Читаешь ли лекцию о поведении животных студентам, просматриваешь ли письма читателей, разговоришься ли с новыми людьми — обязательно всплывет тема, вынесенная в заголовок. Все думают об этом, и автор тоже не исключение. Так когда-то и Платон, уже в зрелом возрасте, посвятил теме двух противоборствующих эротов диалог «Пир».

Признание двойственной, биосоциальной природы поведения человека долгое время было признанием формальным, поскольку биологические инстинкты основы поведения человека оставались неизученными. Об инстинктивном поведении животных, а тем более человека, почти ничего не знали, и поэтому животную основу поведения человека придумывали кто как хотел. Только в последние несколько десятилетий этологи стали заполнять этот пробел. Выяснилось, что о воздействии на нас инстинктивных, передаваемых из поколения в поколение программ мы можем и не догадываться, хотя их позывам зачастую находим внешне вполне разумные объяснения.

В отличие от иных неявных проявлений, половое и брачное поведение люди издревле считали скопищем «инстинктов». Поэтому ранее в своих статьях автор его, это поведение, даже не упоминал: чего же ломиться в открытую дверь? Но стоило ему попробовать в ту дверь войти, как оказалось, что здесь — как раз одна из самых трудных областей для этологического анализа. Потребовалось более десяти лет поисков, прежде чем главные противоречия начали устраняться. Но и сейчас многое остается неопределенным. Писать об этой проблеме в дедуктивной манере было бы неправильно, однако в манере совместного с читателем поиска ответов — уже можно. И чтобы сотрудничать с читателем на этом пути, нужно усвоить главные методы сравнительной этологии.

Итак, речь пойдет о сопоставлении сходных форм поведения:

а) у неродственных форм животных (это — конвергенция, которая возникает из-за сходства среды, сходства задачи, сходного давления естественного отбора и ограниченности возможных решений);

б) у родственных видов (это — параллелизм, и здесь, помимо перечисленных выше причин, важно еще сходство внутреннего содержания видов, их генетических программ);

в) у прямых предков (здесь те же генетические программы — главное).

Из-за недостатка места на островах морские котики, как и многие другие ластоногие млекопитающие, в сезон размножения ведут гаремный образ жизни. Самец занимает маленький участок, куда собирается как можно больше самок. Охраняя гарем, самцы лежат, высоко поднявшись над самками, и постоянно угрожают соседним самцам. Под воздействием сильного отбора со стороны самок самцы значительно увеличились в размере.

Следовательно, надо учиться узнавать общую основу внешне не очень сходных форм поведения — подобно тому, как вы узнаете общую основу, например, переднюю конечность, и в грудных плавниках рыбы, и в крыле птицы, и в руке человека. Ну, а автор по мере нашего продвижения будет сообщать необходимые сведения, задавать вопросы и предлагать свои варианты объяснения.

Так, если вы узнаете, что самцы кузнечиков поют, чтобы привлечь самок (а те идут на их песню и — при возможности выбора — предпочитают поющего громче и чаще, а к тому же точнее воспроизводящего видовую песню), и что точно так же, пением, привлекают самок соловьи (а самки тоже предпочитают громче, чаще и точнее поющего), то вы должны знать: у этих двух видов такие сходные инстинктивные программы возникли на разной генетической основе, независимо (то есть конвергентно) — они не унаследованы от общего предка, ибо их общие предки были на уровне червей, а черви не издают звуков. Это такая же конвергенция, как и наличие у них крыльев, или органов слуха, или органов издавания звуков — тоже сходных по решаемой задаче, но независимых по происхождению.

Конвергенция. Живущие на Галапагосских островах морские пресмыкающиеся — игуаны — из-за недостатка места для размножения освоили гаремный образ жизни. При этом их брачное поведение поразительно напоминает поведение гаремных морских млекопитающих, которым они не родственны. Среди пресмыкающихся это единственный вид с подобным поведением.

А вот если вы узнаете, что своеобразным пением призывают своих самок… самцы гиббонов (близкого к человекообразным вида приматов) и самцы человекообразных орангутанов, то это — параллелизм, потому что их инстинктивные программы — скорее лишь варианты программ их общих обезьяньих предков: среди последних многие призывают самок голосом.

Брачные песни есть и у земноводных (вспомним лягушек), и у пресмыкающихся (степных черепах или крокодилов), и у птиц, и у млекопитающих — то есть у классов, связанных родством происхождения. Значит, их программы содержат как конвергенции, так и параллелизмы. И вот на таком фоне как вы оцените поведение испанского идальго, поющего серенаду под балконом возлюбленной? Как вариант реализации генетической программы, с одной стороны, параллельной программе орангутана, имеющей общие корни с программами лягушки и соловья, а с другой — конвергентной программе кузнечика, или как нечто чисто человеческое, ничего общего с предками и родичами не имеющее? Если вы скажете: возможно и то, и другое… или: чтобы сделать выбор, нужны дополнительные сведения (например, у всех ли рас и народов, на всех ли континентах и на изолированных островах в океане, только теперь или и в древности мужчины привлекали женщин голосом)… если вы спросите, что будет делать такой человек, как Тарзан, выросший вне людских традиций, и тому подобное, — то вы встали именно на тот путь, каким идут этологи, разбираясь в скрытых, часто рудиментарных инстинктивных основах поведения человека.

Самцы тетеревов собираются для демонстрации брачного поведения на небольших площадках — токах. Они проводят между собой турнирные поединки, а самки наблюдают и выбирают для своих будущих детей элитных отцов среди победителей. О самке и потомстве петухи не заботятся, турниры — их единственное занятие в брачный период и способ передать свои гены потомству. Из-за сильного полового отбора со стороны самок внешний вид петухов претерпел значительную эволюцию. Обратите внимание на то, что самки делают вид, будто происходящее на току их как бы не касается.

Мыслители XIX века полагали, что изначально у первобытного человека существовал промискуитет — беспорядочное спаривание всех со всеми. Теперь мы знаем, что это неверно. Во-первых, у ребенка ярко выражена инстинктивная потребность иметь не только мать, но и отца; значит, какой-то отец всегда был. Во-вторых, человек — очень ревнивое существо, и инстинкт этот явно древний; при промискуитете мужчины постоянно бы дрались, женщины тоже конфликтовали бы, да и между полами наблюдалось бы больше стычек, чем любви. В-третьих, при промискуитете мать выращивает детей одна, без помощи мужчины, а это первобытной женщине, жившей собирательством, было бы непосильно.

Исторический период застал человечество с четырьмя системами брачных отношений: групповым браком, полигинией (один мужчина и несколько женщин), полиандрией (одна женщина и несколько мужчин; большая редкость, существовавшая у одного из народов Индокитая) и моногамией (один мужчина и одна женщина), причем в двух формах — пожизненной и допускающей развод. Одиночная семья (мать с детьми без отца) встречалась лишь как вкрапление в общества с иными системами, если не верить мифам об амазонках. И во всех этих системах люди жили по-своему счастливо и не считали, что их система для них противоестественна! К нашему времени полиандрия исчезла, групповой брак сохранился у немногих диких племен, полигиния сильно сократилась, хотя и осталась у миллионов мусульман, а моногамия расширилась, однако моногамия не пожизненная, а с разводом. Одиночная семья (та, что без отца) тоже стала встречаться чаще. В XIX веке утописты предсказывали отмирание семьи и возникновение непожизненных связей по любви с коллективным воспитанием детей, но этого не случилось, да и не случится, так как придет в противоречие и с инстинктивной потребностью детей иметь родителей, и с материнским (родительским) инстинктом взрослых.

Археология установила, что предки человека на протяжении миллионов лет жили группами по нескольку десятков особей, но вот какой была брачная система в этих группах — неизвестно.

Вообще существование у человека нескольких брачных систем для биолога удивительнее, чем для остальных людей. Биолог знает, что брачная система — это видовой признак, что один вид животных имеет одну какую-то систему (или несколько ее вариантов) и никакую другую систему принять не может: она будет противоречить его естеству, его инстинктам (как, скажем, нашему естеству противоречит промискуитет). Но если биолог задумается над всеми аспектами полового и брачного поведения человека, в том числе и над теми, о которых писать не принято или даже неприлично, то он постепенно начнет обнаруживать уйму поразительных парадоксов, которые для своего объяснения требуют использования сравнительной этологии.

Кстати, вот один из таких парадоксов: почему в этой сфере о многом не принято говорить? Почему неприлично говорить не о пороке или недостатке человека, а о том, что естественно, необходимо, обязательно, без чего нас просто бы не было? О дыхании — пожалуйста, о пищеварении — тоже, даже о смерти можно, а о том, как мы себя воспроизводим, — нельзя?! Парадокс темы… В конце статьи читатель найдет разгадку и этого парадокса: почему область, куда мы вторглись, как бы запретна для человека.

Зададим нелепый, на первый взгляд, вопрос: зачем люди ведут половую жизнь? Если вы ответите — для продолжения рода, то будете, конечно, правы (то есть ваш ответ подразумевает, что половое поведение человека — это репродуктивное поведение, унаследованное от животных предков и имеющее своей единственной целью размножение). Но тогда вы никак не объясняете, почему половую жизнь ведут и те люди, которые уже не собираются размножаться или, более того, совсем не хотят, чтобы их половое общение завершилось рождением ребенка. Значит, половую жизнь ведут не только для продолжения рода. А для чего еще? Вы скажете — для удовлетворения половой потребности, которая заложена в каждом человеке, и мужчине, и женщине. И опять будете правы. Но тогда возникает вопрос: откуда возникла такая избыточная по сравнению с необходимой для репродукции потребность и чему она служит? Ведь в природе все имеет или имело какую-то цель! Если вы, подумав, ответите, что потребность вести половую жизнь регулярно досталась нам в наследство от животных предков, то, конечно, не ошибетесь, но… но вы окажетесь в тупике, когда узнаете: такого нет почти ни у одного вида животных, а способность женщины вести половую жизнь непрерывно с момента полового созревания — такая же уникальная особенность человека, как пользование огнем и речью.

Но если это особенность именно человека, то, значит, возникла она в процессе формирования человека и тесно связана с ним. Эта гиперсексуальность женщины (и, как следствие, перманентное сексуальное общение полов) — не рудимент, подобно волоскам на руках или способности шевелить ушами, а новоприобретение — как прямохождение, изготовление орудий или речь. Поразительно, не правда ли? И непонятно. Это было непонятно всегда.

Обратимся к этологии и попытаемся выяснить, для каких еще целей, помимо оплодотворения самки, используется половое поведение у животных.

Параллелизм. Самцы турухтанов, принадлежащие к другому отряду птиц, тоже проводят турниры на коллективных токах, тоже сильно отличаются от самок (но только в сезон размножения, потому что после его окончания сбрасывают пышный перьевой наряд) и тоже не заботятся о самке и потомстве. Сходство с тетеревами во многом обеспечено общими для птиц генетическими программами. Обратите внимание, что у совсем не родственных классов птиц конвергентно возникла такая тонкая деталь поведения, как изображение самкой отстраненности от происходящего поединка.

У животных репродуктивное поведение образует цикл последовательных инстинктивных реакций, обусловленных внутренней мотивацией и внешними стимулами. Под влиянием внешнего фактора (например, определенной длины светового дня) или внутреннего календаря половая система животного переходит из неактивного состояния в активное. Об этом сообщается другим особям путем изменения внешнего вида (вспомните брачные наряды самцов лосося или тритона), выделения особого запаха или с помощью особых звуков (пение самцов лягушек и птиц, рев оленей, вопли кошек). Активированная половая система начинает выделять половые гормоны, которые, воздействуя на соответствующие центры мозга, активируют программы репродуктивного поведения. Это и есть та мотивация, под действием которой начинается высвобождение программы репродуктивного поведения.

Животное приступает к демонстрации своего состояния. Эти демонстрации оставляют равнодушными тех особей, чья половая система не активирована, но у активированных особей демонстрации — как ключ — отпирают ответные инстинктивные программы. Причем особи того же пола стимулируются к демонстрации такого же поведения. В результате начинается соревнование в исполнении программ, и каждый стремится превзойти остальных. Взаимоотношения особей, соперничающих друг с другом, бывают разными — от мягкого соревнования или жесткой турнирной борьбы, но по правилам, до яростного антагонизма. Соответственно одни виды, например травяные лягушки или комары-звонцы, мирно демонстрируют в группах, образуя нечто напоминающее танцы с песнями, другие, подобно территориальным певчим птицам, демонстрируют каждый на своей территории, третьи, как турухтаны, тетерева, устраивают турнирные бои на токах, а четвертые, такие, как коты, яростно и беспощадно атакуют соперников. Соперничество, мы знаем, есть и у мужчин, и оно может принимать все формы — от мягкого соревнования до яростного столкновения. Соревнование обеспечивает наблюдающим его особям другого пола возможность выбора брачного партнера. Соревнование не только взаимостимулирует особей одного пола, но и расслаивает их. Тех, кто токует успешно, оно подстегивает; проигрывающих — подавляет, что не позволяет генам слабых особей перейти в следующее поколение.

Семга, как и многие другие лососевые рыбы, размножается раз в жизни, после чего умирает. Перед размножением самец, ранее неотличимый от самки, под влиянием половых гормонов преобразуется. Его челюсти так искривляются, что он не может питаться.

Итак, у огромного большинства видов репродуктивная система самцов и самок активируется раз в год, на короткий брачный период. В остальное время она неактивна, и, значит, нет ни полового поведения, ни интереса полов друг к другу. Пары на это время обычно распадаются, хотя у некоторых видов они сохранены благодаря общим инстинктам заботы о потомстве или индивидуальной привязанности.

В большинстве случаев к началу следующего брачного периода потомство достигает самостоятельности и покидает родителей. Если потомство несамостоятельно более года, самки либо пропускают следующий сезон размножения (крупные хищные птицы, например), либо вступают в новое размножение, имея при себе несамостоятельных детенышей (медведи, волки, львы, ластоногие, обезьяны).

Есть и иная стратегия: цикличны только самки, а самцы сохраняют способность спариваться постоянно. Таковы кошки, собаки, обезьяны, в том числе и человекообразные.

Самый прочный моногамный брак среди позвоночных животных. Карликовый самец глубоководного удильщика навеки прирос к своей огромной самке, которая питает его из своего кровотока. У удильщиков это приспособление к сидячему образу жизни на очень больших расстояниях друг от друга, при котором встреча полов — событие крайне редкое.

В том, что мужчина всегда готов и способен к половым контактам, нет ничего особенного — это унаследовано от предков-приматов. Как и положено у таких видов, мужчины демонстрируют женщинам интерес к ним не в определенный сезон, а всегда. Но есть одно важное отличие.

Самка нечеловекообразной обезьяны может быть оплодотворена только во время овуляции — в течение нескольких дней в году. О наступлении овуляции она сообщает несколькими способами: видимым увеличением наружных половых органов, запахом их выделений, набуханием молочных желез и демонстративным поведением. Поэтому самцы обезьян сразу знают, какой самке адресовать свое половое поведение, а каким — бесполезно. Однако у человека в отношении женщин такой ясности нет. У них, как и у человекообразных обезьян, овуляции наступают очень часто, ежемесячно, но этот момент не сопровождается никакими внешними проявлениями. Момент овуляции (он приходится на середину менструального цикла) скрыт не только от мужчин, но и от самой женщины! Ни женщина, ни мужчина не знают, когда половой акт приведет к зачатию, а когда нет. Более того, если бы самец обезьяны даже ошибся, неверно оценив состояние самки, это не дало бы никакого результата: ее половая система заперта для полового акта, а отношение к самцу резко негативное — самка его отгоняет. Женщина же способна к половому акту не только в течение всего месячного цикла, но и во время беременности, и во время кормления ребенка грудью. В соответствии с такой физиологической способностью ей всегда небезразличен интерес мужчин — она демонстрирует себя непрерывно. Далее: увеличенные при овуляции молочные железы у приматов — один из сигналов готовности самки к размножению; после овуляции молочные железы, как у всех млекопитающих, редуцируются до почти незаметных размеров. А у женщин эта очень удобная обратимость оказалась утраченной и железы постоянно пребывают в увеличенном состоянии, сигнализируя таким образом о постоянной готовности.

Вот какие поразительные перестройки физиологии и поведения женского организма произошли на пути превращения обезьян в человека!

Вернемся к описанию репродуктивного цикла. Во время демонстраций происходит выбор репродуктивного партнера, то есть это — индивидуализация объекта, на который направлено дальнейшее поведение.

Инициатива выбора у противоположных полов всегда неодинаковая. Один пол выбирает, а другой только соглашается или не соглашается. Токующий на своем гнездовом участке самец певчей птицы не ищет самку: они сами посещают его участок, и одна из них остается. Самки тетеревов наблюдают за турниром самцов на току и спариваются с победителями. У этих видов инициатива выбора за самками.

У других видов, в том числе приматов, самец выбирает самку. Обычно более ярко украшены и больше демонстрируют себя те, кого выбирают. Если этот принцип приложить к человеку, то мы сказали бы, что инициатива выбора не принадлежит женщине — ведь она больше нуждается в украшении себя, чем мужчина. Но у животных особь противоположного пола отвечает на выбор либо согласием образовать пару, либо отказом — то есть она выбирает среди выбравших ее претендентов. Так обстоит дело и у человека. А вот у его ближайших родственников — человекообразных обезьян — иначе: у них самка совершенно подавлена и лишена всякого выбора.

Биологическая цель соревнования и выбора состоит в том, чтобы в первую очередь обеспечить воспроизведение наиболее полноценных особей и воспрепятствовать размножению неполноценных. В инстинктивных программах самки заложено стремление заполучить для своих потомков гены именно от выдающегося самца. Она узнает его по ряду признаков, которые действуют на нее (восхищают ее) тем сильнее, чем ярче они выражены. Объединяя такие признаки, мы видим следующее: это самец крупный, идеального сложения и раскраски, с сильным запахом, мощным голосом, с четким проявлением вторичных половых признаков, отражающих уровень секреции гормонов, четко исполняющий видовую программу токования, сумевший достаточно долго прожить, он — победитель турниров, захватчик прекрасного участка и так далее. И здесь уместно вспомнить, что и у девочек-подростков воображение порождает некую идеальную модель «прекрасного принца».

Самка узнает элитного самца и по реакции на него других самок: чем больше самок выбрало его, тем больше независимых подтверждений правильности ее выбора. Действие этой программы можно обнаружить и в бессознательном поведении женщин, когда они образуют табун поклонниц вокруг знаменитых мужчин. Показательно, что поклонницы зачастую даже не надеются образовать с таким суперменом пару, но легко вступают с ним в короткую связь.

Реализации программы заполучения элитных генов ничто не препятствует у тех видов, которым не свойственна забота о самке и потомстве: самцы таких видов спариваются со всеми выбравшими их самками. У таких видов самки осуществляют столь сильный половой отбор самцов по привлекательным признакам, что эти признаки у самцов гипертрофированы — вспомните павлина, моржа или оленя.

Иная ситуация у тех видов, где самец заботится о самке и о потомстве. Здесь программа заполучения самками элитных генов сталкивается с другой программой: обеспечить себе и потомству самца на весь период размножения. Тут уж при разбивке на устойчивые пары всем элитных самцов не хватит, и приходится довольствоваться тем, что достанется.

Еще недавно считали, что самки видов, образующих устойчивые пары, — строгие моногамы по своим половым контактам. Однако в последние годы биохимическим методом было обнаружено, что у нескольких видов певчих птиц владелец гнезда, супруг, — довольно часто не генетический отец части или всех птенцов выводка; их отец — другой самец. То есть самка выбрала супруга по программе обеспечения благополучия для себя и потомства, но под влиянием программы поиска для потомства лучших генов заполучила их от другого самца. Пару с ним ей образовать не удалось, он был уже занят.

Заняв территорию, самец каменки-плясуньи голосом и демонстрационными полетами сообщает, что она занята. Одновременно этим же он привлекает самок. С той из них, которая останется на его участке, он образует пару на весь сезон размножения, включая заботу о потомстве.

Зигзагообразный танец каменки-плясуньи перед самкой. Мозг быстро чередует сигналы «возвысься» и «унизься».

Известен и другой вариант поведения самок: даже при наличии холостых самцов с гнездовыми участками некоторые самки тем не менее выбирают уже занятого самца и устраиваются на краю его участка. Этот самец их оплодотворяет, но о потомстве не заботится, все делает одна самка. Кольцевание зябликов на Куршской косе показало, что самцы, обладающие двумя самками, — элитные как по своим качествам, так и по качествам своих участков, и их возраст — это возраст расцвета сил (3—5 лет). Следовательно, и у моногамных видов самки могут осуществлять половой отбор самцов по элитным признакам. Женщины этими маленькими тайнами отличались во все века; теперь мы видим, что, поступая так, они не нарушают никаких заповедей природы, а скорее, наоборот, подчиняются этим заповедям.

У моногамных видов самка выбирает самца-супруга не только по внешним признакам, но, главным образом, по его возможностям обеспечить ей и потомству хорошие условия. Самка территориального вида проверяет качество гнездового участка, занятого самцом. Самец показывает свои владения каждой посещающей его самке, а она их оценивает — по размеру, кормовым возможностям, наличию места для гнезда. У этих видов если самке нравится участок, то нравится и самец; самец без участка — вообще не самец.

Если самец должен будет кормить самку и птенцов, самка проверяет, насколько он способен к этому. Например, токуя, самка вдруг начинает изображать птенца — издает птенцовые звуки. Самец должен на это ответить: у одних видов — принести или отрыгнуть пищу, у других — схватить какой-нибудь предмет и поднести его как подарок, у третьих — хотя бы прикоснуться ртом ко рту. Подобное ритуальное кормление этологи обнаружили и у пауков, и у птиц, и у волков, и у обезьян (нечеловекообразных). Есть оно и у людей: вспомните поцелуи, дарение подарков, вождение в ресторан. Чем расточительнее ухаживающий мужчина, тем он привлекательнее. Тут уж ничего не поделаешь, даже если разум подсказывает, как в наше время эта программа наивна: ведь никто же не хочет завести себе мужа-мота. Впрочем, кончится токование, кончится и мотовство.

Самки многих видов проверяют, сколь активно самец готов их защищать. Для этого они провоцируют стычки своего претендента с другими самцами. Женщинам тоже нравится это качество в мужчине. Девочки-подростки проверяют его бессознательно, провоцируя мальчишек на конфликты.

Самец выбирает самку по меньшему набору признаков. Если это такой вид, в котором инициатива выбора принадлежит самке, он, разумеется, лишен возможности проверки ее качеств как будущей матери потомства. Если же выбирает самец, он выбирает лучшую самку согласно его врожденным представлениям о самке своего вида или согласно запечатленному образу матери.

Ясно, что идеальный образ самки в мозгу самца соответствует образу самок, во-первых, в состоянии половой готовности, а во-вторых, в расцвете их жизни, то есть не юных. И действительно, у животных, включая обезьян, молодым самкам самцы предпочитают более зрелых. Почему же у человека юные женщины выигрывают конкуренцию у тех, кто старше? И мало того: почему взрослые женщины с помощью всех возможных ухищрений стремятся замаскировать себя под очень-очень молодых?

Как вам понравится такой ответ: юные девы несут на себе признаки полового созревания. Это — тонко натянутая под действием недавно образовавшейся жировой прослойки кожа; это — припухшие от прилива крови губы, это — налитая грудь и прочее. Когда-то у обезьяньих предков подобные признаки возникали многократно в течение жизни особи — в каждый репродуктивный сезон. И инстинктивная программа мужчины на них настроена. Но у женщин эти признаки — в подлинном виде — возникают только один раз, в юности, а в дальнейшем, всю жизнь, сохраняется их подобие, но не точное… Получается, что предпочтение юных не имеет никакого биологического смысла. Это — эффект сохранения у мужчин в неизменном виде древней программы в сочетании с изменившимся обликом женщины.

Вспомним, что есть одна кардинальная разница в биологических мотивах брачного поведения полов: если самка, особенно у млекопитающих и птиц с их небольшим числом возможных потомков, бережет свои гаметы, то самец продуцирует их миллионами и поэтому не должен их беречь. Мало того, его как бы первая обязанность — сколь можно больше их «пристроить». Каждый самец словно бы стремится оставить по возможности больше потомства, и не ему решать, плох или хорош он в генетическом отношении. Поэтому даже у моногамных видов самцы не упускают случая, чтобы попытаться оплодотворить и других самок. Видимо, из-за этой изначальной программы самца — оплодотворять как можно больше самок — естественный отбор у большинства видов закрепил процедуру выбора за самками.

Выбор потенциального партнера закрепляется в мозгу образованием доминанты, обращенной только на эту особь. Доминанта преувеличивает в субъективном восприятии привлекательные качества избранника и преуменьшает его недостатки. Доминанта необходима, чтобы выбранная особь стала не одной из нескольких возможных, а единственной возможной. Без ослепляющего действия доминанты животное колебалось бы в выборе, поскольку оно далеко не всегда может встретить партнера, отвечающего идеальной модели.

Человек называет эту доминанту влюбленностью, и ее ослепляющее действие хорошо известно, особенно когда мы наблюдаем его не на себе. «Любовь зла, полюбишь и козла» — говорит пословица.

В мире животных равенства полов почти никогда не бывает. Такая идиллическая система постоянно порождала бы противоборство полов, как это происходит, например, у маленьких птичек ремезов. У них насиживать яйца в равной степени способны оба пола и нет четкого доминирования одного над другим. Поэтому самки пытаются заставить насиживать самцов, а самцы — самок. Вот результат этого противоборства: в 30% гнезд кладки погибают (ни самка, ни самец не приступают к насиживанию!), в 60% гнезд самцы пересиливают самок и в 10% — наоборот, самки заставляют насиживать самцов. Однако, независимо от того, какой пол победит, кладки в этих гнездах благополучно высиживаются.

Неудивительно, что доминирование одного из полов обычно предопределено и потому не вызывает яростного сопротивления со стороны другого пола. У хищных птиц самки доминируют над самцами весь период размножения, а у приматов самцы доминируют над самками, причем у человекообразных — доминирование абсолютное. Патриархальная (с властью отца) структура семьи у человека не вызывает удивления: это свойство приматов. Матриархат первобытных людей был придуман кабинетной наукой XIX века — в действительности его никогда не могло быть. Если социальные процессы в цивилизованных обществах — от Древнего Рима до наших дней — приводили к освобождению женщин от мужчин, то это всегда сопровождалось снижением стабильности семьи. Такую, казалось бы, простую идею брака, брака при полном равенстве полов — идею гуманную и разумную — нам столь неожиданно трудно осуществлять на практике именно потому, что ради нее приходится постоянно подавлять древние инстинкты.

Очень часто в период брачных отношений у животных происходит инверсия доминирования. На какой-то период (обычно незадолго до спаривания) самец переходит в подчиненное положение и всячески демонстрирует самке, что он вовсе не страшен и послушен. Биологическая цель этого широко распространенного приема уже известна — не испугать самку, избежать ее агрессии. Если речь идет о виде, в котором самец не участвует в заботе о потомстве, то после спаривания прежние взаимоотношения партнеров восстанавливаются. Но если самцу природой предопределено много заботиться о потомстве, то инверсия доминирования сохраняется на весь период выхаживания детенышей.

У некоторых видов приматов инверсия доминирования наблюдается, но только на период спаривания. У других видов приматов, в том числе и у человекообразных обезьян, инверсии нет вообще. А у человека? В этом отношении он не похож на человекообразных: у него проявляется инверсия, но в неяркой форме, — она входит в «токование». Всем известно, как женщинам нравятся все эти мольбы, изъявления покорности, стояние на коленях, ношение на руках, обещание достать звезду с неба… но сколь бурно еще вчера влюбленные клянут «подлых обманщиков», когда инверсия кончается!

Сильное доминирование самцов у приматов имеет то следствие, что давление отбора сильнее перестраивает самок, чем самцов, поскольку последние устойчивы к давлению. Фактически у приматов нет другого способа заставить самцов заботиться о самке и ее потомстве, кроме как растянув период инверсии доминирования. А растянуть его проще всего за счет увеличения времени, в течение которого самка способна спариваться и, следовательно, привлекать самца.

Почти все взрослые животные обычно избегают тесных контактов с другими взрослыми животными — они сохраняют между собой некоторую дистанцию, нарушение которой для особи неприятно, вызывает страх и приступ агрессивности.

Парное токование постепенно сокращает дистанцию, допуская тесный контакт. Очень разнообразное и изящное токовое поведение, как установили этологи, имеет в своей основе столкновение двух мотиваций: стремление к партнеру и боязни натолкнуться на отпор. Токуя, самец изображает то приближение, то удаление, то демонстрирует все свои украшения, то прячет их, то принимает позу угрозы, то позу подчинения. Самка моментально узнает эти позы и отвечает на них своими позами. Эта сверка инстинктивных программ и есть поведение по принципу «ключ — замок».

Реализация сходных программ у человека проявляется в заигрывании, особенно заметном у не очень воспитанных подростков: он как бы нападает на девушку — она как бы пугается, но не очень, он пытается прикоснуться к ней — он изображает удар, но не сильный, она бросается бежать (но не во всю прыть) — он догоняет и так далее. Быстрая смена настроений, чередования «да» (которые то «да», то «нет») с «нет» (которые то «нет», то «да») — образуют те «сладкие муки», которые особенно сильны в период первой влюбленности. Видите: эта буря эмоций у нас и животных сходна в своей основе.

Поза спаривания у серощеких поганок.

Половое поведение, если оно осуществлено благополучно, завершается спариванием, цель которого — оплодотворение. И на этом у огромного большинства видов «вся любовь» кончается. Самец утрачивает интерес к самке, а оплодотворенная самка не только утрачивает к нему интерес, но и под влиянием гормонов, изменяющих мотивацию поведения, реагирует на ухаживание очень агрессивно. Самки пауков и богомолов даже пытаются убить и съесть ставшего ненужным самца. Все предельно рационально и просто.

Но, как выясняется, у некоторых видов спаривание служит и иным целям, иногда довольно загадочным.

Обратимся к видам, сохраняющим пары для выращивания потомства. Самец и самка полевого воробья образуют устойчивую пару. К моменту спаривания они летят в группу воробьев и спариваются среди них. Сразу после этого самка принимает позу приглашения к спариванию еще несколько раз, и с ней спариваются другие самцы. А затем пара дружно летит домой. Кто наблюдал собачьи свадьбы, тот, возможно, видел, как сука после нескольких дней токования в стае с выбранным кобелем сначала подставляется ему, а затем — без всяких ритуалов — другим, только что отвергнутым кобелям. Чайки в гнездовой колонии образуют пары после долгого токования, но когда оно уже произошло, самка, сидя в гнезде, допускает спариваться с собой чужих самцов моментально и без всякого предварительного ухаживания.

Поза спаривания у обезьян (макаки).

Это открытое в последние годы быстрое спаривание пока не получило никакого объяснения. Оно совершенно лишает и самца, и самку возможности знать, кто отец их потомства. Самец полевого воробья не препятствует быстрому спариванию, самец чайки пытается вмешаться, но не успевает. При этом самцы обоих видов продолжают прекрасно заботиться о своей «неверной» самке.

Быстрое спаривание есть и у приматов, даже у тех видов, у которых самец убивает детеныша, если подозревает, что тот родился не от него. (Кстати, и люди — они то ли унаследовали от приматов, то ли выработали сами подобное небезразличие мужчины к происхождению ребенка. В цивилизованном Риме ритуал признания ребенка отцом был еще столь силен, что, если отец не брал малыша публично на руки в знак признания, младенца могли отнести на Тарпейскую скалу.) Этнографы давно знают, что быстрое спаривание есть и среди людей. У многих народов описаны древние языческие праздники (например, Лиго у прибалтов), на время которых супружеские связи как бы отменяются, мужчины гоняются по лесу за женщинами, и какая кому попалась, та тому и досталась. Этнографы (возможно, не без оснований) считают эти праздники данью групповому браку предков. Но так или иначе, цель быстрого спаривания не ясна ни у животных, ни у человека.

Более понятно, почему у многих заботящихся о потомстве видов существует поощрительное спаривание — избыточное по сравнению с необходимым для оплодотворения. Самки хищных птиц, как только образовалась пара, перестают охотиться и самец полностью обеспечивает пищей и ее, и потомство. Самка крупнее самца, всегда доминирует и поэтому имеет возможность на нем паразитировать. Если самец приносит добычу, самка с ним спаривается. Чем больше принесет, тем больше возможностей спариваться получит; ничего не принесет — ничего и не получит. Самка спаривается не по своей потребности, как у других видов: она умеет сдерживать ее, тем самым создавая для самца дефицит спариваний и используя их как поощрение. Неудивительно, что эти самки сохраняют столь ценную для них способность спариваться и после того, как отложат яйца и начнется их насиживание.

Поощрительное спаривание существует и у многих приматов (но не у человекообразных), особенно у видов, сексуальная система которых — групповой брак. В таких группах доминирование самца превращено в подчинение его тем самкам, с которыми он спаривается. Самец их кормит, и поэтому самка заинтересована удерживать самца спариваниями.

Поощрительное спаривание есть и у людей. Если вы изначально с этим не согласны, то вспомните о проституции. Она — всегда и повсюду, была и есть. Это не что иное, как спаривание женщины с безразличным для нее мужчиной за вознаграждение. Спаривание — взятка. К таким крайним формам способны немногие женщины, но в обычной супружеской жизни поощрительное спаривание применяют, пусть неосознанно, многие. Обратите внимание: мужчины неспособны к поощрительному спариванию, если женщина их не возбуждает. И неспособны потому, что у них нет соответствующей генетической программы. А вот у женщин эта программа есть, и она может проявиться так сильно, что поощрительное спаривание становится профессией, которую в шутку, но, как видите, не без оснований называют самой древней.

И все-таки у всех животных, кроме человека, самки способны к спариванию только в ограниченный период времени — либо лишь в момент овуляции, либо некоторое время после нее.

Чем больше мы узнаем о других видах, тем становится яснее, насколько уникальна непрерывная способность женщины к половым контактам, ее гиперсексуальность. Они возможны даже во время беременности и в период кормления молоком, когда в организме женщины совсем иная гормональная ситуация, иная мотивация — та, которая у других видов запирает половое поведение. Уникально у женщины и отсутствие внешних признаков овуляции.

Чтобы у непосредственных предков человека произошли столь глубокие изменения физиологии и поведения одного пола, должны были быть веские причины. Ч.Дарвин в книге «Происхождение человека и половой отбор» придавал очень большое значение действию полового отбора. Позднее многие ученые, изучавшие человека, стали эту форму отбора игнорировать. Но Дарвин, как известно, имеет одну особенность: его выводы обычно подтверждаются. И в свете современных данных мы должны признать, что «старик был опять прав». Человек в ходе своей эволюции прошел через период усиленного полового отбора. Ради чего?

Зоологи, конечно, догадывались, ради чего у человека прошел половой отбор, но не было известно вида, на примере которого мы могли бы рассмотреть путь, приводящий к гиперсексуальности. И лишь несколько лет назад такой вид был наконец изучен.

Этот вид — мартышки верветки, живущие в групповом браке. У самок верветок овуляция происходит синхронно друг с другом один раз в год (в этом отношении они типичные нечеловекообразные обезьяны), но это событие у них, как и у женщин, внешне никак не проявляется, и верветки способны спариваться, начиная за два месяца до наступления овуляции и заканчивая второй половиной беременности (в этом отношении они опять-таки напоминают женщин; единственное отличие тут — верветки не могут спариваться, когда кормят молоком). За столь длинный период самка успевает спариться с 60% самцов в группе, и те, все как один, делятся с ней пищей, так как все это время находятся в том подчиненном положении, которое выше мы назвали инверсией доминирования.

Самка зяблика в весьма выразительной позе приглашения к спариванию (поза подставки).

В этой системе чем гиперсексуальнее самка, тем дольше и от большего числа самцов она получает пищу для себя (и своих зародышей). Не зная сроков овуляции, все самцы данной самки считают ее детенышей своими. И если, например, один из отцов погибает или переходит в другую сексуальную группу, детеныш без отца не остается.

Итак, за счет (и с помощью) гиперсексуальности и скрытой (!) овуляции отбору удалось преодолеть у верветок столь типичный для приматов принцип полного доминирования самцов, растянуть время инверсии доминирования и в результате всего этого обеспечить надежную заботу о самке и ее детях. По мнению зоологов, подобное возникло у верветок из-за того, что они стали обитать в открытом ландшафте, где самке трудно добывать полноценную пищу в избытке.

Верветки — не предки человека, и их гиперсексуальность возникла параллельно с людской; в остальных отношениях группы верветок не похожи на человеческие. Этологи считают, что из современных обезьян — по структуре стада — на предков древнего человека наиболее походят по социальной организации павианы.

У обезьян поза подставки такая же, как у многих животных. У человека эта поза тоже действует, но в благовоспитанном обществе теперь не принята и подменяется другими. Например, женщина садится мужчине на колени, к нему спиной, и ее тело изгибается в форме позы подставки.

Павианы — тоже не прямые наши предки, но, как и человек, они перешли к жизни в открытых и полных хищников ландшафтах африканских саванн. Стадом в несколько десятков голов (взрослые и молодые самцы, самки и дети) командует на «коллегиальных» началах группа самых старших по возрасту самцов-иерархов (это и есть геронтократия). Остальные самцы соподчинены по этажам иерархической пирамиды согласно своим возрастам. Когда павианы проходят по опасной местности, ядро стада защищают боевые отряды самцов: арьергард, авангард и два боковых охранения. На отдыхе стадо перестраивается в обороняемый лагерь. Павианы, как и люди, способны вступить в бой с хищником, например леопардом, и убить его, погибая сами. Однако организация половой жизни у павианов мало чем напоминает человеческую. Самки не входят в самцовую систему иерархии, их собственная иерархия выражена слабее, они полностью подавлены самцами, которые их не кормят. Всех способных к спариванию самок (а они совсем не гиперсексуальны) самцы-иерархи держат рядом с собой, под надзором, не позволяя им спариваться с подчиненными самцами, а сами спариваются с ними, не проявляя инверсии и не ревнуя друг к другу.

А как же наши ближайшие родичи? В семейном отношении они мало похожи на человека.

Орангутаны живут на деревьях, самцы не дерутся из-за самок и не заботятся ни о них, ни о детенышах, которые к четырем годам уходят в отдельные группы полувзрослых — в «банды».

Гориллы живут группами в лесу, на земле и деревьях, причем один из самцов полностью доминирует, хотя и позволяет подчиненным самцам спариваться с самками — то есть у них нет ревности. Самки совершенно подавлены самцами, которые перед ними не токуют и ни их, ни детенышей не кормят. Маленьких детенышей самцы от себя отгоняют, а трехлетних и старше, оставивших матерей, подпускают к себе.

Шимпанзе живут в более открытом ландшафте и проводят на земле больше времени. Группы у них обширнее, а отношения теплее и разнообразнее. Самцы образуют не столь строгую иерархию, но самок не ревнуют, не токуют перед ними и не кормят. Заботиться о маленьком детеныше самке помогают ее сестры и старшие дочери.

Все человекообразные обезьяны спариваются редко, нерегулярно, они скорее гипосексуальны, чем гиперсексуальны. Неревнивы, а самки совершенно бесправны.

В области сексуальных и брачных отношений человекообразные обезьяны явно ушли от общих с человеком предков своими особыми путями. И общее у них здесь с человеком — это наличие менструальных циклов, заменивших характерную для остальных приматов овуляцию раз в год.

Но вот у гиббонов, которые отделились от общего ствола предков несколько раньше, чем человекообразные, отношения семейные. Семьи состоят из самца, одной-двух самок и детей. Подросших детей обоего пола изгоняют. В местах кормежки семьи объединяются в группы. Многие специалисты считают, что изначальная семейная структура у предков человека во времена древесного образа жизни была примерно такой же, как у гиббонов. И главный аргумент в пользу существования исходной моногамности — сохранение у человека инстинкта ревности, столь сильного, что не только мужчина, но и женщина способны даже на убийство. Этот инстинкт, как мы видели, ослаблен или даже отсутствует у обезьян с групповыми формами сексуальных отношений. В пользу некогда существовавшего среди дальних предков человека парного брака говорит и наличие у современных мужчин пусть слабой, но все же несомненной потребности заботиться о своей женщине и ее детях, чего начисто лишены человекообразные.

Но вот что важно: если бы предки человека всегда так и оставались моногамами, то у них не возникло бы скрытой овуляции (в парном браке ее не от кого скрывать); не потребовалась бы инверсия доминирования перед спариванием; не существовало бы поощрительного спаривания и ни к чему была бы перманентная готовность к нему. Все это нужно при групповом браке по типу верветок. Поэтому на каком-то этапе эволюции предки человека от моногамии свернули к групповому браку — с заботой прамужчин о праженщинах, и именно на этом этапе праженщины претерпели те серьезные, принципиальные эволюционные изменения, о которых мы говорили выше.

Брачный ритуал у человека (наскальный рисунок в Сахаре). Древний художник разбил ритуал на пять этапов: первый — женщина (маленькая фигурка в центре вверху), хлопая в ладоши, привлекает внимание мужчины (он слева вверху, с луком); второй — мужчина приближается к женщине (в центре внизу); третий — погоня (две фигурки слева); четвертый — поимка (справа); пятый — спаривание (в центре вверху).

Пока отдаленные предки человека жили, подобно гиббонам, на деревьях, враги были им не очень страшны и сочетание парных семей с групповым владением территорией соответствовало особенностям их среды обитания. Но когда они спустились на землю и начали осваивать открытые ландшафты, где много хищников, от которых некуда скрыться, их группы должны были сплотиться в оборонительную систему (как это по тем же причинам произошло у павианов и, в меньшей степени, у оставшихся под прикрытием деревьев шимпанзе и горилл). К тому же из-за перехода к питанию корневищами и семенами растений наши далекие предки утратили главное оборонительное оружие приматов — острые, выступающие клыки (такие клыки не позволяют челюстям делать боковые движения, которые нужны при перетирании твердых корневищ и семян). И вот тут — существенный момент: сохранение парных отношений полов в сплоченной, иерархически построенной социальной группе затруднено. Поэтому неудивительно, что и гориллы, и шимпанзе, и павианы перешли к «обобществлению» самок либо всеми самцами в группе, либо ее иерархами. Самцы при этом полностью подавили самок и не кормили ни их, ни их потомство, самки вполне справлялись с этим сами, благо основная пища человекообразных — побеги и листья — всегда в достатке.

Но это — гориллы, шимпанзе, павианы. А предки человека пошли несколько другим путем — к групповому браку с усилением участия самцов в заботе о самках и детях.

И тому были свои причины.

Специализация в направлении использования интеллекта — как основы процветания вида — сопровождалась неизбежным удлинением периода обучения. Мало иметь большой мозг, его нужно еще заполнить знаниями, а делается это успешно только в период, пока в нем образуются новые структуры и связи, то есть в детстве, до наступления половой зрелости. Поэтому детство у человека, по сравнению с млекопитающими сходных размеров, чрезвычайно растянулось.

У всех приматов дети рождаются беспомощными — они неспособны самостоятельно передвигаться, медленно растут и долгое время висят на матери, крайне ее обременяя. Такова стратегия даже самых примитивных приматов. Более интеллектуальные человекообразные достигают самостоятельности не быстро — к 3—4 годам, а половозрелости — лишь к 6—10 годам. Человек же созревает в половом отношении еще медленнее, к 12—14 годам, и самостоятельным становится не раньше этого срока, а то и позже. И в течение всех этих лет ребенок менее самостоятелен, чем детеныш человекообразных, нуждается в заботе, опеке и обучении.

Чтобы человеческий род продолжался, «среднестатистическая» мать должна вырастить до самостоятельного возраста более двух детей, это как минимум. Скорее всего, у первобытной женщины, как и у человекообразных, ребенок рождался раз в 3—4 года. Чтобы дождаться, когда второй и третий ребенок станут взрослыми, мать, по идее, должна была прожить после полового созревания еще 16—20 лет. А средняя продолжительность жизни человека была тогда около 25 лет — такая же, как у человекообразных. И в течение этого срока и у матери, и у отца шанс погибнуть был велик. Отсюда совершенно ясно, что в таких условиях парная семья становилась непригодной.

Конечно, можно привести следующий аргумент: у человека, как и у шимпанзе, проблема ранней смертности частично компенсируется за счет того, что заботиться о детях матери помогают ее сестры и старшие дочери. Девочкам присуща сильная инстинктивная потребность нянчить младших братьев и сестер. Если последних нет, девочки нянчат кукол, если нет кукол, девочки способны создать их сами. Однако подобная взаимопомощь на уровне одного пола не решает проблемы. Отягощенные большим количеством детей, матери могут добывать пищу только собирательством, и в основном растительную, что мы ясно видим на примере современных племен, ведущих такой образ жизни. Но вот в чем дело: мозг человека в процессе своего развития нуждается в белках животного происхождения, в том числе и в белках позвоночных животных. Без этого наступает так называемый алиментарный маразм — ребенок становится тупым, неспособным учиться. Животную же пищу могут догонять, ловить и убивать только не связанные детьми мужчины.

Вот поэтому у предков человека выживание зависело от того, удастся ли заставить самцов заботиться о самках. Эту задачу, простую для других видов, в данном случае отбору решить было трудно: мешало очень далеко зашедшее у высших приматов доминирование самцов над самками. И видимо, отбор справился с такой головоломкой несколько экстравагантным путем, сходным с решением ее у верветок: используя врожденную инверсию доминирования перед спариванием как исходный плацдарм, он начал усиливать и продлевать ее, делая самку перманентно привлекательной для самца, способной к поощрительному спариванию. Если самке удавалось удержать около себя самца, ее дети выживали, если нет — погибали.

У обезьян провинившаяся перед доминантам особь (в том числе и мужского пола) принимает позу подчинения, которую легко спутать с позой подставки.

Возросшая привлекательность самки могла бы укреплять моногамные отношения, но это не решало главной проблемы — недостаточной продолжительности жизни родителей, а кроме того, разрушало мужскую иерархию. Поэтому проблему решал переход от моногамного брака к групповому. В этой новой системе отношений детеныш не остается без отца, поскольку многие, если не все самцы в группе относятся к нему как к собственному. (Кстати, теория матриархата, никогда и нигде не существовавшего, выросла из одного факта: у некоторых народов в древности детей называли не по отцу, а по матери; однако данный факт отражает неизбежную в групповом браке неопределенность отцовства, а совсем не «власть женщин», которая при первобытной жизни невозможна.) Но так как групповому браку предшествовал моногамный, то программы последнего тоже сохранились и тоже влияли на поведение. Поэтому до идиллического, бесконфликтного группового брака верветок человек, видимо, не доходил. Более вероятно, что в рамках группового брака праженщина стремилась к компромиссному варианту: иметь одну более прочную связь и сколько-то вспомогательных; возможно также, что в силу ревнивости прамужчин ей было удобнее скрывать некоторые связи.

Сосуществование программ моногамного брака и группового брака позволяло, комбинируя их, получать и полигинию (женщины живут по программе моногамного брака, а мужчина — по программе группового), и полиандрию (женщина живет по программе группового брака, а мужчины — моногамного), и, конечно, моногамный брак или групповой в чистом виде. Поэтому в дальнейшем, при изменении условий жизни, люди могли так легко переходить к разным системам брачных отношений. Например, земледельцам в Европе более всего подходила моногамия, а скотоводам-кочевникам — полигиния.

Групповой брак приводит к близкородственному скрещиванию и через несколько поколений делает всех членов группы близкими по набору генов. В такой ситуации не столь важно, мое или твое потомство выжило, я или ты погиб преждевременно. Ведь если мы члены одной группы, то, значит, твои дети несут мои гены, а мои дети — твои. У общественных насекомых использование такого генетического фокуса зашло столь далеко, что за всех сестер размножается одна, а остальные — бесплодные.

В этой ситуации начинает действовать особая форма естественного отбора — групповой отбор. При такой форме отбора между собой соревнуются близкородственные группы в целом, а не особи по отдельности. Эволюционно важен успех именно группы, а не особи. Значит, отбор может подхватывать и закреплять такие приспособления и программы поведения, которые одной особи невыгодны, но выгодны группе. Например, возможна программа: «Сам погибай, а товарища выручай». Или: «Защищай всех детей группы, как своих». Да, самые интеллектуальные особи, склонные к отвлеченному познанию окружающего мира или к изобретательству, могут быть не самыми приспособленными. Но если группа, используя их достижения, прогрессирует и побеждает в конкуренции с другими группами, растет численно и отделяет от себя новые группы, — гены интеллектуалов успешно и во все большем числе передаются следующим поколениям. У общественных насекомых — термитов, пчел, ос, шмелей и муравьев — групповой отбор создал потрясающе сложные врожденные программы организации общества (семьи) и изготовления пищи и жилищ путем сложной деятельности с разделением труда между особями. У человека этот же отбор так усилил интеллектуальные способности, что позволил им стать основной по объему и сложности частью поведения.

Близкородственное скрещивание, как известно, имеет тот недостаток, что в потомстве, переходя в гомозиготное состояние, проявляются неблагоприятные мутации — рождаются нежизнеспособные особи. Но если отбор уничтожает их, то, с позиций выгоды для вида, это не страшно. Зато точно так же легко переходят в гомозиготное состояние новые, уже ценные для видового процветания мутации. Они тут же проходят проверку на эффективность и могут быстро накапливаться в генофонде популяции. Именно это и происходило с человеком в моменты его быстрой эволюции.

Гениальный фокус группового отбора и его роль в происхождении человека понял Ч.Дарвин, а современная генетика его вывод подтвердила.

Первая причина все большей социализации человека — это нужды обороны в открытых ландшафтах. Однако плюс к тому необходимо было совместно выращивать своих все более умных, но все медленнее взрослеющих детей. И еще одно: возрастание объема внегенетической передачи информации от поколения к поколению. Накопление опыта, навыков и традиций при жизни изолированными семьями всегда ограничено, а их длительное сохранение — ненадежно. Группы должны были выигрывать конкуренцию у семей. Совершенствование орудий, развитие речи, хранение огня, селекция растений и животных — все это могло прогрессировать только при групповом образе жизни, в условиях конкуренции групп и усиленного действия группового естественного отбора.

Биология полна примеров умопомрачительных решений. Ставка на интеллект вдруг оборачивается замедлением взросления, и это замедление отбор компенсирует, изменяя физиологию женщины и усиливая объединение людей в группы, а групповой образ жизни, в свою очередь, открывает дорогу для реализации потенциальных возможностей интеллекта. Сложно, но — гениально!

Древнеегипетский надсмотрщик привел к начальнику двух злостных должников и заставляет их встать в типичную для приматов позу признания вины и подчинения.

Итак, групповой образ жизни, групповой брак. Прошлое… Так почему же у современных людей половой акт и все с ним связанное — дело сугубо интимное, защищенное неким табу? Есть ли подобное у животных? Нет, у животных, включая человекообразных обезьян (но исключая некоторых стадных обезьян), спаривание — открытое, публичное действие. И тут нет ничего удивительного: ведь дело это нужное и всеобщее. Не менее удивительно то, что у людей половой акт почему-то ассоциируется с каким-то неопределенным унижением женщины. У животных же статус таких самок в иерархии, напротив, повышается, и это правильно: ведь они становятся продолжателями вида.

Тут уместно сказать, что у человека запретна вся сфера зада, а также многое с ней связанное, например публичная дефекация, чего нет у животных. Зад, промежность и свои половые органы человек издревле прятал под набедренными повязками или иными прикрытиями, от символических до весьма основательных. Скрывать то, что естественно и необходимо для существования вида, что совершенно законно в любом человеческом обществе, — ну, не парадокс ли?! Трудно поверить, что все это — порождение… чистого разума — и на пустом месте. Похоже, что разум тут что-то недопонял, что-то перепутал, как с ним частенько бывает, когда он стремится рационально объяснить воздействующие на него древние врожденные мотивы поведения.

Разберемся сначала с задом. Вспомните зады многих видов обезьян в зоопарке. Голые, с какими-то наростами, ярко раскрашенные в красный, белый и даже синий цвета, они вам кажутся отвратительными потому, что вы с этими обезьянами не одного вида. Но их сородичам эти самые зады кажутся прекрасными. И очень информативными: они содержат признаки вида, признаки пола, возраста, полового состояния (у стоящей на четырех конечностях обезьяны половые органы обращены назад). Обезьяны и знакомятся-то не носом к носу, а носом к заду. И кстати, остатки такой программы сохранились у человека. Все знают, что мужчины бессознательно неравнодушны к женскому заду, а женщины подхлестывают их интерес походкой, движениями во время танцев, облегающей одеждой или, напротив, преувеличивающим объем бедер кринолином. В общем, масса ухищрений! Это объясняет интерес, но не объясняет стыд и запреты.

Этнографы полагают, что гиперсексуальность людей мешала всем другим формам их отношений, — поэтому прикрытие того, что слишком привлекает и возбуждает, ограничивало, сдерживало сексуальную активность; а вот в нужный момент, напротив, можно и стимулировать ее, сбросив прикрытие.

Но к этому объяснению этологи могут прибавить кое-что еще.

У многих стадных обезьян — эволюционно совершенно случайно — оказались похожими внешне две совершенно разные по смыслу позы: поза, в которой на четвереньках спаривается самка (поза подставки), и поза признания своего подчиненного положения в конфликтной ситуации. Последнюю принимают не только самки, но и самцы. В обоих случаях обезьяна поворачивается к другой обезьяне задом, выпячивает его, а иногда и похлопывает по нему рукой. Сходство поз так велико, что сами обезьяны их путают.

Вот ссорятся две макаки, и одна из них чувствует, что проиграла стычку. Тогда она резко поворачивается к противнице задом, хлоает по нему рукой и уходит (этот жест можно наблюдать в той же ситуации проигранного конфликта и у невоспитанных людей). Если конфликтовали две самки, ошибки в понимании позы не происходит. Но если так поступит самка, проиграв стычку с самцом, то он может воспринять ее позу подчинения как позу подставки и в ответ изобразит спаривание с ней. Та же ошибка случается и между самцами: слабый самец встает в позу подчинения, а сильный самец в ответ изображает спаривание с ним. Есть виды животных, у которых члены стаи не вмешиваются в чужие конфликты из-за доминирования. Но не таковы обезьяны. У них подчиненные особи, не участвующие в конфликте, всегда активно выступают на стороне доминанта, если он победит. Наказанной особи они не только не сочувствуют, а напротив, тоже стараются ее унизить, показывают на нее, кричат, плюют, швыряют в нее камни и кал. (Только в силу такой врожденной реакции один тиран может подавлять огромное количество людей, среди которых многие миллионы и умнее его, и сильнее, и мужественнее; и в силу все той же инстинктивной реакции продавщица моментально натравливает очередь на посмевшего возразить ей покупателя.)

Увидев другую обезьяну (в том числе и самца) в позе подчинения, самец-доминант подходит к ней и изображает спаривание так, как будто перед ним самка, стоящая в позе подставки. При этом подчиненный самец испытывает сильное чувство унижения (в плане иерархии): ведь у обезьян ранг любого, даже последнего самца выше ранга самок, а тут он как бы приравнен к самкам. Самки же такого сильного унижения не чувствуют и поэтому часто пользуются этой позой, чтобы умиротворить самца, в том числе и тогда, когда находятся в состоянии, не допускающем спаривания. Но когда самка вынуждена встать в эту позу перед другой самкой, а та в ответ изображает спаривание, — это снижение ранга среди самок. У людей изображение спаривания как формы унижения заменено соответствующим жестом или угрозой на словах.

Следуя по той ветви эволюционного древа приматов, которая привела к человеку, мы получили программы, обслуживающие самые разные формы брачных отношений, однако парного брака предки человека не знали по крайней мере 20 млн лет. Гиббоны живут в нестрогой моногамии; у орангутанов самец токует перед самкой, но не кормит ни ее, ни детей; у шимпанзе и горилл самцы коллективно владеют самками, но ни их, ни детей не кормят. Формы брачных отношений показаны разными штриховками. Видно, что гоминоиды в высшей степени склонны к патриархату, матриархат для них невозможен, и у человека его тоже никогда не было.

У обезьян вставшая в позу подчинения особь подвергается всеобщему презрению. Если самка примет перед доминантным самцом позу подставки, то из-за сходства поз другие обезьяны зачастую воспринимают ее как позу подчинения и изображают презрение. Из-за этой путаницы поз самки некоторых стадных обезьян избегают спариваться публично, стараются увести самца с глаз группы. У них спаривание инстинктивно ассоциируется с унижением самки.

Видимо, человек унаследовал эту ассоциацию, и потому спаривание и у него тоже требует уединения. Показательно, что в XX веке создатели некоторых кинофильмов столкнулись с тем, что включение в серьезные картины «постельных сцен» вызывало у неподготовленных зрителей свист, крики, хохот, совершенно неуместные по сюжету фильма. Люди только что сочувствовали героине, а тут вдруг начинали вести себя как… стадо обезьян. Да, если бы мы когда-нибудь стали обществом нудистов, положение женщины в нем автоматически оказалось бы униженным.

Влечение к заду, стремление избегать публичного спаривания, ассоциация его с унижением женщины создали сложнейший клубок противоречий для разума. Разрешить его на рациональной основе разум не мог, и единственное, что он мог сделать, — это запретить делать публично все, что с данной сферой связано: ввести набедренные повязки, табу и так далее, и так далее…

Когда более слабый самец обезьяны встает в позу подчинения перед доминантом, а тот в ответ изображает спаривание, то для первого это выглядит как наказание. Поэтому теперь нам вполне понятен смысл такой картины: павиан-доминант сидит на возвышении и управляет стадом с помощью мимики и жестов — хмурит брови, скалит зубы («Если будешь продолжать делать что не надо — укушу»), грозит кулаком («Прекрати, не то побью») и… хлопает рукой по своим половым органам («Смотри, встанешь ты у меня в позу унижения!»). Все эти жесты есть и у мужчин, и все они обозначают угрозу и ранговое превосходство.

Но человек обладает еще и речью. Она тоже стала употребляться с той же целью (возможно, как только возникла, — ведь и сейчас артель что-то вместе делающих мужчин успешно управляется с помощью одного лишь мата). Львиная доля ругательств черпается из запретной области. Среди них и вечная загадка для лингвистов: почему один мужчина угрожает другому невыполнимым и никогда не приводимым в исполнение спариванием?

Итак, теперь нам ясно, что для этологов многие странности сексуального поведения человека поддаются расшифровке, ясно и то, почему они запретны. Да, многое в этой области мы можем понять и объяснить, но почти ничего не можем отменить или исправить. Эти инстинкты сидят в нас и, хотим мы того или нет, влияют на наше поведение и сознание.

Напоследок зададимся вопросом: почему унаследованные нами от предков программы так противоречивы? Неужели и у других животных такая же сумятица? Оказывается, нет: обычно у диких видов программы весьма согласованы, притерты друг к другу; новые программы реализуются четко, а древние, которым они пришли на смену, либо подавлены, либо подправлены.

Разгадку этого парадокса нашел в конце 40-х годов наш замечательный соотечественник генетик С.Н.Давиденков. Биологическая эволюция от обезьяны к человеку была исключительно быстрой на последнем этапе и далеко не прямой. Естественный отбор решал уйму совершенно новых задач, многое намечалось как бы вчерне. Если бы человек и дальше эволюционировал как обычный биологический вид, все решения были бы в конце концов найдены, отшлифованы, все лишнее убрано.

Но в самый разгар биологической эволюции случилось невиданное: человек в значительной мере вышел из-под влияния естественного отбора. Вышел незавершенным, недоделанным. И таким остался навсегда. (Чтобы быть совсем точным, надо сказать, что человек ушел не от всех воздействий отбора. Например, отбор на устойчивость к заразным болезням, от которых нет вакцин и лекарств, продолжает действовать. Может изменяться и поведение. Если долго не будет найдено средство от СПИДа, то в охваченных его пандемией популяциях в Африке начнет действовать отбор, увеличивающий в популяции долю людей, генетически склонных к строгой моногамии, поскольку от этой болезни умирают и сексуальные партнеры, и их дети.)

А вышел человек из-под действия отбора потому, что главным условием успеха стала не столько генетически передаваемая информация, сколько внегенетически передаваемые знания. Выживали не те, кто лучше устроен, а те, кто лучше пользовался приобретенным и с каждым поколением возрастающим знанием о том, как строить, как добывать пищу, как защищаться от болезней, как жить. Вот и осталось, например, нерешенным противоречие между громадной головой ребенка и недостаточно расширившимся (чтобы не терять способность ходить) тазом женщины — и поэтому роды тяжелы, мучительны и опасны. Остались нерешенными и противоречия между инстинктами, лежащими в основе полового, брачного, семейного и общественного поведения. Поэтому так часто мы ведем себя неудачно, даже просто плохо — и в тех случаях, когда руководствуемся внутренними мотивами, и в тех, когда сознательно стремимся делать все им наперекор.

Автор считает, что если все же знаешь подсознательную природу своих мотиваций, то шансов поступать правильно самому и быть снисходительнее к другим всегда больше.