теперь и близко не подойду, ученый уже.

— А Евгений Николаевич Плахотников тебе тоже отказал? — успокоившись, спросил дядя Паша.

— Кто это?

— Неужто не знаешь?! — поразился Тарасов. — О, это знаменитый человек — в профессиональном кругу, конечно. Неужели ты о нем до сих пор не слышал? Очень опытный дрессировщик — один из самых опытных, к тому же отличный товарищ.

Я изумленно вытаращил глаза: за все годы работы в цирке я никогда не слышал о дрессировщике Плахотникове.

— И давно он работает, дядя Паша?

— Сто лет. Всю жизнь цирку отдал. Покалеченный весь — увечье ноги, травма позвоночника. Естественно, хромой и горбатый, он на манеж не выходит. А работает у Аэроса, дрессирует леопардов.

— Но, если у Плахотникова нет собственной группы, он; наверное, не имеет права брать стажера. К тому же Аэрос не отпустит, не зря же он ставил свою подпись под всеми письмами против меня.

— Не знаю, разрешит Аэрос или нет, но дядя Женя точно поможет. Он любит молодых и дерзких. Кстати, аттракцион Аэроса через месяц начнет гастроли в Москве. Так что с Плахотниковым я тебя познакомлю.

— Спасибо, дядя Паша! — искренне поблагодарил я старика. — Видите, проблема моя с ходу не решается. Не ушел бы на пенсию Макс Борисов, был бы у меня сейчас учитель, лучше которого не придумаешь.

— Да, Макс — это личность. Гигант. Знаешь небось, как он за какие-нибудь полгода подготовил шестерых взрослых, практически неуправляемых львов.

— Конечно, знаю. Только не за полгода, а всего за пять месяцев. Это когда в Молотовском шапито сгорела его собственная группа. Это, кстати, было при мне.

— Да ну? Расскажи!

— Пожар тогда был страшенный. Представляете: июнь, жара, здание деревянное — сухое, как щепка, вокруг забор из старых пересохших досок. Так что полыхало не хуже костра. Помню, вагончики, в которых мы гримировались, вспыхнули, словно их подожгли по команде. Дым, ничего понять невозможно… Все мечутся, орут. А орать в таком дыму тоже не особенно получается — тут же начинаешь кашлять, задыхаться. Один командует: «Закрывайте ворота! Сквозняк огонь раздувает!» Другой кричит: «Откройте ворота! Вытаскивайте имущество!» Все суетятся, что-то тащат, пытаются спасти хотя бы костюмы и реквизит.

— А из-за чего загорелось?

— Да кто его знает, такая сушь. Короче, паника настоящая. Только моя тетушка Нина Ринглер быстренько сориентировалась. У них же с мужем был номер «Снайперы»…

— Помню, — перебил меня дядя Паша, — они еще работали с дрессированными голубями, с редкими породами.

— Ну да. И вот, представляете себе, бегает моя тетушка и голосом, вызывающим расстройство желудка, вопит: «Голуби мои! Люди! Вытаскивайте скорее эти ящики! Здесь порох — сейчас как рванет!» Народ и без того очумел от ужаса, а тут еще снайперские боеприпасы. Короче, теткино шмотье вытащили мигом. Все спасли — до последнего кофра! А вы же знаете, сколько у нее драгоценностей — и золото, и серебро, и камни… Зато потом, когда Министерство культуры компенсировало погорельцам убытки, тетушка Ринглер рыдала и страдала от сердечных приступов больше всех. Она сочинила такой список якобы сгоревшего личного имущества — зачитаешься. Там вам и собольи шубы, и норковые манто, и бобровые шалевые воротники, и пальто из выдры на белых подкладках… Короче, то, чего никто никогда не видел.

— И что, возместили ей убытки?

— А куда же денешься! Удивительно другое: почти никто не последовал теткиному примеру. Видно, уцелев на пожаре, люди побоялись сгореть со стыда. Министерство дало им маленькую компенсацию, но оценило порядочность.

— А что же Макс?

— Макс Антонович не растерялся. Когда заполыхали крыши гримерок и конюшни, он понял, что огонь вот-вот доберется до клеток, открыл ворота во двор и выпустил львов. Да только ворота уже горели, и львы бросились не туда, а на конюшню. Так и сгорели вместе с лошадьми! Все же произошло мгновенно. Пожар начался внезапно и кончился через какие-нибудь пятнадцать минут — как раз к прибытию команды. В Молотове пожарные работают очень оперативно — раскатывают по городу на красных телегах, в которые запряжены ленивые ожиревшие тяжеловозы. Подъезжает такая телега к нам, вылезает пожарный. Посмотрел на тлеющие угли, почесал каску и говорит: «Вот, ядрена корень, только что стоял цирк, и уже его нет…» Нам вроде всем не до смеха было, а тут как грохнем! Директор шапито даже обиделся: «Такая беда, а вы ржете!» И побежал давать срочную телеграмму в Москву.

— А знаешь, какую телеграмму он отбил? — смеясь, спросил Тарасов. — Весь главк три дня прийти в себя не мог: «Цирк сгорел. Все в порядке». И подпись.

— Ну это, наверное, хохма! — усомнился я.

— Какая там хохма, сам видел!

— Ну вот. А потом Борисову по всем зоопаркам страны собрали новую группу львов. А в зоопарках, сами знаете, взрослые животные, которые списаны из цирка из-за свирепости или по старости. Там были и такие, которым случилось человеческой крови попробовать. Но Макс Антонович их укротил, и укротил лихо! Жестоким методом — но укротил! Рекордных трюков, конечно, не показал. Но свести в одну группу и за пять месяцев подготовить для выступлений шестерых взрослых, перезревших львов — это настоящее чудо. Такой подвиг по плечу только Максу Борисову.

— Говорят, после дебюта корреспондент его спрашивает: «Как это вы не боитесь такой опасной работы? Может быть, у вас есть секрет?» А Макс отвечает: «Секрет, конечно, есть — это труд. А опасность всегда грозит тем, кто ее боится». Корреспондент, конечно, давай записывать. Говорит: «Ах, какой афоризм! Вы отлично сказали». А Макс ему: «Запиши-запиши! Кстати, это не я сказал, а Бернард Шоу».

Мы дружно захохотали.

— Ну вот, — грустно заключил я, — а теперь Макс Антонович больше не работает. О лучшем учителе я бы и не мечтал…

— Постой-постой, это идея! Макс-то на пенсии, а его сын Володя работает. Дрессировщик он не особенно сильный, но школу у отца прошел всю — до тонкостей. Любую мелочь знает. Другое дело, что характером не вышел, потому и до Макса ему далеко. Но если передаст тебе семейные секреты, считай, повезло. Поезжай-ка ты к Володе. Я слышал, он сейчас где-то в Средней Азии. Оформи стажировку да зайди в отдел формирования, тебе точно скажут, в каком он цирке.

…И я поехал в Среднюю Азию к Владимиру Борисову.

Ранним утром я пришел в цирк и спросил полусонного привратника, на месте ли дрессировщик.

— А где ж ему быть? — удивился вахтер. — Ищи на конюшне.

Местонахождение хищников угадывалось сразу же. Едва я открыл двери конюшни, как в нос ударил острый запах, от которого резало глаза и першило в горле. «Когда создам собственный аттракцион, — самоуверенно подумал я, — у меня в клетках никогда не будет такой вони!» Увы, я тогда ошибался, не зная еще, что такое специфический запах хищников!

Зажав нос и протирая глаза, я двигался почти вслепую и неожиданно уткнулся в грудь высокого человека в спецовке и сапогах. Приняв его за рабочего по уходу за животными, я поинтересовался:

— У вас тут что, вентиляция плохо работает?

Работяга презрительно взглянул на меня и грубо ответил:

— Думаешь, у тебя будет работать лучше?!

Я понял, что с порога ляпнул нечто непозволительное. И, спохватившись, запоздало поздоровался.

Вместо приветствия мой случайный собеседник поинтересовался, какого дьявола мне здесь надо.

— Да вот ищу Владимира Борисова, — ответил я, словно не замечая неприязненного тона служащего. В конце концов, с этим человеком мне предстоит иметь дело в течение некоторого времени.

— Ну, я Борисов, — не очень вежливо сказал человек, которого я принял за рабочего.

Как выяснилось позднее, когда мы с Володей Борисовым уже подружились и прекрасно узнали друг друга, неласковый прием объяснялся очень просто. Узнав о том, что к нему посылают ученика, Борисов перепугался не на шутку. Оказывается, незадолго до меня у него уже стажировалась какая-то дама. Честно поделившись с ней своими знаниями, дрессировщик в один не особенно прекрасный день получил приказ главка передать стажерке всех своих медведей и львиц. Понятно, что и ко мне Борисов-младший отнесся весьма настороженно. Не зная, что затеял главк на сей раз, Володя боялся подпускать меня к животным. Он охотно посвящал меня во все тонкости содержания, дрессуры и лечения хищников, но в клетку, хоть убей, не впускал.

Я не отчаивался. Сведя дружбу с помощником Борисова, я входил ко львам в отсутствие хозяина, урывками постигая на практике повадки животных, их индивидуальные особенности, привычки и капризы. Так моя учеба и продвигалась: легально я постигал тайны новой профессии так сказать, платонически, нелегально же набирался конкретного опыта, пробуя свои силы по секрету от наставника.

Как бы то ни было, эта весьма своеобразная стажировка пошла мне на пользу. Я твердо усвоил три правила укротителя. Во-первых, с хищником не следует играть. И, если зверь, увидев вошедшего к нему человека, захочет вовлечь того в игру, человек обязан помнить, что в такой игре от крепости его костей, мышц и сухожилий зависит жизнь. У зверя в любую минуту могут пробудиться хищные инстинкты. Он прыгнет на человека и, убедившись в физической слабости двуногого, начнет испытывать, насколько верно это открытие. Во-вторых, животное не должно чувствовать себя победителем, ибо, не подчинившись однажды, оно не послушается и в следующий раз.

Третья истина, которую я постиг за время стажировки, гласила: в своих действиях укротитель должен руководствоваться не собственным желанием, а предполагаемыми последствиями. Голову и нервы нужно постоянно держать «в холоде». Спокойный рассудок, осмысленные поступки, глубокий расчет, отличная реакция, физическая выносливость, уверенность в своем превосходстве — вот слагаемые успеха. Да, человеку свойственно ошибаться, но главное вовремя исправить ошибку, не дать хищнику почувствовать, что ты ее совершил.

Понял я и еще одно — может быть, самое важное: жизнь укротителя — ежедневный ринг, где нокаут может оказаться первым и последним. А потому укротитель не имеет права быть нокаутированным.

Стояла ранняя весна. Поблескивая на солнце водяными бликами, журчали веселые ручейки. На пригорках появились ярко-зеленые пучки травы. Перелетая с дерева на дерево, галдели грачи. По земле, изредка подпрыгивая, важно расхаживали вороны.

Моя стажировка у Владимира Борисова давно закончилась. И теперь я маялся в ожидании собственных животных, которые почему-то задерживались в Германии, где проходили курс «первичной обработки» — то есть привыкали к своим кличкам и местам на арене.

Однажды вечером я бродил вокруг шапито, стоявшего в московском парке культуры имени Горького, и бесцельно разглядывал расходившуюся после представления публику. Зрители возбужденно обсуждали только что увиденный аттракцион Борисова, восхищались красотой и сметливостью львов, а мне оставалось только вздыхать: «Когда же настанет и моя очередь?!» Вдруг чьи-то широченные пальцы закрыли мне глаза и откуда-то с двухметровой высоты раздался мощный возглас на ломаном русском:

— Угадаешь — отпущу!

Разве я мог не узнать этого гиганта?! Я учился у него всему, что только можно перенять у беспредельно смелого укротителя, способного подготовить группу взрослых львов всего за пять-шесть месяцев! Мог ли я не узнать человека, которому подражал даже в мелочах; человека, чью походку старательно копировал?!

Да, это был Макс Борисов — блистательный укротитель, последний представитель так называемой дикой дрессуры. Теперь он уже вышел на пенсию и передал свою группу львов сыну Владимиру.

— Макс Антонович! — радостно воскликнул я.

— А, узнал-таки, — широко улыбаясь, отозвался Борисов. — А можешь так же быстро узнать, зачем я пришел к тебе?

Сгорая от нетерпения, я энергично замотал головой:

— Ну, Макс Антонович, не томите!

Сморщив лицо, как от глотка лимонной кислоты, он потер свои громадные ручищи и произнес:

— Тебе-е нужно ехать в Главное управление цирками.

— Зачем? — испугался я.

В голове мелькнуло множество предположений: хотят направить обратно в акробатическую группу братьев Запашных? или потребуют подробного описания репертуара будущей работы с тиграми? или…

— О чем твоя светлая голова задумалась? Не хочешь ехать в главк? — перебил мои мысли Борисов.

— Да нет, хочу, только боюсь, что опять будут требовать описания репертуара для иностранцев, готовящих моих тигров. А иностранцы получат информацию и еще больше продлят сроки подготовки. В общем, пока я выпущу аттракцион, весь трюковой репертуар у меня слижут, сославшись на совпадение идей, и получится, что я свои же трюки у кого-то скопирую.

— Да не волнуйся ты так. — Макс Антонович улыбнулся. — Я слышал, тебя посылают в Днепропетровск. Командировка, понял!

Я облегченно вздохнул и торопливо начал прощаться с Борисовым, объясняя, что мне нужно для поездки в главк переодеться в вечерний костюм. Но мой собеседник расхохотался:

— Тпррру! Ты на часы-то взгляни!

Действительно, бежать в главк было уже поздно. Вот вечно так: не терпится тебе что-то узнать, так обязательно что-нибудь да помешает!

Макс Антонович заложил руки за спину и, словно поддразнивая меня, произнес:

— Кстати, завтра тоже будет поздно.

— Почему?!

Он не обратил внимания на мой вопрос и издевательски продолжал:

— И послезавтра…

Я снова открыл было рот, но тут Борисов сжалился надо мной:

— Глупый русский голова помнит или нет, что сегодня главк работает до шести часов, завтра суббота, и он вообще не работает, а послезавтра…

— Воскресенье, — обреченно закончил я. — Неизвестность хуже всего. Неужели ждать три дня?!

— Ладно, — улыбнулся Макс Антонович, — надевай свой костюм! Пойдем в ресторан «Узбекистан». За мое сообщение с тебя причитается.

Я с удовольствием согласился, и мы вышли на улицу. По дороге я услышал то, чего меньше всего ожидал.

— Я был на зообазе, — медленно говорил Борисов, до конца дней не утративший сильнейшего румынского акцента, — там есть два тигра. Один — очень большой. Ну очень большой. А второй нормальный, но очень плохой по характеру. А в Днепропетровск, я думаю, тебя посылают, чтобы кое-кого показать. Между прочим, туда уже поехал и Владимир Дуров. Кстати, я тоже поеду. Я-то знаю, кого тебе покажут, но не скажу.

Я так и запрыгал вокруг Борисова: ну и денек, неужели мне и вправду дадут животных! А Макс Антонович, сморщив лоб, продолжал:

— Ты, кажется, много писал заявок на аттракционы — в том числе собирался сводить слонов и тигров, делать номер с гривистыми волками, с гепардами без сетки… Сколько у тебя этих заявок?

— Одиннадцать, — ответил я почти машинально. Мысли были заняты другим: неужели это наконец случится! Да я все силы положу, чтобы сделать аттракцион! Голова просто шла кругом. Мысли путались, фантазия бушевала. Неожиданно для себя я выпалил:

— Макс Антонович, мне бы анаконду добыть или гориллу!

Швейцар узнал постоянных посетителей и, согнувшись в почтительном поклоне, широко распахнул дверь. В этом ресторане отменно готовили национальные блюда и подавали их очень большими порциями. Узбеки любят мучное. А их лагман, манты или плов несравнимы ни с чем. Меню в «Узбекистане» подают только незнакомым посетителям и иностранцам, а завсегдатаям вроде нас накрывают без уточнений. Словом, настоящий рай для любителей пожрать!

Мы заняли столик, который, как мы знали, в часы обеда был закреплен за Николаем Сергеевичем, главным зоотехником Управления цирками. Этого посетителя здесь чрезвычайно уважали за широкую натуру, отменный аппетит и сверхщедрые чаевые, которыми он сорил направо и налево — к слову говоря, нередко за счет тех, с кем приходил в ресторан. Не успели мы расположиться, как услышали знакомый хриплый голос:

— Ага, знаете, за чей столик надо садиться!

Сопя и отдуваясь, тяжелой матросской походкой к нам пробирался сам Николай Сергеевич. В свое время он имел успех как профессиональный борец-комик. С годами и атлетические и комические черты фигуры стали еще рельефнее: это был человек небольшого роста с толстой и короткой шеей и огромным животом. Он поставил к стене палочку, на которую опирался, и улыбнулся, обнажая редкие и ужасно ржавые зубы. Из-под многочисленных складок выглядывали совершенно заплывшие вследствие частого употребления спиртных напитков добрейшие голубые глаза. Затем Николай Сергеевич с трудом втиснулся за стол, справился с одышкой и утер платком обильный пот. Попытался подтянуть штаны до пупка, но не смог — помешал излишне круглый живот.

Мы с Борисовым радостно приветствовали хозяина столика. Я же попросту возликовал: вот человек, у которого можно спросить, зачем меня посылают в Днепропетровск. Ведь через главного зоотехника проходит вся информация, связанная с приобретением животных.

— Сегодня за наш обед платит он, — ткнув толстым пальцем в мою сторону, объявил Николай Сергеевич.

— Не возражаю! — весело отозвался я. — Хотя и не знаю, за что мне такое наказание.

— Сынок, виновен ты лишь в том, что хочется нам кушать, — доброжелательно сопя, протянул Николай Сергеевич. — А я вот думаю, не предложить ли тебе чего-нибудь или кого-нибудь из животинки, с которой ты на первых порах не справишься.

Макс Антонович отодвинулся от стола, расслабил ремень и изрек:

— Раз уж обед на халяву, я, так и быть, заодно согласен и поужинать. Кстати, Николай Сергеевич, вы уж тогда предложите Вальтеру что-нибудь в виде анаконды, да таких размеров, какая была у Гладильщикова.

Николай Сергеевич чокнулся с Борисовым, опрокинул рюмку, крякнул и сказал, понюхав кусочек чебурека:

— Ты, парняга, не хитри и тем более не умничай. Историю цирка изучать надо тщательнее, это и тебе и будущим твоим ученикам очень и очень пригодится. Что вы тут выдумали? Никакой анаконды в русском цирке никогда не было и, пока я жив, не будет. А у Гладильщикова был обыкновенный питон — правда, очень большой. Он с ним на де капо, то есть, как бы сказать, на закуску боролся. Ты, Макс, слушай, а сам наливай! Причем однажды произошла одна забавная штука: питон сдох…

— Ничего себе «забавная штука»! — возмутился я.

— Да ты слушай, сынок, — отмахнулся Николай Сергеевич и выпил еще чарочку. — Именно забавная штука. Дело в том, что сдохнуть он умудрился в день окончания гастролей, да только дирекция уже подсуетилась выбросить рекламу: дескать, Гладильщиков по просьбе публики продлит свои гастроли на три дня и будет бороться с удавом, вес которого превышает двести пятьдесят килограмм.

— И что, гастроли отменили? — опять не выдержал я.

— Что ты! — рассмеялся рассказчик. — Кто же отменяет аншлаги?! Гладильщиков, царствие ему небесное, боролся. Именно боролся.

— Как боролся?! Питон же сдох!

— А вот так. Питона держали в холодильнике, чтоб не протух. А на представлении четыре человека выносили его на плечах и изображали, что он шевелится — да так, что их из стороны в сторону бросает. А уж потом Гладильщиков наматывал на себя эту махину и то же самое проделывал один. Чего там говорить, великолепный был актер Николай Павлович. Вам, молодым, нужно у таких учиться и учиться. А какая фигура, как накачан — культурист, да и только! Аполлон! Женщины ему просто проходу не давали. Штаны на нем рвали, штабелями падали, мужей бросали, вешались. Писали письма, умоляли о встрече, все предлагали, лишь бы от него забеременеть. Ой, как вспомню…

Николай Сергеевич выпил еще пару стопок, умял манты и лагман, не считая более легких закусок, и, вытерев руки о скатерть, сказал:

— Макс, поезжай ты с ним на Цветной бульвар. И посмотрите там во дворе, что за чудо я привез. Тебе тоже будет интересно, я просто поражаюсь величине этого исполина. Гора, а не тигр.

— Ну, нашел чем удивить, — протянул Борисов тоном уязвленного самолюбия. — Да у меня такие были…

— Знаю, знаю, — примирительно произнес зоотехник, — у тебя были крупные львы, кто же спорит. Но ты все-таки не поленись и сегодня же посмотри на этого тигра, а то я его скоро отправлю.

Мы провели бы прекрасный вечер, если б я не портил компанию тем, что так и не прикоснулся к спиртному. Теперь же, услышав о тигре-гиганте, я окончательно потерял интерес к ресторанным радостям и стал умолять Макса Антоновича поскорее ехать в цирк. Ворча для порядка на слишком горячую молодежь, мои сотрапезники наконец поднялись.

То, что мы увидели, превзошло все мои ожидания. В громадной транспортной клетке, выстроенной из толстых досок и снабженной решетками толщиной чуть ли не в лом, сидел тигр длиной никак не меньше четырех метров. По бокам этот бледно-желтый гигант был «расписан» удивительно тонкими и редкими полосами. Таких исполинов мне не приходилось видеть ни в одном зоопарке. Мне сразу вспомнилась газетная статья, в которой утверждалось, что Хрущев, охотясь в джунглях вместе с Джавахарлалом Неру, якобы убил тигра весом более тонны. Теперь я своими глазами видел подобное существо.

— Николай Сергеевич, — замирая от восторга и тайной надежды заполучить это чудо природы, обратился я к зоотехнику, — откуда такое чудовище?

— Да, — ответил он хриплым голосом, — именно чудовище. И характер соответствует.

— А куда и кому вы собираетесь его отправить? — осторожно спросил я.

Николай Сергеевич расхохотался:

— Я понимаю, конечно, ты губки раскатали надеешься, что я отдам его тебе. Так вот… — Он сделал паузу, достал из кармана носовой платок и старательно высморкался. — Запомни: тебе его никогда не видать.

— Почему? — обиделся я.

— Да потому, — последовал ответ, — что ты не Макс Борисов, это раз. Ты начинающий укротитель, это два. И ты с ним просто не справишься, это три.

— А если справлюсь? — проснулся во мне азарт. — Что тогда?

— Тогда, — рассудительно произнес Николай Сергеевич, — как раз успеешь закончить работу к самым его похоронам. Пойми, парень, это же очень старый тигр. Ему больше двадцати лет, и буржуи продали его нам не зря, от него попросту избавились: в таком возрасте хищники становятся слишком опасными. Так что доживать ему теперь свой век в зооцирке.

Николай Сергеевич взглянул на мое разочарованное лицо и дружелюбно сказал:

— Да не сокрушайся ты так. В понедельник узнаешь, зачем тебя в главк вызывают, подпишешь открытую доверенность. И милости прошу ко мне на базу!

— А что такое открытая доверенность?

— Это такая хитрая бумага, в которой не указывается, что именно ты будешь получать. Все наименования вписываются при получении товара.

— Так кто же мне такое подпишет?!

— А ты умудрись, впиши кого-нибудь, ну, скажем… — Он поднял глаза к ночному московскому небу и, подтягивая штаны, произнес: — Гривистых волков или гиен. У тебя же обширный круг поклонниц в главке. Вот и воспользуйся!

Николай Сергеевич достал из кармана несколько доверенностей и одну бумагу на мое имя и заговорщически прошептал:

— Вот это все нужно подписать. Если подпишешь, все у нас пойдет о'кей.

Не буду утомлять читателя рассказами о том, как мне удалось получить необходимые подписи. Сыграла, конечно, свою роль и фамилия Запашный — нас с братьями хорошо знали и как представителей старинной цирковой династии, и как ведущих акробатов советского цирка. И все же ничего бы у меня не вышло, если бы не замечательные женщины нашего циркового главка. О незабвенные Раечки, Танечки, Ниночки!.. Что делали бы мы без вас?!

Получил я и ожидаемый приказ назавтра выехать в Днепропетровский цирк и в составе авторитетной комиссии посмотреть на предмет приобретения группу слонов, прибывших из-за границы.

Как бы то ни было, пометавшись по главку всего несколько часов, я позвонил Николаю Сергеевичу домой.

— Ну как у тебя дела? — засопел он. — Подписал?

— Фирма веников не вяжет! — хвастливо заявил я. — Свистать всех наверх! Курс норд-ост на «Будапешт», но сначала — на зообазу.

— Годится, — ответил он, — надоел «Узбекистан».

— Верно, надо сменить обстановку. Но сегодня платите вы.

— Нет вопросов. Раз ты подписал все бумаги, готов платить хоть в «Метрополе».

— Но сперва все же на базу.

— Ну давай, посмотрим на животинок.

На зообазе, куда мы приехали с Максом Антоновичем и дрессировщиком Евгением Николаевичем Плахотниковым, мы сразу же встретили уже знакомого нам бенгальского исполина.

— Ей-богу, — сказал Плахотников, — таких крупных тигров я даже во сне не видел. Обычный самец легко пройдет у него под брюхом и не заденет. Наверное, что-то с гипофизом. Развитие как при слоновой болезни.

Остановившись у вольера, выстроенного из надежных металлических прутьев и сверх того закрытого мелкой сеткой-рабицей, Николай Сергеевич патетически произнес:

— Вот еще один из подарков подарок. — Он указал глазами на лежавшую за решеткой тигрицу. — Уже месяц за ней наблюдаю. Мяса не жрет.

— Так чем же она питается? — удивился я.

— Редко, сынок, когда живую курицу или кролика разорвет. От убоины отказывается. И все время охотится, стерва, за служащими. Вот полюбуйтесь. Только близко не подходите — поймает.

Тигрица лежала, вытянувшись вдоль задней стены вольера. Увидев нас, она медленно поднялась, прижала уши, прищурила глаза и, обнажив литые белоснежные клыки, как-то неестественно поползла к нам. В ее оскале явно сквозило чертовское сходство с улыбкой. Под кожей слаженно заходили бугры мышц. Тигрица была очень худа и изрядно потрепана.

— Вот это чудо и, пожалуй, чудо из чудес.

— А когда она прибыла?

— Я же сказал, прибыла она месяц назад из Голландии. Из знаменитой фирмы Гагенбека, от Кланта, с которым мы подписали договор о подготовке пяти тигров.

— И как? — спросил Плахотников.

— Девушка с характером, да еще с каким! — Николай Сергеевич почему-то усмехнулся, глядя на Макса Антоновича. Тот ответил ему понимающим взглядом. Я догадался, что присутствующим тигрица почему-то не нравится. — У нее отрицательное обаяние, — словно поймав мою мысль, объяснил Николай Сергеевич. — Как считаешь, Макс?

— Что я могу сказать… — отозвался Борисов. На первый взгляд тигрица побывала в жестокой обработке и в довольно плохих руках.

Макс Антонович стоял, опираясь плечом о стенку и ковыряя соломинкой в зубах. Он внимательно следил за тигрицей, замершей в напряженной стойке в противоположном конце вольера.

— Ишь, стерва какая, охотится, — задумчиво сказал он. — Дайте-ка мне ее на несколько репетиций, и она больше не будет охотиться.

— Да знаем мы тебя, костолома несчастного. Тебе только дай добраться, ты ей все ребра переломаешь!

Борисов засмеялся:

— Переломаю или нет, а охотиться больше не будет!

На дощечке, прикрученной к сетке вольера, значилось:

«Осторожно! Очень опасно! ГЕРТА, 1956 год рождения».

— Сколько ни наблюдаю за этой чертовкой, никак не могу ее понять, — продолжал Николай Сергеевич, указывая на многочисленные плохо затянувшиеся раны на шкуре тигрицы. Раны почти зажили. Но посмотрите, как кто-то изувечил ее переносицу!

— Может быть, это просто потертости, — предположил Плахотников. — Ее же ловили, связывали, транспортировали.

— Не похоже, — возразил Борисов, — тут что-то другое. Бог ее знает.

— А если кто-то пытался ее дрессировать? — выдвинул и я свою версию.

Многозначительно улыбаясь, Николай Сергеевич ответил:

— По-моему, тебе ее брать не следует. Ибо кто к ней в клетку войдет, от нее и погибнет. Во всяком случае, из клетки не выберется. Ее, видно, потому и продали нам. Но, подлецы, не прислали никаких документов с описанием ее прошлого. Да, откровенно говоря, какой дурак напишет, что он не справился с животным. Короче, ерунда все эти разговоры. Я не советую тебе ее брать, и точка. — И зоотехник посмотрел на меня испытующе.

Я всполошился:

— Как же можно не брать, когда ее уже прислали и она прошла месячный карантин! Ведь кончился же карантин, Николай Сергеевич, правда? Что ж, за один неуживчивый характер отправлять ее в зоопарк?! Милый Николай Сергеевич, — взмолился я, — с вашим мнением все начальство считается. Бога ради, не говорите никому о ее повадках, иначе мне не разрешат ее приобрести! А я хочу стать настоящим укротителем и покорять животных с любым характером. Да и потом, если я от нее откажусь, слух сразу пройдет. Скажут: взялся акробат не за свое дело, а попался ему строптивый тигр — он и струсил. Но ведь я не боюсь, Николай Сергеевич, ни риска, ни трудностей. Попробуем: она — меня или я — ее. Да будь я трижды рыжий, если не справлюсь! К тому же, — продолжал я канючить, — она мне уже нравится. Это же первая тигрица с таким тяжелым нравом. Я все силы отдам, чтобы ее покорить. Николай Сергеевич, Макс Антонович, Евгений Николаевич, вы же сами говорили, что к тигру нужен индивидуальный подход! Я постараюсь, вы еще будете мной гордиться, если я укрощу непригодную для дрессуры тигрицу. Мне главное начать. Поддержите меня, вся надежда на вас!..

Устав от моего нытья, Николай Сергеевич, перебил:

— Поживем — увидим. Ей еще почти месяц здесь томиться. Понаблюдаем.

Он отвернулся от тигрицы, собираясь вести нас дальше. Но в тот же миг за его спиной раздался страшный грохот решетки. Вздрогнув, мы отшатнулись, едва не сбив друг друга: тигрица, одним прыжком преодолевшая пятиметровое пространство между задней и внешней стенкой вольера, теперь висела в двух шагах от нас, уцепившись смертоносными когтями за сетку-рабицу.

Макс Борисов громоподобно расхохотался:

— Прелесть, а не тигрица! Какая легкость полета! Да, это — тигр. А ты молодец, — обратился он ко мне, — не испугался, покраснел только. Справишься.

И Макс Антонович обнял меня за плечо, увлекая вслед за уходящими Николаем Сергеевичем и Плахотниковым. Когда мы поравнялись с ними, зоотехник перекрестился и пробормотал:

— Мама мия! Есть же сумасшедшие, которым жизнь надоела. Меня озолоти, а я не рискну войти к такой, как эта полосатая тварь. Я понимаю еще, взять несмышленого детеныша, воспитывать его с малолетства. Да и то, — перебил он сам себя и большим носовым платком вытер лоб, — жди потом, когда он вырастет и сожрет тебя за все твои заботы.

И Николай Сергеевич безнадежно махнул пухлой рукой, в которой был зажат насквозь мокрый от пота платок.

Мы двинулись дальше, хотя мне совсем не хотелось уходить от загадочной тигрицы. Но через несколько шагов меня отвлекла и позабавила группа гривистых волков. Дрожа от страха, они сбились в углу: видимо, тигрица напугала не только опытного зоотехника.

Неподалеку разместились в своих клетках дикий кабан, несколько серых волков и мощный сенбернар. Он беззлобно лаял на нас приятным басом и добродушно махал хвостом.

Николай Сергеевич переложил трубку из одного угла рта в другой и, тяжело вздохнув, спросил:

— Кто из увиденных тобой зверей самый опасный?

Я, не задумываясь, ответил:

— Конечно, кабан! А как хищник — соболь, который вон там сидит.

— Молодец! — похвалил Николай Сергеевич. — Секач со всеми этими хищниками, а заодно и с тобой расправится — моргнуть не успеешь.

Как бы в подтверждение сказанного кабан презрительно хрюкнул. Я уважительно посмотрел на его близко посаженные глаза, мощные плечи и громадные закрученные клыки. Кабан мне нравился.

Плахотников поймал мой восхищенный взгляд:

— Что, собираешься кабана, слонов и тигров свести в одну группу?

— Нет, не собираюсь, просто…

Но Николай Сергеевич перебил меня:

— Кстати, о слонах, тебя ведь завтра посылают в Днепропетровск? Посмотри внимательно: это животные от Кланта, того самого, который задерживает твоих тигров, хотя вон ту, — и он махнул рукой в сторону свирепой тигрицы, — он, подлец, прислал с припиской, что остальные прибудут очень скоро. Слушай, а может, руководство вообще хочет отговорить тебя работать с тиграми и передать тебе слонов, чтобы вы с братьями сделали номер «Акробаты-вольтижеры на слонах»? Как думаешь? Ни у кого такого номера нет.

От волнения я даже задохнулся:

— Да что вы говорите, Николай Сергеевич! Какие акробаты на слонах! Я хочу доказать руководству, что смогу справиться с хищниками. А когда мне поверят, буду добиваться открытия Океанария на берегу Черного моря. То есть разрешения построить базу, где можно будет дрессировать и обычных в цирке ластоногих, и дельфинов, и акул, и белух, и косаток, и осьминогов. Понимаете, — видя, что меня слушают, я увлекся, — мы создадим целую систему, будем показывать морских исполинов во всех городах, в самых отдаленных уголках Советского Союза. Скоро, как говорят в главке, будет построено семьдесят новых цирков — во всех столицах союзных республик, в областных центрах, а в Москве и Ленинграде — даже несколько цирков. Животных туда можно доставлять на баржах, а по дороге давать представления на теплоходах и кораблях, даже на лайнерах, совершающих круизы вокруг земного шара! Можно даже сконструировать специальные баржи: в одной — бассейн, в другой — зрительный зал. И мне нужно-то только доказать, что я способен справиться с опасными животными, вот почему я хочу забрать у вас всех хищников семейства кошачьих. Смешанная группа из разных представителей этого семейства мой трамплин в будущее. А что касается братьев и слонов, скажу вам так: когда-нибудь у каждого из нас будет по аттракциону и работать будем в самых больших цирках.

Залпом произнеся все это, я вдруг совершенно выдохся. Внезапно устыдившись своей мальчишеской горячности, я осторожно посмотрел на слушателей. Но, к моей радости, все трое стояли словно завороженные.

Наконец Макс Антонович нарушил молчание:

— Видишь, Коля, какая теперь молодежь! Еще птица в небе, а они уже собираются из моря китов вытащить.

— Да, парень, ты далеко пойдешь, — отозвался и Николай Сергеевич.

А Борисов, разрядив обстановку, поцеловал меня и неожиданно неуклюже пошутил:

— Если тюрьма не остановит…

— А что, — пропустив мимо ушей выпад Борисова, продолжал Николай Сергеевич, — вас ведь целая цирковая династия. Вы с братьями, кстати, какое поколение представляете?

— Четвертое, а что? Главное же не в этом, а в том, что каждый из нас знает, чего хочет. И в этом наша сила.

— Да это я так, к слову спросил. Уж больно вас, Запашных, много в цирке… Значит, ты хочешь создать аттракцион с классическим набором семейства кошачьих?

— Ну да, — откликнулся я, — больше всего люблю черных пантер и лошадей. Они напоминают мне обнаженных красавиц.

Все трое рассмеялись.

— А ты, оказывается, бабник! — поддел Плахотников.

— Да не то чтобы, — начал я оправдываться, — но вообще-то ничего прекрасней я в природе не знаю.

— Ну тогда, — отозвался Николай Сергеевич, — я покажу тебе нечто похожее на обнаженных женщин.

— Только не дай Бог жениться на такой, — и Борисов грустно вздохнул, вспомнив, должно быть, о своей неудавшейся семейной жизни.

— На такой, как мои, не женишься! — заверил нас зоотехник и раскатисто рассмеялся.

Мы подошли к двум длинным деревянным клеткам, поставленным одна на другую.

— Смотри, что у меня есть! — торжественно простер руку Николай Сергеевич.

Я пригнулся, чтобы рассмотреть обитателя полутемной клетки. И немедленно на решетку кинулся черный комок с горящими зелеными глазами. Молниеносно махнув лапой, зверь едва не задел мне лицо. Но Николай Сергеевич был настороже: энергично вскрикнув, он оттолкнул меня пудовым животом, отчего я мячиком полетел на пол.

— Осторожно, парень! Так и без глаз недолго остаться!

— Это же пантера! — восхищенно заорал я.

— Ну да, пантера, можно назвать и леопардом. Это одно и то же. А в нижней клетке — оцелот. И твое счастье, что он не поддержал соседа, а то пришлось бы тебе еще и подпрыгнуть. Кстати, оба уже прошли карантин, и, между нами, держу я их на базе только ради тебя. Ну а теперь давай свои бумаги и — в «Будапешт»!

Во вторник я уехал в Днепропетровск смотреть прибывших из-за границы слонов.

Сопровождавший их в дороге индус с первого взгляда производил впечатление типичного алкоголика. Был он чрезвычайно худ и сутул, тощие его руки непрерывно тряслись, а выпученные глаза наводили на мысль о базедовой болезни. Зато слонов он знал отлично, как и они его.

Прибыв в Днепропетровск, индус не стал связываться с цирком, требуя перекрыть перекрестки и выслать автомашины сопровождения, а просто рано утром привел слонов в цирк и, не зная, где их разместить, приказал стоять возле себя. Затем разыскал где-то три тюка сена, которое слоны и доставили к месту своей временной стоянки. Раздав своим подопечным сено и выпив очередную порцию какого-то сногсшибательного напитка, индус свалился у ног обступивших его слонов и с присвистом захрапел.

Придя в цирк, члены комиссии и артисты действующей программы молча наслаждались удивительной картиной. Слоны стояли возле своего вожатого, ничем, против обыкновения, не прикованные. Они осторожно подбирали сено вокруг храпевшего человека и явно старались не потревожить его сон. Один из слонов, взяв в хобот клочок сухой травы, отгонял от лица спящего назойливых мух. Другой время от времени подпихивал небольшие пучки сена под своего повелителя, одновременно укрывая его тем же сеном, которое то и дело сползало с разметавшегося в беспамятстве индуса. Любоваться этой идиллической сценкой нам пришлось довольно долго, так как слоны бдительно охраняли своего господина и пресекали любую попытку приблизиться к нему.

Прошло немало времени, прежде чем слоновожатый проснулся и сообразил, что его пробуждения ждут. Тут возникло новое препятствие: индус совершенно не знал немецкого, на котором говорили многие из нас. Людей же, владевших английским, в тот момент в цирке не было, и прибыть они могли лишь через несколько часов. Наконец с помощью многочисленных жестов мы общими усилиями сумели втолковать индусу, куда нужно перевести слонов, а куда — убрать грязь. Слоновожатый жестом и короткой фразой приказал своим подопечным приступить к работе. Мотнув ушами, все пятеро развернулись и, загребая хоботами собственные нечистоты, аккуратной кучей сложили их на фанеру.

Кто-то из присутствовавших пожалел, что этого милого спектакля не видит Владимир Дуров, главный среди нас специалист по слонам. Как оказалось, все это время Дуров спокойно сидел в полутемном зрительном зале.

Покончив с работой, слоны издали глухое клокотание, означающее, что задание выполнено, и, унеся фанеру, последовали за индусом в строгом порядке, причем каждый держал за хвост идущего впереди. Возглавлял шествие самец чуть ли не пятиметровой высоты. Судя по чрезвычайно длинным бивням, ему было уже около тридцати лет.

— Ну, — облегченно вздохнул директор Днепропетровского цирка, — можно начинать просмотр.

Предвкушая нечто необычное, мы устремились в зрительный зал.

— Пусть слоновожатый покажет, что умеют делать его няньки, — сказал председатель комиссии Георгий Агаджанов.

Все дружно рассмеялись: действительно, слоны вели себя именно как няньки. Нашим дрессировщикам оставалось лишь поражаться. Это были изумительно воспитанные и высоко дисциплинированные домашние животные. Индус протянул им куклу, изображавшую ребенка, и вся пятерка принялась баюкать ее, мыть, менять пеленки и проделывать разные другие процедуры…

Пока шло обсуждение получасовой работы со слонами и вся комиссия выражала восхищение чудесами иноземной дрессуры, индус успел клюкнуть новую порцию спиртного и к началу второй части просмотра держался на ногах с известным трудом. Тем не менее просмотр продолжался, и Агаджанов попросил вожатого продемонстрировать, что еще умеют делать слоны. Тот, с трудом ворочая языком, заверил собравшихся, что его слоны умеют все. Подоспевший к тому времени переводчик коротко разъяснил нам: «О'кей!»

Пошатываясь, слоновожатый достал из своих подозрительно пахнущих шаровар какую-то дудку, сел на барьер и заиграл протяжную мелодию.

— Со своим оркестром прибыли! — засмеялся Агаджанов.

И вся комиссия дружно зааплодировала.

Открыли занавес, слоны вышли на арену. Первым шел самец, за ним строго по росту четыре самки. На ходу они то и дело приставляли ногу, старательно шаркая по опилкам, — получался танец. Борясь со сном, индус то и дело менял мелодию, а слоны, подчиняясь голосу дудки, переходили с аллюра на аллюр, образовывали живые пирамиды, ложились на бок, садились, отрывая передние ноги от земли, в одиночку и парами кружились в вальсе…

Члены комиссии были в восторге. У всех возникло впечатление, что этим животным вообще не нужен никакой дрессировщик — была бы музыка.

Увы, исчерпать запасы своего обширного репертуара индусу не удалось: выронив свистульку на очередной заунывной ноте, он крепко уснул.

Как только стихла мелодия, слоны остановились. Самец протрубил короткий раскатистый сигнал. Одна из слоних подошла к барьеру. Обвив хоботом, подняла обмякшего слоновожатого, вынесла его на середину манежа и осторожно опустила на ковер. Остальные четверо обступили своего любимца с явной целью не подпускать к нему никого.

— Ну и что нам делать дальше? — спросил Владимир Григорьевич Дуров, брезгливо поглядывая на темное пятно, расплывшееся на месте, где только что лежал индус.

— Пойти и пообедать, пока этот мистер проспится, — беспечно предложил кто-то из членов комиссии.

— Нет, оставлять здесь слонов нельзя. Надо увести их в слоновник, — возразил директор цирка.

Дуров кивнул и попросил багор. Скинув легкое пальто, Владимир Григорьевич подошел к слону-предводителю и попытался багром зацепить его ухо, ласково приглашая идти вперед:

— Партей, мой милый, партей!

Но слон не шелохнулся. Он стоял на месте, мотая головой и как-то подозрительно часто хлопая ушами. Наконец он угрожающе затрубил.

Дуров попросил принести буханку хлеба и без труда засунул ее в рот слону. После угощения вновь пришел черед багра. Теперь Владимир Григорьевич попытался направить слона не в сторону выхода, а просто провести по манежу.

Слон послушно сделал два-три шага, но внезапно снова прогудел и попятился. Слониха тем временем, обхватив вожатого хоботом вокруг талии, подняла его. Пьяный повис, как пустой мешок. Тогда Владимир Григорьевич решил, что проще всего подойти к индусу и попросту разбудить его. Когда мы сообразили, что Дуров не присутствовал при закулисном представлении, было уже слишком поздно: все пять слонов угрожающе трубили. Хорошо, что Дуров быстро оценил опасность и в последний момент увернулся от стремительно надвигающегося на него самца. Вид слона был страшен: высоко поднятый хобот, выставленные вперед могучие бивни и широко растопыренные уши говорили сами за себя.

Владимир Григорьевич кинулся бежать. Самец настиг его у самой кромки манежа и в тот момент, когда Дуров уже переваливал через барьер свое располневшее тело, с разбега пырнул дрессировщика. К счастью, разъяренное животное промахнулось: чрезмерно длинные бивни пронзили барьер, а Дуров упал за манеж как раз между их матово-желтыми смертоносными остриями.

Вращая головой, слон освободил бивни и изготовился к новой атаке. Дуров поднялся на четвереньки и, как мышь, выскользнул из зрительного зала. А нерастерявшийся Макс Борисов мощной ручищей схватил стул и запустил его в голову животного. Слон отступил к центру манежа и, воинственно трубя, стал делать резкие выпады в сторону тех, кто выскочил спасать Дурова и не успел вовремя унести ноги. В зале стояли невероятный шум и гам. Кричали все, но никто не знал, что предпринять.

Понятно было только одно. Если обезумевшие слоны вырвутся из цирка, на своем пути они разрушат все. А значит, их придется уничтожить. Не думаю, что в этот момент кто-то пожалел бедных вышколенных животных: еще минута — и началась бы настоящая паника.

Но все закончилось неожиданно благополучно. Слониха, все это время державшая индуса на весу, повернулась и двинулась к слоновнику. В ту же секунду самец и три самки совершенно успокоились и, плотно окружив подругу, также отправились в слоновник. Там они, не причиняя никому никакого ущерба, бдительно охраняли своего повелителя, пока тот окончательно не проспался.

Придя в себя, все мы сошлись в одном: управлять слонами без этого запойного вожатого невозможно. Было решено просить Министерство иностранных дел продлить индусу визу на тот срок, который потребуется, чтобы подготовить людей для работы с этой поразительной пятеркой.

Министерство дало добро, и индус остался. К нему приставили постоянного переводчика. И заграничный гость, вероятно, наслаждался социалистическими порядками, ибо впервые разговаривал с белыми людьми исключительно лежа по причине непрерывного угара. Честно говоря, чтобы развязать язык иноземца, мы старались вовсю. Индус же, благодарный за теплый прием и как следует накачанный традиционным русским напитком, не скрывал от любопытствующих буквально ничего. Так, он выболтал, что привезенных им слонов принимать целой группой нельзя: без него они почти неуправляемы, а вожак к тому же нередко впадает в ярость и «делает бум-бум», то есть убивает людей.

Неожиданно очень важную для себя информацию получил и я. Слоновожатый сообщил, что в СССР прислали тигра, который «много-много ел людей». Индус поведал нам историю, больше похожую на сюжет боевика. По его словам, для фирмы «Клант и К°» где-то на Суматре отловили тигрицу-людоеда. Нынешний хозяин фирмы, некто Виккенс, дал шумную рекламу на весь мир, что берется укротить людоеда. На самом деле господин Виккенс собирался потихоньку отправить опасное животное в зоопарк, а в качестве людоеда представить публике свирепого, но хорошо выдрессированного тигра. Но затея Виккенса не удалась: репортеры, усомнившиеся в необыкновенных возможностях фирмы Кланта, буквально не спускали с людоедки глаз. Авторитет компании оказался под угрозой, а Виккенсу и его ассистентам волей-неволей пришлось сдержать слово и войти в клетку к тигрице. Как рассказал нам индус, методы дрессировки у Виккенса отличались чрезвычайной жестокостью. Он буквально истязал зверей: морил голодом и жаждой, вонзал в пасть горящие факелы, бил электрическим током, нещадно избивал, ломая кости и разрывая внутренности… Все эти методы он применял и к тигрице-людоеду, но результат оказался плачевным: в считанные секунды людоедка убила одного из служащих, а всех остальных, в том числе жену Виккенса, изувечила. Сам Виккенс чудом остался жив и, еще не оправившись от страшных ран, распорядился отослать чудовище в Москву, выдав его за одного из обещанных советскому цирку животных. В доказательство своих слов индус извлек откуда-то невероятно измятый журнал с фотографией людоедки. На великолепно сделанном снимке отчетливо просматривалось, что у тигра-убийцы перебита переносица.

Внутри у меня похолодело. В Советский Союз за последнее время тигры поступали только ко мне! Да и эта перебитая переносица была мне, увы, хорошо знакома: я видел ее буквально на днях. Что же делать?! Ведь тигр-людоед, перешагнувший страх перед человеком, неуправляем. Выйти с ним на поединок — значит встретиться лицом к лицу с самой смертью.

— Что делать? — спросил я у Макса Антоновича.

Он усмехнулся и ответил:

— Отказаться легче всего. Я бы попробовал все-таки сойтись с ней в единоборстве. Может, она всю жизнь ела людей и вообще не знает страха. В таком случае ее можно напугать. Она же совсем молодая. Короче, я рискнул бы. А ты смотри сам.

В Москву я вернулся расстроенный, но обогащенный идеями. Предстояло встречать животных. Мне разрешили разместить их в Цирке на Цветном бульваре, хотя в это время там уже работал аттракцион с хищниками и большинство помещений было занято.

Наконец-то наступил долгожданный день. Тигрица Герта, черная пантера и оцелот прибыли в Московский цирк. По заведенному обычаю я отметил прибытие животных, щедро угощая каждого, кто помогал мне в разгрузке или просто глазел на зверей, еще сидящих в тесных транспортных клетках.

Укротитель леопардов и ягуаров, выступавший под псевдонимом Аэрос, взглянув на суету вокруг клеток, посетовал Плахотникову на судьбу: вот-де нет на свете справедливости, заслуженным дрессировщикам — мелкота вроде леопардов, а зеленым пацанам — тигры.

— Если бы спросили нас, укротителей, — продолжал Аэрос, — мы бы не допустили, чтоб неопытный человек, акробат, работал с группой хищников, да еще и смешанной. Ты сам посмотри, Женя, ведь он и места для животных не подготовил, а уже привез. Где клетки?! Где вольеры?!! Ничего нет! Значит, животные будут жаться в тесных транспортных клетках, получат кучу суставных болезней и окончательно одичают!

— Да что вы, Александр Николаевич, ничего подобного не будет! — возражал Плахотников. — Вы просто не знаете Запашного. Зайдите через несколько дней и тогда поймете, кому главк доверил смешанную группу. Я был с ним на зообазе. Это же не парень, а огонь. Да и я ему помогу.

— Что ты говоришь? — издевательски переспросил Аэрос. — Значит, ты ему поможешь? А тебе самому кто поможет уйти от меня, или ты забыл, что пока еще служишь дрессировщиком в моем аттракционе? И заруби себе на носу: к этому проходимцу уйдешь разве что через мой труп!

Аэрос круто развернулся, показывая, что разговор окончен, и, бурча что-то себе под нос, направился в гримерку.

В тот же день Плахотников рассказал мне об этом разговоре. И, вздохнув, добавил:

— Знаешь, Вальтер, в одном Аэрос точно прав: ты слишком рано завез животных, ведь у тебя еще даже нет металлических секций, из которых будут монтироваться вольеры.

Я улыбнулся:

— Да что вы, Евгений Николаевич, я еще в Днепропетровском цирке об этом договорился. Тамошний директор дает, у него только зря на конюшне пылятся. Кстати, обещал завтра же доставить машиной.

— Ну хорошо, о металлических секциях ты договорился. Но мелкие животные вылезут через промежутки между прутьями. Нужны еще и сетчатые секции.

В это время несколько рабочих, кативших рулоны сетки-рабицы, поздоровались с нами и спросили:

— Куда их?

— Поставьте в помещение рядом с мастерской, — ответил я и, вынув тридцатирублевую купюру, вручил ее одному из рабочих. — Это вам, ребята, за расторопность.

— Да что вы! Спасибо! — наперебой загалдели они. — Если что надо, вы не стесняйтесь. Может, порезать сетку? Укажите как — и мы хоть сейчас!

— Молодец! — расхохотался Евгений Николаевич. — Когда рассчитываются наличными, работать можно. А вот холодильника для хранения мяса у тебя все-таки нет!

— Будет, — сказал я. — Чертежи уже подписаны, на днях изготовят. А пока договорился с рестораном.

— И тоже подбросил? — ухмыльнулся Плахотников.

— А как же! Иначе они наше мясо будут посетителям подавать!

— Ну а предметы ухода, дезинфекции, поилки-кормушки ты тоже приобрел?

— На первое время купил в магазине «Все для дома», а потом сделаю из нержавейки. В главке мне уже обещали, что подпишут заказ для изготовления на заводе.

Так я стал владельцем целого хозяйства. Прибывшие животные — это была лишь капля в море, малая часть будущего большого аттракциона. Я ожидал новых и торопился. Налево и направо тратил я те сбережения, которые в тяжелые послевоенные годы заработал, разгружая после представлений баржи и вагоны, продавая самодельные сигареты и сшитые из собственной одежды босоножки. И то, что официально делалось месяцами, мне изготавливали за один-два дня.

Артисты помогли мне разобрать стойла на конюшне и расставить клетки так, чтобы животные могли видеть друг друга. А Плахотников предложил стать моим руководителем и поделиться всем, что знал сам как опытнейший дрессировщик.

Из Днепропетровска прибыли списанные, но весьма и весьма пригодные для репетиций металлические решетки. Машину с ними мы разгрузили мгновенно и уже к вечеру с помощью главного инженера цирка построили для тигра громадный вольер, укрепили всевозможные блоки для подвесок. А самое главное; нам удалось согласовать вопрос об устройстве в вольере ямы с крышкой, способной мгновенно открываться.

Теперь я уделял особое внимание тигрице Герте. Расставив по вольеру тумбы, чтобы животное могло с ними познакомиться, я придвинул вплотную ко входу ее клетку и надежно скрепил между собой обе решетки. Когда клетка была прочно привязана к вольеру, настало время выпускать тигрицу Я поднял шибер — решетчатую перегородку, служащую дверью клетки.

Раньше я думал, что любой зверь, заполучив возможность вырваться на свободу, непременно этой возможностью воспользуется. Но Герта повела себя совершенно иначе: она сидела в открытой клетке, не решаясь покинуть свое убежище.

Плахотников сказал:

— Запомни: в нашей работе главное — думать. Думать, наблюдать и еще проявлять адскую выдержку и терпение. Это тебе не университет! Обеспечим тишину и будем наблюдать.

— Тише! — крикнул я присутствующим артистам.

— Пожалуйста, тихо! — уточнил Плахотников и укоризненно посмотрел на меня.

Я понял, что началось воспитание. И что учить меня будут и вниманию к животным, и уважению к людям.

Наступила тишина. Затем раздался слабый шорох: Герта плавно приблизилась к выходу из клетки и осторожно высунула голову. Осмотрелась… И ступила в вольер настолько тихо, будто из клетки выходил не тигр, а его тень. Задние ноги животного, растягивая каждый шаг, почти стелились по полу. Передние ставились так мягко и осторожно, словно тигрица шла по бутылочным осколкам. Ее плечи и шея изогнулись дугообразной крутой линией. Грудь расширилась, словно надутый шар. Глухое клокотание в груди напоминало шум водопада. Прижатые уши слились с гибкой линией, текущей от затылка к хвосту. Желто-зеленые с поволокой глаза смотрели на людей с явным презрением. Затем последовал рывок, и худая невзрачная тигрица совершенно преобразилась. Словно стальная пружина беззвучно и грациозно подбросила тело хищницы. Герта оскалилась и выдавила из груди злобный звук, похожий на отрывистый кашель. Казалось, перед нами не тигрица, а сам дьявол. Под кожей образовались бугры мышц, хвост судорожно выровнялся.

— Вот это тигр… — завороженно произнес кто-то.

Сверкнув глазами, тигрица плавно попятилась и, наполовину скрывшись в клетке, остановилась. Теперь она пристально рассматривала нас, изредка морща нос, чтоб шевельнуть торчащими усами. Она медленно поворачивала голову, глухо рыча и угрожая каждому, кто осмелится приблизиться к ней. Затем Герта беззвучно скользнула к противоположной стене вольера и легла.

Мы встретились с ней глазами. Во взгляде зверя я прочел тяжелое, даже очень тяжелое переживание. Задумчивый и пронизывающий взгляд этот брал за душу.

Тигрица лениво потянулась. Беззлобно рыча, она косо поглядела на меня и оскалилась. И вновь, как на зообазе, в зверином оскале мне почудилось странное сходство с улыбкой. Прежде ничего подобного я у животных не видел. Я было собрался поделиться своим наблюдением с Плахотниковым, но тот опередил меня:

— Хочешь сказать, что она улыбается?

В это время тигрица напряглась, прильнула к земле и, быстро перебирая лапами, побежала в сторону клетки, где ее трудно было бы рассмотреть.

Я поднялся и пошел вдоль стены. Тогда Герта, прижав уши и припав головой к передним лапам, поползла за мной.

— Смотри ты, какая тварь! — прокомментировал Плахотников. — Не оставляет мысли поймать человека. А уж если такая мысль запала зверю в голову, в конце концов он ее осуществит.

Плахотников встал, открыл стоящий рядом контейнер, достал охотничье ружье и направил дуло на тигрицу.

— Смотри внимательно!

Увидев ружье, Герта молниеносно нырнула в клетку и затаилась там.

— Что это значит? — изумился я.

— А то, что тигрица знает, что ружье может выстрелить. Возьми-ка лист фанеры и поболтай им, чтобы фанера загудела. Я почти уверен: ты ее не напугаешь.

Дождавшись, когда тигрица вновь выйдет из клетки, я взял лист трехмиллиметровой фанеры и, прикрываясь им, направился к вольеру. Фанера гудела, для пущего эффекта я стучал по ней ногами. «Бах! Бах!» — грохотали каблуки. «Ги-ии-ир!» — визжала фанера. Шум получился страшный, но тигрица стояла, как статуя, «улыбалась» и никуда не собиралась убегать.

— Вот это да! — воскликнул я.

Подошел мой младший брат Игорь и, обратившись к Плахотникову, спросил:

— И что же с ней делать, если она даже фанеры не боится, как все нормальные тигры?

— Придется искать, чем можно ее напугать, — ответил Плахотников. — Похоже, этой кошке не за что любить людей.

— Бах, бах! Ги-иир! — в задумчивости я машинально сымитировал звуки, которыми только что пытался напугать тигрицу. — Бах, бах! Ги-иир! Багира!!! Евгений Николаевич, давайте назовем ее Багирой. Какая же это Герта! Когда говоришь «Герта», представляешь себе спокойную дородную немку. А эта красавица больше похожа на злого демона.

Плахотников обернулся ко мне:

— Зови как хочешь, она вряд ли знает свою кличку. Пожалуй, Багира звучит энергичнее и больше подходит для этой твари. Впрочем, какая разница! Твоя задача сейчас — найти метод воздействия. Ей нужно показать твое превосходство, бесстрашие, силу, ловкость, а главное — изобретательность. Сумеешь — будешь повелевать. Запомни: зверя нужно всегда опережать. Пусть он теряет время, соображая, как застать тебя врасплох.

— Задача непростая, — вздохнул я.

— Но вначале, — продолжал Плахотников, — эту кошечку надо хорошо изучить. Так что придется все испытать и все испробовать.

— Пойдемте к пантере, — попросил я. — Надеюсь, с ней справимся скорее.

Подойдя к вольеру с черной пантерой, я облокотился о дверь и наклонился, чтобы взять заостренную на конце палку, с помощью которой животных угощают мясом. Пантера, перемахнув почти весь вольер, тут же бросилась на меня и вцепилась в сетку. Ее зелено-желтые глаза горели так, будто она собиралась проглотить меня целиком. Казалось, весь смысл ее жизни состоит в том, чтобы достать меня когтями.

Я отшатнулся, а Плахотников воскликнул:

— Ватан, Ватан! Так, сынок, нельзя!

Но «сынок» уже мотался по всему вольеру, бросаясь то на одну стену, то на другую. Он злобно рычал, разбрызгивая слюну, превратившуюся в белую пену.

— Евгений Николаевич, а почему вы его назвали Ватаном? — спросил я.

— Да не знаю. Просто слово нравится, — ответил Плахотников. — Вообще-то «Ватан» в переводе с узбекского означает «жизнь».

Мы засмеялись.

— Ну пускай так и будет, — сказал я. — Ватан так Ватан. Кличка необычная.

Подождав, когда Ватан устанет прыгать и мало-мальски утихнет, я стал кормить его с палочки, одновременно поглаживая прутиком по голове. Несколько раз он без особой агрессивности, а как бы машинально перекусывал этот прутик, но все же, стремясь к новым кусочкам, послушно следовал за палочкой.

— Скоро к нему можно будет входить, — сказал Плахотников. — Только наденешь спецовку, поверх нее брезентовый пожарный костюм с высоким воротником, кирзовые сапоги, ушанку и перчатки.

— Неужели он прокусит такой костюм? — с недоверием спросил я.

— Прокусит или не прокусит, а когтями вцепится за милую душу. Главное в том, что ты войдешь, он на тебя кинется, а тебе хоть бы хны. Твоя задача — убедить его в том, что ты неуязвим. Несколько раз повторишь такой маскарад — и можешь заходить хоть в вечернем костюме.

Шли дни. Питомцев у меня прибавилось. Но изучение характеров и сведение зверей друг с другом продвигались медленно. Герта-Багира по-прежнему плохо ела и беспрестанно охотилась за людьми.

Первой моей заботой было познакомить тигрицу со средой, в которой ей предстояло жить и работать, — с новыми предметами, запахами, красками. Мне предстояло внушить хищнице, что человек не желает ей зла, даже наоборот — приносит корм, утоляет жажду, что от доброго отношения к дрессировщику зависит и ее, Багиры, благополучие.

Клетку-перевозку, в которой содержалась тигрица, я установил в дальнем углу конюшни возле вольера. По углам его мы с Плахотниковым расставили тумбы, разложили пустые ящики, деревянные вилы и палки атрибуты будущих репетиций. Все это сооружение я отгородил большими щитами так, чтобы посторонние не глазели в вольер, а тигрицу, в свою очередь, не отвлекало происходящее на конюшне.

Я старался проводить около тигрицы как можно больше времени. Багиру, казалось, совершенно не раздражает мое присутствие. Обычно она мирно лежала или терлась о решетку. Но мне необходимо было выяснить, чего ждать от хищницы, когда между нами не будет надежных металлических прутьев. Стараясь спровоцировать тигрицу, я делал неуклюжие движения, вскидывал руки, спотыкался, падал. Удивительное дело — Багира ни разу не «клюнула» на мои подвохи. Она лишь вздрагивала от резких звуков, напрягала мышцы, а порой обнажала свои необыкновенно острые клыки и негромко шипела, отчего мне всякий раз становилось как-то не по себе. Ни разу Багира не попыталась броситься на решетку или хотя бы громко рыкнуть.

Дверца клетки постоянно оставалась открытой, но за месяц тигрица лишь несколько раз вошла в вольер. Она много пила, а на еду реагировала довольно равнодушно. Мясо могло лежать несколько часов, пока Багира не соизволит подойти и съесть кусочек-другой. Шерсть ее казалась запыленной и всклокоченной, в ней не было того гладкого блеска, какой бывает у здорового животного. Вдобавок ко всему тигрица все чаще издавала звуки, напоминающие кашель.

Заподозрив неладное, я обратился к ветеринару. Клетки-фиксатора, позволяющей зажать животное и через съемные прутья произвести с ним любую операцию, у меня не было. В зоопарке, куда мы обратились с просьбой о такой клетке, нам отказали, ссылаясь на санитарные нормы и возможность распространений инфекции. Пришлось действовать своими силами.

Дождавшись, пока Багира войдет в пересадную клетку, мы гвоздями заколотили поднимающуюся дверцу, оставив у самого порога узкую щель. Через эту щель ветеринар вытянул наружу хвост тигрицы и, вставив градусник в анальное отверстие, измерил ей температуру. Как я и предполагал, у Багиры оказался сильный жар. Через ту же щель врач вколол в бедро тигрицы антибиотик и заявил, что не может лечить вслепую: необходимо срочно прослушать легкие животного, взять кровь на анализ, а возможно, и сделать рентгеновские снимки.

Проклиная последними словами фортуну, постоянно подсовывающую мне больных животных, я бросился доставать фиксатор. Вновь посетил зоопарк, где опять получил отказ и… брошюру «Как лечат зверей в зоопарке». С этим ценным приобретением я и явился в главк. Чиновники, выслушав мою просьбу, едко заметили, что, когда за дело берется акробат, он почему-то не дрессирует животных, а только и делает, что занимается их лечением. Проглотив эти — увы, справедливые! — слова, я отправился в бухгалтерию. Там затребовали калькуляцию, смету, кучу справок, виз и подписей…

Потеряв таким образом несколько дней, я отправился на механический завод, где клетку сделать обещали, но потребовали чертежи. Пришлось усесться за кульман. Чертил я ночью, по обыкновению расположившись рядом с Багирой. Тигрица с любопытством поглядывала на меня. А я, приучая ее к своему голосу, объяснял, что вот сейчас провожу прямую, вот здесь будет угол, здесь винт, вот эта стенка будет сдвигаться, а эти прутья легко выниматься и вставляться обратно…

К утру все чертежи были готовы. Я с гордостью предъявил свой труд мастеру. В ответ же услышал, что работа может затянуться, так как на заводе нет необходимого металла. Но я давно не был новичком в подобных делах и понимал, чего от меня ждут. Выругавшись про себя, я молча достал из кармана двести рублей.

— Ну вот, — оживился мастер, — ты бы, парень, так прямо и сказал. А то тянешь резину…

Через два дня я получил готовую клетку.

Посадить Багиру в фиксатор и зажать так, чтобы она не могла даже пошевелиться, было делом непростым. В фиксаторе животное рискует покалечить себя — поломать зубы о металлические прутья или в бешенстве разодрать лапами собственный живот. Поэтому ему нужно надеть намордник и туго связать лапы. Зверь же, впервые столкнувшийся с подобным обращением, может получить шок и погибнуть.

Мы с Плахотниковым решили сначала приучить тигрицу к тесноте. Из транспортной клетки ее перевели в фиксатор и принялись сжимать стенки. Час за часом клетка становилась уже. Тигрица встречала каждое наше приближение угрожающим ворчанием, но, казалось, особенно не беспокоилась.

Вдруг, в очередной раз рыкнув на приближающихся людей, Багира закашлялась и отрыгнула кровавую слюну.

Я похолодел: открытая форма туберкулеза! Все пропало!

Но цирковой ветеринар не спешил с выводами. Он спокойно собрал кровавую мокроту и отправил ее в лабораторию. Прослушав же легкие, заявил, что никаким туберкулезом там и не пахнет, застужены лишь верхние дыхательные пути. Что же касается кровохарканья, то не исключено, что животное где-то сильно ударилось. Например, при транспортировке могли уронить клетку или травмировать зверя при поимке.

«Ударилась», «при поимке», «ударилась» — эти слова точно молотом застучали в моем мозгу. Страшная догадка мелькнула в голове: индус говорил правду, тигрица уже побывала в дрессуре! Видимо, Герту пытались обучить, сочли не поддающейся дрессировке и именно поэтому не прислали описания ее биографии. Господи, тигрицу могли беспощадно бить, ломать характер, отбить легкие, повредить диафрагму!

Мысли путались. Больше месяца я бьюсь с этой тигрицей — и никакого результата. И вот может случиться, что все труды и время затрачены напрасно… «Надо проверить, надо проверить!» — лихорадочно думал я.

Не успел врач выйти из конюшни, как я бросился в гардеробную и быстро, словно опаздывал на поезд, стал вооружаться всем необходимым для репетиции. Надев костюм и сапоги, пристегнув кобуру, схватив деревянные вилы-трезубец, арапник и длинную палку, я вернулся к своей Багире.

Мне повезло. Воспользовавшись отсутствием людей, тигрица вышла в вольер. Увидев меня, она метнулась к клетке, но я успел потянуть за веревку и опустить шибер перед самым ее носом. От лязга решетки Багира отпрянула и глухо зарычала.

Недолго думая, я просунул между прутьев длинную палку и сделал ложный выпад, будто собираясь обрушить удар на ее сморщенную, покрытую буграми переносицу. Тигрица, съежившись, отскочила и, обогнув палку, попыталась поймать меня сбоку. Я выхватил пистолет и направил дуло на Багиру. Она моментально подалась назад и, словно ожидая, что на нее свалится небо, прижалась к стенке. Я вновь замахнулся палкой. Поднявшись в испуге на задние лапы, Багира прильнула к решетке и замерла, ожидая своей участи. Казалось, она старается забиться в щель между прутьями.

Я убедился, что догадка моя верна: тигрицу дрессировали, и дрессировали жестоко. Я бросился поделиться своим открытием с Плахотниковым. Но не успел повернуться, как решетка за моей спиной грохнула, словно рассыпаясь на части. Невольно пригнувшись, я увидел, что Багира повисла на стенке вольера и, просунув наружу свои страшные лапы, в остервенении машет ими над моей головой.

— Поздно, милая, — усмехнулся я, утирая внезапно выступивший пот, и отправился к Евгению Николаевичу.

Посовещавшись, мы решили обратиться в управление зооцентра с просьбой послать запрос о тигрице в страну-экспортер и собрать о ней сведения по торговым каналам. В тот же день я отправился в зооцентр. Там меня внимательно выслушали и пообещали навести справки.

Блуждая в лабиринте зооцентра, я не мог поверить, что в этом невзрачном помещении с узкими коридорами и крошечными кабинетиками совершаются большие торговые сделки, подписываются контракты с видными зарубежными партнерами. Погруженный в свои мысли, я ошибся дверью и оказался в комнате, где в полном беспорядке валялись десятки сетчатых клеток и фанерных ящиков для транспортировки мелких животных. Над моей головой стремительно и беспокойно пронеслись несколько какаду. А среди разбросанных ящиков, точно статуи, застыли трое парней. Казалось, ребят страшно поразило мое появление: все трое вытаращили на меня испуганные глаза и словно окаменели. Извинившись, я спросил, где выход, но ответа не получил. Ситуация создалась крайне нелепая. Чтобы как-то разрядить обстановку, я двинулся за порхнувшим мимо моей головы попугайчиком и попытался было его поймать. Промахнувшись, пожал плечами и вышел из комнаты. За дверью немедленно раздался шум, но возвращаться мне не захотелось.

Разумеется, я тут же забыл об этом странном эпизоде.

А через несколько дней забавное недоразумение разъяснилось. Оказывается, пересаживая прибывших зверьков и птиц, неловкие парни случайно выпустили из ящика кобру. Спасаясь от змеи, они начали скакать по комнате из угла в угол, роняя клетки и ящики и создавая невероятный кавардак.

Перед моим приходом кобра как раз находилась у самого порога. Открыв дверь, я придавил ей хвост. Змеюка пришла в ярость и, угрожающе раздув капюшон, приготовилась нанести мне смертельный удар. Я же, ничего не заметив, спокойно перешагнул через змею, постоял рядом с ней и вышел. Наблюдавшие эту сцену служащие оцепенели от ужаса и, ожидая фатальной развязки, не сводили глаз с кобры. Так и не заметив, что был на волосок от смерти, я покинул зооцентр, чтобы с изумлением выслушать эту историю спустя довольно долгое время.

Ответ из зооцентра не приходил довольно долго. Багира выздоровела, но приручение ее шло черепашьими темпами. И вот как-то раз, совершенно потеряв терпение; я в шутку сказал Плахотникову, что попытаюсь войти к ней в вольер.

— Попробуй-попробуй, — насмешливо отозвался он. — Главное не войти в клетку, а выйти из нее. Эх, Вальтер, Вальтер, ты же акробат, а терпежа у тебя нет. Ну что ты будешь делать, если она тебя, не дай Бог, в первый же день достанет?

— Чему быть, того не миновать, — ответил я.

— Настырный ты парень. А Максу я, между прочим, уже звонил. Он такого же мнения.

— Такого же, как ваше?

— Если бы! Такого, как твое. Но он Борисов. А ты кто?

— А я его ученик, — сказал я твердо.

Видимо, мой ответ Плахотникову понравился, и мы стали готовиться к поединку.

Приехали братья и тоже принялись отговаривать, бранить за торопливость. Они были, конечно, правы. Однако меня словно заклинило. Я жаждал хотя бы маленькой, но победы. Надо сделать первую попытку, а там что Бог даст. Иначе за мной навсегда закрепится репутация неудачника, и правы окажутся все те, кто завалил руководство письмами, что из меня не выйдет ничего путного и пора бы мне вернуться в акробатический номер. И хотя я на сто процентов был уверен, что тигрица обязательно нападет, шестое чувство подсказывало: все обойдется. Я отгонял тревожные мысли, говорил себе: «Лиха беда — начало», — и в то же время потерял сон и аппетит, меня лихорадило, бросало в пот, пересыхало во рту…

То, что Багира побывала в руках зарубежных укротителей, вызывало у меня азарт. Я рассуждал так: тигрица оказалась «крепким орешком», но это еще не значит, что выдрессировать ее невозможно. А вдруг я добьюсь своего и превзойду опытного зарубежного конкурента! Совершенно в духе того времени я заносчиво думал: «Пусть они все узнают, что такое советский характер!»

К решительному дню для моего спасения было готово буквально все. В вольере подвесили мешки с песком, расставили ящики без дна со специально прорезанными ухватками для рук, приготовили факелы и длиннющие вилы, разложили брандспойты и, наконец, зарядили холостыми ружье и ракетницу. Электрик контролировал рубильник, чтобы в случае необходимости мгновенно отключить свет, за прожекторами дежурили два осветителя. Словом, арсенал был в полной готовности.

Глядя на наши приготовления, кто-то из артистов съязвил:

— Конечно, с таким обеспечением безопасности и я войду в клетку!

Интересно, что он сказал бы, узнай, что и это еще не все? За несколько минут до начала эксперимента Плахотников вызвал «скорую помощь» и объяснил врачам, что сейчас произойдет. Мне же он неустанно повторял:

— Запомни: войдешь в клетку и через две — от силы пять секунд выскакивай обратно!

Переодевшись для репетиции, я предстал перед Плахотниковым, как мне казалось, во всем блеске. Подтянутый, в кожаном костюме, с пистолетом у бедра, я чувствовал себя чем-то вроде комиссара революции. Однако Евгений Николаевич при виде меня хмыкнул и велел переодеться.

— Почему? — возмутился я.

— Если Багира достанет тебя лапой (а имея дело с хищником, надо опасаться не столько зубов, сколько когтей), она зацепит кожу, подтянет тебя к себе, и тогда разговор у вас с тигрицей пойдет уже на «ты». Так что надень-ка телогрейку, ватные штаны, а поверх легкий брезентовый костюм. Если и попадешься зверю в лапы, ну оторвет он тебе пару килограммов мякоти, тем дело и кончится. Ты уйдешь, а зверь даже не узнает, что ранил тебя, во всяком случае, не почует твоей крови. Запомни: хищник ни при каких обстоятельствах не должен чувствовать свое физическое превосходство. И горе тому, кто, однажды войдя в клетку, не окажется на высоте положения и не докажет, что именно он, человек, — властелин зверя. Впрочем, сам выбирай: идти к ней таким вот пижоном или надеть ватник.

Разумеется, я немедленно переоделся.

Наконец все было готово, все предусмотрено. Люди расставлены по своим местам и хорошо проинструктированы. Настал момент выпускать тигрицу. Открыли шибер. Тигрица медленно вышла и стала ходить по вольеру, обнюхивая тумбы, ящики и реквизит. Я мягко поощрял ее.

— Ай браво, — говорил я, — ты моя красивая и милая девочка. Ты сейчас, конечно, меня съешь, да только подавишься я ведь костлявый.

Я услышал, как присутствующие тихо рассмеялись.

Плахотников одобрительно сказал:

— Он еще шутит!

Тигрица легла, вытянувшись вдоль передней стены. Плахотников сделал знак, что можно входить. Я вытер рукавом пот со лба и взвел ракетницу.

Видя, что кто-то подошел к вольеру, тигрица приподняла голову и насторожилась. Глазами я показал, что можно приоткрыть дверь. Тигрица явно улыбнулась и подобрала под себя лапы. На ее морде просто было нарисовано: «Молодец! А что дальше?» Я сделал шаг в вольер и замер.

Плахотников очень ровным голосом произнес:

— Спокойно. Следи за ней. Постарайся предотвратить прыжок.

Напоминать мне об осторожности вряд ли было нужно. От напряжения у меня взмокли ладони, по спине прошел холодок. Но я взял себя в руки и, прошептав «Господи, помоги!», направил в сторону поднимающейся тигрицы четырехметровый шест. Я держал его на предплечье левой руки, крепко прижимая конец к туловищу. В левой же руке была ракетница, а правой я зажимал короткую палку, предполагая в случае опасности действовать ею как рапирой. Я знал, что точными ударами по чувствительным местам можно нарушить у хищника координацию и даже отправить его в нокдаун.

Застыв на месте и — не узнавая собственного голоса, я позвал тигрицу:

— Багира, Багира!

Тигрица мотнула ушком и, явно делая вид, что не замечает моего присутствия, лениво потянулась и пошла вдоль передней стены. Дошла до угла, повернула в мою сторону и пошла вдоль левой стены. Для убедительности она даже отвернулась, но я видел, как, боясь спугнуть жертву, хищница краем глаза пристально следит за мной.

Я знал, что зверь перед нападением всегда успевает выдать себя: напряжением мышц, взглядом, а самое главное — напружиненным хвостом. Теперь, находясь в вольере, я внимательно следил за движениями тигрицы, ее мускулами, глазами и особенно за хвостом — этим барометром настроения. Но хвост был как хвост. Висел себе, почти касаясь пола. Багира лишь чуть-чуть повиливала кончиком, что обычно бывает, когда обладатель хвоста находится в самом благодушном настроении.

Плахотников поднял брандспойт и тихо произнес:

— Внимание! Она отрезает тебе путь к двери. Выходи из вольера, выходи немедленно! Что ты делаешь?!

Но я не послушался. Азарт борьбы настолько захватил меня, что я остался на месте, внимательно наблюдая за тигрицей.

Я направил шест ей в голову, рассчитывая почему-то, что она не бросится сразу. Пришлось даже стукнуть по шесту палкой, чтобы тигрица обратила на него внимание. И она остановилась, медленно повернула голову ко мне и замерла в охотничьей стойке. Мы стояли друг напротив друга, и, казалось, воздух вокруг нас звенит от напряжения.

Стойка тигрицы продолжалась недолго. Глаза ее блеснули тем желто-зеленым огнем, который приводит в оцепенение любого, кому «посчастливилось» поймать на себе взгляд нападающего тигра. Мгновенно спружинили задние лапы, и тигрица прыгнула.

Направленный на нее шест она отбила в сторону, но он все же чуть-чуть изменил траекторию ее полета — прыжок получился несколько завышенным. Отступать в сторону было бесполезно, ибо размах ее лап превышал два метра. Инстинкт самозащиты и опыт циркового артиста сработали одновременно. Углядев просвет между матушкой-землей и летящей смертью, я сделал кувырок навстречу зверю и, находясь в перекате, с криком «Огонь!» нанес сокрушительный удар по многострадальной переносице. В то же мгновение электрик отключил свет и одновременно грохнул выстрел. Свет немедленно зажегся, и вновь прозвучал выстрел из ракетницы.

Оглушенная и ослепленная тигрица упала туда, куда принесла ее инерция. Плахотников включил брандспойт и окатил нас с тигрицей мощной струей воды. Не дожидаясь продолжения схватки, я пулей вылетел за дверь.

Тигрица впервые столкнулась с таким противником. Она мотала мокрой головой и явно была озадачена. А я, счастливый, что все позади, смеясь, произнес:

— Вот так, моя милая, не будешь на меня нападать — не будешь получать таких шелобанов!

Меня поздравили с благополучным возвращением.

Плахотников же, вошедший в раж не меньше моего, азартно закричал:

— Молодец, Запашный! Молодец, акробат! Входи, входи еще раз, пока тигрица сидит обалдевшая! Демонстрируй ей свое бесстрашие!

Но я не торопился. У меня дрожали ноги и руки, лицо покрылось потом, братьям с трудом удалось отобрать палку, в которую я вцепился мертвой хваткой. Потом все тело затрясло от озноба.

Бригада «скорой помощи», ставшая свидетелем всего происшедшего, как оказалось, волновалась не меньше моего. Одной из медсестер стало плохо. И врачи, наперебой восхищаясь увиденным, сделали нам обоим успокоительные уколы. Один особенно молодой и горячий доктор уверял, будто сцена, только что происшедшая на его глазах, превосходит любое самое прекрасное представление. Уезжая, врачи обещали высылать бригаду на каждую репетицию.

Придя в себя и обсудив все мелочи и допущенные ошибки, мы показали тигрице ружье, что заставило ее немедленно ретироваться в клетку, расставили по вольеру ящики с прорезями и вновь подвесили под потолок мешки с песком.

Когда все было готово, я изрядно хлебнул валериановой настойки и позвонил в «Скорую». Но там неожиданно отказали. Во-первых, сказали мне, врачам и так попало за то, что приняли вызов, когда с укротителем еще ничего не случилось, во-вторых, перепуганная сестра до сих пор (а уже была полночь) не пришла в себя, а в-третьих, знакомая нам бригада давно отпущена по домам.

— Так что не звоните, пока ничего не стряслось, — подытожила дежурная. — А еще лучше — найдите себе работу поспокойнее. Будьте здоровы! — И в трубке раздались короткие гудки.

Подбодренные медицинскими рекомендациями, братья рассовали по карманам бинты, вату, йод и жгуты, а я сказал, что готов.

— Откройте шибер! — велел Плахотников и перекрестился.

В то время я не считал себя верующим, но мне почему-то очень захотелось последовать его примеру, что я и сделал. Перекрестились почти все, только я от волнения перепутал руку и осенил себя крестным знамением навыворот. Эта мелочь не ускользнула от внимания Плахотникова.

— Ничего, ничего, сынок! — напутствовал меня он. — Не тот человек смелый, который ничего не боится, а тот, кто преодолевает в себе естественное чувство страха. Заметь — естественное! — Евгений Николаевич многозначительно поднял указательный палец. — Так что привыкай и преодолевай каждый день, не стесняйся! Вот когда привыкнешь и потеряешь бдительность, тогда и мне станет за тебя страшно.

Тигрица тем временем выскочила из клетки, преобразившаяся и очень возбужденная. Вокруг вольера толпилось довольно много народа. Но Багира не обращала внимания на людей. Она смотрела сквозь них и явно что-то искала. И наконец нашла. Нашла меня. Впившись глазами в мое лицо, тигрица зашипела и начала отступать. Шерсть на ее загривке угрожающе поднялась. Уткнувшись задом в противоположную решетку, она остановилась и залегла.

— Входи, входи скорее! — возбужденно зашептал Плахотников.

Я был готов и пересохшими губами скомандовал:

— Ребята, по местам! Двери!

Один из братьев потянул за веревку, и дверь медленно приоткрылась. Волнуясь и дрожа, бледный — как мне потом сказали — как стена, я подтолкнул дверь ногой и, просунув шест вперед, вошел. Мне показалось, что тигрица вытаращила глаза. Не сводя их с меня, она, словно ступая по канату, двинулась мне навстречу. Я сделал второй шаг и, стараясь говорить ровно и спокойно, проскрежетал:

— Багир-ра, Багир-ра!

Она остановилась и, уже не пытаясь отсечь мне путь к отступлению, стала делать обманные рывки, изображая атаку то справа, то слева. И не успел я направить шест в сторону моей противницы, как она уже была в полете. Мне ничего не оставалось, кроме как швырнуть ей навстречу ящик, в который она на лету попала головой, как муха в кастрюлю.

— Огонь! — почти в один голос гаркнули мы с братом, и я шестом кольнул тигрицу в грудь, а короткой палкой врезал по ящику, одновременно отпрыгивая в сторону. Тут же раздался оглушительный выстрел ракетницы. Обезумевшая от ярости и ужаса тигрица схватила лапами ящик и принялась его рвать. Мою Багиру душило такое бессилие, что мне даже стало обидно за нее.

Плахотников включил воду и направил на зверя сильную струю из брандспойта. Двумя прыжками я покрыл расстояние, отделявшее меня от спасительной двери.

Вновь раздались поздравления с благополучным возвращением. Теперь уже почти все присутствующие советовали немедленно войти к тигрице еще раз. Азарт борьбы захватил всех. Только у меня почему-то подкашивались ноги. Я сидел, безвольно опустив плечи, и часто дышал. А тигрица как завороженная смотрела на меня сквозь решетку, все еще впиваясь когтями в обломки ящика.

Кто-то произнес:

— Видали, какие когтищи?!

Я перевел дух и спросил Плахотникова:

— А что, если ей подрезать когти?

— Боже сохрани! — испугался мой наставник. — У кошек втяжной коготь, построен он слоями: Стоит нарушить его цельность, и он, втягиваясь во влагалище, на каждой фаланге будет царапать стенки до крови. А на когтях — трупный яд от разложившегося мяса. Эту сине-зеленую палочку, занесенную в рану, вылечить антибиотиками практически невозможно. И уж если удалять коготь, так только с первой фалангой, но это означает превратить животное в инвалида. Оно не сможет ни прыгать, ни цепляться, ни даже удерживать в лапах куски мяса.

— Понял, — улыбнулся я. — Конечно, не будем ее калечить. Тем более у меня есть идея сделать так, чтобы хищник прыгал с одной площадки на другую — и не на манеже, а под куполом цирка.

— Ого, куда хватил, — рассмеялся Евгений Николаевич. — Скажешь еще: будет прыгать без страховочной сетки, а ты на нем верхом!

— А что, это прекрасная идея! — вскинулся я. — Спасибо вам, дорогой учитель! Да, это трюк так трюк. Его точно никто украсть не сможет!

— Ну хватит болтать, разошелся! — притворно возмутился Плахотников. — Давайте думать, что с тигрицей будем делать дальше.

— А вы выройте яму и устройте ей падающий пол, — раздался в дверях громовой голос Макса Борисова. — Она перепугается, перед прыжком будет долго готовиться, терять время и уверенность.

— Ба, Макс Антонович, в такой поздний час — и с дельным советом! — Я не стал разочаровывать старого артиста и рассказывать ему, что мы не только давно родили эту идею, но и добились разрешения реализовать ее. Я просто ответил:

— Спасибо! Завтра же приступим к изготовлению ловушки.

— А я вот думал о ваших трудностях и решил навестить. Ты уже входил к тигру?

— Да, уже два раза!

— Два! Раза! Порка мадонна, и ты живой, да?! Молодец! Отец твой и мать будут тобой гордиться.

Мы с братьями отправились домой, наперебой вспоминая о секундах, проведенных мною в клетке «настоящего» тигра, ведь каждый из нас такого тигра видел впервые.

Но то был лишь первый день, первая победа.

На следующее утро я примчался в цирк раньше всех. Ночной сторож подобострастно приветствовал меня и доложил, что тигрица всю ночь ходила из одного угла клетки в другой и очень громко кричала. «Это хорошо, — подумал я, — находившись за ночь, она будет усталой». И весело стал готовиться к репетиции.

Но когда пришел Плахотников, веселья моего поубавилось. Евгений Николаевич сказал, что для тигра такая бурная ночь — не перегрузка и не стоит надеяться на то, что Багира утомлена.

— Давай-ка лучше начинать репетицию, — подытожил мой наставник. — У тебя, я вижу, все готово. Молодец! Оделся правильно. И мясо заготовил. Вот только кости рубить не надо, тигр может поранить себе осколками кишечник.

— А как же быть? — удивился я.

— Пилить. Кстати, у тебя нижнее белье шерстяное или шелковое?

— А какая разница? — изумился я.

— Укротителю полагается носить шелковое белье. Если что, врачу мороки меньше. Так что обзаведись на досуге.

Как оказалось, Борисов не уходил из цирка и в ожидании репетиции спал на диване в гардеробной. Ему очень хотелось своими глазами увидеть, как я вхожу в клетку. Приехали братья. И мы уже в 10 утра были готовы начать работу.

— Зажгите факелы и приготовьте вилы на длинных ручках. Просуньте все это сквозь решетку возле двери. Словом, прикройте меня, — скомандовал я и вошел в вольер.

Тигрица, ходившая из угла в угол, в этот момент оказалась далеко от меня. Чтобы привлечь ее внимание, я нарочито громко хлопнул дверью. Тигрица среагировала немедленно. Все ее поведение резко изменилось. Она замерла на месте и сделала глубокий рыкающий выдох. Немного пройдя вперед, я остановился, выставив перед собой шест.

— Багира, Багира! — пропел я, бросая ей отборный кусок мяса с небольшой сахарной косточкой. — Поешь, моя милая.

Мясо шлепнулось об пол. Тигрица даже не покосилась в его сторону. Все ее существо выражало: «Тебя-то — я и жду».

Медленно поведя головой, Багира приподняла таз, кончик ее хвоста судорожно дернулся, и она метнулась, словно выпущенная в меня стрела.

Расставленные на ее пути ящики и торчащие вилы мешали достичь меня немедленно, и тигрица прыгнула через них. К этому прыжку я был готов. Сделав выпад навстречу летящей противнице, я надел ей на голову заранее приготовленный мною ящик. Не успело ее тело коснуться пола, как я изо всех сил долбанул по ящику палкой, одновременно со всех сторон раздались выстрелы, а из-под потолка один за другим посыпались мешки, набитые опилками и песком. Затем нас окатили мощной струей воды. Наступила темнота. Грохнула ракетница, и вдруг прямо возле носа тигрицы, обжигая ее торчащую из ящика морду, вспыхнули два факела.

Зажегся свет, и все рассмеялись: мокрая насквозь и ничего не понимающая тигрица сидела посреди вольера с ящиком на шее. Вместо меня она сжимала в лапах разорванный мешок с песком. Я же, давно оказавшийся за дверью, издевательски напевал:

— Вот так, дорогая. Не будешь нападать — и я не буду превращаться в мешок с песком! И бить тебя не буду! И пугать!

Тигрица с обожженными усами и полной пастью песка сидела среди ящиков и мешков и отплевывалась. Я почти воочию видел, что на ее недоуменной морде крупно написана фраза: «Ни хрена себе! Это же какой-то сумасшедший! Выскочил из моих лап и вон что натворил…»

Багира попятилась, освобождаясь от ящика на шее. Взглянув на потолок, она вздрогнула, испугавшись болтавшихся там мешков, и трусливо скользнула в клетку.

— Дайте ей воды сполоснуть рот, — громко смеясь и обнимая меня, сказал Плахотников. — А ты молодчина, будешь человеком. Это лучший спектакль в моей жизни. Жаль, что быстро окончился: всего-то пять-шесть секунд. Нет, это было великолепно, здорово!

С меня текло, за воротником булькало, голова, лицо и руки были мокрыми, сапоги превратились в два полных кувшина. Присев рядом с Плахотниковым, я стал разуваться.

— С легким паром! — весело подмигнул старик.

Мы все смеялись, радуясь минутному успеху. Братья целовали меня и хлопали по плечу.

Вежливо постучавшись, вошел директор цирка Леонид Асанов. Осмотрел залитый водой вольер и, ничуть не удивившись, спросил:

— Как дела?

— Спасибо! — поблагодарил я.

Старший брат Сергей поднял большой палец и сказал:

— Он у нас молодец.

— Лиха беда — начало, — ответил Асанов, озираясь на многочисленные клетки, где размещались уже шесть тигров, не считая животных других пород. — Ну вы тут и нагородили.

— И еще собираемся городить для прибывающих, — осторожно заметил я.

— Ну тогда городите скорей, — улыбнулся директор, протягивая мне телеграмму, — потому что вам везут еще двоих.

— Откуда? — обрадовался я.

— Из зоопарка, разумеется.

— Это тебе Николай Сергеевич преподносит. Ты же, помнится, угощал его в «Узбекистане», — пошутил Евгений Николаевич.

В тот же день прибыли две большие клетки. Они оказались непомерно тяжелыми, и кто-то из рабочих зоопарка предложил:

— Давайте облегчим себе работу. Выпустим тигра и откантуем пустую клетку.

Все прыснули. А рабочий, немного обидевшись, пояснил:

— Да я серьезно. Вот этот тигренок совершенно ручной, мы его по зоопарку на поводке водили. Зовут его Байкал.

Я влез в кузов и стал разглядывать новоприбывшего двухлетнего толстяка. Он действительно оказался очень добродушным, мне не понравилось только, что шерсть его не блестела, а была какой-то матовой. Но все равно я не знал, куда девать себя от восторга.

Во второй клетке находилась годовалая суматранская тигрица по кличке Найда. Она была много мельче Байкала, но зато очень подвижная. При ближайшем знакомстве характер у нее оказался нордический.

Ко мне подошел брат Игорь и, обняв, сказал:

— Сейчас Асанов ругался: надо, говорит, быть поосторожнее с хищниками. Он хоть и вредный мужик, а прав. У тебя к дверям вольера не пристроен тамбур. А по правилам без запирающегося «предбанника» работать нельзя. Если зверь кинется на тебя в вольере и ты, отступая, откроешь дверь, хищник может оказаться на свободе. А ты окажешься за решеткой.

Я согласился с доводами брата, и мы пошли к вольеру, где сидела пантера. Я присел у самой решетки, и тут же из стоящей в вольере клетки вылетел Ватан. До чего же он показался мне красивым! Шипя и кашлеобразно рыча, он раздулся так, что увеличился чуть ли не вдвое. Чрезвычайно заботясь о репутации ужасно грозного зверя, Ватан несколько раз прыгнул на сетку возле меня.

— Ах ты, дрянь такая! — не выдержал Игорь и просунул в клетку конец металлической трубы.

Напуганный Ватан фыркнул, перевернулся и лег на спину, защищаясь от опасности черными лапами с растопыренными когтями.

— Ага! — воскликнул я. — Боишься палок, сразу сдаешься!

Подошел Сергей и, посмотрев на Ватана, заметил:

— Мне кажется, с пантерой тебе будет легче справиться.

— Куда там, — возразил я, пантера есть пантера. Не зря же немцы называли так свои танки. Никто из нас и не догадывался, какие сюрпризы преподнесет мне в самое ближайшее время именно эта пантера.

— Ну что, отдохнули? — В дверях показался Плахотников. — Пошли испытывать судьбу дальше. Все уже готово к репетиции.

В вольере все было убрано. По моей просьбе ящики, мешки и реквизит вынесли, а пол чисто подмели.

Постояв с минуту, я вошел в пустой вольер.

Скрипнул шибер. Багира высунула голову из клетки и, кажется, не поверила своим глазам: я стоял прямо напротив нее, около стены, в которой не было двери. Краем глаза она взглянула налево, направо. Ничего подозрительного. И тут прозвучал мой голос.

— Багира, Багира! Ком, Багира, — звал я.

Тигрица в ответ буквально вылетела из клетки, но тут же остановилась. Секунду помедлив, она двинулась дальше. Скорость ее движения нарастала. Тигрица начала делать обманные движения, словно играла в кошки-мышки. Я ей подражал: она направо — и я направо, она налево — я туда же. Еще три шага — и мы подошли бы вплотную друг к другу. Задние лапы Багиры напряглись, хвост возбужденно дрогнул, она присела для прыжка — но в этот момент Игорь рванул рычаг, и тигрица рухнула в четырехметровую яму.

Падая, она скоординировала свои движения и приземлилась на все четыре лапы.

— Черт! — восхитился я. — Что значит кошка! Выкрутится из любого положения.

Я еще не знал, что у моей подопечной — богатый опыт и она способна легко выбраться из тигровой ямы. Но ловушка, вырытая нами, к счастью, была квадратной. Привычный для этой бестии способ освобождения — разбег по спирали — здесь не годился. Тигрица с тоской посмотрела наверх и увидела множество смеющихся человеческих голов.

— Вот так, милая, — подытожил я. — Не будешь нападать — не будешь проваливаться!

Для следующей встречи мы перегородили вольер пополам, выстроив стенку из толстого органического стекла. Свет же установили так, чтобы он не попадал на стенку и не создавал отражений и ярких бликов. Зато на моей половине вольера словно сияло яркое солнце. Тигрица должна была отчетливо видеть меня, залитого светом и стоящего к ней спиной. Я же наблюдал за моей противницей в зеркало, предусмотрительно повешенное на уровне моих глаз. Мне было очень интересно, как поведет себя Багира.

Подняли шибер. Но тигрица не спешила выйти из клетки, лишь изредка высовывала голову. Должно быть, она не верила своим глазам: враг стоял всего в нескольких метрах от ее морды. И как стоял! Она жадно впилась глазами в мою беззащитную спину.

Багира сделала первый шаг в вольер и осторожно попробовала лапой пол. Огляделась, но ничего подозрительного ни вокруг себя, ни сверху не увидела. Люди отсутствовали. Я не держал в руках никаких непонятных предметов и беспечно подставлял открытую спину всем желающим в нее вцепиться.

Не обнаружив опасности, тигрица разбежалась и прыгнула… чтобы разбить себе нос о твердую стенку.

Шло время. Занятый тем, как в очередной раз провести слишком свирепую и сообразительную партнершу, я не замечал его течения. И часто поражался неистовой злобе и силе ненависти, которую Багира испытывала ко мне. Не скрою, иногда даже начинал сомневаться, что способен противостоять могучему напору ее ярости. Но, как бы то ни было, вот уже больше двух месяцев я ежедневно входил в клетку — и ни разу — не позволил тигрице почувствовать свое превосходство. Я ревниво подсчитывал число «очных» встреч с хищницей: сто — сто десять — сто двадцать. Это уже была победа!

Но однажды, как снег на голову, обрушилось распоряжение самого высокого начальства — немедленно сдать тигра-людоеда в зоопарк. Это зооцентр, о котором мы с Плахотниковым давно и думать забыли, получил ответы на свой запрос.

Прочитав приказ, старик внимательно посмотрел на меня и осторожно спросил:

— А не думаешь ли ты, молодец, что с Багирой действительно лучше расстаться?

Я взвился. Сначала больные тигрята, теперь животное, признанное непригодным для работы в цирке. Обстоятельства словно нарочно складываются так, чтобы подтвердилась моя профессиональная несостоятельность. Если я отдам Багиру в зоопарк, мои недоброжелатели распустят слух, что это не тигрица непригодна для дрессировки, а я сам не имею права быть укротителем.

— Нет, — ответил я как можно тверже, — пока не применю все методы укрощения, не отступлю!

— А знаешь, сколько этих методов? Пока ты их все применишь, твоя тигрица сдохнет от старости, — усмехнулся Евгений Николаевич.

— Если их так много, — не сдавался я, — тем больше шансов на успех!

Вместо ответа старый дрессировщик потрепал меня по шее. Я воспрянул: этот жест сказал мне больше, чем десятки похвал.

По счастью, нам было легко подменить Багиру. Справедливо полагая, что для постороннего глаза все тигры «на одно лицо», мы охотно расстались с другой — совершенно бездарной, тупой и до одурения злобной тигрицей. Успеху нашей авантюры способствовало и то, что Герта больше не была Гертой и никакой тайный «доброжелатель» не мог даже предположить, что Багира, над приручением которой я бьюсь день-деньской, и есть тот самый тигр-людоед.

А время летело. Я все больше убеждался, что Багира обладает необыкновенной памятью. Обжегшись однажды, она не пыталась повторить печальный опыт и избирала новую тактику. Приходилось менять тактику и мне. Я демонстрировал тигрице свою изобретательность, неуязвимость, превосходство и по-прежнему оставался недосягаемым. Каждый раз после того, как, усталая и измученная, она вынуждена была отступить, я оставлял в клетке небольшой кусок мяса.

После репетиций я подолгу сидел у клетки Багиры и, протягивая на палке мясо, приговаривал:

— Дурочка моя… Ну когда ты поймешь, что человек сильнее тебя? Когда же ты сменишь свой гнев на добрые отношения?

Со временем я обнаружил у Багиры и еще одно замечательное качество: ее ярость испарялась так же быстро, как и возникала.

Обращался я с тигрицей мягко, ласково, старался не раздражать. Со временем она стала привыкать к жизни в клетке и отсутствию самого главного — свободы. Однако по-прежнему с хищным азартом ждала моего появления и всякий раз шла мне навстречу, остро наблюдая за малейшим моим движением.

Я пел ей песни, не зная ни одной до конца, просовывал сквозь решетку кусочки мяса, гладил спину, голову и шею сломанным бамбуковым удилищем. Вначале каждое прикосновение тигрица встречала враждебно, грызла прутик, отбивала его лапой, кидалась на решетку. Но постепенно привыкла и даже сама подставляла шею, чтобы я почесал ей за ушком. Но все же процесс приручения казался мне слишком медленным. И я притащил раскладушку, поставил ее около вольера и стал проводить около тигрицы сутки напролет.

Очень постепенно, исподволь Багира начала считаться со мной как со своим властелином. С детства воспитанная на человеческом мясе, она научилась получать мясо из рук человека. Я следил за тем, чтобы мясо это всегда было самым свежим и по возможности разнообразных сортов. А если тигрица тянулась за лакомством и шла в том направлении, куда перемещался надетый на острую палочку кусочек, ее неизменно ждала награда: несколько более крупных ломтей. Так понемногу я научил Багиру забираться на тумбу или ящик. Я не раз дивился ее необыкновенной памяти и понятливости. Трудно нам с ней давалась лишь азбука дрессуры, дальше дело пошло веселее.

И все же в послушании тигрицы я инстинктивно угадывал фальшь. Она продолжала люто ненавидеть меня и ждала только часа, чтобы взять реванш.

А вокруг вольера вырастала стена клеток с прибывающими животными. Мало-помалу моя мечта осуществлялась. Аттракцион с хищными кошками становился реальностью. Но до окончательной победы было еще далеко.

Итак, повторяю, мало-помалу я продвигался к осуществлению своей мечты. Аттракцион с хищными кошками становился реальностью. Вокруг вольера вырастала внушительная стена клеток с прибывающими животными.

Первоначально я получил разрешение на работу с пятью тиграми. Но, пока эти тигры ехали из-за границы, мне, как я уже рассказывал в предыдущей главе, всеми правдами и неправдами удалось заполучить еще кое-каких животных. В Союзгосцирке (так к концу 50-х стало называться Главное управление цирками) смотрели на меня с подозрением. Мало кому верилось, что тридцатилетний акробат, по роду своей деятельности никогда с животными не связанный, осилит новую для себя специальность. Были недоброжелатели, были завистники, были и обычные чинуши. Эти-то последние, пожалуй, хлебнули моей крови больше всех других.

Особенной известностью в кулуарах пользовался некто Бабкин, ревностно служивщий заместителем начальника художественного отдела. Злые цирковые языки давно окрестили грозного зама точным прозвищем «Товарищ Нет». Опытные артисты твердо знали: если тебе не отказывают, а всего лишь посылают получить визу у Бабкина, стало быть, дело твое — труба. Знал это и я. И когда с очередной бумажкой, разрешающей приобретение новых животных, меня отфутболили к «Товарищу Нет», я крепко задумался.

Надо сказать, что в описываемую пору нервы у меня были, что называется, железные. Я смело мог рассчитывать на то, что они не подведут, а потому шагнул в дверь художественного отдела с не меньшей решимостью, чем в клетку к тигру-людоеду.

Лицо Бабкина изумило меня, если так позволительно выразиться, своей безликостью. Оно ровно ничего не выражало. А если и выражало, то лишь полнейшее, совершенно безграничное безразличие. Бабкин механически пробежал мою бумагу глазами и, постукивая по столу пальцами, монотонно пробубнил:

— Ваше письмо подписано самым высоким начальством, но начальство допустило отклонение от правил, так как подписало письмо, на котором нет всех необходимых виз, и я этого подписывать не буду.

Я попытался возразить:

— Вы не имеете права не подписывать, ведь сам управляющий разрешил!

Бабкин, даже не удостоив меня скучающим взглядом, продолжал постукивать пальцами по столу. Когда я закончил говорить, он без выражения произнес:

— Да-да-да-да-да. Но не подпишу.

Я начал спорить, ловя себя на том, что горячусь и повторяюсь.

Бабкин вежливо и равнодушно дал мне закончить и вновь произнес:

— Да-да-да-да-да. Но не подпишу.

— Так ведь управляющий подписал. Ваша виза нужна только формально… — Я с ужасом понял, что никаких более оригинальных аргументов придумать не в состоянии.

— Да-да-да-да-да, — последовал ответ, — но не подпишу. А товарищу управляющему доложу о нецелесообразности.

И тут меня осенило.

— Да-да-да-да-да, — ответил я, — подпишете!

Бабкин словно поперхнулся. Он попытался что-то сказать.

— Да-да-да-да-да, — хладнокровно парировал я.

«Товарища Нет» лупили его же оружием! На него было невозможно смотреть без смеха. Наверное, впервые в жизни человек этот почувствовал себя в шкуре артистов, над которыми привык измываться.

Кончилась наша встреча тем, что всемогущий чиновник вылетел из кабинета с криком:

— Уберите Запашного! Он издевается надо мной! Я не могу работать! Он кровопивец! Душегуб! Вампир! Я не зайду в кабинет, пока он там! — Бабкина трясло так, как обычно трясло выходящих от нет артистов.

Наконец, сжалившись над «Товарищем Нет», я вышел в коридор.

Несколько следующих дней при виде меня Бабкин опускал голову и рысью пробегал мимо, торопясь укрыться за какой-нибудь дверью. Я же неизменно пускал ему вслед ехидное: «Да-да-да-да-да». Более того, я по нескольку раз в течение рабочего дня заглядывал в художественный отдел, произносил с порога ту же идиотскую тираду и, вежливо приподняв шляпу, уходил. Дело кончилось тем, что в конце недели секретарь управляющего, сотрясаясь от беззвучного хохота, вручила мне по всем правилам завизированную бумагу: Бабкин сдался.

В тот же день на платформе Рижского вокзала меня напутствовал Плахотников:

— Получишь в зоопарке двух тигрят. Да смотри, чтоб не было рахита! Не бери с прогнутой спиной или кривыми лапами! Не бери «кота в мешке» — лучше поживи несколько дней, присмотрись. У молодняка может быть костоед — это когда хищник себе хвост грызет. Гляди, бывают еще накожные заболевания… Эх, чувствую, все ты не так сделаешь! Надо бы мне самому ехать…

— Да не переживайте вы так, Евгений Николаевич, — обнял я его, — все будет в порядке. Скажите лучше, как характер подобрать.

— Характер? Да как его подберешь, — вздохнул Плахотников. — Характер выявим на месте. Главное — привези!

От избытка чувств старик погрозил мне кулаком и вытер скатившуюся слезу. Поезд уже тронулся, а он все шел по перрону, что-то крича напоследок. До меня донеслось:

— Да смотри, чтоб не кашляли!..

— Ишь как расчувствовался ваш отец, — кокетливо сказала хорошенькая проводница.

— Это не отец, — ответил я, — но очень, очень хороший человек.

Цирковые скитания уже не раз приводили меня в Ригу. Меня всегда поражала тамошняя противоестественная чистота. В послевоенные годы хозяйки возле своих домов мыли тротуар с мылом и каким-то порошком. Нигде ни бумажки, ни окурка. Русский человек чувствовал себя здесь не в своей тарелке. К слову сказать, и ненавидели здесь русских просто свирепо. Чуть не в глаза называли оккупантами.

Помню, пристала ко мне местная девчонка, совсем замучила со своей любовью. Что поделаешь, такая профессия: поклонницы шагу ступить не дают. Вот и эта — бесцветная совершенно, даже ресницы белые — повадилась ходить на каждое представление и за кулисы являлась. Чем-то девчонка эта приглянулась моей маме. И мама стала меня воспитывать:

— Ты бы, сынок, хоть проводил ее домой, что ли! Неудобно, девочка хорошая, вон как из-за тебя, дурака, страдает.

Мамин совет я воспринял по-своему. В тот же вечер подошел к своей поклоннице и говорю:

— Ты бы, родная, не бегала за мной, а то придется тебя домой провожать. А у меня на ботинках подошва тоненькая — простужусь еще ненароком.

А она, что вы думаете, подняла свои белые бровки и отвечает с каким-то злорадством даже:

— Вам меня провожать нельзя. Я живу далеко. Со мной пойдете — никто вас не тронет. А обратно как? У нас ребята злые: убьют вас где-нибудь в закоулке и будут носить ваши ботинки на тоненькой подошве, пока не простудятся…

Так что Ригу я знал хорошо. Знал и, несмотря ни на что, очень любил. А вот в зоопарке бывать не доводилось. Теперь я поехал туда прямо с вокзала.

Зоопарк располагался в густом сосновом бору на окраине города. Дышалось здесь необыкновенно легко. Мы с ветеринарным врачом Виксне, моим старинным приятелем, шли мимо громадных загонов и любовались холеными оленями, зубрами и зебрами, разгуливающими засомнительной прочности сетками. Завидев нас, копытные доверчиво подходили поближе.

— А вы не боитесь, — не выдержал я, — что животные выберутся из вольеров?

— Что вы! Они очень спокойные, даже ручные, — горделиво улыбнулся Виксне. — Мы не волнуемся, даже когда они разгуливают по парку. Сегодня просто слишком много народу, и мы во избежание недоразумений решили не выпускать животных.

— Много народу?! — Я изумленно огляделся, но, кроме считанных пар, затерявшихся среди бескрайних аллей парка, ровно никого не заметил.

— Не удивляйтесь, — аппетитно затянувшись трубкой, пояснил ветеринар, — у нас очень большой парк. Людям есть где разбрестись.

Как бы в подтверждение его слов на лужайке возле громадного дуба я заметил отдыхающее семейство. Двое старичков и их взрослые дети сидели в густой темно-зеленой траве, а две девчушки лет пяти безбоязненно кормили подошедшего к ним пятнистого оленя. Вид у всей компании был самый безмятежный.

Я залюбовался этой картиной, завистливо отметив про себя, что в России никому и в голову не пришло бы ничего подобного.

Мои размышления прервал Виксне:

— Что вы собираетесь у нас приобрести? Кошек, разумеется?

— Конечно, — ответил я, — и самых крупных. А что вы продаете?

Виксне, взяв меня под руку, свернул на боковую аллейку, которую медленно перебегал напоминающий кенгуру американский заяц.

— Для реализации у нас есть только тигрята.

— Как тигрята? — удивился я, словно приехал за чем-то другим.

— И только? Виксне многозначительно посмотрел на меня и веско сказал: — Тигрята хорошие, от хороших родителей.

— Это очень важно, — согласился я. — А еще что есть?

— Вы сначала тигрят посмотрите, а там поговорим, — загадочно улыбнулся Виксне.

Разговаривая, мы подошли к площадке молодняка. Несколько девочек-подростков убирали вольер. Одна из них, голубоглазая красавица, тискала довольно крупного рысенка, а тот, прижимаясь к пухлым ручкам девочки, мурлыкал, совершенно как домашний котенок. Неподалеку, не обращая на них никакого внимания, на вертикальной лестнице висел гималайский медвежонок, беззлобно заигрывающий с диким поросенком. Молодая гиена, большие выразительные глаза которой просто лучились добротой, неторопливо бегала вдоль сетчатого забора, старательно обходя двух затеявших веселую возню собак динго.

Почти все звери, завидев Виксне, повернулись в его сторону или даже приблизились к решетке. Мое же внимание приковал крупный львенок. Неуклюже ковыляя на непомерно тяжелых лапах, он подошел ко мне поближе и уставился на незнакомца любопытными желтыми глазами.

— Вы подождите меня здесь, — сказал Виксне. — Я мигом сбегаю за директором.

Не в силах оторвать взгляд от львенка, я машинально кивнул.

Постепенно зверята забыли о моем присутствии и вернулись к своим играм. Одна из собак динго атаковала львенка, а он, пробурчав что-то вроде «м-м-хм», плюхнулся на бок, давая подружке возможность усесться на него сверху и с удобством трепать желтый львиный хвост. Медвежонок, сползший с лестницы, хлопнул поросенка по заду так, что тот взвизгнул. Оставив львенка, динго бросилась на этот визг. Оставшись один, львенок быстро нашел себе подходящее занятие: расплющив круглый живот, он принялся наблюдать за девочкой с рысенком. Внезапно он прижал ушки и подобрал под себя лапы. И не успел я предостерегающе крикнуть, как юный хищник сделал нелепый прыжок, подкатился под коленки к девочке и сбил ее с ног.

Все произошло одновременно. Рысенок, по-кошачьи изогнувшись, во весь дух помчался на лестницу. Медвежонок, возмущенно зацокав языком, занес лапу, чтобы хорошенько угостить непрошеного гостя, но промахнулся и плюхнулся на землю. А я, перемахнув невысокую сетчатую загородку, кинулся на помощь девочке.

Но оказалось, что никакая помощь ей не нужна. Заразительно смеясь, девчушка возилась с львенком. Тот хватал ее за руки, бил увесистыми лапами, но, как я с удивлением заметил, не пускал в ход ни клыков, ни когтей. Подобные игры с хищниками никогда не вызывали у меня одобрения, но на сей раз я искренне восхитился. Помогая девочке подняться, я все же спросил, стараясь придать голосу строгость:

— Ну как можно так доверяться животным?!

— Так ведь это же Султанчик, — наивно подняв на меня огромные голубые глаза, ответила девочка. Словно само имя Султанчик должно было объяснить мне все. — Он никогда не кусается и ни разу никого не поцарапал.

В доказательство девочка засунула локоток в пасть львенка.

— Все это до поры до времени, — назидательно изрек я, испытывая при этом неудержимое желание свалиться в траву и повозиться с неуклюжим малышом.

Девочка отряхнула измятое платье и кокетливо сказала:

— Нехорошо, Султанчик! Вон как ты меня толкнул, так и поломать недолго. Иди подальше со своими играми!

Почувствовав, что обидел свою любимицу, львенок как-то сник и робко лизнул девочке руку. Ласкаясь, он принялся вылизывать все, что попадалось под его шершавый язык — платье, плечи, руки. Девочка притворно протестовала, но вскоре сама начала гладить львенка, нежно трепать его голову и еще гладкий загривок.

Мне тоже захотелось погладить малыша. Но, едва я сделал шаг в сторону девочки, как львенок совершенно переменился: он широко раскрыл внезапно позеленевшие глаза, смешно зашипел и, показав острейшие молочные зубки, пустился наутек.

— Как, вы уже на площадке? И без халата?! — раздался сзади голос директора зоопарка.

Мы обменялись рукопожатиями.

— Чудо, а не львенок! — извиняющимся тоном произнес я. И тут же понял, что допустил непоправимую ошибку: покупатель не должен расхваливать приглянувшийся ему товар. Похвалить — дать продавцу повод набить цену.

«Да, торговец из меня никудышный», — подумал я и тут же попытался исправить оплошность:

— Вообще-то, судя по лапам, у львенка рахит. Боюсь, что с возрастом это отрицательно скажется на его развитии. — Ожидая поддержки, я взглянул на ветврача. Но латыш сделал вид, что не расслышал моих слов.

— Друг мой, — не давая Виксне уйти от разговора, обратился я прямо к нему, — разве я не прав?

— Вы о чем? — деланно встрепенулся ветврач.

— О рахите у львенка.

— Ну, легкий рахитик у молодняка — дело поправимое, протянул Виксне. В его прищуренных глазах я прочел желание не обидеть гостя и одновременно угодить директору.

— Да полно, Вальтер, — отозвался директор, — какой там может быть рахит! Вы посмотрите на общее состояние группы! Я же вижу, что вам понравилась наша «детская площадка».

И директор широко улыбнулся.

— К тому же, — продолжал он, тревожно поглядывая на стоящих неподалеку сотрудников, — насколько я понимаю, львенок не продается. Это любимец всего коллектива.

Окружившие нас работники зоопарка и юннаты смотрели на меня насупившись. Их взгляды недвусмысленно говорили: львенок не продается!

— Пойдемте лучше к тиграм, — хитро поглядывая на нас с директором, предложил Виксне.

Длинное здание с железной крышей совершенно утонуло в гуще раскидистых деревьев. По кирпичным стенам вились неизвестные мне растения с красными цветками. Несмотря на царившую повсюду чистоту, резкий запах аммиака указывал на присутствие крупного зверя надежнее, чем табличка «Хищники». Слева и справа от павильона расположились вольеры из толстых металлических прутьев, обтянутых прочной сеткой.

Из маленькой дверки в глубине вольера неторопливо показались два полосатых увальня амурской породы. Длинный и яркий зимний наряд тигров еще не перелинял, и животные производили впечатление чрезмерно толстых. Ширококостные, откормленные, сказочно красивые, тигры эти показались мне просто великанами.

Директор с целой ватагой заместителей стояли поодаль и явно ждали комплиментов. Я же, на всякий случай решив ничего больше зря не хвалить, тоже ждал. Да, тигры замечательные, но мне хотелось бы видеть тигрят, за которыми, собственно, и приехал в Ригу.

Пауза затягивалась. Надо было что-то сказать. И я наконец спросил:

— А где же тигрята?

Директор театрально простер руку и, наслаждаясь произведенным эффектом, произнес:

— Они перед вами!

— Так это же взрослые тигры! — не поверил я.

Сотрудники зоопарка заулыбались и дружно замотали головами:

— Нет-нет, это годовалые тигрята — Парис и Артус. Кстати, оба очень добродушные, почти ручные.

— И вы их продаете?! — изумился я.

— Что поделать, — отозвался Виксне, — в нашем зоопарке для них нет самок.

— Как вам наши тигрята? — спросил директор.

— Замечательные, — похвалил я абсолютно искренне и тут же как бы ненароком поинтересовался: — А тот львенок с площадки молодняка… Он какого возраста?

— Султану полгода, — ответил директор, — но он не продается. Во-первых, этого львенка у нас все обожают, а во-вторых, он очень привлекает публику.

— А представляете, сколько публики соберется, когда он приедет на гастроли в Рижский цирк! — Я решил двинуться напролом. — Кто знает, может быть, он и в Америку поедет. И везде мы будем говорить, что этот прекрасный лев родился у вас, в Рижском зоопарке! Представляете, как будут радоваться ваши сотрудники!

— Да, конечно, конечно, — отозвался директор, — но мы не хотели бы обижать юннатов. Ведь дети так привязаны к Султану.

— Я лучше не возьму тигрят, — солгал я. — Тигры у меня уже есть. Про львенка просто не было известно, не то я привез бы необходимые письма. Мне-то как раз нужен молодой лев. А вам он зачем? Подумайте, ведь у вас еще будут такие малыши, а мне просто некогда их выращивать. Вы же сами понимаете!

Виксне одобрительно посмотрел на меня.

Испугавшись, что я действительно не возьму тигрят, директор засуетился. Воровато оглянувшись на свою свиту, он натянуто произнес:

— Пойдемте ко мне в кабинет. Мы должны обсудить условия приобретения тигров.

Наконец-то мы остались втроем — директор, ветеринар и я. Подойдя к стеклянному шкафчику, где в безукоризненном порядке располагались нарядные родословные карточки, директор тяжело вздохнул:

— Хорошо, я возьму грех на душу — пойду против коллектива. Но и вы окажите мне услугу.

— Чем я могу помочь? — Сейчас для этого человека я был готов на все.

— Есть у нас отличный молодой жеребец ахалтекинской породы, — продолжал директор, — вороной красавец. Почти бархатный, с белыми чулочками и белой проточиной на голове. Движется божественно…

— Так в чем проблема? — не понял я.

— Надо его продать в хорошие руки.

— Продадим или себе оставим! — воскликнул я.

— Подождите, Вальтер, — охладил мой пыл директор. — Дело в том, что у этой лошади есть крупный порок: жеребец прикусочный.

Забыв, очевидно, что имеет дело с цирковым артистом, Виксне объяснил мне, словно новичку:

— Это такая вредная привычка. Собственно, даже болезнь. Животное заглатывает воздух и в любой момент может погибнуть от заворота кишок.

— Но жеребец чудесный, — перебил директор, — знает множество элементов высшей школы верховой езды.

— Испанский шаг делать умеет? — не на шутку заинтересовался я.

Директор даже вскочил:

— Да что испанский шаг! Он и пиаффе, и балансе, и смену ног, и галоп на месте исполняет! Но прикусочный! — И латыш от досады хлопнул себя по бедрам.

А меня вдруг ослепила идея: а что, если на такой вот школьной лошади въехать в клетку с хищниками?! Это же будет сенсация!

И я твердо сказал:

— Беру!

— Ну хорошо, — устало заключил директор, — за тигрят деньги оформят по перечислению, а вот за лошадь и львенка придется заплатить наличными.

Меня это вполне устраивало, так как никакого разрешения на приобретение лошади и львенка у меня, разумеется, не было. Из директорского кабинета я немедленно позвонил братьям и попросил выслать мне деньги телеграфом.

В коридоре меня догнал Виксне. Он наклонился и прошептал мне в самое ухо:

— А вы молодец: сделали вид, что вас больше всего интересует львенок. У вас есть жилка торговца. Я бы даже сказал, талант предпринимателя. Поняли, что на самом деле тигры золотые, а львенок — так, пустяк. Вам бы следовало заняться бизнесом!

Чтобы не разочаровывать собеседника, я скромно потупился. Стало быть, Виксне решил, что я веду себя необыкновенно хитро. Что ж, Плахотников вдоволь посмеется над моей предприимчивостью.

Вывозили Султана мы по-воровски: рано утром, пока сотрудники зоопарка еще не пришли на работу. Щедро угощенный сторож, пропуская машину с хищниками, покачнулся и молча открыл ворота.

— Наш народ любит природу, любит животных, — говорил по дороге словоохотливый шофер. А я почему-то думал, что латыши, в сущности, правы. Что хорошего сделали им русские?! Вот и я — приехал и тайком увез всеобщего любимца, не дав никому даже попрощаться с Султанчиком. Чтобы успокоить свою совесть, я дал себе слово после выпуска аттракциона обязательно напроситься в Ригу на гастроли и показать латышам, на что способен их питомец. А в том, что львенок окажется необыкновенно талантливым, я нисколько не сомневался.

Сразу же после Риги мне предстояло ехать в Ереван. Там меня дожидался, по выражению главного зоотехника Союзгосцирка, «чудесный гепард».

Расхваливая красоту и покладистость ереванского гепарда, Николай Сергеевич предупредил:

— Запомни, без денег и дипломатии у армян делать нечего. Они торговый народ и без выгоды для себя палец о палец не стукнут.

— Не беспокойтесь: у меня талант предпринимателя! — заверил я зоотехника.

В Ереван я приехал рано утром. Улицы города были еще пусты, так что полусонный таксист, то и дело ронявший голову на руль, умудрился довезти меня до зоопарка без приключений. На служебном входе я лихо выхватил из кармана ярко-красное удостоверение с надписью «ЦИРК» и, закрыв пальцем две средние буквы, предъявил дежурному.

— Комиссия ЦК! — нахально представился я.

Боже мой, я никогда не видел, чтобы люди так пугались! Оказывается, здесь давно ожидали государственную комиссию, призванную выяснить, куда исчезли дорогостоящие животные.

Разумеется, я не сознался в обмане и до прихода администрации получил исчерпывающую информацию о наличии в зоопарке животных, о том, кто и где содержится, кто чем болен и какие кому сделаны прививки. Информацию поистине бесценную, ведь теперь мне не так-то просто было всучить больное животное, накачанное к приезду чужака всевозможными медикаментами и внешне вполне бодрое.

— Дорогой мой, сладкий ты мой человек, — лепетал слащавый до рвоты охранник, вытирая рукавом толстый горбатый нос, — если и дальше будет такой порядок, никого в зоопарке не останется. Животные ведь тоже хотят кушать. — И он выразительно пососал собранные в пучок пальцы. — Им положено каждый день давать корм. А не дают! Спроси, где корма! На базаре! Все везут на базар!

Я сделал важное лицо и попросил собеседника показать мне гепарда.

Охранник отрицательно замотал головой:

— Это, дорогой мой, невозможно. Гепард очень-очень ценный. Прекрасное животное! Директор держит его у себя в кабинете. Но сейчас кабинет закрыт…

Внезапно он осекся и напряженно посмотрел куда-то мимо меня. Я обернулся: из-за гребня невысокого холма показалась легковая машина.

— А вот и директор! — изобразив приветственную улыбку, заорал мой провожатый.

Морочить голову директору не имело никакого смысла. Он знал о моем приезде, а кроме того, бывал в цирке и не раз видел акробатический номер Запашных. Поздоровавшись со мной, хозяин зоопарка царственным жестом отпустил охранника и, обдав меня крепким коньячным духом, небрежно извинился за опоздание:

— Прости, дорогой, было совещание у секретаря горкома.

Я улыбнулся, отметив про себя, что армяне любят хвастаться знакомством с людьми, занимающими высокие посты.

Но дела есть дела. По крутым ступенькам мы поднялись в контору. В душном директорском кабинете, с удобством развалившись на мягком диване, возлежал крупный гепард. Меня буквально ослепил его дорогой ошейник с часто посаженными бронзовыми заклепками: тщательно начищенная бронза сверкала, как золото.

При виде людей гепард медленно поднялся, мягко зевнул и потянулся. Коричневые полосы, стекающие от углов его глаз к носу, подчеркивали необыкновенную ширину выразительной морды. Сухие и очень длинные лапы с собачьими когтями неслышно ступали по мягкому ковру, а блестящая пятнистая шкура сама казалась драгоценным ковром.

— Вот из-за этого зверя я и прибыл к вам, — улыбнулся я, с удивлением услышав в собственном голосе заискивающие интонации. — Хорош!

Пресловутый «талант предпринимателя» снова подвел меня: опять я не сдержался и похвалил товар в присутствии продавца. Но что сделано — то сделано, и я продолжал:

— За такого красавца дам столько денег, сколько захотите!

Директор преобразился. Медленно сев за стол, он достал сигару, аккуратно откусил и сплюнул ее кончик и, указав на кресло напротив себя, нажал кнопку под крышкой стола.

Вошел несколько перекошенный пожилой мужчина в потертой кожаной жилетке. И уже через минуту перед нами дымился чай, а в бокалах рубиновым огнем светилось «Цинандали».

— Деньги, говоришь! — наконец отозвался директор. — Знаешь, дорогой, деньги — это не все. Что такое деньги? Бумажки, да!

— Зачем бумажки?! — обиделся я. — Я дам вам зеленые, американские. Хотите?

— Дорогой, — выпуская из носа дым, отвечал армянин, — у нас в городе есть целые кварталы уважаемых людей, у которых такие зеленые бумажки лежат ящиками. У нас есть все!

— А чего у вас нет? — завелся я. — Может быть, я помогу это найти в обмен на гепарда!

— У нас и деньги есть, и бумажки есть, — рассуждал директор, — только одно нет: редкий-редкий зверь. Гепард хороший, очень хороший — большой и умный. Но гепард у всех наших друзей дома есть. А мне надо такой маленький, очень красивый, какой нет у моих друзей.

— То есть вы сами не знаете, кого хотите? — догадался я, про себя решив предложить армянину своего оцелота.

— Зачем обижаешь, дорогой? — Директор выпустил кольцо дыма и разогнал его указательным пальцем. — Знаешь такой зверь: оцелот?

— Так вам нужен оцелот?! — не поверил я своей удаче.

— Директор важно кивнул:

— Да, оцелот.

— Какая проблема! — начал я и осекся, понимая, что пришла пора набивать себе цену. — Сейчас попытаемся выяснить.

Я достал из кармана пиджака записную книжку, неторопливо отпил из бокала и, отыскав нужный телефон, стал крутить диск. Я изо всех сил старался, чтобы директору было видно: звоню в Москву.

— Но в цирке еще никого нет, — клюнул армянин, — разница во времени.

— Ничего-ничего, — ответил я. — Плахотников всегда на месте, если нет меня.

Это было чистейшей воды ложью: еще вчера Плахотников спешно уехал в командировку. Но вот в трубке раздался заспанный женский голос. Не слушая, что отвечает мне ночная дежурная, я заорал:

— Доброе утро, Евгений Николаевич! Это Запашный.

Представляясь, я рассчитывал, что дежурная не брякнет трубку сразу же, а попытается выяснить, зачем я звоню. И, не теряя времени, принялся импровизировать. Я охал и ахал, отвечал на воображаемые вопросы собеседника, задавал свои. Наконец спросил об оцелоте, выразил надежду, что, несмотря на все трудности, Плахотников его достанет, и, поблагодарив, закончил ломать комедию — к немалому облегчению дежурной, которая из всей моей тирады поняла только слова: «Ну, до встречи!»

Пока я разговаривал, в кабинет директора набилось немало народу. Пришедшие смотрели на меня с уважением, а знакомясь, говорили:

— Знаем, знаем Запашного. Как не знать, весь мир его знает!

Директор объяснил гостям, что совсем скоро на тринадцатиметровом манеже я буду демонстрировать миру всех животных, которые есть в Ереванском зоопарке. Армяне дружно заверили меня, что окажут всяческое содействие. На их приторную вежливость я отвечал тем же, и вскоре в кабинете стало нечем дышать от слащавых любезностей и дружеских восклицаний.

И тут зазвонил телефон.

— Спасибо, дорогой, — схватив трубку, закричал директор, — ты меня уважаешь, и я тебя уважаю! — и благоговейно прошептал: — Это вас! Плахотников.

— Что он там несет? — поинтересовался Евгений Николаевич, лишь только услышал мой голос. — Вы что, напились?

Тщательно подбирая выражения, чтоб разговор казался продолжением предыдущего; я объяснил старику, в чем дело. Тот, что называется, ловил на лету.

— Передай трубку директору зоопарка! — распорядился он.

Теперь уже я вслушивался в односторонний разговор, легко достраивая недостающую половину диалога.

— Да, — говорил директор, — значит, будет оцелот? Спасибо! А как же, надо помочь будущей звезде! Что еще есть? Два ягуара есть. Один очень большой метис — помесь с леопардом. Что? Нет, уже три года, а размером с двухлетнего тигра! Нет, не с уссурийского, конечно, — с суматранского, а в груди даже пошире будет. А другой маленький, зато ему уже восемнадцать лет.

Закончив разговор, директор вновь протянул мне трубку.

— Вальтер, — сказал Плахотников, — отдадим ему нашего оцелота, а ты проси, чтоб за это он снизил цену на гепарда и ягуара. Да бери молодого, который крупней.

— Спасибо, дядя Женя! — Я впервые назвал старика этим теплым ласковым именем и вдруг почувствовал, что Плахотников для меня и вправду стал родным человеком.

Оформив документы, я вылетел в Москву. В тот же день от Кланта из Голландии прибыли четыре долгожданных тигра.

Я почувствовал себя сказочным богачом.

Приближался новый, 1959 год. В Московском цирке сменилась программа. Аэрос уехал. А на место, еще недавно занятое его леопардами, прибыли клетки с тиграми — начинались гастроли Марианны Рейс. Известная дрессировщица оказалась очень приятной и весьма женственной особой. Молодая, приветливая блондинка, веселая хохотушка, она произвела на меня впечатление совершенно несерьезной женщины. Облик Марианны абсолютно не соответствовал моим представлениям о том, как должна выглядеть укротительница. Такое мнение, вероятно, разделяли и тигры: они ее не слушались, нарушали дисциплину, баловались во время работы. Но зато и прекрасно размножались.

Тигр Ахилл владел целым гаремом: восемь самок беспрестанно ухаживали за ним, а он, снисходительно принимая их поклонение, неутомимо заботился о продолжении рода.

Мы с Плахотниковым любили наблюдать за репетициями Марианны Рейс, удивлялись ее постоянным импровизациям. Впервые в истории цирка тигры работали в манеже, затопленном водой до самого барьера. Из центра манежа поднимался пьедестал, а вокруг него вода была настолько глубокой, что тигры плавали. То, что творила Марианна, было совершенно невероятным. Но это было. Так свободно пускать тигров резвиться в воде! Так лихо, не опасаясь выпущенных когтей, играть и баловаться вместе с ними! Я поражался и жадно учился, впитывая чужой опыт.

Поговаривали, правда, что муж Марианны дрессировщик Константин Полосатов потихоньку напевает дирекции, что меня вместе с моими животными неплохо было бы убрать из Московского цирка. Будто бы тигров беспокоит соседство незнакомых животных и они, чего доброго, откажутся работать или вовсе нападут на Марианну. Я не хотел верить этим слухам, и мы прекрасно уживались с четой коллег-конкурентов.

Однажды, давясь от хохота, Плахотников рассказал мне любопытный анекдот:

— Дело было в Киеве. Марианна заболела. Чтоб не срывать представление, заменить ее взялся Константин. Ничего вроде бы особенного — уж его-то тигры слушаются, особенно Ахилл. Сам знаешь, когда жена выступает на манеже, Константин всегда стоит за клеткой. На самом-то деле руководит тиграми именно он. Но на сей раз Полосатов решил заменить Марианну полностью: напялил на себя ее платье, надел парик, ресницы наклеил. Вышел баба бабой, только сутулый и косолапый, а тигры его не узнали: налетели, содрали одежду. Еле ноги унес! Говорят, в Киевском цирке все до сих пор ржут, как ненормальные, когда вспоминают эту сценку.

— На кого же он был похож в женском костюме? — спросил я, чтобы не испортить старику удовольствия от хохмы.

— Ну, как тебе сказать, — застенчиво ответил Плахотников. — На мужчину, который не интересуется женщинами.

А моя собственная работа с животными мало-помалу двигалась вперед. Как и предсказывал Плахотников, к черной пантере по кличке Ватан я начал входить уже через несколько дней. Поначалу зверь шипел, делал угрожающие выпады, но броситься на меня так и не осмелился. Я же старался как можно меньше раздражать хищника. Вскоре, преследуя кусочек мяса, надетый на заостренный конец палочки, Ватан научился взбираться на тумбу и по команде переходить с одного места на другое. Играя с палочкой, он перекатывался через спину, и я постарался закрепить этот трюк. Понемногу мне даже стало казаться, что Ватан обладает чрезвычайно редким для леопарда мягким характером.

Нежданно-негаданно нагрянула беда. Попал в больницу Плахотников. Сказались тревоги и волнения последних месяцев, и второй инфаркт не замедлил. Я остался один и стал действовать на свой страх и риск. В последние предновогодние дни я решил, что настала пора отшлифовывать достигнутое, и несколько «поднажал» на Ватана. Но он вдруг закапризничал, ложился на спину, отказывался работать. Я нажал сильнее. И тут пантеру словно подменили. Ватан стал неузнаваем. Глаза его налились злобой, а сам он превратился в смертоносную черную пружину. Беспрестанно сгибаясь и разгибаясь, зверь начал прыгать из стороны в сторону, стараясь на лету зацепить меня.

Я поднял тумбу и, напряженно следя за леопардом, направил стальные ножки в его сторону. Но это движение усилило ярость Ватана, он разошелся настолько; что стал пытаться прыгнуть на меня, норовя вцепиться клыками в открытую шею. Каждый выпад хищной кошки я встречал тумбой. Этим я еще больше раздразнил пантеру, и она превратилась в маленький черный вихрь. Я почти не успевал следить за ней глазами. Изловчившись, Ватан все-таки прыгнул на меня. Я прикрылся тумбой, и зверь влетел прямо в нее — теперь его раскрытая пасть находилась всего в нескольких сантиметрах от моего лица. Мне ничего не оставалось делать, как подальше отшвырнуть тумбу вместе с пантерой и попытаться скрыться за дверью. Но маневр не удался: Ватан легко освободился от тумбы и кинулся на меня прежде, чем я сумел добраться до спасительной двери. Я на лету сбил его ударом палки, но он немедленно возобновил атаку. Пятясь назад и фехтуя палкой, я локтем нажал на ручку двери и одновременно воззвал к служащему. Но мой верный помощник мирно шаркал метлой, продолжая как ни в чем не бывало мести пол. Словно зачарованный своей работой, он ничего вокруг не видел и не слышал.

Дверь тем временем поддалась, и не успел я перенести ногу через порог, как пантера тенью скользнула в образовавшуюся щель. От неожиданности мы оба оцепенели: растерялся и словно окаменел я, на долю секунды замер и Ватан. Однако он пришел в себя первым: шмыгнув мимо меня, леопард скрылся под клетками с тиграми и львами.

Шли зимние каникулы, цирк давал по нескольку представлений в день, и одна толпа зрителей беспрерывно сменялась другой. До начала очередной дневной «елки» оставались считанные минуты. Зал был полон, звонкие голоса детей долетали даже за кулисы. Страшно подумать, что могло бы случиться, окажись пантера на свободе. Опасность заключалась даже не в клыках и когтях Ватана, а в панике и давке, которыми чревато появление хищника в толпе. Надо было помешать пантере покинуть помещение. Но как это сделать, ведь в стенах полно щелей и самых настоящих дыр!

За кулисами слух о вырвавшейся пантере распространился с быстротой молнии. Артистов, спешивших на манеж к началу парада-пролога, в несколько секунд как ветром сдуло. Большинство заперлись в своих гримерках. Несколько записных хохмачей, на палец приоткрыв дверь, изощрялись в остроумии. Мне же было не до смеха. Стучало в висках, мысли с отчаянной скоростью мелькали в голове. Стараясь сохранять спокойствие, я заорал:

— Заткнуть все дыры! Тащите ящики, доски, тюки сена! Все делать быстро!

Напуганный непривычной обстановкой, Ватан вжался в пол под днищем клетки и, боясь пошевелиться, отчаянно шипел. Затыкая щели, я метался вокруг вольера. При виде меня пантера обнажила клыки и забилась в самый дальний угол. Боясь, что она опять поменяет укрытие, я старался двигаться и говорить как можно осторожнее. Пока мы с моими помощниками загораживали проемы в стенах, пожарные организовали заслон перед выходом на манеж и в зрительный зал. В проходе стоял милиционер, держащий в руках пистолет со взведенным курком.

Для людей, забаррикадировавшихся в гримуборных, время ползло невыносимо медленно. Понемногу, привлеченные отсутствием новостей, артисты по одному потянулись в коридор. Убедившись в собственной безопасности, они постепенно осмелели настолько, что даже стали давать советы, как побыстрее извлечь пантеру из-под клеток.

— Вы бы не болтали, а помогли!.. — начал я в сердцах и осекся, услышав:

— Вальтер! Скорей: тут большая дырка!

Я бросился на крик своего помощника. И обмер: между двумя фанерными щитами, отгораживающими помещение с хищниками от конюшни, зияла огромная темная щель, и к этой щели ползком подбиралась пантера.

— Валентин, не стой! Быстрей заделывай! — скомандовал я, шагнув к дыре и ища глазами хоть какой-нибудь строительный мусор.

Внезапно за моей спиной раздались крик боли и рев хищника. Я обернулся. Ватан, в темноте не замеченный Валентином, подкрался к щели и поймал руку моего помощника. Когти зверя, словно крюки, вонзились в предплечье. Валентин кричал, стараясь вырвать руку. Разъяренная пантера ревела и тянула добычу к себе, еще глубже вонзая в тело страшные когти. Бросившись вперед, я схватил Валентина за плечо и изо всех сил ударил ногой по черной лапе. Ватан отпустил жертву и отлетел в угол, где другой мой служащий, Ионис, с помощью пожарных зажал его ящиками и фанерными щитами и без труда загнал в клетку.

Освободившись от пантеры, Валентин упал на пол и быстро отполз в сторону. Лицо его стало бледно-серым, в остановившихся глазах застыл испуг, а из покалеченной руки фонтаном хлынула кровь.

— Скорей врача! — крикнул я пожарному, и тот немедленно скрылся в толпе.

Видя, что у Валентина задета артерия, я сильно передавил ее большим пальцем и попросил принести веревку или ремень. Но перепуганные артисты стояли молча, не решаясь приблизиться к конюшне.

Подошел врач. Отыскав в своем саквояже жгут, он ловко наложил его на руку Валентина.

— Ничего страшного не произошло, — мягко сказал он. — Сейчас вызовем машину.

На глазах Валентина показались слезы:

— Не хочу в больницу! Пустите меня, мне больно! Я хочу домой! Я в туалет хочу! Не надо в больницу, я боюсь уколов!

Отведя врача в сторону, я спросил:

— Доктор, это очень серьезно?

— Боюсь, что сухожилие задето, если не хуже, — ответил врач.

— А что же может быть хуже?!

— Не исключено, что порвана суставная сумка. Или инфекция от когтей занесена. Хуже может быть всегда, — бодро заверил меня врач, заправляя под белый колпак пучок седых кудрявых волос.

— Начало плохое, — протянул я. — Есть такая примета: как начнешь — так и закончишь.

— Ты хочешь сказать, что в конце концов у тебя все звери разбегутся?

— Да все-то, наверное, не разбегутся. Но неприятностей не оберешься.

Я был прав. Не успела еще приехать машина «скорой помощи», как меня ехидным голосом позвали:

— Вальтер! Зайди к директору!

«Ну вот и вторая неприятность подползает, — невесело подумал я. — Стало быть, начальству уже доложили».

Стряхивая с себя пыль и пытаясь стереть с рук капли крови, я шел в кабинет директора, словно на эшафот.

Со стороны манежа послышались бодрые звуки знаменитого циркового марша. Стало быть, дневное представление уже началось. В голове невольно пронеслось: «Вылетать — так с музыкой!» Я угрюмо усмехнулся этой вымученной остроте.

Из кабинета директора навстречу мне показался Полосатов. Он весело мурлыкал популярный мотивчик и бодро потирал руки, словно уладив какое-то выгодное дельце.

«Вот так совпадение!» — подумал я. И тут же в мозгу пронеслось: «Как же так?! Ты же опытный дрессировщик! Знал, какая беда у меня случилась, и не помог! Вместо этого бросился к Асанову?!» Я остановился и посмотрел ему прямо в глаза.

— Что это у тебя вид такой веселый, Костя? — спросил я, тщательно подбирая слова.

— Какой? — жеманно ответил он вопросом на вопрос.

— А такой, — внезапно взорвался я, — как будто тобой женщины стали интересоваться!

И, задев Полосатова плечом, направился к двери директорского кабинета. Постояв в недоумении и деланно рассмеявшись, Константин, ссутулившись и косолапя еще больше обычного, пошел восвояси. Последнее, что я успел отметить, открывая директорскую дверь, — то, что Полосатов больше не мурлыкал свой мотивчик.

Асанов разговаривал по телефону. Надеясь, что мне удастся оправдаться, обезоружить директора искренним раскаянием и безоговорочным признанием своей ошибки, я возможно более шутливым тоном спросил:

— Что, можно собираться?

— А как ты думаешь?! — Асанов швырнул трубку на рычаг. — Собирайся, и как можно скорей! Я уже заказал вагон.

Совершенно оглушенный, я произнес немеющими губами:

— Но ведь завтра Новый год…

— Вот и хорошо, резко парировал директор. — По крайней мере ты нам его не испортишь!

Во мне стала закипать злость. Едва сдерживаясь, я произнес:

— Да вы хоть разберитесь…

Но он не дал закончить:

— Уже разобрались. Иди и упаковывайся. Отправка завтра. Все!

Во мне поднялась волна ярости, но голос стал твердым и спокойным:

— Я готов уехать в любой город согласно разнарядке. Но не раньше, чем мне укажут, куда ехать. Главк закрылся на новогодние праздники, на месте никого нет. Куда мне прикажете отправляться?! Если я вам мешаю, то потерпите до начала рабочей недели, и больше вы меня не увидите.

— Ты не мне мешаешь, — Асанов уже не кричал, а говорил язвительным шепотом, — а коллективу!

— А коллектив — это Полосатов? — не выдержал я.

— Да, и он неоднократно говорил мне, что тебе не место в Московском цирке. Жаль, я раньше его не послушал. Ты мешаешь всем нормальным людям!

— Значит, вы нормальные, а я — нет? — Я чувствовал, как у меня на скулах напряглись и заходили желваки.

— Да, ненормальный! Выпускаешь пантер гулять по цирку! У билетеров паника, и я их понимаю: полный цирк зрителей — женщины, дети! А у нас, видишь ли, пантера разгуливает. Еще не хватало, чтобы ты выпустил тигра!

Он со злостью отодвинул чернильный прибор, переставил пресс-папье, потом вернул все обратно и закончил:

— Убирайся ко всем чертям! Не желаю из-за тебя попасть на скамью подсудимых!

— Какая скамья подсудимых?! — попытался вразумить его я. — Она же никого не съела…

— Еще не хватало! Езжай с Богом! — Асанов макнул рукой. — Уезжай, куда вздумается. И выпускай там своих пантер, львов, тигров — кого захочешь, хоть крокодилов!

— Хорошо! — взорвался я. — Уеду. Хотя случай есть случай… Но если вы так настаиваете, я уеду.

Не слушая меня, директор поднял телефонную трубку, давая понять, что разговор окончен.

В дверях я остановился и все-таки добавил:

— Ко всем чертям, но уже не к вам. Выпущу аттракцион — позовете — не приеду!

Забегая вперед, скажу, что я оказался злопамятным. Через три года Асанов действительно собирался открыть сезон моим аттракционом. Но я уперся и не поехал, заявив в главке, что еще «не созрел» для работы в Москве.

Этот довод оказался вполне веским для наших чиновников, ведь они абсолютно убеждены, что в провинции живет второсортная публика, которой годится любое зрелище, а вот Москва или Ленинград могут принимать у себя только «созревшие» произведения. Главк, таким образом, перестал настаивать на моей поездке к Асанову, и лишь мудрый управляющий Бардиан с пониманием произнес: «Однако у тебя и характер!»

Но все это было позже. А сейчас, в ночь на 31 декабря, я паковал свое имущество. За фанерной стеной, где были заперты животные Марианны Рейс, слышался душераздирающий писк новорожденных тигрят.

— А у соседей опять приплод, — вздохнув, произнес я. — Везет Марианне!

— Еще бы не везло, — отозвался Ионис, — если у нее тигры ничего, кроме детей, не делают!

Тигрята не затихали всю ночь. Мне казалось, я сойду с ума от этого жалобного писка. К рассвету наступило затишье — видимо, малыши ослабели.

Утром выяснилось, что разродилась тигрица Рада. Она уже не раз приносила потомство, но никогда не выкармливала своих детенышей.

— Уже несколько пометов погибло! — почему-то с гордостью сказал Полосатов.

Когда в цирке появилась Марианна, я бросился к ней:

— У вас малыши пищат голодные! Чего же вы ждете?!

— Ждем, когда они погибнут, — спокойно отвечала дрессировщица.

— Но вы же обязаны выкормить их! — возмутился я, чувствуя, как кровь стучит у меня в висках.

Рейс улыбнулась мне, как несмышленышу. Видно было, что мой запальчивый тон ее нисколько не задел.

— Милый Вальтер, — все так же спокойно объяснила она, — когда ты станешь дрессировщиком и твои тигрицы, дай Бог, начнут рожать, ты поймешь, что это такое. Мы с Костей тоже вначале жалели сосунков. Выкормили не один десяток тигрят. Подкладывали их и под кошек, и под собак… Сутками не спали, буквально с ног валились. Дело непростое. Домашние животные боятся звериного запаха — не принимают. Пока найдешь кормящую суку, полгорода обегаешь. А результат? Тигрята доживают до семидесяти месяцев. Но только к ним привыкнешь, как они подцепят какой-нибудь кошачий энтерит и погибают. И получается, что ты выкормишь, выходишь, измотаешься вконец, а тебе никто за это спасибо не скажет. А вот когда погибнут, тебе же дадут выговор, а то и присвоение звания задержат! Мне это надо?! Да будь они неладны! А Радка молодец, что не кормит, — заключила Марианна, самодовольно улыбаясь, — сразу идет в работу. Не подводит.

Я терпеливо выслушал эту тираду, но согласиться с доводами дрессировщицы все же никак не мог своими мыслями я поделился с Ионисом.

— Это можно расценить как преступную халатность, — подумав, рассудил мой помощник. — Каждый тигренок стоит тысяч сорок. А если в валюте?

— Ладно! — сказал я и снова пошел к Марианне.

Она встретила меня все той же невозмутимой улыбкой.

— Отдайте тигрят мне! — бухнул я прямо с порога.

— Кому, кому? — Лукаво улыбнувшись, укротительница приподняла свою тонкую; словно ниточка, бровь. — За какие такие грехи я должна отдать тигрят тебе?

Я смутился:

— Хорошо, пусть не мне! Отдайте их в зоопарк, в Уголок Дурова, в детский сад, наконец!

Рейс рассмеялась мне прямо в лицо:

— Да ни за какие деньги я не соглашусь отдать Радкиных тигрят!

Дверь распахнулась, на пороге стоял Полосатов. В его сложенных ладонях еле-еле копошились три беспомощных слепых существа. Младенцы широко разевали свои крошечные квадратные пасти и пищали хриплыми, словно потрескивающими, голосами.

— Им осталось жить считанные часы, — сказал Константин и посмотрел на меня.

— Зоопарки мы обеспечили молодняком, в детсад нельзя, а вот тебе… — Марианна рассмеялась и, обращаясь к мужу, кокетливо спросила: — Костик, отдадим Вальтеру на воспитание? Пусть попробует — выкормит, вырастит, а заодно и нас научит, как это делать!

— А что, получай новогодний подарок! — Полосатов театрально рассмеялся и, словно яблоки, высыпал тигрят мне на колени.

Я смотрел на них, не веря своим глазам. Три будущих хищника лежали у меня на коленях, слабо шевеля полупрозрачными лапками с растопыренными мягкими коготками.

— Да-да, — защебетала Марианна, — это наш подарок к Новому году!

Я искренне поблагодарил чету дрессировщиков и бросился к себе.

Но, если разобраться, радоваться было рано.

Первое: тигрята не ели уже двадцать часов.

Второе: надышались холодного воздуха.

Третье: я уезжаю, а на дворе сорокаградусный мороз.

Четвертое: необходимо срочно достать молоко — и не простое, а молозиво только что родившей самки, иначе у малышей не наладится нормальная работа желудка.

И я начал действовать. Телефонный звонок — и через четверть часа трое братьев с сестрой уже у меня. Я отдавал распоряжения, словно полководец:

— Славик, бегом в поликлинику. Назовешься моим именем и возьмешь бюллетень — я никуда не уезжаю. Игорь, ты в питомник ДОСААФ, найди проводника с кормящей сукой и вези его сюда. Да не забудь, сука должна быть только что родившей! Сережа, а ты дай объявления о том, что цирку срочно нужна кормящая сука, — на радио, в газеты и на телевидение!

— Как «кормящая сука»?! — смутился Сергей. — Такое объявление не примут.

— Примут, Сережа, примут. Ты только объясни, что имеется в виду собака. Кстати, ты подал мне блестящую идею. Аннушка, — обратился я к сестре, — у тебя такое отличное плаксивое выражение лица. Беги, голубушка, в ближайший роддом и узнай там, нельзя ли достать молозиво!

Ошеломленная сестра, пробормотав что-то маловразумительное, неуверенно двинулась следом за братьями. Я же разделся догола и лёг под пуховое одеяло. Три обессиленных крошечных существа, пригревшись у меня на животе, сладко заснули.

Без стука распахнулась дверь, и ко мне в комнатувлетел экспедитор цирка:

— Вагон подан, надо грузить, а ты в постели валяешься! А за простой кто платить будет?!

— У меня грипп, — слабым голосом отвечал я. — Уходи, а то заражу. Не веришь — завтра покажу бюллетень. А с бюллетенем, сам знаешь, никуда отправлять меня права не имеете!

— Это просто саботаж какой-то! — хлопнул дверью экспедитор.

А уже через час начались звонки: люди из самых разных уголков Москвы предлагали привезти своих кормящих собак и вызывались безвозмездно помогать всем, что только понадобится. Из роддома на «скорой помощи» приехала медсестра с бутылочкой и соской. Заверив меня, что взяла отгулы на все новогодние праздники, она изъявила желание кормить тигрят целых три дня.

Не отрываясь от телефонной трубки, я предложил медсестре немедленно раздеться и лечь в постель.

— Как раздеться?! — не поняла она.

— Догола, — ответил я, приподнимая одеяло и показывая ей малышей: — Тигрята любят нас голыми.

Пока медсестра отогревала и поила тигрят из бутылочки, из питомника на растяжках и в наморднике привезли немецкую овчарку с отвисшими сосцами. Но подложить под нее тигрят оказалось непросто. Проводник натирал их собачьей шерстью, обмазывал молоком, закрывал собаке глаза… Ничего не помогало: едва заслышав хриплый писк новорожденных, овчарка вскакивала и пыталась удрать. Пришлось спешно ехать за ее щенками, и только когда у ее брюха закопошились сразу шестеро малышей, собака согласилась лежать спокойно. Она недоуменно поглядывала на полосатых сосунков, но, слыша повизгивание собственных щенков, успокаивалась.

Провозившись с нами полночи, проводник ушел встречать Новый год. А мы оказались перед новой проблемой: овчарка Альфа не давала никому пошевелиться, немедленно бросаясь на каждого. Я начал беспокоиться, что от волнения у собаки перегорит молоко. К тому же оставлять ее в наморднике и на привязи было невозможно. В конце концов ее нужно кормить и выгуливать. Оставалось одно — укротить злобную собаку.

Убедившись, что Альфа замолкает всякий раз, как только заскулят щенки, я взял ее за ошейник и, не давая вцепиться себе в руку, снял намордник. Сергей продел конец поводка через дверную ручку и оттащил собаку к двери. Понемногу он стал «травить» поводок, подпуская Альфу все ближе и ближе ко мне. Почувствовав относительную свободу, собака попятилась, рванула — и прочный брезентовый поводок не выдержал. В эту минуту мне показалось, что в вольере с тигрицей было несколько уютнее: сейчас на меня, совершенно безоружного, летела разъяренная сука, готовая насмерть биться за своих детенышей.

Не дожидаясь, пока овчарка вцепится мне в горло, я схватил щенков, прикрываясь ими, как щитом. Впечатление было такое, что собака остановилась прямо на лету. Она вдруг завизжала и принялась облизывать малышей.

— Фу, Альфа, свои, — приговаривал я.

Потом попробовал скомандовать:

— Лежать, Альфа!

И, к моей невероятной радости, собака беспрекословно подчинилась. Приговаривая «лежать, Альфочка, лежать», я начал потихоньку подкладывать под нее щенков вперемешку с тигрятами. Поняв, чего от нее хотят, собака успокоилась, а я на всякий случай постоянно держал под рукой щенка.

Должен сказать, что я часто потом вспоминал овчарку Альфу добрым словом. Тигрята выросли на редкость красивыми и здоровыми, я работал с ними больше пятнадцати лет. И долго не решался расстаться и сдать их в зооцирк, даже когда они стали матерыми и чрезвычайно опасными хищниками.

Но не буду забегать вперед. Минули новогодние каникулы, и в ночь на 21 января по разнарядке главка я со всем своим — уже немаленьким — хозяйством выехал на зимнюю базу в Днепропетровск.

Больше всего меня беспокоил вопрос, смогу ли я теперь справиться с Ватаном. Пустит ли он меня в клетку после того, как бегал на свободе и рвал когтями несчастного Валентина? Ведь пантера убедилась в том, что человек не так уж страшен, загадочен и неуязвим… Но все обошлось. Я часто потом думал, что мы с Ватаном сделали необходимые для себя выводы и научились относиться друг к другу с пониманием и уважением.

В Днепропетровском цирке я не задержался надолго: прибыла новая программа, и меня отправили в другой город, потом в третий. Начались бесконечные скитания по городам, по циркам. История, которую я хочу рассказать сейчас, произошла в одном из таких временных «прибежищ». Цирк стоял на ремонте: полным ходом шла реконструкция старого здания. Повсюду громоздились строительные леса, тут и там валялись старые швабры, щетки, потертые кисти, грязные ведра, бочки с известью и заляпанные краской спецовки. Рабочие ленились обходить здание и таскали стройматериалы прямо через настежь распахнутые окна. Расставляя клетки, мы с Ионисом и новым рабочим Гасюнасом, принятым на место уволившегося Валентина, должны были следить, чтобы никто из строителей, зазевавшись, не подошел к животным слишком близко.

И все же, несмотря на суету и неуют, я радовался: наконец-то можно будет репетировать спокойно, ведь до конца ремонтных работ в этот цирк не пришлют других артистов. Но не тут-то было. То ли отдел формирования, как всегда, что-то напутал, то ли реконструкция здания показалась московским чиновникам незначительной мелочью. Только в один день со мной в цирк стали прибывать артисты международной программы.

Манеж наполнился представителями самых разнообразных народностей и всевозможных жанров. Здесь были известные негритянские степисты, китайские прыгуны, японские фокусники, канадские акробаты-эксцентрики, виртуозы-канатоходцы из Северной Осетии и высокорослые атлеты — Николай Жеребцов и Всеволод Херц. Дирижер, притопывая ногой и выстукивая ритм палочкой, репетировал с оркестром. Кипела творческая жизнь. Параллельно с ней шла разгрузка. То и дело с манежа раздавались недовольные крики: «Прекратите сквозняк!» Это означало, что грузчики забыли закрыть ворота за очередной автомашиной с клетками или багажом.

Проходя в туалеты, расположенные в конце закулисной части, артисты и служащие должны были миновать два фургона с моими животными. Между фургонами был выстроен продолговатый вольер из фанеры. Там находился только что полученный необыкновенно очаровательный трехмесячный львенок. Настойчиво царапающий стены малыш стал объектом всеобщего внимания. Даже хищники, сидящие в фургонах, упирались лбами в решетки и, ссорясь между собой, старались рассмотреть новенького собрата. А львенок, с трудом поднимаясь на толстущие задние лапки, топырил округленные ушки, таращил глазенки и, пытаясь увидеть, что творится на белом свете, просовывал потешную мордочку в узкую щель между двумя листами фанеры.

Ионис и Гасюнас были заняты разгрузкой прибывающих автомашин. И артисты, пользуясь отсутствием служащих, повизгивая от удовольствия, торопились погладить глазастого звереныша — будущего царя зверей.

Измотавшись на разгрузке, я покинул своих помощников и направился в гардеробную, которая располагалась возле директорского кабинета. С тех пор как обзавелся хищниками, я предпочитал жить прямо в цирке. Так удобнее: можно постоянно наблюдать за животными, а заодно и за служащими, которые за этими животными ухаживают. Итак, я шел в свою гардеробную, когда меня остановил похожий на бродягу косматый старик. Одет он был в пиджак с отодранными рукавами, пузырящиеся на коленях грязные брюки и мятую кепку без козырька. Дед был пьян и тяжело опирался на костыль и клюшку. Его правую ногу заменяла культяпка. Перегородив мне дорогу и стараясь удержать равновесие, старик прохрипел:

— Куды, мил человек, шпаришь? Я хучь не трезвой, однако при исполнении, — и он стукнул клюшкой о пол.

— Я, мил человек, — в тон собеседнику произнес я, — иду к себе в гардеробную.

— Зачем? Здесь шаствовать не положено!

— Много ты знаешь, как я погляжу, что положено, а что не положено. И вообще, — смеясь, добавил я, — шел бы ты домой; выспался бы.

— Я выспанный, потому как я ночной, понимаешь, с-с-с-тор… стри-иш, — икнув, выдавил сторож.

— Ночной, говоришь?

— Да, — мотнул он нечесаной головой.

— Так ты бы, дед, ночью сторожил, — вполне миролюбиво сказал я. — А сейчас не морочил бы мне голову. Я с дороги, мне побриться надо.

Но сторож твердо стоял на своем. Набрав в грудь побольше воздуху, он угрожающе промычал:

— Не велено, не пущу.

Растопырив руки с клюшкой и костылем, он постарался перегородить мне дорогу. Но потерял равновесие и чуть не упал.

— Ладно тебе, «стриж ночной», отстань. Я приезжий, живу здесь. Понял, кудлатая твоя голова? Вон в той комнате, — и я махнул рукой в сторону своей двери.

Он что-то пробурчал себе под нос и зашатался, опять чуть не упав. А я пожал плечами и пошел к себе под аккомпанемент его бессвязной шипящей брани.

Окно моей комнаты выходило прямо на манеж. Взглянув туда, я поразился количеству репетирующих артистов. «Муравейник!» — вздохнул я. И, наблюдая, как копошатся труженики арены, не спеша намылил щеки, взялся за бритву… Сверху манеж был виден как на ладони. Вдруг моя рука дрогнула: я заметил, что репетиция прекратилась и в одно мгновение всех артистов словно сдуло.

Забыв о бритье, я высунулся в окно. Люди бежали как сумасшедшие, налетали друг на друга, спотыкались, падали, вскакивали и снова бежали наперегонки. Все будто ошалели. Негры, словно на пальмах, повисли на столбах и, закатив глаза, так что видны были одни белки, что-то шептали — должно быть, читали молитвы. Хромой «стриж» — даром, что был одноногий — скакал как кенгуру. Перемахнув барьер, он вихрем пронесся через манеж. Костыль и клюшка в его вытянутых в стороны руках казались какими-то фантастическими ощипанными крыльями. Перелетая через туго натянутый канат, сторож зацепился за что-то культяпкой. Перевернувшись через спину, он резво вскочил на единственную ногу и скрылся из виду. С легкостью бабочки промчалась толстущая баба.

Я оцепенел. Все говорило о панике.

На лестнице послышался топот, и в незапертую дверь моей комнаты забарабанили. Я подскочил к двери, пытаясь открыть ее. Но тот, кто ломился снаружи, видно, налег плечом, и дверь не поддавалась. С трудом отжав дверь, я увидел запыхавшегося директора цирка. Его выпученные бесцветные глаза стали совершенно круглыми, в них прыгал отчаянный страх. Не в состоянии произнести ни слова, он, задыхаясь, хлопнул себя по толстому животу и пухлым пальцем указал в сторону зрительного зала.

— Что случилось?! — догадываясь о самом страшном, закричал я и схватил полотенце, чтобы вытереть пену с лица.

Губы не повиновались директору. Некоторое время вместо слов изо рта его лишь брызгали слюни, мешая бедолаге говорить. Наконец он хлопнул руками по бокам и, видимо, ассоциируя мое лицо с чем-то ужасным, прокричал:

— Что ты здесь сидишь в пене, когда там, — и снова махнул рукой в направлении манежа, — тигр во-о-о-от, — он широко развел руки, — с такой бородой бегает?!

А по лестнице уже топотали еще какие-то ноги. Но я уже понял все. Тревога! Хищники на свободе!

Вниз по лестнице я летел не тише, чем тот ночной сторож. Глаза жадно шарили по сторонам: хоть бы швабра, ножка стула, ведро с известкой! Но на моем пути, как ни странно, не попалось ни одного предмета из тех, что целый день мозолили глаза, а сейчас могли бы пригодиться как оружие для защиты от хищников.

Пробегая мимо гардеробных, я увидел не вышедших на свободу зверей, а толпу пытающихся спрятаться артистов и служащих. В бочке с известью прыгал канадец, которому, видно, крепко щипало пятки. Какой-то негр забрался под самый потолок и громко молился на неизвестном языке. Один из китайцев четко и внятно произнес «япона мать» и подпер ногой незастекленную дверь, через раму которой в поисках убежища сновали люди, не сумевшие укрыться в гардеробных. Те, кто уже затворился в гримерках, ни под каким видом не соглашались отпереть и впустить кого бы то ни было. Обезумевший китаец не понимал, что происходит. Шальными глазами он провожал тех, кто пробегал мимо, и никак не мог взять в толк: почему люди проходят сквозь дверь, которую он держит? Толстенная женщина с двумя животами — та самая, что на моих глазах «пролетела» через манеж, — сломала своей тяжестью несколько ступенек на лестнице. Теперь, заваленная обломками, она закрыла голову штанами, брошенными кем-то из маляров, и выглядывала из-под них, словно из блиндажа.

Нигде не обнаружив сбежавших хищников, я направился к фургонам. Там все было спокойно. Пересчитав своих питомцев, я убедился, что никто из них и не думал покидать фургоны. А вот львенок исчез. Фанера, которой он был отгорожен от мира, упала, и малыш отправился на прогулку.

Оценив ситуацию, я расхохотался. Так вот из-за чего сыр-бор! Видно, кто-то крикнул: «Львы на свободе!» И люди, повинуясь инстинкту самосохранения, не разобравшись, кинулись врассыпную. Но, как бы то ни было, львенка все равно нужно найти.

Не обнаружив беглеца под фургонами, я зашел в туалет. В первой кабинке взору моему предстал китаец, намертво застрявший ногой в унитазе. Плаксивое выражение узкоглазого лица было незабываемо. Нога бедолаги проскочила в отверстие, но обратно, хоть убей, не вынималась. Весь в дерьме и слезах, маленький человечек дергал ногой и жалобно приговаривал: «Моя не брала льве-енк, она сама меня сюда загнала». Львенок же, напуганный паникой, забился в другую кабинку и тоже изрядно выпачкался, правда, он не плакал и не жаловался, что его сюда загнали. Малыш лежал, прижавшись к унитазу, и полными ужаса глазенками затравленно смотрел на меня. Видно, люди, в панике мчавшиеся мимо, здорово напугали беднягу.

Я взял львенка за шиворот и водрузил на место. Закрывая проход в вольер фанерой, я вдруг услышал отчетливый стон. Решив, что мне почудилось, я было собрался уходить, и тут стон повторился. Кто-то горестно причитал: «Ой, ее, о! Ой, ее!»

Прошло много времени, пока я определил, откуда раздаются стоны. Наконец с помощью подошедших артистов удалось обнаружить несчастного. Это оказался не кто иной, как сторож-рекордсмен. Горемыка с разбегу (представляю, с какой скоростью он мчался!) влетел в щель между стенкой и фургоном. Ни сам, ни с нашей помощью он не мог вылезти. Зато охал весьма внятно. Я понимал, каково бедному «стрижу», но, ничего не мог поделать. Фургон весил больше семи тонн и был на рессорах и, когда мы всем гуртом пытались отодвинуть его, лишь раскачивался, угрожая расплющить голову застрявшего.

«И как его угораздило влезть в такую щель? — поражались сочувствующие. — Ведь захочешь — не сможешь!» И в самом деле, трудно было поверить, что такое возможно. Но вот он, пожалуйста, стонет — и ни туда ни сюда…

Пришлось-таки вызвать аварийную машину. При помощи домкратов подняли фургон и с большой осторожностью вытащили ночного сторожа.

А тем временем артисты, поняв, что напрасно поддались панике, стали смеяться друг над другом. Хохоча, они вспоминали нелепости, которые сами же учинили. Местные остряки уже принялись травить байки. Да и было о чем. Кто отказывался открыть дверь, опасаясь, что вместе с людьми в комнату заскочат львы. Кто сполз из-под потолка, но так и не смог разжать сведенные члены и еще долго сидел в обнимку со столбом. Кто, несмотря на возраст, проявил неслыханную резвость и обогнал молодых. Кто оцепенел на месте и потом утверждал, что нисколько не испугался. Мужчина лет сорока, невзирая на то, что все давно кончилось, на всякий случай по-пластунски полз в свою гримерку. А толстая женщина вполне искренне спрашивала присутствующих, не видели ли они, кто снял с нее юбку. Оркестр как ни в чем не бывало исполнял галоп. Не могли же музыканты бросить недоигранные фразы на произвол судьбы! У многих еще долго тряслись челюсти и стучали зубы. А пришедший в себя директор цирка обиженно произнес: «Какая глупая шутка!» — и решительно зашагал в кабинет.

— Семен Александрович! Вас к телефону! — остановила его вахтерша.

— Скажи, что меня нет! — раздраженно бросил директор.

— Не могу, — последовал ответ. — Вас срочно требуют из высокого дома.

— Из какого еще высокого дома?! — От пережитых волнений директор явно перестал соображать.

— Из того самого, из которого вся Сибирь видна, — хихикнула вахтерша. — Непонятно, что ли: КГБ на проводе!

— Иду, — тяжело вздохнул директор. — Неужто успели доложить?

С убитым видом он подошел к телефону:

— Алло! Я вас очень внимательно слушаю.

— Что у вас происходит?! — заорала трубка. — Почему тигры разгуливают по городу?! Обнаглели, понимаешь, так, что даже к нам приперлись. Вы что думаете, если мы рядом, можно и у нас цирк устраивать?!

— Что вы! — залепетал директор. — Вы не так поняли.

— Как это не так?! Я же вижу из окна! Вон ваш парень ее за хвост тягает! Если вы немедленно не прекратите это безобразие, мы вашу тигру в момент ухлопаем!

— Кого ухлопаете? — простонал директор. — Только, ради Бога, не надо никого хлопать! Выслушайте, пожалуйста, меня. Это не тигра, а ма-а-а-ленький львенок. Это вам немножко показалось, что тигра, или ваши товарищи не поняли, что это совсем не тигра.

— Вы мне голову не морочьте, — угрюмо посоветовала трубка. — Вам, товарищ директор, пора бы уже разбираться, где тигр, а где лев. Или вам в этом помочь, понимаешь?!

— Извиняйте, — обиделся директор. — Я не хуже вас разбираюсь, где тигренок, а где львенок…

— Если ваши тигры будут ходить в КГБ, — грубо перебила его трубка, — можете больше не считать себя директором. Понятно?! Срочно разберитесь и доложите моему помощнику. Все!

Растерянный директор упал в кресло.

— Только этого на мою седую голову и не хватало! «Разберитесь!» В чем тут, спрашивается, разбираться?!

Но все же разобрались. Оказалось, что, пока мы с Ионисом и целой толпой доброхотов пытались освободить из плена одноногого «стрижа», кто-то из рабочих, разгружающих вагоны, вместо поручня дернул клетку за ручку. Дверца, разумеется, открылась. Увидев в двух шагах полосатую морду, грузчик дал деру, а тигр Ахилл спокойно вышел из клетки и, не ориентируясь в незнакомом месте, двинулся через дорогу — прямиком к зданию КГБ. В этот момент во двор вошел Гасюнас, отлучавшийся на минутку за папиросами. Ничего не зная о панике в цирке, служащий увидел пустую клетку и кинулся искать тигра. Надо сказать, что обнаружил он его как нельзя вовремя. Схватив метлу, Гасюнас бросился к беглецу и погнал его в сторону цирка. Шоферы запрудивших дорогу автомашин принялись сигналить, чем оказали моему помощнику немалую услугу.

Озадаченный гудками и новой обстановкой, тигр, забыв свою агрессивность, подпустил к себе Гасюнаса. А тот под аплодисменты высунувшихся из окон сотрудников КГБ схватил Ахилла за хвост и, толкая впереди себя, словно тачку, подвел его к распахнутой клетке, в которую тигр с явным облегчением нырнул, как к себе домой. Вернувшись в клетку, Ахилл внезапно вспомнил о том, что он тигр, и, вновь став обычным опасным хищником, повернулся, чтобы разделаться с наглецом, таскавшим его за хвост. Но было поздно. Гасюнас успел накрепко защелкнуть щеколду.

Когда мы с директором вышли во двор, все уже было в порядке. Довольный Гасюнас, с аппетитом затягиваясь папиросой, рассказывал о своем подвиге. Каюсь, если бы не звонок из КГБ, я никогда бы не поверил его рассказам.

Но факт — упрямая вещь.

Животных у меня все прибавлялось, и мы с Ионисом и Гасюнасом просто выбивались из сил. Совсем тяжело нам стало, когда из ФРГ прибыли три новых тигренка. Но наконец главк внял моим многочисленным просьбам и открыл в будущем аттракционе еще одну штатную единицу. У кассы цирка было повешено объявление, и ко мне потянулись претенденты на должность рабочего по уходу за животными. Люди разных возрастов и специальностей предлагали свои услуги. Нам было из кого выбирать.

Однажды во время репетиции в зрительный зал вошел дежурный вахтер с тремя очень интересными молодыми особами и, многозначительно улыбаясь, спросил:

— Вальтер Михайлович, вам девушки нужны на ра-бо-ту-у?

Я не мог прервать репетицию, мельком взглянул на девиц и попросил подождать.

— Прямо здесь? — спросила одна из них, показав ровные блестящие зубы и томно играя огромными голубыми глазами.

— Можете прямо здесь, — ответил я вопреки собственному правилу не допускать на репетиции посторонних. — Садитесь вон там, в третьем ряду.

Гасюнас с Ионисом понимающе заулыбались, в ответ им обворожительно заулыбались и красотки.

Пока девушки пробирались по рядам, я исподтишка рассматривал их. Что говорить, они были хороши. Холеные руки с длинными ногтями сверкали ярким маникюром. Разноцветные полупрозрачные колготки, гипюровые перчатки и множество блестящих украшений в ушах, на шее и пальцах говорили сами за себя. Вызывающе короткие юбки соблазнительно обтягивали округлые ягодицы. Вид девиц никак не ассоциировался с понятием «рабочие», даже наоборот.

«Изголодавшиеся» мужчины взволновались. Все мы как-то разом поняли, что, увлекшись работой, уже целый месяц не вспоминали о прелестях и наслаждениях жизни.

Закончив репетицию, я подошел к девчонкам. Положение мое было весьма затруднительным. Во-первых, у меня была свободна только одна штатная единица. Во-вторых, принять на работу такую «штучку» означало обречь коллектив на вечные склоки: ребята будут напропалую за ней ухаживать и неизбежно ссориться. А там может начаться непредсказуемое.

Вздохнув, я изобразил из себя опытного кадровика:

— А ну-ка, девочки, покажите свои ручки!

Не ожидая такого оборота, они, смущенно переглянувшись, кокетливо протянули мне унизанные кольцами бархатистые лапки. Ход моих мыслей, вероятно, показался им причудливым, и все трое напряженно уставились в мои глаза, стараясь угадать, что еще я придумаю.

— Нет, нет, переверните, я должен видеть ваши ладошки.

Это они сделали почти одновременно.

— Какие красивые и мягкие! — Я взял одну из протянутых ладоней и провел ею по своей небритой щеке. Девочки заулыбались и принялись гладить мне щеки.

— Вы красивые девочки, — сказал я, — одна другой лучше. Но беда в том, что никто из вас не годится в рабочие. У вас слишком нежные руки. Нет ни одной мозоли.

— Ах, вот в чем дело! — наперебой загалдели они. — Вы ошибаетесь, работать мы умеем.

«Интересно только как?» — помимо моей воли пронеслось у меня в мозгу. Я отвернулся, чтобы не выдать собеседницам эту фривольную мысль. А они, задорно глядя на нас, продолжали:

— Вы только возьмите нас, и мы докажем. Мы будем, если хотите, работать бесплатно, нам нужна только справка. А за нее мы все втроем будем холить вас, ухаживать, а главное — любить, страстно и необыкновенно.

«Ничего себе!» — подумал я. Но, возбужденный услышанным, совершенно не знал, что ответить и как правильно поступить. Наконец, справившись с собой, я строго сказал:

— Покажите свои трудовые книжки!

С большой неохотой красотки достали из своих сумочек девственно чистые трудовые книжки. Ничего другого я и не ожидал.

— Дайте паспорта!

Девицы засуетились и подали мне требуемое. Под лиловой печатью у всех троих значилось: выслана из Москвы по статье 145 «А» без права приближаться к столице на 101 км.

Я прочел и растерялся: на сто первый километр высылали проституток и заключенных, отбывших наказание.

— Милые вы мои, — спросил я, — что все это значит? Объясните.

— Ладно, — сказала одна из девиц. — Меня зовут Алла, а это мои сестры Вера и Галя. Мы высланы из Москвы за то, что приносили радость мужчинам, а они нам хорошо платили. Но что мы можем работать — это факт. И ты не пожалеешь, если нас возьмешь. Но только всех троих! Иначе не пойдем: мы неразлучны.

Минуту поразмыслив, я решился. Проститутки тоже люди, и им нужна лишь справка, что они устроились. Иначе их насильственно направят на тяжелые работы.

— Ну хорошо, я возьму вас троих с условием, что вы свою профессию забудете, хотя бы на тот срок, пока будете у меня работать.

— Согласны, — кивнула Алла.

— Но это еще не все. Всех троих я возьму на одну зарплату.

— Как на одну? — спросила Вера.

— А очень просто, — отвечал я. — У меня только одна свободная единица. Вот увеличат штат, и, если будете нормально справляться со своими обязанностями, я прибавлю вам зарплату и зачислю на постоянную работу.

Так в моей группе появились три красотки, при виде которых млели и облизывались буквально все мужики. Удивительно, но случилось то, на что я даже не рассчитывал: Алла оказалась отличной служащей. В руках у нее, что называется, все кипело и горело. Она успевала убраться в клетках, дать корм хищникам, накрутить фарш для больных животных и приготовить пищу всем нам. Ее сестры справлялись со своими обязанностями намного хуже, но тоже старались изо всех сил.

Меня, как я ни протестовал, девицы норовили выделить. Если делали бутерброд, то маслом изображали дубовый листок. Если разливали суп, то норовили положить в мою тарелку мозговую косточку.

На все свои возражения я неизменно получал ответ:

— Ты, Вальтер, наш вождь и организатор всех наших побед. Тебя нельзя приравнивать ни к кому из нашего коллектива.

Однажды за обедом я в очередной раз доказывал милым сестрам, что мне тошно слышать такие слова, ведь я стараюсь создать коммуну. Я говорил:

— Нельзя выделять никого. Мы же все деньги складываем вместе, питаемся из одного котла, коллективно обсуждаем почти все вопросы. Мне перед ребятами стыдно, вот Ионис с Гасюнасом подтвердят, я им уже не раз говорил. Кстати, а где Гасюнас?

В этот момент в комнату вошел Гасюнас, и девицы дружно накинулись на него:

— Ну наконец-то явился — не запылился, зато извозился.

И правда: вся спецовка рабочего была в шерсти.

— Где это ты так? — спросил я.

— Вальтер, ты видел, как у Байкала лезет шерсть? Он ни с того ни с сего начал линять.

— Да-да, — подтвердили девицы, — и мы заметили, что в клетках стало много шерсти.

— А сероватых таких пятен с чешуйками ни у кого не замечали? — Я не на шутку встревожился.

— Одно пятнышко я видела, — сказала Вера, — у кого-то на лбу. Кажется, у тигра. Или гепарда?

— У кого на лбу? — испугался я. — У нас их сорок голов!

Бросив недоеденный обед, мы всей командой пошли в тигрятник и стали внимательно осматривать животных. Отсутствие дневного света мешало хорошо видеть. И все же нам удалось рассмотреть мелкие серые пятнышки на шкуре у некоторых тигров. У Байкала же пятна видны были особенно отчетливо, они напоминали потертости или даже коротко выстриженные пятачки в гуще более длинной шерсти.

Еще во время своей стажировки я слышал от Володи Борисова, что такие пятна были у его медведей. Он точно описал мне этот «стриженый» волос — верный признак лишая. Сейчас я отчетливо вспомнил рассказ Володи: он тогда ничего не смог сделать. Спасти медведей не удалось.

А кошек?! Я слышал, что кошачьи не поддаются лечению и их попросту уничтожают.

Пришел ветеринар и, взглянув на пятна, сказал:

— Похоже, что ты прав — это микроспория. Но визуально не определишь. Придется делать соскобы и посылать в лабораторию. Или вот что, давай зафиксируем животное и потянем шерсть вокруг пятна. Если будет легко отделяться, дело — труба. Надо, конечно, лечить и на карантин всех посадить. Можно еще йодом мазать.

— А помогает? — спросил я, останавливая ребят, которые бросились было в аптеку.

— Погодите, не горячитесь, — сказал ветврач. — Сначала нужно исследовать, а потом решать, чем и как лечить. А то вы йодом намажете и всю картину испортите. А лаборанту нужен чистый материал. Если диагноз подтвердится, времени на лечение у вас будет предостаточно: город объявят закрытым, ввозить и вывозить животных запретят. Так что будете сидеть здесь и лечиться.

— Что же это за зараза такая?! — испуганно спросила Вера.

— Вот именно, зараза, — ответил врач. — Микроспория распространяется даже ветром.

— Как — ветром? — не поверила Алла.

— Очень просто. Эта спора приводит к распаду шерсти. Волосок становится хрупким и рассыпается, как пепел. Вот смотри! — Ветеринар достал из пачки папиросу, затянулся и стряхнул пепел себе на ладонь. — Видишь кучку пепла? Представь себе, что эта кучка волос, пораженная спорами стригущего лишая.

— Ну и что?

— Смотри дальше! — И он одним пальцем растер пепел на ладони. — Теперь пепла почти не видно. Вот так и микроспория. Она не исчезла, а рассыпалась на очень мелкие частицы и стала незаметной человеческому глазу. А теперь я подую на ладонь, и полетят такие частицы-споры во все стороны, попадут на кожу человека или животного и начнут прорастать. Появится плесень, потом пятно, пятно превратится в зудящую язву, и животное или человек целиком покроется такой кровавой коростой, а волос на нем исчезнет. Мало этого, микроспора поражает корни волос, через кровь она распространяется по всему телу и проникает во все органы. Ее находили у погибших животных даже в мозгу. Но самое мучительное для заболевших, когда лишай попадает на слизистую оболочку — в глаз или в интимные места женщин. Слизистая ноет, зудит и неимоверно чешется.

Опущу из скромности каскад скабрезных шуток, последовавших за этими словами доктора. Мне пришлось даже строго прикрикнуть на служащих, чтобы умерить их внезапную веселость.

— Тоже мне, нашли тему для обсуждения! — разозлился я и обратился к врачу: — А долго прорастает эта проклятая микроспория?

— Инкубационный период, — ответил он, — может длиться до сорока пяти дней.

— К нам как раз прислали новых тигрят из ФРГ, — задумчиво сказал Ионис, — и месяца еще не прошло. Что же делать?

— Во-первых, убедиться, что это микроспория. Во-вторых, соблюдать чистоту. Все халаты и спецовки ежедневно кипятить. В складках одежды спора может сохраняться сколько угодно, но и погибает уже при пятидесяти градусах Цельсия. Входить в здание придется только в калошах, все деревянные предметы сжечь, а перед дверьми постелить дезинфицирующие коврики с тряпкой, пропитанной формалином и едким натром. Еще надо завести для каждого зверя индивидуальные предметы ухода и не допускать контакта друг с другом. О репетициях придется забыть до полного выздоровления животных.

Назавтра ветврач принес постановление горветнадзора о том, что нам предписываются карантин и строгая изоляция.

«Труба дело, — подумал я, — животные отвыкнут от работы. А с Багирой вообще придется, начинать все с нуля».

Так нежданно-негаданно к нам пришли черные дни.

Из Московской ветеринарной академии по моей просьбе прибыл профессор Андриенко. Каждый час его консультации стоил сто рублей. Он взялся за дело очень бойко и уверенно, хотя время было упущено и мы все — и животные и люди — уже были перезаражены. У меня лишаи появились на шее и руках, у ребят на голове, а у девчонок на теле и ногах. Ежедневно, закончив работу, мы раздевались догола и осматривали друг друга под люминесцентной лампой. Едва обнаружив светящуюся точку, прижигали ее йодом и натирали какой-то вонючей мазью. Но бывало и так: вроде бы не светится, а чешется. В таких случаях для осмотра и консультации звали самого авторитетного члена группы, то есть меня. Девчонки очень любили, чтобы я как можно дольше консультировал их, наперебой подставляя для осмотра интимные места.

И я, конечно, не выдержал. У меня вспыхнул роман… со всеми тремя! Что греха таить, мне нравилось, когда втроем они заводили и истязали меня с неимоверной страстью. Да, это были настоящие профессионалки!..

Но, кажется, я отвлекся. Вернемся к микроспории.

Андриенко привез инструкции, литературу, а главное, объяснил, как обнаружить микроспорию в раннем периоде ее развития.

— Жаль, — сказал он, — что у вас нет лампы Вуда. С ней бы мы быстро разделались с лишаем.

— А разве эту лампу нельзя изготовить самостоятельно? — спросил я. — Как она устроена?

— Нужна люминесцентная лампа, легкий ящик по размеру, дверца с окошком и, главное, оптическое стекло, пропускающее ультрафиолетовые лучи.

— Так тут ничего сложного нет. Гасюнас, Ионис, — крикнул я, — бросайте все и за дело!

— Так уж и бросайте, — возразил Ионис. — А кто молодняк будет кормить?

Ящик мы смастерили, но в нем осталось много просветов, мешающих нам работать. Дело оказалось очень нудным и кропотливым. Мы осматривали животных, связанных, что называется, по рукам и ногам. Они пытались вырваться. Лапы, крепко стянутые веревками, сильно отекали и превращались в ластообразные лепешки. Но самым изнурительным был поиск хрупких волос, ярко фосфоресцирующих под лучами ламп.

Перебирая шерсть, словно ища насекомых, мы прижигали пораженные островки йодом. Обработка одного зверя занимала шесть-семь часов. А надо было осматривать так каждого — причем ежедневно. Наконец мы пришли к заключению, что, пока дойдет очередь до последнего хищника, первый осмотренный вновь заразится, а ломающийся хрупкий волос разлетится по всему телу и прорастет микроспорами.

Как же быть?!

И Андриенко предложил! Он развел известь и, настояв ее в бочке, сказал:

— Ничего, ребята, мы разделаемся с этой заразой по моему старому испытанному методу. Дело проверенное, не зря же я докторскую защитил. Надо только суперфосфат растолочь и посылать на пятно, смоченное известковой настойкой. Произойдет реакция: хлорная известь закипит на теле животного, потом засохнет, образуя на лишайных точках коросту, а на здоровых участках осыплется.

— Как это — закипит?! — возмутились ребята.

— Да вы не паникуйте. Кипение извести дает температуру не более шестидесяти градусов — вполне терпимо. Зато этого достаточно, чтобы убить микроспорию, — объяснил Андриенко.

Мы успокоились и приступили к лечению.

С трудом зафиксировав Байкала, мы предоставили профессору намочить треть тигриного тела и засыпать растолченным суперфосфатом. Известь зашипела.

Я запоздало спросил:

— А что, если известь попадет в глаза, в пасть или на любую другую слизистую?

Андриенко нахмурился:

— Да, это проблема. Следите, чтобы раствор не проник в уязвимые места. И ни в коем случае нельзя, чтобы животное, когда вы его отпустите, нализалось этого раствора.

— А как же быть? — всполошились девочки. — Он же может лапой умыться.

— Я же сказал, что это проблема. Во-первых, надо хорошо хищника просушить. А около глаз и в других нежных местах мазать йодом. Но мазать под увеличительным стеклом и очень осторожно, чтоб не выжечь глаз.

— Но он же вертится и глаза закрывает плотно-плотно! Вон у него какие крепкие круглые мышцы вокруг глаза! — испугался я.

Девочки ахнули:

— Так у нас все хищники ослепнут, вот ужас!

Ионис развязал тигра. Освобожденный от фиксации Байкал встал и отряхнулся. Вокруг него повисла туча белой едкой пыли.

— И сколько раз его так купать? — спросил я.

— Частями каждый день. А всего… — Профессор задумался. — Если вынесет, то два раза. Посмотрим, понаблюдаем.

Мы обрабатывали одно животное за другим, сбиваясь с ног, чтобы успеть всех и выкупать, и высушить, и накормить, и напоить, а еще очистить клетки от опилок и прокалить пол паяльной лампой. Мы потеряли представление о времени и совершенно обессилели. Засыпали там, где сидели. О приготовлении пищи не могло быть и речи. Иногда наспех обедали чаем с бутербродами.

Животные, которых мы ежедневно подвергали мучениям, сопротивлялись, как могли. Один вид людей приводил их в неистовство. Но жестокий метод, предложенный профессором, в конце концов позволил вылечить хищников.

В дни борьбы с микроспорией, пожалуй, больше всех досталось Султану — тому самому львенку, которого я в прошлом году привез из Рижского зоопарка.

Но о Султане я расскажу; в отдельной главе.

Султан покорил меня с первого взгляда, еще когда я увидел его в Риге на площадке молодняка. Со временем я оценил львенка как самого сметливого и талантливого, самого добродушного своего ученика и привязался к нему так сильно, как только способен привязаться человек к животному. Малыш платил мне взаимностью, и мы стали друзьями. Султан страшно скучал, если мне приходилось уезжать даже на сутки.

При виде меня львенок буквально изводился — бегал, орал, скреб лапами пол и грыз решетку. Выйдя же на свободу, он носился, словно щенок, и прыгал на меня. Старался не упустить меня из виду и повсюду преследовал. Догнав же, обязательно рвал мне брюки или пиджак, в лучшем случае пачкал костюм опилками, слюнями и шерстью. Испугавшись чего-нибудь, он в поисках защиты мчался ко мне и прыгал на руки. Я, разумеется, падал, а Султан рычал, обхватывал меня лапами и прятался за мою спину.

Я прощал своему любимцу все шалости. С ним мне было необыкновенно легко и весело, буквально любая его затея вызывала у меня восторг. В конце концов я пришел к мысли, что львенок должен жить вместе со мной, спать на моей кровати и питаться в те же часы, что и я. За обедом я сажал его рядом с собой как полноправного члена семьи. Он грыз мясо, порой залезая на стол, а я, подражая его манерам, вгрызался в колбасу. Жаль, что рядом с нами ни разу не оказалось фотокорреспондента — получились бы уникальные кадры!

Не сумело нас поссорить даже описанное выше варварское лечение от микроспории. Султан стоически терпел и первичную обработку известью, и даже вторичную, когда мы безжалостно сдирали образовавшиеся на коже корочки и вновь повторяли пытку.

В один из злосчастных дней мы обрабатывали Султана не частями, а целиком. В запарке никто из нас почему-то не вспомнил, что заметно подросшая грива львенка впитывает в себя гораздо больше влаги, чем короткая шерсть, покрывающая его тело. В результате началось такое бурное выделение хлорки, что и я, и мои помощники вынуждены были надеть противогазы. Оградив таким образом от ядовитых испарений себя, мы забыли о самом главном — о льве.

Закончив обработку львенка, мы выпустили его из фиксатора и заперли в глухой клетке с единственной отдушиной — решетчатой дверцей.

Едва я успел снять с себя халат и достать таблетки (постоянная нервотрепка и еда всухомятку уже наградили меня язвой желудка), как в комбату ворвался Ионис.

— Вальтер, скорее! — кричал мой помощник. — Султану плохо! Он задыхается!

Я кинулся за ним.

Лев лежал со стекленеющими глазами. В его раскрытой пасти судорожно подергивался совершенно синий язык.

— Султан! — неистово закричал я и кинулся к нему.

Из клетки, как из газовой камеры, пахнуло на меня удушающим запахом хлорки.

Я рванул решетку. Гасюнас, Ионис и девочки бросились на помощь. Я обнял Султана, изо всех сил стараясь вытащить его из клетки. Ионис тянул за хвост, остальные тащили за лапы. От боли львенок схватил меня зубами за руку, но все же не позволил себе сомкнуть челюсти.

Задыхаясь от запаха хлорки, мы волокли умирающее животное во двор, на свежий воздух. Я крепко прижимал к груди тяжелое обмякшее тело и последними словами проклинал собственную глупость и беспечность. Изредка Султан дергал задней лапой и упирался ею в меня, глубоко раня мои бока острыми когтями. Не замечая боли, я молился об одном: «Только бы дотащить его живым!»

Наконец мы достигли двора и опустили львенка на землю.

— Куда подевался врач?! — вне себя заорал я. — Найдите этого жалкого труса!

— Я здесь, — обиженно ответил доктор, манипулируя возле носа львенка каким-то флаконом.

Оказывается, едва заслышав крики Иониса, ветеринар сообразил, что дело дошло до эмфиземы легких, и немедленно кинулся в свою каморку за медикаментами.

Вдохнув нашатырного спирта, Султан резко дернулся. Он даже поднял голову, но она тут же бессильно упала на передние лапы. А доктор уже вводил иглу в бедро львенка, ласково приговаривая:

— Ну вот, маленький, сейчас поддержим тебе сердечко, укрепим общий тонус, и все будет хорошо.

Трое суток организм Султана боролся со смертью, и все эти трое суток мы ни на минуту не отходили от львенка. Ночью я накрывал его одеялом и фуфайками, утром поил парным молоком. Через каждые полтора часа, положив его голову себе на колени, осторожно вливал лекарство. Вслушиваясь в дыхание своего любимца, поминутно щупая его пульс, я мысленно ругал себя. А он смотрел мне в глаза, словно пытаясь сказать: «Что ты, брат, наделал?! Спасай же теперь! Моя судьба в твоих руках».

На третьи сутки ему стало хуже. Наступил кризис, Султан бился в судорогах и задыхался.

Ионис бросился на поиски ветеринара, но не смог его найти: измученный врач, видимо, где-то уснул.

Лев погибал, и мы ничем не могли помочь ему. Я был в отчаянии. Не находил себе места, колотил кулаками по голове, рвал на себе волосы.

Внезапно Султан дернулся и стих.

— Ионис, адреналин! — не своим голосом заорал я.

Шприц с длинной иглой давно был подготовлен доктором, предвидевшим подобную ситуацию. Трясущимися руками я сделал укол в сердце львенка и замер в ожидании чуда.

И оно свершилось. Адреналин подействовал: сердце Султана снова забилось!

Я плакал, словно мать над умирающим ребенком, и без конца целовал морду льва. Эти нос, уши и глаза стали для меня такими дорогими…

Лев задышал ровнее. Тут подоспел врач, который действительно уснул… на станции «Скорой помощи», куда забежал за лекарствами. Там присевшего на минутку к столу и немедленно забывшегося тяжелым сном человека не стали будить, и он чуть не проспал жизнь замечательного зверя, о котором все дрессировщики мира в скором времени скажут: «Этот лев достоин памятника».

Но об этом позже. А сейчас Султан смотрел на меня с надеждой и благодарностью. С усилием раскрывая его пасть, я по ложечке вливал туда молоко, смешанное с яйцами, алоэ и кагором. После нескольких глотков снадобья львенку становилось лучше, он даже пытался облизнуться, но пока что не мог от бессилия. Мне приходилось «выносить за ним горшки» и ухаживать за шерстью. Разглаживая жесткие усы львенка, я повторял: «Жить, только жить!» Наконец он стал поднимать голову. Смерть отступила. Султану становилось все легче, и свое выздоровление он связывал с моим присутствием. Теперь его любовь превратилась в настоящее обожание. Задремав, я порой просыпался от его рыка: это Султан охранял меня от служащих. Бедному Ионису приходилось теперь палкой придвигать еду, которую он приносил мне и львенку.

Султан выздоровел, но не изменил отношения ко мне. Он постоянно облизывал меня, терся головой о колени. Если я хоть немного передвигал лежащие под его головой ноги, он удерживал меня, обхватывая лапами, и успокаивался, только когда я переставал шевелиться. Если же я вставал, намереваясь выйти из комнаты, львенок обнимал меня лапами, небольно прикусывал и норовил перетащить поближе к себе. Его привязанность была очень трогательной, хотя и создавала мне определенные проблемы.

Время летело удивительно быстро, и вскоре Султан превратился в мощного льва с царской осанкой и довольно внушительной гривой. Теперь на мои попытки покинуть комнату он отвечал угрожающим рычанием. Развалившись всей своей тушей под дверью, лев ловил меня за одежду, не давая выйти. Я был вынужден прибегать к обману: бросал в угол кусок мяса и быстро выскальзывал за дверь.

Его любовь становилась мучительной. Ходить с ним по цирку стало невозможно: Султан никого не подпускал ко мне. Спать он ложился только рядом с моей кроватью, а иногда плюхался прямо на меня. Когда же я шел готовить себе пищу, он неизменно следовал за мной. Ласкаясь, терся об меня головой, отчего суп, если я нес в руках тарелку, неизменно оказывался на полу. Боясь ошпарить льва, я старался прикрыть его собой и зачастую сам страдал от ожогов.

О том, чтобы мне выйти за пределы цирка, не могло быть и речи — ведь при этом льва необходимо было запереть в клетку. А он, понимая это, наотрез отказывался даже приближаться к ней. Ложился на пол, морщил нос, терпел все мои толчки и пинки, но в клетку не шел. Приходилось обманывать его, прятаться за фанеру. В поисках меня Султан терял бдительность и забегал в клетку, а Ионис молниеносно захлопывал за ним дверь. Но с каждым разом обмануть льва становилось труднее и труднее. Вскоре умное животное сообразило ставить в клетку только передние лапы и, убедившись, что меня внутри нет, немедленно выскакивать обратно. Слыша мое дыхание и понимая, что я прячусь где-то рядом (а слух у льва значительно лучше, чем обоняние), Султан порой и вовсе не подходил к клетке. С выражением «Дураков здесь нет!» он спокойно укладывался на пол, поместив голову на передние лапы, и терпеливо ждал, когда у меня не выдержат нервы и я подам признаки жизни.

Но больше всего мне мешала ревность Султана. Он не подпускал ко мне ни одно животное, отгонял других членов группы, срывал репетиции, устраивал потасовки. Приходилось буквально силой сажать его в клетку и не занимать в репетициях.

Оставшись один, лев принимался стонать и жалобно выть, он до изнеможения метался по клетке, в кровь разбивая морду о прутья решетки. Я нервничал, а Ионис просто отказывался заходить к несчастному страдальцу, да еще заявлял при этом: «У тебя нет сердца! Посмотри, как он мается!»

Успокаивался Султан, только когда я приходил и освобождал его. Выражая самые теплые и искренние чувства, лев щедро вылизывал меня своим шершавым, словно терка, языком, что причиняло мне немалую боль. Чтобы освободиться хоть на минуту, я бросал ему свою рубаху или пиджак. Лев жадно хватал эти вещи, подминал их под себя и начинал ретиво охранять. Добыть же обратно лохмотья, в которые после этого превращалась одежда, было почти невозможно.

Одним словом, Султан изводил меня своей любовью.

Но понемногу я научился использовать в работе индивидуальные особенности своих подопечных. В том числе и Султана. Надо сказать, что со временем лев стал, что называется, контролировать себя. Играя со мной, старался избегать грубых движений, понимая, должно быть, что я намного слабей его. Но в остальном я оставался для него постоянной загадкой: из маленького металлического предмета я умел извлекать громоподобный звук и ослепительный блеск, ловко пользовался палками, неизменно извлекал откуда-то вкусные кусочки мяса. Как бы то ни было, в конце концов я сумел ввести Султана в группу и занял его в репетициях.

Однажды во время репетиции я сидел на тумбе и, наблюдая за животными, незаметно для себя задремал. Большей глупости и неосторожности нельзя было даже выдумать: вокруг меня лениво развалились четыре тигра, чуть поодаль возилась пара леопардов.

Очнулся я от резкого толчка: это внезапно напрягся Султан, лежавший у моих ног Сонно моргнув, я увидел, что Багира украдкой соскользнула со своей тумбы и, припав к земле, движется в мою сторону. Остальные хищники оставались на своих местах, однако пристально наблюдали за нами.

Сон как рукой сняло! Я весь сжался, но, боясь спровоцировать прыжок, не пошевелился. Тигрица неслышно кралась ко мне, зигзагом перебегая с места на место. Я сжал в руке длинный прут и изготовился для удара. Багира чуть присела перед прыжком. Доля секунды — и мы схватились бы не на жизнь, а на смерть.

Но тут вмешался Султан.

Громоподобно рыкнув, он бросился на тигрицу и яростно рванул ее за загривок. Багира выкрутилась и мгновенно оказалась на шее льва. Мой прут со свистом разрезал воздух и ожег спину тигрицы, одновременно охладив пыл остальных собравшихся разделить с ней трапезу. Остервеневший лев стряхнул тигрицу, подмял ее под себя и принялся полоскать в опилках. Над манежем повисло облако пыли. Рев разъяренных зверей разнесся по всему цирку, пугая всех, кто находился в здании. Глухие удары лап, усиленные эхом пустого зала, казались раскатами отдаленного грома.

Выхватив револьвер, я хотел было выстрелить, чтобы утихомирить расходившегося Султана, но Ионис крикнул:

— Оставь! Пусть врежет ей как следует! Этой подлюке давно пора надавать банок!

Решив, что Ионис прав и Багиру следует проучить, я не стал разнимать дерущихся.

Султан мял тигрицу, швырял ее из стороны в сторону, яростно трепал. Защищаясь от льва, Багира падала на спину, отбивалась лапами, пыталась спастись бегством. Но лев догонял ее и вновь принимался истязать. Наконец я понял, что кровавую сцену все-таки пора прекращать. Но ни окрики, ни выстрелы уже не действовали на Султана. Приблизиться же к дерущимся я по понятным причинам не решался. К счастью для Багиры, расправа закончилась так же внезапно, как и началась. Спасаясь от льва, тигрица забилась под ножки составленных в два ряда тумб. Наткнувшись на металлические опоры, Султан остановился и неожиданно опомнился. Тяжело дыша, он рысцой вернулся к моим ногам. Еще долго лев, победоносно сверкая глазами, озирал манеж и гордо зализывал кровоточащие раны.

Тигрица лежала, словно мертвая. Боясь привлечь внимание Султана, она даже не шевелилась. В эту минуту мне не было ее жаль. Ласково поглаживая Султана, я смотрел на разбежавшихся в страхе хищников и думал: «Что, ребятки, поняли теперь, кто здесь повелитель?!»

Этот эпизод надолго запомнился Багире, до конца дней сохранившей на шкуре следы той неудачной атаки. Я же стал беззастенчиво пользоваться силой Султана, чуть что «прячась за его спину», как еще совсем недавно он прятался за мою.

Так у меня появился верный помощник и телохранитель, не раз спасавший меня от верной гибели. А вскоре сама жизнь подсказала, как использовать рыцарские качества Султана на манеже.

Я репетировал эпизод, где два тигра как бы на разных этажах идут навстречу друг другу — один по буму, а другой между подпорками бума. Вдвоем тигры довольно четко выполняли упражнение. Но, по моему замыслу, на буме должен был лежать я, и верхнему тигру, таким образом, следовало через меня переступить. Загвоздка заключалась в том, что стоило мне улечься на перекладину, как ни тот ни другой хищник не трогались с места. Находясь в этом неудобном и довольно уязвимом положении, я всячески заманивал тигров, но те — ни в какую! Так продолжалось довольно долго, пока соскучившийся Султан не вздумал подойти приласкаться. Едва завидев льва, оба тигра поспешно выполнили упражнение и ретировались на свои места. Лев, рыкнув им вдогонку, подошел ко мне, поставил передние лапы на бум и принялся меня облизывать.

Трюк родился сам собою. Мне оставалось только закрепить его, чтобы у зрителей возникла иллюзия, будто тигры отказываются подчиняться мне, пока я не призову на помощь льва. «Султан, поторопи, пожалуйста, этих лентяев!» — говорил я обычно во время представления. Многие зрители принимали эту сценку за случайную импровизацию, кто-то говорил: «Так и должно быть. Ведь лев — царь зверей, он все понимает, и другие звери его слушаются». Некоторые же, сомневаясь в исключительном интеллекте и добронравии льва, утверждали, что я обладаю личным магнетизмом или виртуозно владею гипнозом. Так или иначе, но забавная сценка неизменно вызывала живейшую реакцию публики.

Вскоре Султан стал настоящей «звездой» аттракциона. С каждым днем я убеждался в том, что у этого льва совершенно незаурядные способности. Достаточно сказать, что он безукоризненно и четко выполнял шестьдесят пять трюков. Чтобы оценить, много это или мало, попробуйте вспомнить, сколько команд знает хорошо воспитанная домашняя собака!

Султан был «коренным» в тройке хищников, вывозивших меня на манеж. Я безбоязненно засовывал голову в его пасть, не придерживая руками челюсти льва и повернувшись к нему затылком. Я не опасался мощных когтей, способных пробить чугунную сковородку, и клыков, легко перекусывающих ствол ружья, и испытывал ни с чем не сравнимое чувство безопасности и полного торжества. Когда моя голова лежала в его пасти, я был уверен, что Султан ни при каких обстоятельствах не сомкнет на ней свои страшные челюсти.

Использовал я в работе и неуемную страсть Султана к «поцелуям». Во время представления, пятясь от преследующего меня тигра, я как бы невзначай подходил вплотную ко льву. Зал в страхе замирал, когда мой затылок почти касался клыкастой морды, и разражался бурной овацией, когда лев обнимал меня лапой и принимался нежно вылизывать мою голову и шею. А я, изображая удовольствие (по мягкости львиный язык можно смело сравнить с наждачной бумагой или даже теркой), незаметно подзывал тигра как можно ближе к себе, чтобы Султан эффектно рявкнул на него.

Мы разыгрывали с ним и такую сценку. Как настоящий актер, лев изображал, что сердится, хватал меня лапами за ногу. Я рвался, просил: «Пусти, пусти!», но он крепко держал ногу и отпускал меня лишь после вежливого «пожалуйста». При этом он никогда не выпускал когтей. Я смело пожимал его лапу и клал ее себе на голову…

Доставляли мне удовольствие и репетиции подачи Султаном «голоса». Мне хотелось добиться, чтобы на манеже прозвучал тот поразительный громоподобный рык, который издает лев во время охоты. Думаю, что льва называют царем зверей не столько за величественный вид, сколько за могучий голос, от которого содрогается все живое. Однажды услышав львиный рык, человек не в силах забыть его всю жизнь. Насколько мне известно, история дрессуры не знала примеров, когда укротителю удавалось по команде заставить льва издать этот изумительный звук, эффект от которого превзошел бы все достижения дрессуры, вместе взятые. Обычно львы начинали рыкать по окончании трапезы, перед тем как улечься спать. Все спокойно, тихо. И вдруг кто-то просто так, без причины подаст «голос». А затем один за другим подключаются к солисту остальные. И звучит такой «хор», что со стен осыпается штукатурка!

Я ставил Султана передними лапами на тумбу и начинал дразнить его палочкой. Он морщился, отбивался лапой и вдруг рявкал с такой силой, что остальные хищники вздрагивали и прижимали уши. И все же это был не тот звук, не тот эффект.

Надо сказать, что однажды мне посчастливилось своими глазами увидеть и услышать льва, рыкающего по команде. Принадлежало это уникальное животное передвижному зверинцу — зооцирку. Это был зверьисполин, когда-то преподнесенный Сталину Джавахарлалом Неру. Я мечтал заполучить его и уже представлял себе, как начало аттракциона будет объявлять не инспектор манежа, а это невероятных размеров животное. Но мне отказали, ссылаясь на то, что нерентабельно держать лишнего едока ради одного-единственного трюка, в то время как зооцирку он приносит немалый доход. Мне пришлось смириться с доводами чиновников и отступить.

А наша дружба с Султаном крепла. Его (а заодно и моя) слава становилась все прочнее, но лев тем временем матерел. И однажды случилось непредвиденное: во время «рукопожатия» он выпустил когти и чуть не насквозь пронзил мою ладонь.

В глубокие раны попал трупный яд, в изобилии скапливающийся на когтях хищных кошек. Инфицированная рана загноилась, началась гангрена. Руку буквально разнесло, а под мышкой вспухла и нестерпимо болела железа. Врачи сначала осторожно, а потом все настойчивее заговорили об ампутации.

Пришлось спешно вылетать в Москву к А. А. Вишневскому. Тот взялся за меня из чистого самолюбия: «Неужели даже я не смогу?!» В конце концов азарт экспериментатора настолько захватил знаменитого хирурга, что он провозился со мной два месяца, пропустив какой-то важный симпозиум. Но зато и руку спас.

Боясь, что подобный случай может повториться, я решился подстричь льву когти, хотя и отдавал себе отчет, что затея эта опасна и может иметь для зверя тяжелые последствия (ранее я уже упоминал об этом).

Загнать Султана в клетку-фиксатор оказалось еще сложнее, чем я предполагал. Пришлось морить льва голодом, пока он не зашел в тесную клетку за кроликом. С помощью винтов мы зажали Султана подвижной боковой стенкой и накинули на лапы прочные петли. При этом лев смотрел на меня так, что я почувствовал себя предателем.

Я аккуратно подрезал когти, тщательно обрабатывая их края.

Все вроде прошло благополучно, но Султан не подходил ко мне, грустил, отказывался от пищи и воды. Потом у него поднялась температура, и он перестал вставать. Боже мой, как же бранил меня врач! От этих слов я краснел, как мальчишка, и клялся про себя никогда не совершать таких опрометчивых поступков. Шутка ли, я чуть не лишился верного друга и уникального артиста!

В конце концов все обошлось. Когти отросли. Инъекции и притирания вылечили льва, но я еще долго не мог вернуть его утраченное доверие. И все же понемногу отношения наши наладились, дружба восстановилась. Разве что чувство блаженной безопасности, в котором я купался много лет, сменилось обычной настороженностью дрессировщика, имеющего дело пусть с добрым и послушным, но все же хищником. Все чаще в Султане начинали просыпаться темные звериные инстинкты. Однако достаточно было щелкнуть его по носу или просто прикрикнуть, чтобы лев успокоился и, как бы извиняясь, принялся тереться об меня. К тому же лев — не тигр, его настроение распознать гораздо легче. Намерения льва отражаются на морде, ясно проступают в позе, выражении глаз, внезапно напрягшихся мышцах.

Но однажды во время репетиции Султан, как обычно, подошел ко мне сбоку. Он не проявил никаких признаков раздражения — и вдруг, вместо того чтобы улечься рядом, сшиб меня с ног. И не успело мое тело коснуться пола, как лев схватил меня за бедро, прокусив ягодицу и низ живота. Наган, висевший у меня на боку, выпал, жалобно звякнув о ножку тумбы. Султан поднял меня, как куклу, и поволок куда-то мимо сидящих на своих местах собратьев. Кое-кто из них попытался лапой зацепить добычу, но лев рыкнул, предупреждая попытки отобрать меня. Я видел, как два тигра, Амур и Найда, снялись со своих мест и бросились вдогонку за Султаном.

— Вода! — крикнул я.

— Вода! — заорал Ионис, влетая в клетку и по чем попало колотя тигров длинной палкой.

Мощная струя воды окатила тигров, заставив их остановиться и неторопливой рысцой вернуться на место. Ионис же бросился за мной, вернее, за Султаном. Но на пути его уже ждала Багира. Заметив изготовившуюся к атаке тигрицу, служащий метнулся к двери и успел выскочить из клетки в тот момент, когда Багира прыгнула. Перемахнув через нас с Султаном, она кинулась на Иониса. Он был уже за дверью, но тигрица, просунув лапы сквозь прутья решетки, вцепилась в его кирзовый сапог.

— Вода! — кричал я, колотя Султана по носу и пытаясь ткнуть пальцами ему в глаза.

Ледяная струя ударила в мое бедро, но на Султана она не оказала никакого воздействия. Сквозь бесчисленные брызги я увидел, что лев тащит меня к своей тумбе. Другие хищники больше не обращали на нас внимания: они отмахивались лапами от воды и отворачивали морды. Потерявший сапог, но невредимый Ионис бесновался за клеткой. Остальные свидетели этой сцены в ужасе закрыли рты руками и оцепенели от страха. Никто не спешил мне на помощь. Да и что можно было сделать?

И тут я увидел, что Султан волочит меня прямо к валяющемуся в опилках нагану. Перестав колотить льва, я уперся рукой в его спину и ободряюще произнес: «Ай браво, Султан!» Больше всего в эту минуту я боялся, что зверь остановится или изменит направление и пронесет меня мимо нагана — единственного шанса спастись. Подбадривая льва, я удивился, что совершенно не чувствую боли ни в животе, ни в переломанном тазобедренном суставе. Лишь яркая кровавая дорожка, сопровождавшая нас в этом пробеге по манежу, свидетельствовала о том, что я ранен — и ранен опасно.

Наконец Султан дотащил меня до заветной цели. Схватив наган, я направил ствол прямо в оскаленную пасть и дважды выстрелил.

По сей день я храню эти гильзы… По сей день радуюсь, что патроны были холостыми.

С тех пор прошло немало времени. Султан все так же прекрасно работал. Но я понимал, что с прежней доверительной дружбой покончено навсегда.

Второго льва, работавшего у меня в аттракционе, звали Цезарь. Это был спокойный и несколько туповатый увалень. Я привез его из Каунаса. Помню, что, когда прибыл за львом, сотрудникам зоопарка никак не удавалось отсадить его в маленькую транспортную клетку.

Бегая в просторном вольере, Цезарь огрызался и рычал. Ни кролики, ни куры, ни другая лакомая добыча не могли заставить его зайти в тесную перевозку.

— Четвертые сутки держим голодным, — сообщил мне директор, — но ничего не помогает. Чувствует ловушку и даже близко не подходит.

Я усмехнулся и попросил дать лист фанеры. Честно говоря, панический страх хищников перед этим невинным оружием до сих пор остается для меня загадкой. Из множества диких кошек, с которыми сталкивала меня жизнь, лишь одна Багира не боялась фанеры, все же остальные, услышав звук колеблющегося фанерного листа, приходили в ужас.

Я взял палочку, лист фанеры и вошел в вольер. Увидев меня, лев насторожился и принял угрожающую позу. Испуганные, но сгорающие от любопытства работники зоопарка глядели на меня, вытаращив глаза. Я даже услышал что-то вроде «Ну, пропал парень!», но этот возглас потонул в грохоте фанеры. Спасаясь от шума, испуганный лев опрометью бросился в тесную клетку и забился в угол. В глазах его метался ужас, а сердце, казалось, готово было выскочить.

— Век живи — век учись, — провожая меня, сказал на ломаном русском директор зоопарка. — Каких только чудес в жизни не бывает.

Теперь Цезарь исправно выполнял несколько трюков и был довольно посредственным, но старательным работником. С Султаном его, конечно, и сравнить было нельзя. А мой любимец тем временем становился все раздражительней. Он сделался не в меру драчлив, все чаще и чаще без видимой причины впадал в ярость. Я понимал, что Султан начинает «гулять». В такие периоды хищники становятся неуправляемыми и крайне опасными. Из всех известных мне дрессировщиков справлялся с проблемой львиной «гулки» только Макс Борисов. В этот период, в отличие от остальных, он не прерывал выступлений. Снижал норму кормления до минимума, физически же предельно загружал животных, гоняя их до полного изнеможения, и даже ссорил между собой стремящихся спариться львов.

Настигла эта проблема и меня. И тут Султан и Цезарь сдружились и стали заступаться друг за друга. Ничего более опасного для укротителя не придумаешь. Пришлось срочно принимать меры.

Я добавил Султану нагрузку, репетировал с ним по два-три раза в сутки. Мясо теперь подвешивал высоко под потолок клетки, чтобы заставить льва как можно больше двигаться и прыгать. Чтобы поссорить львов между собой, бросал им на двоих один кусок мяса. Но это не помогало: пока мясо находилось в клетке, львы дрались. Съев же его, принимались вылизывать друг другу раны. Пришлось развести их по разным клеткам и во время работы не позволять приближаться друг к другу. В одиночестве оба животных тосковали, нервничали и поминутно перекликались. Итак, со дня на день я ожидал, что Султан вот-вот «загуляет».

Но однажды утром во время обязательного обхода своих подопечных я с удивлением и несказанной радостью не обнаружил у Султана ни малейших признаков «гулки». Лев лежал на боку и тяжело дышал. Увидев меня, он даже не попытался встать, как это бывало прежде. Служащая, дежурившая в ту ночь, почему-то не сказала мне, что Султан несколько часов беспрерывно метался по клетке, бросался на проходящих мимо людей, призывно рыкал и пускал обильную слюну, превращавшуюся в густую пену. К моему приходу он попросту выбился из сил и теперь отдыхал, ожидая встречи с другом.

Вне себя от радости, что «гулка» позади, я допустил грубую ошибку, не проверив, как поведет себя Султан, оказавшись рядом с другом.

Началась репетиция. Я вошел в клетку-централку, окружающую манеж, и дал команду выпускать животных. Неопытный помощник забыл, что хищники должны выходить на манеж по одному, и раньше времени поднял шибер. Два льва встретились в туннеле. В этот миг кротость и спокойствие Султана, усыпившие мою бдительность, бесследно исчезли. Льва словно подменили, он превратился в воплощение зла. Не лучше обстояло дело и с Цезарем.

Пригнув головы к самому полу, раздув легкие так, что, казалось, ребра готовы прорвать шкуру, плечом к плечу львы двинулись по туннелю мне навстречу. Из их глоток вырывалось угрожающее клокотание. Нас разделяла последняя преграда — дверь между туннелем и манежем.

Набрав в грудь побольше воздуха, я предостерегающе закричал служащему:

— Львы гуляют!

Будь на месте новичка любой из годами проверенных моих помощников, он немедленно понял бы, как надо действовать. И в первую очередь ни за что не выпустил бы взбесившихся хищников на манеж. Но неопытный работник смог лишь открыть рот и изумленно вытаращить глаза.

— Закрой туннель! — заорал я. — Вода! Огонь!

Тем временем львы, словно танки, прорывающиеся сквозь надолбы, навалились лбами на незапертую дверь, вошли в централку и, плотно прижавшись друг к другу, двинулись на меня.

— Вода! — вне себя завопил я. — Вода!

Но стоявший на брандспойте пожарный, напуганный моим криком, смотрел на меня как баран на новые ворота.

— Куда вода? Зачем вода? — в, недоумении спросил он у служащего-новичка.

Тот лишь пожал плечами.

— Огонь! — неистово заорал я и, швырнув в хищников палку, выхватил пистолет. — Огонь!

Но присутствующие словно окаменели. А отупевший служащий автоматически начал впускать в туннель тигров. Поднимая очередной шибер, он аккуратно спрашивал: «Можно?» и, не получая ответа, продолжал свою работу.

А львы приближались.

Выражение их скошенных кровожадных глаз я запомнил на всю жизнь. Кроме меня, они, казалось, не видели теперь никого и ничего. Сверкающие желто-зеленым огнем глаза пылали ненавистью. Дрожащие губы растянулись в жуткую гримасу и обнажили клыки, которые через минуту неминуемо вонзятся в меня. Рычание клокочущим гулом рвалось из их груди. Казалось, они превратились в единое двуглавое чудовище.

Я трижды нажал спусковой крючок. Выстрелов не последовало. Пистолет давал осечку за осечкой. Пятясь, я направлял в оскаленные морды конец длинной палки и почему-то пытался угадать, кто из двоих бросится первым, кто начнет кровавую расправу.

Слева от меня возникла запасная дверь — значит, я уже добрался до решетки. Бросив бесполезный наган в голову Султана, я рванул дверь. Она лязгнула, но не поддалась — рабочие забыли к началу репетиции открыть задвижку.

Львы наступали. Между нами оставалось пять шагов, четыре, три… Схватив тумбу, я потянул ее на себя. Но она зацепилась ножками за решетку и не сдвинулась с места.

В голове еще успело мелькнуть: «Так вот она какая, смерть!» — и все вокруг превратилось в бешеный клубок.

— Вода! Огонь! — барахтаясь под навалившимися на меня тушами, по инерции твердил я.

Вцепившись в руки, львы буквально распяли меня…

В этот момент наконец заработали брандспойты. Над головой прогремел выстрел. Это мой брат Сергей, выхватив оружие из рук удирающего служащего, ворвался в клетку и разрядил ракетницу прямо в голову Султана. Рявкнув от неожиданности, зверь выпустил мою правую руку. Не ощущая боли, я изо всех сил ударил Цезаря в нос, но лев этого даже не почувствовал. Носком правой ноги я резко пнул его в подбородок. Цезарь разжал челюсти и, потеряв из виду Султана, беспомощно оглянулся. Получив короткую передышку, я вскочил на ноги.

Сергей стоял вполоборота ко львам и яростно кричал:

— Вода! Дайте же воду, черт вас возьми!

Обезумевший от страха пожарный дернулся, хлестнув тугой струей по львиным бокам, при этом он чуть не снес Сергея. Уворачиваясь от струи, брат вне себя орал:

— Да не меня, мать твою так! Целься в морды!

Наконец пожарный понял и направил струю прямо в оскаленные пасти. Но львы, уже найдя друг друга, сомкнули плечи и развернулись для новой атаки.

Я подскочил к Сергею, рванул его за руку и потащил к двери, которую он, бросившись мне на помощь, забыл закрыть. И не успели мы выскочить из клетки, как разъяренные львы, прогнув решетку, придавили дверь своими тушами. Отступая, Сергей запнулся о барьер и, сделав задний кувырок, растянулся в проходе зрительного зала. Разбрызгивая пену и пытаясь достать жертву растопыренными лапами, львы повисли на стенке клетки. Но мы были уже недосягаемы.

Еще долго звери штурмовали решетку, сгибая прутья и в кровь рассекая морды. Зажимая кровоточащие раны, я двинулся вдоль барьера. Львы бросились за мной. Я нарочно дразнил своих бедных разбушевавшихся хищников, чтобы заманить их в туннель. Преследуя меня, Цезарь и Султан мешали друг другу, кусались и незаметно для себя оказались в туннеле, где подоспевший Ионис быстро разделил их подвижной перегородкой.

Самое удивительное, что, расставшись, оба льва мгновенно успокоились, улеглись и, тяжело дыша, стали издавать почти жалобные звуки, напоминающие мычание.

Ионис порывался наказать львов. Но я удержал ретивого служащего:

— За что их наказывать?! Львы гуляют. Представь только, каково им без самки! Сидят всю жизнь в клетке, зовут львиц. А их нет…

— Так давай купим, — расчувствовавшись, предложил Ионис.

— Пожалуй, надо бы купить. На худой конец, хотя бы молодых тигриц.

— А разве львы и тигры спариваются? — поинтересовалась подошедшая Галя.

— Еще как. Но дети у них получаются, как правило, крупные, злобные и очень некрасивые — без гривы и почти без полос.

— Понятно, ни то ни се, — подытожила Галя.

Приехала «скорая». Массивная женщина-врач и две дюжие медсестры ретиво принялись накладывать жгуты на мои истерзанные руки. Взглянув на докториц, Ионис неожиданно прыснул: «Тигро-львицы!» От потери крови у меня уже кружилась голова, но я искренне расхохотался.

Медицинские дамы с сомнением посмотрели на меня. Вероятно, они решили, что только сумасшедший способен так безрассудно рисковать своей жизнью да еще и хохотать, истекая кровью.

Мне снова повезло: кости и сухожилия оказались целы, и я уже обдумывал, как вести себя с Султаном и Цезарем, когда меня выпустят из больницы. Сажая меня в машину, Сергей настойчиво советовал избавиться от львов.

Но я твердо стоял на своем:

— Если после каждого инцидента мы будем сдавать животных в зоопарк — а еще скажи: расстреливать, — то у нас будет не аттракцион, а перевалочный пункт. Лучше мы действительно купим им самок, и пусть плодятся и размножаются в свое удовольствие!

На том и порешили.

Сочинять роман, вероятно, проще, чем рассказывать подлинную историю жизни. Писатель выстраивает события в той последовательности, в которой удобно ему, и не должен забегать вперед, а потом вновь возвращаться вспять. У меня же — все по-другому. Каждое животное — отдельная новелла, отдельная судьба, особая страница в книге моей жизни. А животных за годы работы укротителем у меня было великое множество, и события, о которых я пишу, часто происходили параллельно. Именно поэтому, посвятив Султану целую главу, я вновь возвращаюсь на полтора десятка лет назад — в те годы, когда у моего львенка едва пробивалась грива, выпуск аттракциона казался несбыточной мечтой, а моя группа хищников заметно поредела после эпидемии микроспории.

Дело было в городе Иванове, куда после долгих скитаний определили на репетиционный период мою многострадальную группу. Помнится, год выдался необычайно голодный. Мяса не поставляли даже детским садам, что уж говорить о каких-то там тиграх. Директор цирка Николаев на чем свет стоит проклинал меня вместе с моими кошками. Он совсем измучился, пытаясь «выбить» корм для хищников. Но это, как правило, удавалось плохо. И вот как-то раз во двор въехал грузовик. В кабине рядом с шофером сидел Николаев. Не вылезая из машины, торжествующий директор прокричал:

— Пойдем, мучитель мой, я тебя наконец накормлю!

— Меня не надо. Лучше животных накормите. Они уже трое суток голодают. Я репетировать не могу.

— И тебя накормлю, и людоедов твоих! — весело отвечал Николаев.

Я заторопился к машине и ахнул: кузов был полон вываренных, без каких-либо признаков мяса, костей и совершенно голых хрящей.

— Да вы что! — взвился я. — Разыгрываете меня, что ли?! Или вправду решили этим сырьем для изготовления пуговиц накормить животных? Они же изголодались, а последние трое суток не ели вообще! Дай им сейчас костей — и все! Заворот кишок обеспечен, в лучшем случае — язва желудка.

Директор стоял, от изумления не в силах вымолвить ни слова. Ему казалось, что, сумев заполучить эти голые мослы, он сделал благое дело, Затем его словно прорвало.

— Да как же они на свободе питаются? — возмутился он, наступая на меня. — Им что, ежедневно подносят расфасованное мяско с приправами?

— Нет, они добывают себе вываренные хрящи и хрустят, причмокивая, — парировал я.

— На свободе они и с голоду могут сдохнуть, если не поймают умника вроде тебя! — разъярился Николаев.

— Могут, — согласился я. — Только там за них никто отвечать не будет. А здесь я отвечаю, и крепко отвечаю. Между прочим, каждый зверь стоит десятки тысяч валютой. И гробить их я не позволю! Хищникам нужно мясо, причем свежее, с кровинкой. Они же все питательные вещества получают через свежую кровь! И если вы не можете достать животным мяса, я буду жаловаться кому следует!

— Ладно тебе хвост задирать, — примирительно ответил Николаев. — Все жаловаться, все писать стали, все грамотные! Вот пойди лучше сам найди, где взять мяса! Пойди-пойди!

Не приняв его почти извиняющегося тона, я неожиданно тоже перешел на «ты»:

— И, что ты думаешь, пойду! И найду! Я найду, но это твоя работа, Коля, твоя!

Николаев выматерился себе под нос и после паузы спросил:

— Так ты отказываешься кормить зверей этим продуктом? — Мне показалось, что он с сомнением посмотрел на свою добычу.

— Этой дрянью — отказываюсь! — отрезал я.

Директор достал записную книжку, с остервенением вырвал лист и сунул его мне.

— Вот телефон. Звони секретарю горкома, добивайся приема. — Он вытер пот с лица, показавшегося мне в эту минуту до невозможности противным. — И скажи, что я отказываюсь в дальнейшем снабжать тебя! Так и скажи!

И он в сердцах сплюнул.

— И скажу, черт тебя побери! — взорвался я. — Но боюсь, Коленька, что полетит твоя головушка, а вместе с ней с поста директора полетишь и ты!

И тоже плюнул.

— Во-о-о, паук! — протянул Николаев, и, рванув дверь, скрылся в здании цирка.

Бросившись за ним, я распахнул дверь и в бешенстве крикнул ему вслед:

— Не буду я никуда звонить! И, не зная, чего бы еще добавить обидного, неожиданно ляпнул: — Вот выпущу всех хищников из клеток, пусть сами добывают себе пищу. А в кабинет к тебе запущу Багиру и Риту!

— Сумасшедший! — злобно отозвался Николаев. — Псих ненормальный! Тебя самого надо посадить в клетку!

Переодеваясь, я обдумывал предстоящий разговор в горкоме партии. «Что делать, если секретарь откажется помочь? То, что в городе нет еды, — это факт. С другой стороны, запас на случай войны всегда должен быть. Но кто мне его даст?! Допустим, мне предложат покинуть город, оплатят дорожные расходы. Но куда же я поеду?! Сначала надо найти базу. Легко сказать, когда впереди зимний сезон! Главк снова будет тянуть, слать отписки, собирать комиссии… Да за это время животные просто сдохнут от истощения! Они и так еще не вполне оправились от болезни… Чепуха какая-то! Даже во время войны животные в цирках и зоопарках не голодали. Был специальный приказ Сталина. Люди голодали, а животные нет. Неужели теперь мы живем хуже?!»

Тревожась не на шутку, я понимал только одно: зверей необходимо кормить. И я должен не унижаться, не просить, а требовать. Это мое право! Право человека, любящего своих подопечных и отвечающего за драгоценное государственное достояние.

Выйдя на улицу, я вдохнул влажный удушливый воздух. Казалось, лето еще в самом разгаре. Парило, и земля издавала пьянящий запах. В траве раздавалось стрекотание кузнечика. Но листва на деревьях уже начала желтеть. «Почти золотая осень», — подумал я.

Не доходя до моста, высоко вздыбленного над засыхающей речонкой, которая сине-зеленой лентой прорезала город, я остановился у большого тополя. Обняв серебристый ствол, плотно прижался к нему и прошептал:

— Отдай мне свою силу.

На мосту показался хлебный фургон. Понурая рыжая кляча, напрягая силы, вытягивала его на крутизну. «Суки! — в сердцах подумал я. — Кругом полно травы, а лошадь накормить не могут!»

Слово «накормить» воскресило в памяти все заботы и тревоги последних дней, и незаметно для себя я начал прикидывать: «В этом лошадином двигателе будет килограмм четыреста». Испугавшись собственных мыслей, я замер, не в силах оторвать жадного взгляда от рыжей труженицы. Ничего не подозревающий возчик беззаботно покуривал самокрутку.

Сколько же лет мне присудят, если я отниму у него лошадь? А впрочем, зачем отнимать?! Надо просто пойти за ним, посмотреть, где содержится лошадь, узнать, какому хоздвору принадлежит. А вдруг там много лошадей? Возчику прикажут отдать одну — и все тут. Вот это здравая мысль. А то сразу: «Отниму. Сколько дадут?» Тоже мне герой! И как я сразу до этого не додумался! А хлеб можно развозить и на машинах.

Мне вдруг захотелось бежать обратно в цирк, сообщить о своем открытии Николаеву. Ведь он, если вдуматься, очень хороший человек, просто издергался из-за этого мяса. И немудрено, если уже месяц в ресторан за простым супом очереди выстраиваются.

«А что, если не продадут лошадей? — внезапно похолодел я. — Ну что ж, тогда я украду! Да, украду! Я должен достать мясо — животные не ели уже четыре дня».

В висках зазвенело: «Нет, этого делать нельзя!» Споря сам с собой, я вдруг обнаружил, что давно уже двигаюсь вслед за фургоном. «Если попросить лошадь официально, а ее не дадут? Тогда уже не украдешь: сразу догадаются, чьих это рук дело, — лихорадочно размышлял я. — Значит, надо выследить, откуда она». И я пошел, стараясь держаться подальше, не выпуская фургон из поля зрения.

Так втроем — лошадь, возчик и я — мы развезли весь хлеб и собрали пустую тару, они впереди, а я сзади, следя, как волк, из-за угла. К вечеру я уже подробно знал, где стоит лошадь, когда ее кормят и крепко ли закрывают.

Вернувшись в цирк, я не стал слушать упреков Иониса, обеспокоенного моим неожиданным исчезновением, а с порога рассказал свой план.

— Понимаешь, — уговаривал я служащего, а заодно и себя, — придется украсть государственную лошадь. Но ведь не для себя, а чтобы накормить государственных же животных.

— Да-а-а, задача! — протянул Ионис и, подумав, добавил: — Ох, и бить тебя будут! И поделом!

— Тоже мне — беда! И почему, интересно, меня одного? — возразил я. — И тебя тоже. И к тому же мы спасаем животных! Подумай сам: что дороже — лошадь или хищники?

— Это верно! Только хозяину этой лошади какое дело до наших тигров?! На чем он завтра хлеб развозить будет? Может, лучше попросить? — с надеждой спросил Ионис. — А вдруг продадут?

— Ага, держи карман шире, продадут! Догонят и еще добавят, — сказал я убежденно.

— Во всяком случае, у нас в Каунасе не крадут! — убил меня своим доводом Ионис.

Но я не сдавался:

— У нас в Москве тоже одно время не крали, а теперь… У вас не крадут, и прекрасно. Но ты же видишь, здесь стихийное бедствие. Безвыходное положение. Понимаешь? Мы потом, когда все уладится, придем и во всем чистосердечно признаемся и повинимся. Нас же с тобой еще и похвалят. Скажут: «Молодцы, действовали по обстановке!» А главк купит этому возчику новую лошадь.

— У-у-у! — протянул Ионис. — Куда ты загнул!

— Ладно, говори — пойдешь со мной или нет? — ринулся я в атаку. — Не хочешь, я один пойду!

— Ты один не справишься, — ответил Ионис. — Я-то, конечно, тебя не брошу. Но и красть не буду. А вот как в старое время воры у крестьян скот уводили, расскажу.

— Говори! — облегченно выдохнул я, как горькую пилюлю, проглотив слово «воры».

— Во-первых, красть надо ночью. Во-вторых, копыта лошади надо замотать тряпками!

— Это еще зачем?

— Чтобы не было стука, когда поведешь по двору. А выведешь на улицу — там хоть скачи!

— Вот еще, придумал! Сколько же времени я буду тряпки наматывать?

— Пока все не намотаешь или пока тебя не поймают! — огрызнулся Ионис и продолжал: — А когда поведешь, положи руку на храп, чтобы лошадь не фыркнула и не заржала. И смотри, чтобы не услышала собака! А то залает — и тебе амба.

— Да не будет лошадь ржать! — ответил я, повеселев. — Чего ей ржать, когда она одна? А собак там нет! Все благоприятствует.

— Ну, если собак нет, тогда хорошо красть! Лучше бы там и лошади не было! — с сердцем ответил Ионис. — В жизни тебе этого не прощу.

Едва дождавшись ночи, мы пошли «на дело». Ночь удалась хорошая — темная, безлунная. Мы, словно настоящие воры, пробирались вперед, обходя большие улицы и избегая встреч с прохожими. Вот и скотный двор. Ворота закрыты на простенькую задвижку. Я испугался: вдруг ловушка?

Услышав скрип двери, проклятая лошадь немедленно заржала. И тут же из ветхого домика напротив донесся уже знакомый мне голос:

— Ну, чаво, чаво поешь? Спи, милай!

Заскрипели половицы… Охая и вздыхая, возчик вышел из домика. Я застыл. Неприятный озноб пополз по спине, руки задрожали, по вискам словно кто-то бил молотком… Зазвенело ведро, брякнула металлическая кружка, и возчик наконец скрылся за дверью.

«А я, оказывается, трус, — переводя дыхание, подумал я. — Надо взять себя в руки».

Лихорадочно, на ощупь, я принялся укутывать копыта лошади тряпками и обматывать веревкой. Она как назло путалась, тряпки сваливались на мокрые опилки и попадали под копыта. «Интересно, где там Ионис, — думал я, вслепую вытягивая ткань из-под лошадиной ноги. — Может, он уже давно сбежал в свой Каунас?» Бестолково орудуя в кромешной темноте, я то и дело пугливо вздрагивал: мне казалось, что вот-вот войдет хозяин и застанет меня на месте преступления.

Меня тошнило, рот пересох, зубы стучали… Куда девалась вся моя смелость?! Хотелось бросить все и бегом рвануть из конюшни. Останавливала только мысль, что животные и сегодня не будут накормлены.

Где же Ионис? Наверное, где-то во дворе. По моему сигналу он должен открыть ворота. Почему его не слышно? Отгоняя мрачные мысли, я тихонько позвал:

— Ионис!

Ответа не было. Я вздохнул и дернул лошадь за повод. Вдруг на мое плечо легла чья-то рука. Я вздрогнул и замахнулся, но вовремя остановился, узнав Иониса. Сердце забилось спокойнее, захотелось смеяться.

Что, готов? — шепнул Ионис. — Спекся?

— Совсем готов! Чуть сердце не выпрыгнуло, — признался я, выводя лошадь.

Она не сопротивлялась.

Ворота уже были открыты. Мы благополучно покинули двор и, оказавшись на улице, стали так понукать бедную клячу, что она пошла галопом.

Мы бежали рядом и неестественно смеялись, радуясь успеху. На бегу я спросил Иониса:

— А что ты делал, пока я был на конюшне?

Он ответил так спокойно; что я испугался:

— Дверь подпирал, чтобы хозяин не вышел.

— И ты не боялся?!

— Боялся, конечно, что он выйдет. Вот взял полено и подпер дверь! А как ты лошадь вывел, убрал полено.

Я представил себе, какова была бы реакция хозяев, если бы они обнаружили, что заперты в собственном доме, и тяжело вздохнул. Поднялась бы ужасная паника, вся милиция города стала бы искать пропавшую лошадь. Какое счастье, что хозяева мирно спали и не высовывались за дверь!

«А впрочем, что я радуюсь! — вдруг пронеслось в голове. — Утром пропажа обнаружится. А в городе нет ни цыганского табора, ни шайки конокрадов. Зато в цирке голодают сорок хищников. Так куда исчезла лошадь?!»

Меня даже пот прошиб от таких мыслей.

— Ионис! Никто не должен ничего заметить!

Литовец посмотрел на меня презрительно и даже не удостоил ответом.

Рыжую клячу провели задворками. Пока Ионис отвлекал внимание сторожа, я завел ее на задний двор.

Теперь перед нами встала вторая, не менее сложная задача. Ни Ионису, ни мне никогда не приходилось забивать лошадей.

Бросили жребий. И таково уж мое счастье, что он пал на меня.

Ионис опять помог своими рассказами, и под его руководством я набросил на голову лошади мешок и тяжелым молотком ударил ее по черепу. Я не раз видел, как разделывают туши, но не мог даже предположить, как много крови в обыкновенной кляче и сколько у нее совершенно неподъемных частей. А ведь все это необходимо было утащить со двора и спрятать.

Я рубил тушу, не снимая кожи, а потом в хозяйственной сумке оттаскивал мясо и субпродукты голодным хищникам.

Животные глотали еду с невероятной скоростью. Не успевал я бросить мясо очередному зверю, как предыдущий, уже покончив со своей порцией, скреб лапами пол и бегал по клетке, прося добавки.

Не прошло и получаса, как от несчастной жертвы остались только грива, хвост и копыта. Все это мы закопали и почти до рассвета уничтожали следы ночного грабежа. Мы убрали все — до пятнышка, до последней капельки крови.

К утру мне удалось прогнать навязчивые мысли о том, что сейчас придет милиция, я почти успокоился и даже прикорнул на диване возле полуголодного Султана.

И вот тут-то раздался стук в дверь. Молнией промелькнула мысль: «Началось!» Это был вахтер, сообщивший, что на проходной меня ждут. Ждали два милиционера и собака-ищейка. Сердце у меня, конечно, екнуло, но, уверенный, что следов ночного преступления нет и в помине, я сделал очень удивленный вид.

— Слушаю вас, — вопросительно улыбнулся я.

— Обеспечьте нам, пожалуйста, доступ в помещения, где хранятся корма для животных, — сказал один из милиционеров и протянул мне удостоверение в красной обложке.

— Прошу прощения, но я не имею права сделать это без директора. Вот приказ, — и я указал на дверь, где красовалось распоряжение Николаева, запрещающее кому бы то ни было входить в тигрятник.

Милиционеры понимающе посмотрели друг на друга и улыбнулись.

Вахтер затараторил, что он уже позвонил Николаеву.

— А что случилось, ребята? — как можно дружелюбней спросил я. — Кто-нибудь прячется в нашем пустом холодильнике?

— Да, прячется. Вернее, прячут, — ответил мне проводник овчарки и, смеясь, кивнул на собаку. — Джульбарс вот говорит, что кое-кто прячется.

— Ты ж мой милый, — протянул я ласковым голосом, обращаясь к собаке, — тебя бы я пустил в первую очередь, да там тебе нельзя ходить. Сожрут вместе с поводком!

Милиционеры заулыбались, скромно показывая, что какими-то там хищниками в клетках их не запугать.

Я же, словно не замечая этих улыбок, продолжал:

— Тем более что животные голодают уже несколько дней.

Проводник Джульбарса вдруг не на шутку заинтересовался:

— А разве хищникам не положены спецпайки, как у наших собак?

— Эх, мил человек, — вдруг оживился вахтер. — Кабы их кормили — и мы сыты были бы.

— Это что, у титров бы воровали? — спросил милиционер.

— Упаси Бог! Как Тебе это в голову пришло? Скажет тоже! Да я имел в виду, косточки бы варили. Их выварить, так вон какой бы суп получился!

На пороге появился заспанный директор.

— Мне, — начал он с места в карьер, — звонили! Что случилось? Слушаю вас внимательно.

— Товарищ Николаев, — сказал старший из милиционеров, — откройте нам доступ во все помещения. И, если есть опасность, пусть нас сопровождает укротитель.

— Вальтер, — обратился ко мне Николаев, — можно проникнуть в твои владения?

— Позвольте, — перебил его милиционер, — кто из вас главнее?

Николаев поправил галстук и ответил:

— Я директор, а он подчиненный. Но здесь особый случай. Вальтер Михайлович, — кивнул он в мою сторону, — укротитель хищных животных и находится на репетиционном периоде в нашем цирке.

— И что это значит?

— А это значит, что он полностью оккупировал цирк, расположил клетки с хищниками во всех помещениях: в слоновнике, на конюшне, на манеже и даже в коридорах. Хищников у него очень много, и проходить мимо них чрезвычайно опасно. Так что только он один может обеспечить вам доступ внутрь и показать, где можно пройти, а где не следует. Ведь иногда у него звери и по цирку бегают.

Словно в подтверждение его слов в дверь кто-то заскребся.

«Молодец Ионис! — подумал я. — Догадался выпустить Султана!» Приоткрыв дверь, я позволил львенку просунуть морду в узкую щель. Завидя собаку, Султан радостно рванулся ей навстречу. Позорно поджав хвост, овчарка прижалась к ногам проводника. Насладившись этой сценой, я пригласил милиционеров следовать за собой.

— Ионис! Забери, пожалуйста, львенка. Здесь пройдет ищейка!

Но собака категорически отказалась идти вперед. Ее пришлось почти тащить. Когда же мы поравнялись с первыми клетками, бедный Джульбарс лег на брюхо и заскулил. Как ни бился проводник, он не смог ничего поделать с перепуганным псом. Зато изголодавшиеся хищники при виде собаки словно взбесились. Они метались по клеткам, изредка замирая в охотничьей позе…

— Да, друзья мои, к сожалению, здесь вы с собакой не пройдете, — сказал я, тщательно скрывая свое ликование. — Привяжите ее вон там. А сами встаньте в затылок друг другу, и не дай вам Бог шарахнуться в сторону. Здесь проходы узкие, и вас вмиг поймают, как кошка мышку. Имейте в виду: животные голодны.

Один из милиционеров остался с собакой, а другой пошел за мной. Николаев и Ионис брели сзади. В такой компании мы благополучно обошли все помещения, по просьбе милиционера открывая все двери и ящики. Так ничего и не обнаружив, милиционеры извинились и отправились восвояси.

А еще через несколько часов мне позвонил директор мясокомбината:

— Алло, Вальтерок, хочу тебя обрадовать. Приказано пригнать тебе из Башкирии табун в сто пятьдесят голов. Так что принимай лошадей!

— А что, раньше нельзя было?!

— Можно — нельзя, какая разница! — ответила трубка. — Есть указ — есть и мясо. Чего тебе еще? Будь здоров!

Значит, все мои беды кончились! Будет мясо, возобновятся репетиции! Я готов был кричать от радости. И вдруг меня словно обухом ударило: я вспомнил весь кошмар прошедшей ночи. Если бы мы только знали! Я готов был немедленно броситься на хоздвор и бухнуться на колени перед стариком возчиком. Кто знает, как он любил свою старенькую клячу, сколько лет работал вместе с ней!

Засунув руки в карманы, я вышел во двор и с досады так пнул подвернувшийся камень, что оторвал подошву. Мне вдруг почудилось, что вот-вот выйдет из-за угла возчик и закричит:

— Вот он, ворюга проклятый! Держите его!

Казалось, все вокруг смотрят на меня с подозрением.

Через двор с ведром воды прошел Ионис.

— Ты слышал, — почти зло сказал я, — нам табун лошадей посылают!

Ионис с силой бросил ведро. Сел и заплакал.

— Прости, друг, — обнял я его за плечи, — судьба…

Прошло не меньше часа, пока мы с Ионисом успокоились и принялись разрабатывать новый воровской план. На сей раз это был план возвращения лошади на хоздвор, благо в наше распоряжение должен был поступить целый табун:

— Что за шум, а драки нет? — услышали мы знакомый голос.

Я нисколько не удивился, увидев перед собой областного прокурора. Павел Осипович и его жена давно стали нашими друзьями и часто заходили в цирк. Вот и сейчас, возвращаясь из командировки, они по дороге завернули к нам.

Мы с Ионисом искренне обрадовались приходу друзей. То были чрезвычайно общительные и вежливые люди. Они рассказывали нам множество удивительных историй. Так, от Павла Осиповича мы узнали, что по статистике наибольшее количество изнасилований и убийств зарегистрировано именно в нашем тихом Иванове, городе сексуально неудовлетворенных невест. Но сегодня мне неинтересны были новые криминальные истории. Я жаждал покаяться, излить душу друзьям-юристам.

— Ну, рассказывайте, — улыбнулись гости, — какие у вас достижения!

Торопясь и путаясь, я, словно на исповеди, поведал всю правду о минувшей ночи.

— А я знал, — мягко отвечал Павел Осипович. — И не только я, все знали. Вас вычислили, да и собака прямиком привела в цирк. На тебя уже заведено уголовное дело. Условно. Просто ребята из милиции не стали раньше времени шум поднимать: ждали, когда я вернусь с выездной сессии. Так что молодец, что сам признался. Завтра придешь в прокуратуру, напишешь объяснение. Да не дергайтесь, конокрады несчастные, всё обойдется!

И прокурор неожиданно широко улыбнулся.

Все и вправду обошлось, и жизнь постепенно вошла в привычную колею. Теперь, когда животные не знали голода, я с удвоенной энергией возобновил репетиции.

Проходя как-то по двору, я увидел, что завхоз цирка открывает дверь склада, где хранилась всякая рухлядь. Заглянув туда, я заметил в дальнем углу запыленное ренское колесо — так в цирке называют снаряд, состоящий из двух скрепленных между собой обручей.

Я бросился к Николаеву.

— Дорогой директор, на складе номер два нуля есть…

— Что там такого может быть? — раздраженно перебил Николаев.

— Ренское колесо.

— Знаю. Ну и что?

— У меня идея. Вам же все равно его списывать. Так спишите в мою пользу.

— А больше ничего не нашел подходящего? — спросил Николаев. — А то можешь забрать все барахло, которое там валяется.

— Спасибо. Больше ничего.

— Ну, это я сделаю. Составим с бухгалтером акт и передадим тебе это колесо на ответственное хранение.

— Я думал, подарите. Ведь все равно списывать.

— А мы его покрасим.

— И выдадите за изготовленное в короткий срок?

— А вот это пусть тебя не беспокоит, — понизив голос, сказал Николаев. — Это моя забота. Оно тебя устраивает?

— Вполне. Только надо его немножко распилить.

— Это можно. Только зачем?

— Ну, надо разрезать пополам и вставить оргстекло, чтобы получилось широкое кольцо. На нем будет кататься тигр.

— Хороший будет трюк, — одобрил Николаев и мечтательно прибавил. — Представляю себе: тигр на ренском колесе.

— А в середине лев, — добавил я.

— И лев в се-ре-ди-не? Ну, это совсем прелестно.

— А я буду делать акробатическое колесо рядом со львом.

— Да ты с ума не сходи! Только окажешься вниз головой, тут лев тебя и сожрет. А тигры помогут.

— Лев у меня спокойный, а тигра я заставлю вращаться, — тут же сообразил я. — Пусть идет то передом, то задом. Ему и будет некогда следить, в каком я положении.

— Молодец, — похвалил Николаев, — голова.

И тут же на моем заявлении поставил резолюцию: «Гл. бухгалтеру. Передать артисту Запашному В. М. ренское колесо со склада № 00». Размашисто и неразборчиво расписавшись, Николаев спросил:

— А как лев и тигр будут ходить между двумя колесами? По трубам, что ли?

«Какими двумя колесами?» — подумал я, немедленно загоревшись идеей сделать второе колесо и посадить на него ягуара с черной пантерой, а внутрь гепарда или даже двоих. Оторвавшись от своих мыслей, я пояснил:

— Одно колесо надо распилить, расширить, приварить уголки, а в них вставить толстое оргстекло. В оргстекло вмонтировать батарейки и маленькие лампочки. Тогда можно погасить свет, а публика будет видеть, как лев катит колесо. Красиво получится. А второе колесо надо сделать точно такое же, как первое. Вот только, надо придумать механизм, чтобы колесо фиксировать.

Николаев почти вырвал у меня подписанное заявление.

— Постой, постой. Это же какие расходы! Из старого колеса сделать новое — широкое, покрасить, вставить оргстекло, выложить лампочками, да плюс сделать еще одно… Нет, нет! Это только после того, как Москва даст разрешение!

Но я уже живо представил себе целую комбинацию трюков на ренских колесах и не мог остановиться.

— Брось, Коля! Смотри, как здорово получится. Во-первых, на двух колесах работать будут сразу несколько хищников. Во-вторых, я остановлю эти колеса в центре манежа метрах в четырех-пяти друг от друга, и животные будут прыгать через меня с одного колеса на другое, как прыгают с одной тумбы на другую. Или лучше я лягу и буду раскачиваться на свободно натянутой проволоке, а они будут прыгать друг другу навстречу. А подо мной будут лежать львы и тигры. Представляешь: этого же никто не делал! Опасно, но интересно и сложно.

Николаев смотрел на меня с сомнением и качал головой. А я не унимался:

— Эти колеса — просто находка. Их можно сделать многоцелевыми. Допустим, подвесить на лебедках, оттянуть к решетке и использовать для прыжков вместо обручей. Кольца же огромные! Представляешь, через них прыгают не тигры или львы, а лошади с хищниками на спинах. Лошадь отталкивается и прыгает в колесо, а хищник в этот момент запрыгивает на колесо сверху и ждет, когда лошадь пробежит по кругу и опять прыгнет в колесо. Только она приземлится, а он уже у нее на спине! Ведь здорово же! А представляешь, это упражнение — да еще с двумя лошадьми! Это же будет сенсация. Да еще если я сам буду гарцевать посредине на лошади! А потом можно спустить колеса на землю и катить их навстречу друг другу, а хищники в них будут прыгать, когда кольца на долю секунды совместятся в центре манежа.

Я так увлекся, что уже не думал ни о стоимости изготовления колес, чепраков для лошадей, ни о приобретении самих лошадей, лебедок и прочего. В эту минуту я не сомневался, что главк не сможет отказать мне в средствах на такие трюки.

— Это же какие расходы! — Услышав голос Николаева, я очнулся.

Лицо директора уже не выражало недоверия. На нем была написана глубокая озабоченность.

— У тебя, парень, не голова, а Дом Советов, — протянул он, — ты далеко пойдешь…

— Знаю-знаю, — перебил я, — если тюрьма не остановит.

Мы оба засмеялись.

Николаев подержал в руках мое заявление, подумал и подтолкнул его ко мне:

— Ладно, сделаем! Семь бед — один ответ. Трюк замечательный.

— Не трюк, а трюки, — поправил я.

Он как-то хорошо улыбнулся и сказал:

— Это дорого будет стоить. Но и начинать работать пора. Ты и так засиделся. Три года лечишь своих кошек. Пока ковыряйся с тем, что у тебя есть. А остальное сделаем.

Я ликовал. «Урожай» трюков, собранных в один день, был необычаен. Ведь придумать новый трюк — это все равно, что найти клад.

— Все, что от меня зависит, я делаю. Но мне нужен администратор, — твердо заявил я.

— Ага, теперь давай раздувать штат! — Николаев всплеснул руками. — Собери как можно больше хлама из списанного, сделай себе реквизит и готовься к выпуску.

— Из хлама я сделаю временный, — я подчеркнул слово «временный», — реквизит. А потом обзаведусь таким, от которого даже ты, Колечка, ахнешь.

— Ну, этого ты не дождешься. Уедешь наконец от меня, — он перекрестился и молитвенно закатил глаза.

Рассмеявшись, я взял заявление и пошел к завхозу оформлять заказ на получение ренского колеса. Но через час вновь вернулся к Николаеву.

— Слушай, Коля, сказал «а», скажи и «б». На эти ренские колеса нужны съемные боковые решетки с дверьми, чтобы загнанные в колесо звери не могли выйти.

— Да ты спятил, что ли?! — возмутился Николаев. — Сначала дай ему колесо, потом его распили, потом подсвети, потом сделай второе такое же, а теперь решетки? Что еще выдумаешь?

— Ну подумай сам, — начал я мягко уговаривать директора. — Решетки нужны, чтобы хищник быстрее научился катить колесо. Ведь скоро выпуск аттракциона. Времени на репетиции нет. Ведь нет, Коля? А клетка под колесом не позволит хищнику спрыгивать. И мы все сделаем быстро.

— Какая еще, к черту, клетка?! — буквально завопил Николаев.

— Какая, какая! Простая, на колесах, на длинных ножках.

— Да, ты что, надо мной издеваешься?! — взвился Николаев. — Не будет тебе никакой клетки, потому что по опилкам колеса не катятся.

— Правильно соображаешь! — обрадовался я. — Поэтому мы с тобой сделаем клетку на авиационных колесах. Шины у них широкие…

— Ты доведешь меня до инфаркта, — простонал Николаев, — доконаешь! Тебе палец в рот не клади, всю руку отхватишь.

— Ничего, Коля, не доведу. И клетку, и решетки, и колеса, — все обратно отдам, как только выпущу аттракцион.

— И с чем ты останешься, хвастун?

— А я сделаю новые колеса из нержавейки.

— Боже милостивый! — взмолился Николаев. — За что мне такое наказание?! Откуда на мою голову взялся этот изверг? Избавь меня от него!

— Избавлю, сын мой, — стараясь говорить густым басом, произнес я, — потерпи только до выпуска. Потерпи!

Но до выпуска было еще далеко. А неугомонный характер властно гнал меня вперед, заставлял искать новые трюки, в корне менять традиционные. Сказывалась привычка спортсмена — стремиться к новым и новым рекордам. Вот и сейчас, когда выпуск аттракциона еще казался чем-то почти недостижимым, я уже предавался мечтам о работе с акулами, косатками и осьминогами. Все свободное от репетиций время отдавал чтению специальной литературы, расчетам и созданию эскизов будущего Океанариума.

Я даже подал в Академию наук соответствующую заявку. Там заинтересовались проектом и по моим чертежам создали действующий макет. Будучи собранной, вся конструкция, состоящая из множества бассейнов, фонтанчиков, мостиков, береговой линии, живописных скал и прочего, занимала целый кабинет. Пользуясь тем, что Иваново недалеко от Москвы, я время от времени вырывался в столицу и терпеливо обивал пороги. Помню, как сотрудники Министерства культуры, позабыв о служебных обязанностях, словно завороженные, битый час любовались живыми рыбками, играющими в моем маленьком «океанариуме».

Мне везло: идея везде встречала одобрение, и дело даже дошло до того, что на берегу Черного моря для строительства выделили громадный участок земли. Забивая колышки на место будущих бассейнов и фонтанов, я был по-детски счастлив. Но в дальнейшем оказалось, что помогавшие мне чиновники рассчитывали на мою способность «пробить» деньги, я же рассчитывал, что деньги достанут именно они. А деньги между тем нужны были нешуточные, так что мало-помалу идея моя была отложена до лучших времен, а потом и вовсе забылась.

Смирившись с неудачей, которую тогда считал лишь временной задержкой, я вновь с головой ушел в репетиции. Их было много — утренних, ночных, многочасовых, изнурительных. Но ярче всего я запомнил именно ту, о которой расскажу сейчас.

Я в задумчивости сидел в зрительном зале. Ионис с Гасюнасом томились неподалеку, недоумевая, почему я не даю команду выпускать животных.

Наконец Ионис не выдержал:

— Вальтер, может, начнем? Или «да-ну-его»?

Я встрепенулся:

— Начнем, начнем, конечно. Только вот скажи мне, как усовершенствовать эту устаревшую «пирамиду»?

— А чего это она устаревшая — неожиданно возмутился Ионис. Мы ее сами-то хорошенько не освоили, а ты уже собираешься усовершенствовать. Вон Ампир не желает опираться на Цезаря, и все тут. А Ахилл все время сбрасывает со спины лапы Париса. Не привыкли еще. А ты — «устаревшая»!

— Кошки-то не привыкли, это ты прав. А вот зрителям эти «пирамиды» давно глаза намозолили. У каждого укротителя обязательно есть такой трюк. Поэтому я и говорю: «пирамиду» надо обновить, а тогда уже приучать животных. Вот ты можешь придумать, как изменить трюк, чтоб он казался свеженьким?

Ионис почесал затылок.

— А пусть ее кто-нибудь перепрыгнет, — наконец нерешительно отозвался он. — Ну, скажем, Уголек или Ватан. Пантеры же вон какие прыгучие.

От такого предложения я буквально подскочил:

— Ионис, светлая твоя голова! Да я сам прыгну, только не сверху, а сквозь «пирамиду»!

— Это как же? — вмешался Гасюнас.

— Да очень просто. Смотрите: лев передними лапами опирается на спину тигру. Напротив них тигр стоит в той же позе, опираясь на льва. Так?

— Ну это понятно…

— А почему мне не прыгнуть, ну, скажем, с гимнастического мостика и не пролететь между ними? А?

— Зачем с мостика? — заинтересовался Гасюнас.

— Да затем, что я при этом сделаю переднее сальто-мортале! — загоревшись, ответил я. — Ну, что скажете, здорово придумано?!

Ионис рассудительно покачал головой и ответил:

— Так-то оно так… Но, я думаю, если лев или тигр мазанет тебя лапой, то полетишь ты со своим сальто-мортале ко всем чертям.

— А я выстрелю из нагана ему в морду, — тут же нашелся я.

— А как ты узнаешь, кто именно и с какой стороны мазанет? Ты же будешь лететь в группировке — ноги поджаты, лицо между коленками.

— А я не буду лететь в группировке! — упрямился я. — Сделаю сальто согнувшись-прогнувшись. И стрелять буду, не дожидаясь, пока меня сцапают лапой, — и сразу из двух наганов. Прыгаю и стреляю. Ведь эффектно будет? А?

— Ага! — отозвался Ионис, страшно довольный тем, что, выступает как оппонент. — Только ты пальнешь — и все четверо разбегутся в разные стороны.

— Да они раньше разбегутся, — включился в дискуссию и Гасюнас, — не будут и выстрела дожидаться.

— Ну, хорошо, Бог с ними, — согласился я. — На первых порах пусть себе разбегаются… Да, в конце концов, и после прыжка пусть разбегаются. Зато ни один укротитель такого не делал! Ведь не делали?

Ионис мрачно кивнул:

— Да таких ненормальных больше и нет. Кому еще в голову придет, работая с хищниками, делать акробатические трюки?! Может, хватит? Ты уже и так колесо делаешь в ренском колесе.

— Колесо в колесе! — неуклюже схохмил Гасюнас.

— Делаешь, — неодобрительно продолжал Ионис. — А еще на свободной проволоке лежишь.

— Ну это же элемент не акробатики, а эквилибристики, — возразил я.

— А льва на плечах таскать, да еще бегать с ним по всему манежу — это что? — наседал Ионис.

— Это тяжелая атлетика.

Заскучавший Гасюнас вдруг спросил:

— Ребята, может, начнем репетицию?

— Сейчас, погоди, — не унимался Ионис. — Я же говорю: ненормальный. Единственный в своем роде. Взял и смешал все жанры. Так можно вообще без дрессуры обойтись! Тут тебе и спортивная гимнастика, и акробатика, и тяжелая атлетика — ты же трижды мастер спорта СССР.

— Как это трижды? — переспросил Гасюнас. — Разве так бывает?

— Бывает, — отмахнулся я и, уловив в притворном ворчании Иониса нотки одобрения, пошутил: — А теперь вот буду стрелять. Стало быть, я еще и Ворошиловский стрелок!

— А почему у тебя нет иллюзионных трюков? — решил поддеть меня Гасюнас.

— Как это нет! — возмутился я, — у меня, между прочим, целый сценарий называется «Иллюзия с хищниками». Правда, пока я тут время теряю, в Америке какие-то Зигфрид и Рой поставили целое шоу «Иллюзия с хищниками». Но до моих замыслов им далеко. Я придумал, например, такой трюк. На манеже стоит большой мольберт с листом ватмана, — для наглядности я широко развел руки. — Я на нем в контурах рисую… Ну, допустим, тигра… А потом мажу по бумаге сухой кисточкой, и под ней начинают проявляться краски, отдельные части тела и наконец весь тигр. Появляется и выскакивает из картины.

— Вот это да! — поразился Гасюнас. — А дальше?

— А дальше я пытаюсь загнать его обратно в мольберт. Он сопротивляется, прыгает туда-сюда через раму… Ну, в общем, что рассказывать! Если буду репетировать этот трюк, сам увидишь.

— Да-а, ну ты даешь, фантазер, — протянул Ионис. — Кстати, а репетиция у нас сегодня будет?

— Будет, будет, — ответил я, не трогаясь с места. — Вот тоже заладили: «давай репетировать», «давай репетировать»! Помечтать не даете. А вот скажи, Ионис, ты когда-нибудь видел льва на лошади?

— Конечно, видел! И много раз, — ответил он запальчиво.

— А помнишь, каким образом все эти львы залезали на лошадей и сходили с них?

— Каким еще образом? Обыкновенно. Сначала на тумбу, а с тумбы на коня. И обратно тем же порядком.

— Вот именно! У всех дрессировщиков хищники садятся на лошадей с высоких тумб и с лошадей сходят на тумбы. А мы вообще тумбы уберем.

— И как же лев вскочит на лошадь? — скептически поинтересовался Ионис.

— А просто запрыгнет, да и все! — торжествуя, ответил я.

— Да ведь хищник попросту возьмет и вцепится в ноги лошади. Завалит — и пиши пропало бедная скотинка! А главное, вся работа насмарку. Ты потел, подбирал лошадь, старался найти нетрусливую, сводил ее с хищниками… А потом выпустил на нее льва — и привет! Или ты собираешься заковать ее в сплошную броню?

— А мы приучим хищников не останавливаться возле лошади, а сразу же запрыгивать ей на спину или спрыгивать на манеж. Конечно, придется потрудиться и как следует свести их.

— А ты не хочешь, чтобы, спрыгивая с лошади, хищник еще крутил сальто? — принялся иронизировать Гасюнас. — Почему нет, дрессированные же собачки делают именно так!

— Прекрасная идея, — ответил я, словно не замечая его сарказма. — Только надо придумать, чем заполнить паузу, пока лев, сделав сальто с лошади, готовится опять на нее запрыгнуть.

Служащие безнадежно вздохнули и переглянулись.

— Нашел! — неожиданно заорал я.

— Что нашел? — явно тревожась за мой рассудок, спросил Ионис.

— Нашел, чем паузу заполнить.

— Ну и чем? — в один голос спросили ребята.

— В это время нужно бросить на лошадь пантеру.

— Ну ты и сказанул, — протянул Ионис. — Ты когда-нибудь в зеркало на себя смотрел? Сам — метр с кепкой, а туда же, «бросить пантеру». Ты маленький, лошадь вон какая большая, а пантера тяжелая. Как ты ее докинешь?

— Значит, она сама с моего плеча прыгнет на лошадь.

— А на нее запрыгнет лев, да? — съязвил Гасюнас.

— Да нет, — размышлял я дальше, — лев не успеет. Надо сделать так: я сижу на другой лошади, пантера уже у меня на плече. Мимо несется лошадь, с которой, делая сальто, спрыгивает лев. Пантера прыгает на его место и тут же возвращается обратно, спасаясь от льва на моем плече. И так несколько раз.

— А потом?

— Потом я спешиваюсь, освобождаюсь от пантеры и вместе со львом запрыгиваю на лошадь.

— Верхом на льве? — Ионис уже ничему не удивлялся.

— Может быть, — ответил я. — Но, скорее всего, не верхом, а одновременно. То есть лев вскочит на лошадь, я — на льва. Но отталкиваться от земли будем почти одновременно.

— Вот это уже будет смертельный трюк, — произнес Гасюнас. — Неужто ты все это сможешь сделать?! Ведь это какое-то сумасшествие.

— Бред сумасшедшего, — вежливо уточнил Ионис. — Что сегодня за день такой, Вальтер? Идеи из тебя так и сыплются. Не успеешь толком придумать трюк, а уже подбираешься к другому. Остановись лучше и как следует обдумай что-нибудь одно.

— Ты, как всегда, прав, мой друг! Давайте начнем репетицию! А то я еще чего-нибудь придумаю.

— Да уж куда больше! — ухмыльнулся Ионис, вручая мне арапник и короткую палку. — Разве что начнешь опять рассказывать, как собираешься работать с акулами. У тебя в голове сегодня творится что-то невообразимое. Постарайся быть повнимательней в клетке.

Успокаивающе кивнув служащему, я поставил тумбу в центр манежа и подозвал Ампира. Пока я ставил тигра, заставляя его опереться передними лапами на тумбу, Ионис возился с трапецией. Для большей инерционности трапеция была сделана очень тяжелой. Мы сварили ее из десятка ломов, а сверху прикрыли автомобильной шиной — чтоб смягчить удар по тигру на случай, если тот неверно рассчитает траекторию полета или вообще откажется прыгать. Прыгать же Ампиру предстояло через стремительно летящую ему навстречу перекладину, на которой к тому же сидит пантера.

Ионис взялся за веревку и с большим трудом притянул трапецию почти к решетке.

— Ватан! — приветливо позвал я. — Иди!

Леопард зашипел и оскалился, не желая запрыгивать на трапецию. Он не любил этот трюк. Я подбодрил своего любимца, и он подчинился. Ионис приготовился и замер. Прежде чем дать команду ассистенту, я проверил, все ли в порядке. Главное — правильно рассчитать момент прыжка. Я держал палку у самой морды Ампира, подстраховываясь от преждевременного прыжка, и одновременно готовился подогнать тигра хлыстом, если тот будет слишком медлить. Вот сейчас… Сейчас последует рывок, сработает спусковой крючок разрывного парашютного замка, и трапеция с Ватаном полетит навстречу тигру. Пора!

— Приготовиться, — прошептал я и, выдержав секундную паузу, скомандовал:

— Прыжок!

Ионис рванул веревку, но спусковой механизм заклинило. Еще один рывок, еще… Недоумевая, почему я дал команду, а прыгать некуда, Ампир вопросительно смотрел на меня. Ионис продолжал безуспешно дергать веревку. Вдруг замок расстегнулся, и трапеция с пантерой понеслась навстречу тигру. Я торопливо крикнул: «Прыжок!» Но было поздно. Ампир задержался на какую-то долю секунды, и теперь тяжеленная трапеция должна была неминуемо столкнуться с ним. Пытаясь избежать удара, тигр опустил голову и почти в воздухе неожиданно сделал переднее сальто-мортале. Тяжело упав на манеж, он застонал и с трудом поднялся. Перепуганный Ватан, ища защиты, прыгнул мне на руки. Лаская пантеру, я заорал:

— Что случилось с замком, будь он проклят?!

Ионис недоуменно посмотрел на трапецию, раскачивавшуюся почти у моего виска:

— Береги голову, Вальтер! Что с Ампиром?

Я в ужасе обернулся к тигру. Неужели из-за идиотской технической накладки погибнет прекрасное животное? Что если у Ампира сломан позвоночник?!

К счастью, на сей раз обошлось. Ампир доковылял до своей клетки, а вызванный Гасюнасом ветеринар, как следует отругав нас с Ионисом, в конце концов заявил, что у тигра обычный ушиб и вскоре он совершенно забудет о своих неприятностях.

После происшествия с Ампиром продолжать репетицию уже не хотелось. И я вновь уселся в пустое кресло зрительного зала и принялся грезить о будущих трюках.

— Значит, тигр способен делать не только заднее сальто, но и переднее, — размышлял я. — Будем репетировать. А пантера пусть, как сегодня, прыгает с трапеции прямо ко мне на руки.

— Знаешь, я этого как-то не понимаю, — зло сказал Ионис. — Репетируя такие трюки, ты искалечишь весь молодняк. Переломаешь спины, головы, ноги. Хорошо, что сегодня повезло, а завтра?!

— Да ничего подобного, — возразил я. — Мы будем действовать постепенно и очень осторожно. Сначала приобретем толстые гимнастические маты. Теперь их делают очень мягкими и упругими. И, разумеется, надо усовершенствовать эту чертову трапецию. Представляешь: тигр делает через летящую пантеру переднее сальто-мортале! Если его немножко подкрутить во время полета, он сможет прийти на все четыре лапы, а не на спину.

— А что будет делать пантера? — неожиданно увлекся Ионис.

— А пантера, пантера, — мечтательно произнес я, — прыгнет с трапеции на подвесную полку.

— Здорово! — воскликнул Ионис. А как ты подкрутишь тигра? Ведь он, бедненький, упал на спину. Теперь будет бояться этого трюка.

— Я же сказал, мы постелем толстые спортивные маты. И наденем на него ошейник.

Ионис не дал мне договорить:

— Надо еще приучить его к ошейнику.

— Велика важность, приучим! — неожиданно вмешался Гасюнас. — Это дело времени!

— К ошейнику мы привяжем конец веревки. Другой конец пропустим через трапецию и, когда тигр прыгнет, рванем за веревку, придержим на время вращения и тут же отпустим. Получится переднее сальто-мортале.

— Гениально! — воскликнул Ионис.

— Молодец!

— А пантера, прыгая с трапеции, фантазировал я, — будет делать пируэт. Как бы нам это устроить, а?

— Надо взять веревку, — пожал плечами Гасюнас. — Обмотать пантеру, а во время прыжка раскрутить. Вот Ватан и завертится вокруг собственного хребта.

— Отлично, — согласился я. — Значит, теперь нельзя давать Ватану прыгать просто так, без пируэта. Иначе он собьется.

— Придется на этот период приучать его к шлейке, к веревкам, к обматыванию, добавлять пируэт во все трюки, — заметил Ионис. — Да на все это уйдет куча времени.

— Значит, будем крутить не Ватана, а молоденького леопарденка, — решил я. — И переучивать не надо, и Ватан вздохнет с облегчением: он ненавидит эту трапецию. Или вот еще что… — начал было я, но остановился в задумчивости.

— Что еще пришло тебе в голову, фантазер?

— Побей меня Бог, — самодовольно улыбнулся я. — Это будет действительно сумасшедший трюк. Не надо никакой пантеры. Я сам сяду на трапецию, и, как только тигр через меня перепрыгнет, сделаю сальто, нет, лучше полтора передних сальто и приду в стойку на кистях на ту тумбу, с которой лев прыгает через меня, когда я скачу на лошади.

— Слушай, у тебя сегодня что — день раздачи новых трюков?

— Подожди, Ионис, не перебивай. Идеи приходят не так часто, и главное — не просто родить их, а осуществить. А ты сам, только честно, веришь, что мы сможем осуществить все это?

— Мы-то с Гасюнасом нет, — улыбнулся Ионис. — А ты — обязательно. Но только вместе с нами.

— Конечно, вместе. А сейчас нужно больше работать, чтобы быть первым из первых, лучшим из лучших.

Меня давно беспокоило, что две тигрицы — Жанна и громадная желтоглазая красавица Рита — терпеть не могли друг друга. Построить же комбинацию трюков так, чтобы Рита и Жанна не контактировали между собой, никак не удавалось. А значит, нужно было как можно чаще сводить тигриц вместе, чтобы они привыкали.

В тот злополучный день я, как обычно, начал репетицию с Риты и Жанны. Все было как всегда, звучали привычные реплики:

— Ионис, следи за Ритой! Смотри, как она напрягается, когда проходит Жанна. Давай-ка для начала заставим ее попрыгать.

Поставив друг против друга две тумбы, я подозвал к себе Риту. Уссурийка оскалила клыки и, зловеще шипя, неохотно подчинилась. Я невольно залюбовался: необыкновенная красота и громадный рост эффектно выделяли Риту среди собратьев. Длинная серебристая шерсть покачивалась на ее мягких бакенбардах и животе. Белые подпалины под шеей и с внутренней стороны лап были такими яркими, что отливали голубизной. Я любил ее желто-зеленые глаза с поволокой и тот особенный, полный достоинства взгляд, которым тигрица царственно окидывала окружающих.

Поставив лапы на тумбу, она долго готовилась к прыжку. Я ждал. Тигрица уже несколько раз собиралась прыгнуть, но почему-то медлила. Пришлось слегка подстегнуть ее хлыстом. Но это расстроило Риту еще больше. Она стала метаться, рычать, но прыгать — не прыгала. Я недоумевал. В мои планы входило, научив тигрицу перепрыгивать через длинную палку, постепенно свести на нет высоту деревянных тумб и сохранить при этом мощь прыжка и длину полета. Но сейчас-то тумбы были привычной высоты, их еще никто не укорачивал! В чем же дело? Может, Рите мешает соседство Жанны? И я перегнал Жанну подальше. Увидев, что неприятельницы рядом нет, Рита, не дожидаясь команды, прыгнула. Ее полет был так великолепен, что Ионис восторженно крикнул:

— Айда Рита!

Я покосился на Жанну. И вовремя: тигрица сошла со своего места и направлялась к нам. Увидела это и Рита. Она была еще в воздухе, но летела озлобленная, готовая к бою. Я едва успел отскочить в сторону, прежде чем уссурийка приземлилась и ринулась на Жанну. Завязалась жестокая драка. С громким криком я бросился к дерущимся.

Остервеневшая Рита, безжалостно терзая завалившуюся соперницу, успевала передними лапами отбивать удары моей палки. Быстрота и ловкость ее движений были поразительны. И меня совсем некстати осенила мысль: если вот так подкалывать тигрицу палками, можно добиться нового трюка. Хищника можно научить высоко поднимать передние лапы, то есть делать «испанский шаг» — фирменное движение школьной лошади!

Наконец изрядно помятая Жанна потрусила прочь. А я продолжил занятия с Ритой. Подкалывая ее попеременно то в одно плечо, то в другое, я пятился, заставлял тигрицу ударять лапой по палке и шаг за шагом идти на меня.

— Смотри, Ионис, наша красавица умеет ходить испанским шагом!

— Хорошо получается, эффектно, — одобрил Ионис, — только пусть она еще раз прыгнет. Ишь, вздумала скандалить! Я чуть не пустил в нее воду, когда она без команды прыгнула.

— Надо было пустить, а не «чуть». А то, не ровен час, не угадаешь, на кого она прыгнет…

— Хорошо, — отозвался литовец, — нам, татарам, все равно — плакать или смеяться.

Я вновь стал подзывать тигрицу.

— Покажи-ка нам еще раз свой прыжочек! Ну, иди! Иди сюда! — Я стучал палкой по тумбе, приглашая Риту занять место для прыжка. Показав свои изумительные клыки, уссурийка двинулась ко мне.

— Ай браво, моя хорош-шая, — певуче произнес я, быстро надел кусочек мяса на острый конец палки и поманил Риту.

Все еще издавая глухое клокотание и шумные выдохи, Рита села на тумбу. Я протянул ей мясо. Не успев взять лакомство, тигрица вздрогнула и оглянулась. Оглянулся и я. Оказалось, что Жанна, привыкшая сидеть на определенном месте, опять вскочила и, угрожая Рите, направилась к своей тумбе.

— Куш, девчата! — прикрикнул я, щелкая кнутом.

Наконец порядок был восстановлен. Рита совершенно успокоилась и начала прыгать через подставленную палку. Она грациозно и высоко перелетала с тумбы на тумбу. Теперь можно было переходить к прыжкам через меня.

Но как только я с горизонтально поднятой над головой палкой встал между двух тумб, тигрица наотрез отказалась прыгать. Она вертелась, нервничала, искала за мной вторую тумбу: непривычное препятствие смущало ее. Я настаивал. Требовал. Понукал. Манил. Бросал куски мяса на противоположную тумбу.

— Она же не видит второй тумбы, — рассмеялся Ионис. — Готова прыгать, а смелости не хватает.

Оценив справедливость этого замечания, я немного присел. Рита топталась на тумбе, и мне пришлось приседать все ниже и ниже. Я отчетливо понимал, что подвергаю себя опасности, так как в таком глубоком плие не смогу отскочить в случае нападения.

Наконец тигрица преодолела страх и прыгнула.

— Молодец, молодец, моя хорошая! — ликовал я. — Теперь все скажут, что наша Рита молодец. Правда, Ионис?

— Молодец, — улыбаясь, поддержал меня Ионис. — Так и скажут: «молодец Рита, а не Вальтер».

По нашей интонации тигрица поняла, что ее хвалят, оглянулась и спокойно съела кусочек мяса, ждавший ее на тумбе.

— Теперь на место! — повысив голос, скомандовал я.

Тигрица оскалила зубы, рыкнула и пошла на свою тумбу.

— Репетируем «ковер»! Ионис, будь внимателен.

— Давай «ковер», нам все равно, — поправив брандспойт, дружелюбно ответил Ионис. — Кстати, Вальтер, ты заметил, что в полете она пыталась зацепить тебя лапой? Ох, и намучаемся мы, когда будем понижать тумбы! Повторим прыжок еще разок?

— Ладно, нет больше времени повторять. Может, хватит на сегодня? — неуверенно сказал я. — Да и чувство у меня какое-то паршивое. Не хочется больше репетировать.

— Не хочется — не репетируй, — ответил Ионис и встал с барьера, собираясь рассаживать животных по клеткам. — Нам, татарам, все равно.

— Ну ладно, так и быть, давай «ковер», — передумал я.

— У тебя сто пятниц на неделе, — пробурчал Ионис. — То хватит, то давай! Начинай вот с Цезаря, а то он уже совсем спит.

Я подозвал льва и уложил его на бок. Рядом с Цезарем легли тигры, заняла свое место в «ковре» и Жанна. Настала очередь Риты. Зову ее.

Тигрица спрыгивает с тумбы, но, едва коснувшись пола, возвращается на место.

Вновь зову:

— Ри-т-а-а!

В ответ рычание и явный отказ подчиниться.

— Да что с тобой, кошка драная?! Ко мне, я сказал! Ком, Рита! Ком!

Спрыгнув с места, тигрица с ненавистью смотрит на Жанну, делает несколько мелких шагов и ложится на живот. Тело ее напряжено, в глазах — гнев, хвост судорожно дергается. Не менее напряжена и Жанна.

— Жанна, куш! — говорю я. — Рита, ко мне!

Мое волнение передается всей группе. Некоторые тигры привстают. Ампир отворачивается. Багира, не спуская с меня глаз, вкрадчиво подтягивает под себя передние лапы. Щелчок бича напоминает выстрел и приводит группу в чувство. Все головы поворачиваются в мою сторону.

— Всем лежать! Жанна, куш! — кричу я снова. — Не злите меня! Рита! Рита! Ко мне!

Но, как я ни стараюсь, успокоить тигрицу не получается. Огромная Рита явно побаивается мелкой, но отчаянной соперницы.

Я пробую действовать лаской. На конце острой металлической палочки протягиваю уссурийке кусок мяса.

— Иди сюда, Рита! Иди, моя красавица!

Но тигрица непоколебима. Она резко бьет лапой по палке, и мясо летит в сторону.

— Рита! Ко мне! — Я вновь стучу палкой, указывая место рядом с Жанной. Удары по полу раздражают Жанну. Она вскакивает, скалится и рычит, что еще больше отпугивает и злит Риту. «Господи, только бы не сцепились!» — думаю я и кричу помощнику:

— Смотри, Ионис! Чуть что — поливай, не жди команды!

— Куш, куш, ребята! — уговариваю я, пытаясь уложить хищников в одну линейку. Беру вторую палку и, прикрываясь ею от Багиры, постукиваю по тому месту, куда должна лечь Жанна. Первой палкой я стучу чуть левее, подзывая Риту. Вроде получается. Еще движение, и Рита, потянувшись за мясом, ляжет в нескольких сантиметрах от Жанны. Этого на сегодня достаточно, только бы обе смирно лежали, привыкая к неприятному соседству.

Рита вновь артачится и норовит уйти. Я подкалываю ее в ляжку. С гневом кидается она на палку и почти ловит ее. Яростно рыча, с места вскакивает Жанна. Взревев, обе тигрицы вцепляются друг в друга. Более верткая Жанна, подпрыгнув, вырывается из когтей Риты, а я, выставив палку вперед, стремглав бросаюсь наперерез ее сопернице. И в это мгновение Рита, забыв о Жанне, бросается мне в ноги. С криком «Вода!» я лечу на спину и скрещиваю перед собой палки. Уссурийка кидается на меня, и обе палки, словно рапиры, вонзаются в раскрытую надо мной пасть.

Лежа на спине, я легко мог бы стать добычей всей группы. К счастью, Ионис не зевал. Мощная струя страшной силы с удивительной меткостью ударила в пасть одной, потом другой тигрицы. Я отбросил палки и, выхватив из-за пояса наган, выстрелил в морду Рите. Все произошло так молниеносно, что никто ничего не понял, ни один из хищников не успел поддержать Риту. В противном случае меня бы уже разорвали. Чудом оставшись невредимым, я вскочил и, широко расставив ноги, спокойно наблюдал, как напуганные выстрелом животные разбегаются по своим местам.

Дым от выстрела понемногу рассеялся, и я отчетливо увидел Риту. Тигрица корчилась у моих ног, кашляла, широко разевала пасть и высовывала язык, точно стремясь освободиться от чего-то застрявшего в горле. Казалось, она подавилась костью. Я бросил взгляд на палки: обе изогнулись, но наконечники были на месте.

— Спасибо, Ионис, не промахнулся! — мрачно сказал я, обескураженный непонятными судорогами Риты.

— Да ладно, — отозвался служащий.

— А что с Ритой? — спросил я. — Зуб, что ли, выбит?

— Кажется, ты попал ей в глотку, — ответил Ионис, и в голосе его я уловил нотки ужаса.

— Загони, Ионис, животных и сделай слабый раствор марганцовки. Надо напоить Риту.

Повторять не было необходимости. Ионис уже бежал к двери тоннеля. Как только он открыл ее, хищники опрометью бросились вон из клетки. Задержалась лишь Багира. Оглядываясь и как бы раздумывая, она медленно шла по манежу, и взгляд ее не сулил ничего доброго. Я угрожающе поднял изогнутую палку, и тигрица наконец скрылась за дверью тоннеля. Рита зашаталась, опустила голову, задыхаясь прошла несколько шагов, но тут же легла на живот.

— Рита, Рита, — умоляюще позвал я и присел на корточки.

Рука скользнула по чему-то липкому: брезент, покрывающий манеж, пропитался густой влагой. Предчувствие страшной беды, словно тисками, сдавило сердце. Я обернулся: место, где только что стояла Рита, было залито кровью.

— Ионис, кровь! — закричал я.

— Вижу, — угрюмо буркнул Ионис. — Значит, ты все-таки попал острием ей в глотку.

— В другой раз не будет бросаться, — попробовал оправдаться я.

Укоризненный взгляд служащего не позволил мне договорить. Я устало махнул рукой.

— Дай мне, пожалуйста, поилку с раствором. Ионис исчез. Между тем кашель не прекращался. Дыхание тигрицы стало хриплым. Лежа, она когтями ковыряла пасть, силясь что-то достать.

— Рита, Риточка! — звал я, стараясь отвлечь ее внимание.

Ничего не помогало. С животным творилось что-то ужасное. На ходу бросив Ионису: «Поставь поилку и подготовь фиксатор», я помчался к ближайшему телефону.

С трудом дозвонился до ветврача.

— Что стряслось? — встревожился он.

Я принялся объяснять, но нас бесцеремонно перебила междугородная:

— Ответьте Москве!

— Давайте, — беспомощно сказал я.

В трубке раздался знакомый голосок секретарши управляющего:

— Вальтер Михайлович, это вы? Вам немедленно нужно приехать в Москву.

— А что, случилось что-нибудь? — машинально спросил я.

— Приедете — всё узнаете! — отрезала трубка, и в ней раздались короткие гудки.

Я замер, забыв, что все еще держу трубку в руке: неужели опять какая-то беда?! Из оцепенения меня вывел пожарный:

— Вальтер, скорее! Ионис зовет, там что-то с тигром.

Я ринулся на манеж.

Рита распласталась по полу. Она дышала тяжело, с присвистом. Окровавленный подбородок бессильно лежал в поилке с розовой жидкостью. Она не откликнулась на мой зов, не обнажила клыков, даже не сморщила носа. Только взглянула. Но этого взгляда я не забуду никогда: тигрица просила о помощи.

— Чем помочь? Чем, Рита, девочка моя? — Я вошел в клетку и, больше не опасаясь тигрицы, приблизился к ней.

— Боже мой, зачем я репетировал? Зачем?! — заплакал я, чувствуя, как холодеют руки. — Ведь я же не хотел, я же, черт бы меня побрал, предчувствовал неладное! Вот и не верь после этого в приметы! Что же делать? Что делать?!..

— И когда только приедет этот врач?! — набросился я на ни в чем не повинного Иониса.

— Ветеринарная клиника на другом конце города, — словно оправдываясь, ответил он.

— И почему ты не остановил меня, когда я стал опять репетировать?! Я же сказал, что на сегодня достаточно, что у меня предчувствие! — продолжал я срывать свое бессилие на служащем.

— Да, я виноват, — сокрушенно ответил Ионис. Но тут же запротестовал: — При чем здесь я? Сам говорил: хочешь или не хочешь, — а репетировать нужно всегда. А когда случилась беда, получается — я виноват.

— Да знаю, что ты не виноват, знаю! — в сердцах закричал я. — Какая теперь разница…

Я за загривок поднял голову тигрицы. Глаза ее были полузакрыты и смотрели на меня так, как будто говорили: не галди, а помогай! Из раскрытой пасти, мешаясь со слюной, сочилась кровь. Но самое ужасное творилось с головой Риты: она раздувалась, как мяч. Попросив Иониса посветить мне, я заглянул в пасть: в глубине, у самой гортани зияла рана. Тигрица махнула лапой, стараясь освободиться от моих рук, сморщила нос, но не смогла даже зарычать и бессильно уронила голову.

Чем же ей помочь? Повязку в таком месте не сделаешь, швы тоже не наложишь… Боже мой, как не везет! Ну, надо же такому случиться! И как не вовремя! А когда беда бывает вовремя?!

— Вальтер, что делают в таких случаях? — с надеждой спросил Ионис.

— Если бы я знал! Наверное, нужно ввести снотворное, а там смотреть, можно ли зашить. Скорей бы врач!

Я в отчаянии обхватил голову руками. И, плюнув в сердцах, пошел, не видя куда и не зная зачем.

— Не убивайся, Вальтер, лучше позвони-ка еще раз врачу.

Я побежал в дежурное помещение.

На звонок не отвечали. Видимо, ветеринар уже выехал.

Но я не мог ждать ни минуты. Схватив трубку, я набрал 03 и вызвал хирурга:

— Простите, пожалуйста, вас беспокоят из цирка.

— Из ЦИКа? — вежливо переспросил мужской голос.

— Да нет, из ц-и-р-к-а, передал я по буквам.

— Слушаю вас. Что случилось?

— У меня с тигром несчастье.

— С кем, простите?

— С тигром.

— А при чем же здесь «скорая помощь»? Звоните в ветлечебницу.

— Дело в том, что это необычный случай, и ветеринары тут вряд ли помогут.

— Говорите ясней, чтобы я понял.

— Я попал острым наконечником в пасть тигра, проткнул нёбо, обильно идет кровь, а у тигра раздувается голова. Ради Бога посоветуйте, что делать! Как бы вы действовали в подобном случае, если бы пострадал человек?

Молчание. Затем приглушенный смех:

— В пасти? У человека?! Простите, а кто это говорит?

— Я Запашный, дрессировщик.

— Товарищ дрессировщик, а вы сегодня случайно не оканчивали консерваторию по классу бокала? Или у вас выходной и вы мило развлекаетесь, звоня в «скорую помощь» с дурацкими вопросами?

Я вспыхнул, но, заставив себя сдержаться, не стал вступать в пререкания и постарался говорить спокойно:

— Тигр стоит много тысяч валютой. Я вас серьезно прошу помочь, если можете! А нет… — тут я не выдержал и швырнул трубку на рычаг.

Вернувшись на манеж, я с ужасом увидел, что голова тигрицы раздулась еще больше. Ее бакенбарды буквально на глазах увеличились до громадных размеров, и если бы не рана в пасти, я дал бы руку на отсечение, что это простая свинка.

Ионис сидел возле Риты и плакал.

Увидев меня, тигрица попыталась подняться, но тело уже не повиновалось ей. Рита зашаталась и не тронулась с места. Кровь больше не текла, лишь с губ свисала густая розовая пена с прилипшими к ней опилками. Я подбежал, опустился на колени и стал гладить мою бедную красавицу. Под рукой захрустело, как хрустит на морозе снег.

Раздался стук каблуков, и в зал вошли трое мужчин. Впереди, чуть прихрамывая, шел главный ветврач города. Его сопровождали двое ассистентов. Я с надеждой посмотрел на старого специалиста, из года в год обслуживавшего цирк.

— Василий Харитонович, у нас несчастье. Помогите.

— Как это случилось? Что с ней? — спросил ветеринар, остановившись около клетки.

— Я проколол ей нёбо, — сказал я, чуть не поперхнувшись при этих словах, — в момент нападения.

— А откуда такая опухоль? — рассматривая Риту сквозь прутья клетки, перебил меня врач. — Не знаю, в жизни не видел ничего подобного. Да вы войдите в клетку, она сейчас безопасна.

Ветврач как-то засуетился и, нервно сдергивая с себя макинтош, несмело стал искать дверь. Двое его ассистентов, словно по команде, попятились назад. Один из них побледнел, а другой сделался красным как рак.

— Входите, входите, Василий Харитонович! А вам, ребята, не надо, — открывая дверь, успокоил я молодых людей. — Ионис, принеси мне костюм попрочнее.

Через минуту я уже был в телогрейке и широких брезентовых штанах. Я надеялся, что эти предосторожности хоть в какой-то степени защитят меня от когтей Риты, остающейся хищницей даже в полу-шоковом состоянии. Положив голову тигрицы на свое колено, я засунул два пальца правой руки в ее ноздри, а левой потянул за нижнюю челюсть. Но открыть пасть мне не удалось, образовалась лишь маленькая щель, через которую ничего нельзя было рассмотреть. Рита застонала и стала отталкивать меня передними лапами, но когтей не выпускала.

Ощупывая опухоль, Василий Харитонович вздрагивал от каждого движения тигрицы. На всякий случай Ионис держал наготове лист фанеры, чтобы в минуту опасности закрыть им врача.

— Дайте мне фонендоскоп, — протянув руку в сторону ассистентов, скомандовал Василий Харитонович. Те засуетились и, забыв о недавнем страхе, бросились в клетку.

Выслушав дыхание животного, врач передал прибор мне:

— Послушайте сами!

Я надел аппарат и прижал серебристую мембрану к боку Риты. Раздавшийся свист едва не оглушил меня. Казалось, под шкурой животного гуляет сквозной ветер.

— Что это значит?

— Это значит, что при вдохе тигрица втягивает воздух, который через открытую полость попадает ей под кожу.

— А как это прекратить?

— Да никак, — развел руками Василий Харитонович. — Зашить-то невозможно.

Придавив ладонью опухоль на теле тигрицы, он с силой провел рукой, словно утюжил шкуру животного. Послышался отчетливый треск: это под кожей лопались пузырьки воздуха. Опухоль под ладонью исчезла, но немедленно стала разрастаться, как только врач убрал руку.

— Так и есть, — заключил Василий Харитонович, — газовая гангрена. Это конец, Вальтер.

Вновь застучали каблуки, и в зале появились незнакомцы в белых халатах. Впереди шел крепкий мужчина средних лет в белоснежной шапочке с вышитым красным крестом. За ним немолодая женщина. Умные светло-серые глаза врача цепко оглядели распростертую на манеже тигрицу и склонившихся над ней беспомощных людей.

— Вальтер Михайлович, к вам! — доложил сопровождавший гостей вахтер.

— Проходите, пожалуйста, доктор!

Василий Харитонович поднял брови и вопросительно посмотрел на меня.

— Это, — пояснил я, — наверное, «скорая помощь».

Ветеринар пожал плечами. Видимо, сообразив, что в подобных случаях обратишься за советом хоть к Богу, хоть к черту, он не стал впадать в амбиции и возражать.

Врач «скорой» осторожными шагами приблизился к клетке.

— Простите, товарищ Запашный, я, вероятно, обидел вас. Но, ей-богу, не со зла, просто не понял вначале.

— Пустяки, — ответил я и через решетку протянул хирургу руку.

Подошел Василий Харитонович, и врачи представились друг другу. Я присутствовал при консилиуме, стараясь среди латинских терминов уловить отдельные знакомые слова. Впрочем, и без слов все было ясно. На лицах врачей появилось выражение безысходности, которое не могли скрыть их вежливые и доброжелательные улыбки. Я почувствовал, что фальшиво улыбаюсь в ответ. Люди есть люди, и, если у них добрые намерения, они всегда договорятся.

— Необходимо обездвижить животное, — сказал прибывший врач. — Как к ней подойти, чтобы сделать инъекцию?

— Не беспокойтесь, — отозвался я, — давайте шприц!

— Вы знаете ее вес? Тогда рассчитайте дозу, а я пошлю машину за снотворным.

Пока мы ждали лекарства, тигрицу так раздуло, что она уже не могла пошевелиться. Тяжело дыша, она стекленеющим взглядом смотрела прямо перед собой. Меня душили слезы. Я метался, не в силах облегчить страдания Риты. То пытался выдавить из-под кожи скапливающиеся газы, то без цели ходил из угла в угол клетки, проклиная и себя, и свое невезение.

Взглянув на часы, я понял, что до отхода московского поезда врачи ничего не успеют сделать. Значит, ехать нельзя. Но вызывает управляющий. И вызывает срочно.

Наконец прибыло снотворное. Я сделал укол и обратился к докторам с вопросом, скоро ли операция. Но оба врача заявили, что никакой операции не будет: Рита безнадежна.

— Животное пухнет на глазах, спасти его нет никакой возможности. Раны слишком глубоки, и, даже если удастся их зашить, газовую гангрену не остановишь. Смерть наступит через несколько часов. Теперь ваша тигрица будет спать и уже не почувствует боли…

— Не стоит так убиваться, — утешал меня ветеринар, — у вас тигров, слава Богу, много. Что поделаешь, обойдетесь без нее.

Прощаясь навсегда, я посмотрел на Риту и заплакал. Туловище ее разбухло, увеличившись на добрую половину, лапы стали толстыми, будто ноги носорога…

Я не мог поверить в страшную правду. Как же так?! Еще какой-нибудь час назад все было хорошо, Рита была здорова, рычала, прыгала через меня… А теперь…

Не в силах видеть муки гибнущего животного и предчувствуя новую беду, подстерегающую меня в Москве, я решил немедленно выехать навстречу своей судьбе.

Уезжал я с чувством невыполненного человеческого долга. Несколько раз порывался вернуться и дождаться смерти Риты. Но, понимая, что уже ничего не смогу исправить, заставил себя сесть в поезд.

На следующий день в главк позвонил Ионис и сообщил, что через три часа после моего отъезда Рита пала. Горло служащего перехватили рыдания, и, не договорив, он бросил трубку.

Так я стал убийцей.

Оказалось, в Москву меня вызвали «на ковер». Ведущие специалисты в области дрессуры требовали дать объяснения по поводу задержки выпуска аттракциона. И я уже в который раз был вынужден рассказывать о микроспории, отсутствии штата служащих (дополнительную ставку, на которой так доблестно трудились три проститутки, давно ликвидировали, а Гасюнас бюллетенил уже больше месяца), перебоях с кормами и прочих своих неприятностях. О том, что я мучаюсь уже два года, преодолевая препятствия, а это куда тяжелее, чем дрессура.

Меня обвиняли во всех смертных грехах, в том числе и в гибели Риты, о чем узнали с моих же слов. Из всех собравшихся за начинающего укротителя заступился лишь один Валентин Иванович Филатов. Знаменитый создатель «Медвежьего цирка» доказывал, что, защищаясь, убить животное может даже опытный дрессировщик и что происшествие в Иванове — не более чем несчастный случай. Но все было тщетно. Мне закатили строгий выговор с предупреждением.

Когда судилище окончилось, я остался с глазу на глаз с управляющим Союзгосцирка.

— Ну что, — сказал Феодосий Георгиевич Бардиан, метнув на меня острый взгляд из-под бровей, — как видишь, все «звезды» дрессуры против тебя.

— Да какие это «звезды»! — в запальчивости отвечал я. — Групповщина. Сборище бездарных конкурентов, всю жизнь работающих с традиционными трюками и не способных придумать хоть что-нибудь новенькое! У всех одно и то же: прыжок через огненное кольцо, «ковер», балансировка на шаре! Их всего семь человек на все цирки Союза, на двести пятьдесят миллионов зрителей. Это же капля в море! Но эти семь интриганов готовы на все, лишь бы не появился кто-то еще, не придумал новые трюки, не посрамил их перед миллионами зрителей!

— Ну, не горячись, не горячись! — остановил меня Бардиан. — Прав ты только в одном: все новое пробивается с большим трудом. Тем более прогрессивное. Кстати, знаешь, почему тебя так спешно вызвали в Москву?

Я молчал: почему же еще, как не для того, чтобы семерка конкурентов порадовалась моим неудачам.

— Видишь ли, группа известных артистов — в том числе Афанасьев, Харьковская, Рейс, Аэрос — написали письмо в ЦК партии. Они обвиняют тебя в растранжиривании государственных средств. Пишут, что в руках неопытного акробата животные болеют, гибнут — чуть ли не специально уничтожаются. А меня авторы письма обвиняют в бесхозяйственности, настойчиво требуют, чтобы я прекратил пускать деньги на ветер и, пока не поздно, расформировал твой аттракцион. Так что; как видишь, досталось и мне. Я обязан разобраться, так что на днях или раньше к тебе приедет комиссия. Жди гостей!

— Приезжайте сами, Феодосий Георгиевич! — воодушевился я. — Увидите все своими глазами. Мне уже есть чем похвалиться, несмотря на то, что трудностей хоть отбавляй. А если сочтете, что моя работа того заслуживает, смело расформировывайте! — И я отважно махнул рукой.

— Хорошо, — вставая, ответил Бардиан, — я приеду. Но сначала пришлю к тебе Афанасьева. Пусть скажет свое слово, мне же надо перед высокими инстанциями отчитаться. Что нахмурился? Пойми меня правильно, так нужно для дела. А уж потом я с удовольствием приеду сам и посмотрю, что ты там наворотил.

Уходя, я поймал дружелюбный взгляд секретарши управляющего. По всему было видно, что Раечка «в материале».

— Не волнуйтесь, Вальтер, все у вас будет хорошо, — шепнула она. — Феодосий Георгиевич не даст обидеть молодого артиста.

Но я уже совершенно не волновался. Несмотря на весь кошмар этих злополучных суток, я чувствовал себя победителем. Бардиан верит в меня! Так пусть ко мне едет кто угодно! Мне есть чем поразить гостя, я же не спал, не пьянствовал, не валял дурака все эти три года. Я трудился — и трудился по большому счету.

По дороге в Иваново радость моя несколько поубавилась. Я вспомнил, что Афанасьев — один из самых яростных моих недоброжелателей. Он был в числе тех, кто подписал письмо в ЦК, не далее как сегодня именно он обвинял меня в вещах совершенно немыслимых. Это он, в конце концов, однажды попросту обокрал меня.

Давний разговор с дядей Пашей Тарасовым вдруг вспомнился во всех подробностях. Старый мой друг и первый цирковой наставник не советовал связываться с Афанасьевым, называя того подлым, ленивым и ненадежным. Дядя Паша рассказывал тогда, что в молодости этот человек увел у собственного партнера жену, а вместе с ней и всю аппаратуру номера, — по сути, лишил партнера и работы и семейного очага.

Об Афанасьеве в цирке судачили много: уж больно хорошо он был известен. Скандально известен. Закончив акробатическую карьеру, возомнил себя мастером дрессуры. Сам выступал со львами, а дрессировать брался любых животных — от белых медведей до зебр и страусов. Подготовит группу — и передает ее молодому артисту. Все бы хорошо, да только странные выходили вещи. Выдрессирует Афанасьев животных, едва передаст их будущему укротителю — и уезжает в Москву. Так было с белыми медведями, с тиграми, с пумами. Но то ли старый лис не доводил животных до кондиции, то ли плохо приучал к будущему дрессировщику, а дело всегда кончалось несчастным случаем. Только маэстро за порог — звери тут же разделываются с неопытным укротителем. Белые медведи перегрызли артисту шею, тигры порвали дрессировщику ноги и так далее и тому подобное. Перечень начатых работ растет, вместе с ним растут слава Афанасьева и его послужной список. А все неудачи списываются на учеников: дескать, без няньки ничего не могут, стоит только отлучиться — и на тебе.

Я и верил этим слухам и не верил. Но мой собственный опыт общения с бывшим укротителем, а ныне инспектором по дрессуре показал, что иметь дело с этим человеком и вправду весьма опасно.

А случилось вот что. В тот день я вышел из кабинета управляющего, едва не прыгая от радости: наконец-то мне разрешили создавать собственный аттракцион. Из одиннадцати поданных мной заявок начальство утвердило сценарий «Леопарды и пумы». Я сиял от счастья.

В коридоре меня встретил Афанасьев, от души поздравил с удачей и пригласил к себе в кабинет. Доброжелательно выслушал сценарий, задал несколько каверзных профессиональных вопросов и, назначив время следующей встречи, пообещал помочь всем, что только в его силах.

Назавтра, явившись в назначенный час, я не застал Афанасьева на месте. Не застал и на следующий день. И потом. Недоумевая, я буквально ловил инспектора в коридорах главка. Ловил не меньше недели, пока не узнал, что аттракцион «Леопарды и пумы» он собирается ставить сам — и не для меня, а для артистки Кошкиной!

Дело давнее, с тех пор мне утвердили другую заявку, да и Афанасьев моих «пум» запорол бросил артистку на произвол судьбы и был таков. Но я этой истории не забыл, и теперь, когда от кабинета Бардиана, меня отделяли многие десятки километров, встреча с этим человеком уже не виделась мне в таком радужном свете.

«Почему же посылают именно его? — лихорадочно соображал я. — Хотят поставить на мне крест, сославшись на авторитетное мнение, прекратить финансирование аттракциона?» Нет, видимо, все не так-то просто. Доброе имя Афанасьева уже давно подмочено, за «аморалку» старика исключили из партии и лишили почетного звания. Тот же ЦК партии не одобрит, если смертный приговор аттракциону вынесет человек с запятнанной биографией. Что же тогда? Союзгосцирк, безусловно, заинтересован в создании нового аттракциона, разумеется, если он действительно хороший, ведь государственных средств за два года в мою группу вложено предостаточно, и пустить их на ветер было бы слишком рискованно. Значит, больше никто не решился подставить голову: одно дело писать кляузы в высшие инстанции и совсем другое — поставить свою резолюцию под актом о разрешении или запрещении. Афанасьева просто выбрали «крайним». Подтвердит, что произведение удалось, — и тогда, ссылаясь на его авторитет, руководство вложит необходимые деньги и доведет дело до конца. А в случае чего всегда можно обвинить старика в том, что он ввел руководство в заблуждение. Как ни крути, а отвечать придется одному Афанасьеву. Все остальные останутся в стороне.

А если Афанасьев решится «зарубить» аттракцион (формула-то на всякий случай всегда готова «творческая неудача»)? Я же, допустим, тоже пойду по инстанциям, начну жаловаться. Что тогда? Тогда опять виноват «аморальный» эксперт. «Так выходит, — возликовал я, — что Афанасьеву выгодно мне помогать, а не мешать!»

Он приехал инкогнито. Без предупреждения. Без звонка. Просто однажды утром возник на проходной цирка.

Устав от четырнадцатичасовой репетиции, мы с Ионисом сладко спали.

Переутомление давало себя знать: я бездарно проворочался полночи, а если и забывался на несколько минут, грезились какие-то кошмары. Было то жарко, то душно. Я крутился, толкал развалившегося у меня в ногах Султана. Иногда нечаянно лягал львенка, причиняя ему боль. Султан скалился, шипел и, силясь отодвинуть беспокойного соседа, упирался в меня могучими лапами. Тогда, в свою очередь, «шипел» на него я.

Брезжил рассвет. Серая пелена застилала окно. За стеклом едва угадывались знакомые контуры дерева. Стараясь уснуть, я закрывал глаза, потом опять открывал. В комнате висела все та же серая муть. «Скорей бы утро, — тоскливо думал я, — и репетировать…» Устав ворочаться, я наконец незаметно для себя уснул. Разбудил меня стук в дверь.

— Вальтер, вставай, к тебе из Москвы сам Афанасьев, — с видом заговорщика прошептал дежурный. — Велел не говорить тебе о своем визите. Ходит по цирку с каким-то длинным белобрысым и все записывает. Спрашивал, когда ты встаешь. А еще сказал, что он в пять утра уже репетировал, а ты, мол, лежебока-барин, до семи дрыхнешь. Это он про тебя, Вальтер, сказал! — хихикнул дежурный. — Нашел тоже, кого лежебокой обозвать!

Я быстро поднялся. Резкая боль, словно ножом, полоснула вдоль живота. Сон как рукой сняло. Мелькнула мысль: «Когда ложусь спать, мне желают спокойной ночи. Так почему же, черт возьми, когда встаю, никто не пожелает спокойного дня?!»

Рука привычно потянулась к народному снадобью, которое мне было предписано принимать натощак. Потянулась и замерла: спирт с медом, нутряным салом и алоэ! Какой, к чертям собачьим, спирт?! Мне только сомнительных запахов не хватало! Еще раз хорошенько выругавшись, я выпил соды — от нее боли тоже иногда утихают.

Цирк представлял собой хитроумный лабиринт. Со всех сторон манеж окружали клетки, примыкающие к центральной, в которой проводились репетиции. Тут были и сборные клетки; круглосуточно сидя в которых животные привыкали к соседству собратьев. Артистический выход, по-цирковому «форганг», разделялся решетками на две неравные части: Большая служила вольером, меньшая — тоннелем. Обе решетчатыми дверцами присоединялись к клеткам. А те образовывали своеобразный поезд, последний вагон которого, в свою очередь, присоединялся к вольеру, расположенному на конюшне. Таким образом, весь партер цирка был как бы опутан лесами металлических секций, подчиненных одной цели — создать систему коридоров, по которым хищники проходят на арену, место ежедневных поединков с человеком и упорных многочасовых тренировок.

Привычно пробираясь сквозь металлические джунгли, я поймал себя на мысли, что впервые чувствую себя здесь неуютно. В мои владения вошла лиса с жалом гадюки. Мне вновь предстоял поединок, но уже не с животными, а с более коварными существами — людьми. Внутренний протест я переборол в себе легко и быстро. Обуздав наконец раздражение, я призвал на помощь терпение и разум.

Противника необходимо обхитрить. От этой мысли сразу стало весело. Сердце азартно застучало: мы еще посмотрим, кто кого! Я вошел к Ионису и растолкал его:

— Вставай, лежебока, у нас гости!

Служащий открыл глаза и спросонья выпалил невпопад:

— Какой?

— Какой, какой? — передразнил его я. — Афанасьев, вот какой.

Ионис подскочил:

— Зачем Афанасьев? Гони его в шею!

— Нельзя гнать, — терпеливо ответил я, — он начальство, инспектор главка.

— Делать что надо? — Ионис торопливо поднимался и доставал из-под матраца брюки, на которых спал, чтобы разгладить.

— Будем изображать, что страшно рады его приезду! А для начала разыграем поздний подъем. Понял? Гостям так хочется.

Ионис от изумления аж сел обратно на кровать. Часто заморгав, он недоверчиво переспросил:

— Рады?!

Мой служащий совершенно не умел врать, поскольку приехал из деревни и не был еще вполне цивилизованным человеком. Не теряя времени на объяснения, я подмигнул ему, совершенно обалдевшему, хлопнул по плечу и, широко распахнув дверь, сказал:

— Пошли радоваться!

Нас могли уже слышать, поэтому я сделал Ионису предостерегающий знак, чтобы не вздумал задавать лишних вопросов, и затянул бодрую песенку. На манеже было темно. На фоне единственной лампочки, тускло горевшей где-то на периферии просторного зала, едва угадывались силуэты хищников, оставленных на ночь в центральной клетке. Глаза зверей горели, словно светлячки. Багира, ночевавшая в тоннеле, прижала уши, замерла в охотничьей стойке. Напряженные позы животных указывали на то, что их страшно интересует что-то происходящее в вольере.

Подойдя ближе, я все понял. Цезарь через решетки зацепил и содрал плохо заправленный занавес. Теперь он с наслаждением рвал игрушку, угрожающе рыча на всех желающих добыть себе лоскуток. За тряпку хищники порой дерутся так, словно это кусок мяса.

Всматриваясь в кромешную темноту, зрительских рядов, я жадно искал незваных гостей. Наконец, следуя взгляду Багиры, на фоне многочисленных кресел мне удалось различить два нечетких силуэта. Ионис тоже их увидел и, встав рядом, толкнул меня в бок. Делая вид, что не замечаю посторонних, я тихонько кивнул.

— Ах вы негодяи, ах вы подлецы! — издевательски завел я двусмысленную речь, будто бы обращаясь к животным.

Ионис оценил издевку и чуть не поперхнулся от смеха. Я же тем временем продолжал, обращаясь уже ко льву:

— Что это ты натворил, мерзавец?! Я покажу тебе, как рвать казенный занавес! Ионис, дай-ка мне розгу!

Цезарь, подняв свою громадную голову, посмотрел на меня и глухо зарычал, давая понять, что хоть и рад моему появлению, шутить не намерен.

Взяв тонкую розгу из разобранной метелки, я стал открывать дверь клетки. Это был непозволительный юмор. Идти на хищника с прутиком мог только круглый идиот, тем более на темном манеже, где лев находился в компании, а наготове не было брандспойта. Ионис подтолкнул меня и тихо сказал: «Ты что, с ума соскочил?!» Надеясь сам не зная на что, я одними глазами успокоил ассистента.

Почти физически ощущая на себе возбужденные взгляды гостей, я думал о том, что Афанасьев всю свою жизнь жестоко наказывал животных, но всегда это тщательно скрывал. Например, однажды на него накинулся его лев Цезарь. Афанасьев с помощью двух своих ассистентов так избил зверя тяжелыми палками, оглоблями, металлическими спецвилами, что тот еле выжил. Зато публично, на лекциях и собраниях, он пропагандировал гуманные методы дрессировки и постоянно подчеркивал, что палочная система характерна для капиталистического воспитания.

И, входя в клетку с тоненьким прутиком в руке, я, еще не сознавая этого, хотел подразнить лживого «гуманиста», показать, что можно и нужно дрессировать животных, находя с ними взаимопонимание, не калеча их ни публично, ни за закрытыми дверьми.

Увидев меня, Багира замерла в ожидании. Нас разделяли решетки, остававшиеся невидимыми для непрошеных наблюдателей. Зная, что тигрица меня не достанет, а другие хищники не осмелятся приблизиться к Цезарю, я бойко позировал перед Афанасьевым и его спутником. Я знал из опыта, а сейчас просто чувствовал кожей, что лев бросит тряпку, как только я войду. Но опасность была действительно велика, и я ее не исключал. А вдруг да не бросит? Вдруг станет ее защищать? А я с розгой!

Разъяренный с виду, лев лежал на бархатной тряпке, жестоко терзал ее и явно не собирался отдавать кому бы то ни было. Тем более что два тигра, Ампир и Парис, стояли поодаль, готовые при первой же возможности вцепиться в забавную игрушку.

Открыв дверь, я двинулся к Цезарю, лежавшему метрах в пяти от меня. Лев приподнялся на передних лапах и рыкнул. По его голосу я понял, что Цезарь не злится, а скорей готов поиграть со мной, конечно, не лишаясь своей драгоценной тряпки. Я вздохнул с облегчением, в то же время отдавая себе отчет, что настроение льва может измениться в долю секунды. О, я отлично понимал, что играю с огнем, что рядом Багира, которая достанет меня лапой, как только я приближусь. Но во мне уже проснулись азарт и самоуверенность.

Громко бранясь, я стремился интонацией успокоить животное, убедить, что готов поиграть с ним. Лев понял, что я в добром настроении, и, приглашая порезвиться вместе, стал рычать громче. Со стороны же казалось, что он злился не на шутку — ведь человек, незнакомый с конкретным животным, не знающий тембра и интонаций его рычания, никогда не сможет определить, сердится животное или нет.

Покосившись в сторону двух темных силуэтов, я с удовольствием отметил, что они окаменели: со смертью не шутят. Я же наслаждался ужасом Афанасьева. Мне нравилось играть на нервах старого прощелыги, демонстрировать ему свое лихачество. «Смотри, — весело вопило что-то внутри меня, — ты на словах, а я на деле с жалкой хворостинкой среди разъяренных хищников, один из которых явно угрожает!»

Темные силуэты вдруг стали приближаться. Теперь я легко различал фигуру Афанасьева. Мое лихачество явно взволновало старика. Он купился!

Продолжая «не замечать» гостей, я шел на льва.

Наконец нервы Афанасьева не выдержали, он воскликнул:

— Осторожно! Лев гуляет!

Словно бы не поняв, что слышу голос постороннего человека, я пожал плечами и, чтобы скрыть улыбку, отвернулся. Затем вновь пошел на льва, ругая его громче прежнего. Не на шутку перепугавшись, старик опять закричал сорвавшимся голосом:

— Лев гуляет! Вальтер, что ты делаешь?! Остановись!

Прижав уши, Цезарь покосился на кричащего незнакомца и еще крепче вцепился в тряпку, изредка выдыхая громкие звуки.

В темноте члены комиссии не видели занавеса, большую часть которого лев прикрывал своим телом. Рыча на стерегущих добычу тигров, Цезарь заводил себя, взвинчивал. Громкость львиного голоса все усиливалась, но я-то хорошо понимал, что Цезарь рад мне. Продолжая изображать, что ничего вокруг не вижу и не слышу, я подошел ко льву, схватился за конец тряпки и стал тянуть ее к себе. Меня такая игра забавляла. Я часто играл так с хищниками, особенно когда они были молодыми. Но сзади украдкой приближались два тигра.

Афанасьев снова закричал:

— Что ты делаешь, пацан?! Осторожно!

Не замечать его дольше становилось невозможно. И как только тигры подошли достаточно близко, я выстрелил из револьвера. Ампир и Парис остановились, а я, вдруг «увидев» Афанасьева, инсценировал радость, даже восторг. Я стоял, держа в одной руке прутик, а в другой тряпку, которую дергал лев, и очень удивлялся внезапному появлению здесь Афанасьева и незнакомого блондина.

Чтобы выйти из клетки и поприветствовать гостей, мне надо было или пройти вперед, перешагнув через льва (но это было бы слишком!), или вернуться назад, минуя перепуганных тигров. Мелькнула мысль: «попробую защититься львом», и в это время Ионис крикнул:

— Вальтер, сзади!

Я повернул голову и на фоне света, падавшего с конюшни, увидел присевшего для прыжка тигра. Мгновенно рассчитав траекторию прыжка и продолжая делать вид, что радуюсь прибытию гостей, я, не успев испугаться собственной смелости, неожиданно пошел прямо к ним, перешагнув через лежащего льва. Цезарь не шелохнулся. В этот момент тигр прыгнул. Он опоздал лишь на долю секунды. Расчет мой оказался верен: я был уже за львом. Налетев на Цезаря, тигр получил великолепную затрещину. От неожиданности он перевернулся на спину и, шипя, стал отбиваться всеми четырьмя лапами. Лев стоял над ним в грозной позе победителя. Второй тигр немедленно ретировался.

Повернув голову, я как бы между прочим бросил:

— Куш, ребята! — И пошел к стоящим в оцепенении гостям.

— С приездом вас! Как я рад, как рад!

И, схватив руку Афанасьева, я стал трясти ее так, что старик сморщился от боли. Смешливый Ионис аж присел.

— Ну, ты даешь! — фыркнул он.

— Ионис, Ионис! Иди же сюда, посмотри, кто приехал! — заорал я. — Борис Эдуардович, какими судьбами? Пойдемте к нам! Вот радость какая! Как я вас жду! Познакомьте нас с вашим коллегой. Теперь вы всё увидите и поймете, как мы здесь мучаемся.

Длинный, весьма несимпатичный молодой человек производил неприятное впечатление. Видно было, что столь бурная радость молодого дрессировщика при виде влиятельного врага в его расчеты не входила. Поборов растерянность, блондин протянул мне руку и представился Виктором Викторовичем. Я же догадался, что сопровождать Афанасьева главк отрядил новоиспеченную «шишку» — пусть-де поучится, а заодно и последит и за начинающим, и за маститым дрессировщиками.

Я же, увлекая гостей за собой, стремительно шагал вдоль барьера и, постоянно оборачиваясь, задавал десятки вопросов. Не дожидаясь ответа, задавал новые. И тараторил, и тараторил. Афанасьев был счастлив. Он смущенно улыбался и иногда бросал горделивый взгляд на своего спутника: видишь, мол, как меня встречают! Я Афанасьев! Обращаясь ко мне, он покровительственно произнес:

— Мы уж тут насмотрелись, как ты обращаешься с хищниками. Кстати, неужели лев действительно не гуляет? Я что, впервые в жизни ошибся?

— Конечно не гуляет! Да если бы и гулял, какое это имеет значение! — слукавил я, торжествуя в душе.

Наконец мы добрались до конюшни, где было довольно светло.

— Пойдем к тебе, — обнимая меня за плечи, предложил Афанасьев. — Надо раздеться.

— Конечно, конечно, Борис Эдуардович, — заюлил я, указывая на крутую старую лестницу. — Сюда, пожалуйста, наверх! Я тут и живу, прямо в гардеробной.

— И правильно делаешь, — одобрил он. — Живя в цирке, работать с животными гораздо удобнее.

Пройдя темным коридором, мы добрались до моей двери. Доставая из кармана ключ, я произнес традиционную в таких случаях формулу:

— Только не пугайтесь, у меня не прибрано.

— Все так говорят, — отдышавшись, улыбнулся Афанасьев.

Но шагнув за порог, он ошеломленно замер. Взглянув на свой дом глазами гостей, я и сам вдруг заметил, что живу как в сарае. В нос ударил едкий запах аммиака. Посреди пустой и неуютной комнаты стоял голый стол с обглоданными исцарапанными ножками, на нем валялись кусок хлеба и опрокинутый граненый стакан. Свет, пробивавшийся сквозь металлические оконные решетки, освещал два ободранных стула, шкаф и кровать с тонким матрацем, обтянутым мешковиной.

— Ты ведешь спартанский образ жизни? — поморщившись, спросил старик и, довольный своей шуткой, многозначительно посмотрел на блондина.

— Да нет, Борис Эдуардович, просто ничего нельзя ни постелить, ни оставить. Все стаскивает, пачкает или рвет.

— Кто рвет?

— Да Султан. — Я щелкнул ключом и распахнул дверь в соседнюю комнату.

Из темноты, словно большой желтый комок, вывалился заспанный львенок. Повернув хвост набок, очаровательное существо фыркнуло и побежало к ногам пришельцев. Не добежав, Султан резко остановился и упал на живот. Распластавшись, он испуганно мотнул головой, отчего ударился о ножку стола. Испугался еще больше и зашипел.

Афанасьев от души рассмеялся, а его спутник смертельно побледнел и, пятясь назад, прикрыл ноги своим громадным портфелем.

— Не бойся, глупышка, это свои, — успокоил я львенка. А сам подумал: «Расти скорей да сожри их!»

— Сколько же у тебя скотинки, а? — сквозь добрый смех спросил Борис Эдуардович и вытер указательным пальцем появившуюся слезу.

— Львов — шесть, — начал перечислять я, — но работник из них будет один, от силы два. Тигров — сорок, что из них получится, пока не знаю: многие — еще малыши. Леопардов два, один черный. Два ягуара…

— Ого! — посмотрев на блондина, воскликнул Афанасьев. — Сорок тигров… Однако!

— Львиц пока что нет, — перебил я его, — зато есть тигрицы. В крайнем случае буду спаривать. Родятся метисы. Говорят, они получаются очень крупные. Да?

— Но зато тупые и злобные, — ответил Афанасьев.

— Ничего, я злобных люблю, — беспечно отозвался я.

— Да, — задумчиво протянул старик, — в свое время у нас не было возможности выбирать способных. Кто есть, с теми и работай! А ты правильно сделал, — ласково продолжал он, — набрав много животных. Но, с другой стороны, это же совершенно непосильная ноша. С таким хозяйством в одиночку не справиться.

В его последней фразе я услышал отчетливый намек, но сделал вид, будто ничего не понял.

— В главке только и разговоров, что у тебя гигантомания, — продолжал Афанасьев. — Значит, правду говорят, что ты содержишь целую армию животных, поэтому расходуешь зря много средств и, вместо того чтобы репетировать, теряешь дорогое время на уход за ними.

Некоторое время я слушал молча. Потом не выдержал:

— Теряю, и еще как теряю! Но не потерял бы ни минуты, если бы имел нормальный штат, реквизит, клетку и многое другое. Неважно, сколько у тебя хищников, — были бы рабочие руки. А у меня полтора служащих — один пашет, другой постоянно болеет. Спасибо, с Ионисом повезло.

Афанасьев что-то ответил, но я вдруг перестал его слушать. Я стоял рядом с человеком, приехавшим решать мою судьбу, и думал: «Не терял бы ты, Борис Эдуардович, времени на пустозвонство! Дал бы мне лучше штатное расписание, деньги на изготовление реквизита, мягкое оборудование для манежа, люминесцентные лампы, медицинские и ветеринарные аптечки, столярные инструменты и электропилу, складные тросовые секции для вольеров, фургоны для транспортировки животных, клетку-фиксатор…»

— Ты не слушаешь, — перебил мои мысли Афанасьев. И обнял меня как-то особенно аккуратно, я бы сказал, крадучись.

— Извините, — очнулся я, — задумался.

— Ну еще бы, — понимающе отозвался он, — устаешь небось смертельно. А выглядишь хорошо. И, главное, не растолстел. Ты же знаешь, это общая беда: кто бросает акробатику, того сразу разносит, как на дрожжах.

Я отшутился:

— Времени нет ни стареть, ни толстеть.

— Да-да, времени ни на что не хватало, — серьезно и задумчиво протянул старик. Взглянув на меня, он пояснил: — Вспомнил вот свою буйную молодость.

«Что буйную, это точно», — некстати подумал я.

А старик, не подозревая о моих мыслях, внезапно расчувствовался:

— Была у меня львица Пупа. Держал я ее так же, как ты, дома. Любил водить ее на поводке, даже в ресторан с ней ходил. А какой был лев! Цезарем звали. Они мне до сих пор снятся…

Он замолчал, чтобы скрыть подступивший к горлу комок. Воспоминания об ушедшей молодости, былом удальстве душили его, не давали возможности говорить. Чтобы не выдать свою слабость, Афанасьев отвернулся и украдкой вытер набежавшую слезу. Я хорошо понимал, что творится со стариком, ибо знал его историю. Молодость давно прошла, успехи понемногу забывались, а впереди ждали полное забвение и дряхлость. И мне вдруг стало жаль человека, который был готов раздавить меня, как комара. «Какой же я козел, — внезапно подумал я. — Ведь все мы когда-то состаримся, и я тоже».

Но передо мной сидел широкоплечий старец с мощными руками и крепкой шеей. Под жесткими кустистыми бровями скрывались лукавые глаза, не раз обманувшие тех, кто им доверялся. С некоторым усилием я вспомнил, что старик приехал ко мне вовсе не для того, чтобы вспоминать молодость. Именно ему предстоит решать: выделить мне деньги для завершения работы или расформировать аттракцион, а животных, которые считаются полностью не излеченными, расстрелять.

Впрочем, стоит ли так сгущать краски! Совершенно очевидно, что Афанасьеву невыгодно закрывать аттракцион. Более того, из его недавних намеков я понял: мне одному не справиться, значит, нужен опытный руководитель. Конечно же, он подразумевает себя! Ведь даже при беглом взгляде на лабиринт решеток, опутывающий цирк, он со своим опытом не мог не заметить, что здесь ведется большая работа. И интересует его не будущее аттракциона, а сегодняшний результат. Если результат есть, то будущее обеспечено. В том числе и будущее его, Афанасьева, почет, возрождение былой славы и авторитета. Руки старика подрагивали от вполне понятного мне волнения. Но он умело, с большой выдержкой, присущей пожилым людям, скрывал свое нетерпение.

После несколько затянувшейся паузы, словно стряхнув с себя печаль воспоминаний, Борис Эдуардович спросил:

— Ну, а как твои личные дела? Есть ли у тебя деньги?

Присутствие этого человека мучило меня. Мои чувства к нему постоянно менялись, и это выводило меня из равновесия. Чтобы разрядить обстановку, я решил отшутиться:

— Да вот они, мои личные дела и мои накопления!

И выдвинув ящичек серванта, извлек оттуда занятный документ. Это была расписка, где квартирная хозяйка подтверждала, что я полностью расплатился с ней за испорченную мебель красного дерева, ремонт квартиры и разбитый хрусталь. Протянув бумажку Афанасьеву, я, смеясь, добавил:

— Вот такой ценой и создаются лучшие полотна циркового искусства двадцатого столетия.

Афанасьев улыбнулся:

— Любишь кататься, люби и саночки возить! Зато теперь мне понятно, почему ты поселился в цирке. А расскажи-ка мне лучше, как тебе удается дрессировать тигрят, львят и прочих сволочат?

— С одной стороны, — ответил я, — успехи вроде бы ничего.

— Ничего — это пустое место, — перебил он и многозначительно посмотрел на блондина, уже несколько пришедшего в себя.

Не обращая внимания на их переглядки, я продолжал:

— А вот, с другой стороны, получается полная ерунда. Помощи от главка никакой. Денег не перечисляют. Реквизита до сих пор нет! Нормальной центральной клетки нет! Клеток для содержания животных не хватает! Все, что было деревянного, сожжено во время эпидемии микроспории, а нового не дают. Холодильника для хранения мяса — и то нет! Я уже не говорю о костюмах, о том, что звери ни разу не слышали оркестра и аплодисментов, не знают, что такое яркий свет, публика и прочие раздражители.

— Ну до этого-то еще далеко, — дружелюбно, но уверенно заявил Афанасьев. А Виктор Викторович согласно закивал.

— Да как вам сказать, — вскочил я. — Пойдемте, сами все увидите!

— Правильно! — обрадовался блондин, опасливо поглядывая в сторону львенка. Пойдем, посмотрим!

Подойдя к двери, я широко распахнул ее.

— Прошу вас.

Афанасьев развел руками, спрятал за бровями хитрый прищур глаз и, опираясь на палку, поднялся. Мы подошли к лестнице.

— А львенка-то, львенка забыли закрыть! — забеспокоился Виктор Викторович.

Как бы в подтверждение его слов, на лестнице немедленно появилась лопоухая голова Султана, глаза малыша озорно горели.

— Выскочил, выскочил, лови его! — закричал Виктор Викторович, прячась за Афанасьева.

Увидев меня, озорник рванулся вперед и, опрометью промчавшись мимо нас, скрылся за поворотом.

— Ничего-ничего, — успокоил я гостей, — он бегает за мной по всему цирку. Ему трудно спускаться здесь — лестница слишком крутая. Он сейчас обежит вкруговую этаж, спустится по соседней лестнице и встретит нас внизу.

— Он, что, вот так свободно гуляет по цирку? — изумился Афанасьев.

— Конечно, — подтвердил я. — А куда он денется?!

— А если кого загрызет или перепугает? — поежившись, спросил блондин.

— Что вы, Виктор Викторович, — улыбнулся я, — в цирке все давно привыкли к Султану. Он очень умный и привязчивый. Да здесь и не бывает никого, кроме моих служащих, пожарного с бухгалтером и директора.

Обойдя громадный кирпичный столб, к которому было приставлено старое пианино, мы увидели львенка. Султан дожидался меня возле вольера. Животные в клетках поднялись и заволновались, по опыту зная, что вслед за львенком покажусь и я. Увидев нас, львенок распластался на полу, опустив голову на лапы и плотно прижав уши. Круп его мелко дрожал, а задние лапы, подыскивая упор, нетерпеливо скребли пол. Львенок был готов броситься на меня из своей засады. Я хлопнул в ладоши, спугивая его, и Султан стремительно сорвался с места. Бочком-бочком он поскакал в сторону — искать новое «укрытие».

— Такие игры до добра не доводят, — рассмеялся Борис Эдуардович и, обращаясь к блондину, добавил. — Хотя очень забавны, правда? И для развития полезны.

— Пусть играет, пока мал, — сказал я. — В неволе еще насидится. Ему ведь год с небольшим.

— Годовалый лев — это хищник, — возразил Афанасьев, — который может натворить такое, что и представить трудно. И весит он уже килограммов восемьдесят-сто. Представляете, — старик круто обернулся к блондину, — вы входите домой, а на вас из-за шкафа прыгает сто килограммов!

Мы дружно рассмеялись. А Афанасьев перекрестился:

— Не хотел бы тебя видеть на смертном одре до выпуска аттракциона.

Я улыбнулся:

— А после выпуска можно?

— Да нет, уж, и после не надо! — дружелюбно произнес Виктор Викторович.

— Живы будем — не помрем, — отшутился я. — К тому же, когда сплю, я Султана запираю в другой комнате.

Афанасьев лукаво улыбнулся и, обращаясь к блондину, заметил, что оно и видно по моей мебели и постели.

Мне ничего не оставалось делать, как смутиться.

Львенок, устав от бесполезного сидения в засаде, поднялся и, вихляя задом, пошел к нам. Никто больше не играл с ним, и настроение Султана вконец испортилось. Но малышу не пришлось долго унывать: на пути он увидел полоску бумаги, которую шевелил неизбежный цирковой сквознячок. Забыв обо всем, Султан ринулся в атаку. Он прыгнул на бумажку, поймал ее лапами и вдруг… приклеился. Добыча оказалась липучкой для мух, оброненной уборщицей. Львенок попятился и замахал лапой, но не смог отделаться от противной ленты. Он тряс лапой, рычал и крутился. Но все его усилия были тщетны. Наконец львенок сел, поджав хвост. И тут же вскочил и бросился наутек: вредная лента теперь висела на хвосте, шелестела и не отставала. Потеряв терпение, он укусил приставучую бумагу, и та залепила ему нос и глаз. Султан испуганно посмотрел на меня. Мы разом грохнули: вытаращенный глаз львенка выражал настоящий ужас. Вдоволь нахохотавшись, я подбежал к бедолаге и помог ему освободиться.

— Ионис, принеси, пожалуйста, теплой воды, — обратился я к служащему. — Надо отмыть ему мордочку и хвост.

Придя в себя после пережитого кошмара, Султан несколько раз провел лапой по морде, облизнулся и вдруг, забыв обо всем, схватил меня зубами за штанину Я пошел вперед, волоча львенка за собой, пока тот не отцепился. Афанасьев и блондин весело хохотали.

— Дети есть дети, — извинился я и снова позвал Иониса.

— Мы здесь, — откликнулся служащий.

Оказывается, он преспокойно сидел рядом с нами и кормил из бутылочки двух тигрят.

— Ну, ты даешь! Я же просил тебя принести воды, а ты взялся кормить.

Ионис поднял голову и, не вынимая соски из пасти тигренка, вцепившегося одной лапой в бутылку, а другой в руку своего кормильца, ответил со счастливой улыбкой:

— Когда я ем, я глух и нем.

И с материнской нежностью посмотрел на чмокающих тигрят. Он обожал своих сосунков и, если подошел час кормления, бросал все, даже срочные дела. Тяжело вздохнув, он с неохотой поднялся и понес тигрят на конюшню.

Провожая служащего взглядом, Виктор Викторович спросил:

— А как работает Ионис?

— Отлично, — ответил я. — Трудолюбив, безотказен и, что самое главное, ему ничего не нужно повторять два раза. Знает, что, кроме него, никто работу не выполнит. Деревенский парень, еще не испорченный цивилизацией и работниками профсоюзов.

— Тогда тебе повезло, — сказал Афанасьев. — Теперь легче найти преподавателя с дипломом, чем рабочего, согласного за гроши ухаживать за животными, спать в вагонах и годами не бывать в родном городе. Да-а-а! Настоящие работяги теперь редкость. Что поделаешь, люди стали стремиться к знаниям, благо наша Родина щедра и богата. Вот тебе, например, государство сколько средств отпустило на аттракцион? А? — И он победоносно посмотрел на блондина: вот, мол, куда я завернул! — А сколько ты пустил на ветер? И никакого спроса! Богата матушка Русь. Берите! Проматывайте! Вот в наше время за такие вещи могли крепко наказать.

Увидев, куда гнет старый хрыч, я не сдержался:

— Что верно, то верно, Борис Эдуардович. Родина наша щедра и богата. И деньги мотает без всякого смысла. Помнится мне, что в свое время вы получили от немцев готовый аттракцион, а ведь создать собственный было бы гораздо дешевле. Только нет у нас хорошего хозяина, строго следящего за утекающими рублями. Да что там рубли — сотни тысяч выбрасываются кошке под хвост. Ни один частник не допустил бы такого хаоса, безобразия и бездарной траты средств. Вот вам мой случай. Сколько времени я сижу?! А? Сколько заплачено за лечение животных?! Сколько погибло реквизита и оборудования?! Кто подсчитает убытки от гибели моих тигров? А разве погибло бы столько животных, если бы меня своевременно перевели из холодного сарая? Разве погибло бы столько животных, если бы кто-то не поторопился прислать мне тигрят, не прошедших карантин и зараженных лишаем? А может быть, кто-то нарочно прислал этих тигрят именно мне?! Спасибо, что хоть репетирую. Меня в цирк-то из сарая перевели, только когда вмешались прокурор и Общество защиты животных. А то вам не пришлось бы сегодня ничего увидеть, все погибло бы в лютый мороз. Я вам скажу, одни только проволочки решений обходятся в сотни и даже тысячи рублей! Я потерял минимум год, простояв без дела. Зато едет одна комиссия за другой!

Афанасьев предостерегающе поднял руку и перебил меня:

— Надеюсь, эта комиссия последняя.

В его голосе мне послышалась скрытая угроза.

— Дай-то Бог! — парировал я. — Боюсь, мне придется приглашать еще одну комиссию — из ЦК партии. Там скорей разберутся в причинах неудач и разбазаривания государственных средств.

Сыр-бор разгорался не на шутку. Задетый за живое, я готов был высказать старику все, что знал о его «рачительном» отношении к государственным средствам, а заодно просветить в этом плане блондина, жадно вслушивающегося в нашу перепалку. Но в этот момент из-за пианино высунулась любопытная мордашка. Прижав огромные уши-лопушки, Султанчик крался к нам, неуклюже прячась за широкой ножкой инструмента. Взглянув на львенка, Афанасьев подавил гнев и сказал примирительно:

— Ладно, старик, не кипятись! Все будет хорошо. У тебя вон сколько радости, а ты хандришь. Где там твой Ионис? Пора бы уже начинать. Что у вас там готово?

— Что готово?! — Я все еще продолжал злиться. — Могло бы вообще ничего не быть, если бы я не тратил личных денег, если бы не затрачивал нечеловеческих усилий. Если бы исполнял директивы главка вроде той, что требовала расстрелять группу!

— А что, была такая директива?! — ахнул Афанасьев.

Глядя на него, я готов был поверить, что старик впервые слышит о подобном распоряжении. Но ведь оно не могло пройти мимо него. Такие документы регистрируют и визируют именно инспектора по жанрам. Значит, врет?

— Ты же знаешь, в цирке все держится на инициативе артиста, — примирительно сказал Афанасьев. — Стоит ли повторять старую истину?

— Да, но сколько же можно?! Когда наконец артист будет заниматься творчеством, а не бороться с бюрократизмом?!

— Э-э-э! — протянул Афанасьев, многозначительно подняв брови. Мол, никогда, на наш век хватит.

А к нам уже спешил Ионис. Увидев служащего, Султан понял, что его сейчас отведут домой, и настроение его опять испортилось. Он заглядывал мне в глаза и морщил нос, словно прося оставить его с людьми.

— Надо, Султанчик, надо, — как человека, уговаривал я львенка. — Забери его, Ионис, и бегом назад. Пора начинать. А вас, — обратился я к гостям, — прошу в зрительный зал.

— Михалыч, надо загонять тех, кто на манеже? — спросил Ионис.

— Да-да, прими всех в клетки, оставь только Тайфуна и Жанну. Потом выпускай восьмерку крупных. Дальше готовь пантеру и гепарда, я потом скажу, когда их пускать. Когда будешь гнать Жанну, смотри за Тайфуном, что-то не нравится мне, как он на нее стал бросаться. Самец, а угрожает всерьез. Одним словом, смотри в оба. Шланг протянут? Напор воды хороший?

— Четыре атмосферы, — ответил Ионис и подмигнул, как бы говоря: «Брось волноваться, все будет хорошо!»

Я забежал в гардеробную, достал из сейфа ракетницу и наган. Взял венский стул, трезубец, арапник. Выдохнув «Господи, помоги!» и ощутив острую боль в желудке, я пошел на манеж. Ионис был уже готов. Дежурный с вахты стоял на шланге. На манеже гуляли тигры — только те, которые любили или терпели друг друга. Я старался казаться спокойным, но мое волнение немедленно передалось животным. Удивленно озираясь на меня, они быстро заняли свои места. Мне не понадобилось даже хлопать бичом, как это бывало обычно. Звери нервничали, а я, стараясь успокоить их, был особенно дружелюбен. Я подзывал их, называя ласковыми именами, сюсюкал с ними. Животные, привыкшие к моей строгости, насторожились еще больше.

Поняв наконец свою ошибку, я щелкнул арапником и крикнул:

— Давай Багиру!

Ионис отозвался:

— Пошла Багира! Багира идет!

Раздалось шипение, сменившееся специфическим кашлем и протяжным «а-у-у», и тигрица вошла в туннель. Резко лязгнул металлический запор. Я ждал ее, одновременно сжимая в руке наган и венский стул, направленный ножками в сторону хищницы. Багира на долю секунды задержалась у порога, огляделась, как бы оценивая обстановку, и только после этого пошла на свое место. Легкая, но напряженная походка зверя выдавала коварство замыслов. Я улыбнулся при мысли, что читаю намерения Багиры, как раскрытую книгу. Подходя к тумбе, тигрица еле сдерживалась, чтобы не броситься на меня. Но затем общее тревожное настроение передалось и ей, и Багира грациозно вспрыгнула на свое место. Удостоив меня свирепым взглядом, она округлила шею и показала клыки, при этом ужасно сморщив нос и топорща усы. Я опустил стул. Мне были слишком хорошо знакомы ее повадки, чтобы опасаться этой пустяковой угрозы.

— Ионис, выпускай следующих! — крикнул я, а сам подумал: «Плохая это примета, когда все идет хорошо. Каково будет продолжение?»

Но поспешил отогнать дурные мысли и распорядился:

— Продолжаем. Давай гепарда!

Ионис изумленно поднял брови. Одними губами он прошептал: «Куда ты торопишься? Животные плохо сведены. Сам ведь говорил, что соединять их еще рано! Зачем это нужно?»

Но я был настроен решительно.

— Давай, Ионис, все будет о'кей, — и подмигнул ему.

Ионис насупился и нехотя открыл дверь тоннеля. Подталкивая гепарда, он мрачно подгонял:

— Да иди же, иди!

Гепард отказывался идти, ложился и рычал, тараща свои громадные глаза. Наконец он поддался понуканиям Иониса и опрометью выскочил на манеж. Но в панике метнулся совсем не туда, куда следовало. Громко мяукнув, гепард помчался под тумбами, на которых сидели тигры. Парис и Ампир сорвались со своих мест и, не долго думая, кинулись на наглеца. От неминуемой гибели гепарда спасла лишь врожденная спринтерская скорость. «Если дурак, то это надолго», — мелькнуло у меня в голове, когда я увидел, что, поравнявшись со своей тумбой, гепард резко развернулся и побежал обратно, навстречу тиграм. Два полосатых исполина, мешая друг другу, рванулись за ним, путаясь в ножках тумб и реквизите. При виде тигров гепард вновь развернулся и опрометью кинулся на свое место. Не добежав каких-нибудь полметра, он поскользнулся и, подцепленный Багирой, упал на бок. Передняя лапа его застряла между прутьями клетки.

Выставив вперед венский стул и паля из нагана, я кинулся к бедолаге. Выстрел отпугнул тигров и согнал с тумбы Багиру. Животные, до того невозмутимо сидевшие на своих местах, испугались грохота, соскочили и сбились в кучу. Гепард вскочил и на трех лапах поскакал к тоннелю, где и был принят Ионисом.

— Ну и ну! — произнес блондин.

— Это только начало, — мрачно сказал Афанасьев. — Посмотрим, что будет дальше!

Я сделал вид, что не слышу этих реплик, и распорядился:

— Ионис, посмотри, не надо ли вызвать врача. А мы пока продолжим просмотр.

— Да ничего страшного, — отозвался служащий. — Он уже наступает на лапу. Напугался только!

Немного успокоившись, я стал готовиться к выполнению первого упражнения. Заключалось оно, в том, что я, здороваясь по порядку с каждым животным, касаюсь пальцами его носа. Звери же реагируют на это по-разному: кто рычит, кто огрызается, кто машет лапой.

Я подошел к сидевшему с краю Цезарю. Лев охотно подставил носи сморщился. Я легонько коснулся громадного влажного носища. Следующим был Антей. Едва завидев мою руку, он протестующе отшатнулся и приподнял лапу. Оценив серьезность угрозы, я пожал плечами и, сказав: «Не хотите — как хотите», двинулся дальше. Обойдя по очереди всех тигров, рычавших, но терпевших символическое прикосновение к носу, я приблизился к Багире. Дотронуться до ее морды, разумеется, не представлялось возможным. Я громко произнес:

— Позвольте ваш носик!

Протянув руку, я незаметно щелкнул пальцами, что служило сигналом к подаче голоса. И Багира отозвалась: по залу разнесся неимоверный по силе звук. Тигрица замахала лапами и закрутилась на месте. Я же, сделав вид, что после такого вопля не желаю иметь с ней дела, небрежно махнул рукой и двинулся дальше. Продемонстрировав свою злость, Багира села, сморщив нос и растопырив усы. Получилось именно то, чего я добивался, — она смеялась.

Афанасьев даже подскочил.

— Вот это да! Вот это сценка! — прокричал он. — Ты можешь это повторить?

— Конечно, могу.

— Неужели получится?!

— Разумеется, — ответил я, — это же не импровизация. Это дрессура.

— Тогда повтори, — завелся Афанасьев. — Неужтоправда?!

Присев на край стула, он всем корпусом подался вперед. А я вдруг увидел, что старик не ищет возможности уличить меня во лжи. Наоборот, он жаждет убедиться в моей правоте.

Я показал сценку с Багирой еще раз. Потом еще. Афанасьев хохотал от всей души и, толкая спутника в бок, повторял:

— Смотри, Виктор, что парень творит! Тигры и львы у него играют определенные роли. Просто невероятно! Это же новое слово в дрессуре! — И, обращаясь ко мне, вновь просил: — Вальтер, ну, пожалуйста, покажи еще раз!

— Борис Эдуардович, — наконец взмолился я, — давайте пойдем дальше. Впереди еще много трюков, и большинство из них игровые.

— Да ну, откуда много?! — заерзал на стуле Афанасьев. — Ладно, показывай.

— А вот вам добавка к первой комбинации! — объявил я.

И сделал шаг в сторону сидящего с опущенной головой флегматичного Париса.

— Пожалуйте ваш носик! — сказал я, протягивая руку.

Тигр немного отодвинулся и задрал голову. Пытаясь дотянуться до его носа, я приблизился к Парису почти вплотную. Не долго думая, тигр ударил меня по плечу. А я, как говорят у нас в цирке, «принял апач», то есть сымитировал падение. Размахивая занесенным над головой арапником, я неудержимо «падал» в сторону Ампира. Схватив плеть, Ампир вырвал ее у меня и стал безжалостно трясти. Создавалось впечатление, что один тигр заступается за другого; не дает бить соседа. Я вцепился в арапник и стал тащить его на себя. Тогда Ампир подтянул меня к себе поближе и обнял. Бросив арапник, он наложил мне на плечи вторую лапу и стал, как бы успокаивая, облизывать мою голову. Афанасьев и блондин замерли.

Краем глаза я видел, что Багира, переминаясь с одной лапы на другую, ищет упор для прыжка.

— Багира, не хохми! — прикрикнул я, силясь высвободиться из цепких объятий Ампира.

— По-моему, — неуверенно произнес Афанасьев, — тигр его поймал.

— Конечно, поймал! — испуганно выдохнул блондин.

— Воду! Дайте воду! — закричал старик и, тяжело опираясь на палку, стал пробираться к манежу, чтобы оказать мне помощь.

Блондин кинулся вперед. Но споткнулся и упал между рядами, крепко ударившись локтем о ручку кресла. Стараясь перешагнуть через своего неловкого коллегу, Афанасьев наступил на него.

Лишь заметив, что стоявший с брандспойтом вахтер никак не реагирует на происходящее, гости наконец поняли, что им показывают трюк. И трюк, достойный похвалы.

— Фу ты, черти окаянные, до смерти напугали, — напряженно рассмеялся Афанасьев. — Так и инфаркт получить недолго.

Он стоял расстроенный и озадаченный. Пальцы его рук нервно тряслись. Я никогда не видел, чтобы человек был так поражен цирковым зрелищем. А Ампир все продолжал облизывать мою голову, старательно удерживая меня могучими лапами. Притворяясь, что не могу вырваться, я приговаривал: «Да отпусти ты меня, отпусти, слюнтяй несчастный!» И наконец, сжалившись над Афанасьевым, приказал:

— Хватит, Ампир! Ты и так комиссию перепугал!

Тигр неохотно отпустил меня. А я, повернувшись к нему спиной, объяснил гостям:

— Это промежуточный трюк из первой комбинации. Так что не волнуйтесь, Борис Эдуардович. Все в порядке.

Афанасьев кивнул и едва выговорил:

— Да… да… конечно… Понимаю…

Смертельно бледный, он тяжело опустился в кресло.

Блондин встревоженно спросил:

— С вами все в порядке, Борис Эдуардович?

— Со мной-то да, — ответил Афанасьев. — А вот этот парень, — старик трясущейся рукой показал на меня, — недопустимо лихачит. Такие укротители гибнут, как мухи, успев поработать два, от силы три года.

— Да полно, Борис Эдуардович, — извиняющимся тоном сказал я, — на этом трюке все попадаются.

Афанасьев криво ухмыльнулся и проворчал:

— Да уж… «Купил» ты меня, пацан… Ну показывай, что там у тебя еще. — Он поосновательней устроился в кресле, видимо, дав себе слово ничему больше не удивляться.

Выбежав на середину манежа, я поднял палку на уровень плеча и позвал Багиру. Та прижала уши и оскалилась. Я щелкнул арапником. Тигрица вновь не подчинилась. Я сделал решительный выпад в ее сторону, и она прыгнула. Но что это был за прыжок! Вместо того чтобы перепрыгнуть через подставленную палку, Багира кинулась в атаку. Меня обдал фонтан пыли и опилок, а тигрица-людоед оказалась почти рядом. Афанасьев и блондин вскрикнули. А Багира, озадаченная тем, что я не шевельнулся, резко затормозила у самых моих ног. Мое же «олимпийское спокойствие» объяснялось просто: я не ожидал нападения.

— На место! — как ни в чем не бывало скомандовал я.

И тигрица, повинуясь приказу, затрусила к своей тумбе. Я тут же снова подозвал ее и заставил прыгнуть через палку.

Афанасьев восторженно произнес:

— Молодец! — И стал объяснять блондину, как важно уметь настоять на своем и не дать тигру почувствовать собственную силу. — Он делает это профессионально. Откуда это у пацана? У них же в роду не было дрессировщиков!

Тем временем я сделал шаг назад и, подняв палку над головой, громко и четко произнес:

— Багира, ко мне!

От неожиданности Ионис даже крякнул.

— Что ты делаешь?! — отчаянно зашептал он. — Безумец! Это же трюк Ампира!

Но было уже поздно. Тигрица на мгновение подалась назад и замерла. Этот прыжок ей предстояло сделать впервые. Я подбодрил ее:

— Ай браво, Багира! Ап!..

Тигрица сошла с тумбы и, нервно перебирая лапами, прижалась к опилкам. Ионис судорожно вцепился в брандспойт, а я повторил:

— Багира, ап! Ну, смелее!!

Трудно сказать, кому я адресовал это «смелее» — себе или тигру-людоеду. Краем глаза я увидел перепуганного, но предельно собранного Иониса. В голове мелькнуло: «Этот не подведет! Не успеет Багира броситься, как он собьет ее — струя крепкая, через весь манеж бьет». Я невольно усмехнулся: сколько раз придется зрителю из первых рядов купаться вместе со мной!

Тем временем тигрица прыгнула. Она, словно вихрь, пронеслась так высоко, что мне даже не пришлось приседать. Но Багира оставалась Багирой. В прыжке она попыталась схватить меня лапами, отчего ее тело закрутилось, повернувшись на 180 градусов.

— Полпируэта!!! — раздался из темноты зала восторженный выкрик Афанасьева. — Этого не может быть!

Но мне сейчас было не до похвал: я еще находился в опасной близости от Багиры. Упав на землю, она подскочила ко мне почти вплотную. Но я воспользовался недавней находкой не шевельнулся, лишь опустил палку. И, не давая тигрице опомниться, повернулся к ней спиной. Висевшее передо мной зеркало обеспечивало полный обзор, к тому же, нарвавшись однажды, Багира предпочитала сзади не нападать.

Ошеломленная моей дерзостью, тигрица не сводила с меня глаз. Я понял, что она боится чего-то неизвестного, какого-то нового подвоха. Повернувшись к Багире лицом, я спокойным голосом похвалил ее и отправил на место и только после этого перевел дух.

Афанасьев стоял, опираясь на палку. Челюсть его отвисла. Какое-то время он не мог произнести ни слова. И, вдруг старика словно прорвало: выражения восторга посыпались из него, как из рога изобилия. Он горячо объяснял блондину, что такое полпируэта. Говорил, что такой прыжок никогда не делали хищники — да еще с пола, да еще через стоящего дрессировщика.

— Нет, правда, — не мог успокоиться старик, — я просто не поверил своим глазам! Ай да Вальтер! Вот это молодчина, из молодчин — молодчина!

— Комплименты всегда приятны, — улыбнувшись, сказал я и, водрузив в центре манежа тумбочку, подозвал к себе Ампира.

Ленивой походкой Ампир подошел ко мне и поставил на тумбочку передние лапы. Я поднял палку. Тигр присел и, как только я произнес «прыжок», Ампир прыгнул, сделав в воздухе полный поворот вокруг собственного хребта.

— Пируэт! Пируэт во время прыжка! — закричал Афанасьев. — Это безумие! Я не верю своим глазам! Как ты этого добился?!

— Говорят же «хочешь жить — умей вертеться», — отшутился я. — Вот мы и вертимся… вокруг собственной оси!

Все засмеялись.

— А теперь покажу еще один игровой трюк, смотрите!

Между двумя высокими тумбами я поставил две маленькие, на которые передними и задними лапами встал Цезарь. Повернувшись к нему спиной, я сделал вид, что двигаю большую тумбу, а сам отставил ногу назад, провоцируя льва коснуться меня. Не выпуская когтей, Цезарь стал подбивать лапой мою ягодицу. Я развернулся, изображая, что собираюсь дать ему щелбан, и лев немедленно ударил меня в плечо. Я притворно отлетел в сторону и упал. Лев затоптался на тумбочке, собираясь спрыгнуть и принять участие в игре. Но я сквозь смех сказал:

— Стоять, Цезарь, стоять, — и в знак примирения протянул ему руку.

В ответ Цезарь дал мне свою громадную лапу, и мы обменялись рукопожатием. Потом я обнял шею льва, а Цезарь лизнул меня в щеку. И хотя, как уже упоминалось, язык хищника больше всего напоминает терку, я сделал вид, что мне очень щекотно и расхохотался. Затем, словно шепча что-то тайное, я тихонько подул Цезарю в ухо. Лев замотал головой, а я тем временем незаметно сунул ему под нос пропитанную духами ватку. Цезарь сморщился, задрал голову, высунул язык и, оскалившись, чихнул. Афанасьев с блондином пришли в полный восторг: ведь со стороны казалось, что мы с Цезарем тихонько обсуждаем что-то чрезвычайно пикантное и по очереди смеемся.

Показав гостям эту забавную миниатюру, я подозвал леопардов. Оба красавца — черный и пятнистый — легко вспрыгнули на большие тумбы. Подвинув еще две тумбы, я пригласил на них тигров. Таким образом, Цезарь оказался как бы внутри живого креста. Ап! — и все хищники через льва прыгнули навстречу друг другу. Тигры пролетели над самой головой Цезаря, леопарды — «этажом выше».

— Одновременный перекрестный прыжок, — прокомментировал Афанасьев.

— Обалдеть можно! — отозвался блондин, не заметив, что употребил словечко, не подобающее должностному лицу. — Это тоже новшество?

Старик авторитетно разъяснил:

— Сложнейший трюк, требующий высокой дисциплины. Это бесподобно!

Прислушиваясь к восторгам высокой комиссии, я ухмылялся про себя и готовился поражать гостей новыми чудесами.

Вновь подозвав Багиру, я уложил ее рядом с Жанной и несколько раз подряд заставил тигриц, люто ненавидящих друг друга, синхронно перекатываться с боку на бок, то есть делать пируэты на полу.

Затем по моей команде Жанна села на задние лапы, а Багира прыгнула через нее. Когда же я заставил обеих тигриц попеременно, словно играя в чехарду, прыгать друг через друга, блондин совершенно по-детски воскликнул:

— Да они же у него совсем как дрессированные собачки!

— И правда, как собачки, — согласился Афанасьев.

Рассадив животных по местам, я попросил Иониса подать ренское колесо. Но тот неожиданно отказался.

— Как я тебе его подам? Вахтер ушел — кто будет на брандспойте стоять? Вон смотри, Багира, стерва такая, с тебя глаз не сводит. Иди сам!

Я растерялся. Уйти с манежа, оставив крупных хищников в одной компании с мелкими, было крайне опасно. К тому же, когда открывается шибер, звери, уставшие от репетиции, норовят поскорее вырваться из клетки и разбежаться «по домам». А тут еще и я уйду! Может получиться такая драка, что не дай Бог!

Я еще размышлял, как же мне поступить, когда вдруг услышал голос Афанасьева:

— Говори, что надо делать!

И старик решительно скинул пиджак. Неожиданно для себя я ответил: «Спасибо, я сам!» и шагнул в сторону двери. Взявшись за шибер, я рявкнул:

— Всем сидеть! Сидеть!!! Место! — И, прежде чем хищники поняли, что дверь открылась, втолкнул в клетку ренское колесо.

Секунда — и я вновь на манеже. Столкнув с места тяжелое колесо, я для быстроты вскочил в него и, несколько раз перевернувшись, направил его в центр арены. Животные, не привыкшие видеть, как я кувыркаюсь вниз головой, занервничали. Багира приготовилась к прыжку. Но я уже обеими ногами стоял на полу и уверенно распоряжался:

— Спокойно, ребята! Цезарь, в колесо! Ампир, наверх! Живо!

Цезарь занял свое место внутри снаряда. Ампир вспрыгнул сверху.

— Ватан, ко мне!

Я не успел еще договорить, а пантера уже прыгнула ко мне на руки. Я посадил Ватана на колесо «задом наперед», то есть головой в противоположную от тигра сторону.

— Алле! — И колесо покатилось.

Цезарь «управлял» им изнутри. Ему помогал Ватан, а Ампир тем временем пятился назад. Я еще никогда не репетировал этот трюк при всей группе. Но сегодня решился продемонстрировать его полностью. Вынув из кобуры наган, я вошел в колесо и, с трудом удерживая оружие в руке, стал вращаться вместе с хищниками. Колесо катилось медленно, а когда я оказался вниз головой, остановилось совсем. Искоса следя за Багирой, я позвал «на помощь» Байкала. Зная, что его ждет кусочек мяса, тигр не заставил себя ждать. Встав на задние лапы, он подтолкнул снаряд, и колесо благополучно пересекло арену.

Кувыркаясь в колесе, я не спускал глаз с Багиры, а сам думал: «Интересно, что делает Афанасьев? Мне же его сейчас не видно: Вот два зверя! Только Багира постепенно поддается укрощению, а этот хитрит, притворяется, показно реагирует на трюки, а сам строит какие-то планы, расставляет свои сети!»

Закончив трюк, я взглянул на Афанасьева. Он не успел отвести глаза, и во взгляде старика я прочел зависть и нетерпение.

— Ну, как вам трюк, Борис Эдуардович? — поинтересовался я.

— Великолепный, — медленно произнес он и сделал паузу. — Только я предложил бы сделать два или даже три ренских колеса. И посадил бы на них разных животных по группам. На одних можно работать с мелкими хищниками, а на других с крупными.

— Это идея, — ответил я. — Только большие хищники выглядят эффектнее. Их лучше видно.

— Это нужно проверить, — вдруг вмешался блондин. — Если ты согласен, давай сделаем для начала два колеса. Я помогу, чем надо.

Разумеется, я не признался, что уже давно заказал второе колесо, и радостно вскликнул:

— Вот это здорово! Только не знаю, как их фиксировать на одном месте. Может быть, вы подскажете, Борис Эдуардович?

— А зачем их фиксировать? — удивился Афанасьев.

— Чтобы использовать колеса вместо больших традиционных тумб. Мне хочется, чтобы хищники прыгали с одного колеса на другое!

Поняв, что проболтался, я прикусил губу. Догадавшись, что его «свежая идея» давно пришла мне в голову, Афанасьев проглотил обиду и дружелюбно ответил:

— Это не проблема. Закажем в конструкторском бюро. Предложат тебе сразу несколько вариантов. Твое дело — выбрать и утвердить. — Он вдруг увлекся. — Особенно если обратиться на авиационный завод. Там такие мастера! Сделают тебе колесико из легкого металла, на высоком профессиональном уровне, с высокой культурой обработки. Все заиграет, заблестит, засветится.

— А это дорого? — спросил я, скрывая внутреннее ликование за озабоченным тоном. И как я сам не додумался?! Привык все делать самостоятельно! А ведь, действительно, можно сделать так, что колеса будут сиять в темноте.

— О деньгах забудь, — покровительственно ответил Афанасьев. — Теперь это не твоя забота. Деньги найдем. Для тебя главное — твои достижения, твои авторские трюки.

— Тогда еще один авторский трюк! — объявил я.

Одного за другим подозвав к себе тигров, я уложил их рядом друг с другом. У моих гостей разочарованно вытянулись лица: ничего себе авторский трюк традиционный «ковер»! И в этот момент, крикнув короткое «ап!», я поднял всю восьмерку на задние лапы. Выстроившись в шеренгу, тигры пошли вперед.

Афанасьев был окончательно сражен. Он вставал и садился, вставал и садился.

— Этого не делали даже лучшие дрессировщики мира! — наконец воскликнул он.

Тут, извинившись, что не встретил гостей лично, в зал вошел Николаев. Присутствие директора еще больше ободрило меня. И на радостях я показал, как восемь тигров одновременно прыгают через меня.

— Этот трюк еще не готов, — пояснил Николаев. — Сейчас тигры прыгают с тумб, а в дальнейшем будут отталкиваться прямо от пола.

— Боюсь, что тогда над Вальтером нависнет опасная туча, — двусмысленно пошутил Афанасьев.

Пришел черед продемонстрировать мой любимый трюк. Ватан, изображая нападение, прыгнул мне на грудь. Словно защищаясь, я подставил руки, и пантера, оттолкнувшись от них, сделала заднее сальто. Мы с Ватаном повторили упражнение несколько раз без перерыва — что называется, «в темп». Ватан прыгал вновь и вновь, пока я не наклонился. Тогда леопард вскочил мне на спину, оттуда перебрался на руки, и мы принялись ласкаться. Я дул в черную мордочку, трепал пушистые бакенбарды, а хищник блаженно скалился и прикрывал глаза.

Затем я усадил Ватана на оттянутую к стене трапецию. Ионис держал веревку, готовый по моей команде отпустить снаряд. Напротив Ватана, опираясь, словно на трамплин, на маленькую тумбочку, поместился Ампир. Я скомандовал: «Прыжок!», Ионис рванул за веревку, и трапеция с черной пантерой понеслась над манежем. Тигр прыгнул навстречу снаряду, перескочил через Ватана, а тот, долетев, приземлился на подвешенную высоко над ареной полку.

— Пассаж! — прокомментировал Афанасьев. — Этот парень ушел из акробатики в дрессуру и теперь собирается сделать акробатами хищников!

А я продолжал показ. То лежа раскачивался на свободной проволоке над шикарным «ковром» из льва и тигров, а в это время через нас с тумбы на тумбу прыгали оба леопарда. То верхом на льве лихо раскатывал по манежу, а затем носил зверя на собственных плечах, словно живой воротник. То тигр, как собачка, вился у меня под ногами.

Теперь Афанасьев с блондином уже не пытались скрыть своего восторга. Правда, после самых рискованных комбинаций старик, пытаясь скроить строгую мину, бурчал что-нибудь типа: «Ну это уж слишком, так они у тебя хребты переломают». Но, увлекшись очередным трюком, немедленно забывал о своей начальственной роли и смотрел на манеж с почти детским восхищением.

А я, радуясь вместе с гостями, подзывал то одних, то других животных и показывал все новые и новые трюки.

Но понемногу я стал замечать, что Афанасьев все больше нервничает. Он то и дело приподнимался, махал в воздухе палкой, ежеминутно вытирал платком потную шею.

Наконец, выбрав подходящий, как ему показалось, момент, он встал и громко произнес:

— Это чудо!

Его поддержали Николаев и блондин.

— Молодец, Вальтер! — продолжал. Афанасьев. — Что и говорить, молодец! Но на первый раз, — и он повернулся к Николаеву, — я думаю, хватит. Мы устали.

И посмотрел на блондина. Тот немедленно поднялся и засуетился.

— Конечно, конечно! — без особого энтузиазма согласился он. — Отдохните, Вальтер. Вы с Ионисом молодцы. И ваши звери тоже молодцы.

Ионис опустил брандспойт и, ничего не понимая, уставился на меня. Его недоуменный взгляд отчетливо вопрошал:

— Как это — хватит? Ведь только начали?

Я тоже растерялся и попробовал возразить:

— Но, Борис Эдуардович, я же не все показал…

Афанасьев, как кролика, пригвоздил блондина своим тяжелым, не терпящим возражений взглядом и ответил:

— Мы уже получили представление. Нам все понятно.

— Вам понравилось, Борис Эдуардович? — пришел мне на выручку Николаев.

Старик сделал загадочное лицо, но его спутник вдруг горячо заговорил:

— Нам все очень понравилось. Просто мы с поезда, не завтракали. А Вальтер, небось, до вечера будет репетировать. Вон у него сколько зверей. Если с каждым заниматься по часу — и то двое суток нужно.

— Нравится, конечно, нравится, — вмешался Афанасьев, — хотя о многом, Вальтер, нам с тобой нужно подумать и поговорить, многое обсудить в деталях. И вообще, надо увидеть все и только потом делать выводы.

— А лично мне очень, очень нравится, — запальчиво сказал блондин, — и я буду с восхищением говорить о ваших достижениях в Москве. Мы еще разберемся, что там о вас докладывают и кому охота морочить голову начальству! Но теперь я на вашей стороне.

Он хотел добавить что-то еще, но Афанасьев потянул его к выходу.

Пробираясь между рядами, старик зацепился полой пиджака за ручку кресла и очень серьезно произнес:

— Попался я.

Я отлично понял его и втайне усмехнулся.

— Вальтер Михайлович самого главного не показал, — жалобно заныл плетущийся сзади Ионис. — У нас еще много трюков.

Я жестом попросил помощника помолчать. В голове крутилось: зачем Афанасьев остановил репетицию? Что гости собираются предпринять? Какой такой вопрос надо обсуждать со мной в деталях?

Мы вышли во двор. Осенний холод продрал меня до костей. И неудивительно: после репетиции меня можно было выжимать. Рубашка прилипла к телу. Лицо и руки облепили опилки. Кожаная куртка давила на плечи и грубым швом натирала потную шею.

Обернувшись, я увидел, что Ионис отвел в сторону блондина и что-то ему нашептывает, а тот понимающе кивает, а иногда возмущенно качает головой. Я догадался, что умница литовец жалуется на искусственно создаваемые нам трудности.

Делая вид, что эта тема мне неприятна, я сказал:

— Ионис, перестань плакаться! Комиссии не интересны наши беды. У нее другие задачи.

Ионис прекрасно понял меня и с возмущением выпалил:

— Как это — не интересны?! Они уедут в Москву, а нам опять ловить собаки воровать лошадей?!

Тут мой служащий скорчил такую мину, словно, сам не ожидая, выболтал святую тайну. Николаев же покраснел, будто его ошпарили.

— Как красть лошадей? Как ловить собак? — не понял блондин.

— Видите ли, — пояснил я, — были у нас здесь такие черные дни, когда хищники неделями голодали.

— Да и сейчас не лучше, — к возмущению Николаева соврал Ионис.

Я посмотрел на директора цирка. Он всячески подавал мне знаки, чтобы я прекратил этот дурацкий разговор.

— Ты не прав, Ионис, — сказал я. — Товарищ Николаев старается изо всех сил, да толку мало. В городе постоянные перебои с мясом.

— Дай ты гостям отдохнуть! — не выдержал Николаев. — Вот смола, пристал со своим мясом! Борис Эдуардович, Виктор Викторович, пойдемте, я все объясню.

Не слушая его, блондин возмущенно спросил:

— Как перебои с мясом?! А нам почему не сообщали?!

— Ионис, дорогой мой, — подмигнул я служащему, — пора кормить животных.

— Ладно, покормлю, — обиженно согласился Ионис и скрылся на конюшне.

Кажется, он не понял, почему я напоминаю ему о его обязанностях. Ионис очень гордился тем, что никогда ничего не забывает и не получает замечаний:

— Иди, иди, Ионис, — мягко повторил я.

— Сообщали, и много раз сообщали, — горячился между тем Николаев. — У нас хищников без малого пять десятков голов, а главк даже деньги на корма не перечислял. А вас, вот видите, и поставить об этом в известность не сочли нужным. И что Вальтеру делать оставалось, если не было в городе мяса — и все тут. Для детских садов и то не было! Хотя на кой черт детским садам мясо?!

Увидев, что директора заносит, я счел своим долгом вмешаться.

— Коля, я кивнул на Николаева, — сто раз ходил ко второму секретарю обкома. А тот заявил, что животных надо отправить из Иванова.

Наши гости искоса взглянули друг на друга, и я вдруг понял, что они полностью в курсе наших проблем.

— А почему ходите ко второму секретарю, а не к первому? — задал неожиданный вопрос блондин.

— Потому что за обеспечение отвечает второй, — терпеливо, как ребенку, объяснил Николаев.

Афанасьев пошамкал губами и, дернув бровью, протянул как-то неопределенно:

— Да-а-а, времена… Ну, что делать? Разберемся и с секретарем. — И повернувшись ко мне, закрыл тему: — Пойдем, дорогой мой, посмотрим на твоих животных.

И мы пошли на конюшню.

Теснясь в коридорчиках между клетками, мы добрались до конца тигрятника, по дороге осмотрев всех животных. Виктор Викторович вышел из этого лабиринта бледный. Близость хищников, в ожидании кормления мечущихся по клеткам и бьющихся о решетки, напугала его.

— Ну, ты и нагородил, — сказал Афанасьев. — Черт ногу сломит в твоем хозяйстве.

— А как же? — ответил я. Смешанная группа. Все должны видеть друг друга. Я еще сюда лошадь поставлю, чтобы хищники ее видели, а она — их.

— Лошадь — это замечательно, — задумчиво протянул Афанасьев. — Я пытался свести лошадь со львами, но львица убила ее.

Вместо ответа я крикнул в пространство:

— Ионис! Пора кормить!

— А вы что же, собаками кормите? — вдруг забеспокоился блондин. — Как же вы можете, Вальтер Михайлович?!

— А я не смотрю. Это работа Иониса. Он мужик крепкий.

Ионис, хорошо слышавший наш разговор, отозвался из темноты:

— Вальтер, что льву давать? Живой корм или мясо?

И не успел я обрадоваться понятливости моего помощника, как блондин завопил, прижимая к груди портфель:

— Не надо живой корм! Не надо, умоляю вас! Дайте мясо!

— Давай мясо, раз гости просят, — распорядился я, в знак одобрения незаметно поднимая большой палец, — хотя у нас его мало.

А мой собеседник, внезапно заторопившись, стал трясти мне руку, приговаривая:

— У вас, Вальтер Михайлович, удивительно интересная жизнь!

Затем он бросился к Ионису, стал трясти руку и ему, всем своим видом подчеркивая, что жмет руку рабочему:

— Вы отличный помощник!

Ионис все прекрасно понял и драматически произнес:

— Тронут вашим особым вниманием!

Втянув голову в тощие плечи, блондин, опасливо озираясь, ринулся к выходу. Мы с Афанасьевым едва поспевали за ним.

Во дворе гости откланялись, пообещав вернуться через пару часов.

Проводив членов комиссии, я отправился переодеваться. В коридоре меня поджидал Николаев.

— Как ты думаешь, понравилась этой хитрой лисе твоя работа? — спросил он.

— А ты как думаешь? — ответил я вопросом на вопрос.

— Думаю, да. Виктор Викторович, тот точно в диком восторге. Даже скрыть не мог. Как на иголках сидел.

Я рассмеялся и рассказал директору, как блондин упал, когда Ампир схватил меня лапой.

— А почему так поспешно ушли? — вдруг посерьезнел Николаев.

— Может, куда нужно срочно! — весело отозвался я.

— Точно, наложили небось в штаны, увидев твою работу, — развеселился и директор.

Часа через два Афанасьев вновь появился в цирке. Но уже без сопровождающего.

— А где Виктор Викторович? Мы что, будем продолжать просмотр без него? — сразу же спросил я.

— Поди сюда, мой мальчик, — по-отечески обратился ко мне Афанасьев. — Нам нужно поговорить с тобой без посторонних. Потому я и пришел один.

На носу у старика выступили капельки пота, свидетельствующие о том, что он нервничает.

— Давай-ка пройдемся, — предложил он. И мы вышли в фойе.

— А ваш товарищ не будет вас искать? — поинтересовался я.

— Пусть ищет, — махнул рукой Афанасьев. — Наш разговор его не касается. И вообще будь с ним поосторожнее.

При этих словах я насторожился: гость начинал свою игру.

— Мы оба с тобой артисты, — с пафосом произнес он. — Я — в прошлом, ты — в настоящем. Было время, когда и я тоже был молод и силен. Женщины меня на руках носили. — И он поднял руки, словно держал ребенка.

«Вот почему ты такой поношенный!» — подавив улыбку, подумал я. Поднял глаза и увидел, как внимательно Афанасьев следит из-под бровей за моей реакцией. Заметив, что я смотрю на него, он отвел взгляд и вновь заговорил:

— Жизнь такая штука, что не каждый может понять ее суть. И далеко не каждому дано достичь того, чего он хочет. И чего он стоит. — Старик сделал многозначительную паузу. — Даже очень способные люди могут не пробиться в жизни. Все зависит от того, сориентируется человек вовремя или нет.

Я не перебивал, стараясь вникнуть в тайный смысл этой сомнительной речи.

— Понимаешь, — Афанасьев решил прямо перейти к делу, — вот мы приехали и посмотрели на твои успехи. Ты, может быть, не знаешь, что вокруг тебя и твоей работы плетется в кулуарах всякая всячина. Это все, конечно, мерзко и глупо. Но люди есть люди. Многие тебе завидуют.

— Но чему? — не выдержал я.

— Чему завидовать? — Скажешь, нечему завидовать? — хитро спросил Афанасьев. — Да хотя бы тому, что ты молод, а уже получил возможность создавать аттракцион. Другие всю свою жизнь этого добиться не могут. Я молча кивнул, хотя прекрасно понимал, кто мешает этим «другим». Но я уже устал от бесполезной борьбы, от бесконечных помех и проволочек. И решил не строить из себя героя.

А Афанасьев между тем продолжал:

— Ты знаешь, что я приехал не просто прогуляться, а посмотреть, сделать заключение. И главное, — он опять выдержал долгую паузу, — решить твою судьбу.

— Знаю! — сказал я твердо и передернул плечами. — Только не мою судьбу, а судьбу аттракциона.

Старик достал носовой платок и медленно вытер руки и лоб.

— Вот смотрю я на тебя, — тон его стал мягким, отеческим, — и вспоминаю свою молодость. Ты разбередил мне душу. И я очень хочу помочь тебе. Я же вижу твою хватку. — И Афанасьев похлопал меня по плечу. — Ты будешь отличным дрессировщиком. Но самому тебе не справиться. Тебе должен помочь мудрый и опытный человек. Это твое дело, кого пригласить на помощь. Тебе решать.

И он сделал очередную паузу. Я отлично понял, для чего она сделана, и ответил:

— Вероятно, я должен выбрать вас?

Афанасьев перевел дух. Он явно не ожидал, что я соглашусь сразу, но теперь, когда разговор складывался так, как ему хотелось, заговорил увереннее:

— Мы с тобой должны всех поразить! — Старик сжал кулак и так резко опустил его, словно придавил кого-то. В глазах его мелькнул властный огонек. — Мы должны стать первыми, ведь и я, и ты привыкли быть первыми.

— Естественно, — согласился я, проглотив это наглое «мы».

Афанасьев вновь стал ласковым:

— Я, кстати, помню тебя еще вот таким, — он показал рукой. — Мать с отцом сажали тебя в перевернутую табуретку, а сами репетировали. Да-а-а, было время…

Внезапно от слезливой сентиментальности он резко перешел к деловому тону:

— У меня, как ты знаешь, неприятности. Ты тоже в затруднительном положении. Многие хотят твоей гибели. Поверь мне, этого хотят не один там или два каких-нибудь типа, а многие, — он поднял палец, — весьма авторитетные люди.

Наивно захлопав глазами, чем живо напомнил самому себе Иониса, я доверчиво спросил:

— Но почему, Борис Эдуардович? Разве я живу не в советской стране, где нет места конкуренции? Разве моя работа не на пользу нашему цирку? Ведь создание аттракциона — это не лично мое, а общее дело!

Афанасьев посмотрел на меня как на ребенка и улыбнулся.

— Не горячись! Молодо — зелено! То, что ты говоришь, — правда. Почти правда. Но правда бывает разная, и правдой не всегда пробьешь путь к намеченной цели.

— Но правда есть правда! — горячо возразил я. — За нее люди жизнь отдавали!

— Да оставь ты этот задор, — устало отмахнулся мой собеседник, — не на комсомольском собрании. Ты хоть понимаешь, с какой силой тебе придется бороться? Тебя, к сожалению, не любят нужные люди.

Я было вскинулся.

— Не понимаешь, — продолжал Афанасьев, словно не замечая моего возмущения. — А я понимаю и хочу тебе помочь. Тебе сейчас нужно славировать, — он сделал змееобразное движение кистью, — применить, так сказать, тактику и стратегию. Обойти подводные рифы. Никто тебе в глаза не скажет, что о тебе думает, а за гла-а-а-за! — Старик театрально помотал головой. — Тебе устроят, что ты еще Бог знает сколько будешь сидеть со своим невыпущенным аттракционом, пока не заглохнешь.

«Вот она, другая сторона жизни, — подумал я. — Та, которую я не знал и не хотел знать. Вот он передо мной — прохиндей, мудрец, хозяин этой жизни, создающий трудности, чтобы успешно их преодолевать!»

Устав прикидываться юным мечтателем, я вдруг тоже перешел на деловой тон:

— И все же, Борис Эдуардович, я не понял, что мне дает наше с вами объединение?

Афанасьев опешил от моей прямоты и выпалил:

— Я помогу тебе выпуститься.

И немного помолчав, собравшись с мыслями, продолжал:

— Во-первых, я уберу с твоей дороги все материальные препятствия, во-вторых, возьму на себя все административные проблемы, в-третьих, в конце концов, открою тебе зеленую улицу к выпуску. Тебе не придется беспокоиться ни о каких текущих делах. Я буду громоотводом, который защитит тебя от всех неприятностей. А твое дело — отрепетировал и отдыхай. Разве ты не этого хочешь?

Я смотрел на него и думал: «Вот хищник, накладывает лапу на готовое». Но использовать авторитет Афанасьева для скорейшего выпуска аттракциона — дело, безусловно, выгодное, по крайней мере, он не подсунет мне плохо выдрессированных животных. В чем-в чем, а в этом я не сомневался. «И все же какая подлая сделка!» — пронеслось у меня в голове.

Я вздохнул и произнес:

— Хорошо.

Афанасьев перевел дух и приступил к финальной части разговора:

— Раз уж ты согласен с тем, что я возглавлю аттракцион… Ведь ты согласен?.. — переспросил он, видимо, все еще терзаясь неуверенностью.

До боли стиснув пальцы рук, я кивнул в ответ: согласен.

— Так вот… Ты мне расскажи свои задумки, а я помогу тебе избавиться от всех препятствий.

Услышав это предложение, я вздрогнул. Видимо, Афанасьев тоже вспомнил, как совсем недавно обокрал меня. Я напрягся, словно пружина, с трудом удерживая желание вцепиться в горло старого дьявола.

— Да не смотри на меня так. В том, что произошло с Кошкиной, не я виноват. Так решила режиссерская коллегия. К тому же Кошкина не дрессировщица. Она хотела, чтобы все — от и до — сделал я, и у нее, естественно, ничего не вышло. А ты сам уже все подготовил. И, если честно, мне нужно от тебя только одно согласие на совместную работу. Ты согласился, следовательно, скорейший выпуск твоего аттракциона в моих интересах.

— Да, согласился, — угрюмо ответил я, — но только потому, что при вашем вмешательстве дело форсированно двинется вперед. И, как я понимаю, автоматически возрастет ваш авторитет?

Он пожал плечами: что, мол, поделаешь, такова жизнь!

— Это дорогая цена, — сказал я жестко, — потому что в такой игре падает мой авторитет.

— Ну почему?.. — начал Афанасьев.

Но я продолжал, не обратив на него внимания:

— Зато аттракцион наконец увидит свет.

Раскачиваясь из стороны в сторону, Афанасьев одобрительно кивал головой. Еще раз тяжело вздохнув, я встал и произнес:

— Гут.

Короткое слово, словно выстрел, ударило меня в висок. И сделка состоялась. Теперь все сомнения были позади: мне было нужно только как можно быстрее завершить работу.

— Молодец, — похвалил Афанасьев. — Я всегда считал тебя умным парнем.

Он дружески положил мне на плечо руку. Я рефлекторно дернул плечом, как бы боясь испачкаться. Но спохватившись, решил загладить грубость и пояснил:

— Немного болит.

Афанасьев проницательно взглянул на меня:

— Во-первых, ничего больше не показывай этому… — он кивнул куда-то в сторону. — Пусть себе едет в Москву и выражает свои восхищения, — и сделал ударение на слове «свои».

Зло засмеявшись, я спросил:

— А вы будете опровергать его слова?

— Почему опровергать? — удивился старик. — Не ругать, не опровергать, а помогать! Я буду дело делать. Это не так легко, как кажется. Но раз нужно — будем делать. Мы, кажется, договорились!

Мелкими, быстрыми движениями он потер руки.

— Мы должны дать обязательство начать работу через три месяца, к началу нового сезона.

— Что дальше? — Уложиться в такой короткий срок не так-то просто. Но мы постараемся. Только, чур, никому наш разговор не передавать. Это чисто джентльменский договор.

«Хорош джентльмен! — подумал я, сжимая кулак в узком кармане кожаных брюк. — Чужими руками жар загребает»… Потом попытался вытащить из кармана сжатую в кулак руку, но мне не удалось.

— Вот так и ловят обезьян, — задумчиво сказал я.

— Что? — не понял Афанасьев.

— Я говорю, вот так на жареные каштаны ловят обезьян, — и, повернувшись боком, показал старику карман, из которого не мог вытащить кулак.

— А-а-а… — протянул он, отлично поняв меня, — так нечего зря кулаки сжимать! — И засмеялся хитрым смехом.

Своей выдержкой старик как бы давал мне понять, что всему свое время, что однажды все встанет на свое место и тогда…

— Сегодня ночью, — сказал Афанасьев, — я поеду в Москву, а ты составь-ка список вопросов, которые я должен разрешить. Что нужно пробить? Что достать? Какое животное приобрести, какое заменить? Все опиши в виде служебной записки.

— Сейчас, — сказал я примирительным тоном, — я мигом. — И с этими словами вышел в гардеробную, откуда принес давно готовый список. Устроившись на ступеньках лестницы, я стал быстро перечитывать вопросы. Афанасьев заглядывал мне через плечо и хвалил мою предусмотрительность. Иногда в знак одобрения он даже ударял об пол палкой, подтверждая правильность изложенного.

В тот же вечер комиссия уехала в Москву.

Письмо и телеграмма пришли одновременно. Протягивая их мне, дежурный вахтер скроил участливую мину. Все в цирке прекрасно знали о моих непростых отношениях с главком, и дежурный старался поддержать меня хотя бы взглядом.

Но, против обыкновения, полученные известия не сулили неприятностей. Телеграмма сообщала, что в 18.00 я должен явиться на переговорный пункт: будет звонить моя невеста Марица. А письмо было из Польши, от братьев. Они коротко сообщали о своих успехах, о том, как их встречали, о дороговизне и упрощенных взглядах заграничной молодежи на любовь. Писали, что все здоровы, но очень устали. Всё это я уже читал в их прошлых письмах.

В дверь постучали. Султан подскочил и прижался к моим ногам. Я крикнул: «Не заперто!» Вошел Ионис, неся в руках миску с фаршем и тертой морковью, графин молока и яйца. Увидев служащего, львенок нахохлился и глухо зарычал.

— Я тебе кушать принес, неблагодарный, — обиделся Ионис. — А ты все дичишься. И когда только привыкнешь?

— Никогда, — ответил я за Султана и потрепал его по напряженному загривку.

— Так уж никогда? — усомнился мой помощник. — Все привыкли, а он что — особенный?

— Конечно, особенный. Он однолюб.

Я наклонился и взял львенка под мышки. От тяжести подрастающего малыша нестерпимо резануло в желудке.

— О, какие мы стали увесистые! — морщась от боли, заворковал я. — Какие большие и громадные. Настоящие цари зверей!

Султан прижал уши-лопушки и прищурил глаза. Играя, он широко разинул пасть и так хлопнул меня лапами в грудь, что раздался гул.

— Вот вырастет твой однолюб, — мрачно прокомментировал Ионис, — и расплющит тебя, как таракана! И что еще за однолюб такой?

— Однолюб, — объяснил я, — это существо, которое привязывается к определенному человеку. Только его и любит, его одного — и никого больше. Вот и Султанчик у нас такой. Он вырастет — пусть даже вдали от меня, а все равно никогда меня не забудет. Мало того, если нас разлучить, он может погибнуть от тоски. Заскучает, откажется от еды и погибнет. Такие случаи известны. Если хочешь знать, такое даже с людьми бывает.

— Ну уж это ты загнул, — недоверчиво усмехнулся Ионис. — С людьми! Скажи еще: с бабами! Да таких с огнем не сыщешь.

— С огнем и не ищут, — ответил я. — Таких надо искать с сердцем и с любовью. Да чего далеко ходить. У нас папа с мамой однолюбы. Поженились совсем молодыми — папе было шестнадцать, а маме пятнадцать. А прожили душа в душу до самой войны! Шестерых детей родили.

— Как шестерых? Вас же четверо братьев и сестра.

— Да нет, нас было пятеро братьев. Только вот Борис с войны не вернулся. Но ты подожди, не перебивай. Бабушка рассказывала, что из-за этого брака целая драма разыгралась.

— Почему?

— Видишь ли, дед Сергей не разрешал папе жениться. Отец хотел даже из дому уйти. Но дед так рассердился, что бросил в него табуретку и сломал папе два ребра.

— Вот варвар! — возмутился Ионис. — Родному сыну ребра ломать!

— Да нет, он не варвар, — возразил я, — просто дисциплину любил и не терпел, когда ему перечили.

— А ты кого больше любил — отца или мать? — спросил Ионис, усаживаясь на корточки.

— Отца.

— А почему не мать?

— Не знаю… Мама всегда больше любила Сергея. Может быть, поэтому. Да нет, просто любил отца и любил. Знаешь, мне дядя Паша Тарасов рассказывал, как отец прививал нам любовь к профессии. Он вроде бы всегда хотел, чтобы мы с братьями не в цирке работали, а «в люди вышли». Вот я и прятался от него, когда с дядей Пашей репетировал. Только отец за шахматы — я на манеж. А отец-то, оказывается, все знал. Спрячется за занавес, а сам глядит да переживает.

— А зачем так? — не понял Ионис.

— Дурья твоя башка, да потому что запретный плод вкуснее!

— И сколько лет твои родители вместе прожили?

— Я же говорю, всю жизнь — до начала войны.

— А потом?

— А потом, когда папа вернулся с фронта, они разошлись.

— Разошлись?! Однолюбы?! — не поверил Ионис. — Вот это да! А почему?

— Так война! Пять лет друг без друга. А еще папа с фронта пришел совсем другим человеком. Вот и разошлись.

— Слушай, Вальтер, а как же отпуск? — неожиданно спросил Ионис.

— При чем здесь отпуск? — не понял я.

— Ну, ты же сам говоришь, он заскучает, — мой помощник озабоченно кивнул на львенка, — даже погибнуть может.

— А я просто не буду брать отпуск. Вот и все.

— Как же ты жить будешь без отпуска?

— Да проживу как-нибудь, — безмятежно махнул я рукой. На запястье блеснули часы, и я вдруг вспомнил, что мне пора на междугороднюю. — Извини, брат, мне сейчас будут звонить.

— Опять Марица? — ревниво спросил Ионис.

Я кивнул.

— Верная у тебя невеста. Может, тоже однолюбка?

Я не нашел, что ответить и, еще раз взглянув на часы, вылетел из комнаты.

К разговору я успел в самый раз.

Повинуясь указанию телефонистки, прошел в кабинку и снял с рычага черную эбонитовую трубку. Услышав голос Марицы, расплылся в улыбке. Но вместо обычного любовного воркования неожиданно услышал:

— Вальтер, в главке говорят, что ты завтра будешь в Москве. Почему не сообщил?

— Как в Москве? — не понял я. — Зачем? Мне еще никто ничего не говорил. А ты ничего не путаешь?

— Да ничего я не путаю. Это ты, наверное, все перепутал со своими Багирами и Султанами. Не сообщил, и я теперь не смогу тебя встретить.

— Очень жаль, — машинально ответил я, лихорадочно размышляя, какая новая беда меня ждет, — но почему?

— К врачу записалась, — стыдливо ответила Марица. — Знаешь, кажется, у меня будет ребенок…

Я задохнулся от незнакомого чувства — смеси ужаса и счастья.

— Ну что ты молчишь? — раздался в трубке встревоженный голос.

— Марицка, милая, да я просто обалдел! Не надо меня встречать. Я завтра обязательно приеду, даже если ты все врешь и никто меня в главк не вызывает! До завтра!

Бросившись на вокзал, я купил билет на ночной поезд и вернулся в цирк.

— Вальтер Михайлович, где вы пропадаете? — недовольным голосом приветствовал меня вахтер. — Вам уже несколько раз звонил Бардиан.

— Сам?

— И секретарша его, и сам. Велели сказать, что завтра в двенадцать часов дня вы должны быть в приемной управляющего.

— А что случилось?

В этот момент телефон на столике дежурного надсадно зазвонил. Вахтер снял трубку и, не слушая, протянул ее мне:

— Вот и спрашивайте, что случилось.

Это был сам управляющий. Обрадовавшись, что наконец застал меня на месте, он быстро и решительно заговорил:

— Слушай, Вальтер, значит, так. Тебе нужно приехать в Москву. Завтра в двенадцать надо быть здесь.

— Знаю, Феодосий Георгиевич, уже билет купил. А в чем дело?

— Ну что мы будем говорить по телефону, приедешь, всё узнаешь.

Меня обдало жаром, я буквально заорал в трубку:

— Это что, Афанасьев там химичит?!

— Афанасьев хвалит, давай приезжай! — И раздались короткие гудки.

Я стоял, не выпуская трубку из рук. Раз Афанасьев хвалит, значит, все хорошо. Но почему вызывает сам Бардиан? Разве больше некому? Аппарат большой. За всю историю цирка столько начальников не наберешь, сколько сейчас сидит… Почему все-таки звонил сам? И Марицка… Неужели будет ребенок? Ребенок — у меня? Не представляю…

Ночь в поезде я провел без сна. При тусклом свете вагонной лампочки пытался читать, что-то записывал, выходил в коридор, вглядывался в непроглядную ночь за окном… На московский перрон вышел совершенно разбитый, с опухшими глазами.

Оказалось, меня ждали. Еще издали я узнал Изю, мужа моей сестры. Вид у него был озабоченный.

— Какими судьбами, Изя? — спросил я.

— Тебя вот встречаю.

— Почему вдруг? — встревожился я: никогда прежде Изя меня не встречал.

— Понимаешь, мама заболела.

— Что с ней?

— Желтуха, что ли…. — он неуверенно пожал плечами.

— Ребятам звонил?

— Да они еще до отъезда знали, что ей нехорошо.

— Знали — и уехали?!!

Будь они прокляты, эти зарубежные гастроли! Из-за них все с ума сходят. Надо же додуматься: оставить больную мать! Сколько уже писем пришло, и ни разу не написалимне ни слова, хоть я рядом, в Иванове!

— А ты почему мне не позвонил? — накинулся я на Изю.

— Да мама не хотела тебя беспокоить. Думала, все обойдется. У нее же всегда цвет лица был не очень хороший. Она и сейчас бы тебе ничего не сказала, да Марица вчера позвонила: говорит, ты приезжаешь. Вот я и решил тебя встретить и сообщить…

— Мама лежит, не встает?

— Она в больнице. В Боткинской.

Ничего себе! Мать, оказывается, в больнице, а мне никто ни полслова.

— Вальтер, ты мужественный человек, — набрав полную грудь воздуха, патетически начал Изя. — Ты должен быть готов…

Земля подо мной зашаталась, и я остановился, схватив Изю за плечо.

Видя мой испуг, тот опомнился:

— Да нет, погоди. Вроде пока ничего серьезного… Хотя мне разве скажут… Тебе нужно встретиться с Иваном Ивановичем, врачом. Это очень хороший врач, профессор Трутнев. Он сказал, что должен поговорить с кем-нибудь из ее близких родственников.

В такси мы ехали молча. Разговаривать не хотелось.

Расплатившись, я хлопнул дверцей машины и быстро зашагал по широкой больничной лестнице. Почему-то казалось, что надо спешить. Изя с трудом поспевал за мной.

Перед дверью с надписью «Профессор Трутнев И. И.» я притормозил, стараясь унять сердцебиение. Наконец, когда уже собрался постучать, стеклянная дверь открылась сама собой и передо мной вырос высокий немолодой человек в белом халате.

— Проходите, я вас жду. Видел в окно, как вы выходили из машины.

Пригласив нас присесть, Иван Иванович посмотрел на меня усталым взглядом и спросил:

— Если я правильно осведомлен, из всей семьи сейчас в Союзе только вы?

— Почему? Вот Изя — муж сестры…

— Нет-нет, я имею в виду родных вашей матери.

Он снял очки в золотой оправе, протер их и вновь водрузил на переносицу.

— Что с мамой? — нетерпеливо спросил я.

— У Лидии Карловны… — доктор помолчал, а затем проговорил как-то неестественно быстро: — У вашей матери злокачественная опухоль.

Я дернулся и замер, словно на спину плеснули кипятком. «Тук-тук!» — монотонно застучало в висках. На долю секунды мне показалось, что в голове что-то завизжало и заскрипело. Злокачественная опухоль? Рак… Значит, все-таки рак! Теперь мне казалось, что я знал об этом с той самой секунды, как увидел Изю на вокзале. Молчание нарушил врач.

— Возможно, мы ошибаемся. Дай-то Бог, как говорится. Но в нашей больнице, к сожалению, нет аппаратуры для более тщательного обследования. Вам необходимо перевести маму в институт Склифосовского, к профессору Петровскому. Мы подготовим все необходимые документы, но учтите: попасть в Склиф трудно — туда огромная очередь. А сейчас постарайтесь успокоиться и пойдемте в палату. Надеюсь, вы понимаете, что Лидия Карловна ничего не должна знать о диагнозе. Вашей маме говорят, что у нее просто камни в печени.

— Конечно, конечно, — прошептал я, вытирая вспотевший лоб. — Пойдемте, я готов.

Пройдя по коридорам, мы вошли в палату. Мать лежала на белоснежной постели. Ее изможденное лицо и выпростанная из-под одеяла худая рука казались вылепленными из глины: они были неестественно желтыми.

— Мама!

Я кинулся к ней. Стоя на коленях перед кроватью, ласкал и целовал ее холодные, высохшие руки.

— Сын-о-к… — прошептала она, еле шевеля губами.

Обнимая мать, я поразился тому, как исхудало ее тело.

— Ты что же, ничего не ешь? — напустив на себя обычную в таких случаях ворчливую заботливость, спросил я. — Стала, как пушинка, легкая! Это же никуда не годится!

Мама посмотрела на меня так, что мне стало стыдно своего нарочито бодрого тона:

— Аппетита совсем нет…

— Но нужно кушать! — ненавидя себя, фальшиво продолжал я. — Фрукты, кашу — все нужно кушать.

Она, казалось, не слышала.

— Сынок, ты так долго не приезжал… так долго!.. Увези, родной мой, меня отсюда. Дома я поправлюсь. Домой увези… — У нее не хватило сил досказать.

— Увезу, конечно, увезу, — сглатывая ком в горле, бодро произнес я. — Вот только профессору надо показаться.

До часа, назначенного Бардианом, оставалось всего ничего. А мне еще нужно было успеть в Министерство здравоохранения. Оставляя маму, я остро почувствовал, что жизнь надломилась…

В Министерстве меня встретили очень вежливо, но в помощи отказали: мест нет и очередь большая. Взглянув на часы, я взял такси и поехал в Склифосовского.

Чтобы войти в больницу, бдительно охраняемую дежурным в штатском костюме и милицейской фуражке, пришлось прибегнуть к давнему трюку. Прикрыв пальцем две средние буквы на красном пропуске с надписью «Цирк», я беспрепятственно миновал проходную.

Зато в приемной Петровского трюк не произвел никакого эффекта. Тогда я убрал палец, дав возможность секретарше прочесть написанное на корочке слово, и представился как заслуженный артист республики, укротитель хищников. Это сработало. Меня немедленно пригласили в кабинет.

Петровский приветствовал меня, как старого знакомого. Усадил в мягкое, очень глубокое кресло, распорядился насчет чаю, сел рядом и приготовился слушать.

— У меня проблема. Мама болеет, надо перевести ее сюда. В Боткинской сказали, что только у вас есть необходимая аппаратура…

— Тоже мне проблема! — воскликнул Петровский. — Нет никакой проблемы. Поместим вашу маму в Кремлевское отделение. Создадим все условия и будем лечить. — И он, извинившись, снял телефонную трубку и властно распорядился: в срочном порядке перевести Запашную Лидию Карловну из Боткинской больницы к нам, в Кремлевское отделение.

Я не знал, как отблагодарить этого отзывчивого человека. Рассыпаясь в благодарностях, пятился к двери, подобно тому, как покидают царские палаты восточные люди. А Петровский, улыбаясь, шел за мной и уверял, что он рад, даже очень рад, что смог помочь артисту.

В главк я успел как раз вовремя: было без двух минут двенадцать. Меня удивила царившая там суматоха. В широком коридоре суетились чиновники, таская из одной комнаты в другую столы, стулья, папки, книги, пачки бумаги. На втором этаже толпилось множество артистов.

— Что тут у вас происходит? — полюбопытствовал я.

— Опять перестановка. В третий раз перебираемся, — ответил какой-то долговязый деятель искусства.

— Дела плохо идут, вот главк и решил обстановку переменить, — съязвил кто-то из артистов.

Длинный собрался было что-то возразить, но его окликнули, и он рысью кинулся в ближайшую открытую дверь. Я повернулся к артисту, подавшему реплику о перемене обстановки:

— В свое время в этом здании был дом терпимости. Но там действовали умнее: когда у них дела шли плохо, они не кровати переставляли, а меняли… э-э-э… персонал.

Пробегавшая мимо с грудой бумаг девица прыснула. А из группы оживленно беседующих посетителей раздалось громоподобное приветствие:

— А-а, Запашный! Здравствуйте, здравствуйте! Вот он, герой дня! Небось только с поезда? Не спали?

Я узнал знакомого наездника и изобразил на лице подобие улыбки.

— Точно, не спал.

— Ну-ну, пробивайтесь, пробивайтесь. Много вы тут шуму наделали. Феодосий Георгиевич на каждом совещании вас в пример ставит. Так уж и вы не забудьте старых друзей. Шепните там словечко. Да ладно хмуриться, это я просто к слову сказал.

Не переставая здороваться, кивать и пожимать руки, я с трудом пробился к распахнутым настежь дверям приемной.

Там стояли двое иностранцев: женоподобный молодой человек с явно крашеными длинными локонами и сухопарый азиат с ярко выраженными манерами мужчины, не интересующегося женщинами.

Увидев меня, секретарша Раечка поднялась во весь свой прекрасный рост и, зардевшись, произнесла:

— Простите, Вальтер Михайлович. Управляющий примет вас после этих господ.

Дождавшись, когда иностранцы выйдут из кабинета, я приоткрыл дверь. Не отрываясь от телефона, Бардиан приветливо махнул рукой. Я вошел и, подчиняясь жесту хозяина, присел на стул.

— Они уже выходят, — говорил Бардиан в трубку. — Да-да, я их предложения знаю, на это у меня есть свои лазутчики. А вот принимать решения надо не на моем уровне. Я их принял, выслушал и постарался побыстрее сбагрить. Пусть едут в Министерство культуры. Насчет приема Раечка уже созвонилась. А я предоставил машину. Пусть прокатятся на моей «Волге», не жалко.

Управляющий рассмеялся, потирая свой мясистый нос, который тут же покраснел. Попрощавшись с собеседником, он положил трубку и повернулся ко мне:

— Ну здравствуй, герой. Знаешь, кто был у меня сейчас на приеме?

— Нет, Феодосий Георгиевич, не знаю. А кто такие?

— Знаменитые дрессировщики Зигфрид и Рой.

— Тогда, конечно, знаю. У них в Филадельфии свой мраморный цирк и животные обалденные. Сказка, а не звери. Белые львы и белые тигры. Я по телевизору видел.

— Ничего, поедешь на гастроли в Америку — увидишь своими глазами. А знаешь, зачем приходила эта супружеская парочка?

— ?

— Ну так вот — только держись крепче — приехали эти Зигфрид и Рой с суперзаявкой, аналогичной твоей.

— Как?! — воскликнул я, не узнав собственного голоса. — Они предлагают построить Океанариум?! У нас, в России?

Бардиан кивнул:

— И не только Океанариум. Еще и множество театров.

— Ну сукины дети, — не сдержался я. — Во всем нас опережают! И цирки у них мраморные, и белые тигры! Теперь вот Океанариум…

— Не во всем, — возразил Бардиан. — У них один мраморный цирк, а мы построим семьдесят. В столице каждой республики, во всех областных центрах будет стационарный цирк, оформленный в национальном стиле. Фурцева уже приказ подписала.

— Почему Фурцева? — не понял я. — У нас разве не Михайлов министр культуры?

— Она, она, Екатерина Алексеевна, — с некоторой грустью и, как мне показалось, иронией подтвердил Бардиан. Внезапно я понял, что быть управляющим Всесоюзным объединением далеко не так просто.

— Как быстро у нас меняются эти министры, — сказал я. — Может, и культура так быстро меняется именно из-за этого?

Бардиан хмыкнул и продолжал:

— А у этих американцев ничего не выйдет. Вот увидишь. Попомни мое слово.

— Ишь какие умники! — опять возмутился я. — А где, кстати, они предлагают построить Океанариум? В Сочи?

— Зачем в Сочи? Сначала в Москве.

— Как в Москве? Это где же они в Москве морскую воду возьмут? Или собираются разводить порошок?

— Нет, они пронюхали, что у нас в районе Белорусского вокзала есть подземные источники соленой воды. Наталья Дурова тоже об этом хлопочет. Какие-то проекты строит.

— А откуда американцы знают, что у нас есть рядом с Белорусским вокзалом? Шпионят, что ли?

— Понятия не имею, откуда они знают, но я твердо знаю одно: что у них ничего не выйдет.

— Откуда такая уверенность, Феодосий Георгиевич? У них ведь деньги, технологии — всё.

— Да очень просто, — широко улыбнулся Бардиан. — Фурцева педерастов на дух не выносит.

Мы оба расхохотались, и я поднялся, собираясь уходить.

— Вальтер, — неожиданно остановил меня Бардиан, — а почему ты не спрашиваешь, зачем я вытащил тебя из Иванова?

Действительно, я совершенно забыл об этом. И вновь опустился на стул, приготовившись выслушать очередное неприятное известие.

— Так вот, — продолжал Феодосий Георгиевич, не обращая внимания на мой обреченный вид, — завтра днем ты должен явиться в Кремль, а затем на торжественный прием в американское посольство. Желательно с супругой.

Он ждал моей реакции, но я обалдело молчал. Потом задал нелепый вопрос:

— А в Кремль без супруги, один?

— Нет, — ответил Бардиан, — с группой артистов, которым будут вручать правительственные награды.

— Спасибо, Феодосий Георгиевич, — наконец выдавил я.

— А почему так вяло? — спросил Бардиан. — Ведь награждают не каждый понедельник.

— Да нет, я радуюсь. Только эта награда не вовремя.

— Как прикажешь понимать?

— Аттракцион не выпущен, да еще и мама серьезно заболела. Какие уж тут награды, Феодосий Георгиевич?

— Ты подожди; — мягко сказал управляющий. — Где наша не пропадала. Все уладится. Мать поправится, аттракцион выпустим. Если надо помочь с лекарствами или врачами, ты скажи. Сделаю все, что в моих силах. Мне ведь уже докладывали. Я, кстати, звонил вчера Петровскому в Склиф. Ты был у него?

Я с благодарностью посмотрел на Бардиана. Этот чиновник отнесся к нашей семье, как родной человек, добровольно и без всяких просьб с моей стороны приняв участие в непростой ситуации.

— А я-то гадал, почему Петровский так любезен!

— Ну, будет об этом. Завтра увидимся в Кремле. Сбор в двенадцать у главка. И про прием не забудь. Забирай из школы свою невесту. Марицка ведь еще в школу ходит? — полушутя, полусерьезно спросил Бардиан.

— Да что вы, Феодосий Георгиевич, смеетесь? Марицка школу закончила еще весной. Она уже ребенка ждет. А вы говорите — школа.

— Ну поздравляю. А что же вы не женитесь?

— Да мы поженимся, конечно. Только ее мать ни в какую. Я, говорит, всю жизнь без мужа тебя растила. И тебе муж не нужен — тем более такой, на пятнадцать лет старше. Руки на себя наложить грозится.

— Ну, разберетесь как-нибудь. Значит, завтра в Кремле. Или вот что. Ты садись не в общий автобус, а в мою машину. Заодно успеем заскочить к Лидии Карловне. Проведаем ее по дороге, расскажем, какой сын молодец. Согласен?

Мне вдруг захотелось крепко обнять этого человека.

В коридоре меня буквально облепили любопытные. Многих интересовало, почему я так быстро вышел от управляющего. Неужели уже решил все свои вопросы? Некоторые стремились обратить на себя внимание, чтобы показать свою близость ко мне. Меня нарочито громко приветствовали, восторгались моими успехами, пожимали и трясли обе руки. Здесь были те, кто еще вчера, казалось, не питал ко мне ни симпатии, ни уважения. Были и давние приятели — те, кто в тяжелые для меня дни без зазрения совести с легкостью вычеркнули меня из памяти. Холуйское племя приспособленцев! Меня хлопали по плечу, состязались в изысканности комплиментов.

Я же с трудом сдерживался, чтобы не высказать то, что думаю об этих двуличных людях. Пожимал те самые руки, которые недавно подписывали злобные письма против меня и торопился выйти на свежий воздух. Мне хотелось скорее увидеть своих настоящих друзей и услышать от них искренние и добрые слова.

Через час мне позвонил Бардиан.

— Послушай, Вальтер. Я вот что подумал. Завтра вас будут награждать. Не знаю пока кто — председатель Верховного Совета или его заместитель, не имеет значения. А вот то, что этот человек будет говорить, очень важно. Это же история! Так хорошо бы о наших, цирковых людях составить такую, как бы сказать, шпаргалку, что ли. О рекордах там, достижениях и прочих заслугах. Ты же лучше меня знаешь, что можно сказать о циркачах. Тут, понимаешь, не отдел кадров должен постараться, а вот такая, как ты, живая энциклопедия. Сможешь подготовить такую бумажку, чтобы цирковые не выглядели бледно на фоне драматических или балетных артистов? А я тебе сейчас продиктую список тех, кто будет завтра с тобой в Кремле, и их анкетные данные.

— Хорошо, — согласился я. — Только я забыл спросить, мне-то за что орден? Ведь я еще не создал аттракциона.

— Чудак! Ты с какого года работаешь в цирке?

— С тридцать четвертого.

— А сейчас на дворе шестидесятый. Вот и прикинь, сколько орденов ты заработал. А аттракцион — это, мой милый, повод для будущих наград. Так что пиши. Расписывай, как с шести лет работал канатоходцем у Тарасова, как во время войны с братишкой Славиком в бомбоубежище репетировали акробатический дуэт, как стал одним из лучших во всех основных жанрах, как вместе с братьями покорил молодежный фестиваль… Да что я тебя буду учить?! Пиши!

Назавтра все вышло так, как и предсказывал Бардиан. Ворошилов, пользуясь нашей шпаргалкой, говорил о цирке так, словно всю жизнь проработал на арене. Зато о великом хореографе Игоре Моисееве Климент Ефремович произнес всего два слова.

— Вот что значит вовремя подсуетиться! — подмигнул мне торжествующий Бардиан.

— А как мои американские конкуренты? — с некоторой тревогой спросил я. — Что им сказала Фурцева?

Бардиан сморщил лоб и, едва сдерживая смех, ответил:

— Она вчера вечером по поводу этих иностранцев вызывала меня «на ковер». И, если бы могла побить, побила бы с превеликим удовольствием.

— За что, Феодосий Георгиевич?

— Да я все говорил тебе. За то, что прислал ей однополых супругов! Так кто был прав?!

Бардиан густо захохотал и продолжал:

— Я ей сказал, естественно, что не знал об особых отношениях между Зигфридом и Роем. А она говорит: «Чтобы этик извращенцев и духу тут не было!»

Вечером нас привезли в посольство. Тут произошла заминка. Никто не решался выйти из машины, так как ни руководство, ни переводчики не знали, что должно быть на шее у мужчин — обычные галстуки или бабочки. Наконец поступило известие, что можно и так, и эдак. Облегченно попрятав в карманы лишние галстуки, мы, привычно выстроившись в очередь, двинулись по довольно крутой лестнице. На площадке нас встречали посол и его супруга, работники посольства и страшноватые на вид девицы — как оказалось, балерины американского хореографического ансамбля Холидей Айс Ревю.

При входе в зал нас, персонально каждого, представляли присутствующим, а те тихонько аплодировали. Когда собрались все, так же тихо заиграла музыка.

Мы робко пристроились за какими-то важными персонами и следом за ними поднялись наверх, где стояли накрытые столы. Они ломились от разнообразных закусок и бутылок всех цветов и форм. Гости ухаживали сами за собой, накладывали в тарелки еду и, сделав два-три шага в сторону, тут же с аппетитом уничтожали ее. Симпатичные молодые официанты разливали вино. Но нигде не было видно стульев, только у дальней стены стояло некоторое подобие дивана. Озираясь по сторонам, мы заметили, что никого из знакомых в зале нет.

Вдруг Марица взвизгнула и даже подпрыгнула от радости:

— Смотри, Запашный, кто там у главного стола! Это же Ворошилов!

Я повернул голову и увидел целую делегацию соотечественников, одетых в одинаковые серые костюмы и коричневые полуботинки. Возглавлял группу действительно Ворошилов. Мы смело двинулись к этому столу, но дорогу преградил очень крупный коротко стриженный тяжелоатлет. Близко посаженные глаза смотрели на нас неприветливо, тяжелые челюсти методично пережевывали пищу. В руках громила держал полную тарелку. Не прекращая жевать, он молча попытался отжать меня в сторону. «Килограммов сто пятьдесят», — на глазок прикинул я и весело подумал, что лев весит побольше, а я же таскаю его на плечах. К счастью для громилы (да и для меня тоже), в окружении Ворошилова нас узнали, и интеллигентный помощник немедленно пригласил нас с Марицей к столу.

Я подошел к Ворошилову и поздоровался. Он посмотрел на меня непонимающим настороженным взглядом.

— Я, Климент Ефремович, Запашный. Артист цирка. Вы мне сегодня в Кремле вручали орден.

Уже знакомый мне интеллигентный помощник, уткнувшись в тарелку, прошептал:

— Говорите громче, он плохо слышит.

Ворошилов вопросительно склонил голову и подставил помощнику ухо. Указывая на меня вилкой, тот громко и отчетливо объявил:

— Артист цирка. Укротитель.

— А-а-а! — понял наконец председатель Президиума Верховного Совета и, чавкая губами, произнес что-то вроде «Раз ты укрощаешь свирепых зверей, попробуй-ка справиться с жинкой моей». Я опешил, а Ворошилов, довольный своей шуткой, расхохотался. Его свита молча жевала, никак не реагируя на наш разговор. Только интеллигент опять шепнул:

— Кричите ему не в ухо, а прямо в рот.

— Раньше вы ходили в цирк часто! — заорал я. — А теперь почему-то совсем не ходите!

Ворошилов опять склонил голову, а интеллигент, досадливо поморщившись от моей бестолковости, вытер губы и прокричал прямо в широко открытый рот председателя:

— Говорит, в цирк не ходите! В цирк!

Климент Ефремович одобрительно посмотрел на меня, закивал головой и снова повторил вышеприведенный поэтический перл. Я некстати вспомнил увиденную на каком-то плакате цитату из Ворошилова «Занимайся гимнастикой, даже когда тебе будет сто лет!» и догадался, что надо потихоньку пробираться подальше от этого стола, тем более что Марица нашла наконец цирковых и оживленно болтала с ними. Ко мне подскочили двое молоденьких курсантов и, явно стремясь отвлечь от Ворошилова, буквально засыпали вопросами о цирке, о хищниках, о гастрольных поездках и прочей чепухе. Не особенно вдаваясь в суть расспросов, я шаг за шагом отступал от главного стола, пока наконец не оказался среди своих. Не дослушав моих ответов, курсанты немедленно растворились в толпе.

Перекусив, мы с Марицей пошли осматривать висевшие на стенах картины и совершенно непонятные статуи. То и дело нам попадались американские балерины, одетые в платья с шуршащими юбками и смело открытыми сутулыми спинами, причем некоторые из этих спин поражали прыщавостью и красно-желтыми веснушками. По залу сновали официанты в черных жилетках, разнося на подносах фужеры с шампанским. Марица ойкнула и толкнула меня в бок: неподалеку прохаживалась Фурцева, крепко держа под руку нашего Бардиана.

Заскучав, мы подошли к стоящим у дверей послу и его супруге. Посол, седой симпатичный старичок, окинул нас острым взглядом умных глаз. Его жена вежливо улыбнулась. И не успел я ахнуть, как Марица по простоте душевной ляпнула:

— Господин посол, можно задать вам вопрос?

— Конечно, можно, — на удивительно чистом русском языке ответил посол, осторожно оглядывая нас, — на то мы с супругой и стоим здесь.

— Вы так хорошо говорите по-русски, — заметил я, пытаясь оттянуть Марицу в сторону. Посол молча улыбнулся.

— Значит, вы стоите из-за нас, — защебетала Марица, — это же неудобно. Присядьте, пожалуйста.

Посол переглянулся с женой и галантно ответил:

— Только после вас.

Марица опустилась на стоявший рядом продолговатый диванчик и, схватив за руку супругу посла, потянула ее за собой. Старушка улыбнулась, на этот раз более приветливо, и тоже присела. Вслед за женщинами уселись и мы.

— Так о чем же вы хотели спросить? — поинтересовался посол, с любопытством оглядывая Марицу. А она сегодня выглядела просто отменно. Новый, с иголочки черный костюм облегал ее юную фигуру с очень узкой талией, белый кружевной воротничок подчеркивал свежесть лица и яркость пунцовых губок. Волнистые черные волосы ниспадали ниже талии, а огромные глаза сияли очаровательной непосредственностью.

— Мы не понимаем, что здесь изображено, — Марица в притворном смущении опустила длиннющие ресницы и кивком указала на одну из картин. При этом ее волосы коснулись лица посла.

На картине, указанной Марицей, не было ничего кроме множества мелких желтых пятен на совершенно черном фоне. Наверное, художник не выписывал каждое в отдельности, а просто окунул кисть в желтую краску и обрызгал полотно.

Посол и его жена переглянулись, и старушка на безупречном русском ответила:

— Откровенно говоря, мы с мужем тоже не очень разбираемся в авангардизме. Но я знаю, что эта картина называется «Ночь в Париже».

— Ночь в Париже? — рассмеялась Марица и потрепала меня по голове. — Видишь, Вальтер, как надо изображать ночь в Париже! Вот ты так не умеешь. Он у меня тоже художник, — объяснила она, обращаясь к старушке.

Посол удивленно посмотрел на нас и спросил:

— А разве вы не из цирка?

— Нет, конечно, из цирка, — ответила Марица. — Вальтер артист, а рисует просто так, для себя. Еще он дерево режет, делает очень красивую мебель из корней. Но вообще-то он укротитель, работает с хищными животными.

— Да-да, мы знаем, — кивнул посол.

— Какая у вас сложная работа, — немедленно отозвалась Марица, — говорить одно, а думать другое.

— Что вы имеете в виду? — Посол недоуменно поднял бровь.

— Вы ведь только что сказали неправду. Вы же не знали, что Вальтер укротитель.

— О том, что он укротитель, я действительно не знал, — хитро улыбнулся посол, — зато знал, что он работает с хищными животными.

— Дипломат всегда остается дипломатом, — прокомментировал я. Все рассмеялись. Только мы с Марицей громче, а они сдержанней.

Мимо нас прошли Фурцева, Бардиан и еще какой-то господин — кажется, директор Холидей Айс Ревю. Они посмотрели на нас и тоже улыбнулись. Мне показалось, что у Фурцевой улыбка была с вопросительным знаком.

Тем временем Марица спросила:

— А что изображает вон та статуя?

— Какая? — Чтобы лучше видеть, супруга посла приподнялась.

— Да вот, — и Марица показала на груду высохшего цемента в каких-то изломах. — Ради Бота, не вставайте, ведь вы же дама. Пусть объяснит господин посол.

Обе женщины расхохотались.

Посол поднялся, весело ответил поклоном на улыбки Фурцевой и ее спутников, опять проходивших мимо нас, и сказал:

— Это изображение женщины. Работа очень известного французского скульптора.

— Женщины?! — ужаснулась Марица и, взяв старушку за руку, возмущенно воскликнула: — А еще француз называется! Хорош француз, если видит нас такими!

Мы снова засмеялись. А я вдруг заметил, что на нас исподтишка поглядывают все присутствующие, но не придал этому особого значения.

— А какому виду искусств отдаете предпочтение вы? — спросил я, чтобы не затягивать паузу в разговоре. — Театру, кино, балету или, может быть, цирку?

Посол сдержанно ответил:

— Когда мы с женой идем в театр, наслаждаемся драматическим искусством; когда смотрим балет, — хореографией; иногда бываем в цирке, нам очень нравится цирковое искусство…

— Вот видите, — перебила его Марица, — вы и здесь остаетесь дипломатом. Никого не обидели, никого не похвалили.

Посол мягко взглянул на нее, ничего не ответил и опять поклонился проходящим мимо Фурцевой и Бардиану.

— А скажите, когда вы последний раз были в цирке? — не отставала Марица. — Давно?

Посол улыбнулся глазами и ответил:

— Не очень.

— А хотите, мы оторвем вас от вашей дипломатии и вытащим в цирк? Хотите? Мы принесем пригласительные!

— Спасибо, — сказал посол, — у нас есть возможность побывать в цирке. И мы обязательно придем. Спасибо вам.

— И вам спасибо! — бесцеремонно заявила Марица. — Вы скрасили наше пребывание здесь, а то у вас такая скучища!

С этими словами моя невеста протянула послу руку для поцелуя. Старик, словно не заметив этого, похлопал Марицу по руке и сдержанно поклонился.

Как только мы отошли подальше, я набросился на нее:

— Ну ты даешь, Марицка! Предлагаешь послу пригласительный. Хорошо еще не сказала «контрамарку»!

— А что здесь такого? — запротестовала она. — К тому же он все равно обещал прийти. Правда, они хорошие старички?

— Да ты хоть знаешь, кто такой посол США?

— Кто?

— Сегодня он посол в Советском Союзе, а завтра президент Соединенных Штатов. Такой у них порядок. Понятно?

— А я и не знала. Да что нам с ним, детей крестить, что ли? Лучше бы мы не теряли здесь время, а уехали в Иваново, порепетировали бы.

— А вот с этим я согласен.

Утром нас разбудил почтальон. Рыдающая Марица протянула мне телеграмму: «Мама выбросилась окна второго этажа. Больнице тяжелом состоянии. Немедленно приезжай». Мы оба были в ужасе. Но вскоре выяснилось, что совершенно напрасно: мать просто пыталась таким способом вернуть дочь к себе и поломать наш брак.

Проводив Марицу на поезд и успокоив, как мог, я отправился в главк. Впервые за последние три года я шел туда, не ожидая неприятностей. Тем сильней поразил меня холодный тон секретарши Бардиана. Раечка, избегая глядеть на меня, протянула изящный незапечатанный конверт. В нем лежало напечатанное золотыми буквами приглашение: посол Соединенных Штатов и его супруга звали нас с Марицей принять участие в торжествах в честь очередной годовщины независимости Америки.

Пока я читал, Раечка и несколько помощников управляющего разглядывали меня с нескрываемым интересом. Изучив приглашение, я поинтересовался:

— А кто еще идет из наших? Вся вчерашняя компания или только Бардиан?

— Ни Бардиана, ни Фурцеву не позвали, — ледяным тоном ответила Раечка. — Только «господин Запашный с супругой», — издевательски процитировала она слова приглашения.

— Тогда и я не пойду. У меня мама болеет, братья еще не приехали. А мне в Иваново во как надо! — И я ребром ладони провел по горлу.

— Тогда зайди к Феодосию Георгиевичу и расскажи, о чем ты так долго беседовал с послом. Этим очень интересовалась Фурцева.

«Так вот почему она так косилась!» — сообразил я, входя к Бардиану.

Он поднял взгляд от бумаг и хмуро посмотрел на меня.

— Добрый день, Феодосий Георгиевич. Что происходит? — начал я. — Все смотрят на меня, как на прокаженного, а я получаю приглашение на какое-то там чествование! Мне оно на фиг не нужно. Я должен ехать в свое хозяйство.

Бардиан, сдвинув брови, спросил:

— А о чем вы с Марицей вчера рассказывали послу?

Я пожал плечами и подробно поведал о вчерашнем разговоре. Бардиан напряженно слушал, не перебивал и не задавал вопросов. Постепенно он незаметно для себя начал расслабляться, все удобнее и удобнее разваливаясь в кресле, и наконец оглушительно захохотал. Оказывается, тема нашей беседы с послом чрезвычайно заинтересовала Фурцеву. Пока Марица щебетала с престарелой супружеской четой, новоиспеченная госпожа министерша буквально затерроризировала Бардиана, задавая ему один и тот же вопрос: «О чем они говорят? О чем вообще могут говорить цирковые артисты с американским послом? Вы, товарищ Бардиан, совершенно не знаете своих людей. Выяснить и доложить!» Она уже звонила с утра и требовала полной информации.

— Стало быть, верна пословица: «На всякого мудреца довольно простоты», — веселился Бардиан.

— А что мне делать с этим приглашением? — спросил я. — У меня и так забот по горло. Слишком уж много событий. Голова идет кругом, уже и радость не радует, и горе не убивает.

— Да плюнь ты на него, — посоветовал Бардиан. — А мы отправим церемонный ответ: дескать, артист на гастролях и посему почтительно благодарит, но быть на торжестве никак не может.

Вечером мы с друзьями перевезли маму в больницу имени Склифосовского. Академик Петровский взял ее под свою опеку. Два дня и две ночи продежурил я у постели стонавшей матери, находящейся в полуобморочном состоянии. Настали безумные дни. Я жил теперь между Москвой и Ивановом, отсыпаясь только в поездах. Голова шла кругом, в желудке жгло, словно раскаленным железом.

Зато в главке меня стали принимать как родного, на каждом шагу подчеркивая, что так было всегда. При моем появлении все чиновники и секретари немедленно отрывались от важных дел, внимательно выслушивали и спешили выполнить любую — просьбу. Даже печально знаменитый «Товарищ Нет», который при виде меня убегал из кабинета с криком «Я не войду, пока там Запашный!», внезапно излечился от приступов истерии и на всех собраниях стал призывать держать равнение на Запашного, называя меня «нашей гордостью и будущим советского цирка». Лед растаял. Открылась зеленая улица. В считанные дни был издан приказ, гласивший: «В подготовляемый аттракцион „Среди хищников“ ввести 4 единицы рабочих и двух ассистентов. Репертуарно-художественному отделу обеспечить оформление и все оснащение. Срок исполнения 60 дней».

Все закипело, заворошилось. Встречая меня, работники главка громко здоровались, восклицали «Смотрите, кто к нам пришел!» и наперебой предлагали свою помощь. Они подбегали ко мне, задавали вопросы о том, о сем, а главное, подчеркивали, что я молодец и скоро стану известным укротителем. Такой поворот дела немало меня озадачил. Я уже испугался и насторожился: нет ли здесь новой ловушки? Но вскоре понял, что камень, лежавший на моем пути, сдвинут мощным плечом Афанасьева. Самого же его я встречал редко, на бегу. И нам все не удавалось поговорить по душам.

Вскоре приехали вызванные телеграммой братья и сестра. Я с трудом сдерживался, чтобы не обрушить на них упреки в черствости и равнодушии к судьбе мамы. Но перед лицом того неизбежного и страшного, что должно было вскоре произойти, казалось нелепым и мелочным сводить счеты и искать виноватых. И все же я не мог слушать оправданий братьев, а слезы сестры меня просто бесили. Над нашим домом нависли мрак и холод.

Нам разрешили ежедневные свидания с мамой. Ее вывозили во двор больницы в кресле-каталке, и при виде детей изможденное желтое лицо озарялось светом настоящего счастья. Мама старалась скрывать от нас, как ей плохо.

Из больницы я несся на вокзал, думая о том, что напрасно обвиняю родных в черствости. Вот и сам сорвался, бросил умирающую мать и лечу к своим драгоценным хищникам. Но репетиции не клеились. Все шло комом. Животным передавалось мое настроение, и они нервничали, не понимая порой, чего я от них добиваюсь.

Теперь, приезжая в Иваново, я почти каждый раз встречался с претендентами на должность служащих. Однажды пришли сразу трое. Разговор начал самый бойкий худощавый и рыжеволосый парень, которого про себя я немедленно окрестил Рыжиком:

— Мы по объявлению.

— Слушаю вас.

— Нет, это мы слушаем вас, — парировал Рыжик.

— Вы же пришли устраиваться на работу, вот и расскажите о себе.

— Это ты сначала расскажи об условиях, — ответил Рыжик. — Подойдет — пойдем, а нет — по домам пойдем.

Я усмехнулся и изучающе посмотрел на своих будущих помощников. Вид у всех троих оставлял желать лучшего, но держались они уверенно. Самый старший явно имел склонность к крепким напиткам: от него разило так, что хотелось закусить. На Рыжике была майка, небрежно заправленная в штаны. Из-под нее выглядывало белое как снег тело. Лицо же, шея и руки парня были загорелыми, словно он целыми днями вкалывает под палящим солнцем. Третий смотрел на меня безучастным взглядом. Замусоленные черные брюки обтягивали его сильные ноги. Время от времени он вытирал о штанины потрескавшиеся лакированные ботинки с задранными вверх узкими носами и, переминаясь с ноги на ногу, со свистом сплевывал слюну, обнажая редкие желтоватые зубы.

Я подумал, что нужно отбить у этой компании охоту работать в цирке. И, присев на камень, стал запугивать новобранцев.

— Ну, дорогие труженики, — начал я, — рад с вами познакомиться. Прежде всего должен сказать, что у нас существуют определенные правила приема на работу. Мы не берем алкоголиков. Дорогой мой, — я обратился к тому, от кого разило перегаром, — да-да, именно ты. Пойди, голубчик, закрой вон ту калитку.

Все трое повернули головы в ту сторону, куда я показал. На калитке висела дощечка с крупной надписью «Выход». Пьяный услужливо поднялся, потом остановился и вопросительно уставился на меня.

— Иди-иди, — подбодрил я его и помахал на прощание рукой. — А ты, — теперь я обратился к Рыжику, — запри за ним, а то еще, не ровен час, вернется.

Под общий смех Рыжик вывел пьяницу за калитку, наложил засов и бегом вернулся назад.

— Запомните, — продолжал я как ни в чем не бывало, — первая заповедь: не берем алкоголиков, дебоширов и воров. Тот из вас, кто знает за собой нечто подобное, может последовать за своим товарищем.

— Мы не пьем, не скандалим и не воруем, — заявил Рыжик.

— Вот и хорошо, — ответил я. — Немногие могут сказать о себе то же самое. Но если вы лжете, то обманете только самих себя. Через несколько дней про вас будет известно буквально все. Меня-то обмануть легко, а вот животных не обманешь. Они не терпят людей с дурными привычками, с плохим характером. А запаха алкоголя вообще не переносят. Я могу вас, конечно, принять на работу, но если не примут животные… — И я развел руками. Мои слушатели не шелохнулись. Я продолжал:

— Ко всему прочему во время работы у нас раздается огнестрельное оружие, за небрежное отношение к которому или, не дай Бог, утерю полагается уголовная ответственность. Если во время своего дежурства вы допустите на территорию, где помещаются животные, любого постороннего человека, а он слишком близко подойдет к хищникам и произойдет несчастный случай, вы тоже будете нести уголовную ответственность.

— Как же так, — я впервые услышал голос мужчины в лакированных ботинках, — ведь звери в клетках?

— Разумеется, в клетках. Но лапу между прутьями просунут всегда. А ловят свою жертву они не зубами, а когтями. В точности так же, как домашние кошки. Разница только в силе удара и размере когтей.

Я сделал паузу, рассчитывая на то, что претенденты уже устали от лекции и вот-вот уйдут. Но оба оставались на месте.

— Переезжаем мы часто, — продолжал я, — животных перевозим в вагонах. Переезд, распаковка, установка, подготовка к выступлениям, отправка — это самое сложное в нашей работе. Цирки в разных городах разные. Нужно уметь быстро приспосабливаться к обстановке, а это непросто. У нас успешно работает лишь тот, у кого все в порядке со смекалкой.

Услышав последние слова, Рыжик заметно оживился.

— В обязанности служащего входит, — я сделал небольшую паузу, словно начиная новую главу своей лекции, — выполнение любой работы, которая нужна для обеспечения успеха аттракциона. Надо красить — красим, надо строить — строим, надо ломать — ломаем!

— Ну, ломать-то мы умеем, — дружелюбно откликнулся Рыжик.

— Ремонтировать — ремонтируем, — не обратив внимания на его реплику, продолжал я, — грузить — грузим, лечить — лечим. Ухаживаем за животными круглые сутки, кормим, меняем подстилки. Одним словом, придется выполнять все работы, да так, чтобы недоделок не было.

— А сколько платят? — робко спросил тот, что был в лакированных ботинках.

— Пока не больше ста двадцати рублей вместе с суточными и неучтенным днем. Квартиру предоставляем, обмундирование тоже.

— А какой рабочий день?

— Официально семь часов при шестидневной рабочей неделе, а реально столько, сколько нужно. Все зависит от твоей разворотливости. Сделал — гуляй, не сделал — не уйдешь, пока не сделаешь. Если не хватает людей, работаем без выходных. Не бросать же зверей на произвол судьбы!

— А вообще-то свободное время есть? — подозрительно спросил Рыжик.

— Днем есть, ночью нет, — ответил я.

— Как это?

— Да так: Репетиции, как правило, идут в ночное время. В этом наша специфика. На воле звери обычно бодрствуют в темное время суток. Значит, и работать с ними лучше, когда на улице темно. К тому же ночью никто не мешает. Это сейчас цирк на консервации и кроме меня здесь никого нет. А начнем ездить по городам, все будет совсем не так. Другим артистам тоже надо успеть порепетировать, а потом поесть часа за три-четыре до представления, чтобы не выходить на манеж с полным желудком. А тут наши клетки, звери в двух шагах… Решетки всем мешают, да и ходить мимо хищников опасно. К тому же установить, а потом к началу представления разобрать такую махину, — я махнул рукой на видневшиеся в глубине цирка лабиринты клеток, — очень сложно. Вот поэтому мы днем спим, а ночью репетируем.

— Скажите, а почему обязательно нужно выполнять все работы самим? — спросил меня Рыжик. — Ну, ремонт там…

Не дослушав вопроса, я объяснил:

— Формально все ремонтные работы должен выполнять главк. Но пока от этого главка дождешься разрешения, потом приказа, потом сметы… А то еще приедет комиссия проверять, точно ли нужна такая работа или мы пошутили… Короче, на это уйдет столько времени, что все успеет поломаться окончательно и на ремонт понадобится в несколько раз больше средств, чем нужно было поначалу. Поэтому-то мы и делаем почти все своими руками. Правда, потом представляем главку счет. И иногда его даже оплачивают.

— А погрузка?

— Этим занимаются, конечно, грузчики. А мы помогаем. По-другому нельзя. Особенно в зимнее время. Во-первых, грузчики не знают, как расставлять клетки в вагонах, кого из зверей поместить рядом, а кого в разных углах. Во-вторых, животных в тесных клетках нельзя долго держать на морозе. Так что быстро идешь сам, закидываешь клетки — и скорее дверь на замок, чтобы не выстудить вагон. Есть еще вопросы?

Оба новобранца молчали и уходить, как видно, не собирались.

— Ну а теперь, раз вы все поняли, — подытожил я, давайте ваши трудовые книжки, паспорта и военные билеты, а заодно расскажите, почему вы решили оставить свою прежнюю работу. Только честно.

Так я принял в аттракцион еще двоих служащих. Во время испытательного срока старался нагружать их больше, чем нужно, чтобы сразу проявились характер, деловые и человеческие качества новых сотрудников. Довольно скоро один из них не выдержал, и у меня остался только Рыжик.

Подобные встречи и разговоры происходили теперь чуть не два раза в неделю. Но прошло немало времени, пока я наконец собрал крепкую команду помощников. И все же ни один из них не мог сравниться с моим испытанным Ионисом.

В Москву я теперь ездил реже — только по выходным. Правда, звонил туда чуть ли не ежедневно. Братья отвечали, что хотя страшный диагноз и подтвердился, состояние мамы стабилизировалось и особой нужды в маем присутствии пока нет. Воспользовавшись этой передышкой, я целиком отдался подготовке аттракциона. Времени оставалось совсем мало.

Однажды Ионис ворвался в мою комнату, размахивая белым листочком.

— Вальтер, опять Афанасьев с очередным «Блондином», — протягивая вскрытую телеграмму, простонал мой помощник.

— Это не с «Блондином», — утешил я. — Раечка вчера звонила. Говорит, Афанасьев достал нам новую зверушку.

— Ого! — обрадовался Ионис, безуспешно пытаясь освободиться от облапившего его Султана. — Это другое дело. Так я, пожалуй, начну любить этого старого лиса. Да отпусти же ты, Султан!

Я оторвал львенка от Иониса и поспешил переодеваться: до прибытия московского поезда оставалось не больше часа. На вокзал я, конечно, опоздал, потому что таксист никак не мог запустить мотор своей машины. За пятнадцать минут провожавший меня Николаев, гордившийся тем, что сам водит автомобиль, успел продемонстрировать присутствующим все свои познания, чем совершенно вывел водителя из себя. Под руководством неугомонного директора несчастный шофер проверил буквально все. Наконец, когда, отчаявшись, я собрался вызвать другое такси, автомобиль неожиданно завелся.

— Я никак не мог взять в толк, что случилось, — по дороге смущенно рассказывал водитель, — а оказывается, этот долговязый рыжий, который крутился возле машины, засунул в выхлопную трубу картошку! Ну попадись он мне только!

«Тебе-то не попадется, — подумал я, — а вот я вернусь и голову ему оторву. Додумался, подлец! Из-за этого рыжего остряка я опоздаю к поезду!»

Еще издали увидев кислую мину изрядно заждавшегося гостя, я похолодел. Но когда Афанасьев узнал о причине нашей задержки, он совершенно по-мальчишески расхохотался. Хитро прищурившись, старик спросил:

— Тебя не удивило, что я написал в телеграмме: «едем», а приехал один?

— Очень удивило, — соврал я, — думал, вы с Бардианом.

Довольный тем, что задал мне сложную задачу, Афанасьев продолжал:

— Ну-ка угадай, какой я тебе сюрприз привез!

— Сюрприз? — переспросил я. — Сейчас угадаю. — И наморщил лоб, словно мучительно размышляя.

— Ни за что не угадаешь! — торжествующе заявил Афанасьев. — Это… — он не договорил, решив, как видно, помучить меня еще.

— Это нелегко!.. Вы привезли… — задумчиво тянул я. И вдруг выпалил: — Рысенка!

Лицо моего гостя обиженно вытянулось:

— Как ты догадался?!

— Информация мать интуиции! — весело отозвался я. — Покажите, Борис Эдуардович!

А навстречу нам грузчики уже везли на тележке клетку, в которой сидела очень крупная светло-серая сибирская рысь. Афанасьев застыл в позе Наполеона:

— Ну как?

Я обнял его так крепко, что старик крякнул и растроганно произнес:

— Осторожнее, я теперь хрупкий. Сломаешь еще.

Я стоял перед ним с влажными глазами и не знал; как благодарить. Радости моей не было конца. Расчувствовался и Афанасьев. Его, потерявшего на склоне лет семью, звание и партийный билет, до глубины души проняла такая вот искренняя благодарность. В уголках старческих глаз я заметил слезы.

— Как назовем? — справившись с собой, наконец спросил он.

Присев перед клеткой, сквозь густые ячейки двойной металлической сетки я разглядывал серебристого красавца. Эти кисточки на ушах были неподражаемы! Изящно шевеля ими, рысенок поворачивал лобастую голову то в одну, то в другую сторону, словно предоставляя возможность окружающим любоваться им. Порой он надувал щеки, отчего его нос становился совсем маленьким, топырил усы и урчал, тряся очаровательными бакенбардами.

— Правда, хорош? — ликовал Афанасьев и позвал рысенка: — Вась, Вась!

— Вот и назвали! — обрадовался я. — Васька!

— Что ж, Васька так Васька, — Афанасьев был явно горд. Надо же было додуматься до такого подарка! У меня не было рыси. А я мечтал об этой трудно поддающейся дрессуре кошке. Но ведь я ничего об этом ему не говорил… Молодец старик, правда, молодец!

Еще на вокзале я заметил, что на любое раздражение — будь то стук, скрип двери или просто человеческий голос — Васька реагирует очень своеобразно: он, будто защищаясь, поднимал переднюю лапку и бил ею по всему, «что попадется под руку» — по сетке, палке, даже поилке.

— Знаете, кого вы мне привезли? — обратился я к Афанасьеву. — Это же прирожденный барабанщик! Подставим ему инструмент, и он будет аккомпанировать оркестру. Скажем, оркестр играет марш: трам-та-там! Трам-та-там! Потом пауза, и во время этой паузы Васька исполняет свое «соло». Получится перекличка. Здорово?

— Здорово-то здорово, да только он когтем пробьет барабан.

— А мы сделаем так, что он будет лупить не по коже, а по колотушке. Да, приделаем к ободу длинную палку на пружине и с набалдашником — и пусть колотит на здоровье.

— Ты, фантазер, сначала научи его подходить и садиться на тумбу, — добродушно одернул меня Афанасьев.

— Ну, это у нас быстро пойдет, — самоуверенно заявил я.

— Не торопись. Это тебе не тигр. Рысь не очень-то дрессировке поддается, многим она кровь попортила.

— Мне не испортит!

— Погоди хвалиться. Посади его пока что одного, ни с кем не своди. Делай все только сам. Пусть к нему никто больше не подходит. Он должен знать и любить только тебя. Может быть, тогда он тебе и поддастся.

Я скорее почувствовал, — чем понял, какой дельный совет дал мне Афанасьев. Все свободное время стал проводить рядом с Васькой, даже с Султаном играл возле клетки. И как только рысь начала принимать из моих рук пищу, рискнул вывести ее на манеж. И, к моей радости, дело пошло.

Приближался очередной выходной. Я твердо решил хотя бы раз в неделю отдыхать от репетиций и ездить в Москву. По словам братьев, маме было не хуже и не лучше. Я уныло брел на вокзал, ловя себя на преступной мысли: «Хорошо бы не достать билетов, не ездить никуда, побыть тут — с Васькой, с Султаном, с Багирой»… Но устыдившись этого минутного предательства, купил билет и вечером выехал в Москву. Здесь меня ждали тревожные вести. Академик Петровский давно уже настаивал на операции, но мы на семейном консилиуме постановили не давать согласия, пока не испытаем все прочие средства лечения. Теперь настал день, когда все средства уже были применены, а положительных результатов не было видно. Петровский сказал, что, если не делать операцию, продолжительность жизни больной будет зависеть только от самого организма. Может быть, мама протянет двадцать дней, может быть, несколько лет. А вот если опухоль удалить, больная либо совершенно поправится, либо умрет ровно через двадцать один день. Чтобы дать окончательный ответ, братья дожидались только меня. И вот я приехал.

…Мы размеренно, точно звери в клетке, ходили по саду под окнами хирургического отделения и боялись встречаться друг с другом глазами. Мысль о непоправимой ошибке терзала каждого. Я думал: «Может быть, не надо было соглашаться на операцию? Не надо было вообще приезжать! Мог же я и в самом деле не достать билета на поезд»… Мы расходились. И сходились снова. Лица братьев казались высеченными из камня. Наконец Мстислав не выдержал:

— Может быть, лучше было бы не класть маму под нож? Ведь нож есть нож…

Никто не ответил. Мы тяжело вздохнули и снова разошлись, продолжая бессмысленно мерить шагами унылые аллеи больничного сада… Как только нам разрешили свидание с матерью, мы все собрались у ее постели. Казалось, увидев нас, она почувствовала себя лучше. Ей и в самом деле полегчало. Но Петровский заранее предупредил: мнимое улучшение после операции — очень тревожная примета. Мама все еще пыталась скрывать свой недуг. Храбрилась. Но поцеловать себя никому не позволила. Мы удивились; а медсестра, которая ни на минуту не отлучалась от пациентки, шепнула:

— Не надо. Мало ли что… Вы молодые. Вам еще жить да жить.

На принесенное угощение мама реагировала болезненно. Пища ее раздражала. Увидев сласти и фрукты, она всхлипнула и затряслась, словно нервнобольная. Сестра успокаивала ее и нас, говорила, что это скоро пройдет.

Вскоре силы покинули больную, и она легла. В палату вошел Петровский и, поздоровавшись с нами, обратился к маме:

— Лидия Карловна, смотрите, каких вы молодцов вырастили! А дочь — просто красавица. Вам нужно скорей поправиться и возвращаться домой. А для этого необходимо хорошо питаться. Вот швы подживут, и отпустим вас.

Услышав, что ее скоро выпишут, мама попыталась сесть и со слезами через силу стала есть яблочный пирог.

Петровский вызвал меня в коридор и сказал:

— Мы сделали все, что могли… Вы должны быть готовы…

— Когда? — пересохшими губами спросил я.

Петровский посмотрел на меня очень строго и отчетливо произнес:

— Она умрет через три недели. Когда настал час прощаться, мама долго нас не отпускала. Со слезами на глазах просила как можно скорее забрать домой. Ровно через двадцать один день она умерла на наших руках.

…В цирке на Цветном бульваре был объявлен траур. Маму хоронили на Новодевичьем кладбище.

Скрестив руки на надгробии, положив одна на одну, — мы, братья и сестра, все вместе поклялись выполнять ее заветы и быть достойными продолжателями традиций династии Запашных. В тот же день все мы разъехались по своим циркам. Работа не могла ждать.

Деятельность по подготовке аттракциона к выпуску Афанасьев развернул в полную силу своих способностей. Он привез из Москвы художника, у которого уже были готовы эскизы костюмов и реквизита. Прибыл и седой с длинным носом и выдвинутым вперед подбородком мужчина — инженер Московского производственного комбината. Этот человек за словом в карман не лез. За остроумие и колкий язык мы прозвали его Уксусом. Он производил какие-то расчеты и занимался оформлением заказов на изготовление реквизита.

Затем пришло известие, что из Харькова отгружен вагон с клетками и холодильником. И действительно, через несколько дней в фойе доставили множество клеток на колесиках с подшипниками — тесных, но легких на ходу. Эти клетки не были изготовлены специально для моего аттракциона. Просто кто-то из дрессировщиков забраковал их как слишком маленькие и больше подходящие для содержания медведей. Но Афанасьев, выручая своих знакомых, согласился принять их.

— Сейчас временно примем, а потом все сделаем как надо, — уговаривал он меня. — Мы же форсируем выпуск. Главное начать, а недоделки исправим после.

И я принял. Хотя хищники с трудом разворачивались в тесных клетках.

Выходило, что я напрасно мечтал о том, чтобы животные могли отдыхать, свободно двигаться. Все вышло наоборот.

— Потерпи, — твердил Афанасьев. — Пусть звери посидят пока в маленьких клетках. Зато когда ты выпустишь их на манеж, они с удовольствием будут выполнять трюки.

Разумеется, в дальнейшем мне пришлось долго добиваться разрешения на новые клетки. В главке на мои просьбы отвечали:

— Придет время, и сделаем. Мы же не имеем права выбросить только что приобретенные и готовить новые. Ты же умный парень, не надо было принимать непригодные.

— Да, но опыт приходит не сразу.

Своему другу инженеру Маринину Афанасьев заказал изготовить центральную клетку, окружающую манеж. На согласование и прием чертежей Маринин приехал очень быстро. К моему возмущению, прочные металлические прутья, из которых состоят секции «централки», он предложил заменить на полые алюминиевые, ссылаясь на то, что клетка станет намного легче.

— Но, — возражал я, — секции не будут прочными. Хищники их в два счета поломают!

— А мы пропустим внутрь трос, — невозмутимо отвечал Маринин. — Трубка сломается, а трос ее удержит.

— Да ведь тигры, — убеждал я, — каждый день прыгают на решетку. Получается, они каждый день будут ее ломать, так, что ли?

— А вы не разрешайте прыгать.

— То есть как?! Это же эффектный трюк. Я его специально репетировал. Тигры, бегая по кругу, прыгают на решетку и отталкиваются от нее. От вашей легкой клетки за две недели ничего не останется.

— Что-нибудь да останется, — успокоил он. — А поломаете — поставим запасные, я уже заказал. Должен же я получить премию за новшество.

— Кому такое новшество нужно?! — возмутился я. — Нет, я не подпишу эти чертежи!

— Не подпишешь — не надо! Есть кому за тебя подписать.

— Кому, позвольте спросить?

— Афанасьев подпишет, тем более что мы уже запустили эти секции в производство.

И Афанасьев подписал, сославшись на необходимость скорого выпуска.

— Рука руку моет, поэтому обе чистые будут, — прокомментировал я, пообещав пожаловаться Бардиану.

— Молодо — зелено, — ответил Афанасьев. — Бардиан поймет. Тем более, что он лично просил меня не сорвать выпуск.

— А по-моему, это грабеж и расхищение государственных средств, — горячился я. — Вы понесете за это ответственность.

Но все осталось так, как хотели Маринин и Афанасьев. Один ни за что не отвечал, так как чертежи подписаны заказчиком, а другой не обязан был следить за прочностью материалов. Расхлебывать же эту кашу предстояло мне.

— Ты, парень, не шуми, — сказал Афанасьев. — Мы же договорились — фор-си-ру-ем. Всё сделаем и доделаем потом, главное сейчас — начать.

Я знал пробивную способность старика и не сомневался в том, что он всего добьется и в дальнейшем.

— Борис Эдуардович, — напомнил я, — нам надо делать рекламу.

— Разумеется, — ответил он и, лукаво улыбаясь, достал из своей папки образцы, где под текстом, набранным мелким шрифтом, была крупно напечатано: «Режиссер-постановщик Борис Афанасьев».

Я улыбнулся и, хлопнув по листку, сказал:

— Ну, самое главное сделано. Остались пустяки: приучить животных к свету, музыке и зрителю.

— Да, это проблема, согласился Афанасьев: — С музыкой пока ничего не выйдет — оркестр, как всегда, прибудет за три дня до начала. Свет дадут только тогда, когда придет из отпуска старший электрик. Без него тебя никто к электрощиту и близко не подпустит. А что касается зрителя, — будем приглашать солдат из ближайшей воинской части. Это и животным полезно — узнают, что такое публика и аплодисменты, и тебе — посмотришь, как зрители принимают твои трюки, и мне — с точки зрения военно-шефской работы. А солдатикам-то какое удовольствие!

Вскоре приехал Бардиан. Он с ходу засыпал нас самыми разнообразными вопросами. Особенно интересовался, чем и как помогали мне Николаев и Афанасьев. Удовлетворив любопытство управляющего, я стал демонстрировать свои достижении.

Бардиан пришел в неописуемый восторг.

— Вот эта трюк! — то и дело восклицал он.

А когда черная пантера полетела с трапеции, а ей навстречу прыгнул громадный Ампир, Бардиан возликовал, как ребенок.

— Да это же невозможно! — твердил он. — Такой точный расчет! И такое послушание! Невероятно… Теперь я вижу: аттракцион есть! Вы все просто молодцы!

Афанасьев кокетливо опустил глаза. Он не имел к этим трюкам никакого отношения, но комплимент принял. Я молчал. «Мы молодцы!» — стучало в висках. Ладно, пусть, зачем уточнять, кто и что сделал, главное сейчас — выпуск аттракциона.

А Бардиан радовался каждому трюку. Радовался тому, что тигр змейкой вьется между моих ног. Радовался ренскому колесу. Жарко аплодировал, когда я, словно в гамаке, раскачивался на свободной проволоке над живым ковром из тигров и львов, а ягуар и черная пантера прыгали через меня навстречу друг другу, чуть не цепляя меня лапами.

Уезжая, довольный Бардиан отозвал меня в сторону:

— Вальтер, надо, чтобы Афанасьев тоже хоть один разок вошел в клетку.

— Зачем?! — возмутился я. — Ему что, мало поместить свое имя на афише? Будет с него, к тому же вы его уже похвалили.

— Послушай, он старый человек. Ты же сам знаешь, как он загорается при виде твоей работы. Надо быть снисходительней и добрей. Ведь если его оторвать от дела, старик потеряет смысл жизни. Тебя ждет большое будущее, а у него все позади. Будь мудрым, и тебя все будут ценить и любить. Я же отлично понимаю, что за такое короткое время он не успел сделать ничего существенного. Но ведь нельзя сказать, что он не сделал ничего, — и Бардиан посмотрел на меня пристально и даже несколько сурово.

— Понимаю, — я опустил глаза. — Нельзя обижать старых людей, с какой бы целью они тебе ни помогали. Тем более что он действительно помог. Хорошо, я найду повод ввести Афанасьева в клетку.

— Вот и молодец! Вижу, ты меня понял.

— Но он слишком торопится, Феодосий Георгиевич. Он рвется продемонстрировать, что с его приходом все немедленно сдвинулось с места. Конечно, без него я бы еще неизвестно сколько сидел сиднем. Но его цель — форсированный выпуск. А это означает недоделки, полуфабрикат.

— Ну конечно, полуфабрикат — это плохо, но ведь нужно торопиться. До зимнего сезона осталось всего ничего. А тебе непременно нужно начать. Засиделся ты, Вальтер. Это никуда не годится.

— Так ведь не по своей вине, Феодосий Георгиевич! Вы же знаете.

— Знаю, прекрасно знаю. Ты вот только не знаешь, сколько врагов я из-за тебя нажил. На каждом собрании меня упрекают, тычут под нос даты. Так что Бог с ними, с недоделками.

— Но мне хоть реквизит сделать успеют?

— Успеют, — твердо сказал Бардиан, — я сам прослежу. Теперь, когда я увидел, чего ты достиг, меня никто не переубедит. Я верю в тебя.

— Дело еще и в том, Феодосий Георгиевич, что животные должны привыкнуть к новому реквизиту, — объяснил я. — А это довольно сложно. Откажутся работать, и всё тут.

— Как это откажутся? — вопросительно поднял брови Бардиан. — А ты на что?

— А тут никто ничего поделать не сможет. Вот, к примеру, испугается Эврика тумбы и не пойдет на трюк, хоть убей. А нажмешь, станет бояться еще больше. Или у Ампира вызовет раздражение костюм, и будет он убегать от меня, а то и вовсе начнет нападать. А я буду зря терять время, заново отрабатывать готовые трюки.

— Ну, раз так, я прикажу отделу формирования подстраховать вашу программу. Пусть на всякий случай держат поблизости еще какой-нибудь аттракцион. А вы, тем не менее, постарайтесь выпуститься нормально.

— Конечно, Феодосий Георгиевич, постараемся. Хотя лучше бы в таком деле не спешить.

Бардиан нахмурился и хотел было сказать что-то еще. Я торопливо заверил:

— Хорошо, хорошо, я приложу все усилия и постараюсь выпуститься раньше срока.

— Куда же раньше, если вчера уже было поздно! — заключил Бардиан, и мы распрощались.

Озадаченный просьбой управляющего, я долго ломал себе голову над вопросом: в какой момент впустить в клетку Афанасьева? Естественно, он выйдет на поклон, я обязательно представлю его как режиссера и поблагодарю. Но этого мало. Нет, просьбу Бардиана нужно удовлетворить, тем более что намерения его благородны. Так куда же воткнуть Афанасьева? Ничего путного на ум не приходило. Везде он мог помешать мне или отвлечь внимание зрителей. К тому же на него могли напасть животные. «Сунул бы я тебя!..» — в сердцах подумал я и сплюнул.

Как-то во время репетиции, когда я раскачивался на свободной проволоке, леопард и ягуар внезапно заартачились. Они сидели на тумбах, огрызались, угрожали мне, но не решались прыгать. Балансируя на проволоке, я не мог дотянуться до них и попросил Рыжика пошуметь, чтобы спугнуть упрямых кошек. Новичок не нашел ничего умнее, как затопать по мягким опилкам и крикнуть: «Пошел!»

Все засмеялись. В том числе и я, хотя было не до смеха. Хищники, лежавшие под проволокой, стали все чаще задирать головы, шерсть на их загривках ощетинилась. Я заметил, что Багира готовится к нападению. Она лежала не шевелясь, но вся была словно натянутая струна. Прикрикнув на тигрицу, я подумал: хорошо бы кто-нибудь стоял рядом, подогнал леопарда и отвлек внимание тех, кто лежит подо мной. Ведь даже жонглерам ассистируют женщины — причем, как правило, красивые девушки. Отличная идея! Надо ввести красивую партнершу. Например, Марицу. Работа сразу оживится, а эффектная стройная брюнетка украсит и облагородит аттракцион! Я живо представил себе, как длинноногая красавица бегает между хищниками и крутит бедрами, и улыбнулся.

— Чему радуешься? — спросил Ионис, когда я спрыгнул с проволоки. — Так опасно, а у тебя рот до ушей!

— А я придумал, как ввести Афанасьева в клетку Он и жив останется, и мне как будто бы поможет.

Пока я говорил, Багира прижала уши и подобрала лапы, ища упор для прыжка.

— Багира! — Я достал из-за пояса наган. — Я все вижу! Ты у меня заработаешь, бестия несчастная!

Багира тут же расслабилась. Уши поднялись. Тигрица положила голову на передние лапы и замерла, пристально следя за мной.

Ионис щелкнул металлической дверью. Все — и люди, и звери — вздрогнули и посмотрели в его сторону. Я заметил, что тигры повернули голову синхронно, словно по команде.

— А я придумал новый трюк! — сказал я.

— Интересно, какой? — спросил Гасюнас. — И когда ты только уймешься?

— Мы положим тигров в ряд, и все они будут выполнять равнение — четко, как солдаты во время строевой.

— А потом маршировать, — иронически бросил Рыжик.

— А почему нет? — ответил я. — Мы это уже репетировали. Они прекрасно маршируют, приподнимая передние лапы. Можно вести их строем по кругу.

— Ну, ты даешь, Вальтер! На ходу придумываешь трюки из ничего.

— Каждому свое. Я зато не умею того, что вы делаете охотно и талантливо.

— А именно? — удивился Рыжик.

— Долго спать.

Подошел Афанасьев и поинтересовался, о чем это мы так оживленно беседуем.

— Да вот, Борис Эдуардович, — сказал я, — придумал, как вам войти в клетку во время работы.

Старик недоуменно поднял брови, но ничего не сказал.

— Вы будете стоять у центральных дверей за решеткой. Лежа на проволоке, я подниму палку и придержу Париса, а сам буду делать вид, что он не хочет прыгать. А когда публика убедится, что тигр не слушается меня, я попрошу вас помочь мне. Вы войдете в клетку и мягко, без нажима попросите его прыгнуть. Я тут же опущу палку, и тигр прыгнет. Это будет контрастно. А заодно проиллюстрирует ваш принцип гуманного отношения к животным. Надо только приучить к вам хищников, чтобы они знали, что вы свой человек.

Афанасьев попытался скрыть слезу радости. Он как-то подтянулся, заморгал и отвернулся. Старика растрогало все сразу: и что он войдет в клетку, и что ему приписывают авторство трюка, и что его ценят. Мне стало его жаль.

До открытия оставалось совсем немного времени. Перегруженные рабочие уже плохо реагировали на мои указания. Казалось, они попросту разучились соображать. Я решил подбодрить их. Написал на большом листе бумаги: «До открытия осталось 60 дней. Крепитесь, ребята! Дальше хуже будет!» Служащие смеялись вместе со мной, но лучше работать не стали. Пришлось по очереди отпускать их отсыпаться.

Расчертив на квадраты старый плакат, мы сделали календарь оставшихся дней. Я посматривал на него с тревогой и думал: а не лучше ли его сорвать, уж слишком действует на нервы. Но, как ни странно, ребят он подхлестывал.

Когда календарь оповестил нас, что до открытия осталось пять дней, приехал оркестр. Музыканты готовы были начать репетировать немедленно. Но у меня не было нот — музыкальный отдел главка не позаботился снабдить оркестр необходимой партитурой. Пришлось довольствоваться тем репертуаром, которым располагали музыканты.

Злосчастные лабухи (как они себя называли) крайне беспечно отнеслись к задаче приучения хищников к звучанию оркестра. Конфликт разгорелся, едва я попросил музыкантов играть предельно тихо и сидеть прямо у клеток.

— Наше дело отрепетировать, — заявили мне, — а учить зверей — твоя забота.

При первых же звуках меди звери в ужасе заметались по клеткам. Несколько оркестрантов пришли в восторг от такого эффекта и принялись хохотать. Мне же было не до смеха. Больше всех перепугался Цезарь. Я никак не ожидал от мощного вполне уравновешенного зверя подобной реакции. Лев в кровь рассадил себе о решетку нос и надбровные дуги. Высунув язык, он носился по клетке и бился о решетки с такой силой, что, казалось, рухнут стены конюшни.

Как выяснилось, чертовы лабухи стали находить особое удовольствие в том, чтобы пугать животных. Как-то, вернувшись с завода, я застукал возле клеток саксофониста. Он развлекался тем, что извлекал из своего инструмента громкий, нестерпимо высокий звук. От этого звука у хищников начиналась настоящая паника.

Получив хорошую затрещину, саксофонист чуть не проглотил мундштук и жестоко закашлялся. А я, с трудом сдерживаясь, сказал:

— Что, невкусно?! Твоя, ублюдок, шалость может стоить мне жизни. Что же ты за дрянь! Ведь я просил не пугать, а приучать животных.

Мою затрещину музыканты восприняли как страшное оскорбление. Проявив солидарность, они заявили, что отказываются работать, если я не извинюсь. И я в присутствии всего оркестра был вынужден просить у саксофониста прощения. Правда, извиняясь, я предупредил, что в следующий раз в горло влетит уже не мундштук, а весь инструмент целиком. Таким образом, конфликт ликвидирован не был. Музыканты затаили злобу.

Я же, так и не сумев успокоить животных, вынужден был отказаться от всей группы духовых. Аккомпанемент получился бедный. А в оркестре нарастало глухое недовольство. Посовещавшись, музыканты отложили свои угрозы до премьеры. То и дело Ионис или Гасюнас докладывали мне, что на премьере оркестранты собираются играть так, как считают нужным. Чем все это может кончиться, никто и знать не хотел. Важно было отомстить за оскорбление. Я не обратил на эти обещания особого внимания, так как был уверен, что дирижер Габиридзе быстро наведет порядок.

Я получал истинное удовольствие, наблюдая за Габиридзе. Этот человек буквально перевоплощался в работе. Его черные глаза начинали блестеть, губы под усиками расплывались в очаровательной улыбке, обнажая ряд великолепных белых зубов. Пританцовывая, подергивая плечами, он дирижировал, повернувшись спиной к оркестру и внимательно глядя на манеж. Габиридзе принадлежал к тем дирижерам, которые прекрасно понимают разницу между цирком и концертным залом. Он подчинял свою работу интересам артистов и строго спрашивал с оркестрантов, чем еще больше злил их. И теперь я надеялся, что на премьере оркестр сыграет так, как это нужно в интересах дела.

Дня за два до открытия сезона приехал и электрик — человек необыкновенный, большого роста, с торчащими усами и огромными бычьими глазами. Его косматые черные брови придавали лицу грозное выражение, но глаза с нависшими веками говорили о бесконечной доброте. Всем своим видом этот человек напоминал старого добродушного сенбернара. Занимался он только своим делом. Копошился над приборами, тянул провода, ходил по коридорам, проверяя, где не выключен свет.

Электрик оказался человеком безотказным, в том смысле, что не отказывал ни в чем и никому. Но никогда и не делал того, о чем его просили. Был он болезненно скуп и боялся огня. Говорили, что в Молотовском цирке он горел и с тех пор приобрел привычку укоризненно смотреть в глаза тем, кто курит.

Когда начались прогоны, я обратился к нему:

— Николай Иванович, вы дали полный свет? Больше не будет?

Он посмотрел на софиты, оглядел купол, словно видел его впервые, и пробасил:

— Полный. Ну разве что немного добавится.

— Смотрите, Николай Иванович, надо показать зверям весь свет, чтобы они привыкли.

— Неужто не привыкнут?!

— Кто их знает, — ответил я, — может, и не будут реагировать. Но на всякий случай предупредите осветителей, чтобы не направляли пушки, прямо в глаза животным. Пусть светят поверх голов.

Наконец наступил последний день. Завтра дебют. Как всегда, не хватило одних суток. Тумбы спешно докрашивались, костюм еще не прибыл, с оркестром репетировали мало. Я дергался и поторапливал всех.

Афанасьев ходил по цирку, как-то странно втянув и без того короткую шею. Все больше молчал и хмурился. Подергивая лохматыми бровями, он иногда повышал на кого-нибудь голос, но тут же брал себя в руки. Гасюнас единственный из нас сохранял невозмутимое спокойствие и выполнял все быстро и четко. Лишь слегка раскрасневшиеся щеки выдавали его внутреннее волнение. У всех же остальных на лицах было написано крайнее смятение: как оно сложится, как будет?

Подойдя к вымазанным в краске служащим, я спросил:

— До работы высохнет?

— Это нитроэмаль, под кистью сохнет!

— А запах?

— Вонять долго будет, — определил Рыжик, работавший когда-то маляром.

Я тяжело вздохнул: рано, конечно, преступно рано. Еще бы хоть недельку подождать…

— Вальтер, вот примерь костюм. На складе дали. Может быть, подойдет, — Афанасьев протянул мне груду тряпок.

Боже мой, какой это был ужасный костюм! Полная противоположность тому, в каком я репетировал. И цвет, и фасон. Необъятный плащ. Салатного цвета рубашка, украшенная дурацкой бахромой. Воротничок с большими уголками постоянно задирался и мешал. Узкие белые брюки так стягивали бедра, что невозможно было ни присесть, ни сделать выпад.

— Борис Эдуардович, да ведь это кошмар! — запротестовал я.

— Что делать! Что делать, мой мальчик! Теперь ничего не изменишь, не отменять же представление! — И старик с досадой ударил концом палки по лежавшему на полу цоколю от лампы. — Пойди, милый, покрутись около клеток. Покажись, пусть присмотрятся. Как ни говори, а все же польза будет.

— Но я ведь приучал животных совсем к другому костюму!

— Что поделаешь, не успели сшить. Но ты не волнуйся, даст Бог — все будет хорошо. Шланги я достал прорезиненные, так что не протекут.

Я не знал, что ответить и как действовать. Чувствовал, что веду себя беспринципно, и в то же время ничего не мог поделать. Какая-то сила сковала меня, я был неподвластен сам себе.

И вот пришел тот роковой час, когда третий звонок оповестил о начале представления. Прозвучали фанфары; грянула увертюра, на манеж двумя шеренгами вышли восемь униформистов. Передние остановились, идущие сзади наткнулись на них, и все повернулись в сторону инспектора манежа. Уничтожив взглядом нерадивых униформистов, инспектор пробурчал что-то нецензурное и немедленно сменил злобное выражение лица на обворожительную улыбку.

Дирижер отмахнул палочкой, и музыка смолкла.

— Сезон тысяча девятьсот шестьдесят первого — шестьдесят второго года разрешите считать открытым! — густым басом возгласил инспектор манежа, ослепительно улыбаясь в луче прожектора. — Парад Алле! Маэстро, марш!

На арену под звуки весьма избитого марша, подбирая ногу, вышли артисты со знаменами. Дойдя до середины манежа, колонна перестроилась в две шеренги. Они двинулись навстречу друг другу, пропуская новых артистов, по одному выходящих из форганга и заворачивающих то влево, то вправо. То был очередной так называемый парад № 13 — творение безвестного режиссера, прибывающего обыкновенно на один-два дня и на скорую руку стряпающего пролог и эпилог представления. Разумеется, парад № 13 ничем не отличался от прочих.

Кто-то прочел четверостишье, заканчивающееся ударной строчкой «Наш пламенный привет!» Последнее слово все артисты подхватили хором и, воздев руки, повернулись лицом к публике. Зрители тепло приветствовали участников представления. Шел просмотр — так называемый военно-шефский спектакль, на котором присутствовали солдаты, офицеры с семьями и специально приглашенные.

Вновь зазвучал марш, и артисты, повернувшись, друг за другом двинулись через центр, выразительно подняв вверх левую руку.

«Вот если бы поднимали правые руки, это был бы новый парад, номер четырнадцать!», — сострил кто-то за кулисами.

Но все это было не так уж и важно. Главное, что парад прошел успешно, никто не сбился, четверостишье прочитано верно и «с выражением».

Стоящий в главном проходе режиссер, подстриженный под ежик, вытер платком вспотевший от волнения лоб — он ведь принимал свое детище. Пригладив непокорный ежик, режиссер нервно дернулся и скроил недовольную мину. Бесцветные глаза его заблестели: клоуны что-то замешкались. Но нет, все в порядке…

Представление покатилось своим чередом. Артисты, не спешащие на выход, запрудили боковые проходы. Они аплодировали, поддерживая коллег, сжимали кулаки, чтобы не произошло несчастья. Надо сказать, что цирковые — очень суеверные люди. Это и немудрено: беда всегда ходит с нами рядом.

У нас, к примеру, не принято репетировать в воскресенье. Дядя Бэн, у которого я мальчишкой работал в номере «Акробаты с подкидной доской», попросту бил нас за это. А когда однажды я в костюме сел на кровать, старик не вышел на работу, веря в примету, что кто-нибудь из труппы обязательно разобьется. Учили нас и другие старые артисты. И каждый цирковой с пеленок знал, что класть шапку на стол — к покойнику, а если переступить порог левой ногой, внесешь в дом несчастье, что никогда нельзя надевать первым правый ботинок… И несть этим приметам числа.

Сегодня я особенно был склонен верить в приметы и отвлекал себя тем, что рассматривал публику. Я и раньше любил заглядывать в зрительный зал, особенно когда на манеж выходят коверные. Вот один мужчина громко рассмеялся, соседи взглянули на него с улыбкой и добродушным осуждением, а некоторые, «заразившись» его смехом, тоже расхохотались. Вот симпатичный толстяк, не в силах сдержать смех, раскачивается всем телом, подпрыгивает на сиденье и азартно хлопает себя по коленям. Раскрыв рот от удовольствия, он готовится хохотать снова, но происходящее на манеже не веселит его, и он, качнув головой, закрывает рот, вытирает глаза, приводя себя в божеский вид. И тут же вновь заходится в приступе неудержимого хохота…

Но пора было готовиться к выходу, и я пошел в гардеробную. Здесь меня внезапно взяла злость на самого себя. Возбужденно мечась из одного угла комнаты в другой, я мысленно перечислял, сколько чего еще не готово. Ну почему я согласится работать?! Ведь столько недоделок! А может быть, я просто боюсь? Но кого — Багиру? Цезаря? Черных пантер? Ягуара? Ампира? Надо успокоиться. Все работают четко — и Парис, и Васька, и та же Багира. Беспокоятся разве что Цезарь и леопард Кукла, ну да я присмотрю за ними. Лишь бы оркестр дров не наломал. Нужно еще раз предупредить, чтобы играли потише. Духовых вообще не будет. На первый день сойдет, а там разберемся.

Я пошел к клеткам и, пристально всматриваясь в глаза каждому зверю, принялся искать хоть малейшую перемену в поведении. Нет, все было как обычно, если не считать, что никто ко мне не ластился. Цезарь вообще не обратил на меня внимания. Он все поднимал голову и косился куда-то в верхний угол клетки — вероятно, прислушивался к оркестру. Жанна немножко пошипела, но, услышав мой голос, зафыркала и улеглась. Видимо, ее беспокоил незнакомый костюм.

И все-таки чем больше я думал о предстоящей работе, тем больше волновался. Руки потели, в голове начинало стучать, стучали и зубы.

Чтобы избавиться от волнения и отвлечься от назойливых мыслей, я решил пойти к своему любимому Султану.

Перепрыгивая сразу через несколько ступенек, я быстро поднялся наверх.

— Султан! — позвал я, входя в комнату. — Где ты?

Но львенок не показывался.

— Да где же ты?

И тут я увидел совершенно незнакомого зверя. Султан злобно скалил уже вполне внушительные клыки. Глаза его сверкали недобрым желто-зеленым огнем. Вся поза выражала угрозу. Видно, малыш приготовился, как обычно, поиграть со мной, Но, не узнав хозяина, затаился за спинкой кровати.

— Султанчик! Мальчик мой, это я! Ну, иди ко мне, — и я шагнул к львенку.

Услышав мой голос, он с недоумением стал вертеть головой, потом поднялся и угрожающе зашипел.

— Султан! Ты не узнаешь меня? — Я в растерянности смотрел на львенка. Если в этом костюме меня не узнает даже Султан, как же я войду к взрослым хищникам?! Что же я делаю?! Вот оно. Заведомо знаешь, что недопустимо идти в работу неготовым, но что-то лишает тебя мужества, и ты не можешь отказаться.

Прозвучал второй звонок. И я пошел.

— Артисты оркестра, прошу на место, — хлопнул в ладоши инспектор манежа.

Я очнулся:

— Давай, ребята, шевелись, да побыстрее. Уже второй звонок, а я еще не запрягал! Закрывайте ворота и разгоните посторонних.

Артисты назойливо лезли посмотреть, как я запрягаю хищников в двухколесную колесницу.

— Гасюнас, ты ракетницу взял?

— Да, она у меня, — и он приподнял полу темно-синего форменного пиджака, показав вороненую ручку заправленной за пояс ракетницы.

— Хорошо, передай инспектору, пусть со звонками не торопится, — осевшим голосом сказал я, — и никого не пускай: я запрягаю.

— Сейчас.

— Давайте Цезаря!

— Пошел Цезарь, — ответил давно поджидавший сигнала Ионис и открыл клетку.

Цезарь выскочил и по привычке направился ко мне, но вдруг остановился и насторожился, словно видел меня впервые. Протягивая на палке кусок мяса, я позвал:

— Цезарь, Цезарь, встань!

Узнав мой голос, лев пошел вперед и встал передними лапами на кусок толстой доски. Мяса он не взял, а как-то нервно мотнул головой и ударил меня хвостом, когда я подошел к нему сбоку.

Держа палку наготове, я накинул сбрую льву на шею, застегнул гурту и подтянул за оглобли колесницу. Оставалось только пристегнуть ее карабинами. Но, как только я стал застегивать, лев вдруг попятился и лег. Я с трудом заставил его подняться, но, едва попытался подойти сбоку, он опять лег и пополз назад, норовя юркнуть в свою клетку.

Подошел инспектор манежа и, поправляя бантик на шее, спросил:

— Все уже сидят. Можно давать третий звонок?

— Вам скажут, — ответил Ионис. — Видите, лев артачится.

— Но ведь люди ждут! — произнес инспектор начальственным тоном.

— Уберите его, — продолжая возиться со львом, сквозь зубы процедил я.

Гасюнас подошел к инспектору:

— Вы слышали? Идите! Вам говорят: идите!

— Я, — взвился инспектор, — я вам что, пешка какая-нибудь здесь?!

Гасюнас молча взял его за пуговицу и, оторвав, протянул владельцу.

— Идите и пришейте, — бесстрастно сказал он, — еще успеете.

Наконец мне удалось запрячь льва. Я немного успокоился.

— Как у тебя, Ионис? Все готово?

Не получив ответа, я распорядился начинать.

— Как начинать?! — почти прокричал Ионис. — А тигров впрягать не собираешься? Они уже в сбруе. Ты что, совсем свихнулся на нервной почве?!

— Ах да, — опомнился я. — Выпускай тигров и беги на свое место, да проверь, работают ли шланги.

Опять появился инспектор манежа и, не зная, куда девать руки, робко спросил:

— Вальтер Михайлович, мы сегодня начнем?

— Начнем, начнем. Только вот тигров пристегну, и тогда давайте сигнал. Да проверьте, все ли службы заняли места.

— Все давно готовы, — ответил инспектор, никуда, однако, не двигаясь.

Но, увидев выходящего из клетки тигра, который явно нацелился схватить его, отскочил как ошпаренный.

— Гасюнас, — взорвался я, — я же просил не пускать никого из посторонних! Не ровен час…

Инспектор стоял бледный как полотно и что-то шептал. Я запряг тигров, сказал:

— Держись, судьба, дважды не умирать — поехали! — и сплюнул через левое плечо.

В зале погасили свет и направили прожектора на оркестр. Дирижер махнул палочкой, и музыканты заиграли увертюру. Лучи прожектора пробежали по манежу и сосредоточились на занавесе. Громоподобный рык льва, транслируемый через репродукторы, был подхвачен запряженным в колесницу Цезарем и заглушил оркестр. Публика вздрогнула. Эффект был достигнут. Испуганный львиным рыком униформист раньше времени дернул за веревки, и занавес открылся. Лучи прожекторов ударили в глаза хищникам, ослепив их. Воспользовавшись этим, я обежал животных и встал на колесницу. Прожектора продолжали лупить по глазам. Лев и тигры попятились. Я закричал:

— Алле, Парис! Вперед, Ампир! Цезарь, вперед!

Замахав рукой снизу вверх, я показал, чтобы лучи прожекторов подняли повыше, как это было согласовано на репетиции. Но осветитель не понял моих сигналов и продолжал слепить. Пятясь, хищники наткнулись на колесницу и сцепились.

Просунув длинный металлический прут между решетками вольера, Ионис подколол Ампира, тот укусил Цезаря. Колесница дернулась и ударилась о клетку. Я выхватил наган и выстрелил вверх. Напуганная тройка рванула вперед и буквально вылетела на манеж. Я чудом не выскочил из колесницы, но устоял и, высунув из-под плаща руку с наганом, приветствовал публику. Тройка лихо несла меня вперед. «И какой быстрый не любит русской езды», — сымпровизировал я, вихрем летя по манежу и счастливо улыбаясь. Это было эффектно.

Раздались громкие аплодисменты и возгласы: «Браво! Браво, Запашный!»

А осветители тем временем продолжали слепить льва и тигров, словно нарочно направляя лучи прямо им в глаза. Промчавшись два с половиной круга, тройка развернулась к форгангу — хищники рвались в спасительную темноту кулис. Я с остервенением дергал струбцину, привязанную к замкам сбруи для их экстренного открытия. Но где-то заело, и замки не срабатывали. Тройка тем временем донесла меня до занавеса, где лев и тигры устроили между собой жестокую драку. Колесница перевернулась. Распрячь животных мне мешали длиннющий плащ и вывернутая сбруя. И в эту минуту Гасюнас открыл туннель.

Восемь тигров, очумев от шума, производимого дракой, выскочили на манеж и вместо того, чтобы занять свои места, заметались и начали прыгать на решетку. Озлобленные недавним инцидентом лабухи нарочно форсировали звук, наблюдая, как животные в панике шарахаются из стороны в сторону. Тем временем дирижер, уткнувшись в партитуру, махал палочкой, пытаясь разобраться в только что присланных нотах. Против обыкновения он стоял спиной к манежу и не замечал происходящего.

Багира, решив воспользоваться хаосом, затаилась за тумбой. Манеж был погружен в темноту, если не считать проклятущих прожекторов, бестолково светивших на ошалелых животных. Под занавесом, где я возился, пытаясь расстегнуть ремни и карабины, не было видно буквально ничего.

— Дайте же полный свет! — вне себя от ярости заорал я, дернув струбцину так, что сбруя разорвалась.

— Свет, дайте свет! — пробасил испуганный инспектор манежа.

— Свет! — кричали Ионис с Гасюнасом.

Освободившись от ремней, Цезарь погнался за тиграми, а я кинулся на манеж наперерез ему. Лев злобно рычал и цеплял всех тигров, попадавшихся на пути. На ковре показались следы крови.

Наконец дали свет. Гасюнас, Рыжик и Афанасьев зажгли факелы и на длинных вилах протянули их между решетками. Стоявший на шланге дядя Володя Ринглер поливал дерущихся тигров из брандспойта. Спасаясь от струи и более крупных хищников, ягуар бросился на решетку, но сорвался и, словно сумасшедший, заметался у двери, в кровь оббивая себе морду о металлические прутья.

— Оркестр! — кричал я.

— Оркестр!! — орали рабочие.

— Оркестр! — голосили в проходах артисты.

Дирижер нас не слышал. Наконец Гасюнас метнул в оркестровку дюралюминиевую палку. По иронии судьбы, снаряд угодил прямо в саксофониста. Оркестр смолк.

— Маэстро, я же просил не форсировать звук! — заорал я.

Габиридзе повернулся ко мне и смотрел ничего не понимающими глазами.

— Пауза! — громко прокричал я, доставая из-за пояса наган. — Пауза, осел несчастный!

Хищники метались по клетке, бросались на решетку, дрались. Зрители первых рядов бежали вверх, сверху бегущих толкали обратно, вниз. Стоял кромешный ад. Следом за мной выхватил ракетницу и Гасюнас. Рассмотрев, где находится Багира, я выбежал на манеж и стал хлестать арапником дерущихся животных, одновременно стреляя направо и налево из нагана. Звери, огрызаясь, убегали. Некоторые, заняв свои места, с удивлением смотрели на меня, явно не узнавая. Ринглер, разнимавший животных струей воды, щедро обливал и зрителей, и нас с Гасюнасом.

Внезапно из зала раздался выстрел. Я вздрогнул: в публике полно военных, стреляют боевыми патронами! Отвлекшись, я на долю секунды потерял из поля зрения Багиру. Этого оказалось достаточно, чтобы тигрица немедленно прыгнула мне на спину. Передние лапы убийцы сдавили грудь, и я с усилием прижал их локтями. Пасть с громадными клыками раскрылась, чтобы сомкнуться на моем затылке. Падая, я инстинктивно схватил Багиру за бакенбарды и, не давая сомкнуть челюсти, плотно вдавил свой затылок в ее нёбо. Большие пальцы сами легли на нервные подчелюстные узлы, и я жестоко надавил на них. Я понимал, что сейчас моя жизнь зависит только от того, отпущу я бакенбарды или нет, и потому с еще большей силой стал втискивать затылок в пасть зверя. Тигрица не рвала меня, просто старалась освободиться. Задыхаясь, она скребла мои бедра и спину задними лапами, нанося растопыренными когтями глубокие раны.

«Держать! Только держать!» — стучало в голове. Но руки ползли. Горячее дыхание зверя не давало дышать. Почти теряя сознание, я увидел над правым глазом кончик клыка, по которому скользил пузырек пены. Второй клык давил мне на горло. В шее что-то хрустнуло.

Я, как клещ, вцепился в людоедку:

— Подавись, сука! — И еще плотней прижался к горячему нёбу.

Рывок за рывком делал зверь, приподнимая меня и ударяя об пол. Ногами я старался обхватить туловище Багиры. Но приподнятый в очередной раз, почувствовал, что тигрица освобождается. Уже передние лапы стояли по обеим сторонам моего тела. Она перенесла их мне на спину и сделала страшный рывок…

И тут произошло чудо. Приоткрыв глаз, засыпанный кровавыми опилками, я увидел уже не лапы, а ботинки. Это Афанасьев, Ионис и брат Мстислав вбежали в клетку и принялись по чем попало палками колотить Багиру, нередко попадая и по мне. И все же тигрица вырвалась, собираясь кинуться на меня снова, но оглушительный выстрел Иониса отбросил ее в сторону.

Перевернувшись, Багира вскочила, однако я уже стоял на ногах. Из зрительного зала раздался второй выстрел. Просвистев, пуля ударилась в прут решетки и рикошетом ушла куда-то. В толпе, сгрудившейся на лестнице; послышался женский вскрик.

— Не стрелять! — заорал я что было силы.

Ионис, размахивая палками, прикрывал Мстислава и Афанасьева. Струя воды не давала Багире подойти достаточно близко. Тигры, шедшие на помощь убийце, остановились. Вырвав палку из рук Иониса, я швырнул ее в тигрицу. Тут же, оглянувшись, с ужасом увидел, что центральная дверь, ведущая в зрительный зал, распахнута настежь и по направлению к ней стремительно движется Жанна. Видно, спешившие мне на помощь забыли закрыть дверь.

— Дверь! — заорал я. — Закройте дверь!

Рыжик, словно обезьяна, прыгнул на веревки и щелкнул засовом перед самым носом зверя.

— Откройте туннель, выпускайте всех! — кричал я. — Никого не останавливать, пусть идут вместе!

Увидев поднятый шибер, хищники бросились с манежа. Но выбежали не все. Несколько тигров при виде чужих людей с палками остановились.

— Назад! Назад! — командовал я, усилием воли отгоняя появившееся и постепенно увеличивающееся желтое пятно в глазах. «Теряю сознание», — понял я. Собрав силы, встряхнул головой и приказал всем покинуть клетку.

— Домой! Домой! — кричал я и ударами хлыста подгонял хищников. Теперь они стали узнавать меня.

«Действовать, действовать и постоянно подавать голос!» — звучало в голове.

Опираясь на Мстислава и волоча ногу, я ковылял по вольеру и не спускал глаз с Багиры. Я увлекал тигрицу за собой, пока не наткнулся на неподвижного Гасюнаса. Только теперь я понял, почему его не было в клетке, когда туда ворвались все другие. Гасюнас, бледный как простыня, застыл в каком-то странном оцепенении и не мог выговорить ни слова. Подбородок и руки его тряслись, будто в лихорадке. Бегающие глаза стали стеклянными. Он бессмысленно вертел головой, напрягал мышцы шеи и вытягивал подбородок. В руках Гасюнас судорожно сжимал взведенную ракетницу. Это был шок.

Вдруг раздался оглушительный выстрел. Багира рявкнула и стремглав умчалась в клетку. Ствол ракетницы дымился, но на лице Гасюнаса не дрогнул ни один мускул.

Никогда бы не подумал, что подобное произойдет именно с ним, одним из самых смелых и уравновешенных служащих, которых мне довелось видеть за все время работы с хищниками. Взглянув на оцепеневшего Гасюнаса, я невесело усмехнулся:

— И как ты не боишься так бояться?

Мстислав, разжимая палец за пальцем, стал вынимать оружие из его бесчувственной руки. Подбежал брат Сергей и подхватил меня на руки.

— Брось меня, — отталкивая брата, сказал я. — Бей эту дрянь. Сергей, я прошу тебя, со мной потом разберетесь. Сейчас возьми палку и колоти Багиру. Нужно проучить ее, иначе я пропал.

Мне становилось жарко, я был близок к обмороку, но понимал, что главное сейчас — измотать, проучить тигрицу, чтобы она боялась кинуться на меня в следующий раз, чтобы дала возможность войти к ней в клетку.

Сергей понял. Но не послушался и понес меня во двор.

А из зала валом валила публика. Несколько человек несли пострадавших при панике, искали врача для получившей пулевое ранение женщины. Прибыла машина «скорой помощи».

— Сюда, сюда! — кричал инспектор манежа.

Братья, пачкаясь в крови, подхватили меня и понесли к машине.

— Помогите Гасюнасу, у него шок, — я кивком показал врачу в глубь цирка.

— Женщина, ранена женщина! — кричал кто-то, просовывая голову в проем двери.

Врач не знал куда бежать.

Наконец меня внесли в автомобиль и положили на твердую кушетку. Кто-то попытался расстегнуть ремень. Чтобы помочь этому человеку, я втянул живот и почувствовал, как кровь обильно хлынула из раны. Нога лежала, словно атрофированная, и несмотря на все усилия, не удавалось даже шевельнуть ею.

— Успокойся, брат, — шептал Сергей, вытирая пот и кровь с моего лица. — Все будет хорошо!

— Где Гасюнас? — спросил я. — Что с ним?

— Он не может говорить, — ответил кто-то из артистов, стоящих в дверях. — Врач что-то ему колет.

— Прошу посторониться! — раздался властный голос. И два человека в белых халатах забрались в машину. В одном из них я узнал нашего ветеринара.

— Вот натворили, — пробормотал он.

Бегло осмотрев меня, врачи наложили давящую повязку и жгут. И только когда машина тронулась, я потерял сознание.

Очнулся я в краевой больнице. Надо мной колдовали люди в белых халатах, шапочках и повязках, скрывающих лица. Над головой висела громадная лампа.

Слышались лязг инструментов и приглушенные голоса:

— Скальпель, шприц!

— Держите эту…

— Тяните… вот так… Еще одну…

Я попробовал шевельнуться.

— А, очнулся, укротитель! — обрадовался хирург. — Вот и хорошо. Так говоришь, кошки царапаются?

И он ласково усмехнулся. Глаза его показались мне знакомыми и удивительно добрыми. Повязка его и шапочка были мокрыми от пота. Я снова попытался двинуть ногой, но не почувствовал ее. «Ампутировали!» — мелькнуло в голове.

Собравшись с силами, я попытался подняться, но меня удержали двое молодых ассистентов.

— Спокойно, больной, — сурово приказал голос хирурга. — Надо лежать спокойно.

— Моя нога, — выдавил я, — цела?

— Как понять «цела»?

— Не отняли?

— Зачем она нам?! — удивился хирург. — Вам она нужнее. — И он тихо засмеялся.

— Значит, не будете ампутировать?

— Успокойтесь: ничего с вашей ногой не случится. Скажите лучше, — меняя шутливый тон насерьезный, спросил хирург, — в каком белье вы были, когда она вас грызла?

— В шелковом, — ответил я, мысленно поблагодарив Плахотникова за науку.

— Значит, меньше заботы. Не надо каждую рану так тщательно мыть и чистить.

Во время разговора меня несколько раз переворачивали то на бок, то на спину, то на живот. Чтобы не застонать, я спросил:

— Раны опасные, доктор?

— Да нет, ничего подходящего. Больше незначительных.

— А всего сколько?

— Не считал, — ответил врач и, обратясь к кому-то, попросил: — Валера, займись.

Тот, кого он назвал Валерой, стал считать:

— Тринадцать, четырнадцать… семнадцать…

Я жадно прислушивался.

Когда меня в последний раз перевернули на живот, чтобы зашить затылок и спину, тот, кого назвали Валерой, громко произнес:

— Двадцать шесть ран!

— Ну, — сказал хирург, — это не так уж страшно. Вы легко отделались — если, конечно, нога и левое плечо будут хорошо заживать. Как себя чувствуете? Не тошнит?

— Есть немного.

— Это от новокаина. Пьете?

— Нет.

— Курите?

— Нет.

— Женаты?

— Как вам сказать…

— Дети есть?

— Пока еще нет.

— Не пьете, не курите, детей нет! Так что же вас заставляет на тигров бросаться?! — поинтересовался хирург.

— Любовь! — не задумываясь, ответил я.

— Любовь к чему? К риску? К славе?

— Ко всему перечисленному, но главным образом — к животным.

— К животным?! А если они вас сожрут?

— Подавятся, я костлявый.

— Не сказал бы, — врач покосился на рельефную мускулатуру, которой я так гордился.

— Все равно не сожрут!

— Вы, как я понял, намерены и дальше с ними встречаться?

— Конечно.

— А я где-то слышал или читал, что если хищник почует запах крови или хоть раз набросится на человека — с ним уже не справиться. Он будет все время бросаться. Разве не так?

— В принципе, так, — морщась от боли, отвечал я, — но пока что на меня не все бросались. Вернее, не все сумели достать.

— Стало быть; есть еще надежда? — мрачно пошутил хирург.

А я вдруг забеспокоился:

— Доктор, разве вы не сумели отремонтировать так, чтобы я встал?

— Отремонтировать? — рассмеялся он. — Неплохо сказано! — И хлопнув меня по ягодице, добавил: — Не пугайтесь, будете как новенький.

Меня еще долго бинтовали, обтирали спиртом, смазывали раны… На шею наложили гипс. Когда закончили, подкатили к столу каталку и переложили меня на холодные и показавшиеся сыроватыми простыни. Один санитар встал впереди, другой сзади.

Меня повезли по бесконечным коридорам и тоннелям. Помню, я удивился количеству больных, попадавшихся на нашем пути. И все как один таращили на меня глаза. Проехав стеклянные двери, я увидел братьев, Иониса, директора Николаева, Афанасьева и многих других. В холл набилось столько народу, что стало тесно.

Все смотрели на меня, как на диковину. Задние поднялись на носки, высовывая головы из-за плеч впереди стоящих, и кто-то изумленно произнес:

— А ноги-то ему не ампутировали!

Славик подошел почти вплотную к носилкам и остановил санитаров.

— Скажите, как прошла операция? — В глазах брата стояли слезы.

— Вам все расскажет хирург А наше дело — возить. Кого в морг, кого в палату, кого в реанимацию.

— Как ты, брат?

Я ободряюще подмигнул и сказал как можно бодрее:

— Жив…

Все заулыбались, а Мстислав пояснил:

— Тебя зашивали три часа десять минут.

— Все нормально? — поинтересовался Сергей.

— Все прекрасно, — ответил за меня вошедший хирург. — Операция прошла благополучно, больному теперь нужен лишь покой.

Любопытствующие поняли, что пора расходиться. Те, кто не успел промолвить ни слова, изо всех сил старались показать свою преданность и стремились пройти к выходу так, чтобы я заметил их присутствие.

Кто-то подобострастно прошептал:

— Бледный какой, словно святой.

— Какой там святой! — заржал санитар. — Обескровленный.

Плотная стена родных и друзей, знакомых и незнакомых медленно редела. По-детски всхлипывая, за что-то быстро и невнятно извинялся Николаев. Я слышал отдельные слова, но смысла не понимал.

Сообразив, что никого пока не выгоняют, толпа остановилась и потекла обратно. Все вдруг загалдели, обсуждая, буду ли я работать.

— Если начнется заражение, ему отнимут ногу. А какой артист без ноги?!

— Видал, какая рана у него в паху? Разве такая зарастет!

— Что делать… Даст Бог, поправится.

— Лишь бы кураж не потерял, а то вылечиться вылечится, а в клетку войти побоится.

— Товарищи, тише! Дайте дорогу санитарам, — сказал хирург и подмигнул мне.

Но его никто не слушал. Все продолжали переговариваться. А, главное, все — и родные, и знакомые, и даже те, кто не знал меня, дружески улыбались мне, желали здоровья. Посылали воздушные поцелуи.

— Крепись, брат! — услышал я голос Мстислава.

Афанасьев молча стоял рядом и как-то виновато улыбался. Из-под его лохматых бровей на меня смотрели требовательные глаза. Старик словно спрашивал, вернусь ли я, буду ли продолжать работу, не потерял ли кураж. Я прочитал его мысли, и в душе внезапно вспыхнул огонь, окрепла вера в то, что я всё смогу, всё преодолею. Приподняв голову, я почти выкрикнул:

— Эта полосатая стерва дождалась-таки реванша. Просто сегодня не мой день. Но и я возьму реванш. Я победил людей — добился разрешения работать с хищниками, получил группу, выпустил аттракцион. Так неужели теперь отступлю из-за какой-то полосатой гадины?! Жив буду — буду работать! Буду всем чертям назло! Буду!

— Во дает! — изумился кто-то.

— Поехали, ребята! — повысив голос, приказал хирург.

Прошли годы.

За эти годы случилось многое. У меня родилась дочь, Марица-младшая. Но наш цирковой, «династический» брак с Марицей все же развалился — я встретил девушку, которую безумно полюбил. И хотя Таня ответила мне взаимностью, отношения наши складывались не совсем просто. Да и реакция окружающих была неоднозначной — все-таки я старше Татьяны на 28 лет! К тому же в какой-то момент обстоятельства сложились так, что мы едва не потеряли друг друга. Тяжело заболел мой старший брат Сергей — у него случился инфаркт. Срочно нужны были дорогие импортные лекарства. Забыв обо всем на свете, я бросился в Москву (дело происходило на гастролях в Калинине), буквально на коленях вымолил эти лекарства у знакомого врача в Кремлевке и в течение двух часов доставил в больницу. Но через три дня Сергей, не приходя в сознание, умер. И к своему ужасу и отчаянию я узнал, что привезенных мною лекарств он не получил — кто-то подменил их на отечественные!

Горе, гнев и отвращение душили меня. Я не мог есть, спать, не мог репетировать. Я был неуправляем. Рабочие боялись меня, а вот звери… Звери очень тонко чувствовали мое состояние и уступали мне.

Кстати сказать, мерзавца, убившего моего брата, так и не нашли. Может, это и к лучшему — я бы его обязательно уничтожил. И сел бы в тюрьму. А от Божьего суда ему все равно не уйти.

Однако время лечит. Когда я немного пришел в себя, кинулся к Татьяне. И узнал, что она, в отчаянии от моего исчезновения, бросила институт, родителей, уехала в Москву и никто не знает, где она. Я тут же отправился следом, вооружившись адресами всех ее подруг. И буквально чудом нашел свою Таню! С тех пор мы неразлучны.

Не откажу себе в удовольствии вспомнить один замечательный эпизод. Еще до всехпечальных событий я пообещал Тане и ее друзьям-студентам устроить у них в Политехническом институте вечер и привести на поводке тигра. Когда мы с Татьяной вернулись из Москвы в Калинин, она напомнила мне об этом обещании.

— Без проблем! — ответил я. — И сам приеду, и Тайфуна привезу.

— А на чем? — заинтересовалась Татьяна. — На грузовике?

— Зачем на грузовике? Сядем в мою «Волгу» — я за рулем, тигр рядом — и порядок!

Таня явно мне не поверила. Не поверил в «тигра на поводке» и декан ее института и на всякий случай вызвал роту солдат с боевым оружием.

В день моей встречи со студентами актовый зал института был набит битком. Я оставил Тайфуна в помещении рядом с залом, которое присмотрел заранее, и начал свое выступление с рассказа о цирке, о его артистах, о дрессуре вообще и о своих выступлениях в разных странах.

— А тигра товарищ Запашный покажет нам на закуску! — под общий смех заметил представлявший меня декан.

Мне задавали множество вопросов — и о моих животных, и о секретах фокусов Кио, и о том, сколько у меня шрамов… Наконец я предложил сбегать за Тайфуном. Зал зааплодировал. Тайфун был опытный артист, хорошо подготовлен, и я за него не беспокоился.

— Тайфун, — говорил я, — покажи, как учатся студенты!

Он ложился и лениво переворачивался.

— Ага, понимаю! С ленцой, да? А как ты думаешь, все они сдадут экзамены на «отлично»?

Тайфун клал передние лапы на стол, делал сонную морду и мотал головой (естественно, по моему незаметному сигналу).

— А что бы ты сделал с плохими студентами?

Тигр облизывался.

— Ах, вот как! Ты бы ими закусил! А скажи нам, пожалуйста, только честно: какой предмет самый тяжелый?

Тайфун вставал на два стула, поставленные друг против друга, клал мне лапу на плечо и подтягивал к себе. Я подлезал под его живот, со словами «Взвесим!» поднимал тигра на плечи и констатировал:

— Оказывается, все тяжелые!

Студенты и преподаватели хохотали. Таня с подругой сидела во втором ряду и хохотала вместе со всеми.

А когда выступление закончилось, я обратился к залу:

— Дорогие друзья, я открою вам очень важную для меня тайну. Мои гастроли в вашем городе скоро заканчиваются. Я уезжаю. Но уезжая, оставляю свое сердце одной вашей студентке, потому что я ее люблю! Ее зовут…

И тут неожиданно все студенты хором закричали:

— Татьяна Волохатова! — и зааплодировали.

А я продолжал:

— Будьте моими свидетелями, я предлагаю ей руку и сердце!

Все опять захлопали, зашумели. Встав, принялись скандировать:

— Вальтер — Таня! Вальтер — Таня!

Я поднял руку:

— Спасибо, друзья! Но мы забыли спросить у Тайфуна, как он к этому относится и что сделает с Татьяной, если она согласится выйти за меня замуж.

В зале наступила тишина. Тайфун встал на стул передними лапами и принялся лизать мое лицо. Тут студенты устроили такую овацию, какой я больше никогда не слышал. А Татьяна вскочила и закричала:

— Я согласна! Согласна!

Ее подняли на руки и понесли ко мне на сцену. Декан преподнес мне корзину цветов и громко сказал:

— Молодой человек, это — поступок!

Мы уехали домой на машине вместе с Тайфуном.

Татьяна стала моей женой, другом, помощником. Ради меня она изменила всю свою жизнь. Оставила Политехнический институт и более двадцати лет проработала со мной на манеже как укротительница хищников. Я горжусь тем, что выявил у нее незаурядный дар артистки и руководителя. Эта тоненькая девочка с косичками оказалась удивительно верным и надежным человеком. Она подарила мне двоих замечательных сыновей — Эдгарда и Аскольда, продолжателей династии Запашных. Она создала добрый, теплый дом, где хорошо и весело всем — и нам, и нашим сыновьям, и дочери Марице, и ее сыну, нашему внуку Дану, и племяннику Славику, и всем нашим друзьям… Говорят, что брак — лотерея. Если так, мне достался самый счастливый билет!

…Вот, собственно, и все, что мне хотелось рассказать. Я не стал инвалидом, не стал калекой. Больше сорока лет проработал с дикими животными. Работаю с ними и по сей день, только теперь на манеж выходят мои дети — дочь и двое сыновей.

Два года назад в Кремле праздновали мое семидесятилетие. Я передавал аттракцион сыновьям и с гордостью думал, что вот они — моя плоть и кровь, мои мальчики, с честью понесут в будущее славное имя Запашных. Это мои гены, моя порода, мое воспитание. Но были и другие мысли — тревожные. В группе хищников, которую я оставил Эдгарду и Аскольду, особой свирепостью, сметливостью и коварством выделяется тигрица Багира. Моя бессменная любимица и противница, партнерша в течение двадцати лет Багира-старшая тоже не теряла времени даром: свои гены она передала дочери. И я беспокоился: что ждет сыновей, с какими трудностями и опасностями предстоит столкнуться им?.. Но, впрочем, это тема для следующей книги.

…А эту книгу я заканчиваю в самом начале новой главы своей жизни. Я заканчиваю ее премьерой. А дальше было, как я уже сказал, почти сорок лет работы. Такой; как описанная, и не такой. Почти сорок лет хождения по кругу — вечному кругу диаметром в тринадцать метров. Ведь в определенной мере цирк, как и сама жизнь, это вечное хождение по кругу. Изо дня в день, из репетиции в репетицию. Из представления в представление… Потому что всё, что только и придает жизни вкус, — а именно риск, борьба и любовь — сосредоточено на этих милых моему сердцу тринадцати метрах.

И еще одно. На семидесятилетие я получил удивительный подарок: собственную звезду. Сейчас это модно — дарить людям звезды. И все же мне приятно думать, что когда меня уже не станет, где-то в созвездии Овена будет сиять звезда по имени Вальтер Запашный. И я верю, что эта звезда будет светить многим поколениям моих потомков…

Акробат, ловящий партнера в полете.