— Староват я для этой херни, — бормотал Утроба, с каждым новым шагом морщась от боли в расшатанном колене. Ему давно пора на покой. Давным-давно уже пора. Сесть с трубкой под навесом на широком крыльце собственного дома, улыбнуться озеру в лучах заката — отработан честный трудовой день. Не то чтобы у него был дом. Но когда будет, то будет замечательным.

Он отыскал проход в покосившейся стене, сердце бахало колотушкой бондаря. От долгого подъёма по обрывистому склону, и диких трав цеплявшихся за башмаки, и пытающегося его опрокинуть задиристого ветра. Но в основном, если по-честному, от страха, что в конце пути, на вершине, его убьют. Он никогда не выказывал себя смельчаком и с возрастом стал лишь трусливее. Странная штука — чем меньше лет тебе остаётся терять, тем больше тебя страшит их потеря. Может человеку от рождения выдаётся определённый запас храбрости, который расходуется с каждым полученной в стычке шрамом.

Утроба заимел множество шрамов. И всё идёт к тому, что он нарывается на очередной.

Он перевёл дыхание, когда, наконец, добрался до ровной поверхности, вытирая из глаз проступившие на жгучем ветру слёзы. Стараясь приглушить кашель, от чего тот стал лишь громче. Впереди во мраке нависали Герои, огромные дыры в ночном небе, где не светили звёзды, более чем в четыре раза выше человеческого роста. Забытые великаны, непреклонно охраняли ничто на вершине холма под хлещущим ветром.

Утроба поймал себя на мысли: сколько же весит каждая из этих каменных глыб? Одни мёртвые ведают, как удалось затащить сюда эти хреновины. И кому удалось. И зачем. Однако мёртвые не скажут, а Утроба не планировал присоединяться к ним, только чтобы узнать ответ.

Теперь он рассмотрел тусклые блики костра на закруглённых краях валунов. В низком рычании ветра проступило бормотание голосов. От этого вернулись обратно его опасения, и с ними нахлынула свежая волна страха. Но пока страх заставляет тебя задумываться — он полезная штука. Так его давным-давно учил Рудда Тридуба. Он снова всё обдумал — поступить именно так и будет правильно. Или, во всяком случае, наименее ошибочно. Иногда это лучшее, на что можно надеяться.

Поэтому он вдохнул полной грудью, пытаясь вспомнить каково ему было в молодые дни, когда не шатались суставы, и всё на свете было похеру, выбрал подходящий проход меж здоровенных старых скал и побрёл внутрь.

Может некогда, в древние дни, тут и было священное место — в камнях жила могущественная магия и худшим из преступлений было незваным войти в их круг. Но если это сейчас и задело кого-то из старых богов, те никак не проявили себя. Ветер стих до скорбных вздохов — вот и всё. Сейчас явно нехватка магии, равно как и мало чего осталось священного. Вот такие настали времена.

По внутренней поверхности Героев метался свет, тускло рыжий на изрытом камне, запорошенном мхом, обросшим старым плющом, крапивой да пыреем. Один из валунов переломлен пополам, ещё пара опрокинулась за века, оставляя дыры, точно выбитые зубы в ухмылке черепа.

Утроба насчитал восьмерых, сгрудившихся вокруг бичуемого ветром походного костра, в залатанных плащах и поношенных куртках, плотно завернутых в облезлые одеяла. Огонь мелькал на худощавых, щербатых, щетинистых, бородатых лицах. Сверкал на кромках щитов, лезвиях оружия. Оружия у них полно. Пусть в целом народ заметно моложе, но всё-таки ночью они, с виду, не сильно отличались от собственной команды Утробы. Пожалуй, не особо отличались и на деле. На миг в одном, повернутом боком мужчине ему даже померещился Ютлан. Подкатила знакомая дрожь радостного узнавания и бодрое приветствие уже готово сорваться с губ. Затем он вспомнил, что Ютлан в земле уже двенадцать лет, и вспомнил, как сам произносил речь над его могилой.

Может, на свете есть лишь определённое количество лиц. Ты стареешь, и начинаешь замечать, как ими пользуются по-новой.

Утроба высоко поднял руки, открытыми ладонями вперёд, стараясь хоть как-то унять их дрожь:

— Доброго вечера!

Лица резко обернулись. Руки метнулись к оружию. Один схватился за лук, и Утроба прочувствовал, как взыграло очко, но прежде чем тот оттянул тетиву, мужчина рядом выпростал руку и сбил оружие вниз.

— Погодь, Рыжеворон. — Говорящий был большим старым воином, с массивной спутанной седой бородой и обнажённым блестящим мечом на коленях. Утроба не скрыл ухмылку, потому что это лицо он знал, и его шансы вроде бы повысились.

Тот звался Горбушкой. Названный, с давних пор. С течением лет Утроба поучаствовал с ним на одной и той же стороне в нескольких битвах, и ещё в нескольких — на разных. Но у него надёжная репутация. Матёрый, испытанный, привык обдумывать всё наперёд, а не сперва убить, а потом спрашивать, что становилось всё более популярным способом вести дела. Похоже, он тоже вождь этого отряда, ибо боец, прозванный Рыжевороном, угрюмо опустил лук — к великому облегчению Утробы. Он не хотел сегодня ночью ничьей смерти, и не стыдился признаться, что сильнее всего не хотел своей собственной.

Тем не менее, до конца ночи всё же оставалось преодолеть несколько добрых часов темноты и целую гору заострённой стали.

— Клянусь мёртвыми. — Горбушка восседал невозмутимо, как сами Герои, но его мозг однозначно рванул галопом. — Я страсть как ошибаюсь, или из ночи явился сам Кёрнден Утроба.

— Не ошибаешься. — Утроба продвинулся вперёд на пару плавных шагов, всё ещё держа руки кверху, прикладывая все усилия выглядеть добродушно под восемью оценивающими недружелюбными взглядами.

— Ты чегой-то малость поседел, Утроба.

— И ты, Горбушка.

— Ну, сам знаешь. Идёт война. — Старый воин похлопал себя по животу. — Портит мои нервы.

— Честно говоря, мои тоже.

— Кому оно надо, идти в солдаты?

— Адова работёнка. Но говорят, старый конь новую изгородь не перескочит.

— Я в наши дни вообще стараюсь скакать поменьше, — сказал Горбушка. — Слыхал, ты сражаешься за Чёрного Доу. Ты и твоя дюжина.

— Стараюсь сражаться поменьше, но на счёт за кого — ты прав. Овсянкой меня кормит Доу.

— Обожаю овсянку. — Взгляд Горбушки съехал вниз, на огонь, он задумчиво пошелухал костёр корягой. — За мою нынче платит Союз. — Его молодцы взбудоражены — языки облизывают губы, пальцы перебирают оружие, глаза блестят в свете костра. Будто зрители поединка, следят за первыми движениями бойцов, пытаясь прознать, кто возьмёт верх. Горбушка снова поднял глаза:

— Знать, выходит, мы с тобою стоим по разные стороны.

— Мы позволим такой ерундовине, как стороны, испортить вежливую беседу? — спросил Утроба.

Будто само слово «вежливую» было оскорблением, Рыжеворон опять вскинулся в сердцах:

— Давай просто убьём этого пидормота!

Горбушка не спеша повернулся к нему, лицо растянула презрительная насмешка:

— Если случится невозможное и мне остро потребуется твоё мнение, я тебе об этом скажу. А до тех пор заткнись, полудурок. Человек с опытом Кёрндена Утробы не забредёт сюда на гору просто, чтобы его убили такие как ты. — Его глаза скользнули по камням, затем вернулись к Утробе. — Зачем же ты пожаловал, сам-друг в одиночестве? Больше не хочешь сражаться за нехорошего Чёрного Доу и надумал присоединиться к Ищейке?

— Увы, нет. Душа ни разу не лежит сражаться за Союз, со всем уважением к тем, у кого лежит. У всех нас свои причины.

— Я не стану поминать лихом человека, только за то, кого он выбирает в друзья.

— В доброй распре по обе стороны найдутся добрые люди, — произнёс Утроба. — Суть в том, что Чёрный Доу попросил меня прогуляться до Героев, и ненадолго стать дозором, приглядеть, не пойдёт ли Союз этой дорогой. Но, быть может, ты избавишь меня от хлопот? Этой дорогой пойдёт Союз?

— А фиг знает.

— Однако ты здесь.

— Я бы, особо, не обращал на это внимания. — Горбушка без особой радости переглянулся с ребятами у костра. — Как видишь сам, меня, в общем-то, отправили самого по себе. Ищейка попросил меня прогуляться до Героев, и ненадолго стать дозором, приглядеть, не объявится ли здесь Чёрный Доу или кто ещё из его войска. — Он поднял брови. — Думаешь, объявятся?

Утроба ухмыльнулся:

— А фиг знает.

— Однако ты здесь.

— Не стал бы, особо, обращать на это внимания. Здесь только я со своей дюжиной. Кроме Бридиана Потока, он пару месяцев назад ногу сломал, пришлось оставить его выздоравливать.

Горбушка удручённо улыбнулся и ткнул в огонь корягой, взметая тучу искр.

— Ваши всегда были сплочённой командой. Я бы-от предположил, что сейчас они взяли луки и рассредоточились вокруг Героев.

— Ну, типа того. — Парни Горбушки, все как один раскрыв рты, резко дёрнулись в ту сторону. Потрясённые донёсшимся из ниоткуда голосом, и потрясённые выше крыши от того, что этот голос — женский. Скрестив руки, с мечом в ножнах и луком через плечо, Чудесная стояла, облокотясь об одного из Героев — беззаботно, как могла б опираться о стену трактира. — Хэй, хэй, Горбушка.

Старый воин сморщился.

— Ты даже не наведёшь стрелу, хотя б для вида, что принимаешь нас всерьёз?

Она мотнула головой во тьму.

— Там стоит пара ребятишек, готовых всадить стрелу тебе в харю, если кто из вас не так на нас посмотрит. Полегчало?

Горбушка сморщился ещё сильней.

— И да, и нет, — ответил он. Его бойцы глазели в проёмы между камнями. Внезапно ночь налилась угрозой. — Всё ещё ходишь второй у этого лоха?

Чудесная поскребла длинный шрам, пересекавший её бритые щетинистые волосы.

— Лучшего пока не предложили. Мы как престарелая женатая парочка, которые годами уже не ебутся, а только бранятся.

— Точно мы с женой, пока она не умерла. — Палец Горбушки побарабанил по обнажённому мечу. — А всё ж я по ней скучаю. Я подумал, что ты с народом, Утроба, в первый же миг, как тебя увидел. Но раз ты покуда ещё грызёшь ногти, а я покуда ещё дышу, полагаю, ты не прочь позволить нам всё уладить.

— Ты верно оценил всю херню, — сказал Утроба. — План именно таков.

— Мои часовые живы?

Чудесная повернула голову и по особому присвистнула, и Скорри Тихокрад выскользнул из-за одного из камней. Его рука обвивалась вокруг человека с большой розовой родинкой на щеке. На вид примешь их за двух старых приятелей, пока не заметишь в руке Скорри кинжал, щекочущий краешком горло Родинки.

— Прости, вождь, — обратился к Горбушке пленник. — Застали меня врасплох.

— Бывает.

Костлявый подросток, появился при свете костра, спотыкаясь, будто его крепко толкнули, запутался в собственных ногах и ойкнув, растянулся среди высокой травы. Позади него из тьмы показался Весёлый Йон, неся в руке секиру. Тяжёлое лезвие поблёскивало у сапога, на бородатом лице угрюмая гримаса.

— Хвала мёртвым. — Горбушка махнул своей корягой на парня, ещё не успевшего подняться. — Сын сестры. Обещал присмотреть за ним вполглаза. Если б вы его убили, мне б не спастись от её воплей.

— Он спал, — прорычал Йон. — Не слишком-то бдительно смотришь, а?

Горбушка пожал плечами. — Мы никого не ждали. Если есть две вещи, которых на Севере завались, это холмы и скалы. Ни за чтоб не подумал, что холм со скалами на верхушке, будет такой важной ставкой.

— Я здесь не при чём, — ответил Утроба. — Но Чёрный Доу велел прийти сюда…

— А когда Чёрный Доу чего-нибудь велит… — Брак-и-Даин полупропел слова, обычным манером горца. Он ступил на широкий круг травы и повернул к свету половину своего широкого лица, ту что в наколках. В провалах другой половины собирались тени.

Рыжеворон порывался вскочить, но Горбушка осадил его хлопком по плечу.

— Ну, ну, тише. Вам, мужики, лишь бы только повыступать. — Его глаза скользнули с секиры Йона к усмешке Чудесной, к животу Брака, к кинжалу Скорри — до сих пор у горла его человека. Несомненно, взвешивал соотношение сил, точно так же, как только что делал Утроба. — Ты приволок с собой Виррана из Блая?

Утроба неторопливо кивнул:

— Почему — не знаю, но он повадился таскаться за мной повсюду.

Стоило лишь припомнить, как Вирранов странный говор жителя долин выплыл из темноты:

— Шоглиг поведала… моё предназначение откроет мне… человек, подавившийся костью. — Слова эхом отразились от камня. Казалось, они доносятся отовсюду разом. У него изрядно чутья на высокий слог, у Виррана-то. Ведь без этого не обойтись ни одному настоящему герою. — А Шоглиг стара, как эти камни. Иные говорят — её не принял ад. Её не берёт сталь. Видела рождение мира, а некоторые говорят, узрит и его гибель. Вот такую-то женщину мужчина обязан слушать, ведь так? По крайней мере, так говорят.

Вирран прошествовал сквозь оставленный одним из недостающих Героев проём на свет костра — высокий и стройный, бесстрастный как зима, лицо в тени капюшона. На его плечах, подобно коромыслу молочницы возлежал Отец Мечей, светился тускло-серый металл рукояти. Длинные руки воина покачивались, свисая с ножен клинка.

— Шоглиг поведала мне время, и место, и вид моей смерти. Она шепнула мне и заставила поклясться хранить тайну, ибо раскрытое волшебство — не волшебство вовсе. И пусть мне нельзя открыть вам, где это случится и когда, но не сейчас и не здесь. — Он остановился в паре шагов у огня. — С другой стороны, вы, ребята… — Закрытая капюшоном голова Виррана склонилась набок, виднелись только самый кончик острого носа, очертания острого подбородка и тонкие губы. — Про ваш уход Шоглиг ничего не поведала. — Он не сдвинулся с места. Ему и не требовалось. Чудесная глянула на Утробу и закатила очи звёздному небу.

Но бойцы Горбушки ещё не слышали всё это сотню раз.

— Тот самый Вирран? — буркнул один своему соседу. — Щелкунчик Вирран? Это он?

Сосед ничего не ответил, лишь задёргал кадыком, пока сглатывал.

— Да уж, привет моей старой жопе, если я стану пробиваться отсюда с боем, — в сердцах произнёс Горбушка. — Есть шанс, что вы дадите нам просто уйти?

— Вообще-то хотел на этом настаивать, — ответил Утроба.

— Можно мы заберём пожитки?

— Не собираюсь вас унижать. Мне просто нужен ваш холм.

— Скорее, он нужен Чёрному Доу.

— Один фиг.

— Тогда, добро пожаловать. — Горбушка не спеша поднялся на ноги, морщась, пока их выпрямлял, однозначно проклиная собственные негнущиеся суставы. — Здесь, как везде наверху, дует. Уж лучше внизу, в Осрунге, погреть ноги у огня. — Утробе стоило признать, что он прав. И задуматься, кто же в итоге выиграл от их уговора. Горбушка, исполнен дум, вложил меч в ножны, пока его парни собирали пожитки. — Это и впрямь почётный поступок, Утроба. Ты — мужик правильный, прямой, как стрела, правду о тебе говорят. Приятно, что люди с обеих сторон всё ещё готовы обсуждать и договариваться, посреди всего этого. Достойное поведение… вышло из моды.

— Такие вот настали времена. — Утроба мотнул головой Скорри, и тот убрал нож от горла Родинки, отдал мальцу лук и протянул пустую руку к огню. Родинка отступил, потирая только что выбритое место на щетинистой шее, и принялся скатывать одеяло. Утроба засунул большие пальцы за перевязь меча, и не спускал глаз с команды Горбушки, пока те готовились выступать, просто на всякий случай, вдруг кому-нибудь захочется врубить героя.

Наиболее вероятным кандидатом выглядел Рыжеворон. Он уже перекинул через плечо лук и теперь стоял с чёрным взором, в добела сжатом кулаке секира, а в другой руке щит, на щите нарисована красная птица. Если он сперва собирался убить Утробу, то непохоже, что за последнюю пару минут передумал. — Кучка старых говнюков и, я хуею, женщина, — выругался он. — И перед такими-вот мы отступаем без боя?

— Не мы. — Горбушка закинул за спину свой выщербленный щит. — Я отступаю вниз, вон с теми парнями. Ты собираешься остаться, значит в одно рыло сразишься с Вирраном из Блая.

— Я — что? — Рыжеворон, дёрнувшись, хмуро взглянул на Виррана и Вирран ответил взглядом, со столь же каменным, как сами Герои, лицом.

— Ты принял правильное решение, — сказал Горбушка, — раз тебе так уж свербит подраться. А я потихоньку свезу себе на телеге твой порубленный труп твоей маме и попрошу её не расстраиваться, потому что всё вышло, как захотел ты сам. Ты так полюбил этот блядский холм, что просто обязан был здесь сдохнуть.

— Да только лучше бы тебе спуститься с нами, благословляя имя Кёрндена Утробы за то, что он нас честно предупредил, разрешил уйти и не понавтыкал стрел в задницы.

— Ладно, — сказал Рыжеворон, и, надувшись, отвернулся.

Горбушка сдул щёки, обращаясь к Утробе.

— Вот тебе и молодёжь в наши дни, да? Неужели и мы были такими глупыми?

Утроба пожал плечами.

— Скорее всего.

— Всё-таки не сказал бы, что так же жаждал крови, как, кажись, они.

Утроба пожал плечами ещё раз.

— Вот такие настали времена.

— Правда, правда, и трижды правда. Мы тебе оставим костёр, угу? Погнали, мужики. — Они побрели к южной стороне холма, всё ещё складывая остатки пожиток, и один за одним меж камнями исчезали в ночи. Племянник Горбушки повернулся в проходе и показал Утробе палец, мол, иди ты нахуй. — Мы ещё вернёмся, ты, подкрадывальщик галимый! — Дядя отвесил затрещину по его легкомысленной макушке. — Оу! Что?

— Будь поуважительнее.

— Мы чё, не на войне?

Горбушка снова отвесил оплеуху, от чего тот ойкнул.

— Всё равно не груби, говнюк.

Утроба постоял, пока жалобы бойца стихли на ветру меж камней, сглотнул кислые слюни и высвободил пальцы из-за пояса. Ладони дрожали, чтобы скрыть это, пришлось потереть их друг о друга, притворяясь, будто замёрз. Зато уже всё, и каждый участник по-прежнему дышит. Стало быть, подумал он, всё сработало так, как можно было только надеяться.

Весёлый Йон не согласился. Он подошёл к Утробе, мрачный как туча, и сплюнул в костёр.

— Может, придёт час, и мы пожалеем, что их не убили.

— Неубийство не так тяготит мою совесть, как его противоположность.

Брак с упрёком подступил к Утробе с другого бока.

— Воину не следует чересчур тяготиться совестью.

— Заодно воину не следует чересчур тяготиться своим пузом. — Вирран стряхнул с плеч Отца Мечей, поставил на острие так, что навершие доходило до его шеи, и провернул вокруг оси, наблюдая, как перескакивает отсвет на крестовине. — Всем нам нести свои тяготы.

— У меня-то как раз всё в норме, худосочный. — И горец гордо потрепал своё великое брюхо, подобно отцу, треплющему по головке сына.

— Вождь. — Агрик шагнул у свету, в руке вольно свисал лук, и болталась стрела, придерживаемая двумя пальцами.

— Ушли? — спросил Утроба.

— Видел, как спускались у Детей. Сейчас они переходят реку, направляются в Осрунг. Атрок приглядит, на всякий. Будем знать, если их вернётся вдвое больше.

— Думаешь, так и будет? — спросила Чудесная. — Горбушка скроен из старого сукна. Он может и улыбался, но случившееся ему не по душе. Ты старому хрычу веришь?

Утроба насупился в ночь. — Примерно как всякому в наши дни.

— Так мало? Лучше выставь охрану.

— Айе, — произнёс Брак. — И убедись, что наши не спят.

Утроба ткнул его в плечо. — Здорово, что ты вызвался добровольцем в первую стражу.

— Можешь взять за компанию своё пузо, — добавил Йон.

Утроба ткнул в плечо уже его. — Рад, что ты напросился во вторую.

— Бля!

— Дрофд!

В кудрявом пареньке можно было сразу признать новенького в команде, ведь он отозвался спешно, чуть ли не вприпрыжку.

— Айе, вождь?

— Прыгай в седло, и скачи обратно по Яусскому тракту. Не знаю, кого ты раньше встретишь — наверно людей Железноглава, а может Стодорога. Передашь им, что мы наткнулись у Героев на одну из дюжин Ищейки. Скорее всего, они просто разведывали, но…

— Просто разведывали. — Чудесная откусила от костяшки кулака клочок кожи и сплюнула его с кончика языка. — Союз в милях отсюда, разбросан и растянут, прочёсывает местность, где никого нет.

— Скорее всего. Но всё же, прыгай на коня и неси известие.

— Сейчас? — Лицо Дрофда сплошное огорчение. — По темноте?

— Нет, хорошо бы следующим летом, — отрезала Чудесная. — Да, сейчас, балбес. Едь себе и едь вдоль дороги.

Дрофд выдавил вздох.

— Геройская работёнка.

— Вся ратная служба — геройская работёнка, малыш, — сказал Утроба. Он скорее отправил бы кого-нибудь ещё, но тогда они до зари бы ругались и спорили, почему это не поехал новенький. Есть должные способы делать дела, через которые так просто не переступишь.

— Так точно, вождь. Наверно через пару дней появлюсь. И наверняка с раздраконенной жопой.

— Отчего же? — И Чудесная изобразила несколько тычков тазом взад-вперёд. — Стодорог твой особенный друг, что ли? — Разразился хохот. Рубленое громыхание Брака, тонкое хихиканье Скорри, даже угрюмая мина Йона стала чуточку мягче, что означало — ему и в самом деле очень смешно.

— Ха, мать вашу, ха. — И Дрофд двинулся в ночь, искать лошадь и отправляться.

— Говорят, с куриным жиром легче проскакивает! — крикнула вслед Чудесная. Эхо карканья Виррана взмыло над Героями и кануло во тьму.

С концом возбуждения, к Утробе пришла ломота во всём теле. Он присел у костра, морщась, согнул колени. Земля всё ещё не остыла от горбушкиного гузла. Скорри нашёл местечко поодаль, взявшись точить нож. Скрежет металла задавал ритм мягкому и тонкому пению. Песнь о Скарлинге Простоволосом, величайшем герое Севера, что свёл кланы воедино и прогнал Союз. Утроба сидел и слушал, прикусывая саднящую кожу вокруг ногтей и размышляя, как бы ему, в самом деле, бросить эту привычку.

Вирран положил Отца Мечей, присел на корточки и вытащил старый мешочек, в котором хранил свои руны.

— Чтение — лучшее занятие, да?

— Оно тебе надо? — пробормотал Йон.

— А что? Боишься, как бы знаки тебе чего не поведали?

— Боюсь, что ты нагородишь бочку ахинеи, и я полночи буду валяться без сна, пытаясь выудить оттуда смысл.

— Сейчас и проверим. — Вирран высыпал руны в сложенную чашечкой ладонь, поплевал на них, а затем бросил рядом с костром.

Утроба не удержался вытянуть шею и посмотреть, хотя ни за какие деньги не смог бы прочитать проклятые штуковины.

— Что говорят руны, Щелкунчик?

— Руны говорят… — Вирран уставился вниз, словно пытаясь различить что-то отсюда далекое. — Быть большой крови.

Чудесная прыснула.

— Да они всегда так говорят.

— Айе. — Вирран завернулся в плащ, уткнувшись в рукоять меча, словно прильнул к любимой, уже закрыв глаза. — Но в последнее время они чаще правы, чем нет.

Утроба обвёл хмурым взглядом Героев, забытых великанов, непреклонных стражей, охранявших ничто.

— Такие настали времена, — пробормотал он.

Он стоял у окна, положив руку на камень, барабаня, барабаня, барабаня пальцами. Мрачно проводя взглядом над Карлеоном — над путаницей мощёных улиц, скоплением слюдяных крыш, над чернеющей в проблесках мороси громадой — городской стеной, выстроенной его отцом. Над затуманенными полями за ней, минуя излучину седой реки, навстречу зыбким очертаниям холмов у края долины. Будто напрягшись, как следует, ему удалось бы заглянуть вдаль. Через четыре десятка миль холмистых пустошей, на разбросанные армии Чёрного Доу. Туда, где решалась судьба Севера.

Без него.

— А всего-то и надо, чтобы каждый делал то, что я ему скажу. Это что, непосильная просьба?

Сефф прошелестела сзади, прижавшись животом к его спине.

— По-моему с их стороны это всего лишь здравый смысл.

— Ведь я же всё равно лучше знаю, так?

— Знаю я, и я говорю тебе как, так что… да.

— Кажется, на Севере ещё есть свиноголовоё дубьё, которому невдомёк, что мы знаем всё.

Её рука скользнула по его руке и прижала беспокойные пальцы к камню.

— Мужчинам не по душе говорить вслух о мире, но куда они денутся. Увидишь.

— А до тех пор, подобно всем провидцам, я буду презираем. Осмеян. Изгнан.

— До тех пор ты будешь заперт в одной комнате со своею женой. Разве это так плохо?

— Я бы не хотел оказаться нигде ещё, — соврал он.

— Обманщик, — прошептала она, щекоча губами ухо. — Ты впрямь почти такой же обманщик, как о тебе говорят. Уж наверно, лучше бы ты оказался там, рядом со своим братом, облаченный в доспехи. — Её руки пролезли в его подмышки, поползли по груди, пробирая его щекотной дрожью. — Срубая южанам головы охапками.

— Убийство — мой конёк, ты же знаешь.

— Ты убил больше народа, чем Скарлинг.

— И, если б мог, не вылезал из доспехов даже в постели.

— Лишь моя мягкая, нежная кожа останавливает тебя.

— Но из срубленных голов обычно брызжет. — Он вывернулся к ней, лицом к лицу, и слегка надавил пальцем на её грудь. — Я предпочитаю стремительный выпад прямо в сердце.

— Именно так ты и пронзил моё. Ужели ты не мечник?

Он взвизгнул, ощутив её руку у себя между ног и давясь от смеха, отодвинулся по стене. Поднял руки, отгораживаясь.

— Ладно, ладно, признаюсь! Я скорее хорош в любви, не в бою!

— Наконец-то, правда. Только взгляни, что ты со мной сделал. — Кладя его руку себе на живот, она скривила губы. Они изогнулись улыбкой, как только он придвинулся, ведя своей рукой по её, вплетая свои пальцы в её, постукивая по вздувшемуся животу.

— Это мальчик, — шепнула она, — я чувствую. Наследник Севера. Ты станешь королём, а затем…

— Шшшш. — И он поцелуем прервал движение её губ. Нет способа дознаться, когда их подслушивают, и вообще. — У меня есть старший брат. Не помнишь?

— Дуболом, а не старший брат.

Кальдер поморщился, но не стал отрицать. Со вздохом взглянул на её необычайный, замечательный, пугающий живот.

— Отец всегда твердил — нет ничего важнее семьи. — Кроме власти. — К тому же, какой смысл спорить о том, чего у нас нет. Чёрный Доу — вот кто надел отцовскую цепь. Чёрный Доу — вот кто для нас опасен.

— Чёрный Доу никто, просто одноухий разбойник.

— Разбойник, у которого под сапогом весь Север и самые могучие боевые вожди подчиняются его повелениям.

— Могучие боевые вожди. — Она рассмеялась ему в лицо. — Карлики с большими именами.

— Бродда Стодорог.

— Старый протухший слизень? От одной мысли о нём меня может вырвать.

— Кайрм Железноглав.

— Рассказывали, у него такой крохотный членик. Вот почему он всё время не в духе.

— Глама Золотой.

— Ещё меньше. Как детский мизинчик. А у тебя есть союзники.

— Есть?

— Сам знаешь, есть. Ты нравишься отцу.

Кальдер наморщил лоб.

— Твой отец не ненавидит меня, но сомневаюсь, что он подпрыгнет резать верёвку, коли меня повесят.

— Он человек чести.

— Разумеется. — Коль Долгорукий, прямой как стрела, настоящий мужик старой закалки, известно каждому. Если только от этого есть прок. — Но ведь нас сговорили с тобой, когда я был сыном короля Севера, и весь мир был иным. Он брал в зятья принца, а не просто всем известного труса.

Она хлопнула его по щеке, вполне крепко, чтобы послышался звук лёгкой пощёчины.

— Красивого труса.

— Красавцев на Севере любят ещё меньше трусов. Не думаю, что твоему отцу по душе, как повернулась ко мне удача.

— Да и хер с твоей удачей. — Она сграбастала его рубашку и подтащила к себе. Она гораздо сильнее, чем казалась на вид. — Я ни капельки не стала бы ничего менять.

— Как и я. Я просто говорю, что твой отец может и стал бы.

— А я говорю — ты не прав. — Она схватила его руку в свою и снова прижала к выпяченному животу. — Ты тоже из нашей семьи.

— Семья. — Он не стал лезть со словами о том, что семья может обернуться не только силой, но и слабостью. — Итак, с нами твой благородный отец и мой дуболомистый брат. Север наш.

— Будет. Я это знаю. — Она медленно качнулась назад, уводя его от окна к кровати. — Доу может и прирождённый боец, но ведь бой не длится вечно. Ты лучше, чем он.

— Мало кто с тобой согласится. — Но слушать такое приятно, особенно прошептанное на ушко этим мягким, низким, настойчивым голосом.

— Ты умнее его. — Её щека обтёрлась о его скулу. — Намного умнее. — Её нос ткнулся в его подбородок. — Самый умный на всём Севере. — О, мёртвые, как же он любил лесть.

— Дальше.

— Ты уж точно симпатичнее его, — сдавив его руку и ведя её по животу вниз. — Самый пригожий на всём Севере.

Он лизнул её губы кончиком языка.

— Если бы правили самые красивые, ты уже была бы королевой Севера…

Её пальцы возились с его поясом.

— Ах, ты всегда знаешь, что сказать, принц Кальдер…

В дверь тяжело стукнули, и он застыл, кровь резко ударила в голову, а вовсе не в член.

По уничтожению любовного пыла ничто не сравнится с угрозой внезапной смерти. Стук повторился, грохнула тяжёлая дверь. Они расцепились, зарделись и засуетились поправлять одежду. Скорее похожи на пару застуканных родителями влюблённых детей, а не на пять лет женатых мужчину и женщину. Пока, пока — его мечта стать королём. Он не распоряжался даже запорами собственной двери.

— Слышь, блин, засов с твоей стороны! — зло бросил он.

Проскрежетало железо и, скрипнув, дверь отворилась. В проёме арки стоял человек, косматой головой почти задевая замковый камень. Он повернул вперёд обезображенную сторону лица — клубок шрамов взбегал от уголка рта, через бровь, поперёк лба, в слепой глазнице поблёскивал мёртвый металлический шар. Если остаток страсти до сих пор прятался в каком-нибудь закоулке, например у Кальдера в штанах, то от этого глаза и этого шрама ему пришёл ужасный конец. Он почувствовал, как одеревенела Сефф, а поскольку она была гораздо храбрее него, её страх и рядом не стоял с его собственным. Коль Трясучка считался, наверное, наихудшим знамением, являвшимся человеку. В народе его звали Собакой Чёрного Доу, но только не в его выжженное лицо. Посланец хранителя Севера, исполнитель его самых чёрных дел.

— Тебя ждёт Доу. — А если какой-нибудь герой, посмотрев Трясучке в лицо, испугается лишь до полусмерти, то остальную работу доделает голос. Ломаный шёпот, в котором наливалось болью каждое слово.

— Зачем? — Спросил Кальдер, сохраняя свой голос солнечным, как летнее утро, вопреки молотящему сердцу. — Он что, без меня Союз не побьёт?

Трясучка не рассмеялся. И не нахмурился. Он так и стоял в дверях, глыбой безмолвной угрозы.

Кальдер изо всех сил постарался как можно беззаботнее пожать плечами.

— Ну, ладно, каждый кому-то да служит. Что насчёт моей жены?

Здоровый глаз Трясучки переключился на Сефф. Гляди тот с плотоядной похотью или омерзительным отвращением, Кальдер и то был бы счастливее. Но Трясучка видел в беременной женщине, словно мясник в коровьей туше, одну лишь работу, которую надо выполнить.

— Доу велел ей остаться здесь, в заложниках. Чтобы все хорошо себя вели. С ней ничего не случится.

— Пока все хорошо себя ведут. — Оказывается, Кальдер шагнул перед ней, будто собирался закрыть её своим телом, как щитом. Так себе щит, против такого как Трясучка.

— Точно.

— А если плохо себя поведёт Чёрный Доу? Где мой заложник?

Глаз Трясучки передвинулся обратно на Кальдера и застыл.

— Твоим заложником буду я.

— Стало быть, если Доу нарушит слово, я смогу тебя убить?

— Сможешь попытаться.

— Ха. — Имя Коля Трясучки было одним из самых грозных имён Севера, имя Кальдера, вряд ли стоило напоминать, нет. — Можешь дать нам минутку, сказать друг другу до свидания?

— Отчего нет? — Трясучка скользнул назад, в темноте остался виден лишь отсвет его металлического глаза. — Я не чудовище.

— Обратно в змеиное логово, — пролепетал Кальдер.

Сефф взяла его за руку, смотря вверх расширенными глазами, оживлённо и со страхом одновременно. Почти столь же оживленно и испуганно, как и он сам.

— Не спеши Кальдер. Ступай осторожно.

— Буду всю дорогу туда красться на цыпочках. — Если вообще туда доберётся. Где-то один к четырём, прикинул он, что Трясучке велели перерезать ему горло в пути и выбросить труп в болото.

Она двумя пальцами взялась за его подбородок и крепко встряхнула.

— Слушай. Доу тебя боится. Отец сказал — он убьёт тебя под любым предлогом.

— Доу и должен меня бояться. Кем бы я ни был, я сын своего отца. — Она ещё сильнее сдавила подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Я тебя люблю.

Он опустил взгляд к полу, ощущая горлом внезапно подкатившие слёзы.

— За что? Сама не знаешь, что ли, что я конченая мразь?

— Ты лучше, чем о себе думаешь.

Когда она это произнесла, он чуть было не поверил и сам.

— Я тоже тебя люблю. — И он вовсе не лгал. Как же он бушевал, когда отец объявил о браке. Жениться на этакой свиномордой, языкастой сучке? А теперь, с каждым разом как они виделись, она выглядела всё краше. Он полюбил её носик, а язычок ещё больше. Ему настолько её хватало, что он чуть было не поклялся отринуть всех других женщин. Он притянул её к себе, отмаргиваясь от влаги, и ещё раз поцеловал.

— Не тревожься, никто так не желает предотвратить мою казнь, как я сам. Я вернусь в твою постель, прежде чем ты соскучишься.

— Облачёным в доспехи?

— Если захочешь, — и он попятился назад.

— И не обманывай меня, пока тебя нет.

— Я никогда не обманываю.

— Обманщик, — одними губами произнесла она, прежде чем стража закрыла дверь и задвинула засов, оставляя Кальдера в полутёмном коридоре с одной лишь слащаво-грустной мыслью — быть может, он уже не увидит свою жену. От этого в нём пробудился редкий накал отваги, и нагоняя бредущего Трясучку, он положил руку тому на плечо. От его древоподобной твёрдости он значительно подрастерял своё мужество, но, невзирая на это, решительно продолжил.

— Если с ней что-нибудь случится, даю слово…

— Говорят, твоё слово недорого стоит. — Глаз Трясучки уставился на дерзновенную руку и Кальдер осторожно её убрал. Пускай он редко бывал храбр, зато его храбрость никогда не покидала пределов здравомыслия.

— Кто говорит? Чёрный Доу? Если чьё-то слово на Севере стоит ещё меньше моего, так это его. — Трясучка оставался безмолвным, но Кальдер не тот человек, от которого легко отделаться. Доброе коварство требует добрых усилий. — Да Доу ни за что не даст тебе ничего сверх того, что ты сумеешь вырвать у него обеими руками. Тебе ничего не достанется, какой бы ты ни был верный. Наоборот, чем больше ты верен, тем меньше тебя ждёт. Увидишь. Мяса мало, а собак, которых надо кормить, полно.

Единственный глаз Трясучки лишь сузился на мельчайшую долю.

— Я не собака.

Такого выплеска злобы хватило бы большинству людей потерять речь от страха, но для Кальдера это лишь трещина, куда можно вставить долото.

— Я вижу, — прошептал он, также низко и настойчиво, как ему шептала Сефф. — Людям застилает глаза их страх перед тобой, но не мне. Я вижу кто ты. Боец, конечно же, но ты умеешь и думать. Человек с честолюбием. Гордый человек, а что тут такого?

Кальдер приостановился в затенённой шири коридора, придвинулся на заговорщицкое расстояние, преодолевая порыв отпрянуть прочь, когда устрашающий шрам повернулся к нему.

— Если б у меня был такой воин как ты, я бы нашёл ему лучшее применение, чем Чёрный Доу. Вот моё слово.

Трясучка манящим жестом поднял ладонь, на мизинце во мраке, цветом крови, блеснул крупный рубин. Не давая Кальдеру иного выбора, кроме как подойти ближе, ещё ближе, гораздо ближе, чем было бы уютно. Достаточно близко для ощущения тепла дыхания Трясучки. Достаточно близко для поцелуя. Достаточно близко для того, чтобы перед лицом Кальдера осталась лишь собственная искажённая, невразумительная ухмылка, отражение в мёртвом шаре железного глаза.

— Тебя ждёт Доу.

Бремер дан Горст торил путь через забрызганную грязью толкотню. Солдаты копошились червями — доспехи в мокрых разводах, копья смертельно опасно торчат во все стороны. Они основательно встряли — так прокисшее молоко затыкает бутылку, а сзади плюхались и другие, отягощая тесноту своим раздражением, перекрывая стёжку жижи, которая считалась дорогой, выталкивая матерящихся бойцов в лес. Горст уже опоздал, и в усиленной давке ему пришлось помогать себе, оттирая народ плечами. Порой, спотыкаясь в слякоти, они поворачивались и начинали препираться, но быстренько затыкались, видя, кто он такой. Они его знали.

Неприятель, что поставил в такой тупик армию Его величества, на поверку оказался одним из её собственных фургонов, съехавшим с тропы, где лежала грязь глубиной по щиколотку, в значительно более глубокое болото. Согласно вселенскому закону, по которому обязательно случится самое злосчастное событие, не важно, сколь маловероятное, фургон каким-то образом стоял почти поперёк, увязнув задними колёсами по самые оси. Бранящийся возница дохлестал пару кобыл до бессмысленного, взмыленного ужаса, пока полдюжины выгвоздившихся солдат безрезультатно барахтались сзади. По обеим сторонам дороги люди продирались сквозь сырую поросль, ругаясь, когда колючие кусты рвали поклажу, сучья цеплялись за древки оружия, ветки хлестали по глазам.

Три молодых офицера стояли невдалеке, алые плечи мундиров насквозь пропитались ливнем и превратились в малиновые. Двое спорили, тыча в фургон указующими перстами, пока третий стоял и смотрел, небрежно покачивая позолоченной рукоятью меча — безучастный, как манекен в лавке военной одежды.

Врагу и с тысячью копейщиками навряд ли удалось бы устроить более действенную блокаду.

— Что там? — потребовал объяснений Горст, борясь, и естественно безуспешно, чтобы голос прозвучал властно.

— Сэр, подводы обоза должны быть где угодно, только не на этой тропе!

— Чепуха, сэр! Необходима поддержка пехоты пока не…

Ну, разумеется. Важно одно — кто виноват, а вовсе не решение. Горст распихал плечами офицеров и погрузился в трясину, проталкиваясь между обляпанными солдатами, бороздя месиво до задней оси фургона, пропахивая сапогами грязь в поисках надёжной опоры. Сделал несколько коротких вдохов и подтянулся.

— Давай! — пискнул он вознице, на этот раз даже забыв понизить голос.

Щёлкнул бич. Застонали люди. Всхрапнули кони. Чавкнула грязь. Горст напрягся от пальцев на ногах до корней волос, от усилий дрожал и цепенел каждый мускул. Мир исчез, он остался один на один со своей целью. Он захрипел, потом зарычал, потом зашипел, вскипая гневной яростью, как если бы её бездонный бак был у него вместо сердца, и надо лишь повернуть кран, чтобы весь этот фургон разорвало на части.

Колёса протестующе взвизгнули, выдавливаясь из болота на дорогу. Резко упёршись в пустоту, Горст пошатнулся и шлёпнулся лицом в топь, рядом упал один из солдат. Ему удалось подняться, когда фура загромыхала прочь, возница с трудом справлялся с понёсшими лошадьми.

— Благодарю за помощь, сэр. — Облепленный грязью солдат потянулся своей кривой лапой и начал умело размазывать грязь, ещё краше изгадив мундир Горста. — Простите, сэр. Пожалуйста, извините.

Не забывай смазывать оси, ты, умственно отсталый. Следи куда прёт телега, ты, недоделанный простофиля. Делай свою работу, ты, ленивая мокрица. Это что, непосильная просьба? — Ничего, — пробубнил Горст, отодвигая его руку в сторону, и предпринимая тщетную попытку одёрнуть китель. — Спасибо. — Он двинулся в морось вослед фургону, почти слыша издевательский смех бойцов и их офицеров, изгалявшихся за его спиной.

Лорд-маршал Крой, командующий армиями Его величества на Севере, реквизировал для своей временной ставки крупнейшее здание в дюжине миль, а именно — хижину-ночлежку, до того поросшую мхом, что на вид она более походила на застарелую навозную кучу. Беззубая старуха и её ещё более древний муж, видимо, выселенные жильцы, сидели на пороге прилежащего сарая под прохудившейся до нитки шалью, и глазели, как Горст хлюпал к их бывшему парадному входу. Воодушевлёнными они не казались. Как и четверо караульных, топтавшихся у крыльца под мокрыми непромокаемыми плащами. Равно как и собрание промокших офицеров, заполонивших низкие сени. Когда Горст входил, пригнувшись под притолокой, они переглядывались в ожидании, и все как один удручились, разобрав, кто именно пришёл.

— Это Горст, — хмыкнул кто-то, будто бы ждал короля, а получил мальчика на посылках.

Воистину здесь было средоточие воинской доблести. Ключевой фигурой выступал маршал Крой, с непоколебимой выправкой восседая во главе стола, безукоризненный в свежевыглаженной чёрной форме, тугой воротник подчёркнут серебряными листьями, каждая стальная сединка на голове выражала напряженное внимание. Его начальник штаба, полковник Фельнигг, как штырь торчал около него — маленький, шустрый, с не упускающими ни одной мелочи сверкающими глазами, его подбородок непомерно высоко вздёрнут. Или вернее, раз уж он был примечательно бесподбородочным человеком, его шея образовывала практически прямую линию от воротника до ноздрей клювастого носа. Точно чванливый сарыч ждёт труп, чтобы начать пиршество.

Из генерала Миттерика обед получился бы знатный. Тот был крупным мужчиной, с крупным лицом, сверхразмерные черты которого определённо с трудом втискивали на свободное место в передней части головы. Где Фельнигу не хватало подбородка, у Миттерика наблюдался избыток, да ещё с лихой расселиной посередине. Как будто к его величественным усам подвесили жопу. Он надел незабываемые краги буйволовой кожи, почти по самый локоть, наверно предназначенные создать впечатление человека дела, но Горсту пришли на ум лишь рукавицы, которые крестьянин мог бы надеть, чтобы прочистить зад прихворнувшей корове.

Миттерик нахохлил бровь на засохшую грязь на мундире Горста.

— Снова подвиги, полковник Горст? — спросил он под лёгкие смешки.

Засунь их в свою усатую жопу, коровья ты ковырялка, надутый мочевой пузырь. Слова чесались на губах Горста. Но с его фальцетом, чтоб он не произнёс, смеяться будут лишь над ним самим. Выйти в одиночку на тысячу северян всяко лучше пытки светской беседы. Поэтому он превратил родившийся в горле звук в приторную ухмылочку, и сопроводил своё унижение улыбкой. Как обычно и поступал. Отыскал самый темный угол, скрестил на замаранном кителе руки и подавил злость, представляя, как язвительно усмехались бы головы штабников Миттерика на пиках воинства Чёрного Доу. Занятие не самое верноподданническое, зато вполне утолительное.

Это не мир, а шиворот-навыворот сляпанная обманка, раз таким вот, с позволения сказать, мужчинам, если их вообще можно назвать мужчинами, позволено смотреть свысока на такого, как я. Я стою вдвое больше вас всех. И эти — лучшие, что нашлись у Союза. Мы заслуживаем поражения.

— Не запачкав рук, войну не выиграть.

— Что? — Горст угрюмо покосился вбок. Возле него в потрёпанной куртке облокачивался Ищейка, с выражением вселенского измождения на не менее потрёпанном лице. Северянин расслабленно откинул голову назад, пока та тихонько не тюкнулась о шелушащуюся стену. — Иной народ скорее уж остался бы чистым, да? И проиграл.

Горст не мог позволить себе взять в союзники единственного ещё большего отщепенца, чем сам. Он юркнул в привычное молчание, как в удобно разношенные боевые латы, и обратил внимание на нервную болтовню офицеров.

— Когда они прибудут?

— Скоро.

— Сколько их там?

— По слухам, трое.

— Один-единственный. Обошлись всего лишь одним членом Закрытого совета.

— Закрытого совета? — взвизгнул Горст, нервное возбуждение унесло голос почти за пределы человеческой слышимости. Тошнота послевкусия ужаса, что охватил его в день, когда те страхолюдные старики сместили его с должности. Мимоходом раздавили мои мечты, как мальчишка давит жука. — Следующий… — и его вывели в коридор, и чёрные двери захлопнулись за ним, как крышка гроба. Больше не рыцарь-телохранитель. Больше никто, одна лишь смешная пищалка. Моё имя стало нарицательным немилости и провалу. Ему до сих пор мерещилась стена тех вялых и обвислых издевательских усмешек. И во главе стола, бледное лицо короля, со стиснутой челюстью, отказывающегося встречаться глазами с Горстом. Будто бы крах вашего самого верного слуги не более чем утомительная обыденность…

— Который из них? — интересовался Фельнигг. — Известно?

— Не имеет особого значения. — Крой посмотрел в сторону окна. За полураскрытыми ставнями усиливался дождь. — Мы и так уже знаем, что они скажут. Король требует великую викторию, вдвое быстрее и вдвое меньшей ценой.

— Как обычно! — Миттерик кукарекал с регулярностью перевозбуждённого кочета. — Задолбали политиканы, сующие носы в наше дело! Клянусь, те жулики в Закрытом Совете стоят нам больше жизней, чем все проклятущие враги вообще…

С громким треском повернулась дверная ручка, и в комнату вошёл крепко сложенный старик, совершенно лысый, с короткой седой бородой. Сходу он не создавал впечатления верховной власти. Его одежды пропитались дождём и изгвоздились грязью лишь слегка слабее мундира самого Горста. Посох из обычного дерева, окован сталью, скорее палка для ходьбы, чем жезл кабинета правительства. Но всё же, хотя он и его единственный слуга, скромно прошаркавший следом, десять к одному уступали в численности самым ярким и высокомерным павлинам во всей армии, это офицеры стали теми, кто задержал дыхание. От старика исходило ощущение пренебрежительной уверенности, беспрекословного повелевания, хозяйской ответственности. Как от забойщика скота, бросающего глаз на своих утренних хрюшек.

— Лорд Байяз. — Лицо Кроя побледнело, слегка. Пожалуй, это вообще первый раз, когда Горст увидел застигнутого врасплох маршала, и не его одного. Переполненная комната не остолбенела бы сильней, если в качестве представителя совета им на тачке прикатили бы труп Гарода Великого.

— Джентльмены. — Байяз, походя, швырнул посох своему кудрявому слуге, легонько шикнув, вытер капли дождя с лысой макушки и стряхнул их с ребра ладони. Для легендарной личности он не церемонился. — Ну и погодка тут у нас? Порою я люблю Север, а порой… чуть меньше.

— Мы никак не ожидали…

— Да и с чего бы вам ждать? — Байяз хихикнул в искреннем добродушии, которое как-то умудрялось казаться угрожающим. — Я на пенсии! Я снова оставил пустым место в Закрытом Совете и переживаю своё старческое слабоумие в моей библиотеке, вдали от жерновов политики. Но раз уж война сама пришла ко мне на порог, то подумалось — было бы нерадиво не заглянуть. Я привёз с собою деньги — я так понимаю, выплаты несколько просрочены.

— Немножко, — подтвердил Крой.

— Немножко ещё и солдатский напускной слой чести и послушания с лёгкостью может стереться напрочь, а, джентльмены? Без своей золотой смазки великий механизм армии Его величества, как и многое другое в нашей жизни, скоро бы остановился, не так ли?

— Забота о достатке людей всегда наше первоочерёдное стремление, — нерешительно произнёс лорд маршал.

— И моё! — ответил Байяз. — Я здесь только чтобы помочь. Так сказать, держать ступицы в масле. Наблюдать, и может иногда, по случаю, давать некие незначительные указания. Командуете вы, лорд маршал, разумеется.

— Разумеется, — эхом отозвался Крой, но никто до конца не поверил. Это, как бы то ни было, Первый из магов. Человек, предположительно проживший сотни лет, предположительно обладающий волшебной силой, предположительно выковавший Союз, посадивший на трон короля и выгнавший гурков и проделывая это, опустошивший добрую половину Адуи. Предположительно. Едва ли такой человек знаменит неохотой лезть в чужие дела. — Э-э… разрешите представить вам генерала Миттерика, командира второй дивизии Его величества?

— Генерал Миттерик, даже замуровавшись с моими книгами, я слышал легенды о вашей доблести. Большая честь.

Генерал распушил хвост от счастья. — Нет, нет! Для меня честь куда больше!

— Да, — произнёс Байяз с внезапной небрежной жестокостью.

Крой храбро ринулся в наступившую тишину.

— Это мой начальник штаба, полковник Фельнигг, а это предводитель тех северян, кто против Чёрного Доу и воюет бок о бок с нами, Ищейка.

— Ага! — Байяз вскинул брови. — По-моему у нас имелся общий друг, Логен Девятипалый.

Ищейка, единственный в комнате, кто не источал ни капли благоговения, спокойно выдержал его взгляд:

— Я далеко не убеждён, что он умер.

— Если кто и в силах обмануть Великого Уравнителя, то это был — или есть — он. В любом случае он потерян для Севера. Для всего мира. Великий человек, и безутешна по нему тоска.

Ищейка пожал плечами.

— Так или иначе, человек. В нём и хорошее, в нём и плохое — как у всех. А что до безутешности, так это смотря кого спрашивать, так ведь?

— Верно, — Байяз одарил его удручённой улыбкой и бегло произнёс на северном наречии: — В таких делах надо смотреть правде в глаза.

— Надо, — отозвался Ищейка. Горст сомневался, понял ли кто иной в комнате, их небольшой обмен фразами. Он не был уверен до конца, что со своим знанием северного наречия понял и сам.

Крой попытался вести события:

— А это…

— Разумеется, Бремер дан Горст! — Байяз тепло пожал ему руку, и тем самым потряс Горста до самых сапог. Для его возраста у него не слабая хватка. — Я видел ваш с королём фехтовальный поединок, сколько уже лет назад? Пять? Шесть?

Горст, если надо, отсчитал бы прошедшие с тех пор часы. И это сверх меры красноречиво говорит обо мне — о тени, едва влачащей жизнь. Мой звёздный час до сих пор корчится в унижении фехтовального матча.

— Девять.

— Девять, подумать только! Десятилетия летят мимо меня словно листья на ветру. Никто не заслуживал чемпионского звания больше вас.

— Меня побили честно.

Байяз наклонился вплотную.

— Как бы то ни было, вас побили. На самом деле только это и в счёт, да? — И он хлопнул Горста по локтю, будто поделился им двоим понятной шуткой, хотя если и поделился, то она осталась понятна одному лишь Байязу. — Помнится, вы были в рыцарях-телохранителях? Разве не вы оберегали короля в Битве за Адую?

Горст зарделся. Был, как всем здесь хорошо известно, но теперь я ничто, лишь убогий козёл отпущения, мной попользовались и выгнали, будто хамский младший сынок его лордства какой-то служанкой. Теперь я…

— Полковник Горст служит здесь королевским обозревателем, — рискнул вставить Крой, при виде его замешательства.

— Разумеется! — Байяз щёлкнул пальцами. — После того происшествия в Сипани.

Лицо Горста раскраснелось, словно само название города было пощёчиной. Сипани. И сходу большая часть Горста перенеслась туда, где он проводил так много времени: на четыре года назад, в безумие Дома удовольствий Кардотти. Спотыкаясь в дыму, в отчаянных поисках короля, прорываясь к лестнице, глядя на то лицо в маске — а потом долгое, с отскакиванием от ступенек, падение вниз, в несправедливую опалу. Он заметил усмешки среди ярких, смазанных в пятна, лиц. Открыл пересохший рот, но оттуда как обычно, не прорезалось ничего толкового.

— Ай, да ладно. — Маг утешительно похлопал Горста по плечу — так треплют старую, давным-давно ослепшую сторожевую собаку, если изредка из жалости кинут ей кость. — Возможно, у вас получится снова заслужить королевскую милость.

Это уж зависит от того, слышь ты, тайное и сокровенное очко, пролью ли я на Севере до капли всю свою кровь. — Возможно.

Но Байяз уже выдвинул стул и сцепил перед собою пальцы.

— Итак! Обстановка, лорд маршал?

Крой одёрнул и подровнял мундир, пододвигаясь к грандиозной карте, настолько большой, что чтобы уместить её на самой просторной стене захудалой лачуги, ей завернули края.

— Дивизия генерала Челенгорма здесь, к западу от нас, — бумага хрустела под указкой Кроя. — Он продвигается на север, сжигая поля и деревни, надеясь принудить северян к бою.

Байяз казался уставшим.

— Мммм.

— Тем временем дивизия лорда-губернатора Мида, при поддержке большинства верных Ищейке северян, совершила марш на юго-восток и осадила Оллензанд. Дивизия генерала Миттерика остаётся между ними. — Тук, тук, стучала указка с жестокой точностью. — Готова оказать поддержку обеим. Маршрут снабжения проходит с юга, из Уффриса, по неважным дорогам, по сути, тропам, но мы…

— Разумеется. — Байяз взмахом увесистой ладони объявил всё это несущественным. — Я прибыл сюда не влезать в детали.

Указка Кроя воспарила без цели.

— Тогда…

— Представьте себя, лорд-маршал, прорабом-каменщиком, работающим над башней великого дворца. Мастером, чья увлечённость, умение и внимание к мелочам неоспоримы никем.

— Каменщиком? — Миттерик выглядел сбитым с толку.

— Затем представьте Закрытый Совет в качестве архитекторов. Наша ответственность не в подгонке одного камня к другому, она в проекте вида всего здания целиком. Скорее политика, нежели тактика. Армия есть инструмент правительства. Её должно использовать на благо правительственных интересов. В ином случае, какой в ней толк? Баснословно дорогая машина, чтобы… чеканить медали. — Собрание неуютно поёрзало. Такие разговоры не для игрушечных солдатиков.

— Политика правительства подвержена внезапным переменам, — зароптал Фельнигг.

Байяз взглянул на него как школьный наставник на тупицу, подрывающего уровень его класса.

— Мир текуч и подвижен. Мы обязаны быть подвижны не менее. И с тех пор, как начались нынешние неприятности, обстоятельства текли вовсе не в лучшую сторону. Дома вновь неспокойны крестьяне. Военные налоги, и так далее. Беспокойны, беспокойны, вечно беспокойны. — Он беспокойно побарабанил пальцами по столешнице. — И наконец-то, построили новый Круг Лордов, поэтому Открытый совет собрался на заседание и знатным аристократам есть кого винить. И они обвиняют. Уже чудовищно долгое время. Очевидно, причина в нетерпении от отсутствия подвижек.

— Треклятые пустозвоны, — прохрипел Миттерик. Определённо подтвердил наблюдение, о том, что люди всегда ненавидят в других наиболее ненавистное в самих себе.

Байяз вздохнул:

— Порой мне кажется, что я строю замки из песка на пути могучего потока. Гурки не сидят, сложа руки, нет конца их интригам. Но раньше они хотя бы были единственными, кто соперничал с нами за рубежом. Теперь же ещё и эта Талинская Змея, Муркатто. — Он насупился, будто её имя омерзительно на вкус, глубокие морщины на лице заострились. — Пока наши войска запутались здесь, эта окаянная баба всё сильней сжимает хватку на Стирии, осмелев от убеждения, что Союз мало что может сделать ей наперекор. — Собрание несколько всполошилось недовольным патриотическим ропотом. — Проще говоря, джентльмены, цена данной войны в золоте, престиже, упущенных возможностях становится чересчур высокой. Закрытый совет требует скорейшего разрешения ситуации. Естественно, как солдаты, вы склонны трепетно относиться к войне. Но боевые действия полезны лишь тогда, когда обходятся дешевле иных способов. — Он не спеша поднял с рукава пушинку, хмуро рассмотрел её и щелчком сбросил. — В конце концов, это Север. Я имею в виду… что тут может дорого стоить?

Настала тишина. Затем маршал Крой прочистил горло:

— Закрытый совет требует скорейшего разрешения… они имеют в виду к концу сезона военных действий?

— К концу сезона? Нет, нет. — Офицеры с явным облегчением выдохнули. — Значительно раньше.

Шум нарастал медленно. Потрясённое, удушливое аханье, затем лепет ужаса, затем шепоток ругательств и бурчанье неверия, профессиональная офицерская обида одержала верх над обычно несокрушимым низкопоклонством.

— Но мы никак не можем…! — Миттерик взвился, ударяя по столу кулаком в рукавице, но быстро опомнился. — Я хочу сказать, сожалею, но мы не в силах…

— Господа, господа. — Крой усадил свою неуправляемую стаю, и воззвал к здравому смыслу. Лорд-маршал в крайней степени здравомыслящ. — Лорд Байяз… Чёрный Доу продолжает от нас ускользать. Обходить и откатываться назад. — Он указал на карту, как будто на ней проступали реалии, с которыми просто невозможно спорить. — На его стороне преданные командиры. Его люди знают местность, их поддерживает народ. Он мастер стремительного отхода и манёвра, быстрого сосредоточения и внезапного нападения. Он уже заставал нас врасплох. Если мы сломя голову бросимся в бой, все шансы, что…

Но с тем же успехом он мог увещевать прибой. Первого из магов всё это не интересовало.

— Вы снова скатываетесь к мелочам, лорд-маршал. Каменщики и архитекторы и так далее, не я ли об этом говорил? Король послал вас сюда сражаться, а не передислоцироваться вокруг да около. Я не сомневаюсь, что вы отыщете способ принудить северян к решительной битве, а если нет, что ж… любая война — лишь прелюдия к переговорам, не так ли? — Байяз встал, и офицеры, судорожно шаркая, запоздало поднимались следом. Скрипели стулья, стукались мечи.

— Мы… в восторге от вашего прибытия, — сумел выдавить Крой, хотя военные совершенно явно выражали абсолютно противоположные чувства.

Тем не менее, Байяз казался глухим к иронии.

— Хорошо, потому что я останусь пронаблюдать. Меня сопровождают несколько господ из Университета Адуи. У них есть разработка, которую мне любопытно испробовать.

— Будем содействовать, чем только сможем.

— Отлично. — Байяз широко улыбнулся. Единственная улыбка в комнате. — Я оставлю обтёсывание камней вашим… — Он вскинул брови на абсурдные рукавицы Миттерика. — Умелым рукам. Джентльмены.

Пока стоптанные сапоги первого из магов и такие же его одинокого слуги стихали за горницей, офицеры хранили напряжённую тишину. Прямо дети, которых рано отправили в кровать, изготовились выпрыгнуть из простыней сразу, как только родители удалятся на безопасное расстояние.

Они услышали, как закрылась главная дверь, и через мгновение разразился сердитый гомон.

— Что за чёрт…

— Да как он смеет?

— До конца сезона? — плевался Миттерик. — Он совсем чокнулся!

— Сумасбродство! — отрезал Фельнигг. — Чудачество!

— Задолбали политиканы!

Но Горст улыбался, и не только смятению Миттерика и остальных. Теперь им придётся искать схватки. А ради чего бы сюда не приехали они — я приехал драться.

Крой призвал раздражённых офицеров к порядку, грохоча по столу указкой:

— Господа, прошу! Закрытый совет высказался, это значит, высказался король, и нам остаётся лишь приложить все усилия, выполняя приказ. В конце концов, мы же каменщики. — Когда шум утих, он повернулся к карте, пробегая глазами тракты, холмы, реки Севера. Боюсь, мы вынуждены отбросить осторожность и сосредоточить войска для массированного рывка на север. Ищейка?

Северянин по-солдатски шагнул к столу и чеканно отдал честь:

— Маршал Крой, сэр! — Разумеется, шутка, ведь он всё-таки скорее союзник, чем подчинённый.

— Если мы всей силой пойдём на Карлеон, вероятно Чёрный Доу наконец-то даст нам бой?

Ищейка почесал щетинистую скулу.

— Может и так. Он не из самых терпеливых. Как-то чудно, что он несколько последних месяцев позволял вам топтаться в своём подворье. Хотя он всегда был непредсказуем, как сволочь, Чёрный-то Доу. — Ненадолго на лице северянина проступила горечь, будто он вспоминал нечто болезненное. — Скажу вам одно, если он решится на бой, то не станет вам его давать. Он вобьёт вам его прямо в задницу. Но всё-таки попытаться стоит. — Ищейка ухмыльнулся командирам. — Особенно если вы любите, когда вам что-нибудь вбивают в задницу.

— Отнюдь без удовольствия, но говорят, полководец обязан быть готов ко всему. — Крой отследил тракт до перекрёстка и постучал пальцем по бумаге. — Что тут за город?

Ищейка перегнулся через стол, искоса рассматривая карту. При этом он как следует потеснил пару подвернувшихся штабных офицеров, выражая совершенное безразличие к их неудобству.

— Это Осрунг. Старый город, стоит в полях, с мостом и мельницей, должно быть… сотни три или четыре народу в мирное время? Несколько каменных построек, а в основном деревянные. Окружён высоким частоколом. Раньше там имелся охрененно здоровский трактир, но, сами знаете, ничто не остаётся так, как раньше.

— А вон тот холм? Возле места, где встречаются дороги на Оллензанд и Уффрис?

— Герои.

— Странное имя для холма, — хрюкнул Миттерик.

— Назвали в честь круга старых камней на вершине. Под ними покоятся какие-то воины древних дней, или это только молва, не важно. Оттуда сверху у вас будет полный обзор. Я на днях послал дюжину осмотреться, собственно, глянуть, вдруг кто из ребятишек Доу покажет личико.

— И?

— Пока ничего, но нет и причин им там быть. Если на наших вдруг нападут, неподалёку подмога.

— Стало быть, у этой точки. — Крой вытянул шею ближе к карте, надавив кончиком указки на холм, будто усилием воли мог переместить туда армию. — У Героев. Фельнигг?

— Сэр?

— Отправьте весть лорду-губернатору Миду, прервать осаду Оллензанда, выступить со всей поспешностью и соединиться с нами у Осрунга.

Это вызвало пару резких вдохов.

— Мид взбесится, — заметил Миттерик.

— Он часто так делает. Обычно без толку.

— Я той дорогой поеду обратно, — сказал Ищейка. — Забрать остальных ребят и двинуть с ними на север. Готов доставить послание.

— Будет лучше, если полковник Фельнигг отвезёт его лично. Лорд-губернатор Мид не… самый ярый поклонник северян.

— Не то что остальные из вас, а? — Ищейка показал цвету Союза полный рот острых жёлтых зубов. — Ну, значит, я выдвигаюсь. Если повезёт, увижу вас на Героях через сколько… три дня? Четыре?

— Пять, если погода не распогодится.

— Это Север. Пусть уж будет пять. — И следом за Байязом он покинул низкую горницу.

— Ну, пускай мы и хотели сделать по-другому. — Миттерик припечатал мясистым кулаком по мясистой ладони. — Но кое-что мы им таки покажем, да? Вытащим этих скользких мразей на открытое место и кое-что им покажем! — Когда он резко поднялся, задрожали ножки кресла. — Я пришпорю свою дивизию. Нам придётся устроить ночной марш, лорд-маршал! Вперёд на врага!

— Отставить. — Крой уже сидел за столом и макал перо в чернила, чтобы писать приказы. — Ночью оставайтесь на месте. На таких дорогах, при такой погоде от спешки будет больше вреда, чем пользы.

— Но, лорд-маршал, если мы…

— Я подразумевал бросок, генерал, но не головою в пропасть. Нам нельзя перегружать людей. Необходимо подготовиться.

Миттерик рывком напялил свои краги.

— Будьте вы прокляты, проклятущие дороги! — Горст посторонился, пропуская из комнаты его вместе со штабом, безмолвно желая им на пути бездонную яму.

Крой, не прерывая письма, вскинул брови.

— Те, кто в здравом уме… в бой не рвутся. — Его перо чётко царапало бумагу. — Нужен кто-то для доставки этого приказа генералу Челенгорму. Со всей поспешностью выступать к Героям и обеспечить безопасность холма, города Осрунг и всех остальных переправ через реку, что…

Горст выступил вперёд.

— Я возьму его. — Если предстоит бой, дивизия Челенгорма попадёт в него первой. А я буду первым в первом ряду. В штабах я призраков Сипани не похороню. — Нет никого, кому бы я надёжнее его доверил. — Горст ухватился за приказ, но маршал пока что не выпустил его из рук. Всё так же спокойно смотрел, подняв глаза — сложенная бумага мостом пролегла между ними. — Однако, помните. Вы королевский обозреватель, а не королевский чемпион-поединщик.

Я ни тот и ни тот. Я знаменитый мальчик на побегушках, нахожусь здесь, потому что больше меня никуда не берут. Я секретарь в мундире. В грязном мундире, так уж вышло. Я мертвец, ещё покуда дёргающийся. Ха-ха! А вот здоровенный увалень с нелепым голосом! Пускай он перед нами спляшет!

— Есть, сэр.

— Итак, пожалуйста, обозревайте. Но будьте добры, без геройства. Не так, как другим днём в Бардене. На войне геройству не место. Особенно на такой, как эта.

— Есть, сэр.

Крой отпустил приказ и отвернулся изучать карту, отмеряя дистанции вытянутыми указательным и большим пальцем. — Король ни за что не простил бы мне вашей потери.

Король меня здесь бросил, и буде меня разрубят на части и расплескают мозги по всему Северу, никто не проронит и ссаной капли. А я в последнюю очередь.

— Есть, сэр. — И Горст зашагал вон, за дверь и обратно под дождь, где его ударила молния.

Она была там, ступала, пробираясь через заболоченный двор навстречу ему. Посреди всей этой унылой слякоти, её улыбающееся лицо горело подобно раскалённому солнцу. Восторг сокрушил его, заставил тело петь, а дыханье затаиться. Проведённые вдали от неё месяцы не принесли ни малейшей пользы. Он всё так же безнадёжно, беспомощно, безысходно влюблён.

— Финри, — прошептал он исполненным благоговения голосом, словно волшебник из какой-то нелепой сказки произнёс слово власти. — Вы здесь? Для чего? — Почти ожидая, что она растает в ночи домыслом его взвинченного воображения.

— Отца повидать. Он тут?

— Пишет приказы.

— Как обычно. — Она опустила взор на Горстов мундир и вздёрнула бровь, на дожде потемневшую от каштановой до совсем чёрной и тонко заострившейся. — Как видно, по-прежнему копается в грязи.

У него даже застыдиться не вышло. Он заблудился в её глазах. К мокрому лицу липли пряди волос. Он желал ими стать. Я не мог и представить ничего прекраснее той, какой ты была раньше, но теперь ты ещё восхитительней. Он не отваживался смотреть на неё и боялся отвести взгляд. Ты прекраснейшая женщина в мире — нет — во все времена — нет — наипрекраснейшее созданье всех времён. А теперь убей меня, чтоб твоё лицо оказалось последним, увиденным мною.

— Вы неплохо выглядите, — промямлил он.

Она оглядела свой промокший дорожный плащ, забрызганный до талии.

— Подозреваю, вы не до конца честны со мной.

— Я не привык лукавить. — Люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю…

— А у вас всё в порядке, Бремер? Ведь мне можно называть вас Бремер?

Тебе можно выбить каблуками мои глаза. Только ещё раз произнеси моё имя.

— Конечно, я… — Болен мой разум и тело, погребена моя удача и слава, ненавижу весь свет и всё на нём, но это ничего не значит, пока со мною ты. — Ну.

Она протянула руку и он склонился поцеловать её подобно деревенскому жрецу, удостоенному прикосновения к краю мантии Пророка…

На её пальце было золотое кольцо с маленьким, сверкающим голубым камнем.

Кишки Горста скрутило так туго, что он чуть было полностью не утратил контроль над их содержимым. Лишь сверхчеловеческое усилие удержало его на ногах. Он едва смог прошептать.

— Это…

— Да, обручальное кольцо! — Знает ли она, что лучше бы ей ткнуть ему в лицо отрубленной головой?

Он вцепился в свою улыбку, как утопающий за единственную деревянную палку. Он почувствовал, что его губы сдвинулись, и услышал собственный писк. Свой противный, бабский, жалкенький писк:

— Кто этот джентльмен?

— Полковник Гарод дан Брок. — В её голосе проступила гордость. Что бы я отдал, чтобы услышать так моё имя? Всё что у меня есть. То есть ничего, кроме чужих издёвок.

— Гарод дан Брок, — просипел он, и само имя было песком во рту. Конечно же он знал этого человека. Они были в отдалённом родстве, четвероюродные братья или что-то типа того. Было дело, они общались, годы тому, когда Горст служил в гвардии его отца, лорда Брока. Потом лорд Брок потянулся к короне и проиграл, и скрылся, осуждённый за тягчайшую измену. Его старшему сыну была, однако, дарована королевская милость. Отняты его обильные земли и высокопарные титулы, зато сохранена жизнь. Как же Горсту сейчас захотелось, чтобы король был не столь милосерден.

— Он служит при штабе лорда-губернатора Мида.

— Да. — Брок до блевоты смазлив, непринуждённо улыбается и подкупающе обаятелен. Сволочь. Нравится людям и пользуется успехом, вопреки отцовскому падению. Гад. Добрыми делами и храбростью заслужил свой пост. Пидор. Является всем, чем не был Горст.

Он до дрожи стиснул правый кулак, и представил, как отрывает им улыбчивую челюсть Гарода дан Брока от его симпатичной башки.

— Да.

— Мы очень счастливы, — сказала Финри.

Рад за вас. Хочу себя убить. Она не причинила бы боли острее, если б раздавила ему член тисками. Неужели она такая дура, что не видит его насквозь? Какая-то её часть обязана знать, обязана наслаждаться его унижением. О, как я люблю тебя. О, как я тебя ненавижу. О, как я тебя хочу.

— Примите оба мои поздравления, — пробубнил он.

— Я скажу мужу.

— Да. — Да, да, скажи ему чтоб он сдох, скажи, чтоб он сгорел, да поскорее. Пока горло щекотала рвота, Горст удерживал на лице перекошенную улыбку ужаса. — Да.

— Мне пора к отцу. Наверно, мы скоро с вами увидимся?

О, да. Очень скоро. На самом деле — сегодня ночью, пока я без сна буду лежать с хуем в кулаке, воображая, что это твой рот…

— Надеюсь.

Она уже шла дальше. Для неё — мимолётная встреча со старым знакомым. Для него, стоило ей отвернуться — упала ночь. Меня заваливает землёй, у меня во рту комья и могильный песок. За ней стукнула дверь, а он ещё долго просто стоял под дождём. Ему хотелось рыдать и рыдать, оплакивать все свои рухнувшие надежды. Ему хотелось упасть на колени в грязь и вырвать с головы оставшиеся волосы. Ему хотелось кого-нибудь убить, и совсем не важно, кого. Может, самого себя?

Вместо этого он резко выдохнул, слегка пшикнув ноздрёй, и зашлёпал прочь сквозь хлябь, в сгущающиеся сумерки.

В конце концов, ему надо доставить послание. И без геройства.

Ударом топора палача грохнули двери конюшни, и всей знаменитой надменности Кальдера едва хватило помешать ему взвиться в воздух. Военные советы никогда не были его любимыми видами сборищ, особенно военные советы его врагов. Тут присутствовали трое из пяти боевых вождей Доу и, как полагалось при неуклонно падающем везении Кальдера, они оказались теми тремя, кому он нравился меньше всего.

Глама Золотой от корней волос до пальцев на ногах смотрелся героем — крепок костяшками здоровенных кулаков, привлекателен тяжёлой челюстью. Длинные волосы, торчащие усы и ресницы до самых кончиков — всё тускловато-золотистого цвета. Он нацепил на себя больше жёлтого металла, чем принцесса в день свадьбы — золотой торк вокруг шеи, браслеты на толстых запястьях, пригоршни колец на толстых пальцах — каждая его частица отшлифована бахвальством и себялюбием до настоящего блеска.

Кайрм Железноглав представлял совершенно иное зрелище. Его иссечённое шрамами лицо — настоящая угрюмая крепость, об которую запросто можно затупить топор, глаза-гвозди под наковальней надбровных дуг, подрезанные волосы и бескомпромиссно чёрная борода. Он пониже Золотого, но куда шире, человек-глыба, под плащём черного медвежьего меха блестит кольчуга. Ходил слух, что он задушил того медведя. Видать за то, что тот не так на него посмотрел. И Железноглав, и Золотой мало чего проявляли к Кальдеру кроме презрительного неуважения, но по счастью их воротило друг от друга так же сильно, как ночь ненавидит день и обоюдная вражда не оставляла в их колчанах ненависти ни для кого другого.

Что касается ненависти, неисчерпаемого запаса Бродды Стодорога хватит на всех. Он был из тех сволочуг, кто тихо не может даже дышать. Страшный, как итить твою мать, он, само собой, с наслаждением выставлял это напоказ, злобно ухмыляясь из темноты, будто деревенский извращенец на идущую мимо молочницу. Гнойные зубы, гнойная вонь и гнойная речь, да ещё какая-то мерзкая угристая сыпь облепила кривое лицо — по всем признакам предмет его небывалой гордости. Он сделался злейшим врагом отца Кальдера, проиграл два сражения, был вынужден склониться и отдать всё, что у него было. Получив своё обратно, его нрав кажется лишь ухудшился, и он запросто перенёс свою многолетнюю горечь и злобу с Бетода на его сыновей, в особенности на Кальдера.

Наконец там был глава этого разношёрстного семейства упырей — сам Чёрный Доу, провозгласивший себя хранителем Севера. Он вольготно уселся на трон Скарлинга, поджав одну ногу, и легонько постукивая по полу другой. Нечто вроде улыбки просвечивало на его изрытом глубокими морщинами, исполосованном тяжкими шрамами лице, зато глаза были прищурены и коварны, как у голодного котища, как раз сейчас выследившего голубя. Он повадился носить дорогие одежды, и искрилась цепь, что раньше лежала на плечах отца Кальдера. Но скрыть то, кто он есть, он не мог — да, в общем-то, и не хотел. Убийца, до самых кончиков ушей. Вернее уха, раз уж от левого оставалась лишь тряпица хрящика.

Вдобавок, будто бы для устрашения не хватало имени Чёрного Доу и его усмешки, тот, чтоб уж наверняка, решил подкрепить их грудой стали. Длинный серый меч прислонён к трону Скарлинга с одного боку, зазубренная от долгого употребления секира с другого, в непосредственной близи его покачивающихся пальцев. Пальцев убийцы — заскорузлых, мозолистых, по костяшки кулака в отметинах и шрамах от целой жизни, мёртвые знают, каких тёмных дел.

Во мраке за плечом Доу стоял Полноги. Его второй, что означало ближайший телохранитель и главный жополиз, прилип к хозяину неотвязно как тень, зацепив большие пальцы за перевязь меча с серебряными пряжками. Позади торчали двое его карлов: броня, окованные края щитов и обнажённые мечи — всё сверкало. Остальных понапихали у стен и по бокам от дверей. Стоял дух застарелого сена и старых кляч, но куда сильнее вонь ожидаемого насилия, густая, как гниль болотного газа.

И, коли всего этого будет мало, чтобы Кальдер обгадил свои превосходно пошитые штаны, за его плечом по прежнему возвышался Трясучка, добавляя к общему блюду свою собственную ледяную угрозу.

— Ух, да это же отважный Принц Кальдер. — Доу окинул его взглядом сверху донизу, будто котяра куст, на который собрался нассать. — Милости просим назад на войнушку, парень. Уж на этот-то раз ты станешь делать, как тебе, блядь, велено?

Кальдер отвесил поклон:

— Всегда ваш покорный слуга. — Он усмехнулся, как если бы сами эти слова не жгли ему язык. — Золотой. Железноглав. — Он уважительно кивнул каждому. — Мой отец всегда говорил, что на Севере не отыскать двух таких же преданных сердец. — Его отец говорил, что на Севере не отыскать двух таких же дубовых лбов, но в любом случае ложь принесла проку не больше брошенной в колодец монеты. Железноглав и Золотой никак не откликнулись, лишь испепеляли друг друга взглядом. Кальдер почувствовал острую нужду в ком-то, кто его любит. Ну, по крайней мере, не хочет его смерти. — А где Скейл?

— Твой брат отправился на запад, — сказал Доу. — Повоевать.

— Тебе рассказывали, что это такое, мальчик? — Стодорог повернул голову и харкнул сквозь дыру в коричневых передних зубах.

— Это вроде бы… ну типа, когда мечи и всё такое? — Кальдер окинул конюшню взглядом, полным надежд — не закрались ли где его союзники, и остановился на изуродованной гримасе Трясучки — она ещё хуже улыбки Доу. Расщелины отвратительных шрамов всегда оказывались ужаснее, чем способна удержать его память — сколько б раз он ни бросал на них взгляд.

— Папенька твоей жёнушки где-то в дне пути на восток, — проговорил Доу. — Раздаёт оружие.

Золотой хмыкнул:

— Я опупею от удивления, если там найдётся хотя бы один способный держать копьё парнишка, кому его ещё не всучили.

— Ну что ж, он выскребет что есть. Есть мнение, нам понадобятся любые руки, когда дело дойдёт до битвы. Может быть, даже твои.

— Держите меня и оттаскивайте! — Кальдер хлопнул по рукояти меча. — Не дождусь, когда начнём?!

— Да ты свою поеботу хоть раз из ножен вытаскивал? — глумился Стодорог, вытягивая шею, чтоб снова харкнуть.

— Разок было дело. Пришлось постричь мохнатую манду твоей дочурки, а то никак не получалось ей присунуть.

Доу взорвался хохотом. Золотой хихикнул. Железноглав едва-едва усмехнулся. Стодорог подавился плевком и пустил по щеке струйку блестящей слюны, но Кальдер не переживал. Уж лучше он сделает выигрышный ход в глазах тех, кто ещё для него не полностью потерян. Ему надо каким-то образом завоевать, перетащить на свою сторону, хотя бы одного из этих конченых мудил.

— Ни в жизнь не думал, что так скажу. — Доу переводил дыхание и тёр глаза пальцем, — но я, Кальдер, по тебе соскучился.

— Взаимно. Уж по мне всяко лучше месить навоз на конюшне, чем целовать жену в Карлеоне. Что намечается?

— Сам знаешь. — Доу взялся за навершие меча большим и средним пальцем, вращая его туда-сюда, серебристое клеймо у рукояти вспыхивало, отражая свет. — Война. Там засада, здесь набег. То мы вырежем несколько отбившихся рот, то они спалят пару деревень. Война. Твой брат крепко им наподдал — южанам стало, о чём подумать. Полезный человек, твой брат, в нём есть стержень.

— Жаль одно — больше сыновей твой отец не родил, — пробурчал Стодорог.

— Трещи дальше, старикашка, — сказал Кальдер, — и ты у меня весь день будешь выглядеть как хер.

Стодорог вздыбился, но Доу осадил его взмахом:

— Хорош письками мериться. Мы тут ведём войну.

— И сколько пока что одержали побед?

Короткая, невесёлая пауза.

— Битв не было, — хрюкнул Железноглав.

— Этот самый Крой, — с другой стороны конюшни усмехнулся в свою очередь Золотой, — тот, кто у Союза за главного.

— Они зовут его — маршал.

— Как бы они его не звали, мужик он осторожный.

— Как зассыха, блядь, вот уж, — пробурчал Стодорог.

Доу пожал плечами.

— Наступать осмотрительно — не трусость. С его-то численным перевесом я бы вёл себя по-другому, но… — И он обратил свою усмешку на Кальдера. — Твой отец часто говаривал: на войне считается лишь победа. Остальное — дуракам, чтоб им было о чём петь. Вот и Крой движется медленно, надеясь истощить наше терпение. Мы, северяне, в конце концов, им не славимся. Он разделил армию на три части.

— Немерено большие части, — вставил Железноглав.

Надо же, Золотой согласился:

— Наверно тысяч по десять вооружённых бойцов в каждой, даже не считая всяких там, принеси-подай.

Доу наклонился вперёд, прямо дедушка обучает внучка рыбачить:

— Челенгорм на западе. Храбрый, но вяловатый, и горазд затупить. Миттерик посередине. По всем статьям самый острый ум из них троих, но опрометчив. Говорят, любит лошадей. На востоке Мид. Он не солдат, и ненавидит северян, как хряк мясников. От этого порой недальновиден. Ещё у Кроя есть кое-какие собственные северяне, в основном в разъездах по разведкам, но найдутся и бойцы, а среди них и пара-тройка добрых.

— Ищейка и его люди, — произнёс Кальдер.

— Изменник блядский, он и есть, — прошипел Стодорог, изготавливаясь харкнуть.

— Изменник? — Доу резко подсел вперёд на троне Скарлинга, сжав руки так, что побелели суставы. — Ты тупой, старый, прыщавый хуй! Ищейка единственный на Севере, кто верно служит одной и той же стороне! — Стодорог поднял голову, медленно сглотнул недовыплеванную харкотину, и отодвинулся назад в тень. Доу снова расслабился. — Жаль, что это не та сторона, вот и всё.

— Так, значит, скоро пора выдвигаться, — заметил Золотой. — Мид может и не солдат, но он окружил и обложил Оллензанд. Хорошие стены у этого города, только не ручаюсь, как долго им удастся…

— Вчера утром Мид снял осаду, — сказал Доу. — Он выступил обратно на север и вместе с ним большинство из отряда Ищейки.

— Вчера? — Золотой нахмурился. — Откуда ты знаешь…

— У меня свои способы.

— Я ничего не слышал.

— Вот именно поэтому-то я отдаю приказы, а ты слушаешься, — Железноглав улыбнулся, видя, как сражённо заткнулся его соперник. — Мид повернул обратно на север, и спешит вовсю. Бьюсь об заклад, он идёт на соединение с Миттериком.

— В связи с чем? — спросил Кальдер. — Все эти месяцы шли медленно и верно, а потом вдруг решили броситься вперёд?

— Может, устали осторожничать. А может, устал кто-то поглавнее. Так на так, они идут.

— А ведь выпадет случай застичь их врасплох. — Глаза Железноглава искрились, как у голодающего при виде только что поднесённого жаркого.

— Если они решительно ищут драки, — сказал Доу, — мне было б неловко им её не устроить. У нас есть кто-нибудь у Героев?

— Кёрнден Утроба со своей дюжиной, — ответил Полноги.

— Надёжные бойцы, — пробубнил Кальдер. Ему скорей бы хотелось оказаться там, на Героях с Кёрнденом Утробой, нежели здесь, с этими паскудами. Пускай подальше от власти, зато побольше хорошего настроения.

— От него получена весть, час или два как доставили, — поведал Железноглав. — На холме он натолкнулся на каких-то разведчиков Ищейки и прогнал их оттуда.

Доу на некоторое время опустил очи долу, потирая губы кончиком пальца:

— Трясучка?

— Вождь? — Прошёптано мягко-мягко, едва ли громче простого дыхания.

— Скачи к Героям и передай Утробе — мне нужно, чтоб они держали этот холм. Запросто может статься, что тот или иной союзный гад попытается нагрянуть с той стороны. Пересечь реку в Осрунге — почему нет.

— Хорошая местность для боя, — заметил Стодорог.

Трясучка немного помедлил. Достаточно, чтобы Кальдер заметил, что тот не рад игре в младшего посыльного. Кальдер подарил ему легчайший взгляд, просто напомнить о том, что было сказано в коридорах Карлеона. Просто немножко полить семена, какие ни есть неказистые.

— Так точно, вождь. — И Трясучка плавно скользнул за дверь.

Золотой и сам немного затрясся.

— От него меня пробирает.

Доу лишь ещё шире ухмыльнулся.

— В том-то его и задача. Железноглав?

— Вождь.

— Поведёшь своих Яусским трактом. Острием копья.

— Будем в Яусе завтра вечером.

— Постарайся пораньше. — От этого Железноглав резко нахмурился, а Золотой, соответственно, ухмыльнулся. Те двое словно сидели на разных чашах весов. Нельзя придавить одного, без того, чтобы другой не взлетел вверх. — Золотой, ты держишь путь по тракту на Броттун и встречаешься с Долгоруким. Пусть он выдвинется маршем сразу после раздачи оружия — такого пожилого парня порой приходится пришпоривать.

— Айе, вождь.

— Стодорог, созывай своих фуражиров и готовь войско к выходу, вместе со мной подтянешься в тыл.

— Есть.

— И все вы — подстёгивайте своих молодцов нещадно, но держите глаза разутыми. Будет здорово, если мы потрясём Союз внезапностью, и не очень, если наоборот. — Сейчас Доу показал даже ещё больше зубов. — Кто ещё не наточил клинки — по-моему, самое время.

— Айе, — провозгласили все трое, соревнуясь, у кого прозвучит кровожаднее.

— Айе-айе, — произнёс напоследок Кальдер, со своей лучшей, острейшей усмешкой. Пусть с мечом он и не ахти, но на Севере немного найдётся воинов, у кого лучше получается усмехаться. Однако на сей раз та пропала втуне. Полноги наклонился что-то прошептать на ухо Доу.

Хранитель Севера мрачно откинулся назад:

— Ну так впустите его!

Двери оттянули настеж, вздыхая, ворвался ветер и взбил жухлую солому на полу конюшни. Кальдер вперился во внешние сумерки. Должно быть, какая-то игра угасающего света, ибо показалось, что фигура входящего заполняет дверной проём почти до верхней притолоки. Затем тот сделал шаг вперёд. А затем выпрямился. Появление было впечатляющим. Пока он медленно брёл на середину сруба, смолкло всё, за исключением стонущего под каждым его шагом пола. Хотя вообще-то легче лёгкого поразить всех своим появлением, когда ты величиной с утёс. Просто войди себе, да встань.

— Я Входящий-Со-Стуком.

Кальдер знал это имя. Входящий-Со-Стуком объявил себя Вождём Ста племён, объявил всё что лежит к востоку от Кринны своею землёй и весь живущий там народ своим достоянием. Кальдер слышал, что тот великан, но не принимал чересчур серьёзно. На Севере полно надутых от важности людей с дутым самомнением, и ещё более дутой репутацией. Гораздо чаще обратного оказывалось, что человек-то гораздо меньше чем его имя. Поэтому это прибытие стало настоящим потрясением.

Когда произносят слово «великан», Входящий-Со-Стуком как раз примерно то, что тебе приходит на ум — шагнувший прямиком из Эпохи Героев в теперешние измельчавшие времена. Он возвышался над Доу и его могучими боевыми вождями, голова среди стропил, чёрные волосы с прожилками седины свисают вокруг огрубелого, бородатого лица. Рядом с ним Глама Золотой смотрелся выпендривающимся карликом, а Полноги со своими карлами — набором игрушечных солдатиков.

— Клянусь мёртвыми, — прошептал себе под нос Кальдер. — И впрямь большой.

Но Чёрный Доу не благоговел. Он развалился на троне Скарлинга как всегда непринуждённо, по-прежнему пристукивая сапогом по соломе, по-прежнему покачивались руки убийцы, лицо по-прежнему кривила волчья ухмылка.

— А я-то гадал, когда же ты… постучишься. Хотя и не рассчитывал, что ты лично проделаешь весь этот путь.

— Союз должно скреплять лицом к лицу, мужем к мужу, железом к железу и кровью к крови. — Кальдер ожидал, что великан проревёт слова, как чудища из детских страшилок, но его голос был скорее мягким. Протяжный, словно он вдумчиво подбирал каждое слово.

— Личный подход, — отметил Доу. — Я всегда за. Значит, договорились?

— Договорились. — Входящий-Со-Стуком простёр массивную длань, сунул в рот перепонку между большим и указательным пальцем и прикусил её. Поднял руку кверху, с отметин начала сочиться кровь. Доу провёл ладонью вдоль меча, кромка блеснула красным переливом. Вдруг он в мгновение ока спрыгнул со Скарлингова трона и схватил ладонь великана в свою. Двое мужчин стояли, и кровь прочертила полосы по их предплечьям и падала каплями с локтей. От накала выставленной на показ мужественности Кальдер ощутил немножко страха и целую охапку злорадства.

— Всё правильно. — Доу отпустил ладонь великана и не спеша сел обратно на Скарлингов трон, с кровавым отпечатком на запястье. — Рассчитываю, что ты сможешь привести своих людей из-за Кринны.

— Уже привёл.

Золотой и Железноглав обменялись взглядами. Не слишком обрадованы мыслью о том, как дикари пересекают Кринну и, вероятно, их земли. Доу сощурил глаза. — В самом деле, привёл?

— На этой стороне воды они ближе к южанам. — Входящий-Со-Стуком медленно оглядел конюшню, закрепляя каждого человека в своём сознании. — Я пришёл драться! — Он взревел на последнем слове, под крышей зазвенело эхо. Дрожь неистовой лютости волной окатила его с головы до ног. Одновременно с ней сжались его кулаки, вздулась грудь, раздались чудовищные плечи. В этот миг он казался ещё безразмернее, чем раньше.

Кальдер поймал себя на том, что размышляет, на что был бы похож поединок с таким детиной. Как же, ад побери, его остановить, приди он в движение? Ведь чисто гора мяса. Какое оружие в силах его свалить? Наверно и остальные в конюшне думали о том же, и не слишком бойко рвались заиметь такой опыт.

Кроме Чёрного Доу:

— Добро! Вот за этим-то ты мне и нужен.

— Я хочу драться с Союзом.

— Тут их навалом, неподалёку.

— Я хочу драться с Вирраном из Блая.

— Не готов обещать. Он на нашей стороне и у него свои странноватые понятия. Но можно спросить, не уделит ли он тебе поединок.

— Я хочу драться с человеком, по имени Девять Смертей.

У Кальдера закололи волосы на шее. Невероятно, как это имя до сих пор ложится настолько тяжким камнем. Даже в такой компании как эта, даже если тот человек восемь лет как мёртв. Доу больше не улыбался.

— Ты упустил свой шанс. Девятипалый вернулся в грязь.

— Я слышал, он жив, и стоит за Союз.

— Ты не тех слушал.

— Я слышал, он жив, и я убью его.

— Чё, правда?

— Я величайший воин на Земном Круге. — Входящий-Со-Стуком вовсе не похвалялся, пыжась и выпячивась, как мог бы Глама Золотой. Он и не угрожал, сжимая кулаки и пылая гневом, как мог бы Кайрм Железноглав. Он просто сообщал очевидное.

Доу с отсутствующим видом почесал шрам, где раньше находилось его ухо.

— Это Север. Тут полно суровых мужей. Пара из них здесь, в этой самой хибаре. Твоё заявление как-то уж чересчур.

Входящий-Со-Стуком расстегнул свой безразмерный меховой плащ и сорвал его с плеч, оставаясь стоять обнажённым по пояс, будто готовый к схватке борец. Шрамы всегда славились на Севере почти также как и оружие. Каждый мужчина, считавший себя мужчиной, обязан заиметь маленько того и того. Вот только вся бескрайняя ширь тела Входящего-Со-Стуком, с узловатыми, подобно древнему дубу, мышцами, несла на себе чуть ли не больше шрамов, нежели кожи. Он был весь настолько исколот, распорот, выщерблен ранами, что хватит обзавидоваться двадцати чемпионам-поединщикам.

— У Йевельда я бился с племенем Пса и меня пронзили семь стрел. — Бревном среднего пальца он показал на несколько идущих по рёбрам розоватых вздутий. — Но я продолжал сражаться и нагромоздил холм из их трупов, и сделал их землю моею землёй, и их женщин с детьми моим народом.

Доу вздохнул, словно на большинстве его военных советов присутствовал полуобнажённый великан, и он порядком от этого подустал.

— Может, пора подумать о щите.

— Щиты для трусов, тех, кому хочется спрятаться. Мои раны оглашают предание о моей силе. — Великан ткнул большим пальцем в месиво шрамов в виде звезды, покрывавшей плечо, лопатку и половину левой руки ороговевшей и крапчатой, как кора дуба, плотью. — Повергающая в трепет ведьма Ваниан окатила меня жидким огнём, и пылая, я донёс её до озера и утопил.

Доу поскрёб ногтем сиденье.

— Я бы, скорее, сперва попытался потушить огонь.

Великан пожал плечами, розовый ожог поперёк лопатки морщился складками, как вспаханное поле.

— Огонь погас, когда её не стало. — Он указал на зазубренную отметину, прочертившую голую полосу сквозь чёрную шерсть на груди, и похоже отхватившую его сосок. — Братья Веорк и Смирту вызвали меня на поединок. Объявив, что раз они вместе росли в одном лоне, то считаются одним человеком.

Доу фыркнул:

— И ты повёлся?

— Я не ищу поводов не драться. Я топором разрубил Смирту пополам, а потом рукой раздавил череп его брата. — Великан медленно сложил громадный кулак и добела сжал пальцы, на предплечье корчился и набухал мускул, как будто там набивали огромную колбасу.

— Грязно, — заметил Доу.

— В моей стране, люди падки на грязную смерть.

— Честно говоря, и тут они примерно такие же. Вот что я тебе скажу — любого, кого я назову «мой враг», можешь убить, как тебе нравится. Любого кого я назову «мой друг»… дай знать, прежде чем подаришь им грязную смерть. Я бы обиделся, если бы ты нечаянно прибил Принца Кальдера.

Входящий-Со-Стуком огляделся вокруг.

— Ты — Кальдер?

Неловкое мгновение он гадал, не стоит ли всё отрицать.

— Я.

— Второй сын Бетода?

— Он самый.

Тот медленно наклонил чудовищную голову, раскачивая длинной шевелюрой.

— Бетод был великим человеком.

— Великим — заставлять других сражаться вместо него. — Стодорог цыкнул гнилыми зубами и ещё раз харкнул. — А сам боец-то так себе.

Голос великана внезапно снова смягчился:

— Ну почему на этом берегу Кринны все настолько кровожадны? В жизни есть многое и помимо сражений. — Он наклонился и двумя пальцами зацепил плащ. — Я буду в условленном месте, Чёрный Доу. Разве что… кто-нибудь из человечков захочет побороться?

Так совпало, что все — Золотой, и Железноглав, и Стодорог — как раз в этот миг решили заняться разглядыванием дальних углов конюшни. Однако Кальдер привык пугаться до полусмерти, и встретил вопрос великана улыбкой.

— Я бы не прочь, но дал зарок, ни за что не оголяться, если рядом нет женщин. Что очень жаль, ибо у меня на спине всемогущая родинка, на которую здесь падки все до единого.

— О, не мне с тобой бороться, Бетодов сын. — Великан, отворачиваясь, даже оказался способен на собственную знающую усмешку. — Ты создан для других дел. — И он забросил плащ на изуродованное плечо и пригнулся под высокой притолокой. Карлы, захлопнув дверь, отсекли ворвавшийся вслед за ним порыв ветра.

— Кажись, он порядочный, — бодро заявил Кальдер. — С его стороны мило не предъявлять напоказ шрамы на залупе.

— Грязные дикари идут на хуй! — выругался Стодорог, от которого интересно было такое слышать.

— Величайший воин на свете, — разразился смехом Золотой, который не слишком-то насмехался, пока великан был рядом.

Доу задумчиво почесал скулы.

— Мёртвые знают, что дипломат из меня хуёвый, но я приму любых союзников, каких сумею добыть. А человек таких размеров остановит кучу стрел. — Стодорог и Золотой издали по жополизному смешку, зато Кальдер увидел скрывавшееся за шуткой. Если Девять Смертей всё ещё жив, то может статься, человек таких размеров остановит и его. — Задания всем понятны, а? Отправляйтесь выполнять.

По пути к выходу Железноглав и Золотой обменялись друг с другом убийственными взглядами. Стодорог харкнул Кальдеру под ноги, но тот только ухмыльнулся в ответ и пока старый хрен выползал под вечернее небо, пообещал себе, что посмеётся последним.

Доу встал, разглядывая закрывшиеся двери, кровь с кончика среднего пальца всё ещё кропила настил. Затем он вздохнул:

— Распри, распри, вечно проклятущие распри. Почему никто не умеет ладить с другими, а, Кальдер?

— Мой отец говорил: укажи троим северянам в одну сторону, так они примутся убивать друг друга, прежде чем успеешь скомандовать «вперёд».

— Ха! Что сказать, головастый он был, Бетод, каким бы ни был помимо этого. Но всё ж таки не сумел окончить войну, которую начал. — Доу нахмурился на вымазанную кровью кисть, шевеля пальцами. — Раз к рукам пристала кровь, не так-то просто их отмыть. Так говорил Ищейка. Мои — всю жизнь в крови. — Кальдер дёрнулся, когда Полноги что-то подбросил в воздух, но это оказался лишь кусок ткани. Доу поймал его в темноте и начал обматывать порезанную ладонь. — Надо думать, мыть их теперь — слегка поздновато, а?

— Приведёт только к большей крови, — сказал Полноги.

— Видать да. — Доу протопал в одно из пустых стойл, запрокинул голову, выкатил глаза к потолку и поморщился. Мгновением позже Кальдер услышал звук брызг его мочи на соломе. — Вот… и… понеслась.

Если цель состояла в том, чтобы заставить его почувствовать себя ещё незначительнее, то она достигнута. Сначала он ждал, что его убьют. Теперь, кажется, им просто в падлу, и это ущемило Кальдерову гордость.

— Для меня будут распоряжения? — зло бросил он.

Доу зыркнул через плечо:

— Нафига? Ты их всё равно задвинешь или проебёшь.

Наверно.

— Тогда зачем за мной посылать?

— Как утверждает твой брат, у тебя самый острый ум на всём Севере. Мне до блевоты надоело слушать, как ему без тебя плохо.

— Я так понял, Скейл поднялся к Устреду?

— Оттуда два дня верхом, и я послал за ним сразу, как только узнал, что Союз сдвинулся с места.

— Стало быть, мне нет особого смысла ехать.

— Надо думать да… — Звук ссанья прекратился. — А ну пошла! — И возобновился снова.

Кальдер стиснул зубы.

— Можно, я съезжу повидать Долгорукого? Посмотрю, как он вручает оружие. — Вернее, попросит его помочь Кальдеру прожить ещё месяц.

— Ты же свободный человек, не так ли? — Оба знали ответ. Свободен как перепел, уже в котелке и ощипанный. — Дела обстоят точно так же, как в дни твоего отца. Любой волен делать всё, что ему захочется. Скажи, Полноги?

— Конечно, вождь.

— Ровно настолько, насколько он делает то, что я ему, блядь, велю. — И все карлы Доу захихикали, словно в жизни не слыхивали столь остроумной хохмы. — Передавай Долгорукому привет.

— Передам. — Кальдер повернулся к двери.

— И Кальдер! — Доу только стряхивал капли. — Ты же не собираешься доставить мне ещё больше хлопот?

— Хлопот? И в мыслях нет, вождь.

— Ибо предстоящая драка со всеми этими южанами… и непредсказуемые хуилы вроде Виррана из Блая и этого Вылезшего-Из-За-Кринны страховидла… и наезды моих людей друг на друга… у меня и так полна жопа геморроя. Не потерплю никого, кто затеет свои игры. Попробуй кто под меня подкапывать в подобное время, что-ж, слушай сюда — однажды всё вокруг него станет пиздец, каким страшным! — Последние три слова он проорал — глаза неожиданно вспучились, на шее проступили жилы, безо всякого предупреждения в нём вскипела и выплеснулась ярость, заставляя всех в хибаре вздрогнуть. А затем снова притих как смирный котёнок. — Понял?

Кальдер сглотнул, пытаясь не дать страху выйти наружу, пусть даже вся его кожа покрылась мурашками:

— По-моему, в целом, дошло.

— Славный малый. — Доу покрутил бёдрами, когда закончил застёгиваться, затем улыбнулся всем, будто лиса скалится на открытый курятник. — Погано было бы делать больно твоей супруге, она миленькая штучка. Не такая миленькая как ты, конечно.

Кальдер скрыл бешенство очередной усмешкой:

— Кто ж со мной сравнится?

Он прошагал мимо ехидно глядевших карлов и вышел в сумерки, погрузившись в думы, как ему убить Чёрного Доу и вернуть назад отнятое у отца.

— Красиво, правда? — произнёс Агрик, расплывшись в большой веснушчатой улыбке.

— Да ну? — пробормотал Утроба. Он размышлял о местности, о том, как можно её использовать, и то же самое с точки зрения врага.

Старая привычка. Во время походов об этом шла добрая половина речей Бетода. Местность, и как превратить её в оружие.

Холм, на котором стояли Герои, был местом, чья значимость понятна и дураку. Он одиноко торчал на плоской равнине — настолько одиноко и был настолько сглаженной формы, что казался почти рукотворным. От него вспучивались два отрога. Один выпирал на западе, увенчан единственной вздымающейся каменной иглой, что в народе нарекли Скарлингов Перст, и один к юго-востоку, с кольцом меньших глыб на вершине — их прозвали Дети.

Река змеилась по пологому дну долины, обходя по краю золотые ячменные поля на западе, теряясь в обильном зеркалами топей болоте, затем, под наблюдением Скорри Тихокрада, текла под обветшалым мостом, который с решительной нехваткой воображения называли Старый мост. Воды убыстряли течение вдоль подножья холма, сверкая огнём искр на отмелях, пронизанных полосами гальки. Где-то ниже, среди тощего кустарника и плавника рыбачил Брак. Или, более вероятно, спал.

На дальнем берегу, уходя к югу, вздымалось Чёрное Всхолмье. Непролазная ухабистая мешанина жёлтых трав и бурого папоротника, с проплешинами осыпей щебня и складками белёсых, затопленных лощин. К востоку реку перешагивал Осрунг — тесная группа домов вкруг моста и большой мельницы жалась друг к другу за высоким частоколом. Из дымоходов выплывали клубы — в яркую синь и далее, в никуда. Всё как положено, и не на что обратить внимание, и нет намёка ни на Союз, ни на Горбушку, ни на кого ещё из ребят Ищейки.

Вообще трудно поверить, что идёт война.

Но в то же время по опыту Утробы, а у него его хоть отбавляй, войны сделаны из девяноста девяти частей нудной скуки (обычно в холоде и сырости, голоде и простуде, часто волоча на себе в гору неподъёмный груз железа) и одной части жопораздирающего страха. Он снова задумался, за каким хреном вообще влез в это чёрное дело, и за каким хреном до сих пор из него не выбрался. Способности к такому ремеслу, либо отсутствие способностей к чему-то иному? Или, быть может, его просто несёт по ветру и ветром прибило сюда? Он всмотрелся ввысь, в глубине неба перемещались клочки облаков: вот одно воспоминание, вот и другое.

— Красиво, — снова произнёс Агрик.

— На солнышке всё симпатичней, — сказал Утроба. — Если б шёл дождь, ты бы назвал её самой уродской долиной на свете.

— Может быть, — Агрик закрыл глаза и откинул голову. — Но дождь не идёт.

Факт, и не обязательно радостный. Утроба давным-давно обзавёлся привычкой обгорать на солнце, и потратил большую часть вчерашнего дня, пятясь бочком вслед за тенью высочайшего из Героев. Только одно ему нравилось меньше жары — холод.

— О, под крышу бы, — пробормотал он. — До чего ж обалденное изобретение, чтобы держать погоду на расстоянии.

— Чуточку дождя меня вовсе не утомит, — буркнул Агрик.

— Ты молод. Погоди, пока в моём возрасте не нахватаешься под открытым небом всех видов непогоды.

Агрик пожал плечами.

— К тому времени я надеюсь обзавестись крышей, вождь.

— Грамотно, — проговорил Утроба. — А ты наглый сучёнок. — Он выдвинул потрёпанную подзорную трубу, ту, что забрал у мёртвого офицера Союза, зимой найденного ими замёрзшим, и снова вгляделся в Старый мост. Ничего. Проверил отмели. Ничего. Провёл взглядом по Оллензандскому тракту, вскинулся на движущееся там пятнышко, а затем понял, что это крохотная мошка на том конце трубы, и отступился. — Ну, сказал бы, что, по крайней мере, при хорошей погоде лучше видно.

— Да ладно, мы же выслеживаем Союз! Эти ребятки на брюхе подползти не смогут. Ты слишком уж беспокоишься, вождь.

— Кто-то должен. — Всё же Агрик заметил верно. Между чрезмерным и недостаточным беспокойством равновесие шаткое, и постоянно выходило, что Утроба заваливал его в сторону чрезмерности. От каждого намёка на движение он вздрагивал, взвинченный до готовности созывать к оружию. В небе лениво парили птицы. На склонах оврагов паслись овцы. Вдоль трактов ползли крестьянские подводы. Некоторое время назад Весёлый Йон с Атроком начали упражняться с секирой, и от внезапного скрежета металла он, почти, нахер, намочил штаны. Утроба слишком уж беспокоился, всё верно. Жаль только, человеку не дано по желанию взять и перестать.

— Зачем мы здесь, Агрик?

— Здесь? Ну, понятно зачем. Сидим на Героях, начеку, смотрим, не появится ли Союз, чтобы известить Чёрного Доу, коли так и случится. Как обычно, в разведке.

— А то я не знаю. Ведь я же тебе всё это и велел. Имелось в виду, зачем мы здесь?

— Что, типа — смысл жизни и всё такое?

— Да нет, — Утроба хватался за воздух, словно хотел выразить нечто, никак до конца не дававшееся в руки. — Зачем мы здесь?

Лицо Агрика изошло морщинами, когда он об этом задумался.

— Ну… Девять Смертей убил Бетода, и забрал его цепь, и объявил себя королём Севера.

— Верно. — Утроба хорошо помнил тот день. Распростёртое, окровавленное тело Бетода в кругу, толпа ревёт имя Девятипалого, и он сам, трясётся в ознобе, невзирая на солнце. — И?

— Чёрный Доу предал Девять Смертей и забрал цепь себе. — До Агрика дошло, что он использовал несколько рискованный оборот речи. — В смысле, ему пришлось так поступить. Кому б захотелось в короли такого бешеного психа, навроде Девяти Смертей? Но Ищейка назвал Доу изменником и клятвопреступником, вместе с большинством кланов с низовий, с окрестностей Уффриса — те всегда шли за ним. И король Союза тоже. Он сделался другом Девятипалого, побывав вместе с ним в каком-то прибацаном путешествии. Вот Ищейка и Союз решили пойти на Чёрного Доу войной, и вот поэтому мы и здесь. — Агрик откинулся на локти и закрыл глаза с предельно довольным собою видом.

— Весьма достойное понимание истоков текущего противостояния.

— Спасибо, вождь.

— Откуда пошла распря Чёрного Доу с Ищейкой. Почему Союз принял в ней сторону Ищейки, хотя я бы сказал, тут дело скорее в том, кто чем владеет, чем кто чей друг.

— Ладно. Ну вот, стало быть.

— Но зачем мы здесь?

Агрик снова хмуро приподнялся. Позади них металл грохнул о дерево — его брат нанёс удар Йону в щит и, несмотря на все старания, оказался повержен.

— Дура, я сказал — вбок! — донёсся невесёлый рык Йона.

— Так… — попытался Агрик, — по-моему, мы стоим за Доу, потому что, бандит он или нет, но Доу стоит за Север.

— За Север? Чего? — Утроба потеребил траву подле себя. — Леса и холмы, и реки, и прочее, он, выходит, стоит за них? Большая им радость, если по ним топчутся целые армии?

— Ну, не сама земля. Народ, вот я о чём. Ну, понимаешь. Север.

— Так ведь на Севере полным-полно самого разного народу, нет? Среди них уйма людей, которым не шибко много дел до Чёрного Доу, и ему уж точно мало дела до них. Большинству просто бы жить себе, пригнув голову, да наскребать на пропитание.

— Айе, согласен.

— Так как же Доу может быть за всех?

— Ну… — Агрик слегка поёжился. — Ну, не знаю. Наверное, просто… — Он, скосив глаза, смотрел вниз на долину, когда Чудесная подошла к ним сзади.

— Тогда зачем же мы здесь?

Она треснула его по затылку, и он хрюкнул.

— Чтобы сидеть на Героях, высматривать Союз. Как обычно, в разведке, придурок. Пипец, блин, тупой вопрос.

Ото всей этой несправедливости Агрик затряс головой. — Ну всё. Больше и рта не открою.

— Дал слово? — поинтересовалась Чудесная.

— За каким рожном мы здесь… — пробормотал про себя Агрик, почёсывая затылок, когда та отошла посмотреть на тренировку Йона с Атроком.

— Я знаю, зачем я здесь. — Вирран медленно поднял длинный указательный палец, между его зубов в такт словам раскачивалась травинка. Утроба думал, он спит, растянувшись на спине, с рукоятью меча заместо подушки. С другой стороны, Вирран постоянно выглядел спящим, но никогда не спал. — Ибо Шоглиг поведала мне, что человек с застрявшей в горле костью…

— Приведёт тебя к твоему предназначению. — Чудесная упёрла руки в боки. — Айе, это мы уже слышали.

Утроба пшикнул, сдувая щёки.

— Видать, забота о восьми жизнях не достаточно тяжкая ноша, раз мне на шею повесили камень предназначения какого-то чокнутого.

Вирран сел и откинул капюшон.

— Я протестую. Я совсем не чокнутый. У меня просто… собственный взгляд на мир.

— Чокнутый взгляд, — пробубнила себе под нос Чудесная, в то время как Вирран встал, отряхнул на заднице заляпанные штаны и взвалил меч в ножнах себе на плечо.

Он посуровел, перемялся с ноги на ногу, затем почесал яйца.

— Однако мне надо пи-пи. Как считаешь, стоит сходить к реке или прямо тут, на один из этих камней?

Утроба подумал об этом.

— К реке. На эти камни выглядело бы… кощунством.

— Думаешь, боги всё видят?

— Как ты проверишь?

— Верно. — Вирран жуя, перекатил травинку на другую сторону рта и тронулся вниз с холма. — Ну, тогда — к реке. Может, подсоблю Браку с рыбалкой. Шоглиг бывало, умела вытаскивать рыбёшек из воды одними словами, а я всё никак до конца не освою такую сноровку.

— Ты можешь выкашивать её своим дроворубом! — крикнула ему вслед Чудесная.

— Может так и сделаю! — Он вознёс Отца Мечей высоко над головой — от острия до навершия не многим короче человеческого роста. — Пришла пора чего-нибудь прикончить!

Утроба не возражал бы и пропустить эту пору. Прямо сейчас покинуть долину не оставив позади ничего мёртвого было пределом его упований. Если подумать, странное желание для воина. Они с Чудесной некоторое время стояли молча, бок о бок. Сзади взвизгнула сталь, когда Йон отбросил Атрока на карачки.

— Вкладывай хоть немного усилий, пиздюк вялорукий!

До Утробы дошло, что он предаётся тоске по прошлому — как всё чаще и чаще в последние дни.

— Кольвен любила яркое солнце.

— Да ну? — спросила Чудесная, приподнимая бровь.

— Смеялась надо мной, что я всегда торчу в тени.

— Да ну?

— Надо было на ней жениться, — пробормотал он.

— Айе, надо было. Чего ж ты не женился?

— Ты мне, мягко говоря, отсоветовала.

— Так. У неё был острый сварливый язык. Но обычно ты без труда задвигал меня в сторону.

— Твоя правда. Наверное, я струсил сделать предложение. — И ещё тогда ему не терпелось поскорее уйти. Завоевать великими подвигами звонкое имя. Он едва знал человека, надоумившего его на это. — Хрен его знает, чего мне тогда хотелось — знал одно: мне чего-то не хватает, и я сумею добыть его мечом.

— Ну и как, вспоминаешь о ней? — поинтересовалась Чудесная.

— Редко.

— Брехня.

Утроба ухмыльнулся. Она знала его как облупленного.

— Скажем так, брехня наполовину. Я и вправду о ней не вспоминаю. Частенько не припомню даже её лица. Зато я размышляю, какой бы стала моя жизнь, пойди я тем путём заместо этого. — Сидеть с трубкой на крылечке, улыбаться закату над озером. Он испустил вздох. — Да чего уж, выбор-то сделан? А твой муж что?

Чудесная глубоко вдохнула.

— Сейчас, наверно, готовится к сбору урожая. Вместе с детьми.

— Ты бы хотела быть с ними?

— Порой.

— Брехня. Как часто ты возвращалась в этом году? Два раза?

Чудесная насупилась на неподвижную долину.

— Я приезжаю, когда могу. Мои об этом знают. Знают кто я и что.

— И до сих пор тебя терпят?

Она ненадолго замолчала, затем пожала плечами.

— Выбор-то сделан, да?

— Вождь! — Агрик спешил с другой стороны Героев. — Дрофд вернулся. И не один!

— А? — Утробу передёрнуло, когда он, разрабатывая сустав, покрутил своим расшатанным коленом. — Кого это с ним принесло?

У Агрика было лицо севшего на чертополох.

— Вроде похож на Коля Трясучку.

— Трясучку? — прорычал Йон, резко рыскнув головой вбок. Атрок улучил момент, шагнул, обходя Йонов повисший щит, и врезал коленом ему по яйцам. — Аууууу, сучёнок… — И Йон осел, выкатывая глаза.

В любой другой раз Утроба выхохотал бы половину своих зубов, но имя Трясучки начисто прогнало от него веселье. Он проковылял через травяной круг, и пока шёл, надеялся, что Агрик ошибся, при этом понимая, что это вряд ли. У надежд Утробы вошло в привычку умирать кровавой смертью, а Коль Трясучка такой человек, которого трудно спутать.

Теперь тот приближался к Героям, скача в гору по крутой тропе на северном склоне холма. Утроба наблюдал за ним весь путь, чувствуя себя пастухом, наблюдающим за собирающимися грозовыми тучами.

— Бля, — пробормотала Чудесная.

— Айе, — произнёс Утроба. — Бля.

Трясучка оставил Дрофда стреножить их лошадей у известняковой стены, и остаток пути прошёл пешком. Он взглянул на Утробу, на Чудесную, и заодно на Весёлого Йона, изувеченным, обвислым как у висельника лицом. Левая сторона — считай одна сплошная полоса ожога, идущая через металлический глаз. Более жуткого на вид посланника не найти.

— Утроба. — Произнесено каркающим шёпотом.

— Трясучка. Что привело тебя сюда?

— Доу послал меня.

— Об этом я догадался. Меня интересует — зачем?

— Он говорит, чтоб ты удерживал холм и наблюдал, не идёт ли Союз.

— Он мне уже об этом сказал. — Малость резче, чем намеревался Утроба. Настала пауза. — Так зачем посылать тебя?

Трясучка пожал плечами.

— Убедиться, что ты так и делаешь.

— Премного благодарен за поддержку.

— Благодари Доу.

— Поблагодарю.

— Ему будет приятно. Вам встречался Союз?

— Нет, с тех пор как здесь обитал Горбушка, четыре ночи тому назад.

— Горбушку я знаю. Упёртый старый хрен. Может и вернуться.

— Коли так, насколько я знаю, тут только три пути через реку. — Утроба указал на них. — Старый мост на западе у болот, новый мост в Осрунге и броды там, у подножья холма. И везде наши глаза, а долина вся открыта. Овца перейдёт реку — и то засечём.

— Считаю, сведения об овцах Чёрному Доу ни к чему. — Трясучка придвинул ближе изуродованную часть лица. — В отличие от приближения Союза. Может, пока ждём, споём какие-нибудь песни?

— Сможешь не сбиться с напева? — поинтересовалась Чудесная.

— Само-собой, ни хера. Однако не обрывай мои старанья. — И он вразвалку вышел на травяной круг, Атрок и Агрик попятились в стороны, уступая ему дорогу. Утроба их не винил. Трясучка был одним из тех людей, вокруг которых, похоже, существовало пространство, где тебе лучше не находиться.

Утроба медленно повернулся к Дрофду.

— Зашибись.

Парень поднял руки вверх.

— И что, по-твоему, надо было сделать? Сказать, что обойдусь без попутчиков? Тебе-то хоть не пришлось провести с ним два дня езды, и две ночи сна у одного костра. Знаешь, он никогда не закрывает тот глаз. Будто всю ночь на тебя им смотрит. Клянусь, я ни на миг не сомкнул глаз с нашего отъезда.

— Он сквозь него не видит, балда, — сказал Йон, — не больше чем я сквозь твою ширинку.

— Знаю, но всё равно. — Дрофд оглядел их, голос упал. — Вы и впрямь думаете, что Союз идёт этим путём?

— Нет, — отрезала Чудесная. — Не думаю. — Она одарила его одним из своих особых взглядов, и он отошёл, бубня про себя всё о том: что же ещё ему оставалось делать.

Затем она подступила к Утробе, и наклонилась вплотную.

— Ты и впрямь думаешь, что Союз идёт этим путём?

— Сомневаюсь. Но внутри меня зреет дурное предчувствие. — Он нахмурился на чёрный силуэт Трясучки, прислонившегося к одному из Героев, потом на долину вокруг, до краёв залитую солнечным светом, и положил руку на живот. — А я привык прислушиваться к своему нутру.

Чудесная фыркнула.

— Ага, на такую громадину как не обращать внимание.

— Танни.

— У? — Он открыл один глаз, и солнце пырнуло его прямо в мозги. — У! — Он снова захлопнул его, обводя языком ободранный рот. На вкус как медленная смерть и застарелая гниль. — У! — Он попробовал другой глаз, наводя его на замаячившие сверху чёрные силуэты. Те приближались, по их краям лучи солнца преломлялись в сверкающие кинжальчики.

— Танни!

— Слышу, вашу мать! — Он попытался сесть, и мир перетряхнуло, словно в бурю корабль. — Га! — Он начал прозревать, что находится в гамаке. Попытался быстрым движением опустить ноги, заплёл их в сетке, едва не перевернулся от усилий высвободится, и, сглатывая неодолимый рвотный позыв, кое-как пришёл в положение смахивающее на сидячее. — Первый сержант Форест. Вот радость-то. Сколько время?

— Время браться за дела. Где-ты взял такие сапоги?

Танни озадаченно уставился вниз. Он обут в пару восхитительно начищенных кавалерийских сапог с золотыми пряжками. Солнечное отражение от носка было настолько ярким, что заболели глаза.

— А. — Он в муках улыбнулся, из тёмных заводей его разума начали всплывать некоторые подробности прошедшей ночи. — Выиграл… у офицера… по имени… — Он уставился в ветви дерева, к которому прикручен его гамак. — Нет. Прошло.

Форест в изумлении покачал головой:

— В дивизии ещё остались болваны, что играют с тобою в карты?

— Ну, это одна из многих чудесных особенностей военного времени, сержант. Куча народу покидает дивизию. — Их полк оставил четыре десятка в госпитальных палатках только за последнюю пару недель. — Что значит прибытие кучи новых картёжников, не так ли?

— Да, так, Танни, именно так. — Покрытое шрамами лицо Фореста хранило ту подленькую усмешечку.

— О нет, — произнёс Танни.

— О да.

— Нет, нет, нет!

— Да. Сюда, ребята, подходим!

И они, конечно же, подошли. Четверо. Новобранцы, только что с корабля. Судя по внешности — из Срединных земель. В порту их целовала на прощание мама, а может и милка, а то и сразу обе. Новая выглаженная форма, надраенные ремни. Пряжки, само собой, сияют подготовкой к благородной солдатской жизни. Форест размашисто указал на Танни, словно балаганный распорядитель на своего уродца и, как обычно, обратился с одним и тем же кратким напутствием:

— Ребята, это знаменитый капрал Танни, один из самых старослужащих унтер-офицеров дивизии генерала Челенгорма. Ветеран Старикландского восстания, Гуркской войны, предыдущей Северной войны, осады Адуи, наших сегодняшних невзгод и таких объёмов солдатской службы в мирное время, что более острый ум непременно бы помер со скуки. Он пережил понос, паршу, чахотку, осеннюю лихоманку, ласки северных ветров, пощёчины южных дам, тысячи миль переходов, многолетние рационы Его величества и даже самую чуточку настоящих боёв, дабы сейчас предстать — вернее присесть — перед вами. Четырежды он становился сержантом Танни, однажды даже старшим сержантом Танни, но всегда, домашним голубем в унылую клетушку, возвращался к своему текущему званию. Ныне он занимает высокий пост знаменосца Его светлейшего величества неукротимого Первого кавалерийского полка. Что налагает на него ответственность… — Танни застонал от одного упоминания этого слова. — …за полковых гонцов, коим поручено разносить сообщения к и от нашего зело почитаемого командира, полковника Валлимира. Ими вы, ребята, и станете.

— Ох, проклятущий ад, Форест.

— Ох, проклятущий ад, Танни. Почему бы вам не представиться капралу?

— Клиге. — Круглолицый, с большим ячменем, закрывающим один глаз. Не с той стороны повязал портупею.

— Предыдущее занятие, Клиге? — спросил Форест.

— Собирался стать ткачом, сэр. Только не задержался в подмастерьях и месяца, как хозяин продал меня вербовщику.

Танни ещё больше скривился. Поступающее в последнее время пополнение — сплошь выскобленные со дна остатки.

— Уорт. — Следующий был сухопар и костляв, с кожей нездорового сероватого отлива. — Состоял в народном ополчении, наш отряд расформировали, вот нас всех и призвали.

— Ледерлинген. — Высокий, поджарый тип с большими руками и встревоженным взглядом. — Я был сапожником. — Он не предоставил дальнейших подробностей его вступления в Королевскую гвардию, а голова Танни чересчур раскалывалась для проявлений любопытства. Теперь этот парень здесь, ко всеобщему сожалению.

— Желток. — Низенький веснушчатый молодчик, поклажа превратила его в карлика. Он виновато огляделся исподлобья. — Меня назвали вором, хоть я ничего не сделал. Судья сказал — сюда или пять лет тюрьмы.

— Скорее всего, мы все пожалеем о твоём выборе, — пробурчал Танни, хотя видимо, будучи вором, тот единственный обладал пригодными здесь навыками. — Почему тебя назвали Желток?

— Э… не знаю. Так звали моего отца… полагаю.

— Думаешь, Желток, ты лучшая часть яйца?

— Это… — Он с сомнением покосился на своих сотоварищей. — Не совсем.

Танни вперил в него взгляд:

— Я буду за тобой следить. — Нижняя губа Желтка слегка задрожала от несправедливости.

— Держитесь, парни, поближе к капралу Танни. С ним вы будете как за каменной стеной. — Смысл улыбочки Фореста трудновато определить однозначно. — Если вообще бывает солдат, постоянно прячущийся за каменной стеной, так это капрал Танни. Только не играйте с ним в карты!

Танни глубоко вдохнул и встал. Новобранцы корявым рывком выпрямились смирно. Точнее трое из них. Желток присоединился немного позже. Танни замахал им руками:

— Ради всего, не отдавайте честь. Меня может на вас вырвать.

— Простите, сэр.

— Я не сэр, я капрал Танни.

— Простите, капрал Танни.

— Так вот, слушайте. Мне неохота вас здесь видеть, и вам неохота здесь быть…

— Мне охота здесь быть, — сказал Ледерлинген.

— Неужели?

— Я — доброволец. — В голосе отчётливая нить гордости.

— Доб… ро… волец? — Танни продирался сквозь слово, как если бы оно было иностранным. — Значит, они существуют. Смотри мне, чтоб пока ты здесь, никуда меня не отдоброволил. Короче… — Он заговорщицки поманил бойцов, согнутым в крюк пальцем. — Вы, ребятки, приземлились прямо на ноги. В Его величества армии мне поручали задания всех видов, и сейчас, — он с любовью указал пальцем на штандарт Первого полка под гамаком, бережно завёрнутый в парусиновый чехол, — мой милый боевой пост здесь. Я ваш командир, всё верно. Но мне бы хотелось, чтобы вы парни, видели меня, скорее… своим добрым дядюшкой. Всё что вам понадобится. Любая дополнительная услуга. Всё, что делает нашу армейскую жизнь достойной проживания. — Он наклонился поближе, и призывно раздвинул брови. — Всё что угодно. Приходите ко мне. — Ледерлинген нерешительно поднял палец. — Да?

— Мы же кавалеристы, не так ли?

— Да, воин, так.

— Не положены ли нам лошади?

— Замечательный вопрос, выдаёт острую тактическую проницательность. По причине административной ошибки, в данный момент наши лошади в присоединённом к дивизии Миттерика Пятом полку, который, как пехотное формирование, не в состоянии применить их достойным образом. Мне сообщили, они нагонят нас со дня на день, вот только мне это говорят уже давно. В настоящее время мы есть полк… безлошадной кавалерии.

— Пехоты? — предложил Желток.

— Можно сказать и так, за одним исключением — у нас по-прежнему… — и Танни постучал пальцами по макушке, — кавалерийское мышление. Окромя лошадей, являющихся общим дефицитом всего подразделения, есть ещё что-то, в чём вы испытываете потребность?

Клиге следующим поднял руку.

— Да, сэр, капрал Танни, это самое… мне бы крайне хотелось что-нибудь съесть.

Танни расплылся улыбкой.

— Что ж, вот сразу и дополнительная услуга.

— Нам не раздадут еду? — в ужасе спросил Желток.

— Само собой Его величество обеспечит своих верных солдат рационом, Желток. Естественно обеспечит. Но не тем, что кому-нибудь действительно хотелось бы съесть. Затошнит есть всякое, чего не хочется — идёте ко мне.

— Предполагаю, за плату. — Ледерлинген совсем скис.

— Приемлемую плату. Монеты Союза, монеты Севера, стирийские монеты, гуркские монеты. Собственно, все виды денег. А если у вас нехватка наличности, готов принять к обмену вещи всех сортов и мастей. В настоящее время, к примеру, пользуется успехом трофейное оружие убитых северян. Или возможно нам удастся сотрудничать на основе взаимной пользы. Что-нибудь на обмен есть у каждого, и мы всегда можем прийти к…

— Капрал? — Чудной, высокий, надрывный голос, почти что женский, но когда Танни повернулся — перед ним, к его великому не удивлению, но разочарованию, предстала явно не женщина.

Это был очень большой мужик — чёрный мундир в грязи от нещадной скачки, на рукавах полковничьи нашивки, за поясом длинный и короткий клинки практичного исполнения. Его подстриженные ёжиком волосы припорошило сединой у висков и сровняло почти до лысины на макушке. Бровастый, со сплюснутым носом и челюстью кирпичом, как у кулачного бойца за деньги, он вперил тёмные глаза в Танни. Возможно примечательное отсутствие шеи, или то как торчали побелевшие костяшки его стиснутых кулаков, или туго натянутый, словно на каменную глыбу, мундир — но что-то в нём, даже стоящем неподвижно, выдавало устрашающую силу.

Танни, когда это представлялось наилучшей идеей, умел расстараться, отдавая честь, и сейчас он отточенно отсалютовал и вытянулся смирно.

— Сэр! Капрал Танни, сэр, знаменосец Его величества Первого полка!

— Ставка генерала Челенгорма? — Глаза вновь прибывшего зыркнули на новобранцев, будто подзуживая их посмеяться над голоском-дудочкой.

Танни знал, когда надо смеяться, и сейчас было не то время. Он показал через отбросы и усыпанный палатками луг в сторону избы, клубы тянулись из дымохода в светлое небо.

— Вы найдёте генерала там, сэр! В доме, сэр! Возможно до сих пор в кровати, сэр!

Офицер единожды кивнул и, опустив голову, зашагал походкой, подразумевающей, что он просто пройдёт сквозь всё оказавшееся на его пути.

— Кто это был? — пролепетал один из молодцов.

— Если не ошибаюсь это… — Танни на мгновение оставил фразу висеть в воздухе, — Бремер дан Горст.

— Тот самый, кто фехтовал с королём?

— Верно, и был его телохранителем, до побоища в Сипани. Иные говорят, он здесь королевское ухо. — Не к добру явление здесь столь заметной личности. Никогда не стой близко ни к чему заметному.

— Что он здесь делает?

— Точно не скажу. Слышал только, что боец он адский. — И Танни обеспокоенно поцыкал сквозь зубы.

— Разве ж то плохо для солдата? — вопросил Желток.

— Чёрт побери, конечно! Прислушайтесь ко мне, пережившему не одну рукопашную — войны очень тяжёлый труд и безо всяких-там, устраивающих посреди них бои. — Горст протопал во двор перед домом, вытягивая нечто из кителя. Конверт. Судя по виду — приказ. Отдал честь часовым и прошёл внутрь. Танни потёр бунтующий живот. Что-то нехорошее даёт о себе знать, и не только вчерашнее вино.

— Сэр?

— Капрал Танни.

— Я… я… — Его звали Уорт, и ему свело живот. Танни, разумеется, распознал признаки. Переминается с ноги на ногу. Лицо побледнело, глаза немного слезятся. На счету каждая минута.

Он мотнул большим пальцем в сторону выгребных ям.

— Давай! — Парень припустил напуганным зайцем — по грязи вприпрыжку, ноги колесом. — Только убедись, что кладёшь кал в надлежащем месте! — Танни повернулся к остальным несмышлёнышам, наставительно качая пальцем. — Всегда кладите кал в надлежащем месте. Это — великий солдатский принцип и он несравнимо важнее всякой ахинеи о маршировке, оружии и использовании местности. — Даже с такого расстояния слышался протяжный стон Уорта, сопровождаемый взрывным пердежом. — Рядовой Уорт сражается в своей первой схватке с нашим настоящим противником. Непримиримым, беспощадным, жидким врагом. — Он хлопнул по плечу ближайшего бойца. Как оказалось, Желтка, который едва не рухнул под дополнительной тяжестью. — Несомненно, рано или поздно, каждый из вас встретит в нужниках собственный бой. Мужайтесь, ребята, мужайтесь. Вот так вот. А в ожидании, пока Уорт одолеет врага или при попытке падёт смертью храбрых, не охота ли кому из вас, парни, по дружеской партийке в карты? — Он извлёк из ниоткуда колоду, распуская веером перед вытаращенными глазами, или, в случае Клиге, глазом, новобранцев. Завораживающее впечатление лишь слегка подпортила мелодия, льющаяся из задницы Уорта. — Сыграем просто так, без интереса. Для начала. Никаких невосполнимых потерь? Ничего, чтобы вы не могли себе… Охо-хо.

Генерал Челенгорм возник из своего штаба, в кителе нараспашку, с растрёпанными волосами, лицо раскраснелось свёклой, и закричал. Он кричал постоянно, но на этот раз, в кои-то веки, кажется со смыслом. За ним молча и сгорбленно вышел Горст.

— Охо-хо. — Челенгорм запнулся на пути, видимо что-то передумав, развернулся как на шарнире, заревел просто так, начал борьбу с пуговицей, гневно отбросил руку помощи. Из дома начали высыпать командиры, во всех направлениях, словно птицы разлетались с кустарника. От генерала стремительно распространялся хаос и заражал весь лагерь.

— Вот падла, — пробормотал Танни, втискиваясь в наручи. — Лучше бы нам подготовиться к походу.

— Мы же только что прибыли, капрал, — проныл Желток, наполовину скинув ранец.

Танни взялся за лямку и натянул её обратно на плечо Желтка, разворачивая того лицом к генералу. Челенгорм пытался одновременно потрясать кулаками на подтянутого офицера и застёгивать собственный китель.

— Перед тобой наглядное проявление как работает армия — звенья, боец, командной цепи, каждый срёт на голову нижестоящего. Зело почитаемый командир нашего полка полковник Валлимир только что вкусил дерьма генерала Челенгорма. Полковник Валлимир испражнится на собственных офицеров, и, поверьте, говнище быстро скатится вниз. Через минуту-другую первый сержант Форест прибудет и выставит по стойке свои оголённые ягодицы над моей головой. Угадайте, во что это выльется для вас? — Некоторое время молодцы стояли молча, затем Клиге робко потянул руку. — Вопрос был риторическим, салага. — Тот снова осторожно её опустил. — За это ты понесёшь мой ранец.

Плечи Клиге поникли.

— Так, Люгерфлюгер.

— Ледерлинген, капрал Танни.

— Как скажешь. Раз уж ты так любишь добровольничать, ты только что добровольно вызвался нести второй мой ранец. Желток?

— Сэр? — Очевидно, тот едва ли мог стоять под весом даже собственной клади.

Танни вздохнул.

— Ты понесёшь гамак.

Ручей высоко поднял топор и резко, с уханьем, опустил вниз. Расколол полено пополам, представляя его головой очередного союзного солдата. Вместо щепок ему представлялись кровавые капли. Журчанье родника представлялось отголоском хвалебного людского гула, а листва на траве — женщинами, падающими без чувств к его ногам. А сам он был великим героем, завоевав подобно отцу почётное имя на поле брани и почётное место у очага — и в песнях. Был самым суровым из сильнейших мужей всего Севера. Был, пока продолжал представлять.

Он бросил расколотые дрова на поленницу, присел, чтоб поднять очередную чурку. Рукавом утёр лоб и насупился вдаль, на ту сторону распадка, напевая про себя балладу о Рипнире. Где-то там, за холмами, сражается армия Чёрного Доу. Там, за холмами свершаются славные подвиги, и пишутся завтрашние песни. Он поплевал на ладони, огрубевшие от топора, и бороны, и косы, и мотыги, и даже стиральной доски. Он ненавидел долину и здешних жителей. Ненавидел хутор и свои здешние занятия.

Он создан сражаться, а не рубить дрова.

Он услышал шлепки шагов, увидел согнувшегося брата, тот взбирался гребнем ведущей от дома тропы. Уже вернулся из деревни, и, похоже, бежал весь путь. Топор Ручья поднялся ввысь, в яркое небо и устремился вниз, и ещё один южанин предан гибели. Фестен добрался до вершины тропы и остался стоять, не разгибаясь, с трудом пытаясь отдышаться — трясущиеся руки на ходящих ходуном коленях, круглые щёки отекли и порозовели.

— Что за спешка? — спросил Ручей, нагибаясь за ещё одним брёвнышком.

— Там… там… — Фестен боролся с речью, с одышкой и через силу пытался выпрямится — и всё одновременно. — Там, в деревне, люди! — единым порывом выпалил он.

— И что там за люди?

— Карлы! Карлы Долгорукого!

— Что? — Топор позабыто навис над головою Ручья.

— Айе. И сейчас идёт раздача оружия!

Ручей постоял ещё мгновение, затем отшвырнул топор на горку наколотых дров и зашагал к дому. Зашагал твёрдо и быстро, целиком заваченный песней. Так быстро, что Фестену пришлось семенить трусцой, чтоб не отстать, спрашивая снова и снова — Ты чего делать-то собрался? — И не получая ответа.

Мимо хлева и глазеющих коз, мимо пятерых больших пней, иссечённых и выщербленных годами ежеутренних упражнений Ручья с клинком. В пропахшую дымом домашнюю тьму — сквозь плохо подогнанные ставни свет падал косыми чертами на голый пол и облысевшие меховые шкуры. Под башмаками заскрипела древесина, когда он дошагал до своего сундука, опустился на колени, откинул крышку, с нетерпением отбросил уложенную одежду. Извлёк его одними пальцами, нежно, будто влюблённый. Единственную дорогую ему вещь.

Золото сверкнуло во мраке и он обвил пальцами рукоять, чувствуя совершенство его баланса выдвинул из ножен фут стали. Улыбнулся от пробудившегося при этом звука, того скребущего напева, ввергнувшего в трепет и без того уже звенящие нервы. Как часто он вот так, склонившись, улыбался — шлифуя, затачивая, мечтая об этом дне, и вот он пришёл. Он вогнал меч обратно в ножны, повернулся и… замер.

В дверях, наблюдая, стояла его мать. Чёрной тенью на белом небе.

— Я беру меч моего отца, — отрезал он, потрясая перед ней рукоятью.

— Этим мечом его убили.

— Он мой по праву!

— Да.

— Ты больше не заставишь меня остаться. — Он уложил пару вещей в котомку, что держал наготове. — Ты сама обещала — этим летом!

— Обещала.

— Я уйду, и ты меня не остановишь!

— А я пытаюсь?

— В мои годы Шубал Колесо воевал уже семь лет!

— Большая удача.

— Пора. Уже давно пора!

— Знаю. — Она смотрела, как он снимает лук, ненатянутый и обмотанный несколькими струнами тетивы. — Следующие месяц-два по ночам будет холодно. Лучше возьми с собой мой хороший плащ.

Это застало его врасплох.

— Я… нет, лучше сохрани его у себя.

— Я буду спокойнее, зная, что он с тобой.

Ему не хотелось спорить — не ровён час потеряет самообладание. Весь из себя крутой и смелый предстать перед тысячью тысяч южан, но напуганный одной женщиной, что его родила. Поэтому он сбросил с крючка и набросил на плечи её хороший шерстяной зелёный плащ и со значительным видом пошёл к двери. Словно всё совершенные пустяки, хотя и знал, что это её лучшая вещь.

Снаружи стоял, не вполне понимая, что происходит, издёрганный Фестен. Ручей взъерошил его рыжие волосы:

— Теперь ты здесь мужчина. Порубишь дрова, и я привезу тебе что-нибудь с войны.

— Там не найти ничего, что нам нужно, — произнесла мать, разглядывая его из темноты. Не разгневанно, как в её привычке. Лишь печально. До сего момента он вряд ли осознавал, насколько вырос большим, по сравнению с ней. Её голова едва ли доставала ему до плеча.

— Посмотрим. — Он сделал два шага, спускаясь с крыльца под замшелые свесы крыши, и не сумел удержаться от того, чтобы обернуться. — Ну, бывайте.

— Сейчас, Ручеёк. — Она прильнула к нему и поцеловала в лоб. Мягчайшим из поцелуев, нежным как дождь. Прикоснулась к щеке и улыбнулась. — Сынок.

В горле тугим комком встали слёзы: его расстраивало им сказанное, и радовало, что наконец получилось добиться своего, и злило за все месяцы, что не получалось, и было грустно уходить, и страшно, и восхитительно, и всё сразу. Пожалуй, не удастся отобразить на лице то или иное из чувств — его одновременно тянуло в разные стороны. Он быстро коснулся её руки, и отвернулся, до того, как начал плакать, и зашагал прочь по тропе, и отправился на войну.

Отправился, быть может, тем самым путём, что и отец, подумал он.

Раздача оружия оказалась не совсем тем, чего ждал Ручей.

Моросил дождь, слабоватый чтобы по-настоящему вымок хоть один, но вполне достаточный, чтобы жмурились и ёжились все. Чтобы охладел настрой всего мероприятия. А настрой и вправду был чертовски холодным и мерзким. Тех, кто пришёл вступать, или, скорее, кого заставили прийти, расставили в некие штуки, должно быть изначально бывшие шеренгами, но расплывшиеся в хлюпающие жижей, пихающиеся, бурчащие клубки. Большинство составляли юные пареньки, по разумению Ручья — чересчур юные для такого дела. Должно быть, эти ребята ни разу не видели соседней долины, не говоря уж о битвах. Большинство остальных поседели от старости. Несколько калек с различными увечьями дополняли численность до ровного счёта. С краю толпы стояли, опершись на копья, и сидели в сёдлах несколько карлов Долгорукого, точно так же, как и Ручей, не вдохновлённые пополнением. Так на так, здесь всё было далеко, крайне далеко, от благородного братства по оружию, в которое он надеялся внести свой вклад в качестве героя.

Он покачал головой, стиснув в кулаке у горла материнский плащ, а под ним, в другом кулаке — тёплую рукоять отцовского меча. Он не из этих. Пускай Скарлинг Простоволосый тоже начинал с неказистой толпой бедноты, и сколотил из них армию, разгромившую Союз, вот только Ручей представить себе не мог того, кто решил бы воспеть это сборище никчемушников. Сбоку он приметил новоиспечённый, праздно пялящийся по сторонам отряд. Впереди двое парнишек с одним лишь копьём между ними. Раздача оружия, где на всех не хватило оружия. В песнях о таком услышишь не часто.

По какой-то причине, скорее всего из-за того, что чересчур часто об этом грезил, он в общем-то ожидал проведение смотра самим Колем Долгоруким, человеком, сражавшимся вообще во всех битвах, человеком, всегда поступавшим как в старые дни. Может он поймает взгляд Ручья или хлопнет его по спине. Вот такие бойцы нам нужны! Смотрите на этого парня! Подавайте-ка нам таких же как он! Но Долгорукого не было и следа. Как и никого иного, кто б разбирался в том, что происходит. Он ненадолго засмотрелся на грязную тропу, по которой пришёл, и крепко призадумался вернуться обратно на хутор. Он мог бы оказаться дома до рассвета…

— Пришёл вступить? — Мужик невысокий, зато тяжёл плечами, в волосах и бороде полно седины, булава на поясе, кажется, повидала кой-какие схватки. Он стоял, всем весом налегая на одну ногу, словно другая могла его и не выдержать.

Ручей не собирался выглядеть полудурком. И засунул подальше любые мысли об уходе.

— Я пришёл драться.

— Молодец. Меня зовут Поток, и я приму командование этим отрядиком, когда его перепишут. — Он указал на неказистый строй мальчишек — некоторые с ветхими тесаками или луками, большинство вообще без всего, кроме той одежды, что сейчас на них — и та в плачевном состоянии. — Если хочешь большего, а не просто разговоров о драке — вставай в ряд.

— Так думаю и сделать. — Поток, на худой конец, вроде бы умел отличать меч от сохи, а их ряд выглядел точно также убого, как и остальные. Поэтому Ручей подбоченился, выпятил грудь, и пошёл проталкиваться к парням в конце. Он здорово возвышался над ними, совсем ещё молоденькими. — Я Ручей, — назвался он.

— Колвинг, — пролепетал один. Никак не больше тринадцати с хвостиком, озирающийся выпученными глазами, на вид — в страхе перед всем на свете.

— Стоддер, — прочавкал полным ртом с виду подгнившего мяса парень с пухлой нижней губой — мокрой и отвисшей, будто у малость тронутого.

— Я Брейт, — пропищал мальчуган ещё меньше Колвинга, в нищенском рванье, из носка развалившегося башмака торчат грязные пальцы. Ручей был готов почувствовать к нему жалость, пока не учуял, как от того несёт. Брейт протянул тощую ладошку, но Ручей её не принял. Он был уже занят, оценивая последнего из группы. Постарше остальных, с луком через плечо и шрамом поперёк тёмной брови. Наверно просто свалился со стенки — но из-за этого выглядел более опасно, чем имел право. Ручей сам хотел заиметь шрам.

— Что насчёт тебя?

— Терпила. — Этакая всезнающая ухмылочка на его лице пришлась Ручью не очень-то по нраву. Словно над ним только что посмеялись.

— Что-то смешное?

Терпила махнул рукой на всю грязищу вокруг:

— Что-то не смешное?

— Ты надо мной издеваешься?

— Не всё, друган, относится к тебе.

Ручей не был уверен, выставляет ли этот малый дураком его, или самого себя, или всего лишь отбрёхивается, ибо ничто из этого не устраивало его достоинство, но сходу разозлило:

— Может, хочешь поглядеть на своё, бля…

Но Терпила не слушал. Он, вместе с остальными ребятами смотрел куда-то, Ручью за плечо. Ручей повернулся узнать на что, и обалдел, обнаружив над собой высокого коня с высокомерно сидящим всадником. Конь был добрый, а седло ещё лучше, металл на упряжи отшлифован до идеального блеска. Человек, по прикидкам Ручья, лет тридцати — гладкокожий и остроглазый. Он носил плащ с вышитой оторочкой и богатым меховым воротом. Плащ застыдил бы Ручья за тот, что дала ему мать, если бы остальные в строю не носили одежду немногим лучше лохмотий.

— Вечер добрый. — Голос всадника был протяжен и мягок, слова звучали будто бы вовсе не на северном языке.

— Добрый, — сказал Терпила.

— Добрый, — сказал Ручей, не собираясь позволить Терпиле изображать из себя вожака.

Всадник улыбнулся с затейливого седла, будто бы встретил старых товарищей.

— Не знаю, сумеете ли вы, парни, подсказать мне, где костёр Долгорукого?

Терпила ткнул пальцем в сгущающуюся мглу.

— По-моему, вон там, на том вон бугре, за теми деревьями. — Чёрные контуры проступали на вечернем небе, нижние ветви подсвечивал огонь.

— Премного вам обязан. — Человек кивнул каждому из них, даже Брейту с Колвингом, затем щёлкнул языком и, понукая коня, втиснулся в толчею, всё ещё усмехаясь уголком рта. Будто сообщил нечто забавное. Ручей не просекал, что.

— Чё это за хрен? — огрызнулся он, когда всадник оказался далеко за пределами слышимости.

— Не знаю, — прошептал Колвинг.

Ручей скривил на пацана губы:

— Конечно, не знаешь. Я разве тебя спросил?

— Прости. — Тот сжался, словно ожидая оплеухи. — Я только…

— По-моему, это сам Принц Кальдер, — сказал Терпила.

Губы Ручья скривились сильнее:

— Чего, Бетодов сынок? Он ведь всё равно уже больше не принц?

— По-моему, он считает иначе.

— Женат на дочери Долгорукого, правда? — произнёс своим тонким голоском Брейт. — Может, прибыл уважить отца жены.

— Судя по молве о нём, прибыл ложью и хитростью пролезть на трон своего отца, — ответил Терпила.

Ручей фыркнул:

— Не сказал бы, что он много добьётся от Чёрного Доу.

— Видать добьётся кровавого креста, в награду за усилия, — хрюкнул Стоддер, облизывая пальцы по окончании еды.

— Добьётся виселицы и костра, — просвиристел Колвинг. — Ведь так Чёрный Доу поступает с трусами и подговорщиками.

— Айе, — добавил Брейт, будто бы являлся великим знатоком. — Своей рукой подносит к ним пламя и смотрит, как те пляшут.

— Не сказал бы, что заплачу. — Ручей бросил мрачный взгляд вослед Кальдеру, всё ещё пробиравшемуся сквозь толпу — выше всех, будучи в седле. Если существует противоположность настоящему правильному мужику — это тот хмырь и есть. — Не особо-то он похож на бойца.

— И чё? — Ухмылка Терпилы пала на край Ручьёва плаща, где показался затупленный кончик ножен. — Вот ты похож на бойца. Подумаешь. Вовсе не факт.

Такого Ручей не выдержал. Он завернул за спину материнский плащ, освобождая себе пространство, сжал кулаки.

— Ты меня, чё, блядь, трусом обозвал? — Стоддер осторожно отодвинулся с его дороги. Колвинг испуганно уставился в землю. Брейт остался всё также беспомощно улыбаться.

Терпила пожал плечами, совершенно не нарываясь, но и не отступив ни на шаг:

— Я мало тебя знаю, чтоб рассуждать кто ты. Стоял в строю, в битве?

— Не в строю, — огрызнулся Ручей, надеясь, что они подумают, будто он бился в мелких стычках, хотя по правде, кроме потасовок с деревенскими пацанами, он сражался лишь с одними деревьями.

— Значит, ты себя и сам не знаешь, так? Заранее никогда не скажешь, как поведёт себя человек, когда наготове клинки, плечом к плечу, ожидая начала атаки. Может, ты выстоишь и будешь биться, что твой Скарлинг. А может — побежишь. Может ты горазд только болтать про добрую драку.

— Я тебе, ебанашка, драку-то устрою! — Ручей шагнул вперёд, занося кулак. Колвинг всхлипнул, закрыв лицо, будто это ему грозило получить по морде. Терпила отступил назад, одной рукой распахивая куртку. Ручей увидел там рукоять длинного ножа, и осознал, что сам откинул плащ и показал эфес отцовского меча, и тот был прямо под рукой, и внезапно ему открылось, как высоко способны взлететь ставки на ровном месте. Его озарило вспышкой, что всё может закончиться далеко не потасовкой между деревенскими пацанами, и он увидел в глазах Терпилы страх, и решимость, и его нутро просело, и он на мгновение запнулся, не понимая, как сюда попал и что ему делать…

— Ать! — Из толпы вывалился Поток, подволакивая за собой больную ногу. — Хорош! — Ручей медленно опустил кулак, будучи, честно говоря, рад вмешательству. — Приятно видеть, что в вас горит огонь, но впереди полно схваток с южанами, даже не думайте волноваться. Мы выступаем на них на рассвете, и на марше вам будет легче без расквашенных губ. — Поток поднял между Ручьём и Терпилой свой здоровенный кулак, с седыми волосками на запястье и костяшками, испещрёнными сотней застарелых царапин. — Что вы и получите, ежели не возьмёте себя в руки, ясно?

— Айе, вождь, — прорычал Ручей, давя угрюмый взгляд на Терпилу, хотя его сердце так сильно стучало в уши, что казалось — вырвет их с корнем.

— Айе, согласен, — сказал Терпила, опуская полы куртки.

— Первое что должен выучить воин — когда не воевать. А теперь вы, двое, двигайте.

До Ручья дошло, что очередь будущих бойцов перед ним вся рассосалась и только полоска утоптанной грязи отделяет его от стола, над тем для защиты от дождя ниспадал холщовый навес. Старый седой бородач сидел и ждал его, с несколько кисловатым видом. Он потерял руку — рукав свёрнут и пришит к куртке. В другой руке он держал перо. Похоже, тут у каждого узнают его имя и заносят в большую книгу. Дела теперь делаются по новому, с записями и всем прочим. Ручей не думал, что его отцу понравилось бы такое, равно как и ему самому. Смысл тогда воевать с южанами, если самим перенимать их уклад? Он, хмурясь, побрёл по слякоти.

— Имя?

— Моё имя?

— Кого ж, адов хрен, ещё?

— Ручей.

Седобородый нацарапал его на бумаге.

— Откуда?

— С хутора на том склоне.

— Возраст.

— Семнадцать лет.

Человек мрачно уставился.

— Да ещё такой здоровый. Ты, парень, на пару вёсен опоздал. Где ж ты был?

— Помогал матери с огородом. — Кто-то позади прыснул, и Ручей резко развернулся, бросая надлежащий суровый взгляд. Извиняющаяся ухмылочка Брейта увяла, тот опустил взгляд на свою измождённую обувку. — Ей приходится выхаживать двух мелких, вот я и остался ей помогать. Это тоже мужская работа.

— Но всё-таки сейчас ты здесь.

— Точно.

— Имя твоего отца?

— Шама Бессердечный.

Его голова аж подпрыгнула, вскидываясь после таких слов:

— Не подкалывай меня, паренёк!

— Не собираюсь, старик. Шама Бессердечный — мой отец. А вот его меч. — И Ручей с шорохом металла вытащил его и поставил острием на стол, от тяжести в руке сердце вновь воспряло. Однорукий оглядел его со всех сторон — золотое мерцание заката в зеркальном блеске доброй стали. — Да уж, вот так поворот. Будем надеяться, ты выкован из того же железа что и твой батька.

— Из того.

— Полагаю, увидим. Вот твоя первая получка, парень. — И он вложил в ладонь Ручья крошечную серебряную монетку и снова взялся за перо. — Следующий.

Вот так и вышло, на меч сменил он дышло. Вступил в войско Коля Долгорукого и готов воевать с Союзом за Чёрного Доу. Ручей вложил оружие в ножны и хмуро стоял под усиливающимся дождём, в сгущающейся тьме. Девушка с рыжими, ставшими от мороси коричневыми, волосами, разливала грог тем, кто отдал свои имена и Ручей взял свою обжигающую порцию, и опрокинул в желудок. Отставил чашу, следя как Терпила, и Колвинг, и Стоддер дают ответы, — с мыслью о том, что мнение этих баранов не стоит и ссаного дерьма. Он завоюет себе имя. Он им покажет, кто тут трус.

А кто — герой.

— Да это ж муж моей дочурки! — выкрикнул Долгорукий, на его щербатой усмешке играл отблеск костра. — Не крадись на цыпочках, парень.

— Грязно тут, — ответил Кальдер.

— А тебе лишь бы сапоги не запачкать.

— Стирийская кожа, заказывал в Талинсе. — И он водрузил сапог на камень у костра, дабы получше рассмотрели старые названые Долгорукого.

— Заказывать сапоги за морем, — громыхнул Долгорукий, как если бы горевал о потере всех остатков добра на свете. — Клянусь мёртвыми. Как такая умная дева, как моя дочь запала на такую скорняжную болванку?

— Как колоде мясника, удалось стать отцом такой красавицы, как моя жена?

Долгорукий ухмыльнулся, а вместе с ним и его люди, потрескивающее пламя очерчивало каждый изгиб и складку на их обветренных лицах:

— Для меня тоже вечная загадка. Хоть и не такая, как для тебя. Знавал я её мать. — Пара тех, кто постарше, хрюкнула, в их глазах появилась мечтательная отстранённость. — Да и сам был полон красоты, пока оплеухи судьбы не истрепали мою внешность. — Те самые, постарше, хихикнули. Стариковские шутки, всё о том, как здорово было раньше.

— Оплеухи, — повторил один, качая головой.

— Можно перекинуться словечком? — попросил Кальдер.

— Всё что угодно для моего сына. Ребята. — Приближённые Долгорукого встали, иные с заметным усилием, и ворча побрели в темноту. Кальдер выбрал местечко у огня и присел на корточки, протянув руки к костру.

— Трубку хочешь? — предложил Долгорукий, из чашечки завивался дымок.

— Не, спасибо. — Кальдер должен сохранять ясную голову, даже в кругу вроде бы друзей. Все эти дни он пробирается обалдеть какой узкой тропой, и нельзя позволить себе на ней вихлять. С обеих сторон ждёт долгое падение и ничего мягкого на дне.

Долгорукий затянулся сам, выпустил пару бурых колечек и следил, как те уплывают.

— Как моя дочь?

— Лучшая женщина в мире. — И ему вовсе не пришлось лгать.

— Ты всегда знаешь, что сказать, да, Кальдер? Спорить не стану. А мой внук?

— Покамест маловат — в ближайшее время против Союза не выйдет. Но он набухает. Можно пощупать, как лягается.

— Не могу поверить. — Долгорукий всмотрелся в пламя и медленно покачал головой, скребя ногтями белую щетину. — Я — дедушка. Ха! Кажись, ещё вчера сам был дитёнком. Ещё с утра у мамки в животе лягалась Сефф. Всё ускользает так быстро. Ускользает — не заметишь. Что твои листья на воде. Береги мгновения, сынок, мой тебе совет. Они и есть жизнь. Береги то, что происходит сейчас, покуда ты ждёшь чего-нить ещё. Говорят, Чёрный Доу хочет, чтобы ты умер.

Кальдер попытался не выпустить наружу своё потрясение переменой темы разговора, и потерпел неудачу.

— Кто говорит?

— Чёрный Доу.

Сюрприз не велик, но слышать это вот так, напрямик, не способствовало укреплению измочаленного духа Кальдера. — Тогда, пожалуй, правда.

— Думаю, он зазвал тебя обратно, чтобы найти простой способ тебя убить, либо чтобы способ нашёл кто-нибудь другой, взыскующий его милости. Думаю, он думает, ты начнёшь плести заговор и поднимешь против него людей, и попробуешь отнять его трон. Затем, мол, он об этом узнает, и честь по чести тебя повесит, и никто особо не сможет возразить.

— Он думает, раз вручил мне нож, то я зарежусь сам.

— Что-то вроде того.

— Может мои пальцы ловчее, чем он считает.

— Надеюсь так и есть. Всё о чём я — если ты планируешь интригу-другую, будь готов, что он уже готов, и ждёт от тебя неверного шага. Повода не долго мучаясь велеть Колю Трясучке смазать секиру твоими мозгами.

— Кое-кого такой исход расстроит.

— Верно, и пол-Севера расстраивает то, как дела идут сейчас. Чересчур много войн. Чересчур большие налоги. В наших краях война — родной обычай, что есть то есть, но вот налоги никогда не привлекали людей. В такое время Доу нужно заботиться о настроениях в народе, и он об этом знает. Но надо быть дураком, чтобы чересчур уповать на терпение Чёрного Доу. Он не тот человек, чтобы осторожничать.

— Но я, возможно, тот?

— В том, чтобы ступать потихоньку, стыда нет, парень. Здесь на Севере нам нравятся здоровенные дуболомы, громилы по колено в крови и так далее. О них поём мы песни. Но сами по себе такие люди ничего не решат — вот тебе правда. Нам нужны другие. Мыслящие. Как ты. Как твой отец. И их у нас не хватает даже наполовину. Хочешь совета?

Долгорукий мог воткнуть совет себе в жопу, так сильно тот интересовал Кальдера. Он прибыл за людьми и мечами, за холодными сердцами способными пойти на измену. Но он выучил давным-давно, что большинству людей ничто так не любо, как быть выслушанными. Особенно могущественным людям. А Долгорукий был одним из пяти боевых вождей Доу, со всей мощью своего положения в такое время. Поэтому Кальдер сделал то, что у него лучше всего получалось — солгал:

— Как раз за твоим советом я и приехал.

— Тогда оставь всё как есть. Вместо того, чтобы плыть против бурного течения, рискуя всем в ледяной пучине, присядь на бережку, расслабься. Большинство поставили на него, что есть то есть, но кроме той гнилой параши, Стодорога, с ним не так уж много верных людей. Гораздо меньше, чем было у твоего отца, да и в наши дни, что это за люди, навроде Железноглава и Золотого? Пфе! — И он высморкал в огонь своё презрение. — Они переменчивы, что твой ветер. Народ боится Чёрного Доу, но тебя боятся до тех пор, пока ты страшный, а если всё так и будет тянуться, и он не даст бой… у людей есть занятия получше, чем сидючи тут голодать и срать в ямки. За последний месяц удрали домой убирать урожай, столько же бойцов, сколько я наберу здесь, при этой раздаче оружия. Доу обязан сразиться, и очень скоро, а если не станет, либо проиграет сражение, ну что ж, тогда всё завертится молниеносно. — И Долгорукий самоудовлетворённо присосался к трубке.

— А что если он даст Союзу бой и победит?

— Н-да… — Закончив выдувать последний фонтанчик, старик поднял голову к звёздам. — Вот тут ты верно подметил. Если он победит, то станет всеобщим героем.

— Осмелюсь заявить, не моим. — Пришла очередь Кальдера придвинуться и зашептать. — И в настоящее время мы не на бережку. Что если Доу попытается меня убить, или даст задание, которое я обязательно провалю, или поставит куда-нибудь в строй, где я считай, что мёртв? Будет ли у меня за спиной хоть кто-то из друзей?

— Ты, к добру иль к худу, муж моей дочери. Мы с твоим отцом сговорились, когда ты и Сефф качались в колыбельках. Я гордился принять тебя, когда у твоих ног лежал весь мир. Что же я буду за человек, если отвернусь от тебя сейчас, когда весь мир давит на твои плечи? Нет. Ты из нашей семьи. — И он снова показал отсутствующий зуб, тяжелой рукой припечатав плечо Кальдера. — Я привык поступать как встарь.

— Правильный мужик, прямой, как стрела?

— Вот именно.

— Значит, ради меня ты возьмёшься за меч?

— Да ёб-ты, нет. — Он участливо сжал плечо Кальдера и убрал руку. — Я только говорю, что не возьмусь за него против тебя. Раз уж суждено сгореть, я сгорю, но сам себя поджигать не стану. — Примерно такого Кальдер и ждал, но всё равно — разочарование. Сколько бы их не дарила жизнь, каждое новое жалит больно. — Куда направишься, парень?

— Думаю, встречусь со Скейлом, подсоблю ему с остатками отцовских людей.

— Хорошая мысль. Он силён как бык, твой брат и столь же храбр, но, знаешь, похоже и мозги у него бычьи.

— Может быть.

— Пришла весть от Доу, он собирает армию воедино. Завтра утром мы все выдвигаемся на Осрунг. К Героям.

— Значит, наверно там мы и встретимся со Скейлом.

— И, несомненно, тепло и по-семейному. — Долгорукий помахал ему заскорузлой лапой. — Берегись удара в спину, Кальдер.

— Буду-буду, — пробормотал он под нос.

— И Кальдер?

Всегда у всех есть ещё что-то сказать напоследок, и хоть раз бы что приятное.

— Айе?

— Случись чего, тебя убьют — это одно. Но за тебя в заложницах моя дочь. На такое я не подпишусь. Я не хочу, чтобы ты чего наворотил, от чего пострадает она или ребёнок. На такое я не подпишусь. Я сказал Чёрному Доу и говорю тебе. Такого делать я не стану.

— Думаешь, стану я? — огрызнулся Кальдер, с неожиданным для себя пылом. — Я не законченная мразь, как обо мне говорят.

— Знаю, что нет. — И Долгорукий бросил на него язвительный взгляд из-под вытесанных бровей. — Не законченная.

Кальдер покинул костёр с тревогой, сжимающей плечи хуже двойной кольчужной рубахи. Когда всё, что ты можешь добиться от отца своей жены — обещания не помогать тебя убить, не надо обладать великим умом, чтобы понять — ты по самую шею в говне.

Откуда-то доносилась музыка, отвратные голоса тянули старые песни о мужах давно покойных, и мужах, которых те убили. Пьяный хохот — вокруг костровых ям упиваются в дым похожие на людей фигуры. Звон молота из темноты, и Кальдер разобрал очертания кузнеца, на фоне искр горнила. Им предстоит работать всю ночь, вооружая новых рекрутов Долгорукого. Клинки, секиры, наконечники стрел. Работа на разрушение. От визга точила его передёрнуло. Нечто в этом звуке постоянно сводит зубы. Он никогда не понимал, что люди видят в оружии. Наверно, коли подумать, раздача оружия не лучшее для него место. Он остановился, вглядываясь во тьму. Что-то там, где он привязал коня…

Скрипнул сапог, и он обеспокоенно оглянулся. Очертания двоих людей, тёмные и косматые, проблеск щетинистой рожи. Каким-то образом он всё понял сходу. И сходу рванулся бежать.

— Блядь!

— Держи его!

Он тяжело нёсся в никуда, не думая ни о чём, что на некоторое время принесло странное облегчение, а затем, когда схлынул первый резкий прилив крови, и он осознал, что его собираются убить… нет.

— Помогите! — Орал он никому конкретно. — На помощь!

Трое у костра подняли головы, отчасти любопытно, отчасти раздосадованно, что их тревожат. Никто из них не снизошёл протянуть руку к оружию. Им похер. Всем людям в целом. Они не знали кто он таков, а если б и знали — его ненавидели повсеместно, а даже бы пусть и любили, всё равно, в целом всем похер.

Те остались позади, испуганную дыхалку начинало жечь, он промчался вниз на берег, и вверх на другой, продрался сквозь полоску кустов, отхлёстанный прутьями, уже не шибко беспокоясь о состоянии стирийских сапог теперь, когда страх ухватил когтями за глотку. Он увидел проявляющуюся из тёмной мути фигуру, белое, напуганное лицо.

— Помогите! — визжал он. — Спасите!

Тот сидел на карачках, выдавливая котях. — Чего?

И Кальдер пролетел мимо, меся грязь, оставляя позади огни лагеря Долгорукого. Он стрельнул глазами через плечо, не зги не видя за покачивающейся чёрной линией земли. Но всё-таки слышал их, очень близко сзади. Чересчур близко. У подножия склона замерцала вода, и тут носок его любимого стирийского сапога за что-то зацепился и он взмыл в воздух.

Упал он прямо ртом в землю, скомкался, перекувырнулся, в голове стояли собственные безысходные всхлипы — земля измолотила его. Проскользил вперёд и скорее всего, остановился, хотя ощущал себя так, будто всё ещё движется. Через силу поднялся, и тут в него вцепились чьи-то руки.

— Отвали, тварь! — Это был его плащ, отяжелевший от грязи. Сбившись, он пошатнулся на полшага и понял, что поднимается с берега наверх, тогда как убийцы спускаются вниз. Попытался развернуться и плюхнулся в поток, перхая и задыхаясь. Холодные воды обняли его.

— Он чё — тикает из армии? — Голос ухал в голове Кальдера сквозь биение крови. И грязноватый смешок под конец. Они чё, обязательно должны всё время ржать?

— Угу, айе. Поди-ка. — И тот скребущий звук, когда клинок выходит наружу. Кальдер вспомнил что у него самого есть меч и одеревенело зашарил в поисках, пытаясь встать, вырваться из ледяной воды. Взобраться ему удалось лишь на колени. Ближний убийца пошёл на него, затем рухнул набок.

— Ты что творишь? — спросил другой. Кальдер прикидывал, сумеет ли вытащить оружие и нанести укол, затем до него допёрло, что меч до сих пор не выпутался из плаща. Он бы не смог его высвободить, даже если б нашёл в себе силы двинуть рукой — а сейчас не было и их.

— Что? — Язык распух, похоже, вдвое.

Из ниоткуда мелькнула тень. Кальдер издал подобие визга, руки бессмысленно дёрнулись, закрывая лицо. Его обдало дуновением чего-то проносящегося мимо. Оно врезалось во второго убийцу, и тот повалился на спину. Первый пытался отползти на берег, испуская плаксивый стон. К нему спустился тёмный человеческий контур, запихивая за плечо лук и вытаскивая меч. И не сбиваясь с шага, проткнул его в спину. Неторопливо подступил ближе и остался стоять, чёрной фигурой во тьме. Кальдер уставился на него сквозь растопыренные на лице пальцы, у коленей журчали холодные воды. Мысли о Сефф. Ожидание смерти.

— Ба, да это же Принц Кальдер. Вот уж нежданный случай застать тебя в такой обстановке.

Кальдер медленно убрал от лица трясущиеся ладони. Этот голос он знал.

— Дно Канавы?

— Да.

Облегчение ключом забило внутри Кальдера, настолько сильно, что ему почти захотелось смеяться. Смеяться или блевать.

— Вас послал брат?

— Нет.

— Скейл занят… занят… занят в эти дни, — проворчал Отмель, всё ещё истыкивая второго убийцу, лезвие чавкало туда-сюда.

— Страсть как занят. — Дно наблюдал за братом, словно тот рыл канаву. — Боевые действия, все дела. Война. Ржавые мечи и возня на переходах. Он любит повоевать, Скейл-то, никак не угомонится. Раз это в нём не сдохло до сих пор, не пройдёт, стало быть, никогда.

— Точно. — Отмель ещё раз ткнул мертвеца, затем покачнулся назад на бёдрах — клинок, и ладонь, и вся рука до локтя липкие и в лунном свете чёрные от крови.

Кальдер заставил себя не смотреть, пытаясь увести ум от бунтующего чрева.

— Откуда ж вы, нахрен, взялись?

Дно протянул руку и Кальдер принял её.

— Дошёл слух, тебя вернули из ссылки, и — смотри, каким первым парнем в округе ты стал — мы решили, почему б не приехать, не побдить-подежурить. На случай, вдруг кто что удумает. И вот ну надо же…

Кальдер ещё какое-то время держался за предплечье Дна, пока тёмный мир не начал успокаиваться.

— Здорово, что вы появились, когда надо. Чуточку позже, и мне самому бы пришлось кончать этих гнид. — Он встал, кровь ринулась к голове, и тут же сложился пополам, и его стошнило прямо на стирийскую обувь.

— Да, страшно дело намечалось, — мрачно подтвердил Дно.

— Если бы ты только сумел выпутать меч из своего плаща с кружевом на жопе, ты бы порубил тварюг по-всякому. — Отмель сходил со склона, что-то волоча за собой. — Мы поймали его. Он ихних лошадей держал. — И он толкнул нечто в жижу перед Кальдером. Молодой парнишка, при слабом свете бледнело лицо в грязевых ошмётках.

— Добрая работа. — Кальдер рукавом утёр саднящие губы. — Отец всегда говорил, что вы ребята, лучшие из людей, кого он знал.

— Забавно. — Он видел зубы Отмели, когда тот усмехался. — Нам он, бывало, говорил, что мы худшие.

— В любом случае, не знаю, как мне вас и благодарить.

— Золотом, — ответил Отмель.

— Айе, — сказал Дно. — Золото годится в большинстве случаев.

— Вы его получите.

— Знаю. Вот за это мы тебя и любим, Кальдер.

— Ну, ещё и за обаятельное чувство юмора, — добавил Отмель.

— И за красивое лицо, и за эту прекрасную одежду, и за гаденькую ухмылочку, что так и просит кулака.

— И за безграничное уважение, что мы оказывали твоему отцу. — Отмель слегка поклонился. — Но, в основном, да, за старое доброе золото-хренолото.

— Как отдадим дань павшим? — спросил Дно, пихая один из трупов носком сапога.

Теперь, раз голова Кальдера успокаивалась, биение крови в ушах утихало, а долбёжка в переносице поблекла до мерной пульсации, он начал размышлять. Гадать, что здесь можно выгадать. Например, показать этих хлопцев Долгорукому, попробовать взбаламутить его. Покушение на мужа дочери в его собственном лагере есть оскорбление. Особенно для человека чести. А ещё можно приволочь их пред очи Чёрного Доу, бросить к его ногам и потребовать правосудия. Но обе возможности полны опасности, особенно когда он не знал наверняка, кто за этим стоит. Когда планируешь свои действия, первым делом всегда поразмысли о том, чтобы не делать ничего, посмотри, что это может тебе принести. Лучше всего бы этой швали исчезнуть, а ему притвориться, что ничего не случилось, и пусть враги гадают сами.

— В реку, — сказал он.

— А с этим? — Отмель ножом указал на паренька.

Кальдер стоял над ним, поджав губы.

— Кто тебя послал?

— Я только за лошадьми смотрел, — прошептал мальчишка.

— Да ладно, тебе, — сказал Дно, — нам в лом тебя резать.

— Мне не трудно, — сказал Отмель.

— Нет?

— Не в лом. — Он сграбастал мальчишку за горло и пододвинул нож к его носу.

— Нет! Нет! — заскулил тот. — Я слышал, Стодорог! Они сказали Бродда Стодорог! — Отмель отпустил его обратно в грязь, и Кальдер испустил вздох.

— Значит, он. Старый облезлый хуй. — Как сокрушительно предсказуемо. То ли Доу попросил его сделать дело, то ли он предпринял всё по собственной воле. Так на так — пацан больше ничего толкового не скажет.

Отмель покрутил нож, на лезвии мелькал лунный свет.

— Так что с юным господином, я в смысле, про конюшёнка?

Первым порывом Кальдера было сходу сказать «Убей его» и готово дело. Просто, быстро, безопасно. Но в последние дни он постоянно задумывался о милосердии. Давным-давно, будучи помоложе и придурком, ну или будучи придурком помоложе, он приказал убить человека повинуясь прихоти. Потому что решил — так будет казаться сильным. Потому что решил — отец им будет гордиться. Тот не загордился. «Перед тем как отправить человека в грязь, — сказал после отец разочарованным голосом, — удостоверься, что живым он для тебя совершенно бесполезен. Иные сомнут любую вещь, просто потому что могут. Они слишком глупы, чтобы понять — ничто не проявит твою власть сильней, чем пощада».

Парень сглотнул, поднимая взгляд больших, беспомощных глаз, блеснувших в темноте, вполне возможно, слезинками раскаяния. Власть была тем, чего Кальдер жаждал больше всего, поэтому он задумался о пощаде. Крепко задумался. Затем надавил языком на рассечённую губу — и впрямь очень больно.

— Убей его, — сказал он и отвернулся. От парня донёсся стон удивления, сразу и оборвавшийся. Собственная смерть всегда застаёт людей врасплох, даже если её приближение видно издалека. Всяк думает, что особенный и уповает на нечто вроде помилования. Но особенных нет. Он услышал всплеск, когда Отмель скатил тело мальчишки в воду, и на этом всё. Побрёл обратно, вверх по склону, проклиная свой промокший, прилипший плащ, облепленные грязью сапоги, и расквашенный рот. Кальдер размышлял, удивится ли сам, когда настанет его мгновение. Пожалуй.

— Это правда? — спросил Дрофд.

— Ась?

— Это правда? — Парень кивнул в сторону Скарлингова Перста, горделиво стоящего на собственном холме-постаменте, отбрасывая только пенёк тени, ведь уже клонилось к полдню. — Что под ним похоронен Скарлинг Простоволосый?

— Сомневаюсь, — произнёс Утроба. — С чего бы?

— Разве не поэтому его назвали Скарлингов Перст?

— А как ещё надо было его назвать? — спросила Чудесная. — Скарлингов Хер?

Брак вскинул свои толстые брови:

— Теперь, когда ты об этом упомянула, он и впрямь слегка смахивает…

Дрофд перебил его.

— Нет, я о том, что зачем его так называть, если он тут не похоронен?

Чудесная посмотрела на него как на величайшего тупицу на всём Севере. Уж точно, одного из главных.

— Есть ручей, неподалёку от поля моего мужа — моего поля — его называют Скарлингов Ключ. Кроме него на Севере наверно ещё штук пятьдесят других. По-моему ходила легенда, что он утолял свою богатырскую жажду в их чистых водах перед тем как дать клич к наступлению или запеть доблестную песнь. Предположу — в большинство из них он разве что поссал, если вообще появлялся хотя бы в дне езды оттуда. Вот что такое быть героем. Каждому хочется маленький кусочек тебя. — Она кивнула на Виррана, преклонившего колени перед Отцом Мечей сложив ладони и закрыв глаза. — Через пятьдесят лет, пожалуй, будет дюжина Виррановых Ключей, там и сям, на полях, куда он ни разу не захаживал, и мокроглазые дурни будут спрашивать — «Это правда что под тем ручьём похоронен Вирран из Блая?». — Она отошла, качая коротко стриженой головой.

Плечи Дрофда поникли.

— Я же только, будь оно неладно, спросил! Я думал, раз их назвали Героями, значит, под ними похоронили героев.

— Кого б волновало, кого здесь похоронили? — прошептал Утроба, думая обо всех тех, чьи похороны он видел. — Как только человек попал в землю — он просто грязь. Грязь и сказания. А у сказаний и настоящих людей маловато общего.

Брак кивнул:

— Всё меньше с каждым пересказом.

— Хм?

— Скажем, Бетод, — проговорил Утроба. — Слушая рассказы ты, наверное, представляешь его самой злобной сволочью, чья нога только ступала на Север.

— Он был не таким?

— Всё зависит о того, кого ты спросишь. Враги его не жаловали, и мёртвые ведают, наплодил он их дофига. Но глянь, что он сделал. Больше чем то, за что Скарлинг Протоволосый даже пытался взяться. Создал единый Север. Построил дороги, по которым мы передвигаемся, половину городов. Положил конец межклановым распрям.

— Начав войны с южанами.

— Что ж, верно. У каждой монеты две стороны, такое вот моё мнение. Людям нравятся простые истории. — Утроба нахмурился на розовые отметины по краям ногтей. — Но люди не просты.

Брак хлопнул Дрофда по спине, и чуть не повалил его.

— Кроме тебя, да, малыш?

— Утроба! — В голосе Чудесной послышалась нотка, от которой все повернулись. Утроба взвился, ну приблизительно, насколько ему удавалось взвиваться в эти дни, и посеменил к ней, морщась от хрустевшего сломанными сучьями колена, что жалило аж в спину.

— На что смотреть? — Он пристально взглянул на Старый Мост, на поля, и пастбища и гряды кустарника, на реку и скалистую пустошь за ней, пытаясь отгородить слезящиеся глаза от ветра и придать резкости расплывающейся долине.

— Ниже, у брода.

Вот теперь он их рассмотрел, и его кишки ухнули. На глаз немногим больше точек, но определённо люди. Брели через отмели, пробирались через галечник, подтягивались на берег. Северный берег. Утробин берег.

— Ой, бля, — сказал он. Для союзных маловато, но приближаются с юга. Значит — ребята Ищейки. Что более чем вероятно значит…

— Горбушка вернулся. — Последнее в чём Утроба нуждался за спиной, был шёпот Трясучки. — И он разжился дружками.

— К оружию! — вскричала Чудесная.

— А? — Агрик выпучил глаза, с обеденным котелком в руках.

— К оружию, балда!

— Бля! — Агрик вместе с братом начали носиться кругами, крича друг на друга, вываливая тюки и раскидывая пожитки по утоптанной траве.

— Скольких ты насчитала? — Утроба потеребил карман, но труба пропала. — Да где нахрен…

Её прижимал к лицу Брак. — Двадцать два, — буркнул он.

— Не ошибся?

— Не ошибся.

Чудесная почесала длинный, шедший вдоль черепа, шрам.

— Двадцать два. Двадцать два. Двадцать… два.

Чем дольше она говорила, тем звучало хуже. Крайне дерьмовое число. Слишком много, чтобы побить без страшной опасности, но в самый раз — с преимуществом в позиции и выпавшей на рунах удачей — чтобы в принципе это удалось. Слишком мало, чтобы просто удрать без объяснений Чёрному Доу почему. А сражаться в меньшинстве, как-то менее рискованно, чем объяснять «почему» Чёрному Доу.

— Бля. — Утроба в упор посмотрел на Трясучку, и наткнулся на ответный взгляд его здорового глаза. Понятно дело, тот только что подсчитал те же слагаемые и пришёл к тому же ответу, вот только не его волновало, сколько при этом прольётся крови, скольким из дюжины Утробы предстоит за этот холм вернуться в грязь. Волновался Утроба. Может быть, в последнее время чересчур. Горбушка и его парни уже вышли из реки, замыкающий растворился в бурых яблонях между отмелей и подножием холма, направляясь к Детям.

Меж двумя глыбами Героев, отдуваясь после подъёма в гору, показался Йон с охапкой хвороста в руках. — Не быстро, зато я нашёл кое… Что?

— К оружию! — проревел на него Брак.

— Горбушка вернулся! — добавил Атрок.

— Бля! — Йон разом выронил хворостины и едва не навернулся через них, бросаясь к поклаже.

Зов на битву — поганый зов, и Утробу он нисколько не будоражил. Однако вот что такое быть вождём. Ищи он лёгких решений, оставался бы плотником, там-то тебе при случае может и придётся выбросить запоротый стык, зато реже выпадает рисковать жизнью друга.

Все свои дни он оставался верен правильным способам делать дела, даже если оные, похоже, выходят из моды. Ты выбираешь себе вождя, выбираешь свою сторону, а после стоишь за них горой, куда бы ни дул ветер. Он стоял за Тридубу, пока тот не проиграл Девяти Смертям. Стоял за Бетода до самого конца. Теперь он стоит за Чёрного Доу, и всеми правдами и неправдами сделанного выбора, Чёрный Доу велел удержать этот холм. Они воины, такое у них ремесло. Наступает время воину отбросить руны и воевать. Это правильное решение.

— Правильное решение, — прошипел он про себя. Или, быть может, на самом деле всё из-за того, что в нём, глубоко под тревогами, ворчаньем и грёзами о закатах, всё ещё сидела крошечная щепка-зазубринка, остаток от того человека, кем он был много лет тому назад. Охуевшего типа с молниями в глазах, который заставит изойти кровью весь Север, прежде чем отступит хоть на шаг. Того, кто встанет костью в любой утробе.

— К оружию, — зарычал он. — Полная выкладка! Боевая выкладка! — Вообще-то вряд ли требовались слова, просто хороший вождь обязан как следует покричать. Йон зарылся в седельные сумки, ища кольчугу и, гремя, выволок наружу бехтерец Брака. Скорри с другой стороны вынул копьё и, мурлыча песенку, сорвал промасленную ветошь с блестящего наконечника. Чудесная проворными руками натягивала лук, извлекая собственную мелодию. И всё это время Вирран оставался стоять на коленях, сложив ладони пред Отцом Мечей.

— Вождь. — Скорри подбросил клинок Утробы, обёрнутый кожаной лямкой.

— Спасибо. — Хотя и не слишком-то ощущал благодарность, подхватывая оружие в воздухе. Начал его пристёгивать, под ослепительные воспоминания об иных ярких и жестоких днях, когда это проделывал. Воспоминания об иных отрядах, давным-давно вернувшихся в грязь. О мёртвые, деваться некуда, он стареет.

Дрофд некоторое время озирался, сжимая и разжимая ладони. Чудесная мимоходом отвесила ему пощёчину, и тот развернулся кругом, начиная судорожными пальцами развязывать древки стрел в своём колчане.

— Вождь. — Она вручила Утробе щит, и он насадил его на руку, выемки ремня удобно лёгли в кулак, как нога в разношенный башмак.

— Спасибо. — Утроба оглядел Трясучку, спокойно стоявшего сложа руки, наблюдая как готовится дюжина. — А ты, боец? В первый ряд?

Трясучка запрокинул голову, с лёгкой усмешкой на той стороне лица, что не запеклась шрамами.

— На середину первого ряда, — каркнул он. А затем лёгкой походкой двинулся к тлеющему костру.

— Можем его порешить, — прошелестела Чудесная Утробе на ухо. — Пусть он крутой-прекрутой — стрела в спину, готово дело.

— Он просто доставил послание.

— Застрелить посланца не всегда плохая мысль. — Шутит, но лишь наполовину. — Обратно он уже ничего не доставит.

— Доставит или нет, он здесь, и дело у нас с ним одно. Удержать Героев. Мы по идее вроде как воины. От капельки боя в штаны не наложим. — И чуть не подавился словами, ведь так повелось, что он клал в штаны почти весь день с утра до ночи, а уж тем более в бою.

— Капельки боя? — пробормотала она, проверяя ход меча в ножнах. — Почти три к одному? Нам и впрямь так нужен этот холм?

— Ближе к двум к одному. — Словно это уже нормальные шансы. — Если Союз надвигается, этот холм — ключ ко всей долине. — Убеждает себя не меньше чем её. — Лучше сражаться сейчас, пока мы сверху, чем сдать его и позже пробиваться сюда с боем. Вот так, а ещё мы делаем то, что должно. Мы приняли правильное решение. — Она открыла рот, будто собираясь спорить. — Правильное! — отрезал Утроба, и протянул руку, не желая дать ей возможность отговорить его.

Она перевела дыхание.

— Добро. — Стиснула его ладонь, почти что болезненным рукопожатием. — Мы дерёмся. — И пошла прочь, зубами натягивая перчатку для стрельбы из лука. — Ё-моё, вооружайтесь! Мы дерёмся!

Атрок и Агрик уже готовы, надели шлемы и толкались щитами, рыча друг другу в лицо, взвинчивая себя перед боем. Скорри взялся за копьё под самый наконечник, зачерпывая им из банки себе на язык шальной подберёзовик. Вирран наконец-то встал и теперь с закрытыми глазами улыбался голубому небу, выставив лицо под яркое солнце. Его приготовления не продвинулись дальше снятия куртки.

— Без доспехов. — Йон помогал Браку влезть в нагрудник, насупленно качая головой в сторону Виррана. — Что это за проклятущий герой, который не наденет проклятущие доспехи?

— Доспехи… — промычал Вирран, лизнув палец и соскабливая какую-то точечную грязь с навершия меча. — …относятся к состоянию души… в котором ты допускаешь возможность… пропустить удар.

— Чё за хуйня? — Йон туго затянул лямки и Брак забурчал. — Ваще, о чём ты?

Чудесная хлопнула Виррана по плечу и прислонилась к нему, поставив ногу на носок его сапога.

— Столько лет уже, а ты до сих пор ищешь смысл в его белиберде? Он псих.

— Мы все ебанутые на голову психи, женщина! — Брак покраснел в лице, задерживая дыхание пока Йон боролся с застёжками на спине. — С чего бы ещё нам сражаться за холм, да за пару старых камней?

— У войны с безумием много общего. — Не слишком-то ласково проговорил Скорри сквозь набитые грибами щёки.

Йон наконец-то одолел последнюю застёжку и раскинул руки, чтобы Брак начал обряжать в кольчугу уже его:

— Псих не псих, а проклятущие доспехи ведь надеваешь?

Команда Горбушки пробиралась через рощу, и от основного отряда отделились две тройки — одна направилась западнее, вокруг подножья холма, другая на север. Обходят с флангов. Дрофд широченными глазами наблюдал, как те движутся и как свои разворачивают боевое облачение.

— Как у них получается шутки шутить? Как они могут шутить проклятущие шутки?

— Потому что каждый обретает храбрость по-своему. — Утроба не признавался, что сам следует этому совету. Нет лучше лекарства против страха, чем постоять рядом с тем, кому ещё страшнее тебя. Он сцапал руку Дрофда и крепко её пожал. — Дыши и всё, парень.

Дрофд судорожно вдохнул и с силой выдавил из себя воздух. — Так точно, вождь. Дышу.

Утроба повернулся к остальной команде:

— Итак! У них две группы по трое пытаются зайти к нам с флангов, значит впереди идут чуть меньше пары десятков. — Он быстро проскочил через числа, возможно надеясь, что никто не подсчитает их перевес. Возможно надеясь, что не подсчитает он сам. — Атрок, Агрик, Чудесная — в застрельщики, Дрофд с вами, угостите их стрелами, пока они взбираются, растяните их по склону. Когда они приблизятся к камням… нападаем мы.

Он заметил, как сглотнул Дрофд, не слишком захваченный идеей встречного нападения. Мёртвые знают, Утроба и сам не прочь придумать для себя лучшее занятие на полдник.

— Их не хватит полностью нас окружить, а у нас преимущество в позиции. Мы будем выбирать, куда их ударить, и ударим жёстко. При удаче мы сомнём их до того как они построятся, а дальше, если остальные шестеро вздумают напасть, зачистим и тех.

— Жёстко ударим! — проревел Йон, цепляясь, за поочерёдно пожимающие друг друга руки.

— Ждать моей команды и навалиться разом.

— Разом. — Чудесная правой ладонью шлёпнула по руке Скорри, а левой двинула его по предплечью.

— Я, Трясучка, Брак, Йон — мы впереди по центру.

— Айе, вождь, — ответил Брак, всё ещё воюя с кольчугой Йона.

— Айе, блядь! — Йон занёс секиру в пробном взмахе и вырвал застёжки из браковых рук.

Трясучка с ухмылкой высунул язык — не особо ободряюще.

— Атрок и Агрик отступают в стороны.

— Айе, — одновременно выпалили они.

— Скорри, если кто попытается раньше времени пролезть с боков, прищучь его. Когда мы сблизимся, ты — в последнем ряду.

Скорри лишь напевал про себя, но он всё слышал.

— Вирран. Ты ядро нашего ореха.

— Нет. — Вирран взял Отца Мечей с его жилища у камня и поднял ввысь, навершие рукояти искрилось на солнце. — Вот оно, ядро. То, что делает меня… мне кажется чем-то вроде… кожицы между ядром ореха и скорлупой.

— Скорее кожицы кое-где ещё. — Пробормотала под нос Чудесная.

— Можешь быть любой частью ореха, какой хочешь, — произнёс Утроба, — главное, окажись в нём, когда мы его расколем.

— О, мне некуда идти, до той поры, когда ты откроешь моё предназначение. — Вирран откинул капюшон и поскрёб в прилизанных волосах. — В точности как предрекла мне Шоглиг.

Утроба вздохнул.

— Поскорее бы уж. Вопросы есть? — Ни звука, исключая шелестящий в траве ветер, хлопки, когда они закончили пожимать руки, ворчанье и лязг, когда Брак наконец напялил на Йона доспех. — Лады. — На случай, если потом не удастся, говорю сейчас — было честью сражаться рядом со всеми вами. Или, если хотите, честью ковылять вместе с вами по всему Северу при любой погоде. Всегда помните однажды сказанное мне Руддой Тридубой: главное, чтоб мы их всех поубивали, и ни в коем случае не наоборот.

Чудесная усмехнулась:

— Лучший, етить его, совет, что я слышала.

Основная группа бойцов Горбушки тронулась с места. Большая группа. Шли медленно, выигрывая время, поднимались по длинному склону в направлении Детей. Уже больше, чем просто точки. Существенно больше. Явно люди, идут целеустремлённо, солнце разрозненно вспыхивает на остром железе. Тяжёлая рука ткнулась ему в плечо, и Утроба подпрыгнул, но позади оказался лишь Йон.

— На пару слов, вождь?

— Что такое? — Хотя и так уже знал.

— Как обычно. Если здесь я погибну…

Утроба кивнул, отсекая долгую тягомотину:

— Я отыщу твоих сыновей, и отдам им твою долю.

— И?

— Расскажу им, каков ты был.

— Всё целиком.

— Всё целиком.

— Добро. И ни чуточки меня не приукрашивай, старый ты хрен.

Утроба окинул рукой свою старую кожаную куртку:

— Когда я в последний раз себя-то приукрашивал?

Они сцепили руки, и у Йона должно быть промелькнул след улыбки.

— Давненько, вождь, это уж точно. — Оставляя Утробу в раздумьях, кому будут рассказывать, когда он сам вернётся в грязь. Вся его семья здесь.

— Время говорить, — промолвила Чудесная.

Горбушка оставил своих людей за Детьми, а сам с голыми руками и открытой улыбкой взбирался к Героям по травянистому склону. Утроба обнажил меч, прочувствовал кистью его страшащий и обнадёживающий вес. Дюжина лет ежедневной работы бруском давала уверенность в его остроте. Жизнь и смерть в куске металла.

— Правда, с ним ощущаешь себя чего-то значащим? — Трясучка раскрутил в кулаке свою секиру. Зверская на вид поделка, тяжёлое древко прошито гвоздями, переливалось бородатое зазубренное оголовье. — Мужчина обязан быть при оружии. Ради одного только ощущения.

— Безоружный мужик, как дом без крыши, — прогундел Йон.

— Оба протекут и рухнут, — закончил за него Брак.

Горбушка остановился как раз в пределах выстрела из лука, высокая трава тёрлась о его икры.

— Хэй, хэй, Утроба! Ну, ты чегой-то, всё там?

— К сожалению, да.

— Хорошо спалося?

— Лучше бы на перьевой подушке. Хоть ты мне её принёс?

— Хотел бы захватить её для тебя. Ктой-то у вас, Коль Трясучка?

— Айе. И с собой он привёл две дюжины карлов. — Крепкий ход, но Горбушка лишь засмеялся.

— Неплохая попытка. Никого он не привёл. Давненько не виделись, Коль. Как делища?

Трясучка еле-еле заметно пожал плечами. Больше ничего.

Горбушка вскинул брови.

— Что, неужели так?

Снова пошевелились плечи. Словно ему без разницы, хоть падите небеса.

— Ну как знаешь. Как насчёт вот чего, Утроба. Можно мне забрать назад свой холм?

Утроба повращал кистью на рукояти меча. Щипало содранную кожу в уголках жёваных ногтей.

— Да я-то настроился посидеть тут ещё пару деньков.

Горбушка посмурнел. Не на такой ответ он надеялся.

— Послушай, Утроба, той ночью ты дал мне шанс, и я даю тебе твой. Есть правильный способ делать дела и между честными людьми всё по чесноку. Ты, поди, заметил — ко мне тут с утра подошли друзья. — И он мотнул большим пальцем в сторону Детей. — Поэтому спрошу тебя ещё раз. Можно мне забрать назад свой холм?

Последняя возможность. Утроба глубоко вздохнул, и проорал вместе с ветром:

— Боюсь, нет, Горбушка! Боюсь, тебе надо будет подняться и отобрать его у меня!

— Сколько с тобой там, наверху? Ась? Девять? Против моих двух дюжин?

— Встречали мы перевес и похуже! — Вот только он не припоминал, чтобы хоть раз по собственной воле.

— Как не жаль, тебя-то отъебать хватит! — Горбушка понизил голос от сердитого к вразумительному. — Послушай, нет причин доводить всё до…

— Кроме войны! — Так вышло, Утроба проревел последнее слово с заметно большей злобой, чем намеревался.

Насколько он разобрал с такого расстояния, усмешка Горбушки пропала.

— Твоя правда. Я только хотел дать тебе шанс, как ты мне.

— Рад слышать. Признателен. Но уйти не в моих силах.

— Досадно, со всех сторон.

— Айе. Но так вышло.

Горбушка набрал воздуху, будто собирался говорить, но молчал. Он просто стоял и всё. Как и Утроба. Как и вся его команда позади, глядя вниз. Как и вся команда Горбушки, глядя вверх. На Героях безмолвие, лишь напевал ветер, где-то щебетала пара птичек, да ласкаясь к цветам, на солнышке жужжали пчёлы. Мгновение мира. Напоминание, что от войны им никуда не деться.

Затем Горбушка захлопнул рот, развернулся и пошёл вниз по пологому склону в сторону Детей.

— Отсюда я могла б его застрелить, — шепнула Чудесная.

— Знаю, могла бы, — промолвил Утроба. — Только сама знаешь — не сможешь.

— Знаю. Просто, к слову.

— Может, он передумает и переиначит. — Но прозвучало у Брака не слишком убедительно.

— Нет. Ему не веселее нашего, но однажды он уже отступил. У него слишком хорошие шансы, чтобы отступать снова. — Утроба чуть ли не шептал последние слова. — Так вышло б неправильно. — Горбушка достиг Детей и скрылся среди камней. — Все, кто без луков — назад за Героев и ждать.

Потянулась тишина. Боль буравила колено Утробы, как только он смещал вес. Позади раздались голоса — Йон и Брак спорили ни о чём, заняв свои места в построении. Опять тишина. Война — девяносто девять частей скуки, и как раз теперь, одна часть жопораздирательного ужаса. У Утробы возникло сильное ощущение, что одна из тех штук сейчас обрушится на него с высоты.

Агрик успел воткнуть в землю несколько стрел, перья трепыхались как колоски пырея. Теперь он покачивался на пятках, потирая скулы.

— Может, он обождёт до темноты.

— Нет. Раз он вызвал больше людей, значит, этот холм нужен Ищейке. Этот холм нужен Союзу. Он не станет рисковать — а вдруг до ночи к нам подойдёт подкрепление.

— Значит… — пролепетал Дрофд.

— Айе. Видимо, они пойдут сразу.

По воле несчастья, как только Утроба произнёс «сразу», из тени Детей начали выскальзывать люди. В быстром темпе построили упорядоченную шеренгу. Стена щитов шириной примерно с дюжину, сзади сверкают наконечники копий второго ряда, по бокам под прикрытием щитов лучники.

— В старом стиле, — отметила Чудесная, накладывая стрелу.

— Ничего другого от Горбушки я и не ждал. Он сам в старом стиле. — Весьма похож на Утробу. Два старых дурня зажились на свете недопустимо долго, и теперь собирались повыбить друг из друга дурь. По крайней мере, они поступают правильно. Они всё делают, мать их, правильно. Он огляделся по сторонам, высматривая признаки двух отколовшихся троек. Никогошеньки не заметил. Может, ползут в густой траве, либо просто выжидают.

Агрик оттянул тетиву прямо к нахмуренной роже.

— Когда хочешь, чтоб я стрелял?

— Как только сможешь во что-нибудь попасть.

— В кого-то конкретного?

Утроба почесал язык о резцы.

— В любого, кого можно завалить. — Произнёс уверенно, почему нет, должны же в нём найтись кости хотя бы для этих слов. — Любого, кого сможешь убить.

— Понял, не беспокойся, всё с ними будет хорошо.

— Пусть лучше с ними будет плохо — так мне спокойнее.

— Так точно. — Агрик спустил тетиву, просто стрела на дальность, промелькнувшая над головами Горбушкиного войска и пригнувшая их к земле. Первая стрела Чудесной, загудев, воткнулась в щит, и человек за ним отпрянул назад, растягивая порознь щитовую стену. Она так и так начала ломаться, несмотря на все окрики Горбушки. Кто-то проворней движется, кто-то быстрей устаёт на таком отвратном склоне.

Выстрелил и Дрофд, его стрела ушла высоко вверх и не долетев, затерялась где-то у Детей.

— Говно! — выругался он, дрожащей рукой выхватывая следующую стрелу.

— Тише, Дрофд, тише. Дыши. — Но оказалось, лёгкое дыханье и самому Утробе давалось нелегко. Он всю жизнь не любил стрелы. Особенно, вряд ли стоит упоминать, когда они валятся с неба на него самого. На вид неказисты, но несут смерть, будь уверен. Он вспомнил зрелище, как стрелы градом падали на их строй при Инварде, точно рой разъярённых пчёл. Некуда бежать. Приходилось только надеяться.

Одна как раз подплывала сюда, и он шагнул вбок, за ближайшего Героя, сгорбившись за щитом. Собачья радость, глазеть, как такое жало, вращаясь, мчится вниз, гадать, не перехватит ли его в последний момент ветер и не всадит ли прямо в тебя. Оно сверкнуло, безобидно отскочив от камня по кручёной дуге. Пшик, а не расстояние отделяет стрелу в траве от твоей смерти. Стрелявший остался на одном колене, возясь с колчаном, в то время как щитовое прикрытие отодвигалось от него вверх по склону. Стрела Атрока вонзилась ему в живот. Утроба видел широко открытый рот и выпавшую из рук стрелу, мгновением позже доносится вопль, перетекающий в долгий протяжный стон. Может это кричат их понемногу улучшающиеся шансы, но Утробе всё равно не по душе такое слушать. Не по душе, ведь возможно не пройдёт и часа, и он сам запоёт точно также.

Конец щитовой стены разлохматился, когда люди заоглядывались на подвывающего лучника — то ли раздумывая помочь, то ли раздумывая ломануться вперёд, а может раздумывая — не станут ли они следующими. Горбушка отрывисто гаркал команды, выравнивал строй, но ещё одна стрела Чудесной прошла впритирку над их головами и пригнула их снова, бесформенно перекособочив. Люди Утробы, имея в союзниках высоту, могли стрелять настильно и быстро. Горбушкиным приходилось стрелять высоко, где их стрелы наверняка относило ветром. Тем не менее, существенного перелома не произошло. Предрешить исход стрелами не удастся.

Утроба позволил Дрофду выпустить ещё одну, затем взял его под руку.

— Назад к остальным.

Парень дёрнулся, разворачиваясь, как будто готов завопить. Может у него боевая горячка. Никогда нельзя сказать точно на кого она снизойдёт. Бешеный страх и бешеная отвага, однозначно, два листа одной крапивы — и ни за один не хотелось бы хвататься голой ладонью. Утроба впился в плечо бойца пальцами и подтянул его к себе. — Назад к остальным, я сказал!

Дрофд сглотнул, тиски хватки Утробы привели его в чувство. — Вождь. — И он согнувшись в три погибели, спотыкаясь, попятился между камней.

— Отходи, когда надо! — Крикнул Утроба Чудесной. — Нельзя рисковать наобум!

— Ты невъебенно вовремя! — прошипела она через плечо, прилаживая очередное древко.

Утроба отползал, приглядывая за стрелами, пока не миновал камни, затем припустил по травяному кругу, без дураков рад паре безопасных мгновений, и от этого ощущая себя конченым трусом.

— Они уже на… Гах!

Что-то поймало его за ступню и он подвернул лодыжку, боль пронзила всю ногу. Остаток пути он дохромал, скаля зубы, и грузно плюхнулся в центр строя.

— Кроличьи норы — воистину зло, — проскрежетал Трясучка.

Прежде чем Утроба собрался с мыслями для ответа, между двух Героев появилась Чудесная, на бегу размахивая луком.

— Они за стеной! Ещё одну сволочь подцепила!

По пятам следовал Агрик, стаскивая со спины щит, стрела сзади описала петлю и вонзилась в торф у его башмаков.

— Остальные подходят!

Утроба слышал их крики внизу, и до сих пор — слабые взвизгивания простреленного лучника, странно искажённые ветром.

— Сюда, назад! — слышал он отрывистые с присвистом вопли Горбушки. Похоже, что они, взбегая вверх, всё сильнее теряли строй, кто-то рвался живее, кто-то наоборот — не приучены сражаться вместе. В своей команде Утроба больше всего любил то, что большинство пробыло вместе, казалось целые века.

Он украдкой оглянулся через плечо и Скорри в ответ подмигнул, причмокнув. Давние друзья, давние братья. Вирран достал из ножен меч, здоровенный кусок тускло-серого металла, с едва ли отблеском по краям, даже на таком солнце. Руны сказали — быть крови. Вопрос только — чьей. Всё промелькнуло между ними на пересечении взглядов, ни слова вслух, да и не нужно.

Чудесная припала на колено на краю их небольшого строя, прилаживая стрелу под сенью щита Атрока, и дюжина Утробы оказалась наготове настолько, насколько вообще могла быть.

Кто-то лез между камней. На его щите, вероятно, что-то было изображено, но настолько истрёпано войной и погодой, что нельзя было сказать что. В руке сверкал меч, надвинут шлем, но едва ли он казался врагом. Он казался измотанным, и после долгого подъёма одышливо глотал воздух широко открытым обвислым ртом.

Он стоял и смотрел на них, и те смотрели в ответ. Утроба ощутил, как рядом с ним, едва сдерживаясь, напрягся Йон, услышал хрип дыханья Трясучки сквозь стиснутые зубы, услышал глубокое грудное рычание Брака. Звенящие нервы каждого сильнее и сильнее взвинчивали нервы всех остальных.

— Стоять, — выдохнул Утроба, — стоять. — Зная, что самое трудное в такое время просто стоять на месте. Люди для такого не созданы. Пора ли нападать или пора сматываться — в любом случае в тебе бурлит жажда двигаться, бежать, орать. Но всё же приходилось ждать. Выбрать верный момент было всем.

Показался и другой из горбушкиной команды — низко подгибая колени, выглядывал поверх щита. На том скверно намалёвана рыба. Утроба представил — неужели воина зовут Рыбка, и почувствовал глупую тягу расхохотаться, которая быстро прошла. Им вот-вот пора нападать. Используй местность. Застигни их на склоне. Срежь Горбушку. Утроба обязан выбрать верный момент. Будто бы он знает как. Время растянулось и заполнилось мелочами. Дыханье в ободранной глотке. Дуновеньем щекочет тыльную сторону ладони. Древки-стебли колышет ветер. Во рту так пересохло, что неизвестно, сумеет ли он внятно вымолвить хоть слово, даже если сообразит, что настал нужный миг.

Дрофд выпустил стрелу, те двое вжали головы. И пение тетивы что-то выпустило в Утробе, и прежде чем вообще успел подумать, верный ли это момент или нет, он взревел великим рёвом. Вообще не членораздельным, но команда восприняла смысл и подобно стае псов, внезапно сорвавшейся с поводка, ринулась вперёд. Теперь поздняк. А может, один момент ничем не отличается от любого другого. Ноги загрохотали по земле, отдавая в зубы, отдавая в гудящее колено. Блуждала мысль, а что если он попадёт в ещё одну кроличью норку и растянется наповал. Блуждала мысль, где сейчас те шестеро, пошедшие в обход. Блуждала мысль, не стоило ли отступить. О чём те два, теперь уже три, полудурка, на которых они несутся, думают. Что он наврёт сыновьям Йона.

Движения остальных совпадали с ним шаг в шаг, обода их щитов скреблись о его щит, толкали в плечи. С одной стороны Весёлый Йон, а с другой Коль Трясучка. Люди, знающие как держать строй. Тут в голову пришла мысль, что сейчас он, похоже, самое слабое звено. Затем другая — что он слишком много думает.

Горбушкины молодцы с каждым ударом сапог подскакивали и тряслись, их уже больше здесь, наверху, и они пытались хоть как-то сплотиться среди камней. Йон исторг боевой клич, пронзительный и леденящий, за ним и Атрок со своим братом, а потом все они разразились бешеным визгом и воем, сапоги колошматили старый дёрн Героев. Землю, на которой, быть может некогда, давным-давно, молились люди. Молились о лучших временах.

И ужас, и ликование битвы разгорались в горле и груди Утробы, воины Горбушки — кривая линия щитов, в промежутках торчит оружие, клинки покачиваются, мерцают.

Одни между камнями, другие на них нападают.

— Расход! — заревел Утроба.

Они с Йоном ушли влево, Трясучка и Брак — вправо, и из разрыва, завывая дьявольским воем, выступил Вирран. Утроба мельком увидел ближайшее лицо — челюсть отвисла, глаза лезут на лоб. Люди не бывают просто храбры, либо нет. Всё зависит от того, как сложатся обстоятельства. Кто окажется рядом. Взбегали ли они только что на громадный, здоровенный, невъебенный холм под ливнем стрел. Он весь съёжился, тот мужик, в попытке целиком втиснуть своё тело за щит, когда Отец Мечей обрушился на него подобно скале. Острой, как бритва скале.

Взвизгнул металл, дерево и плоть разлетелись на части. Ревели воины, и в ушах Утробы ревела кровь. Он изогнулся вбок, уходя от выпада копьём, проломился дальше, его развернуло, клинок бахнул о дерево. С костедробительным хрустом он въехал в кого-то щитом и повалил навзничь, вниз, под откос.

Он заметил Горбушку, лицо того опутали длинные седые волосы. Его меч быстро пошёл вверх, но Вирран оказался быстрее, рука метнулась змеёй и вбила эфес Отца Мечей Горбушке в рот, опрокидывая его на спину с задранной головой. У Утробы другие заботы. Его вдавило, вмяло прямо напротив чьей-то рожи, обдало зловонным дыханьем. Он оттаскивал зацепившийся меч, пытаясь обрести пространство для замаха. Толкал щитом, пользуясь тем, что уклон на его стороне, выдавливал противника назад, освобождая себе место.

Атрок секирой шарахнул в щит, в ответ получил в свой. Утроба рубанул, его локоть задел древко копья, зацепился, и меч лишь слегка стукнул плашмя. Дружески похлопал по плечу.

В самой середине был Вирран. Отец Мечей чертил смазаные круги, от которых отшатывались врассыпную. Кто-то оказался на пути. Племянник Горбушки. — О… — И он развалился напополам. Рука подлетела вверх, торс завертело, ноги завалились. Длинное лезвие затрещало, как река перед весенним ледоходом, дождём брызнула кровь. Когда в лицо полетели капли, Утроба поперхнулся, двинул щитом, зубы так стиснуты, что казалось, расколются. До сих пор что-то рычал сквозь них, не пойми что. Щепки — прямо в лицо. Движение — краем глаза. Чутьё само рвануло щит. Нечто с силой бьётся в него, треснув по челюсти кромкой, отталкивает вбок, немеет рука.

Он увидел на ярком небе чёрный меч, и когда тот пошёл вниз, поймал его своим — звеня сталью, царапаясь, хрипя в чьё-то лицо — с виду лицо Ютлана, хотя Ютлан в земле уже многие годы. Шатаясь, теряя равновесие на горке, судорожно сжимая пальцы. Колено горело, лёгкие жгло. Проблеск трясучкиного глаза, улыбка упоения боем складкой на изувеченном лице. Его секира развалила голову Ютлана, плеснула тёмная жижа, пачкая утробин щит. Он толкнул, труп опрокинулся в траву. Совсем рядом Отец Мечей вспарывал доспехи, летели гнутые кольчужные кольца и жалили утробины ладони.

Лязг и грохот, звон и скрежет, крик, хрип, хруст, треск, люди матерятся и ревут скотиной на бойне. Скорри поёт? Что-то по щеке Утробы, в глаз — одёрнул голову. Кровь, острие, грязь, ничего не разобрать, что-то стремится к нему — он падает набок, проехавшись на локте. Копьё, мужик с большой родинкой бранится и тычет копьём. Неуклюже отвёл щитом, пытаясь выкарабкаться, встать. Скорри пронзает противнику плечо, и у того нет сил держать копьё, из раны течёт.

Чудесная, всё лицо в крови. Её или чьей-то, или всей вместе. Трясучка смеётся, лёжа вбивает металлический обод щита в чей-то рот. Хренак, хренак, сдохни, сдохни. Йон орёт, секира вздымается вверх и грохочет вниз. Дрофд спотыкается, держась за окровавленную руку, остатки сломанного лука опутали спину.

Кто-то прыгнул с копьём вслед за ним, и Утроба встал у него на пути, голова гудит от собственного лошадиного вопля, меч хлещет наперерез. Отдача от рукояти бьёт в ладонь, кожа и ткань натягиваются, расходятся, наливаются кровью. Копьё падает, рот открыт, булькает протяжный стон. Обратным взмахом Утроба добивает его. Тело, падая, разворачивается, отсечённая рука хлопает по его рукаву, стынет чёрная кровь, а сверху — белые облака.

Кто-то побежал вниз с холма. Следом вылетела стрела, мимо. Утроба прыгнул в выпаде, мимо. Зацепился за локоть Агрика. Поскользнулся и тяжело рухнул, напоролся на рукоять собственного меча, открылся. Но беглец не обратил внимания, отстёгивая, отшвыривая щит, стукнувшийся краем о землю.

Утроба рванул меч, вместе с пригоршней травы. Едва не двинул им кого-то, остановил себя. Скорри, в руках копьё. Всё войско Горбушки бежит. Те, что остались живы. Когда люди ломаются, они ломаются все разом, подобно падающей стене, подобно скале, откалывающейся в море. Разбиты. Вроде бы, он заметил, как, позади, спотыкался Горбушка с окровавленным ртом. Ему наполовину хотелось, чтобы старая сволочь сумела уйти, а на другую половину — броситься следом и прикончить его.

— Сзади! Сзади! — Шатаясь, он обернулся, среди камней заметил людей, и страх порбрал до кишок. Сплошь одни смутные силуэты. Солнце ярко подмигнуло, ослепило. Он различил крики, звон металла. Побежал обратно, обратно меж глыб, стуча щитом о валуны, рука онемела. Уже с одышкой, болью в дыхалке. Кашляя, но продолжая бежать.

У огня лежала мёртвая вьючная лошадь, из её рёбер торчала стрела. Над ней щит с красной птицей, сталь вспыхнула и опустилась. Чудесная зазвенела тетивой, промахнулась. Рыжеворон повернулся, побежал, позади него выстрелил лучник и стрела по дуге помчалась к Чудесной. Утроба шагнул навстречу, прирос глазами к полёту и поймал её на щит. Та, блеснув, отскочила в высокую траву.

И больше их не было.

Агрик загляделся на что-то, неподалёку от костра. Всматривался, опустив взор, в одной руке топор, в другой шлем. Утроба не хотел бы и знать, на что он там смотрит, но уже знал.

Один из отряда Горбушки отползал прочь, прокладывая дорожку измятой травы, волоча залитые кровью ноги. Трясучка подошёл и расколол ему голову бойком секиры. Не так чтобы ударил изо всех сил, но и не слегка. В меру. Словно опытный горняк проверяет прочность породы. Кто-то где-то всё ещё орал. Может, лишь в голове Утробы. Может, дыхание сипело в горле. Моргая, он огляделся. Какого чёрта они не ушли? Он потряс головой, будто надеялся вытрясти ответ. Только челюсть хуже заныла.

— Нога шевелится? — Спрашивал Скорри, присев на корточки над Браком, сидевшим прямо на земле прижимая окровавленную ладонь к здоровенной ляжке.

— Айе, шевелится, блядь! Только шевелить охуеть как больно!

Утробу облепил липкий пот, тело чесалось, щипало. Челюсть дёргало там, куда треснул щит, руку тоже простреливало. Лодыжка и расшатанное колено завели своё обычное нытьё, но вроде бы он невредим. По большому счёту. Не ясно только, как он сумел остаться невредимым. Жгучий жар битвы быстро угасал, от ломоты дрожали ноги как у новорождённого телёнка, перед глазами всё плыло. Будто он взял взаймы потраченную им силу и должен с лихвой расплатиться. Он прошёл пару шагов к выгоревшему костру и мёртвой вьючной лошади. Ездовых лошадей нет и духу. Сбежали или погибли. Он плюхнулся на жопу прямо посреди Героев.

— Всё путём? — Над ним склонился Вирран, великий двуручный меч он держал под крестовину одной рукой, всё лезвие было в пятнах и точках. Окровавлено, как ему и полагается. Если Отец Мечей вынут из ножен, ему обязательно полагается вкусить крови. — Ты в норме?

— На первый взгляд. — Пальцы Утробы так туго впились в ремень щита, что он едва не забыл, как их разжимать. Наконец отодрал их, уронил щит в траву. Лицевая сторона щита предъявила пару новых рассечений, в дополнение к сотне старых ран, и новую вмятину в блеклой шишке.

Топорщистый ёжик волос Чудесной залип кровью.

— Чего там? — Она протирала глаза тыльной стороной ладони. — Меня порезали?

— Поцарапали, — промолвил Скорри, ведя большими пальцами по её голове.

Дрофд рядом с ней качался взад-вперёд на коленях, крепко вцепившись в руку. Кровь прочертила полосы на его пальцах.

Солнце вспыхнуло прямо в глаза Утробе, и он заморгал. Расслышал, как вслед Горбушке и его бойцам, из-за камней раскатисто вопит Йон.

— Идите сюда, уёбища! Возвращайтесь, ссыкливые гниды! — От криков ничто не поменялось. Каждый человек — трус. Трус и герой — смотря, как сложатся обстоятельства. Они не возвращались. Оставили вроде бы восемь погибших. И не возвращались. Утроба молился старым мёртвым богам этого места, чтобы они не возвращались.

Скорри напевал, мягко и низко, и грустно, достав из мешочка иглу и нить, и приступая к зашивке. После битвы не жди весёлых песен. Лихие напевы звучат до того, и, как правило, расходятся с правдой.

Утроба поймал себя на мысли, что они неплохо отделались. Весьма неплохо. Всего один погибший. Потом он посмотрел на беспомощное, вялое лицо Атрока, совсем съехавшие глаза, совсем разодранную секирой Рыжеворона и пропитавшуюся влажной краснотой кишок куртку — и его замутило от самой мысли. Он знал, это останется с ним, наряду со всем прочим. Всем нам влачить собственный груз.

Он лёг на траву и смотрел, как движутся переменчивые облака. Вот одно воспоминание, теперь другое. Хороший командир не должен переживать о сделанном выборе, говорил ему Тридуба, и хорошему командиру нельзя избежать этих переживаний.

Он принял правильное решение. Может быть. А может, правильного решения не было вовсе.

Едва ли это можно назвать рассветом. Траурное серое марево, бесцветное до поры восхода солнца. Те немногие, кто снаружи — стали призраками. Пустая земля — страна мёртвых. Любимое Горстом время дня. Можно представить, что люди навсегда утратили речь.

Он бежал уже более получаса, ноги месили изрытую колеями слякоть. Длинные лужи в бороздах от тележных колёс отражали сучья чёрных деревьев и стёртое небо. Счастливые миры-зеркала, в которых у него было всё, что он заслужил, сминались в крошево под тяжёлыми сапогами, орошая грязной водой его стальные поножи.

Бегать в полной броне — явное безумие, поэтому Горст надевал лишь самое неотъемлемое. Спинную и нагрудную пластины с набрюшником до бёдер и наголенники на ногах. На правой руке защита предплечья и фехтовальная перчатка, позволяющая свободно двигаться одному лишь мечу. На левой — составные латы самой толстой листовой стали охватывали отражающую удары руку от кончиков пальцев до увесистой брони наплечника. Под низом жакет варёной кожи и толстые кожаные штаны, усиленные металлическими полосками. Его качающееся окно в мир — узкая прорезь в забрале салада.

Шелудивая псина с раздувшимся животом одышливо тявкала, труся за ним по пятам, но покинула его, ради рытья в огромной куче отходов у тропы. Единственный след после нас в этом краю — наш мусор? Наш мусор и наши могилы? Он тяжело топал сквозь лагерь Челенгорма — раскинувшийся лабиринт парусины в благословенной, сонной тишине. По примятой траве стелился туман, обвивая, искажал ближайшие палатки, а отдалённые превращал в неземные фантомы. Ряд лошадей угрюмо следил за ним поверх своих торб с зерном. Одинокий часовой стоял, протягивая бледные руки к жаровне, алому бутону во мраке, над ним проплывали рыжие искры. Он с открытым ртом вытаращился на торящего прочь от него путь Горста.

Слуги ждали на прогалине снаружи палатки. Рюрген принёс ведро и он отхлебнул, холодная вода побежала по защипавшему горлу. Младший, тужась изо всех сил, принёс сундук, и Горст вынул оттуда тренировочные клинки. Громадные, затупленные полосы изношенного металла, их навершия величиною с полкирпича обеспечивали лишь некое подобие баланса — вес лезвий втрое превосходил его боевые мечи, которые и так были изготовлены в специальном утяжелённом варианте.

Они двинулись на него в восхитительном молчании. Рюрген со щитом и палкой, Младший финтил и колол шестом, Горст с трудом отбивался своим громоздким железом. Они не давали ему ни времени, ни возможности собраться, не проявляли ни уважения, ни снисхождения. Так и надо. Множество возможностей, которыми он обладал до Сипани, позволили ему размякнуть. Притупиться. Его не хватило, когда пришёл его час. Больше такого не повторится. Если другой час придёт, то застанет его выкованным из стали, отточенным до безжалостной, убийственной остроты бритвы. И вот, каждое утро четырёх последних лет, каждое утро после Сипани, каждое утро без передышки, в жару, дождь и снег — было так.

Стук и скрежет металла и дерева. Время от времени глухие удары и хриплое урчанье — палки отскакивали от доспехов либо отыскивали цель меж ними. Ритм прерывистого дыхания, бухающего сердца, дикого напряжения сил. Жакет пропитан потом, чешется голова, капли слетают с забрала. Пламенная боль в каждой мышце, всё хуже и хуже, всё лучше и лучше, как если бы он мог выжечь свою немилость и начать жизнь заново.

Он остановился, рот распахнут, глаза закрыты, пока они отстёгивали его доспех. Когда сняли нагрудник, ему показалось — сейчас его унесёт ветром. Прямо к небу, чтобы никогда не опускаться вниз. Что это там сверху, над нашей армией? Ба, никто иной как знаменитый козёл отпущения Бремер дан Горст наконец-то вырвался из земных объятий!

Он стянул одежду, потную и вонючую, руки до того отекли, что едва сгибались. Он стоял голым посреди промозглого утра, весь пятнистый от синяков, пышущий паром, как пудинг из печки. Шокированно поперхнулся, когда его облили ледяной водой, свежей, только что из ключа. Младший швырнул ему тряпку, и он вытерся насухо, Рюрген принёс чистую одежду, и он одевался, пока те скребли его доспехи до их рабочего тусклого блеска.

Солнце перевалило изломанный горизонт и сквозь просвет в деревьях Горст видел, как воины Первого полка Королевской гвардии просачивались из палаток, их дыханье курилось в рассветной прохладе. Застёгивали свои собственные доспехи, с надеждой ковыряли головни потухших костров, готовились к утреннему переходу. Одну зевавшую роту выволокли смотреть, как за какое-то нарушение стегают их товарища — бич оставлял на голой спине тонкие красные полосы, а мгновением позже до уха Горста доносило треск, в сопровождении подвывания солдата. Он сам не понимает своего счастья. Если бы только моё наказание было столь же коротким, столь же острым, и столь же заслуженным.

Боевые мечи Горста изготовлены Кальвесом, величайшим оружейником Стирии. Подарки от короля, за спасенье его жизни в Битве за Адую. Рюрген вытащил из ножен длинный и показал обе стороны, безупречно отшлифованный металл вспыхивал в рассветных лучах. Горст кивнул. Далее слуга представил на обозрение короткий клинок, холодно сверкали грани. Горст кивнул, принял перевязь и пристегнул её. Затем он положил одну руку на плечо Младшего, другую — на плечо Рюргена, мягко потрепал их и улыбнулся.

Приглушённо, уважая тишину, заговорил Рюрген.

— Генерал Челенгорм просит вас присоединиться к нему во главе колонны, как только дивизия тронется.

Младший устремил взор к светлеющим небесам.

— Осталось только шесть миль до Осрунга. Как вы думаете, сэр, сегодня будет битва?

— Надеюсь, нет. — Хотя, клянусь Судьбами, я надеюсь, будет. О пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, молю вас лишь об одном. Ниспошлите мне битву.

— Фин?

— Мммм?

Он приподнялся на локте, улыбаясь ей сверху вниз.

— Я тебя люблю.

— Мммм.

Пауза. Она давным-давно перестала ждать любви, разящей подобно молнии с небес. Иные предрасположены к такой любви. Другие же имеют голову покрепче.

— Фин?

— Мммм?

— Ну правда. Я тебя люблю.

Она любила его, хоть ей почему-то и трудно произнести эти слова. Почти-почти всем сердцем. Он великолепно смотрелся в мундире, а без него — ещё лучше, порой удивлял и смешил её, и в их поцелуях определённо пылал огонь. Он был достоин, великодушен, усерден, почтителен, хорошо пах… пускай не обладал выдающимся интеллектом, но пожалуй так даже лучше. Двум таким редко хватает места в одном браке.

— Хороший, — промурлыкала она, теребя его за щеку. У неё к нему море великих чувств, и лишь иногда возникает самая малость разочарования — что гораздо лучше её отношения к большинству мужчин. Они прекрасно дополняли друг друга. Оптимист и пессимист, идеалист и прагматик, мечтатель и циник. Не говоря уж о его благородной крови и её пылком честолюбии.

Он разочарованно выдохнул.

— Ёлки, клянусь, тебя любят все в нашей армии.

— Твой командир, лорд-губернатор Мид?

— Ну… нет, пожалуй он — нет, но я уверен даже он потеплеет, если ты перестанешь строить из него кромешного придурка.

— Если я перестану, он будет строить его из себя сам.

— Наверно, но вытерпеть такое от самих себя у людей обычно хватает сил.

— Есть лишь один офицер, чьё мнение мне чертовски небезразлично.

Он улыбнулся, проводя по её груди кончиком пальца.

— Правда?

— Капитан Хардрик. — Она прищёлкнула языком. — Я полагаю всему виной его очень, очень тесные кавалерийские брюки. Мне нравится ронять всякие вещи, чтобы он мне их поднимал. Ой. — Она дотронулась пальцем до губ, захлопала ресницами. — Я проклятущая неумеха, снова уронила веер! Если вам не трудно, не могли бы вы мне помочь, капитан? Вы его почти достали. Только наклонитесь чуточку ниже, капитан. Лишь… чуточку… ниже.

— Бесстыжая. Не думаю, что Хардрик бы тебе подошёл. Он же тупой, как доска. Ты бы и две минуты не выдержала.

Финри дунула себе под нос.

— Пожалуй, ты прав. Красивая задница — ещё не всё. То, чего никогда не поймут большинство мужиков. Может… — Она перебирала своих знакомых на роль самого несуразного любовника, просияв, когда перед ней высветился наилучший кандидат. — Бремер дан Горст, а? По правде говоря, не скажу, что он берёт своё внешностью… или осанкой… или остроумием, но у меня ощущение, что под неказистой оболочкой в нём бушует бездонный колодец чувств. К голосу, само собой, придётся привыкнуть, если от него удастся добиться более двух связных слов, но коли тебя привлекает сильный и молчаливый типаж, я бы назвала его шансы потрясающе высокими по обеим позициям… Что? — Хэл больше не улыбался. — Да я шучу. Я тысячу лет его знаю. Он безобидный.

— Безобидный? Ты хоть раз видела, как он сражается?

— Видела, как он фехтует.

— Далеко не одно и то же.

В его сдержанности было что-то, от чего ей захотелось узнать больше.

— А ты видел, как он сражается?

— Да.

— И?

— И… я рад, что он на нашей стороне.

Она легонько щёлкнула его нос кончиком пальца.

— О, бедный малыш. Ты его боишься?

Он скатился с неё на спину.

— Чуть-чуть. Все должны чуть-чуть бояться Бремера дан Горста. — Это удивило её. Она и не думала, что Хэл вообще чего-то боится. Некоторое время они лежали так, сверху на ветру тихо хлопала холщёвая ткань.

Теперь она почувствовала себя виноватой. Она любила Хэла. В тот день, когда он объяснился, она подытожила всё до мелочей. Взвесила все за и против и решительно доказала себе это. Он хороший человек. Один из лучших. Отличные зубы. Честный, храбрый, верный до неприличия. Но порой этого мало. Вот почему ему нужен кто-то более практичный, вести его через перипетии жизни. Вот почему ему нужна она.

— Хэл.

— Да?

Она подкатилась к нему, прижимаясь к тёплому боку, и прошептала на ухо:

— Я люблю тебя.

Надо признать, ей приятно обладать над ним такой властью. Всего пара слов и он засиял от счастья.

— Девочка моя, — прошептал он и поцеловал, и она поцеловала в ответ, вплетая пальцы в его волосы. В конце концов, что такое любовь, как не обретение кого-то, кто тебе подходит? Кого-то, кто компенсирует твои недостатки?

Кого-то, с кем можно работать. Над кем.

Элиз дан Бринт была вполне хорошенькой, вполне умненькой и вполне высокородной, чтобы не вызывать кривотолки, но вовсе не настолько хорошенькой, умненькой или высокородной, чтобы представлять хоть малейшую угрозу. Относительно узкая делянка, в которой чутьё Финри позволяло проращивать себе подругу без опаски оказаться в её тени. Ей совсем не нравилось когда её затмевают.

— Оказалось, не так-то легко приспособиться, — прошептала Элиз, бросая из-под блондинчатых ресничек взгляд на марширующую солдатскую колонну. — Требуется привыкнуть находиться в окружении мужчин…

— Я и не думала. Армия всегда была мне как дом. Мать умерла, когда я была маленькой, и меня растил отец.

— Я… прошу прощения…

— За что? Отец, полагаю, по ней скучает, а я-то с какой стати? Я совсем её не помню.

Неловкая тишина, едва ли удивительная после того, что, как сообразила Финри, в беседе соответствовало удару палицы по голове.

— А ваши родители?

— Оба умерли.

— О. — Теперь Финри почувствовала себя ещё хуже. Похоже, большинство её бесед проходит в метаниях между раздражением и виной. Она дала зарок стать терпимее, правда она зарекалась уже не один раз и пока без толку. Наверно лучше бы ей дать зарок просто не открывать рот, но она уже зарекалась и на сей счёт, и с ещё более ничтожными результатами. Копыта цокали по дороге, в такт грохотали сапоги, порой прерываемые окриками офицеров, недовольных сбивками ритма.

— Мы движемся на… север? — спросила Элиз.

— Да, в направлении города Осрунга, в место встречи с двумя другими дивизиями, под командованием генералов Челенгорма и Миттерика. Они уже, наверно, всего в десятке миль от нас, на той стороне холмов, — и она гужевым хлыстом указала влево, на пологие скаты.

— Что это за люди?

— Генерал Челенгорм… — Тактичней, тактичней. — Храбрый и доблестный воин, добрый друг короля. — И в итоге продвинут далеко за пределы своих ограниченных способностей. — Миттерик — умелый и опытный солдат. — Равно как и своенравный бахвал, твёрдо нацеленный на отцовскую должность.

— И у каждого под началом столько народу, сколько у нашего лорда-губернатора Мида?

— По семь отдельных полков — два кавалерийских и пять пехотных. — Финри была готова поведать про их численность, регалии и старших офицеров, но Элиз, кажется, уже приближалась к пределам осмысленного восприятия. Пределы её восприятия никогда не простирались далеко, но Финри всё равно твёрдо решила сделать из неё подругу. Её муж, полковник Бринт, по словам многих близок самому королю, что делает его нужным знакомством. Вот почему она никогда не забывала смеяться его вымученным шуткам.

— Так много людей, — заметила Элиз. — Ваш отец, безусловно, несёт огромную ответственность.

— Да. — В последний раз, когда Финри виделась с отцом, её потрясло, насколько изношенно тот выглядел. В её уме он всегда был отлит из железа, и осознание того, что внутри он может быть мягок, огорошило больше всего. Наверно вот так ты и становишься взрослой, когда понимаешь, что твои родители столь же способны ошибаться, как и все остальные.

— А сколько солдат у них?

— На Севере нет чёткой границы между солдатом и штатским. На их стороне несколько тысяч карлов — профессиональных бойцов, с собственными кольчугами и оружием, приученных к военной жизни, тех, кто становятся остриём атаки и первым рядом в стене щитов. Но на каждого карла придётся несколько трэлей — крестьян или ремесленников, сражающихся или работающих на войско, за деньги или по принуждению, обычно легковооружённых — копьём или луком, но тем не менее, часто закалённых воинов. Ещё есть названные, опытные ветераны, боевыми свершениями завоевавшие почётное место. Те служат в качестве офицеров, телохранителей или разведчиков в небольших группах, называемых дюжины. Как вон они. — Она указала на захудалую вереницу людей Ищейки, оттеняющих колонну справа на гребне. — По-моему, вряд ли кто-нибудь знает, сколько всего сил у Чёрного Доу. Пожалуй, не знает и сам Чёрный Доу.

Элиз заморгала.

— Ты так много знаешь.

Финри очень хотела сказать «а то!», но ограничилась беззаботным пожатием плеч. Здесь нет волшебства. Она просто слушала, наблюдала, и не заговаривала прежде, чем ясно понимала, о чём собирается говорить. Знание, в конце-то концов, корень всего могущества.

Элиз вздохнула.

— Не правда ли, война ужасна?

— Она стирает ландшафт, стопорит промышленность и торговлю, убивает невинных и награждает виновных, пускает по миру честных людей и набивает карманы дельцам, и под конец выдаёт одни лишь трупы, памятники, да легенды о доблести. — Финри решила не упоминать, что вместе с тем война часто сулит огромные возможности.

— Так много искалеченных, — произнесла Элиз. — Так много мёртвых.

— Ужасно. — Однако после мёртвых остаются места, куда может быстренько ступить проворная нога живого. Или куда проворные жёны могут быстренько протолкнуть своих мужей…

— И все эти люди. Теряют кров. Теряют всё. — Элиз увлажнёнными глазами уставилась на встречную процессию обездоленных — оттеснённых солдатами с дороги и вынужденных тащиться сквозь удушливую пыль.

Преобладали женщины, хотя судить было нелегко, настолько изодраны их лохмотья. С ними несколько стариков и несколько детей. Наверняка, северяне. Несомненно, бедняки. Даже не бедняки, ведь у них буквально не было ничего. Лица искажены от голода, челюсти свисают от истощения. Цепляются за душераздирающе тощие пожитки. Они глядели на топочущих в другую сторону солдат Союза без ненависти и даже без страха. Они отчаялись настолько, что вышли за пределы любых эмоций.

Финри не знала, от кого именно они бегут и куда лежит их путь. Что за ужас привёл их в движение, и какие ещё предстоит им вынести. Бездумные ритмы войны расшатали их дома и вытрясли людей наружу. Глядя на них, Финри чувствовала себя постыдно защищённой, отвратительно везучей. Легко забыть сколь многое у тебя есть, если глаза всегда нацелены на то, чего у тебя нет.

— Кто-то должен что-то сделать, — тоскливо прошептала Элиз.

Финри стиснула зубы.

— Вы правы. — Дала коню шпоры, вероятно взметнув пару комков грязи на белое платье Элиз, мгновенно покрыла отделяющее расстояние и вклинилась в группу офицеров, бывшую мозгом дивизии, зачастую работавшим вхолостую.

Тут разговаривали на языке войны. Распорядок и снабжение. Погода и настрой. Этапы передвижения и боевые порядки. Для Финри он не был иностранным, и, продвинув коня между ними, она сразу начала отмечать просчёты, ошибки, несообразности. Её воспитывали в казармах, солдатских трапезных и штабах, она пробыла в армии дольше большинства тутошних офицеров и знала о стратегии, тактике и логистике не меньше их. Уж точно значительно больше лорда-губернатора Мида, кто до прошлого года не встречал противника опаснее, чем званый ужин.

Он ехал в самом центре скопления, под штандартом, несущим скрещенные молоты Инглии, облачённый в великолепный лазоревый мундир с золотым шитьём, подходящий скорее актёру карнавальной постановки, а не генералу в боевом походе. Вопреки всем отданным портному деньгам, пышный воротник вовсе не пришёлся впору, и жилистая шея постоянно торчала оттуда, будто шея черепахи из панциря.

Годы тому назад он потерял троих племянников в Битве у Чёрного Колодца, и вскоре после этого брата, предыдущего лорда-губернатора. С тех самых пор он взлелеивал неодолимую ненависть к северянам, и был настолько рьяным сторонником войны, что содержал за свой счёт половину дивизии. Тем не менее, ненависть к врагу не добавляла командирских качеств. Как раз наоборот.

— Леди Брок, как замечательно, что вам удалось к нам присоединиться, — со спокойным презрением промолвил он.

— Я просто ехала своей дорогой, а вы оказались у меня на пути. — Офицеры усмехнулись со, в случае Хэла, слегка мучительной ноткой. Он со значением искоса посмотрел на неё, и она вернула ему взгляд. — Мы с другими дамами заметили беженцев слева от нас. Мы надеялись убедить вас поделиться с ними некоторой пищей.

Мид сдвинул рыбьи глаза на колонну отверженных с таким пренебрежением, словно они были дорожкой муравьёв. — Боюсь, на первом месте должно стоять благополучие моих солдат.

— Конечно, разве ж такие крепыши ради благого дела выдержат разок не перекусить? — Она тюкнула по нагруднику полковника Бринта и выбила из него нервный смешок.

— Я заверил маршала Кроя, что к полуночи мы выйдем на позиции к стенам Осрунга. Нам нельзя мешкать.

— Всё можно сделать за…

Мид высокомерно от неё отвернулся.

— Дамы и их благотворительные проекты, ммм? — бросил он своим офицерам, провоцируя череду подхалимских хохотков.

Финри перебила их собственным пронзительным хихиканьем.

— Мужчины и их игры в войнушку, ммм? — Она похлопала перчатками по плечу капитана Хардрика, достаточно сильно, чтобы тот поморщился. — Что за нелепая, бабья причуда — попытаться спасти жизнь-другую. Теперь до меня дошло! Наш долг заставить их валиться у обочин, как мухи, разносить, где только можно, чуму и лихорадку, и превратить их страну во всеми проклятую пустыню. Уверена, это научит их должным образом уважать Союз и его способы вести дела! Вот что такое военное искусство! — Подняв брови, она оглядела офицеров. По крайней мере, те прекратили смеяться. В частности, Мид никогда не выглядел настолько унылым, чего не так-то просто достичь.

— Полковник Брок, — процедил он сквозь поджатые губы. — Полагаю, вашей жене будет удобнее ехать вместе с остальными дамами.

— Как раз собирался предложить, — сказал Хэл, выводя своего коня перед ней и резко притормаживая обоих, пока свита Мида продолжала движение по тракту. — Какого чёрта ты творишь? — тихо прошипел он.

— Да он же конченый дебил! Свинопас вздумал поиграться в солдатиков!

— Приходится работать с тем, что есть, Фин! Прошу, не подзуживай его. Ради меня! Мои проклятущие нервы не выдержат!

— Прости. — И снова раздражение обратно превратилась в вину. Не перед Мидом, конечно же, но перед Хэлом, кому приходится быть вдвое лучше, вдвое отважней, и вдвое больше вкалывать, чтобы просто выйти из-под удушливой тени своего отца. — Но мне не по себе, когда дела идут скверно за счёт гордыни какого-то старого дурака, когда с такой же лёгкостью всё можно сделать как надо.

— Ты не считаешь, что иметь дело с генералом-любителем и без того паршиво, чтобы иметь дело с ним же, да вдобавок, блин, выставленным на посмешище? Может при некоторой поддержке он станет лучше.

— Может, — неубеждённо пробормотала она.

— Ты же не против побыть с другими жёнами? — начал подлещиваться он. — Пожалуйста, разок?

— С теми ведьмами-балаболками? — Она скорчила рожу. — Все их разговоры — кто изменяет, у кого бесплодие, и что носит королева. Они идиотки.

— Ты хоть раз обращала внимание, что тебя окружают одни совершенные идиоты?

Она вытаращила глаза.

— Ты тоже это заметил?

Хэл тяжело выдохнул.

— Я люблю тебя. Люблю, ты же знаешь. Но подумай, кому ты на самом деле хочешь помочь. Ты бы накормила тех людей, если б вела себя мягче. — Он почесал переносицу. — Я поговорю с квартирмейстером, попробую что-нибудь организовать.

— Ты вправду герой.

— Стараюсь, но адский чёрт, жизнь мою ты не упрощаешь. В следующий раз, ради меня, прошу, придумай чего-нибудь успокаивающее. Поговори, например, о погоде! — И он поскакал к голове колонны.

— Погода идёт нахер, — пробубнила она ему в спину, — и Мид с нею вместе. — Тем не менее, ей пришлось признать правоту Хэла. Нельзя добиться ни для себя, ни для своего мужа, ни для блага Союза, ни даже для беженцев ничего хорошего, раздражая лорда-губернатора Мида.

Надо его уничтожить.

— Подъём, старче.

Утроба ещё в полудрёме. Он дома, где бы тот не стоял. Он молод, а может уже ушёл на покой. Это Кольвен улыбается ему из угла комнаты? На токарном станке заготовка, валяется срезанная стружка, похрустывает под ногами. Он захрипел, перевернулся, боль опалила бока, ошеломляя, повергая в ужас. Он безуспешно рванул на себя одеяло.

— Что за…

— Всё спокойно. — На его плече лежала рука Чудесной. — Решила дать тебе поспать сверх нормы. — Теперь у неё и на другой стороне головы был шрам — длинный, запёкшийся. Подсохшая кровь склеила щетинистые волосы. — Решила, тебе полезно.

— Мне полезно ещё пару-другую часов. — Утроба стиснул зубы в ответ на боль в десяти различных местах, когда попытался сесть, сперва резко, а потом очень, очень плавно. — Тьфу, блин, война — дело молодых. Что намечается?

— Да ничего. — Она вручила ему фляжку, и он прополоскал застоявшийся рот и сплюнул. — Горбушки ни духу. Мы похоронили Атрока. — Он замер, не донеся фляжку до рта, медленно её опустил. На дальней стороне, у подножья одного из камней был холмик свежей земли. Рядом Брак со Скорри держали в руках лопаты. Между ними, опустив взгляд, стоял Агрик.

— Вы уже сказали речь? — спросил Утроба, зная, что нет, но всё-таки надеясь.

— Тебя ждём.

— Хорошо, — солгал он, и поднялся на ноги, ухватив её за локоть. Серое утро, промозглый ветер, низкие тучи задевают вершины скалистых холмов на пустоши, туманная мгла до сих пор цеплялась в их складки, покрывая саваном болота в ложе долины.

Утроба ковылял к могиле, растопырив бёдра, пытаясь вывернуться так, чтобы не болели суставы. Лучше бы ему пойти в какое-нибудь другое место, но есть ситуации, из которых не вывернуться. Все подтянулись сюда, собрались полукругом. Каждый скорбно притих. Дрофд, попытавшись засунуть в рот сразу целый ломоть хлеба, вытирал руки об рубаху. Вирран, натянув капюшон, укутывал Отца Мечей, как отец мог бы кутать своё больное дитя. Йон, с лицом ещё злее обычного — чего не так-то просто достичь. Утроба занял место в ногах могилы, между Агриком и Браком. Лицо горца утратило привычную красноту, сквозь бинты на ноге проступало большое свежее пятно.

— Нога ничего? — спросил он.

— Царапина, — произнёс Брак.

— Для царапины чё-то дофига кровоточит.

Брак улыбнулся, наколки на лице задвигались.

— Это разве дофига?

— Ладно, вроде не особо. — Всяко не сравнить с Горбушкиным племянником, когда Вирран разрубил того пополам. Утроба бросил взгляд через плечо, туда, где под сенью покосившейся стены они сложили трупы. Пусть и не на глазах, вот только как их забыть? Мёртвые. Повсюду мёртвые. Утроба смотрел на чёрный перегной, гадая, что сказать. Смотрел на чёрный перегной, будто тот хранил все ответы. Но в земле ничего нет, лишь тьма.

— Случается странное. — Голос прорезался наружу ломаным карканьем, и пришлось кашлянуть, чтобы его прочистить. — Другим днём Дрофд спросил меня, взаправду ли эти камни зовутся Героями из-за того, что здесь похоронили героев. Я сказал — нет. Но, быть может, теперь это правда. — С этими словами Утробу передёрнуло, не от горя, но от понимания, что он городит херню. Глупую хрень, такая и ребёнка не одурачит. Но вся дюжина закивала. Агрик — с дорожками слёз на щеках.

— Айе, — произнёс Йон.

У могилы можно говорить то, за что в трактире обсмеют по полной. А тут станут внимать, будто мудрость хлещет из тебя через край. Для Утробы слова были ножами, ему приходилось самому втыкать их в себя, и прекратить невозможно.

— Он недолго пробыл с нами, Атрок, но оставил свой след. Не будет забыт. — Утроба подумал о всех парнях, которых он схоронил, лица и имена давно выцвели и стёрлись с годами, и даже сколько их было он не мог и представить. — Он стоял за своих. Дрался храбро. — Погано умер, разрублен секирой за ничего не значащую землю. — Поступал правильно. По-моему всё, чего можно требовать от мужчины. Если есть хоть…

— Утроба! — Трясучка стоял шагах в тридцати, на южной стороне круга.

— Нет. Не сейчас! — прошипел он в ответ.

— Да, — сказал Трясучка. — Сейчас.

Утроба подбежал к нему, между двух камней перед взором вставала седая долина.

— И что я должен уви… Ух. — За рекой, у основания Чёрного Всхолмья, на бурой стёжке Уффрисского тракта — всадники. Быстро скачут в направлении Осрунга, взметая за собой клубы пыли. Их могло быть человек сорок. Могло быть и больше.

— И там.

— Бля. — Ещё десятка четыре приближались с другой стороны, к Старому Мосту. Занимают переправы. Окружают Героев с обеих сторон. Прилив тревоги отозвался почти что болью в груди Утробы. — Где там Скорри? — Он заозирался, будто что-то положил про запас, но никак не вспомнит куда. Скорри, выставив палец, стоял прямо позади него. Утроба медленно выдохнул, хлопая его по плечу. — Вот ты где. Вот ты где.

— Вождь, — пролепетал Дрофд.

Утроба проследил, куда указывает его палец. Южная дорога от Адуэйна, втекавшая в долину из складки промеж скалистых холмов оживилась движением. Он рванул подзорную трубу и всмотрелся туда.

— Это Союз.

— Как ты думаешь, сколько?

Ветер отогнал туманную мглу, и всего лишь на миг Утробе удалось заметить вытянувшуюся меж холмов походную колонну, металл и воины, вверх торчат копья и развеваются стяги. Тянется так далеко, что он не видел её конца.

— С виду, кажись, все что есть, — выдохнула Чудесная.

Брак упёрся руками в колени.

— Скажи мне, что на этот раз мы не дерёмся.

Утроба опустил трубу. Порой, поступить как надо, означает драпать, как ёб твою мать.

— Собраться! — взревел он. — Скорей! Уходим!

Его команда взяла за правило держать большинство вещей в торбах, и теперь стремительно укладывала остальное, Скорри помогал себе бойкой мелодией. Весёлый Йон затаптывал сапогом костерок, в то время как Вирран наблюдал за ним, уже собравшись, ведь всё что у него было — Отец Мечей, и тот в одной руке.

— Зачем его тушить? — спросил Вирран.

— Я этим гадам свой костёр не оставлю, — пробурчал Йон.

— Ты ж не думаешь, что все они поместятся вокруг него?

— Даже так.

— Даже мы вокруг него не поместимся.

— Ну и ладно.

— Кто знает? Вдруг ты его оставишь, и один из наших союзных приятелей обожжётся. Они поперепугаются и разбегутся по домам.

Йон на мгновение задумался, а затем вдавил в землю последний уголёк.

— Я этим гадам свой костёр не оставлю.

— И это всё? — поднял голос Агрик. Оказывается, Утробе трудно смотреть ему в глаза. Что-то в них безысходное. — И это все слова, которые ему достались?

— Попозже мы сумеем сказать ещё, но сейчас пора думать о живых.

— Мы сдаём его. — Агрик гневно сверкал глазами на Трясучку, кулаки сжаты, будто тот был тем, кто убил его брата. — Он умер ни за что. За хуев холм, который мы даже не собираемся удерживать! Если бы мы не сражались, он до сих пор был бы жив! Слышь, ты! — Он сделал шаг и наверно, пошёл бы на Трясучку, если бы Брак не обхватил его сзади, а Утроба спереди, удерживая крепко.

— Слышу. — Трясучка устало и скучно пожал плечами. — И не в первый раз. Если б я не поехал в Стирию, у меня до сих пор были бы оба глаза. Я поехал. Один глаз. Мы сражались. Он погиб. Жизнь идёт лишь одним путём, и не всегда тем, который нам нравится. Вот так. — Он повернулся и вразвалку пошёл на север, с секирой на плече.

— Забудь его, — шептал Утроба на ухо Агрику. Он знал, что такое потерять брата. В одно утро схоронил всех троих. — Если надо кого-нибудь винить, вини меня. Я выбрал сражение.

— Выбора не было, — сказал Брак. — Мы поступили так, как нужно.

— Куда делся Дрофд? — спросила Чудесная, на ходу закидывая за плечо лук. — Дрофд?

— Тут я! Только подсоберусь! — Он был внизу у стены, там где они сложили тела воинства Горбушки. Когда туда добрался Утроба, парень стоял на коленях подле трупа, обшаривая карманы. Он повернулся с ухмылкой, протягивая монеты. — Вождь, а у этого… — И умолк, увидев суровое лицо Утробы. — Я собирался поделиться…

— Положи обратно.

Дрофд моргал глазами.

— Проку ему от них теперь…

— Они твои что ли? Оставь их у горбушкиного парня, и когда Горбушка вернётся, он сам решит, кому их взять.

— Сам решит, сам и возьмёт, — буркнул Йон, подходя сзади с кольчужным свёртком на плече.

— Может, он и возьмёт. Но уж точно никто из нас. Мы поступим правильно.

Это вызвало пару отрывистых вздохов и нечто, похожее на стон.

— В наше время никто так не рассуждает, вождь, — произнёс Скорри, опираясь на копьё.

— Смотри, как разбогатело всякоё лошьё, типа Хрупкого Сутта, — произнёс Брак.

— Пока мы хлебаем дерьмище, а злата — хер да маленько, — прорычал Йон.

— Всё что положено — твоё, и я прослежу, чтоб за вчерашнюю работу ты получил злато. Но тела не трогать. Кто хочет быть Хрупким Суттом — идите, клянчите местечко у Гламы Золотого, и обувайте народ целыми днями. — Утроба не понимал, отчего он стал таким колючим. Прежде он забил бы на всё это. Да и сам не раз принимал участие, будучи помоложе. Даже Тридуба смотрел сквозь пальцы, когда ребята обчищали пару-другую трупов. Но он ощетинился, и теперь, когда взялся стоять на своём, уже не мог сдать назад.

— Мы кто? — отрезал он. — Названные, или воры-падальщики?

— Мы бедные, вот мы кто, вождь, — сказал Йон, — и начинаем…

— Да чё за нахуй? — Чудесная выбила монеты из руки Дрофда, разбрасывая их по траве. — Вот когда станешь вождём, Весёлый Йон Кумбер, сможешь делать по-своему. До тех пор мы делаем по-утробиному. Мы названные. Ну, или по крайней мере я — за остальных не ручаюсь. А теперь шевелите жирными жопами, а то скоро будете ныть Союзу о своей бедности.

— Мы вписывались не ради денег, — сказал Вирран, ковыляя с Отцом Мечей на плече.

Йон глянул исподлобья тёмным взором.

— Ты, может и нет, Щелкунчик. А кой-кому из нас время от времени и не худо бы. — Но покачал головой и отошёл, бренча кольчугой. Брак со Скорри переглянулись, пожимая плечами, и последовали за ним.

Чудесная прислонилась к Утробе.

— Порой мне кажется, что чем больше похеру остальным, тем больше ты считаешь должным впрячься.

— Твоё мнение?

— Нельзя заставить весь свет поступать по-твоему.

— Мы поступили правильно, — огрызнулся он.

— А ты не думал, что правильно — просто стараться, чтоб все были живы и счастливы?

Хуже всего, что в её словах есть резон.

— Так вот до чего мы уже дошли?

— Мне казалось, мы всегда где-то тут и были.

Утроба вскинул брови.

— Знаешь что? Твоему муженьку и впрямь не мешало бы малехо поучить тебя уважению.

— Моему хрычу? Да он боится меня почти также как все вы. Пошли! — Она потянула Дрофда за локоть, и дюжина, побрела сквозь пролом в стене быстрым шагом. Ну, настолько быстрым, насколько выдерживали колени Утробы. Неровной тропой, тем же путём, что и пришли сюда, они отправились на север, оставляя Героев Союзу.

Утроба брёл среди осин, жуя ногти на руке — той, которой держит меч. Руку, которой держит щит, он уже сгрыз, считай, до костяшек. Проклятущие заразы — никогда не отрастают вовремя. Он меньше боялся тогда, ночной дорогой в гору на Герои, чем сейчас, идя сообщать Чёрному Доу, что они потеряли холм. Ведь явно не правильно, когда ты боишься врага меньше собственного вождя? Ему бы хотелось сейчас окружить себя друзьями, но если грозит обвинение, он понесёт вину сам. Решения принимал он.

Густо, как трава муравьями, лес кишел людьми. Личные карлы Чёрного Доу — закалённые ветераны с холодной головой, и холодным сердцем, и с охапками всевозможной холодной стали. Иные в латной броне, какую носит Союз, другие с необычным оружием — крючкастым, шипастым и зазубренным, чтобы пронзать металл при ударе, со всеми видами недавно увидевших свет чудовищных приспособлений, без которых на этом свете было бы лучше. Сомнительно, чтобы кто-то их них призадумался, перед тем как ограбить на пару монет мертвеца, как впрочем, и живого.

Утроба прожил бойцом большую часть жизни, но почему-то всё время стеснялся в толпе других таких же. И чем старше становился, тем менее вольготно себя чувствовал. В любой момент его легко могут изобличить как притворщика. С каждым новым утром всё труднее не дать расползтись по швам изношенной храбрости. Он сморщился, когда прикусил мякоть под ногтем и отнял руку ото рта.

— Ведь явно не правильно, — пробормотал он сам себе, — для названного, бояться всего на свете.

— Чего? — Утроба совсем забыл, что рядом Трясучка, так тихо тот двигался.

— Трясучка, ты чего-нибудь боишься?

Тишина, этот его глаз светился, когда солнце проглядывало между ветвей.

— Раньше боялся. Всего на свете.

— Что поменялось?

— Мой глаз выжгли.

Для успокоительной беседы чересчур.

— Да уж, такое меняет взгляды на жизнь.

— Сужает наполовину.

У дороги блеяли какие-то овцы, втиснутые в слишком маленький загончик. Само-собой с фуражировки, то бишь краденые. Хозяйство какого-то невезучего пастуха подчистую сгинет в глотках и вылетит из задниц армии Чёрного Доу. В двух шагах от стада за ширмой из шкур, одна баба забивала их, а ещё трое свежевали, потрошили и развешивали туши. Все, в крови до самых подмышек, делали своё дело и не обращали ни на что ни малейшего внимания.

Двое ребят, наверно только что достигших солдатского возраста, наблюдали. Посмеивались, насколько же тупы эти овцы, раз не имеют понятия о том, что творится за теми шкурами. Они не замечали, что сами в точно таком же загончике, что за ширмой из сказаний, песен и юношеских грёз их поджидает война, ко всему безучастная, по плечи в крови. Утроба навидался всего этого вдоволь. Так за каким-же он до сих пор бекает в своём загоне? Может потому что старый баран тоже не перескочит новую изгородь.

Чёрное знамя Хранителя Севера вкопали в землю возле каких-то увитых плющом развалин, давным-давно сдавшихся на милость леса. Перед ним, на поляне, суетилось ещё больше народа, копытами били привязанные длинной шеренгой кони. Вращалось ножное точило, жужжал металл, сыпались искры. Женщина подбивала колесо телеги. Кузнец, набрав полон рот кольчужных колец, клещами работал над хауберком. Дети мельтешили с бадьями на коромыслах, охапками древок для стрел, мешками, мёртвые ведают с чем. Насилие становится сложным и замысловатым делом, как только дорастает до значимо-крупной величины.

К валуну привалился человек, непривычно расслабленный посреди всего этого напряжённого и ничего не созидающего труда. Голову он откинул назад, глаза закрыты. Всё его тело в тени, только узкий лучик солнца, проникший сквозь сплетение веток, падал на самодовольную усмешку — поэтому та так и сияла.

— Клянусь мёртвыми. — Утроба подошёл и встал над ним. — Да это же принц чего-то там, фиг знает чего. Ты теперь у нас носишь женские сапожки?

— Стирийская кожа. — Кальдер сдвинул веки, образовав щёлку, а губы пождал ровно так, как делал мальчишкой. — Кёрнден Утроба. Всё ещё живой, старый хер?

— Чё-то подкашливаю. — Он откашлялся и выплюнул мокроту на стёртый камень, промеж тонко выделанной кожи на ногах Кальдера. — Всё же сдаётся, жить буду. Кто же так лоханулся, что разрешил тебе выползти из ссылки?

Кальдер перекинул ноги через камень.

— Никто иной — как сам великий Хранитель Севера. По-моему он не в силах побить Союз без моей могучей десницы.

— И каков его план? Отрубить её и бросить в них?

Кальдер широко раскинул руки.

— Чем бы я тогда за тебя подержался? — И они крепко обнялись. — Как же здорово тебя видеть, старого дуралея.

— Взаимно, мелкий пиздун.

Всё это время Трясучка угрюмо стоял в тени.

— Вы двое, кажется, дружите, — прошелестел он.

— А то! Я этого поганца, почитай, что вырастил! — Утроба кулаком взлохматил волосы Кальдера. — Кормил его молочком сквозь тряпочку, да.

— Ближайшее напоминающее мать существо, — сказал Кальдер.

Трясучка медленно кивнул.

— Многое объясняет.

— Нам надо поговорить. — Кальдер прижал локоть Утробы. — Я по нашим разговорам соскучился.

— И я. — Утроба осторожно шагнул назад, когда рядом вздыбилась лошадь, лягнула телегу и с грохотом высыпала на землю ворох копий. — Почти так же как соскучился по нормальной постели. Сегодня, увы, наверно не судьба.

— Может быть. Я слышал, намечается нечто вроде боя? — Кальдер отступил, всплеснув руками. — Хотят убить в нём мой остаток дня!

По дороге он миновал клетку, внутри на корточках сидело двое грязных, голых северян. Один просовывал руку сквозь прутья, моля о воде, или пощаде, или просто, чтобы хоть часть его оказалась бы на свободе. Дезертиров уже бы повесили, так что эти двое воры либо убийцы. Ожидают соизволения Чёрного Доу — который, скорее всего, всё равно их повесит, да впридачу ещё и сожжёт. Странновато запирать людей за воровство, когда грабежом живёт целая армия. Вздёргивать людей за убийство, когда убийство — основное всеобщее ремесло. Как определить преступление в такое время, когда люди отнимают всё что угодно у кого угодно?

— Тебя ждёт Доу. — Под аркой руин стоял хмурый Полноги. Он всегда был суров, но сегодня принял особенно строгий вид. — Сюда.

— Меч заберёшь? — Утроба уже его вынул.

— Нет нужды.

— Нет? Когда это Чёрный Доу начал доверять людям?

— Не людям. А тебе.

Утроба не был уверен, что это добрый знак.

— Ну, тогда ладно.

Трясучка двинулся следом, но Полноги попридержал его одной рукой.

— За тобой Доу не посылал.

Утроба поймал прищуренный взгляд Трясучки, пожал плечами и, пригнувшись, прошёл под облепленной плющом аркой, чувствуя, что суёт голову в волчью пасть, и гадая, когда же щёлкнут клыки. Вдоль по обвешанному паутиной проходу капли воды отдавались гулким эхом. На широкое пространство заросшее сорняком и колючками, по краям валялись разбитые колонны, некоторые до сих пор поддерживали обшарпанные дуги свода, но крыша давно исчезла, и наверху, сквозь просветы в тучах, стала проглядывать яркая синева. Доу сидел на Скарлинговом троне в дальнем конце разрушенного чертога, играя с навершием меча. Рядом, почёсывая белую седую щетину, сидел Коль Долгорукий.

— Когда я отдам приказ, — говорил Доу, — выступишь сам, один. Двинешься на Осрунг со всеми, кто при тебе. Там у них слабина.

— Откуда ты знаешь?

Доу подмигнул.

— У меня свои способы. У них слишком много людей, а на тракте недостаточно места, и они рвутся туда так, что вытянулись тонкой линией. В городе несколько всадников и чуть-чуть ребят Ищейки. Может, к нашему появлению они успеют подтянуть какую-то пехоту, но её явно не хватит, чтобы тебя остановить, если вдаришь как следует.

— О, я лупану мама не горюй, — ответил Долгорукий. — Не беспокойся на этот счёт.

— Не беспокоюсь. Вот почему ты идёшь первым. Я хочу, чтобы твои парни несли впереди мой штандарт, открыто и ясно. Заодно Золотого, и Железноглава, и твой. Чтобы заметили все.

— Чтоб подумали — это один большой натиск.

— При удаче они оттянут сколько-то людей с Героев, ослабят там защиту. Как только они окажутся в чистом поле между холмом и городом — я выпущу парней Золотого, и он порвёт им задницы. Тем временем мы, с Железноглавом и Стодорогом, как следует ударим по Героям.

— Что ты планируешь там провернуть?

Доу вспыхнул своей обычной голодной ухмылкой:

— Взбежать на холм и перебить всё живое.

— Там трудный участок для нападения, и у них есть время укрепиться. Там они сильнее всего. Не стоит ли нам обойти кругом…

— Сильнее здесь. — Доу воткнул меч в землю перед троном Скарлинга. — Слабее здесь. — И он пальцем постучал себя в грудь. — Мы месяцами ходили вокруг да около, они не ждут нас прямо перед собой. Сломаем их на Героях — сломаем их здесь, — и он снова ткнул себя в грудь, — и всё рассыплется. Затем дело продолжит Золотой. Если надо, он погонится за ними через переправы. До самого Адуэйна. К тому времени справа Скейл должен успеть занять Старый мост. С тобою в Осрунге, когда завтра объявятся остальные войска Союза, все лучшие позиции будут наши.

Долгорукий медленно встал.

— Так точно, вождь. Сегодня мы сотворим красный день. День достойный песен.

— Хер с ними, с песнями, — сказал Доу, вставая сам. — Мне и победы хватит.

Какое-то время они жали друг другу руки, затем Долгорукий двинулся к выходу, заметил Утробу и растянулся большой, щербатой, беззубой улыбкой:

— Старина Коль Долгорукий, — и Утроба протянул руку.

— Кёрнден Утроба, чтоб мне жилось и дышалось. — Долгорукий обхватил её своей, а другую положил сверху. — Нас, хороших людей, маловато осталось.

— Такие вот настали времена.

— Как колено?

— Сам понимаешь. Что есть, то есть.

— Как и моё. Йон Кумбер?

— Как всегда, за шуткой в карман не лезет. Как у Потока успехи?

Долгорукий усмехнулся:

— Поставил его в пригляд за пополнением. Новые парни-то ссаньё ссаньём.

— Может, ещё возмужают.

— Лучше б возмужали, да поскорее. Нам тут, вроде как, пообещали битву. — Поравнявшись, Долгорукий хлопнул его по руке. — Жду приказа, вождь! — И он оставил Утробу с Чёрным Доу, глядеть друг на друга с расстояния нескольких шагов по усыпанной булыжниками, заросшей сорняками и змеящейся крапивой, старой грязи. Щебетали птицы, шуршали листья, отголоски звона металла служили напоминанием грядущего кровавого дела.

— Вождь. — Утроба облизал губы, без понятия, как будет происходить происходящее.

Доу сделал долгий вдох и закричал во весь голос:

— Я же велел тебе, блядский рот, держать этот холм!

Утроба захолодел вместе со звонким эхом от облупленных стен. Похоже, ничего хорошего нет. Как знать, не окажется ли он сам до заката раздетым в клетке.

— Да, и я удерживал его всеми способами… пока не объявился Союз…

Доу приблизился, по-прежнему сжимая меч в ножнах, и Утробе силой пришлось заставить себя не отступить. Доу наклонился к нему, и Утробе силой пришлось заставить себя не сморгнуть. Доу поднял руку, мягко положил её на саднившее плечо, и Утробе силой пришлось заставить себя не вздрогнуть.

— Извини, насчёт этого, — тихо произнёс Доу, — просто мне полагается следить за своей репутацией.

Закружилась голова, охваченная волной облегчения.

— Понимаю, вождь. Срывайся. — Он сощурился, когда Доу снова глубоко вдохнул.

— Ты бестолковый, хромой старый хуй! — Обдавая Утробу слюной, затем, совсем не нежно потрепал за скулу, всю в синяках. — Ты, стало быть, дал им бой?

— Айе. Горбушке и нескольким его парням.

— Помню старого хрена. Сколько с ним было?

— Двадцать два.

Доу обнажил зубы в чём-то между оскалом и улыбкой:

— А у тебя, сколько, десять?

— Айе, с Трясучкой.

— И ты их спровадил?

— Ну…

— Мне бы, блядь, туда! — Доу передёрнуло в жестоком неистовстве, глаза устремились куда-то, будто он наблюдал, как ребята Горбушки приближаются вверх по склону, не в силах идти достаточно для него быстро. — Мне бы туда! — И он хлестнул навершием меча в ножнах, с хрустом выбивая осколки из ближайшей колонны, заставляя Утробу осторожно отодвинуться назад. — Вместо того, чтобы сидеть тут и пиздеть. Пиздеть, пиздеть и пиздеть!

Доу сплюнул и перевёл дыхание, затем, похоже вспомнив, что здесь Утроба, бросил на него взгляд:

— Ты видел на подходе Союз?

— Не меньше тысячи по тракту на Адуэйн, и у меня предчувствие, что позади ещё больше.

— Дивизия Челенгорма, — сказал Доу.

— Как ты узнал?

— У него свои способы.

— Клянусь… — Утроба резко дёрнулся, ноги запутались в колючках, и он едва не упал. На одном из самых высоких участков стены лежала женщина. Свисала, словно мокрая тряпка, болтая одной рукой и одной ногой, свесив голову набок, будто отдыхала на лежанке в саду, заместо шаткой кучи камней в шести шагах над грязью.

— Моя подруга. — Доу даже не глянул вверх. — Точнее, когда я говорю подруга…

— Враг врага. — Она скатилась со стены. Утроба вылупился, ожидая услышать звук удара оземь. — Я Ишри. — Шепнул ему голос прямо в ухо.

На этот раз он упал в грязь прямо на задницу. Она стояла над ним, кожа тёмная, гладкая и безупречная, будто блестит качественно обожжёный глиняный сосуд. Длинный плащ на ней, волочивший полы по земле, свисал нараспашку, а под ним всё её тело опутали бинты. Если ведьма должна выглядеть по-особому, то это она. Не то что бы требовались дополнительные доказательства колдовства, после её исчезновения в одном месте и выхода из другого.

Доу захохотал-залаял.

— Никогда не угадаешь, откуда она вылезет. Всё время боюсь, что выскочит из ниоткуда пока я… ну ты знаешь. — И он кулаком изобразил, будто дрочит.

— Никто тебя за язык не тянул, — произнесла Ишри, рассматривая Утробу глазами чернее черноты, не мигая, точно поползень уставился на личинку.

— Откуда ты взялась? — пробормотал Утроба, взгромождаясь на ноги, слегка поёрзав на одеревеневшем колене.

— С юга, — ответила она, хотя уж это-то и так ясно по её коже. — Или ты имеешь в виду, зачем я взялась?

— Спрошу, зачем?

— Чтобы поступать правильно. — При этом на её лице заиграла мутная улыбка. — Воевать против зла. Карать во имя справедливости. Или… ты имеешь в виду, кто меня послал?

— Ладно, кто тебя послал?

— Бог. — Её очи обратились к небу, обрамлённому выступающими из стен зарослями. — Да и как бы сложилось иначе? Бог помещает всех нас куда пожелает.

Утроба потёр колено.

— Выходит, дерьмоватое-то у него чувство юмора?

— Ты и наполовину с ним не знаком. Я прибыла сюда сражаться против Союза, с тебя хватит?

— С меня хватает, — сказал Доу.

Чёрные глаза Ишри перемелькнули на него, и Утроба почувствовал великое облегчение.

— Они большой силой движутся на холм.

— Войско Челенгорма?

— По-моему, да. — Она потянулась во весь рост, изворачиваясь так, словно костей в ней не было вовсе. Напомнила Утробу угрей, что они вылавливали из озера неподалёку от его мастерской, те просачивались из сетей, извивались в руках под детский визг. — Вы, толстые розовые, для меня все на одно лицо.

— А что с Миттериком? — спросил Доу.

Её костлявые плечи поплыли вверх и вниз.

— Где-то позади, грызёт удила, взъярился, что Челенгорм загораживает ему путь.

— Мид?

— В чём радость всё знать? — Она на цыпочках, почти впритирку, надменно прошествовала мимо Утробы, поэтому ему пришлось резко отступить, едва снова не завалившись. — Должно быть Богу так скучно. — Она водрузила стопу в расщелину в стене, слишком узкую, чтобы протиснуться даже кошке, вывернула ногу и каким-то чудом просунула её туда до бедра. — Итак, вперёд, мои герои! — Она корчилась, словно разрезанный пополам червяк, вползая в разрушенную кладку, плащ подтягивался вверх по каменной стене вслед за ней. — Разве вас не ждёт сражение? — Её череп как-то умудрился проскользнуть в проём, затем руки, напоследок она хлопнула в забинтованные ладоши, и из расщелины остался торчать лишь один палец. Доу подошёл туда, дотянулся и схватил его. Вовсе это и не палец, а просто сухой сучок.

— Волшебство, — пробормотал Утроба. — Кажется, не совсем я готов к таким штукам. — По его опыту вреда от них больше, чем пользы. — Полагаю, от чародея бывает свой прок и всё такое, но я в смысле, неужто они обязаны всегда вести себя так, блин, чудно?

Доу, сморщив губы, щелчком запустил сучком в стену.

— Идёт война. Я согласен на всё, делающее своё дело. Однако ж лучше не упоминать никому мою темнокожую подружку, ага? Народ может неправильно понять.

— А как понимать правильно?

— Как я, ёб твою мать, скажу, так и понимай! — вспылил Доу, и на этот раз его гнев не выглядел притворным.

Утроба поднял ладони.

— Ты вождь.

— Вот именно, блядь! — Доу нахмурился на расщелину. — Я — вождь. — Со стороны почти казалось — будто сам себя пытается убедить. На миг Утроба представил, чувствовал ли хоть раз Чёрный Доу себя притворщиком? Надо ли Чёрному Доу каждый день заштопывать свою храбрость? Такие мысли не слишком-то успокаивают.

— Стало быть, мы идём в бой?

Глаза Доу рыскнули по сторонам и его убийственная усмешка прорезалась вновь, без следа сомненья и страха.

— Самое охуенное время, согласен? Слышал, что я велел Долгорукому?

— В основном. Он постарается выманить их оттуда к Осрунгу, затем ты по прямой выступишь на Героев.

— Прямо на них! — рявкнул Доу, словно криком обеспечивал успех. — Именно так бы и сделал Тридуба, да?

— Именно так?

Доу открыл рот, затем остановился.

— Да какая разница? Тридуба в грязи семь зим.

— Правда. Где ты хочешь, чтоб я встал со своей дюжиной?

— Естественно рядом со мной, когда я пойду на штурм Героев. Ты же наверняка ничего на свете так не жаждешь, как забрать у союзных тварей назад свой холм?

Утроба испустил долгий вздох, представив, что бы на это ответила его дюжина.

— Айе. Помираю от жажды.

— Офицеру подобает командовать со спины лошади, да, Горст? Седло — вот подходящее место для штаба! — Генерал Челенгорм с чувством потрепал за шею своего великолепного серого скакуна, затем, не дожидаясь ответа, свесился и проревел рябому гонцу. — Передай капитану, он должен во что бы то ни стало расчистить путь! Расчищайте и вперёд! Живей, живей, парень, маршал Крой ждёт от дивизии продвижения на север! — И он провернулся, как на шарнире, чтобы рыкнуть через другое плечо. — Скорости, джентльмены, скорости! На Карлеон, к победе!

Определённо, Челенгорм смотрелся великим завоевателем. Небывало молод для командира дивизии, улыбка говорит «я готов ко всему», одет с исключительной скромностью в пыльную форму простого бойца и сидит в седле со всем удобством любимого кресла. Если б он вполовину был таким же замечательным тактиком, как и наездником, они уже давно бы показывали зевакам в Адуе Чёрного Доу в цепях. Но он — увы, и увы нам.

Мельтешащий рой штабных офицеров, адъютантов, порученцев и, впридачу, едва ли достигшего половозрелости горниста, оживлённо и порывисто нёсся вслед за генералом, будто осы за подгнившим яблоком, борясь за попытку привлечь его переменчивое внимание, толкаясь, бранясь, и перекрикивая друг друга безо всякой почтительности. В то время как сам Челенгорм отрывисто рявкал залпами путаных и противоречивых ответов, вопросов, приказов и случайных жизненных наблюдений.

— Справа, конечно же, справа! — одному офицеру. — Скажите ему не волноваться, волненье ничего не решит! — другому. — Подгоните, маршал Крой их ожидает к полднику! — Огромное скопление пехоты было вынуждено, волоча ноги, убраться с дороги и глядеть, как проезжает командование, а после со скрипом жевать их пыль. — Значит, говядину, — проревел Челенгорм, прибавляя королевский жест, — либо баранину. Что угодно, у нас дела поважнее! Вы взойдёте со мной на холм, полковник Горст? Должно быть, с Героев превосходный обзор. Вы же королевский обозреватель, не так ли?

Я Его величества гороховый шут. Почти такой же шут Его величества, как и ты.

— Так точно, генерал.

Челенгорм, раскидывая куски дёрна, уже согнал коня с дороги, вниз к сияющему мерцанию отмелей. Его приспешники устремились следом, бултыхнувшись в реку и небрежно окатив отряд тяжело гружёной пехоты, пробивающийся вброд по пояс в воде. На другом берегу за полями рос холм, великий зелёный конус, до того правильной формы, что казался искусственным. Кольцо стоящих камней, которое северяне прозвали Героями, выступало с его плоской вершины, много меньший круг вздымался на правом отроге, одиночная каменная игла — на другом отроге, слева. На том берегу росли рощи, раскидистые деревья отяжелели зреющими яблоками, редкая трава под ними затенена и покрыта полусгнившими паданцами. Челенгорм высунулся, чтобы сорвать одно с низко свисавшей ветви и упоительно впился в него зубами. — Бвее. — Он скорчился и выплюнул. — Печёные, по идее, сгодятся.

— Генерал Челенгорм, сэр! — Задохшийся гонец нахлёстывал лошадь навстречу им вдоль ряда деревьев.

— Говори, воин! — Не замедляя галопа.

— Майор Кальф у Старого Моста, сэр, с двумя ротами из Четырнадцатого. Он запрашивает, следует ли ему продвинуться вперёд до ближайшего подворья и установить периметр…

— Непременно! Вперёд. Мы должны подготовить размещение. Где остальные его роты? — Гонец уже отдал честь и поскакал на запад. Челенгорм насупленно оглядел штаб. — Другие роты майора Кальфа? Остальные из Четырнадцатого?

Солнце насмешливыми пятнами скользнуло по невесёлым лицам. Один офицер открыл рот, но ничего не сказал. Другой пожал плечами.

— Наверное застряли в Адуэйне, сэр, на узких дорогах чудовищная неразбериха…

Его прервал другой гонец, несясь с противоположной стороны на изрядно взмыленной лошади.

— Сэр! Полковник Винклер желает знать, должен ли он выгнать из домов население Осрунга и разместить…

— Нет, нет, выгонять их? Нет!

— Сэр! — Юноша развернул коня.

— Подожди! Да, выгоните их. Займите дома. Подожди! Нет. Нет. Завоевать сердца и умы, а, полковник Горст? Сердца и умы, вы так не считаете? Как вы считаете?

Считаю, дружба с королём подарила тебе чин не по зубам. Считаю, из тебя выходил отличный лейтенант, сносный капитан, посредственный майор и с грехом-пополам полковник, но как генерал ты — сплошная обуза. Считаю, ты это знаешь, и не веришь в себя, и ведёшь себя от этого, как ни странно, будто наоборот, сверхмеры самоуверен. Считаю, ты решаешь, не подумав, — одно оставляешь ни с чем, а за другое бешено цепляешься вопреки всем доводам, думая, что поменять точку зрения покажет твою слабость. Считаю, страшась взяться за крупные вопросы, ты погряз в деталях, которые лучше оставить подчинённым, и от этого твои подчинённые душат тебя, требуя решений по каждому пустяку, в которых ты тонешь и постоянно ошибаешься. Считаю тебя благородным, достойным, храбрым человеком. И считаю тебя дураком.

— Сердца и умы, — произнёс Горст.

Челенгорм просиял. Гонец сорвался с места, чтобы, по всей видимости, покорить жителей Осрунга Союзу позволением остаться в их собственных домах. Остальные офицеры выезжали из-под сени яблонь на солнце — перед ними расстилался травянистый склон.

— За мной, ребята, за мной! — Челенгорм понукал боевого жеребца в гору, без малейших усилий удерживая равновесие в седле, пока его спутники с трудом хватались за поводья, один лысеющий капитан почти сорвался с лошади, когда получил по голове низкой веткой.

Недалеко от вершины холм окаймляла древняя известняковая стена, поросшая зарослями бурьяна, даже с внешней стороны не выше пары шагов. Один из более пылких молодых прапорщиков решил покрасоваться, перескочив через неё, но конь шарахнулся в сторону и едва его не сбросил. Покамест, подходящая притча для злоключений Союза на Севере — море тщеславия, но позорный итог.

Челенгорм и его офицеры цепочкой проехали сквозь узкий проём, с каждым ударом копыт старинные камни на вершине вырастали всё выше, а затем встали на дыбы над Горстом и остальными, когда те достигли плоской вершины холма.

Близился полдень, солнце светило высоко и жарко, утренние туманы начисто высохли, и, если не считать массивной тени от груды белых облаков на лесах к северу, долина купалась в лучах золотого солнца. Ветер волновал колосья злаков, сверкали отмели, над высочайшей башней Осрунга гордо колыхалось знамя Союза. К югу от реки дороги затмила пыль тысяч идущих строем людей, случайные проблески металла обозначали, где именно идут подразделения: пехота, конница, обозы медленно катились с юга. Челенгорм подвёл коня повыше, с явным неудовольствием осматривая обстановку.

— Проклятье, наши движутся слишком медленно. Майор!

— Сэр?

— Нужно, чтобы вы поскакали к Адуэйну и поглядели, нельзя ли их поторопить! Нам нужно больше людей сюда на холм. Больше в Осрунг. Надо подстегнуть их!

— Сэр!

— И майор?

— Сэр?

Челенгорм какое-то время сидел с открытым ртом.

— Ничего. Езжайте!

Тот тронулся не в том направлении, осознал ошибку и скрылся за кромкой холма тем же путём, каким они и прибыли.

На обширной травянистой поляне посреди Героев царила неразбериха. Лошадей привязали к двум валунам, только одна из них сорвалась и оглушительно ржала, пугала других, возбуждённо лягалась, пока несколько боязливых конюхов безрезультатно пытались ухватить поводья. Штандарт Королевской гвардии Шестого полка вяло обвис в центре круга, у потухшего кострища, где, окружённый и сугубо подавленный угрюмыми каменными глыбами, слабо поднимал настрой. Хотя, давайте называть вещи своими именами — мой настрой безнадёжен.

Две маленьких повозки, невесть как затащенные на холм, опрокинули на бок и их разнородное содержимое — от палаток до сковородок, кузнечных инструментов и новой блестящей стиральной доски — высыпалось в траву, пока солдаты рылись в том, что осталось, подобно грабителям при погроме.

— Какого дьявола ты там рыщешь, сержант? — спросил Челенгорм, пришпорив туда коня.

Тот виновато поднял взгляд, осознал, что на нём сосредоточили внимание генерал и две дюжины дивизионных офицеров и сглотнул.

— Это самое, сэр, нам явно не хватает арбалетных болтов, генерал, сэр.

— И?

— Похоже, те, кто паковал снаряжение, посчитали боеприпасы наиболее важными.

— Естественно.

— Поэтому их уложили первыми.

— Первыми.

— Да сэр. Это значит — на дно, сэр.

— На дно?

— Сэр! — Человек в выглаженном мундире спешил со всех ног, задрав подбородок, отдавая Челенгорму честь так чётко, что от стука его начищенных каблуков почти что заболели уши.

Генерал соскочил с седла и пожал ему руку.

— Полковник Веттерлант, рад вас видеть! Как идёт размещение?

— Неплохо, сэр, большая часть Шестого уже здесь, хотя во многом недостаёт снаряжения. — Веттерлант повёл их по траве, солдаты как могли, старались освободить им проход посреди хаоса. — С нами один батальон Ростодского полка, правда, никто не в курсе, что стало с их командиром.

— Вроде бы, валяется с подагрой, — пробормотал кто-то.

— Это что, могила? — спросил Челенгорм, показывая на клочок свежевскопанной земли, в тени одного из камней — утоптанный, в отпечатках сапог.

Полковник посмотрел и нахмурился.

— Ну, мне кажется…

— Какие-нибудь признаки северян?

— Кое-кто из моих людей отметил движение в лесах к северу, но никак нельзя сказать однозначно, что это враги. Более вероятно — это овцы. — Веттерлант провёл их между нависающих, прямо стоящих камней. — А так, ни намёка на этих педрил. Не считая того, что они после себя оставили. Вот.

— Угх, — произнёс один из штабников, резко отводя взор. Несколько окровавленных тел выложены в ряд. Одно из них рассечено пополам и вдобавок лишилось руки, на вываленных внутренностях копошились мухи.

— Был бой? — спросил Челенгорм, мрачно косясь на трупы.

— Нет, эти — вчерашние. И они наши. Видимо из разведчиков Ищейки. — Полковник указал на небольшую кучку роющих могилы северян, среди них бросались в глаза высокий с красной птицей на щите и коренастый старик.

— А с конём как вышло? — Тот лежал на боку, из раздутого живота торчала стрела.

— Об этом ничего не знаю.

Горст оценил защитные приготовления, которые уже решительно воплощались в жизнь. Копейщики занимали известняковую стену со стороны холма, сгрудились плечом к плечу в проёме, откуда вниз шла неровная тропа. Позади них, выше на холме широким двойным полукругом стрелки суетились с арбалетами и зарядами, либо просто околачивались, безутешно чавкая сухпайком, двое ругались, по всей видимости, из-за спорной победы в кости.

— Добро, — сказал Челенгорм, — добро, — без уточнения, что вызвало его одобрение. Он устремил суровый взгляд через лоскуты полей и пастбищ, над парой хуторов, в сторону леса, одеялом окутавшего северную часть долины. Густая чащоба, из тех что покрывали столь обширные пространства в этой земле, сплошную пелену деревьев прерывали лишь смутно различимые полоски двух дорог, ведущих на север между взгорий. Одна из них, по всей видимости, на Карлеон. К победе.

— Оттуда могут появиться десять северян, а могут и десять тысяч, — пробормотал Челенгорм. — Мы должны быть осторожны. Нельзя недооценивать Чёрного Доу. Я был при Камнуре, Горст, где погиб принц Ладислав. То есть, на самом деле за день до битвы, но всё же был. Чёрный день для Союзных войск. Нам нельзя допустить ещё один такой, а?

В таком случае я крепко советую тебе сложить полномочия, и сдать командование кому-нибудь более пригодному.

— Нет, сэр.

Челенгорм уже отвернулся поговорить с Веттерлантом. Горст едва ли стал бы его винить. Когда я произносил в последний раз то, что стоило б выслушать? Вежливо поддакиваю, да уклончиво лепечу. С тем же успехом и коза проблеет. Он повернулся спиной к скоплению штабников и побрёл туда, где копали могилы северяне. Седоволосый, опершись на мотыгу, заметил его приближение.

— Меня зовут Горст.

Старик поднял брови. Ошарашен тем, что человек Союза говорит на северном наречии, или что такой здоровила говорит, как маленькая девочка?

— Меня Горбушка. Я дерусь за Ищейку. — Его слова немножко цеплялись за разбитый рот.

Горст кивнул на трупы.

— Это твои люди?

— Айе.

— Вы сражались здесь?

— Против дюжины под командой человека по имени Кёрнден Утроба. — Он почесал посиневшую челюсть. — У нас был перевес в числе, но мы проиграли.

Горст обвёл тяжёлым взглядом круг камней.

— На их стороне была позиция.

— Да, а ещё Вирран из Блая.

— Кто?

— Один герой неебатый, — огрызнулся тот, с красной птицей на щите.

— Сверху, с долин дальнего Севера, — сказал Горбушка, — где каждый чёртов день идёт снег.

— Чокнутый псих, — пробурчал один из людей Горбушки, баюкая перевязанную руку. — Говорят, он пьёт свою мочу.

— Я слышал — он ест детей.

— У него такой меч, который, говорят, упал с неба. — Горбушка утёр лоб тыльной стороной толстого предплечья. — Они ему поклоняются, там, в снегах.

— Поклоняются мечу? — переспросил Горст.

— Там считают, его уронил Бог или типа того. Ктой-то знает, о чём они там, наверху, думают? Так или иначе, Щелкунчик Вирран — опаснейший тип. — Горбушка лизнул дырку в зубах, судя по его гримасе — свежую. — Уверяю тебя по собственному опыту.

Горст тяжёлым взглядом уставился в лес, сияние тёмной зелени деревьев на солнце.

— Ты считаешь, люди Чёрного Доу поблизости?

— Видимо, да.

— Почему?

— Потому что Утроба бился вопреки шансам, а он не тот человек, чтобы сражаться ни за что. Чёрный Доу положил глаз на этот холм. — Горбушка пожал плечами и снова согнулся над своей работой. — Мы похороним бедняг, а потом спустимся вниз. Я и так оставил в здешней траве зуб, а в грязи — племянника, и больше ничего не собираюсь терять в этом проклятом месте.

— Спасибо. — Горст повернулся обратно к Челенгорму и его штабу, теперь вовлечённым в жаркие дебаты, надо ли размещать последнюю прибывающую роту за или перед разрушенной стеной. — Генерал! — позвал он. — Разведчики считают, что Чёрный Доу может быть рядом!

— Надеюсь так и есть! — крикнул в ответ Челенгорм, очевидно, едва ли восприняв его слова. — Переправы в наших руках! Взять под контроль все три переправы, вот первейшая задача!

— Я слышал, переправ было четыре. — Слова произнесли очень тихо, один человек шепнул другому, но в тот же миг бормотание смолкло. Все повернулись, чтобы рассмотреть молодого бледного лейтенанта, весьма удивлённого оказаться в центре внимания.

— Четыре? — Челенгорм накинулся на него. — Вон там, на западе, Старый мост. — Он выпростал руку, почти сбив с ног дородного майора. — Мост в Осрунге, на востоке. И броды на отмелях, где реку пересекли мы. Три переправы. — Генерал подсунул под нос лейтенанту три толстых пальца. — Все в наших руках!

Юноша зарделся.

— Один из разведчиков сказал мне, сэр, что есть тропа через болота, западнее Старого моста.

— Тропа через болота? — Челенгорм впился глазами на запад. — Потайной путь? Я имею в виду, северяне могут воспользоваться тропой и пробраться прямо нам в тыл! Будь я проклят, отличная работа, малыш!

— Что-ж, спасибо, сэр…

Генерал крутанулся в одну сторону, потом резко обратно, выворачивая каблуком дёрн, бросаясь туда-сюда, словно верная стратегия постоянно пряталась у него за спиной.

— Кто ещё не пересёк реку?

Офицеры кружили, силясь удержаться в его поле зрения.

— Восьмой поднялся?

— Мне казалось, оставшиеся из Тринадцатого…

— Первый кавалерийский полковника Валлимира до сих пор развёртывается!

— По-моему у них есть один подходящий батальон, только что получивший обратно своих лошадей…

— Великолепно! Пошлите к полковнику Валлимиру и попросите его направить тот батальон через болота.

Пара офицеров одобрительно громыхнула. Остальные несколько нервозно переглядывались.

— Целый батальон? — пробормотал один. — Неужели тропа подойдёт для…

Челенгорм оборвал их.

— Полковник Горст! Не могли бы вы проехаться обратно за реку и доставить полковнику Валлимиру мои предписания убедиться, что враг не преподнесет нам неприятный сюрприз.

Мгновение Горст не двигался.

— Генерал, я бы предпочёл остаться, там, где способен…

— Понимаю и разделяю. Вы стремитесь быть поближе к боевым действиям. Но король в своём последнем письме отдельно упомянул, чтобы я делал всё что можно, дабы уберечь вас от опасности. Не волнуйтесь, линия фронта вполне продержится и без вас. Мы, друзья короля, должны быть заодно, не правда ли?

Все королевские шуты приплясывают в пёстрых скоморошечьих мундирах под одну и ту же сумасшедшую мелодию сигнального горна! Пусть тот, с немощным голоском подтолкнёт ещё одну повозку, кишки надорву!

— Конечно, сэр, — и Горст потащился обратно к своему коню.

Кальдер понукал лошадь по тропе, настолько заросшей, что уже не был уверен, в самом ли деле это всё ещё она. Приглядывали ли за ним Дно с Отмелью — а раз уж он стал их главным источником дохода, то наверняка — сказать он не мог. Само собой, от людей вроде Дна с Отмелью было б немного проку, если б человек вроде Кальдера смог определить, где они, но, мёртвые, ему бы не помешала компания. Словно брошенная доходяге корка, встреча с Кёрнденом Утробой только разожгла голод Кальдера на дружелюбные лица.

Он проехал сквозь расположение людей Железноглава, впитав их насмешливое презрение, и Стодорога, впитав их враждебность, и теперь вступал в леса на западном крае долины, где собрались люди Скейла. Люди его брата. Его люди, как полагал он, правда, по ним этого не ощущалось. Суровые на вид дядьки, потрёпанные тяжким маршем, израненные тяжким боем. Поизносившиеся, будучи вдали от милости Чёрного Доу, там, где самая крутая работёнка за самое худосочное вознаграждение. Не похоже, что они в настроении чего-либо праздновать, и уж, нахрен, точно не прибытие трусливого братца их вождя.

Что толку, что он с трудом влез в кольчужную рубаху, надеясь при случае хотя бы выглядеть принцем-воителем. Годы тому назад её подарил отец — изделие из стирийской стали, легче большинства северных сплавов, но всё равно, весом с наковальню, и жаркая как овечья шкура. Кальдер даже не представлял, как порой люди умудряются носить эти хрени сутками. Бежать в них. Спать в них. Драться в них. Сражаться в них — сумасшествие. Сражаться — сумасшествие. Он никогда не понимал, что люди в этом находят.

И редкий человек находил в этом большее, чем его родной брат, Скейл.

Тот сидел на поляне, на корточках, раскинув перед собой карту. По левую руку от него был Бледный Призрак, а по правую — Ганзул Белоглазый, старые товарищи отца Кальдера со времен его правления большей частью Севера. Люди, столь низко павшие, когда Девять Смертей сбросил отца с его собственной крепостной стены. Почти так же низко, как и сам Кальдер.

Их со Скейлом родили разные матери, и постоянно шутили, что Скейлова мать, должно быть, была быком. Он выглядел, как бык, а главное, столь же мускулист и нахрапист. Практически во всём он являлся противоположностью Кальдера — светловолос, там где Кальдер тёмен, грубо-притуплённые черты лица, там где Кальдер утончён и остр, а также скор на гнев и тугодум. Ничего общего с отцом. Это Кальдер был тем, кто должен наследовать Бетоду, и всяк об этом знал. Одна из причин, почему его ненавидели. А ещё потому, что он большую часть своей жизни вёл себя, как хер.

Скейл поднял голову, когда услыхал цокот копыт, улыбнулся громадной улыбкой и выступил навстречу, всё ещё сохраняя остатки хромоты, которой наградил его Девять Смертей. Но даже так он носил свою кольчугу легко, как дева носит чепчик, — чёрную, тяжёлую, двойной ковки, пристегнув сверху наплечники воронёной стали, исцарапанные и погнутые.

— Будьте вооружены на все случаи жизни, — советовал им отец, и Скейл воспринял это буквально. Его наискось пересекали портупеи, и шипами торчало оружие — два меча и на поясе великая палица, три ножа в пределах видимости и, вероятно, есть и другие, за этим пределом. Голова обёрнута бинтом, в коричневых пятнах у виска, и к стремительно растущей коллекции шрамов добавилась свежая царапина через бровь. Похоже, бесконечные попытки Кальдера убедить Скейла удержаться от сражений, точно также напрасны, как и бесконечные попытки Скейла убедить Кальдера поучаствовать в них.

Кальдер соскочил с седла — в кольчуге пришлось как следует поднапрячься, при этом пытаясь представить всё так, словно он просто задеревенел от трудной скачки.

— Скейл, толстая ты зараза, как ты…

Скейл обхватил его сокрушительным захватом, совсем оторвал от земли его ноги и слюняво чмокнул в лоб. В ответ Кальдер тоже его обнял, стараясь изо всех сил, с напрочь выжатым дыханием и вдавленной в живот рукоятью меча. Так нежданно, трогательно обретя счастье иметь кого-то на своей стороне, что ему захотелось плакать.

— Отстань! — выдавил он, молотя ладонью по спине Скейла, будто сдающийся борец. — Отстань!

— Я так рад твоему возвращению! — И Скейл закружил его, беспомощного — словно жених молодую невесту, мимолётом открывая вид на Бледного Призрака и Белоглазого Ганзула. Похоже, те не стремились поскорее обнять Кальдера. Не больший восторг выражали взгляды стоящих на поляне названных. Он вспоминал этих людей в давнюю пору, склонявших колени перед его отцом, или восседавших за большим столом, или восхвалявших победы старых добрых дней. Сейчас они, очевидно, призадумались, придётся ли им теперь выполнять приказы Кальдера, и само собой — без особой охоты. Да и с чего бы? Скейл воплощал всё то, что так ценят воины — преданный, сильный и храбрый до тупизны. Кальдер таким не был вовсе, и всяк об этом знал.

— Что с головой? — спросил он, как только Скейл позволил ему снова коснуться ногами земли.

— Это что-ли? А. Ничего. — Скейл сорвал перевязку и отбросил её прочь. Выглядело посерьёзней, чем ничего — соломенные волосы спутались и потемнели бурым, на виске запеклась кровь. — К тому же у тебя, кажись, появилась своя рана. — Не слишком-то нежно теребя распухшую губу Кальдера. — Тебя баба куснула?

— Да если бы. Бродда Стодорог попытался подстроить моё убийство.

— Чего?

— Правда. Он подослал ко мне троих в лагерь Коля Долгорукого. На счастье Дно и Отмель ошивались неподалёку и… ну вот…

Замешательство Скейла моментально сменилось неистовством — два его любимых чувства, и между ними ещё не бывало долгого перехода. Маленькие глазки распахивались всё шире и шире, пока глазные белки не опоясали зрачки со всех сторон.

— Порешу мразь вонючую! — Он потянул меч, словно собрался ломиться через лес к развалинам, где Чёрный Доу поставил отцовский трон, и сходу зарубить Бродду Стодорога.

— Нет, нет, нет! — Кальдер двумя руками схватил его запястье, сумел не дать мечу покинуть ножны, и при этом едва сам не проехался по земле.

— Да пошёл он на хуй! — Скейл стряхнул плечами Кальдера, врезал кольчужным кулаком по ближайшему дереву и выдрал из него кусок коры. — Я его расхуярю, такого красавца! Прикончу его! Просто прикончу! — Он саданул снова и вытряс целый дождь летящих семечек. Ганзул Белоглазый глядел с опаской, Бледный Призрак глядел устало, от обоих исходило сильное впечатление, что это далеко не первый припадок ярости, с которым им приходилось сталкиваться.

— Нельзя бросаться убивать высокопоставленных вождей, — увещевал Кальдер, вздымая руки.

— Тебя же он убить пытался?

— Я — случай особый. Моей смерти желает пол-Севера. — Ложь — ведь на самом-то деле около трёх четвертей. — И мы ничего не докажем. — Кальдер положил руку на плечо Скейла и мягко заговорил, как часто делал отец. — Политика, брат. Помнишь? Шаткое равновесие сил.

— В пизду политику и на хер равновесие! — Но гнев уже утихал. Достаточно, чтобы глаза Скейла избежали опасности выскочить из его головы. Он вбил меч обратно, рукоять стукнулась о ножны. — Нам что, нельзя просто драться?

Кальдер глубоко втянул воздух. Как такой безбашенный душегуб оказался сыном его отца? И, вдобавок, отцовским наследником?

— Время драться придёт, но пока нам надо продвигаться на ощупь. У нас нет поддержки, Скейл. Я говорил с Долгоруким, и он не пойдёт против меня, но также не пойдёт и за.

— Проклятый скользкий трус! — Скейл поднял кулак, чтобы снова двинуть дерево и Кальдер, тихонько, одним пальцем осадил его.

— Он просто волнуется за дочь. — И не он один. — И остаются Золотой с Железноглавом, оба не слишком-то нас обожают. Я бы даже сказал, кабы не их вражда, они бы умоляли Доу разрешить им убить меня.

Скейл нахмурился.

— Думаешь, за этим стоит Доу?

— А как по-твоему иначе? — Кальдеру пришлось через силу приглушить разочарование и вместе с ним свой голос. Он уже позабыл, насколько беседа с братом напоминает беседу с пнём. — И вообще, Долгорукий сам слышал из уст Доу, что тот жаждет мой труп.

Скейл тягостно покачал головой.

— Я про такое не слышал.

— Вряд ли б он стал с тобою делиться, как считаешь?

— Но ты оставался в заложниках. — Скейлова бровь наморщилась от мыслительных усилий. — Зачем возвращать тебя обратно?

— Затем, что он надеется, я начну плести заговоры, и тогда он сможет честь по чести справедливо меня повесить.

— Не плети, стало быть, заговоры, будь со всеми…

— Не будь дураком. — Пара карлов взглянула поверх чаш с водой, и он снова понизил голос. Роскошь потерять выдержку доступна Скейлу. Но не Кальдеру. — Мы обязаны защититься. У нас повсюду враги.

— Верно, и среди них тот, про которого ты и не обмолвился. И, помяни моё слово, самый опасный из всех. — Кальдер застыл, вспоминая, кого упустил из расчётов. — Союз, ебать его в хуй! — Скейл показал толстым пальцем на юг, за деревья. — Крой с Ищейкой, и сорок тыщ ихних солдат! Те самые, против кого мы воюем! По крайней мере, я.

— Это война Чёрного Доу, а не моя.

Скейл медленно покачал головой.

— Ты вообще ни разу не задумывался, а может быть легче, проще и спокойней просто делать то, что тебе говорят?

— Задумывался, только решил иначе. Что нам нужно, так это…

— Послушай. — Скейл придвинулся, заглядывая прямо в глаза. — Надвигается битва и мы должны биться. До тебя доходит? Это Север. Мы должны драться.

— Скейл…

— Ты башковитый. Гораздо умнее меня, известно всем. Ведомо мёртвым, известно мне. — Он склонился ещё ближе. — Но за одним умом люди не пойдут. Если нет силы. Тебе надо заслужить их уважение.

— Хех. — Кальдер мельком оглядел суровые лица среди деревьев. — А просто позаимствовать его у тебя нельзя?

— Придёт день, когда меня не будет рядом, а тебе оно понадобится. Тебе не нужно брести по колено в крови. Просто раздели с ними тяготы и опасность.

Кальдер плаксиво улыбнулся.

— Вот опасность-то меня и пугает, — по правде говоря, делить тяготы он тоже не горел желанием.

— Страх не повредит. — Ему легко говорить, у него такой толстый лоб, что страху сквозь него просто не пробиться. — Наш отец боялся каждый день своей жизни. И всегда был начеку. — Скейл взялся за плечо Кальдера хваткой, которой нельзя было противостоять, и развернул его лицом на юг. Между стволов деревьев, за краем леса можно рассмотреть бескрайнюю ширь полей — золотых, зелёных и бурой целины. Слева виднелся западный отрог Героев со Скарлинговым Перстом на вершине и серой полосой тракта среди колосьев у подножия. — Та дорога идёт на Старый мост. Доу хочет, чтоб мы его взяли.

— Хочет, чтобы ты его взял.

— Мы. Вряд ли он укреплён. У тебя есть щит?

— Не-а. — И ни малейшего желания идти туда, где щит понадобится.

— Бледный Призрак, одолжи-ка мне свой.

Старый воин с восковым лицом передал щит Кальдеру. Выкрашен в белый, вполне в соответствии. Прошло много времени с тех пор, как он надевал такой и колошматился во дворе, упражняясь с мечом, он уже и забыл сколько эти хреновины весят. Ощущение его тяжести вернуло мерзкие воспоминания о застарелых унижениях, в большинстве своём — от рук брата. Но, пожалуй, прежде чем угаснет день, их затмят новые. Если он доживёт до конца дня.

Скейл снова потрепал Кальдера по саднящей щеке. Снова неприятно жёстко.

— Держись ко мне поближе, и щит держи повыше, и всё с тобой будет чудненько. — Он мотнул головой в сторону рассредоточенных в лесу людей. — А они, видя тебя впереди, будут о тебе думать уже намного лучше.

— Ладно. — Кальдер без особого восторга покачал щитом.

— Кто знает? — Брат хлопнул его по спине, чуть не свалив с ног. — Может, и ты будешь тоже.

— Да ты просто-напросто влюбился в проклятущую лошадь, Танни?

— Будь уверен, собеседница из неё получше чем ты, Форест, и с ней, едрить, на-а-амного лучше, чем пешком. Правда, милая? — Он ткнулся носом в её продолговатую морду, и скормил добавочную горсть зерна. — Мой любимый зверь во всём проклятом войске.

Он почувствовал, как его тянут за руку.

— Капрал? — Это оказался Желток, всматривающийся в направлении холма.

— Нет, Желток, боюсь, ты даже не рядом. На самом деле тебе стоит повкалывать на совесть, чтобы не стать моим самым нелюбимым зверем…

— Да нет, капрал. Не тот ли это Гуртс?

Танни посуровел.

— Горст. — Бесшеий мечник пересекал реку со стороны садов дальнего берега, копыта коня разбрасывали брызги, доспехи матово сияли в том, что оказалось ярким солнечным светом. Он резво взобрался на берег, в самую гущу полковых офицеров, почти сбив с ног молодого лейтенантика. Танни полагалось поржать, вот только от Горста исходило что-то такое, что высасывало напрочь весь смех в мире. Тот соскочил с седла, проворно для такой туши, прогромыхал прямо к полковнику Валлимиру и решительно отдал честь.

Танни отбросил щётку и сделал пару шагов им навстречу, смотря в оба. Долгие годы военной службы наделили его острым, как бритва чутьём надвигающегося пиздореза, и сейчас болезненное ощущение появилось у него уже сразу. Горст, с пустым обвислым лицом, говорил несколько минут. Валлимир потрясал рукой в сторону холма, затем махал на запад. Горст заговорил снова. Танни бочком пододвигался ближе, пытаясь разобрать подробности. Валлимир сокрушённо вскинул руки, затем развернулся кругом, выкрикивая.

— Первый сержант Форест!

— Сэр.

— По-видимому, через те болота, западнее нас, есть тропа.

— Сэр?

— Генерал Челенгорм приказывает нам отправить по ней Первый батальон. Убедиться, что северяне не воспользуются ею против нас.

— Болото за Старым Мостом?

— Да.

— Мы не сможем взять с собой лошадей…

— Знаю.

— Мы только что получили их обратно, сэр.

— Знаю.

— Но… что-же нам с ними теперь делать?

— Вы, мать вашу, просто-напросто оставите их здесь! — рявкнул Валлимир. — Ты думаешь, мне нравится посылать половину полка к чёрту на куличики, в болото, без их лошадей? Думаешь, нравится?

Валлимир пошёл прочь размеренным шагом, подзывая нескольких офицеров. Форест ещё постоял, немилосердно скребя затылок.

— Капрал? — доверительно шепнул Желток.

— Да?

— Это снова пример того, как все срут на головы нижестоящих?

— Весьма неплохо, Желток. Мы ещё сделаем из тебя солдата.

Форест остановился перед ними, руки-в-боки, хмуро взирая на реку вверх по течению.

— Кажется, у Первого батальона появилась миссия.

— Изумительно, — сказал Танни.

— Мы оставляем лошадей тут, и направляемся к западу, чтобы перейти через болото. — Его встретил хор стенаний. — Думаете, мне это нравится? Собирайтесь и дуйте! — И Форест тяжёлым шагом двинулся разносить повсюду счастливую весть.

— Сколько человек в батальоне? — пробубнил Ледерлинген.

Танни протяжно выдохнул.

— Около пяти сотен, когда мы покидали Адую. Ныне четыре сотни, прибавь-отними пару-тройку рекрутов.

— Четыреста человек? — взмолился Клиге. — По болоту?

— Какое оно, это болото? — пробурчал Уорт.

— Болото как болото! — взвизгнул Желток, словно мелкая злобная шавка затявкала на ту, что побольше. — Самое поганое! Одна жижа! Каким болотом ещё ему быть?

— Но… — Ледерлинген уставился вслед Форесту, а потом на свою лошадь, на которую взвалил большую часть своей поклажи и немного от Танни. — Это же глупость.

Танни потёр большим и указательным пальцами свои усталые глаза. Как часто ему приходилось растолковывать новобранцам всё это?

— Смотри. Вы знаете, насколько люди глупы в большинстве случаев жизни. Старые бухари. Бабы на деревенских базарах. Мальчишки, швыряющие камнями в птиц. Жизнь. Тщеславие и безрассудство, себялюбие и растраты. Мелочность. Безответственность. Вы думаете: на войне-то всё будет по-другому. Будет, как должно. Когда смерть таится за углом, когда мужчины сплочённо преодолевают тяготы и вражьи козни — люди должны соображать быстрее, чётче, быть… лучше. Быть героями.

Он начал снимать вещмешки с лошади.

— Так вот — тут всё точно так же как там. Причём на деле, знаете ли, из-за всех этих тревог, и страха, и давления со всех сторон — ещё хуже. Не так уж много тех, кто мыслит своей головой, когда рискует её потерять. Поэтому на войне люди ещё глупее, чем в обычное время. Обдумывают, как бы им отмазаться от ответственности, либо заграбастать почёт и славу, либо спасти свою шкуру, вместо того, что и впрямь принесло бы пользу. Нет занятия, более прощающего глупость, чем солдатское ремесло. Нет более поощряющего её занятия.

Он взглянул на новобранцев — оказалось, они все в ужасе вылупились на него. Кроме рассеянного Желтка, вытянувшегося на цыпочках, чтобы снять с лошади своё копьё, наверное, самое длинное во всём полку.

— Забейте, — отрезал он. — Болото само себя не перейдёт. — Он повернулся к ним спиной, ласково погладил по шее свою лошадь и вздохнул. — Ну ладно, старушенция. Видать, придётся тебе ещё маленько справляться без меня.

Скорри занимался стрижкой, когда Утроба добрался до своей дюжины, ну или, по крайней мере, до оставшейся семёрки. Восьмёрки, считая с ним. Интересно, ходила ли хоть с кем-нибудь дюжина, и впрямь насчитывающая полных двенадцать. Чертовски точно, что с ним — ни разу. Агрик сидел на обросшем вьюном выворотне, хмурясь в никуда, покуда ножницы щёлк-щёлкали у его лица.

Вирран прислонился к дереву, на его скрещенных руках покоилась рукоять стоящего на острие Отца Мечей. Он для чего-то снял рубаху, и стоял в одной кожаной безрукавке со здоровенным серым пятном застарелого пота спереди. Торчали длинные, жилистые руки. Кажется, чем опаснее намечаются события, тем от большего количества одежды он предпочитал избавиться. Наверное, к концу их дел в этой долине, он будет сверкать голой жопой.

— Утроба! — вскрикнул он, поднимая меч и потрясая им.

— Хэй, вождь. — Дрофд сидел над ним, на ветке, прижимаясь спиной к стволу. Обтачивал палочку под древко стрелы, вниз мягко слетала стружка.

— Стало быть, Чёрный Доу тебя не убил? — спросила Чудесная.

— По крайней мере, не сразу.

— Он объяснил, что нас ждёт? — Йон кивнул на люд, со всех сторон наводнивший леса. На нём сейчас существенно меньше волос, чем с уходом Утробы, и от этого он выглядел как-то старее. Прежде Утроба не замечал у него морщин под глазами и седины в бровях. — Меня терзает предчувствие, что Доу решил выступать.

— Так и есть. — Утробу аж передёрнуло, когда он присел на корточки под кустом и посмотрел на юг. Кажется там, за линией деревьев, совсем другой мир. Под сенью листвы так темно и привычно. Тихо, будто погрузился в прохладную воду. Снаружи всё заливал режущий солнечный свет. Буро-жёлтый ячмень под голубым небом, вспухшие посреди равнины Герои в яркой кричащей зелени, старые камни на вершине по-прежнему несут свою бессмысленную стражу.

Утроба указал налево, в сторону Осрунга. На месте города, скорее угадывался, чем виднелся высокий частокол с парой блеклых башен над колосящимся полем.

— Первыми должны выйти отряды Долгорукого. Атаковать Осрунг. — Он понял, что говорит шёпотом, несмотря на то, что Союз на вершине холма в добрых нескольких сотнях шагов и вряд ли услышит, если даже он заорёт. — Старик понесёт с собой все штандарты, изобразит, будто это крупный натиск всеми силами. В надежде выманить с Героев хоть сколько-нибудь солдат.

— Считаешь, клюнут? — спросил Йон. — Как-то стрёмно.

Утроба пожал плечами.

— Все уловки стрёмны, для тех, кто о них знает.

— К тому же, спустятся они или нет — разница небольшая, — теперь Вирран подтягивался, повиснув на ветви, меч в перевязи за спиной. — Нам всё едино лезть на тот же самый холм.

— Всё-таки хорошо бы, если к тому времени, как мы заберёмся, союзные наверху бы уполовинились, — Дрофд спрыгнул со своего насеста.

— Тогда, будем надеятся, они клюнут, лады? — Утроба переместил руку правее, в сторону полей и пастбищ между Героями и Осрунгом. — Пусть только спустятся, а там уж Золотой выедет на лихом коне. Застигнет их без штанов в чистом поле, посечёт и загонит в реку.

— Топить мудачьё, — непривычно кровожадно прорычал Агрик.

— Тем временем, Доу нанесёт главный удар. По прямой, на Героев, вместе с Железноглавом, Стодорогом и всеми их войсками.

— И каким образом он собирается провернуть штурм? — спросила Чудесная, потирая свежий шрам.

Утроба удивлённо взглянул на неё.

— Ты чего, это ж Чёрный Доу. Он собирается очертя голову проломиться наверх, и из всего, что пока ещё не грязь, сделать грязь.

— А мы?

Утроба сглотнул.

— Айе. И мы.

— Впереди по центру?

— Снова на сучий холм? — забурчал Йон.

— Чё-то мне уже жаль, что в прошлый раз мы не стали за него драться с Союзом, — вымолвил Вирран, перелетая с ветки на ветку.

Утроба показал направо.

— Вон в тех лесах, под Соляной горой, Скейл. Сразу, после выхода Доу, он должен повести всадников вдоль Устредского тракта и захапать Старый мост. С ним и Кальдер.

Изумляет, насколько сильно Йон мог выразить неодобрение, лишь разок тряхнув головой.

— Твой, что ли, старый приятель Кальдер?

— Верно. — Утроба глядел ему прямо в глаза. — Мой старый приятель Кальдер.

— Значит точно, милая долинушка, неказистая, станешь наша ты! — пропел Вирран. — По новой.

— Во всяком случае, станет Чёрного Доу, — произнесла Чудесная.

Дрофд на пальцах считал имена.

— Долгорукий, Золотой, Железноглав, Стодорог, Скейл и сам Доу… это ж целая прорва народу.

Утроба кивнул.

— Должно быть, на Севере столько за один раз ещё не сражалось.

— Вот это будет битва — опыреть можно, — произнёс Йон. — Всем битвам битва.

— О ней сложат песни! — Вирран перекинул через ветку ноги и теперь висел вниз головой, по каким-то лишь ему ведомым соображениям.

— Мы этих южан вынесем и перемелем в кашу. — Произнёс Дрофд, правда, не слишком уверенно.

— Клянусь мёртвыми, надеюсь, — изрёк Утроба.

Йон подвинулся вперёд.

— Ты принёс нам золотишко, вождь?

Утроба скривился.

— Доу был не в том настроении, чтоб поднимать этот вопрос. — Кругом, в точности как он и предугадывал, послышались стоны. — Я потом всё заберу, не волнуйтесь. Оно положено по праву, и вы его получите. Поговорю с Полноги.

Чудесная цыкнула сквозь зубы.

— Уж всяко проще добиться здравомыслия от Виррана, чем монеты от Полноги.

— Я всё слышу! — отозвался Вирран.

— Вот о чём подумай, — сказал Утроба, тыльной стороной ладони похлопав Йона по груди. — Снова взойдёшь на тот холм — и тебе снова заплатят бабки. Получишь два жалования кряду. К тому ж, по-любому, когда б тут нашлось время их потратить? Нас ждёт битва.

С этим спорить было некому. В лесу уже пришли в движение снаряжённые и готовые к бою воины. С шорохом и стуком, шёпотом и хрустом, они опускались на колено, формируя шеренгу, вытянувшуюся в обе стороны промеж стволов. Ломаный солнечный свет проникал сквозь ветви, играя рябью на суровых лицах, сияя на шлемах и обнажённых клинках.

— А вообще, когда у нас в последний раз была полноценная битва? — пробормотала Чудесная.

— Была та стычка, у Оллензанда, — ответил Утроба.

Йон сплюнул.

— Вряд ли назову её полноценной.

— Тогда наверху, в Высокогорье, — сказал Скорри, заканчивая стрижку и стряхивая волосы с Агриковых плеч. — Пытаясь достать Девятипалого из проклятущего ущелья.

— Неужто семь лет назад? Или восемь? — Утроба поёжился от воспоминаний о том кошмаре. Десятки, сотни бойцов сгрудились в скальном проёме так тесно, что едва удавалось дышать, так тесно, что никому не удавалось замахнуться, а только бить друг друга коленями, друг друга колоть, друг друга кусать. Он не думал и не гадал, что переживёт ту ужасную участь. За каким чёртом человеку идти на такое по новой?

Он посмотрел на пологую чашу колосящихся между лесом и Героями полей. Выглядит мерзко длинным путём для пробежки старика с раздолбанным суставом, да не с одним. Песни выше крыши переполнены славными бросками на приступ, но в обороне есть одно неоспоримое преимущество — это враг идёт к тебе. Он переминался с ноги на ногу, пытаясь отыскать самое удобное положение для колена, лодыжки, да заодно и бедра, но лучшее, чего добился — разнообразил убийственную боль всеми возможными её разновидностями. Он сам себе усмехнулся, мол, чего ты хотел? В основном, такова вся жизнь.

Он огляделся проверить готовность дюжины. И тут его пробрало до печёнки — шагах в десяти, в зарослях папоротника, на колено припал сам Чёрный Доу. С секирой в одной руке и мечом в другой. За его спиной — Полноги, Трясучка и приближённые карлы. Он скинул свои меха и наряды, и казался обыкновенным воином, точно таким же, как и остальные в ряду. Не считая лютой ухмылки. Похоже, ждёт битвы с той же страстью, с какой Утроба мечтает её избежать.

— И чтоб никто мне не погиб, ясно? — Он окинул их взглядом, кладя руку на ладонь Скорри. Они все закачали головами, отвечая суровостью или нервозными усмешками, говоря «нет», или «айе», или «не я». Все кроме Брака, пялившегося на деревья, словно он был сам по себе. С его большого, бледного лица капал пот.

— Не погибни, а, Брак?

Горец посмотрел на Утробу так, как будто только что понял, что тот здесь.

— Что?

— Ты в норме?

— Айе. — Беря Утробу за кисть в холодном, липком рукопожатии. — Конечно.

— С ногой бежать сможешь?

— Срать и то больнее.

Утроба вскинул брови.

— Ну так, как следует просраться, бывает сущим наказанием, да?

— Вождь. — Дрофд кивком показал на просвет за деревьями, и Утроба вжался ещё чуть-чуть ниже. Снаружи двигались люди. Конники, хотя оттуда, где затаился Утроба, видны лишь их плечи, да головы.

— Разведчики Союза, — шепнула ему на ухо Чудесная. Может ребята Ищейки, пробирались через поля и деревушки, и оказались у кромки леса. На всём протяжении долины леса кишели вооружёнными до зубов северянами. Просто чудо, что их ещё не заметили.

Доу, разумеется, это понимал. Он хладнокровно маханул секирой на восток, будто просил принести ещё пива.

— Надо сказать Долгорукому, чтоб выступал, пока они не испортили наш сюрприз. — Слово подхвачено, движение руки Доу волной понеслось вдоль линии.

— Вот и снова, блин, наш черёд, — проворчал Утроба, пожёвывая ноготь.

— Снова наш, — выдавила Чудесная не размыкая губ, с мечом наголо.

— Староват я для этой херни.

— Угу.

— Надо было мне жениться на Кольвен.

— Айе.

— Мне уже пора на покой.

— Точно.

— Ты, часом, не заебалась мне поддакивать?

— Разве задача второго не в этом? Поддержать вождя, любой ценой! Вот я и поддакиваю. Ты слишком стар, тебе надо было жениться на Кольвен и уйти на покой.

Утроба вздохнул, протягивая руку.

— Большое спасибо за поддержку.

Он пожала её в ответ.

— Всегда пожалуйста.

Глубокий, низкий рык рога Долгорукого загудел с востока. Кажется, зашлась гулом сама земля, защекотало корни волос Утробы. Ещё рога, затем пошли пешие, как будто в грохот стали примешался отдалённый гром. Он вытянулся, подался вперёд, устремляя взор между чёрными стволами деревьев, пытаясь хоть мельком увидеть людей Долгорукого. Вряд ли там можно увидеть хоть что-то, кроме пары крыш Осрунга за орошёнными солнцем полями. Затем разразились боевые кличи, наполняя долину, отражаясь от деревьев призрачным эхом. У Утробы закололо кожу, отчасти от надвигающегося страха, а отчасти от жажды выскочить и присоединить к шуму схватки собственный голос.

— Быстро они, — прошептал он, облизывая губы, и не замечая, что нога больше не болит.

— И я того же мнения. — Вирран подошёл к нему, обнажив Отца Мечей и держа его под крестовиной, указывая другой рукой на Героев. — Видишь, Утроба? — Судя по виду, на зеленых склонах началась сумятица. Возможно, сбор у знамени. — Они спускаются. Близится счастливая встреча в поле с парнями Золотого, я прав? — Он тонко и тихо хихикнул. — Счастливая встреча.

Утроба медленно покачал головой.

— Тебя что, совсем ничего не тревожит?

— С чего бы? Я что — не рассказывал? Шоглиг объявила мне место и время моей смерти, и…

— Оно не здесь и не сейчас, айе, слыхивали, всего-то тыщу, блин, раз. — Утроба наклонился, чтобы прошептать. — А она часом не говорила, например, что здесь тебе отрубят обе ноги?

— Нет, не говорила, — вынужден был признаться Вирран. — Но объясни, какая мне, по большому счёту, разница? Без ног можно точно так же сидеть у костра и нести херню.

— Может тебе отрубят заодно и руки.

— Резонно. Если так, то… мне, по крайней мере, придётся уйти на покой. Добрый ты человек, Кёрнден Утроба. — И Вирран ткнул его под рёбра. — Возможно, я передам Отца Мечей тебе, коли ты останешься дышать, когда я отчалю к далёкому берегу.

Утроба хмыкнул.

— Я не стану таскать на себе эту дурную хреновину.

— Думаешь, я добровольно его таскаю? Дагуф Кол избрал мне эту миссию. На смертном ложе, после того, как шанка вырвали ему кишки. Лиловые.

— Что?

— Кишки. Его обязательно надо кому-то передать, Утроба. Разве не ты постоянно твердишь, что нужно правильно делать дела? Передать надо обязательно.

Они постояли ещё минуту в тишине, всматриваясь в яркий день за деревьями, ветер цеплялся за листья и шелестел ими, стрясывая зелёные обрывки на копья, шлемы, и плечи людей, преклонивших колено среди густой поросли. В ветвях чирикали птицы, чирив, блядь, чив-чив, и всё глуше — отдалённые крики натиска Долгорукого.

По восточному краю Героев двигались люди. Воины Союза спускались. Утроба потёр друг о друга потные ладони, и взялся за меч.

— Вирран.

— Айе?

— Ты хоть раз задумывался, не могла ли твоя Шоглиг ошибиться?

— Перед каждым, мать его, боем.

Горст резко поднял голову. Ветер донёс до него еле-еле уловимый отзвук голосов, и хотя слов ему не разобрать, в них безошибочно угадывался тон неистового возбуждения.

Наверное, сам себя обманываю. Такой у меня талант. Здесь, за рекой, возбуждения нет и в помине. Люди расползлись по южному берегу и греются на солнышке, пока рядом с ними привольно пасутся их лошади. Один кашлял с трубкой чагги. Другие, сидя кучкой, негромко пели, передавая по кругу флягу. Неподалёку, их командир, полковник Валлимир, спорил с гонцом из-за точного значения последнего приказа генерала Челенгорма.

— Я это вижу, но генерал требует от вас удерживать текущую позицию.

— Удержу, пожалуйста, но не на дороге же? Разве он не ждёт от нас переправы через реку? Или, по меньшей мере, упорядоченного построения на берегу? Я потерял один батальон, отправленный в болото, а теперь другой перегораживает всем путь! — Валлимир показал на запылённого капитана, чья рота, ропочущей колонной, застопорилась выше на дороге. Небось, из тех рот, которых хватились полки на холме. Либо не хватились. Капитан никаких сведений не давал, и никто их у него не выпытывал.

— Уверяю, генерал не заставил бы нас рассаживаться здесь, вы же сами всё видите!

— Я всё вижу, — прогудел гонец, — но генерал просит вас сохранять текущее местоположение.

Да просто обычная, случайная неразбериха. Мимо, безукоризненно в ногу, пропечатала шаг бригада бородатых копателей. Каменные лица и лопаты на плечах. Наиболее организованное воинское соединение из встреченных мною сегодня, и заодно, пожалуй, самый ценный род войск Его величества. У армии неутолимый аппетит на ямы. Костровые ямы, могильные ямы, выгребные ямы, окопы и укрытия, валы и откосы, щели и рвы любой формы, глубины и предназначения, какую только можно придумать, а некоторые из них не придумаешь, размышляй хоть целый месяц. Пожалуй, вместо клинков, генералам стоит носить, как знаки отличия, позолоченные лопаты. То-то будет весело.

Горст вернул всё внимание письму. Обнаружив, что посадил уродливую кляксу, поджал губы и рассерженно смял его в кулаке.

Тут ветер снова подул и донёс до его уха новые крики. Взаправду ли я их слышу? Или я так отчаянно хочу этого, что грежу наяву? Но некоторые бойцы вокруг него также нахмуренно глядели в сторону холма. Сердце Горста внезапно бухнуло, во рту пересохло. Он встал и пошёл к воде, будто во власти чар, не сводя глаз с Героев. Ему подумалось, что он различает там людское движение, крошечные фигурки на травянистом боку холма.

Он захрустел по гальке туда, где находился Валлимир, до сих пор безрезультатно споря, на каком берегу реки его людям продолжать заниматься ничегонеделаньем. Подозреваю, вскоре это станет неуместным. Он взмолился, чтоб так и случилось.

— …Но генерал несомненно не…

— Полковник Валлимир.

— Чего вам?

— Вы должны подготовить людей.

— Должен?

Горст ни на мгновение не сводил взгляда с Героев. С контуров солдат на восточном склоне. Их там громаднейший отряд. Гонцы от маршала Кроя не пересекали отмели. И это означало, единственной причиной того, что столько народу покидает холм, была… атака северян где-то в другом месте. Атака, атака, атака…

Он обнаружил, что до сих пор сжимает наполовину написанное письмо в побелевших костяшках. Он выпустил скомканную бумагу в реку, кружиться и быть унесённой прочь течением. Долетели новые голоса, ещё более пронзительные, чем прежде. Уже не возникало вопросов, звучат ли они на самом деле.

— Похоже на крики, — сказал Валлимир.

Неистовая радость начала расползаться по горлу Горста и подняла его голос ещё выше всегдашнего. Наплевать.

— Готовьте немедленно.

— К какой задаче?

Горст уже шагал к лошади.

— К бою.

Капитан Ласмарк продирался сквозь ячмень чем-то средним между проворным шагом и медленным бегом. Девятая рота Ростодского полка как могла усердно тащилась за ним. Её отправили к Осрунгу неразъяснённым приказом «напасть на врага!», всё ещё звеневшим в ушах.

Впереди враг, сомнений нет. Ласмарк видел раздвижные лестницы у мшистых брёвен городского частокола. Он видел несущиеся вверх и вниз снаряды. Видел и колыхающиеся на ветру знамёна, чёрное с зазубренными краями реяло над всеми остальными. Личный штандарт Чёрного Доу, по словам северян-разведчиков. Вот тогда генерал Челенгорм и отдал приказ наступать, и исчерпывающе ясно дал понять, что ничто не заставит его передумать.

Ласмарк обернулся, надеясь, что не запнётся и не наберёт полон рот ячменя, и подстегнул своих людей тем, чему подразумевалось быть по-солдатски решительной отмашкой.

— Вперёд! Вперёд! К городу!

Не секрет, что генерал Челенгорм склонен отдавать малообоснованные приказания, но сказать об этом прямо было бы грубейшим неприличием. Обычно офицеры втихаря забивали на них, где только получалось, и творчески переосмысливали, где нет. Но в прямом приказе атаковать не было места разным трактовкам.

— Готовьтесь, воины, подровняться!

Те подровнялись лишь на неразличимое глазом деление, и в целом, ничего не попишешь, смотрелись идущими вразнобой, явно через силу, и Ласмарк вряд ли готов их винить. Его и самого не вдохновляло атаковать без поддержки нехоженым ячменным полем. Особенно, раз уж большая часть их полка всё ещё оставалась среди еле волочащих ноги толп на отвратительных дорогах к югу от реки. Но офицер обязан действовать согласно уставу. Он рапортовал майору Пополю, а майор рапортовал полковнику Веттерланту из Шестого, старшему по званию офицеру на холме. Похоже, полковник оказался слишком занят, чтобы уделить лишнее внимание его вопросу. Поле битвы не место для вольнодумства, заключил Ласмарк, и, вероятно, начальству просто виднее, нежели ему.

Увы, опыт не подтвердил данный вывод.

— Внимание! Следить за лесом!

Линия деревьев, на некотором расстоянии к северу, казалась Ласмарку особенно мрачной и угрожающей. Ему не лень вообразить, сколько народу может скрываться под её сенью. Но с другой стороны, он думал так при виде любого леса, а лесов на Севере было просто немерено. Неясно, есть ли толк следить именно за этим. К тому же, отступать уже нельзя. Справа от них капитан Ворна гнал свою роту вперёд остального полка, как всегда отчаянно стремясь в бой, дабы вернуться домой с полной охапкой медалей и похваляться всю оставшуюся жизнь.

— Придурок Ворна хочет разбить всё наше построение, — прорычал сержант Лок.

— Капитан просто выполняет приказ! — отрезал Ласмарк, а после себе под нос: — Сраный мудвин. Вперёд, воины, удвоить силы! — Если северяне на подходе, самым худшим было бы оставить дыры в строю.

Они подняли темп, выматываясь вконец. Один случайно зацепился сапогом и растянулся на ниве. Строй расползался с каждым шагом. Должно быть, уже одолели полпути между холмом и городом. Майор Пополь во главе, на коне, машет саблей и орёт неразличимые отсюда подбадривания.

— Сэр! — взревел Лок. — Сэр!

— Знаю, — еле выдохнул Ласмарк, даже стонать не осталось дыхания. — Не слышу ни слова из его… ох.

Он заметил, куда Лок лихорадочно тычет обнажённым мечом и на него накатила волна кошмарной, ледяной ошарашенности. Оказывается, между ожиданием худшего и его наступлением лежит целая пропасть. Из леса вырывались северяне и высыпали на пастбища, им наперерез. С этого угла так и не скажешь, сколько — понижающаяся земля изрезана канавами и межевыми кустарниками — но Ласмарк заледенел ещё больше, когда его глазам открылась ширина их фронта, отсверк металла, цветные точки, на месте раскрашенных щитов.

Ростодский полк проигрывал в численности. Пара рот до сих пор жизнерадостно следовала за Попелем в направлении Осрунга, туда, где ещё больше северян. Остальные остановились, заметив угрозу слева, и отчаянно старались выстроиться в боевой порядок. Ростодский полк безнадёжно проигрывал в численности, и оказался застигнут без поддержки, в открытом поле, с поломанным строем.

— Стой! — заорал он, оборачиваясь кругом, бросаясь в ячмень навстречу своим, и вскидывая руки. — Построиться! Лицом на север! — Наилучшее, что можно было сделать, не так ли? Что им ещё оставалось? — Его солдаты начали хаотично исполнять сущее издевательство над разворотом флангом. Иные собранно, другие в панике волочили ноги на свои места.

Ласмарк вынул меч. Он выбрал себе дешевый, в самом деле, старинный, с дребезжащей рукоятью. Заплатил за него меньше, чем за форменную шляпу. Теперь это решение казалось дурацким. Но ведь все мечи выглядят практически одинаково, а майор Пополь очень придирчив к парадным выходам своих офицеров. Сейчас они, какая жалость, не на параде. Ласмарк бросил взгляд за плечо и осознал, что так сильно закусил губу, что почуял вкус крови. Северяне стремительно приближались. — Лучники, готовьте луки, копейщики, за…

Слова застряли в горле. Ещё дальше влево от них, из-за деревни показалась конница. Громадное соединение неслось им во фланг, копыта выколачивали пыль сплошной завесой. Он услышал сдавленные возгласы смятения, и почувствовал, как его озабоченность и решимость сменяются ужасом.

— Держать строй! — выкрикнул он, но голос задрожал и сорвался. Когда он обернулся, многие его люди уже бежали. Пусть даже и бежать-то было уже некуда. Пусть даже в бегстве их шансы ещё хуже, чем при сопротивлении. Бесстрастная оценка вероятности занимала их умы явно не в первую очередь. Он увидел, как остальные роты распадаются, разбегаются врассыпную. Он заметил краем глаза, как майор Пополь, качаясь в седле, несётся к реке полным галопом, больше не интересуясь происходящим. Возможно, будь у капитанов кони, Ласмарк был бы с ним. Но капитанам кони не положены. Не в Ростодском полку. И то, правда — надо было вступать в полк, где капитаны на конях, но он бы ни за что этого не потянул. И так пришлось взять в долг под вопиющий процент, чтобы приобрести капитанский патент. Ничего не осталось потратить…

Северяне уже ужасающе близко, прорываются сквозь крайнюю живую изгородь. Он различал лица в их рядах. Рычащие, визжащие, усмехающиеся хари. Будто звери, высоко размахивая оружием, несутся сквозь ячмень. Ласмарк, не думая, отступил на пару шагов назад. Сержант Лок встал рядом, стиснув челюсти.

— Жопа, сэр, — сказал он.

У Ласмарка получилось только сглотнуть и собраться, пока его люди тут и там бросали оружие. Пока его люди поворачивались и бежали к реке или к холму, слишком далеко. Гораздо дальше, чем слишком далеко. Пока наскоро собранные шеренги их роты и роты рядом растворялись, оставляя лишь несколько кучек наиболее упёртых, либо наиболее ошеломлённых — грудью встречать северян. Теперь он способен различить, сколько тех. Их сотни. А за сотнями ещё сотни. Запущенное копьё, глухо ударив, пронзило стоящего рядом бойца, и тот с воплем упал. Мгновение Ласмарк на него таращился. Стелт. Был пекарем.

Он поднял глаза на вал завывающих, улюлюкающих северян и раскрыл рот. О вещах такого рода ты, естественно, слышал, но самодовольно решил, что с тобой этого не случится. С чего-то взял, что чем-то ценнее других. Он ничего не успел, ничего из того, что сам себе пообещал сделать до тридцати лет. Захотелось бросить меч и присесть. На глаза попалось кольцо, и он поднял руку рассмотреть его. На камне выгравировано лицо Эмлин. Судя по всему, не похоже, что он к ней вернётся. Наверное, в конце концов, она выйдет за своего дальнего родственника. Прискорбное дело, выходить за родственников.

Сержант Лок ринулся вперёд. Напрасная храбрость — срубил щепку с края щита. На щите нарисован мост. Он рубанул снова — как раз когда другой северянин поравнялся с ним на скаку и ударил его топором. Сержанта повело в сторону, затем в другую — от меча прочертившего длинную царапину на шлеме и глубоко врезавшегося в лицо. Он закружился, подняв руки, словно танцор, затем наткнулся на несущихся конников, и исчез в ячменных колосьях.

Ласмарк прыгнул на щит с мостом, по странной причине вообще не замечая человека за ним. Наверно, желал притвориться, что за ним вообще никого нет. Его учитель меча был бы вне себя. Перед тем как капитан оказался рядом, на его нагрудник наткнулось копьё, останавливая и едва не сбивая с ног. Наконечник проехался и ушёл мимо, и он замахнулся на нанёсшего удар человека, уродливого малого со скверно сломанным носом. Меч расколол ему башку и мозги вылетели наружу. Это оказалось на удивление легко. Мечи-то оказывается тяжёлые и острые, даже те, что подешевле.

Был надтреснутый звук, и всё перевернулось, грязь припечатала, а ячмень оплёл его. В одном глазу темнота. Был звон, отупляюще громкий, как если б его голова стала языком великого колокола. Он попытался подняться, но мир кружился. Ничего из того, что пообещал сделать до тридцати. Ах да. Кроме службы в армии.

Южанин пытался оттолкнуться и встать, и Чуткодрём врезал ему палицей по затылку, захерачив шлем внутрь черепа. Лишь немножко дёрнулся сапог и готово.

— Прелестно. — Остальные союзные либо полностью окружены и быстро сходят на нет, либо рассеялись стайкой скворцов, в точности, как говорил Золотой, и будет. Чуткодрём встал на колени, сунул палицу под мышку и принялся скручивать с пальца южанина изящное колечко. Пара других ребят добывали собственные трофеи, ещё один орал, размазывая кровь по лицу. Однако, знаешь ли, это всё ж таки битва. Если бы каждый выходил из неё с улыбкой, то какой в ней смысл? Дальше к югу всадники Золотого зачищали территорию, загоняя драпающих южан в реку.

— Сворачивай на холм! — проревел Скабна, указывая туда топором. Зазнался, говнюк. — На холм, сучьи дети!

— Сам сворачивай на холм, — вякнул вполголоса Чуткодрём, от всей этой беготни ещё не прошла боль в ногах, и вдобавок от крика першило в горле. — Ха! — Наконец-то снял кольцо с парнишки из Союза. Поднёс его на свет и помрачнел. Просто обычный гранёный камень, с вырезанным лицом. Ну, может пару серебренников на нём и заработать. Спрятал в куртку. Довеском взял меч паренька и заткнул за пояс, хоть тот и оказался короткой, лёгкой зубочисткой с раздолбанной рукоятью.

— Пошёл! — Скабна выволок одного из падальщиков, и башмаком по жопе наставил его на верный путь. — А ну, пошли, поганцы!

— Лады, лады! — Чуткодрём помчался вслед за остальными, в сторону холма. Расстроенный, что не выпала возможность пройтись по карманам южанина, может снять с него сапоги. Всё подметут грядущие следом воришки и бабы. Голытьба, слишком трусливая, чтоб сражаться, рада поживиться за счёт чужого труда. Стыдоба, но что поделать, их же не остановишь. Суровая действительность, как мухи и плохая погода.

На Героях были воины Союза, он различал отсверки металла вдоль известняковой стены вблизи вершины, копья пронзают небо. Он держал щит повыше, всматриваясь через окованную кромку. Невесело, коли нарвёшься на одну из этих ихних мелких подлых стрел. Такую всадят — ни за что не вырвешь.

— Ты только глянь, — хрюкнул Скабна.

Теперь, когда они взобрались чуточку выше, им открылось всё пространство вплоть до леса на севере, и землю между ними и лесом заполонили люди. Карлы Чёрного Доу, и Стодорога, а также Железноглава. Следом прибывали трэли. Тысячи их несло к Героям сплошным потоком. Чуткодрём ни разу не видел столь много бойцов в одном месте, даже когда сражался в войске Бетода. Ни при Камнуре, ни в Дунбреке, ни на Высокогорьях. Ему пришло в голову не лезть, пусть они сами берут Герои, пока он побудет сзади, виня, пожалуй, во всём подвёрнутую ногу. Однако он не собирался отдавать в приданое дочерям мечишко, да дешевое кольцо, ужель он на такое способен?

Они перескочили канаву с бурой жижей, и оказались за вытоптанными злаками, у подножия холма. — В гору, твари! — взвизгнул Скабна, взмахивая топором.

Чуткодрём вволю наглотался придирок этого дурилы, вождя лишь потому, что ходил в приятелях у одного из сыновей Золотого. Он скособочился, огрызаясь — Сам пиздуй в гору, ты…

Был тупой удар и из его куртки вылез наконечник стрелы. Долгий миг он молча таращился на него, затем, поперхнувшись, набрал воздуха и заорал. — Ай, бляя! — Он заныл, скорчился, пронзительная боль уколола подмышку, когда он снова попытался вдохнуть. Выкашлял себе на грудь кровь, свалился на колени.

Скабна уставился на него, поднимая щит, чтобы прикрыть их обоих.

— Чуткий, да с хрена ли?

— Етить… меня проткнули прям… насквозь. — Он поневоле харкал кровью, булькающей с каждым словом. Уже невозможно стоять на коленях — слишком больно. Резко шмякнулся набок. По ходу дерьмовый вид возвращения в грязь, но может они и все таковы. Вокруг него стучали сапоги, когда люди стали пробиваться на холм, сыпля земляные комья ему в лицо.

Скабна склонил колени, начал расстёгивать на Чуткодрёме куртку.

— Давай-ка посмотрим.

Чуткодрём едва сумел пошевелиться. Всё расплывалось.

— Клянусь… мёртвыми… больно.

— Спорю, что да. А куда ты задевал то колечко?

Гаунт опустил самострел и смотрел, как валятся некоторые из толпы северян, когда до них домчались остатки залпа. С такой высоты выстрел тяжёлого арбалета способен расколоть щит и легко, как дамское платье, пробивает кольчугу. Один воин противника бросил оружие и ухая побежал прочь, держась за живот, протаптывая в колосьях изящные изгибы. Гаунт понятия не имел, его ли болт нашёл цель или иной, не суть важно. Всё дело в количестве. Взводи, клади, целься, пли, взводи, клади…

— Давайте, парни! — кричал он людям вокруг. — Стреляй! Стреляй!

— Клянусь Судьбами, — услышал он, как лепечет не своим голосом Роуз, тыча дрожащим пальцем на север. Враг всё ещё изливался из леса несметными полчищами. Поля уже кишели ими, устремившимися к холму мерцающим приливом. Но требуется нечто посерьёзней стаи сердитых обезьян, чтобы сержант Гаунт разохался. Было дело, он глядел на бесчисленных гурков, штурмующих их бугорок при Бишхаке, и большую часть часа со всей твёрдостью, на которую был способен, он взводил арбалет, под конец снова глядя на них, только уже удирающих прочь. Кроме тех, что остались лежать изрешеченными грудами. Он поймал Роуза за плечо, и подтолкнул его обратно к стене.

— Выбрось из головы. Ещё выстрел, вот что главное.

— Сержант. — И Роуз вновь склонился над самострелом, бледный, но решимый исполнить задание.

— Взводим, парни, взводим! — Гаунт точно выверенным оборотом провернул свою ручку — чистую, смазанную, с гладким ходом. Не слишком быстро, не слишком медленно, удостоверяясь, что всё сделал правильно. Хмурясь про себя, выудил очередной заряд. В колчане осталось не больше десятка. — Что там с боеприпасами? — проревел он через плечо, а затем своим людям — Целься! Точней, надёжней! — И выпрямился, прижимая приклад к плечу и наводя арбалет.

Даже с его опытом, от открывшегося внизу вида на миг пробрала оторопь. Первые северяне достигли холма и пёрли наверх, замедляясь на травянистом склоне, но вовсе не собираясь останавливаться. Их боевой клич звучал пугающе громко по сравнению с тем, как он слышался из-за стены, уже не причитающе голосят, а пронзительно воют.

Он стиснул зубы, целясь пониже. Надавил спусковой крючок, ощутил отдачу, запела тетива. Проследил, куда на этот раз ушёл заряд — тот впился в щит и опрокинул навзничь держащего его воина. Застучала и захлопала ещё дюжина самострелов слева от него, два или три северянина повалились, один, застреленный в лицо, перекувырнулся вверх тормашками, секира завертелась навстречу голубому небу.

— То что фельдшер прописал, парни, продолжаем! Заряжай и… — Позади раздался громкий щелчок. Гаунт почувствовал в шее жгучую боль, и его ноги совсем обессилели.

Это был несчастный случай. Роуз больше недели ковырялся с рычагом своего арбалета, пытаясь его починить. Его беспокоило, что тот расшатался и может, когда не надо, спуститься сам по себе. Но он никогда особо не ладил с механизмами. Почему его сделали стрелком, он и понятия не имел. С копьём вышло бы лучше. И, спору нет, если б ему дали копьё, всё вышло бы гораздо лучше для сержанта Гаунта. Как раз когда Роуз поднимал оружие, оно выстрелило, кончик железной дуги прочертил на руке длинную царапину. Ругаясь, на чём свет стоит, он огляделся. Из шеи Гаунта торчала стрела.

Мгновение, они таращились друг на друга, затем перекошенный взгляд Гаунта опустился на торчащее оперение, он уронил свой самострел и потянулся к шее. Отвёл затрепетавшие, окровавленные пальцы. — Гургх, — произнёс он. — Бвутрс. — Его веки дёрнулись, и, внезапно, он рухнул как подкошенный. Голова хряснула о стену, от удара шлем перекосился и съехал на лицо.

— Гаунт? Сержант Гаунт? — Роуз хлопал его по щеке, будто бы пытаясь пробудить от нежданной дремоты, размазывал кровь по лицу. Всё это время кровь выплёскивалсь снова и снова. Из носа и из аккуратной прорези, там, где болт вошёл в шею. Маслянисто тёмная, почти чёрная, а кожа такая белая.

— Он мёртв! — Роуз почувствовал, как его тащат к стене. Кто-то всунул разряженный арбалет обратно в его окровавленные ладони. — Стреляй, падла! Стреляй! — Молодой офицерик, из новеньких. Роузу не вспомнить его имени. Вряд ли вспомнил бы и своё собственное.

— Что?

— Стреляй!

Роуз начал крутить ручку, увидев, что остальные вокруг него делают то же самое. Кряхтя, потея, матерясь, опираясь о стену, чтоб выстрелить. Он слышал вопли раненых, и надо всем тот дикий вой. Неловко нашарил в колчане болт, установил его на ложе, проклиная дрожащие пальцы, все перемазанные кровью Гаунта.

Он плакал. Слёзы ручьём текли по лицу. Руки страшно замёрзли, хотя холодно вовсе и не было. Зубы стучали. Человек возле него бросил самострел и побежал к вершине холма. Полно бегущих, не обращающих внимание на утробные вопли своих офицеров.

Сверху посыпались стрелы. Одна завертелась, отскочив от стальной каски прямо рядом с ним. Другие торчали, впившись в склон за стеной. Неслышные, тихие, скорее внезапно выросшие из земли, чем упавшие с неба. Кто-то ещё обратился в бегство, но прежде чем сделал шаг, офицер мечом зарубил его.

— За короля! — взвизгнул он, глаза совсем обезумели. — За короля!

Короля Роуз не видел ни разу. Сразу слева от него на стену запрыгнул северянин. Его прямо сразу закололи двумя копьями, он заорал и рухнул обратно. Воин возле Роуза вставал, наводя арбалет и сыпля проклятьями. Его макушка отделилась от головы и он оступился, отправив заряд высоко в небо. В оставленном им пустом промежутке строя на стену вскочил северянин, на вид молодой, всё лицо перекосила лютая злоба. Дьявол, верещащий как дьявол. Боец Союза надвинулся на него с копьём, но тот щитом отбил удар, замахнулся, слетая со стены, лезвие секиры чавкнуло в плечо воина, раскидывая тёмные полосы кровяных брызг. Северяне лезли через стену повсюду. Брешь слева от них заполонили напрягшиеся тела бойцов, бурелом копий, сапоги, скользя, зарываются в замызганный дёрн.

Голову Роуза заполнил безумный шум, звон и скрежет оружия и доспехов, боевые кличи, ломаные команды, и стоны боли и всё это переплелось с собственным пугливым, жалобным дыханьем. Он просто смотрел, позабыв о самостреле. Молодой северянин парировал меч офицера и скрутил того ударом в бок, следующим ударом разрубил руку — безвольно взметнулась кисть в окантованном рукаве. Северянин подсёк офицеру ноги, и секирой припечатал к земле. Оскаленный рот испещрили капли крови. Рядом через стену перелезал ещё один, огромная рожа с чёрно-седой бородой, что-то крича замогильным голосом.

Другой, высоченный, с длинными голыми руками, просто перескочил каменный завал, сапоги стегнули торчащие на верхушке стены стебли, самый большой меч из всех виденных Роузом поднялся ввысь. Он и не представлял, как человек может махать таким мечом. Громаднейшее лезвие попало лучнику в бок, согнуло его и, окутанного кровавой мглой, швырнуло на землю. И стало так, будто бы конечности Роуза вдруг резко ожили, и он повернулся и побежал, и его пихнул кто-то, делающий то же самое, и он поскользнулся, подворачивая щиколотку. Кое-как выцарапал себя на ноги, сделал один шаткий шаг, и тут его с такой силой ударили по затылку, что он откусил себе язык.

Агрик рубанул стрелка на всякий случай ещё и промеж лопаток, рукоять отозвалась отдачей в ободранной, липкой от крови руке. Он заметил, что Вирран схватился со здоровяком из Союза и ударил того по ноге секирой, получилось неловко, попал лишь плашмя, но всё равно достаточно сильно, чтобы сбить того наземь, где Скорри, скатываясь со стены, достал и насадил его на копьё.

Агрик прежде ни разу не видел союзных в таком количестве и все они выглядели одинаково, будто оттиски одного и того же человека в той же самой броне, тех же самых накидках, с тем же самым оружием. Походило, что он раз за разом убивает одного и того же воина. Вообще едва ли походило на убийство настоящих людей. Они уже бегут, вверх по склону, врассыпную от стены, и он бросился следом, как волк за овцами.

— Тише, Агрик, псих дурной! — со свистом выдыхал в спину Весёлый Йон, но остановиться — не в силах Агрика. Приступ был чудовищной волной, и всё что он, подхваченный им, мог — нестись вдаль, вперёд, вверх, на них, тех, кто убил его брата. На холм. Позади у стены Вирран, Отец Мечей сечёт продержавшуюся до сих пор кучку южан — в доспехах они или без, всё едино, крошит на кусочки. Рядом Брак с рёвом взмахивает молотом.

— Вперёд! Ёбаный нюх, вперёд! — сам Чёрный Доу, оттопыривает губу, скалит кровавые зубы, потрясая секирой в сторону вершины. Лезвие сверкает на солнце — и сталью, и красным. Знание, что его предводитель здесь, и дерётся бок о бок с ним, в первых рядах, зажигает в Агрике огонь. Поднимаясь, он становится вровень со спотыкающимся, цепляющимся за склон союзным, заряжает ему секирой по лицу и визжащего, валит вниз.

Он вломился промеж двух громадных камней, голова кружилась, словно у пьяного. Пьяного от крови и страстно нуждающегося в добавке. В травяном кругу внутри Героев полно трупов. Союзные — зарубленные в спину, северяне — утыканные стрелами.

Кто-то вскричал, и лязгнули самострелы, и кое-кто рядом с ним упал, но Агрик, не замедлив ход, устремился дальше, к знамени в середине союзного строя, голос охрип от воплей. Он рубанул лучника, отлетел сломанный лук. Замахнулся на нёсшего штандарт громилу-южанина. Тот отбил первый удар Агрика древком знамени, опутав полотном лезвие секиры. Агрик разжал руки, вытянул нож и обратным хватом пырнул знаменосца в открытое лицо под шлемом. Тот рухнул забитой коровой, беззвучно разверзся искорёженный рот. Агрик попытался вытащить штандарт из намертво стиснутых ладоней, одной рукой за древко, другой за сам флаг.

Он услышал самого себя — как жутко ахнул, казалось, чьим-то чужим голосом. Наполовину лысый мужик, с седой шевелюрой за ушами, отвёл руку обратно, и его меч выскользнул из бока Агрика, процарапав нижнюю кромку щита. Меч был в нём по самую рукоять: клинок вышел наружу целиком в крови. Агрик хотел занести секиру, но он ведь только что её выпустил, а нож остался торчать в щеке знаменосца — и рука осталась болтаться ни с чем. Что-то ударило его в плечо, и мир закружился.

Он лежал в грязи. В луже растоптанной жижи, в тени одного из камней. В руке был оторванный флаг.

Он изогнулся, но удобнее ему так и не стало.

Всё оцепенело.

Полковнику Веттерланту до сих пор не верилось, но, по-видимому, Шестой полк Королевской гвардии попал в страшнейшую беду. Стена, признал он, потеряна. Местами ещё разрозненно сопротивляется, но в целом — взята, и северяне хлынули в каменный круг с северной стороны. Откуда ж ещё положено нападать северянам? Всё случилось так мерзопакостно быстро.

— Нам пора отходить! — прокричал майор Кульфер над грохотом боя. — Их слишком много!

— Нет! Генерал Челенгорм приведёт подкрепление! Он обещал нам…

— Тогда где он, лешак его задери? — Глаза Кульфера выкатывались из орбит. До сих пор Веттерлант никогда не наблюдал за ним склонности к истерике. — Он оставил нас здесь подыхать, он…

Веттерлант просто отвернулся.

— Мы остаёмся! Мы остаёмся сражаться! — Он был гордым мужчиной, из гордого семейства, и он останется. Он выстоит. Если нужно, до горького конца, и умрёт, сражаясь, с мечом в руке, как рассказывали, погиб его дед. Он умрёт под цветами своего полка. Ну, на самом деле, нет, ведь мальчишка, которого он сразил, оторвал их от древка, когда падал. Но Веттерлант останется, здесь не место вопросам. Он часто себе так твердил. Обычно, когда любовался своим отражением в зеркале, облачившись для исполнения той или иной протокольной обязанности. Подтянув орденскую ленту.

Однако, надо признать, тут сложились совершенно иные обстоятельства. Никто не носил орденских лент, даже он сам. И здесь была кровь, были мёртвые, была паника. Стоял неземной вой северян. Они рекой текли из проходов между камней в круг вытоптанной травы посередине. Воистину, напор, насколько сумел разобрать Веттерлант, не ослабевал ни на миг. Трудность с кольцом стоячих камней в качестве оборонительной позиции, заключается, несомненно, в промежутках меж ними. Боевой порядок Союза, если можно использовать это название для кое-как сляпанного гурта солдат и офицеров, отчаянно бьющихся, где бы они не стояли, под давлением проминался внутрь, неминуемо угрожая развалиться — и безо всякого годного укрытия, чтобы было куда потом свалить.

Приказы. Он командир, и должен отдавать приказы.

— Э! — прокричал он, бряцая мечом, всем напоказ. — Э… — Всё произошло настолько, настолько быстро. Какой приказ отдал бы в этом случае маршал Варуз? Он всегда восхищался Варузом. Восхищался его невозмутимостью.

Кульфер издал тонкий писк. В его плече появилась узкая щель, спускающаяся до самой груди — сквозь неё виднелись белые осколки кости. Веттерланту захотелось приказать ему не пищать в такой неподобающей офицеру Королевской гвардии манере. Такой визг ещё сгодится для какой-нибудь бригады ополчения, но в Шестом положено реветь, как мужик. Кульфер, почти что элегантно, опустился на землю, кровь пузырилась в ране, и огромный северянин с топором в руке шагнул вперёд — и начал разделывать его на части. Веттерлант смутно осознавал свою обязанность броситься на помощь своему заместителю комполка. Но оказалось, он не способен сойти с места, заворожённый обликом буднично-делового спокойствия северянина. Как если б тот был плиточником, и перед ним предстал сложный отрезок стены, под стать его высокой профессиональной планке. В конце концов, удовлетворённый числом кусков, на которые он накромсал Кульфера — который до сих пор, невероятно, но, кажется, тихо похныкивал — северянин повернулся взглянуть на Веттерланта.

Другую сторону его лица пересекал неимоверный шрам, в глазнице — блестящий шар безжизненного металла.

Веттерлант побежал. Без единого проблеска мысли. Его разум отключился, будто задули свечу. Он бежал быстрее, чем бегал тридцать лет назад — и даже раньше, быстрее, чем по его представлению вообще под силу человеку в его возрасте. Он проскочил между пары древних камней и, дрожа, ринулся вниз по склону, заплетаясь в траве. Смутно осведомлён о других, таких же бегущих, об их криках, одышливых сипах, угрозах, о стрелах, у самой головы рассекающих воздух — неотвратимая гибель за спиной щекотала плечи.

Он миновал Детей, потом колонну ошеломлённых солдат, уже было начавших подъём к вершине холма, а теперь улепётывающих обратно вниз. Нога нашла незаметную впадинку, и колено не выдержало встряски. Он прикусил язык, пролетая вперёд головой, треснулся оземь и закувыркался, переворачиваясь снова и снова, не в силах остановиться. Наконец, его выбросило в тень, неуклюжий спуск завершился в туче листьев, веток и грязи.

Напрягшись, он перекатился на спину, застонал. Правая ладонь ободрана до красноты, меч пропал. Вырвало из руки, пока падал. Клинок подарил отец, в день вступления в Королевскую гвардию. Так гордился. Интересно, как бы гордился отец сейчас. Вокруг стояли деревья. Роща? Он бросил свой полк. Или это они его бросили? Правила воинской чести, столь нерушимые вплоть до пары минут назад, рассеялись дымком на ветру. Всё произошло настолько быстро!

Его замечательный Шестой полк, сооружение всей его жизни, возведённое из безупречного лоска, строгой муштры, и чёткой дисциплины, за пару кошмарных мгновений рассыпалось начисто. Если кто и выживет, это будут те, кто решил сбежать в самом начале. Желторотейшие из салаг и подлейшие из трусов. И он — один из них. Первым побуждением было спросить мнение майора Кульфера. Он уже открывал рот, чтоб так и сделать, и тут до него дошло, что товарища распотрошил тот безумец с металлическим глазом.

Он услышал голоса, шум продирающихся сквозь поросль людей, отпрянул за ближайшее дерево, выглядывая из-за него, как испуганный ребёнок поверх пододеяльника. Солдаты Союза. Он вздрогнул от облегчения, запнувшись, выступил из укрытия, махая рукой.

— Эй! Рядовые!

Они резко обернулись, но не по стойке смирно. Собственно, они глазели на него так, будто он — восставший из гроба призрак. Ему показалось, что он узнал их лица, но из усердных, вышколенных солдат те внезапно превратились в дрожащих, перепачканных грязью животных. Раньше Веттерлант никогда не боялся собственных людей, принимая послушание как само собой разумеющееся — но у него не оставалось выбора, кроме как нести чушь, севшим от страха и усталости голосом.

— Воины Шестого! Мы обязаны здесь укрепиться! Мы обязаны…

— Укрепиться? — проскрежетал один из них и ударил Веттерланта мечом. Не полнокровным рубящим взмахом, а всего лишь резко стукнул по руке, от чего полковник поскользнулся, проехавшись боком, задыхаясь скорее от потрясения, нежели от боли. Съёжился, увидев, как солдат снова поднимает меч. Затем кто-то из остальных взвыл и шарахнулся прочь, и вскоре все они побежали. Веттерлант оглянулся через плечо, заметил движущиеся среди деревьев тени. Услышал окрик. Голос низкий, а слова прозвучали на северном.

Страх снова охватил его, и он всхлипывал, продираясь сквозь сырые сучья по опавшей листве, слизь сгнившего яблока замарала штанину, в ушах звенели собственные испуганные вдохи. На краю рощи он приостановился, прижал ко рту рукав. Обвисшая ладонь окровавлена. От созерцания рваной ткани на руке ему захотелось, чтоб его вытошнило. Это рваная ткань или рваная плоть?

Ему нельзя здесь оставаться. Он ни за что не доберётся до реки. Но здесь оставаться ему нельзя. Он рванул из подлеска, пустившись к отмелям. Повсюду удирали другие, в большинстве — безоружные. Сумасшедшие, бешеные лица, выкаченные глаза. Веттерлант узрел причину их ужаса. Конники. Широко раскинулись по полю, сжимая охват к мелководью, гоня бегущих союзных солдат к югу. Рубя их наотмашь, затаптывая насмерть, наполняя долину гулким воем. Он всё бежал, бежал дальше. Кренясь вперёд, бросил ещё один взгляд. Прямо на него нёсся всадник, в спутанной бороде виден кривой оскал.

Веттерлант попытался ещё ускориться, но он так устал. Горели лёгкие, горело сердце, дыханье ухало, с каждым шагом земля дёргалась, как на огромных качелях, мерцающий отблеск отмели, пусть по чуть-чуть, становился всё ближе, грохот копыт позади…

И внезапно он оказался на боку, в грязи, в спине разгоралась дикая, невыразимая боль. Сокрушительное давление на грудь, словно на неё водрузили скалу. Он сумел пошевелить головой и посмотреть туда. Там что-то блестело. Что-то сверкало посреди его перемазанного кителя. Как медаль. Вот только навряд ли он заслужил медаль, сбежав из боя.

— Как глупо, — выдавил он, и слова по вкусу напоминали кровь. К своему удивлению, а после к возрастающему ужасу, он обнаружил, что не может дышать. Всё произошло настолько, настолько быстро.

Хрупкий Сутт отшвырнул остатки сломанного древка копья. Остальное торчало в спине того удиравшего дурня. Для старика тот бежал быстро, но, что неудивительно, даже не рядом со скоростью Суттовой лошади. Он вытянул старый клинок, придерживая поводья рукой со щитом, и вонзил каблуки. Золотой пообещал сотню золотых монет первому из названных, переправившемуся через реку. Золотой их показал, в железном сундуке. Даже дал их пощупать — на них глядели все глаза у костра. Странные деньги — на каждой стороне отпечатана голова. Пришли издалека, кто-то сказал — из пустыни. Сутт не понимал, как Гламе Золотому достались пустынные монеты, но едва ли бы подал голос, что ему есть до этого дело.

Золото есть золото.

И оно давалось легко, даже слишком. Союз бежал — измотанный, спотыкающийся, скулящий, а Сутт просто свешивался с седла и резал их почём зря, с одной стороны и с другой, хрясь, хрясь, хрясь. Вот за этим-то Сутт и шёл в дело, не за рысканьем по округе и разведкой — чем они, покамест, занимались, вновь и вновь откатываясь назад. Пытались отыскать подходящее место, и всё бесполезняк. Всё же он не привередничал, как другие недовольные, — брюзжать не для него. А утверждал, что Чёрный Доу подарит им красный день — и вот он настал.

Однако все эти убийства его притормозили. Хмурясь на ветру, он посмотрел влево и увидел, что больше не единоличный первопроходец отряда. Гребень, низко согнувшись в седле, выдвинулся вперёд — не утруждая себя работой, а просто скача прямо сквозь щебечущих южан, вниз на берег, к отмелям.

Да будь Сутт проклят, если собирается позволить мошеннику, навроде Хенгула Гребня, украсть его сто монет. Он ударил каблуками сильнее. По глазам хлестал ветер и конская грива, язык упёрся в большую дыру на месте зуба. Он окунулся в реку — разлетались брызги, вокруг вертелись союзные, по пояс в воде. Он всё понукал лошадь, не замечая ничего, кроме спины Гребня, глядя, как тот шагом выбирается на береговую гальку и…

Вылетает из седла, боевой вопль обрывается струёй крови.

Хрупкий так и не понял, радоваться или нет опрокинувшемуся в воду мёртвому телу Гребня. С одной, хорошей стороны, вроде бы он теперь оказался впереди всей группировки Золотого. С плохой же — на него нёсся странного вида дурень, на добром коне и в добром облачении, в одной руке поводья и короткий меч, в другой — длинный, наизготовку, отражает солнце и переливается кровью Гребня. Ещё на нём гладкий круглый шлем с обзорной прорезью впереди, а под ней виден лишь полон рот стиснутых зубов. Сам-один скачет на конницу Золотого, тогда как остальные союзные тикают в обратную сторону.

Посреди всей Суттовой жажды крови проклюнулось мимолётное мерзкое сомненье и заставило его бросить лошадь вправо, и выставить щит между собой и этой сталеглавой скотиной. Как раз вовремя, ибо мгновением позже в щит Сутта врезался меч и едва не сорвал его с руки. Прежде чем затих шум, лезвие покороче метнулось к нему и воткнулось бы прямо в грудь, если бы чисто случайно не встретило на пути его меч. Клянусь мёртвыми, а он быстр, мудило. Сутт поверить не мог, как можно быть настолько быстрым во всей этой броне. Мечи промелькнули из ниоткуда. Сутт ухитрился отбить короткий клинок, напор чуть не вышиб его из седла. Качнувшись обратно, попытался кручёно замахнуться, вопя во всю ширь лёгких.

— Сдохни, нахуй… У? — Его правой руки там не было. Он вытаращился на обрубок, оттуда струилась кровь. Как такое случилось? Он что-то заметил уголком глаза, почувствовал страшный хруст в груди, и завывание боли перебил его собственный истошный крик.

Дыханья не осталось, он плашмя выпал из седла, и с плеском рухнул в холодную воду, где нет ничего, лишь пузыри журчат у лица.

Ещё прежде, чем косоротый северянин свалился с лошади, Горст повернулся в седле и резким смазанным движением опустил длинный клинок в другую сторону. Следующий противник, с пятнистой меховой шкурой на плечах, сумел поднять секиру, чтобы парировать, но всё бесполезно. Удар Горста разрубил топорище и вогнал крюк с обратной стороны лезвия глубоко под ворот, а кончик длинного клинка Горста отверз красную рану на его шее. Касание мне.

Человек только открывал рот, не иначе, чтобы заорать, когда Горст коротким клинком пробил его висок так, что острие вылезло из щеки. И ещё одно. Горст выдрал оружие наружу, как раз вовремя, чтобы своим небольшим щитом отразить очередной меч, лезвие безвредно соскользнуло с закованного в латы плеча. Кто-то в него вцепился. Горст расквасил его нос рукоятью длинного меча. Врезал снова и вбил навершие глубоко в его башку.

Они со всех сторон. Мир стал светлой полоской в щели забрала, где напирали кони, мельтешили люди, сверкало оружие, а его мечи метались на одном инстинкте — удар, укол, блок. При этом он дёргал поводья, и бесцельно кружил напуганного скакуна. Он снял с седла ещё одного воина, искривлённые кольчужные кольца сыпались, как выбитый из половика сор. Отбил меч, но кончик скользнул по его шлему, зазвенело в ушах. Прежде чем хозяину меча снова удалось замахнуться, его резанули по спине, и тот, взвизгнув, накренился вперёд. Горст поймал его в захват и столкнул вниз, под копыта.

Вокруг на отмелях поднимала брызги союзная кавалерия, встречая бросок северян с северного берега и смешиваясь с ними в дробительной, сокрушительной рукопашной. Бойцы Валлимира. Как здорово, что вам удалось к нам заглянуть! Река оказалась чехардой бьющих копыт и водяной пены, мелькающего железа и крови, и Горст прорубал через неё свой путь, сжав челюсти в окостеневшую ухмылку. Я дома.

В этом неистовстве он потерял короткий клинок, застрявший в чьей-то спине. Может быть и солдата Союза. Сейчас Горст находился по ту сторону подобных переживаний. Вряд ли он в силах расслышать хоть что-то, помимо собственного дыханья, собственных хрипов, собственных девчачьих попискиваний, пока изо всех сил размахивался и бил, и бил, и бил, сминая доспехи, кроша кости, раздирая плоть. Дрожь каждой отдачи вгоняла его в жгучий трепет. Каждый сокрушительный треск подобен глотку для пьяницы, ещё краше, ещё желанней, но никак не утолит насовсем.

Он наполовину разрубил голову лошади. Её наездник, северянин, клоун в дешёвой пьеске, всё ещё натягивая поводья, разыграл комическое удивление, когда завихлявший скакун обрушился под ним. Всадник вскрикнул, хватая в охапку собственные внутренности. Отталкивая, Горст врезал ему щитом изогнув руку, и щит вырвало из кулака и подкинуло в воздух вместе с фонтаном крови и обломками зубов, вращая как брошенную монетку. Орёл, решка? Эй, кто-нибудь?

Здоровый северянин восседал на вороном коне на середине реки, напропалую рубя всех секирой. Его рогатый шлем, броню, щит — всё покрывали завитки позолоты. Горст всадил шпоры и поскакал сквозь бой прямо к нему. На ходу хватил одного северянина по спине, и скинул с седла другого, отрубив заднюю ногу его лошади. Длинный клинок ярился алой кровью. Весь покрыт её толстым слоем, как хорошо смазанная ось.

Меч в сокрушительном взмахе попал по золотому щиту, пропахав глубокую борозду поверх всей искусной работы оружейника. Горст снова врезал по нему и нанёс новую выбоину, крест-накрест к предыдущей, пошатнув в седле золотого воина. Горст поднял длинный клинок для завершающего замаха, и неожиданно почувствовал, как тот вывернулся у него из руки.

Это северянин с косматой рыжей бородой вышиб его булавой, и теперь та неслась в голову Горста. Чертовски грубо. Горст одной рукой перехватил древко, другой вытащил кинжал и всадил по крестовину прямо под подбородок северянина. Там он и остался, когда тот повалился навзничь. Манеры, батенька. Золотой воин восстановил равновесие, подымаясь в стременах и высоко занося секиру.

Горст сграбастал его, вовлекая в неуклюжие объятья по-над их гарцующими конями. Секира опустилась, вот только древку помешало Горстово плечо, и лезвие лишь безобидно процарапало наспинник. Горст впился в дурацкий рог на золочёном шлеме и выкручивал его, выкручивал, крутя вместе с ним и голову, пока не прижал её к своему нагруднику. Золотой воин хрипел и бранился, почитай, всё время пока его вытаскивали из седла. Одна нога застряла в стремени. Он попытался бросить секиру и бороться руками, но та сидела в петле вокруг запястья, зацепившаяся за доспехи Горста, а другую руку зажал его собственный посечённый щит.

Горст оскалился, занёс кулак и начал дубасить противника по голове, рукавица трещала о скулу золотого шлема. Вверх-вниз, вверх-вниз, его кулак был молотом и сперва наметил, наживил отсечки, затем примял, а после перекрутил шлем до бесформенности, вдавливая один его бок в лицо воина. Ещё лучше, чем с мечом. Хрусть, хрусть, и он вмялся ещё глубже, взрезая щёку. Накоротке с людьми. Не надо обсуждений и пересудов, манер и расшаркиваний, оправданий или вины. Только неудержимый выплеск насилия. Столь мощный, что человек в золотой броне стал для него лучшим другом на всём белом свете. Я тебя люблю. Я тебя люблю, вот поэтому-то и должен разнести твою башку на части. Он захохотал, когда снова вдолбил сочленения боевой рукавицы в окровавленные светлые усы. Захохотал и зарыдал, и всё сразу.

И тут что-то с тупым лязгом ударило его в наспинник, голова откинулась назад, и он вылетел из седла. Вверх тормашками между конями, его втолкнули в объятья холода, шлем наполнился вспенившейся рекой. Он, кашляя, привстал, с лица, у самых бьющих копыт, лилась вода.

Человек в золочёных доспехах вскарабкался на свободную лошадь, и пьяно втискивался в седло. Повсюду трупы — лошадиные, человечьи, Союза, Севера. Распростёрлись на галечнике, покачиваются на мелководье, тихо плывут, влекомые мягким течением. Ему не попадалась на глаза союзная кавалерия — едва ли от неё что-то осталось. Одни северяне, с оружием наголо, осторожно подводили к нему своих коней.

Горст нащупал застёжку шлема и стянул его, ветер обдал лицо пробирающим холодом. Он тяжело поднялся на ноги, от речной воды доспехи налились свинцом. Он раскинул руки, как если бы обнимал дорогого товарища, и улыбнулся, когда ближайший северянин поднял меч.

— Я готов, — прошептал он.

— Залп! — Позади, раздался шквальный порыв щелчков и стуков. Северянин вывалился из седла, пронзённый арбалетными болтами. Другой вопил, не удержав секиру, хватаясь за стрелу в щеке. Горст отупело развернулся посмотреть, что там сзади. Южный берег отмелей предстал сплошной длинной шеренгой склонивших колено арбалетчиков. Как только они начали перезаряжаться, между ними выступил второй ряд, встал на колено и навёл самострелы — и всё с механической точностью.

На дальнем конце линии, на огромном сером скакуне сидел большой мужчина. Генерал Челенгорм. — Второй ряд! — проревел он. — Залп! — Горст невольно пригнулся, мотая головой по сторонам во след выстрелам, несущимся над ним прямо в северян, уже поворачивающих коней для отступления. Люди и звери вопили и всхрапывали, падая в воду.

— Третий ряд! Залп! — Шелест и щебет очередного залпа. Ещё несколько рухнуло истыканными, одна лошадь вздыбилась и повалилась на спину, подминая всадника. Но большинство уже выбралось на берег и скакало прочь, в ячменное поле на той стороне, рвя подковы на север с той же скоростью, что и спешили сюда.

Как только цокот копыт стих и исчез, Горст тяжело уронил руки. Не считая плеска воды и стона раненых — сверхъестественная тишина.

По всей видимости, наступление завершено, а он всё ещё жив.

Какое странное разочарование.

К тому времени, как Кальдеру оставалось дотянуть до Старого моста шагов, примерно так, пятьдесят, бой закончился. Не сказать, что он пролил много слёз из-за своего опоздания поучаствовать в нём. В том-то весь смысл оставаться позади и заключался.

Солнце начало клониться к западу, в сторону Героев вытянулись тени, над полями лениво порхали насекомые. Кальдер почти что внушил себе, что попал в прошлое — сын короля Севера выехал на прогулку верхом, полноправный хозяин всего, куда не бросишь взгляд. Не вписывалась пара-тройка людских и лошадиных трупов на дороге. Один союзный солдат орлом раскинул руки. Из спины отвесно торчит копьё, под ним потемнела намокшая пыль.

Похоже, что Старый мост — заросшая, мшистая двойная стрела древнего камня, с виду готовая обрушиться под собственным весом — охранялся едва-едва, и когда союзные увидели своих, бегущих с Героев, то откатились на другой берег так быстро, как только сумели. По мнению Кальдера, винить их не стоило.

Бледный Призрак отыскал валун, чтобы присесть, врыв копьё острием в землю. Его серая лошадь щипала травку, а серые меха на его плечах раздувал ветерок. Ему никогда не бывает тепло, неважно какая погода. Какое-то время Кальдер кончиком меча отыскивал прорезь ножен — слабо отработанный навык — прежде чем зачехлил оружие и сел рядом со старым воином.

— Чё-то ты долго добирался, — заметил Бледный Призрак, не поведя бровью.

— Что-то с лошадкой, охромела вроде.

— Вернее сказать, охренела. Знаешь, в одном твой брат прав. — Он кивнул на Скейла, расхаживающего по пустой земле у дальнего конца моста, крича и потрясая булавой. Он до сих пор в одной руке держал щит, возле кромки засел арбалетный болт. — Северяне никогда не пойдут за тем, кого считают трусом.

— Да мне-то что с того?

— Ух, да ничё. — Серые глаза Бледного Признака даже не намекали на шутку. — Ты ж всеобщий герой.

Ганзул Белоглазый пытался спорить со Скейлом и, взывая к спокойствию, поднял ладони. Скейл, порывистым движением толкнул его, опрокинув прямо на спину, и опять начал реветь. Похоже, ему досталось так мало боя, что он не распробовал, и захотел продолжить натиск через реку, дабы ещё немного догнаться. Похоже, больше никто не счёл это замечательной мыслью.

Бледный Призрак испустил безнадежный вздох, как если б такое случалось постоянно.

— Клянусь мёртвыми, раз твой братишка загорелся, то потушить его — нелёгкая работа. Может, хоть ты сойдёшь за голос разума?

Кальдер пожал плечами.

— Бывало, я сходил и за худшее. Вот, отдаю щит обратно. — И он швырнул его в живот Бледному Призраку, так, что тот, ловя, едва не сверзился с валуна. — Эй! Тупорылый! — Кальдер, руки в боки, высокомерно двинулся к Скейлу. — Тупорылый Скейл! Храбр как бык, силён как бык, крепок как бычья срака! — Глаза Скейла, глядя на него, явственно выступили за пределы посиневшего от ярости лица. Как впрочем и глаза всех остальных, но Кальдер не засмущался. Ему ничто так не любо, как зрители.

— Старый добрый дубовый Скейл! Великий воин, но, надо же… башка-то дерьмом набита. — С этими словами Кальдер постучал по своей черепушке, затем медленно вытянул руку, указывая на Героев. — Вот что они про тебя скажут. — Скейлова мина стала чуточку менее лютой и чуточку более задумчивой, но только лишь чуточку. — Те, наверху, завсегдатаи дрочильни «У Доу». Стодорог, с Золотым и Железноглавом, да и все остальные. Их мнение: ты полный тупиздень. — Если начистоту, то Кальдер с этим не особо и спорил. Он придвинулся поближе к Скейлу, ну, за пределами досягаемости кулака, уж его нос-то в курсе. — Почему б не рвануть за мост, и не подтвердить их правоту?

— Идут они нахуй! — пролаял Скейл. — Мы можем перейти мост и взять Адуэйн. Вдоль по Уффрискому тракту! Перерубим союзной нечисти корень. Ударим им в тыл! — Он колотил щитом о воздух, пытаясь опять взвинтить свою ярость, но, в тот миг, когда вместо действия заговорил — он уже проиграл, а Кальдер выиграл. Кальдер прекрасно это понимал, и надо было загладить неуважение. Но тут уже по накатанной. Он годами прятал неуважение, общаясь с братом.

— По Уффрискому? Да той дорогой до заката подойдёт половина союзной армии. — Кальдер оглядел всадников Скейла, не более чем пару сотен и большинство уже расседлало коней. Пехота же до сих пор либо в дальней дали трусила сквозь поля, либо засела вдоль длинной, тянувшейся почти до самого Скарлингова Перста, стены. — Не хочу задеть достоинство доблестных названных нашего отца, но ты с вот этим вот и впрямь собрался напасть на бессчётные тысячи?

Скейл сам метнул взгляд на названных, стискивая челюсти, вспучивая желваки. Белоглазый Ганзул, который поднялся на ноги, и на них же стряхивал пыль с щербатых доспехов, пожал плечами. Скейл швырнул булаву наземь.

— Бля!

Кальдер рискнул успокаивающе положить руку на его плечо.

— Нам велели взять мост. Мост мы взяли. Если Союз захочет его обратно — пусть перейдёт его и сразится с нами. На нашей земле. И мы их встретим. Подготовленные и отдохнувшие, окопавшиеся и рядом с обозами. Честно говоря, брат, если даже Чёрный Доу не убьёт нас чисто из-за паскудства, ты уж точно угробишь, чисто из-за безбашенности.

Скейл глубоко вдохнул, и выдохнул полной грудью. Выглядел он вовсе не радостно. Ну хоть не выглядел стремящимся оторвать кому-нибудь голову.

— Ладно, будь оно проклято! — Он насупленно посмотрел на ту сторону реки, потом обратно на Кальдера, потом взмахнул рукой. — Клянусь, порой говорить с тобой, всё равно что с отцом.

— Спасибо, — ответил Кальдер. — Он не был уверен, что речь шла о похвале, но всё равно воспринял слова именно так. Один из сыновей их отца должен был унаследовать его характер.

Капрал Танни пытался перескакивать с одного жёлтого пятна на другое, левой рукой держа полковое знамя повыше над грязью. Правая вся в дерьмище уже по плечо. Болото оказалось в точности таким, как ожидал Танни. А он не ожидал ничего хорошего.

Это место было сплетением застойных рукавов мутной воды, на поверхности покрытой разноцветными масляными пятнами, гнилою листвой, вонючей пузырящейся тиной, зарослями нездорового на вид камыша — всего вперемешку. Если ты поставишь ногу и её засосёт лишь по щиколотку — считай себя везунчиком. Там и сям некая разновидность адского древа, увешанная бородой бурого лишайника и поросшая грибами неимоверной величины, змеила чешуйчатые корни, вполне глубокие чтоб врыться, укрепиться и свесить несколько вялых листьев. Здесь постоянно слышалось хриплое карканье, идущее одновременно отовсюду и ниоткуда. Какая-то проклятая порода птиц, жаб или насекомых, вот только на глаза Танни ничего подобного не попадалось. Быть может это само болото. Смеётся над ними.

— Лес проклятых, ебать его за ногу, — прошептал он. Вести сюда батальон — всё равно, что гнать стадо овец через канализацию. И, как всегда, по извечному непонятному закону, они, с четырьмя галимейшими салагами во всём Союзном воинстве, изображали авангард.

— Куда, капрал Танни? — спросил Уорт, сгибаясь пополам и держась за живот.

— В правилах сказано — ступай по травяным кочкам! — Хотя едва ли поблизости было что-то, что честный человек искренне назвал бы травой. Да и честных людей поблизости было как-то не особо. — У тебя верёвка, малыш? — спросил он Желтка, рядом продирающегося сквозь жижу. Вдоль веснушчатой щеки рекрута шло длинное грязевое пятно.

— Забыл с лошадьми, капрал.

— Естественно. Естественно, мать вашу, мы всё забыли. — О, Судьбы, как бы Танни хотел, чтоб его тоже забыли с лошадьми. Он сделал шаг, и холодная вода хлынула поверх сапога, словно влажная ладонь обхватила ногу. Он только-только подыскал подходящее ругательство, как вдруг сзади донёсся пронзительный крик.

— А-а! Сапог!

Танни резко обернулся.

— Соблюдай тишину, идиот! — Сам целиком и полностью облажавшись, по части соблюдения тишины. — Северяне нас в чёртовом Карлеоне услышат!

Вот только Клиге его не слушал. Он забрёл весьма далеко от камышей и потерял свой увязший в болоте сапог. И двинулся за ним, рассекая воду, погружаясь выше колен. Желток потихоньку заржал, видя как тот начал зарываться в противную слизь.

— Клиге, брось, дура! — Рявкнул Танни, хлюпая назад, ему навстречу.

— Достал! — Болото с присвистом чавкнуло, когда Клиге вытянул на свободу сапог, на вид будто запечённый в подгорелой овсянке. — Уах! — Он пошатнулся в одну сторону, потом в другую. — Уах! — И погрузился по пояс. Триумф на лице в мгновение ока обернулся паникой. Желток снова захихикал, а затем внезапно осознал, что случилось.

— Кто взял верёвку? — выкрикнул Ледерлинген. — Кто-нибудь, верёвку! — Он, шатаясь, забарахтался в сторону Клиге, обхватил ближайший сук дерева — мёртвую корягу, вылезшую посреди мути. — Держи руку! Держи руку!

Но Клиге потерял голову, молотил руками и лишь заталкивал себя всё глубже. Он погружался с жуткой быстротой, запрокинув кверху лицо, едва-едва над уровнем жижи, к щеке прилип огромный чёрный лист.

— Помогите! — визжал он. Вытянутые, напрягшиеся пальцы в добром шаге от ладони Ледерлингена. Вот и Танни, прихлюпал, проталкивая древко знамени вперёд, к Клиге. — Помгуххргх… — Он выкатил вспученные глаза на Танни, затем они пропали. Поплыли и исчезли волосы, на поверхности лопнула пара зловонных пузырей. Вот и всё. Танни бесполезно потыкал жижу. Клиге больше не было. Кроме спасённого сапога, медленно плывущего мимо, ни следа, что он вообще когда-либо существовал.

Весь остаток пути они брели молча. Новобранцы шли как контуженные, Танни ожесточенно стиснул челюсти. Все льнули к огрызкам жёлтой поросли, как новорождённые жеребята к матери. Достаточно скоро местность начала повышаться, деревья из корявых болотных чудищ превратились в дубы и пихты. Танни прислонил к стволу грязное знамя и стоял, уперев руки в бока. Его великолепные сапоги уничтожены.

— Блядь! — выругался он. — Сука, блядь!

Желток повалился в слякоть, уставившись в одну точку, тряслись побелевшие руки. Ледерлинген облизал серые губы, тяжело дыша и не произнося ни слова. Уорта нигде не было видно, хотя Танни показалось, что он слышал в подлеске какие-то стоны. Даже гибель товарища оказалась не в состоянии сдержать работу коварных кишок парня. Вернее же, она её ускорила. Подошёл Форест, по колено в подсыхавшей чёрной грязи. Ею заляпаны, перемазаны, пропитаны все они, а Танни больше всех.

— Слыхал, мы потеряли одного нашего новобранца. — Форест достаточно часто произносил эти слова, чтобы давно выработать бесстрастность. Как ему и полагалось.

— Клиге, — Танни выдавил сквозь сжатые зубы. — Хотел стать ткачом. В блядском болоте мы утопили человека. Да за каким мы здесь, вообще? — Нижняя половина его куртки отяжелела от маслянистой грязи, и он сорвал её с себя и бросил на землю.

— Ты старался, не жалея сил.

— Знаю, — огрызнулся Танни.

— Что ещё можно…

— В своём вещмешке он нёс часть моих сучьих пожитков! Восемь бутылок отличного бренди! Знаешь, почём они мне достались?

Настала пауза.

— Восемь бутылок. — Форест медленно кивнул. — Да, ты ещё та штучка, капрал Танни, знаешь об этом? Двадцать шесть лет в Его величества армии, но ты всегда готов улучить момент и застать меня врасплох. Слушай сюда: взойди вот на тот пригорок и осмотрись, в какую адскую преисподнюю нас занесло, пока я попытаюсь проследить, чтоб больше никто из батальона не утопил ничьих бутылок. Может это отвлечёт твой разум от бездны постигшей тебя утраты. — И он зашагал прочь, шипя на группу солдат, старавшихся переволочь зашуганного мула через грязь по колено глубиной.

Танни ещё немного побесился, вот только беситься — что толку.

— Желток, Лаптелапер, Уорт, сюда живо!

Желток встал, тараща глаза.

— Уорт… Уорт…

— Всё дрищет, — произнёс Ледерлинген, занятый копанием в вещмешке и развешиванием на ветках различных влажных предметов, чтоб сохли.

— Само собой. Чем ему ещё заниматься? Тогда жди его. Желток, следуй за мной, и постарайся, блин, не сдохнуть. — Он двинулся вверх по склону, распинывая с дороги ошмётки гнилых сучьев, влажные штанины натирали как сволочи.

— А нам не полагается соблюдать тишину? — прошептал Желток. — Что если мы наткнёмся на врага?

— На врага! — прыснул Танни. — Скорее мы наткнёмся на второй, блин, батальон, только что промаршировавший по Старому мосту и дальше по тракту, и оказавшийся на месте раньше нас. Вдобавок весь из себя сухой и чистенький. То-то будет картина, охереть не встать, да?

— Не сказал бы, сэр, — пробормотал Желток, тащась по мокрому склону едва ли не на четвереньках.

— Капрал Танни! И я не просил делиться мнением. Будут и чёртовы ухмылки до ушей, когда они увидят, в каком мы состоянии. Непременно будет и ржач! — Они приближались к краю леса. За ветвями виднелись неясные очертания далёкого холма, с торчащими на макушке глыбами. — Ну, мы хотя бы попали куда, итить его, надо, — и продолжил себе под нос: — если нам надо промокнуть, простыть, оголодать и обнищать. Генерал-разъебай Челенгорм, клянусь, пускай солдат готов хлебать говно лопатой, но это…

За деревьями местность понижалась, ощетинившись старыми пнями и молодыми побегами, там, где некогда трудились дровосеки. Их просевшие хатки позаброшены и уже сгнили до основания. За ними бормотала речка, на самом деле вряд ли больше ручья, текущая к югу, чтобы исчезнуть в кошмаре пройденных ими болот. На дальнем берегу был землистый обрыв, за ним травянистое возвышение, на котором какому-то озабоченному границами земледельцу вздумалось выстроить неровную стену из известняка. Над стеной Танни заметил движение. Копья. Их наконечники блестели в свете заходящего солнца. Значит, он был прав. Второй батальон уже опередил их. Вот только в голове не укладывается, как они умудрились оказаться с северной стороны стены…

— Чего там, капрал?

— Я тебе, блин, не велел сидеть тихо? — Танни стащил Желтка вниз, в кусты и вынул подзорную трубу, трёхсоставную, из доброй меди. Он выиграл её в квадраты у одного офицера из Шестого. Он прополз вперёд, отыскал в подлеске просвет. Отчётливо прорезался и тут же нырнул за пределы видимости кусок земли на той стороне речушки, но что он сумел разглядеть, так это то, что копья торчали позади стены по всей её длине. Мельком он приметил и шлемы. Кое-где дым, наверно от костра с готовкой. Затем он увидел вошедшего в ручей мужчину, размахнувшегося рыбачьей острогой, сделанной из копья и какой-то рогатины. Со спутанными волосами и по пояс голый, он явно не был солдатом Союза. Всего лишь, где-то в двух сотнях шагов от их укрытия в кустах.

— Охо-хо, — выдохнул он.

— Это северяне? — зашептал Желток.

— Херова туча северян. И мы у них прямо на фланге. — Танни передал подзорную трубу, отчасти ожидая, что боец примется смотреть не с того конца.

— Откуда они явились?

— Наверно с севера, сам как думаешь? — Он выдернул трубу обратно. — Кому-то пора собираться назад. Чтобы дать знать кому-то, стоящему на навозной куче повыше нас, в какую переделку мы влипли.

— Но ведь они уже и так должны знать. Неужели они сами ещё не наткнулись на северян? — Голос Желтка, всегда отличительно дёрганый, теперь взвился до истерических ноток. — Я, в смысле, они наверняка должны знать! Обязаны!

— Кто знает, кто что знает, Желток? Это битва. — И едва произнеся эти слова, Танни с растущей тревогой прочувствовал всю свою правоту. Если за стеной северяне, значит должна была состояться битва. Вот именно, битва уже была. Может преддверие к большему сражению. Северянин в реке что-то вытащил на берег, ослепительное серебро рыбьей чешуи трепетало на краю его силуэта. Иные его соратники залезли на стену, кричали и махали ему. Все, блин, лыбятся. Если и правда была битва, видно, мать их, чертовски ясно, что они победили.

— Танни! — Форест, согнувшись в три погибели, крался сзади сквозь заросли. — На той стороне ручья — северяне!

— И, представь себе — рыбу ловят. Там, на стене, от них не продохнуть.

— Один малый залез на дерево. Сказал, что разглядел на Старом Мосту конных.

— Они взяли мост? — Танни стал думать, что если покинет эту долину, потеряв не более восьми бутылок бренди, то может считать себя счастливчиком. — Если они пересекут его, то отрежут нас!

— Я в курсе, Танни. Уж я-то, твою дивизию, в курсе. Нам нужно доставить донесение, обратно, генералу Челенгорму. Выбери кого-нибудь. И уберись, нахрен, с видимости! — И он полез назад через подлесок.

— Кому-то придётся возвращаться по болоту? — прошептал Желток.

— Если только ты его не перелетишь.

— Я? — Лицо парня посерело. — Я не сумею, капрал Танни, после того, как Клиге… я просто не могу!

Танни пожал плечами.

— Кто-то же должен пойти. Ты пересёк его сюда, переберёшься и обратно. Просто ступай по травяным кочкам!

— Капрал! — Желток сжал грязный рукав Танни и пододвинулся вплотную, рябое лицо замаячило неприятно близко. Его голос опустился тише некуда. До того интимного, влекущего полушёпота, который всегда так обожал Танни. До интонации, с которой делаются дела. — Вы сказали, если мне что-то понадобится… — Его влажные глаза рыскнули влево-вправо, проверяя, что на них никто не смотрит. Он полез в китель и выудил оловянную фляжку. И вложил её в ладонь Танни.

Танни вскинул бровь, отвинтил колпачок, нюхнул, завернул колпачок, и сунул уже в свой китель. Затем кивнул. Пусть ей и не залатать трещину, оставленную сгинувшим в болоте, но уже хоть что-то.

— Лобколизер! — зашипел он, продираясь обратно через кусты. — Мне нужен доброволец!

— Клянусь мёртвыми, — буркнул Утроба, и тех было предостаточно.

Они усеивали северный склон холма на его пути. Небольшая горстка раненых, как и положено раненым, выла и причитала — звуки от которых у Утробы с каждым прожитым годом всё сильнее сводило челюсть. Они вызвали желание заорать бедолагам заткнуться и сразу же вызвали вину за это желание — известно, каким вытьём, иной раз, заканчивал бой он сам, и, скорее всего, не в последний раз.

Много больше мёртвых у белой стены. Почти хватает, чтобы взойти по ним на чёртов холм, ни разу не ступив на бурьян. Погибшие с обеих сторон — теперь они все на одной стороне. На блеклом и зияющем, холодном берегу великого разделения. Один молодой союзный похоже, принял смерть лицом вниз, оттопырив зад, и искоса смотрел на Утробу с расстроенно-ошеломлённым видом, как будто не прочь попросить кого-нибудь переложить его в более достойную позу.

Утроба не стал утруждаться. В достоинстве и живым невелик прок, мёртвым же оно — ничто.

Однако, то, что творилось на склонах — лишь преддверие к резне внутри самих Героев. Сегодня Великий Уравнитель повеселился, проторяя свой долгий путь к грандиозной развязке. Утроба не побился б об заклад, что видал где-либо ещё столько мертвецов, втиснутых в одно место. Целые груды, переплелись вместе в старых добрых могильных объятиях. На камнях приплясывали голодные птицы, выжидая своего часа. Мухи уже роились у открытых глаз, открытых ртов, открытых ран. Откуда так резко возникают все эти мухи? Пространство уже приобрело свой героический запах. Тела раздувало на вечернем солнце, извергая из них содержимое.

Такому зрелищу полагалось подать повод задуматься о своей смертности каждому, но дюжины трэлей, копошащихся на побоище, переживали не больше, чем если бы собирали фиалки. Стаскивали броню и одежду, складывали пригодные к дальнейшему употреблению щиты и вооружение. Если что-то их и расстраивало, так только то, что возглавлявшие атаку карлы притырили трофеи получше.

— Староват я для этой херни, — пробормотал Утроба, наклоняясь пощупать поднывавшее колено, сквозь него, от лодыжки до бедра, протянулась холодная спица боли.

— Ну наконец-то, Кёрнден Утроба! — Вирран только что сидел у одного из Героев, и теперь встал, отряхивая с задницы пыль. — Я уж тебя почти перестал ждать. — Он перекинул через плечо Отца Мечей, уже опять в ножнах, и указал им на долину, туда, откуда они пришли. — Подумал, может пока ты добирался, решил осесть в какой-нибудь тамошней избушке.

— С удовольствием бы.

— Оу, но кто б тогда открыл мне моё предназначение?

— Ты сражался?

— Ага, да, так уж вышло. Влип в самую гущу. Меня ведь хлебом не корми, дай подраться — согласно песням. Здесь пришлось подраться ого-го. — Не сказать, что он получил хоть царапину. Утроба после боя ни разу не замечал на Вирране ни ссадинки. Он горько оглядел круг бойни, поскрёб в волосах, и ветер избрал этот миг, чтоб усилиться, топорща изорванную одежду на трупах. — Ого-го, сколько мёртвых, что правда, то правда.

— Айе, — промолвил Утроба.

— Целые валы.

— Айе.

— Всё ж в основном — союзные.

— Айе.

Вирран стряхнул плечом меч и поставил его острием вниз, рукоять придержал руками, наклонясь вперёд так, чтобы положить подбородок на эфес.

— Всё-таки, даже если это враги, подобное зрелище, в общем-то… в конце-то концов, наводит на мысль, а на самом ли деле война такая здоровская штука?

— Смеёшься?

Вирран замолчал, вращая кругами рукоять, так, что окованный наконечник ножен вкручивался в грязный дёрн.

— Я и вправду больше ни в чём не уверен. Агрик погиб. — Утроба, раскрыв рот, поднял голову. — Он бросился в бой прямо в первых рядах. Убит в кругу. Заколот, мне кажется, мечом, куда-то сюда, — и он ткнул себя в бок, — под рёбра и прошло, вроде бы, насквозь…

— Наверное, не суть важно как именно? — перебил Утроба.

— Пожалуй, нет. Грязь есть грязь. К тому же, после смерти брата над ним нависла тень. Прямо заметная глазу. По крайней мере, моему. Паренёк долго бы не протянул.

Вот тебе и утешение.

— Остальные?

— Весёлый Йон заимел пару порезов. Брака всё ещё беспокоит нога, хоть он и не признается. В остальном — всё замечательно. В смысле, также замечательно, как раньше. Чудесная сказала, нам надо постараться похоронить Агрика вместе с братом.

— Айе.

— Тогда давай выкопаем яму, а? Пока кто ещё не начал здесь рыть?

Утроба сделал глубокий вдох, оборачиваясь вокруг себя.

— Если найдёшь бесхозную лопату. Я подойду сказать речь. — Подходящее завершение такого дня. Но прежде чем он отошёл на пару шагов, его путь преградил Коль Трясучка.

— Тебя ждёт Доу, — произнёс он. Со своим шёпотом, шрамами и безразличным взглядом он сошёл бы за самого Великого Уравнителя.

— Ладно. — Утроба почувствовал позыв снова начать грызть ногти. — Скажи нашим, я скоро вернусь. Ведь я скоро вернусь?

Трясучка пожал плечами.

Пусть Утробе и не пришлось по душе то, что сотворили с этим местом, зато Чёрный Доу выглядел весьма довольным отработанным трудовым днём, прислоняясь к одному из камней с обгрызенным яблоком в руке.

— Утроба, старый хрен! — Когда он повернулся, Утроба заметил, что одна сторона его ухмыляющегося лица вся в кровавых точках и пятнах. — Где ж ты, ад побери, ошивался?

— Честное слово, ковылял позади туда, куда и все. — Полноги и несколько его карлов разошлись по сторонам, с мечами наголо, не теряя бдительности. Многовато обнажённой стали, учитывая, что они одержали победу.

— Я уж подумал, может, тебя сумели прибить, — сказал Доу.

Утробу передёрнуло, когда он повращал жгуче ноющей ступнёй, сочтя, что у него есть на это время.

— Хотелось бы мне уметь бегать настолько быстро, чтобы меня сумели прибить. Я встану там, где ты велишь, но такое дело, как наступление — забава для молодых.

— Я-то как-то справился.

— Не всех так тянет на кровь, вождь.

— Приходится, работа такая. Впрочем, не думаю, что бывал день, когда я отрабатывал лучше сегодняшнего. — Доу положил руку на плечо Утробы и повел между камней, на гребень холма, где им открылся южный вид на равнину. На этом самом месте Утроба стоял, когда впервые увидел приближение Союза. За последние несколько часов обстановка круто изменилась.

Обветшалая стена ощетинилась копьями, тускло поблескивающими в угасающем свете. На склоне под ними тоже не сидели, сложа руки — рыли рвы, строгали колья, превращали Героев в крепость. Ниже, южная часть холма до самой рощи обезображена телами. С одного на другое перескакивали падальщики — сперва люди, потом вороны, пернатые могильщики, каркают весёлым хором. Трэли начали стаскивать раздетые тела в погребальные кучи. Странные сооружения, в которых один труп не отличить от другого. Когда человек умирает в мирное время — это слёзы и шествия, соседи с друзьями утешают друг друга. Человек умер на войне — считай, повезло, если сверху накидают достаточный слой земли, чтоб от него не смердело.

Доу поманил пальцем.

— Трясучка.

— Вождь.

— Говорят, в Осрунге взяли солидного пленного. Офицера Союза или типа того. Почему бы не привести его сюда, поглядим, нельзя ли вытянуть из него чего полезного?

С каждым кивком Трясучки его глаз мигал оранжевым светом заходящего солнца.

— Хорошо. — И он отчалил, перешагивая через трупы столь же безучастно, как шёл бы по осенним листьям.

Доу нахмурился вослед ему.

— Некоторых нужно постоянно держать занятыми, да, Утроба?

— Не спорю. — Интересно, какой хренью Доу собрался держать занятым его.

— Вот так отработали за день. — Хранитель Севера выкинул огрызок и похлопал себя по животу, как человек, слопавший лучше в своей жизни блюдо, а несколько сот мертвецов остались лежать объедками.

— Айе, — пробормотал Утроба. Наверное, он должен был праздновать. Сбацать джигу. Хотя бы на одной ноге. Петь, со звоном чокаться кубками эля, и всё такое прочее. Но он чувствовал лишь раздражение. Раздражение и желание идти выспаться, и проснуться в том домике у воды, и больше никогда не видеть поля боя. Тогда ему не надо будет врать над грязью, в которую они опустят Агрика.

— Выбили их обратно за реку. Все за той чертой. — Доу указал на долину. На коже вокруг его ногтей чернела подсохшая кровь. — Долгорукий перебрался через ограду и пендалем вышиб Союз из Осрунга. Скейл держит Старый Мост. Золотой начисто вымел за переправу тутошних. Там его остановили, но… я бы загрустил, если б везде всё шло по-моему. — Чёрный Доу подмигнул ему, и Утроба стал гадать, долго ли ему ещё ждать кинжала в спину. — Пожалуй, в народе не скажут, будто бы я не такой боец, каким они меня представляли, а?

— Думаю, нет. — Как будто его мнение самое главное. — Трясучка сказал, я тебе зачем-то понадобился.

— Что, двум старым бойцам нельзя просто поболтать после боя?

Это оказалось для Утробы гораздо удивительнее и неожиданнее кинжала в спину.

— Можно, почему нет. Только ни за что б не подумал, что ты будешь одним из них.

Доу, казалось, немножко над этим поразмыслил.

— Да и я б не подумал. Видать, сюрприз для нас обоих.

— Айе, — сказал Утроба, без понятия, что ещё можно сказать.

— Пускай Союз завтра сам к нам приходит, — произнёс Доу. — Пощадим твои старые ноги.

— Ты считаешь, они нападут? После такого?

Усмешка Доу растянулась шире некуда.

— Мы навешали Челенгорму крепких люлей, но половина его войска даже не пересекала реку. И это только одна дивизия из трёх. — Он показал в направлении Адуэйна, в сумерках загорались мерцающие огоньки, яркие точки отмечали участки тракта, где солдаты на марше зажигали факелы. — И Миттерик только-только подводит сюда своих. Свежих и подготовленных. На другой стороне, должно быть, Мид. — И его палец сместился влево, к Оллензандскому тракту. Утроба разобрал огни и там, ещё дальше, и его сердце упало. — У нас впереди работы — непочатый край, даже не думай. — Доу наклонился ближе, впившись пальцами в плечо Утробы. — Мы ещё только начали.

Сгущающуюся тьму наполняли возгласы, стуки и вопли, острый привкус дыма, и куда более острая горечь поражения. На ветру потрескивали костры и в бледных руках шкворчали факелы, подсвечивая лица, изнурённые днём безостановочных переходов, ожиданий и тревог. И порой, кое-где, даже боёв.

Дорога из Уффриса — нескончаемая вереница перегруженных фургонов, конных офицеров, идущих строем солдат. Дивизия Миттерика проталкиваясь по ней, разглядывала побитых и раненых, чуяла и впитывала пагубу страха, ещё до того, как учует врага. Многие вещи были бы просто предметами, если бы разгром на Героях не придал им довлеющую многозначность. Дохлый мул — отражение пламени факелов в изумлённых глазах. Телега со сломанной осью, поваленная на обочину и разобранная на дрова. Брошенная палатка, сорванная ветром с креплений, на затоптанном холсте вышито золотое солнце Союза. Всё превратилось в знамения рока.

Во время утренних пробежек Горста по расквартировкам того или иного полка страх был редкостью на протяжении нескольких последних месяцев. Скука, усталость, холод, болезнь, покорность судьбе и зелёная тоска по дому — всё было. Не было страха перед врагом. Теперь он везде, и его запах лишь рос, и неудержимо накатывались тучи, а солнце тонуло за взгорьем.

Если победа творит храбрецов, то поражение рождает трусов.

Движение через село Адуэйн полностью заклинили несколько фур неимоверных размеров, запряжённых восемью лошадьми каждая. Побагровевший офицер орал на старика, горбившегося на облучке первой из них.

— Я Сауризин, адепт-химик Университета Адуи! — голосил тот в ответ, размахивая документом с подтёками первых дождевых капель. — Это оборудование вы обязаны пропустить, по приказу лорда Байяза!

Горст оставил их спорить и миновал колотящего в двери, в поисках постоя, квартирмейстера. Посреди улицы стояла северянка с тремя прильнувшими к её ногам детьми, рассматривая горстку монет под крепнувшим ливнем. Вышвырнутые из своей халупы, чтобы освободить место какому-нибудь хмырю лейтенанту, которого выпихнут, чтобы освободить место какому-нибудь фу-ты ну-ты капитану, которого подвинут, чтобы освободить место какому-нибудь опухшему майору. И где же тем временем окажется эта женщина со своими детьми? Будут ли они мирно спать в моей палатке, пока я героически улягусь на ночлег снаружи, на сырой дернине? Мне надо всего лишь протянуть руку… Вместо этого он свесил голову и молча проплёлся мимо.

Большую часть главных деревенских построек уже наводнили раненые, в менее серьёзных случаях выпихиваемые на крыльцо. Они смотрели на него искаженными от боли, испачканными грязью либо забинтованными, одутловатыми лицами, и Горст молча глядел в ответ. Моё уменье — причинять страданья, а не утолять их. Всё же он вынул пробку из меха с водой и протянул им, и каждый по очереди отпил по глоточку, пока мех не опустел. Кроме одного, ухватившего за руку, никто его не поблагодарил, да ему и всё равно.

В дверях появился хирург в перемазанном переднике и испустил протяжный вздох.

— Генерал Челенгорм? — спросил Горст. Ему указали на колеи боковой дорожки, где через пару шагов послышался голос. Тот самый, нёсший околесицу приказов последние несколько дней. Сейчас его интонация изменилась.

— Кладите их сюда, сюда кладите! Расчисти место! Ты, неси бинты! — Челенгорм стоял на коленях в грязи, сжимая ладонь мужчины на носилках. Похоже, он наконец сбросил с себя весь громоздкий штаб, если только не оставил их мёртвыми на холме. — Не тревожься, за тобой будет лучший уход. Ты — герой. Вы все герои! — Его колени плюхнулись в грязь подле следующего. — Ты сделал, всё что требовалось. Это моё поражение, друзья, мои ошибки. — Он стиснул плечо раненого, затем встал, опустив голову. — Моя вина.

Кажется, в некоторых людях, разгром пробуждает самое лучшее.

— Генерал Челенгорм.

Тот поднял взгляд. Окунул лицо в ореол света, неожиданно представая в чрезмерно старом, для такого молодого мужчины, облике.

— Полковник Горст, как вы…

— Здесь маршал Крой. — Генерал тут же сдулся, как подушка из которой вынули половину набивки.

— Разумеется. — Он одёрнул заляпанный грязью китель, перекрутил пояс с мечом в должное положение. — Как я выгляжу? — Горст открыл рот, но Челенгорм его перебил. — Не старайтесь меня ободрить. Я выгляжу потерпевшим поражение. — Верно. — Прошу, не отрицайте. — Я и не отрицал. — Вот кто я такой. — Так и есть.

Горст шёл впереди, обратно вдоль толчеи проулков, сквозь пар от армейских кухонь и отсветы от прилавков бойких коробейников, моля о тишине. Увы, здесь его ждала неудача. Как и очень, очень часто во многом другом.

— Полковник Горст, я должен поблагодарить вас. Тот ваш бросок спас мою дивизию.

Вероятно, он также спас мою карьеру. Пропади твоя дивизия пропадом, коль я снова стану Первым Стражем короля.

— Не назвал бы себя бескорыстным.

— В отличие от кого? В истории останется лишь результат. Наши замыслы — вилами по воде. А налицо то, что я почти уничтожил мою дивизию. Мою дивизию. — Челенгорм горько хмыкнул. — Ту, что король доверил мне по большой глупости. Знаете, я пытался отказаться. — Видать, слабовато пытался. — Но вы же знаете короля. — Слишком хорошо. — Он так романтичен по отношению к старым друзьям. — Он так романтичен по отношению ко всему. — Не сомневаюсь, надо мной будут смеяться, когда я вернусь. Униженным. Изгоем. — Милости просим в мою шкуру. — Пожалуй, я это заслужил. — Ты, пожалуй, заслужил. Я — нет.

Оказывается, он опустил руку на плечо генерала.

— Вы сделали всё, что могли, — произнёс он. — Не стоит себя виноватить. — Если мой опыт кое-что значит, скоро легионы мерзких ханжей выстроятся в очередь, чтобы это сделать за тебя. — Не вините себя.

— Тогда кого мне винить? — тихо произнёс дождю Челенгорм. — Кого?

Если лорд-маршал Крой и был заражён страхом, никаких симптомов заражения он не выказывал, равно как и никто другой там, куда доставал его железный взгляд. В пределах его досягаемости солдаты маршировали точно в ногу, офицеры выражались чётко, ясно, и при этом не кричали, а раненые прикусывали свои стоны и стойко страдали молча. Внутри пространства, шагов примерно в пятьдесят, в центре которого, прямо, как стрела, сидел Крой, не было ни нехватки боевого духа, ни падения дисциплины, и, уж наверняка, совершенно никакого поражения.

Осанка Челенгорма заметно выпрямилась, когда он выступил вперёд, и твёрдо отдал честь.

— Лорд-маршал Крой.

— Генерал Челенгорм. — Маршал пристально вгляделся с высоты. — Я так понимаю, был бой.

— Был. Северяне выступили огромным количеством. Сразу много и очень быстро. Превосходно согласованный штурм. Они нанесли отвлекающий удар по Осрунгу, и я выслал полк поддержать город. Я выехал за подкреплением, но к тому времени… уже поздно было что-то делать, только постараться удержать их на том берегу реки. Слишком поздно, чтобы…

— Состояние вашей дивизии, генерал.

Челенгорм примолк. В некотором смысле состояние его дивизии до боли очевидно.

— Два из пяти полков задержались на бездорожье, и только наблюдали за боем. Тринадцатый удерживал Осрунг, и отступил, сохраняя строй. Были потери. — Челенгорм уныло и монотонно декламировал убойный список. — Большая часть Ростодского полка, где-то около девяти рот, была застигнута на открытом пространстве и разгромлена. Личный состав Шестого, когда напали северяне, удерживал холм. Были полностью сметены. Пытались уйти полями. Шестой… — Губы Челенгорма беззвучно содрогнулись. — Прекратил своё существование.

— Полковник Веттерлант?

— Предположительно в числе погибших на том берегу реки. Там очень много погибло. Много раненых, до которых нам не добраться. Слышно, как они просят воды. Почему-то они всегда хотят воды. — С Челенгормом случился ужасающе неуместный приступ истерического смеха. — Я всё размышлял, почему бы им не попросить… вина, или чего-нибудь в этом роде.

Крой хранил молчание. Уж не Горсту его прерывать.

Челенгорм продолжал бубнить, словно не в силах вынести тишины.

— Один кавалерийский полк понёс потери у Старого Моста и отступил, но всё ещё удерживает южный берег. Первый разделён на две части. Один батальон перебрался через болота и разместился в лесу на нашем левом фланге.

— Это может оказаться полезным. А другой?

— Доблестно бился с полковником Горстом на отмелях, и отбросил врага с большими потерями с обеих сторон. Единственный по настоящему успешный бой за сегодня.

Крой обратил свою каменную суровость на Горста.

— Снова геройства, а, полковник?

Всего лишь незначительное вмешательство. Лишь самое необходимое, чтобы беда не обернулась катастрофой.

— Только бой, сэр. Без геройств.

— Я заботился, лорд-маршал, — вклинился Челенгорм, — о безотлагательности. Вы писали мне о безотлагательности.

— Да.

— Я помнил, что король ждёт скорейшего результата. И я ухватился за возможность схватки с врагом. Ухватился… чересчур рьяно. Я совершил ужасную ошибку. Ужаснейшую ошибку, и я один несу за неё полную ответственность.

— Нет, — Крой тяжело вздохнул. — Вы делите её со мной. И со всем прочим. Дороги. Характер поля боя. Ненужная спешка.

— Не смотря ни на что, провал на мне. — Челенгорм извлёк меч и протянул его. — Нижайше прошу освободить меня от занимаемой должности.

— Король не стал бы вас слушать. Не стану и я.

Меч Челенгорма поник, острие прочертило царапину в слякоти.

— Так точно, лорд-маршал. Я должен был более тщательно разведать леса…

— Должны были. Но вам отдали приказ выдвигаться на север и обнаружить противника. — Крой медленно оглядел хаос огней в деревне. — Вы обнаружили противника. Это война. Ошибки случаются, и когда они происходят… ставки растут. Но мы не закончили. Мы, в общем-то, ещё и не начинали. Эту ночь и завтрашний день вы проведёте у мелководья, где полковник Горст сегодня принял свой негероический бой. Перегруппируетесь, переоснастите дивизию, проследите за оказанием помощи раненым, восстановите настрой и, — с гневом обведя явно небоеспособное расположение, — наведёте порядок.

— Есть, лорд-маршал.

— Я устрою ставку на склонах Чёрного Всхолмья. Оттуда должен неплохо просматриваться завтрашний бой. Поражение — всегда болезненно, но у меня предчувствие, что вам снова удастся принять участие в этой же битве.

Получив прямую задачу, Челенгорм подтянулся, к нему начало возвращаться подобие былой лихости.

— Послезавтра моя дивизия будет готова к бою, можете положиться, лорд-маршал!

— Хорошо. — И Крой поехал вперёд, его необоримая аура растворялась в ночи вместе с его штабом. Челенгорм замер, салютуя стихающему за маршалом цокоту копыт, но, уходя и успев пройти по тракту несколько шагов, Горст оглянулся.

Генерал всё ещё стоял у дороги, осунувшийся, один. Дождь усиливался, свет факелов рассекали его белёсые струны.

Со скоростью, не выше хромого ковыляния Потока, которое никак не счесть скоростным, под проливным дождём, они брели по дороге на Осрунг. Им светил один-единственный факел, у Терпилы, и тот освещал лишь пару шагов слякотной колеи впереди, поникшие колосья по бокам, боязливые ребячьи лица Брейта с Колвингом, да раскрытый рот разини Стоддера. Все глазели вперёд, на город — созвездие огней в этих чёрных землях, что едва подсвечивало массивные тучи. Все крепко сжимали то, что в их команде оборванцев считалось оружием. Словно собрались сражаться прямо сейчас. На сегодня бой окончен, и они на него не попали.

— Какого рожна мы сзади торчали? — рыкнул Ручей.

— Из-за моей кривой ноги и от того, что ты ни хрена не умеешь, балда, — через плечо огрызнулся Поток.

— Как же нам набраться умения, раз мы сзади торчим?

— Вы набираетесь умения не погибать, а такое охеренное уменье полезно тренировать почаще, если хочешь знать моё мнение.

Ручей не хотел его знать. Его почтение к Потоку таяло с каждой милей совместного перехода. По-видимому, всё, что заботило старого хера — держать ребят подальше от боя и давать тупейшие задания, такие как копать, таскать и разжигать костёр. А ещё заботило держать в тепле свою ногу. Если б Ручью хотелось делать бабью работу, он бы остался на хуторе и избавил себя от ночей на продувном ветру. Он пришёл сражаться, и завоевать себе имя, и свершать деяния, достойные песен. Он уже собирался всё это добавить, но Брейт потянул его за рукав, кивая вперёд.

— Там кто-то есть! — пискнул он. Ручей увидал во тьме движущиеся фигуры, почувствовал укол нервозности, рука нащупала меч. Свет факела пал на три неких предмета, свисавших с дерева на цепях. Обгорелых до черноты. Ветвь поскрипывала, когда они проворачивались.

— Дезертиры, — сказал Поток, едва ли сбившись со своей хромой поступи. — Повешены и сожжены.

Проходя, Ручей не сводил с них глаз. С виду они и вовсе не люди, скорее обугленные брёвна. У того, кто в середине на шее должно быть висела табличка, но она вся выгорела, а Ручей всё равно не умел читать.

— Почему их сожгли? — спросил Стоддер.

— Потому что Чёрный Доу издавна любил запах жареной человечины, и по сей день не изжил привычек.

— Это предостережение, — прошептал Терпила.

— Предостережение от чего?

— Не дезертируй, — ответил Поток.

— Ну ты тупой, — добавил Ручей, правда главный образом потому, что созерцание углей в людском обличье весьма его напрягло. — Трусы и не заслуживают лучшего, если хочешь знать моё… — Снова писк. На этот раз Колвинг, и Ручей снова потянулся к мечу.

— Обычные горожане. — Терпила поднял факел повыше и высветил горстку обеспокоенных лиц.

— У нас нету ничего! — Старик с краю махал костлявыми руками. — Ничего нету у нас!

— Нам ничего не нужно. — Поток мотнул за плечо большим пальцем. — Идите с миром.

Те тронулись дальше. В основном старики, чуть-чуть женщин и пара детишек. Дети ещё моложе Брейта, то есть едва ли вообще умевшие говорить. Все были обвешаны узлами и тюками, один-два толкали скрипящие тачки с рухлядью. Облезлые меховые шкуры, старые инструменты и котелки. Точно такие пожитки могли выносить и из дома матери Ручья.

— Подчистую, — продудел Колвинг.

— Они знают, что надвигается, — произнёс Терпила.

Осрунг выдвинулся из ночи — ограда из мшистых, обструганных у торца, брёвен, над пустым проёмом ворот возвышалась большая каменная башня, в прорезях окон горел свет. Стражу несли унылые копейщики, сузив глаза под дождём. Несколько юнцов копали громадную яму, все изгвоздились в грязи и работали не покладая рук при свете пары факелов на кольях.

— Пипец, — прошептал Колвинг.

— Клянусь мёртвыми, — пропищал Брейт.

— Это точно, мёртвыми. — Стоддер, его толстая губа отвисла.

Ручей обнаружил, что ему нечего сказать. То, что он сходу принял за штабель белой глины или нечто подобное, на деле оказалось штабелем трупов. Он видел, как лежал перед погребением Гельда с холмов, утонувший в реке — и вовсе не забивал себе голову, считая себя суровым и хладнокровным. Но тут было совсем другое дело. Здесь они выглядели чуждо, раздетые догола и сваленные вместе, лицом вверх и лицом вниз, скользкие от дождя. Это же, ему пришлось напомнить себе, люди — и от такой мысли закружилась голова. Из кучи проступали то лица, то части лиц. Плечи, руки, ноги смешались как бы в одно чудовищное существо. Ему не хотелось и думать, сколько их тут. Он заметил торчащую ногу, чёрная рана на ляжке зияла как большой рот. Это не по-настоящему. Один парень, занятый ямой, на минуту приостановился, придерживая белыми руками лопату, пока они проходили рядом. Его губы скривились, будто он собирался заплакать.

— Двигай, — резко вмешался Поток, заводя их под арку. Изнутри к частоколу прислонили отбитые створки, неподалёку лежал ствол огромного дерева с обрубленными ветвями — так его удобнее держать по всей длине. Толстый конец заострён и увенчан грубым чугунным оковьем, закреплённым блестящими ободами.

— Как думаешь, это таран? — шепнул Колвинг.

— Думаю, да, — ответил Терпила.

Город казался странным. Режущим глаз. Некоторые дома закрыты наглухо, другие распахнули полные тьмы окна и дверные проёмы. Перед одним бородачи с бегающими взглядами пускали по кругу флягу. Какие-то дети прятались в тени проулка, сверкая глазами из темноты, когда мимо них пронесли факел. Отовсюду неслись тревожные звуки. Треск и звон. Удары и крики. Кучки людей с факелами сновали меж зданиями, алчно рыскали, вспыхивали клинки.

— Что тут творится? — спросил Стоддер своим нудным дурацким голосом.

— Грабят чутка.

— Но… разве это не наш город?

Поток пожал плечами.

— Они за него бились. Кое-кто из них за него погиб. С пустыми руками они не уйдут.

Карл с большими усами сидел под покосившимся карнизом с бутылью в руке, ехидно посматривая на них. Рядом с ним в дверях лежал труп, наполовину внутри, наполовину снаружи, затылок растёкся мерцающей массой. У Ручья не вышло опознать, был ли это защищавший дом или кто-то пробивавшийся туда. И вообще, мужчина это или женщина.

— Что-то ты резко затих, — произнёс Терпила.

Ручей хотел придумать что-нибудь колкое, но сумел только одно:

— Айе.

— Ждите здесь. — И Поток поковылял к мужчине в красном плаще, направлявшим карлов в эту и в ту сторону. Неподалёку в проулке сидели какие-то сгорбленные фигуры, со связанными руками, вжавшись в плечи под моросью.

— Пленные, — произнёс Терпила.

— Они выглядят совсем как наши, — заметил Колвинг.

— Так и есть. — Терпила мрачно уставился на них. — По-моему они из ребят Ищейки.

— Только не он, — сказал Ручей. — Вон тот — человек из Союза. — Голова забинтована, на нём чудная союзная куртка: один красный рукав порвался и под ним кожу покрывали ссадины, другой обшит каким-то нелепым золотым узором.

— Так, — объявил Поток, подойдя обратно. — Отправляйтесь сторожить пленных, пока я выясню, что намечено на завтра. Просто смотрите, чтоб никто из них и никто из вас не умер! — прокричал он, удаляясь вверх по улице.

— Сторожить пленных, — буркнул Ручей, его накипевшая горечь отчасти начала возвращаться, когда он глянул на их ободранные лица.

— По-твоему, ты заслужил работёнку получше? — Говоривший безумным взглядом смотрел на него, живот перевязан широким бинтом с проступившим коричневым пятном и свежими красными каплями посередине. Щиколотки ему тоже связали, как и запястья. — Кучка пиздюков, у вас даже имён нету!

— Замолкни, Колченог, — прохрипел другой пленный, даже не поднимая головы.

— Слышь мудак, сам замолкни! — Колченог посмотрел так, как будто собрался порвать того зубами. — Что бы ни было сегодня, завтра здесь будет Союз. Их, поганцев, придёт больше, чем муравьёв в муравейнике. И Ищейка будет, и знаешь кто вместе с Ищейкой? — Он ухмыльнулся, расширив зрачки, пока шептал это имя. — Девять Смертей. — Ручья бросило в жар. Девять Смертей убил его отца. Убил в поединке, его собственным мечом. Тем самым, который сейчас в его ножнах.

— Врёшь, — пискнул Брейт, с виду перетрусивший до костей, не смотря на то, что они вооружены, а пленные надёжно скручены. — Чёрный Доу убил Девятипалого, много лет назад!

Колченог продолжал давить безумную ухмылку.

— Посмотрим. Завтра, гадёныш. Посмо…

— Отстань от него, — сказал Ручей.

— О, айе? И как тебя зовут?

Ручей выступил вперёд и сапогом врезал Колченогу по яйцам.

— Вот как меня зовут! — Выплёскивая весь свой гнев, он продолжал бить ногами сложившегося пополам названного. — Вот как меня зовут! Вот, блядь! Как, расслышал?

— Жаль прерывать.

— Чего? — рявкнул Ручей, оборачиваясь со сжатыми кулаками.

За ним стоял здоровенный мужик, примерно на полголовы выше Ручья, мех на его плечах серебрился под дождём. По всей половине лица проходил громаднейший и ужаснейший шрам, какой только доводилось видеть Ручью, а глаз с той стороны и не глаз вовсе, а мёртвый металлический шар.

— Меня зовут Коль Трясучка, — скрежещущий, перемалывающий шёпот.

— Айе, — сипло каркнул Ручей. Он слышал рассказы. Все слышали. Говорят, что Трясучка исполняет для Чёрного Доу поручения, которые слишком черны, чтобы тот делал их сам. Говорят, он сражался у Чёрного Колодца, при Камнуре и Дунбреке, и в Высокогорьях. Бок о бок с ним воевали Рудда Тридуба и Ищейка. И Девять Смертей. Говорят, что он побывал за морем и научился колдовать. Что по собственной воле обменял свой глаз на серебряный, который ему сделала ведьма, и что он может им видеть, о чём думают люди.

— Меня прислал Чёрный Доу.

— Айе, — прошептал Ручей. Все его волоски встали дыбом.

— Забрать одного из них. Офицера Союза.

— Мне кажется, вот он. — Колвинг ткнул носком мужчину с рваным рукавом и тот захрипел.

— Ого, это ж сучка Чёрного Доу! — Колченог снова улыбался, зубы блестели красным, покраснела и перевязка. — А чего ж ты не лаешь, а, Трясучка? Голос, тварь, голос! — Ручей не поверил своим глазам. Никто из них не верил. Может он знает, что рана в животе станет его смертью, и обезумел.

— Хех. — Трясучка одёрнул штаны, чтобы было проще присесть на корточки, его башмаки растёрли грязь. Когда он оказался внизу, в его руке уже был нож. Совсем маленький, лезвие, не длиннее пальца, переливалось красным, оранжевым и жёлтым. — Стало быть, ты знаешь, кто я?

— Коль Трясучка, и собакой меня хуй напугаешь!

Трясучка вскинул бровь, ту что над нормальным глазом. Та, что над металлическим, даже не сдвинулась.

— Да ты и впрямь герой. — И он ткнул острием Колченога в икру. Не прилагая особых усилий. Так Ручей ткнул бы пальцем брата, чтобы разбудить его морозным утром. Ножик беззвучно воткнулся, и вышел наружу, и Колченог заперхал и изогнулся.

— Значит я — сучка Чёрного Доу? — Трясучка ткнул его в другую ногу. В бедро нож вошёл уже глубже. — Да, порой мне выпадает херовая работёнка. — Снова ткнул, куда-то под ягодицу. — Однако же, собаки не умеют браться за нож, не так ли? — Он говорил совсем не зло. Выглядел не зло. Скорее утомлённо. — А я умею. — Тычок, тычок.

— Гах! — Колченог извивался и харкал. — Если б у меня был нож…

— Если б? — Трясучка ткнул его в забинтованный бок. — У тебя его нет — значит и говорить не о чем. — Колченог перекрутился лицом вниз, и Трясучка ткнул его в спину. — Однако же, есть у меня. Вот смотри. — Тычок, тычок, тычок. — Вот тебе, герой. — Тычки в ноги, тычки в ягодицы, тычки везде — на штанах тёмными кольцами расползалась кровь.

Колченог стонал и подрагивал, а Трясучка устало выдохнул, и вытер ножик об рукав союзного. Теперь золотое сияние нити приобрело багровый отлив.

— Так, ладно. — Союзный захрипел, от того что одноглазый громила вздёрнул его на ноги, бережно убирая ножик в чехол где-то на поясе. — Этого я забираю.

— Что нам с ним делать? — Ручей понял, что спрашивает хрупким голоском, показывая на Колченога. Тот глухо стенал в грязи, рваная одежда блестела вязкой чернотой.

Трясучка посмотрел на Ручья в упор. Так, словно заглянул прямо в него. Прямо в мысли, как о нём и рассказывали.

— Ничего не делайте. Уж с этим-то справитесь? — Он пожал плечами, поворачиваясь, чтобы уйти. — Пускай себе истекает.

Перед ними раскинулась долина, целая галактика мерцающих оранжевых точек. Привальные костры и факелы обоих противников, порою смазанные, как только новая завеса мороси перемахивала через холмы. Одно звёздное скопление, должно быть, село Адуэйн, другое — холм под названием Герои, третье — город Осрунг.

Мид выбрал для своего штаба покинутый постоялый двор в южной части поселения и его передовой полк окапывался на расстоянии едва за пределами выстрела от ограды. С ними Хэл, самоотверженно борется, чтобы запечатлеть во тьме хоть немного порядка. Больше половины состава дивизии, расхлябанные и ропчущие, до сих пор устало подтягивались по дороге, что начинала день полоской пыли, а заканчивала его взбитой грязевой рекой. Замыкающие части, скорее всего, не прибудут до самого рассвета.

— Я хотел поблагодарить вас, — вымолвил полковник Бринт, с козырька его шляпы капала вода.

— Меня? — невиннейше переспросила Финри. — за что?

— За то, что приглядывали за Элиз последние несколько дней. Понимаю, она не слишком практична…

— Мне только в радость, — солгала она. — В конце концов, вы были таким добрым другом Хэлу. — Всего лишь легонько напомнила, что она, блин, ожидает, что тот не перестанет им быть.

— Хэла легко полюбить.

— И разве ж не за что?

Они проехали пикет, четверых солдат в промокших плащах. Наконечники копий блестят при свете фонарей офицеров Мида. За ними больше народу — сгружают с вьючных лошадей свалявшиеся тюки, с трудом натягивают палатки — мокрый холст хлещет по лицам. У протекающего навеса невесело ёжилась очередь, вцепившись в оловянные миски, кубышки и кружки всех сортов. Там раздавали провиант.

— Хлеба нет? — спросил один.

— В уставе сказано — мука есть приемлемая замена, — ответил квартирмейстер, с угрюмой точностью отмеряя щепотку на весах.

— Приемлемая для кого? Где прикажете нам её печь?

— Можешь испечь её на своей толстой жопе, вот что я… Ох, умоляю простить меня, миледи, — хватая себя за чуб, пока Финри ехала мимо. Как будто зрелище без нужды голодавших не причиняло никаких неудобств, а вот со словом «жопа» её чувствительной душе не совладать.

Что с первого взгляда выглядело бугорком на пологом подножии взгорья, оказалось покрытой обвислым плющом древней постройкой, чем-то средним между сараем и хижиной, и, возможно, служившей и тем и тем. Мид спешился со всей пышностью королевы в день коронации, и цепочкой повёл своих офицеров в узкий проём, оставив полковника Бринта упорядочить очередь. Поэтому Финри удалось проскочить одной из первых.

Мокроголовые офицеры плотно набились в пропахшую сыростью и овечьей шерстью каморку с торчащими балками. На совещании стоял дух королевских похорон. Все соперничали, кто примет наиболее скорбный вид, в то же время бойко шурша, чем в перспективе можно будет поживиться. Генерал Миттерик, остервенело хмурясь в усы, расположился у стены необработанного камня. Он просунул руку под мундир промеж двух пуговиц, так, что остался торчать большой палец — как бы позируя для портрета, причем невыносимо шикарного. В тени неподалёку, Финри заметила бесстрастную глыбу — лицо Бермера дан Горста — и приветливо улыбнулась. В ответ тот едва кивнул головой.

Отец Финри, стоя перед величественной картой, резкими и чёткими движениями намечал позиции. Она ощутила тепло нахлынувшей гордости — как всегда, видя отца за работой. Он был просто образцом командира. Когда он их заметил, то прервался, чтобы пожать Миду руку. Поймал взгляд Финри и совсем слегка ей улыбнулся.

— Лорд-губернатор Мид, должен поблагодарить вас за быстроту вашего продвижения на север. — При том, что если бы его милость выбирала маршрут, они до сих пор бы гадали в какой север стороне.

— Лорд-маршал Крой, — приветствовал губернатор безо всякого рвения. Их отношения — вопрос щекотливый. В собственной провинции, Инглии, Мид был первым, после верховной власти, но так как лорд-маршал наделялся королевскими полномочиями, в военное время отец Финри стоял выше губернатора.

— Вам, должно быть, было мучительно оставлять Оллензанд, но вы нужны нам здесь.

— Вижу, — сказал Мид с характерным недовольством. — Я понимаю, здесь серьёзнейшее…

— Джентльмены! — Толкотня офицеров у двери прекратилась, уступая кому-то дорогу. — Должен извиниться за позднее прибытие, дороги забиты напрочь. — Коренастый лысый человек вынырнул из толпы, отряхивая отвороты потёртого дорожного плаща и обрызгивая каплями всех стоящих рядом. Ему помогал единственный слуга, кудрявый парень с корзинкой в руке, но Финри считала своей обязанностью знать каждое лицо в правительстве Его величества, каждого члена Открытого и Закрытого советов и тончайшие градации их влияния, поэтому недостаток пышности не одурачил её ни на миг. Короче, на пенсии он, по своим словам, или нет, но Байяз, Первый из магов, стоял выше всех.

— Лорд Байяз. — Отец занялся представлениями. — Это лорд-губернатор Мид, из Инглии, командующий третьей дивизией Его величества.

Первый из магов как-то сумел одновременно пожать тому руку и полностью его проигнорировать.

— Я знал вашего брата. Хороший человек, большая потеря.

Мид попытался заговорить. Увы, Байяза отвлёк слуга, в это самое время доставший из корзины чашку.

— Ах! Чай! Когда у вас в руке чашка чая, ничто на свете уже не кажется столь ужасным! Кто-нибудь ещё желает? — Желающих не нашлось. Большинство признавало чай антипатриотичной гуркской модой, наряду с изменнической завивкой усов. — Что, никто?

— Я бы с удовольствием, чашечку. — Финри плавно проскользнула перед лордом-губернатором, вынудив того отступить на шаг. — В такую погоду — отличная вещь. — Она терпеть не могла чай, но с радостью выпила бы океан за возможность перекинуться словом с одним из самых могущественных людей Союза.

Байяз пробежал глазами по её лицу, будто хозяина ломбарда попросили наскоро оценить роскошные фамильные драгоценности. Отец Финри с некоторой неохотой прочистил горло.

— Это моя дочь…

— Финри дан Брок, ну конечно же. Поздравляю с замужеством.

Она скрыла удивление.

— Вы превосходно осведомлены, лорд Байяз. Я бы даже подумала — излишне, для такой мелочи. — Она пропустила мимо ушей утвердительный кашель откуда-то со стороны Мида.

— Для осмотрительного человека не бывает мелочей, — заметил маг. — Знание, в конце-то концов, корень всего могущества. Ваш муж должно быть выдающийся мужчина, раз покрыл тень измены своей семьи.

— Так и есть, — не дрогнув, сказала она. — Он нисколько не пошёл по стопам своего отца.

— Чудесно. — Байяз улыбался по-прежнему, только его глаза отвердели, как камни. — Мне бы страсть как не хотелось причинять вам боль зрелищем его казни. — Неловкая тишина. Она бросила взгляд на полковника Бринта, затем на лорда-губернатора Мида, гадая, вступится ли хоть как-то кто-нибудь из них за Хэла, в награду за его безграничную верность. У Бринта хватило благородства хотя бы выглядеть виноватым. Мид же определённо сиял от удовольствия.

— Вам не найти более преданного воина во всей армии Его величества, — сумела проскрипеть она.

— Я в полном восторге. Преданность — замечательное свойство армии. Как и победа. — Баяз обвёл созванных офицеров суровым взором. — Сегодня не лучший день, джентльмены. Далеко-далеко не лучший.

— Генерал Челенгорм прыгнул выше головы, — без спросу и без сочувствия заявил Миттерик. Такое поведение полностью характеризовало его, как человека. — Он, будь я проклят, ни за что не должен был так растягивать силы…

— Генерал Челенгорм действовал по моему приказу, — отрубил маршал Крой, заставляя Миттерика погрузиться в сердитое молчанье. — Мы переоценили себя, да. И северяне захватили нас врасплох…

— Ваш чай. — В руку Финри всунули чашку, и слуга Байяза встретился с ней глазами. Разноцветными глазами — одним голубым, другим зелёным. — Я уверен, ваш муж настолько верен, честен и усерден, насколько вообще в человеческих силах, — проурчал он, самым неподобострастным образом изогнув уголок рта, как если бы поделился с ней тайной шуткой. До неё не дошло, какой, но он, с горшочком в руке, уже отплыл назад, наполнять чашку Байяза. Финри наморщила губы, удостоверилась, что на неё не смотрят, и украдкой выплеснула содержимое своей на стену.

— …наш выбор решений был крайне ограничен, — говорил отец, — в связи с главным требованием спешки, озвученным Закрытым советом…

Байяз оборвал его.

— Необходимость спешки — вынужденное обстоятельство нашего положения, маршал Крой. И не менее довлеет над нами от того, что является политическим, а не продиктованным природой велением. — Он всосал чай, вытянув губы, при этом комната замерла так тихо, что можно было услышать, как скачут блохи. Финри захотелось узнать, в чём тут секрет, чтобы наверняка добиваться восхищённого внимания каждой мимоходом высказанной мысли, а не глотать без конца свою каждодневную окрошку отшучиваний, отмахиваний и отодвиганий на задний план. — Если каменщик возвёл стену на склоне и та обрушилась — есть ли у него право жаловаться на то, что стена простояла бы тысячу лет, достанься ему земля поровнее? — Байяз снова отхлебнул, и снова в звенящей тишине. — На войне всегда неровно.

Финри почувствовала продиктованное природой стремление ринуться на защиту отца, словно по её спине ползла оса, которую обязательно надо прихлопнуть. Но прикусила язык. Раздражать Мида — дело одно. Раздражать Первого из магов — совсем другое.

— Не в моих правилах просить извинений, — твёрдо сказал отец. — За провал я несу полную ответственность, за потери несу полную вину.

— Ваша готовность взвалить вину себе на плечи делает вам большую честь, но приносит нам мало пользы. — Байяз вздохнул, словно отчитывал нашкодившего внучонка. — Поэтому давайте выучим урок, джентльмены. Оставим вчерашнее поражение позади, и взглянем навстречу завтрашним победам. — И все, даже отец Финри, кивнули, словно отродясь не слыхали ничего столь проникновенного. Это — власть.

Она не припоминала, чтоб ей удавалось настолько сильно кого-то возненавидеть, или кем-то восхититься, за такой короткий промежуток времени.

Доу проводил сбор на середине Героев, за громадным кострищем — пышущим жаром, шипящим паром от мороси. От собрания исходило некое будоражащее чувство, как бы нечто среднее между женитьбой и казнью. У костра, из-за света и тени, люди на вид как дьяволы, и, с чем не раз сталкивался Утроба, порой как дьяволы себя и ведут. Они все были тут — Долгорукий, Стодорог, Скейл с Кальдером, Железноглав, Полноги и в придачу пара десятков названных. Самые могучие имена и суровейшие лики на всём Севере, кроме, разве что, чуточки на холмах предгорий и ещё чуточки на стороне противника.

Кажется, Глама Золотой побывал в бою. Кажется, кто-то лупил в его лицо, как в наковальню. Левая щека — один большой рубец, губы рассечены и распухли, бутоны синяков уже распустились. Железноглав плотоядно щерился с противоположной стороны круга лиц, словно никогда не видывал зрелища краше, чем сломанный нос Золотого. Между этими двумя вражда, дурная кровь. Настолько дурная, что вытравит всё вокруг.

— Какого ляда ты тут забыл, старичок? — пробормотал Кальдер, когда Утроба плюхнулся рядом.

— Разрази меня, коли знаю. Мои глазоньки не те, что раньше. — Утроба взялся за пряжку на поясе и покрутил её. — А разве не здесь положено срать?

Кальдер заржал.

— Здесь положено устраивать срач. Хотя если ты спустишь портки и наведёшь чуток лоска башмакам Бродды Стодорога, возражать не стану.

И вот из темноты выступил Чёрный Доу. Он величаво обходил Скарлингов Трон, на ходу грызя кость. Болтовня притихла, а потом и совсем умерла, осталось только потрескивание углей, да неразборчивые обрывки песен извне. Доу начисто обглодал кость и швырнул в огонь, облизывая пальцы один за одним, пока всматривался в каждое пестрящее тенями лицо. Растягивал тишину. Заставлял их ждать. Не оставлял сомнений, кто самый большой человек на этой горе.

— Ну, — под конец произнёс он. — Неплохая отработочка за день, а? — И вознёсся великий шум, мужи потрясали рукоятями мечей, колотили боевыми рукавицами в щиты, вминали кулаки в броню. Присоединился и Скейл, грохоча шлемом о поцарапанный набедренник. Утроба бряцал мечом в ножнах, немного виновато, ведь он бежал недостаточно быстро, чтобы успеть его обнажить. Кальдер, заметил он, оставался недвижим, и лишь кисло цыкнул зубами, когда утих восторг победы.

— Хороший день! — Стодорог скалился на огонь.

— Айе, хороший день, — сказал Долгорукий.

— Который мог бы стать ещё лучше, — произнёс Железноглав, кривя губы на Золотого, — если б мы только перебрались через броды.

Глаза Золотого загорелись в синюшных глазницах, вздулись мышцы на скуле, но он сохранял спокойствие. Наверно потому, что возражать слишком больно.

— Меня вечно убеждают, что мир не тот, каким был. — Доу воздел меч, ухмыляясь так, что кончик языка высунулся между зубов. — Значит, кое-что всё ж не меняется, а? — Лязгнул новый дружный хор одобрений, взметнулось столько острых клинков, что только чудом никого не проткнули по неосторожности. — Тем, кто говорил, что северные кланы не смогут биться воедино… — Доу свернул язык и с присвистом плюнул в огонь. — Тем, кто говорил, что Союз слишком большой, чтобы его побить… — Он аккуратно отправил в пламя ещё один плевок. Затем поднял голову, в глазах отражался оранжевый блеск. — И тем, кто говорил, что я не тот человек, для этих свершений… — И со злобным рёвом он всадил меч в огонь, вокруг рукояти взметнулись искры.

Хвалебный гром, грохот работающей кузницы, настолько громкий, что Утробу прекосило.

— Доу! — истошно выпалил Стодорог, хлопая шелудивой ладонью по навершию меча. — Чёрный Доу!

В такт вступили и остальные, отбивая ритм его именем и своими кольчужными кулаками. — Чёр-ный! Доу! Чёр-ный! Доу! — Имя вождя на устах у Железноглава, его шепелявит разбитым ртом Золотой, а с ними и Долгорукий. Утроба хранил молчание. Принимай победу тихо и осмотрительно, говорил Тридуба, ибо скоро, может статься, точно так же придётся принимать поражение. С другой стороны костра Утроба выхватил из тьмы отблеск глаза Трясучки. Тот тоже не принял участие в воспевании.

Доу уселся на Трон Скарлинга, совсем как в прежние времена Бетод, нежась в обожании, как ящерица на солнцепёке — а затем оборвал его королевским жестом.

— Ладно. Что досталось нам? Все ключевые позиции долины. Что досталось им? Отступать, либо двинуть на нас — и не так много мест, откуда они в силах напасть. Поэтому, особо умничать мы не будем. К тому ж, с вами умничать — только зря тратить время. — Переливы смешков. — И значит, завтра, как и сегодня, я стребую с вас кровь, кости и сталь. — Ликование. — Долгорукий?

— Айе, вождь. — Пожилой воин выступил на свет, губы сжаты в твёрдую линию.

— Я хочу, чтоб твои бойцы удержали Осрунг. По-моему, завтра они крепко на вас набросятся.

Долгорукий пожал плечами.

— Справедливо. Сегодня мы набросились на них страсть как крепко.

— Не дай им пересечь мост, Долгорукий. Железноглав?

— Айе, вождь.

— Тебе я поручаю отмели. Пусть твои люди займут рощу. Пусть твои люди охраняют Детей. Пусть твои люди будут готовы к смерти, причём лучше всего к чужой. Это единственное место, где они могут навалиться большим числом, так что если рискнут, нам надо твёрдо перекрыть им путь.

— Так и будет. — Железноглав послал издевательский взгляд через костёр. — Вспять меня не повернуть никому.

— Тты прашто? — брызнул слюной Золотой.

— Всех вас коснётся слава, — сказал Доу, приструнивая обоих. — Золотой, сегодня ты упорно и тяжело сражался, поэтому отойдёшь с передовой. Займи позицию между Железноглавом и Долгоруким, и будь готов оказать помощь любому из них — кого будут тискать сильнее, чем ему нравится.

— Айе. — Облизывая опухшим языком опухшие губы.

— Скейл?

— Вождь.

— Ты занял Старый Мост. Держи Старый Мост.

— Есть.

— Если придётся отступить…

— Я не стану, — произнёс Скейл со всей решимостью молодости и нехватки мозгов.

— …стоило бы заиметь вторую линию за той старинной стеной. Как её называют?

— Клейлова стена, — ответил Полноги. — Её построил какой-то чокнутый хуторянин.

— Может нам повезло, что он её построил, — сказал Доу. — У тебя всё равно не выйдет с толком расставить всех, кто есть, на пятачке за мостом, поэтому часть войск расположи подальше.

— Сделаю, — ответил Скейл.

— Стодорог?

— За честь и славу, вождь!

— У тебя под присмотром Герои и Скарлингов Перст, что означает, тебе не следует сходу встревать в любую зарубку. Коли Скейлу или Железноглаву нужна будет помощь, ты им её поищешь.

Стодорог ехидно ухмыльнулся через костёр Скейлу, Кальдеру, и, будем надеяться, лишь потому, что он стоял с ними, Утробе.

— Посмотрим, что выйдет нарыть.

Доу выдвинулся вперёд.

— Мы с Полноги будем здесь, на вершине, за известняковой стеной. Кажись, завтра я поведу вас сзади, по примеру наших союзных друзей. — Очередной круг грубого смеха. — Итак — вот так. У кого есть мысли получше? — Доу медленно обвёл усмешкой собрание. Утроба в жизни не испытывал меньшего желания говорить, и похоже, остальные тоже не мечтают выставлять себя на показ…

— У меня. — Всегда мечтавший выставить себя на показ Кальдер поднял руку.

Глаза Доу сощурились.

— Вот так сюрприз. Растолкуй-ка нам свой план, Принц Кальдер.

— Повернуться к Союзу спиной и убежать? — спросил Железноглав, с последующей волною смеха.

— Повернуться к Союзу спиной и нагнуться? — спросил Стодорог, с новой волной. Кальдер всё это время лишь улыбался, и ждал, пока смех выдохнется и уступит место тишине.

— Мир, — промолвил он.

Утроба скривился. Это всё равно, что в публичном доме забраться на стол и призвать к целомудрию. Он почувствовал сильнейшую тягу отступить в сторону, как, быть может, от облитого маслом, когда повсюду вокруг — открытое пламя. Вот только кем надо быть, чтобы отступиться от друга просто потому, что его не любят? Даже если он под угрозой превратиться в живой факел. И Утроба остался стоять с ним плечом к плечу, гадая, в какую фигню тот играет на этот раз, уверенный донельзя, что у Кальдера в голове всегда какая-нибудь игра. Небывалая тишина тянулась достаточно долго, чтобы успел хлестнуть внезапный порыв ветра, захлопали плащи, заплясали огни факелов, отбрасывая бешеный свет на круг смурных лиц.

— Ну ты и мудак, ссыкло ебаное! — Презрение так скривило лицо Бродды Стодорога, что казалось, оно запросто треснет.

— Ты моего брата ссыклом обозвал? — прорычал Скейл, выпучивая глаза. — Я твою паршивую шею сверну, блядь, к хуям собачьим!

— Хорош, хорош, — сказал Доу. — Если будет нужно, чью шею свернуть, выберу я. Известно, Принц Кальдер за словом в карман не лезет. Разве я позвал его сюда не для того, чтобы послушать, есть ли ему что сказать? Так давай послушаем, Кальдер. Почему мир?

— Осторожно, Кальдер, — пробормотал Утроба, стараясь не шевелить губами. — Осторожно.

Если Кальдер и услышал предостережение, ему было на него нассать.

— Потому что война есть пустая трата и времени, и денег, и жизней.

— Ну, очкун, бля! — опять загавкал Стодорог, и на сей раз даже Скейл не возразил, но стоял, уставившись на брата. Грянул хор брани, и плевков, и неприязни, почти столь же громкий, как хор восхвалений Доу. Но чем громче он нарастал, тем больше улыбался Кальдер. Словно цветком на навозе распускался на их ненависти.

— Война есть способ чего-то добиться, — заявил он. — Если она ничего не даёт, какой в ней прок? Сколько времени мы таскались и туда, и сюда, пока не оказались здесь?

— Тебя-то, паскуда, налегке домой отправили, — заголосил кто-то.

— Айе, и домой тебя вернул как раз разговор о мире, — высказался Железноглав.

— Ладно, сколько времени таскался ты, пока не оказался здесь? — Показывая на Железноглава — прямо в лицо. — Или ты? — На Золотого. — Или он? — Мотая пальцем вбок на Утробу. Утроба нахмурился, тоскуя, что не вышло отсидеться в стороне. — Месяцы? Годы? Совершать переходы, скакать, жить в страхе, лежать под открытым небом вместе со своими болячками и своими ранами. На холоде, на ветру, в то время как остаются заброшенными ваши поля, мастерские, ваш скот и ваши жёны. Ради чего? А? Какой-такой добычи? Какой-такой славы? Я свой хер сожру, если во всей армии найдутся хоть две сотни человек ставших в итоге богаче.

— Трусливый пиздёж! — отворачиваясь, рявкнул Стодорог. — Не буду это и слушать!

— Трус от всего готов удрать. Ты слов испугался, Стодорог? Вот так герой. — Кальдер даже заполучил нестройный хохоток в свою пользу. От которого Стодорог, ощетинившись, остановился и повернулся обратно. — Мы здесь, сегодня, победили! Каждый войдёт в легенду! — Кальдер хватил ладонью по рукояти. — Но это лишь небольшой успех. — Он мотнул головой на юг, где каждый видел осветившие целиком всю долину вражеские костры. — Там ещё полным-полно Союза. Завтра с утра бой будет ожесточённее, и тяжелее потери. Гораздо тяжелее. И если мы победим, то останемся на том же самом месте, только нам составят компанию ещё больше мертвецов. Я не прав? — Некоторые всё ещё трясли головами, но больше тех, кто слушал и обдумывал услышанное. — Что до тех, кто говорил — северные кланы не смогут биться воедино, или, что Союз слишком большой, чтобы его побить — что ж, я не думаю, что эти вопросы уже окончательно решены. — Кальдер свернул язык, и закрутил собственный плевок в костёр Доу. — А плеваться любой горазд.

— Мир, — фыркнул Стодорог, всё-таки торчавший здесь, чтобы послушать. — Все мы знаем, как любил мир твой отец! Разве не он первым делом отправил нас воевать с Союзом?

Кальдер не запнулся ни на шаг.

— Так и есть, и это стало его концом. Может быть, я выучился на его ошибках. А вы? Вот в чём вопрос. — Заглядывая каждому в глаза. — На случай, если хотите знать моё мнение: тот, кто ставит на кон свою жизнь за то, что можно взять, всего лишь попросив, — тупой болван. — Настала тишина. Скупая, пристыженная тишина. Ветер снова растрепал одежду, хлестнул по костру, ливнем выбивая искры. Доу наклонился вперёд, опираясь на меч.

— Да, ты как следует поднассал мне в похлёбку. А, Принц Кальдер? — Повсюду раздался хриплый смех, и мгновение задумчивости прошло. — А ты, Скейл? Хочешь мира?

На миг братья впились друг в друга глазами, пока Утроба между ними пытался тихонько просочиться назад.

— Нет, — сказал Скейл. — Я за драку.

Доу прищёлкнул языком.

— Такие дела. Похоже на то, что ты не убедил даже собственного брата. — Опять хохот, и Кальдер смеялся вместе со всеми, разве что как-то нездорово. — И всё-таки, за словом ты точно в карман не лазишь. Молодец, Кальдер. Может статься, нам выпадет перетереть с Союзом о мире. Уж тогда я тебя обязательно позову. — Он оскалил зубы. — Но не сегодня явно.

Кальдер отвесил вычурный поклон.

— Как прикажет Хранитель Севера. Ты — вождь.

— Вот так, — рыкнул Доу, и большинство вместе с ним кивнуло. — Вот так. — Но Утроба заметил несколько задумчивых взглядов, как только их лица стали исчезать в ночи. Вспоминавших свои непаханные поля или непаханных жён. Быть может, Кальдер ещё не настолько сошёл с ума, как казалось. Северяне, спору нет, любят сражения, но и пиво они тоже любят. И, как и с пивом, большинству под силу переварить лишь определённое их количество.

— Сегодня нас постигла неудача. Но завтра всё случится иначе. — Тон маршала Кроя не допускал и намёка на несогласие. Утверждался факт. — Завтра мы нанесём удар, нас ждёт победа. — Пространство зашелестело — это зашевелились накрахмаленные воротники кивнувших в такт людей.

— Победа, — прошептал кто-то.

— К завтрашнему утру на исходную встанут все три дивизии. — Только одна развалилась, а две другие всю ночь на ногах. — У нас весомое численное преимущество. — Мы завалим их нашими трупами! — На наших плечах бремя правды и справедливости. — Везёт вам. На моём огромный синяк. Зато остальных офицеров, похоже, взбодрили избитые фразы. С идиотами такое бывает.

Крой обратился к карте, обводя южный берег отмелей. Место, где Горст сражался этим самым утром.

— Дивизии генерала Челенгорма требуется время для перегруппировки, поэтому она не принимая участия в бою останется в центре, обозначая наше присутствие у бродов, но не пересекая их. Вместо этого, мы ударим с обоих флангов. — Он решительно шагнул к правому краю карты, ведя рукой по Оллензандскому тракту до Осрунга. — Лорд-губернатор Мид, вы наш правый кулак. Ваша дивизия с рассветом штурмует Осрунг, преодолевает ограду, занимает южную половину города, и старается взять мост. Северная половина гуще застроена, и у северян будет время укрепить там свои позиции.

От рвения сухощавое лицо Мида покрылось пятнами, глаза сияли от перспективы наконец-то схватиться с ненавистным врагом.

— Мы вытряхнем их, и каждого предадим мечу.

— Хорошо. Будьте осторожны, леса к востоку пока не слишком тщательно разведаны. Генерал Миттерик, вы наш хук слева. Ваша задача прорваться через Старый мост и закрепить плацдарм на другом берегу.

— О, мои воины захватят мост, насчёт этого не беспокойтесь, лорд-маршал. Мы возьмём мост и погоним их до самого клятого Карлеона…

— Пока, для начала, разумным будет просто взять мост.

— Под ваше командование будет передан батальон Первого кавалерийского. — Фельнигг сверкнул жгучим взглядом поверх клювастого носа, как бы подразумевая глубоко ошибочной передачу Миттерику чего-либо вообще. — Они отыскали путь через болота и дислоцируются в лесах, за правым флангом противника.

Миттерик не удостоил начштаба Кроя и взглядом.

— Я вызвал добровольцев на приступ моста, и мои люди уже соорудили множество прочных плотов.

Взгляд Фельнигга стал жечь сильнее.

— По моим сведениям, течение быстрое.

— Попытаться надо, не так ли? — огрызнулся Миттерик. — В лоб на мосту они продержут нас целое утро!

— Очень хорошо, но запомните — нам нужна победа, а не слава. — Крой обвёл комнату суровым взглядом. — Каждому из вас я отправлю письменный приказ. Вопросы есть?

— Просьба, сэр. — Полковник Бринт поднял палец. — Можно полковнику Горсту воздержаться от его геройств, чтобы и нам внести свой вклад? — По комнате раскатился смех, совершенно непропорциональный качеству предъявленного юмора. Солдаты ухватились за редкую возможность поржать. Горст был целиком погружён в тайное разглядывание Финри на противоположной стороне, и маскировку этого занятия. Теперь же, к его крайнему раздражению, до него дошло, что все ему улыбаются. Кто-то начал хлопать. Вскоре зазвучали сдержанные аплодисменты. Ему было б неимоверно легче, если бы над ним глумились. Тогда я, по крайней мере, мог бы к ним присоединиться.

— Я буду наблюдать, — буркнул он.

— Как и я, — вставил Байяз, — и, возможно, проведу на южном берегу своё небольшое испытание.

Маршал поклонился.

— Мы полностью в вашем распоряжении, лорд Байяз.

Первый из магов похлопал себя по коленям и поднялся, слуга наклонился что-то шепнуть ему на ухо и, словно скомандовали разойтись, каморка быстро начала пустеть. Офицеры спешили обратно к подразделениям — готовиться к утреннему наступлению. Не забудьте упаковать побольше гробов, вы…

— Я слышала, сегодня вы спасли нашу армию.

Он резко развернулся, со всем вежеством напуганного павиана, и понял, что уставился в лицо Финри, оказавшееся парализующе близко. После новости о её замужестве он должен был окончательно похоронить свои чувства к ней, как уже похоронил все остальные свои ценности. Но почему-то они стали ещё сильнее. Когда б он её ни встретил, в его животе сжимались тиски, сдавливая тем туже, чем дольше длился их разговор. Если можно назвать это разговором.

— Э, — пролепетал он. Я пробивался сквозь течение вод и убил семерых, и это только те, в ком точно уверен, при том, что несомненно покалечил и больше. Я рубил их на части в надежде, что наш переменчивый властитель услышит об этом, и отменит моё несправедливое изгнание в живые мертвецы. Я виновен в массовых убийствах, поэтому меня можно признать невиновным в некомпетентности. Порой за такое вешают, а порой — рукоплещут. — Мне… повезло, что я остался жив.

Она подступила ближе, и он почувствовал головокружительный прилив крови, в голове вспыхнуло. Вполне похоже на настоящее серьёзное заболевание.

— У меня такое ощущение, что нам всем повезло, что вы остались живы.

Такое ощущение у меня в штанах. Если б мне и впрямь повезло, ты бы просунула туда руку. Я что, слишком много прошу? После спасения армии, ну и так далее? — Я… — Я так извиняюсь. Я люблю тебя. Отчего же я извиняюсь? Я ничего не сказал. Должен ли человек чувствовать вину за свои мысли? Наверное.

Она уже отошла поговорить с отцом, и он её не винил. Если бы ею был я, я бы на меня даже не посмотрел, уж не говоря о том, чтобы выслушать, как я, заплетаясь, пропищу полфразы скучной галиматьи. Но всё равно больно. Когда она уходит мне так больно. Он поплёлся к двери.

Пиздец. Я жалок.

Кальдер улизнул с совета Доу прежде, чем пришлось объясняться с братом и поспешил прочь меж костров, не обращая внимания на грохот проклятий от располагавшихся за ними людей. Он отыскал тропу между двумя, залитыми светом факелов, Героями, приметил золотой отсверк на склоне и рьяно поспешил вниз, догонять его источник.

— Золотой! Золотой, надо поговорить!

Глама Золотой мрачно обернулся через плечо. Наверно, с наводящей страх яростью, но из-за раздувшейся щеки скорее казалось — его беспокоит вкус чего-то, что он сейчас ест. Кальдер подавил смешок. Эта расквашенная харя — его шанс, такой, что вряд-ли можно позволить себе его упустить.

— Што мне тебе шкажать, Кальдер? — буркнул тот. Позади него ощетинились трое названных, их руки явно чесались взяться за оружие.

— Тише, за нами следят! — Кальдер приблизился, съёживаясь, будто хотел поделиться тайной. Он заметил, такая поза побуждает людей сделать то же самое, сколь бы ни мал был их настрой. — Я подумал, мы сможем помочь друг другу, раз уж мы с тобою вместе в одинаковом положении…

— Ш тобой вмеште? — Опухшее, оплывшее и окровавленное лицо Золотого нависло совсем рядом. — От страха и неожиданности Кальдер отпрянул, вот только внутри он был рыбаком, почувствовавшим рывок лески. Беседа была его полем битвы, а большинство этих дебилов столь же никчемны в ней, как и он в настоящей битве. — Это как это — вмеште, мижотвореж?

— У Чёрного Доу свои любимчики, правда? А нам, остальным, приходится бороться, ломая ногти.

— Любимшы? — Измочаленный рот Золотого наградил его шепелявостью и, по виду, он бесился всё больше с каждым плохо выговоренным словом.

— Ты сегодня вёл наступление, пока другие отлёживались сзади. Твоя жизнь качалась на весах, за Доу тебя ранили в бою. А теперь другим достаётся почётное место в первых рядах, а тебя задвинули в тыл? Ждать, вдруг да понадобишься? — Он приник чуть ближе. — Мой отец всегда выделял тебя. Постоянно твердил мне, что ты человек умный, справедливый, тот на кого можно опереться. — Просто чудеса, как может сработать тупейшая лесть. Особенно на сверхмеры тщеславных. Кальдер хорошо это изучил. Раньше он сам был таким.

— Он никогда мне не говорил, — пробормотал Золотой, хотя яснее ясного, ему хотелось бы верить.

— Да разве ж он мог? — обхаживал Кальдер. — Он был королём Севера. В его положении не позволительна роскошь рассказывать людям свои настоящие мысли. — И очень кстати, потому что отец, также как и Кальдер, считал Золотого чванливым полудурком. — Зато могу я. — Он просто не стал. — Нет причин нам с тобою ссориться. Доу того и нужно, размежевать нас. Чтобы потом поделить всю власть, всё золото и всю славу между такими как Полноги, Стодорог и… Железноглав. — Золотого перекосило от этого имени, будто в его разбитую рожу вогнали крюк. Их вражда так разрослась, что этому придурку за ней ничего не видно. — Нам вовсе не требуется ждать, покуда случиться худшее. — Почти любовный шёпот, и Кальдер рискнул тихонько коснуться плеча Золотого ладонью. — Вместе, ты и я, свершим великие дела…

— Хорош! — Буркнул Золотой сквозь рассечённые губы, отбрасывая руку Кальдера. — Впаривай бжехню в другом меште! — Но Кальдер почуял сомненье, когда Золотой повернулся чтобы уйти, а крупица сомненья — всё чего он добивался. Если у тебя не выйдет сделать так, чтобы враги доверяли тебе, сделай хотя бы так, чтобы они не доверяли друг другу. Терпение, сказал бы ему отец, терпение. Он позволил себе ухмыльнуться, когда Золотой и его люди поковыляли в ночь. Пока он лишь сеет семена. Со временем настанет пора пожинать урожай. Ему бы только дожить до взмаха косы.

Лорд-губернатор Мид окинул Финри последним суровым, осуждающим взглядом, прежде чем оставить её наедине с отцом. Очевидно, ему невыносимо, что кто-то ближе к власти, чем он, особенно если это женщина. Но если он полагал, что она тихо наябедничает за его спиной, то глубоко её недооценил.

— Мид — разнаряженный болван, — с ходу выкрикнула она через плечо. — На войне от него толку, как от двухгрошовой шлюхи. — Она подумала мгновение. — Хотя я, конечно же, не права. Шлюха иногда хотя бы повышает боевой дух. Мид же воодушевляет, как волосатая плесень. Для него очень кстати, что ты снял осаду Оллензанда, пока та не обернулась полным провалом.

К её удивлению, отец рухнул в кресло у походного столика, уронив голову на руки. Внезапно он стал выглядеть совершенно другим. Сморщенным, усталым и старым.

— Сегодня я потерял тысячу человек, Фин. И ещё тысячу раненых.

— Их потерял Челенгорм.

— В нашей армии я отвечаю за каждого. Я потерял их. Тысячу. Число так легко произнести. А теперь разложи их. Десять по десять, и так десять раз. Видишь сколько всего? — Он скривился на угол комнаты, словно там высокой грудой громоздились тела. — И каждый из них — отец, муж, брат, сын. Каждая потерянная мной жизнь — дыра, которую мне ничем не заполнить, долг, который мне не оплатить никогда. — Он смотрел на неё покрасневшими глазами сквозь растопыренные пальцы. — Финри, я потерял тысячу человек.

Она приблизилась к нему на пару шагов.

— Их потерял Челенгорм.

— Челенгорм хороший человек.

— Этого не достаточно.

— Это уже что-то.

— Тебе следует его заменить.

— Надо доверять своим офицерам, или они никогда не станут достойны доверия.

— Это правило, часом, не так же убого работает, как и звучит?

Некоторое время они мрачно глядели друг на друга. Потом отец махнул рукой.

— Челенгорм старый друг короля, а король крайне щепетилен со своими старыми друзьями. Его может сместить только Закрытый совет.

Нехватка ценных предложений не для неё.

— Тогда смести Мида. Он же угроза всем, кто служит в армии, и доброму количеству тех, кто не в ней. Оставь его ещё покомандовать, и сегодняшняя беда очень скоро забудется. Её похоронят гораздо худшие беды.

Отец вздохнул.

— И кого же мне поставить на его место?

— У меня есть на примете человек, подходящий по всем статьям. Превосходный молодой офицер.

— Отличные зубы?

— Что есть, то есть, и высокороден дальше некуда, а также силён, храбр, верен и исполнителен.

— У таких людей часто бывают страшно честолюбивые жёны.

— Особенно у этого.

Он утёр глаза.

— Финри, Финри, я уже сделал всё возможное, чтобы он получил занимаемую им должность. На случай, вдруг ты позабыла, его отец…

— Хэл не его отец. Иные из нас превосходят своих родителей.

Он пропустил слова мимо ушей, при этом, кажется, проделав некоторое усилие.

— Посмотри правде в глаза, Фин. Закрытый совет не доверяет знати, а среди них его семья была первой, на волосок от короны. Потерпи.

— Хе, — фыркнула она и на правду, и на терпение.

— Если хочешь своему мужу место повыше… — Она открыла рот, но он повысил голос и перебил её. — Тебе потребуется более могущественный, чем я покровитель. Но если хочешь моего совета — знаю, что нет, но тем не менее — лучше обойдись так. Я заседал в Закрытом совете, в самом сердце правительственной власти, и скажу тебе, что власть — лишь проклятый мираж. Чем ближе ты к её обретению, тем дальше она отдаляется. Уравновесить такое множество требований. Вынести давление с такого множества сторон. Последствия любых решений целиком ложатся на тебя… не удивительно, что король не принимает их сам. Ни за что б не подумал, что буду предвкушать отставку, но безо всякой власти я, наверно, в самом деле, начну доводить дела до конца.

К отставке она не готова.

— Нам что и впрямь ждать, пока Мид совершит катастрофу?

Он нахмурился исподлобья.

— Да. Впрямь. А затем ждать пока Закрытый совет не пришлёт мне письмо с требованием его отстранить и заменить тем, кого они назначат. Естественно, подразумевая, что сперва они не сместят меня.

— Да кого они найдут на твоё место?

— Например, генерал Миттерик не стал бы отвергать такое назначение.

— Миттерик — злословный самодур с кукушкиной преданностью.

— Значит, он полностью устроит Закрытый совет.

— Не представляю, как ты его терпишь.

— Раньше, в дни моей молодости, у меня самого на всё был готовый ответ. Я питаю пагубное сочувствие к тем, кто по-прежнему страдает от этой иллюзии. — Он со значением поглядел на неё. — Их не так уж и мало.

— А моё, значит, женское дело сидеть с краю, жеманно хихикать, и рукоплескать идиотам, громоздящим жертвы?

— Всем нам время от времени выпадает рукоплескать идиотам, такова правда жизни. В самом деле, нет смысла осыпать моих подчинённых злыми насмешками. Если некие личности достойны презрения, они и без посторонней помощи сами выроют себе могилу.

— Ну, хорошо. — Она вовсе не собиралась так долго ждать, но было ясно — здесь от неё толку нет. У её отца и так забот полон рот, и ей стоило бы приподнять его дух, а не отягощать вконец. Взгляд пал на расчерченную доску — на ней всё ещё расставлена позиция их последней игры.

— Ты до сих пор не трогал расстановку?

— Конечно.

— Ну тогда… — Она обдумывала свой ход с самого предыдущего расставания, но сделала вид, будто он только что пришёл ей на ум. Пожав плечами, толкнула вперёд фигурку.

Отец поднял на неё всепрощающий взгляд, так он смотрел, когда она была девочкой.

— Ты хорошо всё обдумала?

Она вздохнула.

— Ход не хуже других.

Он потянулся за фигурой, и остановился. Глаза сновали по доске, рука застыла в воздухе. Улыбка угасла. Он медленно вернул руку, коснулся пальцем нижней губы. Потом снова начал улыбаться.

— Да как ты…

— Надо же чем-то отвлечь твой ум от потерь.

— Для этого у меня есть Чёрный Доу. Не говоря уж о Первом из магов с его коллегами. — Он кисло помотал головой. — На ночь останешься? Я подберу тебе…

— Я должна быть с Хэлом.

— Конечно. Конечно, должна. — Она наклонилась и поцеловала его в лоб, а он закрыл глаза, на миг придержав её за плечо. — Завтра повнимательнее. Уж лучше я потеряю десяток тысяч, чем тебя.

— Ты от меня так просто не отделаешься. — Она направилась к двери. — Я ещё доживу, чтоб узнать, как ты выпутаешься после моего хода!

В это время прекратился дождь, и офицеры возвращались в части. Все, кроме одного.

Бремер дан Горст небрежно опирался о перекладину, за которую были привязаны кони, и, судя по виду, собирался гордо выпрямиться, да так и остался, заступорившись в промежуточной неуклюжей позе.

Даже теперь, он казался Финри лишь безобидным существом, единожды воспринятым именно так, когда они, бывало, делили краткие и до смешного формальные беседы в солнечных садах Агрионта. Лишь ссадина на скуле намекала, что он не далее как сегодня побывал в бою — пусть она и слыхала от капитана Хардрика, что он в одиночку напал на целую орду северян и убил шестерых. В рассказе полковника Бринта их стало десять. Что же сейчас передают из уст в уста в армии? Пока он выпрямлялся, тускло блеснул эфес его клинка, и она со странным холодным содроганием осознала, что этим самым мечом, всего лишь полдня назад, он убивал людей. Нескольких, чьей бы истории не верить. Это всяко не должно было поднять его оценку, но всё же подняло, и весьма значительно. Он приобрёл чарующую притягательность насилия.

— Бремер. Вы ждёте моего отца?

— Я подумал… — тем своим необычайно несоответствующим, писклявым голоском, и после, немного понизив, — может быть, вам понадобится сопровождение.

Она улыбнулась.

— Значит, в мире всё ещё остались герои? Ведите же.

Кальдер сидел в сырой тьме на расстоянии плевка от выгребных ям, прислушиваясь как остальные празднуют победу Чёрного Доу. С неохотой приходилось признать — он соскучился по Сефф. Соскучился по теплу и безопасности её постели. Уж точно соскучился по её запаху — прохладный ветер подносил вонь испражнений прямо под нос. Увы, во всём этом хаосе костров, пьяных песен, пьяного бахвальства, пьяных драк, ему удалось придумать единственное место, где человека наверняка удастся застать одного. А коварство любит уединение.

Он услышал тяжёлый топот шагов по направлению к яме. Шаги издавал силуэт — чёрный, в обрамлении свечения костров по краям. Тусклые контуры лица были едва-едва уловимы, но Кальдер и так его узнал. Мало кто, даже в такой компании, настолько широк. Кальдер встал, разминая затекшие ноги, и, морща нос, подошёл к краю ямы рядом с вновь прибывшим. Ямы с говном и ямы с телами. Вот, насколько он мог судить, и всё, что оставляет после себя война.

— Кайрм Железноглав, — приглушённо произнёс он. — Какими судьбами?

— Ой, ну надо же. — После всасывающего звука в воздухе завертелась мокрота, летя в земляную дыру. — Принц Кальдер, вот так честь. Я думал, ты разместился западнее, вместе со своим братом.

— Так и есть.

— Неужели мои ямы пахнут слаще, чем его?

— Не намного.

— Значит, пришёл со мной письками помериться? Так смысл не в том, что тебе досталось, а что ты с этим делаешь.

— Можешь то же самое сказать и о силе.

— Или хитрости. — Больше ничего, молчание. Молчаливых Кальдер не любил. Чванливый, типа Золотого, сварливый, типа Стодорога, даже убийственно гневливый, типа Чёрного Доу — у них есть с чем поработать. У тихушника типа Железноглава работать не с чем. Особенно во тьме, когда Кальдер не в состоянии и угадать его мысли.

— Мне не обойтись без твоей помощи, — начал он.

— Подумай о журчащем ручейке.

— Не в этом деле.

— Тогда в каком?

— Я слышал, Чёрный Доу хочет моей смерти.

— Я не настолько осведомлён, но пусть так, мне-то что? Мы далеко не так в тебя влюблены, Кальдер, как ты сам.

— Тебе не помешают собственные союзники, пока всё не зашло чересчур далеко. Сам прекрасно знаешь.

— Знаю?

Кальдер фыркнул.

— Дурак не станет тем, кем стал ты, Железноглав. Не думай, что Чёрный Доу любит тебя намного больше меня.

— Не любит? Не он ли поставил меня на почётное место? Вперед и в центр, вот так вот, малыш!

У Кальдера возникло неприятное ощущение отголоска насмешливой издевки в голосе Железноглава. Но тот приоткрылся, пускай хоть чуть-чуть, и не осталось выбора, кроме как ринуться туда, вооружившись самым презрительным и ехидным тоном.

— Почётное место? Чёрный Доу? Он предал пощадившего его человека, и отнял цепь моего отца. Почётное место? Он сделал то, чего я больше всего и боялся. Поставил тебя под главный удар безудержной вражьей ярости. Мой отец всегда говорил — ты самый несгибаемый воин на Севере, и Чёрный Доу об этом знает. Знает, ты не отступишь. Он поставил тебя туда, где твоя сила обернётся против тебя. И кто снимет сливки? Кто отсиживается в сторонке? Стодорог и Золотой. — Он надеялся, это имя пробудит некую магию, но Железноглав не сдвинулся и на волосок. — Они толкутся сзади, пока вы с моим братом, и отцом моей жены ведёте бой. Я надеюсь, твой почёт и уважение, когда придёт время, остановят удар кинжалом в спину.

Раздался хрип.

— Наконец-то.

— Наконец-то что?

Снизу донёсся звук брызнувшей мочи.

— Оно. Знаешь, Кальдер, ты сам это сказал.

— Что сказал?

— Дурак не станет тем, кем стал я. Я далеко не убеждён, что Чёрный Доу приговорил меня, или даже тебя. Но если и так — от тебя мне какая польза? Величие твоего отца? Оно растеряло почти всю свою цену, когда его окружили в Высокогорьях, и утратило остальное, когда Девять Смертей раскатал его череп в труху. Ой, ё-моё. — Кальдер почувствовал, как струя брызнула ему на сапоги. — Прости, пожалуйста. Не все — такие как ты мастера дрыгать хером. Пожалуй, останусь-ка я с Доу, пусть и весьма растроган твоим предложением союза.

— Чёрному Доу нечего дать. От него людям достаётся лишь страх — страх и война. Если он умрёт, не останется ничего. — Тишина, пока Кальдер гадал, а не зашёл ли он слишком далеко.

— Хе. — Звякнуло, когда Железноглав застегнул пояс. — Ну тогда убей его. Но, покуда не убил, ищи другие уши своим вракам. А заодно ищи другую яму, если захочешь поссать. Хреново вышло б, если б в этой ты утонул… — Кальдер получил хлопок по спине, достаточно крепкий, чтобы он пошатнулся на краю, махая руками. Когда он обрёл равновесие, Железноглав ушёл.

Кальдер постоял ещё мгновение. Если разговоры сеют семена, не было никакой уверенности, что за урожай вырастет из этого. Но, вроде бы, плохим он быть не должен. Стало ясно, что Кайрм Железноглав был более проницательным, чем казался. Ради одного этого не жаль чуток запачкать сапоги ссаниной.

— Однажды я сяду на Скарлингов Трон, — прошептал во тьму Кальдер. — И заставлю тебя жрать мой кал, а ты скажешь, что ни разу не пробовал ничего вкуснее. — Теперь он почувствовал себя немножко лучше.

Он отряхнул мокрые сапоги — что ещё оставалось делать — и двинулся в ночь.

Финри не шумела. Также как Горст. Поэтому всё шло как надо. Бугорки позвоночника проступали сквозь бледную кожу, тощие мускулы ссутуленных плеч натягивались и обвисали, с каждым движением бёдер по её ягодицам пробегала едва заметная дрожь. Он закрыл глаза. Внутри его головы она красивее.

Они были в палатке её мужа. Хотя нет. Так дело не пойдёт. Мои покои во дворце. Те, что он занимал раньше, когда был Первым стражем короля. Да. Так-то лучше. Там так здорово. Просторно. Или быть может ставка её отца? На его столе? На совещании, перед другими офицерами? Чёрт, нет. Тьфу. Проще всего — покои во дворце, знакомые по тысяче замусоленных фантазий, в которых Закрытый совет никогда не снимал его с должности.

Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Хотя любовью тут особо не пахло. Врядли вообще пахло хоть чем-то. Ничем красивым уж точно. Механическое действие. Как заводить часы, или чистить морковку, или доить корову. Сколько он уже так? У него ломило ноги, ныл живот, плечо и спина после боя на отмелях покрылись пятнами синяков, как оббитое яблоко. Шлёп, шлёп, шлёп, кожей о кожу. Он оскалил зубы, впиваясь в её бёдра, силой вгоняя себя обратно, в свои просторные покои во дворце…

К успеху, к успеху, к успеху…

— Ты скоро кончишь?

Горст омертвело застыл, заледенел, потрясенно вырванный в настоящее. Никакого сходства с голосом Финри. Её лицо боком повернулось к нему — запотевшее, блестело при свете одинокой свечи. Выемка застарелого чирейного шрама, бесполезно присыпанная толстым слоем пудры. Никакого сходства с лицом Финри. Все его тычки, кажется, не произвели никакого впечатления. Она точно кухарка, спрашивающая поварёнка, готовы ли пироги.

Его скрипучий выдох эхом отразился от парусины.

— Я же велел тебе не разговаривать.

— У меня очередь.

Вот всё и накрылось. Его член уже обмяк. Он поднялся на ноги, задевая тент ободранной головой. Она была из тех, что почище, но в воздухе всё равно стоял пресыщенный запах. Слишком много пота, и дыхания, и других штук, бесполезно сдобренных дешёвой цветочной водой.

Интересно, сколько других уже побывало здесь сегодня, и сколько ещё придёт. Интересно, представляли ли они себя где-нибудь в другом месте, а её — кем-нибудь ещё? А она представляет кого-нибудь вместо нас? Переживает? Ненавидит нас? Или мы — вереница часов, требующих завода, морковок, требующих чистки, коров, требующих дойки?

Она спиной к нему накинула на плечи платье, так чтобы легко было скинуть снова. Он чувствовал себя, будто его душат. Подтянул штаны и ощупью застегнул пояс. Не считая, бросил монеты на деревянный ящик, сквозь полог вырвался в ночь и остановился, закрыв глаза, вдыхая сырость и клянясь больше такого не повторять. Повторно.

Не испытывая видимых неудобств от воды, капающей с полей его шляпы, снаружи стоял один из сутенёров. С той самой понимающей и слегка угрожающей улыбкой, что они носят словно форму.

— Всё по вашему вкусу?

По моему вкусу? Я не умею даже кончить в отведённое время. Большинство людей способны влиться в общество хотя бы на таком уровне, если уж не на большем, ведь так? Что я такое, раз обязательно должен снести, сломать моё единственное светлое чувство? Если только кто-то назовёт светлой нездоровую одержимость чужой женой. Ну, наверное, назову я.

Горст посмотрел на этого человека. Посмотрел с чувством, прямо в глаза. Сквозь пустую улыбочку, в стоящую за нею алчность, неумолимую жестокость и беспредельную тоску.

По моему вкусу? Мне что, полагается гоготнуть, и по-свойски тебя обнять? Обнимать крепче и крепче, и напрочь скрутить твою башку, вместе с мудацкой шляпой? Если я буду бить тебя по морде, пока не раздроблю все кости, если руками раздавлю твоё горло, как считаешь, много ли потеряет мир? Заметит ли хоть кто-нибудь? Замечу ли хотя бы я? Будет ли это дурным поступком иль добрым? На одного червяка меньше жиреет, буравя навоз славной королевской рати?

То ли на мгновение соскользнула Горстова маска, то ли годы практики отточили мужику чутьё просекать признаки близящейся раздачи лучше, чем членам штаба Челенгорма и ставки Кроя. Тот прищурился и сделал аккуратный шаг назад, потянувшись одной рукой к поясу.

Горст понял, что надеется на то, что сутенёр вытащит клинок. От мысли об оружии моменально вспыхнуло приятное волнение. Вот и всё что теперь меня будоражит? Смерть? Смотреть ей в глаза и творить её? От вероятного скорого насилия, не набух ли даже, слегка, его натёртый член? Но сутенёр только стоял и смотрел.

— Всё замечательно. — И Горст побрёл мимо, бултыхая сапогами по слякоти, прочь, между палаток в безумный балаган, что, словно по волшебству, распускается в ближнем тылу после любой остановки армии более чем на пару часов. Полный суматохи и разнообразия, подобно любому рынку Тысячи Островов, полный слепящих красок и захватывающих дух ароматов, подобно любому дагосканскому базару. Любую потребность, причуду и прихоть предоставят с избытком в дюжину раз.

Раболепные торгаши протягивали образцы яркой ткани офицерам, слишком пьяным, чтобы стоять на ногах. Оружейники звонко выстукивали мелодии наковален, пока продавцы демонстрировали прочность, остроту и красоту товаров, ловко подменяемых барахлом после вручения денег. Майор с хищными усами замер, выставив воинственный двойной подбородок, а художник при свечах набрасывал его фальшиво-размалёванное изображение. Безрадостный смех и бессмысленный гомон били молотом в больную голову Горста. Всё только лучшее, высочайшего качества, заказное и знаменитое.

— Офицерские займы! Ссуды по первоклассным тарифам!

— Сульджукские девки! Лучше трахелова в жизни не будет!

— Цветы! — голосом, примерно где-то между песней и воплем. — Вашей жене! Дочери! Любимой! Блядине!

— В конуру или в суп, — вопила женщина, подсовывая ошеломлённого щенка. — В конуру или в суп.

Не по годам повзрослевшие дети сновали в толпе, предлагая почистить или погадать, побрить или наточить, ухаживать за конём или вырыть могилу. Предлагали всё и вся, что можно купить за деньги. Девушка, чей возраст было не угадать, порхала вокруг Горста, игриво танцуя, голые ноги по колено облеплены грязью. Сульджучка, гурчанка, стирийка, кто разберёт какой помеси. — Нравится? — проворковала она, кивая на шест, с пришпиленными обрывками золотого кружева.

Горст задохнулся от накативших слёз, печально улыбнулся ей и покачал головой. Она сплюнула ему под ноги и пропала. Под полощущимся навесом стояла пара пожилых дам. Они протягивали отпечатанные листки, прославляющие добродетель трезвости и воздержания неграмотным солдатам, которые уже утоптали их в грязь на полмили во всех направлениях, и ценные поучения потихоньку смывало дождём.

Ещё несколько неописуемо тяжких шагов, и Горст остановился на дороге, один, посреди всей этой толпы. Вокруг него, с руганью, месили грязь солдаты, все, как и он в безысходном тупике своих мелочных горестей, все, как и он затоваривались тем, чего нельзя купить. Он с открытым ртом воздел очи, дождь щекотал язык. Быть может, он ждал совета, но звёзды закрыты тучами. Они освещают путь к счастью более достойным людям. Гароду дан Броку и таким как он. Чьи-то плечи и локти пихали, толкали его. Кто-нибудь, прошу, помогите.

Вот только кто?

Когда Утроба выволок себя из постели, холодной и липкой, как могила утопленника, солнце едва сумело проредить коричневым пятном черноту восточного неба. Он ощупью продел меч в перевязь, затем затянул, заскрипел и крякнул — как обычно, точно определяя по утрам, насколько сегодня всё у него болит. За побитую челюсть он винил Горбушку и его парней. За ломоту в ногах — долгий забег по полям, в гору, с последующей ночёвкой на ветру. Но за сволочную головную боль приходилось винить только себя. Прошлой ночью он принял по глоточку, или по два, или ещё по чуть-чуть, смягчая утрату павших, чествуя удачу выживших.

Большинство из дюжины уже собралось у груды сырых дров, что в более удачный денёк была бы костром. Над нею, негромко ругаясь, склонился Дрофд. У него никак не получалось её зажечь. Стало быть, холодный завтрак.

— Ох, под крышу бы, — прошептал, прихромав, Утроба.

— Глядите: я тоненько режу хлеб! — Вирран зажал выступившего на ладонь из ножен Отца Мечей промеж коленей, и теперь нарочито осторожно перепиливал буханку о лезвие, точно плотник выдалбливал долотом жизненно важный паз.

— Нарезанный хлеб? — Чудесная отвернулась от чёрной долины, и следила за ним. — Вот странное дело, ни у кого такое не в ходу.

Йон сплюнул через плечо.

— И вообще, скоро ты там закончишь? Я жрать хочу.

Вирран на них даже не посмотрел.

— Итак, у меня появились два ломтика, — и он плюхнул на один из них бледный кусок сыра, а другим припечатал, будто ловил муху, — я ловлю сыр между ними, и вот вам готово дело!

— Хлеб с сыром. — Йон взвесил в одной руке полбуханки, а в другой сыр. — Тот же самый что у меня. — И он отхватил зубами кусище сыра, и кинул остальное Скорри.

Вирран вздохнул.

— Ужель вы все незрячи? — Он поднял свой шедевр на свет — уж который имелся в наличии. То есть практически никакой. — Перед вами не более хлеб с сыром, чем искусная секира — дерево с железом, или живой человек — волосы с мясом.

— Тогда что же это? — спросил Дрофд, отваливаясь от мокрых веток и раздосадованно швыряя наземь кресало.

— Новое единое целое. Сплав обыкновенных кусочков хлеба и сыра в нечто, куда большее. Я назову его… сырный капкан. — Вирран легонечко куснул с уголка. — О да, други мои. У него вкус… новых рубежей. Работает, кстати, и с солониной. Со всем, чем угодно.

— С говном попробуй, — подсказала Чудесная.

Дрофд зашёлся хохотом, но Виррана было ничем не пронять.

— Вот что творит война. Она волей-неволей вынуждает людей создавать новое из того, что у них уже есть. Заводить новый уклад. Нет войны — нет развития. — Он отклонился назад на локте. — Смотрите сами — война есть плуг, что бережёт плодородие земли, есть огонь, что очищает поля, есть…

— Навоз, что помогает расти цветам? — уточнила Чудесная.

— Именно! — Вирран резко взмахнул в её сторону новым единым целым, и сыр вылетел оттуда в неразожжённое кострище. Чудесная чуть с ног не слетела от смеха. Йон так крепко фыркнул, что выдул хлеб носом. Даже Скорри прервал напев и гортанно захихикал. Вместе со всеми смеялся и Утроба, и это было здорово. Так, как не бывало уже очень давно. Вирран нахмуренно взирал на болтающиеся ломтики хлеба. — Походу, я сжал капкан недостаточно сильно. — И он затолкал их в рот, всё целиком, и начал рыться в сырых головнях в поисках сыра.

— Союз показывался? — спросил Утроба.

— Мы ничего не видели. — Йон вперился в просветы зари на востоке. — Однако, рассвет на подходе. Видимость скоро должна наладиться.

— Лучше разбудите Брака, — сказал Утроба. — Он весь день будет долбить, что пропустил завтрак.

— Айе, вождь. — И Дрофд ускакал туда, где спал горец.

Утроба указал на Отца Мечей, на обнажённый просвет серого клинка.

— Разве теперь его не положено окровавить?

— Может, сойдут и крошки, — сказала Чудесная.

— Увы, они не в счёт. — Вирран провёл ладонью по острому краю, затем обтёр его последним кусочком хлебной корки, и мягко задвинул меч обратно в ножны. — Развитие бывает болезненным, — пробормотал он, обсасывая порез.

— Вождь? — Насколько Утроба смог в полумраке, сквозь трепыхание волос на ветру, разглядеть лицо Дрофда, парень выглядел обеспокоенно. — По-моему, Брак не хочет вставать.

— Посмотрим. — Утроба подошёл к нему, к запелёнутой, лежащей на боку громадине. В складках одеяла застоялись тени. — Брак. — Он потыкал его носком сапога. — Брак? — На покрытой наколками половине Бракова лица проступили капли росы. Утроба приложил к ней руку. Холодная. Вообще не чувствуется человек. Волосы с мясом, как и сказал Вирран.

— Поднимайся Брак, толстый жирный хряк, — бросила Чудесная. — Пока Йон не сожрал весь твой…

— Брак умер, — сказал Утроба.

Финри не смогла бы ответить, как долго бодрствовала, сидя у окна на дорожном сундуке, сложив руки на холодном подоконнике, положив голову на запястья. Достаточно долго, чтобы на севере, от небес стала отделяться ломаная линия холмов. Чтобы быстротечная река начала проблёскивать из тумана, чтобы леса на востоке приобрели едва заметный объём. Теперь, если приглядеться, она могла разобрать зубчатые верхушки частокола Осрунга, в окне единственной башни мерцал свет. Факелы ломаным контуром отмечали позиции Союза на нескольких сотнях шагов чёрной пашни между городом и ней.

Ещё немножко света в небесах, ещё немножко подробностей в мире, и люди лорда-губернатора Мида ринутся к городу из траншей. Могучий правый кулак армии её отца. Она до боли прикусила кончик языка. Восторженная и испуганная одновременно.

Она потянулась, оглядывая через плечо заросшую паутиной каморку. Она предпринимала отдельные усилия прибраться, но приходилось признать — домработница из неё никудышная. Узнать бы, что стало с хозяевами постоялого двора. Узнать бы, хотя бы, как он называется. Она вроде видела над воротами жердь-перекладину, но вывеска пропала. Вот что творит война. Срывает с людей и мест их личность, их суть, и превращает во врагов в строю, захваченные позиции, реквизированные ресурсы. Безымянные вещи, которые можно с лёгкостью красть, жечь и ломать безо всякого чувства вины. Война есть ад, и всё тому подобное. Зато полна возможностей.

Она пересекла комнату, подошла к кровати, вернее к соломенному тюфяку, что они делили, и нависла над Хэлом, изучая его лицо. Он казался так молод — глаза закрыты и приоткрыт рот, на простыне сплющилась щека, в носу присвистывает дыхание. Молодой, невинный, и самую малость глуповатый.

— Хэл, — шепнула она, и нежно чмокнула его верхнюю губу. Его веки разомкнулись, и он потянулся, руки над головой, выгибая шею для поцелуя. Затем заметил окно и светлеющее небо.

— Проклятье! — Он отшвырнул одеяла и выкарабкался из постели. — Надо было раньше меня разбудить. — Он плеснул на лицо водой из треснутого кувшина и утёрся тряпицей, начиная натягивать вчерашние штаны.

— Ты всё равно успеешь рано, — сказала она, откидываясь на локтях и наблюдая, как он одевается.

— Мне надо успеть вдвое раньше, чем рано. Ты же знаешь.

— Ты смотрелся так мирно. У меня духу не хватило тебя разбудить.

— Вообще-то я должен помогать координировать наступление.

— Вообще, конечно, больше-то некому.

На мгновение он застыл с рубашкой на голове, затем натянул её на тело.

— Пожалуй… сегодня тебе бы лучше остаться в отцовской ставке, на всхолмье. Большинство других жён уже отправились назад в Уффрис.

— Отослали бы и Мида со сдвинутыми на тряпках старухами — ещё был бы шанс победить.

Хэл по-солдатски пёр напролом.

— Остались только вы с Элиз дан Бринт, и я за тебя переживаю…

Его видно до боли насквозь.

— То есть переживаешь, как бы я не устроила разгон твоему бестолковому командиру.

— В том числе. Где мой…

Она ногой пихнула меч, тот загремел по половицам, и ему пришлось наклониться, чтобы его взять.

— Стыд, да и только, что такому как ты приходится исполнять приказы такого как Мид.

— Мир полон постыдных вещей. Эта ещё далеко не худшая.

— С ним, в самом деле, пора что-то делать.

Хэл всё ещё копался со своей перевязью.

— Надо стараться делать как надо, вот и всё.

— Ну-у… кто-то мог бы и упомянуть королю о бардаке, который он здесь развёл.

— Может тебя не поставили в известность, но у короля с моим отцом возникла маленькая размолвка. Я не то что бы в сильном фаворе Его величества.

— В отличие от твоего доброго друга полковника Бринта.

Хэл резко вскинулся.

— Фин. Это низко.

— Да кого колышет: высоко, низко — если ты добьёшься заслуженного успеха?

— Меня, — отрезал он, затягивая ремень на пряжке. — К успеху ведут правильные поступки. Трудолюбие, преданность, исполнение приказов. К успеху не ведёт то, как… как…

— Как что?

— Как ведёшь себя ты.

У неё возникло внезапное, всеохватное желание сделать ему больно. Захотелось сказать, что она легко вышла бы замуж за человека, чей отец не считался бы величайшим изменником своего поколения. Захотелось ткнуть его носом, что место досталось ему лишь при покровительстве её отца и её беспрестанных обхаживаниях, и что по своим же собственным заповедям он бы сейчас проявлял трудолюбие и преданность лейтенантом заштатного гарнизона. Захотелось вдолбить ему, что он — хороший человек, но мир не таков, каким его воображают хорошие люди. По счастью, он уступил первым.

— Фин. Прости. Я знаю, ты хочешь нам добра. Я знаю, ты уже сделала уйму всего для меня. Ты — моё незаслуженное счастье. Просто… позволь мне поступать по-своему. Прошу. Просто пообещай, что не совершишь ничего… опрометчивого.

— Обещаю. — Она проследит, чтобы все, что она совершит, было хорошо продумано. Либо просто нарушит свои обещания. Не до посинения же серьёзно к ним относиться.

Он улыбнулся, отчасти облегчённо, и наклонился поцеловать её. Она вернула поцелуй вполсердца, но когда почувствовала, как поникли его плечи, вспомнила, что сегодня он рискует собой, ущипнула его щёку и потрепала её. — Я тебя люблю. — Ведь ради этого она сюда и приехала? Зачем же ещё месить грязь вместе с солдатами? Чтобы быть с ним. Поддерживать. Направлять в нужную сторону. Известно Судьбам, ему это требовалось.

— А я тебя люблю больше, — ответил он.

— Это не состязание.

— Разве? — И он вышел, запахивая китель. Она любила Хэла. По-настоящему. Но если она будет ждать, пока его честность и добрый нрав обеспечат им заслуженное положение, ей придётся ждать, покуда падут небеса.

А она не собиралась доживать свои дни женой какого-то там полковника.

Капрал Танни давным-давно заработал в армии Его величества убийственную репутацию чемпиона по сну. Он мог спать на чём угодно, в любой ситуации и мгновенно просыпаться в полной боеготовности и в ещё лучшей готовности отвертеться от боя. Он проспал весь штурм Ульриоха в переднем окопе, за пятьдесят шагов от бреши, и проснулся как раз вовремя, чтобы проскочить между трупов, когда бой сошёл на нет, и зацапать свою долю трофеев, не менее весомую, чем у тех, кто в тот день по-настоящему обнажал клинки.

Вот и охапка сырого валежника под накрапывающей изморосью, без ничего, кроме вонючей промасленной шкуры над головой, была для него не хуже пуховой перины. Его новобранцы смежали веки далеко не так крепко. Зябкой предрассветной мглой Танни резко пробудился, с полковым знаменем в руке, прижимаясь спиною к дереву. И пальцем приподнял шкуру, чтобы увидеть, как на мокрой траве сгорбились двое.

— Так что ль? — пищал Желток.

— Нет, — прошептал Уорт. — Трут вот сюда, потом врежь, как…

Танни в долю секунды оказался на ногах, наступил на горку скользких палочек и раскатал её подчистую.

— Не жечь костров, дундуки! Коли враг и не заметит пламя, то уж точно усечёт дым! — Хотя едва ль у Желтка вышло бы зажечь эту жалкую кучку гнилух и за десять лет. Он кресало-то держать толком не умел.

— Тогда как же нам приготовить грудинку, капрал? — Уорт протянул котелок, внутри лежал бледный, неаппетитный ломоть.

— Никак.

— Нам её есть сырой?

— Не советовал бы, — ответил Танни, — особенно тебе, Уорт, принимая во внимание чувствительность твоего желудочно-кишечного тракта.

— Моего чего?

— Слабого живота.

Его плечи поникли.

— Что же тогда нам есть?

— А что у вас есть?

— Ничего.

— Вот его и ешьте. Разве что сыщете чего получше. — Танни был необычайно сердит, даже без учета подъёма до восхода. Засело назойливое ощущение, что недавно он был чем-то дико раздосадован, вот только никак не врубался, чем именно. Покуда не вспомнил сомкнувшуюся над лицом Клиге мутную воду и не пнул позорище Желткова очага в сочащиеся каплями кусты.

— Недавно прибыл полковник Валлимир, — прогундел Желток, как будто только этого и не хватало Танни для поднятия настроения.

— Чудесно, — зашипел он. — Может его вы и съедите.

— Может с ним подвезли и еду.

Танни презрительно усмехнулся.

— Офицерьё — всегда геморрой, а наш малыш Валлимир самой дрянной породы.

— Глупый? — пробубнил Уорт.

— Умный, — сказал Танни. — И честолюбивый. Из тех офицеров, что лезут к повышению по телам простых людей.

— А мы — простые люди? — спросил Желток.

Танни пристально взглянул на него.

— Лично ты, пиздец, сама простота. — Желток даже вроде бы подовольнел. — Не слыхать, как там Ливерлидер?

— Ледерлинген, капрал Танни.

— Знаю я, Уорт, как его зовут. Я специально произношу неправильно, потому что мне так смешнее. — Он досадливо пшикнул. С началом сей кампании его планка смешного и в самом деле резко упала.

— Ничего про него не знаем, — промолвил Желток, печально взирая на заброшенный кусок грудинки.

— Ну хоть так, и то ладно. — И затем, когда двое салаг тупо на него посмотрели: — Лепролюбер отправился сообщить, где мы, передвигальщикам оловянных солдатиков. Вероятно, он же и доставит сюда приказы.

— Какие приказы? — спросил Желток.

— Откуда мне нахрен знать, какие приказы? Но всякий приказ к худу. — Танни хмуро всмотрелся в сторону опушки. Сквозь гущу стволов, веток, теней и тумана особо много не разглядеть, но вдалеке можно расслышать звук разлившегося ручья. Тот впитал половину дождя, выпавшего этой ночью. Другую половину, судя по ощущениям, впитало нижнее бельё капрала. — Может быть даже приказ наступать. Переправиться через речушку и ударить во фланг северянам.

Уорт осторожно поставил на землю котелок и схватился за живот.

— Капрал, мне бы…

— Ну, прямо здесь уж точно не надо, угу?

Уорт, уже возясь с поясом, ринулся в темнеющие заросли. Танни присел, опершись спиной о ствол, выудил фляжку Желтка и чуточку отхлебнул.

Желток облизал свои бледные губы.

— Можно мне…

— Нет. — Танни наблюдал за рекрутом, прищурив глаза и отхлёбывая снова. — Разве что ты готов кое-чем расплатиться. — Молчание. — Тогда свободен.

— Эх, палатку бы сейчас, — прошептал Желток таким мягким голосом, что его едва можно было расслышать.

— Согласен, если б они не остались с лошадьми. К тому ж король посчитал нужным обеспечить своих верных солдат палатками нового, восхитительно негодного образца, которые текут по всем швам. — Создавая тем самым прибыльный рынок сбыта старых образцов, где Танни уже дважды красиво погрел руки. — Да и где б ты её здесь поставил? — И он поелозил спиной по дереву, скребя кору зачесавшимися лопатками.

— Что нам делать? — задал вопрос Желток.

— Ровным счетом ничего, воин. В отсутствие явных и чётких указаний об ином хороший солдат всегда ничего не делает. — В узеньком треугольнике меж чёрных ветвей небо начало проясняться блеклыми, нездоровыми оттенками. Танни сморщился и прикрыл глаза. — Сидючи дома ни за что не поймёшь о войне одной важной вещи — какая же она до черта нудная.

Вот так он уже снова спал.

Снился Кальдеру всё тот же сон.

Скарлингов зал в Карлеоне, полумрак теней, за высокими окнами слышится река. Много лет назад, когда отец был королём Севера. Он видел, как более молодой он сам восседает на Скарлинговом троне и противно смеётся. Насмехается над связанным Форли Слабейшим. Над которым стоит Дело-Дрянь, занеся секиру.

Кальдер знал, что это сон, но ощутил прежний стылый ужас. Попытался закричать, но рот оказался забит кляпом. Попытался двинуться, но оказался связан — туго, как Форли. Связан тем, что сделал, и тем, что нет.

— Что будем делать? — задал вопрос Дело-Дрянь.

И Кальдер ответил.

— Убей его.

Когда опустилась секира, он проснулся, опутанный одеялами. По комнате расплывалась чернота. Не было той тёплой волны облегчения, которая наступает, когда ты пробуждаешься от кошмара. Кошмар уже стал явью.

Кальдер соскочил с кровати, растирая потные виски. Ведь он давным-давно плюнул быть хорошим человеком, разве нет?

Тогда почему ему до сих пор снятся подобные сны?

— Мир? — Кальдер моментально вскинул голову. Сердце подскочило до самых рёбер. В углу, на кресле, раскинулась великая тень. Тень, чернее самой тьмы. — Болтовня о мире в тот раз и довела тебя до изгнания.

Кальдер выдохнул.

— И тебе доброго утра, брат. — На Скейле доспехи, хотя и не удивительно. Кальдер уже склонялся к мысли, что тот в них спит.

— А я-то думал, ты умный! В таком духе ты так доумничаешься, что вернёшься в грязь, а с тобою и я. Вот и будет тогда всё отцовское наследие. Мир? В одном дне от победы?

— Ты что, не видел их лиц? Даже на совете было полно готовых отбросить оружие, хоть в одном дне до победы, хоть нет. Скоро наступят иные, тяжкие дни, и вот тогда всё больше и больше народа будет думать по-нашему…

— По-твоему, — отрубил Скейл. — Меня ждёт битва. Человека не станут считать героем за разговоры.

Кальдер никак не смог удержаться от ехидной желчи.

— Может Северу-то и надо поменьше героев, да побольше умеющих думать. Умеющих строить. Может отца и помнят за битвы, но наследие Бетода — дороги, что он проложил, поля, что он расчистил, города, и кузни, и пристани, и…

— Он построил дороги, чтобы его армии шли на бой. Он расчистил поля, чтобы их накормить. Города рождают солдат, кузни куют мечи, пристани везут оружие.

— Наш отец сражался, потому что был должен, не потому что…

— Это Север! — проревел Скейл, голосом, от которого задребезжала вся хибара. — Сражаться должны все! — Резко потеряв уверенность в себе и самую малость напугавшись, Кальдер сглотнул. — Хотят они или нет. Рано или поздно, сражаться должны все.

Кальдер облизал губы, не готовый признать поражение.

— Наш отец предпочитал добиваться своего словами. Люди слушались…

— Люди слушались, потому что знали — в нём была сталь! — Скейл кулаком врезал по подлокотнику кресла, древесина треснула. Затем ударил снова и тот отломился, стукаясь об дощатый пол. — Знаешь, что я помню из его наставлений? «Добивайся словами всего, что только можно, ибо от слов не убудет, вот только речи вооружённого, звучат гораздо приятнее. Поэтому на переговоры захвати с собой меч». — Он встал и что-то швырнул через всю комнату. Кальдер пискнул, отчасти поймав, а отчасти больно получив этим в живот. Тяжёлый и прочный, металл тускло светился. Его меч, в ножнах. — Пойдём выйдем. — Скейл навис над ним. — И захвати с собой меч.

Снаружи ветхой избы едва ли светлее. Лишь первый мазок зари в тяжёлом восточном небе выделял кромешно черных Героев на вершине холма. Яростный ветер усиливался, колыхал волнами ячмень, хлестал моросью в глаза, вынудив Кальдера крепко обхватить себя руками. На жерди у дома пугало танцевало сумасшедшую джигу, рваные рукавицы то и дело подманивали себе пару. Клейлова стена, копна мха высотою по грудь, сбегала на поля с возвышенности справа от них, а в конце забиралась на пологий бок Героев. Под защитой стены сгрудились Скейловы люди, большинство всё ещё куталось в одеяла. Кальдеру страшно хотелось очутиться на их месте. Он не сумел вспомнить другого раза, когда бы так рано смотрел на мир, и тот оказался ещё более противным местом, чем обычно.

Скейл указал на юг, сквозь пролом в стене, вдоль обезображенного лужами тракта.

— Половина моих людей в укрытиях, наблюдают за Старым мостом. Когда Союз попробует пройти, мы их, козлин, остановим.

Кальдер, естественно, не хотел ничего отрицать, но был вынужден задать вопрос.

— Сколько теперь союзных там, за рекой?

— Много. — Скейл посмотрел на него, как бы подначивая что-нибудь сказать. Кальдер лишь почесал голову. — Ты остаёшься здесь, сзади, с Бледным Призраком и другими, за Клейловой стеной. — Кальдер кивнул. Оставаться за стеной смахивало на задание ему по плечу. — Всё же, рано или поздно, мне, вероятно, понадобится твоя помощь. Когда я пошлю за тобой, выступай. Будем биться вместе. — Кальдер вздрогнул под ветром. Это уже менее смахивало на задание ему по плечу. — Я верю, что ты так и сделаешь, правда?

Кальдер понуро скосил глаза.

— Конечно. — Принц Кальдер, второе название верности. — Я тебя не подведу. — Храбрый, мужественный, добрый Принц Кальдер.

— Несмотря на наши потери, мы всё ещё есть друг у друга. — Скейл положил на плечо Кальдера большую ладонь. — Непросто, да? Быть сыном великого человека. Можно подумать, у тебя сразу есть всё необходимое — готовое уважение, заранее взятый взаймы почёт. Но это так же легко, как семенам громадного дерева прорасти в его удушливой тени. Мало кто пробьётся к собственному солнцу.

— Айе. — Кальдер не стал упоминать, что быть младшим сыном великого человека — испытание вдвойне. В этом случае перед тобой два дерева, к которым надо приложить топор, прежде чем можно будет раскинуть под солнцем свою листву. Скейл кивком указал на Скарлингов Перст. Несколько костров всё ещё мигали по бокам холма, там, где расположили лагерь стодороговы люди. — Если мы не выстоим, Бродда Стодорог должен прийти на помощь.

Кальдер вскинул брови.

— Уж лучше я подожду, пока мне на выручку прискачет сам Скарлинг, чем положусь на этого гада.

— Тогда остаёмся ты да я. Мы не всегда бываем в согласии, но мы семья. — Скейл протянул руку, и Кальдер её принял.

— Семья. — Полусемья, уж точно.

— Удачи, брат.

— И тебе. — Полубрат. Кальдер смотрел, как Скейл вспрыгнул на коня и резво пришпорил его вниз по тракту на Старый Мост.

— Имеется предчувствие — сегодня тебе одной удачей не обойтись, твоё высочество. — Дно Канавы присел под протекающим сломанным крыльцом, его видавшая виды одежда и видавшее виды лицо сливались с видавшей виды стеной.

— Не знаю. — Отмель сидел, запеленавшись в серое одеяло, торчала лишь смеющаяся голова — её будто отрубило от тела. — Самая большая гора самой отборной удачи тоже может сработать.

Кальдер, в гнетущем молчании, отвернулся от них, давя угрюмую мину на поля к югу. У него было предчувствие, что они говорят правду.

Перекопали не только их кусок земли. Значит, ночью умерло ещё несколько раненых. Под дождём виднелись небольшие разрозненные кучки людей, согбенных скорбью, или, скорее всего, жалостью к себе, что внешне выглядит примерно также, и тоже вполне подходит для похорон. Доносились пустые скороговорки вождей, выдержанные в том же самом жалостливом тоне. Одним из них был Полноги. Он стоял не далее, чем в двадцати шагах, над могилой кого-то из названных Доу, и нежно посматривал на неё мокрыми глазами. Самого Доу, будь уверен, не видать. Мокрые глаза как-то не в его духе.

Тем временем, дневные дела начинались обыденно, как будто погребальные отряды сами были невидимками-призраками. Люди ворчали, выползая из сырых постелей, проклинали мокрую одежду, протирали мокрые доспехи и оружие, искали еду, отливали, чесались, высасывали со вчерашних бутылок последние капли, мерились отнятыми у Союза трофеями, ржали над всякими шутками. Чересчур громко ржали — ведь все знали, что сегодня им выпадет много поганой работы, и надо захватить с собой смех туда, где им предстоит оказаться.

Утроба глянул на своих — все опустили головы. Все кроме Виррана, который выгнулся назад, сложив руки, приобнял Отца Мечей и подставил язык трепету дождя. Утроба немножко разозлился на него и немножко ему позавидовал. Хотелось бы и ему прослыть психом и не быть обязанным волочить пустую тягомотину. Но есть правильный способ делать дела, и ему от него не отвертеться.

— Что делает человека героем? — спросил он сырой воздух. — Великие подвиги? Грозное имя? Громкие песни и громкая слава? Нет. Моё мнение — это стоять за свою команду. — Вирран прохрюкал согласие и снова высунул язык. — Брак-и-Даин, пятнадцать лет назад сойдя с холмов, четырнадцать из них воевал вместе со мной и всегда сперва думал о своей команде, а потом о себе. Не счесть сколько раз здоровенный детина спасал мне жизнь. Всегда находил доброе слово, всегда весёлое. Кажись, он даже Йона насмешил один раз.

— Два, — произнёс Йон с ещё более жёстким, чем обычно, лицом. Ещё чуточку жёстче и он смог бы отшибать им куски Героев.

— Он никогда не жаловался. Разве только что не хватало еды. — Тут у Утробы поехал голос, и он издал какой-то запыханный писк. Охрененно глупый звук для вождя, особенно в такой момент. Он прочистил глотку и загремел снова. — Браку всегда не хватало еды. Он умер… мирно. И, по-моему, был бы этим доволен, хоть и любил добрую схватку. Умереть во сне гораздо лучше, чем умереть от стали в кишках, что б там не пелось в песнях.

— Песни идут на хуй, — произнесла Чудесная.

— Айе. На хуй. Мне и в самом деле неведомо, кто здесь похоронен. Но будь это сам Скарлинг, он должен гордиться честью, делить землю с Брак-и-Даином. — Утроба оскалился. — А иначе — идёт он тоже на хуй. Возвращайся в грязь, Брак. — Он преклонил колено, не слишком-то и притворяясь, что ему больно, ибо коленная чашечка, по ощущениям, вот-вот вылетит. Зачерпнул полной горстью сырой чернозём и вытряс его поверх всего остального.

— Возвращайся в грязь, — прошептал Йон.

— Возвращайся в грязь, — вторила эхом Чудесная.

— Глядя на светлую сторону, — произнёс Вирран, — замечу, все мы туда и идём, каждый своею дорогой. Разве нет? — Он огляделся, видимо рассчитывая, что поднимет им настроение, а когда этого не случилось, пожал плечами и отвернулся.

— Старина Брак готов. — Скорри присел на корточки у могилы, положив руку на влажную почву, и нахохлил бровь, будто размышляя над трудной загадкой. — Не верится. Однако, хорошая речь, вождь.

— Понравилась? — Утроба сморщился, поднимаясь и отряхивая с рук землю. — Не знаю, сколько таких речей я ещё выдержу.

— Айе, — прошептал Скорри.

— Видать, такие вот настали времена.

— Подъём.

Ручей сердито отпихнул его ногу. Он в любом случае не обрадовался бы тычку сапогом под рёбра, а уж особенно не от Терпилы, и особенно не тогда, когда ему казалось, что он только что уснул. Он долго лежал без сна во тьме, вспоминая, как Коль Трясучка колет ножом того мужика, и ворочался под одеялом. Не в силах спокойно улечься. Из-за неудобного одеяла, или от мысли, как тычет тот крошечный ножик. — Чего?

— Союзные близко, вот чего.

Ручей откинул одеяло и метнулся через коряво обшитую досками комнату, пригибаясь под низкой балкой. Сон и злость позабылись сразу. Он пинком захлопнул скрипнувшую дверцу большого посудного шкафа, оттолкнул с дороги Брейта со Стоддером и уставился в одно из узких оконец.

Он почти ожидал увидеть кромсающих друг друга на улочках Осрунга воинов. Кровавые брызги, и развевающиеся знамёна, и льющееся пение прямо под своим окном. Но с первого взгляда в городе было тихо. С рассвета прошло недолго, строчил дождь, обтягивая утлые домики маслянистой туманной завесой.

Где-то в сорока шагах за булыжной площадью бурлила бурая река, поднявшаяся от потоков дождевых вод с холмистой пустоши. Мост как-то не очень сочетался со всей связанной с ним кутерьмой — изношенное каменное перекрытие, ширины едва ли хватит разъехаться двум всадникам. На правой стороне стояла мельница, на левой — ряд низких домов, ставни открыты, и кое-где в окнах видны взволнованные лица, в основном глядящие на юг, прямо как Ручей. За мостом колеистая улица вела между плетней лачуг, вверх к частоколу южной границы города. Кажется, будто он различает блеклых в мороси людей, движущихся по настилам. Вроде бы пара из них уже стреляла из самострелов.

Пока он смотрел, внизу, из переулков на площадь начали сбегаться воины, выстраивая стену щитов на северном конце моста, под рёв человека в нарядном плаще. Впереди карлы, готовы тесно сцепить щиты. Позади трэли, копья готовы сбивать врага.

Да, всё верно. Битва на подходе.

— Тебе надо было сказать мне пораньше, — возмутился он, спеша к одеялу и в попыхах натягивая сапоги.

— Раньше не знал, — сказал Терпила.

— На. — Колвинг протянул Ручью кусок чёрного хлеба, от испуга его глаза округлились на полном, круглом лице.

От самой мысли о еде Ручья затошнило. Он хватанул меч, а затем осознал, что здесь негде его применить. Не похоже, чтобы ему досталось место у частокола, в стене щитов, или вообще где-нибудь ещё. Он посмотрел на лестницу, затем на окно, сжимая и разжимая пустой кулак. — Что делаем?

— Ждём. — Поток втянул по ступеням свою негнущуюся ногу на чердак. Кольчуга сверкала росой на его плечах. — Долгорукий поставил нас держать два дома, этот и тот, через улицу. Я буду там.

— Будешь там? — Ручей осознал, что проговорил испуганно, словно ребёнок спрашивает маму, неужели она и вправду собирается оставить его в темноте. — Сам видишь, некоторым нашим мальчишкам необходим мужчина, присматривать…

— Вот вы с Терпилой ими и будете. Веришь, нет — но ребята во втором доме ещё зеленее вас.

— Добро. Будем. — Ручей провёл всю последнюю неделю ропча на вечно околачивающегося рядом, осаживающего его Потока. Теперь же, при мысли об уходе бывалого товарища, он готов лишь ещё сильнее запаниковать.

— Здесь вас будет пятеро, и ещё пятеро в том доме. Других пацанов с раздачи оружия. Покамест главное — плотней укрепиться. Нижние окна забейте, чем только сможете. У кого есть лук?

— У меня, — ответил Ручей.

— И у меня. — Терпила поднял свой.

— У меня есть праща, — в надежде сказал Колвинг.

— Ты с ней как, ничего? — поинтересовался Терпила.

Мальчик грустно покачал головой.

— Всё равно у окна ей не помашешь.

— Так нафига про неё трепаться? — огрызнулся Ручей, ощупывая собственный лук. Его ладонь вся вспотела.

Поток прошёл к двум узким окошкам и указал на реку.

— Может статься, мы сдержим их за оградой, но на случай, если нет — мы строим щитовую стену на мосту. Если мы и там их не удержим, что ж, все кто с луками — начинайте стрелять. Однако, осторожно, не попадите в спину нашим, угу? Лучше не стрелять вообще, чем рисковать убить своего, а когда играет кровь, часто трудно заметить разницу. Остальные, кто внизу, будьте готовы отбить их от дома, если они доберутся сюда через площадь. — Стоддер закусил толстую нижнюю губу. — Не унывайте. Не доберутся, а даже если и так, то угодят в суровый оборот. Долгорукий сумеет дать сдачи, можете биться об заклад. Так что если они попытаются пролезть внутрь, просто не пускайте их, покуда не придёт подмога.

— Не пускать, — продудел Брейт, радостно коля в никуда своим копьём-палкой. По виду, он не смог бы им отогнать и кошку от цыплят.

— Вопросы? — По ощущениям, Ручей был без малейшего понятия, что надо делать, но один вопрос едва ли заполнит пустоту, и поэтому он молчал. — Ну, значит, добро. Если удастся, вернусь проверить. — Поток похромал к лестнице и был таков. Они остались сами по себе. Ручей снова поплёлся к окну, посчитав, что лучше так, чем ничего не делать. Но, насколько он сумел разобрать, там всё оставалось по-прежнему.

— Они уже за оградой? — Брейт привстал на цыпочки, пытаясь заглянуть за Ручьёво плечо. Его голос звенел от возбуждения, глаза разгорелись, как у мальчишки, которому не терпится узнать, что же ему подарят на день рождения. Его голос звучал так, как должен был чувствовать себя сам Ручей в преддверие битвы. Но он чувствовал себя иначе. Он чувствовал тошноту и жар, вопреки дующей в лицо сырой прохладе.

— Нет. А разве тебе не положено быть внизу?

— Пока их нет — не положено. Ведь не каждый день такое увидишь, правда?

Ручей оттёр его локтем.

— Свали и всё! От твоей вони меня мутит!

— Ладно, ладно. — Брейт прошаркал прочь, обиженно косясь, но Ручей был не в состоянии изливать приязнь. Лучшее, что получалось — не изливать завтрак, которого он не ел.

Терпила стоял у другого окна, с луком через плечо.

— Думал, ты будешь рад. На подходе твой шанс стать героем.

— Я рад, — отрезал Ручей. А также вконец не обосраться.

Мид устроил свою ставку в общем зале постоялого двора, просторном, по меркам Севера, как дворцовая палата, вдвойне высоком и с галереей на уровне второго этажа. Его и украшали всю ночь как дворец — роскошными гобеленами, наборными сервантами, позолоченными подсвечниками и всем прочим, подобающим личной резиденции лорда-губернатора убранством, за чудовищную цену перевезённым в повозках через пол-Севера. В углу примостилась пара скрипачей и, щёгольски улыбаясь друг другу, выпиливала бойкую камерную музыку. Работящие слуги Мида даже взгромоздили три непомерных картины маслом: два полотна, воссоздающие великие битвы Союзной истории, и, невероятно — сердито глядящий с высока портрет самого Мида в старинных доспехах. Финри некоторое время смотрела на него раскрыв рот, понятия не имея, смеяться ей или плакать.

Большие окна выходили на юг, на порабощённый сорняками двор, на восток, через усыпанные крапинками деревьев поля в сторону задумчивых чащ, и на север, где стоял городок Осрунг. Все ставни были распахнуты настежь, и по комнате плыл прохладный ветерок, путая волосы и перебирая бумаги. Офицеры сгрудились у северных окон и рьяно ловили взглядами обрывки штурма. Посередине Мид, в режущем глаз мундире алого цвета. Когда Финри мягко подошла к нему, он покосился и легонечко, неприязненно, усмехнулся, как брезгливый едок, выискавший насекомое в салате. Она ответила цветущей улыбкой.

— Можно мне позаимствовать вашу подзорную трубу, ваша милость?

Он кисло подвигал губами, но, оказавшись заложником этикета, вручил её.

— Конечно.

Дорога изгибалась к северу, грязная лента на грязных полях, запруженных раскинувшимся лагерем — палатки высыпали беспорядочно, будто проросшая за ночь грибница. За ними была земляная насыпь, что люди Мида накидали по темноте. За нею, сквозь дымку тумана и мороси, она едва различила частокол ограды Осрунга, пожалуй, даже с намёком на прислонённые осадные лестницы.

Её воображение заполнило пробелы. Шеренги марширующих воинов с приказом вперёд, на бревенчатую стену, мрачнолицых и решительных под ливнем стрел. Раненых волокут назад или бросают там, где они упали. Валятся камни, лестницы сталкивают с частокола, людей режут, как только им удаётся перелезть на настил, кричащих, сшибают копьями, и они бьются оземь внизу.

Хотелось бы знать, где среди всего этого играет в героя Хэл. В первый раз она почувствовала за него укол тревоги, холодную дрожь по плечам. Это не игра. Она опустила подзорную трубу Мида, закусывая губу.

— Где черти носят Ищейку с его оборванцами? — требовал ответа у капитана Хардрика лорд-губернатор.

— По-моему на дороге они были позади нас, ваша милость. Его разведчики наткнулись на сожжённую деревню, и лорд-маршал отпустил его разобраться. Они должны появиться здесь через час или два…

— Само собой. На его всезнающее пожатие плечами можно положиться, вот только когда на носу битва — что-то его не видать.

— Северяне по природе коварны, — бросил кто-то.

— Трусливы.

— Их присутствие лишь замедлило бы нас, ваша милость.

— Вот это верно, — фыркнул Мид. — Прикажите поднять в атаку все подразделения. Я хочу сокрушить их. Я хочу стереть в пыль этот город, и пусть каждый не спасшийся бегством северянин будет убит.

Финри не смогла удержаться.

— Разве не было б мудро оставить в тылу хотя бы один полк? Насколько я понимаю, леса к востоку не слишком тщательно…

— Вы взаправду считаете, что не прогадаете с замыслом, заменить меня вашим мужем?

Настала невозможно долгая пауза, во время которой Финри прикидывала, быть может она видит сон.

— Умоляю вас…

— Разумеется, как человек он вполне приятен. Храбр и честен, и всё прочее, о чём любят ворковать жёны. Но он дурак, и что ещё хуже, сын знаменитого изменника и впридачу женат на ведьме. Его единственный влиятельный друг — ваш отец, а дни вашего отца под солнцем измеряются скромными цифрами. — Мид говорил мягко, но не настолько мягко, чтобы его нельзя было легко расслышать. У одного молодого капитанчика от неожиданности отвисла челюсть. Кажется, Мид не столь уж тесно связан узами этикета, как она полагала.

— Я пресёк попытку Закрытого совета помешать мне занять место лорда-губернатора после брата, вы знали об этом? Закрытого совета. Вы в самом деле думаете, что какая-то солдатская дочка сможет преуспеть там, где потерпели неудачу они? Ещё один раз обратитесь ко мне без должного уважения, и я раздавлю вас вместе с вашим мужем как мелких, настырных, надоедливых вшей, коими вы и являетесь. — Он невозмутимо выдернул трубу из её обмякшей руки и направил на Осрунг, совершенно так, как если бы он ничего не говорил, а её вообще не существовало.

Финри полагалось выпалить какой-нибудь едкий ответ, но единственной вещью, пришедшей на ум, была неудержимая тяга врезать кулаком по стеклу подзорной трубы Мида и вогнать её тонкий конец ему в череп. В комнате стало отвратительно ярко. Скрипки резали уши. Лицо горело, как от пощёчины. Ей удалось лишь сморгнуть и смиренно удалиться. На другую сторону комнаты она плыла, казалось, совсем не перебирая ногами. Парочка офицеров, смотревших как она идёт, что-то пробормотали промеж себя, очевидно, участвуя в её безответном унижении и, несомненно, тоже им наслаждаясь.

— Вы здоровы? — спросила Элиз. — Вы бледновато выглядите.

— Я чувствую себя превосходно. — Точнее сказать, кипела яростью. Оскорблять её это одно, и ладно, она это заслужила. Оскорблять же мужа с отцом — дело совершенно другое. Такое, за которое старая гадина заплатит сполна, поклялась она.

Элиз придвинулась ближе.

— Что мы сейчас будем делать?

— Сейчас? Сидеть здесь как примерные девочки и рукоплескать, пока идиоты громоздят гробы.

— Ох.

— Не волнуйся. Попозже тебе дадут всплакнуть над раной-другой, а, если тебя обуяла печаль, то похлопай ресничками об ужасной никчемности всего этого.

Элиз сглотнула и посмотрела в сторону.

— Ох.

— Вот именно. Ох.

Итак, шла битва. У Ручья с Терпилой всегда было мало что сказать друг другу, и как только первые союзные стали с боем пробиваться за частокол, они не проронили ни слова. Лишь стояли у окон. Ручью хотелось, чтобы рядом оказались друзья. Или чтобы он усерднее старался сдружиться с парнями, которые оказались рядом. Но было уже слишком поздно.

В его руке лук, стрела наложена и тетива готова к бою. Она у него наготове уже более получаса, но нет никого, в кого бы он мог выстрелить. Ничего, что бы он мог поделать, только смотреть, и потеть, и облизывать губы, и смотреть. Сначала он всё ждал возможности разглядеть побольше, но теперь дождь истощился, показалось солнце, и вышло так, что Ручью стало видно гораздо больше, чем ему бы хотелось.

Союз в трёх или четырёх местах преодолел ограду, и изливался на город. Повсюду дрались, чёткие линии рассыпались на отдельные чёрточки, направленные во все стороны. Строя нет, лишь вал неразберихи и безумного шума. Будто в одной квашне замесили окрики и вой, грохот бьющей стали и треск древесины.

Ручей не был знатоком. Он даже не представлял, как можно хорошо разбираться во всём этом. Но чуял, что равновесие битвы сдвигается сюда, на южный берег реки. Всё больше и больше северян суетливо спешат по мосту назад, иные хромают или зажимают раны, иные орут и показывают на юг, выбираясь сквозь стену щитов на северном конце пролёта на площадь под Ручьёвым окном. В безопасность. Так надеялся он, чувствуя себя, однако, далеко не в безопасности. В такой дали от безопасности, как Ручью не доводилось бывать за всю жизнь.

— Дай посмотреть! — Брейт тянул Ручья за рубашку, пытаясь украдкой глянуть в окно. — Что происходит?

Ручей не знал, что сказать. Не знал, сможет ли вообще обрести голос. Прямо под ними кричал какой-то раненый. Захлёбывающимся, тошнотным криком. Ручью хотелось, чтоб он перестал. От него кружилась голова.

Частокол почти потерян. Он заметил на настиле одного высокого союзного, мечом показывающего на мост, хлопая по спинам людей, стекавших с лестниц по обеим бокам от себя. У ворот до сих пор держалось несколько дюжин карлов, сплотившихся у лохмотьев флага, выставив полукругом раскрашенные щиты, но их обложили и намного превосходили числом, с настила в них засвистели стрелы.

Некоторые дома, побольше, всё ещё оставались в руках северян. Ручей замечал в окнах людей, они выпускали наружу стрелы и ныряли обратно внутрь. Двери завалены и забиты, но вокруг, как пчёлы вокруг улья, кишат союзные воины. Несмотря на сырость, им удалось поджечь пару наиболее ветхих укреплений. Теперь валил коричневый дым и нёсся по ветру на восток, подсвеченный мелькающим, бледно оранжевым пламенем.

Из горящего здания в бой бросился северянин, обеими руками раскручивая над головой секиру. Ручей никак не мог его услышать, но было видно, что тот закричал. В песнях он забрал бы с собою многих, и с этой ношей гордо присоединился бы к мёртвым. Пара союзных отскочила в стороны, а остальные копьями оттолкнули его к стене. Одно копьё воткнулось в руку, и он выронил секиру, поднял другую руку вверх и снова закричал. Может быть «сдаюсь» или оскорбления, не важно. Ему пробили грудь, и он сполз по стене. На земле его добили, древки копий ходили вверх-вниз, словно двое бойцов вскапывали поле.

Широко распахнутые, слезящиеся глаза Ручья продолжали следить за домами — менее чем в сотне шагов отсюда, вдоль всего берега шла бойня, отчётливая и ясная. Кого-то, сопротивлявшегося, выволокли из лачуги и пригнули. Блеснул нож, а потом его столкнули в воду, и пока его уносило лицом вниз, те поплелись обратно в дом. Перерезали горло, подумал Ручей. Вот так, запросто, перерезали горло.

— Они взяли ворота, — прозвучал сдавленный голос Терпилы. Словно он впервые в жизни заговорил. Тем не менее, Ручей видел, что он прав. Они зарубили последних защитников, и вытаскивали засовы, и тянули, распахивали створки и сквозь арку прохода пробился свет.

— Клянусь мёртвыми, — прошептал Ручей, но наружу вышел лишь вздох. Сотни ублюдков хлынули в Осрунг, растекаясь в дыму, заливая островки-здания, наводняя улицы в направление моста. Тройной строй северян на северном конце стал в одночасье казаться жалкой преградой. Стена из песка против океана. Ручей мог разглядеть, как они поколебались. Почти что поникли. Мог почувствовать их жгучее желание присоединиться к тем, кто драпал по мосту назад, сквозь их ряды, пытаясь уйти от резни на том берегу.

Ручей её тоже чувствовал, зудящую тягу сбежать. Делать хоть что-нибудь — а единственное, что осталось в голове — это бегство. Его взгляд перепрыгнул на горящие постройки на южном берегу реки, сейчас пламя доставало выше, над городом стелился дым.

Ручей гадал, на что похоже оказаться в одном из тех домов. Нет выхода. Тысячи союзных молодчиков с грохотом молотят по дверям, по стенам, всаживают стрелы. Дым наполняет низкие комнатёнки. Раненые без надежд на пощаду. Пересчитывают последние боеприпасы. Пересчитывают мёртвых друзей. Нет выхода. Было время, от таких мыслей Ручью горячило кровь. Теперь же его сковал холод. На той стороне реки не возводили крепостей для защиты, там строили деревянные домики.

Точно такие, как тот, в котором был он.

Горст промокнул письмо, вложил в конверт и передал Младшему, который запечатал его шлепком красного сургуча и сунул в курьерский ранец с золотым солнцем Союза, вышитым замысловатой позолотой поверх кожи.

— В течение часа оно отправится на юг, — произнёс слуга, поворачиваясь, чтобы уйти.

— Превосходно, — произнёс Горст.

Но так ли это? Действительно ли важно, уйдёт оно раньше или позже, или Младший выбросит его в выгребную яму вместе с остальными лагерными нечистотами? В самом ли деле важно, чтобы король прочитал мою напыщенную туфту о напыщенной туфте генерала Миттерика с первым проблеском зари? Когда мне в последний раз приходил ответ? Месяц назад? Два? Простая записка — я что, слишком много прошу? Спасибо за верноподданную белиберду, надеюсь, ты молодцом держишься в ссылке?

Он с безучастным взглядом потеребил ссадины на тыльной стороне ладони, желая узнать, сможет ли до боли их расчесать. Поморщился, когда расчесал до гораздо более сильной боли, чем намеревался. Вечная тонкая грань. Он весь покрыт порезами, царапинами и синяками — и уже не мог и вспомнить, как их заполучил, но тяжелее всего боль утраты короткого клинка работы Кальвеса, утопленного где-то на мелководье. Одного из немногих пережитков тех времён, когда он был возвеличенным королём Первым стражем, а не автором презренных героических выдумок. Я совсем как брошенная влюбленная дева — слишком трушу, чтобы двигаться дальше, и с дрожью в губах цепляюсь за последние слабые воспоминания о подлеце, что меня покинул. Только я угрюмее, страшнее и голос у меня куда более писклявый. А ещё я развлекаюсь, убивая людей.

Он вышел из-под провисшего навеса палатки. Дождь стих до отдельных порхающих капель, и голубое небо местами даже прорвало покров окутавших долину туч. Простая радость подставить лицо солнышку наверняка должна была породить хоть какой-то проблеск настроения. Но нет, ничего, кроме невыносимой тяжести опалы. Дурацкие обязанности выстроились в до смерти осточертевшую очередь. Пробежка. Упражнения. Высри кучку говна. Напиши письмо. Ешь. Наблюдай. Напиши кучку говна. Высри письмо. Ешь. В кровать. Притворяйся, что спишь, и при этом полночи пытайся вздрочнуть. Подъём. Пробежка. Письмо…

Миттерик уже откомандовал одной неудачной попыткой взять мост. Десятый пехотный смелым, решительным рывком, не встретив сопротивления, пересёк пролёт под уханье победных воплей. При попытке построиться на том берегу, северяне встретили их градом стрел, а потом выскочили из замаскированных в ячмене ям, и напали с леденящим кровь воем. Кто бы ни командовал ими, дело он знал туго. Солдаты Союза отбивались стойко, но в окружении с трёх сторон их посекли и либо загнали в реку — беспомощно бултыхаться в воде, либо вдавили в адское месиво на самом мосту — в обнимку с теми, кто безрассудно попёр следом.

Затем из-за кустов южного берега показалась длинная шеренга арбалетчиков Миттерика и прочесала северян чудовищным залпом, и вынудила к повальному отступлению назад в свои ямы, оставляя трупы среди вытоптанных колосьев с их стороны моста. Всё же Десятый покромсали слишком крепко, чтоб он мог воспользоваться преимуществом открытого пространства, и теперь стрелки с обеих сторон обрывочно обменивались над водой боеприпасами, пока Миттерик с офицерами готовили следующую наступательную волну. А также, можно себе представить, и следующий ряд гробов.

Горст смотрел, как вьются и наползают на берег клубы гнуса, как под их роем плывут трупы. Мужество. Переворачиваются течением. Честь. Лицом вверх и лицом вниз. Солдатская преданность. Один размякший союзный герой приостановился передохнуть в камышах, с минутку покачиваясь на боку. Подплыл северянин, легонечко тюкнулся в него, снял с мели и неуклюже приобняв, увлёк в заводь мерзкой жёлтой мути. Ах, юная любовь. Может и меня кто-то прижмёт к груди после смерти. Перед нею что-то как-то не очень. Горсту пришлось оборвать зачатки впечатляюще неуместного смеха.

— Полковник Горст, кого я вижу! — Первый из магов вальяжно вышел вперёд, с посохом в одной руке и чашкой чая в другой. Он заинтересованно поизучал реку и её сплав, медленно и тяжко вобрал носом воздух и выдохнул наружу своё полное удовлетворение. — Ну что, так или иначе, нельзя сказать, что они предприняли плохую попытку. Успех это всегда здорово, но и в доблестном поражении тоже есть нечто великое, не находите?

Не нахожу, а уж я-то в поражениях разбираюсь.

— Лорд Байяз. — Кудрявый слуга мага разложил складное кресло, вытер воображаемые пылинки с холщовой седушки и низко поклонился.

Байяз, не чинясь, бросил в траву свой посох и сел — глаза закрыты, запрокинутое лицо улыбается навстречу крепнущему солнцу.

— Чудесная штука, война. Естественно, если воевать правильным способом ради праведной цели. Отделяет зёрна от плевел. Обнажает суть вещей. — Он щёлкнул пальцами с почти невероятным громким треском. — Общество без войн становится мягкотелым. Обрюзгшим. Как человек, что ест одни пироги. — Он потянулся и игриво стукнул Горста по руке, а затем притворно потряс ушибленные пальцы. — Ать! Бьюсь об заклад, вы-то одни пироги не едите?

— Нет.

Как буквально каждый, с кем заговаривал Горст, Байяз едва ли его слушал.

— Просто попросив, ход вещей не изменишь. Событиям надо устраивать хорошую взбучку. Кто бы говорил, что война ничего не меняет, ага, сейчас… они просто мало воевали, правда? Вместе с тем, отрадно видеть, что дождь теряет последние очаги сопротивления. А то он уже пел отходную моему эксперименту.

Эксперимент состоял из трёх исполинских труб матово-тусклого, чёрного металла, водружённых на огромные деревянные ложа. У каждой заделан один торец, а другой смотрел через реку, куда-то в направлении Героев. Их с превеликим трудом и тщанием установили на пригорке в ста шагах от палатки Горста. Беспрерывное громыханье людей, лошадей и оснастки продержало бы его без сна всю ночь, если бы он и так, как обычно, не ворочался в полуяви. Блуждая в дыму Дома удовольствий Кардотти, в отчаянных поисках короля. Глядя на лицо в маске во мраке лестичного прохода. Представ перед Закрытым советом — его снимают с должности, снова и снова рушатся опоры мирозданья. Жгутом сплетаясь с Финри, обхватывая её. Обхватывая дым. Кашляя дымом, спотыкаясь по изгибам коридоров Дома…

— Достойно жалости, не так ли? — спросил Байяз.

На миг Горсту показалось, что маг прочёл его мысли. И да, блядский рот, он прав.

— Прошу прощения?

Байяз раскинул руки, чтобы заключить в рамку сцену копошащей бурной деятельности.

— Все людские деяния, по-прежнему зависят от переменчивой милости небес. А война больше всех. — Он снова глотнул из чашки, сморщился и выплеснул остатки в траву. — Как только мы научимся убивать в любое время суток, зимой и летом, при любой погоде, что ж, вот тогда мы и станем цивилизованными, хм? — И, посмеиваясь про себя, отошёл.

Двое стареньких адептов Университета Адуи шаркая, приблизились, точно пара жрецов, удостоенных личной аудиенции с самим Богом. Тот, кого звали Денка, был бледен, как нежить, и трясся. У того, которого звали Сауризином, морщинистый лоб блестел от пота, выступающего вновь с той же скоростью, с какой он его утирал.

— Лорд Байяз. — Он попытался одновременно согнуться в поклоне и улыбнуться, не сумев до конца справиться ни с тем, ни с тем. — По моему мнению, погода улучшилась до допустимой для испытания устройств отметки.

— Наконец-то, — процедил маг. — Тогда чего вы ждёте, праздника Середины зимы?

Старички отбежали, Сауризин сварливо ругал своих сотрудников. У ближней трубы возникла пылкая дискуссия с дюжиной механиков в фартуках, состоявшая из взмахов руками, тыканья пальцами в небеса и отсылок к каким-то медным приборам. Наконец, один принёс длинный факел в языках пламени с просмоленной стороны. Адепты и их приспешники посеменили прочь и пригнулись за бочками и ящиками, затыкая уши. Факелоносец продвинулся ближе, со всей бодростью приговорённого на эшафоте. Вытягивая руку, прикоснулся головнёй к верху трубы. Вылетела пара искр, взвился язычок дыма, послышались едва уловимые хлопки и шипение.

Горст обеспокоился.

— Что это за…

Грянул чудовищный, непомерный взрыв, и он, отпрянув, упал на землю, обхватывая голову руками. Он не слышал ничего подобного, с тех пор как гурки подожгли свой заряд и разнесли в мелкий щебень сотню шагов стены при осаде Адуи. Стражники в ужасе выглядывали из за щитов. Утомлённые работяги, раззявив рты, приплелись, оторвавшись от своих костров. Остальные изо всех сил старались угомонить напуганных лошадей, двое из которых вырвали коновязь и стуча ею на ходу, галопировали отсюда подальше.

Горст медленно, опасливо встал. С торца одной из трубок плавно сочился дымок, вокруг сгрудились механики. Денка и Сауризин яростно спорили друг с другом. Какой предполагался выход от устройства помимо шума, Горст не имел и малейшего понятия.

— Что ж. — Байяз воткнул палец в ухо и покрутил им. — По крайней мере, громкость не ниже ожидаемой.

Эхо принесло раскат с того края долины. Что-то навроде грома, хотя на взгляд Утробы погода, наоборот, прояснялась.

— Слышал? — спросил Полноги.

Утроба лишь пожал небу плечами. Пока что ещё полно туч, даже если проглядывает несколько голубых лоскутков.

— Может, снова дождь.

У Доу голова занята другим.

— Как дела на Старом мосту?

— Они пришли сразу с рассветом, но Скейл выстоял, — доложил Полноги. — Прогнал их обратно.

— Скоро они двинутся снова, недолго ждать.

— Однозначно. Думаешь, он справится?

— Если нет — у нас беда.

— Половина его воинов на той стороне долины под началом Кальдера.

Доу прыснул.

— Как раз тот боец, кого б я поставил прикрывать спину, выходя биться насмерть.

Полноги и пара других засмеялись.

Есть правильный способ делать дела, по крайней мере, в понятии Утробы, и в него не вписывается разрешать людям ржать за спиной над твоими друзьями, какими бы смешными те не были.

— Ты этого парня ещё плохо знаешь, — сказал он.

Полноги широко и ехидно ухмыльнулся.

— Забыл, вы же с ним близки.

— Почитай, что вырастил мальца, — пояснил Утроба, выпрямляясь и бросая вызывающий взгляд.

— Теперь понятно.

— Что?

Доу резко перебил их, теряя терпение.

— Эй, вы, будете дрочить Кальдеру когда стемнеет. На случай, коли до вас не допёрло, сейчас у нас дела поважнее. Что в Осрунге?

Полноги напоследок посмотрел на Утробу, затем повернулся к вождю.

— Союз за оградой, бои в южной части города. Долгорукий, всё же, выстоит.

— Ему бы лучше, — рыкнул Доу. — А в середине? Кто-то движется к отмелям?

— Они постоянно ходят вдоль берега, но не…

Голова Полноги исчезла, и что-то попало Утробе в глаз.

Раздался оглушительный треск, а потом он больше ничего не слышал, кроме тонкого, протяжного звона.

Его крепко садануло в спину, и он упал, покатился, вскарабкался на ноги, согнулся, как пьяный. Земля ходила ходуном.

Доу выхватил секиру, куда-то ею махал, выкрикивал, но Утроба слышал не его. А одни чокнутые колокольца. Повсюду стояла пыль. Удушливые тучи, как туман.

Он чуть не растянулся на безголовом теле Полноги — из него ручьём текла кровь. Что тело принадлежало ему, было ясно по вороту плаща. Заодно он потерял и руку. Полноги. Не Утроба. У него обе на месте. Он проверял. Но на ладонях кровь, и непонятно чья.

Пожалуй, надо бы вытащить меч. Он потянулся к рукояти, но не рассчитал, на каком расстоянии она находится. Вокруг тенями во мгле сновали люди.

Утроба протёр уши. Всё равно ничего, только звон.

На земле сидел карл, беззвучно ревя, впившись в окровавленную кольчугу. Из неё что-то торчало. Слишком толстое для стрелы. Осколок камня.

Напали? Откуда? Пыль оседала. Люди мотались туда-сюда, сшибались друг с другом, склонялись над ранеными, махали руками на все четыре стороны, прикрывая лица.

Верхняя часть одного из Героев до половины пропала, древний камень раскололся, обнажая свежую, искристую грань. У его основания лежали мертвые. Не просто мёртвые. Растерзанные в клочья. Перекрученные и смятые. Разодранные и выпотрошенные. Изувеченные так, как Утроба досель и не видывал. Даже после чёрных дел Девяти Смертей в Высокогорье.

Посреди тел и валунов сидел живой подросток, он моргал, размазывая кровь, над обнажённым мечом у себя на коленях, в руке застыл точильный камень. Ни намёка, каким образом он уцелел, если это и впрямь было так.

Всплыло лицо Виррана. Губы шевелились, видимо он что-то говорил, вот только Утроба слышал один хруст.

— Чего? Что? — Даже его собственная речь не доносила ни звука. Ткнул пальцами в лицо. Болит. Сильно. Утроба провёл по лицу рукой, и пальцы оказались в крови. Но ладони были в крови и до этого. Как и всё остальное.

Он попытался оттолкнуть Виррана, обо что-то запнулся и тяжело опустился на траву.

Пожалуй, всем будет лучше, если он чутка посидит.

— Есть! — заклокотал Сауризин, потрясая небу загадочным набором медных винтов, стержней и линз, точно престарелый воин бряцает мечом в честь победы.

— Прямиком в точку со второго разряживания, лорд Байяз! — Денка не мог сдержать восторг. — Один из камней на холме разрушен прямым попаданием!

Первый из магов поднял бровь.

— Вы так говорите, словно цель испытаний — разрушить как можно больше камней.

— Я уверен, что и северяне вблизи вершины подверглись значительному урону и смятению.

— Значительному урону и смятению! — эхом откликнулся Сауризин.

— Отличные вещи, которым стоит подвергать врагов, — заметил Байяз. — Продолжайте.

Настрой пары адептов поблек. Денка облизал губы.

— Было бы благоразумно проверить устройства на предмет повреждений. Никто не знает, как последовательность частых разряживаний может сказаться…

— Вот давайте и выясним, — сказал Байяз. — Продолжайте.

Очевидно, что продолжать два старичка страшно боялись. Но всё же куда меньше, чем Первого из магов. Они прошаркали обратно к трубам, где начали распекать несчастных механиков, точно так же как распекали их самих. И, несомненно, механики дадут разгон рабочим, а рабочие отстегают мулов, а мулы будут пинать собак, а собаки хватать зубами ос, и если повезёт, какая-нибудь оса вопьётся Байязу в толстую жопу, и колесо жизненной справедливости провернётся в очередной раз…

Поодаль, к западу, как раз сейчас завершалась вторая попытка наступления на Старый мост, достигнув не большего, чем первая. В этот раз какой-то дурной советчик подсказал пересечь реку на плотах. Двое из них переломились сразу после отплытия, оставляя пассажиров барахтаться на мелководье, либо весом доспехов утягивая на дно в местах, где поглубже. Остальные весело понесло вниз по течению, и пока воины на борту бесполезно размахивали руками и вёслами, вокруг них булькали стрелы.

— Плоты, — прошептал Байяз, оттягивая щёку и отсутствующе теребя короткую бороду.

— Плоты, — прошептал Горст, наблюдая, как неистово офицер потрясает мечом другому берегу. Дотянуться до него ему было не проще, чем до луны.

Раздался новый грохот взрыва, за ним незамедлительно последовал хор охов, вздохов и радостных кличей от разбухшей толпы зрителей, выстроившейся любопытствующим полумесяцем на гребне подъёма. В этот раз Горст даже не дёрнулся. Изумительно, насколько быстро, невозможное превращается в обыденность. Из ближней трубы снова сочился дымок, потихоньку поднимаясь вверх, чтобы присоединиться к едкой пелене, уже нависшей над экспериментом.

Жуткий грохот снова прокатился откуда-то с юга, из-за реки поднимался дым.

— Какого рожна они там затеяли? — бормотал Кальдер. Даже стоя на стене, он ни хрена не видел.

Так он провёл в ожидании всё утро. Шагая вверх-вниз — сперва под дождём, потом на сухую. Накручивая себя — минуты ожидания растягивались в эпохи, мысли бились пойманной в кувшин ящерицей. Всматриваясь на юг, не в силах различить ни хрена. Волнами накатывали отголоски боя, звуча порой отдалённо, а порой и тревожно близко. Но на помощь никто не звал. Назад вернулось лишь несколько раненых — скупая подмога дрожащим кальдеровым нервам.

— Есть новости, — сказал Бледный Призрак.

Кальдер вытянулся, прикрывая глаза от света. Ганзул Белоглазый бешено скакал от Старого моста. Однако, когда он натянул поводья, на морщинистом лице проступила улыбка, даря Кальдеру проблеск надежды. Броситься в бой прямо сейчас казалось почти такой же доброй вестью, как и вообще не участвовать в нём.

Он поставил сапог на створку ворот — он надеялся, так будет мужественно, пытаясь говорить холодно, как снег, при этом его сердце пылало.

— Неужто Скейл попал впросак?

— Покамест впросак влипли южане, вот тупорылое мудачьё. — Белоглазый стянул шлем и рукавом вытер лоб. — Скейл отбивал их дважды. Первый раз они почапали в лоб, словно решили, что мы сдали им мост. Твой брат быстро излечил их от заблуждения. — Он хихикнул про себя. Бледный Призрак присоединился. Кальдер добавил собственный смешок, хоть на вкус тот оказался кисловатым. Как и всё сегодня.

— Во второй раз они взяли плоты. — Белоглазый повернул голову и сплюнул в ячмень. — Я бы объяснил им, что течение слишком сильное для такой затеи.

— Какое счастье, что они тебя так и не спросили, — заметил Бледный Призрак.

— Ага. Я бы посоветовал вам, парни, присесть и снять сапоги. Таким раком мы их весь день продержим.

— Дня впереди ещё дофигища, — пробормотал Кальдер. Что-то промелькнуло мимо. Первая мысль — птица скользит сквозь ячмень, но оно чересчур велико и быстро. Оно скакнуло в поля, взметая охапки стеблей и прочих ошмётков, пропахивая на ниве длинный шрам. В паре сотен шагов к востоку, у травянистого подножья Героев, оно врезалось в Клейлову стену.

Взмыли разрушенные камни, закрутились высоко вверх, проливая дождём громадную тучу пыли и мелких кусков. Кусков палаток. Кусков снаряжения. Кусков людей, как стало ясно Кальдеру, ведь воины стояли лагерем по всей длине стены.

— Клянусь… — проговорил Ганзул, раскрыв рот при виде летящих обломков.

Донёсся звук, будто хлестнули бичом, только в тысячу раз громче. Конь Белоглазого встал на дыбы и тот съехал с седла, опрокидываясь в ячмень, неистово размахивая руками. Со всех сторон бойцы глупо таращились и голосили, доставали оружие или бросались наземь.

Последнее казалось неплохой идеей.

— Бля! — выдохнул Кальдер, слетая с ворот и кидаясь в канаву, его стремление выглядеть мужиком стократ перевесило стремлением остаться в живых. Вокруг загремели комья земли и камни, будто град в межсезонье, подскакивая, звонко стуча по броне.

— Глядя на светлую сторону события, — сказал не сдвинувшийся с места Бледный Призрак, — это участок стены Стодорога.

Слуга Байяза опустил подзорную трубу с лёгким налётом разочарования на устах.

— Неуправляемо, — объявил он.

Чудовищное преуменьшение. Устройства разряжались примерно две дюжины раз, и их боеприпасы, судя по виду большие шары из металла, а то и камня, вразнобой летели на склон холма, на поля с обеих его сторон, в рощу у подножия, в синее небо, а один негаданный раз прямиком в реку, взметая фонтанище неимоверных брызг.

В какую цену встало наше небольшое отступление от битвы, ради того, чтобы чуть-чуть надырявить северный пейзаж? Сколько больниц можно было бы построить на эти деньги? Сколько домов призрения? Чего-нибудь более стоящего? Кладбищ для беспризорных детей? Горст искренне силился принять идею нового оружия, но так и не добился успеха. Пожалуй, мы могли бы заплатить северянам, чтобы они сами убили Чёрного Доу и разошлись по домам. Но чем бы я тогда заполнял выжженную пустоту между утренней постелью и…

Была оранжевая вспышка, и смутное ощущение летящих предметов. Ему показалось, что он заметил, как Байязов слуга ударил в пустоту рядом со своим хозяином — его рука метнулась невероятным, смазанным движением. В следующий миг череп Горста зазвенел от взрыва, ещё более ужасного, чем раньше, сопровождаемого чем-то вроде боя великого колокола. Он почувствовал топорщащий волосы порыв и раскорячился, чтобы удержаться на ногах. В руке у слуги появился зазубренный кусок гнутого металла, величиной с обеденную тарелку. Он швырнул его на землю, где тот слегка задымился в траве.

Байяз поднял брови.

— Неисправность.

Слуга стёр с пальцев чёрную копоть.

— Путь прогресса всё время извилист.

Металлические осколки разлетелись во всех направлениях. Особенно здоровый швырнуло прямо в скопление рабочих, принеся кому-то смерть, а остальным — кровавые брызги. Другие частицы слегка проредили остолбенелую толпу, либо, как кегли, смахнули стражников. Огромное дымное облако колонной поднималось с того места, где была одна из труб. Оттуда брёл перемазанный кровью и сажей механик, брёл нетвёрдо, наискосок, его волосы горели. Вскоре он упал — у него не было обеих рук.

— Всё время, — Байяз печально опускался в раскладное кресло, — извилист.

Некоторые сидели и моргали. Иные вопили. Но большинство засуетилось, рвалось помочь множеству раненых. Горст прикинул, должен ли он делать то же самое. Но что полезного я умею? Поднять настроение доброй шуткой? Слыхали про здоровенного дурня с мудацким голосочком, чья жизнь рухнула в Сипани?

Денка с Сауризином двинулись навстречу, их чёрные мантии присыпала зола.

— А вот и кающиеся грешники, — бормотнул Байязов слуга. — С вашего позволения, мне надо уделить внимание нашим делам на том берегу. У меня такое чувство, что там подсуетились апостолы нашего милого Пророка.

— Значит, надо суетиться и нам. — Маг небрежным мановением отпустил слугу. — Есть вещи поважнее моего чая.

— Таковых очень немного. — Слуга одарил Горста изящной улыбкой и скользнул прочь. — Воистину, как гласят Кантийские скрижали, не знает отдыха праведный…

— Лорд Байяз, э-э… — Денка исподлобья посмотрел на Сауризина, который при этом начал неистово ёрзать. — С сожалением сообщаю вам, что… одно из устройств, взорвано.

Маг позволил им немного помолчать пока где-то вне поля зрения, словно кипящий чайник, пронзительно гудел женский голос.

— По-вашему, я не заметил?

— Другое сорвано с опоры в ходе последнего разряживания, и, боюсь, переустановка займёт значительное время.

— У третьего, — юлил Денка, — обнаружена небольшая трещинка, требующая пристального изучения. Я… — его лицо сломалось, как если бы он ужаснулся, что в него собираются всадить меч, — крайне не хотел бы рисковать, заряжая его снова.

— Не хотели бы? — Неудовольство Байяза давило тяжким грузом. Даже стоящий в стороне Горст почувствовал мощную тягу встать на колени.

— Дефект отливки металла, — сумел выдохнуть Сауризин, награждая коллегу ядовитым взглядом.

— Мои сплавы совершенны, — бренчал Денка, — неравномерный состав взрывчатых порошков, вот что следует…

— Винить? — Голос мага был едва ли не настолько же устрашающ, как отгремевший взрыв. — Поверьте, джентльмены, после битвы всегда остаётся множество виноватых. Даже на победившей стороне. — Старички явно униженно пали духом. И тут Байяз махнул рукой и угроза миновала. — Ладно, бывает. В целом это был… крайне интересный показ.

— Что вы, лорд Байяз, вы так добры…

Их подобострастный лепет стихал, пока Горст пробирался туда, где несколькими минутами ранее стоял стражник. Тот лежал в высокой траве, широко разняв руки, в его шлем врезался зазубренный кусок гнутого металла. Один глаз, всё ещё видимый сквозь изломанное забрало, таращился в небо в последнем мгновении чрезвычайного удивления. Воистину, каждый из них — герой. Щит стражника лежал неподалёку, золотое солнце на нём переливалось, когда из-за туч показывался его двойник. Горст подобрал его, просунул левую руку в ремни и побрёл вверх по течению, к Старому мосту. Когда он проходил обратно, Байяз опять сидел на складном кресле, закинув один сапог на другой. Его забытый посох валялся рядом в мокрой траве.

— Как следует их назвать? Это орудия, извергающие огонь, значит… огненные орудия? Нет, глупо. Трубы смерти? Ведь названия очень важны, а я никогда не умел с ними ладить. У вас, у обоих, нет мыслей?

— Мне понравилось «трубы смерти»… — пробубнил Денка.

Байяз не слушал.

— Полагаю, кто-нибудь в своё время придумает что-нибудь подходящее. Что-нибудь простое. У меня такое чувство, что мы ещё вдоволь насмотримся на такие устройства…

Насколько мог судить Ручей, дела пошли вразнос.

У Союза на южном берегу реки двойной ряд лучников. Присели за оградой и заряжают свои проклятые мелкие самострелы. Резко вскакивают, все как один, и выпускают трескучий град болтов в северную оконечность моста. Там за утыканной стрелами щитовой стеной сгорбились карлы, позади, бестолково запутав копья, к ним плотно прижимаются трэли. Пару визжащих воинов, тоже утыканных стрелами, вытаскивали из рядов, не прибавляя сражавшимся храбрости. И, заодно, храбрости Ручью. Тому, что от неё осталось.

С каждым выдохом он, почти что вслух, проговаривал слова. Пора бежать. Куча тех, кто уже. Матёрые дядьки, с именами и прочим, спасались, убегая из боя на том берегу. Какого чёрта сидят Ручей и другие? С хера ль их колышет, удержит ли Коль Долгорукий какой-то город или сохранит ли Чёрный Доу на плечах старую Бетодову цепь?

К югу от реки бой окончен. Союз вломился в последние дома и перерезал защитников, либо начисто сжёг их, с тем же итогом — по воде ещё тянулся дым. Вот теперь они готовы взяться за мост, с той стороны подходил слитный клин солдат. Ручей никогда не видел настолько тяжело бронированных воинов, закованных с ног до головы в металл так, что они казались скорее выкованными у горнила, нежели рождёнными. Он подумал о кособоком оружии своей еле шевелящейся команды. Тупые ножи и гнутые копья. Всё равно, что пытаться булавкой сразить быка.

Новый шквал маленьких стрелок с присвистом прилетел из-за водной преграды и большой, могучий трэль подпрыгнул, пронзительно вопя, сметая с пути соратников, а затем рухнул с моста прямо в воду. Там, где прошёлся он, щитовая стена провисла, задний ряд растянулся порознь, открывая прорехи. Никому из них не охота тупо сидеть на корточках и быть нашпигованными, а встречать грудью бронированных нелюдей хотелось ещё меньше. Может Чёрному Доу и по душе запах палёных дезертиров, но Чёрный Доу отсюда далече. А Союз страшно близко, и упрямо старается сблизиться ещё теснее. Ручей почти глазами видел, как защитников покидают кости, когда те опасливо попятились, сразу все вместе — щиты расцепляются, копья вразнобой.

Названный, тот, кто возглавлял щитовую стену, обернулся и заорал, размахивая секирой, затем упал на колени, пытаясь дотянуться куда-то сзади себя. Он рухнул вниз лицом, из тонкого плаща торчал арбалетный болт. Затем кто-то на другой стороне моста протяжно закричал, и Союз двинулся вперёд. Весь этот начищенный металл, топоча, приближался, как один разъярённый зверь. Не диким набегом оравы карлов, но неумолимой, исполненной цели поступью. Вот так, без единого нанесённого удара, стена щитов распалась и воины побежали. Как только они показали спины, очередной шквал стрел свалил не меньше дюжины и раскидал остальных по площади, как Ручей хлопком распугивал мотыльков.

Ручей смотрел, как по мостовой волочится человек с тремя болтами в теле. Смотрел на него во все глаза, дыхание ёрзало в горле. На что похоже ощущение, когда в тебя входит стрела? Глубоко в плоть. В шею. В грудь. В яйца. А меч? Такой острый металл — в такое мягкое тело. На что похоже ощущение, когда отрубают ногу? Насколько сильной может быть боль? Он долгое время ежедневно мечтал о битве, но так уж вышло, что ни разу прежде о ней не задумывался.

Пора бежать. Он повернулся к Терпиле, сказать об этом, но тот отправил в полёт стрелу и, ругаясь, доставал следующую. Ручей должен был делать то же самое, как и велел Поток, но лук стал весить тонну, рука так ослабла, что едва ли могла на нём сомкнуться. О, мёртвые, да он болен. Им пора бежать, но он настолько струсил, что не в силах даже вымолвить это. Слишком струсил, чтобы показать свой вонючий, вопящий, дрожащий страх товарищам внизу. Всё на что его хватало — стоять здесь, высунув в окно лук, и даже не натянув тетиву, словно парень, который достал свой хрен, чтобы пописать, но ничего не получалось, потому что кто-то был рядом.

Он услышал, как снова дёрнулась тетива Терпилы. Услышал, как тот кричит:

— Я спускаюсь! — идя к ступенькам, вытаскивая одной рукой длинный нож, в другой уже был топорик. Ручей смотрел на него полураскрыв рот, но не произнёс ни звука. В тисках между страхом остаться здесь и страхом спуститься вниз.

Он пересилил себя и выглянул в окно. Воины Союза наводняли площадь, тяжеловооружённые, и позади шло множество новых. Дюжины. Сотни. В них били стрелы из домов, прямой наводкой. Повсюду трупы. С крыши мельницы слетел камень и вмялся в шлем, сбивая союзного наповал. Но они были везде, рыскали по улицам, колотили в двери, рубили отползавших раненых. У моста стоял офицер Союза, указывая взмахом меча на здания, одетый в чудную скоморошью куртку с золотым шитьём, как тот взятый Трясучкой пленный. Ручей поднял лук, нашёл себе цель и наконец-то натянул тетиву.

Не смог. Его уши заложило безумным грохотом, он разучился думать. Он так отвратительно задрожал, что едва способен был видеть, и под конец зажмурил глаза и выпустил стрелу в никуда. Его единственный выстрел. Бежать слишком поздно. Они повсюду вокруг дома. Попались. Он упустил шанс, а теперь везде был Союз. В лицо полетели щепки, и он отшатнулся внутрь чердака, поскользнулся и упал на задницу, проехав каблуками по половице. Расщепив древесину, в оконную раму зарылся арбалетный заряд. В комнату заглянул яркий, прошедший насквозь наконечник. Он лежал и смотрел на него, упираясь локтями. Он хотел к матери. О, мёртвые, как же он хотел к матери. Каково это, для мужчины, хотеть к маме?

Шаркая, Ручей поднялся. Повсюду стоял звон и грохот, вовсе не по-людски звучали стенания и рёв — снизу, снаружи, внутри, его голова дёргалась во все стороны на каждый отголосок шума. Они уже в доме? Они идут за ним? Всё на что его хватало — стоять здесь и истекать потом. Ноги вымокли от пота. Чересчур вымокли. Он обоссался. Обоссался, как ребёнок, и даже не понял сам, пока не начало холодить.

Он вытащил отцовский меч. Прочувствовал его вес. Оружие должно было придать ему ощущение силы, как всегда прежде. Но вместо этого к нему пришла тоска по дому. Тоска по пропахшей комнатушке, где он всё время его вынимал, смелые грёзы, что вместе с ним шелестели наружу из ножен. Поверить невозможно, что он стремился к такому. Он боком подкрался к лестнице, вывернув голову, выглядывая краешком прищуренного глаза, словно неполный обзор как-то мог его уберечь.

В нижней комнате царило беспорядочное движенье: тени и более тёмные тени, отсверки света сквозь разбитые ставни, повалена мебель, блестят клинки. Мерно трещит и крошится дерево, кто-то пытается пробиться. Голоса, накладываются друг на друга и ничего не говорят ему. Союзные слова или не слова вовсе. Крики и шёпот.

Двое из северян Потока лежат на полу. Из одного во все стороны льётся кровь. Другой повторяет, — Нет, нет, нет, — снова и снова. У Колвинга остервенелый, сумасшедший взгляд на круглощёком лице. Он колет втиснувшегося в дверь союзного. Из темноты выступает Терпила и бьёт того топориком по затылку шлема, заваливая на Колвинга. Рубит снова, по спине, когда тот пытается привстать. Наконец отыскивает щель между шлемом и латами и добивает его — голова безвольно поникла.

— Не пускайте их! — завопил Терпила, подскакивая к двери, захлопывая, и наваливаясь плечом.

Воин Союза проломился сквозь ставни, совсем рядом с подножием ступенек. Ручей сумел бы пырнуть его в спину. Наверно, даже не будучи замеченным. Но он не в силах прекратить думать о том, что будет, если он промахнётся. Что случится после того. И не делает ничего. Брейт взвизгнул, крутнулся, чтобы ткнуть союзного копьём, но прежде, чем ему это удалось, меч солдата вскрывает Брейту плечо, и разламывает его до груди. Тот испускает истошный вопль, качая копьём, пока союзный пытается вырвать из него свой меч. Кровь черной струёй брызжет на обоих.

— На помощь! — Прижимаясь к стене проревел в никуда Стоддер с висящим в руке тесаком. — На помощь!

Ручей не развернулся и не побежал. Он всего лишь медленно и тихо попятился по ступеням обратно наверх, просеменил к открытому посудному шкафу, выдрал его единственную полку, а потом, втянув голову, вполз внутрь, в подёрнутые паутиной тени. Он просунул кончики пальцев в щель между досками дверцы, потянул и закрыл её, сгибаясь пополам, спиною к брусьям. Вжался во тьму в глупом, ребячьем укрытии. Один. С ним лишь отцовский меч и собственный хнычущий вздох, да доносившийся снизу шум гибели его товарищей.

Лорд-губернатор Мид устремил повелительный взгляд в северное окно общего зала. Сомкнув за спиною руки, он многозначительно кивал обрывкам донесений, словно впрямь их понимая. Его офицеры толпились вокруг и реготали, как резвые гусята возле своей мамаши. Сравнение точное, поскольку гусыня ничуть не уступит этому полководцу в военной сноровке. Финри, будто тайный стыд, укрылась в глубине зала, отчаянно желая знать, как идут дела, и отчаянно не желая доставлять удовольствие, задавая вопросы. И грызла ногти, молча поджаривая и переворачивая на сковородке различные неправдоподобные способы мести.

Всё же, вынужденно признала она, основная вина на ней. Теперь-то она уяснила, насколько было бы лучше притвориться терпеливой и скромной очаровашкой, как и хотелось Хэлу. Хлопать в ладоши горе-вояке Миду и влезть в его доверие, как кукушка в гнездо старого дутыша.

Тем не менее, этот человек так падок на тщеславие, что во время войны таскает с собой напыщенный портрет самого себя. Быть может, ещё не поздно сыграть блудную овечку и подольститься к нему, изображая раскаяние. И тогда, когда появится возможность, она сумеет пырнуть его с удобного, близкого расстояния. Так или иначе, удар она нанесёт, слово чести. Лишь бы дождаться, увидеть пергаментное лицо Мида, когда она, наконец…

Элиз хихикнула.

— Надо же, кто это там?

— Где, кто? — Финри мельком посмотрела в восточное окно, всеми забытое, поскольку битва велась на севере. Из леса возник человек, одетый в тряпьё. Он стоял на небольшом куске валуна, вглядываясь в сторону их гостиницы, длинные чёрные волосы завивал ветер. Ясно, что принять его за солдата Союза с любой натяжкой не хватит никакого воображения.

Финри нахмурилась. Вроде бы большинство бойцов Ищейки разместились далеко сзади, и в любом случае, что-то в этой одинокой фигуре казалось… неправильным.

— Капитан Хардрик! — позвала она. — Это один из людей Ищейки?

— Кто? — Хардрик вразвалочку подошёл к ним. — Говоря по правде, не готов утверждать…

Человек на камне что-то поднёс ко рту и наклонил голову назад. Мгновением позже длинная, скорбная нота эхом отразилась в пустых полях.

Элиз рассмеялась.

— Рог!

Эта нота пробрала Финри до самого нутра, и она сходу всё поняла. Она уцепилась за руку Хардрика.

— Капитан, вам нужно скакать к генералу Челенгорму и передать, что на нас напали.

— Что? Но ведь это… — Его тупая усмешка медленно угасла, как только он взглянул на восток.

— Ох, — сказала Элиз. Вся линия деревьев внезапно ожила людьми. Дикими казались они, даже на таком расстоянии. Длинноволосые, в рванине и шкурах, многие полуобнажены. Тот, первый, уже стоял среди сотен других, и оказалось, что в этом человеке с рогом Финри не давало покоя чувство несоразмерности. Тот был великаном, в самом прямом значении этого слова.

Хардрик глазел, раззявив рот, и Финри впилась ему в руку и потащила к двери.

— Ну же! Найдите генерала Челенгорма. Найдите моего отца. Скорее!

— Мне положено действовать по приказу… — Его глаза скакнули на Мида, до сих пор жизнерадостно наблюдающего за атакой на Осрунг, вместе со всеми офицерами, кроме двух, что без особой прыти отделились от остальных, разузнать про звук рога.

— Кто они? — спросил один.

У Финри не было времени отстаивать свою правоту в споре. Она издала длиннющий, истошнейший, самый леденящий из всех девичьих воплей, что только могла. Один музыкант проскрежетал, сбившись с ноты, другой ещё мгновение играл, а потом комната погрузилась в тишину, и все лица обратились к Финри. Исключая Хардрика. К своему облегчению, она так шокировала его, что тот выбежал за дверь.

— Какого чёрта… — начал Мид.

— Северяне! — завопил кто-то. — С востока!

— Какие северяне? О чём вы…

И тогда закричали все.

— Там! Там!

— Треклятый ад!

— На стены!

— У нас есть стены?

Простые люди снаружи — возницы, слуги, кузнецы и повара — бежали сломя голову от фургонов и палаток, спешили к гостинице. Среди них уже скачут конные, верхом на лохматых лошадках, даже без стремян, при этом не менее быстро. Она подумала, что у тех могут быть луки, и через миг в северную стену гостиницы застучали стрелы. Одна завернула в окно и проскользила по полу. Чёрная, зазубренная, примитивно сработанная штука, но от этого не менее опасная. Кто-то, с протяжным звоном извлекал мечи, и вскоре блеск клинков сиял во всём зале.

— Поставьте лучников на крышу!

— У нас есть лучники?

— Закрыть ставни!

— Где полковник Бринт?

Раскладной столик протестующе скрипнул, когда его подтащили под одно из окон, по полу полетели бумаги.

Пока два офицера сражались с гнилыми ставнями, Финри удалось выглянуть наружу. Через поля на них накатывал огромный человеческий вал, уже на полпути между деревьями и постоялым двором, стремительно приближаясь, растягиваясь по ходу атаки. Над ними трепетали клочья знамён, украшенных костями. На первый взгляд, там было не меньше двух тысяч, а в гостинице не больше сотни, в основном легковооружённые. Она сглотнула от ужаса простоты арифметики.

— Ворота закрыты?

— Подоприте их!

— Отозвать Пятнадцатый!

— Слишком поздно брать…

— Клянусь Судьбами. — Глаза Элиз поползли на лоб, их белки крутились во все стороны, будто в поисках неких средств спасения. Таковых не было. — Мы в западне!

— Помощь придёт, — сказала Финри, пытаясь говорить так спокойно, как только могла с угрожающим проломить рёбра сердцем.

— От кого?

— От Ищейки, — который весьма разумно использовал малейшую возможность отделить себя от Мида как можно большей территорией, — или генерала Челенгорма, — чьи люди в таком раздрае после вчерашней беды, что не в силах помочь даже себе, уж не говоря о ком-то другом, — или от наших мужей, — которые по шею погружены в наступление на Осрунг, и наверно без малейшего понятия, что прямо позади них возникла новая угроза. — Помощь придёт. — Прозвучало до слёз неубедительно, даже для неё самой.

Офицеры рвались в никуда, разом указывали во все стороны, хрипели друг другу противоречивые распоряжения. В комнате неумолимо темнело, и неразбериха росла по мере баррикадирования окон попавшим под руку роскошным хламом. В центре всего стоял Мид, неожиданно оставленный в одиночестве, безо всякого внимания. В одной руке он держал и неуверенно рассматривал свой золочёный меч. Другая рука неприкаянно сжималась и разжималась. Как взволнованный отец на грандиозной свадьбе — столь тщательно всё подготовил, что в этот великий день оказался совершенно лишним. Сверху презрительно хмурился его искусный портрет.

— Что же нам делать? — обратился он ни к кому конкретно. Его блуждающие в отчаянии глаза сверкнули на Финри. — Что же нам делать?

Она и сама — до тех пор, пока не открыла рот, — не знала, что у неё нет ответа.

После краткого волшебства ясной погоды опять накатили тучи, и дождь пошёл по новой, основательно заволакивая фланги поля битвы и понемногу пичкая маршала Кроя и его штаб очередной порцией сырой, липкой тоски.

— Будь проклята изморось! — выпалил он. — С тем же успехом я могу надеть на голову ведро.

Многие полагают, что на поле боя лорд-маршал наделён верховным владычеством, превыше императора в тронном зале. Им невдомёк о бесконечных преградах его власти. Например, погода, как правило, плюёт на приказы. Далее, есть баланс политических интересов, капризы монарха, настроение общества. Есть целая галактика тыловых проблем: вопросы снабжения, транспорта, дисциплины и связи, и чем крупнее армия, тем более головокружительно тягостными они становятся. Если каким-то чудом удаётся вывести всё это громоздкое скопище на настоящие боевые позиции, то штабы размещаются в тылу, и даже при возможности выбрать хороший наблюдательный пункт командующий никогда не увидит всего. Хорошо, если сможет увидеть хоть что-то. Приказы порой идут до исполнителей полчаса или больше, и, таким образом, часто становятся бесполезны или попросту опасны к тому времени, как их получат — если их получат вообще.

Чем выше ты взбираешься по цепочке командования, тем больше становится звеньев между тобой и обнажённой сталью, и тем менее тесной становится связь. Тем сильнее людская трусость, неумелость, опрометчивость или, что хуже всего, добрые намерения, способны исказить твои замыслы. Тем большую роль играет случай, а случай редко играет в твою пользу. С каждым повышением по службе маршал Крой ждал, что наконец-то стряхнёт оковы и восстанет с обретённой мощью истинной власти. И с каждым повышением он оказывался всё более бесправен.

— Я как старый ослепший олух, который втянул себя в дуэль, — пробормотал он. Только вместо собственной жизни, от его неуклюжих взмахов зависят тысячи других.

— Не изволите бренди с водой, лорд…

— Нет, не изволю, мать его! — рявкнул он на денщика, а когда тот робко попятился прочь, поморщился. Как же ему объяснить, что он пил его вчера, когда услышал о смерти сотен своих бойцов, и теперь его тошнит от самой мысли о бренди с водой?

Не успокаивало и то, что его дочь разместилась так близко к передовой. Он тянул подзорную трубу к восточному флангу, пытаясь различить сквозь капли постоялый двор, где находится штаб Мида. Сегодня он нечаянно порезал щёку. Когда брился — его прервали тревожным донесением от Ищейки. За деревнями к востоку были замечены знамёна дикарей из-за Кринны. Люди, самим Ищейкой признанные дикарями, несомненно, таковыми и были. Теперь Крой пребывал в глубокой тревоге, и вдобавок, одна сторона его лица была гладкой, а вторая — щетинистой. Такого рода мелочи постоянно сердили его. Армия складывается из мелочей, как дом из кирпичей. Положи один кирпич сикось-накось, и всё зашатается. Лишь забота о безупречной укладке каждого…

— Ха, — пробубнил он про себя. — Я всё-таки каменщик, мать его.

— Последнее донесение от Мида гласит, что справа дела идут хорошо, — произнёс Фельнигг, несомненно, пытаясь развеять его страхи. Начальник штаба слишком хорошо его знал. — Они оккупировали почти весь южный Осрунг и прорываются на мост.

— Это значит, дела шли хорошо полчаса назад?

— Лучшие из возможных сведений, сэр.

— Верно. — Он ещё некоторое время присматривался, но навряд ли был в силах разглядеть постоялый двор, а уж тем более сам Осрунг. Беспокойством ничего не добьёшься. Если бы вся армия была столь же отважной и находчивой, как его дочь, они бы уже возвращались домой с победой. Ему почти-что стало жаль северянина, вздумавшего перейти ей дорогу, когда та в плохом настроении. Он повернулся к западу, ведя трубой вдоль полоски реки пока не добрался до Старого моста.

Или показалось, что добрался. Светлая, прямая, расплывчатая линия поперёк тёмной, извилистой, расплывчатой линии, которую он счёл водой, оживала и умирала, по мере усиления или ослабления льющего в миле-другой между ним и объектом наблюдения дождя. По правде говоря, вместо моста ему могло попасться всё что угодно.

— Проклятые осадки! Что слева?

— Последние известия от Миттерика были о том, что его второй штурм, как же он выразился? Притупился.

— Значит, теперь уже провалился. Всё же ему выпало нелёгкое дело — отбивать мост при стойком сопротивлении.

— Ха, — буркнул Фельнигг.

— Миттерику много чего не хватает…

— Ха, — буркнул Фельнигг.

— …но упорства ему не занимать.

— Нет, сэр, он упорно ведёт себя как жопа.

— Ладно, ладно, будем великодушнее. — И про себя: — Без жопы никому не прожить, сидеть на чём-то надо. — Если второй штурм Миттерика только что претерпел неудачу, генерал подготовит следующий. Северяне попадают в обморок от такого упорства. Крой защёлкнул трубу и стал постукивать ею по ладони.

Полководец, медлящий принимать решение, пока не разузнает всё необходимое, так никогда его и не примет, а если и примет, будет слишком поздно. Он должен прочувствовать момент. Предугадать прилив и отлив битвы. Сдвиги в настрое, в нажиме, в преимуществе. Должен довериться своему чутью. И чутьё маршала Кроя подсказывало, что переломный момент на левом крыле уже близок.

Он шагнул в дверь своей, служившей ставкой лачуги, на этот раз удостоверившись, что пригнулся — новая шишка на темени ему ни к чему, и прошёл прямиком к столу. Даже не присаживаясь, обмакнул перо в чернила и написал на верхнем, из стопки подготовленных заранее листов:

Он подписал его завитушкой.

— Фельнигг, я хочу, чтобы вы доставили его Миттерику.

— От гонца он бы принял его с большим удовольствием.

— Он может принимать его, как ему, чёрт побери, угодно, но я не желаю, чтобы он им пренебрёг и нашёл оправдания.

Фельнигг — офицер старой закалки и редко обманывал его ожидания — одно из качеств, за которые Крой всегда был тому признателен. Но ненависть к Миттерику была, очевидно, не по плечу его выдержке.

— Слушаюсь, лорд-маршал. — И он угрюмо вырвал приказ из руки Кроя.

Едва не шарахнувшись об низкую притолоку, полковник Фельнигг покинул ставку, еле-еле сумев скрыть своё недовольство. Он засунул приказ внутрь кителя, проверил, что никто его не видит и быстро отхлебнул из фляги, затем проверил снова — и снова отхлебнул, подтянулся в седло и хлестнул коня вдоль узкой тропы, сметая с пути слуг, охрану и младших офицеров.

Если бы Фельнигга, много лет тому назад, поставили командовать осадой Ульриоха, а Кроя отправили в бесполезный рейд по пустынному нигде, если б Фельнигг оказался тем, кто пожинал славу, а Крой тем, кто мучаясь жаждой прискакал обратно с двадцатью захваченными фургонами, чтобы оказаться позабытым — дела могли бы запросто сложиться по иному. И Фельнигг мог бы сейчас быть лордом-маршалом, а Крой его доблестным мальчиком на побегушках.

Он процокал вниз по склону, пришпоривая коня на запад, к Адуэйну, по пятнистой от луж дороге. Местность понижалась к реке и кишела людьми Челенгорма, до сих пор безуспешно пытающимися обрести некое подобие организованности. Взгляд на такой безалаберный раздрай причинял Фельниггу едва ли не физическую боль. Сейчас самое трудное для него — не натянуть поводья, не начать выкрикивать приказы и не придать им хоть немного чёртова стремления к цели. Целеустремлённость — это что, чрезмерное требование в армии?

— Ети ж тебя, Челенгорм, — прошипел Фельнигг. Не человек, а ходячая хохма, жаль — не смешная. Ни таланта, ни опыта, даже для сержантской должности, не говоря уж о генеральской, но как стало ясно — быть старым собутыльником короля лучшая характеристика, нежели годы умелой и преданной службы. Человеку поприземлённее хватило бы озлобиться от обиды, а вот Фельнигга лишь подстегнуло к новым высотам совершенства. Он ненадолго сбавил ход, чтобы снова хлебнуть из фляжки.

На заросшем пологом склоне справа от него случилось некое происшествие. Механики в фартуках суетились возле двух громадных труб воронёного металла и большой прогалины почерневшей травы. У дороги сложили тела, вместо саванов — кровавые тряпки. Наверняка дебильный эксперимент Первого из магов взорвался к чёртовой матери и посносил всем головы. Когда бы Закрытый совет напрямую не вмешивался в ход боевых действий, можно было не волноваться — неизбежны обильные безвозвратные потери, и, по опыту Фельнигга, редко на стороне противника.

— С дороги! — взревел он, силой пробивая путь через стадо конфискованных коров, которых ни за что нельзя было выпускать на дорогу, и вынуждая одного из погонщиков метнуться к обочине. Он лёгким галопом въехал в Адуэйн, одно из самых унылых виданных им сёл — сегодня битком набитое унылыми взорами, ранеными бойцами и завшивленными остатками кто бы знал чьих частей. Бесполезные, жалкие ошмётки неудачных натисков Миттерика выгребли на задворки дивизии, точно навоз из конюшни.

Челенгорм, какой ни есть дурак, хотя бы подчинялся приказам. Миттерик вечно выворачивался из-под них, чтобы всё сделать по-своему. Некомпетентность непростительна, но неподчинение… ещё менее простительно, ети его мать. Когда б каждый делал, что вздумается, не стало бы ни слаженности, ни единоначалия, ни общей цели. Никакой армии вообще, одна здоровенная толпа потакателей своему ничтожному тщеславию. Сама мысль привела его в…

Слуга, неся ведро, внезапно выступил из дверного проёма прямо перед Фельниггом. Запнувшийся конь взбрыкнул, взвился на дыбы и чуть не сбросил его с седла.

— С дороги! — Фельнигг не думая врезал хлыстом поперёк мужицкой физиономии. Слуга завопил и, раскинув руки, повалился в канаву, вода из ведра расплескалась по стене. Фельнигг пришпорил коня и поехал дальше, жар от спиртного в желудке внезапно остыл. Не надо было так делать. Он позволил злобе возобладать над собой, и от понимания этого ещё сильнее озлобился.

Штаб Миттерика оказался наименее управляемым местом во всей его неуправляемой дивизии. Офицеры метались, месили слякоть и перекрикивали друг друга. Здесь не обращали внимания на толковые мысли, повинуясь самым громким. Командир задаёт тон всему подразделению. Капитан своей роте, майор своему батальону, полковник своему полку, а Миттерик целой дивизии. Расхлябанные офицеры означают расхлябанных рядовых, а расхлябанные рядовые означают поражение. На войне распорядок спасает людские жизни. Что за офицер позволяет развести бардак в собственном штабе? Фельнигг натянул поводья, спешился и, строго по прямой, двинулся к занавесу величественного шатра Миттерика, одной только силой неодобрения убирая с пути возбуждённых молодых адъютантов.

Внутри удвоенная неразбериха. Посреди шумного столпотворения алых мундиров, над столом с разложенной самодельной картой долины склонился Миттерик, разглагольствуя во весь голос. Словно порыв ветра, Фельнигг почувствовал накатившее отвращение. Перед ним был худший вид солдата, вид, маскировавший свою никчемность деловитостью, и хуже всего то, что ему чаще удавалось дурачить людей, чем нет. Но Фельнигга ему не одурачить.

Фельнигг сделал шаг вперёд и безукоризненно отдал честь. Миттерик ответил властным жестом, едва ли отведя взгляд от карты.

— У меня приказ для Первого полка Королевской гвардии от лорда-маршала Кроя. Буду признателен, если вы сможете вручить его незамедлительно. — Он не смог полностью изгнать из голоса презрение, и, очевидно, Миттерик это заметил.

— Мы тут немножко воюем, может, вы лучше оставите его и…

— Боюсь, этого будет не достаточно, генерал. — Фельнигг еле-еле удержался вытянуть Миттерика по морде перчаткой. — Лорд-маршал высказался крайне конкретно, и я обязан настаивать на спешке.

Митерик выпрямился, на скуле, с одной стороны его переросшей головы, заиграли мышцы.

— Обязаны?

— Так точно. Абсолютно обязан. — И Фельнигг сунул ему приказ, словно швырнул в лицо, и лишь израсходовав последний остаток сдержанности, придержал его кончиками пальцев.

Миттерик выхватил из руки Фельнигга бумагу, еле-еле удержавшись врезать ему другой рукой по морде, и разорвал конверт.

Фельнигг. Ну и жопа. Что за высокомерный, мелочный болван. Обидчивый придира — никакого воображения, никакой предприимчивости, ничего из того, что северяне с их даром простоты называют «кости». Повезло ему, что с ним дружит маршал Крой, повезло, что Крой тянет его вслед за собой, иначе, он бы так и закончил свою карьеру упакованным в капитанский мундир.

Фельнигг. Что за жопа. Миттерик помнил, как тот приволок шесть своих разнесчастных фургонов, после того, как Крой одержал блестящую победу в Ульриохе. Помнил, как он требовал отметить свои заслуги. Его батальон стёрли в пыль во имя шести, мать их, фургонов. Само собой, его заслуги отметили — Миттерик уже тогда подумал: что за жопа, и за все прошедшие годы его мнение не изменилось.

Фельнигг. Что за гнойная жопа. Только посмотрите на него. Жопа. Наверно он до сих пор считает себя лучше всех остальных, хотя Миттерик доподлинно знал, что навряд ли тот встаёт с постели, не выпив. Наверно думает, что лучше Миттерика справился бы с его работой. Наверно думает, что и лучше Кроя. Чёртова жопа. Перед ним был худший вид солдата, вид, маскировавший свою тупость исполнительностью, и хуже то, что ему чаще удавалось дурачить людей, чем нет. Но Миттерика ему не одурачить.

Уже две атаки на мост захлебнулись, на очереди была подготовка к третьей, и не было времени, чтобы тратить его на этого чванливого буквоеда. Он повернулся к Опкеру, своему начальнику штаба, тыча в карту смятым приказом.

— Передайте Седьмому — приготовиться, и чтобы сразу следом выступил Второй. Чтобы конница пересекла мост тут же, как только появится любой опорный пункт, проклятье, эти поля созданы для конной атаки! Уберите с дороги Кельнский полк, уберите раненых. Если нужно, скиньте их в реку, мы ж даём северным тварям время укрепиться. Раз они хотят крови — устроим им кровавую баню! Так и передайте, чтоб на этот раз добились цели, или я пойду туда, и сам поведу их в бой, и плевать, сумею ли я засунуть в доспехи свою толстую задницу. Велите…

Его плечо кольнул палец.

— Необходимо срочно обеспечить исполнение этого приказа, генерал Миттерик. Незамедлительно! — Фельнигг чуть ли не провизжал последнее слово, обдавая Миттерика слюной. Он поверить не мог, что бывает такая одержимость формальностью. На войне повиновение распорядку обходится ценою людских жизней. Что за офицером надо быть, чтобы настаивать на нём, в то время как там, снаружи, сражаются? Умирают? Он ожесточенно пробежал глазами приказ:

Первый полк передали в подчинение дивизии Миттерика, и значит, будучи их командиром, именно он отвечал за разъяснение распоряжений. Приказ Кроя, как всегда, точен и прям, как и сам маршал, а время не ждало. Но будь Миттерик проклят, если упустит возможность уязвить этого бесхребетного палочника на месте правой руки маршала. Раз он хочет всё по уставу, он по уставу и получит, и пусть, мать его, подавится. Итак, он разложил приказ на карте, пощёлкал пальцами — кто-то вложил в них перо, и добавил снизу собственный ряд закорючек, практически не раздумывая над их содержанием.

К выходу из палатки он избрал такой маршрут, который позволил грубо оттереть плечом Фельнигга. — Где, чёрт возьми, парнишка из полка Валлимира? — утробно проревел он в густую морось. — Как там его? Лепроглистер?

— Ледерлинген, сэр! — Высокий, бледный, напряжённый молодой человек шагнул вперёд, неуверенно отдал честь, и ещё более неуверенно убрал руку. — Генерал Миттерик, сэр. — Миттерик не доверил бы ему охранять свой ночной горшок на пути к канаве, не то что везти жизненно важный приказ, но, решил он, как однажды сказал Бьяловельд: «В бою часто приходится черпать как можно больше, из того малого, что есть».

— Срочно доставь этот приказ полковнику Валлимиру. От лорда-маршала, уяснил? Высочайшей важности. — И Миттерик вложил запечатанный, смятый, а теперь и малость заляпанный чернилами, конверт, в безвольную руку солдата.

Ледерлинген всё стоял и глазел на приказ.

— Ну? — рявкнул генерал.

— Э-э… — Тот снова отдал честь. — Сэр, есть…

— Давай! — Взревел Миттерик ему в лицо. — Пошёл!

Ледерлинген попятился, всё ещё нелепо вытягиваясь смирно, затем посеменил по взбитой башмаками грязи к своей лошади. К тому времени как он влез в сырое седло, из шатра Миттерика выплыл худой офицер без подбородка в донельзя накрахмаленном мундире и зашипел генералу нечто маловразумительное, под пристальным вниманием группы охранников и офицеров — среди них показался смутно знакомым грузный мужчина, с печальными глазами и вовсе без шеи.

У Ледерлингена не было времени пытаться его опознать. Наконец-то, ему дали задание, достойное выполнения. Он повернулся спиной к безобразной картине желчной перебранки двух главных офицеров Его величества и рысью припустил на запад. Если честно, нельзя сказать, что ему было жаль уезжать. Штаб предстал ещё более пугающим и сбивающим с толку местом, чем передовая.

Он проехал сквозь плотную давку у шатра, крича, чтобы ему дали дорогу, затем сквозь скопление порыхлее, готовящееся к очередной атаке на мост. Всё это время, держа одной рукой узду, другой он стискивал приказ. Ему бы положить его в карман, ведь так только труднее ехать верхом, но мысль потерять письмо ужасала. Приказ самого маршала Кроя. Вот именно на такое он надеялся всей окрылённой душой, когда поставил свою первую подпись. Неужели всего лишь три месяца тому назад?

Он миновал основные части дивизии Миттерика, позади стихал их гомон. Он прибавил ходу, пригнувшись за конской шеей. Копыта топали по заросшей дороге, ведущей от Старого моста в сторону болот. Жаль, что придётся сдать коня пикету на южном берегу. Он перейдёт болото пешком и доставит приказ Валлимиру. Если только не оступится и не закончит свой путь доставкой приказа Клиге.

При этой мысли он заёрзал. Один бывалый родственник всячески отговаривал его вступать в армию. Говорил, что на войне всё вверх ногами. Что от хороших людей вреда больше, чем от дурных. Говорил, что война сплошь честолюбие богатеев и могилы бедняков, и что во всей роте, где он служил, не нашлось и пары нормальных людей, чтоб выжать из них хоть каплю порядочности. Что все офицеры гордецы, тугодумы и невежды. Что все солдаты трусы, хвастуны, воры и обожают поиздеваться над слабыми. Тогда Ледерлинген посчитал, что родственник нарочно преувеличивал, но теперь приходилось признать — тот скорее преуменьшил. Взять хоть капрала Танни — от него по всем статьям несло и трусостью, и хвастовством, и воровством, и издевательствами. Да Ледерлинген в жизни не встречал негодяя, который бы превзошёл капрала этими качествами. Но, каким-то чудом, другие чествовали его почитай что героем. Славься старый добрый капрал Танни, подлейший жулик и обирала всея дивизии!

Дорога стала каменистой тропой, стелясь по промоине вдоль ручья, или, во всяком случае, широкой канавы, заполненной жидкой грязью. Над нею росли деревья, тяжёлые спелыми ягодами. Воняло гнилью. Было невозможно скакать быстрее, чем ухабистой рысью. Воистину, живя солдатской жизнью, доведётся посетить много красивых и необычных мест.

Ледрлинген выдавил вздох. Война и вправду оказалась тем местом, где всё вверх ногами, и он наскоро склонялся к мнению родственника, что вовсе не местом для него самого. Сидеть бы ему тихо и не высовываться, держаться от греха подальше и следовать совету Танни — никогда не добровольничать, что бы не…

— Ах! — Ногу ужалила оса. Или так он подумал вначале, хотя боль была явно сильнее. Когда он посмотрел вниз, оказалось, в его икре засела стрела. Он уставился на неё. Длинная, прямая палка с серыми и белыми перьями. Стрела. На миг ему показалось, что кто-то над ним подшутил. Фальшивая стрела. От неё болело гораздо меньше, чем, он всегда полагал, будет болеть. Но штанина наполнялась кровью. Стрела была настоящей.

В него кто-то стрелял!

Он всадил каблуки в бока лошади и заорал. Вот теперь пришла боль. Боль, словно в ногу вдавили раскалённое клеймо. Скакун дёрнулся на каменистой тропе, и он упустил поводья, подскочил в седле, сжимающая приказ рука забарахталась в воздухе. Затем он ударился оземь, зубы клацнули, голова закружилась. Его перевернуло ещё и ещё.

Шатаясь, он привстал, всхлипнул от боли в ноге. Полуподпрыгивая, попытался обрести чувство. У него получилось вытащить меч. Сзади на тропе стояли двое. Северяне. Один шёл к нему, решительно, в руке кинжал. Другой держал лук.

— На помощь! — вскричал Ледерлинген, но слабо, хрипло. Он не помнил, когда проезжал мимо последнего солдата Союза. Перед тем как заехать в промоину, он вроде бы заметил разведчиков, но с тех пор прошло уже заметное время.

— На пом…

Стрела прошила рукав его кителя. Прошила руку внутри него. На этот раз было больно с самого начала. Он с воплем выронил меч. Сместил вес на правую ногу, и та подалась под ним. Он повалился на береговой склон, дикие, мучительный толчки простреливали его конечности, когда сломанные древки натыкались на землю.

Он лежал в грязи. Всё ещё с приказом в руке. Попытался подняться. Услышал, как рядом зашуршал сапог. Что-то сбоку ударило в шею, отдавая сотрясением в затылок.

Дно Канавы вырвал из руки южанина листок бумаги, вытер нож о спину его куртки, а потом поставил ногу ему на голову и вдавил лицом в кровавую грязь. Желая, чтобы тот больше не кричал. Отчасти в целях маскировки, а отчасти просто потому, что в последнее время он перестал выносить звуки умирающих. Если нужно — значит будет сделано, так тому и быть, но какой прок по новой выслушивать одно и то же? Спасибо, увольте.

Отмель вывел лошадь южанина на берег, к топкому ложу ручья. — Смотри, какая красивая моя женщина, правда? — спросил он, улыбаясь ей.

— Не называй её так. Это тебе лошадь, а не жена.

Отмель потрепал лошадь за морду.

— Она всяко покрасивше, чем была твоя жена.

— Это грубо и не к месту.

— Прости. Так что будем делать с этим… животным? Оно очень красивое. Стоит целую…

— Как ты собрался тащить её через реку? Я не попру её по болоту, а на мосту, вдруг ты забыл, сейчас пизделка.

— Я не забыл.

— Убей её.

— Просто жалко, что всё…

— Просто, блин, убей её и пошли. — Он указал на южанина под сапогом. — Я ведь его убиваю и ничего.

— Ну, так он-то ни хрена не стоит…

— Убей и всё! — Затем, осознав, что не должен повышать голос, ведь они не на том берегу реки и повсюду могут быть южане, зашептал. — Просто убей и закидай ветками.

Отмель угостил его кислым взглядом, но подобрал узду, всем весом навалился на шею лошади и усадил её на землю, а потом угостил и её — быстрым ударом в шею, придерживая, пока кровь лилась в топкую грязь.

— Херня-хернёй и хернёй погоняет. — Отмель покачал головой. — Убивая лошадей на хлеб не заработать. Мы тут рискушеньки, пробравшись сюдашеньки, с первым…

— Прекрати.

— Прекрати что? — Он подтащил на труп лошади упавшую с дерева ветвь.

Дно посмотрел на него в упор.

— Молоть, как ребёнок, вот что. Это вообще дико. Твоя голова, походу, застряла в четырёхлетнем возрасте.

— Тебя расстраивают мои обороты речи? — произнёс тот, срубая топориком другую ветвь.

— Так уж сложилось, увы, да.

Отмель, к своему удовлетворению, прикрыл лошадь.

— Ладно, тогда, я смолкаюся-премолкаюся.

Дно процедил сквозь зубы долгий выдох. В один прекрасный день или Отмель погибнет от его рук, или наоборот. Он это знал с тех самых пор, как ему исполнилось десять. Он развернул бумагу и стал с нею на свет.

— В чём тут суть? — спросил Отмель, заглядывая ему через плечо.

Дно медленно повернулся и посмотрел на него. Он не шибко удивился бы, если б оказалось, что сегодня тот самый день.

— В чём? Я что, во сне научился читать по-южански, да покуда ещё не врубился? Откуда, клянусь всей страной мёртвых, мне знать, в чём тут, мать его, суть?

Отмель пожал плечами.

— Верно подмечено. Всё ж видок у него не простой.

— Само собой, у него все приметы особой важности.

— И?

— По-моему вопрос встаёт так: кто из тех, кого мы знаем, может соблазниться за него раскошелиться.

Они взглянули друг на друга и вместе произнесли:

— Кальдер.

На этот раз Ганзул Белоглазый скакал быстро и без единого намёка на улыбку. Из щита торчало обломанное древко стрелы, а на лбу красовался порез. Он явно побывал в бою. Кальдеру, едва завидя его, подурнело.

— Скейл велит тебе подвести людей. — Сейчас в его голосе не было смеха. — Южане снова двинули на мост и в этот раз двинули жёстко. Долго он не устоит.

— Добро. — Кальдер знал, что тот миг настанет, но предвкушение не делало его слаще. — Поднимай их.

— Айе. — И Бледный Призрак отошёл, отрывисто гавкая приказы.

Кальдер дотянулся до рукояти меча и вытаскивая его, устроил целое зрелище, заметив, что люди его брата — его люди — встают из-за Клейловой стены и готовятся вступить в битву. Время написать первый куплет песни об отважном Принце Кальдере. И надеяться, что он не окажется последним.

— Ваше принцевство!

Кальдер оглянулся.

— Дно Канавы. Ты всегда являешься в мои самые яркие моменты.

— Чую, когда смердит отчаяньем. — Дно был грязен, и не только с нравственной точки зрения. Даже грязней, чем обычно, как будто нырял в болото. Кальдер ничуть не усомнился бы в этом, если б на самом дне топи завалялась монетка.

— Чего ещё? Меня ждёт битва, чтобы в ней доблестно пасть.

— О, да и барды будут непрестанно тренькать, прославляя твою честь.

— Про него уже распевают песни, — заметил Отмель.

Дно ухмыльнулся.

— Только мало ему в них чести. Мы кое-что нашли, возможно интересное.

— Смотри! — Отмель указал далеко на юг, лицо в крапинках грязи пересекла белозубая улыбка. — Радуга!

И в самом деле, как только ослаб дождь, и снова выглянуло солнце, вдалеке, уходя в ячмень, появилась изящная бледная дуга, но Кальдер был не в настроении её оценить.

— Вы просто решили обратить моё внимание на неисчерпаемую красоту всего вокруг, или есть что-то более определённое?

Дно вытащил сложенный листик, помятый и грязный. Кальдер потянулся к нему и тот со значением убрал его в сторону.

— За плату.

— Бумага не дорога в цене.

— Конечно, — произнёс Дно. — То, что на ней написано, вот что придаёт ей ценность.

— И что же на ней написано?

Братья переглянулись.

— Что-то. Мы нашли её у одного союзного парнишки.

— Нет у меня времени. Готов поспорить, это просто письмо от мамы.

— Письмо? — спросил Отмель.

Кальдер щёлкнул пальцами.

— Давайте сюда, и я заплачу, сколько оно стоит. Или идите продавать радугу в другое место.

Братья снова обменялись взглядами. Отмель пожал плечами. Дно размашисто плюхнул бумагу в кальдерову ладонь. С первого взгляда она не показалась ценной, заляпана илом и чем-то, выглядящим подозрительно похожим на кровь. Зная этих двоих, стопудово кровь. Внутри чёткие и ровные письмена.

Далее шло нечто вроде имени, но оно оказалось как раз на сгибе, а бумага вся протёрлась, и Кальдеру было не разобрать. С виду похоже на приказ, вот только он отродясь не слыхивал ни о каком Валлимире. Атака на Старый мост. Едва-ли новость. Он был готов его выкинуть, как вдруг заметил второй блок, начертанный размашистым, косым почерком.

Миттерик. Доу упоминал это имя. Один из генералов Союза. Что-то такое о нём было — острый, но опрометчивый ум. Мы с моими людьми вкладываем все наши силы? Звучит как высокопарная придурь. Однако, велит атаковать, пересекая ручей. Во фланг. Кальдер нахмурился. Не реку. И не на мост. Он обвёл моргающим взглядом всё вокруг, размышляя. Хотелось бы знать, где могут находиться солдаты, чтобы в этом приказе был смысл.

— Клянусь мертвыми, — прошептал он. Союзные в лесу, к западу от них. Готовы в любой момент перейти ручеёк и ударить с фланга. Должны там быть!

— Всё-таки чего-то оно стоит? — спросил Отмель, глумливо усмехаясь.

Кальдер вообще его не услышал. Он протолкнулся меж двух убийц и поспешил подняться на бугорок, чуть западнее, распихивая мрачнолицых воинов у Клейловой стены, чтобы взглянуть вдаль, за ручей.

— Чего ещё? — поинтересовался Белоглазый, подведя коня с противоположной стороны белого камня.

Кальдер рывком выдвинул потёртую трубу, и устремил взор на запад, наверх покрытого старыми пнями склона, мимо хаток дровосеков и дальше, к затемнённым деревьям. Кишат ли они солдатами Союза, готовыми ринуться через мелкую речку, как только заметят, что он двинулся? Никаких признаков людей не проявлялось. Ни даже проблеска стали промеж деревьев. Может это ловушка?

Должен ли он сдержать обещание, ринуться помогать брату с риском подставить всю армию голой жопой к врагу? Или остаться за стеной и пусть задницей на ветру сверкает Скейл? Ведь так безопаснее, верно? Держать строй. Предотвратить разгром. Или он лишь внушал себе то, что хотел услышать? Стало ли легче, раз найден способ избежать боя? Способ разобраться с тупорылым старшим братцем? Лжец, врун, он уже больше не знал, когда говорит правду. Даже самому себе.

Ему отчаянно хотелось кого-то, кто сказал бы ему, как быть. Чтобы с ним была Сефф, у неё всегда полно смелых мыслей. Она храбрая. Кальдер же не создан мчаться на выручку. В его духе больше держаться сзади. Спасать собственную шкуру. Убивать пленников. Конечно не самому, а только отдавать приказы. Ещё потрахивать жён других мужчин, пока те заняты войной — это если уж ему захочется настоящих приключений. Вот только теперь возникла ситуация, далеко превосходящая весь его опыт. Какого же дьявола ему делать?

— Что происходит? — спросил Бледный Призрак. — Бойцы…

— В лесу на другой стороне ручья — Союз!

Настала тишина, в которой Кальдер догадался, что воскликнул гораздо громче, чем стоило.

— Вон там — Союз? Уверен?

— Почему ж они до сих пор не напали? — желал знать Белоглазый.

Кальдер протянул бумагу.

— Потому что я перехватил их приказы. Но они отдадут их снова.

Он слышал, как вокруг него забормотали карлы. Знал, что они передают новость от человека к человеку. Наверно это и неплохо. Наверно поэтому он и кричал.

— Что же нам тогда делать? — присвистнул Белоглазый. — Скейл ждёт подмогу.

— По-твоему я не знаю? Никто не знает лучше меня! — Кальдер понуро всматривался в деревья, его пустая ладонь сжималась и разжималась. — Стодорог. — О, мёртвые, он уже цепляется за пыль, зовя на помощь человека, пару дней назад пытавшегося его убить. — Ганзул, подымись к Скарлингову Персту и скажи Бродде Стодорогу, что у нас тут Союз, в лесах к западу. Скажи, что он нужен Скейлу. Сейчас же, а не то мы потеряем Старый мост.

Ганзул вскинул бровь.

— Стодорогу?

— Доу сказал, он обязан помочь, если нам будет нужно! Нам нужно.

— Но…

— Давай жми!

Бледный Призрак и Ганзул посмотрели друг на друга. Затем Белоглазый залез на своего коня и припустил галопом в направлении Скарлингова Перста. Кальдер вдруг заметил, что сейчас все на него смотрят. Задумываются, почему он до сих пор не поступил, как положено, и не бросился на выручку своему брату. Задумываются, а должны ли они и дальше хранить верность этому лоховатому тупице с красивой причёской.

— Стодорог непременно поможет, — пробормотал он, хотя и не понимал, кого пытается убедить. — Речь идёт о целом Севере. Мы потеряем мост, и все окажемся в сраке. — Будто бы он в грош ставил целый Север, или хотя б кого-нибудь, дальше своей вытянутой руки.

Его воззвание к родине повлияло на Бледного Призрака не более весомо, чем на него самого.

— Если б мир был устроен так, — промолвил старый воин, — нам бы не понадобились и мечи. Не обижайся, Кальдер, но Стодорог ненавидит тебя, как чума ненавидит живущих, и ровно столько же теплоты питает к твоему брату. Ради вас он не выдвинет своих на передний край, что бы ни говорил Доу. Если хочешь помочь брату — тебе придётся всё делать самому. И поскорее. — Он поднял брови. — Так что будем делать?

Кальдеру очень-очень захотелось его ударить, но тот был прав. Ему и захотелось-то, из-за того, что тот прав. Как быть? Он опять поднял подзорную трубу и провёл окуляром по краю леса — медленно, в одну сторону, затем в другую, затем замер.

Уловил ли он, пусть на мгновение, отблеск наставленной на него чужой подзорной трубы?

Капрал Танни осматривал через окуляр известняковую стену. Интересно, неужели на миг, он уловил отблеск наставленной на него чужой трубы? Нет, пожалуй, ему померещилось. Что-то не видать никаких признаков каких-либо изменений.

— Есть движение? — вякнул Желток.

— Не-а. — Танни захлопнул трубу и почесал свою всё больше и больше обрастающую, грязную, зудящую шею. У него возникло устойчивое ощущение, что в его воротнике устроился кто-то помимо него. Трудно понять, кто мог на такое решиться, ведь сам он явно предпочёл бы оказаться где-нибудь ещё. — Насколько могу судить, сидят на месте и всё.

— Как и мы.

— Добро пожаловать на доблестное поле брани, боец Желток.

— Ёлки-зелёные, и никаких приказов? В какой же преисподней лазит наш хренов Ледерлинген?

— О том нам неведомо. — Танни давным-давно перестал удивляться, когда должный армейский распорядок давал сбой. Он быстро обернулся через плечо. Позади них полковник Валлимир изливал свой очередной гнев, в этот раз непосредственно на сержанта Фореста.

Желток придвинулся и прошептал.

— Каждый срёт на голову нижестоящего, капрал?

— О, да ты, Желток, развиваешь чуткое понимание механизма вооружённых сил Его величества. Уверен, однажды из тебя выйдет отличный генерал.

— Моё честолюбие не лезет дальше капрала, капрал.

— И я считаю — очень мудро. Посуди сам.

— До сих пор никаких приказов, сэр, — отвечал Форест, лицо поджато, как у человека под порывом сильного ветра.

— Мать его! — рычал Валлимир. — Сейчас самое время выйти! Любому дураку ясно.

— Но… мы не можем выступить без команды, сэр.

— Естественно, мать их, не можем! Отступление от служебного долга, вот что это будет! Но сейчас самое время, и конечно же генерал, мать его, Миттерик возжелает узнать, почему это я не действовал по собственной инициативе!

— Весьма вероятно, сэр.

— Инициатива, а, Форест? Инициатива. Что за, мать её, хреновня такая, кроме как повод докопаться и разжаловать? Каково бы в картах тебе бы не объяснили правил, а ставки давай делай?! — И понёс, и понёс, и понёс — в общем, всё как обычно.

Танни испустил вздох и передал трубу Желтку.

— Куда вы, капрал?

— Думаю, никуда. Совершенно никуда. — Он снова привалился к дереву и натянул поверх себя плащ. — Разбуди, коль вдруг что изменится, ага? — Он почесал шею, затем надвинул шлем на глаза. — Чудом.

Самым неожиданным в схватке оказался шум. Он был, наверное, громче всего, что когда-либо слышала Финри. Несколько дюжин мужчин ревели и визжали на самый высокий лад своих надорванных голосов, трещало дерево, грохотали сапоги, лязгала сталь. В замкнутом пространстве всё усиливалось, перемешивалось и отдавалось эхом. Стены комнаты звенели от какофонии боли, гнева, насилия. Если в аду шумно, то примерно вот так. Расслышать приказов никто бы не смог — да и вряд ли бы это что-то изменило.

Приказы уже ничем не помогут.

Ставни ещё одного окна разворотили дубинами, золоченый буфет, что подпирал его, придавил некстати подвернувшегося лейтенанта и изрыгнул на пол лавину праздничной утвари. Квадрат света заполонили люди — сперва рваные чёрные тени, затем, врываясь внутрь гостиницы, они обрастали ужасными подробностями. Перекошенные, рычащие лица искажает краска, пыль и злоба. В гривы вплетены кости, вплетены деревянные, грубо вырезанные кольца и металлические, грубо отлитые бляхи. Они потрясали клювастыми топорами и дубинами с тупыми железными зубцами. Они стонали и клокотали в бешеном ритме, их глаза пучило бешеной яростью боя.

Снова закричала Элиз, но Финри ощущала странную ясность мыслей. Наверно, новичкам везёт и в храбрости. Или, может, в ней ещё не раскочегарилось прозрение, насколько плохи дела. А дела очень и очень плохи. Метаясь повсюду глазами, она попыталась вобрать в себя всё, не отваживаясь моргнуть, чтобы чего-нибудь не пропустить.

Посередине комнаты старый сержант схватился врукопашную с седоволосым варваром, каждый держал противника за запястье — клинки, покачиваясь, целились в потолок — пихая друг друга то туда, то сюда, словно, отмеряя шаги пьяной пляски, они никак не могли договориться кому вести. Тут же один из скрипачей бил кого-то своим измочаленным инструментом, уже умалившимся до клубка струн со щепками. Снаружи, во дворе, сотрясались ворота, брызгая щепками стражникам в лица, пока те бердышами отчаянно держали створки.

Она поймала себя на желании, чтобы здесь оказался Бремер дан Горст. Наверно, вместо него ей полагалось мечтать о Хэле, но у неё было такое чувство, что храбрость, честь и прилежание тут не к месту. Грубая сила и лютая ярость — вот что сейчас необходимо.

Она увидела, как пухлый капитан с продранным лицом, по слухам, бастард какого-то вельможи, проткнул северянина, носившего ожерелье из костей — на обоих заблестело красное. Она увидела, как симпатичного майора, учившего её нехорошим шуткам, когда она была девочкой, огрели по затылку дубиной. Он пошатнулся, сцепил колени как клоун, одной рукой обшаривая пустые ножны. Напоролся на меч и свалился на пол в фонтане крови. До неё дошло: другой офицер замахнулся, не глядя назад.

— Сверху! — выкрикнул кто-то.

Дикари как-то взобрались на галерею и оттуда понеслись стрелы. Офицер, прямо рядом с Финри, повалился на стол со стрелой в спине, стаскивая на себя гобелены. Длинный меч загремел из его обвисшей ладони. Волнуясь, она дотянулась и вытащила из его ножен короткий кинжал, а потом снова попятилась к стене, скрыв его под юбками. Как будто посреди всего этого кто-то пожалуется на воровство.

Дверь с треском распахнулась, и дикари хлынули в общий зал со всего постоялого двора. Должно быть, они взяли подворье, убили стражу. Мужчины, отчаянно пытавшиеся отбить врага от окон, оборачивались, на оцепеневших лицах проступал ужас.

— Лорд-губернатор! — выкрикнул кто-то. — Закройте его… — возглас оборвался плаксивым воем.

Схватка потеряла свои очертания. Офицеры всеми силами сражались за каждую пядь, но они проигрывали, их неумолимо теснили по углам и резали одного за другим. Финри оттолкнули, прижимая к стене — быть может бесполезно-рыцарственным жестом, а скорее всего случайным мановением битвы. Рядом Элиз, бледная и рыдающая, с другой стороны — лорд-губернатор Мид, в ненамного лучшем состоянии. Всех троих то и дело пихали спины бойцов, пока те безнадёжно дрались за жизнь.

Финри едва-ли удалось что-то рассмотреть поверх бронированного наплечника стражника, а потом тот упал, и на его место кинулся дикарь, с зазубренным железным мечом в руке. Одним острым взглядом она окинула его лицо. Худое, с соломенными волосами, сквозь мочку уха продеты обломки кости.

Мид поднял руку, всасывая воздух, чтобы заговорить — а может закричать или взмолиться. Зазубренный меч вошёл в него между ключицей и шеей. Он сделал нетвёрдый шаг, закатил к потолку громадные белки глаз. Язык высунулся наружу, а пальцы стягивали взлохмаченную рану, и между ними проступала кровь и текла вниз, на порванное шитьё отворотов его мундира. Затем он рухнул вниз лицом, задев и почти опрокинув стол, спину засыпало стопкой бумаги.

Элиз издала очередной пронзительный вопль.

Глядя на тело Мида, в сознании Финри промелькнула мысль, что всё это из-за неё. Что Судьбы в таком вот виде ниспослали ей отмщение. Оно казалось, мягко говоря, несоразмерным. Она была бы рада чему-нибудь гораздо менее…

— А! — Кто-то сграбастал её левую руку, больно выкрутил и перед глазами появилась гнусная, ухмыляющаяся рожа — полный рот отточенных зубов, на рубцах щеки синеет отпечаток ладони и рябят кровавые пятна.

Она оттолкнула его. Тот ухнул, что-то проскрежетал — и тут стало ясно, что в руке у неё — короткий кинжал, что она вогнала ему сталь между рёбер. Он привалил её к стене, хватая за шею. Она сумела вытащить уже скользкий клинок наружу, просунуть между их телами, и зарычала, проталкивая кончик вверх, под его челюсть. Лезвие скользнуло внутрь. Было заметно, как вздувается кожа на синей щеке, когда туда проник металл.

Он отшатнулся, ощупывая рукой окровавленную рукоять под подбородком, бросив её у стены, распластанную, едва способную стоять — так сильно тряслись колени. Внезапно её голову рванули вбок, боль пронзила кожу, шею. Она заскулила, но осеклась, когда голова с треском…

Всё стало ярким.

Пол тупо ударил в бок. Скрипели и шаркали сапоги.

Вокруг горла сомкнулись пальцы.

Не в силах вдохнуть, она впивалась ногтями в руку, кровь била в уши.

В живот вдавилось колено, расплющивая её об стол. Щёку обдало горячим, мерзким дыханием. Голова сейчас лопнет. Она уже мало что видела вокруг, всё стало таким ярким.

Затем наступила тишина. Рука на её горле на малую долю ослабла — ей хватило, чтобы с содроганием втянуть воздух. Кашель, хрип, снова кашель. Она решила, что оглохла, затем поняла, что весь зал затих, как вымер. Трупы и тех и тех перемешались с поломанной мебелью, раскиданной посудой, кусками отвалившейся побелки. Кое-где стонали умирающие. Выжило, похоже, лишь три офицера. Один схватился за окровавленное предплечье, двое других сидели, подняв руки вверх. Один тихо плакал. Над ними стояли дикари, недвижно, как статуи. Почти что в тревоге, словно кого-то ждали.

Финри услышала, как в коридоре скрипнул шаг. А затем другой. Как будто на половицы давило нечто огромного веса. Ещё один стонущий шаг. Её глаза покосились на дверь, напрягшись в ожидании.

Вошёл человек. По крайней мере, его тело было человеческой формы, если не величины. Ему пришлось пригнуться под притолокой, а после неестественно ссутулиться, словно он залез под палубу небольшого корабля, боясь зацепить головой низкие перекладины. Чёрные, посеребрённые сединой волосы прилипли к лицу, торчала чёрная борода и на непомерных плечах лежала лохматая чёрная шкура. Он изучал картину погрома с выражением странного разочарования. Даже боли. Словно пришёл в гости на чай, а там вместо этого оказалась скотобойня.

— Почему всё поломано? — проговорил он неожиданно мягким голосом. Он нагнулся подобрать одну из упавших тарелок, не больше розетки в его необъятной ладони, лизнул кончик пальца и стёр с клейма на тыльной стороне пару пятнышек крови, хмурясь как разборчивый лавочник. Его взгляд упал на труп Мида, и хмурая гримаса врезалась ещё глубже. — Не я-ль велел брать добычу? Кто убил старика?

Дикари таращились друг на друга, выпучив глаза на разрисованных лицах. Им страшно, поняла Финри. Один поднял дрожащую руку и указал на того, кто её придавил.

— Это Салюк!

Глаза великана скользнули по Финри, затем по человеку, чьё колено упиралось ей в живот, затем сузились. Он поставил тарелку на раздолбанный стол так аккуратно, что не раздалось ни звука.

— Что ты делаешь с моей женщиной, Салюк?

— Ничего! — Рука на шее Финри разжалась, и она отползла назад, за стол, пытаясь восстановить дыхание. — Она убила Бреггу, я только…

— Ты обкрадываешь меня. — Великан сделал шаг вперёд, склонив голову набок.

Салюк в панике заозирался, но все его друзья, шаркая, отодвинулись от него подальше, словно его заразили чумой.

— Но я… только хотел…

— Понимаю. — Великан печально кивнул. — Но правила есть правила. — В мгновение ока он пересёк пространство меж ними. Огромной ладонью он схватил воина за запястье, другой обхватил его шею и почти сомкнул на затылке пальцы, вздёргивая его повыше, вбивая его хрустнувший череп в стену, один, два, три раза — трещины побелки испещрила кровь. Всё было кончено так быстро, что Финри не успела даже сжаться.

— Пытаешься наставить их на правильный путь… — Великан бережно усадил мертвеца спиной к стене, устроив его руки на животе, опуская голову в удобное положение, будто мать укладывает спать своё дитя. — Но некоторых невозможно сделать цивилизованными. Заберите моих женщин. И не лезьте к ним. Живыми они чего-то стоят. Мёртвые, они… — Он перекатил громадным башмаком труп Мида. Лорд-губернатор шлёпнулся на спину, глаза таращились в потолок. — Грязь.

Элиз всё-таки закричала снова. Финри стало интересно, как она, после столь долгих воплей, до сих пор выводит настолько высокую и чистую ноту. Сама она не издала ни звука, пока её волокли. Отчасти, тот удар головой вышиб из неё голос. Отчасти, стянутое горло всё ещё не давало глубоко вдохнуть. Но в основном — ей было не до крика, она отчаянно искала способ выжить в этом кошмаре.

Снаружи до сих пор бились — отсюда Ручью было слышно. Но на лестнице тихо. Может союзные решили, что всех поубивали. Может как-то не заметили небольшую лестницу. Мёртвые, как же он надеялся, что не заметили…

Заскрипела ступенька, и в горле Ручья застряло дыхание. Наверно, все скрипы звучат одинаково, но он почему-то знал, что этот издавала нога человека, старающегося сохранить тишину. Проступил пот, щекотно, капелька за капелькой вниз по шее. Он не смел шевельнуться и почесаться. Напряг все мышцы, чтобы не издать ни звука, морщась от каждого малейшего хрипа в горле, боясь даже сглотнуть. Его яйца, задница, и живот — стали тяжким, холодным грузом. Таким, какой он едва-ли мог удержать и не выронить.

Ещё один крадущийся, скрипучий шаг. Ручью показалось, что он услышал, как этот гад что-то шипит. Дразнит его. Значит, знает, что он тут. Слов не разобрать, так громко сердце стучало в уши — било так тяжко, что глаза едва не вырвало из глазниц. Ручей попытался вжать спину в шкаф, одним глазом прилип к неровной щели между дощечками дверцы: снаружи кусок чердака. В поле зрения показался кончик меча, сверкавший жаждой убийства. Затем клинок в кровавых точках. Кровь Колвинга, или Брейта, или Терпилы. А скоро и Ручья. Меч из Союза — с металлическим ободом вокруг рукояти. Снова скрипучий шаг, и Ручей растопырил пальцы на струганом дереве, едва его касаясь — чтобы не выдали ржавые петли. Обхватил тёплую рукоять своего меча, узкая полоса света пересекала блестящее лезвие, остальное переливалось тьмой. Он должен драться. Должен, если снова хочет увидеть мать, и братьев, и свой хутор. А больше он теперь уже ничего не хотел.

Ещё один скрипучий шаг. Он глубоко, до рези в горле, вдохнул, надувая грудь, застыл, замер, время растягивалось. Сколько времени нужно человеку, чтобы поставить ногу?

Ещё шаг.

Ручей рванулся наружу, крича, отшвыривая дверцу. Распахиваясь, один угол заклинило досками пола, и он ударился об неё, ныряя вперёд, теряя равновесие. Выбора нет, только бить.

Союзный воин стоял в тени, поворачивая голову. Ручей широко ударил, почувствовал, как клинок ужалил цель, крестовина впечаталась в костяшки пальцев, когда лезвие скользнуло в грудь союзного. Они перекрутились в рычащем объятии, и что-то крепко треснуло Ручья по голове. Низкая балка. Он повалился на спину, принимая на себя вес солдата, ухнул, дыхание ушло, рука сплющилась под рукоятью. Глазам потребовалось время, чтобы приспособиться, зато потом перед ним тут же предстало искажённое, пучеглазое лицо.

Вот только тот вовсе не был союзным воином. Это был Терпила.

Он долго, медленно втягивал воздух, дрожали щёки. А потом выкашлял кровь в лицо Ручью.

Ручей заскулил, отбрыкнулся, извиваясь, выбрался, перевернул Терпилу и, шаркая, отполз от него. Встал на колени, глядя во все глаза.

Терпила лежал на боку. Одна рука царапала пол, один вспученный глаз уставился на Ручья. Он пытался что-то произнести, но слова становились пузырями. Из носа и рта пузырилась кровь. Кровь наползала из-под него и просачивалась в щели меж досками. Чёрная в тени. Тёмно-красная там, куда падал лоскуток света.

Ручей положил руку ему на плечо. Едва не прошептал его имя и понял, что это бессмысленно. Другая рука сомкнулась на рукояти, скользкой от крови. Вытащить меч обратно оказалось намного труднее, чем загнать. Выходя наружу, клинок издавал тонкий, сосущий звук. Он снова чуть было не произнёс имя Терпилы. Обнаружил, что не может говорить. Пальцы Терпилы не шевелились, глаза широко распахнулись, губы в красном, шея в красном. Ручей приложил ладонь тыльной стороной к его губам. И понял, что она вся в крови. Понял, что весь в крови он сам. Пропитался ею. Стал красным. Он выпрямился, внезапно свело желудок. Терпила всё также смотрел на него. Качаясь, Ручей побрёл к ступенькам и вниз, меч процарапывал по побелке розовую канавку. Отцовский меч.

Внизу всё без движения. С улицы, вроде, доносится бой. Дикие крики. От пожарищ стояла тусклая дымка, привкус гари щекотал в горле. Вкус крови во рту. Крови, железа и сырого мяса. Все ребята были мертвы. Стоддер вниз лицом у ступеней, тянется к ним рукой. Затылок расколот ровной трещиной, волосы свалялись в тёмные завитки. Колвинг напротив стены, голова откинута, руки вжаты в круглый живот, рубашка вымокла кровью. Брейт в углу выглядел просто кучей тряпья. Он, бедолага, и раньше выглядел немногим лучше.

Мёртвыми лежали и четверо союзных, друг за другом, будто решили держаться вместе. Ручей встал посередине. Враги. У них такое хорошее обмундирование. Нагрудники, и наголенники, и начищенные шлемы, все как один. А пацаны типа Брейта погибли с не более чем расклиненной палкой с просунутым туда лезвием от ножа. Ведь правда нечестно. Тут всё нечестно.

Один из них был на боку и мотнул головой, когда Ручей перекатил его сапогом. Он остался лежать лицом в потолок, глаза смотрели в разные стороны. Кроме обмундирования, на вид в нём ничего особенного. Он был моложе, чем думал Ручей, на щеках пробивался пушок бороды. Враг.

Раздался грохот. Разбитую дверь пинком снесли с пути, и кто-то опасливо шагнул в комнату, со щитом впереди и выставленной булавой. Ручей просто стоял и смотрел. Даже не поднял меч. Человек, хромая, ступил вперёд, и длинно присвистнул.

— Что было, парень? — спросил Поток.

— Не знаю. — Он и вправду не знал. На худой конец знал что, но не знал как. Не знал за что. — Я убил… — Он попытался указать наверх, но не смог поднять руку. Хватило сил лишь покачать ею над мёртвыми союзными парнями. — Я убил…

— Больно? — Поток надавил на пропитанную кровью рубаху, осматривая его в поисках раны.

— Не моя.

— Сделал четверых мудозвонов, ого? Где Терпила?

— Мёртв.

— Ладно. Так. Не думай про всё это, нельзя. По крайней мере, ты выбрался. — Поток одной рукой подхватил его за плечи и повёл на ярко освещённую улицу.

Снаружи ветер надувал холодом пропитанную кровью рубаху и пропитанные ссаньём штаны, вгоняя Ручья в тряску. Булыжники покрыты пылью и пеплом, щепками досок и обронённым оружием. Повсюду раскиданы мёртвые — обеих сторон сражения, с ними и раненые. Один союзный на земле беспомощно протягивал руку, пока двое трэлей дорубали его топорами. Дым всё ещё сносило по площади, но Ручью была видна новая схватка на мосту, тени людей и клинков во мгле, летели редкие стрелы.

Грузный, пожилой воитель в тёмной кольчуге и посечённом шлеме сидел на лошади впереди остального клина и сломанной палкой указывал на ту сторону площади, ревя во всю глотку, хриплым от дыма голосом. — От моста их! Гоните гадов! — У одного из его людей на шесте штандарт — белая лошадь на зелёном поле. Эмблема Долгорукого. Что, как догадался он, означало: пожилой воин — сам Долгорукий и есть.

Ручей только сейчас начал понимать, что к чему. Северяне провели собственную атаку, точно как сказал Поток, и подловили Союз, пока те вязли по домам и извилистым улочкам. Прогнали их обратно за реку. Кажется, он, может статься, сегодня и не умрёт, и от этой мысли захотелось плакать. Пожалуй, он бы и начал, если б глаза и так не слезились от дыма.

— Долгорукий!

Старый воин обернулся.

— Поток! Жив, паскуда!

— Пока не знаю, вождь. Подрались тут тяжко.

— Не то слово. Я секиру, нахрен, сломал! У союзных добрые шлемы, да? Ну, всё ж не настолько добрые. — Долгорукий швырнул расколотую рукоять через всю разгромленную площадь. — Ты прилично потрудился.

— Вот только потерял почти всех мальчишек, — промолвил Поток. — Один этот остался. — И он хлопнул Ручья по плечу. — Сам положил четверых ублюдков, вот так.

— Четверых? Как тебя звать, боец?

Ручей, оторопев, раскрыл рот на Долгорукого и его названных. Все смотрят на него. Сейчас надо выложить всё как было. Сказать правду. Но даже будь у него кости, а их не было, он был не в силах набрать дыхания, чтобы выговорить так много слов. Поэтому он сказал лишь:

— Ручей.

— Ручей и всё?

— Айе.

Долгоругий засмеялся.

— Думаю, таким как ты подобают имена чуток поболе этого. Мы назовём тебя… — Он оглядел Ручья с ног до головы, затем кивнул себе, словно подтверждая ответ. — Красный Ручей. — Он повернулся к своим названным. — Ну как вам, парни? Красный Ручей! — И те принялись барабанить рукоятями мечей по щитам, и боевыми рукавицами по груди, наводя сущий грохот.

— Видите? — воскликнул Долгорукий. — Вот такие бойцы нам нужны! Смотрите на этого парня! Подавайте-ка нам таких же как он! Побольше таких немытых поганцев! — Отовсюду смех, и возгласы, и одобрительные кивки. В основном в честь того, что Союз теснили с моста, но отчасти и в честь него, в честь его кровавого дня. Он всегда мечтал о почёте, и боевом отряде, а главное — об устрашающем имени. Теперь у него всего в избытке, и всё что надо было сделать — спрятаться в шкафу и убить одного из своих, а после принять заработанную награду.

— Красный Ручей. — Поток сиял — прямо гордый отец над первыми шагами ребёнка. — Ну что ты про всё это думаешь, малый?

Ручей уставился в землю.

— Не знаю.

— А! — Утроба невольно дёрнулся, отстраняясь от иглы, от этого нить лишь сильнее врезалась в щеку и стало ещё больнее. — Ах!

— Не раз бывает, — дудел Вирран, — что полезнее встретить свою свою боль с распростёртыми объятьями, чем пытаться её избежать. Неприятности умаляются, когда глядишь им в лицо.

— Тому, кто с иглой, легко говорить, — процедил сквозь зубы Утроба, когда кончик снова впился в щеку. Естественно, это не первые его швы, но странное дело, как быстро забывается на что похожа данная разновидность боли. Теперь-то уж он как следует её вспомнил. — Полезнее всего — поскорее закончить, угу?

— Я точно такого же мнения, но прискорбный факт в том, что убиватель я куда лучший, чем врачеватель. Это моя беда. Не, ну конечно я умею зашивать, и знаю как отличить воронью лапку от аломантера, и знаю, как наносить их на бинт, и смогу напеть пару чар…

— От них есть польза?

— От их пения есть. Коты разбегаются напрочь.

— Ахх! — всхрапнул Утроба, когда Вирран пальцами прижал друг к другу края его пореза и вновь проткнул их иглой. Пора бы ему, в самом деле, перестать визжать, ведь кругом полно народа с гораздо худшим, нежели поцарапанная щека.

— Прости, — буркнул Вирран. — Знаешь, порой, в минуты умопомрачения я размышляю…

— А у тебя таких минут завались.

— Ну, ты ж не торопишься открывать моё предназначение. Короче, по-моему суть такова: натворить уйму зла не занимает времени вовсе. Взмахнул мечом — и все дела. Творить добро требует время. И ого сколько всяких усилий и сложностей. У большинства не хватает терпения. Особенно в наши дни.

— Такие вот настали времена. — Утроба примолк, пожёвывая надорванный лоскуток кожи на нижней губе. — Я слишком часто говорю эти слова, да? Я что, превращаюсь в своего отца? В старого нудного дурня?

— Как все герои.

Утроба фыркнул.

— Те, кто доживают до песен о самих себе.

— Слушать песни о себе самом — невыносимо. Любой на говно изойдёт.

— Если и не был говном с самого начала.

— Во что редко верится. Наверно, слушая баллады о воинах, люди набираются большей отваги, чем в них заложено изначально — вот только, если хочешь стать великим воителем надо быть чокнутым, по крайней мере наполовину.

— О, я знавал несколько великих воителей, которые не были чокнутыми. Только бездушными, бесчеловечными, самовлюблёнными скотами.

Вирран перекусил нить.

— Другая распространённая крайность.

— Тогда кто ты, Вирран? Псих или бездушный хер?

— Пытаюсь замостить промежуток меж ними.

Вопреки распухшей и дёргающей щеке, Утроба засмеялся.

— Вот это я понимаю. Как раз подвиг, под стать герою, мать его.

Вирран отодвинулся на корточках.

— С тобой готово. И тоже ничего работа вышла, хоть я и сам себе пою хвалу. Может, брошу убивание, да займусь врачеванием.

Тонкий звон, до сих пор стоящий в ушах Утробы, прервался громким рыком.

— Только чтоб после битвы, ага?

Вирран сморгнул.

— Это же сам Хранитель Севера. То-то я чувствую себя в такой… сохранности. Точно окутан добрым плащом.

— Всю жизнь на всех так воздействовал. — Доу упёр руки-в-боки и посмотрел сверху вниз на Утробу, позади него ярко сияло солнце.

— Ужели ты зовёшь меня на бой, Чёрный Доу? — Вирран вставал не спеша, следом поднимая свой меч. — Я здесь, чтобы наполнять могилы, и Отца Мечей измучила жажда.

— Осмелюсь пообещать, скоро я раздобуду тебе чего-нибудь прикончить. Сейчас же мне нужно перекинуться словечком с Кёрнденом Утробой.

Вирран прижал ладонь к груди.

— И в мыслях нет встревать меж двух влюблённых. — И он отчалил вверх по холму, с мечом на плече.

— Чудик, — сказал Доу, наблюдая за уходом Виррана.

Утроба крякнул, разгибая ноги, и медленно поднялся, протрясая затекшие суставы.

— Он старается соответствовать. Тебе ль не знать, каково иметь репутацию.

— Быть знаменитым — та ещё клетка. Как твоя морда?

— Повезло, что я всегда был урод уродом. Буду смотреться не хуже прежнего. Узнали, что по нам ударило?

Доу покачал головой.

— Кто их, южан, разберёт? Какое-то новое оружие. Какое-то особое колдовство.

— Само зло. Раз оно может так запросто дотянуться сюда и забрать наши жизни.

— Зло ли? Разве не всех нас поджидает Великий Уравнитель? Всегда есть кто-то сильнее, быстрее, удачливее тебя, и чем больше сражаешься, тем скорее он тебя отыщет. Вот что значит жизнь — для таких, как мы. Времяпрепровождение, несясь навстречу своему часу.

Утробу как-то не очень привлекал такой взгляд.

— В строю, на коне или в кругу человек по крайней мере может драться. Хоть как-то рыпаться, чтобы повлиять на исход. — Он вздрогнул, трогая кончиками пальцев свежие швы. — А как сложить песню про того, чья башка разлетелась на полслове ни о чём?

— Как у Полноги.

— Айе. — Неизвестно, видал ли Утроба хоть кого-то, кто выглядел мертвее бедного засранца.

— Я хочу, чтобы ты занял его место.

— Э-э? — произнёс Утроба. — В моих ушах до сих пор подвывает. Не пойму, расслышал или нет.

Доу наклонился ближе.

— Я хочу, чтоб ты стал моим вторым. Водил моих карлов. Прикрывал мою спину.

Утроба глядел во все глаза.

— Я?

— Айе, ты. Я чё, блядь, сказал?

— Но… какого лешего я?

— У тебя опыт, у тебя и почёт… — Доу с минуту смотрел на него, туго сведя скулы. Затем взмахнул рукой, точно муху прихлопывал. — Ты мне напоминаешь Тридубу.

Утроба сморгнул. Кажется, сейчас он услышал одну из самых дорогих вещей, которые ему говорили в жизни, и эти слова исходили от того, кто вовсе не склонен к пустым похвалам. Вообще к любым похвалам, если по правде.

— Так… я не знаю, что сказать. Спасибо, вождь. Это многое значит. Дохерища, многое. Если б я стал хоть одной десятой того, кем был он, был бы тогда рад до невозможности…

— Да и хер с ним. Скажи, что берёшься — и всё. Мне нужен кто-то, на кого можно рассчитывать, а ты по жизни действуешь так, как поступали исстари. Ты мужик правильный, прямой, как стрела, здесь таких немного осталось. Скажи, что берёшься — и всё. — Внезапно, его взгляд стал каким-то странным. На губах какая-то неприглядная слабость. Если бы Утроба не знал заранее, он бы назвал это страхом, и неожиданно его осенило.

У Доу нет никого, к кому можно повернуться спиной. Нет друзей — лишь прислужники за страх, но зато целые горы врагов. Нет выбора — лишь довериться едва знакомому человеку, ибо тот напомнил ему старого товарища, давным давно вернувшегося в грязь. Цена великого грозного имени. Урожай прожитой черной жизни.

— Конечно, берусь. — Вот слово и сказано. Может быть, на миг он ощутил сочувствие к Доу, как ни безумно это звучит. Может быть, он понимал, как одиноко быть вождём. А может угольки собственных честолюбивых устремлений, которые, как он думал, давно истлели у могил братьев, вспыхнули в последний раз, когда Доу разбередил их. В любом случае слово сказано и его уже не поймать. Сказано, не думая, правильное ли это решение. Для него, для дюжины, хоть для кого-нибудь — и у Утробы сразу же появилось отвратительное предчувствие, что он совершил страшную ошибку. — Только пока идёт битва, — добавил он, откатываясь назад настолько быстро, насколько мог. — Я закрою брешь, пока ты не найдёшь кого-нибудь получше.

— Молодцом. — Доу протянул руку, и они обменялись рукопожатием, и когда Утроба снова поднял взгляд, то упёрся в ту же волчью ухмылку, без следа страха или чего подобного. — Ты принял правильное решение, Утроба.

Утроба смотрел, как Доу идёт вверх по склону обратно к камням, гадая взаправду ли тот позволил соскользнуть своей жестокой маске, или всего лишь примерил на себя мягкую. Правильное решение? Неужели Утроба только что согласился стать правой рукой одного из самых ненавистных людей в мире? Человека, у которого врагов больше чем у любого другого в этой стране, где у каждого врагов через край? Пообещал ценою жизни охранять человека, который ему не особо-то и нравится? Он простонал.

Что по этому поводу скажет дюжина? Йон с громоподобным лицом покачает головой. Дрофд поднимет полные боли глаза и спрячет взгляд. Брак покрутит у виска своим… Брак вернулся в грязь, с содроганием вспомнил он. Чудесная? Мёртвые, ведь же ей придётся…

— Утроба. — И вот и она, легка на помине.

— А! — сказал он, отшагивая в сторону.

— Как морда?

— Э… ничего… наверно. Остальные как? Ничего?

— Йон занозил руку осколком и стал злюка злюкой. Хуже обычного, но жить будет.

— Хорошо. Это… хорошо. В смысле, что остальные ничего, я… не про осколок.

Её брови втянулись, понимая, что что-то не так — нетрудно догадаться при его плачевной попытке это скрыть.

— Чего хотел наш достославный хранитель?

— Он хотел… — Утроба немного пошевелил губами, прикидывая, как лучше оформить, но котях остаётся котяхом, как его ни оформляй. — Он хотел предложить мне место Полноги.

Сейчас она со смеху оторвёт себе задницу. Но она лишь сузила глаза.

— Тебе? Почему?

Хороший вопрос, он как раз начинал об этом думать.

— Он сказал, я — правильный мужик.

— Ясно.

— Он сказал… я напоминаю ему Тридубу. — И как только слова отзвучали, он осознал, каким тупоголовым ухарем должен сейчас казаться.

Тут уж она наверняка над ним расхохочется. Но она лишь сильнее сузила глаза.

— Ты тот, на кого можно положиться. Всяк об этом знает. Но мне видятся причины и поважнее.

— Типа чего?

— Ты был близок к Бетоду и его клану, а до него к Тридубе, и возможно, Доу считает, что с тобой заимеет кое-каких друзей, кем ещё не успел обзавестись. Или, как бы ни обернулось, не заимеет кое-каких врагов. — Утроба посмурнел. Это — причины повесомее. — Типа того, а ещё он знает, что Вирран пойдёт за тобой повсюду, а Вирран как раз тот, кого здорово иметь за спиной, когда всё вокруг становится страшным. — Бля. Она дважды права. Она сходу всё просекла. — И зная Чёрного Доу, всё станет страшным наверняка… Что ты ему ответил?

Утроба скорчил рожу.

— Я сказал да, — и следом выпалил, — только пока идёт битва.

— Ясно. — По-прежнему, никакого гнева, равно как и удивления. Она просто глядела на него. А он волновался бы куда меньше, заедь она ему по роже. — А с дюжиной что?

— Ну… — Стыдно признаться, её-то он и не брал в расчёт. — Пожалуй, возьму вас с собой, коли ты согласна. Или ты хочешь назад в деревню, к семье и…

— Уйти на покой?

— Айе.

Она прыснула.

— Трубка, крыльцо и закат над водой? Это твоё, не моё.

— Тогда… выходит, пока что дюжина твоя.

— Ладно.

— Ты даже не станешь полоскать мне мозги?

— По поводу?

— Для начала, что я положил на собственный совет. Как надо жить, пригнув голову, не высовывать шею, следить, чтоб никто в команде не умер. Как старым коням не перескочить новые изгороди, тра-ля-ля…

— Об этом сказал бы ты. Я не ты, Утроба.

Он сморгнул.

— Наверно, нет. Так ты думаешь, я поступил правильно?

— Поступил правильно? — Она отвернулась с проблеском усмешки. — Ну ты вообще даёшь. — И она вразвалочку направилась на гребень, в сторону Героев, расслабленно опустив руку на рукоять меча, оставляя его здесь, на ветру.

— Клянусь сучьими мёртвыми. — Он отвернулся от склона, отчаянно ища палец, на котором остался бы несточенный, пригодный к жеванию ноготь.

Неподалёку стоял Трясучка. Ничего не говоря. Только присматриваясь. Судя по виду, он ощущал себя незваным гостем. Утробина смура превратилась в настоящую злую гримасу. Кажется, не мытьём так катаньем, мрачная рожа становится обычным выражением его лица. — «Худший враг человека — его собственное честолюбие», — так ему говорил Бетод, — «Моё завело меня в то говно, где я сейчас».

— Милости просим в говнище, — процедил он сам себе сквозь стиснутые зубы. В том-то вся и беда с ошибками. Их совершаешь молниеносно. Годами, как дурак, ходишь по струнке, а потом на миг отвёл глаза и…

Хлобысь.

Финри показалось, что они в каком-то хлеву. Сырой земляной пол — стелющаяся прохлада пробирала дрожью. Тут пахло плесенью и скотиной.

Ей завязали глаза, и, спотыкающуюся, волокли к лесу по росистым полям, колосья опутывали ноги, кусты цеплялись за платье. Хорошо, что она надела сапоги для верховой езды, иначе пришлось бы ей заканчивать путь босиком. Она слышала битву. Кажется, позади. Элиз некоторое время продолжала кричать, всё более и более сипло, но вдруг резко замолкла. Ничего не изменилось. На скрипящей лодке они переплыли какую-то водную преграду. Наверно реку, на северный берег. Их втолкнули сюда. Слышно было, как треща, захлопнулась дверь, как снаружи лязгнул засов.

И их оставили тут, в темноте. Ждать, кто бы сказал чего.

По мере того, как Финри обретала дыхание, внутри начала расползаться боль. Под волосами горела кожа, в голове стучало, от шеи промеж плеч кололо лютыми спицами, как бы она не старалась повернуть голову. Но, бесспорно, ей было куда лучше большинства тех, кто попался в западню на том постоялом дворе.

Она гадала, добрался ли Хардрик до своих, или офицера настигли в полях, и его запоздалая весть не дойдёт никогда. Перед глазами стояло лицо майора — такое удивлённое, когда тот пошатнулся, хлеща кровью из пробитой головы. Лицо Мида — тот ощупывал рану на шее. Все мертвы. Все. Она втянула воздух, пока её не затрясло, и погнала прочь эти мысли. Нельзя об этом думать, нельзя — словно канатоходцу о твёрдой земле. «Ты должна смотреть вперёд, — вспомнила она, как говорил отец, забирая с доски очередную её фигуру. — Сосредоточься над тем, на что можно повлиять».

Элиз заплакала, как только за ними заперли дверь. Финри донельзя хотелось влепить ей пощёчину, но у неё связаны руки. Она ясно понимала, плач их отсюда не выведет. Не то что бы на ум приходило что получше.

— Тише, — прошипела Финри. — Прошу, потише, мне надо подумать. Пожалуйста.

Рыдание прервалось заикающимися подвываниями. Если что поменялось, так к худшему.

— Нас убьют? — лепетал голос Элиз, одновременно со слюнявым шмурыганьем. — Нас зарубят?

— Нет. Они бы уже.

— Тогда что с нами сделают?

Вопрос распростёрся перед ними бездонной пропастью, и нечем было её заполнить, разве что их собственным гулким дыханьем. Финри, извиваясь, сумела присесть, скрежеща зубами от боли в шее. — Нам надо подумать, поняла? Мы должны смотреть вперёд. Должны попытаться сбежать.

— Как? — проскулила Элиз.

— Любым способом! — Молчание. — Будем пытаться. У тебя руки свободны?

— Нет.

Финри удалось проползти по полу до двери, волоча по грязи платье, пока она не ударилась спиной о стену, урча от усилий. Она вытянулась вдоль, провела пальцами по изъеденной обшивке, сырому камню.

— Ты здесь? — пискнула Элиз.

— Где мне ещё быть?

— Что ты делаешь?

— Пытаюсь освободить руки. — Что-то дёрнуло запястье Финри, рукав порвался. Она приподнялась, заёрзала по стене лопатками, ведя пальцами по зажатой ткани. Ржавая скоба. Она стёрла налёт большим и указательным пальцами, ощутила торчащий штырь, а с ним внезапный прилив надежды. Растянула запястья в стороны, стараясь поймать металл обхватившими их верёвками.

— Ты освободишь руки и что дальше? — прорезался острый голос Элиз.

— Освобожу твои, — буркнула Финри сквозь стиснутые зубы. — Потом ноги.

— Что потом? Что с дверью? Её будут сторожить, ведь так? Где мы? Что нам делать, если…

— Я не знаю! — Она с трудом понизила голос. — Не знаю. Один бой за один раз. — Пилит о скобу. — Один бой за… — Ладонь соскользнула и она опрокинулась на спину, почувствовала, как металл прочертил жгучий порез вдоль предплечья.

— Ай!

— Что?

— Порезалась. Ничего. Не волнуйся.

— Не волнуйся? Нас захватили северяне! Дикари! Ты видела…

— Я говорю, не волнуйся за порез! И — да, я всё видела. — И она должна сосредоточиться над тем, на что можно повлиять. Вопрос, освободит она руки или нет — и так непростая задача. Ноги горели, удерживая её вплотную к стене. Противная слизь на пальцах — кровь. Слизь на лице — пот. В голове топот, едва шевельнёт плечами, как шею сводит безумная боль. Она елозила верёвками по этой ржавой железяке, вперёд-назад, хрипя от отчаяния. — Падла, сволочь… А-а!

Вот так и освободилась. Стянула с глаз повязку и отшвырнула её. Без неё стало видно не многим лучше. Отсветы по краям двери, в щелях между досками. Потрескавшиеся стены серебрились сыростью, на полу рассыпана грязная солома. В паре шагов от неё Элиз, всё платье в грязи, заломанные связанные руки лежат на коленях.

Финри подпрыгала к ней, ведь её лодыжки до сих пор спутаны, и опустилась на колени. Содрала повязку Элиз, взяла её за руки, обхватила ладони своими. Медленно заговорила, глядя прямо в глаза с розовой каймой. — Мы убежим. Так надо. Так будет. — Элиз кивнула, её губы на миг свернулись в улыбку отчаянной надежды. Финри вгляделась в её запястья, одеревенелые пальцы дёргали за узлы. Она царапала их обломанными ногтями, вдавив язык промеж зубов, она…

— Как он узнал, что они у меня? — Финри бросило в холод. Во что-то холоднее холода. Прозвучала северная речь и тяжёлые шаги приближались. Элиз, не дыша, замерла во тьме.

— Видимо, у него свои способы.

— Да пусть его способы хоть навеки сгинут в тёмных закоулках мирозданья. — Это был голос великана. Тот мягкий, напевный голос, но теперь в нём присутствовал гнев. — Женщины — мои.

— Ему нужна только одна. — Другой звучал так, будто его глотку набили гравием, не голос, а растирающий, перемалывающий шёпот.

— Которая?

— С коричневыми волосами.

Сердитое фырканье. — Нет. Она подарит мне детей, так я задумал. — Глаза Финри расширились. Дыханье засвербило в горле. Они говорят о ней. Она, закусив губу, с удвоенным рвением взялась за узел на запястьях Элиз.

— Тебе, что — мало детей? — долетел шепчущий голос.

— Цивилизованных детей. Как принято в Союзе.

— Чего?

— Ты слышал. Цивилизованных детей.

— Чтобы ели вилкой и всё такое? Я побывал в Стирии. Побывал в Союзе. Цивилизованность — не то, за что её выдают, поверь мне.

Пауза.

— А правда, что у них есть такие дырки, куда срёшь, и говно уносит вдаль?

— Ну и что? Говно — повсюду говно. Где-нибудь уж точно скапливается.

— Мне нужна цивилизованность. Мне нужны цивилизованные дети.

— Возьми с жёлтыми волосами.

— Она не так радует глаз. И она трусиха. Ничего не делает, только плачет. С коричневыми волосами убила одного моего. У неё есть кости. Детям передаётся храбрость от матери. У меня не будет трусливых детей.

Шепчущий голос понизился, слишком тихо, чтобы расслышала Финри. Она судорожно рвала узлы ногтями, проклиная их одними губами.

— Что они говорят? — долетел скрипучий от ужаса шёпот Элиз.

— Ничего, — прошипела в ответ Финри. — Ничего.

— Чёрный Доу жесток со мной, — снова донёсся голос великана.

— Он жесток и со мной, и со всеми. Что поделать. Он тот, у кого цепь.

— Мне похер на его цепь. У Входящего-Со-Стуком нет хозяев, кроме небес и земли. Чёрный Доу не распоряжается…

— Он ни в коем случае не распоряжается. Он скромно просит. Можешь сказать мне «нет». Потом я скажу «нет» ему. А дальше посмотрим.

Возникла пауза. Финри вдавила язык в зубы, узел начал подаваться, начал подаваться…

Дверь распахнулась, и им пришлось отмаргиваться на свету. В проёме стоял человек. Один его глаз блестел необычайно ярко. Чересчур ярко. Он шагнул под притолоку, и до Финри дошло, что тот глаз сделан из металла и вставлен посередине громадного, испещренного рябью шрама. Она ни разу не встречала никого столь чудовищной внешности. Элиз удушливо захрипела. На этот раз слишком напуганная, чтобы кричать.

— Она развязала руки, — прошептал он через плечо.

— Я же говорил, у неё есть кости, — донёсся снаружи голос великана. — Скажи Черному Доу — за всё есть цена. Цена за женщину и цена за оскорбление.

— Скажу. — Человек с металлическим глазом приблизился, что-то вынимая из-за пояса. Нож — она уловила в полумраке короткую вспышку. И Элиз тоже увидела, заскулила, крепко вцепилась в пальцы Финри и та вцепилась в ответ. Она не знала, что ещё можно сделать. Он присел перед ними на корточки — предплечья на коленях, кисти свисают. В одной болтается нож. Взгляд Финри метался от отсвета лезвия к отсвету металлического глаза, не представляя, что из них страшнее. — Своя цена есть за всё, ведь правда? — прошептал он ей.

Нож вынырнул и срезал шнур на лодыжках — одним движением. Другим движением он достал из-за спины и натянул ей на голову холщовый мешок, резко погрузив её в затхлую, пропахшую луком тьму. Её потянули за подмышки, руки выскользнули из неуклюжих ладоней Элиз.

— Стойте! — услышала она позади вопль Элиз. — А я? Что со…

С грохотом захлопнулась дверь.

Он ещё раз подумал насчёт «сердечно» и вычеркнул это слово. Решил, что теперь должен переписать начисто всё письмо, но понял, что у него нет на это времени. Он бросил перо, сложил бумагу, не утруждаясь её промокнуть, и запихал себе под нагрудник.

Может статься там его и найдут, позднее, на моём обгадившемся трупе. Быть может, драматично испачканное кровью с уголка? Прощальное письмо! Неужели, кому же? Семье? Возлюбленной? Друзьям? Нет, грустный шут таковых не имел, оно адресовано королю! И, может статься, оно, внесённое в тронный зал на бархатной подушке, выжмет пусть ничтожную, но каплю раскаяния. Одинокую слезу, что сверкнёт на мраморных плитах. О! Бедный, бедный Горст, как незаслуженно с ним обошлись! Как несправедливо его сняли с должности! Увы, его кровь напоила чужие поля, бежа тепла моей милости! Итак, что у нас на завтрак?

Ниже, на Старом мосту третий штурм достиг критической точки. Узкий двойной пролёт являл собой единую шевелящуюся массу, шеренги встревоженных солдат безо всякого рвения ждали своей очереди, в то время как раненые, измотанные и прочие отправленные в тыл ковыляли в противоположную сторону. Участь воинства Миттерика колебалась — Горст читал это на бледных офицерских лицах, слышал в их дрожащих голосах и в стонах увечных — успех или провал балансировали на острие ножа.

— Где, ад побери, проклятый Валлимир? — ревел Миттерик всем и никому в отдельности. — Проклятый трус, он у меня уволится с позором! Я сам, будь я проклят, пойду туда! Куда делся Фельнигг? Где… кто… что… — Его слова похоронил гвалт, когда Горст отправился к реке, каждым бодрым шагом поднимая себе настроение, словно сбрасывая с плеч непосильную тяжесть, один свинцовый кусок за другим.

Проковылял раненый, обняв одной рукой товарища, зажимая глаз кровавой тряпицей. Кто-то на следующий год пропустит турнир лучников! Другого волокли на носилках, жалобно вскрикивающего на кочках, обрубок левой ноги туго обхватывал красный бинт. И никаких прогулок по паркам! Он ухмыльнулся стонущим у обочины вязкой дороги калекам, весело отдавая им честь. Не свезло, друзья мои! А жизнь-то, несправедлива?!

Сперва он шёл вразвалку сквозь нестройную россыпь бойцов, потом пробивался сквозь толпу поплотнее, затем проталкивался плечами в не продохнуть-какой давке, вокруг громоздился страх, стремительно нарастая по мере стискивания тел и роста его собственного восторга. Его окрыляло. Рядовые упирались друг в друга, молотили локтями, орали бессмысленные угрозы. Неосторожно качалось оружие. Порою вниз лениво слетали случайные стрелы, уже не залпами, а по одной-две, как бы оправдываясь. Скромное угощеньице от наших друзей с того берега. Нет, что вы, право слово не стоило!

Чавкающая грязь под ногами Горста пошла под уклон, потом начала повышаться, потом уступила место старому щебню. За массой искажённых лиц, он поймал взглядом отблеск реки и мшистые мостовые перила. В общем шуме начали выделяться металлические ноты боя, и этот звук вонзился в сердце, как голос любимой, невидимой в переполненной комнате. Как дымок из трубки с шелухой для подсевшего. У всех у нас свои грешки. Маленькие, нездоровые прихоти. Выпивка, бабы, карты. А это — моя.

И тактика, и умение здесь бесполезны, вопрос заключался в грубой силе и ярости, и мало кто мог соперничать с Горстом в их сочетании. Он наклонил голову и вклинился в давку, напирая, также, как пару дней назад, напирал на увязший в топи фургон. Он заворчал, потом зарычал, потом зашипел и, бороной сквозь сырую почву, пробил себе путь через солдат, бесцеремонно толкая щитом и плечом, наступая на мёртвых и раненых. Долой пустословие. Долой извинения. Здесь не до мелочных склок.

— Нахуй с дороги! — проскрежетал он, опрокидывая солдата на землю и пройдясь по нему, как по коврику. Вспышкой промелькнула сталь, и щит дёрнуло наконечником копья. На мгновение ему померещилось, что это свой из Союза решил ему возразить, но потом до него дошло — с той стороны копьё оканчивалось северянином. Привет тебе, дружище! Горст попытался высвободиться из толкотни, перевести на изготовку меч, и тут его со всей силы двинули сзади и они столкнулись с владельцем копья, почти уткнувшись носами. Бородатое лицо с порезом на верхней губе.

Горст припечатал его лбом, ещё и ещё, пропихнул вниз и топтал его голову, пока та не подалась под каблуком. И понял, что кричит во весь свой визгливый фальцет. Он даже не разобрал слов, если слова там и были. Вокруг повсюду занимались тем же самым — изрыгали друг другу ругань, которую противнику ни за что не понять.

Сквозь вязанку копий сверкнуло небо, и Горст сделал выпад в том направлении, новый северянин накренился вбок, неслышно придыхая сквозь губы, от удивления застывшие слюнявым кольцом. Слишком сдавленный для замаха, Горст стиснул зубы и кольнул, что было сил, и колол, и колол, и колол, острие решетило доспех, терзало плоть, длинным красным разрезом разворотило руку.

На миг у края Горстова щита показалась рычащая харя, и он упёрся ногами, и отшвырнул противника назад, колошматя в грудь, в челюсть, по ногам. Тот отшатывался всё дальше и дальше, пока, вереща, не перевалил через перила. Копьё плеснуло в быстротечных водах. Каким-то образом, северянин умудрился уцепиться другой рукой, отчаянно сжимая белые на фоне камня пальцы, из распухшего носа сочилась кровь. Взгляд умолял. Сжалиться? Помочь? Хотя бы не трогать? Разве не все мы — люди? Навеки братья на извилистом жизненном пути? Не могли ли мы подружиться, встреться при других обстоятельствах?

Горст обрушил щит на его руку, кованая кромка раздробила пальцы. Он посмотрел, как противник колесом падает в реку. — Союз! — завопил кто-то. — Союз! — Он сам? Он ощутил, что солдаты прибавили напор, взыграла кровь, они неудержимым рывком хлынули по мосту, увлекая его на север, щепку в буйстве волн. Он резанул кого-то длинным клинком, кому-то раскроил голову углом щита, ремни на руке завернулись и даже заныло лицо — так крепко стискивала губы улыбка, каждый вдох обжигал его счастьем. Вот что такое жизнь! Вот что такое жизнь! Ладно, не для них, но…

Внезапно его, мотая из стороны в сторону, вынесло на открытое пространство. Перед ним раскинулись поля, на ветру колышется нива, золотая в вечернем солнце, точно рай, обещанный Пророком гуркам-праведникам. Северяне бежали. Некоторые убегали прочь, но большинство бежало настречу. Контратака, и вёл её дюжий воин, облачённый в латы чёрного металла поверх чёрной кольчуги, в железном кулаке длинный меч, в другом — тяжёлая булава, сталь тепло и приветливо поблёскивала в сочном послеполуденном воздухе. За ним, кольчужным клином, воздев раскрашенные щиты, выставляя ярко намалёваные эмблемы, тянулись карлы.

— Скейл! Скейл! — распевно плескался тысячеголосый гром.

Порыв Союза запнулся. Авангард, против воли, пока ещё тащился вперёд, под напором задних рядов. Горст встал перед ними и смотрел — улыбаясь предзакатному солнцу, боясь пошевелиться, дабы не пропало то чувство. Благодать. Страница из сказок, читанных им мальчишкой. Как на чудных картинах в отцовской библиотеке — Гарод Великий лицом к лицу с Ардликом из Кельна. Поединок чемпионов! Зубы стиснуты, поджаты ягодицы! Обоим суждена славная жизнь, славная смерть и славная… слава?

Чёрный человек прогрохотал на мост, большие башмаки глухо молотили камни. Его клинок со свистом ринулся вперёд на высоте плеча, и Горст подставил под удар свой, восхитительная отдача гулко протрясла руку. Мгновением позже пришла булава и он поймал её на щит, тяжёлое оголовье оставило вмятину у самого его носа.

В ответ Горст нанёс два диких, рубящих удара, высоко и низко. Чёрный человек пригнулся под первым и подставил древко булавы под второй. Хлестнул Горста мечом и тому пришлось уворачиваться, воспользовавшись для опоры щитом Союзного солдата.

Он был силён, чемпион Севера, и храбр, но силы и храбрости не всегда бывает достаточно. Он не изучил все мало-мальски значимые тексты по искусству боя на мечах, когда-либо доверенные бумаге. Не тренировался по три часа в день, каждый день с четырнадцати лет. Не пробежал в броне десять тысяч миль. Не выстрадал горьких, лютых лет унижения. И, самое главное, он боится проиграть.

Их лезвия встретились в воздухе с оглушительным лязгом, но скоординированность Горста безупречна, и это северянин оказался тем, кто утратил равновесие, похоже, щадя слабое левое колено. Горст молнией напал на него, но прежде чем сумел замахнуться, чьё-то заплутавшее оружие шарахнуло его по плечу, заваливая прямо в руки чёрного человека.

Они загрохотали в неуклюжем объятии. Северянин пытался бить рукояткой булавы, поставить подножку, стрясти его. Горст держал крепко. Он смутно воспринимал битву вокруг, людей, скованных собственной отчаянной борьбой, вопли терзаемой плоти и растерзанного металла, и лишь на мгновение потерялся, закрыв глаза.

Когда я в последний раз взаправду держал кого-то в объятиях? Когда я выиграл полуфинал, обнимал ли меня отец? Нет. Твёрдое рукопожатие. Неловкий хлопок по плечу. Может, он меня бы и обнял, если б я победил на турнире, но я проиграл, как он и предрекал мне. Тогда когда? С женщиной, которой заплатил? С едва знакомыми мужчинами в угаре пьяного братания? Но здесь всё не так. С равным мне, по-настоящему меня понимающим. Мне бы только продлить…

Он отскочил назад, одёрнув голову от присвиста булавы и позволил чёрному человеку пошатнуться следом. Пока тот выправлял стойку, клинок Горста сверкнул, устремляясь к его голове, и тому едва удалось отклонить удар, меч вырвался из руки и покатился под топочущие сапоги. Черный человек взревел, скручиваясь, в страшном замахе булавой наискось.

Дури полно, меткости мало. Горст видел приближение булавы, дал ей безвредно оцарапать щит и скользнул в открывшееся пространство. Прицелился и тщательно отмерив, рубанул, едва сильнее фехтовального укола, по тому слабому, левому колену. Лезвие клинка задело набедренник, отыскало кольчугу на суставе и вгрызлось внутрь. Чёрный человек качнулся вбок, не падая лишь потому, что уцепился за перила. Булава скребнула мшистый камень.

Горст резко выдохнул через нос, вынося клинок, как косу, вверх и вниз, в этот раз совсем не фехтовальным движением. Сталь прорезала толщу руки — броню, плоть и кость, и клацнула о старый камень. Кровавые струи, кольчужные кольца, осколки камня — всё поднялось в воздух.

Чёрный человек неистово фыркнул. Распрямляясь, заревел, метя в голову Горста убийственным взмахом. В смысле, метил бы, если б его рука до сих пор оставалась приделанной к телу. К некоему сожалению, как показалось Горсту, их обоих, его перчатка с половиной предплечья висела на последнем звене кольчуги, булава наподобие марионетки болталась на кожаном шнурке на запястье. Насколько мог определить Горст, не видя его лица, воин был крайне обескуражен.

Горст врезал ему щитом по голове, шлем задрался назад. Кровь струилась из отсечённой руки густыми чёрными каплями. Воин неуклюже лапал кинжал на поясе, когда длинный клинок Горста зазвенел о чёрное забрало, прочерчивая на середине светлую вмятину. Он закачался, широко развёл руки, а потом опрокинулся навзничь, будто рухнуло великое дерево.

Подобно дикарю, Горст воздел щит и окровавленный меч, потрясая ими перед последними опешившими северянами, издавая долгий, пронзительный вопль. Моя победа, суки! Моя победа! Моя победа!

И, как будто он прокричал приказ, все они повернулись и побежали на север, труся по жнивью, отчаянно спеша убраться прочь, отягощённые болтающимися кольчугами, усталостью и паникой, и Горст был среди них, лев среди коз.

По сравнению с утренними упражнениями это было порханием мотылька. Рядом сматывался северянин, крича от ужаса. Горст оценил нисходящую его движения, сверил с нисходящей движения своей руки, выждал и точнёхонько срубил ему голову — и, рванув вперёд, ощутил её удар об своё колено. Молодой парнишка, отбросив копьё, оглянулся через плечо — лицо искривлено страхом. Горст глубоко рубанул его по заду, и тот с воем свалился в колосья.

Всё складывалось так легко, что даже немного нелепо. Горст подрубил ноги одному, нагнал второго и повалил его с рассеченной спиной, поразил в руку третьего и позволил ему провихлять пару шагов, прежде чем долбанул щитом и швырнул его вверх тормашками.

Это что, всё ещё битва? Всё ещё славное состязание мужей с мужами? Или началась обычная резня? Да пофигу. Я не умею шутить или вести светскую беседу, но здесь я хорош. Для этого я создан. Бремер дан Горст, повелитель вселенной!

Он рубил их налево-направо, оставляя кровоточащий шлейф скулящих, искорёженных тел. Двое, спотыкаясь, повернулись ему навстречу и он зарубил их, также походя, как и прочих. На мясо их — хоть таких, хоть эдаких. Вперёд, всё вперёд двигался он, колошматя не глядя, точно сумасшедший мясник, в глотке торжествующе ухало. Он миновал подворье по правую руку, преодолев полпути, а может больше, навстречу длинной стене. В пределах скорой досягаемости больше северян не осталось. Он украдкой оглянулся через плечо и замедлил ход.

Никто из людей Миттерика его не поддержал. Они встали у моста, в сотне шагов позади. Он вышел в поле совершенно один — одиночка штурмовал позиции северян. Он неуверенно приостановился — затерянный в ячменном море.

Подпрыгивая, приближался парень, которого он, должно быть, одолел ранее. Косматый, одет в кожаную куртку, с окровавленным рукавом. Без оружия. Он обменялся с Горстом быстрым взглядом и побрёл прочь. Прошёл так близко, что Горст мог заколоть его, не сходя с места — но внезапно в этом пропал смысл.

Боевой задор сдулся, знакомый груз снова навалился на плечи. Как же быстро меня опять всосала трясина уныния. Зловонная жижа сомкнулась над моей головой. Раз-два-три и я опять тот же самый — грустный мудвин, которого все знают и презирают. Он посмотрел назад, на своих. Шлейф изломанных тел больше не ощущался предметом гордости.

Он стоял, сквозь зубы всасывая воздух, кожу щипало от пота. Насупившись на перегородившую жнивье стену на севере, и на ощетинившиеся за ней копья, и на побитых врагов, всё ещё спешащих туда не жалея ног. Пожалуй, мне стоит продолжить наступление. В одного. Прославленный Горст, это он! Звездой с небес он низвергся на врагов! Его телу конец, но имени жить — во веки веков! Он фыркнул. Придурок Горст, выбрасывает жизнь на помойку, тупорылый, визгливый мудак. Валится в безымянную могилу, как говняшка в прорезь сортира, и столь же быстро позабыт.

Он стряс с руки расколотый щит и дал ему упасть на дорогу, двумя пальцами вытянул сложенное письмо из-под нагрудника, скомкал его, что было сил, а потом выкинул в ячмень. Как ни крути, послание жалкое. Стыдобище.

А потом он повернулся, свесил голову, и поплёлся обратно на мост.

Один союзный солдат по неизвестным причинам долго гнался за бегущим Скейловым воинством. Крупный мужчина, закован в тяжёлую броню и с мечом в руке. Он не казался шибко радующимся победе, когда всматривался вдаль, вверх по дороге, необычайно одинокий в пустых полях. На вид он казался почти таким же разгромленным, каким чувствовал себя Кальдер. Через некоторое время он повернулся и изнурённо побрёл обратно на мост. Назад к вырытым предыдущей ночью Скейловыми людьми окопам, которые теперь занимал Союз.

Не все захватывающие дух события бранного поля отпрыски славных боевых деяний. Иные — выкидыши простого сидения на месте и ничегонеделания. Стодорог не прислал подмоги. Кальдер не сдвинулся с места. Он даже не сумел своей головой, осознанно, сделать выбор остаться. Он просто стоял, вглядываясь в никуда через подзорную трубу, мучительно скованный нерешительностью, а потом, все люди Скейла, кто ещё мог, побежали, и Союз занял мост.

На вид, к счастью, покамест он этим и удовлетворился. Наверное им не хотелось идти на прорыв при гаснущем свете дня. В конце концов, они смогут навалиться и завтра, и всем это было понятно. У них хорошая опорная площадка на северном берегу реки, и нет недостатка в людях, невзирая на цену, которую заставил их заплатить Скейл. На вид цена уплаченная Скейлом оказалась куда весомее.

Последние разбитые карлы, всё ещё хромавшие обратно, переваливались через стену, вразброс падая в колосья, в крови и грязи, исчерпанные и сломленные. Одного Кальдер придержал за плечо.

— Где Скейл?

— Мёртв! — заорал тот, стряхивая его с себя. — Мёртв! Что ж вы не пришли, гниды? Что ж вы нас бросили?

— Там, за ручьём стоят союзные, — объяснял Бледный Призрак уводя его, но Кальдер ничего не слышал. Он стоял у ворот, всматриваясь по ту сторону темнеющих полей, в сторону моста.

Он любил брата. За то, что тот всегда стоял за него, когда все были против. Ибо нет ничего дороже семьи.

Он ненавидел брата. За то, что тот чересчур туп. За то, что чересчур силён. За то, что стоял на его пути. Ибо нет ничего дороже власти.

А теперь брат мёртв. Кальдер дал ему умереть. Всего лишь ничего не делая. То же ли это самое, что и убить человека?

Всё, о чём он мог думать — насколько трудней станет теперь его жизнь. Все дополнительные обязанности, которые ему придётся выполнять, ответственность, к которой он не чувствовал себя готовым. Теперь наследник он. Всё бесценное отцовское достояние — вражда, кровь и ненависть — теперь его. Вместо скорби он чувствовал досаду, и недоумевал, почему же не чувствует большего. Все смотрели на него. Наблюдали за ним, наблюдали, как он поступит. Чтобы окончательно выяснить, что он за человек. Ему стало стыдно, даже неловко — смерть брата не откликнулась в нём ни виной, ни печалью — лишь холодом. А потом злостью.

А потом очень сильной злостью.

С неё стянули мешок, и Финри сощурилась на свету. Уж на таком свету, какой был. В помещении стоял пыльный полумрак — там располагались два косых оконца, да низкий, выгнутый посередине потолок. На стропилах покачивалась паутина.

В паре шагов перед ней стоял северянин — широко расставив ноги, уперев руки в бока, голова слегка задрана в позе человека, привыкшего к тому, что ему подчиняются, причём не мешкая. Короткие волосы припорошила седина, а лицо, жёсткое и острое, как зубило, прорезали выемки старых шрамов. Присматриваясь, он оценивающе кривил губы. На плечах тускло сияли тяжёлые звенья золотой цепи. Влиятельный человек. Либо считающий себя влиятельным.

Позади него стоял мужчина постарше, зацепив большие пальцы за пояс невдалеке от потёртой рукояти меча. У него имелась лохматая поросль на подбородке — нечто между бородой и щетиной, и свежий порез на щеке — тёмно-красный с розовой каймой, перетянутый уродливыми стежками. На его лице отражалась отчасти грусть, отчасти решимость, будто ему не нравится происходящее, но иного выхода нет, и теперь он настроен довести дело до конца, во что бы то не стало. Помощник, лейтенант первого.

Когда глаза Финри привыкли, она заметила третью персону, в тени, на фоне стены. Как ни странно — женщину, и с тёмной кожей. Высокую и худую. Длинный плащ свисал, открывая обёрнутое бинтами тело. Финри затруднялась ответить, какова её роль.

Вопреки искушению, она не обернулась, хотя и знала, что позади есть ещё один, на самом краю слуха улавливая его скрипучее дыхание. Тот, с металлическим глазом. Хотелось бы знать, в руке ли у него сейчас тот ножик, и насколько его кончик близок к её спине.

— Это она? — плотоядно ухмыльнулся темнокожей женщине мужчина с цепью, и когда он повернул голову, Финри увидела лишь складку старого шрама, там, где полагалось быть уху.

— Да.

— С виду она не очень-то похожа на решение всех моих проблем.

Женщина, не мигая, уставилась на Финри.

— Ещё недавно вид у неё был получше. — Глаза были, как у ящерицы, — чёрные и пустые.

Мужчина с цепью шагнул вперёд, и Финри лишь усилием воли не съёжилась. Что-то в его облике создавало ощущение, будто он балансирует на грани жестокости. Что малейшее его движение перерастёт в удар кулаком или головой, или чего похуже. Что сама его природа зовёт сдавить ей глотку, и лишь постоянно пересиливая себя, он вместо этого разговаривает.

— Знаешь кто я?

Она вскинула подбородок, пытаясь казаться бесстрашной, и почти наверняка потерпела крах. Сердце бухало так сильно, что она была уверена — им слышно, как оно лупит по рёбрам.

— Нет, — ответила она на северном наречии.

— Стало быть, ты меня понимаешь.

— Да.

— Я Чёрный Доу.

— О. — Едва ли она соображала, что сказать. — Я считала, что вы повыше.

Доу приподнял изъеденную царапинами бровь на пожилого. Пожилой пожал плечами.

— Что тут сказать? Ты короче, чем о тебе ходит слава.

— Как большинство из нас. — Доу вновь посмотрел на Финри, прищурив глаза, оценивая её ответ. — А твой батя? Выше меня?

Они знали, кто она. Кто её отец. Без малейшего понятия как, но знали. Это или добрый знак, или очень плохой. Она взглянула на пожилого, и он одарил её легчайшей, извиняющейся улыбкой, затем содрогнулся — должно быть, улыбаясь, растеребил швы. Она поняла, что человек с металлическим глазом сместил вес на другую ногу — позади скрипнула половица. В целом они — не та компания, от которой стоило ждать добра.

— Отец примерно вашего роста, — произнесла она полушёпотом.

Доу усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Ну так, самый зашибенный рост.

— Если вы хотите повлиять на него через меня, вы разочаруетесь.

— Неужели?

— Ничто не помешает ему исполнить долг.

— И ему не будет жаль потерять тебя?

— Очень жаль. Но он будет лишь упорнее с вами сражаться.

— О, я его уже уважаю — что за человек! Верный и сильный, и доверху набит справедливостью. Снаружи подобен стали, но… — Он ткнул себя кулаком в грудь и оттянул нижнюю губу. — Он чувствует. Боль, вот здесь. И плачет в минуты затишья.

Финри твёрдо посмотрела в ответ.

— Вы его обрисовали весьма похоже.

Доу хлестнул ухмылкой, так убийца выхватывает нож.

— Ебать-копать, да мы же с ним просто близнецы. — У пожилого вырвался хохоток. Женщина улыбнулась, показав полон рот до невозможности великолепных зубов. Человек с металлическим глазом не издал ни звука. — Значит, к добру то, что тебе не придётся полагаться на отцовскую жалость. Я не собираюсь торговать тобой или требовать выкуп, и даже не хочу отсылать за реку твою голову в ларце. Хотя, по ходу беседы, ты ещё можешь повлиять на моё мнение об этом.

Настала долгая пауза, и Доу смотрел на неё, а она на него. Словно обвиняемая на судью в ожидании приговора.

— Я надумал тебя отпустить, — сказал он. — Я хочу передать послание твоему отцу. Дать ему понять, что не вижу смысла и дальше кровавить сию, никому в хуй не впившуюся долину. Пусть знает — я готов к разговору. — Доу громко сопя втянул носом воздух, покатал во рту, словно нечто отвратное на вкус. — К разговору о… мире.

Финри заморгала.

— К разговору.

— Точно.

— О мире.

— Точно.

Она почувствовала головокружение. Опьянение внезапной перспективой жить, и снова увидеть мужа с отцом. Но надо отодвинуть надежду в сторону, и не оглядываться на неё. Она глубоко вдохнула и набралась твёрдости.

— Маловато для доброй вести.

Её обрадовал весьма удивлённый вид Чёрного Доу.

— Чё, правда?

— Да. — Трудно предстать властной, будучи побитой, в грязи и синяках, да ещё в кругу самых ужасных врагов, но Финри старалась, как только могла. Податливость тут не возымела бы прок. Чёрный Доу желал иметь дело с кем-нибудь могущественным. Так проявил бы своё могущество и он сам. Чем более сильной она себя выставит, тем для неё же безопаснее. Поэтому она подняла голову и, не отрываясь, посмотрела ему прямо в глаза. — Вам нужно показать жест доброй воли. Нечто, убеждающее отца в серьёзности ваших намерений. В вашем желании договориться. Подтвердить, что вы человек разумный.

Чёрный Доу зафырчал.

— Ты слышал, Утроба? Добрая воля и я.

Пожилой пожал плечами.

— Подтвердишь, что ты разумный.

— Подтвержу сильнее, чем отправлю дочурку обратно без дырки в её голове? — громыхнул Доу, оглядывая её сверху до низу. — Или, если уж на то пошло, без её головы в её дырке?

Финри пропустила его слова мимо ушей.

— После вчерашних боёв у вас должны быть пленные. — Если только их всех не перебили. Глядя в глаза Чёрному Доу, такой исход казался вполне вероятным.

— Естественно мы брали пленных. — Доу нахохлился, пододвигась ближе. — Думаешь, мы звери какие?

По правде говоря, Финри так и думала.

— Я настаиваю, чтобы их отпустили.

— Чё, правда? Всех?

— Да.

— За просто так?

— Жестом…

Он метнулся вперёд, почти уперевшись в неё носом, на толстой шее вылезли толстые вены.

— Ты не в том месте, чтоб вести переговоры, хуя себе, мелкая…

— А ты не со мной их ведёшь! — Рявкнула Финри в ответ, скаля зубы. — Ты ведёшь их с моим отцом, а его место получше, чем у тебя. Иначе хуй бы ты стал у него клянчить!

По щеке Доу пробежала судорожная рябь. В тот же миг она уверилась, что он изобьёт её в кашу. Или подаст сигнал своему железноглазому прихвостню, и её распорят от задницы до затылка. Рука Доу дёрнулась к ней. На этот раз она уж точно уверилась, что до смерти ей остался один вдох. Но всё что сделал тот — расплылся в улыбке, и ласково покачал её лицо в своих пальцах.

— Ого, да ты резка. Ты не сказала, что она окажется такой острой.

— Сама потрясена до самых корней, — в тон ему заявила темнокожая женщина, на вид столь же потрясённая, сколь и стена позади неё.

— Ладно. — Доу сдул свои изрезанные шрамами щёки. — Я велю отпустить несколько раненых. По-любому, не собирался ночь не спать из-за их вытья. Скажем, дюжин пять.

— У вас есть и больше?

— Гораздо больше, только моя добрая воля — штучка твёрдая, но хрупкая. Пять дюжин — предел, больше не осилит.

Час назад она не надеялась на собственное спасение. Её колени чуть не разъехались, при мысли остаться в живых и, вдобавок, спасти шестьдесят человек. Но надо попытаться ещё раз.

— Была другая женщина, её взяли вместе со мной…

— Ничего не поделаешь.

— Вы не знаете, о чём я прошу…

— Знаю, и тут ничего не поделаешь. Входящий-Со-Стуком, тот здоровила, схвативший вас? Он чудной до безумия, как шлем из травы. Я ему не указ. Никто ему не указ. Знала б ты, какой ценой я тебя добыл. Я не могу позволить себе выкупить кого-нибудь ещё.

— Тогда я не смогу вам помочь.

Доу щёлкнул языком.

— Острота — это замечательно, но ты же не хочешь оказаться слишком острой и самой себе перерезать горло? Раз ты мне не поможешь, какой от тебя толк? С таким же успехом я возьму и отправлю тебя назад, ко Входящему-С-Залупой, угу? Пожалуй, у тебя есть два выхода. Обратно к отцу, наслаждаться миром, или обратно к подруге, наслаждаться… тем, что её ждёт. Что привлекательнее?

Финри подумала о загнанном дыхании Элиз в темноте. О всхлипе, когда рука Финри выскользнула из её ладоней. Подумала об исполосованном шрамами великане, размозжившем о стену голову собственного воина. Хотелось бы ей быть настолько смелой, чтобы смочь хотя бы заявить, что он блефует. Да только кто бы смог?

— К отцу, — прошептала она, и самое лучшее, что у неё получилось — не разреветься от облегчения.

— Не расстраивайся. — Чёрный Доу ещё раз явил свою ухмылку убийцы. — Я бы выбрал то же самое. Счастливо дохуярить до дому.

Мешок опустился ей на голову.

Утроба подождал, пока Трясучка не уволок закутанную девку за дверь, прежде чем выдвинулся вперёд, поднял руку и тихонько задал вопрос.

— Э… что происходит, вождь?

Доу угрюмо насупился на него.

— По идее ты мой второй, старикашка. Тебе полагается быть последнему, кто меня вопрошает.

Утроба воздел ладони.

— Так оно и будет. Я за мир всей душой, клянусь, просто, наверно, мне пригодится знать, с чего вдруг ты хочешь мира.

— Хочу? — пролаял Доу, вскинувшись на него, как взявшая след гончая. — Хочу? — Ещё ближе, Утробе пришлось прижаться спиной к стене. — Я добьюсь, чего хочу, когда перевешаю весь, блядь, Союз и долина задохнётся от дыма жареного мяса, а Инглия, Срединные Земли и все прочие ихние, хер знает какие, земли уйдут на дно Круглого моря. Ну как тебе мой мир?

— Понял. — Утроба прочистил горло, от всей души желая не задавать тот вопрос. — Так точно.

— А вот что такое быть вождём, ты понял? — рычал Доу ему в лицо. — Постоянно, сука, лезет всякая хуйня, которая тебе нахер не впёрлась! Если б я знал, какая это радость, когда надевал цепь, я бы выбросил её в реку вслед за Девятью Смертями. Тридуба предупреждал, да я не слушал. Хрена с два ты получишь чё хочешь.

Утроба содрогнулся.

— Тогда… зачем?

— Затем, что мёртвые ведают, я не миротворец — но и не полудурок же. Твой дружок Кальдер, может и ссыкло, зато подметил верно. Кто ставит на кон свою жизнь за то, что можно взять всего лишь попросив — тупой болван. Не у всех мой вкус к драке. Люди устают, союзных слишком много — всех не перебить, и, а то вдруг ты не приметил, — мы стоим без порток, в змеиной, мать их, яме. Железноглав? Золотой? Весь-Из-Себя-Со-Стуком? Этих подлюк нельзя отпускать от себя ни на шаг дальше, чем ты поссышь без рук. Лучше бы нам поскорее закончить, пока это можно назвать победой.

— Справедливо, — прокаркнул Утроба.

— Будь по-моему, такой херни отродясь бы не было. — Лицо Доу задёргалось при взгляде на Ишри, облокотившуюся об стену в тени, с пустой чёрной маской на месте лица. Он издевательски растянул рот, поводил языком и сплюнул. — Но умеренные одержали верх. Примерим-ка на себя мир, поглядим, будет ли он нам натирать. Давай, тащи эту суку обратно к батьке, пока я не передумал и для разминки не вырезал на ней, в пизду, блядь, кровавый крест.

Утроба по-крабьи, бочком, попятился к двери.

— Слушаюсь, вождь.

— Сколько нам здесь торчать, капрал?

— Как можно меньше, не покрыв себя позором, Желток.

— А это сколько?

— Считай, пока я не перестану различать в темноте твоё личико.

— А мы патрулируем, да?

— Нет, Желток, мы просто будем прохаживаться туда-сюда и порой присаживаться отдохнуть.

— Где же нам найти, где присесть, тут так мокро, как у выдры…

— Шш, — прошипел Танни, маша Желтку пригнуться. На другой стороне подъёма, в лесу, стояли люди. Трое — и двое из них в союзных мундирах. — Хе. — Один из них — младший капрал Хеджс. Косоглазая, нагловатая крыса — будучи в Первом около трёх лет возомнил себя крутым барыгой, но по сути являлся лишь жуликоватым полудурком. Из тех дурных солдат, которые порочат имя нормальным дурным солдатам. Его долговязый дружок оказался незнаком, наверно новобранец. Этакий Желток на Хеджсовский лад — воистину слишком ужасный образ, чтобы забавлять.

Оба держат мечи наголо, острия смотрят на северянина, причём Танни определил бы сходу, что тот не боец. Одет в грязную куртку, подпоясан, с луком через плечо и несколькими стрелами в колчане. Больше на виду оружия нет. То ли охотник, то ли капканщик, он выглядел отчасти недоумённо, отчасти испуганно. В руке у Хеджса чёрная меховая шкурка. Не нужно обладать великим умом, чтобы всё стало ясно.

— Ба, младший капрал Хеджс! — Танни с места широко ухмыльнулся и вразвалочку двинулся вниз по берегу. Рука покачивалась на рукояти меча, просто чтобы все поняли, что он у него есть.

Хеджс с виноватым видом вперился в него исподлобья.

— Отвали, Танни. Мы его засекли, он наш.

— Ваш? Где это в уставе написано, что пленные отдаются вам на поругание, раз вы их нашли?

— А тебе до устава не пофигу ль? Что ты здесь забыл, хотелось бы знать?

— Так уж вышло, первый сержант Форест отправил меня и рядового Желтка в патруль, проследить, чтобы никто из наших людей не творил безобразий за часовыми постами. И кого бы мне не встретить, как тебя, за часовыми постами в процессе грабежа этого гражданского. По-моему это безобразие. По-твоему — безобразие, Желток?

— Э… ну…

Танни не дожидался ответа.

— Знаешь, что сказал генерал Челенгорм: наша цель покорить не только земли, но и сердца и умы. Тебе нельзя грабить местных, Хеджс. Нельзя и всё. Вразрез с нашим общим подходом в этих краях.

— Генерал Челенгорм, ни хуя себе?! — фыркнул Хеджс. — Сердца и умы? Ты?! Ой, не смеши меня!

— Смешу? — посерьёзнел Танни. — Смешу, значит? Рядовой Желток, приказываю вам поднять заряженный арбалет и навести его на младшего капрала Хеджса.

Желток вытаращил глаза.

— Чего?

Танни вскинул руку.

— Вы меня слышали. Нацелить оружие!

Желток поднял самострел так, что заряд стал смотреть Хеджсу куда-то в область живота.

— Вот так?

— Как же ещё-то? Младший капрал Хеджс, вам смешно и теперь? Я считаю до трёх. Если вы к этому времени не вернёте северянину его мех, я прикажу рядовому Желтку стрелять. Вы всего лишь в пяти шагах, как знать — он может даже попасть.

— Эй, послушай…

— Один.

— Стой!

— Два.

— Ладно! Ладно! — Хеджс швырнул шкурку в лицо северянину, затем разгневанно пошёл прочь, ломясь сквозь поросль. — Но ты, блядь, за это заплатишь, Танни, помяни моё слово!

Танни с улыбкой повернулся и не спеша пошёл следом. Хеджс уже было открыл рот для очередной остроумной реплики, и тут Танни огрел его по уху флягой, обладавшей, когда полная, значительным весом. Всё произошло так быстро, что Хеджс даже не попытался пригнуться, лишь тяжело опустился в грязь.

— Ты, блядь, за это заплатишь, капрал Танни, — прошипел Танни, и для доходчивости заехал сапогом Хеджсу в пах. Затем забрал новую хеджсову флягу, а свою, крепко помятую, засунул ему за пояс на место той. — Чтоб ты меня не забывал. — Он поднял взгляд на тощего дружка Хеджса, целиком поглощённого стоянием с раскрытым ртом. — Есть что добавить, черенок?

— Я… я…

— Я? По-твоему большая добавка? Застрели его, Желток.

— Что? — пискнул Желток.

— Что? — пискнул высокий солдат.

— Шучу, вот идиоты! Ад проклятущий, кроме меня тут больше некому шевелить мозгами? Тащи младшего капрала за хер в расположение, и если я увижу тут одного из вас, застрелю, нахрен, своими руками. — Долговязый помог Хеджсу, поскуливающему, с подкашивающимися ногами и окровавленной головой, подняться, и оба, шаркая, удалились за деревья. Танни дождался, пока они скроются с глаз. Затем повернулся к северянину и протянул руку. — Мех, будьте любезны.

К его чести, тот исчерпывающе всё понял вопреки языковому барьеру. Его лицо осунулось, и он вложил меховую шкурку в руку Танни. Та оказалась не такой уж и хорошей, теперь, при пристальном рассмотрении — грубо содрана и противно пахла.

— Что у тебя там ещё? — Танни подошёл ближе, ладонь, на всякий случай, на рукояти меча, и стал охлопывать охотника.

— Мы его грабим? — Теперь самострел Желтка смотрел на северянина, то есть гораздо ближе к Танни, чем ему бы хотелось.

— Воспитание не позволяет? Разве не ты рассказывал, что был осуждённым вором?

— Я сказал, что ничего такого не делал.

— В точности, как сказал бы вор! Это не грабёж, Желток, это война. — У северянина нашлась пара полосок вяленого мяса, Танни их прикарманил. Ещё был кремень и трут, Танни их выбросил. Денег нет, и вовсе не удивительно. Здесь, наверху, чеканка монет не получила широкого распространения.

— У него меч! — взвизгнул Желток, потрясая самострелом.

— Охотничий нож, балда! — Танни забрал его и сунул себе за пояс. — Макнём его в кровь какого-нибудь зайца, скажем, что сняли с павшего в бою названного, и, можешь биться об заклад, отыщем в Адуе лоха, который за него заплатит. — Заодно, он забрал у северянина лук и стрелы. Не хотелось бы, чтоб тот со злости взял, да и выстрелил. Злость-то в нём уже слегка проглядывала. Правда, Танни, пожалуй, и сам бы разозлился, если б его только что грабанули. Два раза подряд. Он поразмыслил, не отобрать ли у капканщика куртку, но та была не многим лучше лохмотьев, и, вполне возможно, изначально являлась союзной. Танни вынес с квартирмейстерских складов в Остенгорме пару десятков новых союзных курток и всё пока не сумел их толкнуть.

— Всё, — буркнул он, отходя назад. — И стоило напрягаться.

— Что же теперь с ним делать? — Здоровенный арбалет Желтка ходил из стороны в сторону. — Прикажете мне его застрелить?

— Ах ты ж кровожадный подлюжка! Оно тебе надо?

— Ну… он не расскажет друзьям за ручьём, что мы здесь?

— Да у нас тут четыре сотни людей день-деньской сидят на болоте. Ты взаправду считаешь, что туда-сюда шатался один Хеджс? Они, Желток, уже и так знают, что мы здесь, можешь биться об заклад.

— Так что… мы его просто отпустим?

— Ты хочешь привести его в лагерь и держать ручной зверушкой?

— Нет.

— Хочешь его застрелить?

— Нет.

— Ну так?

С минуту трое просто стояли при гаснущем свете дня. Затем Желток опустил самострел и махнул прочь рукой.

— Проваливай.

Танни мотнул головой в сторону зарослей.

— Нахер вали, давай.

Северянин сморгнул. Он угрюмо покосился на Танни, затем на Желтка, а затем, злобно бормоча, тронулся в лес.

— Сердца и умы, — проурчал Желток.

Танни запихнул ножик северянина под китель.

— Вот именно.

Постройки Осрунга обступали Утробу, казалось, будто всем им невтерпёж поведать свои кровавые были. За каждым углом открывался новый участок бедствий. Немало домов спалили дотла, до сих пор курились обугленные балки, в воздухе стоял терпкий привкус разрушения. Окна зияли пустотой, ставни топорщились ломаными досками, уязвлённые топорами двери свисали с петель. Запачканные булыжники усеивал мусор, ползучие тени, а также трупы, холодная плоть, некогда ранее — люди. Теперь их волокли за голые пятки к последним земляным пристанищам.

Мрачнолицые карлы угрюмились на необычайное шествие. Мимо них плелись шесть полных десятков израненных солдат Союза. Коль Трясучка, волк-загонщик этого стада, — позади, а впереди Утроба со своей ломотой в коленях и девушкой.

Он поймал себя на том, что искоса на неё заглядывается. Ему не слишком-то часто выпадало поглазеть на женщин. Чудесная — прикинул он, но она далеко не то, пускай он и получил бы от неё по яйцам за такие слова. В чём, собственно, и суть. А эта девушка — была девушкой, вдобавок хорошенькой. Хотя, пожалуй, с утра она была покраше, точно также как Осрунг. Война никого не красит. Похоже, у неё выдрали большой клок волос, а оставшиеся сбились на боку в колтун. Крупный синяк в уголке рта. Рукав грязного платья порван и стал коричневым от крови. Однако, она не проливала слёз, она не такая.

— Ты как, ничего? — спросил Утроба.

Она оглянулась через плечо на плетущуюся колонну, с их костылями, носилками и скрученными болью лицами.

— Могло быть и хуже.

— Наверно.

— А ты, ничего?

— А?

Она указала на его лицо и он потрогал зашитую разрезанную щеку. Он о ней уже и забыл.

— Чтоб ты знала, со мной тоже могло быть и хуже.

— Просто ради интереса — если бы со мной было чего-то, чем бы ты смог мне помочь? — Утроба открыл рот, затем до него дошло, что ответа-то у него и нет. — Не знаю. Может, добрым словом?

Девушка оглядела разрушенную площадь, по которой они шли, раненых, прислонившихся к стене на северной стороне, раненых, ведомых ими.

— Здесь невелика цена доброму слову.

Уторба неспешно кивнул.

— И всё-таки, что ещё у нас есть?

Он остановился шагах в десяти от северной оконечности моста, к нему подошёл Трясучка. Впереди протянулся узкий, выложенный камнем проход, на дальнем конце горела пара факелов. Людей ни слуху, ни духу, хотя Утроба как пить дать знал — чёрные постройки на дальнем берегу доверху набиты этими сволочами, у всех самострелы и пальцы чешутся о спуск. Мост невелик, однако прямо сейчас казалось — по нему до черта переть и переть. Умереть, сколько шагов — и с каждым шагом легко заполучить стрелу в яйца. Только если сидеть и ждать, стрела не станет менее вероятной. На самом деле более, ведь с каждой минутой всё темнее.

Поэтому он всморкнул в себя соплю, собираясь её выхаркать, заметил, что на него смотрит девушка, и вместо этого проглотил. Затем стряс с плеча щит и отставил его к стене. Вытянул из перевязи меч и вручил его Трясучке.

— Будь с ними здесь, а я перейду и гляну, есть ли тут кто с ушами, открытыми для голоса разума.

— Добро.

— И если меня подстрелят… поплачь.

Трясучка торжественно кивнул.

— Реку слёз.

Утроба высоко поднял руки и отправился в путь. Вроде бы не так давно он делал более-менее то же самое на склоне Героев. Отправлялся в волчье логово, вооружённый одной лишь нервной улыбкой и неодолимым желаньем посрать.

— Поступаю как надо, — пробормотал он себе под нос. Заправский миротворец. Тридуба им бы гордился. Это надёжно успокаивало — ведь когда ему попадут в шею, гордость покойника поможет запросто выдернуть стрелу, а то нет? — Вашу мать, как же я стар для такого. — Мёртвые, надо было уходить на покой. Улыбаться с трубкой у воды — отработан честный трудовой день. — Правильное решение, — снова прошептал он. Как было бы здорово, если бы, хоть разок, правильное решение было б заодно и безопасным. Но Утроба предполагал, что жизнь устроена немножко не так.

— Хорош! — раздался голос на северном.

Утроба остановился — здесь, во мгле, одинокий сразу всеми видами одиночества. Снизу бормотала бегущая прочь вода.

— Совершенно согласен, дружище! Я только поговорить!

— В последний-от раз, наша беседа вышла не слишком-то удачной. — Кто-то подходил с той стороны моста — в руке факел, на заскорузлой щеке оранжевый свет, лохматая борода, твёрдый рот с парой рассечённых губ.

Когда мужчина остановился на расстоянии вытянутой руки, то оказалось, Утроба улыбается. По его прикидкам, шансы, пережить эту ночь подскочили вверх.

— Горбушка, иль я стал совсем никуда не годен. — Вопреки факту того, что не прошла и неделя, как они пытались друг друга убить, встреча была скорее похожа на встречу старых друзей, чем старых врагов. — Какого рожна ты здесь забыл?

— Тут полно парней Ищейки. Входящий-Со-Стуком и его сучары с Кринны пришкондыбали без приглашения, и мы вежливо спроваживаем их до дверей. Какой-то твой вождь неразборчивый, в союзниках-то.

Утроба посмотрел вперёд на солдат Союза, собравшихся у факелов на южном конце моста.

— Про твоего можно сказать то же самое.

— Айе, чего уж там. Вот такие настали времена. Чем могу помочь, Утроба?

— У меня пленные, Чёрный Доу хочет вернуть их обратно.

Казалось, Горбушка глубоко усомнился.

— Когда это Чёрный Доу начал чего-то возвращать обратно?

— Вот прямо сейчас и начал.

— Видать, никогда не поздно измениться, а? — Горбушка выкрикнул через плечо что-то на союзном.

— Видать, да, — бормотнул Утроба под нос, хотя далеко не был уверен, что с Чёрным Доу произошли настолько большие подвижки.

С южной стороны на мост осторожно поднимался человек. Он носил союзный мундир, высокого, судя по отметкам, ранга, однако был молод и симпатичен. Он кивнул Утробе, и Утроба кивнул в ответ, затем тот обменялся парой слов с Горбушкой, затем оглядел раненых, вступивших на мост, и уронил челюсть.

Утроба услышал быструю поступь за спиной, уловил движение и обернулся.

— Что за… — Он запоздало попытался схватиться за меч и вспомнил, что меча нет, к тому моменту, как нечто уже промелькнуло, пролетело с ним рядом. Девушка — и прямиком в руки молодому человеку. Он поймал её, и они крепко обхватили друг друга, а потом поцеловались, и Утроба смотрел на это, и рука всё щупала воздух, где обычно висит рукоять, и вверх ползли брови.

— Неожиданно, — произнёс он.

Горбушкины брови были не ниже.

— Можеть, у них в Союзе мужчины и женщины всегда так здороваются.

— Пожалуй, стоит самому туда переехать.

Утроба оперся о покорёженные перила моста. Оперся рядом с Горбушкой и смотрел, как двое обнимают друг друга закрыв глаза, легонько покачиваясь при свете факелов, словно танцоры под медленную, никому кроме них не слышную музыку. Он что-то шептал ей на ушко. Уют, облегчение, любовь. Слова, несомненно иноземные для Утробы — и не только в языке тому причина. Он смотрел, как обтекая их, волокли ноги раненые — в их лицах зажглась искра надежды. Возвращаются к своему народу. Пускай побитыми, зато живыми. Утробе пришлось признать — эта ночь несёт с собой холод, зато внутри у него тепло. Пускай не горячка выигранного боя, не такое сильное, пламенное, как жаркая дрожь победы.

Но, подумал он, быть может, оно продлится подольше.

— Здорово. — Глядя, как солдат и девушка побрели по мосту на южный берег. Её обнимала его рука. — Посреди всего этого осчастливить хотя бы немного народу. Нехерски здорово.

— Так и есть.

— Заставляет задуматься, отчего человек выбирает наше с тобой занятие.

Горбушка тяжело втянул воздух.

— Поди трусит заниматься чем-нить другим.

— Может, ты и прав. — Женщина и офицер исчезли во тьме, следом прошаркали последние раненые. Утроба оттолкнулся от перил и отряхнул с ладоней сырость.

— Ну, да ладно. Пора назад?

— Пора.

— Рад был повидаться, Горбушка.

— Взаимно. — Старый воин повернулся и пошёл следом за остальными назад, к южной части города. — Не давай себя убить, угу? — бросил он из-за плеча.

— Попробую отвертеться.

Трясучка ожидал на северном конце моста, протягивая Утробе его меч. Одного вида его глаза, мерцающего рядом с односторонней улыбкой, оказалось, хватило, чтобы любые нежные чувства рванули прочь, как заяц от охотника.

— Ты никогда не думал о повязке? — спросил Утроба, принимая меч и просовывая его в перевязь.

— Один раз чутка попробовал. — Трясучка мазанул пальцем возле клубка шрамов вокруг глаза. — Чесалась, как сволочь. Я подумал — нахрена мне её носить ради уюта других уебанов? Раз уж я смог выжить с таким лицом, и они не помрут, на него глядючи. А иначе, пускай идут нахуй.

— Резонно. — Некоторое время они молча шли сквозь сгущавшийся мрак. — Извини, что я занял место.

Трясучка ничего не сказал.

— Во главе карлов Доу. Более чем вероятно, оно должно было быть твоим.

Трясучка пожал плечами.

— Я не жадный. Я видывал жадных, и этот путь, совершенно точно, ведёт в грязь. Я просто хочу должного. Не больше, не меньше. Чуточку признания.

— Вроде не слишком многого просишь. Так на так, я буду им только пока идёт битва, а потом — всё. Полагаю, тогда Доу назначит своим вторым тебя.

— Может и так. — Снова промежуток тишины, затем Трясучка повернулся и посмотрел на него. — Ты человек достойный, а, Утроба? Говорят, ты старой закалки, прямой, как стрела. Как тебе удаётся так упорно всё преодолевать?

Утроба вовсе не чувствовал себя особо чего-то там преодолевавшим.

— Наверное, просто пытаюсь поступать правильно. Вот и всё.

— Ради чего? Я пробовал. Не прижилось. Не заметил никакой пользы.

— В том твоя и беда. Всё, что я совершил хорошего, а мёртвые ведают — всего-ничего, я совершал ради самого поступка. Тебе нужно самому захотеть сделать именно так.

— Но если ты хочешь этого сам, в чём же тогда твоя жертвенность? Разве делать что хочешь — ебанись, какой геройский поступок? Я именно так ведь и делаю.

Утроба мог только пожать плечами.

— Нет у меня ответов. Хотелось бы мне, чтоб были.

Трясучка задумчиво повращал кольцо на мизинце. Проблескивал красный камень.

— И всё, похоже, ради того, чтобы просто тянуть свои дни.

— Вот такие настали времена.

— Думаешь, в иные времена хоть что-то будет иначе?

— Остаётся надеяться.

— Утроба! — Собственное имя отразилось в нём эхом, и Утроба хлёстко развернулся, скалясь во тьму, вспоминая, кому он мог перейти дорогу в последнее время. Дофигище народу — таков ответ. Он обзавёлся херовой тучей врагов, как только ответил «да» Чёрному Доу. Рука снова метнулась к мечу, который на этот раз хотя бы при нём, в ножнах. Затем заулыбался. — Поток! Я в этом долбаном городе то и дело натыкаюсь на знакомых.

— Вот что значит заделаться старичьём. — Поток шагнул вперёд со своей собственной улыбкой и, заодно, со своей собственной хромотой.

— Так и знал, должна же в старости быть хорошая сторона. Коля Трясучку знаешь?

— По отзывам.

Трясучка показал зубы.

— По невъебенно прекрасным?

— Как прошёл здесь день с Долгоруким? — спросил Утроба.

— Кроваво, — был ответ Потока. — Привёл несколько молодых, они меня звали «вождь». Слишком молодых. Кроме одного, все вернулись в грязь.

— Жаль об этом слышать.

— Жаль и мне. Увы, такова война. Я бы, пожалуй, вернулся обратно в твою дюжину, если примешь. И заодно подумал — не взять ли с собой вон его. — Поток мотнул куда-то большим пальцем. В тени стоял здоровый парень, закутанный в грязный зелёный плащ. Он смотрел вниз, тёмные волосы нависли на лоб, так-что вглядевшись в темноту, Утроба приметил лишь блеск одного глаза. Тем не менее, на его поясе хороший меч, с золочёной рукоятью. Её-то блеск Утроба успел приметить быстро. — Он славный боец. Сегодня заслужил себе имя.

— Поздравляю, — сказал Утроба.

Парень не заговорил. Он не источал перегар пополам с бахвальством, как мог бы тот, кто сегодня завоевал имя. Как, если уж на то пошло, было с Утробой, когда он завоевал своё. Утробе это понравилось. На кой ему вспыльчивые — с норовом, макающим в дерьмо всех, кто рядом. Наподобие того, как его норов обмакнул в дерьмо его самого, годы тому назад.

— Ну так как? — спрашивал Поток. — У тебя есть для нас место?

— Место? Я не вспомню, чтоб в моей дюжине было хоть раз больше десятка, а сейчас нас только шесть.

— Шесть? Что с вами случилось?

Утроба поморщился.

— Примерно то же, что и с твоими. То, что обычно случается. Атрока убили на Героях, позавчера. Агрика днём позже. Этим утром умер Брак.

Вклинилась тишина.

— Брак умер?

— Во сне, — сказал Утроба. — От загнившей ноги.

— Брак вернулся в грязь. — Поток покачал головой. — Ну и ну. Не думал, что он вообще когда-нибудь умрёт.

— И я. Великий Уравнитель подстерегает всех нас, будь уверен. И он не принимает оправданий и не делает исключений.

— Никаких, — прошептал Трясучка.

— А до тех пор мы вас обоих уж точно заездим, если Долгорукий тебя отпустит.

Поток кивнул.

— Он сказал, что да.

— Тогда всё в порядке. Хотя тебе не помешает знать, что дюжиной теперь командует Чудесная.

— Она?

— Айе. Доу предложил мне вести его карлов.

— Ты — второй у Доу?

— Всего лишь до конца битвы.

Поток пшикнул.

— Что ж стряслось с «ни за что не высовывайся»?

— Не прислушался к своему же совету. Всё ещё хочешь к нам?

— А почему нет?

— Тогда рад принять тебя обратно. И твоего парнишку тоже, коли он скажет, что готов.

— О, да он готов, не так ли, малый?

Малый не издал ни звука.

— Как тебя зовут? — спросил Утроба.

— Ручей.

Поток ткнул его в руку.

— Красный Ручей. Давай-ка привыкай использовать целиком, угу?

Паренёк, подумалось Утробе, слегонца нездоров. Что, в общем, не удивляет, учитывая состояние города. Должно быть, он прошёл сквозь самый жар. Вступление в кровавое ремесло вышло что надо.

— А ты, стало быть, не говорун? Ну и ладно. У нас болтовни и так до отвала с Чудесной и Вирраном.

— Вирраном из Блая? — спросил парень.

— Точно. Он один из дюжины. Или, вернее, из полудюжины. Как считаешь, ему требуется большая речь? — спросил Утроба у Потока. — Помнишь, как при твоём приёме, — что нужно стоять за свою команду и своего вождя, и не дать себя убить, и правильно поступать, и всё такое?

Поток поглядел на паренька и покачал головой.

— Знаешь, мне кажется, сегодня жизнь крепко его обучила.

— Айе, — произнес Утроба. — Думается, и всех нас. Значит, милости просим в дюжину, Красный Ручей.

Парень лишь сморгнул.

Перед ней пролегал тот же путь, что и прошлой ночью. Та же самая тропа вьётся по продуваемому ветрами склону к сараю, где обустроил ставку её отец. Тот же самый вид на чернеющую равнину, полную игольчатых огней тысяч костров, факелов, ламп, что переливались в уголках её щиплющих глаз. Но сейчас всё воспринималось иначе. Пусть даже рядом, так близко, что можно дотронуться, ехал Хэл и, заполняя тишину, молол о чём ни попадя — она чувствовала себя одинокой.

— …хорошо, что Ищейка подтянулся вовремя, а то могла бы расколоться целая дивизия. И так мы потеряли северную часть Осрунга, но зато смогли выдавить дикарей обратно в лес. Полковник Бринт — настоящая скала. Без него у меня б ничего не вышло. Он хотел спросить тебя… хотел спросить о…

— Позже. — Этого вынести она бы не смогла. — Нужно поговорить с отцом.

— Не стоит ли сперва умыться? Сменить одежду? Хотя бы перевести дух на…

— Одежда подождёт, — отрезала она. — У меня послание от Чёрного Доу, неужто не понимаешь?

— Конечно. Сморозил глупость. Прости. — Он продолжал трещать, то по-отцовски строго, то слащаво и мягко, и она никак не могла решить, который тон сильней её бесит. Она чувствовала, что он злится, но не отваживается сказать об этом прямо. На неё, что попёрлась на север, хотя он хотел оставить её в тылу. На самого себя, что его не оказалось там, помочь когда пришли северяне. На обоих — за незнание, как помочь ей теперь. Возможно, он злится на то, что он злится — вместо того, чтобы радоваться её благополучному возвращению.

Они остановили коней, и он, навязав свою помощь, ссадил её на землю. Они встали в неловком молчании, на неловком расстоянии друг от друга. Он неловко положил руку ей на плечо, утешая её меньше чем никак. Она отчаянно желала ему найти нужные слова, что могли бы помочь ей хоть немного осмыслить произошедшее сегодня. Но в сегодняшнем не было никакого смысла, и любые слова жалки и бесполезны.

— Я люблю тебя, — под конец выдавил он, и мало слов показалось бы столь жалкими и бесполезными, как эти.

— И я тебя люблю. — Но всё, что она чувствовала — ползучий ужас. Ощущение страшной, громадной тяжести на задворках разума, там, куда она силой запретила себе заглядывать, но способной в любой миг обрушиться и растереть её в пыль. — Тебе пора спускаться обратно.

— Нет! Конечно нет. Я должен остаться с…

Она твёрдо коснулась ладонью его груди. Сама поразилась, насколько твёрдо.

— Теперь я в безопасности. — Она кивнула в сторону колючих огоньков ночной долины. — Им ты нужнее, чем мне.

Она отстранилась от него чуть ли не с облегчением. Его неспособность всё поправить больше не будет её доводить до исступления.

— Что ж, если ты точно…

— Точно.

Она смотрела, как он взобрался на коня, наскоро послал ей неуверенную, обеспокоенную улыбку и выехал в сгущающуюся тьму. Часть её хотела от него более упорной борьбы за право остаться. Часть же радовалась, глядя ему в спину.

Туго затянув на себе плащ Хэла, она прошла мимо глазеющего стражника в лачугу, в комнату с низкими балками. Тут проходила встреча более тесного круга, нежели прошлым вечером. Генералы Миттерик и Челенгорм, полковник Фельнигг и отец. На миг, при виде него, на неё накатило опустошительное облегчение. Потом она заметила Байяза, сидевшего немного поодаль от остальных — его слуга, с легкой улыбкой, обретался в полумраке за спиной Первого из магов — и всякое облегчение скончалось мгновенной смертью.

Миттерик, как обычно, держал слово, и, как обычно, Фельнигг слушал с выражением лица человека, вынужденного выуживать нечто из выгребной ямы.

— Мост в наших руках, и мои люди, как обговорено, переправляются через реку. Задолго до рассвета мы будем иметь на северном берегу свежие полки, включая большую часть конницы, и подходящую для её применения местность. Штандарты Второго и Третьего реют над окопами северян. И завтра я брошу Валлимира в бой, даже если придётся лично отвесить ему пинка по жопе. Ублюдки-северяне побегут у меня к…

Его глаза перекочевали на Финри, и он неловко прочистил горло. Пало безмолвие. Один за другим командиры следовали его взору, и она судила о своём состоянии по их лицам. Они едва ли предстали бы более потрясёнными, если б к ним зашёл выразить почтение выскребшийся из могилы труп. Все, кроме Байяза, чей взгляд был столь же расчётлив, как всегда.

— Финри. — Отец выступил вперёд, протянул к ней руки и крепко обнял. Ей стоило бы рассыпаться в слезах благодарности, но в итоге это он оказался тем, кто смахнул рукавом что-то из своего глаза. — Я думал, а вдруг… — Он скривился, касаясь её окровавленных волос, словно закончить мысль оказалось превыше его сил. — Слава Судьбам, ты жива.

— Восславь Чёрного Доу. Это он отослал меня обратно.

— Чёрный Доу?

— Да. Я виделась с ним. Он хочет переговоров. Хочет говорить о мире. — Настала неверящая тишина. — Я убедила его отпустить несколько раненых, как жест доброй воли. Шестьдесят. Это всё, что я смогла сделать.

— Вы убедили Чёрного Доу освободить пленных? — Челенгорм с шумом выдохнул. — Вот так дела. В его духе обычно сжигать их.

— Моя дочь! — сказал отец, и её затошнило от гордости его тона.

Байяз придвинулся в кресле.

— Опишите его.

— Высокий. Крепкого сложения. Свирепого вида. У него нет левого уха.

— Кто ещё с ним был?

— Пожилой, его называли Утробой, он отвёл меня через реку. Ещё здоровый мужик, всё лицо в шрамах с… металлическим глазом. И… — Теперь оно казалось таким странным, что она начала задумываться, а не привиделось ли ей всё это. — Темнокожая женщина.

У Байяза сузились глаза, рот сжался, и Финри почувствовала, как на её шее торчком вздыбились волоски.

— Тощая, темнокожая женщина, завёрнутая в бинты?

Она сглотнула.

— Да.

Первый из магов медленно отсел обратно, и они со слугой обменялись пристальными взглядами.

— Они здесь.

— Я же говорил.

— Неужто ничто не проходит без осложнений? — огрызнулся Байяз.

— Редко, сэр, — ответил слуга, его разноцветные глаза лениво переползали с Финри на её отца и обратно на своего хозяина.

— Кто-кто здесь? — спросил озадаченный Миттерик.

Байяз не потрудился ответить. Он был занят, следя за отцом Финри, который подошёл к столу и начал писать. — Что вы намереваетесь делать, лорд-маршал?

— Представляется наилучшим написать Чёрному Доу и устроить встречу, для обсуждения условий перемирия…

— Нет, — сказал Байяз.

— Нет? — нависла гнетущая тишина. — Но… судя по всему, он предпринимает разумные шаги. Не должны ли мы хоть…

— Чёрный Доу отнюдь не разумный человек. Его союзники… — Байяз скривил губы, и Финри глубже запахнула плащ Хэла. — Ещё менее разумны. Вдобавок, сегодня вы многого достигли, лорд-маршал. Проделали столь замечательную работу — и вы, и генерал Миттерик, и полковник Брок, и Ищейка. Плацдарм захвачен, путём многих жертв, и так далее. На мой взгляд, ваши люди заслужили право на новый удар. Завтра. Всего лишь ещё один день. Что такое день?

Финри почувствовала ужасную слабость. Закружилась голова. Какая бы сила не поддерживала её в последние часы — она стремительно убывала.

— Лорд Байяз… — отец казался загнанным в ловушку в полосе боёв между недоумением и болью. — День это всего лишь день. Если такова королевская воля, мы, конечно же, будем бороться не щадя сухожилий, но существует большая вероятность, что нам не удастся за один день добиться безоговорочной победы…

— Этот вопрос отложим до завтра. Любая война — лишь вступление к переговорам, лорд-маршал, но всё зависит, — и маг поглядел в потолок, потирая палец о палец, — с кем вы будете говорить. Будет лучше всего сохранить недавние новости при себе. Такие вещи нехорошо влияют на боевой дух. Ещё день, если вам угодно.

Отец Финри почтительно склонил голову, но когда он сминал недописанное письмо, костяшки его кулака побелели от усилий.

— Служу воле Его величества.

— Как и все мы, — произнёс Челенгорм. — И мои люди готовы исполнить свой долг! Нижайше прошу права возглавить натиск на Героев, и искупить вину на поле битвы.

Как будто на поле битвы искупают вину! Насколько могла судить Финри, там только убивают. Её ноги весили по тонне, когда она добрела до двери в дальнем углу комнаты.

Позади Миттерик упоённо молол армейскую чушь.

— Моя дивизия рвётся в бой, как проклятая, на сей счёт не беспокойтесь, маршал Крой! Не беспокойтесь, лорд Байяз!

— Я не беспокоюсь.

— Мы взяли предмостье. Вот увидите, завтра мы погоним мерзавцев. Всего лишь день…

Финри отгородилась от их позёрства дверью и прижалась спиною к дереву. Возможно, именно в этой комнате жил пастух, что построил эту лачугу. Теперь тут спит её отец, кровать стоит у одной из голых стен, дорожные сундуки чётко выстроены вдоль других, словно солдаты на парадном плацу.

Внезапно, всё начало болеть. Она потянула Хэлов плащ за рукав, морщась он длинного пореза вдоль предплечья — с обеих сторон розовела воспалённая плоть. Пожалуй, надо бы его зашить, но у неё нет сил отсюда выйти. Нет сил терпеть их жалкую браваду и верноподданнейший бред. Похоже, будто сквозь шею пропустили десяток струн мучительной боли, и как бы она не крутила головой, та или иная всё равно в неё впивалась. Она дотронулась кончиками пальцев до жгучей ссадины на голове. Под засаленными волосами кожу покрыли струпья. Отнимая руки, она не могла заставить их не трястись. Они колотились настолько безобразно, что её потянуло на смех, который прозвучал лишь уродливым фырканьем. Отрастут ли её волосы? Она снова фыркнула. Какая разница, по сравнению со всем остальным? И тут поняла, что не может перестать фыркать. Дыхание стало рваным и судорожным, и, через мгновение, ноющие рёбра сотряслись от рыданий. Короткие вздохи сипели в горле, лицо смялось, рот искривился, зубы впились в рассечённую губу. Она почувствовала себя дурой, но тело не давало ей прекратить. Она поползла вниз по двери, пока не стукнулась задом о камень, и тогда закусила пальцы — заглушить всхлипы.

Она чувствовала себя смехотворной. Хуже того, неблагодарной. Подлой. Ей бы плакать от счастья. В конце концов, она та, которой повезло.

— И куда эта облезлая пизда умотала?

Глаза простого бойца неуверенно мелькнули туда-сюда — захвачен врасплох с чашей, застывшей на полпути к бочке с водой.

— Стодорог там, на Героях, с Доу и прочими, но если ты…

— Съебись! — Кальдер, задев его, прошёл мимо, шагая вперёд, сквозь толпу озадаченных карлов Стодорога, от Скарлингова Перста в направлении камней выхваченных над вершиной светом лагерных костров.

— Мы с тобой наверх не идём, — влетел в уши голос Дна. — Нельзя присматривать за твоей жопой, коли ты надумал сунуть её в волчью пасть.

— Нет таких денег, за которые стоит возвращаться в грязь, — добавил Отмель. — Ничего этого не стоит, по моему скромному мнению.

— Ты наткнулся на интересную мировоззренческую тему, — сказал Дно, — за что стоит умирать, а за что — нет. В общем-то не ту, что нам бы очень…

— Тогда оставайтесь нести херню. — Кальдер продолжил путь в гору, холодный воздух покалывал лёгкие, а перебор добрых глотков из Отмелевой фляги пощипывал в животе. Зачехлённый меч с каждым шагом хлопал по икре, словно непринуждённо напоминал — «я здесь», и заодно напоминал, что он далеко не единственный клинок поблизости.

— Что ты собрался делать? — спросил Бледный Призрак, тяжело дыша от долгого подъёма.

Кальдер ничего не ответил. Отчасти, потому что был слишком зол, чтобы сказать что-нибудь толковое. Отчасти потому, что счёл — так будет казаться решительным. А отчасти потому, что и понятия не имел, что же он собирается сделать, а если он начнёт об этом думать, то его храбрость, как пить дать, увянет и очень быстро. Сегодня он понаделал ничего уже с избытком. Он твёрдо прошагал через пролом в известняковой стене, окольцевавшей холм — пара карлов Чёрного Доу нахмурилась, следя за его движением.

— Только спокойствие! — Прокричал за спиной отставший Ганзул. — Твой отец всегда сохранял спокойствие!

— Хер бы с тем, что там делал отец, — вякнул Кальдер через плечо. Он наслаждался правом не думать, а просто дать ярости самой нести его. Принести на плоскую верхушку холма, прямо к проходу меж двух великих камней. В кругу горели костры, пламя тянулось, трещало на ветру, выпрастывая в чёрную ночь буруны искр. Огонь оранжевым мерцанием пламенел на лицах находящихся внутри Героев, пламенел и на лицах столпившихся вокруг них, искрил на металле кольчужных доспехов, на остриях клинков. Народ бурчал и кудахтал, пока Кальдер напролом шагал к центру круга, в хвосте за ним двигались Бледный Призрак с Ганзулом.

— Кальдер. Чего это ты? — Кёрнден Утроба, рядом с ним вылупился какой-то незнакомый пацан. Здесь и Весёлый Йон Кумбер с Чудесной. Кальдер проигнорировал их всех, протёрся мимо Кайрма Железноглава — тот стоял, глядя в пламя, заложив пальцы за пояс.

Стодорог сидел на бревне на другой стороне костра, и его шелушащийся ужас, а не лицо, переломила сияющая ухмылка, как только он заметил приближение Кальдера.

— Да это ж мальчик-красавчик Кальдер! Ну как, помог сегодня своему братцу, ах ты… — Его глаза вмиг расширились, и он напрягся, подаваясь вперёд, чтобы встать.

И тут кулак Кальдера с треском влепился ему в нос. Он, вскрикнув, повалился навзничь, дрыгнув ногами, и Кальдер оказался сверху, истошно молотя обоими кулаками, ревя, сам не зная что. Беспорядочно шарахая по голове, по локтям, по отмахивающимся ладоням. Он успел ещё раз как следует двинуть в прыщавый нос, перед тем как кто-то схватил его за плечо и оттащил.

— Эй, Кальдер, ты что! — Голос Утробы, решил он, и позволил себя оттолкнуть, неистово брыкаясь и вопя — как полагалось. Как будто бы всё, что он хотел, — продолжить драку, будучи на деле крайне рад избавлению, ибо напрочь исчерпал весь задор, и у него по-настоящему заболела левая рука.

Стодорог, с проклятиями и бранью, шатко приподнялся, отбрасывая руку помощи одного из своих, в ноздрях пузырилась кровь. Он вытащил меч с тем нежным металлическим шорохом, который вдруг стал таким громким, сияя сталью при свете костра. Стояла тишина, толпа обескураженных воинов вокруг них вся одновременно тяжело втянула воздух. Железноглав вскинул брови, сложил руки и сделал шаг в сторону, освобождая дорогу.

— Мелкий уёбок! — зарычал Стодорог, и перешагнул через бревно, на котором недавно сидел.

Утроба затащил Кальдера за спину и внезапно его меч тоже оказался вынут. Не прошло и мига, как пара названных Стодорога встала рядом со своим вождём: большой бородатый и тоненький с вальяжным взглядом, оружие уже наготове. Они и выглядели людьми, которым не приходится далеко за ним лезть. До Кальдера дошло, что к нему подскользнул Бледный Призрак, низко держа клинок. А с другого бока Белоглазый Ганзул — краснолицый и одышливый после забега по склону, но меч его твёрд. Подскочили другие парни Стодорога, и Весёлый Йон Кумбер был тут как тут, со щитом, и секирой, и мордой — куском угрюмого камня.

Вот теперь Кальдер понял, что дела зашли чуточку дальше, чем он рассчитывал. Не то что бы он вообще хоть что-то здесь рассчитал. Ему подумалось, пожалуй, оставлять меч в ножнах — дурной тон. Раз остальные извлекают свои — значит ему-то, заварившему кашу, пора и подавно. Вот он и вытащил меч, усмехаясь в окровавленное лицо Стодорога. Он ощущал небывалый восторг, глядя, как отец надевает на себя цепь и садится на Скарлингов Трон и три сотни названых преклоняют колено перед первым королём Севера. Он ощущал небывалый восторг, кладя руку на живот своей жены и чувствуя, как его ребёнок в первый раз стукнул ножкой. Вот только не ясно, ощущал ли он хоть раз такую же лютую гордость, как в тот миг, когда переносица Бродды Стодорога хрустнула под его кулаком. И ни за что бы не отказался повторить то ощущение.

— А, ё-моё! — Подкатился Дрофд, брыкаясь, расшвыривая угольки на плащ Ручья, и тот, поперхнувшись дымом, принялся их сбивать.

Разгорелась настоящая суматоха, людской топот, шорох железа, хрип и проклятия в темноте. Вроде бы какая-то стычка, и Ручей был без малейшего понятия — кто её начал, и зачем, и на чьей стороне ему полагается быть. Но дюжина Утробы влилась в полном составе, так что он просто поплыл по течению, извлёк отцовский меч и встал плечом к плечу с остальными: слева Чудесная со своим кривым клинком, справа Дрофд с топориком в кулаке и языком промеж зубов. Оказалось, не так уж и трудно — делать то, что делают все остальные. Собственно, поступить иначе практически невозможно.

Прямо перед ними, за треплющимся на ветру костром, стоял Бродда Стодорог со своими бойцами, и его угристое лицо залито кровью, может даже нос сломан. Должно быть, тем кто это сделал был Кальдер, исходя из того, с каким видом до этого он сперва шёл, а теперь стоял возле Утробы с мечом в руке, ехидно ухмыляясь. Тем не менее, всякие «почему» здесь и сейчас не казались такими уж важными. «Что дальше» — вот что нависшей громадой рисовалось в голове каждого.

— Уберите-ка оружие, — Утроба говорил неторопливо, но нечто железное в его голосе утверждало, что ничто не заставит его отступить. Оно же пропитало железом и кости Ручья, придав ему чувство, что и он ни перед чем не отступит.

Однако Стодорог тоже не собирался сдавать назад.

— Сами уберите-ка его нахуй. — И он сплюнул кровью в костёр.

Ручей зацепился взглядом за парня на другой стороне от костра, может на год-два старше него. Желтоволосого малого, со шрамом на щеке. Они чуть-чуть развернулись, чтобы встать друг перед другом. Словно невольно выбрали себе самую подходящую пару, прямо как на танцах после сбора урожая. С той разницей, что на этом танце похоже прольётся немало крови.

— Давай убирай, — зарычал Утроба, и в его голосе прозвучало ещё больше железа. Это предвестье, и дюжина немного сдвинулась вперёд, гремя сталью.

Стодорог показал гнилые зубы.

— Заставь, блядь.

— А если попробую?

Из темноты, не спеша, вышел человек, лишь острый подбородок выглядывал из тени его капюшона, сапоги не разбирая дороги захрустели по краю костра, взметая к ногам залпы искр. Очень высокий, очень худой, и на вид весь выструган из дерева. Он обгладывал мясо с куриной косточки в одной руке, а в другой, свободно придерживаемый под крестовину, покачивался самый большой меч из всех, что видел Ручей — от острия до эфеса, наверно, по плечо высотой, ножны протёрты, как башмаки бродяги, зато плетение на рукояти переливалось всеми цветами костра.

Прибывший, шумно причмокивая, сглодал с кости последний лоскуток мяса, и провёл навершием меча по чужим обнажённым лезвиям, гремя длинной рукоятью о сталь.

— Скажите, мужики, вы ведь не собирались дойти до драки без меня? Вы же знаете, как я люблю убивать людей. Иные скажут — люблю чересчур, но ведь человек обязан держаться того, что у него хорошо получается. Итак, как насчёт такого решения… — Он покрутил кость между пальцами и запустил в Стодорога, так что та отскочила от его кольчуги. — Ты валишь отсюда ебать овец, а наполнять могилы останусь я.

Стодорог лизнул окровавленную верхнюю губу.

— Моя распря не с тобой, Вирран.

И тут всё сошлось. Ручей наслушался песен о Вирране из Блая, и даже сам напевал кое-что, ведя ожесточённые бои с колодами дров. Щелкунчик Вирран. Как тому даровали Отца Мечей. Как он убил пятерых родных братьев. Как он выслеживал Шимбала-Волка бесконечной ночью крайнего Севера, держал перевал против бесчисленных шанка лишь с двумя мальчишками и одной женщиной, одолел в битве загадок колдуна Дароума-ап-Яфта и приковал его к скале на съеденье орлам. Песни, от которых и горячилась, и стыла кровь. Быть может, в наши дни, его имя самое суровое на всём Севере, и вот он стоит перед Ручьём, так близко, что можно положить на него руку. Хотя так, пожалуй, делать не стоило.

— Твоя распря не со мной? — Вирран начал осматриваться с таким видом, словно искал с кем ещё она могла быть. — Уверен? Бой — сволочь непредсказуемая. Пока вытаскиваешь клинок, трудно сказать, куда он тебя заведёт. Ты пошёл на Кальдера, но когда ты пошёл на Кальдера, ты пошёл на Кёрндена Утробу, а когда ты пошёл на Утробу, ты пошёл на меня, и Весёлого Йона Кумбера, а там и Чудесную, и Потока — а я-то думал он пошёл поссать, и этого паренька, чьё имя я позабыл. — Тыркая пальцем через плечо на Ручья. — Ты обязан такое предвидеть. Это недопустимо — могучий боевой вождь шарит на ощупь в темноте, будто в его башке одно дерьмо. Так что, пускай моя распря не с тобой, Бродда Стодорог, но если потребуется, я всё равно тебя убью, добавлю в песни обо мне твоё имя, а после, как обычно, посмеюсь. Ну?

— Что ну?

— Ну что, я тяну? И лучше бы вам всем иметь в виду, что единожды вынутый из ножен Отец Мечей должен быть окровавлен. Так было во времена до Старых времён, так должно быть сейчас, и так пребудет вовеки.

Они простояли так ещё некоторое время, все они — все неподвижны, все замерли в ожидании, затем брови Стодорога втянулись, а губы закатились, и кишки Ручья обрушились вниз, ибо он прочувствовал, что сейчас будет и…

— Чё за нахуй? — Ещё один человек не спеша вышел на свет, глаза сощурены, а зубы обнажены, голова наклонена, а плечи подняты, как у бойцового пса, у которого за душой нет ничего, кроме жажды убийства. Его мрачный оскал пересекали застарелые шрамы, не было одного уха, и он носил золотую цепь — в середине кипел рыжими искрами большой самоцвет.

Ручей сглотнул. Чёрный Доу — тут никаких вопросов. Тот, кто шесть раз бил бетодово войско долгой зимой, а потом дотла сжёг Кюнинг, вместе с домами и людьми в этих домах. Тот, кто дрался в поединке в кругу с Девятью Смертями, едва не победил, сохранил жизнь и был обязан служить ему. Потом дрался за него, и вместе с ними сражались Рудда Тридуба, и Тул Дуру Грозовая Туча, и Хардинг Молчун, и по Северу, с самой Эпохи Героев, ни разу не ходило столь могучей команды, из которой, кроме Ищейки, он остался последним живущим ныне. Потом он предал Девять Смертей и убил его, того, кто как говорили люди, не мог умереть, и забрал себе Скарлингов трон. Прямо перед ним — Чёрный Доу! Хранитель Севера или его угнетатель, смотря кого об этом спросить. Он и не мечтал оказаться так близко к этому человеку.

Чёрный Доу поглядел на Утробу, и поглядел далёким от радости взглядом. Ручей не представлял, способно ли в принципе радоваться это лицо-кирка.

— Разве не тебе положено хранить и поддерживать мир, старикан?

— Этим-то я и занят. — Меч Утробы ещё не в ножнах, но зато теперь его острие смотрело вниз. Как почти у всех.

— О, айе. Ебать, какое мирное зрелище. — Доу окинул их злобным оскалом. — Здесь никто не обнажает клинки без моей команды. А теперь засуньте их обратно, вы все, сами себя позорите.

— Бесхребетный пиздюк нос мне сломал! — огрызнулся Стодорог.

— Походу, внешность тебе испортил? — отшил Доу. — Хочешь, поцелую чтоб полегчало? Позвольте мне донести до вас это в тех выражениях, которые вы, охуевшие полумудки, способны понять. Любой из вас, кто останется с мечом, пока я доберусь до пяти, пойдёт со мной в круг и я сделаю кое-что из того, что любил делать раньше, пока не размяк от преклонных лет. Раз.

Ему не надо было досчитывать даже до двух. Утроба тут же убрал меч, сразу следом Стодорог — и вся остальная добрая сталь была спрятана точно так же споро, как извлекалась на свет. Остались две шеренги бойцов, как-то даже застенчиво насупившихся друг на друга через костёр.

Чудесная прошептала на ухо Ручью.

— Наверно, стоит его убрать.

Он спохватился, что по-прежнему держит клинок, и засунул его обратно с такой поспешностью, что чуть не отхерачил себе ногу. Меж двух сторон остался один лишь Вирран, с одной рукой на рукояти и другой на ножнах. Он, всё ещё готовый вытащить меч, глядел, изогнув губы наилегчайшей улыбкой.

— Знаешь, а я ведь почти соблазнился.

— В другой раз, — прорычал Доу, затем вскинул руку. — Отважный Принц Кальдер! Я пиздец, как польщён твоим присутствием! Ты опередил моё приглашение. Подойди, поведай мне: что случилось сегодня на Старом мосту?

На Кальдере был до сих пор тот нарядный плащ, который он носил, когда Ручей впервые увидел его в лагере Долгорукого, но теперь под ним кольчуга, и злоба вместо ухмылки.

— Скейл погиб.

— Я слышал. По мне не видно? Слёзы текут — целое море. Вопрос был — что случилось на моём мосту?

— Он сделал в бою всё, что было в его силах. В чьих-либо силах.

— Пал в сражении. Слава Скейлу. А как насчёт тебя? С виду не скажешь, что ты сделал в бою всё, что мог.

— Уже был готов. — Кальдер извлёк из-за пазухи клочок бумаги и протянул его двумя пальцами. — Потом у меня оказалось вот это. Приказ Миттерика, союзного генерала! — Доу выхватил у него бумагу, растянул её и угрюмо вперил взгляд. — В чаще, к западу от нас, союзные готовят наступление. Повезло, что я это узнал, иначе если б я выступил помогать Скейлу, они врезали б нам во фланг, и добрый шанс многим из вас сейчас лежать мёртвыми, а не перебрёхиваться, есть ли у меня кости.

— Неужто кто-то стал брехать, будто у тебя есть кости, Кальдер? — произнёс Доу. — Ты сидел за стеной и всё?

— Верно, а ещё послал за подмогой к Стодорогу.

Зрачки Доу скользнули вбок, мерцая в пламени.

— Ну?

Стодорог утёр кровь из-под расквашенного носа.

— Что ну?

— Он посылал за подмогой?

— Я сам разговаривал со Стодорогом, — прогудел один из людей Кальдера. Старый матёрый боец со шрамом вдоль лица и молочно-белым глазом с той же стороны. — Объяснил ему, что Скейлу нужна помощь, но Кальдер не может выйти, потому что за речкой — южане. Объяснил ему всю обстановку.

— И?

Полуслепой старый воин пожал плечами.

— Сказал, что он занят.

— Занят? — прошептал Доу, лицо стало суровее, нежели это вообще было возможно. — Так ты просто сидел на месте и всё?

— Я не могу вскакивать всякий раз, когда этот хмырь говорит мне…

— Ты сидел на холме, засунул Скарлингов Перст себе в жопу и, блядь, смотрел? — взревел Доу. — Сидел и смотрел, как южане берут мой мост? — тыча его в грудь большим пальцем.

Стодорог отшатнулся, дёргая глазом.

— За речкой нету южан, это всё чушь! Ложь, как и все его слова. — Он погрозил пальцем через костёр. — Всегда, сука, оправдываешься, а Кальдер? Всегда выкручиваешься, чтобы ручки не запачкать? Болтовня о мире, или болтовня об измене, или ещё какая, нахрен, болтовня…

— Хорош. — Голос Чёрного Доу был тих, но обрубил Стодорога намертво. — Мне как на сраное говно пофиг, есть ли солдаты Союза к западу от нас или нет. — Он скомкал в подрагивающем кулаке бумагу и кинул её в Кальдера. — Мне не пофиг делаешь ли ты, как тебе велено. — Он шагнул к Стодорогу и придвинулся к нему вплотную.

— Завтра ты не будешь сидеть и смотреть, нет, нет, нет. — И он издевательски обернулся Кальдеру. — Как и ты, принц хуй-знает-чего. Хана вашей сидячей жизни, обоим. Вы, любовнички, вместе будете на той стене. Именно так. Бок о бок. Плечом к плечу от рассвета до заката. Стараться, чтобы не завонял пирожок с говном, который вы тут напекли. Делать то, ради чего я вас, тупорылых, сюда привёл, то есть, на случай, вдруг кто заинтересуется — сражаться, ёб вашу мать, с Союзом!

— Что если они за ручьём? — спросил Кальдер. Доу повернулся к нему, вспушив бровь так, словно не мог поверить своим ушам. — Мы растянуты, потеряли сегодня очень много народу и нас намного превосходят числом…

— Идёт война, блядь! — проревел Доу, подскакивая к нему, заставив всех остальных переступить назад. — Мочи гадов! — Он вцепился в воздух, будто едва-едва удержался разорвать лицо Кальдера голыми руками. — Или ты у нас мыслитель? Великий ловкач? Так облапошь их! Хочешь занять место брата? Так разберись с ним, мудачишка, или я найду другого, кто разберётся! И если кто завтра не внесёт свои крохи в общее дело, если ты, или ты, или он любите отсиживаться… — Чёрный Доу закрыл глаза и запрокинул лицо к небесам. — Клянусь мёртвыми, я вырежу на вас кровавый крест. А ещё повешу. И сожгу. И смерть ваша будет такой, что от самой песни о ней побелеет сказитель. Остались неясности?

— Нет, — произнёс Кальдер, угрюмый, как выпоротый мул.

— Нет, — произнёс Стодорог, не более радостно.

Однако Ручью не показалось, что дурная кровь меж ними наконец-то начала засыхать.

— Тогда, в пизду — совет окончен! — Доу развернулся, увидев, что ему загораживает путь один из парней Стодорога, схватил его за рубаху и, сжавшегося, швырнул на землю. А потом ушёл в ночь, той дорогой, какой и явился.

— Со мной, — Утроба прошипел Кальдеру в ухо, затем взял его под руку и повёл прочь.

Стодорог и его парни ворча рассаживались обратно по местам, желтоволосый парнишка, уходя, одарил Ручья суровым взглядом. Было время, когда Ручей ответил бы тем же, может даже одним-другим суровым словом. После сегодняшнего дня он лишь как можно быстрее отвернулся с колотящим в уши сердцем.

— Жаль. Мне так понравилось. — Вирран из Блая стянул капюшон и поскрёб ногтями прилизанные волосы. — Так, всё-таки, как тебя зовут?

— Ручей. — Он подумал, что лучше оставить имя просто так. — У вас, мужики, что, каждый день такое?

— Не, не, не, боец. Не каждый. — И точёное лицо Виррана переломилось сумасшедшей ухмылкой. — Только совсем-совсем иногда.

В Утробе всегда зрело подозрение, что в один прекрасный день Кальдер засадит его по уши в самый кал, и, кажись, этот день пришёл. Он вёл его сквозь режущий ветер вниз по склону, крепко держа за локоть, подальше от Героев. Он добрых лет двадцать прожил, стараясь ограничивать число врагов считаными единицами. Полдня вторым у Доу, и те повылазили как зелёные побеги дождливой весной, и без Бродды Стодорога в их числе он бы прожил за милую душу. Этот человек с изнанки столь же страшен, как с лица, и у него охрененная память на проявленное неуважение.

— Что за хрень там творилась? — Он рывком остановил Кальдера вдалеке от костров и любопытных ушей. — Ты нас всех чуть под нож не подставил!

— Скейл умер. Вот что. Скейл умер, из-за того, что этот гнилой конец ничего не сделал.

— Айе. — Утроба почувствовал, как смягчается. Немного постоял молча, пока ветер бичевал его икры длинными стеблями. — Прими соболезнования. Но новый труп дела не поправит. Уж точно не мой. — Он прислонил руку к рёбрам, сердце рвалось наружу. — Клянусь мёртвыми, мне показалось, я умру от одного волнения.

— Я собираюсь его убить. — Кальдер мрачно скорчился на огонь, и похоже, в нём объявилась решимость, которую Утроба доселе не замечал. Нечто заставившее его упреждающе положить руку на грудь Кальдера и тихонько его осадить.

— Оставь до завтра. Прибереги гнев для Союза.

— Зачем? Мои враги здесь. Стодорог сидел, пока Скейл умирал. Сидел и ржал.

— И ты злишься потому, что сидел он или потому, что сидел ты? — Он положил другую руку Кальдеру на плечо. — Я полюбил твоего отца, под конец. Я люблю тебя, как сына, которого у меня никогда не было. Но какого дьявола вы оба ввязываетесь в любую драку, в какую бы вас не поманили? Ведь всегда найдутся драки ещё и ещё. Я встану за тебя, если только смогу, ты знаешь, так и будет, но надо думать и о других вещах, не просто…

— Да, да. — Кальдер откинул в сторону ладонь Утробы. — Вывести свою команду живой, и не высовывать шею, и поступать правильно, даже если это совсем неправильно…

Утроба снова сгрёб его за плечи и встряхнул.

— Я должен поддерживать мир! Теперь я вожу карлов Доу, я его второй и не могу…

— Ты — что?! Ты его охраняешь? — Пальцы Кальдера зарылись в руку Утробы, глаза внезапно просветлели и расширились. Не злобой. А неким воодушевлением. — Ты стоишь позади него с мечом наголо? У тебя такая работа? — И Утроба внезапно увидел, как под его ногами разверзается яма, которую он сам для себя и вырыл.

— Нет, Кальдер! — рычал пытаясь вырваться Утроба. — Завали свой…

Кальдер не ослаблял хватку, подтаскивая его в неуклюжем объятии, и Утроба учуял хмельное дыхание, когда тот засипел ему на ухо.

— Ты всё можешь сделать! Раз и навсегда!

— Нет!

— Убей его!

— Нет! — Утроба вырвался и оттолкнул его, туго вцепившись в рукоятку меча. — Нет, проклятый дурак!

Кальдер выглядел так, будто не понимал, что говорит Утроба.

— Сколько народу ты уже поубивал? Ты же только этим и живёшь. Ты убийца.

— Я названный.

— Значит ты лучший убийца, чем остальные. Всего-то, ещё разочек? И на этот раз есть повод! Ты можешь всё это прекратить. Тебе ж этот мудак совсем не по душе!

— Не важно, что мне по душе, Кальдер! Он вождь.

— Сейчас он вождь, но воткни топор в его башку, и он обычная грязь. И всем тут же станет похер.

— Не мне. — Они смотрели друг на друга, казалось долгое время, по-прежнему в темноте, где на бледном лице Кальдера виднелось не немногим более блеска глаз. И те глаза скользнули вниз по руке Утробы, замерев на рукояти меча.

— Хочешь убить меня?

— Ты что, нет. — Утроба выпрямился, отвёл и свесил руку. — Но я должен рассказать Чёрному Доу.

Снова тишина. А потом:

— Что именно рассказать?

— Что ты просил меня его убить.

И снова.

— Не думаю, что это сильно ему понравится.

— Как и я.

— По-моему, вырезать на мне кровавый крест, повесить меня и сжечь — наименьшее, что он сделает.

— Наверно так. Вот почему тебе лучше бежать.

— Куда бежать?

— Куда угодно. Я дам тебе время. Я расскажу ему завтра. Я должен сказать. Так поступил бы Тридуба. — Хотя Кальдер и не выспрашивал его о причине. Вдобавок эта, здесь и сейчас, казалась крайне жалкой.

— Тридуба, между прочим, погиб. Ни за что ни про что, далеко в глуши.

— Не важно.

— Ты ни разу не думал, может, стоит начать подражать кому-нибудь другому?

— Я дал слово.

— Честь убийцы, ого? Видать клялся на члене Скарлинга, а?

— Не пришлось. Я дал слово.

— Чёрному Доу? Он попытался прикончить меня пару ночей назад, и я должен сидеть сложа руки и ждать, когда он провернёт это снова? Да он же коварнее, чем зима!

— Не важно. Я сказал «да». — И, во имя мёртвых, как же теперь он в этом раскаивался.

Кальдер кивнул, с улыбочкой в уголке рта.

— О, айе. Дал слово. Ведь старый добрый Утроба — прямой, как стрела, правда? А кого протыкать — не важно.

— Обязан рассказать.

— Но завтра. — Кальдер попятился прочь, всё ещё нагло ухмыляясь. — Ты дал мне время. — Шаг за шагом, вниз по склону. — Ты не расскажешь, Утроба, я тебя знаю. Ты же вырастил меня с грудничка, забыл? У тебя есть кости так не делать. Ты не собака Чёрного Доу. Не ты.

— Дело не в костях и не в собаках. Я дал слово, и завтра я всё ему расскажу.

— Нет, не скажешь.

— Скажу.

— Нет. — И улыбочка Кальдера скрылась во тьме. — Нет.

Утроба простоял некоторое время, хмурясь в никуда на ветру. Затем стиснул зубы и впился пальцами в волосы, согнулся и сдавленно заревел. Уничтожен. Он не ощущал подобной пустоты с тех пор, как после восьмилетней дружбы Вэст Ни Разу продал его и попытался убить. И добился бы своего, если бы не Вирран. Неизвестно, кто выручит в теперешней переделке. Неизвестно, как такое возможно. На этот раз предаёт он сам. Что бы он не сделал, он совершает предательство. Всегда поступать как надо — установка вроде несложная. Но если добрый поступок есть то же, что и дурной? Кто подскажет, как быть?

Горст протянул письмо Рюргену, стиснув зубы, когда боль вспышкой пронзила его плечо. Болело всё. Рёбра ещё хуже, чем вчера. На подмышке была громадная зудящая ссадина, там куда врезался край его нагрудного доспеха. Заодно почему-то появился порез промеж лопаток, именно там, куда труднее всего дотянуться. Хотя, само собой я заслужил куда худшее, и пожалуй ещё огребу, до завершения дел в этой никому не нужной долине.

— Младший захватит? — буркнул он.

— Младший! — позвал Рюрген.

— Что? — снаружи.

— Письмо!

Более молодой мужчина пригнул голову под пологом шатра, потянувшись к письму. Он вздрогнул, нехотя шагнув ближе, и Горст увидел, что правая сторона его лица покрыта большой перевязкой, пропитанной длинной коричневой полосой запёкшейся крови.

Горст вытаращился на него.

— Что стряслось?

— Ничего.

— Тха, — буркнул Рюрген. — Рассказывай.

Младший насупился на своего коллегу.

— Да в общем, не важно.

— Раз вы спросили, — заговорил Рюрген. — Стрясся Фельнигг.

Горст, позабыв о боли, сорвался со стула.

— Полковник Фельнигг? Начштаба Кроя?

— Я попался ему на пути. Только и всего. На этом и конец.

— Ударил его хлыстом, — сказал Рюрген.

— Ударил хлыстом… тебя? — прошептал Горст. Ещё секунду он стоял и смотрел. Затем схватил длинный клинок — вычищенный, наточенный и покоящийся в ножнах как раз под рукой на столе.

Младший преградил путь, подняв руки.

— Не делайте глупостей. — Горст оттёр его и сквозь входную завесу выбрался наружу, в холодную ночь, шагая по утоптанной траве. — Не делайте глупостей!

Горст не останавливался.

Палатка Фельнигга взгромоздилась на склоне, невдалеке от ветхого сарая, выбранного маршалом Кроем для ставки. Из под полога в ночь струился свет фонаря, освещая клин испачканной грязью травы, всклокоченные заросли осоки и эпически тоскливое лицо стражника.

— Я могу вам помочь, сэр?

Помочь? Ах ты падла! Вместо того, чтобы дать возможность взвесить ситуацию, долгое восхождение на край долины лишь растопило Горстову ярость. Он сграбастал охранника за прорезь кирасы и, сбивая с ног, швырнул вниз по склону, срывая настежь завесу палатки.

— Фельнигг…!

Он осёкся. Шатёр доверху заполнили офицеры. Руководство штаба Кроя. Одни держали карты, другие пили, большинство — в расстёгнутых до определённого предела мундирах. Они тесной компанией разместились вокруг инкрустированного столика, похоже, прихваченного из дворца. Один дымил трубкой чагги. Второй прихлёбывал из зелёной бутылки. Третий, при свече, сгорбился над тяжёлым фолиантом, оставляя бесчисленные пометки совершенно нечитаемым почерком.

— …тот чертов капитан хотел зарядить по пятнадцать за каюту! — Кричал дурным голосом главный квартирмейстер Кроя, пока бестолково перекладывал карты в руке. — Пятнадцать! Я сказал, шёл бы он нафиг.

— И что дальше?

— Сошлись на двенадцати, чёртова морская пиявка… — Он смолк, в то время как, один за другим, офицеры поворачивались взглянуть на Горста. Книгочей вперился поверх толстых очков, забавно увеличивших глаза.

Горст совершенно не ладил с толпами. Ещё хуже, чем один на один, а это что-то да значит. Но свидетели лишь добавят Фельниггу унижения. Я заставлю его молить о пощаде. Всех вас, тварей, заставлю. Однако Горст оставался недвижим, и от тепла защипало щёки.

Фельнигг сразу же взвился, с виду немного пьян. С виду они все пьяны. Горст совершенно не ладил с пьяными. Ещё хуже, чем с трезвыми, а это что-то да значит.

— Полковник Горст! — Начальник штаба качнулся вперёд, весь сияя. Горст отвёл раскрытую ладонь, чтобы влепить ему пощёчину, но возникла непонятная задержка, во время которой Фельнигг умудрился зацепиться за неё своей и крепко пожать. — Я счастлив видеть вас! Растроган!

— Я… Что?

— Я был сегодня у моста! Я всё видел! — Всё ещё прокачивая ладонь Горста, словно чокнутая прачка гладильный валик. — Как вы бросились следом за ними в поле, разя налево-направо! — И он рубанул воздух стаканом, расплёскивая вино. — Прямо как в книгах!

— Полковник Фельнигг! — Охранник снаружи пробился сквозь полог, обтекая грязью со всего бока. — Этот человек…

— Знаю! Полковник Бремер дан Горст! В жизни не видел столь выдающейся личной храбрости! Такого боевого умения! Сей воин стоит Его величеству целого полка! Клянусь, стоит дивизии! Сколько негодяев вы сразили, вы считали? Должно быть две дюжины! Три дюжины, как одного!

Стражник скорчил злобную рожу, но, видя что обстоятельства складываются не в его пользу, был вынужден отступить в ночь.

— Не больше пятнадцати, — Горст понял, что проговорил эти слова вслух. И всего лишь парочка из них — наши! Если что — геройская разница в счёте. — Но спасибо. — Он безуспешно попытался понизить голос до чего-либо навроде тенора. — Спасибо.

— Это мы должны вас благодарить! А проклятый болван Миттерик просто обязан. Без вас его пародия на атаку захлебнулась бы в реке. Не больше пятнадцати, вы это слышали? И он хлопнул по руке одного из своих приятелей, проливая его вино. — Я уже написал моему другу Халлеку в Закрытый совет, описал ему какой вы, разрази меня, герой! Не думал, что в современном мире есть место героям, но вот вы здесь, огромный, как сама жизнь. — Он игриво постучал Горста по плечу. — Больше! Я всем про вас рассказываю!

— Подтверждаю, — буркнул один офицер, пялясь в карты.

— Это… крайне любезно. — Крайне любезно? Убей его! Сруби ему башку, как ты сегодня снёс голову тому северянину. Задуши его. Уничтожь его. Хотя бы выбей ему все зубы. Сделай ему больно. Давай, сделай! — Крайне… любезно.

— Вы оказали бы мне чертовскую честь, коль не отказались бы со мной выпить. Всем нам! — Фельнигг крутанулся и сцапал бутыль. — Итак, что же привело вас сюда, на всхолмье?

Горст глубоко вдохнул. Итак. Вот оно, настало время отваги. Пора. Но каждое слово налилось неизъяснимой тяжестью, наряду с мучительным осознанием, как же по-дурацки звучит его голос. Исчерпав угрозу и властность, решимость стремительно покидала его с каждым вялым движением губ. — Я здесь… потому что услышал, как сегодня… вы ударили хлыстом… — Моего друга. Одного из немногих близких. Ты отхлестал моего друга, теперь готовься, ибо настал твой последний миг. — Моего слугу.

Фельнигг резко развернулся, его челюсть упала.

— Так это был ваш слуга? Клянусь… вы должны принять мои извинения!

— Вы кого-то отхлестали? — спросил один офицер.

— И даже не в карты? — пробормотал другой, рассыпая смешки.

Фельнигг блеял без передышки.

— Так жаль. Нет мне прощения. Я был в ужасной запарке, с приказом лорда-маршала. Само собой это не оправдание. — Он схватил Горста за локоть, приблизившись настолько, что обдал его крепким ароматом спиртного. — Прошу понять, я бы ни за что… никогда, знай я, что это ваш слуга… разумеется, я бы ни за что не сделал ничего подобного!

Но ты сделал, бесподбородочный кулёк дерьма, и теперь заплатишь. Воздаяния не избежать, и сейчас пришло твоё время. Именно сейчас. Определённо, решительно, абсолютно, вашу мать, сейчас.

— Я обязан попросить…

— Пожалуйста, не откажите со мною выпить! — И Фельнигг сунул переполненный бокал в ладонь Горста, вино потекло по пальцам. — Хвала полковнику Горсту! Последнему герою армии Его величества!

Другие офицеры поспешили поднять бокалы, все улыбались, один колошматил ладонью по столу, звеня серебряной утварью. Горст поймал себя на том, что пригубляет из бокала. И улыбается. И, что ещё хуже, ему даже не пришлось себя заставлять. Ему было приятно внимание.

Сегодня я резал людей, которые не причинили мне ни крупицы зла. Не больше пятнадцати таких человек. И вот я здесь с тем, кто ударил хлыстом одного из моих немногих близких. Какие кошмары мне полагается на него обрушить? Ну, кроме как улыбнуться, принять его дешёвое вино с поздравлениями его угодливых гостей, что ещё? Что я скажу Младшему? Посоветую не страдать от боли и унижения, потому как его мучитель с теплотой отнёсся к моему неистовству смерти? Последний королевский герой? Хорошо, если б меня стошнило. Ему до боли остро стало ясно, что побелевший кулак до сих пор сжимает ножны, а в них — длинный меч. И он безуспешно попытался убрать их за ногу. Хорошо, если б меня вырвало собственной требухой.

— Судя по словам Фельнигга, история отменная, будь я проклят, — прогудел один из офицеров, упорядочивая свои карты. — Заявляю, это второе по храбрости событие за сегодня.

— Рисковать, пробуя рационы Его величества не считается, — сострил кто-то, к вящему пьяному хохоту.

— На самом деле, я говорю о дочери лорда-маршала. Героини мне нравятся больше героев — красивее смотрятся на полотнах.

Горст помрачнел.

— Финри дан Крой? Мне казалось, она при отцовской ставке.

— Вы не слышали? — спросил Фельнигг, награждая его новой порцией зловонного дыханья. — Охренительнейшее событие! Она была с Мидом на постоялом дворе, когда северяне вырезали его вместе со всем штабом. Прямо там, в одной комнате! Её схватили в плен, но она сумела выговорить себе свободу и вдобавок выпустить шестьдесят раненых! Что вы на это ответите! Ещё вина?

Горст не знал, чем ему на это ответить, кроме жара и головокружения. Он пренебрёг предложенной бутылью и без единого слова повернулся и протолкнулся сквозь завесу палатки в холод ночного воздуха. Охранник, которого он отшвырнул, стоял снаружи, предпринимая тщетные усилия отряхнуться. Страж поднял осуждающий взгляд, и Горст виновато отвёл глаза, не в силах набраться смелости для извинений…

И там была она. Стояла у низкой каменной стены невдалеке от ставки маршала Кроя и хмуро рассматривала долину, плотно закутанная в военный плащ, бледной рукой придерживая его у горла.

Горст пошёл к ней. У него не было выбора. Его тянуло, как на верёвке. На верёвочке за мой член. Мои не по годам незрелые, саморазрушительные страсти влекут меня из одного отвратительного позорища в другое.

Она подняла голову, и вид её покрасневших глаз заморозил дыхание в его горле.

— Бремер дан Горст. — Голос был ровным. — Что привело вас сюда?

О, я пришёл убить начштаба твоего отца, но тот предложил выпить в мою честь, поэтому мы с ним опрокинули по бокалу за мой героизм. Где-то тут полагается смеяться…

Оказалось, он пялится на неё сбоку. Всё смотрит и смотрит. Фонарь обрисовал золотом её профиль, высветив пушистые волоски над верхней губой. Он ужаснулся — что если она бросит взгляд и застукает, как он глазеет на ей рот? Ведь не бывает же пристойных причин вот так вот таращиться на женский рот? Рот замужней женщины? Прекрасной, прекрасной замужней женщины? Ему хотелось, чтобы она повернула голову. Заметила, его взгляд. Но она, разумеется, этого не сделала. Какую причину должна найти женщина, чтобы посмотреть на меня? Я люблю тебя. Я тебя люблю так сильно, что мне больно. Больнее, чем ото всех полученных мною сегодня ударов. Даже больнее, чем от ударов мной нанесённых. Я так тебя люблю, что хочу срать. Скажи ей вслух. Ну, не ту часть, где срать. Другую. Чего тебе терять? Скажи, и будь оно всё проклято!

— Я слышал что… — он почти шептал.

— Да, — сказала она.

Неуютное молчание — в своём совершенстве.

— Вы…

— Да. Продолжайте, выскажите мне. Объясните, что прежде всего я не должна была туда идти. Давайте.

Снова молчание, ещё более неуютное. Для него это пропасть между ртом и разумом, и он не знал, как проложить через неё мост. Не отваживался проложить. Она же выговорилась так легко, что у него просто унесло дыхание.

— Вы привели людей, — сумел он промямлить под конец. — Вы спасли им жизни. Вами стоит гордиться…

— О, да, я истинная героиня. Все мной горды до невозможности. Вы знаете Элиз дан Бринт?

— Нет.

— Да и я, на самом-то деле. Если по-честному, считала её дурой. Она была со мной. Там, внизу. — Она мотнула головой в направлении тёмной долины. — Она до сих пор там, внизу. Что с ней сейчас, как вы думаете, пока мы тут просто стоим, разговариваем?

— Ничего хорошего, — ляпнул Горст, не успев подумать.

Она искоса взглянула на него.

— Что ж. По крайней мере, вы говорите то, что действительно думаете. — И она повернулась и двинулась вверх по склону в сторону отцовской ставки. Как всегда оставив его стоять, раскрыв рот со словами, которые он не смел произнести.

О, да, я всегда говорю то, что думаю. Как насчёт за это мне отсосать? Ну, пожалуйста? Или язык в рот? Хотя бы пообниматься. Она пропала в приземистой лачуге, и дверь затворилась, и погас свет. Подержаться за руки? Нет? Хоть что-нибудь?

Снова начался дождь.

Хоть что-нибудь?

Путь до огней за Клейловой стеной, шипящих и шкворчащих в мороси, занял у Кальдера изрядное время. Он долго пробыл в опасности, и никогда в более серьёзной, нежели теперь, но странное дело — с него никак не сползала мерзкая ухмылка.

Его отец умер. Умер и брат. Он даже умудрился обратить против себя старого друга Утробу. Его хитросплетенья ни к чему не привели. Все его тщательно выхаживаемые посевы не принесли ни одной горькой ягодки. Нетерпение и лёгкий перебор Отмелевской бурды сегодня помогли ему совершить большую, большую ошибку, и есть приличная вероятность, что она его и убьёт. Скоро. Страшно.

И он чувствовал себя сильным. Свободным. Он больше не младший сын, не младший брат. Больше не трус, не подлец, не обманщик. Его радовала даже пульсирующая боль в левой руке, в ободранных об кольчугу Стодорога костяшках. Впервые в жизни он чувствовал себя… храбрым.

— Что там стряслось, наверху? — Позади из тьмы прорезался голос Дна — безо всякого предупреждения, но Кальдер не удивился.

Он испустил вздох.

— Я совершил ошибку.

— Значит, чего б ты не сделал, не совершай новую, — запричитал с другой стороны Отмель.

Снова голос Дна.

— Ты же не думаешь о завтрашнем бое, верно?

— Вообще-то думаю.

Пара резких вдохов.

— О бое? — вымолвил Дно.

— Ты? — вымолвил Отмель.

— Давай погнали, мы умотаем за десять миль до того, как взойдёт солнце. Нет смысла…

— Нет, — сказал Кальдер. Тут не о чем думать. Он не способен на бегство. Кальдер десятилетней давности, тот кто, не раздумывая, приказал убить Форли Слабейшего, уже скакал бы во всю прыть на самом быстром жеребце, какого только сумел бы украсть. Но теперь у него была Сефф и нерождённое дитя. Если Кальдер останется расплачиваться за собственную глупость, Доу пожалуй ограничится распарыванием его на части перед гогочущей толпой, и пощадит Сефф, и Долгорукий окажется у него в долгу. Если Кальдер сбежит, Доу повесит её, а этого он допустить не мог. Он не такой.

— Не советовал бы, — сказал Дно. — Ох уж эти битвы. Дурная задумка.

Отмель прищёлкнул языком.

— Хочешь убить человека, клянусь мёртвыми, проверни дело, пока он смотрит в другую сторону.

— Искренне того же мнения, — сказал Дно. — Думал — и ты.

— И я так думал. — Кальдер пожал плечами. — Обстоятельства поменялись.

Кем бы он ни был помимо, он был сыном Бетода. Его отец был великим человеком, и под конец не праздновал труса, обращая в насмешку свою последнюю память. Скейл возможно и был болваном, но по крайней мере обрёл достоинство, погибнув в битве. Лучше последовать его примеру, чем загнанным в обездоленный уголок Севера умолять пощадить его бесполезную шкуру.

Но куда больше этой причины, Кальдер не мог бежать, потому что… да пошли они на хуй. На хуй Стодорога, Золотого и Железноглава. На хуй пошёл Чёрный Доу. Идёт на хуй и Кёрнден Утроба. Он уже задолбался всех развлекать. Задолбался зваться трусом. Задолбался быть им.

— Мы в боях не участвуем, — сказал Отмель.

— Не сможем тебя прикрыть, раз ты нацелился сражаться, — сказал Дно.

— Я и не жду. — И Кальдер оставил их во тьме и, не оглядываясь, двинулся по тропе вдоль Клейловой стены, минуя бойцов латавших рубахи, чистивших оружие и обсуждавших их шансы на завтра. По общему мнению не слишком хорошие. Он поставил ногу на обшарпанный кусок известняка и ухмыльнулся поверх стены пугалу, печально свесившему руки-крюки.

— Не ссы, — сказал он ему. — Я никуда не уйду. Здесь мои люди. Здесь моя земля.

— Да это ж Кальдер Беспощадный Кулак, принц потасовки! — Бледный Призрак вразвалочку вышел из ночи. — Вернулся наш благородный воевода! А я решил — мы тебя уже потеряли. — Судя по голосу, не шибко огорчён такой возможностью.

— Вообще-то у меня проскакивали мыслишки рвануть в холмы. — Кальдер пошевелил пальцами ноги внутри сапога, радуясь, что их чувствует. Этой ночью он наслаждался множеством мелочей. Может, так всегда бывает, коли утром тебя ждёт смерть. — Но в это время, в холмах, вероятно, уже похолодало.

— Стало быть, погода на нашей стороне.

— Увидим. Спасибо, что вынул меч за меня. Я-то всегда держал тебя за человека, ставящего на победителя.

— Как и я сам. Но на мгновение там, на вершине, ты напомнил мне своего отца. — Бледный Призрак поставил сапог на стену рядом с Кальдеровым. — Я вспомнил, каково это — идти за человеком, которым восхищён.

Кальдер фыркнул.

— Я бы не стал привыкать к такому ощущенью.

— Не волнуйся, уже всё прошло.

— Тогда я потрачу каждый оставшийся мне миг в борьбе за возвращение тебе этого чувства. — Кальдер вспрыгнул на стену, наступив на шаткий камень, покачал руками для равновесия, а потом выпрямился, всматриваясь через чёрные поля в сторону Старого моста. Факелы союзных постов образовали прерывистую линию, другие огни двигались — солдаты потоком текли из-за реки. Готовились прийти и наводнить поля завтрашним утром, и захлестнуть их стенку-развалюху, и всех их перебить, и оставить память о Бетоде навсегда безответным посмешищем.

Кальдер сощурился, прикрывая глаза от света своих же костров. Враги вроде бы вывесили впереди два огромных флага. Можно было заметить, как те колышутся на ветру, тускло мерцая золочёной нитью. Казалось странным, что их так легко различить, пока он не понял, что их освещали специально. Напоказ. Наверно, кичились силой.

— Клянусь мёртвыми, — пробормотал он и прыснул от смеха. Отец говаривал ему, что людям проще всего воспринимать врага двумя способами. Как некую неумолимую, пугающую, неудержимую силу, которую можно бояться, но нельзя понять. Либо как деревянную колоду, которая не движется и не думает, а тупо ждёт развития твоих планов. Но враг не таков и не этаков. Представь, что он — это ты, не более и не менее дурак, трус или герой, чем ты. Если сумеешь думать так, то не слишком сильно промахнёшься. Враг — это просто некие люди. Такое осмысление делает войну проще. И оно же делает её сложнее.

Высока вероятность того, что генерал Миттерик сотоварищи представляли собой таких же непроходимых придурков, как и сам Кальдер. Что означало — действительно непроходимых.

— Ты видишь чёртовы флаги? — окликнул он сверху вниз.

Бледный Призрак пожал плечами.

— Это Союз.

— Где Белоглазый?

— Бродит средь костров, вселяет в бойцов бодрость.

— Их не окрыляет воевать под моим началом?

Бледный Призрак снова пожал плечами.

— Они тебя не знают настолько, насколько я. Наверно Ганзул трудится, распевает песни о том, как ты дал по морде Бродде Стодорогу. Это их любви к тебе не повредит.

Может и не повредит, но бить тех, кто по одну сторону с тобой, явно не достаточно. Люди Кальдера разгромлены и подавлены. Они потеряли любимого командира, и приобрели того, кто никому не по нраву. Если он опять ничего не сделает, высоки шансы, что в битве завтра поутру они разбегутся, если вообще простоят хотя бы до восхода солнца. Так говорил Скейл. Это Север. Порою приходится драться.

Он прижал язык к зубам. Во тьме начали сгущаться и принимать форму зыбкие очертания замысла.

— Там, по дороге — Миттерик? Так?

— Союзный вождь? Айе, по идее Миттерик.

— Острый ум, как сказал Доу, но опрометчивый.

— Сегодня он вёл себя явно опрометчиво.

— Под конец он всё же своего добился. Люди привыкают к тому, что срабатывало ранее. Говорят, он любит лошадей.

— Чего? Любит? — Бледный Призрак изобразил захват в объятия и пару резких тычков бёдрами.

— Может и так тоже любит. Но скорее всего, речь в основном про на них сражаться.

— Тут для лошадей земля хорошая. — Бледный Призрак кивнул на колыхание тёмных колосьев к югу. — Ровная и плоская. Может быть завтра он и решит двинуть на нас конницу.

— Может и решит. — Кальдер поджал губы, размышляя об этом. Размышляя о смятом приказе в кармане рубахи. Мы с моими людьми вкладываем все наши силы — Опрометчивый. Предубеждённый. Тщеславный. — Раз уж на то пошло о Кальдере ходит приблизительно та же молва. Что, возможно, давало ему крохотное понимание противника. Его глаза вернулись к двум придурошным флагам — выпяченным напоказ, освещённым, как на плясках ночью середины лета. Его рот, нащупав привычное положение, растянулся в знакомой наглой ухмылке.

— Приказываю тебе собрать своих лучших людей. Не больше пяти-шести десятков. Главное, чтоб не разбежались, и быстро работали ночью.

— Для чего?

— Мы не побьём Союз, протирая здесь зад. — Он пинком сшиб со стены вывалившийся камень. — И, есть мнение, крестьянская межевая разметка, тоже их не удержит, ась?

Бледный Призрак показал зубы.

— Вот теперь ты снова напоминаешь мне отца. Что остальные парни?

Кальдер спрыгнул со стены.

— Пусть Белоглазый созовёт их. Им предстоит немного покопать.

Свет появлялся и исчезал, по мере того, как в небе рвались тучи, то обнажая сияние большой полной луны, то скрывая его, подобно смышлёной шлюхе, которая на миг приоткрывает сиськи, чтобы клиенты оставались на взводе. Мёртвые, как же хотелось Кальдеру оказаться сейчас со смышлёной шлюхой, а не вжиматься в сырость ячменного поля, не вглядываться сквозь качающиеся стебли — чтобы узреть целую гору тёмной ночной пустоты. Печальная, а может радостная истина — он был человеком, приспособленным для публичных домов, а не для полей битвы.

С Бледным Призраком всё наоборот. В этот час подвижной была лишь его челюсть — медленно покачивавшаяся, пока он не перемолол в кашицу ломоть чагги. От его каменного спокойствия Кальдер стал ещё более дёрганым. И не только от него. Скрежет лопат позади зарывался глубоко в его нутро, мгновение звуча будто в паре шагов от них, а в следующее уже оказываясь поглощённым очередным порывом ветра. Того самого ветра, что хлестал Кальдера по лицу его же волосами, сыпал в глаза земляной крошкой, и до костей промораживал одежду.

— Сраный ветер, — пробубнил он.

— Ветер — штука полезная, — проворчал Бледный Призрак. — Скрадывает звук. А раз замёрз ты, рождённый на Севере, подумай, каково сейчас им, привыкшим к теплу и солнышку. Всё в нашу пользу. — Может и верные доводы, и Кальдер расстроился, что не подумал о них сам, но теплее ему не стало. Он туго стянул на груди плащ, другую руку просунул под мышку и зажмурил один глаз.

— Я ждал от войны страшных ужасов, вот только не думал что тут так охеренно скучно.

— Терпение. — Бледный Призрак повернул голову, мягко сплюнул, и слизал сок с нижней губы. — Терпение есть столь же страшное оружие, как и свирепость. На деле — страшнее, потому как мало кто им обладает.

— Вождь. — Кальдер перевернулся, нашаривая рукоять меча. Рядом, из ячменя, вынырнул человек, лицо заляпано грязью, на которой чудно белели глаза. Свой. Интересно, не стоит ли Кальдеру тоже извалять лицо. Этому грязь придавала вид туго знающего своё дело. Некоторое время Кальдер ждал ответа от Бледного Призрака. Затем до него дошло, что вождь — это он.

— Ох, ладно. — Отпуская меч и притворяясь вовсе не захваченным врасплох. — Чего?

— Мы уже в окопах, — прошептал вновь прибывший. — Вернули в грязь малехо союзных ребят.

— Как они, были настороже? — спросил Бледный Призрак, вообще не удосужившись оглянуться.

— Да хера там. — Улыбка мужика светилась бледной прорезью на истаивавшей в черноту роже. — В основном спали.

— Лучшее время убивать людей. — Хотя Кальдеру пришлось задуматься, согласятся ли с ним мёртвые. Старый воин протянул руку. — Не пора ли?

— Пора. — Кальдер поморщился, тронувшись ползком через ячмень. Когда ты крадёшься сквозь него, он колет и обдирает гораздо болезненнее, чем можно представить со стороны. Ладони не долго ждали, чтобы стереться до мяса, и его едва ли укрепляло сознавание того, что он направляется навстречу врагу. Он был человеком, приспособленным двигаться в совсем другом направлении. — Чёртов ячмень. — Когда он вернёт отцовскую цепь, то издаст закон запрещающий выращивать эту мудацкую хрень. Разрешены только мягкие злаки, под страхом… Он вырвал ещё пару топорщистых клинышков, чтоб не мешали, и застыл.

Штандарты были прямо перед ним, трепетали на шестах не более чем в двадцати шагах. На каждом вышито золотое солнце, переливающееся в свете дюжины фонарей. Позади них полоска лысой, заболоченной земли, защищая которую умер Скейл, спускалась к реке, киша союзными лошадьми. Сотни тонн громадной, лоснистой, пугающей конской плоти и, насколько он мог разобрать в обрывочном свете факелов, из-за реки всё ещё прибывали новые. Копыта стучали по плитам моста, когда лошади натыкались друг на друга в темноте, эхо разносило тревожное ржание. Не было недостатка и в людях, с криками разводивших коней по местам, в ночи гасли обрывки команд. Всё делается как надо, чтобы через несколько коротких часов втоптать в грязь Кальдера с его ребятами. Надо сказать, не особенно согревающая мысль. Кальдер ничего не имел против втаптывания, просто при этом предпочитал быть в седле, а не под копытами.

По бокам штандартов пара стражей, один обхватил себя руками, зажав алебарду в изгибе локтя, другой с мечом в ножнах разминал ноги, закрываясь щитом от ветра.

— Начали? — прошептал Бледный Призрак.

Кальдер поглядел на стражников и задумался о пощаде. Никто из них ни в коей, мельчайшей мере не казался готовым к дальнейшему. Стоя здесь, они казались ещё более несчастными, чем он — а это серьёзное достижение. Быть может, их также ждут жёны. Может даже жёны с детьми в мягких животах — укрылись мехами и спят, нагревая рядом с собою местечко. Он вздохнул. Жалко до чёрта, что все они сейчас вдали от жён, но жалостью не прогнать ни Союз с Севера, ни Чёрного Доу с отцовского трона.

— Начали, — ответил он.

Бледный Призрак вытянул руку и проделал пару жестов. Затем то же самое в другую сторону, и присел на корточки. Кальдер не понимал даже кому он давал отмашку, не говоря о значении жестов, но сработали они точно магия.

Стражник со щитом неожиданно завалился навзничь. Другой повернул голову посмотреть, а потом сделал то же самое. Кальдер понял, что у них перерезаны глотки. Две чёрные фигуры бережно опустили обоих на траву. Третья подхватила выпавшую алебарду и теперь повернулась, удерживая её на сгибе локтя — со щербатой улыбкой изображая союзного стражника.

Из колосьев вынырнули другие северяне и ушуршали вперёд, согнувшись, слегка поблёскивая оружием под снова выскользнувшей из-под облаков луной. Не далее пары десятков шагов от них трое солдат Союза боролись со срываемой ветром палаткой. Кальдер жевал губу, едва ли в силах поверить в то, что они остались незамеченными, пересекая голую землю и выползая под свет фонарей. Один из них берётся за правый флаг, начиная выкручивать его из земли.

— Ты! — Союзный солдат, арбалет приподнят, на лице тихое замешательство. Настало мгновение неприятной тишины. Все затаили дыхание.

— Ах, — сказал Кальдер.

— Бля, — сказал Бледный Призрак.

Солдат нахмурился.

— Кто та… — Затем в его груди оказалась стрела. Кальдер не слышал тетивы, зато разглядел чёрную линию древка. Солдат разрядил арбалет в землю, тоненько взвизгнул и упал на колени. Неподалёку прянуло несколько лошадей, одна потащила своего расплошного ведущего — на животе, по кочкам через грязь. В тот самый миг трое солдат с палаткой резко обернулись, двое из них выпустили из рук холстину, и её сдуло ветром прямо в лицо третьему. У Кальдера начало посасывать в животе.

Новые союзные с устрашающей внезапностью выплеснулись на свет, дюжина или больше, пара из них с факелами — пламя дёрнулось в сторону под свежим порывом ветра. Справа от Кальдера эхом отразился тонкий вой и из ниоткуда повыскакивали люди, сталь блестела при взмахах мечей. Во тьме мелькали тени — оружие, или рука, или контур лица, на мгновение выхваченный рыжим отсверком огня. Кальдер с трудом представлял, что там происходит. Потом один из факелов погас, и он перестал представлять вообще. По звуку вроде бы теперь шёл бой и слева. Он вздрагивал и крутил головой от каждого шороха.

И чуть не взвился в небо, когда почувствовал на плече руку Бледного Призрака.

— Лучше бы поспешить.

Дальнейших увещеваний не требовалось, Кальдер рванул сквозь ячмень как кролик. Он слышал других — ухающих, смеющихся, матерящихся, и нету способа узнать свои это или враги. Рядом, в густых колосьях, что-то прошелестело. Стрела, либо просто ветром всколыхнуло ниву. Стебли оплетали щиколотки, хлестали по икрам. Он споткнулся и растянулся вниз лицом, начал продираться вверх с помощью тянущей его под руку ладони Бледного Призрака.

— Стой! Стой!

Он застыл в темноте, согнувшись, с руками на коленях, грудь ходила ходуном точно мехи. Голоса галдели и перекрывали друг друга. Голоса на северном наречии — расслышал он к великому облегчению.

— Гонятся?

— Где Хейл?

— Сучьи флаги у нас?

— Эти мудаки не поняли бы даже, в какую сторону надо идти.

— Убит. Словил стрелу.

— У нас!

— Они ещё не поймали своих трахнутых лошадей!

— Не знаю, что тут ещё сказать.

— Зато Принцу Кальдеру наверняка есть что сказать, — Кальдер услыхав своё имя поднял взгляд и увидел, что ему улыбается Бледный Призрак с одним из штандартов в руке. Неким подобием улыбки кузнеца, когда его любимый подмастерье наконец-то выковал нечто, годное на продажу.

Кальдер почувствовал тычок в бок, подскочил — оказалось, это другой штандарт. Кто-то из бойцов, сияя в лунном свете улыбкой на грязном лице, протягивал плотно скатанное знамя.

Целый ряд улыбок нацелился на него. Как если бы он сказал что-то смешное. Как если бы совершил что-то великое. Кальдер не ощущал ничего подобного. Ему всего лишь взбрела в голову мысль, что вовсе не требовало усилий, и он дал одним людям задание проработать, как её воплотить, а другим — принять на себя всю опасность. Казалось невероятным, что отец заслужил свой великий почёт подобным же образом. Но, быть может, именно так и устроен мир. Кто-то создан творить жестокости. Кому-то предназначено их разрабатывать. И есть особая горстка людей, наделённых талантом получать заслуги.

— Принц Кальдер? — И улыбающийся воин снова протянул ему знамя.

Ладно. Раз уж они хотят кем-то повосторгаться, Кальдер их не подведёт.

— Я вовсе не принц. — Он выхватил штандарт, перекинул одну ногу через древко и зажал его там, торчать под углом. Он вытащил меч, впервые этой ночью, и прямым чётким взмахом вонзил его в тёмное небо. — Я вам, блядь, король Союза!

Это была не самая лучшая шутка, но после пережитой ночи, и вчерашнего дня, им необходим праздник. Хохот раскатился бурей, люди Кальдера отсмеивались, хлопая друг друга по спинам.

— Славься, ёбаное твоё величество! — выкрикнул Бледный Призрак, держа другой флаг, с хлопаньем на ветру искрилась золотая нить. — Король Кальдер, бляха-муха!

Кальдер только улыбался. Ему нравилось, как это звучит.

Горст отложил перо, хмурясь на невесть как заработанный крошечный порез, на самом кончике указательного пальца, где тот обращал в боль любое занятие. Он осторожно подул на письмо, пока отблески влажных чернил не подёрнулись сухой чернотой, затем сложил его, медленно проведя единственным целым ногтем острейшую из складок. Прижав язык к нёбу, он взял в руки палочку воска. Глаза отыскали пламя свечи, пригласительно подмигивающее среди теней. Он смотрел на этот огонёк, как человек с боязнью высоты на зубцы могучей башни. Пламя звало его. Манило его. Кружило голову захватывающим, упоительным предвкушением самоуничтожения. Сделай так, и всё позорное недоразумение, которое я так смешно называю жизнью, закончится. Лишь запечатай, отправь и жди, когда грянет буря.

Потом он вздохнул и сунул письмо в огонь и смотрел, как оно медленно чернеет, вянет, затем бросил на землю последний тлеющий уголок и вдавил башмаком. Он писал по меньшей мере одно такое за ночь — припадочные знаки препинания между бессвязными фразами попыток заставить себя уснуть. Порой, после них он даже лучше себя чувствовал. Очень-очень недолго.

Он озабоченно прислушался к наружному шуму, затем встрепенулся от громкого треска и неразберихи повышенных голосов, что-то в их тоне заставило его потянуться к сапогам. Многоголосье, вдобавок лошадиное ржание. Он сдёрнул меч и рванул в сторону полог шатра над входом.

Снаружи сидел Младший, при свете лампы обстукивая вчерашние вмятины на доспехах Горста. Он уже выпрямлялся, вытягивая шею, чтоб лучше видеть, с наголенником в одной руке и небольшим молоточком в другой.

— Что такое? — Пискнул ему Горст.

— Я без… ох ты! — Он отпрянул назад и рядом прогрохотала лошадь, обдав грязью их обоих.

— Будь тут. — Горст мягко положил руку ему на плечо. — Не лезь на рожон. — Он отчалил от палатки и направился в сторону Старого моста, одной рукой заправляя рубашку — в другой крепко зажаты ножны с длинным клинком. Впереди из темноты эхом вылетали крики, мигали фонари, отсветы лиц и силуэтов смешивались с отпечатком послевидения свечи, до сих пор расплывающимся перед глазами Горста.

В ночи прорысил гонец, он тяжело дышал, грязь облепила его щёку и борт мундира.

— Что происходит? — окликнул его Горст.

— Северяне напали большим числом! — выпалил он и протрусил мимо. — Нас окружили! Они идут! — Его страх сделался радостью Горста, в горле разгоралось волнительное возбуждение, такое жаркое, почти болезненное, жалкие неудобства от синяков и ломоты в мышцах выжгло дотла, когда он шагнул к реке. Придётся ли прорубать себе путь через этот мост во второй раз за двенадцать часов? Он чуть не захихикал от такой глупости. Жду не дождусь.

Иные из офицеров призывали к спокойствию, тогда как другие сломя голову спасались. Иные из воинов лихорадочно искали оружие, тогда как другие отбрасывали его прочь. Каждая тень была первым налётчиком из орды северян, у Горста чесалась кисть от тяги вынуть меч из ножен, пока коварные тени не разрешались в недоумённых солдат, полуодетых слуг, напряжённо пяливших глаза конюхов.

— Полковник Горст, сэр, это вы?

Он шёл дальше, мысли пребывали не здесь. Снова в Сипани. Обратно в дым и безумие Дома удовольствий Кардотти. В поиски короля в душном мраке. Но в этот раз я не подведу.

Слуга с окровавленным ножом таращился на бесформенную груду на земле. Не за того принял. Из палатки, не разбирая дороги, выбежал воин с дико растрёпанными волосами, тщетно силясь отстегнуть меч. Умоляю простить меня. Горст смёл его с дороги обратной стороной предплечья, и тот с воплем полетел в грязь. Дородный капитан сидел, ощупывая забинтованную голову, на изумлённом лице кровавые полосы.

— Что происходит? Что происходит? — Паника. Происходит паника. Уму непостижимо, насколько быстро способна распасться нерушимая твердыня армии. Насколько быстро герои дня превращаются в ночных подлых трусов. Становятся стадом, ведомым животными побуждениями.

— Сюда! — воскликнул кто-то позади. — Он знает! — За ним по грязи зашлёпали башмаки. Моё собственное маленькое стадо. Он даже не оглядывался. Ведь вам же наверняка известно, что мой путь всегда туда, где смерть.

Из ниоткуда вынырнул пучеглазый конь. Какие-то люди оказались затоптаны и выли, водя руками в липкой жиже. Горст перешагивал через них, идя по необъяснимому следу вываленных в грязь модных женских нарядов, цветных шелков и кружев. Толпа напирала, во тьме бледнели пятна лиц, бешеные глаза сияли, отражая костры, и водянисто мерцали, отражая факелы. Старый мост забит людьми столь же намертво, что и вчера, когда они теснили с него северян. Ещё плотнее. Голоса перекрикивали друг друга.

— Вы видели моих…

— Это Горст?

— С дороги! С до…

— Они уже ушли!

— Это он! Он знает, что делать!

— Все назад! Назад!

— Полковник Горст, могу ли я…

— Нам необходим разумный порядок! Порядок! Заклинаю вас!

Заклинай — не заклинай, делу не поможет. Толпа раздувалась, расплывалась, распахивалась наружу, затем неимоверно сдавливалась, смятение вспыхивало подобно молнии, если кому-нибудь в лицо попадал обнажённый меч или факел. В темноте Горсту заехали локтем, он дал сдачи кулаком и оцарапал костяшки о латы. Что-то обхватило его ногу, и он лягнул, освободился и стал проталкиваться дальше. Раздался визг — кого-то вытолкнули на парапет. Перед Горстом смазано мелькнули сапоги, и тот исчез. Послышался всплеск при ударе о быстро бегущую воду.

Он пробился, прорвался на ту сторону моста. Рубаха исполосована, сквозь прорехи задувал холодный ветер. Краснолицый сержант высоко поднял факел и ревел сиплым голосом, призывая к спокойствию. Впереди новые крики, метания коней, взмахи оружия. Но Горст не слышал сладкозвучного пения стали. Он туго сжал рукоять и мрачно потопал дальше.

— Нет! — Генерал Миттерик стоял посередине группки штабников — пожалуй наилучший, когда-либо виденный Горстом образец накалившегося от ярости человека. — Я приказываю Второму и Третьему незамедлительно готовить штурм!

— Но сэр, — затянул один из его подручных, — до рассвета ещё должно пройти время, люди в замешательстве, мы не в силах…

Миттерик затряс мечом у лица молодого человека.

— Здесь командую я! — Хотя всем очевидно, что сейчас слишком темно, чтобы просто оседлать коня, не говоря о скачке галопом нескольких сотен навстречу невидимому врагу. — Поставьте охрану на мост! Любого, кто попытается его перейти, повесить за дезертирство! Повесить любого!

Полковник Опкер, заместитель командующего дивизией Миттерика, стоял как раз за пределами черты преступления, наблюдая за представлением с мрачным смирением.

Горст тяжело похлопал его по плечу.

— Где северяне?

— Ушли! — рявкнул Опкер, уворачиваясь от его руки. — Их было-то не больше трёх-четырёх десятков! Они украли штандарты Второго и Третьего и скрылись в ночи.

— Его величество не одобрит потерю знамён, генерал! — истошно возопил кто-то. Фельнигг. Спикировал на Миттериков позор, точно ястреб на зайца.

— Я сам прекрасно знаю, чего не одобрит Его величество! — заревел на него Миттерик. — Я, будь оно проклято, верну штандарты и поубиваю ублюжих ворюг всех до единого, можете так и сообщить лорду-маршалу! Я требую, чтобы вы ему это передали!

— О, не опасайтесь, я передам ему всё об этом деле!

Но Миттерик повернулся спиной и неистово ревел в ночь.

— Где разведка? Я велел вам выслать разведчиков, а? Димбик? Где Димбик? Местность, сударь, поверхность!

— Я? — запинаясь выдавил белолицый офицерик. — Ну, э-э, да, но…

— Они уже вернулись? Я хочу быть уверен, что поверхность что надо! Скажи же, что она хороша, будь оно проклято!

Глаза сударя в отчаянии метнулись по кругу, затем он, казалось, закалил решимость и отбрил по стойке смирно:

— Да, генерал, разведка была послана и вернулась, в сущности, вполне себе вернулась, и поверхность… безупречна. Как карточный стол, сэр. Карточный стол… засеянный ячменём…

— Отлично! Я больше не желаю сюрпризов, мать их! — Миттерик потопал прочь, развевались полы незаправленной рубашки. — Где чёртова мать, майор Хокельман? Я хочу, чтоб эти всадники были готовы к бою сразу, как только хватит света, чтобы сходить поссать! Вы меня поняли? Поссать!

Его голос угас на ветру вместе со скрипучими протестами Фельнигга, и следом за ними двинулись фонари его штаба, оставляя Горста стоять в темноте, потрясённого и разочарованного, словно брошенный жених.

Стало быть, налёт. Всё это вызвала мелкая вылазка наудачу, вылазка, спровоцированная пустым бахвальством Миттерика своими флагами. И здесь не ждут ни слава, ни искупление. Лишь глупость, трусость и муть. Горст праздно размышлял, сколько погибло в этом хаосе. Раз в десять больше, чем убито северянами? Воистину, неприятель — наименее угрожающая составная часть войны.

Как же нам удалось оказаться столь нелепо неподготовленными? Понятно — мы и представить себе не могли, что у них хватит наглости напасть. Если бы северяне ударили сильней, они запросто выгнали бы нас за мост, и захватили бы целиком два кавалерийских полка, а не только их знамёна. Им хватило бы пяти человек с собакой. Но они и представить себе не могли, что мы можем оказаться столь нелепо неподготовленными. Всех ждала неудача. В особенности меня.

Он повернулся и увидел кучку солдат и слуг с сикось-накось разнородным боевым оснащением за плечами. Те, что следовали за ним по мосту и за мостом. Надо же, их так много. Овец. Что делает меня — кем? Овчаркой? Гав, гав, дурачьё.

— Что нам делать, сэр? — спросил ближайший из них.

Горст мог только пожать плечами. Затем он медленно поплёлся обратно на мост, сквозь сдувшуюся толпу, точно так же, как плёлся днём. Пока никаких признаков рассвета, но тот уже невдалеке.

Пора надевать доспехи.

Утроба осторожно спускался с холма, пристально вглядываясь в черноту, прежде чем ступить в очередной раз, с каждым вторым шагом кривясь от ноющего колена. Кривясь от ноющей руки, ноющей щеки и вдобавок ноющей челюсти. Более же всего кривясь от вопросов, которые задавал себе почти всю промозглую бессонную ночь. Ночь, полную тревог и раскаяний, робкого хныканья умирающих и не столь робкого храпа Виррана из, мать его, Блая.

Рассказать Чёрному Доу, о чём просил Кальдер или нет? Интересно, размышлял Утроба, Кальдер уже сбежал? Он с детских лет знал этого малого и ни разу не мог упрекнуть его в храбрости, но что-то с ним было не то, во время их разговора прошлой ночью. Что-то, что Утроба не сумел определить. Или же, наоборот, сумел, но не в Кальдере, а в его отце. А Бетод не шибко любил пускаться в бега. Это-то его и убило. Ну, в смысле, это и ещё Девять Смертей, разнёсший на куски его череп. Что, пожалуй, легче участи уготованной Кальдеру, если Доу узнает о его словах. Легче участи самого Утробы, если Доу узнает о них от кого-то другого. Он мельком окинул хмурое лицо Доу, факел Трясучки выделял чёрно-оранжевым крест-накрест высеченные шрамы.

Сказать или нет.

— Пиздец, — прошептал он.

— Айе, — сказал Трясучка. Утроба чуть не кувырнулся в мокрую траву. Пока не вспомнил, что есть целая куча всякого, о чём человек мог бы сказать «пиздец». Вот она, прелесть этого слова. Оно может означать разное, смотря о чём речь, и как идут дела. Ужас, смятение, боль, тревогу, страх. На все случаи — к месту. Ведь идёт битва.

Из тьмы выползла маленькая бревенчатая избушка, из рассохшихся стен пробивалась крапива, кусочек крыши обвалился и гнилые брёвна торчали верх, словно рёбра скелета. Доу забрал у Трясучки факел.

— Жди здесь.

Трясучка промедлил лишь миг, затем склонил голову и прислонился к стене у двери, слабый лунный луч застыл на его металлическом глазе.

Утроба поднырнул под низкую притолоку, стараясь не казаться встревоженным. Когда он оставался наедине с Чёрным Доу, какая-то его часть — и не малая — непременно ждала кинжала в спину. Ну, или меча в грудь. В любом случае — острого клинка. А потом, уходя, он непременно немножечко удивлялся тому, что покидает их встречу живым. Ни с Тридубой, ни даже с Бетодом такого чувства не возникало. Навряд ли это признак подходящего ему командира… Он понял, что грызёт ноготь, если жалкую хреновинку того, что осталось можно было назвать ногтем, и заставил себя прекратить.

Доу понёс факел к дальней стене комнаты, по грубо выпиленным стропилам в такт его движению ползли тени.

— Чё-то не слыхать ответа ни от девки, ни от её отца. — Утроба подумал — лучше хранить молчание. В последнее время, стоило ему проронить слово, как приключалась какая-нибудь беда. — Видать, я за просто так влез в долги перед великанищем, будь ему неладно. — Снова молчание. — Бабы, ага?

Утроба пожал плечами.

— В таком вопросе от меня проку мало.

— Одна-то у тебя есть — твоя вторая? Как ты сумел с ней всё наладить?

— Она наладила сама. Второго лучше Чудесной нельзя и пожелать. Известно мёртвым, я не раз и не два делал дерьмовый выбор, но о том, что выбрал её не пожалел. Ни разу. Она крута и сурова, как чертополох, не хуже любого мужика, которого я знаю. В ней больше костей, чем во мне и чутьё поострее тоже. Она всегда первой доходит до сути вещей. И она старой закалки. Я бы доверил ей всё, что угодно. Никому не доверил бы большего.

Доу вскинул брови.

— Хуя ты выдал. Может мне надо было выбрать её на твоё место?

— Возможно, — пробормотал Утроба.

— Нужен кто-то надёжный, подходящий, чтобы стать вторым. — Доу пересёк хибару, вглядываясь в ненастную ночь. — Нужен надёжный человек.

Утроба поспешил сменить тему.

— Мы ждём твою темнокожую подругу?

— Не совсем подругу. А так, да.

— Кто она?

— Она из этих, из пустынников. Тёмный цвет тебе не намекнул?

— Я имею в виду, что она забыла на Севере?

— Наверняка не скажу, но из того, что удалось подсобрать — она ведёт свою собственную войну. Древнюю войну, и сейчас у нас с ней общее поле боя.

Утроба помрачнел.

— Война чародеев? И мы хотим стать её частью?

— Мы уже ею стали.

— Где ты её нашёл?

— Она сама нашла меня.

Как-то оно пошло вовсе не в ту сторону, чтоб успокоить его страхи.

— Волшебство. Не знаю, есть ли…

— Ты же был вчера на Героях, так? Видел Полноги.

Едва ль такое воспоминание поднимет дух.

— Да.

— У Союза есть своя магия — это твёрдый факт, и они с радостью её применяют. Деваться некуда — приходится встречать огонь огнём.

— Что если мы все сгорим?

— Почти наверняка. — Доу пожал плечами. — Это война.

— Ей хотя бы верить-то стоит?

— Нет. — Ишри облокачивалась о стену у двери, с ногой закинутой за ногу и с таким видом, словно знала, о чём думает Утроба, и его думы ей не по душе. Он гадал, прознала ли она его предыдущие мысли о Кальдере, и попытался выбросить его из головы, от чего тот лишь сильнее замаячил перед глазами.

Между тем, Доу даже не обернулся. Только вставил факел в ржавое кольцо на стене, следя, как трещит пламя.

— Кажись, наш скромный жест доброй воли наткнулся на каменную стену, — бросил он через плечо.

Ишри кивнула.

— Что ж, кому приятно рукопожатие с тем, чьи руки так окровавлены, как мои?

Ишри подёрнула плечами.

Доу посмотрел на свою руку, сжал её в кулак и вздохнул.

— Значит, придётся кровавить их и дальше. Есть идеи, откуда они пойдут сегодня?

— Отовсюду.

— Так и знал, что ты так ответишь.

— Тогда зачем спрашивал?

— Тебя хотя бы разговорил. — Наступила долгая тишина, наконец Доу повернулся, поставив локти на узкий подоконник и откидываясь назад. — Валяй, продолжай.

Ишри отступила от стены, запрокинув голову и медленно описав ею круг. Почему-то любое её движение вызывало в Утробе капельку отвращения, словно ползла змея.

— На востоке принял командование человек по имени Брок — он готовит атаку на Осрунг.

— Что за человек? Похож на Мида?

— Совсем иной. Он молод, хорош собой и храбр.

— Люблю я этих молодых, хороших собой храбрецов! — Доу уколол глазами Утробу. — Поэтому и взял такого себе во вторые.

— Ноль из трёх не так и плохо. — Утроба осознал, что снова грызёт ноготь, и резко одёрнул руку.

— В центре, — произнесла Ишри, — у Челенгорма, громадная масса пехоты готова перейти отмели.

Доу явил свою голодную ухмылку.

— Я уже предвкушаю развлекаловку на сегодня. Меня прёт сидеть на вершине холма и смотреть, как ко мне карабкаются. — Невзирая на все преимущества их позиции, нельзя было того же сказать об Утробе.

— На западе Миттерик закусил удила и жаждет выпустить своих лошадок. У него также есть люди за речкой, в чащобе на вашем западном фланге.

Доу вскинул брови.

— Хех. Значит Кальдер был прав.

— Кальдер тяжело трудился всю ночь.

— Будь я проклят, коли это не первый в его жизни тяжёлый труд.

— Он в темноте похитил у Союза два штандарта. Теперь он их ими дразнит.

Чёрный Доу усмехнулся про себя.

— Лучшего дразнильщика не найти. Мне всегда нравился этот парень.

Утроба хмуро взглянул на него.

— Серьёзно?

— Зачем же иначе мне его возвышать? У меня полным полно народу умеющего вышибать дверь. Найдётся применение и паре тех, кто хоть иногда сперва попробует ручку.

— Справедливо. — И всё таки Утробе остаётся гадать, что скажет Доу, если узнает, что Кальдер сперва попробовал приложить руку к его убийству. Когда узнает. Вопрос один — когда. Ведь так?

— Это их новое оружие. — Глаза Доу превратились в смертельные щели бойниц. — Что оно такое?

— Байяз. — Ишри сама до жути убийственно сузила глаза. Утроба призадумался, умеет ли кто на свете суживать глаза суровее этой пары. — Первый из магов. Он там. И он вечно выдумывает что-нибудь новое.

— А ты, выходит, сильна в разведке?

Она откинула голову, разглядывая кончик носа.

— Не один Байяз умеет преподносить сюрпризы. Попозже днём у меня найдётся кое-что и для него.

— Я так и знал, что не зря пригрел тебя под своим крылом, — сказал Доу.

— Твоё крыло укрывает весь Север, о могучий Хранитель. — Глаза Ишри медленно закатились к потолку. — Пророк укрыт крылом Господа. Я укрыта крылом Пророка. Не это ль бережёт твою голову от дождя? — И она выпростала руку вверх, шевеля и изгибая длинные пальцы, бескостные, как наживка в банке. Её лицо разломила улыбка — чересчур широка и бела. — И великим, и малым, нам всем необходимо укрытие. — Факел Доу хлопнул, разбрасывая искры, пламя на мгновение мигнуло, и её уже там не было.

— Обдумай как следует, — прямо над ухом Утробы прозвучал её голос.

Ручей ссутулил плечи и уставился в костёр. Всего-то кучка почерневших головней, несколько до сих пор рдевших угольков в середине, да маленький язычок пламени, что беззащитно трепетал, бился, рвался под ветром. Костёр выгорел. Почти настолько, насколько выгорел он сам. Он так долго цеплялся за мечту стать героем, что теперь, когда от неё не осталось ничего, кроме пепла, он не знал, чего ему хотеть. Он сидел под гаснущими звёздами, названными именами великих мужей, великих сражений и великих подвигов, и не знал, кто он такой.

— Не спится? — Шурша, Дрофд подлез к огню и скрестил ноги, с одеялом поверх плеч.

Ручей едва-едва, как сумел, хрюкнул. Последнее чего ему хотелось — разговора.

Дрофд протянул ему кусок вчерашнего мяса, засаленного и блестящего.

— Есть хочешь?

Ручей покачал головой. Он точно не знал, когда в последний раз ел. Скорее всего, как раз перед тем, как в последний раз спал, но от одного запаха ему стало дурно.

— Ладно, приберегу на потом. — Дрофд засунул мясо в карман куртки, при этом кость осталась торчать, потёр и протянул к остаткам огня ладони, линии на них чернели от грязи. Он выглядел примерно Ручьёвых лет, но помельче и потемнее, на подбородке слегка пробивалась щетина. Здесь и сейчас, в темноте, он малость напоминал Терпилу. Ручей сглотнул и отвернулся. — Значит теперь у тебя есть имя, да?

Слабый кивок.

— Красный Ручей. — Дрофд хихикнул. — Хорошее. Звучит просто люто. Ты, знамо дело, доволен.

— Доволен? — Ручья так и потянуло за язык сказать, «я спрятался в посудном шкафу и убил своего», но взамен он произнёс — Пожалуй.

— Хотелось бы имя и мне. Наверно, со временем.

Ручей продолжал смотреть в огонь, надеясь отсечь дальнейшую болтовню. Однако Дрофд был, похоже, болтливой породы.

— У тебя есть семья?

Самая обычная, избитая тема, до какой сумеет додуматься пацан. Ручей вытягивал слова, поначалу чувствуя, как усилие причиняет ему боль.

— Мать. Два младших брата. Один учится в долине, у кузнеца. — Может и глупо, но начав слетать с языка, мысли уплыли к дому, и оказалось, он не может остановиться. — Мать, наверно, готовится к уборке урожая. Когда я уходил, начиналась пора жатвы. Будет точить косу и прочее. А Фестен следом за ней будет собирать… — И, мёртвые, оказаться бы ему сейчас с ними! Ему хотелось одновременно улыбнуться и разрыдаться, и он не отваживался ничего добавить, от страха, что так и сделает.

— У меня семь сестёр, — сказал Дрофд, — и я — младший. Всё равно, что восемь матерей надо мной тряслись. Они с утра до ночи делали мне замечания, и у каждой следующей язык острей, чем у предыдущей. Мужиков в доме не было и о мужских делах никто не говорил. Дом — это ад на свой лад, точно тебе говорю.

Уютный дом с восемью женщинами и без мечей, здесь и сейчас, казался не таким уж и страшным. Ручей считал адом на свой лад и собственный дом. Теперь у него появилось другое мнение, на что похож ад.

Дрофд продолжал молоть языком.

— Но теперь у меня другая семья. Утроба, Чудесная, Весёлый Йон и остальные. Здоровские бойцы. Здоровские имена. Держатся вместе, ну, занимаются общим делом. Потеряли пару ребят за последние дни. Пару добрых парней, зато… — Кажется, у него временно кончились слова. Правда ненадолго. — Утроба был вторым у Тридубы, знаешь, в давние времена. С тех пор побывал во всех битвах. Всюду поступает, как встарь. Настоящий правильный мужик, прямой, как стрела. Свалившись к нам, ты приземлился на ноги, вот что я тебе скажу.

— Айе. — Ручей не чувствовал, будто бы приземлился на ноги. Он чувствовал себя так, будто до сих пор падает, и рано или поздно, скорее всего рано, твёрдая земля вышибет ему мозги.

— Где ты взял свой меч?

Ручей сморгнул, глядя на рукоять, почти что удивившись, что он до сих пор с ним.

— Отцовский.

— Он был воин?

— Названный. По-моему знаменитый. — Как же он раньше любил его гордо произносить. А теперь имя жгло ему язык. — Шама Бессердечный.

— Что? Тот самый, кто бился в поединке против Девяти Смертей? Тот самый, кто…

Проиграл.

— Айе. Девять Смертей принёс на поединок секиру, а мой отец — этот меч. Щит раскрутили, и Девять Смертей выиграл и выбрал меч. — Ручей потянул его, глупо переживая, что, сам того не желая, может кого-нибудь заколоть. У него появилось почтительное уважение к заострённой стали — какого не было ещё предыдущей ночью. — Они сразились, и Девять Смертей разрубил отцу живот. — Теперь кажется безумием то, как он ринулся по стопам этого человека. Человека, которого он никогда не знал, и чей путь привёл его к распоротым внутренностям.

— Значит… этот меч держал Девять Смертей?

— Выходит, что да.

— А мне можно?

В былые времена Ручей послал бы Дрофда на хуй, но изображать нелюдимого одиночку не принесёт ничего хорошего ни ему, ни окружающим. На этот раз, пожалуй, стоило попытаться худо-бедно сдружиться с одним-двумя парнями. Поэтому он вручил клинок, рукоятью вперёд.

— Клянусь мёртвыми, это охренительный меч. — Дрофд большими глазами рассматривал рукоятку. — На нём до сих пор кровь.

— Айе, — сумел прокаркать Ручей.

— Так, так, так. — Борзой походочкой подошла Чудесная, руки-в-боки, кончик языка выглядывает между зубов. — Два юных бойца трогают друг другу оружие при свете костра? Не волнуйтесь, я-то знаю, как оно бывает. Думаете, никто не смотрит, а впереди бой, и вам может и не выпасть другой возможности этим заняться. Самая естественная вещь на свете.

Дрофд прочистил горло и поспешно вернул меч.

— Просто разговаривали об… ну это самое. Об именах. Как тебе досталось твоё?

— Моё? — изумилась Чудесная, прищуривая на них глаза. Ручей не знал, что и думать о женщине, которая сражается, не говоря уж о той, которая командует дюжиной. Тем более той, которая теперь его вождь. Приходилось признаться, она немножко его пугала, но какая теперь разница, раз его пугает всё на свете. — Мне дали его за то, что я навешала парочке любопытных мальчиков чудесных люлей.

— Оно у неё от Тридубы. — Весёлый Йон перекатился на одеяле и приподнялся на локте, присматриваясь к огню одним, едва ли открытым глазом, скребя в чёрно-седой гуще бороды. — У её семьи был двор сразу к северу от Уффриса. Поправь, если ошибаюсь.

— Поправлю, — промолвила она, — не беспокойся.

— И когда началась заваруха с Бетодом, часть его ребят спустилась в долину. Вот тогда она и сбрила волосы.

— Я сбрила их парой месяцев раньше. Постоянно мешались, когда я шла за плугом.

— Признаю свою ошибку. Желаешь перенять бразды?

— Ты всё говоришь правильно.

— Значит, побоку стрижку, в общем она взялась за меч, и подняла ещё кое-кого в долине сделать то же самое, и устроила засаду. — Глаза Чудесной сверкнули в огне костерка. — Ещё бы.

— А потом объявился Тридуба, и я, и Утроба с нами. Тридуба ожидал увидеть выжженую дотла долину и обездоленных крестьян, а вместо этого обнаружил дюжину Бетодовых ребят на виселице и ещё дюжину пленных, и эта треклятая девка сторожила их с ещё той улыбочкой. Что же он тогда сказал?

— Будто я помню, — буркнула она.

— Экая чудесная невидаль — быть под началом у женщины, — проговорил Йон, перейдя на скрипучий бас. — Неделю-другую мы звали её Чудесная Невидаль, потом невидаль отвалилась, и вот вам итог.

Чудесная, помрачнев, кивнула огню.

— А через месяц Бетод пришёл уже без дураков, и долина всё равно выгорела дотла.

Йон пожал плечами.

— Всё равно засада вышла отличная.

— А что насчёт тебя, Весёлый Йон Кумбер?

Йон стянул одеяла и сел.

— Ничего особенного.

— Не скромничай. Весёлым его нарекли ещё в стародавние времена, ибо раньше он был шутник ещё тот, Йон-то. Потом ему, о горе, отсекли хер в битве при Инварде — куда более оплакиваемая женским населением Севера утрата, чем все погибшие там мужья, сыновья и отцы. С тех самых пор — ни одной улыбки.

— Злостная ложь. — Йон наставил толстый палец на Ручья. — У меня никогда не было чувства юмора. А при Инварде я всего-то бедро поцарапал. Много крови, но никакого вреда. Пониже пуза у меня всё работает, не думай.

За его плечом и вне пределов видимости, Чудесная указала себе на пах.

— Член и яйца, — изобразила она одними губами, рукой показывая отрубающий взмах. — Чле-ен… и… — Когда же Йон обернулся, она спокойно разглядывала ногти, будто бы ничего и не делала.

— Уже встали? — Поток, хромая, огибал костры и спящих вместе с незнакомым Ручью мужчиной, тощим, с копной серых прядей.

— Наши младшие нас разбудили, — буркнула Чудесная. — Дрофд воспылал чувством к оружию Ручья.

— Вот видите, как оно бывает… — начал Йон.

— Можете пощупать моё, если так нравится. — Поток взялся за булаву на поясе и приподнял её, ставя торчком. — У него на конце большая шишка! — При этом Дрофд издал смешок, хотя кажется большинство остальных было не в настроении веселиться. Уж точно не Ручей. — Нет? — Поток ожидающе огляделся. — Всё потому что я уже старый, да? Можете сказать вслух. Потому что я старый.

— Старый или нет, я рада, что ты здесь, — промолвила Чудесная, приподняв бровь. — Теперь, с вами двумя, Союз забоится нападать.

— Не хочу дать им воспользоваться возможностью, но мне пора отойти поссать.

— Третий раз за ночь? — поинтересовался Йон.

Поток посмотрел на небо.

— По-моему уже четвёртый.

— Вот почему его прозвали Поток, — шепнула себе под нос Чудесная. — На случай, коли вам интересно.

— Я по пути наткнулся на Скорри Тихокрада. — Поток мотнул большим пальцем на тощего рядом с собой.

Тихокрад помедлил, взвешивая слова, затем мягко произнёс.

— Я оценивал обстановку.

— Что-нибудь обнаружил? — спросила Чудесная.

Он кивнул, очень плавно, словно набрёл на открытие самой сокровенной жизненной тайны.

— Битва ещё не закончилась. — Он подсел, скрестив ноги, к Ручью и протянул ему руку. — Скорри Тихокрад.

— Из-за его тихой поступи, — сказал Дрофд. — В основном в разведке. И в заднем ряду, ну, с копьём.

Ручей ответил одеревенелым рукопожатием.

— Ручей.

— Красный Ручей, — вклинился Дрофд. — Вот полное имя. Получил его вчера. От Долгорукого. Во время сражения за Осрунг. А теперь он присоединился… к нам… ну… — Он отполз под хмурыми взглядами обоих, Ручья и Скорри, и завернулся в одеяло.

— У Утробы был с тобой разговор? — спросил Скорри.

— Разговор?

— Насчёт правильных поступков.

— Он о них упоминал.

— Не принимай близко к сердцу.

— Что?

Скорри пожал плечами.

— Правильный поступок для каждого свой. — И он принялся вытаскивать ножи и выкладывать перед собой на землю, начиная от здоровенной штуковины с костяной рукоятью, величиной примерно с короткий меч, и заканчивая крошечным серповидным, вообще без ручки, лишь с парой колец, чтобы просунуть два пальца.

— Вон тот, чтобы яблоки чистить? — спросил Ручей.

Чудесная провела пальцем поперёк своей жилистой шеи.

— Вскрывать глотки.

Ручей подумал, что она, похоже, над ним смеётся, затем Скорри плюнул на оселок, и малюсенькое лезвийце засияло в свете костра, и внезапно он перестал быть в этом уверен. Скорри поднёс ножик к камню, лезвие лизнуло его с обеих сторон, шть, шть, и одеяла неожиданно встрепенулись.

— Сталь! — Вирран выпростал руки, потянулся, его меч совершенно запутался в походной постели. — Слышу звук стали!

— Заткнись! — прикрикнул кто-то.

Вирран рывком высвободил меч, скинул с лица капюшон.

— Я пробудился! Утро ли это? — Кажется, рассказы о недремлющем воителе из Блая немножечко преувеличивали. Он выпустил меч, вгляделся в чёрные небеса, в прорехах туч украдкой поблёскивали звёзды. — Отчего ж так темно? Отриньте страх, детишки, с вами Вирран, и он готов к бою!

— Хвала мёртвым, — проворчала Чудесная. — Мы спасены.

— В этом вся ты, женщина! — Вирран натянул капюшон обратно, поскрёб в волосах, с одной стороны плоско приплюснутых, а с другой торчащих как чертополох. Он внимательно окинул взглядом Героев и, не заметив ничего, помимо гаснущих костров, спящих людей и всё тех же старых камней, зевая, пододвинулся поближе к огню. — Долой постылые приветствия. Вправду ль я слышал разговор об именах?

— Айе, — пролепетал Ручей, не осмеливаясь сказать что-то ещё. Это всё равно, что разговаривать с самим Скарлингом. Он вырос на преданиях о подвигах Виррана из Блая. Слушал, как старый пьяница Скави рассказывал их в деревне, и просил ещё. В мечтах вставал подле него, как равный, вместе с ним обретая своё место в песнях. А теперь он здесь, сидит рядом с ним — притворщик, трус и убийца соратников. Он поплотней натянул материн плащ, ощутил, как под пальцами хрустнула какая-то корка. Вспомнил, что ткань закостенела от крови Терпилы, и ему потребовалось унять дрожь. Красный Ручей. Всё верно, на его руках кровь. Но при этом он не чувствовал себя так, как ему мечталось, будет.

— Имена, значит? — Вирран поднял меч и поставил его на острие перед костром. Тот выглядел чересчур длинным и тяжёлым, чтобы казаться превосходным оружием. — Это Отец Мечей, и он известен людям под сотней имён. — Йон снова опустился на ложе и прикрыл глаза. Чудесная закатила свои к небесам, но Вирран продолжил глубоко и мерно гудеть, словно часто произносил эту речь и прежде. — Лезвие Рассвета. Могильщик. Кровавый Жнец. Высший и Низший. Скак-анг-Гайок, что на языке долин означает Раскалыватель Мира, Битва, что была в начале времен и будет в конце. Это моя награда и моё наказание. Моё благословение и проклятье. Его передал мне Дагуф Кол на смертном одре, а тот получил его от Йорвела-Горы, который получил его от Четырёхликого, который получил его от Лейф-Рейф-Оканга, и так далее, до поры, когда мир был юн. Когда сбудутся слова Шоглиг, и я лягу, истекая кровью, в последний раз лицом к лицу с Великим Уравнителем, я отдам его тому, кого сочту заслужившим его, и разрастётся его слава, и список его имён, и список имён великих мужей владевших им, и великих мужей павших от него будет расти, и шириться, и тянуться во мглу за пределы людской памяти. В долинах, там, где я был рождён, люди считают — это меч Бога, упавший с небес.

— Но не ты? — спросил Поток.

Вирран стёр пальцем грязное пятнышко с крестовины.

— Считал и я.

— А теперь?

— Бог творит, правильно? Бог — пахарь. Плотник. Повитуха. Бог вдыхает жизнь. — Он запрокинул голову и посмотрел на небо. — Какой прок Богу в мече?

Чудесная приложила руку к груди.

— О, Вирран, ты так заебато глубок. Я бы часами сидела и разгадывала смысл каждого твоего слова.

— Вирран из Блая — вроде не особо глубокое имя, — ляпнул Ручей, и сразу же пожалел о сказанном, когда все повернулись к нему, особенно Вирран.

— Разве?

— Ну… ты же всё-таки из Блая. Или нет?

— Ни разу в жизни там не был.

— В смысле…

— Я честно не знаю, откуда оно взялось. Может быть Блай это единственное место наверху, про которое здесь, внизу, слышал народ. — Вирран пожал плечами. — Да какая разница. Ведь в самом по себе имени ничего нет. Дело в том, что за ним. Люди, когда слышат о Девяти Смертях, гадят в штаны не из-за его имени. Они гадят в штаны из-за человека, который за ним стоит.

— А Щелкунчик Вирран? — спросил Дрофд.

— Проще простого. Один старик под Устредом научил меня, как щёлкать в кулаке орешки. Всё что надо — взять…

Чудесная прыснула.

— Тебя прозвали Щелкунчиком не поэтому.

— А?

— Нет, — подтвердил Йон. — Не поэтому.

— Тебя прозвали Щелкунчик по той же причине, что и Щелкунчика Лейфа, — и Чудесная побарабанила пальцами по бритому виску. — Потому что всем известно, что у тебя треснула башка.

— Правда? — Вирран посуровел. — Ух, мне становится вовсе не лестно. Вот уёбища. В следующий раз, когда услышу — найду, чем ответить. Ты ж, зараза, совсем убила моё прозвище!

Чудесная развела руками.

— Дарю бесплатно.

— Утро доброе, народ. — Кёрнден Утроба неспешно подходил к костру, его щёки впали, а седые волосы трепыхались на ветру. Он выглядел усталым. Тёмные мешки под глазами, покрасневшие ноздри.

— Все на колени! — рявкнула Чудесная. — Пред вами правая рука Чёрного Доу!

Утроба подыгрывая, милостиво отмахнулся.

— Нет нужды падать ниц. — Позади него шёл кто-то ещё. Коль Трясучка, опознал Ручей с тошнотным передёргиванием желудка.

— Ты в норме, вождь? — спросил Дрофд, вытаскивая из кармана кусок мяса и протягивая его.

Утроба сморщился, сгибая колени, и присел на корточки у огня. Заткнул пальцем ноздрю и сморкнулся через другую, с долгим сипящим свистом, словно умирающая утка. Затем взял мясо и откусил.

— Как оказалось, состояние нормы меняется вместе с прожитыми зимами. По всем статьям последних дней я в норме. Двадцать лет назад я бы решил, что вот-вот сдохну.

— Мы же на поле битвы, не забыл? — Вирран весь в улыбке. — Великий Уравнитель со всеми нами в обнимку.

— Милое замечание, — сказал Утроба, шевеля плечами, словно из его шеи лезло что-то живое. — Дрофд.

— Айе, вождь?

— Если позже нагрянет Союз, а по ряду признаков я думаю, так и будет… может быть тебе стоит воздержаться от схватки.

— Воздержаться?

— Это будет битва до последнего. Знаю, у тебя есть кости, но у тебя нет экипировки. Топорик и лук? Союзные закованы в латы, у них добрые мечи и всё прочее… — Утроба покачал головой. — Я поставлю тебя где-нибудь сзади…

— Вождь, не надо, я хочу драться! — Дрофд искоса взглянул на Ручья, словно ища поддержки. Ручей был не в силах её оказать. Хотелось бы ему, чтобы его поставили сзади. — Я хочу завоевать себе имя. Дай мне шанс!

Утроба скривился.

— С именем или без, ты всё тот же человек. Не лучше. Может даже хуже.

— Айе, — оказывается, это произнёс Ручей.

— Легко говорить тем, у кого оно есть, — огрызнулся Дрофд, сердито уставившись в костёр.

— Раз хочется драться, позволь ему драться, — промолвила Чудесная.

Утроба поднял удивлённый взгляд. Словно осознав, что попал не совсем туда, куда думал. Затем он откинулся на локоть, вытянув сапог к огню.

— Ладно. Вроде бы теперь это твоя дюжина.

— Именно так, — сказала Чудесная, потеснив его сапог своим. — И все будут драться. — Йон хлопнул по плечу Дрофда, уже улыбающегося и сияющего от мыслей о грядущей славе.

Чудесная потянулась и щёлкнула ногтем по навершию Отца Мечей.

— Вдобавок, чтобы завоевать имя, не обязательно иметь великий меч. Ты своё зубами выгрыз, да, Утроба?

— Вырвал зубами чьи-то кишки, да? — спросил Дрофд.

— Не совсем. — На мгновение у Утробы затуманился взор, огонь костерка очертил морщины вокруг его глаз. — В первой битве, в которой я был, нам выпал настоящий красный день, и я оказался в самой середине. Тогда я того и жаждал. Хотел стать героем. Хотел имя. Потом мы все сели вокруг костра, и я ожидал чего-нибудь устрашающего. — Он посмотрел исподлобья. — Типа Красный Ручей. Затем, когда Тридуба начал выбирать имена, я заглотил здоровенный кусище мяса. Наверно, пьяный был. Загнал кость, глубоко. С минуту еле-еле мог вдохнуть, все колошматили меня по спине. Под конец один детина перевернул меня вверх ногами, и она вытряхнулась. Пару дней я почти не мог говорить. Вот Тридуба и прозвал меня Утробой, потому что кое-что засело в моём нутре.

— Шоглиг промолвила… — затянул Вирран, выгибая спину и глядя в небо. — Моё предназначение откроет… человек, подавившийся костью.

— Повезло мне, — буркнул Утроба и продолжил. — В общем, когда мне дали имя, я взбесился. Теперь же я понимаю, какое добро сделал мне Тридуба. Пытался по своему заставить меня держать планку.

— Похоже, у него получилось, — каркнул Трясучка. — Настоящий мужик, прямой, как стрела.

Скорри в последний раз провёл прямым, как стрела, клинком по бруску и взялся за следующий.

— Видел нашего новенького, Трясучка? — Показывая пальцем вбок. — Красный Ручей.

— Видел, — Трясучка присмотрелся к нему через костёр. — В Осрунге. Позавчера.

У Ручья возникло сумасшедшее чувство, что Трясучка видит его насквозь тем своим глазом и знает всё про его обман. Очень странно, почему же больше никто ничего не заметил — ведь это начертано у него на лице отчётливей свежей наколки. Спину обдало холодом, и он снова плотнее закутался в пропитанный запекшейся кровью плащ.

— Да, ну и денёк был вчера, — бормотнул он.

— И, видать, сегодня будет ещё. — Вирран встал во весь рост, поднимая высоко над головой Отца Мечей. — Если нам повезёт.

Синяя кожа натянулась, когда под неё скользнула сталь, краска отшелушивалась, как потрескавшаяся на солнце земля, шевельнулись волоски на лице, на широких глазных белках проступили красные прожилки вен. Она стиснула зубы проталкивая, проталкивая, проталкивая кинжал всё глубже, цветные узоры озарили черноту сомкнутых век. Из головы никак не уходила проклятая музыка. Музыка, которую наигрывали скрипачи. Наигрывали до сих пор, всё быстрей и быстрей. Трубочка шелухи, которую ей дали, как и обещали, притупила боль, но насчёт сна её обманули. Она свернулась по другому, замоталась в одеяла. Как будто бы можно было перекатиться и оставить отданный смерти день на другой стороне кровати.

Огни свечей очерчивали дверь, сочась сквозь трещины в деревянных планках. Словно дневной свет сквозь дверь, за которой ее держали взаперти. В темноте, на коленях, ногтями царапавшую узлы. Голоса вовне. Офицеры, входят и выходят, разговаривают с отцом. Обсуждают стратегию и манёвры. Обсуждают цивилизованность. Обсуждают какую из них хочет забрать Чёрный Доу.

То, что случилось, расплывалось, сливалось с тем, что могло, что должно было произойти. Ищейка и его северяне прибыли на час раньше, выкосили дикарей, прежде чем тем удалось скрыться в лесах. Она заблаговременно сообразила в чём дело, и лорд-губернатор Мид возблагодарил её, затаив дыхание. Капитан Хардрик привёл подмогу, а не оказался с тех самых пор без вести пропавшим, и, как в сказках, в самый последний, решающий миг появилась Союзная конница. И тогда она возглавила оборону, восстав на баррикаде, с мечом наголо и испачканных кровью доспехах, словно Монцкарро Муркатто в битве при Светлом Бору, на полотне, которое она однажды видела на стене у страдавшего дурновкусием торговца. Явное безумие — и, раскручивая свои видения, она понимала, что те безумны, и гадала, не сошла ли с ума, но всё равно не могла остановиться.

А потом она заметила какой-то промельк, самым краем глаза, и оказалась, как это и было, на спине и колено врезалось ей в живот, и грязная ладонь обхватила ей шею, не давая дышать, и весь тошнотворный ужас, который почему-то не пришёл к ней вовремя, нахлынул на неё мерзкой, гнилостною волной, и она сорвала с себя одеяла, и вскочила, и мерила, мерила, мерила шагами комнату, прикусывая губы, ковыряясь в коростовом пятне над виском, бормоча сама себе, как безумная, забивая голоса, забивая все голоса.

Если бы она твёрже спорила с Чёрным Доу. Если бы она давила, требовала, она могла бы забрать с собой Элиз, а не… во тьме, её заплетающееся хныканье, когда ладонь Финри выскальзывает из её рук, грохот захлопнувшейся двери. Синяя щека напряглась и набухла, когда под неё скользнула сталь, и она оскалила зубы, и застонала, и схватилась за голову, и изо всех сил зажмурила глаза.

— Фин.

— Хэл. — Он склонился над ней, свеча озаряла его висок золотым светом. Она села, потирая лицо. Лицо онемело. Будто разминает мёртвое тесто.

— Я принёс чистую одежду.

— Благодарю. — Как смешно официально. Так можно обращаться к чьему-то дворецкому.

— Прости, что разбудил.

— Я не спала. — Во рту до сих пор странный привкус, опухшее послевкусие шелухи. Темнота по углам комнаты играла красками.

— Я решил, что лучше я приду… до рассвета. — Снова молчание. Наверное, он ждёт ответа, что она рада — но у нее нет сил вежливо лицемерить. — Твой отец поставил меня командовать штурмом моста в Осрунге.

Она не знала, что ответить. Поздравляю. Прошу, не надо! Будь осторожен. Не уходи! Останься. Прошу. Прошу.

— Ты будешь командовать на передовой? — Её голос был как лёд.

— Полагаю, что где-то рядом.

— Не позволяй себе геройствовать. — Как Хардрик, ринувшийся за дверь за помощью, которая так и не подоспела вовремя.

— Никаких геройств, обещаю. Это просто… правильный поступок.

— Он не поможет тебе преуспеть.

— Я иду туда не ради карьеры.

— Тогда зачем?

— Ведь кто-то же должен. — У них так мало схожего. Идеалист и прагматик. Зачем же она за него вышла? — Бринт выглядит… хорошо. С учётом обстоятельств. — Финри обнаружила, что надеется на то, что всё хорошо и у Элиз, и заставила себя прекратить. Напрасная трата надежды, а у неё её и так почти не осталось.

— Что чувствует мужчина, когда его жена в руках врага?

— Кромешное отчаянье. Надеюсь, с ним всё будет хорошо.

«Хорошо» звучало бестолковым, ходульным словом. В бестолковом, ходульном разговоре. Хэл казался незнакомцем. Он ничего по-настоящему не знал о том, кто она такая. Как вообще двоим узнать что-либо настоящее друг о друге? Каждый бредёт по жизни в одиночку и сражается сам за себя.

Он взял её за руку.

— Ты выглядишь…

Она не смогла вынести прикосновения его кожи к своей, резко одёрнув пальцы, словно от горячей печи.

— Иди. Тебе пора.

Его лицо содрогнулось от боли.

— Я люблю тебя.

Ведь это всего лишь слова. Их же так легко произнести. Но она не могла — не более, чем слетать на луну. Она отвернулась от него к стене, натянув одеяло на сжатые плечи. Услышала, как закрылась дверь.

Немногим, а может и изрядно, позже, она соскользнула с постели. Оделась. Плеснула воды на лицо. Спустила рукава на зазубренный порез вдоль руки, на покрытые корочкой ссадины на запястьях. Открыла дверь и вышла. Отец был в смежной комнате, разговаривал с офицером, которого вчера на её глазах придавило упавшим буфетом, под грохот посуды. Нет. Не с тем.

— Ты проснулась. — Отец улыбался, но была в нём и опаска, словно он ожидал, что она воспламенится, и приготовился подхватить ведро. Может быть, она и воспламенится. Она бы не удивилась. И, чего уж там, не слишком бы сожалела. — Как самочувствие?

— Ничего. — Руки сомкнулись на её горле, и она рвала их ногтями, в ушах отдавалось биение сердца. — Вчера я убила человека.

Он встал, положил руку ей на плечо.

— Может быть, ты так считаешь, но…

— Ну естественно, я так считаю. Я проткнула его кинжалом, который вытащила у офицера. Я всадила в него клинок. Прямо в лицо. Вот. Так что он за мной, согласен?

— Финри…

— Я схожу с ума? — Она рассмеялась, насколько глупо это прозвучало. — Дела могли пойти куда хуже. Я должна радоваться. Я ничего не могла сделать. А что мог сделать кто-нибудь другой? Что должна была делать я?

— После того, что ты пережила, лишь безумец чувствовал бы себя нормально. Попробуй вести себя так, будто… это просто ещё один день, такой же, как все остальные.

Она глубоко вдохнула.

— Конечно. — И ответила ему улыбкой, которая, она надеялась, изобразила скорее ободрение, нежели безумие. — Просто ещё день.

На столе стояла деревянная миска, а в ней — фрукты. Она взяла яблоко. Наполовину зелёное, наполовину цвета крови. Пока она в состоянии, ей надо есть. Поддерживать силы. В конце концов, это просто ещё один день.

Снаружи всё ещё темень. Охранники при факелах. Умолкли, расступаясь пред ней, разглядывая её и притворяясь, что не глядят. Ей хотелось изблевать на них всю свою желчь, но она лишь улыбнулась, как будто это был просто ещё один день, и они вовсе не выглядели точно также, как воины, которые отчаянно стремились удержать закрытыми ворота постоялого двора, осыпаемые ливнем щепок, когда дикари рубили створки.

Она сошла с тропы и двинулась поперёк склона, поплотнее закутавшись в плащ. Бичуемые ветром травы стелились во тьме. Заросли осоки оплетали башмаки. Лысый мужчина в развевающемся плаще стоял, осматривая затемнённую долину. Перед собой он держал сжатый кулак и беспрерывно обеспокоенно потирал большим пальцем об указательный. Другой человек услужливо держал чашку. Наверху, на восточным горизонтом, показывались первые тусклые пятна рассвета.

Должно быть, это последствия шелухи либо бессонницы, но после вчерашнего Первый из магов уже не казался таким ужасным.

— Ещё один день! — воскликнула она, чувствуя себя так, словно может оторваться от склона и воспарить к тёмному небу. — Ещё один день сражений. Вам должно быть приятно, лорд Байяз!

Он изысканно поклонился.

— Мне…

— Просто «лорд Байяз» или есть обращение, более приличествующее Первому из магов? — Она откинула с лица прядь волос, но ветер швырнул её обратно. — Ваша милость, Ваше чародейство или может Ваше магичество?

— Я не сторонник церемонности.

— А всё-таки, как человеку стать Первым из магов?

— Я был первым учеником великого Иувина.

— И он обучил вас магии?

— Он обучил меня высокому искусству.

— Почему же тогда вы не занимаетесь им, вместо того, чтобы заставлять людей сражаться?

— Потому что заставить людей сражаться — проще. Магия есть искусство и наука принуждать явления и вещи вести себя вопреки заложенному в их естестве. — Байяз не спеша отпил из чашки, наблюдая за ней поверх ободка. — Нет ничего естественнее для людей, чем сражаться. Я надеюсь, вы уже оправились от вчерашних испытаний?

— Испытаний? Да я про них уже почти забыла! Отец посоветовал мне вести себя так, будто это просто ещё один день. И тогда, наверное, он таким и станет. Обычно я провожу свои дни лихорадочно пытаясь отыскать способы содействовать интересам моего мужа, а следовательно и своим. — Она искоса ухмыльнулась. — Я смертельно честолюбива.

Зелёные глаза Байяза сощурились.

— Черта характера, которую я всегда считал самой восхитительной.

— Мида убили. — Его рот беззвучно открывался и закрывался, как у вытащенной из реки рыбины, он ощупывал огромную дыру в алом мундире и с грохотом падал, раскидывая бумаги. — Осмелюсь заявить, вам необходим новый лорд-губернатор Инглии.

— Его величеству. — Маг выдавил вздох. — Но назначение на столь могущественный пост — замысловатое дело. Вне всяких сомнений, какой-нибудь родственник Мида ждёт и затребует эту должность себе, но мы не можем допустить её превращения в семейную безделушку. Предполагаю, пара десятков других глав великих домов Открытого совета считает, что она причитается им по праву, но нам нельзя настолько возвышать одного из них, приближая его к короне. Чем они ближе к ней, тем меньше у них сил противиться искушению протянуть за ней руку, как, разумеется, мог бы подтвердить ваш свёкор. Мы можем продвинуть одного из чиновников, но тогда Открытый совет станет сетовать на марионеточность своего положения, а с ними и без того достаточно хлопот. Предстоит уравновесить столько разных сил, пройти верным курсом сквозь столько соперничеств, завистников и опасностей. Хватит с лихвой, чтобы вообще забросить политику.

— А почему бы не мой муж?

Байяз навострил на неё глаз.

— Вы так искренни.

— Сегодня утром я с этим согласна.

— Ещё одна черта характера, которую я всегда считал самой восхитительной.

— Клянусь Судьбами, я восхитительна! — сказала она, слыша, как дверь с грохотом отсекает всхлипывания Элиз.

— Как бы то ни было, не знаю, смогу ли обеспечить вашего мужа чьей-либо поддержкой. — Байяз сморщил губы, выплёскивая чаинки в росистую траву. — Его отец входит в число самых маститых изменников во всей истории Союза.

— Истинная правда. А также в число величайших Союзных аристократов, первый в Открытом совете, лишь в паре голосов от короны. — Она говорила, думая о последствиях не более чем камень-блинчик задумывается о воде, по которой скачет. — Когда конфисковали его земли, а власть исчезла, словно её никогда у него и не было, я бы подумала, что знатные люди почувствовали угрозу. При всём удовольствии от его падения они узрели в нём тень их собственного. По моему, возвращение его сыну некоторой разумной доли былого влияния может неплохо подействовать на Открытый совет. Защита прав древних семейств, и так далее.

Подбородок Байяза слегка выдвинулся вперёд, брови приопустились.

— Возможно. И?

— И тогда, как великий лорд Брок изобиловал союзниками и врагами, у его сына ничего нет. Он жил в презрении и пренебрежении восемь лет. Он не принадлежит ничьей клике, не вынашивает никаких планов, но искренне служит короне. Он более чем доказал свою доблесть, храбрость и безусловную преданность Его величеству на полях сражений. — Она не сводила с Байяза глаз. — Такую историю подхватят с удовольствием. Не опускаясь до текущих политических дрязг, наш монарх вознаграждает верную службу, благородство и героизм, как в старые дни. Простонародье должно быть очаровано.

— Верная служба, благородство и героизм. Замечательные солдатские качества. — Словно оценивает наросшее на свинье сало. — Но, ведь лорд-губернатор, в первую очередь, политик. Ему скорее подходят безжалостность, гибкость и стремление к выгоде. Как у вашего мужа с этим?

— Слабовато, но, возможно, кто-нибудь близкий к нему сумеет обеспечить и эти качества.

Ей стало казаться, что на губах Байяза проступает призрак улыбки.

— Начинаю догадываться, что сумеет. Вы выдвинули интересное предложение.

— Выходит, вы не предусмотрели всего на свете?

— Лишь полный невежда верит, что предусмотрел всё на свете. Возможно, я даже озвучу это моим коллегам на следующем заседании Закрытого совета.

— На мой взгляд, лучше бы побыстрее определиться с выбором, не позволяя ситуации вырасти в… предмет раздора. Меня нельзя счесть беспристрастной, но, даже так, я искренне верю, что мой муж — самый лучший мужчина в Союзе.

Байяз сухо засмеялся.

— Кто вам сказал, что мне нужен лучший? Может статься, в лордах-губернаторах Инглии всех устроит дурак и слабак. Дурак, слабак, да с глупенькой, трусливой женой впридачу.

— В таком случае, боюсь, мне нечего вам предложить. Возьмите яблоко. — И она кинула его магу. Тому пришлось, жонглируя, отбить его одной рукой, прежде чем поймать другой, его чашка опрокинулась в осоку, брови взлетели вверх от изумления. Прежде чем он успел заговорить, она уже шла прочь. Едва ли ей помнилось, о чём была их беседа. Её сознанием целиком овладело то, как напряглась, набухла синяя щека, когда под неё скользнула сталь, проталкиваясь, проталкиваясь всё глубже.

Грань между поставленным над людьми предводителем и вздёрнутым на показ висельником тонка до ужаса. Когда Утроба взобрался на пустую клеть, произнести короткую речь, пришлось признать — чувствовал он себя скорее последним. Перед ним раскинулось целое море лиц. Круг Героев набит людьми до краёв, и ещё великое множество теснится снаружи. Не утешало и то, что карлы Чёрного Доу были самой мрачной, злобной и, видимо, самой мощной дружиной, какая только сыщется на всём Севере. А могучих воинств на Севере до хрена. Пожалуй, их не в пример сильнее манили насилие, разбой и резня, нежели чьё-либо представление о правильном, и плевать они хотели, кто там собрался им его насаждать.

Утроба был рад, что неподалёку от клети стоят с суровыми лицами Весёлый Йон, Поток и Чудесная. Ещё больше он радовался, что вплотную к ней стоит Вирран. Тяжёлой стали в Отце Мечей хватит придать веса любым словам. Он помнил, что объяснял Тридуба, когда сделал его своим вторым. И постарается быть для них не возлюбленным, а командиром. Командиру же в первую очередь требуется, чтобы его боялись, а уж потом — любили.

— Воины Севера! — взревел он вместе с ветром. — Коли вы не слыхали, Полноги умер, и Чёрный Доу поставил на его место меня. — Он выбрал самого большого, мерзкого громилу с наиболее насмешливым во всей толпе видом — мужика, судя по внешности, бреющегося топором, и покачнулся в его сторону. — Для того, чтобы все, блядь, делали то, что я скажу! — зарычал он. — Вот такая теперь у вас работа. — Он нависал над ним достаточно долго, чтобы дать понять — он ничего не боится, пускай даже противоположное ближе к правде. — А следить, чтобы все были живы — моя. Есть серьёзное мнение — я не везде добьюсь успеха. Мы на войне. И всё же, опустить руки меня война не заставит. И, клянусь мёртвыми, не заставит и вас.

Они топтались на месте, далеко не убеждённые ни им, ни в нём. Пора предъявлять заслуги. Похвальба в последнее время не составляла его сильную сторону, но тут не вручают наград за скромность.

— Меня зовут Кёрнден Утроба, и я названный уже тридцать лет! В былые дни я ходил вторым у Рудды Тридубы. — Это имя вызвало шелест одобрительных кивков. — У самого Скалы Уффриса. Я держал за него щит в поединке против Девяти Смертей. — Это имя вызвало оживление погромче. — После я дрался за Бетода, а теперь — за Чёрного Доу. В каждой битве, о которой вы, херомордые, слышали — я был и участвовал. — Он облизал губы. — Так что, скажу прямо — можете не волноваться, по плечу ли мне такое задание. — Пусть Утроба волнуется, что его кишечник не выдержит и опростается при всех. Главное — голос гремит всё также гулко и хрипло. Хвала мёртвым за голос, как у героя, пускай время и наградило его трусливыми потрохами.

— Я хочу, чтоб каждый из вас совершил сегодня правильный, добрый поступок! — проревел он. — И пока вы не начали ржать, а мне не пришлось вбивать мой башмак вам в сраку, я говорю не про погладить по головке ребёнка, и не про поделиться последней коркой хлеба с белочкой, и даже не быть отважней Скарлинга, когда в дело вступят мечи. Я говорю не о том, что надо изображать из себя героя. — Он мотнул головой в сторону обступавших их камней. — Пускай этим занимаются камни. У них потом кровь течь не будет. Я говорю про то, что вы будете стоять за своего вождя! Стоять за свою команду! Стоять за того, кто рядом с вами! И самое главное, я говорю про то, чтобы вы, ёб вашу мать, не дали себя убить!

Указав пальцем, он выделил Ручья.

— Смотрите на этого парня. Красный Ручей — вот его имя. — Глаза Ручья расползлись вширь, когда весь первый ряд душегубов повернулся к нему. — Вчера он совершил правильный поступок. Выстоял в доме, в Осрунге, пока Союз ломился в дверь. Слушался своего вождя. Держался своих. Не терял головы. Вернул в грязь четверых сволочей и выжил. — Возможно, Утроба малость разукрашивал правду, но в этом-то и цель всей речи, разве нет? — Раз уж семнадцатилетний паренёк выставил Союз из лачуги, то, думаю, здоровенные мужики с вашим опытом должны влёгкую спустить их с такой горы, как наша. И раз уж все знают, как богат Союз… не сомневаюсь, что они побросают много всякого, когда побегут вниз по склону, а? — Ну да, сейчас они захохотали, только в путь. Ничто так не действует, как раззадорить жадность.

— На этом всё! — выкрикнул он. — По местам! — И он спрыгнул на землю, слегка пошатнувшись на затрясшемся колене, зато, хотя бы устоял на ногах. Никто не хлопал, но вроде бы он сумел убедить достаточно многих из них не закалывать его в спину, пока не кончится бой. В общем-то наилучшее, на что можно надеяться в таком обществе.

— Хорошо сказано, — заметила Чудесная.

— Правда?

— Вот только слегка не уверена насчёт правильного поступка. Обязательно надо было про него говорить?

Утроба пожал плечами.

— Кто-то же должен.

— Утром до нас донёсся странный гвалт. — Полковник Валлимир строго взглянул на собравшихся офицеров и сержантов Его величества Первого полка. — Оказалось, то были отголоски налёта северян.

— Оказалось, кто-то серьёзно проебался, — буркнул Танни. Он всё понял сразу, как только с востока заслышался шум. Для проёба самый надёжный рецепт — армия, тёмное время суток и внезапность.

— На передовой возникла неразбериха…

— Опять объебались, — буркнул Танни.

— В темноте разгорелась паника…

— И снова, — буркнул Танни.

— А также… — Валлимир скорчил рожу. — Северяне похитили два наших штандарта.

Рот Танни распахнулся, отвис, но слов не нашлось. Над сбором пронёсся бормоток неверия — отчётливый, несмотря на колыхавший ветви ветер. Валлимир возгласом оборвал их.

— Враг захватил знамёна Второго и Третьего! Генерал Миттерик… — Судя по выражению лица полковника, тот с величайшей осторожностью подбирал слова. — Не рад.

Танни фыркнул. Миттерик не бывал рад даже в лучшие из времён. Какие последствия вызвало похищение из-под носа двух штандартов Его величества, оставалось только гадать. Наверно, если прямо сейчас ткнуть генерала булавкой, он взорвётся и разнесёт половину долины. Танни заметил, что стискивает знамя Первого как никогда крепко, и вынудил себя ослабить хватку.

— Что гораздо, гораздо хуже, — продолжал Валлимир, — вчера нам, по всей видимости, отправили приказ наступать, и этот приказ до нас не дошёл. — Форест сурово обернулся к Танни, но тому, волей-неволей, пришлось лишь пожать плечами. От Ледерлингена по-прежнему никаких вестей. Видать, он, совершенно добровольно, дезертировал. — К приходу следующего распоряжения уже стемнело. Поэтому Миттерик велит нам взяться за дело сегодня. Как только рассветёт, генерал поведёт сокрушительные силы штурмовать Клейлову стену.

— Ха. — За последнюю пару дней Танни многого наслушался о сокрушительных силах, однако северяне пока явно не сокрушаются по этому поводу.

— При этом ближнюю, крайне западную оконечность стены он предоставляет нам. Противник по ходу атаки, скорее всего не сможет выставить достаточно людей для защиты. И как только мы заметим, что они отходят от стены, то переходим ручей и бьём их во фланг. — Валлимир прихлопнул ладонью ладонь, дабы пояснить ситуацию на примере. — И тут-то им и конец. Очень просто. Как только они покидают стену — мы нападаем. Вопросы?

Что если они не покинут стену? Вот вопрос, который сходу шёл на ум, но Танни куда как понимал — не стоит бросаться на глаза толпе офицеров.

— Хорошо. — Валлимир улыбнулся, будто молчание означало совершенство плана, а вовсе не то, что его люди слишком тупоголовы, нетерпеливы либо стеснительны, чтобы указать на его недостатки. — Нам не хватает половины состава и всех лошадей, но это же не остановит Первый Его величества полк, а? Пусть каждый сегодня исполнит свой долг, и тогда все мы ещё успеем стать героями.

Танни пришлось подавиться злобным хохотом, пока тупоголовые, нетерпеливые, стеснительные офицеры скрывались за деревьями, уходя готовить своих солдат.

— Ты слышал, Форест? Нам ещё не поздно в герои.

— С меня хватит и просто дожить до завтра. Танни, нужно, чтоб ты вылез на опушку и покараулил стену. Там требуется опытный глаз.

— Ох, я уже наглазелся на неё сверху донизу, сержант.

— Само собой, и не один раз. В тот самый миг, как ты заметишь, что северяне начинают сваливать, подашь сигнал. И, Танни? — Он повернулся назад. — Ты будешь не единственным дозорным, поэтому даже не думай выкинуть что-нибудь хитромудрое. Я ещё не забыл, что случилось в засаде у Шрикты. Точнее, чего не случилось.

— Нарушений не выявлено — и сейчас я цитирую трибунал.

— Цитирую трибунал… ну ты даёшь, зараза.

— Первый сержант Форест, я сражён тем, что соратник способен так низко оценивать мой характер.

— Какой характер? — крикнул вслед Форест, когда он пробирался на бугор промеж деревьев. Желток, скорчившись в тех же кустах, где они уже корячились целую ночь, разглядывал в подзорную трубу тот берег речушки.

— Где Уорт? — Желток открыл рот. — Немного подумав, пожалуй, догадываюсь. Движение есть? — Желток снова открыл рот. — Кроме как в кишках рядового Уорта?

— Никак нет, капрал Танни.

— Надеюсь, не обидишься, коль я проверю? — Не дожидаясь ответа, он забрал трубу и повёл окуляром вдоль линии стены, вверх от ручья, на восток, где она исчезала за пригорком. — Не то что бы я оспаривал твоё заключение… — Перед полосой известняка не было никого, однако позади неё он различил копья, целые охапки, сейчас едва показавшиеся на фоне темного неба.

— Никаких движений, да, капрал?

— Никаких, Желток. — Танни опустил трубу и скребнул шею. — Полная неподвижность.

Дивизию генерала Челенгорма, в полном составе, подкреплённую двумя полками Миттерика, парадным строем вывели на пологий травянисто-галечный склон, обращённый к отмелям. Лицом на север. Лицом к Героям. К врагу. По крайней мере, с этим мы справились.

Горст доселе не встречал такого множества солдат в одном месте одновременно. Выстроившиеся перед боем постепенно растворялись в темной дали по обе стороны от него. Над их могучими рядами выступал целый забор копий и бородатых бердышей, развевались вымпелы рот, а неподалёку золочёный штандарт Восьмого полка Королевской гвардии встрепенулся под порывом ветра, горделиво предъявляя поколения боевых регалий. Лампы озерцами света озаряли ряды твёрдых, торжественных лиц, искрились в надраенных латах. Тут и там конные офицеры брали мечи на плечо в готовности слушать и отдавать приказы. Нестройная горстка северян Ищейки стояла ближе к воде и пялилась, раскрыв рот, на столь необоримую военную мощь.

По такому случаю, генерал Челенгорм облачился скорее в некое произведение искусства, нежели в кусок брони: нагрудник светлой зеркальной стали, спереди и сзади был украшен золотыми солнцами, чьи несчётные лучи становились мечами, копьями, стрелами, увитыми дубовыми и лавровыми венками самой изысканной гравировки.

— Пожелайте мне удачи, — шепнул он, пришпорил коня и погнал его по приречным камешкам к переднему краю построения.

— Удачи, — прошептал Горст.

Воины настолько притихли, что можно было услышать слабый звон, когда Челенгорм выхватил меч.

— Воины Союза! — прогремел он, вздымая его ввысь. — Два дня назад многие из вас были среди тех, кто потерпел поражение от рук северян! Тех, кого прогнали с холма, что высится впереди. В тот день провал целиком лёг на мои плечи! — Горст слушал, как слова генерала расходятся эхом других голосов. Офицеры воспроизводят речь тем, кто слишком далеко, чтобы расслышать первоисточник. — Верю и уповаю, что с вашей помощью сегодня я обрету искупление. И я, как никогда, горд оказанной честью командовать такими как вы. Храбрыми мужами Срединных земель, Старикланда, Инглии. Отважными воинами Союза!

Строгая муштра удерживала любого от выкриков, но от шеренг всё равно исходил некий рокот. Даже Горст ощутил, как патриотично задирается кверху его подбородок. Как туманит взор превосходство нашей державы и её народа. Хотя уж кому-кому, а мне не положено быть настолько глупым.

— Война ужасна! — Конь Челенгорма забил копытами по гальке, и всадник, рванув узду, привёл его к послушанию. — Но война и чудесна! На войне человек по-настоящему узнаёт всё о себе. Всё о том, кем он может стать. Война раскрывает всё худшее в людях — их жадность, трусость, их дикость! Но также раскрывает и лучшее — нашу отвагу, нашу силу, наше милосердие! Пусть сегодня я увижу только самое лучшее в вас! А главное — пусть это увидит враг!

Настало короткое затишье, пока голоса в отдалении передавали последнюю фразу, и когда члены штаба Челенгорма дали понять, что обращение окончено, воины, все как один вскинули руки и исторгли громоподобное приветствие. Через миг Горст осознал, что вносит свой писклявый вклад, и замолк. Генерал сидел на коне, в знак признательности не опуская меч. Затем он развернулся от войска и поскакал к Горсту, его улыбка гасла.

— Хорошо сказано. — Ищейка нескладно сутулился в потёртом седле на косматой лошадке, дыша на сложенные чашечкой кисти.

— Спасибо, — ответил генерал, натянув поводья. — Я просто пытался сказать правду.

— Правда — она как соль. Люди любят отведывать её понемножку, ведь от излишка подурнеет любому. — Ищейка ухмыльнулся им обоим. Никто не ответил. — Кстати, кусок брони тоже ничего.

Челенгорм несколько неуютно опустил глаза на великолепный нагрудник.

— Подарок короля. Прежде ни разу не выпадало подходящего случая, я так считал… — Но если не расстараться, идя навстречу роковой судьбине, то когда же, в самом-то деле?

— Итак, каков план? — спросил Ищейка.

Челенгорм взмахнул рукой в сторону своей ждущей дивизии.

— Открывают Восьмой и Тринадцатый пехотные, а также полк Стариксы. — Прозвучало похоже на объявление свадебного танца. Боюсь, потери будут повыше. — Двенадцатый и Адуанские добровольцы составят вторую волну. — Волны рушатся на пляж и впитываются в песок, и о них забывают. — Остатки Шестого и Ростодского полков проследуют резервом. — Остатки, остатки. И мы попадём в остатки, дай только срок.

Ищейка эхехекнул, взглянув на монолитные шеренги.

— Да уж, недостатка в живой силе у вас нет. — О да, как нет и недостатка в грязи для захоронений.

— Сперва мы пересечём отмели. — Челенгорм мечом указал на извилистые протоки и песчаные косы. — Полагаю, на том берегу укрылись их застрельщики.

— Однозначно, — сказал Ищейка.

Меч сдвинулся к грядам плодовых деревьев, только-только обретавшим видимость на пологом подъёме между мерцаньем вод и подножьем холма.

— В рощах ожидается некоторое сопротивление. — Представляю, что поболе, чем некоторое.

— Может статься, у нас выйдет спихнуть их оттуда.

— Но вас же всего шесть-семь десятков?

Ищейка подмигнул.

— Численность — далеко не всё на войне. Кое-кто из моих уже залёг за рекой. Как будете там, просто дайте нам попытаться. Если мы их сгоним — замечательно, если нет — вы ничего не теряете.

— Что ж, отлично, — сказал Челенгорм. — Я с радостью выберу любой порядок действий, лишь бы спасти больше жизней. — Невзирая на очевидное мерило успеха всего состязания: кто больше перебьёт. — Когда рощи окажутся нашими… — Его меч уверенно скользил выше по голому склону, обозначив сначала скопление меньших камней на южном отроге, затем, на вершине, больших — озаряемых рыжеватыми огнями тускнеющих костров. Он пожал плечами, опуская оружие. — Взбираемся на холм.

— Вы полезете на холм? — переспросил Ищейка, вскидывая брови.

— Разумеется.

— Пиздец. — Горст мог лишь беззвучно вторить. — Они там, наверху, уже два дня. Чёрного Доу можно обозвать кем угодно, но он не дурак, он будет готов. Ямы вырыты, колья вбиты, а люди за известняковой стеной, сыпят стрелами, и…

— Нам не обязательно сгонять их с холма, — оборвал его Челенгорм, корча гримасу, словно на него уже сыпались стрелы. — Главное — сковать их на месте, пока генерал Миттерик слева, и полковник Брок справа, развернут силы на флангах.

— Айе, — как-то неуверенно произнёс Ищейка.

— Но будем надеяться, мы сумеем достичь много большего.

— Айе, вот только, в смысле… — Ищейка глубоко втянул воздух, хмурясь на холм. — Пиздец. — Не знаю, сумел бы я выразиться точнее. — Вы уверены, что так надо?

— Моё мнение в расчёт не берётся. План принадлежит маршалу Крою, согласно распоряжениям Закрытого совета и пожеланиям короля. Я отвечаю за распорядок.

— Что ж, если надо выступать, я бы надолго не откладывал. — Ищейка кивнул им, и повернул свою лохматую лошадку. — По-моему, позже у нас будет дождь. И ого-го какой!

Челенгорм всмотрелся в угрюмое небо, уже достаточно светлое, чтобы видеть быстро плывущие облака, и вздохнул.

— Распорядок в моих руках. Через реку, сквозь рощи и прямо на холм. В общем — всё время на север. С этим я по идее справлюсь, хотелось бы думать. — С минуту они стояли в тишине. — Я так хотел сделать всё правильно, но выставил себя… не самым величайшим тактиком армии Его величества. — Он снова вздохнул. — По крайней мере, я ещё не разучился вести в бой на переднем крае.

— С глубочайшим почтением, могу я просить вас остаться в тылу?

Голова Челенгорма крутнулась. От смысла слов или от того, что я вымолвил более трёх за раз? Люди разговаривают со мной, как со стенкой, и точно так же ожидают ответа.

— Ваша забота о моей безопасности тронула меня, полковник Горст, но…

— Бремер. — Может быть, я умру вместе с единственным мужчиной, знавшим меня по имени.

Глаза Челенгорма вылезли ещё дальше. Потом он слабенько улыбнулся.

— И впрямь тронула, Бремер, но боюсь, я не готов согласиться. Его величество ждёт…

Да идёт всё Его величество на хуй.

— Вы хороший человек. — Нескладный и бестолковый, но всё же. — На войне нет места хорошим людям.

— При всём уважении, возражу по обоим пунктам. Война — чудесная вещь для искупления вины. — Челенгорм прищурился на Героев, отсюда казавшихся совсем рядом, всего лишь за рекой. — Если вы смеётесь смерти в лицо, достойно принимаете бой, не отступив ни на шаг, то тогда, живой или мёртвый, вы начинаете заново. В бою можно стать… чистым, не так ли? — Ну нет. Окунись в кровь, и вылезешь наружу весь в крови. — Вот я гляжу на вас. Я, быть может, а может и нет, неплохой человек, но вы, несомненно, герой.

— Я?

— А как же? Два дня назад, на этих самых отмелях, вы один напали на врага и спасли мою дивизию. Установленный факт, я сам частично засвидетельствовал тот бой. А вчера вы были на Старом мосту? — Горст, не пойми из-за чего, насупился. — Вы прорвались через переправу, когда людей Миттерика топили в грязи, переправу, которая сегодня запросто может нам выиграть битву. Вы — вдохновение, Бремер. Вы доказали, что один человек в силах чего-то добиться тут, посреди… всего этого. Вы не обязаны идти сегодня в бой, но вы стоите здесь, готовы отдать вашу жизнь за короля и страну. — Выбросить её нафиг, за короля, которому лень обо мне спросить, и страну, которой и спрашивать нечем. — Герои встречаются гораздо реже хороших людей.

— Героев легко скроить из самой дешевой ткани. Легко скроить, легко заменить. Была б моя воля — не дал бы за них и гроша.

— Позволю себе не согласиться.

— Пожалуйста, не соглашайтесь, но прошу вас… останьтесь в тылу.

Челенгорм грустно улыбнулся, потянулся и постучал кулаком по помятому наплечнику Горста.

— Ваша забота о моей безопасности по-настоящему согревает, Бремер. Но боюсь, так поступить я не в силах. Не более, чем вы.

— Нет. — Горст поднял суровый взгляд к холму, чёрной глыбе на фоне подтёков неба. — Мне жаль.

Кальдер всматривался в подзорную трубу. Вне совокупного круга света от фонарей поля уходили в шевелящуюся черноту. Внизу, в стороне Старого моста, он различал какие-то пятнышки, проблески, вероятно, разрозненные отсверки металла.

— Думаешь, готовы?

— Я разглядел коней, — ответил Бледный Призрак. — Уйму коней.

— Разглядел? Я ни хрена не вижу.

— Там они, там.

— По-твоему, они сейчас смотрят на нас?

— Думаю, да.

— Миттерик?

— Наверняка.

Кальдер присмотрелся к небесам, те начинали просвечивать серым промеж быстро бегущих туч. Лишь самый восторженный мечтатель назвал бы это рассветом — значит точно не он.

— Ну что ж, наверно пора.

Он ещё раз хлебнул из фляжки, потёр ноющий мочевой пузырь и передал сосуд Бледному Призраку. И взобрался на горку ящиков, моргая на свет фонарей, у всех на глазах — словно падающая звезда. Он, через плечо, оглянулся на выстроившиеся за ним шеренги — тёмные очертания у длинной стены. Он нисколько не понимал их и не любил, и их чувства были взаимны, но нечто одно, очень мощное, у них было общим. Все они в своё время купались в славе его отца. В прошлом — великие люди, ибо их возвеличивало то, кому они служили. Ибо они восседали на почётных местах за большим столом в Скарлинговом зале. Когда отец Кальдера умер, они куда как глубоко пали. И, похоже, ещё более глубокого падения не вынесут. В том-то и счастье, поскольку вождь без солдат — просто-напросто одинокий человек в большом кровавом поле.

Уж он-то понимал, что как только расстегнул ремень, на него тут же устремилось множество глаз. Позади глаза пары тысяч своих парней, вместе с изрядной кучей людей Стодорога, впереди — нескольких тысяч союзных конников, среди них, он надеялся, генерал Митерик, готовый от злости расшибить себе голову.

Ничего. Поднажать или попытаться расслабиться? Обычная подлянка — столько усилий, и оказывается у него ничего не выходит. Ухудшал дело и свирепый ветер, примораживая его конец. Боец слева, державший флаг, старый лохматый карл, с громадным шрамом во всю щеку, слегка озадаченно наблюдал за его потугами.

— Ты можешь не смотреть? — сердито буркнул Кальдер.

— Прости, вождь. — И он прочистил горло и чуть ли не с достоинством отвёл взгляд.

Может быть обращение к нему, как к вождю, помогло взять барьер. Кальдер ощутил щекотную резь внизу живота и ухмыльнулся, помогая ей нарастать, откидывая голову назад, глядя в заплывшее синяками небо.

— Ха. — Моча полилась ручьём, капли сверкали в свете фонарей и разлетались по всей поверхности первого флага с шелестом дождя по цветочной грядке. Сзади вдоль строя прокатилась волна хохота. Пускай низкопробно, но крупные соединения войск не ценят утончённую шутку. Они ценят сраньё, ссаньё, и ещё когда люди спотыкаются и падают.

— Припасли и тебе. — Он послал чёткую дугу мочи на другой флаг и гадко, так широко, как мог, ухмыльнулся в сторону Союза. Сзади, его люди начали подпрыгивать, и приплясывать, и глумливо освистывать ту сторону ячменного поля. Пускай он не ахти боец и не ахти командир, зато он знал, как рассмешить людей и как их разозлить. Незанятой рукой он показал на небо, и что было сил заухал, и затряс туда-сюда бёдрами, и приударил струёй, обдавая всё вокруг. — Я бы заодно на них и насрал, — крикнул он через плечо, — но у меня запор от поджарки Белоглазого.

— Я на них посру! — завопил кто-то, рассыпая визгливый смех.

— Прибереги для Союза, посрёшь на них, когда они сюда доберутся!

И народ улюлюкал и хохотал, клацал оружием о щиты и вскидывал его к небу, издавая весьма радостный гул. Двое уже забрались на стену и сами ссали в направлении союзного строя. Может выходка казалась им гораздо забавнее только от осознания того, что надвигалось на них с той стороны ячменного поля, но Кальдер, внемля им, всё равно улыбался. По крайней мере, он встал и сделал хоть одну вещь, достойную песен. По крайней мере, он подарил смех людям своего отца. Людям своего брата. Своим людям.

Прежде чем их всех, к хуям, поубивают.

Ручью показалось, что он расслышал смех на ветру, но ему и в голову не приходило, над чем сейчас кто-то в состоянии смеяться. Становилось вполне светло, чтобы разглядеть долину. Вполне светло, чтобы оценить численность Союзного войска. Сперва Ручей поверить не мог, что тусклые плиты на другой стороне мелководья на самом деле — плотные людские скопления. Потом он пытался заставить себя не верить. Теперь же отрицать стало невозможно.

— Их же там тысячи, — выдохнул он.

— А то! — Вирран разве только не прыгал от счастья. — И чем их больше, тем громче наша слава, верно, Утроба?

Утроба сделал перерыв в жевании ногтей.

— Ох, айе. Одного хочу — чтоб их было вдвое больше.

— И я, клянусь мёртвыми! — Вирран глубоко втянул воздух и выдохнул сквозь свою лучистую улыбку. — Но откуда ж ты знаешь, может у них есть ещё, просто отсюда не видно!

— Будем надеяться, — буркнул Йон уголком рта.

— Я обожаю войну, просто охуеть! — завопил Вирран. — Я ваще с неё охуеваю, а ты?

Ручей ничего не сказал.

— Её запах. Её ощупь. — Он поелозил одной рукой вверх и вниз по потёртым ножнам своего меча, издавая лёгкое шуршание. — Война честна. Ей не лгут. Тут не перед кем извиняться. Не от кого ничего скрывать. Не получится. А если погибнешь? Ну и что? Ты погибнешь среди друзей. Среди достойных врагов. Умирая, ты посмотришь Великому Уравнителю прямо в глаза. А если останешься жив? Эгей, парень, вот это будет жизнь! Человек по-настоящему и не жил, коли не вставал лицом к лицу со смертью. — Вирран впечатал подошву в дёрн. — Война — моя любовь! Как жалко-то, что там, на Детях — Железноглав. Как думаешь, Утроба, они и впрямь осилят дойти досюдова?

— Не готов ответить.

— Я думаю, да. Мечтаю, что да. Но всё-таки, пусть приходят, пока нет дождя. Такое небо, словно над ним поработала ведьма, а? — И в самом деле, первые приметы рассвета оказались окрашены в странные цвета, чудовищные башни мрачно нависших туч шли строем над северным всхолмьем. Вирран покачался вверх-вниз на цыпочках. — Ох, адский хрен, не вытерплю ждать!

— А разве они — не такие же люди? — пробормотал Ручей, думая о лице того, вчерашнего союзного, лежавшего мёртвым в их доме. — Совсем как мы?

Вирран пристально уставился на него.

— Скорее всего, так и есть. Но если начнёшь думать в таком направлении, то… вообще никого не убьёшь.

Ручей открыл рот, а потом закрыл. Похоже, ему нечем парировать эти слова. Примерно столь же разумные, как всё, что случилось за последние дни.

— Тебе-то легко, — проворчал Утроба. — Шоглиг сообщила тебе время и место твоей смерти, и оно не здесь.

Улыбка Виррана разрослась.

— Да, всё так, и признаюсь — это способствует храбрости, но если б она сказала мне, что здесь, и сказала б мне, что сейчас, ты и впрямь думаешь, мне была бы хоть какая-то разница?

Чудесная хмыкнула.

— Может тогда б ты потише ворочал варежкой про такие вещи.

— Ого! — Вирран совсем её не слушал. — Уже тронулись, гляньте-ка! Так рано! — Он вытянул одну руку, указывая Отцом Мечей на запад к Старому мосту, а другой обхватил Ручья за плечи. Сила его руки ужасала — сам того не желая, он едва не оторвал Ручья от земли. — Гляньте, что за милые коняшки! — Ручей ничего не разглядел, кроме тёмной равнины, мерцания реки и крапинок огней. — Это для них что-то новенькое, да? Вот наглецы! Не рассвело ж ни шиша, а они уже начинают!

— Слишком темно для скачки, — промолвил Утроба, покачав головой.

— Должно быть, рвутся в бой не хуже меня. По-моему, они нападают без дураков, а, Утроба? О, клянусь мёртвыми, — и он затряс мечом над долиной, дёргая Ручья туда-сюда, едва не волоча по земле. — Наверняка о сегодняшнем дне сложат не одну песню!

— Отвечаю, — процедила сквозь зубы Чудесная. — Есть люди, готовые воспевать любое говно, лишь бы старинное.

— Они приближаются, — произнёс Бледный Призрак, наглухо безразличный, словно на него не надвигалось ничего опаснее гурта овец. Едва ли стоило объявлять об этом вслух. Какая б ни стояла темень, Кальдер очень даже неплохо их слышал. Первый долгий раскат трубы, затем шелестящий прохруст конских туш сквозь колосья, издалека, но всё ближе, в сопровождении переклички, тихого ржания, звона сбруи, который, казалось Кальдеру, щекочет вспотевшую кожу. Всё так зыбко, неясно и вместе с тем сокрушительно неотвратимо. Они приближаются, и Кальдер не понимал — доволен ли собой или напуган. Сошёлся, что и то и то, помаленьку.

— Поверить не могу — клюнули. — Его едва не пробило на смех, настолько всё было тупо. На смех или рвоту. — Вконец ебанулись со своей гордыней.

— Если в бою и можно на что-то рассчитывать, так это на то, что люди редко поступают разумно. — Верно подмечено. Если б у Кальдера нашлась хоть капля разума, он бы уже был в седле и нещадно гнал коня куда-нибудь далеко-далеко отсюда. — Вот что сделало твоего отца великим. Главное — всегда сохранять рассудок холодным, даже в огне.

— По-твоему, сейчас мы в огне?

Бледный Призрак наклонил голову и аккуратно сплюнул.

— Вот-вот, я бы сказал, окажемся. Думаешь, сумеешь сохранить рассудок холодным?

— Не вижу смысла. — Взгляд Кальдера нервно метался по сторонам, поверх змеившейся перед стеной цепочки факелов. Цепочки его людей, плавно повторяющей земляные возвышенности и впадины. «Местность — головоломка, которую надо решить, — говорил отец, — чем больше армия, тем труднее загадка». Он мастерски умел её применять. Один взгляд — и он уже знал, куда поставить каждого воина, как заставить воевать каждый склон, дерево, ручей и изгородь. Кальдер сделал, что смог, использовал каждый бугорок и пригорок и расставил за Клейловой стеной лучников, но сомневался, что ленточка сляпанного крестьянами известняка высотой в пояс озадачит боевого коня большим, нежели лёгкой разминкой.

Прискорбная очевидность в том, что плоская ширь ячменного поля не в состоянии помочь никому. Исключая, конечно, врагов. Они-то уж точно в восторге.

Самое смешное, отметил Кальдер, что именно его отец был тем, кто разровнял здешнюю местность. Кто посносил мелкие хуторки — и в этой долине, и во многих других. Повыдернул межевые изгороди и засыпал канавы, чтобы выращивалось больше зерна, и платились налоги, и солдаты были накормлены. Раскатал золотистый ковёр встречать дорогих гостей — союзную конницу.

Кальдер только сейчас смог рассмотреть против мглистого всхолмья другой стороны долины чёрную волну на чёрном ячменном море — её гребень сверкал заточенной сталью. Он поймал себя на мыслях о Сефф. Её лицо проявилось так остро, что перехватило дыхание. Интересно, увидит ли он то лицо снова, доживёт ли, поцелует ли своё дитя. А затем нежные, хрупкие мысли раздавил грохот копыт — противник перешёл на рысь. Пронзительные окрики офицеров, старающихся сплотить ряды, удержать сотни тонн конской плоти в одном строю, в одном неудержимом сгустке.

Кальдер кинул взгляд влево. Не так далеко отсюда земля поднималась навстречу Скарлингову Персту, где злаки уступали место тощей траве. Поверхность намного удобнее, но ею владеет шелудивая сволочь, Стодорог. Он кинул взгляд вправо. Уклон помягче, Клейлова стена охватывала его посередине и исчезала из виду там, где поле резко обрывалось к ручью. За ручьём, помнил он, леса полны союзных войск, так и порывающихся врезать во фланг его взлохмаченного строя и порвать его на клочки. Но невидимые враги являлись далеко не самой тягостной бедой Кальдера. Сотни, если не тысячи тяжеловооруженных всадников прямо по курсу, те, чьи драгоценные флаги он только что обоссал, — вот на чём требовалось сосредоточиться. Его взгляд метнулся к потоку конницы, из тьмы уже начали проявляться детали, контуры лиц, щитов, пик, гладкой брони.

— Стрелы? — прохрипел Белоглазый, придвигаясь к нему.

Лучше показать, будто он разбирается, как далеко стреляет лук, поэтому он немного выждал, прежде чем щёлкнул пальцами.

— Стрелы.

Белоглазый проревел команду, и Кальдер услышал позади звон тетивы, над головой мелькнули стрелы, слетая в колосья между врагом и ими, слетая на самих врагов. Неужто настолько мелкие деревяшечки и впрямь способны навредить этим закованным в броню громилам?

Их шум бил ураганом в лицо, отталкивая его назад, пока те приближались, ускоряясь, несясь потоком на север к Клейловой стене, к жалкой полоске кальдеровых бойцов. Копыта месили, сотрясали землю, взметали высоко вверх колосья. Кальдер почувствовал внезапную тягу бежать. Его затрясло. Оказывается, он пятится, сам того не ведая. Встать против этого потока — безумие, как стоять под рушащейся скалой.

Но вот он стал замечать, что с каждым новым мигом боится всё меньше, а возбуждение нарастает всё больше. Всю свою жизнь он избегал войны с помощью изобретательных отговорок. Теперь он встретил битву в лицо, и та оказалась не такой уж и страшной, как он всё время боялся. Он оскалил зубы рассвету. Почти улыбнувшись. Он — ведёт карлов на бой. Он — встречает грудью смерть. И, внезапно, он уже стоял и простирал приветственные объятья, и ревел незнамо что во все лёгкие. Он — Кальдер-лжец, Кальдер-трус, ведёт себя, как герой. Ни за что не угадаешь, кто окажется призван заполнить эту нишу.

Чем ближе надвигались всадники, тем ниже они приникали к коням, опуская копья. Чем быстрей они двигались, вытягиваясь в смертоубийственном галопе, тем медленнее ползло время. Хотелось бы Кальдеру слушать отца, когда тот объяснял ему про местность. Рассказывал с отстранённым взглядом, словно вспоминая былую любовь. Хотелось бы ему научиться применять её так искусно, как скульптор применяет камень. Но он был слишком занят — выделываясь, трахаясь и наживая врагов, которые будут травить его до конца дней. Поэтому, вчера вечером, когда он осмотрел местность и уяснил, что она на полном серьёзе против него ополчилась, он занялся тем, что у него получается лучше всего.

Обманом.

У конных не было и шанса заметить первую яму, никак не в темноте и не в этих высоких злаках. Она была всего лишь мелкой рытвиной, глубиной не больше фута, зигзагом пересекавшей ячмень. Большинство лошадей миновали её, даже не заметив. Но парочка невезучих угодила копытом прямо туда. И они упали. Упали как надо, барахтающимся клубком конечностей, спутанных ремней, сломанного оружия, летящей пыли. А там, где упала одна, падают и бегущие сзади, захваченные крушением.

Вторая яма была вдвое шире и вдвое глубже. Первый ряд влетел прямо в неё и упали новые кони. Один прыткий наездник взмыл ввысь, всё ещё с пикой в руке. Остальной боевой строй, и так покосившийся в рьяной спешке на врага, начал повсюду сыпаться. Кто-то ломился вперёд. Другие пытались разобраться, уже понимая, что что-то пошло не так, усиливая неразбериху под новым залпом стрел. Они сбивались толпящейся грудой, представляя почти такую же опасность друг для друга, как и для Кальдера с его людьми. Ужасный гром копыт превращался в стонущий шум притирок и столкновений, воплей и всхлипов, отчаянных возгласов.

Третья яма была самой большой. На самом деле их было две, настолько ровных, насколько северяне сумели выкопать по темноте, кое-как суживающихся внутрь. Воронкой вжимая людей Миттерика к промежутку в центре, где находились их бесценные флаги. Где стоял Кальдер. Заставляя его задуматься, раззявив рот на сходящуюся в точку прорву коней, не стоило ли ему встать где-нибудь в другом месте. Но теперь уже малость поздновато.

— Копья! — Взревел Бледный Призрак.

— Айе, — бормотнул Кальдер, яро потрясая мечом и при этом делая пару осторожных шажков назад. — Отличная мысль.

И отборные бойцы Бледного Призрака, те кто бились за брата и отца при Уффрисе и Дунбреке, при Камнуре и в Высокогорьях, поднялись из рвущегося по ветру ячменя в пять рядов, завывая надрывным боевым кличем, и их длинные копья сложились в смертельную изгородь, а наконечники блеснули под первым прокравшимся в долину лучом солнца.

Кони неистово ржали, спотыкались, опрокидывались, сбрасывали седоков, насаживались на копья под весом тех, кто напирал сзади. Сумасшедший хор скрежета металла и верещания умирающих, истязаемого дерева и истязаемой плоти. Древки гнулись и раскалывались, летели щепки. Вновь их окутало полумраком от клубов земляной пыли и размолотой ячменной взвеси, и Кальдер кашлял посреди всего этого, меч болтался в обмякшей руке.

Хотелось бы знать, что за странное совпадение неудач смогло воплотить в жизнь это безумие. И какое иное может помочь ему выбраться из него живым.

— Вы полагаете, это можно считать рассветом? — спросил генерал Челенгорм.

Полковник Горст пожал могучими плечами, тихонько звякнув побитой бронёй.

Генерал взглянул сверху вниз на Реттера.

— По твоему это рассвет, парень?

Реттер моргнул на небо. Сверху, на востоке, где, как он представлял себе, стоит Осрунг, хотя сам никогда его не видел, тяжёлые тучи приобрели по краям зловещий яркий оттенок.

— Да, генерал. — Его голос позорно пискнул, и он, несколько смутившись, прочистил горло.

Генерал Челенгорм наклонился к нему и потрепал за плечо.

— Бояться не стыдно. Храбрость — когда ты напуган, но продолжаешь своё дело, несмотря ни на что.

— Так точно, сэр.

— Просто будь ко мне поближе. Исполняй свой долг, и всё будет хорошо.

— Так точно, сэр. — Правда Реттеру пришлось задуматься, каким образом исполнение его долга остановит стрелу. Или копьё. Или топор. Ему казалась безумной мысль карабкаться на такой большой холм, с исходящими слюной северянами, поджидающими на склонах. Все говорят, что они исходят слюной. Но ведь ему только тринадцать, в армии он шесть месяцев, и мало с чем успел ознакомиться, помимо чистки сапог, да сигналов различных манёвров. Он даже не был до конца уверен в значении слова «манёвр», лишь примерно представлял, что это такое. И не было места безопаснее, чем рядом с генералами и истинными героями, наподобие полковника Горста, хотя тот вовсе и не казался героем на вид, а на слух ещё меньше. В этом человеке не было ни капли торжественного лоска, но, как полагал Реттер, если тебе срочно понадобится таран, он вполне мог сойти за замену.

— Очень хорошо, Реттер. — Челенгорм извлёк меч. — Играй наступление.

— Так точно, сэр. — Реттер осторожно увлажнил языком губы, сделал глубокий вдох и поднял горн, внезапно забоявшись, что выронит его из вспотевшей руки, что выдует неверную ноту, что тот почему-то окажется забит землёй, и оттуда изольётся лишь жалкий пердёж пополам со струйкой грязной воды. Ему снились такие кошмары. Может сейчас — очередной из них. Он так надеялся на это.

Но наступление прозвучало чисто и звонко, разнося бравый гул, будто на настоящем параде.

— Вперёд! — пропел горн и вперёд двинулась дивизия Челенгорма, и вперёд двинулся сам Челенгорм, и полковник Горст, и костяк генеральского штаба, хлопая вымпелами. Поэтому, с некоторой неохотой, Реттер стукнул пятками своего пони, прищёлкнул языком и двинулся вперёд сам. Копыта захрустели по берегу, а потом плеснули в ленивой воде.

Он считал себя одним из везунчиков, поскольку ехал верхом. По крайней мере, он выйдет на берег в сухих штанах. Если только не обмочит их сам. Или его не ранят в ногу. И то и то, если подумать, казалось вполне вероятным.

С дальнего берега слетело несколько стрел. Откуда именно — Реттер не понимал. Его больше интересовало то, куда они направляются. Пара безобидно плюхнулась в передние протоки. Остальные затерялись среди шеренг, не причинив там видимого вреда. Реттер встрепенулся, когда одна отрикошетила от чьего-то шлема и закрутилась, падая между идущих солдат. У всех остальных есть доспехи. У генерала Челенгорма, похоже, самые дорогие латы в мире. Едва ли казалось справедливым, что у Реттера нет никаких, но армия — не место для справедливости, предполагал он.

Он урвал быстрый взгляд назад, пока пони выкарабкивался из воды на маленький песчаный островок, на одном из концов которого скопился ворох выбеленного плавника. Отмели переполнены солдатами, мерно ступающими то по щиколотку, то по колено, а местами даже по пояс в воде. Сзади длинный берег весь целиком покрыт рядами пехоты, ожидавшей своей очереди, и ещё больше только-только показывалось позади них из-за бровки. От этой картины Реттер почувствовал себя посмелее — среди такого-то множества. Пускай северяне убьют сотню, даже если убьют тысячу, всё равно останутся другие тысячи. Честно говоря, он не был уверен, сколько это — тысяча, одно ясно — много.

Затем ему пришло на ум, что всё это прекрасно, если только ты не один из той тысячи, которую свалят в яму, в ином случае всё становится не прекрасно вовсе. Особенно, раз, как он слышал, гробы полагаются только офицерам, а ему совсем не хотелось лежать, вдавленным в сырую землю. Он окинул дёрганым взглядом рощи, встрепенувшись снова, когда стрела лязгнула о щит в дюжине шагов.

— Не отставай, боец! — окликнул Челенгорм, пришпоривая коня на следующую полосу гальки. Они уже на полпути через отмели, громаднейший холм ещё круче нависал над деревьями прямо по ходу.

— Сэр! — Реттер заметил, что обхватил себя за плечи, вжимаясь в седло, превращаясь в как можно меньшую цель. Осознал, что выглядит трусом и через силу выпрямился. На том берегу он разглядел людей, суетливо перебегавших через клочки низкорослых кустов. Косматые люди с луками. Враги, понял он. Застрельщики северян. Так близко, что можно закричать, и тебя услышат. Так близко, что немного глупо. Как игра в разбойников, в которую раньше он играл за сараем. Он выправился, заставил себя отвести назад плечи. На вид они совершенно также напуганы, как и он. Один, с белобрысой чёлкой, припал на колено и выпустил стрелу, которая, никому не навредив, вошла в песок как раз перед первой шеренгой. Затем он развернулся и поспешил к рощам.

Локон, пригибаясь, нырнул под деревья вслед за остальными, низко согнувшись, побежал в гору сквозь пахшую яблоками тьму. Он перепрыгнул замшелые бревна и привстал на коленях с другой стороны, всматриваясь на юг. Солнце едва-едва взошло, и в рощах густели тени. С обеих сторон от себя он замечал отсверки металла, воины прятались длинной цепочкой меж деревьями.

— Они идут? — спросил кто-то. — Они здесь?

— Идут, — ответил Локон. Может, он и бежал последним, но гордиться тут нечем. Их потрясло сущее множество этих ублюдков. Как будто сама земля состоит из людей. Изрыгает их. Едва ли казалось стоящим сидеть на берегу, где из укрытия только низенький кустик-другой — со всего лишь несколькими дюжинами стрел против всей этой громады. Бессмысленно — точно выйти против роя пчёл с иголкой. Здесь, в рощах, место получше, чтоб испытать их в деле. Железноглав с этим наверняка согласится. Локон до чёрта надеялся, что согласится.

На обратном пути с ними смешались какие-то ребята, которых он не знал. Высокий бывалый воин сидел на корточках рядом с ним, в пестрой тени. Скорее всего, один из людей Золотого. В большинстве случаев, промеж солдат Золотого и Железноглава не лежало особой любви. Не больше, чем промеж самими Железноглавом и Золотым, короче — хуй да нихуя. Но прямо сейчас у них есть и другие заботы.

— Видишь, сколько их там? — пролепетал кто-то.

— Чёртовы сотни.

— Сотни и сотни и сотни и…

— Мы здесь не собираемся их останавливать, — прорычал Локон. — Мы их замедлим, кое-кого завалим, заставим призадуматься. Потом, когда настанет пора, отступим назад к Детям.

— Отступим, — повторил кто-то, выговаривая так, словно это лучшая услышанная им в жизни мысль.

— Когда настанет пора! — рявкнул Локон через плечо.

— С ними и северяне, — сказал кто-то, — вроде кто-то из парней Ищейки.

— Суки, — зарычал кто-то.

— Айе, суки. Предатели. — Человек в красном капюшоне сплюнул через плечо. — Говорят, с ними видели Девять Смертей.

Наступила тревожная тишина. Это имя не потворствовало ничьей храбрости.

— Девять Смертей вернулся в грязь! — Локон поёрзал плечами. — Утонул. Чёрный Доу его убил.

— Наверно. — Человек в красном капюшоне смотрел на него мрачно, как могильщик. — Но, говорят, он здесь.

Тетива прозвенела прямо над ухом Локона, и он крутнулся.

— Какого…

— Прости! — Молодой боец с дрожащим луком в руке. — Я не хотел, просто…

— Девять Смертей! — Донеслось до них от деревьев слева — дикий вопль, надрывный, устрашающий. — Девять… — Он оборвался визгом — протяжным и угасшим в рыдающем вздохе. А потом взрыв дикого хохота из рощи впереди, от которого ворот заколол потную шею Локона. Животный звук. Дьявольский звук. Все припали, сжались на несколько растянувшихся мгновений — замолкшие, неверящие, глядящие во все глаза.

— Ну его нахер! — воскликнул кто-то, и Локон повернул голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как один из парней убегает прочь между деревьев.

— Не стану я драться с Девятью Смертями! Не стану! — Малый отодвигался назад, раскидывая листья.

— Назад, твари! — взбеленился Локон, взмахнув луком, но уже слишком поздно. Его голова дёрнулась от нового клокочущего вопля. Не разобрать, откуда он долетел, но на слух — явно из ада.

— Девять Смертей! — донёсся рёв из мрака с другой стороны. Ему показалось, что он заметил среди деревьев тени, может отблески стали. Другие бегущие — справа и слева. Бросают отличные укрытия за брёвнами — ни разу не выстрелив, не обнажив клинка. Когда он повернулся обратно, большинство его парней уже показывало спины. Один даже потерял колчан, зацепившийся за кусты.

— Трусы! — Но поделать Локон ничего не мог. Вождь способен пинком загнать в строй одного-двух пацанов, но когда все они просто встают и удирают — он беспомощен. Глаза заметались по сторонам, выхватывая то одну промелькнувшую полоску, то другую — изломы ветвей и тени изломов ветвей. Девять Смертей мёртв, все об этом знают. Вот только, а что, если нет?

— Я никого не вижу! — руки тряслись, ну и похер, Девять Смертей лишь человек, и стрела убьёт его, точно как и любого другого человека. Просто человек, и от одного человека Локон не побежит, пускай тот и крут, как в рот их ебать. Пускай тикают все остальные, пускай что угодно. — Где он?

— Вон! — прошипел человек в красном капюшоне, касаясь его плеча и показывая за деревья. — Вон там!

Локон поднял лук, всматриваясь во тьму.

— Я не… Ах! — Была обжигающая боль под рёбрами, и он разжал тетиву, стрела бесполезно вкрутилась в землю. Снова обожгла боль, и он опустил взгляд и увидел, что человек в красном капюшоне ударил его ножом. В грудь, по самую рукоять, и рука потемнела от крови.

Локон схватил его за грудки, скручивая рубаху.

— Что… — Но в нём не осталось дыхания закончить вопрос, и, похоже, вдохнуть ещё раз уже не выйдет.

— Прости, — сказал человек, морщась при следующем ударе.

Красная Шляпа коротко огляделся, убеждаясь, что никто сюда не смотрит. Видимо так и есть — ребята Железноглава слишком увлечённо сматывались из рощи вверх по склону, в направлении Детей. И, скорее всего, большинство — в обмараных штанах. Он бы поржал над этим зрелищем, если бы не работа, которая ему только что выпала. Он опустил убитого, ласково потрепав по груди, когда глаза того потускнели, сохранив всё тот же слегка недоумённый, слегка рассерженный вид.

— Прости, что так вышло. — Жестокий конец для человека, всего лишь старательно выполнявшего своё задание. Выполнявшего лучше всех — ведь он оставался, когда все остальные удрали. Но такова война. Порою ты оказываешься в выигрыше, когда хуже делаешь своё дело. Это злое ремесло, и рыдать тут бестолку. Слезы никого не отмоют добела, как говаривала Красной Шляпе его престарелая матушка.

— Девять Смертей! — пронзительно заверещал он, так надсадно и сломленно ужасом, как только сумел изобразить. — Он здесь! Здесь! — Затем он издал вопль, вытирая нож о куртку парнишки, всё еще высматривая среди теней признаки ещё чьей-нибудь нерешительности, но больше таких признаков не было.

— Девять Смертей! — заревел кто-то сзади, не далее чем в дюжине шагов. Красная Шляпа повернулся и встал.

— Можешь передохнуть. Они ушли.

Из теней вынырнуло серое лицо Ищейки, в руке свисал лук со стрелами.

— Как, все что-ли?

Красная Шляпа указал на труп — дело своих рук.

— Почти.

— Кто бы мог подумать? — Ищейка присел рядышком, позади из-за деревьев выползали его парни. — Имя мертвеца делает за тебя всю работу.

— Ага, а ещё хохот мертвеца.

— Колла, возвращайся и передай Союзу — роща свободна.

— Айе. — И один из них помчался, скрываясь в роще.

— Как там дела впереди? — Ищейка перескочил через бревно и подкрался к деревьям, не высовываясь ни на шаг. Он, Ищейка, всегда настороже, всегда бережёт людские жизни. Бережёт жизни обеих сторон. Редкость для боевого вождя, и весьма похвальная, ведь знаменитые песни в основном дудят о выпавших кишках и всём таком прочем. Они присели на корточки в подлеске, в густой тени. Хотелось бы знать Красной Шляпе, сколько они так просидели в тени, в подлеске, во всех промозглых уголках Севера. В общей сумме недели, не меньше. — С виду не очень, да?

— Нет, не очень, — ответил Красная Шляпа.

Ищейка проскользнул вперёд, к опушке, и снова присел за укрытием.

— И отсюда не лучше.

— И так и есть на самом деле, да?

— В общем, да. Но человек живёт надеждой.

Обстановка не была многообещающей. Ещё парочка яблонь, один-два колючих куста, а дальше круто вверх выступал голый бок холма. Несколько беглецов всё ещё преодолевали травянистый склон. Дальше, как только солнце начало проливать свет на мир, проявилась ломаная линия рвов. Выше над ними обветшалая стена, что опоясывала Детей, а ещё выше — сами Дети.

— Само собой, доверху напичканы ребятами Железноглава, — пробормотал Ищейка, как раз озвучивая мысли Красной Шляпы.

— Айе, а Железноглав — хрен упёртый. Прицепится, фиг же его отгонишь — всегда так было.

— Как оспа, — заметил Ищейка.

— Такой же желанный гость.

— Сдаётся, чтобы попасть наверх, Союзу потребуется большее, чем мёртвые герои.

— Сдаётся, маленько живых им не помешает.

— Айе.

— Айе. — Красная Шляпа заслонил глаза ладонью, слишком поздно спохватившись, что заляпает кровью пол-лица. Он приметил громадного детину, стоящего у рва ниже Детей, крича на отставших. Расслышал его рёв. Пусть не слова — но голос говорил о многом.

Ищейка ухмылялся.

— Голосок-то не радостный.

— Не-а, — сказал Красная Шляпа, тоже ухмыляясь. Как говаривала его престарелая матушка, нет слаще музыки, чем стон отчаянья врага.

— Ссыкливые, бля, уебаны! — выбранился Айриг и пнул по жопе последнего из них — идущего, согнувшись и задохшись от подъёма. Тот упал прямо в жижу лицом. По сравнению с тем, что он заслужил — поблажка. Повезло, что он отведал Айригова сапога, а не секиры.

— Уёбищные, бля, ссыкуны! — взвизгнул Выдержка и тоже пнул ссыкуна по жопе, как только тот попытался встать.

— Бойцы Железноглава не бегут! — рявкнул Айриг, ударил ссыкуна ногой в бок и перевернул его.

— Бойцы Железноглава не бегут! — И Выдержка ударил парня по яйцам, когда тот попытался отодвинуться. Боец завизжал.

— Но там, внизу, Девять Смертей! — вскричал другой, с молочно-белым лицом и глазами, широкими, как очко выгребной ямы. Он съёжился от ужаса, прям как маленький. Тревожный бормоток сопроводил это имя, всколыхнув парней, ожидавших за рвом. — Девять Смертей. Девять Смертей? Девять Смертей. Де…

— Нахуй, — прорычал Айриг. — Девять Смертей.

— Айе, — прошипел Выдержка. — Нахуй. Пошёл он на хуй, хуйло!

— Ты его хоть видел?

— Э-э… нет, то есть, сам я нет, но…

— Коль он не сдох, а он сдох, и коль у него есть кости, а у него их нет, пущай приходит сюда. — И Айриг приблизился к бойцу и пощекотал его подбородок шипом на конце своей секиры. — И разбирается со мной.

— Айе! — Выдержка едва не верещал, на висках проступили взбухшие жилы. — Пускай приходит сюда и разбирается с… с ним! С Айригом! Вот так-то! За побег Железноглав велит вас, мудаков, повесить! Как он, сука, Гнутого повесил, и вскрыл ему брюхо за измену, пиздец вам настал, готовьтесь! Готовьтесь, бля, а мы…

— Ты, значит, вот так решил помочь? — перебил Айриг.

— Извиняюсь, вождь.

— Хотите имён? Там, наверху, на Детях, Кайрм Железноглав. А за его спиной, на Героях, Щелкунчик Вирран, и Коль Трясучка, и сам, ети вашу мать, Чёрный Доу, коли на то пошло…

— Там, наверху, — пробормотал кто-то.

— Кто сказал? — взвизгнул Выдержка. — Кто тут пиздеть научился…

— Тот, кто выстоит, — Айриг поднял секиру и потрясал ею при каждом слове, поскольку часто замечал, что секира добавляет остроты даже самым тупейшим доводам, — кто выполнит свою задачу — тот займёт почётное место у костра и своё место в песнях. Тот, кто сбежит с этой самой точки… прекрасно, — и Айриг харкнул на скрючившегося у своего сапога труса, — я не стану беспокоить Железноглава и требовать правосудия. Я предам его топору, и дело с концом.

— С концом! — провизжал Выдержка.

— Вождь. — Кто-то тянул его за руку.

— Не видишь, я тут пытаюсь… — рявкнул Айриг, оборачивась кругом. — Вот же бля.

— Про Девять Смертей - всё, забыли! Идёт Союз.

— Полковник, вы обязаны спешиться.

Винклер улыбнулся. Даже это далось с трудом.

— Не представляется возможным.

— Сэр, в самом деле, сейчас не время геройствовать.

— Ну а тогда… — Винклер окинул взглядом обе стороны многочисленных шеренг, появляющихся из фруктовой рощи. — Когда же время?

— Сэр…

— Чёртова нога не выдержит. — Винклер сморщился, потрогав бедро. Даже тяжесть ладони вызывала мучения.

— С ней серьёзно, сэр?

— Да, сержант, думаю вполне серьёзно. — Он не врач, но будучи двадцать лет военным, хорошо понимал значение вони от перевязки и багровых кровоподтёков вокруг раны. Если честно, этим утром он вообще не ожидал проснуться.

— Пожалуй, вам следует вернуться и показаться хирургу, сэр…

— У меня предчувствие, что сегодня все хирурги будут нарасхват. Нет, сержант, благодарю, но я поспешу. — Винклер рывком поводьев повернул лошадь, беспокоясь, как бы забота этого воина не убавила его храбрости. Ему понадобится вся его храбрость без остатка. — Бойцы Его величества Тринадцатого! — Он вытащил меч и устремил его острие на россыпь камней высоко над ними. — Вперёд! — И здоровой ногой пришпорил коня, понукая его вверх по склону.

Насколько он мог судить, сейчас он был единственным всадником во всей дивизии. Остальные офицеры, включая генерала Челенгорма и полковника Горста, оставили коней в роще и далее продвигались пешком. В конце концов, только полный дурак решит ехать верхом на такой крутой холм, как этот. Только дурак, либо выдуманный герой из книжки, либо мертвец.

Главная нелепица в том, что её даже нельзя было назвать раной. В своё время, столько уже лет назад, он штурмовал Ульриох, и лорд-маршал Варуз навестил его в госпитальной палатке, с глубокой признательностью пожал ему влажную руку и сказал что-то о храбрости. Винклеру потом часто хотелось вспомнить, что. Но ко всеобщему, а более всех к его собственному, изумлению, он выжил. Наверно поэтому-то он и не придал никакого значения царапинке на бедре. А теперь, по всем приметам, она его убьёт.

— Приметы чёртовы, — выдавил он сквозь зубы. Единственное, что он мог поделать — улыбаться сквозь муку. Только так и должно поступать солдату. Он написал все необходимые письма и полагал, что так лучше, чем ничего. Жена всё беспокоилась, вдруг не получится попрощаться.

Закапал дождь. Он почувствовал на лице холодящее пятнышко. Конские копыта поскальзывались в невысокой траве, лошадь фыркала и вскидывалась, сотрясая его ногу и кривя его рот. Потом впереди взмыли стрелы. Великое множество стрел. Потом они, огибая изящную дугу, начали устремляться вниз.

— Ох, чёрт бы побрал. — Он сощурился, и невольно ссутулил плечи, словно шагнул под град из-под крыши. Несколько упало возле него, беззвучно втыкаясь в торф. Он услышал сзади звон и стук — стрелы отскакивали от щитов и доспехов. Услышал вопль, за ним ещё. Стреляют. Попадают в людей.

Будь он проклят, если собирается просто сидеть, и всё.

— Йех! — И Винклер всадил шпоры, морщась, пока конь, пошатываясь, поднимался на холм — существенно оторвавшись от своих людей. Он остановился, шагах, пожалуй, в двадцати от линии противника. Можно было разглядеть, как пристально смотрят вниз лучники, их луки чернели на фоне начинающего снова смурнеть неба, моросящего по шлему Винклера иголочками дождя. Он чудовищно близко. Нелепо простая цель. Мимо него вжикнули стрелы. С великим трудом он повернулся в седле и, закусив губу в ожидании боли, встал в стременах, поднимая меч.

— Воины Тринадцатого! Навались! Вам что, в другую сторону?

Упало несколько солдат — новые стрелы хлестнули по первому ряду, но остальные издали грудной рёв и рванули вперёд, чем-то весьма похожим на бег, что оказалось чертовски замечательным подтверждением их боевого духа — после всего проделанного-то марша.

Винклера проняло странным ощущением в пульсирующей ноге. Он опустил взгляд и, к своему изумлению, увидел стрелу, воткнувшуюся в его омертвелое бедро. Он разразился хохотом.

— Это моё наименее уязвимое место, долбаное мудачьё! — завопил он северянам на валу. Передний из его атакующих воинов уже поравнялся с ним, топоча в гору с диким криком.

Стрела глубоко вошла в шею коня. Он встал на дыбы, и Винклер подскочил в седле, едва-едва не выпустив поводья, что в любом случае оказалось лишней тратой времени, ибо его скакун накренился на бок, подогнулся, рухнул. Раздался страшный гул удара.

Винклер попытался вытрясти дурман из головы. Попытался оглядеться, но застрял, прижатый конём. Хуже того, похоже, при падении он врезался в одного из солдат, и копьё своего пропороло полковника. Сейчас окровавленное острие вылезло из винклерова бедра, как раз под самой кирасой. Он безнадёжно вздохнул. Видать, куда бы ты броню не прицепил, её всё равно не будет там, где надо.

— Что ж такое, — проговорил он, разглядывая высунувшуюся из бедра сломанную стрелу. — Ничего ж себе. — Вроде и не болит, вот ведь странно-то как. Тем не менее, это мог быть и плохой признак. Скорее всего. Повсюду вокруг сапоги колошматили грязь — его люди штурмовали холм. — Так держать, ребята, — слабо взмахнул рукой. Остаток пути им придётся преодолевать без него. Он глянул в сторону рвов — недалеко. Совсем недалеко. Он заметил примостившегося лохматого бородача с наведённым на луком.

— Вот, падла, — проговорил он.

Выдержка выстрелил в пидорка, который только что был на коне. Сейчас он расплющен под конём, и никому уже не опасен, но так, нахрен, бесстрашно выделываться в пределах досягаемости лука Выдержки явно оскорбляло его меткость. Как часто бывает с удачей, удача оказалась ненадёжной мелкой сранью — его подтолкнули под локоть именно тогда, когда он спустил тетиву, и выстрел унёс стрелу высоко в небо.

Он рванул из колчана новую, но тем временем события пошли слегонца в разнос. Слегонца существеннее, чем слегонца. Союз подтянулся к траншее, что они вырыли, и к земляному валу, что они насыпали, и теперь Выдержке хотелось бы, чтобы он копал малость глубже, а кидал землю малость выше, ибо вокруг уже охереть сколько южан, и куда больше ещё в пути.

Парни Айрига топтались на утоптанной земле, кололи сверху вниз копьями, стреляли, как бешеные. Выдержка заметил несколько копий, бьющих и в обратную сторону. Он вытянулся на цыпочках, пытаясь рассмотреть получше, затем резко качнулся, убираясь с дороги Айриговой секиры, промелькнувшей у самого носа. Если взыграла кровь, этот хрен не станет разбираться, кто там угодил под противовзмах.

Один северянин, заплетаясь, шагнул назад. Он уцепился за Выдержку и чуть не свалил на землю, хватаясь за грудь, и кровь бурлила сквозь его разодранную кольчугу. В оставленный им промежуток на валу вскочил союзный, будто бы был, мать его, на пружине. Мразота совсем без шеи, с огромной тяжёлой челюстью и жёсткими бровями, встопорщенными над твёрдыми мелкими глазками. Без шлема, зато всё остальное заковано в поцарапанные латы, в одной руке щит, в другой тяжёлый меч, уже тёмный от крови.

Выдержка отшатнулся, ведь с ним только лук и, так на так, всегдашняя склонность вести бой на почтительном расстоянии. Освободил путь более решительному карлу, чей меч уже шёл к цели. Безшеий, казалось, потерял равновесие, клинок просто обязан был снести ему башку, но одним быстрым движением тот отбил его со стальным лязгом, и взметнулась кровь, и карл завалился вниз лицом. Прежде чем он затих, Безшеий врезал ещё одному, так крепко, что вообще сбил того с ног, перевернул вверх тормашками и сбросил катиться под гору.

Выдержка, цепляясь, отодвигался выше по склону, широко распахнув солёный от чьей-то крови рот, уверенный, что в последний раз смотрит Великому Уравнителю в лицо, и, да, лицо было уродским. Тут сбоку выпрыгнул Айриг, занося за собою секиру.

Безшеий тяжело поехал вниз — великий зубец бабахнул об его щит. Выдержка заухал от смеха, но союзный съехал вниз лишь настолько, насколько подогнулись его колени, и сразу же взметнулся обратно, отбросил от себя громадную тушу Айрига и полоснул его поперёк живота — всё одним движением. Тот зашатался, из-под кольчужной накидки брызнула кровь, глаза вспучились больше от потрясения, чем от боли. Просто не в силах поверить, что его сделали так легко — как не мог поверить и Выдержка. Как человек способен взбежать на такой холм и продолжать двигаться настолько жёстко и настолько быстро?

— Это Девять Смертей! — заскулил кто-то, хотя, мать его, очевидно, никакой это не Девять Смертей. Он просто-напросто наводил точно такую же сучью панику. Ещё карл пошёл на него с копьём и тот обогнул древко — меч рушится вниз и оставляет могучую вмятину посередине карлова шлема, укладывая того вниз лицом, в грязи бестолково мотаются руки-ноги.

Выдержка стиснул зубы, поднял лук, тщательно выверил прицел по безшеему сволочуге, но как только Выдержка отпустил тетиву, Айриг рывком распрямился, одной рукой прижимая окровавленные кишки, а другой — занося секиру. Свезло так свезло: вождь встал как раз на пути стрелы, та впилась ему в плечо, и он захрипел.

Союзный мелькнул глазами вбок, и вместе с ними мелькнул его меч и отхватил Айригу руку по самое некуда, и, почти даже до того, как обрубок начал извергать кровь, клинок хлестнул в обратку и кровавым надрезом распорол ему грудь. Снова в обратку, и рассёк Айригу лицо между носом и ртом, верхние зубы выскочили наружу и посыпались с горы вниз.

Безшеий всё ещё горбился в стойке, спереди помятый щит, сзади меч, здоровенная харя вся в красных точках, взгляд прямой и спокойный, словно рыбак, ждёт когда дёрнется леска. Четверо истерзанных северян, мертвее мёртвого, лежат у его ног, и Айриг, ещё мертвее, плавно валится набок, валится в ров. С тем же успехом он мог быть и Девятью Смертями, этот безшеий хрен — карлы бегут со всех ног, только бы от него убраться. Другие союзные начали подтягиваться с обеих сторон, во множестве перелезать через вал — и теснение назад сменилось бегством.

Выдержка маханул со всеми и с не меньшей прытью. Получил от кого-то локтем по шее, поскользнулся и шлёпнулся мордой в траву, адски прикусил язык, вскарабкался на ноги и побежал дальше. Повсюду орали, вопили. Он бросил за спину один, отчаянный взгляд и увидел как Безшеий срубил бегущего карла, спокойно, как прихлопывают муху. Рядом с ним высокий союзный в сверкающей броне указал обнажённым клинком на Выдержку, крича во весь голос.

— Давай! — ревел Челенгорм, делая взмах мечом в сторону Детей. Чёртов ад, он задыхается. — Наверх! Наверх! — Им надо не упустить момент. Горст на щель приоткрыл врата, и надо навалиться, прежде чем они закроются. — Давай! Вперёд! — Он нагибался, подавая руку выбирающимся из рва, и хлопал их по спине, когда те снова тяжко трогались в гору.

Судя по всему, удирающие северяне навели беспорядок и выше, на известняковой стене, мешали обороняющимся, распространяли панику, позволяя ведущим Челенгорма беспрепятственно взобраться наверх. Как только он обрёл дыхание, то сам последовал за ними, пошатываясь на крутом подъёме. Ему надо спешить.

Тела. Трупы и раненые раскиданы по траве. На него смотрел северянин, обхватив руками окровавленную голову. Союзный солдат молча держался за сочащееся бедро. Солдат, бежавший возле него, вдруг словно икнул и повалился на спину, а когда Челенгорм оглянулся, оказалось — в его лице стрела. Ради него останавливаться нельзя. Только давить вперёд, глотая внезапный всплеск тошноты. Глухой стук сердца и сиплый присвист дыхания притупляли вопли боевых кличей и лязг столкновения стали до нескончаемого шума заунывной погремушки. Сгустившаяся, как на зло, морось превратила утоптанную траву в скользкую гладь. Мир раскачивался и прыгал, весь переполнен людьми бегущими, людьми скользящими и спотыкающимися, вжиканьем стрел, ошмётками травы и грязи.

— Давай, — хрипел он, — вперёд. — Некому его расслышать. Эти команды он отдаёт сам себе. — Давай. — Это его единственный шанс на искупление. Только бы взять вершину. Сокрушить северян там, где они всего сильнее. — Наверх. Наверх. — А там уже всё равно. Он перестанет быть старым собутыльником короля, неумёхой, который в первый же день разбазарил свои войска. Он, наконец, заслуженно займёт своё место. — Вперёд, — сипел он, — наверх!

Он спешил, согнувшись пополам, цепляясь ногтями свободной руки за траву, и так сосредоточился на поверхности под ногами, что стена объявилась перед ним совершенно внезапно. Он выпрямился, неопределённо махнул мечом, не будучи уверен, в чьих она руках — его людей или противника, а также что ему делать при любом из раскладов. Кто-то протягивал вниз руку в боевой перчатке. Горст. Челенгорм, потрясённый лёгкостью, с которой его тянули, перевалил через сырые камни и оказался на плоской вершине отрога. Прямо перед ним стояли Дети. Вблизи намного больше, чем он себе представлял, кольцо грубо стёсаных валунов, чуть выше человеческого роста. Здесь также были тела, но всё-же меньше, чем на склонах внизу. По-видимому, сопротивление оказывали вполсилы, и, в какой-то момент, оно пропало всё разом. Вокруг стояли солдаты Союза, в различных стадиях изнурённого замешательства. Извне, за ними поднимался холм, отлого, до самой вершины. До самых Героев. Плавный скат весь был покрыт отступавшими северянами. В данном случае, скорее организованный отход, нежели разгром — из того, что Челенгорм уяснил, окинув мимолётным взглядом.

На что-то ещё, кроме мимолётного взгляда не было сил. Вне непосредственной опасности его тело обмякло. Он немного постоял, свесив руки на колени. Грудь отяжелела, с каждым вдохом чудесная кираса неприятно сдавливала живот. Проклятая штуковина больше ни хрена не сидит как надо. Никогда ни хрена не сидела.

— Северяне откатываются назад! — прозвенел в ушах Челенгорма чудной фальцет Горста. — Скорее в погоню!

— Генерал! Мы должны перегруппироваться. — Один из дивизионного штаба, доспехи в каплях росы. — Мы далеко оторвались от второй волны. Чересчур далеко. — Он жестом указал в сторону скрытого усиливающимся дождём Осрунга. — И конница северян атаковала Старикский полк, те увязли справа от нас…

Челенгорму удалось подтянуться и выпрямиться.

— Адуанские добровольцы?

— Всё ещё в роще, сэр!

— Мы удаляемся от подмоги… — вторил другой.

Горст сердито отшил их взмахом, голосок-дудочка нелепо контрастировал с его кроваво-пятнистым обличьем. Он даже нисколько не казался задохшимся.

— В задницу подмогу! Дело пошло, продолжим!

— Генерал, сэр… полковник Винклер погиб, люди устали, мы должны приостановиться!

Челенгорм уставился на вершину, закусив губу. Ловить момент или обождать поддержки? Он рассмотрел копья северян на фоне затемнённого неба. Оживлённое, в красных крапинках, лицо Горста. Чистые, встревоженные лица своих штабных. Он поморщился, посмотрел на пригоршню тех бойцов, что сейчас при нём, и покачал головой.

— Мы немного побудем здесь, подождём подкреплений. Упрочим нашу позицию и наберёмся сил.

У Горста появилось выражение лица мальчишки, которому сказали — в этом году щенка у тебя не будет.

— Но, генерал…

Челенгорм положил руку ему на плечо.

— Я разделяю вашу тягу, Бремер, поверьте, но не все могут бежать без остановки вечно. Чёрный Доу подготовился, он хитёр, и этот отход мог быть лишь уловкой. Я не хочу, чтоб он оставил меня в дураках во второй раз. — Он присмотрелся к небу — тучи над ними неумолимо наливались гневом. — Погода против нас. Как только мы наберём численность, обязательно наступаем. — По идее, ждать не долго. Солдаты уже текли рекой через стену, плотно закупоривая каменный круг.

— Где Реттер?

— Здесь, сэр, — отозвался парнишка. Он выглядел бледным и испуганным, как, впрочем, и все они.

При виде него Челенгорм улыбнулся. Перед ним, несомненно, стоял герой.

— Играй сбор, мальчуган, и готовься к скорому наступлению…

Им нельзя лезть очертя голову, но также нельзя позволить перехватить инициативу. Это их единственный шанс на искупление. Челенгорм жадно уставился на Героев под перезвон дождя по шлему. Совсем-совсем близко. Последние северяне ползли по склону к вершине. Один приостановился, оглядываясь назад сквозь капли дождя.

Железноглав хмуро глядел назад, на Детей, уже кишащих союзными солдатами.

— Блядь, — прошипел он.

Его ранило так поступать. Его имя добыто в боях и полито кровью, ибо он никогда не сдавал своих позиций, но в боях, обречённых на поражение, ему бы его не добыть. Он не собирался вставать против мощи Союза с одними только собственными людьми, чтобы потом другие высморкали носы и сказали — Кайрм Железноглав умер храбро. Нет у него желания пойти по стопам Белобокого иль Малорослика со Стариком Йолем. Все они умерли храбро, и кто теперь, в наши дни, поёт об этих бедолагах?

— Назад! — утробно ревел он последним своим, ведя их промеж натыканных кольев вверх, к Героям. Стыдно показывать спину врагам, но лучше взгляды в спину, чем копья в грудь. Если Чёрному Доу охота драться за этот никчемный холм и эти никчемные камни, пускай повкалывает сам, своими никчемными руками.

Хмурясь, он побрёл в гору под разошедшимся дождём, в проём во мшистой стене, что окаймляла Героев. Он шёл не спеша, расправив плечи и подняв голову, надеясь, что народ подумает, что всё так и задумывалось, и он нисколечки, не позорно, не струсил…

— Так, так, так. Это кто ж у нас оказывается удрал от Союза, неужто Кайрм Железноглав? — Кто же, как не Глама Золотой, надутое членище, с большой, пухлой улыбкой на большом, опухшем лице, облокачивался на один из громадных камней.

Мёртвые, как же Железноглав ненавидел эту гниду. Эти большие, надутые щёчки. Усы, точно пара жёлтых слизней, над жирной верхней губой. При встрече с ним кожа Железноглава покрывалась мурашками. От вида этого воображалы ему хотелось вырвать себе глаза.

— Отходим назад, — прорычал он.

— Показываем зад — вот как я бы это назвал.

Раздалась пара хохотков — и оборвалась, когда Железноглав двинулся вперёд, ощерив зубы. Золотой осторожно шагнул назад, сузившиеся глаза рыскнули на обнажённый меч Железноглава, рука, приходя в готовность, опустилась на собственную секиру.

Затем Железноглав остановился. Он добыл себе имя не тем, что позволял гневу водить себя за нос. Существует правильный способ сводить счёты, и подходящее время, и оно не сейчас — в равных условиях, на виду у всевозможных свидетелей. Нет. Он выждет своего часа и обеспечит себе удовольствие наверняка. Поэтому он вымучил улыбку.

— Не все достигли твоих высот храбрости, Глама Золотой. Не спорю, нужны кости, чтоб как ты, своей собственной харей, суметь избить чей-то кулак.

— Я-то хотя бы сражался, чё, нет, блядь? — огрызнулся Золотой, вокруг него ощетинились его карлы.

— Если можно назвать сражением, когда кто-то просто падает с лошади и бежит, сломя голову.

Очередь Золотого щерить зубы.

— Давай, расскажи мне, как бегут сломя голову, трусливый…

— Хорош! — Слева от Чёрного Доу стоял Кёрнден Утроба, справа — Коль Трясучка, позади — Щелкунчик Вирран. А ещё — целая толпа карлов: тяжело вооружённых, тяжёло потрёпанных былыми боями и с тяжелой злобой на лицах. Дружина наводила страх — но лицо Чёрного Доу было страшнее. Он окостенел от ярости, глаза выперли и набухли так, словно готовы лопнуть. — Значит, вот что в наши дни сойдёт за названных? Два больших громких имени, а под ними-то — два сосунка с глазами на мокром месте? — Доу свернул язык и смачно плюнул в грязь между Железноглавом и Золотым. — Рудда Тридуба был упрям, как хер, а Бетод был хитёр, как хер, а Девять Смертей был злобен, как хер, о том ведают мёртвые. Но я тоскую по тем временам. Вот те — были мужики! — Последнее слово он проревел Железноглаву в лицо, брызжа слюной и заставляя всех содрогнуться. — Они говорили — они, в рот вас ебать, делали!

Железноглав решил, что сейчас лучше всего предпринять второе срочное отступление. И не отводил глаз от оружия Чёрного Доу — на случай, если понадобится отступать ещё более срочно. На этот бой он стремился не больше того, с Союзом. Даже меньше, если уж на то пошло, но, на счастье, Золотой не устоял перед искушением сунуть свой сломанный нос.

— Я с тобой, вождь! — вякнул он. — С тобой везде и всюду!

— Серьёзно? — Доу повернулся к нему, презрительно оттопыривая губу. — Ох, ебутся ж кони, как же мне повезло! — И он оттолкнул плечом Золотого и повёл своих людей к стене.

Когда Железноглав обернулся, то увидел, что Кёрнден Утроба буравит его взглядом из-под седых бровей.

— Что? — огрызнулся он.

Утроба продолжал всё также буравить взглядом.

— Сам знаешь что.

Он покачал головой, оттерев на ходу Железноглава и Золотого. Как на боевых вождей, на этих двух без слёз не взглянешь. Как на мужчин, по правде говоря, тоже — вот только Утроба видывал и похуже. Самовлюблённость, трусость и жадность нисколько не удивляли его в последнее время. Вот такие вот настали времена.

— Два ёбаных слизняка! — Доу шипел под дождём, когда Утроба подошёл к нему. Он вонзил когти в известняковую кладку, расшатал и выдрал камень, и стоял, играя всеми мышцами. Беззвучно шевелились и кривились губы, как будто бы он не знал — запустить ли булыжник вниз с горы, вдолбить ли его в чей-то череп, а то и вовсе разбить им собственное лицо. Под конец он недовольно заворчал и беспомощно положил камень обратно на стену. — Стоило б их убить. Может, так и сделаю. Может, так и сделаю. Сожгу, нахуй, обоих.

Уторба вздрогнул.

— Не знаю, будут ли они гореть в такую погоду, вождь? — Он рассмотрел Детей за пеленой дождя. — И, по-моему, скоро убийств хватит на всех. — Численность Союза там, внизу — наводила ужас, и, насколько он мог разобрать, они строились боевым порядком. Собирали шеренги. Полным-полно плотно сомкнутых шеренг. — Похоже, выступают.

— С чего им мешкать? Железноглав постарался, приветил тварей. — Доу гневно засопел и фыркнул, точно бык готовый ринуться в бой, на сырости курилось дыхание. — Можно решить, что вождём быть легко. — Он поразминал плечи, будто цепь давила на них чересчур тяжко. — Но это как тащить на себе по грязи блядскую гору. Тридуба говорил мне. Говорил — каждый правитель остаётся один.

— Позиция по-прежнему наша. — Утроба посчитал, что лучше свернуть в положительную сторону. — И дождь нам поможет.

Доу лишь понуро рассматривал пустую ладонь, разводя пальцы.

— Стоит их раз окровавить…

— Вождь! — Какой-то боец пробивался сквозь толпу промокших карлов, плечи его куртки потемнели от сырости. — Вождь! На Долгорукого в Осрунге круто давят! Они за мостом, бои на улицах, нужно, чтоб кто-то оказал ему… Гах!

Доу схватил его за шкирку, грубо рванул вперёд и наставил лицом в сторону Детей, где копошилась жирная куча союзных. Совсем как муравьи на разорённом муравейнике.

— Видать, у меня тут дохуя лишнего народу без дела? Ну? Как считаешь?

Боец сглотнул.

— Нет, вождь?

Доу пихнул его, спотыкающегося, обратно, и Утроба успел выбросить руку и поймать его, пока тот не упал.

— Передай Долгорукому держаться изо всех сил, — бросил через плечо Доу. — Может, по ходу дела вышлем кое-какую подмогу.

— Передам. — И боец шустро метнулся назад и вскоре пропал в толчее.

Герои окутало необычной, похоронной тишиной. Лишь разрозненные бормотки, приглушённый звон амуниции, мягкое мерное постукивание дождя по металлу. Внизу, на Детях, кто-то затрубил в рожок. Скорбный напев, казалось, выплывал прямо из дождя. А может, напев был как напев, а скорбным был сам Утроба. Гадая, кто из всех этих людей, до того как сядет солнце, убьёт, а кто — сам будет убит. Гадая, которым из них Великий Уравнитель уже положил на плечо свою холодную руку. Гадая, положил ли ему. Он закрыл глаза и пообещал себе, что если выберется отсюда живым, то уйдёт на покой. Точно также как дюжину раз прежде.

— Похоже, пора. — Чудесная протягивала руку.

— Айе. — Утроба принял её, и пожал, и посмотрел ей в лицо — её скулы тверды, щетинистые волосы черны от влаги, вниз от виска белела полоска шрама. — Не умирай, угу?

— Пока не собиралась. Держись рядом, постараюсь заодно не дать умереть и тебе.

— Замётано. — И все они хватали друг друга за руки и шлёпали друг друга по плечам — последний миг товарищества перед кровопролитием, когда ты чувствуешь себя связанным с ними теснее, чем с собственной семьёй. Утроба сцеплял руки с Потоком, и Скорри, и с Дрофдом, и даже с Трясучкой, и начал выискивать среди чужих рук громадную лапищу Брака, а потом до него дошло, что тот лежит позади них, под слоем дёрна.

— Утроба. — Весёлый Йон, и по его жалобному виду ясно, зачем он пожаловал.

— Айе, Йон. Я им скажу. Знаешь же, что скажу.

— Знаю. — И они пожали руки, и у Йона уголок рта свело судорогой, что могло означать улыбку. Всё это время Ручей просто стоял, тёмные волосы налипли на бледный лоб. Стоял и смотрел в сторону Детей так, словно смотрел в никуда.

Утроба взял ладонь парня и стиснул.

— Просто делай что надо. Стой со своей командой, стой со своим вождём. — Он слегка придвинулся. — Не дай себя убить.

Ручей вернул рукопожатие.

— Айе. Спасибо, вождь.

— Где Вирран-то?

— Отриньте страх! — И он подошёл сквозь дождь и безрадостную толпу, растолкав всех плечами. — Вирран из Блая средь вас!

По каким-то лишь себе понятным причинам он снял рубаху совсем и стоял средь них голый по пояс, с Отцом Мечей на плече.

— Клянусь мёртвыми, — присвистнул Утроба. — Ё-моё, с каждым разом ты одет всё легче.

Вирран запрокинул голову и проморгался под дождём.

— В такой ливень я рубах не ношу. Мокрая рубашка мне соски натирает.

Чудесная покачала головой.

— Что только не служит загадочности геройского обличья.

— Есть такое. — Вирран хмыкнул. — А что, Чудесная? Тебе мокрая рубашка не натирает соски? Отвечай же.

Она пожала ему руку.

— Свои соски береги, Щелкунчик. Я-то со своими управлюсь.

Всё вокруг стало отчетливым. Застывшим и тихим. Доспехи, с переливами от разводов. Меха, сырые и свалявшиеся. Ярко раскрашенные щиты в каплях влаги. Перед Утробой вспыхивали лица. Ухмыляющиеся, строгие, лихие, напуганные. Он вытянул руку, и Вирран накрыл её своей, лыбясь всеми зубами.

— Готов?

У Утробы всегда отыщутся сомнения. Он их ел, ими дышал, с ними жил двадцать лет, а то и больше. Без этих тварей едва ли проводил хоть минутку. Каждый день, с тех пор, как схоронил братьев. Но теперь сомненьям не время.

— Я готов. — И он вытащил меч, и взглянул вниз, на союзных воинов, громоздивших сотни за сотнями, расплывавшихся под дождём в пятна, кляксы и сполохи красок. И он улыбнулся. Может быть, Вирран прав, и человек по-настоящему живёт лишь тогда, когда встаёт лицом к лицу со смертью. Утроба поднял меч высоко-высоко, и разнёсся его вой, и все вокруг делали то же самое.

И ждали приближение Союза.

Солнце должно было быть где-то сверху, да только ни за что не разберёшь, где именно. Сгустились гневные тучи, и свет всё также был беден. То бишь, определённо, нищ. Насколько мог судить капрал Танни, и, отчасти, к его удивлению, никто не тронулся с места. Шлемы и копья до сих пор выступали над видимым ему отрезком стены, время от времени двигаясь, но нисколько не резво. Атака Миттерика шла полным ходом. Уж это им было слышно. Но на их всеми забытом участке битвы северяне выжидали.

— Они всё там? — спросил Уорт. Большинство народа перед боем накладывает себе в портки. Уорт был уникален. В его случае ожидание боя оказалось единственным средством достичь обратного.

— Всё там.

— Не выходят? — пискнул Желток.

— Если они бы вышли, вышли б и мы, ага? — Танни ещё раз присмотрелся в трубу. — Нет. Не выходят.

— Я слышу шум битвы? — пролепетал Уорт, когда порыв ветра перенёс через речушку отголосок свары людей, лошадей и металла.

— Он самый, либо где-то повздорили на конюшне. Думаешь, на конюшне чего-то не поделили?

— Нет, капрал Танни.

— Вот и я так думаю, нет.

— Так что там происходит? — спросил Желток. На подъёме показалась лошадь без всадника. С растрёпанными по бокам стременами, она рысью бежала к воде, затем остановилась и принялась пощипывать травку.

Танни опустил трубу.

— Если честно, точно не знаю. — Дождь стучал по листьям со всех четырёх сторон.

Вытоптанный ячмень усеивали мёртвые и умиравшие лошади, мёртвые и умиравшие люди. Они грудились громадным, кровавым клубком перед Кальдером и украденными штандартами. Не далее чем в десяти шагах трое карлов переругивались, вытаскивая свои копья, вместе пронзившие одного и того же союзного всадника. Нескольких ребят пошустрее отправили собирать стрелы. Ещё парочка не устояла и залезла в третью яму — первее всех пройтись по тамошним телам, и Белоглазый вопил, чтобы они возвращались в строй.

Союзная конница сошла на нет. Отважный, но глупый натиск. По мнению Кальдера, эти две черты частенько идут рука об руку. Усугубляя положение, после первого провала они предприняли вторую попытку, столь же роковую. Около шести десятков перескочили третью яму справа, сумели взять Клейлову стену и убить нескольких лучников, прежде чем расстреляли и закололи копьями их самих. Всё тщетно, как насухо вытирать пляж. Вот в чём беда с гордостью, отвагой и прочими стиснув-челюсть-добродетелями, о которых обожают пиликать барды. Чем больше их у тебя, тем вероятнее ты окажешься на дне штабеля мёртвых тел.

Весь успех, коего добились храбрейшие из храбрецов Союза, заключался в подъёме настроения у воинов Кальдера — наибольшем с той поры, когда Бетод правил Севером. И те давали об этом понять Союзу сейчас, когда выжившие тащились верхом или хромали пешком, а то и ползли — обратно, к себе в расположение. Бойцы приплясывали, стучали в ладоши, улюлюкали под мокрелью. Трясли друг другу руки, молотили по спинам, и звонко чокались щитами. Славили имя Бетода, и имя Скейла, и даже изредка упоминали Кальдера, что было весьма отрадно. Боевое товарищество, кто бы мог подумать? Он обвёл своих парней улыбкой, и пока те радостно кричали ему и потрясали оружием, вытянул меч и взмахнул им в ответ. Интересно, поздно ли уже помазать клинок чуточкой крови, раз у него, не сказать, чтобы вышло им помахать. Крови-то вокруг полно, и наврядли её хватятся прежние владельцы.

— Вождь?

— А?

Бледный Призрак показывал пальцем на юг.

— Возможно, ты захочешь снова расставить их по местам.

Дождь усиливался, пухлые капли оставляли на земле тёмные пятна, отскакивали от доспехов живых и мёртвых. К югу над полем битвы растянуло мглистую темень, но за бесцельно бродящими безвсадничными лошадьми и ковылявшими обратно к Старому мосту безлошадными всадниками, Кальдеру почудилось, как в ячмене движутся некие очертания.

Он отгородил глаза ладонью. Всё чётче и чётче проявляясь из дождя, призраки обретали плоть и металл. Союзная пехота. Слита в единые громады, мерно топает вперёд тщательно выверенными, грамотно упорядоченными, ужасающе целеустремлёнными шеренгами. Высоко вздымаются древки, флаги мёртво висят под дождём.

Люди Кальдера их тоже заметили, и издёвки победителей вмиг стали воспоминанием. Лающие голоса названных звенели сквозь дождь, безжалостно расставляя всех по местам, позади третьей ямы. Белоглазый сортировал легкораненных — воевать в резерве и затыкать дыры. Интересно, прикинул Кальдер, не придётся ли ещё до заката дня затыкать дыры в нём. Судя по всему, насчёт этого можно было биться об заклад.

— Полагаю, ты не прячешь в загашнике новые хитрости? — спросил Бледный Призрак.

— Не совсем. — Если тикать, как ошпаренный, не в счёт. — А ты?

— Только одну. — И старый воин бережно обтёр тряпочкой кровь со своего меча и поднял его.

— А. — Кальдер взглянул на собственное чистое лезвие, сверкавшее дождевыми каплями. — Такую.

— Ни хрена не вижу! — прошипел отец Финри, делая шаг вперёд и снова вглядываясь сквозь подзорную трубу, в целом, с не лучшим результатом, чем прежде. — А вы?

— Никак нет, сэр, — бессмысленно буркнул кто-то из его штаба.

В звенящей тишине они следили за преждевременным броском Миттерика через поле. Потом, когда по долине поползли первые лучи, за началом наступления Челенгорма. Потом начало лить. Сперва справа от них за серой завесой исчез Осрунг, затем слева — Клейлова стена, затем Старый мост и безымянный постоялый двор, где вчера чуть не погибла Финри. А теперь, даже отмели превратились в смутно припоминаемых призраков. Все стояли молча, замерев в тревоге, изо всех сил прислушиваясь к отзвукам, периодически пробивавшимся на самом краю слышимости. Исходя из теперешней видимости, с таким же успехом там и вовсе могло не быть никакого сражения.

Отец отмерял шаги туда-обратно, теребя пальцами пустоту. Подступил к ней, не сводя глаз с беспросветной серости и пробормотал.

— Порою кажется, что в мире нет никого беспомощней главнокомандующего армией на поле боя.

— А как же тогда его дочь?

Он натянуто улыбнулся.

— А как ты?

Она подумала, не улыбнуться ли в ответ — и не стала.

— Хорошо, — солгала она, и совершенно неумело. Кроме всамделишной боли в шее — при каждом повороте головы, в руке — при каждом вращении кистью, и на коже черепа — постоянно, её изводил беспрерывный, беспросветный, тоскливый гнёт. То и дело она вздрагивала, озираясь, будто скряга в поисках кошелька, при этом без малейшего представления, что же она ищет. — Тебе лучше беспокоится о более важных вещах…

Как бы подтверждая её мысль, он уже отошёл встречать гонца, скачущего к их сараю с востока.

— Есть новости?

— Полковник Брок докладывает, что его люди приступили к штурму моста в Осрунге! — Значит, Хэл в бою. Само собой, во главе, командует в первых рядах. Она, в своих одеждах, почувствовала себя вспотевшей сильней, чем до этого — влага под Хэловым плащом сливалась с влагой сочащейся сверху в единое, бурно растущее раздражение. — Одновременно с ним, полковник Бринт возглавил атаку на дикарей, которые вчера… — Его глаза неуверенно скользнули к Финри. — На дикарей.

— И? — настойчиво спросил отец.

— Это всё, лорд-маршал.

Он скорчил гримасу.

— Благодарю. Пожалуйста, доставьте дальнейшие известия, как только выпадет возможность.

Гонец отдал честь, развернул коня и галопом кинулся в дождь.

— Несомненно, ваш муж чрезвычайно отличится при штурме. — Байяз оперся подле неё на посох, лысина сверкала от мороси. — Командует в первых рядах, в духе Гарода Великого. Герой нашего времени! Я всегда питал величайшее восхищение к людям такой закалки.

— Может вам стоит попробовать самому.

— О, пробовал. В молодости я загорался, что твой трут. Но неутолимая жажда опасности не уместна под старость. От героев есть своя польза, но кто-то им должен указывать правильный путь. И прибираться за ними. Они непременно исторгнут у публики глас восторга, но оставят за собой настоящий бардак. — Байяз задумчиво погладил живот. — Нет, мне к лицу скорее чашка чая в заднем ряду. Пусть люди вроде вашего мужа срывают овации.

— Вы столь великодушны.

— Мало кто с вами бы согласился.

— Кстати, где-же ваш чай?

Байяз насупился на пустую ладонь.

— У моего слуги… этим утром более важные поручения.

— Разве может быть что-то важнее потакания вашим капризам?

— Ох, мои капризы выходят далеко за пределы чайника…

Из дождя эхом отозвался цокот копыт, одинокий всадник прогарцевал к ним с западной тропы, все напряглись, затаив дыхание, при виде хмурого лица проступившего из полумрака.

— Фельнигг! — выпалил отец Финри. — Что происходит слева?

— Миттерик распрекрасно отправился в бой с половиной войск! — забурлил Фельнигг, соскакивая с седла. — Послал кавалерию в темноте по ячменному полю! Чистейшее, мать его ети, безрассудство!

Зная взаимоотношения между этими двумя, Финри подозревала, что Фельнигг внёс собственный вклад в этот крах.

— Мы видели, — выдавил не разжимая губ отец, не иначе придя к подобному же умозаключению.

— Этого человека необходимо разжаловать!

— Может позже. Каков итог?

— Итог… был всё ещё неясен, когда я выехал.

— Значит у вас нет ни малейшей идеи, что там сейчас происходит?

Фельнигг открыл рот, а потом закрыл его.

— Мне показалось наилучшим сразу же возвратиться…

— И доложить мне о том, что Миттерик совершил ошибку, вместо сведений о её последствиях. Благодарю полковник, но я и так уже щедро снабжён незнанием. — И, прежде чем Фельнигг сумел вставить слово, отец повернулся спиной, шагая по откосу холма, снова бесплодно глядя на север. — Нельзя было их слать, — услышалось ей сквозь шлепки шагов, когда он проходил рядом. — Ни за что нельзя было слать.

Байяз вздохнул, этот звук штопором царапнул её вспотевшие плечи.

— Глубочайше сочувствую вашему отцу.

Финри заметила, что её восхищение Первым из магов со временем неуклонно тает, тогда как неприязнь лишь усиливается.

— Неужели, — произнесла она тем же тоном, каким можно было сказать «заткнись» — и с тем же смыслом.

Если Байяз и воспринял это, виду он не подал.

— Какая жалость, что нам не видно издалека, как сражаются простые люди. Просто бесподобно с высоты наблюдать за битвой, а эта, даже с моим опытом, одна из крупнейших. Но погода ни перед кем не в ответе. — Байяз улыбнулся неумолимо мрачнеющим небесам. — Настоящая буря! Ну и драма, а? Есть ли лучший аккомпанемент лязгу оружия?

— Вы вызвали её сами, чтобы создать нужный настрой?

— Хотелось бы мне обладать такой силой. Только представьте — при любом моём появлении раздавался бы гром! В Древние дни мой учитель, великий Иувин, мог словом обрушить молнию, жестом повернуть реку вспять, мыслью навести морозный иней. Такова была мощь его Искусства. — И он широко раскинул руки, подставил лицо под дождь и воздел небесным хлябям свой посох. — Но это было так давно. — Его руки упали. — В наши дни ветры дуют, куда захотят сами. Как и битвы. А нам, кто остался, приходится действовать в более… обходной манере.

Новый цокот, и взъерошенный молодой офицер лёгким галопом вынырнул из мглистой мути.

— Докладывайте! — оглушительно повысив тон, потребовал Фельнигг.

Финри задумалась, как он сумел так долго продержаться с ненабитой мордой.

— Отряды Челенгорма вымели противника из рощ, — задыхаясь, ответил гонец, — и в быстром темпе форсируют склон!

— Насколько они уже продвинулись? — спросил отец Финри.

— Когда я видел их в последний раз, они приближались к меньшим камням. К Детям. Но сумели ли они их взять или нет…

— Сопротивление упорное?

— Усиливается.

— Когда вы покинули их?

— Я скакал со всей прыти, сэр, так что полагаю, около четверти часа назад.

Отец Финри оскалил зубы под ливнем. Контур холма, на котором стояли Герои выделялся лишь чуть более тёмной помаркой на сплошном сером занавесе. Для неё его мысли не тайна. В настоящий момент они доблестно завоевали вершину, либо наступают в яростной схватке, либо откатились назад ценой большой крови. Все или никто, живы или погибли, победители или побеждённые. Он развернулся на каблуках.

— Седлайте коня!

Самоуспокоенность Байяза сдуло, точно огонёк свечи.

— Я бы высказался против. Там, внизу, вам нечего делать, маршал Крой.

— Тут, наверху, мне нечего делать уж точно, лорд Байяз, — отрубил отец, проходя мимо него к конюшне. За ним потянулся штаб с несколькими охранниками, Фельнигг во все стороны огрызался приказами. Ставка внезапно ожила кипучей суматохой.

— Лорд-маршал! — воскликнул Байяз. — Полагаю это немудрым!

Отец даже не обернулся.

— Тогда, будьте любезны, оставайтесь здесь. — И он сунул в стремя сапог и сел на коня.

— Клянусь мёртвыми, — прошелестел Байяз самому себе.

Финри тошнотненько улыбнулась.

— Кажется, вы ещё можете оказаться на передовой. Может, даже своими глазами увидите, как сражаются простые люди.

Не похоже, будто Первый из магов развеселился от этих слов.

— Идут!

Ручей и сам владел обстановкой настолько, чтобы это понять, но на Героях такая плотная давка, что больше ему ничего нельзя было разобрать. Мокрые меха, мокрые доспехи, под дождём блестят клинки, с угрюмых лиц стекает вода. Сами камни — зыбкие тени, призраки за зубчатым лесом копий. Моросистый шелест капель по металлу. Звон и лязг оружия отражаются от склонов, боевые кличи приглушает ливень.

Толпу всколыхнуло великим всплеском, и Ручья приподняло над землёй, пихнуло в никуда, вывалило в кучу теснящихся, толкающихся, орущих воинов. Несколько мгновений у него заняло осознание, что это свои, но оттуда во все стороны тыркалось столько острых клинков, что не требовалось союзных, чтобы насадить на них твои яйца. Ведь не союзным же мечом убили Терпилу?

Кто-то дал ему локтём по голове, и он покачнулся, получил от кого-то опять и упал на колени, тяжёлый сапог вмял его ладонь в грязь. Подтянулся наверх, цепляясь за щит с драконьей головой — очевидно, крайне радуя его хозяина. Бородатый мужик зло заревел на него. Гул битвы нарастал. Люди протискивались, чтобы оказаться поближе к ней — или наоборот подальше. Воины зажимали раны, проливали кровь, розоватую под дождём, потрясали оружием — со всех стекает вода, все обезумели от страха и ярости.

О, мёртвые, ему хотелось сбежать. Не понятно, плачет он или нет. Одно ясно — больше падать нельзя. «Стой со своей командой», вот что сказал Утроба, ну же? Стой со своим вождём. Он обратился к буре и захлопал глазами — на миг всплеснулся промокший штандарт Чёрного Доу. Он понимал, что Утроба должен быть рядом. Поспешил туда, промеж дрыгающихся тел, сапоги проскальзывали в развороченном дёрне. Вроде бы промелькнуло сварливое лицо Дрофда. Послышался рёв, и к нему устремилось копьё. Не так и быстро. Он сдвинул голову вбок, так далеко, насколько сумел, вытягиваясь всем, чем только мог и острие прошло рядом с его ухом. В другое ухо кто-то взвизгнул и навалился на него, обдавая плечо теплом. Хрип и клёкот. Вдоль всей руки горячо и мокро. Он поперхнулся, извиваясь плечами, стряс с себя труп, скатил его вниз, в грязь.

Ещё один всплеск в толпе, и Ручья, потащило вскользь, влево. Пытаясь устоять, он раскрыл рот от усилий. Тёплый дождь проводил по щеке дорожки, человек впереди вдруг рыскнул в сторону, и он заморгал, глядя на открывшееся пустое место. На полоску грязи, с беспорядочно раскиданными телами, сломанными копьями и лужами, в которые впивался дождь.

И на то, что находилось на другой её стороне. На врага.

Доу что-то проревел через плечо, но Утробе не удалось его расслышать. Разве можно вообще расслышать хоть что-то в шипении дождя и гуле хриплых голосов, громких, как сама буря. Поздно отдавать приказы. Для всех настало время держаться уже полученных, верить, что свои сделают как надо, и драться. Показалось, он вроде заметил движение рукояти Отца Мечей промеж копий. К своей бы ему дюжине. Встать бы за свою команду. Зачем он ответил «да» и сделался вторым у Доу? Может потому, что был им у Тридубы и ему отчего-то вздумалось, раз он займёт своё прежнее место, то и весь мир станет таким как прежде? Старый дурак ловит призраков. Что было — прошло. Жениться бы ему на Кольвен, когда была возможность. Ну, хотя бы сделать ей предложение. Дать возможность и ей — послать его на три буквы.

И он закрыл глаза. Вдохнул прохладный, сырой воздух.

— Надо было остаться плотником, — прошептал он. Но тогда меч казался выбором простого пути. Чтобы обрабатывать дерево потребны все виды орудий — резцы и пилы, топоры большие и маленькие, молотки и гвозди, отвесы и шила. Чтоб стать убийцей надо лишь два. Клинок и желание. Вот только в своём желании Утроба, похоже, уже разуверился. Он крепко стиснул в кулаке рукоятку. Рёв битвы нарастал всё громче и громче, сливаясь с рёвом собственного дыханья, с рёвом собственного, рвущегося наружу, сердца. Выбор сделан. И он стиснул зубы и рывком распахнул глаза.

Толпа разошлась надвое, точно древесина по волокну, и из промежутка вырвался Союз. Один налетел на Утробу, прежде чем он успел сделать взмах, щиты сцепились, башмаки разъезжались в грязи. Промельк озлобленного лица, удалось наклонить щит и въехать железной кромкой в нос, обратно и вверх, скуля, захлёбываясь. Тяня за лямку щита со всей силы, вонзая его, пыряя им, рыча и плюясь им, вминая его во вражескую башку. Щитом задел застёжку шлема, почти сорвал его. Утроба попытался высвободить меч, рядом хлестнул клинок и вырвал у противника громадный кусок лица. Утроба проскользил по грязи, потеряв опору.

Чёрный Доу раскрутил секиру и вогнал её шип в чей-то шлем, вбивая по самое топорище. Оставил её в черепе трупа, когда тот раскинув руки опрокинулся навзничь.

Перемазанный жижей северянин сплёлся воедино с копьём — рука заломилась за древко, бесполезно вертится боевой молот. В его лицо вцепилась ладонь — силой задирает голову вверх, а глаза неотрывно таращатся вниз, на пальцы.

На Утробу пошёл союзный солдат. Зацепился ногою за что-то и припал на колено в слякоть. Утроба с глухим стуком врезал ему по затылку, проминая шлем. Врезал снова, тот упал, раскинув руки. Врезал снова и снова, вколачивая его лицо в грязь, изрыгая проклятья.

Трясучка, улыбаясь, грохнул кого-то щитом, дождь разрисовал его непомерный шрам ярко красным, подобно свежей ране. Война всё выворачивает наизнанку. Люди, от которых в мирное время веет угрозой, становятся и надеждой, и опорой, как только засверкает сталь.

Какой-то труп задевали ногами и переворачивали, со спины на живот и обратно. Струйка крови завивалась в грязной воде, под дождевыми пузырями. Отец Мечей размашисто опустился и расколол кого-то, как долото раскололо бы деревянного человечка. Утроба опять пригнулся за щитом, когда тот окатило кровью, омыло дождём, моросью капель.

Копья били во все стороны, наудачу — торопливая, бойкая неразбериха. Один наконечник нехотя скользнул по дереву, а потом юркнул в ладонь и сквозь неё, пригвождая руку к груди и толкая в жижу под ногами. Боец тряс головой, нет, нет, шарил по древку другой рукой, пока его топтали безжалостные сапоги.

Утроба щитом отвёл от себя кончик копья, в ответ сделал выпад мечом, кому-то попал под скулу, тот дрыгнул головой, потоком прорвалась кровь — и, падая, он издавал плавный гудящий звук, как будто запевал привычную песню.

Позади него показался офицер Союза в самой распрекраснейшей броне, которую Утроба вообще когда-либо видел, сплошь в гравировке золотых узоров. Он бестолково лупил запачканным грязью мечом, противостоя Чёрному Доу, и умудрился отбросить того на колени. Стой со своим вождём. Взревев, Утроба шагнул вперёд, башмак грохнул молотом по луже, взметая грязную воду. Не раздумывая рубанул поперёк чудесной кирасы, кромка меча прочертила блестящий желобок по всей искусной работе, пошатнув её обладателя. Снова вперёд, союзный стал поворачиваться, укол. Клинок Утробы скребнул по нижнему краю доспеха, на всю вошёл в тело офицера и вынес того назад. Утроба пытался совладать с рукоятью, горячая кровь липла к ладони, ко всей руке. Придерживал этого мужика, чтоб стоял прямо, налегая, выкручивая из него меч. Они качались в безумных обнимашках, посреди грязищи. Лицо прижато к щеке Утробы, скубит щетина, дыханье скрежещет прямо в ухо, и Утроба сообразил, что никогда не был так близок к Кольвен. Выбор сделан, ага? Выбор…

Хотения не всегда достаточно, и как сильно бы Горст ни хотел, он никак не мог там оказаться. Слишком много рвущихся в битву тел на пути. К тому времени, как он отрубил ногу последнему из них и откинул его в сторону, старый северянин уже пронзил Челенгорма прямо в живот. Горст заметил кровавое острие меча под золочёной окантовкой росистой от дождя брони. У генерала было наистраннейшее выражение лица, когда его убийца пытался вытащить из него свой клинок. Почти что улыбка.

Искупил.

Старый северянин, изворачиваясь, рванулся кругом, как только услышал Горстов вой, вытаращил глаза, поднимая щит. Длинный клинок глубоко врубился туда, раскалывая древесину, сдёргивая щит с руки, всаживая металлическую кромку ему в башку и отбрасывая в сторону, на землю.

Горст шагнул вперёд, докончить дело, но на его пути опять кто-то оказался. Как всегда. Едва ль не мальчишка, раскрутил топорик, крича. Наверное, обычная лабуда — сдохни, сдохни, тыры, тыры, тыры. Горст, само собой, был бы и рад сдохнуть. Но только не от такой дурацкой оказии. Он отклонил голову, дал топорику без вреда отскочить от латного наплечника, перекрутился, длинный клинок описал дугу в промозглой сырости. Мальчишка безнадёжно попытался его блокировать, но тяжёлое лезвие вырвало топорик из руки и широкой трещиной раскололо его лицо, выплёскивая мозги.

Острие меча что-то шепнуло ему, и Горст от пояса хлестнул назад — почуял ветерок у щеки, неприятно заныло под глазом. Пространство в орущей толпе разверзлось, бой от единой сплошной давилки разросся и расцвёл до густой поросли бестолковых вязких стычек в самом центре Героев. Все понятия строя, тактики, направлений, приказов и даже сторон испарились, как не бывало. Какое счастье, они только наводили бардак.

Какой-то, почему-то обнажённый по пояс, северянин стоял, встречая его, с самым большим мечом, когда-либо виденным Горстом. А повидать мне довелось немало. Чудовищно, нелепо длинный, словно ковался для великанов, тускло-серый металл переливался дождём, у рукояти выбита всего одна буква.

На вид он казался каким-то зловеще-безумным порождением художника, который никогда не был на поле боя. Вот только придурочные на вид, могут оказаться не менее смертоносны, чем придурочные на слух, а Горст уже выкашлял всю свою заносчивость в дыму Дома удовольствий Кардотти. Мужчина обязан воспринимать каждый бой, как последний. Неужто это последний? Будем надеяться.

Он откачнулся назад, осторожничая, когда противник вздёрнул локоть для бокового замаха, сдвинул щит, чтобы его встретить, сталь готова контратаковать. Но вместо взмаха северянин сделал выпад, пользуя громадный клинок, как копьё, наконечник устремился за край горстова щита и проскрипел внизу о нагрудник, сбивая его с равновесия. Финт. Тяга отскочить назад была мощнейшей, но он пересилил себя, не сводя глаз с лезвия, смотрел за кривой его пути под дождём, за идущей следом дугой радужных блёсток.

Горст извернулся вбок, и великий меч прошелестел мимо, задел локтевой щиток и распорол его в болтающуюся жестянку. Он уже колол сам, но кончик клинка поймал лишь падающую воду, а его полуголый соперник скользнул прочь. Горст отвёл оружие обратно для лютого секущего удара на высоте головы, но воин змеёй поднырнул под него, с остолбененной скоростью поднял великий меч одновременно со снижением взмаха Горста, лезвия звонко встретились — от такого перезвона занемели пальцы. Они распались, оба собраны, глаза северянина спокойно сосредоточены на Горсте, несмотря на барабанящий ливень.

Его оружие могло казаться пошлым реквизитом из балагана, но шутом этот человек явно не был. Установка, баланс, скос длинного клинка позволяли ему все варианты и обороны, и нападения. Навряд ли его техника отыщется в «Уложениях мечника» Рубиари, но то же касается и самого меча. Как бы ни было, мы оба — мастера.

Прежде чем Горст успел сдвинуться с места, между ними, спотыкаясь, вклинился союзный солдат, согнувшийся от раны в животе, черпая горстями собственную кровь. Горст нетерпеливо сшиб его с дороги щитом, прыгнул, вынося меч на полуголого северянина, но тот увернулся от выпада и парировал режущий полувзмах быстрее, чем Горст вообще мог бы представить возможным, глядя на такой кусок металла. Горст сфинтил вправо, перевёл влево, низким взмахом. Северянин был наготове и отскочил с линии удара, сталь Горста подровняла грязь, а потом перерубила ногу цепляющемуся за жизнь солдату, с визгом повергая его на землю. Ну так не стой на дороге, дурила.

Горст оправился как раз вовремя, чтоб различить, как приближается великий меч, и, сбившись с дыхания, пригнулся за щитом. Лезвие врезалось в щит, прорубая громадную вмятину на уже побитом металле, жёстко выгибая его поверх предплечья Горста, вбивая его кулак ему же в рот. Но он устоял на ногах, отшагнул назад, чувствуя вкус крови. Щитом вперёд, всем телом врезался в северянина и отбросил его прочь, хлестнул прямым и обратным, высоко и низко. Северянин уклонился от верхнего, зато нижний зацепил его поперёк лодыжки, самым-самым кончиком, кровь подлетела в воздух и подогнулось колено. Один — ноль, я веду. А теперь закончим.

Горст стеганул на противовзмахе, краем глаза поймал какое-то движение, поменял угол удара и широко, наотмашь с рёвом, открывая плечо, врезал карлу по виску шлема, так сильно, что того подкинуло в воздух и вверх тормашками насадило на забор из копий. Горст рванулся обратно, занося клинок, как косу, но северянин откатился, проворно, как белка, и вскочил на ноги в тот самый миг, когда меч Горста взметнул ливень грязной воды рядом с ним.

Горст поймал себя на том, что улыбается, когда они опять встали друг перед другом, и битва — лишь сырой кошмар вокруг них. Когда я в последний раз так, по-настоящему, жил? И жил ли хоть когда-то? Его сердце качало огонь, его кожа пела под дождевыми струйками. Все разочарования, препятствия, провалы теперь ничто. Каждая тонкость вырисовывалась чётко, словно пламя во тьме, каждый миг длился эпоху, каждое мельчайшее движение, его или его противника, рассказывало собственную повесть. Здесь есть лишь победа или смерть. Северянин ответил улыбкой, когда Горст стряхнул разгромленный щит с руки прямо в грязь, и кивнул. И мы находим друг друга, и узнаём, и понимаем друг друга, и сходимся как равные. Как братья. Здесь есть почёт, но нету пощады. Малейшая поблажка с одной стороны являлась бы оскорблением умению другой. Поэтому Горст кивнул в ответ, но, ещё не подняв головы, он уже разворачивался в прыжке.

Северянин поймал его меч на свой, но у Горста всё ещё оставалась свободная рука, и он взвизгнул, с размаху глухо впечатывая кольчужный кулак в голые рёбра. Северянин, хрипя, извернулся боком. Горст нацелил новый хлёсткий удар в лицо, но тот одёрнулся прочь и навершие великого меча вылетело из ниоткуда, и Горст едва-едва вжал подбородок достаточно, чтобы металлическая болванка разминулась с его носом на конский волос. Он поднял взгляд, чтоб увидеть, как северянин взвился на него с высоко занесённым мечом, уже опускающимся вниз. Горст заставил подкашивающиеся ноги отскочить ещё раз, перехватил свой уже зазубренный клинок обеими руками и поймал длинное лезвие своим. Металл заскрипел, серая кромка вгрызлась в кальвесову сталь и, с немыслимой, невозможной остротой сточила с его клинка яркую, светлую стружку.

Сила столкновения откинула Горста назад, он заскользил, непомерно-огромный меч держался совсем рядом с его лицом, глаза съехались в точку на острой кромке в дождевых каплях. Обрёл опору — его пятки стукнулись о труп, и их качающееся противоборство застыло на месте. Он попытался пинком подсечь ногу северянина, но тот блокировал удар коленом, да привалился ближе, лишь сплетая их всё теснее. Они перхали и брызгали друг в друга слюной, крепко схваченные вместе. Клинки царапались и выли, когда они смещали равновесие в ту или иную сторону, перекручивали рукояти тем или иным способом, делали рывки тем или иным мускулом, оба в отчаянных поисках хоть малейшего, крохотного преимущества, и ни один не способен его найти.

Остановись, мгновение. Горст не знал об этом человеке ничего, даже не знал его имени. И всё равно мы связаны крепче влюблённых, ибо у нас один на двоих этот прозрачный и чистый, сияющий осколочек времени. Обращены лицом друг к другу. И к смерти, вечному третьему на нашей скромной пирушке. Зная, что всё может кончиться одной кровавой секундой. Победа и поражение, забвение и слава в совершенной, абсолютно равновесной пропорции.

Остановись, мгновение. И пускай он, не щадя сухожилий, рвётся положить ему конец — Горст желал бы продлить его на века. И превратимся мы в камни, ещё два Героя встанут в круг, застывшие в битве, и вокруг нас нарастёт трава. Памятник великолепию войны, доблести поединка — вечная схватка единоборцев на благородном поле…

— Ох, — сказал северянин. Давление ослабло. Клинки скользнули, расставаясь. Он отшатнулся назад под завесу дождя, моргнул сперва Горсту, потом снова — опустив взгляд, глуповато приоткрыв рот. Одной рукой он всё ещё держал великий меч, острие подволакивалось, пропахивая по земле борозду-канавку с водой. Он потянул другую руку, и мягко дотронулся до копья, торчащего из груди. По древку уже сбегала кровь.

— Такого я не ждал, — сказал он. А потом рухнул, как камень.

Горст стоял, мрачно опустив глаза. Казалось, прошло много времени, вот только скорее всего — один миг. И нет ответа, откуда пришло копьё. Это битва. Тут в них нет недостатка. Он выдавил паристый вздох. А, ладно. Пляшем дальше. Старик, что убил Челенгорма, барахтался в грязи на расстоянии всего лишь шага, да взмаха мечом.

Он сделал шаг, поднимая выщербленную сталь.

А потом его голова взорвалась белым светом.

Ручей видел всё, что случилось — среди напора тел, мотаясь под ударами и толчками со всех сторон. Его собственное тело совсем оцепенело от страха. Он видел, как Утроба повалился вниз, покатился в грязь. Видел, как Дрофд встал над ним — и его тоже зарубили. Видел, как Вирран принял бой с этим бешеным быком в облике союзного солдата, бой, что длился лишь несколько диких, неистовых мгновений, слишком быстрых, чтобы он уследил. Увидел, как Вирран падает.

Он вспомнил, как Утроба указал на него перед карлами Чёрного Доу. Указал на него, ставя в пример, как надо поступать. Впереди него с криком повалился воин, и пространство расчистилось. Делай, как надо — вот и всё. Стой за своего вождя. Не теряй головы. Как только союзный сделал шаг навстречу Утробе, Ручей сделал шаг навстречу союзному, с невидимой для того стороны.

Делай, как надо.

В последний миг он выкрутил запястье — и плоская поверхность ручьёва меча попала солдату в висок, повергая его с плюханьем в топкое месиво. И это было последним, что видел Ручей, перед тем как топот сапог, клубки копий, кривые оскалы лиц прихлынули снова.

Утроба проморгался, потряс головой, затем, когда рвота обожгла гортань, решил, что так делу не поможешь. Перекатился, стеная, как дьявол в аду.

Щит превратился в измочаленные ошмётки, дерево раскололось, окровавленный окоём погнулся, обхватывая пульсирующую болью руку. Он стянул щит. Выковырял кровь из глаза.

Бум, бум, бум — отдавалось под черепом, будто кто-то вбивал туда огромный гвоздь. Во всём ином — стояла странная тишь. Кажется, северяне согнали Союз с холма, а может наоборот, да только Утробе оказалось глубоко пофигу, как и что. Толкотня солдатских ног ушла прочь, превратив вершину в море крапленой кровью, выхлестанной дождём, сбитой сапогами почвы. Вповалку, как осенние листья, лежали мёртвые и раненые, и надо всем этим несли свою бесполезную стражу Герои.

— Тьфу, нахер. — Всего-то в шаге-другом отсюда разлёгся Дрофд, повернув к нему бледное лицо. Утроба попытался встать и снова чуть не сблевал. Взамен решил проползти, волоча себя через склизскую грязь. — Дрофд, ты как? Ты… — Другая сторона лица парнишки оказалась срублена напрочь. Утроба не смог бы определить, в каком месте чёрная жижа внутри переходит в чёрную жижу снаружи.

Он погладил Дрофда по груди.

— Тьфу. Нахер. — Он заметил Виррана. Тот лежал на спине, рядом Отец Мечей, полузасыпан землёй, рукоять возле правой руки. И ещё копьё, насквозь, окровавленное древко торчит прямо вверх.

— Тьфу, нахер, — повторил Утроба. Не зная, что ещё тут сказать.

Когда он подполз поближе, Вирран улыбнулся, зубы порозовели от крови.

— Утроба! Хей! Я бы встал, но… — Он приподнял голову, присматриваясь к черенку копья. — Мне пиздец. — Утроба навидался ран на целый век, и сходу понял, что здесь ничем не поможешь.

— Айе. — Утроба медленно откинулся, кладя на колени тяжёлые, как наковальни, ладони. — По-моему.

— Шоглиг несла херню. Старая проблядь вообще не вдуплялась, когда мне умирать. Знал бы я раньше — точно надел бы чутка побольше доспехов. — Вирран издал некий звук, что-то между смешком и кашлем, потом скорчился, закашлялся, снова засмеялся, снова скорчился. — Ебать, как болит-то. В смысле, этого-то и ждёшь, но, блядь… до чего ж больно. Кажись, ты всё-таки открыл моё предназначение, а, Утроба?

— Походу, так. — На взгляд Утробы, предназначеньице вышло так себе. Не то, которое любой с руками бы оторвал.

— Где Отец Мечей? — прохрипел Вирран, пытаясь извернуться и оглядеться.

— Тебе важно? — Веко Утробы затрепыхало — глаз щекотало от крови.

— Его положено передавать. Ибо есть правила. Типа, как Дагуф Кол передал его мне, а Йорвил-Гора передал ему, а перед ним был Четырёхликий, так вроде? Я начинаю путаться в деталях.

— Ничего. — Под глухой стук в голове, Утроба склонился над ним, раскопал рукоять и вложил её в ладонь Виррана. — Кому ты хочешь его отдать?

— Ты сделаешь всё, до конца?

— До конца.

— Добро. Мало кому доверил бы я это дело, но ты — прямой, как стрела, ты старой закалки, Утроба, всё правильно. Правильный мужик. — Вирран улыбнулся ему. — Предай его земле.

— Э?

— Похорони его со мной. Было время, я считал его благословением и проклятием. Но он — сплошное проклятье, и мне не охота проклинать очередного беднягу. Было время, я считал его наградой и наказанием. Но таким, как мы — награда едина. — И Вирран кивнул на кровавое древко копья. — Вот. Либо… просто долго прожить и стать никем, о ком и говорить-то не стоит. Предай его грязи, Утроба. — И он содрогнулся, и втиснул рукоять в обмякшую руку Утробы и сжал на ней его пальцы.

— Хорошо.

— Ну хоть мне уже не придётся его таскать. Видишь, вообще хрен подымешь?

— Любой меч тяжело таскать. Это невдомёк тем, кто впервые берёт их в руки. Но со временем мечи становятся всё тяжелее.

— Неплохо сказано. — Вирран на миг оскалил залитые кровью зубы. — А мне, и то правда, надо было придумать добрую речь на такой случай. Найти слова, чтоб у всего честного народа защипало глаза. Чтобы вошли в песни. Но я всё думал: впереди ещё годы. Ничего в голову не лезет?

— Ты про слова?

— Айе.

Утроба покачал головой.

— Слова у меня никогда не ладились. А в песнях… барды наверняка сумеют сочинить свои.

— И так сочинили бы, суки. — Вирран моргнул — за край лица Утробы, в небо. Дождь, наконец, стал утихать. — Солнышко хоть выходит. — Он качнул головой, по прежнему улыбаясь. — Ну ты подумай? Шоглиг несла херню.

И он умолк.

Дождь молотил, и Кальдер едва ли различал, что творится за пятьдесят шагов. Прямо перед ним его люди сплелись в живой клубок с людьми Союза. Копья и бердыши сцепились намертво, руки, ноги, лица — всё врезалось друг в друга. Рёв, вой, сапоги вязнут в мути луж, пальцы съезжают по скользким рукоятям, скользким древкам пик, окровавленному металлу, мёртвых и раненных пихают, как пробку в воде, либо втаптывают в грязь под ногами. Порой сверху валятся юркие стрелы, кто бы понимал чьи, отскакивают от шлемов или с подкруткой отлетают от щитов, втыкаясь в склон.

Третья яма или та её часть, которая видна Кальдеру, превратилась в кошмарную трясину, в которой чумазые земляные дьяволы борются и тычут клинками с засасывающей медлительностью. Союз перебрался через неё уже во многих местах. Неоднократно они подступали к стене и преодолевали её, и их отбрасывали лишь самоотверженные усилия Белоглазого и его растущей толпы воюющих раненых.

У Кальдера драло горло от выкриков, и всё равно не получалось быть услышанным. Сражались все способные держать оружие, и всё равно враг наступал, волна за волной, бесконечной тяжёлой поступью. Он даже не гадал, что с Бледным Призраком. Наверно убили. Уже полно народу поубивали. В таком тесном бою, когда враг так близко, что может на тебя плюнуть, долго не продержаться. Люди не созданы проявлять стойкость. Рано или поздно какой-нибудь край просядет, и, как при прорыве плотины, всё разом окажется сметено. Тот миг уже не за горами, чувствовал Кальдер. Он нервно оглядел пространство сзади себя. Пара раненных, чуток лучников, а за ними мутнеет силуэт крестьянской избы. Там его лошадь. Пожалуй, ещё не поздно..

Воины слева от него карабкались из ямы и пёрли ему навстречу. На мгновение он подумал — может быть это его люди, прислушались к голосу разума и спасаются бегством. Затем, в ледяном ознобе, он различил под грязью союзных солдат, проскользнувших сквозь брешь в боевом строю. Пока они лезли к нему, он стоял, раскрыв рот. Уже поздно бежать. Вожак шёл на него — потерявший шлем союзный офицер, задохшись, пыхтел, высунув язык. Он взмахнул заляпанным мечом, и Кальдер отшатнулся с его пути, поднимая брызги в луже. Следующий взмах он сумел отразить, ошарашивающий удар перекрутил его меч в кулаке, и рука загудела аж до плеча.

Ему захотелось заорать что-нибудь мужественное, но он вскрикнул лишь…

— На помощь! Блядь! На помощь! — Гортанно и сдавленно, и никто его не услышал, либо всем на него похер — они дрались за свои собственные жизни.

Кто бы догадался, что мальчишкой Кальдера каждое утро таскали во двор, упражняться с палашом и копьём. Он сам ничегошеньки не помнил. Ткнул от себя, держа двумя руками, точно старая бабка метлой давит паука, раззявив рот, в глаза лезут мокрые волосы. Надо было постричь долбаные…

Заложило дыхание — новый укол меча офицера, щиколотка подвернулась, он согнулся, хватаясь одной рукой за пустоту и приехал прямо на задницу. Споткнулся об один из похищенных флагов. Вот смеху-то. Промокшие стирийские сапоги взбили грязь при попытке вскарабкаться на ноги. Офицер устало шагнул к нему, меч занесён. А потом негромко вякнул и упал на колени. Его голова полетела в сторону, тело рухнуло Кальдеру в объятья, хлеща кровью, принуждая его отплёвываться, моргать, задыхаться.

— Подумалось, может выручу тебя. — И кто бы там стоял с мечом в руке, как не Бродда Стодорог — поганая ухмылка на угристой морде и кольчуга переливается под дождём. Самый нежданный спаситель, если он таковым и был. — Ведь нельзя же позволить тебе захапать все почести, правда?

Кальдер отпнул истекающее тело и покачиваясь, поднялся.

— Половине моего сознания захотелось послать тебя нахуй!

— А второй половине?

— Обосраться от страха. — Кроме шуток. Он вовсе не обалдеет от удивления, коли следующая голова, которую отхватит меч Стодорога, будет его.

Но Стодорог лишь гнилостно заулыбался.

— Неужто в первый раз слышу от тебя правду!

— Пожалуй, так и есть.

Стодорог кивнул в сторону липкой схватки.

— Идёшь?

— А ты думал. — На мгновение Кальдер поразмыслил, не стоит ли ему вломиться в самую гущу, ревя, как псих, и повернуть исход битвы. Так поступил бы Скейл. Но с его силою такое навряд ли прокатит. Воодушевление при виде разгрома конницы давным-давно рассосалось, оставив его вымокшим, замёрзшим, ободранным и усталым. Сделав первый шаг он изобразил гримасу, хватаясь за колено. — Ай! Дерьмище! Придётся мне тебя догонять.

Стодорог ухмыльнулся.

— Естественно. Как иначе?! За мной, поганцы! — И повёл сумрачный клин своих карлов к просвету в обороне — ещё больше хлынуло с левой стороны через стену, бросая свою мощь на замершие в напряжении весы битвы.

Дождь слабел. Обзор Кальдера немножко расширился и, к его глубочайшему облегчению, прибытие Стодорога, видимо, опять сместило равновесие в их пользу. Видимо сместило. А то ещё немножечко союзных солдат на другую чашу — и весы опять пойдут вразнос. Украдкой выглянуло солнце, выпуская сквозь тучи тусклую радугу, что изогнулась над взяким скопищем мокрой стали, слегка касаясь пологого подъёма и длинной стены на его гребне.

Эти козлины за ручьём. Сколько они ещё будут так сидеть?

Повсюду на склонах холма лежали раненые. Умирающие. Мёртвые. Финри казалось, она узнавала среди них иные лица, но нельзя уверенно утверждать — то ли это мёртвые друзья, то ли мёртвые знакомые, то ли просто-напросто трупы со знакомой причёской. Не единожды ей попадалось обмякшее лицо Хэла — пустое, скалящееся, ухмыляющееся. Ей в общем-то было без разницы. Как оказалось, наиболее леденящим в мёртвых было то, что к ним она уже привыкла.

Они миновали брешь в низкой стене, впереди — круг камней. Каждый лишний клочок травы служил пристанищем жертвам боевых действий. Один пытался стянуть края громадной раны на бедре, но когда смыкался один край, отвисал и раскрывался другой, источая кровь. Отец слез с коня, офицеры последовали его примеру, за ними и она. Бледнокожий мальчуган, с горном в грязной руке, безмолвно её рассматривал. Блеклой неприкаянной вереницей они побрели сквозь это безумие. Отец сведя скулы оглядывался по сторонам.

Младший офицер сломя голову мчался мимо, размахивая гнутым мечом.

— Стройся! Стройся там! Эй вы! Какого черта…

— Лорд-маршал. — Этот тонкий голосок не перепутать. Горст, немного неустойчиво, поднялся от кучки солдат в лохмотьях и подавленно отдал честь отцу Финри. Несомненно, он изрядно нахлебался боя. Доспех весь помят и испачкан. Ножны пусты и болтались у ног на некий, в иной день возможно забавный, манер. Под глазом — длинный чёрный порез с рваным краем; щека, скула и толстая шея с той стороны в коростовых полосках запекшейся крови. Когда тот повернул голову, Финри увидела, что белок другого глаза разодран и налит красным, бинты пропитались насквозь.

— Полковник Горст, что произошло?

— Мы провели наступление. — Горст моргнул, заметил Финри и, похоже, запнулся, затем беззвучно поднял и уронил руки. — Мы проиграли.

— Северяне по-прежнему на Героях?

Он медленно кивнул.

— Где генерал Челенгорм? — спросил отец.

— Погиб, — пропищал Горст.

— Полковник Винклер?

— Погиб.

— Кто командует?

Горст стоял и молчал. Отец Финри отвернулся, мрачно насупившись на вершину. Дождь истощался, долгий подъём к Героям начинал проступать из кромешной серости, и каждая пядь вытоптанной травы становилась видимой, так что — новые трупы. Погибшие с обеих сторон — сломаны копья и колья, расколоты доспехи, разбросаны стрелы. Дальше верхушку окольцевала стена, грубые, почерневшие от ненастья камни. Под ними ещё больше тел, а наверху — копья северян. Всё ещё держатся. Всё ещё ждут.

— Маршал Крой! — Первый из магов не утруждался спешиться. Он сидел, сложив запястья на луке седла, покачивая толстыми пальцами. Резню он осматривал с внимательным, слегка разочарованным обликом человека, который заплатил за прополку своего сада, но во время проверки обнаружил, что на земле ещё осталась парочка сорняков. — Небольшое отступление, зато подкрепления идут непрерывно, и погода проясняется. Могу ли я посоветовать вам перестроить своих людей и подготовить ещё одну атаку? Судя по всему, генерал Челенгорм преодолел весь путь до Героев, так что вторая попытка может…

— Нет, — сказал отец Финри.

Байяз самую чуточку озадаченно шевельнул бровью. Точно на обычно послушную собаку, которая сегодня вдруг отказалась подойти к ноге.

— Нет?

— Нет. Лейтенант, знамя переговоров с вами?

Отцовский знаменосец тревожно покосился на Байяза, потом обратно, потом сглотнул.

— Так точно, лорд-маршал.

— Не могли бы вы повесить его на флагшток, осторожно подъехать к Героям и выяснить, не пойдут ли северяне на переговоры.

От людей на расстоянии слышимости донёсся странный ропот. Горст сделал шаг вперёд.

— Маршал Крой, я считаю, ещё одной попыткой…

— Вы — королевский обозреватель. Обозревайте.

Горст некоторое время стоял неподвижно, бросив взгляд на Финри, затем рывком захлопнул рот и отступил.

Первый из магов наблюдал за подъёмом белого флага. Хмурь на его лице выросла в грозовую тучу, несмотря на прояснявшееся небо. Он продвинул коня вперёд, заставив пару измученных солдат, шаркая, отодвинуться с его пути.

— Его величество будет несказанно расстроен, лорд-маршал. — От него каким-то образом исходила грозная аура устрашения, которая никак не вязалась с плотным лысым старичком в мокром плаще. — Он ждёт, что каждый исполнит свой долг.

Отец Финри выпрямился перед конём Байяза, выставив грудь и вскинув голову под необоримую тяжесть немилости мага.

— Мой долг — позаботиться о жизни этих людей. Я просто не могу разрешить новое наступление. Ни за что, пока я командую.

— И как вы считаете, насколько долго это продлится?

— Вполне достаточно. Выезжай! — рявкнул он на знаменосца, и тот пришпорил коня, рванув белый флаг.

— Лорд-маршал. — Байяз наклонился ближе, каждый слог обрушивался подобно могучему камню. — Искренне надеюсь, вы взвесили все последствия…

— Я взвесил их, и я их принимаю. — Отец Финри и сам слегка наклонился, сузив глаза, будто подставил лицо ураганному ветру. Ей почудилось, что у него задрожала рука, хотя голос доносился размеренно и спокойно. — Предполагаю, моим глубочайшим раскаянием станет то, что я позволил делам так далеко зайти.

Брови мага сползлись, шипение в его голосе резало слух.

— О, у людей бывают раскаяния и поглубже, лорд-маршал…

— Разрешите? — Байязов слуга беспечно шагал к ним сквозь хаос. Он промок насквозь, словно переплывал реку, покрылся шлепками грязи, словно переходил вброд болото, вот только не выказывал ни малейшего неудобства. Байяз наклонился над ним, и слуга что-то шепнул ему на ухо, прикрываясь сложенной ковшиком ладонью. Мгла на лице мага постепенно развеивалась, пока он сначала слушал, а потом, в раздумьях, медленно выпрямлялся в седле. Наконец, он пожал плечами.

— Что ж, прекрасно, маршал Крой, — произнёс он. — Командуйте.

Отец Финри повернулся кругом.

— Мне понадобится переводчик. Кто говорит на их наречии?

Офицер с крепко забинтованной рукой вышел вперёд.

— Ищейка и несколько его северян были с нами в самом начале наступления, сэр, но… — Он выразительно посмотрел на раздробленное скопление раненого и обессилившего состава. Кто сейчас способен ответить, где находится кто-либо?

— Поверхностно, я, — вызвался Горст.

— Поверхностно — может вылиться в недопонимание. Это для нас недопустимо.

— Возьмите меня, — сказала Финри.

Отец уставился на неё, словно был ошарашен одним её присутствием, не говоря уж о возлагании на неё таких обязанностей.

— Ни в коем случае. Нельзя…

— …позволить себе ждать? — закончила она за него. — Только вчера я говорила с Чёрным Доу. Он меня знает. Он обсуждал со мной условия. Я подхожу лучше всех. Возьмите меня.

Он задержал на ней взгляд, а затем подарил легчайшую из улыбок.

— Что-ж, прекрасно.

— Я буду сопровождать вас, — пискнул дудочкой Горст, проявляя рыцарственность, до рвоты неуместную среди стольких мертвецов. — Можно позаимствовать ваш меч, полковник Фельнигг? Свой я оставил на вершине.

Итак, они отправились втроём под слабеющей моросью, сейчас из вершины холма отчётливо выступали Герои. Не успев высоко подняться, отец поскользнулся, неуклюже с выдохом упал, хватаясь за траву. Финри метнулась вперёд, чтобы помочь ему встать. Он улыбался и теребил её ладонь, но выглядел он неожиданно постаревшим. Как будто противостояние Байязу высосало из него десять лет. Конечно же, она всегда гордилась отцом. Но, кажется, ни разу не гордилась им так, как сейчас. Гордилась и одновременно печалилась.

Чудесная просунула иглу, следом протянула нить и плотно прижала. Обыкновенно, этим бы занимался Вирран, но к сожалению, Щелкунчик уже сметал свои последние стежки.

— К счастью, башка у тебя дубовая.

— Всю жизнь меня выручала. — Утроба пошутил, не задумываясь, не предлагая и не ожидая смеха, как раз когда из-за стены, обращённой к Детям, донёсся окрик. Оттуда, откуда положено доноситься окрикам при новом подходе Союза. Он встал, мир заколебался на огромных качелях, а его череп, похоже, собрался лопнуть.

Йон подхватил его под локоть.

— Ты как, ничё?

— Айе, по большому счёту. — И Утроба сглотнул рвотный позыв и протолкнулся сквозь толпу, перед ним раскидывалась долина — после уходящей бури небеса окрасились в необычные оттенки. — Они снова идут? — Не было уверенности, что он выдержит следующий натиск. Была уверенность, что нет.

Однако Доу весь ухмылялся.

— Образно выражаясь. — Он указал на три фигурки пробиравшиеся вверх по склону к Героям. Тем самым маршрутом, который несколько дней назад избрал Горбушка, когда пришёл просить обратно свой холм. Когда дюжина ещё была с Утробой в полном составе и надеялась, что он её сбережёт. — Видать, поговорить хотят.

— Поговорить?

— Пошли. — И Доу бросил покрытую кровавой коркой секиру Трясучке, расправил цепь на плечах и размашисто прошёл в пролом мшистой стены и далее вниз по склону.

— Не так быстро, — позвал Утроба, тронувшись следом. — Мои колени, боюсь, не выдержат!

Три фигурки приближались. Утроба почувствовал себя капельку веселее, когда узнал одну из них — женщину в солдатском плаще, ту, которую он вчера отвёл за мост. Однако благодать быстренько испарилась, когда он увидел, кто шёл третьим. Здоровенный союзный, тот который едва его не убил, с огромным перебинтованным лбом.

Они встретились где-то на полпути между Детьми и Героями. Там, где в землю воткнулись первые стрелы. Старик стоял, отведя назад плечи, сжимая за спиной в ладони кулак. Чисто выбрит, с короткими седыми волосами и острым взглядом, будто бы ему нечего терять. Он носил чёрную куртку с листьями, серебряной нитью нашитыми на воротник, сбоку меч, шишка навершия сделана из какого-то самоцвета — судя по виду, его никогда не извлекали из ножен. Девушка стояла подле него, безшеий солдат чуть дальше сзади, глаза прикованы к Утробе, один из белков весь покраснел, под другим — чернеет порез. Похоже, он потерял свой меч в грязи на вершине, зато обрёл другой. Тут за мечами далеко ходить не надо. Такие настали времена.

Доу остановился над ними, за пару шагов, и Утроба остановился за шаг до него, скрестив руки на груди. Как раз сподручно живо взяться за меч, хоть он и сомневался, что хватит сил вытащить проклятую штуковину. Стоять прямо и так непростая задача. Доу был пободрее.

— Так, так. — Всеми зубами ухмыляясь девушке и раскидывая руки в приветствии. — Совсем не ждал так рано снова тебя увидеть. Хочешь меня обнять?

— Нет, — ответила она. — Это мой отец, лорд-маршал Крой, командующий Его величества…

— Уже догадался. А ты соврала.

Она подняла хмурые брови.

— Соврала?

— Он пониже меня. — Ухмылка Доу расползлась ещё шире. — По крайней мере, так кажется с моего места. Вот ведь денёк нам выпал, да? Настоящий красный день. — Он поддел носком сапога союзное копьё и откинул его прочь. — Ну так чем я могу вам помочь?

— Мой отец хотел бы закончить боевые действия.

На Утробу накатила такая волна облегчения, что под ним чуть не подкосились колени. Доу был посдержаннее. — Могли бы закончить вчера, когда я предлагал, и всем нам пришлось бы меньше херачить лопатой.

— Он предлагает сейчас.

Доу переглянулся с Утробой, и Утроба почти что сумел пожать плечами.

— Лучше поздно, чем никогда.

— Пха. — Доу прищурился на девушку, на солдата, и на маршала, как бы склоняясь ответить «нет». Затем приткнул руки-в-боки и вздохнул. — Ладно. Не скажу, что так уж сильно всего этого жаждал. Среди моих собственных людей есть такие, которых мне пора бы уже начать убивать, вместо того, чтобы пыхтеть тут, с вами, негодяями.

Девушка произнесла своему отцу несколько слов, тот в свою очередь произнёс несколько слов в ответ.

— Мой отец безмерно рад.

— Значит, не зря я жил. Есть пара дел, которые надо утрясти, пока мы не обстучали детали. — Он одним глазом оглядел бойню на Детях. — У вас, наверно, тоже. Поговорим завтра. Скажем, после завтрака. У меня не идут дела на пустой желудок.

Пока девушка переводила это своему отцу по-союзному, Утроба смотрел вниз, на красноглазого солдата, а тот смотрел в ответ. Вдоль его шеи тянулось большое пятно крови. Его, или Утробиной, или кого-то из мёртвых Утробиных друзей? Менее часа назад они боролись из последних обрывков сил и истово желали друг друга поубивать. Теперь же это не нужно. Заставляет задуматься, а было ли нужно вообще.

— Нихуя он у вас, настоящий убийца, вон тот ваш человек, — сказал Доу, более-менее подытоживая мысли Утробы.

Девушка оглянулась через плечо.

— Он… — подыскивая верное слово. — Королевский наблюдатель.

Доу прыснул.

— Сегодня он заебись, так, понаблюдал. В нём сидит дьявол — в хорошем смысле, я имею в виду. Таким мужчинам, как он, неплохо живётся на нашей стороне Белой реки. Будь он северянином — гремел бы сейчас во всех песнях. Да ё-моё, может статься, и сам заделался бы королём, а не каким-то там наблюдальщиком. — Доу улыбнулся своей улыбкой убийцы. — Спроси, не хочет ли он поработать на меня.

Девушка открыла рот, но безшеий заговорил первым, с сочным акцентом и самым нелепейшим, высоким, девчачьим голоском, который Утроба когда-либо слыхал у мужчины.

— Я счастлив быть, где я есть.

Доу вскинул бровь.

— Ну конечно. Само собой счастлив. Наверно поэтому ты так, мать твою, здорово убиваешь людей.

— Что с моей подругой? — спросила девушка. — Той, которую захватили вместе со мной…

— А ты всё не сдаёшься? — Доу опять оскалил зубы. — Ты и впрямь считаешь, кому-то теперь есть дело до её возвращения?

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Мне есть дело до её возвращения. Разве я не выполнила, о чём ты просил?

— Для некоторых слишком поздно. — Доу бесстрастно пробежался по разбросанным по склону жертвам резни, коротко вдохнул и протяжно выдохнул. — Но такова война, а? На ней положено быть проигравшим. Кстати, пожалуй есть смысл разослать гонцов, пусть все знают, что уже можно бросать драку и начать устраивать посиделки с плясками. Как-то жаль и дальше резать друг друга почём зря из-за ничего, не так ли?

Женщина сморгнула, затем снова перевела его слова на союзную речь.

— Моему отцу хотелось бы забрать наших павших.

Но Хранитель Севера уже поворачивал в обратный путь.

— Завтра. Они не убегут.

Чёрный Доу направился вверх по склону, пожилой мужчина подарил ей скудную, примирительную улыбочку прежде чем пойти следом.

Финри глубоко втянула воздух, задержала его, а потом выпустила наружу.

— Стало быть, вот так.

— Мир — всегда разочарование, — сказал отец, — но от этого не менее желанен. — Сухо выпрямившись, он двинулся обратно к Детям, и она шла рядом. Бросовый разговор, пара скверных шуток, которые половина из пяти собравшихся не могла даже понять, и дело сделано. Битва закончилась. Война закончилась. Возможно ли было вот так вот поговорить в самом начале, и были бы ли тогда — все эти люди — живы? Остались бы при них их руки или ноги? Как она не крутила перед собой эту мысль, у неё никак не получалось свести концы с концами. Наверно, ей полагалось взбеситься от столь непомерного расточительства, но она слишком устала, слишком раздражена сырой одеждой, натирающей спину. По крайней мере всё уже закончилось, после…

Громовой раскат прокатился над полем битвы. Прогрохотал, своей оглушительной мощью повергая в оцепенение, в ужас. На мгновение ей показалось — в Герои ударила молния. Последний удар обидчивой бури. Затем она увидела великий огненный шар, встающий над Осрунгом, настолько огромный, что ей померещилось на лице ощущение жара. Рядом взлетали пятнышки, кружили вокруг него, за ними в небо устремлялись завитки и полосы пыли. Обломки зданий, сообразила она. Балки, брёвна. Люди. Пламя исчезло и следом вверх взмыло громадное облако чёрного дыма, рассыпаясь по небу водопадом наоборот.

— Хэл, — пролепетала она, и сама того не осознав, побежала.

— Финри! — прокричал отец.

— Я пойду. — Голос Горста.

Она не обратила внимания, мчась вниз по склону настолько быстро, насколько могла, полы Хэлова плаща цеплялись за ноги.

— Какого чёрта… — пробурчал Утроба, следя, как колонна дыма ползёт кверху, ветер уже подтаскивал её в их сторону, оранжевым мерцало её основание, облизывая искорёженные ошмётки, бывшие прежде домами.

— У-упс, — сказал Доу. — Вот тебе и сюрприз от Ишри. Херовенько рассчитали время.

В другой раз Утробу мог бы сразить ужас, но сегодня — чем можно было его пробрать? Человеку под силу лишь определённое количество скорби, и он уже преодолел свой предел. Он сглотнул и отвернулся от чудовищного дерева пепла, раскинувшего над долиной свои ветви, и поплёлся наверх вслед за Доу.

— До конца победой это не назовёшь, — рассуждал тот, — но, так на так, результат неплохой. Надо послать кого-нибудь к Долгорукому, сказать, чтоб собирал манатки. К Стодорогу и Кальдеру, если они пока ещё…

— Вождь. — Утроба замер на мокром скате, подле союзного бойца лицом в траве. Мужчина обязан поступать правильно. Обязан стоять за своего вождя, хочется или нет. Он прожил так всю свою жизнь, и, говорят, старый конь не перескочит новую изгородь.

— Айе? — Улыбка Доу пожухла, когда тот глянул в лицо Утробе. — Что тебя тревожит?

— Мне надо кое о чём тебе рассказать.

Потоп наконец-то закончился, вот только с листьев всё так же капало на несчастных, промокших, изнемогавших солдат Его величества Первого. Хуже всего изнемогал и вымок самый несчастный из всех — капрал Танни. Он всё ещё ховался по кустам. По-прежнему уставившись на тот же самый отрезок стены, что и весь этот день, а также большую часть дня предшествующего. Глаз раздражал и натирал медный торец подзорной трубы, шею раздражали и натирали бесконечные почёсывания, задницу и подмышки раздражала и натирала мокрая одежда. В его разносторонней карьере порою встречались дерьмовые обязанности, но валяться здесь уж точно одна из самых худших, умудрившаяся соединить в себе обе армейские постоянные — ужас и скуку. На какое-то время стена затерялась за грохотом ливня, но сейчас вновь обрела очертания. Всё та же мшистая груда, наискосок ниспадает к воде. И над ней топорщатся те же самые копья.

— Уже видно? — прошипел полковник Валлимир.

— Да, сэр. Они всё ещё там.

— Дай сюда! — Валлимир выхватил трубу, некоторое время всматривался в стену, затем угрюмо опустил. — Падла! — Танни тихо сочувствовал. Примерно настолько, насколько в принципе мог сочувствовать офицеру. Выступать означало неподчинение букве приказа Миттерика. Остаться означало неподчинение его духу. В обоих случаях существовала добрая вероятность пострадать. Вот, если кому надо, неотразимый довод против любого продвижения по службе выше капрала.

— Мы всё равно выходим! — отрезал Валлимир, жажда славы очевидно перевесила остальное. — Готовь своих к броску!

Форест отдал честь.

— Сэр.

Итак, вот оно. Не изобрести отсрочку, не отвертеться службой попроще, не выйдет симулировать болезнь или рану. Пора сражаться, и Танни пришлось признать, застёгивая шлем, что он почти даже рад. Что угодно, лишь бы больше не прятаться в проклятых кустах. Пока приказ передавали по цепи — стоял шёпот, а когда воины стали подниматься, поправлять доспехи, извлекать клинки — стук и царапанье.

— Выходит, началось? — спросил Желток с расширенными зрачками.

— Началось. — Танни с необычайно лёгкой головой развязал тесёмки и снял со знамени холщёвый чехол. Он ощутил старую, знакомую тесноту в горле, когда бережно размотал драгоценный квадрат красной материи. Не страх. Вовсе не страх. Другую, гораздо более опасную вещь. Ту, что Танни без конца всё пытался и пытался вытравить, и которая постоянно, с неослабной мощью, проклёвывалась именно тогда, когда её точно никто не звал.

— Ох, наш черёд, — прошептал он. Ткань развернулась, и золотое солнце Союза выглянуло из своего убежища. На нём плетёным узором цифра один. Штандарт полка капрала Танни, где он служил ещё с юных лет. Служил средь снегов и пустынь. Названия пары десятков старинных битв, вышитых золотой нитью, поблёскивали в тени. Названия битв, где сражались и побеждали лучшие чем он люди.

— Ох, черёд наш хренов. — У него защипало нос. Он поднял взгляд на ветви, на чёрные листья и яркие трещины неба меж ними, на сияющие капли воды по краям. Веки усиленно затрепыхались, отгоняя слёзы. Он выступил вперёд, на самый край подлеска и, пока рядом, длинной шеренгой, собирались воины, пытался проглотить тупую боль в груди. Руки и ноги щекотно покалывало изнутри. Позади — Желток и Уорт, последние из его выводка новобранцев, оба побледнели, взирая на воду и на стену с той стороны. Взирая на…

— Марш! — проревел Форест, и Танни сорвался с места. Он выломился из подлеска, вниз под длинный уклон, петляя промеж старых пеньков, перескакивая от одного к другому. Он услышал, как кричат позади него, бегут, но не отвлекался, высоко, двумя руками удерживая штандарт. Ветер подхватил ткань и натянул её как раз над его головой, сотрясая рывками пальцы, руки, плечи.

Он с плеском влетел в ручей, пробарахтался в медленной воде до середины, глубиной не более чем по ляжку. Повернулся, взмахнув знаменем в обе стороны — сверкнуло золотое солнце.

— Жми, суки! — заревел он бегущей вслед за ним толпе. — Давай, Первый! Вперёд! Вперёд! — Что-то проскочило в воздухе, выхваченное лишь краем глаза.

— В меня попали! — взвизгнул Уорт, шатаясь посреди потока, вцепившись в нагрудник — шлем съехал на ошарашенное лицо.

— Птички насрали, дурило! — Танни перехватил штандарт одной рукой, а другую просунул Уорту под мышку, проволок его несколько шагов, пока тот восстанавливал равновесие, и бросился дальше, высоко поднимая колени, плеская водой при каждом шаге.

Он подтягивался на поросший мхом берег, свободной рукой цепляясь за корни, мокрые сапоги боролись с податливым илом, и наконец забрался на нависший дёрн. Мельком глянул назад, не слыша ничего, лишь в шлеме гудело собственное дыханье. Весь полк целиком, точнее несколько сотен оставшихся, стекал с холма за ним через ручей, разбрасывая искрящиеся капли.

Он вскинул ввысь рвущееся на ветру знамя, и, издав нечленораздельный рёв, вытащил меч и побежал, ощерив сердитый взгляд, глухо топая к стене со вздыбленными остриями копий. Ещё два нечеловеческих шага и он взлетел над белым камнем, крича, как безумный, размашисто ударил мечом в одну сторону, потом в другую, лязгая о копья, сшибая их…

Там никого не было.

Лишь старые древки прислонились к стене, да на ветру колыхался сырой ячмень, да тихие, заросшие лесом холмы тускло вздымались на северном конце долины — подобно свои собратьям на южном.

Сражаться не с кем.

Безусловно, сражение было, и его досталось с лихвой. Правее — примяты колосья, земля у стены растоптана в жижу, усеяна людскими и лошадиными телами — ужасными отбросами и поражения, и победы.

Но теперь бой закончился.

Танни сощурил глаза. В нескольких сотнях шагов отсюда, дальше на северо-восток, поля пересекали фигурки, обрывки лучей пробившись сквозь тучи, поблёскивали на броне. По всей видимости — северяне. А раз не видно преследователей, значит они отходят по собственной надобности и по собственной воле.

— Йа! — подбегая, истошно завопил Желток, его боевой клич, вероятно, не спугнул бы и утку. — Йа! — Он перегнулся через стену, неистово коля мечом. — Йа?

— Никого нет, — заметил Танни, медленно опуская собственное оружие.

— Никого нет? — пробормотал Уорт, пытаясь поправить съехавший шлем.

Танни сел на стену, держа штандарт промеж колен.

— Один он. — Невдалеке стояло пугало, к каждой торчащей руке прибито по копью, на голове из мешковины — надраенный блестящий шлем. — И по-моему, с целым полком ему не сладить. — Сейчас всё это смотрелось жалкой уловкой. Но с уловками так и бывает, коли тебе ясно в чём дело. Танни полагалось бы об этом знать. Он сам проворачивал их не раз, хотя обычно со своими же офицерами, а не с врагом.

До стены добрались и другие солдаты. Мокрые насквозь, сбившиеся, вымотанные. Один перелез через неё, подошёл к пугалу и поднял меч. — Именем Его величества, бросай оружие! — проревел он. Раздались смешочки, резко оборвавшиеся, как только на стену вскочил Валлимир с лицом свирепей чем у дьявола, вместе с ним был и сержант Форест.

Конный, тяжело стуча, въехал сквозь проём справа от них. Тот проём, где, будьте уверены, шла лютая сеча. Схватка, ход которой им полагалось доблестно переломить. Схватка, что уже закончилась. Всадник натянул поводья перед ними — и сам, и лошадь тяжело дышали, замызганные от скачки галопом.

— Генерал Миттерик тут? — поперхнувшись, выдавил он.

— Боюсь, нет, — ответил Танни.

— В чём дело, рядовой? — перебил Валлимир. Соскакивая со стены, он запутался в ножнах и едва не сверзился вниз головой.

Гонец рублено отдал честь.

— Сэр. Лорд-маршал Крой приказывает немедленно прекратить все боевые действия. — Он улыбнулся, зубы сверкнули белым на пятнистом лице. — Мы с заключили с северянами мир! — он умело развернул лошадь и поехал прочь, мимо пары рваных обляпанных флагов, забыто свисавших со склонённых древок, направляясь в сторону рядов союзной пехоты, продвигавшихся по разрытому полю.

— Мир? — пробубнил Желток, вымокший и дрожащий.

— Мир, — прохрипел Уорт, пытаясь оттереть с нагрудника птичий помёт.

— В пизду! — прорычал Валлимир, швыряя на землю меч.

Танни вскинул брови и воткнул свой клинок в траву. Нельзя сказать, что его проняло наряду с Валлимиром, но приходилось признаться, ощущалась толика разочарования от того, как всё обернулось.

— Но такова война, а, радость моя? — Он начал скатывать знамя Его величества Первого, ногтём разглаживая складки — так женщина могла бы к концу празднества убирать свою свадебную фату.

— Вот это знаменошество, капрал! — Форест находился в паре шагов, водрузив ногу на стену, с ухмылкой поперёк морщинистых шрамов. — Впереди всех, ведя бойцов, на самом опасном и самом почётном месте в строю! «Вперёд!» — вскричал храбрый капрал Танни, швыряя свою отвагу прямо в зубы врагам! Я, в смысле, врагов-то тут не было, как оказалось, но всё равно, я знал, что ты ринешься напролом. Как всегда. Не смог удержаться, да? Капрал Танни, герой Первого полка!

— Отъебись ты, Форест.

Танни начал аккуратно просовывать знамя в чехол. Глядя поверх плоской равнины на северо-восток, наблюдая, как последние северяне спешат через залитые солнцем поля.

Удача. У кого-то она есть. У кого-то — нет. Кальдеру оставалось сделать лишь такой вывод, пока он прыгал сквозь ячмень за своими людьми — усталый и перемазавшийся, но как никогда живой, а стало быть, у него она есть. О, мёртвые, есть.

Сумасшедшая удача, что Миттерик сотворил явную глупость, решив броситься в атаку не изучив местность и не дождавшись света дня, обрекая свою конницу на погибель. Невероятная удача, что никто иной, как Бродда Стодорог, худший из его многочисленных врагов, протянул руку помощи, спасая ему жизнь в самый последний момент. Даже дождь сражался на его стороне, придя из-за холмов как раз вовремя, чтобы развалить союзный строй и превратить поле, которое могло им привидеться только во сне, в грязевой ночной кошмар.

Когда он представил всё везенье, которое привалило к нему за сегодня, то закружилась голова. Такое чувство, что мир избрал его для чего-то. Должно быть, на него имеются великие планы. А как иначе он смог бы выкарабкаться оттуда живым? Он, Кальдер, хрен да маленько такого заслуживающий?

Впереди сквозь поля пробегала старая канава, ограждённая низким кустарником. Межа, которую его отец не стёр до конца, и замечательное место для нового построения. Ещё один ломтик удачи. Он поймал себя на желании, чтобы Скейл дожил и оценил его подвиги. Обнял его, и постучал по спине, и наконец признал, что гордится братом. Он воевал, и, что ещё более удивительно, он выиграл. Кальдер, смеясь, перепрыгнул канаву, боком проскочил в просвет в кустах — и замер.

Повсюду располагались его бойцы, в большинстве своём сидя и даже лёжа, побросав оружие, донельзя выжатые тяжким боем и бегом по полям. С ними Бледный Призрак, но не он один. Добрых два десятка карлов Доу, ощерившись, выстроились полукругом. Суровые, мрачные хари, а жемчужиной из говна в их оправе, стоял Коль Трясучка — не сводя с Кальдера свой единственный глаз.

Нет никаких причин им здесь объявляться. Если только Кёрнден Утроба не сделал того, что обещал, и не рассказал Чёрному Доу правду. А Кёрнден Утроба был человеком, знаменитым тем, что всегда сделает то, что пообещает. Кальдер облизал губы. Теперь решение поставить на кон против неотвратимости выходило в некотором роде мудацким. Выходило — он настолько прожжённый обманщик, что сам себя обманул, оценивая свои шансы.

— Принц Кальдер, — прошептал Трясучка, делая шаг вперёд.

Бежать куда как поздно. И, по-любому, — он прибежал бы прямо в лапы Союзу. На задворках сознания зазудела нездоровая мысль о том, что самые близкие его отцу люди могли бы броситься на его защиту. Но разве протянули б те так долго, отливай они против ветра? Он опалил взглядом Бледного Призрака, и старый воин ответил ему еле заметным пожатием плеч. Кальдер подарил им день, которым им гордиться впредь, но порывов самоубийственной верности не дождался, да и не ждал их. Им не больше Коля Долгорукого хотелось ради него идти на костёр. Надо смотреть правде в глаза, как в своё время до смерти заколебал повторять Девять Смертей.

Поэтому Кальдеру оставалось лишь беспомощно улыбаться, и, стараясь отдышаться, стоять, где стоял, когда Трясучка шагнул к нему ещё раз, а потом ещё. Его устрашающий шрам нависал всё ближе и ближе. Достаточно близко для поцелуя. Достаточно близко для того, чтобы перед лицом Кальдера осталась лишь собственная искажённая, невразумительная ухмылка, отражение в мёртвом шаре железного глаза.

— Тебя ждёт Доу.

Удача. У кого-то она есть. У кого-то — нет.

Вначале был запах. Вроде как что-то подгорело на кухне. Затем наподобие большого костра. Дальше хуже. Едкий смрад, от которого у Горста запершило в горле.

Запах горелых домов. Так пахло в Адуе во время осады. Так пахло и в Доме удовольствий Кардотти, когда он кружил там дымными коридорами.

Финри мчалась верхом, как сумасшедшая, и обогнала его — с его сведёнными мышцами и головокружением. Люд только успевал отпрыгивать на обочину. К тому времени, как они проехали постоялый двор, пепел начал оседать, повалил черный снег. Тут и там стали попадаться обломки, по мере проступания частокола Осрунга из дымной мглы. Опалённые щепки, крошки черепицы, обрывки ткани дождём падали с неба.

И здесь раненые — в разброс, у южных ворот города. Обожжённых не меньше, чем посечённых, пятен сажи не меньше чем крови. Но голосили они точно так же, как на Героях. Так же как и везде. В ответ Горст стиснул зубы. Да помогите же им или убейте, но пожалуйста, пусть кто-нибудь положит конец их чёртову блеянию.

Финри уже слезла с лошади и пешком пробиралась в город. Он пошаркал за ней, в голове пульсировало, лицо жгло — и догнал её лишь в воротах. Ему подумалось, солнце должно быть уже на исходе, но разницы никакой. В Осрунге стояли удушливые сумерки. Деревянные постройки охватили пожары. Пламя вставало на дыбы, от жара пересыхала слюна во рту, лицо исходило потом, воздух дрожал и мерцал. Выпотрошенный дом был похож на человека с распоротым брюхом — не хватало одной стены, половицы вываливались наружу, окна глядели из ниоткуда в никуда.

Вот она, война. Вот она, лишённая своих нарядных висюлек. Ни тебе начищенных пуговиц, изящных лент, церемонных салютов. Ни тебе подтянутых подбородков, ни поджатых ягодиц. Ни тебе зажигательных речей, сигнальных горнов, возвышенных призывов. Вот она, раздетая догола.

Прямо по ходу кто-то склонился над рядовым, оказывая помощь. Блеснули глаза, лицо в саже. Не помощь. Он пытался снять с того сапоги. Когда Горст приблизился, он встрепенулся и припустил отсюда в зловещий закат. Горст опустил глаза на оставшегося лежать солдата, босая нога бледнела на фоне грязи. О, цвет нашей нации! О, храбрые мальчишки! О, больше им не воевать, не гибнуть — пока мы вновь не захотим заебато потешиться.

— Где искать? — каркнул он.

Финри посмотрела на него бешеными глазами, лицо опутали волосы, под носом налипла зола. И всё равно, красива ни чуточки не меньше. Больше. Больше.

— Там! У моста. Он должен был биться в первых рядах. — Какое благородство! Какой героизм! Веди, любимая, к мосту!

Они прошли под сенью пылавших деревьев, горящие листья, как конфетти, планировали вниз. Пойте! Воспойте молодую счастливую пару! Вокруг доносились возгласы, голоса глохли во мраке. Люди звали на помощь, или искали кому-бы помочь, или искали кого бы ограбить. Мимо волочились тени, опершись друг на друга, неся между собой носилки, озираясь, точно они чего-то забыли, голыми руками разгребая завалы. И где тут искать одного-единственного человека? Можно ли тут вообще отыскать одного? Тем более, целого?

Повсюду тела. Повсюду части тел. Невероятным образом, они утратили свою суть. Ошмётки. Мясо. Эй, кто-нибудь, соскоблите их и отправьте в позолоченных гробах домой в Адую, чтобы король почтил их процессию вставанием, а королева не утирала блёсткие дорожки слёз на пудре, а народ рвал на себе волосы и причитал, неужто, за что, при этом раздумывая, чем сегодня поужинать, нужна ли новая пара ботинок или хуй знает о чём ещё.

— Сюда! — крикнула Финри, и он поспешил к ней, оттянул в сторону обломанный брус — под ним два трупа, офицеров нет. Она покачала головой, закусывая губу, и положила руку на его плечо. Ему пришлось подавить улыбку. Распознает ли она дрожь, что пронзила его от её прикосновения? Он нужен. Он необходим. Ей.

Финри шла, пробираясь от одной рухнувшей скорлупы до другой. Кашляла, глаза слезились. Ногтями раздирала мусор, переворачивала тела — за нею и он. Прочёсывая каждый клочок, лихорадочно, как и она. Даже более. Но совсем по другой причине. Я раскидаю наваленную дрянь и там окажется его увечный, зияющий труп, уже и близко не такой симпампулька, и она всё увидит. О, нет! О, да. Злая, жестокая, дивная судьба. И в безысходности она повернётся ко мне, и зарыдает на моём мундире, и, может статься, стукнет кулачком в мою грудь, и я буду её обнимать, и шептать вялые утешения, и стану скалой, стану её опорой, и мы будем вместе, как и должны были быть и были бы, наберись я храбрости к ней обратиться.

Горст улыбался про себя и скалил зубы, переворачивая очередное тело. Очередной погибший офицер, рука переломана так, что завернулась вокруг спины. Его забрали так рано, а впереди была вся молодая жизнь, ля-ля-ля, бу-бу-бу. Где Брок? Подавайте мне Брока.

Несколько каменных осколков да здоровенный кратер, затопленный пенящейся речной водой, — вот и всё, на что осталось глядеть там, где некогда стоял мост Осрунга. Большинство зданий вокруг превратилось в кучки мусора, но одно, из камня, большей частью уцелело — только начисто сорвало крышу, и горело несколько голых стропил. Горст побрёл туда, пока Финри, закрыв лицо ладошкой, перебирала тела. Проём с тяжёлой притолокой — толстую дверь скрутило с петель, и из-под лежащей двери едва выглядывал сапог. Горст потянулся и откинул дверь, словно неподъёмную крышку гроба.

И здесь был Брок. С первого взгляда он, казалось, не так уж и ранен. Лицо перемазано кровью, но не расквашено в мякоть, как мог бы надеяться Горст. Одна нога сложилась под неестественным углом, но все конечности прицеплены к телу.

Горст склонился над ним, поднёс руку ко рту. Дышит. Ещё жив. Нахлынуло разочарование, такое сильное, что едва не подкосились колени, и сразу же за ним — отрезвляющая ярость. Обманули. С чего вдруг давать этому Горсту, писклявому королевскому шуту, то, что ему нужно? Что необходимо? Что он заслужил? Лучше помотайте морковкой перед его тупой мордой, да посмейтесь! Обманули. Точно так же как в Сипани. Точно так же как на Героях. Точно так же как всегда.

Горст вскинул бровь, и мягко, протяжно выдохнул, и опустил руку вниз, туда, где была шея Брока. Обхватил большим пальцем с одной стороны, а средним — с другой, нащупал самое узкое место, а затем тихонько, крепенько сжал.

Какая разница? Набить северянами до отказа сотню погребальных ям — поздравляю, прошу на парад! Убить одного в той же форме, что и на тебе? Преступление. Подлее подлого. Да разве ж не все мы — люди? Из крови и плоти — и мечты?

Он сжал немного сильнее — поскорей бы закончить. Брок не протестовал. Даже не дёргался. Он и так почти что мёртв. Всего-то — слегка подускорить наступление неизбежного.

Куда проще, чем с теми, другими. Ни острой стали, ни криков, ни давки. Лишь чуточку нажать, да чуточку подождать. Куда больше смысла, чем с теми, другими. Те не владели ничем, в чём я б нуждался, а просто смотрели не в ту сторону. Об их смертях стоит жалеть. Но тут? Тут всё справедливо. Всё оправдано. Всё…

— Нашли хоть что-нибудь?

Ладонь Горста мигом разжалась, и он легонько сдвинул её так, чтобы два пальца остались под подбородком Брока, точно он проверяет пульс.

— Жив, — проскрипел он.

Финри припала к нему, одной дрожащей рукой дотрагиваясь до лица Брока, другой — зажав вздох облегчения, который с тем же успехом мог быть кинжалом в грудь Горста. Он просунул одну руку Броку под колени, другую под спину, и зачерпнул его, поднимая. Даже человека убить — и то не сумел. Кажется, выход один — спасти его.

Полевой лазарет располагался невдалеке от южных ворот, его холст посерел от оседавшего пепла. Раненые ждали осмотра снаружи, вцепившись в разнообразные травмы, стеная, скуля, а то и молча, с пустыми глазами. Горст протоптался сквозь них ко входу в палатку. Мы имеем право пройти без очереди, потому что я — королевский обозреватель, она — дочь маршала, а раненый — полковник самых знатных кровей, так что вполне приемлемо, если некоторое количество рядового состава подохнет, лишь бы не причинять нам неудобств.

Горст протолкнулся сквозь полог и нежно-нежно уложил Брока на стол в бурых пятнах, и хирург с натянутым лицом прислушался к его дыханию, и объявил его выжившим. И задушил все мои крохотные, глупенькие надежды. Снова. Горст отступил, когда вокруг столпились медбратья, а Финри склонилась над мужем, взяв его покрытую копотью руку и напряжённо глядя ему в лицо. В её глазах сияла надежда, и страх, и любовь.

Горст просто смотрел. А если я попаду сюда при смерти, хоть кто-нибудь захочет помочь? Ага — пожмут плечами и выкинут меня вместе с помоями. И почему нет? Я и этого-то не заслуживаю. Он отвернулся, проковыляв, выбрался наружу и остался стоять, угрюмо взирая на раненых, сам не зная, сколь долгое время.

— Сказали, его раны не слишком плохи.

Он повернулся взглянуть на неё. Выдавить на лицо улыбку оказалось работой покруче, чем карабкаться с утра на Героев.

— Я… очень рад.

— Сказали, ему повезло до изумления.

— Так и есть.

Они ещё немного постояли в молчании.

— Не знаю, как мне только вас и отблагодарить…

Да легко. Бросай своего дурачка и будь моей. Мне больше ничего не надо. Только такой пустячок. Только поцелуй меня, обними, и отдайся — полностью и безоговорочно. Вот и всё.

— Не стоит, — прошептал он.

Но она уже повернулась и помчалась обратно в лазарет, а он остался один. Он ещё немного постоял, а пепел мягко опускался вниз, оседая на землю, оседая на его плечи. Около него на носилках лежал парень. То ли по дороге к палатке, то ли в ожидании врача он умер.

Горст нахмурился на его тело. Он мёртв, а я, своекорыстный трус — вот кто я, ещё жив. Он втянул ободранным носом воздух и выдохнул его из ободранного рта. Жизнь — нечестная штука. В ней нет никакой системы. Люди умирают невпопад. Пожалуй, это очевидно. Известно каждому. Известно каждому, да только в глубине души этому никто не верит. Думают, когда настанет их черёд, это станет уроком, смыслом, событием, достойным пересказа. Что смерть приидет за ними в облике тёмного чародея, безжалостного рыцаря, властелина ужаса. Он потыкал тело парнишки носком сапога, наклонил его набок, а потом дал откинуться обратно. Смерть — измотанный работой конторщик, а ворох квитков к заполнению слишком велик. Нет никакой расплаты. Нет никакого мига прозрения. Смерть подкрадывается сзади и хватает нас, пока мы сидим на толчке.

Он переступил через покойника и пошёл обратно в Осрунг, мимо заполонивших дорогу серых бродячих призраков. Не успев пройти и дюжины шагов за ворота, он услышал окликнувший его голос.

— Сюда! На помощь! — Горст увидел руку, торчащую из кучи обугленных головней. Увидел беспомощное, перепачканное лицо. Он осторожно взобрался наверх, расстегнул застёжку под подбородком солдата, снял и отбросил шлем. Нижняя часть тела застряла под расколотой балкой. Горст ухватился за один конец, пересилил, поднял и сдвинул в сторону. Взял солдата на руки, бережно, как отец спящее дитя, и понёс к воротам.

— Спасибо, — прошелестел тот, скребя ладонью по вымазанному сажей кителю Горста. — Вы — герой.

Горст ничего не ответил. Эх, если б ты знал, дружище. Если б ты только знал.

Время праздновать.

Несомненно, у Союза имелся собственный взгляд на это событие, но Чёрный Доу нарёк его победой, а его карлы всей душой были рады согласиться. И вот выкопали новые ямы для костров, и раскупорили бочки, и разлили пиво, и все предвкушали двойную выплату золотом, а большинство ещё и возвращение домой, распахивать свои поля, или своих жён, или и то и другое.

Они вопили здравицу, хохотали, шатались взад-вперёд в сгущавшейся тьме, спотыкались об костры, рассыпая дожди искр — ужратые в говно. Все чувствовали себя дважды живее обычного, ибо заглянули в лицо смерти и сумели выжить. Они пели старые песни и сочиняли новые, с именами сегодняшних героев на месте вчерашних. Чёрный Доу, и Коль Долгорукий, и Железноглав, и Стодорог, и Золотой воспарили ввысь, в то время как Девять Смертей, и Бетод, и Тридуба, и Малорослик, и даже сам Скарлинг Простоволосый погружались в прошлое, подобно закатному солнцу. Полуденная слава их деяний тускнела до размытых воспоминаний, последним проблеском среди волокнистых туч, прежде чем их поглотит ночь. Даже о Вирране из Блая сказано немного. О Шаме Бессердечном никто и не пикнул. Время ворочает имена, как плуг ворочает почву. Вынося новые наверх, хоронит старые в грязи.

— Ручей. — Утроба неуклюже опустился у костра, с деревянным кубком эля в руке, и ободряюще потрепал Ручья по коленке.

— Вождь. Как голова?

Старый воин потрогал пальцем свежие швы над ухом.

— Щипет. Но бывало и хуже. В общем-то едва-едва не стало гораздо хуже уже сегодня, как ты мог заметить. Скорри рассказал — ты спас мою жизнь. Естественно, большинство не даст за неё и ломаного гроша, но должен признать, я к ней по-настоящему привязан. Вот. Поэтому — спасибо. Самое большущее спасибо.

— Просто пытаюсь поступать правильно. Как ты говорил.

— Клянусь мёртвыми. Кто-то меня послушался. Выпьешь? — И Утроба протянул ему свою деревянную кружку.

— Айе. — Ручей принял её и заодно принял хороший глоток. Вкус пива, кислит на языке.

— Ты сегодня отменно постарался. Как по мне, так просто здорово. Скорри рассказывал — ты завалил того, здоровенного. Того, кто убил Дрофда.

— Я убил его?

— Нет. Он выжил.

— Значит, сегодня я никого не убил. — Ручей не понимал, должен ли он расстраиваться или же радоваться. Его, в любом случае, не шибко тянуло ни туда ни туда. — Вчера я убил человека, — вот что, оказывается, произнёс он.

— Поток сказал — ты убил четверых.

Ручей облизал губы. Пытаясь слизнуть то кислое послевкусие, но оно никуда не девалось.

— Поток не разобрался, а я так перетрусил, что не поправил его. Тех солдат убил боец по имени Терпила. — Он ещё раз глотнул, слишком быстро, и голос опередил дыхание. — Я спрятался в шкафу, пока шёл бой. Спрятался в шкафу и обоссался. Вот такой вот Красный Ручей.

— Ха. — Утроба кивнул, задумчиво вытянув губы. Похоже, не так и встревожен. Похоже, не так уж удивлён. — Что ж, того, что ты сегодня сделал, этим не изменить. Человек способен натворить в бою куда худшие вещи, чем спрятаться в шкафу.

— Я знаю, — пробормотал Ручей, и его рот распахнулся настежь, готовый излить правду. Словно его телу хотелось её выплеснуть, извергнуть гниль — так человеку, которого тошнит, бывает необходима рвота. Его рот требовал правды, как бы самому ему не хотелось её скрыть. — Мне нужно кое-что тебе рассказать, вождь, — пересохший язык с трудом перебарывал слова.

— Слушаю, — ответил Утроба.

Он заозирался, как бы лучше всё выложить — так человек, которого тошнит, ищет куда бы сблевать. Будто есть такие приятные слова, которые в силах сделать его историю менее омерзительной.

— Дело в том…

— Сука! — заорал кто-то, так саданув Ручья, что тот расплескал над костром остатки эля.

— Э-э! — зарычал Утроба, со скособоченной рожей поднимаясь на ноги — но кто-бы там ни был, он уже исчез. В скоплении народу вдруг возникло новое течение. Новый настрой, озлобленность, глумление над кем-то, кого вытаскивали на середину. Утроба двинулся следом за всеми, и Ручей двинулся вслед за Утробой, скорее обрадованный, нежели раздосадованный помехой — точно к человеку, которого тошнит, с облегчением пришло понимание, что ему уже не надо блевать в кокошник своей жены.

Они протолкались к самому большому кострищу, в самом центре Героев, где собрались самые большие люди. Посреди, на троне Скарлинга сидел Чёрный Доу, покачивая рукой он вращал эфес своего меча. Там был и Трясучка, с другой стороны от костра — и бросил кого-то на колени.

— Бля, — буркнул Утроба.

— Так-так-так. — И Доу облизал зубы и откинулся на спинку трона. — Да это же Принц Кальдер.

Кальдер пытался вести себя как можно увереннее: на коленях, со связанными руками и нависшим над ним Трясучкой. Что, конечно, далеко не вселяло уверенности.

— От такого приглашения как-то неудобно отказываться.

— Могу спорить, — ответил Доу. — Догадываешься, зачем я его прислал?

Кальдер оглядел сборище. Здесь все великие мужи Севера. Все самодовольные болваны. Глама Золотой, лыбится с дальней стороны костра. Кайрм Железноглав, наблюдает, приподняв бровь. Бродда Стодорог, чуточку менее презрителен чем обычно, но далеко не дружелюбен. Коль Долгорукий, наморщенно-озабочен — «мои руки связаны», и Кёрнден Утроба, со своей собственной наморщенной озабоченностью «почему ты не убежал?» Кальдер робко кивнул им обоим.

— Есть слабая догадка.

— Тем, у кого слабой догадки нет: Кальдер пытался подстрекать моего нового второго убить меня. — Ряд бормотков пробежал по залитой огнём костра толпе, но не сказать, чтобы сильных. Донельзя не удивился никто. — Верно, Утроба?

Утроба смотрел в землю.

— Верно.

— Станешь всё равно отрицать? — вопросил Доу.

— Если стану, мы обо всём забудем?

Доу ухмыльнулся.

— Всё ещё шутишь. Порадовал. Меня поразило не вероломство — интриган ты известный. А вот глупость — весьма. Кёрнден Утроба — прямой, как стрела, известно всем. — Утроба скривился ещё сильнее и отвернулся. — Закалывать людей в спину не в его стиле.

— Признаю, то был не мой миг прозрения, — проговорил Кальдер. — Как насчёт списать его на юношеское безрассудство, да задвинуть подальше?

— Хотел бы, да не могу. Ты чересчур разбередил моё терпение, а у него острые шипы. Не ты ли был мне как сын? — По обе стороны костра пробежала пара смешков. — В смысле, не самый любимый сын. Не первенец и всё такое. Скорее последыш, ближе к хвосту выводка — но, однако. Не я ли разрешил тебе вести людей, когда погиб твой брат, хоть у тебя нет ни имени, ни опыта? Не я ли разрешал тебе говорить у костра? А когда ты наговорил через край, не я ли выпроводил тебя с жёнушкой в Карлеон, остудить голову, вместо того, чтобы сперва её отрубить, а потом разбираться в подробностях? Насколько помню, твой отец не столь охотно прощал несогласных.

— Верно, — сказал Кальдер. — Ты — само великодушие. Ой. Конечно, если не считать попытки меня убить.

Доу наморщил лоб.

— Э-э?

— Четыре ночи тому назад, на раздаче оружия Коля Долгорукого? Припоминаешь? Нет? Меня пытались убить трое, и когда я допрашивал одного из них, он вякнул имя Бродды Стодорога. А все знают, что Бродда Стодорог и пальцем не пошевелит без твоего соизволения. Что, отрицаешь?

— На самом деле, да. — Доу перевёл взгляд на Стодорога, и тот в ответ слегка качнул своей завшивленной головой. — Как и Стодорог. Возможно, он лжёт, и у него есть свой собственный повод, но в одном я тебя готов заверить железно — любой, кто сейчас нас слышит, подтвердит, что я тут не при чём.

— Это почему это?

Доу наклонился вперёд.

— Ты, недоёбок, до сих пор ещё дышишь. Ты что думаешь, если я решу кого-нибудь убить найдётся такой человек, что меня остановит? — Кальдер сузил глаза. Приходилось признать весомость этого довода. Он поискал взглядом Долгорукого, но старый воин стойко смотрел в другую сторону.

— Но не так уж и важно, кто не умер вчера, — произнёс Доу. — Я тебе скажу, кто умрёт завтра. — Протянулась звенящая тишина, и не было слова ясней и ужасней, чем то, что оборвало её. — Ты. — Похоже, все кругом улыбались. Все, исключая Кальдера, Утробу, и, пожалуй, Коля Трясучку, но это скорее всего из-за того, что его лицо настолько стянуто шрамами, что он просто не в состоянии изогнуть губы. — У кого-нибудь есть возражения? — Кроме треска костра — ни звука. Доу выпрямился на сиденье и прокричал. — Кто-нибудь желает вступиться за Кальдера? — Не заговорил никто.

Какими же наивными сейчас кажутся его нашёптывания во тьме. Все семена упали на каменистую почву. Доу сидит на Скарлинговом троне крепче чем прежде, а Кальдеру некого назвать своим другом. Брат мёртв, и он всё таки нашёл способ сделать своим врагом Кёрндена Утробу. Да, он отменно наловчился плести сети.

— Никого? А? — Доу неспешно присаживался обратно. — Есть тут кто, кого это удручает?

— Я нихуя не в восторге, — высказался Кальдер.

Доу разразился хохотом.

— У тебя есть кости, парень, что бы не говорили. Кости редкой породы. Я буду по тебе скучать. Выскажешь предпочтения насчёт конкретики? Можем тебя повесить, или отрубить голову, или вот твой отец бывал неравнодушен к кровавому кресту, хотя лично я не советую…

Может сегодняшний бой ударил Кальдеру в голову, или может его до блевоты достало красться по ниточке, а может прямо сейчас ничего умнее и не придумать.

— Пошёл ты на хуй! — выругался он и плюнул в огонь. — Я лучше сдохну с мечом в руке! Ты и я, Чёрный Доу, в кругу. Поединок.

Насмешливое, вязкое молчанье.

— Поединок? — издевательски улыбнулся Доу. — Над чем? Поединок устраивают, когда решают спор. Сейчас никакого спора нет. Просто ты предал своего вождя и попытался подговорить его второго ударить ему в спину. Твой отец согласился бы на поединок?

— Ты не мой отец. Ты ему нихуя даже не тень! Он сковал цепь, которую ты носишь. Скрепил её звено за звеном — выковал новый Север. А ты украл её у Девяти Смертей, это тебе за неё пришлось бить его в спину. — Кальдер люто ухмылялся, точно поставил жизнь на кон. Как впрочем и было. — Такой ты и есть, Чёрный Доу, клятвопреступник, трус и вор, да ещё и долбоёб в придачу!

— Чё, правда? — Доу и сам попытался улыбнуться, но у него вышел скорее угрюмый оскал. Кальдер, быть может, и кончен, но зато зацепил за живое. Поливанье дерьмом от обречённого омрачает его день победы.

— Совсем нет костей выйти на бой, как мужик с мужиком?

— Сперва мне мужика покажи, потом посмотрим.

— Стодороговой дочке я был мужик что надо. — Кальдер заработал хохоток и себе. — Но чё за дела? — И он кивнул на Трясучку. — Твою чёрную работу теперь делают люди потвёрже, а, Чёрный Доу? Пропала склонность убивать? Да ладно! Дерись! В кругу!

У Доу в общем-то не было причин отвечать «да». Он ничего не выигрывал. Но иногда всё дело в том, как оно выглядит, а не чем является в действительности. Кальдер всем, кого ни возьми, известен как самый большой трус и самый херовый боец. Имя Доу все года зижделось на полностью противоположном. Сейчас брошен вызов всему, чем он был, перед лицом всех великих мужей Севера. Отвергнуть его он не мог. Доу всё понимал и ссутулился на Скарлинговом троне, будто мужик, что повздорил с женой, чья очередь убирать свинарник, и проиграл.

— Ну ладно. Хочешь по-жёсткому, будет тебе, блядь, по-жёсткому. Завтра на рассвете. И никакого говна типа крутить щит и выбирать оружие. Ты и я. У каждого — по мечу. До смерти. — Он сердито махнул рукой. — Заберите эту гниду куда-нибудь, чтоб я не видел его хитрой морды.

Кальдер задохнулся, когда Трясучка вздёрнул его на ноги, повернул кругом и повёл прочь. Позади них сомкнулась толпа. Снова начались песни, и смех, и бахвальство, и все причиндалы победы и успеха. Его неминуемая, гибельная участь едва ли оказалась настолько захватывающей, чтобы из-за неё прекращать веселье.

— Я же, вробе бы, велел тебе бежать. — Над ухом знакомый голос Утробы, старик проталкивался сквозь давку.

Кальдер фыркнул.

— А я вроде бы велел тебе ничего не рассказывать. Видать, никто из нас не сделал, как велено.

— Прости, что вот так вот сложились дела.

— Вот так вот дела не складывались.

Он разглядел высеченную светом костра гримасу Утробы.

— Твоя правда. Значит, тогда, прости за мой выбор.

— Не стоит. Ты прямой, как стрела, всяк об этом знает. И давай смотреть непредвзято. Я покатился в могилу с тех самых пор, как умер отец. Ещё странно, что так долго трепыхался по пути в грязь. И вообще, кто знает? — выкрикнул он, в последний раз осклабясь Утробе через плечо, пока Трясучка волок его меж двух Героев. — Может, я побью Доу в кругу!

Судя по виноватому лицу Утробы такой исход казался тому малоправдоподобным. Если уж начистоту — то и Кальдеру тоже. Сами предпосылки успеха его неказистого замысла одновременно являлись его же и недостатками. Кальдер всем, кого ни возьми, известен как самый великий трус и самый херовый боец. Доу — полностью наоборот. И оба не по случаю обрели свою славу.

Шансов в кругу у него — как у копчёного окорока, и всяк об этом знал.

— У меня письмо для генерала Миттерика, — сказал Танни, прикрывая лампу, — перед тем как с вечернего сумрака войти в шатёр генерала.

Даже при скудном освещении ясно, что стражник куда более одарён природой ниже шеи, нежели выше.

— Он с лордом-маршалом. Вам придётся подождать.

Танни показал ему рукав.

— Я, между прочим, целый капрал. Разве не мне положено превалировать в данной ситуации?

Стражник не понял шутки.

— Чего привалить?

— Забудь. — Танни вздохнул, и встал рядом, и ждал. Внутри шатра бурлили голоса, набирая громкость.

— Я требую права начать наступление! — бабахнул один. Миттерик. В армии не так много солдат, которым улыбнулась удача не распознавать этот голос. Охранник упёр суровый взгляд в Танни, словно бы говоря — это не для твоих ушей. Танни протянул письмо и пожал плечами. — Мы вынудили их отойти! Они расшатаны, измотаны! У них нету сил сопротивляться. — На пологе шатра двигались тени, кажется, трясли кулаками. — Слегка, слегка подтолкнём… и я поимею их всеми способами.

— Вы рассчитывали поиметь их вчера — вышло же, что они поимели вас. — Более взвешенный тон маршала Кроя. — И от нехватки сил страдают не только северяне.

— Мои люди заслуживают возможность завершить то, что начали! Лорд-маршал, я заслуживаю…

— Нет! — Жёстко, как удар хлыстом.

— Тогда, сэр, я требую отставки…

— И снова нет. И больше ни слова. — Миттерик попытался чего-то возразить, но Крой перебил его. — Нет! Вы что, обязаны оспаривать каждый приказ? Вы проглотите вашу, будь она проклята, гордость и выполните свой, будь он проклят, долг! Вы отмените боеготовность, вы проведёте ваши войска назад через мост и подготовите вашу дивизию к переходу на юг, в Уффрис — как только мы закончим переговоры. Вы меня поняли, генерал?

Настала долгая пауза, а потом, тихо-тихо:

— Мы проиграли. — Голос Миттерика, но теперь он едва ли распознаваем. Неожиданно севший, ужатый до малюсенького и слабого — и в нём почти что проступали слёзы. Как будто выдернули некий, до дрожи туго свёрнутый, жгут и вместе с ним выдернули всё генеральское буйство. — Мы проиграли.

— Мы свели на ничью. — Теперь голос Кроя был тих, но тиха была и ночь, и мало кто умел навострить уши так, как Танни, когда было чего послушать.

— Порой это самое большее, на что можно надеяться. Насмешка солдатского ремесла. У войны лишь одна работа — прокладывать путь к миру. И другого пути не бывает. Раньше я был как ты, Миттерик. Считал, что есть лишь одно-единственное правильное решение. Однажды, быть может, очень скоро, ты заменишь меня и поймёшь, что мир устроен иначе.

Снова пауза.

— Заменю вас?

— Подозреваю, великому архитектору надоел данный конкретный каменщик. Генерал Челенгорм погиб на Героях. Вы — единственный разумный выбор. Во всяком случае, тот, который я поддержу.

— У меня нет слов.

— Если б я знал, что добьюсь этого отставкой, я бы ушёл уже давным-давно.

Пауза.

— Мне бы хотелось сделать Опкера командующим моей дивизией.

— Не возражаю.

— А что до дивизии генерала Челенгорма, мне кажется…

— Командование принял полковник Фельнигг, — произнёс Крой. — Точнее, полагаю, генерал Фельнигг.

— Фельнигг? — голос Миттерика донёсся с привкусом ужаса.

— Он подходит по старшинству, и мои рекомендации королю уже в пути.

— С этим человеком я попросту не смогу работать…

— Сможете и будете. Фельнигг проницателен и осмотрителен, и он уравновесит вас, как вы уравновешивали меня. Хотя вы часто откровенно бывали колючкой в заднице, в целом и главном для меня было честью служить с вами. — Раздался резкий щелчок, как будто стукнулись каблуки начищенных сапог.

И ещё раз.

— Лорд-маршал Крой, это мне была оказана огромная честь.

Оба — Танни и стражник вскинулись по самой подтянутой и твёрдой стойке смирно, когда две самых больших армейских шишки внезапно шагнули из палатки. Крой резкой походкой двинулся в сгущавшийся мрак. Миттерик остался, глядя ему вслед, сжимая и разжимая свисающую ладонь.

Танни подстёгивало грядущее свидание с бутылью и скатанной постелью. Он прочистил глотку.

— Генерал Миттерик, сэр!

Миттерик повернулся — совершенно очевидно, он смахнул слезу, делая вид, что вытряхивает из глаза соринку.

— Да, да?

— Капрал Танни, сэр, знаменосец Его величества Первого полка.

Миттерик нахмурился.

— Тот самый Танни, которого сделали старшим сержантом после Ульриоха?

Танни выпятил грудь.

— Так точно, сэр.

— Тот самый Танни, которого разжаловали после Дунбрека?

Плечи Танни поникли.

— Так точно, сэр.

— Тот самый Танни, кого отдали под суд после истории в Шрикте?

И ещё ниже.

— Так точно, сэр, хотя вынужден заметить, что трибунал не выявил наличия злого умысла, сэр.

Миттерик прыснул.

— Вот так трибунал. Что принесло тебя сюда, Танни?

Он протянул письмо.

— Я прибыл в официальном качестве знаменосца, сэр, с письмом от моего командира, полковника Валлимира.

Миттерик опустил глаза на пакет.

— Что в нём?

— Я бы ни за что…

— Не поверю, чтобы солдат с твоим опытом трибуналов понёс письмо без понятия о его содержании. Что в нём?

Танни уступил.

— Сэр, по-моему полковник пространно излагает причины, по которым ему не удалось сегодня атаковать.

— Неужели.

— Действительно, сэр, и сверх того, он глубочайше извиняется перед вами, сэр, перед маршалом Кроем, перед Его величеством и в общем перед всем народом Союза, а также настаивает на своей немедленной отставке, сэр, но при этом требует права объясниться до военно-полевого суда — здесь он довольно расплывчат, сэр — далее он воздаёт хвалу своим воинам, и берёт вину целиком на себя, и…

Миттерик забрал у Танни письмо, скомкал его и бросил в лужу.

— Передай Валлимиру, пусть не переживает. — Он немного понаблюдал, как письмо плывёт по изломанному отражению вечернего неба, затем пожал плечами. — Это битва. Мы все совершаем ошибки. Есть ли смысл, капрал Танни, советовать тебе держаться подальше от неприятностей?

— С благодарностью приму к сведению любой совет, сэр.

— А если в форме приказа?

— Любой приказ тоже, сэр.

— Ха. Вольно.

Танни льстиво отбил честь, развернулся и быстрым походным шагом отправился в ночь, пока никто не решил предать военно-полевому суду его самого.

Первые минуты после битвы — мечта для шустрого парня. Трупы, которые надо обобрать либо сперва выкопать, а после обобрать, трофеи, которыми надо поменяться, чагга, бухло и шелуха, которые надо продать празднующим либо скорбящим — с равно вопиющей наценкой. Он навидался людей целый год без гроша за душой, за час сколотивших себе состояния после схваток. Но большинство товара Танни до сих пор оставалось на лошади, которая была кто бы знал где, и, вдобавок, сейчас у него не лежало сердце заниматься ничем подобным.

Поэтому он держался на расстоянии от костров и людей вокруг них, наматывая шаги по тылам, направляясь на север по вытоптанному полю боя. Он миновал пару писарей, составлявших при свете ламп списки покойников, один ставил пометки в книге, а другой стягивал покрывала, отыскивая среди трупов достойных переписи и отправки в Срединные земли — слишком знатных, чтобы уйти в северную землю. Как будто один мертвец чем-то отличается от другого. Он перелез через стену, на наблюдение за которой убил целый день — снова ставшую ничем не примечательной крестьянской прихотью, каковой и была до битвы, и побрёл сквозь вечернюю мглу к дальнему левому краю боевых частей, где размещались остатки Первого полка.

— Я не знал, я ничего не знал, я просто не разглядел, кто это!

Примерно в тридцати шагах от ближайшего костра, среди ячменя, усеянного мелкими белыми цветками, стояли двое, рассматривая нечто на земле. Один, которого Танни не узнал, был встревоженным молодым парнем, державшим в руке арбалет. Должно быть, новобранец. Другой был Желток, с факелом в руке, он тыкал в парня указательным пальцем.

— Что здесь? — буркнул Танни, подойдя. В нём уже вызревало дурное предчувствие. Которое оправдалось худшим, когда он увидел, на что они смотрят. — Ох, нет, нет, нет.

На голой земляной проплешине лежал Уорт, его глаза были открыты, и язык свисал наружу, арбалетный болт прошил его точно в грудь.

— Мне показалось — это северянин! — произнёс парень.

— Северяне — к северу от передовой линии, долбоёб! — рявкнул на него Желток.

— Мне показалось — у него топор!

— Лопата. — Танни выудил её из ячменя, рядом с квёлыми пальцами левой руки Уорта. — Выходит, его не стало, пока он занимался своим любимым делом.

— Пиздец тебе, мудак! — взбесился Желток, потянувшись к мечу. Парень беспомощно пискнул, выставляя перед собой арбалет.

— Брось. — Танни заступил между ними, положил обуздывающую длань на грудь Желтка, и издал долгий, болезненный вздох. — Это битва. Мы все совершаем ошибки. Я пойду к сержанту Форесту, узнаю, что надо будет сделать. — Он принял арбалет из обмякших рук парня и сунул в них лопату. — А ты, давай-ка, начинай копать. — Уорту северная земля, пожалуй, в самый раз.

— Он там?

Трясучка лишь медленно кивнул.

— Там.

— Один? — спросил Утроба, кладя руку на прогнившую ручку двери.

— Входил один.

Что, более чем вероятно, означало — он с ведьмой. Утроба не горел желанием возобновлять с нею знакомство, особенно после того, как вчера повидал её сюрприз, но рассвет уже в пути, и ему тоже давно пора в путь. Уже лет десять, как пора. Но первым делом он должен сообщить об этом вождю. Так будет правильно. Он пшикнул сквозь щёки, скривил зашитую морду, затем повернул ручку и вошёл.

Ишри стояла посередине грязной хибары, приткнув руки-в-боки, склонив голову набок. У её длинного плаща обгорели полы и рукав, сгорела часть воротника — под ним почернели бинты. Но кожа по-прежнему была столь совершенной и гладкой, что щека едва ли не отражала пламя факелов, как чёрное зеркало.

— Ради чего биться с твоим дурачком? — насмешливо фырчала она, вытягивая длинный палец в сторону Героев. — C него тебе ничего не прибудет. А там, в кругу, я не смогу тебя защитить.

— Защитить меня? — Доу сгорбился у чёрного окна, грубое лицо полностью в тени, секира покачивается — прихвачена под самое лезвие. — Я уделывал в кругу мужиков в десять раз круче, чем Принц, мать его, Кальдер. — И он длинно проскрежетал оселком по кромке.

— Кальдер. — Хмыкнула Ишри. — Здесь действуют иные силы. Силы за пределами твоего понимания…

— Какой-там за пределами. У тебя распря с Первым из магов, вот вы и используете мою распрю с Союзом, чтобы сразиться друг с другом. Угадал? Распри, уж поверь мне, я понимаю. Вы, ведьмы и прочие, считаете, что живёте в обособленном мире, но насколько могу судить я, обеими ногами стоите в этом.

Она приподняла подбородок.

— Там, где острая сталь, там и риск.

— Естественно. Тем она нас и влечёт. — И оселок опять со скрежетом лизнул лезвие.

Ишри прищурилась и поджала губы.

— Да что с вами, сволочными розовыми, такое — с вашими сволочными драками и сволочной гордостью?

Доу лишь ухмыльнулся, блеснув зубами, когда его лицо вынырнуло из тьмы.

— О, ты, несомненно, умная женщина, и полезностей у тебя припасено на все случаи жизни. — Ещё раз прильнул точильный камень, и он поднял секиру на свет — замерцала твёрдая кромка. — Но про Север ты знаешь меньше, чем ничего. Я избавился от гордости много лет назад. Не пришлась впору. Натирала во всех местах. Дело в моём имени. — Он опробовал остроту, ведя большим пальцем, нежно, как по шейке возлюбленной, затем пожал плечами. — Я — Чёрный Доу. И отвалить прочь способен не больше, чем слетать на луну.

Ишри неприязненно затрясла головой.

— После всех моих усилий…

— Если меня убьют, буду невротъебенно оплакивать твои напрасные усилия, лады?

Она сердито уставилась на Утробу, потом на Доу, пока тот ставил к стене секиру, и злобно зашипела.

— Не стану грустить по вашей погоде. — И подхватила полу опалённого плаща, и, свирепо дёрнув, заслонила ею лицо. Хлопнула ткань, и Ишри пропала — лишь там, где она стояла, плавно опускался обрывок почерневшего бинта.

Доу поймал его двумя пальцами.

— А ведь могла бы попросту открыть дверь, но тогда, видать, пропадёт весь… накал. — Он сдул тряпичный лоскут и смотрел, как тот крутится в воздухе. — Хотел хоть раз просто так взять и исчезнуть, Утроба?

Всего-то каждый день — двадцать последних лет.

— Может, она и права, — хрюкнул он. — Ну. Насчёт круга.

— И ты туда же?

— Оттуда не взять прибытка. Бетод всегда говорил, ничто не проявит твою власть сильнее чем…

— Пощада идёт нахуй, — прорычал Доу, вынимая из ножен меч, так быстро, что пронёсся свист. Утроба сглотнул, ему пришлось пересиливать себя не отступить назад. — Я давал мальчишке всё на свете, а он выставил меня хером с полтиной. Сам знаешь, мне придётся его убить. — Доу начал натирать ветошью тусклый, серый клинок, на его скуле зашевелились мышцы. — И придётся убить его по-плохому. Придётся убить его так, чтобы сто лет никому не подумалось выставлять меня хером. Придётся преподать урок. Именно так всё устроено. — Он поднял взгляд, и оказалось — Утроба не в силах посмотреть ему в глаза. Оказалось, он смотрит вниз, на грязный пол — не промолвив ни слова. — Значит, тебя не будет рядом, чтобы держать за меня щит?

— Был уговор — я здесь, пока не кончится битва.

— Так.

— Битва кончилась.

— Битва никогда не закончится — сам знаешь, Утроба. — Доу рассматривал его — поллица на свету, другой глаз — лишь проблеск во тьме, и Утроба начал выплёвывать оправдания, хотя его ни о чём не просили.

— Есть люди получше меня. Помоложе. Люди, у кого покрепче колени, и посильнее руки, и посуровее имена. — Доу просто смотрел. — За последние дни я потерял много друзей. Слишком много. Вирран погиб. Брака не стало. — Только бы не сказать вслух, что у него не хватит духу смотреть, как Доу разделывает Кальдера в кругу. Только бы не сказать, что сомневается в силе своей верности. — Времена меняются. Люди типа Золотого и Железноглава — не очень-то меня уважают, а я их — ещё меньше. Все это, и ещё… и ещё…

— И ещё тебе уже хватит, — произнёс Доу.

У Утробы поникли плечи. Больно признаться, но общий итог подведён точнее некуда.

— Мне уже хватит. — Пришлось сцепить зубы и оттянуть губы, чтобы остановить слёзы. Словно вместе со сказанным на него налетело всё разом. Вирран, и Дрофд, и Брак, и Атрок, и Агрик, и все остальные. Вереница мертвецов протянулась во мглу воспоминаний, осуждая его. Вереница битв, где он сражался, побеждал и проигрывал. Принятых решений, верных и ошибочных, и каждое добавляет на плечи свой груз.

Доу лишь кивнул, бережно задвигая меч обратно в ножны.

— У всех нас есть предел. Человека, повидавшего с твоё, не в чем упрекнуть. Никогда.

Утроба лишь скрипнул зубами, проглотил слёзы и сумел отыскать несколько сухих слов.

— Осмелюсь заявить, ты быстро отыщешь кого-нибудь на это место…

— Уже нашёл. — И Доу качнул головой на дверь. — Ждёт снаружи.

— Добро. — Утроба подумал, что Трясучка вполне справится. Даже, наверно, лучше, чем он. А ещё подумал, что тот не настолько пропащий злодей, каким его считает молва.

— На. — Доу что-то швырнул через хибару. Утроба поймал, внутри цокнули монеты. — Двойная золотом, и ещё маленько. Встань на ноги, там у себя.

— Спасибо, вождь, — серьёзно ответил Утроба. Он-то ожидал кинжала в спину, взамен кошелька в руки.

Доу поставил меч на острие.

— Что будешь делать?

— Я был плотником. Тысячу проклятых лет назад. Думаю, готов вернуться к старой работе с деревом. Пускай придётся вытесать гроб-другой, но закапывать друзей это ремесло не требует.

— Хех. — Доу тихонько покрутил навершие двумя пальцами, кончик ножен буравил земляной пол. — Всех своих я уже закопал. Кроме тех, что сделал врагами. Может туда и ведёт путь каждого воина, а?

— Если долго по нему идти. — Утроба задержался ещё на несколько секунд, но Доу не отвечал. Поэтому он перевёл дыхание и повернулся, чтобы уйти.

— У меня были горшки.

Утроба замер как вкопанный, не отпуская набалдашник дверной ручки — на шее встали дыбом все волоски. Но Чёрный Доу просто стоял на месте, разглядывая свою ладонь. Свою мозолистую, жилистую, грубую ладонь.

— Я был подмастерьем горшечника. — Доу усмехнулся. — Тысячу проклятых лет назад. Потом начались войны, и вместо горшков я взялся за меч. Всегда считал, что надо вернуться, но… так уж вышло. — Он сузил глаза, легонько потирая подушечку большого пальца об остальные. — От глины… мои руки были… такими мягкими. Представляешь. — И он поднял голову — и он улыбался. — Успехов тебе, Утроба.

— Айе, — проговорил Утроба и вышел наружу, и закрыл за собой дверь, и выдохнул долгий вздох облегчения. Пара слов — и готово. Порою нечто выглядит немыслимой преградой, а когда преодолеваешь её, то оказывается — это всего лишь небольшая ступенька. Трясучка стоял, где стоял, сложив руки, и Утроба похлопал его по плечу. — Видать, теперь вести тебе.

— Неужели? — Кто-то ещё выступил на свет факела, длинный шрам пересекал бритую щетинистую голову.

— Чудесная, — прошептал Утроба.

— Хэй, хэй, — отозвалась она. Малость неожиданно встретить её тут, но зато это сбережёт ему время. Ведь именно её он собирался навестить следующей.

— Как там дюжина? — спросил он.

— Все четверо в добром здравии.

Утробу передёрнуло.

— Айе. Да. Мне надо тебе кое-что сообщить. — Она навострила бровь. Ничего особенного, только… — Я закончил. Я ухожу.

— Я знаю.

— Знаешь?

— Как бы ещё я попала на твоё место?

— На моё место?

— Второй у Доу.

Утроба вытаращил глаза. Он посмотрел на Чудесную, потом перевёл глаза Трясучку, потом обратно на неё.

— Ты?

— А почему не я?

— Ну, я просто подумал…

— Когда ты уйдёшь, для нас перестанет светить солнце? С прискорбием тебя разочарую.

— Эй, а как же твой муж? Твои сыновья? Мне казалось, ты собралась…

— Последний раз я приезжала на хутор четыре года назад. — Она вскинула голову, и лёд был в её глазах, лёд, к которому Утроба не привык. — Они пропали. Никто не знает куда.

— Но ты ездила домой в прошлом месяце.

— Побродила денёк, посидела у речки и порыбачила. Потом вернулась в дюжину. Не осилила тебе рассказать. Не снесла бы жалость. Это всё, что уготовано таким как мы. Увидишь. — Она взяла его за руку и сжала её, но его кисть оставалась безжизненной. — Было честью биться рядом с тобой, Утроба. Береги себя. — И она вошла, толкнув дверь, и со стуком захлопнула её за собой, и оставила его снаружи, таращиться на безмолвные доски.

— Считаешь, что знаешь кого-то, а потом раз… — Трясучка щёлкнул языком. — Никто никого не знает. По-настоящему.

Утроба сглотнул.

— Жизнь кишит ещё теми сюрпризами. — И он повернулся спиной к старой хижине и отправился во мрак.

Он часто грезил наяву о грандиозных проводах. Вот он — сквозь строй желающих удачи названных, идёт навстречу светлому будущему, спину ломит от хлопков на память. Шествует под аркой скрещенных мечей в сиянии солнца. Скачет вдаль, сжимая кулак в прощальном приветствии, и карлы ликуют, а женщины плачут от расставания, хотя откуда тут взяться женщинам, можно было только гадать. Красться ранней зарёй в промозглом полумраке, позабытым и позаброшенным, не совсем то. Но от того, что жизнь такая, какая есть, людям и приходится грезить наяву.

Почти все обладатели достойных упоминания имён были там, на Героях, — и с нетерпением ждали когда же, наконец, зарежут Кальдера. Только Весёлый Йон, Скорри Тихокрад да Поток остались проводить его. Остатки утробиной дюжины. И Ручей, чёрные тени под глазами, сжимал в бледном кулаке Отца Мечей. Утроба разглядел в их лицах боль, как бы они не старались налепить сверху улыбки. Будто бы он их подвёл. Может, и так.

Он всегда гордился почётом, и всеобщим признанием. Правильный мужик, прямой, как стрела, все дела. Несмотря на это, мёртвые друзья превзошли живых уже давным-давно, и за последние дни заметно усилили численный перевес. Трое из них, те, что могли подарить самое тёплое напутствие, вернулись в грязь на вершине холма, и ещё двое лежали в его повозке.

Он пытался расправить старую накидку, но растаскивание уголков не помогало её подровнять. Подбородки Виррана с Дрофдом, их носы и ноги образовывали маленькие скорбные шатёрчики из ветхой, потрёпанной ткани. Не пристал такой саван героям. Но хорошие покрывала пригодятся живым. Мёртвых не согреешь.

— Не верится, что ты уходишь, — произнёс Скорри.

— Я целые годы твердил об этом.

— Вот именно. И никогда не делал.

Утроба мог лишь развести руками.

— Теперь решился.

В его голове прощание с командой было чем-то вроде рукопожатия перед битвой. Таким же пылким зарядом товарищества. Только сильнее, ведь все точно знали: это в последний раз, а не просто боялись, что так и будет. Но, помимо осязания кожей чужих крепких ладоней, ничего подобного не ощущалось. Они вообще казались ему незнакомцами. Быть может, для них он уже стал подобен трупу погибшего товарища. Им просто хотелось поскорее его закопать и продолжать жить дальше. Для него не приготовили даже набивших оскомину склонённых голов и горсти свежей земли. Будет одно лишь «прощай», воспринятое с обеих сторон как предательство.

— Позырить не останешься? — спросил Поток.

— Поединок? — Убийство, так пожалуй будет точнее. — Я, походу, уже насмотрелся на кровь. Дюжина твоя, Йон.

Йон вскинул брови на Скорри, на Ручья и Потока.

— Что, вся?

— Наберёшь новых. Раньше-то находили. Пройдёт пара-тройка дней, и даже не вспомнишь, что кого-то не хватало. — Печальный факт в том, что, скорее всего, это правда. Так постоянно и было, когда они теряли того или иного бойца. Трудно представить, что с тобой будет то же самое. Что тебя позабудут, как пруд забывает о брошенном в него камне. Пара кругов лёгкой ряби и тебя нет. Такова природа людей — забывать.

Йон хмурился на покрывало и на то, что под ним.

— Если я умру, — пробубнил он, — кто отыщет моих сыновей…

— Может тебе пора самому их найти, не думал об этом? Разыщи их сам, Йон, и расскажи им кто ты, и хоть как-то загладь вину, пока ещё дышишь.

Йон опустил глаза на свои сапоги.

— Айе. Может быть. — Тишина, уютная, как копьё в жопе. — Ну ладно. Нас ждут щиты. Мы будем держать их наверху, рядом с Чудесной.

— Так точно, — сказал Утроба. Йон повернулся и побрёл вверх на холм, качая головой. Скорри напоследок кивнул и двинулся за ним.

— Пока, вождь, — сказал Поток.

— Я никому уже больше не вождь.

— Моим будешь всегда. — И он похромал двум другим вослед, оставляя с Утробой у повозки одного лишь Ручья, пацана, которого позавчера он вообще не знал — сказать последнее прощай. Утроба вздохнул и взгромоздился на сиденье, морщась от заработанных за последние дни синяков. Снизу стоял Ручей, Отец Мечей в обеих его руках — обтянутое ножнами острие касалось земли. — Мне выпало держать щит за Чёрного Доу, — произнёс он. — Мне. Тебе когда-нибудь приходилось?

— Не раз. Ничего особенного. Просто обозначай круг, смотри, чтобы никто его не покинул. Стой за своего вождя. Поступай как надо, как ты делал вчера.

— Вчера, — бормотнул Ручей, уставившись на колесо телеги так, будто взглядом проник сквозь землю, и ему не понравилось увиденное на той стороне. — Я не всё рассказал тебе, вчера. Я хотел, но…

Утроба угрюмо оглянулся на два бугорка под покрывалом. В принципе, можно было бы закончить, и не выслушивая ничьи признания. Он повезёт и без того тяжёлый груз своих собственных ошибок. Но Ручей уже говорил. Гулко, ровно — как пчела, застрявшая в душной комнате.

— Я убил человека, в Осрунге. Но не союзного. Одного из наших. Парня по имени Терпила. Он сражался и выстоял, а я убежал и спрятался, и я убил его. — Ручей всё разглядывал колесо телеги, в глазах блестела влага. — Проткнул его насквозь отцовским мечом. Принял его за союзного солдата.

Утробе хотелось просто щёлкнуть поводьями и тронуться. Но, возможно, он в силах помочь, и все его впустую прожитые годы могут хоть немного кому-нибудь пригодиться. И вот он стиснул зубы, и наклонился, и положил руку Ручью на плечо.

— Я знаю, внутри тебя всё это пылает. Наверно, никогда не потухнет. Но печальный факт в том, что в своё время я наслушался с дюжину подобных рассказов. Штук двадцать. И от твоего, у любого, кто видел битву, не встанут волосы дыбом. У нас чёрное ремесло. У пекарей получается хлеб, у плотников получается дом, а у нас — мёртвые люди. И поделать тут нечего, только принимать каждый день, таким, как он есть. Стараться добиться лучшего с тем, что тебе дано. Ты не всегда поступишь правильно, зато сможешь попытаться. И сможешь попытаться поступить правильно в следующий раз. А ещё остаться в живых.

Ручей покачал головой.

— Я убил человека. Разве не будет расплаты?

— Убил человека? — Утроба воздел руки и беспомощно уронил их. — Это битва. За всех решает она. Кому-то жить, кому-то умирать, кому-то платить, кому-то — нет. Если ты прошёл её и цел, скажи спасибо. Постарайся заслужить впредь.

— Я же блядский трус.

— Может быть. — Утроба мотнул большим пальцем назад, на тело Виррана. — Вон там — герой. Подумай, от кого сейчас больше пользы.

Ручей судорожно задышал.

— Айе. Понимаю. — Он подал Отца Мечей, и Утроба подхватил под гарду, приподнял громадный кусок металла и аккуратно положил его в повозку, возле тела Виррана. — Значит, теперь его возьмёшь ты? Он отдал его тебе?

— Он отдал его земле. — Утроба поддёрнул покрывало, чтобы не видеть его. — Велел похоронить вместе с ним.

— Почему? — спросил Ручей. — Разве это не Божий меч, упавший с небес? Я думал, его полагается передать другому. Он что, проклят?

Утроба взялся за вожжи и отвернулся лицом к северу.

— Каждый меч проклят, малыш. — И он хлестнул поводьями, и фургон покатил вдаль.

Вдаль по дороге.

Вдаль от Героев.

Кальдер сидел и смотрел на тускнеющее пламя.

Весьма походило на то, что всю свою изворотливость он израсходовал ради нескольких добавочных часов жизни. А точнее — холодных, голодных, зудливых часов растущего ужаса. Сидючи, глазея через огонь на Трясучку — щиплют связанные запястья и ноют согнутые ноги, сырость просачивается сквозь штаны и пробирает холодом затёкшую задницу.

Но когда несколько часов — предел того, чего можно добиться, то ради них пойдёшь на всё. Пожалуй, ради ещё пары-тройки, он сделал бы всё что угодно. Кто б только предложил. Некому. Подобно его ослепительному честолюбию, алмазно-яркие звёзды медленно истлевали в ничто, стёртые в пыль, когда с востока, из-за Героев, прокрались первые безжалостные признаки дня. Его последнего дня.

— Сколько до рассвета?

— Придёт, в своё время, — сказал Трясучка.

Кальдер потянул шею и поёрзал плечами, ободранными и ноющими от скрюченного полусна со связанными руками — метания среди кошмаров, по которым он испытал лишь светлую тоску, когда рванулся и пробудился.

— Нельзя ли предложить тебе, хотя бы рассмотреть возможность развязать мне руки?

— В своё время.

Как же ж, мать его, тоскливо всё обернулось. Какие возвышенные надежды питал отец.

— Всё здесь ради вас, — любил говорить он, кладя одну руку на плечо Кальдера, а другую на плечо Скейла, — вам править Севером. — Что за конец для человека всю жизнь промечтавшего быть королём. Но зато его запомнят, это уж точно. Запомнят его, самую кровавую во всей кровавой истории Севера, смерть.

Кальдер вздохнул, весь всклокочен.

— События не любят развиваться так, как мы их себе представляем, правда?

С тоненьким клинк-клинк, Трясучка постучал своим перстнем по металлическому глазу.

— Не слишком.

— А жизнь, в основном-то — сраная хуйня.

— Лучше пригнуть свои ожиданья пониже. Может удасться приятно разочароваться.

Ожиданья Кальдера ухнули в бездну, но приятное разочарование по-прежнему как-то не шло. Его передёрнуло от воспоминаний о поединках, где Девять Смертей бился за его отца. Дикий, кровожадный визг толпы. Кольцо щитов по краю круга. Кольцо державших их суровых названных. Следящих, чтобы никто не ушёл, пока не прольётся кровь. Ему и во сне не снилось, что в итоге самому предстоит драться в поединке. Предстоит умирать.

— Кто держит щиты за меня? — пробормотал он, в основном просто заполняя тишину.

— Говорят, вызвались Бледный Призрак и старый Белоглазый Ганзул. И Коль Долгорукий.

— Ему не отвертеться, ведь я женат на его дочери.

— Ему не отвертеться.

— Наверно они и щиты-то попросили только чтобы не слишком забрызгаться моей кровью.

— Наверно.

— Забавная она, кровища. Противная мерзость тем, на кого попадает, и горькая потеря тем, кого покидает. Зачем тогда её проливать? Ответь мне.

Трясучка пожал плечами. Кальдер пошерудил запястьями по верёвке, пытаясь обеспечить приток крови к пальцам. Для того, чтобы погибнуть с мечом в руке, желательно хотя бы суметь продержать в руке этот самый меч необходимое время.

— Дашь мне какой-нибудь совет?

— Совет?

— Айе, ты же вроде боец.

— Получишь шанс — не мешкай. — Трясучка мрачно нахмурился на рубин на своём пальце. — Пощада и трусость — одно и то же.

— Мой отец любил повторять: ничто не проявит твою власть сильнее пощады.

— Не в кругу. — И Трясучка встал.

Кальдер протянул запястья.

— Пора?

Выпрыгнув, нож сверкнул розовым отраженьем рассвета и метко рассёк шнур.

— Пора.

— Ждать и всё? — хрипло произнёс Ручей.

Чудесная перевела суровый взгляд на него.

— Разве что тебе охота выступить под плясовую. Разогреешь народ.

Ручью было неохота. Круг разровненной граблями земли в самом сердце Героев сейчас казался обездоленным местом. Такой пустой, такой голый, тогда как по всему его размеченному булыжниками краю туго набились люди. В точно таком же кругу его отец сразился в поединке с Девятью Смертями. Сразился, и умер, и нелёгкой смертью.

А в этом кругу держало щиты множество великих мужей со всего Севера. Помимо остатков дюжины Утробы, на половине Доу расположились Бродда Стодорог, Кайрм Железноглав и Глама Золотой, а с ними целая уйма их названных.

Коль Долгорукий с парой других старых вояк стоял на противоположной стороне поединка, и им явно невесело там находиться. Кучка была бы жалкой, по сравнению со стороной Доу, когда б над всеми, словно горный пик над холмами у подножия, не возвышался самый большущий из людей, когда-либо виданных Ручьём.

— Кто это чудовище? — пролепетал он.

— Входящий-Со-Стуком, — шепнул в ответ Поток. — Вождь всех земель к востоку от Кринны. Там одни херовы дикари, и, говорят, он хуже всех.

Стая дикарей, тут как тут, разместилась за спиной у великана. Народ с буйными шевелюрами и буйными замашками, протыкавший кожу костями и расписными наколками, обвешанный черепами и тряпками. Народ, судя по виду выскочивший прямо из старинных напевов, может из того, где Шубал-Колесо похитил дочь владыки утёса. Как же там было?

— Идут, — проворчал Йон. Неодобрительный ропот, пара резких слов, но в целом — напряжённое молчание. Воины на той стороне круга расступились, и внутрь прошёл Трясучка, волоча под локоть Кальдера.

Тот важничал куда меньше чем в первый раз, когда Ручей увидел его подъехавшим на стройном коне к раздаче оружия Долгорукого, зато продолжал ухмыляться всё так же насмешливо. Нетвёрдой, бледнолицей, красноглазой — но всё-таки, ухмылкой. Трясучка выпустил его, небрежно прохлюпал семь шагов голой слякоти, оставляя полоску потихоньку заполнявшихся жижей отпечатков сапог, стал в строй возле Чудесной и взял щит у мужика позади неё.

Кальдер кивками через весь круг приветствовал каждого названного, словно встречал старых приятелей. Кивнул и Ручью. Когда Ручей в первый раз увидел эту улыбку, её переполняла гордость, переполняла насмешка, но с тех пор, похоже, изменились они оба. Если теперь Кальдер и насмехался, то насмехался над одним лишь собой. Ручей серьёзно кивнул в ответ. Он знал, что такое смотреть в лицо смерти — и, в общем, чтобы улыбаться в такое время, требуются кое-какие кости. Кое-какие кости.

Кальдер был так напуган, что лица на дальнем краю круга слились в одно размазанное пятно. Но он решил встретить Великого Уравнителя так, как встретил того отец. Как встретил брат. С кое-каким достоинством. Поставив перед собой эту цель, он продолжал цепляться за свою улыбку, кивая растёкшимся, неопознанным лицам, как если бы те явились на его свадьбу, а не на похороны.

Его потянуло поговорить. Заполнить время болтовнёй. Чем-нибудь — помешать себе думать. Кальдер ухватился за руку Долгорукого, ту, которая свободна от потрёпанного щита.

— Ты пришёл!

У старика всё никак не шло встретить его взгляд.

— Самое малое с моей стороны.

— А с моей — самое большее. Передай Сефф за меня… ладно, скажи ей — прости.

— Скажу.

— И взбодрись. Это не похороны. — Он пихнул старика под рёбра. — Пока. — После россыпи хохотков, которую он этим заслужил, стало не так тянуть обгадить штаны. Среди них слышался спокойный, низкий смех. Откуда-то с вышины. Входящий-Со-Стуком, и по всем признакам, на стороне Кальдера. — Ты держишь щит за меня?

Великан постучал дубиной указательного пальца по, с виду крошечному, деревянному кружочку.

— Ага.

— В чём же причина?

— В схватке мстительной стали и напоении жаждущей крови земли? В победном рёве и вскрике умирающего? Нужна ли мне большая причина, чем смотреть, как люди отдают всё и всё забирают, как жизнь и смерть качаются на лезвии клинка?

Кальдер сглотнул.

— Всё же, почему на моей стороне?

— Здесь было свободное место.

— Точно. — Больше ему и нечего предложить. Лишь хороший вид на зрелище, как его зарежут. — И ты пришёл ради свободного места? — спросил он Бледного Призрака.

— Я пришёл ради тебя, ради Скейла и ради вашего отца.

— И я, — добавил Ганзул Белоглазый.

После всей ненависти, которую он с себя стряхнул, капелька преданности чуть было не расколола его ухмылку напополам.

— На самом деле, тронут, — каркнул он. По-настоящему печальным было то, что это правда. Он стукнул кулаком в щит Белоглазого, сжал плечо Бледного Призрака. — На самом деле.

Но время для мокрых глаз и объятий стремительно уходило в прошлое. Был шум в толпе, затем движение, затем щитоносцы раздвинулись в стороны. Сквозь проход вразвалочку вышел Хранитель Севера, непринуждённо, как игрок, заранее выигравший великую ставку, его чёрный штандарт нависал над ним тенью неминуемой смерти. Он разоблачился до кожаного жилета, на руках и плечах наливались ветви жил и туго свитые мускулы, и цепь, что носил отец Кальдера, свисала с его шеи, подмигивая алмазами.

Всплеснулись руки, взгремело оружие, металл бился о металл, всяк изо всех сил стремился заполучить пусть мимолётнейший, но взгляд одобрения от человека, спровадившего Союз. Ликовали все, даже на кальдеровой стороне круга. Разве он мог их винить? Ведь им всё также придётся наскребать на кусок хлеба, когда Доу покромсает его сочными ломтиками.

— Стало быть, ты всё-таки здесь. — Доу мотнул головой в сторону Трясучки. — А то я боялся, не сожрёт ли тебя ночью моя собака. — Прогремело куда больше смеха, чем того заслуживала шутка, но Трясучка даже не вздрогнул, обезображенное лицо — мертвенная гладь. Доу обвёл усмешкой Героев, их обросшие лишайником вершины заглядывали поверх голов толпы, и поднял руки, наставив пальцы. — Их круг будто специально создан для поединков, да? Вот место, так место!

— Айе, — произнёс Кальдер. И это был весь кураж, на какой он способен.

— По-хорошему, полагается следовать правилам. — Доу покрутил пальцем. — Изложить спорное дело, перечислить достижения поединщиков, и так далее, но, считаю, можно это и пропустить. Все знают, в чём заключается дело. Все знают, что никаких заслуг у тебя нет. — Снова хохот, и Доу снова распростёр руки. — А если мне называть имена всех, кого я отправил в грязь, мы никогда не начнём!

Воинскую прибаутку встретила буря хлопков по ляжкам. Кажется, Доу добивался признания себя как лучшим бойцом, так и лучшим забавником, и состязание было столь же нечестным. Победителям всегда смеются громче, и на этот раз у Кальдера вышли все шутки. Скорее всего, мёртвым не до веселья. Поэтому он просто стоял, пока толпа не утихла, и не остался один лишь лёгкий ветерок по-над жижей, трепет чёрного знамени, да птичий щебет с верхушки одного из камней.

Доу испустил тяжкий вздох.

— С прискорбием сообщаю, что я послал за твоей женой в Карлеон. Она, вроде как, была за тебя заложницей?

— Сука, её не трогай! — пролаял Кальдер, чуть не подавившись приступом ярости. — Она тут не причём!

— Ты, говно, не на том месте, чтоб говорить мне, что да как. — Доу, не спуская с Кальдера глаз, наклонил голову и сплюнул в грязь. — Я, было, уже решил её сжечь. Вырезать кровавый крест, просто чтоб другим было нихуя неповадно. Разве не так любил поступать встарь твой отец? — Доу простёр раскрытую ладонь. — Но я могу позволить себе великодушие. Думаю, ну его, пусть живёт. Уважу Коля Долгорукого, раз он единственный человек на Севере, который всё ещё делает, то, что он, блядь, говорит.

— А я от всей души благодарствую, — прохрипел Долгорукий, всё ещё не встречаясь глазами с Кальдером.

— Вопреки расхожему мнению, не очень-то меня и прёт вешать женщин. Стану ещё чуточку мягче — придётся прозвать меня Белый Доу! — Новый круг хохота, и Доу провёл в пустоту шквал ударов, таких быстрых, что Кальдер не сумел бы их сосчитать. — Пожалуй, мне и впрямь придётся убить тебя дважды — как раз за обоих.

Нечто уткнулось под рёбра. Навершие его меча — Бледный Призрак, всем своим видом прося извинений, передавал оружие в обёрнутых перевязью ножнах.

— Ох, понял. Посоветуешь чего-нибудь? — спросил Кальдер, уповая на то, что старый воин прищурит взор и выдаст ряд чётких, отточенных наблюдений о том, как Доу слишком высоко уводит кончик, или слишком низко опускает плечо, или всегда был уязвим для рубящего в грудь.

Всё что тот сделал — сдул щёки.

— Это ж, ебать-колотить, Чёрный Доу, — пробормотал он.

— Ясно. — Кальдер сглотнул кислые слюни. — Спасибо. — Всё так печально. Он вытащил меч, неуверенно помял ножны и протянул их обратно. Непонятно, каким образом они могут вновь ему понадобиться. Разговорами отсюда не выбраться. Порою, нужно сражаться. Он вдохнул побольше воздуха и сделал шаг вперёд, сносившиеся стирийские сапоги хлюпнули в слякоти. Всего лишь скромно ступил за кольцо булыжников, но, тем не менее, сделал труднейший шаг в своей жизни.

Доу потянул шею в одну сторону, потом в другую, потом извлёк собственный клинок — не спеша, растягивая время. Мягко шелестел металл.

— Это — меч Девяти Смертей. Я побил его, один на один. Ты знаешь. Ты там был. Ну, так как считаешь, каковы твои распиздатые шансы? — Поглядев на длинное серое лезвие, Кальдер счёл свои шансы совсем нехорошими. — Я ль не предупреждал? Попробуй, затей свои игры — и всё вокруг тебя станет страшным. — Доу жестоким оскалом обвёл лица за кругом. Всё верно, симпатичных среди них раз-два и обчёлся. — Но тебе надо было проповедовать мир. Надо было сеять повсюду свои мелочные враки. Надо было…

— Завали ебальник и иди сюда! — заорал Кальдер. — Пизда с ушами!

Пробежал бормоток, затем кое-где смешки, затем очередная, слабящая кишки волна железного лязга. Доу пожал плечами и шагнул вперёд.

Раздался грохот — стискиваясь вплотную, воины ступили вперёд. Заскрежетали щиты, смыкаясь в сцепку, замыкая их внутри. Круглая стена ярко крашеной древесины. Зелёные дубы, драконьи головы, струятся реки, парят орлы, иные в шрамах и выбоинах, заработанных в последние несколько дней. Круг голодных лиц — зубы скалятся насмешкой и бранью, глаза горят предвкушением. Кальдер и Чёрный Доу, один на один, и нет иного выхода — только кровь.

Наверное, Кальдеру стоило подумать о том, как бы ему перебить крайне, крайне невыгодные ставки и выйти отсюда живым. Проворачивать уловки, финтить или делать выпады, менять стойку и всё такое прочее. Потому как шанс-то у него всё-таки есть, как же иначе? Двое бьются — значит, всегда есть шанс. Но всё о чём он мог думать — о лице Сефф и о том, как оно было прекрасно. Он страстно желал увидеть её ещё хоть разочек. Сказать, что любил её, или сказать, пускай она не печалится, или пускай забудет о нём и живёт своей жизнью, или тому подобную хрень. Отец постоянно твердил ему: «Когда человек предстаёт перед смертью, становится ясно, каков он на самом деле». — Получается, в конце концов, он оказался плаксивым, чувствительным засранцем. А может быть, под конец, мы все становимся такими.

Кальдер поднял меч, пустая рука впереди — вроде так, он помнил, его учили. Пора нападать. Так сказал бы Скейл. Если ты не нападаешь — проигрываешь. До него слишком поздно дошло, что его рука дрожит.

Доу окинул его взглядом сверху донизу, его собственный клинок небрежно свисал сбоку. Он прыснул безрадостным смехом.

— Кажись, не всякий поединок достоин песни. — И метнулся вперёд, хлеща из-под руки с перекрутом запястья.

По идее, Кальдеру не стоило изумляться при виде движущегося на него меча. В конце-то концов, в том то и суть поединка. Но при всём при этом, он оказался до жалости не готов. Он отшатнулся на шаг, и меч Доу врезался в его меч, ударив с цепенящей силой, едва не выдрав его из руки — клинок отбросило вбок, а ему самому пришлось запнуться и замахать другой рукой — только бы не рухнуть. Все мысли о нападении напрочь вытеснила неодолимая жажда прожить хотя бы один лишний миг.

По счастью щит Ганзула Белоглазого поднырнул под его спину, и ему не пришлось унизительно простираться в грязи — тот толчком выровнял щит как раз ко второму броску — меч Доу с лязгом сбил оружие Кальдера и выкрутил ему кисть уже в обратную сторону. Поднимался одобрительный гвалт поддержки. Кальдер, барахтаясь, пятился, холодный от ужаса, пытаясь любым способом увеличить расстояние между ними — но кольцо щитов не безразмерно. В том-то его и назначение.

Они медленно шли по кругу — Доу ступал привычно, легко и грациозно, свободно помахивая мечом, держась в поединке насмерть спокойно и борзо, как Кальдер в собственной опочивальне. Кальдер же ковылял, трясясь неуверенными шагами едва научившегося ходить ребёнка — раззявив рот, уже теряя дыхание, сжимаясь и запинаясь от любого мало-мальски резкого движения Доу. Шум оглушал, пар дыхания поднимался кольцами от зрителей — от их гиканья, свиста, рёва поддержки, и ненависти, и…

Кальдер моргнул, на мгновенье ослепнув. Доу провёл его по кругу, и теперь восходящее солнце пронзало зазубренные края штандарта — и, аккурат, зрачки Кальдера. Он заметил отсверк металла, беспомощно взмахнул мечом в ответ, и что-то тупо ударило его в плечо и развернуло боком, выбивая из него бездыханный писк наряду с ожиданием смертной муки. Он заскользил, выпрямился, и ошарашено вздрогнул, не увидев собственной хлещущей крови. Доу всего-навсего шлёпнул его плашмя. Забавляется. Устраивает из него потеху.

По толпе прокатился хохот, вполне приличный, чтобы разбередить в Кальдере немного злобы. Он стиснул зубы, преодолевая тяжесть меча. Если он не нападает, он проигрывает. Он нырнул в полувыпаде, целясь в Доу, но под ногами было так скользко, что ему не удалось проделать выпад хоть сколь-либо резко. Доу просто повернулся боком, и отбил трепыхающийся меч Кальдера, когда тот проскочил мимо, лезвия царапнулись друг о друга, рукояти сцепились.

— Хуй криворукий, — прошипел Доу и откинул Кальдера от себя, как отмахнулся от мухи. Крутясь и взбалтывая слякоть каблуками, тот пронёсся через весь круг.

На стороне Доу стоял народ похуже Ганзула. Щит треснул Кальдера по затылку и повалил его навзничь. Несколько мгновений он не мог ни дышать, ни видеть, кожу знобило холодом. Затем он начал постепенно подтягиваться, конечности весили не меньше тысячи пудов, круг из грязи бешено раскачивался, глумливые голоса бабахали и клокотали.

У него нет меча. Потянулся за ним. Опустился сапог и вдавил его ладонь в холодную жижу, забрызгивая лицо грязными каплями. Он сдавленно захрипел, скорее от шока, чем от боли. И снова, теперь уж точно от боли, когда Доу ввинтил каблук, вминая пальцы Кальдера глубоко в землю.

— Принц Севера? — Кончик меча Доу уколол Кальдера в шею, разворачивая голову к ясным небесам, заставляя его беспомощно елозить на карачках. — До чего же жалкое уёбище!

И Кальдер перхнул, когда острие дёрнуло его голову обратно, нанося жгучий порез посередине подбородка.

Доу, растягивая зрелище, не спеша отбежал назад с поднятыми руками. Позади него из-за щитов проступал полукруг издевательски, гадко, вожделенно лыбящихся харь и все вопят:

— Чёр-ный… Доу… Чёр-ный… Доу… — Стодорог с упоением им вторил, и Золотой, а Трясучка лишь хмурился, и за ними, беспрерывно, вверх взлетало оружие.

Кальдер вытащил дрожащую руку из грязи. Насколько он мог определить, глядя, как чёрно-красные капли просеиваются на ладонь с подбородка, не все суставы пальцев сейчас там, где обычно.

— Вставай! — Понукал его кто-то сзади. Наверно, Бледный Призрак. — Вставай!

— Зачем? — прошептал он в землю. Будь оно проклято. Затравлен старым бандитом на потеху кровожадным ублюдкам. Нельзя сказать, что он не заслужил такого исхода, но от этого тот не становился более желанным или менее болезненным. Его глаза заметались по кругу, в безнадёжных поисках спасения. Но нет пути сквозь забор топочущих башмаков, машущих кулаков, завывающих ртов, гремящих щитов. И нет иного выхода — только кровь.

Он немножко отдышался, пока мир не перестал вращаться, затем левой рукой выудил меч из грязи, и медленно-медленно поднялся на ноги. Наверное, ему стоило изобразить слабость, вот только он понятия не имел, как можно казаться на вид слабее, чем он себя чувствовал. Он попытался вытрясти из головы муть. У него же есть шанс, правда? Надо нападать. Но, мёртвые, как же он устал. Уже успел устать. О, мёртвые, как же болит его разбитая рука, холодная до самого плеча.

Доу искромётно, с подкруткой подбросил меч в воздух. В приливе воинской гордыни открылся на миг. Время Кальдеру ударить, спасти себя и заодно завоевать почётное место среди легенд о героях. Он напряг свои свинцовые ноги к прыжку, но тем временем Доу уже поймал меч в воздухе левой рукой и стоял наготове — его воинская гордыня была вполне заслуженной. Они смотрели друг другу в лицо, и толпа медленно утихала, и кровь сбегала из рассеченного подбородка Кальдера, щекотно змеясь по шее.

— Твой отец, насколько я помню, помер отвратно, — окликнул его Доу. — Голову ему разбили в кашу. — Кальдер стоял молча, сберегая дыхание для нового выпада, пытаясь оценить расстояние между ними. — Да чего-там, он был вообще без лица, когда Девять Смертей с ним покончил. — Широкий шаг и взмах. Вот сейчас, пока Доу занят похвальбой. Двое бьются — значит, всегда есть шанс. Доу усмехнулся. — Отвратная смерть. Вот только, однако…

Кальдер взметнулся, зубы клацнули, когда левый сапог бабахнул об землю и брызнула жидкая грязь, его меч устремился ввысь, неотвратимо рассекая путь к черепу Доу. Раздался шлепок кожи о кожу, когда Доу поймал левую руку Кальдера своей правой, сминая его кисть на рукояти меча, клинок отклонился и безвольно заколыхался над головой.

— …твоя будет хуже, не ссы, — закончил Доу.

Кальдер корябал плечо Доу увечной рукой, пальцы бестолково пихали отцовскую цепь. Большой палец всё-таки ещё действовал, и он ногтём процарапал шершавую щёку Доу, показалась капелька крови. Кальдер зарычал, пытаясь всадить палец в дырку, туда, где раньше у Доу было ухо — зарычал, вкладывая всё своё разочарование, отчаяние и злость, уже касаясь кончиком обрубка хряща, скаля зубы при…

Эфес меча Доу въехал ему в рёбра с глухим ударом, и до самых корней волос вспыхнула боль. Возможно, он закричал бы, останься в нём хоть чуточку дыханья, но оно целиком ушло одним рваным, рвотным присвистом. Он зашатался, сложился пополам, желчь омыла его омертвелый рот и свесилась нитью с окровавленной губы.

— Возомнил себя дюже умным? — Доу подтянул его левой рукой так, чтобы шипеть прямо в лицо. — Думал, сумеешь со мною сладить? В кругу? Так ты что, умник, — сдаётся мне, подзатупил? — Эфес хрустнул Кальдера по рёбрам, как раз когда он судорожно переводил дух, и снова вышиб дыхание из заскулившего тела, сминая его, как сырую овечью шкуру. — Сдаётся всем? — Толпа квохтала и кудахтала, плевалась, гремела щитами и визжала, требуя крови. — Подержи. — Доу швырнул меч, и Трясучка поймал его за рукоять.

— Вставай, ёбань. — Рука Доу сомкнулась на кальдеровой глотке — мгновенно и окончательно, как медвежий капкан. — Хоть раз в жизни, встань. — И Доу силой распрямил Кальдера — неспособного самостоятельно стоять на ногах, неспособного пошевелить ни уцелевшей рукой, ни до сих пор бесполезно сжимаемым в ней мечом, неспособного даже дышать. Странное и мерзкое ощущение — передавленное дыхательное горло. Кальдер беспомощно извивался. Во рту вкус рвоты. Лицо пылает, горит. Собственная смерть всегда застаёт людей врасплох, даже если её приближение видно издалека. Всяк думает, что особенный и уповает на нечто вроде помилования. Но особенных нет. Доу стиснул сильнее, захрустели шейные позвонки. Глаза вот-вот должны лопнуть. Всё вокруг становилось белым.

— Думаешь, это конец? — Доу ухмыльнулся, поднимая Кальдера выше, его ноги почти оторвались от грязи. — Я только начал, уёб…

Был резкий треск, и по небу тёмными струями брызнула кровь. Кальдер неуклюже накренился назад, сдавленно кхекая, когда его горло, рука и меч оказались на свободе, и едва не свалился — Доу упал на него, а затем, лицом вниз, опрокинулся в мерзкую жижу.

Из его расколотого черепа била кровь, окрашивая кальдеровы погибшие сапоги.

Время остановилось.

Всякий голос заглох, оборвался кашлем, оставляя круг в нежданном, бездыханном безмолвии. Всякий глаз прикован к пузырящейся ране на затылке Чёрного Доу. Коль Трясучка стоял, опустив пылающий взгляд, посреди этих опустошённых, раззявых лиц — в его руке меч, которым некогда владел Девять Смертей, серое лезвие усыпано точками и пятнышками крови Чёрного Доу.

— Я не собака, — сказал он.

Взгляд Кальдера метнулся к Стодорогу, как раз тогда, когда взгляд Стодорога метнулся к Кальдеру. Оба раскрыли рты, оба произвели подсчёты. Стодорог был человеком Чёрного Доу. Но Чёрный Доу умер, и всё переменилось. Веко левого глаза Стодорога дёрнулось, самую малость.

Получишь шанс — не мешкай. Кальдер выбросился вперёд, не многим лучше падения, его меч пошёл вниз, пока Стодорог, оголтело выкатывая глаза, тянулся к рукояти своего. Он попытался поднять кверху щит, зацепился им за стоящего рядом бойца и клинок Кальдера рассек его угристую харю до самого носа — стоявших поблизости дождём окатила кровь.

Лишний пример того, как неказистый боец может запросто одолеть великого, и даже левой рукой. Главное, чтобы только у него одного был меч.

Ручей глазел по сторонам, когда почувствовал, что Трясучка сдвинулся с места. Увидел, как широко вспыхнуло лезвие, и уставился, покрывшись гусиной кожей, на ударившегося оземь Доу. Затем сам потянулся к мечу. Чудесная схватила его за запястье, прежде чем он до него добрался.

— Нет.

Ручей вздрогнул, когда Кальдер навис над ним со взмахом клинка. Был глухой, замогильный «щёлк», и их залило кровью, по лицу Ручья растекалось пятно. Он попытался стряхнуть Чудесную, взять меч, но ладонь Скорри оказавшись на той руке, что со щитом, оттащила его назад.

— Правильный поступок для каждого свой, — прошелестел тот над ухом.

Кальдер стоял, покачиваясь, с широко открытым ртом, сердце бухало так сильно, словно решило оторвать ему голову, глаза перебегали с одного ошарашенного лица на другое. Карлы, запачканные Стодороговой кровью. Золотой, Железноглав, и их названные. Личная охрана Доу, посередине их — Трясучка. Меч, расколовший голову Доу до сих пор в его руке. Теперь круг в любой миг готов взорваться неистовым бесчинством резни, и каждый терялся в догадках, кто выйдет отсюда живым. Единственная определённость, что уж точно не он.

— Давайте! — захрипел он, делая заплетающийся шаг навстречу стодороговым людям. Лишь для того, чтобы всё завершить. Лишь для того, чтобы со всем покончить.

Но те отшатнулись, словно Кальдер был самим Скарлингом. Он не понимал, почему. Пока не почувствовал, как сверху на него пала тень, а на его плечо неимоверная тяжесть. Настолько неподъёмная, что почти подогнула колени. Громадная ладонь Входящего-Со-Стуком.

— Это было неплохо проделано, — произнёс великан, — и проделано честно, ибо на войне честно всё, что приносит победу, а величайшая из побед та, которая обходится наименьшей кровью. Бетод был королём Севера. Да будет же им его сын. Я, Входящий-Со-Стуком, Вождь Ста Племён, встану вместе с Чёрным Кальдером.

Кто скажет наверняка, показалось ли великану, что тому, кто главный к имени положена приставка Чёрный, или он решил, что Кальдер забирает её себе как победитель, или просто посчитал подходящей? Так или иначе, прозвище прилипло.

— И я. — Рука Долгорукого шлёпнулась на другое кальдерово плечо, из-за которого выглянуло улыбающееся, седобородое лицо. — Я встану с моим сыном. С Чёрным Кальдером. — Вот теперь — гордый отец. Полная поддержка, никаких гвоздей. Доу умер, и всё переменилось.

— И я. — Бледный Призрак подступил с другого бока и внезапно все те слова, которые Кальдер счёл напрасной тратой дыхания, все те семена, которые он счёл мёртвыми и позабытыми, проросли буйным цветом и распустились изумительными бутонами.

— И я. — Следующим был Железноглав, выйдя из ряда своих людей, он несмело кивнул Кальдеру.

— И я. — Золотой, в отчаянном стремлении не дать сопернику уйти в отрыв. — Я за Чёрного Кальдера!

— Чёрный Кальдер! — выкрикивали тут и там понукаемые своими вождями воины. — Чёрный Кальдер! — Повсюду состязались, кто сильнее надорвёт глотку, будто верность новому нежданному раскладу можно было доказать громкостью. — Чёрный Кальдер! — Будто все всегда только этого и желали. Только этого и ждали.

Трясучка присел на корточки и стянул спутанную цепь с разбитой головы Доу. Он подал её Кальдеру, свесив с пальца, алмаз, который носил отец, тихонько покачивался, от крови став почитай что рубином.

— Кажется, ты победил, — сказал Трясучка.

Вопреки страшнейшей боли, Кальдер отыскал в себе ехидство.

— А что, разве нет?

То, что осталось от Утробиной дюжины, незаметно проскользнуло назад, сквозь напор тех, кто устремился вперёд.

Чудесная по-прежнему держала Ручья за руку. У другого плеча — Скорри. Они свели его с круга, минуя кучку воинов, уже озаботившихся сорвать штандарт Доу и с бешеными глазами раздиравших его в разные стороны. Позади — Йон и Поток. Они месили слякоть не в одиночестве. Боевые вожди Чёрного Доу ещё только переступали его труп, целуя задницу Чёрному Кальдеру, как другие начали отчаливать. Люди, умевшие чуять, куда дует ветер и понимавшие — проторчи они подольше, и их сдует прямиком в грязь. Люди, тесно связанные с Чёрным Доу, или имевшие счёты с Бетодом, не прельстившись вкусить милости его сына.

Они остановились в длинной тени одного из камней, и Чудесная приставила к глыбе свой щит и насторожённо огляделась. Однако народ был озабочен своими собственными тревогами, и никто не обращал на них внимания. Она полезла в куртку, вытащила что-то оттуда и вложила в руку Йона. — Тебе. — У Йона даже возникло нечто похожее на улыбку, когда он сомкнул свой здоровенный кулак. Внутри металлически звякнуло. Она извлекла ещё — сунув в ладонь Скорри, и третий, для Потока. Затем она протянула то же самое Ручью. Кошель. И полнёхонек, судя по тому, как он раздулся. Он стоял, уставившись на него, пока Чудесная не подоткнула кошель ему под нос. — Тебе половинная доля.

— Нет, — сказал Ручей.

— Эй, малый, ты новенький. Половинная доля куда как честно…

— Я не желаю её брать.

Вот теперь они все посуровели.

— Не желает он, — пробормотал Скорри.

— Мы должны были… — Ручей вовсе не был уверен, что именно они были должны. — Поступить правильно, — запнувшись, закончил он.

— Поступить как? — Лицо Йона скривила презрительная насмешка. — Я надеялся больше этой херни ни в жизнь не услышать! Двадцать лет я потратил, занимаясь грязной, чёрной работой и что у меня есть, кроме шрамов? И ты ещё поучаешь как мне надо, блядь, поступать, сучёнок! — Он шагнул в сторону Ручья, но Чудесная удержала его, вытянув руку.

— Какой исход правильнее — где больше мёртвых или где меньше? — Её голос мягок, нету в нём злобы. — Ну же? Знаешь, сколько друзей я потеряла за эти дни? Чего-ж в этом правильного? Доу больше нет. Хоть так, хоть сяк, Доу больше нет. Так что, нам стоило за него драться? С какой стати? Он мне никто. Не лучше Кальдера или любого другого. Так за что, ты говоришь, Красный Ручей, нам надо было умереть?

Ручей немного постоял, открыв рот.

— Не знаю. Но я не хочу этих денег. Чьи они, вообще-то?

— Наши, — сказала она, глядя ему прямо в глаза.

— Это не правильно.

— Прямой, как стрела, ого? — Она медленно кивнула, и глаза её казались усталыми. — Ладно. Тогда желаю удачи. Она тебе понадобится.

Поток был единственным, кто имел виноватый вид, но и он ничегошеньки не вернул обратно. Скорри с лёгкой улыбкой опустил щит на траву, и сел на него скрестив ноги, мурлыкая какой-то напев про чьи-то благородные подвиги.

Йон с суровым лицом ковырял в кошельке, вычисляя свой заработок.

— Что бы на нашем месте сделал Утроба? — пробормотал Ручей.

Чудесная пожала плечами.

— А кого колышет? Утроба ушёл. Нам самим надо делать свой выбор.

— Айе. — Ручей переводил взгляд с одного лица на другое. — Айе. — И пошёл прочь.

— Ты куда? — окликнул вслед Поток.

Он не ответил.

Он миновал одного из Героев, обтёр плечом древнюю глыбу, продолжая идти. Он перемахнул известняковую стену, спускаясь по склону на север, стряс с руки щит и оставил его в высокой траве. Неподалёку стояли люди, о чём-то спорили. Ругались. Один вынул нож, другой, поднимая руки, пошёл на попятный. Паника расходится быстрей новостей. Паника и злость, страх и восторг.

— Что там такое? — кто-то спросил его, хватая за плащ. — Доу победил?

Ручей смахнул его руку.

— Не знаю. — Он продолжал шагать, едва не срываясь на бег, вниз по склону, вдаль. Он понял лишь одно. Такая жизнь не для него. Пусть в песнях не продохнуть от героев, но здесь ими были лишь камни.

Финри пошла к раненым, чтобы заняться тем, чего ждут от женщин, когда оканчивается битва. Утолять пересохшие глотки, наклоняя к мучимым жаждой губам сосуды с водой. Перевязывать раны выдранными из подола платьев лоскутами. Утешать умирающих мягким напевом, который напомнил бы им о маме.

Вместо этого она стояла, вытаращив глаза. В смятении от безумного хора причитаний, хныканий, слюнявого плача. От кала и мух, от пропитанных кровью лохмотьев. От спокойствия «сестричек», парящих среди людских ошмётков безмятежно, как белые призраки. А более всего в смятении от их количества. Выложенных рядами на соломенные тюфяки, на простыни или на холодную землю. Их целые роты. Батальоны.

— Их больше дюжины, — сказал ей молодой хирург.

— Их не одна сотня, — проскребла она в ответ, пересиливая тягу прикрыть рот рукой от зловония.

— Да нет. Больше дюжины таких палаток. Знаете, как менять повязки?

Если на свете и есть любовные раны — здесь им места не нашлось. Каждый размотанный бинт — нелепая обнаженка — скрывал под собой свежий, сочащийся гноем кошмар. Разрубленную задницу, пробитую челюсть — исчезло большинство зубов и половина языка; руку, расколотую точно напополам — остались большой и указательный палец; мочу, текущую прямо из проколотого живота. Тела — с содранной кожей, обгорелые, вспоротые под причудливыми углами — их тайная изнанка с безжалостной жестокостью открыта всему миру. Раны, что погубили всю оставшуюся им жизнь. Погубили жизни тех, кто их любил.

Она попыталась сосредоточиться на работе, как ни есть, прикусив язык, теребя дрожащими пальцами узлы и зажимы. Стараясь не слушать мольбы о помощи, которую она не знала, как оказать. Которую не в силах оказать никто. Она не успевает закончить, а красные пятна уже проступают на свежих бинтах и ширятся, ширятся, и она силой подавляет слёзы, и подавляет рвоту, и дальше, к следующему, тому, кто потерял левую руку выше локтя, с забинтованной левой стороной лица, и…

— Финри.

Она подняла глаза и холодея от ужаса поняла, что это полковник Бринт. Они смотрели друг на друга, казалось, века, в безысходном молчании, в этом безысходном месте.

— Не знала… — Было настолько много всего, чего она не знала, что она даже не знала, как продолжить.

— Вчера, — просто сказал он.

— У вас… — Она едва не спросила, всё ли у него хорошо, но сумела прикусить язык. Ответ был до ужаса очевиден. — Нужно ли вам…

— Ты что-нибудь слышала? Об Элиз? — Одного имени хватило, чтоб её внутренности ещё сильнее скрутило спазмом. Она покачала головой. — Ты была с ней. Где вас держали?

— Не знаю. Мне закрыли лицо. Забрали меня, а потом отослали обратно. — И, ох, как же она была рада, что это Элиз осталась в темноте, а не она. — Не знаю, где она теперь… — Зато вполне могла догадаться. Вероятно, и Бринт тоже мог. Вероятно, так он и проводит всё своё время — догадываясь.

— Она что-нибудь говорила?

— Она была… очень храброй. — Финри удалось стиснуть лицо в подобие болезненной улыбки. Ведь этого-то от неё и ждут, не так ли? Лжи? — Она сказала, что любит вас. — Она нерешительно положила ладонь ему на руку. На ту руку, что всё ещё при нём. — Она просила… не переживать.

— Не переживать, — пробормотал он, разглядывая её одним, налитым кровью, глазом. Нельзя было понять, утешен ли он, или взбешён, или просто не поверил ни слову из её пошлых попыток увильнуть от вины. — Мне бы только, только узнать.

Про себя Финри подумала, что знание не спасло бы его. Её оно не спасало.

— Мне так жаль, — зашептала она, не в состоянии более смотреть на него ни минуты. — Я пыталась… я делала всё, что могла, но… — По крайней мере, правда. Ведь это правда? Она напоследок ещё раз пожала безвольную руку Бринта. — Мне надо… сходить за новыми бинтами…

— Ты вернёшься?

— Да, — сказала она и, покачнувшись, встала, не понимая, лжёт ли до сих пор, — конечно, вернусь. — И чуть ли не бегом заспешила покинуть этот кошмар, снова и снова и снова благодаря Судьбы, за то, что они избрали её для спасения.

Сыта покаянием по горло, она побрела по тропке на косогоре, идущей к отцовской ставке. Мимо пары капралов, отплясывавших пьяную джигу под писклявую мелодию скрипки. Мимо вереницы женщин, стиравших в ручье рубахи. Мимо вереницы солдат бодро выстроившихся в очередь за королевским золотом — сияющий металл в пальцах казначея мельком проблёскивал в давке. Кучка галдящих торговцев, сутенёров и жуликов уже слетелась с дальнего конца, как чайки на россыпь крошек, не иначе осознав, что заключённый мир скоро прикроет их лавочку и подарит шанс на процветание честным людям.

Неподалёку от хижины она встретила генерала Миттерика, в сопровождении нескольких штабных, и тот ей серьёзно кивнул. И она сразу же поняла, что что-то не так. Обычно, на его невыносимое самодовольство можно было полагаться, как на рассвет. Потом она увидела, как из низкого дверного проёма выходит Байяз, и поняла, что дела плохи. Он посторонился, дав ей пройти, излучая при этом всё утраченное Миттериком самодовольство.

— Фин. — Её отец стоял один в пустой полутёмной комнате. Он смущённо улыбнулся ей. — Что ж, вот и оно. — Затем он сел в кресло, судорожно вздохнул и расстегнул верхнюю пуговицу. За двадцать лет она ни разу не видела, чтобы он сделал так днём.

Она выскочила на открытый воздух. Байяз успел пройти не больше пары дюжин шагов, негромко разговаривая со своим кудрявым подручным.

— Эй! Я хочу с вами поговорить!

— И я с вами, собственно, тоже. Как всё удачно сложилось. — Маг повернулся к слуге. — Значит, достань ему деньги, как договаривались, и… вызови лудильщиков. — Слуга поклонился и уважительно попятился. — Итак, что я могу…

— Вы не можете его сместить.

— И мы говорим о?..

— Моём отце! — резко выпалила она. — И вы это прекрасно понимаете!

— Я не смещал его. — Байяз казался почти что смущённым. — Ваш отец, проявив похвальную учтивость и похвальную смекалку, подал в отставку.

— Он же лучший военачальник! — Ей было нелегко удержаться: не схватить мага за лысину и не впиться в неё зубами. — Единственный, кто хоть пальцем пошевелил, чтобы прекратить бессмысленную бойню! А высокомерный болван Миттерик? Он вчера докомандовался до гибели половины дивизии! Королю нужны люди, которые…

— Королю нужны послушные люди.

— У вас нет таких полномочий! — Её голос растрескался. — Мой отец лорд-маршал, с местом в Закрытом совете, лишь сам король в праве его снять!

— Ой, стыдоба-то какая! Я повержен основополагающими принципами правления, мною же самим и начертанными! — Байяз выпятил нижнюю губу, потянулся в карман плаща и вынул оттуда свиток с тяжёлой красной печатью. — Значит, полагаю, и у этого тоже нет никакой силы. — Он бережно развернул его, толстый пергамент слабо похрустывал. Когда маг прочистил горло, Финри внезапно потеряла дыхание.

— Королевским указом Гарод дан Брок восстанавливается на месте своего отца в Открытом совете. Ему будут возвращены некоторые из семейных поместий в окрестностях Кельна, наряду с землями у Остенгорма, откуда, стоит надеяться, ваш муж будет исполнять обязанности нового лорда-губернатора Инглии. — Байяз перевернул бумагу и поднёс ближе, её глаза заметались по абзацам искусной каллиграфии, как у скряги над сундуком сокровищ.

— Да разве же могла не тронуть короля такая преданность, такая храбрость, такая жертвенность, какую выказал лорд Брок? — Байяз наклонился к ней. — Не говоря уж об отваге и силе воли его жены, которая, в плену у северян, обращаю ваше внимание, вцепилась в горло Чёрному Доу и потребовала освободить шестьдесят пленников! Право же, Его светлейшему величеству нужно быть каменным. А он не таков — на тот случай, если вам интересно. Наоборот, мало кто столь же чувствителен. Он всплакнул, когда прочитал донесение, где описывался героизм вашего мужа при штурме моста. Всплакнул. Затем он приказал составить указ, и не прошло и часа, как подписал его. — Маг наклонился ещё ближе, она почти что осязала лицом его дыхание. — Мне кажется… если изучить этот документ вплотную… то можно разглядеть на пергаменте… следы горячих слёз Его величества.

Финри только сейчас, в первый раз оторвала глаза от свитка. Сейчас она так близко к Байязу, что ей виден каждый седой волосок его бороды, каждое бурое пятнышко на его лысине, каждую глубокую, жёсткую морщинку на коже.

— Донесению потребовалась бы неделя пути и ещё неделя, чтобы вернулся указ. Прошёл всего день, как…

— Назовём это магией. Тело Его величества может находиться в неделе пути, в Адуе, но правая рука? — Байяз выставил между ними свою собственную руку. — Его правая рука чуточку ближе. Но что нам с того теперь. — Он отступил на шаг, вздохнул и начал сматывать пергамент. — Раз вы говорите, у меня нет полномочий, значит я обязан сжечь бесполезную бумажку, так?

— Нет! — Ей пришлось сдержаться, чтобы не вырвать письмо у него его рук. — Нет.

— Вы больше не протестуете против смещения вашего отца?

На миг она закусила губу. Война есть ад, и всё тому подобное — и она же предоставляет большие возможности.

— Он подал в отставку.

— Неужели? — Байяз широко улыбнулся, только зелёные глаза по прежнему сурово блестели. — Вы снова меня поражаете. От всей души поздравляю вашего мужа со сверхстремительным взлётом к вершинам власти. И, конечно же, вас… леди-губернатор. — Он придержал свиток за одно ушко. Она взялась за другое. Он не выпускал. — Однако, запомните этот день. Люди любят героев, но всегда есть, где найти новых. Одним мановением пальца я создал вас. Одним мановением пальца… — Он положил палец ей под подбородок и дёрнул кверху, пронзая острой болью её негнущуюся шею. — …в моей власти вас уничтожить.

Она сглотнула.

— Понимаю.

— А значит, желаю вам доброго дня! — И Байяз отпустил и её, и свиток, и уже опять улыбался. — Пожалуйста, несите счастливую весть вашему мужу, должен лишь попросить вас до поры, до времени держать её при себе. Люди могут оказаться не так как вы сведущи в тонкостях работы магии. Я передам согласие вашего мужа Его величеству вместе с новостью о том, что он сделал вам предложение, устраивает?

Финри прочистила горло.

— Как вам угодно.

— Мои коллеги в Закрытом совете обрадуются тому, как быстро трудный вопрос окажется в прошлом. Когда ваш муж поправится, вам придётся посетить Адую. Формальности назначения. Парад или нечто подобное. Чествования в Кругу лордов. Завтрак с королевой. — Байяз приподнял бровь, поворачиваясь, чтобы уйти. — Вам будет необходимо раздобыть одежду получше. Что-нибудь с героическим оттенком.

Комната была светлой и чистой, свет рекой вливался в окно и растекался по постели. Никто не скулит. Никакой крови. Нет отнятых конечностей. Нет ужасного незнания. Какое же счастье. Одна рука на перевязи под покрывалом, другая бледнела на простыне, костяшки в струпьях тихонько поднимались и опускались в такт его дыханью.

— Хэл. — Он заворчал, резко распахнув глаза. — Хэл, это я.

— Фин. — Он потянулся и дотронулся кончиками пальцев до её щеки. — Ты пришла.

— Конечно. — Она взяла его ладонь в свою. — Ну как ты?

Он пошевелился, содрогнулся, затем показалась слабая улыбка.

— Если честно, всё малость затекло, но я рад. Чертовски рад тебя видеть. Сказали, ты меня вытащила из-под обломков. Не мне ль, наоборот, полагалось мчаться тебе на выручку?

— Если от этого будет легче — тебя нашёл и отнёс к нашим Бремер дан Горст. Я же, честно-честно, только бегала кругами и вопила.

— Ты всегда первым делом начинаешь вопить, вот что я в тебе и люблю. — Его глаза начали плавно закрываться. — Думаю, вытерплю Горста… в качестве спасителя…

Она плотнее сжала его руку.

— Хэл, послушай, случилось нечто. Нечто изумительное.

— Слышал. — Его глаза лениво сдвинулись. — Мир.

Она отмахнулась.

— Не то. Ну, то есть да, но… — Она склонилась над ним, обвивая его руку своей. — Хэл, послушай. Тебе отдают место твоего отца в Открытом совете.

— Чего?

— И часть его земель. Они хотят чтобы мы… ты… король хочет, чтоб ты занял место Мида.

Хэл моргнул.

— Генерала — командира дивизии?

— Лорда-губернатора Инглии.

Некоторое время он выглядел попросту ошарашенно, затем, рассматривая её лицо, — обеспокоенно.

— Почему я?

— Потому что ты — хороший человек. — И хороший компромисс. — Ты настоящий герой. Твои подвиги достигли внимания короля.

— Герой? — Он фыркнул. — Как ты сумела всё это сотворить? — Он попытался приподняться на локтях, но она положила руку ему на грудь и тихонько уложила его обратно.

Настала возможность рассказать ему правду. В её сознании промелькнула ослепительная мысль.

— Всё сотворил ты сам. В итоге ты оказался прав. Про верность, добросовестный труд и тому подобное. Ты вёл солдат в бой в первом ряду. Так и надо добиваться успеха.

— Но…

— Шшшш. — И она поцеловала его в губы: с одной стороны, потом с другой, и посередине. Его дыханье смердело, но ей было всё равно. Она не собиралась позволить ему всё поломать. — Разговоры потом. Сейчас отдыхай.

— Я тебя люблю, — прошептал он.

— Я тоже тебя люблю. — Нежно боднув его лицо, пока он погружался в сон. Всё верно. Он хороший человек. Один из лучших. Честный, храбрый, верный до неприличия. Они прекрасно дополняли друг друга. Оптимист и пессимист, мечтатель и циник. В конце концов, что такое любовь, как не обретение кого-то, кто тебе подходит? Кого-то, кто компенсирует твои недостатки?

Кого-то, с кем можно работать. Над кем.

— Опаздывают, — громыхнул Миттерик.

Вокруг стола стояло шесть стульев. Один стул занял новый лорд-маршал Его величества, втиснутый в парадный мундир с золотой окантовкой и слишком тесным воротником. Второй занимал Байяз, постукивая толстыми пальцами по столешнице. На третьем откинулся Ищейка, насупленно глядя ввысь, на Героев, время от времени подрагивая желваками.

Горст стоял сложа руки, слегка отступив от стула Миттерика. Подле него Байязов слуга раскатал в руках карту Севера. Позади них, внутри круга камней, но за пределами слышимости, по всей выправке выпячивала грудь пригоршня наиболее старших среди оставшихся офицеров всей армии. Командиров прискорбно проредили. Мид, Веттерлант, и Винклер, и с ними множество других к нам присоединиться не смогли. Как и Челенгорм. Горст насупленно поглядел ввысь, на Героев. Кажется, быть со мною на «ты» равносильно смертному приговору. Тем не менее, Его величества Двенадцатый полк в полном составе выстроился парадным порядком сразу же за Детьми, с южной стороны. Лес алебард на плечах поблёскивал под холодным солнцем. Небольшое напоминание, что сегодня мы ищем мира, но более чем готовы и к иному исходу.

Вопреки своей отбитой голове, ободранным щекам, паре десятков других порезов и ссадин и бесчисленным кровоподтёкам, Горст тоже был более чем готов к иному исходу. По правде говоря, его свербило — только бы исход сложился иным. Какая служба ждёт меня в мирное время? Учить искусству меча наглых молодых офицериков? Хромой собакой рыскать по королевскому двору, клянчить объедки? Отправиться королевским обозревателем в подвалы и отстойники Кельна? Или забросить тренировки, обрасти жиром, и стать жалким выпивохой? Разменивать старые небылицы о былой почти-что-славе? Смотрите, вон Бремер дан Горст, однажды он был Первым стражем короля. Давайте купим писклявой уморе кружку! Давайте купим ему десять и поглядим, как он обоссытся!

Горст почувствовал, что мрачнеет. А что… не стоило ли мне принять предложение Чёрного Доу? Не стоило ли уйти туда, где о таких как я слагают песни, а не гыгыкают над их опалой? Где миру вообще нет нужды наступать, никогда? Бермер дан Горст, герой, поединщик, самый страшный человек на всём Севере…

— Наконец-то, — буркнул Байяз, жестоко обрубая фантазию.

Послышался шум, который не перепутать — шум движущихся солдат, и отряд северян затопал вниз по длинному склону Героев, кованые обручи их крашеных щитов отражали свет. Кажется, враг тоже приготовился к иному исходу. Горст потихоньку ослабил в ножнах свой запасной длинный клинок, высматривая любые признаки западни. По правде говоря, его свербило — только б их высмотреть. Один-единственный носок сапога северянина заступит чуточку ближе — и он вытащит меч. И мир станет просто-напросто одной из тех вещей в моей жизни, которые так и не сложились.

Но, к его разочарованию, основное большинство воинов остановилось на пологом скате за пределами Детей — не ближе солдат Двенадцатого, до середины склона. Несколько остановилось сразу же внутри камней, уравновешивая присутствие Союзных офицеров. Среди них не вызывал доверия один воистину здоровенный мужик, чёрные волосы развеваются на ветру. Как и тот, в позолоченной броне, чью морду Горст с воодушевлением лупцевал в первый день битвы. Вспомнив об этом, он стиснул зубы, горячо уповая на повтор.

Четверо прошествовали к столу, но Чёрного Доу нигде не видать. Самому первому из них принадлежал нарядный плащ, а также симпатичное лицо и слегка издевательская улыбка. Вопреки забинтованной руке и свежему шраму посреди подбородка, не было никого его беззаботнее. Определённо, главный. И я уже его ненавижу.

— Кто это? — шепнул Миттерик.

— Кальдер. — Лицо Ищейки посмурнело, как ещё не бывало. — Младший сынок Бетода. Гадюка.

— Скорее червяк, — сказал Байяз, — но это Кальдер.

По бокам от него — два пожилых воина, один бледнокожий, бледноволосый, с блеклой меховой шкурой на плечах, другой кряжистый, с широким, обветренным лицом. За ними четвёртый, с секирой за поясом, на щеке — ужаснейший шрам. Его глаз переливался, точно был сделан из металла, но Горст сморгнул не поэтому. В нём пробудилось ползучее ощущение узнавания. Я его видел — вчера, в битве? Или днём раньше? Или где-нибудь до всего этого…

— Ты, должно быть, маршал Крой. — Кальдер говорил на общем языке лишь с отголоском северного акцента.

— Маршал Миттерик.

— Ах! — Улыбочка Кальдера расползлась. — Как мило наконец-то тебя увидеть! Мы стояли друг перед другом, нас разделял ячмень на правом крае битвы. — Он махнул перевязанной рукой на запад. — От вас, точнее, на левом — солдат из меня никакой. Твой бросок конницей был… великолепен.

Миттерик сглотнул, его пунцовая шея выпирала через край жёсткого воротника.

— Да, вот ещё что, по-моему… — Кальдер пошарил в кармане, а потом прямо-таки просиял, доставая смятый комочек грязной бумаги. — Я прихватил кое-что твоё! — Он бросил скомканную бумагу через стол. Пока Миттерик её разворачивал, Горст через плечо разглядел почерк. Видимо, приказ. Затем Миттерик снова скомкал листок в кулаке, так крепко, что побелели костяшки.

— И Первый из магов! Последний наш разговор был для меня первым уроком смирения. Однако, не переживай, с тех пор мне преподали много других уроков. Более смиренного, чем я вам не найти. — Однако, усмешка Кальдера говорила обратное, когда он показал на косматого старика за спиной. — Это Коль Долгорукий, отец моей жены. И Бледный Призрак, мой второй. Не стоит забывать и моего достопочтенного поединщика…

— Коль Трясучка. — Ищейка серьёзно кивнул человеку с металлическим глазом. — Много воды утекло.

— Айе, — лишь прошептал тот в ответ.

— Ищейка, разумеется, всем нам знаком! — сказал Кальдер. — Закадычный спутник Девяти Смертей, во всех песнях они неразлучны! Как поживаешь?

Ищейка проигнорировал вопрос просто мастерски — пренебрежительно ссутулясь.

— Где Доу?

— Ах. — Кальдер скорчил гримасу, показавшуюся притворной. Всё в нём кажется притворным. — С прискорбием сообщаю, что он не придёт. Чёрный Доу… вернулся в грязь.

Настало молчание, которым Кальдер, по всем приметам, наслаждался сполна.

— Мёртв? — Ищейка обмяк на стуле. Как будто узнал о смерти дорогого друга, а не злейшего врага. Воистину, порою бывает трудно их разделить.

— Между Хранителем Севера и мной возникло… разногласие. Мы решили его нашим народным способом. В поединке.

— И ты победил? — спросил Ищейка.

Кальдер вскинул брови и легонько почесал швы на щеке, как бы сам не до конца поверив в это.

— Ну… поскольку я жив, а Доу мёртв, в общем-то… да. Чудное сегодня выдалось утро. Меня стали звать Чёрный Кальдер.

— Блядь, неужели?

— Не волнуйтесь, это всего лишь имя. Я всей душой за мир. — Правда Горст подметил, что у расставленных на длинном уклоне карлов другие чувства. — То была битва Доу, и, насколько я могу судить, она оказалась для всех бесцельной тратой времени, денег и жизней. Как по мне — мир есть лучшая часть любой войны.

— Искренне соглашусь. — Пускай Миттерик и в новом мундире, но разговор тут вёл Байяз. — Договор, который меня устроит, прост.

— Мой отец всегда говорил — простые вещи самые крепкие. Помнишь моего отца?

На короткий миг маг замялся.

— Разумеется. — Он щёлкнул пальцами, и слуга скользнул вперёд, с безупречной ловкостью разворачивая на столе карту. Байяз указал на завиток реки. — Белая река остаётся северной границей Инглии. Северным рубежом Союза, как служила сотни лет.

— Вещи склонны меняться, — заметил Кальдер.

— Эта — нет. — Толстый палец мага обвёл другую реку, к северу от первой. — Земли между Белой рекой и Каском, включая город Уффрис, переходят под управление Ищейки. Они становится протекторатом Союза с шестью представителями в Открытом совете.

— До самого Каска? — Кальдер резко отрывисто вдохнул. — Из числа лучших земель Севера. — Он пристально посмотрел на Ищейку. — Заседать в Открытом совете? Под покровительством Союза? Что бы по этому поводу сказал Скарлинг Простоволосый? Что бы сказал мой отец?

— Да кому не похер, чего бы там сказали покойники? — Ищейка точно так же уставился в ответ. — Вещи склонны меняться.

— Ранен своим же ножом! — Кальдер схватился за грудь, затем издал вздох поражения. — Но Север нуждается в мире. Я согласен.

— Прекрасно. — Байяз поманил слугу. — Стало быть, подпишем соглашения…

— Вы меня не поняли. — Возникла неловкая заминка, во время которой Кальдер придвинулся на стуле, словно все за столом были друзьями, а истинный враг откуда-то из-за его спины тянулся выведать их замыслы. — Я-то согласен, но в деле я не один. Боевые вожди Доу… мужики ревнивые. — Кальдер беспомощно усмехнулся. — И все мечи у них. Я не могу просто так что-либо принять, а не то… — Он провёл пальцем поперёк синюшного кадыка, всосав воздух. — Может статься, когда вы захотите поговорить в следующий раз, на этом стуле окажется какой-нибудь упёртый дуб типа Кайрма Железноглава или гора самолюбия типа Гламы Золотого. Удачи вам, найти с ними общий язык. — Он протарабанил по столу кончиком пальца. — Лично я целиком и полностью за. Всей душой. Но разрешите забрать ваши условия с собой и уломать моих неотёсаных сородичей, а потом мы встретимся снова и подпишем всё что надо.

Байяз как никогда кисло нахмурился на стоящих внутри Детей северян.

— Итак, до завтра.

— Лучше до послезавтра.

— Не дразни меня, Кальдер.

Кальдер смотрелся истинным портретом беспомощной обиды.

— Я вовсе не хочу никого дразнить! Но я не Чёрный Доу. Я скорее… представитель, чем угнетатель.

— Представитель, — проговорил Ищейка, словно это слово имело привкус мочи.

— Нельзя сказать, что нас это устраивает.

Но усмешка Кальдера оказалась стальной. Все потуги Байяза от неё тут же отскакивали.

— Вы бы только знали, как тяжело я всё это время боролся за мир. Чем я ради него рисковал. — Кальдер прижал к сердцу перевязанную ладонь. — Помогите мне! Поспособствуйте мне поспособствовать нам! — Вернее, поспособствуйте мне поспособствовать самому себе.

Встав, Кальдер потянулся через карту и подал Ищейке здоровую руку.

— Знаю, по той или иной причине, мы долгие годы стояли по разные стороны, но если нам суждено быть соседями, стоило бы растопить лёд между нами.

— По разные стороны. Бывает. Проходит время — наступает пора зарыть прошлое. — Ищейка встал, глядя Кальдеру прямо в глаза. — Но ты убил Форли Слабейшего. Тот малый никому, ни разу не сделал зла. Он пришёл тебя предупредить, а ты его за это убил.

Впервые улыбка Кальдера подёрнулась, слегка умалившись.

— Ещё не настало утра, когда б я не раскаивался в этом.

— Так вот тебе ещё одно. — Ищейка подался вперёд, отставил указательный палец, прижал им одну ноздрю и высморкнул соплю прямо в раскрытую ладонь Кальдера. — Сделаешь хоть шаг к югу от Каска, и я вырежу на тебе кровавый крест. Вот тогда и растает лёд. — И он, презрительно засопев, прошагал мимо Горста, и двинулся прочь.

Миттерик взволнованно прочистил горло.

— Итак, вскоре мы встретимся снова? — Глядя на Байяза, в ожидании так и не оказанной поддержки.

— Всенепременно. — Кальдер восстановил большую часть ухмылки, вытерев сопли Ищейки о край стола. — Через три дня. — И он повернулся и отошёл поговорить с человеком с металлическим глазом. По прозвищу Трясучка.

— Этот Кальдер кажется скользким типом, — шептал Миттерик Байязу, пока они покидали стол. — По мне так лучше иметь дело с Чёрным Доу. С тем, по крайней мере, было ясно, чего от него ждать. — Горст едва ли их слушал. Он был занят, сосредоточенно разглядывая Кальдера и его обезображенного шрамом подручного. Я его знаю. Я знаю это лицо. Вот только откуда?..

— Доу был бойцом, — шелестел Байяз. — Кальдер — политик. Он отдаёт себе отчёт, что мы настроились уходить, и что, когда войска отправятся домой, нам нечем будет торговаться. Он знает, что просто сидя и ухмыляясь, может выиграть больше чем Доу со всей сталью и яростью Севера…

Разговаривая с Кальдером, Трясучка повернулся, убрав с обзора изуродованную часть лица и выставив на солнце необожжёную сторону… и у Горста от узнавания похолодела спина, и открылся рот.

Сипани.

То лицо, в дыму, перед тем как он оказался сбит с ног и покатился вниз по ступенькам. То самое лицо. Да как тот самый человек мог здесь очутиться? И всё же он был почти что уверен.

Голос Байяза гас позади, когда Горст двинулся вкруг стола. Наверно чрезвычайно неподобающее, если в принципе не роковое поведение на мирных переговорах. А мне глубочайше пофиг. Кальдер заметил его, и встревоженно отступил назад. Трясучка обернулся. Без злобы. Без страха.

— Полковник Горст! — воскликнул кто-то, но Горст не обращал внимания, его пальцы сомкнулись на руке Трясучки, приближая его к себе. Все боевые вожди с краю Детей посуровели. Великан сделал громадный шаг вперёд. Человек в золотой броне окликнул отряд карлов. Ещё один положил руку на меч.

— Всем тихо! — закричал Кальдер на северном наречии, сдерживающе поднимая ладонь. — Спокойно! — Но вид у него неспокойный. А то как же. Сейчас все наши жизни на лезвии бритвы. А мне глубочайше пофиг.

С виду, Трясучке и самому было пофиг ненамного меньше. Он опустил быстрый взгляд на сомкнутую руку Горста, затем снова перевёл на лицо и удивлённо приподнял бровь над здоровым глазом.

— Могу чем-то помочь? — Его голос был полностью противоположен Горстову. Могильный шёпот, грубый, будто трутся мельничные жернова. Горст взглянул на него. Взглянул по-настоящему. Как будто взглядом мог пробурить его голову. То самое лицо, в дыму. Оно промелькнуло лишь на мгновение, и было в маске, и безо шрамов. И всё равно. С тех пор он видел его каждую ночь, во снах и в бодрствовании, а также в перекрученном пространстве меж ними. Каждая чёрточка намертво вбита в память. И я почти что уверен.

Он слышал шум движения позади себя. Возбуждённые голоса. Офицеры и рядовые Его величества Двенадцатого. Наверно, злые, что пропустили битву. Наверно, почти также горят желанием открыть её новую главу, как и я.

— Полковник Горст! — донёсся упреждающий рык Байяза.

Горст не обратил на него внимания.

— Ты бывал когда-нибудь… — прошипел он, — в Стирии? — Каждая его частица забурлила в предвкушение насилия.

— В Стирии?

— Да, — буркнул Горст, сжав куда крепче прежнего. Двое кальдеровых стариков отодвигались назад, почти уже встав в боевые стойки. — В Сипани.

— В Сипани?

— Да. — Великан сделал другой безразмерный шаг, вздымаясь выше самого высокого из Детей. А мне глубочайше пофиг. — В Доме удовольствий Кардотти.

— Кардотти? — Здоровый глаз Трясучки прищурился, изучая лицо Горста. Время растянулось. Вокруг них языки нервно облизывали губы, руки приподнялись, готовые отдать роковые команды, пальцы щекотали рукояти секир. Затем Трясучка наклонился ближе. Достаточно близко Горсту для поцелуя. Ещё ближе, чем они были четыре года назад, в дыму.

Если только и вправду были.

— Никогда о таком не слышал. — И он высунул руку из обмякшей хватки Горста, и пошёл прочь от Детей, ни разу не оглянувшись. Кальдер шустро поспешил за ним, как и оба старика, а также боевые вожди. Все убрали руки с оружия — с некоторым облегчением или, в случае великана, с огромной неохотой.

Оставляя Горста в одиночестве стоять у стола. Насупленно глядеть на Героев.

Почти что уверен.

После прошедшей ночи Герои во многом не изменились. Древние камни стояли точно там же, где и прежде, и лишайники покрывали их коркой, и внутри круга всё та же вытоптанная, грязная, окровавленная трава. Костры тоже в общем-то были прежними, как и тьма за их пределом, и люди, сидевшие вокруг них. Но во всём, что касалось Кальдера — произошли обалденнейшие перемены.

Вместо того, чтобы позорно волочить навстречу гибельной судьбе, Коль Трясучка теперь сопровождал его на почтительном расстоянии, оберегая его жизнь. Когда он проходил меж костров, больше не было ни презрительного хохота, ни издевательских прозвищ, ни ненависти. Всё изменилось в тот миг, когда Чёрный Доу ударился лицом оземь. Великие боевые вожди, их наводящие страх названные, их карлы — жестокорукие, жестокосердые и жестоколобые — все как один улыбались ему, словно он был ясным солнышком, взошедшим после лютой зимы. Как же скоро они приспособились. Отец всегда говорил: люди крайне редко меняются, во всём, кроме их верности. Её же стряхивают с плеча непринуждённо, будто старый кафтан, как только им придётся впору что-то иное.

Несмотря на раздробленную руку и заштопанную щёку, Кальдеру не пришлось тяжело напрягаться, возвращая на место самодовольную ухмылку. Она его вовсе не напрягала. Пускай он не выше всех ростом, всё равно, в этой долине он — самый большой человек. Он — новый король Севера, и всякий, кому он велит сожрать говно, сделает это с улыбкой. Он уже решил, кого попотчевать первым.

Смех Коля Долгорукого эхом стоял в ночи. Старик сидел на бревне у костра, с трубкой в руке, прыская дымом от слов какой-то женщины рядом с ним. Когда Кальдер приблизился, она оглянулась по сторонам, и он чуть не навернулся о собственную ногу.

— Муж. — Она встала, неловко, из-за тяготы в животе — и протянула руку.

Он взялся за эту руку — маленькую, мягкую и сильную. Завёл её себе на плечо, а потом обвил жену своими руками — и отбитые рёбра едва ль причиняли боль, пока они всё крепче и крепче сжимали друг друга. На мгновение ему показалось, что кроме них на Героях — никого.

— Ты цела, — прошептал он.

— Не по твоей милости, — тёрлась она своей щекой об его.

У него защипало веки.

— Я… понаделал ошибок.

— Само собой. Все твои верные решения — мои.

— Значит, больше не оставляй меня одного.

— Полагаю, больше я за тебя в заложницы не пойду.

— Я тоже так думаю. Обещаю. — Он не справился с наплывом слёз. Самый большой человек в долине стоял и плакал — перед Долгоруким и его названными. Он бы почувствовал себя дураком, коли при виде неё был бы в состоянии чувствовать хоть что-то, кроме радости. Он оторвался от неё, чтобы рассмотреть её лицо: освещённое с одной стороны, тёмное с другой — в глазах стояли отблески костра. Улыбающееся, с двумя малюсенькими родинками под уголком рта, которых он не замечал прежде. В голове стояла лишь одна мысль — он ничего подобного не заслуживал.

— Что-то не так? — спросила она.

— Не. Просто… совсем недавно я думал — мне больше никогда не увидеть твоего лица.

— И тут вдруг на тебе?!

— Я никогда не видел ничего прекраснее.

Она оскалила зубки.

— О, так про тебя говорили не зря. Ты обманщик.

— Хороший обманщик постарается наговорить как можно больше правды. Так ты ни за что не поймёшь, что именно тебе преподносят.

Она обняла его забинтованную ладонь своими, перевернула, постукивая кончиками пальцев.

— Ты ранен?

— Ерунда для такого знаменитого поединщика, как я.

Она крепче сжала его ладонь.

— Я серьёзно. Ты ранен?

Кальдер поморщился.

— Я пока не скоро снова отважусь выйти на поединок, но жить буду. Скейл погиб.

— Мне сказали.

— Теперь ты — вся моя семья. — И он положил здоровую руку на её раздувшийся живот. — Всё ещё…

— Как кулёк с отрубями, который давил на мочевой пузырь всю дорогу от Карлеона на проклятой колымаге? О, да.

Он улыбнулся сквозь слёзы.

— Нас трое.

— И ещё мой отец.

Он оглянулся на Долгорукого, ухмыляющегося им с бревна.

— Айе. И он.

— Но ты её не надел?

— Кого?

— Цепь твоего отца.

Он вынул её из внутреннего кармана, тёплую, ибо она прижималась к его сердцу, и алмаз свесился набок, полон огненных красок.

— Наверно, жду подходящий момент. Если хоть раз её наденешь… уже не снимешь. — Отец, вспомнил он, объяснял ему, как тяжела эта цепь. Под конец.

— Зачем же тебе её снимать? Ты теперь король.

— Тогда ты — королева. — Он перекинул цепь через её голову. — И на тебе она лучше смотрится. — Он подвинул алмаз, чтобы тот лёг ей на грудь, пока она высвобождала волосы.

— Моего мужа не было целую неделю, и что он мне привёз? Всего-навсего Север со всем, что на нём есть?

— Это только половина подарка. — Он качнулся, как будто хотел поцеловать её, а в последний миг остановился и щёлкнул зубами у самых губ. — Остальное отдам попозже.

— Обещания, обещания.

— Мне надо поговорить с твоим отцом, на минутку.

— Так говори.

— Одному.

— Мужчины и их чёртова болтовня. Не заставляй меня ждать слишком долго. — Она прильнула к нему, губами щекоча ухо, поглаживая коленом его ногу с внутренней стороны — отцовская цепь задевала плечи. — Я хочу преклонить колени перед королём Севера. — Подушечкой пальца мазанула по шраму на подбородке и пошла прочь — не давая ему отвести глаз, наблюдая за ним через плечо, немного пошатываясь от тяжести живота, но от этого ничуть не будучи хуже. Наоборот, лучше. В голове стояла лишь одна мысль — он ничего подобного не заслуживал.

Он встряхнулся и проковылял к огню, малость согнувшись, поскольку стояк внутри штанов распирал нещадно, а беседу никак не годилось начинать тыча Долгорукому в глаза раздутой мотней. Отец его жены разогнал своих седобородых приспешников и сидел в одиночестве, толстым большим пальцем забивая в трубку свежий ломоть чагги. Чутка поболтать с глазу на глаз. Прямо как несколько ночей назад. Только теперь Доу умер, и всё переменилось.

Кальдер промокнул глаза, присаживаясь у кострища.

— Другой такой, как твоя дочь, не найти.

— Слыхал, тебя звали лжецом, но нет правдивей слов, чем эти.

— Другой такой не найти. — Кальдер смотрел, как она исчезает во тьме.

— Раз она твоя, ты везунчик. Помнишь, что я тебе говорил? Присядь на бережку, расслабься. Погляди, чего намоет море. — Долгорукий побарабанил по скуле. — Я много чего пережил. Послушал бы ты меня.

— Разве сейчас не слушаю?

Долгорукий поёрзал на бревне, пододвигаясь чуточку ближе.

— Ну, тогда, порядок. Многие мои парни не находят себе места. Уж очень долго мечи не ложились в ножны. Я бы не прочь отпустить кое-кого домой, к их собственным жёнам. Ты надумал принять предложение колдуна?

— Байяза? — Кальдер фыркнул. — Я надумал повыжать из старого брехуна все соки. Давным-давно у них с отцом был уговор, а потом он его предал.

— Значит, дело в мести?

— Немножко, но в основном — в здравом смысле. Если бы Союз вчера продолжил натиск, они могли бы с нами покончить.

— Может и так. И что?

— То, что не вижу причин им прекращать бой, кроме одной: им некуда было деться. Союз громаден. Уйма рубежей и границ. Считаю, у них полно и других забот. Считаю, с каждым днём, пока старый лысый хер сидит на месте, условия будут становиться всё выгоднее.

— Хех. — Долгорукий выудил из огня пылающую палку, поднёс её к чашечке трубки и заулыбался, прикуривая. — Ты умный, Кальдер. Мыслящий. Как твой отец. Я всегда говорил — из тебя выйдет правитель.

Кальдер никогда от него такого не слышал.

— Но не помог мне им стать, правда?

— Я же сказал, что коль мне суждено сгореть — я сгорю, но сам себя поджигать не стану. Как там любил говорить Девять Смертей?

— Надо смотреть правде в глаза.

— Точно. Правде в глаза. Уж ты-то, по-моему, должен понимать это получше многих. — Щёки Долгорукого впали — он всосал из трубки, а потом выпустил изо рта бурый завиток дыма. — Зато теперь Доу мёртв, и Север у твоих ног.

— Должно быть, ты рад не меньше меня тому, как всё обернулось.

— А то ж, — Долгорукий передал трубку.

— Твои внуки будут править Севером. — Кальдер принял её.

— Когда-нибудь — после тебя.

— Со своим концом правления я покамест немножко повременю. — Кальдер затянулся — от глубокого вдоха заломило битые рёбра и защипало от дыма.

— Мне-то всяко до той поры не дожить.

— Надеюсь, нет. — Усмехнулся Кальдер, выдыхая, и оба захихикали, хотя в их смехе прорезывалось что-то странное. — Знаешь, я поразмыслил начёт тех слов Доу. Что если б он захотел чтобы я умер — я бы умер. И чем больше я размышлял, тем больше видел в них смысл.

Долгорукий пожал плечами.

— Может, Стодорог действовал на свой страх и риск.

Кальдер хмуро уставился на чашечку трубки, будто переобдумывал заново, хотя уже всё переобдумал и решил — не вяжется.

— Стодорог спас мне жизнь во вчерашнем сражении. Если б он настолько меня ненавидел, он мог просто дать Союзу меня убить, и никто бы не почесался.

— Кто знает, почему кто-то поступает так, а не иначе? Мир охренительно сложная штука.

— У всех есть свои причины, так говорил мне отец. Весь вопрос — узнать, каковы они. Тогда мир становится прост.

— Что ж, Чёрный Доу вернулся в грязь. И, судя по твоему мечу в его башке — Стодорог вместе с ним. Видать, мы уже ничего не узнаем.

— О, полагаю, секрет я раскрыл. — Кальдер протянул трубку обратно, и старик наклонился за ней. — Это ведь ты сказал мне, что Доу хочет, чтобы я умер. — Глаза Долгорукого метнулись к его глазам — лишь на мгновение, но и его хватило Кальдеру убедиться. — Значит, то была не совсем правда, так? Скорее то, что можно назвать обманом.

Долгорукий медленно отсел от него, выдувая дымные кольца.

— Айе, маленько есть, признаюсь. Моя дочь такая влюбчивая, Кальдер, а влюбилась она — в тебя. Я пытался объяснить, что ты за геморрой, но она меня просто не слушала. Нет ничего, на что б она не пошла ради тебя. Но складывалось так, что вы с Доу по разному видели куда лежит путь. Эти твои разговоры о долбаном мире подсуропили всем. А потом моя дочурка взяла и попала в заложницы? Я никак не мог подвергать своё единственное дитя такой опасности. Или тебе, или Доу надо было уйти. — Он посмотрел на Кальдера ровным взглядом сквозь дым своей трубки. — Прости, но так и есть. Окажись это ты, эхе-хе, конечно жаль, но Сефф нашла бы другого мужчину. К счастью, всегда оставался шанс, что ты возьмёшь верх над Доу. И я счастлив сказать вслух — так оно и случилось. Всё чего мне хотелось — спасти свою кровиночку. Поэтому, стыдно признаться, но я бил горшки между вами.

— Непрестанно надеясь, что я одолею Доу?

— Разумеется.

— Так значит, вовсе не ты послал ребят убить меня на твоей раздаче оружия?

Трубка застыла на полпути ко рту Долгорукого.

— Зачем бы мне такое творить?

— Потому что Сефф оставалась заложницей, а я слишком задавался, чтобы договориться с Доу, вот ты и решил врезать по горшкам чуток посильнее.

Долгорукий прикусил кончик языка, довёл трубку до конца пути, опять затянулся — но та была уже мертва. Он выколотил пепел об камни у огня.

— Если уж бить горшки, то, такое моё мнение, надо бить… чем-нибудь покрепче.

Кальдер медленно покачал головой.

— Почему ж ты не велел своим старым мудням убить меня, пока мы сидели у костра? Чтоб уж наверняка?

— Мне надо было подумать о моей репутации. Коли дело касается кинжалов во тьме — я беру их со стороны, держу своё имя незапятнанным. — Долгорукий не выглядел виноватым. Он выглядел сердитым. Даже обиженным. — Не сиди тут с разочарованным видом. Не притворяйся, что не творил дел и похуже. Как насчёт Форли Слабейшего, а? Ты ж убил его ни за что ни про что?

— Я — это я! — выпалил Кальдер. — Всем известно, что я обманщик! Просто я… — Вслух прозвучало глупо. — Ждал от тебя лучшего. Я-то считал тебя правильным мужиком. Считал, ты поступаешь так, как встарь.

Долгорукий презрительно всхрапнул.

— Встарь? Ха! Люди любят, затуманив взор, мечтать о том, как оно было раньше. Эпоха Героев и всякое такое. Что ж, я-то помню, как поступали в старые дни. Я там был, и хрен ты найдёшь разницу с тем, как поступают в дни новые. — Он придвинулся вперёд, тыча в Кальдера чубуком трубки. — Хватай, что можно, везде, где сумеешь! Народу, поди, нравится точить лясы о том, как твой отец поломал все устои. Они любят, когда есть виноватый. Вот только он делал всё в ряд с другими — просто лучше их. А песни поют победители. И выбирают любой мотив, какой захотят.

— Я сейчас как раз выбираю, какой мотив споют по тебе! — прошипел Кальдер, вспыхивая гневом. Но, «гнев — это роскошь, которую человек на почётном сиденье не может себе позволить». Так говорил отец. Пощада, пощада, всегда думай о пощаде. Кальдер сделал долгий, болезненный вдох и через силу выдавил покорное признание. — Но, может статься, и я поступил бы так же, коль разок влез бы в твой плащ, а пока что у меня так мало друзей. Деваться некуда — мне необходима твоя поддержка.

Долгорукий усмехнулся.

— Она твоя. До самой смерти, больше не думай об этом. Ты из нашей семьи, парень. В семьях порой не всегда бывает ладно, но в итоге лишь на них одних можно положиться.

— Так, бывало, говорил мне отец. — Кальдер неспешно встал и снова до боли тяжко вздохнул самым нутром. — Семья. — И он побрёл через костры, к шатру, который недавно был шатром Чёрного Доу.

— И? — проскрипел Трясучка, нагоняя его на шаг.

— Ты оказался прав. Старый хуй пытался меня убить.

— Мне совершить ответную любезность?

— Клянусь мёртвыми, нет! — Он с трудом приглушил голос, пока они шли вперёд. — До тех пор, пока не родится ребёнок. Я не хочу расстраивать жену. Пусть всё устаканится, потом сделай по-тихому. Как нибудь так, чтобы всё указывало на кого-нибудь ещё. Может, на Гламу Золотого. Получится?

— В делах убийства у меня получится в любом виде.

— Говорил я, что Доу должен был найти тебе применение получше. Ну ладно, меня ждёт жена. Иди, повеселись.

— Попробую.

— Заодно, скажи — а как ты веселишься?

В глазу Трясучки сверкнуло, когда тот отворачивался, — вот только там и так постоянно проблёскивало.

— Я точу свои ножи.

Кальдер не разобрал до конца, шутит ли он.

Танни выдавил вздох, тщательно-тщательно сложил письмо и провёл ногтём две ровные, чёткие стрелки загиба. Наверно, худшее письмо, из всех, что когда-либо получала бедная женщина, и его долг перед ней — провести достойные стрелки. Он упрятал письмо внутрь кителя рядом с таким же для госпожи Клиге, открутил колпачок желтковой фляжки и пригубил, потом обмакнул перо в чернильницу и взялся за следующее.

Уважаемая госпожа Ледерлинген,

С безграничной скорбью, должен известить вас о смерти вашего сына…

— Капрал Танни! — Желток приближался залихватской походкой — чем-то средним между походками сутенёра и работяги. Сапоги изгвоздились в земле, заляпанный китель расстёгнут, обнажая полоску голой потной груди, загорелое лицо пестрело несколькодневной щетиной, и, заместо копья, через плечо он перекинул лопату. Короче говоря, выглядел заправским старожилом армии Его светлейшего величества. Он подошёл и встал у гамака Танни, присматриваясь к бумагам. — Расписываете всех своих должников?

— На этот раз — свои долги. — Танни искренне сомневался, что Желток умеет читать, но тем не менее, надвинул на неоконченное письмо лист бумаги. Если его раскроют, его репутация погибла. — Всё хорошо?

— Всё более-менее ничего, — сказал Желток, ставя лопату, хотя за его весёлым настроем, похоже, скрывалось немного грусти. — Полковник отсылал нас поработать на захоронениях.

— Угу. — Танни вставил пробку обратно в чернильницу. Он и сам изрядно отработал на захоронениях, и эта служба никогда не являлась желанной. — После битвы всегда приходится прибираться. Многое надо привести в порядок — и тут, и дома. Бывает, грязь, которую намело за три дня, выведешь только за долгие годы. — Он вытер перо о клочок тряпки. — А бывает — не выведешь.

— Зачем же так делать? — вопросил Желток, мрачно глядя на залитый солнцем ячмень, простиравшийся навстречу далёкой дымке холмов. — Я хочу сказать: столько трудов, столько погибших, и чего же мы тут добились?

Танни почесал голову. Желток ещё не представал перед ним в философском обличье, но, наверное, у каждого бывают свои минуты задумчивости.

— По-моему долгому опыту, войны редко существенно что-то меняют. Чуточку там, капельку здесь, но в целом должны быть лучшие способы улаживать людские разногласия. — Он немного подумал. — Короли, знать, Закрытые советы и прочие — я никогда толком не понимал, отчего их так тянет воевать, учитывая, как решительно восстают против этого уроки истории. Война — чертовски неприятная работёнка за гроши, и всё самое худшее в ней ложится на плечи солдат.

— Зачем же идти в солдаты?

Некоторое время Танни не находил нужных слов. Потом пожал плечами.

— Как ни крути, самое лучшее занятие на свете.

Неподалёку без особой прыти по тропе перегоняли небольшой табунчик, копыта шлёпали по грязи, рядом тащились несколько солдат. Один отделился от остальных и вразвалочку пошёл к ним, грызя яблоко. Сержант Форест — да с широченной ухмылкой.

— Ох, проклятущий ад, — пробормотал под нос Танни, быстренько подчищая последние свидетельства переписки и кидая под гамак щит, который подкладывал под листки.

— Что такое? — прошептал Желток.

— Когда первый сержант Форест улыбается, на подходе редко бывают добрые вести.

— Когда же на подходе бывают добрые вести?

Танни пришлось признать, что Желток в какой-то мере прав.

— Капрал Танни! — Форест доглодал яблоко и выкинул огрызок. — Пробудился.

— К сожалению, да, сержант. Есть новости от нашего досточтимого командования?

— Кое-какие. — Форест мотнул большим пальцем на лошадей. — Ты будешь счастлив узнать, что мы получили назад наших скакунов.

— Великолепно, — проворчал Танни. — Как раз пора скакать на них туда, откуда пришли.

— Да не скажет никто, что Его светлейшее величество не обеспечивает своих верных солдат всем необходимым. Выходим утром. Или, самое позднее, следующим утром. Сначала в Уффрис, а там — на миленький, тёпленький кораблик.

Неожиданно, Танни заулыбался и сам. Севера хватило с него с лихвой.

— Домой, э? Моё самое любимое направление.

Форест заметил улыбку Танни и обнажил клыки.

— Прости, я тебя расстрою. Мы плывём в Стирию.

— В Стирию? — проворчал подбоченившийся Желток.

— В чудный Вестпорт! — Одной рукой Форест обвил плечи Желтка, а другую выставил перед ними, как бы представляя величественный вид на город — на том месте, где на самом деле стояли трухлявые деревья. — Перекрёсток всего мира! Нам предстоит встать подле наших храбрых союзников из Сипани и покарать праведной дланью пресловутую дьяволицу Монцкарро Муркатто, Талинскую Змею. Она, по всем нашим сведениям, демон в человечьем обличье, душитель свободы и величайшая угроза, с которой когда-либо сталкивался Союз!

— После Чёрного Доу. — Танни потёр переносицу, улыбка стала воспоминанием. — С которым вчера мы заключили мир.

Форест хлопнул Желтка по плечу.

— Вот тебе прелесть солдатского ремесла, боец. На свете никогда не переведутся злодеи. И маршал Миттерик как раз тот, кто заставит их трепетать!

— Маршал… Миттерик? — Желток озадаченно потупился. — Что случилось с Кроем?

— С ним покончено, — буркнул Танни.

— Сколько их ты уже пережил? — спросил Форест.

— По-моему… навскидку, восемь. — Танни перебирал их на пальцах. — Френген, потом, Альтмойер, потом тот, низенький…

— Крепский.

— Крепский. Потом другой Френген.

— Другой Френген, — хмыкнул Форест.

— Выдающийся придурок, даже для главнокомандующего. За ним шёл Варуз, потом Берр, потом Вест…

— Хороший он человек был, Вест.

— Слишком рано ушёл, как большинство хороших людей. Потом был Крой…

— Лорды-маршалы переменчивы по своей природе, — пояснил Форест, кивая Танни, — зато капралы? Капралы вечны.

— Говоришь, Сипани? — Танни медленно отодвинулся в гамаке, подобрал одну ногу в сапоге, а другой начал потихоньку отталкиваться, раскачиваясь взад-вперёд. — Никогда там не был. — После недолгого раздумья перед его взором начали проступать кое-какие преимущества. Хороший солдат всегда поглядывает в сторону преимуществ. — Погода у них, вроде бы, неплохая?

— Прекрасная погода, — ответил Форест.

— Ещё говорят, у них там лучшие в мире шлюхи.

— Пока приказ спускали вниз, пару раз упомянули тамошних городских дам.

— Итак, две достойные цели.

— На целых две больше, чем тут, на Севере. — Форест лыбился широко, как никогда. Шире чем казалось необходимым. — А тем временем, поскольку твой контингент столь прискорбно сократился, вот тебе новый.

— О, нет, — простонал Танни. Мечты о шлюхах и ярком солнце увядали прямо на глазах.

— О, да! Сюда, ребята, подходим!

И они, конечно же, подошли. Четверо. Новобранцы, только что с корабля. Судя по внешности — из Срединных земель. В порту их целовала на прощание мама, а может и милка, а то и сразу обе. Новая выглаженная форма, надраенные ремни. Пряжки, само собой, сияют подготовкой к благородной солдатской жизни. Они уставились, пораскрывав рты, на Желтка, который захоти, не смог бы явить собой большую противоположность — с узким крысиным лицом, в потёртом изношенном кителе, замызганном после рытья могил, одна лямка на ранце лопнула и частично заменена шнурком. Форест жестом указал на Танни, словно балаганный распорядитель на своего уродца и, как обычно, обратился с одной и той же короткой речью.

— Ребята, это знаменитый капрал Танни, один из самых старослужащих унтер-офицеров дивизии генерала Фельнигга. Ветеран Старикландского восстания, Гуркской войны, предыдущей Северной войны, осады Адуи, только что завершившейся битвы при Осрунге и таких объёмов солдатской службы в мирное время, что более острый ум непременно бы помер со скуки. — Танни отвернул колпачок от желтковой фляги, отпил и передал её первоначальному владельцу, который в свою очередь пожал плечами и сделал неслабый глоток. — Он пережил понос, чахотку, паршу, осеннюю лихоманку, ласки северных ветров, пощёчины южных дам, тысячи миль переходов, многолетние рационы Его величества и даже самую чуточку настоящих боёв, дабы сейчас предстать — вернее присесть — перед вами…

Танни закинул один разбитый сапог на другой, медленно откинулся в гамаке и прикрыл глаза. Сквозь веки розовело зарево солнца.

Когда он добрался назад, солнце уже клонилось к закату. Над заболоченным родником тучами клубилась мошкара, желтеющая листва отбрасывала на тропу пёстрые тени, на ветру колыхались толстые ветви, настолько низкие, что ему пришлось пригибаться.

С виду дом показался меньше, чем он его помнил. На вид небольшой — но такой красивый. Такой красивый, что ему захотелось плакать. Дверь скрипнула, когда он надавил на неё, по непонятной причине испуганный почти так же как в Осрунге. Внутри никого не было. Лишь тот же пропахший дымом полумрак. Его койку убрали, освобождая место, там, где стояла она, блеклый свет падал на пол косыми чертами.

Ни души, и во рту появился неприятный привкус. Что если они собрались и уехали? Или вдруг пока его не было пришли чужие, дезертиры, ставшие разбойниками…

Он услышал мягкий чпок топора, раскалывающего полено. Спиной вперёд он вынырнул в вечерние сумерки, поспешил мимо хлева и глазеющих коз, мимо пятерых больших пней, иссечённых и выщербленных годами его ежеутренних упражнений с клинком. Упражнений, от которых, как оказалось, вышло мало толка. Теперь он знал, что колоть пенёк — плохая подготовка к тому, чтобы заколоть человека.

Его мать была сразу за пригорком. Она опиралась, согнув спину, на топор у старой колоды для колки, а Фестен собирал половинки дров и закидывал их на поленницу. Ручей немножко постоял, глядя на них. Глядя, как волосы матери колыхаются на ветру. Глядя, с каким трудом мальчик таскает чурбаки.

— Ма, — хрипло позвал он.

Она обернулась, на мгновение недоумённо заморгав на него.

— Ты вернулся.

— Я вернулся.

Он двинулся к ней, а она для верности воткнула топор уголком лезвия в колоду и поравнялась с ним на полпути. Пускай будучи намного меньше него, она по-прежнему удерживала его голову на своём плече. Удерживала одной рукой и прижимала к себе, обхватив другой достаточно крепко, чтобы стало трудно дышать.

— Сынок, — прошептала она.

Он оторвался от неё, шмыгнул носом, втягивая слёзы, потупил взгляд. Осмотрел свой плащ, вернее её плащ — и каким же грязным, окровавленным и порванным он был теперь.

— Прости меня. Похоже, я испортил твой плащ.

Она дотронулась до его лица.

— Это же просто кусок ткани.

— Наверно, да. — Он присел на корточки и взъерошил волосы Фестена. — Ты-то как? — Его голос едва-едва не сломался.

— Я замечательно! — Отшвыривая ладонь Ручья от своей головы. — Ты заслужил себе имя?

Ручей примолк.

— Да.

— Какое?

Ручей покачал головой.

— Не важно. Как Венден?

— Так же, — ответила мать Ручья. — Тебя не было всего несколько дней.

Про это он и не подумал. По его ощущениям, с тех пор, как он стоял здесь в последний раз, прошли годы.

— Всё-таки меня не было слишком долго.

— Что случилось?

— Можно мы… не будем об этом говорить?

— Твой отец ни о чём другом не говорил.

Он поднял на неё глаза.

— Если я чему-то и научился, так это тому, что я — не мой отец.

— Хорошо. Я рада. — Она ласково потрепала его по скуле, в её глазах блеснула влага. — Я рада, что ты здесь. Нет слов передать, как я рада. Есть хочешь?

Он встал, выпрямить ноги оказалось не так-то просто, и утёр слёзы тыльной стороной запястья. Вспомнил, что не ел с тех пор, как вчерашним утром покинул Героев.

— Можно бы поесть.

— Я разожгу очаг! — И Фестен припустил к дому.

— Пойдёшь в дом? — спросила мать.

Ручей уставился на долину.

— Я, наверно, немножко побуду тут. Расколю полено-другое.

— Давай.

— О. — И он снял с пояса отцовский меч, подержал в руке и протянул ей. — Можешь убрать подальше?

— Куда?

— Куда-нибудь, лишь бы я его не видел.

Она приняла меч, и ему показалось, будто с него свалилась тяжёлая ноша.

— Похоже, с войны может вернуться кое-что хорошее, — произнесла она.

— Лишь одно — вернуться с войны. — Он наклонился и поставил чурбан на колоду, плюнул на ладонь и взялся за дровяной топор. Топорище сидело в руках впору. Знакомо. С ним ему было куда удобнее, чем с мечом, это уж точно. Он сделал взмах и две ровные половинки кувырнулись в стороны. Он не был героем, и никогда им не станет.

Он создан рубить дрова, а не сражаться.

И в том — причина его удачи. Удачи большей чем у Терпилы, Стоддера или Брейта. Большей, чем у Дрофда или Виррана из Блая. Даже большей чем выпала Чёрному Доу. Он выдернул топор из колоды и отступил. Про тех, кто колет дрова, быть может, не слагают песен, но где-то вдали на всхолмье паслись ягнята, и блеяние их прозвучало музыкой. Прозвучало песней, слаще всех известных ему баллад о героях. Он прикрыл глаза и вдохнул запах травы и дыма. Потом открыл их и окинул взглядом долину. От умиротворения этого мига по всему телу пошли мурашки. Ни за что не верится, что он мог возненавидеть эти места.

Не так-то уж тут и плохо. Вовсе не так уж плохо.

— Итак, ты стоишь за меня? — поинтересовался Кальдер, беззаботно, как весеннее утро.

— Если для меня осталось место.

— Верно, как Рудда Тридуба, а?

Железноглав пожал плечами.

— Я не стану держать тебя за дурака и отвечать «да». Но я знаю, где лежат мои насущные интересы — у твоих каблуков. Хотелось бы заодно отметить, что верность — основание шаткое. Сильной бурей его может и смыть. Стремление к выгоде выдержит любую погоду.

Кальдеру пришлось кивнуть.

— Звучит принципиально. — Он зыркнул на Дно Канавы — вернувшийся на его службу после окончания битвы удачный пример стремления к выгоде. Вопреки заявленному неприятию боевых действий, он как-то раздобыл превосходную союзную кирасу с высеченным золотым солнцем, блиставшим под затёртым плащом. — Долг мужчины — заиметь хотя бы чуточку, а, Дно?

— Какую чуточку?

— Принципов.

— Охм, я их очень, очень, очень обожаю. И брат мой тоже.

Отмель наскоро оторвался от неистового ковыряния ножом своих ногтей.

— Я их с молоком люблю.

Слегка неуютная тишина. Потом Кальдер снова повернулся к Железноглаву.

— В последний наш разговор ты сказал, что останешься с Доу. А потом обоссал мне сапоги. — Он поднял повыше один из них, ещё более измочаленный, раздолбанный и изгвождённый злоключениями последних дней, чем сам Кальдер. — Неделю назад лучшие, будь они прокляты, сапоги на всём Севере. Стирийская кожа. А теперь вот.

— С превеликим удовольствием куплю тебе новую пару.

Вставая, Кальдер сморщился от ломоты в рёбрах.

— Давай две.

— Как скажешь. Вообще-то, может, приобрету и себе.

— А тебе не более к лицу что-нибудь этакое, со сталью?

Железноглав пожал плечами.

— В мирное время стальные башмаки без надобности. Ещё что-нибудь?

— Держи пока своих людей под рукой. Нам надо продолжать показуху, пока Союз не устанет ждать и не вытечет вон. По идее не долго.

— Так точно.

Кальдер отошёл на пару шагов, а потом повернулся.

— Жене моей, заодно, раздобудь подарок. Что-нибудь красивое — скоро ребёнок.

— Вождь.

— И не грусти ты так. Каждый кому-нибудь служит.

— Всё правильно. — Железноглав даже не шевельнулся. И впрямь, малость печальненько. — Кальдер надеялся посмотреть, как с него валит пот. Но на это будет время и позже, пусть сперва уйдёт Союз. А после будет время для всего и вся. Поэтому он по-господски кивнул и, усмехаясь, пошёл прочь, следом змеились две его тени.

Долгорукий за него, и Бледный Призрак. Он перекинулся словечком с Чудесной, а та таким же словечком с карлами Доу, и их верность смыло, что твоим дождём. Большинство людей Стодорога разбежалось кто куда, а с теми, кто остался, Ганзул Белоглазый нашёл общий язык путём собственного воззвания к выгоде. Железноглав с Золотым по-прежнему ненавидят друг друга слишком сильно, чтобы представлять угрозу, а Входящий-Со-Стуком, по причинам, лежащим за пределами кальдерова понимания, относился к нему как к старому уважаемому другу.

Единым посвистом клинка — да в короля из дурака. Удача. У кого-то она есть, у кого-то нет.

— Пора промерить глубину верности Гламы Золотого, — радостно произнёс Кальдер. — Ну, или его стремления к выгоде.

Они спускались по склону в сгущавшейся тьме, на чернильных небесах начали выглядывать звёзды. Кальдер довольно улыбался при мысли о том, как Золотой будет извиваться в его лапах. Как высокомерная сволочь, пытаясь его обхаживать, будет давиться языком. С каким удовольствием он станет закручивать тиски. Они дошли до развилки тропы, и Дно пошагал налево, вдоль подножия Героев.

— Лагерь Золотого направо, — буркнул Кальдер.

— Точно, — сказал Дно, не замедляя шаг. — У тебя над твоими право-лево неоспоримая власть — значит на лестнице учёности ты будешь, железно, повыше моего брата.

— Они ж с виду-то, блин, одинаковые, — огрызнулся Отмель, и что-то укололо Кальдера в спину. Нечто холодное и внезапное, не сказать, что болезненное, но уж точно не приятное. На осознание того, что это, ему потребовалось кое-какое время, но когда до него дошло, всё самодовольство испарилось, как будто колющее острие уже проделало в нём дыру.

Какая же ломкая штука — надменность. Достаточно малого кусочка острого металла, чтобы раскрошить её в труху.

— Нам налево. — Отмель опять ткнул острием, и Кальдер тронулся вперёд с поднятыми руками. Его усмешку поглотил мрак.

Вокруг было полно народу. Костры окружали полуосвещённые лица. Одна компания играла в кости, другая всё городила и городила кучу вранья о своих подвигах в битве, кто-то смахивал ещё не угасшую золу на чей-то плащ. Группка пьяных трэлей, шатаясь, прошла мимо, вообще наврядли воспринимая что-либо вокруг. Выручать Кальдера не бросился ни один. Никто ничего не заметил, а если бы и заметил — им похер. Всем людям в целом.

— Куда мы идём? — Хотя единственным важным вопросом было: вырыли ли они ему могилу заранее или собираются потом из-за неё переругаться.

— Узнаешь.

— С какой стати?

— С такой, что мы туда придём.

— Нет. С какой стати вы так со мной?

Оба разразились хохотом, словно он удачно пошутил.

— Думаешь, мы чисто случайно подстерегли тебя за лагерем Коля Долгорукого?

— Не, не, не, — промурлыкал Отмель. — Не-а.

Теперь они удалялись от Героев. Меньше людей, реже огни. Вообще никакого света, только выхваченный факелом Дна круг колосьев. Всякая надежда на помощь угасала в черноте, позади, вместе с песнями и пьяным бахвальством. Если Кальдер хотел быть спасён, ему предстояло заняться этим самому. Они даже не потрудились забрать его меч. Но кого он дурачит? Даже если б от его правой руки был толк, Отмель успел бы перерезать ему горло дюжину раз, пока он бы за ним тянулся. На противоположной стороне тёмного поля, далеко на севере, он разглядел полосу деревьев. Быть может, если он побежит…

— Не-а. — Нож Отмели снова пошерудил бок Кальдера. — Не-а, не, нет-нет-нет.

— Серьёзно, нет, — сказал Дно.

— Слушайте, может договоримся? У меня есть деньги…

— Нету карманов такой глубины, чтобы перебить цену нашего работодателя. Ты лучше всего просто иди себе с нами, будь хорошим мальчиком. — Кальдер сильно сомневался, что так будет лучше, но, весь из себя по собственному мнению умный, ни до чего большего додуматься так и не смог. — Ты не думай, нам жаль. Мы к тебе питаем одно лишь уважение, как питали уважение к твоему отцу.

— Что толку мне от вашей жалости?

Плечи Дна приподнялись и опустились.

— Чуть меньше чем ничего, но мы всегда её подчёркиваем.

— Он считает, она придаёт нам высокий класс, — объяснил Отмель.

— Налёт благородства.

— О, айе, — сказал Кальдер. — Вы просто два охуенных героя.

— Жаль мне того парня, который вообще никому не герой, — сказал Дно. — Пусть даже самому себе.

— Или маме, — сказал Отмель.

— Или своему брату. — Дно усмехнулся через плечо. — Слышь, повелитель ты мой, любил тебя твой брательник?

Кальдер задумался о Скейле, рубившемся на мосту вопреки всяким шансам — надеясь на подмогу, которая так и не пришла.

— Похоже, в конце он от меня отрёкся.

— Я б не стал лить горьких слёз по этому поводу. Редко где встретишь такого парня, который вообще никому не враг. Пусть даже самому себе.

— Или своему брату, — пробурчал Отмель.

— Вот мы и тут.

Из тьмы вырос ветхий крестьянский дом. Большой и безмолвный, камень опутан шуршащим вьюнком, по бокам окон косые ставни. Кальдер сообразил, что это та самая изба, в которой он спал две ночи подряд, но теперь она казалась куда более зловещей. Как всё на свете, когда к твоей спине приставлен нож.

— Сюда, будьте любезны. — К крыльцу веранды под односкатной крышей, сбоку от дома. На веранде полусгнивший стол, рядом валялись плетёные кресла. На крюке одной из шелушащихся подпорок слегка покачивалась лампа, её свет скользил по двору, полному сорняков, просевшая изгородь отделяла огород от полей.

К изгороди было приставлено множество инструментов. Лопаты, топоры, кирки заляпаны землёй, словно артель работников орудовала ими весь день и оставила тут до завтра. Инструменты для рытья. Кальдер ощутил, как страх, слегка поутихший от ходьбы, снова взметнулся, обдавая холодом. Вперёд, сквозь проём в заборе, и свет факела Дна разлился над вытоптанным урожаем и пал на свежекопанную землю. На кучу, высотой по колено, широкую, как основание сарая. Кальдер открыл рот, может быть собираясь отчаянно взмолиться, выторговать последнюю сделку, но слов у него больше не было.

— Они хорошо потрудились, — сказал Дно, когда из ночи вслед за первым выплыл новый курган.

— Упахались, — сказал Отмель, когда факел высветил третий.

— Говорят, война ужасное бедствие, но поди найди согласного с этим могильщика.

Последнюю могилу пока ещё не засыпали. Кожа Кальдера зашевелилась, когда факел обозначил её края, пять шагов в поперечнике и дальний конец терялся в скользящих тенях. Дно подобрался с угла и заглянул за край.

— Фу-уф. — Он ввинтил факел в землю, повернулся и поманил. — Ты это, давай-ка сюда. Жмись, не жмись — всё едино.

Отмель подпихнул его, и Кальдер поволочил ноги, каждый новый выдох всё туже стягивал горло, стены ямы наползали всё сильней и сильней с каждым нетвёрдым шагом.

Земля, булыжники и голые корни. Потом бледная ладонь. Потом голое плечо. Потом тела. А потом ещё. Яма полна ими, сваленными в кошмарный клубок. Отходы битвы.

Большинство — голые. Избавленные от всего. Достанется ли добрый кальдеров плащ какому-нибудь могильщику? При свете факела земля и кровь выглядят одинаково. Чёрные пятна на белой коже. Трудно понять, чьим телам принадлежат перекрученные ноги и руки.

Пару дней назад они были людьми? Людьми со стремлениями, с упованиями, со всем, что им дорого? Клубок историй, оборванных на середине, концовка не состоится. Причитающаяся героям награда.

Он почувствовал, как по ноге ползёт тепло, и понял, что обмочился.

— Не расстраивайся. — Голос Дна мягок, точно отец успокаивает перепуганного ребёнка. — Такое бывает часто-часто.

— Уж мы повидали во всех видах.

— Во всех и ещё маленько.

— Ставай сюда. — Отмель взял его за плечо и развернул лицом к яме, беспомощного и обмякшего. Ни за что не подумаешь, что перед лицом смерти начнёшь лебезить, делать то, что тебе велят. Но так делают все. — Чутка левее. — Подталкивая его на шаг вправо. — Это лево, я прав?

— Это право, дурень.

— Блядь! — Отмель дёрнул его посильнее, и Кальдер поскользнулся на краю, каблук сапога взрыхлил землю, стряхнув на тела пару комьев земли. Отмель не дал ему упасть, потянув назад. — Сюда?

— Сюда, — сказал Дно. — Ну, всё как надо.

Кальдер стоял, опустив голову, начиная беззвучно всхлипывать. Достоинство мало уже что значило. Вскоре, он его и совсем лишится. Хотелось бы знать, какой глубины яма? Со сколькими телами ему её делить — когда поутру те инструменты возьмут в руки и навалят земли? С сотней? Двумя? Больше?

Он засмотрелся на ближайшее из них, прямо под ним. Вот оно. С громадной чёрной раной на затылке. Его затылке, предположил Кальдер, хотя о нём трудно было думать, как о человеке, мужчине. Просто вещь, которую обобрали, отняв все признаки личности. Обобрали, отняв… хотя…

Лицо принадлежало Чёрному Доу. Открытый рот забит землёй почти до отказа, но это, без сомнения, был Хранитель Севера. С виду он как будто бы улыбался, взмахом руки приглашая Кальдера, старого друга, в страну мёртвых. И впрямь, вернулся в грязь. Как же быстро туда вернуться. От владыки всемогущего, до червя твою плоть жрущего.

По горячему лицу Кальдера поползли слёзы. Сверкая в свете факелов, падали в яму. Проводя полосы по налёту на холодной щеке Чёрного Доу. Принять смерть в кругу — большое несчастье. Насколько же хуже вот это? Быть брошенным в безымянную могилу, неизвестную ни тем, кто его любил, ни даже тем, кто ненавидел.

Он залепетал, как младенец, — сдавливало больные рёбра, яма и трупы проблескивали сквозь солёную влагу.

Ну когда же? Верно сейчас, пришла пора. Взметнулся ветер, слёзы стыли на лице. Он откинул голову, крепко зажмурил глаза, сморщился, захрипел, словно уже прочувствовал, как кинжал входит в спину. Словно металл уже проник в него. Ну когда же? Верно сейчас…

Ветер стих, и ему показалось, он услышал стук и звякание. Голоса позади, откуда-то от дома. Он ещё чуть-чуть постоял, с каждым выдохом сотрясаясь от всхлипов.

— Начнём с рыбы, — произнёс кто-то.

— Превосходно.

Съёжившись, подрагивая, страшась любого своего движения, Кальдер медленно обернулся.

Дно и Отмель исчезли, их факелы сиротливо пощёлкивали на краю ямы. За ветхой оградой, под ветхим крыльцом, старый стол оказался накрыт скатертью и сервирован к ужину. Некий человек вынимал из огромной корзины блюда. Другой сидел в одном из кресел. Кальдер протёр глаза тыльной стороной колотящейся в судороге ладони, не в силах поверить своим глазам. Человек в кресле был Первым из магов.

Байяз улыбнулся ему.

— Эй, Принц Кальдер! — Словно они случайно столкнулись друг с другом на рынке. — Пожалуйста, присоединяйтесь!

Всё ещё ожидая рывка ножа из тьмы, Кальдер утёр с верхней губы соплю. Затем, медленно-медленно — колени так колотило, что он почти слышал, как те хлопают об его обмоченные штанины — поковылял назад, сквозь брешь в ограде, обратно, к крыльцу.

Слуга поднял упавшее кресло, стряхнул пыль и, протянув ладонь, указал на сиденье. Кальдер ошеломлённо обвалился туда, весь неживой, из глаз до сих пор подтекало — и смотрел, как Байяз вилкой отправляет в рот кусок рыбы и осмотрительно, медленно, тщательно жуёт и глотает.

— Итак, Белая река остаётся северной границей Инглии.

Кальдер сидел, с каждым выдохом прислушиваясь к слабому сопению в глубине носа, будучи не силах ничего с ним поделать. Затем он моргнул, и, наконец, кивнул.

— Земли между Белой рекой и Каском, включая город Уффрис, переходят под управление Ищейки. Они становятся протекторатом Союза, с шестью представителями в Открытом совете!

Кальдер снова кивнул.

— Прочий Север, до самой Кринны — твой. — Байяз просунул в рот последний кусочек рыбы и помахал вилкой. — За Кринной начинаются владения Входящего-Со-Стуком.

Вчерашний Кальдер, пожалуй, отвесил бы какую-нибудь дерзкую колкость, но всё, что теперь занимало ум, — какой же он везучий, раз пока не хлещет кровью в земле, и как же ему хотелось бы не хлестать кровью и дальше.

— Да, — прохрипел он.

— Тебе не нужно время… прожевать это дело?

Целую вечность в набитой трупами яме?

— Нет, — прошептал Калдер.

— Извини, что?

Кальдер судорожно глотнул воздух.

— Нет.

— Ладно. — Байяз утёр губы тряпичной салфеткой и поднял взгляд. — Так-то лучше.

— Крайне существенное улучшение. — Кучерявый слуга изобразил обидчивую улыбку, пока шустро убирал тарелку Байяза и ставил взамен неё чистую. Наверно, очень похожую на привычную Кальдерову усмешку, но видеть её на чужом человеке приносило столько же удовольствия, сколько наблюдать, как чужой человек трахает его жену. Слуга залихватски сдёрнул крышку с подноса.

— Ах, мясо, мясо! — Байяз следил за молниеносным мельканьем ножа — тоненькие ломтики напластывались с ослепительным мастерством. — Рыба — лучше не придумать, но ужин, считай, не начат, пока не подадут чего-нибудь, откуда сочилась кровь. — Слуга с ловкостью кудесника подложил овощей, затем обратил свою усмешку на Кальдера.

В нём было что-то странное, зудяще знакомое. Точно имя, что вертится на кончике языка. Не он ли однажды показался в вышитом плаще, в гостях у отца? Или у костра Железноглава, в шлеме карла? Или за плечом Входящего-Со-Стуком, с раскраской на лице и осколками кости в ухе?

— Мяса, сударь?

— Нет, — прошептал Кальдер. Всё, что теперь занимало ум, — груда мяса в могильной яме, всего лишь в нескольких шагах отсюда.

— Обязательно попробуй! — сказал Байяз. — Давай, положи ему немножко! И помоги принцу, Йору, ему зашибли правую руку.

Слуга выложил порцию мяса Кальдеру на тарелку, кровавая подлива переливалась во мраке, и начал нарезать его с устрашающей скоростью. Кальдер вздрагивал с каждым движением ножа.

На той стороне стола маг уже радостно чавкал.

— Должен признаться, мне не совсем по нраву пришёлся тон нашего недавнего разговора. Он напомнил мне кое-что от твоего отца. — Байяз помедлил, словно ожидая ответа, но Кальдеру нечего было сказать. — И это в самой меньшей степени похвала, и в самой большей — предостережение. На протяжении многих лет мы с твоим отцом…

— Большую же пользу он от этого получил.

Брови волшебника взлетели.

— Как же коротка память вашей семьи! Разумеется, получил! Мои подарки, помощь во всём и мудрые советы — и о, как же пышно он расцвёл! От задрипанного вождя до короля Севера! Выковал страну, там, где прежде ничего не было, кроме склочных крестьян, да поросячьего дерьма! — Кромка байязова ножа проскрежетала о тарелку, и вместе с ней заострился его голос. — Но он чересчур занёсся в своей славе и забыл, кому он обязан, и послал своих высокомерных сынков с требованиями ко мне. С требованиями, — прошипел маг, глаза сверкнули в тени глазниц. — Ко мне.

У Кальдера неприятно сдавило горло, когда Байяз качнулся назад.

— Бетод отвернулся от нашей дружбы, и от него отпали союзники, и исчахли все его великие достижения, и он умер в крови, и был зарыт в безымянной могиле. Здесь — урок. Если бы твой отец исправно оплачивал долги, он может и до сих пор был бы королём Севера. Я искренне надеюсь, ты научишься на его ошибках и будешь помнить, кому ты обязан.

— Я у тебя ничего не брал.

— Не… у… же… ли? — Байяз откусывал каждый слог, кривя губы. — Ты никогда не узнаешь и ни за что не поймёшь, все пути, которыми я направлял твою участь.

Слуга изогнул дугой бровь.

— Счёт длинный.

— Ты полагаешь, дела пошли в твою пользу из-за того, что ты такой очаровательный? Или хитрый? Или необычайно везучий?

На самом деле Кальдер именно так и думал.

— Очарование ли спасло тебя от убийц Долгорукого при раздаче оружия или два красочных северянина, которых я послал приглядеть за тобой?

Ответа на это у Кальдера не нашлось.

— Хитрость ли выручила тебя в битве, или мои указания Бродде Стодорогу, чтобы с тебя не упал ни один волосок?

А на это нашлось ещё меньше.

— Стодорог? — прошептал он.

— Порой бывает трудно отличить друзей от врагов. Я велел ему вести себя как человек Чёрного Доу. Видимо, он оказался чересчур хорошим лицедеем. Я слышал, он умер.

— Иногда такое бывает, — сдавленно каркнул Кальдер.

— Но не с тобой. — Слово «пока» не было произнесено, но, однако же, прозвучало. — А вспомни свой смертный бой с Чёрным Доу! Удача ли сдвинула равновесие в твою пользу, когда Хранитель Севера пал мёртвым к твоим ногам, или мой старый друг, Входящий-Со-Стуком?

Кальдер почувствовал себя так, словно увяз в зыбучем песке по самую грудь, и лишь сейчас это заметил.

— Он — твой человек?

Байяз не позлорадствовал и не хмыкнул. Он выглядел скорей утомлённо.

— Я знал его ещё со времён, когда его звали Пип. Но большим людям необходимы большие имена, а, Чёрный Кальдер?

— Пип, — пробормотал он, пытаясь сопоставить великана с этим именем.

— Я бы не стал его так звать в лицо.

— Я до его лица не достану.

— Мало бы кто достал. Он хочет принести на болота цивилизацию.

— Желаю ему удачи.

— Побереги её для себя. Она — мой тебе подарок.

Кальдер был слишком занят, пытаясь разобраться в сути.

— Но… Входящий-Со-Стуком воевал за Доу. Почему он не сражался за Союз? Вы бы тогда победили на второе утро и сберегли бы всем…

— Его не удовлетворило моё первое предложение. — Байяз с кислым видом подцепил вилкой немного зелени. — Он доказал свою значимость, вот я и сделал более выгодное.

— Так что, выходит всё это — вопрос расхождения в цене?

Маг устало склонил голову набок.

— А как ты думаешь, что вообще такое война? — Слова медленно потонули в тишине, точно корабль со всею командой. — Есть и много других, у которых свои долги.

— Коль Трясучка.

— Нет, — ответил слуга. — Его вмешательство — счастливый случай.

Кальдер сморгнул.

— Без него… Доу порвал бы меня на части.

— Хорошее планирование не исключает случайностей, — сказал Байяз, — оно учитывает их. Оно позволяет рассчитывать, что каждый выпавший случай станет счастливым. Я не настолько безрассудный игрок, чтобы поставить всё на один жребий. Но на Севере извечна нехватка способных людей, и, признаюсь, ты — моё предпочтение. Ты не герой, Кальдер. Мне это нравится. Сам видишь, каковы они. Ты унаследовал отцовскую хитрость, и честолюбие, и безжалостность, но не его гордость.

— Гордость постоянно донимала меня напрасной тратой усилий, — пробурчал Кальдер. — Прислуживают все.

— Держи это в уме и преуспеешь. Забудешь — что-ж… — Байяз вилкой отправил в рот ломтик мяса и шумно зачавкал. — Мой тебе совет — навсегда оставь вон ту яму с трупами у своих ног. То чувство, когда ты смотрел в неё, ожидая смерти. Отвратительную беспомощность. Зуд по коже в предвкушение ножа. Сожаление по всему неисполненному. Страх за всех, кого покидаешь. — Он радостно улыбнулся. — Начинай на краю той ямы каждое утро каждого нового дня. Помни — ибо забывчивость есть проклятие власти. А не то, однажды ты снова, может статься, заглянешь в собственную могилу. Но в другой раз с менее счастливым исходом. Всё что тебе для этого нужно — лишь разок меня не послушаться.

— Я прожил последние десять лет, преклоняясь то перед одним, то перед другим. — Кальдеру не пришлось лгать. Чёрный Доу оставил его в живых, потом потребовал повиновения, а потом начались угрозы. И гляньте, чем всё обернулось. — Мои колени гнутся легче лёгкого.

Маг причмокнул, глотая последний кусочек моркови и откинул приборы на тарелку.

— И это радует. Представить не можешь, сколько подобных бесед я провёл с людьми, у которых были жёсткие колени. К таким у меня уже не осталось ни капли терпения. Но я способен проявить щедрое великодушие к тем, кто прислушивается к разуму. Может сложиться так, что я пришлю к тебе кое-кого с просьбой оказать… услуги определённого рода. Когда настанет тот день, я надеюсь, ты меня не подведёшь.

— Какого рода услуги?

— Такого, который впредь не даст повода людям с ножами уводить тебя не той дорогой.

Кальдер прочистил глотку.

— Такого рода услуги я предоставлю с большим удовольствием.

— Прекрасно. Взамен ты получишь золото.

— Так вот оно, щедрое великодушие мага? Золото?

— А ты чего ждал — свитка с заклинанием? Тут тебе не книжка сказок для маленьких. Золото есть всё и вся на свете. Власть, защита, любовь. Меч и щит. И нет дороже дара. Но у меня, так уж вышло, есть и другой. — Байяз выдержал паузу, точно скоморох перед тем как отколоть прибаутку. — Жизнь твоего брата.

Кальдер почувствовал, как у него сводит лицо. Надежда? Или огорчение?

— Скейл умер.

— Нет. Он потерял на Старом мосту правую руку, но остался жив. Союз освобождает всех пленных. Жест доброй воли, как часть исторического мирного соглашения, которое ты с такой благодарностью сейчас принял. Сможешь забрать дуболома завтра к полудню.

— Что мне с ним делать?

— Я далёк от советов, что тебе делать с подарком, скажу только, что нельзя стать королём, кое-чем не пожертвовав. Ты же хочешь стать королём?

— Да. — Пускай с начала вечера дела поменялись самым коренным образом, но уж в этом-то Кальдер не сомневался.

Первый из магов встал, поднимая посох, слуга принялся проворно убирать еду.

— Тогда старший брат становится грозной преградой.

С минуту Кальдер изучал его, спокойно глядевшего вдаль на затемнённые поля, словно их устилали цветы, а не трупы.

— Ты ел именно здесь, откуда доплюнуть до общей могилы… специально, чтобы показать какой ты безжалостный?

— Неужто всё на свете должно иметь зловещую подоплёку? Я ел именно здесь, потому что я хотел есть. — Байяз наклонил голову набок, глядя вниз на Кальдера. Точно птица следит за червяком. — Могилы мне, вообще-то, без разницы.

— Ножи, — пробормотал Кальдер, — и угрозы… подкуп и война?

Глаза Байяза сияли отражённым светом лампы.

— Да-да?

— Что же ты, нахер, такой за волшебник?

— Такой, которому ты теперь служишь.

Слуга потянулся к его тарелке, но Кальдер перехватил его руку, прежде чем тот за неё взялся.

— Пускай стоит. Я, наверно, попозже поем.

На это маг улыбнулся:

— Что я говорил, Йору? У него желудок покрепче, чем тебе казалось. — Уходя, он помахал через плечо. — По-моему, теперь Север в надёжных руках.

Байязов слуга прихватил корзину, подхватил лампу, и последовал за хозяином.

— А где сладкое? — крикнул им вслед Кальдер.

Слуга ещё раз ухмыльнулся ему напоследок.

— Досталось Чёрному Доу.

Отсвет лампы проводил их за угол дома, потом они пропали, оставляя Кальдера во тьме, погружённым в плетёное кресло. Он закрыл глаза и тяжело задышал, со смесью сокрушительного разочарования и ещё более сокрушительного облегчения.

Дальше Горст читать не мог. Слёзы жалили веки, он закрыл глаза и, как возлюбленную, прижал к груди комочек бумаги. Как часто нищий, презираемый, изгнанный Бремер дан Горст видел во сне этот миг? Я и сейчас сплю? Он прикусил ободранный язык, и сладкий привкус крови принёс облегчение. Снова разомкнул веки, не сдерживая хлынувших слёз, и разглядывал письмо сквозь мерцание влаги.

Дорогой и испытанный друг… по праву должность Первого стража… свет и покой… по-прежнему, как было до Сипани. По прежнему, так, как было до Сипани…

Он нахмурился. Вытер слёзы тыльной стороной запястья и уставился на дату. Письмо отправили шесть дней назад. До моих сражений на бродах, на мосту, на Героях. Вообще до начала битвы. Он не соображал, смеяться ему или плакать, и в итоге сделал и то и то, сотрясаясь слезливыми смешками, осыпая письмо капельками слюны счастья.

Какая разница почему? Я получил то, что заслуживал.

Он вырвался из палатки, и было так, словно он никогда прежде не видел солнца. Не чувствовал простой радости животворного тепла на лице и ласкового ветра. Он озирался по сторонам с удивлением в мокрых глазах. Когда он плёлся сюда, понижавшийся к реке клочок земли был взболтанной грязью, усыпанной мусором помойкой. Теперь же здесь раскинулся прекрасный сад, исполненный красок. Окрылённых взглядов и приятных бесед. Смеха и птичьей песни.

— У вас всё хорошо? — Насколько Горст мог судить сквозь слёзы, Рюрген казался слегка озабоченным.

— Мне пришло письмо от короля, — пискнул он, ни черта более не стесняясь своего голоса.

— Что там? — спросил Младший. — Плохие новости?

— Хорошие новости. — И он обхватил Младшего за плечи и тесными объятиями выдавил из него стон. — Лучшие. — Он подгрёб другой рукой Рюргена, отрывая их ноги от земли, сжимая обоих, как любящий отец мог бы прижать к себе сыновей. — Мы едем домой.

Горст шёл, непривычно для себя пружиня шаг. Без доспехов, он был так лёгок, что мог случайно вспорхнуть к солнечным небесам. Сам воздух пах слаще, пусть по-прежнему со слабым привкусом выгребных ям, но он вдыхал его полной грудью. Все его раны, всю боль и досаду, все мелочные разочарования, растворил непобедимый сияющий свет.

Я родился заново.

Дорога на Осрунг — точнее на выжженные дотла развалины, пару дней назад бывшие Осрунгом — цвела улыбками. Кучка шлюх отвешивала воздушные поцелуи с сиденья фургона, и Горст возвращал их в ответ. Мальчик-калека гикнул в восторге, и Горст весело потрепал его волосы. Мимо шаркала колонна ходячих раненых, кто-то на костылях, из первого ряда, кивнул, и Горст обнял его, поцеловал в лоб и, улыбаясь, продолжил путь.

— Горст! Это Горст! — Донёслось чьё-то приветствие, и Горст растянул улыбку и выбросил в воздух заскорузлый кулак. Бремер дан Горст, герой бранного поля! Бремер дан Горст, доверенный монарха! Рыцарь-телохранитель, Первый страж Верховного короля Союза, благородный, доблестный, всеми любимый! Свершить что угодно — ему по силам. Обладать чем угодно — ему подвластно.

Повсюду картины радости. Командир полка женил на пухлолицей женщине, с цветами в волосах, какого-то воина с сержантскими лычками, и круг его товарищей непристойно присвистывал. Новоиспечённый, до смешного юный прапорщик, лучился в полуденном свете, вынося цвета своего полка на церемонии присвоения звания. Гордо реяло золотое солнце Союза. Неужели из тех, которые всего день назад халатно потерял Миттерик? Как же быстро порой забываются иные прегрешения. И нерадивых вознаграждают в одном ряду с неправедными.

Как бы подчёркивая эту суть, у дороги Горсту попался на глаза Фельнигг, в новом мундире, в окружении сборища штабных офицеров. Он давал взбучку доведённому до слёз лейтенантику у перевернувшейся повозки — скарб, оружие и, по непонятному разумению, полноразмерная арфа, вывалились из неё подобно кишкам дохлой овцы.

— Генерал Фельнигг! — Небрежно окликнул Горст. — Поздравляю вас с повышением! — Менее достойного повышения пьяницы-буквоеда надо ещё поискать. Он наскоро рассмотрел идею вызвать того на дуэль, потребовать которой перетрусил пару вечеров назад. Затем рассмотрел идею столкнуть его в канаву, когда будет проходить мимо. Но я занят другим.

— Спасибо, полковник Горст. Вы и представить не можете, как я вами восхищаюсь…

Горст не стал даже утруждаться извинениями. Он просто неуклюже проплыл мимо, не сбавляя хода рассёк фельниггов штаб — в основном тех, кто раньше числился в штабе Кроя — точно соха жидкую грязь, и оставил их за кормой — кудахтать и надувать щёки. И хуй бы со всеми вами — я свободен. Свободен! Он победно вскинул над головой сжатые кулаки.

Даже раненые, у обугленных ворот Осрунга, выглядели счастливо, когда он проходил мимо них, постукивая кулаком по плечам, бормоча словеса ободрения. Разделите мою радость, о искалеченные и умирающие! У меня её хватит на всех!

И там стояла она, средь них — и раздавала воду. Как богиня Милосердия. О, исцели мою боль. В нём уже не было страха. Он знал, что должен сделать.

— Финри! — позвал он, затем прочистил горло и повторил, чуточку ниже. — Финри.

— Бремер. Вы выглядите… счастливым. — Она вопросительно подняла бровь, как будто улыбка на его лице была столь же неуместной, как у коня, у камня или у трупа. Однако, привыкай к этой улыбке, ибо она здесь надолго!

— Да. Очень счастливым. Я пришёл сказать… — Я люблю тебя. — До свидания. Этим вечером я возвращаюсь в Адую.

— Серьёзно? И я тоже. — Его сердце подпрыгнуло. — То есть, как только муж поправится и сможет ехать. — И отвесно рухнуло вниз. — Но, говорят, ждать уже не долго. — Она тоже казалась обрадованной, вызывая непонятное раздражение.

— Хорошо. Хорошо. — В пизду его. Горст осознал, что стискивает кулак и заставил себя его разжать. Нет, не туда, наоборот — забудь его. Он — никто. Я — победитель, и это мой звёздный час. — Утром я получил письмо от короля.

— Серьёзно? Мы тоже! — Она выпалила это с горящими глазами, поймав его за руку. Его сердце снова подпрыгнуло, словно её прикосновение было вторым письмом от Его величества. — Хэлу возвращают кресло в Открытом совете. — Она украдкой обернулась, затем сипло и сбивчиво прошептала. — Его назначают лордом-губернатором Инглии!

Настала долгая, неуютная тишина, пока Горст всё это впитывал в себя. Точно губка всасывает капли мочи.

— Лордом… губернатором? — Казалось, на солнце набежала туча. С этой секунды оно больше не дарило его лицу тепла.

— Ага! Предполагается, там будет парад.

— Парад. — Блядей. Промозглый ветер налетел и захлопал его незаправленной рубахой. — Он его заслужил. — Он отвечал за взорванный мост и за это ему устроят парад? — Вы его заслужили. — Где же мой, ёбаный стыд, парад?

— А ваше письмо?

Моё письмо? Моё жалкое, позорное письмишко?

— О… король просит меня занять прежнюю должность Первого стража. — Отчего-то больше не получалось зажечь в себе пыл, с каким он открывал послание. Не лорд-губернатор, о нет! Ничего и близко похожего на лорда-губернатора. Первый подхватыватель королевского локтя. Первый опробыватель королевского конца. Ваше величество, умоляю, не вытирайте задницу сами! Позвольте, я!

— Какие замечательные новости. — Финри улыбалась, будто всё вышло лучше некуда. — Что-ж, оказалось, война полна возможностей, какой бы ужасной она ни была.

Какие унылые новости. Мой триумф оказался с душком. Сгнили мои венки.

— Мне кажется… — Его лицо дёрнулось в судороге. Он уже не способен цепляться за улыбку ни секунды. — Мой успех теперь кажется таким скромным.

— Скромным? Что вы, конечно же нет, я нисколько не…

— У меня никогда не будет ничего, стоящего того, чтобы им владеть, правда?

Она моргнула.

— Я…

— У меня никогда не будет вас.

Её глаза поползли вширь.

— У вас… что?

— У меня никогда не будет вас и никого похожего на вас. — На её веснушчатых щеках зажглись багровые бутоны. — Поэтому, позвольте быть откровенным. Вы говорите, война ужасна? — Прошипел он прямо в её испуганное лицо. — Я говорю — ни хера! Я влюблён в войну, вот так вот, блядь! — Невысказанное бурлило в нём. Он не мог удержать его и не хотел. — В светских салонах, тенистых аллеях и прелестных парках Адуи, я — писклявая хуйня на палочке. Визглявое позорище. Несуразный увалень-клоун. — Он наклонился ещё ближе, наслаждаясь тем, как она одёрнулась. Только так она воспримет, что я существую. Так пусть будет так. — Но на поле боя? На поле боя я — бог. Я люблю войну. Сталь, запах, трупы. Я хочу ещё. В первый же день я один отогнал северян от брода. Один! На второй я взял мост! Я! Вчера я взошёл на Герои! Я люблю войну! Я… Я хочу, чтобы она не кончалась. Хочу… хочу…

Но колодец высох гораздо скорее, чем он ожидал. Он остался стоять, где стоял, тяжело дыша, глядя на неё сверху вниз. Как человек, который задушил свою жену и внезапно пришёл в чувство, он понятия не имел, что будет дальше. Повернулся, намереваясь улизнуть, но рука Финри всё ещё лежала поверх его руки, и теперь уже её пальцы вцепились в него, тянули назад.

Её румянец первого потрясения выцвел, лицо со сведёнными скулами затвердело от растущего гнева:

— Что случилось в Сипани?

А вот теперь раскраснелись его щёки. Словно само это название было пощёчиной.

— Меня предали. — Он попытался произнести последнее слово так, чтобы оно пронзило её, как пронзало его — но голос утратил всю свою остроту. — Из меня сделали козла отпущения. — Вот уж точно, заунывное козлиное блеяние. — После всей моей верности, всех моих стараний… — Он покопался в поисках других слов, но не привыкший к речам голос лишь сбился на скулящий писк, когда она оскалила зубы.

— Я слышала, что, когда пришли за королём, вы, пьяный, развлекались со шлюхой. — Горст сглотнул. Но едва ли он мог это отрицать. Спотыкаясь в той комнате, одновременно пытаясь застегнуть пояс и выхватить меч, всё кружит перед глазами. — Я слышала, что тогда вы обесчестили себя далеко не впервые, и что прежде король прощал вас, а в этот раз ему не позволил Закрытый совет. — Она окинула его взглядом с головы до ног и скривила губы. — Бог бранного поля, ага? Нам, простым людям, порою бывает трудно отличить богов от дьяволов. Вы ходили на броды, на мост и на холм, и что вы там делали, кроме как убивали? Чего хорошего вы там добились? Кому вы там помогли?

С минуту он стоял без движения, весь кураж тихо улетучивался. Она права. И кому это знать как не мне.

— Ничего и никому, — прошептал он.

— Значит, вы любите войну. Я привыкла считать вас славным, неплохим человеком. Но теперь вижу, насколько ошиблась. — Она ткнула пальцем ему в грудь. — Вы — герой.

С последним, бичующе-презрительным взглядом, она повернулась и оставила его стоять среди раненых. Те уже не выглядели столь же счастливо, как совсем недавно. По большей части, они выглядели терзаемыми невыносимой болью. Птичья песня снова стала полудохлым карканьем. Его бурная радость оказалась прекрасным песчаным замком, смытым безжалостной волной реальности. Его тело словно отлили из свинца.

И на такое настроение я обречён вовек? Зародилась пренеприятная мысль. Чувствовал ли я себя так… до Сипани? Он угрюмо уставился вослед Финри, пока она снова не скрылась в госпитальной палатке. Назад к своему молодому красивому дурню — лорду-губернатору. До него слишком поздно дошло — надо было указать ей, что именно он спас её мужа. Иным никогда не найти нужных слов в нужное время. На редкость чудовищное преуменьшение. Он издал вселенски мучительный вздох. Вот поэтому-то я и стараюсь жить, заткнув ебало.

Горст повернулся и потащился назад, в туманный полдень, стиснув кулаки, угрюмо разглядывая Героев — чёрные клыки в вышине неба, на вершине священного холма.

Клянусь Судьбами, мне надо с кем-то сразиться. С кем угодно.

Но война кончилась.

— Просто кивни и всё.

— Кивнуть?

Трясучка повернулся, взглянул на него и кивнул.

— Кивни. И дело сделано.

— Так просто, — пробормотал Кальдер, сутулясь в седле.

— Так просто.

Легко. Просто кивнуть, и стать королём. Просто кивнуть и убить своего брата.

Стояла жара. Пара клочковатых облаков зависла в голубизне над холмистыми пустошами, с краю ячменного поля над жёлтыми цветами парили пчёлы, серебром сверкала река. Наверно, последний жаркий денёк, перед тем как осень вспугнёт лето и накличет зиму. В такой день полагалось лениво дремать, да болтать ногами в воде на отмелях. Шагах так в сотне, вниз по течению, несколько воинов-северян так и поступили, сняв с себя одежду. Чуть дальше, на противоположном берегу дюжина союзных солдат делала то же самое. Смех обеих компаний время от времени долетал до Кальдера сквозь журчанье воды. Вчера заклятые враги, сегодня резвятся, как дети, так близко, что могут долететь брызги.

Мир. А миру полагалось быть здоровской вещью.

Долгие месяцы он проповедовал о нём, уповал на него, ради него строил заговоры — с жалкой каплей союзников и ещё более жалким результатом — и вот он настал. Если и был день, когда стоило победно ухмыльнуться, так это сегодня, вот только Кальдеру легче поднять одного из Героев, чем уголки своего рта. На них всю бессонную ночь тяжким грузом висела его встреча с Первым из магов. Она, и ещё мысль о приближающейся сегодняшней встрече.

— Вон там не он? — спросил Трясучка.

— Где? — На мосту был лишь один человек, и не тот, кого он высматривал.

— Точно. Это он.

Кальдер сощурил глаза, потом прикрыл их от света.

— Клянусь…

До прошлой ночи он считал, что брат погиб. Не так уж сильно он и ошибался. Скейл стал призраком, просочившимся из страны мёртвых и от первого дуновения ветерка готовым развоплотиться обратно. Даже на расстоянии он казался исчахнувшим, умалившимся. Его сальные волосы прилипли к вискам. Долгое время у него была хромота, теперь же его шатало из стороны в сторону, левый башмак волочился по старым камням. На плечи накинуто облезлое одеяло, левая рука держала два уголка, другой конец одеяла хлопал по ногам.

Кальдер съехал с седла, перебросил поводья через шею коня. Кровоподтёки на рёбрах защипало, когда он припустил на помощь брату.

— Просто кивни, — донёсся шёпот Трясучки.

Кальдер застыл, его внутренности скрутило. Затем поспешил дальше.

— Брат.

Скейл щурился сослепу, словно человек, много дней не видевший солнца, залитое лучами света лицо с одной стороны покрывали струпья и ссадины, чёрный разрез рассекал опухшую переносицу. — Кальдер? — Он слабо улыбнулся, и Кальдер заметил, что у него не хватало двух передних зубов, а к потрескавшимся губам прилипла кровь. Он выпустил одеяло, чтобы взять Кальдера за руку, и оно соскользнуло совсем, оставляя его сгорбленным над культёй правой руки — точно нищенку над своим ребёнком. Страшное нечто, на месте отсутствующего предплечья, притягивало взгляд. Чудно, почти забавно короткое, перевязанное по локоть несвежими бинтами, с бурыми пятнами на конце.

— На. — Кальдер отцепил плащ и окутал им плечи брата — в знак солидарности неприятно защипало его собственную сломанную руку.

Скейл, похоже, слишком измождён и болен, чтобы остановить его хотя бы жестом.

— Что у тебя с лицом?

— Послушался твоего совета по поводу боя.

— И как всё прошло?

— Болезненно, для всех участников, — вымолвил Кальдер, возясь с застёжкой плаща одною рукой.

Скейл стоял, покачиваясь, будто вот-вот собирался рухнуть, и, моргая, разглядывал колыхавшийся ячмень.

— Значит, битва закончилась? — проскрипел он.

— Закончилась.

— Кто победил?

Кальдер помедлил.

— Мы.

— Ты имеешь в виду, Доу?

— Доу погиб.

Кровавые глаза Скейла выпучились:

— В битве?

— После.

— Вернулся в грязь. — Скейл поёжился и поник под плащом. — Наверно, к этому и шло.

У Кальдера не нашлось сил отвести мысли от разверстой ямы у самых ног.

— Всегда всё к этому и идёт.

— Кто занял его место?

Снова помедлил. Смех купающихся солдат доплыл сюда и снова угас в шелесте стеблей.

— Я. — Запекшийся рот Скейла обмяк и бестолково раскрылся. — Представляешь, меня стали звать Чёрный Кальдер.

— Чёрный… Кальдер.

— Давай посадим тебя на коня. — Кальдер повёл брата к лошадям, Трясучка наблюдал за ними весь путь.

— Вы, двое, теперь заодно? — спросил Скейл.

Трясучка прислонил палец к обезображенной щеке и потянул вниз — его металлический глаз вспучился в глазнице.

— Просто приглядываю одним глазком.

Скейл потянулся к луке седла правой рукой, остановился и неловко взялся левой. Нашарил сапогом стремя и начал подтягиваться. Придя на помощь, Кальдер поддержал его под колено. Когда Кальдер был ребёнком, Скейл часто подсаживал его в седло. Порою подбрасывал, но чтобы бережно — ни разу. Как же теперь всё поменялось.

Втроём они отправились вверх по тропе. Скейл осунулся в седле, поводья свисали из квёлой левой ладони, и его голова кивала в такт стуку копыт. Кальдер сумрачно ехал рядом. Трясучка сзади, как тень. Великий Уравнитель, таящийся за их спинами. Путь вёл их нескончаемый шаг через поля, к пролому в Клейловой стене, где Кальдер несколько дней назад выстоял против штурма Союза. Сейчас его сердце колотилось почти так же часто, как и тогда. Союз отступил назад за реку, а ребята Бледного Призрака стояли севернее, за Героями, но всё равно повсюду глаза. Несколько зашуганных мародёров прочёсывали вытоптанный ячмень, ища разную мелочь, которую, быть может, пропустили другие. Прихватывая наконечники стрел или пряжки, или всё что угодно, способное превратиться в медяк. Пара мужиков пробиралась через колосья, двигаясь к востоку, у одного за плечом покачивалась рыбацкая острога. Странно, как быстро поле боя снова становится обычной полоской земли. Вчера любая его пядь была чем-то таким, за что люди отдавали жизнь. Сегодня это простая стёжка — отсюда до туда. Озираясь по сторонам, Кальдер уловил взгляд Трясучки, и убийца вскинул подбородок, задавая беззвучный вопрос. Кальдер резко мотнул головой обратно, точно руку от кипящего котла одёрнул.

Он убивал людей и прежде. Он своей рукой и мечом убил Бродду Стодорога, всего через несколько часов после того, как тот спас ему жизнь. Он приказал умертвить Форли Слабейшего ни за что ни про что, ради собственного тщеславия. Убить человека, когда на кону Скарлингов трон — рукам тут не с чего дрожать на поводьях, не так ли?

— Почему ты мне не помог, Кальдер? — Скейл высунул обрубок из разреза плаща и угрюмо смотрел на него, его скулы затвердели. — На мосту. Почему не пришёл?

— Я хотел. — Обманщик, обманщик. — Оказалось, там, в лесу, за ручьём, стояли союзные. Как раз на нашем фланге. Я хотел прийти, но не мог. Мне очень жаль. — Так и есть, это правда. Ему жаль. Учитывая весь толк от его жалости.

— Что-ж. — Лицо Скейла исказилось в уродливую маску, когда тот запихивал культю обратно под плащ. — Похоже, ты был прав. Миру нужно побольше людей, умеющих думать и поменьше героев. — На мгновение он сверкнул взглядом, и, посмотрев ему в глаза, Кальдер содрогнулся. — Ты всегда был умным.

— Нет. Это ты оказался прав. Порою приходиться драться.

Вот здесь он держал свою скромную оборону, и земля до сих пор несёт свои шрамы. Потоптан урожай, раскиданы сломанные стрелы, истерзанные куски доспехов вокруг остатков вырытых рвов. Перед Клейловой стеной дёрн размолотили в грязь и снова плотно утоптали. Вмятые, смазанные отпечатки сапог, копыт, ладоней — вот и всё что осталось от тех, кто погиб здесь.

— Добивайся словами всего, что только можно, — пробормотал Кальдер, — вот только речи вооружённого, звучат гораздо приятнее. Так говорил ты. Так говорил наш отец. — И разве не он заодно говорил что-то насчёт семьи? Что нету ничего важнее? И о пощаде? Обязательно подумай о пощаде?

— Когда ты молод, кажется, что отец знает всё, — сказал Скейл. — Теперь я начинаю понимать, что он ошибался, быть может, далеко не пару дюжин раз. Посмотри, в конце концов, как он кончил.

— Верно. — Вымолвить слово было всё равно, что поднять огромный камень. Сколько же времени Кальдер жил и терпел эту отвратную, тупоголовую гору самодовольства на своём пути? Сколько он вынес от него тумаков, издевательств и оскорблений? Его ладонь сомкнулась на металле внутри кармана. Цепь его отца. Его цепь. Нет ничего важнее семьи? Или семья — тот камень, что утянет тебя на дно?

Они оставили позади подбирал-мародёров и с ними картину былого сражения. Вниз, по тихой тропке у крестьянской избы, где Скейл будил его с утра парой дней ранее. Где Байяз гораздо грубее разбудил его прошлой ночью. Это испытание? Проверка, достаточно ли Кальдер безжалостен, чтобы удовлетворить вкусам волшебника? Его попрекали за многое, но за недостаток безжалостности — ни разу.

Сколько же времени он мечтал вернуть себе отцовское место? Мечтал даже прежде, чем отец его потерял, и теперь осталось перескочить последнюю неказистую изгородь. Всего и делов — только кивнуть. Он искоса поглядел на Скейла, сломленную развалину, которой тот стал. Для человека с честолюбием изгородь не велика. Кальдера попрекали за многое, но за недостаток честолюбия — ни разу.

— Ты — тот, кто должен был наследовать отцу, — проговорил Скейл. — Я пытался, но… так и не смог. И всегда считал, что ты лучше годишься в короли.

— Возможно, — прошептал Кальдер. Определённо.

Трясучка приблизился уже вплотную, одна рука на поводьях, вторая покоится на бедре. Он выглядел так расслабленно, как только можно выглядеть в принципе, слегка покачиваясь в такт движению лошади. Но его пальцы совершенно случайно теранулись о рукоять меча, подвешенного в ножнах к седлу, как раз под рукой. Меча, которым владел Чёрный Доу. Меча, которым владел Девять Смертей. Трясучка приподнял бровь, задавая вопрос.

Кровь подкатила к глазам Кальдера. Итак, время пришло. Он получит всё, что хотел.

Байяз был прав. Нельзя стать королём, кое-чем не пожертвовав.

Кальдер сделал бесконечно долгий вдох и задержал дыхание. Пора.

И тихо покачал головой.

Рука Трясучки скользнула в сторону. Его лошадь медленно-медленно отстала.

— Может я и лучший из братьев, — сказал Кальдер, — но ты — старший. — Он приблизил своего коня и вытащил из кармана отцовскую цепь, и обернул её вокруг шеи Скейла, бережно расправив на плечах. Похлопал его по спине и придержал руку, размышляя, когда же он успел полюбить этого тупого болвана. Когда это он успел полюбить кого-то, помимо себя. Он опустил голову. — Позволь мне быть первым, кто склонится перед новым королём Севера.

Скейл заморгал на алмаз, лежащий поверх замызганной рубахи.

— Никогда бы не подумал, что всё может закончиться вот так вот.

Не думал и Кальдер. Но оказалось, он рад, что вышло именно так.

— Закончиться? — Он ухмыльнулся, глядя на брата. — Всё ещё только начинается.

Дом стоял не у воды. У него не было широкого крыльца с перилами. Скамейка с видом на долину рядом с домом была, вот только по вечерам, присаживаясь на неё с трубкой, его тянуло не улыбаться, а вспоминать тех, кого он похоронил. На стыке западной стены подтекала крыша — когда шёл дождь, то есть в последнее время частенько. Внутри имелась всего одна комната, и верхняя полка, чтобы на ней спать, и, если провести решительную черту между сараями и домами, этому с большим трудом удалось бы оказаться на стороне последних. Но тем не менее, это был дом, из хорошего дубового бруса, с приличной каменной трубой. И он был его. Мечты не прорастают сами по себе, им нужно на что-нибудь опереться, и куда-то приходится посадить первое, основополагающее зёрнышко. Либо Утроба так себя утешал.

— Блядь! — Молоток с гвоздём грохнулись на доски, и он заметался по комнате, ругаясь, брызжа слюной и тряся рукою.

Работа по дереву оказалась суровым способом добывать пропитание. Пожалуй, он много реже стал грызть свои ногти, вот только вместо этого принялся вколачивать их в пальцы молотком. Печальная истина состояла в том, и сплошь покрывшиеся ссадинами кисти вынудили Утробу её принять, что плотник из него не такой уж и распрекрасный. В мечтах об уходе на покой потоки света пронизывали окна цветного стекла и искусными завитками ложилась стружка — он мастерил вещи дивной красоты. Резные коньки крыш с вызолоченными драконьими головами, настолько живыми, что стали чудом всего Севера, и народ стекался толпами за мили, чтобы только взглянуть на них. Но оказалось — дерево точно также занозит, гниёт и раскалывается, как и люди.

— Проклятущий ад. — Растирая безжизненный большой палец, с уже чёрным от вчерашнего попадания ногтем.

В деревне ему приветливо улыбались, по случаю приносили разовую работу, но, как считал он, далеко не один окрестный житель управлялся с молотком гораздо лучше него. Было дело, те построили новый амбар, не прибегая к его умениям, и ему пришлось признать — сооружение получилось что надо. Начинало казаться, что в долине его привечают скорее не за пилу, а за меч. Пока шла война, у всегда охочего северного отребья для убийств и грабежей были южане. А теперь остались лишь одни соплеменники, и лиходеи старались не упустить своего. Поэтому очень неплохо, когда под рукой имелся свой собственный названный. Такие вот настали времена. Такие времена всё идут и идут, и, может статься, были такими всегда.

Он присел на корточки у раненого стула — недавней потери в его войне с мебелью. Он расколол доску, в которой битый час выстукивал долотом паз, и теперь новая ножка торчала под углом, а там, где долбил, зияла уродливая выемка. Нормально работать можно было лишь дотемна, но если он не закончит его за вечер…

— Утроба!

Он встрепенулся. Голос мужской, низкий и грубый.

— Утроба, ты там?

Его кожа заледенела. Пускай большую часть жизни он строил из себя прямого, как стрела, правильного мужика, но кого б ты из себя не строил, от чёрных дел невозможно отойти в сторону, не оставив кое-какие должки.

Он взметнулся в прыжке, ну, в более-менее прыжке, насколько у него получалось в последнее время, хватанул меч, висящий на скобе над дверью, неловко попытался его сдёрнуть и едва не уронил себе на голову, шепча новые проклятия. Если пришли его убивать, маловероятно, что стали бы предупреждать, окликая по имени. Разве только они — полные идиоты. Однако, идиоты могут быть мстительны не меньше иных, если не больше.

Ставни заднего окошка открыты. Он мог выскочить оттуда и утечь в лес. Но если там ребята серьёзные, то предусмотрели и это, а с такими коленями ему ни от кого не убежать. Лучше выйти напрямик, через главный вход и взглянуть им в глаза. Так поступил бы он, когда был молод. Он повернул запор, вставил лезвие в щель и потихоньку, как рычагом, приоткрыл дверь, всматриваясь в проём.

Он выйдет напрямик, через главный вход, вот только незачем малевать мишень на рубашке.

С первого взгляда он насчитал восьмерых, рассредоточенных полукругом на пятачке сырой земли у крыльца. Двое с факелами, свет обрисовывал то кольчугу, то шлем, то наконечник копья и мерцал, отражаясь от них в сырых закатных сумерках. Карлы, и судя по виду, — закалённые в битвах, правда на Севере осталось не так много людей, про кого так не скажешь. Они были вооружены до зубов, но, насколько заметил он, мечей не вытаскивали. От этого ему стало немножко поуютнее.

— Это ты, Утроба? — Поуютнее стало намного больше, когда он рассмотрел их главаря, ближе всех стоявшего к дому с поднятыми руками.

— Так и есть. — Утроба опустил кончик меча и высунул голову чуточку дальше. — Вот так сюрприз.

— Надеюсь, приятный.

— Вот ты и скажи. Зачем пожаловал, Горбушка?

— Можно, войду?

Утроба засопел.

— Тебе можно. А твоя команда пусть пока понаслаждается ночным воздухом.

— Они к нему привычные. — И Горбушка в одиночку лёгким шагом приблизился к дому. Выглядел он цветуще. Борода подстрижена. Новая кольчуга. Серебро на рукояти меча. Он взобрался по ступенькам и нырнул вслед за Утробой, прошествовал на середину комнаты — для чего много времени не потребовалось, и оглядел обстановку намётанным глазом. Оценил утробин соломенный тюфяк на полке, его верстак и инструменты, недоделанный стул, сломанный горбыль и рассыпанные по половицам опилки.

— Так вот как выглядит уход на покой? — спросил он.

— Блядь, нет, дворец у меня за домом. Зачем пожаловал?

Горбушка перевёл дух.

— Затем, ибо могучий Скейл Железная Рука, король Севера, собрался на войну с Гламой Золотым.

Утроба фыркнул.

— Понимай, как собрался Чёрный Кальдер. Почему?

— Золотой убил Коля Долгорукого.

— Долгорукий мёртв?

— Отравлен. И Золотой свершил сие деяние.

Утроба сузил глаза.

— Правда, что ль?

— Так утверждает Кальдер — значит, так утверждает Скейл — значит, настолько близко к правде, что ближе никому и не надо. За сыновьями Бетода выстроился весь Север, и я пришёл узнать, не хотца ль и тебе заодно встать в строй?

— С каких пор ты дерёшься за Кальдера и Скейла?

— С тех самых, как Ищейка повесил меч на стену и перестал платить боевые.

Утроба обеспокоенно покосился на него.

— Кальдер меня ни за что не примет.

— Кальдер-то меня и прислал. В его боевых вождях ходят Бледный Призрак, Кайрм Железноглав и твоя старая подруженька Чудесная.

— Чудесная?

— От-жеж ушлая баба. Но Кальдеру недостаёт мужика с именем, кто встанет за ним вторым, и поведёт его собственных карлов. По ходу дела, ему нужен прямой, как стрела. — Горбушка нахохлил бровь на стул. — Так что, навряд ли он станет брать тебя в плотники.

Утроба стоял как вкопанный, пытаясь впихнуть всё это в голову. Ему предлагают вернуться — и на высокое место. Снова оказаться среди понятных ему людей, ценимым и почитаемым. Снова чёрные дела, опять втирать чушь про правильные поступки, да находить слова над могилами.

— Прости, Горбушка, за долгую дорогу впустую, но мой ответ — нет. Передавай Кальдеру мои сожаления. За отказ и… за что бы там ни было остальное. Но я закончил, так и скажи. Скажи, что я ушёл на покой.

Горбушка вздохнул.

— Ладноть. Жалко конечно, но, что делать — передам. — Он задержался в дверях, оборачиваясь назад. — Приглядывай за собой, Утроба, а? Среди нас-то уже не так много кто понимает разницу между дурным поступком и правильным.

— Какую разницу?

Горбушка хмыкнул.

— Айе. Всё равно, приглядывай. — И он протопал вниз по ступенькам и канул в сгущавшейся тьме.

Утроба какое-то время смотрел ему вслед, раздумывая — рад ли, опечален ли тому, что сердце стало биться тише. Взвесил в руке меч, вспоминая каково это — его держать. С молотком уж точно не спутать. Он вспоминал, как Тридуба вручал ему этот меч. Как огнём внутри него горела гордость. И наперекор себе улыбнулся, когда вспомнил, каким был тогда. Каким колючим, буйным, и алчущим славы, и ни с какого боку не прямым, как стрела.

Он окинул взглядом комнату и весь свой малочисленный скарб. Прежде он представлял уход на покой возвращением к нормальной жизни после некоего промежутка кошмарного забытья. Этакого изгнания в страну мёртвых. Теперь же ему открылось, что вся его жизнь, стоящая того, чтобы жить, прошла с мечом в руке.

Стоя бок о бок с дюжиной. Хохоча вместе с Вирраном, Браком, Чудесной. Сцепляя руки перед боем, зная, что умрёт за свою команду, а та — за него. В доверии, братстве, любви — узах, теснее семейных. Рядом с Тридубой на стенах Уффриса, рыком выплёскивая непокорность великому Бетодову воинству. В день его натиска в сече при Камнуре. У Дунбрека. И в Высокогорьях, пускай они там проиграли. Именно потому, что проиграли. В день, когда он снискал себе имя. Даже в день гибели братьев. Даже на вершине Героев, где под струями дождя он смотрел, как надвигался Союз, и понимал, что каждое растянутое мгновенье может оказаться последним.

Как сказал Вирран — лучшей жизни не проживёшь. Уж наверняка, не починяя стулья.

— Тьфу, нахер, — пробормотал он, хватая в охапку перевязь меча и плащ. Перебросил их через плечо и быстрым шагом вышел наружу, хлопнув дверью. Даже не утруждаясь запереть её за собой.

— Горбушка! Погоди!