Мы с Кимом встречаем на берегу по очереди выходящих из воды ребят. Все добрались благополучно. Мы пихаемся, как мальчишки, и ругаемся, потому что у нас не хватает слов, чтобы выразить нашу радость. Затем переносим снаряжение к опушке леса, или джунглей, как предпочитает выражаться Эвен, чтобы вещи не валялись на солнцепеке, или чем черт не шутит, если хлынет дождь. Лодку мы вытаскиваем подальше на берег и на всякий случай привязываем к пальме. Судно, на котором мы прибыли, на прощание дает два гудка и скрывается за горизонтом. Теперь мы совсем одни.

Мы потрясены открывшимся перед нами зрелищем. Остров фантастически красив. Пляж растянулся в ширину на двадцать метров и покрыт смесью песка и коралловой крошки. Он полого спускается к лагуне — она раскинулась под ним зелено-синей гладью, среди которой кое-где над поверхностью торчат коралловые островки. В нескольких сотнях метров от берега начинается риф. Мы видим, как над ним взлетают, разбиваясь, накатывающие волны. Грохот прибоя доносится слабым шумом, напоминающим шум далекого водопада. За спиной у нас лес, или джунгли. Я не знаю, по каким признакам лес можно называть джунглями. Деревьев тут, во всяком случае, много. Кокосовые пальмы и другие. На земле валяются прорастающие кокосовые орехи. Если повезет, из них вырастут новые пальмы. Все усыпано бурыми пальмовыми листьями. Должно быть, недавно тут промчался шторм.

Мии и Туэн, наши смуглокожие друзья, растягивают между деревьев большой тент и ставят под ним маленькую палатку на двоих. Они предлагают и нам поставить рядом свои палатки, но нам не хочется раскидывать свой лагерь вплотную к ним, и мы пошли бродить, подыскивая подходящее место. Решив обойти вокруг острова, мы двинулись по пляжу на восток, беседуя и наблюдая фауну. Лагуна так и кишит рыбами. Мы заметили их даже у самого берега. Огромные стаи лазоревых и сверкающих рыб, кто их знает, может быть, пожирают друг дружку, а нам тоже хотелось бы полакомиться рыбкой. Среди кораллов возле береговой полосы бегают и ползают толпы каких-то существ. Крабы или раки, или кто там еще, убегают и прячутся при нашем появлении. По-моему, им не понравилось, что мы — люди. Они бы больше обрадовались нам, если бы мы были крабами. Дальше пляж делает изгиб и сужается. Исчезают камешки под ногами, и, песок становится мельче. Мы находимся на оконечности острова, повернутой к другому островку. Тут потише. Доносящийся с рифа шум прибоя умолк. Здесь не чувствуется ни ветерка. Стало заметно жарче, жара удушающая. В песке мы замечаем норы и решаем, что их, наверно, вырыли кокосовые крабы. Мы обсуждаем возможность поставить свой лагерь здесь, но большинство, чтобы не сказать все, высказываются против. Чтобы доставить сюда снаряжение, придется перетаскивать его на несколько километров. Слишком уж хлопотно. И, кроме того, как-то не вызывает восторга мысль поставить лагерь почти на головах у кокосовых крабов. Кокосовый краб как-никак существо известное. Бог знает, какие темные качества он развил в себе в ходе эволюции, в результате вековых мутаций! Должно быть, это хитрая тварь, которой палец в рот не клади. Лучше все-таки не рисковать. Пускай уж краб живет сам по себе, не соприкасаясь с нами.

На обратном пути мы увидели первого ската. Двух скатов. Они плывут бок о бок вдоль берега. Сплошь черные сверху и сплошь белые снизу. Зрелище отчасти даже величественное. Мы тычем в их сторону пальцами и высказываемся, как это великолепно. Эвена разбирает охота швырнуть в них камешком, но тут я, старший брат, руководитель экспедиции, останавливаю его. Живи и жить давай другим! Этот завет я хотел бы внушить младшему братцу. Я снимаю сандалии и босиком шлепаю по лагуне. Вода невероятно теплая. Почти не дает прохлады.

Не осталось никакого сомнения, что мы очутились на одном из островов Тихого океана.

Мы на Мануае.

— Представляете себе, как это будет — снова пойти в кино! — говорит Ким. — Я хочу сказать, после того как мы вернемся отсюда, где только море и солнце. Не подумайте — я не имею ничего против того, чтобы побыть здесь. Мне тут нравится, и я уверен, все будет здорово. Просто мне вдруг подумалось, как хорошо будет пойти в кино! Купить билет, войти в зал и посмотреть какой-нибудь фильм, о котором я еще ничего не слыхал и не знаю, что там будет дальше. Понимаете? Я заранее радуюсь, думая, как же мне тогда захочется в кино!

Мы все задумались о словах Кима и примолкли. Летят в костер окурки. Я уже забеспокоился, что никто не подхватит тему и Ким так и останется наедине со своими мыслями. Но тут Эгиль говорит, что он чувствует то же самое, когда вспоминает о «Расхитительнице гробниц». Дома его ждет на сиди-роме Лара Крофт. Она, поди, сама не знает, что ждет его. Это в ней самое хорошее. И все равно, как только он вернется, она всегда тут как тут. Всегда готова мчаться через незнакомую чащу, подстрелить какого-нибудь зверя и погрузиться в бездонную пучину, чтобы добыть драгоценный клад. Ну просто-таки замечательная игра! Эгиль даже затряс головой при одном воспоминании. Опыт, приобретенный в обществе Лары, уже пригодился ему в нашем путешествии, говорит Эгиль. Он не раз уже останавливался и спрашивал себя: как поступила бы в этой ситуации Лара? Она энергична и находчива. Всегда в хорошей кондиции. Часто она поступает именно так, как надо. Нам есть чему у нее поучиться. И главное — игру можно остановить в любой момент. Хочешь остановить прямо в момент падения с обрыва — пожалуйста! Самое лучшее, конечно, остановить игру, когда ты в безопасности, когда только что завершил трудную операцию и получил передышку. Например, когда ты стоишь на какой-нибудь вершине и вся местность у тебя перед глазами.

Мартин подхватывает:

— Вот и я тоже, как подумаю, что компьютерную игру можно остановить, так прямо зависть берет. Потому-то жизнь не может состязаться с игрой и всегда перед ней проигрывает.

Сколько раз Мартин сам стоял на вершине Стурхейе, обозревая тронхеймский фьорд, и думал: вот бы остановить этот миг… Как было бы здорово! Например, когда ты повстречал девушку. Ты только что увидел ее. Ну, скажем, в студенческом клубе неделю или две назад. Вы еще не успели поцапаться. Ты побывал у нее дома два или три раза, а она позавтракала у тебя, и вы сходили в кино или в театр, пьеса была так себе, и вы оба насчет этого согласны. Уже заходил разговор о том, чтобы ты познакомился с ее родителями, а она с твоими, но все это вроде бы не к спеху. Вы все время целуетесь, и жизнь кажется приятной и легкой. И тут ты нажимаешь на кнопку «сохранить игру». Отправляешь все это в память. Даешь название и складываешь в папку, чтобы потом вызвать. Ведь ты знаешь, что рано или поздно появятся проблемы. Может быть, не сегодня и не завтра, но рано или поздно они возникнут. Проблемы обречены возникать. Это, черт возьми, так же неизбежно, как то, что мы когда-нибудь умрем. В общем-то проблемы — это ладно, ничего особенного! Но иногда они принимают гипертрофированные размеры. Вы перестаете понимать друг друга, звереете и злобствуете. Беда в том, что мы не знаем, что будет дальше. Вот в чем загвоздка. Нам ничего неизвестно. Поэтому мы не знаем, как в том или ином случае умнее поступить. Мы даже не всегда понимаем, что мы чувствуем. И только задним числом сознаем, что поступили неправильно. Вот в чем была наша ошибка, говорим мы себе. Ужасно обидно понимать это, когда ты уже ничего не можешь поделать, потому что момент упущен. Он уже промелькнул. У тебя был шанс что-то предпринять, а ты его проморгал, потому что не знал, какие выйдут последствия.

Проснувшись, я обнаруживаю, что в палатке никого нет, кроме нас с Мартином. Остальные куда-то разбрелись ночью. Должно быть, им стало жарко. Лежат, где кто пристроился, на пляже и возле кухонного стола. Эгилю есть что порассказать о сумасшедшей ночи с комарами и песчаными мухами. Он мало поспал. В самые тяжелые часы он даже подумывал, уж не податься ли в христиане. Дойдя до отчаяния, он взмолился, обращаясь к Богу: «Если Ты уберешь сейчас комаров и песчаных мух, я уверую в Тебя!» Но этого не случилось. История не раз доказала, что небезопасно испытывать Бога такими просьбами. Пора бы Эгилю знать.

Меня насекомые не особенно донимали. И товарищи сообщают только о спорадических укусах. Эта дискуссия обещает стать регулярной. Как потом выяснится, я буду на протяжении всего нашего пребывания на острове отрицать существование песчаных мух. Эгиль, в свою очередь, останется при убеждении, что я ошибаюсь. Ясно, что здесь есть какие-то мелкие насекомые. Крошечные, как мошка. Но все же они не невидимы. Таков предмет спора. Эгиль утверждает, что они невидимы, слишком мелкие, их нельзя различить невооруженным глазом. Иными словами, он говорит о трех основных супостатах: комарах, мошках и песчаных мухах. Я считаю, что речь идет о двух: комарах и мошках. Для меня песчаные мухи и мошки — одно и то же. Мы так никогда и не придем к единому мнению. Но мы стараемся. Вот как оно будет дальше.

Ингве предлагает устроить у нас букмекерскую контору, которую мы будем держать по очереди. Надо сделать денежные ставки на наше психическое здоровье, считает Ингве. Кто-нибудь рано или поздно непременно спятит. Без этого не обойдется. А поскольку мы не знаем, когда это произойдет, то лучше заключить пари не откладывая. Получится вроде ежедневного тотализатора. Шансы определяются, исходя из состояния психического здоровья на данный день. Так, например, Эвен сегодня выглядит крепким, несокрушимым, как скала. Следовательно, у него шансы на выигрыш ниже. Поставив сегодня деньги на Эвена, ты рискуешь проиграть. А вот у Эгиля, напротив, была изнурительная ночь, и, следовательно, делая ставку на него, ты имеешь больше шансов выиграть. Между прочим, можно ведь нарочно приставать к нему и раздражать, и тогда к вечеру он сорвется. Букмекер освобождается от других поручений, пускай носится с деньгами, заткнув за ухо карандаш, предлагает Ингве. Тут я занял жесткую позицию. Заявил: «Нет!» Не хватало нам внутренних раздоров! Если кто будет сходить с ума, его личное дело. Нечего на этом наживаться. Хорош бы я был руководитель, если бы допустил нечто подобное! Ингве недовольно ворчит, он же только выдвинул предложение, а я говорю: «Вот и ладно». Любые предложения будут встречены с благодарностью, но я оставляю за собой право отклонять неудачные. И поскольку уж начался этот разговор и настроение у нас с Ингве все равно было испорчено, я заодно решил его попросить, чтобы он перестал без конца говорить о Гвинет Пэлтроу. Последние несколько дней он непрестанно вспоминал, как она строила хижину, и как добывала пищу, и как делала то да се, и какие мысли высказывала, — мне, честно говоря, порядком поднадоело все это выслушивать. Не хочу я слушать, как он сравнивает нашу амбициозную исследовательскую экспедицию с какой-то жалкой парой ночевок этой Пэлтроу, которые к тому же были совершенно безопасны и целиком и полностью подстроены по заказу журнала «Мари-Клер».

Ингве бросает замечание, что подозревает во мне обиженную гордыню. Он, конечно, прав, и хватит об этом.

Итак, впереди у нас новый день. Нужно распределить обязанности. Мы решили печь хлеб каждый день. По очереди. Затем нужно наносить воды, помыть посуду, и кто-то должен следить, чтобы керосиновая печь всегда была в рабочем состоянии. Я сторонник того, чтобы эти обязанности выполнялись без специального расписания и графика дежурств. Кое-кто из присутствующих хочет, чтобы был график. Поскольку я начальник, то первый раунд остается за мной. Пробуем обойтись без графиков. Графики напоминают мне жизнь в коллективе. Не то чтобы у меня был печальный опыт, но у нас ведь экспедиция. Мне хочется видеть в нас ответственных и добросовестных людей. Графики дежурств означают моральное банкротство. Они нанесут удар по нашей независимости и способности предвидеть.

Первым хлеб печет Руар. Он замешивает тесто из муки, воды и растительного масла и выпекает в воке круглые плоские лепешки. Получилось вкусно. У нас большой выбор продуктов для бутербродов. Банановая и шоколадная паста. Джем. Но уже во время первого завтрака над столом появилась тучка. Все молчат, но кому-то из нас кажется, что выбор маловат. Возникает вопрос, сколько у нас в запасе коробок с шоколадной пастой. Руар терпеливо каждый раз отвечает. Мы высчитываем, сколько продукта нужно на один бутерброд, и множим на ожидаемое число завтраков. Результат не слишком утешителен. Мы пытаемся представить себе завтраки без шоколадной пасты, и перед глазами встает невеселая картина. Становится досадно. Появляется иррациональная мысль: не хочу, чтобы мне досталось меньше шоколадной пасты, чем остальным, вследствие чего паста исчезает быстрее, чем ожидалось. Получается самоисполняющееся пророчество. Я об этом знаю из курса общественных наук, но впервые могу наблюдать такое явление собственными глазами. В определенном смысле — тоже О-цикл. О-цикл, встречающийся с собою нос к носу.

После завтрака я мою посуду. В Тихом океане. Мы моем в Тихом океане всякую всячину. Такие вот мы ребята!

Атмосфера у костра царит задумчивая, не чувствуется радостного оживления. Очевидно, ребята сомневаются, что оправдали ожидания. Это поганое чувство, и чтобы оно не сгустилось, я нашел остроумный выход, взял слово и поведал историю про Исака, маркграфа Мельничное Колесо с железной бородой. И про его лошадь. Трудно выбрать что-нибудь более духоподъемное, подумал я.

Этот человек не кто иной, как главный герой самого знаменитого романа Гамсуна «Соки земли». Я начинаю с самого начала. Слежу, чтобы все внимательно слушали. Гамсун получил за этот роман Нобелевскую премию. В нем говорится об Исаке, который с пустыми руками пришел в далекую лесную глухомань на целинную землю. Он строит землянку для своих двух коз. Он поднимает целину. Удобряет землю. Тут приходит Ингер. Ингер с заячьей губой. На селе никто не хочет на ней жениться, вот она и пришла. Исак лег спать и возжелал ее так сильно, что добился ее. На другой день Ингер от него не ушла. Да так и осталась. И вот Исак и Ингер зажили вдвоем и родили детей. Они поставили дом и обустроили усадьбу. Понемногу обзавелись коровой, лошаденкой. А распаханной земли становится все больше. Когда Ингер забеременела третьим ребенком, появился захожий лапландец Ос-Андерс и показал Ингер — ну что бы вы думали? — убитого зайца. Ну, куда это годится, показывать беременной женщине с заячьей губой убитого зайца! Где ж это слыхано! Ох уж мне эти лапландцы! Никогда не знаешь, что им взбредет в голову! Ну и разумеется, беда не заставила себя ждать. Ингер родила девочку с заячьей губой. Она убивает ее, не желая девочке пережить того, что сама пережила смолоду. Молва о преступлении облетает всю волость, и Ингер попадает в тюрьму. В Тронхейм. Она отсидела там шесть лет и за это время узнала многое о мире, чего никто не знает в ее глухом краю. Возвращается Ингер уже с дочкой, которой была беременна еще до ареста. Девочку зовут Леопольдина. Исак приезжает за Ингер в волость и забирает домой. Он поставил в телеге сиденья, чтобы Ингер и Леопольдина ехали не хуже других. Исак едва узнает свою Ингер. Она одета такой щеголихой и держится непривычно. Осанисто. Она повидала свет. А заячья губа исчезла, ее прооперировали. Исак оробел перед ней и не знает, что и сказать. Он вроде бы даже испугался: вдруг жизнь в глухомани теперь уже не по ней? Они едут домой как будто немного чужие. Леопольдина задремала в телеге, и Исак укрыл ее чем-то, кажется своей курткой, точно уже не помню. Исак и Ингер сели среди вереска отдохнуть. Погожий денек, а до дому еще далеко. Дом, кстати, к ее приезду был покрашен. Это первый покрашенный дом в тех местах. Исак живет в достатке. Он хотел удивить Ингер. Пока они так сидели среди вереска, беседа что-то затихла. Исак не может найти нужных слов, и тогда он вдруг возьми и подыми лошадь. Подошел, нагнулся ей под брюхо и приподнял, так что передние ноги лошади оторвались от земли. Чтобы проделать такое, нужна огромная силища. А Исаак-то, он, ого, какой силач!

Поднял лошадь, как ни в чем не бывало. А Ингер глядит и думает: зачем он это сделал? А как-то неловко и объяснять.

Но я, кажется, понимаю его. Исак не знал, что ей сказать. Он растерялся, оставшись наедине с Ингер, при виде ее красоты и свежести. Он очень стосковался по ней. И вот она приехала. Что же ему было, так и стоять немым остолопом и признать свое поражение? Ему захотелось показать, что он еще молодец. Так уж мы, люди, устроены, что хотим, чтобы нас любили такими, какие мы есть. Если мы не владеем словом, то непременно умеем делать что-то другое. Ну кто не побывал в такой ситуации, когда поднять лошадь представляется единственным правильным выходом? «Эх, была бы у меня лошадь!» — думаем мы тогда. А у Исака лошадь была. Он ее и поднял. Такая реакция тоже имеет право на существование. Не надо ее списывать как отжившую. Ведь некоторым из нас довелось отказаться идти в армию по призыву, и мы кое-что узнали о войне и мире и разрешении конфликтов. У всякого на это свой способ. Исак поднял коня. Такой поступок требует уважения.

Когда я закончил, воцарилось молчание. Рассказ был дослушан. Наверное, ребята соображают, что я хотел сказать, и теперь ждут не дождутся, чтобы я им объяснил. Пускай додумывают сами. Я наслаждаюсь чувством, как растут мои лидерские таланты. Я умею воодушевить других. Для каждого у меня всегда найдется улыбка, всем-то я успеваю протянуть руку помощи и воодушевить. Умею в каждом пробудить лучшее, что в нем есть. Извлечь, чтобы оно проявилось. Причем так, чтобы им казалось, будто оно проявилось само собой.

И снова ночь.

Эгиль подумывает, не лучше ли спать в воде. Он решил, что там поменьше комаров. Я его отговорил.

Я совершаю пробежку по пляжу. Натыкаюсь на Кима. Он сидит на камне с кокосовым орехом в руках. Стучит по ореху и говорит, что это для него как яйцо, в котором заключен его стресс. В период перед отъездом было столько всяких дел. Как, впрочем, и на протяжении нескольких предыдущих лет. Такая круговерть! Все так и мелькает в глазах. Ким говорит, что он, кажется, еще не отошел от этой суматохи… Он слишком много работал. Один заказ тянул за собой другой. И конца этому не было видно. Это уже становилось обычным стилем жизни. А когда ты вдруг останавливаешься, как сейчас на острове, тебя мучает беспокойство. Это вроде пасхальных каникул. Ты мечешься, занимаясь подготовкой вылазки в горы, закупаешь продукты и вино, укладываешь в рюкзак и не успеваешь пораньше выйти из дому. Затем волочешь поклажу на лопарских санях в гору. Обливаешься потом и ругаешься. Наконец ты добираешься до заваленной снегом, нетопленой хижины. Ты откапываешь ее из-под снега, протискиваешься в дверь, распаковываешь поклажу, растапливаешь печку, садишься и думаешь: «Какого черта!.. Тихо-то как…» Ну и что дальше?

Иногда Ким брался за коммерческие заказы. Нет, я не прошу его рассказать, как это бывает. Он исповедуется сам. По собственной инициативе. Ему нужно облегчить душу. Я уже встречался с чем-то подобным. Художник, которого занесло в рекламу. Они чувствуют себя там паршиво. У них такое чувство, будто они заключили договор с дьяволом. Но зато легкие деньги. Уйма легких денег.

Это самая банальная отрасль, какую ему только приходилось встречать, рассказывает Ким. У рекламщиков бредовое представление о творчестве. Как будто лучший способ использовать творческие способности — это направить их на то, чтобы всучить какой-нибудь продукт, нужный или ненужный, определенной целевой группе. Любые предложения, самые банальные, принимаются на ура. Все, что им самим не пришло в голову, что для них ново, — гениальная идея. Их запросы невероятно легко удовлетворить. У этой породы, говорит Ким, при слове «коммуникация» кровь моментально приливает к половым органам. Им все равно, какая там «коммуникация», лишь бы она передавалась так называемым творческим способом. Тогда это да — коммуникация. Тогда их органы раздуваются шарами. Вот, например, недавно Киму позвонили из какой-то конторы в Осло. У них раскручивался крупный заказ в плане коммуникации, самый что ни на есть типичный, как у них считается, и им понадобились рисунки. Обратились к Киму, он у них считается исполнительным работником и оригинальным художником со свежим стилем. У Кима было туго с деньгами, выбора не было. Они привезли его на самолете в Осло. Контора, конечно, жутко модерновая, светлая и вообще крутая во всех отношениях, все работники — молодежь между двадцатью и тридцатью пятью, страшно любезные и приятные. Полно симпатичных девушек, которые то и дело спрашивали Кима, не желает ли он перекусить или чего-нибудь выпить. Потом пришли молодые ребята лет двадцати с хвостиком и увели Кима в какой-то маленький зеленый холл. У Кима сложилось впечатление, что их не интересует ничего, кроме игровой приставки «Сони», но они как-то взяли себя в руки и сорок пять минут проговорили про коммуникацию. Как бы вступительный раунд. Все понимали, что эта прелюдия ни к чему. Нужно же как-то оправдать взимаемые с заказчика за услуги сколько-то там тысяч. «Да уж, — скажут они потом заказчику, — на это угрохали вон сколько рабочих часов. Без этого невозможно. Мы провели деловые встречи, подыскали художника, вызвали его самолетом из Тронхейма и всесторонне обсудили с ним коммуникативные задачи, связанные с потребностями вашего мероприятия. Мы относимся к делу серьезно». Кима они вскользь спросили, сколько бы он хотел получить за свои рисунки. Зная по опыту, как себя вести, он перестал скромничать, набрался храбрости и заявил, что рассчитывает получить за рисунки довольно-таки солидную сумму. Ребята из рекламного бюро переглянулись, стараясь скрыть улыбки. Один из них веселым голосом сказал, что ладно, мол, договорились. У Кима создалось впечатление, что он мог бы запросить вдвое и втрое больше и они заплатили бы не моргнув глазом. Очевидно, эти ребята подумали, что Ким художник, какой, дескать, с него спрос, он решил, что сумма значительная. Пускай так считает и дальше. Рекламщики живут в мире фикций. Они зарабатывают гораздо больше других, предлагая идеи, до которых мог бы додуматься любой мало-мальски уверенный в себе человек. Они не способны посмотреть на себя со стороны. Воображают, будто заняты важным делом. Очевидно, так думает большинство людей, зарабатывающих несколько сотен тысяч в год. И срабатывает механизм по той простой причине, что кому-то удалось убедить богатых людей, будто сфера коммуникаций — это какое-то волшебство, в котором разбирается только малая горстка избранных личностей. Нам необходима их помощь, если мы хотим сбыть то, что нам нужно продать. Нам нужна помощь специалистов по коммуникации. Чего бы это ни стоило!

У нас на острове хватает стрессовых моментов. И много покоя. Если у тебя есть покой, тебе больше ничего не надо. Спокойные люди — явный кошмар для начальников маркетинга. К таким людям ни с какого боку не подберешься. Им не нужны вещи. Таким человеком хочет стать Ким. Но чтобы успокоиться, требуется время. У него только одно желание — тихо посидеть, глядя на море, и успокоиться. Первые недели действительно выдались беспокойными и утомительными. Но он надеется почувствовать себя счастливым и довольным. Подобраться к этому медленно, но верно…

Мы с Кимом искупались и трусцой побежали к лагерю. Солнце поднимается все выше. Эвен испек хлеб. И шоколадной пасты пока что хватает.

Эгиль подготовил сообщение о симпатичных спортсменах, уделив основное внимание конькобежцам второй половины семидесятых годов. Магическом отрезке, как он выразился об этом периоде — золотом веке конькобежного спорта. Я не очень внимательно вслушивался в его рассказ, но, закончив, он призвал и нас представить свои списки самых симпатичных спортсменов всех времен. Это, конечно, не так занятно и не так легко, как назвать самых несимпатичных, что, однако, не помешает нам сделать свою попытку. Рано или поздно, говорит Эгиль, все равно кому-то придется…

Я выбываю из игры на ранней стадии обсуждения. Мое увлечение спортом продлилось всего несколько месяцев, и я мало что могу от себя добавить. Остальные вывалили целую кучу имен отечественных и зарубежных спортсменов. Футболистов, конькобежцев, альпинистов, пловцов и бог знает кого еще. Имена так и сыплются. А надо ли при обсуждении самых симпатичных спортсменов учитывать их достижения? Как я понял, это самое главное в нашем вопросе.

Эвен считает, что невозможно говорить о том, кто был самым симпатичным на протяжении всей истории спорта, хотя бы потому, что до наших времен сохранилось крайне мало прославленных имен. Простые трудяги, к примеру, оставались безвестными еще при жизни, а уж после их смерти мы тем более не можем судить о том, насколько они были приятные или неприятные люди. Спорить тут бессмысленно.

— Ясно, по крайней мере, одно, — говорит Ингве, — что слаломисту Томбе совершенно не место в нашем списке.

С ним никто не спорит.

Однако сама постановка проблемы представляется неудачной. Этого нельзя не заметить. В общем-то, если посмотреть, все мы славные люди. В отношениях с кем-то мы хорошие. Кто-то ведь любил даже самых ужасных тиранов.

Эгиль говорит, что обсуждение отклонилось от темы. Сообщение о спортсменах не повод говорить о тиранах, а если мы не в состоянии обсуждать его тему в том виде, как она предложена, то, пожалуйста, не хотите и не надо.

На этом интерес к дискуссии как-то увял. Стойко продолжают ее только Ингве и Эгиль. Вполуха я слушаю, как они соревнуются, кто лучше помнит состав футбольных команд разных лет.

— «Росенборг» тысяча девятьсот семьдесят девятого года! — с вызовом говорит Ингве, и Эгиль должен перечислить всех игроков команды, каких он помнит.

Семь или восемь имен, которые назвал Эгиль, не произвели на Ингве никакого впечатления. Правда, когда Эгиль называет Тора Роберта Йохансена и Йоргена Сёрли, он одобрительно кивает, но чего это стоит, если Эгиль пропустил Вигго Сундмоена — «Осский[32] экспресс», как предпочитает называть его Ингве?

У нас с Эвеном затеялась отдельная беседа, мы отходим помочиться и глядим на звезды, а после, вернувшись к костру, я замечаю, что Ингве, кажется, отличился на западногерманской команде 1982 года. Но он все равно недоволен собой. Вон какой он, оказывается, амбициозный! Ну как это он мог забыть, например, Пьера Литбарски? Он сам не понимает, как мог такое допустить! У него же и сейчас перед глазами, как этот коротышка мчится по полю!

И тут вдруг мы замечаем, что нас незаметно взяли, так сказать, в окружение крабы-отшельники. Мы уже видели их поодиночке в дневное время, когда они неуклюже пробирались куда-то, неся на заду свои домики. Если мы слишком приближались, они прятались, уходя в свою скорлупу. Самые маленькие были величиной со шведскую котлетку, но большинство размером с кулак и сплошь красные. С ними у нас не возникало проблем. До сих пор. Но сейчас они, кажется, впервые как следует обратили на нас внимание и собрались вместе, чтобы организованно с нами расправиться. Как только наступает тьма, крабы, откуда ни возьмись, появляются толпами, должно быть, вылезают из каких-то укромных уголков острова. Среди крабов, кажется, распространилась молва о людях и ожидаемом пиршестве. Очевидно, у них существует сложнейшая система коммуникации, в которой не разобрался бы сам Аттенборо с его штабом. Их сотни, быть может, даже тысячи. Они заполоняют весь пляж и, похоже, дружно направляются к куче органических отходов позади палатки; как выяснилось, место для нее было выбрано неудачно. Звук, издаваемый крабом-отшельником, очарователен, производит чуть жалобное и забавное впечатление, но звук тысячи крабов неприятен и устрашающ. Они ползут в поисках чего-нибудь съедобного. Они поедают все что угодно, без разбору. Уж коли на то пошло, они готовы поедать даже испражнения. Сейчас они подбирают рис, упавший с наших тарелок. Эгиль инстинктивно реагирует на это неприязненно. Он гонит их с пляжа, но они все время возвращаются. Особенно настырных Эгиль швыряет на кострище. Посидите, мол, и хорошенько подумайте! Может быть, до чего-нибудь умного и додумаетесь.

Я занялся исследованиями. Едва успев позавтракать, я уже полным ходом окунулся в исследования. С неба накрапывает, и нет такой адской жары, как раньше. Я чувствую себя бодрым и энергичным. С собой я взял Мартина и Эвена. Ким сопровождает нас, чтобы запечатлеть исследовательский процесс на пленке. Мы плывем по лагуне с аквалангами, в масках и с ластами на ногах, зорко оглядываясь вокруг. С помощью компаса мы вычислили, с какой стороны отважные первопроходцы, прибывшие на коньках из Южной Америки, могли выйти на берег. Они бежали сюда с запада, следовательно, должны были подойти к восточному берегу острова. Там и остались лежать их коньки. Настроение у нас самое оптимистическое. Все трое — Мартин, Эвен и я — то и дело показываем друг другу под водой поднятый вверх большой палец. Впереди плывет Мартин. У него есть сертификат курсов подводного плавания, а за плечами — суровый морозный день под водой. Он плывет уверенными гребками. Нас двоих это успокаивает. Поскольку мы остаемся у самой поверхности воды, нам не нужно беспокоиться о декомпрессии и содержании кислорода в крови.

Мы изучаем географию дна лагуны. Мы действуем систематически и основательно. Ни один камешек, ни одна рыбешка не ускользают от нашего внимания. Мартин тычет пальцем и радуется. Рыбы сверкают всеми цветами радуги, как в телевизоре. Несколько смущает, правда, тишина. Обыкновенно, когда мне показывают фильмы о природе и подводные съемки, как эта, с экрана звучит голос диктора, записанный на звуковой дорожке. Голос, поясняющий, что происходит перед нашими глазами. Иногда фильм сопровождается музыкой в духе Вангелиса. А здесь полная тишина. Вообще-то я слышу только свое собственное дыхание в трубке. И если эта среда представляет собой сложную экосистему различных организмов, то разбираться, что к чему, мне надо самостоятельно. Чертовски мало получаешь даровых услуг во время такой подводной прогулки!

Мартин уже принялся переворачивать лежащие на дне камни. Мы с Эвеном с нетерпением ждем, что обнаружится под ними, когда уляжется взбаламученный песок. Пока нигде никаких коньков. Эвен бросает нетерпеливые взгляды, но я жестами показываю, что тише, мол, тише, погоди спешить! Молод он еще! Ему подавай все сразу! Терпение — не добродетель молодежи. Вот я — другое дело, потому что я старше. У меня есть выдержка и настойчивость. Я из тех, кто не так-то легко сдается. Если тут лежат коньки, мы их найдем. Такова моя установка. И неважно, сколько потребуется времени.

Вдруг Мартин замер в оцепенении. Он показывает на щель между скоплениями кораллов. Оттуда высунулась мурена. (Они кусают, как бешеные, что попало, защищая свою нору.) Зрелище прямо-таки жуткое. Вся зеленая. Мурена — зеленая. И крайне опасная, и совершенно не склонная к сотрудничеству. В медленном ритме она раскрывает и закрывает пасть. Вот она на несколько дециметров выползла из своей норы и смотрит на нас. Затем снова уползает в нору. Вероятно, решила поточнее рассчитать, как ей лучше разделаться со всей нашей четверкой, чтобы самой при этом не пострадать. Я застыл на месте как зачарованный. Единственное, о чем я способен подумать, это об отрывке из книги «Кон-Тики», где Хейердал пишет: «Коралловые рифы являются убежищем страшных угрей с длинными ядовитыми зубами, которыми они легко могут оторвать человеку ногу. При нападении они двигаются, извиваясь с молниеносной быстротой, и внушают панический ужас местным жителям…» Далее он описывает случай, бросающий страшный свет на то, что мы переживаем в настоящую минуту. Двое членов его команды переходили вброд лагуну, и тут случилось следующее: «На обратном пути через риф они то и дело вспугивали каких-то странных рыб и пытались поймать некоторых из них; внезапно на них напало не меньше восьми крупных угрей. Эрик и Герман увидели в прозрачной воде, как те приближались, и вскочили на большую коралловую глыбу; угри стали извиваться вокруг нее. Скользкие чудовища толщиной с мужскую голень были усеяны зелеными и черными пятнами, напоминая ядовитых змей; на маленькой голове блестели злые змеиные глаза, а зубы, острые как шило, имели в длину два-три сантиметра. Когда маленькие покачивающиеся головки, извиваясь, приблизились, Эрик и Герман взмахнули ножами; головка одного угря была отрублена, другой был ранен. Кровь в воде привлекла целую стаю молодых голубых акул, которые набросились на мертвого и раненого угрей, а Эрику и Герману удалось перепрыгнуть на другую коралловую глыбу и уйти».

Единственная неточность в описании Хейердала — то, что касается маленьких головок и толщины с мужскую голень. У мурены, которая остановилась перед нами, голова такая, что про нее никак не скажешь, что она небольшая, а толщиной она с мое бедро. У Эвена и Мартина описание мурены из книги Хейердала вряд ли так же свежо в памяти, но они после первого испуга реагируют в точности, как я. Мы немедленно поворачиваем и во весь дух пускаемся плыть к берегу. Последнюю часть пути мы уже не плыли, а улепетывали бегом. Ласты мешали нам набрать сколько-нибудь приличный темп. Мы чувствовали себя неуклюжими, чуя за спиной дыхание смерти. Мурены, надо думать, бросились за нами в погоню. Преследуют по пятам. В одно мгновение я просчитываю свои шансы на спасение. Нас четверо. Значит, мои шансы равняются двадцати пяти процентам. Я часто задумывался над этим, когда смотрел по телевизору передачи о природе. На западном побережье Африки собираются на лежбищах большие стада тюленей. Им нужно выплывать в море в поисках пропитания. В море их поджидают белые акулы. Как бы ни легли карты, ясно, что некоторые тюлени непременно погибнут страшной смертью в зубах хищников. Но они должны плыть или умрут от голода, и их новорожденные детеныши тоже погибнут, если мать не съест достаточно пищи, чтобы у нее появилось молоко, или чем там еще питаются эти тюленята. Тюлени прыгают в воду и плывут во весь дух. Они рискуют, надеясь, что акулы сожрут кого-нибудь другого. Они рассчитывают затеряться в общей массе. И большинство выживает. Но несколько тюленей попадается акулам. А тюленей гораздо больше, чем нас. Ким, Эвен, Мартин и я — всего четверо. Тюленей сотни. По сравнению с тюленями, наши шансы совсем невелики. Задыхаясь, мы мчимся по лагуне. Вокруг нас сверкают пенные брызги. Рыбы удирают от нас во все стороны. Наконец мы выбрались на берег и повалились на песок. Я пересчитываю, сколько нас. По-прежнему четверо. Слава богу! Если бы мы убили мурену ножом, приплыли бы голубые акулы, и тут уж нам бы действительно не поздоровилось. Акулы и угри-убийцы! Да что же это за напасть такая? Мы тут приехали, чтобы мирно заняться научными исследованиями, и вдруг какой-то угорь нам помешал! А люди еще хвастаются, что человек победил природу! Попробуй победи ее, черт возьми, не тут-то было!

Остаток дня мы проводим на почтительном расстоянии от воды. Я прошу у Эвена позволения занять на время его гамак и пытаюсь отдышаться. На это требуется время. Мии, Туэн и Руар ловят рыбу к обеду. Они шлепают в воде среди кораллов беззаботно, как малые дети. Не понимаю, о чем они только думают! Мартин подкручивает что-то и прилаживает какие-то проводки на солнечных батареях, стараясь добиться, чтобы они зарядились. До сих пор они никак не желали заряжаться. Жуткий случай с муреной напомнил о том, как важно, чтобы заработал телефон. Мы не знаем, когда в следующий раз нас поджидает какая-нибудь опасность. А я хотел бы отправить в Норвегию краткие репортажи для газеты. Мартин занят важным делом. Лежа в гамаке, я подбадриваю его, бросая какую-нибудь веселую реплику.

Эвен, довольный, возвращается из леса с охапкой лайма. Он нашел лаймовое дерево. Это придаст особую прелесть нашим трапезам и добавит вкуса питьевой воде.

Ингве невозмутим, как скала. Он мастерит черпак из кокосового ореха. Это парень — что надо. А вот Эгиль — совсем не то. Невзирая на мои неоднократные напоминания, он до сих пор не удосужился вымыть посуду после завтрака. Он требует, чтобы установили график работ. С какой стати ему брать на себя все мытье только потому, что так решил я, его старый приятель! Вот если бы ему намекнули раньше, например вчера, или если бы сегодня была его очередь по графику, тогда бы другое дело. Тогда бы он и сам видел, что сегодня его черед, и мог бы морально подготовиться. Его натура восстает против того, чтобы по первому требованию кидаться выполнять работу, которую с таким же успехом можно отложить. Ему нужно почувствовать внутреннюю потребность. Такой уж он есть. Он согласен, что, наверное, это печально, но тут уж ничего не изменишь. Я, естественно, поддаюсь на провокацию и отправляю Эгилю записку с предписанием, что ему надлежит заняться мытьем посуды. Так срочность задания выглядит уже убедительней, соглашается Эгиль. И попив еще кофе и покурив, он без особого рвения собирает оставшиеся от завтрака чашки и миски и отправляется с ними к лагуне, не преминув сначала окинуть ее подозрительным взглядом.

Сегодня суббота, и Руар решил, что в этот день каждому будет выдано по банке пива. Уже сейчас видно, что мы уделили слишком мало внимания деликатесам. Надо было взять с собой много-много пива и спиртных напитков, они лились бы у нас рекой, и это так подняло бы наше настроение! Мы же современные люди, горожане! В нас куча всяких комплексов и душевных преград. Свое мнение не высказывается вслух. Алкоголь растопил бы в нас лед. Но мы поступили недальновидно. И получилось у нас, что пива хватит, если пить только по субботам, по банке на человека, да еще по капельке коньяку или кальвадоса на особые случаи, например, когда случится прорыв на исследовательском фронте. Этого нам мало. Помню серию плакатов, рекламировавших виски в ряде заграничных журналов несколько лет назад. Там была, например, картинка, на которой стоит человек с абажуром на голове, а под ней написано: «Remember all those times you thought you were funny?»[33] В этом что-то есть! Требуется достигнуть определенного состояния, чтобы пробить брешь в бесконечных защитных психологических механизмах. Но ничего не поделаешь, наш заезд пройдет в безалкогольном режиме. Я-то представлял себе, что здесь, на острове, мы иной раз позволим себе порезвиться, как принято в мужской компании, дадим выход молодецкому задору — напьемся и будем орать и колотить палками по деревьям, но теперь об этом можно забыть. Виноваты Руар и Ингве — они отвечали за закупку провианта. Надо было мне получше за ними приглядывать! Вдобавок Ингве еще отличился, купив малиновый и ванильный чай. На вкус это черт знает что! Ингве явно плохо стал соображать, и в настоящий момент его имя занимает одну из самых нижних строчек в списке претендентов на звание employee of the week. Напрасно он пытается компенсировать свои промахи, смастерив миски из кокосовых орехов. Черпаки и миски — это из области человечка на луне в пряничном кафтане. Мисками хорошо пользоваться, но от них не напьешься пьяным. Задав легкую головомойку Ингве и Руару, я предоставляю слово Эвену, и он объявляет, что приготовил доклад о сне.

— Сон является одним из жизненных условий множества организмов, — так начал Эвен. — Мышцы расслабляются, сердечный ритм и дыхание замедляются, уменьшается сжигание калорий и прекращается высшая психическая деятельность. Мы погружаемся в свое подсознание, — красивая мысль, как считает Эвен, — и впечатления прошедшего дня перерабатываются, превращаясь в сны, в ходе циклического процесса, в котором отдельные циклы занимают девяносто минут. Тело получает свое, а душа — свое.

Сон — одно из простейших и прекраснейших явлений. Очищенный, ты пробуждаешься от сна, чтобы начать новый день. Каждый день становится новым. Неиссякаемый источник дней! Такова наша данность. Нам ничего не дано, кроме дней. Разделенных периодами сна. Гениально в своей простоте!

В нормальных условиях сон прекращается, когда удовлетворена потребность в отдыхе. Против этого-то и направлены усилия Эвена. Он не может понять, почему ему никак не удается преодолеть точку «К». От чего зависит момент, когда отдых кончается? Очевидно, что не по твоей воле. Воля ко сну сильна, но тело ему противится. Тогда каким образом можно искусственно сконструировать такие условия, чтобы сон не прерывался, как только потребность в отдыхе оказывается удовлетворенной?

После окончания гимназии Эвен взял себе год отдыха в буквальном смысле слова и жил у друзей нашей семьи в Нидерландах. Несколько вечеров в неделю он посещал языковые курсы, — и все. Он пытался спать как можно больше. В конце концов довел сон до шестнадцати-семнадцати часов в сутки. Остальные часы тратил в основном на удовлетворение самых примитивных потребностей организма: питание, мытье, посещение туалета, а сверх того оставалось разве что немножко, чтобы с кем-то поговорить. Эвену было двадцать лет, и перед ним стоял сложный выбор, как устраивать свое будущее. Каким путем идти? Он не хотел принимать поспешное решение, сначала нужно было достичь полной ясности и свободы духа, и, главное, он хотел, чтобы подсознание тоже в этом участвовало. Поэтому нужно было спать как можно больше. Однако проспать больше шестнадцати-семнадцати часов ему не удавалось. Что будет, если он преодолеет этот рубеж? Что, если подсознание подскажет ему тогда нечто важное, выдаст что-то скрытое в самых глубинах души? Неужели он упустит подсказку только по той причине, что слишком рано просыпается? Разумеется, нет! Нужно пребывать во сне до тех пор, пока не будет установлен нужный контакт. Другого решения тут быть не может. Спать. Спать, спать! Тут, на острове, условия можно назвать ненормальными. И Эвен допускает возможность, что именно здесь что-нибудь произойдет. Но он хочет, чтобы мы его поняли, приняли его позицию и оставили его в покое. Не подумайте, мол, что это он только что выдумал. Нет, он работал несколько лет. И разные шуточки, вроде того, например, когда ему во сне вымазали рот зубной пастой, он не собирается принимать с добродушным юмором. Он говорит нам, что мы попытались подняться выше уровня школярского юмора. Если человек хочет спать, так оставьте его в покое. Взамен Эвен обещает не лезть в наши дела, разумеется, пока его не просят.

— За один обыкновенный день мы воспринимаем тысячи впечатлений, переживаем множество чувств и мыслей, — говорит Эвен. — Некоторые длятся всего лишь сотые доли секунды. Наше сознание не успевает зарегистрировать их даже приблизительно. Но тем не менее они есть. Каким-то образом они присутствуют. Мы разговариваем с множеством людей. Говорим «привет!» направо и налево, в связи с каждым разговором у нас возникают разные мысли о встреченных людях. К примеру: «А у нее хорошенький носик!» Или: «Если нам помериться силами в армрестлинге, то я его переборю». А потом идем себе дальше и не придаем никакого значения тем мыслям, какие нас посещали. Но потом эти мысли иногда снова приходят тебе во сне. Они нам либо мешают, либо помогают. Подсознание их просеяло, придало им значение какого-нибудь послания, выбрало их актерами, так сказать, в фильме про нас самих.

Тут мы с Эвеном встречаемся взглядами. Я даю ему понять, чтобы он не переборщил. Пафос штука опасная. У нас у всех на него аллергия.

Главное, что хочет доказать Эвен: люди, которые не удосуживаются посмотреть собственные сны, убогие и опасные личности. Эвен таким не доверяет. Ни на секунду. Нужно вообще относиться с долей скепсиса к людям, которые спят менее восьми часов в сутки. С ними никогда нельзя знать заранее, что они могут выкинуть. Ведь есть целый ряд политиков и вообще всяких торопыг, хвастающих, будто они спят всего три-четыре часа. Все остальное время они решают мировые проблемы. Маргарет Тэтчер была из таких. И сегодня, задним числом, никто не будет отрицать, что она никуда, на фиг, не годится. Возможно, она была бы больше похожа на человека, если бы не пожалела времени поспать еще несколько часов.

Обыкновенный день в жизни студента Эвена представляет собой нечто хаотическое и бессвязное. Так каковы же должны быть дни государственной деятельницы Маргарет Тэтчер? Эвен выхватывает лист бумаги и рисует на нем схему, иллюстрирующую потребность в сне в зависимости от того, что ты пережил за день.

— Ну вот, тут все видно, — говорит Эвен. — Сон совершенно необходим, и к нему нельзя относиться наплевательски. Подсознание соединяет все элегантнейшим образом. Без сна нас разнесло бы на кусочки.

Мартин подхватывает тему, затронутую Эвеном. Была у них в детском саду одна девочка, которая постоянно появляется в его снах. Она всегда выполняет роль морального стража. Она говорит: «Не делай этого, Мартин. Мне кажется, ты слишком часто занимался этим в последнее время». А в другом сне появляется учительница Мартина, которая преподавала у нас в старших классах. Она всегда говорит Мартину, что хорошо помнит его и страшно рада встрече. «Ах, это ты, Мартин!» — говорит она, а затем между ними начинается секс, и настроение у него отличное.

Подсознание всем заправляет. Нам мало что нашлось к этому добавить. Эгиль сообщает, что несколько лет назад ему снилось, как он занимается сексом с Мадонной. Но дело не сладилось, Мадонна стала выражать нетерпение и рассердилась. Это был неприятный сон. Эгиль не получил от него удовольствия, как, впрочем, по-видимому, и Мадонна.

Ингве только что тоже видел сон, уже тут, на острове: он спасал из горящего дома сексапильную цыганочку, чем-то похожую на Гвинет Пэлтроу. Она была полуголая, и у Ингве поначалу не было никаких задних мыслей. Такой уж у него характер. Героический. От природы. Но под конец все, разумеется, завершилось сексом. А цыганка покорно подчинялась и всю дорогу только его благодарила. Руар говорит, что просто слушать тошно.

Мы плывем с аквалангами далеко от того места, где встретили мурену, но мы напряжены и на душе нехорошо. Мы не чувствуем уверенности. Повсюду подстерегают опасности. И вообще, кто может гарантировать, что доисторические выходцы из Южной Америки сбросили коньки после того, как миновали риф? К стыду нашему, нужно признать, что никто. С таким же успехом они могли снять коньки по ту сторону рифа, и в таком случае отыскать их будет почти невозможно. Это уже экстремальный спорт.

Такая мысль меня смущает. Доисторические обитатели Южной Америки, легко скользя, радостно мчались по льду океана день за днем и миля за милей, они устали и выдохлись. Возможно, завидев землю, они отреагировали на это иррационально. Скинули, не долго думая, коньки и бросились бегом на берег. Они не задумывались, перебрались они через риф или нет. Можно ли их винить? Пожалуй, нельзя. Они были замечательные люди, спонтанного склада и, как большинство индейцев, жили настоящей минутой. Коньки сослужили свою службу, и тогда они выбросили их. Они открыли новый мирок. Зачем им теперь коньки? Они наверняка понимали, что ледниковый период завершается. Для них было важнее разбить лагерь, изготовить летнюю одежду, чем думать о коньках. Явление всем нам знакомое. Как приходит весна, нам уже не до коньков. Валяются себе где-нибудь, куда их засунули. А как зима, их ищешь часами, пока найдешь. И если бы мы не знали наверняка, что когда-то снова наступит зима, мы, конечно, тоже кинули бы их прямо на льду. Надо поосторожнее судить об индейцах. Мы и сами ничуть не лучше. Одно только плохо, что из-за такого поведения индейцев я могу предстать в нелестном свете. Ведь из-за того, что индейцы были такими недальновидными и привыкли поступать спонтанно, люди могут засомневаться в моей теории. Это неприятно и немного обидно. В худшем случае окажется, что я затеял всю экспедицию на основе непроверенной теории. За что, не вдаваясь в отдельные нюансы, бессовестно ухватятся СМИ. Возможно, придется устраивать возвращение не таким публичным, как планировалось.

Мартин трогает меня за плечо и показывает куда-то пальцем. В прозрачной воде видно, как к нам не спеша плывет скат. «Игра закончена, ребята!» — объявляет он нам по-своему. Мы быстро поворачиваем назад и плывем к берегу. Последнюю часть пути проделываем бегом. Неуютное место лагуна! Находиться в ней опасно для жизни.

Руар, обычно не большой любитель отвлеченных рассуждений и всяческих крайностей, берет у костра слово и неожиданно выступает с жесткой, но сравнительно хорошо формулированной речью о нынешнем положении дел. Во-первых, начинает он, наша экспедиция плохо организована. Он говорит, что я хороший парень, но хотелось бы спросить, не слишком ли я о себе возомнил? Он замечал такое за мной еще в старших классах гимназии. Он говорит обо мне, что я был всегда славным и компанейским парнем. Отлично играл в баскетбол, хорош как нападающий и как защитник, но стратег из меня никакой.

— Мыслить масштабно тебе не дано, не в обиду будь сказано! Теория конькобежцев с самого начала была хлипкая, — продолжает Руар, — но я не хотел ничего говорить, раз уж меня пригласили поваром. Эта теория не стоит и пяти эре. Придумай-ка что-нибудь получше! — заявляет Руар. — А во-вторых, мир катится к чертям собачьим.

Это, конечно, не новость, но Руар считает, что сейчас очень кстати об этом напомнить. На острове мы в каком-то смысле находимся как бы за пределами остального мира, вне времени и пространства, мы тут одни. У всех у нас в голове такое представление, будто бы раньше все было лучше, но ведь ничто не доказывает, что это действительно так. Может, было лучше, а может, и нет. Вероятно, что-то там было лучше. А что-то и хуже, чем сейчас. Тосковать по прошлому — это болезнь. Мы думаем, что люди из Сопротивления во время войны были такие молодцы, что дальше некуда. Кто-то, верно, и был, но многие с тех пор состарились и теперь заигрывают с неонацизмом. Они говорят, что отстояли нашу страну, а сегодня ее переполнили эмигранты, а мы словно ничего не замечаем. Надо, понимаете ли, беречь чистоту норвежской крови. Ну, совсем психи очумелые! Против чего же тогда все боролись во время войны? А еще говорят, что нужно прислушиваться к старшим! Смех да и только! Есть старики что надо, а есть дурачье. Не бывает ничего окончательного и абсолютно правильного, говорит Руар. На каждом шагу встретишь какую-нибудь закавыку. А мы все равно оглядываемся назад, чтобы найти, на что опереться! Лучше уж смотреть вперед. Многое, что веками было для людей основополагающей истиной, за последний век отброшено за ненадобностью. Бог, например, и тональная музыка, и семья, и лошадь в качестве тяглового животного, и большая проза, и смирение, и умение пользоваться вещами дольше одного сезона. Все это пошатнулось. Особенно худо обстоит с тональной музыкой, считает Руар. И с лошадьми. Раньше ты, по крайней мере, мог быть уверенным, что музыка звучит в тон чему-то, с чем ты можешь себя идентифицировать, а сегодня не обязательно так. И лошади используются только в коммерческих целях. Если мечтаешь в наше время о лошади, ты уже реакционер.

После столь бессвязной тирады мы примолкли и погрузились в задумчивость. В молчании сели за ужин, представляющий собой a hightech expedition meal.[34] Эвен покрошил себе в тарелку питательного печенья «Wheat Bix», чтобы заткнулся организм, громко требующий клетчатки.

Когда все наелись, Ким говорит:

— Представляете, как было бы здорово пойти сейчас в кино!

Ингве ловит его на слове. Вскочив, он зовет нас с собой. Светя себе карманными фонариками, мы направляемся к старой фабрике копры, от которой остался только скромный сарай. Ингве велит нам садиться, выключить фонарики и смотреть на самую темную стену.

— Какой фильм будем смотреть? — спрашивает Ингве.

Голос его зазвучал очень уверенно. Это говорит не какой-то там физик-дилетант! Это настоящий киношник, знаток материала, который все видел и знает все про фильмы и актеров, помнит даты и сюжеты.

— Я хочу посмотреть «Париж-Техас», — заявляет Ким.

— Пожалуйста! — отвечает Ингве.

Он начинает с вводного слова, как раньше в различных отечественных и заграничных киноклубах. Он рассказывает о первых фильмах Вима Вендерса, творческом пути этого режиссера, объясняет, обрисовывает исторический контекст и лишь после этого, напевая чувствительную гитарную музыку Рая Кудера, комментирует то, что мы сейчас видим на экране. Пустынный пейзаж, засушливый, дикий и неприветливый. Идет человек. В голове у него все путается. Он оброс бородой. Мы не знаем, откуда он идет. Не знаем, кто он такой. Но вот он здесь перед нами. Идет. Громко звучит красивая музыка. Человек отбрасывает пустую фляжку из-под воды. Он шагает и шагает. Наконец набредает на какую-то хижину, на окраине цивилизованного мира. Ему нужно воды. История неторопливо разворачивается. Человек несколько лет считался пропавшим. У него есть сын. Где мать, они не знают.

Мы присутствуем на необыкновенном киносеансе. Ингве проводит нас по всему сюжету. Он помнит кадры, ракурсы съемки. Важнейшие реплики. Мы сидим тихо как мыши, когда Гарри Дин Стентон находит свою Настасью Кински, с которой он нехорошо обращался, когда они были вместе.

— I knew these people, — говорит Ингве. — These two people. They were in love…[35]

Мы так растрогались, что после окончания фильма нам было не до того, чтобы долго обмениваться впечатлениями. Мы залезли в спальные мешки. И даже не замечали комаров.

Снова ночь.

Все новые и новые ночи.

Глубокой ночью я встречаю Мартина, который тоже бродит как неприкаянный. Мы посветили друг на друга «маглитами», оба такие усталые, что нам не до общения. А все комары! Впервые я чувствую, какой это кошмар. Я подошел к воде и яростно натер ноги и плечи шершавым песком, а сам сплю на ходу, сон не отпускает меня и зовет назад в постель. Эта ситуация потом осталась в моем воспоминании как огромное, смутное приключение, как фантастическая картина, увиденная в кино много лет назад.

Я открываю вечерний костер словами о том, что мы не должны сломиться из-за мелких трудностей, которые встретились нам на пути наших научных исследований. Я пытаюсь вспомнить какие-нибудь красивые фразы в том духе, что в борьбе с препятствиями мы становимся сильнее и, взбираясь на крутой склон, мы поднимаемся выше, и все такое прочее, но как-то мне ничего толком не припоминается. Да и не в них же, в конце концов, дело! Ребята сразу поняли главное. Я говорю, что в любой момент нам может улыбнуться удача. Надо только быть начеку и смотреть открытыми глазами. Рано или поздно непременно должно что-нибудь такое случиться. Потом мы посидели в молчании, чувствуя себя дружной командой, устремленной к общей цели.

Мартин сказал, что хочет поделиться с нами идеей, которая пришла ему в голову. Но мы должны обещать, что никому ее не разболтаем. На этой идее будет строиться его будущее материальное благополучие. На этой и еще одной, то есть периодической системе девушек. Итак, у Мартина есть в голове идеи. И они между собой связаны. К периодической системе он вернется через несколько дней, а эту хочет проверить на нас сейчас. Если мы только пообещаем никому о ней не болтать. А кому болтать? Кроме нас, на острове все равно никого нет.

Идея Мартина касается черных ящиков. Записывающих устройств. Тех, которые устанавливают на самолетах. Эти устройства записывают все разговоры между летчиками и переговоры пилотов с авиационным диспетчером. Все, что произносится, сохраняется в черном ящике. Если самолет терпит крушение, ящик находят и прослушивают запись сказанного. Там можно услышать последние слова, а в ряде случаев можно различить звук начавшегося взрыва и, кроме того, можно, наверное, разобрать, что именно взорвалось — мотор или что-нибудь другое. Таким образом узнают, в чем причина аварии и какие принять меры, чтобы предотвратить впредь подобные случаи.

Мартин считает, что эти системы слишком хороши, чтобы целиком отдать их на откуп авиационной промышленности. Он предвидит огромный потенциальный рынок спроса на черные ящики среди жен и мужей, любовников и любовниц, включая сюда и партнеров по однополому браку: пожалуйста, мол, жалко, что ли? Всякий, кто имеет опыт длительной совместной жизни, по себе знает, что когда-то в ней наступает момент споров и препирательств и всегда бывает, что один начинает говорить: «Я этого никогда не говорил, ты ошибаешься». Или: «Ты всегда приписываешь мне какие-то высказывания и взгляды, которых никогда не было». Или: «Вот всегда ты так говоришь». А другой на это отвечает, что на самом деле, мол, он (она) упомянул (упомянула) об этом только раза два. В подавляющем большинстве ссоры начинаются с недоразумений, которых бы не возникало, если бы мы понимали, что мыслим и говорим по-разному, объясняет Мартин. А между тем это так. И вряд ли в ближайшем будущем в этом плане произойдут радикальные изменения. Поэтому лучше уж заранее настроиться на существующие обстоятельства и, сделав соответствующие выводы, носить при себе маленький черный ящичек (по словам Мартина, они будут маленькие, карманного размера, и стоить будут пустяк — каких-нибудь четыреста-пятьсот крон), записи потом будут складываться в архив с обозначением даты, и, возможно, к ним добавят подходящую поисковую систему, которая позволит быстро находить высказывания с определенными словами или фразами в нужный момент, как только вспыхнет следующая ссора. Тогда, по крайней мере, не придется терять даром время на выяснение, кто что сказал или не сказал, а вместо этого ты сосредоточишь свое внимание на опровержении или ослаблении смысла сказанного либо заверишь другую сторону, что ты вовсе не это имел в виду. Таким способом гораздо проще будет прийти к разрешению конфликта и помириться, ведь, как правило, оба спорщика очень любят друг друга. А сэкономленное время можно использовать, чтобы сходить в кино или еще как-нибудь проявить любовь и ласку.

Ящик будет настроен на голоса двух партнеров и автоматически включаться при начале разговора. Запись начинается, как только к тебе обратится с какими-нибудь словами тот, кого ты любишь или считаешь, что любишь. Таков план Мартина. Он работает над конструкцией. В ближайшие годы он намерен подать заявку на патент, защищающий его права world wide.[37] Можно подумать и о централизованном архиве, куда будут пересылаться записи; база данных, возможно, будет храниться в Лондоне. Мартину нравится Лондон. В этот архив можно будет позвонить из любой точки земного шара (ведь не всегда конфликты происходят дома) и через несколько минут получить факсом или почтой распечатку предшествующих диалогов. Главная идея заключается в том, что распечатка будет доступна в момент, когда злость еще не остыла. Ведь когда ты остынешь, тебе уже неинтересно знать, кто что сказал, когда, какими словами и почему. Тогда тебе ничего не надо, кроме того, что вы вместе и вам хорошо. До следующего скандала.

Раньше Мартин еще ни с кем не делился своими мыслями. И сейчас волнуется, что мы на это скажем.

— Мда! — откомментировал Ингве. — Тут будет много хлопот с личным правом, например, кто-то пригрозил кому-то, что убьет, и таки убивает. Как быть в этом случае: подлежат эти материалы использованию на судебном процессе или нет? И все такое.

Вопрос типичный для Ингве. Он общался с целым рядом студенток юридического. Мартин об этом еще не задумывался. И ему неинтересны такие тонкости. Так как мы считаем — хорошая это идея или плохая?

Естественно, мы соглашаемся, что это хорошая идея. Именно таких ящиков в мире и не хватало!

— Молодец, Мартин! — говорим мы. — У тебя получится.

Я просыпаюсь, разбуженный голосами Кима и Руара, которые переговариваются, лежа в спальных мешках, между тем как из-за океана встает солнце. Ким говорит про «Sound of Music»,[38] про то, как ему нравится этот фильм. Ведь и правда песни хороши! Climb every mountain, follow any stream, until you find your dream,[39] ну и так далее. В общем, здорово, ничего не скажешь! Руар говорит, что не помнит ни одной песни, но ему нравится сцена, когда главная героиня вытаскивает из девчонки свою мотыгу и отряхивает ее, постучав о крыльцо.

Ким говорит, что это Руар, наверное, спутал с каким-нибудь другим фильмом.

Так начался этот день.

А продолжился он несусветной жарой, когда невозможно какое бы то ни было взаимодействие между клетками мозга и остальным организмом. Нервные импульсы не достигают места назначения. Моторика, интеллектуальная деятельность, интуиция — все выходит из строя. Единственное, на что мы еще способны, это лежать пластом в тени, ощущая, как делятся клетки; деление все замедляется и замедляется. В сущности, вокруг этого все и вертится. Вокруг деления клеток. Без клеточного деления все остальное было бы пшик. В какой-то момент необъяснимого прилива энергии Эвен спрашивает, не хотим ли мы поиграть в волейбол. Никто не отвечает, и, немного подождав, он берет свое предложение обратно. Оно было очень недальновидно. Эвен был не в себе.

Все рано ложатся, и мы остаемся с Кимом и Эвеном, рассуждая, как можно легким и приятным способом заработать деньги. Деньги ведь нужны. Куда же без денег! Жалко, но это так. А ведь как хорошо, когда ты можешь распоряжаться своим временем, тратить его с пользой, заниматься тем, что тебе нравится и т. п. Иначе ты в один прекрасный день посмотришь на себя и неожиданно поймешь, что растратил десятки лет на всякую никому не нужную ерунду, а скоро и жизнь кончится. Такого нельзя допустить. Однако это легче сказать, чем сделать. Каких только коммерческих идей не приходит людям в голову! Бывает, что дурацкие, а бывает, и более или менее ничего.

У нас как раз есть парочка, как мы думаем, неплохих.

Мы с Кимом обнаружили, что у нас с ним есть общий приятель по имени Кьяртан, отличный парень. Такой отличный, что хоть на биржу выставляй. Когда мир откроет, какой парень Кьяртан, его акции вмиг подскочат до небес. Мы владеем контрольным пакетом, и остается только толкнуть Кьяртана средствам массовой информации. Когда будет видно, что курс акций уже не поднимется или когда Кьяртан перестанет быть отличным парнем, мы продадим акции и выйдем из игры. Часть прибыли должна, конечно, отойти Кьяртану. Он не должен чувствовать, что его использовали. План блестящий. Мы договорились ознакомиться с рынком акций и, как только вернемся домой, тотчас же приступить к действиям. Единственное, нас слегка смущает, что нехорошо использовать инсайдерскую информацию. Но выход есть. Нужно только не говорить никому, что мы знаем про Кьяртана, какой он отличный парень.

Накрапывает дождик, и Эгиль встал рано, он занят исследованиями. Наконец-то делается дело. Он обратил внимание, что с утра песок по всему пляжу лежит ровно, он аккуратно прочесан крабами-отшельниками, они все прибрали, не пропустили ни одного квадратного сантиметра. Крабы исползали пляж вдоль и поперек. Сейчас он хочет найти, где они прячутся днем. Он пробует отыскать их по следам, размышляя о том, что крабами-отшельниками управляют такие же непонятные силы, как и дикими северными оленями в Канаде. Об этом писал Хельге Ингстад в «Жизни охотника за пушным зверем», рассказывая о годах, проведенных в безлюдной глуши среди дикой природы. Ингстад писал о том, как загадочны пути миграции северных оленей. Никогда нельзя точно предсказать, куда они двинутся. И никто не знает почему. Можно предположить, что здесь замешаны какие-то причины из области зоопсихологии, в которых нам никогда не суждено разобраться. Эгиль говорит, что мы слишком мало знаем о том, какие механизмы управляют поведением животных. Выяснить это — долгая история, но Эгиль готов внести свой вклад в решение этих вопросов.

Побродив с полчаса по следам крабов, Эгиль возвращается с найденным крабом. Краб большой и красный и все время старается цапнуть Эгиля за руку. Экий озорник! Эгиль бросает его в воду, чтобы посмотреть, что будет дальше. Ничего. Краб просто лежит в воде.

— Что, если он не может дышать под водой? — спрашиваю я.

— Почему бы ему там не дышать, — говорит Эгиль. — Уж, наверное, как-нибудь научился в ходе эволюции.

Однако похоже, что он не прав. Крабу явно не понравилось в воде. Он спрятался в панцирь, словно какой-нибудь зайчишка-трусишка. Эгиль идет за ним и вынимает из воды. Аккуратно кладет на песок. Краб постепенно оживает. Отсюда Эгиль делает вывод, что крабы-отшельники не любят воды. Чем не эмпирическое наблюдение! Это означает, что крабы пришли сюда, еще когда тут не было моря, или тоже добрались по льду, как индейцы. Крабы следовали по следам конькобежцев, питаясь отбросами, которые после них оставались. Так за один утренний час Эгиль сумел добавить маленький кирпичик в разгадку сложной тайны крабов-отшельников.

По моей просьбе Эвен решил поделиться с нами своими историческими познаниями. Эвен единственный среди нас выбрал историю в качестве основной дисциплины, и кому, как не ему, по плечу такая задача — за один вечер представить краткий и четкий обзор мировой истории. Я чувствую, нам это необходимо. Полезно взглянуть на себя как на конечный результат процессов, развивавшихся в течение тысячелетий до нашего рождения. Это, как мне кажется, вызывает чувство смирения, а ученый, испытывающий смирение, наверняка хороший ученый.

Эвен оговаривается, что прочтет доклад быстро. Стыдно сказать, но к занятиям в университете он относился не слишком ревностно. Он говорит, что ему самому сейчас неудобно, но раз нужно, он попытается набросать беглый очерк.

Всемирная история по Эвену.

Первые люди появились довольно-таки давно. Вроде бы там фигурировала цифра четыре. То ли сорок тысяч лет назад, то ли сорок миллионов, а может быть, даже и всего четыре тысячи, хотя четыре тысячи это вряд ли — но трудно вспомнить. Впрочем, вы же сами понимаете, о чем речь. Это было давно, но не так чтобы совсем уж до чертиков, по крайней мере, если мыслить крупными масштабами. Вообще-то человек живет на земле совсем недавно. Это нам непрестанно втолковывали, сравнивая наш мир с часами. Сперва был сплошной хаос и геологические процессы. Потом что-то там появилось, никто не знает точно когда. Жизнь стала развиваться. Виды возникали и вымирали. Потом появился человек. Но если представить себе мир в виде часового циферблата и условно принять, что все началось в 00:00 часов, то динозавры появились в 23:55, человек существует на земле всего лить одну минуту, а мы, то есть Эгиль, Эрленд, Ким, Ингве, Руар, Мартин и Эвен, прожили всего лишь какую-то там одну секунду. Неудивительно, что мы немного успели сделать. Нам не за что мучиться угрызениями совести. Однако же эти секунды, в которые укладывается существование человечества, мы называем мировой историей. Никогда еще никому не удавалось натворить столько гадостей за какую-то минутку.

История в первую очередь занимается письменными источниками. Все остальное — отвлеченные спекуляции. Первые следы человека мы находим в Рифтовой долине на территории Танзании. Там люди и жили. Чем они занимались, не имею ни малейшего представления, но, по всей вероятности, это было общество, основанное на охоте и собирательстве, людям часто приходилось голодать, и в их жизни было много жестокости. Установить определенные даты тут сложно, но в дальнейшем ясности уже больше. Месопотамия, Египет, Евфрат и Тигр — вот там все началось по-настоящему. Наверное, за несколько тысяч лет до Рождества Христова. Ну, скажем, тысячи три или четыре. Люди занимались земледелием и строили пирамиды. Они считали себя здорово продвинутыми. Канун нового времени отмечен революцией в области земледелия. Вот о нем я сейчас и говорю. О новом времени. Когда люди додумались успокоиться и возделывать землю, все пошло эффективнее и более систематично. У них появился прибавочный продукт, а с ним уже можно было что-нибудь купить и продать. Оказалось, что это занятие людям никогда не наскучит. Чуть только у нас появляется немножко свободного времени, мы начинаем покупать или продавать вещи. А потом они придумали письменность. Появился высший класс — класс администраторов.

Ну а потом была Эллада, примерно за тысячу лет до Рождества Христова. Там-то все и закрутилось. Тут и там народ стал собираться в города. Полисы. Города-государства. Возникла Западная культура. Самое интересное — это около 400 г. до P. X., Сократ и прочая компания. Они мыслили и чего только ни делали.

Все это, обратите внимание, главным образом, о Европе. Потому что сейчас мы говорим о глубокой древности. Что тогда происходило в других местах, я не так хорошо себе представляю, но там тоже было много всякого. Это точно. Вот в Китае, например, люди очень многого достигли. Создали несколько тысяч статуй воинов и усердно занимались изучением звездного неба. Тогда думали, что по звездам можно прочесть будущее. Это ошибочное мнение остается распространенным и в наши дни.

Потом у нас был Рим. Тут границы неопределенные. Во владении римлян было все Средиземноморье и кое-что еще. Наивысшего расцвета Рим достиг к пятидесятому году до Рождества Христова. Огромная империя со столицей в городе Рим. На севере были готы. Затем появилось христианство, и начались гонения. Римский император принял христианство, и тогда все немного поуспокоилось. А христианство стало распространяться. Если раньше эта религия отличалась терпимостью, за всеми признавая право на существование, то тут установилась чуть ли не религиозная диктатура. Государство вестготов пало в 300 году. Появляется папское государство. Разрыв между Западом и Востоком. Идет ожесточенная борьба между Папой и германским императором за инвеституру. Много случаев экскоммуникации. Пешком то ли в Каноссу, то ли из Каноссы. И Папа стал важной персоной. Восточная часть империи не подчинилась папской власти. С падением вестготского государства приходит конец античности и начинается Средневековье. Насчет того, когда оно началось, существуют различные мнения. После падения государства вестготов пошли долгие разборки и было много шума.

Испания была завоевана арабами. Возможно, что и Португалия. В этом нет полной ясности. Арабы дошли до какого-то города во Франции, называется как-то на «ф», — кажется, Фонтен и что-то там еще, точно не помню, — но там и остановились.

Затем началась эпоха великого переселения народов. Черт! Запутанная история. Всюду рыскают визиготы и лангобарды, и еще многие другие, и завладевают Италией и держатся за нее. Тут у меня нет ясной картины. В 700 году на арену выходит Карл Великий и берет себе титул Римского императора. Он объединил значительную часть Европы. Перенес центр на север. Тут уж точно началось Средневековье. Распространение феодализма. Раздел земель и установление милитаристских систем. Король выдает привилегии на владение землей своим вассалам, а они обязуются поставлять ему по первому требованию войско, а войско требуется все время, без перерыва. Простые люди должны помалкивать. Они трудятся от зари до зари. За то, что могут получить защиту на случай войны. Так оно и тянется все в таком духе.

В Норвегии происходят важные вещи. В девятом веке мы ребята что надо и несколько веков мчимся с ветерком. У нас нет христианства, нет феодализма, мы живем на свой лад. В сущности, мы и всегда так жили. Около 870 года у нас совершается набег на линдисфарнский монастырь. Эта дата знаменует начало эпохи викингов. После этого много пировали. Пировали и торговали. Где мы только не побывали, тогда-то и вошли в историю. Потом мы стали христианами и утихомирились. Мы присоединились к Папе и к Европе. И приблизительно тогда же вновь была отвоевана Испания. Реконкиста. Папа всеми командует. Потом появляется инквизиция. Замечаете, как оно все ускоряется? Весь исторический процесс. Время сжимается. С каждым годом все больше событий. Причина появления инквизиции в том, что Папа и кардиналы испугались и решили искоренить всякую ересь. Началось с Испании и Франции, но потом так и покатилось дальше. Инквизиция — это, в общем, была такая организация, которая должна была переубедить еретиков, а если нет, то сжигать их на костре. Цель была, чтобы никто не был еретиком. Варварство, конечно, но в Средние века они ничем не брезговали.

Эвен сделал паузу, отошел к пальме и помочился, прежде чем продолжить рассказ.

Итак, Средневековье. Папа и феодализм. На чем мы там остановились? Ах да! Испанцы и португальцы плавают на парусных кораблях повсюду. Морской путь в Индию, Америка. Мир расширяется. Для торговли имело важное значение, что они навезли из-за моря золота и других ценностей. Разумеется, все вещи имели свою цену. Другие народности завоевывались и обращались в христианство. Там люди мерли как мухи от европейских пуль и болезней.

Затем Реформация. 1530 год. Началось с того, что на церковной двери было вывешено сколько-то там тезисов. На этом кончилось Средневековье. Мартин Лютер повел религиозный спор, вопрос был в том, какой должна быть Церковь. На этот счет существовали различные мнения. В Европе произошел религиозный раскол. Для Северной и Западной Европы характерно лютеранское&кальвинистское&еще чье-то там направление в понимании христианства. Протестантство. Пиетизм и строгие нравы. Дворянство постепенно утрачивает власть. На сцене появляется новая группа — буржуазия. Купечество и тому подобное. Они набирают силу. Потеснили дворянство и сами стали опорой королевской власти. Появляется меркантилизм; король управляет экономической деятельностью, раздает экономические привилегии. Цель — как можно больше увеличить доход. И все это время, конечно, то и дело идет война и много всякой ерунды, но я говорю об основных линиях развития. Кардинальных линиях. И вот в XVIII веке буржуазия вырвалась вперед по сравнению с дворянством, и грянули революции. Тут образовались США, и в связи с этим было много всякой кутерьмы. Здесь главная дата — 1776 год. Французы и англичане сцепились в Канаде, но США вывернулись на редкость удачно. Их конституция содержит в основном те же идеи, которые затем получили отражение во французской. С одной стороны, права человека, а с другой, всякие глупости. Например, то положение, что все имеют право носить оружие. Сейчас вон этот дурак Чарльтон Хестон заладил и твердит, как заведенный, несусветную чушь в защиту права на свободную продажу оружия: «Guns don't kill. People kill».[43] И не доходит до него, что если так, то пипл не должен иметь оружия!

А потом — держитесь крепче, чтобы не упасть! — совершилась промышленная революция. В конце XVIII — начале XIX века. Судить — не дело историка, однако так и хочется спросить, такой ли уж она была удачной. Но как бы то ни было, начало было положено в Великобритании. Они имели сырье со всех концов империи и, разумеется, кое-какие ноу-хау.

Это изменило всю экономику. Новые товары. Железные дороги. Все стало выстраиваться в систему. Была заложена основа современной цивилизации. Англия намного обогнала все остальные страны. За ней следовали США и Германия. Объявился новый класс — рабочие. Настало господство либерализма. А это значит — путь вперед. Главная идея, наверное, была в том, что люди желают получить разные вещи, а при свободных условиях эти вещи производятся, и все будет отлично. Но властьимущие не принимали во внимание рабочий класс, и Маркс их притормозил. Можно сказать, раз и навсегда. Растет социализм. Национализм и империализм тоже заметно выросли. Европа на гребне волны. Материально мы превосходим всех остальных. Мы подчиняем себе значительную часть остального мира, или, может быть, правильнее было бы сказать, она подчиняет, поскольку мы-то в этом все-таки не участвовали. Военное превосходство. Африка и Азия почти ничего не значат. Идет мощная конкуренция. Каждый стремится стать самым великим и могущественным. Ввоз сырья принимает огромные размеры.

В 1871 году Бисмарк объединяет Германию. Нечто подобное происходит в это же самое время в Италии. Гарибальди? Так в Европе появилось два новых государства. Дело идет к Первой мировой войне. Россия между тем тоже выросла. Внезапно в Европе оказывается несколько мощных государств. Атмосфера складывается малоприятная. Да просто-таки нетерпимая. Все это сложилось приблизительно к 1900 году. В международных делах все нестабильно. Сменяющиеся альянсы. Тут все очень запутанно, в конечном счете мы получаем с одной стороны альянс Италии, Австро-Венгрии и Германии, а с другой — Франции, Англии и России. В результате ряда досадных случайностей это приводит к Первой мировой войне. Сербский националист застрелил австрийского наследника престола. Лучше бы он этого не делал! Тройственный союз объявляет войну России в 1914 году, кажется, 3 августа. У немцев был хитроумный план Шлиффена. Они собирались раздавить Францию, войдя в Париж сразу с различных направлений. Правый фланг должен был двигаться через Бельгию, чтобы довести дело до победного конца, но это им не удалось. Парижские извозчики возили солдат на позиции. Началась окопная война под Верденом. Четыре года в окопах. Невероятные страдания и потери. Германии пришлось вести войну на два фронта. И тут все выходит из-под контроля. Внезапно война перекинулась на все моря и на множество стран, а также колоний. Начался сумасшедший дом. В войну втягиваются США. И тут Германия не выдержала. Полная и безоговорочная капитуляция. 11 ноября 1918 года — перемирие. 1919 год — Версальский мирный договор. Он был унизителен для Германии. Она лишилась права держать вооруженные силы плюс должна была выплачивать огромные репарации. Одновременно мы получаем революцию в России. 1917 год. Коммунистическая революция. Большевики вывели Россию из мировой войны. Они считали, что не имеют к ней никакого отношения.

После войны ситуация в Европе совершенно переменилась. Франция и Англия переживают подъем, Германия — упадок. Безработица и крайнее недовольство. Экономике пошло на пользу, что теперь нужно все восстанавливать. США давно уже была страной мечты, и все вдруг завершается 1929 годом. Тут все перевернулось. Долгая депрессия. Экономика у всех летит ко всем чертям. В Германии Веймарская республика. Так нет же! Гитлер пробивается к власти. Развивает промышленность и, несмотря на запреты, обзаводится огромной армией. Снова все страны вооружаются. Рост военной промышленности способствует появлению новых рабочих мест, и вот вам уже Вторая мировая война. Словно какой-то рок. Снова берется на вооружение план Шлиффена. Немцы вторгаются в Польшу, Нидерланды, Бельгию и захватывают большую часть Европы. Тут есть много чего интересного, на чем стоило бы остановиться, но я проскочу мимо. Война есть война. Практически войну выиграли США и Англия, через пять лет. Германия еще одну войну проиграла. Убиты миллионы евреев и других подвергшихся преследованиям групп, военных и гражданских лиц, отчасти самым гротескным образом. Это никогда не должно повториться.

США снова оказываются в победителях и героях. У них появилось множество неотложных задач. План Маршалла (спасибо, конечно, за помощь!). Естественно, это делалось с задней мыслью: не допустить дальнейшего распространения коммунистического влияния. Зависимость Западной Европы от США еще более усилилась. Германию победители разделили. Все пуще огня боялись, как бы она вновь не объединилась. Европа распалась на Западную и Восточную. Западная пережила очередной расцвет. Многое нужно было восстановить. Настроение царит оптимистическое, как никогда.

Чуть не забыл: Япония очутилась в стане побежденных. Они так долго упорствовали, что США решились применить атомную бомбу. После этого люди поняли, что война никогда уже не будет такой, какой она была раньше. Русские стали развивать ту же технологию, и это наложило отпечаток на последующие сорок пять лет. Холодная война. И много шпионской литературы. Создавшаяся ситуация усиливает раскол Европы. Случился еще ряд войн. Многие из них связаны с отношением США к коммунизму. Вьетнам. Корея. Никарагуа. Гватемала. Хватает!

На всем мире отразилась борьба за власть между США и Россией. Сложилась тупиковая ситуация. И так продолжалось вплоть до конца 1980-х годов. Но тут происходит подписание договоров о ненападении, начинается гласность и прочее. Советский Союз пал в 1991 году. Коммунистическая партия не смогла удержать его от развала. Пало все. Пала Берлинская стена, и люди плакали и обнимались. Настала открытость. В известном смысле победили западные ценности. Капиталистические идеи быстро проникают в бывшие коммунистические страны. Однако и по сей день все еще много хаоса. В России и на Балканах, и еще в разных местах. И конца этому, похоже, не видно.

Ну, вот вам все! Вот как это было. Так и не иначе. Есть вопросы?

Ким спрашивает Эвена, согласен ли тот, что если коротко подвести итоги всей прошлой истории, то остается только признать, что это была горестная глава. Эвен отвечает, что склонен с этим согласиться.

Мартин спрашивает Эвена, есть ли у него какой-нибудь любимый период.

— Мда… Можно бы сказать, это Древняя Греция, — отвечает Эвен. — Но вообще-то она довольно скучная. Демократия и куча философских рассуждений. Пожалуй, этот период скорее можно назвать важным, чем интересным. Вот Средние века были бурные. Сплошное сумасшествие. Все можно! Грубо, но лихо! Между Средними веками и Первой мировой войной много скучной жвачки, как мне кажется. Но мировые войны — это захватывающе! Жестоко и захватывающе. О них уже достаточно понаписано. В Первой мировой войне все очень запутанно, а вот со Второй все понятно. Виноват был Гитлер. Это ясно как день. Поэтому об этой войне снято столько хороших фильмов. Отличить, кто плохой, кто хороший, всегда можно запросто. Но вот цифры просто сумасшедшие. С этим нельзя шутить. Мир во многих отношениях утратил после Первой мировой войны свою невинность. Погибли миллионы гражданских лиц. Прежде такого не бывало. До Первой мировой войны мир был моложе. Мир еще должен быть молодым,[44] так считают многие. На самом деле этого незаметно. Во всяком случае, когда речь о войне.

— Ну а как насчет Балкан? — спрашивает Эгиль.

Эвен отвечает, что слабо разбирается в тамошних событиях. И мы все соглашаемся, что по поводу Балкан у нас нет ясного представления. Эгиль добавляет, что с нетерпением ждет того дня, когда можно будет купить исторический труд об этих событиях, чтобы увидеть общую картину. Но при нынешнем положении разобраться в этом вопросе дело безнадежное. А пока, что бы там ни говорилось, остается только надеяться на лучшее для всех участников конфликта.

Пока мы завтракали, над морем открылся в тучах просвет. Оттуда льется такой дивный и роскошный свет, что я прихожу в состояние на грани экстаза, и на мгновение в меня закрадывается опасение, что сейчас с небес спустится Иисус Христос творить суд над живыми и мертвыми. Ведь скоро наступит конец тысячелетия и все такое. Разве не тогда наступит срок его пришествия? А вдруг он возьмет да и явится загодя. Такой человек, как он, уж наверное не станет откладывать все до последней минуты. Он захочет делать все не спеша, принять душ после долгого пути, поесть, отдохнуть и набраться сил перед тем, как приступить к великому делу. Но я надеюсь все же, что я неправ. Надеюсь, он не придет. Вроде бы как-то не ко времени. Особенно если учесть, что мы тут так далеко от дома и все такое.

К счастью, просвет снова закрылся, и полил дождь. Лучше уж пускай дождь, чем солнечное небо с Иисусом, который станет вершить суд направо и налево. Да кто он такой, чтобы судить? Что он о себе думает? А вдруг он ошибется? Вдруг он застанет меня в тот момент, когда я буду делать что-то совсем для меня нетипичное, а он подумает, что, поди, этот Эрленд всегда так делает, и осудит меня на совершенно ошибочном основании! Или вдруг он не примет во внимание, что многие, как, например, я сам, в целом неплохие ребята, хотя и не верят в Бога, но, как правило, не поступают с другими людьми так, как не хотели бы, чтобы те поступали с ними? В таком случае это была бы трагедия для очень многих людей. Сдается мне, что никому бы от этого лучше не стало.

Дождик набирает силу. Превращается в свирепый дождище. Внезапно с неба полило так, что хоть смейся, хоть плачь. Это что-то уже запредельное! Мы выставляем под дождик все ведра и лоханки и собираем воду. Вода хлещет с брезентовой крыши. В течение пяти минут набралось сто семьдесят литров. Воды у нас хоть залейся. Проблема, возникшая в связи с дохлыми мышами, исчезла сама собой, по крайней мере, на ближайшие несколько дней. Когда все емкости наполнились до краев, мы вылезли под дождь и стали мыться как под душем. Я намылился розмариновым шампунем несколько раз. Я постирал свои вещи. Помыл все, что только можно помыть. Настоящее наслаждение!

Когда дождь прекратился, от растений запахло сырой свежестью. Обоняние обострилось. Вероятно, потому, что я не так сильно, как обычно, перегружаю его резкими и ядовитыми раздражителями. Я испытываю общее ощущение чистоты и порядка. От моря и пляжа постоянно веет одними и теми же запахами, поэтому, когда появляется что-то необычное, я сразу же это чую. Даже лежа в гамаке на расстоянии двадцати метров от кухни, я мгновенно ощущаю запах примуса, когда Руар его разжигает. А когда Эгиль в нескольких метрах от меня проходит с куском мыла в руке, я совершенно отчетливо улавливаю запах мыла. Должно быть, это мыло «Стерилан».

На исследовательском фронте важный успех. Я нашел древнюю окаменелость с отпечатком маленькой медвежьей лапки — стопы или ступни, как она там называется! Отпечаток такой отчетливый, что почти не оставляет сомнений. Я взволнованно показываю окаменелость Мартину, и он говорит, что припоминает детскую песенку, подтверждающую мою находку. Звучит она приблизительно так (Мартин напевает мотив и произносит слова):

Вместе с песенкой моя находка представляет собой неоспоримое доказательство того факта, что острова Тихого океана были заселены выходцами из Южной Америки. Неудивительно, что индейцы взяли с собой в путешествие через ледяные просторы океана своих мишек. Индейцы и медведи — в этом явно что-то есть! Так было с незапамятных времен. Индейцы садятся на звериные шкуры и постятся в ожидании, когда увидят своего магического зверя, и почти всегда перед ними в конце концов появляется медведь. Медведь наверняка символизирует силу и хитрость и еще что-то. Индейцы не могли перенести мысли, что они попадут в какое-нибудь место, где нет медведей. Поэтому и захватили с собой своих местных. А кроме того, им же еще нужно было мясо. И молоко. У хорошего медведя достаточно молока. И было, конечно, совсем нетрудно перевезти их по льду, раз они такие маленькие и любят лакомиться медом. Но какая у них здесь оказалась жизнь? Можно только догадываться. Вот они и вымерли. Наверное, не могли приспособиться к жаре. Пока царило оледенение, климат им подходил, но потом, когда лед исчез и остров оказался изолированным среди морских просторов, они сдались. «Нет, это нам не годится», — должно быть, подумали медведи. Говорят, дикие народности живут в ладу с природой и ее созданиями, но тут в мире животных произошла трагедия и нарушила лакированный образ индейцев.

Мы привели Эгиля в чувство, накормили и дали попить. И вот он лежит у костра. Ким принес ему свою москитную сетку. Время от времени я подхожу к Эгилю и отираю его лицо мокрым полотенцем. Бедняга не в себе. Он бредит, у него лихорадочные видения. Должно быть, перегрелся на солнце. Единственное, что он говорит, это: «It's like а jungle sometimes it makes me wonder how I keep from going under, ha ha ha».[47]

Мы сидим вокруг костра и дружно переживаем обиду на кредитную кассу. На нас произвело сильное впечатление, когда мы увидели Эгиля, взрослого парня, в таком состоянии. Не помнящего себя. Бессвязно бормочущего, перепуганного и больного. Мартин говорит, что у нас есть повод для иска. Мы должны подать в суд на кредитную кассу в защиту себя, Эгиля и сотен тысяч других людей. Эгиль может стать знаменем в борьбе против кредитной кассы. Наш коронный аргумент состоит в том, что если можно подать в суд на табачную кампанию и выиграть иск, то отчего нельзя добиться того же в тяжбе с кредитной кассой. В наше время все курильщики ясно отдают себе отчет, что курить опасно, и все равно курят. Точно так же все, берущие заем в кредитной кассе, отдают себе отчет, что долг придется возвращать, и все равно берут кредит. Кредитную кассу наверняка можно обвинить в сокрытии информации о том факте, что заем ухудшает качество жизни. Они нас обманули. Если взять по-настоящему хорошего адвоката, все должно получиться. И в отличие от жертв табакокурения мы не потребуем компенсации. Мы требуем только аннулировать наши долги. Норвежская экономика процветает так, что можно только позавидовать. Время от времени разные политики пытаются убедить всех в обратном, но это же чистый блеф. Если аннулировать долги работающих по найму, это создаст кучу свободного времени. Времени, которое может быть использовано для размышлений и занятия общественными делами. Сейчас в обществе сложился перекос в сторону занятости. Люди слишком заняты. Им некогда поговорить. Работают в хвост и в гриву, чтобы расплатиться за свои знания и вещи. Выработка общественного мнения и дискуссии морального плана протекают в основном в среде безработных и наркоманов. Остальным некогда. Такие вот неважные дела!

Дискуссия продолжается, и мы приходим к выводу, что существует очень мало специальностей, которые нам нравятся. Все мы, без исключения, в первую очередь хотим быть свободными людьми. Независимыми. Мы не в состоянии сформулировать, на какую же работу мы бы с удовольствием согласились, но всем нам хочется самостоятельно распоряжаться своим временем. Быть гибкими. Не трудиться над чем-то таким, в чем мы не видим смысла. Может быть, мы слишком уж избалованные. Наш с Эвеном отец часто повторяет, что мы предъявляем к жизни чересчур завышенные и нереальные требования. Наш отец — учитель гимназии. Он говорит, что в его молодости люди жили как живется, и в основном все были довольны. Они гоняли футбольный мяч на пустыре, и им было весело. Никто тогда не говорил, что хочет стать профессиональным футболистом и миллионером. Они играли в футбол, хотя денег на этом не зарабатывали. А нынче в каждом классе найдется несколько девочек и мальчиков, мечтающих устроиться в профессиональном спорте где-нибудь в Англии или Италии. Или стать поп-музыкантами мирового уровня. Или актерами. Режиссерами. Мы слишком высоко метим. Рассказывая это, папа только качает головой. Он боится, как бы мы не стали поколением разочарованных и недовольных людей.

Но мы-то, сидящие сейчас вокруг костра, сами уже попробовали работу, на которой приходилось попотеть. Периодически мы тоже впрягались. Неожиданно со всех сторон так и посыпались истории о разных работах, и между нами даже возникает что-то вроде соревнования — у кого была самая скверная.

Ким вытаскивал провода из контактов на протяжении нескольких дней. Я, правда, как-то не совсем уловил, что там к чему, но, должно быть, это была какая-та временная халтура, которой он занимался когда-то в юности. Бессмысленные отроческие халтуры! В один прекрасный день они, надо думать, окрасятся в ностальгические тона. Эгиль, как уже сказано, находится в невменяемом состоянии, но я в курсе его жизненного пути и могу рассказать, как он замещал однажды учителя в невменяемых классах, на девяносто пять процентов состоявших из иноязычных учащихся. Спустя несколько недель, после ряда неудачных попыток добиться хоть какого-то порядка и относительной тишины, он махнул рукой. Он понял, что оказался не тем человеком не на том месте, и решил, что с природой лучше не спорить. Отстраненным взглядом он видел себя сидящим за кафедрой и мысленно формулирующим убедительное заявление об увольнении, между тем как класс продолжал жить собственной жизнью.

Ингве разносил газеты и работал мойщиком в Стокгольме, но по нему не скажешь, чтобы его это сильно мучило. Ингве всегда держится молодцом. В жизни он — типичный победитель.

Эвен продавал телефоны. Об этом он никогда не говорит.

Мартин проходил альтернативную службу в университете. Долгих шестнадцать месяцев он переписывал бумаги и пил кофе. После этого он так скис, был так вымотан, что уже не знал, на каком он свете, и даже подумывал подать иск о компенсации. У него было такое чувство, что кто-то обязан за это раскошелиться. А кроме того, он чистил пескоструем стены в четырехквартирных домах в Отилиенборге в Тронхейме, это летом-то да в защитном костюме, да на солнцепеке, пачкотня такая, что и сравнить не с чем. Песок забивался повсюду и беспокоил еще недели спустя.

Руар прикреплял наклейки на мешочки с надписью «содержит грецкие орехи», наклеил их миллион на различные изделия Нидарской шоколадной фабрики. Кто-то забыл упомянуть про орехи в товарной декларации, и если бы от них заболел страдающий аллергией ребенок, например в семье адвоката Верховного суда, поднялась бы такая буча, что не обрадуешься.

Я сам тоже проработал несколько горячих деньков в качестве подсобного рабочего по монтажу портальных кранов. У мастера родом с севера, под началом которого я работал, все разговоры вертелись вокруг денег и касались непонятных мне вещей. Как подсобный рабочий я должен был подавать ему тяжеленные металлические пружины и другие вещи, какие ему могли потребоваться, забирался на качающиеся леса на восьмиметровой высоте. Иногда к мастеру заглядывали другие мастера и вели свои непонятные беседы. Запертый в громадном ангаре, я должен был слушать их вульгарные замечания, и кончилось тем, что я оттуда ушел.

Победителем стал некий малый, кого мы не знали, но с ним дружил Руар. Он на лето поступил работать на бойню. Ему велели надеть рабочий комбинезон и послали в подвал, находившийся под самым цехом для забоя скота. В потолке распахнулся люк, и вниз полетели потроха только что убитого быка. Малый должен был собрать потроха и сложить их в какой-то там контейнер. Сверху упали кишки. Еще теплые. Ему надо было смотреть в оба, чтобы они не попадали ему на голову. Это было похоже на какую-то компьютерную игру. У тебя есть три жизни, и ты должен отбежать с внутренностями, пока тебя не пришибло по башке непрерывно сваливающимися сверху новыми порциями. Заполнив один грузовик, ты получаешь передышку и зарабатываешь бонусные очки, затем все начинается сначала. Если же ты наберешь пятьсот очков, не потеряв ни одной жизни, ты получаешь кучу бонусных очков, а если тебя стукнет по башке три раза, ты вышел из игры.

Так оно было тем летом.

После продолжительного молчания, когда все погрузились в задумчивость и костер уже догорал, Ким заявил, что мы слишком мало поговорили о Дэвиде Бирне. Мартин и Ингве его поддержали. О'кей! Может быть, вы правы. Но ведь вас же никто не останавливает. Не моя задача все время предлагать новые темы. Что вы хотели о нем поведать? Выяснилось, что Ким хотел только напомнить, что Бирн хороший человек. Делал много добра. Надо будет взять это на заметку.

Сегодня опять вернулась чудовищная жара. Ребята работают мало или бастуют. Эгиль пришел в себя. Он стал более вменяемым. Но по-прежнему слаб. Он лежит в тенечке, а другие за ним ухаживают. Он не отказывается от кофе и курит. Хороший знак. По его словам, забравшись в джунгли, он почувствовал себя на грани безумия. Странное было ощущение. Его мучила жажда, было нестерпимо жарко, и голова плохо соображала. Наконец до него дошло, что он куда-то не туда забрел, и тогда он присел, чтобы собраться с силами. Он читал взятую с собой книгу. Сборник стихов Туа Фарсстрем «После ночи, проведенной среди лошадей». Автор — финская поэтесса, получившая впоследствии литературную премию Норвежского совета. Тогда мы этого еще не знали. Но теперь знаем. Страшно хорошие стихи… Тут вдруг Эгиль почувствовал, что эти стихи содержат карту острова Мануае, он встал и пошел, как показывала карта. Понятно, ничего хорошего из этого не могло получиться. В результате он еще больше заблудился в джунглях. Но все равно он твердо и нерушимо верил, что в стихах содержится карта. Он был не в себе, но не сознавал этого. Это было что-то страшное. Стихи могут содержать в себе многое, но они никак не могут быть картой. Теперь-то Эгиль это уразумел.

Я даю Эгилю попить водички и утешаю. Говорю, что с кем, дескать, не бывает! Эгиль говорит, что он хочет домой. С него хватит. Мало того, что он чувствует себя разбитым, у него еще и волдыри на ногах. Волдыри образовались, потому что он расчесал комариные укусы. Если их не обработать, это может очень плохо кончиться, но я смазал ранки бактробаном и говорю ему, что надо поспать. Эгилю кажется, что я не принимаю его всерьез. Если он отрежет себе ногу, тогда мы поймем и начнем относиться к нему по-человечески. Зря мы думаем, что он побоится отрезать себе ногу. Перед безногим открывается море разных возможностей, говорит он. Можно ковылять так, можно опираться на палку, сделать себе протез, научиться водить инвалидную коляску. Жизнь для него на том не кончится. Я говорю ему, что домой нам пока еще собираться рано. Так что давай-ка, мол, выбрось чепуху из головы! И чем скорее, тем лучше.

«Ну, если уж не домой, тогда хотя бы в больницу», — стоит на своем Эгиль. В больнице есть ларек, и туалеты, и холодильник, и девушки, девушки. Правда, с девушками что-то там такое связано, но Эгиль не может вспомнить, что именно. Интересно, а что там в них было такого особенного? Коленки, что ли? Круглые такие, мягкие коленки? Эгиль трогает себя за колени, проверяя, так это или не так. Но, похоже, чувствует, что вроде бы нет, коленки — не то. Должно быть, что-то другое. Вот уже несколько недель мы тут не видели девушек. Как-то непривычно. Вообще такое бывает, только когда война. Эгиль хочет в больницу. На Раротонгу. Если начальник порта Том еще раз заглянет к нам, Эгиль может отправиться с ним, предлагаю я. Эгиль кивает. Он уже воображает себе, как это будет. Он лежит в больнице, и там у него молниеносно закручивается роман с хорошенькой сестричкой — красотка каждый день приносит свежий венок из орхидей и вешает ему на шею, а затем спрашивает, не нужно ли ему чего-нибудь. Когда никто не видит, они целуются и занимаются сексом средь бела дня, когда ее начальство думает, что она натирает ему мазью ногу. Когда их роман обнаруживается, ее переводят на другое отделение, но роман все равно продолжается по пневматической почте. Интимные записочки, вложенные в специальные футлярчики, мчатся по трубопроводу через всю больницу. И конца этому не видно. Сотни писем, полные признаний и неутолимой тоски. Наконец она заходит к нему в палату и, положив ему на лицо подушку, словно шутя, прижимает к его лицу, или же (поскольку в таких случаях всегда происходит одно из двух) они в четыре руки поднимают умывальник, пробивают стену и сбегают, как индейцы, в джунгли и, поселившись там, живут, питаясь дикими плодами и любовью.

Я понял, что Эгиль хочет вернуться домой. Ему нужны цивилизация и привычные условия жизни. Пожив на безлюдном острове, ты начинаешь легче подмечать то хорошее, что есть в обыденной жизни. Дома мы стремимся на необитаемый остров. На необитаемом острове нас тянет домой. Это срабатывает безотказно и точно, как банк. Это — закон. По сравнению с ним закон Ома — детский лепет!

Я спрашиваю Эгиля, о чем он мечтал в Тронхейме.

— О солнце и море, — отвечает Эгиль.

— Ну, вот видишь! — говорю я ему.

Эгиль молча кивает. Он подбирает с земли камешек и лениво бросает в краба-отшельника на пляже.

— Так ему! Пускай получает по заслугам! — говорит Эгиль.

Иногда получаешь облегчение, выплеснув свою агрессию на более слабого. А иногда и это не помогает.

У костра атмосфера сгущается. Мы сидим, вооружившись субботней банкой пива, и над нами витают слова недовысказанной критики и взаимных упреков. Ребята считают, что уже совершенно ясно — решение научных задач экспедиции висит на тонюсеньком волоске. Мою окаменелость с медвежьей ступней они отметают как недостаточное доказательство. Возможно, я и прав, говорят они, но перспектива навсегда связать свое имя с окаменелой медвежьей лапой малопривлекательна. Им хочется чего-нибудь поконкретнее. Чего-нибудь значительного. Твердой, так сказать, валюты. Мы должны найти что-нибудь получше ископаемой окаменелости. Они утверждают, что я рисовал им картину путешествия, полного необычайных событий, после чего Норвегия навсегда воссияет на карте мира. Но до сих пор мы к этому ни на шаг не приблизились, занимаясь пустяками. Мы купаемся, пьем кокосовое молоко. Читаем и играем в волейбол. Ребята уверены, что беда экспедиции в ее руководстве. У экспедиции нет сильного руководителя. Вот что они говорят.

Я поражен их критикой, и мне обидно. Возможно, они и правы, что никому из нас по возвращении на родину не достанутся лавры героя. По крайней мере, если исходить из нынешнего положения дел. Но я не считаю, что следует впадать в панику. Мы же еще не собираемся уезжать! А кто, спрашивается, занимается ерундой? Только не я. Зачем же на меня тыкать пальцем! Да, у меня тоже случались часы затишья, но я-то, во всяком случае, пытался пробовать себя в различных областях. Я пытался. И требую это признать. А если ребята чувствуют, что ленились, и теперь хотят свалить вину на меня, то, по-моему, так поступать стыдно, и я от них такого не ожидал. Воля ваша, если хотите себя проявить, давайте старайтесь, никто вам не запрещает. Я буду только рад, если кто-то из нас набредет на великое открытие. И неважно, кто это будет. Все вместе мы должны поддерживать друг друга. Дружными усилиями. Так было задумано с самого начала. Мой мирный и рассудительный тон успокоил разбушевавшиеся страсти. Поговорить по-хорошему — значит, сделать первый шаг к изменениям, говорю я с высоты своей умудренности. И повторяю, что я прекрасно понимаю, что их беспокоит, и согласен, что с этим надо что-то делать, но не признаю, что наши дела обстоят так уж плохо. Кроме того, медвежья лапа достаточно убедительное доказательство и вызовет в определенных кругах несомненный интерес, говорю я. Нельзя, конечно, ожидать, что ее сумеют по достоинству оценить непосвященные, зато в ученых кругах она вызовет ажиотаж, а именно в этих кругах пишется история. Возможно, мы прославимся и не сразу, но постепенно слава нас догонит. Наша экспедиция протекает удачно, говорю я ребятам. Возможно, что тут я чуточку покривил душой, однако руководитель иногда вынужден жертвовать правдой во имя товарищеских отношений. В самые хорошие минуты я чувствую, что над нами витает дух Хейердала, он здесь, рядом и, наблюдая за нами, ободряюще кивает. Самыми сильными впечатлениями, под стать Хейердалу, были до сих пор переправа на лодке через коралловый риф, встреча в лагуне с муреной, дожди и находка окаменелой медвежьей ступни. Тут сам Хейердал не мог бы справиться лучше нашего. В других случаях мы, по моему ощущению, опирались на более зыбкую почву, казались беспомощными и растерянными, и у нас было мало надежды на великие открытия, а мои достижения по О-циклу можно не считать ни во что. Это в тяжелые минуты.

— Дух Хейердала — что-то уж слишком расплывчатое. Что ты под ним подразумеваешь? — спрашивает Ким.

— Это трудно передать словами, — отвечаю я. — Ну, например, нерушимое товарищество, твердая вера в свою цель, любознательность и стойкость. И дружба всех людей.

Эгиль говорит, что от любознательности его почему-то с души воротит. У всякой любознательности должны быть разумные границы. Мир, действительно, увлекателен и разнообразен и все такое прочее, но, подивившись на него какое-то время, надо заняться чем-то реальным. Всю жизнь только и быть открытым для нового и удивляться ему кажется ненормальным. С какого-то момента нужно наконец принять вещи такими, какие они есть, и тратить свою энергию на конкретные действия. И раз уж он взял слово, то хочет нам предложить повернуть наши исследования в русло наук гуманитарных. Он считает, что мы понапрасну тратим силы, когда ищем в природе сами не зная чего. Так мы предстанем перед будущим в роли дилетантов. А судить о нас станут в будущем. И поскольку основа у нас в гуманитарных науках, надо проводить эксперименты, соответствующие нашим знаниям. Я возражаю, мне кажется, было бы печально отказаться от мысли об основополагающих открытиях. Свернув с пути квантитативных методов исследования, ты тотчас же оказываешься на минном поле. Я бы предпочел выложить на стол цифры и неопровержимые факты, которые каждый желающий может перепроверить. Но в то же время я вижу, что Эгиль в чем-то прав. И я говорю:

— Ну, положим. И что же ты конкретно имеешь в виду?

Эгиль не уточнил. Он говорит, что должен подумать.

Я говорю, что пока никто не предложит ничего лучшего, мы будем двигаться в прежнем направлении, но хотелось бы увеличить интенсивность. И тут я напоминаю ребятам о тех амбициозных планах, которые они подавали мне в письменном виде перед отъездом.

Это служит сигналом для самокритических высказываний, обещающих вылиться в слова благодарности за дружескую поддержку. Завтра они примутся за дело. Тут Кима совсем занесло, и он предлагает проводить ежеутренние летучки. Так принято на различных предприятиях. Как он читал, такие летучки очень полезны и эффективны. Кроме того, он предлагает завести специальную тетрадь, брать все на карандаш и широко распространять информацию. К счастью, его предложение отвергается из-за явной несообразности. Ежедневные летучки с отчетом обо всей имеющейся информации в тридцатишестиградусную жару на коралловом атолле, где никто не отвлекается на деловые встречи и где тишину не нарушают телефонные звонки, — идея совсем уж безумная и за уши притянутая. Очевидная глупость.

Активный день. Прямо за завтраком я выдвигаю план, чтобы мы крепче сплотились и работа шла дружнее. Мне так неприятно, когда мы ссоримся, говорю я под свежим впечатлением вчерашнего разговора. Поэтому я придумал нововведение, которое называю Организацией позитивной среды, или ОПС. Мы ежедневно будем собираться на краткую беседу, и каждый сможет свободно высказаться, чем он доволен или недоволен, поделиться сам, что у него наболело, будь то любой пустяк или что-нибудь важное. Затем я отправляю ребят на исследовательские задания с тем, чтобы еще до полудня получить от них отчет о проделанной работе.

Разговор ведется о том, почему мы так безразличны к политической жизни. Ведь мы не холодны и не равнодушны. Отнюдь нет! Большинство из нас — парни горячие и любвеобильные. Да вот уж больно легко видеть насквозь тех, кто нами правит. Ими движет либо глупость, либо какие-то замещающие мотивы. Нигде не чувствуется божьей искры, и всегда выходит что-то не так. Кроме того, у многих из нас родители, в нашем детстве, были политически ангажированными людьми. Тогда это было распространенным явлением. Все только и говорили о политике. Некоторых из нас еще в колясочке возили на первомайские демонстрации. Вероятно, это оказало обратное действие. В четырнадцать лет я посещал политкружок социалистической молодежи, но продержался там еще меньше, чем в бойскаутах. Мы сидели за столами и вычерчивали какую-то пирамиду, бог знает, как она там называется, где в самом низу пролетарии, а буржуазия и духовенство на вершине, и вокруг красуются средства производства. И у меня была возлюбленная из семьи еще более радикальной, чем мои родители. Она посещала подпольные собрания, где у всех детей были подпольные клички. Понятно, что долго такое невозможно выдержать. Надоедает до предела. В особенности если ты живешь в такой стране, где в общем-то все неплохо, а различия между людьми, в сущности, не так уж и велики. Да еще учтем, что в наше время некоторые идеологии сильно поистрепались. На нашей памяти, например, было несколько крупных войн, а в социалистических проектах Советского Союза, Китая и кое-каких других стран обнаружились существенные изъяны.

К тому времени, когда мы родились, создавалось такое впечатление, что мир уже окончательно устроен. Он нам не принадлежит. Не мы его строили. Единственное, что осталось на нашу долю, — поддерживать мир в порядке и, когда надо, ремонтировать. Мы родились в условиях объекта, не требующего ничего, кроме косметического ремонта. Много ли тут увлекательного? Наши действия ничего не убавят и не прибавят. Давно всем известно, как человек относится к вещам, которые ему легко достались, и к тем, о которых он мечтал, долго копил деньги и лишь потом смог их купить.

Подростками мы слушали не столько музыку, утверждавшую, что мы — сила, способная что-то изменить (The times they are a'changing),[48] сколько твердившую, что все на свете не имеет смысла, кругом все плохо, общество катится в тартарары, а единственное, что нам остается, — это пребывать бессильными зрителями происходящего (I was looking for а job and then I found a job, and heaven knows I'm miserable now).[49] Мы слушали «Bauhaus» («Bela Lugosi's Dead») и «Joy Division» («Love will tear us apart»), и «The Cure», и «The Smiths», и «New Order» — группы, в которых музыканты пели о безнадежности, усталости, депрессии и страданиях при такой вялости, когда даже не хватает энергии покончить с собой. Лидер «Joy Division» однажды собрался с силами, сделал это, и тогда друзья-музыканты стали приходить к нему на кладбище в годовщину его смерти. Это было время упаднических настроений. Музыка отражала упаднические настроения общества и находила отклик у тех из нас, кому тоже жилось не слишком легко. Похоже, тогда многим вообще было не до веселья. Может, молодежь всегда такова, не знаю, но в наше время довольно часто родители расходились. Наверное, на то были свои причины, но и последствия не заставили себя ждать. Теперь стало нормой, что любовные союзы заключаются не на всю жизнь, и человеческое существование отныне скорее печально, нежели прекрасно. Да, может быть, так оно и есть. Недаром люди все чаще задумываются о том, какая грустная штука жизнь. Такие проблемы нельзя решить, просто сойдя с поезда.

Подобные ощущения бытуют до сих пор. Человек становится интровертным и начинает заигрывать с буддизмом и сатанизмом, и чем там еще? Ким добавляет, между прочим, что есть такой калифорнийский буддизм, разрешающий пить и трахаться, и курить, и вообще, все, что хочешь, при условии, что делаешь это в просветленном состоянии.

— Ну а как насчет электронных игр? — спрашивает Мартин. — Можно заниматься электронными играми?

— Уверен, что можно, — отвечает Ким.

Олигархия.

Великий политический эксперимент идет полным ходом. Мы рассмотрим все системы, основательно и без дураков. И мы будем бескомпромиссны и откровенны и не будем ничего принимать как должное, на веру. Это тоже из О-цикла. В высшей степени. Это касается нас всех.

Мы решили, что естественно будет начать с того, что, кажется, представляет собой самую древнюю и самую распространенную из всех форм организации общества, а именно с олигархии, то есть власти немногих. Эта форма характеризуется тем, что очень ограниченное число лиц правит массами, которые не имеют возможности контролировать правителей. Очень немногочисленная группа распоряжается всеми остальными. Звучит малоприятно, но, вместо того, чтобы, следуя инстинкту, отвергнуть эту форму, мы решили ее опробовать.

Так мыслят ученые.

Мы решили, что олигархия будет у нас представлена двумя лицами и мы выберем их путем жеребьевки. Все пишут свои имена на листочках бумаги и кладут их в мою кепку. Жребий выпал на Эвена и Руара. Они будут распоряжаться нами целый день.

Итак, мы начинаем.

Первое распоряжение Эвена гласит, что мыть посуду вместо него будет Ким. Ким протестует, но вынужден подчиниться. Спокойно, Ким, таковы условия эксперимента! Критику будешь высказывать после, когда мы будем подводить итоги. А пока делаем так, как скажут Эвен и Руар.

Они — власть, а мы — народ и средства производства. Мии и Туэн тоже средства производства, но мы им этого не говорим.

Эвен и Руар поудобнее укладываются в гамаках, и Руар велит подать ему воды, еды и женщин.

— Нету здесь дамочек, и ты это прекрасно знаешь! — говорит ему Ингве.

Разгневанный Руар требует, чтобы Ингве выпороли, но тут мы вмешиваемся и советуем Руару быть поосторожнее. Ведь, как знать, может быть, завтра он перейдет в разряд производительных средств. Мы долго топчемся вокруг олигархов, натираем их кремом с алоэ-вера, бьем комаров и тому подобное. Наконец Руар замечает, что дела-то стоят. Похоже, никакие ценности не производятся. Он отправляет двоих из нас ловить рыбу, а остальных — на постройку мавзолея, где после смерти будут покоиться его бренные останки. Он говорит, что пускай на это будет затрачено сколько угодно времени, но гробница должна быть великолепной. Спешить особенно некуда, достаточно, если она будет закончена лет через пятьдесят-шестьдесят.

Мы с Эгилем и Мартином недовольно принимаемся копать песок, перебрасываясь шепотом заговорщицкими речами. Мы мечтаем о государственном перевороте, но едва мы успели начать строить планы, как подходит Эвен и говорит, что они с Руаром не чувствуют себя в безопасности, лежа в гамаках. Двоих из нас они решили произвести в воины, мы будем лейб-гвардией и должны стать на часах возле гамаков, чтобы их охранять и в случае чего защищать, желательно не жалея своего живота. Всякое ведь может случиться. Если в массах возникнет недовольство. Итак, Эгиль и Мартин превращаются в воинов, а я остался в качестве единственного раба, занятого тяжелым трудом. Мне это совсем не нравится. Не с кем плести заговоры. Я вынужден пестовать свое возмущение один, на собственный страх и риск. И вот я все копаю и копаю. Тысячи тысяч людей веками трудились вот так. Ради пустячной страницы в истории. В результате был построен ряд замечательных сооружений, но и только.

Когда Ингве и Ким вернулись с рыбой, Руар отдает распоряжения, как ее следует приготовить, и потом они с Эвеном забирают себе лучшие куски, вторые по качеству достаются воинам Эгилю и Мартину, а все прочие довольствуются подливкой да тем, что осталось. Затем нам приказывают продолжать работу, практически на голодный желудок. От солнечного зноя мы чуть не падаем в обморок. В таких условиях рабы долго не выживут. Под охраной своих лейб-гвардейцев олигархи наблюдают за строительством. Они поднимают нас на смех и говорят, что надо мыслить масштабно. Ведь речь идет об их посмертной славе! Я отвечаю, что строить из сухого песка не так-то просто, но тут Эвен и Руар переглядываются с гвардейцами, и Эгиль осведомляется, не желаю ли я получить по морде.

Немного погодя является Мартин и сообщает, что нам с Кимом поручается построить плот, поплавать на нем вокруг острова и подчинить окрестные земли. Остров уже кажется олигархам тесноватым. Они хотят расширить свои владения и обзавестись женщинами, чтобы продолжить свой род и обеспечить продолжение династии. Они также подумывают о том, что надо бы рабам и солдатам тоже дать возможность умножить свой род, и тогда мы станем образцово-показательным обществом, где каждый индивид будет знать свое место и между различными классами будут удобные непроницаемые перегородки. Тут Ингве получает приказание сделать перерыв в земляных работах и позабавить олигархов веселыми историями или занятными шутовскими телодвижениями. Если не сумеешь позабавить, тогда — мой меч, твоя голова с плеч. We are not amused.[50]

На общем обсуждении мы единодушно заключили, что этот день, в смысле О-цикла, очень интересен и поучителен, но мнения не совпали в оценке того, хороша или нехороша олигархическая система правления. Эвен и Руар считают, что все функционировало отлично, а у остальных серьезные сомнения. Эгиль и Мартин сказали, что было тяжело, пока они не превратились в воинов, а потом стало гораздо лучше. Ким, Ингве и я высказались в том смысле, что весь день прошел бездарно и олигархическая форма правления как система — дрянь и ни к черту не годится.

Апартеид.

Мы продолжаем начатое вчера. Испытываем другую форму правления, которая по сути тоже представляет собой власть кучки людей; никто из нас в нее в общем-то и не верит, но поскольку о ней было много толков в нашем детстве, мы не можем удержаться, чтобы не попробовать самим, что это такое. Всем нам близка песня «Free Nelson Mandela!».[51] Под нее мы танцевали, целовались под нее, зажигали свои зажигалки, когда Питер Гэбриэл пел о Стивене Бико, а теперь нам интересно узнать, что же это было.

Мы с Мартином теперь белое меньшинство, распоряжающееся 87 процентами природных ресурсов, остальные, включая Мии и Туэна, — черное большинство. Мы вышвыриваем их из лагеря и принимаем закон об обязательных удостоверениях личности, которые они обязаны предъявлять нам по первому требованию. Они не имеют права выходить на улицу после наступления темноты. О праве голоса и образовании не может быть и речи. Сексуальные связи между белыми и черными считаются вне закона. Они должны держаться на расстоянии не менее ста метров от лагеря, а находиться ближе могут только в том случае, если исполняют для нас какую-то работу. Любые организации, разумеется, запрещены. До нас, кажется, дошли слухи, что рано утром была организована партия под названием «Национальный конгресс Мануае» (НКМ), и этого было достаточно, чтобы мы приняли жесткие меры, выдворив Эгиля, предполагаемого лидера партии, на камень среди лагуны, неподалеку от мурен. Он в бессрочном изгнании. А мы в любой момент готовы произвести новые аресты. Имеют место отдельные инциденты превышения полномочий со стороны правящего меньшинства. Так, например, недавно Мартин пнул по лодыжке Ингве. Ингве получил по заслугам, так как пытался набрать из колодца воды. Я написал плакат и выставил его на пляже. На нем нарисованы две стрелки. На одной надпись «Europeans only»,[52] на другой — «Coloureds only».[53] Естественно, мы с Мартином забрали лучшую часть пляжа себе. Черным нужно довольствоваться каменистым участком к западу от лагеря. Однако у них хватает других дел, так что загорать некогда. Так, в настоящий момент они копают ирригационный канал, тянущийся через весь остров, причем мы велели им заодно поискать, нет ли там алмазов. Вечером мы осмотрим их тела, чтобы проверить, не пытаются ли они утаить и незаконно вынести несколько камушков.

Они трусливы, ленивы и безобразны. Нам с Мартином кажется, что они напоминают мартышек, и потому будет правильно, если их жизнь отделится от нас и мы останемся каждый сам по себе. Лет через тридцать, то есть когда мы и Эгиль уже состаримся, мы подумаем о том, чтобы выпустить его и разрешить его партию, а может быть, даже и согласимся на свободные выборы и тем самым огребем по Нобелевской премии на брата. А до тех пор пускай нам другие прислуживают, а мы будем себе развлекаться серфингом, ни о чем таком не задумываясь.

Собравшись вокруг костра, мы ведем разговоры. Каждый делится тем, каково ему было и что он при этом чувствовал. Бессилие и безнадежность — эти слова раздаются со всех сторон. Несколько человек упоминают о том, что этот эксперимент выматывает силы. Лучше было бы расслабиться, поиграть во что-нибудь и вообще поменьше работать.

Эгиль считает, что пора бы кончать с нашей затеей. Не забывайте, мол, что мы и так проделали немалую работу, говорит он. В будущем нам скажут «спасибо». Вот, например, сегодня мы выяснили, что система апартеида ни у кого не вызывает восторга.

— Это я и без того знал! — говорит Мартин.

— Ну, так теперь ты это будешь знать еще лучше, — говорю я.

Признав, что этот мир довольно паршивое место, мы отправились спать.

Абсолютизм.

Для такой формы правления характерна крайняя, по сути неограниченная, концентрация власти в руках одного лица. Звучит не слишком-то привлекательно, но мы решили следовать условиям, заданным в рамках эксперимента, и испробовать эту форму, прежде чем делать окончательный вывод.

Существует два вида абсолютизма. Одна называется просто абсолютизм, а другая — просвещенный абсолютизм. Мы договорились испробовать обе. Решили, что до обеда у нас будет просто абсолютизм, а после обеда начнется просвещенный. Но сперва нужно подыскать правителя. Я спрашиваю, будут ли добровольцы, и все поднимают руку.

— Это несерьезно, ребята! — говорю я им.

Но руки снова поднимаются, никто не желает уступать, приходится мне выбирать с помощью считалки: элле-мелле посидели, два в ведре, два в воде, снип-снап-туды-сюды, вылетаешь ты… Повторяем это пять или шесть раз, прежде чем наконец правителем остался Ингве. Он потирает руки, и по блеску в его глазах мы сразу чувствуем, что он уже коррумпирован до мозга костей.

Первым долгом он заставляет нас таскать себя по острову, пока обозревает свои державные владения. Примерно час мы таскали его туда и сюда, время от времени давая ему окунуть в воду ноги и поднося ему очищенные от скорлупы кокосы.

Потом Ингве пожелал посидеть на импровизированном троне и чтобы народ его приветствовал. Мы дефилируем перед ним, изо всей мочи крича, что он самый лучший и самый главный. Когда мы проголодались и стали жаловаться, что у нас нет хлеба, Ингве, ухмыляясь жирными губами, заявил, чтобы мы вместо хлеба кушали пирожные. А затем были устроены цирковые представления. Ингве требует, чтобы мы боролись друг с другом пред его очами до победного конца. Идущие на смерть приветствуют тебя! Начинают Эвен и Мартин. Силы у них примерно равные, Ингве заскучал и объявил ничью. Следующими он выбирает Эгиля и меня. С нами зрелище обещает быть захватывающим, поскольку я крупный, а Эгиль маленький. У него такие тоненькие запястья, что, как посмотришь, трудно удержаться от смеха. Так и вышло: мне ничего не стоило побороть Эгиля, и тогда Ингве требует, чтобы я его прикончил, иначе он велит бросить меня на съедение муренам. Дилемма! К счастью, нас выручает гонг. Время обеда. Конец самодержавному правлению Ингве.

У костра мы приходим к заключению, что абсолютизм так же неинтересен и в нем так же мало толку, как в олигархии и апартеиде. Даже Ингве это понял, хотя ему выпало насладиться всеми прелестями абсолютной власти. Зато в просвещенном абсолютизме есть много хорошего. Разумеется, все зависит от личности монарха и его просвещенности. В самом удачном варианте это одна из наиболее разумных форм правления. Она не так уж сильно отличается от тех условий, которые царили на острове до того, как мы приступили к экспериментам. Мне самому кажется, что я управлял всеми твердой и просвещенной рукой, хотя и не называл себя монархом. С меня хватит быть руководителем экспедиции. Выше я не стремлюсь.

Консерватизм.

В гимназии Эвен получил наивысшую оценку на экзамене по истории политических идей. Ему досталась тема «консерватизм». Так что он обладает необходимой квалификацией для руководства этой частью эксперимента.

— Консерватизм, — начинает он бойко, как на уроке, — исходит из уважительного отношения к традиции, к мудрости, заключенной в знаниях, которые несут в себе традиционное мышление и вера, нравы и обычаи, законы и общественное устройство. Короче говоря, главная мысль тут сводится к тому, что раз все это есть и так давно существует, значит, это должно быть хорошо и правильно. Консерваторы очень трепетно относятся к основополагающим ценностям. Им нравится думать, что общество держится на религии и тому подобных солидных основах, и хотят, чтобы оставалось так и впредь. Реформы нужно вводить постепенно и осторожно. Нет в консерваторах огонька. Все новое они принимают скептически. Они любят говорить, что «изменять нужно для сохранения». Развиваться общество должно ровно и стабильно. И они за то, чтобы иметь сильное государство, которое активно вмешивалось бы в экономику. Они не хотят отпускать поводья и предоставлять неограниченную свободу, но государство не должно брать на себя те задачи, которые с успехом могут выполнить другие, например уборку мусора. В том, что касается отношения к социальному обеспечению, консерватизм близок к социализму, но в том, что касается права собственности и частной инициативы, он ближе к либерализму. Высшая ценность — личная свобода, но истинная свобода (что бы там под ней ни понимали) предполагает ответственность и внутреннюю дисциплину каждого отдельного лица. Главным средством предотвращения злоупотреблений консерваторы полагают разделение властей и децентрализацию. Для того чтобы человек был свободным, власть должна быть разделена.

— Молодец, Эвен! Высший балл!

Так как же нам создать консервативное общество у нас на острове?

Эвен считает, что это проще простого.

— Например, вы будете государством, — говорит он, указывая на Руара и Кима.

Эвен считает, что если государство представляют двое, власть достаточно разделена, а если Ким, например, будет находиться на другом конце острова, то вот вам и децентрализация. Эгиль же будет представлять рыночные силы, Ингве — Церковь, а мы, остальные, окажемся свободными индивидами. Дальше пускай все идет само собой. Всего и делов-то! Мы будем просто охранять существующее положение вещей и можем ощущать себя свободными и нравственными гражданами.

Спустя довольно долгое время, после того, как мы уже давно пообедали и разожгли костер, притащился Ким. Он голоден и говорит, что за всю жизнь у него не было более скучного дня, чем сегодня. Он все время просидел на камушке, изображая децентрализованную часть государства. Ничего не совершалось, и он весь день только и думал о девушках. Дородных, дородных девушках.

Консерватизм оказался слишком скучным, чтобы мы могли отнестись к нему всерьез. Нет, это — не для нас! Очевидно, консерватизм лучше всего годится для тех добропорядочных христианских юношей, которые собираются пойти по стопам своих отцов и стать адвокатами Верховного суда.

Коммунизм.

Мы погружаемся в эксперимент после того, как Эгиль и осознавший свои интересы передовой отряд рабочего класса, совершив революцию, установили диктатуру пролетариата. Все средства производства стали общими. Идея теперь в том, что могучее чувство товарищества воспрепятствует появлению алчности и эгоизма. Общество стало бесклассовым. Мы должны трудиться по способностям и получать по потребностям. На словах — это идеально.

Эгиль возглавляет коммунистическую партию, членами которой являются все, кроме Кима. Ким представляет оппозиционную интеллигенцию, он сидит в джунглях с кляпом во рту. Ингве — правая рука Эгиля. Все вместе мы выходим в лагуну ловить рыбу. Мы загоняем рыбу в сети и чувствуем крепкую спайку. Мартин делает цифровой камерой групповой снимок и вводит его в компьютер. Мы похожи на идеальное маленькое сообщество, где не существует никаких конфликтов и трений. Ингве держит в руке крупную рыбину, а перед нами на берегу лежит еще много всякой рыбы. Едва Эгиль увидел снимок, как революция начала пожирать своих детей. Он болезненно реагирует на то, что рыбину держит не он, а Ингве. Между прочим, это же все-таки он, Эгиль, наш вождь! И он обвиняет Ингве в лизоблюдстве и в том, что тот в душе мечтает вернуться к классовому обществу. Ингве-де реакционер собачий и выпячивает свою личность. А его вечные восторги по поводу Гвинет Пэлтроу доказывают, что у Ингве отсутствует скромность и он сам страдает звездной болезнью. Так утверждает Эгиль.

Через полчаса фотография выглядела уже совершенно иначе. Мартин обработал ее с помощью специальной компьютерной программы. Ингве со снимка исчез. Его стерли. Рыбину держит Эгиль, теперь она стала вдвое крупнее, причем выглядит Эгиль гораздо лучше, чем в жизни. Ингве с кляпом во рту валяется в джунглях рядом с Кимом. Он выведен из игры. Эгиль уже подумывает организовать на втором острове трудовой лагерь.

Я скептически смотрю на правление Эгиля и высказываю свои мысли Эвену. Вскоре я тоже лежу рядом с Кимом и Ингве, связанный и с затычкой во рту. Эвен настучал на меня. На меня донес родной брат! Такой вот неожиданный поворот! Не осталось никаких возможностей высказывать критику. Внезапно все стал единолично решать Эгиль. Но так мы не договаривались. Как-то само собой так получилось.

И вот Эгиль сидит и пишет свой манифест, а Мартин тем временем стирает меня на фотографии, а Руар пытается добывать железо. Железо — важный элемент пятилетнего плана экономического развития, составленного Эгилем. Часть пойдет на производство оружия, часть — на экспорт.

Эвен собирает все книги и готовит большой костер. Здесь все будут читать только политически правильную литературу. Эгиль планирует сам ее написать, как только выдастся свободная минутка.

Мии обеими руками вцепился в «Библейский код», но Эвен безжалостно вырывает у него книгу. Буржуазные книжки о каких-то там «библейских кодах» нам тут совершенно не нужны, говорит Эвен.

Руар взял кинокамеру Кима и снимает фильм про детскую коляску, которая катится с лестницы. Он выстроил маленькую модель этой лестницы из песка. Затем он смонтирует отснятый материал диалектическим методом, говорит Руар. Вся смысловая нагрузка будет выражена в монтаже. Руар развивает целую теорию на этот счет, и Эгиль ее санкционирует. Когда фильм будет готов, он расскажет, как революция освободила всех порабощенных и что она никак не могла бы совершиться без Эгиля.

Эгиль изготавливает листовку, в которой написано, что условия на соседнем острове гораздо хуже, чем здесь. Там нет воды, а рыба в той части лагуны водится мелкая и водяниста на вкус.

Под вечер развернулось судилище, где судили нас с Кимом. Эгиль читает нам нотацию о том, как ничтожно значение индивида и как велика роль государства. Нас осуждают как никчемных изменников родины и сообщают, что если мы, проявив самокритичность, признаем свою вину, нам будет сохранена жизнь и мы сможем искупить свою вину честным трудом до конца своей жизни.

Мы подводим итоги и пытаемся точно определить, отчего же все пошло не так. Сначала ведь система казалась превосходной. Все могли развивать свои способности, трудясь на благо сообщества. А кончилось все полным провалом, жить стало невозможно, и не осталось никакой свободы. Кто-то получил привилегии, а кого-то повязали и запихали в джунгли. Ведь по идее все должно было получиться совсем иначе.

Эгиль считает, что тут трудно дать толковый ответ. Он страшно обозлился, когда Ингве выдвинулся, как будто был лучше и умнее его самого. И он не выдержал. Причина, скорее всего, в чувствах. Ингве просит Эгиля уточнить, но тот не смог ничего добавить.

Похоже, что Эгилю так и не удалось отказаться от своей индивидуальности, чего он требовал от всех остальных. Очевидно, здесь какая-то неувязка. Если руководитель партии считает себя лучше других, то неизбежно должны возникнуть проблемы. У меня осталась обида на Эвена: он меня предал, и я об этом рассказываю. Но Эвен говорит, что был вынужден донести на меня. Я же критиковал систему с деструктивных позиций, причем в самый неподходящий момент, в начале пути. Само собой понятно, что любая система переживает ряд детских болезней, говорит Эвен. Когда он доносил на меня, у него было такое чувство, что он поступает правильно. Ведь государство — это все, а родственные связи — ничто. Сейчас ему самому все кажется странным, но из песни слова не выкинешь, что было, то было.

Ингве говорит, что нам надо разобраться, что же такое произошло. Иначе все может повториться. Мы еще битый час перебирали случившееся и так, и этак, но все равно не сумели установить причину. Почему коммунистический проект не сработал на Мануае согласно теории?

Единственное, в чем остался убежден Эгиль, — намерения были самые благородные. В чем он нас и уверяет.

Мы не знаем, почему все получилось так, как получилось. Иными словами, это может повториться. Когда угодно.

Капитализм и рыночный либерализм.

Возможно, это и не политическая система, говорит Эгиль, но для чистоты эксперимента мы должны испытать и такую модель. В конце концов, это одна из ведущих мировых моделей организации экономики. А экономика и есть политика. Утверждать иное было бы нелепо!

Мы составляем список своих производственных средств и распределяем их по жребию. Эвену достается лодка и снаряжение для подводного плавания, Киму — рыбачьи сети, Ингве — кухонное оборудование и колодец, Руару — орудия и инструменты, Мартину — палатка со всеми матрасами и спальными мешками, Эгилю — все кокосовые пальмы, а мне — компьютер и спутниковый телефон.

С этого момента начинается жестокая битва, в которой каждый старается получить в обмен товары и услуги. Эвен и Ким проявляют дальновидность и очень скоро проводят слияние своих капиталов. Тем самым они занимают командные позиции в области использования природных ресурсов лагуны. Любой волен ловить рыбу, но Эвен и Ким владеют лучшим оборудованием, и в скором времени им удается поставить конкурентов на колени. Прежде чем мы успели договориться о плане кампании, они уже сплавали в лагуну. Наловили рыбы, а теперь стоят на пляже и торгуют уловом, заламывая бессовестные цены. Эгиль предлагает организовать службу надзора, которая препятствовала бы образованию картелей, но никто и слышать не хочет о таких коммунистических идеях.

Я ужасно недоволен, что не располагаю ничем, кроме компьютера и спутникового телефона. Ведь как-никак эта система основана на предложении и спросе, и пока никому не потребуется позвонить или обработать информацию, я обречен на банкротство и разорение. А вот Эгиль у нас — кокосовый король и может вести привольную и беззаботную жизнь! Кокосовые орехи — ресурс возобновляемый. Эгиль может бесконечно долго существовать на доходы от своего состояния только потому, что ему повезло вытянуть хороший жребий! Спустя несколько часов выяснилось, что самой привлекательной валютой являются рыба, питьевая вода и кокосовые орехи. У Мартина сплошь дефицитный бюджет. Пока не польет дождь и не похолодает, у него не будет сбыта. И, несмотря на то что эксперимент продлится только до вечера, он, проголодавшись, все же предпочел продать палатку, спальные мешки и матрасы за жалкую кучку рыбы. Продав все, он решил, что свободен и сможет протянуть какое-то время на своем рыбном капитале. Съев рыбу, он растерялся, не зная, что же делать дальше. Пришлось ему отправиться на поиски работы. Руар обменял свою собственность на десять литров воды, которую купил у Ингве. И тут вдруг оказалось, что Ким, Эвен и Ингве завладели большей частью производственных средств. Ситуация складывалась крайне неблагоприятная! Цены взлетели до небес. Никто не может их остановить. Да и почему бы владельцам не требовать максимальную цену за свои товары? Так поступают все люди во всем мире! Если ты будешь продавать товар ниже его стоимости, на тебя посмотрят как на дурачка.

У тех из нас, кто не имеет доступа к воде, кокосовым орехам или рыбе, нет ни одного шанса. Нам остается рассчитывать только на благотворительную помощь и милостыню. Богачи ведут жизнь, о которой мы, прочие, можем только мечтать. Но тут у меня родилась идея. Я открываю интернетную порнолавку. За колоссальную плату я сдаю в аренду компьютер и спутниковый телефон, благодаря чему можно смотреть по интернету порно. Эгиль не мог устоять против такого искушения. Он предлагает мне половину кокосовых пальм острова за получасовой интернет-сеанс. Надо же мне было именно здесь напасть на такую гениальную нишу на рынке услуг! Резвые парни на необитаемом острове! Что можно придумать лучшего, чем предложить им порно? Мое экономическое будущее обеспечено!

К вечеру мы с Эвеном, Кимом и Ингве решили слиться. Мы образовали гигантскую компанию, которая торгует всем, начиная от продуктов питания до развлечений. Эгиль резко дистанцировался от нас, но, когда мы ему пообещали место начальника сетевой порнолавки, он продал нам остаток пальм, можно сказать, задаром. Мартин и Руар потерпели сокрушительный крах. Они организовали объединение разорившихся предпринимателей, но мы их даже слушать отказываемся. Мы предпочли заткнуть им рты, предоставив приличную работу с возможностью профессионального роста через несколько лет. Они же не представляют для нас опасности! Поэтому мы вполне можем поступить с ними по-доброму. Ведь тут у нас такая глухая провинция, где все друг друга знают. И мы знаем, чего от них можно ожидать.

К наступлению темноты на острове осталась только одна компания. Она развивается в сторону превращения в мультинациональное и могущественное объединение. В компании хорошо поставлена забота о служащих, но к прочим она безжалостна. Компании принадлежит все, она во всем имеет решающий голос и не встречает нигде никакого сопротивления.

Подобно ряду других систем, которые мы опробовали, свободные рыночные силы лучше всего функционируют в пользу тех, кто стоит наверху. Слабость системы заключается в том, что твое будущее, главным образом, зависит от того, какой ты вытянешь билетик. С этой точки зрения она ужасно несправедлива. С другой стороны, ты всегда можешь выбраться наверх, если у тебя возникнет уникальная идея. Но не всем суждено напасть на такую идею. Как следствие, в этом обществе велико неравенство. Когда кто-то богатеет, кому-то суждено обеднеть. Это — правило. Вдобавок эта система побуждает к беспринципности и безнравственности. Охота раздавить другого очень сильна и у некоторых превращается в манию. Эвен и Ким признают, что именно это руководило их действиями. Им хотелось добиться нашего унижения и разорения. Эгиль никак не может оправиться после того, как спустил все до нитки, только чтобы посмотреть порно. Он пожертвовал всем, чтобы полчаса полюбоваться на ляжки, груди и попки. Он обвиняет меня, что я вызвал у него искусственную потребность.

— Искусственную так искусственную! — говорю я. Выбор ведь был за ним.

Эгиль возражает, что реально у него не было выбора. Само предложение стало разрушительным фактором. Это против всех правил. Если бы эксперимент продолжился, он бы привлек меня к суду и потребовал назад свои кокосовые пальмы. Он считает, что выиграл бы дело.

— In your dreams,[55] — говорю я.

Мы завершаем этот вечер просмотром двух фильмов подряд. Ким считает их самыми замечательными, какие только есть. Посмотреть фильм, вынырнуть из него обалделым и переполненным впечатлениями и тотчас же окунуться в следующий, не успев толком переварить предыдущий.

Что может быть лучше?!

Сперва Ингве уверенным тоном вводит нас в историю Ханны и ее сестер в фильме Вуди Аллена. Хорошая вещь! Мы изголодались по городской атмосфере, а фильм пропитан ею насквозь. Майкл Кейн женат на Ханне, но влюблен в ее сестру Ли. Раньше на Ханне был женат Вуди Аллен. Третья сестра, Холли, бестолковая девица. А Вуди Аллен думает, что у него опухоль мозга. Ли сходится с Максом фон Зюдовом, бескомпромиссным художником, он мрачно смотрит на жизнь, и в его уста вложена самая умная реплика фильма, которую Ингве — только представьте себе! — воспроизводит дословно на языке оригинала: «If Christ came back and saw those guys on TV hustling in his name, he'd never stop throwing up».[56] К финалу находят друг друга Вуди Аллен и Холли, она, кстати, делает открытие, что она, оказывается, не актриса, а драматург, а Майкл Кейн и Ханна остаются вместе, а Ли уходит от Макса к студенту, с которым познакомилась в университете.

Второй фильм мы принимаем не без сопротивления, но Ингве решил за нас. Это «Метрополис» Фрица Ланга, немой фильм 1926 года. Зрители встретили Ингве недовольным гудением, но он объявил, что нельзя же ограничивать кинопрокат на острове только современными фильмами. Для того чтобы получить широкое представление об истории кино, нельзя пропустить эту жемчужину критического реализма, где рабочие живут в модернистском подземном городе, но безумный изобретатель создает злую копию Марии, и с этого пошло и закрутилось. Фильм слишком длинный, и я даже вздремнул. Я безнадежен!

Социализм.

— У социализма разные лица, — говорит Эгиль, — но, по сути, он всегда останется теорией борьбы в том смысле, что порождается недовольством и выступает с требованием изменить существующую власть. Коммунизм — одна из форм социализма, но это мы уже проходили. Мы знаем, как там было. Существует ряд форм социализма, и у каждой бесчисленные оттенки и вариации, но все они стремятся к установлению бесклассового общества, где царят отношения товарищества и взаимопомощи. Главные направления из тех, что мы еще не испытывали, это социал-демократия и анархия.

Мы устали и раскисли, но чтобы вынести какой-то урок из проведенного эксперимента, необходимо его всесторонне обсудить. Это нам прочно внушили смолоду. Сперва сделать что-то, потом обсудить. Понять. Оценить. Главное — понять. И потом оценить. И всегда в такой последовательности. Тогда все нормально.

Итак, мы на опыте познакомились с семью-восемью типами правления, и у нас должно хватить выучки для обоснованных выводов. Эвен говорит, что, по его мнению, в ряде систем есть положительные стороны, но, почему что-то там не срабатывает, сказать трудно. Есть разница между теорией и практикой, говорит он. Если бы мир был абстрактным, все было бы гораздо проще. Но в действительности это не так. И в этом-то загвоздка. Мир существует непрерывно в пространстве и времени, и проблемы так сложно переплетаются, что трудно учесть все сразу в единой теории. Всегда останется что-то, о чем никто не подумал. А те, кто находится у власти, зачастую отличаются слепотой и эгоизмом. Похоже, это наша общечеловеческая черта. Эвен отказывается делать какой-то выбор. Он молод и настроен релятивистски. Эвен считает, что одним годятся одни системы, другим — другие. Это всегда будет зависеть от обстоятельств, среды, унаследованных традиций.

— Наследие и среда, — говорит Эвен.

Ким склоняется в пользу социализма в той или иной форме. Неавторитарный социализм — вот что было бы лучше всего, говорит он. Другими словами, анархизм или социал-демократия. В анархизме слишком много самонадеянности, а социал-демократия слишком уж предсказуема. Кроме того, Ким не верит, что все люди равны. Равные исходные условия — это хорошо, но нужно поддерживать и тех, кто отличается от других, как в положительную, так и в отрицательную сторону. Так, ему кажется, что ему самому в школе могли бы оказать и побольше поддержки. Ему очень обидно, что ему никто не помог. Теперь вот он стал художником и вынужден потуже затягивать пояс. Если бы его в детстве как следует поддержали, у него, вероятно, были бы другие идеалы, он стал бы проще, получил бы толковое образование, женился бы, нашел работу и имел бы постоянный заработок. А вместо этого он обречен быть художником и критиком системы. Он вынужден рисовать и рисовать. И это его не вдохновляет.

Мартин считает, что лучше всего было бы идти путем просвещенного абсолютизма. По-настоящему просвещенного! Не так себе, средненько, а даже чрезвычайно просвещенного. У абсолютного правителя должно быть высшее образование, разносторонние интересы, кроме того, он должен поездить по свету. И если его к тому же привлекают идеи социализма и он — или, разумеется, она — отличается бескорыстием, тогда, по мнению Мартина, ничего лучшего нельзя и пожелать. Правитель избирается народом, и его — или ее — привилегии не являются наследственными. Исполнив свою работу, правитель вновь обретает статус частного лица. Без всяких там жирных выплат или автомобилей. И дополнительных льгот. Может быть, даже без специального трудоустройства. Здесь гарантия того, что кто-то не выдвинет свою кандидатуру из корыстных побуждений. Просто надо найти чрезвычайно симпатичную личность, сердечного и доброго человека, и попросить его, чтобы он (или она) взялся править по собственному разумению. При таком устройстве можно быть уверенным, что общество постоянно будет изменяться. Если мы выберем человека, который больше всего любит кино, то его усилия будут сфокусированы на кинематографе и у нас будет снято много фильмов, а в следующий раз можно выбрать человека, увлекающегося земледелием и народными преданиями, и тогда в течение нескольких лет все внимание будет обращено на них. Организованный подобным образом просвещенный абсолютизм вызовет неопределенность и нестабильность, но обеспечит надежность и постоянство.

Эгиль сторонник доктрины, чтобы «никто ни к кому не приставал, все бы по-хорошему ладили, а в остальном каждый поступал бы, как захочет». Если бы люди действительно признали эти правила и поняли, на чем они основаны, все получилось бы замечательно, считает он. Работы тут, разумеется, еще непочатый край, но Эгиль убежден, что так будет лучше всего. Но люди должны сами к этому прийти. Он не собирается никого агитировать. Люди получают то, чего они заслуживают. Поймут, значит, прекрасно. А нет, так им же хуже, а Эгилю до лампочки.

Руар говорит, что ему понравилось быть олигархом. А вообще-то последний проект вызвал у него наименьший интерес, все это ему уже надоело. Ему интересно готовить для людей вкусную еду. По-настоящему вкусную. Не абы какую, а исключительно полезную. Вот если это у него получится, он будет рад. А с обществом пускай разбирается кто-нибудь другой. У Руара нет ощущения личной ответственности за все. И нечего свысока смотреть на поваров! Чтобы готовить хорошую еду, надо потратить достаточно времени. Может, целую жизнь. Руар сомневается, чтобы на создание новой политической системы потребовалось столько же времени. Систему можно состряпать за час, самое большее — за день. А вот хороший обед нужно продумывать годами. Руар нашел свое место. Он высказался, и все.

Ингве — коммунист. Твердокаменный. Он верит, что это — единственно справедливая система, и отметает любую критику, утверждая, что мир еще просто не видел ни одной по-настоящему функционирующей коммунистической системы. Но она еще появится, появится! И что же он собирается предпринять, чтобы ускорить ее появление? Ингве пожимает плечами. Мало ли что, отвечает он. Ему слишком хорошо живется, чтобы стремиться к великим деяниям. Коммунизм наступит в свое время. Поживем — увидим.

— А что думаешь ты, Эрленд? — обращаются ребята ко мне.

Все глядят на меня, напряженно ожидая услышать, что же я, их руководитель, на которого они привыкли смотреть снизу вверх, вынес из нашего опыта. Они уверены, что у меня уже есть готовый ответ, и по школьной привычке ждут, когда после безрезультатных дискуссий слово возьмет учитель и все расставит по местам. Все мы когда-то смотрели на учителя преданными собачьими глазами и, получив ответ, уходили вполне довольные. Но тут ведь не школа, а я не учитель. И в известном смысле можно сказать, что мы достигли предельной границы О-цикла. Покинули его пределы. А там сплошные потемки. Кромешная тьма.

— К сожалению, я должен вас разочаровать, — говорю я. — Ответа у меня нет. Я не знаю. Все приходится принимать с оговоркой. Так много фактов, которые нужно как-то оценить. Люди — разные. Надо так много всего учесть, столько всего принять во внимание. Всегда, конечно, можно сказать: «Мда… С одной стороны, так, но, с другой стороны, получается…». Так что я просто не знаю. По-моему, тут надо дать себе время хорошенько поразмыслить на досуге. Лучше это пока отложить.

Получилось несколько трусливо, ну и черт с ним!

И я решил отложить.

Закончился кофе. Для Эгиля, Эвена, Мартина и Руара это как удар. Такого они не ожидали. Они считали, что запасы кофе неограниченны, и вот остались ни с чем. Эгиль сразу же затрясся, слезы подступают у него к глазам, и он бубнит, что с него хватит, он хочет домой. Без кофе рухнули все надежды.

Царит раздражение, и вдобавок все стали еще более вялыми, чем раньше. Ребята чувствуют, что выполнили все, что требовалось, и теперь с них взятки гладки. Не только Эгиль захотел домой. Ребята потребовали от меня, чтобы я позвонил в судоходную компанию на Раротонгу и узнал, когда ожидается следующее судно. Я звоню и узнаю, что оно прибудет через несколько дней. Эгиль говорит: это слишком долго. Надо сматываться отсюда, пока не поздно.

— Для чего «поздно»?

— Просто вообще поздно, и все, — говорит Эгиль. — Неважно, для чего.

Костер горит, мы сидим вокруг и разговариваем, о чем придется. Ингве звонит своему отцу, у которого сегодня день рождения. Он поздравляет отца и узнает, что дома, в Тронхейме, сейчас собачий холод и лежат метровые сугробы. Когда Ингве положил трубку, Эгиль спрашивает, не заходила ли речь о кофе? Ингве мотает головой и говорит, что про кофе ничего не упоминалось. «А как насчет пива и девушек?» — интересуется Эгиль. Тоже не было речи. Эгиль только махнул рукой: совершенно бессодержательный разговор!

Эвен подсаживается к нам. Он только что очнулся от послеобеденного сна и хочет рассказать нам, что ему приснилось. Сначала он был где-то в фабричном районе, а затем очутился в лагуне, и за ним гонялась акула, потом еще много чего происходило, а закончилось все в Тронхейме — если точнее, на автобусной остановке у торгового центра Бюоссена, — подарочным пакетом с упаковкой из шести банок «Люсхольмера». Он шел на вечеринку, ожидая много всего веселого.

Мартин с завистью сказал, что вот с таким бы финалом всегда видеть сны!

Мы все примолкли и задумались: хорошо бы, наверно, сейчас сесть в автобус и отправиться на вечеринку. Праздничную вечеринку с девушками, с громкой музыкой и выпивкой. У Мартина даже глаза заблестели. Уж в этом он знает толк! Тут он как дома. Когда приходишь, вечеринка понемногу закручивается. Ты открываешь пиво и осматриваешься, знакомясь с обстановкой. Затем подсаживаешься на диван к девушкам и рассказываешь им что-нибудь увлекательное, все равно что. А потом просто сидишь, пьешь пиво кружку за кружкой или банку за банкой и разговариваешь с людьми; кто-то, может быть, учился за границей и рассказывает, как там и что, все смеются, ты обмениваешься взглядами с девушкой, она направилась в кухню и перемолвилась там с парнем, в котором нет ничего особенного, и ты при первой возможности как бы невзначай подходишь к ней, а скучный парень, заметив, как у нее заблестели глазки, удаляется, поняв, что он проиграл. Потом танцы несколько часов. Тут важно позаботиться, чтобы одна и та же песня повторялась по многу раз, чтобы вы с первого вечера почувствовали, что это ваша песня. А когда заканчивается спиртное, это не значит, что всему конец, — всегда найдется кто-то, кто живет поблизости и может сбегать домой и принести какую-нибудь особенную бутылочку из какой-нибудь незаконной заначки, а там, глядь, и вы уже пьяные, и ты провожаешь ее домой и лежишь у нее в постели.

— Секс не обязателен, — говорит Мартин. — С сексом всегда успеется, если тебе этого надо. Вообще иногда даже лучше просто проснуться вместе и знать, что у вас не было секса, ты не поддался, не попался в ловушку, как ни пьян был вчера. Новички после таких вечеринок балуются сексом направо и налево. Их нужно простить. Это от неопытности, молодо-зелено, и они сами еще не знают, что может подарить жизнь тому, кто умеет ждать. Без секса, от которого наутро остается навязчивое и мутное воспоминание, вы можете начать день каким-то хорошим совместным делом, сохранить уважение друг к другу и представить себе, какой станет жизнь в будущем.

Драматургия праздничной вечеринки гораздо увлекательнее, чем сама жизнь, считает Мартин. Хорошая вечеринка — это как целая жизнь, сжатая в один вечер и одну ночь. В ней есть все настроения, все чувства, разговоры и события. Все до единого. От самого жесткого до нежного-пренежного. Такова уж удивительная сущность праздника.

После того как эти слова были произнесены, я, посоветовавшись с Руаром и Ингве, решил, что пускай сегодня оставшееся спиртное льется рекой. Через несколько дней мы отправимся домой, так что какой смысл экономить. Мы заслужили праздник. И вот бутылки выставлены на стол. Несколько бутылок пива, полбутылки коньяку и целый литр (!) кальвадоса. В ход пускаются штучки молодых лет. Мы пьем, стоя на голове, а Мартин становится на колени и устраивает гипервентиляцию, одновременно опрокидывая в себя свою долю питья.

Мии отрывает взгляд от «Библейского кода» (возможно, он как раз вычитал, что Библия предсказывает войну и всеобщую гибель в конце тысячелетия) и, несомненно, поражен странным зрелищем. Я исхожу из того, что он давно списал нас со счетов как дилетантов. Меня это не огорчает. Поздно спасать какие-то обломки, мы все уже выбросили за борт, и нам начхать, считают ли нас окружающие учеными и писателями. Мы — веселые ребята, выехавшие на каникулы, и намерены напиться.

За время пребывания на острове мы сбросили по нескольку килограммов веса, и наши организмы с их многочисленными клетками восприняли алкоголь как гром среди ясного неба. Спустя некоторое время мы уже бродим, шатаясь, по пляжу, распевая «Life is life»[58] и другие шлягеры веселых, но, увы, таких эгоистических восьмидесятых годов.

Я просыпаюсь оттого, что рядом падает кокос и плюхается на землю в метре от головы Эгиля. Он подскакивает, как встрепанный, и, протерев заспанные глаза, закуривает сигарету, высказываясь в том духе, что на свете, дескать, бездна всяких опасностей, так что уж курение сущий пустяк. Эгиль соскучился по холодным вещам. Он соскучился по всему, что дает ощущение холода. Он стосковался по нашему современному холодному обществу, где есть холодные комнаты, холодный воздух, холодные люди, холодная еда и холодные напитки. Но по молоку он не соскучился. Эгиль отказался от молока, считая, что его пить опасно. Молоко опаснее курева. Ну разве что плеснешь чуток в чашку кофе! Кстати, по кофе он тоже соскучился. Кофе!

Эвен вздрагивает и просыпается, услышав сквозь сон слово «кофе». Он с надеждой глядит на Эгиля, но тот только мотает головой и объясняет, что про кофе были одни лишь разговоры, — просто было произнесено слово «кофе». Эвен переворачивается на другой бок и заявляет, что коли так, то лучше уж он еще поспит. Во сне он как раз был на подступах чего-то такого. Что-то там такое затевалось.

Мартин показывает остальным свою периодическую систему. Они внимательно изучают ее и задают вопросы. А затем рассуждают о вопросах морали, о надеждах и верности в отношениях между двумя людьми. Мартин полагает, что значение влюбленности сильно преувеличено. Любовь — нет, а вот влюбленность — да, переоценивается. Люди целиком и полностью делают ставку на влюбленность и слишком мало задумываются о том, что будет дальше, говорит Мартин. Ким и Эгиль не соглашаются. Влюбленность включает все, говорят они. И так и должно быть. Она сама себе — ресурс, так сказать, an sich.[61] Ким не верит, что влюбленность может появиться постепенно. Например, в браках, устроенных по расчету. Толку от них не бывает. Ким не признает рационального подхода. Либо оно получается, либо не получается. Либо ты чувствуешь что-то, либо не чувствуешь. Неважно ни кто она такая, ни ее происхождение. Ты просто чувствуешь. А если почувствовал, значит, это и есть то самое. Это — истина. А все остальное — выдумки.

— Ну а что, если у нее уже есть кто-то? — спрашивает Ингве. — Если она, например, замужем?

— Влюбленность с этим не считается, — отвечает Ким.

— Так, иными словами, это вроде болезни? — спрашивает Ингве.

— Можно и так сказать, — соглашается Ким.

Ингве высказывает мнение, что позиция Кима отдает художественной литературой.

— Мы переварили такое количество романтических изображений любви в литературе, что это повлияло на наше отношение к ней, — говорит Ингве. — Мы исполнены совсем иных ожиданий, чем люди предшествующих поколений…

По крайней мере, как он считает, у его родителей были вполне конкретные и выполнимые ожидания.

— А мы хотим всего сразу. Мы хотим одновременно и самореализации, и всепоглощающей любви. Ясно, что мы нарываемся на скандалы. Мы знаем, что самореализоваться возможно, если мы действительно этого хотим. И такое знание своего рода союз с дьяволом, — говорит Ингве.

— Допустим, мы сумеем самореализоваться, но никто не гарантирует, что мы сделаемся от этого счастливее. Такие понятия, как счастье, нужно отменить, — говорит Эгиль. — Они не имеют смысла. Счастье бывает только в виде кратких вспышек. На этом ничего не построишь.

Ким соглашается.

— Я никогда не ожидал, что проживу с одной девушкой всю жизнь, — говорит Ким. — Я вырос в условиях, когда это не было в обычае. Я за настоящий момент. Если момент хорош, мне больше ничего не нужно.

— Обобщать явления жизни исходя из того, что и как было принято в твоей собственной семье, нелепо и свидетельствует об узости мышления, — высказывается Эгиль.

Он говорит, что Ким неправильно поступает, делая вывод, что отношения не могут длиться всю жизнь, на том основании, что его родители в свое время разошлись. Это свидетельствует только о том, что его мать и отец не годились друг другу, говорит Эгиль. Идеальные отношения все равно могут существовать. Хочется верить, что это так.

— Правила надо изменить, — говорит Мартин. — Нас должны награждать золотыми часами и королевской медалью за заслуги, если мы четыре или пять лет проработали на одном и том же месте. А срок, когда отмечается золотая свадьба, нужно снизить до десяти лет. Система должна приспосабливаться к изменениям в обществе.

Мы прислушиваемся к словам Мартина. Его периодическая система произвела на всех впечатление. Мы испытываем невольное почтение. А тут еще и такая борода! Как не прислушаться к человеку с такой бородой.

— А где же та, которая курит после соития? — спрашивает Руар, пробегая взглядом отображенные в таблице пятьдесят два основных типа девушек.

— Ею могут оказаться многие, — говорит Мартин. — Например, в комбинации вот этой, этой и этой.

Он показывает пальцем, и Руар кивает.

— А как насчет той, которая сразу смеется, скажи только слово или тронь ее за локоть? — спрашивает Ким.

— Или эта — маленького росточка, а сама ездит на большущем старом велосипеде и желает, чтобы непременно каждому жить отдельно, хотя вы вместе уже два года? Или голые старшие сестры? — спрашивает Ингве.

Все что-нибудь спрашивают. Та, которая становится шелковой, когда ты ругаешься? Которая называет тебя «золотцем»? Которой нужен только секс и никаких теплых отношений? Та, которая все время твердит, что хочет ребенка? Которая не любит джаза?

Мартин отвечает, что все они тут есть. Но система не обязана отражать частные случаи. Нужно мыслить общими категориями. Мы же задаем вопросы не о свойствах. Это все случайные поступки или такие вещи, которые может сделать любая в определенной ситуации, всякая может повести себя так. Мы должны подняться выше мелочей и попытаться увидеть девушку такой, какова она есть. Надо снять с нее внешние покровы и постараться, так сказать, увидеть девушку в девушке. А для этого требуется сперва потрудиться. Но усилия будут вознаграждены.

— И в чем выражается награда? — спрашивает Эгиль.

— Единственное, что могу сказать, — она очень велика, — говорит Мартин.

— Это траханье? — спрашивает Руар.

— Может быть, и траханье, — отвечает Мартин. — Но может быть, и что-то другое. Другого всего так много! Мне кажется, вы еще не дозрели, чтобы говорить об этом, — сомневается он. — Сперва подумайте сами. И мы поговорим, когда будем не на необитаемом острове, а там, где девушки будут ближе и доступнее, чем здесь и сейчас.

— Я думаю, это траханье, — говорит Руар, будто на вкус пробуя это слово. — Траханье.

Ингве предлагает всем пойти на фабрику копры и завершить нашу дискуссию просмотром бергмановских «Эпизодов супружеской жизни». Но мы не соглашаемся. Чересчур уж это грустно.

Просыпаюсь после ночи, проведенной в непрерывных разбирательствах с разными проблемами. Я уже почти привык, что ночь перестала быть временем, когда ты непрерывно спишь, а делится на разрозненные промежутки беспокойного сна. Поспав немного, я просыпаюсь и разбираюсь в какой-нибудь проблеме, а затем опять ненадолго засыпаю. Сегодня, например, я разбирался с проблемами ветра, луны, морских волн, комаров, собственной тоски по дому и страхом перед существованием, а также с ночными прогулками остальных ребят и их раздраженными высказываниями по поводу того, что их разбудило. Одно из последних явлений, в котором я разбирался сегодня перед рассветом, была радуга. Я проснулся, отметил, как ярко и весело засияла бы величественная радуга, если бы я окончательно проснулся, затем перевернулся на другой бок и снова заснул. А еще я все время разбирался насчет Эвена. Вот он лежит рядом со мной, бородатый, одетый в футболку, и напоминает безработного тридцатых годов, у которого, может быть, замаячила впереди какая-то работа, или он только думает, что она там маячит, а сейчас он каждое воскресенье, запасшись куском сала на завтрак, на лыжах отправляется в лес рубить дрова.

Вокруг меня спят ребята. Когда мы спим, мы очень славные. Может быть, тогда мы лучше всего.

Вон лежит Эгиль. У него всклокоченные волосы, ладонь смешно прижалась ко лбу. Его спальный мешок наполовину раскрыт. Эвен, как я только что заметил, — безработный, он лежит на животе, мирно подсунув под голову ладошки, спина его покрыта густой порослью. Не знаю, в кого он такой уродился, только не в меня.

Ингве — голый по пояс, одна рука на груди, другая — на песке.

Руар лежит на боку, на нем желтая полосатая рубашка. Похоже, что он приготовился подольше поспать.

Мартин отвернул лицо в другую сторону. Он тоже лежит голый по пояс, и я вижу татуировку у него на плече. Такая татуировка бывает у тех, кто серьезно изучает социальную антропологию. Они знают рисунки разных племен и питают к ним симпатию. Тут уж само собой напрашивается обзавестись похожей татуировкой на собственном теле.

Ким спит лежа на спине и похож на ребенка. Скоро до него доберется солнце. Остается всего лишь несколько минут.

В первый раз за все время дрова для костра принялся подтаскивать Эгиль. Он желает, чтобы костер был как можно больше, чтобы команда на судне скорее заметила нас, если вдруг они прибудут после наступления темноты.

— Мы же не хотим, чтобы они проплыли мимо, — говорит Эгиль, глядя на все выше разгорающийся костер.

Мы сидим и смотрим на Эгиля. Он без устали подносит дрова и подбрасывает их в огонь.

— Необыкновенное было время, — говорит Мартин. — Похоже на затянувшийся пикник. Мне было тут хорошо, но я не очень уверен, что я из него вынесу. Например, я думал, что с исследовательской работой мы управимся авралом. Как в университете. Но тут все с треском провалилось. Этот остров словно избитое клише рая. В семидесятые годы многие наклеивали у себя на дверях такие картинки пальмовых островов. Вот это как раз такой остров. Вроде бы лучше некуда и в то же время не то. Тут красиво, но жарко и утомительно. Трех недель хватило, чтобы почувствовать — все, хватит, пора домой. И в то же время мало, чтобы на людей это произвело впечатление. Чтобы произвести соответствующее впечатление, нужно хотя бы десять недель. Это закон буравчика. Я могу теперь вычеркнуть один из пунктов в списке того, что я планировал в жизни. И это хорошо. Освобождается место для чего-то более крупного, о чем я буду мечтать. Ведь всегда найдется, о чем мечтать. Когда меняем одну мечту на другую, всегда ощущаешь разочарование, но это пройдет. Мне уже не впервой. Я перестал этого бояться. Я всегда в таких случаях думаю, как на моем месте поступил бы мой отец. И меня утешает мысль, что тут уж и ему пришлось бы выбросить на ринг полотенце.

Как говорит Ким, он думал, что, попав на необитаемый остров, мы постараемся прожить это приключение в чистом виде. А мы, как ему кажется, вели себя по отношению друг к другу совсем как дома. Он ощущает такое спокойное и просветленное состояние, какого не испытывал уже много лет, однако и у него тоже осталось разочарование. Мы слишком мало разговаривали друг с другом. Слишком много валяли дурака. Это действует разрушительно. И наводит скуку.

Я беру слово, чтобы возразить, и говорю, что Киму никто не мешал проживать экспедицию в чистом виде. И обвинять нас — несправедливо с его стороны. Мы мальчишки, вот и дурачимся. Ничего нового в этом нет. Если ему не нравилось, надо было прямо сказать.

Ингве говорит, что все было монотоннее и скучнее, чем он ожидал. Но в то же время это дорогого стоит, хотя он и не может четко сформулировать почему. Он чувствует, что со временем эта поездка будет приобретать для него все большее значение. Во всяком случае, он надеется. А еще ему кажется, что мы должны были серьезнее отнестись к научным исследованиям. За то, что получилось, никто из нас не войдет в учебник истории. Но может быть, и ладно. На что нам это надо! Ясно же было с самого начала — весь проект был нереалистичным. Ну вот, по крайней мере, теперь это сказано. Кроме того, он надеялся и верил, что сможет обдумать свою жизнь и понять что-то, чего не понимал раньше, до нашей поездки, что это получится как-то само собой. Но этого не случилось. И отсюда разочарование.

Я защищаю наш проект, говорю, что я согласен, мы действительно поставили очень высокую планку, но нельзя сказать, что это было нереалистично. Планку всегда нужно ставить высоко. А упадешь, так упадешь. Это в правилах игры. Каждый день кто-то разоряется. Если ты боишься поражения, то и победы тебе никогда не видать. И к тому же ведь тут еще не сказано последнее слово. Откуда мы знаем, а вдруг наши маленькие открытия окажутся новым словом в науке. Например, политический эксперимент. Его можно разработать и продать промышленникам за головокружительную сумму. Они любят такие штуки. Покупают не глядя.

Руар вполне доволен. Ему тут пожилось хорошо. Сейчас, конечно, уже надоело, а вообще было здорово. Он наловчился мастерить мормышки, а по кулинарной части поэкспериментировал с тропическими ингредиентами. Дальше его амбиции и не взбегали. И еще — удалось вынести сексуальное воздержание. В общем и целом. Иного он от себя и не требует. Но вот ночи были отвратительные. Иногда впору казалось улечься в воду у берега в позе зародыша и завыть. Руар попал в точку. Лили дожди, и свирепствовали тучи комаров. Жарко, влажно, и всюду комары. Куда это годится!

Эвен поражен, сколько в островной жизни было солнца, воды, как можно было лечь и почитать. На это уходило столько времени и сил! Ему надоели эксперименты со сном, он огорчен тем, как мало дали опыты с лакмусовой бумажкой, но в остальном чувствует, что участвовал в чем-то замечательном. И так же, как я, он думает, что, может быть, мы еще и не догадываемся, каких важных результатов добились, это выяснится постепенно.

— Вот будет здорово! — говорит Эвен. — Ведь то, что мы видели, лишь начало.

Сев наконец на место, Эгиль говорит, что согласен со всеми, кто бы что ни сказал.

Сегодня закончилось вообще все. Осталось немного «Вит-Бикса», а больше нет ничего, кроме кокосовых орехов и рыбы, для тех, кто не поленится их раздобыть. На упаковке «Вит-Бикса» напечатано расписание соревнований по триатлону в Новой Зеландии. Пока мы здесь сидели, мы пропустили порядочно раундов триатлона. Но это нас мало волнует. Волнует, что судна все нет как нет. Ему давно бы уже пора быть тут.

Облокотившись на поручни, я не отрываясь гляжу на Мануае. Единственное, что я могу разглядеть, это макушки тысячи пальм, силуэтом вырисовывающиеся на фоне неба. И пламя. Гигантское пламя, будто от десяти костров. Мы удаляемся от острова, но костер виден еще долго. И я точно знаю, что произойдет в грядущие дни. Знаю, потому что пишу это, уже пережив то, что было. Оно миновало, и я продолжил свой жизненный путь. С тех пор прошло какое-то время.

А дальше будет следующее: мы приедем на Раротонгу и будем несколько дней опиваться пивом и отъедаться в ожидании воздушного лайнера. Очень скоро мы снова привыкнем к цивилизации и будем удивляться, отчего это нам так ее не хватало. Мы вляпаемся в скандальчик с женой Коффери (she is German, of course), потому что ей померещилось, будто мы все перевернули в ванной, а мы считаем, что этого не было.

Затем мы полетим домой, и во время промежуточной посадки в Лос-Анджелесе Эвен придет к заключению, что «Саут-Вест Эйрлайнз» промахнулись с окраской своих самолетов. Летать они летают не хуже других, а вот окраска на редкость неудачная. Грязно-бурый и оранжевый цвета. Издевательство над воздухоплаванием! У Эвена острый глаз на такие вещи. Его не проведешь. Авиакомпании воображают, что это сойдет им с рук, но тут появляется Эвен и ловит их на промашке.