Учитывая, сколь внушительной фигурой мистеру Джону Бикерсдайку предстояло стать в жизни Майка Джексона, было только уместно, что вступил он в нее столь драматично. Свершил он это, пройдя перед локтем боулера, когда Майк набрал девяносто восемь очков. И тут Майк был вчистую выбит большим отскоком.

Шел заключительный день илсуортской крикетной недели, и команда хозяев отчаянно боролась на поврежденном поле. Во время первых двух матчей все шло хорошо. Теплые солнечные лучи, надежное поле, чай в тени дерев. Но вечером в четверг, когда команда ублаготворенно уминала свой обед, нанеся поражение пришлецам в две калитки, по окнам забарабанил дождь. Ко времени отхода ко сну он лил, как из ведра. Утром в пятницу, когда команда местного полка прибыла в своем шарабане, солнце вновь светило с водянистой меланхоличностью, но начать игру до второго завтрака было невозможно. После завтрака боулеры ощущали себя в своей стихии. Полковая команда, выиграв подачу, набрала в общей сложности сто тридцать очков, главным образом благодаря сражению за последнюю калитку двух гигантских капралов, отбивавших все и вся, а их удачи хватило бы на целых две команды. Команда хозяев парировала семьюдесятью восемью очками, из которых Псмиту, благодаря его обычным гольфовым приемам, принадлежало тридцать. Майк, начавший первым, как бита-звезда, был незамедлительно выбит первым же мячом первой же подачи, который его партнер отбил на расстояние биты. К концу матча противники заработали пять без потерь. Этот счет в субботнее утро они, благодаря еще одному ливню, оказавшему не самое благоприятное воздействие на поле, увеличили до сорока восьми, поставив хозяев перед необходимостью набрать двести очков, хотя поле это выглядело так, будто его сотворили из льняного семени.

Именно в течение этой недели Майк впервые познакомился с семьей Псмита. Мистер Смит покинул Шропшир и арендовал Илсуорт-холл в соседнем графстве. Проделал он это, насколько можно было судить, просто потому, что держался весьма скверного мнения о шропширском крикете. А именно в этот момент крикет стал осью его жизни.

— Мой отец, — конфиденциально сообщил Псмит Майку в понедельник, встретив его на станции в семейном моторе, — человек обширного, но порхающего ума. Он лишен того спокойного, бесстрастного взгляда на жизнь, который обязателен для истинного философа вроде меня. Я…

— Послушай, — перебил Майк, с опаской следя за движениями Псмита, — ты ведь не собираешься сесть за руль, правда?

— А кто еще? Как я говорил, я подобен зрителю карнавала. Мой родитель жаждет ринуться в гущу и дирижировать. Он человек увлечений. Всегда одно в каждый данный момент и всегда недолго. Но пока он увлечен, ничего другого для него не существует. Когда я утром уходил из дома, он был полностью поглощен крикетом. Но когда мы доедем, он, возможно, уже отвергнет крикет и предастся теперь Территориальной армии. Не удивляйся, если увидишь, что поле заняли окопы, а к павильону марширует отряд.

— Хотя нет, — сказал он, когда автомобиль свернул на подъездную аллею, и в отдалении они увидели мелькание белых спортивных брюк и блейзеров и услышали удар биты по мячу, — крикет, видимо, все еще гвоздь программы. Пошли, я покажу тебе твою комнату. Она рядом с моей, так что, если в глухие часы ночи, рассуждая о Жизни, я наткнусь на какую-нибудь великую истину, то заскочу, чтобы обсудить ее с тобой.

Пока Майк переодевался, Псмит сидел на его кровати и продолжал беседу:

— Полагаю, ты нацелен на университет?

— Верно, — ответил Майк, шнуруя сапоги. — Ты ведь тоже? Кембридж, надеюсь. Точнее, Королевский колледж.

— Говоря между нами, — продолжал Псмит, — черт меня подери, если я знаю, что будет со мной. Я это самое, как его там.

— Оно и видно, — сказал Майк, причесываясь.

— Хватит торчать перед зеркалом, не то оно треснет, — сказал Псмит. — Усеки же, что практически я шар, три пенса за бросок, в человеческом образе. Мой отец легонько покачивает меня на ладони, готовясь запустить в один из кокосов Жизни. Только не знаю, в какой он прицелился. Малейший пустяк рождает в его мозгу вихрь новых идей о моем будущем. На прошлой неделе мы отправились пострелять фазанов, и он сказал, что жизнь джентльмена-фермера — наиболее достойная мужчины и самая независимая из всех, какие только существуют на земле, и что он, пожалуй, приспособит меня к ней. Я указал, что отсутствие соответствующего обучения в нежные годы сделало меня неспособным отличить молотилку от кормовой свеклы, ну он и махнул рукой на этот план, а теперь он обратил взор на коммерцию. Вроде бы типчик по фамилии Бикерсдайк заявится сюда в субботу на следующей неделе. Насколько я могу судить, не проштудировав «Тюремный вестник», карьера означенного Бикерсдайка выглядит следующим образом. Он учился в школе с моим родителем, обосновался в Сити, нагреб энное количество дублонов, вероятно, мошеннически, а теперь заделался чем-то вроде Капитана Индустрии, управляющим какого-то там банка, и готовится выставить свою кандидатуру в Парламент. В результате этих эксцессов воображение моего родителя воспламенилось, и в последний момент он возжелал, чтобы я уподобился товарищу Бикерсдайку. Впрочем, времени пока предостаточно. Хотя бы такое утешение. Он наверняка загорится чем-нибудь еще. Готов? Ну, так не просочиться ли нам на арену?

На поле Майк был представлен человеку увлечений. Мистер Смит-старший был длинным серьезного вида мужчиной, который мог бы сойти за Псмита в седом парике, если бы не его бьющая в глаза энергия. В целом он был столь же в вечном движении, как Псмит в целом — подобием статуи. Если Псмит высился будто достойный образчик скульптуры, с остекленелыми глазами размышляющим над Вечными Вопросами, его отец старался быть в четырех местах одновременно. Когда Псмит представил ему Майка, он тепло пожал ему руку и начал какую-то фразу, но оборвал и ее и рукопожатие на середине, чтобы метнуться в сторону павильона в попытке изловить неизловимый мяч ярдах в тридцати от них. Обретенная таким образом инерция увлекла его к Бэгли, хранителю крикетного поля Илсуорт-холла, с которым он незамедлительно вступил в оживленную дискуссию об одуванчике, который он утром то ли заметил, то ли не заметил в траве поля. Две минуты спустя он вновь унесся прочь. Майк, наблюдая за ним, понял причины, лежавшие в основе сомнений Псмита касательно того, какое жизненное поприще его подстерегает.

В этот день за вторым завтраком Майк сидел рядом с мистером Смитом, углубляя свое знакомство с ним, и к концу недели они были в прекрасных отношениях. Отец Псмита обладал талантом Псмита ладить с людьми.

В субботу, пока Майк пристегивал свои щитки, мистер Смит подлетел к нему, фонтанируя советами и одобрениями.

— Мой мальчик, — сказал он, — мы всецело полагаемся на вас. Эти там, — уничижительным взмахом руки он указал на остальных членов команды, видимых за окном раздевальни, — вполне и вполне. Приличные клубные бэтсмены. Неплохи за бильярдным столом. Но в подобном матче вы — наша надежда. Я изучал крикет всю мою жизнь — (маловероятно, что мистер Смит когда-либо до нынешнего лета брал в руки биту) — и умею распознать первоклассного бэтсмена, когда вижу его. Я наблюдал, как играют ваши братья. Пша! Вы лучше любого из них. Эти ваши сто очков против «зеленомундирников»! Такая поразительная подача, поразительная! А теперь послушайте, мой мальчик. Я хочу, чтобы вы были осторожны. Нам предстоят многие и многие перебежки, так что мы не должны рисковать. Бейте за границу поля, разумеется, но будьте осторожны. Осторожны! Черт побери, какой-то мальчуган взбирается на вяз. Он сломает шею. Это Джилс, сын моего лесника. Эй! Эй, ты там!

Он кинулся предотвращать трагедию, оставив Майка переваривать совет знатока касательно искусства подачи на плохом поле.

Возможно, превосходность этого совета помогла Майку бросать, как еще никогда в жизни. Выпадают моменты, когда бэтсмен ощущает почти сверхчеловеческое умение. И Майк теперь его ощутил. Солнце начинало светить все сильнее, делая поле более тяжелым, но привнося бодрящие штрихи в окружающий пейзаж. Майк чувствовал себя спокойным и всемогущим. Подача не внушала ему ни малейших опасений. В своей первой серии он заработал девять очков и семь во второй, на половине которой лишился своего партнера. Ему в этот день пришлось пережить подобную же утрату семь раз через краткие интервалы. Однако какими бы легкими подачи ни казались ему, в них хватало трудностей, в немалой мере выводящих из равновесия остальных игроков. На другом конце поля бэтсмены появлялись и исчезали с такой быстротой, что, казалось, им вообще не стоило беспокоиться выходить на поле.

Порой кто-нибудь внушал надежду на что-нибудь получше, отправив медленного боулера в павильон или за границу поля, но несколько мячей спустя подобный же удар обязательно завершался простейшей поимкой. К пяти часам счет илсуортцев после семи периодов равнялся восьмидесяти одному, причем последний игрок удовольствовался нулем, а Майк не вышел из пятидесяти девяти. Поскольку вечером команда хозяев, включая Майка, намеревалась разойтись по домам или отправиться с вечерними визитами, калитки предполагалось убрать в шесть. Было очевидно, что надежды на победу у них не было никакой. Номер девятый в списке — Бэгли, хранитель поля — занял свой пост с инструкцией обеспечить ничью и с подробным советом мистера Смита, как это осуществить. Майк к этому времени начал быстро набирать очки, и не было оснований ожидать, что его игра изменится, однако Бэгли, сухой фитюлька, принадлежал к типу игроков, способных бросать пять часов подряд в жаркий августовский день без малейших симптомов утомления, упрямо выставлял биту перед каждым посланным в него мячом, и перспектива «холла» спасти игру все больше обретала реальность.

В без четверти шесть профессионал отбыл, остановленный на глупейшем числе восемь. Счет составил сто пятнадцать очков, из которых Майку принадлежали восемьдесят пять.

Следующим был долговязый юноша с пшеничными волосами, который на протяжении недели отличался прекрасными бросками за «холл». В предыдущих матчах он яростно бил по всему, что подвертывалось под биту, а против «зеленомундирников» набрал сорок за двадцать минут, пока Майк добавлял завершающие штрихи к своей сотне. Теперь однако, когда в ушах у него звенело предостережение гостеприимного хозяина дома, он предпочел неэффектный стиль игры в духе Бэгли. С мячом он обходился на манер игрока в крокет. Ласково отправлял его назад боулеру, если мяч летел прямо, или же холодно его игнорировал, если он летел мимо калитки. Майк, все еще блистая, ударом с полулета отбил мяч к границе и высоконаучными подрезками и косыми ударами довел свой счет до девяноста восьми. Общий итог Майка к этому моменту достиг ста тридцати, а стрелки часов — шести без пяти минут, и пшеничноволосый пропагандист крокета, подобно Бэгли, пал от последнего мяча жертвой глупейшей ошибки.

Мистер Смит, который всегда выходил на поле последним в своей команде и до сих пор за всю неделю не получил ни единого мяча, спустился по ступенькам павильона и был на полпути к полю, прежде чем удаляющийся бэтсмен успел сделать полдесятка шагов.

— Последний, — сказал Майку ловящий за калиткой. — Знаете, сколько вы набрали? Наверняка добрались почти до вашей сотни, не иначе.

— Девяносто восемь, — сказал Майк, который всегда считал свои перебежки.

— Черт, сколько? Смахивает на хороший финиш.

Майк первый мяч оставил в покое, как и второй.

Они летели настолько в стороне от калитки, что рисковать не стоило. Затем его захлестнуло волнение, когда третий мяч покинул руку боулера. Большой отскок! Он изготовился его поймать.

И в этот момент мистер Джон Бикерсдайк вошел в его жизнь поперек экрана.

Он прошел за миг до броска. Майк на долю секунды потерял мяч из вида и взмахнул битой вслепую. В следующую секунду его калитку перекосило, и «холл» проиграл матч.

— Извините, — сказал он мистеру Смиту. — Какой-то безмозглый идиот заслонил экран как раз, когда мяч был послан.

— Что! — загремел мистер Смит. — Какой дурак заслонил экран? — возопил он, взывая к Космосу.

— Вон он идет, кем бы он ни был, — сказал Майк.

Толстый коротышка в соломенной шляпе и летнем костюме шел по направлению к ним. Когда он приблизился, Майк увидел злобный узкогубый рот, полускрытый жиденькими усами, и еще он увидел, что за очками в золотой оправе слегка выпучиваются два бесцветных глаза, на вид такие же злобные, как и рот.

— Как поживаете, Смит? — сказал он.

— Привет, Бикерсдайк.

Некоторая внутренняя борьба, и из крикетиста мистер Смит превратился в гостеприимного хозяина. И завел дружескую беседу с новоприбывшим.

— Вы, я полагаю, проиграли матч, — сказал мистер Бикерсдайк.

Крикетист в мистере Смите вновь взял верх, однако рука об руку с гостеприимным хозяином. Он был раздосадован, но держал свою досаду в узде.

— Послушайте, Бикерсдайк, мой дорогой, — сказал он скорбно, — вам не следовало проходить мимо экрана. Вы отвлекли Джексона, и его выбили.

— Экрана?

— Такой белой штуковины, — сказал Майк. — Она поставлена не просто как украшение. Считается, что она дает бэтсмену шанс увидеть мяч. И ему куда как полезно, если люди прут мимо в ту секунду, когда боулер кидает.

Мистер Бикерсдайк побагровел чуть больше и намеревался ответить, но тут началось то, что спортсмены именуют «настоящей овацией».

Игру созерцала порядочная толпа зрителей, и они выразили свое одобрение игре Майка.

В подобных случаях у бэтсмена есть только один выход. Майк кинулся в павильон, оставив мистера Бикерсдайка стоять, где он стоял.

Когда Майк добрался домой, он ощутил какое-то уныние в воздухе. Его сестры обрадовались ему, как всегда. Джексоны женского пола вообще ликовали, потому что Джо набрал свою первую двойную сотню в первоклассном крикете. Двойные сотни нынче стали слишком обычными, и газеты особого внимания на них не обращают, тем не менее набрать их способен не всякий, и повод попраздновать был весомый, Майк прочел эту новость в вечерней газете еще в поезде и со станции отправил брату телеграмму с поздравлениями. Он прикинул, добьется ли он сам такого результата в первоклассном крикете. А почему бы, собственно, и нет, пришел он к выводу. Ему представились годы и годы крикета в первенствах графства.

Он был уроженцем графства, в котором поселился мистер Смит, и уже один раз выступал за него в начале каникул. Фурора его дебют не произвел, но тем не менее был многообещающим. То обстоятельство, что двое членов их команды сделали свои сотни, а третий — семьдесят с лишним, несколько затмило его собственные двадцать девять «в игре». Однако его броски по калитке были безупречными, и почти все газеты отметили, что появился еще один Джексон, видимо, вполне отвечающий семейным стандартам, так что в будущем от него можно ждать замечательных свершений.

Ощущение уныния в некоторой степени создавал его брат Боб и более явно — их отец. Боб выглядел несколько задумчивым, мистер Джексон — крайне встревоженным.

После обеда Майк коснулся этой темы с Бобом в бильярдной.

Боб апатично отрабатывал карамболи.

— В чем дело, Боб? — спросил Майк.

Боб положил кий.

— Черт меня подери, не знаю, — сказал Боб. — Но что-то есть. Отец из-за чего-то тревожится.

— Вид у него за обедом был прекислый.

— Я приехал сегодня часа за три до тебя. И перед обедом поговорил с ним. Но в чем дело так и не понял. Он вроде бы забрал в голову, чтобы я занялся чем-то теперь, когда я покончил с Оксфордом. Спрашивал, не могу ли я в следующем семестре подыскать репетиторскую работу или место учителя в какой-нибудь школе. Я сказал, что попробую. Не вижу только, почему такая спешка. Я-то надеялся, что он отправит меня попутешествовать по Европе, прежде чем я запрягусь.

— М-да, скверно, — сказал Майк. — Что бы это значило? А с Джо лучше некуда, верно? Давай-ка погоняем, а?

Слова Боба не натолкнули Майка на мысль о надвигающейся катастрофе. Конечно, казалось странным, что их отец, всегда такой мягкий, вдруг проникся духом «либо за дело принимайся, либо вон убирайся!» и потребовал, чтобы Боб «не тянул!», однако ему и в голову не пришло, что причина тут может быть серьезной. В конце-то концов начинать работать нужно. Скорее всего их отец просто напомнил Бобу об этом, а Боб сделал из мухи слона.

На половине партии в комнату вошел мистер Джексон и остановился, молча наблюдая за ними.

— Сыграем, отец? — сказал Майк.

— Нет, спасибо, Майк. Играете до ста?

— Нет, до пятидесяти.

— А! Значит, вы вот-вот кончите. А тогда я хотел бы, чтобы ты на минутку заглянул в мой кабинет, Майк. Мне надо с тобой поговорить.

— Странно, — сказал Майк, когда дверь закрылась. — В чем все-таки дело?

Как-никак, его совесть была чиста. В его отсутствие прислать из школы дурную характеристику никак не могли. Она пришла в начале каникул и была вполне приличной — ничего сверх ни в ту, ни в другую сторону. Мистер Даунинг, его наставник в Сэдли, быть может, сожалея, что так допекал Майка во время истории с Сэмми, хранил строгую умеренность во всех своих замечаниях. И обошелся с Майком куда лучше, чем он того заслуживал. Значит, мистера Джексона тревожили не вести из школы. А во всем остальном совесть Майка была чиста.

На шестнадцатом очке Боб бросил играть и убежал. Майк поставил кий на место и отправился в кабинет.

Его отец сидел за столом. Если исключить наиважнейший факт, что сейчас он мог ответить «не виновен!» на любое обвинение, Майка просто поразило, насколько обстановка в целом напоминала те мучительные несколько минут в конце предыдущих каникул, когда отец сообщил ему, что забирает его из Рикина и переводит в Сэдли. Сходство еще усилилось, потому что, когда Майк вошел, мистер Джексон пинал мусорную корзинку — явный симптом душевного волнения.

— Садись, Майк, — сказал мистер Джексон. — Как прошла твоя неделя?

— На большой палец. Всего один раз без двузначной цифры. И меня тогда выбили. Заработал сотню против «зеленомундирников», семьдесят одно против «инкогнито», а сегодня я сделал девяносто восемь на подлейшей калитке и был выбит только потому, что какой-то козел…

Он умолк. Мистер Джексон словно бы не слушал. Наступило молчание, затем мистер Джексон заговорил с явным усилием:

— Вот что, Майк, мы ведь всегда понимали друг друга.

— Само собой.

— Ты знаешь, я никогда не омрачил бы твою жизнь, если бы это зависело только от меня. Знаю, я забрал тебя из Рикина, но то был особый случай, это было необходимо. И прекрасно понимаю, как ты мечтаешь о Кембридже, и я ни на секунду этому не воспрепятствовал бы, будь это в моих силах.

Майк недоуменно уставился на отца. Смысл этих слов мог быть только один: он не поступит в университет. Но почему? Что произошло? Когда он уехал на крикетную неделю Смита, его фамилия уже была в списках Королевского колледжа, и все было решено. Так что же могло произойти с тех пор?

— Но это не в моих силах, — продолжал мистер Джексон.

— Разве я не поеду в Кембридж, отец? — еле выговорил Майк.

— Боюсь, что нет, Майк. Я все уладил бы, если бы мог. Я не меньше тебя хотел бы, чтобы ты вошел в сборную Кембриджа. Но скажу прямо: мне не по карману послать тебя в Кембридж. Не стану входить в подробности, которые ты все равно не поймешь, но с твоего отъезда я потерял огромную сумму денег. Такую огромную, что нам придется экономить во всем. Я сдам этот дом в аренду, а сам сниму какой-нибудь поменьше. Вы же с Бобом, боюсь, должны будете сами зарабатывать себе на жизнь. Знаю, какое это страшное разочарование для тебя, старина…

— Да ничего, — сказал Майк хрипло. У него словно что-то застряло в горле, мешая говорить.

— Будь хоть какая-то возможность…

— Да нет, отец, все нормально. Нет, правда. Я ничуть не разочарован. Для тебя ведь такая жуткая неудача потерять столько…

Вновь наступило молчание. Часы на каминной полке энергично тикали, будто радуясь, что их наконец-то слышат. Из-под двери донеслось жалобное сопение. Джон, бульдог, неразлучный товарищ Майка, проводивший его до кабинета, соскучился ждать на коврике перед ней.

Майк встал и открыл дверь. Джон проковылял в кабинет.

Напряжение было нарушено.

— Спасибо, Майк, — сказал мистер Джексон, когда Майк пошел к двери. — Ты настоящий спортсмен.

Подробности того, что его ожидает, сообщили Майку на следующее утро. За время его отсутствия в Илсуорте ему была подыскана вакансия в одном процветающем учреждении под названием Новый Азиатский банк, и ему полагалось приступить к исполнению своих обязанностей, в чем бы они ни заключались, во вторник на следующей неделе — с места в карьер, так сказать, впрочем банки имеют привычку заглатывать свои жертвы со всей внезапностью. Майк не забыл про Уайетта, которому дали примерно столько же времени на освоение перспектив коммерции.

В понедельник утром пришло письмо от Псмита. Псмит все еще пребывал в волнении. «Коммерция, — писал он, — все еще в фаворе. Вчера вечером мой родитель обозвал товарища Бикерсдайка Торговым Князем. Мы с товарищем Б. не очень ладим. Исключительно ради его блага я вчера отвел его в сторонку и очень подробно разъяснил ему всю жуть прохода перед экраном боулера. Ему как будто не стоялось на месте, но я был тверд. Расстались мы не столько с Дружескими Улыбками, сколько с Холодными Взорами.

Но я не отступлю. Сторонний наблюдатель заключил бы, что во многих отношениях он безнадежен. В бридж он играет невообразимо скверно, как я был вынужден намекнуть ему в субботу вечером. В его глазах нет проблеска ума, а покрой его одежды язвит мою чувствительную душу до самой глубины. Я не хочу осуждать человека у него за спиной, но не могу скрыть от тебя, моего Друга Детства, что к обеду он явился в галстуке с готовым узлом. Однако пора оставить тягостную тему. Я тружусь над ним с мужественной улыбкой. Иногда мне кажется, что я преуспел. Затем он вновь как будто оскальзывается. Тем не менее, — на оптимистической ноте завершалось письмо, — думается, я еще сделаю из него человека… когда-нибудь».

Майк перечитал это письмо в поезде, который вез его в Лондон. К этому времени Псмит уже узнает, что он не единственный, кого оглоушила Коммерция В Фаворе. Майк написал ему с обратной почтой о катастрофе, которая постигла дом Джексонов. Теперь Майк пожалел, что не мог рассказать ему о случившемся лично, ведь Псмит обладал талантом рассматривать неприятные ситуации так, будто всего лишь забавлялся ими для собственного развлечения.

Пращи и стрелы яростной судьбы, на которые так сетовал Гамлет, Псмит имел обыкновение встречать невозмутимой улыбкой, точно они были частью увлекательного зрелища, устроенного специально для него. Майк вышел из поезда на Паддингтонском вокзале и, стоя на перроне в ожидании, чтобы его чемодан выгрузили из багажного вагона, испытывал смешанное чувство уныния и возбуждения. Пожалуй, уныние преобладало, но доля в нем принадлежала возбуждению. Впервые в жизни он полностью зависел от самого себя. Он перешел Рубикон. Ситуация была слишком серьезной, чтобы поддаваться той беспомощной ярости, с какой он отбыл в Сэдли. К Сэдли можно было питать личную вражду. Лондон был слишком огромен, чтобы злиться на него. Столица попросту его не замечала, ее не заботило, рад ли он быть тут или нет, и средства изменить это положение вещей не существовало.

Таково уж свойство Лондона. В нем чудится своего рода знобящее недружелюбие. Город типа Нью-Йорка заставляет новоприбывшего уже через полчаса чувствовать себя как дома, но Лондон — большой дока в том, что Псмит в своем письме назвал Холодным Взором. Доброжелательность Лондона вы должны купить.

Майк ехал через Парк к вокзалу Виктория, ощущая себя опустошенным и маленьким.

Он решил подыскать жилье в Далидже, так как ничего не зная о Лондоне, полагал, будто комнаты повсюду в радиусе четырех миль были крайне дороги, но главным образом потому, что в Далидже был колледж, а жить вблизи колледжа казалось утешительным. Возможно, иногда в субботу днем ему удастся поиграть в пятерки, думал он, а летом так и в крикет.

Шагая наугад по асфальтовому тротуару, который вел от далиджской станции в направлении колледжа, он очутился на Акация-роуд.

Было что-то в Акация-роуд, наводившее на мысль о меблированных комнатах. Даже маленький ребенок с первого взгляда заметил бы, что она просто щетинится сдаваемыми в наем гостиными, они же спальни.

Майк постучал в первую же дверь, на которой висела карточка.

Вероятно, в мире не существует более тягостного процесса, чем съемка меблированных комнат. Те, кто сдают их, словно бы не получают от этого никакого удовольствия. Как Пу-Ба в «Микадо» они это делают, но это им глубоко противно.

На стук Майка дверь открыла особа женского пола. Внешностью она смахивала на «даму» из пантомимы, более склонную к сдержанной меланхолии мистера Уилки Барда, нежели к веселой беззаботности мистера Джорджа Роби. Свой голос она заимствовала у граммофона. Самое последнее ее занятие было, видимо, сопряжено с большим количеством хозяйственного мыла. Собственно говоря — между читателями и нами секретов нет! — она стирала мужскую рубашку. Полезное занятие и благородное, однако не слишком облагораживающее внешний вид.

Она обтерла пару дымящихся паром рук о передник и уставилась на Майка глазами, которые выглядели бы на редкость невыразительными даже у вареной рыбины.

— Чего надо? — спросила она.

Майк почувствовал, что деваться ему некуда. Он не обладал непринужденностью, необходимой, чтобы грациозно попятиться и исчезнуть, а потому сказал, что да, ему нужна комната. Спальня, она же гостиная.

— В дых дите, — сказала пантомимная дама.

И Майк истолковал это как приглашение подняться наверх.

Процессия двинулась вверх по темной лестнице и оказалась перед дверью. Пантомимная дама ее отворила и прошаркала внутрь. Майк остановился на пороге и заглянул туда.

Комната была отталкивающе мерзкой. Одной из тех безликих комнат, из которых слагаются меблирашки. Майку, привыкшему к уюту своей спальни дома и к бодрящей простоте школьного дортуара, она показалась унылейшим местом из всех, где ему довелось побывать. Своего рода Саргассовым морем среди спален.

Он молча оглядывался, потом сказал:

— Да.

А что еще можно было добавить?

— Очень миленькая комната, — сказала пантомимная дама.

Что было черной ложью. Комната не была миленькой. Она никогда-никогда не была миленькой. И представлялось маловероятным, что она когда-либо станет миленькой комнатой. Зато она выглядела дешевой.

И вот это было прекрасно. Ни у кого не достало бы духа запросить много за такую комнату. Совестливая квартирная хозяйка могла бы даже платить жильцам небольшую сумму, компенсируя им необходимость спать здесь.

— Так как? — осведомился Майк.

Дешевизна играла значительную роль. Насколько он понял, платить в банке ему для начала будут четыре фунта, десять шиллингов в месяц, да еще отец выдает ему пять фунтов в месяц. На сто четырнадцать фунтов в год по-царски никак не разгуляешься. Пантомимная дама слегка оживилась. Предварив свои дальнейшие высказывания повторением заверения, что комната очень миленькая, она добавила, что может сдать ее за семь шиллингов шесть пенсов в неделю — «ему», давая понять, что персидский шах или мистер Карнеги, попросись они переночевать здесь, тщетно вздыхали бы о столь выгодных условиях, включающих и освещение. За уголь — приплата «шесть пенсов совок». Обслуга включалась в оплату.

Сформулировав эти условия, она финтом профессионального футболиста загнала комок пыли под кровать и вновь погрузилась в прежнее мрачное молчание.

Майк сказал, что, пожалуй, это ему подходит. Пантомимная дама не изъявила ни малейшего удовольствия.

— Об еде? — сказала она. — Вам завтрак понадобится. Бэкон, яйцо там и всякое такое, верно?

Майк сказал, что пожалуй.

— За приплату, — сообщила она. — И обед? Котлета там или миленький бифштекс?

Майк склонился перед этим оригинальным полетом фантазии. Котлета там или миленький бифштекс казались именно тем, чего он мог пожелать.

— За приплату, — сообщила пантомимная дама в манере Уилки Барда, доведенной до совершенства.

Майк сказал, что да, пожалуй. После чего, выложив авансом семь шиллингов шесть пенсов за неделю, он получил взамен засаленную расписку и гигантский дверной ключ, чем переговоры и завершились. Майк покинул дом и через несколько шагов оказался у ограды колледжа. Был конец августа, и вечера уже длиннели. В тусклом свете крикетное поле выглядело преотличным и обширным, а за ним в легком тумане смутными тенями вырисовывались учебные корпуса. Калитка возле железнодорожного моста оказалась незапертой. Он вошел и неторопливо отправился по траве к купе больших деревьев, отмечавших границу между крикетным и футбольным полями. Все было таким приятным и успокаивающим после пантомимной дамы и ее душной комнаты, совмещавшей гостиную и спальню. Он сел на скамью возле второго столба с доской для ведения счета и посмотрел через поле на павильон. Впервые в этот день он испытал настоящую ностальгию. До этой минуты его поддерживало возбуждение новизны того, что с ним происходило, но крикетное поле и павильон так остро напомнили ему Рикин! С беспощадной четкостью они подчеркнули неумолимый конец привычной жизни. Одно лето будет сменяться другим, на этом поле матч за матчем будут разыгрываться со всем блеском набранных очков и эффектных завершений, но его это уже не будет касаться. «Он был отличным бэтсменом в школе. Два года был самым первым в Рикине. Но ничем о себе не напомнил после того, как покинул школу. Нашел место в Сити или что-то вроде». Вот что будут говорить о нем, если вообще про него не забудут.

Часы на башенке центрального корпуса снова и снова отбивали четверти, но Майк все сидел и думал. Было уже совсем поздно, когда он встал и поплелся к Акация-роуд. Он чувствовал, что окоченел, окостенел и очень несчастен.

Сити приняло его с тем надменным равнодушием, как накануне более западные районы Лондона. Его словно бы никто в упор не видел. Ему было дозволено сойти возле собора Св. Павла и пройти по улице Королевы Виктории никем не замечаемым. Он следовал за человеческим потоком, пока не добрался до Мейсон-хауса и в конце концов оказался перед массивным зданием Нового Азиатского банка лимитед.

Вопрос, как осуществить наиболее эффективное проникновение туда? Там банк, тут он. Как лучше всего известить власти предержащие, что он безоговорочно явился и готов приступить к зарабатыванию своих четырех фунтов десяти шиллингов per mensem [1 — в месяц (лат.).]. Внутри банка словно бы царил некоторый хаос. Люди двигались туда-сюда, будто в некоторой нерешительности. И никто словно бы не работал. Суть заключалась в том, что деятельность банка не начинается с раннего утра. Майк явился заметно прежде, чем дело закипело.

Пока он стоял вблизи входа, вверх по ступенькам взлетели две запыхавшиеся фигуры и кинулись к внушительной книге, покоившейся на барьере вблизи двери. Майку предстояло близкое знакомство с этой книгой. Если вы были «служащим» Нового Азиатского банка, вам полагалось каждое утро записывать в нее вашу фамилию. Ровно в десять ее уносили в бухгалтерию, и если на протяжении года определенное число раз вы опаздывали расписаться, то годовая премия делала вам ручкой.

Некоторое время спустя все начало образовываться. Суматоха и хаос мало-помалу улеглись. По всей длине банка теперь можно было созерцать фигуры, сидящие на табуретах и пишущие иероглифы на больших листах. Мимо Майка прошел благожелательный на вид мужчина в очках и с клочковатой седой бородой. И Майк воззвал к нему, как мужчина к мужчине.

— Не могли бы вы объяснить мне, — сказал он, — что я должен делать? Я сию минуту начинаю служить в банке.

Благожелательный мужчина остановился и поглядел на него парой кротких голубых глаз.

— Я думаю, наилучшим выбором для вас было бы обратиться к управляющему, — сказал он. — Да, я бы поступил именно так. Он скажет вам, какую работу вы должны выполнять. Если разрешите, я покажу вам дорогу.

— Жутко любезно с вашей стороны, — сказал Майк.

Он испытывал великую благодарность. После знакомства с Лондоном было так приятно встретить кого-то, кого, казалось, искренне заботило, что случилось с ним. И его сердце раскрылось для благожелательного мужчины.

— Возможно, поначалу вам может показаться странным, мистер…

— Джексон.

— Мистер Джексон. Моя фамилия Уоллер. Я пробыл в Сити порядочное время и все еще помню мой первый день. Но затем свыкаешься. Быстро свыкаешься. Вот кабинет управляющего. Если вы войдете, он скажет, что вам делать.

— Жуткое спасибо, — сказал Майк.

— Не стоит!

И он отправился выполнять миссию, от которой его отвлек Майк, но оглянулся, чтобы одарить кроткой улыбкой новоприбывшего. Что-то в мистере Уоллере напомнило Майку Белого Рыцаря из «Алисы в Зазеркалье».

Майк постучал в дверь управляющего и вошел.

За столом сидели двое. Тот, что сидел лицом к двери, писал, когда вошел Майк. И продолжал писать все время, пока Майк находился в комнате. Разговор других людей рядом с ним его, видимо, нисколько не интересовал и ничуть ему не мешал.

Второй говорил по телефону. Майк подождал, пока он не кончил. А тогда кашлянул.

Тот обернулся. Пока Майк созерцал его спину и слушал его голос, ему почудилось что-то знакомое не то в этой спине, не то в манере говорить. И он не ошибся. Мужчина в кресле был мистер Бикерсдайк, пешеход, заслонивший экран.

Подобные воссоединения вызывают крайнюю неловкость. Ситуация, бесспорно, была Майку не по плечу. Псмит на его месте начал бы разговор и рассеял бы напряжение каким-нибудь замечанием о погоде или видах на урожай. Майк просто стоял, кутаясь в молчание, как в плащ.

Выражение мистера Бикерсдайка свидетельствовало, что узнавание было взаимным.

Но в остальном он ничем не выдал, что уже имел удовольствие познакомиться с Майком. Он просто уставился на него, будто Майк внес диссонанс в обстановку кабинета, и сказал:

— Ну?

Наиболее трудные роли в реальной жизни, как и на сцене, это те, когда исполнителю не дано, чем себя занять. Мистеру-то Бикерсдайку было хорошо. Занавес подняли, когда он сидел. Но Майку пришлось войти, и теперь он страдал от необходимости просто стоять и говорить.

«Я пришел» — вот лучшая реплика, какую он сумел найти. Лучшая, но отнюдь не хорошая. В ней было нечто зловещее. Он ощутил это, еще ее произнося. Что-то вроде мог бы сказать Мефистофель Фаусту, чтобы завязать разговор. И к тому же его грызло сомнение, не следовало ли добавить «сэр».

По-видимому, такие тонкости в обращении не требовались, ибо мистер Бикерсдайк не вскочил и не загремел: «Такое выражение в мой адрес!» или что-нибудь в том же духе. Он просто сказал:

— А! И кто вы такой?

— Джексон, — сказал Майк. Довольно-таки невежливо со стороны мистера Бикерсдайка делать вид, будто они никогда прежде не встречались.

— Джексон? А, да. Вы поступили в штат?

Майку скорее понравилась такая обрисовка положения вещей. Она позволяла ему ощутить себя важной персоной, чьи услуги были предметом жестокого соперничества. Он словно бы увидел, как управляющий ободряет директоров банка («Я счастлив сказать, джентльмены, что наши прибыли за прошлый год составляют три миллиона шесть с половиной фунтов, — (возгласы одобрения), — и — со всей внушительностью, — что нам, наконец, удалось убедить мистера Майка Джексона, — (сенсация), — …э… поступить в штат». (Захлебывающиеся возгласы одобрения, к которым присоединяется и председатель.)

— Да, — сказал Майк.

Мистер Бикерсдайк нажал кнопку звонка на столе у него под рукой и, взяв перо, принялся писать. На Майка он больше не обращал ни малейшего внимания, предоставив этой игрушке Судьбы бесприютно стоять посреди кабинета.

Несколько мгновений спустя появился один из щеголей, которых Майк заметил в вестибюле — рассыльных, как он узнал потом. Мистер Бикерсдайк поднял голову.

— Попросите зайти сюда мистера Баннистера.

Рассыльный исчез, и вскоре дверь вновь открылась, впустив юношу с вздыбленной шевелюрой и защитными бумажными манжетами на запястьях.

— Это мистер Джексон, новый член штата. Он займет ваше место в Почтовом Отделе. Вы переводитесь в Кассовый Отдел под началом мистера Уоллера. Будьте так любезны объяснить ему, что он должен делать.

Майк последовал за мистером Баннистером вон из кабинета. По ту сторону двери шевелюрник стал общительным.

— Фью-у! — сказал он, утирая лоб. — Это меня доводит! Когда Уильям примчался и сказал, что старина Бик желает меня видеть, я ему сказал: «Уильям, мой мальчик, мне пришел конец. Увольнение!» Я подумал, Росситер наплел на меня что-то. Он уже давно выжидал свой шанс, да только я был сама безупречность и его ему не давал. Сочувствую, что вас засунули в Почтовый. Правда, есть и свой плюс. Если вы продержитесь с месяц, все будет в ажуре. То и дело кто-нибудь отправляется на Восток, и вас перекидывают в другой отдел, а следующий новичок вляпывается в Почтовый. Главное достоинство этого заведения не то, что в других банках, где вы торчите в Лондоне всю свою жизнь. Надо только три года отбыть здесь, а тогда получаешь назначение в какой-нибудь из филиалов на Востоке, где ты сразу большая шишка с окладом до небес и десятком туземцев под твоим началом. Очень даже неплохо. Назначения мне ждать еще два с половиной года, а то и дольше, черт дери. И все-таки есть чего ждать.

— А кто такой Росситер? — спросил Майк.

— Начальник Почтового Отдела. Придирчивая плюгавая скотина. Ни на секунду в покое не оставит. Все время норовит поймать тебя на промашке. Впрочем, один плюс имеется. Работа в Почтовом проще простого. Если будете внимательны, много ошибок не наделаете. Регистрировать письма и штемпелевать их, вот и практически все.

Они свернули в дверь в барьере и оказались перед конторкой, стоящей параллельно проходу. На стеллаже позади нее возлежало несколько гроссбухов. Высокие с зелеными абажурами электрические лампы придавали всему довольно уютный вид.

Едва они оказались перед столом, плюгавый человечек с коротко подстриженными черными баками, вывинтился из-за стеклянного экрана, отгораживающего еще одну конторку.

— Где вы были, Баннистер, где вы были? Вы не должны бросать работу таким образом. Несколько писем ожидают регистрации. Где вы прохлаждались?

— Мистер Бикерсдайк послал за мной, — сказал Баннистер со спокойным торжеством человека, который бьет туза козырем.

— О! А! О! Да, очень хорошо. Так-так. Но беритесь за работу, беритесь за работу. А это кто?

— Новичок. На мое место. Я переведен в Кассовый.

— О! А! Ваша фамилия Смит? — спросил мистер Росситер, поворачиваясь к Майку.

Майк поправил опрометчивую догадку и назвал свою фамилию. Ему показалось странным совпадением, что его назвали не кем-то, а Смитом. Впрочем фамилия «Смит» не принадлежала к особо редким.

— Мистер Бикерсдайк предупредил, что ожидает некоего мистера Смита. Ну-ну. Возможно, есть два новых служащих. Мистер Бикерсдайк знает, что в этом отделе у нас нехватка персонала. Но давайте, Баннистер, давайте. Покажите Джексону, что он должен делать. Надо действовать. Нельзя терять время зря.

Он ввинтился назад в свое логово. Баннистер ухмыльнулся Майку. Он был бодрым юношей. Улыбка была обычным выражением на его лице.

— Росситер во всей красе, — сказал он. — По шуму, который он поднял, можно подумать, будто работа отдела замерла, пока мы за нее не возьмемся. Чушь собачья! До обеденного перерыва тут вообще делать нечего. Только проверить марки и сумму на мелкие расходы, а с этим я разделался давным-давно.

— Вот три письма, — продолжал он. — Зарегистрируйте их. Все-таки смахивает на работу. Но вы убедитесь, что лучше подождать, пока их не накопится десятка два или около того, а тогда разделайтесь с ними в один присест. Но если усмотрите поблизости Росситера, начните что-нибудь штемпелевать или писать, не то он обвинит вас в пренебрежении работой. Он чокнутый. Я чертовски рад, что теперь я под началом у старикана Уоллера. Он тут наилучший. Остальные начальники отделов все чокнутые, а Бикерсдайк так самый перечокнутый.

— Ну, вот, — заключил он, — это все, что от вас требуется. Я сейчас покажу вам, дальше вы сами управитесь, а мне сейчас пора браться за свою работу.

Как и предупредил Баннистер, труд в Почтовом Отделе сложностью не отличался. Всего и дела — регистрировать и штемпелевать письма с тем, чтобы периодически относить их в почтовое отделение на углу. Особенности его работы оставляли Майку достаточно времени на размышления.

Мысли его вновь приобрели мрачность. Все это было так далеко от жизни, которую он предвкушал. Есть люди, которые сразу осваиваются с жизнью, отданной коммерции. Майк к ним не принадлежал. Шоры бизнеса его раздражали. Он привык к жизни на открытом воздухе, к жизни по-своему волнующей. Он усвоил, что не будет свободен до пяти часов, и что завтра он придет в десять и уйдет в пять — и так каждый день, кроме суббот и воскресений, круглый год с десятидневным отпуском. Монотонность такого будущего ввергла его в ужас. Он был еще слишком молод и не знал, какой сильный наркотик Привычка, и как можно войти во вкус самой малопрельстительной работы. Он уныло трудился над письмами, пока не исчерпал их. После чего оставалось просто сидеть и ждать новых.

Он перебрал письма, которые проштемпелевал и перечитал адреса. Некоторые посылались загородным жителям, а одно отбывало в дом, который был ему прекрасно известен, по соседству с его домом в Шропшире, и оно пробудило в нем ностальгию, вызвало видения тенистых садов, деревенских звуков и запахов, и серебристых вод Северна, поблескивающих вдали за деревьями. Вот сейчас, не томись он в этом тоскливом заточении, он лежал бы в тени сада с книжкой, или прогулялся бы к реке, чтобы погрести или искупаться. Конверту, адресованному шропширцу, Майк был обязан самой скверной минутой этого дня.

Время улиткой подползло к часу дня. В две минуты второго Майк очнулся от забытья и увидел перед собой мистера Уоллера. Кассир был в шляпе.

— Я подумал, — сказал мистер Уоллер, — может быть, вы захотите выйти перекусить. Я обычно придерживаюсь этого времени, а мистер Росситер, я знаю, не уходит до двух. Я подумал, может быть вам, не знакомому пока с Сити, будет затруднительно найти дорогу.

— Жутко мило с вашей стороны, — сказал Майк. — Очень буду рад.

Мистер Уоллер вел его по улицам и через неведомые проулки, пока они не вышли к котлетной, где можно было получить сомнительное удовольствие созерцать свою отбивную на разных стадиях ее эволюции. Мистер Уоллер занялся заказом с великим тщанием человека, уважающего свои трапезы. Мало кто из тружеников Сити считает дневную трапезу пустяком. Она основа их дня. Оазис в пустыне чернил и гроссбухов. Разговоры в конторах по утрам сосредоточены на том, чем труженик перекусит днем, а во второй половине рабочего дня на том, чем он перекусил.

За едой мистер Уоллер говорил. Майк с удовольствием слушал. В седобородом было что-то умиротворяющее.

— Что за человек Бикерсдайк? — спросил Майк.

— Очень способный человек. Очень способный человек, это уж так. Боюсь, он не слишком популярен среди служащих. Быть может, чуть-чуть строг к ошибкам. Помню время, когда он был совсем другим. Мы с ним начинали клерками у «Мортона и Блаверуика». Он продвигался лучше меня. Большой мастер продвигаться. Говорят, когда подойдет время, он будет кандидатом юнионистов от Кеннингфорда. Великий труженик, но, быть может, не совсем такой, чтобы заслужить популярность среди служащих.

— Язва, — был вердикт Майка.

Мистер Уоллер никак не отозвался. Позднее Майку предстояло узнать, что управляющий и кассир, вопреки близости в дни меньшего преуспеяния — или, возможно, как раз поэтому, — были не в самых лучших отношениях. Мистер Бикерсдайк, будучи человеком несгибаемых предубеждений, питал неприязнь к кассиру и смотрел на него сверху вниз — на ничтожество, поднявшееся по иерархической лестнице куда ниже него.

Когда стрелки часов котлетной добрались до без четверти двух, мистер Уоллер встал и возглавил возвращение в банк, где они разошлись к своим конторкам. Благодарность за любой, оказанный ему добрый знак внимания была в высшей степени присуща натуре Майка, и он испытывал искреннюю признательность к кассиру, потому что тот потрудился зайти за ним так по-дружески.

За три четверти часа его отсутствия на его конторке появилась стопочка писем. Он сел и принялся их обрабатывать. Адреса продолжали его завораживать. Он пребывал в десятке миль от конторки, взвешивая, что за человек Д.Б. Гаррсайд и приятно ли он проводит время у себя дома в Вустершире, когда кто-то хлопнул его по плечу.

Он поднял голову.

Возле него, как всегда одетый с безупречнейшей элегантностью, с моноклем в глазу и мягкой улыбкой на лице, стоял Псмит.

Майк вытаращил глаза.

— Коммерция, — сказал Псмит, стягивая лавандовые перчатки, — призвала меня к себе. Старый товарищ, я также поступил в это чертово заведение.

Пока он говорил, в непосредственном соседстве послышалось жужжание, и мистер Росситер вывинтился из своего логова с воодушевлением и оживленностью заводной игрушки.

— Кто тут? — с интересом осведомился Псмит, вынул монокль из глаза, пополировал его и вставил на прежнее место.

— Мистер Джексон! — воскликнул мистер Росситер. — Я, право же, должен попросить вас возвращаться после перерыва в положенное время. Было уже без семи два, когда вы вернулись и…

— Чуть-чуть побольше, — вздохнул Псмит следом за поэтом Браунингом, — и как же это много!

— Кто вы такой? — рявкнул мистер Росситер, оборачиваясь к нему.

— Я буду в восторге, товарищ…

— Росситер, — сказал Майк «в сторону».

— Товарищ Росситер, я буду в восторге ознакомить вас с подробностями истории моего рода. А именно. Вскоре после Нормандского завоевания некий сеньор де Псмит, устав от трудов праведных — фамильный недостаток, увы! — поселился в этой стране, чтобы мирно скоротать остаток жизни на то, что ему удавалось выжимать из местного крестьянства. Его можно определить как основателя рода, завершающей кульминацией какового стал я. Переходя к…

Мистер Росситер отказался перейти.

— Что вы здесь делаете? Зачем вы пришли?

— Работы ради, — сказал Псмит с тихим достоинством. — Я отныне состою в штате этого банка. Его интересы — мои интересы. Псмит-индивид перестает существовать, и возникает Псмит — винтик в колесе Нового Азиатского банка. Псмит, звено в банковской цепи. Псмит-Труженик. Я не стану щадить себя, — продолжал он с энтузиазмом. — Я буду трудиться со всей накопившейся энергией того, кто до сих пор лишь понаслышке знал, что такое труд. Чья это фигура сидит на ступенях банка поутру, нетерпеливо ожидая, чтобы он открылся? Это фигура Псмита-Труженика. Чье измученное осунувшееся лицо склоняется над гроссбухом, еще долго после того, как другие трудяги беззаботно упорхнули в западном направлении, чтобы отобедать в Популярном Кафе Лайонса? Это лицо Псмита-Труженика.

— Я… — начал мистер Росситер.

— Говорю вам, — продолжал Псмит, будто его не перебивали, и ритмично тыча главу отдела длинным пальцем в окрестности второй пуговицы жилета, — говорю вам, товарищ Росситер, что вы получили отличного человека. Вы и я вместе, не забывая товарища Джексона, любимца золотой молодежи, будем трудиться с утра до ночи, пока не превратим этот Почтовый Отдел в блистательный образчик того, чем должен быть Почтовый Отдел. Что он такое, я в настоящий момент точно не знаю. Однако экскурсионные поезда будут прикатывать с дальних пределов, чтобы увидеть этот Почтовый Отдел. Американские туристы в Лондоне осмотрят его до того, как проследовать в Тауэр. А теперь, — перешел он на энергичную деловитость, — я должен просить, чтобы вы меня извинили. Как ни приятна была наша маленькая беседа, боюсь, мы не будем ее продолжать. Настало время работать. Наши банковские соперники опережают нас. Шепот разносится окрест: «Росситер и Псмит беседуют, а не работают», и другие фирмы готовятся умыкнуть наше дело. Позвольте мне Трудиться.

Две минуты спустя мистер Росситер ошарашенно сидел за своей конторкой, а Псмит, грациозно взгромоздившись на табурет, заносил цифры в гроссбух.

Примерно двадцать пять минут Псмит в молчании сосредоточивался на своем гроссбухе — идеал банковского клерка. Затем он бросил перо, соскользнул с табурета, удовлетворенно вздохнув, и смахнул пылинки с жилета.

— Коммерческий кризис, — сказал он, — миновал. Рабочий труд, на который указал мне товарищ Росситер, мастерски завершен. Период тревоги кончился. Банк перестал пошатываться. Вы заняты, товарищ Джексон, или немного поболтаем?

Майк не был занят. Он разделался с последней пачкой писем, и ему оставалось только, сложа руки, ждать следующей. Или — счастливая мысль! — отнести данную пачку на почту, кратенько попользоваться солнечным сиянием и свежим воздухом.

— Пожалуй, я сгоняю на почту, — сказал он. — Ты, полагаю, не можешь присоединиться ко мне?

— Наоборот, могу, — сказал Псмит, — и присоединюсь. Небольшая прогулка восстановит те ткани и клетки, которые тяжкая работа за последнюю четверть часа совсем истощила. Жутчайшее перенапряжение всех сил этот коммерческий труд! Так поскакали на почту. Шляпу и перчатки я оставлю здесь, как гарантию лояльности. Крик разнесется окрест: «Псмит исчез! Какой-то конкурирующий банк похитил его!» Тут они увидят мою шляпу, — он соорудил башню из гроссбухов, засунул между ними на середине длинную линейку и повесил на нее шляпу, — мои перчатки, — он вонзил в стол две ручки и повесил на каждую по лавандовой перчатке, — и они попадают без чувств от облегчения. Жуткая растерянность минует. Они скажут: «Нет, он исчез не навсегда. Псмит вернется. Когда луга забелеют маргаритками, он вернется». А теперь, товарищ Джексон, ведите меня на эту живописную маленькую почту, о которой я столько наслышан.

Майк взял длинную корзинку, в которую, занеся адреса в свой гроссбух, бросал письма, и они пошли по проходу. Никакого движения в логове мистера Росситера не последовало. Его энергичный обитатель усердно трудился. Им была видна лишь незначительная часть его согбенной спины.

— Хотел бы я, чтобы товарищ Даунинг мог увидеть нас сейчас, — сказал Псмит. — Он всегда уничижительно считал нас бездельниками. Лентяями. Мотыльками. Для него было бы очень даже полезно и поучительно посмотреть, как мы вот так потеем во имя Коммерции.

— Ты еще не сказал мне, какого черта ты тут делаешь, — напомнил Майк. — Я думал, ты отправишься в университет. Так почему тебя занесло в банк? Твой родитель ведь свои деньги не потерял, верно?

— Нет, в старом дубовом сундуке все еще имеется сносный запас дублонов. Моя повесть препечальная.

— Как всегда, — сказал Майк.

— Вы абсолютно правы, товарищ Джексон. Я жертва Судьбы. А, так вы суете малышей сюда? — сказал он, когда Майк, остановившись перед почтой, начал опускать письма в почтовый ящик. — Вы как будто постигли свои обязанности с достохвальной быстротой. Вот и я тоже. Думаю, мы оба рождены для служения Коммерции. Через пару-другую лет мы нацелимся на обязанности товарища Бикерсдайка. Но упоминания товарища Б. возвращает меня к моей печальной повести. Только я никак не успею поведать ее тебе на обратном пути. Давай отдрейфуем в эту кафе-кондитерскую. Мы можем заказать гречневые оладьи, или ореховое печенье, или что-нибудь столь же сочное, и, тщательно воздерживаясь от поглощения этих яств, я поведаю тебе все.

— Заметано, — сказал Майк.

— Когда я в последний раз видел тебя, — возобновил свою повесть Псмит, прицепляя корзинку Майка к вешалке для шляп и заказывая две порции овсянки, — мои дела, как ты, возможно, помнишь, омрачил серьезный кризис. Мой отец, загоревшись идеей Коммерции, пригласил товарища Бикерсдайка…

— А когда ты узнал, что он управляющий тут? — спросил Майк.

— Очень рано. У меня есть шпионы повсюду. Однако мой родитель пригласил товарища Бикерсдайка в наш дом на субботу-воскресенье. Положение сложилось пренеудачнейшее. Товарищ Б. дурно воспринял мои чисто альтруистические усилия усовершенствовать его умственно и нравственно. Однажды он даже зашел так далеко, что назвал меня наглым щенком и заметил, что, окажись я под его началом у него в банке, уж он бы вышиб из меня дурь. Крайне гнетуще, скажу вам, товарищ Джексон, и на минуту мои деликатно вибрирующие ганглии были совершенно измочалены. Придя в себя, я ограничился несколькими беспечными высказываниями, после чего мы расстались. Не могу утверждать, что расстались мы друзьями, но, во всяком случае, я к нему дурных чувств не питаю. Я все еще полон решимости добиться, чтобы он оказал мне честь. Я питал к нему чувства добросердечного отца к блудному сыну. Но он, если мне позволено так выразиться, держал ухо востро. И когда мой родитель после обеда в тот же самый вечер подыграл ему, упомянув, что, по его мнению, мне следует ринуться в Коммерцию, товарищ Б., насколько я понял, буквально вцепился в него. Предложил создать для меня вакансию в банке и забрать меня немедленно. Мой родитель, чувствуя, что это и есть столь восхищающий его энергичный напор, призвал меня, изложил свое дело и сказал что-то вроде «ну, как?» Я дал понять, что товарищ Б. мой наизакадычнейший друг. Они договорились, и вот я здесь. Но вы не продвинулись с вашей овсянкой, товарищ Джексон. Быть может, вы не любите овсянки? Не предпочтете ли взамен копченую пикшу? Или кусочек песочного коржика? Вам стоит сказать лишь слово.

— Мне кажется, — мрачно сказал Майк, — что нам не поздоровится в этом чертовом банке. Если Бикерсдайк на нас зол, он нам задаст жару. А уж на меня-то он жутко зол за эту историю с экраном.

— Верно, — сказал Псмит. — До некоторой степени. Неоспоримый факт, что товарищ Бикерсдайк приложит все усилия, чтобы подпортить нам жизнь, но, с другой стороны, я, насколько мне дано, намерен устраивать ему умеренные заварушки то тут, то там.

— У тебя ничего не выйдет, — возразил Майк. — То есть, это же не школа. Если в школе ты хотел поквитаться с учителем, то всегда можно было его подначить и так далее. Но не тут. Как ты сможешь подначить человека, который весь день сидит в собственном кабинете, пока ты потеешь за конторкой в другом конце здания?

— Вы изложили дело с восхитительной четкостью, товарищ Джексон, — одобрил Псмит. — Когда речь идет о практическом здравомыслии, вы сто очков вперед даете с нелепейшей легкостью. Но вы не знаете всего. В этом банке я ничего делать не намерен, только работать. Я буду образцом в работе. Я буду безупречен. Я буду выполнять команды товарища Росситера, как великолепно обученный цирковой пес. А вот вне банка, когда я, пошатываясь, покину его пределы, умученный трудом, мое внимание сосредоточится на воспитании товарища Бикерсдайка.

— Но, черт подери, каким образом? Ты ведь его не увидишь. Он отправится домой, или в клуб, или…

Псмит энергично потыкал его в грудь.

— Тут, товарищ Джексон, вы попали в яблочко, зазвонили в колокольчик и забрали сигару или кокос по вашему выбору. Он «отправится» в клуб. И я сделаю точно то же самое.

— То есть, как?

— А так. Мой отец, как, возможно, ты заметил во время своего пребывания в нашем старинном фамильном доме, обладает горячим импульсивным характером. Он не всегда поступает так, как поступили бы другие люди. У него есть собственные методы. Он отправил меня в Сити поиграть в трудолюбивого банковского клерка и одновременно выплачивает мне такое же большое содержание, какое платил бы, если бы я поступил в университет. Кроме того, пока я был в Итоне, он записал мою кандидатуру в свои клубы, в том числе Старейших консерваторов. В целом мой родитель состоит в четырех клубах, как со временем, когда моя фамилия будет выдвинута на выборах, буду состоять и я. Пока я член лишь одного — Старейших консерваторов. Клуб этот больше остальных, и на выборах фамилии выдвигаются быстрее. Примерно в середине прошлого месяца великий вопль радости сотряс лондонский Вест-Энд, как желе. Три тысячи Старейших консерваторов только что узнали, что я избран.

Псмит сделал паузу и съел несколько ложек овсянки.

— Интересно, почему вот это они называют овсянкой? — заметил он с мягким любопытством. — Было бы куда более мужественно и честно с их стороны вернуть ей ее истинное имя. Продолжим. Из беседы с моим отцом о том о сем я почерпнул, что товарищ Бикерсдайк также кишит в Старейших консерваторах. Ты можешь подумать, что это вынудит меня, учитывая, насколько я разборчив в выборе общества, избегать посещений этого клуба. Ошибка. Я буду ходить туда каждый день. Если товарищ Бикерсдайк желает исправить какой-либо пустячок, не устраивающий его в моем характере, он не сможет утверждать, будто я не предоставил ему такой возможности. Я буду свободно смешиваться с товарищем Бикерсдайком в клубе Старейших консерваторов. Я буду его неизменным спутником. Я, короче говоря, буду преследовать его как привидение. С помощью этих выматывающих мер я, так сказать, слегка с ним поквитаюсь. А теперь, — сказал Псмит, вставая, — пожалуй, следует возвратиться в банк и взяться за наши коммерческие обязанности. Не знаю, как надолго тебе разрешено отлучаться в твои маленькие экскурсии на почту, но, учитывая, что расстояние составляет около тридцати ярдов, я рискну угадать, что не долее, чем на полчаса. А именно этот отрезок времени миновал с того момента, когда мы отправились в эту ответственную экспедицию. Ваша преданность овсянке, товарищ Джексон, принудила нас провести примерно двадцать пять минут в этой харчевне.

— Черт подери, — сказал Майк, — без головомойки не обойдется.

— Быть может, легкий кратковременный бриз, — сказал Псмит. — Неприятный для культурных и утонченных натур, но не продолжительный. Меня смущает лишь мысль, не встревожился ли мистер Росситер. Я смотрю на мистера Росситера как на старшего брата и ни за что на свете не хотел бы причинить ему малейшую изжогу. Однако скоро мы все узнаем, — добавил он, когда они вошли в банк и зашагали по проходу, — ибо товарищ Росситер ждет там, чтобы лично нас встретить.

Плюгавый глава Почтового Отдела беспокойно кружил вблизи конторок Псмита и Майка.

— Я ошибаюсь, — осведомился Псмит у Майка, — или на лице нашего шефа чуть брезжит тревога? Сдается мне, что легчайшая тень омрачила его широкое безмятежное чело.

Да, омрачила.

Мистер Росситер обнаружил отсутствие Псмита и Майка примерно через пять минут после того, как они вышли из банка. С тех пор он вывинчивался из своего логова раз в три минуты посмотреть, не вернулись ли они. И постоянные разочарования совсем его доконали. Когда Псмит и Майк достигли своих конторок, он превратился в своего рода бутылку с шипучкой. Он бурлил вопросами, порицаниями и предостережениями.

— Что такое? Что такое? — вскричал он. — Где были вы, двое? Где были вы, двое?

— Стихи! — сказал Псмит одобрительно.

— Вы отсутствовали на своих местах свыше получаса. Почему? Почему? Почему? Где вы были? Где вы были? Я этого не потерплю. Это возмутительно. Где вы были? Что, если бы сюда зашел мистер Бикерсдайк? Я бы не знал, что ему сказать.

— Да, товарищ Бикерсдайк собеседник не из легких, — согласился Псмит.

— Вы должны уяснить, что в рабочие часы вы обязаны оставаться на своих местах.

— С другой стороны, — сказал Псмит, — это несколько затрудняет мистеру Джексону отправку писем, не правда ли?

— Вы отправляли письма?

— Да, мы их отправляли, — сказал Псмит. — Вы несправедливы к нам. Увидев наши опустевшие конторки, вы опрометчиво заключили, будто мы бездельничаем и срываем цветы удовольствий. Ошибка. Весь этот срок мы способствовали интересам банка, отправляя письма.

— Вы не должны были покидать свое место. Отправкой почты занимается Джексон.

— Вы абсолютно правы, — сказал Псмит, — и больше это не произойдет. И случилось так лишь потому, что это был первый день. Товарищ Джексон не привык к оживлению и суете Сити. И его нервы сдали. Он страшился пойти на почту в одиночку. И потому я вызвался сопроводить его. И, — внушительно заключил Псмит, — мы добрались благополучно. Каждое письмо было опущено в ящик.

— Это не могло занять у вас полчаса.

— Справедливо. Собственно, работа его и не заняла. Но нервное потрясение нас доконало. Прежде чем вернуться к более ординарным нашим занятиям, нам необходимо было подкрепиться. Краткая передышка, немножко кофе и овсянки, и вот мы тут, вновь готовые к трудам.

— Если это произойдет еще раз, я доложу мистеру Бикерсдайку.

— И правильно, — вдохновенно сказал Псмит. — Абсолютно. Дисциплина, дисциплина. Не должно быть никаких уклонений от тяжких обязанностей. В бизнесе сантименты неуместны. Росситер, человек, может испытывать сочувствие, но Росситер, глава Отдела, должен быть тверже гранита.

Мистер Росситер поразмыслил, затем сделал финт к побочной теме.

— Что означает это дурачество? — спросил он, указывая на шляпу и перчатки Псмита. — Предположим, мистер Бикерсдайк зашел бы сюда и увидел их, что мог бы я сказать?

— Вы сообщили бы ему бодрящую весть. Вы бы сказали: «Все в порядке. Псмит нас не покинул. Он возвратится». И товарищ Бикерсдайк с облегчением…

— Вы словно бы не очень заняты, мистер Смит.

И Псмит, и мистер Росситер подскочили.

Собственно, мистер Росситер подпрыгнул, будто кто-то ткнул в него буравчиком, и даже Псмит, несомненно, вздрогнул.

Они не услышали приближения мистера Бикерсдайка. Майк, который уже во второй половине их беседы усердно записывал адреса в свой гроссбух, также был захвачен врасплох.

Первым опомнился Псмит. Мистер Росситер все еще не был способен открыть рот, однако Псмит тут же взял ситуацию под контроль.

— По виду нет, — сказал он, молниеносно сдергивая шляпу с линейки. — На самом же деле более чем. Когда вы пришли, мы с мистером Росситером как раз подбирали линию работы для меня. Прибудь вы минутой позже, то застали бы меня в трудах.

— Хм. Надеюсь, что так и было бы. В этом банке мы безделье не поощряем.

— Безусловно, нет, — сказал Псмит тепло. — Сверхбезусловно, нет. Ничего другого я и не желал бы. Я труженик. Пчелка, а не трутень. «Лузитания», а не приставшая к ней ракушка. Быть может, я еще не обрел хватку, которую скоро обрету, но уже ощущаю ее. Я вижу дневной свет.

— Хм! Я должен положиться на ваше слово? — Он обернулся к мистеру Росситеру, который теперь пришел в себя и был почти настолько спокоен, насколько это было вообще ему свойственно. — Вы находите работу мистера Смита удовлетворительной?

Псмит скорбно ждал взрыва жалоб касательно пустякового вопроса, который обсуждал с главой отдела, но к его изумлению взрыва не последовало.

— О… э… вполне, вполне, мистер Бикерсдайк. Думаю, он очень скоро приобретет все навыки.

Мистер Бикерсдайк отвернулся. Он был добросовестным управляющим банка, и остается только предположить, что дань уважения, возданная мистером Росситером одному из его служащих, льстила ему. Не то оставалось бы предположить, что он был разочарован.

— Кстати, мистер Бикерсдайк, — сказал Псмит.

Управляющий остановился.

— Отец просил передать вам самый теплый привет, — сказал Псмит благожелательно.

Мистер Бикерсдайк удалился без комментариев.

— На редкость бодрящий, общительный типус, — прожурчал Псмит, приступая к выполнению своих обязанностей.

Первый день где угодно, если проводишь его сидя, всегда кажется нескончаемым, и, когда настал час ухода, Майку чудилось, будто он просидел за своей конторкой уже не одну неделю. День в банке кончается постепенно, так сказать, неохотно. Около пяти наблюдается своего рода шевеление, сходное с шевелением в театре, когда занавес вот-вот упадет. Гроссбухи захлопываются с грохотом. Служащие останавливаются поговорить минуту-другую, прежде чем спуститься в подвал за шляпами и пальто. Затем фигуры беспорядочно движутся по центральному проходу и наружу сквозь вращающиеся двери. Ощущение расслабленности овевает учреждение, хотя некоторые отделы с прежним усердием продолжают трудиться в сиянии электрических ламп. Кто-то запевает, и во мгновение ока со всех сторон раздается хор протестов и проклятий. Мало-помалу, однако, электрические огни гаснут. Процессия в центральном проходе обретает больший порядок, и в конце концов здание остается во власти тьмы и ночного сторожа.

Почтовый Отдел слагал свои обязанности одним из последних. Из-за черствости других отделов, которые откладывали изрыгание своих писем до последней минуты, Майк, по мере того, как свыкался с работой и начинал ее понимать, завел обыкновение к исходу дня рыскать по другим отделам, вырывать у них письма, обычно под град обильных поношений за навязчивость, нет бы оставить честных тружеников в покое! На этот раз, однако, ему пришлось просидеть почти до шести в ожидании заключительной пачки корреспонденции.

Псмит, терпеливо ждавший поблизости, хотя его собственная работа была завершена, сопроводил его до почты, а затем назад в банк для возвращения длинной корзинки, и они вместе покинули поприще своих дневных трудов.

— Кстати, — сказал Псмит, — из-за тяжкой банковской работы и отвлекающих бесед с власть предержащими, я упустил спросить тебя, где ты окопался. Но где бы это ни было, ты, разумеется, должен оттуда убраться. В разгар нашего кризиса мы, безусловно, должны быть вместе. Я обзавелся уютной квартиркой в Клементс-Инн. Там есть вторая спальня. Она будет твоей.

— Дорогой мой, — сказал Майк. — Полная чушь. Я не могу тебя доить.

— Вы раните меня, товарищ Джексон. Ничего подобного я не предлагал. Мы деловые люди, практичные молодые банкиры. Я обращаюсь к вам с деловым предложением. Я предлагаю вам пост доверенного секретаря и советника в обмен на комфортабельное жилье. Обязанности будут незатруднительными. От вас требуется отклонять приглашения коронованных особ и выслушивать мои взгляды на Жизнь. Сверх этого делать ничего особенного не придется. Так что решено.

— Нет, — сказал Майк. — Я…

— Вы приступаете к выполнению своих обязанностей сегодня вечером. Где вы зацепились?

— В Далидже. Но послушай…

— Еще слово, и ты будешь уволен. Говорят же тебе, что все решено. А теперь помашем этому таксиметру и выскажем пожелание суровому аристократу на козлах отвезти нас в Далидж. Затем мы уложим кое-какие твои вещички в чемодан, отправив остальное поездом, вернемся в такси и пойдем куснуть отбивные в «Каритоне». Это знаменательный день в наших карьерах, товарищ Джексон. Мы должны поднять свой дух.

Больше протестов у Майка не нашлось. Возникшая мысль о спальне, она же гостиная, на Акация-роуд и о пантомимной даме сразила их наповал. В конце-то концов Псмит не принадлежал к ординарным людям. Вопрос о прихлебательстве не встает. Псмит пригласил его в свою квартиру совершенно так же, как в свой дом на неделю крикета.

— Знаешь, — сказал Псмит после некоторого молчания, пока такси кружило по улицам, — век живешь, век учишься. Был ли ты настолько погружен в свою работу нынче днем, что не слышал моей развлекательной болтовни с товарищем Бикерсдайком, или она была удостоена твоего внимания? Была? Ну, а заметил ли ты странное поведение товарища Росситера?

— Я подумал, что он поступил порядочно, не выдав тебя этой язве Бикерсдайку.

— Превосходно выражено. Это-то меня и поразило. Он получил неповторимую возможность, но воздержался от того, чтобы посадить меня в лужу. Признаюсь вам, товарищ Джексон, мое закаленное старое сердце было тронуто. Я сказал себе: «В товарище Росситере все-таки есть нечто достойное. Мне следует его культивировать». Я должен сделать своей обязанностью быть добрым к главе нашего Отдела. Он заслуживает всяческого внимания. Его поступок сияет, как доброе деяние в грешном мире. Чем этот поступок и был, разумеется. С нынешнего дня и далее я беру товарища Росситера под свое крыло. Мы словно бы въехали в сносно скверный квартал. Мы уже приближаемся? «По мраку Далиджа в Таксиметре».

Такси достигло далиджской станции, и Майк встал, чтобы дать указания шоферу. Они прогрохотали по Акация-роуд. Майк остановил такси и вышел. Краткое и несколько неловкое интервью с пантомимной дамой, в процессе которого Майк расстался с недельной квартирной платой в качестве компенсации за съезд без предупреждения, и он вновь уже сидел в такси, движущемся в направлении Клементс-Инн.

В эту ночь его чувства значительно отличались от того настроения, с которым он лег спать накануне. Отчасти это объяснялось превосходным ужином, а отчасти тем фактом, что квартира Псмита, хотя в настоящий момент и несколько хаотичная, обещала стать крайне комфортабельной. Однако главная причина этой перемены заключалась в том, что он обрел союзника. Тоскливому одиночеству пришел конец. О карьере в Коммерции он думал с не большим энтузиазмом, чем прежде, однако, вне всякого сомнения, с Псмитом будет легче коротать время после рабочего дня. Если в банке все пойдет хорошо, возможно, он убедится, что вытащил не самый плохой лотерейный билет.

— Первый принцип ведения войны, — на следующее утро объявил Псмит за завтраком, выкладывая на тарелку куски яичницы с беконом жестом средневекового монарха, оделяющего милостыней, — состоит в создании шайки, в заарканивании союзников, в обеспечении сотрудничества какого-нибудь дружественного туземца. Возможно, ты помнишь, что в Седли дружеское сотрудничество этого рекордного дурака, товарища Джеллико, отчасти помогло нам подавить в зародыше Спиллеровскую компанию. Нынешний кризис именно таков. Чем товарищ Джеллико был для нас в Седли, товарищ Росситер должен стать для нас в Сити. Мы должны сделать из этого типуса союзника. Стоит мне убедиться, что мы с ним, как родные братья, и он будет снисходительно и доброжелательно смотреть на малые промашки в моей работе, я смогу целиком посвятить свое внимание нравственному реформированию товарища Бикерсдайка, этого кровопийцы. Я смотрю на товарища Бикерсдайка, как на грязную личность самого последнего пошиба, и все, что я смогу сделать для преобразования его в достойного члена общества, будет сделано щедро и без ограничений. Еще капельку чая, товарищ Джексон?

— Нет, спасибо, — сказал Майк. — Отваливаю. Черт дери, Смит, эта твоя квартирка самое оно.

— Недурна, — признал Псмит, — недурна. В значительной степени не замусорена. Я выписал со старой усадьбы кое-какие художественные раритеты. Картины и прочее. Когда они разместятся, уюта это не убавит. А пока я потерплю. Мы — старые ветераны, мы, Псмиты. Дайте нам кров над головой, несколько удобных кресел, диван-другой, полдесятка подушек, сносную еду, и мы не зачахнем. Снова возвращаясь к товарищу Росситеру…

— Да, как насчет него? — сказал Майк. — Тебе, думается, придется попотеть, превращая его в дружественного туземца. С чего ты думаешь начать?

Псмит обратил на него благосклонный взор.

— Есть только один способ, — сказал он. — Помнишь дело товарища Аутвуда в Седли? Помнишь, как мы его обратали и стали ему, как два потерянных и вновь обретенных сына?

— Мы его умаслили, вступив в Археологическое общество.

— Абсолютно, — сказал Псмит. — У каждого человека есть свой конек. Соль в том, чтобы его обнаружить. Что до товарища Росситера, полагаю, это окажутся почтовые марки, сушеные морские водоросли, либо романы Холл-Кейна. Попробую установить сегодня. Несколько небрежных вопросов, и дело в шляпе. А теперь, не отправиться ли нам в хлопотливый улей? Если мы продолжаем состязаться за призы, будет неплохо стартовать без особого промедления.

В это утро Майку для начала предстояла проверка марок и сумм на мелкие расходы. Корпя над ними, он услышал, как Псмит благодушно беседует с мистером Росситером.

— Доброе утро, — сказал Псмит.

— Да-да, — ответил его начальник, ловко манипулируя письмами из пачки на конторке. — Беритесь за работу, Смит, у нас ее много.

— Разумеется. Я само нетерпение. Должен сказать, что в подобном заведении, находящемся в постоянном общении с дальними странами, у филателиста было бы много шансов пополнить свою коллекцию. Что до меня, то коллекционирование марок всегда было безумным увлечением. Я…

— У меня для подобного вздора времени нет, — сказал мистер Росситер. — Я порекомендовал бы вам, если вы намерены продвигаться, посвящать больше времени работе и меньше маркам.

— Приступлю немедленно. Опять-таки сушеные водоросли…

— Беритесь за работу, Смит.

Псмит возвратился к своей конторке.

— Это, — сказал он Майку, — вне сомнения, тяжкий удар, я вытянул пустой билет. Газеты пестрят шапками «Псмит в тупике». Я должен попробовать снова. А пока за работу. Работа! Развлечение философа и друг бедняка.

Утро тянулось медленно, без каких-либо происшествий. В двенадцать часов Майку пришлось пойти купить марок, а затем штемпелевать их в подвале, орудуя штемпелевальным прессом. Не слишком увлекательное занятие, в котором ему содействовал один из банковских рассыльных, каковой на протяжении «сеанса» тоном знатока рассуждал о розах. Розы были его коньком. Майк начал убеждаться, что Псмит не ошибается, полагая, что путь к сердцу любого человека лежит через его конек. В лице Уильяма, рассыльного, Майк обзавелся надежным другом, выказав интерес к розам и некоторые познания о них. Одновременно разговор этот сыграл роковую роль, вызвав острый рецидив тоски по родному дому. Тамошний розарий был одним из любимейших местопребываний Майка в летние дни. Контраст между розарием и подвалом Нового Азиатского банка, атмосфера которого меньше всего благоухала розами, был слишком резок. Он вылез из глубин с проштемпелеванными марками, горько негодуя на судьбу.

Псмита он нашел по-прежнему в тупике.

— Холл-Кейн, — сказал Псмит с горечью, — также ни к чему не привел. Я только что побывал у конторки товарища Росситера с довольно мозговитым экскурсом на тему достоинств «Вечного Города» указанного автора и был встречен Нетерпеливым Нахмуриванием, а не Радостным Взором. Он был в самом разгаре складывания довольно коварного столбца цифр, а мои рассуждения толкнули его под локоть. И вместо того, чтобы обаять этого человека, я утратил уже завоеванные позиции. Между товарищем Росситером и мной наблюдается некоторое охлаждение. Дальнейшие изыскания откладываются на после перерыва.

Утром Почтовый Отдел принимал визитеров. Представители отделов навещали его с письмами, и в том числе Баннистер. В тот момент мистер Росситер находился в кабинете управляющего.

— Ну, как вы осваиваетесь? — спросил Баннистер Майка.

— Да нормально, — ответил Майк.

— С Росситером пока еще никаких неприятностей?

— Да нет, не слишком.

— Еще не жаловался на вас Бикерсдайку?

— Нет.

— Прошу прощения, что прерываю беседу между старыми коллегами и друзьями, — вежливо вмешался Псмит, — но, подходя к моей конторке, я как будто услышал фамилию товарища Росситера?

Баннистер несколько растерялся. Майк представил их друг другу.

— Это Смит, — сказал он, — типус, с которым я учился в школе. А это Баннистер, который был тут до меня.

— В этом отделе? — осведомился Псмит.

— Да.

— В таком случае, товарищ Баннистер, вы тот, кого я искал. Ваши знания для нас бесценны. У меня нет сомнений, что в течение вашего пребывания в этом превосходно управляемом отделе вам представлялось множество удобных случаев наблюдать товарища Росситера.

— Еще бы! — со смехом сказал Баннистер. — Уж он об этом позаботился. То и дело выскакивал и обругивал меня за что-нибудь.

— Товарищу Росситеру свойственна некоторая неусидчивость, — согласился Псмит. — О чем вы чаще всего с ним беседовали?

— О чем я с ним беседовал?

— Вот-вот. В упомянутых вами разговорах, как вы развлекали, забавляли товарища Росситера?

— Никак. Говорил он один.

Псмит поправил галстук и разочарованно прищелкнул языком.

— Весьма прискорбно, — вздохнул он, приглаживая волосы. — Видите ли, товарищ Баннистер, вопрос стоит так. В процессе исполнения моих профессиональных обязанностей я прихожу в постоянное соприкосновение с товарищем Росситером.

— Да уж, — сказал Баннистер.

— В этих случаях я часто не могу найти увлекательной темы для разговора. Он с легкостью и без передышки, как, очевидно, происходило и с вами, ведет свою сторону диалога. Мои промашки обеспечивают ему достаточно материала для спича. Я же, наоборот, нем. Мне нечего сказать.

— Сдается, для вас это чуточку непривычно, а?

— Быть может, — сказал Псмит, — быть может. С другой стороны, сколь такое положение вещей ни отдохновительно для меня, оно не дает мне возможности возбудить интерес товарища Росситера и завоевать его уважение.

— Смит хотел бы узнать, — сказал Майк, — нет ли у Росситера какого-нибудь конька. Он думает, что в таком случае сумел бы использовать это, чтобы поладить с ним.

Псмит, слушавший с благосклонным интересом, с каким любящий отец слушает, как его дитя что-то лепечет гостю, подтвердил, что дело обстоит именно так.

— Товарищ Джексон, — сказал он, — изложил ситуацию с обычной своей восхитительной точностью. Суть в двух словах сводится к следующему. Нет ли у товарища Росситера какого-нибудь известного вам конька? Бирюльки, игра на духовых инструментах, Ближневосточный вопрос. Я испытывал его марками, которыми он как глава Почтового Отдела, казалось бы, обязан увлекаться, и сушеными водорослями вдобавок, и Холл-Кейном, но имею честь отрапортовать о полном провале. Этот человек словно бы обходится без удовольствий. Чем он занимается по окончании дневных трудов? Должно же что-то питать этот гигантский мозг.

— Не знаю, — сказал Баннистер. — Разве что футбол. Один раз я видел, как он смотрел матч «Челси». Я еще удивился.

— Футбол, — задумчиво сказал Псмит, — футбол. Отнюдь не чешуйчатая идейка. Думается, товарищ Баннистер, вы саданули гвоздь точно по шляпке. Он привержен какой-нибудь конкретной команде? То есть не доводилось ли вам слышать, как в промежутках между служебными заботами он брыкает конторку с воплем «Вперед Земледельцы!» или «Наддайте им, Пенсионеры!» или что-то вроде? Минуточку! — Псмит поднял ладонь. — Я приведу в действие мой шерлокхолмовский метод. Какой была вторая команда в состязании нынешних гладиаторов, на котором вы усмотрели товарища Росситера?

— «Манчестер Юнайтед».

— И товарищ Росситер, сказал бы я, был манчестерцем?

— По-моему, да.

— Тогда я готов побиться об заклад на скромную сумму, что он помешан на «Манчестер Юнайтед». Мой дорогой Холмс, но как… Элементарно, мой дорогой Как Бишь, элементарно. Но вот грядет и сам парнишка.

Мистер Росситер как раз свернул в центральный проход из боковой двери и, заметив беседующую компанию в Почтовом Отделе, кинулся туда. Баннистер ретировался.

— Право же, Смит, — сказал мистер Росситер, — вы как будто все время заняты болтовней. В первый раз я посмотрел на это сквозь пальцы, поскольку не хотел навлекать на вас неприятности, когда вы только поступили сюда, но, право же, это не может продолжаться. Я обязан принять меры.

Псмит поднял ладонь.

— Вина была моя, — сказал он с мужественной откровенностью. — Абсолютно моя. Баннистер пришел чисто профессионально вручить письмо товарищу Джексону. Я вовлек его в разговор на тему футбольной лиги, и как раз пытался изменить его убеждение, будто самая лучшая команда «Ньюкасл Юнайтед», когда прибыли вы.

— Просто неслыханно, — сказал мистер Росситер, — что вы тратите время банка таким образом. Банк платит вам за работу, а не за разговоры о профессиональном футболе.

— Именно так, именно так, — прожурчал Псмит.

— В этом отделе слишком много болтовни.

— Боюсь, вы правы.

— Неслыханно.

— Моя собственная точка зрения, — сказал Псмит, — сводилась к тому, что «Манчестер Юнайтед» — несравненно лучшая из команд, выступающих перед публикой.

— Беритесь за работу, Смит.

Мистер Росситер прошествовал к своей конторке и сел за нее, будто о чем-то задумавшись.

— Смит, — сказал он по истечении пяти минут.

Псмит соскользнул с табурета и почтительно приблизился к нему.

— Баннистер дурак, — подвел итог мистер Росситер.

— Именно так я и подумал, — сказал Псмит.

— Все нынешние команды не годятся «Манчестер Юнайтед» и в подметки.

— Абсолютно то, что я сказал товарищу Баннистеру.

— Да-да, вы в этом разбираетесь.

— Многие годы, — сказал Псмит, — изучение профессионального футбола служило мне отдохновением.

— Но у нас нет времени обсуждать это сейчас.

— Разумеется, сэр. Работа прежде всего.

— В какое-нибудь другое время, когда…

— Мы менее заняты. Именно так.

Псмит вернулся на свой табурет.

— Боюсь, — сказал он Майку, берясь за работу, — что в отношении дружбы и уважения со стороны товарища Росситера, я в какой-то мере подложил товарищу Баннистеру свинью, но во имя благого дела. Думается, победа за нами. Полчаса штудирования «Кто есть кто в футболе», установления некоторых элементарных фактов касательно «Манчестер Юнайтед» и, думается, наш дружественный туземец на крючке. А теперь вновь за работу. Работа — конек трудяги и ужас лентяя.

Что-либо сродни поспешности и опрометчивости было глубоко чуждо тактике Псмита. Он обладал терпением — главным талантом успешного полководца. Он занимался обеспечиванием своего тыла, прежде чем перейти в наступление. И прошло две недели, прежде чем он обратил свои усилия на воспитание мистера Бикерсдайка. На протяжении этих двух недель он в промежутках между работой завлекательно рассуждал на тему профессионального футбола вообще и «Манчестер Юнайтед» в частности. Овладеть этой темой особых трудностей не составляет, если заняться ею всерьез, а Псмит не жалел усилий. Футбольные очерки вечерних газет не отличает сдержанность, когда речь идет об игроках, и Псмит усваивал каждую подробность с усердной доскональностью прилежного студента. К концу двух недель он знал, что предпочитает есть на завтрак Дж. Тернбулл, какое белье носит Сэнди Тернбулл, и кто, по мнению Мередита, сейчас ведущий политик Англии. Эти факты, сообщаемые мистеру Росситеру и обсуждаемые с ним, быстро продвигали закрепление сердечного согласия. На восьмой день мистер Росситер согласился разделить дневную трапезу со Старым Итонцем. На десятый приглашение исходило от него. К концу двух недель колыхание белых крыл Мира над Почтовым Отделом поднимало настоящий сквозняк. В согласие это был включен и Майк, якобы состоящий в дальнем родстве с Моджером, голкипером.

— Так что теперь, — сказал Псмит, вдумчиво полируя монокль, — думается мне, мы можем считать себя достаточно свободными, чтобы заняться товарищем Бикерсдайком. Наш ясноглазый почти манчестерский дружок теперь не более способен выдать нас начальству, чем если бы мы были братьями Тернбулл. Мы для него два собственных форварда.

Клуб, которому принадлежали Псмит и мистер Бикерсдайк, славился твердостью политических взглядов, превосходной кухней и мрамором парадной лестницы, приводящим на память сыр «горгонзола». Мир слагается из самых разных индивидов, и потребовалось около четырех тысяч их, чтобы сложиться в клуб «Старейших консерваторов». Если быть абсолютно точными, число его членов равнялось трем тысячам семистам восемнадцати.

Мистеру Бикерсдайку всю неделю чудилось, будто они исчерпываются одним.

В методах Псмита не было ни тени грубости или перегибов. Заурядный человек, вознамерившись преследовать сочлена своего клуба, уж конечно, уцепился бы за первую возможность вовлечь его в разговор. Только не Псмит. В первый раз он встретил Бикерсдайка в клубе на лестнице как-то вечером после обеда. Великий человек, на опыте убедившись в превосходности кухни, упомянутой выше, спускался по ступенькам парадной лестницы в мире со всеми людьми, когда заметил высокого молодого человека в «безупречном вечернем костюме», столь во вкусе авторш светских романов, который устремлял на него сквозь монокль сверлящий взор. Перехватив его взгляд, высокий молодой человек чуть улыбнулся, кивнул дружески, но снисходительно, и поднялся по лестнице в библиотеку. Мистер Бикерсдайк устремился на поиски официанта.

Едва Псмит расположился в библиотеке с романом, как туда вошел официант и направился к нему.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он. — Вы член этого клуба?

Псмит порылся в кармане, достал монокль и сквозь него исследовал официанта пуговицу за пуговицей.

— Я Псмит, — сказал он просто.

— Член, сэр?

— Всемерно член, — сказал Псмит. — Конечно же вы участвовали во всеобщем ликовании, поднявшемся, когда было возвещено, что я избран? Но, быть может, вы были слишком заняты, чтобы его заметить. Если так, я вас уважаю. Я тоже работяга. Труженик, а не камбала. Шипучка, а не ломоть жирного пудинга. Да, я член этого клуба. Не передадите ли вы мистеру Бикерсдайку, что я очень сожалею, но я был выбран и уплатил, как вступительный взнос, так и прочие.

— Благодарю вас, сэр.

Официант спустился по лестнице и нашел мистера Бикерсдайка в нижней курительной.

— Джентльмен говорит, что он состоит в членах, сэр.

— Хм, — сказал управляющий банком. — Кофе, бенедиктин и сигару.

— Слушаю, сэр.

На следующий день мистер Бикерсдайк повстречал Псмита в клубе трижды, а на следующий день — семь раз. И всякий раз улыбка последнего была дружественной, но снисходительной. Мистер Бикерсдайк занервничал.

На четвертый раз Псмит произнес свою первую фразу. Управляющий в углу читал вечернюю газету, когда Псмит грациозно опустился в кресло рядом с ним, заставив его оторваться от газеты.

— А дожди проходят стороной, — сказал Псмит.

Судя по выражению лица мистера Бикерсдайка он пожалел, что его служащий не последовал примеру дождей, но ничего не сказал.

Псмит подозвал официанта.

— Не принесете ли вы мне чашечку кофе? — сказал он. — А для вас? — осведомился он у Бикерсдайка.

— Ничего, — пробурчал управляющий.

— И ничего мистеру Бикерсдайку.

Официант удалился. Мистер Бикерсдайк с головой ушел в газету.

— Согласно моей утренней газете, — благодушно сказал Псмит, — на следующей неделе вы выступите на митинге в кеннингфордской мэрии. Я приду послушать вас. Политически, боюсь, мы в некоторых аспектах расходимся, поскольку я склонен принять точку зрения социалистов, но, тем не менее, я выслушаю ваши перлы с превеликим интересом, с превеликим интересом.

Газета зашуршала, но никакого ответа из-за нее не последовало.

— Нынче утром я получил весточку от отца, — продолжал Псмит.

Мистер Бикерсдайк опустил газету и свирепо на него уставился.

— Я не желаю ничего слушать про вашего отца, — отрезал он.

Удивление и огорчение омрачили лицо Псмита.

— Как! — вскричал он. — Не хотите же вы сказать, что между моим отцом и вами возникла отчужденность? Я удручен настолько, что не могу выразить это словами. Зная, а я это знаю безоговорочно, какое величайшее уважение мой отец питает к вашим великим талантам, я могу только предположить наличие какого-то недоразумения. Быть может, если вы разрешите мне выступить посредником…

Мистер Бикерсдайк положил газету и вышел из курительной.

Четверть часа спустя Псмит обнаружил его в карточном салоне, сел рядом с ним и принялся с безмолвным интересом следить за его игрой. Мистер Бикерсдайк и в лучшие моменты не очень большой мастер бриджа, был настолько выведен из равновесия этой слежкой, что в решающей партии сделал ренонс, и роббер остался за его противниками с очень внушительным превосходством в счете. Псмит сочувственно прищелкнул языком.

Благородная сдержанность не отличает манеры картежников клуба «Старейших консерваторов» в подобных случаях. Партнер мистера Бикерсдайка не принял постигшее его бедствие с мужественным смирением и незамедлительно подал голос. Расплавленной лавой хлынули «да как, черт побери!» и «почему, черт побери!». Мистер Бикерсдайк сидел и закипал в безмолвии. Псмит сопровождал извержение сочувственными пощелкиваниями языка.

Мистер Бикерсдайк утратил тот контроль над собой, который надлежит иметь каждому члену любого клуба. Он обернулся к Псмиту с бешеным фырканьем.

— Как я могу сосредоточиться на игре, когда вы сидите тут и пялитесь на меня, как… как…

— Я сожалею, — сказал Псмит со всей серьезностью, — если мой взгляд с какой-либо стороны не дотягивает до вашего представления об идеальном взгляде, но я взываю к этим джентльменам. Мог ли я следить за игрой более тихо?

— Разумеется, нет, — горячо сказал обездоленный партнер. — Ни у кого не может быть ни малейших претензий к вашему поведению. Причина — в полнейшей бестолковости. Казалось бы, в таком клубе можно ожидать, что ваш партнер проявит элементарное…

Но мистер Бикерсдайк уже исчез. Он бесшумно унесся, как гонимый ветром снег.

Псмит занял его место за столом.

— В какой-то мере нервно возбудимый субъект, мистер Бикерсдайк, сказал бы я, — заметил он.

— В какой-то мере он чертов проклятый идиот! — поправил Псмита недавний партнер управляющего банком. — Хорошо хоть, что он проиграл столько же, сколько и я. Небольшое, но утешение.

Вернувшись в квартиру, Псмит обнаружил, что Майк все еще отсутствует. В начале вечера Майк отправился в Мюзик-холл, дабы освежить голову после дневных трудов. Когда он вернулся, Псмит сидел в кресле, закинув ноги на каминную полку, умиротворенно размышляя о Жизни.

— Ну? — сказал Майк.

— Ну? А Мюзик-холл? Хорошие танцорки?

— Очень даже. А как Бикерсдайк?

Лицо Псмита омрачила скорбь.

— Не могу разобраться в товарище Бикерсдайке, — сказал он. — Казалось бы, человек должен обрадоваться при виде сына старого друга. Отнюдь. Возможно, я несправедлив к товарищу Б., но почти готов сказать, что мое присутствие в клубе «Старейших консерваторов» сегодня вечером допекло его. В его манере не было никакой дружелюбности. На мой взгляд, он был почти готов изобразить человека с клубящейся изо рта пеной. Я прилагал все усилия, дабы развлечь его. В ответ он покинул комнату. Я последовал за ним в карточный салон и наблюдал его весьма поразительную и мозговитую тактику в бридже, а он обвинил меня в том, что из-за меня сделал ренонс. Прелюбопытнейшая личность наш товарищ Бикерсдайк. Но изгоним его из наших мыслей. До меня дошли слухи, — переменил тему Псмит, — что можно получить недурственный ужин в забавной старомодной харчевне под названием «Савой». Не сопроводишь ли меня туда с целью обновления тканей? Было бы опрометчиво не проследить эти слухи до их источника и не установить истину.

На следующее утро наблюдательные служащие банка подметили, что мистера Бикерсдайка что-то гнетет. Уильям, рассыльный, понял это, когда его почтительное приветствие осталось без внимания. Фитюлька Бриггс, бухгалтер, понял это, когда его заискивающее, но бодрое «с добрым утром» получило в ответ «хм!», прозвучавшее почти как проклятие. Мистер Бикерсдайк пронесся по центральному проходу в кабинет, будто восточный ветер. Он сел к столу и нажал кнопку звонка. Гарольд, брат Уильяма и его сорассыльный, вошел с готовностью увернуться от любого запущенного в него предмета. Слухи о настроении управляющего циркулировали по отделам, и Гарольда томило дурное предчувствие. Ситуация очень походила на ту, когда Джордж Барстел, прежде служивший в Новом Азиатском банке в роли рассыльного, опрометчиво засмеялся на, как он полагал, шутку мистера Бикерсдайка и был мгновенно уволен за наглую грубость.

— Попросите мистера Смита… — начал управляющий. Затем помолчал. — Нет, неважно, — добавил он.

Гарольд в недоумении застыл на пороге.

— Не стойте там, глазея на меня, — крикнул мистер Бикерсдайк. — Убирайтесь.

Гарольд удалился и сообщил своему брату Уильяму, что по его, Гарольда, мнению, мистер Бикерсдайк съехал с катушек.

— Кумпол у него треснул, — согласился Уильям, воспаряя еще выше в сферы поэтической образности.

— Свихнулся, — был сухой вердикт Сэмуэла Джейкса, третьего рассыльного. — Я всегда говорил.

И на этом штат рассыльных Нового Азиатского банка покончил с обсуждением мистера Бикерсдайка и сосредоточился на своих обязанностях, которые сводились главным образом к болтанию без дела и обсуждению пророчеств нового провидца, капитана Коу.

Мистер Бикерсдайк столь резко отказался от своего намерения, вдруг сообразив, что у него нет никаких фактов против Псмита. Как управляющий банка он не мог применить санкции к Псмиту за его поведение после окончания рабочего дня. Тем более, что Псмит никаких действий не совершал, а только глядел на него. Никого не убедить во внутрибанковости глядения Псмита. Теоретически мистер Бикерсдайк обладал властью уволить любого служащего, которого счел бы непригодным. Но власть эту следовало употреблять с тактом. Управляющий должен отчитываться в своих решениях перед советом директоров. Уволь он Псмита, Псмит, несомненно, подаст в суд на банк за необоснованное увольнение, и при отсутствии каких-либо конкретных причин, дело выиграет. Мистера Бикерсдайка не прельщала перспектива объяснять директорам банка, что он навлек на акционеров банка штраф в сумме, которую могут назначить въедливые присяжные, — и потому лишь, что на него глядели, пока он играл в бридж. Оставалась лишь одна надежда — поймать Псмита на служебных провинностях.

Он снова нажал кнопку звонка и послал за мистером Росситером.

Рассыльный застал главу Почтового Отдела за беседой с Псмитом. Накануне «Манчестер Юнайтед» потерпели поражение со счетом «один — ноль», и Псмит заверял мистера Росситера, что судья, конечно же, разбойник с большой дороги, финансово заинтересованный в исходе матча. Лично он, сообщил Псмит, считает случившееся нравственной победой «Юнайтед». Мистер Росситер сказал, да, и он того же мнения. И именно в этот момент мистер Бикерсдайк прислал за ним, чтобы спросить, удовлетворительна ли работа Псмита.

Глава Почтового Отдела без колебаний изложил свое мнение. Работа Псмита отличается наилучшими качествами, какие ему доводилось наблюдать. Работа Псмита… ну, уникальна. Ей невозможно подыскать сравнение. Совершенство степеней не имеет. Работа Псмита — само совершенство, и дело с концом.

Выразился он иначе, но такова была суть сказанных им слов.

Мистер Бикерсдайк сказал, что рад это слышать и погубил перо, всадив его в стол.

А на следующий вечер управляющему банком предстояло выступить на митинге в мэрии Кеннингфорда.

Этого знаменательного события он ожидал со смешанным чувством. Он уже один раз выставлял свою кандидатуру в парламенте на Севере несколько лет назад. И потерпел поражение на пару тысяч голосов, а теперь уповал, что этот эпизод забыт. И не просто потому, что проигрыш его был весомым. Имелась другая причина. Тогда он баллотировался как либерал. В Кеннингфорде он баллотировался как юнионист. Разумеется, человек имеет полное право изменить свои взгляды, если у него появится такая нужда. Однако в результате у его противника возникал шанс (используя вдохновенный язык мюзик-холлов) сцапать его за ворот. И мистер Бикерсдайк несколько опасался, что легкомысленные кеннингфордские избиратели этого шанса не упустят.

Кеннингфорд (Южная Англия) бесспорно округ не из легких. Его обитатели склонны к сочному юмору, находящему словесный выход в солоноватых шутках, а физический — в битье витрин и пинании полицейских. Мистер Бикерсдайк опасался, что митинг в мэрии может оказаться чуточку слишком шумным.

Все политические митинги более или менее одинаковы. Кто-то встает и представляет оратора, а затем оратор подробно сообщает, что он думает о скандальном поведении правительства или о черных деяниях оппозиции. Время от времени сообщники в гуще присутствующих встают и задают тщательно отрепетированные вопросы и получают от оратора исчерпывающие ответы. Когда вопрос исходит от подлинного любопытствующего, оратор либо пропускает его мимо ушей, либо высокомерно указывает, что может снабдить его доводами, но не мозгом. Или же порой, если вопрос несложен, он на него отвечает. Умело проведенный политический митинг принадлежит к самым восхитительным английским играм в закрытых помещениях. Если же возникают заварушки, присутствующие получают массу развлечений, оратор же заметно меньше.

Представлял мистера Бикерсдайка шотландский пэр в годах, превосходный выбор для этой цели во всех отношениях, если не считать очень сильного акцента.

Присутствующие оглушительно одобрили этот акцент. Кеннингфордские избиратели с твердыми политическими мнениями разделялись почти точно поровну. Имелось примерно столько же убежденных либералов, сколько и убежденных юнионистов. Однако вдобавок наличествовал внушительный контингент тех, кому было все равно, за кем останется победа. Выборы они считали подарком Небес для поднятия хорошей бучи. На митинги они приходили поразвлечься, а голосовали — если голосовали — совершенно безответственно. Смешная история, рассказанная про одного из кандидатов утром в день выборов, вполне могла подначить десятки этих молодцов заполнить бюллетени в пользу противника злополучной жертвы анекдота.

Солидный блок этих весельчаков расположился в глубине зала. Они приветствовали шотландского пэра с бурным восторгом. Он напомнил им Гарри Лодера, как они и объявили. На протяжении его довольно-таки долгой речи они ласково окликали его «Харя». И упрашивали не брыкаться, а спеть «Приют семьи» или на крайний случай «Люблю горянку я». Убедившись, что им не удастся его упросить, они спели сами. И не единожды. Когда пэр, истощив свой запас рекомендаций мистера Бикерсдайка, наконец, сошел с трибуны, они несколько минут провожали его овацией и требовали повторения «на бис».

Когда мистер Бикерсдайк встал, чтобы выступить, собравшиеся были в наилучшем расположении духа.

Усилия воздать должное предыдущему оратору несколько расслабили независимых избирателей в глубине зала. Вступительные фразы управляющего банка были выслушаны без каких-либо демонстраций.

Говорил мистер Бикерсдайк хорошо. У него был проникновенный, хотя и резкий голос, и говорил он то, что говорил, очень внушительно. Мало-помалу он завораживал слушающих. Когда в конце искусно построенной фразы он сделал паузу и отхлебнул воды, раздались аплодисменты, к которым присоединились и многие поклонники мистера Гарри Лодера.

Он продолжил свою речь. Присутствующие слушали со всем вниманием. Мистер Бикерсдайк, не поскупившись на разные гадости по адресу свободы торговли и нашествия иммигрантов, перешел к нуждам военно-морского флота и необходимости пополнить его состав любой ценой.

— Сейчас не время для полумер, — сказал он. — Мы должны приложить все усилия. Мы должны сжечь наши корабли…

— Прошу прощения, — произнес мягкий голос.

Мистер Бикерсдайк умолк. В центре зала воздвиглась высокая фигура. Мистер Бикерсдайк обнаружил, что смотрит на сверкающий монокль, который просивший прощения только что пополировал и вставил в глаз.

Подлинно любопытствующего мистер Бикерсдайк раздавил бы. Он завладел слушателями и, проигнорировав его и продолжив, он мог бы благополучно прорваться. Но внезапное возникновение Псмита его ошеломило. И он умолк.

— Каким образом, — спросил Псмит, — вы намерены укрепить военно-морской флот, сжигая корабли?

Бессмысленность вопроса оскорбила даже искателей удовольствия в глубине зала.

— К порядку! К порядку! — призвал серьезный контингент.

— Сядь, рожа! — взревели искатели развлечений.

Псмит сел с терпеливой улыбкой.

Мистер Бикерсдайк возобновил свою речь. Однако огненность ее угасла. Он потерял своих слушателей. Еще минуту назад он держал зал в тисках и завораживал умы (или то, что в Кеннингфорде сходило за умы), играя на них, как на струнных инструментах. Теперь он утратил власть над ними. Он продолжал говорить торопливо, но не мог войти в колею. Пустяковое отвлечение рассеяло чары. Его слова не подчиняли. Мертвая тишина, которой сопровождалась первая часть его речи, тишина, величайшая похвала оратору превыше любых аплодисментов, сменилась смесью разнообразных звуков — тут кашель, там шкрябанье подошвы по полу, словно ее владелец нетерпеливо ерзал на сиденье. Слушатели заскучали.

Мистер Бикерсдайк оставил в покое военно-морской флот и продолжал на более общие темы. Но был неинтересен. Привел цифры, секунду спустя сообразил, что напутал, и вместо того, чтобы смело продолжать, остановился и внес поправку.

— Валяй, не жалей! — донесся голос из глубины зала. Разразился общий смех.

Мистер Бикерсдайк неуверенно прогалопировал дальше. Он осудил правительство. Сказал, что оно предало доверие народа.

А затем рассказал Анекдот.

— Правительство, джентльмены, — сказал он, — не совершает ничего, что требовало бы совершения, и каждый отдельный член правительства присваивает всю честь сделанного себе одному. Их метод, джентльмены, напоминает мне забавный случай, которому я был свидетелем, когда как-то летом удил рыбу в Озерном краю.

В произведении под названием «Трое в лодке» есть история о том, как автор с другом зашли в гостиницу на берегу и увидели в стеклянном ящике очень крупную форель. Они начали расспрашивать про нее, и каждый посетитель в свою очередь заверял их, что форель поймал он. А в конце концов она оказалась гипсовой.

Мистер Бикерсдайк поведал эту историю, как случай из собственной практики, пока он занимался ловлей рыбы в Озерном краю.

Она была принята хорошо. Присутствующие развлеклись. Далее мистер Бикерсдайк провел язвительнейшее сравнение между отсутствием истинной полезности у этой форели и отсутствием истинной полезности в свершениях правительства Его Величества.

Раздались аплодисменты.

Когда они стихли, Псмит вновь поднялся на ноги.

— Прошу прощения, — произнес он.

Майк в этот вечер отказался сопровождать Псмита на митинг, указав, что с него и так хватает возможностей слушать, как говорит мистер Бикерсдайк в банке, и он никуда не пойдет, чтобы послушать его дополнительно. А поэтому Псмит отправился в Кеннингфорд один, а Майку лень было искать развлечений на стороне, и он остался в квартире с романом.

Он ушел в него с головой, когда в замке скрипнул ключ, а затем в комнату вошел Псмит. Чело Псмита несло печать задумчивой озабоченности, а также заметный синяк. Когда он снял пальто, Майк увидел разорванный воротник и отсутствие галстука. На его в былом сияющей белизной рубашке виднелись отпечатки пальцев такой четкости и безупречности, что специалист по системе Бертильонна подпрыгнул бы от радости.

— Привет, — сказал Майк, роняя книгу.

Псмит молча кивнул, прошел к себе в спальню и вернулся с зеркалом. Водрузив его на стол, он принялся исследовать себя с величайшим тщанием. Слегка содрогнулся, когда его взгляд упал на отпечатки пальцев, и, не сказав ни слова, вновь удалился в ванную. Вновь он появился по прошествии десяти минут в небесно-голубой пижаме, тапочках и блейзере Старого Итонца. Закурил сигарету, сел и уставился в огонь.

— Чем это ты развлекался, черт дери? — требовательно спросил Майк.

Псмит испустил вздох.

— Тут, — сказал он, — дать точный ответ я не могу. Одну секунду это смахивало на регби, в другую — на джиу-джитсу. Позднее возникло сходство со схваткой в пантомиме. Однако то или не то, а было это очень ярко и интересно.

— Ты с кем-то сцепился? — спросил Майк. — Что произошло? Была драка?

— В определенной степени, — сказал Псмит, — то, что произошло, можно определить, как драку. По крайней мере, когда ты обнаруживаешь, что совершенно незнакомый человек прикрепляется к твоему воротнику и дергает, ты начинаешь подозревать, что на повестке дня что-то вроде того.

— Это они тебя?

Псмит кивнул.

— Лавочник в траченом молью котелке принялся щебетать со мной. Для носителя культуры это было крайне тягостно, Он, я бы сказал, задолго до докторов открыл, что алкоголь — это пища. Возможно, хороший типус, но со слегка буйными манерами. Ну-ну.

Псмит скорбно покачал головой.

— Он съездил тебе по лбу или кто-то еще? Скажи же, что случилось? Черт подери, мне надо было пойти с тобой. Мне в голову не приходило, что там может завязаться драка. Что произошло?

— Товарищ Джексон, — сказал Псмит печально, — как грустно, что жизнь наша состоит из сплошных недоразумений. Вам, разумеется, известно, сколь меня занимает благополучие мистера Бикерсдайка? Вам известно, что все мои усилия были направлены на то, чтобы сделать из него порядочного человека, что, говоря вкратце, я самый истинный его друг. А он хотя бы словечком выразил, что ценит мои труды? Только не он. Мне представляется, что типус начинает питать ко мне неприязнь, товарищ Джексон.

— Да что случилось? Хватит о Бикерсдайке.

— Быть может, моя ревностность была не совсем разумной… Но поведаю тебе все. Протяните руку к совку, товарищ Джексон, и подбросьте уголька. Благодарю вас. Ну, некоторое время все шло гладко. Товарищ Б. в хорошей форме. Взбодрился и устремлялся к финишу, когда случился прискорбный инцидент. Он сообщил собравшимся, что, занимаясь ловлей рыбы в Озерном краю, зашел в гостиницу и увидел поразительно крупную форель в стеклянном ящике. Он навел справки и обнаружил, что пятеро совершенно разных людей…

— Так, черт подери, — сказал Майк, — это же история с той еще бородой!

Псмит кивнул.

— Она бесспорно появлялась в печати, — сказал он. — Точнее говоря, история очень известная. Меня крайне заинтересовало утверждение мистера Бикерсдайка, что произошла она с ним, и из чистой доброжелательности к нему я встал и сказал, что считаю своим долгом преданного друга сообщить ему, что типус по фамилии Джером стибрил его историю, вставил в книгу и получил за нее деньги. Заметь, деньги, которые по праву принадлежат товарищу Бикерсдайку. Он вроде не был склонен разобраться в этом деле досконально. Собственно говоря, ему словно бы не терпелось продолжать свою речь, замяв указанный вопрос. Но, может быть, несколько бестактно, я эту тему не оставил. И сказал, что книга, в которой напечатана его история, вышла в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году. Я спросил его, как давно он занимался той рыбной ловлей, ибо это требовалось знать, чтобы предъявить Джерому весомый иск. Ну, немного погодя, я был изумлен и несколько ранен, услышав, как товарищ Бикерсдайк побуждает неких брави в зале выдворить меня вон. Нагляднейший пример кусания руки, тебя кормящей. Ну-ну. К этому времени присутствующие начали в какой-то мере принимать ту или иную сторону. Те, кого я мог бы назвать моей партией, Энергичных Расследователей, свистели в два пальца и вопили «Жульничество!», тогда как оппозиция, брави, пытались, как я уже упомянул, приложить ко мне приемы джиу-джитсу. Положение сложилось крайне болезненное. Я знаю, деловой человек с тонким вкусом должен был бы отпарировать коротким беззаботным смешком, но поскольку вышеупомянутый знаток алкоголя завел обе лапы под мой воротник, короткий беззаботный смешок отпадал. Я с величайшей неохотой был вынужден завершить интервью, дав молодцу в челюсть. Он понял намек и сел на пол. Я тут же забыл про эту задержку и в размышлении направлялся к выходу, когда второй муж гнева запечатлел вот это у меня на лбу. Проигнорировать подобное невозможно.

Я завладел частью его жилета и одной ногой отправил его с некоторым приложением энергии на среднее расстояние. К этому времени многие Энергичные Расследователи начали присоединяться к происходящему, и возникло нечто вроде пантомимной потасовки. Все словно бы кричали во все горло и били всех прочих. Не место для носителя изысканной культуры, а потому я проскользнул к двери и просочился наружу. Неподалеку маячил кеб. Я взошел на борт. И, брыкнув в живот энергичного политика, попытавшегося тоже туда залезть, прибыл домой.

Псмит встал, еще раз посмотрел в зеркало на свой лоб, вздохнул и снова сел.

— Все более чем неловко.

— Черт подери, — сказал Майк. — Надо было мне пойти. Почему ты мне не сказал, что готовишь заварушку? Мог бы предупредить. Я бы ни за что на свете не пропустил такое.

Псмит посмотрел на него, подняв брови.

— Заварушка! — сказал он. — Товарищ Джексон, я вас не понимаю. Не думаете же вы, что у моих поступков была какая-либо иная цель, кроме желания услужить товарищу Бикерсдайку? Ужасно, как в этом нашем мире извращают лучшие твои побуждения.

— Ну, — сказал Майк, ухмыляясь, — я знаю одного человека, кто чертовски исказит твои побуждения. И это Бикерсдайк.

Псмит призадумался.

— Справедливо, — сказал он, — справедливо. Такая возможность не исключена. Говорю вам, товарищ Джексон, вновь моя светлая юная жизнь медленно коверкается тем жутким упорством, с каким этот человек не желает меня понять. Прямо-таки невозможно оказать ему добрую услугу без того, чтобы твои действия не были превратно истолкованы.

— Что ты скажешь ему завтра?

— Я не стану касаться этого тягостного случая, если обычная деловая рутина сведет нас. Я выскажу несколько приятных необременительных замечаний о погоде, например, или о банковских ставках и продолжу исполнять мои обязанности.

— Ну, а если он пошлет за тобой и сам предпочтет делать приятные необременительные замечания?

— В этом случае препятствовать ему я не стану. Если он пригласит меня в свою личную обитель, я окажусь его гостем, и в меру своих способностей буду обсуждать любую тему, какую ему заблагорассудится предложить. Ни малейшей натянутости между товарищем Бикерсдайком и мной.

— Да, навряд ли. Если бы я мог пойти и послушать!

— Я был бы рад, — любезно сказал Псмит.

— Ну, да для тебя это не важно. Тебе начхать, если тебя и уволят.

Псмит встал.

— В этом отношении, как ты и говоришь, моя позиция не из худших. Если Новому Азиатскому банку не требуются услуги Псмита, существуют другие сферы, где бодрый духом молодой человек может выдолбить себе нишу. Нет, товарищ Джексон, тревожит меня не мысль об изгнании, но растущий страх, что товарищ Бикерсдайк и я никогда досконально не поймем и не оценим друг друга. Глубокая пропасть разделяет нас. Я делаю все, чтобы перекинуть через нее мост, но товарищ Б. не откликается. На его стороне пропасти строительные операции словно бы заморожены. Вот что бороздит морщинами мой лоб, товарищ Джексон. Вот что накладывает эти лиловые полукружья под моими глазами. Абсолютно непреднамеренно беспокоить товарища Бикерсдайка, докучать ему, препятствовать, чтобы он наслаждался жизнью. Сколь это прискорбно! Жизнь топорщится подобными трагедиями.

Майк взял вечернюю газету.

— Пусть это не мешает тебе спать по ночам, — сказал он. — Кстати, ты знаешь, что «Манчестер Юнайтед» играли сегодня? Они выиграли. Садись-ка и подзубри подробности. Завтра они тебе понадобятся.

— Вы абсолютно правы, товарищ Джексон, — сказал Псмит, вновь усаживаясь. — Итак, манчестерцы запихнули луковицу в сеть между вертикальными столбами целых четыре раза, верно? Чудесные мальчики и переполнены бодростью духа, этого у них не отнимешь. Товарищ Джексон, не отвлекайте меня. Я должен сконцентрироваться. Это очень глубокие воды.

Мистер Бикерсдайк сидел у себя в кабинете в Новом Азиатском банке перед грудой газет. То есть случайный наблюдатель счел бы его мистером Бикерсдайком. На самом же деле это был клокочущий вулкан в облике и костюме управляющего банком. В конторе никто в это утро не спорил, что управляющий с легкостью побил все былые рекорды. Штат и раньше наблюдал его в дурном расположении духа — причем часто, однако расположение его духа во всех предыдущих случаях, было, по сравнению с нынешним, расположением духа на редкость кроткого ягненка. Не прошло и десяти минут после его прибытия, как нервы всех и каждого натянулись до предела. Рассыльные, сбившись страждущей кучкой в подвале, обсуждали происходящее шепотом и пытались успокоить фибры своих душ примерно шестипенсовым количеством питья, известного под названием «неподслащенное».

Главы отделов, все до единого, поникли перед ураганом. На протяжении семи минут с четвертью мистер Бикерсдайк сумел отыскать провинность у каждого из них. Входящие Счета выскочил в ближайшую булочную, чтобы спешно выпить чашечку кофе и прийти в себя. Внешние Счета застыл за своей конторкой, глядя в пространство остекленелыми глазами человека, которого Перун поразил в кадык. Мистер Росситер был оторван от Псмита в разгар высоко технического обсуждения матча «Манчестер Юнайтед» как раз, когда он — с помощью комка бумаги — демонстрировал, как однажды Мередит на его глазах отпасовал из центра Сэнди Тернбуллу в кубковом полуфинале, и теперь прыгал туда-сюда, будто кузнечик. Мистер Уоллер, глава Кассового Отдела был вызван на ковер и, кротко выслушав поток обвинений, возвратился к своей конторке с видом выдранного спаниеля.

В здании банка лишь один человек среди множеств выглядел безмятежным и счастливым — Псмит.

Псмит было возобновил беседу о «Манчестер Юнайтед» по возвращении мистера Росситера из логова льва, на том месте, где их прервали, но, обнаружив, что глава Почтового Отдела не в настроении говорить о футболе (или о чем-либо еще), отложил свои замечания на потом и благодушно взялся за работу.

Мистер Бикерсдайк схватил одну из газет, развернул ее и начал шарить глазами по столбцам. Искать пришлось недолго. Газеты страдали от затишья, и его маленькая неприятность, которая в деловую неделю удостоилась бы разве что краткой заметки, теперь со всеми подробностями заняла три четверти столбца. Под заглавием «Забавные вопросы».

Мистер Бикерсдайк прочел несколько строчек и смял газету, свирепо фыркнув.

Следующая газета разделяла его собственные политические мнения. И она тоже отвела ему почти столбец под названием «Постыдная сцена в Кеннингфорде». И еще — редакционная заметка на ту же тему.

В ней излагалось именно то, что думал мистер Бикерсдайк, и на мгновение он утешился. Затем тяжкие мысли возобладали, и он нажал кнопку звонка.

— Пошлите ко мне мистера Смита, — сказал он.

Уильям, рассыльный, поставил Псмита в известность об отданном ему распоряжении.

Лицо Псмита просветлело.

— Всегда рад подсластить монотонность труда приятной беседой с Маленьким Кларенсом, — сказал он. — Я буду у него через секунду.

Он тщательно очистил свое перо, положил его рядом с гроссбухом, сдул пылинку с рукава и проследовал в кабинет управляющего.

Мистер Бикерсдайк принял его со зловещей сдержанностью тигра, изготовившегося к прыжку. Псмит с томной грациозностью встал возле стола в позе доверенного и любимого секретаря, ожидающего инструкций.

Тягостное безмолвие потяготело над кабинетом несколько секунд. Нарушил его Псмит, указав, что учетная ставка Английского банка не претерпела перемен. Он упомянул этот факт, словно черпал из него личное удовлетворение.

Мистер Бикерсдайк заговорил.

— Ну, мистер Смит? — сказал он.

— Вы пожелали увидеть меня по какой-то причине, сэр? — вкрадчиво осведомился Псмит.

— Вам прекрасно известно, почему я пожелал вас увидеть. Я хочу услышать, как вы объясните произошедшее вчера вечером.

— Можно ли мне сесть, сэр?

Он изящно опустился в кресло, не дожидаясь разрешения, и, поддернув брюки на коленях, просиял на управляющего чарующей улыбкой.

— Прискорбный случай, — сказал он, покачав головой. — Крайне прискорбный. Однако нам не следует слишком сурово судить этих неотесанных, необразованных людей. В периоды общего возбуждения эмоции низших классов легко выходят из-под контроля. Там, где вы или я…

Мистер Бикерсдайк перебил его:

— С меня довольно шутовства, мистер Смит.

Псмит поднял пару скорбных бровей.

— Шутовства, сэр?

— Я не понимаю, что побудило вас поступать так, как вы поступали вчера вечером, если только вы не совсем помешаны, как я начинаю подозревать.

— Но, право же, сэр, в моем поведении не было ничего особенного. Когда лавочник прикрепляется к вашему воротнику, что вам остается, как не ударить его по другой щеке? Я всего лишь защищался. Вы сами видели…

— Вы знаете, о чем я говорю. О вашем поведении во время моей речи.

— Превосходная речь, — учтиво прожурчал Псмит.

— Ну? — сказал мистер Бикерсдайк.

— Быть может, я несколько увлекся в моем усердии, сэр, но вы должны помнить, что мной руководили наилучшие побуждения. Мне казалось…

— Достаточно, мистер Смит. Признаюсь, я совершенно вас не понимаю…

— Именно так, сэр, — вздохнул Псмит.

— Вы словно бы, — продолжал мистер Бикерсдайк, входя во вкус своей темы и постепенно обретая все более богатые оттенки багровости, — вы словно бы задались целью досаждать мне. (— Нет-нет, — со стороны Псмита.) Я могу лишь предположить, что у вас помрачение рассудка. Вы следуете за мной в мой клуб…

— Наш клуб, — прожурчал Псмит.

— Будьте добры, не перебивать меня, мистер Смит. Вы преследуете меня по пятам в мой клуб…

— Чистейшая случайность, сэр. Мы встретились там, только и всего.

— Вы заявляетесь на митинги, где я выступаю, и ведете себя, как идиот.

Псмит чуточку застонал.

— Возможно, вы считаете это юмором, но могу вас заверить, это крайне неразумные выходки с вашей стороны. Новый Азиатский банк не место для юмора, и я полагаю…

— Прошу прощения, сэр, — сказал Псмит.

Знакомая фраза заставила управляющего подскочить. Сливовый цвет его лица стал еще сливовее.

— Я полностью согласен с вами, сэр, — сказал Псмит, — что банк не место для юмора.

— Тем лучше. Вы…

— И я в нем ни малейшего юмора не допускаю. Я пунктуально прихожу утром, работаю усердно и без передышки, пока мои труды не завершаются. Думается, наведя справки, вы убедитесь, что мистер Росситер удовлетворен моей работой…

— Это тут не…

— Право же, сэр, — сказал Псмит, — вы заблуждаетесь? Право же, ваша юрисдикция кончается вместе со служебными часами? Маленькие недоразумения, которые могли возникнуть между нами по завершении рабочего дня, вы не можете официально рассматривать, как провинность. Например, вы не можете уволить меня из банка, если мы были партнерами в бридже, и я сделал ренонс.

— Позвольте сказать вам, мистер Смит, что я могу вас уволить за нарочитую дерзость в конторе или нет.

— Склоняюсь перед знаниями, превосходящими мои, — сказал Псмит учтиво, — но, признаюсь, я сомневаюсь в этом. И, — добавил он, — есть еще один момент. Могу ли я продолжить?

— Если вам есть, что сказать, говорите.

Псмит закинул ногу за ногу и поправил воротник.

— Пожалуй, это деликатный вопрос, — сказал он, — но откровенность тем более обязательна. Между нами не должно быть секретов. Чтобы изложить мою позицию наиболее ясно, мне придется вернуться немного в прошлое, к тому времени, когда вы гостили у нас в доме в конце недели в августе и были приняты с распростертыми объятиями.

— Если вы рассчитываете извлечь выгоду из того факта, что я был гостем вашего отца…

— Вовсе нет, — сказал Псмит с упреком. — Вовсе нет. Вы меня не поняли. Я имею в виду вот что. Не хочу будить горькие воспоминания, но невозможно отрицать, что тогда между нами порой возникали некоторые пикировки. Вина, — великодушно признал Псмит, — возможно, была моей. Возможно, я был слишком требовательным, слишком придирчивым. Быть может, да. Однако факт остается фактом: вас посетила счастливая мысль заполучить меня в этот банк в убеждении, что чуть я окажусь здесь, вы обретете возможность — если мне дано право прибегнуть к такому выражению — задать мне перцу. Помнится, вы примерно сказали мне что-то в этом роде. Мне тяжко говорить это, но не думаете ли вы, что уволив меня, хотя глава моего отдела находит мою работу удовлетворительной, вы тем самым почти признаете, что откусили заметно больше, чем способны прожевать? Я всего лишь высказываю предположение.

Мистер Бикерсдайк привстал в кресле.

— Вы…

— Именно так, именно так! Но, — возвращаясь к главной теме, — разве нет? Это прискорбное дело напоминает мне историю Агезилая и Обидчивого Птеродактиля, каковую, поскольку вам она заведомо неизвестна, я расскажу. Агезилай…

Из горла мистера Бикерсдайка вырвался странный клекот.

— Я вас утомляю, — тактично сказал Псмит. — Достаточно сказать, что товарищ Агезилай причинил досаду птеродактилю, который ничем ему не мешал, и умное создание, чьим девизом было «Nemo me impune lacessit» [2 — «Никто не будет мне безнаказанно надоедать» (лат.).], обернулось и укусило его. Укусило его хорошенько, так что Агезилай навсегда проникся отвращением к птеродактилям. Его нежелание тревожить их вошло в поговорку. Светские газеты того периода часто это обсуждали. Так давайте проведем параллель.

Тут мистер Бикерсдайк, который на протяжении этой речи все время булькал, попытался заговорить, но Псмит поспешил продолжить.

— Вы Агезилай, — сказал он. — Я Обидчивый Птеродактиль. Вы, если я могу так выразиться, по собственной доброй воле вмешавшись в мою жизнь, извлекли меня из безмятежно счастливого родного дома для того лишь, чтобы затащить меня сюда под свое начало и задать мне перцу. Однако, как ни любопытно, заметная часть указанной приправы достается вам. Разумеется, вы, если вам угодно, можете меня изгнать, что, как я уже упомянул, явится признанием провала вашего плана. Лично я, — сказал Псмит, — как близкий друг близкому другу, посоветовал бы вам стиснуть зубы. Никогда нельзя знать заранее, что произойдет. В любой момент я могу нарушить мой нынешний высокий стандарт усердия и превосходности, и тогда вам откроется, так сказать, случай взять меня за волосы там, где они покороче.

Он сделал паузу. Глаза мистера Бикерсдайка, даже в их нормальном состоянии несколько выпученные, теперь, казалось, в любой момент могли скатиться на пол. Его лицо из стадии сливовости перешло во что-то потустороннее. Иногда он испускал кудахтающий звук, но в остальном хранил молчание. Псмит, который некоторое время ждал чего-нибудь вроде отклика или критического замечания на свои высказывания, теперь встал.

— Эта маленькая беседа была для меня превеликим удовольствием, — сказал он благодушно, — но, боюсь, я не могу долее позволять радостям чисто светского общения мешать моим коммерческим занятиям. С вашего разрешения я вернусь в мой отдел, где мое отсутствие уже должно было вызвать недоуменные вопросы, а возможно, и растерянность. Однако, надеюсь, мы скоро встретимся в клубе. До свидания, сэр, до свидания.

Он покинул кабинет и мечтательно вернулся в Почтовый Отдел, а управляющий банком продолжал остекленело смотреть в никуда.

Данный эпизод, так сказать, завершил первый акт коммерческой драмы, в котором Майк и Псмит получили ведущие роли. И, как обычно происходит по окончании акта, на некоторое время наступило затишье, прежде чем началось движение к следующей кульминации.

По мере того, как дни сменяли друг друга, Майк начал свыкаться с жизнью в банке и обнаруживать, что у нее есть и своя приятная сторона. Когда некоторое число людей трудится над чем-то общим, пусть даже не над тем, чему, будь это в их власти, посвятили бы свои жизни обязательно возникает атмосфера товарищества, нечто родственное, хотя в сотню раз слабее духа школы. Такое сообщество лишено главного слагаемого духа школы — гордости за нее и за ее достижения. Никто не способен гордиться достижениями банка. Когда Новый Азиатский банк выиграл организацию очередного японского займа, его служащие не вскочили на свои табуреты, разражаясь восторженными криками. Наоборот, они прикинули, какой дополнительной работой это обернется, и не скупились на ругательства, хотя нельзя было отрицать, что для банка это была большая победа — примерно, как выигрыш престижного матча для школы.

Банкам свойственна холодная безликость. А школа — живое существо.

Если исключить это важнейшее отличие, то Новый Азиатский банк все-таки имел некоторое сходство со школой. Хотя главы отделов не обладали самодержавностью учителей, и с тобой обходились более по-взрослому, как мужчина с мужчиной, все же привкус школьной республики был достаточно сильным. Большинство служащих банка — за исключением некоторых твердолобых молодых шотландцев, завербованных в других учреждениях Сити — были выпускниками престижных школ. В первую же неделю Майк обнаружил двух Старых Рикинцев. Знакомыми он их назвать не мог бы, они покинули школу, когда он играл в команде лишь второй год. Но все равно было приятно ощущать их рядом и чувствовать, что образование они получили там, где следовало.

Что до личного благополучия Майка, наличие этих двух Рикинцев оказалось крайне полезным. Оба знали все о его крикете и поделились этими сведениями с окружающими. Новый Азиатский банк, подобно большинству лондонских банков, поощрял спорт и имел команду, которая вполне могла потягаться с большинством второстепенных клубов. Отбытие двух лучших бэтсменов предыдущего сезона обеспечило Майку восторженный прием. Ведь Майк побывал в команде графства! Правда, он играл за свое графство всего раз, но это значения не имело. Он преодолел барьер, отделяющий бэтсмена второго класса от бэтсмена первого, и банк приветствовал его с благоговением. Игроки графств с неба каждый день не сыплются.

Майку не нравилось считать свою работу в банке жизненным призванием. Но к обитателям банка он не питал той враждебности, какую вызывали у него обитатели Седли. На последних он смотрел, как на принадлежность школы, а, следовательно, как на врагов.

Своих сослуживцев в банке он воспринимал, как товарищей по несчастью. Они все вместе плыли в одной лодке. Здесь были выпускники Тогбриджа, Далиджа, Бедфорда, Сент-Пола и десятка других школ. Одного-двух он знал по репутации, почерпнув необходимые сведения из ежегодного крикетного справочника. Баннистер, его веселый предшественник в Почтовом Отделе, сообразил он теперь, был тем самым Баннистером, который играл за Геддингтон против Рикина, когда он второй год играл в команде своей любимой школы. Манроу, великана в Долгосрочных Депозитах, он вспомнил как вожака риптонской стаи. Каждый день приносил новые открытия такого рода, и каждое все больше примиряло Майка с его участью. В Новом Азиатском банке собрались отличные ребята, и, если бы не тоскливая перспектива, которую сулило будущее — в отличие от большинства его сослуживцев Майка не манила жизнь на Востоке — он был бы вполне доволен.

Некоторым пятном была враждебность мистера Бикерсдайка. Псмит завел привычку по вечерам брать Майка с собой в клуб. И это никак не способствовало стиранию в памяти управляющего его давней стычки со Старым Рикинцем.

Касательно отзывов мистера Росситера, барометр по-прежнему показывал «ясно», и Майку в значительной мере удавалось избегать ковра управляющего, но дважды, когда он отправил письма без предварительной формальности их штемпелевания, мистер Бикерсдайк не упустил представившейся ему возможности. Если бы не эти случаи, жизнь была бы вполне приятной. Благотворные усилия Псмита превратили Почтовый Отдел в одну счастливую семью, и экс-владельцы тамошних конторок, а особенно Баннистер, не могли надивиться перемене в мистере Росситере. Он более не выпрыгивал из своего логова, будто охотящаяся пантера. Обращение с жалобами на своих подчиненных управляющему банком отошло в область преданий. Он утратил это искусство. Зрелище Псмита и мистера Росситера, шествующих в чаянии взаимно перекусить стало настолько привычным, что уже никем не замечалось.

— С помощью доброты, — сказал Псмит Майку после одной из этих экспедиций, — с помощью доброты и такта. Вот как это достигается. Я не оставляю надежды в один прекрасный день выдрессировать товарища Росситера прыгать сквозь бумажные обручи.

Так что жизнь Майка в банке стала вполне, вполне приятной.

Во внеслужебные часы он наслаждался развлечениями. Лондон был ему незнаком, и, имея в спутниках Псмита, он извлекал из столицы массу удовольствия. Вест-Энд не был Псмиту чужд, и гидом он оказался превосходным. Поначалу Майк с неизменной регулярностью возражал против привычки Псмита платить за все, но Псмит с томной твердостью отметал любые возражения.

— Я нуждаюсь в вас, товарищ Джексон, — сказал он, когда Майк заявил протест, обнаружив, что его ведут в партер второй вечер подряд. — Мы должны держаться вместе. Ваше место как моего доверенного секретаря и советника рядом со мной. Как знать, не снизойдет ли нынче на меня между вторым и третьим актом какая-нибудь светозарная мысль? Смогу ли я высказать ее моему соседу или девице с программками? Будьте при мне, товарищ Джексон или нам каюк.

И Майк был при нем.

К этому времени Майк настолько свыкся со своей работой, что мог с точностью до пяти минут предсказать, когда хлынут письма, и получил возможность тратить заметную часть своего времени, читая контрабандный роман за кипой гроссбухов или в чайной комнате. Новый Азиатский банк обеспечивал своих служащих чаем. По качеству он был скверным, а прилагавшийся к нему хлеб с маслом еще хуже. Но он обладал особым достоинством, создавая предлог отлучиться от своей конторки. Все стены чайной комнаты, находившейся в подвале, были усеяны большими печатными напоминаниями джентльменам, что на чай им отведено только десять минут, но мешкать там можно было ровно столько, сколько стерпит глава твоего отдела, то есть от двадцати минут до часа с четвертью.

Подобное положение вещей было слишком хорошим, чтобы продолжаться долго. Вскоре после Нового Года появился новый служащий, и Майк был переведен в другой отдел.

Отдел, куда перевели Майка, именовался «Обналичка», а, точнее говоря, поступил он в ту секцию, которая называлась «Платящий Кассир». Важная обязанность швырять дублоны в окошечко принадлежала не Майку, но мистеру Уоллеру. Труд Майка был менее зрелищным и выполнялся на заднем плане при помощи пера, чернил и гроссбухов.

Порой, когда мистер Уоллер отправлялся подзакусить, Майк выступал в роли его заместителя и кассировал чеки, но уходил мистер Уоллер всегда в период затишья, и Майку редко выпадало выдавать сколько-нибудь внушительные суммы.

Ему нравилось работать в Кассовом Отделе. Ему нравился мистер Уоллер. Работа была легкой, а когда он все-таки допускал промахи, седобородый терпеливо исправлял их, а не использовал в качестве рычагов, чтобы зашвырнуть его в кабинет мистера Бикерсдайка, как не упустили бы случая поступить главы некоторых отделов. Кассир словно бы проникся симпатией к Майку, а Майк, как было ему свойственно, когда люди проявляли к нему дружелюбие, оборачивался к ним наилучшими своими сторонами. Майк, безмятежно спокойный, не подозревающий никаких подвохов, был совсем не похож на Майка, ощерившегося всеми своими колючками.

Псмит тем временем изнывал. Неслыханно, сказал он, чтобы человека лишили доверенного секретаря, даже не спросив у него разрешения.

— Это причиняет мне величайшие неудобства, — сообщил он Майку, меланхолично забредя в Кассовый Отдел как-то днем в период затишья. — Мне тебя не хватает на каждом шагу. Твой острый ум и готовность посочувствовать были для меня бесценны. А где я теперь? В темнице. Только что я развил мысль, не лишенную блеска. Сообщить ее было некому, кроме неофита. И я сообщил ее ему, а дурень только рот разинул. Говорю вам, товарищ Джексон, я чувствую себя, подобно льву, которого лишили его львенка. Я чувствую себя, как Маршалл, если бы с вывески их магазина убрали Снелгрува, или, как мог бы почувствовать себя Гайд, проснувшись поутру и обнаружив, что Парка с ним больше нет. Товарищ Росситер делает, что может. Мы все еще скорбно поминаем «Манчестер Юнайтед» — вчера в первой же кубковой игре они вылетели, и товарищ Росситер носит траур — но это совсем не то. Я пытаюсь работать, но и это бесполезно. Меня влекут от гроссбуха к гроссбуху, чтобы рассеять мою печаль. И когда добиваются от меня улыбки, полагают, будто я забыл. Но я не забываю. Я сломленный тростник. Новый образчик, которым заменили тебя, так близок к Пределу, как мне еще не доводилось видеть. Природная язва. Ну-ну, мне пора. Товарищ Росситер ждет меня.

Преемник Майка, юнец по фамилии Бристоу, постоянно погружал Псмита в меланхолические размышления. Худший его недостаток — исправлению не поддающийся — заключался в том, что он не был Майком. Другие же — в теории поддающиеся — были многочисленными. Покрой его одежды ввергал в ужас чувствительную душу Псмита, стоило ему взглянуть на нее. Тот факт, что неофит носил съемные манжеты, которые перед началом работы снимал и складывал глянцевитой пирамидкой на конторке перед собой, не являлся доказательством врожденной порочности характера, однако не мог не восстановить против него Старого Итонца. Согласно философии Псмита человек, надевший съемные манжеты, преступил предел человеческой терпимости. Вдобавок Бристоу щеголял черными усиками и кольцом, а это, как Псмит указал Майку, ставило последнюю точку.

Майк иногда заходил в Почтовый Отдел послушать разговоры этой пары. Бристоу всегда был само дружелюбие. Он обычно именовал Псмита «Смити», что очень смешило Майка, но Псмита, словно бы, особенно не забавляло. С другой стороны, когда он, практически неизменно, называл Майка «Мистер Крикетист», Майк, казалось, никакого юмора здесь не улавливал, хотя такое обращение всегда вызывало у Псмита бледную истомленную улыбку, будто разбитое сердце подбодрилось против собственной воли.

Общий результат появления Бристоу сводился к тому, что Псмит в отсутствие тягот срочной работы большую часть своего времени проводил в пределах Кассового Отдела, беседуя с Майком и мистером Уоллером. Последний словно бы не разделял неодобрительное отношение других глав отделов к визитерам их подчиненных. Если только работы не было действительно много, — а тогда из его уст срывалась мягкая укоризна, — он не возражал, что Майк для Псмита всегда дома. Эта терпимость как раз порой и навлекала на него немилость мистера Бикерсдайка. Управляющий не так уж часто обходил дозором контору банка, но это случалось, и беседа, которая последовала после того, как он застал Хатчинсона, служащего Кассового Отдела, уютно откинувшимся на табурете к стене и читающим спортивные новости из розовой газеты приятелю из Отдела Внешних Счетов, который вольно раскинулся на полу возле него, не принадлежала к самым блаженным воспоминаниям мистера Уоллера. Но мистер Уоллер был слишком мягкосердечен и предпочитал не докучать своим помощникам, если это не было абсолютно необходимо. Суть же заключалась в том, что штат Нового Азиатского банка был раздут. В избытке была не работа, в избытке были люди.

Лондонский филиал банка в сущности представлял собой не более, чем питомник. Восточные филиалы постоянно требовали все новых служащих; вот они и постигали в лондонском филиале тонкости банковского дела, была ли там для них работа или нет.

Вслед за одним из этих псмитовских визитов мистер Уоллер вдруг проявил новую и совершенно неожиданную грань в своем характере. В состоянии некоторой депрессии Псмит пришел, чтобы, как обычно, обсудить Бристоу. Оказалось, что утром Бристоу явился на службу в щегольском жилете такой впечатляющей расцветки, что Псмит категорически отказался сидеть в одном отделе с подобным жилетом.

— Из-за комбинации товарищей Бристоу и Бикерсдайка, — жалобно сказал Псмит, — работа становится для меня непосильной. Начинает циркулировать шепот: «Псмит вышел в тираж. Как реформатор он не более, чем „еще там присутствовал“. Он теряет свою искрометность». Но что я могу? Приглядывать за ними обоими единовременно я не в силах. Едва я сосредоточусь на товарище Бикерсдайке и словно бы принесу ему пользу, что происходит? А то, что товарищ Бристоу втихомолку ускользает и обзаводится чем-то вроде пламенного шерстяного заката. Я узрел сию вещь внезапно. Говорю вам, я был потрясен. Жилет этот бьет вас внезапностью. Как тут рукам не опуститься? Я всегда прилагаю усилия думать хорошо о ближних моих. Как энергичный социалист я тщусь увидеть то прекрасное, что в нем имеется, но это тяжко. Товарищ Бристоу — самый веский аргумент против равенства людей, с каким я когда-либо сталкивался.

Именно тут мистер Уоллер и вмешался.

— Я думаю, вы, право же, должны позволить Джексону заниматься его работой, Смит, — сказал он. — Слишком уж много разговоров.

— Мой вечный грех, — печально сказал Псмит. — Ну-ну, я пойду и постараюсь выдержать, но это тяжкая задача.

Он, пошатываясь, удалился в направлении Почтового Отдела.

— Джексон, будьте так добры, замените меня на несколько минут. Мне надо кое о чем поговорить с Входящими Счетами. Я скоро вернусь.

Майк все больше привыкал заменять кассира на краткие сроки. Обычно случалось это раза два в день. Строго говоря, мистер Уоллер поступал неправильно, оставляя столь важную обязанность, как реальное обналичивание чеков на неопытного подчиненного уровня Майка, однако Новый Азиатский банк отличался от большинства банков тем, что операции сквозь окошечко редко оказывались значительными. Люди относительно часто заходили получать по чеку два-три фунта, но внушительные суммы отсчитывались очень редко.

Завершив свое дело с Входящими Счетами, мистер Уоллер направил свои стопы обратно кружным путем, включившим Почтовый Отдел.

Псмит с бледным нахмуренным лицом вписывал цифры в гроссбух. Старый Итонец приветствовал его слабой улыбкой святого мученика, твердо решившего сохранять бодрость даже на костре.

— Товарищ Бристоу, — сказал он.

— Что, Смити, — осведомился тот, оборачиваясь.

Псмит скорбно обратил внимание мистера Уоллера на жилет, расцветка которого бесспорно бросалась в глаза.

— Ничего, — сказал Псмит, — я просто хотел взглянуть на вас.

— Остряк, — сказал Бристоу, возвращаясь к своей работе.

Псмит взглянул на мистера Уоллера, словно говоря: «Видите, что я вынужден терпеть. И все же, я не сдаюсь».

— А… э… Смит, — сказал мистер Уоллер, — когда вы разговаривали с Джексоном вот сейчас…

— Не продолжайте, — сказал Псмит. — Более это не повторится. Я не должен нарушать работу вашего отдела в поисках слова сочувствия. С какой стати? Я буду терпеть товарища Бристоу, как положено мужчине. В конце-то концов в зоопарке можно увидеть что-нибудь и похуже.

— Нет-нет, — торопливо сказал мистер Уоллер. — Я имел в виду не это. Разумеется, продолжайте время от времени посещать нас, если это не сказывается на вашей работе. Но я только что слышал, как вы назвали Бристоу товарищем Бристоу?

— К сожалению, так, — сказал Псмит. — Мне следует избавиться от этой привычки, не то он возомнит о себе.

— И когда вы говорили с Джексоном, вы назвали себя социалистом.

— Социализм — страсть всей моей жизни, — сказал Псмит.

Лицо мистера Уоллера засияло. От оживления он даже начал запинаться.

— Я в восторге, — сказал он. — Право, в восторге. Я тоже…

— Соратник в Великом Деле? — сказал Псмит.

— Э-э… Вот именно.

Псмит торжественно протянул руку. Мистер Уоллер с энтузиазмом потряс ее.

— Мне никогда не хотелось говорить об этом в конторе, — сказал мистер Уоллер, — но я тоже всей душой предан Движению.

— Ваше за Революцию? — осведомился Псмит.

— Именно так, именно так. Вот именно. Я вот подумал… дело в том, что я имею обыкновение выступать по воскресеньям на открытом воздухе, и…

— Гайд-Парк?

— Нет. Нет. Клапамский Выгон. Ближе… э… к месту моего жительства. Теперь, поскольку вы интересуетесь Движением, я подумал, может быть, вы захотите прийти в следующее воскресенье послушать, как я буду говорить? Ну, конечно, если вы не наметили чего-нибудь поинтереснее.

— С чрезвычайным удовольствием, — сказал Псмит.

— Отлично. Прихватите с собой Джексона, а после вы оба, если пожелаете, могли бы поужинать со мной.

— От души благодарю.

— Может быть, вы сами выступите?

— Нет, — сказал Псмит. — Нет. Думаю, что нет. Мой социализм по сути практический. Говорю я редко. Но послушать вас будет истинным наслаждением. Каков… э… оттенок ваших речей?

— Ну-у, — сказал мистер Уоллер, нервно подергивая бороду, — конечно, я… Ну, я, пожалуй, несколько ожесточен…

— Да-да.

— Немножко саркастичен и ироничен.

— А как же иначе? — согласился Псмит. — Я буду предвкушать воскресенье всеми вибрирующими фибрами. И товарищ Джексон будет рядом со мной.

— Отлично, — сказал мистер Уоллер. — Я пойду и сообщу ему об этом.

— В первую очередь, — сказал Псмит, — необходимо убедиться, что такое местечко как Клапамский Выгон действительно существует. Бесспорно, слышать о нем приходилось, но было ли его существование когда-либо доказано? Думается, что нет. Удостоверившись, мы потом должны попытаться узнать, как туда добираются. Наугад я предположил бы, что это потребует морского путешествия. С другой стороны, товарищ Уоллер, туземец тех краев, словно бы без особых затруднений каждое утро заявляется в контору. Посему, — вы следите за ходом моей мысли, Джексон? — Выгон должен находиться в Англии. В таком случае мы возьмем таксиметр и рука об руку отправимся в неведомое, полагаясь на удачу.

— Наверное, туда ходит трамвай, — сказал Майк.

Псмит подавил легкое содрогание.

— Боюсь, товарищ Джексон, — сказал он, — что древнее ноблес оближ Псмитов не позволит мне воспользоваться им. Нет. После необременительного завтрака мы неторопливо прогуляемся по Трафальгарской площади и окликнем такси.

— Чертовски дорого.

— Но во имя какой цели! Можно ли любую трату назвать чрезмерной, если она даст нам возможность услышать по ту ее сторону товарища Уоллера во всей его саркастичности и ироничности?

— Непонятная какая-то заварушка, — сказал Майк. — Только бы, черт дери, он нас в нее не втянул. Не то будем выглядеть жуткими болванами.

— Возможно, я скажу несколько слов, — небрежно обронил Псмит. — Если появится настроение. Кто я такой, чтобы лишать людей непритязательного удовольствия?

Майк явно встревожился.

— Послушай, — сказал он, — знаешь, если ты собираешься свалять дурака, Бога ради, меня не втягивай. Мне и без того неприятностей хватает.

Псмит небрежно отмахнулся от подобного возражения.

— Ты, — сказал он, — будешь частицей большой и, уповаю, заинтересованной аудитории. И только. Однако, вполне возможно, что настроение не появится. Я не из тех, кто любит говорить говорения ради. Если мне будет не о чем оповестить многоголовую, я пребуду в молчании.

— Ну так, черт дери, надеюсь, что не будет, — сказал Майк.

Он терпеть не мог, когда оказывался на виду у толпы — если не считать крикета, но это же совсем другое! — и его томило темное чувство, что для Псмита дело обстоит как раз наоборот.

— Посмотрим, — рассеянно сказал Псмит. — Разумеется, я, когда в ударе, способен достичь высот ораторского искусства. Я простой, прямолинейный человек, но питаю убеждение, что при подходящем случае сумею поставить паруса не без эффекта. Но… мы поглядим. Мы поглядим.

И Майку пришлось смириться с этой жуткой неопределенностью.

Полный дурных предчувствий, он сопровождал Псмита от квартиры до Трафальгарской площади в поисках такси, которое отвезло бы их на Клапамский Выгон.

Они должны были встретиться с мистером Уоллером на краю Выгона, ближайшем к старинному городу Клапаму. По пути туда Псмит был благодушен. Майк же молча изнывал от опасений. Он хорошо знал Псмита и знал, что, представься ему случай, он не упустит возможности поразвлечься на свой лад. А тогда и он почти наверное окажется втянутым в происходящее. Быть может — при этой мысли волосы у него встали дыбом — от него даже потребуют речь!

Эта жуткая мысль только-только осенила его, как Псмит заговорил:

— Пожалуй, — сказал он задумчиво, — не исключено, товарищ Джексон, что я призову вас выступить с речью.

— Да послушай же, Псмит… — вне себя начал Майк.

— Не знаю. Думается, твой проникновенный колючий стиль отвечает вкусу масс. Однако поглядим, поглядим.

К Выгону Майк приблизился на грани нервного срыва.

Мистер Уоллер ждал их у ограды вблизи пруда. Апостол Революции был облачен во все черное при ярко-алом галстуке. Глаза его сияли светом энтузиазма, совершенно не похожим на мягкое свечение доброжелательности, присущее им в остальные шесть дней каждой недели. Человек этот претерпел полное преображение.

— Вот и вы, — сказал он. — Вот и вы. Отлично. Вы как раз вовремя. Товарищи Уотерспун и Преббл уже начали говорить. Раз вы пришли, я приступлю незамедлительно. Вот сюда. За теми деревьями.

Они направились к небольшой купе деревьев, возле которой уже собралась порядочная толпа. Очевидно, внимание речам ораторов было одним из модных воскресных развлечений клапамцев. Мистер Уоллер на ходу говорил и жестикулировал без передышки. Псмит держался, пожалуй, несколько снисходительно, но проявлял интерес. Майк шагал на митинг с видом пса, которого вот-вот начнут мыть. Он ненавидел всю эту затею с пылом, достойным более высокой цели. Почему-то он чувствовал, что до истечения дня его принудят выставить себя дураком. Но он дал себе клятву, что ничто не понудит его влезть на маленький помост, воздвигнутый для удобства ораторов.

По мере их приближения голоса товарищей Уотерспуна и Преббла стали более слышны. Впрочем, слышны они были все время и даже очень, но теперь выросли в звучности. Товарищ Уотерспун оказался высоким тощим мужчиной с пронзительным голосом. Он брызгал гласными и согласными диалекта лондонских кокни, будто струи фонтана под сильным ветром. И был очень убедителен. Товарищ Преббл тоже был убедителен. Пожалуй, даже больше товарища Уотерспуна. Однако помехой ему в известной степени служило отсутствие нёба, что придавало самым глубоким его мыслям некую загадочность, будто излагались они на неведомом языке. Вокруг его помоста толпа была особенно густа. Взрослая часть слушателей явно воспринимала его как клоуна, не более и не менее, разражаясь счастливым хохотом, когда он побуждал их промаршировать на Парк-лейн и разграбить таковой без милосердия или угрызений совести. Детишки были более скептичны, и некоторых увели в слезах.

Когда мистер Уоллер поднялся на помост номер три, его слушатели поначалу состояли только из Псмита, Майка и фокстерьера. Мало-помалу он привлек и других. После некоторых колебаний толпа пришла к выводу, что его стоит послушать. У него был собственный метод. Не имея природных дарований, которые выделяли товарища Преббла как любимца публики, он возмещал их отсутствие кипучестью. Там, где его коллеги стояли относительно спокойно, мистер Уоллер вел себя с живостью, приписываемой обычно только горошинам в совке или кошке на раскаленных кирпичах. Он складывался пополам, обличая палату лордов. Он сигал из стороны в сторону, анатомируя манипуляции плутократов. В сокрушительной атаке на монархический строй он запрыгал на одной ноге. Именно на что-то такое толпа и явилась поглазеть. Товарищ Уотерспун превратился в глас вопиющего в пустыне, и даже недостаток нёба товарища Преббла не удержал его пасомых. Все наличные слушатели собрались у помоста номер три.

Майк, отъединенный от Псмита движениями толпы, слушал с нарастающим унынием. На него волной нахлынуло то чувство, которое порой обрушивается на впечатлительных людей в театре, когда на сцене кто-нибудь ведет себя нелепо — нелогичное ощущение, будто в калошу сел ты, а не актер. Майку нравился мистер Уоллер, и ему было тошно смотреть, как он выставляет себя на посмешище толпе. Тот факт, что мистер Уоллер не знал, что его осыпают насмешками, а ошибочно считал их криками одобрения, дела не меняло. В Майке просыпалось смутное бешенство.

Его негодование начало обретать более личную направленность, когда оратор, отклонившись от ведущей темы Социализма, перешел на трезвенность. Причин касаться трезвости у мистера Уоллера особых не было, кроме энтузиазма. Он связал трезвенность со своими высказываниями о социализме, приписав летаргию масс их приверженности алкоголю, и толпа, благодушно похлопывавшая себя по спине при нападениях на Сословные Привилегии и Собственность, возмутилась, обнаружив, что сама стала предметом нападения. Люди пришли сюда послушать, как ораторы будут убеждать их, что они самые лучшие ребята на земле, а не тыкать в их пустяковые недостатки. Настроение толпы стало враждебным. Насмешки посыпались чаще и утратили благодушие.

— Намерения у товарища Уоллера наилучшие, — произнес голос над ухом Майка, — но если он и дальше будет долбить их, осложнений не избежать.

— Послушай, Псмит, — быстро сказал Майк, — не могли бы мы остановить его? Эти типчики уже сыты по горло и так накалились, что способны на что угодно. Вот-вот кинутся на него или вытворят что похуже.

— Как можем мы запрудить поток? Не представляю. Он весь на взводе. Он намерен излить душу, хоть трава не расти. Чувствую, мы снова вляпались, товарищ Джексон. Нам остается только сидеть тихо и не высовываться.

Вид толпы с каждой минутой становился все более угрожающим. Особенно щедры на комментарии оказались молодые люди типа хулиганствующих бездельников неподалеку от Майка. Взгляд Псмита был обращен на оратора, но Майк внимательно следил за этой компанией. Внезапно он увидел, как дюжий молодчик в матерчатой кепке и без воротничка нагнулся.

Когда молодчик выпрямился, в руке у него был камень. Вид камня пришпорил Майка. В нем уже полчаса тлела смутная ярость, ни на кого конкретно не направленная. Теперь она сконцентрировалась на кепочнике.

Мистер Уоллер на мгновение прервал свои призывы. Кепочник занес руку. В толпе возник водоворот, и первое, что увидел Псмит, обернувшись, был Майк, обхвативший несостоявшегося метателя за шею и швырнувший его наземь на манер регбиста, останавливающего противника.

Есть одно, всегда способное отвлечь внимание толпы от оратора — диспут между двумя единицами из составляющих ее. Взгляды мистера Уоллера на трезвенность были забыты во мгновение ока. Недавние слушатели сгрудились вокруг Майка и его противника.

Последний теперь встал на ноги и крутил головой, высматривая, кто на него напал.

— Билл, вот он, — восклицали оживленные голоса, подразумевая Майка.

— Энто он тебе врезал, Билл, — более детально сообщали другие.

Билл двинулся к Майку боком на манер краба.

— Ктой ты такой, а? — сказал Билл.

Майк, справедливо рассудив, что вопрос этот чисто риторический, и что Билл не испытывает особой жажды получить информацию о его семейной истории, не ответил. Точнее, ответ его был не словесным. Он выждал, пока вопрошающий не оказался в радиусе достижения, а тогда ударил его в глаз. Ответ куда более удовлетворительный, если не для самого Билла, то для заинтересованных зрителей, чем любой словесный фонтан.

Толпа испустила блаженный вздох. Их воскресный день обещал стать именно таким, каким, по их убеждениям, следует быть воскресеньям.

— Дай-ка свое пальто, — деловито сказал Псмит, — и попытайся покончить с этим побыстрее. Обойдись без показного спарринга. С самого начала вложи всего себя. Я буду держать бдительное око открытым, чтобы никто из его друзей или родственников не вмешался.

Внешне Псмит был невозмутим, но внутренне он себя таким уж спокойным не чувствовал. Одно дело — обычная разборка перед беспристрастной толпой, от которой можно ждать соблюдения положенного в таких делах этикета. Что касается данного маленького диспута с Биллом в его матерчатой кепке, он, конечно, мог положиться на то, что Майк проведет его на высоте. Но как долго толпа будет удовлетворяться ролью всего лишь зрителей? В том, кому отданы ее симпатии, сомнений не было. Билл, теперь скинувший пиджак и хриплым голосом набрасывающий либретто того, что он намерен сделать: сбить Майка с ног и втоптать его в грязь — вот наименее сокрушительный подвиг, который он обещал совершить для развлечения снисходительных зрителей — был явно популярным фаворитом.

Псмит, хотя и не показывал этого, был исполнен самых дурных предчувствий.

Майк, более занятый непосредственно происходящим, о будущем не тревожился. У него было перед Псмитом то огромное преимущество, что он весь отдался ярости. Псмит мог обозревать ситуацию в целом, взвешивать риск и всякие возможности. Майк же видел только Билла, надвигающегося на него, опустив голову и сгорбив плечи.

— Валяй, Билл, — сказал кто-то.

— Наддай, Арсенал! — подначил голос с края толпы.

Хор подбадриваний друзей в первом ряду:

— Давай, Билл!

И Билл дал.

Билл (фамилия неизвестна) не принадлежал к этим новомодным борцам. Он не жаловал американскую стойку и артистические финты. Стиль его был сугубо собственным. Отчасти словно бы позаимствован у черепахи, отчасти у ветряной мельницы. Голову он старательно втягивал в плечи, а руками крутил крест на крест.

Майк же наоборот стоял во весь рост и бил прямо, в результате чего сильно ушиб костяшки пальцев о череп противника, как будто не сильно того потревожив. В процессе он получил один из мельничных свингов в левое ухо. Толпа, настроенная пробилловски, издала торжествующий вопль.

Это окончательно разъярило Майка. Он перешел в наступление. Билл, на мгновение ублаготворенный своим успехом, отступил назад и предался боксированию с тенью, когда Майк прыгнул на него, как пантера. Они вошли в клинч, и Майк, обхвативший Билла ниже, швырнул его в толстяка, смахивавшего на кабатчика. Они рухнули на землю, и Билл оказался внизу.

И тут друзья Билла ринулись в бой.

Майка об этом поставил в известность сильнейший удар тростью по плечам. Даже будь он в пальто, удар этот причинил бы немалую боль. Но был он только в пиджаке, и подобной боли ему еще никогда в жизни испытывать не приходилось. Он подскочил с воплем, но Псмит его опередил. Майк увидел, как его новый противник вновь взмахнул тростью и рухнул, так как правый кулак Старого Итонца пришелся ему точно под подбородком.

Майк метнулся к Псмиту.

— Это место не для нас, — скорбно заметил последний. — Ноги в руки, думаю. Давай!

Они одновременно кинулись туда, где толпа поредела. Кольцо, сомкнувшееся вокруг Майка и Билла распалось вследствие вмешательства союзников последнего, и там, куда они свернули, стояли лишь двое. И эти двое, очевидно, почитали нейтралитет лучшим типом политики, так как ничего не сделали, чтобы задержать их. Псмит и Майк ринулись в проем и помчались к дороге.

Внезапность их маневра обеспечила им необходимую фору. Майк оглянулся через плечо. Толпа, словно бы вся до единого, гналась за ними. Билл, извлеченный из-под кабатчика, возглавлял погоню. С отставанием на секунду бежала компания из троих, а затем гурьбой все остальные.

В таком порядке они достигли дороги.

Примерно в пятидесяти ярдах дальше стоял трамвай. При обычных обстоятельствах он, скорее всего, уехал бы задолго до того, как Псмит и Майк успели бы достичь его, но кондуктор с любовью к спорту в крови увидел что-то вроде финиша марафона и не только не подал сигнала трогаться, но вышел на дорогу, чтобы ничего не упустить, а также окликнул водителя, который не замедлил присоединиться к нему. Пассажиры на крыше повскакали с мест полюбоваться нежданным зрелищем. Раздались крики ободрения.

Псмит и Майк достигли трамвая, имея десять ярдов в запасе, и, будь он готов тронуться, все обошлось бы. Но Билл и его друзья прибыли, когда вожатый и кондуктор все еще стояли на дороге.

Ситуация теперь обрела сходство с Горацием на мосту. Псмит и Майк повернулись отражать врагов на подножке трамвая. Билл, на три ярда опережавший остальных, стащил с нее Майка и вместе с ним повалился на дорогу. Псмит, чье достоинство несколько пострадало от того, что его головной убор сбился набок, спустился как раз вовремя, чтобы перехватить подбегавших.

Псмит как кулачный боец, несколько утратил невозмутимую величавость, характеризовавшую его в более мирные минуты, но, бесспорно, он был эффективен. Природа обеспечила ему большую дальность ударов и легкость ног, поразительную для человека его роста, а на каком-то этапе своей карьеры он, видимо, постиг, как действовать руками. Первый из подбежавшей троицы, владелец трости, имел несчастье налететь прямо под удар левой Старого Итонца. Удар этот пришелся в самую пору, а сила его вкупе со скоростью, с какой бежала его жертва, уложила тростевладельца на мостовую. Там он перевернулся, сел и дальнейшего участия в происходящем не принимал.

Остальные двое атаковали Псмита разом с обеих сторон. В процессе левый споткнулся на Майке с Биллом, которые все еще выпутывались друг из друга, и упал, предоставив Псмиту свободу сосредоточиться на втором, долговязом хлипком отроке. Отличительными его чертами был длинный нос и светло-желтый жилет. Псмит левой ударил его по первому, а правой — по второму. Долговязый отрок забулькал и столкнулся с Биллом, который вырвался от Майка и, пошатываясь, поднялся на ноги. Билл, получивший во время своего интервью с Майком на дороге второй удар по глазу, пребывал в некоторой растерянности. Ошибочно приняв долговязого за врага, он незамедлительно врезал ему в область подбородка, и только-только уложил его, когда официальный голос произнес:

— Э-эй, что тут еще такое?

Не существует более действенного одергивания в схватке, нежели «что тут еще такое?» лондонского полицейского. Билл отказался от своего намерения растоптать поверженного, и тот сел, молча моргая.

— Что тут еще такое? — снова вопросил полицейский. Псмит, придав своему головному убору положенную позицию, взял объяснение на себя.

— Прискорбное происшествие, констебль, — сказал он. — Случай необузданного рукоприкладства, увы, слишком обычного для наших лондонских улиц. Эти двое, возможно до этой минуты закадычнейшие друзья, из-за чего-то ссорятся, вероятно, из-за сущего пустяка. И что далее? Они рукоприкладствуют, они…

— Он меня стукнул, — сказал долговязый отрок, утирая лицо носовым платком и тыча обличающим перстом в Псмита, каковой созерцал его сквозь монокль взглядом, тепло сочетавшим жалость и порицание.

Тем временем Билл, неустанно кружа в очевидном уповании обойти Блюстителя Закона и вновь схватиться с Майком, дал волю потоку красноречия, и шокированный констебль попрекнул его.

— Заткнись, — закончил человек в синей форме. — Заткнись, слышишь.

— Рекомендую поступить именно так, — сказал Псмит доброжелательно. — Констебль советует это в ваших лучших интересах. Как человек тонкого вкуса и большого опыта, он знает, что лучше. Его совет хорош, и ему надо последовать.

Констебль словно только теперь обратил внимание на Псмита. Он обернулся и уставился на него. Хвалы Псмита его не смягчили. Взгляд его был подозрительным.

— А вы-то тут причем? — холодно осведомился он. — Этот тут говорит, что вы его ударили.

Псмит небрежно махнул рукой.

— Исключительно в целях самозащиты, — сказал он. — Исключительно в целях самозащиты. Что еще мог бы сделать человек не трусливого десятка? Всего лишь поглаживание, чтобы предупредить агрессивный выпад.

Полицейский помолчал, взвешивая «за» и «против». Он достал блокнот и пососал свой карандаш. Затем призвал кондуктора трамвая в свидетели.

— Мозговитый и достойный восхищения шаг, — одобрительно сказал Псмит. — Этот закаленный честный человек, чуждый словесным хитросплетениям, изложит нам попросту, что произошло. После чего, полагаю, сей трамвай, — как ни мало мне известно о повадках трамваев — должен будет отбыть сегодня куда-то там. Я бы порекомендовал нам всем разделиться и разойтись.

Он вынул из кармана две полукроны и принялся задумчиво ими позвякивать. В ледяной манере констебля наметилась легкая трещинка. Обращенные на Псмита глаза чуть смягчились.

И кондуктор также не остался совсем уж равнодушным к указанному позвякиванию.

Кондуктор на характерном наречии показал, что уже собирался вернуться в трамвай, он и так уж затянул время, и тут увидел этих двух джентльменов, длинного со стеклышком в глазу (Псмит поклонился) и этого вот, наддающих к нему по дороге, и остальных парней, наддающих за ними. Он добавил, что эти два джентльмена, чуть добрались до трамвая, хотели в него сесть, и тут парни взялись за них. А затем, завершил он, ну, была драчка, вот как это было.

— Ясное и превосходное изложение, — сказал Псмит. — Именно так оно и было. Товарищ Джексон, полагаю, мы покинем суд без единого пятнышка на нашей репутации. Победа за нами. Э… констебль, мы доставили вам столько хлопот. Так может быть?

— Спасибо, сэр. — Послышалось музыкальное звяканье. — А теперь валите отседова все вы. Хватит совать носы, куда не след. Валите отседова. Кондуктор, отправляй трамвай.

Псмит и Майк заняли сиденья на крыше. Когда кондуктор подошел к ним, Псмит дал ему полкроны и осведомился о здоровье его супруги и деток. Кондуктор выразил благодарность Богу, что он холостяк, прокомпостировал их билеты и удалился.

— Сюжет для исторического полотна, — сказал Псмит. — Раненые покидают поле боя после битвы на Клапамском Выгоне. Как ваши раны, товарищ Джексон?

— Спина болит, как черт знает что, — сказал Майк. — И ухо горит, где этот типчик мне вмазал. А с тобой что-нибудь не так?

— Физически, — ответил Псмит, — нет. Духовно очень и очень. Вы осознаете, товарищ Джексон, что произошло? Я еду в трамвае. Я, Псмит, уплатил пенни за трамвайный билет. Что если об этом проведают в клубах? Говорю вам, товарищ Джексон, подобного кризиса на протяжении моей карьеры еще не бывало.

— Но ты можешь слезть с него в любую минуту, знаешь ли, — сообщил Майк.

— Он думает обо всем, — сказал Псмит с восхищением. — Ты безошибочно ткнул пальцем в требуемое место. Давай-ка сойдем. Я замечаю в отдалении такси. На мой взгляд, что-то подобное нам и требуется. Пошли для переговоров с шофером.

Такси доставило их назад на квартиру за немалую плату, и Псмит попросил Майка заварить чай — последовательность действий, которая интересовала его исключительно как зрителя. У него имелись четкие взгляды на заваривание чая, и он любил развивать их из глубины кресла или с дивана, но сам никогда палец о палец не ударял. Майк, чья спина тупо ныла от полученного удара, а все тело испытывало разные степени боли, вскипятил воду, достал молоко и, наконец, сотворил требуемое.

Псмит задумчиво прихлебывал чай.

— Сколь приятен, — сказал он, — отдых после схватки. Мы не оценили бы эту скромную чашку чая, если бы в течение дня наши чувства оставались не взбудораженными. Сейчас мы можем раскинуться на покое, подобно воинам после сечи, пока не настанет время вновь отправиться к товарищу Уоллеру.

Майк уставился на него.

— Что-о! Неужто ты собираешься снова тащиться в Клапам?

— К несчастью, товарищ Уоллер ждет нас на ужин.

— Чушь какая! Мы не можем опять туда ехать.

— Ноблес оближ. Клич облетел Уоллеровскую обитель: «Джексон и Псмит грядут на ужин», и мы не можем их разочаровать. Уже заколото откормленное бланманже, и стол поскрипывает под остатками дневной говядины. Мы должны быть там. Кроме того, разве ты не хочешь посмотреть, в каком состоянии бедняга? Не исключено, что мы застанем его в процессе испускания последнего вздоха. Полагаю, восторженная толпа его линчевала.

— Навряд ли, — ухмыльнулся Майк. — Они были слишком заняты нами. Ладно, я с тобой, если я тебе действительно нужен, но это чушь собачья.

Среди многого того, что оставалось Майку непонятным в Псмите, была его склонность приобщаться к атмосферам ему чуждым, что требовало от него некоторых усилий. Майк, подобно большинству своих ровесников, чувствовал себя хорошо и свободно только среди сверстников одного с ним сословия. Псмита же, напротив, они, казалось, ввергали в скуку, и он, вне всякого сомнения, предпочитал разговаривать с обитателями совсем иного мира. Майк не был снобом. Просто он не умел чувствовать себя непринужденно с людьми других сословий. Он не знал, о чем с ними разговаривать, если только они не были профессиональными крикетистами. Вот с этими он никогда не терялся.

А Псмит был не таким. Он умел поладить с кем угодно. Казалось, он обладал даром проникать в их сознание и видеть то, другое и третье с их точки зрения.

Ну, а к мистеру Уоллеру Майк питал искреннюю симпатию и был готов, как мы только что видели, подвергнуться большому риску, защищая его.

Тем не менее, он всем сердцем и душой восставал против омерзительной идеи поужинать у него дома. Он понимал, что не будет знать, о чем говорить. Однако ему казалось, что Псмит предвкушает этот визит, как особое удовольствие.

Дом, в котором жил мистер Уоллер, занимал место в ряду полуотдельных вилл на северной стороне Выгона. Дверь им открыл сам гостеприимный хозяин. Он выглядел не только не избитым и испускающим последние вздохи, но, наоборот, особенно подтянутым. Он только что вернулся из церкви и был еще в перчатках и цилиндре. Он пискнул от удивления, увидев, кто стоит на половичке перед дверью.

— Ах, Господи, Господи, — сказал он. — Это вы! Я все гадал, что с вами произошло. Боялся, что вы могли серьезно пострадать. Боялся, что эти негодяи вас покалечили. Когда я последний раз вас видел, вас…

— Нещадно преследовали, — перебил Псмит с исполненной достоинства меланхолией. — Не будем облекать этот факт в приятные слова. Нас нещадно преследовали. Мы давали деру от разъяренной черни, следовавшей за нами по пятам. Прискорбное положение для шропширского Псмита, но, в конце-то концов, удирать приходилось и Наполеону.

— Так что произошло? Мне не было видно, знаю только, что внезапно люди словно бы перестали меня слушать и столпились вокруг вас и Джексона. А затем я увидел, что Джексон дерется с каким-то молодым человеком.

— Товарищ Джексон, думается мне, много наслышавшись о том, что все люди равны, жаждал проверить эту теорию на практике и узнать, действительно ли товарищ Билл столь же хорош, как он. Эксперимент прервался преждевременно, но лично я склонен сказать, что в этом сопоставлении товарищ Джексон был чуточку получше.

Мистер Уоллер с интересом поглядел на Майка, который переминался с ноги на ногу и чувствовал себя крайне неловко. Он надеялся, что Псмит не упомянет причину, почему он схватился с Биллом. Он тревожился, что благодарность мистера Уоллера хлынет через край, а ему претила роль доблестного молодого героя. Бывают моменты, когда ты чувствуешь, что она тебе не по плечу.

К счастью, прежде чем мистер Уоллер успел задать дальнейшие вопросы, зазвенел колокольчик, призывающий к ужину, и они направились в столовую.

Воскресный ужин, если только не устраиваемый на широкую и неофициальную ногу, пожалуй, самая гнетущая трапеза из существующих. Знобящая неуютность куска говядины, ледяная суровость тарталетки с джемом. Скорбная дрожь бланманже.

Противовесом воздействию этих яств служат спиртные напитки, а также веселая застольная беседа. К несчастью, ни то, ни другое не скрашивало стол мистера Уоллера. Взгляды кассира на трезвенность не ограничивались трибуной, а распространялись и на его дом. И общество за столом не внушало веселья и бодрости. Помимо Псмита, Майка и их гостеприимного хозяина за столом присутствовали еще четверо — товарищ Преббл, оратор, молодой человек по фамилии Ричардс, племянница мистера Уоллера, откликавшаяся на имя Ада и Эдвард.

Эдвард был сын мистера Уоллера десяти лет, носил итонский костюмчик и обладал тем особо омерзительным выражением лица, которое курносые носы иногда придают детям.

Самый посторонний наблюдатель не преминул бы заметить, что мистер Уоллер души в сыне не чает и гордится им. Кассир вдовел, и после пятиминутного знакомства с Эдвардом Майк решительным образом почувствовал, что миссис Уоллер можно почитать счастливицей. Эдвард сидел рядом с Майком и явно принял решение разговаривать исключительно с ним. Псмит на противоположном конце стола отечески сиял на эту пару сквозь монокль.

С маленькими девочками Майк ладил неплохо. Он предпочитал их на некотором расстоянии от себя, но, загнанный в угол, был способен продержаться очень недурно.

Маленькие мальчики однако преисполняли его леденящим ужасом. Он считал, что мальчика не следует выставлять на публичное обозрение, пока он не достигнет возраста достаточного, чтобы в том или ином виде спорта бороться за честь своей школы.

Эдвард принадлежал к богато информированным маленьким мальчикам.

Первый залп по Майку он дал с первым же глотком.

— Вы знаете, что в первую очередь экспортируют из Марселя?

— Э? — сказал Майк.

— Да. Вы знаете, как называется столица Мадагаскара?

Майк, такой же густо красный, как говядина, которую он атаковал, ответил, что не знает.

— А я знаю.

— О? — сказал Майк.

— Кто был первым царем…

— Ты не должен надоедать мистеру Джексону, Тэдди, — сказал мистер Уоллер с нотой гордости в голосе, говорившей: «Уж поверьте, немного найдется мальчиков его возраста, которые способны вот так вам надоедать».

— Нет-нет, ему это нравится, — совершенно излишне сказал Псмит. — Ему это нравится. Я всегда держусь мнения, что из болтовни за обеденным столом можно почерпнуть очень много. Я не малым обязан моей способности улавливать…

— Спорим, ты-то не знаешь столицы Мадагаскара, — грубо перебил его Майк.

— А я знаю, — сказал Эдвард. — Я могу перечислить вам царей Израиля, — добавил он, оборачиваясь к Майку. Пределы познаний Псмита его, казалось, не интересовали. Эрудиция же Майка его, словно, завораживала.

Майк в угрюмом молчании положил себе свеклы.

Рот у него был битком набит, и тут товарищ Преббл задал ему вопрос. Товарищ Преббл, как указывалось ранее, был отличным малым, но без нёба во рту.

— Прошу прощения? — сказал Майк.

Товарищ Преббл повторил свое высказывание.

Майк беспомощно посмотрел на Псмита, но глаза Псмита были устремлены в тарелку.

Майк почувствовал, что должен рискнуть на какой-то ответ.

— Нет, — сказал он категорично.

Товарищ Преббл, казалось, несколько растерялся. Наступила неловкая пауза. Затем мистер Уоллер, для которого манера разговора его собрата социалиста тайны не составляла, выступил толмачом:

— Горчицу, Преббл? Да-да, не передадите ли вы горчицу Пребблу, мистер Джексон?

— Ох, извините, — охнул Майк и, потянувшись, опрокинул кувшинчик с водой в тарталетку с джемом. Он вскочил на ноги, бормоча извинения, и сквозь заклубившийся перед его глазами черный туман донесся бесстрастный голос мастера Эдварда Уоллера, напомнивший ему, что горчицу в Перу впервые доставил Кортес.

Его гостеприимный хозяин был сама вежливость и тактичность. Он добродушно отмахнулся от произошедшего. Но жизнь уже никогда не может стать прежней, после того, как вы опрокинете кувшинчик с водой в тарталетку с джемом на столе относительно чужого человека. Нервы Майка сдали. Он продолжал есть, но был безнадежно сломлен.

На другом конце стола постепенно стало ясно, что все идет не совсем так, как следовало бы. В атмосфере ощущалась своего рода унылость. Юный мистер Ричардс смахивал на чучело рыбы, а лицо племянницы мистера Уоллера было холодным и напряженным.

— Ну, послушай, послушай, Ада, — сказал мистер Уоллер бодро, — что случилось? Ты ничего не ешь. Что такого тебе наговорил Джордж? — добавил он шутливо.

— Благодарю вас, дядя Роберт, — ответила Ада чинно. — Ничего не случилось. Мистер Ричардс не может сказать ничего такого, что меня расстроило бы.

— Мистер Ричардс! — изумленно повторил мистер Уоллер. Откуда ему было знать, что на обратном пути из церкви мир преобразился, Джордж стал мистером Ричардсом, и все было кончено?

— Уверяю тебя, Ада, — начал этот злополучный молодой человек. Ада повернула к нему каменное плечо.

— Ну-ну, — сказал мистер Уоллер, встревожившись. — Что это значит? Что это значит?

Его племянница залилась слезами и покинула комнату.

Если гостя что-либо способно смутить сильнее семейной ссоры, нам об этом слышать еще не доводилось. Майк, пунцовый до кончиков ушей, сосредоточился на своей тарелке. Товарищ Преббл не поскупился на высказывания, которые, вероятно, внесли бы большую ясность в ситуацию, если бы их можно было понять. Мистер Уоллер изумленно смотрел на Ричардса. Мистер Ричардс, розовый, но упрямый, расслабил тугой воротничок и ничего не сказал. Псмит, наклонившись вперед, осведомился у мастера Эдварда Уоллера о его мнении касательно билля о лицензиях.

— Мы немножко поспорили, — наконец, сказал мистер Ричардс, — когда шли из церкви, по вопросу о праве голоса для женщин.

— Роковая тема! — прожурчал Псмит.

— В Австралии… — начал мастер Эдвард Уоллер.

— Ну, я, пожалуй… да, пожалуй, я начал шутить, — продолжал Ричардс.

Псмит сочувственно пощелкал языком.

— В Австралии… — сказал Эдвард.

— Ну, я продолжал болтать, смеяться и шутить, как вдруг она на меня набросилась. Откуда мне было знать, что она всем сердцем и душой предана этому движению? Вы ведь меня не предупредили, — добавил он с горьким упреком по адресу гостеприимного хозяина.

— В Австралии… — сказал Эдвард.

— Я пойду и попробую помириться с ней. Откуда мне было знать?

Мистер Ричардс оттолкнул стул и выскочил из комнаты.

— Ну, ийя, юсь, ойле… — вынес вердикт товарищ Преббл, но был перебит.

— Как это тяжело! — сказал мистер Уоллер. — Мне так жаль, что случилось подобное. Ада такая впечатлительная нервная девушка, она…

— В Австралии, — сказал Эдвард ровным тоном, — женщины уже получили право голосовать. А вы это знали? — сказал он Майку.

Майк не ответил. Глаза его были прикованы к тарелке. По его лбу поползла капелька пота. Если проанализировать его ощущения в этот момент, лучше всего их суммировали бы слова апостола Павла: «Смерть, где твое жало?»

— Женщины, — накладывая себе торта сказал Псмит с видом специалиста, севшего на своего конька, — не стоит забывать, подобны… подобны… э… ну, именно так. От этого вывода спокойно обратимся на минуту к Правам Собственности, в связи с каковыми товарищ Преббл и вы сами нынче днем нашли высказать так много интересного. Быть может, вы, — он поклонился в сторону товарища Преббла, — продолжите ради товарища Джексона, неофита в Великом Деле, но энтузиаста — ваше столь ясное…

Товарищ Преббл просиял и приступил. До Майка начало доходить, что до этого момента он понятия не имел, что такое скука. В его жизни выпадали минуты менее интересные, чем другие, но ничего похожего на эту агонию. Речь товарища Преббла бурно лилась, будто вода через гребень плотины. Порой можно было распознать слово-другое, но случалось это столь редко, что ничему не помогало. Иногда мистер Уоллер вставлял комментарий, но не часто. По его мнению товарищ Преббл был великим умом и добавлять что-либо к его мнению было бы сходно с раскрашиванием лилии и золочением золота высшей пробы. Сам Майк ничего не говорил. Псмит и Эдвард также молчали. Первый сидел, будто в трансе, думая свои думы, а Эдвард, проведя разведку на серванте, обнаружил богатую залежь бисквитов, и ему было не до ораторства.

Минут двадцать спустя, когда агония Майка успела перейти в тупое безразличие, мистер Уоллер предложил перейти в гостиную, где Ада, сказал он, сыграет несколько духовных гимнов.

Перспектива эта не заворожила Майка, но любая перемена, решил он, может быть только к лучшему. Он так долго пристально созерцал руины бланманже, что оно почти его загипнотизировало. Кроме того, перемена места сразу же обернулась благом, устранив курносого Эдварда, которого отправили в кровать. Последние его слова обрели форму обращенного к Майку вопроса на тему гипотенузы и квадрата таковой.

— Поразительно умный мальчик, — сказал Псмит. — Вы должны разрешить ему как-нибудь посетить нашу квартиру и выпить чаю. Меня может не оказаться дома, у меня много обязанностей на стороне, но товарищ Джексон безусловно будет там и обрадуется случаю поболтать с ним.

По пути наверх Майк сделал попытку отвести Псмита в сторону и указать на разумность уйти как можно раньше, но Псмит упорно беседовал с их гостеприимным хозяином. Майк был покинут на товарища Преббла, который в своей лекции за столом, по-видимому, только-только коснулся животрепещущей темы.

Предсказывая духовные гимны в гостиной, мистер Уоллер был излишне оптимистичен (или пессимистичен). Когда они вошли туда, Ады там не оказалось. Видимо, она отправилась прямо спать. Юный мистер Ричардс сидел на диване, мрачно перелистывая страницы фотографического альбома, содержавшего портреты мастера Эдварда Уоллера в геометрически прогрессирующих степенях омерзительности — тут в платьице, смахивая на химеру, там в матросском костюмчике, смахивая вообще ни на что земное. Изучение этих фотографий явно усугубляло мрачность мистера Ричардса, но он упорно его продолжал.

Товарищ Преббл загнал упирающегося Майка в угол и удерживал его там сверкающим взглядом наподобие Старого Морехода из одноименной поэмы Кольриджа. Псмит и мистер Уоллер в противоположном углу почти касались лбами, склонившись над чем-то. Майк полностью оставил всякую надежду, что Псмит его выручит, и пытался держаться наплаву с помощью мысли, что вечно так продолжаться не может.

Казалось, протекли часы, а затем он, наконец-то услышал, что Псмит прощается с их гостеприимным хозяином.

Он взвился на ноги. Товарищ Преббл был как раз на середине фразы, но сейчас было не время для изысканной учтивости. Майк чувствовал, что должен убраться отсюда и незамедлительно.

— Боюсь, — говорил Псмит, — что мы вынуждены уйти. Мы провели чудесный вечер. Вы непременно должны как-нибудь заглянуть к нам и привести товарища Преббла. Меня может не быть дома, но товарищ Джексон будет обязательно и с величайшим восторгом послушает дальнейшие рассуждения товарища Преббла на тему, которой он владеет столь мастерски.

Насколько можно было понять, товарищ Преббл сказал, что не преминет прийти. Мистер Уоллер просиял. Мистер Ричардс, все еще погруженный в мрачность, пожал им руки в молчании.

На дороге, когда входная дверь захлопнулась за ними, Майк излил душу:

— Послушай, Псмит, — заявил он категорически, — если, как твоему доверенному секретарю и советнику, мне и дальше предстоит вляпываться в такие заварушки, так будь добр, прими мою отставку.

— Оргия была не в твоем вкусе? — сочувственно осведомился Псмит.

Майк испустил смешок. Один из этих коротких, глухих и горьких смешков.

— Право, товарищ Джексон, — сказал Псмит, — я не понимаю ваше настроение. Вас роскошно угостили. Вы поразвлеклись с посудой — один ваш фокус перекувыркивания кувшинчика с водой чего стоит! — и вы имели привилегию послушать рассуждения знатока своей темы. Чего еще вы хотите?

— Какого черта ты оседлал меня этим Пребблом?

— Оседлал вас! Так вы же искали его общества. Мне прямо-таки пришлось оттащить вас от него. Когда я встал, прощаясь, вы внимали ему, выпучив глаза. Никогда еще я не видел подобного восторженного увлечения. И вы хотите сказать мне, товарищ Джексон, будто ваш вид был обманчив, будто вы не были увлечены? Ну-ну. Как превратно судим мы о наших ближних.

— По-моему, ты мог бы подойти и помочь с Пребблом. Это было немножко множко.

— Я был поглощен товарищем Уоллером. Мы беседовали о насущнейших предметах. Однако ночь еще молода. Мы окликнем это такси, возьмем курс на вест, отыщем кафе и подбодримся, слегка перекусив.

Войдя в кафе, витрина которого выглядела своего рода музеем немецких колбасных изделий, они вступили во владение свободным столиком и заказали кофе. Вскоре яркий антураж вернул Майку спокойствие духа. И постепенно бланманже, Эдвард и товарищ Преббл изгладились из его памяти. Псмит тем временем хранил непривычное молчание, с головой уйдя в толстый квадратный альбом того типа, в который вклеивают вырезки из газет. Пока Псмит изучал содержимое, странная улыбка озарила его лицо. Видимо, его размышления были приятными.

— Э-эй! — сказал Майк. — Что это у тебя? И откуда?

— Товарищ Уоллер весьма любезно одолжил мне этот том. Показал его мне после ужина, зная, сколь горяча моя привязанность к Великому Делу. Если бы вы не были столь увлечены беседой с товарищем Пребблом, я пригласил бы вас присоединиться к нам. Однако теперь вы можете восполнить это упущение.

— Но что тут? — спросил Майк.

— Протоколы заседаний парламента Тулс-Хилла, — внушительно объяснил Псмит. — Точные записи всего, что говорили их участники. Все вотумы доверия, которые они выносили правительству, а также все претензии, которые время от времени они на него обрушивали.

— Но, черт дери, что это еще за Парламент Тулс-Хилла?

— Он, увы, — сказал Псмит торжественно скорбным голосом, — более не существует. При жизни он был прекрасен, но теперь вылетел за пределы поля. Отошел в мир иной. Мы, товарищ Джексон, имеем дело не с живым полнокровным настоящим, но с далеким заржавелым прошлым. И тем не менее в какой-то мере в нем наблюдается частица живого полнокровного настоящего.

— Не понимаю, что ты несешь, — сказал Майк. — Но все равно, дай взглянуть.

Псмит протянул ему альбом, откинулся на стуле, прихлебывая кофе и наблюдая. Вначале лицо Майка выражало только скуку, но внезапно она сменилась интересом.

— Ага! — сказал Псмит.

— Бикерсдайк? Какое-нибудь отношение к нашему Бикерсдайку?

— Никто иной, как наш добрый друг самолично.

Майк листал страницы, прочитывая строчку-другую на каждой.

— Э-эй! — сказал он, посмеиваясь. — Немножечко распоясался, верно?

— И очень, — признал Псмит. — Огненная страстная натура, наш товарищ Бикерсдайк.

— Так он же здесь просто проклинает правительство. Честит на все корки.

Псмит кивнул.

— Да, я тоже заметил этот факт.

— Но зачем они это вытворяли?

— Согласно тому, что мне удалось извлечь из товарища Уоллера, — сказал Псмит, — примерно двадцать лет назад, когда он и товарищ Бикерсдайк рука об руку трудились клерками в Новом Азиатском банке, оба они состояли членами парламента Тулс-Хилла, этого влиятельнейшего института. В те времена товарищ Бикерсдайк был таким же забубенным социалистом, как товарищ Уоллер ныне. Только, видимо, когда он начал продвигаться все выше, его взгляды касательно грешности цепляния за приличную сумму дублонов претерпели изменение. Тут-то, как видишь, смутное и заржавелое прошлое начинает примешиваться к живому полнокровному настоящему. Если бы какой-нибудь бестактный типчик взял бы да и придал гласности эти очень талантливые речи товарища Бикерсдайка, как столпа Парламента Тулс-Хилла, наш высокочтимый шеф сел бы в лужу, если мне дозволено прибегнуть к такому выражению, касательно шансов стать кандидатом юнионистов от Кеннингфорда. Вы следите за ходом моих мыслей, Ватсон? Сдается мне, что беспечные кеннингфордские избиратели, судя по их, подмеченному мной довольно острому чувству юмора, вцепятся в них, так сказать, руками и ногами. Товарищу Бикерсдайку было бы крайне, крайне неприятно, если бы эти речи стали известны.

— Ты же не собираешься?..

— Я не допущу никакой опрометчивости. Я просто помещу этот великолепный том среди моих книг, которые особенно ценю. Добавлю его к моей серии «Книги, которые мне помогли». Думается, в случае необходимости, иметь этот том под рукой будет очень и очень полезно. А теперь, — закончил он, — поскольку час приближается к позднему, быть может, нам лучше отбыть домой.

Жизнь в банке наиболее приятна зимой. Когда мир снаружи темен, сыр и холоден, свет и теплота внутри очень утешительны. Внутренность банка обладает приятной солидностью. Лампы под зелеными абажурами выглядят уютно. И, поскольку мир снаружи столь мало привлекателен, труженик, взгромоздившийся на табурет, чувствует, что положение его не так уж плохо. Вот когда дни длинны, а солнце нагревает асфальт, и все убеждает труженика, как сейчас чудесно на природе, в нем пробуждается неусидчивость.

Майк, если не считать двух первых недель его карьеры в Новом Азиатском банке, не подвергался испытанию солнечным светом. Теперь, когда погода была холодной и унылой, он чувствовал себя почти вполне довольным. Теперь, когда он постиг тонкости своей работы, время проходило очень быстро, а часы по окончании рабочего дня и вовсе его радовали.

Его жизнь обрела приятную упорядоченность. Утром он приходил точно вовремя, чтобы расписаться в регистрационной книге до того, как ее заберут в кабинет бухгалтера. То есть в десять часов. С десяти до одиннадцати он блуждал. В его отделе в это время ничего не происходило, а мистер Уоллер словно считал само собой разумеющимся, что он прогуляется в Почтовый Отдел и поговорит с Псмитом, которому обычно требовалось излить очередное скорбное негодование, возбужденное кольценосным Бристоу. С одиннадцати до половины первого он немножко работал. Обеденный перерыв, если только у мистера Уоллера не случалось припадка добросовестности, можно было растянуть с половины первого до двух. Побольше работы с двух до половины четвертого. С половины четвертого до половины пятого чай с романом в чайной комнате. А затем с половины пятого до пяти либо еще немножко работы, либо новые блуждания в зависимости от того, нашлась ли какая-нибудь работа или нет. Отнюдь не самый тяжкий способ провести день на исходе января.

К тому же Новый Азиатский банк вне всяких сомнений был прелюбопытнейшим мирком. Странно дилетантская природа этого заведения придавала ему некий оттенок легкомыслия. Он не принадлежал к тем лондонским банкам, чьи лондонские конторы — это их главные конторы, где властвует неумолимое ДЕЛО, и человек становится всего лишь машиной для выполнения такого-то количества рутинных операций. Служащие Нового Азиатского банка, имея на руках массу свободного времени, могли сохранять индивидуальность. Им хватало досуга, чтобы думать о других вещах, кроме своей работы. Более того, досуга у них было столько, что остается только удивляться, почему они вообще вспоминали о своей работе.

Этот банк заполняли оригиналы. Например, Вест, которого попросили покинуть Хейлибери, его престижную школу, из-за привычки заимствовать лошадей и присоединяться к погоне за лисицами в окрестностях школы, запретных для ее учеников, что, в свою очередь, приводило к пренебрежению правилами касательно вечерней молитвы и использованию окон вместо дверей. Он был щуплым высохшим юнцом с черными волосами, плотно припомаженными к голове. Служебные обязанности он исполнял в костюме, приводившим на память карикатурных фанатиков лисьей травли.

А еще Хайнетт, который пополнял скудное жалование, выделяемое ему банком, распевая комические куплеты в захудалых мюзик-холлах. Он поделился с Майком своим намерением уйти из банка, едва он станет знаменитостью и возьмется за куплеты серьезно. Он сообщил Майку, что неделю назад покорил публику в Бедфорде, и в доказательство предъявил вырезку из «Эры», излагавшую мнение автора, что «другими более или менее приемлемыми номерами были Прыгающие Зуавы, Собаки Стейнгрубера и Артур Хайнетт». Майк пожелал ему удачи.

А еще Реймонд, который прилежал журналистике, и вел «Откровенные беседы с домохозяйками» в «Пустячках» под псевдонимом «Леди Гусси»; Регг, веривший, что Земля плоская и по воскресеньям выступавший на эту тему перед собраниями в Гайд-парке, и еще много других, с кем было интересно поболтать утром, когда работы было мало и требовалось чем-то заполнить время.

Постепенно Майк обнаружил, что проникается к Новому Азиатскому банку самыми теплыми чувствами.

Как-то утром в начале февраля он заметил странную перемену в мистере Уоллере. Глава Кассового Отдела, как правило, приходил в мягко бодром настроении и был склонен (чрезмерно, думал Майк, хотя всегда слушал с вежливым интересом) подробно повествовать о последних высказываниях и деяниях своего курносого сына Эдварда. Ни единый поступок этого феномена от Майка не скрывался. Он узнавал то, как Эдвард получил в школе приз за Общую Осведомленность (чему Майк мог поверить без труда), то, как он поймал мистера Ричардса, теперь благополучно помирившегося с Адой, на шараде, и как он напридумывал забавные каламбуры, используя фамилию нового младшего священника во время первого воскресного визита к ним этого духовного лица.

Однако в этот день кассир был молчалив и рассеян. На «доброе утро» Майка он ответил машинально и, сев за свой стол, устремил невидящий взгляд через зал. Лицо его выглядело странно серым и утомленным.

Майк ничего не понимал. Спросить, не случилось ли что-нибудь он не решался. Почему-то лицо мистера Уоллера пробудило в нем застенчивость и неловкость. Все, что дышало печалью, всегда мучительно смущало Майка и лишало его дара речи. По натуре отзывчивый, он в минуты разных кризисов множество раз внутренне восставал против демона немой неловкости, который овладевал им и мешал выразить свое сочувствие словами. Он всегда завидовал умению утешать, с каким герой на театральных подмостках приходил на помощь страдальцу. И прикидывал, приобретет ли он когда-нибудь этот дар изливать прозрачный поток успокаивающих слов, когда они требуются. Пока же он, скрепя сердце, ограничивался насупленностью и почти оскорбительным бурчанием.

Его осенила счастливая мысль посоветоваться с Псмитом. Как раз был час его блужданий, а потому он направился в Почтовый Отдел, где застал Старого Итонца за неодобрительным созерцанием нового атласного галстука, который Бристоу впервые надел в это утро.

— Послушай, Смит, — сказал он, — мне надо с тобой поговорить.

Псмит встал. Майк направился в тихий уголок Отдела Телеграмм.

— Не скрою, товарищ Джексон, — сказал Псмит, — я на грани. Борьба начинает брать надо мной верх. После гнетущих усилий, после дней и дней непосильного труда, мне вчера удалось принудить типчика Бристоу расстаться с этим его радужным жилетом. Нынче я вхожу в здание блаженный и бодрый, хотя, конечно, измученный долгой борьбой, но, устремив взор болящих глаз на новую, лучшую эру, и вижу перед собой товарища Бристоу в атласном галстуке. Это тяжело, товарищ Джексон, не скрою, это тяжело.

— Послушай, Псмит, — сказал Майк, — я хочу, чтобы ты зашел в Кассовый и выяснил, что случилось со стариком Уоллером. Он почему-то совсем скис. Сидит там, будто сыт по самое горло. Надеюсь, ничего не случилось. Он неплохой старикан. Ни в какие ворота не лезет, если случилось что-то скверное.

Псмит проявил мягкий интерес.

— Значит, угнетен не только я, — задумчиво прожурчал он. — Я почти забыл про это. Беды товарища Уоллера в сравнении с моими могут быть лишь тривиальными, но, пожалуй, мне следует установить, в чем они заключаются. Я забреду навести справки.

— Вот и хорошо, — сказал Майк. — Я подожду тут.

Псмит удалился и вернулся десять минут спустя, выглядя более серьезным, чем перед тем.

— Его ребенок заболел, бедолага, — коротко сказал он. — И очень серьезно, насколько я понял. Пневмония. Уоллер сидел с ним всю ночь. Ему вообще не надо было приходить сюда сегодня. Он в полном тумане и половину времени не понимает, что делает. Совсем вымотан. Вот что: тебе лучше вернуться и взять на себя столько работы, сколько сможешь. На твоем месте я бы не втягивал его в разговор. Ну, давай.

Майк вернулся на свое место. Мистер Уоллер по-прежнему сидел, устремив невидящий взгляд через зал. Выглядел он очень плохо. Он казался совершенно сокрушенным, будто все силы и сама жизнь угасли в нем. Подошел клиент кассировать чек. Мистер Уоллер подтолкнул ему деньги под решеткой с видом человека, чьи мысли далеки отсюда. Майк догадывался, что он чувствует и что думает. Тот факт, что курносый Эдвард был без исключения самым отвратительным мальчиком из всех, кого ему доводилось встречать в мире, где отвратительные мальчики кишмя кишат, не мешал ему понять душевное состояние кассира. Участливость была одним из свойств характера Майка. Он обладал даром интуитивного понимания, когда речь шла о тех, кто был ему дорог. Именно это притягивало к нему людей, достаточно умных, чтобы увидеть, что скрывается за его подчас неприступной манерой держаться, и понять, что отрывистость его слов в первую очередь была признаком застенчивости. Вопреки своей неприязни к Эдварду, он мог поставить себя на место мистера Уоллера и воспринять случившееся с его точки зрения.

Указание Псмита не втягивать кассира в разговор было излишним. Майк, как обычно, при виде страданий впал в немоту. Он сел к конторке и занялся теми каплями работы, которые ему перепадали.

Мистер Уоллер продолжал рассеянно молчать. Многолетняя привычка обеспечивала его действиям машинальность. Вряд ли кто-либо из клиентов, подходивших обналичивать чеки, заметил какую-либо странность в человеке, выдававшем им деньги. В конце-то концов, почти все люди воспринимают кассира банка как своего рода автомат. Вкладываешь в щелку свой чек, и появляются твои деньги. И тебя не касается, обошлась ли жизнь с автоматом в этот день хорошо или дурно.

Часы тянулись еле-еле, пока не пробило пять, и кассир, надев пальто и шляпу, вышел через вращающиеся двери. Он не шел, а брел. Очевидно, он был непомерно измучен.

Майк захлопнул свой гроссбух со свирепым треском и пошел искать Псмита. Он был рад, что день завершился.

Ждешь одного, а случается другое. На следующее утро Майк явился в контору, готовый к повторению предыдущего дня. И был поражен, когда оказалось, что кассир не просто бодр и весел, но чрезвычайно бодр и чрезвычайно весел. Выяснилось, что вчера после полудня Эдварду значительно полегчало. А когда его отец вернулся домой, всякая опасность уже миновала. Он чувствовал себя все лучше и огорошил ухаживавшую за ним Аду каверзным вопросом о Тридцатилетней войне всего за несколько минут до того, как его отец поспешил на свой поезд. Счастье переполняло кассира, как и благоволение ко всему своему биологическому виду. Он приветствовал клиентов радостными высказываниями о погоде и остроумными резюме о текущих событиях. Первые были пронизаны оптимизмом, вторые исполнены мягкого духа терпимости. Его отношение к последним действиям правительства Его Величества было отношением человека, который чувствует, что в конечном счете что-то хорошее, вероятно, нашлось бы даже в самых отвратных наших ближних, если бы только удалось отыскать это.

Тучи над Кассовым Отделом рассеялись абсолютно. Ничего кроме сплошных радости, радужности и песен.

— Настроение товарища Уоллера, — сказал Псмит, услышав о перемене, — утешительно. Теперь я могу подумать о собственных бедах. Товарищ Бристоу впорхнул нынче в контору, щеголяя сапогами из лакированной кожи с белым лайковым верхом, если я не ошибся, употребив сей технический термин. Добавь к этому, что он по-прежнему носит атласный галстук, жилет и кольцо, и ты поймешь, почему я нынче утром категорически решил оставить надежды на его реформирование. Отныне мои услуги, чего бы они ни стоили, находятся в распоряжении только товарища Бикерсдайка. С этого момента и далее мое время принадлежит ему. Он сполна получит воспитательную ценность моего безраздельного внимания. На товарища Бристоу я машу рукой. Прямо к угловому флагу, ты понимаешь, — добавил он, так как из своего логова появился мистер Росситер, — затем в центр, и Сэнди Тернбулл забил красивейший гол. Я как раз рассказывал Джексону про матч с «Блэкбернскими Роверами», — пояснил он мистеру Росситеру.

— Именно, именно. Но займитесь работой, Смит. Мы немножко поотстали. Думаю, лучше, пожалуй, прямо сейчас ее не бросать.

— Немедленно вгрызусь, — сердечно сказал Псмит.

Майк вернулся в свой отдел.

День прошел быстро. Мистер Уоллер в промежутках между работой много говорил, главным образом, об Эдварде, его занятиях, его высказываниях и о его надеждах на будущее. Мистера Уоллера, казалось, тревожило только одно: какое наивыгоднейшее применение найти почти сверхчеловеческим талантам его сына. Большинство целей, к достижению которых стремится обычный человек, казались ему слишком заурядными для этого феномена.

К концу дня Эдвард уже лез у Майка из ушей. Он больше не мог слышать это имя.

Мы не претендуем на авторство утверждения, что ждешь одного, а случается другое. И повторяем его здесь только потому, что это глубокая истина. Эпизод с пневмонией Эдварда завершился благополучно, или вернее, обещал завершиться благополучно, поскольку больной, хотя и был вне опасности, постели еще не покидал, и Майк предвкушал череду дней, омрачаемых лишь мелкими житейскими неприятностями. А к ним он был готов. Но вот чего он не предвидел, так это страшной катастрофы.

В начале дня ни малейших признаков ее не замечалось. Небо было голубым без каких-либо намеков на надвигающуюся грозу. Мистер Уоллер, все еще чирикавший о здоровье Эдварда, говорил только хорошее. Майк отправился в свою утреннюю прогулку по конторе, чувствуя, что жизнь наладилась и твердо намерена идти без сучков и задоринок.

Когда менее чем через полчаса он вернулся, буря уже разразилась.

В отделе никого не было, но минуту спустя он увидел, как мистер Уоллер выходит из кабинета управляющего и идет по проходу.

Первый намек на что-то неладное выдала его походка. Это была та же бессильная сокрушенная походка, которую Майк наблюдал, пока здоровье Эдварда висело на волоске.

Уоллер подошел ближе, и Майк увидел, что лицо кассира смертельно бледно.

Мистер Уоллер заметил его и ускорил шаги.

— Джексон, — сказал он.

Майк пошел к нему навстречу.

— Вы… помните… — говорил он медленно и с усилием, — вы помните чек позавчера на сто фунтов с подписью сэра Джона Моррисона?

— Да. Его обналичили под конец утра.

Майк прекрасно помнил этот чек из-за суммы. Единственный трехзначный чек на протяжении дня. Вручен он был как раз перед тем, как кассир отправился перекусить. Майк помнил человека, который обналичил чек — высокого, бородатого. Он обратил на него особое внимание из-за контраста между ним и кассиром. Клиент был таким бодрым и брызжущим энергией, кассир — таким подавленным и безмолвным.

— Что случилось? — спросил он.

— Чек был поддельный, — пробормотал мистер Уоллер, тяжело опускаясь на стул.

Майк не сразу осознал, что произошло. Он был ошеломлен. И понимал лишь, что произошло нечто куда более худшее, чем он мог бы вообразить.

— Поддельный?

— Поддельный. И подделанный очень неуклюже. Такое несчастье. В любой другой день я сразу бы заметил. Мне сейчас показали этот чек. Я поверить не мог, что принял его. И не помню, как это произошло. Я думал о другом. Я не помню чека, не помню ничего о нем. Но он обналичен.

Вновь Майк утратил способность говорить. Он просто не знал, что сказать. Неужто, думал он, у него не найдется слов, чтобы выразить свое сочувствие. Но все, что он сказал бы, прозвучало бы жутко напыщенно и холодно. Он сидел и молчал.

— Сэр Джон там, — продолжал кассир. — Он в бешенстве. И мистер Бикерсдайк тоже. Они оба в бешенстве. Меня уволят. Я потеряю свое место.

Говорил он не столько с Майком, сколько с самим собой. Было жутко смотреть, как он сидит такой понурый и сломленный.

— Я лишусь своего места. Мистер Бикерсдайк давно хотел от меня избавиться. Я ему никогда не нравился. Меня уволят. Что мне делать? Начать заново я не могу. Я ни на что не гожусь. Никто не возьмет старика вроде меня.

Его голос замер. Воцарилась тишина. Майк страдальчески смотрел в никуда.

Затем внезапно его осенила мысль. Атмосферное давление словно бы исчезло. Он увидел выход из положения. Довольно-таки кривой выход, но в эту минуту он возник перед ним четкий и широкий. Майк ощущал легкость и возбуждение, будто следил за интригой какой-то интересной пьесы в театре.

Он встал с улыбкой.

Кассир этого не заметил. Подошел клиент, и он машинально занялся им.

Майк направился к кабинету мистера Бикерсдайка и вошел.

Управляющий сидел в кресле за большим столом. Напротив него чуть боком расположился толстячок с очень красным лицом. Когда Майк вошел, мистер Бикерсдайк находился на половине фразы.

— Могу заверить вас, сэр Джон… — говорил он.

И повернул голову, когда дверь отворилась.

— Ну, мистер Джексон?

Майк чуть не расхохотался. Ситуация выглядела такой комичной.

— Мистер Уоллер сказал мне… — начал он.

— Я уже видел мистера Уоллера.

— Знаю, он рассказал мне про чек. Я пришел объяснить.

— Объяснить?

— Да. Он его не кассировал.

— Я вас не понимаю, мистер Джексон.

— У окошка, когда его принесли, был я. Это я его принял.

Псмит, как было у него в обычае по утрам, когда вихрь его коммерческих обязанностей несколько стихал, изящно прислонился к своей конторке, размышляя о том, о сем, и вдруг заметил, что перед ним стоит Бристоу.

С некоторой неохотой уделив внимание этому пятну на горизонте, он обнаружил, что приверженец радужных жилетов и атласных галстуков обращается к нему.

— Так я говорю, Смити, — сказал Бристоу с чем-то вроде благоговейного страха в голосе.

— Говорите, товарищ Бристоу, — сказал Псмит великодушно. — Наш слух преклонен к вам. Видимо, вы хотели бы облегчить свое сердце под этим одеянием цвета неаполитанского мороженого, кое, я с сожалением замечаю, вы все еще выставляете напоказ. Если томит вас нечто даже в десять раз менее мучительное, я вам сочувствую. Выкладывайте, товарищ Бристоу.

— Джексону здорово влетело от старика Бика.

— Влетело? О чем, собственно, вы говорите?

— Его на ковре под орех разделывают.

— Вы хотите сообщить, — сказал Псмит, — что между товарищами Джексоном и Бикерсдайком происходит легкое колебание воздуха, мимолетный ветерок.

Бристоу хохотнул.

— Ветерок! Чертов ураган будет поточнее. Я сейчас заходил в кабинет Бика с письмом на подпись, и можете мне поверить, шерсть так и летела клочьями по всей проклятущей комнатушке. Старик Бик ругался на чем свет стоит, а краснорожий коротышка в кресле надувал щеки.

— У нас у всех есть свои причуды, — сказал Псмит.

— Джексон особо не распространялся. Ему, черт дери, рта открыть не давали. Старик Бик орал без передышки.

— Я имел привилегию слышать, как товарищ Бикерсдайк говорит и в своей святая святых, и публично. Его речь, как вы указали, льется вольным потоком. Но что послужило причиной этой сумятицы?

— Я там не задержался. Был чертовски рад убраться оттуда. Старик Бик поглядел на меня так, будто сожрать хотел, вырвал письмо у меня из руки, подписал его и махнул на дверь, чтобы я убрался. Что я и сделал. И я еще не вышел, как он снова принялся за Джексона.

— Хотя я и аплодирую его энергичности, — сказал Псмит, — но, боюсь, мне придется взглянуть на это официально. Товарищ Джексон, в сущности своей — чувствительный цветок, хрупкий нервический, и я не допущу, чтобы его нервную систему терзали и выводили из строя таким вот образом, и снижали его ценность как доверенного секретаря и советника, пусть временного. Мне надлежит разобраться в этом. Я отправлюсь и взгляну, завершилась ли их оргия. Я выслушаю, что имеет сказать по этому делу товарищ Джексон. Я не стану действовать поспешно, товарищ Бристоу. Если будет доказано, что товарищ Бикерсдайк имел веские основания для подобной выходки, он не будет подвергнут осуждению. Возможно даже, я загляну к нему и скажу несколько слов похвалы. Но если, как я подозреваю, он незаслуженно оскорбил товарища Джексона, я буду вынужден строго ему выговорить.

К тому времени, когда Псмит добрался до Кассового Отдела, Майк уже покинул место боя и сидел за своей конторкой в некотором ошалении, пытаясь собраться с мыслями настолько, чтобы точно оценить, в каком положении он очутился. Голова у него шла кругом, он был совершенно выбит из колеи. Конечно, входя в кабинет управляющего, чтобы сделать свое заявление, он знал, что без неприятностей дело не обойдется. Но с другой стороны «неприятности» — такое растяжимое слово. Оно включает сотню разных степеней. Майк ожидал, что будет уволен, и не ошибся. Тут ему не на что было жаловаться. Однако он не предполагал, что увольнение это обрушится на него, как гребень огромной клокочущей волны словесных обличений. Мистер Бикерсдайк, благодаря постоянным публичным выступлениям, довел манеру красноречивых обличений до редкостного уровня. Он метал в Майка грома, будто Майк был правительством Его Величества, или Зловредным Иноземцем, или чем-нибудь еще в этом роде. На близком расстоянии это немножко множко. Голова у Майка все еще шла кругом.

Но при этом он ни на секунду не забывал про факт, вокруг которого она шла. А именно, что он уволен со службы в банке. И впервые он подумал о том, что скажут на это его близкие.

До этого момента дело представлялось ему сугубо личным. Он ринулся спасать замученного кассира совсем так, как спасал его от Билла, Швыряющего Камни Бича Клапамского Выгона. Майк принадлежал к тем прямым, честным душам, которые сосредотачиваются на возникшем кризисе, а последствия в расчет не берут вовсе.

Что скажут дома? Теперь главным стало это.

Опять-таки, как он сможет зарабатывать себе на жизнь? Он не слишком много узнал о Сити и обычаях Сити, но все-таки понимал, что увольнение без выходного пособия из банка — не лучшая рекомендация, на которую можно сослаться, ища новое место. А если он не найдет другого места в Сити, чем он может заняться? Будь сейчас лето, он сумел бы найти что-нибудь, как профессиональный крикетист. Крикет был его призванием. И мог бы обеспечить ему заработок. Но до лета было еще слишком далеко.

Он ломал над этим вопросом голову, пока она не разболелась, и в процессе этого успел съесть одну треть длинной ручки с пером, когда появился Псмит.

— До меня дошло известие, — сказал Псмит, — что ты и товарищ Бикерсдайк были замечены в схватке на ковре. Когда мой осведомитель уходил, товарищ Б., по его словам, сделал тебе двойной нельсон. И по кусочкам отгрызал тебе ухо. Это так?

Майк встал. Псмит, чувствовал он, был именно тем человеком, совета которого требовал этот кризис. Псмит обладал умом, способным совладать с его Трудной Дилеммой.

— Послушай, Смит, — сказал он, — мне надо с тобой поговорить. Я немножко вляпался и, может, ты подскажешь, что мне делать. Пойдем-ка выпьем кофе, а? Рассказать тебе про это тут я не могу.

— Превосходное предложение, — сказал Псмит. — В Почтовом Отделе как раз приятное затишье. Натурально, меня хватятся, если я выйду. Но мое отсутствие не означает непоправимого краха, каким явилось бы в период более оживленной коммерческой активности. Товарищи Росситер и Бристоу изучили мои методы. Они знают, как делать все на мой лад. И вполне компетентны вести дела отдела в мое отсутствие. Так давайте по вашему предложению унесемся отсюда. Мы навестим «Мекку». Откуда такое название, я не знаю и не надеюсь когда-либо узнать. Там мы можем за положенную плату получить чашку сносного кофе, и ты поведаешь мне свою скорбную историю.

Данная «Мекка», если исключить загадочный аромат, окутывающий все «мекки», была пуста. Псмит переставил коробку домино на соседний столик и сел.

— Домино, — сказал он, — один из тех немногих видов атлетического спорта, который меня никогда не привлекал. Мой кузен, победивший в шахматном чемпионате в Оксфорде, представил бы свой университет, как мне говорили, и в доминошном матче, если бы, к несчастью, не вывихнул лучевую кость своей базуки во время тренировки перед матчем. За этим исключением в роду Псмитов доминошные таланты не обнаруживались. Так просто поговорим. Касательно этого легонького расплевывания и расставания, про которое я только что упомянул? Поведай мне все.

Он сосредоточенно слушал рассказ Майка о событиях, которые подтолкнули его на признание, и о последствиях такового. По окончании он минуту-другую молча прихлебывал кофе.

— Эта привычка взваливать на свои плечи урожай, посеянный другими людьми, все больше укореняется в вас, товарищ Джексон. Вы должны покончить с ней. Что-то вроде первой рюмочки. Вы начали с мелочишки, нарушив школьные правила, лишь бы извлечь товарища Джеллико (пожалуй, наивысшего из всех болванов, каких я когда-либо встречал) из лужи, в которую он сел. Остановись вы на этом, все могло бы обойтись. Теперь вы со всплеском плюхнулись в кастрюлю с бульоном, лишь бы оказать добрую услугу товарищу Уоллеру. Вы должны преодолеть ее, товарищ Джексон. Когда вы были свободны, ничем не связаны, это большого значения не имело. Но теперь вы доверенный секретарь и советник шропширского Псмита, и с ней надо покончить. Ваши секретарские обязанности должны быть превыше всего. Ничто не должно быть им помехой. Да, пора прекратить, пока это не зашло слишком далеко.

— По-моему, — сказал Майк, — это зашло уже слишком далеко. Меня выгнали. Не знаю, как можно зайти еще дальше.

Псмит помешал кофе, прежде чем ответить.

— Действительно, — сказал он, — ситуация сейчас выглядит, пожалуй, несколько шаткой, но еще не все потеряно. Вам не следует забывать, что товарищ Бикерсдайк говорил в запале. Могучий темперамент был взбудоражен до самой глубины. Он не выбирал слов. Но на смену бури приходит штиль, и мы еще можем что-то сделать. У меня есть кое-какое влияние на товарища Бикерсдайка. Быть может, незаслуженно, — скромно добавил Псмит, — но он ставит мои суждения довольно высоко. Если он увидит, что я против такой меры, он, возможно отступит от своего решения. Его девиз: что думает Псмит сегодня, я буду думать завтра. Однако увидим.

— Бьюсь об заклад, увидим, — сказал Майк тоскливо.

— К тому же, — продолжал Псмит, — у этого дела есть и другая сторона. Пока товарищ Бикерсдайк делал из вас фарш в своей неподражаемой беззаботной манере, при этом, как мне дали понять, присутствовал сэр Джон, Как Бишь Его. Натурально, чтобы умиротворить удрученного баронета, товарищ Б. должен был выдавать максимум, не взирая на расходы. В Америке, как возможно вам известно, имеется специальная должность ошибающегося клерка, чья обязанность, когда клиенты жалуются, состоит в том, чтобы получать по шеям с добавкой того, сего, этого. Его притаскивают к клиенту, на губах которого клубится пена, обругивают и увольняют. Клиент уходит умиротворенный. Ошибающийся клерк, если обращенная к нему речь была необычно энергичной, настаивает на прибавке к жалованию. Ну, возможно, в вашем случае…

— В моем случае, — перебил Майк, — ничего похожего на эту ерунду не было. Бикерсдайк не притворялся. Каждое его слово значило то, что значило. Черт дери, ты сам знаешь, что он рад уволить меня, лишь бы отыграться.

Глаза Псмита раскрылись в скорбном изумлении.

— Вы намекаете, товарищ Джонсон, будто мои отношения с товарищем Бикерсдайком не самые приятные и дружественные, насколько вообще возможно? Как могла возникнуть подобная идея? Я никому не уступлю в уважении к нашему управляющему. Возможно, у меня время от времени возникали причины поправить его в каком-либо пустячке, но, конечно же, он не такой человек, чтобы затаить обиду из-за подобной мелочи? Нет, я предпочитаю думать, что товарищ Бикерсдайк видит во мне своего друга и доброжелателя и приклонит любезное ухо к любому предложению, какое я сочту нужным сделать. Уповаю, что вскоре смогу вам это доказать. Я потолкую с ним про этот глупый чек в уютной обстановке нашего клуба и буду весьма удивлен, если мы все не уладим.

— Послушай, Смит, — горячо сказал Майк, — Бога ради, не валяй дурака. Тебе совершенно не надо ввязываться в это дело. Обо мне не беспокойся, со мной все будет в порядке.

— Думаю, — сказал Псмит, — что именно так и будет… После того, как я поболтаю с товарищем Бикерсдайком.

Вернувшись в банк, Майк нашел мистера Уоллера во власти разнообразного набора смешанных чувств. Вскоре после отбытия Майка в «Мекку» кассира вновь призвали в Августейшее Присутствие и поставили в известность, что, поскольку он, видимо, не был непосредственно повинен в непростительной небрежности, из-за которой банк понес столь значительный убыток (тут сэр Джон надул щеки, как медитирующая жаба), дело касательно него исчерпано. С другой стороны!.. Тут мистера Уоллера поволокли по раскаленным углям за неслыханную Небрежность, с какой он позволил мелкому подчиненному выполнять столь важные обязанности как выплату денег… и так далее и тому подобное, пока он не почувствовал, что с него заживо содрали кожу. Однако увольнение отменилось. Это было самым важным. Так что главным его чувством было облегчение.

К облегчению примешивались сочувствие к Майку, благодарность ему, что он без промедления отдал себя на заклание, а также странно затуманенное ощущение, будто кто-то бил его по голове подушкой.

Все эти эмоции, испытываемые одновременно, привели к тому, что, увидев Майка, он совершенно онемел. Он просто не знал, что ему сказать, а поскольку Майк, со своей стороны хотел только, чтобы его оставили в покое и не вынуждали говорить, беседа в Кассовом Отделе не завязалась.

Пять минут спустя мистеру Уоллеру пришло в голову, что наилучшим планом, пожалуй, было бы расспросить Псмита. Псмит, конечно, точно знает, как обстоят дела. Он не мог напрямую спросить Майка, уволен ли он. Но существовала вероятность, что Псмит этой информацией обладает и поделится ею.

Псмит принял кассира с полной достоинства добротой.

— А… э… Смит, — сказал Уоллер, — я просто хочу спросить вас про Джексона.

Псмит с достоинством кивнул.

— Именно, — сказал он, — товарищ Джексон. Думается, я могу сказать, что вы пришли к тому, к кому следовало. Товарищ Джексон отдал себя всецело в мои руки, и я веду его защиту. Казус не без сложностей, но я не сомневаюсь в успехе.

— Его?.. — мистер Уоллер заколебался.

— Вы сказали? — спросил Псмит.

— Мистер Бикерсдайк намерен его уволить?

— В настоящий момент, — признал Псмит, — есть подозрение, что такого рода мысль парит — туманно, если можно так выразиться — в голове товарища Бикерсдайка. Более того, согласно тому, что я выяснил у моего клиента, толчок взашей уже был произведен в соответствующих словах. Но фу! А, возможно, ба! Мы знаем, что происходит в подобных случаях, не правда ли? Вы и я, мы исследователи человеческой натуры, так нам ли не знать, что человек с горячим сердцем вроде товарища Бикерсдайка, в пылу минуты склонен наговорить куда больше, чем он действительно подразумевает. Столь импульсивные люди в моменты бурного волнения невольно изъясняются с неудержимой силой, и те, кто их не понимает, склонны принимать их слишком буквально. По окончании дневных трудов я потолкую с товарищем Бикерсдайком и не сомневаюсь, что мы вместе от души посмеемся над этим забавным недоразумением.

Мистер Уоллер подергал себя за бороду. Выражение его лица говорило, что он не вполне убежден в таком исходе. Он собирался облечь сомнения в слова, но тут появился мистер Росситер, и Псмит, прожурчав что-то о служебном долге, занялся своим гроссбухом, а кассир возвратился к себе в отдел.

Одна из теорий Псмита о Жизни, которые он имел обыкновение излагать Майку в глухие часы ночи, закинув ноги на каминную полку, сводилась к тому, что секрет успеха состоит в умении выгодно воспользоваться выпавшим тебе ломтиком удачи и, так сказать, сцапать счастливое мгновение.

Когда Майк, которому в Рикине как-то пришлось переписать эту цитату десять раз, напомнил ему, как Шекспир однажды сказал что-то про прилив и отлив в делах людей, — с приливом… и так далее, Псмит с небрежным изяществом признал, что Шекспир, возможно, додумался до этого первым, и это — еще одно доказательство, сколь часто великие умы мыслят одинаково.

Хотя и небрежно отказавшись от своего юридического права на эту максиму, он, тем не менее, сохранил высокое мнение о ней и часто руководствовался ею в устройстве собственной жизни.

Посему, когда, подходя к клубу «Старейших консерваторов» в пять часов вечера, полагая найти там мистера Бикерсдайка, он заметил, как его дичь вошла в турецкие бани, расположенные ярдах в двадцати от дверей клуба, он поступил согласно собственной максиме, решив не ждать, когда управляющий покинет баню, а заговорить с ним на тему Майка, загнав его в угол внутри бани.

Он дал мистеру Бикерсдайку пять минут форы. Затем, прикинув, что к этому времени тот, вероятно, уже определился, Псмит распахнул дверь и вошел сам. Уплатив и оставив свою обувь у мальчика за порогом, он был вознагражден видом управляющего, который вышел из кабинки в дальнем конце помещения, облаченный в два пестрых полотенца, которые купальщик обязан носить в турецких банях, каковы бы ни были его собственные вкусы касательно одежды.

Псмит направился к той же кабинке. Вещи мистера Бикерсдайка лежали в изголовье одной тахты, но больше никто заявку там не застолбил. Псмит вступил во владение соседней тахтой. Затем, весело напевая, он разделся и спустился по лестнице в парильню. Полотенца в качестве одеяния ему понравились. В них было что-то, что шло его фигуре. Они придавали ему, подумал он, особую грациозность. Он на миг помедлил перед зеркалом, одобрительно себя оглядел, а затем открыл дверь парильни и вошел.

Мистер Бикерсдайк раскинулся в шезлонге в первом помещении, глядя перед собой глазами вареной рыбы, столь обычно наблюдаемыми в турецких банях. Псмит опустился на соседний шезлонг с бодрым «добрый вечер!». Управляющий подскочил, будто в него твердой рукой всадили шило. Он посмотрел на Псмита взглядом, который попытался исполнить достоинством. Однако будучи завернутым в пару пестрых полотенец трудно исполниться достоинством. Взгляд этот мало отличался от упомянутого выше взгляда вареной рыбы.

Псмит расположился в своем шезлонге поудобнее.

— Только подумать, что и вы здесь, — сказал он любезно. — Мы как будто постоянно встречаемся. Для меня, — добавил он с ободряющей улыбкой, — это величайшее удовольствие. Да, поистине величайшее. В служебное время мы видимся очень редко. Не то, чтобы на это можно было сетовать. Работа превыше всего. У вас есть свои обязанности, у меня есть свои. Можно лишь пожалеть, что обязанности эти не таковы, чтобы мы могли трудиться бок о бок, ободряя друг друга словом и жестом. Однако бессмысленно тратить время на сожаления. Нам следует извлекать как можно больше из этих случайных встреч, когда дневные труды позади.

Мистер Бикерсдайк скатился со своего шезлонга и занял другой в противоположном конце помещения. Псмит присоединился к нему.

— На мой взгляд, есть что-то приятно таинственное, — заговорил он, будто его не прервали, — в турецких банях. Они словно уносят нас далеко от суеты и маяты будничного мира. Это тихая заводь в стремительной реке Жизни. Мне нравится сидеть и размышлять в турецких банях. Если только, разумеется, рядом нет задушевного собеседника в отличие от нынешнего визита в них. Для меня…

Мистер Бикерсдайк встал и направился в соседнее помещение.

— Для меня, — продолжал Псмит, вновь последовав за управляющим и расположившись рядом с ним, — кроме того, бани будто таят некую жуткость. В служителях мерещится нечто зловещее. Они скользят, а не ступают твердо. Они почти ничего не говорят. Кто знает, какие планы и коварные замыслы у них на уме? И эти кап-кап-кап… Возможно, капает лишь вода, но как мы можем знать, не кровь ли это? Столь просто покончить с человеком в турецких банях. Никто не видел, как он вошел. Никто не сможет его отыскать, если он исчезнет. Не слишком приятные мысли, мистер Бикерсдайк.

Мистер Бикерсдайк, видимо, счел их именно такими. Он снова встал и вернулся в первое помещение.

— Я пробудил в вас беспокойство, — сказал Псмит с самоупреком в голосе, когда вновь устроился рядом с управляющим. — Весьма сожалею. Я оставлю эту тему. Собственно, мои страхи кажутся мне безосновательными. Статистика, насколько я понимаю, свидетельствует, что большое число людей ежегодно благополучно выходят из турецких бань. Но есть другое дело, о котором я хотел бы поговорить с вами. Дело несколько деликатное, и я осмеливаюсь упомянуть о нем вам потому лишь, что вы такой близкий друг моего отца.

Мистер Бикерсдайк успел взять первый выпуск вечерней газеты, оставленный на столике с его стороны предыдущим попарившимся, и теперь, казалось, погрузился в нее с головой. Псмита однако это не обескуражило, и он перешел к делу Майка.

— Как я слышал, — сказал он, — в конторе нынче возникли некоторые трения в связи с неким чеком.

Вечерняя газета прятала выразительное лицо управляющего, но так как руки, держащие ее, крепко сжались, Псмит заключил, что внимание мистера Бикерсдайка не целиком сосредоточено на новостях Сити. Кроме того, пальцы на его ногах подергивались. А когда у человека подергиваются пальцы на ногах, значит, его интересует то, что вы говорите.

— Все эти мелкие заусенцы, — продолжал Псмит сочувственно, — должны крайне докучать человеку вашего калибра, человеку, который хочет, чтобы его оставили в покое, и он мог бы посвятить все свои мысли тонкостям горних Финансов. Словно Наполеона, когда он обдумывал хитроумный план кампании, оторвали от этих размышлений, чтобы он задал головомойку рядовому за плохо начищенные пуговицы. Натурально, вы были раздражены. Ваш гигантский мозг, временно вырванный из надлежащей сферы, потратил свою мощь на один сокрушительный выговор товарищу Джексону. Будто вы обратили мощнейший электрический ток, предназначенный на приведение в действие огромной системы механизмов, на уничтожение таракана. В данном случае результат оказался таким, какого можно было ожидать. Товарищ Джексон, не разобравшись в ситуации, удалился с нелепой мыслью, будто все кончено, будто вы всерьез подразумевали то, что произносили — короче говоря, что он спекся. Я заверил его, что он ошибается, но нет! Он настаивал, что все кончено, что вы уволили его из банка.

Мистер Бикерсдайк опустил газету и выпучил глаза на Старого Итонца.

— Мистер Джексон совершенно прав, — рявкнул он. — Конечно, я его уволил.

— Да-да, — сказал Псмит. — Не сомневаюсь, что в тот момент вы действительно дали ему по шеям. Я всего лишь пытаюсь указать, что товарищ Джексон находится под впечатлением, будто эдикт окончательный, и он не может надеяться на его отмену.

— Да, не может.

— Не хотите же вы сказать…

— Я сказал, что хотел сказать.

— А, понимаю, — произнес Псмит снисходительным тоном. — Произошло это слишком недавно. Буря еще не успела миновать. У вас еще не было досуга хладнокровно взвесить произошедшее. Разумеется, хладнокровие плохо вяжется с турецкими банями. Ваши ганглии все еще вибрируют. Возможно, позднее…

— Раз и навсегда, — проворчал мистер Бикерсдайк, — вопрос исчерпан. Мистер Джексон покинет банк по истечении месяца. У нас в конторе нет места дуракам.

— Вы меня огорчаете, — сказал Псмит. — Я бы не подумал, что стандарт умственных способностей там чрезвычайно высок. За исключением нас с вами, думается, в штате вряд ли найдется еще хоть один умный человек. А товарищ Джексон умнеет с каждым днем. Поскольку он находится под моим непрерывным надзором, он так быстро постигает тонкости своих обязанностей, что…

— У меня нет желания дальше обсуждать это.

— Нет-нет. Разумеется, разумеется. Ни слова более. Я нем.

— Видите ли, мистер Смит, всякой наглости есть пределы.

Псмит содрогнулся.

— Не хотите же вы сказать!.. Не имеете же вы в виду, что я!..

— Мне больше нечего сказать. Я буду рад, если вы позволите мне читать мою газету.

Псмит помахал влажной рукой.

— Я был бы последним человеком, — сказал он сурово, — навязываться кому-либо в собеседники. Я находился под впечатлением, что вам эти краткие обмены мыслями доставляют не меньше удовольствия, чем мне. Если я ошибался…

Он погрузился в страдальческое молчание. Мистер Бикерсдайк вернулся к штудированию вечерней газеты и вскоре, отложив ее, встал и направился в помещение, где мускулистые служители ждали возможности исполнить ту смесь джиу-джитсу и сдирания кожи заживо, которая составляет самую ценную и одновременно самую мучительную часть процедур турецких бань.

И только, когда он отдыхал на своей тахте, с ног до головы укутанный в простыню, и покуривал сигарету, он заметил, что Псмит разделяет с ним его кабину.

Это неприятное открытие он сделал, как раз когда докурил свою первую сигарету и закуривал следующую. Он задувал спичку, когда в дверях появился Псмит в сопровождении служителя и занял тахту рядом с его. Блаженное ощущение мечтательной умиротворенности, которое вознаграждает того, кто позволил растапливать себя, будто воск, и месить, будто тесто, мгновенно исчезло. Он испытывал жар и злость. Спасение не представлялось возможным. Едва человек научно закутан в простыню служителем и помещен на свою тахту, он становится недвижимостью. Мистер Бикерсдайк лежал, хмурясь на потолок, исполненный решимости ледяным молчанием отражать все попытки заговорить с ним.

У Псмита, однако, как будто не было желания разговаривать. Он пролежал на тахте без движения с четверть часа, затем протянул руку за толстой книгой на столике и начал читать.

А когда заговорил, то словно бы сам с собой. Порой он бормотал несколько слов, порой только фамилию. Против воли мистер Бикерсдайк поймал себя на том, что прислушивается.

Поначалу эти бормотания оставались невнятными. Затем внезапно его слух поразила фамилия. «Страутер» была эта фамилия, и почему-то она ему что-то напомнила. Хотя он не мог точно сказать, что именно. Она словно затронула какую-то струну в его памяти. Он не знал ни единого человека с фамилией Страутер. Это сомнений не вызывало. И тем не менее, она была странно знакомой. И такая необычная к тому же. Он невольно почувствовал, что одно время хорошо ее знал.

— Мистер Страутер, — бормотал Псмит, — сказал, что высказывания достопочтенного джентльмена граничили бы с государственной изменой, если бы они столь очевидно не были пустым бредом безответственного безумца. Крики: «К порядку, к порядку!» и голос: «А ну сядь, пустая башка!»

На миг память мистера Бикерсдайка замерла неподвижно, подобно ястребу над добычей. Затем она устремилась к цели. Все молниеносно воскресло перед его внутренним взором. Стрелки часов стремительно завертелись назад. Он перестал быть мистером Бикерсдайком, управляющим лондонским филиалом Нового Азиатского банка, возлежащим на тахте в турецких банях на Кемберленд-стрит. Он был Джеком Бикерсдайком, клерком в конторе господ Нортона и Бигглсуейда, стоящим на стуле и вопящим: «К порядку, к порядку!» в Масонском зале «Красного льва» на Тулс-Хилл, пока члены парламента Тулс-Хилла, расколовшись на два враждебных лагеря, перекрикивали друг друга, а юный Том Барлоу в его официальной должности спикера немо размахивал руками и барабанил своим молотком по столу в попытке водворить тишину.

Мистер Бикерсдайк вспомнил все так, будто случилось это только вчера. Именно его собственная речь вызвала вышеизложенное мнение Страутера. Теперь он вспомнит Страутера, бледного очкастого клерка в конторе Баксера и Абрахамса, неколебимого защитника трона, палаты лордов и всех власть предержащих. Страутер обрушился на социалистическую начинку его речи о бюджете, и возникла катавасия, не имевшая себе равных даже для парламента Тулс-Хилла, где катавасии возникали часто и отличались оглушительностью.

Псмит посмотрел на него с ясной улыбкой.

— Вас запротоколировали дословно, — сказал он. — И заслуженно. Мне редко доводилось читать более впечатляющие речи. Мне нравится та часть, в которой вы определяете королевскую семью, как «кровососов». Очевидно даже тогда вы умели выражать свои мысли красноречиво и доходчиво.

Мистер Бикерсдайк приподнялся и сел. Стрелки часов вновь закрутились обратно, и он вернулся в то, что Псмит назвал живым и полнокровным настоящим.

— Что тут у вас? — вопросил он.

— Протокол, — объяснил Псмит, — митинга организации, называвшейся «Парламент Тулс-Хилла». И очень интересная болтливая маленькая организация, судя по этим протоколам. А вы, как будто особенно давали себе полную волю, если мне дозволено так выразиться, с освежающей запальчивостью. Ваши политические взгляды заметно изменились с тех дней, не так ли? Крайне интересное чтение. Просто бесценное для ученых. Когда я отправлю эти ваши речи в «Кларион»…

Мистер Бикерсдайк подскочил на тахте.

— Что-о! — вскричал он.

— Я говорю, — сказал Псмит, — что «Кларион», вероятно, проведет крайне любопытное сравнение между этими речами и теми, которые вы произносили в Кеннингфорде.

— Я… я… запрещаю вам упоминать эти речи.

Псмит поколебался.

— Было бы крайне забавно посмотреть, что скажут газеты, — заметил он.

— Крайне забавно!

— Правда, — вслух размышлял Псмит, — это в какой-то мере подставит вам ножку на выборах. Судя по тому, что я наблюдал в тот вечер в Кеннингфорде, я бы сказал, что тамошние беспечные ребята так устанут хохотать, что у них только-только хватит силенок приплестись к урне и проголосовать за вашего противника.

Мистер Бикерсдайк покрылся холодной испариной.

— Я запрещаю вам отсылать эти речи в газеты! — вскричал он.

Псмит призадумался.

— Видите ли, — сказал он, наконец, — дело обстоит так. Отбытие товарища Джексона, моего доверенного секретаря и советника, вне всяких сомнений ввергнет меня в глубочайший мрак души. И я вижу лишь один способ осветлить пусть на миг чернильно черную тучу: отослать указанные речи в какую-нибудь веселую газетку, вроде «Клариона». Я почти убежден, что отзывы на них вызовут у меня печальную целительную улыбку. Не исключено даже, что и смех. Посему я вынужден смотреть на эти ваши талантливые речи, как на своего рода противоядие. Они стоят между мной и черной меланхолией. Без них мое дело швах. С ними мне, возможно, удастся удержаться наплаву.

Мистер Бикерсдайк расстроенно поерзал на своей тахте. Он взглянул на пол. Затем устремил взор на потолок, будто на личного врага. Наконец, он посмотрел на Псмита. Глаза Псмита были закрыты в мирной медитации.

— Ну, хорошо, — сказал он, наконец. — Джексон останется.

Псмит, вздрогнув, очнулся от своих раздумий.

— Вы сказали? — осведомился он.

— Я не уволю Джексона, — сказал мистер Бикерсдайк.

Псмит чарующе улыбнулся.

— Как я и уповал, — сказал он. — Ваш вполне оправданный гнев уступает место размышлениям. Буря стихает, и у вас есть время рассмотреть ситуацию беспристрастно. Начинают просыпаться сомнения. «Не исключено, — говорите вы себе, — что я поторопился, был слишком суров. Кара должна умягчаться милосердием. Я поймал товарища Джексона на ляпе, добавляете вы (все еще самому себе), но использую ли я мое преимущество по самую рукоятку? Нет, восклицаете вы, я воздержусь». И я аплодирую вашему решению. Мне нравится быть свидетелем этого духа мягкой терпимости. Он бодрит и утешает. Что до этих превосходных речей, — добавил Псмит, — мне, разумеется, долее не потребуется искать в них утешение. Я могу отложить их в сторону. Теперь солнечный свет свободен проникать в мою жизнь и озарять ее более обычными путями. Крик разносится окрест: «Псмит вновь стал самим собой!».

Мистер Бикерсдайк ничего не сказал. Разве что можно счесть словами яростное фырканье.

На протяжении следующих двух недель произошли два события, существенно изменившие положение Майка в банке.

Первым было избрание мистера Бикерсдайка членом парламента. Он прошел минимальным большинством среди буйств, необычных даже для Кеннингфорда. Псмит, который отправился туда в день выборов понаблюдать празднование и вернулся со шляпой всмятку, сообщил, что, насколько он может судить, кеннингфордские избиратели находились как раз в том состоянии блаженного опьянения, которое помогало им голосовать за мистера Бикерсдайка по ошибке. Кроме того, в канун выборов обнаружилось, что его противник в отрочестве учился в немецкой школе в Германии, а затем два года провел в Гейдельбергском университете. Эти вредоносные разоблачения произвели заметное впечатление на рьяных кеннингфордских патриотов, которые теперь называли проигравшего кандидата заплетающимися, но убежденными языками не иначе, как «энтот немецкий шпиён».

— Так что, приняв все во внимание, — суммировал Псмит, — думается, товарищ Бикерсдайк попал в лузу.

И газеты на следующий день подтвердили, что он не ошибся.

— Сто пятьдесят семь, — сказал Псмит, читая газету за завтраком. — Не совсем сокрушительная победа. Весьма удачно для товарища Бикерсдайка, думается мне, что я не отправил эти его весьма талантливые речи в «Кларион».

До этого момента Майк никак не мог понять, почему на следующее утро после выволочки из-за чека управляющий послал за ним и сообщил, что изменил свое решение уволить его. Майк не мог избавиться от ощущения, что дело нечисто. Мистер Бикерсдайк отнюдь не выразил удовольствия, что восстановил его. Напротив, тон его был более чем резким. Майк пребывал в полном тупике. На сообщение Псмита, что он спокойно обсудил ситуацию с управляющим ко взаимному удовлетворению, он особого внимания не обратил. И вот теперь свет забрезжил.

— Черт подери, Псмит, — сказал он, — ты пригрозил ему, что пошлешь эти речи в газеты, если он меня уволит?

Псмит посмотрел на него сквозь монокль и взял еще ломтик тоста.

— Я не в состоянии, — сказал он, — в данную минуту припомнить точно, в каких конкретных выражениях велась весьма приятная беседа, которая состоялась у меня с товарищем Бикерсдайком во время нашей случайной встречи в турецких банях под вечер того дня, но, неторопливо обдумав ситуацию на досуге, я невольно ощущаю, что он, возможно, истолковал мои слова именно так. Ну, вы знаете, товарищ Джексон, как случается в таких задушевных разговорах. Вдруг истолковывается что-то превратно. Какое-нибудь случайно оброненное мною слово могло внушить ему упомянутую вами мысль. Слишком много минуло времени, чтобы с уверенностью прийти к тому или иному выводу. Достаточно того, что все кончилось хорошо. Так или иначе, но он взял назад свое решение. Я буду только счастлив, если окажется, что семя, побудившее его изменить свои взгляды, было посеяно каким-либо моим недостаточно взвешенным словом. Предположительно, мы никогда этого не узнаем.

Майк начал было мямлить неловкие слова благодарности, но тут Псмит продолжил свои рассуждения.

— Как бы то ни было, — сказал он, — однако мы не можем не заметить, что избрание мистера Бикерсдайка в какой-то мере повлияло на нашу позицию. Как вы указали, в этом недавнем деле на него могла воздействовать какая-нибудь моя случайная фраза касательно этих речей. Теперь, однако, они утратят свою ценность. Теперь, когда он избран, он ничего не потеряет, если они будут опубликованы. Иными словами, в случае еще какого-либо неприятного эпизода он может проявить большую беспощадность.

— Я понимаю, что ты подразумеваешь, — отозвался Майк. — Если он опять поймает меня на ляпе, он уволит меня без разговоров.

— Положение дел, — сказал Псмит, — более или менее таково.

Другим событием, изменившим жизнь Майка в банке, был перевод его из отдела мистера Уоллера в Долгосрочные Депозиты. Работа в Долгосрочных Депозитах была менее приятной, а мистер Грегори, глава отдела, менее всего походил на мистера Уоллера. Мистер Грегори до того, как войти в штат лондонского филиала Нового Азиатского банка, много лет прослужил в фирме на Дальнем Востоке, где приобрел расстройство печени и привычку обращаться к своим подчиненным в манере старшего помощника на грузовом судне без порта приписки. Даже в те дни, когда печень его не тревожила, он пребывал в воинственном настроении. А когда, как бывало обычно, она его тревожила, он превращался в фонтан злобной брани. Майк и он возненавидели друг друга с самого начала. Работа в Долгосрочных Депозитах особых трудностей не составляла, стоило с ней освоиться, но для новичка и она таила некоторые западни, а Майк в коммерческих делах был неопытнее самого неопытного новичка. В двух других отделах, где ему пришлось побывать, он освоился вполне сносно. Штемпелевание писем и доставка их на почту в Почтовом Отделе были ему вполне по плечу. А в Кассовом Отделе сочувственное терпение мистера Уоллера неизменно его поддерживало. Однако с мистером Грегори все обернулось иначе. Майк не терпел, чтобы на него кричали, это сбивало его с толку. А мистер Грегори только кричал. Он всегда говорил так, будто соперничал с ураганом. На Майка он кричал даже больше обычного. На его стороне, нельзя не признать, было то, что Майк не походил на обычных банковских клерков. Самая система банковского дела оставалась для него жуткой тайной. Он не понимал сути операций, а также, каким образом разные отделы зависели друг от друга и сочетались друг с другом. Каждый отдел представлялся ему чем-то самостоятельным и отграниченным от остальных. Почему они все находились в одном здании он так до конца и не разобрался. Он понимал, что причиной не могла быть поддержка общения, обеспечение, чтобы клерки могли составлять компанию друг другу в периоды затишья. Это он, во всяком случае, сознавал, но в остальном пребывал, как в тумане.

Естественно, мало-помалу привыкнув под мягкой эгидой мистера Уоллера извлекать удовольствие от пребывания в банке, Майк теперь испытал сильнейший шок. Не прошло и дня с его появления в Долгосрочных Депозитах, как он уже питал к банку отвращение, столь же жгучее, как в первое утро работы в нем.

Псмит, занявший его место в Кассовом Отделе, сообщил, что мистер Уоллер безутешно скорбит о его утрате.

— Я делаю, что могу, лишь бы подбодрить его, — сказал Псмит, — и он иногда мужественно улыбается. Но когда он полагает, будто я на него не смотрю, то поникает, и на его лицо возвращается неизъяснимо грустное выражение. Солнечный свет исчез из его жизни.

Этот свет как раз озарил жизнь Майка и более всего остального вызвал в нем тоску и бунтарство. Иными словами, наступила поздняя весна, солнце бодряще светило на Сити, и в воздухе веяло крикетом. В этом-то и заключалась беда.

В сумрачные дни туманов и слякоти Майк был не против проводить утренние и дневные часы в банке и сопровождать Псмита по вечерам. В подобных условиях лучше места, чем Лондон, не сыскать, а тепло и освещение внутри банка не оставляет желать ничего лучшего.

Но теперь ситуация изменилась. Банк превратился в тюрьму. Со всем пылом того, кто родился и вырос на лоне природы, Майк ненавидел необходимость томиться в четырех стенах в дни, когда самый воздух твердил о приближении лета. Утро за утром он неимоверным усилием принуждал себя толкнуть вращающиеся двери и сменить свежий воздух на душную атмосферу банка.

Дни медленно сменяли друг друга, и начался крикетный сезон. Но вместо облегчения это только усугубило муки. Если ему и удавалось немножко приобщиться к крикету, у него только возникало желание поорудовать битой еще и еще. Будто умирающему с голода человеку дали горстку сухариков.

Будь лето дождливым, возможно, он набрался бы терпения. Но оно, как назло, выдалось редкостно погожим. После холодной недели в начале мая наступила жара. Май шествовал в пылании солнечного света. По всей стране бэтсмены набирали очки.

Несколько лет Майк пробыл кандидатом Мэрилбоунского крикетного клуба и стал его членом в свой последний сезон в Рикине. Раза два в неделю он умудрялся выбраться для получасовой тренировки на поле «Лорда» у сеток, а по субботам в банке устраивались матчи, в которых он обычно с блеском отбивал довольно средние клубные подачи. Но этого ему было мало.

Наступил июнь, принесший еще больше солнечной погоды. Атмосфера в банке казалась даже еще более душной, чем раньше.

Если внимательно рассмотреть поступок, который кажется следствием внезапного порыва, то обычно выясняется, что он лишь заключение длинной череды событий. Само по себе заключительное событие не могло бы воздействовать подобным образом. Но после того, как путь ему был вымощен, оно обретает судьбоносность. Хулиган, наносящий удар по шлему полицейского, выглядит жертвой внезапного порыва. На самом же деле шлемобитие — плод недель ежедневных встреч с констеблем, во время каждой из которых неприязнь к его шлему и идея сокрушения этого шлема понемногу увеличивались, пока в финале не превратились в поступок.

Вот что происходило с Майком. День за днем на протяжении лета, пока Сити становилось все более раскаленным и душным, ненависть к банку все более заполняла его сознание. И требовалось лишь относительно умеренное искушение, чтобы он восстал и принял последствия.

Псмит замечал его накаленность и пытался ее охлаждать.

— Не все в порядке, — сказал он, — с товарищем Джексоном, Солнечным Светом Домашнего Очага. Я замечаю некоторую проваленность щек. Персиковый оттенок в цвете вашего лица более не достигает идеала. Ваш взгляд дик, ваш веселый смех более не оглашает банк, не понуждает нервных клиентов подскакивать с испуганными восклицаниями. Вы держитесь как человек, чей единственный друг на земле — рыжий пес, и кто лишился своего пса. В чем причина, товарищ Джексон?

Они беседовали в квартире в Клементс-Инн. Вечер был жарким. В открытые окна слабо проникал рев Стрэнда. Майк подошел к окну и выглянул наружу.

— Меня тошнит от всей этой лабуды, — сказал он коротко.

Псмит бросил на него вопросительный взгляд, но ничего не сказал. Раздражение Майка причиняло ему много неудобств, которые он сносил в терпеливом молчании, уповая на лучшие времена. Из-за очевидной взбудораженности Майка, его отвращения ко всему и вся искать развлечений по вечерам теперь оказывалось затруднительным. Майк пытался бодриться, как мог, но был не в состоянии избавиться от ощущения, что он заперт в клетке, ощущения, питавшего его раздраженность.

— Какая лабуда все это, — сказал Майк, вновь садясь. — Ну, какой в этом толк? Потеешь весь день за конторкой, день изо дня за примерно два пенса в год. А когда дотянешь до восьмидесяти пяти, тебя отправляют на свалку. Это не жизнь, а чертово прозябание.

— Ты, случаем, не жаждешь стать пиратом и брать на абордаж испанские галеоны или чего-нибудь еще такого, а? — осведомился Псмит.

— И вся эта лабуда об отправлении на Восток, — продолжал Майк. — Чего хорошего в том, чтобы отправиться на Восток?

— Из беззаботных разговоров в конторе я установил, что, отправляясь на Восток, становишься важной персоной, — сказал Псмит. — Десяток туземных клерков под твоим началом взирают на тебя снизу вверх, как на Последнее Слово в великолепии, а под конец женишься на дочке губернатора.

— А под конец схватываешь какую-нибудь гнусную лихорадку и пинком вышвыриваешься из банка.

— Вы смотрите на мрачную сторону, товарищ Джексон. Я же будто вижу, как вы восседаете в кресле, преданные кули машут над вами опахалами, и вы говорите какому-нибудь восточному владыке, что можете уделить ему пять минут. Насколько я понимаю, служба в банке на Дальнем Востоке одна из самых блаженных синекур в мире. Миллионы туземцев ловят малейшее ваше слово. Полные энтузиазма раджи отводят вас в сторону и втискивают вам в руку драгоценные камни в знак уважения и почтения. Когда вы проезжаете мимо на спине слона кто-то ударяет в гремящий медный гонг! Банкир Бхонг! Неужто такая перспектива не находит хоть какого-то отклика в вашем щедром юном сердце? Мне дали понять…

— Я готов бросить все это и стать профессионалом. По рождению у меня есть право играть за Суррей. И это все, на что я более или менее гожусь.

Тон Псмита стал отеческим.

— С тобой все в порядке, — сказал он. — Усталость у тебя от жары. Тебе требуется перемена обстановки. В субботу мы рука об руку сиганем на какой-нибудь приморский курорт. Ты будешь строить замки из песка на пляже, пока я буду лежать на том же песке и читать газету. Вечером послушаем оркестр или прогуляемся по эспланаде, не столько ради самих себя, сколько ради приятного сюрприза туземцам. Возможно, если погода сохранится теплой, мы даже сможем погрести. Весьма бодрящее времяпрепровождение, как меня уверяли, и крайне укрепляющее лодыжки. А утром в понедельник мы вновь вернемся к нашим трудам, вернемся побронзовевшие и пышущие здоровьем.

— Я пошел спать, — сказал Майк, вставая.

Псмит последил, как он уныло вышел из комнаты, и печально покачал головой. С его доверенным секретарем и советником далеко не все было в порядке.

Следующий день, четверг, отнюдь не нашел Майка смирившимся с перспективой с десяти до пяти часов пребывания в обществе мистера Грегори и гроссбухов. За завтраком он молчал, и Псмит, заметив, что положение вещей по-прежнему остается скверным, воздержался от беседы. Майк прислонил «Спортсмена» к кувшину с горячей водой и читал крикетные новости. Команда его графства с капитаном, братом Джо, как он уже знал из вечерней газеты, побила Сассекс в пяти периодах в Брайтоне. Сегодня им предстояло играть с Миддлсексом на поле «Лорда». Майк решил, что он попробует освободиться пораньше и отправится посмотреть заключительную часть матча первого дня.

Волей судеб освободился он много раньше и увидел куда более значительную часть матча первого дня, чем предполагал.

Он как раз завершил предварительные этапы утренней работы, сводившиеся в основном к мытью рук, переодеванию и сгрызанию деревянной части ручки, когда к нему приблизился Уильям, рассыльный.

— Вас к телефону, мистер Джексон.

В отличие от большинства лондонских банков Новый Азиатский банк имел телефон. Факт, который Псмит всемерно одобрял, заказывая места в театрах. Майк направился в будку и взял трубку.

— Алло! — сказал он.

— Кто это? — произнес взволнованный голос. — Это ты, Майк? Я Джо.

— Привет, Джо, — сказал Майк. — Что случилось? Я приду посмотреть вас нынче вечером. Попробую освободиться пораньше.

— Послушай, Майк, ты сейчас очень занят в банке?

— В эту минуту — нет. До одиннадцати вообще редко что бывает.

— Я про то, занят ли ты сегодня? Ты не мог бы освободиться и сыграть с нами против Миддлсекса?

Майк чуть не выронил трубку.

— Что-о? — вскрикнул он.

— Произошла чертовская накладка. Нам не хватает одного игрока. И ты наша единственная надежда. За оставшееся время найти другую замену мы никак не можем. Начинаем через полчаса. Ты сможешь сыграть?

На протяжении, пожалуй, одной минуты Майк раздумывал.

— Ну? — раздался голос Джо.

Внезапное видение поля «Лорда», такого зеленого и прохладного возобладало над решимостью Майка терпеть, и без того подточенной чредой дней нарастающего бунтарства. Его захлестнула уверенность, что, чем бы это ни обернулось потом, наслаждение от матча в идеальную погоду на идеальном поле стоит любых последствий. Какое значение имеет то, что произойдет потом!

— Ладно, Джо, — сказал он. — Прыгаю в такси сейчас же и заеду за своими вещами.

— Молодец! — сказал Джо с превеликим облегчением.

Выскочив из телефонной будки, Майк чуть не врезался в Псмита, который задумчиво направлялся к телефону с намерением позвонить в кассу Хеймаркетского театра.

— Извините, — сказал Майк. — Привет, Смит.

— Огромный, — сказал Псмит учтиво. — Я в восторге, товарищ Джексон, узрев, что к своим коммерческим обязанностям вы относитесь с рвением юной бомбы. Каким образом, постоянно осведомляются у меня люди, товарищу Джексону удается привлекать взор своего нанимателя и завоевывать дружескую улыбку главы своего отдела? В своем ответе я указываю, что товарищ Джексон бежит, когда другие ходят. Ноги товарища Джексона не уступят высоко тренированным ногам мустанга прерий, он не прохлаждается, он возвращается в свой отдел, омытый испариной, в рекордное время он…

— Послушай, Смит, — сказал Майк, — окажи мне услугу.

— Хоть тысячу. Валяй!

— Просто загляни в Долгосрочные Депозиты и скажи старику Грегори, что меня сегодня там не будет, хорошо? У меня самого нет времени. Мне надо мчаться.

Псмит вставил монокль в глаз и тщательно оглядел Майка.

— Что, собственно… — начал он.

— Скажи старому ослу, что я ускакал.

— Так-так, так-так, — прожурчал Псмит, как человек соглашающийся на совершенно разумное предложение. — Сказать ему, что ты смылся. Будет исполнено. Но в пределах вероятности, что товарищ Грегори пожелает узнать подробности. Не можешь ли ты дать мне какое-либо представление о том, почему ты смылся?

— Мне только что позвонил мой брат Джо с «Лорда». Команда графства играет с Миддлсексом, а у них не хватает игрока. Он хочет, чтобы я туда приехал.

Псмит скорбно покачал головой.

— Я ни в коем случае не хочу вмешиваться, — сказал он, — но, полагаю, ты отдаешь себе отчет, что, поступая так, ты до какой-то степени подрываешь свои шансы стать управляющим банка? Если ты умчишься сейчас, я на твоем месте не стал бы особенно носиться с планом женитьбы на дочери губернатора, который я набросал тебе вчера вечером. Сомневаюсь, что умчание поможет тебе взять великолепный Восток за глотку и все такое прочее.

— К черту великолепный Восток!

— Да ради Бога, — любезно согласился Псмит. — Я просто упомянул его между прочим. Под вечер я приду взглянуть на поле. Я пошлю тебе мою визитную карточку, уповая на твое благожелательное сотрудничество, чтобы я мог войти в павильон на своих ногах. Мой отец сегодня приезжает в Лондон. Я захвачу его с собой.

— Ладненько. Черт дери, уже без двадцати. Покедова. Увидимся на стадионе.

Псмит смотрел вслед его удаляющейся фигуре, пока она не исчезла во вращающейся двери, и пожал плечами, словно смиряясь с неизбежным и снимая с себя всякую ответственность.

— Ушел без шляпы, — пробормотал он. — Сдается мне, что это практический случай крикетного амока. А теперь надо сообщить товарищу Грегори новость о его невосполнимой утрате.

Он оставил свое намерение позвонить в Хейнмаркетский театр и, отойдя от телефонной будки, задумчиво направил свои стопы по проходу к Отделу Долгосрочных Депозитов, где за стеклянным барьером виднелась макушка мистера Грегори, склоненного над своей работой.

Псмит положил локти на верх барьера и, зажав голову в ладонях, несколько минут обозревал усердного труженика, а затем испустил глухой стон.

Мистер Грегори, который подчеркивал строку в гроссбухе, — работа в Долгосрочных Депозитах сводится главным образом к подчеркиванию строк в гроссбухах, иногда черными чернилами, иногда красными, — вздрогнул, будто его ужалили, превратив подчеркиваемую строку неизвестно во что. Он поднял яростное бородатое лицо и встретил глаз Псмита, сиявший состраданием.

Мистер Грегори тут же нашел нужные слова:

— Какого дьявола вы торчите тут, мыча, как такая-сякая корова? — осведомился он.

— Я стонал, — объяснил Псмит с тихим достоинством. — А почему я стонал? — продолжил он. — Потому что черная тень пала на Отдел Долгосрочных Депозитов. Товарищ Джексон, гордость конторы, испарился.

Мистер Грегори вскочил.

— Не знаю, прах побери, кто вы… — начал он.

— Я Псмит, — сказал Старый Итонец.

— А, так вы Смит, так?

— С предваряющим «П», которое, однако, не произносится.

— И что это за чертова чушь про Джексона?

— Он испарился. Испарился, как росинка с лепестка розы.

— Испарился! И куда же он испарился?

— В направлении «Лорда».

— Какого еще лорда?

Псмит учтиво взмахнул рукой.

— Вы меня не поняли. Товарищ Джексон не отправился общаться с кем-либо из членов нашей веселой и легкомысленной аристократии. Он отправился на крикетное поле «Лорда».

Борода мистера Грегори вздыбилась даже больше обычного.

— Что-о! — взревел он. — Отправился смотреть крикетный матч! Отправился…

— Не смотреть. Играть. Неотложный вызов, как незачем упоминать. Ничто, кроме срочного вызова, не могло бы оторвать его от, конечно же, чарующего общения с вами.

Мистер Грегори прожег его свирепым взглядом.

— С меня довольно вашей наглости, — сказал он.

Псмит кивнул.

— У нас у всех есть эти необъяснимые симпатии и антипатии, — сказал он терпеливо. — Вам не нравится моя наглость. Ну-ну, некоторым она и правда не по нраву. А теперь, доставив скорбную весть, я возвращусь в мой собственный отдел.

— Минуточку! Вы пойдете со мной и расскажете вашу сказочку мистеру Бикерсдайку.

— Вы полагаете, она его заинтересует, позабавит? Быть может, вы правы. Ну, так пойдем схватить товарища Бикерсдайка за лацканы.

Мистер Бикерсдайк оказался свободен. Глава Отдела Долгосрочных Депозитов протопал в его кабинет. Псмит последовал за ним более неторопливой походкой.

— Позвольте мне, — сказал он с обаятельной улыбкой, едва мистер Грегори открыл рот, чтобы заговорить, — воспользоваться этим случаем, чтобы поздравить вас с вашим успехом на выборах. Победа-минимум, но вполне заслуженная.

В манере управляющего не было и тени сердечности.

— Что вам нужно? — сказал он.

— Лично мне — ничего, — ответил Псмит. — Но, насколько я понял, мистер Грегори имеет что-то сообщить вам.

— Расскажите мистеру Бикерсдейку эту свою историю, — потребовал мистер Грегори.

— Право же, — сказал Псмит с упреком, — сейчас не время для анекдотов. Мистер Бикерсдайк занят. Он…

— Скажите ему, что вы сказали мне про Джексона.

Мистер Бикерсдайк вопросительно посмотрел на их.

— Джексон, — сказал Псмит, — был вынужден отлучиться сегодня со службы по неотложному вызову своего брата, который, насколько я понял, понес тяжкую потерю.

— Это ложь! — взревел мистер Грегори. — Вы сами мне сказали, что он отправился участвовать в крикетном матче.

— Справедливо. Как я сказал, он получил неотложный вызов от своего брата.

— Так причем тут тяжелая потеря?

— Команде не хватало одного игрока. И его брат был поэтому крайне удручен. Что оставалось товарищу Джексону? Мог ли он отказаться помочь брату, когда это было в его власти? Великодушие его натуры вошло в присловье. У него был только один выбор. Он согласился сыграть.

Мистер Бикерсдайк заговорил:

— Должен ли я понять, — спросил он со зловещим спокойствием, — что мистер Джексон бросил свою работу и отправился участвовать в крикетном матче?

— По-видимому, произошло нечто в этом роде, — сказал Псмит. — Он, разумеется, знал, — добавил он с изящным поклоном в сторону мистера Грегори, — что оставляет свою работу в компетентнейших руках.

— Благодарю вас, — сказал мистер Бикерсдайк, — этого достаточно. Вы пока будете помогать мистеру Грегори в его отделе, мистер Смит. Я распоряжусь, чтобы кто-нибудь подменил вас в вашем собственном отделе.

— Это будет редким удовольствием, — прожурчал Псмит.

— Объясните мистеру Смиту, что он должен делать, мистер Грегори, — сказал управляющий.

Они покинули кабинет.

— Как неисповедимы, товарищ Грегори, пути Судьбы! — задумчиво произнес Псмит, когда они вышли. — Минуту назад ваша жизнь зияла пустотой. Товарищ Джексон, этот принц Долгосрочных Депозитов испарился. Кем, спрашивали вы себя в отчаянии, может он быть замещен? Затем тучи разошлись, и вновь засияло солнце. Помочь вам явился я. То, что теряете на качелях, возмещаете на карусели. Теперь покажите мне, что я должен делать, и зададим жару этому отделу. Вы вытянули выигрышный билет, товарищ Грегори.

Майк добрался до «Лорда», когда судьи вышли на поле. Он помчался в обход к павильону. Джо встретил его на ступеньках.

— Все в порядке, — сказал он. — Можно не торопиться. Мы выиграли розыгрыш. Ты будешь играть в четвертом периоде.

— Ладненько, — сказал Майк. — Рад, что пока еще нам не придется принимать.

— Нам сегодня вообще принимать не придется, разве что проморгаем калитку.

— Ну, а поле?

— Как биллиардный стол. Хорошо, что ты смог приехать. Трудно было выбраться?

Джо Джексон не имел ни малейшего представления о работе банков. Сам он с того момента, когда расстался с Оксфордом, ни разу не сталкивался с помехами, которые помешали бы ему играть в первоклассных крикетных командах. Он был агентом баронета, любителя спорта с упором на крикет графства, а потому никаких препятствий, чтобы играть в команде графства у него не только не было, но, наоборот, его наниматель дал понять, что это — главная его обязанность. Ему и в голову не пришло, что банк Майка может оказаться не столь уж снисходительным к его отлучке. Когда он звонил Майку утром, то опасался лишь того, что именно этот день выдался в Новом Азиатском банке особенно напряженным. Если же там царило относительное затишье, он полагал само собой разумеющимся, что Майк просто попросит у управляющего разрешения сыграть в матче и получит его в сиянии доброжелательной улыбки.

Майк на его вопрос не ответил, а задал собственный:

— Как это вы оказались без игрока?

— Чертовское невезение. Дело в том, что после сассекского матча мы изменили состав команды, чтобы включить в нее Балларда, Кийну и Уиллиса. Выбраться в Брайтон они не смогли из-за университетского матча, но во второй половине недели у них ничего не было, и они обещали подъехать.

Баллард, Кийна и Уиллис были членами кембриджской команды, очень талантливые игроки, в большом спросе у команды графства, только бы им удалось выбраться, чтобы сыграть за нее.

— Ну и? — сказал Майк.

— Ну, мы все приехали на поезде из Брайтона вчера поздно вечером. Но эти трое ослов решили приехать на моторе из Кембриджа нынче рано утром, чтобы поспеть вовремя к началу. И что произошло? Да Уиллис, воображающий себя шофером, садится за руль и, естественно, чертов растяпа, разбивает всмятку драндулет перед самым Сент-Олбенсом. А я узнаю про это в половине одиннадцатого на поле, где меня поджидает телеграмма, что они все трое пострадали и играть никак не смогут. Сам понимаешь, каково узнать такое за полчаса до матча. Уиллис, вроде, вывихнул лодыжку, Кийна повредил кисть, а Баллард сломал ключицу. Не думаю, что они смогут играть в университетском матче. Кембриджу здорово не повезло. Ну, к счастью, у нас в Брайтоне имелись двое запасных, и они приехали с командой в Лондон на случай, если вдруг понадобятся. Так что с ними нам не хватало только одного игрока. И тут я вспомнил про тебя. Вот как это вышло.

— Понятно, — сказал Майк. — А кто эти двое?

— Дэвис и Брокли. Оба боулеры. Это здорово ослабляет наши подачи. Баллард или Уиллис в этом периоде могли бы набрать кучу перебежек. Тем не менее, у нас есть некоторый запас на подачах. Думается, мы справимся, если будем осторожны. Ты ведь в этом сезоне смог потренироваться?

— В некотором роде. За сеткой и так далее. Хотя ни единого стоящего матча.

— Черт дери, хотя бы одну-две игры стоящего крикета! Ну да тренировки за сеткой все-таки лучше, чем ничего. Надеюсь, ты будешь в форме. Но, если все пойдет не так, от тебя может потребоваться очень долгая подача. Эти ребята, слава Богу, кажется, держатся хорошо, — добавил он, глядя в окно на первую пару графства, Уоррингтона и Миллса, двух профессионалов, которые за десять минут игры набрали двадцать очков.

— Я лучше пойду переоденусь, — сказал Майк, беря свою сумку. — Ты ведь, наверное, в первом периоде?

— Да. А Реджи во втором.

Реджи был еще одним из братьев Майка, далеко не такой прекрасный крикетист, как Джо, однако надежный бэтсмен, и обычно, если его не выбивали, отличался в перебежках.

Майк переоделся и вышел на балкончик вверху павильона. И оказался в полном одиночестве. На раннем этапе игры в павильоне бывало мало зрителей. Трудно отыскать более уютное место для раздумий, чем верхние балкончики павильона «Лорда». Майк, следя за неторопливым развитием игры на поле, взялся за оценку ситуации во всех ее аспектах. Опьянение свободы убывало, и он мог уже трезво взглянуть на свой побег из банка и взвесить последствия. Без сомнения, он обрубил канаты раз и навсегда. Даже дружески расположенное начальство вряд ли посмотрело бы на его поведение сквозь пальцы. Начальство же Нового Азиатского банка меньше всего подходило под определение дружески расположенного. Мистер Бикерсдайк, конечно, не упустит возможности избавиться от него. Он понимал, что его карьере в банке пришел конец. Она осталась в прошлом, и ему теперь надо думать о будущем.

Момент был не для полумер. Домой он вернуться не может. Раз начав, он должен продолжать и отыскать что-то конкретное, чтобы самому себя содержать.

Выход у него был как будто один. На что он способен, спросил Майк себя. Он способен играть в крикет. И жить ему придется игрой в крикет. Стать профессионалом. Возьмет ли его какая-нибудь команда? Вот в чем вопрос. Место его проживания исключало шанс попасть в команду собственного графства. Он не может играть как профессионал в той же команде, в какой его братья играют как любители. Он должен пойти с рискованной карты, поставить на то, что родился он в Суррее.

С другой стороны, есть ли у него рекомендации, требующиеся для Суррея? Да, его школьная репутация. Но достаточно ли ее? Он почувствовал, что ее может оказаться мало.

Никогда еще за всю свою жизнь он ни над чем не размышлял так напряженно и сейчас ясно увидел, что все зависит от того, как он покажет себя в матче вот сейчас на этом поле. Это его решающий шанс. Если он блеснет, все будет хорошо. Ему не хотелось думать о положении, в котором он окажется, если не блеснет. Дальний сигнал и аплодисменты прервали его мысли. Миллс выбыл, пойманный у калитки. На табло появился общий счет, равный сорока восьми. Не сенсация. Успех команды во многом зависел от зачина профессионалов.

Снова раздались аплодисменты. Со ступенек павильона спустился Джо, играющий в команде страны, любимец публики.

Майк следил, как он начал в своем сильном, но изящном стиле, и тут внезапно поймал себя на желании узнать, что произошло в банке за время его отсутствия.

Он спустился к телефону, позвонил в банк и спросил Псмита.

Вскоре в трубке раздался знакомый голос.

— Привет, Смит.

— Привет. Товарищ Джексон? Как дела?

— Неплохо. Мы ведем. Проиграли один период, а сейчас как раз набрали пятьдесят. Послушай, а что в банке?

— Я передал весть товарищу Грегори. Обаятельнейшая личность. Чувствую, мы станем друзьями.

— Он озлился?

— В какой-то мере, да. Пожалуй, можно даже сказать, что у него изо рта заклубилась пена. Я объяснил ситуацию, но не умиротворил его. Он притащил меня к товарищу Бикерсдайку, и у нас с ним произошла краткая, но увлекательная беседа. Он говорил мало, но внимательно слушал мою повесть, и в конце концов отправил меня занять твое место в Долгосрочных Депозитах. Эти меланхолические обязанности я теперь и исполняю в меру своих способностей. Работу эту я нахожу несколько докучной. Для моих простых вкусов слишком велик избыток гроссбухивания. Все утро я вытаскивал гроссбухи из сейфа. Начинает раздаваться крик: «Псмит готов, но по силам ли это его организму?». В треволнениях нынешнего утра я уронил довольно массивный том на стопу товарища Грегори. К несчастью, насколько я понял, на стопу, в которой он последнее время ощущал уколы подагры. Я коснулся случившегося с тонкой тактичностью, но не могу отрицать возникновения некой временной холодности, которая еще не миновала. Подобное, товарищ Джексон, суть водовороты в тихом струении коммерческой жизни.

— Я уволен?

— Никакого официального заявления мне на эту тему еще не сделано, однако, полагаю, мне следует рекомендовать вам, если в течение дня вы получите предложение другой работы, согласиться на него. Не могу сказать, что в настоящее время вы любимец правления банка. Однако у меня есть идеи касательно вашего будущего, каковые я сообщу при личной встрече. Я предполагаю незаметно ускользнуть из конторы около четырех. В этот час я встречаюсь с моим отцом. И мы незамедлительно посетим «Лорд».

— Ладненько, — сказал Майк. — Буду вас высматривать.

— Не хотите ли вы через меня передать весточку товарищу Грегори?

— Если хочешь, можешь передать ему мой нежный привет.

— Будет сделано. До свидания.

— До свидания.

Майк положил трубку и вернулся на свой балкончик.

Едва его взгляд обратился на табло, он даже вздрогнул. Так быстро все переменилось за его краткое отсутствие. Номера бэтсменов на табло были третий и пятый.

— Черт дери! — вскричал он. — Так я же следующий! Что произошло?

Он торопливо надел щитки, опасаясь, что калитка вот-вот будет сбита, а он окажется не готовым. Но бэтсмены все еще были на месте, когда он встал, готовясь ринуться в бой, и спустился вниз узнать, что и как.

В раздевалке он увидел своего брата Реджи.

— Что случилось? — спросил он. — Как ты вылетел?

— Блокировка мяча ногой, — сказал Реджи. — Черт знает, как это вышло. Наверное, у меня что-то со зрением. Чтобы такой просчет!

— А Уоррингтон как вылетел?

— Промахнулся на срезке.

— О черт! — сказал Майк. — Скверно! Три против шестидесяти одного. Нам конец.

— Если только вы с Джо не выкарабкаетесь. Причин сдаваться нет. Поле — лучше не бывает, подачи не трудные… Молодцом, Джо!

Великолепный скользящий удар величайшего из Джексонов подкатил мяч к ограде павильона. Полевые игроки перебежали для следующей серии бросков.

— Если Питерс только… — начал Майк и замолчал. Левый столбик калитки Питерса упал на траву под углом в сорок пять градусов.

— Вот так! — сказал Реджи мрачно. — Идиот, зачем он прицелился в этого? Оставался бы с Джо, и дело с концом. Теперь все зависит от тебя. Попытайся сделать что-то, не то мы вылетим, не дотянув до сотни.

Майк выждал, пока выбитый бэтсмен не свернул в ворота для профессионалов. Тогда он спустился по ступенькам на поле, нервничая так, как не нервничал с того далекого дня, когда вышел играть за Рикин. Невольно его мысли обратились к тому матчу. Сейчас, как и тогда, все казалось далеким и нереальным. Зрители отодвинулись на многие мили. Он часто посещал «Лорд» как зритель. Но теперь все тут выглядело абсолютно незнакомым. У него возникло ощущение, будто он попал в неведомую страну.

Он осознал, что от линии броска к нему навстречу идет Джо, и слабо улыбнулся.

— Выше нос! — сказал Джо своим обычным бодрящим тоном, всегда воодушевляющим. — Подачи — ерунда, а поле глаже манишки. Играй так, будто ты на тренировке. И Бога ради, не старайся набрать все свои очки в первой же серии. Держись, и мы их разделаем под орех.

Майк снова улыбнулся еще более слабой улыбкой, и в горле у него жутко забулькало.

Встретиться ему предстояло с быстрым миддлсонским боулером, который выбил Питерса. Майка это не расстроило. Против быстрых подач он ничего не имел. Он встал в позу и огляделся, внимательно замечая позиции полевых игроков.

Как обычно, стоило ему оказаться на поле, и парализующий страх исчез. Он вновь ощутил свою силу. Черт дери, чего ему бояться? Он же на редкость хороший бэтсмен, и он, черт дери, это им докажет.

Быстрый боулер с предварительным прыжком начал перебежку. Майк приготовился, всем существом сосредоточившись на мяче. Остальной мир перестал для него существовать.

Было ровно четыре, когда Псмит без особой помпы соскользнул с табурета, сощелкнул разнообразные пылинки с брюк и скользнул в направлении подвала, где имел обыкновение хранить в рабочее время свою шляпу. Он знал, что покинуть банк в этот час — задача деликатнейшая. В Отделе Долгосрочных Депозитов все еще оставалось порядочно не сделанной работы, к которой ему в качестве дублера Майка следовало бы приложить руку сочувственной помощи. «Ну и что? — размышлял он, задумчиво разглаживая шляпу костяшками пальцев. — Товарищ Грегори извлекает бурнейшее наслаждение из своих обязанностей и, конечно, запоет, расхаживая по конторе, когда обнаружит, что его работа удвоилась».

Подкрепленный этим утешительным соображением, он начал свой исполненный опасностями путь на улицу. И, ступая неброско, чтобы не привлечь ничьего внимания, он вспоминал героя «Пути паломника», творение пера Джона Беньяна. Со всех сторон в засаде притаились жуткие чудовища, готовые наброситься на него. В любую секунду относительную тишину мог нарушить хриплый рев мистера Грегори, если не зловещий голос мистера Бикерсдайка.

— Однако, — философски сказал Псмит, — таковы Невзгоды Жизни, и их должно сносить терпеливо.

Кружной маршрут через Отделы Почтовый и Поступающих Счетов вывел его к вращающейся двери. Именно тут опасность стала особенно грозной. Дверь была видна из Отдела Долгосрочных Депозитов, а в сравнении с оком мистера Грегори глаза орла заметно блекли.

Псмит небрежной походкой направился к двери и осторожно ее толкнул.

И в этот миг контору огласил такой рев, что робкий клиент, зашедший, чтобы уладить вопрос о повышении своего кредита, полностью лишившись присутствия духа, решил отложить свой визит до следующего дня. Псмит посмотрел вверх. Мистер Грегори перегибался через барьер, отделявший его логово от внешнего мира, и бешено жестикулировал.

— Куда вы? — ревел глава Долгосрочных Депозитов.

Псмит не ответил. С благожелательной улыбкой и жестом, обещавшим, что в будущем все уладится, он выскользнул из вращающейся двери и направился по улице с быстротой несколько для него необычной.

Завернув за угол, он убавил скорость.

«Так продолжаться не может, — сказал он себе. — Коммерческая жизнь слишком уж выматывает. Практически становишься зайцем, преследуемым сворой гончих. Либо главы моего отдела должны воздерживаться от „ату его!“, заметив, что я выхожу прогуляться, либо я оставлю Коммерцию ради какой-нибудь менее требовательной карьеры».

Он снял шляпу и позволил прохладному ветерку приласкать его лоб. Эпизод вывел его из равновесия.

Он должен был встретиться с отцом перед резиденцией лорд-мэра. Приближаясь к этому ориентиру, он с одобрением отметил, что пунктуальность не составляет его монополию в семье Смитов. Отец уже ждал его на условленном месте.

— Ну, конечно, мой мальчик, — кипя энергией, сказал мистер Смит-старший, когда Псмит предложил посетить «Лорд». — Превосходно. Так поторопимся. Не следует упускать лишней минуты игры. Боже мой, я в этом сезоне еще не видел ни одного первоклассного матча. Где кеб? Эй, кебмен! Нет, у него в кебе уже кто-то сидит. Вот еще один. Эй! Сюда, полоумный! Или ты ослеп? Отлично, он нас увидел. Превосходно. Он остановился. Крикетный стадион «Лорд», любезный, и побыстрее. Прыгай, Руперт, мой мальчик. Прыгай!

Псмит редко прыгал. Он поднялся в кеб с величием древнеримского императора, садящегося в свою колесницу, и с удобством расположился на сиденье. Мистер Смит сиганул в кеб, будто кролик.

К кебу подскочил газетчик и просунул внутрь номер вечерней газеты. Псмит приобрел его.

— Поглядим, как они продвинулись, — сказал он, развертывая газету. — Где это? Счет к перерыву. «Лорд». Ага! Товарищ Джексон в наилучшей форме.

— Джексон? — сказал мистер Смит. — Не тот ли юнец, которого ты привозил с собой летом? Бэтсмен? Так он играет сегодня?

— Он не вышел из тридцати до перерыва. Держится, как и его брат Джо, набравший шестьдесят одно до выхода номера. Возможно, он все еще будет на поле, когда мы туда доберемся. В таком случае мы не сможем проскользнуть в павильон.

— Отличный бэтсмен, этот мальчик. Я так и сказал прошлым летом. Лучше любого из своих братьев. Он ведь тоже служит в твоем банке, верно?

— Служил сегодня утром. Однако, сомневаюсь, что он все еще там служит.

— Э? Что? Как так?

— Между ним и конторой возникли легкие трения. Они хотели, чтобы он оставался приклеенным к табурету, а он предпочел играть за графство. Думается, мы можем предположить, что товарищ Джексон обеспечил себе Орден Пинка.

— Что? Ты хочешь сказать…

Псмит коротко изложил историю ухода Майка из банка.

Мистер Смит слушал с большим интересом.

— Ну, — сказал он, наконец, — черт меня подери, я мальчика не виню. Грех запирать в банке игрока, способного на такие подачи. На его месте я поступил бы так же.

Псмит разгладил жилет.

— Знаете, отец, — сказал он, — это банковское дело совсем не находка. Немножко множко, на мой взгляд. Я подверг его справедливой проверке и теперь без колебаний объявляю, что оно чересчур мутное.

— Как? Тебе оно начало приедаться?

— Ну, не совсем приедаться. Однако по здравому размышлению я пришел к выводу, что банк не место для моих талантов. Возясь с гроссбухами, я оказываюсь среди «и прочих», не занявших призовые места, не более, чем нулем. Я уже давно хотел поговорить с вами об этом. Если вы ничего не имеете против, я хотел бы заняться юриспруденцией.

— Юриспруденцией? Ну…

— Думается, в качестве адвоката я окажусь на немалой высоте.

Мистер Смит поразмыслил. Идея эта прежде ему в голову не приходила. Теперь же его всегда легко воспламеняющееся воображение охотно ее восприняло. В пользу юриспруденции, как карьеры, можно было сказать многое. Псмит знал своего отца и знал, что дело практически решено. Идея же была новой, что обеспечивало ей наилучший прием.

— На вашем месте, — продолжал он, словно рекомендовал другу курс действий, сулящих прибыль и удовольствие, — я забрал бы меня из банка немедленно. Не откладывая. Нет минуты лучше настоящей минуты. Позвольте мне вручить мое прошение об отставке завтра же. Удар для конторы и, особенно, для товарища Бикерсдайка, будет болезненным, и нанести его быстро — вот истинная доброта. Позвольте мне уйти из банка завтра и посвятить мое время спокойной подготовке. Тогда я смогу сигануть в Кембридж в начале следующего семестра, и все будет тип-топ.

— Я подумаю… — начал мистер Смит.

— Лучше поторопиться, — настаивал Псмит, — лучше сделать это теперь же. Иного выбора нет. Я имею ваше разрешение объявить товарищу Бикерсдайку о моей отставке завтра утром?

Мистер Смит секунду поколебался, затем принял решение.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Я считаю эту идею превосходной. Перед адвокатом открываются отличные перспективы. Жаль только, что мы не подумали о юриспруденции раньше.

— Меня это не слишком огорчает, — сказал Псмит. — Я извлек большое удовлетворение из шансов, которые моя коммерческая жизнь предоставила мне для общения с таким человеком, как товарищ Бикерсдайк. Человеком великого ума во многих отношениях. Но, пожалуй, имеет смысл завершить эту главу. Как это произошло, трудно сказать, но почему-то мне сдается, что я не совсем пришелся по нраву товарищу Бикерсдайку. К Псмиту-труженику у него никаких претензий не было, но порой во время наших совместных праздничных вечеров в клубе мне мнилось, будто что-то не совсем так. Порой некоторые мельчайшие почти неприметные признаки пробуждали у меня подозрение, что он предпочел бы обойтись без моего общества. Объяснения подобным вещам не существует. Должно быть, причина в некой несовместимости характеров. Возможно, он как-нибудь сумеет пережить мой уход. Но мы прибыли, — добавил он, так как кеб остановился. — Сейчас узнаем, блещет ли еще товарищ Джексон.

Они прошли через турникет и увидели табло.

— Черт побери! — сказал Псмит. — Так и есть. Не знаю, номер ли он третий или шестой. Полагаю, что шестой. В каковом случае он набрал девяносто восемь. Мы как раз успели, чтобы увидеть, как он наберет свою сотню.

Почти два часа Майк испытывал такое острое наслаждение, какое еще не выпадало ему в жизни. С той секунды, когда он отбил свой первый мяч и до перерыва ему было крайне не по себе. Нервничал он значительно меньше, но по-настоящему так и не успокоился. Иногда благодаря везению, иногда благодаря сноровке, он не допускал мяча к своей калитке, но он еле держался и понимал это. Каждая серия обходилась ему дорого. Несколько раз он отсылал мяч назад влево или на срезку более чем без блеска, и лишь редко ему удавался удар центром биты.

Никто так болезненно не чувствует, что играет не в полную силу, как бэтсмен. Даже хотя его очки мало-помалу накапливались к двадцати, Майк горько страдал. Если это лучшее, что он способен показать на безупречном поле, то как профессионалу ему ничего не светит.

Серость его игры подчеркивала блистательная игра Джо, который сочетал расчетливость и энергию в поразительной степени. Он бил по мячу с изящным атлетизмом под бурные одобрения зрителей. И рядом с ним Майк испытывал то гнетущее осознание своей неполноценности, которое давит человека, спустившегося к обеду в обычном костюме, тогда как все остальные переоделись. Его угнетала неловкость, ощущение своей неуместности тут.

Затем наступил перерыв… а после перерыва — великолепная перемена.

Можно написать тома и тома о крикетном перерыве на завтрак и его влиянии на ход игры. Как он расслабляет одного игрока, а другого возвращает в сечу освеженным гигантом; как он превращает блестящего быстрого боулера в медлительную посредственность, а нервного бэтсмена в могучего сокрушителя.

Воздействие перерыва на Майка оказалось волшебным. Поел он благоразумно и сытно, пережевывая пищу с концентрацией в тридцать три перетирания на один глоток и запивая ее сухим имбирным элем. Выходя с Джо на поле после перерыва, он знал, что в нем произошла перемена. Уверенность в себе вернулась, а вместе с ней и вся его сноровка.

Порой в крикете, когда чувствуешь себя особенно в форме, ты в первой же серии оказываешься выбитым на срезке или же чисто, прямым попаданием мяча. Но с Майком ни того, ни другого не произошло. Выбит он не был и начал набирать очки. Никаких назад влево или на срезку. Он встречал мяч центром биты и со всей энергией. Два удара за линию поля с касанием покончили с быстрым боулером. Мощные четкие драйвы по полевым игрокам примирили его со всем миром. Он был в наивысшей форме, он обрел себя.

Джо в своей части поля продолжал блистать. Его сотня и пятьдесят очков Майка были достигнуты в той же серии. Броски по калитке поослабли.

Джо, набрав свою сотню, немного расслабился, и перебежками занялся Майк. Счет стремительно рос.

Боулер сзади на время замедлил набор очков за перебежки, но боулеры в другом конце продолжали терять перебежки, и счет Майка вырос от шестидесяти до семидесяти, от семидесяти до восьмидесяти, от восьмидесяти до девяноста. Когда Смиты, отец и сын, прибыли туда, общий итог был девяносто восемь. Джо заработал сто тридцать три.

Майк набрал свою сотню как раз, когда Псмит и его отец заняли свои места. Бросок медленного боулера оказался чуть слишком скошенным. К тому моменту, когда третий боулер кинулся поперек и вернул мяч, бэтсмены завершили вторую перебежку.

Мистер Смит был в полном восторге.

— Говорю тебе, — сказал он Псмиту, который зааплодировал с мягким одобрением, — этот мальчик — потрясающий бэтсмен. Я так и сказал, когда он гостил у нас. Помню, я и ему это сказал. Я видел, как играют ваши братья, сказал я, и вы лучше любого из них. Помню это совершенно ясно. Через год-другой он будет играть за Англию. И засунуть такого крикетиста в Сити! Только подумать! Чистейшее преступление.

— Насколько я понимаю, — сказал Псмит, — фамильные сундуки несколько поистощились. И для спасения Родного Дома товарищу Джексону пришлось пожертвовать собой.

— Ему следует быть в университете. Погляди, еще удар за линию поля с качанием! Им его никогда не выбить.

В шесть часов партнерству братьев пришел конец. Джо вылетел, пытаясь отбить подачу, когда подача не состоялась. Он набрал сто восемьдесят девять очков.

Майк упал на траву со смешанными чувствами. Он жалел, что Джо вылетел, но очень-очень радовался возможности отдохнуть. Он был полностью вымотан. Матч в полдня раз в неделю — никакая не тренировка для первоклассного крикета. Джо, игравший весь сезон, был крепок, как каучук и в павильон вбежал такой свежий, будто просто немного потренировался за сеткой. Майк желал лишь одного: чтобы его бросили в ванну с холодной водой и оставили там навсегда. Игры оставалось только полчаса, но он сомневался, что сумеет продержаться до конца.

Он устало поднялся с травы, когда преемник Джо вышел на поле. После вылета Джо настала его очередь принимать.

Что-то словно бы угасло в нем. Он не успевал правильно определить траекторию мяча. Последний мяч встретил слишком рано. Боулер в среднем левом положении с легкостью завершил финальный маневр.

Майк побрел в сторону павильона. Словно сквозь сон он слышал нарастающую бурю аплодисментов. Ему чудилось, будто миновали часы, прежде чем он достиг раздевальни.

Он сидел на стуле, отчаянно желая, чтобы вошел кто-нибудь и снял с него щитки, и тут ему подали карточку Псмита. А несколько секунд спустя Старый Итонец появился собственной персоной.

— Привет, Смит, — сказал Майк. — Черт дери! Я совсем выдохся.

— «Как Малютка Уилли спас матч», — сказал Псмит. — А тебе сейчас требуется джин с имбирным элем, о котором мы столько наслышаны. Снимай щитки и упорхнем вниз на поиски двух кружек этого напитка. Ну, товарищ Джексон, нынче на поле боя вы были неподражаемы. Мой отец просил вас поздравить. Его ждут на званом ободе, иначе он не преминул бы подняться сюда. Он намерен попозже заглянуть к нам на квартиру.

— Сколько у меня очков? — спросил Майк. — Я до того вымотался, что забыл поглядеть.

— Сто сорок восемь первосортнейших, — сказал Псмит. — Что скажут на это обитатели наших старых пристанищ? Ты готов? Ну, так пойдем испробуем этот их выдержанный имбирный эль.

Двое бэтсменов, вышедшие на поле после кульминации игры, обошлись без своей кульминации. И калитки безмятежно дождались разборки. Псмит подождал, чтобы Майк переоделся, а затем отправился с ним в «У Симпсона», в ресторан, который, как он справедливо указал, обладал двумя великими достоинствами: во-первых, вам не требовалось облачаться в смокинг, а во-вторых, вы платили свои полкроны и получали право, если у вас было такое настроение, наедаться до бесчувствия без дополнительной платы.

Этой головокружительной высоты жевания Майк не достиг, но съел достаточно, чтобы почувствовать себя много лучше. Псмит одобрительно взирал на его вторжения в меню.

— Нет ничего полезнее, — сказал он, — чем хорошенько подкрепиться перед испытанием.

— Каким еще испытанием? — спросил Майк.

— Я намерен безотлагательно забрать тебя в клуб, где, уповаю, мы найдем товарища Бикерсдайка. Нам надо много сказать друг другу.

— Послушай, будь я проклят… — начал Майк.

— Нет, ты должен быть там, — сказал Псмит. — Твое присутствие подбодрит товарища Б. Судьба толкает меня нанести ему тяжкий удар, так что он будет нуждаться в сочувствии. Я должен открыть ему, что покидаю банк.

— Что? Ты думаешь бросить банк?

Псмит наклонил голову.

— Настало, — сказал он, — время расставания. Его роль сыграна. Растерянный шепот обегает Сити: «С Псмита достаточно».

— И что ты думаешь делать?

— Я предполагаю поступить в Кембриджский университет и изучать там хитросплетения законов с целью в дальнейшем стать лорд-канцлером.

— Черт подери! — сказал Майк. — Это здорово. Я тоже был бы рад поступить в Кембридж.

Псмит стряхнул пепел с сигареты.

— Ты абсолютно решил стать профессионалом? — спросил он.

— Ну, что значит, решил? По-моему, это все, на что я гожусь.

— Я могу предложить тебе не совсем чешуйчатую работку, — сказал Псмит, — если ты на нее согласишься. В разговоре с отцом сегодня днем во время матча я выявил факт, что ему не терпится заручиться твоими услугами, как своего рода агента. Обширные псмитовские владения, как кажется, нуждаются в присмотре за ними способного молодого человека. Ты готов занять этот пост?

Майк уставился на него.

— Я? Черт подери, да сколько мне, по-твоему, лет? Мне же всего девятнадцать.

— Я так и подозревал, судя по алебастровой гладкости твоего не тронутого морщинами чела. Но мой отец вовсе не хочет, чтобы ты приступил к своим обязанностям немедленно. Будет предварительный промежуток в три, а может быть, в четыре года в Кембридже, на протяжении какового, мнится мне, ты будешь постигать разнообразные сведения о картофельных клубнях, брюкве и тому подобном. Во всяком случае я так полагаю, — добавил Псмит небрежно. — Не мне рекомендовать направление твоих штудий.

— Тогда, боюсь, ничего не выйдет, — угрюмо сказал Майк. — Моему отцу не по карману отправить меня в Кембридж.

— Это препятствие, — сказал Псмит, — может быть преодолено. Ты, разумеется, будешь сопровождать меня в Кембридж в должности, которой наслаждаешься в настоящий момент, моего доверенного секретаря и советника. Все расходы, какие могут возникнуть, будут покрываться из фамильного сундука Псмитов.

Глаза Майка вновь вытаращились.

— Ты хочешь сказать, — спросил он напрямик, — что твой отец будет оплачивать мое обучение? Нет, черт дери… то есть… я не мог бы…

— Ты полагаешь, — сказал Псмит, поднимая брови, что мне следует отправиться в университет БЕЗ доверенного секретаря и советника?

— Да нет, но только… — запротестовал Майк.

— В таком случае решено, — сказал Псмит. — Я знал, что вы не покинете меня в час нужды, товарищ Джексон. «Что с тобой будет? — спросил мой отец, опасаясь за мою безопасность, — в гуще этих диких студентов? Я боюсь за моего Руперта». — «Не бойтесь, отец, — ответил я. — Рядом со мной будет товарищ Джексон». Его лицо мгновенно просияло. «Товарищ Джексон, — сказал он, — это человек, на которого я абсолютно полагаюсь. Если он будет с тобой, я смогу сладко спать по ночам». А затем темой беседы стали агенты.

Псмит потребовал счет и уплатил по нему с благосклонной улыбкой монарха, подмахивающего хартию. Майк сидел молча, голова у него шла кругом. Он совершенно ясно видел, что произошло. Он почти слышал, как Псмит убеждает отца согласиться на его план. Он не находил, что сказать. Как обычно случалось, когда его чувства перенапрягались, слова ему изменяли. До того непомерно важным это было. Любое слово прозвучало бы нелепо. Когда друг разрешает все ваши трудности и убирает все помехи с вашего пути, вы не можете поблагодарить его так, будто он просто позвал вас позавтракать вместе. А отшлифованные тирады Майку вовсе не давались.

— Послушай, Смит… — начал он.

Псмит встал.

— А теперь, — сказал он, — возьмем наши шляпы и доберемся до клуба, где, не сомневаюсь, мы найдем товарища Бикерсдайка, не подозревающего о нависшей беде и предающегося приятным грезам за кофе и сигарой в нижней курительной.

Волей судеб мистер Бикерсдайк проводил этот час именно так. Он был на редкость доволен жизнью. Почти пять месяцев Псмит был для него чем-то вроде призрака на пиру, внушая непреходящее ощущение неуютности, от которого ему никак не удавалось избавиться. А сегодня вечером он обрел способ, как с ним покончить.

В пять минут пятого мистер Грегори, багровый и гневный, ворвался в его кабинет с исчерпывающим рапортом о том, как Псмит, присланный способствовать жизни и мыслям Отдела Долгосрочных Депозитов, покинул здание банка в четыре часа, когда оставался еще час рабочего времени и половина несделанной работы, и отправился развлекаться. «Ухмыляясь мне, — добавил оскорбленный мистер Грегори, — будто чертова макака». Самая несправедливая обрисовка той грустной чарующей улыбки, которой его одарил Псмит от вращающейся двери.

И с этого момента мистер Бикерсдайк чувствовал, что и беда порой оборачивается удачей. До сих пор Псмит выполнял свои обязанности безупречно. И был облачен этой безупречностью, как кольчугой. Но теперь он споткнулся. Уйти за полтора часа до положенного времени и отказаться вернуться на место по требованию главы отдела — это были нарушения, за которые его можно было уволить без всякого шума. Мистер Бикерсдайк предвкушал завтрашнее объяснение со своим служащим.

Теперь, после превосходного обеда, он, как и предсказал Псмит, расположился с сигарой и чашкой кофе в нижней курительной клуба Старейших консерваторов.

Псмит и Майк вошли туда, когда он насладился этими прелестями лишь наполовину.

Псмит начал с того, что подозвал официанта и заказал стаканчик коньяка.

— Не для себя, — пояснил он Майку, — для товарища Бикерсдайка. Ему предстоит выдержать нежданный шок, и противоядие может понадобиться незамедлительно. Как знать, насколько крепко его сердце. В любом случае безопаснее иметь панацею под рукой.

Он расплатился с официантом и направился через комнату, сопровождаемый Майком. В протянутой во всю длину руке он держал стаканчик коньяка.

Мистер Бикерсдайк узрел эту процессию и вздрогнул. Псмит очень осторожно поставил коньяк на столик рядом с чашкой управляющего и, опустившись в кресло, сочувственно уставился на него в монокль. Майк, очень смущенный, сел чуть в стороне за спиной своего друга. Это была затея Псмита, так пусть он и говорит.

Мистер Бикерсдайк, если не считать некоторого изменения в цвете лица, не подал виду, что заметил их. Он попыхтел сигарой, устремив глаза в потолок.

— Нам предстоит мучительная задача, — начал Псмит тихим печальным голосом, — избежать которой невозможно. Вы приклонили ко мне слух, мистер Бикерсдайк?

Такое прямое к нему обращение понудило управляющего оторвать взгляд от потолка. Секунду он смотрел на Псмита, как василиск в годах, затем вновь обратил взгляд на потолок.

— Я поговорю с вами завтра, — сказал он.

Псмит испустил тяжелый вздох.

— Завтра вы нас не увидите, — сказал он, придвигая коньяк чуть поближе.

Глаза мистера Бикерсдайка вновь покинули потолок.

— То есть, как? — сказал он.

— Выпейте это, — сострадательно произнес Псмит, протягивая ему стаканчик. — Будьте мужественны, — продолжал он очень быстро. — Время смягчает самые сокрушительные удары. Шок на момент оглушает нас, но мы приходим в себя. Жизнь, которая мнилось нам, утратила для нас всякую радость, мало-помалу перестает казаться неизбывно серой.

Тут мистер Бикерсдайк словно бы хотел что-то сказать, но Псмит, взмахнув рукой, стремительно продолжил:

— Мы обнаруживаем, что солнце все еще сияет, что птицы все еще поют. Все то, что прежде занимало нас, вновь обретает свою притягательность. Постепенно мы выбираемся из топи и начинаем…

— Если вам есть, что сказать мне, — сказал управляющий, — я предпочел бы, чтобы вы это сказали и ушли.

— Вы предпочтете, чтобы я не смягчал дурное известие? — сказал Псмит. — Быть может, вы мудры. Ну, так, короче говоря… — Он взял стаканчик и протянул его мистеру Бикерсдайку. — Товарищ Джексон и я покидаем банк.

— Мне это известно, — сказал мистер Бикерсдайк сухо.

Псмит поставил стаканчик на столик.

— Вам уже доложили? — сказал он. — Это объясняет ваше спокойствие. Ошеломление от шока ослабело и не может вновь усилиться. Я сожалею, что вы оглушены, но это было неизбежно. Вы скажете, что с нашей стороны безумие подавать в отставку, что наше овладение работой в банке безоговорочно обеспечивало нам успешную карьеру в Коммерции. Быть может, и так. Но нам почему-то мнится, что наши таланты принадлежат иным сферам. Товарищу Джексону управление псмитовскими владениями представляется постом, сулящим стремительный успех. Что до меня, то мое призвание — юриспруденция. Я плохой оратор, еще не готовый к публичным выступлениям, но предполагаю обрести доскональное знание законов, которое перевесит сей недостаток. Прежде, чем расстаться с вами, я бы хотел сказать… Могу я говорить и от вашего имени, товарищ Джексон?

Майк внес свою первую лепту в беседу — побулькивание — и вновь погрузился в молчание.

— Я бы хотел сказать, — продолжал Псмит, — какое наслаждение товарищ Джексон и я извлекли из нашего пребывания в банке. Взгляд изнутри на ваше мастерское управление сложным механизмом конторы, которое это пребывание обеспечило нам, было истинным удовольствием, лишиться какового мы никак не хотели бы. Но наше место не там.

Он встал. Майк поспешно последовал его примеру. Когда они повернулись, чтобы уйти, до мистера Бикерсдайка дошло, что он так и не сумел вставить слова об их увольнении. Они удалялись со всеми военными трофеями.

— Вернитесь! — крикнул он.

Псмит остановился и скорбно покачал головой.

— Это недостойно мужчины, товарищ Бикерсдайк, — сказал он. — Я этого не ожидал. Что шок вас ошеломил, было естественно. Но умолять нас изменить наше решение и вернуться в банк — это вас недостойно. Будьте мужчиной. Стисните зубы. Первая агонизирующая боль минует. Время смягчит горе утраты. Вы должны быть мужественны. Идемте, товарищ Джексон.

Майк последовал этому призыву без колебаний.

— Теперь мы, — сказал Псмит, направляясь к двери, — поторопимся на квартиру. Мой отец скоро появится там.

Он оглянулся через плечо. Мистер Бикерсдайк, казалось, погрузился в размышления.

— Так печально! — вздохнул Псмит. — Он, как будто, совсем сокрушен. Однако это было неизбежно. Банк — не место для нас. Превосходная карьера во многих отношениях, но не для тебя и не для меня. Жестоко по отношению к товарищу Бикерсдайку, тем более, что ему стоило столько забот открыть ее передо мной. Однако, думается, преотлично, что мы выбрались из этой дыры.

Мысли Майка обратились к будущему. Сначала Кембридж, а затем жизнь на открытом воздухе, о которой он всегда мечтал. Проблема Жизни, казалось ему, была решена. Он заглянул на годы и годы вперед и не увидел никаких тревог, ну, ни малейших. Рассудок подсказывал, что, вероятно, парочка-другая их может околачиваться там, но думать о них сейчас было не время. Он обследовал будущее и нашел его хорошим.

— Еще бы! — сказал он просто. — Более чем.