Опасные террористы, входящие в боевую группу большевиков и направляемые В. И. Лениным, в канун мировой войны задумывают серию страшных преступлений. Одной из жертв должен стать гений сыска граф Аполлинарий Соколов. Граф бесстрашно принимает этот вызов. События приобретают удивительный поворот. Неотразимость графа помогает ему завоевывать женские сердца.
В основе книге — подлинные исторические события. Среди персонажей — Николай II, Ульянов-Ленин, Инесса Арманд, Крупская, Вера фон Лауниц, начальник корпуса жандармов В. Джунковский и другие. Великолепен и сочен язык. Привлекает точность в описании бытовых деталей эпохи. Читается на едином дыхании.
1.0
Павлу Николаевичу ГУСЕВУ — талантливому издателю, великолепному коллекционеру и охотнику — посвящается
Головокружительные похождения графа Соколова весьма пришлись по вкусу читателям. Две предыдущие мои книги — «Граф Соколов — гений сыска» и «Железная хватка графа Соколова» — пользуются невероятным успехом, выдержали несколько переизданий. Видимо, удальство, исключительная сила, бесстрашие нашего сыщика весьма отвечают вкусам русского характера.
На российской земле этот атлет-красавец стал не менее популярен, чем Шерлок Холмс на берегах Темзы.
В фешенебельных ресторанах появилась паровая стерлядь, фаршированная икрой и крабами «по рецепту графа Соколова», в радиоэфире звучат песни «Гений сыска Соколов», российский радиотеатр на волне «Говорит Москва» возродился многосерийной постановкой «Граф Соколов — гений сыска».
Все это подвигло автора создать настоящую, уже третью книгу о сыщике. Благо, историческая основа, на фоне которой развиваются события романа — празднование 50-летия российского земства, политический террор, тайная подготовка европейских держав к мировой войне, — документальны и уже сами по себе любопытны.
Ротозеи толпились на некотором отдалении, сдерживаемые строгими городовыми:
— Осади назад!
То и дело прибивались любопытствующие:
— По какой причине народ взбудораженный и такое собрание?
Какой-то мастеровой, с торчащими красными ушами из-под меховой фуражки, весело кричал пьяным голосом:
— Начальство собирается — самое главное. Желают опять всех заключить в крепостное состояние. Потому как от свободы только разброд и в умах волнение!
Старушка в шерстяном платке поверх шубейки согласно замотала головой:
— Дай-то Бог! Помню, прежде как что — на конюшню и по заднице, и по заднице — так народец шелковый ходил и начальство трепетал. А теперь — тьфу! Одно нахальство…
Купец в потертой лисьей шубе согласился:
— Это, бабушка, ты правильно говоришь — нынче все врассыпную пошло. Нельзя вожжи распускать, наш народец узду уважает. Самый раз крепостное состояние вернуть…
Маститый старик с солдатским Георгием на зипуне и костылем под мышкой степенно возразил:
— Зачем народ смущать? Крепости обратно быть невозможно, потому как кормить крепостных некому. Баре сами в упадок произошли.
— Твоя правда, дедушка, — согласился купец. — Теперь хорошо бы всех студентов и революционеров — в рудники. Или на остров.
— И то, — помотал головой солдат. — Истинно аспиды гнусные. Пусть на Сахалине козни чинят, клопов выводят.
— Про студентов, любезные, вы упомянули по собственной серости, а вот революционеров надо бы в бараний рог скрутить! — произнесла важная дама в дорогом манто до пят, странным образом затесавшаяся в простонародную толпу. — Глядите, господа, авто катит. Ба, это министр Маклаков собственной персоной! А с ним его правая рука — Джунковский. Замечательная личность!
— Это который в Москве губернаторствовал? — тоном знатока произнес купец. — Сказывают, в небо на аэроплане вздымался. Бедовый генерал. В Белокаменной всякую шантрапу под корень перевел. Государь приказал: переезжай, мол, голубчик, к нам в столицу, оборудуй как в Москве — прижми к ногтю жидов и революционеров. Теперь здесь старается.
— Батюшки, глядите, а кто этот почтенный будучи? На саночках который подлетел? — ахнула старушка, раздвигая на лице платок. — Ростом — каланча, а ликом — что тебе герой.
Толпа восхищенно задышала:
— Министр ему головой еле до плеча дотягивает!
— Так это знаменитый граф, гений сыска… Невероятно! Буду рассказывать: живьем Соколова видела! Ведь не поверят.
Мастеровой заломил фуражку на затылок, с восторгом крикнул:
— Точно, он самый — Соколов! Я его на английском боксе в Манеже наблюдал. Как вмазал, так у его супротивника голова отвалилась. Страсть, да и только!
— Да врешь небось? — с сомнением покачал головой купец. — Если бы, к примеру, топором…
— Точно говорю, почти отвалилась! — горячился мастеровой. — Того несчастного отвезли на «красном кресте». Наверное, в гошпиталь, а может, сразу на Охтенское кладбище. А Соколов, сказывают, рельсу на коленке скручивает.
— В прежние времена весь народ такой был, — улыбнулся беззубым ртом солдат. — Потому шведов разбили и турок подмяли.
Старушка в платке вздохнула:
— Жидок народ стал, в голове мысли только об трактире. И табачный дым в небо пущать.
— Это точно, размаху в людях нет, — подтвердил купец. — Один граф Соколов и остался. Вот со скуки рельсы гнет.
Дама тоном знатока уронила:
— Относительно рельсы не скажу, а в газетах публиковали: прошлой зимой в Неву целую банду убийц под лед спустил. Помнится, человек восемь называли.
— Вот это по-нашему! — хлопнул рукавицами солдат. — Самое место разбойникам и революционерам — подо льдом.
Вперед, расталкивая зевак локтями, пробилась раскрасневшаяся женщина — с тазом и кошелкой. Видать, из бани. Завистливо вздохнула:
— Что значит возле царя ходят — сытые да гладкие! Наслаждаются жизнью в свое удовольствие.
Плечистый городовой рявкнул:
— Не р-рас-суждать! Не твоего куриного ума забота. Ос-сади!
Впрочем, для тех, кто мало знает нашего знаменитого графа, представим его. За свою необычную физическую мощь, проницательный ум и неудержимый нрав граф был известен всей России.
Блестящий полковник лейб-гвардии Преображенского полка, поразив весь высший свет, пошел служить в полицию. И тут его подвиги всех восхитили. Не было случая, чтобы граф не раскрыл преступление, за которое взялся.
Государь ему был обязан спасением жизни. Случилось это минувшей осенью, когда товарищи революционеры приготовили электрическую мину на дороге, по какой Николай Александрович направлялся из Нового Петергофа в Петербург.
Сыщик поступил просто и справедливо. Застав на месте преступления злоумышленника, он замкнул концы электрической мины. От злодея остались лишь какие-то лохмотья, повисшие на деревьях.
Вслед за этим Соколов проник в большевистское гнездо, свитое врагами Российской империи в Галиции, которая находилась в пределах Австро-Венгрии.
Прибыл сыщик в ставку Ульянова-Ленина под видом эмиссара германского министерства иностранных дел. Именно сюда дважды обращался Ленин с просьбой выделить миллионы на ведение враждебной агитации и разложения армии в России, на организацию стачек и диверсий.
Соколов провел операцию блестяще.
В руках российской охранки оказались списки подпольных типографий и организаций. Их в обмен на чек (понятно, фальшивый) сыщику передал сам Ленин. Смутьяны и террористы понесли чувствительный удар, а Соколов швырнул с моста в горную речушку большевистского вождя [1]. Весь Саратов умирал от хохота, узнав, что Соколов закрыл на ночь в кладбищенском склепе провинившегося тюремного доктора Субботина.
Подобных подвигов было много. О них писали газеты и рассказывали анекдоты. Для смутьянов Соколов стал злейшим врагом, а якобы прогрессивные писаки пачкали свои издания клеветой на гения сыска.
Одному из таких борзописцев, некоему Шатуновскому-Беспощадному, граф засунул в глотку газету с его гнусным фельетоном. Это было справедливо. Не убивать же всякую рвань на дуэли!
Соколовым восторгались все — от вокзальных извозчиков и городовых до львиц высшего света и провинциальных барышень.
Последние раскупали открытки с портретом красавца сыщика и в минуты уединения любовались его мужественной красотой, впадая в нескромные мечтания.
Итак, в канун земских торжеств собралось все высшее полицейское начальство Империи, корпуса жандармов, Генерального штаба и охранного отделения.
Главными были два вопроса: подготовка указа о борьбе с народным пьянством и обеспечение безопасности Государя и Августейшей семьи в дни земских торжеств.
Важные люди с застывшим на лицах выражением сознания собственной значимости, наделенные громадной властью, одетые в дорогие шинели с золотыми погонами и богатые шубы, степенным шагом подходили к резным дубовым дверям, которые перед ними только и успевали растворять два вышколенных солдата.
Гости блестели орденами и надушенными лысинами. С учтивостью они раскланивались друг с другом. Некоторые сбились небольшими группами и степенно обсуждали последние события на Балканах, нагрянувшие вдруг лютые морозы, грядущее водосвятие на Неве, в котором им всем придется участвовать вместе с Государем, и по традиции все должны быть облечены лишь в мундиры и без пальто и шинелей — это в такой-то мороз.
Все друг друга знали, у всех были между собой отношения — иногда дружественные, порой очень сложные, зависевшие от многих причин, влияний и родства.
Еще при входе в подъезд гений сыска столкнулся со старым приятелем Гарнич-Гарницким. В прошлом директор Императорского фарфорового завода, нынче он занял важный пост директора картографической фабрики, выпускавшей секретные документы для военного ведомства.
— Почему взор у вас тревожен, Федор Федорович? — шутливо произнес сыщик.
Собеседник явно был чем-то угнетен. Он вздохнул:
— Всякие странные случаи стали вдруг происходить со мной. Хочу вашей помощи…
— К вашим услугам, сударь!
— Вечером вы что делаете?
— Иду в Мариинку.
— А после?
— Еще не знаю. Ближе к вечеру протелефонируйте мне, мы и решим.
— Очень нужно посоветоваться с вами, Аполлинарий Николаевич. Слишком серьезно то, что меня беспокоит. — Он просительно взглянул на собеседника. — Речь, возможно, идет о моей жизни.
Соколов удивленно поднял бровь, внимательно глядя в лицо собеседника. Потом решительно произнес:
— Вечером увидимся!
— Только на вас, граф, вся надежда.
Едва Соколов сбросил на руки дежурного офицера шинель, как к нему с широкой улыбкой направился Джунковский.
Несмотря на некоторую полноту, генерал-майор держался по-военному прямо. Голубовато-светлые глаза светились умом.
Пройдет всего несколько лет.
Все смешается в российском доме.
Джунковского, одного из самых дельных и честных сынов России, будут допрашивать в Чрезвычайной комиссии Временного правительства.
Поэт Александр Блок, радовавшийся свержению монархии, как радуется неразумное дитя зачавшемуся в избе пожару, окажется среди дознавателей. Ему доверят важный пост — главного редактора стенографического отчета комиссии. Разумеется, не бескорыстно. Ежемесячно он будет получать конверт с изрядным для того времени жалованьем — шесть сотен целковых.
Деньги эти поэт отрабатывал усердно: ездил на допросы, «порой допрашивал и сам и непристойно издевался» (Ив. Бунин).
2 июня 1917 года после допроса Джунковского автор «Двенадцати» в своем дневнике напишет: «Погоны генерал-лейтенанта… Неинтересное лицо. Голова срезана. Говорит мерно, тихо, умно». Впрочем, с поэтической непоследовательностью тут же переменит мнение: «Лицо значительное. Честное… Прекрасный русский говор».
Джунковский двумя руками потряс ручищу Соколова:
— Граф, я рад, что вы приехали! Вы очень мне нужны. Я ведь отлично помню, как мы с вами в Москве охотились за убийцами начальника губернской канцелярии и как вы всем нам преподнесли урок.
— Когда сыщики во главе с Кошко по ошибке схватили по подозрению в убийстве знаменитого маэстро Левицкого? — Соколов рассмеялся. — Там с самого начала было видно, что полиция пошла по ложному следу[2].
Джунковский взял под локоть Соколова и отвел его в сторону, остановившись возле окна. Негромко, мерно произнес:
— Спасибо, что отозвались на мою телеграмму.
— Владимир Федорович, это я вам признателен. Ваше приглашение как нельзя более кстати. Мой отец давно недужит, я получил повод навестить его.
— Я мало знаком с Николаем Александровичем, но много наслышан о его полезной деятельности как члена Государственного совета, — любезно отозвался Джунковский. — Скажите ему мой поклон. Да, дело у меня к вам, граф, самое серьезное…
Джунковский задумчиво стал барабанить пальцами по оконному стеклу, раздумывая, с чего начать.
Родословная товарища министра внутренних дел восходила к началу XVI века. Тогда в Москву к Василию III прибыл легендарный монгольский князь Мурза-хан Джунка.
Русская ветвь началась в эпоху Петра I. Потомки товарища министра занимали важные государственные посты, отличаясь широтой ума и кристальной честностью.
Отец министра родился в 1816 году, сделал блестящую карьеру и достиг чина генерал-майора.
Сам Владимир Федорович служил в Преображенском лейб-гвардии полку и затем четырнадцать лет был адъютантом московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича.
Великий князь был убит. И уже с ноября 1905 года Джунковский был назначен губернатором старой столицы. Ему тут же пришлось участвовать в подавлении беспорядков, насилий, поджогов и грабежей, учиненных уголовниками и с присущей большевикам лживостью названных «революцией».
После падения большевистского режима историки признаются: «На годы губернаторства В. Ф. Джунковского приходится расцвет культурной, просветительской и общественной жизни в Москве».
— Наш надежный осведомитель в партии эсдеков сообщил, что революционеры готовят серию террористических актов. Они составили список своих главных «врагов» и будут их в порядке очереди уничтожать.
— Кандидаты в покойники известны?
— К сожалению, нет. Боюсь, имена их мы будем узнавать из полицейских и газетных сводок. Кроме того, революционеры замыслили покушение на Государя и его Августейшую семью. Когда бы вы думали? — Джунковский пошевелил жесткими усами, концы которых были чуть загнуты вверх. — Совсем скоро, восьмого января, во время приема в Зимнем дворце.
— Еще бы! Представители земств со всей Империи прибудут, многолюдье. А царская семья в полном составе тут как тут. И все высшие чины. Момент — лучше не бывает, — задумчиво сказал Соколов. Вдруг в его голосе зазвучала надежда. — Может, это, Владимир Федорович, бред шизофреника?
— Боюсь, дорогой граф, что это суровая реальность. Ведь наши худшие опасения почти всегда сбываются.
— Готовься к худшему, обрадуешься лучшему, — белозубо улыбнулся Соколов.
Джунковский был человеком весьма осторожным. Он еще не решил, в какой степени привлечет к делу графа. По этой причине пока колебался: сообщить или нет Соколову, что донесение о террористических актах пришло от самого надежного агента — Романа Малиновского, 1878 года рождения, в прошлом слесаря на фабрике, любимца большевистской партии и доверенного лица самого Ульянова-Ленина?
Малиновский неоднократно сидел в тюрьмах за кражи и мошенничество. И в это же время был штатным осведомителем охранки. Из кассы департамента полиции, кроме регулярных премий, он ежемесячно получал громадные деньги — пятьсот рублей. Скажем, жалованье помощника петербургского градоначальника в чине майора было меньше.
Когда по инициативе Ленина баллотировали Малиновского в Государственную думу, у того по причине уголовного прошлого не было шансов туда попасть.
Но директор департамента полиции Белецкий принял необходимые меры, чтобы уголовник-провокатор в Думу прошел.
Для начала Малиновскому выдали новый паспорт — без компрометирующих отметок. Затем он получил у самого Белецкого необходимый инструктаж — «как себя вести на выборах», а еще — очередную денежную поддержку.
Без солидных материальных затрат в Думу еще никто не попадал. На эти деньги целый штат агитаторов призывал, убеждал, требовал «отдать голос борцу за народное счастье». За провокатора дружно голосовали те, кто сами себя называли «пролетариями» и «простым народом».
В Думе Малиновский прослыл бурной деятельностью. Он, как и положено провокатору, громче всех горлопанил о свержении «грабительского правительства» и постоянно в самой непристойной, агрессивной форме заявлял требования в пользу «голодного, порабощенного народа». За буйное поведение многократно получал замечания от председательствующего, а однажды, утомленный безобразиями, председательствующий приказал приставам, и те выволокли большевистского депутата из зала.
Джунковский лишь задним числом узнал о противозаконной акции Белецкого. Товарищ министра был категорически против введения в Думу провокатора. Но дело было сделано. Теперь лишь оставалось пользоваться сведениями доносчика.
Малиновский… Об этой крайне любопытной фигуре нам предстоит рассказать кое-что любопытное.
Джунковский заметил:
— Благодаря своему осведомителю мы имеем важные сведения из самой верхушки ленинской партии. Но, — собеседник грустно покачал головой, — беда в том, что осведомитель не может сообщить, когда и кто будет проводить устранение чиновников и каким образом осуществят покушение на Государя. По самым последним сводкам известно: боевая группа большевиков находится в Москве. Именно там и намечены первые жертвы.
Соколов вопросительно поднял бровь:
— Что намерен предпринять подполковник Мартынов?
— Вы первый, кому я это сообщил! — Джунковский многозначительно посмотрел на собеседника. — И я очень надеюсь на вас. Мартынов узнает об этом сегодня.
Соколов вспомнил о неприязненных отношениях Джунковского с начальником московской охранки. Товарищ министра считал его выскочкой, карьеристом, а главное — неискренним.
Но в полицейском деле честность в отношениях — главное. Недоверие как ржавчина, которая пожирает железо.
Джунковский добавил:
— Зато о содержании доноса осведомителя я известил министра. Что касается Государя, то у нас есть правило: никогда не беспокоить его делами охранки и полиции вообще.
Гений сыска с легкой улыбкой произнес:
— Милый Владимир Федорович, вы отлично понимаете, что в одиночку я могу поймать лишь карманника или фармазона. Но ведь нам противостоит целая организация, которую пичкали деньгами не только такие безумцы, как покойный Савва Морозов или здравствующие миллионеры Столкинд, Цетлины, Максим Горький. Нет сомнений, что материальную основу всякой революции готовят враждебные государства. Как гимназистка без студента не окажется в интересном положении, так без заграничных денег никакая революция никогда не случится.
Джунковский обнял за плечи Соколова:
— Приятно, что мы с вами это сознаем!
— Но за что зацепиться?
— Вы, Аполлинарий Николаевич, найдете выход в самом запутанном преступном лабиринте!
Соколов горько вздохнул:
— Даже если я закажу обедню и поставлю в храме пудовую свечу, дело от этого не разрешится. — Вдруг осекся, задумчиво почесал квадратный подбородок, с азартом произнес: — С Божьей помощью, кажется, кое-что придумал. Ваш осведомитель может весьма пригодиться для дела.
Сыщик наклонился к Джунковскому и самым задушевным голосом, на какой был способен, поведал свою задумку.
Товарищ министра широко улыбнулся, оживленно проговорил:
— Замечательная мысль! — но тут же добавил: — Если только вам удастся провести эти хитрую лису — Ленина. Ведь после того как в Поронине вы швырнули его в реку, лишь от упоминания вашего имени у этого типа начинается приступ панического страха. Да, вся наша задумка кажется невероятной…
— Но именно по этой причине может удаться, — вставил Соколов.
— Прекрасно! Вы где устроились, граф?
— Как всегда, в «Астории», в первом «люксе».
Джунковский задумчиво смотрел в голубую беспредельность морозного неба. Наконец, соблазненный планом Соколова, медленно произнес:
— Да, я хочу, чтобы вы начали работать с этим человеком, с осведомителем. — Понизил голос до таинственного шепота. — Это важнейшее лицо в партии большевиков, близкий друг Ленина.
— И как его имя?
— Роман Малиновский.
Соколов весело проговорил:
— Вот оно что! Слышал выступление этого дяди в Думе — наглец редкий.
— Для нас важно, что в ближайшие дни он отправился на встречу с Лениным в Краков. И наша идея может привести механизм в действие.
— Мне тоже скоро надо ехать в Краков — на матч со Штамом.
— Это очень кстати! — И добавил, вкладывая двойной смысл в свои слова: — Я уверен в вашей победе!
Соколов с нескрываемым интересом посмотрел на собеседника, в его глазах мелькнул шальной огонек.
— В нашей победе!
— Я могу устроить вам встречу на конспиративной квартире в Голодаевском переулке во владении некоего Жупикова. Это тихий домишко возле Немецкого кладбища.
— Может, Малиновский ко мне в номер придет?
Джунковский задумался:
— Боюсь, что этот визит могут заметить. Он известный политик…
— Но и я мало похож на человека-невидимку! Вашу квартиру возле кладбища могу «засветить»…
— Хорошо, пусть ваш «люкс» в «Астории». Нынче же, часов в одиннадцать вечера, Малиновский пожалует к вам.
Джунковский не объяснил, что, поручая важного осведомителя Соколову, он тем самым как бы ослаблял позицию Мартынова, нынче получавшего от Малиновского важные сведения.
Молоденький подпоручик, адъютант министра, задыхаясь от волнения, фистулой провозгласил:
— Прошу, господа, проходите, занимайте свои места!
Джунковский направился было к кабинету, но вдруг повернулся к Соколову:
— Граф, какие у вас планы на вечер? Вчера мне телефонировал Шаляпин, приглашает на ужин в «Вену». Уважим знаменитого певца?
— С удовольствием! И поужинаем, и поговорим. Не возражаете, Владимир Федорович, если я приглашу Гарнич-Гарницкого?
— Милое дело!
— Я нынче иду в Мариинку слушать «Аиду», потом к одиннадцати часам загляну к себе в «Асторию». Наш думец, полагаю, много времени у меня не отнимет?
— Думаю, нет.
— Ну и тут же буду у своего однофамильца, благо от «Астории» до «Вены» рукой подать.
Фамилия владельца артистического ресторана «Вена», открытого лишь десять лет назад, была Соколов.
Звездоносные чины уселись за громадный, застеленный тонким зеленым сукном стол. Лица их были профессионально непроницаемы, но в атмосфере заседания угадывалась грозовая обстановка. И этому были особые причины.
Любопытно: никто за столом места не расписывал, но каждый точно знал, где ему надлежит занять кресло. Министр Маклаков, симпатичный человек с высоким лбом, бритыми щеками и подбородком, в золотом пенсне, с длинными усами, сел в торце стола. Рядом, на правах шефа жандармов, разместился Джунковский.
Хотя Соколов был лицом нечиновным, но он сам определил себе место где-то посредине, и это все сочли уместным. Рядышком уселся его приятель, товарищ министра Сахаров. Он цепким взглядом обвел собравшихся — выработавшаяся привычка старого сыщика. Задумчиво почесал кончик носа:
— Аполлинарий Николаевич, сколько за минувший год появилось новых лиц!
— Самая приятная перемена — министров! — усмехнулся Соколов, а поскольку даже его шепот был слышен за версту, многие на него оглянулись.
Гений сыска недолюбливал бывшего министра МВД Макарова за узость мышления и робость характера. Он понизил голос и закончил мысль:
— Хорошо, что нынешний молод, к тому же родственник великого Толстого, женат на внучке его сестры.
— Да, кажется, министру и сорока нет, а он себя хорошо зарекомендовал в бытность черниговским губернатором! Государь его и заметил.
— И образован: окончил филологический факультет Московского университета. К тому же он ярый монархист.
— И уж слишком нетерпим и горяч.
Соколов успокоил:
— Это быстро проходит — вместе с молодостью.
— Итак, господа, — бодрым баском начал министр, — мы пригласили вас по причинам весьма существенным. Мы должны нынче заслушать руководителей нескольких центральных губернских охранных отделений, узнать, как идет на местах подготовка к празднованию земского юбилея. Впрочем, слово при необходимости может взять каждый, дабы мы сообща рассудили дела, которые встают перед нами. Празднования должны пройти везде без малейших эксцессов. Но по имеющимся у нас сведениям, подрывные силы готовят новые акты, планируют покушение на Государя и его Августейшую семью. Сегодня же мы закончим нашу работу…
Министр отпил сельтерской воды, вытер платком губы и продолжил:
— С вашего позволения, я желал бы предварить наш разговор кратким анализом: каким образом сказываются на нашей деятельности последние реформы, нами предпринятые? — Министр чуть улыбнулся, словно отмежевываясь от тех болезненных перемен, которые предпринял с благословения Государя Джунковский. — Прошу вас, Владимир Федорович…
Почти два часа длился доклад Джунковского.
Бывший московский генерал-губернатор был человеком знающим, толковым, преданным престолу и меньше всего думающим о собственных выгодах.
С прямотой военного, шевеля жесткими, чуть подкрученными вверх усами, время от времени проводя рукой по высокому, с большими залысинами лбу, министр в самых откровенных выражениях указывал на упущения, называл по именам виновных, призывал, увещевал, требовал.
Все это мало нравилось обиженным. Нет, открытой оппозиции не было, но имелось тайное и сильное недоброжелательство.
И было еще нечто — главное, что во все времена вызывало неудовольствие чиновников. Речь шла о решительных шагах по экономии средств. Их предпринял Джунковский, а одобрил Государь.
Все знали, что этот вопрос как бомба взорвет зал. Но кто запалит шнур? Это было пока неизвестно.
Как всегда бывает при кадровых переменах, одних эти перемены делают счастливей, ибо возвышают по службе или развязывают руки на том поприще, которое они уже занимали, другие сразу же теряют свои позиции и выгоды или боятся потерять. В зависимости от хитросплетений обстоятельств и отношений, сразу же начинается скрытая, вполне партизанская война. Война с засадами, провокациями, неожиданными выпадами, неизбежными жертвами.
Когда последовал давно ожидавшийся высочайший указ об увольнении Александра Александровича Макарова, то полагали на этом посту увидать кого-нибудь из самых значительных особ — Кривошеина, Щегловитова или еще кого.
Подобное назначение было бы логично. Но вдруг вакансию занял Маклаков. Все недоумевали.
Но политика дело хитрое, что-то вроде шахмат: надо продумать партию на много ходов вперед.
Председатель Совета министров Коковцов был человек умный и расчетливый. На посту министра внутренних дел он не пожелал иметь лицо влиятельное, которое могло бы ему противодействовать или стать конкурентом на высокий премьерский пост.
Для усиления нового министра он назначил ему товарищем властолюбивого и любимого народом московского губернатора Джунковского.
И не ошибся.
Тот поставил условие: он, Джунковский, должен соединить в себе руководство всей имперской полицией и занять место генерал-майора Толмачева, начальника Отдельного корпуса жандармов.
Государь, несколько поколебавшись, согласился.
Джунковский занял пост и тут же принялся круто проводить реформы: сокращать расходы по департаменту полиции, упразднять районные охранные отделения, резко уменьшать количество охраны высокопоставленных лиц и прочее.
Как бы ни клялись государственные чиновники в любви к «великой России», но любой государственный урон они переносят куда легче, чем малейшее утеснение их личных благ.
Вот почему каждую фразу, каждую мысль Джунковского многие сидевшие в зале встречали с открытой неприязнью.
Наконец, речь зашла о самом болезненном — о сокращении расходов.
Директор департамента полиции генерал Белецкий, крупный ширококостный мужчина с густой, коротко подстриженной бородкой и усами, похожий на помещика-сибарита из отдаленной губернии, решительный в движениях и словах, язвительно процедил:
— Уважаемый Владимир Федорович, вы себе задавали вопрос: нужна ли такая экономия? Тут в самую пору вспомнить библейскую притчу о рабе, которому хозяин дал капитал. Вместо того чтобы его приумножать, он спрятал золотой талант поглубже — экономии ради. А вышло совсем плохо.
— Это бережливость Плюшкина, — ядовито отозвался Мартынов.
Белецкий продолжал:
— Экономия хороша лишь до той поры, пока она не идет во вред делу.
— И какому же делу вредит моя экономия? — усмехнулся Джунковский.
Начальник московского охранного отделения подполковник Мартынов — человек молодой и по этой причине горячий — снова крикнул с места:
— Террористы усиливают кровавую и подрывную деятельность, идет постоянная охота за высшими государственными чиновниками. Я уже не говорю об Августейших особах. — Трагический пафос зазвучал в голосе Мартынова. — И в этот напряженный момент вы, уважаемый Владимир Федорович, принимаете решение: больше чем на треть сократить охрану высших лиц. Простите за прямоту, но это ни в какие ворота не лезет.
Джунковский налился гневом, нервно вцепился руками за край стола. Все стихли, ожидая со стороны товарища министра сердитой отповеди.
Но случилось все иначе.
Вдруг раздался громовой голос Соколова:
— Александр Павлович, в вас говорит не голос разума, а уязвленное самолюбие. Вы денег не жалели, но постоянно происходили политические убийства, и вы перед ними часто оказывались беспомощными. Стыдно сказать — преступников далеко не всегда умели поймать. Хотя не отыскать их было сложнее, чем отыскать. А Владимир Федорович провел сокращение в разумных пределах, даже отказался от собственных четырех охранников.
Белецкий растянул рот в ехидной улыбке:
— Так давайте вообще упраздним охрану — на радость террористам!
— Столыпина охраняли ровно сто агентов, и что? При полном их попустительстве и на глазах самого Государя великий государственный муж был застрелен. Как это называется? — Голос Соколова громово раскатывался под сводами зала.
— Как? — язвительно улыбнулся Белецкий.
— Служебное преступление, последствия которого, возможно, будут испытывать и наши внуки. Будь моя воля, я отправил бы вас, Степан Петрович, в рудники.
Белецкий парировал:
— К счастью, Аполлинарий Николаевич, воля не ваша!
Соколов продолжал:
— Дело вовсе не в количестве охранников, а в их качестве. И ваш департамент, насколько я знаю, тоже охраняют сто человек. Вы, Степан Петрович, свою персону цените столь же дорого, как покойного премьера?
В зале раздались смешки, даже министр улыбнулся.
Белецкий, бледный от злости, подскочил в кресле, всем туловищем повернулся к министру:
— Почему всякий полковник может меня, старшего по чину и должности, оскорблять?
Соколов громко рассмеялся, а министр резонно заметил:
— Этот полковник не «всякий», а гордость российского сыска.
Умный, но злой Мартынов не к месту выскочил:
— И все же по отношению к генеральскому мундиру можно было бы полковнику вести себя сдержанней!
Джунковский, прищурившись, процедил сквозь зубы:
— Кстати, прежде чем вы, Александр Павлович, уселись в кресло начальника московской охранки, это кресло предлагали Аполлинарию Николаевичу.
— Да, это так! — подтвердил премьер-министр Коковцов. — Но граф отказался…
— И в правах вполне равен всем присутствующим! — веско добавил Джунковский. Он теперь твердо решил: «Наглеца этого Белецкого следует отправить в отставку! Корыстный, не заслуживающий доверия тип!»
Запоздалые споры вокруг урезанной сметы, значительное сокращение выдачи железнодорожных билетов и изъятие их из ведения Белецкого, а также выработка мер против народного пьянства продолжались часа три.
О принятии мер по последнему, злободневному вопросу весьма и давно ратовал Государь.
— Вопросы есть, господа? — спросил Джунковский. Все совещание дремал в кресле новый (взамен умершего в октябре генерала Дедюлина) дворцовый комендант Воейков. Должность его была тихой, вроде бы незаметной, но по своей близости к Государю весьма влиятельной.
И вот, воспрянув от дремоты, Воейков негромким голосом проскрипел:
— Владимир Федорович, курсирует слух, видимо лживый, что вы якобы добились сокращения расходов по графе «Секретные суммы». И даже Государь не согласен с вашим проектом. И по сей прозаической причине мы все еще не получили сведения по финансированию наших ведомств. Опровергните, пожалуйста, сии инсинуации.
Джунковский тяжело выдохнул, словно собирался принимать горькое, но необходимое лекарство, и сказал:
— Я уже говорил: намечено большое уменьшение расходов. Лучше сказать: мы будем проводить сокращение безмерно раздутых штатов. Отсюда естественным образом и произойдет сокращение расходов. Об упразднении районных охранных отделений вы уже знаете. Вас, Владимир Николаевич, сокращения сметы коснулись тоже — теперь вы, как дворцовый комендант, на секретные расходы, содержание охранной агентуры и на командировки агентов будете получать в год на сто пятьдесят тысяч рублей меньше.
— Но это не совсем разумно! — возмутился Воейков.
И он в пространных выражениях стал доказывать вредность такого сокращения.
Его поддержали Мартынов и Белецкий.
Маклаков возражал.
Премьер Коковцов занял нейтральную позицию.
На него обрушился Джунковский.
Соколову стало скучно.
Председательствующий Коковцов, наконец, объявил:
— Господа, нам предстоит заслушать доклад Владимира Федоровича. Но я предлагаю на час прерваться. В столовой ждет хороший обед. Привезли свежие устрицы.
Вдруг, вспомнив о гастрономических приверженностях Соколова, Коковцов многозначительно взглянул на гения сыска и добавил:
— И жирные копченые угри.
— Очень заманчиво! — сказал Соколов и пошел не в столовую, а к гардеробу.
Все совещания на свете гений сыска полагал совершенно ненужными пустяками, которые устраивают начальники, чтобы своей деятельности придать более энергичный вид.
Он надел шинель и, ни с кем не прощаясь, покинул совещание.
Отобедав, важные чиновники обсуждали вопрос, который весьма волновал Государя: о народной трезвости и создании в противовес трактирам чайных, где мужички, ведя степенные, душеполезные беседы, вместо водки пили бы чаи — вприкуску и с баранками.
Разговор этот почти всем был скучен. Чем искоренить пьянство? Этого ни тогда, ни ныне никто не знает.
Некоторые чиновники откровенно дремали. Другие вяло спорили по пустякам.
В бесплодной перебранке попусту ушло время.
Так и не обсудив главный вопрос — мер по предотвращению террористических актов, — в начале шестого чины разъехались.
Прослушав «Аиду», Соколов вернулся в гостиницу. Едва стал просматривать вечерние газеты, как в дверь кто-то постучал. Часы пробили ровно одиннадцать.
Роман Малиновский оказался крепко сбитым человеком лет сорока, с шевелюрой темных волос, щегольски подвитых. Щеки и борода были бритыми, усы — пышными и тщательно причесанными. Костюм на депутате-осведомителе был дорогим, модного покроя, но вида на хозяине не имел. Пролетарий, вдруг прикоснувшись к власти, пыжился навести на себя аристократический лоск. Но как всегда случается, эти усилия гляделись напрасными и лишь вызывали улыбку сострадания.
На Соколова гость произвел впечатление какой-то немытости, сальности, словно человек давно в баню не захаживал.
Малиновский изрядно картавил, держал себя нахально, плохо слушал. Он много пил дорогого коньяка, который предусмотрительно выставил Соколов. Крупное лицо осведомителя все более наливалось кровью.
Соколов взглянул в глаза гостя как-то по-особенному, негромко произнес:
— Вы, Роман Вацлавович, догадались, почему я захотел встретиться с вами не в Голодаевском переулке, на конспиративной квартире, а здесь?
Малиновский грубо расхохотался, громко высморкался и, утирая крупный, в угрях, нос, сказал:
— Знаю, знаю! Вы испугались покойников.
— ?
— Там два кладбища — Армянское и Немецкое!
Соколов задушевно произнес:
— Нет, покойников я не боюсь! А боюсь, чтобы содержание нашей беседы не коснулось чьих-нибудь ушей. А в домишке Жупикова все встречи с осведомителями прослушиваются, стенографируются и докладываются высшему начальству.
Малиновский сразу отбросил браваду, с некоторой робостью посмотрел на Соколова:
— А тут нас никто не слышит?
— Никто! У меня секретов от начальства нет, но, знаете, как-то неприятно, когда за тобой подглядывают. Еще позволите? — Соколов вновь наполнил гостю рюмку.
Малиновский пил много и быстро. Он очистил банан, засунул его в рот.
— Совершенно согласен с вами, господин полковник! Коли своим не доверяют, это, скажу вам, паскудное дело.
Беседовали они минут тридцать. Соколов задавал различные вопросы, Малиновский повторял одно и то же: про готовящиеся в Москве покушения на видных чиновников и про возможный террористический акт на Государя 8 января — все то, что сыщик уже знал.
Соколов поднялся, стал прощаться:
— Очень, очень вам признателен, сударь мой! — и вдруг добавил: — Устал от службы — хуже некуда. Повсюду воровство, протежирование бездарностей, обман верховной власти. Во многом я согласен с Ульяновым-Лениным: нынешний строй насквозь прогнил.
Малиновский бросил быстрый недоверчивый взгляд:
— Прогнил?
— А вы сомневаетесь? Тут среди конфискованной литературы мне попалась работа Ленина — «Социалистическая партия и беспартийная революционность». Читали? Очень рекомендую. Автор правильно пишет: в обществе, основанном на делении классов, борьба между классами неизбежно перерастает в борьбу политическую. Прекрасно сказано! Ну, желаю вам успехов,
Осведомитель теперь уже не спешил уходить. Он угодливо растянул в улыбке губы:
— Господин полковник, вы тоже считаете, что в России назревает политический кризис?
— Если быть перед собою честным, надо признать: революция в России неизбежна. Ленин, думаю, прав, когда пишет: ненависть и презрение пролетариата к буржуазии сплотят его ряды, увеличат его силы для нанесения решающего удара по реакции и всему буржуазному обществу.
Малиновский вывалился на улицу потрясенный, словно его по голове пыльным мешком огрели. Такого поворота беседы он не ожидал.
Провокатор шел по площади Исаакиевского собора, удивленно крутил головой и улыбался своим мыслям: «Даже начальство к революции поворачивается! Граф Соколов восхищается Ильичем, надо же! Во-первых, следует доложить в охранку. Интересно, какое вознаграждение дадут? Матильда Рогожкина шлюха публичная, а прикипела к моему сердцу, новую шубу требует. Деньги очень нужны! Во-вторых, необходимо обрадовать Ленина. Сам Соколов уважает Ильича и настроен революционно!»
С незапамятных времен на углу Малой Морской и Гороховой, как раз против военного министерства, находилось трактирное заведение. Место людное, проходимое. Заходил сюда народец щец наваристых, с оковалком баранины похлебать да выпить чарку водки.
Но на стыке двух веков дело что-то не заладилось, бывшее доходное место пошло с молотка.
Тут как тут бывший лакей ресторатора Лейнера Ванька Соколов. Был он сметливым, трезвым, умел копейку за хвост удержать. Всю жизнь мечтою жил — свое дело завести. Вот за скопленные рублики приобрел помещение и утварь. Стал теперь хозяином во фраке, в золотых очках и с бородкой а-ля академик. И теперь величали его уважительно — Иван Григорьевич.
А уважать было за что. Вчерашний лакей сделал не обычный ресторан, а литературный. Поваров набрал самых проверенных, знаменитых. Количество лакеев, швейцаров, истопников, мойщиков посуды, буфетчиков было впечатляющим — сто восемьдесят человек!
Соблазненный высоким жалованьем, от того же Лейнера сюда перебрался знаменитый на всю Европу виртуоз балалаечник Василий Андреев. И за собой, понятно, привел первый в России оркестр русских народных инструментов — «Великорусский оркестр». Ведь сам его и организовал, за что во все энциклопедии попал.
— Атмосфера тут хорошая, приличная! А публика — первосортная. Вчера, к примеру, сам знаменитый Гречанинов с Рахманиновым заходили. Говорят: «Музыку послушать!» Ну и старались мы… — с удовольствием говорил Василий Васильевич.
Это было чистой правдой. Многие повадились ходить в «Вену» ради музыки и отличной кухни.
Среди самых почетных гостей были первостатейные писатели. Гуляли они широко, знать, позволяли большие гонорары. Залетали и совсем бедные писаки-бумагомаратели, униженно мыкавшиеся за медными пятаками по редакциям. От художников, артистов, адвокатов, людей делового мира и просто богатой публики отбою не было.
И каждого привечал Иван Григорьевич, каждому ласковое слово умел сказать, каждого накормить, а то и безвозмездно водочкой угостить.
И слава шла-катилась по столичному граду, всякому было лестно увидать живую знаменитость — писателя-красавца Андреева или рыжеволосого, вечно в компании юных прелестниц поэта Бальмонта, послушать божественное пение Георгия Поземковского или Федора Шаляпина.
Соколова привлекала спокойная атмосфера «Вены» и то, что в залах было запрещено курить: владелец — старообрядец и, как знаменитый трактирщик в Москве Егоров, на дух не переносил «табачного баловства». Хорошо было и то, что здесь всегда можно было встретить друзей.
Едва гений сыска появился в зале, как взоры всех сидевших обратились к нему. И как всегда в таких случаях, словно ветерок повеял.
— Граф Соколов, граф Соколов…
Хозяин — Иван Григорьевич — тут как тут, низко кланяется:
— Благодарим вас, Аполлинарий Николаевич, за не оставление и внимание! Ваша кумпания в Литераторском зальчике, изволят ждать-с, а холодные закуски и относительно выпить — на столе.
— Как поживаешь, Иван Григорьев?
— Бог милует! Публика, сами изволите видеть, валом прет-с. Да и то, при всем уюте и канфорте, наши цены против других ресторанов самые унизительные-с! — Вздохнул. — А иной раз и бесплатно поишь-кормишь. — Негромко, доверительным тоном: — Вон, извольте вправо посмотреть, личность знакомая — Александр Иванович Куприн.
— Открытку со своим портретом подарил?
— Обязательно! И написал: «Иван, я тебя люблю!» А как не любить? Две недели ходит каждодневно. И каждый раз один разговор: «Запиши, не забудь, Иван, в долговую книгу, за мной как в банке „Братьев Джамгаровых“ на Невском — ничего не пропадает». И помечаю! — Строго посмотрел на гардеробщика: — Эй, Ефрем, чего глаза таращишь? Прими у гостя…
Гардеробщик, не решавшийся помешать разговору хозяина с важным гостем, вмиг подскочил и принял на руки шубу сыщика. (Для сведения любознательных: никаких номерков не полагалось, номерки появились лишь в большевистское вороватое время.)
Справа, в Первом зале, гуляла публика без претензий, малогонорарная. Был зал с тремя рядами столов, единственной люстрой электрического освещения и вешалками — тут же, на стене, возле столов, увешанных шубами и меховыми шапками. Толстый лысый господин в потертом фраке, задрав вверх бокал, что-то жарко говорил. В углу молодые люди в сюртуках железнодорожного ведомства что-то пели. По соседству нестриженый юноша, размахивая руками, читал стихи — должно быть, собственного сочинения. И все шумело, жевало, стучало приборами, оживленно беседовало.
Слева, в Литераторском (или Угловом) зале, с громадным зеркалом, с эстрадой, со множеством гуляющих гостей, сразу увидал своих. Они сидели под иконой Богородицы, висевшей в кипарисовом ящичке под самым лепным потолком.
Как по команде, все перестали звенеть посудой, замолк шумливый говор: все головы с неприличным вниманием обратились к Соколову. Отовсюду неслись приветствия:
— Рады видеть! Садитесь к нам, граф!
Навстречу поднялся Гарнич-Гарницкий. Но его опередил Куприн. Косолапя короткими ножками, он подбежал к сыщику, обнял, дыхнул сложным запахом, радостно проворковал:
— Наконец-то объявился! Куда, граф, пропал? А ведь ты мне жизнью обязан!
— Ну?
— Помнишь, на Ходынском поле я с Уточкиным летал?
— Помню.
— А ты хотел лететь с покойным Чеховским. Как раз на моторном аппарате братьев Райт. Я тебе еще сказал: «Оставь, граф, затею!» Ты меня послушался, не полетел. А при посадке магнето отказало, мотор заглох, и Чеховской с бо-ольшим трудом сел.
— А я при чем? — Соколов с трудом сдерживал смех.
— Да ведь коли ты тоже полетел, то аппарат не выдержал бы твоего веса, вы вместе с покойным Чеховским непременно грохнулись бы.
Соколов рассмеялся, обнял этого талантливого человека и выдумщика с монгольским разрезом глаз. Куприн отправился к себе — догуливать.
Соколов поманил пальцем лакея:
— Вот тебе ассигнация! Угости Александра Ивановича по первому разряду. Только не говори, кто его угощает. — Вдруг Соколов весело рассмеялся: — Впрочем, скажи: «Очаровательная дама высшего света, молодая и в бриллиантах, молвила: дескать, я большая поклонница великого таланта Куприна. Я его люблю и отдамся при случае». Понял? Выполняй!
Очередь наконец дошла до Гарнич-Гарницкого.
— Заждались, Аполлинарий Николаевич! Вся компания в сборе, только вас ждем.
Он провел сыщика к столу. Тут под люстрой, бросавшей яркий свет, сидели Джунковский, Шаляпин, поэт Бунин.
— Опоздавшему штрафной бокал редерера, — пробасил Шаляпин, уже бывший малость навеселе. — Пьем за могучий народ русский, явивший свету графа Соколова.
— Такого богатыря бокал шампанского не возьмет, — улыбнулся Бунин. — Тут кубок полуведерный нужен.
— Сие зверское предложение отвергаю категорически! У меня скоро со Штамом встреча по английскому боксу в Кракове. Так что многого себе не позволяю. А бокал — отчего не принять?
— Давно ли вы, Аполлинарий Николаевич, этого Штама под орех разделали? Ведь мы были в Манеже, видели, как вы бахвала на пол уложили, — улыбнулся Бунин.
— Самые громкие триумфы рано или поздно кончаются, и почти всегда в последнем бою — фиаско. Таков закон природы. Мне, увы, уже давно не двадцать. — Соколов решительно добавил: — Аппетит я нагулял изрядный. Как говорит наш приятель Горький, голоден зверски.
Бунин поднялся с бокалом в руке:
— Лет семь назад, находясь у Горького в солнечном Сорренто и в пасмурном душевном состоянии, ибо пришло разочарование в очередной любви, я написал стихотворение «Одиночество». Позволите всего лишь несколько строк из этого стиха?
— Просим, просим! — поддержали гости.
Сильным, словно звенящим голосом поэт прочитал:
Бунин превосходно читал свою поэзию.
— Прекрасные стихи, — одобрил Шаляпин и захлопал в ладоши.
Остальные поддержали певца.
— Правильно, будем пить! — одобрил Гарнич-Гарницкий и медленно, с наслаждением втянул в себя игристый напиток. Повернулся к Бунину: — Иван Алексеевич, согласитесь, стихи писать можно и после застолья. Не вышло, разорвал бумагу, и делу конец. А в боксе за легкомыслие приходится платить здоровьем — получишь по голове и немедленно. Пьем за победу на ринге графа Соколова!
Гений сыска любил этого человека. Он задушевно произнес:
— Помню, Федор Федорович, как я с вашим паспортом из Галиции бежал.
— Очень любопытно! — заинтересовался Шаляпин. Повернул голову к Соколову: — Мне не верится, что ты, граф, мог от кого-то бежать.
— Как же не бежать! — улыбнулся Гарнич-Гарницкий. — Вся полиция Австро-Венгрии охотилась за нашим героем. Мало того что под чужим паспортом проник в суверенное государство, наш полковник еще с моста швырнул в реку какого-то типа, германского шпиона Уле…
— Ульянова-Ленина, — подсказал Соколов.
— Вот-вот, этого самого! — Гарнич-Гарницкий обратился к сотрапезникам: — Я и Штам гастролировали во Львове.
— Никак с атлетикой не можешь проститься? — усмехнулся Шаляпин.
Гарнич-Гарницкий вздохнул:
— Говорят, что атлеты выступают на публике исключительно ради денег. Совсем не так! Тот же Людвиг Чаплинский, управляющий банком, действительный статский советник, чин четвертого класса. Но на арене частый гость, участник состязаний.
Соколов добавил:
— Не просто участник, двукратный рекордсмен мира по поднятию тяжестей. У самого Ивана Поддубного однажды выиграл схватку. Мне в прошлом году говорит: «Вызываю на матч по французской борьбе!» Я отвечаю: «Не люблю дышать пылью ковров. Бокс по английским правилам — к вашим, сударь, услугам. Хоть завтра». Людвиг почесал затылок и рукой махнул: «У вас правый свинг сокрушительный, да и весите на два пуда больше».
Бунин нетерпеливо спросил Гарнич-Гарницкого:
— Ну так что произошло во Львове?
— Стоим уже перед занавесом, оркестр пожарных туш играет. Откуда ни возьмись — наш Аполлинарий Николаевич. Спокоен и грозно-холоден, словно айсберг, на который в прошлом году «Титаник» налетел. Вдруг выясняется, что за графом по пятам несется свора полицейских, вот-вот развернется бой между нашим графом и полицией.
— Прямо на цирковой арене? — ехидно улыбнулся Бунин. — Представляю, зрелище вполне гладиаторское! Такого Колизей не видел.
— Но выход был найден гениальный: наш граф облачился в трико и выступал как артист. Полицейские сбились со следу.
— Очень остроумно! Ну а этот дядя-шпион, утонул?
— Ульянов-Ленин, — подсказал Соколов, — выбрался на берег.
— Как же, у Федора Ивановича и этого Ленина есть общий друг — Горький, — заметил Джунковский. — Этот «буревестник» привечает Ленина в Италии и дает на революцию деньги.
— Деньги дает на покушения и на убийства, — уточнил Соколов.
— Столько прекрасных жизней унесли покушения! И убивают самых дельных, самых верных сынов России. — Джунковский помрачнел, с горечью добавил: — Если Россия погибнет, то причиной тому станут революционеры. Они Россию ненавидят.
Соколов отрицательно покачал головой:
— Вовсе нет, Владимир Федорович! Во всех бедах Отчизны — нынешних и будущих — виноваты лишь мы сами, наши раздоры. Что далеко ходить, наглядный пример — сегодняшнее совещание. Для многих чинов главное не дело, а собственные амбиции, личные интересы. Иначе жалкую кучку смутьянов можно было бы моментально раздавить.
Гарнич-Гарницкий на этот раз выпил водку, отломил ломтик паюсной икры и с аппетитом закусил. После этого произнес:
— В борьбе со смутьянами нельзя полагаться на волю Божью. Надо беспощадно уничтожать революционную заразу уже при ее возникновении. А у нас из Сибири государственные преступники бегут в любое время и по собственному желанию. Наглядный пример — недавний побег Брешко-Брешковской. Разве не так, Владимир Федорович?
Джунковский согласно кивнул:
— Это совершенно ненормальная особа! Она патологически жаждет гонений и страданий, без них она не мыслит свое существование. Первый раз она попала за решетку еще 1873 году. Особое присутствие Правительствующего Сената за разлагающую работу среди крестьян и провоцирования среди них неповиновения лишил Брешковскую всех прав состояния и сослал на каторжные работы. С той поры она бегала несколько раз. А в седьмом году за пропаганду террора и организацию тайных кружков в Саратовской и Черниговской губерниях, а также за попытку поднять на бунт жителей Симбирска ее вновь отправили в Сибирь. Но уже вскоре наши либеральные сенаторы заменили ей каторгу поселением.
— И что же? — Шаляпин со смаком закусывал янтарной семгой.
— Нынешней осенью бежала в сторону Парижа, где главари российской смуты готовили празднование ее семидесятилетия. Чествование позорной и преступной жизни! К счастью, зловредную старуху схватили и вновь отправили этапом в Сибирь. Эти исчадия ада на нас с заговорами и бомбами, а мы им пальчиком грозим: «Ай-ай, так нельзя!»
Гарнич-Гарницкий, пребывавший в мрачном состоянии духа, согласно кивнул головой и жарко заговорил:
— Да, мы слишком великодушны. В каких-то поганых журнальчиках, которые называются почему-то «сатирическими», печатают всякие непристойные гадости про Государя, про Императрицу и Григория Распутина, про нашу Православную церковь.
— Писакам все сходит с рук, писаки — публика наглая, — добавил Соколов. — Едва Государь по своей милости объявил Манифестом от семнадцатого октября пятого года свободу слова, в свет тут же стали выходить пошленькие журнальчики, пропитанные ядом ненависти к России. Больше всего достается тому, кто дал возможность этим бумагомарателям свободно высказываться. Известные художники рисовали в самом непристойном виде Государя и его министров. Я подсчитал и ужаснулся. Этой гнусной подрывной продукции выходило почти полторы сотни названий.
— Интеллигенция заражена нигилизмом, уже лет сорок открыто требует «свержения проклятого самодержавия», — заметил Бунин. — Авторитет самодержавия сильно подорван, это очевидно. И все это сделала российская мятущаяся интеллигенция. Но положим, свергнут они царя. А кто сядет на престол?
— Челкаш! — грустно усмехнулся Джунковский. — И он себя тут же окружит таким же ворьем и перережет всю российскую интеллигенцию — цвет нации.
— И в этом будет историческая справедливость — сами того добивались! — Гарнич-Гарницкий вдруг встрепенулся: — Под анчоусы еще не выпивали.
— Какой конфуз! — засмеялся Бунин. — Никакого уважения достойным представителям морских рыбешек. — И вдруг серьезно-печальным тоном: — Газеты почти в каждом номере трубят: «Победоносным шагом двинемся войной на загнивающую Европу!» И никто не хочет думать, что «победоносная» война — это тысячи трупов, миллионы разбитых судеб.
Соколов с грустью покачал головой:
— Горький только недавно вернулся в Россию, но, трепеща от гнева, на каждом углу восклицает: «Если грядет война, то самым страшным проклятием станет русская победа! Дикая Россия навалится стомиллионным самодержавным брюхом на просвещенную Европу!»
— Алексей Максимович, как многие другие интеллигенты, забывает, что благодаря этому «проклятому самодержавию» живет припеваючи, — заметил Джунковский.
Соколов охотно согласился:
— Да, у Горького маниакальная страсть воспевать воров и убийц. Его герой — бездомный босяк. А сам Алексей Максимович раскатывает по лучшим курортам мира, купил дворец в Сорренто, где привечает большевистскую верхушку.
— Зато этого Горького российская интеллигенция только что на руках не таскает, превозносит выше небес, — заметил Бунин. — Он, безусловно, очень талантлив, но талант его какой-то изломанный…
К столу подошел Куприн. Он обнял сзади за плечи Соколова, пробормотал:
— Граф, ты красив и знаменит, а меня дамы любят больше!
— Поздравляем! — рассмеялся Соколов. — И кто очередная жертва твоих чар?
— Имя назвать не могу, это нескромно. Лишь откроюсь, что это знаменитая графиня, юная красавица!
— И она уже лобызала тебя?
Куприн уклончиво отвечал:
— Мы не торопимся к вершине амуровых страстей. Пока графиня приказала накрыть для нас роскошный стол.
— Счастливец!
Куприн поцеловал в щеку Соколова, с чувством воскликнул:
— Я тебя люблю! — И уже обращаясь ко всем: — А жизнь сыщику я спас, это точно. Я отговорил его лететь с Чеховским… — и, малость пошатываясь, отправился восвояси.
Шаляпин с некоторым изумлением и восторгом проговорил:
— Вот настоящий русский человек: и талантлив, и бесшабашен. Ведь сколько раз он летал с Уточкиным!
Соколов взглянул на Джунковского:
— Владимир Федорович, а вы ведь тоже летали с Уточкиным. И как там, в небе?
Джунковский сделал руками движение, обозначавшее: этого не понять, это самому испытать надо! Но вслух произнес:
— Во второй половине апреля десятого года в Московском техническом училище открылась выставка по воздухоплаванию. Интерес у нас к воздухоплаванию, сами знаете, громадный. Одновременно с выставкой на скаковом поле Ходынки устраивали пробные полеты бипланов. Публики ходило много, а тут вся Москва собралась: «Ура, сам Уточкин летит!»
Признаюсь, мне давно хотелось в небе побывать. Я прикатил на Ходынку и к Уточкину:
— Сережа, жажду с тобой в небо подняться!
Тот в ответ самым обыденным тоном, словно в трактир к Егорову собрались на блины:
— М-милос-сти п-прошу! 3-забир-райтесь сюда. Т-только крепче держитесь.
Биплан Уточкина был системы «Фарман». Весил он тридцать пудов, наибольшая скорость — чуть меньше ста верст. Передовая техника! И вот на глазах тысяч людей ваш губернатор полез на биплан. Восторг оглушительный и всеобщий! Я себя чувствую героем. Что тебе граф Суворов, овладевающий Измаилом! Но уже через минуту иллюзии развеялись: не герой я, а несчастная жертва.
Сотрапезники слушали, боясь дыхнуть, а Шаляпин прямо-таки впился взглядом в рассказчика.
— Уточкин сидит впереди, а мое сиденье оказалось сзади и выше. Взглянул — а там крошечное велосипедное седло. Упора никакого, ноги можно поставить лишь на тонюсенькие поперечные жердочки. С ужасом думаю: «А за что руками держаться?» Оказывается, за такие же ненадежные жердочки. Куриный насест в деревне видели? Так вот он по сравнению с этими жердочками могучая стальная балка. Размышляю: «А что, если на высоте, где мощный встречный ветер, жердочки моего веса не выдержат, в прах развалятся? Что делать, Господи? Может, отказаться от этой глупой затеи?» Нет, думаю, срама такого не переживу. Лучше погибну героической смертью.
Уточкин орет, заикается:
— Ф-фуражку с-сымите! В м-мотор попадет, тогда…
Не договорил он, а мне и так понятно. Заревел за моей спиной мотор, зачихал, сиреневый вонючий дым стелится, а аэроплан затрясся, как умирающий в агонии. И двинулся, двинулся…
Побежал самолет по Ходынскому полю, все больше скорость набирает, по кочкам подпрыгивает, только зубы лязгают. Ощущение дурное, кажется, вот-вот вылечу от толчка на землю. Вдруг — рывок, меня прижало к моей жердочке. И так плавно оторвались от грешной земли, так хорошо на душе стало! Только адски ревет мотор да ветер стремительным потоком норовит сдуть меня. День ясный, солнечный. Поднялись — вся Москва как на ладони! Храм Христа Спасителя золотом куполов блестит. На горизонте голубой лентой Москва-река к Кремлю жмется. Из домов обывателей мирные дымы вверх тянутся. Красота необыкновенная! И понимаю, что все сейчас головы задирают, на нас смотрят. Загляделся, про страх и жердочки вмиг забыл. Спускаться на землю не хотелось — так хорошо в небе.
— Выпьем за отчаянного Владимира Федоровича! — предложил Шаляпин.
— За такого знатного авиатора необходимо выпить! — засмеялся Соколов и обратился к ресторатору: — Иван Григорьевич, почто голодом нас моришь? Закусок мало.
— Уже на подходе, Аполлинарий Николаевич! Эй, Порфирий, бочоночек с икрой черной сюда ставь, к ракам. Обратите ваше милостивое внимание на салат оливье — пальчики оближете. На горячую закуску рекомендую-с брошет из судака, хороши омары, а устрицы самые наисвежайшие, вот это — форшмак из рябчика…
Шаляпин нетерпеливо дрыгнул ногой:
— Уха из стерлядей будет?
— Непременно-с, двойная, с расстегайчиками! А на рыбу холодную готовим студень «царский» и аспиг из ершей.
Шаляпин продолжал:
— А нынче поставишь нам «Графа Соколова»?
— Это непременно-с. «Граф» — статья особая. Пользуется повышенным спросом. Подаем вместе с портретом гения сыска.
Джунковский, знаток ресторанных блюд, вопросительно посмотрел на ресторатора:
— Что за блюдо — «Граф Соколов»?
— Извольте знать, это когда стерлядь приготовляется на пару шампанского Абрау-Дюрсо, а внутри фарш сложный — с лангустинами очищенными или крабами, икрой черной и красной. Это, простите, любимое блюдо Аполлинария Николаича-с. Рецепт его, сам нам подарил.
Шаляпин протянул:
— Да-а, в мою честь еще блюдо нигде не названо. Может, мне в сыщики податься?
Находчивый ресторатор тут же откликнулся:
— Только вам, Федор Иванович, чтоб в сыскном деле с графом Соколовым сравняться, следует стать, как Шаляпин в оперном! А это очен-но трудно-с.
За столом улыбнулись.
В это время раздались аплодисменты — на эстраде появился маэстро Андреев. Музыканты, устраиваясь, загремели пюпитрами, задвигали стульями. Дирижер дал знак, все стихло, и вдруг полилась нежнейшая мелодия — «Ох ты, ноченька».
Шаляпин выпил еще шампанского и начал тихонько напевать.
Тем временем лакей подал нарочно для певца приготовленное изысканное блюдо — седло молодого барашка. Шаляпин с неожиданной печалью произнес:
— Вот поставили мне седло, за которое нам в счет впишут не меньше десяти рубликов. А меня все время упрекают в том, что алчен, деньги, дескать, очень люблю. Даже Горький, капиталы лопатой гребущий, меня в «жадности» упрекает. Когда зовут петь купцы именитые или кто из великих князей, естественно, размер гонорара называю. Цену я себе знаю, бесплатно только птички поют. Но почему я должен по дешевке продаваться, а? Да, деньги я люблю. А как не любить? Я голода, холода и унижений смолоду ох как много натерпелся. И только потому, что сидел без копейки единой. Я-то знаю, как по два дня не евши в Казани и Нижнем ходил… И еще смертельно боюсь: голос потеряю, денег не будет, кто поможет? Никто, господа, бывшей знаменитости не поможет. Вот если только Иван Соколов в своей «Вене» тарелку супа и рюмку водки поставит. — На глазах Шаляпина блеснула слезинка. — Ванюшка, сукин сын, нальешь тарелку супа нищему Федору Шаляпину, а?
— О чем вы, Федор Иванович! — Ресторатор даже побледнел. — Когда хотите, всегда за честь сочту… бесплатно…
— Я ведь с ранних лет в себе силу необыкновенную ощущал, — горячо продолжал Шаляпин. — Начинал в Тифлисе. В тамошней оперетте меня не взяли солистом, поставили в хор. Вдруг — счастье удивительное! Меня приглашают в Мариинку. Для начала дали партию Руслана. Боже мой, как я провалил эту роль! Брр, вспоминать и стыдно, и страшно. С той поры ни разу не пел Руслана — зарок дал. Несколько раз пел Фарлафа, Руслана — ни-ни. В Мариинке после этого провала держали меня на крошечных ролях и мизерном жалованье. Я слушал самых знаменитых солистов и понимал: я ведь могу петь во много раз лучше! Так и пропал бы, если б меня вдруг Мамонтов не заметил. Он и пригласил в свою оперу, в Москву. Тут я запел — люстры мелко дрожали, нервные дамы в обморок от восторга падали.
Шаляпин вдруг расхохотался, поднялся во весь рост, обратился к залу:
— Господа, мы сегодня хорошо гуляем с моим другом графом Соколовым и со товарищи. Пусть этот вечер нам запомнится на всю жизнь. Посвящаю гению сыска, стерлядь имени которого вы сегодня можете заказать за двенадцать с полтиною по карточке и съесть, романс… — Повернулся к Андрееву: — Прошу, Василий Васильевич, «Благословляю вас»!
Зал затих. Полилась чудная мелодия Чайковского. Шаляпин взял негромко, в малую силу, но и в дальних уголках и наверняка на улице было слышно:
Набирая мощь, свободно и счастливо играя каждым звуком, торжественно взял ноту, и необычной красоты звуки наполняли, казалось, не только это пространство — весь мир:
Когда стих последний аккорд, зал, очарованный этой красотой, еще долго сидел молча. Все были поражены до столбняка могучей божественной силой, воплощенной в этом человеке.
Потом бурно грянули овации.
И никто не кричал «бис» — в ресторане просить пения великого артиста было бы неприличным: он пришел сюда для отдыха.
За столом вновь закипел разговор. Бунин спросил Джунковского:
— Владимир Федорович, правду пишут газеты, что войны с Германией не миновать?
Тот неопределенно отвечал:
— Трудно говорить с определенностью, однако…
Его перебил Шаляпин, который страстно начал доказывать, что войны не будет.
Соколов обратился к Гарнич-Гарницкому:
— Отчего, сударь, вы нынче столь печальны?
Тот после некоторой паузы, задумчиво почесав переносицу, медленно произнес:
— Со мной произошла странная и нехорошая история. Я еще никого в нее не посвящал, вы, Аполлинарий Николаевич, первый. И я очень жду вашей помощи. Но теперь вижу, что ресторан не очень подходящее место для нашей беседы. Позвольте к вам завтра пораньше заглянуть?
— Конечно, Федор Федорович, приходите к девяти. Я буду в первом «люксе» ждать вас.
— Вот, на всякий случай возьмите это письмо, — и он протянул обычный, сиреневого цвета почтовый конверт.
Соколов удивился: кончики пальцев у этого всегда мужественного человека слегка дрожали.
Гарнич-Гарницкий продолжал:
— Лучше, если оно у вас будет. Сегодня моему камердинеру вручил письмо какой-то мужчина, приметы которого камердинер сообщить не умеет. Дома прочтите, оно напрямую связано с тем, что меня тревожит. Мои враги пошли на хитрость. Чтобы скомпрометировать меня, пишут как бы от лица неведомой мне возлюбленной. Теперь я не уверен ни в одном своем дне. Иду словно над пропастью.
На конверте изящным, немного округлым и каллиграфическим почерком было выведено черными чернилами:
Сыщик убрал письмо, произнес:
— Дома прочту, писала явно женская рука.
Раздался рокочущий голос Шаляпина:
— Эй, друзья! Почему не пьем? Не дело! Человек, беги на кухню, спроси: готов «Граф Соколов»? А то сейчас съедим своего, натурального. Ха-ха!
Разъехались незадолго перед закрытием ресторана, в половине третьего.
Следующий день стал у графа весьма хлопотливым.
В «Астории» Соколов принял душ (это он делал два раза в день — после сна и перед сном). Уже вытянулся на широчайшей, но недостаточно длинной постели по диагонали, как вдруг спохватился:
— Ах, письмо!
Он достал чуть смятый конверт, вынул из него обычный лист почтовой бумаги. В левом углу картинка — изящно отпечатанные белые и розовые маргаритки. Мелькнула мысль: маргаритки — смертные цветы, их сажают на могилах. Поднес к носу лист: запах был сложным — табачный смешался с еле заметным нежным — дамских духов, — который показался ему знакомым.
Сыщик улыбнулся, подумал: «Ну совсем как в дешевых книжонках про Ната Пинкертона или пресловутого Шерлока Холмса. Эти выдуманные сыскари по воле их авторов то и дело нюхают вещественные доказательства, словно охотничьи псы».
Расправил письмо, начал читать:
Соколов перечитал письмо. С удивлением подумал: «Боже, какой изящный слог! Сама Жорж Занд не писала столь изящно своему возлюбленному — Альфреду Мюссе».
Он спрятал письмо в ящик письменного стола, помолился на угадывавшийся за окном в непроглядной тьме купол Исаакиевского собора и через минуту погрузился в беспробудный сон.
Утром Соколов спал дольше обычного. Разом пробудившись, открыл крышку золотого карманного «Буре». Стрелки показывали начало девятого. По обычаю размявшись гимнастикой, сыщик перешел к силовым упражнениям: приседания, отжимания с полсотни раз — уперевшись руками в пол, а ноги поставив на широкий мраморный подоконник.
Едва принял душ и оделся, в дверь постучали. Это был Гарнич-Гарницкий.
— Завтракать, сударь, желаете? — гостеприимно осведомился Соколов.
Гость махнул рукой:
— У меня аппетит пропал, похудел на шесть фунтов. Если только чашку крепкого чая…
Лакей принес в «люкс» из ресторана легкий завтрак и самовар. Соколов, поглощая омлет из дюжины яиц с ветчиной, участливо спросил:
— И что вас тревожит, Федор Федорович?
— Нынешней осенью, в самом конце ноября, я в поздний час возвращался с какого-то приема. Хотелось прогуляться. Я отпустил извозчика, а сам не спеша двинулся вдоль Малой Невки. Кругом ни души. Вдруг слышу торопливые шаги. Оглянулся — меня какая-то долговязая фигура, одетая в ватерпруф, догоняет. Еще на подходе, шагов за десять, фигура вежливо приподымает шляпу:
Лица в темноте не разглядеть. Я удивления не показываю, спокойно отвечаю:
— Чем, сударь, могу быть вам полезным?
— О да, вы можете быть полезным. Наш разговор совсем конфиденциальный. Я прошу вас не волноваться. Пока вы в полной безопасности, — слова вежливые, а тон угрожающий.
Чувствую, добра ждать от этой встречи не приходится. Требовательно произношу:
— Для начала, сударь, представьтесь!
— Можете меня называть Александром Степановичем.
Я заметил: при некоторых звуках у этого типа словно просвист выскакивает. И акцент небольшой. Спрашиваю:
— Вы немец?
— Это не главное. Наш разговор полезен для вас и для России. Вы ведь любите Россию?
— Продолжайте!
— Скажите, вы желаете хорошего для России? В этом случае вы обязаны помочь нам. В противном случае вас ждут очень большие неприятности.
Одним словом, после некоторых угроз, в том числе… — Гарнич-Гарницкий малость замялся. — Ну, в общем, этот тип потребовал, чтобы я передал ему полный набор военных карт. Это значит выдать секретнейшие сведения: дислокацию войск, инженерные сооружения, коммуникации. В случае отказа, заявил тип, меня и мою семью «ликвидируют в наказание и назидание другим».
Соколов перестал пить чай, вопросительно поднял бровь:
— И что было дальше?
— Этот господин стал убеждать меня, что все «порядочные» люди так и мечтают изменить Родине: «Многие дальновидные русские полезно сотрудничают с нами. Ваш приятель-сыщик Соколов столкнулся с одним из них. И еле ноги унес». — «Вы имеете в виду Ульянова-Ленина?» — «Его самого!» — «Жаль, что Соколов не утопил его, а только искупал в реке». — «Утопить Ленина — на его место нашлось бы много других. Вы, к примеру». — «Нет, любезный, как вас там…» — «Александр Степанович!» — «Так вот, Александр Степанович, только отпетый негодяй может сотрудничать с нашими врагами. А для меня Россия — не пустой звук. Так что я не поддамся на ваши угрозы. И вообще советую ко мне с подобными гнусными предложениями впредь не соваться».
Гарнич-Гарницкий подошел к высокому окну, долго смотрел на засыпанные снегом мостовые, на покрытые снегом деревья, на золотившийся в морозном мареве купол Исаакия. Он долго молчал. Наконец, продолжил:
— Казалось бы, чего проще разоблачить эти козни! При передаче карт схватить вражеского агента, допросить и устроить крупный международный скандал. Рулон с картами я должен тщательно упаковать в непромокаемую клеенку. Затем выждать ненастный день, когда хороший хозяин собак на улицу не выпускает, и в темное время суток швырнуть секретные карты за ограду германского посольства по Морской, сорок один.
Соколов глядел на собеседника чуть иронично.
— Сделать послу Фридриху Пурталесу бесценный подарок? Ну и приключение! А сколько было обещано заплатить?
— Триста тысяч рублей.
— Щедро! И все, конечно, фальшивые?
— Я этого не знаю.
— А способ передачи денег?
— Я даже не стал спрашивать. Я ведь не собираюсь их получать. Может, мне домой принесли бы. При первой встрече я хотя и не имел при себе оружия, но хотел схватить этого типа.
— Однако он оказался не дураком?
— Да, эти люди все продумали. Тип вытащил револьвер, упер мне в спину и приказал: «Идите вперед и не оглядываться! Если подымите шум, тут же пристрелю. Вперед, до конца улицы!» Я двинулся в указанном направлении. Шагов через двадцать оглянулся — типа нигде не было видно.
Соколов незаметно и с наслаждением потянулся в кресле. Спросил:
— И что же дальше?
— Я сказал типу, что подумаю. Сначала хотел направиться в отдел контрразведки. Но потом решил, что эта история может на меня бросить тень. Я решил, что, когда ко мне вновь подойдет этот тип, обязательно его арестую. Или застрелю. Вот видите, — он подошел к вешалке, влез в карман своей шубы и достал револьвер. — С той поры хожу вооруженным.
Зоркий Соколов сразу разглядел: карманная модель 1909 года системы «смит-и-вессон», так называемый «усовершенствованный», ствол шести дюймов.
Соколов уставился своим знаменитым буравящим взглядом в приятеля. Тот заерзал, завертелся. Нервно спросил:
— Что вы меня гипнотизируете?
— А вы разве не догадываетесь?
— Я вам все по-дружески рассказал, а вы словно не верите мне. Странно, право.
Соколов вскочил с кресла, побегал вперед-назад по ковру, словно не зная, куда девать избыток энергии. Остановился против Гарнич-Гарницкого, вонзил в него немигающий взгляд, укоризненно покачал головой:
— Ну, братец, странно, очень странно!
Гарнич-Гарницкий задумчиво посопел, повертел большими пальцами сложенных кистей рук и пожал плечами:
— Не понимаю, право, вы в чем-то меня подозреваете…
— У меня сторожем в мытищинской усадьбе служит некогда знаменитый «кассир» — взломщик сейфов Буня Бронштейн. Когда ему начинают отливать пушки, то бишь врать, он произносит старую еврейскую поговорку: «Если вы хотите иметь собеседника, то не держите его за дурака». — Соколов вдруг перешел на «ты»: — Если ты, Федор Федорович, хочешь иметь советчика, то не держи его за наивную институтку.
Гарнич-Гарницкий потупился.
Соколов продолжал:
— Почему германский агент приперся именно к тебе? Только потому, что ему есть чем тебя шантажировать. Ведь ежели ты ничем не запятнал себя перед этой шпионской публикой, то они никогда бы к тебе не полезли. Русский дворянин, действительный статский советник, директор картографической фабрики — нет, такого прельстить на измену за деньги невозможно. Гораздо проще и много дешевле завербовать кого-нибудь из твоих чертежников или топографов. Так, господин фантазер?
Гарнич-Гарницкий совсем сник.
Соколов с улыбкой смотрел на него. Вдруг подошел вплотную:
— Это письмо вовсе не фальшивка. Каждая строка дышит истинной страстью. Дам совет: пиши честную объяснительную записку и топай с ней к Джунковскому или самому министру. Только не пытайся что-нибудь скрывать. Тебя все равно передадут военной разведке, а там ребята ушлые, тебя вмиг насквозь разглядят.
— Да, я смалодушничал, — наконец, выдавил из себя Гарнич-Гарницкий. — Я сразу перешел к финальной части этой истории, а про истоки ее умолчал. Стыдно признаваться, ибо все это пошло. — И он снова надолго замолк, словно задремал в кресле, потупив взор в пол.
Соколов подождал-подождал и самым суровым тоном произнес:
— Нет, это не эндшпиль, это миттельшпиль. Финал предсказать легко: тебя найдут с ножом, засунутым между лопаток. И чтобы этого избежать, ты обязан все рассказать. И не только мне. Ну, не теряй попусту времени. Только признайся: ведь ты знаешь ту, которая тебе прислала письмо, так? Ведь сам тон письма говорит об этом.
Гарнич-Гарницкий обхватил голову руками и часто задышал, словно собрался нырять в морскую пучину.
Гарнич-Гарницкий горько вздохнул и начал рассказ:
— Да, вижу теперь, что нет смысла от вас таиться. А история банальная и постыдная.
Все началось в начале октября. На службе я получил месяц для отдыха. Я решил путешествовать по Европе. Побывал дня два в Берлине, затем недолго в Париже и наконец оказался в совершенно удивительном месте — в Монте-Карло. Остановился по привычке в самом фешенебельном и страшно дорогом отеле «Де Пари». Не мне объяснять вам, что это за сказочная страна, вознесшаяся среди пышной южной растительности на скале Средиземного моря. Множество отелей, ресторанов, кафе, вилл. А главное, блестящая, роскошная публика со всего света. Повсюду звучит музыка, изящные фраки и смокинги, кружева и шелк бальных платьев, блеск чудовищных бриллиантов и обнаженных плеч. Тут, поверьте, любой потеряет голову. Сама обстановка подталкивает к романтическим знакомствам.
В первый же день моего пребывания в этом удивительном месте я отправился на ужин в ресторан. Народа было довольно много, но метрдотель был со мной особенно любезен. Он провел меня к удобному месту, возле громадного окна, откуда открывался широкий вид на заманчиво мерцающий вечерними огнями город. Словно самый богатый и уважаемый гость, я сидел за отдельным столиком. Меня обслуживали два лакея. У меня мелькнула мысль: «Меня перепутали с каким-то принцем!»
Я заказал роскошный ужин с шампанским.
Успел принять бокал-другой, как сердце мое отчаянно заколотилось. В зале появилась обтянутая шелком, совершенно очаровательная девица лет девятнадцати, хорошего сложения, с пышной прической на хорошенькой головке. Ее сопровождала какая-то пожилая дама, как позже выяснилось, компаньонка. На заманчивой груди девицы искрилось необыкновенной красоты и богатства бриллиантовое колье.
Все мужчины и женщины бросили на вошедшую восхищенные взоры.
Соколов улыбнулся:
— Но повезло только моему приятелю. К столику подлетел мэтр и с тысячью извинений просил разрешения посадить незнакомку именно за ваш стол, так?
Гарнич-Гарницкий удивленно покачал головой:
— Именно так и было! Мы, понятно, тут же познакомились, разговорились. Девушку звали Елизавета Блюм, она оказалась по происхождению русской, родилась и прежде жила в Москве, а недавно перебралась к родственникам в Берлин. Отец был богатым человеком, банкиром, выходцем из Киева. К несчастью, в прошлом году умер. Без него в семье дела пошатнулись, но привычка к красивой жизни, видимо, осталась. Теперь Елизавета Блюм путешествовала по Европе и только сегодня прибыла из Берлина.
— Это она все вам сразу рассказала?
— Не сразу, конечно. Компаньонка жаловалась на нездоровье, у нее постоянно болели ноги. Так что уже на следующий день после нашего знакомства компаньонку я отвел к местной знаменитости — на виллу Де Френс к русскому врачу Владимиру Григорьевичу Вальтеру. Тот выписал микстуру и получил невероятный гонорар — пятьсот франков, которые почему-то пожелал заплатить я сам. Так что теперь компаньонка грела ноги под пальмой на скамейке возле «Де Пари», а я проводил целые дни со своей ненаглядной Елизаветой.
Я сорил деньгами, удовлетворял любые прихоти возлюбленной. Мы побывали на концерте симфонической музыки, а еще посмотрели какую-то глупую оперетку, съездили на электрическом трамвае в соседнее Монако, с любопытством любовались словно на игрушечный, пыхтящий паровозик, шедший на громадной предоблачной высоте виадука, соединяющего Ментону с Монте-Карло. Мы гуляли по бульвару Кондамин и бродили по песчаному берегу Средиземного моря. Хотелось плавать, но у нас собой не было купальников. Моя девица азартно воскликнула: «Зачем они нам?» Отыскав какую-то глухую бухточку, разделись и прыгнули в синюю морскую прозрачность.
Гарнич-Гарницкий мечтательно вздохнул:
— Ах, что бы ни случилось потом, эти дни вспоминаются каким-то беспрерывным счастьем! А изумрудные глаза стоят передо мной…
Случилось неизбежное — она пала в мои объятия. Почти сутки — остаток ночи и весь день, — исходя безумной и нежной страстью, мы провели у меня в номере. Наша любовная фантазия не знала границ. Признаюсь, в гостиничном номере, кажется, не было места, которое не послужило бы нам местом для любовных восторгов.
Никогда я не испытывал таких чувств. Теперь мы не расставались вовсе. Я был на седьмом небе от счастья.
Утром, пока Елизавета отдыхала после бессонной любовной ночи, я шел в цветочный магазин. Когда моя богиня пробуждалась, возле ее постели уже стоял громадный букет благоухающих роз. Я целовал ее ноги и вновь валился в постель.
Минуло два дня. Моя возлюбленная, мило улыбнувшись, вопросительно посмотрела на меня:
— Теодор, наше счастье заставило нас забыть, где находимся?
— В раю!
— Это так, но рай называется Монте-Карло. Царство вечного праздника и азарта. Должна открыть тебе, Теодор, страшную тайну: я очень азартна. — Елизавета потерла ладошки. — Нынче же пойдем играть.
— Конечно! Но прости мою назидательность. На правах старшего должен тебя, милая, предупредить: будь очень осторожна в знакомствах, здесь множество аферистов всех мастей, выдающих себя за графов, маркизов, банкиров. Все они заняты только тем, чтобы втянуть порядочных людей в какую-нибудь неприятную историю.
Елизавета громко засмеялась. Только позже я понял причину смеха, который теперь припоминается мне демоническим.
Итак, мы зачастили в разгоряченную атмосферу алчности, корыстных восторгов и безутешного горя — в казино.
Любопытно: казино построил в стиле ренессанс в 1878 году архитектор Шарль Гарнье, тот самый, что проектировал Парижскую оперу.
Среди роскошных интерьеров под громадными хрустальными люстрами, источавшими яркий свет, ежедневно свершались трагедии и фарсы. Однажды Елизавета столкнулась с человеком высокого роста, с моноклем в глазу. В руках он держал тросточку с массивным золотым набалдашником. Моя спутница представила человека: «Эдвин, бывший компаньон покойного отца».
Соколов развалился в кресле и задумчиво глядел на приятеля. Рассказ его очень заинтересовал. Поскольку Гарнич-Гарницкий от волнения не мог продолжать, сыщик сочувствующим тоном произнес:
— Я тебя, Федор Федорович, понимаю. И лишь самый гнусный ханжа может тебя осудить. Женские чары околдовывают, лишают на время воли и разума.
Гарнич-Гарницкий с благодарностью пожал Соколову руку:
— Спасибо, что не осудили!
Соколов продолжал:
— Ну а дальше я поведаю, что было. Ты, как человек рассудительный и умудренный, пытался удерживать свою даму от необдуманных шагов. Советовал играть лишь в рулетку, Елизавета норовила пройти к столикам, где шла крупная картежная игра в трант-э-карант, где мечущий талию тасует шесть полных колод — всего триста двадцать карт. Ставки тут допускаются только золотом или кредитными билетами не меньше двадцати франков. Именно отсюда чаще всего уходят в последний путь — на приморскую террасу, где пускают себе пулю в лоб.
Соколов прервал рассказ, нажал на кнопку звонка. Вбежавшему лакею приказал:
— Сотерн и клубнику, только смотри самую свежую!
Понимающе улыбнулся и продолжил:
— Дама твоя, однако, оказалась чрезмерно азартной. Приобретала у разных темных личностей, которых возле казино тьма-тьмущая, «верные беспроигрышные системы», слушалась бесполезных советов крупье, брала с собой большие суммы денег. Проигравшись, всегда начинала отыгрываться. Так, мой влюбчивый друг?
— Увы, все было именно так! Даже удивительно, сколь точно воспроизводите события…
— Поскольку барышня постоянно твердила тебе, что «хочет сыграть по-крупному», а ты, мудрый соотечественник, ее постоянно удерживал от риска, эта очаровашка однажды сбежала от тебя на игру. А когда вернулась в номер, на ней не было лица и ее тысячного бриллиантового колье. Она с горькими воплями упала в твои объятия. Плечи ее сотрясались от рыданий, твои нежные руки гладили ее мокрые щеки, а возлюбленная вдруг стала прощаться с тобой: «Ах, не забывай меня, любимый! Знай, я уйду из этого мира с твоим сладким именем на устах — я брошусь в морскую пучину. Пусть она поглотит мою юную несчастную жизнь». И тут выяснилось, что она проиграла не только свои бриллианты, но еще и заняла кучу денег у Эдвина. И эти деньги она, понятно, тоже проиграла. А чтобы вернуть этот долг, надо продать все имущество и оставить маму и сестер нищими. Елизавета в последний раз горестно воскликнула, вздымая руки к небу: «Ах, почему я тебя не слушалась!» И направилась прочь, чтобы бросить свое прекрасное соблазнительное тело со скалы. Но ты в благородном порыве остановил несчастную и осыпал лицо страстными поцелуями. Так?
Гарнич-Гарницкий оторопело глядел на гения сыска. Он пробормотал:
— Да, да, все было именно так, как вы, Аполлинарий Николаевич, говорите. Словно были свидетелем этой драматической сцены.
Породистое лицо директора картографической фабрики осунулось, постарело. Он повторил:
— Да, вы поразительно точно воспроизвели… Теперь-то я сам вижу эти козни, но тогда я так был сильно влюблен, словно ослеп. Я стал Елизавете предлагать все деньги, что были при мне, лишь бы она не уезжала, не бросала меня. Елизавета от денег гордо отказалась: «Никогда ни у кого содержанкой не была и не буду! Даже у тебя, которого впервые так полюбила. Единственный!» Ну и новые объятия, обещания вечной верности, любовные утехи…
Лакей принес сотерн и крупную клубнику, разлил желтое сладкое вино по бокалам и удалился.
Приятели выпили.
Соколов с любопытством спросил:
— Ну и когда же началось главное?
Щеки Гарнич-Гарницкого порозовели, он проговорил:
— В тот же вечер! Елизавета куда-то отлучалась, а вернувшись в номер, долго целовала меня и ласково гладила лицо ладонями. Вдруг спросила:
— Милый, ты вправду любишь меня?
Я воскликнул вполне искренне:
— Конечно!
Она потупила глаза и прошептала:
— Теодор, ты можешь обещать мне? Ты выполнишь мою просьбу?
— Какую?
— Думаю, для тебя она вовсе не трудная, а меня может спасти. И я обещаю тебе, милый Теодор, что никогда больше не подойду к игорному столу. И только тебя одного буду любить — всегда, до самой смерти. Буду твоей рабой!
Я уже облегченно вздохнул, полагая, что речь идет о деньгах, которые Елизавета хочет попросить у меня. Улыбнувшись, сказал:
— Ради того, чтобы моя прелесть не стала топиться в море, обещаю выполнить любую твою просьбу.
Елизавета вдруг мило улыбнулась:
— Прости, я рассказала Эдвину, что ты печатаешь карты. Это его заинтересовало. Он уверил, что откажется от денег, которые я ему должна…
— То есть?!
— Если ты ему сделаешь небольшую услугу, совсем пустяковую.
— Какую?
— Пожалуйста, милый Теодор, поговори сам с ним. Я ничего в ваших мужских делах не понимаю.
Еще не понимая, о чем пойдет речь, я согласно кивнул головой:
— Конечно!
Елизавета прильнула к моим губам.
И только тут у меня мелькнуло страшное подозрение: не изображает ли девица свою любовь? Может, не было проигрыша, а меня водят за нос?
Уже подозревая худшее, я отправился на нижнюю террасу, сбегавшую к морю. Там на открытой веранде, покуривая дорогую гаванскую сигару, положив ногу на ногу, в плетеном кресле дожидался меня Эдвин. Он держался крайне независимо, даже несколько вызывающе. Сунув мне руку, он без обиняков заявил:
— Я представитель военной разведки Германии. Мне нужны последние военные карты. Я не только прощу долг вашей возлюбленной, — он показал расписку Елизаветы, там была какая-то фантастическая сумма, — но и готов вас лично обеспечить до конца жизни.
Я, признаюсь, уже не был особенно удивлен таким поворотом событий. С усмешкой произнес:
— То, что вы мне предлагаете, называется изменой Родине. Никогда и ни при каких обстоятельствах я не пойду на предательство.
Эдвин нагло пустил мне струю дыма в лицо:
— Пойдете, еще как пойдете. Не хотите за деньги, пойдете из страха быть опозоренным.
Этот негодяй полез в бумажник и вытащил оттуда пачку фотографий, таких, какими в железнодорожных вагонах торгуют глухонемые. Я взял их в руки, вгляделся и просто оторопел: на фото красовались мы с Елизаветой, обнаженные, в самых откровенных позах. К моему стыду, это были подлинные снимки, я помнил эти моменты. Ужас! Нас тайком фотографировали…
Собеседник произнес, нагло усмехнувшись:
— А вы, сударь, шалун! Такую богатую фантазию иметь надо… Пожалуй, надо обрадовать российскую военную контрразведку в лице ее начальника полковника Батюшева — послать ему набор, а другой — вашей милейшей супруге Наталье Алексеевне, проживающей на Загородном проспекте, в доме под номером двадцать один. А потом можем протелефонировать ей по домашнему номеру 57–612 и узнать о незабываемом впечатлении, которое на нее произведут эти забавные фотокарточки.
Я заявил:
— Поступайте как знаете! Скорее себе пулю в лоб пущу, чем выдам государственные секреты.
Эдвин понял, что метод кнута себя не оправдал. Он вдруг стал мягче, начал убеждать:
— Ваша позиция мне симпатична. Вы честный, порядочный человек. Но, простите, плохой патриот. Россия стонет от самодержавия. Самые честные граждане мечтают сбросить ненавистное иго кровавого царизма. Скоро будет война. Ваша услуга поможет избежать ненужных жертв, ускорит свержение проклятого деспотизма. Россия сделается свободным демократическим государством, сольется в едином европейском союзе. Вас вознесут на пьедестал почета, вы станете национальным героем. Вам воздвигнут памятники. Ваше имя станет известно каждому гимназисту. Вы вновь встретитесь с Елизаветой, которая полюбила вас самой горячей, искренней любовью.
— Нет!
Эдвин скрипнул зубами:
— Ну как знаете. Только за ваше упрямство придется отвечать.
Прежде чем уйти, я не удержался, задал вопрос, который меня мучил:
— Скажите, Елизавета обо всем этом знала? И о том, что нас фотографируют?
Эдвин сделал гримасу:
— Какое это может иметь значение? Сделайте германскому правительству услугу, и вы получите дом в любом месте Европы, много денег, и тогда самые красивые женщины станут добиваться вашей любви.
Я поднялся и, не поклонившись, ушел.
Гарнич-Гарницкий изрядно волновался. Он выпил сотерна и вдруг простонал:
— Да, лишь в тот момент я до конца понял, как женщины могут играть мужчинами, их чувствами. Уверен, Елизавета была приманкой. Я был оскорблен. Я решил прервать свою поездку. Вернувшись в номер, побросал в чемодан вещи и в самом скверном состоянии духа, проклиная свое легкомыслие, сел на поезд. На третий день я вернулся в Петербург. Впрочем, остаток каникул я использовал для спортивной гастроли, в разгар которой мы встретились с вами, Аполлинарий Николаевич, во Львове. Тут, впрочем, я вновь был вынужден прервать гастроль. — Слабо улыбнулся. — Вы мне ее прервали. Вот такая несчастная осень!
— И что было дальше?
— Я жил в постоянном страхе. Ведь даже спортивную гастроль я придумал для того, чтобы скрыться из Петербурга, который стал казаться мне опасным. В каждой подворотне, за каждым углом теперь мне мерещился убийца. Супруге своей я настоятельно советовал не выходить по вечерам из дому, велеть не открывать двери посторонним. Попросил полицмейстера, и возле нашего дома на Загородном проспекте поставили будку с городовым. Но проще спрятаться от дневного света, чем от пули наемного убийцы. Вот теперь — письмо с угрозами. Так я и живу в постоянном страхе. И вся надежда у меня только на вас, Аполлинарий Николаевич.
— Фото этой девицы и образца ее почерка у тебя нет?
— Увы, нет! Да, чуть не упустил главного: тот, кто представился мне «Александром Степановичем», как две капли воды похож на Эдвина из Монте-Карло. Даже просвист во время разговора у него такой же.
Соколов прошелся по гостиной, задумчиво почесал подбородок:
— Это очень серьезно! Об этом необходимо сообщить, сударь, в военную контрразведку. Они что-нибудь придумают. И уж во всяком случае, вся эта история станет их головной болью, а не вашей и не моей. Каждый должен заниматься своим делом. Удивляюсь, что еще прежде вы сами об этом не догадались.
— Причину, Аполлинарий Николаевич, я вам объяснил. Слишком много в этой истории сокровенного. Хотел некоторые подробности не предавать огласке, но вы сразу это поняли. Впрочем, я не теряю надежды самому расправиться со своим обидчиком.
— Это пустые фантазии! Застрелишь Эдвина, и тебе придется отвечать перед российским законом за убийство. Всю подноготную будешь рассказывать перед полным залом любопытной публики, падкой на сенсации. Или тебя, Федор Федорович, лишат всех прав состояния и прикуют к каторжной тачке.
— А что делать?
— Я уже сказал: твое молчание будет истолковано как измена Родине. С этим, сударь, не шутят. Всякие поэтические нюансы относительно любовных вздохов и поцелуев суд в расчет не возьмет. Да и где уверенность, что еще прежде без излишних разговоров тебе в каком-нибудь темном переулке не всадят пулю в затылок?
Гарнич-Гарницкий пожал плечами:
— Не верю в это! Ну, ликвидируют меня, другой займет мое место. Какая разница.
Соколов встал с кресла, погрозил пальцем:
— В твоих рассуждениях большой изъян. Во-первых, многим, в том числе и мне, известно, что ты очень редкий по уму и способностям работник. Вот почему и оказался на нынешней ответственной службе. Другого такого найти будет не просто. Ведь не сумела же Россия найти замену Столыпину. Твой случай, разумеется, иного масштаба, но все же…
Гарнич-Гарницкий улыбнулся:
— И потом, новый директор может оказаться более сговорчивым или пугливым… Вы это хотите сказать?
— Правильно, господин предсказатель! Ведь нынче убить человека стало столь же просто, как откупорить для дамы бутылку крюшона. Это лет двадцать назад раскрывали все преступления, какие хотели раскрыть. Теперь многое изменилось. Убийцы стали наглы и жестоки. Полиция завалена нераскрытыми делами и по этой причине бывает нерасторопна.
— Но ведь я именно по доверию к вашему необычайному таланту и обратился, Аполлинарий Николаевич! — Гарнич-Гарницкий замялся, но все же произнес: — Если со мной что случится, попробуйте, милый мой граф, отыскать убийц и наказать их. Обещаете?
Соколов подошел к приятелю, обнял его и произнес:
— Твердо обещаю, если буду в силах! Дружба, товарищество — для преображенцев звуки не пустые. И ты, Федор Федорович, это уже доказал. Теперь очередь за мной. Только не проще ли предотвратить преступление, чем позже отрывать головы преступникам?
Сыщик прошел в кабинет и тут же вернулся с конвертом в руках. Он стал внимательно его рассматривать. Задумчиво произнес:
— В Москве семь десятков почтовых отделений. На конверте штемпель двадцатого. Девятнадцатое — на Арбатской площади, двадцать первое — на Большой Царицынской в Хамовниках. — Соколов наморщил лоб. — Но где двадцатое? — Сыщик начал в глубокой задумчивости вышагивать вперед-назад по гостиной.
Гарнич-Гарницкий произнес:
— Зачем мучиться? В справочнике посмотрим…
Соколов резво отозвался:
— Э нет, обязательно надо вспомнить то, что забыл. Нельзя своим слабостям давать поблажку — никогда! Иначе память будет рассыпаться — медленно, но верно. Когда моложе был и, — он лукаво улыбнулся, — боксом не увлекался, память у меня была феноменальной. Скажем, мне требовалось не больше двух раз перечитать список всех городских почтовых отделений, и он прочно застревал в памяти. — Хлопнул приятеля по плечу: — Ну вот, вытащил из недр сознания. — Двадцатое почтовое отделение находится в Лефортовской части, на улице Княжнина, в доме тринадцать. Фамилия заведующего то ли Красин, то ли… Нет, фамилию не знаю! Я ни разу с ним дел не имел. — Засмеялся. — Иначе бы помнил, включая номер телефона.
Друзья попрощались.
Не прошло и пяти минут после ухода раннего визитера, как раздался стук в дверь. В «люкс» вошел сам Джунковский. Соколов принял шинель, предложил:
— Завтрак, чай?
— Не до этого!
Джунковский в задумчивости немного походил по кабинету и резко повернулся к сыщику:
— Только что из Москвы срочная депеша. Похищен человек. И не какой-нибудь чистильщик обуви, а сам прокурор судебной палаты действительный статский советник Александров. Гнусная история! Почему похитили именно Александрова? На политических судебных процессах он порой напоминал не прокурора, но адвоката. Право, непонятно…
— Подробности известны?
— Только те, что найти человека не могут — ни живого, ни мертвого.
Помолчали. Джунковский возмущенно продолжил:
— Прежде убивали, становясь в героические позы, на улицах, на глазах сотен людей. Теперь похищать начали.
— С какой целью?
— Сам мечтаю узнать. Во времена молодого Толстого и Шамиля в горах чеченцы воровали русских офицеров с корыстной целью — выкуп просили. Тут, понимаю, нечто другое.
Джунковский остановился возле Соколова, глядя ему в глаза снизу вверх:
— Граф, поезжайте в Москву. Будем поддерживать связь через нарочного — каждый день он станет курсировать между Москвой и Петербургом. Я назначаю вас старшим по расследованию этого преступления. Нет, это не штучки уголовников. Чует мое сердце, что-то страшное на нас надвигается. То-то все живут словно в угаре: шампанское, канкан, всеобщий разврат.
Опять лихорадочно побегал по кабинету, подскочил к звонку, нажал.
Тут же влетел коридорный.
Джунковский не успел открыть рта, как Соколов опередил:
— Беги в ресторацию, принеси водки и необходимые закуски! Живо!
Уже откуда-то из коридора, замирая, донесся ответ:
— Слушаюсь…
Слуги были вымуштрованы великолепно. Желание постояльца воспринималось как приказ Цезаря черным рабам.
Кажется невероятным, но не прошло и трех минут, как с первого на четвертый этаж успели подняться услужающие. Постучав, в «люкс» степенно вплыл метрдотель. Его сопровождал лакей с горкой разнообразных тарелок. Сдерживая от быстрой ходьбы дыхание, прошли в столовую, накрыли принесенной скатертью стол и разложили серебряные приборы.
И тут же на пороге выросли трое официантов с подносами. Стол сразу же украсился запотелыми графинчиками с разнообразными водками, водрузили блюдо с раскрытыми на ледяных изумрудинах устрицами, шел пар от горячей картошки, в селедочнице лежал оформленный луком и зеленью малосольный залом, соблазнительной горкой возвышалась на тарелке масленистая глыба паюсной икры, появилась нежно-розовая малосольная семга…
Метрдотель налил в рюмки водку и застыл у стены.
— Братец, можешь идти, — Джунковский сделал движение пальцами. — Горячие закуски через полчаса.
…Застолье длилось уже часа два. Обильный завтрак, хоть и медленно, двигался к завершению. Два государственных мужа тщательно и с фантазией продумали первые шаги по распутыванию дела о похищении прокурора.
Когда все тонкости этого странного и малопонятного дела были обсуждены, Соколов, упершись взглядом в Джунковского, огорошил его:
— Сегодня-завтра к вам, Владимир Федорович, пожалует Гарнич-Гарницкий.
Высокий гость удивленно поднял брови:
— Что-то приключилось?
— Да, история такая, что никакому Пинкертону не снилась. — И гений сыска кратко изложил суть происшествия.
Джунковский внимательно слушал, барабаня пальцами по подлокотнику кресла. Потом задумчиво произнес:
— Я докладывал Государю, что на Россию накатывается страшная волна европейского заговора. Как бы она не смыла дражайшее Отечество. Ваши новости, Аполлинарий Николаевич, еще раз подтверждают мои самые страшные догадки. Военные карты со стратегическими дорогами, с нитками узкоколеек, с фортификационными сооружениями особенно интересны потенциальному врагу в канун нападения. Так-то, сударь мой!
— Зато в обществе повсюду веселятся, повальное гулянье и любовные флирты, игра в фанты и «бутылочку», шампанское рекой льется. Рассказывают, перед тем как «Титаник» пошел ко дну, там тоже неестественно бурно веселились. Как бы дорогие россияне вскоре не прослезились!
Соколов прошел в кабинет, вынул из ящика анонимное письмо.
— Вот послание Елизаветы, а точнее, тех, кто стоит за нею.
Джунковский внимательно осмотрел конверт, вынул послание, два раза перечитал, задумчиво почмокал губами:
— Да-с… Много я отдал бы, чтобы найти автора.
— Могу у себя оставить письмо?
— Разумеется, коль скоро вам придется заниматься этой небывалой историей.
— Судя по почерку, писала женщина, довольно аккуратная, волевая…
Джунковский рассмеялся:
— Вы последователь психографологии Ильи Моргенстиерна?
— Во всяком случае, я уверен, что почерк в сильной степени говорит о внутреннем мире человека. И уж во всяком случае, лишь взглянув на руку писавшего, могу дать ему хотя бы поверхностную характеристику. Неряшливый почерк всегда соответствует неряшливому человеку.
Собеседники, вспомнив Моргенстиерна, имели в виду его толстенный труд почти в семь сотен страниц — «Психографология», вышедший в Петербурге в 1903 году. Автор подверг исследованию более двух тысяч автографов выдающихся людей и знаменитых преступников.
Этот ученый разговор был прерван неожиданным образом.
Вдруг дверь растворилась. Соколов поднял голову и остолбенел. Он увидал совершенно изумительной красоты и редкого нахальства даму — Веру Аркадьевну фон Лауниц.
Ее пытался удержать коридорный, твердивший:
— Барыня, барыня, сюда без доклада нельзя… Никак нельзя!
Вера Аркадьевна размахнулась своим обычным оружием — большим кожаным ридикюлем, норовя припечатать им голову коридорного:
— Пошел вон, дурак!
Тот от ридикюля увернулся, а гостья бросилась Соколову на шею.
— Ах, коварный обманщик! — смеялась она, не обращая внимание на Джунковского. — Ты — плут! Сколько водил меня за нос, а я тебе верила. Ох, жулик ты мой прожженный! Называл себя Штакельбергом, а на самом деле, — она наклонила голову Соколова, горячо дыхнула ему на ухо, — ты граф Соколов, знаменитый сыщик. Как я тебя люблю. А почему у тебя товарищ министра сидит?
— А ты хочешь, чтобы у меня сидел африканский лев?
Соколов поднял красавицу, словно пушинку, в воздух и поставил перед Джунковским:
— Владимир Федорович, позвольте вам представить свою избавительницу — госпожу фон Лауниц. Это та самая отважная дама, что в австро-венгерском Поронине, в самом логове большевистского главаря Ленина, быть может, спасла мою свободу. Она размозжила бутылкой вина голову печально известному Сильвестру Петухову. Петухов держал меня на мушке.
— С той поры у него мушки в голове летают, — звонко расхохоталась гостья. — Его лечат в психиатрической клинике Дрездена.
Джунковский, при виде очаровательной особы, весь преобразился, приосанился.
— Женской природе любезен шампанский напиток.
Был вызван ресторанный лакей, который принес в ведерке со льдом шампанское. Выпили по бокалу.
Джунковский продолжил:
— Вы совершили героический поступок, госпожа фон Лауниц, — Джунковский, блестя золотом погон, с чувством поцеловал ей руку. Немного подумал и произнес: — Вы сохранили жизнь и свободу замечательному сыну Российской империи, любимцу государя графу Соколову. Если ваш супруг, важный чиновник германского МВД фон Лауниц, не сделает вам скандала, то министерство внутренних дел Российской империи будет счастливо наградить вас ценным подарком за исключительное мужество.
Вера Аркадьевна вся расцвела.
— Плевала я на своего Лауница. Он бегает за мной как собачка. Спасибо за подарок! А когда дадите? Дешевые штучки не присылайте. — Перешла на доверительный тон: — А я-то удивилась, что Штакельберг, то есть граф Соколов, якобы немец.
— Почему? — с легкой улыбкой спросил Джунковский.
— А потому, господин генерал, что в Германии таких мужиков не было и не будет. Вот мой муж — германец. Пива и шнапса нажрется, придет домой, от него по всем комнатам трактиром разит. Не успеет головой подушки коснуться, и уже, — рассказчица выразительно закатила глаза, — хр, хр! Я его кулаком по лысине: ты, мол, чего, не видишь, какая красавица рядом с тобой лежит? У тебя в душе ничего не шевелится, никакое законное и естественное желание не жжет тебя? А он мне: «Ах, моя фрейлейн, сегодня я устал! Завтра!» — Вера Аркадьевна по-матросски сплюнула на ковер. — Тьфу! Завтра, завтра, только не сегодня. Настоящий мужчина при виде женщины должен, словно племенной бык, наливаться буйной кровью и делаться неукротимым, без раздумий бросаться в ее объятия! Как великий граф Соколов.
Джунковский в восторге хлопнул в ладоши:
— Какая прелесть, как выражается! — и повернулся к Соколову. — Соблазнительна до крайности.
Сыщик галантно спросил:
— Шампанского еще хочешь?
— И не только шампанского! Тебя тоже хочу. — Тяжелое пролетарское детство Веры Аркадьевны время от времени прорывалось наружу. — Еще бутылку и самого дорогого.
— Дешевым не угощаем, тем более роскошных дам, — вставил слово Джунковский.
— Кстати, господин генерал, вы на службу не опаздываете, а? — нахально состроила глазки Вера Аркадьевна. Ей не терпелось остаться вдвоем с возлюбленным.
На прощание Джунковский пожал Соколову руку и с душевными нотками произнес:
— Очень на вас надеюсь, милый Аполлинарий Николаевич!
Соколов подумал: «Ко мне как к знаменитому доктору на прием приходят…»
В номер внесли вино и фрукты.
Соколов взял анонимное письмо, адресованное Гарнич-Гарницкому, и обратился к гостье:
— Ласточка, пока ты еще не вкушала вина, понюхай эту бумажку, скажи, следы каких духов она хранит?
Вера Аркадьевна втянула в себя воздух один, другой раз и решительно произнесла:
— Это «Пастораль», довольно дорогие духи. Маленький флакон стоит тридцать рублей. Но я лично предпочитаю «Суламифь» — сорок два рубля. «Пастораль» хороша для девушек-блондинок, а для молодых дам с каштановым цветом волос элегантней «Суламифь».
— Какая фабрика выпускает «Пастораль» — заграничная или?..
— «Ралле», это наша, российская. Ну давай, тигр ты мой бенгальский, выпьем! — Вновь прильнула к уху, зашептала: — У тебя здесь подслушивают?
Соколов неопределенно пожал плечами:
— Не знаю, все может быть!
Тогда Вера Аркадьевна страстно зашептала:
— Давай еще раз выпьем и предадимся самому сладкому на свете — любви. Твое здоровье, неукротимый ты мой!
Вера Аркадьевна выпила, съела кусок ананаса и бодро проговорила:
— Я топ-топ — в ванную комнату! Ох, как тебя вожделею. Всю ночь, граф, ты снился мне. — Запела: «Ты снился мне в сиреневом тумане…» — С трудом дождалась утра. — Опять прильнула к уху: — Я тебе подарок принесла, — она кивнула на свою сумку.
Соколов, удобно сидевший в кресле, нутром почувствовал: начинается нечто интересное!
И он не ошибся.
Блестя капельками влаги на голом теле, из ванной появилась Вера Аркадьевна. Она шла к Соколову, протянув руки и оставляя за собой на ковре влажные следы. При каждом шаге сотрясались упругие мячики грудей с налившимися сосцами. Она с притворной ворчливостью сказала:
— Где мой халат? Или хотя бы простыню дай!
Вдруг схватив сыщика за руку, увлекла его за собой в спальню. Повалив на широкую постель, жарко заговорила:
— Мой граф, мое сокровище, как я соскучилась по тебе! Каждый день ты был в моих мыслях. Я не могу больше без тебя. От страсти сгораю! Я тебя очень люблю. Давай сбежим куда-нибудь далеко-далеко, в какую-нибудь глухомань, скажем, в Америку. Я буду твоей рабыней. Хочешь самую красивую рабыню?
Она начала страстно целовать его обширную грудь, нашла его губы и надолго присосалась к ним. Томно закатывая глаза, произнесла:
— Ну, милый, разденься скорей! Не заставляй девушку изнывать в любовной истоме. От этого девушка быстрей стареет.
Соколов засмеялся:
— Зато бурная любовь сообщает женщине красоту и здоровье.
— Ах, дорогой граф, какие правильные слова ты сказал! Налей еще вина и согрей теплом своего атлетического тела несчастную девушку. Иначе обижусь и тебе ничего не расскажу… А мне есть что рассказать! — и лукаво состроила глазки. — И показать!
Через час, разглядывая богатую лепнину на потолке, Соколов произнес:
— А в Поронине ты выказала себя героиней. Настоящая Жанна д’Арк. Ты знаешь, кто такая Жанна д’Арк?
Гостья фыркнула:
— Ты думаешь, что я совсем дурочка? Я знаю про эту девушку, даже в театре спектакль смотрела. Отчаянная была, но несчастная! — Она улеглась поверх сыщика и уставилась в него своими светящимися глазами. Вздохнула. — Никто ее не любил…
— Ну конечно, она жила во время Столетней войны.
Вера Аркадьевна округлила глаза:
— Что, и вправду сто лет сражались?
— Хоть и с перерывами, но больше — с 1337 по 1453 год.
— А кто с кем воевал?
— Французы с англичанами. Жанна была французской крестьянкой.
— Ее убили?
— Ее сожгли на костре.
— Кто сжег?
— Англичане.
— Ах, дураки глупые! Это ведь очень больно, когда сжигают на костре. — Вера Аркадьевна нахмурила бровки, надолго замолчала, явно что-то обдумывая. Поцеловала графу шею, начала гладить маленькой теплой ладошкой щеку Соколова. — Скажу тебе, любимый, честно: я за Родину не могла бы погибнуть. Я вообще не понимаю, что такое Ро-ди-на. Российская империя? Но в ней кроме хороших людей живет столько плохих, которых я не люблю. Помнишь этого, который тебя хотел застрелить, а я ему бутылкой голову проломила в Поронине?
— Сильвестр Петухов?
— Он самый. Или маленький лысый Ленин со своими бабами — Крупской и Арманд. Они ведь тоже из России. Или убил великого князя Сергея Александровича — Каляев. Я должна за всю эту мерзость погибнуть, как Жанна д’Арк? Сражаясь против них — могу, да и то не хочется.
— Да тебя никто и не просит погибать, живи до ста лет. Станешь чулки вязать, внуков учить на фортепьяно и напишешь мемуары «В алькове с графом Соколовым».
— Знаешь, что Ленин делал? Он закрывался на задвижку в комнате с Арманд, а ключи нарочно вынимал из дверей. Бедная Крупская наблюдала в замочную скважину их любовные утехи, кричала и билась головой о двери. А эта парочка хохотала, словно в цирке веселились. Я сама была свидетельницей этих диких сцен. Откуда столько жестокости? И я должна за этих… погибать, и только потому, что они тоже родились в России? Никогда!
Соколов не ответил.
Тогда Вера Аркадьевна опять уставилась в него сумасшедшим взглядом и с каким-то восторгом произнесла:
— Но я могу погибнуть ради своей любви! — Вдруг ее глаза наполнились слезами. — Погибнуть ради любви к тебе, милый граф. Ах, какая была бы сладкая смерть — уйти с твоим именем на устах! Я так тебя обожаю, — и на сей раз она с нежностью поцеловала возлюбленного в плечо.
— Как ты узнала, что я в Петербурге?
— Очень просто! Я дала деньги в тех ресторанах и гостиницах, где ты бываешь, чтобы мне протелефонировали, как только появишься. Вот мне и сообщили сразу из двух мест — из «Астории» и из «Вены».
— И кто известил?
Вера Аркадьевна шаловливо улыбнулась:
— Свою агентуру не сдаю!
Она набросила одеяло на их головы и, прильнув к уху Соколова, прошептала:
— Я ведь теперь все про тебя знаю, ты полковник российской охранки. Сейчас кое-что скажу, а ты запомни: Германия скоро начнет войну с Россией.
Соколов сбросил с головы одеяло:
— Откуда у тебя такие сведения?
— К нам в субботу приходил с супругой Гельмут фон Луциус…
— Это советник германского посла?
— Ну да, Пурталеса… Поначалу они уединились в бильярдную, все там о чем-то шептались. А позже, за столом, водочки приняли, раскраснелись и уже вовсю спорили о сроках всеобщей мобилизации, об усилении агитационной и террористической деятельности в России и еще о чем-то. Да о той же мобилизации: дескать, надо сорвать новый призыв в армию в России. И в связи с этим что-то про Государственную думу вспоминали, про какого-то Малиновского… Я ведь не все слыхала. Меня постоянно болтливая Луиза отвлекала, супруга советника.
— А еще какие-нибудь, кроме Малиновского, имена упоминали?
— Да, Ленина, к примеру. Пурталес был недоволен, что германское правительство на него ставку делает, называл его «плешивым недоноском». А муж мой, наоборот, защищал Ленина, говорил, дескать, необходимо его активней субсидировать.
— Что еще?
— А еще вспомнили какого-то прокурора, кажись, Александрова. И очень при этом хохотали, ржали, словно жеребцы. Чего веселились? Право, не поняла. И больше ничего услыхать мне не удалось, вот истинный крест.
Вдруг обхватила обеими руками шею Соколова, потянула к себе:
— Ой, надоели мне эти мужские глупости! Иди, миленок, ко мне, ну же, скорей!
Потом, облизывая языком припухлые губы, томно говорила:
— Тебе что, списки агентов нужны? Ну, ласковый мой, не отказывайся. Ты в Поронино за какими-то списками мотался? Ленин сам об этом на всю деревню кричал, обзывался на тебя нецензурно. Да я тебе сколько хочешь всяких секретных бумаг притащу, у моего Лауница два сейфа набиты ими.
Соколов с деланным равнодушием произнес:
— Может, там ресторанные счета или другой мусор? Как ты разберешься?
Вера Аркадьевна задышала графу в лицо.
— Чего я, дура, что ль? — Малость подумала, предложила: — А хочешь, сам приходи, когда мужа не будет. Выгребай все, что хочешь, — для тебя, орел мой ясноглазый, ничего не пожалею. Слышь, а нынче я тебе принесла некоторые бумажки. Я взяла их на время из сейфа фон Лауница. Это список немецких фирм. Об этих делах особенно жарко спорили Пурталес и фон Лауниц. Другой раз, если удастся, я принесу список некоторых российских агентов, которые работают на Германию.
— Покажи!
Вера Аркадьевна встала с постели. Широкий солнечный сноп, бивший в окно, осветил, словно на сцене, ее нежно-розовое тело. Покачивая бедрами, она подошла к креслу, вынула из сумки пакет и передала его Соколову.
Тот, испытывая редкий азарт и волнение, достал первый попавшийся в руку документ. Это был бланк с грифом министра иностранных дел Германии фон Ягова. Он содержал текст на немецком языке, напечатанный на пишущей машинке:
Далее шел перечень банков, с которыми необходимо было «работать». Другой документ содержал перечень мер, необходимых для срыва или ослабления нового призыва в российскую армию.
— Молодец, но ты понимаешь, что все эти бумажки надо нынче же положить на место? Да так, чтобы твой славный муженек ничего не заметил.
— Конечно, мой Лауниц уехал на встречу с резидентом, потом будет на обеде в посольстве, домой вернется часам к семи вечера.
— Как имя резидента?
— Он не назвал его. Фон Лауниц, в отличие от тебя, лю-юбит меня ужас как! Он ничего от меня не скрывает. Я и не спрашиваю его, а он сам: к резиденту, говорит, нынче еду. Очень, дескать, встреча ответственная. Я же не дура, не буду спрашивать: какая у него кличка да где живет?
— Ты, красавица, очень умная. И ничего пока не расспрашивай. Только при удобном случае, может, в постели да перед сном, скажи: «Все говорят, что Москве пропал какой-то прокурор. Не слыхал, не нашли его еще?» И все, больше ни-ни!
Вера Аркадьевна вновь стала целовать грудь Соколова, приговаривая:
— Буду, буду осторожной, как мышка! — Вдруг приподнялась на локтях. — А ты меня не бросишь? Ты меня люби, пожалуйста, очень сильно. И к другим бабам не ходи. А то на тебя все пялятся — уж очень ты хорош, мой разлюбезный граф! Ну прошу, поцелуй меня. — И она, словно большая грациозная кошка, что-то мурлыкая, сладко потянулась.
Соколов взял руками ее голову, заглянул в лицо, поцеловал в нос и жестко произнес:
— Ты знаешь, чем тебе грозит провал? Немцы тебя надолго посадят в тюрьму или расстреляют. И фон Лауниц тебя не спасет.
Вера Аркадьевна глухо застонала.
— Он первым от меня откажется. Как я его ненавижу, какой он мелочный! Лучше погибнуть за час любви с Соколовым, чем до конца дней спать с постылым мужем. — Помолчала, поводила пальчиком по щеке сыщика, доверительно произнесла: — Когда ты рядом, я ничего не боюсь. Ей-богу! Ну а если что случится, ведь ты меня выручишь, правда?
Соколов подумал: «Это хорошо, что она пришла! Но женщина надежна только до той поры, пока любит. Кто это метко сказал: „Для женщины прошлого нет. Разлюбила, и стал ей чужой“? Ах, это Бунин вчера свои стихи в „Вене“ читал. Очень тонко подмечено». Вслух произнес:
— Конечно, сделаю все возможное! Но… не обольщайся. Я ведь не могу победить всю германскую контрразведку. Там очень умные ребята есть.
Он подошел к телефонному аппарату, соединился с министерством внутренних дел. Отыскал Джунковского. Произнес:
— Владимир Федорович, срочно пришли Жукова. Пусть возьмет с собой необходимое.
Товарищ министра удивился:
— Вот как? Любопытно-с! Я сам с ним приеду. Не возражаешь?
— Буду рад, но не раньше, чем через час.
Джунковский рассмеялся:
— Чтобы не сочли за дезертира любовного фронта?
— Или за труса, отказывающегося от сладостной и триумфальной виктории.
Когда Соколов вернулся в спальню, Вера Аркадьевна с веселым хохотом повисла на его шее:
— Любимый, что-то пауза затянулась!
— Согласен. Пауза в любви должна длиться чуть дольше паузы на сцене! По новейшей системе Станиславского.
— Нет, по системе графа Соколова!
Когда Джунковский и Жуков прибыли в «люкс», Вера Аркадьевна из спальни не выходила. Так распорядился Соколов. Едва взяв в руки список немецких фирм, которые вели разведывательную работу в Петербурге и с которыми «работал» фон Лауниц, Джунковский поднял вверх большой палец и тихо восторгнулся:
— Замечательно! — Он с чувством пожал руку Соколову. — Обязательно продолжай эту работу.
— Но я сегодня же должен уехать в Москву.
— Что делать! — шумно выдохнул Джунковский. — Дел нынче у нас много, а граф Соколов, увы, один. — Он кивнул фотографу: — Жуков, приступайте.
— Сто раз говорил, чтобы деньги дали на пластинки для репродукций. Называются бромосеребряные коллодийные. Не дают! Хорошо, что своих пяток остался. Работать не на чем!
— Николай, хватит болтать! Снимай, да побыстрей, — строго прикрикнул Джунковский и начал осторожно развертывать документы — германские государственные секреты.
Фотограф Жуков был замечательным мастером. Любопытна его судьба. Родителей он не знал, ибо был подброшен на порог нижегородского приюта. Когда ему было лет десять, он напросился на работу мальчиком к знаменитому фотографу с Осыпной улицы Андрею Карелину.
Мальчишка мыл полы, бегал в лавку за колбасой, относил заказы — и все исправно, не по-детски точно и обязательно.
Карелин стал обучать Кольку своему ремеслу, поставил его лаборантом. Тот оказался смекалистым. К восемнадцати годам он досконально знал все о линзах, о фокусном расстоянии, о поле изображения, о выборах объектива, о фильтрах, об ординарных и двойных кассетах, о дорожных и стативных камерах и прочее, прочее.
В 1890 году с ним произошел курьезный случай. Николай Жуков приехал по делам своего ателье в Петербург. Закупив необходимое новейшее оборудование и материалы, встретил знакомца и отправился с ним в трактир на Невском. Здесь они выпили сверх меры, на улице малость пошумели, кого-то зацепили разок по морде. За все эти художества были доставлены в участок.
Когда составляли протокол, дежурный офицер удивился:
— Говоришь, фотограф? Не врешь, что у Карелина служишь? Как раз в команде фотографов вакансия открылась. Давай, Жуков, я тебя под конвоем отправлю в приемную Клейгельса. И дам сопроводительное письмо. Еще благодарить меня будешь. Служба у фотографов замечательная, спокойная — трупы и задержанных преступников снимать на пленку и все прочее, что требуется по обстоятельствам. И дактилоскопию проводить будешь, дело нехитрое.
Жуков спросил:
— Ваше благородие, а кто такой Клейгельс?
Дежурный расхохотался:
— Ну, братец, ты точно деревенский. Николай Васильевич Клейгельс — генерал-адъютант и наш градоначальник. Да не бойся, генерала ты и не увидишь, тебя направят к начальнику отряда.
…В тот же день и решилась судьба Жукова, он стал полицейским фотографом с жалованьем двести рублей в месяц и казенной квартирой. Нам с ним еще предстоит встретиться и при весьма любопытных обстоятельствах.
Итак, Жуков все переснял, убрал аппаратуру, подозвал полицейского извозчика и отбыл проявлять, закреплять, промывать и печатать.
Торжествующий Джунковский отправился прямиком к министру Маклакову. Он доложил о вербовке важного осведомителя.
Министр, выслушав Джунковского, покачал головой.
— Ну и Соколов! — и с восхищением произнес простонародную поговорку: — На ходу подметки режет. Одно слово — гений сыска. Как Толстой в литературе.
— Да, супруга фон Лауница агент наиважнейший. — Смягчил, сколько смог, свой хриплый, командный голос. — Хорошо бы ее деятельность поощрить. Преподнести, скажем, бриллиантовую брошь от Фаберже.
Министр был человеком прижимистым. Он сложил губы в трубочку, промурлыкал мотивчик из «Аскольдовой могилы» и наконец возразил:
— Не рано ли? Муж заметит подношение, допытается до правды, отправит ее в Берлин. И тогда — прощай, важный осведомитель!
— Он ее любит и раболепно поклоняется.
— То есть делает все возможное, чтобы охладить к себе супругу.
Джунковский продолжал:
— Мы ведем на эту семейку плановую разработку. Среди слуг есть наш осведомитель. От него известно, что Вера Аркадьевна поколачивает своего высокопоставленного муженька. Она заставляет делать его столь неприлично-унизительные вещи, что говорить стыдно.
Маклаков сделал еще одну попытку:
— Но Вера Аркадьевна богата. Ею движет любовь. Она стала агентом из страсти к Соколову.
Джунковский выложил последний, самый главный козырь:
— Любая женщина мало отличается от папуаса: любит все блестящее и желательно — дорогое.
Министр сдался. Вместо просимых полторы тысячи рублей он решил дать тысячу. Но когда пришел кассир, решил еще удержать немного для казны:
— Оформите и передайте Владимиру Федоровичу из секретных сумм девятьсот пятьдесят рублей.
Джунковский не выдержал, расхохотался.
Маклаков покраснел:
— Я не для себя, для казны экономлю! Кстати, очень одобряю, что вы, Владимир Федорович, отказались от охраны. Бог милостив, сохранит вас для России, а четверым бездельникам больше не надо жалованье платить. Пусть в городовые идут.
В тот же день Соколов простился с Верой Аркадьевной. Глядя в ее полные нежности глазищи, внушительно произнес:
— Никаких самостоятельных шагов не предпринимать! О наших встречах никому ни слова.
— Граф, не держи меня за дурочку. — С любовью глядела в его лицо. — Ох и потешил ты меня сегодня — до гробовой доски помнить буду. Я для тебя, милый, сделаю все, что ты захочешь.
— Мне надо съездить дня на два в Москву, и я вернусь к тебе, дорогая. Я очень буду скучать…
Но граф в сроках ошибся. Не зря народ молвит: «Человек предполагает, а Господь располагает».
Путь из новой столицы в старую был привычным и даже приятным.
Это в былые времена, когда наши прабабушки носили кринолины, гадали о снах по Мартыну Задеке, прадедушки победителями вернулись после войны с Наполеоном и за ночь проигрывали в карты деревеньку с двумя сотнями крепостных душ, — в те романтические годы дорога в шестьсот девяносто восемь верст с четвертью была сущей каторгой. Несколько суток приходилось томиться в громоздком дилижансе или трястись, обдуваемому всеми ветрами, в немыслимой коляске.
За сомнительную радость получить место внутри дилижанса приходилось платить сто рубликов ассигнациями — деньги немалые даже для лиц состоятельных. При этом билет следовало приобрести загодя, а накануне отъезда следовало явиться в контору дилижансов, сдать паспорт и свидетельство полиции, что к выезду пассажира препятствий не имеется.
Замечательный монарх и талантливый созидатель Николай I, оболганный потомками, соединил обе столицы железнодорожной ветвью. И жизнь путешествующих россиян сразу изменилась к лучшему.
Теперь нарядные мужчины и дамы, расположившись в удобных, отделанных кожей и деревом купе, с жуткой скоростью, семьдесят верст в час, неслись к Белокаменной. В уютных вагонах был разлит яркий электрический свет, царила чистота, тепло и довольство.
Поезд под № 100 отходил от перрона Московского вокзала в одиннадцать вечера.
Сыщик вспрыгивал в поезд за минуту до отправления и никогда никуда не опаздывал.
У Соколова, как обычно, купе было отдельным, с душевым помещением. Номер купе был пятым.
Поверх мундира сыщик надел свою богатую шубу, а на голове, подчеркивая гигантский рост, была круглая меховая шапка, которую, глядя на сыщика, стал носить и Шаляпин.
Возле дверей соседнего, четвертого купе стоял приземистый, весьма плотного сложения рыжеволосый человек с глубоким шрамом на левой щеке, в новом шевиотовом костюме. На круглом, бритом лице выделялись водянистые глаза. Они глядели холодным, оценивающим взглядом.
Рыжий молча поклонился сыщику.
Ударил колокол, провожающие, торопливо целуясь и тараторя на ходу, спешили выскочить из вагона.
Еще не миновали Фарфоровый пост, как сыщик снял мундир, аккуратно повесил его в шкаф.
Под душем он был недолго, а когда выходил из него в дорожном халате, услышал громкий настойчивый стук в дверь.
На пороге стоял высокий, черный человек лет сорока, с копной волос, курчавящихся на голове и в бороде, с крупными чертами медного цвета лица, с бараньими навыкате глазами, глядевшими на мир требовательно и смело. На нем был надет двубортный сюртук с желтыми металлическими пуговицами, плохо сходившийся на объемистой груди. В таких сюртуках обычно ходят писари заштатных управ.
Соколов подумал: «Удивительно похож на Собакевича, про которого Гоголь сказал, что скорее железо простудится и станет кашлять, чем этот дядя».
Напуская на себя развязность бывалого гусара, покачиваясь в такт вагону, незнакомец громко произнес:
— Почему дверь, милостивый государь, не открываете? Я кулак свой из-за вас натрудил, во, глядите, весь красный.
— Я не мог открыть.
— То есть? — Вид у визитера был самый решительный.
— Фальшивую монету делал.
Незнакомец пожевал мясистыми губами и строгим голосом произнес:
— Не советую вам, лицу статскому, столь неуместно шутить с кавалерийским офицером. — Тут же поправился: — С бывшим офицером.
Соколов, удержав смех, серьезным тоном ответил:
— Брр, я уже испугался!
— То-то! Позвольте представиться: кавалерист в отставке Семен Кашица. С кем имею честь? — И он сделал энергичную попытку подкрутить усы, но вагон качнуло, и кавалерист обязательно бы грохнулся, если бы судорожно не уцепился за дверную ручку.
Соколов решил не упустить случай повеселиться. Он изобразил некое подобострастие:
— С вашего позволения, коммивояжер Соколов.
Кавалерист Семен Кашица произнес:
— В соседнем, четвертом купе мой дорожный товарищ. Достойный, доложу вам, человек. Потомственный дворянин. Не желаете ли вы составить нам компанию в карты?
— Не желаю!
Кавалерист изумленно округлил глаза, словно был уверен: в дороге лучше картежной игры ничего не бывает. Наступая на Соколова и все более распаляясь от гнева, закричал:
— Как? Отчего же? Ах, сударь, вам заносчивость не позволяет! Может, вы опасаетесь за свой капитал? У нас компания честных людей. Вам нечего нас бояться. Если вы не желаете рисковать, то мы можем играть по маленькой.
Соколову эти разговоры надоели. Он подошел к кавалеристу.
— Пшел отсюда, дурак! — и грудью так толкнул картежника, что тот вылетел в открытую дверь, сильно стукнулся затылком и распластался на ковровой дорожке. Сыщик повернул ключ замка.
Соколов всегда брал в дорогу книги. Теперь с ним был роскошно изданный, на дорогой бумаге и с иллюстрациями Бенуа том «Пиковой дамы».
Он прочитал эпиграф:
После Пушкина принялся за том Константина Батюшкова «Опыты в стихах и прозе», вышедший в 1817 году. Соколов открыл наугад — выпала сороковая страница, глава «О характере Ломоносова»:
Задумчиво посмотрел в ночную мглу, стремительно убегавшую за окном: «Прекрасно и точно подметил поэт! И все же… Разве имеет возвышенную душу особа, которая писала послание Гарнич-Гарницкому и которая помогает убийцам?»
В дверь вновь настойчиво долбанули, начали стучать громче прежнего.
Соколов положил книгу на столик, распахнул дверь. И вновь, раскачиваясь в такт вагону, стоял кавалерист. Выпучивая глаза и раздувая щеки, он сердито смотрел на Соколова. Крикнул:
— Не позволю в грудь толкать! Ва-ам, сударь мой, наглость не пройдет-с. Я дуэлянт отчаянный, кодекс назубок знаю-с. Напоминаю невеждам: «Для наличности оскорбления действием-с необходимо прикосновение или попытка к тому. Прикосновение равносильно удару». Глава третья, параграф «С». — Кавалерист сделал ударение на последней «а». — Оскорбление третьей степени-с. Вызываю драться на пистолетах. Как только остановимся в Бологом — к барьеру, там остановка полчаса. Не сомневайтесь, коммивояжер, я вас успею застрелить, а секунданта сей миг пришлю.
Соколов, уже не скрывая усмешки, сказал:
— Зачем же такая кровожадность, любезный? Сразу же — дуэль! Тем более что на дворе тьма кромешная. Может, позволите до Москвы подождать?
— Не позволю-с! — Сделал паузу. — Впрочем… как там вас зовут… у вас есть шанс.
— Как приятно! Может, мне удастся задобрить вас и избежать стрельбы?
— Во-первых, вы попросите прощения. Во-вторых, предлагаю: пройдем в соседнее купе раскинуть партию. Устроим, так сказать, дуэль картежную. Га-га! — Кавалерист громко зареготал.
Соколов развел руками:
— Насчет прощения, боюсь, ничего не выйдет. А вот в карты, если вы так настаиваете, то я в безвыходном положении, вы меня вынудили.
— То-то! И не пытайтесь улизнуть-с, я страсть как не люблю статских штафирок. — Кавалерист подергал волосатыми ноздрями.
Соколов, вновь напуская на себя застенчиво-смиренный вид, поинтересовался:
— Мне переодеться или так позволите, по-простому?
— Да хоть в исподнем, — с раздражением отвечал кавалерист. — Только деньги возьмите. Я, знаете, в долг не играю.
— Зачем в долг, наше дело дорожное, — вздохнул Соколов. — Тут, конечно, сподручней сразу расчет сделать.
Соколов отправился на игру.
Гений сыска вошел за кавалеристом в прокуренное соседнее купе. Развалившись на диване, в непринужденной позе сидел с узким, полуинтеллигентным лицом, с ежиком рыжеватых волос, с тонкой, по новейшей американской, моде ниточкой усов и со шрамом через всю щеку человек лет тридцати, тот самый, который раскланивался с сыщиком прежде, в коридоре вагона. Он протянул влажную ладонь:
— Иван Гаврилович Елагин, потомственный дворянин! Простите назойливость моего соседа, он человек добрый, но сейчас выпивши.
На столике стояли две бутылки малаги, одна из которых была уже пустой, валялись кости от съеденной курицы, моченые яблоки, большой кусок вареной колбасы и здоровый охотничий нож с широким лезвием, которым свежуют медведей.
Кавалерист, довольный собой, обратился к рыжему:
— Позвольте, Иван Гаврилович, представить нашего дорогого соседа, коммивояжера, э-э… — посмотрел на графа, — пардон, фамилию вашу запамятовал.
— Соколов.
— Господин Соколов изъявил горячее желание играть. Так говорю?
Соколов усмехнулся.
— Какое уж там желание, под угрозой смерти завлекли сюда. Вот этот отважный господин, — кивнул на кавалериста, — угрожает: «Застрелю в Бологом! Или играй». А я играть, может, толком не умею.
Рыжий осклабился, показав, желтые зубы.
— Малаги, сударь, примите. Все для организма радость. — И он в мутный стакан плеснул вина.
— Не пью! — коротко ответил Соколов.
Кавалерист дыхнул табачным запахом.
— Вот это нехорошо — от угощения отказываться! Плесну себе, — и, наполнив стакан, залпом выдул его.
Рыжий, как настоящий игрок, был совершенно трезв. Он примиряюще молвил:
— Это личное дело — пить не пить. Будем метать?
— Можно, коли честная компания не возражает! — отвечал Семен.
— Ставки делаем!
Соколов медленно вытащил из кармана пухлый зеленый бумажник из крокодиловой кожи, открыл его на столе.
Игроки жадными взглядами впились в бумажник.
Соколов со всей торжественностью из толстой кипы ассигнаций вытащил пять «катюш» и положил их под карты. Бумажник оставил на столе. Обвел взглядом игроков:
— Банку пятьсот. Играть не умею, но люблю.
— Однако! — крякнул кавалерист.
Он долго лазил по всем карманам, собирая деньги. Потом наклонился к уху рыжего, что-то зашептал. Острый слух Соколова уловил:
— В долг… верну… Ведь притащил пациента!
Соколов чуть усмехнулся: «Это я „пациент“, сейчас „лечить“ начнут. Ну, да кто кого!»
Рыжий скривил рот, похлопал себя по карманам.
— И где мой лопатник? Во, под себя засунул и забыл, — вытянул из портмоне сторублевую бумажку и протянул кавалеристу. Затем и сам сделал ставку.
Кавалерист взял нож, отрезал толстый кусок колбасы и начал с жадностью жевать.
Рыжий распечатал новую колоду карт. С хитрым прищуром посмотрел на Соколова:
— Вы как пойдете гнуть, так у вас всякий банк небось затрещит?
— Облапошите нас вчистую! — ухмыльнулся кавалерист. — Завтра в Белокаменной в одном исподнем высадимся.
«Сейчас начнет из себя „валежник“ изображать, — подумал Соколов. — Вот уже колоду держит неумело, словно голой рукой горячий утюг. Теперь делает фальштос — будто по-честному тасует!»
Рыжий стал метать, и было полное ощущение, что он карты едва ли еще раз в жизни видел.
Соколов улыбнулся своей догадке.
Кавалерист все время краснел, волновался и быстро ставил карту за картой.
Рыжий оставался совершенно спокойным, словно на кону стоял стакан семечек, а не годовое жалованье какого-нибудь коллежского асессора.
Соколов, по своему обыкновению, тоже не выказывал никаких чувств. Он знал весь расклад: «Кавалерист — игрок, но сейчас пьяный, игры у него не будет. Рыжий позволит мне выиграть две-три первых метки. Потом и шестерик погонит, пока не выбьет меня окончательно из денег. Мастер высокого класса! Техникой берет».
Сильными, красивыми пальцами, оставаясь внешне равнодушным, сыщик загибал углы.
Рыжий продолжал отчетливо, словно машина, метать, полностью сохраняя непроницаемость.
Кавалерист нервно теребил бородку. Вдруг его щеки стали белыми, а на лбу высыпала испарина: его карты были биты.
Рыжий шумно выдохнул:
— Ваша! — И он выразительно посмотрел на Соколова.
Соколов безразличным тоном произнес:
— Моя ставка — полторы тысячи рублей, — и, словно извиняясь, добавил: — Уж очень я азартный.
Кавалерист шмыгнул носом.
— Я выхожу из игры. Эх, везет людям, — и, выпив вина, снова отрезал себе колбасы. Он вздохнул, выковыривая пальцем мясо из зубов. — Фраерское счастье светлее солнца! — Уловив особый взгляд рыжего, он с наигранным весельем крикнул: — С такого выигрыша положено шампанское ставить! Не каждый день так везет.
— Неси выпивку и закуску! — сказал Соколов и протянул двадцать рублей.
Рыжий сделал удивленное лицо:
— О, да вы, сударь, человек фартовый! Играете по-крупному, угощаете по-щедрому.
Кавалерист криволапо заспешил, затопал по коридору.
— Везет вам, господин Соколов! — вздохнул рыжий. — А я, пожалуй, с горя сейчас напьюсь.
— Разве это честная игра — вы, сударь, напьетесь, а я трезвый, как жених на свадьбе? — сказал Соколов, поняв, что его хотят напоить, чтобы вчистую обыграть. И он сделал вид, что клюнул на эту удочку.
— Тогда и вы малость душу порадуйте, господин коммивояжер! — обрадовался рыжий.
В это время в купе влетел задыхающийся Семен. За ним с трудом поспевал ресторанный лакей с бочонком, в котором среди льда лежали три бутылки шампанского. Другой лакей поставил на стол поднос, на котором на хрустальных кусочках льда темнели устрицы, вазу с персиками и виноградом и стал наливать в принесенные фужеры шампанское.
Выпили за Государя и Империю, за приятное знакомство, затем за полезное провождение времени, за счастливое прибытие…
— Беги, Семен, в ресторан, пусть еще три шампанских несут, — малость заплетающимся языком молвил рыжий. Он решил напоить Соколова, который пил с ним заровно.
Лакеи принесли теперь три бутылки хорошего редерера — французского шампанского и шоколад.
— Открой, любезный! — барственным тоном распорядился Семен.
Лакей отбил смолку, которой была залита пробка, отломал проволоку и ловко сделал хлопок:
— Позвольте по хрусталю раздать!
Игроки вытянули еще по три бокала. Соколов видел, как его новые знакомые на глазах хмелеют. Его самого шампанское не брало.
Рыжий решил: «Пора метать!»
Рыжий и кавалерист обменялись взглядами. Рыжий сделал неприметное движение головой — сверху вниз, которое толковалось: пациент созрел! Для затравки еще одну метку отдам, но последнюю.
Кавалерист махом влил в себя фужер шампанского. Он с жадностью глядел на гору денег, возвышавшуюся на столе, — три тысячи! — и со сладкой болью мечтал: «Мне бы этот капитал! Уж я развернулся бы!»
Но если кавалериста кто-нибудь спросил, в чем этот разворот состоит, то он толком бы ничего не ответил. Вероятней всего пропил бы с проститутками или продул в карты.
Тем временем рыжий без особых хлопот еще спустил Соколову полторы тысячи. На этом заманка должна закончиться и начаться главная часть шулерской игры — раздевание пациента.
Шампанское уже сильно разобрало рыжего. Он больше не изображал новичка. Его руки в перстнях так и замелькали.
Соколов молча восхитился: «Наконец-то себя показал… Истинный артист! Что с колодой вытворяет — карты у него словно дрессированные. Теперь ясно, что рыжий играет наверняка, — шулер как пить дать».
Соколов еще прежде понял, что рыжий — мастер тасовки. Такой может запустить одна в одну — разложить все пятьдесят два листа как захочет — хоть по мастям, хоть через одну — черная-белая, черная-белая! Талант! И схватить этого зихерника за руку — дело почти невозможное.
Но Соколов и сам умел делать все то, что делал рыжий.
Понтирующий Соколов объявил:
— Шесть тысяч целиком!
Рыжий остался внешне спокойным, только энергичней стал жевать гнусным сфинктером — узкой полоской губ.
Кавалерист перестал дышать, подался вперед.
Рыжий стал метать, теперь кончики пальцев его мелко дрожали.
Соколов напряженно соображал, и вдруг его словно свыше осенило, он вспомнил великого поэта:
— Ставлю пиковую даму!
Рыжий вдруг потерял всю невозмутимость, застонал враз севшим, каким-то загробным, глухим голосом:
— Ах, старая сука, пошла налево… — Он вмиг сник, съежился, и весь его облик вдруг сделался жалко-несчастным. И лишь глаза с ненавистью глядели на обидчика, который так хитро провел его, ловкого пройдоху.
Рыжий проиграл все, что было, включая чужие деньги, которые вез в Москву. В голове стучала кровь: «Перехитрил сам себя, сам себя, сам себя…»
Скрипнул зубами, твердо решил: «Нет, с деньгами этого фраера не отпущу!»
Несчастным голосом, словно последний нищий на паперти, взмолился:
— Сударь, ваше благородие, давайте еще играть! — Дрожащими руками он торопливо полез в брючный кармашек. Отстегнул часы, протянул с надеждой: — Серебряные, анкерные, на пятнадцати камнях. А фирма знаменитая — «Габю». В Москве на Никольской купил, ей-богу, тридцать целковых выложил.
На самом деле часы стоили всего девять рублей и рыжий накануне выиграл их в ресторане «Гельсингфорс» на Нижегородской улице у пьяного матроса.
Соколов засмеялся:
— Оставь себе, чтобы Москву не проспать! Когда лишние деньги заведутся, пусть твой придурковатый приятель меня опять позовет.
Поезд весело стучал на стыках рельсов.
Соколов спокойно рассовывал кучу денег по карманам.
Рыжий, лихорадочно ломая пальцы, соображал: «Нет, никак нельзя из купе выпустить… Надо тут все решить! В конце концов, в тамбуре — тормозной кран, кругом — ночная темь и леса. Уже все пассажиры спят, проводники тоже дрыхнут небось. Пока спохватятся, я буду далеко».
Рыжий бросил взгляд на нож, которым ненасытный кавалерист Семен Кашица опять резал колбасу.
Соколов перехватил этот взгляд.
Кавалерист засунул в рот ломоть колбасы, стал жевать, запивая шампанским. Нож он положил на стол.
Рыжий решился. Он медленно, не раскрывая замысла, поднялся с дивана.
Соколов насмешливо оглядел неудачных картежников.
— Приятных сновидений! — и сделал вид, что повернулся к дверям. Но боковым зрением он следил за рыжим.
Сверхчеловеческое спокойствие и мгновенная реакция боксера выручили Соколова. Он встретил врага сокрушительным ударом правой руки. Удар пришелся точно в угол челюсти — самое болезненное место.
Рыжий, остановленный в полете, словно ему врезали оглоблей, на мгновение замер. Затем грузно рухнул на пол, затылком треснувшись об угол обитого металлической пластинкой стола. Нож упал под ноги сыщика.
Кавалерист, враз протрезвев, с куском колбасы во рту испуганно забился в угол дивана.
Рыжий лежал на полу, согнув колени и разметав руки. Его мутный взор бессмысленно глядел вверх, приоткрытый рот обнажил желтые зубы, а лицо облилось смертной бледностью.
— Сиди тут тихо, из купе — ни-ни, башку оторву, — погрозил пальцем Соколов. Он вышел и плотно закрыл дверь.
Сыщик заглянул в свое купе, надел мундир, пристегнул шпагу и лишь после этого отправился к проводникам. Сыщик дернул за ручку двери служебного купе, дверь открылась.
Одетый в форменный китель, проводник лежал на незастланном диване и сладко дрых.
Соколов зажег свет, негромко скомандовал:
— Встать!
Молоденький блондинистый проводник, резво поднявшись и одергивая китель, встал по стойке «смирно», моргая заспанными глазами.
— Когда следующая остановка?
— В четыре тридцать четыре, ваше благородие, Бологое.
Соколов взглянул на часы — было начало второго. Спросил:
— Тебя как зовут?
— Иван Никифоров!
— Бегом к старшему проводнику! Срочно явиться сюда.
— Так точно, господин полковник! — и понесся выполнять приказ.
Через минуту явился запыхавшийся старший проводник. Это был низкий, с круглым животом пятидесятилетний мужичок, постоянно поправлявший на голове форменную фуражку, которая почему-то была ему велика и держалась на оттопыренных ушах.
— Врач в поезде есть? — спросил Соколов.
Проводник всем туловищем сделал какие-то извинительные движения и вздохнул:
— Доктор Рутенберг, который из нашего поезда, внезапно заболели животом и остались в Санкт-Петербурге. — Вновь произвел движения руками и бедрами. — А заменить не успели. Поздно, так сказать, узнали. Вот-с! А кто заболел?
— Все хорошие люди здоровы, как Аполлоны. Когда прибудем в Бологое, сбегай к дежурному по вокзалу, отдай депешу.
Соколов достал из нагрудного кармана вечное перо, вынул блокнотик и написал своим твердым, крупным почерком:
— Держи!
Соколов кивнул блондину:
— Пошли со мной!
Соколов заглянул в злосчастное четвертое купе.
Рыжий находился в том же положении, только лицо стало еще более меловым, а изо рта вышла кровавая пена.
Семен, враз потеряв браваду, тем не менее продолжал жрать колбасу и запивать ее остатками шампанского — прямо из горлышка.
Соколов грозно посмотрел на него:
— Что скажешь, пособник шулера? Видишь, к чему мошенничество приводит? Будешь отвечать по закону!
Семен прекратил жевать. Неожиданно произнес:
— Виноват-с! Простите, что вовлек вас…
Соколов презрительно посмотрел на Семена:
— Придется на ближайшей остановке расстрелять — как сообщника!
Семен тихо заплакал:
— Моя бедная мама…
— Иди сюда! — Соколов сурово посмотрел на зазывалу. — Садись под арест.
Стараясь не наступить на лежавшего, Семен поспешил выйти из купе.
Сыщик провел его в свое, пятое. Полез в чемодан, вынул наручники. Скомандовал:
— Руки за спину! Оружие есть? — Приказал проводнику: — Обыщи.
Оружия не оказалось. Только нашлась крапленая колода карт.
— Сиди тихо, как воробей в гнезде! — Соколов взмахнул кулачищем. — Иначе… Проводник, замкните купе снаружи, а ключ мне дайте.
Семен согласно закивал головой.
Соколов вернулся в четвертое купе, наклонился над рыжим и взял его руку: пульса не было, но тело еще сохраняло живую теплоту.
Сотый затормозил на станции Бологое. Не прошло и трех минут, как в вагон вскочил жандармский офицер, сопровождаемый урядником и седеньким доктором с обязательными атрибутами этой профессии — остренькой бородкой, в золотом пенсне и с кожаным баулом.
Они пожирали глазами легендарного Соколова, про которого столько наслышаны были.
Соколов открыл купе. Негромко сказал:
— Обследуйте, точно ли умер?
Доктор поставил на стол баул, а сам наклонился над рыжим, разглядывая зрачки. Попросил жандарма:
— Николай Петрович, спичкой посветите!
Затем доктор вздохнул, вытащил стетоскоп, приложил к груди рыжего, малость послушал. Выпрямился, перекрестился:
— Летальный исход.
Жандарм вопросительно посмотрел на Соколова:
— Что произошло?
— Этот тип, за которым я вел наблюдение, неосторожно стукнулся о край стола.
— Вы хотите, господин полковник, чтобы мы этот труп забрали?
Соколов на мгновение задумался: «Привезти в Москву? Никакие меры осторожности не помогут. Весь город станет трубить, что „ужасный Соколов“ опять кого-то убил. А с Мартыновым и так отношения натянутые. А сейчас все спят, можно тихо вынести…»
Сыщик решительно произнес:
— Зачем тащить его в Москву? Он безродный. Вот деньги, похороните на местном кладбище. Но сначала следует выяснить личность пострадавшего.
— Труп прикажете обыскать, господин полковник? — с охотой произнес урядник.
— Поторопись! — кивнул головой Соколов.
Урядник наклонился и начал выворачивать карманы. На столе появились носовой платок, гребешок для волос, несколько бумажных и медных денег.
Открыли большой, черной кожи баул, составлявший багаж покойника. Несколько запечатанных колод карт, бульварный роман, кусок мыла, завернутый в обрывок газеты, мочалка, полотенце с меткой гостиницы «Мариинской», счет за двухместный номер, брелок в виде фаллоса, с десяток порнографических открыток.
— Господин полковник, — обратился урядник, — больше ничего нет.
Соколов провел рукой по тонкой обивке портфеля. Вдруг он нащупал под разорванной материей бумаги, тщательно туда спрятанные. Соколов осторожно вытянул находку. Это оказалась четвертушка почтовой довольно измятой бумаги.
Соколов расправил лист. На нем был какой-то план, нарисованный весьма аккуратно черными чернилами. Надпись гласила:
Соколов вгляделся в эти ровные, каллиграфически выведенные слова — и на мгновение перестал дышать. Господи, да ведь это тот же почерк, каким написано анонимное письмо Гарнич-Гарницкому! И адрес его!
— Вот это сюрпризец! — воскликнул сыщик и весело посмотрел на жандарма. Он перевернул бумагу. Здесь тоже был чертеж: квадратики, обозначавшие дома, крестик в кружочке, две параллельные линии и лишь одну букву «Н.». — Ну да разберемся с Божьей помощью, — засмеялся Соколов. — А что в этом конверте? Надпись: «Его благородию Владимиру Ильичу Ульянову-Ленину». Очень любопытно!
Обычный почтовый конверт без марки был тщательно заклеен. Соколов осторожно отодрал нижнюю часть, вынул плотную бумагу. На ней явно невыработанным, малограмотным почерком было написано:
Дорогой Владимир Ильич!
Позвольте вновь вернуться к теперешнему моему положению в партии. Оно крайне неопределенно и тяжело для меня. Вы — единственный, кому в партии известна правда обо мне. Мое сотрудничество с охранкой чисто внешнее, фиктивное. Вы сказали, дорогой Владимир Ильич, что сокрытие этой правды от других товарищей требует конспирация. Никто из членов ЦК не желает верить, что я был избран в Государственную думу обычным порядком. Да, меня два раза судили за пустяковые кражи. Это было еще в 1901 году, а на другой год — за кражу со взломом из обитаемого помещения и просто кражу. Но я никогда от партии этого не скрывал. Товарищи Розенфельд-Зиновьев, Джугашвили-Сталин и другие утыкают меня, словно котенка в лужу носом, в статью 10 Положения о выборах в Г. Д. В той статье указано, что лица, подвергавшиеся преследованию по суду за кражи, мошенничество и присвоение, не могут быть избраны в Г. Д., причем означенное ограничение не покрывается давностью. Товарищи справедливо указывают, что в прошлом у меня был серьезный дефект. Но, дорогой Владимир Ильич, мне кажется, что Вы еще раз должны им объяснить: департамент полиции сделал оплошность, и только по этой причине товарищ Константин не был отстранен от баллотировки. Что, дескать, нельзя меня подозревать в связи с Белецким, Джунковским и прочей самодержавной сволочью.
Моя энергичная и самоотверженная работа на пользу партии в Г. Д. Вам, дорогой и уважаемый Владимир Ильич, известна хорошо. Я всегда неукоснительно проводил в Г. Д. Вашу линию. Так, при Вашем, Владимир Ильич, содействии я сумел быть избранным в качестве члена в комиссии бюджетную и по рабочему вопросу.
Я более двадцати раз делал заявления о запросах. Согласно Вашему настоятельному требованию, Владимир Ильич, я три раза выступал по законопроектам об уменьшении величины контингента новобранцев в призыв 1913. Без ложной скромности заявляю: я добился невозможного — контингент призываемых новобранцев был снижен на 10 процентов. Вы сами, Владимир Ильич, это отмечали как большой стратегический успех в связи с грядущими военными событиями в Европе и политикой нашей партии на поражение России.
И вот теперь, заместо благодарности, одни грязные подозрения и упреки.
Прошу Вас, дорогой и уважаемый Владимир Ильич, оградить меня от этих оскорблений в предательстве и инсинуаций. Самое страшное, что товарищи по партии могут, не ставя Вас в известность, меня ликвидировать. Умоляю, предпримите, многоуважаемый Владимир Ильич, необходимые меры по моей безопасности.
Преданный лично Вам и делу партии
Соколов с первых строчек понял: это откровения Романа Малиновского. Подпись с толку сыщика не сбила, это была наверняка одна из партийных кличек провокатора. Сыщик широко улыбнулся и обнял жандармского офицера.
Тот с удивлением поглядывал на знаменитого Соколова, не понимая причину его радости. Но как человек умный, он понял, что шума по этому поводу быть не должно. Жандарм заверил:
— Похороню мертвяка безо всякого шума, скрытно. Зарегистрируем как неопознанный труп.
— Вас как зовут?
— Николаем Петровичем Кириченко, господин полковник!
Соколов достал из кармана визитную карточку.
— Держи, друг ты мой Николай Петрович! — Сыщик с удовольствием пожал руку жандарму: — Спасибо за службу!
Тот обратился к уряднику:
— Эй, Бирюков, носилки где?
— Да вот, за дверями…
— Кладите, тсс, не шуметь.
Труп с головой накрыли простыней и с трудом, сопя и подгибаясь, потащили по узкому вагонному коридору. Соколов мерно вышагивал сзади.
Когда носилки спускали по лесенке, труп соскользнул и вывалился лицом в снег. Его закатили обратно на носилки и унесли куда-то к светящимся огням станции.
Через минуту вернулся запыхавшийся жандарм.
— Ну тяжелый, словно свинцом залит! — перевел дыхание жандарм. — Однако хорошо, вроде никто из посторонних не видел. А то нынче народ неуважительный пошел, так и норовят кляузу устроить.
Соколов спрыгнул на снег, дабы размять ноги.
Жандарм, малость помявшись и глядя снизу вверх на Соколова, произнес:
— Аполлинарий Николаевич, если вас это не затруднит! Нарочно со стены снял открытку, автограф…
И вынул из бокового кармана открытку, аккуратно переложенную картонками.
Сыщик принял свой фотопортрет, продававшийся на всех станциях за пятачок, достал вечное перо и надписал: «Николаю Петровичу Кириченко, надежной опоре великой России, с сердечным приветом. Ап. Соколов!»
Ударил колокол. Тьму разрезал отчаянный крик паровоза. Первый толчок, лязг буферов — поезд тронулся.
Соколов вскочил на подножку.
Колкий ветер рванул в лицо. Жандармский офицер, сняв баранью шапку, махал тому, кем восхищался, но считал чем-то нереальным, какой-то выдуманной легендой.
Поезд набирал ход. Станция уходила к горизонту. Но вот и жандарм растворился в снежной мгле и стал ее малой частицей.
Соколов облегченно перекрестился:
— Слава Тебе, Матерь Божья…
После всех отвратительных событий, вызванных человеческой низостью, жадностью и нечаянной смертью хоть и плохого, но все же творения Божьего, его поразило дикое спокойное величие зимней ночи.
Соколов поднял голову и вдруг, как никогда, остро, до душевной боли почувствовал бездонность звездного неба, словно сказочным шатром накрывшего землю. Он с наслаждением втягивал в себя морозный, бодрящий воздух. И его взор пытался проникнуть в эту снежную даль, где жили невиданные им люди, любили, рожали, надеялись и умирали, чаще всего так и не успев понять ни жизни, ни того, зачем они явились на свет.
Оставшись один, Соколов достал подметное письмо. Сомнений не было: записка, найденная у рыжего шулера Ивана Елагина, и письмо Гарнич-Гарницкому были написаны одним и тем же женским почерком.
Сыщик азартно потер ладони:
— Вот это находки! А Малиновский — негодяй отпетый…
Через пять минут, вопреки всем смертельным волнениям уходящей ночи, гений сыска спал богатырским сном — пушкой не разбудишь!
В десять утра поезд прибыл на Николаевский вокзал в Москве. В морозном воздухе на вокзальном шпиле гордо реял трехцветный флаг могущественной Российской империи. Сыщик по привычке, привитой ему еще в детстве отцом, как на святыню, перекрестился на флаг Отчизны:
— Господи, храни мою Родину!
Соколов отправил чемодан с извозчиком домой, а сам отконвоировал любителя карточных игр в приемную дежурного жандарма. Приказал:
— Посади в арестную камеру! Сегодня заберу его…
После этого налегке отправился в гору по Каланчевке к Красным воротам, домой. Огромная широкая площадь бурлила жизнью. Бабы с детьми, мужики с узлами за спиной, пьяненький солдат с деревяшкой вместо ноги, важный чиновник, вылезавший из «бенца», нищий, конвоируемый городовым, темные личности и фармазоны, шнырявшие в толпе, роскошная дама, которую седоусый генерал подсаживал в сани, запряженные парой сытых лошадей, звон колоколов, доносившийся с высокой колокольни храма во имя Апостолов Петра и Павла, трамвай, весело бегущий по рельсам, разрезавшим площадь надвое, — это был его город, его Москва.
Минут десять неспешного хода, и он вошел к себе в квартиру по Садовой-Спасской, 19.
На звонок дверь распахнула горничная Анюта. После мгновенной паузы она завизжала:
— Барин, барин приехал! Радость какая!
Казалось, Анюта обезумела от счастья. Она бросилась к Соколову, пытаясь поцеловать ему руку.
Он оторвал ее от пола и поцеловал в пунцовые пухлые губы.
Оперевшись на дверной косяк, стояла застенчивая кухарка Лушка. Она засиделась в девицах до тридцати с лишним лет, но еще не потеряла женского очарования. Соколов знал, что бывший взломщик Буня, а ныне сторож его усадьбы в Мытищах, ударяет за Лушкой. И дело, кажется, у них идет к помолвке.
Ему радостно было оказаться в родных стенах. Знакомые запахи, родная обстановка, любимые лица — вот она, настоящая жизнь!
Тут же из комнат появилась Мари. Блестя слезами радости, улыбаясь своей очаровательной кроткой улыбкой, она прижалась к его холодной шубе и тихо произнесла:
— Наконец-то, любимый!
Соколов понял, кто такие «мы». Волна горделивого счастья, которое обычно испытывают мужчины при осознании своего отцовства, прилила к сердцу. Соколов с особой нежностью взглянул на Мари.
Будущее материнство придало всему ее облику какое-то новое очарование, некую таинственность, которую Господь усиливает в женщине в период беременности. Вот и сейчас супруга явилась ему во всей победительной преображенности, во всей торжествующей женской красоте.
— Какая ты красивая, моя девочка! — Соколов легко, словно нечто невесомое, облачное, подхватил Мари на руки и закружил, закружил.
«Господи, прости, что жизнь моя в отношении Мари далеко не безупречна! — с искренним раскаянием подумал сыщик. — Да и вообще моя жизнь далека от святости. Вот и сегодня убил человека… Нет, впрочем, не человека, а преступника, ради денег покушавшегося на мою жизнь».
— Барин, хоть бы доху скинули, — проворчала Анюта, — на улице не лето, Марию Егоровну не застудить бы…
— И то!
Несмотря на то что минувшей беспокойной ночью Соколов спал всего три-четыре часа, он был бодр, свеж, полон энергии.
В громадные окна, выходившие на площадь Красных ворот, заглянуло оранжевое морозное солнце.
Позавтракав, он заспешил на Тверской бульвар в охранное отделение. В этой спешке был смысл.
Соколов во многом разделял политические взгляды Джунковского и его отношение к людям. Так, они оба недолюбливали Мартынова, ибо полагали, что тому дорога не служба, а исключительно те выгоды, которые она дает, — высокое жалованье и, более того — громадную власть над людьми. Стычка во время последнего совещания в министерстве внутренних дел отношений не улучшила.
Соколов рассчитывал, что начальник охранки не успел вернуться из северной столицы.
Сыщику было проще и приятней доложить о случившемся в поезде одному из помощников Мартынова, чем ему самому.
Сыщик спустился на улицу, как вдруг остановился, мгновение постоял в задумчивости и вернулся домой. Жене он сказал:
— Забыл деньги, что выиграл у шулера. Их, понятно, следует сдать в бухгалтерию охранки.
Мари перекрестила мужа:
— Храни тебя Господь! — и подумала: «Плохая примета — вернуться с дороги!» Мари всегда верила в приметы, а в теперешнем состоянии стала верить с особой силой.
Увы, на этот раз примета оправдалась…
Пока извозчик через Мясницкие ворота и далее по бульвару направо вез Соколова на место службы, тот размышлял: «Странное дело, но на свете существуют две правды. Одна — это та, которой живут и которую правильно понимают миллионы обыкновенных людей. Собственно, это и есть во всем своем многообразии и противоречиях жизнь государства. Состоит это понимание правды из всех жизненных обстоятельств, со всеми их передрягами, опасностями, нехваткой денег, удовольствиями, успехами и свершениями надежд.
Но у начальства, у тех, кто на разных ступенях управляет государством, есть свое понятие о жизни этих миллионов людей. И это понятие совершенно искажает реальную действительность, от правды изначальной не остается и следа. И чем выше находится чиновник, тем менее истина ему доступна.
И причина этого проста. На каждой ступени, ведущей вверх, истина неизбежно преломляется. И делается это ради желания угодить, потрафить своему начальнику, дать те сведения, какие ему удобны для доклада выше по инстанции.
Начальник, находящийся выше, будет искажать правду в угоду другому, стоящему еще выше.
Постепенно разум высокого начальства так болезненно изменяется, что делается просто не в состоянии воспринимать реальную жизнь народа, как не в состоянии рыба, выброшенная на берег, дышать воздухом.
Когда происходят какие-то исторические катаклизмы — социальные, военные, — те, кто обличен громадной властью над миллионами людей, начинают недоумевать: „Как это могло произойти? Ведь для такой беды не было и малейшей предпосылки!“
И вот только тогда начинается прозрение. Но это постижение истины чаще всего бывает запоздалым и никакой практической пользы не несет, хотя тысячи обычных, простых людей со здравым разумом давно и несомненно предвидели и предсказывали такой ход событий.
Но то, что открыто людям обычным, непризванным, то закрыто от высоко стоящих начальников.
И никакие сводки — оперативные, статистические, аналитические, составляемые такими же чиновниками, как они сами, только рангами ниже, — не помогут: если случится чудо и сводки составят правдивыми, то правители их отвергнут, не воспримут».
Соколов вовсе не был наивным простаком. Он знал все бюрократические условности и в бессмысленную драку с начальством не лез.
Но последнее совещание в Петербурге, где он сразу увидал и услыхал почти всех тех, кто определяет жизнь могучего и громадного государства, его повергло в уныние.
Еще в «Вене» он с горечью признался Джунковскому:
— Среди наших правителей на одного умного приходится по пятку лодырей и дураков.
Джунковский вздохнул и спорить не стал.
И всякая ложь, какой бы она ни была — ради корысти или ради пользы дела, — внушала искреннее отвращение.
Вот почему, когда гений сыска подъехал к охранному отделению, он решил начальству представить о случившемся ту правду, которую называют голой.
В охранке на Тверском бульваре ждал Соколова сюрприз — огорчительный.
Поручик Алябьев — унылого вида человек лет пятидесяти, узкоплечий, с висячими прокуренными усами — выходил из подъезда. Он сообщил:
— Александр Павлович прибыл нынче сотым поездом. И вы тоже? Прекрасно! Господин подполковник прямо с вокзала сюда — вот образцовое отношение к службе! И уже меня гонял на Николаевский вокзал.
— Зачем? — удивился Соколов.
— Приказал допросить и отпустить задержанного вами Семена Кашицу.
Соколов выкатил глаза:
— И что, отпустили?
— Так точно!
Дежурный офицер, завидев гневного Соколова, выскочил из-за своего стола:
— Сейчас доложу…
И он отправился докладывать. И уже скоро появился в проеме высоченных резных дверей:
— Проходите, Аполлинарий Николаевич!
Соколов вошел в кабинет, в котором много раз бывал тут при прежнем начальнике — Сахарове.
Здесь почти ничего не переменилось.
На громадном столе малахитовая чернильница с бронзовыми фигурками, бронзовый медведь, который жаждет лапой раздавить какое-то несчастное мелкое животное, напоминающее собаку, висящий над столом громадный портрет в темных тонах Николая II — работа самого Репина. Впрочем, на столе не было прежнего порядка — множество деловых бумаг и писем, да еще появились фотографии в бронзовых рамочках — женщина в бальном платье с двумя маленькими детьми на руках, на других порознь — женщина и подросшие мальчики в матросках.
«Наверное, семья Мартынова», — решил Соколов.
— Присаживайтесь, полковник. — Мартынов, породистый, сытый, с красивым лицом, похожий на богатого барина, с подчеркнутой холодностью кивнул на кожаное кресло около стола. Он не подал руки, задумчиво прошелся из угла в угол кабинета, и его по-женски широкие бедра казались чуть ли не шире плеч.
«Надулся на меня! Поддел его за живое в Петербурге», — подумал Соколов. Про Кашицу он решил пока молчать, как опытный игрок держит козырной туз до нужного момента.
Сыщик положил на стол бумажный сверток с деньгами — карточным выигрышем — и хотел приступить к изложению последних событий.
Вдруг Мартынов, словно потеряв профессиональный навык — умение слушать, без разведки перешел в атаку. Он насмешливо произнес:
— Оказывается, полковник, вы увеличиваете свое благосостояние игрой в штос?
«Уже знает! — с неудовольствием отметил Соколов. — Железнодорожный жандарм, должно быть, успел доложить». Однако, утишая гнев, нарочито миролюбиво произнес:
— Служба, Александр Павлович, такая: и осведомительницу в постель иногда положишь, и в карты с шулером сыграешь…
Мартынов ненавидящим взглядом уставился в Соколова, истолковав его мягкость как слабость:
— Хорошую службу вы себе придумали! Нет ли там для меня вакансии?
Соколов парировал:
— Так вы не справитесь, Александр Павлович. В карты играете плохо, да и не похоже, чтобы с дамами лихостью отличались. — Смягчил пилюлю: — Вы семьянин примерный.
Мартынов покраснел. Он беззвучно открыл и закрыл рот, и его вдруг прорвало:
— Не надо божий дар с яичницей путать. Вы, полковник, на государственной службе, а вытворяете черт знает что! Будь вы штатским человеком, никакие родственные связи не спасли бы вас — давно этапом пошли бы в Сибирь. Закон для всех писан — и для ассенизаторов, и для тайных советников. А вы и на костре жгли несчастную жертву вашего необузданного нрава, и в Москве-реке топили.
К Соколову пришло то приятно-возбужденное состояние, которое возникает на ринге, когда слабый соперник нахально лезет вперед и норовит стукнуть не по правилам. Результат такого поединка всегда вперед известен. Он со смехом спросил:
— А что, разве нельзя? И жег-то всего одного. А во времена инквизиции по всей земле паленым мясом пахло.
Мартынов, окончательно впадая в раж, крикнул:
— Попр-рошу не издеваться надо мной! Кошко — этот замечательный сыщик — перекрестился, когда от вас, полковник, избавился. Теперь вы в охранку вносите дезорганизацию. — Он тяжело дышал. И срывающимся голосом крикнул: — Я спрашиваю: кто позволил с темными личностями в поезде играть в карты?
Соколов смерил начальника охранки ледяным взглядом, ядовитым тоном произнес:
— Нужда заставила — на блядей и кутежи польский банчок сорвать! — Развалился в кресле в самой непринужденной позе. Ткнул пальцем в сверток: — Знаете, что это? Вот не знаете, а смеете дерзить мне. Глядите, или, как говорит народ, разуйте бельма. — Соколов потряс толстенной пачкой и вывалил на стол деньги. У Мартынова округлились глаза. — Это те самые две с половиной тысячи, которые я выиграл у шулера и опасного преступника. Я хотел их сдать в нашу кассу, которая почти пуста, но теперь передумал. Самому, знаете, пригодятся.
Воцарилось молчание. Соколов прибег к старому золотому правилу: уметь выдержать долгую паузу, первым рта не открывать. Это всегда давит на собеседника.
Мартынов нервно поиграл пальцами, смягчил тон:
— Доложите, полковник, что произошло!
Начальник охранки в силу своей высокой должности, несмотря на довольно молодой возраст и подполковничьи погоны, командовал полковниками и даже генералами, которые возглавляли районные отделения.
Это доставляло ему прямо-таки сладострастное наслаждение, и он любил подчеркнуть это. Но втайне страдал, что ему раньше срока не присваивают полковничий чин.
Подчеркнуто сухо Соколов изложил историю Гарнич-Гарницкого и то, что случилось в поезде. Про письмо Малиновского Ленину и про труп пока решил не говорить. Но зато всячески расписал Семена Кашицу как самого опасного преступника, который ему якобы уже признался в причастности к террористам. И подумал: «Сейчас бледнеть начнет, поймет, какую роковую ошибку сделал, выпустив этого типа».
Мартынов, однако, слушал спокойно и внимательно, ни разу не перебив. И потом умиротворяюще произнес:
— История про игру в карты в поезде мне была представлена в другой редакции. Когда утром позвонил железнодорожный жандарм и сообщил, что вы сдали «на временное хранение» арестованного пассажира, я направил туда поручика Алябьева. Тот допросил пассажира. Он показал, что вы не пожелали продолжать игру с незнакомым им пассажиром и по этой причине сильно избили последнего и высадили из поезда в Бологом. Протокол допроса могу вам по дружбе показать…
Соколов презрительно фыркнул:
— Александр Павлович, какая у меня с тобой дружба? Кто позволил допрашивать преступника без меня? — Соколов грозно пошевелил усами. — Прикажи, чтобы Кашицу сейчас же доставили сюда. Мы его вместе допросим. Тем более что есть настоятельная потребность кое-что у него выяснить.
— Это невозможно, полковник.
— Почему?
— Я выяснил, что задержанный невиновен, и приказал его отпустить.
— Что?! — Соколов решил, что пора дать ход гневу. Он вскочил с кресла. — Что значит — отпустить? Куда отпустить?
— А какие у нас основания держать его под стражей? — Мартынов невозмутимо глядел на Соколова. — Прокурор не с вас, с меня спросит.
— Ты, подполковник, чего дурочку валяешь! Это прямая измена! — Соколов сжал кулаки, шагнул к Мартынову. Тот побледнел и отступил назад. — Этот Семен Кашица — пособник и соучастник убийцы. Не исключаю, что отпущенный тип способен пролить свет на готовящееся покушение на Государя и Августейшую семью, равно и на шпионские происки против Гарнич-Гарницкого.
— Где доказательства ваших слов, полковник?
— Вот они!
Соколов вынул из портфеля бережно сложенный чертеж и адрес Гарнич-Гарницкого. Положил бумагу на стол, ткнул пальцем:
— Урядник Бирюков со станции Бологое это вынул из кармана погибшего Елагина.
Мартынов насторожился:
— Что значит — погибшего?
— То и значит, что бросился на меня с охотничьим ножом, а наткнулся вот на это! — Соколов поднял вверх свой кулачище. — Неосторожен был Иван Елагин, Царствие ему Небесное. Хотя, вероятней, попадет в преисподнюю.
Мартынов набрал полные легкие воздуха, хотел что-то выпулить из себя, но лишь укоризненно покачал головой. Затем с миной брезгливости склонился над чертежом:
— Что такое?
— Крестиком отмечен дом, где проживает Гарнич-Гарницкий.
— Ну и что?
Теперь пришла очередь Соколова гневаться:
— Ты, Мартынов, и впрямь не понимаешь, что натворил? В кармане уголовного типа обнаруживается такой чертеж, а начальник охранки на это «Ну и что?»!
Мартынов невозмутимо отвечал:
— Мало ли откуда мог взяться этот клочок бумажный! Скажем, погибший Елагин познакомился с горничной из этого дома и она ему начертила этот план. Или просто поднял на мостовой, думает: «Бумажка мягкая, для сортира хорошо пойдет».
Соколов шумно выдохнул:
— Александр Павлович, ты не в своем уме. Такую белиберду несешь! Какой сортир? А на обороте взгляни, тоже дорога к горничной?
Мартынов перевернул лист, там тоже был чертеж: квадратики домов, в один из них упиралась стрелка, дорога, улица, помеченная буквой «Н.», чуть ниже — крестик в кружочке.
Соболезнующим тоном Соколов спросил:
— Скучно? Нет нужды задать вопросы Семену Кашице? Кстати, надо еще выяснить, что это за тип.
— А что означает «Н.»?
— Вопрос этот надо тоже адресовать Кашице. Но полагаю, что это название улицы, на которой живет Гарницкий, — Нижегородская.
Мартынов походил по кабинету, тоном, каким разговаривает доктор с опасно больным, с тихой печалью молвил:
— Я верю лишь фактам. А факт есть — серьезный: один из наших сотрудников превысил меры необходимой самообороны и убил человека, который, очень может быть, стал бы важным свидетелем и объяснил содержание этих чертежей. Этот сотрудник, полковник, — вы сами. И вы будете отвечать за самоуправство.
— А факт покушения на «сотрудника»? — Соколов не выдержал, рассмеялся. Такой разговор казался ему какой-то чепуховиной.
— Это надо будет доказать прокурору. Таких доказательств у вас нет. Прокурор, полковник, вас вызовет.
— Надеюсь, вместе с тобой: объяснишь, Александр Павлович, мотивы, которые заставили тебя отпустить опасного преступника. А мне сейчас ответь на вопрос: как же с шантажом Гарнич-Гарницкого?
— А почему вас это волнует? Какое отношение вы имеете к этому делу? Кто поручил вам заниматься им?
Мартынов нажал кнопку звонка. Тут же в дверях вырос дежурный офицер.
— Скажи Антону, пусть закладывает. И Алябьева ко мне.
И вновь к Соколову, теперь уже миролюбивым тоном:
— Авто в такой страшный мороз не заводится, приходится как при царе Горохе в санях ездить. А мне сегодня следует быть в Дворянском собрании. Благотворительный концерт для детей-сирот, чьи отцы на японской войне погибли.
Соколов с недоумением смотрел на собеседника.
— По нашему делу что дальше?
— Адрес этого Кашицы есть в протоколах допроса. Я прикажу, за ним последят и в нужный час задержат. Так даже лучше.
В кабинете появился Алябьев. Мартынов сказал:
— Прикажите назначить слежку за этим субчиком, которого на Николаевском вокзале допрашивали. Адрес его жительства вы в протокол записали?
— Так точно, господин подполковник.
— Выполняйте! — К Соколову: — Господин полковник, я вам немедленно сообщу о задержании. Допрашивайте этого уголовника сколько угодно, только мне предоставьте, — улыбнулся по-хитрому, — основания для прокурора.
Соколов настойчиво повторил:
— А что с Гарнич-Гарницким?
— Собственно, что вы имеете в виду? То, что он весело время в Монте-Карло провел? Это должно стать предметом серьезного служебного разбирательства. Находясь на государственной службе, нельзя вести безнравственный, разнузданный образ жизни. — Многозначительно посмотрел на собеседника. — Стыдно ему, семейному человеку, подобными развлечениями тешиться. Связи случайные — последствия печальные.
— А что, если на Гарнич-Гарницкого и впрямь произведут покушение?
Мартынов отмахнулся.
— Вы в это действительно верите? — Почесал кончик носа. — В конце концов, мы все ходим под дамокловым мечом, но никого не просим защищать нас. На мне сейчас висит дело пропавшего прокурора Александрова. Знаю вашу заинтересованность. Тут же сообщу, как будут новости. А вашим Гарнич-Гарницким пусть займется петербургская охранка. — Неожиданно раскатился смехом: — По месту, так сказать, факта события и места постоянного проживания! — и задушевно добавил: — Всякий может совершить ошибку. Я отпустил задержанного, вы убили по нечаянности пассажира. Стоит ли шум подымать?
Соколов взял со стола чертеж, убрал не спеша его в портфель и, вперив презрительный взор в начальника охранки, грустно покачал головой:
— Ну и ну!
Сыщик направился по соседству, в Гнездниковский — к фотографу Ирошникову. Он протянул ему завернутый в тряпку охотничий нож, которым его хотел убить Елагин. Сказал:
— Сними «пальчики»!
— Да сейчас все и сделаю. Как без нас живете?
Соколов откровенно отвечал:
— Скучаю! В сыске, в отличие от охранки, почти нет интриг, люди проще, душевней. Да и привык ко всем вам.
Ирошников протянул дактилоскопическую карту:
— Хорошо читаемые отпечатки!
Соколов с удовольствием глядел на четкие завитки. Похвалил:
— Юрий Павлович, у тебя золотые руки! Теперь попрошу: займись картотекой, постарайся отпечатки идентифицировать.
Ирошников с нежностью взглянул на Соколова:
— И мы без вас, Аполлинарий Николаевич, скучаем.
— У сыщиков дружба крепкая — до конца дней. — Повторил: — Работали мы с вами славно, но, признаюсь, в охранке народ сложней, а дела серьезней. Один негодяй-революционер столько может России зла принести, сколько целая банда уголовников не в состоянии. Но, вопреки проискам врагов, наша жизнь прекрасна!
Ирошников заверил:
— Завтра я вам, Аполлинарий Николаевич, результат доложу.
Друзья обнялись.
С колокольни Страстного монастыря над крышами домов в студеном воздухе плыл тягучий, словно на лету замерзавший, звон колоколов. Он звал православных на службу.
Соколов отправился пешком домой. Он соскучился по Мари, по своей громадной библиотеке старинных русских и французских книг.
Дышалось легко, снег скрипел весело. Вновь вернулось бодрое и деятельное состояние духа.
Вечером в квартире Соколова раздался телефонный звонок.
— Говорит подполковник Мартынов! Главное известие — следов прокурора Александрова все еще нет.
— А что Семен Кашица?
— Семен Кашица? — После долгой паузы и глубокого вздоха. — Он имел жительство на Ладожской улице в доме Марфы Цветковой, это номер двадцать три. Наш агент там был, оказалось, что он съехал оттуда еще позапрошлым летом. У хозяйки случайно оказался новый адрес этого Кашицы, он живет теперь по Верхней Красносельской. Завтра спозаранку пошлю за ним, возьмем тепленького.
— И что дальше?
— Мы пытаемся выяснить личность убитого, — быстро поправился, — то есть погибшего от несчастного случая Ивана Елагина. В Москве проживают восемь Елагиных, но среди них нет ни одного Ивана. Наши агенты энергично работают с картежными игроками. Впрочем, сами игроки люди осторожные, из них лишнее слово не вытянешь. Пока все дружно заявляют, что Ивана Елагина не знают.
Соколов раздраженно проговорил:
— Что игроки?! У вас полно осведомителей среди едоков, иуд и приманщиков. Эти шестерки вам все выложат, мир профессиональных карточных шулеров узок.
— Простите, Аполлинарий Николаевич, а кто такой едок?
— Это тот, кто незаметно подсовывает шулеру меченые карты, а после игры быстро прячет их. В клубах на этих ролях бывают служащие или лакеи, нарочно принятые на службу.
— А иуда?
— Этот смотрит жертве в карты и показывает шулеру условными знаками, как ему ходить. Жаль, подполковник, что вы не игрок, а то знали бы, что, к примеру, один палец означает бубны. Та самая масть, знак которой пришивается к верхней одежде каторжника.
Мартынов весело сказал:
— Конечно, конечно! Вот почему говорят: «Забубенная твоя головушка»!
— Только не моя, а твоя, подполковник! Если ты не отыщешь мне исчезнувшего Семена Кашицу, то тебе бубновый знак на спине покажется картиной Ильи Репина, а каторга — райским местом. Понятно? — И после этого по-французски, изысканно: — Желаю вам, сударь, больших успехов во благо великой Российской империи!
Ранним утром, когда Мари еще спала, Анюта лишь просыпалась, а на кухне готовила кухарка Лушка, граф быстро оделся и вышел на Садовое кольцо.
Это было время ежедневных прогулок.
В радужных кругах светились электрические фонари. В высоком небе недвижно стыла перламутрово-серебристая луна. Под ногами сухо и громко хрустел снег.
В церкви Трех Святителей ударили в колокола. Колыхаясь, тягучие, словно замерзшие, звуки поплыли над пробуждающимся городом.
Закутавшись в теплые платки, завязанные крестом на груди, к заутренней службе тянулись богомольные старушки.
Скрипя полозьями и взлетая на ухабах, ночной извозчик несся к Каланчевке. Медленно тащились высоченные деревенские возы, набитые разнообразной провизией. Заспанные работники, выскочив полуодетыми на двор, торопливо отпирали ставни, распахивали двери магазинов, лавочек, трактиров, чайных.
Вдоль соседнего дома, что на углу Орликова переулка, притоптывая валенками, прохаживался городовой. Завидя Соколова, он счастливо улыбнулся и приложился варежкой к шапке:
— Здравия желаю, ваше превосходительство! Никаких беспорядков и подозрительных личностей не замечено.
Соколов не поленился, стянул плотную перчатку, пожал городовому руку:
— Как успехи, Василий?
Городовой весело отвечал:
— Успехи, Аполлинарий Николаевич, не у меня, а у моей супруги — третьего мальчишку родила!
— Поздравляю! — Достал портмоне, протянул крупную купюру: — От меня купи чего — чепчики, пеленки, коляску…
Городовой дернул носом, смущенно проговорил:
— Много-то как! Спасибо, Аполлинарий Николаевич, мне совестно, ей-богу!
— Пусть героем растет малыш!
…По удивительной случайности пост городового находился возле дома № 17 по Садовой-Спасской. В нем тогда размещался Олимпийский комитет.
Самый прекрасный на свете город начинал новый, очередной в бесконечной череде прочих день.
Уланский, Харитоньевские переулки, Мясницкая, Чистые пруды, Домниковка, Покровка — сыщик знал тут каждый камень.
Городовые отдавали честь, прохожие раскланивались, а кто восторженней — так и шапки снимали.
В хорошем, то есть обычном, расположении духа Соколов вернулся восвояси.
Презрев лифт, легко поднялся пешком на свой шестой этаж дома № 19 по Садовой-Спасской. (Когда-нибудь умные люди здесь повесят памятную доску.)
Облачившись в спортивное трико и открыв окна и балконную дверь, Соколов сделал гимнастику.
Для начала это были обычные упражнения для развития дыхания, растяжения и гибкости. Затем, положив ноги на подоконник, он в два приема отжался от пола сотню раз.
Затем граф посадил на плечи свою очаровательную супругу Марию Егоровну и со всей бережностью сделал тридцать пять приседаний.
После этого проследовал в ванную — принимать душ. По его приказу были установлены два рожка. Из одного, пропущенная через газовую колонку, шла горячая вода, из другого — ледяная. Такое чередование очень нравилось знаменитому атлету.
Громадные окна выходили на площадь Красных ворот. Жуткий мороз, стоявший все рождественские дни, разрисовал стекла роскошными узорами. Начало светать. Первыми розово загорелись церковные купола.
Горничная Анюта подала самовар и вслед за тем, по обычаю, внесла серебряный поднос с утренними газетами. Кухарка Лушка, тридцатипятилетняя красавица с толстенной пшеничной косой, принесла горячие калачи:
— Кушайте, Аполлинарий Николаевич! У Филиппова прямо с противня сняли, с Мясницкой домой бежала — вашей светлости желала горячими доставить.
Соколов благодарил Лушку и с легкой улыбкой спросил:
— Ты чего, красавица, в девках засиделась? Собой истинно краля!
Лушка серьезно отвечала:
— Прежде ко мне сватались, а теперь и предложениев нет. Старая, видать, стала.
Напротив Соколова расположилась Мари. Сыщик невольно залюбовался той таинственной женской грацией, которая бывает у женщин лишь в тот святой период, когда они носят в чреве своем дитя.
Мари подкладывала обожаемому мужу еду на тарелку, налила крепкий чай в толстостенный граненый стакан в серебряном подстаканнике.
Соколов пил чай и просматривал газеты.
Графиня подняла на мужа блестящие агатовые глаза:
— Аполлинарий Николаевич, вы слыхали, что прокурор Александров бесследно исчез?
— Да, мне Джунковский рассказал об этом. Сыскная полиция сбилась с ног, однако без полезного результата.
— А нынче в газетах о Степане Васильевиче что пишут?
— Да вот на первой полосе:
У Мари глаза наполнились слезами.
— Ужас какой! Степан Васильевич — наш добрый знакомец, помните, он к нам в мытищинскую усадьбу прошлым летом приезжал?
Соколов шумно выдохнул:
— Бог даст, жив-здоров и скоро объявится.
Сыщик не хотел тревожить супругу неприятными разговорами, хотя подозревал самое худшее. Но и его богатой фантазии не хватило, чтобы сообразить весь ужас случившегося.
Событие, взбудоражившее старую столицу, заключалось в следующем.
За неделю до нашего происшествия, в минувшую субботу, прокурор судебной палаты Александров вышел из здания судебных установлений в Кремле. Часы на Спасской башне как раз пробили четыре.
В этот момент у подъезда в саночки усаживался председатель суда сенатор Чернявский. Пока кучер завертывал его в медвежью полость, тот поговорил с Александровым.
— Батенька, Степан Васильевич, вы что, и нынче свой моцион совершать намерены?
— Разумеется, Александр Андреевич!
— Так мороз страшный! Нос можно отморозить. Садитесь, подвезу.
— Спасибо, Александр Андреевич, да я ведь сибиряк. Привычный от рождения.
— Но сегодня за тридцать градусов, какая уж прогулка! — Председатель удобно откинулся на спинку саней.
Прокурор улыбнулся:
— Нельзя изменять привычке. Да правду сказать, я люблю наш русский морозец. До дому на Волхонке — рукой подать. Я нарочно крюк делаю по Воздвиженке…
— Аппетит нагуливаете?
— Совершенно верно! — добродушно рассмеялся прокурор. — Зато рюмку-другую водочки под хрустящий груздь пропустишь — ах, душевный праздник, да и только! А там уже и борщ наваристый несут. Повара мы с женой не держим, но кухарка у нас отличная.
— Подавай вам Бог! Скажите мой поклон вашей восхитительной супруге…
Санки с сенатором Чернявским, взметая в недвижимый воздух серебристую снежную пыль, понеслись в город через Спасские ворота. Прокурор направился в сторону противоположную — к Боровицким воротам.
Прокурора Александрова больше никто не видел. До дома № 7 — владения купца Кузьмы Лобачева, что на углу с Ленивкой, — он не дошел. (Замечу, что этот старинный дом сохранился поныне.) Стражник, стоявший возле Боровицких ворот, видел прокурора последним.
Городовой Игнатьев, дежуривший возле дома Лобачева, и тамошний дворник Николаев в один голос утверждали: «Кого, прокурора! Как же, видели, когда утром пешочком на службу пошел. И все!»
Служитель закона пропал, словно растворился в воздухе.
Это было весьма странно, ибо прокурор шел к дому среди бела дня и по оживленным улицам.
Супруга — двадцатидевятилетняя знаменитая во всей Европе оперная певица, обладавшая изумительным контральто, — обзвонилась по телефону и обегала всех приятелей мужа — тщетно. Пришлось заявить в полицию…
У певицы от переживаний пропал голос. В Императорском Большом театре отменили «Жизнь за царя», где она пела партию Вани и куда нарочно ходили меломаны, чтобы слушать ее волшебный голос.
Москва была встревожена.
На другой день после отъезда Соколова из Петербурга в Москву Джунковский был с докладом у Государя. В числе прочих затронули вопрос об исчезновении прокурора Александрова.
Государь с обычной своей ласковостью в обращении заметил:
— Владимир Федорович, вы много лет управляли Москвой. Сделайте одолжение, возьмите это дело под свой контроль. Очень надеюсь, что вы отыщите прокурора Александрова и преступников, виновных в его исчезновении. Если позволите дать вам совет, я бы рекомендовал привлечь к поискам молодого графа Соколова. Он на меня сильное впечатление произвел, когда минувшей осенью предотвратил взрыв на лесной дороге в Петербург и спас меня от больших неприятностей.
Джунковский воскликнул:
— Ваше величество, вы абсолютно правы! Соколов — истинный гений сыска, можно сказать, единственный такой не только в России, но и во всей Европе. Могучий ум сопряжен в нем с необыкновенным мужеством и богатырской силой. Я его непременно привлеку к расследованию.
— Вот и замечательно! — улыбнулся Государь. — Его отец, бывший член Государственного совета, прекрасный был администратор. Если не ошибаюсь, крестным Соколова-старшего был сам Николай Павлович. Вот вам, сударь, и связь времен быстро текущих.
В тот же день из Петербурга в Москву полетела телеграмма Джунковского Мартынову. Она была адресована начальнику охранки подполковнику Мартынову. В телеграмме товарищ министра изложил категорическое желание Государя относительно Соколова.
Мартынов, вспоминая вчерашнюю встречу с гением сыска, готов был плакать от досады.
— Зачем я был столь неполитичен и жестко говорил с этим сыщиком! У него такие крепкие связи при дворе…
Сняв телефонную трубку, приказал:
— Барышня, соедините меня с графом Аполлинарием Николаевичем Соколовым, — и назвал номер.
Читателю, полагаю, будет интересен небольшой экскурс в историю российских административных порядков.
В старой Москве всем нарушителям закона жилось несладко. При большом желании разоблачалось любое, самое хитрое преступление.
Весь город был разбит на шесть отделений. Каждое из них подразделялось на участки. Перед большевистским переворотом, к примеру, их было сорок восемь.
Участками командовали пристава. Как правило, в чине подполковников.
Дальше начиналось самое любопытное. В каждом участке был надзиратель сыскной полиции. Причем на должность эту брали не по знакомству, а по способностям — тут нужны были толковые, сметливые и энергичные люди.
Этот надзиратель подбирал и умело работал с тремя-четырьмя сыскарями, державшими в цепких руках целую сеть осведомителей. Вербовались они из самых различных слоев населения. Это были рецидивисты, не имевшие паспорта, всякого рода жулье и обитатели ночлежек, содержательницы притонов и скупщики краденого, дворники, извозчики, обитательницы публичных домов, трактирщики и рестораторы, актеры, журналисты — люди всех профессий и социальных групп.
Кто были по наклонностям эти люди, осведомлявшие полицию? Что толкало их на опасную стезю?
Конечно, среди осведомителей были романтики своего дела, авантюристы.
Но большинство занималось доносительством не ради удовольствия, а ради продовольствия. Полиция осведомителям платила солидные гонорары, да и закрывала порой глаза на их делишки, которые часто шли вразрез с законом.
Понятно, что самые полезные доносчики — люди уголовного мира.
В эту громадную сеть, закинутую полицией в океан преступности, регулярно попадалась добыча — и мелкая, и крупная.
Сыскная полиция умело руководила и направляла всю эту специфическую, ни на что ни похожую деятельность. В штате содержалось десятка два секретных агентов, которых не знал никто, кроме начальника сыска. Именно эти секретные агенты проверяли деятельность самой полиции.
И конечно, великолепно была налажена паспортная работа.
Для любознательных читателей приведу параграф из полицейского устава, действовавший со времен Петра Алексеевича и практически не изменившийся до начала XX столетия:
Купцы, мещане, крестьяне казенные и помещичьи, для торговли, промыслов и работ должны иметь печатные паспорта. Кто будет находиться долее 30 верст от места своего жительства без паспорта, почитается беглецом. Вовсе без паспорта, или написанным от руки, через заставы не пропускаются, нигде принимаемы и держимы быть не могут. Прибывшие в столицу должны сдать паспорта и записаться в особые книги в Адрес-конторе. Уплатив пошлину с мужского пола 10 рублей, а с женского 5, прибывший получает билет на временное жительство. Потерявший билет свой должен на другие сутки дать знать о сем Конторе. Для получения нового и уничтожения потерянного билета надлежит за счет потерявшего дать объявление в газетах.
И вот с этим временным билетом гость обращался с просьбой на постой. Хозяин гостиницы или частного владения записывал гостя в домовую книгу и обязан был доложить в полицейский участок о вновь прибывшем.
За держание людей с просроченными паспортами взыскивается с хозяев по два рубли в день. Просрочивших же паспорта люди низшего звания отсылаются в работный дом на столько. Кто сколько просрочил.
Хозяин, приютивший гостя без регистрации, подвергался еще большому штрафу, а за повторное нарушение мог быть лишен недвижимости.
Меры суровые? Может быть! Зато наши мудрые предки жили в патриархальной тишине, не боялись разбойников и твердо были уверены: родная полиция их бережет.
Вернемся, однако, к нашим событиям.
С исчезновением прокурора эта громадная, хорошо отлаженная машина пришла в действие. Сыщики уголовной и тайной полиций (подозревалась политическая подоплека) сбились с ног, встречаясь с осведомителями, проводя в притонах и подозрительных квартирах обыски.
Незаинтересованное отношение начальника охранки Мартынова к поимке тех, кто шантажировал Гарнич-Гарницкого, объяснялось и тем, что слишком много сил было отвлечено на распутывание истории с прокурором.
Но теперь, с телеграммой, в которой изъявлялась монаршая воля, настроение начальника охранки относительно Соколова в корне переменилось.
Граф Соколов после прогулки в прелестный утренний час по пробуждающейся Москве удобно расположился в столовой и, попивая чай, листал газеты.
Вдруг зазвонил телефон.
Это был начальник охранки. Мартынов с необычайной любезностью говорил:
— Дорогой Аполлинарий Николаевич, очень хочется вас увидать. Надо обсудить тревожащий всех вопрос относительно Александрова. Не затруднило бы вас, милый Аполлинарий Николаевич, ко мне заехать, а?
— Хорошо, буду через час.
…Соколов вновь пришел на Тверской бульвар, поднялся по знакомой лестнице дома № 22 к подполковнику Мартынову. Здесь его ждал приятный сюрприз — прибывший из Петербурга новый товарищ министра, в недалеком прошлом начальник московской охранки и приятель Соколова генерал Сахаров.
Генерал, сухой, подтянутый человек лет сорока, при виде Соколова вскочил с кресла, облапил знаменитого сыщика, расцеловался. Правда, для сей процедуры товарищу министра пришлось встать на носки, а Соколову малость пригнуться.
Сахаров радостно улыбался:
— Граф, сколько мы с тобой распутали сложных дел!
Они стали вспоминать, как минувшим летом занимались политическими убийствами в Москве — члена большевистской партии, важного осведомителя по кличке Хорек и его подруги, проститутки Клавки. Именно эти преступления в конечном итоге привели их в гнездо большевизма — в Австро-Венгрию, в деревушку Поронин, откуда всей подрывной и террористической работой руководил Ульянов-Ленин.
Но это были дела минувшие. Теперь им предстояло нечто новенькое.
Поговорив о разных пустяках, Сахаров спросил главное:
— Что вы, коллеги, думаете об исчезновении прокурора Александрова? Уже неделю полиция и охранка бьются над этим делом — без полезного результата. Государь меня на два дня для контроля сего дела в Москву прислал. И приказал ежедневно докладывать о ходе розыскной работы: «Надо дать понять террористам, что мы не позволим безнаказанно похищать важных государственных служащих».
Мартынов принял озабоченный вид, деловито добавил:
— И Государь прав. Доложу вам, Евгений Вячеславович, что московское начальство близко к сердцу приняло это загадочное происшествие. За ходом розысков внимательно следит градоначальник Москвы генерал-майор Шебеко. Генерал вчера наставлял меня: «О качестве нашей работы Государь будет судить по настоящему делу. Приказываю: отыскать преступников и предать их военному суду, который к бандитам будет беспощаден. Дважды в день — утром и вечером — жду докладов о ходе розыска».
Соколов невозмутимо отвечал:
— Чтобы решить задачу, надо знать ее условия. Мне известно лишь только то, что пишут газеты.
Сахаров строгим взглядом смерил Мартынова:
— Так что я должен докладывать Государю? Что Шебеко взволнован?
Мартынов вздохнул:
— Идут необходимые оперативные разработки. Изучаем частную жизнь прокурора. — Он открыл сейф, вытащил книги, бумаги. — Внимательно просматриваем записные книжки Александрова, его личный дневник, записи на полях «Списка абонентов Московской телефонной сети» и адресной книги «Вся Москва». Допрашиваем прислугу и сослуживцев. Увы, пока мы стоим перед глухой стеной. Молчат и наши осведомители — сказать нечего.
Сахаров поднял палец:
— Главный вопрос: кому понадобилось похищать прокурора?
Соколов возразил:
— Похищать? Почему, Евгений Вячеславович, ты так уверенно это заявляешь? Это лишь одна из версий. Не ты ли сам много раз говорил, что должно быть восемь рабочих версий. Хотя, правду сказать, я не понимаю магии сей цифры. Может, прокурор сам решил исчезнуть? Надоело все: служба, жена, за которой увиваются десятки поклонников, угрозы и проклятия осужденных, вид конвойных и преступников. А тут, к примеру, громадный карточный долг, который отдавать нечем. Взял да враз со старой жизнью покончил. Уехал в какой-нибудь Алатырь с пароходной пристанью, двумя монастырями, винокуренным производством, с мужской прогимназией и милыми провинциальными барышнями. А прокурор еще не старый…
— Сбежал от семейного очага, как Лев Толстой?
В разговор вмешался Мартынов:
— Я согласен с Аполлинарием Николаевичем. Супруга прокурора тоже высказала такую точку зрения: «Сбежал!» Таких случаев нынче много, пример яснополянского старца на многих сильно подействовал. Кстати, супруга Александрова утверждает: «Муж — большой почитатель религиозно-философских воззрений Толстого». Она показала нам библиотеку прокурора. Там целая полка с творениями Толстого: «Исповедь», «В чем моя вера», «Как читать Евангелие», «Христианское учение», «Что такое религия и в чем сущность ее» и другое.
— Может, с фальшивым паспортом уже налаживает новую жизнь? Ведь прокурору достать подложный паспорт труда не составляет, — продолжил Соколов.
Сахаров оторопело посмотрел на приятеля:
— О таком я даже не думал!
— Я тоже не думал. Просто назвал первое, на ум пришедшее. А мог сбежать с молодой любовницей. Или гулял по Москве-реке да под лед в прорубь провалился. А может, грабители затащили в подворотню, убили, раздели, а труп в канализационный люк сбросили.
Мартынов, проявляя первый признак умного человека — умение слушать, согласно покачал головой:
— Да, версий много. Ведь мог какой-нибудь полоумный поклонник жены прокурора убить его из-за ревности, а труп в снег закопать. Весна придет, снег растает, мы и найдем пропажу. Или, напротив — муж соблазненной прокурором женщины свел с ним счеты.
— А что, Александров охоч до женской плоти? — спросил Соколов.
— Еще как! — ответил Мартынов. — Мы сейчас проверяем одну из версий.
— Следует наступать широким фронтом! — начальническим тоном заметил Сахаров. Генеральские погоны придали ему важности.
Мартынов согласно кивнул головой:
— Мы установили постоянное наблюдение за домом прокурора, допросили соседей, а также дворника и городового, дежуривших в тот день. Весьма деликатно беседовали с супругой прокурора. Увы, ничего интересного они не рассказали. Но я все же надеюсь, что прокурор найдется живым.
Соколов усмехнулся:
— Какие бы розовые мечты ни ласкали ваши души, но если мы и увидим Александрова, то, вероятней всего, в гробу. Из восьми увлекательных версий самая печальная и правдоподобная именно эта.
Сахаров вздохнул:
— Граф, боюсь, что ты, как всегда, прав — нынешняя жизнь приучила ждать только плохое. И все же пока будем надеяться на лучшее.
Мартынов закурил папиросу, выпустил носом затейливое колечко и проговорил:
— Я, признаться, рассчитываю на счастливый исход дела!
Соколов, удобно сидя в мягком кресле, по привычке поиграл носками ботинок, с ленцой проговорил:
— Вы, любезные начальники, вызвали меня на этот разговор, я высказал свое скромное мнение. Ясно одно: дело необычное.
— И сложное, — вставил Мартынов.
Соколов отрицательно мотнул головой:
— Сложными все дела кажутся поначалу, а потом каждый раз удивляешься: до чего все просто оказалось. Всякий сыщик должен начинать с самых простых версий.
Сахаров положил руку на плечо приятеля, особенным, неожиданно просящим тоном сказал:
— Я очень тебя прошу, милый мой граф! Сделай все возможное, чтобы… — Не докончил фразу. — Коли не ты, то кто?
Соколов вскочил с кресла, вытянулся в струнку, отчего едва ли не на голову вознесся над приятелем. Отчеканил:
— Так точно, ваше превосходительство, рад стараться!
Сахаров махнул рукой:
— Сколько в тебе, граф, детского!
— Не обижайся, генерал! Давай сегодня по старой памяти сходим в Охотный ряд к Егорову, поговорим по душам. — Лукаво посмотрел на Мартынова. — И грозного начальника охранки с собой возьмем. Совместная выпивка сближает русских людей крепче родственных уз. А то ходит наш Мартынов как индюк важный!
Лицо Мартынова исказила гримаса. Но решил свести все на шутку:
— Перед таким орлом, как Соколов, кочету смешно хвост распускать!
— Вот это ты, Александр Павлович, в точку попал! — громово расхохотался Соколов, и от звуков его голоса задрожали хрустальные подвески люстры.
— Тогда до вечера! — подвел итог разговору Сахаров.
Соколов направился к Красным воротам — домой.
Близилось обеденное время.
Громадный доходный дом на Садовой-Спасской был населен людьми разных чинов и званий. В каждом подъезде лестницы были застланы коврами, при входе висели зеркала и сидела консьержка.
В том, где находилась квартира гения сыска, это была милая дама лет сорока, дворянка, которую разорил покойный муж — гулена и пьяница. Нужда загнала ее за маленький столик возле лифта. Консьержку звали Изольда Константиновна.
При виде Соколова она поспешила открыть дверь лифта. Вежливо осведомилась:
— Аполлинарий Николаевич, вся Москва толкует о пропавшем прокуроре. Что полиция, еще не нашла его?
— Обязательно найдем, Изольда Константиновна!
— Уж сделайте одолжение! Мне подружки говорят, чтоб я вас лично попросила.
Соколов улыбнулся:
— Буду стараться!
Не знал, не ведал гений сыска, что занавес таинственности над этим жутким делом совсем скоро приоткроется.
Соколов вкусно отобедал. Попивая крепкий чай, он проглядывал газеты.
Вдруг загремел бронзовый, с вертушкой дверной звонок, какие были в ходу до изобретения электрических: дзынь, дзынь!
На сердце возникла легкая, беспричинная тревога. Сыщик подумал: «Никак, что-то случилось?»
Предчувствие его никогда не обманывало.
Горничная Анюта, перегнув осиную талию, заглянула в столовую:
— Аполлинарий Николаевич, пришел дворник Платон, вас спрашивает.
Этого Платона за некую провинность Соколов не так давно засунул головой в унитаз. Правда, сию неприятность дворнику весьма скрасила «синенькая» бумажка — пять рублей, которую, сжалившись, подарил ему граф. Соколов удивился:
— Это еще зачем? — Малость подумал, великодушно кивнул головой: — Допусти.
Вошел, кланяясь и широко улыбаясь, Платон. Это был невысокий курносый мужичок в романовском, явно с чужого плеча полушубке. На продубленном морозами и солнцем лице хмельным весельем светились небольшие голубые глазки. Борода была аккуратно подстрижена, а патлатые волосы, напротив, торчали в разные стороны. В руках он держал довольно странную керамическую вазу с крышкой.
— Ваше сиятельство, — Платон, предвкушая крупные чаевые, едва не лопался от счастья, — вам просили передать. Дескать, в сладостный дар и на вечную память. И вот еще письмо — к подарку. Завсегда рад служить вашему сиятельству.
Соколов оставил чай, подошел к вазе, взял ее в руки, повертел и так и этак. Со стороны донышка разглядел товарный знак: горящий факел и надпись по-немецки: «Пауль Мезнер, Берлин». Потряс вазу и, услыхав звуки, удивленно поднял бровь.
Поставив вазу в угол, медленно разорвал конверт, вытащил исписанный лист почтовой бумаги. И обычно невозмутимая физиономия сыщика так на мгновение переменилась, что это не укрылось от графини. Она поднялась из-за стола:
— Что это, Аполлинарий Николаевич?
Соколов еще раз пробежал глазами бумагу и обратно спрятал ее в конверт:
— Так, пустяки разные! Это касается лишь полиции. — Уперся взглядом в Платона: — Кто тебе это дал?
— Мужчина, из себя видный, продолговатого роста, одет чисто. В руке тросточка, шапочка на них пирожком.
— Возраст?
Платон неопределенно пожал плечами.
— Хрен его… — запнулся, виновато посмотрел на графиню, — прошу извинительного пардона, ваше сиятельство, кто, значит, его разберет. Может, годов тридцати. Или сорока.
— С бородой?
— Никак нет, ваше превосходительство! Щечки у них бритые, а под носом, как положено, усики, — Платон показал на себе. — Чего не так?
— Он что говорил?
— Ничего, только спросил: «Ты здешний дворник? Отдай подарки на вечную память Соколову, который из полиции». — Чуть помялся. — И пятиалтынный дал — «за труды».
Графиня с изумлением глядела на мужа. Впервые она видела его взволнованным, хотя он пытался казаться абсолютно спокойным.
Мария Егоровна нежно погладила мужа по руке, просяще заглянула ему в глаза. Сказала по-французски:
— Я ведь начну выдумывать самые несуразные страхи, а в моем положении волноваться нельзя.
Соколов медленно произнес:
— Конечно, Мари, ты права. — Посмотрел на дворника: — Свободен! Анюта, проводи! — Спохватился: — Дай Платону гривенник, нет, полтину.
Соколов задумчиво походил по комнате, не выпуская из рук письма и словно раздумывая: «Надо ли такое читать супруге?»
Наконец горько вздохнул:
— Мари, пусть тебе это станет известно от меня. Все лучше, чем узнать из газет, которые скоро станут об этом трубить. Я сейчас дам тебе сию гнусную бумажку, но, милая Мари, учти: все эти угрозы глупы и вздорны до восхищения. Воспринимай это как воскресный анекдот в «Ниве». Садись в креслице, улыбнись и огласи вслух.
Мари, сгорая от присущего всем персонам прекрасного пола любопытства, осторожно расправила бумагу и, тщательно выговаривая слова, стала читать:
— Предательское правительство и гнусное самодержавие закабалили народ. Они нещадно хлещут своим бичом по изнуренному телу рабочего пролетариата. Где же, наконец, предел преступной алчности капитала? Но желанная свобода не придет сама. За нее нужно бороться до последней капли крови. Пролетариат верен своей борьбе. Пусть зарвавшаяся буржуазия и ее опричники знают: в лице пролетариата они встретили своего заклятого врага, которому, кроме своих цепей, терять нечего.
Мари удивленно пожала плечами:
— Обычная безграмотная демагогия.
Соколов мягко заметил:
— Читай, Мари, дальше!
Мари продолжила:
— Посылаем вам, опора позорного самодержавия, урну с прахом заклятого врага пролетариата прокурора Александрова. Именно этот сатрап отправлял на каторгу лучших сынов и дочерей грядущей революции — Исфирь Блажнову, Иосифа Негребецкого, Сару Гвоздику, Марию Школьник, Ивана Плюева и многих других честных борцов за дело освобождения трудящихся.
Имеем радостную весть изложить, что за свои преступления приговором нашей партии сатрап Александров был живьем сожжен в крематорской печи. В свой последний час, вертясь на огне, как баран на шампуре, он проклинал свои преступления.
Следующим станешь ты, царская ищейка граф Соколов. Под чужой маской ты пробрался к руководителю нашей партии славному товарищу Ульянову-Ленину, покушался на дорогую его жизнь и коварно завладел списками борцов за свободу, за что многие честные борцы пострадали.
Мы приговариваем тебя, пособник капитала, к сожжению живьем в крематорской печи, а твой позорный прах и твои обгорелые кости мы передадим тому, кто будет на очереди после тебя. И так дойдем до самой головки — Николашки и его Августейших ублюдков.
Долой гнилое самодержавие! Долой эксплуатацию! Да здравствует восьмичасовой рабочий день! Да здравствует революция и демократическая республика!
Мари отшвырнула бумагу, прижала ладони к лицу. Ее плечи сотрясли рыдания.
Соколов поцеловал супругу в макушку:
— За Александрова я отомщу, найду злодеев. Посмотри на меня — ты можешь поверить, что эти субтильные типы справятся со мной? Чушь, мечты шизофреников. Я им скорее головы откручу. Увидишь! — Помедлил, произнес вслух, но так, словно рассуждал сам с собой: — Очень любопытные совпадения: это письмо написано той же женской рукой, что и анонимное письмо Гарнич-Гарницкому, и чертеж с планом его дома.
Обнял Мари:
— Прекрасно, что враги наши раскрыли свои планы. — Выдохнул с горечью: — И теперь мы точно знаем, что не Александрова, а его убийц искать надо.
Позвонил в колокольчик.
Тут же, шурша платьем, вбежала горничная Анюта. Соколов сказал:
— Принеси мне адресную книгу Москвы, а эту вазу поставь в чулан.
Он отыскал адрес, где проживал до своего исчезновения прокурор Александров, по армейской привычке быстро оделся и легко сбежал по лестнице вниз.
Легкие саночки понеслись по оживленной Мясницкой, пересекли Манежную площадь и выкатили на Волхонку.
На углу Ленивки Соколов соскочил на тротуар. Облаченный в тулуп, с номерной бляхой на груди, придерживая правой рукой шашку, прохаживался городовой. Это был мужчина лет тридцати, с большими заиндевелыми от дыхания усами, торчавшими концами вверх, выпуклыми ястребиными глазами, напряженно смотревшими на подходившего мужчину.
— Здравствуй, гордость российской полиции! — весело проговорил Соколов. — Как морозец, кусается?
Городовой стал еще с большим интересом разглядывать Соколова. И, узнав знаменитого сыщика, широко улыбнулся большим ртом, полным крепких белых зубов. Выпустив клубы густого пара, радуясь такому необычному собеседнику, весело отвечал:
— Так точно, ваше превосходительство, русский мороз хватает за нос! — Почтения ради городовой возвел Соколова в генеральский,
— Как зовут?
— Василий Казовой, первого участка Тверской полицейской части городовой, ваше превосходительство!
— Василий, это ты дежурил в прошлую субботу?
— Никак нет, ваше превосходительство! Как раз был выходной. Матушку-старушку навещал в бесплатной больнице для людей всех званий в Большом Харитоньевском.
— Что с ней?
— Кровь в голову ударила. Как раз на мои именины случилось, на Васильев день. В больнице пиявки приставляют к затылку и лекарства необходимые подают. Уже на поправку пошла, словами только малость стала заговариваться, а так ничего, сама по нужде в сортир ходит. Завтра домой взять велели.
— Дай Бог здоровья твоей матушке. Василий, скажи, что известно о пропаже жильца?
— Про Степана Васильевича, что в первом подъезде? Хороший господин, ласковый. Когда мимо идет, всегда спросит: «Ну, жив корпиев сын?» И дальше себе изволит шествовать. Меня в сыск уже вызывали, ваше превосходительство, только сказать ничего не умею, потому что не знаю. Вам лучше с Евкарпием поговорить.
Соколов улыбнулся:
— С кем?
— Да с Евкарпием Воробьевым, сменщиком моим, он как раз дежурил. А имя его и впрямь неавантажное. Коли поп сердце держит на родителей, вот и обзовет, будто на лоб клеймо приложит. В нашей деревне две сестренки-близняшки жили. Одну звали Голиндуха, а другую еще хлеще — Еликонида. Тьфу! — Городовой засмеялся заливисто, как смеются только очень бесхитростные добрые люди. — Так за сестренок никто и не посватался. — Спохватился. — Ай, о чем это я? Про Евкарпия, значит, при нем все и случилось.
Сыщик равнодушно, словно невзначай, спросил:
— А чего стряслось?
— Как — чего? Вы про Степана Васильевича ведь разговор интересующий ведете…
— А этот Евкарпий разве причинен?
Городовой глубоко вздохнул, помялся, пожевал губами. Наконец, медленно произнес:
— Ндравный он, Евкарпий. Ругатель. Дысциплины в нем нет. Все время со всеми цепляется, норовит скандал учинить. Как что поперек его — в драку! — Вдруг осекся, словно лишнее сказал. Помолчал, потер барашковой рукавицей розовый нос. — А вообче он к начальству подобострастный, особливо если трезвый. И дурного господину прокурору сделать ничего не мог.
Соколов подождал, не добавит ли чего городовой, но тот стал скусывать сосульки с усов, надолго умолк. Сыщик осторожно полюбопытствовал:
— Василий, коли твой Евкарпий ни в чем не виноват, так что ты мне его портрет изображал?
Городовой попрыгал на месте, похлопал себя по бокам рукавицами и невозмутимо отвечал:
— Понимаю, что вы об нем приехали интересоваться? Вот я и доложил. Его дежурство-то было. И в сыскной об ем расспрашивали, и его туда таскали. — Доверительно произнес: — Только Евкарпий ни в чем не виноват, это я вам точно докладаю. Так что, ваше превосходительство, не сумлевайтесь.
Соколов вдруг схватил городового за борта тулупа, страшно взглянул в его глаза, громко прошептал:
— Чего крутишь, Василий? Бога не боишься? Ты пособник? На каторгу захотел, а?
Городовой смутился, уставился взглядом в мостовую. Вновь глубоко вздохнул и решительно произнес:
— Господин начальник, я не пособник. Как отцу родному скажу: взаправду толком ничего не знаю. — Вновь громко похлопал себя по бокам. — Но что точно, Евкарпий и впрямь все последние дни ходит мрачный. Убитый какой-то. Может, совесть угрызает? Пить ежеденно начал. — Постучал рукавицей по шее. — Будто с отчаяния. На пост позавчера заступил, а сам на ногах нетвердо колеблется. Ну виноват я, не доложил об нетрезвости. А как доложишь? У нас за такие дела в момент — под зад коленом.
— Где Евкарпий живет?
— Да тут, во владении купца Кузьмы Григорьевича Лобачева. Во-он подъезд, со стороны Ленивки. Нумерок квартиры первый, в полуподвале. А если вас интересует господин пропавший прокурор, то он тоже в этом подъезде, только во втором этаже.
— На, возьми, сам пропусти нынче рюмочку и купи матушке чего потребно! — Соколов протянул «зелененькую» — три рубля.
Городовой замахал руками:
— Никак нельзя на посту подношения принимать и водку употреблять.
— Разве?
— Так точно, ваше превосходительство! Параграф шестой «Инструкции городовым московской полиции» гласит: «Строго воспрещается во время отправления на улицах и вообще в публичных местах служебных обязанностей курить табак и употреблять горячительные напитки». — Городовой, гордый доскональным знанием инструкции, весь сиял счастьем, глаза его горели. Поднял руку, наставительно повторил: — Строго воспрещается!
Соколов добродушно улыбнулся:
— А дальше забыл? Ведь в этом же параграфе написано: «Строго запрещается с посторонними лицами входить в какие-либо разговоры». Но мы с тобой, Василий, ведем разговоры, стало быть, нарушаем!
Городовой засмеялся:
— Меня не поймаете! Дальше продолжение идет: «Если эти разговоры для одного только препровождения времени». А у нас, понимаю, для пользы следствия. Спасибо вам за подношение. Вы, ваше превосходительство, как в душу мне глядели: матушку на извозчике вести надо, а в доме нынче и двугривенного нет. Все родителям в деревню отправил, неурожай у них был, хлеба и до Рождества не хватило. Дай вам Бог здоровья, а я про вашу милость много чего хорошего слыхал.
Сыщик вошел в подъезд. Как и во всех старых постройках, он был невелик, с двойными дверями.
Опустился на несколько ступенек вниз.
Звонок отсутствовал. Соколов долбанул кулачищем в толстенную дубовую дверь.
Изнутри тяжело стукнула щеколда, дверь отлипла. На пороге стояла приятной наружности молодая женщина с пухлыми губами, широко расставленными серыми глазами и с пучком шелковистых светлых волос на макушке. На женщине был надет просторный, много раз стиранный фланелевый халат.
Она вопросительно посмотрела на важного гостя:
— Кого?
Сыщик шагнул в довольно просторную комнату с комодом, платяным шкафом, широкой металлической кроватью с шарами на высоких спинках, застланной лоскутным одеялом. Высокие, почти до потолка, окна выходили на улицу. В окно виднелись ноги людей, шедших мимо.
Посредине комнаты под лампой в металлическом абажуре со стеклярусовыми висюльками стоял приземистый стол с резными толстыми ножками, застланный наполовину клеенкой.
На столе пыхтел полуведерный самовар, стояли бутылки с полынной водкой и пивом «Калинкин», тарелки с винегретом и пряниками, дешевыми конфетами, высыпанными прямо на клеенку.
За столом в домашней, залатанной на локтях рубахе, туго стягивавшей покатые плечи, сидел мужчина лет тридцати. Казалось, у мужчины не было шеи, а голова с коротким ежиком волос сразу росла из туловища.
Мужчина всем туловищем повернулся к двери и с неприязнью взглянул на вошедшего.
— Приятного аппетита, Евкарпий! — насмешливо проговорил Соколов. — Никак, я тебя опечалил? Не здороваешься со мной, за стол не приглашаешь, да и глядишь косо. Ну виноват, без спроса приперся. А что делать? Служба у нас с тобой такая, полицейская. И не хочешь, а огорчать кого-то приходится. Так, Евкарпий?
Здоровяк сердито нахмурился, опустил голову и словно окаменел.
Соколов сбросил на стул шубу, остался в полковничьем жандармском кителе. Прошелся вдоль стола, приоткрыл двери в соседние помещения — в небольшую кладовку и туалет. Там никого не было.
Хозяйка, подперев рукой подбородок, привалилась спиной у двери. Она с тревогой рассматривала невиданной важности гостя.
Евкарпий, увидав полковничий жандармский китель, смертельно побледнел, нервно ухватил край стола.
Соколов насмешливо протянул, усаживаясь рядом на заскрипевший венский стул:
— Нет, очень скверно ты меня встречаешь! У самого Государя я больше привета находил. — Вдруг схватил собеседника за подбородок, поднял его лицо, резанул взглядом: — А я знаю, почему ты не рад моему приходу. Потому что чувствуешь вину страшную, кровавую. И гложет тебя не совесть. Коли бы совесть тебя зазрила, ты сам прибежал бы в полицию, всю правду рассказал. А терзает тебя страх. Так?
Евкарпий потупил взор и упорно молчал.
Соколов с нарочитой ласковостью добавил:
— Каторга — она, брат, ох несладка. С любимой бабой под одеялом греться слаще, нежели кандалами в рудниках греметь. Так, соколик?
Лицо Евкарпия все более багровело. Вдруг он вскочил с места, схватил со стола бутылку и с размаху готов был проломить голову сыщика.
Но Соколов оказался проворнее. Он подставил под удар левое предплечье. Бутылка полетела на пол, заливая его пенистым пивом.
Женщина вдруг сорвалась с места, упала перед сыщиком на колени, прижалась лицом к его ногам. Заголосила страшно, по-бабьи:
— Не губите! По глупости он так сделал. Я все вам расскажу, простите! А-а!..
Евкарпий стал подавать признаки жизни, зашевелился, сел на полу, мутными глазами глядя на Соколова и, видимо, безуспешно пытаясь припомнить случившееся.
Женщина оставила Соколова, села на пол рядом с мужем, сквозь всхлипы взмолилась:
— Слышь, расскажи их превосходительству все, не таись, ирод проклятый! Сердца уже не хватает, извела-ася я вся-я…
Соколов вновь сел на стул. Выждал, когда рыдания и всхлипывания женщины чуть стихли, с сочувствием произнес:
— Евкарпий, а твоя жена права. Лучше все расскажи, я к тебе тогда со снисхождением отнесусь. Граф Соколов никого не обманывал. Ну?
Евкарпий оттолкнул бабу. Цепляясь за стоявшую рядом кровать, поднялся на ноги. Подошел к столу, налил стакан водки, единым махом опрокинул его в глотку. Лишь затем оторопело взглянул на сыщика, покрутил головой.
— Уже сам Соколов за меня принялся! — Помолчал, скрипнул зубами. — И чего же мне теперь будет?
Соколов похлопал его по спине:
— Ну, фитюк, ты совсем глупый дурак! Куда ж против меня драться лезешь? Ты меня больше не огорчай! А то ненароком оторву тебе башку. Выкладывай, как дело было.
Женщина с мольбой протянула руки к Соколову:
— Ваше благородие, какой день я Карпуше твержу: иди в сыскную, расскажи все как на духу. Начальники умные там сидят, поймут. Что делать, коли уж так вышло. — С ненавистью стукнула мужа кулаком по спине: — Ан нет, уперся бык племенной, хоть кол ему на голове теши.
Соколов с мягкостью в голосе вновь обратился к Евкарпию:
— Твоя баба оказалась умней тебя, дурака. Если я дело принялся распутывать, то до самого корня все равно раскопаю. Сам скажешь, поможешь мне — и я за тебя словечко замолвлю где нужно.
Баба перестала всхлипывать, с необычной яростью крикнула:
— Только одно ему подавай… По три раза на дню, хоть и в постный день. Греховодник! Вся порода у них такая упорная! Из-за срамного дела все и случилось! — Снова заплакала, теперь уже потише. — А чего, дурака, дожидать? Сама все расскажу. Вы, господин полицейский, зачтите ему это. Ведь вся беда из-за меня и случилась.
— Зачту, если врать не станешь!
Баба махнула горестно рукой:
— Уж теперя все, отовралися! Господь нас за все и наказывает. День был пятничный, постный. На дворе стужа лютая. А тут я из лавки иду, в сумке снедь разная, чекушку с белой головкой купила за шесть копеек. Гляжу, на посту, что на углу Волхонки, мой Карпуша с ноги на ногу переминается, совсем иззяб. Пожалела мужика своего, возьми да ляпни: приходи, мол, рюмку тебе налью, капусткой похрустишь кислой да опять на пост побежишь. А мой Карпуша головой в башлыке мотает: мол, прав нет таких с посту сбегать. А я ему по-бабьи, неразумно: да на минут один, и опять топать взад-вперед будешь.
Евкарпий замотал головой:
— Господин полковник, не слухайте, чего Матвеевна несет. Это я один виноват, один и отвечать буду.
Вновь заголосила баба, мужа облапила:
— Куды ниточка, туды иголочка. Я, Карпуша, за тобой в Сибирь этапом поплету-у-усь…
Соколов подбодрил:
— Евкарпий, рассказывай толком.
— Ушла моя Матвеевна домой, а я и думаю: может, дескать, и впрямь рюмку водки перекувыркнуть? За три минуты ничего страшного не стрясется. Уж мороз очень досаждает. Дело к вечеру подошло, сумрак упал, пешеход — и того почти нет, все по домам разбежались. Ну и отважился, побежал домой.
— Карпуша, ты скажи, не забудь, кого встретил!
— Обязательно! Гляжу, а возле нашего подъезда неизвестный мне господин переминается, по сторонам оглядывается, будто кого ждет. «Ну и пусть себе ждет!» — это я так подумал, а сам в подъезд заскочил. А в подъезде еще двое мужчин, прилично одеты, тоже ошиваются, а рядом, к стене привалив, ковер большого размера. — Евкарпий поднял руку над головой. — Я этих господ не знаю, вежливо спрашиваю:
— Чего, милостивые государи, в нашем подъезде прохлаждаетесь?
Один из них, в шапочке пирожком и с черненькими усиками под носом, с готовностью отвечает:
— Ожидаем квартиранта Александрова из третьей квартиры. Изволила его супруга нынче редкой работы антикварный ковер персидский в нашем магазине на Солянке приобрести. Приказала доставить, сказала, муж в начале пятого придет, а сама она на репетиции в опере господина Зимина.
Спрашиваю:
— А почему супруге или служанке не отдадите?
— Никого нету там! Мы уже в звонок гремели.
Прикинул я: все совпадает. По этой причине успокоился и позволил:
— Ждите себе ради удовольствия и пользы дела. Господин прокурор точно приходит в пятом часу.
Сказал я так и к себе вниз побег. Чего, думаю, напрасно время здесь тратить? Вот коли бы из квартиры уносили предметы, тогда следует обязательно проверить. А так — пустые хлопоты.
Супруга, с интересом слушавшая рассказ, встряла в разговор:
— Вижу, мой Карпуша прибег, я ему сальца шматочек вот такой отрезала, — показала на мизинце, — капустку маслом полила, а чарку водки он сам наполнил. Тут бы и идти на пост, да…
Евкарпий густо покраснел, торопливо перебил жену:
— Ты, Матвеевна, не лезь! Я сам…
Соколов понял, что городовой что-то хочет скрыть.
Сыщик строго сказал:
— Евкарпий, помолчи пока. Когда я тебе приказывал, ты как в рот словно воды набрал, а теперь перебиваешь. Говори, Матвеевна!
— Чего уж скрывать, раз стыд произошел! — горячо затараторила женщина. — Карпуше на службу бы бежать, на углу прохаживаться, тогда бы и все ладно было. А он, бык племенной, прости, Господи, по мужскому делу на меня полез. Я ему резон: «Нынче день постный, пятничный, нельзя блудом заниматься, и так утром согрешили. Кыш!» Да разве его остановишь, когда он весь распалится! Пока чего, глянула я в окно, а там три мужика громадный ковер на сани кладут. Да быстро так, спешат. Кричу своему: «Карпуша, гляди, уезжают эти, про кого рассказывал мне».
— Помолчи, помело! — прикрикнул Евкарпий. — Я, господин полковник, в окно нечайно взглянул, и сердце у меня — вот так! — ходуном пошло. Эти самые, что ковер будто отдать хотели, суют теперь его в пошевни. Я ведь страсть какой приметливый.
В разговор вновь встряла Матвеевна:
— Ты скажи господину полицейскому, ну, про толщину… Забыл, что ль?
В голосе рассказчика зазвучали хвастливые нотки.
— Как же, гляжу, ковер стал какой-то толстый, словно в него что завернуть успели. К тому ж концы неровно скручены. Понимаю: торопились, когда закатывали. А чего честному человеку торопиться? Эх, думаю, дело керосином пахнет. Украли чего-то, охмурялы бессовестные, мурзики каторжные. Хотел я на мороз выскочить, крикнуть, стой, мол, дать знать постовому городовому. Как раз Василий Казовой стоял. А куда мне? Я, извиняйте, без исподнего. — Помолчал, повздыхал. — А уж когда шум начался, я и сообразил: то революционеры прокурора Александрова дожидались, его в ковер завернули и украли. Где он теперь?
— Ты бы, дурья башка, сразу все и рассказал сыскарям!
— Как расскажешь, когда с поста ушел, дома водку пил, с бабой в постный день лежал, а тут шантрапа под носом действовала. Это меня со службы вмиг высвистели бы — без выходного пособия.
— Давно служишь в полиции?
— Без малого десять лет… — Евкарпий горестно взмахнул рукой. — На Пасху как раз в первый разряд переводят. Отсутствовал всего ничего, а вышел — карамболь с краковяком. И делать ничего другого не умею, а тут квартирного довольствия годового — сорок рублей, дрова казенные и четыреста двадцать рубликов-с жалованья. — Вздохнул. — Остальное я сам зарабатываю. — Повернулся к жене: — Матвеевна, собери мне чего для тюрьмы.
Соколов надел шубу, строго произнес:
— Я тебя, Евкарпий, в тюрьму брать не буду. Понадобишься — пришлю за тобой.
Жена Евкарпия схватила руку Соколова и осыпала поцелуями:
— Спасибочки, что в тюрьму не взяли! Карпуша только насчет бабьей плоти невоздержанный, а так он хороший, исправится…
Сыщик отвесил подзатыльник Евкарпию и направился к двери. Тот, счастливый исходом дела, вдруг воскликнул:
— Ваше превосходительство, тут у меня кое-что… Обнаружил после этих господ, на ступеньках в подъезде лежало. — Евкарпий полез в кладовку, где хранилась разная хозяйственная утварь — метлы, щетка, какие-то тряпки.
Повозившись, он вытащил стеклянную, плотно закупоренную банку, вытащил оттуда полотенце и завернутую в него губку, протянул все это Соколову:
— Воняет гадостью! А я все забывал дать своей бабе, чтоб простирала. Руки вытирать самый раз.
Соколов втянул воздух и понял: губка и полотенце смочены эфиром, который употребляется для наркоза.
— Молодец, Евкарпий! Положи обратно в банку, закупорь, я с собой возьму.
Сыщик пожал руки хозяевам и удалился.
Для начала Соколов отправился домой.
Он не стал снимать шинель. Сказал Лушке, открывшей дверь:
— Дай простыню да урну из чулана достань.
Лушка, девица нежная, со страхом и отвращением подала урну.
Сыщик завернул в простыню урну с прахом прокурора Александрова, туда же положил банку с полотенцем и губкой.
Через минуту-другую, держа под мышкой страшный сверток, сыщик вновь покатил на Тверской бульвар в охранное отделение.
Соколов поднялся в кабинет Мартынова.
Сыщика ждал сюрприз. В кабинете кроме начальника охранки и его любимца, верткого, быстрого в движениях и мыслях поручика Алябьева, сидел в кресле Сахаров. Товарищ министра поднялся с кресла, шагнул навстречу:
— Здравствуй, Аполлинарий Николаевич!
— Какими судьбами, Евгений Вячеславович?
Сахаров тяжело вздохнул, развел руками:
— Нелегкими судьбами! Потом расскажу… По разным служебным делам заглянул в первопрестольную и в свободную минуту заспешил сюда.
— Обсуждаем пропажу прокурора, — объяснил Мартынов. — Очень загадочное дело. — С интересом взглянул на сверток. — Что это у вас, полковник?
— Подарок для нежно обожаемого подполковника Мартынова, — таинственно отвечал Соколов. Он поставил урну на стол и опустился в кресло.
— Поручик, — Мартынов кивнул на Алябьева, — только что вернулся из судебной палаты, допрашивал сослуживцев прокурора.
Алябьев лихо подкрутил ус, решительно посмотрел на Соколова:
— Именно по месту службы следует искать причину исчезновения прокурора.
Соколов, напуская на себя самый серьезный вид, спросил:
— И велики, поручик, ваши успехи?
— Удалось узнать нечто важное. У прокурора был страстный роман с юной супругой письмоводителя. Письмоводитель несколько раз избивал супругу, а при свидетелях грозился: «Я не прощу этого прокурору Александрову!»
— И что же?
— Арестовал подлеца. Уверен, что это он подстерег и убил прокурора.
Соколов расхохотался:
— И что, уже признался в злодеянии? Указал, где труп лежит?
Поручик скрипнул в досаде зубами, а Мартынов пришел на выручку своему любимцу:
— Граф, ваша ирония совершенно неуместна! Вы еще палец о палец не ударили, чтобы…
Соколов состроил серьезную мину:
— Конечно, не ударял! Надо не пальцами ударять, а мозгами работать. Для сыщика это самый нужный орган. В какой тюрьме несчастная жертва полицейского произвола?
— В губернской, в Малых Каменщиках.
— Вызови дежурного офицера.
— Зачем?
— Прикажи, чтобы отпустили задержанного.
— А вам известен убийца?
— Мне известно, что убийство совершил не тот, кого ты посадил за решетку. Ну, смелей!
Мартынов с неудовольствием взглянул на Сахарова. Товарищ министра согласно кивнул головой.
— Надо отпускать, если этого требует сам Аполлинарий Николаевич!
Мартынов нажал на кнопку. Вбежал офицер. Начальник охранки распорядился:
— Оформите документы на освобождение Василевского.
Соколов продолжал:
— Александр Павлович, зато совершил ты серьезную ошибку — отпустил Семена Кашицу?
Мартынов вскочил из-за стола, невольно подражая манере Соколова, побегал по кабинету и вдруг нервным, срывающимся голосом крикнул:
— Да, да, пусть это было моей оплошкой — я напрасно приказал этого типа выпустить из камеры. Но теперь его нигде не могут найти. Семен Кашица предъявил, как выяснилось, фальшивый паспорт.
— Ай-ай-ай! Какой плохой дядя, провел самого начальника охранки. Где он, этот паспорт? — Соколов с выражением сострадания глядел на Мартынова. Так умный доктор смотрит на неврастеничного пациента.
— Мы взяли подписку о невыезде с этого Кашицы и записали с паспорта место его прописки.
— И что дальше?
— А дальше… Что дальше? Я послал поручика на Верхнюю Красносельскую, — кивнул на Алябьева, — задержать и доставить сюда для снятия допроса, во владения Павловой, это дом номер шесть, напротив Алексеевского кладбища…
— Ну?
— Алябьев, расскажи господину полковнику!
Алябьев вскочил, одернул мундир и затараторил:
— Странная история, господин полковник! У Павловой проживает Семен Кашица. Он уборщик Алексеевского кладбища. Но у него… одна нога. Это не тот, которого я видел…
Чем-то подавленный, но внимательно слушавший собеседников, Сахаров с оторопью смотрел на поручика:
— Что значит — одна нога?
— Другую потерял в Порт-Артуре. Моряк с линейного крейсера…
Соколов внимательно посмотрел в лицо поручика, тихо произнес:
— Ты снял допрос с этого одноногого?
— Так точно!
— Ты предупредил его об ответственности за ложные показания?
— Так точно!
— И что тебе, раб Божий, этот одноногий рассказал?
— А вот извольте, господин полковник, в протокол допроса взглянуть.
Соколов взял страницу допроса, исписанного корявым, явно не привыкшим к писанию почерком поручика. Стал вслух читать:
—
Сыщик насмешливо посмотрел на Алябьева:
— Поручик, ты бросил церковно-приходскую школу еще в первом классе?
Алябьев гордо вскинул подбородок:
— Я выпускник Харьковской кавалерийской школы!
— То-то пишешь, словно конь копытом натоптал. Нет, ты не Александр Пушкин и даже не какой-нибудь Петр Боборыкин.
— Как говорит допрашиваемый, так и пишу.
— Что сам Кашица: кого он подозревает в хищении паспорта? А что соседи об одноногом говорят? Как смотритель кладбища о нем отзывается? Семейный ли он? Где и кем прежде служил? Какого мнения о нем дворник? С кем встречается и какие увлечения?
Алябьев вздохнул:
— Виноват, не смекнул…
Мартынов вступился за своего любимца:
— Господин полковник, поручик Алябьев все сделал правильно и добросовестно. Что вы еще хотите от него?
— Сколько, поручик, тебе надо времени, чтобы ты прояснил этот вопрос?
— Три дня! — не моргнув, отвечал Алябьев.
Соколов покачал головой, прошелся молча по кабинету, повернул голову к Сахарову:
— Если сам не сделаешь, обязательно дело погубят! Господи, какие матери этих бестолковых плодят?
Сахаров, желая повернуть беседу в другое русло, взглянул на карманные часы:
— Сейчас начало девятого вечера! Я всех приглашаю по старой памяти ужинать к Егорову!
Соколов твердо сказал:
— Нет, я должен сам допросить одноногого Кашицу, чтобы найти его фальшивого однофамильца. Но прежде поговорим тут.
Сахаров подошел к приятелю, положил руку на плечо:
— Обязательно сегодня приезжай, последний раз гуляем вместе…
Соколов оторопело взглянул на генерала:
— Что такое? Погребальное настроение — почему?
— Потом узнаешь…
Соколов приблизился вплотную к стоявшему возле окна и глядевшему на вечерний город Мартынову. Громким шепотом сказал:
— Тебя, подполковник, кулаком надо учить! Как твои люди работают: «Не смекнул! Три дня!» Держи около себя смекалистых и толковых. Наша работа потому и называется оперативной, что должны мы действовать быстро.
Сахаров засмеялся:
— Словно молния разить преступников!
— Именно так! А у нас прежде выспятся, на трех совещаниях посидят, покурят, в трактире водки под селянку выпьют, поговорят о любовницах, при этом три короба наврут, а уж потом потрусят страшное преступление распутывать. А нестись нужно каждый раз как на пожар! Той самой карающей молнией поражать злодеев. Меньше надо мечтать о себе, а прежде всего — о деле.
Сахаров, сам труженик отменный, обнял Соколова:
— Ах, мой милый друг, если бы все так думали! Аполлинарий Николаевич, действительно тебе следует самому активней участвовать в раскрытии этого преступления. — Перевел взгляд на Мартынова. — А ты, Александр Павлович, должен ввести графа в курс дела. Ведь он еще не владеет обстановкой.
— Обязательно, Евгений Вячеславович, сейчас и сделаю это… Мы норовим глубоко копать! Час-полтора, и вы войдете в курс событий…
Соколов рассмеялся:
— Нет, дорогой ты мой Александр Павлович, через час вы будете с Евгением Вячеславовичем пить водку под грузди и копченый угорь.
— В трактир Егорова мы без тебя не поедем, — решительно заявил Сахаров. — Будем дожидаться, пока ты его не допросишь и не позвонишь нам сюда.
— Прекрасно! — воскликнул Соколов. — Не будем терять золотого времени. Усаживайтесь, коллеги удобней, а ты, Алябьев, поезжай к Егорову, скажи, чтобы нам готовил пышный ужин.
— Хотя, по вашему мнению, я делом Александрова еще не занимался, — продолжил Соколов, — однако кое-что могу рассказать, приоткрыть занавес над этой тайной. И более того — поразить ваши мужественные сердца до параличного состояния.
— Однако! — Сахаров недоверчиво покрутил головой.
Мартынов заерзал в кресле, удобней усаживаясь. Он с сомнением покачал головой.
— Однако, граф, вы блефуете! Откуда у вас новости? Мы тут неделю бьемся, у нас — пшик, а вы знаете историю лишь по газетам — и уже «новости». И все же интересно, мы внимательно слушаем.
— Новости, бедные коллеги, и впрямь любопытные. Дело развивалось по такому сценарию. Прокурора встретили в подъезде злоумышленники. По некоторым сведениям, их было трое. Наложив ему на лицо эфирную маску, усыпили, быстро завернули в ковер и на санях отвезли в неизвестном направлении.
Мартынов задумчиво постучал карандашом по столу:
— Чушь! Зачем преступникам такой сложный путь? Ведь могли просто пристрелить и сбежать с места преступления. Это проще. Где консьержка? Где городовой? Где дворник и просто прохожие? Нет, даже на добротную версию не тянет.
Соколов решил малость позабавиться над начальственным приятелем. Он продолжал:
— Городовой мог за угол зайти или пойти пописать. Консьержки в том доме нет. Дворники по ночам дежурят, днем с огнем их не найдешь. Прохожие? Улочка тихая, к тому же почти две недели стоят жуткие морозы — по Реомюру двадцать пять, что по Цельсию — более тридцати градусов. И потом, что из того, если кто-нибудь заметил: солидные мужчины ковер на сани грузят? Дело заурядное.
Мартынов замахал руками:
— Невероятно! Давайте, полковник, ближе к делу…
— Они маску оставили на лице, но, когда тащили свою ношу, маска упала на ступеньки, а теперь попала мне в руки.
— К вам, граф, в руки? Невероятно! — воскликнул Мартынов.
Сахаров недоверчиво усмехнулся:
— Стало быть, она, маска, может быть нам предъявлена?
Сыщик смиренно вздохнул:
— Ну, если вам приятно, то извольте, сударь, пообонять сию тряпицу. — Соколов развернул простыню, достал банку, откупорил ее, вытряхнул на стол полотенце, в которое была завернута пористая губка. Все это протянул Мартынову.
Тот понюхал, сморщил нос:
— Однако!
Сахаров тоже не отказал себе в этом удовольствии. Пожал руку Соколову:
— Восхищен тобой, Аполлинарий Николаевич! Сам Создатель тебе помогает. Я помню дело Эльзы Бланк, которое ты распутал. — Повернул голову к Мартынову, напомнил: — Это еще при полицмейстере Гартье было. Некая очаровательная блондинка слыла в медицинских кругах прекрасным анестезиологом. И вот однажды обиделась сразу на всех мужчин. Она увлекала красотой свою жертву, затем, оставшись наедине, накладывала ухажеру на лицо эфирную маску. После этого следовало нечто немыслимое: стягивала с мужчины брюки и делала жуткую операцию, после которой ухажер не просыпался — истекал кровью.
Мартынов, болезненно относившийся к насмешкам Соколова, все же искренне восхищался его способностями. Он спросил:
— Может, Аполлинарий Николаевич, вы уже знаете, где искать Александрова?
— Как не знать! — невозмутимо отвечал Соколов.
— Где?! — в один голос воскликнули собеседники.
— В этой вазе, которая, собственно, погребальная урна.
— Что-о?!
Соколов смиренным тоном продолжал:
— Разложи, Александр Павлович, на столе газету.
— «Утро России» подойдет?
— Вполне! Можно даже читаный номер. То, что я рассказывал вам, доблестные охранители великой России, это, так сказать, увертюра. А вот и первое действие трагедии.
Соколов поставил урну на стол.
Мартынов вытаращился:
— Что за греческая амфора?
Соколов после многозначительной паузы произнес:
— Германское производство! Немцы после кремации ссыпают прах в такие вазы, которые называются погребальными урнами.
Сахаров с недоумением глядел на приятеля.
Соколов продолжал:
— Евгений Вячеславович, ты хоть человек геройский, но все же постарайся не грохнуться в обморок.
После этих слов Сахаров побледнел.
Взяв со стола охотничий нож, сыщик осторожно отделил крышку. Затем он вытряхнул из урны содержимое. На газету высыпались плохо обгорелые почки, кости, среди которых легко узнавались ребра, позвонки и прочее. В нос гнусно шибануло — несвежим горелым мясом.
— Что это?
Мартынов, догадываясь о правде, смертельно ослаб, опустился в кресло.
Соколов отвечал с печалью:
— Это то, что совсем недавно ходило в расшитом золотом мундире с Владимиром в петлице, пило хорошее вино, делало карьеру, любило женщин, получало жалованье и называлось прокурором Александровым. Вот, взгляните сюда — это безымянный палец, с которого садисты не сняли обручальное кольцо. Золото от огня пошло цветными разводами.
Мартынов лязгнул зубами:
— Не может быть!
— Ты, Александр Павлович, сегодня скептиком стал. Слава Богу, что эти костяшки не увидит супруга покойного. От такого зрелища ума можно решиться.
Сахаров произнес:
— Ничего не понимаю!
— На, прочти! Там все сказано, — и протянул подметное письмо.
Сахаров впился взглядом в строки, написанные красивым женским почерком. Перечитал вслух для Мартынова. Задумчиво постучал конвертом по столу:
— Ну и негодяи! Ничего святого… Революционеры, мать их!
Слово «революционеры» в устах Сахарова звучало как ругательство. Он вскочил из-за стола, побегал по кабинету, страстно произнес:
— Но откуда взялась крематорская печь?
— Это предстоит узнать! Если в некоторых европейских государствах — Германии, Франции, Италии — трупы кремируют давно, то у нас — категорическое запрещение Православной церковью. В России нет ни одного крематория. Как нет ни одной печи для сжигания трупов.
Мартынов, обретший дар речи, постучал карандашом по столу:
— Может, несчастную жертву бандиты в Германию отвезли? И там кремировали?
Соколов отрицательно помотал головой:
— Сомневаюсь, это слишком сложно. Да и не нужно.
— Вы, Аполлинарий Николаевич, сами говорите, что в России нет такой печи. Теперь она появилась. Откуда? Это зацепка. И вообще, мысль расправиться таким образом не могла прийти в голову нормальным людям.
— Конечно, ибо нормальный субъект не может быть ни убийцей, ни революционером. Добавлю: такое вряд ли мог сделать тот, кто воспитан на российской культуре.
— Что, граф, ты предлагаешь?
— Прокурора мы с помощью преступников нашли. Точнее, то, что осталось от прокурора. — Соколов осторожно ссыпал прах обратно в урну. — Это начало. Теперь надо искать сжигателей…
— Если прежде они нас не найдут! — мрачно пошутил Сахаров. Он задумчиво глядел на Соколова. — Давай, граф, выделим охрану для твоей персоны. Уж очень… — Он замялся.
Соколов скептически улыбнулся.
— Не хочется увидать мои кости в урне? Нет, такой радости я господам Лениным и Троцким не доставлю. А что касается охраны, то сомневаюсь, чтобы она могла мне помочь. Я привык больше на себя полагаться. Все! — Соколов поднялся с кресла. — Теперь, доблестные борцы с преступностью, я полетел на Верхнюю Красносельскую, к уборщику Алексеевского кладбища одноногому Семену Кашице.
Не прошло и двух часов, как Соколов позвонил в кабинет Мартынова. Весело сказал:
— Все в порядке! Теперь можно ужинать с чистой совестью и зверским аппетитом. Я минут через пятнадцать буду у Егорова.
— Прикажите кучеру Антону, пусть закладывает! — Извиняющимся тоном к Сахарову: — Извините, ваше превосходительство, «рено» на зиму я приказал поставить в гараж: заводить трудно, а ездить опасно — шины не держат.
— Что Соколов?
— Голос веселый, а подробности допроса небось за столом расскажет. Пора ехать!
Вечно всем недовольный полицейский кучер Антон сделал карьеру — теперь он возил самого начальника московской охранки.
Что-то бурча под нос, имевший вид крупного клубня картошки, из широких ноздрей которого буйно рос волос, Антон запахнул на седоках медвежью полость. Взгромоздился на облучок, дернул вожжи и вдруг диким голосом заорал:
— Н-но, пошли, приститутки, мать вашу…
— Ты что, Антон, всегда ругаешься? — строго спросил Мартынов.
— Так они, инсургенты упорные, иначе языка не понимают!
Лошадки дернули и спустя несколько мгновений набрали хорошего хода.
В лицо седокам остро ударил морозный воздух, на мгновение сбил дыхание.
Антон ведал о пристрастии своего нового начальника Мартынова к быстрой езде. Городовые при виде знакомых саней, летящих на сумасшедшей скорости, вытягивались в струнку и прикладывали руку к форменной шапке. Пешеходы суетливо спешили убраться с дороги, а встречные экипажи загодя прижимались к обочине. Уж очень тесна Тверская!
Сани на ухабах взлетали вверх и жестко хлопались полозьями на раскатанную дорогу. При выезде на Охотный ряд Антон заломил такой опасный поворот, что сани страшно заскрипели, накренились вправо и едва не перевернулись.
Мартынов стал вежливо выговаривать:
— Ах, Антон, нельзя столь неразумно рисковать…
В этот момент из других подлетевших к трактиру саней выскочил широко улыбающийся Соколов. Он крикнул:
— Ты, пентюх, совсем обнаглел! — Отвесил кучеру увесистого «леща» и уже более миролюбиво добавил: — Надо же, драгоценная жизнь подполковника Мартынова могла пострадать…
Даже деликатный Сахаров не сумел удержать улыбки.
В знаменитом трактире Егорова, что размещался в Охотном ряду, почти напротив «Национальной» гостиницы, Соколова знали все.
Едва народный любимец появился в дверях, как седоусый старенький швейцар Прохор, которого Иван Бунин метко прозвал Фирсом, сдернул с головы обшитую галуном фуражку с маленьким лакированным козырьком и со слезами радости воскликнул:
— Радость неверуятная! Аполлинарий Николаич, наконец-то! Совсем к нам дорожку забыли… Цельный, поди, месяц вас на нашем горизонте видно не было.
— Эх, брат Проша, дела все! Как твое благополучие?
— Слава Господу, временно еще живой, а все друзья-приятели мои уже давно на кладбище промеж родителев лежат, Царствие им Небесное! — Старик перекрестился. И заговорщицки на ухо, помогая снимать шубу: — Уж и столик ваш угловой тороватым гостям занимать разрешили. За такую честь отдельно от счета «синенькую» платят. А отбоя от желающих не убавляется. И сейчас купец Бугров из Нижнего Новгорода, извольте знать, на вашем креслице наслаждается.
Внизу было шумно и пестро от торгового простонародья и разной неавантажной публики.
Кто-то из лакеев, завидев знаменитого гостя, бросился по лестнице на второй этаж — искать Егорова: граф Соколов явился!
Сыщики по узкой лестнице, застланной пестрым вычищенным на снегу ковром, поднялись наверх.
В двух шатровых невысоких зальцах было чисто и благопристойно. Под потолком висела большая клетка с канарейкой. Дальнюю стену занимала странная живопись. Картина изображала трех китайцев, дующих из блюдечек чай. Этот шедевр так поражал очевидцев, что о нем писали многие — от Ивана Бунина до Владимира Гиляровского.
Воздух был проветренный, дышалось легко, здесь даже курить не дозволялось.
Соколов осенил себя крестным знамением на старинного письма икону Богородицы, висевшую в красном углу. Рубиновым огоньком светилась лампадка.
На невысокой эстраде неистовствовал на балалайке белобрысый Степка. На нем была расшитая шелковая рубаха и козловые сапоги.
Увидав гения сыска, он на мгновение замер, и улыбка расползлась во все лицо. И тут же, по заведенному обычаю, заиграл «встречную музыку» — увертюру к «Лоэнгрину». Любимого сыщиком композитора — Вагнера разучил ансамбль.
Но ансамбль нынче отдыхал, а за всех старался бесподобный Степка, которого даже за границу возили показывать. Ибо он умел ловко играть, заведя балалайку за спину, за голову, выделывая присядку и в прочих невероятных положениях. Говорили, что для купца Хлудова-младшего он за сто рублей исполнил с вариациями «Светит месяц», вися вниз головой и ни разу не сфальшивив.
Соколова и его друзей неслись встречать двое лакеев в расшитых шелком по вороту и подолу косоворотках, а также сам хозяин:
— Со всем нашим радостным восторгом счастливы видеть вас, Аполлинарий Николаевич, одно удовольствие-с! Как сердце чувствовало, сегодня от Елисеева свежих угрей доставили. Приятно вам потрафить ими под водочку-с. А ваш человек заказ передал, уже под выпивку закуской утешается.
— А кулебяки нынче свежие?
— Душевно рекомендую-с — кулебяка с семгой, самой превосходной степени. Такую кулебяку, к примеру, не зазорно самому губернатору подать. Не кулебяка — пух, хоть с купецкой дочерью спать ложись. А на рыбное горячее прикажите, Аполлинарий Николаевич, фаршированную стерлядь вашего имени преподнести. Извольте из живого аквариума сачком-с распорядиться — по собственному усмотрению.
— Сам, любезный, отбери!
Заезжего купца Бугрова, что в Курской губернии большими тысячами ворочал и во все глаза таращившегося на знаменитость, уже пересаживали за соседний столик.
Лакеи в четыре руки застлали свежую, до хруста накрахмаленную скатерть.
Через минуту уже красовались перед гостями грибки соленые белые — мелкие шляпки, неженские огурчики крошечные и в природных прыщиках, ломти жирной, слабого соления семги с вареной картошкой.
— По первой чарочке — для почину, ваши превосходительства! — поклонился старший лакей Семен, налив в рюмки граненого стекла Мальцовского завода водку. За расторопность и деликатность Семен был навсегда приставлен обслуживать графа. — Приятного аппетик-та-с!
— С мороза — милое дело! — Соколов потер ладони. — Первую, как положено, за Государя, Наследника и Православную церковь, охранительницу духа народного и самодержавия!
Выпили. Тепло побежало по крови. Закуска сама в рот просилась. Соколов съел кусок нежной розовой семги, Сахаров предпочел смугло-телесный балык. Мартынов, после некоторых рассуждений, зачерпнул серебряной ложкой черной икры.
Минут пять, как бывает, ели молча.
Сахаров, человек сангвинический, с жаром воскликнул:
— Пьем за могучую Российскую империю!
Тост поддержали с удовольствием.
Через минуту поднялся Соколов.
Весь зал обратил на него взоры.
Сразу стало тихо, официанты на эти мгновения замерли, даже вилками и ножами уже никто не стучал.
Говорил Соколов вроде бы только для своих, но голос его раскатывался в дальних уголках зала.
— Россия ныне, вопреки всем проискам врагов внешних и внутренних, находится на небывалом подъеме. Каждый, кто честно и усердно трудится, пребывает во всяческом благоденствии. Пьем за новый расцвет Отечества, а уж врагов своих мы разотрем в порошок.
По залу прокатилось:
— Виват! Прозит!
Все стукнулись бокалами, дружно выпили. Многие, расчувствовавшись, целовались и обнимались. Домовладелец Гурлянд, миллионщик и бабник, выскочил к эстраде и пустился вприсядку. Зал хлопал в такт ладошами. Веселье стало общим.
Несколько человек, самых решительных, отважились подойти к Соколову. Как великую честь просили:
— Позвольте с вами, Аполлинарий Николаевич, содвинуть бокалы!
Соколов никому не отказывал.
Малость насытившись, Сахаров с любопытством уставился на приятеля:
— Ну, допросил?
— Да, и весьма удачно. Все это утвердило мою мысль: Господь словно сам указывает нам на преступника, выталкивает кровопийцу из общего ряда людей. Сыщику надо быть лишь вдумчивым и внимательным, и тогда злодей не уйдет. В нашем случае преступление началось с безобидного дела — карточной игры. Одноногий рассказал, что мясник Овчинников, тот самый, которого зарезали, был страстным картежником. К нему прибилась и соответствующая компания. Одноногий живет недалеко от рынка и часто заходил к мяснику. Незадолго до убийства одноногий встречал в лавке одни и те же лица. И какие лица, дорогой генерал!
Сахаров пошутил:
— Европейские знаменитости?
— Если не европейские, то московские — точно!
— Интересно, кто это? — Сахаров с интересом смотрел на сыщика.
— Что не имя — то симфония! Первый и, увы, покойный — Ванька Елагин, который хотел сначала в карты меня обыграть, а потом зарезать. Другой — печально известный Зиновий Тюкель…
Сахаров приятно удивился:
— Тот самый, что осенью зарубил старуху?
— Да, хотя я дела его не знаю. Мне известно лишь то, что в газетах писали. Но самая занимательная персона — некий Мишка. Одноногий его фамилии не знает, но хорошо описал приметы: высокий, крепкий мужик лет сорока, лицо смуглое, волосы курчавые, бородатый, крупные черты лица, глаза навыкате. Похож на гоголевского Собакевича.
— И что в нем интересного? — Сахаров подцепил на вилку шляпку белого гриба, вытянул водку, закусил.
— А то, что это — портрет лже-Кашицы!
— Вот как? Занятно!
— Осталось теперь допросить Тюкеля и поймать его приятеля. Но прежде придется ознакомиться с его делом и полицейским досье.
Сахаров поднял рюмку:
— За твои успехи, милый граф! — Наклонился к Соколову: — Последний раз вместе гуляем. Отправляюсь в одну из теплых стран, задание — наладить работу нелегалов.
Соколов положил приятелю руку на плечо:
— За доверие спасибо! И выбор сделан правильный: чиновников в министерстве — что блох в дворовой собаке. А толковый разведчик — национальное достояние.
— Пожелай мне, Аполлинарий Николаевич, успеха! А что касается темных страстей, то они часто доводят до беды человека. Как, к примеру, того же Тюкеля. По некоторым обстоятельствам я знаком с его делом. Тюкель убил старуху, которая была нашей платной осведомительницей. Тюкель — незаурядная и даже в чем-то симпатичная личность.
— Это который мошенник и карточный шулер? — спросил вернувшийся от соседнего столика и несколько захмелевший Мартынов. — Из Петербурга?
— Он самый. Вот мы гоняемся за преступниками, собственного здоровья и времени не жалеем. А случается, по воле рока злодей попадает в силки, словно сам Господь карает его. Тут я полностью с тобой согласен, Аполлинарий Николаевич. Рассказывать?
— Самым внимательным образом слушаем тебя, Евгений Вячеславович! — ободрил Соколов.
— Итак, года два назад этот Тюкель по третьей судимости за крупное мошенничество попал на каторгу. Прошлой весной бежал с уральских рудников, раздобыл надежный вид на жительство на фамилию Семененко и перебрался в Москву. Поначалу скрывался на какой-то «малине», а потом поселился в «Ницце», что у Никитских ворот. Полгода в Москве почти легально жил.
— Неужто карты бросил? — удивился Соколов.
— Ни в коем случае! С игрой он и на день не расставался. Да только нарвался на какого-то игрока, еще более искусного, да продулся вдребезги. Срок ему дали неделю — долг вернуть пятьсот рублей. У игроков с этим делом строго — или плати, или в петлю лезь. Выбор не очень богатый. Срок платежа подходит, а у этого Тюкеля в кармане — свист. Что делать? А тут, как на грех, ему случай вышел. Сидел он в трактире Борегара, а за его столиком какой-то пьяный мужик плачется, что за гроши золотой браслет дочери замужней заложил. Тюкель советует:
— Так ты, дурья башка, выкупи!
— Эх, милок, я к этой старухе три года с закладами ходил. И почти всегда аккуратно выкупал. А нынче купилок нет у меня и взять негде.
Мужик выпил еще, вдруг возьми да ляпни с пьяных глаз:
— Знаю, что делать! Заберусь ночью в окно, достану скрыню из-под кровати — сам видел, старуха туда заклады прячет — да заберу свой браслет. А другого ничего брать не буду.
Тут Тюкелю мысль шальная пришла: «Сделаю, пожалуй, такое вперед тебя!» И как бы между прочим спрашивает:
— А где эта бабка зловредная живет?
— Недалеко от Виндавского вокзала, где Крестовская застава. Старую ведьму Танькой Милютиной кличут, а по отцу — Александровна.
Расплатился Тюкель и пошел в ближайшее почтовое отделение — справки навести.
В почтовом отделении, как положено, лежит адресная книга «Вся Москва». Тюкель отыскал нужный адрес и решил оглядеться. Домишко одноэтажный, старинный, допожарный, вход с тихого двора, кругом ни души. Собственно говоря, это особенно соблазнило. Все выглядел, все продумал — мозги у мошенника хитрые.
И вот на другой день приперся с утра пораньше к старухе, будто под золотые часы хочет десять рублей взять. Часы Тюкель взял на поддержание у приятеля. Постучал в дверь. Милютина — бабка тертая, заподозрила что-то неладное, разговаривает через цепочку, гонит гостя: чеши, дескать, отселя, я деньги под заклад не даю и тебя видеть в глаза не желаю. Тогда Тюкель стал ей разные резоны приводить, а чтобы окончательно рассеять сомнения, говорит:
— Милостивая государыня Татьяна Александровна, явите божескую милость, позарез деньги нужны. Следует оплатить доктора, который пользует мою больную мамочку. — В голосе слезой играет. — Да вот поглядите, часики замечательные: фирма «Габю», глухие, фасон брегет. Двести тридцать рубликов в магазине на Никольской плачено. А мне и надо каких-то пятьдесят.
Бабка взяла часы, и тут вся ее подлая жадность заговорила, руки у нее так и заходили, а голос рассудка замолк.
А Тюкель свою линию гнет:
— Вот и мой вид на жительство, человек я хоть и впавший временно в несчастливые обстоятельства, но вполне порядочный.
Бабка цепочку с двери сбросила, с дорогим гостем в горницу прошла, села за стол, очки нацепила и читать вид на жительство стала — по слогам, иначе не умела. Прочитала, положила вид на стол. Говорит:
— На какой срок тебя интересует?
— Да всего, милая дама, Татьяна Александровна, на недельку!
— Под пятнадцать процентов «красненькую» дам, так и быть, уж человек вы обходительный!
Взяла с подоконника долговую тетрадь, записала в нее фамилию, заклад, срок и сумму. Дала Тюкелю расписаться. Часы и тетрадь на подоконник положила и отсчитала замусоленные бумажки. Одним словом, все, как заведено.
Тюкель из себя изображает галантного джентльмена, ручку поцеловал, что-то приятное сказал. И добавляет:
— Очень вы меня, любезная Татьяна Александровна, выручили в момент неудачный для моей судьбы. У меня случайно с собой бутылка мозельского, желаю отметить обоюдно приятную сделку.
И впрямь лезет в пиджачный карман, достает бутылку и шоколадку «Золотой ярлык».
— Позвольте, сударыня, за благополучие вашей персоны наполнить лафитники!
Старуха расчувствовалась, из шкафчика две рюмки достала, узловатым пальцем внутри провела, дунула в них и на стол поставила. И еще вынула вазочку с засохшим печеньем прямоугольной формы, на котором был оттиск двуглавого орла. Сказала:
— Печенье называется «Москва», двугривенный за полфунта в булочной Филиппова отдала. Шкуру с бедной вдовы содрать живьем готовы, гниды этакие!
Тюкель поднялся с самым торжественным видом, словно сидел не за убогим столом, а за пиршественным обедом в доме полицмейстера. Высокопарно провозгласил:
— Пусть, дражайшая Татьяна Александровна, ваш приютный дом всегда будет полной чашей, неистощимой для вас, божественная вы женщина. Ваши лучистые глаза сияют умом, народной сметкой и чарующей женской прелестью. За ваши грядущие успехи на жизненном поприще!
Старуха от умиления аж прослезилась и со смаком выпила. Потом еще и еще подымал рюмку и говорил облыжные льстивые слова этот злодей и мошенник. Старушку изрядно развезло. Вздохнула она:
— Эх, такой вы душевный человек! Как бы мне да такого сыночка. Все б ему по наследию оставила. А то горбишься, горбишься, а чего ради — и понять не умею.
Тюкель решил: пора действовать!
Он сказал:
— Такое печенье вкусное, если б к нему чайку горячего!
— Это я могу, сердечный ты мой! — отозвалась старуха. Она явно потеряла осторожность. Пошатываясь, отправилась в сени, чтобы вынести самовар на крыльцо, залить водой и растопить.
Только старуха из горенки, Тюкель вскочил со стула и стремительно подбежал к подоконнику, схватил свои золотые часы. Краткое мгновение поколебавшись, нырнул под кровать, где лежал толстенный слой пыли и стояло ночное судно. Тюкель, не разглядев, попал рукой в судно и разлил его. Увидал он и скрыню, которую выволок. Судорожно отодрал маленький замок — вместе с петлями, откинул крышку. На донышке скрыни, застеленном кусочком выгоревшего ситца, лежали заклады: три бедных золотых колечка, карманные серебряные часы-луковица, с полдюжины гнутых столовых серебряных ложек, нательный золотой крестик.
Тюкель, стоя на коленях, стал торопливо набивать этим добром карманы.
Когда он уже задвигал обратно скрыню и наивно полагал, что старуха еще не скоро чухнется, вдруг услыхал злой крик:
— Ты что, гниль болотная, вытворяешь?
В двери стояла с топориком старуха. Она вернулась, чтобы попросить любезного гостя настругать из сухого березового поленца щепок для растопки.
Старуха, видать, была отважная. Она с топориком бросилась на Тюкеля, залпом выпуская ругательства:
— Змей гремучий, ехидна зловредная! Почто под кровать ползал, яко аспид ядовитый? Украл уже чего, пес шелудивый, язва гнойная, червь гробовой? Сейчас городового крикну!
Процентщица упала навзничь и с топором в голове.
Кровь хлещет фонтаном — жуть! А убийцу хоть и трясет всего, а все ж собирает что поценнее. Две тысячи ассигнациями нашел, которые старуха в старом чулке среди грязного белья прятала. Тетрадку с фамилиями закладчиков мелко порвал и в печку швырнул. (Скажу, что полиция не догадалась в печь заглянуть, позже сам убийца указал на бумажные обрывки, лежавшие среди золы.)
Без шума и хлопот покинул место преступления, а чтоб никто в дом не зашел, отыскал в сенях старинный винтовой замок времен Иоанна Васильевича и замкнул снаружи. Ключ положил в карман, хотел позже выбросить, да в суматохе запамятовал о том…
Мартынов, с неподдельным интересом слушавший товарища министра Сахарова, воскликнул:
— Ну подлец, ну ловкач! Пора, коллеги, выпить! А то горячая закуска стынет.
Лакеи сделали перемену блюд.
Соколову не терпелось отправиться на допрос Тюкеля. Он малость поторопил приятеля:
— Что дальше было, Евгений Вячеславович?
Сахаров продолжил:
— Дальше случилось то, что с неотвратимостью рока преследует преступников — несчастный случай. Тем вечером, когда Тюкель заливал душу в простонародном трактире Шустова, что на углу Остоженки и 1-го Зачатьевского переулка, где в громадном зале на сотню столов под гармонь плясало человек сорок, вот как раз во время пляски убийца с ужасом спохватился: «Ах, где вид на жительство?» Стал у себя по карманам шарить — тщетно! И вдруг его словно жаром обдало: «Черт дери! У старой ведьмы-ростовщицы на столе забыл!» Что делать? Кумекает убийца: «Старуха одиноко жила, место там глухое. Кто и придет, увидит замок и подумает: дескать, старуха в отлучке. А я ключ не выбросил, вот он, тихо в дом войду и вид на жительство заберу. А может, еще чего ценное обнаружу. Старуха, поди, во все щели золота натолкала. Потом задами-огородами выйду на платформу Виндавского вокзала. И будто пассажир с прочими приехавшими смешаюсь, выйду на площадь Крестовской заставы, сяду на извозчика — и след мой простыл!»
Злодей весьма остался доволен своим планом, решил рискнуть.
Сахаров прервался, чтобы махнуть в рот водки. Пока он хрустел маринованным огурчиком, Соколов сказал:
— Преступники, словно женщины, в своих рассуждениях и планах в расчет берут только выгодные стороны предприятия. Они, как правило, не умеют и не любят взглянуть на предмет со всех сторон. Отсюда их неизбежные провалы, если, конечно, сыщик хорошо ищет. — Подбодрил Сахарова: — Ну, ваше превосходительство, что дальше было? Поперся он на место преступления?
— Да! Но убийца человек хитрый. Он решил все надежно обставить, без сучка-задоринки. Тюкель по летнему Указателю железнодорожных сообщений выяснил: варшавский поезд номер восемьдесят прибывает в половине одиннадцатого. Любезное дело! Загодя пришел задами к дому, вокруг тишина. В окнах старухи, понятно, темно. Поднялся на крыльцо, дверь своим ключом отомкнул. Зажег карманный фонарик, спокойно проник в дом. В горнице старуха на полу мертвая, лужа черной крови засохшей вокруг. Даже удивился Тюкель: откуда, мол, в столь тщедушном теле столько «кваса». Это «мясники» и прочие преступники на воровском жаргоне так кровь называют. Луч на стол направил, а там и впрямь — вид на жительство. Сунул убийца его в карман, стал повсюду лазить, золото искать — ничего нигде нет! Спешить прочь надо бы, скоро варшавский к перрону подойдет, но натура алчная свое взяла. Думает убийца: «Столько добра напрасно пропадет! Что я, зря рисковал?»
Собрал узел разных вещей, забрал даже ношеный старухин салоп — в потемках ничего толком не разобрать. Вышел осторожненько на воздух — тишина, народ в округе рано спать ложится, редко в каком окошке огонек светится. Только собаки где-то вдали гавкают да маневровые паровозы короткие сигналы подают — прекрасно! Взвалил Тюкель узел на плечи и задами вдоль путей пробирается к вокзалу — рукой до него подать. Все по плану удалось: забрался со стороны путей на дальний конец перрона. Варшавский литерный только-только подошел. Смешался Тюкель с пассажирами, вышел на площадь. Извозчики услуги предлагают. Уже взобрался на сиденье, как его по спине городовой похлопал, видать, что-то заподозрил: «Ваше благородие, извиняйте, нынче проверка — паспорт предъявите».
Соколов, с интересом слушавший историю, произнес:
— Так у него вид на жительство вроде самый натуральный?
— Это точно, Аполлинарий Николаевич! Он спокойно протягивает городовому, знает, что все приметы совпадают: возраст, рост, цвет волос и глаз. Городовой уже хотел отпустить пассажира, вдруг кровавое пятнышко свежее разглядел на паспорте. Думает: «Проверить тщательней никогда не вредит!» С хитростью говорит:
— Все правильно, только, сударь, полиции вы содействовать должны. Нам понятой нужен, задержали одного железнодорожного вора.
Стал отговариваться Тюкель. Дескать, домой срочно надо, то да се. Только эти отговорки еще сильнее городового насторожили. Он дал знать своему знакомому агенту, тот подскочил, и вдвоем они убийцу в участок доставили. Дежурный офицер взглянул на паспорт, спрашивает:
— Почему тут кровь?
Убийца не растерялся, врет напропалую:
— Палец когда-то был обрезан!
— Откуда прибыл?
— Знамо дело, из Варшавы!
— Что в узле?
— На толкучке тамошней всякое за гроши купил.
Стали смотреть, а в узле и впрямь всякая ерунда — старая юбка, ношеные туфли, шаль, молью побитая, вытертый салоп.
— Зачем такую ветошь из Варшавы везти? — Дежурный поморщился. — Ну, господин хороший, можете забирать это, — брезгливо ткнул пальцем, — и идите восвояси!
Обрадовался убийца, начал торопливо запихивать вещи, да из салопа вдруг на пол конверт выпал. Поднял его городовой, дежурному протянул. Тот смотрит, глазам не верит. На конверте адрес: «Ее благородию госпоже Т. А. Милютиной, Москва, Крестовская застава в собственном доме».
— Говоришь, в Варшаве купил? А это откуда — тут штемпель вчерашнего числа? — Дежурный офицер нарочно так спрашивает. Письмо на самом деле полугодовой давности.
Тюкель ничего ответить не умеет, мычит что-то.
Решили свериться. Дежурный командует городовому:
— Беги, братец, по адресу, что на конверте означен. Спроси хозяйку, ничего у нее не пропадало?
Тот через десять минут вернулся, весь бледный. Задыхаясь, говорит:
— Ой, там такое… Дверь закрыта, я толкнул окно, оно открылось. Месяц полный, светит ярко. Вижу, на полу — мертвый труп!
Тюкеля отправили в тюрьму. Долго он упирался, никакие доводы на него не действовали, ни в чем не признавался, но, в конце концов, вывели его на чистую воду. Сделали обыск в «Ницце», все уворованное обнаружили. Тюкель теперь суд в Бутырке дожидается, лет десять на Сахалине кандалами бренчать будет. Вот так-то, господа, до чего азартные игры доводят!
Соколов усмехнулся:
— Твоя, Евгений Вячеславович, история занятная. Однако хочется вернуться к старому разговору — о террористах, уничтоживших прокурора. Не верится, чтобы печь из-за границы в Россию тащили. Не тот предмет!
Сахаров нахмурился:
— Это лишь одна из восьми версий, и мы ее будем проверять.
Соколов продолжал:
— Ведь ты, ваше превосходительство, не станешь спорить, что самое заинтересованное лицо в этой истории — я сам. Как не найти печь, если меня в ней обещают живьем сжечь? Я люблю тепло, но не до такой же степени! Так что приложу все силы, дабы с любителями саламандры повстречаться, причем в ближайшее время и в тюремной камере.
Сахаров погрозил пальцем:
— Ты это искренне сказал? По глазам вижу, что думаешь: «Сделаю все, чтобы увидать их в гробу!»
Соколов не удержал улыбки:
— Тогда уж в урне!
— Нет, ради пользы дела постарайся доставить их живыми. Они нам дадут важные показания. — Почесал задумчиво затылок. — Дело серьезное, не изображай из себя Дениса Давыдова. Тут партизанщина не годится. Давай разработаем план, я выделю людей, а ты возглавь операцию.
Соколов произнес:
— Твой рассказ, генерал, про убийцу-картежника подал мне полезную мысль. Я навещу его в Бутырской тюрьме. Кстати, совет твой нужен. Мне в руки попало письмо известного думца Малиновского Ленину в Краков. Копию я снял и отправил Джунковскому. Как лучше воспользоваться оригиналом?
— При случае передай письмо автору — Малиновскому. Он станет тебе доверять.
Не успел Сахаров ответить, как показалась процессия.
Впереди шел Егоров.
За ним двое официантов торжественно, через весь зал несли громадный серебряный поднос. На нем лежали три крупные стерляди, фаршированные крабами, черной и красной икрой.
— «Граф Соколов-с»! — на весь зал провозгласил Егоров.
Блюдо было сказочной красоты и божественного вкуса.
— Только ради этого «Соколова» стоило родиться! — с восторгом произнес Мартынов. — Ну а сам герой что молчит? Как допрос одноногого?
Соколов, выкатывая глаза и подражая поручику Алябьеву, рапортовал:
— Господин подполковник, мещанин Кашица признался: он проиграл паспорт мяснику Леснорядского рынка по фамилии Овчинников. Случилось это весной прошлого года. Позволите салат доесть?
Сахаров ахнул:
— Неужто?
— Так точно, ваше превосходительство! — Соколов решил не выходить из роли. — Одноногий понял: дело принимает серьезный оборот. Он решил повиниться: «Играл в трынку с владельцем мясной лавки Овчинниковым на Леснорядском рынке, продулся в пух — трешник просадил. Тогда под залог в два рубля мяснику отдал свой паспорт». Понятно, эти деньги тоже продул. Паспорт хотел со временем выкупить, да вдруг смекнул: в полиции всего за целковый выправят новый. Так и поступил. Что со старым паспортом? Того не ведает!
Мартынов, желая изобразить бурную деятельность, приказал:
— Сейчас же следует выяснить адрес жительства этого Овчинникова и арестовать его. Уж он-то мне доложит, кому ксиву… э-э, паспорт передал!
Алябьев, присевший на дальний уголок стола, торопливо дожевывая жирный кусок селедки, пробубнил:
— Срочно арестовать, оперативно-с!
Соколов сделал печальную мину:
— Поручик, ты малость опоздал. Овчинников давно на кладбище лежит. Его прошлым летом нашли убитым в его же лавке.
— Вот тебе на! — простонародно почесал в затылке Сахаров.
— Но у меня есть в запасе картежник и убийца Тюкель, — сказал Соколов. — Бог даст, клубок распутается…
— Бог даст, — согласился Сахаров. Даже выпитая водка не разогнала его грусть.
Когда пришло время прощаться, Сахаров отвел в сторону гения сыска, обнял его и сказал:
— Если бы не нынешнее дело с прокурорскими костями, то и ты со мной отправился бы.
— Надолго?
— Знает лишь Бог да начальство. Большего сказать не могу…
Соколов задумчиво проговорил:
— Близка крупная военная заваруха.
Сахаров согласно прикрыл веки.
Друзья еще раз обнялись, поцеловались. Соколов перекрестил приятеля:
— Храни тебя Бог, Евгеша! Я тебя любил.
Несмотря на поздний час, подавив грусть расставания, Соколов отправился на Долгоруковскую, в Бутырский замок.
Радуясь замечательному гостю, покинул теплую супругу всегда нетрезвый начальник Бутырской тюрьмы капитан Парфенов. Он расцвел от счастья:
— Наконец-то, сам Аполлинарий Николаевич! Рад видеть вас в нашем гостеприимном доме! Какие приятные новости?
— Мне нужен Тюкель.
— Это который процентщицу зарубил? Через три минуты спущу его. В какую следственную камеру прикажете?
— В первую, там есть смежная комната, мне она понадобится.
— Слушаюсь, господин полковник! Сей миг прикажу, там пыль вытрут.
Соколову был неприятен запах камеры следователя. Новый громадный диван испускал резкий запах кожи, который мешался с отвратительно застоявшейся табачной вонью.
Он распахнул узкое высокое окно, забранное продольной решеткой. Свежий ветер ласково коснулся лица. Где-то рядом шумел город. Подумал: «Будь арестантом, я наверняка бы сумел бежать отсюда. Следователя прихлопнул как муху, а решетки разогнул бы!»
Сыщик испытал неожиданно сильное желание сейчас же опробовать свои силы на решетке, но сдержал себя. Словно предчувствовал, что вскоре ему придется это делать, спасая свою жизнь.
Ну а пока что в дверь постучался надзиратель. Спросил, не переступая порога:
— Ввести?
Соколов кивнул головой.
В камеру вошел невысокого роста человек лет сорока, с живой обезьяньей физиономией, давно небритый, с узкой согнутой спиной и обширной плешью. Одет он был в некогда отличный, сшитый из тонкого английского сукна костюм, но теперь изрядно изношенный, и мятый. Из застиранной манишки торчала худая шея, по которой нервной мышью бегал кадык.
Вошедший робко произнес:
— Здравствуйте!
— Здравствуйте, Зиновий Архипович! Извините, что побеспокоил вас.
Тюкель слабо улыбнулся:
— Спасибо вам, что из камеры вывели. Все бы ничего, да воздух такой гнилой, что и привыкнуть нет возможности.
— Если желаете, можете к окну подойти.
— С наслаждением!
Тюкель минуты три молча, с громадным напряжением вглядывался в голубое небо, жадно вдыхал в себя свежий воздух, от которого он совсем отвык.
Наконец, глубоко вдохнул последний раз. Слегка пошатываясь, отошел от окна и привычно сел на табуретку в дальнем углу камеры. Руки с красивыми длинными пальцами обреченно опустил на маленький столик.
Соколов сказал:
— Мне было бы приятней, коли вы, Зиновий Архипович, пересели к моему столу поближе. На этом диване вам удобно?
— Вполне! — Тюкель перебрался на диванчик и уставился на сыщика. — Что-то черты вашего лица мне знакомы.
— Полковник Соколов!
Тюкель так и подпрыгнул на диване:
— Это который Аполлинарий Николаевич? Удивительно! И по какому случаю такая знаменитость моей ничтожной персоной заинтересовалась?
— Мне известно, что вы — гений… по картежной линии.
Тюкель от удовольствия покраснел, но не нашелся, что ответить.
Соколов повторил:
— Да, судя по слухам, вы игрок замечательный.
Тюкель улыбнулся:
— Хотите играть?
— Пока что мой интерес платонический. Меня интересует сам мир игроков. Вы ведь всех знаете?
— Шулеров, что ль?
— Я бы сказал, тех, кто постоянно играет.
— Неужто сам Соколов занялся картежниками?
Соколов терпеливо объяснил:
— Речь идет не о шулерах или мошенничестве. К сожалению, я не имею возможности полностью ввести вас в суть дела. Но замечу, что косвенным образом двое известных игроков стали, скажем, свидетелями страшных преступлений… Один из свидетелей уже мертвый, а вот второй…
Тюкель замахал руками:
— Нет, этот форшмак кушайте без меня! Никого не знаю, никого не видел, и вообще у меня в голове — фу-фу — сквозняк, ничего не помню. И потом мусора, э-э, полицейские уже приставали ко мне.
Соколов спокойно продолжал:
— Вы убили человека случайно, в силу несчастно сложившихся обстоятельств. А тут речь идет о самой страшной банде садистов, которые живьем сжигают хороших людей.
Тюкель печально усмехнулся:
— Ну, для кого хорошие, для кого плохие — каждый имеет свои понятия. Я полицию с детства не люблю. Меня все равно ждет мыс Жонковер и Александровский пост. А если отконвоируют на юг Сахалина, то увижу печальной памяти пост Корсаковский.
Соколов удивленно поднял бровь:
— Вы, однако, хорошо знаете географию каторжного острова. Что, бывали, Зиновий Архипович, там?
— Нет, книги люблю. Читал про Сахалин у покойного писателя Чехова и у Власа Дорошевича. Читал и ужасался: какие страшные злодеи, какие кровожадные убийцы! А еще всегда с замиранием сердца думал: как это люди могут в тюрьме и на каторге жить? Ведь лучше умереть, чем на нары попасть.
— Ну а теперь мнение переменилось?
— Нет. Просто не могу поверить, что сам стал убийцей. Вот скоро суд, так в зал набьются любопытные, которые с ужасом станут глядеть на меня и желать мне самой строгой кары, желать моей погибели. А я их не осуждаю. Они правы. Прежде, до моего печального опыта, я испытывал бы такие же чувства.
Соколов почувствовал вдруг симпатию к этому несчастному человеку. Он произнес:
— Если бы я был самодержец, я бы приказал вас высечь, взял бы с вас слово, что больше никогда за стол играть не сядете, и отпустил бы…
— Жаль, что вы не самодержавный сатрап, — слабо улыбнулся Тюкель, и его глаза заблестели, словно на них навернулись слезы.
Соколов задумчиво перевел взгляд на окно, помолчал и спокойно добавил:
— Хорошо, считайте, что мне от вас ничего не надо. Хотя если бы вы знали, каким злодеям своим умолчанием помогли, то никогда бы себе не простили. Вы умный человек и состраданию вовсе не чужды. Представьте, что сейчас ходят по этой земле хорошие, добрые люди, улыбаются, любят, детей растят, зла никому не творят. А вот по воле выродков эти люди уже обречены. Их ждут жуткие истязания и смерть. Вы отказались помочь невинным жертвам, зато своим молчанием содействуете убийцам.
Тюкель промолчал.
Соколов смотрел в лицо собеседника:
— Мне нужно узнать адрес, а его может назвать знаменитый игрок, который вам известен под фамилией Семен Кашица.
Тюкель фыркнул, рассмеялся, глаза его по-хитрому блеснули, но он ни слова не промолвил.
Соколов продолжал:
— Вот, сударь, вы фыркнули. Я знаком с этим Кашицей, он колоду держать не умеет…
— Тогда почему же вы назвали его игроком знаменитым?
— Чтобы убедиться, что вы его знаете.
Тюкель с восхищением проговорил:
— Ловко, однако, вы меня подцепили. Я рад был бы помочь вам, господин Соколов, если бы вы не были полицейским, а так, частным лицом…
— Так-так, потрясающая логика! Представим, что вы узнали: убийцы замыслили вырезать целую семью — родителей, детей, служанку. И вы, презрения к полиции ради, не сообщили бы нам об этом?
Тюкель удрученно молчал.
Соколов поднялся, дружелюбно проговорил:
— Наша беседа закончена. Вы, Зиновий Архипович, можете еще постоять у окна, подышать свежим воздухом.
— Не откажусь! Сколько раз ездил и ходил мимо этой тюрьмы, и даже малейшего предчувствия не было, что сам угожу сюда.
— Передачи вам носят?
— Нет, конечно! У меня была любимая жена, дом, двое детей. А теперь я на всем свете один. Картежная страсть все отняла, да и я гусь хорош: семью разорил, от приданого супруги почти ничего не оставил. Подлец! — Горько вздохнул. — Какие уж тут передачи…
— Тогда предлагаю вместе отобедать.
— Как — отобедать? — недоверчиво вытаращился Тюкель.
— С аппетитом.
Соколов сел за стол, макнул ручку в чернила, спросил:
— Я пишу заказ. Какие закуски желаете?
Тюкель состроил мучительную гримасу:
— Не ожидал, что вы можете издеваться…
— Я не издеваюсь, говорю серьезно.
— Да, я изголодался… У меня плохой желудок, тюремная баланда — истинная казнь. Однако вы, Аполлинарий Николаевич, ошибаетесь. Я за куриный де-воляй и рябчика в сметане не стану сотрудничать с легавыми, извините, с полицией.
Соколов с сожалением посмотрел на несчастного:
— У вас с памятью плохо, сударь? Мы уже это обсудили. Я вам не ставлю никаких условий. Хотите покрывать убийц — дело вашей совести. С вас Господь спросит.
— Уже спросил.
— Так что заказывать?
— Что-нибудь на ваше усмотрение. — Посмотрел вопросительно: — Выпивку можно?
— Разумеется!
— Тогда что-нибудь из крымских виноградных вин.
— Третьего дня был в ресторане «Палиха» — это, помните, тут, в двух шагах. Как раз интересную партию получили. Не возражаете против муската розового «Алупка» урожая 1887 года? А пино-гри «Ай-Даниль» и прочих изысканных напитков?
Тюкель шумно выдохнул, завел глаза к потолку:
— Нет, право, это все мне снится!
Соколов что-то начертал своим быстрым, летящим почерком и нажал кнопку звонка. Двери тут же открылись, на пороге стоял надзиратель.
Соколов передал ему запись, дал сторублевую бумажку и сказал:
— Останови любые сани — для полицейской надобности — и гони в ресторан «Палиха», это на Палихе, восемнадцать. Пройдешь к владельцу Владимиру Андреевичу Глебовскому, отдашь записку и деньги. На той же повозке вернешься. Бегом марш! — и крикнул вдогонку: — И пусть хрусталь и приборы серебряные пришлет.
— Есть!
— Доставишь моментально, чтоб ничего не остыло.
Не прошло и полчаса, как в камеру постучал капитан Парфенов. Он приоткрыл дверь и страшным голосом сообщил:
— Аполлинарий Николаевич, на проходной вас спрашивает господин ресторатор и с ним двое официантов. Говорят, что вы им приказали…
— Проведи в соседнюю комнату, пусть накрывают на стол. Мы проголодались. Да и ты, капитан, рюмочку пропусти.
— Так точно, Аполлинарий Николаевич, на моей службе это суровая необходимость — как по рецепту лекарство для недужного.
Уже через две-три минуты в камеру вошел с пробором-ниточкой посредине набриолиненной головы и источающий крепкий запах «Цветочного одеколона» владелец «Палихи» Глебовский. Он весело проворковал:
— Обед подан, ваше превосходительство! — Полез в брючный карман. — Только вот это, «катюшу», обратно возьмите — в нашем заведении для знаменитого Соколова всегда бесплатно.
Обычный канцелярский стол был накрыт белой накрахмаленной скатертью. Его украшал букет пунцовых роз, источавших нежный аромат, привезенный предусмотрительным ресторатором. Перед двумя стульями стояли приборы. И весь стол был заставлен самой изысканной снедью.
Двое официантов во фраках вышколенно замерли у стены серо-бурого цвета, каким в России красят тюрьмы, губернские гимназии и больницы для бедных.
У изголодавшегося Тюкеля глаза разбежались при виде икры зернистой, салата паризьен и семги двинской, судака заливного и поросенка холодного под хреном.
Он с жадностью выдул несколько хрустальных лафитников вина, ел все подряд, не разбирая, и вскоре изрядно захмелел.
Когда подали в серебряной миске солянку из осетрины, тяжело вздохнул:
— Неужели есть на свете люди, которые так питаются каждый день? Стоит пробыть в тюрьме хотя бы неделю, и нормальная человеческая жизнь кажется невероятной!
После супа Тюкель не без труда осилил филе на вертеле, выпил мадеры и тяжело откинулся на спинку кресла.
— Уф, жизнь все-таки прекрасна. Мне кажется, что это сон. — Посмотрел на Соколова: — Сигару взять можно?
Соколов молча кивнул.
Тюкель выбрал в деревянной коробке сигару, откусил кончик и взатяжку задымил. С горькой назидательностью, которая часто появляется у людей подвыпивших, произнес:
— Так мне, подлецу, и надо! Мои родители — из черниговских мещан, аптекари. Последние гроши не жалели, лишь бы их ненаглядный Зиновий получил хорошее образование, в люди вышел. Но нет, не ценил я ни их заботы, ни тех способностей, которыми природа меня наградила. Дурные страсти, сколько помню себя, владели мной. И азарт, азарт… Какие деньги я оставил на конских бегах и за карточным столом! Скольких честных и доверчивых людей я облапошил! Можно было купить имение в деревне и дом в городе. А что у меня есть? Лишь горькое отчаяние. Достойный финал гнусной жизни.
Надолго замолчал, наслаждаясь собственной болью и сигарой. Мечтательно произнес:
— Теперь для райского счастья не хватает лишь колоды карт! Многолетняя, знаете, привычка.
Соколов вытащил из заднего кармана брюк нераспечатанную колоду.
У Тюкеля глаза на лоб полезли.
— Невероятно…
Соколов спокойно произнес:
— Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться о вашей страсти. Играть могу только под интерес. У меня есть с собой немного денег, — показал пухлый бумажник. — А что у вас, сударь, имеется?
— Вольно вам смеяться над несчастным колодником! — На глазах расчувствовавшегося после хорошего вина Тюкеля блеснула слеза. — В моем кармане лишь вошь на аркане.
Соколов, оставаясь невозмутимым, продолжал:
— Я ставлю пять сотен против сведений о Семене.
Тюкель надолго задумался. Потом осторожно спросил:
— А что вас, господин полицейский полковник, конкретно интересует?
— Совсем немного: в каком игорном притоне можно разыскать его?
Как влюбленный страстно ласкает предмет своих вожделений, так истосковавшийся по картам Тюкель гладил колоду. Он ничего не ответил. Лишь спустя минуту недоуменно уставился на Соколова:
— А вы разве игрок?
— Нужда припрет, петух яйцо снесет! — туманно отвечал сыщик.
— Что я должен делать? — задумчиво протянул Тюкель. Он сложил трубочкой губы, пожевал, усмехнулся: — Впрочем, Аполлинарий Николаевич, это ваш выбор. Я готов. — Поднял палец вверх. — Но сами понимаете, мои сведения полугодовой давности. Это вас устроит? Если вы проиграете, я забираю деньги и вы больше ко мне не пристаете с этим Семеном.
— Согласен.
Тюкель усмехнулся:
— Признаюсь, ваш интерес меня удивляет. Семен? Что он может? Ну, режет салат. Это когда идет ложная тасовка. Шулер делает лишь вид, что тасует карты, а на самом деле оставляет их в прежнем порядке. Смотрите, Аполлинарий Николаевич, показываю!
Руки Тюкеля замелькали с невероятной скоростью, карты так и летали. Рассмеялся:
— Глядите, все карты остались в первоначальной раскладке. Но это, уверяю вас, совсем просто. Да, Семен это делает. И еще может работать филаж. Это когда надо выдернуть вместо верхней иную карту. Вот так, игрок двигает большим пальцем левой руки несколько карт назад и выдергивает снизу нужную — полное впечатление, что она лежала сверху. А больше ничего он не умеет. Ни сенсирования, ни транспортировки, даже на ложном разрезе его ловили и били по голове. — Вдруг встрепенулся. — Или Семен замешан в мокрухе, когда зарезали лавочника Овчинникова? Слух был, но, вероятно, это параша. Семен не способен на мокрое дело.
Соколов терпеливо дослушал тираду и лениво спросил:
— Играть будем?
— Охотно!
Метал Соколов. За ним с легкой усмешкой наблюдал Тюкель, предвкушавший легкую победу. После долгого отлучения от игры он испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение. Подобное испытывает путник, проделавший мучительный переход через пустыню и достигший морского берега. И впрямь карта шла к нему отличная.
Тюкель вскрыл карты, с торжеством растянул рот в улыбке.
— Тридцать одно. — Он победительно уставился на Соколова.
Сыщик соболезнующе вздохнул:
— Тридцать два!
Забрал деньги с банка, засунул в бумажник. Развалился в кресле, уперся взглядом в Тюкеля.
— Ну?
Тюкель налил себе мадеры, медленно вытянул ее, прошелся по камере и, вздохнув, произнес:
— Где его можно увидать?
— Номер дома точно не помню, но однажды я на своей коляске подвозил его во 2-й Щипковский переулок, недалеко от Гурьевской богадельни. Человек он несерьезный, глуповатый. Может, по этой причине пользуется у женского пола успехом.
Соколов пожал руку Тюкелю:
— Желаю не терять терпения и надежды! За сведения не благодарю — я их выиграл. Сенсирование, транспортировку и все прочее я делать, кажется, умею.
У Тюкеля вытянулось лицо.
— Ну и ну, я вас даже не заподозрил. Вы игрок, видать, высокого класса.
— Я играю наверняка, — признался Соколов. Он взял со стола колоду и по воздуху пустил ее из одной руки в Другую. То же самое сделал за спиной, не уронив ни одной карты.
— Н-да! Поздравляю. — Тюкель бросил выразительный взгляд на сигары. — Аполлинарий Николаевич, позволите еще одну?
— Заберите коробку — для вас принес! Я табачный дым терпел только ради вас. Пусть, думаю, хороший человек насладится. И прихватите с собой все, что осталось после нашей трапезы. Да, эти две бутылки шато-мутона тоже. Угостите товарищей по камере.
Тюкель задумался. Растягивая слова, произнес:
— Но как могу им объяснить?
— Из самых сложных положений всегда есть прекрасный выход: сказать правду. — Пожал арестанту руку: — Вы настоящий игрок, ибо умеете платить долги.
Следующим утром, не сказав в охранке ни слова, в самом прекрасном настроении сыщик выскочил на морозную улицу, остановил извозчика и понесся по адресу, названному Тюкелем.
Оказавшись на Щипке, стал опрашивать дворников. И почти сразу повезло. Выяснилось, что Кашица-Маслобоев снимает дом, принадлежащий какой-то Агриппине Дудкиной, мещанке. Отыскал и тамошнего дворника, разгребавшего снег большой деревянной лопатой.
Дворник оказался высоким, с отвислой нижней губой тридцатилетним мужиком, одетым в новый тулуп. Тщательно натертая медная бляха блестела на груди.
— Любезный, где дом Дудкиной?
Дворник с глуповатым выражением, приоткрыв рот, недоуменно глядел на Соколова. Наконец неспешно проговорил:
— Че, Дудкину? А для че?
— Отвечай, собака, как положено! — рявкнул Соколов. — С кем разговариваешь? Смир-рно!
Дворник испуганно выкатил оловянные глазки и мгновенно замер, вытянувшись в струнку и прижав лопату к плечу, словно ружье.
Соколов строго посмотрел на дворника:
— Я про Дудкину спрашиваю тебя.
— Че? Да вон, где крашеная калитка! А вы, любезный, кто будете?
— Генералиссимус Суворов.
Дворник коротко ахнул, прикрыл рукавицей рот.
Соколов посмотрел в указанную сторону. За редким дощатым забором он увидал небольшой одноэтажный домик, засыпанный снегом, почерневший, с растрескавшимися бревнами, стоявший, должно быть, еще при благодетельнице Екатерине. Одним углом он сильно накренился, грозя рассыпаться вовсе. Даже покосилась труба, из которой валил дым. Возле окон снег был изрядно умят. За домом торчали голые яблоневые деревья убогого сада.
Сыщик продолжал допрос:
— Кто живет там?
Дворник загадочно замычал, завел глазки к голубому небу и с усмешкой произнес:
— Прописан, гы, один — мещанин Кашица. А при нем то ли жена невенчанная, то ли полюбовница — молодайка. Собою пригожая. Гы!
— А чего ты гыкаешь?
— Каждый вечер любовью утешаются.
— Откуда знаешь?
— А че, вечером ходим в окно подглядывать. Уж страм такой вытворяют, даже «линейку» не тушат, занавески не задвигают, гы. Совсем оглоеды. Я уж заявлял нашему околодырю. А он: «Это ихнее дело, а вы не ходите под окна!» А как не ходить, когда они малакией срамной развлекаются.
— В домовой книге оба записаны?
— Не, только мещанин, который мордатый, Кашица. А вторая как бы приходящая, гы. А че?
— Паспорт проверял?
— Обязательно! По приказу господина полицмейстера я ее тоже пометил, фамилия ей — Елизавета Блюм.
Соколову показалось, что он ослышался. Он размышлял: «Елизавета Блюм — так звали красавицу, обольстившую в Монте-Карло Гарнич-Гарницкого. Неужто она? Невероятная удача!»
Он переспросил:
— Как, говоришь?
— Елизавета Блюм, — повторил дворник.
— Давно они здесь?
— Кашица второй год, а евонная Елизавета с месяц наведывается.
— Ходит кто к ним?
Дворник развел руками:
— Ходють, но не часто. Я глядел в окно: за столом чаи распивают, играют в карты, книжки какие-то вслух читают.
— Что за народ?
— Разные стюденты в шляпах и в калошиках. Я об том сказал, где следует, а там: «Пусть себе играют!»
— А кто ходит, фамилии, клички знаешь?
— Че не знаю, того не знаю. Хозяйка дома в Лопасне живет, сын у ей там.
— Сейчас жильцы дома?
— Не приметил, должны быть на месте. А вон, в окошке личность бабья мелькнула — дома оба сидят. Голубки сизые, друг дружкой утешаются. Вы вечером приходите, когда они свет зажгут, может, чего и увидите.
Соколов задумался: «Хорошо бы наблюдение установить, хоть на недельку. Да времени, к сожалению, нет. К тому же улица пустынная, филеров сразу приметят. Спугнем, потом иди-свищи ветра в поле! Пойду-ка возьму их тепленькими».
— Топай вперед!
Дворник открыл калитку, закосолапил по узкой, пробитой меж высоких снегов тропинке.
Соколов двигался за ним. Крыльцо было покрыто тонким слоем нетронутой изморози. Соколов понял: никто из дома нынче не выходил. Он похлопал по плечу дворника, негромко произнес:
— Скажешь: «Уведомление принес, откройте!»
— Че, удомление? Какое такое?
— У-ве-дом-ление! Ну, бумагу! Запомнил? Иди вперед.
Сыщику показалось, что в окошке вновь мелькнуло женское лицо.
Дворник взошел на кривое крыльцо, потопал по нему ногами, сбивая снег. Соколов дал знак: стучи!
Дворник, сжав кулак в рукавице, деликатно приложился к обитой клеенкой двери. Стук получился тихим, никто на него не откликнулся.
Соколов оттолкнул дворника, дернул с силой за ручку. Ручка вылетела из гнезда.
Соколов совсем рассердился, отступил на шаг и ударом сапога так долбанул в дверь, что по домишку пошел гул, а под обивкой вылетела доска.
Еще удар, и вся дверь превратилась бы в щепки. Но в этот момент взволнованный женский голос, показавшийся Соколову знакомым, испуганно спросил:
— Кого надо?
Дворник замялся, вся умная речь у него явно вылетела из головы. Соколов слегка подбодрил его кулаком по ребрам. Это малость дворника взбодрило. Он скороговоркой выпалил:
— Откройте, это я! Принес эту… удивлению.
— Чего вы хотите?
— Да открыть должны, я гумагу вручу.
— Какую бумагу?
— С печатью!
— Подождите, я спала, сейчас оденусь и открою.
Соколов теперь окончательно убедился: голос этот он уже где-то слышал. Но где, вспомнить не мог.
Прошла минута-другая. Дверь не открывали. Соколов понял, что ее и не откроют, его провели как мальчишку.
Рассвирепел, гаркнул так, что с ближайшего куста, на которой кровавыми пятнами рассыпались ягоды, посыпался снег:
— Открывай! Сейчас дом разнесу — в щепки!
За дверью раздался топот быстро удаляющихся ног. Соколов решил повторить свой знаменитый подвиг, о котором некогда взахлеб писали газетчики. Тогда на Мясницкой сыщик выломал вместе с коробкой и кирпичной кладкой громадные двери в мастерской слесаря Чукмандина. Теперь задача была много проще. Сыщик отступил на шаг, глубоко вздохнул. И вдруг с размаху, как на вражескую крепость, бросил свое гигантское тело.
И явно перестарался. Дверь, растворявшаяся наружу, теперь с жутким треском влетела вовнутрь. На нее, по инерции, грохнулся великий сыщик.
Но он тут же вскочил и продолжил свое наступление.
Через мгновение сыщик влетел в дом. После яркого солнечного света не сразу увидал Семена, который был Мишкой Маслобоевым. Тот, встав на табуретку, судорожно шарил рукой за божницей.
Сыщик закричал:
— Руки вверх!
Мишка выхватил из-за божницы револьвер, но при этом произошла заминка: длинным дулом револьвер зацепился за цепочку, на которой висела лампада. Та, проливая масло, полетела вниз, на старые газеты и журналы, лежавшие на полу.
Соколов бросился к Мишке. Мощным ударом ноги он выбил из-под него табуретку. Мишка полетел кубарем вниз и с размаху хлопнулся спиной на стоявший у стены комод. Грохнул выстрел, с потолка посыпалась труха.
Сыщик обеими руками вцепился в револьвер, вместе с Мишкиной кистью крутанул его с жуткой силой. Злодей дико заорал от боли. Револьвер стукнулся о дощатый пол. Сыщик подхватил оружие.
Для более сильного впечатления Соколов с размаху, словно кувалдой, грохнул кулаком, сжимавшим револьвер, Мишку по скуле. Голова жертвы мотнулась в сторону, Мишка, не издав звука, вмиг обмер и тяжело повалился на пол.
«Где сообщница?» — озаботился Соколов. Он окинул быстрым взглядом помещение: у окна обеденный стол, несколько ободранных стульев, печь с полатями, лавка, занавесь в другую комнатушку, обычно заменяющая в бедном жилье дверь.
Соколов распахнул занавесь. Перед ним предстала небольшая спальня с окном, выходившим на зады. Окно было распахнуто…
Соколов выглянул во двор. Под окном снег был изрядно утоптан. Зато на снежной целине, шириной не более аршина и ведшей к забору, запечатлелись свежие глубокие следы. В заборе были отброшены две доски.
— Вот куда она делась! — азартно воскликнул Соколов. Он хотел было догонять беглянку, как вдруг за спиной услыхал подозрительное потрескивание, в нос потянуло запахом дыма.
Сыщик бросился назад в дом.
Упавшая лампада воспламенила валявшиеся газеты. Те полыхнули высоким, жарким пламенем, перекинулись на табуретку и стену, сухие словно порох.
Рядом лежала жертва необузданной силы русского богатыря. Огонь ласкал ноги Мишки, и брюки уже дымились.
Соколов подхватил несчастного под мышки. Сыщик тащил злодея, и ноги жертвы гулко стучали по ступеням крыльца. Пребывавшего в беспамятстве Мишку сыщик отволок от порога саженей на пять и бросил на снег.
— Живой? — поинтересовался дворник.
— Сейчас очухается, уже носом дергает! — Соколов стал снегом тереть своей жертве уши.
Злодей дышал сипло и поверхностно.
Соколов оглянулся: на пожар со всей улицы сбегался встревоженный народ. В калитку, осторожно озираясь, вошел знакомый дворник. За ним широко шагал городовой.
Пламя тем временем бушевало все ярче.
— Как бы этот господин не поджарился, — озабоченно произнес городовой, плечистый мужик лет сорока с умными веселыми глазами.
— Жареный преступник — замечательно, но он мне пока требуется в натуральном виде! — сказал Соколов. — Эй, дворник, не вертись как капля на… Хватайте, ребята, этого дядю и оттащите подальше от огня. Вот сюда, любезное дело! Городовой, разотри ему снегом уши.
Городовой засмеялся.
— Как пьянице? Это дело привычное. — И он начал сноровисто выполнять целительную процедуру.
— И шею потри, затылок! — подавал полезные советы Соколов.
Мишка наконец заморгал глазами, замычал что-то, отмахиваясь обеими руками, явно не согласный со средствами народной медицины.
— Отдохнул, и будя, стрелок хренов! — Соколов рывком поставил злодея на ноги.
Тот был в домашней одежде — в синий горошек фланелевой рубахе, поверх которой была надета кургузая жилетка, в галифе и в войлочных бахилах.
Соколов вытащил из кармана наручники, надел их на злодея. Подтолкнул коленом под зад:
— Топай к саням, на ветру вмиг очухаешься.
Извозчику приказал:
— Накрой этого обалдуя медвежьей полостью!
— А как же вы, ваше сиятельство? Мороз жуткой силы… — Извозчик вопросительно смотрел на графа.
— Здоровье этого… мне сейчас дороже собственного! И гони в Бутырку. — Повернулся к дворнику: — Вызови, братец, пожарников, да срочно. Прикажи, чтобы спасли все, что можно.
Умный городовой вопросительно взглянул на сыщика:
— Господин полковник, прикажете охранять?
— Гляди в оба! А я пришлю полицию для обыска.
— Слушаюсь, господин полковник!
Соколов прыгнул в сани, и они понеслись по залитым вечерним солнцем улицам самого прекрасного в мире города.
Прилетев в Бутырку, Соколов первым дело протелефонировал Мартынову:
— Задержал облагодетельствованного тобою Семена Кашицу. На самом деле это Мишка Маслобоев, карточный шулер, пьяница и террорист. Вышли людей, пусть тщательно обыщут пожарище, хотя там, кажется, выгорело все до основания, — Назвал адрес. — И еще одной преступнице удалось бежать.
— Как так? Преступница бежала? — возмутился начальник московской охранки.
Соколов в двух словах объяснил.
Мартынов, склонный к поучениям, начал поучать:
— Полковник, зарубите себе на носу: так на задержание не идут! В интересах этого важного дела необходимо было установить наблюдение за преступниками. Ведь если бы Маслобоев находился на свободе, то мы могли бы проследить его связи…
Соколов насмешливо сказал:
— Передовую методику по системе Лебедева и Вейнгарта я знаю. И даже Достоевского читал. А ты, Мартынов, сейчас рассуждал как Порфирий Петрович: «Посади я преступника слишком рано, то, пожалуй, определенное положение дам, уйдет он от меня в свою скорлупу. А оставь я такого господина на свободе, сам мне такую улику приготовит, что на дважды два — четыре походить станет».
— Разве это не верно?
— Верно, но лишь в принципе. Это в математике все делается по застывшим правилам, а сыск — дело тонкое, вдохновенное. Тут надо быть и Пушкиным и Толстым одновременно. Ведь эта парочка могла и день, и два любовью утешаться и не иметь контактов с внешним миром. В это время их товарищи, которые нам неизвестны, много страшных дел натворили бы. Скажем, тебя, Александр Павлович, гордость России, похитить, а потом, как прокурора — ссыпать в урну.
Мартынова, видать, от таких предположений передернуло:
— Тьфу, что вы, полковник, говорите — слушать тошно!
Соколов невозмутимо закончил мысль:
— Тем более что у нас, по известным тебе причинам, каждый час дорог.
Мартынов вздохнул, примиряюще проворчал:
— Если бы дом был оцеплен, так никто и не ушел бы.
Соколов парировал:
— Если бы иногда мудрое начальство по своей наивности не отпускало преступников, то и не было бы нужды гоняться за ними по два раза. И заметь, с риском для собственной жизни.
— Кто сбежал, приметы, а лучше фамилия известны?
— Запиши: Елизавета Блюм, старая знакомая Гарнич-Гарницкого. Та самая, что в Монте-Карло дарила свои ласки этому сластолюбцу.
Мартынов завидовал успеху Соколова у женщин. Он с иронией вставил:
— Как вам, полковник, госпожа фон Лауниц?
— У меня по службе, а не ради удовольствия.
— Приметы этой Елизаветы имеются?
— Со слов Гарнич-Гарницкого, девица интеллигентного вида, лет девятнадцати-двадцати, роста приблизительно два аршина шесть вершков, восточный тип, глаза серо-зеленые, брови густые, темные, дугообразные, кожа матовая, рот средний, губы пухлые, волосы густые, темно-русые, чуть вьющиеся по вискам, шея высокая, фигура стройная, голос приятно-низкий. Все! Я больше ничего не знаю.
— Не очень много!
— Обратись к Гарнич-Гарницкому, он тебе опишет малейшие подробности ее прелестей. Прикажи, Александр Павлович, чтобы на всякий случай заглянули в адресную книгу, да и по агентурным связям проверили. Елизавету необходимо проследить, установить связи. Адью! Иду Семена-Мишку допрашивать.
Подумал: «Если я память ему не отшиб!»
У Мишки с памятью оказалось все в порядке. В отличие от челюсти, которой еле двигал.
Мишка усиленно растирал себе ушибленную шею. Он вовсе не был похож на того нагловато-отчаянного типа, которого впервые сыщик увидал в поезде. Теперь преступник был испуган и угнетен.
Соколов успокоил:
— Из-за шеи не беспокойся. Здоровая она или прыщ на ней, все равно в петле ей висеть.
Мишка побледнел:
— Чего, в какой петле?
— Веревочной, мылом промазанной. Чтоб скользила лучше. Заодно можешь и гигиену соблюсти — казенным мылом шею намылить. Ну и палач за ноги дернет — все быстрей дух твой поганый отлетит.
Мишка был окончательно раздавлен. Он загундосил:
— А чего я сделал? И вообще не желаю с вами, сатрапами, разговаривать. Слова из меня не выжмете. Из пушки в потолок пальнул? Так я думал, что на меня грабители налетели. За это меня судить не будут. Долой самодержавие! А вы пошли все на…
Соколов с сожалением покачал головой:
— Все ты, Мишка Маслобоев, врешь. Ты очень глупый и самоуверенный тип. По законам Российской империи ты — соучастник террористических действий, повлекших человеческие жертвы. Ты, Мишка, думаешь, что тебя ждет суд присяжных? Сидят толстые, вкусно пообедавшие осетриной ряхи, слушают какого-нибудь знаменитого краснобая-адвоката. Твоя разбойная большевистская партия отвалит адвокату кучу денег, и он будет заливаться соловьем: «Ах, досточтимые присяжные! Посмотрите на этого несчастного, на его прекрасное благородное лицо! Разве такие честные глаза бывают у террористов? Нет, не бывают. И перед вами не злодей, а жертва социальных пороков нашего больного общества, пленник возвышенных идей, борец за светлые идеалы во имя человечества! Не судить, боготворить надо этого святого!» И эти купцы, Учителя гимнастики и землемеры расчувствуются и освободят не только тебя — хоть самого заклятого врага человечества. Помнишь, как это было с негодяйкой Засулич, стрелявшей в семьдесят восьмом году в петербургского градоначальника, боевого генерала Трепова? Нет, дурья твоя башка! Ты предстанешь перед судом закрытым, военным. И я самолично обещаю приговор — лишение всех прав состояния и смертную казнь через повешение. А слово свое — русского офицера и дворянина, я всегда держу!
Соколов замолчал.
Преступник тяжело сопел, потупив очи.
Вдруг Мишка вскочил со стула, нервно выкрикнул:
— Чего все на меня? Я никого не хотел убивать…
— Девка Маланья тоже не хотела, пока в кустах гусар ее не поймал. Британский револьвер выпуска девятьсот пятого года марки «милитэри энд полис» тебя подвел из-за слишком длинного дула, которое за лампадку зацепилось. Разве в вагоне ты не был соучастником покушения на жизнь полицейского полковника? Был! Этот револьвер я приобщаю к вещественным доказательствам — покушение на должностное лицо во время исполнения. Закон за сие преступление тоже гарантирует пожизненную каторгу. Но мне еще много про тебя известно… Скажи, куда твоя очаровательная Елизавета побежала? Ведь мы все равно ее поймаем, а тебе, дураку, зачтется, коли поможешь.
Мишка гордо вздернул подбородок.
— Никогда-с! — Дернул на груди рубаху, так что на ковер полетела пуговка. — Ремни из кожи моего сердца режьте, Елизавету не продам-с.
— Твое дело, только от меня эта блудливая девица никуда не денется. Много чего на ней висит.
Сыщик, буравя глазами Мишку, медленно произнес:
— Но все это цветочки! Ты думаешь, что о самом твоем страшном преступлении никому не известно?
Злодей заметно смутился, отвел взгляд в сторону.
Соколов крепким движением повернул Мишку к себе лицом, сквозь зубы выдавил:
— Смотри, сукин сын, мне в глаза! Я все про тебя знаю. В том числе и про мясника на Леснорядском рынке. И как ты завладел чужим паспортом — одноногого кладбищенского уборщика. Почему, паразит на теле человечества, ты меня не спросишь: «Как вы, господин полицейский, отыскали мою конспиративную квартиру?» А не спрашиваешь, Мишка, ты потому, что тебе отлично известно, кто тебя продал, кто ради спасения своей шкуры тебя утопит хоть в дерьме. И его я спасу, а ты, дурачок, будешь болтаться, как дядя Мартын — на веревочке. Из ушей потечет кровь, а сизый язык свесится набок. И это будет справедливо.
Мишка побледнел, нервно выкрикнул:
— Это Ванька Елагин, шнифты бы ему выколоть! Пожалейте, не вешайте…
— Догадливый ты, Мишка! — И вдруг, словно вспомнив что-то приятное, сыщик произнес: — Кстати, ты парень небось отчаянный, крыс не боишься?
Соколов попал в точку: Мишка не только крыс, мышей боялся до смертного ужаса. Он весь затрясся, тяжело двигая челюстью, пробормотал:
— Вы… что хотите?
— Прикажу посадить в нижнюю камеру-одиночку, где хвостатые кишмя кишат. Они такие голодные и злые, что сами себя жрут. Ты — вкусный, пусть свежатинкой побалуются!
Отчаянию Мишки предела не было. Он был бы рад, если его сейчас же расстреляли или даже повесили, но только не отдавали бы на корм отвратительным хвостатым чудовищам. Он взмолился:
— Помилуйте, пожалейте!
— Но ты ведь других не жалеешь, Мишка! Скажи, где отыскать Елизавету, и будешь ночевать с комфортом — на нарах в общей камере. И не с уголовниками, а с политическими.
Мишка почесал волосатую ноздрю и решительно промычал:
— Не…
— Подругу жалко?
— Да, жалко! — Самоотрешенно махнул рукой. — Мне все едино погибать… Отправляйте хоть к крысам, хоть в клетку к тиграм. Не выдам!
Сыщик понял: ради подруги Мишка готов погибнуть. И вдруг совсем мягким, неожиданным голосом Соколов спросил:
— Ты, Михаил Антонович, Евангелие читал? Ну-ка, любезный друг, скажи, что написано в шестой главе от Луки, стих тридцать один?
Мишка удивленно вытаращился на сыщика и отрицательно помотал головой:
— Не знаю.
— А написано следующее: «И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними». Подобная мудрая мысль есть в Евангелии и от Матфея в седьмой главе, стих двенадцать. А ты, Михаил Антонович, сейчас поступаешь с людьми по-доброму? Ведь ты сам себе кажешься героем, не выдавая Елизавету. Но эта красавица — воплощение зла. Она много сделала гнусного и еще сделает, если ты мне не поможешь.
Мишка опустил голову, молча засопел.
— Твоя совесть, которую ты полностью заглушить не сумел ни пьянством, ни табаком, ни жестокостью, тебе говорит: «Ты жил неправильно, Мишка! Раскайся, измени свою жестокую натуру, сохрани в себе искру Божью! Вспомни детство, светлые мечты, с которыми выходил в этот прекрасный мир. К добру еще не поздно вернуться». Так, мой порочный друг?
Соколов вдруг услыхал всхлипывания: Мишка плакал. Сыщик положил руку на плечо злодея:
— Нет, ты не весь пропал! Везде, в царских теремах или возле каторжной тачки, следует руководиться этой вечной мыслью: поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой. И тогда на душе будет вечный праздник. Так-то!
Мишка сухо сглотнул:
— Воды дайте…
— Вина хочешь?
Мишка вытаращился на сыщика, недоверчиво помотал головой:
— Врете!
— Иди сюда! — Соколов распахнул дверь в соседнее помещение. После недавней роскошной трапезы он оставил на столе две бутылки крымского «Ай-Даниль» и фрукты — крупный янтарный виноград, сладко пахнущий ананас, клубнику и бананы.
Смена обстановки была столь резкой, что Мишка, казалось, с ума спятил, тяжело задышал.
Сыщик наполнил два лафитника:
— Пей, Михаил Антонович! Кто и когда угостит тебя? И ничего мне от тебя не надо. Я знаю, что на тебе кровь мясника. Этого достаточно для самого сурового приговора. Хотя желаю тебе добра и исправления. Может, приказать, чтобы закуску принесли? Эклеры, конфеты? Поди, голоден?
Потеплевшим голосом Мишка произнес:
— И аппетикта нет, и морда моя разбитая — жевать нет возможности. А выпить — спасибо душевное. За ваше, господин полковник, здоровье!
— И за твое, Мишка, духовное просветление! Выпьем, мой брат во Христе.
Мишка захмелел совсем немного, но вдруг потеплевшим голосом произнес:
— Аполлинарий Николаевич, ведь я за всю жизнь слова доброго не слыхал. Отец суровый был. Как что, вожжу хватал и — полоскать. За дело, за ерунду — не было для него разницы. Да и потом, дружки разбойные… — Махнул рукой. — Зовите писаря, все для вас расскажу. А там — хоть голова с плеч.
Соколов приоткрыл дверь, приказал надзирателю:
— Писаря, срочно!
Мишка выпил еще и еще. Его, как всякого истинно русского человека, беспокоила початая бутылка, если она не была осушена до дна. Охмелевшего Мишку вновь потянуло на откровенные разговоры.
— Эх, господин Соколов, я ведь по природной натуре вовсе не злодей. А вот так меня горькая судьбинушка развернула… — Он надолго умолк.
Соколов, не дожидаясь продолжения откровений, насмешливо сказал:
— Мой старый дорожный знакомец хочет сказать, что с бандитами связался случайно? Так, Михаил Антонович? Надо же, звучит как основательно — Михаил Антонович Маслобоев! Словно купец первой гильдии или обер-полицмейстер. Родители живы?
Мишка согласно потряс головой.
Соколов продолжал:
— Каково наблюдать старикам твои фортели?
— Срам и сплошное огорчение, — согласился Мишка.
— В Древнем Риме жил раб. Его звали Эпиктет. Он стал знаменит своими философскими проповедями. Этот Эпиктет сказал однажды, а мир уже две тысячи лет повторяет: «Чистая совесть — беспрерывный душевный пир!» Дай-то Бог, чтобы у нас в душе был беспрерывный пир.
Это и есть настоящее счастье — заботиться о душе бессмертной.
Мишка с трудом пошевелил языком:
— Я не запомню, на бумажке напишите мне… Даже на сердце стало уютно.
Соколов сказал:
— Книгу пришлю.
— Вот спасибо!
— Совесть происхождения божественного. Ее можно табаком или кокаином на время заглушить, водкой залить, но все равно она голос свой подаст. А тебе, Михаил Антонович, она говорит: «Дурным путем ты шел, милый друг! Тебя Создатель послал на эту землю не для того, чтобы ты ради жалких подачек убивал других и собой рисковал». Так, злодей ты мой дорогой, Михаил Антонович? Ведь ты человек вовсе не такой уж плохой, наоборот — веселый, компанейский, в карты на трезвую голову кого хочешь обыграешь, бабы тебя любят. Вон какую кралю отхватил — в окно которая бежала, Елизавета Блюм. Правду сказать, женщины не всегда хорошего человека чуют, ошибаются по своей доброте часто. Но ты им нравишься.
Мишка встрепенулся, решительно произнес:
— Эх, чего там! Коли на меня этот черт хвостатый наворачивает, так и я молчать не стану. Вот истинный крест, ради этой, как ее, души бессмертной, всю правду скажу!
Вошел бесцветный человечек, устроился в уголке за маленьким столом, начал быстро трещать по бумаге стальным пером — протокол допроса.
— Правильно, Михаил Антонович, что тебе страшных злодеев покрывать? Ведь я много о тебе знаю и о твоих партийных дружках.
— Да не был я членом ихней партии! — с надрывом крикнул Мишка.
— Но хотел стать, — предположил Соколов и не ошибся.
Мишка вздохнул:
— Ну да, обещали в январе принять. Стал бы я — как это? — профессиональным идейным революционером.
— А кто обещал?
— Да Александр Степанович. Сказал: «Проверим тебя, Михаил, на деле и, если не оплошаешь, в партию запишем. Это великая честь — принадлежать к авангарду пролетариата». Это кому хочешь лестно — к авангарду…
— А ты хоть знаешь, что это обозначает?
— Знаю! Обозначает, что на жалованье у них состоял бы. Ежемесячно платили бы! А то я совсем в упадок произошел.
Соколов пошел на новую хитрость. Он сказал:
— Да, сам Ульянов-Ленин для тебя награду выделил — пять тысяч золотом. Капитал!
Мишка ахнул:
— Пять?!
Соколов изобразил удивление:
— Неужто не получал? Ну, три тысчонки хоть отвалили?
Мишка захлебнулся от обиды:
— Какие тысчонки?! За то, что в Москве письмо забрал у Елизаветы и в ящик почтовый по адресу в Петербурге бросил двенадцать рублей паршивых дали, да еще расписку взяли. Я их тут же пропил, со скуки.
Соколов прищурился:
— Вот теперь ты правду говоришь, Михаил Антонович! Мы ведь за вашей шайкой и за тобой лично следили давно и оч-чень пристально. И наблюдали много любопытного. Как, например, ты распорядился с мясником Овчинниковым… Ловко дело устроил!
У Мишки брови поползли на лоб, он с изумлением и ужасом смотрел, не мигая, на сыщика.
Соколов с расстановкой продолжал:
— Знаем, что для тебя начертила план Елизавета. И как по этому плану ты отправился на Загородный проспект, дом двадцать один. Отнес ты, Мишка, письмо статскому советнику Гарнич-Гарницкому — опустил его в почтовый ящик, что на воротах висит. Знаем и о всех других твоих художествах, в том числе кровавых.
Мишка вдруг рухнул на колени, запричитал:
— Пропала моя бедная головушка! Виноват, виноват, ваше превосходительство! Говорил я этому ироду Ваньке: «Хвост навроде за нами». А он мне: «Не трясись, у тебя это от страха наваждение!»
— Да, Мишка, ты глазастый! Нам бы такого в филеры, незаменимый был бы, с двойным окладом. Кстати, мы ведь за вами следить самых лучших филеров выделили. Вот почему все твои делишки жуткие знали. Спросишь: почему не арестовывали? Да потому, что все до конца выведать хотели, все связи твои проследить. А вот теперь время пришло — уцепили за жабры. — Соколов помедлил, вонзил стальной взгляд в переносицу Мишки. — Да, глупый ты человек, нынче пришел час возмездия.
По лицу Мишки разлилась смертельная бледность, он лязгнул зубами, с ужасом посмотрел на сыщика:
— Стало быть, вы с самого начала про мясника все знали?
Соколов уверенно подтвердил:
— Как же не знать, обязательно знал! Ты думаешь, я случайно в соседнем купе с вами в вагоне оказался? Каждый твой душевный порыв, — он протянул ладонь, — вот где у меня.
Мишка вновь и надолго погрузился в молчаливую меланхолию, из которой сыщик его не выводил, но лишь буравил взглядом. Наконец Мишка глухо произнес:
— То-то Ванька Елагин трясся, он хитрый. Мне так и говорил: «Чую, что нас пасут!» Я, дурак, ему не верил. — Вылил в лафитник из бутылки остаток вина, махом опрокинул в мясистую пасть и опять стал вздыхать. — Эх, скверная получилась история, пропала моя головушка! — С легким любопытством спросил: — А Ванька как? Уж очень крепко вы его по морде благословили, хе-хе.
— Я тут ни при чем, он сам на мой кулак наткнулся. Так говорю?
Ванька подобострастно затараторил:
— Совершенно верно, господин полковник! На любом суде покажу — Ванька-дурак сам мордой об кулак наткнулся, чтоб провалиться мне на этом месте! И ему в глаза скажу. Да мало вы ему, надо было еще… — Вдруг задумался, не без задней мысли произнес: — Если, конечно, Ванька очухался…
— Очухался и уже показания вовсю дает. О тебе плохо отзывается. Говорит: «Пустой человек Маслобоев, враль и пьяница!» И еще, дескать, вся кровь на тебе.
Мишка так и подскочил на стуле:
— Так и выразился?! На мне одном? Ох, змей гремучий!
— Обещает тебе в глаза высказать.
— Ну язва гнойная!
— Коли, Мишка, пожелаешь, я тебе с ним очную ставку назначу. Хоть назавтра. Он в этой же тюрьме сидит. Грозит: «На суде выведу Маслобоева на чистую воду».
— Вот лиходей паршивый, червь гробовой! Ведь сам все заправлял, пес шелудивый, а теперь на меня валит. Пиявка кровожадная!
Соколов, памятуя, что Мишка редко ходил трезвый, сказал:
— Филеры сказывают, что ты, когда собрался в лавку к Овчинникову, глаза себе залил!
У Мишки если и были сомнения, что сыщик берет его на понт, то после этих слов они до конца рассеялись.
— Какой залил? Так, пропустил, конечно, рюмки две-три да пива «Трехгорного» дюжинку на двоих успокоили! Это с Ванькой в портерную на Петровке спускались. Но чтоб напиться — не было.
Соколов продолжал ловко вести свою линию, исподволь допытываться:
— Ты хоть помнишь, зачем приперлись в лавку Овчинникова?
Мишка выдохнул, как перед прыжком в холодную воду, но живо продолжал:
— Как не помнить! За ксивой пришли. Лавочник понемножку скупал темные вещички. Ну, краденое. Ванька, когда фартовые хаты брал, сам ему вещички сдавал. Ну а как стал идейным борцом за революцию, так по квартирам меньше стал лазить, недосуг.
Мишка про «идейного борца» сказал вполне серьезно, без тени иронии.
— А на какие шиши он жил?
— А из партийного общака платили.
— Ты про паспорт хотел рассказать.
— У мясника шла игра, вот мы с Ванькой и заходили иногда к нему. Лавочник однажды раздобыл, а может, просто стырил ксиву на имя какого-то мещанина Семена Кашицы. Овчинников показал Ваньке: дескать, найди покупателя. А я в хорошей ксиве во как нуждался, — провел ладонью по горлу. — На улицу страшно выползти, любой городовой за жабры подцепит. Ванька прочитал ксиву, а там приметы словно про меня: и рост два аршина и семь вершков, и цвет глаз карий, и волосы густые, темные, и нос картошкой — прямо в точку! Ванька прибежал, говорит: «Теперь можешь больше не трястись, старику отдашь червонец и будешь под новой фамилией жить». — Просительно посмотрел на Соколова: — А выпить ничего нет больше?
— Потом, когда расскажешь.
Мишка вздохнул и продолжил:
— Приканали мы в лавку с утра пораньше, бутылку на стол выставили, двери изнутри закрыли на засов, а снаружи, как положено, табличку повесили: «Обед». Овчинников выпивает с нами, а сам морду отворачивает, в глаза не глядит. Я говорю: «Держи червонец, давай ксиву». А он крутить начал: дескать, кто-то стырил, нету паспорта. А Ванька как заорет на него: «Чего врешь! Водку нашу сожрал, а ксиву затырил? Небось денег кто больше посулил?» — «Да, мне две „красненьких“ дают». Ванька крепко рассердился да побежал в конторку — все места издавна знал. Дернул ящик стола, а там — денег рублей двести и ксива. Овчинников с кулаками на нас: прав, мол, не имеете по чужим ящикам нюхать! Верните обратно, чего залапали. А то, дескать, топор схвачу, зарублю на этом месте. Или крикну городового, он мне свояк. А Ванька завсегда при себе перо держал — в голенище. Дернул перо и мне протянул: «Бей, пускай из его квас, а то продаст с потрохами!» Я послухал, ударил. А теперь, гнида ползучая, все на меня валит. Ну, да я ему в зенки плюну, расскажу про ихние партийные делишки…
Соколов согласился:
— Правильно мыслишь, Михаил Антонович! Зачем на себя одного убийство вешать?
Писарь торопливо записывал.
Соколов спросил:
— В какое место ножом бил?
Мишка плаксиво сморщил лицо:
— Да куда придется! Сначала в живот, потом он брякнулся мордой вниз, так я встал рядом на колени и под левую лопатку этаким манером — жах! Ванька еще пальцем ткнул, мол, сюда, под сердце… Я по мокрым делам не ловок. А в той мокрухе и нужды настоящей не было. Ванька нарочно это подстроил, а сам потом меня пужал: «Кровью повязан, кровью повязан!» Вот я и крутился перед ним шестеркой. Всю душу истерзал. По их партийным делам за гроши бегал, свободой рисковал, листовки таскал на Прохоровскую мануфактуру, динамит в Москву из Саратова провез.
— Когда это было?
— В прошлом месяце. У кого брал? Все скажу, только записывайте.
— А где сейчас тот динамит?
Мишка вмиг насупился, замолк надолго, но потом сделал над собой усилие и, глядя в пол, буркнул:
— Отдал Елизавете, а она свезла. Куда? Не говорила.
Соколов, желая еще больше разговорить Мишку, спросил:
— Ведь после дела иной так перепугается, что в штаны наложит. А ты гусаром держался! Филеры в отчете написали, что совершенно собой владел, никто худого не заподозрил. Молодец!
Мишка подкрутил усы:
— Уж чего трястись, коли вышло так! Тут надо кураж выказать…
Соколов продолжал гнуть свою линию:
— Неужто в мелочах помнишь, как уходили из лавки Овчинникова?
— Как не помнить! Средь бела дня, на Лесном рынке — толпа, толкаются туда-сюда, того и гляди, в лавку кто припрется, а тут в конторке труп и кровищи, кровищи. Что делать? — Мишка замолк, покрутил головой, предаваясь воспоминаниям, криво улыбнулся, видно довольный собой. — Покойник лежал в дальней конторке, а мы при выходе ему прокричали, навроде как живому: «Будь здоров, Микитич!» Ну и табличка «Обед» как висела, так и осталась. Потом в газетах писали, что никто и не входил почти до трех дня, пока знакомый городовой за вырезкой не притопал. Открыл дверь — никого, стал кликать — молчание. Городовой зашел в конторку, а там зрелище первый сорт — мертвый труп-с. Ловко? — Глаза Мишки азартно блестели.
— Ловко! — поддержал Соколов. Он продолжал хитрить: — А куда ловко так делся? Даже филеры в тот момент со следа сбились.
Мишка, у которого настроение менялось каждое мгновение, расхохотался:
— Хо-хо, в лужу сели! — Перешел на доверительный тон: — Господин полицейский полковник, я вам секрет открою. С Лесного рынка легко смотаться через железнодорожные пути. Все блатные знают это.
— Но вдоль дороги забор глухой?
— Забор! Так щели и лазы одни. А как на пути выскочишь, так там составы, паровозы, водокачки, угольные склады — что тебе лес густой. Оттуда без шухера — сквозняком на Рязанскую улицу. Сбили со следа топтунов.
— Молодец, Мишка, ушлый ты! Гораздо умней, чем с первого взгляда кажешься.
Мишка приосанился, аж слегка крякнул:
— Гм, это точно, нашу породу Маслобоевых отродясь никто в дураках не держал! Выпить или подраться — это было, но ежели дело какое — не глупей иных-прочих.
— А чего из себя корежил гусарского офицера?
— Да это я так, для одного фасона. Мы, Маслобоевы, любим покуражиться, над простачками посмеяться.
Пока Мишка распинался о достоинствах своей фамилии, Соколов вспомнил детали этой истории. Сыщик служил еще в сыскной полиции. Тогда был жив его верный друг Коля Жеребцов, позже погибший в Саратове от рук террориста. Жеребцов вел расследование. Он и рассказал о нем своему учителю — Соколову.
Дело было в следующем. На этом самом Лесном рынке, что за Красным Селом, в сторону Сокольников, нашли убитым в мясной лавке торговца Овчинникова.
Начали розыск. И многое в этой истории оказалось странным: убили в дальней комнатушке, куда покупателям хода не было. Стало быть, убийцы были знакомы со своей жертвой.
Далее, преступление в разгар торгового дня, — стало быть, рисковали, а ради чего? Выручку хотя забрали, но по случаю раннего часа она была незначительной. Враги? Но таковых и у старика Овчинникова не было. Опросили возможных свидетелей. Показания были противоречивые. Однако все дружно свидетельствовали, что уже часов с десяти утра Овчинников почему-то закрыл лавку на обед. Видели нескольких людей, в разное время выходивших из лавки, их внешность точно никто описать не умел.
Опросили десятки приятелей убитого, родственников, постоянных покупателей. Все оказалось тщетным. Жеребцов был прекрасным сыщиком, но в тот раз он убийц не разыскал.
И вот, спасибо разговорчивости преступника, это дело неожиданно нашло свое разрешение.
Мишка спросил:
— А чего топтунам сделали в наказание?
— На каторгу отправили! — веселился Соколов.
— Ну?! И правильно! — Из Мишки хлестало нетрезвое хвастовство. — Эх, какой бы из меня сыщик первоклассный вышел! Вот, скажем, Смолин с Сухаревского рынка — точно говорю, не плоше его был бы. Потому как все воровские хитрости насквозь прошел — даже досконально.
Соколов с сомнением протянул:
— Разве? Для этого, прежде всего, воровской мир надо знать. А ты, Мишка, парень шустрый, но…
Мишка совсем разгорячился:
— Да я до всего проник, все, почитай, знаю малины, а также ямы — места сбыта спертого добра, знаю всех скупщиков краденого, всяких мошенников — все вот в этом кулаке они у меня.
— Проверю, Мишка! Коли не врешь, премию получишь — вина и папирос. Какие уважаешь?
— Насчет покурить? Пользуюсь лавкой фабрики «Дукат», на Петровке это. Когда деньги позволяют, наслаждаюсь «Реноме» — сто штук за рубль-с, а по бедности и «Дюшес» хорош.
Мишка прервался, с тоской посмотрел на Соколова:
— Эх, совсем в горле пересохло.
Соколов смилостивился, зашел в соседний кабинет, принес последнее, что оставалось от пышного ужина Тюкеля, — бутылку мадеры.
— Пей сколько влезет!
Мишка разом осушил лафитник, крякнул:
— Хор-рошо винцо! Когда разбогатею, цельный день винами дорогими стану утешаться.
— Когда ты разбогатеешь, то утешаться будешь не винами, а лекарствами. Я тебя, паразита моей жизни, сладко угостил?
— Прямо не верится, что в Бутырке торчу, словно в хорошем трактире гуляю. Как и выразить вам, господин полицейский полковник, не знаю…
— А теперь отвечай коротко, быстро и только правду. Раз соврешь — в нижнюю камеру к грызунам пойдешь. Твое имя?
— Михаил Антонов Маслобоев.
— Возраст?
— Тридцать первый годок с Филипповского поста пошел.
— Судимостей?
— Три!
— Голубей гонял?
— Нет!
— Вино пьешь?
— Пью!
— У кого пожар случился?
— У меня!
— Куда сбежала Елизавета Блюм?
— Не знаю, вот истинный крест!
Фокус Соколова не прошел, а на него многие закоренелые преступники попадались. Он сделал последнюю попытку:
— Мишка, как же так? Елизавета с тобой жила, много тебе рассказывала. Ну, где в Москве ее квартира?
Мишка прижал руки к сердцу.
— Истинно говорю, не знаю! — Малость посопел, добавил со злостью: — Знал бы — сказал, ведь гнусней бабьего семени ничего на свете нет: самые продажные и добра не помнят. Я столько марушек с Цветного бульвара перещелкал — со счета сбился. А чего Елизавета ко мне прилипла? Она благородная, из себя краля писаная. Поначалу я аж робел. А потом, как началось, она такое откалывала, что я у самых клевых баруль не видывал. Я ей говорю: «Странно, что вы ко мне, простому мужику, с чувствами и своим разнообразием!» Она буровит: «Ты мужик простой, а хрен твой золотой!» Поди, с кем спит, тому так и говорит. А еще заявляет как-то: «Купим мергафон, буду любить тебя под музыку!» У меня уже ксива Кашицы была, я ходил свободно, ничего не боялся. Сели на сани, отправились с ней на Петровку, к Иосифу Мюллеру. Сотенную отвалила за мергафон, «Симфония-Экстра» называется, да к ней два ящика пластинок. Так, бывало, заведет Вавича «Очи черные» и скорей меня седлать. Смешно, право!
— Когда Елизавета к тебе попала?
Мишка сморщил лоб, мучительно задумался. Вдруг просиял:
— Вспомнил, как раз в канун праздника великомученицы Екатерины, я еще в храм на службу зашел.
— Стало быть, двадцать третьего ноября?
— Точно! Елизавету привез Ванька Елагин, он подтвердит. Сказали, что конспиративную малину, где прежде она жила, охранка разгромила. Ей удалось ухилять, вот ее ко мне на время спрятали. Только Елизавета так прижилась, что потом съезжать не захотела. Да мне она к сердцу прикипела. Такая чистенькая, умная. И к тому ж расчет есть: не надо на Цветной бульвар в публичные дома катать и на блядей тратиться — все под рукой.
Соколов недоверчиво покачал головой:
— Разве в разговорах не обмолвилась, по какому адресу до тебя жила?
Мишка глубоко задумался, потом вдруг хлопнул себя по лбу, осклабил брыластую пасть:
— Вспомнил, ваше благородие! Пропасть мне без возврата, вспомнил! Сказала как-то: «Я на Немецкий рынок по утрам за продуктами хожу!» Я понял так, что ее малина где-то рядом. Выпить позволите? — Не дожидаясь ответа, махнул еще лафитник.
— Это она записку писала, которую ты в Петербурге по адресу на Загородный проспект таскал?
— Да, Елизавета.
Соколов вспомнил: письмо с угрозами Гарнич-Гарницкому было отправлено из почтового отделения № 20, что на улице Княжнина. Ведь это недалеко от Немецкого рынка! Очень любопытно.
Допрос затянулся до глубокой ночи. Мишка называл своих партийных товарищей, все адреса и явки, которые знал.
И еще сказал:
— Только вам как на духу признаюсь: довел меня Ванька до того, что я и его хотел было порешить! Иначе как от идола этого избавиться? Ведь это он меня и взял на это дело, революцией которое прозывается. Говорит: «Будем бороться за благо пролетариев!» А на хрена мне эти пролетарии — рвань кабацкая? Они обо мне много думают?
Вдруг Мишка стал как-то значительно поглядывать на Соколова, завертелся, задумчиво запустил в свою иссиня-черную гриву волос пятерню. Сыщик понял: сделает важное признание!
— Ваше благородие, — вдруг решительно сказал Мишка. — Ведь эти черти полосатые что удумали? На празднике земства восьмого января в Зимнем дворце всех взорвать. И Елизавета мне хвалилась: «Партия мне честь доверила — всех сатрапов рвануть! Так династию одним махом искореним. Произведем исторический поворот. Коли погибну я за идеалы, пусть революционная память живет, вспоминай меня, Михаил». Ну, я пошутил тут, даже ее обидел…
— Чего же ты сказал?
— Брякнул я, дескать, как на бабу какую влезу, так буду ее, Елизавету, представлять! Чего тут обидного? Даже приятное размышление, а она надулась. Баб разве сам леший поймет? Одно слово — глупей курицы.
— А как хотят взорвать?
— Чего не говорила, того не говорила! Намекнула только, что заслуга и моя, Михаила, большая: якобы подложут динамит, который я доставил из Саратова. И все руководство идет из Австро-Венгрии, там в городе Кракове сидит главный начальник — Ульянов-Ленин. — Угодливо улыбнулся. — Ведь я вам, господин полицейский полковник, всю истинную правду выложил. Вы уж помилосердствуйте…
— Про то, что покушался на меня, в протокол писать не буду. На суде выступлю, расскажу о твоей заслуге перед охранкой. И папирос в камеру пришлю.
— За это — спасибочки, а как бы мне с каторги побег организовать? А? Я стал бы служить вам со всей душою, всю подноготную про смутьянов, этих жидов пархатых, сообщать.
— Поживем — увидим.
— Другим же помогаете. Вот только что бабушка русской революции Брешко-Брешковская из Сибири деру дала… Газеты о том печатали, что, дескать, охранка ей помогала в город Париж убежать.
— Не убежала! Уже второй месяц в камере сидит.
Писарь уже едва водил пером — устал.
Часы показывали пятый час утра.
Соколов поднялся со стула, писарь, уставший до одури, облегченно вздохнул и стал собирать для подписи протокол.
В дверь высунулся надзиратель.
Мишка ощерился:
— Приполз попка — отдыхай на нарах жопка!
Дома у Соколова все спали. Он неслышно открыл своим ключом дверь. В спальне, сбросив с обнаженного тела одеяло, неслышно спала Мари. В слабом свете лампадки Аполлинарий Николаевич залюбовался ее чудным, соблазнительным телом. Но совладал со страстным желанием, осторожно прикоснулся губами к плечу любимой и неслышно прошел на свою кровать.
Подумал: «Сегодня позволю себе спать лишь до семи часов!»
Едва голова оказалась на подушке, как сыщик уснул провальным, без всяких видений сном. Соколов обладал редким даром: он спал ровно столько, сколько загодя позволил себе. Проснулся за несколько мгновений до того, как в гостиной большие каминные часы глухо ударили шесть раз.
Он никогда не позволял себе нежиться в постели. Соколов помнил слова своего отца, сказанные ему еще в раннем детстве: «Среди пороков самый гнусный — потакание слабостям своего тела. Если хочешь наслаждаться здоровьем, держи в узде свои слабости и страсти».
Резво вскочив с постели, сделал обычную гимнастику, принял душ.
Горничная Анюта и кухарка Лушка хозяйничали уже вовсю, готовили завтрак, а Мари помогала в столовой накрывать стол.
Перепелиные яйца с черной икрой, свежий козий сыр и два стакана крепкого чая — на все это ушло минут пятнадцать.
Сняв с полки толстенную, в красном переплете «Всю Москву», открыл ее второй отдел, посмотрел в алфавитном указателе жителей с фамилией Блюм и лишь после этого позвонил Мартынову:
— Александр Павлович, разбудил тебя? Как ты можешь дрыхнуть, когда великая Империя шатается? Есть интересные новости. Через сорок минут надеюсь видеть тебя на Тверском бульваре.
Мартынов сонным голосом пробурчал:
— Выезжаю!
Соколов для начала отправился к Цветному бульвару. Здесь, среди многочисленных дешевых публичных домов, жили и вполне добропорядочные граждане.
Оставив дожидаться извозчика, вошел в подъезд дома № 18. Минут через пятнадцать вернулся и приказал:
— Погоняй, братец! По бульварам — до Тверского.
В охранном отделении в этот ранний час было лишь два человека. Это старый знакомый сыщика, остроносый, с бесцветными бровями и голубыми глазами рядовой Ефрем Иванов, мечтавший стать филером. Кроме рядового, был дежурный офицер, крепко дрыхнувший в приемной на черной кожи диване.
Разбуженный стремительными шагами Соколова, офицер испуганно вскочил, вытянулся в струнку:
— Простите, господин полковник, малость притомился…
Вскоре появился пасмурный Мартынов.
Усевшись за свой служебный стол, он хмуро спросил:
— Что стряслось, полковник, если вы по ночам спать не даете?
— Дело самое спешное, а начальник охранки дрыхнет…
Соколов рассказал историю задержания Мишки Маслобоева, о его ценных признаниях, назвал адрес поставщика динамита из вечно беспокойного Саратова.
— Ясно как божий день, что Елизавета Блюм, на которую показал Мишка, и девица, соблазнившая нашего похотливого Гарнич-Гарницкого, — одно и то же лицо. Об этом говорит и анализ почерка. Письмо Гарнич-Гарницкому и записки из багажа Елагина писаны одной рукой.
— И что вы предлагаете?
— Установить слежку на всех вокзалах и выездах из Москвы, а на Немецкой и прилегающих улицах выставить филеров. И сделать это следует срочно!
Мартынов состроил кислое лицо:
— Что, искать ветра в поле? В Москве ли она? Ведь эта девица Блюм явно встревожилась арестом ее дружка Маслобоева и сразу же драпанула куда подальше. Вероятнее всего — за границу. Или в Петербург, Харьков, или в Берлин. А мы будем морозить наших филеров на Немецкой улице?
— В Берлине и Петербурге мы тоже обязаны ее проследить, но в Москве принять неотложные меры — сам Бог велел.
— Да знаете ли вы, полковник, сколько у меня всего филеров? Раз-два и обчелся.
— Не раз-два, а лишь в основном штате сорок человек.
— Надо будет мобилизовать человек тридцать, а кто станет проводить обычную повседневную работу? Мы должны оголить посты на вокзалах, через которые пудами тащат взрывчатку и подрывную литературу? И что это за фигура — как ее, Блям, Блан?!
— Блюм, в нашей картотеке не числится. Но по адресной книге я отыскал некую Елизавету Романовну Блюм. Нынче ранним утром навестил ее в доме номер восемнадцать по 1-му Знаменскому переулку, это в Сретенской части. Увы, меня ждало разочарование. Несколько ранний визит чуть не до смерти напугал добропорядочную одинокую даму, которой далеко за сорок, учительницу пения 4-й мужской гимназии на Покровке.
— Вот видите! А если дама пожалуется на нашего сотрудника прокурору?
Соколов укоризненно покачал головой:
— Ну и ну, что за святая наивность? Я ведь пришел якобы с почты, принес телеграмму, да по ошибке забрел не туда, куда следует. Так что жаловаться не на кого. К тому же познакомился, поговорил по-французски, оглядел крошечную квартирку и расшаркался. Дама была очарована и пригласила еще раз заходить — в любое время.
— Ну ловок!
Мартынов немного посопел и принялся снова ворчать:
— Слов нет, хорошо бы арестовать террористку Блюм. Но согласитесь, что эта птица не столь уж важная. Не Савинков это, не Виктор Чернов или хотя бы ваш приятель, с которым водку в Поронине пили и которого с моста хотели утопить. Как его?
— Ульянов-Ленин.
— Вот, он самый.
Соколов самым ласковым голосом, что обычно предвещало бурю, пробасил:
— У тебя, Александр Павлович, такая золотая голова, а рассуждаешь словно задроченный гимназист! Эту девицу нам важнее схватить, чем выявить сто пудов прокламаций, которые давно никто не читает, а лишь в сортир носят. У тебя мало сил? Договорись с начальником сыскной полиции Карлом Маршалком. Он поймет нас. Можно будет задействовать наиболее толковых из его филеров. Там есть прекрасные ребята, один Гусаков-младший чего стоит! Александр Павлович, ведь речь идет о покушении на Государя и его Августейшую семью…
Мартынов уже без прежнего упрямства проворчал:
— Но у нас пока нет даже толкового словесного портрета!
Соколов живо возразил:
— Почему нет? Я тебе доложил словесный портрет, как мне его представил Гарнич-Гарницкий. Если желаешь особую примету — родимое пятно с полкопейки чуть выше лобка.
Мартынов рассмеялся:
— Но эта примета годится лишь для самого Гарнич-Гарницкого. — И нахально улыбнулся: — И для вас, полковник, с вашей неотразимостью.
Соколов встал с кресла, медленно подошел к столу и вдруг ухватил Мартынова за ухо. Он начал безжалостно трепать его, приговаривая:
— Вот тебе за амикошонство, вот за наглость!
Мартынов вырвался, возмущенно закричал:
— Да как вы смеете, полковник, да я вас!
Сыщик невозмутимо отвечал:
— Я могу в постель положить и английскую королеву, коли это вызывается оперативной обстановкой и пойдет на благо Российской империи. Но давать мне подобные советы — весьма, сударь, глупо и бестактно. Для первого раза ограничусь, однако, сей выволочкой. Но впредь советую быть осмотрительней.
Мартынов, ставший красным, как вареный рак, сдался:
— У вас какие-то разбойничьи приемы!
— Не сердись, сам виноват — меня прогневал.
— И без ваших штучек дам команду. Филеры уже сегодня возьмут под неусыпное наблюдение Немецкую и прилегающие улицы. — Начальник охранки подошел к висевшей на стене карте. — Вот отсюда, — провел пальцем, — от Елоховской и Покровской до Вознесенской и Кукуевской. Но только трое суток, ни часом больше.
— А еще что?
— Усилим наблюдение на вокзалах — силами железнодорожных жандармов. Опросим всех поголовно дворников и городовых, те проглядят все домовые книги в названном районе. — Протянул руку Соколову: — Большое вам спасибо, Аполлинарий Николаевич, за эти важные сведения. И срочно сообщу о готовящемся покушении на Государя и Августейшую семью руководству дворцовой охраны князю Трубецкому. Он после недавней смерти дворцового коменданта Дедюлина исполняет эти обязанности.
— Джунковскому я уже протелефонировал.
— Благодарю! По счастью, Владимир Федорович еще в Москве. Вести дело Маслобоева назначу кого-нибудь из опытных следователей.
— Подавай нам Бог удачи!
Соколов уже спускался по лестнице, как услыхал крик Мартынова:
— Дежурный, сделайте крепкий кофе! И в холодильном шкафу вчера эклеры оставались.
Мартынов обещание сдержал. На Немецкой и прилегающих улицах были расставлены посты филеров. Филеры стыли на совершенно полярном морозе, стоявшем последние дни в Москве.
Как и намечалось, опросили всех местных дворников и городовых, просмотрели домовые книги. Поиски вели и в Петербурге. След девицы Елизаветы Блюм обнаружен не был.
С момента ее бегства прошло трое суток.
Соколов вновь пришел к начальнику охранки, убеждал:
— Нельзя снимать наблюдение!
Мартынов резонно говорил:
— Морозы стоят ужасные, с порывами ветра. Женщины почти полностью укутывают лица в меха и шали. Как узнать среди тысяч москвичек нашу Блюм?
Соколов мрачно шутил:
— По родинке над лобком.
— Только и остается! У меня двое филеров обморозились, одному в больнице Боткина отняли полступни. Извините, полковник, сегодня в двенадцать дня наблюдение снимаем.
Соколов, усевшись в кресло, поиграл носками штиблет и с печалью произнес:
— Да, командир, на сей раз ты слово свое твердо держишь. Сдержи и другое обещание, которое мне прежде дал. — Проникновенно заглянул в глаза: — Александр Павлович, мне пора приспела ехать в Краков. В субботу встречаюсь в боксерском поединке с Ежи Штамом. Позволь со службы на три дня отлучиться?
Мартынов понял — спорить бесполезно. Но ему хотелось еще многое обсудить с гением сыска. Он пошел на хитрость, пригласил:
— Ну что, Аполлинарий Николаевич, нынче по старой памяти соберемся в Охотном ряду в трактире Егорова? Хорошо пообедаем…
— Извини, дорогой начальник! Я тороплюсь. Мне пора на тренировку в атлетический клуб «Санитас».
— Как же, как же, газеты уже раструбили о твоем матче в Кракове. Приз какой-то фантастический — пять тысяч рублей. Это правда?
— Да, только с поправкой: если проиграю — заплачу, если выиграю — не возьму. Я прежде, как помнишь, был завзятым картежником. А теперь перестал баловаться.
— Почему? И какая связь с боксерским матчем?
— Не могу брать чужие деньги, жалко проигравшего.
Мартынов рассмеялся:
— Если бы не знал, что вы всегда говорите правду, — не поверил. Гений сыска, который преступников на костре коптил, голыми по морозу среди белого дня по Москве водил, в реке топил, жалеет проигравших соперников!
— Но так я поступаю только с отпетыми злодеями. — Помолчал, задумчиво добавил: — Я и преступников жалею, но только когда они в тюрьме сидят.
— Вся Москва с восторгом говорит о вашей щедрой манере — тюремным сидельцам на Пасху и Рождество приносить передачи: сотню-другую эклеров, апельсины и яблоки — коробками. Чувствительные дамы умиляются, а старушки за ваше здравие по церквам свечи ставят. Идете по стопам доктора Федора Гааза?
— Ну куда мне до этого тюремного «святого доктора», как его называли… Для доктора заключенные были как дети родные. Да и по своей службе он был ближе к ним. Удивительно! Доктор умер полвека назад, а цветы ему на Немецком кладбище по сей день на могилу кладут. Кто? Потомки тех, чью боль он разделил? А у меня главная задача — не пирожками убийц кормить, а выловить и обезвредить. — Сжал громадные кулачищи, потряс ими в воздухе. — Эх, такие сейчас горячие денечки, а тут вынужден на несколько дней отвлечься.
— Желаю вам, Аполлинарий Николаевич, тонкого чувства дистанции и, как всегда, сокрушительного удара! Вернетесь — вместе отметим победу.
Соколов отрицательно помотал головой:
— Нет, только после главной победы — разоблачения революционной банды, за которой гоняемся!
Мартынов обнял Соколова:
— Согласен, дорогой вы мой человек, Аполлинарий Николаевич!
— Но и вы без меня времени не теряйте: используйте осведомителей, усильте контроль на вокзалах…
— В Саратове уже сегодня за домом, названным Маслобоевым, установят наблюдение. Поздравляю с блестящим успехом!
Соколов отрицательно помотал головой:
— Про успехи можно будет говорить лишь тогда, когда поймаем Елизавету и тех, кто сжег прокурора. Впереди нас ждут испытания великие.
Гений сыска оказался прав: эти испытания оказались страшными.
Накануне прибытия Соколова в Краков газеты были полны самой разной восторженной чуши, забавно путали правду и небылицы. Приключения барона Мюнхгаузена казались сущими пустяками по сравнению с подвигами знаменитого сыщика.
Кончилось это тем, что на вокзальный перрон приперлась громадная толпа почитателей и почитательниц, а также местные члены «Атлетик-клуба». Заиграл военный оркестр, клубные господа подхватили Соколова на руки и понесли, понесли. Дамы швыряли букеты, норовя попасть в физиономию сыщику, а под небеса взлетало восторженное «ур-ра!».
Соколова донесли до авто. На привокзальной площади сыщик увидал громадный фанерный щит. На нем, словно на незатейливом лубке, аляповато были изображены две мясистые кровожадные фигуры в боксерских перчатках.
Внизу на немецком языке было выведено:
Авто рвануло в сторону старого города.
В самом фешенебельном «Гранд-отеле» знаменитого русского ждал четырехкомнатный «люкс» с громадной кроватью под шелковым балдахином, похожим на бассейн аквариумом для рыб, картинами на стенах и роялем в гостиной.
Едва Соколов принял душ и пообедал в ресторане, как к нему густой очередью пошли визитеры — местные начальники, спортивные функционеры, журналисты, просители денег на лечение и даже пара брачующихся за благословением.
Соколов часа полтора принимал посетителей и уже приказал портье:
— Сегодня никого ко мне не пускать!
И тут к Соколову пожаловал новый знакомец. В номер вошел… Роман Малиновский.
Приятель Ленина поклонился, выразительно посмотрел на кресло, спросил:
— Сесть можно?
Соколов почувствовал, что разговор предстоит любопытный. Он любезно произнес:
— Снимайте пальто! Садитесь, Роман Вацлавович. Марсалу будете пить?
— После морозца хорошо винцо пойдет! — оживился гость.
С прежней любезностью Соколов разлил по бокалам великолепное вино и подбодрил:
— Внимательно слушаю вас, Роман Вацлавович.
— Я пришел к вам, господин полковник, по поручению большого друга всего человечества товарища Ульянова-Ленина. Это человек редкого ума. — Голос Малиновского звучал патетически. — Такие люди родятся раз в сто лет. И я рад, что вы это поняли.
— И чем я могу быть полезен «другу человечества»?
— Владимир Ильич желает с вами иметь аудиенцию.
— Предыдущая наша встреча закончилась, увы, печально. Я этого «друга» вгорячах швырнул в хладные воды Белой Бистрицы.
— Товарищ Ленин готов считать ваш поступок… э-э, как сказать… случайным. Он очень уважает вас как выдающуюся государственную личность, проникнутую революционными идеями и неоцененную царским режимом.
Соколов решил собеседнику подыграть. Он сделал лицо печальным, как на похоронах архимандрита:
— Вы правы, товарищ Малиновский! От нашего самодержавия благодарности не дождешься.
Собеседник расцвел от удовольствия:
— Так говорит товарищ Ленин! Господин полковник, вы на встречу согласны?
— Сочту за честь! Передайте геноссе Ленину, что я мечтаю видеть его.
Малиновский опрокинул вино в рот и вскочил со стула.
— Владимир Ильич приглашает вас к себе на ужин. Только… — Малиновский замялся, — только вы должны дать слово офицера, что не будете делать эксцесс.
— То есть?
— Не станете посягать на жизнь и свободу Ильича…
Соколов сделал выразительный жест:
— Век мировой революции не видать — не обижу!
Малиновский протянул Соколову обрывок бумаги:
— Мы верим слову офицера. Тут адрес. Товарищ Ленин приглашает вас к себе на обед. Завтра к четырем часам пополудни. Хорошо?
— Я буду у Владимира Ильича, — заверил Соколов. И подумал: «Конечно, этот провокатор рассказал о моих „симпатиях“ к большевистскому вождю. Тот клюнул на эту приманку. Прекрасно! Только бы теперь не переиграть». Вдруг добавил: — Товарищ Малиновский, мне попало в руки ваше письмо к Владимиру Ильичу. Я счел должным передать его вам. Держите!
Малиновский увидал послание, которое в свое время отправил Ленину со связным Елагиным, и крайне удивился. Вся верхушка большевиков недоумевала: куда исчез Елагин?
Соколов, словно прочитав мысли собеседника, таинственно произнес:
— Выдам секрет: Иван Гаврилович Елагин был агентом охранки. Сейчас мы перевели его на нелегальное положение. Навсегда!
Малиновский сунул влажную ладонь.
— Покорно благодарю за важные сведения!
Выпроводив гостя, Соколов разделся и спал столько, сколько наметил: ровно сорок минут.
Поднялся бодрый, с жаждой движения.
Взяв сумку со спортивным костюмом, по узкой мраморной лестнице, застеленной чистой ковровой дорожкой, легко сбежал вниз, взял извозчика и отправился в «Атлетик-клуб».
Зал был ярко залит светом. В углу был установлен ринг, висели боксерские мешки, на подставке лежали гири и гантели.
Тренировка местных боксеров шла вовсю. Десятка два молодцов старательно разучивали комбинации или нещадно колошматили друг друга. Были тут и две пары боксерш — девиц в спортивном трико, с неистовым энтузиазмом отвешивавших друг другу оплеухи.
Соколов размялся. Надел перчатки, влез на ринг.
Тренер — стройный пятидесятилетний человечек, по национальности русский. Его звали Стас Антипов. В прошлом — многократный чемпион Австро-Венгрии и России. Стас сказал:
— Граф, полезайте на ринг. Поработайте сразу с двумя партнерами. Это заставляет хорошо двигаться, воспитывает скорость и выносливость! Только, господин Соколов, в удар силу не вкладывать.
— Нет, сейчас трупы начну делать! — усмехнулся атлет.
— Время!
Стас, стоя за рингом, выкрикивал указания:
— Эй, Макс, и ты, Карл, атакуйте энергичней. Не затаивайтесь! Да смелей, энергичней! Легче передвигайтесь, быстро отходите назад. Молодцы! Граф, не акцентируйте удары правой, легче встречайте прямым левой. Прекрасно!
Возле ринга собрались все боксеры, бывшие в зале. Особенно любопытными оказались девицы, откровенно любовавшиеся знаменитым боксером, нокаутировавшим самого Штама. Они шумно приветствовали каждое удачное движение атлета-красавца:
— Прекрасно! Бейте, граф, бейте!
Макс и Карл, словно пчелы вокруг сладкой, но опасной приманки, кружили вокруг Соколова. То один, то другой быстрыми ударами пытались достать графа. Тот успевал встречать каждого, двигался легко. Был быстр и разнообразен. Порой он опускал руки, замирал на месте, словно приглашая: «Ну попади!» И когда соперник бросался с ударом, едва заметным движением уходил.
Девицы заходились в восторге:
— Ура! — и хлопали изящными руками, на которые были надеты перчатки.
После двух раундов взмокших, тяжело дышавших партнеров Стас сменил на других.
Теперь, выполняя тренерскую установку, соперники атаковали, а Соколов только защищался. Он великолепно уходил от атак
Боксеры, наблюдавшие за Соколовым, были в восторге. Дамы подпрыгивали и кричали:
— Браво, граф! Мы вас обожаем.
После десяти раундов Стас Антипов сказал:
— Прекрасно! У вас, господин Соколов, исключительная для вашего возраста реакция и скорость. Думаю, для боя со Штамом нужно улучшить выносливость. А теперь идите к мешку, отрабатывайте силу удара.
Соколов бил так, что восторженные боксерши стояли разинув рты, а мешок трещал по всем кожаным швам.
Вдохновленные примером графа-красавца, девицы начали отчаянно молотить друг друга, так что Стас бросился на ринг разнимать их.
— Зачем, барышни, столь азартно? Утихомирьтесь.
По окончании тренировки все боксерши дружной толпой пошли провожать графа. Но в гостинице их ждало горькое разочарование. Соколов каждой даме пожал руку и галантно, но твердо произнес:
— Спарринги закончены! Приятного вам, сударыни, отдыха. До встречи!
Сыщика снедало профессиональное любопытство: как пройдет беседа с рыжей лисой Лениным? Может, это всего-навсего ловушка, чтобы разделаться как с прокурором Александровым? Не исключено! Тем более что в Австро-Венгрии крематорских печей хватает, а урну с прахом доставить в Россию — для зловещего и устрашающего жеста — будет легко.
Но в голову не пришла мысль отказаться от приглашения.
Любовь к опасным приключениям и служебный долг превысили опасения.
…На деле все оказалось куда интересней и проще, чем могла предположить самая богатая фантазия.
На другой день ровно в четыре часа дня сыщик пришел по указанному адресу.
Соколову открыла дверь бесцветная, средних лет горничная-немка. В прихожей, заставленной какими-то коробками и старыми носильными вещами, в слабо освещенном углу сыщик заметил двух типов с бритыми щеками и усами, похожими друг на друга, как бывают похожи только телохранители. Типы тихо сидели в уголке.
«Пролетарский вождь не поверил моему слову, на всякий случай поместил этих несчастных мужичков. Господи, какая провинциальная наивность!» — усмехнулся Соколов.
Сыщик не успел снять пальто, как заслышал частые, торопливые шаги. Портьера в прихожую раздвинулась — это был Ленин, крошечного роста, но довольно плотный в плечах, с остатками рыжих, давно не стриженных волос возле ушей.
Ленин крепко стиснул двумя руками ладонь Соколова, впился в гостя внимательным взглядом небольших раскосых глаз, в которых светился холодный ум, быстро-быстро закартавил:
— Здравствуйте, господин Соколов! Сознайтесь, гм-гм, не верили, что я захочу видеть вас? — Весело вдруг рассмеялся: — Да, в Поронине вы меня перехитрили. И даже плохо, жестко поступили со мной. Зачем же швырять соотечественника с моста в ледяную реку? Хорошо, что я не растерялся, да и плаваю как рыба. — Панибратски хлопнул Соколова по плечу. — На матушке-Волге вырос, батенька! Но я на вас, мой друг, сердца не держу — мы с вами находились в состоянии войны.
Соколов примиряюще произнес:
— Но и я едва не замерз в горах — ведь снег уже выпал.
Ленин вдруг с притворной заботливостью заглянул в глаза Соколова:
— Да, да! Вы ведь были совсем по-летнему одеты, тонкие штиблеты… Не простудились ли, мой друг?
Соколов не удержался, улыбнулся: уж очень эта забота была неискренней.
Ленин провел рукой по лацкану сыщика, покрутил на нем пуговицу и в своей обычной назидательной манере произнес:
— Вот, дорогой друг, жизнь показала нам пример: лучше худой мир, чем добрая ссора. Никто в нашем конфликте не выгадал. Спорить со мной не станете? И не спорьте, факты — вещь упрямая и очевидная.
Взяв гостя под локоть, Ленин провел его в гостиную. Он сделал взмах рукой, широко улыбнулся, обнажив мелкие нездоровые зубы.
— А вот мои, гм-гм, повелительницы — Надя, супруга, и Инесса Арманд, лектор партийных школ… — Спохватился: — Ах, запамятовал, вы уже знакомы.
Крупская кивнула головой, а Инесса даже слегка присела, надолго задержала на госте взгляд.
— Очень приятно видеть вас, граф! — Голос был низковато-сиплым.
«Курит!» — догадался Соколов.
Только теперь сыщик понял, почему при входе в квартиру Ленина его поразил запах паленых волос: Арманд, желая встретить знаменитого красавца во всей неотразимости, нагретыми щипцами подкрутила спереди волосы. Впрочем, небольшой пучок на затылке, вопреки всем усилиям, был откровенно жидким.
Арманд то и дело останавливала на графе томные взоры. Когда на мгновение они остались вдвоем, Инесса вздохнула:
— Граф, вы такой великолепный экземпляр мужской мощи, что сил устоять нет.
Ильич знал о бурном темпераменте подруги. По этой причине судьбу он больше не испытывал: наедине свою любовь с гением сыска не оставлял.
Большевистский вождь жил в довольно просторной квартире, чем-то напомнившей Соколову жилье этого большевистского вождя в Поронине.
Незамысловатая мебель — большой стол, уже сервированный к обеду, кофейный столик — тоже круглый, удобный диван с невысокой спинкой, обитой клетчатой материей, зеленая стеклянная люстра на три электрических лампы — прочно, дешево, казенно, словно в уездной гостинице. К спинкам мягких стульев были пришпилены салфетки, дабы спинами не пачкать голубую обивку. В углу висела клетка с канарейкой.
Ленин сунул руки куда-то под мышки, встал этаким фертом, с легкой усмешкой прогрессировал:
— Это ведь надо: руководитель левого крыла российских социал-демократов и опора российского самодержавия, знаменитый граф Соколов собрались за одним обеденным столом. Когда напишут об этом историки, так никто не поверит, ха-ха!
Соколов возразил:
— Да, напишут о многом невероятном! Но только в том случае, если в России произойдет революция.
Ленин с жаром воскликнул:
— Произойдет, обязательно произойдет, товарищ Соколов! И большое спасибо за сведения об этой проститутке Елагине. Негодяй высшей пробы!
— Милости просим к столу! — произнесла Крупская. — Обед, дорогой граф, в вашу честь.
Соколов поклонился:
— Очень польщен!
Арманд, вопреки сорокалетнему возрасту, с девичьей игривостью состроила глазки:
— Аполлинарий Николаевич, очень советую отведать кровяной колбасы — прелесть. Называется по-французски «буден». Можно положить кружочек?
Крупская вгорячах хотела простодушно добавить, что лавочник за колбасу содрал две с половиной кроны, что больше одного гульдена, но вовремя прикусила язык — предусмотрительно промолчала.
Ленин задушевным тоном признался:
— Мы дома обычно только чай пьем — российская, гм-гм, привычка. Обедаем и ужинаем в ближайшем трактире — и удобно, и дешево. Но сегодня случай особый. Может, послать в лавку купить хорошего вина? Но еще лучше выпить бокал-другой пива.
— Не беспокойтесь, — поморщился Соколов. — Мне спиртное сейчас ни к чему — режим.
— Как же, слыхал про ваш грядущий поединок! Мы уже решили всей нашей партийной компанией идти на Соколова, как ходят в театр на Шаляпина. Но я очень рад: вы приехали сюда, вот и спасибо. Сегодняшняя встреча случилась благодаря вашему боксу. А встретиться с вами, граф, требовалось настоятельно.
Сыщик согласно кивнул головой.
Ленин, не оставляя назидательный тон, продолжал:
— Хотя, признаюсь, мордобитие на ринге считаю откровенной дикостью. — Поднял вверх палец. — Голову надо беречь, а не подставлять под удары.
Соколов согласно кивнул:
— Именно так, нельзя подставлять. Вот я и не подставляю. Просто ударить надо первым — сильно, точно, своевременно, пока этого не успел сделать противник.
— Вы назвали необходимые условия всякой революции, батенька! — рассмеялся Ленин. — Сильно, своевременно, точно нанести удар. — Он указал рукой на место возле стола, быстро заговорил, хитро поглядывая на гостя темными, умными глазами: — Милости прошу, усаживайтесь! Может, все-таки рюмку-другую водки выпьете? Нет? Жаль, право. А я теперь на пиво перешел — прекрасный, полезный напиток. Только местное пиво неважное.
Голос подала Крупская, помогавшая служанке:
— Болотом пахнет!
— В России пиво, думаю, гораздо лучше! — согласился Соколов. — Какие прекрасные сорта — «Двойное золотое», «Хамовническое», «Трехгорное», «Богемское», «Царское», «Столовое» и «Черное бархатное» в зеленых бутылках, «Кабинетное» в оранжевых.
Ленин, видимо большой знаток этого вопроса, подхватил:
— Мне товарищи привозили из Москвы два ящика «Шабаловского» пива. Ах, изумительный, тонкий вкус! Не зря Толстой, усадьба которого в непосредственной близости с Хамовническим пивзаводом, носился с идеей: с помощью этого напитка — хе-хе! — перевести пьянство в России. Нет, наивные мечтания! Водку русские дураки как хлестали, так и будут хлестать.
За стол уселись вчетвером. Немка меняла блюда.
Ленин пил пиво, закусывал сыром, копчеными колбасками и с любопытством поглядывал на Соколова, сидевшего напротив. Он расспрашивал:
— Вы, граф, понимаю, из России недавно? Что там происходит? — Потер рукой лоб.
— Экономика на подъеме, да социальная обстановка вновь начинает накаляться.
— Это, батенька, только начало, — Ленин начал впадать в патетику. — Революция, отступив на время, снова копит силу!
— Чтобы развязать кровавую гражданскую войну?
Ленин с наслаждением хлебнул янтарного пива из запотевшей кружки, быстро ответил:
— Гм-гм! Наивно пытаться угадать точные формы будущей революции. Ясно одно: Дума не может решать судьбы народной свободы. Но гораздо важней понять: революция в России неизбежна. Верхи не могут, а низы больше не желают жить по-старому. — Ленину очень нравилась эта фраза, которую он когда-то услыхал на одной из партийных конференций и теперь, выдавая за свою, любил повторять при каждом удобном случае. Ильич любил поспорить, с легкостью опровергая своих малограмотных товарищей по партии. Он вопросительно взглянул на гостя: — Вы, господин Соколов, со мной не согласны?
— Я, Владимир Ильич, и не могу с вами согласиться в силу своей нынешней службы, — дипломатично отвечал сыщик.
— И напрасно! — картаво крикнул Ленин, все более впадая в полемический задор. — Как река в половодье сносит мосты и запруды, так непосредственно революционное движение самых широких масс трудящихся сломает старые законы, уничтожит органы угнетения.
Соколов понимал, что нельзя сразу соглашаться с Лениным. Он осторожно возразил:
— Разумно ли уничтожать старые, проверенные временем законы? Прежде чем ломать старый дом, следует построить новый. В противном случае можно остаться под открытым небом. А пока что надо честно работать каждому на своем поприще. Так, Владимир Ильич?
Ленин остолбенело посмотрел на Соколова. Возможно, такая мысль еще ни разу не приходила ему в голову. Он ни дня за свои сорок три года не трудился, если не считать самые молодые годы, когда он для проформы состоял в адвокатской коллегии. Впрочем, тут славы себе он не снискал. Ленин был весь нацелен на заговоры, на террор и экспроприации, на демонстрации и агитацию. И нормальную трудовую жизнь считал чем-то бессмысленным и глупым, уделом плебса.
Отставив кружку с пивом, тоном пастора, проповедующего слово Божие, уверенный, что его мысли драгоценны и неоспоримы, Ленин выбил пальчиками по крышке стола частую дробь и назидательно произнес:
— Старые формы правления прогнили насквозь! Вы, милостивый государь, — представитель правящей буржуазной верхушки. И я вам говорю: буржуазная ложь путем всяческих обманов и уступок пытается затмить революционное сознание народа. В настоящее время прогрессивная часть трудящихся все более проникается революционными, передовыми идеями.
Соколов усмехнулся:
— Владимир Ильич, вам непременно хочется, чтобы все прониклись вашими убеждениями?
— А почему бы нет? Многие представители буржуазных классов поняли неизбежность пролетарской революции и активно помогают нам…
— Деньгами? Как Савва Морозов или Максим Горький?
— Именно так, батенька! Теория революции — наша, а деньги на ее практическое устроение, гм-гм, — ваши. Ни одна революция без денег не делается, как не делаются дети без известного акта. И в новой России мы поставим памятники тем, кто помогал свергать самодержавие.
— Памятники на могилах? — съязвил Соколов.
Ленин сделал вид, что не заметил иронию. Он вновь прощупал Соколова внимательным косящим взглядом.
— Вы, граф, человек ума обширного. И вы должны понять очевидное: русский царизм обречен. И чем быстрее он рухнет, тем лучше.
Соколов отрицательно помотал головой:
— Не следует обольщаться, Владимир Ильич! Далеко не вся Россия жаждет именно революционных перемен. Хотя многие перемены необходимы. Скажем, следует разогнать Думу — навсегда!
Ленин расцвел, вновь забарабанил пальчиками по столу.
— Полностью согласен! Дума идет на поводу русского мещанина. Русский мещанин не хочет революции, мечтает о притуплении противоречий между самодержавием и народной свободой, высказывается за конституционный путь. А нам нужны обострения крайностей…
Соколов вдруг блеснул познаниями подрывных брошюрок Ленина — не зря в свое время проглядел его «труды», когда собирался в большевистский гадюшник Поронино. Он сказал:
— Об этом, Владимир Ильич, вы писали в своем труде «Победа кадетов и задачи рабочей партии».
Ленин от удовольствия прямо-таки подпрыгнул на стуле:
— Гм-гм, таки знаете, изучаете Ильича. Прекрасно, батенька!
Крупская заботливо проговорила:
— Граф, кушайте маринованную рыбу — замечательное блюдо, полезное. Товарищ Инесса готовила.
Слова эти подруга вождя сказала по своей бесконечной доброте: участие Инессы выразилось только в том, что она наблюдала за процессом приготовления. Даже рыбу из лавки принесла служанка.
— Нежный вкус, — вежливо обронил сыщик.
— Приятно слышать! — Арманд не отрывала от сыщика масленого взора. Для чего-то спросила: — Вы, Аполлинарий Николаевич, в Кракове хорошо разместились?
— Живу я в «люксе» «Гранд-отеля» — вполне удобно.
После обеда Крупская сказала:
— Инесса Федоровна прекрасно поет романсы…
Соколов ради вежливости произнес:
— Сделайте, сударыня, одолжение, спойте нам!
Для приличия малость поломавшись, Арманд села за рояль и довольно приятным голоском спела какие-то немецкие песенки.
В отличие от вождя, она хорошо владела и немецким, и французским языком.
Соколов захлопал в ладоши:
— Браво! У вас, Инесса Федоровна, прекрасные вокальные данные. Могли бы в Мариинском театре петь.
Арманд теперь глядела на сыщика откровенно влюбленными глазами: чтобы разбудить женское сердечко, порой хватает одного доброго слова!
Соколов вскоре узнает, чем этот вроде бы безобидный комплимент обернется.
Инесса Арманд от похвалы зарделась, и это несколько скрасило ее нехорошее лицо: оно было не в меру длинное и отчетливо проглядывала его асимметрия, а нос, с обширным вырезом ноздрей, уныло нависал над большим брыластым ртом. (Впрочем, уже в советское время находились и такие, кто считал ее «изумительной красавицей». В издевку, что ль?)
Но лицу придавали своеобразную живость крупные, умные глаза, в которых играла шальная бесовская мысль.
Какой была эта женщина, которая стала «единственной и неповторимой» в жизни Ленина? Вопрос не праздный, ибо наши любовные симпатии с головой выдают нас самих, наш внутренний, скрытый от постороннего взгляда мир.
Характер и судьба этой женщины были совершенно необычны. Острый ум, авантюризм и безнравственность переплелись в Арманд тугим узлом.
Отец Инессы — богатый фабрикант из Англии по фамилии Стеффен, мать — француженка, один из многочисленных любовников — Ленин.
Впрочем, Арманд — фамилия мужа. Первый муж — Александр Арманд, старший сын крупного фабриканта, которому принадлежала большая шерстоткацкая и красильно-отделочная фабрика под Москвой.
Инесса музицировала, любила печальные строки умершего от чахотки Семена Надсона, сострадавшего неведомому «несчастному брату», была нервной, а порой просто истеричной и родила мужу четверых детей.
И еще она свято исповедовала идею: свобода должна быть во всем, включая свободу тела. Она шокировала свое буржуазное, вполне приличное окружение, когда начинала разводить босяцкую философию.
— Если я дарю то, что принадлежит лично мне, скажем деньги, то ведь это ни у кого не вызывает возмущения. Более того, это считается красивым и альтруистичным. Мое тело принадлежит мне еще больше, чем деньги. Так почему я не могу доставить кому-то радость, отдавая тело для любви? Нам, женщинам, мало прав дано. Но двумя правами мы обладаем естественным образом: мы можем или отказывать, или давать себя. И никто нам не смеет запрещать делать этого — ни эгоистичные мужья, ни прогнившее буржуазное общество.
Так что для себя лично Арманд уже совершила одну революцию — сексуальную.
После того как Инесса совратила младшего брата собственного мужа — Владимира, последовал разрыв с Александром, от которого уже было четверо детей. С Владимиром она открыто жила в блудном грехе и принесла ему пятого дитя.
Владимир Арманд, в свою очередь, тоже увлек Инессу — революционными идеями и кружками. Так что вполне естественным и законным образом в 1907 году они оба оказались в пречистенском полицейском доме, а затем в ссылке.
Когда в том же 1907 году Инессу отправляли на этап, в одном из писем она сетовала: «Меня хотели послать еще на 100 верст к северу, в деревню Койду. Но, во-первых, там совсем нет политиков, а во-вторых, там, говорят, вся деревня заражена сифилисом, а мне это не очень-то улыбается».
Биограф Арманд Е. Егорова писала: «Если Ленин все-таки был болен сифилисом, то подцепить его, по-видимому, он мог только у Инессы Арманд. Больше просто не у кого» («МК». 1998. 24 октября).
Похоже на правду. А то, что Ильича лечили от этой болезни и после революции, — исторический факт. Врачи, кстати по желанию пациента, были из Германии.
Товарищи по партии много сплетничали об их отношениях, но Инессу считали умной. Оправдывая это мнение, она читала лекции в партийной школе Лонжюмо.
Когда лекции закончились, Ленин предложил:
— А почему бы вам, Инесса, не вести семинарий по политической экономии? Уверен, у тебя отлично получится. (Ильич все время сбивался, называя любовницу то на «вы», то на «ты», даже в переписке. Нередко эти послания пролетарский вождь подписывал игриво и по-большевистски конспиративно — «Ваш Базиль».)
И сомневавшаяся в своих силах Арманд с присущей ей добросовестностью стала осваивать политическую экономию. Ильич даже заставал ее с «Капиталом» в руках.
Ленин захаживал на семинарские занятия. Как писал Марк Алданов, «Ильич хотя кое-чем оставался не очень доволен и дополнял, но хвалил Инессу. Крупская на ее лекциях и практических занятиях не бывала. Сплетники не ошибались: Ленин по-настоящему влюбился, — вероятно, в первый и последний раз в жизни».
В результате товарищ Арманд подтвердила афоризм другого знатного вождя, который позже заявил: «Нет крепостей, которые не смогли бы взять большевики».
Надежда Константиновна то ли умом была попроще, то ли не чувствовала в себе педагогического призвания, хотя в советское время командовала на ниве просвещения и запрещала великих писателей — Льва Толстого, Федора Достоевского, того же Надсона и прочих, но не только семинарий не вела, даже лекций не читала.
А вероятнее всего, все эти семинарии справедливо считала глупостью и блажью, предпочитая заниматься домашним хозяйством, обеспечивая по мере сил уют гению пролетарской революции, а заодно и его пассии.
Впрочем, Ильич относительно не участия Крупской в лекционном деле был не в претензии. Хороший борщ и рюмка водки к нему хороши сами по себе, без всяких классовых противоречий. Тем более что Арманд даже тарелку не умела вымыть.
У Надежды Константиновны своего личного ничего не было. Все, что она имела — кочевой быт, партийные деньги, — все это принадлежало мужу, который с законной точки зрения и мужем не являлся.
Как естественное следствие, Ильич вплоть до Октябрьского переворота не разрешал Крупской даже пользоваться своей природной фамилией. Лишь в 1918 году она короткое время подписывала документы и письма:
Но вскоре Ленин и эту вольность запретил.
И вот однажды Крупская, воспитанная своим гениальным мужем в духе полнейшего растворения и самоотрешения, взглянула на Ильича большими серыми глазами, и глаза эти были полны слез. Она произнесла:
— Владимир Ильич, я все тщательно обдумала. Я готова уйти, предоставив тебе полную свободу в отношениях с Арманд.
Ильич задумался, постучал по привычке пальцами по крышке стола, решительно заявил:
— Гм-гм, Надя, твое предложение не выдерживает критики — ни с практической, ни с теоретической стороны. Я отвергаю его как волюнтаристское. И впредь ко мне с такими глупостями не ходи. У тебя с Инессой наконец-то наладились прекрасные товарищеские отношения. Береги их. Что нынче у нас будет на ужин?
Ради истины заметим: некоторые биографы полагают, что у товарищей Ленина и Крупской отношения тоже были лишь товарищескими.
Это была странная эпоха.
Извращались вековые семейные традиции, осквернялось брачное ложе. Делалось это до тошноты цинично, а порой намеренно лживо.
Уже в 1914 году отсняли фильм «Анна Каренина», от которого, будь жив, содрогнулся бы Толстой. Порочная женщина, ради блудного греха бросившая ребенка и нарушившая подвенечную клятву в отношении порядочного и честного мужа, вдруг была выставлена героиней. Зритель, в массе своей незнакомый ни с первоисточником, ни с философией великого мыслителя, плакал и сочувствовал «несчастной жертве социальной несправедливости».
Общество скатилось в нравственное болото.
То, что прежде было постыдным, для многих сделалось обычным.
Самая высокопоставленная большевичка Александра Коллонтай совершенно открыто содержала любовников, а меньшевика Маслова любила на глазах его больной, беспомощной жены.
Про амурный треугольник семейства Брик и поэта Маяковского сказано много. Зинаида Гиппиус годами вовсе не платонически держала возле себя литератора Дм. Философова, и все это с ведома мужа — знаменитого в начале века Дм. Мережковского.
Поэтесса Галина Кузнецова годами жила в семье великого Ив. Бунина. Продолжалось это и после того, как возникла ее лесбиянская связь с Маргой Степун, сестрой известного философа. Более того, Марга с весны 1934 года тоже переехала в дом нобелевского лауреата, где вместе с Галиной прожила восемь лет.
Увы, подобных примеров из «революционной» эпохи много.
И семья «самого человечного человека» вовсе не исключение.
Растление из сфер высших проникало в низшие — мещанское, рабочее, крестьянское. Распадались семьи, безнравственность все глубже погружала свои ядовитые щупальца в общество. Этими продуктами распада питалось все самое дурное, что было в обществе — революционные элементы, множившиеся со скоростью крыс.
Не будь семейного разложения, может быть, никогда не свершилось бы разложение главное, историческое — Октябрьский переворот 1917 года и последовавший за ним маразм большевистский — на десятилетия.
Безнравственность личная и попрание всех моральных устоев общества легко перешли в безнравственность государственную.
Кончилось подавлением всех свобод, безмерным восхвалением хама и морем крови.
Соколов обратил внимание, что после Поронина отношения двух ленинских женщин стали сдержанней, даже сердечней. Друг к другу, по крайней мере при госте, они теперь относились приличней, обращались на «вы».
Арманд протянула тарелку:
— Граф, рекомендую тарталетки с сыром. Совсем свежие…
Ленин взял в руки маленький графинчик:
— Позвольте хотя бы рюмку водки — очень полезно для пищеварения.
— Кушайте, граф, бутерброды с сыром и икрой, — Крупская заботливо положила сыщику на тарелку.
Соколов подумал: «Они ухаживают за мной, как за женихом, которому хотят сплавить беременную на пятом месяце дочь».
Вдруг Ильич обратился с вопросом:
— А в шахматы, граф, вы играете?
— Я во все игры играю.
— Прекрасно! — Себя Ильич считал великим шахматистом, ну, самую малость слабей, чем, скажем, покойный Михаил Чигорин. — Я очень люблю эту математическую забаву. Только товарищи по партии весьма никудышные соперники. Вот приезжал мой сподвижник Апфельбаум-Зиновьев. Слыхали? Ну конечно, мы с ним имеем честь находиться в картотеке охранного отделения. Прекрасный игрок, теорию отлично знает. — Повернул голову к Крупской: — Надя, помоги скорее чай собрать. Выпьем по стакану крепкого и тогда сыграем. Вы, граф, хорошо владеете теорией игры?
— Нет, я, видать, не соперник такому могучему маэстро, как вы, геноссе Ленин.
— Ничего, не смущайтесь! Хотя, батенька, это вам не штос или винт, тут надо шахматные комбинации в голове держать, возможные варианты на несколько ходов вперед просчитывать. Иначе никогда не выиграть. — Ленин достал из небольшого книжного шкафа шахматную доску, разложил ее на маленьком столике. Зажав две фигуры в кулаках, протянул Соколову:
— Выбирайте!
— Конечно, белые! — сказал Соколов и уверенно указал на правую руку Ленина.
Тот досадливо поморщился:
— Почему вы знали, что тут белая пешка? Подглядели?
— Нет, не подглядывал.
— Если бы не подглядели, так и не знали. Я материалист и во всякую мистику не верю.
— Я готов передать вам белые фигуры.
Ильич улыбнулся:
— Нет, это не этично! Обманули — ваше счастье. Играем под интерес? Если вы мне, граф, проиграете, то примите мое предложение.
— Какое?
— Пока сказать не могу.
— Не зная условий, как можно играть?
Ленин подумал-подумал и махнул рукой:
— Ну да ладно, пусть тогда на кону стоит двадцать пять гульденов.
— Не советую, геноссе Ленин. Вдруг ваша большевистская касса потерпит урон?
— А, испугались?
— Нет, не испугался. Если желаете под интерес, геноссе, пусть будет по-вашему — под интерес.
Завязалась игра. Первые десять ходов соперники сделали быстро. У белых на поле «е» образовались сдвоенные пешки. Зато у Ленина в центре появилась ослабленная пешка, которую он вскоре и потерял.
Соколов мало тратил времени на обдумывание ходов. Ленин, напротив, сидел, уперев ладони в щеки, покраснев, как от физической работы, и раздумывал долго, мучительно.
Он смахнул фигуры на пол, с досадой проговорил:
— Опять, граф, вы меня обманули! Эй, Надя, принеси пятьдесят крон.
Огорченная Надя полезла в сумочку, выложила гульдены и кроны на стол. Ленин отсчитал, протянул Соколову:
— Забирайте, ваше счастье!
Арманд явно веселилась: ей была не по душе увлеченность Володи шахматами, которыми нередко он и ее мучил.
Ленин задумчиво потер лоб:
— Странно, что вы, граф, не попали в ловушку.
— Вы, геноссе Ленин, разыграли партию Дуз-Хотимирского с американцем Фрэнком Маршаллом 1910 года. Маршалл непревзойденный мастер тонких ловушек. Но я помню эту партию, мне ее показал сам Федор Дуз-Хотимирский, который ловушки избежал и выиграл на двадцать третьем ходу. По этой причине ваш «тихий» ход не прошел, я не стал бить пешку на «е-5»…
В дверь кто-то позвонил. Инесса вышла в прихожую и тут же вернулась. Мятным голосом сообщила:
— Простите! Там прибыли товарищи от Красина. Говорят, что время у них мало, завтра на поезд, а у них срочное дело… Думаю, денег станут просить.
Расстроенный проигрышем Ленин сказал:
— Проведите их в соседнюю комнату. — И к Соколову: — Такая вот, батенька, жизнь! Себе совершенно не принадлежу. — Потер задумчиво лоб, рассмеялся: — Есть передовая идея — погуляем, пройдемся по городу. Мне надо с вами обсудить некоторые вопросы, а в доме много ушей. Да и для моциона прогулка — польза великая!
— А гости?
Ленин махнул рукой:
— Подождут. У всех только одно на языке: «Дай!» …Ильич, взяв под руку Соколова, вышел на оживленную, залитую ярким солнцем улицу.
Соколов любил старинный Краков, как и самих поляков — людей до отчаянности смелых, верных товариществу и своему слову.
Бывая в этом городе — старой польской столице, он обязательно приходил в центр города, на площадь Рингплац, заходил в костел Святой Марии и на древний Суконный рынок, сооруженный еще в XIV веке. Тут на первом этаже размещался национальный польский музей, жемчужиной которого было большое полотно Семирадского «Живые факелы Нерона».
Заходил непременно и в другой музей — князя Чарторыйского, где в картинной галерее, среди прочих, были работы Рембрандта, Леонарда да Винчи, Рафаэля.
Теперь же было не до посещения музеев.
Ильич, продолжая держать Соколова под руку, говорил:
— С вашим, граф, приездом холод сменился теплым солнечным деньком. Даже снега не видно: что не расчистили, то стаяло. Прекрасно, даже весной вдруг запахло!
Ленин сразу же стал, как обычно, говорить о политике. Сегодня он поносил тех, к кому еще недавно испытывал симпатии.
— Наш мир, — страстно проговорил Ленин, — словно соткан из предательства. — Ах, Елагин, Елагин! Сучий потрох! Или, скажем, Потресов…
— Это который Александр Николаевич? — уточнил Соколов.
Ленин подергал редкую рыжеватую бороденку, исподлобья с прищуром поглядел на собеседника и своим обычным, сиплым голосом резко сказал:
— Этот самый! Стоял у истоков нашего движения, с 1896 года был членом Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», с девятисотого года — член редколлегии «Искры». И вдруг, подлец, возглавил меньшевизм, активно выступает против моей платформы. Негодяй, болван, говно! Тьфу!
После короткой паузы Ленин снова начал ругаться:
— Или другой субчик — Богданов… Вонючка! Сопляк!
Соколов сам старался о других плохо не говорить и не любил, когда при нем ругали других. Он с добродушной улыбкой, чтобы сменить тему, сказал:
— Я, Владимир Ильич, представляю, какой шум, крики, оскорбления по адресу друг друга раздаются на ваших партийных сходках…
Ленин не рассердился, напротив, легко согласился:
— Именно так! Бедлам, публичный дом! — И вдруг резко поменял курс беседы. — Но и те, на кого, граф, опираетесь вы, ваше правительство, — жулики, мерзавцы и негодяи. — Помолчал и каким-то новым, задушевным тоном произнес: — И все равно революцию придется делать. И она не за горами. Если бы вы знали, Аполлинарий Николаевич, как мне душевно приятен ваш визит.
Соколов улыбнулся:
— И больше меня не будете укорять нашей войной в Поронине?
— Конечно нет! Напротив, я восхитился вашей находчивостью и самообладанием. Нам бы таких людей!
— Польщен!
Ленин продолжал:
— Один толковый и честный человек с революционным сознанием на государственной службе гораздо более важен, черт возьми, чем сотня оболтусов.
Ленин сделал паузу, надеясь услыхать реплику собеседника, но Соколов промолчал.
— Вы спросите меня: что такое революционное мировоззрение? И я отвечу вам: это социальный идеал, воодушевляющий как отдельные личности, так и целые народы совершать величайшие подвиги, которые являются светлыми пятнами на общем сером фоне развития человечества.
Соколов подумал: «Господи, разве нормальный человек может с серьезным видом нести такую ахинею?» С трудом скрывая иронию, произнес:
— Гениально сказано!
— Еще Шопенгауэр говорил: «Кто ясно мыслит, тот ясно излагает!» — Ленин, все более распаляясь, говорил так громко, что на него оглядывались прохожие. — Цель человека с революционным мировоззрением — всеобщее благо и равенство. Но народные массы инертны, это стадо в своем большинстве не желает добрых перемен. Когда мы придем к власти, мы силой расшевелим эту природную лень, эту инертность.
— Значит, будете воздействовать силой и террором?
— А представьте себе, сударь: горит свинарник. Животные мечутся как угорелые, не могут найти спасительного выхода. И тогда с палкой входит пастух, начинает рассыпать удары влево и вправо. Свиньи визжат, им больно, но пастух выступает в роли благодетельного спасителя.
— Образное сравнение!
— И очень, заметьте, точное. На первых порах, пока толпа не поймет своего блага, будем прибегать, там, где необходимо, к террору. Но уже теперь человек, обретший революционное мировоззрение, обязан будировать массы, прививать любовь к прогрессивному идеалу.
Путники ступили на мост через Вислу. Ленин вдруг прервал свое революционное красноречие и на полшага отодвинулся назад.
Соколов расхохотался:
— Владимир Ильич, я дал слово не причинять вам физического вреда. Ей-богу, нынче я швырять с моста никого не буду. Тем более за вашей спиной два таких могучих богатыря от самого дома плетутся за нами. Я их сразу заметил. И правые руки в карманах держат.
Соколов повернулся лицом к типам, озорно крикнул:
— Эй, мужики, вот вас могу с моста швырнуть! Зрелище — первый сорт! Ну-ка, идите сюда, охраннички хреновы. Чего робеете? А почему вы руки в карманах держите? Ах, огнестрельное оружие! А у вас есть разрешение на его ношение? Если нет, то швыряйте «шмайссеры» в воду. А то сейчас отдеру ваши лопухи и сдам полицейскому. Он оттащит в участок, а потом — суд и, — сыщик сделал жест пальцами, — тюремная решетка. Партия передачи вам носить не будет.
Ленин покрутил головой.
— Что за шуточки у вас, граф? — Но приказал типам: — Товарищи, можете быть свободны.
— Стой, стой! — Соколов поманил большевистских филеров. — Служба у вас собачья, а я и собак, признаюсь, жалею. Вот, держите десять гульденов — это двадцать крон, пойдите пропейте их себе в удовольствие.
Ленин поморщился:
— Гм-гм, какой же вы, граф, проказник! И зачем столь неуместная расточительность?
Охрана тут же затерялась в толпе.
— Дорогой граф, неужели вы и впрямь могли бы швырнуть людей с моста? Или сдать полицейским?
Сыщик невозмутимо отвечал:
— А как же иначе? Я всегда стою за соблюдение законов, даже если нахожусь в австрийском Кракове. А тут какие-то мужики с уголовными мордами дышат мне в затылок и сжимают огнестрельное оружие. А может, они нервные, припадочные? Таких обязательно следует под лед пустить. Или отправить в участок.
Ленин назидательно и горько произнес:
— Все это вы говорите только потому, что у вас еще мало революционного сознания! Помогать полиции — значит опускаться до предательства революционного дела. Так-то, батенька! Но я, черт возьми, о вас все-таки самого лучшего мнения…
Сыщик подумал: «Сейчас станет вербовать!»
И он не ошибся.
Ленин остановился, проникновенно заглянул снизу вверх в глаза Соколова, пожевал губами и наконец сказал:
— Дорогой граф, Аполлинарий Николаевич! Я отлично знаю, что такие прекрасные по своим душевным и нравственным качествам люди, как вы, крайне, крайне редки, гм-гм! И только по этой причине я призываю вас: одумайтесь, не служите этому позорному самодержавному строю.
Сыщик сделал вид, что не понимает, куда клонит собеседник. Он пожал плечами:
— А кому я должен служить?
Ленин спокойно, словно речь идет о чем-то само собой разумеющемся, сказал:
— Служите нам, передовому отряду российской интеллигенции. Ваши предки были гордостью России. Теперь приходит другая эра — господства пролетариата. Продолжите дело ваших прадедов на благо пролетарского Отечества.
Соколов удивленно поднял бровь:
— И в чем это служение должно выражаться?
— Первое: надо делать все необходимое для свержения самодержавия.
— К примеру, что?
— Для начала нас интересуют списки провокаторов, которые затесались в революционные ряды. Партия обладает определенными — и весьма немалыми! — средствами. Мы готовы уже теперь хорошо вас отблагодарить.
Соколов, словно размышляя, медленно произнес:
— Деньги всегда нужны. Однако… Предложение совершенно неожиданное. Надо обдумать…
Собеседники свернули на набережную. Мимо неслись сани, мальчишки, привязав коньки к сапожкам, катались на тротуаре, дворники ровняли проезжую часть, группа молодых людей в студенческих шинелях что-то оживленно обсуждала, люди спешили по своим делам.
И никто не знал о достоверной и ужасной тайне, которой владел маленький человечек. И которую он через минуту доверил красавцу атлету, шедшему рядом с ним.
Ленин продолжал:
— Обдумайте предложение, батенька, обдумайте, — и, как главный козырь, выложил свой секрет: — Умные люди нужны партии. Вот, скажем, драматург Луначарский. На редкость богато одаренная натура. Есть в нем какой-то французский блеск. Я его люблю, замечательный товарищ. Но большинство этих умных людей, к сожалению, уродует нынешний преступный строй. Я вам, Аполлинарий Николаевич, полностью доверяю. Скажу не для вашего служебного, гм-гм, использования, а для личного: большая война в Европе — дело решенное. Вся правительственная верхушка Империи в результате войны будет снесена и безжалостно растоптана.
Соколов изобразил удивление:
— Война России? С кем, Владимир Ильич?
— С альянсом западных стран, — туманно отвечал Ленин. — Сейчас мы заняты подбором необходимых кадров, которые теперь занимают серьезные государственные посты, то есть обладают необходимым опытом управления. В нашем правительстве вы могли бы стать, скажем, министром внутренних дел.
— Заманчиво… Это вместо Николая Алексеевича Маклакова?
— Маклакова мы расстреляем! Как и его брата-кадета из Госдумы. И вообще расстреляем многих. Буржуазное происхождение — это уже преступление перед пролетариатом. Без церемоний!
— Но, Владимир Ильич, у меня происхождение тоже буржуазное…
— Вы — друг революции. Вы — герой, уважаемый человек. И для вас мы можем подобрать любой важный пост, не только министра. Главное, чтобы вы, Аполлинарий Николаевич, уже теперь проявили не только свою лояльность к нам, но и активно содействовали решению некоторых вопросов.
Соколов внимательно разглядывал воробьев, тормошивших на дороге навозную кучу. Подумал: «Так большевики уже делят власть!» Перевел взгляд на Ленина:
— А как же с нынешней службой?
Ленин решительно взмахнул своей короткой ручкой, закартавил:
— Непременно, батенька, служите! Непременно! Это нужно святому делу революции. — После паузы. — Ну, так вы согласны?
Сыщик неопределенно развел руками:
— Прямо и не знаю, что сказать… Да и полные списки осведомителей достать будет трудно…
— Нам архиважно знать имя каждого негодяя, каждого мерзавца и подлеца. Выявляйте, сколько можете. Я готов платить по пятьсот рублей за каждую выявленную сволочь. Но, батенька, будьте предельно осторожны.
Соколов, как бы о пустяке, спросил:
— А что, германцы деньги уже дали?
Ленин стал непроницаемым, как банковский сейф «Лионского кредита». После паузы загадочно ответил:
— Для солидной оплаты своим людям денег у партии хватит. Можете, граф, быть совершенно спокойны!
Соколов от Веры Аркадьевны владел самой достоверной информацией: министерство иностранных дел согласилось выделять деньги на подрывную работу только после начала войны.
Правда, через Гельфанда-Парвуса и некоего Троцкого-Бронштейна большевистский вождь попытается достать крупные суммы в Америке и Англии. В свое время с протянутой рукой являлся на митинги в Америке сам Горький. Однако для большевиков он собрал сущие крохи — что-то около десяти тысяч долларов.
На швейцарские курорты и какого-нибудь захолустного Поронина хватит, а для больших дел — тьфу, пустяк! Чтобы Россию поднять на дыбы и залить кровью, деньги нужны большие.
Соколов решительно произнес:
— Если пост министра мне гарантирован, то я готов сообщать самые секретные сведения. Но кому?
— Роману Вацлавовичу Малиновскому.
Соколов выдохнул:
— Как, тому самому, члену Государственной думы?!
— Именно ему. И не надо, батенька, изображать изумление. Он большевик и мое доверенное лицо. Я очень доверяю этому кристальному человеку. Доверяйте и вы. Только учитывая вашу особую ценность как агента, я в порядке исключения вывожу вас на Малиновского. Отдадите ему списки и любые интересные документы, которые раздобудете в недрах охранки.
Соколов воскликнул с неподдельным изумлением:
— Но ведь наверняка Малиновский сдаст меня охранке!
— Нет, это заблуждение, которое вытекает из вашей, граф, неосведомленности.
— Владимир Ильич, речь идет о моей голове…
— Поверьте, дорогой, ваша светлая голова нам архиважна! И я все тщательно обдумал. Вам, уверяю, ничего плохого не грозит.
— Но каким образом я буду встречаться с товарищем Малиновским?
— В силу ваших служебных обязанностей ваше появление в Думе всегда будет выглядеть естественным делом. А встретить там депутата и передать ему документ — плевое дело. Сами знаете, Дума — это такой бордель, который набит политическими проститутками и в котором происходит множество закулисных махинаций. И для нашего дела место самое удобное.
— Удобное, да не совсем… — Соколов задумался, вопросительно посмотрел на Ленина.
— Что вас тревожит, батенька?
— Возникают два вопроса…
— Например?
— Деньги кто будет мне передавать?
— Малиновский. Второй вопрос?
— Если Дума будет разогнана, как предыдущие, где я найду Романа Вацлавовича?
— Он сам вас найдет.
Соколов хотел выведать как можно больше. Он задал вопрос, который выглядел вполне естественным:
— Но я служу в Москве, а сведения могут быть самыми спешными. Через кого могу передать их для вас?
Теперь пришла очередь Ленина думать. Он пожевал губами и произнес:
— Гм-гм, придется, черт возьми, воспользоваться экстренной связью. Но, батенька, это лишь на самый крайний случай. Напишите мне письмо.
— Шифром?
— Нет, можно прямым текстом. Затем возьмите любую книгу в твердом переплете, подержите немного форзац над горячим паром. Форзац отойдет. Вложите ваше послание, клеем тщательней намажьте форзац и вновь заклейте. Ни одна царская ищейка не догадается об этой уловке.
— Отправить бандеролью?
— Можно, но это дольше и не так уж надежно. Идите с этой книгой на Брест-Литовский вокзал, отдайте ее проводнику и скажите, что в Кракове за ней придут и дадут десять крон. Этот скромный труженик вам за такие деньги еще и ручку поцелует.
— Обойдусь без таких нежностей. А для вас, понимаю, дать телеграмму?
— Совершенно верно, батенька! Но только не мне, а нашему надежному человеку. Текст: «Выехал такого-то, в таком-то вагоне. Встречай. Целую, Иван Орел». Помните, это ваша партийная кличка. Но только прибавьте единицу ко дню отбытия из Москвы и отнимите двойку от номера вагона. Запомнили?
— Разумеется. По какому адресу отправлять?
— Память хорошая? Запоминайте: Краков, Старая площадь, дом номер четыре, аптекарю Фельдману.
— А будет ли мне установлено месячное жалованье?
Ленин засмеялся:
— Справедливое желание! Как говорит Шаляпин, бесплатно только птички поют. Ха-ха-ха! Не спроси, батенька, вы меня об этом, в мою душу мог бы закрасться червь сомнения относительно чистоты ваших замыслов. И жалование, и разовые гонорары вам будет передавать тот же Малиновский.
— Способ передачи? — допытывался сыщик.
— Пусть вас, батенька, это не беспокоит. Награда героя всегда найдет, — и таинственно добавил: — Скоро у партии будет много денег.
Ленин очень любил конспирацию, он играл в нее и жил в ней. Да и то, было чего скрывать от публики!
Соколов с тревогой в голосе произнес:
— Владимир Ильич, но ваши людишки за мной устроили настоящую охоту. Обещают живьем сжечь. Это как-то неприятно.
Ленин засмеялся:
— Теперь это вам не грозит — живите хоть сто лет. А вот вашему другу Гарнич-Гарницкому передайте, чтобы не был строптивым. Душевно этак подтолкните его к исполнению своего гражданского долга. Пусть не артачится, иначе… — Ильич сделал красноречивый жест, будто спичку зажег под костром, на котором будет изжарен строптивец. Внушительно помахал пальцем. — И ни-ко-му ни слова о нашем разговоре. Обещаете? Иначе — беда!
Соколов изобразил жест, который можно было толковать по-разному. Ленин расшифровал его: о чем речь? Само собой разумеется!
Соколов, в свою очередь, озабоченно произнес:
— Владимир Ильич, очень рассчитываю на вашу молчаливость: ни одного слова про мое сотрудничество, ни одному человеку. Даже Надежде Константиновне…
Ленин рассмеялся:
— Вот ей-то ни гугу в первую очередь! Женщине проще десять лет просидеть в камере, чем помолчать пять минут. А вы, батенька, агент мой архиважный, архисекретный. Так-то!
В остром морозном воздухе сладко пахло дымами, из окон ближайшего трактира несло запахом готовящейся еды, по мостовой цокали лошадиные копыта, далеко раскатывался заливистый смех очаровательных гимназисток, возвращавшихся стайкой домой и полных юной прелести.
— Всяческих успехов, товарищ Орел! Когда бой на ринге?
— Завтра в восемь вечера в «Атлетик-клубе».
— Победы нокаутом!
Соколов пешком отправился в гостиницу.
Вечер приготовил свежезавербованному гению сыска еще один сюрприз, на этот раз с налетом любовной и шпионской романтики.
После тренировки и ужина, в тихий вечерний час Соколов, облачившись в халат, лежал в своем «люксе» на диване и читал что-то из философских книг Толстого.
Вдруг в дверь кто-то постучал.
На пороге стояла… Инесса Арманд.
Серебристо-серый шиншилловый мех шубы весьма был ей к лицу, и она казалась много моложе своих сорока лет. И вообще, как известно из многовековых наблюдений, любовь какую угодно дурнушку волшебным образом преображает в красавицу. А то, что подруга вождя влюбилась в очередной раз, выдавал ее сияющий взор, устремленный на атлета-красавца.
Но не только любовь к чувственным наслаждениям, которых так в последнее время не хватало даме, привела ее в «Гранд-отель». Было и еще одно дело, весьма серьезное.
— Позволите даме войти?
— Милости прошу, — поднялся с дивана Соколов. — Простите мой домашний вид. Я сейчас же переоденусь.
— Не стоит беспокойства! Мне даже приятней наблюдать вас, граф, в такой… э-э… непринужденной одежде.
— Пожалуйста, раздевайтесь!
Арманд игриво рассмеялась:
— Не быстро ли, граф, — раздеться?
Соколов оценил остроумие, улыбнулся, тут же поправился:
— Снимайте свое роскошное манто! Оно так к лицу вам, Инесса Федоровна.
— Признайтесь, граф, что никак не рассчитывали меня видеть? — с наигранной бравадой произнесла Арманд. — Ильич ушел куда-то с товарищами, приехавшими от Алексея Максимовича, а мне стало так скучно…
Соколов посмотрел прямо в лицо Арманд, и та отвела глаза. Сыщик подумал: «Эх, прекрасна женская природа своими слабостями…» Вслух сказал:
— Но как, сударыня, вы меня нашли?
— Так вы сами сказали, что остановились в «Гранд-отеле», — обвораживающе улыбнулась гостья. Улыбка делала ее лицо миловидней. — Закурить позволите? — Она откинулась на спинку кресла, забросила нога за ногу и достала папиросы с длинным узким мундштуком.
Соколов вздохнул:
— Если можно — только не это! Совершенно не переношу табачного дыма.
— Жаль! Может, у вас найдется бокал шампанского?
— Разумеется!
Соколов нажал кнопку звонка. Минуты через три явился неряшливый, заспанный коридорный. Он спросил по-немецки:
— Вызывали?
— Принеси из ресторана шампанское, но только хорошее — или российское Абрау-Дюрсо, или французский редерер. Да шевелись быстрее!
Сыщик пытался понять, зачем нагрянула подруга Ленина.
Вскоре появилось французское шампанское. Соколов сам наполнил бокалы, провозгласил:
— За мою очаровательную гостью!
Арманд, не спуская долгого взора с Соколова, дипломатично отвечала:
— За прекрасный образец мужчины — за вас, граф!
Выпили по другой.
Шампанское быстро действовало на гостью. Инесса стала в движениях и словах более раскованной. Она говорила о всяких пустяках, не переходя к делу.
Тогда Соколов решил ей помочь:
— Сударыня, вас что-то смущает?
Арманд кокетливо сложила сердечком толстые губы:
— Вы сейчас напомнили мне Плеханова. Это Георгий Валентинович всегда в сюртуке, застегнутом на все пуговицы. Прямо-таки похож на протестантского пастыря или губернского прокурора. Я вас по-настоящему робею.
Соколов рассмеялся:
— Простите, коли я на вас тоску нагнал. Я сердечно рад вам, Инесса Федоровна. — Погрозил шутливо пальцем: — Но и вы меня хотите провести! Поди, явились не просто так, ради дружбы, а с делом каким?
Арманд вдруг со всей революционной решительностью поднялась из-за стола, сказала:
— Как раз ради глубокой к вам симпатии. Только ради этого. Прежде я не могла со всей откровенностью предложить вам свою дружбу, потому что мы стояли с вами на разных политических платформах.
— А теперь можете?
— Теперь я все узнала про вас, так что мы — товарищи по борьбе за светлые идеалы человечества. Только прошу, граф, не спрашивайте, от кого узнала… Это мой женский секрет.
Соколов улыбнулся:
— Ну конечно, догадаться очень трудно.
Сыщик понял: «Ленин сказал, что завербовал меня, что я — единомышленник. Ах, как хорошо! Это следует использовать». Он поднял бокал, с самым серьезным, даже грозным видом провозгласил:
— Выпьем, Инесса Федоровна, за неутомимого борца за счастье всех трудящихся — за товарища Ленина.
Арманд словно на митинге крикнула:
— Ура!
Выпили с удовольствием.
Арманд не стала ждать Соколова и сама торопливо наполнила бокалы. Произнесла:
— Выпьем за настоящую партийную дружбу. И прошу, граф, зовите меня просто — товарищ Инесса. Давайте споем любимую песню Ильича — «Интернационал»!
Арманд негромко затянула:
Соколов не подпевал. И не только потому, что не сочувствовал «проклятьем заклейменным», а по более прозаической причине — он не знал слов.
Потом Арманд пила еще, а после этого села за рояль, заиграла веселенькую мелодию и, задорно притоптывая по ковру, запела куплеты из новейшего сборника шансонеток:
Вдруг выскочив из-за рояля, начала задорно выкрикивать фривольные слова и с неожиданной прытью высоко выкидывать ноги, так что стали видны подвязки и голубое исподнее.
Когда песни революции и публичных домов были спеты, Арманд, тяжело дыша, плюхнулась в кресло. Она приказала:
— Граф, прошу шампанское!
Вдруг спохватилась:
— Ах, сладкий мой граф, мы еще не пили на брудершафт!
Увидав, что железный граф малость побледнел, словно ему придется целоваться с гремучей змеей, поспешила добавить:
— Мы уже не дети. Вы давно, еще с нашей встречи в Поронине, унесли мой покой. Да, я хочу вас. Я очень завидовала своей счастливой сопернице — Вере Аркадьевне фон Лауниц. Когда в Поронине вы безжалостно поступили с Ильичем — сбросили его в реку с моста и бежали от полиции почти раздетый в горы, — все решили, что вы погибнете. Только Вера Аркадьевна кричала: «Граф всех вас переживет!» И еще, желая досадить, рассказала мне, как вас познакомил Григорий Распутин, как она сама, наплевав на приличия, пришла к вам в номер «Астории». — Арманд помолчала, нервно теребя бахрому на скатерти. Добавила: — И я пришла к вам, но не с пустыми руками. Я сегодня вам открою большую тайну. За нее много отдала бы российская охранка. И стало быть, вам весьма интересна.
Тут следует сделать небольшое отступление.
Ленин людей, особенно русских, не любил. Не любил в массе. Но был узкий круг самых приближенных единомышленников, милых сердцу вождя. И среди них он особо выделял Романа Малиновского.
Ленин делал все возможное, чтобы этого необразованного пролетария продвигать по партийной иерархической лестнице. Ильич основательно помог ему стать членом Государственной думы.
Так что две организации — охранка и большевики, независимо друг от друга, — продвинули Малиновского в народное собрание.
Случай забавный, но едва ли в истории России единственный.
Но был в партийной верхушке человек, который на дух не терпел этого высокопоставленного пролетария. Этим человеком была Инесса Арманд.
Это была чисто женская ревность к вождю. Властную и эгоистичную Арманд раздражало излишне дружественное, едва ли не любовное отношение Ленина к бывшему слесарю. Она не желала делить нежное отношение Ленина к себе ни с кем, тем более с этим дремучим пролетарием.
Кроме этого, есть безошибочный определитель — женское чутье, которое никогда не подводит. И это чутье заставляло подругу вождя бояться и ненавидеть Романа Вацлавовича, даже если бы не было других причин.
Арманд несколько раз закатывала Ильичу истерики, просила убрать Малиновского куда-нибудь подальше, доказывала, требовала — характер у великого вождя был твердый.
Малиновского он любил нежно, беззаветно.
И вот Арманд пришла прекрасная идея — политически скомпрометировать заклятого врага.
Соколов оказался в щекотливом, пожалуй, драматическом положении. Иметь агента в самом сердце большевистской партии — об этом можно только мечтать.
Но в отличие от женщины, мужчине в постели притвориться невозможно.
Соколов понял, что на этот раз ему очень трудно играть роль страстного любовника. Он чувствовал физическое отвращение к этой особе. И дело было вовсе не в том, что ей перевалило за сорок лет и что она была некрасива. Женщины в этом возрасте очень часто приобретают особую прелесть, полную чарующей женственности.
Атлета-красавца гораздо больше отталкивало сознание того, что это существо в юбке дарило свои ласки большевистскому вождю, который со всем своим миропониманием и идеями, рассчитанными на худшую часть рода людского, был отвратителен сыщику.
— Что не сделаешь для великого Отечества, — пробормотал Соколов.
— Вы о чем, граф?
— О долге и Отечестве, — загадочно отозвался сыщик.
Призвав на помощь актерское мастерство, сыщик изобразил на лице крайнюю степень огорчения:
— Ах, божественная! Вы — предел мечтаний любого мужчины.
— Не врете, граф? Ну так слушайте! Член Государственной думы Малиновский вас предает. Он делает вид, что честно осведомляет охранку, а на самом деле подсовывает дезинформацию, сочиненную Лениным.
Соколов поднял бровь, изобразил полное неведение:
— Какой Малиновский? Первый раз слышу.
— Граф, не смешите меня. Напомнить? Тот самый — Роман Вацлавович Малиновский, тридцати пяти лет, большевик, из крестьян, по национальности поляк, бывший фабричный слесарь. Вы имели с ним конспиративные встречи в «Астории». Вы полагаете, что это ваш важный осведомитель?
Сыщик безмерно удивился:
— Ах этот! Как, он осведомитель охранки?
— Граф, я знаю больше, чем вы думаете! Я присутствовала в прошлый четверг на встрече Ильича с этим гнусным типом — Малиновским, — Арманд сжала кулачки, ее глаза метали искры.
— Надо же! И что Малиновский рассказал Ленину?
— Этот Иуда говорил с искренностью осужденного к повешению, когда за исповедью приходит ксендз. Он еще раз подтвердил, что минувшим летом 1913 года его завербовала охранка. Назвал свое жалованье — охранка платит ему ежемесячно пятьсот рублей. За особо важные сведения обещана премия. С ним беседовали Джунковский и вы, Аполлинарий Николаевич. Он изложил целый круг вопросов, который интересует охранку. В частности, история исчезновения прокурора Александрова и адрес, где состоялась его кремация. Назвал адрес конспиративной квартиры на Балчуге, где вы с ним встречались. Очень убежденно говорил, но я ему не верю, подлецу. — Голос нервно сорвался, перешел в крик. — Ах, как я его ненавижу! Он готов Ильичу жопу целовать, лишь бы тот благоволил ему.
— Малиновский, если не ошибаюсь, способный человек. Он, в частности, прекрасный оратор, — заметил Соколов. — Я как-то слушал его в Думе — знаменитый прокурор Анатолий Кони позавидует силе, с какой Малиновский с думской трибуны обличал «антинародный царский режим и прогнивший монархизм». Пристав был вынужден вывести его из зала. — Соколов еще раз подлил собеседнице шампанского. — Ну а что Ленин?
Арманд помялась, но под пристальным взглядом сыщика призналась:
— Ильич передал для охранки дезинформацию.
— Содержание знаете?
Арманд согласно кивнула и рассмеялась каким-то бесовским смехом:
— Как мне не знать, когда я писала под диктовку Ленина!
— И что он надиктовал?
— Суть такова: партия большевиков, дескать, разваливается, в ЦК идет свара, полное разложение, очень тлетворно действует Малиновский, который всех перессорил. Одним словом: на большевиков можно внимание больше не обращать — это политический покойник.
— А на самом деле?
— На самом деле все наоборот. У нас — широкие светлые горизонты. Владимир Ильич все просчитал на ближайшие годы: война, разлагающая работа в тылу и на фронте, поражение царского режима, Учредительное собрание, конституционный строй, где главной партией станем мы — большевики. И для меня такое счастье — вы с нами, милый граф!
Арманд провела по щеке графа узкой, холеной ладонью. Соколов вздохнул:
— Спасибо, Инесса Федоровна, за ласковые слова, но я не стою таких восторгов. Малиновский еще в Кракове?
— Нет, в минувшую субботу уехал в Петербург — через Москву. Дезинформация, думаю, уже в охранке лежит.
— Значит, уже вновь горлопанит в Думе?
— Это верно. — Помолчала, добавила: — Провокаторы всегда громче всех кричат в Думе, мы-то с Ильичем это знаем! А Малиновский, надо признать, еще и талантливый организатор. Ильич с первой встречи прямо-таки влюбился в него, словно красна девица в Ивана-царевича. Ведь это Ленин настоял в январе 1912 года, чтобы Малиновского на Пражской конференции избрали в состав Центрального Комитета.
— Да-а, — протянул Соколов. — Неужто любимый вождь потерял революционную бдительность?
Арманд с недоверием посмотрела на сыщика:
— Будто не знаете? Я много думала, сопоставляла и пришла к убеждению, что именно Малиновский был причиной обвальных арестов прошлого года.
— Но вы, Инесса, сообщили свои подозрения Владимиру Ильичу?
— Да не желает Ильич меня слушать! Ему и Крестинский уши прожужжал: сам он по доносу негодяя Малиновского в двенадцатом году был привлечен по статье сто второй за принадлежность к запрещенной партии. Увы!..
Соколов понял: пора вступать в бой! То, что сообщила ему Арманд, было крайне интересно. Но нужны были еще более важные сведения.
— Да, Инесса, тема наших разговоров — это не самое забавное, что происходит в мире. Пьем за вашу неземную красоту — это куда важней. — Внимательно оглядел гостью. — Какое прекрасное платье, как вам к лицу фиолетовый цвет, загляденье!
Инесса Арманд, словно студентка, покраснела от счастья и застенчивости.
— А я пью за вашу, граф, неотразимость! Я никогда не встречала мужчину, который тянул с такой бы силой… Вы — герой из легенд! — Она исподлобья уперлась взглядом в лицо сыщика. Томно произнесла: — У вас необыкновенно сильная гипнотическая сила. Так и влечет, так и влечет. Я не могу противиться вашей демонической силе. Я — раба ваших страстей. Мне хочется сбросить одежды…
— Сначала сдвинем бокалы! Шампанское — прекрасный напиток.
Выпили.
— Вы забыли, граф, подарить даме поцелуй! Ах, я сгораю от страсти нежной… Какой шалун, ай-ай-ай! Не томите, расскажите про забавное…
— Ну, забавным это можно назвать лишь с иронией. Речь идет о жуткой смерти прокурора Александрова.
— А вам как будто жалко его?
— А вам — нет? Я ведь знал его лично, прекрасной души человек был. Живьем сжечь — разум отказывается в такое людоедство верить.
Арманд чем больше пила, тем больше погружалась в меланхолию. Она рассеянно произнесла:
— Да, запах стоял отвратительный — на весь Земляной вал. Это Александр Степанович, он же Эдвин, из боевой группы при ЦК, изобрел такой способ возмездия. Я присутствовала при обсуждении списка на сжигание.
— Список? Даже меня почтили вторым местом.
— Малиновский, дурак, настоял. Я была категорически против, а он уперся: «Графа первей всех надоть в печь головой…» Ильич спорить со своим любимчиком не стал.
Соколов грустно покачал головой:
— Зачем из-за таких пустяков ссориться? Ну а вы какую кандидатуру предложили?
— Откровенно? Я убедила Ильича проучить Гарнич-Гарницкого. Мы столько усилий затратили на него, столько партийных денег израсходовали — и попусту.
— А германцы военные карты требуют!
— Еще как требуют — война в ближайшие год-два начнется. Супруг вашей сердечной привязанности фон Лауниц заявил: «Это будет важным условием нашей совместной работы — вы обязаны достать или в Генштабе, или на картографической фабрике необходимый материал».
— А что Генштаб?
— Наивный вопрос! Туда пути заказаны. Мы были уверены, что Гарнич-Гарницкий поддастся на нашу уловку.
— А он наживку съел, а с крючка сорвался! — рассмеялся Соколов. — Чары девицы Елизаветы Блюм оказались слабыми?
— Получается, что так.
Соколов, боясь сорваться в хохот, серьезным тоном произнес:
— Ильич сплоховал, надо было бы вас, Инесса Федоровна, послать в Монте-Карло.
Собеседница юмора не поняла. Капитальным тоном ответила:
— Я Ленину уже сказала об этом. Мужчинам только кажется, что они умны и проницательны, а на самом деле — тьфу, хвальба одна, куда глупее нас, женщин. Просты, как амебы одноклеточные: поесть, выпить да женщине в постели ноги раздвинуть. И любят как скоты — ни фантазии, ни бурной страсти.
Соколов продолжал веселиться:
— У товарища Блюм серьезный недостаток: для того задания она оказалась безобразно молода.
Арманд серьезно покачала головой:
— Наверное, наверное… В любви опыт важен.
— И все-таки Блюм активно работала с Гарнич-Гарницким, я восхищался ею. Кстати, ее отправили в Париж?
Арманд осоловелыми глазами посмотрела на собеседника.
— Какой еще Париж? Мне Ильич не говорил про Париж. В Москве она пока, вертлявая. — Взяла шоколадную конфету, положила в рот и укоризненно покачала головой. — Воспитание получила отличное, а в любовных связях — тьфу! — совершенно неразборчивая.
Соколов испытал нечто схожее с тем, что чувствует рыбак, когда клюнула крупная рыбина, которая может сорваться с крючка. Желая продлить эту тему, чтобы выведать побольше, он проявил свою осведомленность:
— Да, женское сердце — загадка. Спуталась с Мишкой Маслобоевым…
— Тьфу, дура совсем! Ей за этого Мишку Эдвин голову оторвет. — Вздохнула с откровенной завистью. — У нее шуры-муры были с Эдвином — любовь-с. Блюм, словно кухарка, по утрам самолично с Немецкого рынка ему творог носила, самый свежий выбирала. — Помотала головой. — Нет, я так унижаться перед мужиком не стала бы. Я — за полную эмансипацию. Когда Крупская болела, а служанка уезжала к родственникам, я сказала: «Ильич, готовить, так и быть, я буду — ты бурду сваришь. А вот полы, извини-подвинься, в сменку — через раз».
— Мыл?
Арманд махнула рукой:
— Так, грязь возил! Да я это сделала из принципиальных соображений.
Арманд взяла из вазы виноградину, положила в рот, вдруг встрепенулась:
— Что-то мы заговорились. Пьем за нашу любовь, полковник! Нет, на брудершафт, уже пора!
Соколов почувствовал, что рыба срывается с крючка. Он предпринял отчаянную попытку вернуться к старой теме, воскликнул:
— С радостью, божественная! Вот ваш вкус на мужчин выдает натуру тонкую… Скажите, а меня Блюм могла бы полюбить?
Гений сыска так был поражен ответом Арманд, что едва не выронил бокал, который держал в руке.
— Так эта шлюха и была влюблена в вас по уши! Она мне сама рассказывала: «Когда Соколова ранил Чукмандин и я перевязывала ему рану, провожала к доктору Евгению Австрейху на Мясницкой, все у меня в груди дрожало — как я жаждала близости с ним! Все отдала бы за ночь с ним». А вы, граф, сомневаетесь…
«Так эта интриганка и шантажистка — Юлия Хайрулина?! Как же я прежде не догадался?» — пронеслось в голове Соколова. И чтобы проверить эту догадку, он самым безразличным тоном спросил:
— Ведь ее отец полковник-преображенец от стыда за дочь, кажется, покончил жизнь самоубийством?
— Да, застрелился. Юлия газету с некрологом показывала — и мне, и Ильичу. А Ильич чуть в нее не влюбился, в смазливую. Но я его вовремя остановила. Что же, граф, мы не пьем на брудершафт? Пора…
Выпили. Арманд заметно захмелела. Она всегда выпить любила, но обычно хмельные порывы сдерживал отсутствовавший теперь Ильич.
Соколов как о чем-то пустяковом спросил:
— Кстати, где сейчас Эдвин?
— Да где ему быть? Сами знаете, граф, на Земляном валу совершенствует свое изобретение — печь для сжигания живых врагов. — Положила Соколову руки на плечи, пьяненьким, заплетающимся голосом начала рассказывать: — Мой милый граф, смотри не попадись ему в лапы… Ха-ха! Когда Колька рассказывал, как они жгли прокурора, прямо мупрашки… нет, эти, му-ра-шки по спине бегали. Ужас! Террейбл! — Вдруг вперилась мутным взглядом в сыщика. — Слушай, граф, откуда ты все знаешь, а? Ой, спать хочу! — И Арманд повалилась на кушетку, крепко, однако, уцепившись за шею Соколова. — Раздень меня, шалун! — в сладкой истоме зевнула Арманд. — Корсет развяжи…
Соколов подумал: «Тоже ведь женщина! — Он завел глаза к потолку, перекрестился: — Господи, спаси и укрепи!»
Утром, когда Инесса Арманд проснулась, на туалетном столике лежала записка:
Арманд записку поцеловала. Как утверждал после Великого Октября в своих не вышедших мемуарах видный марксист Сильвестр Петухов, товарищ Арманд носила записку возле сердца. Это уж потом автограф попал в секретный партийный архив, как и 139 нежных посланий товарища Ленина товарищу Инессе.
Небольшой, уютный зал «Атлетик-клуба» вечером трещал от публики. Лучшие места продавались по двадцать пять гульденов — цена фантастическая.
Собрались все городское начальство и знать — эти, понятно, бесплатно.
В первом ряду собралось семейство Ленина — он сам, Инесса и Надя.
Особенно было много дам — о знаменитом графе ходило множество самых фантастических легенд. Рассказывали про такие потрясающие любовные победы, что сам Казанова побледнел бы от зависти.
Ежи Штам три раунда атаковал как бешеный. Соколов или встречал прямыми ударами левой, или уходил сайд-степами — соперник под хохот толпы с размаху валился на канаты.
Изрядно потешившись, в конце третьего раунда Соколов жестко встретил соперника боковым ударом правой — точно в подбородок. И как некогда в Петербурге, Штам грохнулся без чувств на помост.
Зрители, забыв про свою интеллигентность, выли, свистели, топали ногами, кричали — восторг был всеобщим.
Ближайшим поездом победительный граф отбыл в Москву. Но перед этим преподнес дамам — Крупской и Арманд — по громадному букету благоухающих оранжерейных роз.
Арманд аж слезинку уронила:
— Ильич последний раз подарил мне букетик фиалок за гривенник пять лет назад.
— Великий Ульянов-Ленин экономит деньги на мировую революцию, — успокоил сыщик.
Ильич, увидав дорогие букеты, поморщился:
— Это отрыжка буржуазного прошлого! Сделаем революцию и навсегда покончим с этими глупостями.
Крупская расстроилась:
— Ты против такого подношения?
Ильич со всей революционной принципиальностью отвечал:
— Именно! Если мужчина хочет сделать женщине подарок, то пусть подарит ей «Капитал» великого Маркса или лучше что-нибудь из моих трудов.
Арманд шмыгнула носом:
— Или молоток, чтобы женщина заколотила гвоздь в половую доску — третий месяц ходим спотыкаемся.
Всякий раз, как прохожу по Тверскому бульвару мимо мрачноватого, недавно сооруженного здания Художественного театра, вспоминаю: именно тут еще совсем недавно стоял старинный трехэтажный особняк под № 22. Здесь размещалось охранное отделение. И по этому бульвару часто мерил шаги мой любимый герой, удивительный русский человек граф Соколов.
В то декабрьское утро в двустворчатые двери охранки мимо зябко переминавшегося с ноги на ногу часового с ружьем кроме Соколова проследовали товарищ министра МВД Джунковский и начальник сыскной полиции России, нарочно прибывший из Петербурга Белецкий.
Совещание было совершенно секретным. Даже стенографиста не пригласили, а дежурному начальник охранного отделения Мартынов приказал:
— Никого ко мне не допускать!
Соколов в подробностях рассказал о своей встрече с Лениным, огорошил новостью относительно Юлии Хайрулиной, дал характеристику Крупской, не упустил никаких подробностей относительно Арманд.
Мартынов расхохотался:
— За подвиг с этой дамой вас, Аполлинарий Николаевич, следует к Георгию представить — ну истинно героический подвиг!
Соколов напомнил:
— Пора преподнести ценный подарок Вере Аркадьевне…
Джунковский согласился:
— Да, она делает очень важное дело — с опасностью для жизни снабжает нас секретными документами. Обязательно наградить следует.
— И самое срочное дело, — добавил Соколов, — отыскать Хайрулину-Блюм.
Белецкий, который некогда был в добрых отношениях с отцом Юлии и по этой причине особенно старался выслужиться, заметил:
— Хотя мы не могли идентифицировать Хайрулину с Блюм, но на Юлию давно объявлен всероссийский розыск. Теперь, когда установлено имя, под которым она скрывается, задача несколько упростилась.
Джунковский вынул из портфеля двойной лист бумаги, исписанный корявым почерком.
— Это последнее донесение Малиновского о «разложении партии большевиков». Скажу прямо, что и прежде у меня были крепкие сомнения, что этот тип вносит в ЦК партии столь сокрушительный раскол. Теперь, после сведений, раздобытых Аполлинарием Николаевичем, ясно: Малиновский блефует, водит за нос. Что будем делать, господа?
Больше часа спорили, как поступить.
Белецкий, зная о неприязни товарища министра к провокатору, категорично заявил:
— Нам надо развязаться с Малиновским. Своим сотрудничеством с ним мы себя лишь компрометируем.
Умный Джунковский на этот раз поддержал начальника сыскной полиции России. С неприсущей ему горячностью произнес:
— Я устал от выходок этого хама! Чувствуя свою безнаказанность, Малиновский с думской трибуны несет самую оголтелую антиправительственную пропаганду.
Мартынов поддакнул:
— И очень активен! Какую газетку ни открой, везде большевик Малиновский, Малиновский, Малиновский…
Джунковский продолжил:
— Вы абсолютно правы, Александр Павлович! Нет ни одного вопроса, обсуждаемого в Думе, чтобы этот тип не выступил по нему с собственной точкой зрения, которая обязательно идет против здравого смысла. Ему наплевать, о чем говорить — о величине новобранцев в призыв, о преобразовании управления городов в губерниях Царства Польского или о введении фабричной женской инспекции. Всегда орет, слюной брызжет, самодержавие проклинает…
— А теперь еще грозится «выучиться на юриста», — рассмеялся Мартынов. — Обещал Маклакову отставку, а себя прочит на его место — председателя Совета министров. Хорош фрукт!
Белецкий решительно высказался:
— Я знаю, что делать: надо срочно составить от имени Аполлинария Николаевича донесение Ленину, в котором рассказать лишь то, что есть: Малиновский — осведомитель охранки…
— И привести неопровержимые доказательства его предательства, — поддержал Джунковский.
Мартынов от удовольствия даже хлопнул в ладоши:
— Замечательная идея! Ленин отзовет из Думы Малиновского, газеты поднимут шум по поводу большевистского думца-провокатора, а авторитет нашего графа в глазах большевистского вождя сразу вырастет до небес. Мы сразу убьем двух, — засмеялся, — нет, трех зайцев. Вам нравится наша мысль, Аполлинарий Николаевич?
Соколов помолчал, шумно выдохнул и задумчиво произнес:
— Конечно, идея соблазнительная. Но… вы постоянно забываете о влюбленности Ульянова-Ленина в этого негодяя. А любовь прощает все, вплоть до предательства. К тому же большевистский лидер упрям и честолюбив. Он не пожелает признать свою ошибку. Именно Ленин вознес Малиновского на самый верх руководства, сделал его членом ЦК.
Джунковский согласно кивнул:
— Отозвать Малиновского из Думы для Ленина все равно что расписаться в собственной политической слепоте…
Белецкий поддержал товарища министра:
— Верно, Владимир Федорович! К тому же этот тип весьма заносчив. Но все равно надо осуществлять именно этот план: если донесение станет известно не всей партии — большевистское руководство все держит в тайне от рядовых членов, — а хотя бы членам ЦК, то пострадает авторитет Ленина. Это уже хорошо!
— Но нельзя забывать о главном, — с тревогой в голосе напомнил Джунковский, — о готовящемся покушении на Государя. До празднования полувекового юбилея земства осталось всего полторы недели.
— Усиливаем контроль над Зимним дворцом, где пройдет главное торжество, еще раз проверяем списки приглашенных делегатов, — сказал Белецкий.
— Поди проверь, когда их со всех концов России более полутора тысяч! — сказал Соколов.
— Ну, это не ваша головная боль, — холодно заметил Мартынов. — Вы, полковник, сочиняйте осведомительское донесение Ульянову-Ленину. Когда текст будет готов, покажите мне.
— Слушаюсь! — фыркнул Соколов. — Сочинять и показывать, господин подполковник.
Соколов приказал дежурному поднять из архива необходимые документы. Затем он отправился в свой кабинетец составлять для Ленина донесение.
Соколов перелистал папку с личным делом Малиновского. Перечитал его доносы, расписки в получении гонораров. Макнул в чернильницу перо, размашистым, весьма изящным почерком решительно вывел:
Немного подумал, лукаво улыбнулся, написал:
Соколов весьма веселился, сочиняя это письмо. Затем он послал молодого сотрудника в соседнюю книжную лавку.
Вскоре тот притащил увесистый том — «Илья Моргенстиерн. Психографология, или Наука об определении внутреннего мира человека по его почерку».
Далее гений сыска отправился в подвал, где на кухне для офицеров и рядовых готовили обед.
Здесь над кипящим чайником сыщик проделал процедуру по рецепту Ленина.
Действительно, форзац быстро и легко отделился от обложки.
Соколов вложил письмо, вновь приклеил форзац и без промедления отправился на Брест-Литовский вокзал.
Среди прочих причин была одна, может быть важнейшая, по которой Ленин любил Малиновского. Малиновский был рупором большевистского фюрера.
Ленин писал речи, а Роман Вацлавович, не жалея горла, озвучивал их с трибуны в Думе.
Вот откуда шла слава «блестящего оратора» за человеком, который в своем личном деле писал:
Ленин прочитал письмо-донос Соколова, и от гнева у него потемнело в очах. В присутствии перепуганной насмерть Крупской Ильич швырнул письмо на пол, в неистовстве стал топтать его.
— Ах, скотина, говно собачье, дрянь интеллигентская! — визжал вождь. Он уже жалел пять злотых, которые дал за труд железнодорожному проводнику. — Золотопогонная сволочь этот Соколов! Так оклеветать Малиновского, этого святого человека! Все аресты повесили на Ромашку. Ну пр-ровокатор-ры! Царские блюдолизы! Шваль! Мать вашу…
Как известно из воспоминаний близких, в частности М. Горького, а больше из рукописного наследия самого Ленина, в словах он был весьма несдержан и непечатные выражения применял в самом богатом ассортименте и широком диапазоне[3].
В присутствии обеих дам, составлявших его небольшой гарем, Ульянов-Ленин долго выкрикивал в адрес сыщика ругательства, размахивал кулаком:
— Ах, жалкий человечек в футляре! Соколов со своими ищейками из охранки желают вбить клин в нашу партию. Не выйдет, господа держиморды!
И принял для Соколова вполне историческое решение.
— Поскольку вина этого господина очевидна, он не пожелал по-честному сотрудничать с нами и продолжает поддерживать этого слабоумного Николашку Романова, партия выносит ему смертный приговор.
В Москву, в боевую группу, полетела шифрованная телеграмма: «Незамедлительно ликвидировать полковника охранки Соколова».
Хотя Ленин пытался замять дело, но Джунковский воспротивился этому. С его подачи в печати появились скандальные статьи, в которых в очередной раз полоскались большевики и член их ЦК Малиновский.
Ленину деться было некуда. Ему пришлось выставить Малиновского из Думы. По решению партии он уехал за границу — «для поправления пошатнувшегося здоровья».
Грянула мировая война, Малиновский оказался в Германии. Все еще влюбленный в славного сподвижника, Ленин писал ему письма, всячески поддерживал.
И все-таки в 1918 году эта история пришла к логическому и кровавому концу. Из Германии на крыльях надежды прилетел в большевистскую Россию Малиновский. Российский пирог вовсю делили, хотелось и себе кусочек пожирней урвать! Сам Ильич зазывные письма писал, речи льстивые говорил.
Но тут вновь сотоварищи по партии на возвращенца набросились. Ильич, который уже дорвался до власти, вдруг решил: «Пора прозревать!» В одночасье он вдруг постиг истину: «Предатель!»
Как утверждает историк, вождь на сей раз изволил рассердиться:
— Экий негодяй! Надул-таки нас. Предатель! Расстрелять мало!
И вот пришел логический конец этой богатой на приключения преступной жизни.
В ноябре 1918 года в Кремле собрался Верховный революционный трибунал. Обвинителем был всероссийский палач Николай Крыленко. Приговор обычный: высшая мера!
Большевики поставили бывшего члена ЦК и любимого сподвижника к стенке: пиф-паф!
Эту смерть в России, захлебнувшейся кровью, никто и не заметил.
Читатель удивится вместе с нами: «Большевистский вождь, говорят, был прозорливец — сквозь века все насквозь зрел, а тут обмарался до седьмой пуговицы — не заметил. Ведь такое под самым носом творилось! Как же так?»
И впрямь удивительно! Может, какие-то глубинные, тайные причины были у такого приступа куриной слепоты? Может, не желал замечать? Эх, чужая душа, особенно великого пролетарского вождя, кромешные потемки.
Ну а самого Крыленко расстреляют его же партийные подельники в 1938 году. Во времена чудаковатого Никиты Хрущева этого преступника… реабилитируют. Бедная Россия, которую и впрямь умом понять нет возможности.
Тем временем боевая группа взялась за приведение смертного приговора графу Соколову, вынесенному великим вождем всех челкашей.
Дни бежали. Стремительно приближался новый, роковой для России год — 1914-й.
Каждый раз, появляясь в кабинете Мартынова, Соколов первым делом спрашивал:
— Ну где Юлия Хайрулина? Эта убийца долго будет гулять на свободе?
Мартынову ответить было нечего, и ему не нравился командирский тон подчиненного. Пытаясь скрыть досаду, отвечал:
— Нет, полковник, не обнаружили пока. Хотя сделали немало для этого. Ведем постоянное наблюдение за квартирой ее отца в Петербурге, четыре дня вновь морозил лучших филеров — утюжили Немецкую и прилегающую улицы. Увы, ничего! — Выскочил из-за стола, подошел к окну, написал на морозном стекле свои вензеля и закончил: — Уверен, и она, и Эдвин сбежали куда-нибудь в Европу. Предаются любовным развлечениям на Монмартре в Париже или на Александерплац в Берлине.
— А я уверен в противоположном, — жестко ответил сыщик.
— Откуда такое решительное мнение? — В голосе Мартынова звучала легкая ирония.
— Не могут террористы сейчас бежать, дело на носу важное — устроить взрыв в Зимнем. Вот если упустим их, они уничтожат Государя и кучу важных сановников. Вот тогда, с приятным ощущением выполненного долга, уедут на отдых в Европу. Но не раньше!
Мартынов спросил:
— Чай будете пить, Аполлинарий Николаевич?
— Буду, но только самый крепкий. И пусть эклеры принесут, пошли кого-нибудь к Филиппову.
Мартынов распорядился относительно пирожных, а Соколов, до этого широкими шагами меривший кабинет, упал в кресло, и оно под богатырским телом заходило ходуном, едва не развалилось.
Соколов, четко выговаривая каждое слово, произнес:
— Ты, Александр Павлович, пойми: мы не можем допустить и малейшего риска для жизни Государя, история нам не простит. И необходимо выловить тех, кто сжег прокурора Александрова. Для нас это дело чести. Иначе хоть пулю в лоб…
— Ну насчет пули это перебор. Кстати, пока вы с Лениным водку пили, на Ваганьковском кладбище похоронили урну с прахом прокурора. Пол-Москвы собралось. Люди всех сословий искренне переживают случившееся. Вдова даже не плакала, вся почернела и высохла от горя.
— Еще бы, какая жуткая смерть.
— Три спектакля с ее участием в Большом театре заменили.
— Какое уж в таком душевном смятении пение! — Сжал кулаки, страшным взором заглянул в лицо начальника охранки. — Запомни мое слово, подполковник: убийц прокурора я отыщу, из-под земли достану! Но мне нужна твоя помощь.
Мартынов опять начал вздыхать:
— Ах, что я могу сделать? Вы со мной как с мальчишкой разговариваете…
Соколов хлопнул ручищей по столу:
— Эх, неладная тебя задери, ты, Мартынов, желаешь, чтобы я в одиночку отыскал Елизавету Блюм? А что охранное отделение будет делать? Жалованье и награды получать?
— Не горячитесь, Аполлинарий Николаевич! Разве вы полсотни моих филеров не замените? — не без ехидства отвечал Мартынов, который завидовал таланту Соколова и не мог забыть обидную для него трепку.
— Количество ни о чем не говорит! Сто миллионов выбирали Государственную думу, а в ней дураков оказалось куда больше, чем в процентном отношении на россиян приходится. Впрочем, даже умные люди, собравшиеся в кучу, образуют неудержимую тупую силу.
— Согласен, Аполлинарий Николаевич! — поддакнул Мартынов. — Чем больше мыслителей сбиваются в стадо, тем стадо делается глупей, — закон очевидный.
— Толпа восприимчива к внушению, легковерна, непостоянна в своих настроениях. Ловкий оратор может манипулировать мнением толпы как захочет. Вот почему монархия, особенно для России, лучше, чем парламентаризм. Впрочем, мы отвлеклись.
— Так чем могу быть для вас полезным?
— Почти ничем! Филеров, говоришь, дать не можешь?
Мартынов тяжело вздохнул, завел глаза к портрету Николая Александровича, словно призывая его в свидетели:
— Рад бы, милый Аполлинарий Николаевич, да у меня сейчас под рукой почти никого нет. Сами прикиньте: одни болеют — зима лютая, простужаются, обмораживаются, двоих при задержании банды Кочкина ранили, один на похороны матери в деревню уехал…
Соколов махнул рукой:
— Я устал слушать, закрой фонтан! Кто захочет отказать, причину всегда найдет. Обойдусь без филеров.
Мартынов моментально расцвел, радостно улыбнулся.
Соколов продолжал:
— Распорядись, Александр Павлович, чтобы наши агенты сообщили всем зарегистрированным легковым извозчикам приметы Елизаветы Блюм, которая на самом деле красавица Юлия Хайрулина. За сообщение важных сведений награда — пятьсот рублей.
У Мартынова вытянулось лицо и вновь испортилось настроение.
— Ассигнования опять урезали, новое авто купить нет денег… Где я возьму полтысячи?
— У меня в бумажнике, — успокоил Соколов.
Мартынов в мгновение повеселел:
— Прекрасная идея! За пятьсот рублей извозчики в лепешку разобьются — помогут!
И тут Соколов огорошил собеседника:
— А мне, Александр Павлович, выдели приличный санный экипаж с парой шустрых жеребцов да прикажи, пусть подберут по размеру кучерскую одежду.
Мартынов вытаращил глаза:
— Станете филером-извозчиком?
— Совершенно верно! Мне покататься на саночках — сплошная радость. Морозов я не боюсь.
Мартынов и на это охотно согласился:
— Без сомнений, полковник, вы все необходимое сегодня же получите! Сколько лошадей вам запрягать? Хоть царский выезд — шестерку цугом.
— Цугом отвезешь меня в трактир Егорова, когда нынешние дела закроем.
— Согласен! — вгорячах произнес Мартынов.
Соколов все тщательно продумал.
Он покидал начальнический кабинет, и жажда деятельности переполняла его душу.
Сыщик пешком отправился домой по залитым ярким электрическим светом бульварам. И в этом свете бесчисленными искрами переливался крахмально-белый снег, неслись в морозном воздухе радостные крики мальчишек, гонявших на коньках, ржание и хрип пронесшейся мимо запряженной в саночки лошади, влюбленные парочки, прелестные девичьи личики, закутанные в меховые шубки, пьяненький мастеровой, горланивший песню.
Как ты прекрасна, зимняя Москва!
Если мы вспомним свою жизнь, то легко убедимся: самые важные события в ней происходят как бы по воле шального случая. Но эти случайности, сцепляясь друг с другом, выстраиваются в совершенно четкую и ясную линию, которая зовется судьбой.
Так произошло и теперь.
Уже вечером того же дня Соколов отчаянно пытался облечься в синие ямщицкие армяки самых больших размеров, нарочно доставленные из полицейской конюшни в охранку.
Мартынов самолично помогал сыщику, но все было тщетным. Ни один не сходился в плечах. После долгих неудачных примерок Соколов с досадой воскликнул:
— Хватит, не желаю угнетать свою плоть! Был у нас кучер Никифор, родился еще в царствие Александра Благословенного. Никифор был громадным мужиком, не жиже меня. Рост у него — во, — поднял над головой руку. — В дворне несколько десятилетий вспоминали, как Захар развлекался. Бывало, лошадь на плечи положит и, к удовольствию сельчан, несет ее. Какое в деревне среди мужиков развлечение? С соседскими — стенка на стенку. Так Никифор, сколько ни уговаривали его, никогда не ходил. Отвечал: «Мне никак нельзя, а вдруг не рассчитаю, до смерти хорошего человека зашибу? А это — смертный грех!»
Мартынов любил такие рассказы. От удовольствия он рот аж малость приоткрыл.
Соколов продолжал:
— Когда батюшка еще в корпусе учился, он уговорил Никифора взять его с собой на медведя. Надо заметить, Никифор знатным был охотником, но на мелочь — зайцев или лис — презирал ходить. Только на медведей. И тужил, что в наших местах тигров или львов не водится — пошел бы!
Никифор учил: «Вы, барин, будете стоять тут, за деревом. Я как медведя из берлоги подыму, так вы не спеша прицельтесь да на курок и нажмите — плавно, не дергая. Только снег вокруг дерева утопчите получше — для маневра. А то вдруг промахнетесь или еще чего, чтоб движение у вас было».
Отец фыркнул: «Еще чего — снег топтать! Да я в корпусе лучший стрелок, часы командир преподнес — „За лучшую стрельбу“. Не буду оттаптывать!»
Крепостной человек не может барину указывать.
Подошли охотники к берлоге, Никифор шестом поковырял, поковырял, растревожил сон мишки. Тот с диким ревом наружу вылез. Отец первым номером стоял, выстрелил раз, выстрелил два — медведь ранен, да прет, злой, прямо на отца. Отец тырь-пырь — деться некуда. А медведь здоровый был, матерый, уже к отцу подобрался, из пасти чем-то гнусным дыхнул.
В последний миг отец все же вывернулся да за дерево, но не уйдешь далеко, снег кругом по пояс. А медведь уже снова подбирается. К счастью, Никифор проворный оказался. Стрелять нельзя, боится отца пулей задеть. Выхватил он нож и сзади, со спины, за шею медведя ухватил, опрокинул. Медведь ему лапой все прокогтил, даже полушубок не помог. Любил он следы когтей на груди и плече показывать. Никифор всадил нож по рукоять — под самое сердце. Отец за спасение освободил его из крепостной зависимости, пожертвовал сто рублей и медвежью шкуру. Из шкуры шубу Никифор сшил и очень берег.
— Доволен был мужичок?
— Деньги взял, а от свободы отказался: «Мне с вами очень любезно, а слабода — одно баловство, совсем лишнее. Уж лучше на своих работать, чем на чужих. Мы хоть и дворовые, а все равно барей своих словно родными почитаем». Но года через три все равно указ вышел, всех освободили. — Вздохнул. — Никифор умер лет пять назад, сто три года ему стукнуло. После него та медвежья доха мне перешла — сам покойный завещал, все мое детство со мной играл да забавлял. Я не думал, не гадал, что сгодится шуба, да вижу — случай вышел… Прикажу, чтобы мой сторож Буня из Мытищ доставил.
На другой день в Мытищи полетела телеграмма.
Следующий день прошел в различных хлопотах.
В тот час, когда Соколов пешком возвращался со службы домой, к тому же подъезду с Николаевского вокзала приближалась другая знаменитость — некогда гремевший на всю Европу шнифер Буня Бронштейн.
Буня прибыл по железной дороге из Мытищ с громадным узлом за плечами. Он привлек внимание городового, но не столько этим узлом, сколько выразительной физиономией, некогда не сходившей с полицейских фото: «Разыскивается…»
Городовой бесцеремонно ухватился за узел и по должности полюбопытствовал:
— Что несешь, любезный?
Буня, в силу бывших профессиональных увлечений, недолюбливал полицейских. Он сурово свел брови:
— Что за бесцеремонное обращение, любезный? Почему изволите прохожих руками хватать? Попр-рошу представиться!
Служивый, опешив, вытянулся в струнку, отчеканил:
— Мещанской части второго участка городовой Рубцов! Желал поинтересоваться, что за узел подозрительный…
Буня насмешливо отвечал в стиле самого графа:
— Поинтересуйся, любезный, что у твоей супруги под юбкой находится. Этот же узел принадлежит полковнику охранного отделения Аполлинарию Николаевичу Соколову. Слыхал про такого? То-то же! А я его дворецкий Бронштейн. Вопросы есть?
Упоминание имени знаменитого сыщика подействовало магически. Городовой взял под козырек:
— Мое почтение-с!
Буня гордо прошел к подъезду дома № 19 по Садовой-Спасской, где жил гений сыска.
У подъезда стояли большие, низкие сани, которые в деревнях используются для перевозки объемистых грузов, скажем сена. В санях, закутавшись в тулуп, полулежал мужик.
Буня этому пустяку значения не придал.
Гораздо больше удивило старого взломщика сейфов отсутствие в подъезде консьержки. Ее столик справа от лифта был сдвинут в сторону.
Буня любил ездить на лифте, но тот, как на грех, не работал.
С досады сказав крепкое словцо, бывалый «медвежатник» стал подниматься по лестнице.
Вдруг Буня от неожиданности вздрогнул: между первым и вторым этажом он едва не наткнулся на какие-то зловещие фигуры. Вдоль стен стояли трое рослых мужчин. В углу, прислоненный к стене, стоял рулон, похожий на свернутый ковер.
В отличие от советского времени, когда под красными знаменами народ изрядно посерел, до революции было обычаем здороваться со всеми, кого встречаешь в подъезде — в своем или чужом.
— Добрый вечер, — сказал Буня.
Мужчины молча кивнули. Они были малость не в своей тарелке.
Буня подумал: «Эти господа мне почему-то напомнили шниферов, которые забрались в банк, но не знают, с какого конца брать кассу».
Он спросил:
— Любезные, вы что в нашем подъезде делаете?
Один из мужчин, у которого густые брови срослись над переносицей, буркнул:
— Мы из магазина, ковры развозим. Вон, в углу стоит.
— А где консьержка?
Тот же смурной мужчина вновь неохотно промямлил:
— Побежала за механиком, лифт сломался.
Приятель смурного, коренастый, в шапке с опущенными ушами, добавил:
— Консьержка попросила постоять, поглядеть. Пока механика приведет… Сейчас придут. Народ нынче вороватый, шальной. Глаз нужен.
Буня удовольствовался ответами и милостиво, на правах хозяина, разрешил:
— Ну ждите, ждите!
Старый «медвежатник» сиднем сидел в мытищинской усадьбе, всякие страшные новости, вроде убийства прокурора, до него доходили с большим запозданием и весьма в общих чертах. По этой простительной причине Буня не придал особого значения этим зловещим фигурам.
Его сердце волновало другое — встреча с любимой.
Случилось, что Буня страстно влюбился.
Предметом его страсти была кухарка семьи Соколовых Лушка. Девица она была румяная, с необыкновенно развитой грудью, гвардейского роста и с могучим голосом. Ее дедом был тот самый Никифор, знаменитый силач, шубу которого привез Буня.
В жизни нередко бывает, что девка всем взяла — и пригожа, и хозяйственна, и нравом добрая, да так порой и состарится, под венец встать и не случится, помрет одинокой. Хорошо еще, коли к чужому дому прибьется, где на правах бедной родственницы или приживалки век прокукует.
Вот и Лушка, с младых лет жившая в семье молодого графа, непонятным образом засиделась в девках до тридцати пяти лет.
Когда ей было шестнадцать, присватался приказчик галантерейного магазина с прыщеватым личиком и ровным пробором посредине. Приказчик девице не показался, отказала: «Молода еще!» Потом сватались другие, и тоже были не по сердцу: хотелось любви.
Последним сватался одноногий шкипер, вернувшийся из японского плена. Было это восемь лет назад. Лушка и тут фыркнула: «Да как же он без ноги со мной управится!»
Больше женихи к Лушке не приходили, да ей и некогда было женихаться — забот по хозяйству полон рот.
Но вот появился старый, но могучий, словно вековой дуб, все еще очень прочный в сложении и основательный в поступках Буня. Лушкиной красотой он был сражен наповал.
Лушка на его ухаживания лишь фыркала, хотя категорически не отвергала.
Буня решил: «И не такой прочности сейфы брал!»
И приступил к длительной осаде. Виделись они не часто. Но встречаясь Буня старался время зря не терять. Он говорил изысканные комплименты:
— При такой женской красоте вам, Лукерья Васильевна, на сцене Екатерину Великую исполнять! Аплодисменты были бы оглушительные.
Он два раза целовал Лушке руку. Причем при первой попытке Лушка так испуганно дернулась, что могучим локтем опрокинула самовар. На второй раз апоплексически покраснела, но резких движений уже не делала.
После этого, как заправский обольститель, каким он не являлся, Буня целовал Лушке шею ниже затылка.
Лушке было щекотно и приятно, но она возмущенно трясла могучими грудями:
— Уж такого нахальства позволять не могу!
Делал Буня и подношения: туалетную воду «Цветущая роза», полдюжины прозрачного мыла — «Американское», баночку кольд-крема, а на Лушкин день рождения преподнес роскошное атласное саше — с двойной живописью и за шесть рублей — и еще мягкую подушку.
— Будете себе, Лукерья Васильевна, под головку класть! Или какое другое место. — Буня завел глаза и вздохнул: — Я вашей подушечке отчаянно завидую.
Со всей женской хитростью Лушка назидательно говорила:
— Это только дурочки на любовь до венца соглашаются, а потом всю жизнь слезы горькие льют. Кстати сказать, вы, Осип Борисович, какой веры будете, не иудейской ли?
Буня вздохнул: признаться, он понятия не имел, какой он веры. Правда, по некоторым признакам можно было догадаться, что его мудрый папа Бронштейн позаботился в детстве сделать ему некоторую операцию. Но на этом связи с религиями обрывались.
Так что заслуженный шнифер произнес:
— Если ради вашей красоты, Лукерья Васильевна, так я готов принять христианство, магометанство или даже записаться в самоеды!
Лушка от счастья покраснела, но ничего не сказала, сделала вид, что ложкой мешает что-то в кастрюле.
И хотя больше не было сказано ни единого слова, но как-то решилось, что после окончания рождественского поста Буня примет крещение и сразу же посватается. И было ясно — на этот раз Лушка противиться не будет. Неприступная крепость готовилась к сдаче.
И вот теперь Буня наслаждался жизнью — распивал чаи со своей симпатией и почти невестой кухаркой Лушкой на кухне, пил из самовара крепкий чай и заедал горячими калачами.
Лушка вынула из шкафа хозяйскую бутылку с темной наклейкой — «Какао-Шуа».
— Откушайте себе на здоровье, — сказала с ласковостью.
Буня со всей деликатностью положил короткую и толстую, словно обрубок, ладонь на граненую рюмку:
— Лукерья Васильевна, от ликеров у меня голова болит.
Лушка снова открыла шкаф, вытащила графинчик, налила водки — с верхом. Засмеялась:
— Чтоб жизнь ваша, Осип Борисович, была полной!
Буня поправил:
— Чтоб наша жизнь…
Лушка опять зарделась. Чтобы скрыть смущение, вытянула ликер. Как заведено, поморщилась, назидательно сказала:
— И как это люди пьянствуют…
Буня заверил:
— Относительно меня могу сказать: только за столом, Лукерья Васильевна, желудка и разговора ради.
— Ну, тогда еще по махонькой, — улыбнулась Лушка.
Разговор потек непринужденный.
Лушка хвалила хозяев, рассказала о родственниках в Касимовском уезде и о тетке.
— В Сокольниках живет, в собственном доме под железной крышей — зеленой краской весной сама помогала ей красить, чуть не свалилась. — Рассмеялась. — Себе нынче удивляюсь: смешинка, видать, в рот попала. — Тихо, доверительно добавила: — Тетушка духовную на меня составила, дом, земля и все хозяйство мне завещала. Любит меня.
Буня серьезно отвечал:
— Так вас, Лукерья Васильевна, кто угодно полюбит — пригожая вы да добрая.
Лушка махнула рукой:
— Чего уж там… А тетушка говорит: «Хоть нынче переезжай!» А куда я, одинокая, от господ поеду? С графьями на всех харчах да при хорошем отношении…
Буня вдруг смело взял Лушку за руку, притянул ее к себе и на ухо громким шепотом:
— Откроюсь вам, Лукерья Васильевна, как самой родной душе. Никому не говорил, даже Аполлинария Николаевича, своего благодетеля, не беспокоил. А вам поведую: у меня гро-омадный капитал спрятан.
Лушка, не отбирая руки и не отслонясь, недоверчиво покачала головой:
— И впрямь громадный?
— Большое состояние!
— А что вы для себя не пользовали?
— Причина была. Ну а теперь, если свадьба да жизнь совместная, можно и открыть сокровища.
Лушка вытаращила серые глазищи:
— Это вы, может, кого жизни решили?
Буня успокоил:
— Таких глупостей отродясь не делал и за грех великий считаю. Все досталось по счастливому случаю, без всяких, извиняйте, трупов.
Буня надолго задумался, потом махнул рукой:
— Все вам, Лукерья Васильевна, доложу! Чтоб не сомневались. Приятель верный был у меня — Федька Курбатов. Взял он в августе девятого года кассу страхового общества «Русский Эквибитель». Все чисто сработал, да привратник его личность случайно узнал — в трактире одном обедали. Пустился мой друг в бега, а заклады бриллиантовые и золотые — целый сундучок — мне доверил. Вроде ушел с концами. Год его ждал, второй, третий — нет и нет. А сундочок я надежно спрятал. А недавно событие — старого знакомца встретил. Тот и говорит: «Федька в Тамбове обретался, его там полицейский застрелил!» Так мне все и осталось. У Федьки никого родных-близких нет, сирота. А эта самая «Эквибитель» давно существовать перестала.
Лушка перекрестилась:
— Слава Богу, а то я уже переживала — вдруг дело нечистое.
Буня мечтательно завел глаза:
— Детишек заведем, я их по металлическому делу пущу… По сейфам. Я ведь это дело насквозь знаю, на ноги поставлю.
Лушка замахала руками:
— Это опять по сейфам лазить? Упаси Господи!
Буня обиделся:
— Напрасное подозрение! Такой завод им открою — по изготовлению сейфов и несгораемых касс. Будет называться: «Бронштейн и сыновья». А?
— Милое дело, не в лакеи же или швейцары детишкам идти! Чай, родители им воспитание могут позволить. Ну, Осип Борисович, самовар шумит, давайте чай пить.
Лушка горкой положила на блюдечко варенья крыжовного, насыпала в вазу печенья «Москва» с двуглавым орлом и вафли «Жокей-клуб» с изображением несущейся под всадником лошади.
«Молодые», как их прозвал граф, за чаем обсуждали морозную зиму, явление кометы и международное положение.
Когда Лушка стала по второму разу разливать чай — гостю в стакан, себе в чашку, — между прочего разговора Буня сказал:
— А я ведь, Лукерья Васильевна, на собственном горбу тащил узел с дохой барина на наш этаж.
— Да что ж это так? — удивилась Лушка.
— Лифт испортился.
— Это, конечно, дело электрическое, неверное, — вздохнула Лушка. — А ножки у вас, сударь, не устали?
— Чего там, крепкие, еще носят, — бодро сказал Буня. — Но я таки в тепле сижу, да и бурки справил…
— Замечательные бурки! — восхитилась собеседница.
— Моим ногам тепло, а вон наша консьержка Изольда Константиновна всю зиму на сквозняке. А сейчас еще за механиком гоняется, чинить-то надо лифт.
— Хоть какой-нибудь телефон бы ей поставили. Сняла бы трубку: «Але, дайте срочно механика!» А то вот ушла, а теперь в подъезд любой шельмец войти может, зеркало спереть, что у дверей висит.
Буня пожелал успокоить Лушку:
— Изольда Константиновна обдумала, она троих мужчин поставила на лестнице поглядеть за порядком. Вот они и смотрят.
— Какие такие мужчины?
— Из магазина, ковры развозят.
Лушка выпучилась на приятеля.
— Ковры развозят? — Вскочила из-за стола, крикнула: — Да это небось убийцы, они прокурора украли, сожгли, а нам пепел передали. А коли они нашего графа ждут? Сейчас граф приедет, по телефону звонил.
Заметалась по кухне:
— Что делать? И по телефону в полицию нельзя звонить: барыню перепугаем, а она в интересном положении. Чего сидишь? Беги за городовым.
На шум вошла раздобревшая в талии графиня Мария Егоровна:
— Что у вас произошло?
Лушка завертелась, соображая, как сказать и при этом не испугать хозяйку — в ее положении пугаться никак не возможно, — с дипломатией молвила:
— Барыня, да этот так, промеж нами недоразумение, — ткнула пальцем в ухажера.
Барыня ушла.
Лушка цыкнула на Буню:
— Ну, сто раз повторять? Беги скорей, Аника-воин. В голове одна пружинка, да и та заржавела.
Буня побежал в прихожую надевать только что вошедшие в моду бурки — теплые и легкие сапоги из тонкого светлого фетра с кожаной головкой. Бывший взломщик сейфов красовался в них нарочно, чтобы произвести сильное впечатление на свою пассию.
Лушка шепнула жениху:
— Упаси Господи, не связывайся с бандитами! Пусть сам городовой… — Вдруг, словно сердце женское беду почувствовало, схватила Буню за уши, быстро и крепко поцеловала.
Лушка осталась на верхней площадке, а честнейший из взломщиков сейфов через ступеньку запрыгал вниз — к своей гибели.
Соколов, как и Буня, обратил внимание на низкие широкие сани, стоявшие возле его подъезда. Подумал: «По описанию очень схожи с теми, на которых в ковре увозили похищенного прокурора на смертные муки». И проследовал дальше.
Едва вошел в подъезд, как сразу в глаза бросился сдвинутый столик консьержки. Сыщик разглядел следы волочения тела — на кафеле остались две четкие параллельные линии от резиновых каблуков.
Следы вели вправо от лифта, туда, где за ограждением было свободное пространство.
Сыщик остался на месте, размышлял: «Почему волокли под мышки Изольду? И зачем тащили в темный угол? И вообще, чувствую всеми порами, тут кто-то есть…»
Соколов, осторожно ступая, проследил след волочения.
За шахтой лифта он увидал распростертое тело Изольды Константиновны, прикрытое сверху мешковиной. Сыщик сдернул мешковину. На шее убитой была намотана веревка.
На лестнице послышался легкий шорох. Стало ясно: убийцы рядом!
Сыщик начал отступать к выходу, пытаясь расстегнуть шинель, чтобы достать револьвер. Но руки в тонких лайковых перчатках озябли, плохо слушались.
Сыщик и одной пуговицы не освободил из тугой петли, как вдруг на лестнице застучали ноги. Соколов увидал трех здоровых мужиков, похожих на цирковых атлетов, которые шли на него.
Мужики не таились и не скрывали своих страшных намерений. У двоих из них были короткие ломики — вершков по десять, а тот, что был сзади, держал большую тряпку, распространявшую резкий запах эфира.
Сила Соколова была не только в его атлетических мышцах, но и в холодном мышлении, способном принимать единственно правильные решения. Молнией пронеслась мысль: «Желают живьем взять, собаки! Эти с ломами хотят руки переломить, а потом усыпят, в ковер завернут и доставят к крематорской печи. Ну да посмотрим…»
Один из нападавших размахнулся ломиком и метнулся на сыщика. Соколов подсел, а затем бросил нападавшего через себя.
Тот взлетел вверх и тяжело плюхнулся на кафельный пол.
Сыщик успел ударить по ногам второго. Тот пролетел вперед и шмякнулся головой в стену.
Третий покуситель — долговязый, узкоплечий, косоротый от ножевого ранения — швырнул на пол хлороформовую тряпку. Резким движением выдернул из-за пояса револьвер, направил на Соколова, угрожающе прохрипел:
— Ну, легавый, клешни поставь за спину!
Соколов видел, как нервно дрожат руки косоротого, как он от перепугу в любое мгновение может спустить курок.
Соколов нарочито медленно поднял руки вверх.
Косоротый завизжал:
— Я сказал: за спину! И выходи на улицу. Садись в сани.
Соколов понял: «Боится, что поднятые вверх руки привлекут внимание прохожих и городового».
Он завел руки за спину. Насмешливо сказал:
— Имущество не забудь! Коврик в углу стоит…
Вдруг по лестнице забухали чьи-то стремительные шаги. Соколов увидал старого шнифера Буню. Тот заорал на убийцу:
— Стой, паскуда, не стреляй!
И, не раздумывая, желая хоть своей жизнью защитить Соколова, Буня с кулаками бросился на косоротого.
Тот резко повернулся и выстрелил почти в упор.
Буня, коротко охнув и схватившись за живот, беспомощно опустился на ступеньки.
Вдруг за спиной послышалось кряхтение. Это пришедшие в себя убийцы вновь поднялись на ноги. Первый из нападавших — с мохнатыми, сросшимися на переносице бровями и бритыми щеками — вновь размахнулся ломиком. Соколов сделал перехват, крутанул руку и вырвал ломик.
— Вот вам, большевистское отродье! — Соколов в ярости стал молотить убийц, нанося ломиком удары по головам.
Кровь оросила кафель.
Тяжело дыша, Соколов отшвырнул ломик и склонился над Буней:
— Ты жив, дружок?
Буня сделал над собой нечеловеческое усилие, из последней мочи прошептал:
— В сундучке… Я зарыл клад в девятом году. Половину, Аполлинарий Николаевич, возьмите себе, остальное отдайте Лушке…
Буня хотел еще что-то добавить, но изо рта вышел лишь кровяной пузырь.
Буня тяжело захрипел и на полувздохе замер.
Соколов закрыл покойнику веки и поцеловал в лоб.
Вдруг сыщик ощутил чье-то присутствие. Он поднял голову.
Сверху, неслышно ступая войлочными туфлями, шла помертвевшая от горя Лушка.
Она глядела на своего жениха и боялась верить худшему. Вдруг со страшным криком бросилась на грудь мертвеца, запричитала:
— Зачем? А меня… на кого?
Ответа не было. Зачем? — это знает только Создатель, воля которого на весь мир простирается.
Лушка прижималась лицом к груди жениха, вся содрогаясь от беззвучных и безутешных рыданий, словно выпрашивала у кого-то снисхождения к своей несчастной судьбе.
Соколов вышел на морозный воздух.
Он рассчитывал поймать еще одного из большевистской банды, оставшегося в санях.
Но его глазам предстала еще одна жуткая картина. Возле подъезда, заливая снег кровью, лежал в предсмертных муках старый знакомец графа — городовой Василий Казовой.
В санях валялся сообщник убийц, так их не дождавшийся. Его голова была пробита пулей. И злодей уже не дышал.
Толпа любопытных собралась мгновенно.
Соколов быстро выяснил случившееся.
Василий, стоявший невдалеке на посту, видать, заподозрил что-то неладное и хотел войти в подъезд.
Но сидевший в санях злоумышленник перегородил ему дорогу. Началась легкая потасовка. Злодей выхватил нож и всадил его по рукоять в живот Василия.
Убийца хотел бежать, но смертельно раненный Василий успел выстрелить. Пуля попала злодею в голову. Он замертво рухнул в свои же сани.
Соколов зашел в соседнюю аптеку и позвонил дежурному офицеру:
— Тут гора трупов. Распорядись, пусть бригаду пришлют. Сделают фото, снимут «пальчики». И трупы следует отправить в морг к Лукичу — незамедлительно. Тут громадная толпа собирается.
На другое утро, облеченный в вытертую шубу, сшитую из шкуры зверя, бродившего по лесу еще при крепостном праве, Соколов правил экипажем. Он испытывал истинное наслаждение от стремительного бега саночек, от морозного ветра, вышибавшего слезу, и от понятливого сильного жеребца, стрелой летевших по обледенелой мостовой. Его путь лежал на Немецкую улицу в Лефортово.
Он знал, что извозчикам сообщили приметы Елизаветы Блюм. И был уверен, что по всей обширной матушке-Москве помощники полицейских зорко высматривают красавицу злодейку с восточными чертами лица.
Но еще на подъезде к Красным воротам сыщика несколько удивила картина: десятки саней, которыми правили извозчики, направлялись по Новой Басманной, в сторону Лефортова.
И совсем был поражен, когда возле Богоявленского собора в Елохове наткнулся на затор: извозчики, кажется, со всей Москвы пригнали на Немецкую улицу.
Под отборные ругательства новых собратьев по гужевому ремеслу, сцепляясь оглоблями, Соколов пробился вперед и по тротуару проехал вперед.
И впрямь тут творилось нечто невозможное. Десятки, сотни саней собрались здесь. Кучера материли друг друга, ротозеи на тротуаре смеялись.
Соколов обратился к правившему соседними санями извозчику:
— Милый, что за собрание тут?
Совсем молоденький мальчишка лет семнадцати, с белесыми бровями и голубыми глазами, белозубо улыбнулся и, весело блестя глазами, произнес:
— Будто вы, дяденька, сами не знаете? Полиция нас, извозчиков легковых, всех оповестила: бабу ловить. Премию обещали тому, кто тетку поймает. Колодцы, что ль, отравляет аль еще что — надо ее схватить и доподлинно выявить.
— А тебе какое до тетки дело?
— Так обещали премию — пять тысяч рублей. Я вот даже на бумажку приметы ее записал. Только смекаю, что в такой толчее ничего не получится. Что она, тетка, дура совсем?
— Выезд у тебя знатный! — одобрил Соколов. — Легкие саночки, красивые. Знать, мастер хороший делал?
— Это наш папаша. Во всей округе все помещики и богатые крестьяне к нему с заказами идут, — с гордостью сообщил мальчишка.
— Тебя как зовут?
— Вильгельмом.
— Как? — удивился Соколов. — Немец, что ль?
— Нет, дяденька, я природный русский. Нашей деревней, что под Рязанью, спокон веку немцы владели. И было от них такое заведение, чтобы всех младенцев называли, как баре прикажут. Вот меня и обозвали Вильгельмом, как нехристь какую. А отца и вовсе Зигфридом кличут. А фамилия наша натуральная расейская — Свистуновы.
Соколов подумал: «Что-то на странные имена мне нынче везет! А больше того, везет на дураков. Кто надоумил извозчиков сюда съехаться? Прознаю — голову оторву!»
Прознать про полицейского головотяпа Соколову не довелось. Но в любом случае было ясно, что утечку секретной информации допустил Мартынов.
Пока Соколов раздумывал, как выправить положение, он разглядел в полсотне саженей от себя фигуру в шинели и с офицерскими погонами.
Сыщик кинул вожжи Вильгельму:
— Последи за моим коньком, скоро вернусь!
Подойдя к офицеру ближе, он узнал своего старого знакомого, пристава 1-го участка Лефортовской части подполковника Дмитриева. Дмитриев славился своей исполнительностью и горячностью. Немало было битых его суровой рукой городовых, дворников, извозчиков.
Вот и теперь, не обращая внимания на подошедшего к нему кучера в вытертой медвежьей дохе, Дмитриев размахивал кулаком в кожаной перчатке перед самым носом с виноватым видом стоявшего городового и что-то сердито ему выговаривал.
Соколов, спустив круглую шапку на лоб и отчаянно окая, начал притворно канючить:
— Простите великодушно, ваше благородие, господин подполковник, что за безобразие? Никакой езды…
Дмитриев с возмущением вытаращился:
— Чего тут ошиваешься? Пошел вон! — и опять повернулся к городовому.
Соколов продолжал:
— Приказали бы, ваше благородие, расстрелять двоих-троих, сразу бы очухались, дорогу расчистили.
— Что-о! — Дмитриев, сжав кулаки и с перекошенной от гнева физиономией, двинулся на Соколова, чтобы проучить нахального извозчика. — Ты ополоумел? — Кивнул городовому: — Посади этого советчика в кутузку и три дня есть не давай.
Городовой, неожиданным манером отвязавшийся от грозного пристава, с удовольствием бросился исполнять приказ, крикнул:
— Чего окусывашься! А ну пошли в участок!
Соколов цыкнул:
— Цыц, козявки! Сейчас вас по ушам завяжу! — и строго посмотрел на пристава: — Что у тебя тут происходит?
Пристав изумленно разинул рот, замычал что-то.
Соколов залился звонким хохотом на всю улицу.
Пристав встретился с сыщиком взглядом, узнал и тяжело задышал:
— Здравия желаю, Аполлинарий Николаевич! Вас совсем не признать, право.
Соколов руку для пожатия протянул, но строго произнес:
— Даю тебе, Александр Григорьевич, ровно десять минут, и чтобы тут ни одной лошади не было. Иначе!..
Пристав взял под козырек и гаркнул:
— Так точно! — Обратился к остолбеневшему городовому: — Беги на угол и прогоняй извозчиков на Покровскую и налево, к Нижней Красносельской. Запрети поворачивать назад — из города небось еще едут и едут. Ишь, сбор устроили! А тут сами справимся. Эй, Максимов! — Он поманил городового, стоявшего на углу Посланникова переулка. — Гони взашей, пусть дальше проезжают, не стоят здесь! И чтоб не возвращались — под страхом ареста!
Соколов спросил пристава:
— Как случилось, что все городские извозчики сюда съехались?
— Ах, — махнул он рукой, — вечная российская бестолковщина.
Городовой Максимов, выхватив из чьих-то рук плетку, хлестал налево и направо — и лошадей, и извозчиков. Мало-помалу все пришло в движение, на помощь подоспели другие городовые.
Вскоре Немецкая улица расчистилась.
Соколов еще прежде поспешил к своим саночкам. Вильгельму приказал:
— Оставайся, каждый день катайся тут вперед-назад. Никого не сажай, говори: «Занят!» Жди, когда девица сядет, про которую в приметах сказано. Вези ее, лишнего не запрашивай. Только не гони, я буду за тобой ехать. Понял?
Вильгельм Свистунов сиял счастьем, и щеки его горели здоровым румянцем.
— Рад стараться, ваше превосходительство! Всю жизнь мечтал полиции служить.
Гений сыска, вырядившись извозчиком, катал по Немецкой и всем прилегающим улицам. Еще затемно, часов с семи утра, он появлялся возле рынка, терпеливо поджидая девицу с восточным лицом.
Но в дело мешался лютый мороз. Все девицы и женщины были закутаны по самые глаза. Порой казалось, что идет именно она, Юлия Хайрулина, она же Елизавета Блюм. Соколов весело кричал:
— Садись, красавица, с ветерком доставлю!
Девицы улыбались красивому извозчику, сдвигали платок с красивого, раскрасневшегося лица:
— На своих двоих дойду, чай, не казенные!
— А саночки мои красивые да быстрые…
Девицы за словом в карман не лезли:
— Какие вы сами, такие и сани!
Соколов видел — нет, приметы не сходятся, и от девицы отставал.
Уже пошли третьи сутки, дело не двигалось.
Соколов, изрядно проголодавшись, подъехал к трактиру Добрякова. Он передал жеребца под уздцы прислужнику — парню со смышленым лицом, шустро выскочившему навстречу сыщику. На работнике была лишь сатиновая рубаха с ластовками.
— Задай овса да попоны просуши! — приказал сыщик.
Прислужник стал распрягать жеребца, а Соколов через заднее крыльцо отправился в трактир.
В двух небольших залах было многолюдно, чисто и тепло.
Соколов уселся в первом зале, спиной к стене, лицом к дверям — многолетняя привычка.
Он с наслаждением выпил водки, закусил белыми солеными грибами. Лакей — молодой, расторопный парень из ярославцев — поставил ему большую тарелку, налитую до краев, — селянку с белорыбицей. Черный хлеб был своей выпечки — теплый, очень вкусный.
Соколов вдруг увидал, как из дальнего зала вышла странная пара. Довольно высокого роста мужчина с узким лицом, выпуклыми глазами и висячими усами, переходившими в курчавую бородку. Он опирался на легкую тросточку и был похож на аптекаря или доктора с малыми гонорарами.
Рядом с ним, изящно ступая, шла стройная девица в темно-зеленом шелковом платье, подчеркивавшем ее прелести, со смуглым лицом, на котором выделялись крупные изумрудные глаза.
Сердце громко застучало: «Юлия Хайрулина, та самая, что оказывала помощь, — ставила жгут на плечо, которое мне прострелил минувшим летом злодей Чукмандин». (Читатели помнят эту историю, описанную в «Железной хватке…».) Сыщик не удержал счастливую улыбку: это Юлия Хайрулина, она же Эльза Блюм! Та самая, которую выдала ему Инесса Арманд, которая соблазнила Гарнич-Гарницкого, которая подсылала убийцу к нему, Соколову!
Мысль работала лихорадочно: «Задержать? Нет, лучше проследить!»
Парочка сняла с вешалки верхнюю одежду. На Юлии была короткая беличья, весьма легкая шубка, муфта, круглая песцовая шапочка, поверх которой девица возле зеркала повязала платок.
Ее спутник натянул на голову шапку-пирожок и надел тяжелое драповое пальто с бобровым, довольно облезлым воротником. Этот тип сразу же произвел на Соколова неприятное впечатление.
Парочка, впустив в помещение клубы морозного пара, покинула чайную.
Соколов вскочил с места, швырнул на стол рубль, в момент натянул шубу и шапку и выбежал на улицу.
На улице сгустилась темнота. В небе горели, словно в неведомой горнице, далекие лампадки — огоньки звезд. Ущербная луна стыла в далеком небе. Лишь на западе тлела узкая полоска догоравшего заката. В оранжевых морозных кругах светились электрические фонари.
Парочку сыщик увидал саженях в тридцати от себя. Они уселись в сани, извозчик заботливо накрывал их чем-то, возможно куском сукна.
Сани тронулись, свернули вправо — в сторону Елохова.
Соколов через ворота бросился к конюшне.
— Быстро запрягай! — крикнул сыщик прислужнику.
Прислужник, малый лет тридцати, немного выпивший и потому особенно старательный, снял с гвоздя тяжелую ременную узду, испускавшую кисловато-резкий запах конского пота, и направился к жеребцу. Запрягал он с необыкновенной ловкостью, уже надел хомут и подвязывал седелку, а Соколов помогал прилаживать легкую дугу.
Работа спорилась хорошо. Соколов потянул за узды неохотно шедшую лошадь, задиравшую морду, фыркавшую и продолжавшую дожевывать овес.
Прошла лишь минута-другая, а Соколов уже выезжал со двора.
Он понесся в том направлении, куда скрылись террористы. На повороте едва не перевернул сани, а из-под жеребца лишь в последнее мгновение вывернулся какой-то мужичок.
Городовой отчаянно засвистел и бросился наперерез, чтобы остановить шального извозчика. Но Соколов хлестанул жеребца, и тот, стелясь по обледенелой, накатанной дороге, полетел стрелой.
— Господи, спаси и сохрани! — лихорадочно шептал Соколов. — Неужто упущу? Конечно, в трактире выставим пост, а вдруг злодеи там не появятся? А тут важен не только день, каждый час! Но Юлия Хайрулина — хороша штучка. Папаша — такой достойный человек, командир сводно-гвардейского батальона лейб-гвардии Преображенского полка, а эта Юлия — р-революционерка, тьфу, гадость какая!
Он вспомнил минувшую осень и свое приключение в Поронине. Там он не только швырнул в речку большевистского вождя Ленина, но и совершенно неожиданно встретил Юлию. Судя по всему, она была уважаемым членом партии, приближенной к ее вождям.
Охранка тогда же сделала запрос, и выяснилось, что Юлия с осени 1913 года перешла на нелегальное положение и в доме отца больше не появлялась. Отец не вынес позора и застрелился.
«Боже мой, — размышлял Соколов, погоняя жеребца, — сколько надо иметь душевной черствости, чтобы ради каких-то химерических благ, которые якобы принесет революция, унизить и покрыть позором близких, отнять жизнь у отца!»
Сыщик миновал Богоявленский собор, приближался к развилке. Дорога справа вела к Рязанскому вокзалу, прямо — к центру города, через Старую Басманную — в сторону Садового кольца. Куда править? Соколов решил: «Как жеребец пойдет, так тому и быть!»
Заметим, что Соколов, как бывший гвардеец, полагал лошадей самыми умными на свете животными.
Жеребец, не сбавляя хода, понесся прямо, по Старой Басманной. И уже вскоре Соколов своим орлиным зрением разглядел впереди легкие саночки, в которых угадал преследуемых.
Подъехав поближе, саженей на пятьдесят, сыщик притормозил тяжело дышавшего жеребца. Преследуемые сани вскоре выкатили на Садовое кольцо. Пропустив трамвай, по прямой пересекли Садовую-Черногрязскую и остановились возле углового дома под № 55.
Соколов видел, что седоки расплатились.
Соколову показалось, что вожжи держит его знакомец — Вильгельм.
Седоки прошли в арку, а извозчик с дикарским ухарством встал во весь рост, по-разбойничьи засвистал, дернул вожжи, крикнул «Гысь!» и понесся вверх по пустынной в этот час Покровке.
Сыщик решил: «Буду дожидаться эту парочку!» Его беспокоила мысль: «А если останутся тут ночевать? Или выйдут и Юлия меня узнает? Ведь вся слежка рухнет! Придется обоих арестовать».
Соколов зажал в громадной ладони полицейский «дрейзе» и положил его поближе — в правый карман своей облезлой дохи.
После этого проехал вперед и стал на углу тихого переулка Добрая Слободка. Теперь он увидал бы фигурантов, если б они, в силу своей склонности к конспирации, вышли в переулок.
Соколов терпеливо ждал уже минут тридцать. Мороз крепчал. Улица стала совсем пустынной. Ставни в лавках и магазинах закрывались. Из магазина Николая Соловья выскочил в одной рубахе приказчик, торопливо хлопнул большими деревянными ставнями и начал прилаживать к ним большой висячий замок.
В этот момент, словно на грех, к глазной больнице Алексеева подкатили санки. Высадив седоков, извозчик проехал вперед и стал под фонарем, как раз против арки, в которую скрылась Юлия со своим спутником.
Стало ясно: извозчик будет стоять, пока не поймает седоков.
Соколов соскочил на снег, привязал вожжи к тумбе и подошел к извозчику. Им оказался широкоплечий угрюмый парень с обветренным лицом и злыми, поросячьими глазками. В его зубах дымилась «козья ножка».
Соколов негромко и даже доброжелательно произнес:
— Эй, кобылий командир, кыш отсюда!
Извозчик лениво повернул голову и пропитым голосом прохрипел:
— Ты че, место откупил?
В это время мимо шла простонародная девица, кокетливо повязанная цветастым платком и в коротких сапожках. У извозчика блудливо загорелись глазки. Он крикнул:
— Кудрявый мех, а кудрявый мех! Садись ко мне, покатаю тебя во всех местах. Гы!
Соколов, боявшийся упустить фигурантов, гневно развел ноздри:
— Дурошлеп противный, проезжай отсюда, а то тебя самого отвезут — на кладбище. Ну!
— Давай рупь, тогда уеду, — нахально осклабился извозчик и пустил струю вонючего табачного дыма прямо в лицо графа.
Соколов еще прежде посмотрел на номер, прибитый на санках, и теперь уже совсем тихо и умиротворенно произнес:
— Дурней дурака во всей Москве не сыскать! Ты меня, номер шестьсот шестнадцать, всю жизнь будешь помнить. А пока авансец получи!
Соколов ловким движением рассупонил хомут, сдернул его с лошадиной головы. Затем, ухватив толстенный, обшитый кожей хомут, без особых усилий, словно вчерашний бублик, разломил его на две половины — только резко хрустнуло в морозном воздухе. Обломки швырнул в лицо обомлевшего извозчика. «Козья ножка» выпала из его разинутого рта, из которого вышло нечто невразумительное:
— Это как понимать прикажете?..
Сыщик решил вконец доконать нахала. Он вытащил из кармана «дрейзе», помахал им перед носом извозчика и задушевно предупредил:
— Сосчитаю до десяти, и если ты будешь здесь, то… — и, покачивая в такт орудием убийства, начал счет: — Один, два, три…
Нахал сорвался с места и, не разбирая дороги, бросился наутек.
Соколов засмеялся вполне радушно: долго гневаться он не умел.
Сыщик заспешил к своим саночкам. И вовремя. Едва он уселся на облучок, как из арки, которая вела в Добрую Слободку, показалась знакомая парочка.
Соколов не ринулся к фигурантам. Всем своим видом он показывал равнодушие, оставался на месте и лениво поглядывал по сторонам.
Господин беспокойно покрутил головой.
«Неужто другого извозчика хочет взять? — с тревогой подумал сыщик. — Или просто слежки боится?»
Оглядевшись, господин наконец махнул рукой:
— Эй, сюда, быстро!
Лихо заломив набекрень шапку, Соколов подлетел к паре.
— Куда прикажете, ваши благородия? — Его глаза с любопытством вперились в этих людей. Сердце застучало сильнее, он понял: «Господи, эта барышня, полная восточной красоты, к которой так меха к лицу, — Юлия Хайрулина. Невероятно!»
Господин сказал с немецким акцентом:
— Ты нас везешь в Немецкую слободу. Ты желаешь сколько денег?
Соколов задумчиво потер рукавицей бритый подбородок: конец был короткий — чуть больше версты. Но стратегических соображений ради — чтобы поверили в подлинность извозчика — сыщик заломил немыслимую цену:
— По случаю мороза и так как выпить хочется, рупь гони, барин.
Господин замахал рукой, возмутился:
— Зачем требовать лишнее?
— Потому как прохладно. Мы рязанские. Помалу в рот не берем. Мне, к примеру, меньше бутылки зараз не предлагай — организма отвергает. Так что целковый — самый аккурат. А коли для вас дорого, так сделайте одолжение, другие саночки найдите…
— Были бы другие, так с тобой не торговались! — сказала Юлия.
Соколов рассмеялся, обнажив крепкие белые зубы:
— Были бы другие, так я просил бы меньше.
— А лошадь хорошая? — спросил Эдвин.
Соколов опять стал куражиться:
— Бедовая! Вот вы прикажите: «Свистунов, делай!» Ну, молись Богу — мой зверь взовьется, полетит…
Юлия, обращаясь к господину, сказала по-немецки:
— Эдвин, вам нравится на морозе стыть? Я отдам деньги. — И вслух по-русски: — Мужичок, мы согласны.
Соколова беспокоила мысль: «Узнала меня девица или нет? Вряд ли, слишком превращение неожиданно!»
Подражая заправскому извозчику, сыщик соскочил с облучка. Он помог барышне усесться, нежно и крепко обняв, укутал ее ноги в изящных сапожках медвежьей шкурой. Любезным тоном проговорил:
— Со всем приятным плезиром потрафлю вам.
Господин раздраженно произнес:
— Поезжай, да быстро! Только деньги взять умеешь, а ездить не можешь!
— Не извольте, барин, лаяться. Заслужу вашей милости. В единый миг доставлю. Как Уточкин — на аэроплане.
Соколов вспрыгнул на облучок, отчего сани жалобно скрипнули, полной грудью вдохнул морозный воздух и по-разбойничьи свистнул:
— Фьють, пошел!
Сытый жеребец ударил копытами, рванулся с места.
Миновали площадь Земляного вала.
Эдвин сказал спутнице, с которой разговаривал исключительно по-немецки:
— Обратите внимание на этого мужика с вожжами. У него очень вид важный! Словно курфюрст какой.
— Да, у нас порой очень породистые простолюдины попадаются.
Соколов едва удержал смех, а Эдвин тоном знатока произнес:
— Все это шалости ваших помещиков. — Засмеялся: — Надеюсь, русские мужики по-немецки не смыслят? — И сразу же перешел на серьезный тон, словно продолжил прежде начатый разговор: — Юлия, точно ли удастся подложить «подарок»? И не слаб ли он?
Юлия несколько раздраженно отвечала:
— Взрывчатку вы сами сейчас видели. Вы, Эдвин, сами должны знать, «слаб» он или «не слаб». Только, по-моему, им можно разнести весь дворец. А подложить — это дело почти пустяковое. За пропуска Михаилу и Иосифу заплачены сумасшедшие деньги — полторы тысячи…
Соколову показалось, что он ослышался. Сыщик, обладавший исключительным слухом, напрягся, боясь пропустить хоть слово.
— Это деньги не ваши, а партии, — резко отвечал Эдвин. — Вам, Юлия, не надо переживать.
— Да мне плевать, чьи они, эти деньги! Только мне сто девяносто рублей второй месяц не отдаете. Совсем обносилась, нормальную шубу купить не на что!
Эдвин миролюбиво произнес:
— Малиновский едет к Владимиру Ильичу, привезет много денег, вы всё получите. Сейчас очень важно провести акт в Зимнем. Вы знаете, я придаю террору большое значение. И считаю его важнейшим делом настоящего момента. Тем более что столь удобного случая нам не дождаться. Одним махом можно уничтожить всю царскую семью и даже Наследника. И прихватить к ним в придачу кучу самых важных государственных сановников.
Седоки замолчали. Соколов пребывал в азартном состоянии духа. Он с удовольствием думал: «Вот уж точно: на ловца и зверь бежит! — И гадал: — Эдвин? Это наверняка тот, кто шантажирует Гарнич-Гарницкого. Не видал ли я этого типа в альбомах преступников?»
Чтобы разглядеть лицо мужчины, повернул голову:
— Господин хороший, а куда на Немецкой улице?
— Поезжай, любезный, на месте покажем!
Мужчина кутал лицо в воротник, покрытый от дыхания густым инеем, шапка надвинута на лоб — нет, не узнать. Виден только крупный, с выраженной горбинкой нос и черные глаза навыкате.
Курт вновь обратился к спутнице, перешел на веселый тон:
— У вас, Юлия, хорошие перспективы! Скоро отпуск. Дадим вам новый хороший паспорт и кучу денег. Поезжайте на лучшие европейские курорты, набирайтесь сил.
— Если меня после взрыва не повесят, — усмехнулась девица.
Соколов понял: речь идет о праздновании полувекового юбилея земства. Именно об этом сообщал большевистский осведомитель Малиновский: акция готовилась в большой тайне и подробностей даже этот член ЦК не знал.
Желая продлить путь, сыщик малость притормозил лошадок, а у церкви Никиты Мученика и вовсе остановился. Сняв шапку, истово перекрестился на темнеющий в небе купол, обращаясь с мысленной молитвой к Богородице: «Помоги, Матерь Божья, в моем правом деле!»
Эдвин за его спиной хихикнул:
— Какие же русские набожные! Если бы они работали с таким усердием, с каким молятся…
Соколов вновь погнал жеребца. Он напряженно соображал: «Схватить эту парочку? Но они станут на допросах запираться, да и как узнать, куда они сейчас направляются? Лучше всего проследить дом, в который они войдут, и устроить слежку. И это разумно, ибо шальная братия действует не в одиночку, а как клопы живут кучно. Тем более что Вильгельм, видимо, успел сообщить в охранку об этих типах. Мартынов должен прислать филеров».
Эдвин, наклонившись к уху девицы, что-то горячо зашептал. Встречный ветер относил его слова, и Соколов ничего не мог расслышать. Вдруг Эдвин строго прикрикнул:
— Зачем не погоняешь лошадь? Шнель!
Соколов дернул вожжи, чмокнул губами:
— Ну, пошел, пошел, резвый!..
Соколов свернул на Немецкую улицу. Теперь он пустил жеребца шагом. Повернулся к седокам:
— Куда ваши благородия прикажут?
Эдвин немного замялся, словно забыв, куда ему надо подъехать. Поразмышляв, приказал:
— Вези в Посланников переулок.
— Слушаюсь, ваше благородие!
— Выправка и разговор у тебя словно армейским был!
— Так точно, — весело отвечал Соколов. — Служил Государю, вере православной и Отечеству!
Он хлестанул жеребца. Лихо свернул с Немецкой улицы, да так, что саночки занесло и они едва не перевернулись.
Мерзший на углу городовой помахал кулаком.
Соколов погнал вперед мимо громадного доходного дома Карякина.
— Эй, любезный, не так быстро! Нас — вон туда, к владению наследников Назаровых. — Повернувшись к спутнице, произнес на немецком, чуть усмехнувшись: — Учитесь, фрейлен. Конспирация — первое дело.
Соколов, кажется, знал в Москве каждый домишко, каждую подворотню. Он уверенно подкатил к старинному трехэтажному особняку.
На улице было пустынно.
Эдвин неуклюже вылез из санок. Растопырив руки, боясь поскользнуться на обледенелой проезжей части, прямиком двинулся к массивным, чуть приоткрытым воротам.
Юлия протянула Соколову рубль:
— Возьми, любезный!
Соколов деловито засунул серебряную монету в носовой платок. Соблюдая ритуал, начал клянчить:
— Господа хорошие, перевез вас аккуратно, не расплескал, душу не вытряс. За усердие от вашей милости прибавить бы самую незначительность — гривенничек-с!
— Ах эти нахальные извозчики! — вздохнула Юлия, но все же протянула серебряную монетку. Кажется, намеренно коснулась теплой рукой широкой ладони Соколова, жадно впилась в него взглядом. Широко расставленные глаза, блестящие, как смородинки после дождя, вожделенно загорелись. Ее сочные губы задумчиво сложились сердечком. Медленно и очень тихо произнесла:
— Как же ты, мужичок, похож на одного знаменитого человека!
— Бывает, — согласился Соколов и с надеждой спросил: — Может, барыня, подождать? Уж больно вы тороватая да пригожая.
Юлия махнула рукой:
— Будь здоров, мужичок!
— Постараюсь!
Эдвин, который успел уйти вперед, зло крикнул:
— Что такое? Деньги получил?
— Как подряжались, ваше благородие! И даже с походом — за усердие от седоков…
— Убирайся отсюда, мужик!
— Хомут рассупонился, барин, — отвечал Соколов. Он соскочил с облучка и стал возиться с упряжью.
Эдвин подошел к закрытым кованым воротам, огляделся, снял перчатку, порылся в кармане и отомкнул висевший на цепи замок. Пропустив вперед Юлию, по-хозяйски закрыл за собой ворота на замок и двинулся в глубь двора.
На дворе царила морозная ночь.
Соколов медленно отъехал от ворот, стал наискосок от дома. В нижнем и втором этажах слабо светились два окна. Он размышлял: «Террористы вошли в дом Назаровых. Стало быть, они выдадут свою квартиру зажегшейся лампой. Квартирки тут небольшие, так что окна хотя бы одной из комнат обязательно выходят в Посланников переулок».
Время бежало, ни на одном этаже за окнами свет не загорался.
Вдруг в нижнем этаже потух желтоватый огонек керосиновой лампы. Уже через минуту к воротам изнутри подошел человек. В свете фонаря сыщик разглядел, что это довольно молодой мужик с кривым правым глазом, с бритым острым лицом, широкоплечий. Он отомкнул висячий замок, заскрипел воротами и вышел в переулок, замкнув ворота.
Мужик пересек узкую проезжую часть, подошел к Соколову:
— Смотрю в окно, кто-то подъехавши. Думаю: вроде никого не должно у нас быть. Ты, милый человек, кого привез и кого дожидаешься?
В свете фонаря на тулупе подошедшего блестела начищенная бляха дворника.
Пытливость сия была вполне законной. Дворник обязан был дежурить по ночам. Наравне с городовым он отвечал за порядок, но в отличие от первого — только в пределах своего двора.
Соколов вежливо обратился к дворнику:
— Любезный, скажи, в какой квартире проживает высокий господин по имени Курт? Он ходит в меховой шапке пирожком…
Дворник единственным оком с любопытством уставился на осанистого мужчину с кнутом в руке:
— Хм, очен-но смешные вещи выражаешь! А зачем тебе это знать надо?
— А я отвез господина до этих ворот, откуда ты вышел. С ним была спутница — молодая барынька. Уже хотел ехать, глянь, а в саночках вот этот предмет, прямо на медвежьей шкуре, — Соколов вытянул из брючного кармана собственное пухлое портмоне. Оно, как обычно, было набито крупными купюрами. — Стало быть, седоки потеряли. Передать им следует.
Дворник с подозрением сощурил око:
— А как же эти господа прошли в ворота, коли они на замке, а?
— Господин этот своим ключом открыл. Стало быть, он тут живет. Так?
Дворник задумчиво потер рукавицей скулу, вдруг решительно мотнул головой:
— Нет, это ты, погоняла, все врешь! Никто этот замок из посторонних отомкнуть не могит.
— Напрасно сомневаешься, добрый человек! Своими глазами видел.
Дворник, все больше впадая в раж, настойчиво сказал:
— Это все твоего ума выдумки. — Вдруг переменил тон на елейный: — Ты, добрый человек, относительно денег не сумлевайся. — Протянул лапу. — Давай сюда. Коли в мои ворота вошли, я потерпевших отыщу и возверну, все до последней копеечки. Вот те истинный крест!
Соколов засмеялся:
— Так, братец, не пойдет! Вдруг ты себе зажулишь, а? А здесь не меньше тысячи. А мне от господ потерявших обязательно может быть приятное вознаграждение.
Дворник постучал валенком о валенок, перешел на жалобно-просящий тон:
— Пойми, немудрая твоя голова, я при исполнении и обмануть не имею резона. Давай, давай сюда, не утруждайся… — Он протянул руку.
— Не окусывайся! Толком отвечай: живут такие в твоем доме? Коли живут — проводи, а я тебе половину премии отдам.
Дворник вздохнул и озлобленно сплюнул:
— Ну, скажем, не живут! Но ты поднял портмоне и обязан его предоставить. И вообще ты какой-то мазурик. Вот врешь, что чужие люди своим ключом ворота открыли. Верни деньги и чеши отседова колбаской по Малой Спасской…
Соколов миролюбивым тоном отвечал:
— Открой, любезный, ворота. Я пройдусь, поспрашиваю у жильцов, может, кто и видел моих седоков.
— Ишь, чего пожелал! Да тут и жильцов, окромя меня, никого нет. Это дом наследников купца Назарова. Слыхал, поди? Прошлой масленицей он изволил блинками обкушаться, ну и не откачали. А человек хороший был, цветущий. Завещанию не подумал составить. Вот теперь наследники промеж себя грызутся, судятся. Дом пустой стоит. А я заместо сторожа остался. Мне они жалованью выдают, потому как совсем без глаза нельзя — все лихие людишки растащат. Наш человек терпеть не может, ежели что без присмотра, обязательно утащит. Не нужно, а все равно унесет. Смекнул? Ну, милый человек, давай сюда находку, на двоих поделим, а? А то дуну сей миг в свистелку, городовой на углу стоит… Он мне приятель, мы с ним выпивали. Все отберем у тебя, да еще протокол составим: украл!
Соколов понял: дело зашло в тупик! Надо сменить тактику.
— Нет, братец, с тобой говорить — только себе убыток! — Он вскочил на облучок и тронул жеребца в глубь переулка.
Фамилия дворника была Дерюгин, и поселился в Москве он недавно — всего второй год. Прежде Иван Дерюгин жил в Самарской губернии, в богатом приволжском селе. Было тут три трактира, школа, больница, а владелицей всех этих угодий была пышнотелая сорокалетняя вдовушка Панфилова.
Из-за этой вдовушки жизнь Дерюгина оказалась нарушенной. Но расскажем все по порядку.
Крестьянский труд Дерюгин не любил, считал его трудным и унизительным. Несколько раз его били за воровство, и он даже успел год в тюрьме посидеть. В заключении он освоил самое необходимое на селе дело — коновала. Знал его он плохо. Из всех ветеринарных средств пользовался лишь двумя: от наружных повреждений — прижиганием раны, от внутренних недугов — принудительным вливанием раствора английской соли.
Чаще всего животное, вопреки усилиям неуча, выздоравливало. Так что местный народишко был о коновале мнения скорей хорошего, чем плохого.
И совершенно не чаяла души в нем упомянутая барыня Панфилова. Она то и дело требовала коновала к себе в дом, где он якобы прикосновением рук снимал у нее мигрени и прочие недуги.
Когда проштрафился староста Терентий, барыня даже вознамерилась на эту должность поставить своего фаворита. Однако сельский сход вдруг проявил такую строптивость, что дело едва не дошло до бунта.
Так что барыня Панфилова сдалась. В утешение она купила фавориту новые со скрипом хромовые сапоги и шелковую кумачовую рубаху с поясом о двух кистях.
Вскоре в Самаре открылась ярмарка. Барыня призвала Дерюгина к себе, дала достаточно денег и ласково сказала:
— Ванюша, купи на ярмарке хорошего жеребца — для моего выезда. Вызывался Терентий, но я так полагаю, что ты справишься лучше.
Коновал поцеловал барыне руку, запряг тарантайку и укатил в Самару.
Самара была замечательной во многих отношениях. Этот губернский город, как писали путеводители, «находится на месте скрещения железнодорожных путей с окраин Востока и Азии с путями Центральной России. Город получает и отправляет миллионы пудов зерна, хлеба, множество лесных и нефтяных материалов».
Здесь была городская дума, Государственный банк, памятник Александру II, конно-железная дорога, электрическое освещение центральных улиц, которые были залиты асфальтом, древняя Спасо-Преображенская церковь, Струковский сад с ресторацией, театр, четыре клуба и несколько публичных домов.
Именно последние привлекли пристальное внимание вновь прибывшего сельского красавца в сапогах с модными высокими голенищами и чужими деньгами в кармане новой поддевки.
Иван Дерюгин выбрал самое роскошное заведение мадам Бергольц, что располагалось в двухэтажном доме на центральной улице — Дворянской.
Веселые девицы встретили гостя как самого родного.
Они наперебой ласкали его, лезли целоваться взасос, а он приказывал и приказывал нести из буфета шампанское, пирожные и конфеты.
Утром дорогой гость проснулся в совершенном одиночестве на какой-то узкой грязной кровати, со страшной головной болью и без копейки в кармане.
Гость начал скандалить и требовать свои деньги. Денег ему не дали, зато незамедлительно явились какие-то молодцы, которые стали выставлять его вон и с которыми у Дерюгина случилась жестокая драка. Иван был парнем сильным и отчаянным. Он проломил подвернувшимся колом одному из молодцов голову, а ему самому выбили кистенем око.
Дерюгин вернулся домой без глаза и денег. Он сказал барыне, что на него напали в дороге разбойники, чуть не убили, а деньги отняли.
Барыня заплакала, ибо была чувствительна и ее стала угрызать совесть. Ведь это она послала Ванюшку на ярмарку. Барыня, презрев пересуды соседей-помещиков, поселила несчастного одинокого коновала у себя дома — «на время лечения».
Барыня несчастного всячески утешала, а заодно по нескольку раз в день утешалась сама.
В благодарность за все доброе Дерюгин влез в шкатулку своей шкварки, вытащил двести рублей и коварно бежал в Москву.
Барыня жалела о деньгах, но более того — о потере сердечного друга. Она часто вздыхала:
— Как много в людях неблагодарности!
И это была сущая правда.
После этого барыня переписала завещание, из которого исключила беглого любовника. Сам беглец про завещание ничего не знал — ни теперь, ни прежде. Он нашел в Москве приличное спокойное место, поселил к себе под видом жены бедную белошвейку и жил хорошо, но ему хотелось еще лучше.
И вот пришел день, когда дворник Дерюгин решил, что фортуна послала ему шанс. Как все бездельники, он верил, что можно одним махом разбогатеть.
Дворник решил во что бы то ни стало завладеть портмоне, которое нашел у себя в санях извозчик и хочет вернуть хозяевам — по глупости, не иначе.
Дворник ругал себя: «Ах, какой я олух! Зачем отпустил извозчика с деньгами? Надоть было тащить его во двор. К примеру, сказать: „Постояльцы у нас живут! Пойдемте, покажу фатеру“. Делов-то! Он бы по глупости и поперся. А место у нас хорошее, глухое. Десять человек жизни лишить можно, никто не прознает. Вон в уголке арки на всякий раз обрезок водосточной трубы держу. Шандарахнул бы извозчика по голове, а труп в сарае закопал. Любезное дело! Никто и не прознал бы. Шутка ли, тысяча Рублев зря пропадают! Я таких деньжищ отродясь в руках не держал! И скамейку евонную с добрым конем можно было бы забрать и завтра на Сушке толкнуть».
Для любознательных: на старом воровском жаргоне скамейка означала лошадь.
Дворник начал мечтать: «Эх, замечательно зажил бы! Купил бы себе новые сапоги, гармонь-трехрядку, канарейку с клеткой… Тьфу, свое счастье профунял!»
Иван Дерюгин хорошо исполнял свои обязанности. Даже в полиции его ставили другим дворникам в пример. Он старательно чистил тротуары, посыпал их песком, на проезжей части ровнял ухабы и забрасывал снегом выемки. Даже в самый лютый мороз, исполняя инструкцию, несколько раз по ночам обходил свою территорию. Вот и теперь прогулялся Посланниковым переулком, заглянул в подворотню напротив: не прячется ли какой лихой человек?
Все было тихо и благопристойно. Вдруг дворник увидал шагах в полсотни знакомую фигуру в медвежьей дохе. Извозчик возвращался к знакомым воротам. У Дерюгина радостно забилось сердце: «Ой, на ловца и зверь бежит! Извозчик это, сам тащит мне тысячу целковых!»
Дворник нырнул в темень подворотни, что была почти напротив владений наследников Назарова. Он видел, как извозчик подошел к воротам, погремел замком. Вдруг медвежьей хваткой он уцепился за прутья ограды, поднатужился и широко раздвинул их. В образовавшуюся щель для начала просунул ногу, а затем и сам пролез.
У дворника от радости бешено заколотилось сердце: «Попался, фраер с кушем! Теперь ты у меня в руках. Чтоб мне сдохнуть, живым ты отсюда не выберешься!»
Малость выждав, дворник подбежал к воротам, заглянул внутрь: никого! Тогда он открыл ключом замок, вошел в ворота.
Во дворе было довольно светло от яркого диска луны. Дворник удивился — гостя и тут нигде не было видно, хотя двор со всех сторон был огорожен высоким дощатым забором, через который пролезть было невозможно.
Дворник Дерюгин схватил обрезок водопроводной трубы.
Он решил действовать беспощадно.
Прежде чем гнуть железо, Соколов пребывал в глубокой задумчивости. Ему докучала мысль: «Куда делись Эдвин и его спутница? Не сидят же они без света? И зачем дворнику скрывать их присутствие? Живут без прописки, благо весь дом пустой. Конечно, можно заставить дворника открыть замок, но для этого придется объясняться, говорить, что из полиции. А если он связан с этой преступной парочкой и даст им знать? Можно вытащить ключ от ворот из его кармана. Это сделать легко, да вдруг дворник быстро спохватится, шум подымет? Нет, надо сделать все тихо и осторожно».
Проехав саженей сто в глубь переулка, Соколов остановился около скучавшего городового — довольно молодого парня с висячими усами. Сыщик посочувствовал ему, послушал жалобы на погоду и трудности службы. Потом протянул монету и сказал:
— Возьми, командир, пятиалтынный, в трактире согреешься! А тебя попрошу посмотреть за жеребцом. Я скоро вернусь.
Городовой хмыкнул, монету спрятал за пазуху. Лишь после этого проворчал:
— Да ведь по уставу мне смотреть за животными не положено!
Соколов засмеялся.
— Так и монету принимать — тоже не по уставу! — И он переулком пошел к уже знакомым воротам и подергал замок: тот был массивным, старинным, весом фунта в три. Приготовился оторвать его, да подумал: «Злоумышленники и дворник сразу заметят, насторожатся. Пожалуй, отогну прутья. А потом обратно вылезу и прутья выправлю».
«Что за следы ведут от ворот в дровяной сарай? Прямо тропинку протоптали?» — удивился Соколов.
Сыщик подошел к сараю.
Тяжелая дверь была прикрыта. Он вошел внутрь. Кругом царила мертвая тишина, только под ногами шуршали мыши. Приятно пахло дровами и смолой. Соколов зажег серник. Свет на несколько мгновений осветил слева поленницу. Возле стены, которая была напротив двери, дров не было. Серник потух. Соколов в темноте подошел к стене, стал шевелить доски. Вдруг одна из них, весьма широкая, укрепленная сверху лишь гвоздем, поддалась и обнажила проход в соседний двор.
Соколов понял: вот куда делся Эдвин со своей спутницей!
Вдруг за дверью сарая услыхал скрип снега. Соколов замер. Скрип повторился. В щели между досок сыщик увидал в лунном свете таинственную фигуру с трубой в руках. Соколов приник к щели — это был дворник.
Дворник спрятался за дверью. Его намерения были очевидны: стукнуть Соколова по голове, когда тот появится в дверном проеме.
Сыщик любил опасные приключения. Задуманное дворником показалось ему довольно наивным, по-настоящему развеселило его. Сыщик расхохотался, и в ночной тишине этот хохот раскатился на всю улицу. Неожиданные звуки несколько смутили покусителя, но он от своего кровавого замысла не отказался.
Соколов подошел к двери. Примерился и вдруг со страшной силой ногой долбанул тяжелую дверь. Та с размаху огрела по голове дворника. Если бы не малахай, то голова покусителя разлетелась бы на части.
Дворник издал короткий стонущий звук и покатился в снег, корчась от боли.
Соколов подошел к покусителю, одной рукой оторвал его от земли и за шиворот поволок к воротам. Лоб и нос Дерюгина были сильно разбиты — в кровь. Соколов швырнул на тротуар жертву своей жуткой силы, вставил два пальца в рот, и громкий свист разрезал ночную тишину. Он махнул рукой городовому:
— Подавай!
Городовой отвязал от каменной тумбы вожжи и заспешил на зов.
Соколов выправил прутья в воротах, затем дворнику Дерюгину надел наручники, бросил его на пол саней и понесся на Тверской бульвар, в охранку.
Дерюгин был ужасно напуган арестом и на допросе не запирался.
Он охотно рассказывал о себе, дежурный офицер вел протокол. Припертый к стене вопросами Соколова, даже поведал о краже у вдовушки.
Но Соколова интересовало одно.
— Каким образом ключ оказался у злодеев?
Тут дворник вдруг проявил непонятное упрямство. Он сопел, щупал распухший нос и мычал:
— Все это не разговоры, а пустые хлопоты.
Соколов усмехнулся:
— Ты, Дерюгин, полагаешь, что я выпущу тебя на свободу? Так? И что ты вновь будешь хозяином жить в трехэтажном особняке и заниматься темными делишками? А чтобы наследники владельца Назарова не проведали об этих делишках, теперь ты вдруг замолчал. Очень ты глупый человек, Дерюгин. Фетюк, да и только, тьфу на тебя! Молчи, и ты свое получишь.
У Дерюгина скривилось лицо, словно он вот-вот заплачет.
— Меня желаете запутать, невиновного?
— Ты сам себя запутал! Ведь помогал страшным убийцам, которые замыслили покушение на самого Государя? Помогал! И коли станешь покрывать их злодейства, как соучастник пойдешь на виселицу. На голову тебе наденут темный мешок, палач выбьет из-под твоих ног табуретку и дернет за ноги: чтобы висел лучше. И захрипишь ты, выпучишь глаза, а твой длинный язык вылезет наружу, а душа, которую ты не берег, прямиком отправится в ад — на вечные муки. Так-то! Я все сказал. А теперь молчи сколько твоей глупой башке захочется.
Дворник затрясся, словно его уже на казнь вели, задохнулся словами, затараторил:
— Что же я теперича должен делать? Чего, чего доложить надоть?
— Изложи всю подноготную.
Дворник махнул рукой:
— Правильно, ваше превосходительство, не стану покрывать злодеев! Все, все расскажу как на духу, коли они замышляли. Как, к примеру, началось? В прошлом месяце в трактире Паншева, что на Покровской, познакомился я с человеком, которому имя Эдвин. За одним столиком выпивали-закусывали. Он меня хорошо угостил. Я тоже захотел угостить, а все уже прогулял. Говорю: «Пошли ко мне, в шкафу скучает косушка». Пришли, выпили. Разговоры промеж нами душевные. Эдвин подарил мне три рубля, а я дал ему второй ключ от замка, что на воротах. И еще Эдвин обещал каждую неделю по целковому-с! Жалко, что ль?
— Зачем ему ключ?
— Он подхалим такой, выжига настоящий, Лазаря поет: жена, дескать, ревнует, следит, не дает, бедному, проходу. А все потому, что завел себе девицу, Юлией кличут, чернявенькая, но складная барынька. Вот и снимает для нее возле Немецкого рынка холостую квартирку. И, говорит, коли увижу, что жена меня выследила, то открою на твоих воротах замок, а сам незаметно через сарай уйду. Жена и собьется со следа, не схватит тепленького на холостой квартире.
— Как же можно через сарай уйти?
— Очень просто, мы уж потом устройство сделали — откидывающаяся широкая доска, вся туловища пролезает. И прямиком на епархиальный свечной завод — он у нас за забором. Через заводской двор прошел и — милости просим — вышел совсем на другую улицу, Ладожской называется. Я сам, к примеру, на Немецкий рынок теперь так хожу — короче.
— И часто Эдвин твоим сараем пользовался?
— Этого не знаю, поскольку днем я больше сплю, а по ночам за домом приглядываю. Но два раза евонная девица Юлия по рублю приносила. Вот, ваше превосходительство, все вам рассказал, теперь вешать меня не надо.
— А как же покушение на жизнь должностного лица?
Дерюгин грохнулся на колени, завыл дурным голосом:
— Это не я, это козни нечистого, он попутал!..
Соколов дернул злодея за ворот, поставил на ноги:
— Какая у тебя голова пустая — такой чуши поверил! У него никакой жены нет — была, но повесилась. Ты, Иван, сказал, что тебе рубль в неделю Эдвин платит?
— Так точно, барышня приносит — легулярно-с! Как раз завтра притащит.
— В какое время?
— Обычно часа в три-четыре пополудни.
У Соколова моментально созрел блестящий план.
На следующий день под наблюдением двух полицейских дворник Дерюгин был доставлен к себе домой. По требованию Соколова и к радости Мартынова, полтора десятка филеров были сняты с точек — чтобы не светились. Сам гений сыска появился в половине третьего на санях и наблюдал издали за особняком наследников Назарова.
Около четырех часов со стороны Немецкой улицы появилась изящная фигуристая девица в легкой не по погоде беличьей шубке. Подойдя к знакомому дому, она нажала на кнопку звонка. Тут же в косоворотке и в легких домашних туфлях выскочил Дерюгин.
Барышня, в которой Соколов легко узнал Юлию Хайрулину, передала дворнику рубль, перекинулась с ним парой слов и направилась в сторону Немецкой улицы.
Соколов дернул вожжи, жеребец полетел по обледенелой, кое-где присыпанной желтыми лепешками конского навоза мостовой. Он с размаху остановил жеребца, весело крикнул:
— Тпрру! Барышня-сударыня, не откажите себе в радости — в саночки садитесь!
Юлия взглянула на извозчика, узнала его, широко улыбнулась:
— Удивительная встреча!
Соколов подскочил к красавице, усадил на обитое мехом сиденье, сильным прикосновением завернул девушку в медвежью шкуру. Смело посмотрел ей в глаза:
— Барышня, поди, вы совсем иззяблись?
Она в ответ подарила ему взгляд — самый нежный и полный страсти.
— Да, морозы крепкие стоят, рождественские! — Вздохнула. — У всех праздник, а тут на сердце тоска.
Сыщик посочувствовал:
— Как снег под солнцем тает, так грусть красоту снедает.
— Хорошо народ говорит, — откликнулась Юлия. — Моя нянька любила повторять: «Радость прямит, а тоска крючит!»
— Так вместе разгоним тоску! — предложил Соколов.
Юлия оценивающим взглядом уперлась в Соколова, помедлила, подумала и тихо произнесла:
— Сегодня, на свету, убедилась: ты и впрямь удивительно похож на одного графа…
Соколов засмеялся:
— Эко, сударыня, хватили! Куда нам, дуракам, чай пить. Нищему гордость, что корове седло. А вы, барышня, и впрямь собой прелесть, очен-но хороши, ну розан натуральный.
— Только красота не сделала меня счастливой. — Юлия глубоко задумалась.
Соколов все просчитал: он решил выяснить адрес, куда едет террористка, а затем доставить ее на допрос. Он медленно тронул лошадей, вопросительно оглянулся:
— Куда, барышня, прикажете?
Юлия вынула руку из муфты, отчаянно махнула:
— Эх, один раз живем, кати куда-нибудь, будем с тобой чай пить.
Соколов правильно понял Юлию.
— И то дело! Я знаю теплые места… — Дернул вожжи. — Ну, милый, пошел-полетел!
Минут через десять они подъезжали к ресторану «Прогресс», что располагался в доме № 5 по Чистопрудному бульвару.
Тут были кабинеты.
Заведение «Прогресс» было памятно Соколову. Именно здесь, с риском для собственной жизни, он когда-то задержал опасного убийцу Николая Милютина.
Ресторатор Никитин не очень удивился, когда среди зеркал, хрусталя, серебряных приборов и прочего ресторанного изящества рядом с хрупкой дамой увидал громадного мужика, одетого в истертую медвежью доху и в извозчичьей барашковой шапке на голове. На свете было немало мамзелей, которые почти в открытую развлекались с извозчиками, находя в этом особый шик.
Никитин безошибочно определил:
— Эта фря поведет мужика в кабинет! — Толкнул под зад лакея: — Эй, Василий, проводи гостей. Да растряси хорошенько.
И точно, гости захотели приятного одиночества — в отдельной комнате. Василий провел парочку на второй этаж, принял заказ. Вскоре доложил хозяину:
— Весьма обстоятельства любопытные, Сергей Иванович! Обычно как? Барынька смерда угощает — бутылку да закуски нехитрой. А тут мамзелька, у которой промеж ног свербит, сидит скромненько, а извозчик барином себя ведет.
— И чего он там из себя корежит? — полюбопытствовал Никитин.
— А как же, заказец сделал, словно ресторанным официантом служил, — в меню разбирается. Всякую деликатесность приказал: омары, лангусты, вина лучшие без карты назвал — чудеса, да и только! Одних устрикс дюжину приказал, да нести боюсь — у нас второй свежести, а?
Ресторатор Никитин ободрил:
— Извозчик, он и есть извозчик! Василий, тащи ему устриц две дюжины, а то совсем затухнут, пропадут. Уже две недели томятся, на свободу просятся.
— Как же так, извозчик одну дюжину просит?
— Если чего, скажешь: «Миль пардон, месье! Заказ перепутал, да устрицы уж очень свежие и жирные, отказываться резона нет-с». А чего мужик понимает? Сожрет их, как коза прошлогоднюю траву. Тем более при мадаме изображать из себя будет.
— Слушаю, Сергей Иванович! Мужик этот употребит устриксы и еще благодарить станет!
— И жеребцу его в овес пусть сверху сенца подбросят.
— Так точно-с, Сергей Иванович! Пусть сенца похрумкают. Мужик не полезет в брюхо к животным — анализ ставить. Хи-хи! — и побежал на кухню.
Лакей Василий появился в кабинете с подносом, где на льдинках лежала гора устриц. Нахально осклабился:
— Нарочно для вас! Совершенная нежинская вещь…
В это время ресторатор Никитин суетился возле гостей — инженерного штабс-капитана, праздновавшего день рождения в узком кругу товарищей — двух подпоручиков и каких-то штатских, похожих на гимназических учителей из глухой провинции.
Вдруг благопристойная тишина заведения была нарушена самым шумным и неприличным образом.
Это мужик-извозчик, что прошел с мамзелью в кабинетец, сделал неприличный афронт. Он выволок на антресоль лакея Василия, державшего поднос с устрицами, и ударом ноги под зад, словно футбольный мяч, послал несчастного вниз. Тот, испустив вопль ужаса, просчитал подносом и ребрами все ступени.
Поднос и несколько устриц отлетели к штабс-капитану под ноги. А поскольку тот успел принять две рюмки «Смирновской», он особенно гордо вздернул прыщавый подбородок:
— Это что за пьяный дебош!
Никитин пробормотал:
— Извозчик, ваше благородие, куролесит-с!
Штабс-капитан поправил на сухой переносице золотое пенсне и поманил пальцем Соколова:
— Эй, любезный, подойди сюда!
Соколов нахально рассмеялся и на весь зал гаркнул:
— Поцелуй моего жеребца в жопу!
Штабс-капитан славился в кругу своих товарищей горячностью. Выпив водки, штабс-капитан любил вспоминать 1899 год, когда во время маневров в Тифлисе он вызывал своего однополчанина на дуэль. В рассказе, правда, упускалась небольшая деталь: поединок не состоялся якобы по причине сильного дождя.
— Нет, господа, вы как хотите, но я этого хамства так не оставлю, мужлана малость поучу. — Штабс-капитан взял со стола матерчатую салфетку. — Вот этим по морде, раз-раз! Будет меня знать.
Товарищи стали отговаривать:
— Ипполит Спиридонович, плюньте на него! Выпил мужичок и куражится.
Уговоры миролюбивых спутников, как это обычно бывает, еще больше распалили боевой нрав штабс-капитана. Он махом перевернул в себя еще рюмку, вновь поправил очки и решительно застучал сапогами по деревянной лестнице.
Все подняли головы, с интересом наблюдая за развитием военных событий.
Штабс-капитан, поднявшись на антресоль, требовательно грохнул кулачком в дверь кабинета:
— Эй, любезный, открой! Быстро!
В ответ — молчание.
— Приказываю, сиволапый: открой дверь, не зли меня!
Тишина.
Штабс-капитан совсем вошел в раж:
— Безобразничать можешь, а ответ держать боишься? Постыдись свою шлюху…
Дверь распахнулась. На пороге, упираясь головой в притолоку, вырос Соколов. Он ласково спросил:
— Ты, петушок, чего тут кукарекаешь?
Вид громадного атлета-красавца малость смутил штабс-капитана. Но, подогретый выпитым и вниманием всего зала, он отступать уже не мог. Штабс-капитан фистулой взвизгнул:
— Получи, вот тебе, вот! — и салфеткой махнул возле лица Соколова.
— Какой ты отчаянный, однако!
Соколов, не рассчитав сил, врезал штабс-капитану кулачищем в нос.
Тот, проломив дубовое фигурное ограждение, полетел по размашистой траектории вниз.
В зале приглушенно охнули, кто-то испуганно взвизгнул:
— Убийство!
— Ох, надо полицию вызывать, — застонал ресторатор Никитин. — И не хотелось бы, да этот извозчик всех гостей распугает, ходить ко мне перестанут.
Крикнули городового.
Городовой, простуженный, меднолицый мужчина, откинул башлык и по заведенному обычаю для начала выпил большой фужер водки, закусил семгой. Затем, степенно поправив на боку шашку, отправился наверх.
С Соколовым он говорил не больше минуты, и его содержание для всего мира навсегда осталось тайной.
Однако, спустившись вниз, городовой выпил еще водки, закусил красной икрой, вытер уста ладонью и строго посмотрел на ресторатора.
— Что за фрукт на столе растянулся? — и ткнул пальцем в продолжавшего пребывать в беспамятном состоянии штабс-капитана. — Напился до чертиков, безобразит и драться к посетителям лезет? Кто позволил в интимные кабинеты врываться, а? Может, хотел даму насильничать? Почему, Никитин, допускаешь?
Ресторатор так растерялся, что глотнул воздух, как рыба, неожиданно выброшенная на берег, развел руками, объяснил:
— Это как раз извозчик его, тот, из кабинета…
Городовой рявкнул:
— Арапы заправляешь! Укрываешь преступников, Никитин? Да за это — Сибирь, каторга, цепи и кандалы!
— Все как раз напротив…
— Ты, Никитин, смотрю, распоясался, посетителям отдых нарушаешь, а?
Ресторатор от неожиданности присел:
— Да я-то при чем?
— Придется тебя, любезный, в часть предоставить и там протокол составить.
Ресторатор ахнул:
— Меня, в часть?
— А ты глаза не вылупливай! Собирайся. И этого заверните, что на закуске отдыхает. Так рассчитываю, что придется вам обоим у нас заночевать, до выяснения всех обстоятельств. А там — этапом в Сибирь!
— Господи, за что? — Ресторатор чуть не заплакал. Но потом, вспомнив про обычаи и порядки, стал вежливо кланяться. — Только милость, ваше благородие, господин городовой, окажите, откушайте обед.
Городовой отрицательно помотал башлыком:
— По твоей причине и так с поста отлучился — непорядок!
— Ну уважьте хоть рюмкой водки! Эй, Анисим, Василий, быстр-ро!
Лакеи в мгновение ока принесли на подносе три больших лафитника с водкой. На другом стояли две небольшие тарелки — с икрой красной и черной, лежали ломти хлеба.
Никитин, оттопырив деликатно мизинец, как это делают провинциальные парикмахеры, пальцем помогал объяснению:
— Извольте видеть, вот это желтая, сердечную боль утишает — лимонная водочка, вот сия — можжевеловая, чтоб в организме тухлости не происходило, а это широкого воздействия — перцовая.
Городовой снизошел до просьб, выпил водку всех лечебных диапазонов, съел всю черную икру, а красной — лишь две столовые ложки.
— Достаточно, а то обопьюсь… — и любезно взял с собою холодного поросенка. — Супруга любит — под хреном!
Ресторатор низко поклонился и уже в дверях, для силы воздействия, протянул ассигнацию:
— Позвольте, ваше благородие, принять от заведения на память, — и засунул в карман городового купюру.
Городовой еще более помягчал, но относительно штабс-капитана решение было бесповоротным:
— Этого в шинель заверни, и я в участок его отправлю!
По залу моментально разнеслась невесть откуда родившаяся новость:
— Переодетый извозчик — сам гений сыска граф Соколов!
Согласно приказанию, задиристого штабс-капитана доставили в полицейскую часть, где оштрафовали на «синенькую», оказали необходимую медицинскую помощь и в тот же вечер отправили на проезжавшей коляске домой.
Соколову блюд второй свежести больше не предлагали, обслуживали отменно и даже из конских яслей сено убрали, а насыпали пшенички.
Городовой вернулся на пост — на углу Большого Харитоньевского переулка и Чистых прудов.
А на бульваре, по соседству с «Прогрессом», на расчищенном льду, под гирляндами электрических лампочек, не обращая внимания на мороз, кружились полные юного очарования студентки и, выхваляясь, лихо гоняли на гагах юноши.
На эстраде духовой оркестр играл мелодию из новейшей романтической оперетки Франца Легара «Цыганская любовь».
В соседнем, довольно скромном ресторане «Прогресс», в номере на втором этаже, разыгрывались события, возможно повлиявшие на ход исторических событий.
Итак, Соколов сильной рукой навел порядок и уже никто не беспокоил его.
Двери в кабинет изнутри были закрыты на ключ.
Очаровательная спутница Юлия Хайрулина выпила еще вина, вдруг поднялась и легким шагом прошла в соседнее помещение. Это была небольшая комната, похожая на ту, которая бывает в международных вагонах. Тут был душ.
Вернулась девица обнаженной, с небольшими торчащими грудями, с темнеющим лобком, со всей той манящей женской прелестью, которая столь властно влечет мужчину.
Юлия вплотную подошла к Соколову, поцеловала его и уселась к нему на колени. Лишь после этого произнесла:
— А я, глупышка, и впрямь поверила, что вы всего лишь красивый извозчик, столь поразительно похожий на знаменитого графа.
Соколов молчал.
Юлия повертелась у него на коленях, вновь поцеловала в губы, самым нежным голоском проворковала:
— Мы оба знаем, что я в розыске. Я опозорила своим постыдным поведением седины отца. Ведь в его доме, после того как я схлестнулась с предателем из охранки Сильвестром Петуховым, провели обыск, он был вынужден выйти в отставку[4].
Соколов негромко добавил:
— От позора и горя он даже застрелился.
— Да, да! Моя вина велика. Если вы прошлый раз в санях слыхали мой разговор с Эдвином, то знаете, что я тягощусь своим революционным прошлым…
В Соколове заговорил сыщик. Он слукавил, заверив раздетую собеседницу:
— Нет, Юлия, я не сразу узнал вас и не прислушивался к вашему разговору. Да и ничего не было слышно — встречный ветер, стук копыт…
На лице Юлии проскользнула радость. Она, обнимая Соколова и все плотнее прижимаясь к нему, прошептала:
— Я вас полюбила, граф, с нашей первой встречи на Лубянке…
— Когда ваши товарищи по разбойничьей партии подстрелили меня?
— Я рядом с вами оказалась случайно в тот момент, когда вы обливались кровью. И, вот увидав вас, я сказала себе: «Это — моя судьба!»
Соколов засмеялся, впрочем, весьма добродушно:
— Вы, Юлия, перевязали меня, помогли доставить в больницу Евгения Владимировича Австрейха на Мясницкой, чтобы ночью подослать убийцу. Так?
Сыщик, кажется, попал в цель.
Юлия вдруг смешалась, ее лицо залилось краской.
Соколов насмешливо сказал:
— Вы, Юлия, не простудитесь? Может, вам лучше одеться?
Девица беззвучно зарыдала, и ее круглые, стоячие груди с розовыми большими сосками заходили вверх-вниз, касаясь широкой распахнутой рубахи сыщика. Она пробормотала:
— Да, я виновата перед вами, Аполлинарий Николаевич! Все это время я думала только о вас. Меня снедали муки ревности. Я готова посвятить свою жизнь вам.
— Вы, Юлия, уже посвятили ее — революционному террору.
— Это было заблуждением. Я прочитала «Капитал» Маркса. Мне показалось, что следует бороться за счастье трудящихся.
— И что же?
— Когда я ближе познакомилась с революционными «товарищами», я полностью разочаровалась в них. Это наглые, ничтожные и алчные людишки, готовые ради низменных страстей — денег и властолюбия — залить кровью весь мир. Я выдам вам все свои связи. Я назову адрес, где живьем сожгли несчастного прокурора Александрова. Я расскажу, в какую ловушку заманивают вас. Эти изверги желают расправиться с вами тем же бесчеловечным способом, как с прокурором. Я открою вам самую большую тайну: способ, каким хотят устранить всю Августейшую семью и самого Государя.
В Соколове вновь заговорил инстинкт охотника.
— Расскажи, милая Юлия, сейчас расскажи. А потом…
— Нет, ни слова, мой друг! Дела пусть будут утром. А сегодняшняя ночь должна принадлежать нам — ночь любви.
Соколов едва удержал вздох огорчения.
Ханжи и извращенцы могут ахать, закатывать глаза и громко возмущаться: «Какая безнравственность, как можно семейному человеку, презрев верность родному очагу и беременной супруге, вступать в интимные отношения с красавицей сомнительной репутации!»
На это отвечу: блуд, конечно, грех. Но ханжество, с его грозной добродетелью, — смешно и даже омерзительно.
Графа Соколова Создатель наградил не только мужественным и веселым нравом, не только неотразимой внешностью и атлетическим сложением, но и совершенно исключительной мужской силой…
Разведчик должен легко преступать рамки ханжеской морали, когда речь идет о благе Родины, а рядом с тобой полная загадочной и чарующей женской красоты юная особа!
И вот за небольшим окошком зарделось утро нового дня. Высокие облачка окрасились серебристо-пурпурным цветом, поднимающимся из-за крыш и золотых маковок церквей свежим солнцем.
Соколов с нетерпением ждал этого часа.
Юлия предложила:
— Давайте, славный друг, сдвинем бокалы — выпьем за ушедшую ночь! Почему все прекрасное так быстро уходит, оставляя лишь воспоминания и рубцы на душе? Никогда и ни с кем я не испытывала такого наслаждения.
Соколов не выдержал, сказал:
— Юлия, скольким мужчинам ты говорила такие слова? В том числе Гарнич-Гарницкому!
— Но только вам одному я говорю это совершенно искренне. И потом, я верю в полную женскую свободу — никто мне не может запретить распоряжаться собственным телом, как я сама желаю. Кого хочу, того и осчастливлю.
Бокалы, сомкнувшись, издали тонкий звук.
— Пусть принесут персики! — капризно произнесла Юлия.
Соколов поставил на стол бокал, повернул ключ, распахнул дверь:
— Эй, человек!
В ответ — тишина.
— Оглохли, черти полосатые? — гремел Соколов, распахивая двери во всю ширь и выходя на антресоль. Зал был уже пустым, тщательно убранным, на столиках выделялись в полумраке свежие накрахмаленные скатерти.
У сыщика было сильно развито боковое зрение. И ему вдруг показалось, что Юлия что-то насыпала ему в его бокал.
Он не подал виду.
«Нет, это не человек — змея ядовитая», — внутренне содрогнулся сыщик.
В этот момент появился заспанный лакей.
— Где тебя носит, леший? — громыхнул Соколов.
— Так мы, ваше благородие, только до трех ночи открыты, а сейчас уже начало девятого.
— Принеси персики! — приказал Соколов.
— Буфет закрыт. Меня оставили ради уважения к вам… Больше никого в заведении нет.
— Ну так открой буфет, а я тебе помогу!
— Пользы от того не будет. У нас зимой виноград, ананасы, бананы, яблоки и груши, а персиков нет в карте.
— На, возьми, — Соколов протянул крупную купюру. — Сгоняй в «Прагу». Если там не окажется, поезжай к Натрускину — в «Мавританию».
— Это на Петербургском шоссе? — протянул лакей. Ему явно не хотелось по морозу тащиться на другой конец города.
— Дом номер пятьдесят восемь. Отбери самых лучших — полдюжины, сдачу забери себе. Без персиков не возвращайся.
Лакей покорно вздохнул.
— Слушаюсь! Только двери, пожалуйста, на задвижку за мной закройте, вы одни остаетесь, — и он затопал по лестнице.
Соколов вернулся в кабинет.
Юлия томно произнесла:
— Не сердитесь, дорогой, что я вас беспокою!
Соколов широко улыбнулся:
— Но ты, небесное создание, жаждешь выпить со мной?
— Очень!
— Может, подождем персиков?
— Под персики мы выпьем отдельно. — Юлия как-то сладострастно, словно громадная хищная кошка, потянулась и промурлыкала: — Как бы я хотела, чтобы вы, Аполлинарий Николаевич, никому и никогда больше не принадлежали — только мне.
Соколов улыбнулся:
— Но ты мне дашь много поводов для ревности. А порой, признаюсь, я просто не понимаю тебя. Как в любовники можно взять Мишку Маслобоева? Ведь это грубый мужлан, животное.
Юлия обвила изящными кистями шею Соколова. Поцеловала его в уста и тихо молвила, вдруг сразу перейдя на «ты»:
— Не ревнуй! Сейчас я ведь с тобой… А Мишка и впрямь грубое животное, да только есть в нем нечто этакое, от самой природы взятое, привлекающее. Нет, словами выразить не умею. — Понизила голос. — И потом, это было указание партии. А вот тебя больше никому не отдам, даже твоей беременной графине.
Соколов отшутился:
— Слыхала, как простой народ говорит: «Мужик не обмылок, весь не измылится»?
— Нет, эта мудрость мне совсем не нравится. Твоя жизнь, милый, такая беспокойная… Пьем, чтобы ты обрел долгожданный покой.
— Как не поддержать тост столь ослепительной дамы! Только я не понимаю, что такое «покой». Жизнь, как я ее понимаю, — это не пустые развлечения. Жизнь — неустанный труд, который возложил на нас Создатель, и чем лучше мы трудимся, тем больше Господь дает нам отрады. Выпьем и поцелуемся, очаровательная колдунья!
— С радостью!
Они слились в поцелуе, и вдруг Юлия вскрикнула:
— Ах, что это? Какая неловкость! Вы испортили мое колье. Где бриллиант? Упал, на ковре лежит.
— Неловкость прости! Готов нынче же подарить другое колье, более дорогое.
Юлия как-то странно посмотрела на сыщика, пробормотала:
— Да уж какие там подарки!
И она полезла под стол за своим бриллиантом.
Когда девица с камешками на розовой ладони поднялась на ноги, Соколов держал возле уст осушенный бокал.
Юлия весело улыбнулась:
— Один пьешь, без меня?
— Но ты, бесценная, уже произнесла тост — я был обязан его поддержать. Нашла камень?
— Конечно! И теперь с легкой совестью могу тоже выпить…
— И рассчитаться с долгом, рассказать мне секреты, которыми меня с вечера томили. — Вдруг сыщик сделал гримасу: — Шампанское какое-то странное…
Юлия осушила бокал.
— Нет, просто замечательное шампанское! Пей, пей до дна! Молодец! Теперь готова рассказать все революционные тайны. — Она вновь бесовски рассмеялась. — Ведь ты человек благородный, не воспользуешься секретами, выданными тебе безвинной девушкой?
— Не обещаю. — Соколов тяжело плюхнулся в кресло, провел рукой по лбу. — Что-то горит в груди…
— Обещай не обещай, только уже не выдашь, это я сама вижу.
— Зачем с Эдвином через чужой двор ходили?
— Этого Эдвина зовут еще Куртом или Александром Степановичем — глядя по обстоятельствам. Последнее время мы жили рядом с Немецким рынком, на Ладожской улице, в доме Горажанкина — против городского ремесленного училища. Ключ от ворот Эдвин арендовал у дворника — на всякий случай. Я тебя, граф, не сразу разглядела — только тогда, когда вышла из саней. И сразу же пришла счастливая мысль — уничтожить тебя. Ленин мечтал поступить с тобой, как с прокурором — бросить живьем в печь. Но дело плохо организовали, мы лишились трех лучших боевиков. Они несколько лет успешно боролись с врагами революции, привели приговоры в отношении полсотни врагов, не меньше. И вот в твоем подъезде — осечка. Что там случилось — не понять. Невероятно, что три подготовленных для исполнения приговоров боевика потерпели фиаско…
— Потерпели, потерпели!
— Партия объявила траур по погибшим героям революции. — И вдруг мило, словно речь шла о каком-то пустяке, улыбнулась: — И тогда осталось самое простое, женское средство — яд. Я всегда его в сумочке держу — вдруг пригодится?
Соколов вдруг скрючился, словно его потянуло на рвоту. Он приподнялся с кресла, с трудом сказал:
— Дай я выйду отсюда!
Юлия вытащила из сумочки браунинг.
— Оставайся на месте, иначе пристрелю! Ты принял смертельную дозу стрихнина. Когда увижу, что ты окочурился, уйду, чтобы доложить партии: долг честно выполнила! Тебе вынес приговор сам Владимир Ильич. Ну что, может, перед смертью еще хочешь узнать секреты? Я обещала тебе их, а слово свое я всегда держу. Ведь все письма я писала. И Гарнич-Гарницкому, и то, что к урне было приложено, — и она засмеялась.
— Скажи о покушении на Государя…
— Восьмого января в Зимнем дворце начинается празднование полувекового юбилея земства. В одиннадцать утра у Государя намечен в Зимнем прием земских депутаций. Подношение хлеба-соли и всяких там подарков… — Юлия с хохотом склонилась над Соколовым. — Ты меня еще слышишь, ухо Государево?
Соколов побледнел, то и дело вытирал с лица холодный пот. Он прошептал:
— Говори, говори…
— Так слушай! — каким-то новым голосом, полным злобного сладострастия, громко прошептала девица. — От Московской земской управы Наследнику Цесаревичу будет поднесен громадного размера подарок — в длину две сажени: модель русского села. Дома, стадо с пастухом, угодья. И самое изящное — школа: с партами, учительским столом, пособиями вдоль стен. Ты слышишь еще? — Она наклонилась над гением сыска, подняла его веки, заглянула в зрачки. И с наслаждением, словно наблюдая казнь самого ненавистного врага, произнесла: — И вот когда Николашка со своим… — девица произнесла грязное ругательство, — захотят поднять крышу школы, чтобы разглядеть эту красоту, концертный зал Зимнего дворца взлетит на воздух. Взрыв будет таким, что его услышат пролетарии всего мира! Он разбудит их вековую ненависть к эксплуататорам. — Она покачала головой. — Только ты, несчастный граф, уже ничего не будешь ни слышать, ни видеть.
— А где сожгли прокурора Александрова? — едва внятным шепотом спросил Соколов.
Юлия с издевательской усмешкой произнесла:
— Какие мы любознательные, нас еще прокурор волнует?
— Профессиональное любопытство…
— Да в доме Четверикова, недалеко от Покровки и Земляного вала! Партия арендовала дом на полгода. — Спохватилась: — Чего я тебе объясняю, ты сам, царская ищейка, туда отвозил меня с Эдвином. Жаль, что не получилось тебя сжечь. А я даже хотела отрезать твой замечательный уд и поместить его в банку со спиртом. Можно было бы за большие деньги дамам показывать. Не вышло! Зато как орал и вертелся прокурор Александров! Жареным мясом пахло на весь Земляной вал. Теперь очередь Гарнич-Гарницкого, он попроще тебя, с ним легко справимся, обхитрим.
— Какая ты коварная! — прошептал Соколов.
— Это революционная борьба! И как нас учит Владимир Ильич Ленин, в революционной борьбе все средства хороши. Жалость — буржуазный предрассудок. — Она пальчиком помахала перед носом Соколова. — И к классовым врагам — ни-ка-кой жалости! Кстати, я днями уезжаю к Ильичу — он сейчас в Кракове. Ему очень приятно будет узнать о партийном возмездии, которое мы свершили над тобой. Таких, как ты, он ненавидит.
— Он всех, весь мир ненавидит… Кроме Арманд, поскольку ни одна женщина, не считая убогую Крупскую, в постель с ним не ляжет. Он как жаба.
Соколов сполз с кресла на пол.
Юлия продолжала веселиться:
— Зато ты, граф, в постели — король! Но Ильич живой, а ты через минуту окочуришься.
Красавица торопливо набросила на себя шубку, весело сказала:
— И знай, что все это задумала и осуществила партия — всю нынешнюю операцию. Еще прошлый раз я догадалась, что ты ряженый. А ты уши развесил, решил, что я и впрямь раскаялась? Как бы не так! Это каяться вам, эксплуататорам-кровопийцам, надо.
Ей надо было уходить. Но счастье ее было безмерным. Страдания этого человека ей доставляли неизъяснимую, почти физическую радость. Юлия горела желанием насладиться мучительной смертью знаменитого сыщика, все высказать смертельному врагу, чтобы отравить его последнюю минуту. В том, что гений сыска сейчас испустит дух, Юлия не сомневалась — яд был силен. Продолжила:
— А ночь нынешняя прелестна. Ах, как ты качал меня! Таких мужиков на свете не бывает. Если бы ты, граф, стал в революционные ряды социал-демократов, я, думаю, разделила бы с тобой судьбу — стала твоей подругой. Как Надя Крупская с Ильичем. Но теперь поздно.
Соколов задыхался, хватался за грудь, хрипел:
— Горит, в гортани горит! Дай воды…
— Вода тебе не поможет, — засмеялась Юлия. — Жить тебе осталось считанные мгновения. Утешил ты меня ночью, утешил. Я стала подобно Клеопатре. — Вскинула носик. — Да разве за любовь такой красавицы не стоит жизнь отдать? Теперь ты, граф, никому не достанешься. Прощай навеки! — Засмеялась и, приподняв подол платья, сделала непристойное движение. — Гляди, гляди лучше! Она для тебя — последняя, другую не увидишь.
— Какая ты жестокая, — и он замер.
Быстрыми шагами Юлия выбежала на улицу.
Едва внизу хлопнула дверь, сыщик рывком поднялся на ноги. Выпил, не отрываясь от горлышка, бутылку сельтерской.
В этот момент появился запыхавшийся лакей Василий, угодливо доложил:
— Вот, в «Праге» достал! — протянул крупные желтые персики.
— Сам, любезный, съешь — оплачено.
— Спасибочки, Аполлинарий Николаевич, дочке отнесу, болеет она!
— А это передай Никитину — в возмещение ущерба, — и протянул двести рублей.
Как всегда после приключений, у Соколова разыгрался волчий аппетит. Он сказал:
— Василий, быстренько сделай мне завтрак! И прикажи конюху, чтобы запрягал.
— Слушаюсь! — и понесся выполнять грозный приказ.
Соколов гнал жеребца к Земляному валу и рассуждал: «В охранку ехать все равно бесполезно, кроме дежурного, никого нет. Лучше я сообщу самому Мартынову о происшествии по телефону. А дорог каждый миг. Как только Юлия обрадует партийных кровососов моей смертью, они пошлют гонцов любоваться выносом моего трупа. А тут выяснится, что трупа не было и нет. И тогда, как растревоженные тараканы, они разбегутся во все стороны — не поймаешь!» И он решил: «Сколько злодеев в доме? Не гвардейский же полк? Я сам стану их обвинителем, судьей и палачом!»
Соколов заглянул в управление Московской железной дороги, что в Басманном тупике. Вежливо выпроводил начальника дороги из его же кабинета: «Секретный разговор!»
Затем протелефонировал домой Мартынову:
— Всю ночь гулял в «Прогрессе». С самой Юлией Хайрулиной. Ночь была веселой.
Умный Мартынов провидчески хмыкнул:
— Значит, опять скандал с битьем посуды?
— Не без этого! Эта Юлия отравить меня хотела. Сейчас еду на задержание.
— Кого?
— Опасных преступников! — загадочно ответил Соколов. — Тех самых, что сожгли прокурора и сейчас готовят взрыв в Зимнем.
— Где?
— Вот этого тебе не скажу! Кому судак на крючок сел, тот его и съел.
Мартынов самым строгим тоном произнес:
— Запрещаю! Никаких задержаний. Приезжайте, Аполлинарий Николаевич, на Тверскую к десяти утра.
Владимир Федорович Джунковский еще в Москве, он видеть вас хочет.
— Сейчас мне некогда. Приеду к тебе, Александр Павлович, как освобожусь, — и добавил: — Неужели ты думаешь, что я откажу себе в удовольствии собственными руками поймать мерзавцев, которые хотели меня живьем сжечь? Да никогда!
Соколов дал отбой.
Сыщик погнал дальше. Переехал Садовое кольцо, привязал вожжи к каменной тумбе [5] недалеко от дома Четверикова.
Сыщик поглядел на трубу: Как славно, дым идет, стало быть, дома господа-бандиты! Завтрак пожирать собираются. Будут на радостях портвейны пить. Ухандокали, мол, самого Соколова, столько счастья! Любимому Ильичу телеграмму уже сочиняют: «Приговор царскому сатрапу приведен в исполнение! Да здравствует мировая революция и ее вождь тов. Ленин!»
Соколов окинул взглядом одноэтажный дом, в момент представил планировку: справа прихожая, ближняя комната, самая большая — гостиная, на другую сторону выходят окна из спальни и кухни. С удовольствием отметил: «Двери с торца, прекрасно! Значит, из окон меня не будет видно!»
Он подошел к двери, потянул ее на себя — закрыта, еще легонько подергал — похоже, на большой крюк замкнута, потому и болтается.
— Это хорошо, — прошептал Соколов. — Это мы откроем враз!
Он вздохнул, как перед прыжком в воду, и с силой дернул за ручку: петля выскочила, дверь распахнулась.
Соколов ураганом влетел в горницу, в сенях прихватив большой топор для рубки дров.
За столом сидели двое мужиков с уголовными мордами, Эдвин и… Юлия Хайрулина.
Немая сцена в «Ревизоре» — ничто по сравнению с тем окаменением, полным столбняком, в какой впали убийцы. Они, казалось, навеки застыли с поднятыми рюмками и разинутыми ртами. Удивление не было бы большим, если перед ними предстал, скажем, Иван Грозный с карающим мечом.
Соколов, широко и счастливо улыбаясь, закинув топор на плечо, словно палач на эшафоте перед исполнением своего смертельного номера, прошелся по горнице.
— Приятного аппетита, господа отравители и сжигатели! Уж не посетуйте, что вашу трапезу прерываю. Такой праздник вам испортил! Да-с, господа негодяи, большевики позорные, праздник нынче будет у меня. И у всего русского православного народа. — Помахал топором. — Шелохнетесь — в куски изрублю!
Вдруг рявкнул:
— Встать, морды — к стене! Лапы вверх! Кто из вас Мишка, кто Еська? Впрочем, это уже все равно.
Компания торопливо и безропотно уткнула носы в обои. Лишь Юлия все время поворачивала лицо к сыщику, жалобно глядела на него своими красивыми блудливыми глазищами.
Соколов вынул револьвер из пиджачного кармана Эдвина. У остальных оружия не оказалось.
Сыщик скомандовал Юлии:
— Достань бельевую веревку! — Усмехнулся. — Думала, что отравила? Должен разочаровать тебя, исчадие ада!
Юлия, без конца оглядываясь на сыщика и заискивающе улыбаясь, безропотно выполнила приказание. Она полезла в шкаф, вытащила подходящий моток.
Соколов приказал мужикам:
— Руки за спину!
Каждому по отдельности он перетянул кисти, а потом всех нанизал на веревку, как на вожжи.
С удовольствием подумал: «Притащу их в таком виде в охранку к Мартынову — мой сувенир к Рождеству!»
Соколов деловито сказал:
— Если кто шелохнется, тут же заставлю всех портки снять. В таком виде — с голыми жопами — пойдете через всю Москву в Бутырскую тюрьму. Пусть москвичам радость будет, пусть полюбуются на революционную шваль, которая хотела сделать их несчастными.
Юлию, как девицу, сыщик пожалел. Он решил посадить ее к себе в сани, а мужиков гнать пешком. Соколов на мгновение забыл, что злодеи — существа бесполые.
И напрасно.
Сыщик повернулся к Юлии:
— Ну, красавица общественного пользования, покажи, где ваш крематорий находится?
Юлия послушно провела Соколова через кухню в смежную пристройку, похожую на баньку. Посреди баньки стояла большая клетка, сделанная из толстых, полуторадюймовых металлических прутьев.
Пол клетки являл собой толстый лист железа с большими, круглыми отверстиями. Под этим полом был открытый очаг. Над клеткой высился раструб, какой бывает в кузницах. Рядом стояли мехи, какие бывают в кузницах, — для поддувки воздуха и увеличения пламени.
Соколов с укоризной посмотрел на Юлию:
— Как же вы, красивая, из хорошей семьи девушка, могли жечь людей, которые вам не причинили вреда?
Юлия вдруг зарыдала, упала на колени перед Соколовым:
— Запугали меня эти антихристы! Уже не понимала, что творю. Себя проклинаю, несчастную! Опозорила родителей, себе жизнь испортила. Я ведь только вас одного, Аполлинарий Николаевич, всегда любила. Покарайте меня, ибо без вас не мыслю дня прожить. Вот вам истинный крест! — И девица осенила себя крестным знамением.
Соколов лишь головой удивленно покачал, ничего не ответил. Он подошел ближе к клетке, чтобы в деталях разглядеть это дьявольское сооружение. Юлия еще больше зашлась в рыданиях.
Соколов, полный печальных раздумий, растворил тяжелую дверцу, встал на пороге. Он представил, как снизу било жаркое пламя, а несчастный прокурор Александров в безумной пляске подпрыгивал на этом толстом металлическом листе. Жуткая, страшная смерть!
И вдруг сильный толчок в спину чуть не свалил его. Соколов по инерции сделал шаг вперед. И в это мгновение он услыхал металлический звук — стук захлопнутой дверцы.
Соколов метнулся к выходу, но за решетчатой дверцей увидал лицо со звериным оскалом, сведенное гримасой дикого хохота. Это Юлия Хайрулина закрыла его, словно в западне, в клетке. Только теперь сыщик подумал о том, что замок на дверце — английский, захлопывающийся, и открыть дверь изнутри невозможно — нужен ключ.
Юлия, словно бесноватая, визжала, прыгала, выла, дико хохотала. Наконец малость успокоившись, тяжело дыша, счастливым голосом произнесла:
— И ты, граф, поверил, что я раскаялась? Да я вас, опричников самодержавия, люто ненавижу. Гонялись мы за тобой, граф, гонялись, чтобы в этот крематорий посадить, — ничего не выходило. А ты был настолько любезен, что сам влез. О-хо-хо! Вот это праздник! Сегодня ты попляшешь на этой сковородке — такое для меня счастье. Завтра утром твой прах в урне отправим в Петербург Гарнич-Гарницкому — подарочек. И твою брюхатую жену не забудем, почтим пакетом с почками. И уд твой поджаренный туда же положим. О-хо-хо! А-ха-ха!
Хлопнула себя по лбу:
— Совсем на радостях про сподвижников забыла — развязать их надо да порадовать!
И она унеслась в соседнюю комнату. Через мгновение оттуда раздался истошный вопль радости:
— Виват! Смерть Соколову!
Освобожденные из плена террористы собрались возле клетки. Они неистово радовались своей добыче, плевались, осыпали сыщика проклятиями и оскорблениями.
Наконец Эдвин деловито произнес:
— Надо сжечь этого бывшего гения сыска! И очень быстро разбегаться. Боюсь, этот царский прислужник успел сообщить адрес этой явки. — Повернулся к Соколову: — Ты о нас уже сообщил? Или нет? Молчишь, ну скоро будешь очень громко кричать.
Юлия предложила:
— Давайте весь дом сожжем! Чтоб никаких следов не осталось! А этого найдут скорчившимся в клетке. Помните, как прокурор весь поджался, только обгорелые кулачки, словно боксер, вперед выставил? Вот умора… Ха-ха!
Эдвин скомандовал:
— Пожара нам не надо — привлечет внимание. Миша, Иосиф, когда будем уходить, взрывчатку унесите. Она для Зимнего дворца пригодится. А тебя, Соколов, мы тихо будем жечь, постепенно. Эй, заслонку откройте. Вот так! Загружайте дровами печку.
Иосиф и Мишка притащили березовые кругляши, сложили в печь, находившуюся под клеткой. Печь была широкой, объемистой.
— Почему опять не рубили? — недовольным тоном произнес Эдвин. Он чиркнул спичкой, поджег березовую кору. Та пустила синий дымок и погасла. — Тьфу! Все сырое…
Юлия успокоила:
— Я сбегаю в соседний дом, там москательная лавка. Принесу бидон керосина. Обольем дрова — моментально полыхнут. А тут стульчики поставим. Театр такой, полюбуемся, как гордый гений сыска корчиться будет. О-хо-хо!
Соколов спокойно стоял в углу клетки, скрестив на груди руки и выискивая способы освобождения. Но способов таких он не придумал.
Тогда гений сыска принял решение умереть достойно, не крича и не извиваясь от муки.
«Нет, эти негодяи не насладятся моим унижением», — думал он.
Каторжники под руководством Эдвина сложили все дрова, бывшие в избе, в очаг.
— Нет, это очень немного! — недовольно поморщился Эдвин. — Пошли все в сарай, притащим по охапке.
И, затопав сапогами, вся троица покинула избу.
Судьба вдруг послала Соколову спасительный шанс: сыщик на минуту-другую остался в помещении один. Он с невероятной силой уперся в прочные металлические прутья, еще и еще. Толстые прутья чуть слышно потрескивали, поскрипывали, но почти не поддавались.
Пот залил лицо, в висках гулко застучало.
Еще, еще усилие — и прутья поддались, образовалось отверстие, через которое можно было попытаться вылезти.
Соколов просунул руку и голову, но широченная, объемистая грудь прочно застряла.
Он уже слышал приближающиеся веселые голоса своих мучителей, стук обуви на крыльце, но сидел в клетке прочно.
Соколов неистово напрягся, прутья еще поддались, и он вдруг оказался вне клетки.
Едва отскочил к стене, как в помещение ввалилась троица с дровами.
Соколов жутким ударом нокаутировал ближайшего мужика — то ли Мишку, то ли Иосю, пусть дьявол разбирает эту нечисть. Другой злодей и Эдвин от страха уронили на пол дровишки. Соколов схватил их за шивороты и с силой хлопнул лбами. Они оба рухнули на пол.
Соколов степенной походкой вышел в горницу, взял со стола нож, вставил его в английский замок, повернул. Замок открылся, дверца распахнулась.
Соколов швырнул, как полудохлых котят, злодеев в клетку. Не забыл и сдвинуть на место прутья: «Теперь не выскочат!»
Вдруг сыщик услыхал какой-то легкий шорох за спиной. Метнулся в горницу, чуть не опрокинул бидон с керосином, принесенный и оставленный возле дверей Юлией.
Та, видимо вернувшись в дом, быстрым женским умом оценила ситуацию и дала стрекача.
Соколов выскочил на крыльцо, затем во двор — беглянки след простыл.
Сыщик летящим шагом вернулся в дом. Он решил свершить суд — скорый, но справедливый.
Соколов подошел к клетке. Злодеи уже успели прийти в себя, они с воплями отчаяния безуспешно пытались раздвинуть прутья.
Увидав Соколова, дружно, словно сговорились, упали на колени, простерли руки к сыщику, завопили:
— Простите нас! Мы навсегда покинем Россию, не будем вредить ей.
— Кто сжег прокурора Александрова, вы?
Злодеи, опустив головы, молчали.
Соколов презрительно покачал головой, сквозь зубы произнес:
— По гнусным мордам вижу — ваша работа. Признаётесь?
Эдвин, с надеждой вглядываясь в лицо Соколова, произнес:
— Да, мы трое! Но вы должны понять — это есть политическая борьба за свободу пролетариата.
Соколов грозно свел брови:
— Вот как! А пролетариат вас просил об этой услуге? Кто раздувает пламя ненависти, тот не должен жаловаться, что это пламя спалит его. Молитесь! Через минуту вы, словно вонючие жупелы, будете гореть гнусным пламенем.
— А для чего же я признался? — завопил Эдвин.
— За признание отплачу: закажу в церкви по всем троим панихиду. Заодно узнаете, что чувствовал убитый вами прокурор Александров.
Соколов брызнул керосин в печку на дрова и полил вокруг на дощатый, сухой пол.
Жертвы бились о прутья головами, вопили, сыпали проклятиями.
Соколов достал совком из печи горящую головешку, швырнул ее на пол. Весело заплясал огонь.
Истошно завопили жертвы собственного зверства.
Вдруг все вспыхнуло порохом.
Соколов еле успел выскочить во двор.
Сыщик медленно, словно после тяжелой работы, вышел на Садовое кольцо.
Гремели трамваи, несся с веселым гиканьем лихач, тяжело груженную подводу, упираясь в обледенелую мостовую, тащил битюг с лохматыми ногами, мальчишки с веселым хохотом гонялись друг за другом.
Соколов отвязывал жеребца и слышал веселый треск пожара.
Порой ему мерещилось, что слуха достигают жуткие крики жертв.
Соколов перекрестился:
— Господи, прости меня! Но ведь ты сам учишь: «Какой мерой отмеряете другим, такой и вам воздастся!» Эти злодеи обидели меня — я их прощаю. Но больше того, они искали погубить мою Россию. За это им воздаяние. Закон жизни: кто творит зло, от зла и погибнет. Аминь!
В этот момент страшно грохнуло, зазвенели, вылетая, стекла из окон. Соколов с досадой поморщился: «Это взорвался динамит, приготовленный для Государя! Я совсем забыл про взрывчатку!»
Он помчался на отдохнувшем жеребце в охранку с докладом. Оглянулся: уже высоко полыхало жаркое пламя. Со всех сторон сбегались любопытные. Даже трамваи тормозили, и пассажиры упирались лбами в разрисованные морозом окна, глядели с ужасом и любопытством на пожар.
Хотя хотелось скорее добраться до службы, но сказал себе:
— Обещание, тем более покойным, надо выполнять!
Остановился на углу, не доезжая до Красных ворот.
Возле городского училища забросил на тумбу вожжи, а сам зашел в церковь Трех Святителей.
В храме, после светлой улицы, царил полумрак, тускло светились красные лампадки, строго глядели лики с древних икон. Небольшой хор старушек-прихожанок пел умильными голосами «Ныне отпущаеши…».
Соколов остановился возле иконы Богородицы, намоленной им еще с детства, со всей искренностью благодарил за избавление от смерти и за помощь в должном воздаянии татям.
Сыщик заказал панихиду для трех новопреставленных — Эдвина, Михаила и Иосифа.
Благолепный священник отец Николай Воробьев, оправив седую, в мелких завитках бороду, осенил крестным знамением Соколова:
— Пошли тебе Господи успехов всяческих в борьбе со смутьянами и прочей мерзостью.
— Аминь! — живо откликнулся Соколов, поцеловал батюшке большую мягкую руку, пахнущую елеем, перекрестился и теперь уже без остановок полетел на Тверской бульвар.
В лицо бил суровый ветер. Соколов, столько переживший в последнее время, с наслаждением вдыхал в себя здоровый холод и все гнал и гнал жеребца.
Мартынов уже был в своем кабинете. Да не один. В мягком кресле возле стола сидел Джунковский, который только что за нераспорядительность распекал начальника московской охранки.
Джунковский радостно обнял Соколова:
— Живой? Ну слава Господу! Отравить тебя хотела? Ну и ну… У такого прекрасного человека, как полковник Хайрулин, такая дочь выросла. Уму непостижимо. У порядочных родителей нынче какие-то нравственные уроды родятся. Но главное, что ты, мой друг, жив!
— А что со мной случится? — невозмутимо отвечал Соколов. — Служба у нас спокойная, тихая.
Джунковский расхохотался.
— Тише некуда! В твоем подъезде — четыре трупа. — Перешел на серьезный тон: — Один убитый — сторож твоей усадьбы?
— Сторож, бывший шнифер и очень порядочный человек.
— Прими соболезнования! Но и поздравления. Идентифицировали остальных троих — опасные убийцы, судимые неоднократно. Все входили в боевую группу большевистской партии и давно находились в розыске. В последнее время выполняли партийные поручения — устраняли неугодных Ленину людей. Возможно, среди их жертв — прокурор Александров.
Мартынов счел нужным вставить слово:
— Вы, Аполлинарий Николаевич, конечно, герой! Расправиться врукопашную с тремя профессиональными убийцами — не шутка. Но надо было хотя бы одного, лучше двоих, оставить живым — нужны показания. Вы обязаны понимать: где-то притаились их сообщники.
Соколов усмехнулся:
— Другой раз сам, Александр Павлович, пойдешь брать убийц. Ты человек ловкий. Уж у тебя убийцы будут вести себя как паиньки: построятся в затылок и — раз-два, раз-два — походным маршем в Бутырскую тюрьму. А у меня так не получается, они почему-то сопротивляются.
Джунковский вмешался в перепалку:
— Вижу, молодые петушки больно клюются! Ликвидированы злодеи — это тоже превосходно. Но тех, кто непосредственно жег несчастного прокурора Александрова, кто замышляет взрыв в Зимнем, живых или мертвых, мы еще не нашли.
Соколов решил вновь повеселиться. Он достал свои золотые карманные часы «Павел Буре», открыл крышку, деловито сказал:
— Сейчас начнется сильный пожар в доме Четверикова, на Садовой-Черногрязской, возле Земляного вала. В клетке сгорят три злодея, в том числе Эдвин, он же Александр Степанович — один из руководителей боевой группы большевиков. Именно они создали большевистский крематорий — первый в России. И эти типы готовили взрыв в Зимнем дворце восьмого января. Теперь опасность миновала. На радостях следует гульнуть.
Джунковский и Мартынов вежливо улыбнулись шутке. По-другому воспринять слова Соколова они не могли.
— Но следует с особой энергией продолжить поиски Юлии Хайрулиной, — добавил Соколов.
— Ты, Аполлинарий Николаевич, абсолютно прав. Время не терпит. Надо срочно по всем адресам произвести обыски, выемки, аресты. — Джунковский ласково глядел в лицо Соколова. — Но как ты ловко провел в «Прогрессе» эту девицу!
Мартынов поддержал начальство:
— Боевики небось Ленину уже телеграмму отбили с сообщением о твоем «убийстве». Ай да молодец граф Соколов!
Джунковский продолжал:
— Это триумф, твой отец обязан тобой гордиться! — и еще раз встал на носки, нежно обнял Соколова и прижался торчащим жестким усом к шее Соколова.
— Полковник хорошее предложение сделал: надо отметить событие у Егорова, — сказал Мартынов.
— Я — за! — ответил Джунковский.
В этот момент в кабинете появился дежурный. Он доложил:
— Пожар и сильный взрыв в доме Четверикова у Земляного вала. Пожар быстро потушен. Обнаружена клетка с тремя обуглившимися трупами.
Соколову пришлось дважды за это утро наблюдать немую сцену: Мартынов и Джунковский на время от удивления лишились дара речи.
Буню похоронили на Пятницком кладбище рядом с Колей Жеребцовым.
Народу пришло немного, лишь свои.
Лушка, словно самая близкая родственница, вся облачилась в траур. Возле гроба она заходилась в рыданиях.
Соколов исполнил последнее желание бывшего шнифера — заглянул в его сундучок. Золота там не оказалось. Были лишь старые письма, перевязанные выцветшей ленточкой, давно ненужные квитанции и использованные железнодорожные билеты, всякого рода бумажки, затрепанная книжка «Мысли мудрых людей», две курительные пенковые трубки и прочие пустяки. Ничего похожего на клад там не было.
Для очистки совести Соколов несколько раз внимательно осмотрел этот хлам, постучал по дну — не двойное ли? Ничего!
Он уже хотел закрыть сундучок, чтобы уже никогда не брать его в руки, как внимание сыщика привлек лист бумаги. Неумелой рукой карандашом был начертан прямоугольник. На нем надпись: «Ф. Гааз». И стрелка, упирающаяся в подножие прямоугольника.
Какое отношение мог иметь к судьбе взломщика сейфов врач московских тюрем, святой доктор, про которого заключенные уже несколько десятилетий рассказывают трогательные легенды? К тому же умерший шестьдесят лет назад!
Несколько дней Соколов ходил сам не свой. Он отлично понимал, что с этой бумажкой связана большая тайна.
И вдруг сыщика осенило: «Так ведь это надгробие Гааза! А стрелка указывает на подножие памятника. Стало быть, клад зарыт в могиле? А похоронен доктор на Немецком кладбище, это всякий москвич знает, многие ему цветы носят».
В закатный вечерний час, когда морозило и сквозь черные сучья деревьев слабо розовело холодное небо, Соколов приехал на кладбище. Около ворот бегала стая громадных одичавших псов.
В неподвижном холодном воздухе стыла тишина. Вокруг — ни одной души.
Пустынной была и главная аллея, где находится могила тюремного доктора. В начале 10-го участка Соколов увидал за невысокой оградой надгробие с кандалами. Сыщик перчаткой смахнул с камня налипший снег. Прочел:
Припасенным металлическим прутом Соколов стал осторожно протыкать землю возле памятника. Штырь воткнулся во что-то металлическое.
На полуметровой глубине Соколов раскопал тяжелую шкатулку. Когда откинул крышку, то от удивления замер: она была верхом набита бриллиантовыми колье, подвесками, дорогими перстнями, изящными пасхальными яйцами от Фаберже, усеянными изумрудами, и прочим.
Сыщик отказался от своей доли и всю шкатулку передал окаменевшей от удивления Лушке.
Нежданно разбогатев, она не ушла от своих хозяев. По примеру «святого доктора» Гааза и своего благодетеля — великого сыщика Соколова она стала посещать тюрьмы, приносить несчастным людям утешение, а также шоколад, апельсины, пирожные. Для неимущих нанимала знаменитых адвокатов, да и просто помогала бедным.
Соколов еще прежде достал из старого дела полицейское фото. На нем Буня был еще довольно молодым, с шевелюрой курчавящихся волос, даже перед камерой тюремного фотографа не сдержавшего улыбку.
Невенчанная вдова повесит фото у себя в комнатушке и украсит розами, которые, в отличие от памяти, скоро увянут.
И теперь Лушке будет казаться, что она не одинока, а рядом тот, кого она искренне полюбила — до гробового исхода.
Ранним утром 6 января 1914 года Соколов прибыл в Петербург. Успел заглянуть в отцовский дом, поцеловал его жилистую, в старческих прожилках руку, справился о погоде и заспешил в «Асторию» — обосноваться в номере.
Сыщик привел себя в порядок и поспешил к Зимнему дворцу.
Сегодня, по древнему обычаю, состоялся Высочайший выезд на Иордань. В глазах рябило от зеленых, синих, багряных мундиров всех частей гвардии и войск.
На Неве, против Иорданского подъезда Зимнего дворца, соорудили особый павильон на льду. Среди настеленных ковров темнело свинцовое оконце — прорубь для освещения воды.
Государь заметил Соколова, ласково кивнул ему.
Двинулся крестный ход. За ним шествовали Государь и все приближенные, в том числе Джунковский, директор департамента полиции Белецкий и единственный офицер всего лишь в полковничьем мундире — Соколов.
Я не ошибся: Государь и все особы были без шинелей, лишь в мундирах — дань традиции. А морозец трещал двадцати градусный!
И вот настало 8 января — полувековой юбилей российского земства, созданный царем-Освободителем.
Пышный прием происходил в концертном зале Зимнего дворца.
Впрочем, вот как писал об этом грандиозном событии сам Джунковский: «Когда появился Государь, громкое восторженное „ура“ раздалось в зале… Тут же на двух столах был размещен подарок, который земства подносили Наследнику Цесаревичу. Это была модель села, население которого занимается кустарным промыслом и ведет хуторское хозяйство. Модель, протяжением в две сажени, изображала распределение сельских изб и главную дорогу через село, мост, по которому проходит стадо, и разные угодья. Крайняя изба была избой кустаря-одиночки, работающего со своей семьей. Далее изба, где работала целая артель кустарей, недалеко оттуда изба старика бобыля, который сидит на завалинке, затем четыре избы зажиточных кустарей. Между церковью и избами земская школа, в которой, если снять крышу, видны за партами сидящие ученики и учитель. Около церкви мост, вблизи земского шоссе — проселок, за школой — земская амбулатория с фигурами врача, фельдшерицы и больных. Слева от мостика — хутора, видны угодья, избы, скирды, овцы, коровы. Все это поразительно художественно было исполнено кустарями Московской губернии».
Наследника Алексея, по просьбе Государя, сопровождал Аполлинарий Николаевич Соколов. Наследник глядел и не мог наглядеться на такую красоту — совершенно настоящее село, только вполне игрушечное. Он обратился к Соколову:
— Дядя Аполлинарий, а вот возле церкви — дом, написано — «Школа». Там дети сидят?
— Совершенно верно, ваше высочество! Кроме детей, там есть учителя, парты, шкафы с книгами, доски, печь, возле которой лежат поленья и которую топит сторож.
— Как жаль, что этого нельзя видеть!
— Ваше высочество, вы можете это видеть. Следует лишь потянуть за печную трубу. Крыша поднимется, и перед вами предстанет вся эта картина.
И далее, с помощью Соколова, Цесаревич поднял крышу и ахнул от детской радости: картина и впрямь предстала замечательная.
Соколов вынул фуляровый платок и вытер со лба вдруг набежавший пот. Но причину этого волнения в многолюдном зале знали совсем немногие, кому знать это положено по службе.
Более недели сотрудники охранки не спускали взгляда с комнаты, где хранился этот подарок, который мог стать трагедией для России. Но злоумышленники не появились. Они и не могли появиться, ибо сгорели в том жарком пламени, который готовили для других.
Государь со своей супругой Александрой Федоровной и всей Августейшей семьей как раз подошел полюбоваться прекрасным подарком. Он произнес:
— Как талантлив великий русский народ! — И обратился к Соколову: — Аполлинарий Николаевич, приватным образом приезжайте завтра к нам на обед в Аничков дворец.
Соколов низко поклонился:
— Благодарю вас, ваше Императорское величество.
На обеде были лишь свои, семейные. Наследник Алексей с восторгом рассказывал о подарке, который вчера получил, — макете русского села. Императрица Мария Федоровна расспрашивала Соколова о здоровье его батюшки, о том, как носит ребенка графиня Мария Егоровна.
— Аполлинарий Николаевич, — обратился Алексей, — вы еще прошлый раз обещали показать фокус, называется «чудеса силы».
— Мне нужна спичка, — улыбнулся сыщик.
Камердинер принес коробок. Соколов зажал спичку большим и указательным пальцами. Нажал — спичка сломалась.
Алексей засмеялся.
— Это, наверное, просто!
Но сколько ни старался, не получалось.
Тогда Соколов еще раз показал «чудеса силы», погладил руку Наследника.
— Ваше высочество, фокус лишь кажется простым, а сила тут нужна большая…
— Приезжайте к нам на Новый год! — попросил Наследник. — Научите меня чудесам силы.
Соколов вопросительно посмотрел на Государя. Тот одобрительно кивнул.
— Приглашение, граф, получено! Будем ждать вас.
Если бы знал гений сыска, чем обернется это приглашение! Но об этом мы расскажем в другой книге — «Русская сила графа Соколова».
После обеда Государь пригласил:
— Аполлинарий Николаевич, если у вас нет других планов, давайте прогуляемся на свежем воздухе.
Среди нанесенных вьюгами снегов была протоптана глубокая и широкая тропинка. Взяв сыщика под руку, Император рассказывал, как его ребенком привозили в Аничков дворец, как тут впервые, двухлетнего, посадили на каракового «киргиза».
— Многое стерлось в памяти, а вот это навсегда запомнил…
Государь хотел многое сказать сыщику, но он сдержал себя, внимательно посмотрел ему в глаза, пожал руку и коротко произнес:
— Большое вам спасибо, Аполлинарий Николаевич! — и добавил: — Побольше бы таких подданных…
И вновь сыщики гуляли на втором этаже трактира Егорова.
Выезд был назначен из охранки. Вдруг Соколов строго посмотрел на Мартынова:
— Любезный Александр Павлович! Ты помнишь уговор?
Тот удивленно посмотрел на гения сыска:
— Вы о чем, Аполлинарий Николаевич?
— По благополучному завершению дела ты обязался везти меня к Егорову шестеркой цугом. Вспомнил?
— Разве это была не шутка?
Соколов погрозил пальцем:
— Я тебе покажу шутку! Иди, сообразно договору устрой выезд.
Джунковский поддержал:
— Обязательства следует выполнять, Александр Павлович!
Мартынов вызвал кучера. Минут пять они что-то обсуждали, но вскоре кучер Антон прибежал, с трудом переводя дыхание, доложил:
— Сани запряжены в шестерку цугом! Милости просим-с!
Когда вышли из подъезда на улицу, там уже стояла густая толпа. Она глазела на забытое со времен матушки Екатерины зрелище: шесть лошадей были впряжены парами — одна за другой — в единственные сани. Сыщики удобно разместились.
Антон с некоторым страхом уселся на облучок и дернул вожжи:
— Н-но!
Весь этот зверинец двинулся на Тверскую улицу. Не только мальчишки, но и люди весьма почтенные спешили насладиться и вдоволь повеселиться уже сто лет невиданному зрелищу.
Соколов, развалившись на медвежьей шкуре, прикрикнул на Антона:
— Ты, болван, что тянешься, словно погребальную процессию везешь? А ну гони!
И, поднявшись во весь рост, вставив в рот два пальца, дико, с невероятными переливами, засвистел. Антон дернул вожжи сильней, и все лошадиное стадо затрясло дугами, задробило крупной рысью, пугая и веселя прохожих, бешено понеслось с горы вниз, к Охотному ряду.
Уже благополучно спустились с Тверской. И вдруг как раз против «Национальной гостиницы» сани в очередной раз взметнулись вверх, наклонились в воздухе и, с жутким стуком опустившись на обледенелую мостовую, перевернулись в сугроб, наметенный возле тротуара. Генерал и высокие чины охранки зарылись с ушами в снег.
Подскочивший городовой помог выкарабкаться Джунковскому, заботливо отряхивал ему шинель:
— Не ушиблись, ваше превосходительство? Позвольте смахнуть тут, впереди…
Соколов, весело хохоча, уже ставил на ноги Мартынова, потерявшего в сугробе каракулевую форменную шапку с кокардой.
— Ради такой езды еще стоит по службе постараться!
За столом собралась большая и несколько неожиданная компания. Соколов пригласил на вечеринку своего приятеля, поэта Бунина. Тот позвал Шаляпина, а уж Федор Иванович привел Горького.
Шаляпин пророкотал:
— Приветствуем прославленного певца российского народа! Алексей Максимович, после многолетнего отсутствия, недавно вернулся из солнечной Италии. Как видим, полон сил — творческих и физических.
Соколов улыбнулся:
— Всем известно: стоит Алексею Максимовичу появиться в каком-нибудь ресторане, оркестр тут же…
Он не успел закончить. Оркестранты народных инструментов громко грянули, а зал подхватил песню из пьесы «На дне»:
Звучали тосты, здравицы.
Пили под соленый грибок, под жирного угря, под раки-провансаль, под горячих омаров и нежно-розовых лангустин.
Как всегда, горячо говорили о судьбах России и русского народа.
Горький слушал, молчал и густо намазывал теплый калач черной икрой, плотоядно засовывая его под висячие усы в розовую щель рта.
Он уже расстался со своей крылаткой и черной рубахой-косовороткой, перетянутой ремнем, в которых когда-то щеголял. Европа повлияла на вкусы писателя. Теперь на Горьком был хороший костюм и модный, в синюю полоску, широкий галстук. Копну в беспорядке спадавших волос он сменил на прическу бобриком.
Был он высок, несколько сутул.
Алексей Максимович не выдержал, поднялся с бокалом шампанского. Почесав широкую волосатую ноздрю утиного носа, он глухо откашлялся, взмахнул рукой и прогудел басом, сильно припадая на «о»:
— Вот ты, Федор Иванович, сейчас восхищался «народом редкой талантливости, замечательным работником», то есть русским народом. Но мой жизненный опыт, мои наблюдения заставляют судить об этом народе иначе. Русский человек всех сословий в своем большинстве плохой работник. Ему неведом восторг процессом труда. Он любит все делать одним махом, и чаще всего делает очень плохо.
Горький закашлялся, вытер салфеткой рыжеватые усы и закончил:
— Но среди этой бесформенной массы русских встречаются редкие, особенно способные, очень крепкие люди. И один из таких немногих — Аполлинарий Соколов. Так выпьем за него, пожелаем ему удачи. Хотя, признаюсь, я не во всем с ним согласен — России нужны перемены, и перемены коренные, революционные.
Горький по простоте воспитания не ведал, что неприлично в третьем лице говорить о присутствующем.
Соколов уперся взглядом в лицо знаменитого писателя:
— Революция — это переворот в жизни общества, слом устоявшегося, проверенного веками. Алексей Максимович, оглянитесь вокруг себя: Россия процветает во всех отношениях, развивается со сказочной быстротой. Русский народ, в котором вы так мало видите хорошего, в массе своей дело делает, созидает нашу великую Отчизну. А кто составляет революционные партии? В силу своей службы я отлично знаю эту публику. Гельфан-Парвус, Ульянов-Ленин, Свердлов, Натансон, Школьник, Минор и иже с ними — что они такое? Что хорошего они сделали для России? Да и вообще, что они умеют делать? Только организовывать доставку взрывчатки и сочинять лживые прокламации? Да и то небось к вам за помощью обращаются.
Горький сердито перебил:
— Почему вы так думаете?
— Потому что в силу своих профессиональных занятий многое знаю. Например, то, что начиная с седьмого года Ленин вас активно втягивает в большевизм.
— Цель, позвольте знать, какая?
— Вы богаты, знамениты, влиятельны. Ленин богачей и буржуазию ненавидит вообще, а конкретных носителей богатства обожает. Вот только по этой причине вы стали делегатом Лондонского съезда. Затем, у себя на Капри с помощью Луначарского, Базарова и прочих вы организовали университет для приезжающих из России рабочих. Известно и то, что с этого года вы, Алексей Максимович, редактируете отдел большевистского журнальчика «Просвещение».
Горький был несколько огорошен:
— О, вы и впрямь хорошо осведомлены! И не только обо мне, но и о моих товарищах…
— Поговорите с любым из этих «товарищей», как вы, думаю, разговариваете с Ульяновым-Лениным. Россия им чужда. Они все люто ненавидят русский народ и ваши мысли о нем вполне разделяют. Вы и сами знаете, что тот же Ленин русский народ иначе как «сволочью» не именует. Так почему эти типы, рискуя жизнями и свободой, пытаются «осчастливить» этот народ, сделать в моем Отечестве революцию? Нет, не ради блага России. Ради собственной мании величия, ради желания дорваться до власти. Это все, без исключения, отпетые мошенники и негодяи. А тот, с кем, Алексей Максимович, вы особенно дружите, — это исчадие ада…
— С Лениным, что ль? — усмехнулся Горький в усы. — Этот лысый, картавый и некрасивый, внешне почти безобразный человек обладает исключительной силы умом. Да, он разделяет мои мысли о русском народе. Лучше быть, граф, трезвым скептиком, чем заблуждающимся Маниловым. Мы с Лениным не верим в разум масс, в разум же крестьянской массы — в особенности. Этой инертной силе нужна зажигательная идея. Ее несет Ленин, который может освободить темную массу из плена хищников!
Тут вскочил со своего места Бунин. Он дружил с Горьким лет пятнадцать, считался близким ему человеком, ездил в Сорренто, но дружба Алексея Максимовича с большевиками претила и ему. Бунин гневно сверкнул очами:
— Да, народ сам говорит про себя: «Из нас как из дерева — и дубина, и икона». И святой Сергий Радонежский, и какой-нибудь кровавый Емелька Пугачев.
Шаляпин поддакнул:
— Нас нельзя сравнивать с человеком европейским. У нас свой мир.
Бунин, меча искры глазами, продолжал:
— И мир прекрасный. Вы желаете, господа разрушители, сломать тот огромный, ломящийся от всякого изобилия дом, чтобы на его месте соорудить свою нищую хижину? Но этот дом создан трудами многих и многих поколений, нашими замечательными предками. И мы не позволим его ломать всяким проходимцам!
Горький насмешливо процедил:
— Конечно, коли не позволите… Да вас никто, господа буржуи, и спрашивать не станет.
Шаляпин, желая прекратить излишне горячий спор, обратился к Соколову:
— А помнишь, Аполлинарий Николаевич, как мы в позапрошлом году всей славной компанией плавали по Волге на пароходе? Зеленые берега с их селами и церквушками, запах воды и рыбы, просмоленные канаты, фланирующая по палубе публика первого класса…
Бунин засмеялся:
— Дамы прохода не давали нашему графу, всех мужчин зависть брала!
Горький подергал рыжий прокуренный ус и прогудел, обращаясь к Шаляпину:
— А помнишь, Федя, когда мы были совсем молодыми, легкими от голода, никому не известными, мы хорошо сидели с тобой на палубе под тентом, пили какое-то кислое дешевое вино, закусывали крепко хрустящими яблоками и ни о какой политике не думали. — В Горьком заговорил художник. Он поднял вверх руку, словно обращаясь к высшим силам. Патетически воскликнул: — В волшебно-чарующий вечерний час, когда на темно-синем небе яркие звезды написали нечто смущающее ум сладким ожиданием, ты поднялся на верхнюю палубу и запел «Много песен слыхал я в родной стороне…». Ах, это звучала дивная музыка откровения! Все замерло окрест, внимая волшебному пению. Куда все это делось, господа?
Шаляпин шумно вздохнул:
— Эх, Алеша, мы стали знаменитыми и богатыми, но все это получили взамен за нашу юность… За невозвратную юность!
Джунковский заметил:
— Давайте выпьем за умиротворение нашего государства…
Горький почти не пил. Он обратился к Соколову:
— Что ни говорите, Ленин и большевики — люди замечательные, совершенно превосходные. Беда только, что у них во всех делах — сплошная склока, а склоку я страсть как не люблю. Очень не люблю. И норовят все дела творить тайно, в подполье. А мне это претит. Если мое дело честное, то почему я должен таиться? Я люблю открыто заявлять…
— Что, разве и свое дурное мнение о русских людях можете обнародовать? — Соколов хитро посмотрел на собеседника.
Горький горячо заспорил:
— Да, да, именно обязан напечатать. И обещаю, Аполлинарий Николаевич, сделать это…
Взоры всех присутствующих обратились к проходу.
К столу торжественно двигалась процессия.
Впереди шел сам хозяин Егоров, за ним три лакея несли громадный серебряный поднос со снедью, оформленной, кажется, под натюрморт Рубенса.
Процессия остановилась возле гения сыска.
Весь зал повернул к знаменитостям головы.
Егоров провозгласил:
— Гордость нашей кухни блюдо «Граф Соколов» — паровые на шампанском стерляди, фаршированные черной, красной икрой и крабами. Прошу отведать!
Струнный оркестр бодро грянул новую песню, которую распевала вся Москва, — «Гений сыска — Соколов»:
Весь зал дружно поддержал певцов, и воздух дрогнул от славной песни. И громче, властней других звучал могучий бас великого Шаляпина.
В воздух вновь взлетели пробки шампанского.
Когда гости изрядно потяжелели от вкусной и обильной пищи, к столику вновь подошел Егоров. Он протянул гостям альбом в роскошном, перламутром и серебром отделанном, переплете.
— Господа, пожалуйста, оставьте о вашем визите на память надписи.
Бунин написал несколько строк в стихах, Горький в прозе.
Альбом Алексей Максимович передал Соколову. С подковыркой произнес:
— Аполлинарий Николаевич, о вашей службе сочините, а?
Лишь на мгновение задумавшись, Соколов что-то быстро написал, передал альбом смущавшемуся в такой компании знаменитостей Мартынову.
Тот прочитал, рассмеялся.
Горький произнес:
— Над чем вы столь хорошо веселитесь, Александр Павлович? Позвольте полюбопытствовать…
И, взяв своими длинными пальцами с желтыми плоскими ногтями альбом, сказал:
— Очень хорошо, очень! Вы позволите мне, Аполлинарий Николаевич, огласить?
Соколов согласно кивнул.
Горький поднялся и, размахивая себе в такт рукой, прочитал:
За столом дружно рассмеялись, захлопали в ладоши, а Джунковский встал со своего места, подошел к Соколову, обнял его и, наклонившись, жарко дыхнул в ухо:
— Да, мой друг, вся правда начальству не дана! Интересно, как это ты узнал, что дом Четверикова с клеткой сгорит, а? Но к награде тебя я все равно представлю. Как и твою Веру Аркадьевну. Исправно носит нам информацию. Доставила — трудно верить! — план мобилизации германских войск! Только женщина ради любви может рисковать головой. Ради любви к тебе, граф. Так что для пользы Отечества и справедливости ради не будь суровым с ней, согрей своей лаской.
Вдруг Джунковский вытаращил глаза:
— Сплошная мистика! Легка на помине…
По залу, сияя бриллиантами и волнующей женской красотой, шла… Вера Аркадьевна. Увидав графа, она, не обращая внимания на окружающих, бросилась ему на шею:
— Наконец-то нашла тебя, милый! До утра не отпущу…
Вера Аркадьевна была награждена от российской охранки большой бриллиантовой брошью работы фирмы Карла Фаберже.
Был представлен к награде и Соколов, но пока бумаги ходили на подпись, граф в начале февраля 1914 года на праздник Сретения Господня набил морду какому-то интендантскому генералу. Причина сей экзекуции была, верно, серьезная. Скандал замяли, но в награде сыщику отказали.
Впрочем, российским сыщикам к неблагодарности не привыкать — дело обычное. За усердную и отличную работу и министров взашей гоняли, что мы и сами видели. А тут какой-то сыщик — тьфу, пустяк незаметный!
Сам Соколов, впрочем, никакого ущерба от этой несправедливости не испытал. Он выступил защитником на процессе Тюкеля, и растроганные присяжные едва убийцу не освободили. За это «гуманное» решение отдали голоса пять присяжных из двенадцати. Тюкель все же поехал на каторжный остров Сахалин — на пять лет.
Мишка Маслобоев ударился в религию. Целыми днями он штудировал в камере религиозную литературу и на суде столь горячо раскаивался в содеянном, что присяжные его освободили. Он пошел в послушники, через два года принял постриг, а в восемнадцатом году его убили пьяные матросы.
Горький сдержал слово. Свое неважное мнение о русском народе обнародовал. Поводом стал выпуск объемистого сборника к 50-летию издательской деятельности И. Д. Сытина. Воспеватель челкашей писал: «Русский человек — плохой работник. Наверное, это мое суждение обидит соотечественников, и особенно заденет тех, которые считают профессией своей восхищение русским человеком…» И так далее.
Трагичной стала судьба замечательного русского человека Федора Гарнич-Гарницкого. Затея с его кремацией не удалась. Но злодейская рука его все-таки достала. В разгаре была мировая война, шел 1916 год. Директор картографической фабрики прелестным майским днем прогуливался по Невскому проспекту. Вдруг к нему подбежала, как известили в некрологах,
Газеты патетически писали:
Великий князь Михаил и его супруга были в добрых отношения с покойным. Михаил 18 мая отправил вдове «Высочайшую телеграмму за № 54»:
Те, кто по службе знал историю с шантажом Гарнич-Гарницкого, поняли: злобные происки германских шпионов своего достигли. Хоть угрозы с кремацией не осуществились…
И вообще в самодержавной России больше никого не кремировали.
Все началось с победы великого Октября.
Дальновидный тов. Ленин, когда осуществил свою генеральную идею, понял: теперь на Руси будет много трупов, очень много. На всех гробов не напасешься, да и никаких кладбищ не хватит. И уже в 1918 году издал полный революционного пафоса декрет — «О разрешении кремации в советской России».
Но то ли народ был еще несознательным, то ли еще что, но досконально известно: первым сожгли некоего матроса Соловьева лишь в феврале 1927 года. (Прах матроса и по сей день хранится в колумбарии Донского кладбища в Москве.) Печи закупили по старому знакомству — в Германии.
Юлию Хайрулину в тот раз поймать не удалось.
Ей еще предстояло вновь встретиться с графом Соколовым при весьма пикантных обстоятельствах. Господь даст, я еще вам, любезный читатель, поведаю об этом. Как и о поучительных судьбах остальных героев.
Об этом повествуется в книге В. Лаврова «Железная хватка графа Соколова».
Об этом повествуется в книге В. Лаврова «Граф Соколов — гений сыска».
Здесь весьма уместно процитировать документальный труд Дмитрия Волкогонова «Ленин. Политический портрет»: «Когда возникли подозрения в провокаторстве Малиновского, комиссия в составе Ганецкого, Зиновьева и Ленина не нашла в действиях… Малиновского никаких сомнительных шагов. В своей статье по этому поводу В. Ильин (Ленин) писал, что тень на Малиновского бросили негодяи и „вы позволяете мерзавцам, гадинам, вонючкам, мимо которых с презрением прошел рабочий класс, копаться в этом! И кто судьи? С вашей стороны дурачки Соколовы и крестинские…“» (М., 1997. Т. 2. С. 140).
Об этой истории читайте в книге «Железная хватка графа Соколова».
Этих тумб — каменных и чугунных — в дни моей молодости в сороковые и пятидесятые годы по Москве было великое множество. Увы, нынче их почти не найти.