В то чахлое, едва зародившееся утро по-своему ничем не примечательного дня на сцене летнего театра уже разворачивалось народное представление, поставленное с искренней любовью и неподдельным энтузиазмом.

Из окна в поднебесье на противоположную сторону улицы пал дрожащий луч восходящего солнца. В неровной полосе света стоял и ждал, опираясь на палку, скособоченный старик.

Лицо его, казалось, подверглось неумелой местной анестезии, и теперь, как будто отходя от наркоза, оно время от времени нервно подергивалось: то около глаза, то в уголке рта, то в области созревшего чирья на подбородке. Движения эти были столь хаотичны, что, окажись они хоть каплю более предсказуемы или цикличны, смотреть на них было бы значительно приятнее. Каждый раз, когда рядом появлялся какой-нибудь сонный прохожий, старик бросался к нему, хватал за рукав и настойчиво тянул в свою сторону. Однако нельзя сказать, что был он излишне требовательным или устрашающим, скорее, наоборот, вид его вызывал сочувствие. За все это время старик не проронил ни единого слова. И все же увлечь за собой массы у него явно не получалось, если, впрочем, он вообще намеревался это сделать.

Редкие жертвы стариковской цепкости, похоже, хорошо его знали, а потому быстро и безболезненно, прямо на ходу, высвобождались из рук одержимого. Вскоре занятие это, видимо, прискучило и ему самому, он добрёл, ковыляя, до угла дома и скрылся за поворотом.

Сидящий за пластмассовым столиком на другой стороне улицы Маршал опустил кусочек сахара в бумажный стаканчик с кофе и размешал. Сахарный кубик чуть слышно постукивал о стенки стаканчика, но по мере растворения в горячем кофе стук его сменился легким шуршанием, а на поверхности темной жидкости закружились мелкие пузырьки. В центре водоворота образовалась желтая пенка, похожая на ту грязь, что прибивает утром к берегу в грузовом порту.

— Говорят, он покончил с собой, тот чувак, который это придумал, — проговорил Юни, высунувшись из окна ларька.

Маршал внимательно посмотрел на кофе, поднял глаза, оглянулся, медленно перевел взгляд на стаканчик и потом снова оглянулся.

— Я про упаковку для сахара, — пояснил Юни. — Вся суть в том, что ее можно открыть, если повернуть вот так. А он, прикинь, застрелился, когда понял, что никто не просек его фишку, потому что все упорно продолжали рвать бумажку.

— Жаль, — проговорил Маршал.

— А ведь выдающееся было изобретение, поворотный, так сказать, момент!

— Да уж, хорошая формулировочка, — согласился Маршал и, сложив губы аккуратной трубочкой, с шумом втянул в себя горячий кофе, но, заметив в окне ларька свое отражение, понял, что со стороны это выглядит, как флирт со стаканом, так что пришлось тут же его прекратить.

Юни в задумчивости теребил усы.

— Дерьмо, — сказал он, — или очередная лажа.

Маршал попытался, не вставая, сесть поудобнее. Стул был пластмассовый, что лишь усиливало ощущение нестабильности жизни. Ножки, того и гляди, грозили подогнуться, словно стул только что пробежал не меньше десяти километров. Стол же, как только Маршал опустил на него стаканчик с кофе, закачался и никак не хотел останавливаться, пришлось доложить об этом Юни. Тот высунулся из окошка и посоветовал подставить под одну из ножек стола носок ботинка. Маршал сделал, как было сказано, и сказал потом что-то вроде, ну вот теперь нормалек, и как будто так и было.

Откуда-то из-за домов донесся прерывистый вой аварийной сирены. Мимо то и дело проезжали машины, пешеходов в этот утренний час было значительно меньше, что, вероятно, и заставило полоумного старика с противоположной стороны улицы отправиться на поиски более бойкого места. Единственной живностью в округе была, пожалуй, стайка суетливо проносящихся взад-вперед лохматых воробьев, да одинокий голубь, который с таким важным видом прогуливался посреди проезжей части, что можно было подумать, будто он вращает на шее невидимый для людского глаза хулахуп. Неподалеку была крохотная площадь — мощенный камнем пологий клочок земли, словно бы невзначай забытый под мышкой большого перекрестка. Сюда же втиснулись аптека, барахолка и комиссионный магазин, а перед ними — два старых клена, в тени которых и ютился этот ларек. Это был обычный торговый ларек с козырьком, держал его Юни, он же, собственно, и придумал название «Козырь Юни», чем теперь страшно гордился и даже заказал бейсболку с такой же надписью.

Достоверных сведений о происхождении имени Юни не обнаружилось. Хеннинен как-то высказал предположение, что, скорее всего, в основе лежит имя Юнсельм, и похоже, так оно на самом деле и было.

Перед светофором загудел автомобильный клаксон. На противоположной стороне улицы открылся массажный кабинет, двери которого, впрочем, вряд ли хоть когда-нибудь закрывались. В дверях стоял молодой качок в белой майке и, загребая воздух свободной рукой, что-то быстро объяснял по телефону. Блестящие буквы, вырезанные из самоклеящейся бумаги, когда-то исчерпывающим образом объясняли предназначение заведения «Aasian hieronta» — азиатский массаж. Со временем кто-то оторвал две первые буквы, в результате чего надпись обрела новый смысл «sian hieronta» — свинский массаж. Румяный боров в цветастой рубашке с довольным видом вышел из дверей кабинета и втиснулся в такси.

Юни подошел и присел на свободный стул. Он был явно опечален тем, что элитный столик, поставленный специально для друзей у задней двери ларька, пустует в столь ранний час. На какой-то момент он даже, кажется, готов был разразиться по этому поводу длинной тирадой, но неожиданное появление у ларька настоящих клиентов заставило его преобразиться: он расправил плечи, поправил усы и, важно потирая руки, шагнул обратно в ларек, чтобы обслужить посетителей. Их было двое. Один — лысый, загорелый, с фигурой бывшего боксера и рыбацкими причиндалами под мышкой, другой — худой, несколько угловатый и в очках с такими толстыми линзами, что друзья наверняка за глаза называли его четырехглазым или еще как-нибудь покруче. Он таращился сквозь эти линзы таким беззащитным взглядом, что тут же безоговорочно верилось: перед тобой наичестнейший человек, ведь с такими глазами просто невозможно быть негодяем.

Они уселись за тот же столик, что и Маршал; непонятно, чем он им так приглянулся, когда рядом были два совершенно свободных стола, но, может, им просто захотелось пообщаться. «Здорово!» — сказали они и стали неспешно помешивать свой кофе. Аптека наконец тоже открылась — на тротуаре красовался рекламный щит для привлечения недоверчивых старушек. Дерматологи предупреждали: многие из нас сталкиваются с проблемой грибковых заболеваний на ногах. Откуда ни возьмись у дверей аптеки появился странный тип с лошадиной мордой, закутанный в какой-то балахон наподобие ковра. Заметив, что аптекарь возится с рекламным щитом, тип попытался незаметно проникнуть внутрь заведения, но бдительный фармацевт неожиданно повернулся и, схватив лазутчика за шиворот, всеми силами стал тянуть его обратно из дверей аптеки, приговаривая: «Пшёл вон, зараза!»

За этой отчаянной попыткой фармацевта наблюдала, стоя на светофоре, старушка в платочке. На поводке она держала собачку, которая была такой крошечной, что больше напоминала крупное насекомое, чем мелкое млекопитающее.

— Вот это, бля, калибр, — проговорил худой в очках, и было непонятно, то ли размеры собачки так его поразили, то ли собственная телесная тщедушность не давала покоя, но возглас был скорее похож на болезненный напряженный выдох, чем на восхищенный вдох.

— Зато глянь, какие яйца, — ответил бывший боксер.

Оба они отвратительно заржали, потом заглотили свой кофе, и боксер стал рассказывать, что он проснулся в пять утра и отправился на рыбалку, и поймал в городском заливе шестикилограммовую щуку. Похоже, что для него это было самым обычным делом, потому что щуку он потом продал какому-то цыгану на рынке.

Машины появлялись и исчезали. Временами они застывали на мгновение перед пешеходным переходом и громко сигналили. Трамвай с грохотом подъехал к остановке и выплюнул на улицу кучку народа. Какой-то лопух застыл посреди перехода с сотовым телефоном в руке с таким видом, словно пытался наладить дистанционное управление с целым миром, но в результате создал только затор на дороге. Маршал подумал, что хорошо бы позвонить Хеннинену и Жире, но посмотрел на часы, которые показывали всего лишь полдевятого. Поняв, что, пожалуй, не стоит, засунул телефон обратно в карман и продолжил спокойное созерцание мира. Ветер мерно раскачивал клены над его головой. Время от времени в зеленой крыше появлялась голубая дыра, и почему-то становилось понятно, что там наверху совсем даже не жарко.

На какое-то время вдруг повисла тишина, странным образом обнажив дно стаканчика и побуждая собраться с мыслями, встать и, нарушив привычное состояние покоя, сходить-таки за очередной порцией кофе, если уж не ради самого действия, то хотя бы ради веры в то, что чем больше пьешь, тем крепче становишься.

Однако по возвращении за столик после вынужденного похода за добавкой кофе выяснилось, что парни уже все выпили и собираются уходить. Боксер громко, во весь голос, пожелал всем хорошего дня и почему-то добавил: «Давай, папаша, потихонечку!» Худой кивнул в ответ, сдержанно хихикнул и, рассеянно посмотрев на мир сквозь свои толстые бутылочные донышки, вылез из-за стола. Спустя мгновение они уже шагали по пешеходному переходу, от души втаптывая асфальт в землю, словно под ногами у них лежал мозаичный пол с изображением какой-то нечисти. Но еще до того, как они скрылись за грузовой машиной, остановившейся на светофоре, боксер повернулся и, раскинув руки на ширину примерно в полтора метра, показал, какой же величины была пойманная им поутру живность.

— Вот ведь, — изрек Маршал и, окинув взглядом окрестности, заметил, что у дверей аптеки стоит та самая старушка с собачкой, которая непонятно как туда попала, ведь еще минуту назад переходила дорогу совсем в другом конце улицы. Как бы то ни было, теперь она стояла там, а ее собачка тупо носилась взад и вперед перед витриной аптеки, периодически останавливаясь и с неудовольствием посматривая на молодого человека за столиком, который почему-то разговаривал сам с собой. Неприятное чувство вины, вызванное пристальным собачьим взглядом, вынудило пробурчать в сторону старушки некое подобие извинения.

Наконец, наперекор всем регламентам появились Хеннинен и Жира. Они постепенно, атом за атомом, материализовались в точке пересечения дорог, и похоже, что, несмотря на воскрешение, все еще несли на себе шлейф отвратности бытия, ибо их ужасное похмелье ощущалось даже здесь, у ларька. Пухлая морда Хеннинена горела огнем и совершенно необъяснимым в данных обстоятельствах удовольствием. То, что обрамляло ее, скорее походило на облезлую меховую шапку или макаронный гарнир, чем на соломенного цвета волосы. На нем была рубашка, которую уже никто не назвал бы белой, и черный шерстяной пиджак, очевидно немного жавший ему в плечах. К тому же этому пиджаку явно не раз приходилось проводить ночь в городском парке. Жира был в потертых джинсах и белой футболке, но весь его скукоженный вид трусливого солдата под перекрестным огнем говорил о том, что если бы он мог, то с радостью прекратил бы свое существование.

Хеннинен торжественно подошел к окошку и стал, по обыкновению, травить грязные анекдоты. Жира сел за столик. Сил на то, чтобы выдавить хоть какое-то приветствие, у него не было.

— Ну, — сказал Маршал.

— Кофе принеси.

— Сам принеси, — ответил Маршал и посмотрел на Жиру, который выглядел так жалко, что надо было вначале привыкнуть к этому зрелищу, и только лишь после этого принимать решение, жалеть его или ругать. В своем похмелье он пребывал, как в особом мире, что вызывало даже некоторую зависть.

— Слышь, Хеннинен, — сказал Жира, продолжая сидеть, но всеми силами стараясь оградить себя от этого мира.

Его прозвали Жирой за то, что он любил все жирное: пирожки с мясом, пиццу, поджарку, но, несмотря на неуемное обжорство, всегда оставался худым. Маршал же получил свое прозвище в честь произнесенного им однажды в душном метро пламенного спича в защиту права любого человека выпить средь бела дня, если душа жаждет.

Хеннинен же был Хенниненом, потому что его фамилия была Хеннинен.

Выполнив утреннюю норму по анекдотам, вышеупомянутый Хеннинен уселся за столик, расплескав по ходу кофе из обоих стаканчиков.

— О, тяжесть и бессилие бытия, — сказал он робким, покорным всему окружающему миру голосом, словно очнулся от пребывания в застывшей на мгновение вечности. Затем он, очевидно осознав всю серьезность и монументальность создавшейся ситуации, предпочел некоторое время сидеть молча.

Так молча и сидели. После непродолжительного пика повышенной концентрации автомобилей на дороге движение нормализовалось и вошло в свой привычный ритм. Мимо то и дело проплывали фургоны и фургончики с предметами широкого потребления: мороженым, пивом, офисной бумагой и грязной одеждой для Армии спасения. На углу распахнул свои двери магазин «Алко». В свете набирающих силу солнечных софитов воздух становился все более густым, и вот уже сквозь него пробрался первый отчаянный крик разбившейся о землю бутылки.

— Вот, — осмелился произнести Маршал.

— Что вот? — спросил Жира.

— Уж так вот. Не знаю.

— Вот-вот, — сказал Хеннинен и постарался придать своему опухшему лицу серьезное отеческое выражение, отчего стал похож на бандита в женском чулке.

Жира уронил бычок в стаканчик. На дне еще оставалось немного кофе, в ответ послышалось глухое и возмущенное шипение. Над поверхностью кофе завис крошечный клочок какой-то дымки, похожей на утренний туман.

— Меня одолевает странное чувство, — заявил вдруг Жира. — То есть я хочу сказать, что, несмотря на необходимость погружения в состояние похмельной истерии, в котором я должен был бы сейчас находиться, мой организм столь слаб и истощен, что нет никакой возможности туда погрузиться, вы меня понимаете?

— Пытаемся, — ответил Маршал. — По мере сил.

— Понимаете, я очень хочу впасть в это состояние, я знаю, мне стало бы легче. Но… не могу.

— Ну все, тихо, — сказал Хеннинен.

Маршал попросил отчитаться, что же конкретно стало причиной столь кардинального снижения работоспособности. Жира постарался составить некую отчетность, но вскоре понял, что кроме череды междометий не способен в данную минуту ничего породить, а потому отчет сам собой сошел на нет.

— Занимательно, — сказал Маршал.

— Честно говоря, как-то в памяти совершенно ничего не всплывает, — после продолжительной паузы изрек Хеннинен. — Мы были, так сказать, в состоянии сильного подпития.

— Ну никак не вспоминается! — уточнил Жира и вдруг с силой хлопнул себя ладонью по щеке. Было похоже, что движение хорошо отрепетировано.

— Ну, в общем, как-то так это прошло, что в целом все довольно обыденно: сначала из магазина в парк, потом из парка в какую-то таверну, из таверны в бар, оттуда в паб, а уж из паба через ларек к Жире.

— Через жирок к лире, — съязвил Жира, стараясь сохранить как можно более серьезное выражение лица и ужасно довольный тем, что на сей раз удержался от публичного самобичевания.

— Это ненасытное животное снова слопало «Деликатес» от Кари. Аж слушать было противно.

— По-моему, я пропустил что-то важное, — сказал Маршал. — То есть я-то съел только турецкий хот-в-рот, как говорят наши алкоградцы.

— Это пирожок с большой котлетой, двумя сосисками и яичницей, а еще там до хрена огуречного салата, — пояснил Жира. Озвучив весь рецепт столь четко и внятно, он тут же озарился светом неземной значимости.

— Только воняет этот твой деликатес, как настоящее г…, у меня от одного воспоминания срабатывает рвотный рефлекс, — сказал Хеннинен. — Точнее, «воняет» даже не то слово, здесь не только запах, но и звук, я так часто слышу у себя под ухом это смачное чавканье, что, похоже, оно прочно укоренилось в моем сознании и вызывает теперь стойкие неаппетитные ассоциации.

— Что-то здесь и вправду завоняло отходами, — заметил Маршал и достал из кармана пачку сигарет. — Хотел бы, однако, заметить, что я также имел возможность быть свидетелем вышеупомянутого чавканья на протяжении, скажем так, определенного исторического периода, а потому попрошу не разговаривать со мной, как с туземцем, на одном лишь том основании, что вам, видите ли, сегодня с утра плохо, а мне нет.

— Опаньки, — сказал Хеннинен.

— Да! То есть нет, конечно, что-то меня прорвало, прошу прощения.

— Это, наверное, последствия общей утренней нервозности, — предположил Жира.

Пачка сигарет выползла наконец из кармана на свет Божий, что тут же привлекло внимание стоявшего в сторонке шустрого стрелялы.

— Подкинь парочку, — попросил парень, подергивая свитер на груди.

— Опаньки, — сказал Маршал. — А почему же сразу две?

— Надо.

— Ясно.

Маршал постучал по пачке и выдал жаждущему две сигареты, тот, в свою очередь, стал копаться в карманах. Порывшись некоторое время, он нашел то, что искал, и протянул Маршалу маленькие маникюрные ножницы.

— Это тебе, — сказал он, и его голова дернулась назад и в сторону, так, словно на затылке у него был крюк, к которому привязали длинную леску и дергали теперь за нее из окна дома на противоположной стороне улицы. — Это, типа, ключи от города или что-то вроде того. Типа, «опель» или «мазду» можно открыть.

— Типа, можно, — повторил Маршал.

— Короче, бля, спасибо, — сказал парень и отчалил. Он шел, опустив плечи, глядя в асфальт, и был похож на первобытного человека. Взревели моторы, заголосили клаксоны.

— Завсегда пожалуйста! — закричал ему вслед Хеннинен, стараясь выглядеть бодро. Однако, несмотря на благородные намерения, его прожженный куревом и опаленный похмельем голос звучал не бодро. Мимо прогрохотала огромная фура — все вокруг затряслось и задрожало. Когда она, наконец, свернула, унеся с собой шум и грохот, казалось, что все материальное, что было на перекрестке, сместилось со своих мест сантиметра на два как минимум.

— По-моему, мы что-то не договорили, — вспомнил Маршал.

— Разве? — очнулся Жира. — Я не помню, или, вернее, я хотел сказать, что мне, похоже, как-то все равно.

— Значит, и разговаривать теперь уже не о чем, — вздохнул Хеннинен.

— Я, кажется, припоминаю, — встрепенулся Маршал, — мы говорили о неком мясосодержащем кулинарном изделии, которое кто-то съел и не подавился. Я еще потом не к месту разоткровенничался, ну да ладно теперь об этом.

— Это был прекрасный мясной пирожок. Да, и еще о том вечере, на котором мы задержались. Возвращаясь к твоему справедливому замечанию, что нам сегодня плохо, а тебе нет, возникает резонный вопрос — а где вчера был ты? У нас, понимаешь, деньги кончились, и мы триллион раз в задницу пытались до тебя дозвониться.

— Сложно было не заметить, — сказал Маршал. — «На вашем автоответчике триллион в задницу сообщений. Чтобы прослушать сообщение, нажмите один. Чтобы удалить сообщение, нажмите два». Их было тридцать два, этих сообщения, вот мне больше делать нечего, кроме как их слушать.

— Не, мы так много не звонили.

— Из чего следует, что триллион — это меньше, чем тридцать два, — заключил Хеннинен. — Запомните хорошенько!

— Ну, наверное, еще мать-покойница пыталась пару раз прозвониться, то есть, тьфу, какая покойница, — мать-старушка. Надо ж так перепутать! Все, типа, пора что-то делать с этой жизнью.

— Пора, — согласился Хеннинен.

— Я говорю, мать моя так считает, — пояснил Маршал.

— Так что же ты делал или там не делал вчера? — спросил Жира.

— Да я, собственно, ничего не делал.

— Но это мы, собственно, уже знаем, — сказал Хеннинен и сморщился так, словно на носу у него было нечто к носу не относящееся.

— Я, типа, прилег днем ненадолго и заснул. А потом это ненадолго надолго растянулось, в общем, лег я где-то в районе пяти вечера, а проснулся в два ночи — и сна ни в одном глазу. После чего последовали три часа ворочания и разных тяжелых мыслей, а потом еще часа два пошлых сновидений, и так до самого утра.

— То есть до сейчас, — уточнил Жира.

— Похоже, и правда пора что-то делать с этой жизнью, — сказал Хеннинен. — А так как я сейчас в результате неких непонятных мне причин оказался в таком вот промежуточном состоянии натянутой пружины между опьянением и похмельем, то хочу вынести данный вопрос на всеобщее обсуждение и как на духу спросить у нас всех, а не пора ли нам всерьез заняться каким-нибудь делом, ну вообще по жизни, я имею в виду.

— Ну, батя, ты загнул! — сказал Жира.

— Я никак не могу разобраться с этими снами, — продолжал объяснять Маршал. — Ну вот, например, даже если я проспал, предположим, часов двадцать, то все равно засну еще где-нибудь днем. И этот дневной сон снова растягивается до безобразия, и потом так странно и ужасно просыпаться посреди ночи, ведь лег-то просто прикорнуть на полчасика. Это все равно как зайти в лифт на первом этаже какого-нибудь гипермаркета, а выйти на третьем этаже в своем же подъезде.

— Красиво сказано, — заметил Хеннинен. — Но похоже, мое предложение о поиске занятия не нашло поддержки у населения.

— Я даже не знаю, — проговорил Маршал, и в словах его был слышен тяжелый и недовольный скрип. — Может, мы не будем вот так вот с самого утра затевать производственную гимнастику.

— Я предлагаю, например, сыграть в кости, — сказал Жира.

— Предложение неплохое, — отозвался Маршал, однако голос его был на удивление равнодушным, хотя, возможно, виной тому был ранний час и его странные отношения со снами. — То есть я хотел сказать, что сыграть, конечно, можно и мы обязательно сыграем, но следует ли начинать день именно с этого? Я не уверен, что смогу быть сейчас достаточно внимательным. Да и здоровье вашего рассудка вызывает у меня большие сомнения. Честно говоря, выглядите вы… как бы это сказать помягче… хотя пошла она, эта деликатность… херово, в общем, выглядите.

— Скверно, скверно, — сказал Жира и так резко захлопнул рот, что зубы клацнули друг о друга. Затем запрокинул голову и сидел так некоторое время, наблюдая за тем, как невероятно медленно ползут по небу рваные облака. Возвратившись на бренную землю, его глаза еще пару секунд косили в разные стороны, словно бы там в поднебесье они увидели что-то божественное или, по крайней мере, что-то такое, что заставило их разбежаться.

— Ты прям как будто заново уверовал, — нарушил тишину Маршал.

— Может, и уверовал. Я вообще-то думал об игре в кости, и как только подумал, мне сразу так тепло сделалось, от одной только мысли. Так что я теперь верю в кости.

— Хм, — произнес Хеннинен.

После этого никто не знал, что сказать, и какое-то время все сидели молча, так что даже сама мысль о поиске какого-нибудь занятия утратила актуальность. Народ за соседними столиками постепенно менялся, кофе лился в стаканчики ручьем, мимо то и дело проплывали люди, кто поодиночке, кто шустрыми стайками. На противоположной стороне улице старик из магазина канцелярских товаров с тоской расправлял над витриной тканевый козырек.

После созерцания всего этого разномастного бытия рука сама собой запросилась в карман джинсов, и было в этом что-то схожее с почесыванием в публичном месте, когда на самом деле думаешь, что не стоило бы, и даже не очень хочется, но рука сама тянется и начинает бродить по карману, тщательно обыскивая его содержимое. И вот уже из кучи ключей и всякой всячины один за другим на свет извлекаются потертые кубики для игры в покер.

— Четыре на столе, — подвел итог Жира.

— Вынужден с тобой согласиться, — отозвался Хеннинен.

Маршал похлопал себя по карманам:

— Больше нет. Но хочу заметить, что это совсем не означает, что я переменил свое отношение к вопросу игры, я по-прежнему не слишком-то бодр, чтобы играть в кости, и вытащил их скорее ради необходимости некоего действия, а потому приступать к игре нет никакой нужды, к тому же, пока их только четыре, мы и приступить все равно не сможем уже чисто по техническим причинам, о Боже, какая длинная речь получилось.

— А я бы сыграл, — печально вздохнул Жира.

— Только давай без нытья, — попросил Хеннинен, — а то голова болит.

— Я думаю, что пятый дома остался, — сказал Маршал. — Я их всю ночь в руках перебирал.

— Перебирал? — переспросил Жира. — На кой хрен ты перебирал игральные кости?

— Ну, время хотел скоротать.

— Да уж, нашел игрушку, — усмехнулся Хеннинен.

— Можно подумать, я осквернил святую реликвию.

— Просто это очень важная и незаменимая деталь в постпохмельный период, — пояснил Жира. — Возможно, это придало бы жизни некий смысл.

— Что наша жизнь — игра! — пропел Хеннинен и самодовольно ухмыльнулся.

— Можем пойти и поискать этот несчастный пятый кубик, — сказал Маршал. — Все равно моя утренняя кофейная норма уже выполнена. То есть я хотел сказать, что играть по-прежнему совсем необязательно, но мы можем пойти посмотреть, где он и там ли он еще. В общем, могли бы заняться этим делом, как сказал Хеннинен. По крайней мере, на это уйдет хоть какое-то время.

— Фортуна — вот кто всё решает, — значительно и даже несколько театрально произнес Хеннинен, но, ощутив пафосность сказанного, демонстративно поднял левую руку и продолжил, как бы для верности: — О-ля-ля!

— Да уж, — вздохнул Жира, — но играть или не играть — это уже следующий вопрос, а я бы сейчас с удовольствием просто прилег ненадолго на матрасике и за неимением телевизора послушал бы радио или подумал бы о планах на будущее.

— По радио передают одно говно!

— Не можешь слушать, смотри!

— Предлагаю поддержать, — сказал Хеннинен и вдруг с какой-то неистовой яростью смял в кулаке бумажный стаканчик и швырнул его в урну, но промахнулся. Пластмассовый столик от таких насильственных действий неудержимо закачался, так что некоторое время было непонятно, относилось ли предложение Хеннинена о поддержке к идее пойти домой или было адресовано раскачивающемуся столику.

— Ну, значит, решено, — вздохнул Маршал и стал приводить себя в состояние стартовой готовности, сосредоточенно перемещая свою задницу к краю сиденья.

Затем встали. Действие удалось на удивление легко. На прощание помахали Юни, который, в свою очередь, показал средний палец и широко, с облегчением заулыбался. Солнце поднялось над крышами, а утренне-автомобильное столпотворение рассосалось, временно припарковав свое содержимое по обеим сторонам дороги. Температура воздуха равномерно повышалась, а движения людей становились все медленнее. Каждый шаг казался невероятно значимым и нарушал хрупкое состояние невесомости замедленного кино, хотя, конечно, все это было значительным преувеличением, ведь речь шла всего лишь о банальнейшем передвижении с помощью ног.

Маршал схватился за ручку и дернул. Створка ворот моментально распахнулась и со всего размаха ударилась в стену. Звук от удара заметался по арке от стены к стене, словно заблудившийся электрический разряд.

— Похоже, пружина ёкнулась, — сказал Жира и указал куда-то под самый потолок, при этом вид у него был такой, словно само это знание уже наделило его мужественностью супермена.

Вошли в ворота и поплелись к подъезду. Код на двери не работал, видно, со вчерашнего дня его успели поменять.

— Как-то тяжело сегодня с дверьми, — сказал Маршал.

— Жизнь — это череда дверей, в которые мы входим и выходим, — пробубнил Хеннинен.

Маршал нарыл в кармане связку ключей и, чертыхаясь, скрылся в темноте подъезда. У лестницы, ведущей в подвал, была навалена куча хлама, пустые полиэтиленовые пакеты, использованные шприцы, обгоревшая рекламная газета и потрепанные боксерки в мелкий горох. На площадке первого этажа в толстой вязаной шапочке лежал на спине Абдула, вращая большими налитыми кровью глазами.

— Привет, друг, — сказал он.

— Привет, — ответил Маршал.

— Что за хренью здесь воняет? — спросил Жира.

— Уже который день. Похоже, у кого-то рыбная диета.

— Отстойный запашок, — прокомментировал Жира.

— Привет, друг, — сказал ему Абдула.

Поплелись наверх, с трудом преодолевая два неподъемных этажа. У дверей вновь пришлось выворачивать карманы — ключи невероятным образом снова умудрились куда-то запропасть и теперь уже обнаруживаться никак не хотели, руки вдруг стали нервно подергиваться, что привело к нарастанию всеобщей нервозности, как бывает, когда стоишь перед грозным начальником.

— Давай-ка, друг мой, соберись, — сказал Хенинен.

В комнате было душно. Неясный, прерывистый свет с трудом пробивался сквозь два маленьких грязных окошка. Маршал распахнул одно и прикрыл матрас покрывалом. Хеннинен тут же грохнулся на него. Жира уселся на стул возле стола, с противоположной стороны сел Маршал.

В воздухе висела пыль. За стеной слышалось неразборчивое бормотание какой-то телевизионной программы. Мусорный пакет под раковиной жил своей никому не известной жизнью.

— Не желаете ли чего-нибудь? — спросил Маршал.

— Я, пожалуй, сигаретку бы выкурил, — сказал Хеннинен.

Маршал достал пачку и бросил ее на матрас. Хеннинен чиркнул спичкой и закурил, затем наклонился и, пошарив рукой в углу, извлек на свет Божий забытую тарелку, тут же приспособив ее под пепельницу. Все это время он беспрестанно кряхтел, что, впрочем, вполне соответствовало моменту.

— Какой-то он обкумареный, этот твой Абдул или как там его, ну тот чувак на лестнице, — сказал Жира.

— Похоже, что так. Я, правда, никогда не слышал, чтобы он еще что-то говорил, кроме этого «привет, друг» и «абдула, абдула». Думаю, это его имя. Мне теперь каждое утро приходится изрядно попотеть, чтобы выбраться на улицу, потому что это чудо природы спит у меня под самой дверью.

— Он, наверное, привязался уже к этому подъезду, вот и не уходит, — высказал предположение Хеннинен. — Хотя я бы на его месте поискал бы себе пристанище получше, чем этот сарай.

— Моя соседка, да вы ее помните — Габриэла, так вот она сказала, что Абдула раньше жил здесь. И теперь я прямо даже не знаю, как быть. Хотя в принципе мне, конечно, все равно.

— Мне все равно, — повторил Жира. Потом на некоторое время замолчал, и было видно, что весь он как-то внутренне напрягся, словно в предвкушении некого духовного прорыва. — Нет, — наконец выдохнул он, — что-то ничего умного в голову не приходит.

— Не переживай, бывает, — успокоил его Маршал.

— Кстати, как там обстоят дела с кубиком? — спросил Хеннинен.

— Ах да. Что-то я ни хрена не вижу. Он, наверное, за матрас закатился или под матрас, я вот тут их перебирал.

— Ах, перебирал, — передразнил его Хеннинен гнусавым голосом и растягивая слова. При этом все лицо его как-то перекосилось, обнажив целый ряд длинных, курсивом прорезанных морщинок. Не меняя положения, он попытался нащупать игральную кость под матрасом, для чего запустил туда руку, но ее тут же скрючило. — Спина, бля, — закричал он и вернул себя в исходное положение.

— Я тут вспомнил кой-чего, — тихо произнес Жира. — Про вчерашнее.

— Зато кубик нашелся, — выдохнул Хеннинен.

— Вспомнил что? — переспросил Маршал.

— Ты вчера исчез куда-то.

— По-моему, мы это уже обсудили, может, хватит!

— Хеннинен, твою мать, вечно ты все на себя тянешь! — выпустил на свободу свое недовольство Жира и, переведя взгляд на Хеннинена, продолжил уже более сдержанно: — Ты свалил куда-то, еще там у ларька. Я тебя преданно ждал минут десять, а потом пошел прочесывать кусты в парке Кархупуйсто, там же темно, и я все думал, что ты отключился и валяешься где-нибудь. А потом ты вдруг материализовался на другой стороне улицы и стал говорить, мол, пошли все в задницу.

— Я?! — удивился Маршал, и тут же вслед за невольно вырвавшейся глупостью его накрыла волна стыда. По плечам и спине медленно растеклось что-то отвратительное и склизкое. Пришлось сразу ж добавить: — То есть это… миль пардон.

— У меня уже сил не было стоять там, у ларька, — стал оправдываться Хеннинен. — Ни сил, ни возможностей. Там из очереди такие отморозки вылезли, что в воздухе запахло не только сосисками.

— Вот как, — проговорил Жира.

— Не говоря уже о том, что меня вообще не прельщала перспектива остаться и наблюдать за твоими варварскими гастрономическими пристрастиями.

— К сожалению, это лишь обнаруживает, что ты даже не видел, как он ел, — заключил Маршал.

Хеннинен некоторое время молчал, но потом, видимо, решил сделать вид, что ничего не было, и никто его ни в чем не уличал, да и в чем его, собственно, уличать, он ведь просто придумал тему для разговора. Однако после молчания он весь преобразился, словно преисполнился некой тайны, или, по крайней мере, старался выглядеть именно так.

— К тому же вскоре произошла одна знаменательная встреча, — вдруг проговорил он.

— Помилуй Бог! — воскликнул Маршал.

— Ты таращился в меню, и я тогда решил, что пойду пройдусь немного, а потом сразу же за углом, как только я туда завернул, я увидел женщину, или даже скорее девушку. Она сидела на ступеньках, в тесном белом свитерке, и была неподражаемо восхитительна. Я присел рядом и спросил, не побеспокоит ли ее мое присутствие, и она сказала, что не побеспокоит.

— И теперь тебя беспокоит она? — спросил Жира.

— Да, черт побери, беспокоит. Она выглядела такой грустной и одинокой, что я подумал, вот бы сделать что-нибудь такое веселое, и даже попробовал развеселить ее, там рядом была стоянка, а на ее воротах камера слежения, вот я и вспомнил, как Жира однажды решил отлить прямо перед камерой полицейского отделения, за что соответственно получил потом звездюлей резиновой дубинкой, ну, в общем, я ей об этом рассказал, потому что не знал, что еще такого придумать. Но она как-то не развеселилась, а сказала, что пойдет домой, а я тогда еще спросил почему, а она сказала, что не знает, что ей просто кажется, что пора домой. Ей надо было домой. Я спросил, где она живет. Она сказала, что ей семнадцать и она все еще живет с родителями, но что у нее свой отдельный вход. Я не знаю, зачем она именно это сказала, наверное, просто хотела подразнить. Потом она встала и стала медленно отступать назад, а метра через два пробормотала «Пока, приятно было поболтать», повернулась и ушла. А я смотрел ей вслед и думал, какая же она вся молодая — и этот тесный свитерок, и юная грудь, и тогда я вдруг понял, что упустил эту грудь, что все они уже безвозвратно прошли мимо меня. И тут я понял, что я уже, на хрен, древний старик, я как-то вдруг нутром прочувствовал, вдруг так явственно художественно осознал, что ее свитер был исполнен печали, она несла мою печаль в своем свитере, и ушла, оставив ее со мной.

— Уфф, — сказал Жира. — Прямо-таки похмельная идиллия!

— Вот, а потом я вернулся в парк и нашел тебя, ну и понеслось. Это я к тому, что у меня были причины вспылить, если я тогда вспылил, а то сам уже не помню. В любом случае мне все еще хреново.

— Понимаю, — сказал Маршал, — хотя меня это напрямую и не касается, ведь я, как известно, был в этот момент дома.

— Хреново, хреново, хреново. А кубик нашелся под матрасом, я уже, по-моему, говорил.

— Кстати, о соболезнованиях, — начал было Жира.

— Может, лучше в кости сыграем? — прервал его Хеннинен, и тут в дверь позвонили.

Маршал прошептал: молчите, на хрен, на что Хеннинен ответил: на хрен молчать, тогда Маршал зашипел: какого хрена, блин, после чего Хеннинен снова открыл рот, но застыл на полуслове, заметив, как Жира пытается исправить ситуацию несколькими довольно неприличными жестами. После того как он выполнил свою серию упражнений, удалось наконец достигнуть всеобщего взаимопонимания, и в квартире воцарилась тишина.

В дверь позвонили еще раз. Все сидели молча. Хеннинен затушил сигарету о тарелку, получилось ужасно громко. На лестничной площадке кто-то переминался с ноги на ногу, все было слышно до безобразия отчетливо. Она располагалась как-то слишком близко к комнате, эта простейшая дверь, вызвавшая столь яркий букет переживаний. И снова звонок. Маршал осторожно опустил руки на стол, до этого они висели в воздухе, застыв после первого звонка. Хеннинен лежал на матрасе и, не мигая, смотрел на раздавленный в тарелке окурок. Жира поднимал и опускал брови, стараясь, очевидно, что-то этим сказать или, может, просто показать, что он здесь.

Из-за двери послышалось шуршание, а спустя некоторое время удаляющиеся шаги. Скрипя, открылись, а потом закрылись дверцы лифта. Тяжелый урчащий звук наполнил шахту и стал расползаться вдоль стен.

— Там явно кто-то был, — прошептал Жира.

Хеннинен спрятал лицо в подушку и зашипел. Маршал уставился на свои ботинки и подумал, что главное сейчас не смотреть на Жиру, но тут же на него посмотрел. Жира, в свою очередь, тщетно боролся с судорогами диафрагмы, и от этого выглядел совсем неблагонадежно. Поймав на себе взгляд Маршала, он не выдержал, взорвался и стал тихо подвывать, беспомощно размахивая руками в воздухе. Вскоре все они, согнувшись пополам, почти рыдали: дыхание перехватывало, живот сводило, а судороги все продолжались и продолжались, и только потом уже, по истечении неопределенно долгого периода времени, пришло осознание, что так усиленно сдерживать громкий, в голос, смех может быть смертельно опасно, и недостаток кислорода уже ощущался почти физически, тут-то все и стали постепенно успокаиваться, и только тогда наконец до всех дошло, что силы ушли на воздержание, а потому смеяться больше нет ни мочи, ни причины, и под конец все уже просто валялись, обессилевшие, жадно хватая ртом воздух и утирая выступившие слезы.

— Даже не осмелюсь сказать, что это было, — произнес Маршал, когда дыхание его наконец восстановилось.

— И я не осмелюсь, — прошептал Жира, который либо все еще боялся говорить в голос, либо просто сил на большее пока не хватало.

— Это, наверное, хозяин квартиры был, он иногда заходит: постоит на пороге, головой покачает и уходит. А может, мать, она тоже любит поворчать, про безответственность и все такое. Или просто сосед, Хартикайнен, он обычно приходит рассказывать байки про свою бабу, как она у него в раковину гадит.

— А может, это был налоговый инспектор, — побледнел и как-то сразу посерьезнел Жира.

— Если это был он, то, слава Богу, что мы его внутрь не пустили, а то пришлось бы платить налог на сломанное радио.

— А может, это был просто кто-то, — сказал Хеннинен.

И тут этот чертов входной звонок снова задребезжал.

В этот раз никто даже не успел толком удивиться. Не прошло и секунды, или, во всяком случае, не больше трех, как за дверью послышался истошный крик, затем ужасный треск, и снова дикий крик, даже страшнее первого, который вскоре перешел в сплошной душераздирающий стон.

— Может, ты все же сделаешь одолжение входной двери и выглянешь в подъезд хотя бы на минутку, — сказал Хеннинен.

— Ну, если только через щелочку, — сказал Маршал и на цыпочках подошел к двери. Он попытался осторожно открыть ее, но дверь поддавалась с трудом. — Там что-то мешает.

— Это, наверное, тот, который приходил, — прошептал Жира. — Его опять пустили.

Сказав это, он захихикал, потом подошел к двери и стал заглядывать через плечо Маршала, изогнувшись, как змея. На лице у него застыло странное выражение, что-то среднее между усмешкой и оскалом.

Из-за двери снова послышался стон. Некоторое время к нему просто прислушивались, затем попробовали посмотреть дальше, насколько позволяла приоткрытая дверь. А потом Жире удалось каким-то образом разрушить ту оболочку животного страха, что возникла вокруг, он вдруг сказал, давайте же наконец откроем эту паршивую дверь.

На помощь пришел Хеннинен. Препятствие, сдерживающее дверь, двигалось неохотно, и лишь спустя некоторое время стало заметно, что это что-то большое и белое. Очевидно, до падения на этот этаж и обретения новой формы, это что-то было стиральной машиной. Рядом с машиной на полу лестничной площадки сидела обезумевшая от боли старушка. Двумя руками она крепко держала свою ногу, словно та могла в любой момент убежать. Повсюду валялись брошюры «Свидетелей Иеговы». Старушка тихо подвывала и раскачивалась в такт своим стенаниям.

— Похоже, она-то нам и звонила, — сказал Жира, когда все собрались вокруг старушки и некоторое время ее рассматривали.

— Молодец, Жира, — похвалил Хеннинен. — Теперь, когда самая сложная проблема решена, может, подумаем, что делать с этой мамзелью.

— Вам больно? — поинтересовался Маршал, не придумав для этого случая ничего более подходящего.

— Чего-то не отвечает, — отозвался Жира.

— Черт, я не глухой и без тебя слышу.

Старушка продолжала раскачиваться и монотонно стонать. На голове у нее был клетчатый бело-зеленый платок, который сполз ей на глаза. На впалой щеке колосились грубые белые волоски, а вокруг рта собрались в пучок морщинки-лучики, как вокруг анального отверстия. Это мысленное сравнение тут же вызвало в душе чувство отвращения и вины, потому что, честно говоря, с образом старушки должны связываться только добрые, теплые и красивые мысли. В любом случае выглядела она крайне несчастной.

Размышления привычно прервал Жира:

— Вот что меня удивляет, какого хрена здесь взялась эта техника?

— Думаю, что причина совсем неромантическая, — сказал Хеннинен.

— А вот, похоже, и она, в человеческом обличье, — сказал Жира и указал на лестницу, ведущую наверх.

Стоящий там мужчина был воплощением растерянности. Похоже, что в таком пришибленном состоянии он находился уже довольно давно и поэтому срочно нуждался в хорошей затрещине или другом живительном средстве. Дверь позади него была открыта, а в проеме стояла женщина, приблизительно одного с ним возраста, со сцепленными мертвой хваткой руками где-то в районе рта.

— Это, случайно, тут не ваше имущество?

— спросил Маршал.

Оба истукана от этого вопроса вздрогнули и обрели подвижность. Мужчина стал спускаться по ступеням, широко расставляя ноги и размахивая руками. Он явно намеревался что-то предпринять, но, не зная толком, что же в данном случае надо делать, только махал руками и повторял «Не понимаю, не понимаю», время от времени прерывая это маловнятное выражение возгласом «Бля, ну как же это, а?». Женщина осторожно спускалась следом, словно боялась, что весь дом вот-вот развалится. Наконец она оказалась рядом и теперь быстро полушепотом говорила мужу: «Только держи себя в руках, пожалуйста, только держи себя в руках», потом, через несколько минут, снова зачем-то повторила это странное для данной ситуации «Держи себя в руках». И вот уже на площадке они, наконец, пришли в себя и тут же ринулись проявлять участие, падая на колени перед старушкой и наперебой пытаясь выяснить ее самочувствие.

— Похоже, у нее шок, — заметил Хеннинен. — Думаю, надо вызвать спасателей.

— Ну, так вызывай, на хрен, а то, блин, шары выкатили и стоим, как придурки, — сказал Маршал, не сводя глаз со старушки.

— Я вызову, — вызвался Жира.

— Вперед, — сказал Маршал.

Жира набрал номер, быстро пробубнил что-то непонятное и сказал напоследок, что выйдет встречать к подъезду. Потом повесил трубку, помолчал с минуту, подумал и сообщил, что никогда раньше не звонил спасателям и что это было весьма захватывающе.

Старушка все еще держалась за ногу. Ее монотонное завывание стало постепенно утихать, словно бы уступая право голоса, если в данном случае вообще можно говорить о каком-либо праве, мужчине с верхнего этажа, который раз от раза все настойчивее и возбужденнее повторял: «Не понимаю, не понимаю». Хеннинен даже поинтересовался, чего это он не понимает, но мужик и вопроса явно не понял и продолжал повторять все ту же фразу.

— Смотрите-смотрите, она ногу отпускает, — закричал вдруг Жира и стал тыкать пальцем в старушку, так, словно она была частью экспозиции какого-нибудь террариума. — Нога-то вроде ничего.

— Ага, по крайней мере, крови не видно, если ты об этом, — уточнил Маршал.

— С вами все в порядке? — спросила женщина, которая была, по всей видимости, женой этого мужика. Все это время она держала старушку за руку, но сразу же отпустила, как только старушка пошевелилась. Наверное, решила, что, пока старушка сосредоточена на ноге, она может упасть, и потому ее надо поддерживать.

— Не слышит, — констатировал мужчина. — Не понимаю.

— Да приди же в себя, дорогой, — сказала вдруг женщина. — Ведь это все твоя вина!

— Вот об этом я и хотел вас спросить, — медленно проговорил Хеннинен, тщательно взвешивая каждое свое слово, словно ни одно из них не должно было весить больше унции. — Ну, о том, как же это так вдруг случилось, что машина прямо бабушке на голову угодила.

— Не понимаю, — повторил мужчина. — Я выволок ее на площадку, чтобы сегодня увезти, потом пошел за рукавицами, а потом вдруг этот грохот и крик. Не понимаю, не понимаю.

— Я пойду встречать спасателей, — сказал Жира.

— Она и близко к краю не стояла, эта машина, я вам клянусь, не стояла. Я просто не понимаю, как это все могло произойти, прямо какое-то наваждение.

— Яри, — строго сказала жена и так посмотрела на него, что сложно было сказать, нарушил ли Яри какое-то табу или это был просто общий взгляд всех измученных женщин.

Сверху послышались шаги. Все подняли головы и посмотрели на лестницу. Там неожиданно появился Абдула. Он остановился на площадке и выглядел так, словно, согласно некому сценарию, должен был в эту минуту запеть. Неожиданно он спохватился, словно что-то вспомнил, и стал торопливо спускаться вниз по ступенькам. Он пошел мимо как-то излишне беспечно, что поневоле приковало взгляд.

— Абдула, — сказал он и пустился бегом.

— А может, это негр толкнул машину с лестницы? — спросил мужик.

— Я думаю, сейчас самое главное уложить на носилки эту престарелую гражданку, — сказал Хеннинен. — Расследование можно провести и после этого.

— Я только хочу сказать, что не намерен отвечать за всю эту катавасию, — сказал мужик. — У меня и без того забот хватает.

— Да уж, — вздохнула жена.

Снова послышались шаги. На этот раз на площадке появился Жира, и на какую-то долю секунды могло показаться, что это все еще мистическим образом исчезнувший в глубине лестничного пролета Абдула или некая его замена. Но похоже, что с Жирой ничего паранормального за это время не произошло. Следом за ним поднимались спасатели, так что все рассуждения пришлось на этом закончить.

Жира всячески суетился и, дойдя до места, так демонстративно вытянул руку, показывая людям в белых халатах место происшествия, как будто это он сам являлся виновником всего содеянного, чрезвычайно при этом гордясь результатом. Однако спасатели не обратили на его жест никакого внимания, а тут же склонились над старушкой, как будто разделывали рыбу, разбирая ее на составляющие. Они что-то устало бормотали ей низким голосом, вероятно, чтобы успокоить и заставить им довериться.

— Похоже, что ничего страшного не произошло, — сказал затем один из них и выпрямился. — Но мы все равно заберем ее для обследования.

Они все сделали удивительно быстро и слаженно. Маршал успел лишь подумать о том, что надо бы сказать старушке что-то обнадеживающее, но спасатели уже подняли ее на носилки и собрались уходить. Один из них записал адрес и телефон мужика с верхнего этажа (похоже, что Жира успел им изложить свою версию происшедшего), а потом ушли.

— Господи Иисусе, — пробормотала напоследок старушка, когда спасатели стали спускать ее по лестнице.

— Речевой центр, похоже, не поврежден, — сделал вывод Хеннинен.

Хлопнула входная дверь, и стало тихо. Из-за соседской двери доносился приглушенный храп. Все посмотрели на стиральную машину. Теперь, когда старушку благополучно вынесли, пришла очередь позаботиться и о ней.

— Парни, помогите вынести ее на свалку, — попросил мужик. Кажется, его звали Яри. Он теребил волосы и старался не смотреть нам в глаза, видимо, так ему было легче. — Все равно толку с нее теперь не будет.

— Конечно, поможем, — согласился Жира и тут же ухватился за угол покореженной железяки. Временное братство с представителями благородной профессии заметно повысило его ценность в собственных глазах, а потому он быстрым и волевым решением назначил Маршала и Хеннинена своими помощниками, лишив их тем самым возможности придумать себе какой-нибудь благовидный предлог для отказа в виде физического увечья. Для Яри не осталось свободной поверхности, а потому он просто спускался вслед за ними по лестнице, всеми силами стараясь показать, что он тоже участвует в деле: для этого он тщательно морщил лоб, просчитывая поворотные углы и предупреждая появление возможных царапин.

Стиральная машина как нельзя лучше вписалась в пейзаж внутреннего двора, где уже был представлен широкий спектр всевозможного хлама, оставленного прежними жильцами: груда фанерной мебели; просиженный в нескольких местах вельветовый диван зеленого цвета, картонные коробки с бумагой и одеждой — все это представляло собой ту категорию товаров, которая после первого же дождя грозила превратиться в аморфную серую массу. Машину оставили в некотором отдалении от общей кучи, как монумент в знак скорби о былом и преходящем, но все же на таком расстоянии от баков, чтобы мусорщики догадались, что сей предмет предназначен для них.

Немного попотели у мусорных баков, потолковали о том о сем. Потом мужик вдруг помрачнел и сказал, что ему надо идти за сигаретами, и поспешно ушел, чему все искренне удивились и отправились наконец домой.

— Странный типчик, — сказал Жира, когда все вновь стояли у родной двери и искренне надеялись, что ключи все-таки отыщутся в кармане, а не окажутся забытыми в комнате на столе.

— Ну вот, каюк отличной машине, — вздохнул Маршал и, объятый накатившей внезапно тоской по дому, первым заскочил в квартиру.

— Это старушке каюк, а не машине, — поправил его Хеннинен.

— Может, еще и не каюк, — прокричал Жира, из кухни, куда пошел попить водички. — И вообще, миссию свою она выполнила до конца — теперь вся площадка засыпана «Божьим словом».

Сели за стол. Закурили, дожали последние капли пота, немного покряхтели, скорее для вида, чем по делу. Выждав положенные по программе несколько минут тишины, Хеннинен робко предложил:

— Может, пришло уже время сыграть в кости?

— Мне никак не дает покоя череда происшедших только что событий, — сказал Маршал. — Точнее, я там, на лестнице, как-то сразу не догадался, что это была квартира Габриэлы, ну, из которой они стиральную машину вытаскивали.

Жира стучал по столу игральным кубиком. Он поднимал его над красной потрескавшейся поверхностью стола на высоту десяти сантиметров и разжимал пальцы. Получался громкий противный костяной звук.

— Прекрати, — велел Хеннинен.

— Вот я теперь и думаю, какого хрена эти придурки там делали, я их здесь никогда раньше не видел. И где, на хрен, Габриэла?

— Может, она умерла? — осторожно предположил Жира.

— Вот только покойников нам сейчас и не хватает.

Она была своеобразной соседкой, эта Габриэла. Знакомство оказалось невольным, потому что однажды ее кошка всю ночь орала и скреблась под дверью, и такая, надо сказать, нечеловеческая боль сквозила в этом крике, что пришлось встать и посреди ночи обзвонить всех соседей. После целой череды захлопнувшихся перед самым носом дверей и страстных, не всегда приятных пожеланий спокойной ночи хозяйка наконец нашлась. С тех пор Габриэла частенько заходила в любое время дня и ночи, чтобы выразить свою самую искреннюю благодарность, и всегда приносила с собой маленькие зелененькие бутылочки со всевозможными травяными бальзамами. Она смело входила в комнату и усаживалась прямо за стол — выпить и поболтать. Пару раз она просила денег в долг.

Она была чем-то вроде легенды в этих краях. Ее частенько можно было встретить около ларька — этакий маленький всклокоченный гном, зимой и летом в одном и том же полинялом кафтанчике. Крепости в ней было лет шестьдесят, и она трепетно охраняла ее своей корявой клюкой. Ее звали Габриэла Субстраль, но вряд ли кто-то смог бы доказать подлинность этого имени, таблички на ее двери не было. Она развела в платяном шкафу целую плантацию с автономной системой орошения и лампами дневного света. Взращенные таким образом овощи она продавала по сходной цене тем, кто заходил перекинуться с ней парой-тройкой слов, правда, о себе она говорить не любила. И все же со временем стало известно, что когда-то у нее вышел сборник стихов. Потом она даже давала его почитать, спешно сунув однажды в дверях — маленькие, робкие четверостишия, словно остроугольные дужки обрезанных ногтей, которые можно с легкостью сдуть с пожелтевших страниц.

— Будем надеяться, что трупов там все же нет, — сказал Хеннинен и постучал по дереву.

— Мне просто интересно, что же это за типы там были. Здесь, понимаешь, такая хитрая система, что если она попала в какую-нибудь переделку с этими ее овощами, то тогда и мне тоже придется отдуваться, потому что у меня есть ключи от ее квартиры, я ведь иногда ходил к ней поливать цветочки и чесать кошечек за ушком.

— Твою мать, — ругнулся Хеннинен. Он вдруг так посерьезнел, что даже не решался сказать что-то посильнее. — Хотя не думаю, что тебя могут привлечь только за то, что ты носишь в кармане запасной ключ от соседской двери.

— Нет, наверное. Просто все это меня как-то напрягает.

И вновь, наморщив лоб, помолчали. С улицы донесся пронзительный вой автомобильной сирены, он ворвался в комнату через окно и рикошетом заметался от стены к стене, истошный, похожий на острую зубную боль. Маршал достал из кармана игральные кости. Жира построил их в аккуратную линию единичками кверху. Хеннинен возлежал на матрасе и, затягиваясь, возводил башенку из пепла на конце сигареты. Маршал размышлял о том, что надо что-то делать со всеми этими проблемами, но тут же вслед за этим подумал, что, пожалуй, для одного дня проблем уже хватит — короткие мысли стремительно сменяли друг друга, стараясь избежать столкновения, но все равно непременно сталкиваясь на ходу.

С улицы послышались треск и ругань. Похоже, что кто-то вступил в неравную борьбу с воротами. Пепельная башенка Хеннинена обрушилась на матрас, и теперь он выметал последствия этого разрушения.

— Я, наверное, все же пойду, полюбопытствую, чем они там занимаются, — вставая со стула, произнес Маршал. Жира высказал опасение наткнуться на труп. Хеннинен сказал: «Молчи, дурак!» и тут же сам демонстративно замолчал.

Дверь послушно открылась и так же послушно закрылась. Лестница возникла впереди как-то слишком уж неожиданно, видно, не успел еще отойти от недавнего нагромождения беспорядочных мыслей, а теперь уже стоишь на лестничной площадке, словно только что, сам того не заметив, принял важное и бесповоротное решение. На сером гранитном полу лежали отколовшиеся от стиральной машины кусочки эмали, похожие на лоскутки шкуры белухи. Повсюду валялись старушкины листовки и газетенки. «Мы все еще можем спастись», — было написано на одной из них.

Дверь в квартиру Габриэлы была открыта. Маршал вошел в узкий коридор с толстыми, как из мешковины, обоями, на которых со временем осел толстый слой всевозможной грязи. Воняло пережаренной рыбой. Где-то вдали слышалось неясное бормотание и четко различимые протяжные голоса. Маршал шел по длинному коридору, который вдруг как-то разом оборвался, словно бы на полуслове. Людей в комнате оказалось даже больше, чем можно было предположить. Какая-то бабка орудовала на книжной полке в спальне; женщина, которая держала старушку на лестничной площадке, теперь вместе с какой-то двадцатилетней девахой выкорчевывала из шкафа посудомоечную машину. Тростниковые жалюзи на окнах впускали свет в комнату ограниченно и полосками. Все были сосредоточенно заняты своим делом, в воздухе висели огромные пылевые пирамиды, похожие на грибы.

— Это, как его, — сказал Маршал.

Все повернулись посмотреть и словно застыли вдруг в этих неудобных позах, как будто всех застали врасплох. Повисла неловкая тишина, все продолжали смотреть, вынуждая тем самым что-то сказать. Самым безопасным в данной ситуации показалось обратиться к уже немного знакомой женщине. Мужика ее, похоже, не было.

— В общем, это, здрасьте еще раз.

— Здравствуйте, — ответила бабка из спальни. Она подошла очень неожиданно, и пришлось сразу же решать, продолжать беседу с первой женщиной или обнажать душу перед абсолютно незнакомым человеком, и, как только эта мысль проникла в сознание, она тут же овладела всем существом, лишив возможности двигаться и говорить. Три женщины смотрели с вызовом, словно ждали ответа: две помоложе из кухни и одна старая из спальни. Между ними и Маршалом образовалась некая густая пелена, которая словно бы отделила его от всего земного и вообще как будто отключила от времени: прошиб пот, в глазах зарябило, ни о каких решительных действиях не могло быть и речи, оставалось просто стоять и ждать, что произойдет дальше, и смотреть на этих серьезных, запыленных людей.

— Вы что-то хотели? — спросила наконец девушка.

— Мы это, вроде как уже встречались вон с той, то есть с ней, — сказал Маршал и указал на знакомую женщину. — Ну, там, на площадке, когда случилось это, ну, со стиральной машиной.

— Да, встречались, — подтвердила женщина.

— Ну и это, я вот тут, в общем, подумал, зайти посмотреть, ну, типа, все ли тут в порядке. Я оттуда, снизу, я там, этого, живу. Ну, там, внизу.

Маршал протянул руку бабке, она стояла ближе всех. Она еще раз поздоровалась, может, это все, что она умела говорить.

— Ну вот, в общем, — сказал Маршал и почесал в затылке.

— Очень любезно с вашей стороны зайти справиться, — сказала знакомая женщина, хотя какая, к черту, знакомая, пора бы уже подобрать ей имя. Она вдруг разразилась беззвучным плачем, словно бы кто-то, какая-то высшая сила, ненароком отключила звук рыданий. Женщина уставилась куда-то в пустоту, и слезы заструились по щекам, как маленькие ручейки. Девушка подошла к ней, нежно обняла, и они стали тихо раскачиваться.

— Ее мать умерла, — прошептала бабка, беззвучно подкравшись к самому уху.

Понять все это было сложно, почти невозможно. Маршал посмотрел на свои руки, они застыли в полуподнятом положении, словно бы на полпути к тому, чтобы что-то сделать, спасти, исправить. Так и застыли и руки, и эти люди вокруг, оставалось только смотреть на них и ждать чего-то, чего угодно. А в голове проносились осколки каких-то мыслей, и, прежде всего, конечно, кто они такие все эти люди здесь, в квартире Габриэлы. И так как это молчаливое стояние все продолжалось, постепенно возникло острое желание, прямо-таки насущная потребность, нарушить эту сцену каким-нибудь глубокомысленным высказыванием, да все равно каким, лишь бы только выйти из этого ступора, например, поразмыслить о том, кто из них кем кому приходится: молодая девушка, похоже, дочь этой плачущей, в этом можно быть почти уверенным, а плачущая, в свою очередь, как нетрудно догадаться, дочь той, самой старой. От мысли, что все они матери и дочери, стало как-то гораздо легче — в такой тяжелой ситуации не хотелось просчитывать другие, более сложные отношения родства. Но потом, когда мысль опять вернулась к тому месту, с которого ушла, она пробудила целую череду сомнений, вызвавших непреодолимые сложности для дальнейших рассуждений, что-то было не так, что-то не давало покоя. По всей видимости, то, что эти женщины никак не могли быть матерями друг друга, или уж если все-таки были, то, по крайней мере, кто-то один должен был, как они сами говорили, уже умереть.

И только тогда вдруг произошло озарение, осознание или что там, оно подплывало медленно, но верно, словно большая измученная рыба с выпученными безумными глазами. Но и этого оказалось достаточно.

Это была Габриэла. Это она умерла.

«Скажи что-нибудь», — подумалось в этот миг. «Скажи что-нибудь». А потом снова стало тихо. Ее родственники стояли и смотрели так, словно ждали какого-то слова, какой-то речи, но и без этого ожидания было понятно, что надо хоть что-то сказать, и опять стояли молча, и вновь подумалось, что надо что-то сказать, и когда мысль эта наконец созрела, стало ясно, что слова уже готовы сорваться с губ, что вот-вот что-то случится.

Скажи что-нибудь.

— Вот дерьмо! — сказал Маршал.

Они достигли ушей с некоторым опозданием, свои же слова, вернулись тяжелым вздохом, с трудом оттолкнувшись от пыльных стен.

— То есть простите, я не хотел грубить.

На какое-то время все превратилось в какие-то обрывки и паузы. Маршал потел, кряхтел, постанывал и извинялся, завершив все это действо нелепым поклоном, и был уже вроде как у дверей, когда возникло новое испытание, тот мужик, то ли Кари, то ли Ари, или как там его, кажется, Яри, он где-то там отлынивал от работы и теперь возвращался обратно с таким видом, словно за пазухой у него была приготовлена хорошая отговорка. Однако отговорка забылась прямо в дверях, он схватил Маршала за рукав, вытащил его в коридор и стал громко шептать что-то про гнетущую обстановку и опостылевшие родственные отношения. По его шепоту стало очевидно, что ходил он за советом в соседний бар, он еще что-то говорил про напряженные отношения между девушкой, внучкой Габриэлы, и той женщиной, которая, собственно, и была дочкой, а также женой этого Яри, женой нижеподписавшегося, как сам он выразился, и между той самой старой, которая, как оказалось, была сестрой Габриэлы. Он все продолжал и продолжал говорить, но следить за его мыслью было невероятно тяжело, взгляд то и дело искал спасения на обоях, где беспомощно трепыхались грязные солнечные пятна. В воздухе пахло мусором, и казалось, что именно от этого запаха тело становится дряблым и расслабленным. И все же его слова частично достигли своей цели, попав-таки на органы чувственного восприятия, речь шла о чувстве вины, которое они, родственники Габриэлы, испытывали в связи с тем, что так мало дорожили ею, Габриэлой, и теперь это чувство вины грызло их за то, что она вязла вот и умерла в одиночестве, упала, напившись, и долбанулась головой о какой-то там угол, и провалялась три недели в этой долбаной квартире, как выразился Яри, пока какая-то соседка не позвонила в полицию, когда труп уже завонял.

Кошки каким-то образом выжили, похоже, что все это время они понемногу щипали свою хозяйку. Нельзя сказать, чтобы все это было приятно слушать, честно говоря, это вызвало даже некоторую слабость в членах, так что пришлось схватиться за поручень, если не от глубокого потрясения, то, по крайней мере, от чувства искреннего сопереживания. Откуда-то, словно сквозь толщу ватного одеяла, в сознание по-прежнему проникало настойчивое бормотание этого мужика по имени Яри, который говорил что-то про растения и заботу, но сил, чтобы слушать и понимать, уже не было. Несмотря на это, основная мысль оставалась абсолютно ясной: кто-то умер, кого-то больше нет, и хотя в голове мелькнула мысль, что они с Габриэлой не были особенно близкими друзьями, однако стоит признать, что даже просто знакомые люди умирают вокруг нас далеко не каждый день. Было во всем этом и еще одно потрясение, которое в общей сложности сводилось к тому, что общее состояние нестояния и последовавшаая за ним речевая импотенция вызвали чувства не менее отвратительные, чем сообщение о смерти. И только когда чувство нахлынувшей социальной нестабильности постепенно прошло, а вместе с ним сгладилась и боль утраты, когда вновь вернулась способность реально оценивать окружающий мир, только тогда стало вдруг со всей очевидностью ясно, что все Яри, Ари и Кари куда-то исчезли.

— Ну вот и повеселились, — сказал кто-то там, в комнате.

Маршал стал спускаться вниз по лестнице. На каждой второй ступеньке приходилось останавливаться: после посещения верхней площадки в голове образовалось какое-то трагическое напряжение, и казалось, что только игра, только наивная выдумка, позволит выстоять посреди этой вселенской несостоятельности и неспособности. И снова пришлось остановиться, и торжественно потрясти совершенно пустой головой, а потом, оправившись от этого движения, опять задуматься, какого лешего он застрял на этих оперных подмостках, и казалось, что если этот театральный спуск по лестнице продлится еще хотя бы минуту, то он вытянет вперед руку и благим матом затянет арию. Поэтому пришлось ускорить шаг и поскорее покинуть эти проклятые ступени.

Хеннинен и Жира сидели все в том же положении, словно время над ними было не властно.

— Ну? — просил Хеннинен.

И Жира тут же добавил:

— Ну?

— Ну, в общем, она померла, — сказал Маршал, сел за стол напротив Жиры и попытался зажечь сигарету. Это заняло некоторое время, чем привлекло к себе особое внимание.

— Ого, — сказал Жира.

— Ого, — сказал Хеннинен.

— Мать твою за ногу на хрен, скажу я вам.

— Так что случилось-то? — спросил Хеннинен.

— Да, бля, померла она.

— Это-то понятно, но как?

— Грохнулась где-то там у себя в квартире. А потом, бля, еще три недели там провалялась, кошки ее там, на хрен, жрали с голодухи.

— Вот дерьмо, — сказал Жира.

— Теперь понятно, почему на лестнице тухлой рыбой воняло, — сказал Хеннинен. — То есть я это с полным уважением.

— Не знаю, бля, но как-то это не укладывается у меня в голове, я ее и не знал-то толком, но все равно, ёпть, пот прошибает.

— Да уж, невесело, — сказал Жира. — Я только хотел сказать… я не знаю, что я хотел сказать.

— Там вообще ужас что творится. Приехали ее сестра и дочь, ну та баба, что была на лестнице, а потом еще дочь дочери, или как ее там, на хрен, не помню. Я совсем там растерялся, и то сказать, попал в такую квартиру, где, на хрен, покойник, и пошел нести какую-то чушь, а потом, на хрен, вылетел оттуда, как пробка.

— Вполне естественно, — сказал Хеннинен голосом шамана-ясновидца.

— Господи Иисусе, как же все это ужасно. Понимаете, дело даже не в Габриэле, и так было видно, что она одной ногой в могиле, это вообще ужасно, на более высоком уровне, вся эта смерть, бля. Хотя даже смерть сама по себе дело нехитрое, закусил и все тут, но находиться в одной комнате с этими людьми, с родственниками покойника, это просто невыносимо, это напрягает больше всего.

— А как же плантация? — спросил Жира и попытался поймать в кулак заблудившуюся на столе муху. Она почувствовала угрозу и взмыла до самой люстры, отчаянно жужжа и возмущаясь. Это внезапное движение Жиры как-то вдруг заставило кровь снова прилить в испуге к голове, хотя все утро она только этим и занималась.

— Наверное, увезли куда-то, этот мужик что-то там говорил, но я был в таком ауте, что уже ничего не слышал. И не видел их нигде.

— Будет родственничкам занятие, — усмехнулся Хеннинен.

— Ага, там была ее сестра, но она, похоже, вообще не в себе, твердила все время «здрасьте» да «здрасьте», и ни слова больше. Я, конечно, тоже ни на какие красноречия не был способен. Но только вот ведь какой вопрос, у меня же по-прежнему здесь лежат ключи от ее квартиры, а я теперь даже не уверен, смогу ли я их туда отнести, а вдруг они начнут спрашивать и все такое.

— Думаю, сейчас у них там забот хватает. Думать им больше не о чем, кроме как о твоих преступных намерениях, — сказал Жира.

Немного посидели, и вдруг все встало на свои места. То есть комната осталась на месте и все вещи тоже: стол, стулья, матрас и радио, которое так и не работало. Все было на месте, но в этом-то вся и соль, что все стало другим, словно бы освещение вдруг поменяли, сделали более тусклым, и как-то вдруг стало понятно, что все это никогда не кончится, будет меняться свет, цвет, оттенки, но не более того. Это было как-то очень значимо. Словно этот уход и эта смерть придали всему миру ощущение незыблемого цементного постоянства.

— Как же я устал, — сказал Маршал и зевнул для верности.

— А ко мне, похоже, снова вернулось похмелье, — простонал Жира. — Я чувствую себя так плохо, что мне прямо ужасно плохо.

— Чего?

— Поясняю. В связи со всеми этими событиями мое похмелье как бы немного прошло. А потом мне снова стало плохо, когда я услышал про Габриэлу, и теперь оно снова как бы вернулось. Я чувствую себя так ужасно и физически, и душевно, это просто какой-то замкнутый круг, они словно подпитываются друг от друга.

Похоже, что Жира не на шутку увлекся описанием, возбуждаясь с каждым словом все больше. Иногда он впадает в такое состояние, и тогда его уже трудно остановить.

На сей раз Хеннинен прервал речь Жиры на полуслове:

— Я предлагаю оставить это бренное жилище для того, чтобы несколько взбодриться и немного приподнять настроение.

— Приподнять? — переспросил Жира.

— Ну, вообще-то я подумал, не выпить ли нам для начала немного пивка.

— Мм, — промычал Маршал и, запустив пальцы в волосы, стал медленно приподнимать шевелюру. Когда между пальцев остался ровно один волос, он взял его подушечками и резко дернул: по всей голове разлилась удивительно мягкая и приятная боль, пожалуй, это было похоже на то, как если бы на голову вылили целую кастрюлю горячего черничного киселя.

— Что «мм»? — спросил Хеннинен.

— А то «мм», что я мог бы чуток вздемнуть.

— Похоже, ты все еще от шока не отошел, — сказал Жира.

— Да не-е, просто устал от всей этой беготни.

— Несмотря на это, все же осмелюсь напомнить вам, господа, об игре в кости, — сказал Хеннинен, потом сгреб все игральные кубики в кулак и погрозил им присутствующим. — Хотя, честно говоря, мне тоже расхотелось играть. Пора малость взбодриться. Конечно, люди умирают, но с этим, увы, ничего нельзя поделать.

— Резонно, — согласился Жира.

— Да я не об этом. Я хотел сказать, что если вы решите куда-нибудь свалить, то я тем временем немного посплю. Правда, одну просьбу вы, наверное, могли бы для меня выполнить.

— Начало не предвещает ничего хорошего, — сказал Хеннинен.

— Эх, не люблю я эти просьбы, — вздохнул Жира.

— Ну, вы могли бы по дороге занести ключ на верхний этаж? Я сам не смогу, мне и правда стало там очень-очень плохо.

— Ха, — сказал Хеннинен.

— Ладно, давай сюда, — проговорил Жира, вытянул навстречу свою тоненькую руку и стал ждать торжественного момента передачи ключа. Как только Маршал снял его с кривого гвоздика, вбитого где-то высоко над сушильной машиной, Жира схватил ключ, зажал его в кулаке и поднял руку вверх, как рабочий-передовик на советских плакатах.

Хеннинен и Жира ушли. Они проделали это так резво, что мозг этого даже как-то и не зафиксировал. Лишь в том месте, где они стояли, остались два светлых, быстро остывающих пятна.

Звонил Хеннинен.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответил Маршал. Возможно, так было необходимо.

— Я тебя разбудил?

— Долго же я спал.

— Это был вопрос или утверждение? Ну, эдак прилично, я на часы не смотрел, я время измерял пивными кружками, поэтому где-то так прилично с чем-то часов.

— Странное у меня состояние.

Маршал потерся щекой о мятую слюнявую подушку и уточнил координаты. Голос был густым и заплетающимся. Хеннинен сообщил, что они отошли от дома метров на триста или пятьсот, он забыл измерить расстояние точнее, и теперь сидели на террасе, которая называется «Грешница», то есть в ресторане. А он стоит на улице Хельсингинкату, то есть не он, а ресторан там расположен.

— Мы отнесли ключ, — сообщил Хеннинен. Потом рассказал, что эти люди отнеслись к ним по-доброму, даже самая молодая сказала про Маршала «странный товарищ».

— А я до последнего момента был совершенно уверен, что о товарищах говорят только пожилые, — пробубнил Маршал в трубку, зажатую где-то между ухом и подушкой. — То есть я хотел сказать, что товарищи это, по-моему, уже исчезающий вид, так же как в свое время батрак или прачка, или какой-нибудь управляющий имением. Таких теперь днем с огнем не сыщешь.

— Вот как, — удивился Хеннинен. — Какие-то странные сны тебе снятся. В любом случае там все продолжалось в таком, значит, духе. Если помнишь, у Габриэлы в квартире всегда были целые горы пустых бутылок, ну так мы и предложили свою помощь в этом вопросе и вынесли, на фиг, все бутылки.

— Куда вынесли?

— В магазин, болван, точнее, в пункт приема стеклотары, точнее, в храм спасения грешных душ. Их там до хрена было, этих бутылок, каждый нес по четыре пластиковых пакета, а я вообще целых пять. Нам за них денежку дали.

— Сейчас приду, — сказал Маршал, выключил телефон и стал собираться. Сборы были самые непродолжительные: встал с кровати, умылся и вышел.

На улице было уже жарко, можно даже сказать ужасно или смертельно жарко. Абдула переместился на улицу и теперь сидел на грязном оконном карнизе какой-то фирмы, однако все же недалеко от родного дома. «Привет», — сказал он. «Привет», — ответил Маршал и зашагал вниз под горку налево от перекрестка.

Солнце жарило нещадно. Асфальт ли, подошвы, ноги или душа — все стало вдруг мягким и податливым, словно бы в процессе ходьбы у тебя появилось некое новое свойство, словно бы кожа и воздух стали вдруг одним целым, и с каждым шагом ты все больше и больше растворялся в этом воздухе. Клены, находясь в тисках этой невыносимой жары, поникли и стали совсем черными, внушительными и даже какими-то грозными. Они нависли над железным забором школы с таким видом, что будь у них глаза, непременно бы их выпучили. Однако парк с его человеческими чертами быстро остался позади, и теперь шагать было невероятно легко. Казалось, что-то случилось, произошла какая-то перемена, и утро со всеми его гнетущими и смердящими часами отошло на второй план, словно бы спрятавшись за стеклом витрины, а впереди ожидало что-то свежее, все еще немного сонное, но уже рождающее значительные фразы о новом дне и новой пище. Впрочем, почему бы и нет, ведь удалось же вздремнуть на какое-то время, так что вполне резонно было говорить о новом дне, коли уж все в этот миг было в наших руках.

А затем уже показалась терраса. Там сидело довольно-таки много народу, учитывая, что день был будний, а время еще рабочее. И когда всю эту как бы сцену удалось наконец разглядеть, в гуще толпы, где-то за крайним столиком, нашлись Жира и Хеннинен. Они сидели красные и завороженно смотрели на полные, вероятно, только что принесенные кружки пива.

Столиков на этой стороне террасы было всего пять, но стояли они в один ряд, словно в общественном транспорте, прочные, выкрашенные в зеленый цвет неуклюжие сооружения. Вся декорация находилась за условным заграждением, сооруженным из металлических столбиков и натянутого между ними волосатого каната. Маршал перепрыгнул через канат и встал около столика.

— Дайте денег, а?

— У тебя же свои есть, — сказал Жира.

— Мне полагается доля за Габриэлины бутылки. Она все-таки была моей соседкой.

— Была да сплыла! А мы зато перли все эти бутылки до магазина.

— И все-таки, — проговорил Маршал.

Жира стал выворачивать карманы и поначалу нашел только какие-то порванные чеки, но потом достал и высыпал на стол целую пригоршню монет. — Держи вот, — сказал он. Сел и стал перебирать свои бумажки, осторожно разворачивая их и складывая из обрывков. В лице его сквозила неподдельная озабоченность происходящим процессом. Наконец он порвал их на мелкие кусочки, засунул обратно в карман и вернулся опять к общественной жизни.

— Ну, чего ты стоишь, как столб, ждешь чего-то?

— Я просто засмотрелся на эту твою бухгалтерию, — сказал Маршал. — Ты так вдумчиво рассматривал их.

— Но кой тебе сдались все эти бумажки? И зачем их рвать? — спросил Хеннинен. — Все это было похоже на какой-то гражданский акт или что-то в этом роде.

— Кто знает, кто знает, — пробормотал Жира и сморщил лицо, не желая больше разговаривать на эту тему.

— Знает что? — спросил Маршал.

— Ничего.

Тем самым с этим делом вроде как разобрались, и стало очевидно, что пора идти за пивом.

В баре царил всепоглощающий сумрак, который тут же окутал глаза липкой паутинообразной пеленой, словно ты пытался смотреть какой-то старый черно-белый фильм в пузатом ламповом телевизоре, выставив его на самое солнце. Воздух был плотным и горячим, и насквозь пропах иссушающим табачным дымом. Все это тут же породило в душе некую героическую браваду — словно вступаешь в горящий тропический лес, привычным жестом смахивая со лба капли пота и усталости. За столиками сидели одинокие, обезображенные жизнью старики, сосредоточенно стараясь донести до беззубого рта трясущуюся кружку. С потолка свисали елочные украшения. Толстая неповоротливая баба за стойкой тупо таращилась в маленький немой телевизор, стоявший здесь же, на стойке, недалеко от автомата с солеными орешками. Шел какой-то идиотский, по всей видимости, немецкий сериал про полицейских. Маршал попросил большую кружку пива и робко протянул свои монеты. Она сгребла их и скинула в кассу, затем налила в кружку пива и привычным жестом бухнула ее на стойку. Все это она проделала, словно на автомате, так что невольно подумалось, что вот он — истинный профессионализм.

С кружкой в руке пришлось долго протискиваться между столиков в самый дальний угол террасы, и, только когда наконец удалось сесть, стало понятно, что на улице действительно очень жарко. Какое-то время ушло на закатывание рукавов.

— Ну, — сказал Маршал, после того как несколько минут посидели молча.

— Да ничего особенного, с тех пор как последний раз виделись, — отрапортовал Хеннинен.

— И все же кое-что, — вставил Жира. — Пока тут Хеннинен зачитывал свой рапорт по телефону, я был поблизости и все слышал, не нарочно, конечно. Так вот, он представил, так сказать, отредактированную версию происходящего.

— Ну уж, скажешь прямо, — отозвался Хеннинен. — Ну, сплоховали немного в самом конце, точнее, Жира сплоховал. В общем, там, в конце произошло следующее, не знаю уж, откуда он это взял и кто был виноват, но это уж совсем не мое дело, короче, все закончилось тем, что этот идиот пошел к ним туда и пожелал приятно провести время в наших краях.

— Ээ.

— На самом деле я просто перевозбудился, — сказал Жира. — От всего этого бутылочного богатства и оттого, что все сложилось так замечательно. Даже мое блудное похмелье снова исчезло, и на сей раз как-то совсем незаметно, просто пуф! пуф! и растворилось в воздухе. А потом я вдруг подумал, что мы уже уходим и надо сказать им что-нибудь приятное, как-то подбодрить их, что ли, и прежде чем я успел что-либо сообразить, я уже стоял в комнате, желая хорошо повеселиться на похоронах. Конечно, я потом сразу понял, что ляпнул сдуру, но оно просто само собой сорвалось с губ, типа, желаю хорошо повеселиться.

— Это был просто кошмар, — сказал Хенинен, потом задумался и, усмехнувшись, добавил: — В общем, повеселились.

— Да нет, у них там уже хорошая была обстановка, — стал объяснять Жира. — И про ключ они ничего не спрашивали, откуда и почему. Вот я и обрадовался, что все прошло так хорошо.

Досказав эту свою мысль, Жира вдруг поменялся в лице, словно только сейчас понял, какую глупость совершил. Он стал ритмично постукивать толстым лунообразным ногтем среднего пальца по кружке, завывая при этом что-то на мотив «уа-уа». Вероятно, это его успокаивало, во всяком случае, он довольно быстро снова пришел в себя.

Потом просто сидели и тупо таращились в кружки. Солнце жарило все сильнее, заставляя закатывать рукава все выше и выше, однако вскоре закатывать стало некуда. Таксисты лениво полувозлегали на своих «мерседесах», курили и потели, оставляя на синих форменных рубашках мокрые следы. Мимо прогремел трамвай. На первом этаже дома напротив располагался штаб какой-то религиозной секты, из открытых дверей которой доносились громкие песнопения. Проносившиеся мимо машины смешивали эти завывания с шумом дороги, и они, словно гонимые ветром грязные полиэтиленовые пакеты, тихо перекатывались по асфальту.

— Я вот о чем, — сказал Жира.

— Я догадываюсь, — прервал его Хеннинен. — Точнее, у меня такое предчувствие, я не знаю откуда, может, внезапная тишина так на меня повлияла, но мне вдруг отчетливо подумалось, что кто-то из нас сейчас предложит сыграть в кости, поэтому я и решил об этом сказать, вот так на одном дыхании, пока кислород не кончился. В общем, смысл в том, что я «за».

— Что ж, — вымолвил Жира и посмотрел на Маршала. От этого его взгляда появилось такое чувство, что вроде как надо сказать что-то умное и весомое, но не выходящее за рамки размышлений об игре в кости. Однако зародившаяся было попытка что-то сказать, прервалась самым неожиданным образом — поблизости стало разворачиваться некое действо, требующее особо пристального внимания.

Из-за угла выскочил вдруг какой-то парень лет тридцати в рваном, вероятно из соображений вентиляции, свитере, с мышиным хвостиком на затылке, то ли наркоман, то ли алкоголик, то ли просто криминальный элемент, в любом случае вычислить его проблемную специализацию по внешнему виду было очень сложно, в нем словно бы отразилась некая всеобщая и всесторонняя изношенность. Под мышкой он зажал литровую бутылку пива, которая как-то сильно выделялась из всей этой обшарпанности и поношенности. Причина этого явления вскоре стала ясна: буквально вслед за парнем, из-за угла вынырнул верзила-охранник в сером форменном костюме. Костюм был летний и какой-то излишне нарядный, что вызывало скорее недоверие, чем уважение, особенно по сравнению с тяжелым зимним комбинезоном, который, казалось, уже сам по себе говорил о предстоящей жестокой расправе.

И вот около самой террасы из кармана у парня выскользнул телефон, грохнулся об асфальт и разлетелся на части. Какое-то время парень все еще продолжал бежать, но потом словно вспомнил, что этот телефон ему почему-то крайне дорог, может, в сим-карте были его данные или просто какие-то важные телефоны. Он остановился, и в тот же миг увидел, что охранник подоспел туда раньше и уже подбирает с асфальта разлетевшиеся части телефона.

Некоторое время парень словно взвешивал все возможные варианты, оставаясь на месте, потом пришел к какому-то выводу, и здесь только и успеваешь подумать, что «браво, чувак». Он медленно возвратился назад и остановился прямо перед охранником. Сперва они молча стояли друг напротив друга, а потом вдруг оба закатились от хохота. Наркоман сделал вид, что сдается, и протянул охраннику бутылку пива, а тот в ответ отдал ему мобильник, или, по крайней мере, какие-то его части.

Как только вопрос с мобильником был решен, парень тут же дал деру. Но, пробежав метров десять, остановился и, прыгая на двух ногах, вновь захохотал. Вначале даже казалось, что охранник вот-вот ринется за ним следом, но потом его охватил очередной приступ смеха, и они оба, теперь уже на расстоянии, долго гоготали. Потом охранник наконец выдохся, торжественно отдал честь, что очень шло его летней форме, и они с парнем медленно разошлись в разные стороны.

— Надо же, — сказал Хеннинен.

— Да, — задумчиво произнес Жира.

— Я вот что скажу, друзья, — начал Маршал, — хоть я и не намерен делать какие-то выводы или вообще как-то анализировать все то, что здесь сейчас произошло, но я хочу сказать, что мне все это чертовски понравилось. Они словно были заодно.

Хеннинен промычал в ответ: «угу». Жира снова стал ритмично стучать по кружке, и, как только репетиция этого псевдокорабельного от-нечего-делать-оркестра подошла к концу, он сказал:

— У меня появилось такое чувство, что не все в этом мире так уж безнадежно плохо.

— Будем считать это хорошим знаком, — сказал Хеннинен.

— Одобряем, то есть я одобряю, — поправился Маршал.

— С этого момента день будет только хороший! — провозгласил Хеннинен. — Я так решил.

Высказав эту фразу, он посмотрел кругом столь победоносно, что пришлось немного помолчать. Пива становилось все меньше, пива становилось все меньше, пива становилось все меньше, и вскоре в результате такой вот элементарной математики осталось лишь три пустых кружки.

— Вот ведь еще какая штука, — вспомнил вдруг Жира. — Кости-то игральные остались там, в комнате, на столе.

Засим последовали различные жеребьевки, что вполне соответствовало духу игры в кости, а также всевозможные интуитивные предположения и гипотетические споры, главной целью которых было определиться с тем, как же поступить в дальнейшем. Сошлись все же на том, что само решение стоит пока на некоторое время отложить, а действовать по плану, основная мысль которого, как сказал Хеннинен, заключалась в том, чтобы двигаться вперед согласно ландшафту. И хотя главное решение оказалось, таким образом, смещенным куда-то в призрачное далеко, все же решено было встать из-за стола, перешагнуть через канат, отделяющий террасу от пешеходной дорожки, пересечь улицу, купить в ларьке напротив холодного пива, скорее про запас, чем ради действительного удовлетворения сиюминутной потребности, и затем продолжить путь вплоть до следующего привала, который единогласно постановили сделать в парке, расположенном всего в нескольких кварталах отсюда, и который, вследствие отсутствия сведений из авторитетных источников, назывался в народе просто Верхним! Верхний парк находился на вершине холма, о чем можно было догадаться и без пространственных объяснений. Его также называли площадью Небесного спокойствия, но никто не знал, как же он называется на самом деле. Залезть на верхотуру в такую жару и в таком вот состоянии оказалось совсем непросто. Как только пиво было припеваючи куплено, направились к холму, пройдя по дороге через еще один парк, однако все это была еще равнина. Согласно информационному стенду, по обеим сторонам пересекавшей парк дорожки совсем недавно были высажены редкие виды клевера, саженцы все еще скрывала белая водонепроницаемая пленка.

— Видать, и правда, редкая травка, раз чиновники решили скрыть ее от глаз народа, а то ведь, не дай Бог, народ перепугается и устроит дебош. — Хеннинен остановился и стал смотреть на это белое покрывало, площадью в десятки квадратных метров, время от времени оно вздымалось на ветру, словно поле пыталось дышать слабыми своими легкими.

— Я, похоже, все еще сплю и что-то в этом духе, — сказал Маршал. — Мне показалось, что газон засадили не клевером, а ливером.

И опять пошли дальше. Миновали напрочь заросшее диким виноградом здание университета, на ступеньках которого какой-то студент, а может быть, и террорист, оставил мятую спортивную сумку. Здесь, наверху, царила полная тишина. Пришло вдруг на ум, что и воздух здесь, наверное, как-то тоньше. Когда проходили мимо кустов, они вдруг зашелестели и выбросили в воздух целую стаю маленьких зеленых мошек.

На углу переулка, выходящего к парку, издревле стояла небольшая пекарня. На двери висела потертая картонка, сообщавшая о том, что сиесту в этом заведении устраивают с часу до двух. Вдоль стены тянулось несколько похожих на молнии трещин. Лежа на крыльце, нежилась на солнце черная кошка.

Последний отрезок пути был самым трудным. Добравшись наконец до парка на вершине горы, еще долго стояли на коленях, стараясь отдышаться и тревожно прислушиваясь к гулким ударам сердца в висках.

— Как-то мне кажется, что мы сегодня слишком много работаем, — сказал Маршал.

— Да? — удивился Жира. — А мне так кажется, что ты полдня благополучно проспал.

На краю игровой площадки стоял стол, вытесанный из половинки большого пня, здесь же примостились две деревянные скамейки. Сели за стол, чтобы хоть немного отдышаться, ибо это требовало определенной сосредоточенности. Хеннинен достал из нагрудного кармана коричневые очки-капли и нацепил их на нос. Его красная физиономия плотно обступила очки со всех сторон, и уже через пару минут казалось, что они составляют с кожей единое целое, словно вырастая из нее. В нескольких метрах от стола на большом гранитном валуне сидела безликая молодая мать и читала женский журнал. Некое бесполое существо полутора лет ползало у нее в ногах и жевало песок. Площадка была отделена от остального парка низким заборчиком, за которым тянулась длинная пешеходная дорожка с лавочками по обеим сторонам. На лавочках тихо дремали или читали газеты старики и старушки. При виде всего этого создавалось такое впечатление, что ты не только взобрался сейчас на самую высокую гору, но и что гора эта находится где-то далеко в южных странах.

Жира почал поллитровую бутылку пива. Сей жест его приобрел в эту минуту какое-то особенное значение, некий пророческий смысл, он словно разбил бутылку дорогого вина о борт только что спущенного на воду корабля.

— Приветствую вас, — сказал Хеннинен, не обращаясь к кому-то конкретно, а просто потому, что это слово показалось ему наиболее подходящим для данного момента.

— Приветствую, — ответил Маршал.

— Приветствую.

Некоторое время после этого никто не мог придумать, что еще в таком случае можно сказать. Хеннинен достал из пакета бутылку пива и протянул ее Маршалу, бутылка была холодной, а потому непременно захотелось лбом прочувствовать этот холод. Какое-то время это действительно было приятно. Потом голова заныла, пришлось бутылку открыть и выпить для поправки этой самой головы. Жира ключом вырезал на поверхности стола картинку, по всей видимости звезду. Хеннинен стал тихонько напевать какую-то непонятную мелодию, которую при внимательном прослушивании можно было принять за что угодно. Маршал разглядывал сквозь коричневое стекло бутылки окружающие дома. Все окна были открыты настежь, из них то и дело доносился звон посуды, жужжание пылесоса, чья-то интимная семейная ругань и монотонный голос работающего радио. Мягко струящийся ровный бас из одного окна смешивался с благоприятным прогнозом погоды из другого.

— Я тут решил сказать, ну, чтобы как-то поддержать беседу, — проговорил Жира, вырезая длинные лучи, расходящиеся от звезды во все стороны.

— Скажи, — отозвался Хеннинен.

— Ну, еще и легче становится, если кому-то расскажешь. Надо вообще обо всем рассказывать.

— Это точно.

— Да, рассказывай же уже, болван, — не выдержал Маршал.

— Ну, просто пришло в голову, что а если вдруг Габриэлу кто-то убил?

— Типа, серийный убийца и все такое? — спросил Хеннинен.

— Нет, но, может, собутыльник какой. Вдруг там в этот момент была такая компания, о которых обычно в новостях рассказывают, и у них там, допустим, вышла ссора из-за бутылки. Хотя если честно, то я уже сам потом додумал, что как-то нереально получается, нет никаких релевантных доказательств, какая уж тут дискреция, и вообще, конечно, нет никакого смысла спекулировать секундарными аргументами. Ну вот… Простите. Просто задела меня вся эта соседская история, вот я и подумал, что мы могли бы обсудить одну вещь, ну я бы мог рассказать вам, так, между делом.

— Валяй, — сказал Маршал, выжал из бутылки последнюю каплю и теперь сквозь дно зрел в будущее.

— Ну, это, в общем, э-э-э… Хотя нет, так просто не получится, надо сменить регистр: в общем, скажу я вам, полная хня!

— Похоже, дело дрянь, — сказал Хеннинен.

— Понимаете, у меня дома сложилась ужасная ситуация, то есть не в самом доме, а за окном, там в квартиру напротив переехала какая-то ужасно непристойная парочка, просто похабники. И теперь они с утра до вечера совокупляются на том самом окне, пашут и пашут, пашут и пашут, я не понимаю, им что, заняться больше нечем?

— Да, пошли бы на работу, — сказал Маршал.

— Сам-то когда пойдешь? — спросил Хеннинен.

— Нет, ну, правда, это их сопение — ну просто какое-то бесстыдство. Им, наверное, там кто-нибудь приплачивает за то, что они надо мной так издеваются. Эта баба, то есть вообще-то она совсем еще деваха, мочалка, в общем, она за подоконник двумя руками держится, а самец толкает и сам туда же таращится, где все это, значит, происходит, а девка, вместо того чтобы смотреть туда же — хотя какое уж там туда же, это ж какая гибкость нужна, чтобы смотреть туда же, куда и он, — ну в общем, она таращится прямо в мое окно. Прямо мне в глаза, понимаете?

— А можно спросить? — спросил Маршал и тут же подумал, что как-то глупо было спрашивать разрешения, но, собственно, дальше этого подумать уже не успел, потому как надо было еще и сам вопрос задать. — Я просто подумал, тебя что, кто-то заставляет сидеть все время на этом окне, неужели в твоей халупе другого места нет, чтобы посидеть спокойно?

— Как-то я об этом даже не думал. А потом, да, мне нравится там сидеть! И вообще, они только недавно переехали, так что я первый занял.

— И все же, я думаю, это гораздо более приятное зрелище, чем то, что я вижу из своего окна, — сказал Маршал. — Я еще сегодня хотел проверить, можно ли вам показать, но потом все завертелось, и стало как-то не до этого. Там, напротив меня, живет бабуленция, лет этак под восемьдесят, так вот она с утра до вечера торчит в окне в этаких жутких, изъеденных временем панталонах, и не дай Бог, если ты случайно посмотришь вдруг в ее сторону, она тут же задергивает занавески с таким видом, словно уже звонит в полицию.

— Какой ужас, — сказал Хеннинен, и на лице его появилось такое выражение, словно он изо всех сил старается показать, как он старается показать, что он сочувствует.

— Это у меня в душе теперь ужас оттого, что я вам рассказал, — пробурчал Маршал. — То есть ужасно неприятное чувство, что я самый дерьмовый рассказчик в мире, началось все так хорошо, а закончилось как всегда.

— Ну, одного только откровения здесь недостаточно, — сказал Хеннинен.

— У каждого свой крест, — вставил вдруг Жира, и стало понятно, что он не слышал и трети из того, о чем только что говорилось, а если и слышал, то задумываться об этом не стал. Он смахнул деревянную пыль со своей звезды и принялся тут же вырезать рядом новую картинку. Похоже, что ей должен был стать тот самый крест, о котором он только что говорил, во всяком случае, на поверхности стола уже появились две скрещенные черты.

— У меня таких историй нет, — сказал Хеннинен после некоторой паузы. — А я уже рассказывал вам про знаменитого пьяницу-адвоката с верхнего этажа?

— Нет, — сказал Жира. — Расскажи!

— Да, — сказал Маршал. — Не рассказывай!

— Патовая ситуация, — заключил Хеннинен. — Просто я подумал, что если не расскажу какую-нибудь личную историю про своих соседей, то буду чувствовать себя как бы в стороне. И потом наши характеры раскрываются гораздо лучше, когда мы рассказываем о своих соседях и о наших отношениях с ними.

— Что-то я тебя совсем не понял, — сказал Жира.

— Ладно, рассказывай, — махнул рукой Маршал. — Все равно ты теперь по-другому расскажешь.

И он рассказал. Он жил в маленькой однокомнатной квартире в большом кирпичном здании, это было как бы вступление, ведь знали же об этом, но он все равно рассказал. Этажом выше жил знаменитый пьяница-адвокат — то ли совладелец какой-то юридической фирмы, то ли бывший судебный поверенный, то ли просто пьяница, каждый раз Хеннинен рассказывал по-разному и именно в этом месте часто варьировал. Однако все знали, что жил он один, увлекался геральдикой и шахматами.

Однажды прошлым летом, возвращаясь из бара домой, Хеннинен нарвался на неприятности в очереди у ларька и был жестоко избит. Никакой словесной перебранки для этого не потребовалось, просто какой-то придурок, нашпигованный гормонами, счел необходимым ни с того ни с сего одним ударом завалить Хеннинена на землю и долго пинать по лицу сапогами. Потом он так же быстро и убежал, выкрикивая на ходу «Бананас!», Бог его знает, что он под этим имел в виду. Собственно, история начинается с того самого момента, как побитый Хеннинен приплелся к своему дому и ко всему прочему вдруг обнаружил, что потерял ключи. Находясь, как и положено в таких обстоятельствах, в здравом уме и твердой памяти, он принял решение вскарабкаться по водосточной трубе к себе на третий этаж, и, надо сказать, неким чудесным образом ему удалось-таки забраться туда и влезть в квартиру через открытое окно, правда, несколько фрагментов водосточной трубы все же пострадали, грохнувшись с этакой высоты на асфальт. Слезая с подоконника, Хеннинен поскользнулся и шмякнулся лицом прямо на белый ковер, оставив на нем незабываемую кровавую печать.

Потом он пошел в ванную комнату, чтобы умыть лицо, которое, по его собственным словам, было тогда больше, чем может вместить человеческая память. В этот момент в дверь позвонили, и когда Хеннинен, тщательно взвесив все возможные варианты развития событий, решился-таки открыть дверь, то за ней стоял тот самый знаменитый пьяница-адвокат, что жил этажом выше, точнее, тогда он еще не был знаменитым, таковым он станет только в самом конце этого запутанного повествования, итак, он стоял там, на лестничной площадке, держа в руках шахматную доску, две рюмки и початую бутылку водки.

— Етить твою за ногу, и это в три часа ночи! — сказал Хеннинен.

В этот момент рассказ меняет грамматическое время повествования, переходя на драматический презенс, адвокат же, пошатываясь, входит в комнату. Он бормочет что-то невнятное, ставит бутылку на стол и сам плюхается рядом. Хеннинен пытается его выпроводить, объясняя, что сегодня далеко не самая удачная ночь, он страшно устал, у него пропали ключи, ему надавали в морду и все такое, адвокат слушает внимательно, и кажется, что в голове что-то там себе взвешивает и прикидывает. Потом он вдруг расправляет плечи, встает и, ни слова не говоря, выходит из комнаты, слышно, как он бежит по лестнице и хлопает наверху дверью, а потом он вдруг снова появляется в дверном проеме, держа в руках ружье, черное и блестящее от недавней смазки, вот, говорит, пойдем теперь искать этого говнюка. Хеннинен, конечно, чуть в штаны не наложил от страха, схватился в темной прихожей за свою размозженную голову, Господи Иисусе, да что же это такое, скажи еще, что оно заряжено, а тот рад стараться, так точно, говорит. О Боже, давай оставим на сегодня, нам с тобой обоим лучше сейчас пойти поспать, все будет хорошо. И тут адвокат словно просыпается и говорит, вот черт, свои-то ключи я тоже оставил дома, и что, вскидывает ружье на плечо, по-военному разворачивается на сто восемьдесят градусов и уходит. А на лестничной площадке — ремонт и повсюду валяются рабочие инструменты, он хватает на ходу прислоненную к стене большую тяжелую лопату для цемента, поднимается наверх и через некоторое время оттуда доносится яростный стук и треск, и хруст ломающегося дерева, а адвокат кричит: откройся, тебе говорю, откройся, мать твою!

Потом какой-то сосед открывает дверь и визжит, мол, какого черта! Некоторое время они там приглушенно переругиваются, а потом оба спускаются вниз, старик сосед идет первым: медленно пятится, безнадежно подняв к лицу дрожащие руки и время от времени выставляя их вперед, словно пытаясь сохранить безопасное расстояние, за ним следует разъяренный адвокат с ружьем на плече и лопатой наперевес. Похоже, что он совсем забыл о своей заплечной ноше и поэтому угрожает старику цементной лопатой, то и дело совершая быстрые выпады в его сторону. Они проходят мимо Хеннинена, словно и не заметив его. Он по-прежнему стоит в дверях, размышляя о том, как бы ему из всего этого выпутаться, если кризис вдруг начнет стремительно разрастаться или если адвокат вдруг вспомнит, что на плече у него висит ружье, но, с другой стороны, Хеннинен тут же вспоминает, что убежать он не может, потому что ключей от дома у него нет.

И тогда, по его же собственным словам, он сказал себе: а теперь, малыш Хеннинен, закрой хорошенько дверь и веди себя, как истинный житель большого города и ни во что не вмешивайся, такой вот очень примитивный подход.

— Я пошел в комнату, открыл бутылку, что стояла на столе, и сделал такой большой глоток, что чуть все внутренности наружу не полезли, а потом спрятался в алькове, чтобы шальная пуля ненароком не достала. Вначале там, на лестнице, было тихо, а потом опять началась страшная перебранка теперь уже этажом ниже. Они ругались, словно старые супруги, видно, у них и раньше были художественные разногласия. Все это продолжалось довольно долго, пока наконец на место происшествия не прибыл наряд полиции, им позвонил кто-то из более бдительных соседей. В общем, полиция там с ними поговорила и уехала. А адвокат, черт бы его побрал, зашел ко мне вместе со свом ружьем и говорит, мол, закон — это я.

Маршал встал, потянулся, снова сел на скамейку и сказал:

— Как же хорошо, что я не послушался маму и не пошел в адвокаты.

У Хеннинена во время рассказа пересохло во рту, а потому пришлось сделать добрый булькающий глоток пива.

— Ты сказал то же самое, когда я в прошлый раз рассказывал, — вспомнил он.

— Так а что же тут еще скажешь, — пожал плечами Маршал и посмотрел на песочницу, в которой мамаша тщетно пыталась выковырять изо рта у дитяти какой-то большой темный предмет.

— Отлить бы надо, — сказал Жира. Но видно, потребность оказалась столь велика, что времени на размышления практически не было, поэтому он спешно поднялся и шмыгнул в кусты.

Благоприятный прогноз погоды сменился бурной трансляцией футбольного матча на непонятном языке. Но даже он не смог всколыхнуть жаркого воздуха, что плотной пеленой повис между домами и окутал собой весь парк. Растения и старики на лавочках мерно качали головами, похоже, что между ними шло какое-то соревнование на звание лучшего овоща. Мамаша в песочнице устала сражаться со своим отпрыском, пихнула его под мышку и ушла. Красная качалка, изображающая рыбу, верхом на которой и сидел этот малыш, продолжала после их ухода печально вздрагивать, нервно подпрыгивая на пружинистой синей ноге. По длинной узкой улице, огибающей парк, ездила кругами ослепительно блестящая вместительная иномарка немецкого происхождения. И если смотреть на нее долго, то через некоторое время начинало казаться, что она и парк стоят на месте, и только дома вокруг кружатся.

В соседних кустах послышался шорох, и на свет вылез Жира, задумчиво проверяя состояние своей ширинки; он был похож на изголодавшегося маньяка, живущего в лесу и страдающего перманентным утренним похмельем. Он влез за стол, посидел немного и снова стал что-то старательно вырезать.

— Я чуть не нассал кому-то в спальню, — сообщил он.

— Пошел бы на кухню, — сказал Хеннинен. — Кстати, я рассказывал вам, как я однажды ссал с этим, как бишь его звали…

— Рассказывал, — сказал Маршал.

— Угу, не надо, не рассказывай больше.

— Ну, нет, так нет. А я рассказывал… хотя ладно. А знаете что? Мне почему-то вдруг ужасно захотелось любви.

— У, мой мальчик, — усмехнулся Маршал. — Она у нас теперь только по талонам.

Все снова замолчали, а Хеннинен надулся. Он выковыривал из нагрудного кармана платяные катышки и выкладывал их в ряд на столе. Жира наблюдал за божьей коровкой, ползущей по краю скамейки. Маршал застыл на месте, словно это оцепенение могло как-то примирить его с чувством вины, внезапно захлестнувшим все его рецепторы, и было напрямую связано с тем холоднокровным отрицанием любви, о котором он только что говорил.

Неожиданно над их головами послышался отчаянный крик чайки, и через секунду на стол шлепнулась противная бело-серая масса, самая жидкая часть которой отскочила от поверхности стола и мягко приземлилась на левый рукав черной куртки Хеннинена.

— Спасибо, — сказал Хеннинен и вытер пятно другим рукавом.

— Мне тут пришла мысль, — засмеялся Жира, — только не обижайтесь, я вдруг подумал, что она у нас теперь по панталонам.

— Кто?

— Ну, любовь.

— Да уж.

— Да ладно вам, ведь здорово придумал. Не обижайтесь.

— Но коли уж эта тема не вызывает бурных восторгов у населения, — проговорил Маршал, — осмелюсь спросить, и что дальше?

— Мне по-прежнему хочется любви.

— А мне хочется чем-нибудь заняться, — ответил Жира. — Или, по крайней мере, хочется, чтоб захотелось.

— Хочется вроде как перейти к началу нового начинания, — сказал Маршал.

— Хочется вроде как сделать, пока не загремело, и облизать, пока не капнуло.

Когда наконец-то вошли в раж, все завертелось словно само собой. Враз были собраны все пустые бутылки, часть которых оставалась еще от прошлых посетителей, получился целый пакет, все окурки были аккуратно зарыты в мягкий песочек, казавшийся при ярком свете солнца совсем прозрачным, потом встали, постояли и еще немного постояли. Когда стояли, почему-то захотелось вдруг сказать, что надо же, они даже и не заметили, но потом пришла мысль, что после этого надо еще что-то сказать, какое-то продолжение, но в голову ничего не приходило, а потому стояли молча.

— Ну, полетели, — вздохнул Хеннинен.

— Это, а куда летим-то? — спросил Жира.

— Но ёксель-моксель, трын тебе в задницу, ну нельзя же так, — воскликнул Маршал. — Мы же уже встали. Что, опять будем два часа гадать и препираться?

— Да мне-то какая разница, — сказал Жира.

— Здесь все не так сложно, — успокоил их Хеннинен. — Отсюда, куда ни пойди, все равно под гору, так что давайте уже сплавляться.

Стали сплавляться. Как-то так получилось, что для сплава выбрали тот же самый путь, по которому, собственно, и пришли, он казался надежным и проверенным, и спускаться по нему было гораздо легче. Прошли мимо пекарни, она уже вновь открыла свои двери, исчезла и кошка с крыльца, а вот зеленые мошки, напротив, все так же жужжали в кустах — хоть что-то в этом мире не меняется. Осторожно пересекли тихую улицу, словно на ней спал громадный хищный зверь, которого боялись разбудить, и пришли наконец в другой парк, который можно было бы назвать своеобразным придатком Верхнего парка или, по крайней мере, частью обширной парковой зоны. В любом случае склон здесь был очень крутой.

Хеннинен пнул попавшуюся под ноги пивную пробку, она подскочила и весело запрыгала вниз, как маленькая гремящая пылевая капсула. Споткнувшись о бугорок, похожий на кожный прыщик, она неожиданно изменила направление своего движения и взмыла высоко вверх, оказавшись, таким образом, в лучах яркого солнца, небывало засияла и, казалось, на несколько секунд застыла в воздухе. Глаза, ослепленные этим блеском, еще долго не могли свыкнуться с увиденным, а потому дальнейшая судьба пробки осталась неизвестной.

— Вот это да, — сказал Хеннинен.

— Потустороннее явление, — сказал Жира.

— Скорее по-эту-стороннее, — сказал Маршал.

— Просто стороннее, — сказал Хеннинен, потом подумал и добавил: — Или просто странное.

В тени больших, почерневших от жары кленов было неожиданно сумрачно и тихо, словно кто-то темный и холодный только что побывал здесь. На соседней площадке какой-то страшно обиженный малыш пробовал на вкус железную перекладину для выбивания ковров — он, похоже, уже вовсю ждал зимы. Наконец этот порядком уже надоевший спуск закончился, и земля снова стала ровной. Теперь оставалось только пройти немного вперед до улицы Хельсингинкату, а там между двух гранитных домов спуститься вниз по лестнице, на которой всегда восседали асоциальные личности.

Выйдя на знакомый тротуар, Хеннинен вдруг остановился, расправил плечи и с видом предводителя сурово спросил:

— Куда теперь?

— А что случилось-то? — удивился Жира.

— Не знаю. Я вдруг подумал, что надо что-то делать со своей жизнью.

— Изжить, — посоветовал Жира.

— Этим я и занимаюсь, но я имел в виду прямо сейчас.

— У меня деловое предложение. Может, мы для начала сдадим пустые бутылки? — спросил Маршал. — А потом, например, можем перейти на другую сторону улицы.

— Хорошая мысль, — сказал Хеннинен и вышел на проезжую часть. Ничего не оставалось, как только следовать за ним.

Однако движение пришлось резко прервать посередине дороги, ровно между двумя трамвайными путями. Шедший с правой стороны трамвай вдруг резко затормозил и остановился прямо на пути — наверное, впереди кто-то гулял по рельсам. В трамвае сидели люди, и у всех было такое выражение лица, как будто им было там невероятно тесно, на самом же деле трамвай был наполовину пуст. А потом с другой стороны тоже появился трамвай и, злобно дребезжа и яростно сотрясая воздух, проехал мимо. Так вот и оказались зажатыми между двух трамваев, и стояли в этом сумрачном зеленом тоннеле, полном звона и грохота, и кричали.

А потом первый трамвай уехал, и стало светло, просторно и как-то даже странно. Жира по-прежнему кричал что-то нечленораздельное, вероятно, все еще сказывалась его похмельная гиперчувствительность, как-то он очень сильно испугался. Люди оборачивались и смотрели. Заметив столь пристальное внимание к своей персоне, он стал шлепать себя по лицу и таким вот нехитрым способом смог соорудить из него нечто себе подобное, после чего снова двинулись вперед.

Преодолели некоторый отрезок пути без особых сложностей, как вдруг Хеннинен споткнулся буквально на ровном месте, сиганул было вперед, но, к счастью, сумел удержаться в вертикальном положении, как-то хитро извернувшись и присев, словно собирался пуститься в пляс, после чего заорал:

— Ну до чего же я утлый!

— Смотреть надо, куда идешь, — сказал ему Жира, и в голосе его прозвучали не то отцовские, не то вожатские нотки, хотя, возможно, он к этому и не стремился.

— Да там не было ничего, — сказал Хеннинен. — А если и было, то какое-то незаметное, откуда мне, на хрен, было знать.

— У тебя вон очки совсем грязные, — сказал Маршал.

Хеннинен снял очки, посмотрел вокруг, сказал, что так стало еще хуже, и нацепил их обратно.

— Потустороннее явление, — сказал Жира. — Что я вам говорил?!

— Потустороннее, — сказал Маршал.

— Нет, ну что я вам говорил!

— Господи, избавь нас от этого наказания, — сказал Хеннинен.

И тут появился магазин, то есть, конечно, он не сам появился, но все эти разговоры как-то отвлекли от самого движения, и показалось, что магазин словно бы действительно вырос из-под земли или в данной ситуации, конечно, из-под асфальта, хотя, впрочем, какая уж тут разница, появился и появился, в любом случае решено было зайти внутрь.

Внутри было тесно и потно. Магазин представлял собой маленькую комнату, посреди которой стоял огромный стеллаж, и, чтобы подойти к кассе, надо было его обойти, хватая по пути все, что нужно, а также и то, чего вовсе никогда даже не хотелось. С левой стороны стоял автомат для приема пустых бутылок, а также лоток с овощами. Маршал и Жира спускали бутылки в автомат, почему-то казалось, что в этом деле необходимы именно две рабочих единицы, или две единицы рабочих, в общем, как бы то ни было, два человека на один пакет бутылок. Хеннинен стоял у лотка и разглядывал находившиеся там фрукты и овощи. Он дотронулся пальцем до связки бананов, и в воздух взмыла целая стая черных мушек.

— Гляди-ка, живой корм, — недовольно промычал он, так, словно еще минуту назад собирался купить эти бананы.

Руки Жиры блестели от остатков пива, скопившихся на дне пакета, он вытянул их вперед для просушки, и так и пошел блуждать по магазину. Хеннинен отправился следом. Маршал тоже устремился было за ними, но застрял меж двух совершенно одинаковых старушек, они, видишь ли, стояли в проходе и читали какую-то занимательную историю, напечатанную на упаковке кофе. Старушки были невероятно похожи: на обеих одинаковые не по сезону черные пальто, на голове нежно-розовые беретики, и вообще, выглядели они так, словно именно про них говорилось в известном анекдоте: пошли две старушки в лес, одна по ягоды, а другая с корзинкой.

Над холодильником с замороженными продуктами стелилась благодатная прохлада, прохладная благодать, непреодолимо захотелось туда лечь, непременно стоило бы туда лечь.

— Сколько там получилось за бутылки? — спросил Маршал. — Ты, наверное, уже говорил, но я запамятовал.

— Да не то чтобы очень, — сказал Жира, вытаскивая из холодильника бутылки похолоднее и складывая их в корзину. — Что значит, совсем ничего.

Как только уровень пива в корзине дошел до определенной, достаточной для ближайшего времени, нормы, Хеннинен взялся за ручку и потащил корзину в сторону кассы, видимо, решив напоследок принять посильное участие в этом пивном проекте. Потом, очевидно, вспомнил, что для маневров на поле кассового сражения необходимы денежные средства, поставил корзину на пол и стал выворачивать карманы, словно где-то там могла заваляться кредитная карточка.

— Это, у меня тут небольшая проблема, — сказал он.

Жира протянул Хеннинену чек, полученный в бутылочном автомате, и объяснил это своей щедростью. Так и сказал: держи, я сегодня щедрый. Хеннинен схватил чек и долго в него вчитывался.

— Здесь не хватит! Маршал, миленький, помоги!

— А что ты на меня смотришь? — спросил Маршал. — Вон Жира тоже тут стоит.

— У меня, похоже, совсем ничего не осталось. Габриэлины закончились еще на террасе, мы там не по одной высосали.

— Что ж, могу вам только посочувствовать, — сказал Маршал.

— Завтра вернем, — сказал Хеннинен. — Обязательно вернем, поверь мне на слово.

— Да уж, знаю я вас.

— Нет, ну честное слово, — сказал Жира. — То есть я хочу сказать, что совсем даже наоборот, это только Хеннинену, несмотря на все его заверения, никто, никогда и ничего, разве что только совсем незнакомые люди могут что-нибудь одолжить, если только о нем ничего еще не слышали, а я же завтра получу пособие, вот поэтому сегодня мы можем пропить твои деньги, а завтра — мои.

— Хорошо, но должен сказать вам, что тратить их надо осмотрительно и с достоинством, потому что я на эти деньги поеду смотреть на свою престарелую бабушку-старушку — фу, что-то меня уже тошнит от старушек, — так вот, я поеду смотреть на бабушку. Потому что мне эти деньги дали на билет.

— Понимаю, — сказал Хеннинен. Затем сгреб одним движением мятые купюры из рук Маршала и направился к кассе. Сиамские бабушки успели за непродолжительный период экономического кризиса пробраться к кассе и теперь медленно и дотошно что-то там выясняли. Наконец им удалось договориться с кассиром, и они ушли, поддерживая друг друга за локоть. За кассой сидела совсем молоденькая девочка, вероятно школьница на практике, однако уровень класса было сложно определить по внешним признакам, просто почему-то подумалось, что она именно школьница. Она попросила у Хеннинена документы. Хеннинен пару раз смачно и длинно выругался, а потом сказал, что до сорока, увы, осталось гораздо меньше, чем прошло после двадцати, и подмигнул ей, как настоящий мачо, — этакое малоприятное зрелище. Затем он все же достал права и продемонстрировал их девушке, она же очень серьезно и ответственно проверила дату его рождения, потом застенчиво улыбнулась и выбила чек. Так что все в конечном счете остались довольны, но больше всех, пожалуй, Жира, который успел во время всего этого замешательства сунуть в карман целую пригоршню лакричных конфет.

На улице их встретил яркий свет, солнечное пекло и навязчивый несинхронный шум, все вместе тут же на них накинулись и стали им яростно докучать. Хеннинен позабыл на время про любовную тоску, сменив ее на желание поруководить и покомандовать. Выйдя из магазина, он остановился, посмотрел в разные стороны и приказал подумать, куда двигаться дальше, сам же в это время достал сигарету и закурил. Маршал, как и было приказано, тут же задумался. Надо подумать, сказал он и действительно стал думать, но ничего хорошего, кроме «надо подумать», не придумывалось, хоть ты тресни.

— Надо подумать, — сказал Жира.

— О чем? — не понял Хеннинен.

— Готов полностью поддержать Жиру, — сказал Маршал.

— Как? — не понял Жира.

— Ладно, проехали.

Поговорив столь неплодотворно, решили тему закрыть и подумать несколько отвлеченно, что тут же оказалось более действенным средством, и следующий пункт назначения был выбран неожиданно легко. Хеннинен заявил, что хочет есть, а Жира — что хочет пить, Маршал же сказал, что нуждается в порции кофеина. Поскольку ларек Юни находился в самой непосредственной близости, то было принято решение прогуляться до него. А то, что с утра там уже довелось провести некоторое количество времени, отношения к делу не имело, так как после этого успели уже и мир посмотреть, и пейзажем полюбоваться, пусть и в пределах одной только горки, впрочем, было бы глупо надеяться обойти за один день весь мир.

— У нас здесь столик заказан на шестнадцать ноль-ноль, — заявил Хеннинен, подойдя к ларьку и деловито посмотрев на часы. Маршал и Жира, безвольно свесив руки, стояли у него за спиной и таращились на забитые дряхлыми стариками столики.

Юни тоже посмотрел на часы и уточнил, что еще только без четырех минут, а потому, господа-месье, будьте так любезны, извольте обождать. Потом захихикал, притащил с обратной стороны ларька три маленьких табуретки и поставил их в ряд у стены.

— Таким джентльменам, как вы, не подобает пить стоя! — сказал он.

Маршал сдал пакет с пивом к Юни в гардероб и попросил кофе. Хеннинен, похоже, слегка притомился и, видимо, именно по этой причине не отпускал привычных шуточек. Однако, преодолев усилием воли столь неожиданно навалившуюся на него усталость, заказал себе бутерброд с рыбой, но без плавников, зубов и других ороговелостей, чем, безусловно, привлек внимание благодарной публики.

Жира был в очереди последним.

— Купи лакрички, лакрички купи, а? — пролепетал он, когда подошла его очередь выбирать.

— Я пойду сяду, — сказал Маршал.

— Хорошо, — сказал Хеннинен и вскоре тоже подошел.

Расселись на табуретках. Это была западная сторона ларька, с которой открывался совершенно иной ракурс на окрестности, а как известно, всегда хорошо иметь хоть какой-то ракурс, пусть даже и новый. При этом расположение предметов на улице, совершенно не изменилось. Мимо проезжали велосипеды и самокаты, синие и красные машины, а, возможно, иногда и серые, грузовики, автобусы, а потом даже одна инвалидная коляска и самолет в небе. По тротуару шли люди, одетые тепло и не очень, другие люди выходили из магазина, шурша маленькими полиэтиленовыми пакетами. Между столиков как-то очень уж деловито и по-хозяйски прыгали воробьи, что само по себе вызывало удивление, хотя конечно же они всего лишь прыгали, не более того. На другой стороне улицы, в доме с щербинками по всей стене, словно после бомбардировки, в окне четвертого этажа сидела большая черно-белая кошка и так спокойно смотрела на все происходящее внизу, что можно было подумать, будто у нее стальные нервы или как минимум крепкий ремень безопасности.

Из-за угла с довольным видом вырулил Жира. В одной руке он нес бутылку с яблочным лимонадом, а в другой позванивал монетками. Он уселся на табурет, и на лице его застыла безнадежно идиотская улыбка героя-авантюриста, которому в самый разгар приключений вдруг объявили, что жить ему осталось не больше двенадцати часов.

Хеннинен повернулся, внимательно посмотрел на Жиру, пристально изучая его сиюминутное состояние, и наконец изрек:

— Кому-то крупно повезло.

— Кому-то должно было повезти.

— Что-то поверхность сегодня какая-то неровная, — заметил Маршал. — Даже кофе толком не попить, когда стола нет. Что-то она сегодня весь день неровная.

— Твоя беда в том, что ты слишком покорно следуешь законам природы, — объяснил Хеннинен и для наглядности даже стал показывать. — Если бы ты сидел вот так, прямо, а не пытался бы повторить сиюминутный крен земной поверхности, то пить кофе было бы куда удобнее.

— Смотри, у тебя сейчас рыба с бутерброда упадет, — встрепенулся Жира.

— Ну, в общем, что-то вроде того.

— Она уже с утра была какая-то неровная. Почему-то мне кажется, что вчера была гораздо ровнее.

— Скорее позавчера, — добавил Жира.

— Или позапозавчера, или прошлым летом, или когда-то там еще, — отмахнулся Хеннинен. — Давайте уже залижем раны, запудрим шрамы, или как там правильно, и двинем вперед. Вон мужики уходить собрались.

Старики за ближайшим столиком встали, потрясли штанинами, приподняли в знак приветствия руку и направились к пешеходному переходу. Одному из них было, по всей видимости, очень хорошо, и он, как ребенок, стал перепрыгивать с одной белой полосы на другую, словно все остальное пространство дороги было заполнено кипящей лавой или еще каким-нибудь смертоносным веществом. Он так заигрался, что отстал от сотоварищей, но потом загорелся красный свет, машины загудели, и ему пришлось срочно догонять остальных.

— Конец детству, — вздохнул Жира.

Перебрались за освободившийся столик и только тогда наконец расслабились. Здесь, по крайней мере, не чувствовалось того крена поверхности, о котором говорил Маршал. Юни следил за перемещениями из своего окошка и тут же вышел и унес табуретки. Он очень спешил, потому как у окошка уже появился очередной клиент и бесцеремонно засунул голову внутрь ларька.

— Такое ощущение, как будто вернулись домой после долгого путешествия, — заметил Хеннинен.

— Целых два метра прошли.

— И все-таки. Это ведь всегда непросто, вроде место знакомое, а видишь все как бы со стороны. Словно во сне.

— От таких речей сразу в сон клонит, — сказал Маршал.

Из окошка доносились настойчивые голоса, похоже, там кто-то чего-то требовал, но слов было не разобрать, хотя столик находился всего в двух шагах от ларька. Вокруг шумел транспорт, а недра окошка по-прежнему заслоняла голова того самого клиента. Хеннинен взглянул в направлении ларька и пожал плечами. Жира спросил, что же теперь делать. Маршал начал было объяснять, что сейчас такое время, но Хеннинен перебил его и сказал, что, пожалуй, сегодня этот вопрос останется без ответа, мы просто посмотрим, что будет дальше.

Настырный клиент высунул-таки голову из окошка и теперь стоял рядом со столиком. На нем было длинное коричневое пальто, в котором он походил на детектива из прошлого столетия, хотя на лице явственно читалось, что время сыскных агентов прошло мимо него. Он держал на вытянутой руке длинную, слегка зардевшуюся сосиску и мерно покачивал ею из стороны в сторону, словно отсчитывая какой-то такт.

— Можно, я присяду? — спросил он.

Голос у него был странный, прерывистый, то подпрыгивал до высот, а то опускался до густого баса, так, словно бы дядька всю жизнь прожил среди чаек.

— Нельзя сказать, что мы сильно рады вашему предложению, — невозмутимо произнес Хеннинен. — У нас, видите ли, небольшое совещаньице.

— Благодарю, — тихо сказал мужчина и сел и, слегка наклонившись вперед, стал сосредоточенно дуть на сосиску.

Он был весь какой-то излишне напряженный, потому решили его не трогать, а посмотреть, что будет. Ждать пришлось совсем недолго, так как уже очень скоро этот придурок вскочил и с истошным криком «Боже мой, я так есть не могу!» куда-то побежал. Совсем неподалеку высилась большая синяя куча старого ненужного хлама, специально сваленная в связи с планируемым открытием новой строительной площадки, вот за этой кучей он и пристроился, чтобы догрызть наконец свою сосиску. Время от времени он недоверчиво поглядывал в сторону ларька. Заметив, что за ним наблюдают, он втянул голову в плечи и быстро уполз из зоны видимости.

— Странный типчик, — отрекомендовал его Жира.

Волчий выкормыш, а не то с чего бы ему быть таким пугливым, в конце концов окончательно скрылся из виду, растворившись в бурлящем людском потоке. Все помолчали. Это как раз тот случай, когда сказать бывает нечего, но ничего и не надо говорить, можно вот так просто взять и посидеть. Хеннинен жевал бутерброд, Жира пересчитывал оставшиеся монетки. Маршал допил остатки кофе из бумажного стаканчика. Но кофе успел остыть и был не теплее, чем воздух на улице, а потому сделать последний глоток оказалось все равно что хлебнуть воздуха с кофейным привкусом.

Свинский массаж на другой стороне улицы закончил работу. Рядом с ним находился магазин рыболовных снастей, в витрине которого красовалась огромная рыбина явно американского происхождения, подле которой всякий ощущал себя каким-то млекопитающим ничтожеством, плавники у этой рыбины были такие большие, что она вполне могла бы сойти за птицу. Рыбий вопрос никак не давал покоя, и в голову полезли посторонние мысли о том, что хорошо было бы сходить на рыбалку, захотелось даже поделиться со всеми остальными, что и правда здорово бы отправиться на рыбалку, но тут же подумалось, что, может, лучше и не делиться — наступил так называемый внезапный порыв внутреннего самоуничижения, как будто бы тут в самом деле собрались люди, понимающие толк в рыбалке. Хотя, конечно, виной всему был этот беспрерывно бурлящий город и этот день, и почему-то казалось, что даже к прогнозу погоды надо относиться с уважением или вообще просто довериться движению ног, и этому небу над городом, и легкому ветру, и всем тем запахам, что несет он с собой, правда, запах показался довольно-таки знакомым, во всяком случае, как только пришла эта мысль, тут же со стороны кофейного завода долетел аромат свежеобжаренного кофе, что, в свою очередь, послужило основанием для размышлений о том, отличается ли по сути процесс вдыхания кофейного аромата от столь памятного еще процесса потребления кофейного напитка уличной температуры, и, хотя никакого разумного вывода сделать не удалось, все же душой овладело наконец таки чувство удовлетворения и внутреннего спокойствия, которое и впрямь не хотелось ворошить никакой, на фиг, удочкой.

— Пойти, что ли, на рыбалку, — сказал Жира.

— Тьфу, дерьмо!

Перейдя к дыхательным упражнениям, точнее, к их истинным и глубинным смыслам, появилось желание внимательно изучить те запахи, которыми все это время был наполнен окружающий воздух, но оказалось, что сосредоточиться на них не так-то просто, они обладали завидным непостоянством. Кофейный завод одним движением подобрал под себя узкий шлейф тонкого аромата, столь небрежно сброшенного перед этим под самый нос. Тут же на смену ему пришла равнодушная гарь ночного гриля, который находился метрах в двухстах от ларька Юни, — похоже, что днем там сжигали засаленные воспоминания прошедшей ночи. Жирную пелену вспорол острый газовый выхлоп прорычавшего мимо грузовика. Гремящий трамвай-шлифовщик разлил в воздухе едкую горечь с привкусом горячей металлической пыли, так пахнет электричество, именно такой запах приобрели теперь станции постаревшего хельсинкского метро, запах старого электричества, который до недавних пор можно было встретить лишь в больших заграничных городах, и сразу как-то вспомнились те далекие времена, новенькие, еще ничем не пахнущие станции, непонятные чужие страны, и стало вдруг очевидным, что лето за летом проходит, и все как одно, и что именно благодаря таким вот запахам, недавнее и далекое прошлое остается в памяти навсегда. О воспоминания минувших лет, с какой легкостью они готовы снова и снова давать подлое, заведомо ложное обещание о том, что все удивительное можно пережить заново, теперь же эта мысль кажется невероятно грустной, а грусть, как известно, стоит ей только появиться где-нибудь в крохотной точке на окраине души, как она в считанные секунды овладевает и сердцем, и разумом, обволакивая все вокруг, как густое массажное масло, а потом, поднявшись над всеми, тут же марширует в хранилища памяти, к тому, что никак не дает покоя, к запаху гниющего тела, похожему на чад от испорченной салаки, к Габриэле, к смерти, ко всему, и вот уже понятно, что от нее надо избавляться, надо подумать о чем-то другом, о чем-то другом, и вполне естественно, что это другое должно находиться где-то поблизости, в кругу привычных и близких тем, и тут уже вспомнились дыхательные упражнения, а через них пришла мысль о том, что надо усилием воли гнать от себя грустные настроения, но от этого дышать стало только сложнее, и появилась острая необходимость что-то сказать.

— Я просто должен что-то сказать, — проговорил Маршал. — Но только я не знаю что.

Хеннинен постукивал по столу сигаретой, затем открыл рот, вероятно, чтобы что-то произнести, но потом снова закрыл его и продолжил постукивание. Жира разглядывал что-то на другой стороне улицы и попеременно пожимал плечами.

— Вы слышите?

— Что, — сказал Жира, именно сказал, а не спросил.

— Да без разницы что, теперь уже не важно, я просто сказал, что должен что-то сказать, но я не знал толком что. А потом подумал, услышал ли меня вообще кто-нибудь?

Хеннинен поскреб щеку, поросшую редким, еле заметным пухом, и взглянул наверх — там, рядом остановилось некое человекообразное существо. Хеннинен опустил голову и равнодушно сказал:

— Тебе не дает покоя эта история с Габриэлой.

— Можно мне к вам присесть? — спросило существо, но прогремевший мимо трамвай заглушил его вопрос.

— Может быть. Не знаю. Конечно, люди умирают, но как-то это все неожиданно, и теперь эта мысль, словно призрак, ходит за мной по пятам.

— Не переживай, пройдет, — с участием, но в то же время несколько отрешенно сказал Жира, возможно, он считал, что для сохранения душевного равновесия было бы лучше больше уже не говорить о смерти.

— Так можно мне к вам присесть?

— Пожалуй, — согласился Маршал. — Но меня больше всего свербит то, как по-свински я себя вел там.

— С этим теперь ничего, на хрен, не поделаешь, — проговорил Хеннинен. — Я думаю, они заметили, что ты был не в себе.

Маршал согласился, что, пожалуй, да. Жира добавил, что, конечно, черт побери.

Мужчина, который по-прежнему стоял возле столика, крикнул, мол, вы что, молодые люди, оглохли, на хрен, что ли?

— Опа, — сказал Жира и поднял на крикуна глаза.

— Ну так можно мне все-таки к вам присесть? — спросил мужик.

— Да садись уже, блин, затрахал спрашивать, — раздраженно бросил Хеннинен, вытащил из-под стола свободную табуретку и показал на нее как-то уж особенно гневно. С ним вдруг случился приступ внезапной ярости.

Несмотря на это, мужик все же сел, опустил на стол чашечку кофе и мятую пачку красного «Норда». Ручищи у него были огромные, как глыбы, с такими ручищами уж точно не надо никому объяснять, что человек занимается делом. На вид ему было около пятидесяти, жирные патлы свисали над красной рожей, посреди которой торчал блестящий мясистый нос. Большой живот также выдавался вперед. На замызганной футболке, приглядевшись, можно было разобрать текст «Сила Иматры».

Маршал подумал, что надо бы срочно что-то сказать, и, подумав, сказал, мол, ну да, если, конечно, влезешь, а так как мужик уже успел сесть за их столик, то это скорее прозвучало, как некий упрек в отношении его физических данных, поэтому тут же пришлось добавить, что, типа, в общем, все в порядке.

То, что случилось с Хенниненом, прошло так же быстро, как и началось.

— Эта, того, извини, в общем, — сказал он. — Мы тут просто дело одно обсуждали, так сказать.

— Реальное дело со смертельным исходом, — подтвердил Жира и обвел всех вокруг гордым взглядом. Потом ему вдруг стало стыдно, и он добавил: — К сожалению.

— Да уж, — произнес мужик.

— Вот так вот, — вздохнул Хеннинен.

— Что ж, люди рождаются, люди умирают, таков уж этот мир.

— Таков, — подтвердил Жира.

— Жаль, что других пока так и не нашли, — сказал Хеннинен, — в смысле миров.

— На мой взгляд, это очень умно было сказано, — заметил Жира. — Ну, про то, что все рождаются и все умирают.

— Согласен, — отозвался Маршал.

Мужик отпил кофе и затянулся «Нордом». Это было словно негласное соглашение. Заговорили вполголоса ни о чем, попытались продолжить обсуждение сложной темы. Жира пробормотал что-то про игру в кости. Хеннинен бросил, мол, а что такого. Маршал сказал, что все в порядке. На тарелке посреди стола стоял, изображая пепельницу, перевернутый вверх дном цветочный горшок, в котором дымился чей-то незатушенный окурок, от горшка распространялся неприятный и какой-то ядовитый запах, словно бы где-то рядом горела фабрика детских игрушек. Жира открыл бутылку с яблочным лимонадом и налил немного в отверстие на дне горшка, отчего вся конструкция громко зашипела, задымилась и завоняла вдвое сильней и отвратительнее.

— Тут, значит, вот какое дело, парни, — сказал мужик и сложил руки на животе. Он был на удивление упругим, этот его живот.

Хеннинен напыщенно вздохнул и состроил такую рожу, что и без слов было понятно, ну вот, датый папаша снова решил заняться сексуальным просвещением.

— Такое дело, парни, у меня для вас есть одна халтурка.

Лицо Хеннинена просветлело, что можно было бы счесть знаком некой заинтересованности. Жира сидел, оттопырив задницу и слегка подавшись вперед, стараясь всем своим видом показать, мол, давай, валяй, знаем мы ваши халтурки. Маршал подумал, что надо бы нахмурить брови и тем самым дать понять, что он внимательно слушает, и брови нахмурил, после чего подумал, что, вероятно, выглядит, как дурак, но никто на это не обратил внимания.

— Так, значит, халтурка, — проговорил наконец Хеннинен.

— Ну, в общем, как бы да. У меня своя фирма по перевозке, ну там переезды и все такое, вон там, за углом, и на завтра пришел большой заказ. Реально большой. А у меня мои парни в отпуске, и заменить некем, ну вот, типа, мне и нужны бравые ребята.

— Так, значит, переезд, — уточнил Жира. — А я-то уж подумал, что алмазы красть будем или что-нибудь другое блестящее.

— Правда, с виду вы как-то не очень бравые.

— А мы и на самом деле не очень бравые, — сказал Хеннинен и дополнил свою речь томным зевком, вытянутым откуда-то из глубин его пыльного сознания.

— О беспечная молодость, — вздохнул Маршал.

— Должен сказать, что с виду вы не такие уж и молодые. Ну да ладно, как насчет халтурки-то, а?

— А мы и на самом деле на такие уж и молодые, — сказал Хеннинен. — Мы просто решили, так сказать, продлить нашу молодость.

— Просто ее, говорят, можно до тридцати спокойно продлевать, — уточнил Жира. — А после тридцати можно сразу переходить в алкоголики.

— Да продлевайте вы что угодно, хоть свое хозяйство, так как насчет халтуры?

— Я сегодня не могу, — сказал Маршал.

— Это же завтра, а не сегодня. Раз в жизни будьте людьми, помогите бизнесмену встать на ноги. Я ведь реально заплачу, парни, без всяких там налогов и прочего.

— Пожалуй, я тоже не могу, — вздохнул Жира.

— Не, этим летом никак не получается, — сказал Хеннинен и сладко потянулся. — Ты уж извини, чувак.

— Вы что, совсем идиоты?

Он резко встал, можно даже сказать, чрезвычайно резко для его вазообразной фигуры, впрочем, не исключено, что он вообще был человеком резким, во всяком случае, в процессе знакомства в нем можно было отметить именно такие черты. — Тошно смотреть на такое откровенное дерьмо, — бросил он на прощание.

— Уж простите нас, — проговорил Хеннинен.

— Да уж, простите, — сказал Жира.

— Шли бы работать, придурки, хипари чокнутые, — вскипел мужик, вспомнив вдруг слово из далекого прошлого, только непонятно было, чего он вдруг завел про работу, ведь сам же только что халтуру предлагал. Он стоял возле столика, прижав кулаки к бедрам и весь как-то нервно подрагивая, смотрел злобно и явно ждал какого-то ответа.

Жира возвел очи на мужика и с самым невинным видом произнес:

— Не возбуждает.

— Не тянет, — сказал Маршал, как можно скорее, чтобы хоть немного сгладить впечатление от вызывающей Жириной фразы.

— Не пойдем, — суммировал все вышесказанное Хеннинен. — Заметили, мы с вами говорим прямо как Ниф-Ниф, Нуф-Нуф и Наф-Наф.

— Нах-нах, — сказал Жира.

Мужик потряс некоторое время головой и пошел прочь. Он шел, понуро сгорбившись, и был до такой степени погружен в свои мысли, что чуть не наступил на тощего практиканта в синем рабочем комбинезоне, который ползал под деревом, проверяя на прочность бетонные плитки. Пачка «Норда» осталась на столе. Хеннинен поднял ее, немного потряс и крикнул что-то неразборчивое.

Мужик развернулся и, не меняя мрачного выражения лица, направился обратно к столику. Стало даже немного страшно.

— Ну так что, — прогремел он, подойдя вплотную.

— Ну, так вот — сигареты остались на столе, — сказал Хеннинен.

— Ааа… — произнес мужик и бережно, двумя пальцами взял протянутую ему мятую пачку.

А потом в голове у него, видно, что-то не сработало или сработало не так. Он продолжал стоять около столика с пачкой «Норда» в вытянутой руке, но черты лица его как-то смягчились, потом даже размякли и под конец чуть было не поплыли от неожиданно выступивших слез.

— Ну, так это, спасибо, в общем, — пробормотал он спустя некоторое время. — Вы честные ребята!

Он пожал Хеннинену руку и ушел. Правда, приходил и уходил он уже такое множество раз, что со стороны могло показаться, если, конечно, кто-то наблюдал со стороны, что все это репетиция какой-нибудь мыльной оперы по сценарию очередного никчемного писаки. Но мужик теперь и вправду ушел, на этот раз все прошло даже более аккуратно, во всяком случае ему счастливо удалось избежать столкновения с молодым практикантом. Под конец он обернулся, улыбаясь, помахал рукой и в ту же секунду скрылся за поворотом.

— Нет в мире покоя, — сказал Хеннинен.

— Да, — подтвердил Маршал, выковыривая грязь из-под ногтей большой медной канцелярской скрепкой, откуда только она взялась — непонятно. Жира таращился куда-то в поднебесье, где-то там открылось еще одно окно, и на улицу вырвались отголоски бурной семейной ссоры. Ссорящиеся, по-видимому, решили, что недовольство может улетучиться само собой через открытое окно.

— Я в общем-то хотел сказать следующее, — начал было Маршал.

— Знаю, — перебил его Жира.

— А я, по крайней мере, догадываюсь, — сказал Хеннинен. — В любом случае я считаю, что начинания следует начинать.

— Однако никогда и ни в чем нельзя быть уверенным до конца, — произнес Жира загадочно-приглушенным голосом, затем поднялся и пошел прочь.

Недалеко от банкомата находился магазин «Тысяча мелочей», где при желании можно было найти все, что угодно: ручки, блокнотики, тетрадки, резинки для трусов, коврики для мышек, настенные часы в виде пивной крышки, коллекции пуха и перьев, таблички с дурацкими надписями «сердце отдаю кухне» или «я на пять минут, вернусь через полчаса», ежики для туалета и губки для посуды, солнечные очки и душевые шторки, держатели для туалетной бумаги в виде гномиков, и гномиков из папье-маше и туалетной бумаги, вообще, всевозможных гномиков обоего пола там имелось великое множество, и даже удивительно, как только работающие там продавщицы не сходили среди них с ума, на витрине же стоял фарфоровый леопард в метр ростом, назвать которого мелочью не позволяли ни его огромные размеры, ни табличка с ценой, хотя, по сути, это был, конечно, очень дешевый магазин.

Туда-то чудак Жира и направился.

Вылетев из магазина, словно подстреленное животное, все тот же неисправимый чудак Жира пронесся стрелой мимо ларька и телефонной будки прямо к перекрестку, а от него за угол и в гору. Две внезапно затормозившие машины отчаянно сигналили, застыв посреди трамвайных путей. Полная женщина в бело-сине-полосатой униформе появилась в дверях магазина, яростно размахивая руками и крича что-то нечленораздельное по звучанию, но благодаря ярко выраженной эмоциональной окраске вполне понятное по содержанию.

— Смотри-ка, — сказал Хеннинен. — Похоже, она купила контактные линзы.

— Да нет, просто потеряла свои старые очки, а потом обнаружила, что без них видит гораздо лучше.

— И это после десятилетий проверок и испытаний, — сказал Хеннинен и вздохнул так, словно речь шла о неизлечимой болезни близкого родственника.

Продавщица еще некоторое время смотрела по сторонам, а затем направилась прямо к Маршалу и Хеннинену, переставляя ноги так, словно шагала по глубокому снегу. Она подошла и затараторила, что, мол, какого хрена взрослому человеку понадобилось воровать идиотские детские игрушки, и, мол, она, мать вашу, знает, что все вы одного поля ягоды, дни напролет здесь торчите, здоровые, мать вашу, мужики, какого же хрена надо отнимать хлеб у других, можно же и самим что-то заработать, руки, мать вашу, не отвалятся.

Она вся покрылась испариной, и от нее запахло больницей. Однако эти ее словесные образы были несколько тяжелы для восприятия, хотя о работе говорили совсем недавно. К тому же она так грязно ругалась, что просто противно было слушать.

— Мы с вами полностью солидарны, — сказал Хеннинен.

— А с тем парнем мы вовсе не знакомы, — добавил Маршал, — ну про которого вы спрашивали.

— Угу, и мы бы вам с удовольствием помогли, но, как уже было сказано, мы никогда этого чувака в глаза не видели. Но если мы его где-нибудь увидим, мы обещаем, что обязательно ему скажем, как нехорошо он с вами поступил.

— Одно могу сказать, что побежал он куда-то вон туда, — сказал Маршал и показал куда-то совсем в другую сторону.

Продавщица потрясла головой, и желеобразные массы ее щек безудержно и волнообразно заколыхались. Не прекращая ругани, она плавно развернулась и поплыла обратно в свой магазин. Юни вышел из ларька, встал около столика и, нервно подергивая усиками, проговорил: «Ай-ай». Хеннинен заметил, что это прямо как в детстве, в деревне у бабушки. На светофоре остановилась патрульная машина, в которой сидело два потных полицейских. Ветер зашумел кленовыми кронами. От этого на землю посыпалась органическая грязь разной формы и консистенции, а также длинный кусок кудрявой магнитной ленты.

— С этим идиотом, блин, вечно попадешь в историю, — сказал Хеннинен.

— Много они там стоили, эти кубики?

— Ну, наверное, евро.

— Хотя кто знает, может, ему вдруг срочно понадобился еще и календарь, и пасхальные цыпочки.

— А может, просто захотелось побегать, — сказал Хеннинен. — Надо, пожалуй, пойти его поискать, а то здесь он явно появится еще не скоро.

Забрали продукты с черного хода, поблагодарили и извинились, после чего завернули за угол, пересекли перекресток и стали подниматься в гору. Здесь небольшие терраски располагались одна за другой, предлагая посетителям один и тот же выбор продуктов — кружку пива и пиццу с двумя начинками на выбор, — цена у всех тоже была одинаковая. Обветренные, измученные похмельем и красные, как кумач, лица посетителей были обращены к солнцу, и создавалось впечатление, что все они силятся разглядеть где-то в вышине, под самым потолком, маленький экран телевизора, какой бывает в автобусах или фирменных электричках. В гору устало взбиралась и запыленная фура с российскими номерами. Она выпускала клубы синего дыма и так громко рычала, что заглушала собой все окрестные шумы, а потому вдруг показалось, что наступила тишина.

— Ну что, видно его где? — спросил Хеннинен. Он никак не мог оторвать взгляда от своих ботинок, возможно, это было связано с каким-то временным внутренним кризисом.

— Не видно, — ответил Маршал, перебирая кнопки мобильного телефона, и только сказав, подумал, что вряд ли, тырясь в телефон, его можно вообще заметить. Пришлось остановиться и оглядеться. — He-а, не видно.

Наконец добрались до конца улицы и сразу же повернули налево, в узкий переулок, ведущий еще выше в гору, к Верхнему парку. Там стояло высокое и уродливое серое здание, весь цоколь которого был безнадежно загажен собаками. Несколько желтых подтеков располагались невероятно высоко. Тут же подумалось, что с невинными созданиями такого размера не очень-то хотелось бы вступать в разногласия.

Жира сидел на приступке у двери одного из подъездов, смотрел куда-то в небо и тяжело дышал. На щеках его проступили красные пятна, как при обморожении.

— Ну и гонка, Боже мой, какая гонка! — произнес он, обнаружив, что его наконец-то нашли.

— Мы-то, мать вашу, заметили, — сказал Хеннинен. — Это на наши, мать вашу, головы сыпались камни, летели стрелы, и лилась кипящая смола.

— Надо же, как ты красноречиво охарактеризовал речь этой продавщицы, — заметил Маршал.

— Простите, други, — сказал Жира.

— Не целое же состояние они стоили? — не успокаивался Хеннинен.

— Я же сказал уже, простите.

— В общем, тетенька была очень недовольна, — сказал Маршал.

— Да она всегда недовольна. Я только одного не понимаю, ей что, операцию какую на глазах сделали, она же раньше дальше своего носа ни хрена не видела.

Маршал, сказал «угу», а Хеннинен сказал «ага».

Жира сделал жест: обхватил голову руками и выпучил глаза. Потом сказал, что он не нарочно, случай делает вора, а ему как раз хотелось взбодриться. В это было легко поверить, в теорию про случай, ведь по всем психофизическим показателям Жира был настолько худым и незаметным, что трудно было этим не воспользоваться.

— Точно, — сказал Хеннинен. — Мы всегда не прочь воспользоваться какой-нибудь теорией или научной доктриной, как теперь говорят.

— Почему бы нет, — согласился Жира, — зато теперь есть костяшки.

Как только основные тревоги были высказаны, дыхание выровнялось, и каждый преодолел в себе что-то доселе непреодолимое, было решено двигаться в обратном направлении, не сидеть же вечно на приступке у этой стены, обильно политой собачьей мочой. Снова вышли на улицу с террасами, так как решили, что по ней легче спускаться. Задний вид посетителей представлял собой одни затылки, но и они были не менее пунцовые, чем лица при восхождении. У самой последней на горе забегаловки террасы не было, видно, ее хозяин решил таким образом выделиться из числа конкурентов. Затемненная пленка на окнах местами топорщилась, поверх же нее, вероятно для большей светонепроницаемости, висел большой лист желтой бумаги, на котором жирным, сантиметра в три толщиной, маркером был написан призывный рекламный слоган: «Большая кружка — райское наслаждение!»

Хеннинен как-то вдохновился этой надписью и потребовал пойти посмотреть, что же это за кружка.

— Маршал, ты никуда не торопишься? — спросил Жира.

— Уже нет, — сказал Маршал. — Или еще нет.

Хеннинен зашел внутрь первым, рифмуя на ходу кружку и подружку, к счастью, его бормотание не было слышно тем, кто шел позади. Две смертельно крутые ступеньки вели в маленькое помещение, расположенное метра на полтора ниже уровня тротуара. Там, внутри, было так темно, что вначале казалось, вообще невозможно что-либо разобрать, а передвигаться в таком полуслепом состоянии было все равно что плавать в крутом кипятке, показывая всем своим видом, что дело это более чем привычное.

В дальнем конце похожей на коридор комнаты располагалась барная стойка из светлого дерева, за которой маячил мужик, по виду явно турок, в пожелтевшей рубашке маньяка-женоненавистника. Грудь его была, словно ядовитым дымом, покрыта черной густой растительностью. Подслеповатое вторжение, очевидно, здорово его повеселило, во всяком случае, никакой угрозы в этом он не увидел.

— Кто выключил свет? — спросил Хеннинен, облокотившись о стойку и хлопая глазами.

— Тэмно, — сказал мужик за стойкой и раскатисто засмеялся, широко открыв рот и не закрывая его, даже когда запас воздуха в легких кончился. У него были такие белые зубы, что в темноте казалось — в воздухе висит одна только зловещая пасть.

— Да, тэмно, — повторил Хеннинен и заказал три кружки пива. Мужик, молча, стал наливать. Хеннинен вздохнул и сказал: — Дэньги.

Маршал порылся в карманах и достал грязную, помятую купюру. Она имела такой жеваный и неприятный вид, что тут же захотелось от нее избавиться, словно это был использованный презерватив, найденный в неподобающем месте. Жира тоже приступил к обыску в своих карманах, объявив, что ему, видите ли, стыдно вот так просто напиваться днем, поэтому он решил заказать еще и пиццу. Отчего ему вдруг стало стыдно, пояснить он толком не смог, просто сказал, что на него напал необъяснимый жор. Подобные состояния нападали на него время от времени, наверное, это было как-то связано с детскими страхами.

— Закажи пиццу «Салями», — попросил Хеннинен. — Я возьму у тебя кусочек, а то мне кроме салями ничего нельзя, так врач сказал.

— Хорошо. Пиццу «Салями», пожалуйста, — заказал Жира.

Мужчина принял заказ, налил пива, пересчитал деньги и, видимо, решив, что за стойкой ему больше делать нечего, удалился в подсобное помещение, чтобы приготовить пиццу для Жиры. Через некоторое время оттуда послышался грохот и треск, что было явным знаком того, что к процессу приготовления пиццы там подходят с должной серьезностью. Других посетителей в этом ресторанчике не было, и надо признаться, что зрелище это вызывало еще большую жалость, чем вид пустого продовольственного склада. Какое-то время обилие пустоты даже мешало сосредоточиться, затрудняя выбор места для дальнейшего расположения. Постояли в нерешительности посреди зала. Хеннинен первым сумел взять себя в руки. Он сделал шаг в сторону ближайшей от него ложи и грохнулся на бордовый, грязноватого вида диван, на поверхности которого странным образом проявились все те тысячи безропотно принимаемых им неудержимых и тайных кишечно-газовых излияний. Жира примостился рядом и зашелестел прошлогодним номером журнала «Семь дней», найденным тут же на диване. Маршал сел на другую сторону, там было посвободней.

На поверхности кружки очень скоро образовались капли, следить за движением которых было интересно, пока не надоело, а надоело, впрочем, довольно быстро. Над столом кружились две толстые мухи, стараясь, по всей видимости, соблазнить друг друга. Под самым потолком, однообразно поскрипывая, взбивал горячий тяжелый воздух некий ужасный агрегат, являющий собой смесь люстры и вентилятора. Рекламный плакат на стене, обрамленный еле заметными лампочками, демонстрировал пенящуюся кружку пива и жил своей электрически просвещенной жизнью. В углу мигал немой телевизор, где шел какой-то явно арабский футбольный матч. Как только забили гол, весь стадион, заполненный существами в белых простынях, стал волнообразно подниматься и опускаться, словно рассада в питомнике, сомневаясь, стоит ли ей вырастать в полный рост или нет. При виде всего этого в голову снова полезли всякие мысли, цепляясь за подробности, коих вокруг было великое множество, но именно это и привело к тому, что, сгрудившись, они окончательно запутались сами в себе и во всех этих деталях, превратившись в еще более бесформенные и абстрактные махины: в этот час и этот день, в этот день и это лето, и еще какие-то далекие времена, странные пустые года, которые в то же время были наполнены чем-то необъяснимым, от чего порой даже дышать было трудно. Время, место, шумный город, покрытый пыльной дымкой, спальный район, родная улица, многоэтажный дом и сумрачная комната, заставленная коробками, пожалуй, именно она, словно несущая стена, некая критическая точка опоры, не позволяла всему сооружению рухнуть в одночасье. Именно поэтому стоило приходить туда время от времени, чтобы лишний раз удостовериться, что пыль и смола на стене все еще живы, а аренда так с утра и не уплачена. Скрипучие часы, тугие и хрупкие, как старая жевательная резинка за щекой, праздность и расслабленность, бытие как таковое, и все лишь для того, чтобы жизнь держалась в каких-то рамках, хотя бы пока память все еще медленно переставляет ноги, это время, которое всегда откуда-то берется и вертится под ногами, а когда вдруг пытаешься поймать его за хвост и наклоняешься, то видишь, что и рука эта не более чем голограмма, а тело вообще находится мерах в двух от всего происходящего.

— О чем это ты так напряженно думаешь? — спросил Хеннинен. — Скажи что-нибудь, не сиди с такой кислой миной.

— Даже не знаю, что сказать.

— Странно, — произнес Жира с таким видом, словно ему только что рассказали, в чем заключается смысл жизни, или что-то в этом духе, — я тут задумался о чем-то очень важном, о времени и прочее.

— Что ж, тебе нисколько не повредит, если ты иногда будешь хоть о чем-нибудь задумываться, — произнес Хеннинен, и было непонятно, пытается ли он изобразить заботливого родителя или строгого директора школы.

— Я тоже задумался, — сказал Маршал.

— Тебя это тоже касается.

— Точнее, это не я задумался, — пояснил Жира, — а в мою голову вдруг сами по себе полезли всякие образы и чувства и еще что-то такое, что невозможно объяснить, понимание, да, мне вдруг показалось, что я вот-вот что-то пойму — что-то грандиозное, стоящее, а потом ты спросил, и все это как-то в миг разрушилось.

— Ну уж прости.

— У меня то же самое, — сказал Маршал. — Может, это религиозное или что-то в таком духе?

— Ну, коли уж мы вновь заговорили про духовность, то должен вам признаться, что я тоже сейчас подумал о времени, — сказал Хеннинен. — Но только я думал о том, где носит этого придурка из бара, ведь времени прошло уже того, как бы немного много.

— А может, это какая-то высшая сила, что направляет нас и учит по жизни? — спросил Жира и весь как-то приосанился, вероятно, решил, что он теперь как минимум проповедник.

— Это существенно помогло бы нам принимать решения, — сказал Маршал.

— Это ты наверное прав, — произнес Жира. — Пойду-ка я потороплю его там, на кухне.

— Принеси мне еще кружку райского наслаждения, — попросил Маршал, — а то прошлое у меня уже закончилось.

— И мне тоже, — сказал Хеннинен.

— Об этом-то, я, собственно, и подумал, — сказал Жира, — ну да, в общем, опять я подумал, как-то много дум получается. Но, в общем, я подумал, что пиццу можно взять с собой, у них так можно.

— Верно! — воскликнул Хеннинен. — А то мы тут дойдем Бог знает до каких глубин. Ну, оп-оп-оп!

— Какой еще поп?

— Фу черт, ненавижу, когда так говорят: «оп-оп-оп», — сказал Маршал. — То есть простите, конечно, но есть в этом что-то неприятно-приторное, аж мутит.

— Жаль, — сказал Хеннинен, — а мне так нравится. Конечно, можно это произнести так, типа, подмигивая. Но вообще-то я просто хотел сказать, что хоп-хоп, давай рви у пиццемена коробку, пока он тарелку не успел испачкать, обычно это помогает придать скорости.

— Ладно, я пошел, — сказал Жира.

Он как-то быстро все там провернул, и пришлось подниматься и уходить. Глаза уже успели привыкнуть к темноте, но на улице проблема утраты зрения возникла с удвоенной силой, поэтому еще немного постояли и пощурились в дверях. Здесь, в миру, люди, если они, конечно, были людьми, потому что в такой неожиданной ситуации было довольно трудно отнести эти расплывчатые фигуры к какой бы то ни было видовой категории, так вот теперь они представляли собой гораздо более плотные, чем раньше, массы, перемещающиеся в разных направлениях, пешеходные дорожки прямо-таки кишели этой бесформенной теневой неопределенностью.

— Черт возьми, — воскликнул Жира, как только пришли немного в себя и стали спускаться вниз по улице. Из-под мышки у него доносился стремительно набирающий силу запах горелого жира и теплого картона.

— Ё-мое, — сказал Маршал.

— По правде говоря, это давно уже не черт возьми, а бля сука западло.

— Ого, — улыбнулся Хеннинен и весь преисполнился внутренним светом. — Многообещающее начало!

— Нет, ну правда, — сказал Жира и попытался тут же на одном дыхании рассказать что-то очень путаное, во всяком случае, исходя из тех, слов, которые он употреблял, какое-то непредвиденное обстоятельство, по которому ему следовало сегодня вечером ужинать вместе с какой-то не то девушкой, не то женщиной, не то еще с кем-то, а он совсем об этом забыл и вспомнил только сейчас, и теперь его этот факт ни капли не вдохновляет, к тому же, как он заметил в конце, тест на промилле даже на этом этапе уже выглядит довольно внушительно.

— Если кого-то здесь интересует мое мнение, то, на мой взгляд, у тебя определенные проблемы, — сказал Хеннинен.

— К тому же, хотя тут и так без конца одни ктомуже, у меня теперь есть пицца. А еще к тому же ее зовут Марья.

— Не может быть такого имени — Марья, — сказал Маршал.

— Почему нет? — спросил Хеннинен.

— Ну не знаю, но у молодой девушки точно не может, оно какое-то старое.

— А может, и девушка тоже старая, — сказал Хеннинен. — И что тогда?

— Тогда ничего. Просто оно звучит по-книжному, как-то неестественно.

— Да я к тому же еще не знаю, что там у нас выйдет на финише с этой Марьей, — сказал Жира. — Мы с ней вообще-то не очень друг другу соответствуем.

— В каком, позволь узнать, сериале ты это выцепил? — спросил Хеннинен.

— Тебе, знаешь ли, вообще трудно найти соответствие, — сказал Маршал.

— Да заткнитесь вы оба, прости меня, Господи. Все это как-то глупо, и, наверное, мне стоит вам обо всем рассказать. То есть, собственно, я уже рассказал, не все, конечно, но почти все. В общем, суть в том, что на прошлой неделе случилось непоправимое, то бишь она пригласила меня вечером к себе домой, ну и я решил, что должен показать себя и все такое, и на кой хрен я тогда так решил. Ну и я, значит, накупил всяких там сыров, решил, типа, выпендриться. А они оказались отвратными до невозможности. Ну, сидели мы за столом, таращились, бля, часами на эти сыры, и оба чувствовали себя явно не в своей тарелке, а потом я на фиг собрался и ушел. Я думал, что демонстративно сброшусь тогда с какой-нибудь вышки, но не нашел подходящей.

— Таращились, бля, часами — это вы, конечно, зря, — произнес Хеннинен.

— Спасибо большое. В общем, сегодня мы должны были встретиться, чтобы загладить вину, извиниться за прошлое и все такое.

— Ну так тогда, ээ… хотя лучше я не буду договаривать, — стушевался Маршал.

— Ноги в руки — и вперед.

— Не могу, мне надо подумать, к тому же у меня руки заняты.

— Я могу пойти вместо тебя, — предложил Хеннинен. — Уж я-то не подведу!

— Надо ей позвонить, надо срочно ей позвонить.

— Судя по тону, ты, похоже, всерьез намерен ей позвонить, — сказал Маршал. И тут же, не успев договорить, наткнулся на презрительную ухмылку, она бумерангом вернулась со стороны Жиры, коря и обвиняя, а поэтому пришлось срочно добавить: — Ой-ей-ей. А может, вызовем службу спасения? А то все так сложно. Жизнь, я имею в виду.

— Я позвоню и скажу, что заболел, что ногу сломал, что папаша парализован, ну, что-нибудь…

Разговор приостановился, так как надо было поворачивать за угол, однако путь преградило некое препятствие, затрудняющее дальнейшее движение. Преграда состояла из толпы в несколько десятков человек, они заполонили собой всю улицу, лишь в центре было несколько посвободнее, но, вероятно, именно там и происходило главное действо. Подошли ближе. По большей части это были старушки пенсионного возраста. Приподнявшись на цыпочки, удалось рассмотреть, что в центре находится машина «скорой помощи», а рядом лежит уткнувшаяся носом в асфальт некая фигура, над которой склонились два санитара в белых халатах.

— Обана, это же те самые, что унесли стукнутую старушку с нашего этажа, — сказал Жира.

Маршал заметил стоящих тут же неподалеку одинаковых старушек из магазина и поинтересовался, что произошло.

— Да вот помер, — синхронно ответили старушки.

— Ничего не помер! — крикнул кто-то из стоящих впереди. — Только что пробормотал, мол, оставьте меня в покое!

— Помер не помер, какая разница, а что случилось-то? — спросил Хеннинен.

— Не знаем, — ответили старушки в один голос, похоже, что мозг у них тоже был один на двоих, его-то они и таскали в черной тряпичной сумке.

— Вывалился, поди, из окна, — сказала вдруг одна из старушек, ее одинокому голосу явно не хватало второй половины.

— Или выпрыгнул, — сказала вторая.

— Ни черта он не прыгал, — пояснил все тот же голос из толпы, принадлежащий, как потом выяснилось, высокой женщине, похожей на серую цаплю. — Это они его сбросили, алкаши чертовы, они там целыми днями бухают, и это далеко не в первый раз. Сбросили, как пить дать, там одни подонки собираются, дерутся целыми днями, даже бабы у них матерятся, как сапожники. Я давно чувствовала, чем все это может кончиться, недаром они мои соседи. И вот вам результат, вот результат.

Маршал посмотрел наверх. Практически во всех окнах этого семиэтажного дома торчал народ, некоторые целыми семьями. Тела свисали с подоконников, словно мокрое белье.

— Скоро оттуда еще кто-нибудь свалится, если они его не уберут отсюда, — сказал Хеннинен.

В толпе послышались тяжелые вздохи и причитания, один из домовладельцев или просто какой-то лысый жлоб призывал всех к спокойствию. А потом вдруг все почему-то резко заинтересовались теми, кто висел в окнах, так что настоящая причина — этот мужик на земле — как-то на некоторое время позабылась, все смотрели на окна, а те, что были в окнах, наоборот, смотрели вниз, а так как все это происходило на довольно-таки шумной улице, то народу с каждой минутой становилось все больше и больше, и все задирали головы и смотрели наверх. Это было почти так же, как бывает весной, когда идешь, задрав голову, опасаясь, что сверху на тебя вот-вот упадет какая-нибудь сосулька или свалится сугроб снега, и не замечаешь, как врезаешься в столб.

— Можно подумать, что все они играют в гляделки, — сказал Маршал. — Типа, кто первый не выдержит, тот и проиграл.

— Я думаю, что уже сейчас готов проиграть, — сказал Жира и потряс коробкой с пиццей. — То есть я хотел сказать, что хотя я пока и не очень голоден, но пиццу надо съесть, пока она не испортилась.

— Да и здесь представление, похоже, уже закончилось, — сказал Хеннинен. — Вон они его упаковывают.

Санитары погрузили пострадавшего в машину, даже отсюда издалека было видно, что он еще в сознании, или, по крайней мере, им удалось каким-то тайным, научно-медицинским образом посадить его на носилки. Машина уехала без сирены. Толпа стала понемногу расходиться, это вызвало появление некого дисбаланса в ее структуре, как бывает с атомами при нагревании, все вдруг резко пришли в движение, что неизбежно привело к столкновениям.

Хеннинен сказал, что пора идти, и вышел прямо на проезжую часть, которую на сей раз удалось пересечь стремительно и без лишних гудков. Направились в сторону ларька и далее, не задерживаясь, к пешеходному переходу и спортплощадке, решив, что в ларьке сегодня уже сидели достаточно. Юни помахал рукой из окошка. Тетки из мелочей, конечно, давно и след простыл, но ее сварливый дух все еще витал над перекрестком, заставляя спотыкаться на переходе и делать неоправданно резкие движения. На другой стороне улицы располагалась доморощенная терраска, сооруженная из скамеек, стащенных сюда из парка. Там было шумно и многолюдно, народ сидел почти полураздетый, на входе стоял злобный бугай и за всем этим деловито присматривал.

— Что-то мне совсем не хочется попасть под влияние этого херувима, — сказал Хеннинен.

— Это скорее цербер, — заметил Жира.

— Надо же, и в голову Хеннинена иногда приходят здравые мысли, — изрек Маршал.

— Пошли уже, — пробурчал Хеннинен.

Двинулись дальше. Солнце было все еще высоко. Но уже чувствовалось, что скоро день станет клониться к вечеру, а затем и к ночи, это предчувствие словно бы наполнило воздух какой-то странной, еле уловимой угрозой. Возле гриль-ларька валялось много жирных оберточных бумажек. Утомленный вьетнамец по пояс высунулся из окошка. В воздухе лениво плавала пыль.

И вдруг, непонятно откуда, может, из этой самой плавающей пыли, возникла мысль, странное желание или даже необходимость: ужасно захотелось пойти к воде.

Об этом пришлось сразу же всем сообщить, и как только мысль стала словами, а не пойти ли искупаться, Жира тут же запротестовал, сказав, что он ни за что не пойдет в такие места, где надо оголяться, у него, видите ли, четыре соска или три с половиной, если быть точным, один совсем маленький, и его почти не видно, это у него наследственное.

— А вот пивка попить я очень даже не прочь, если кто-то тут ищет занятие, чтобы как-то взбодриться, — добавил он.

— А я бы выпил сидра, — сказал Маршал. — В том смысле, если искать какую-то замену плаванию. Или если уж совсем начистоту, то плавать мне и с самого начала не очень-то хотелось, это я просто тосковал по сидру.

— Что ж, думаю, мы с вами найдем общий язык, — заключил Хеннинен.

И вот, собрав всю мелочь в ладонь Хеннинена, пересекли проезжую часть и направились в ближайший магазин, который как раз очень кстати оказался совсем неподалеку — бывают же в жизни такие удачи!

— Вот это влип, — еле слышно сказал Хеннинен, словно только что выругался на всю страну в прямом эфире телевидения. На самом же деле просто наступил в дерьмо.

— Актуальным становится вопрос, собачье это дерьмо или самое что ни на есть человечье? — произнес Жира и показал глазами на стоящий прямо перед ними общественный сортир с музыкой — там музыка играет, пока ты в нем сидишь. — Может, кто-то не успел донести?

Маршал рассказал, что читал в газете, как несколько лет назад один карельский мужик стал заложником такого сортира на Рыночной площади. Надо полагать, что сортирная музыка ему там порядком надоела. Хеннинен с отвращением взглянул на туалет. Неожиданно дверь его распахнулась, и в проеме появился мужик с рюкзаком на спине, он посмотрел вокруг и облегченно вздохнул, так, словно, за то время, пока он был в заточении, мир переменился. Заметив кучу, в которую Хеннинен только что наступил, мужик сказал:

— Странно, чего это она здесь делает, я же ее только что в унитаз спустил, — и нагло протяжно заржал, приговаривая что-то про «ну у вас городских и системы». Наконец он ушел.

— Долго же он срал, этот твой арийский мужичишка, — сказал Жира.

— Он был карел.

— А нужник с площади они, похоже, вместе с мужиком сюда привезли.

Под боком у стадиона расположилась игровая площадка, а за ней широкая зеленая полоса газона, переходящая далее в крутой склон, ведущий к школе. Склон беспорядочно зарос розовыми кустами. Хеннинен направился к газону, чтобы стереть вонючую грязь со своей обуви, Жира и Маршал последовали за ним. Трава на газоне местами совершенно высохла, и бледные проплешины выглядели теперь, как симптомы какой-то тяжелой болезни. Между сухих стеблей копошились красные отряды божьих коровок, чуть дальше, расстелив на траве старое одеяло, сидели и пили сидр молодые девчонки.

— Ужас! — сказал Жира. — Сплошная молодежь!

Девчонки громко захихикали, наблюдая за попытками Хеннинена очиститься от дерьма. Он волочил ногу по газону, словно ее раздробили на сотню осколков, а к пятке привязали свинцовый шар. Но вскоре он начал сдаваться.

— Пора признать свое поражение, — сказал он. — Похоже, что этот кусок дерьма оказался мне не по плечу, то есть не по ноге. Блин, это были мои единственные туфли.

Сели на газон, достали коробку с пиццей, открыли банки с сидром и начали заседание. Поглотив три четверти пиццы, пришли к заключению, что потребление пищи в непосредственной близости от загаженной собачьим дерьмом туфли — занятие пренеприятное. Последнюю четверть пиццы решили не есть. В дальнейшем единогласно постановили, что для всех будет лучше, если Хеннинен избавится от испачканной туфли, потому что она воняет.

Затем на некоторое время появились определенные разногласия по поводу того, стоит ли Хеннинену столь же безоговорочно выбрасывать вторую туфлю, которая, к слову сказать, тоже не отличалось идеальной чистотой, но была, по крайней мере, свободна о дерьма. Хеннинен еще раз попросил учесть тот факт, что это единственная пара обуви в его гардеробе, и тут же, не переводя дыхания, напомнил о своей временной некредитоспособности. Маршал преддожил искать для непредвиденных проблем непредвиденные решения и вызвался принести из дома пару видавших виды кроссовок — у них с Хенниненом был один и тот же размер ноги. На что Хеннинен, взбодрившись оттого, что наконец-то обрел отдушину в море безысходности, удовлетворенно заявил, что не намерен принимать невиданные предложения от таких завидных идиотов. В ответ Маршал пробурчал, что, видимо, та биомасса, в которую наступил Хеннинен, ударила теперь ему в голову и все там окончательно спутала. После чего уставший от одного вида этой перебранки Жира предложил достать туфли где-нибудь в другом месте, что было тут же одобрено всеми сторонами.

— Ты у нас в этом вопросе самый хваткий, — сказал Хеннинен. — У меня же нет ни ловкости, ни умения, ни, честно говоря, даже желания участвовать в таком предприятии.

— Вот-вот, — подтвердил Маршал. — Я тоже всегда краснею и бледнею в магазине, даже если прихожу туда по абсолютно честному делу.

— Прошу заметить, что я тоже не вор-рецидивист, — сказал Жира.

— Это ты кому сказал? — спросил Маршал.

— В твоей едва ощутимой привязанности к миру преступности, есть что-то глубоко трагичное, — произнес Хеннинен. — Если я правильно понял, то настоящие преступники всегда тяготеют к сообществу и радуются, если какой-то профессионал обратит на них свое внимание.

— Им приятно сознавать, что кто-то о них заботится, — сказал Маршал.

— А ты так одинок, — продолжал Хеннинен. — И, зная все твои любимые и не раз высказанные вслух теории о том, что вором делает человека общество, трудное детство, в общем, какой-нибудь сторонний фактор… фу черт, у меня сразу же появляется дурацкий тон, как у диктора на телевидении. Пожалуй, лучше я не буду больше об этом, а то ведь дело-то в конце концов касается моей головы, то есть ноги, я хотел сказать.

— То-то же, — пробурчал Жира.

— Ты еще, кстати, должен позвонить своей Марфе, — напомнил Маршал.

— Марье.

— Ну, вот видишь, у тебя со всех сторон висят какие-то незаконченные дела.

— Я что-то не понимаю, — взбесился Жира, — по какому, на хрен, праву вы тут устроили этот газонный суд? Я только одно скажу, придержи свой язык, Хеннинен, а не то, помяни мое слово, быть тебе босяком.

— Да не заводись ты, я просто пытаюсь показать твою глубинную бесчестность и асоциальность, чтобы ты лучше справился с поставленной задачей. Я выступаю в роли тренера.

— Слушайте, а где у нас ближайший обувной магазин? — спросил Маршал, как можно более заинтересованным голосом, тем самым прервав разгорающийся спор.

Таким образом, продвинулись в обсуждении немного вперед. Договорились, что Хеннинен останется в парке дожидаться новых туфель, так как человек в одной туфле или даже совсем босиком может вызвать нежелательный интерес со стороны персонала магазина. Итак, оставив Хеннинена в парке, пересекли пустую игровую площадку, все дети с которой на лето были, очевидно, упрятаны в какой-нибудь лагерь, а взрослых эта площадка почему-то не особенно привлекала, и направились к центральной улице. Сам уход был наполнен таким осознанным преступным намерением, что, вышагивая по улице, вдруг захотелось услышать какую-нибудь судьбоносную призывную мелодию, как бы для фона и внутреннего умиротворения, но мелодия не складывалась, и от этого появилось чувство, будто что-то не так, живот тут же скрутило, пот полился ручьем, и сразу стало понятно, что это не кино с участием любимых героев, которые смело идут на выполнение величайшего в мире ограбления обувного магазина, если в кино вообще когда-нибудь крали туфли.

Но Жира, похоже, знал, что делает. Он уверенно шел вперед, что-то насвистывая себе под нос, видимо, сознание того, что у него истинно благие намерения, позволяло ему наслаждаться процессом. Потом он стал объяснять, что на самом деле он честный вор, и, пожалуй, так оно и было. Однажды он три дня ничего не ел и на третий день в состоянии уже бесспорно крайне болезненном был вынужден пойти в одну из недорогих сетевых забегаловок, заказав там самый дешевый обед, — какое благородство! — а уходя, оставил под тарелкой записку «простите меня». Правда, так в кавычках и написал!

— Вначале отыщем магазин, а потом будем смотреть по ситуации, — сказал Жира и продолжил с чувством чрезмерного милосердия: — Только никаких изысков Хеннинен не получит, возьмем такие, которые и так никто не купил бы.

— Согласен, — сказал Маршал.

— Возьмем самые страшные, самые примитивные.

— О да, — улыбнулся Маршал. — Хорошая идея.

Прошли еще один квартал. Хотелось улыбаться. Солнце светило теперь прямо на Хельсингинкату, улицу вдоль которой шли, и все вокруг было как в кино — подернуто легкой дымкой. И на какое-то мгновение вдруг показалось, что все это происходит где-то в другой стране, в другом сияющем мире, липы неожиданно стали пальмами, горбатые «ниссаны» — роскошными «кадиллаками», и в тот момент уже не было никакого сомнения, что величайшему в мире ограблению суждено состояться.

— Шестнадцать сорок семь, — сказал Маршал, — сверим часы.

Жира посмотрел на свое голое запястье и сказал:

— Шестнадцать сорок восемь.

Было шестнадцать сорок четыре.

Навстречу шли люди совершенно из других времен года. У одной женщины на голове была изрядно потрепанная временем шапка пилота, остальная же одежда состояла из черной ткани под кожу. Женщине, вероятно, было очень жарко, или же она знала какой-то секрет, как не потеть в такую погоду. Следом шли мужчины в строгих костюмах, они тоже наверняка взмокли от пота, а навстречу им двигался бронзовый от загара мужик в пурпурно-красных плавках, он-то уж точно страдал критическим обезвоживанием вот уже лет сорок.

После того как протопали еще некоторое время, мимо проплыла группа недоумков в черных хоккейных шапках под предводительством резвого коротконого мужичонки, хотя, конечно, стоит признать, попадались среди прохожих и вполне обычные люди.

— Где-то здесь должен быть обувной, — сказал Маршал. — Или книжный, я точно не помню, то ли обувной, то ли книжный, где-то совсем рядом, я почти уверен. Только вот обувной или книжный?

— Да без разницы!

— Хм, не скажи, хотя определенное сходство, конечно, присутствует, они, например, могут быть разного размера.

— Кто, туфли?

— Нет, обувь и книги.

Тут как раз закончилась невероятно длинная стена жилого дома, и впереди наконец-то показался магазин обуви. Но вся беда в том, что там же расположился и книжный. Они были вместе, то есть как бы два разных отдела одного магазина. Витрин тоже было две, по одной с каждой стороны двери. Обувь на витрине пряталась под изрядным слоем пыли, но это была самая обыкновенная обувь, не какие-нибудь там гламурные пинетки, а самые обычные туфли, ботинки, сапоги, правда, их тоже решили немного приукрасить всякими там ромбиками и кружочками цвета кислотной карамели. На выцветшей бумажке, скотчем прилепленной к стеклу, было от руки написано «большие размеры».

В другой витрине пылились книги. Всевозможных размеров. Солнце давно выело зазывные обложки поваренных книг.

— Ну как? — спросил Маршал. — Заглянем?

— Что ж, надеюсь, мы придем к обоюдному взаимопониманию, — сказал Жира. — Хотя, по правде, я не знаю, с кем я тут должен находить взаимопонимание, ну да ладно, сказал как сказал, черт, даже разволновался немного.

— Ты не волнуйся и для начала открой дверь, — посоветовал Маршал.

Жира послушался и открыл дверь: привязанный под самым потолком маленький колокольчик, заглотнув порцию свежего воздуха, радостно зазвенел. Внутри, в магазине, было всего две комнаты, правая и левая, слева расположились ботинки, а справа — книги, такое распределение показалось почему-то очень осмысленным, хотя если честно, то никакого особого смысла в этом, пожалуй, не было. Касса находилась на стороне книг. За ней сидел пожилой мужчина, листая какой-то журнал.

— Здрасте, — сказал Жира.

— Здрасте, — сказал Маршал.

— Здрасте, — ответил мужчина обиженным голосом, и в воздухе сразу повисло какое-то напряжение, словно попал в комнату, где повсюду разбросано чье-то нижнее белье.

— Здрасте, — повторил Жира и, Бог знает почему, внимательно посмотрел на Маршала.

— Я тут книжки пока полистаю, — подчеркнуто громко сказал Маршал, даже излишне громко. — Тебе же книги нужны! То есть тьфу, я хотел сказать туфли.

Жира сказал «угу» и тут же затерялся между полками с обувью. Маршал же застрял где-то посередине между книгами и ботинками, стоял и думал, чего же это он здесь застрял, но так и стоял. «Надо вести себя непринужденно, — подумал Маршал, — те, кто умеют это делать, всегда хорошо справляются». Продавец за прилавком снова принял вертикальное положение и спросил, не может ли он чем-нибудь, например, помочь. На нем была потертая клетчатая рубашка, давно уже ставшая тесной, штаны до подмышек и подтяжки. Маршал ответил, мол, я пока просто смотрю, и как бы в подтверждение многозначительно махнул рукой. Продавец гукнул в ответ что-то невеселое и, скрипя всеми суставами, вернулся в исходное сидячее положение. Маршал сделал два шага в сторону книжных полок и склонил голову, как это обычно делают в книжных магазинах; синим отсветом промелькнула за окном машина «скорой помощи», звук сирены пробился сквозь стекло, но стал глухим и неровным. Маршал решил, что надо бы что-то сказать, что-то такое очень непринужденное, и, немного подумав, спросил совершенно непринужденным голосом, что, собственно, общего у книг и обуви и что, может быть, здесь продается много литературы про обувь… хе-хе или наоборот. Продавец снова поднялся, его, видно, учили, что надо вставать, если к тебе обращаются, тяжело вздохнул и ответил, что, по крайней мере, в сегодняшнем мире жизненный путь и тех и других необычайно краток, и снова вздохнул. У него был такой безыдейный рот, словно кто-то просто процарапал посередине лица жалкую полоску, вынуждая обладателя облекать светлые мысли в тусклые и ничего не значащие предложения, и тут, наконец, из-за полок с обувью появился Жира и спросил у Маршала, мол, как тут у вас дела, на что Маршал ответил, что никак, просто болтаем. Тогда Жира посмотрел на продавца, прямо в его заплывшие жиром глаза и сказал со слезой в голосе, что ничего подходящего не нашел, потом еще пояснил, что у него, видите ли, ступни широкие, как ласты, и на них не налезает не один ботинок, давит и жмет со всех сторон, точнее, он сказал, жжет со всех сторон, Маршал поспешил что-нибудь добавить, что угодно, и тогда почему-то ему пришло в голову чуть ли не сознаться, и он пробормотал, что, а вообще-то у моего друга еще и четыре соска, то есть если уж быть честным, то три с половиной, и прежде чем тугой сигнал о потере бдительности прошел в сознании продавца путь от зоны восприятия до зоны принятия решений, уже, взорвавшись злым, но каким-то невероятно приятным хохотом и бросив на лету «до свидания», бежали по потной Хелсингинкату, вдоль которой уже клонился к порту оранжевый стебель солнца.

Солнечное пятно на лужайке сместилось от девушек немного в сторону, девушки перешли вслед за солнцем на новое место, Хеннинен вслед за девушками. Девушки снова пересели туда, где почище и посвежее, Хеннинен не отставал, и вот теперь они сидели вчетвером на самом краю лужайки у сетки, отделяющей ее от детской игровой площадки, и пили сидр.

Подошли Жира и Маршал. Хеннинен уже познакомился с девушками и теперь представил их друзьям. Это были самые обычные имена, а потому быстро забылись.

— Меня зовут Маршал, — представился Маршал. Жира назвался Жирой, а Хеннинен сказал, что он просто алкоголик.

— Забавные имена, — сказала одна из девушек.

Хеннинен спросил про туфли.

Жира тут же принялся кривляться, он это умел, и произнес по этому поводу целую речь, он и это умел. Он взглянул на девушек и начал с того, что, прежде всего, он никакой не вор, потом перешел к утомительно подробному изложению преступных событий недавнего прошлого, и в этой длинной речи о магазине обуви и книг не было ни одной точки. Где-то высоко в небе томились чешуйчатые облака, в воздухе пахло пылью, разогретой до температуры возгорания. Трамвай со скрипом преодолевал длинный, пологий, неспешный поворот. На другой стороне перекрестка, в баре под названием «Мусор», кто-то уронил на асфальт стакан.

Наконец Жира завершил свой отчет и засунул руки сзади под рубашку, туда, где еще в магазине вырос, прямо как в сказке, приличный горб. Покопавшись за спиной, он достал туфли, бросил их перед Хенниненом и залился таким смехом, что аж, наверное, живот заболел.

— Вот такие вот туфельки, — простонал он, чуть не умирая от смеха, и со слезами на глазах повалился на траву.

Это были, бесспорно, страшные туфли. Их можно было бы назвать спортивными тапочками, но, честно говоря, обувь они вообще напоминали очень отдаленно. Цвет их, если не брать во внимание белые швы, скорее походил на смутно-черный, и казалось, что они были целиком вылиты из одной формы, определить, где проходит граница между подошвой и основной частью, не представлялось возможным. По всей черной поверхности были разбросаны непонятные геометрические формы и разводы, а также крупные, нездорового вида наросты. Издалека они были похожи на ожоги или тяжелые, запущенные воспаления.

— По крайней мере, на них нет дерьма, — сказал Маршал.

Хеннинен в ужасе пробормотал что-то невнятное, вздохнул и стал натягивать туфли на ноги. Это было явно непросто. Когда ему наконец, все же удалось это сделать, он встал и немного прошелся.

— Они мне малы, — сказал он. — Жмут, падлы.

Девчонки опять засмеялись, веселый у них был характер. Хеннинен ходил взад-вперед по газону и тихо ворчал. Жира сказал извиняющимся тоном, что он, типа, совсем забыл про размер и примерил на свои лапки.

— На хрен, ведь за секунду до вашего ухода говорили о том, что это у Маршала, бля, нога такого же размера, как у меня.

— И правда, — сказал Маршал. — Я тоже забыл, но я, вообще, там, в магазине, участия в выборе не принимал.

— И вот такое, извините, тунеядство мне приходится терпеть изо дня в день.

— Да ты вообще, пиндюк, блин, понимаешь, радоваться должен, что хоть что-то на ногах есть, — сказал Жира. Этот «пиндюк» в его речи выглядел как-то чужеродно, но, возможно, он всего лишь решил немного приукрасить свою ругань в присутствии дам.

Некоторое время никто не мог ничего добавить, просто сидели и смотрели на Хеннинена, который прыгал по траве, стараясь растоптать туфли до нужной формы. Пришло в голову, что он похож на пугало, и подумалось вдруг, отчего же это людей, вот так, ни с того ни с сего, называют пугалом, вероятно, это связано с неким ощущением несоразмерности, как, например, в случае с Хенниненом, если присмотреться, то его одежда, обувь и аксессуары — все были настолько чужды друг другу, что складывалось впечатление, будто весь образ слеплен из множества разных людей, а теперь в дополнение ко всем его несуразностям в формах, видах и растительности добавились еще и эти туфли, похожие на темные комья грязи, но странным образом демонстрирующие всем вокруг, что в них, как и в новом автомобиле, есть некий дурман промышленной новинки. Так он и вышагивал взад-вперед с болезным лицом и был похож на пугало, хотя, если честно, пугать здесь толком было некого.

— Вот так пугало, — сказала одна из девушек.

— Спасибо, милая.

— Слушай, пташка, а ты хоть когда-нибудь настоящее пугало видела? — спросил Жира. Он, наверное, думал тем самым как-то утвердиться в глазах городской младой поросли. — Пугало или чучело, как правильнее?

— Полохало, — сказала одна из девушек.

— Нет, полохало, это как-то уж совсем не по-человечески, — заметил Маршал.

Хеннинен прекратил наконец прыгать, присел рядом на лужайке и пояснил, что чучело — это то, что достают из чулана, собранное и слепленное из всего, что попало под руку, то есть продукт домашнего изготовления, тогда как пугало — это уже нечто более оформленное, возможно, даже серийного производства, их можно купить в соответствующем магазине.

— Ладно, ладно, — сказал Жира и вновь повернулся не то к Лизе, не то к Лене, не то к Лауре. — Ну, так видела?

— Видела, видела, — ответила девушка с таким видом, словно ее оторвали от важного дела. Да, она видела настоящее пугало, или как его там, а зовут ее Лаура. Она какое-то время жила в деревне. И там какой-то сосед сделал, значит, пугало, или как там его, из шеста и соломы, нацепил сверху драную одежду и смешную шляпу, а на шею повесил кольца из фольги, чтобы они позванивали на ветру, и оказалось, что этот звон пугал всех гораздо больше, чем само пугало. Но она боялась именно пугала, а не звона.

— В деревне всегда так, — сказал Жира таким трагичным голосом, как будто в деревне никогда не был.

— А я однажды на электросторожа нассал, — проговорил вдруг Хеннинен.

Однако шокирующее признание публику не возбудило, ни у кого не нашлось, что на это сказать, и тогда Маршал спросил у Лауры, где находилась та деревня, в которой она тогда жила. Лаура назвала какое-то имя, которое тут же забылось, но это было где-то недалеко от Хельсинки, или, может быть, чуть дальше или даже еще дальше, там много таких вот друг на друга похожих имен, типа Нуккила, Луккила, Суккила, Пуккила, а какая между ними разница и что появилось первым, а что вторым, никто уже и не разберет, да и сами деревни наверняка кроме имени мало чем отличаются. После этого на некоторое время над лужайкой повис небольшой молчальный пузырь, воздух в нем двигался медленно, а в воздухе парили белые пушинки и другой легкий мусор, образовался, так сказать, подходящий момент, чтобы ненадолго погрузиться в размышления, от всех этих названий в голове осталось легкое кружение и почему-то вдруг захотелось целоваться, но потом вдруг вспомнилось, что надо бы сказать что-то Лауре, так все уже сказали, но кроме «да уж» ничего не придумалось.

Жира вновь открыл свой словесный ларец и стал рассказывать про деревню:

— Мы с Хенниненом, то бишь с этим, алкоголиком, были в тех же краях прошлым летом, ездили на выходные, там еще было такое озеро, такое, как там оно называлось, блин, не помню нафиг, ну, в общем, озеро, и мы там были, вот.

— Точно, были, — задумчиво проговорил Хеннинен, потом попросил у Жиры перочинный ножик и, получив его, стал вспарывать бок своему стальному ботинку.

— Не подумайте, что я преуменьшаю значительность вашего поступка, мне просто жизненно необходимо внести некоторые коррективы в эти шлепанцы, а то я сдохну в них.

Он крутил и вертел новые боты, то там, то здесь протыкая бока острым лезвием перочинного ножа, в конце концов, все необходимые вскрытия были сделаны, и резные уродцы вновь оказались на ногах у владельца. Тут же неподалеку на земле расправил крылья какой-то жук-навозник и так звучно для своего небольшого размера поднялся в воздух, словно считал, что его существование в природе непременно должно быть замеченным.

— Ну вот, значит, были мы там в деревне, — сказал Жира, ему явно очень хотелось рассказать эту историю девушкам. И он стал рассказывать, и никто ничего не успел на это сказать, а потому пришлось слушать и делать вид, будто история эта очень поучительная, как, впрочем, все истории на основе реальных событий.

История, собственно, была следующая: они с Хенниненом приехали на дачу к двоюродному брату Хеннинена, который действительно проживал в том районе с дурацкими географическими названиями. Брат Хеннинена привез с собой литровую бутыль спирта, дело в том, что его родной брат работал врачом в больнице, и у них там этого спирта — завались: во благо и во вред. В начале вечера они с помощью этого спирта пытались разжечь отсыревшие дрова, а под конец Хеннинен блеванул в этот самый костер и потушил его.

— Спирт уже не загорелся, очевидно, он слишком долго пробыл в Хеннинене, — сказал Жира. — Хеннинен всегда так, слижет все самое вкусное и выплевывает.

Там вообще было много народу, какой-то столичный дачник приплыл из соседней деревни на моторной лодке, пришла и местная достопримечательность — этакий деревенский дурачок, пятидесяти лет от роду, с полным ртом кривых и гниющих зубов и ужаснейшим дефектом речи, как его вообще кто-то понимал — загадка, а ведь говорят, работал, где-то в торговле, но не суть. Звали его Пекка-лох, хотя на самом деле его имя было Юсси, но это был какой-то местный юмор, или же они там считали, что Юсси-лох было бы как-то слишком грубо. Ну вот, они там всей компанией и глотали эту спиртягу ночь напролет, Жира еще уточнил, что они как обычно нахрюкались в зюзю, что прозвучало довольно-таки странно, словно он пытался сойти за своего в компании ударников целины.

От всех этих возлияний у Хеннинена где-то в середине ночи заклинило башку, он начал мрачно ухмыляться, потом заявил, что, похоже, кто-то здесь явно сбрендил, а еще через некоторое время стал жопой кверху взбираться на ближайшую березу, откуда потом и спустился, чтобы затушить костер своей блевотиной.

— Я просто обязан вмешаться, — сказал Хеннинен, — простите, ради Бога, но я не могу не сказать. Там просто все дело было в том, что этот, на фиг, спирт, он как-то странно на меня повлиял, это из-за него я вдруг стал таким, понимаете, мне вдруг в голову полезли всякие страшные мысли, так что я, блин, перепугался на хрен, а что, если вдруг дойду до самого последнего вопроса, что потом… Вот я и решил лезть туда, на дерево, я почему-то подумал, что все они останутся внизу, эти вопросы, блин, если я вновь окажусь в первородном состоянии. Только, на хрен, забираться таким методом и в таком состоянии было сложновато.

— Можно я теперь продолжу? — спросил Жира.

— Да, конечно, это был, так сказать, небольшой комментарий. А еще я хотел добавить, что когда я все-таки влез на это чертово дерево, то там, на ветке, я вдруг почувствовал такой груз человечества, что мне тут же захотелось блевануть. Берегитесь человечества!

— Теперь все? — уточнил Жира и продолжил.

В общем, Хеннинену надоело тушить костер и он ушел, а после него и все остальные, один за другим, стали переползать в домик спать, пока наконец во дворе не остался только нижеподписавшийся, то есть рассказчик, то есть в данном случае Жира, он, находясь, по всей вероятности, в неком психоделическом состоянии, решил опробовать моторку столичного дачника, типа, проверить, как быстро она ездит, так, из спортивного интереса. Интереса хватило лишь до ближайшего острова, обогнув который, водитель выключился и упал на руль, вследствие чего лодка резко повернула, и Жиру выбросило за борт. Тут уж, конечно, зевать было некогда, пришлось срочным образом отплывать подальше от места происшествия. Лодка же стала кружиться на месте посреди озера, издавая ужасный звук, лопасти время от времени хватали воздух, а Жира доплыл до соседнего острова и присел там на камушке, чтобы обсохнуть, а главное подумать. Он сидел, и смотрел, и думал, и ждал, пока в бензобаке кончится горючее. А потом он заметил, что лодку все время сносит к берегу, и снова пришлось бежать, потому что лодку уже довольно скоро выбросило на берег, и она развалилась на множество частей, но у пьяных реакции всегда несколько заторможенные.

— Зашибись, сказал я, — сказал Жира, и похоже, что именно это он и имел в виду, во всех временных измерениях.

После того как наконец вырубился мотор, над островом повисла странная тишина, которая, в свою очередь, повлияла на то, что вырубился Жира. Он, конечно, объяснил свою усталость внешними факторами, солнце уже поднималось над соснами противоположного острова, запели птицы, а рядом усыпляюще прожужжала оса, в этом была какая-то нестыковка, в том, насколько оса могла быть усыпляющей, но спорить по этому вопросу совсем не хотелось, к тому же рассказ все еще продолжался, и суть-то в общем заключалась в том, что все эти события привели к тому, что стало тепло и покойно.

Жира заснул и проспал некоторое время. Когда он затем в какой-то момент проснулся, то вначале был малость не в себе и вообще не понял, что же на самом деле случилось, лишь с удивлением отметил, что на поверхности воды мерно покачиваются одинокие спасжилеты, они, наверное, были где-то в лодке или как-то там, и вот на основании всего этого он сделал вывод, что с ним в лодке был еще кто-то, ну и он стал орать как резаный, звать на помощь, человек за бортом, кричал он, не успев в тот момент придумать ничего более жизнеутверждающего. Кто-то из деревенских, а может, и из отдыхающих услышал его крики и вышел на причал, посмотреть, что случилось, а увидев, тут же позвонил в службу спасения и вызвал всех, кого только было можно: спасателей, полицию, детективов, школьных учителей и еще там всяких, а так как озеро, на котором все это несчастье произошло, располагалось как раз на границе двух административных округов, то ранним утром на берег съехались представители всех возможных служб оказания помощи в удвоенном составе.

— Это, блин, стоило таких денег, что на эти средства можно было бы всех голодающих Африки кормить целую неделю, — сказал Жира. — Это не я придумал, так сказал мне потом, когда все это закончилось, один из этих перепончатолапых.

Они, конечно, тут же стали допытываться у Жиры, кто же, собственно, утонул, но он ничего толком сказать не мог, с похмелюги попробуй вспомни, что там было, он только все время повторял, что это Хеннинен, или брат Хеннинена, или Пекка-лох, или даже какой-то дачник. Спасатели тем временем упаковали Жиру в толстое шерстяное одеяло и посадили в «скорую» греться, а сами, на другой машине, отправились на дачу будить остальных, искать Хеннинена, и его брата, и Пекку-лоха, и даже Какого-то Дачника.

Хеннинен, после того как его несколько раз изрядно встряхнули, проснулся настолько, чтобы с перепугу все же вовремя сообразить, что он и есть Хеннинен, но, сообщив об этом перепончатолапым, тут же снова погрузился в беспамятство. Двух других отключившихся, а именно брата Хеннинена и дачника, призвать к ответу не удалось, но зато у них в карманах обнаружились удостоверения личности, согласно которым стало практически очевидным, что Пекки-лоха среди них нет.

С Пеккой-лохом все оказалось вообще гораздо сложнее. Он был так пьян и так возбужден, когда его разбудили там на полу, что эти ластоногие вообще ничего не смогли понять, что он там говорил с этим его дефектом. Похоже, что у него они тоже потребовали документы, и потом, когда он наконец протянул им какую-то бумажку, ни на минуту не прекращая свой бессвязный словесный понос, они ее некоторое время поизучали, но задумываться о том, есть ли какая глубинная связь между Юсси Калтева и Пеккой-лохом, не стали, им вообще такая мысль даже в голову не пришла, несмотря на то что все это время он вел себя как полный лох. В общем, в итоге они пришли к выводу, что это именно Пекка-лох утонул в том чертовом водоеме. Они вышли во двор, чтобы все это обсудить, а тут как раз мимо проходил кто-то из деревенских и все, конечно, услышал, и тут же побежал разносить грустную весть по деревне, поднялся страшный переполох, ведь там, конечно, все прекрасно знали Пекку-лоха, и именно как Пекку-лоха, и когда в довершение всего стали прочесывать озеро и прочесали столько, что, по словам одного из спасателей, этим количеством воды можно было бы раз и навсегда решить проблему засухи в Эфиопии, и когда потом Жиру наконец-то привезли на дачу, где он счастливо засвидетельствовал, что вопреки его предыдущему заявлению все причастные к делу продолжают свое земное существование, только тут и стали думать, кто же во всей этой ситуации больше всех лоханулся, и пришли к выводу, что все лоханулись не по-детски.

— Я только до сих пор не могу понять, при чем здесь засуха в Эфиопии, — сказал Жира. — Как будто от прочесывания вода стала грязнее.

— Какая грустная история, — сказала одна из девушек, но не Лаура.

— Это не история, — сказал Хеннинен, — это реальность.

— Да уж, к сожалению, — вздохнул Жира. — Только не знаю, все ли вы правильно поняли, мой рассказ был немного путаным. Хотя он, конечно, и в жизни был не менее запутанным.

— Честно говоря, я тоже немного повинен во всей этой путанице, — сказал Хеннинен. — То есть я хочу сказать, что в общем самые внимательные уже заметили во всей этой фантазии Жиры, а в некоторой степени это конечно же была чистая фантазия, как мы с вами увидим, черт побери, что-то у меня совсем не получается говорить связно, все время что-то мешает.

— А ты не торопись, потихоньку, — посоветовал Маршал.

— Так вот, самые внимательные уже, возможно, заметили, что в повествовательном плане здесь есть одно броблематичное место, надо же, как броблематично брозвучало это броблематичное, ну да черт с ним, в общем, Жира тут рассказывал о тех сложностях, которые возникли у ластоногих в общении с Пеккой-лохом, но на самом деле его же там не было. И та часть, в которой я повинен, она как раз в том, что Жира знает обо всех этих событиях, потому что я ему об этом рассказал, я ведь там был, и, теперь мне, конечно, на хрен, стыдно, потому что на самом деле я все слышал, а не лежал в полной отключке. Понимаете, все это очень сложно, и я могу сказать только, что мне просто было страшно, так, блин, страшно, на хрен, что я ничего, совсем ничего не мог поделать. Просто не мог.

— Ого, — сказал Жира, так, словно он только сейчас в полной мере осознал всю глубину страданий Хеннинена.

— Это была такая усталость на клеточном уровне, — сказал Хеннинен. — Со мной иногда раньше тоже такое случалось, это когда с большого похмелья, да еще и совесть сверху, тогда каналы в мир никак не открываются. Не открываются и все тут. Грустно все это.

— Да, грустная история. Похоже, что она и правда реальная, несмотря на все эти добавления, — сказала Лаура. Она стала какой-то серьезной и ответственной во время всего этого рассказа. — Стало жалко того, у которого был дефект фикции, ведь он не мог сказать, кто он, хотя наверняка хорошо знал, он ведь, наверное, подумал, что он и правда умер и все такое, а теперь эти ластоногие и вообще.

— Ну, он, похоже, был не в себе от всего, что произошло. Хотя для Пекки-то, или, точнее, для Юсси, если уж без всяких там кличек, все закончилось благополучно. Он потом когда появился в деревне, такой живой и здоровый, они там все, конечно, чуть не рассыпались от радости, а одна старушка, местная гадалка и предсказательница, так та его все чертом называла. Родственники, значит, обниматься кинулись, бабки запричитали, деревенские мужики солидно жали руку и говорили, мол, это ты молодец, Пекка, что жив остался.

— До этого-то его вообще никто не замечал, — сказал Жира.

— Ему пришлось умереть, чтобы его заметили, — вздохнула девушка, та, которая была не Лаура.

Хеннинен спросил, как ее зовут, он умудрился в очередной раз позабыть ее имя. Она сказала, мол, Густав, и похоже, реально обиделась, что он не помнит ее имени, хотя, если честно, тут можно было и свое собственное ненароком позабыть.

— И все-таки больше всего досталось двоюродному брату Хеннинена, — сказал Жира. — Папаша запретил ему подходить к даче на пушечный выстрел и пообещал, что припомнит это в своем завещании. Оказалось, что папаша получил в юности медаль «За спасение на водах», которой очень гордился.

Неожиданно повисла пауза, во время которой казалось, что Жира все еще намерен продолжить рассказ, но он как-то сник и резко захлопнул рот, у других же не возникло желания узнать подробности. Наступил такой момент, когда само положение вещей, или, если хотите, сам стиль беседы, обязывает немного помолчать, обратить свой мысленный взор в незримую даль, проделывая при этом руками что-то чисто машинальное, вот как, например, Хеннинен — монотонно открывающий и закрывающий свой перочинный нож, или как та девушка, которую, как оказалось, звали Густав и которая теперь вытягивала изо рта длинную полоску жвачки, похожую на предложение без знаков препинания, и прежде чем она, эта полоска, окончательно прервется, останавливала движение руки и молниеносно засовывала всю эту липкую массу обратно в рот. Машины катились мимо, словно дребезжащие костяшки, из крутой «тойоты» вырывался на воздух глухой шум, подумалось, что тем, кто внутри, приходится прилагать усилия, чтобы удержать вместе свои атомы. Кустарники на краю парка были полны маленьких дыр цвета вечернего солнца, а из одной большой дырки получилось окно, и можно наблюдать за тем, что происходит на другой стороне улицы. Там было какое-то природоохранное учреждение и офис, у двери которого, с правой стороны, торчал мигающий электронный измеритель, наглядно показывающий на специальных диаграммах уровень окружающего шума. Перед измерителем время от времени маячил крикливый пьяница, по всей видимости находя в нем утешение в тот миг, когда ему казалось, что мир совсем его не замечает. Теперь же там появились два качающихся типа в джинсовой форме, они словно пришли сюда прямиком из какого-то молодежного фильма конца семидесятых, звали их, должно быть, Пекка и Юкка, или как-нибудь в этом роде, однако гадать насчет имен долго не пришлось, потому как один из них, широко раздвинув ноги, встал перед измерителем и заорал, что Пекка — мля, лучше всех, измеритель на мгновение стал из зеленого желтым, потом они поменялись местами, и теперь уже тот, второй, приняв ту же позу, закричал, что Юкка вообще просто супер, но и ему не удалось заставить столбики танцевать более рьяно. Но затем они, наверное, пришли к мнению, что в коллективном труде есть свои преимущества, и стали прыгать и кричать в один голос, что Пекка и Юкка супер и самые лучшие, и столбики оставались желтыми уже чуть дольше, а потом мимо прогремел грузовик, и измеритель стал показывать самые верхние показатели красной шкалы, словно бы вышел из себя и ругался теперь на этих двух букашек, прыгающих перед ним.

— Меня зовут Маршал, — сказал Маршал.

Потом еще некоторое время все молчали. Жиру вдруг стала раздражать эта тишина — он заерзал, зачесался, вытянул ноги и, наконец, спросил, «ну и что с того», и посмотрел каждому из присутствующих в глаза с таким безнадежным отчаянием, словно бы пытался объяснить работникам автозаправки, собравшимся на обязательный курс психотерапии, о необходимости искоренения жизненного равнодушия.

— Как сказали бы в Америке, соу вот, — произнес вдруг Хеннинен.

— С твоими молодежными тапочками тебе теперь все американское к лицу, — сказал Маршал. — Только, Жира, я не совсем понял, это твое «чтостого» относилось к тому, что меня зовут Маршал, или вообще?

— К чему надо, к тому и относилось.

— Ааа. Тогда понятно. А то я было подумал, что у тебя есть что-то против моей персоны.

— На мой взгляд, это был очень конкретный вопрос, — сказал Жира и скорчил гримасу.

Когда наконец стало понятно, что исчерпывающего ответа на это «что с того» никому не найти, Лаура, вероятно, решила спасти вечер от повисшего в воздухе напряжения и спросила:

— А вы здесь где-то живете поблизости?

Хеннинен на это ответил, мол, я и Маршал — да, живем, а Жира просто вливается. И тут всех как прорвало, каждый хотел что-то сказать, словно внести свой вклад в спасение ситуации, стали выкрикивать какие-то резкие выражения, смысла которых никто толком не понимал, и все же этот бурлящий разговор имел какое-то удивительно будоражащее воздействие, и когда Жира заявил, что он самый влиятельный человек столетия, то Густав тут же сказала, что звучит впечатляюще, после чего Хеннинен, со своей стороны, поспешил добавить, что у кого-то тут, похоже, измеритель впечатлений зашкаливает, и так все это продолжалось до тех пор пока Маршал не сказал, что особо впечатлительным просьба удалиться, и показал на направляющихся к ним двух синеголовых полицейских в униформе, и тогда только все разом примолкли.

Полицейские двигались почему-то очень медленно, несмотря на то что вид у них был решительный, как и подобает представителям власти. Если прищурить глаза, то среди всей этой окружающей зелени они были похожи на синие ягоды. Волосы у них были приглажены, а дубинки, уж точно, длиннее, чем руки.

Они подошли и поздоровались. У них, наверное, в правилах, или где там, написано что нельзя сразу дубасить.

— Здрасте, — сказал Хеннинен.

— Здрасте, — сказал Маршал.

— Здрасте, — сказал Лаура, а за ней и все остальные за исключением Жиры, который сказал «привет» и сам, похоже, испугался.

— Отдыхаем, — сказал второй полицейский. Ему удалось произнести эту фразу точно по форме профподготовки — одновременно и констатируя, и вопрошая.

— Угу, — ответил Маршал, оно как-то выскользнуло изо рта, это тихое «угу», в спешке ничего более членораздельного для доказательства своего существования придумать не удалось.

— Разрешите взглянуть на ваши документы, — сказал полицейский.

Стали доставать документы и протягивать их снизу вверх, из положения сидя, и все это со стороны выглядело, как будто группа безногих фанатов окружила двух звезд, и теперь они неспешно раздают автографы, но полицейские только смотрели документы, не придумав, что еще с ними можно было бы сделать. Они смотрели и смотрели, а потом стали отдавать их обратно, в это время из открытого окна донесся звук ломающегося дерева, и кто-то закричал «чертого вымя», однако полицейские не обратили на это внимания, продолжая с серьезным видом заниматься бюрократией, казалось, что над ними нависло облако невнятного ожидания, словно противопожарное одеяло с инструкцией на иностранном языке, и все время где-то на внутренней стороне коры головного мозга билась сине-красная ниточка предчувствия, что вот еще миг, и они перейдут к главному и начнут расспрашивать про ограбление обувного магазина.

— Ну, книжки-то хорошие читаете или нет? — спросил один из полицейских.

Хеннинен издал еле слышное урчание, которое скорее было похоже на плач или смех, или даже болезненный приступ. Все посмотрели на полицейского. Он выждал шесть секунд, видно, считал это тактически правильным, и усмехнулся. Он был явно не прочь пошутить.

Шутник был немного старше своего напарника, тот, другой, очевидно, и по званию был младший, но тоже получил слово. Он говорил серьезно, сказал, что вынужден забрать алкоголь у несовершеннолетних девушек. Правда, из его речи было непонятно, имеет ли он в виду конкретных девушек или девушек вообще.

Вероятно, первое, потому как они тут же взялись за дело — отобрали у девушек бутылки и вылили их содержимое на землю, потом забрали и пакеты. Хеннинен попытался было сказать, мол, это наши пакеты, но они ответили, мол, в это мы, увы, не верим. Затем пожелали хорошего вечера, попрощались и ушли, гремя бутылками в пакетах. Порыв ветра пробежал по лужайке и закружился в районе полицейских, и некоторое время они действительно были похожи на два самоуверенных черничных йогурта, медленно сползающих по зеленому меху какого-то животного, или нет, скорее на двух дрожащих пасхальных цыплят, пробивающих себе дорогу на генномодифицированной травяной лужайке, или еще на что-то в этом роде.

— Вот тебе и маркетинг, — сказал Жира после некого всеобщего замешательства.

— Себе забрали, — сказала Лаура. — Будет чем в сауне друзей угощать.

— А может, у них склад секретный, они его за год наполняют такими вот вылазками, а потом под Рождество все выпивают.

— Ого, сколько же там тогда добра собирается, если они потом так гуляют, — сказал Маршал.

— Вот, блин, уроды! — сказала Густав, выдергивая перед собой траву целыми пучками.

— Фак, фак, факин шит, — проревел Хеннинен, так как, похоже, дневные заботы становились для него все тяжелее. Он поднялся, пристально посмотрел вслед уходящим полицейским, которые к этому времени уже дошли до своей машины, потом вдруг резко спустил штаны и выставил им свой зад.

Они приняли это как-то тяжело. Поспешили назад, и теперь казалось, что с прошлого раза они стали еще синее, и, возможно, именно это избыточное количество синего заставило Густав и другую девушку ринуться в кусты, что уж там у них на душе было, трудно сказать, но они ринулись в кусты, пошебуршали там и уже через несколько секунд улепетывали вдоль по улице к школе. Хеннинен попытался выпрямиться, это скорее было неким рефлективным движением, но полицейские тут же повалили его на землю, заломили руки за спину и надели наручники, а Маршал, Жира и Лаура так и сидели на лужайке и пытались хоть что-то понять, Жира стал уговаривать, мол, не надо, люди добрые, это же была просто шутка, но полицейские не слушали, а потащили Хеннинена к машине, и через мгновение ни их, ни машины уже не было. Все произошло так быстро, что казалось, ничего вообще не происходило, разве что от Хеннинена осталась на лужайке пустынная вмятина, в которой теперь редкие травинки медленно поднимали головы, освободившись от гнета.

— Нет, ну зашибись, — проворчал Жира. Он употребил другое выражение, которое подошло для данной экстраординарной ситуации как нельзя лучше, так все вдруг перепуталось и смешалось, ну буквально все кругом, что просто сил больше не было, захотелось крикнуть этому режиссеру или механику, или кто там всем этим заправляет, мол, сбавь обороты, ведь надо же успеть как-то все это обдумать.

— Что же с ним теперь будет? — спросила Лаура. Мимо прошла группа беззаботно треплющихся друг с другом спортсменов. По внешности сложно было определить, к какому виду спорта они относятся, но то, что это были спортсмены, как пить дать — бодрый шаг и разящая за километр «душевная» чистота — от слова «душ», конечно, не «душа».

— Теперь хорошего не жди, — пробормотал Жира. — Он им совсем не понравился.

— По-моему, он надавил на больную мозоль, — сказал Маршал.

— Твою мать, — сказала Лаура, и теперь, когда стало известно, что она несовершеннолетняя, сквернословие казалось как-то даже естественным для нее.

— Попридержи язык, — сказал Жира, — за такое можно и срок схлопотать.

— Я только очень надеюсь, что они не будут его бить, — сказал Маршал.

— Ну, ему не впервой.

— Он что, всегда так делает? — спросила Лаура.

— Да нет, не то чтобы он как-то особо зацикливался на голой заднице, — стал пояснять Маршал, — просто у него проблемы в отношениях с представителями власти, он всегда ужасно волнуется, когда их видит, и чаще всего его волнение обретает такие вот странные округлые формы голых ягодиц.

— А-а.

Анализ просторов души Хеннинена прервал продолжительный и на удивление довольный рык, прозвучавший где-то совсем неподалеку. Покрутив головой во все стороны и тщательно оглядев окрестности, заметили, что здесь же на лужайке, метрах в двадцати от того места, где сидели, расположился совершенно заросший мужик. У него был потертый зеленый рюкзак, и он достал оттуда пачку жирного молока, которую, очевидно, носил там открытой уже давно. Он поднял ее до уровня глаз, с мечтательным видом покрутил перед собой и наконец длинной дугой направил ее содержимое в маленькое розовое отверстие посреди густой щетины.

Как только он понял, что за ним наблюдают, тут же собрал все свои манатки и, не поднимая глаз, затрусил в сторону кабинок для переодевания: он, вероятно, относился к тому подвиду бродяг, которые совсем не терпят публичности.

— И что теперь? — спросил Жира через некоторое время, после того как взгляды их снова вернулись в круг близких предметов и они еще немного помолчали. Вопрос этот так и остался висеть в воздухе, полный надежды, необычайно тихий и продолжительный в свете тех ожиданий, что на него возлагали.

Из кустов выбралась на свет ворона, дела у которой явно шли не очень хорошо, она подобралась к тому месту, где сидел Хеннинен, и стала склевывать оттуда что-то микроскопическое. Позади кабинок для переодевания находилась баскетбольная площадка, по обеим сторонам которой, под корзинами, копошилось по группе, а в центральном круге метался тощий мужик, крича «дайте, я брошу, я бывший баскетболист». Никто его не прогонял, так он и кричал. За баскетбольной площадкой на искусственном поле гонялись за футбольным мячом сразу несколько команд, издалека казалось, что все играют против всех. Где-то там на краю поля у одной из команд этой игрушечной лиги мяч вылетел в аут, послышался тяжелый скрежет трамвайных тормозов.

— Я, пожалуй, пойду поищу Анну и Марьятту, — сказала Лаура.

— На хрена? — спросил Жира.

— Чего?

— Да ладно, не обращай внимания.

— Что ж они такие пугливые, Анна и Марьятта, чего они так сиганули-то, а?

Теперь, когда их имена были известны, этот вопрос казался вполне естественным, вообще удивительно, что за такое короткое время произошло два вполне естественных и одно экстраординарное событие.

— А кто их знает. Они весь день были какие-то мутные. Идиотки.

— Надо бы, это, проследить за ними, — сказал Жира и понял, что прозвучало это несколько излишне заботливо, а потому он тут же принялся лениво почесывать свой живот.

— Эти придурки забрали всю выпивку, что ж мне теперь делать?

— Отбирать у нас, стариков, они не посмели, — сказал Жира, — ты тоже можешь взять.

— Что же мы будем делать с Хенниненом? — спросил Маршал.

— Понятия не имею. Может, пойти спросить у какого-нибудь шерифа в конторе, а то я не знаю, куда его повезли.

— А может, лучше просто подождать его здесь, — сказала Лаура и усталым жестом отклонила протянутую ей Жирой бутылку пива, которую он достал из пакета. После того как бутылка не подошла, он стал, гремя, запихивать ее обратно в пакет.

— Да уж, — сказал Маршал, — сложно что-то сказать.

— Слушайте, а я вам рассказывал историю про пиво в пакете? — неожиданно спросил Жира, словно к нему после непродолжительного перерыва вновь подключили питание. — Просто вдруг вспомнил в связи с этим пакетом и пивом.

— Рассказывал, на хрен, я же сам там был, — сказал Маршал.

— Да, но она-то не слышала, забыл, как тебя зовут.

— Лаура, — сказала Лаура, которая в самом деле была Лаурой.

— Ну вот, прости. Так вот, Лаура — она не была и не слышала.

— По-моему, у нас и без твоих бородатых анекдотов есть над чем подумать.

— А мне кажется, это история будет очень кстати.

— Да рассказывай уже, — сказала Лаура.

— Ты же собиралась идти искать своих подруг, как их там зовут, я снова забыл. То есть Марьятту я, конечно, помню, у нас с ней было одно общее дело, но не с этой Марьяттой, а вообще с именем. То есть я, конечно, не имел в виду, что тебе надо уходить, ты вообще клевая, эх, ё-мое, похоже, я снова влип в ситуацию и теперь говорю, как какой-нибудь, на фиг, герой-любовник. В общем, боюсь, что буду не в состоянии слушать россказни Жиры. Вот.

— А я послушаю, — сказала Лаура.

— Вот и хорошо, — обрадовался Жира.

— Я хорошо умею слушать.

— Уж постарайся, детка, — сказал Маршал.

Но история была такая короткая, что долго рассказывать не пришлось. Суть была в том, что в каком-то кабаке незадолго до закрытия заказали полные кружки пива, и не зная, что делать, попросили принести полиэтиленовый пакет и вылили все пива туда в пакет, а потом шли по улице и сосали по очереди, через дырочку в уголке. История на самом деле была совсем коротенькая, и, рассказав ее, Жира весь как-то сжался и потускнел, он, наверное, думал, что ее хватит надолго, наверное, думал на целый роман хватит.

— Пожалуй, мне пора, — сказала Лаура. — Что-то совсем не хочется оставаться здесь с такими, на фиг, героями.

Она встала и пошла прочь к кустам, которые совсем недавно проглотили ее подруг. Жира остался сидеть на месте с таким видом, словно всерьез задумался над тем, ушла ли она из-за пива в пакетике или просто ушла.

Одинокий порыв ветра принес фрагмент визга с американских горок ближайшего луна-парка. Маршал негромко вздохнул, словно бы в подтверждение чему-то или просто так, затем лег на спину и задумался о предстоящем нелегком выборе, который, в сущности, сводился к тому, отдать ли предпочтение Хеннинену или девушкам, которые на самом деле были откровенно несовершеннолетние и теперь уже откровенно далеко ушли, а потому, как следует из этих вышеупомянутых причин, в настоящий момент были абсолютно недоступны, с другой стороны, об окончательном месте пребывания Хеннинена тоже не было ни малейшего понятия, и вряд ли в ближайшее время этот вопрос мог как-то проясниться, к тому же если серьезно задуматься, то было во всем этом еще одно обстоятельство, а именно то, что лежать на траве было, как это ни странно, до ужаса приятно, по телу расползлась сонная нега, а в небе пролетела чайка, и все казалось таким умиротворенным, хотя в голове и появилась мысль и не только появилась, но даже пыталась там утвердиться, что летела она совсем не ради удовольствия, а искала себе пропитание или намеревалась что-нибудь разорить или разрушить, но в небе было еще и солнце, и оно какое-то время недвижно висело, всматриваясь в даль, а потом со скрипом закатилось за крышу соседнего дома, прикинувшись пожаром и заглянув напоследок в окна верхних квартир.

Где-то совсем неподалеку завыли сирены пожарных машин, и стало вдруг совершенно непонятно, что же это такое вокруг, и все происходящее смешалось в один большой ком, так что и сказать невозможно, во сне ли все это или наяву или, может быть, в каком-то совершенно новом измерении, пожарные машины продолжали выть, и казалось, а не солнце ли это что-то там подожгло, а может, именно из-за них, из-за машин, стало вдруг очевидным, что ты не где-нибудь, а в парке, лежишь на траве, а все вокруг окутано густой и черной полуреальной пеленой, так что парка и не видно даже, но ты его чувствуешь, чувствуешь, как некую форму, и все же, пожалуй, это был сон, не может такого происходить наяву, и в голове снова зароились всякие мысли о том, что случилось за день, и стало вдруг казаться, что плывешь над каким-то древесным складом, а там внизу доски, доски, а между ними лежит голый Хеннинен, фу-ты, черт! — но на самом деле он был не совсем голый, на нем были массивные генномодифицированные черные туфли, там же вместе с Хенниненом были и те двое полицейских, но они накопили какой-то удивительный заряд сияния и теперь светились, как электрические лампы, и стегали Хеннинена блестящими полуметровыми кабачками, жалкое это было зрелище, этот сон, такой, о котором хочется кому-нибудь рассказать, сразу как проснешься, но который, как ни старайся, невозможно передать словами, и вот уже публика начинает засыпать в середине третьего предложения, но заменить это третье предложение никак нельзя, ведь оно начинается где-то в туманном сумраке на пересечении яви и сна, там, где все похоже на одну большую вращающуюся воронку, и даже сейчас, в этот вот самый момент, было непонятно, что же там происходит, на какое-то время разум все же соглашался на сдельную работу, и тогда события приобретали вдруг некую очередность, опирались, так сказать, на реальную основу, а уж как только процессор начал работать безостановочно, действительность стала снова постепенно восстанавливаться — вначале вернулась темнота, а потом и все земное, воющие пожарные, воющие «скорые», воющие полицейские, а вместе с ними и все другие, тоже воющие, а потом вдруг раз — и стало светло.

Пожарные все еще выли, но было уже совсем светло. Прошло некоторое время, прежде чем с трудом удалось открыть глаза, хотя «открыть» не совсем верное слово, они и так были открыты, но было слишком светло.

— Ого, — сказал Маршал. Это был возглас, который произносят в том случае, когда действительность не соответствует возлагаемым на нее ожиданиям, а именно это в данном случае и произошло.

Затем поблизости стало что-то проявляться. Это что-то было неопределенно-черное по цвету, а по бесформенности напоминало туфли Хеннинена. Воющие машины скрылись за поворотом, и теперь их жалобы блуждали между домов, становясь прерывистыми и невнятными, как на заезженной магнитофонной ленте.

Травинки щекотали ухо, и плотная пелена перед глазами стала рассеиваться. Маршал вытер со щеки убежавшую слюну. По абсолютно непонятным, несмотря на благие намерения, причинам было такое чувство, что он проснулся в Миккели, или где-нибудь в Пиексамяки, или какие там еще есть дикие места.

— К черту, ну и состояньице. Долго я спал?

— Прости, времени не засекали, — развел руками Жира.

— Снова здорово, — бросил Хеннинен. — Чего ты, бля, прикопался к этому времени?

— Просто подумал, а вдруг уже вечер.

— Ну, солнце, как видишь, все еще светит, — сказал Хеннинен.

— То есть можно сказать, что вечереет?

— Скорее дневает, — сказал Жира. — Или клонится к вечеру. Солнце его жизни медленно клонилось к закату.

— Мне снилось что-то ужасное, но уже там во сне я понял, что это какой-то бред и что рассказать его я никогда никому не смогу. То есть вам я сейчас уже рассказываю, но больше никому не буду, эх-нах, я, по-моему, все еще где-то в дебрях.

— Очень так по-городскому, — сказал Жира.

— Ах да, там во сне был такой момент, что эти мудилы затащили куда-то Хеннинена и угрожали ему ужасными овощами-мутантами или даже мутантами-овощами. Но может, и правда это была только угроза, и до тяжелого рукоприкладства дело не дошло, тут уж не знаю. Но сон, в общем, был приблизительно такой.

— По крайней мере, не вещий, — сказал Хеннинен.

— Ну, этого мы не знаем. Хотя постой. Какого хрена ты тут делаешь? Я что, так долго спал?

— Приди в себя, дорогой, — сказал Жира, и голос его звучал так, словно он кого-то уже оплакивал, хотя, конечно, женских забот у него накопилось, мама не горюй.

Хеннинен рассказал свою историю, но, в сущности, рассказывать было нечего, так, на абзацик, может, и наберется. В общем, полицейские запихали Хеннинена в машину и поехали в сторону ближайшего участка, но через пару кварталов вдруг завернули на заправку, остановились и сказали, типа, посиди тут на жопе и подумай, в какое место стоит ее употреблять, и ушли пить кофе минут этак на пятнадцать, что, по меркам Хеннинена, было ужасно долго, он и так уже к этому времени был на взводе от всего случившегося и неслучившегося за день, а потом они вернулись и просто отпустили его, сказали, мол, не хотим из-за какой-то вонючей дерьмовой шутки портить себе рабочее настроение, а потом еще добавили в качестве напутствия, что, типа, в следующий раз будут воспитывать с помощью подручных средств.

— Потом они уехали, а я остался стоять на дороге, как придурок. Потом купил себе пива и потопал обратно сюда.

— Шалава, — очнулся Маршал, — откуда ж у тебя деньги?

— Смотри-ка, спит-спит, а денежки считает, — сказал Хеннинен. — У меня сдача осталось с прошлой покупки.

— Какой покупки? — переспросил Маршал и снял из уголка глаза большой гнойный комок, который потом никак не хотел стряхиваться с пальца, так что в конце концов пришлось просто вытереть руку о траву.

— Ну той, последней, когда мы сидр покупали, — сказал Хеннинен. — Кстати, коли уж заговорили о сидре, то не пора ли нам его выпить, если вы, конечно, не выпили тут все без меня.

— Это были мои деньги, — вздохнул Маршал.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — сказал Жира.

— Почему-то мне кажется, что ты уже целый день это повторяешь, — сказал Хеннинен, — или даже целое лето.

— Да, что-то такое знакомое, — кивнул Маршал.

— Ну, я не знаю.

— То есть вы оба, по-моему, это уже говорили.

— Мы же твои друзья, — сказал Жира и полез за пакетом. — Никуда твой сидр не делся.

— Тогда доставай, — обрадовался Хеннинен.

— Может, у меня день сегодня хороший, — сказал Жира и развел руками. Потом достал бутылку и протянул ее Хеннинену. — Да и вообще, я человек положительный.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Мршал.

— Ты уже, наверное, забыл, а мы говорили о том, что все хорошо, что хорошо кончается. Ну так вот я и стал развивать тему и сказал, что я человек положительный, только, нах, такое размусоливание убьет, на фиг, любую идею, и вообще мне стало вдруг плохо и тоскливо.

— Может, мы, это, куданить двинемся, а? — спросил Маршал. — А то чёт засиделись уже в одном положении.

— Дануна, — сказал Хеннинен и открыл поллитровую бутылку сидра.

— Может, я, конечно, и повторяюсь, но мне по-прежнему видится важной идея сыграть в кости, — сказал Жира. — То есть хочу сказать, что мы как-то о ней позабыли. То есть ну что надо двигаться дальше, в том смысле, что теперь, мне кажется, игра была бы уместной, как никогда, особенно в свете всех последних событий, и поэтому, мне кажется, было бы хорошо задуматься о чем-нибудь постороннем.

— Я тоже сейчас как никогда нуждаюсь в любви.

— Размечтались! — сказал Маршал.

— Прямо-таки удивительная эта бутылка сидра, — сказал Хеннинен, задумчиво открывая и закрывая пробку. — И очень практичная, такую без труда можно взять с собой в дорогу, например, в трамвай.

— Гм, — промычал Жира.

— Да ну вас к черту. В общем, я хотел сказать, что неплохо бы поехать куда-нибудь, хотя бы на трамвае прокатиться по городу.

— Вот те на, — пробормотал Маршал. — Завидная живость!

— Вообще-то я подумал, что неплохо бы отправиться в центр, может, там я встречу свою любовь.

— Просто я уже целую неделю никуда не выезжал.

— А как же кости? — спросил Жира.

— Так давайте поедем в город, чтобы там поиграть в кости, — предложил Хеннинен. — Будем же хоть раз в жизни смелыми и непредвзятыми.

— Может, и правда поедем в город по делам?

— Прошу заметить, что мое состояние все еще невменяемое, я еще не отошел после сна.

— Сыграем в кости, а там, глядишь, и любовь подоспеет.

— Да что вы, я в общем-то не против, — сказал Маршал. — К тому же что-то всегда лучше, чем ничего. То есть я, конечно, не хотел сказать, что здесь у нас совсем ничего, вот черт, снова все запутывается на фиг, была бы, в самом деле, какая-то стоящая проблема. Пожалуй, лучше я скажу так, все, что не делается, все к лучшему. Поехали.

— Поехали, поехали, — проговорил Жира, о чем-то серьезно задумавшись. Потом вдруг добавил: — Твою мать!

— Ну, не так уж все сложно, — сказал Хеннинен.

— Так уж, помяни мое слово. Не хватает только зловещего смеха в поднебесье.

— Небось уже нарисовал в голове всякие ужасы, — сказал Маршал.

— Нарисовал, — разозлился Жира, — тебе-то что!

Таким образом, все было довольно быстро решено, согласие найдено и можно было отправляться в дорогу. Правда, конечности затекли от долгого лежания на земле, да и вообще состояние было помятое, но подняться все же удалось. Пиво и сидр свое отработали, и все пустые бутылки поместились в один пакет. Пакет поручили Жире.

— Только я одного не понимаю, — сказал Маршал.

— Чего? — спросил Жира и замер на месте: он, наверное, не мог разговаривать и двигаться одновременно.

— В общем счете совсем ничего.

Потом подергали ногами, потрясли одежду, словно готовились к забегу на дальнюю дистанцию. Солнце застряло на крыше одного из домов, как будто кто-то забыл хорошенько смазать его колею, в небе осталось два неясных горизонтальных столбца. Пошли вперед через лужайку к воротам, потом как-то даже слишком поспешно вдоль по улице, машин совсем не было, зато были люди — медлительные существа с расплывчатыми очертаниями, которые по какой-то причине казались более четкими, если смотреть на них со стороны, между ними пробрались к дороге и вскоре перешли на другую сторону, там за домами находилась пожарная станция, со двора которой доносился топот и шелест, потом хлопнула дверь, и заурчал какой-то мотор, однако все эти звуки никак не отражались на прикрепленном к стене шумоизмерителе, он вообще жил в каком-то своем ритме и временами скакал сам по себе, без каких-то видимых причин, хотя в данном случае скорее слышимых.

— Ловим трамвай, — сказал Хеннинен, но в ответ ничего подходящего не придумалось.

И как-то так случилось, что, несмотря на некоторую заторможенность и нестройность в рядах, все по-прежнему шли вперед, и шаг этот был настолько естественен и привычен, что грех было бы упустить такую возможность и не притормозить немного отдельной частью себя, не взглянуть на всех всевидящим оком рассказчика, этакой камерой слежения, и взгляду открылась картина, на которой незабвенная троица шла навстречу заходящему солнцу, и трамвайной остановке, и лучшему будущему где-то там, в центре, и в тройственности этой было некое единство, уходящее с каждым шагом все дальше и дальше, так что в какой-то момент стало просто жизненно необходимо опереться на личное местоимение, пока они все еще маячили вдалеке, но вот уже они скрылись за поворотом, и тут же с головой накрыла тоска, и не было иного выхода, кроме как ринуться следом.

Под козырьком остановки кишмя кишели пузатые деревенские мужики и бабы парами, похоже, что у них здесь было что-то вроде сборища. Когда подошел трамвай, все они, не разобравшись, полезли внутрь, пока кто-то из них не закричал, что это не тот трамвай, и тогда они стали с трудом выкатываться наружу. Маршалу, Жире и Хеннинену чудом удалось протиснуться сквозь толпу внутрь вагона, пришлось все время извиняться.

Внутри было просторно, этот маршрут шел не через самый центр, а потому здесь всегда было спокойнее. В кабинке водителя сидел, сгорбившись в три погибели, белобородый сухой старикашка, с таким видом, словно всю жизнь свою колесил по этому маршруту без единого перерыва на кофе.

Он дернулся и поехал, трамвай то бишь. Маршал плюхнулся в кресло для инвалидов в самом конце салона, изрезанная обивка сиденья устало, но возмущенно зашипела. Жира примостился в следующем ряду, Хеннинен же рухнул ему на руки, у него явно начались проблемы с координацией движений. Посидев некоторое время у Жиры на руках и дав ему вволю пострадать, он пересел на соседнее место, как только счел момент подходящим.

Обогнув пожарную станцию, выехали к парку. Невысокое солнце все еще согревало уличные туннели, добравшись и до вагона, внутри сразу стало жарко, но в то же время удивительно легко.

— Надо же, какой прыткий трамвай, — заметил Хеннинен.

— Зато водитель суровый, — сказал Маршал.

— И этот тоже, — начал было Жира, но, видно, не смог придумать продолжения, а потому просто громко сглотнул и потом уже сидел молча.

Затем какое-то время настороженно вслушивались в тишину, повисшую после незаконченного предложения Жиры и нарушаемую разве что громыханием трамвая, потом Хеннинен сказал:

— Дерьмовый разговор получился.

На это никто не посмел ничего возразить, а потому просто ехали. То есть просто сидели молча и смотрели в мутное от постоянных усердных механических чисток окно, мимо ползли всякие объекты, как-то: деревья, дома, машины, люди, но поскольку на этот раз ничего примечательного в них не было, пришлось для ровного счета осмотреть внутренности вагона, правда и здесь ничего особенного не наблюдалось, единственным настоящим пассажиром был сидящий на отдельном сиденье в середине вагона молодой человек, похожий на оголодавшего студента. Он испуганно схватился за свои очки и стал тереть их о край рубашки с такой яростью, словно шлифовал гранит. Поворот направо, налево и вот уже опять остановка, пассажиров заметно прибавилось — потертый мужик в синем тренировочном костюме, который вонял, как помойное ведро, озабоченная мать с ребенком в одной руке и полиэтиленовым пакетом с бутылками в другой, две тощих перешептывающихся девицы лет двенадцати в старомодно малых одеждах. Сидели, смотрели вперед по ходу трамвая и верили в будущее. Проехали мимо игровой площадки, которая, казалось, тоже движется, но не вниз, а вверх, на детской горке сидел с грустным видом малыш, застрявший ровно посередине, возможно, истеричные родители прикрепили к его комбинезону какие-то противоскользящие заклепки, он и правда был в комбинезоне, в такую-то жару. Но потом и малыш остался позади, и снова замелькали дома, окна, квартиры с множеством проживаемых в них жизней, однокомнатные, двухкомнатные, трехкомнатные, но однокомнатных все же больше, тихие гостиные, в которых пыль неспешно плывет к телевизорам, пыхтящие кофеварки, забрызганные и пожелтевшие, сумрачные прихожие, полные пустых упаковок из-под пиццы, ванные комнаты со скрюченными временем тюбиками зубной пасты, груды немытой посуды, махровые залежи пыли, квартплата, которая, как ни плати, не становится меньше, и собственность, которая длится и длится, невзирая на смертельные случаи.

В этом районе дома стояли так плотно, а люди жили так густо, что когда на горизонте показался первый нежилой дом, казалось, что и дышать сразу стало легче.

— Все в порядке? — спросил Хеннинен таким притворно-заботливым тоном, каким подлый руководитель туристической группы обращается к туристам, после того как обманом заманил их в шахту, которая вот-вот обвалится.

— Все путем, — ответил Маршал.

— Ой, а знаете что, — сказал Жира.

— Мы же договорились, что все сходят отлить перед тем, как садиться в трамвай, — напомнил Хеннинен.

— Да нет, я о том, что это вообще так волнительно, оно, конечно, и в туалет немного хочется, но внутри такой, как моторчик маленький, типа, ну вот, черти, мы наконец-то едем в город.

— Ну, что я говорил, — вздохнул Хеннинен.

— А что ты говорил? — спросил Маршал.

— А правда, что же я говорил? — сказал Хеннинен, собрав морщины на лбу в один ряд.

— Похоже, впереди маячит очередная загвоздка, — сказал Маршал.

— Заткнитесь, идиоты! — крикнул Жира. — Я вам о чувствах своих говорю. То есть я имел в виду, что посмотрите, где мы, где мы едем, у меня появилось какое-то удивительное чувство от того, что мы едем, сидим вот так в трамвае, мне даже кажется, что мы едем как-то слишком быстро.

— Да, в какой-то момент и правда слишком быстро, — сказал Маршал.

— Чего?

— Ничего, я просто подумал, что так мог бы сказать какой-нибудь эстрадный артист где-нибудь в интервью.

— Ну, я тоже мог бы так сказать, — промычал Хеннинен. — Об этом. То есть о том, что вы совсем размякли в своей дневной неспешности, зато я получил заряд бодрости от полицейских, и поэтому для меня в этой поездке нет ничего удивительного.

— Хеннинен, а ты помнишь того соседа там, в деревне у твоего брата? — спросил Жира. — Ну, который рассказывал, как они всей семьей отправились в город смотреть на эскалаторы в метро, потому что они такие длинные, помнишь.

— Не-а.

— Ну, не помнишь и ладно.

Потом чуть было не возникло желание сказать что-то умное по поводу эскалаторов и вновь загнать всех в тупик размышлений, но тут появилось новое обстоятельство, дело в том, что трамвай подошел к очередной остановке и как-то подозрительно долго на ней стоял. Следовало бы сразу внимательно осмотреться, но в голову полезли всякие сверхурочные мысли, а сердце тревожно забилось в ожидании чего-то худшего, однако, придя немного в себя и употребив глаза по назначению, поняли, что задержка связана с заменой водителя, он, наверное, наконец-то вышел на пенсию, старый хрен, который вел трамвай до этого. Он собрал свои пожитки в черный кожаный ридикюль, такие раньше были у докторов, вышел из вагона и скрылся в дверях ближайшей станции метро. И как только он ушел, на его место, отгороженное от всего салона толстой пластиковой загородкой, тут же вскарабкалась женщина в синей форме с такой большой рыжей шевелюрой, что сразу стало страшно; она задержалась на ступеньках, устанавливая свою кассу, затем отрегулировала уровень сиденья и взглянула на себя в большое круглое зеркало, основное назначение которого было, наверное, следить за пассажирами, но, может, она только что побывала в парикмахерской или еще чего-нибудь в таком роде.

Тут же неподалеку стояло большое, но уже наполовину опустевшее офисное здание, не просто большое, а ужасно большое, гигантское, и в то же время было что-то трогательное в его заведомой бесполезности. Казалось, стоит только раз попасть внутрь него, и ты уже до конца своих дней будешь переходить из комнаты в другую то с шапкой в руке, то с огнем грядущих перемен во взоре, спускаться и подниматься на лифте через все семь его этажей, а может, даже и больше, забегать время от времени в огромную, похожую на холл, столовую, чтобы наскоро перехватить что-то непонятное с отвращением плюхнутое на тарелку злым поваром, и снова бежать, стирая суставы в пыль на винтовых лестницах, уходящих в глубь черной земли и похожих на аттракцион в виде спирали ДНК в каком-нибудь ужасном луна-парке, считать коридоры, стучаться в переговорные комнаты, открывать не те двери, и за все просить прощения, переходить к новой очереди и новым окошкам, и в какой-то момент к некому пересмотру понятий, а может, даже и в госпиталь, в приемный покой, где волнения становятся истиной, а летнее утро мутное от болезни. Двигай туда, двигай сюда, двигай везде, и вот уже все начинает помимо воли складываться в детскую считалочку о движении и перемещении и пам-парам-пам-пам.

И как только все это где-то на подсознательном уровне вдруг сдвинулось с места, то и трамвай тоже поехал, что было если уж не симптоматично, то, по крайней мере, удивительно своевременно. Обогнули круглый дом, и что-то еще, тоже круглое, и, возможно, именно поэтому все прежние мысли снова вернулись на круги своя, позванивал трамвай, и под этот ритм, или под ритм под этот, в общем, под него было легко подстроиться и вытащить на свет из недавнего прошлого дурацкую считалку про перемещения, двигай туда, двигай сюда, давай, двигай, туда-сюда, и тут уже замечаешь, как быстро втянулся в какой-то первобытный раскачивающийся ритм, так что и не отвертеться более, и вот уже против воли появляются первые неосознанные движения, вначале стала подергиваться нога, точнее, ступня, она первой стала стучать по полу, как раз в том месте, под которым, вероятно, находился короб с песком, а потому звук получался глухой, потом это перешло выше, на коленку, которая вначале подрыгивала, потом стала дергаться и, наконец, задрожала так быстро и мелко, что собственно дрожи уже и не было заметно, это становилось все более неподвластным, и казалось, еще немного — и эстафету примет бедро, но потом вмешалось что-то вроде совести и пристыдило всех, хотя, конечно, если немного поразмыслить, то в сидячем положении это было не так-то просто, в любом случае у верхней части туловища осталось некое стремление к ритмическому рисунку, и тут подключились руки, все началось с указательного пальца и в целом довольно-таки неясного постукивания, но чуткое ухо интуиции уже уловило ритм, и вскоре вся рука что-то такое выстукивала на бедре, стало очевидным, что очень быстро это может вызвать подергивание головы, общие судороги и другие подобные явления, поэтому было необходимо срочно заполнить чем-то голову, чем угодно, лишь бы задушить на корню это музицирование, и тогда, как и следовало ожидать по закону всемирной мысленавязчивости, снова подумалось о перемещениях.

— Эй, Маршал.

И что же, таким образом, останется, если снять верхний слой ритмического напева? А то, что очень быстро начинаешь понимать, что во всем этом движении есть что-то очень важное, Жира правильно подметил, а значит, все это может стать чем-то большим, и вдруг появилось какое-то странное чувство нелепости происходящего, как будто поверх одежды кто-то вылил холодный соус, разбавленный пониманием, и сразу пришла мысль, а не случилось ли большой ошибки, верное ли было решение отправиться в город, не так-то уж часто ранее приходилось столь внезапно покидать родные просторы, но в конце концов сама мысль эта показалась довольно призрачной, особенно сейчас, сидя в трамвае, где-то в свободном пространстве между пунктом отправления и пунктом назначения, и если честно, то думая о призрачном и неясном центре города, который все еще казался очень далеким, пришло вдруг некое чувство удовлетворения, именно после внезапной мысли о бесполезности сиюминутного мероприятия, подумалось, что именно в этот миг абсолютно ничего не хотелось, только сидеть здесь, в вагоне, сидеть, и ехать, и двигаться.

— Эй!

Двигаться и перемещаться, вот так вот, не сходя с места, сидеть в трамвае и думать свои теплые повторяющиеся думы, сидеть в этом пылком вагоне и вдруг понять, что шаг за шагом думаешь уже совсем о другом, сидеть, и сидеть, и думать, как хорошо сидеть вот так вот просто, и ясно, и до предела, а потом все-таки, не нарушая глубочайшего сидения, но по чуть-чуть, по капельке позволить действительности войти в мир, сначала тоненькой полоской в полтора сантиметра, а потом все шире и шире, слышь, Маршал, черт возьми, Маршал, ептить, Маршал, двигай, двигай, почему-то движение стало вдруг движущей и даже давящей темой, надо бы подумать об этом еще немного, посидеть на месте и постараться понять той малой толикой незадействованного мозгового пространства, что в вагон входит синяя угроза, сидеть и не двигаться с места, Бог знает по какой причине, на этом дурацком несчастливом сиденье, и наконец заметить, что все другие уже давно убежали.

— Ваш билет, пожалуйста.

И только тогда вскочить и ринуться к двери.

У дверей стояли два контролера, широко расставив ноги, как на занятиях по карате, и всем своим видом показывали, что через них не прорвешься. Да никто и не прорывался, что-то странное было в них, в этих разномастных работниках общественного транспорта, и не только давящая на горло синева форменного воротника, но и что-то безусловное. Трамвай двинулся дальше. Маршал втиснулся меж двух бойцов билетного фронта и посмотрел на остановку, Жира усиленно размахивал руками, наконец каким-то образом удалось понять смысл его посланий, который заключался в том, что они приедут на следующем трамвае.

Потом пришлось покопаться в кармане в поисках удостоверения, найдя, протянуть его вперед, как-то сегодня на удивление часто пришлось его показывать. Контролеры подчеркнуто внимательно покрутили его, посмотрели, только что на зуб не попробовали, хотя вполне могли бы, но потом их энтузиазм в отношении удостоверения пропал, и они с нескрываемым удовольствием стали выписывать штраф. После того как они перенесли все желаемое на бумагу, им захотелось возыметь еще и цену билета. Но денег как нет, так и не было. На что они сказали, что в таком случае это означает, что придется выйти на следующей остановке.

Следующая остановка прошла в размахивании бумажками. Правда, контролеры не стали приказывать водителю, чтоб он остановился, и силой высаживать безбилетника, напротив, они все перешли в начало вагона и стояли там, у передней двери, самодовольно улыбаясь, оставив его стоять столбом посередине вагона с многочисленными бумажками в руках. Трамвай дернулся, и, чтобы не упасть, пришлось обеими руками схватиться за ближайший поручень, естественно, удостоверение и выписки разлетелись по всему полу, и пришлось их собирать, а когда наконец удалось подняться после всех этих испытаний, в голову литрами ударила кровь, а тут еще и полураздетые отпрыски стали показывать пальцем, шептаться и хихикать где-то там, в самом конце вагона, в общем, всячески обращали на данное происшествие свое самое пристальное внимание.

Наконец подъехали к следующей остановке. Это был железнодорожный вокзал. Контролеры тоже вышли, сгрудились плотной кучкой под козырьком и заливающимися голосами стали рассказывать что-то веселое. Маршал постарался незаметно проскользнуть мимо и отойти подальше, остановился около пыльного, почти черного ограждения, которое отделяло остановку от проезжей части, и уставился на свои ботинки, которые вдруг стали казаться невероятно занимательными.

Позднее, когда потупленный взор удалось на некоторое время оторвать от ботинок, ему предстала широкая сцена, озаренная алым светом косого вечернего солнца, на которой было так много народу, что аж дыхание перехватило. Люди приходили и уходили, подходили ближе и проходили мимо, и, несмотря на вечерний час, все они несли в руках что-нибудь подчеркивающее осмысленность их существования в предложенных условиях, — рюкзак, чемодан, портфель, пакет или просто узелок, и все это ужасное присутствие и ответственное отношение к предметам по своей потенциально-обличительной составляющей было столь невыносимо, что пришлось тут же вернуть взор к ботинкам.

И так как он вынужден был стоять там, да к тому же еще и дернуло взглянуть на толпы вокруг, пришлось смириться и с последующей инвазией. Какой-то лысый чувак в длинной рясе тут же пристал, пытаясь всунуть какую-то книгу. Говорил, что хочет ее подарить. Конечно, там была зарыта какая-нибудь подстава, но играть в его игры как-то не было настроения, хотелось просто закрыть глаза, заткнуть уши и тихонько завыть.

А тот все стоял и стоял, и тыкал в грудную клетку острым углом своей печатной продукцией.

— Спасибо, не надо, — сказал Маршал.

— Нет, ну правда, — заныл чувак и стал махать своей книженцией прямо перед глазами.

— Нет, ну правда, чесслово, я сейчас не могу, понимаешь, у меня и так сегодня тяжелый день, понимаешь.

— Мудак, — сказал лысый, провел рукой в воздухе, словно что-то стирая, по-видимому, это был знак осуждения, и пошел дальше к остановке приставать к другим бедолагам.

Как только удалось избавиться от приставалы, к остановке подкатил следующий трамвай, он подъехал как-то очень резво, водитель был, очевидно, лихач. Из задней двери выполз Хеннинен, а Жира с пакетами вышел из средней, сначала даже показалось, что так оно и задумано, но на самом деле они просто потеряли друг друга из виду. Жира подоспел первым и сказал, что дорого обошлась поездочка-то, Хеннинен устало подошел следом, он никуда не смотрел и никак не прокомментировал ситуацию, похоже, что он вообще решил больше не заикаться в адрес госслужащих.

Оба остались стоять там же в этаком подвешенном состоянии, потом Жира решил немного осмотреться и сказал:

— Опана, а эти все еще здесь, то есть там.

Они все еще были там. Стояли по-прежнему в углу под козырьком, веселились и размахивали руками во все стороны. Народу на остановке все прибывало, все кучковались на другой стороне, видно, тоже на каком-то подсознательном уровне недолюбливали контролеров, а ведь вполне приличные с виду люди.

Снова подъехал трамвай.

— Это уже наш? — спросил Маршал. — Или наш ли уже это?

— Сейчас посмотрим, — сказал Жира и стал вглядываться так внимательно, что можно было подумать, будто он слабовидящий, но контролеры смотрели на него спокойно и безучастно, и по их поведению нельзя было сказать, что они собирались сесть в этот трамвай.

Внимательно изучив обстановку, Жира скомандовал, мол, двигаем. Сам он выдвинулся первым, за ним Маршал, Хеннинен неохотно потянулся следом. Как только процессия достигла задней двери, контролеры мгновенно собрались и все как один ринулись к средней.

— Твою мать, — сказал Хеннинен, — едрить твою налево.

Неожиданный выпад контролеров привел к тому, что Жира стал отступать к противоположному краю остановки, туда, где начиналась проезжая часть, проделывал он это полубоком, мелкими шажками и почти неосознанно, что, скорее всего, было следствием невозможности принятия быстрого решения относительно способа и направления, развернуться и идти либо пятиться задом. Маршал шел следом, Хеннинен с самого начала не успел подойти близко к дверям, конечно, если расстояния на отрезке в два с половиной метра можно вообще делить на близкие и далекие. Контролеры, однако, заметили маневры противника и тоже стали отступать, со стороны это, наверное, выглядело, как некая хореографическая композиция, по крайней мере им было очень весело.

Трамвай уехал. Контролеры грациозно удалились в свой угол, а на остановку снова стал прибывать народ. Хеннинен решил опереться на ограждение, вымазал руки в черной густой пыли, покрывавшей перила, и, разозлившись, стал яростно вытирать руки о штаны.

Жира внимательно следил за движениями Хеннинена, как будто в них крылся какой-то глубинный смысл. Он подумал и сказал:

— Да уж.

— Я правда, блин, уже на пределе, — устало произнес Хеннинен. Потом поднял глаза и еще раз добавил: — Все.

— Ну конечно, — сказал Маршал. — То есть меня, конечно, тоже все здесь затрахало, но я одного не понимаю, какого хрена ты выпендриваешься, ведь меня же оштрафовали, а не тебя.

— Да, да, — вздохнул Хеннинен.

— И что будем делать? — спросил Жира.

— Подождем другого трамвая, не один же он на свете.

— Да не могу я больше, ептить, не могу. Я хочу обратно, я не могу здесь.

— Чего это вдруг с ним? С вами что, случилось что-то по дороге?

— Да фиг его знает, — сказал Жира и посмотрел на Хеннинена, так серьезно, насколько умел. — Ты же сам первый все это предложил.

— Нах, — сказал Хеннинен, — я хочу обратно.

— Похоже, это никогда не кончится.

— Ни это, ни то, — согласился Маршал. — Ептить, сам не понял, что сказал.

После чего Хеннинен заявил, мол, вы как хотите, можете ехать, можете оставаться, и как бы в доказательство своей решимости вытащил из кармана помятую пачку сигарет, порылся в ней пальцем и вытащил на свет последнюю сигарету. Она сломалась. Он со злостью швырнул ее на землю, смял пачку в руке, и так и стоял, обидевшись и сжимая в кулаке жалкий комок серебристой бумаги, как будто это был его единственный талисман.

— Ладно, — сказал Жира примирительным и одновременно требовательным тоном, удивительно даже почему для него до сих пор не придумали какого-то единого названия, возможно, именно из-за его двойственности, которая многим мешала оценить его по достоинству.

Немного постояли. Потом издалека вдруг донесся приглушенный грохот, словно кто-то что-то взрывал где-нибудь в карьере. В небе с западной стороны стали одно за другим появляться высокие темно-серые облака, похожие на помятые цилиндры, и казалось, что там, на другом берегу небосклона, собралась целая группа грозных хиппи-великанов в невообразимых шляпах. Светофоры по обеим сторонам остановки работали, как им вздумается, очереди из машин медленно, толчками, продвигались вперед, словно находясь во власти долгой и мучительной судороги, на пешеходном переходе в районе трамвайных путей у какого-то идиота в костюме неожиданно открылся кейс и все бумаги веером разлетелись по земле. Смертельно побледнев, он кинулся их собирать, а опасность действительно была совсем близко, к остановке приближался трамвай, он собирал их, как оголтелый, и даже не успевал складывать, только крепко прижимал к груди, так крепко, что было очевидно — для него они очень дороги, а потом он запрыгал по переходу так, словно боялся намочить обувь, и это было очень смешно, особенно учитывая то, что он чуть было не попал под трамвай.

Трамвай подошел к остановке и выбросил навстречу новым пассажирам группу вновь прибывших. Образовалась небольшая потасовка, и хотелось крикнуть что было сил — разойдись!

А потом они сами, словно по приказу, разошлись, и сумятица исчезла сама собой, контролеры, наконец, зашли в вагон, и, похоже, получили, что хотели.

— Паф, — успел сказать Хеннинен, прежде чем глава закончилась.

Дождь начался, как только добрались до точки максимальной близости к месту первоначального отправления, то есть до остановки, противоположной той, с которой уезжали в город. Вначале его можно было только услышать — шелест где-то высоко в небе был похож на то, каким слышится глубоко под водой дождь, идущий над озером или морем, но уже через пару секунд на землю и стены домов упали первые зычные капли размером с мышь-землеройку, и очень скоро все переросло в поистине библейские громы.

— Только этого нам и не хватало, — проворчал Хеннинен и грозно, исподлобья взглянул на небо.

— Вот-вот, явно не хватало, — ответил Жира.

— Чего?

— Такого вот кривлянья. Все им, видите ли, не так, все, знаете ли, через задний проход.

— Вот я и тоже удивляюсь.

— А я сказал бы, что такие чрезвычайные ситуации очень даже хороши, — сказал Маршал. — Если вы, конечно, позволите мне так сказать.

— Валяй, — сказал Жира и закашлялся, не для вида, а на самом деле, вероятно, дождь поднял в воздух с изжарившейся за целый день земли какие-то вредоносные частицы, затрудняющие дыхание и вызывающие подозрения о внезапной газовой атаке.

— Такие чрезвычайные ситуации очень даже хороши.

— Почему-то мне все время кажется, что эти ваши повторения в это время суток действуют особенно убийственно, — сказал Хеннинен.

— Что есть, то есть, — сказал Маршал.

— Он, вероятно, имел в виду, что надо что-то делать.

— По-моему, мы уже довольно настоялись на этих остановках.

Жира тут же взял ноги в руки, ринулся с остановки на тротуар и стал осторожно вдоль стеночки продвигаться в сторону Хельсингинкату, для него это было совсем нетрудно, так как по своим физическим данным он был очень узкий. Под козырьками магазинов, в подъездах и подворотнях стояли люди, словно мусор, который прибивает к берегу быстрым течением, вода уже журчала по водостокам, с шумом вырываясь на тротуар, словно продолжительная и бесполезная брань.

Как-то вдруг случилось заметить, что света на улице стало гораздо меньше. Фонари не успели вовремя отреагировать на столь внезапно наступившую темноту.

Все-таки решили идти вперед в двухмерном пространстве, что по ощущениям вполне соответствовало тому, как если бы пришлось двигаться по карнизу небоскреба, спасаясь от полиции или, как вариант, от кровожадного маньяка-убийцы. Жира считал своим долгом вежливо здороваться со всеми серьезными дожделюбами, собравшимися в подворотнях, пожалуй, было какое-то величественное и благородное единение в этом всеобщем дрожании в подворотне, в таких местах обычно появлялась некая атмосфера бомбоубежища, типа, что, съел, бог-громовержец, не сломить тебе наш маленький народец.

Поспевать за Жирой было нелегко. Хеннинен шагал с незыблемо хмурым выражением лица, Маршал семенил следом, всем своим видом стараясь извиниться за поведение идущих впереди товарищей. Проезжающие мимо машины тихо шуршали шинами, где-то вдалеке, за целый квартал до остановки, резко затормозил трамвай.

Вышли к перекрестку.

— Итак, — сказал Маршал.

— Я как-то не вижу здесь особого множества вариантов, — и Жира показал на другую сторону улицы, где стоял небезызвестный ларек. Юни только что успел свернуться, у него было какое-то особое чутье, и он всегда заранее закрывался перед дождем или другими катаклизмами.

— Что есть, то есть, — сказал Хеннинен и стал переходить дорогу прямо по воде, громко хлюпая своими ужасными галошами, похоже, что на какой-то миг ему удалось взять себя в руки.

Под козырьком почему-то не было ни одного дожделюба, хотя обычно здесь даже в хорошую погоду собираются всевозможные искатели временного пристанища или домашнего тепла, как бы то ни было, решили, что лучше всего остаться здесь и, облокотившись на неровную металлическую поверхность стойки, протянувшейся под закрытыми окнами ларька, постояли некоторое время, допивая последнее пиво, которое в ходе всех произошедших перемен тоже изменилось, поменяв свою жидкую сущность на более густую и теплую. Стало наконец понятно, почему под козырьком было так пустынно: дождь был косой и на открытых пространствах лупил с такой силой, что его защитная способность была чисто номинальной.

И все же постояли, посмотрели на машины, пролетающие через перекресток, на который с четырех сторон стекалась вода, образуя громадную мрачную лужу, на жалких прохожих, которым в силу тех или иных причин приходилось идти куда-то без зонта. И когда уже вдоволь насмотрелись на всю эту мокроту, скрытые желания стали вновь выползать наружу. Маршал подумал, что неплохо бы что-то сделать, и сказал потом, что неплохо бы чем-нибудь заняться и, если уж ничего другого в голову не приходит, то хотя бы, черт побери, сыграть в кости, потом настал черед Жиры, и он сказал, что хочет есть, и в этом, конечно, не было ничего неожиданного, разобравшись с желаниями, по крайней мере, с двух сторон, двинулись дальше и посмотрели на Хеннинена, который так и не нашел любовь, которую искал весь день, но который сейчас, судя по его демонстративному молчанию, старался всячески показать, что эта тема его ни капли не интересует, и пусть он ничего не хотел, все же вид у него был такой, будто чего-то ему все-таки было надо.

— Хенннинен, — сказал Маршал, — спаси нас.

Хеннинен стоял и безучастно смотрел на последний стремительно уменьшающийся сухой кусок земли, остававшийся под козырьком, и голова его склонялась все ниже и ниже, как будто бы он только что продал эту землю, почему-то вдруг такое пришло на ум, хотя никакой земли у него в помине не было. Вид у него был не только подавленный и побитый, а какой-то чересчур вялый, он словно одновременно надулся и съежился, и, кстати сказать, теперь он точно выглядел как намокшее пугало или полохало, тут уж пусть каждый сам выбирает, в зависимости от вкуса и среды обитания.

— Да-а, — протянул Жира, так обычно говорят, когда кто-то или что-то заходит слишком далеко.

— Угу, — сказал Хеннинен.

— Что угу?

— То и угу, что день был длинный и тяжелый, а теперь ептить еще и мокрый, и я никогда не найду свою любовь, а та малость, которая могла бы как-то восполнить мою изнурительную потребность в любви, я имею в виду пиво, так и его, блин, запасы уже исчерпаны.

И одним глотком он допил те полбутылки, что у него еще оставались.

— Так что такие вот угу.

— И что же нам теперь с ними делать? — спросил Жира и испуганно посмотрел на Маршала: возможно, настроение Хеннинена передалось и ему, у них были общие воспоминания о пережитых лишениях.

— Что делать, то и делать, — сказал Маршал и был уже готов продолжить предложение в стиле «такие теперь времена», но не успел ничего сказать, как сама мысль остановилась на полуслове — с горы стремительно летел на дребезжащем старушечьем велосипеде приличного вида мужчина в шляпе, а впереди на перекрестке его ждала огромная лужа.

Лужа была уже настолько глубокой, что колеса быстро увязли, велосипед замедлил ход и вскоре остановился ровно посередине пути. Велосипедист, которому нельзя было отказать в настойчивости, несмотря на возникшие сложности, как-то неестественно и победно улыбался, пытаясь встать на педали и нажать со всей силы, но потом стало вдруг ясно, что он сдался, позволил велосипеду медленно завалиться на бок и рухнул в лужу вместе с ним.

— Человечество забуксовало, — изрек Хеннинен, стараясь придать своему голосу ледяную холодность. Все бы хорошо, только он сам не выдержал и засмеялся.

— Этот будет буксовать впустую, если не встанет на ноги, — сказал Жира.

Хеннинен хотел было что-то ответить, но потом, вероятно, подумал, что если начнет отпускать шутки, то это разрушит с таким трудом созданный им образ печального рыцаря, а потому он вернул своему лицу прежнее выражение и поднял влажные глаза на Маршала или куда-то в его сторону.

— Ах да, — сказал Жира и тоже посмотрел на Маршала.

— Да, возвращаясь к той теме, о которой мы говорили, прежде всего, должен сказать, не надо так на меня таращиться, это — аа — вызывает неприятные ощущения, — бээ — я как бы, значит, уже исчерпал свой денежный лимит.

— Что? — не понял Жира. — Денег же было до фига.

— Это, как говорится, зависит от того, с какого бока взглянуть, но, как бы там ни было, дело обстоит именно так.

— О поля бедности, просторы мирового страдания, — простонал Хеннинен, получилось это у него так складно, словно эта вполне предвидимая проблема вдруг расставила по местам все разрозненные шестеренки в его голове.

Мужик на перекрестке поднялся из лужи, вытащил велосипед и, грозно поглядывая на небо, медленно поплелся к ближайшему зданию.

— Что на это можно сказать, кроме разве того, что и не говори, — сказал Жира. — Но говори.

— Нет ну ёпэрэсэтэ и пэ и мэ и жэ и все другие буквы алфавита, — сказал Хеннинен. — Я уже не знаю, и не хочу, и не могу, и вообще.

— Не хочешь чего? — спросил Маршал.

— Ничего. Или, по крайней мере, не хочу, чтобы все это вот так вот, ептить, закончилось на середине, я не хочу, чтоб этот день остался, мля, в таком вот полупьяном состоянии.

— Сдается мне, что половиной здесь уже не пахнет, — усмехнулся Жира, — да и вид, надо сказать, и речи, уж прости, друг.

— Вот скажите, почему, на хрен, все время хочется кричать и матом ругаться или побить кого-нибудь?

— За дело! — крикнул Маршал и, не найдя ничего более подходящего, достал спичку, с остервенением швырнул ее в лужу и огляделся. По пешеходному переходу шла навстречу дождю, закутавшись в прозрачный полиэтиленовой дождевик, полинялая, несмотря на защитную пленку, старушка с ходунками.

— Дерьмовая старушка! — закричал Хеннинен ломающимся голосом и пару раз ткнул кулаком воздух.

Но либо крик Хеннинена запутался в длинных водяных нитях, свясающих с неба до самой земли, либо старушка была напрочь глухая, однако она никак не отреагировала на сие безобразие.

— Полегчало? — участливо поинтересовался Маршал.

— Если честно, то да.

— Может, тогда мы наконец чем-нибудь займемся? — спросил Жира.

— Но на самом деле не так уж сильно и полегчало.

— Ты что же, значит, теперь злой, да? — Жира спрашивал так, как будто Хеннинен был его другом-сожителем, хотя доля правды в этом, конечно, была, по крайней мере в дружбе.

— Да нет, я пока еще не очень злой. Но скоро уже буду. Если вокруг, блин, не станет светлее, точно буду.

— Вечереет, — заметил Жира. — По крайней мере, какое-то время светлее точно не будет.

— Можно, конечно, попробовать занять у кого-нибудь этого варенья, — сказал Маршал.

— Все банки уже давно закрылись, — отозвался Жира.

— Что ж, придется обратиться к частным пенкоснимателям, — сдержанно сказал Хеннинен, и было слышно, как он борется с внутренним желанием обидеть кого-то, кто меньше и слабее.

— Котилайнен, кажется, живет вон в том переулке, — вспомнил Жира. — Работает на какой-то там стройплощадке, уборщиком, что ли, не помню. Правда, последний раз, когда виделись, он был в отпуске.

— Отпуск, ептить, не финансовый кризис, — сказал Хеннинен. — У них там для этого есть специальные отпускные.

— Если только он официально работает, — вставил Маршал.

— Да я вообще просто хотел сказать, что раз он в отпуске, то должна же быть у него какая-то работа, — спокойно объяснил Жира.

— Кто знает, — покачал головой Хеннинен. — У меня вообще сложилось такое впечатление, что он чего-то темнит. Хотя это, конечно, совсем не исключает наличия у него денег.

— Да и потом, что нам стоит, — сказал Маршал. — То есть я хотел сказать, давайте же сходим.

— Ничего не стоит, — усмехнулся Хеннинен и шагнул в дождь.

Дождь стал уже более-менее умеренным, отошел от той первоначальной ярости, с которой начал. Укрытия от дождя по обеим сторонам дороги опустели, наверное, все, кто там скрывался, решили, что парой минут здесь не обойдется. Гром гремел где-то вдалеке и одновременно здесь и везде, это было похоже на окружение. Где-то за школой завыла сигнализация.

Пройдя квартал, повернули за угол и оказались в узком переулке. Там была такая небольшая горка, с вершины которой по растрескавшемуся асфальту стекали быстрые порожистые ручьи. Жира предположил, что если дождь так и не закончится, то скоро здесь можно будет ловить кумжу и хариуса, а Хеннинен добавил, что еще и мертвых сапожников: бедная сапожная мастерская находилась как раз на опасном склоне.

— И где же теперь он живет? — спросил Маршал.

— Где-то здесь, — ответил Жира. — Я вообще-то у него всего один раз был.

— Мы с Маршалом не имели такого счастья, а потому вся ответственность целиком и полностью ложится на твои хрупкие плечи.

— Да, найду, найду, вот он.

Это была самая обыкновенная коричневая многоэтажка, правда, коричневый цвет придавал ей более внушительные размеры, чем она имела в действительности, и казалось, она нарочно выставляется. Дождю не удалось смочить ее целиком, но мокрые следы под окнами были похожи на поплывшую тушь, и весь фасад, таким образом, являл собой ужасную семейную фотографию, которую все же решили повесить на стену, несмотря на то что во время съемки фотографу так и не удалось остановить нескончаемый поток женских слез.

Жира тем временем уже добрался до двери подъезда и закричал оттуда, что там нет домофона. Следом подошел Маршал и спросил, точно ли это именно тот подъезд, который надо, на что Жира ответил, что не знает, и стал сквозь стекло в двери разглядывать список жильцов. Хеннинен тоже попытался протиснуться поближе к двери, мина его по-прежнему была кислой, но, очевидно, мокнуть под дождем из-за одного только упрямства ему не хотелось.

— Ну, видно?

— Не то чтобы очень.

— Что значит не очень? — уточнил Хеннинен.

— Понимаете, я только сейчас понял, что совсем не знаю его фамилии.

— Ёшкин кот, — проворчал Хеннинен. — То есть ты не знаешь, какая фамилия у Коти-лайнена?

— А что, Котилайнен — это, по-твоему, его имя? — спросил Маршал. — Позвольте представиться: Котилайнен Вейялайнен.

— Да нет же, я просто подумал, что Котилайнен — это вроде клички. Может, он котов любит, он вообще домашний, часто дома сидит, хотя, с другой стороны, должен же он где-то сидеть. Но все равно, здесь его нету.

— Где нету? — не понял Хеннинен.

— Ну там, то есть здесь, где мы сейчас стоим. Девчонки бы сказали на улочке.

— Фи, — сказал Маршал. — Улочки, булочки, мы у мамы дурочки.

— Чего-чего?

— Да так, ничего.

— И все же я бы еще раз хотел уточнить, есть там Котилайнен или нет, ну там, в списке? — спросил Хеннинен.

Жира еще раз присмотрелся.

— Не, похоже, что нет, — сказал он. — Есть только Койкалайнен и еще какой-то Мую, идиотское имя, а потом еще, ой, блин, вы не поверите, просто пипец.

— Ну, давай.

Тут он залился таким беззвучно-истерическим смехом, что даже присел на корточки и схватился за живот. Посотрясавшись так некоторое время, он затем поднялся и прошептал:

— Урпо.

Это был настолько взволнованный выдох, что все как-то даже притихли на какое-то мгновение, словно из уважения. Три неподвижных, серьезных и немного растерянных головы отразились в стекле, за ними или даже сквозь них проглядывала стена подъезда и список — белыми выпуклыми буквами на черном фоне.

— Да ладно тебе, — прошептал Маршал.

— Сам посмотри!

Маршал переместился ближе. Вначале ничего не было видно, кроме собственных глаз, глупо таращившихся из стекла, потом с их влиянием удалось справиться, и стало видно, что там внутри.

— Бля, и правда, Хеннинен, глянь-ка.

Хеннинен поменялся местами с Маршалом и стал пристраиваться к стеклу. Он так тяжело дышал, что стекло тут же запотело.

— Стекло-то протри, — небрежно бросил Жира.

— Сам знаю.

— Ну, — заерзал Маршал. — Видишь, видишь?

— Ну, вижу. Урпо. И что дальше?

— Урпо значит дурак, ты что, не понял, что ли? — захихикал Жира.

— По-моему, ничего смешного в этом нет, — сказал Хеннинен. — Подумаешь, Урпо, ха-ха-ха.

— Это в тебе говорит рационализм, — сказал Маршал.

— Какой, к черту, рационализм, это же самое обычное мужское имя.

— Ну, в общем-то да, — согласился вдруг Жира. — Об этом я не подумал. Но если это имя, оно что, фамилией теперь быть не может?

— Почему нет, у тебя же Котилайнен стало именем.

— Вот только не надо меня сразу в урпы записывать, — сказал Жира. — У меня и без того голова кругом идет.

— Кстати, возвращаясь к Котилайнену, — эх, Жира, бедная твоя голова!

— Почему?

— Потому я не нашел, в этом списке никакого Койкалайнена.

— Ну не нашел, и хер с ним, — добродушно отозвался Жира и вылупил глаза.

— Зато там есть Котилайнен.

— А я разве не так сказал?

— Насколько мне помниться, мы собирались в гости к Котилайнену, — сказал Маршал. — Совсем не к Койканену.

— Ну да.

— Так точно.

— Ну так вот, как бы это так лучше выразиться, в общем, я думаю, что нам следует каким-то образом переместиться туда в подъезд, — сказал Маршал. — Слушай, а у тебя случайно нет ключей от его квартиры, раз уж вы такие приятели?

— Это ты кому сейчас сказал?

— Это я так, просто. Продумываю возможные варианты наших действий.

— Ну, получайте! — крикнул Хеннинен и выскочил под дождь. Ему, похоже, нравилось гулять под дождем, особенно в его теперешнем состоянии. Он встал посередине улицы и заорал: — Котилайнен!

Жира подскочил и встал рядом, Маршал подошел следом. Здесь в центре улицы казалось, что вся вода мира льется сейчас за шиворот и барабанит по крышам.

— Котилайнен! — закричал Хеннинен.

— Котилайнен! — закричал Маршал.

— Котилайнен! — закричал Жира. — Котилайнен!

И даже причмокнул от удовольствия, словно бы пытаясь уловить некое послевкусие своего крика, потом стал радостно шлепать по воде на асфальте и наконец прорычал:

— Эй, чуваки! Вот это кайф!

— Заткнись, — обрубил его Хеннинен. — Там окно открывается.

На втором этаже, громко скрипя, открылось окно, потом послышался звон и сразу за этим тихий крик, похоже, что там, наверху, только что разбилось что-то ценное. В окно высунулась лысая, продолговатая и как-то несуразно плоская мужская голова. Крохотными почти высохшими глазенками мужик взглянул сначала вниз, а потом возвел глаза к небу. Вдруг откуда-то из непосредственной близости к голове выползла тощая рука, оснащенная большой платформой ладони, когда же ее пальцы добрались до выступающей вперед головы, то стали нежно ее почесывать, словно роняя капли на поверхность.

— Чего шумим? — спросила голова и посмотрела вниз. Рука мгновенно исчезла в комнате, как будто ее утащили туда силой с помощью какого-то механизма.

— Мы идем к Котилайнену! — что было сил закричал Жира, как будто мужик находился где-нибудь в дне пути от того места, где они стояли, хотя до окна было от силы метра три.

— Это не ко мне, не ко мне, — сказал мужик. — Уходите отсюда.

— А вы знаете Котилайнена? — не унимался Жира. — Мы его ищем.

— У нас к нему дело есть! — крикнул Маршал. Кричать приходилось из-за сильного дождя, просто стоило открыть рот, приходилось верой и правдой сражаться с потоком льющейся в тебя воды.

— Уходите, я сказал, не то позову полицию.

— Прости, чувак! — закричал, в свою очередь, Хеннинен. — Тебя, часом, не Урпо зовут?

— Как вам не стыдно, — сдержанно рыкнул мужик, слез с подоконника и захлопнул окно.

— Во дурак, — сказал Жира.

Маршал подумал было, что можно попытаться проникнуть на внутренний двор и уже оттуда попадать в подъезд, и как раз собирался высказать это предложение, как дверь распахнулась и из нее выскочили двое довольно-таки упитанных пацанов с массивными черными пистолетами в руках. Во рту у обоих были такие большие чупа-чупсы, что одного такого хватит, пожалуй, до самого вечера, если, конечно, случайно не упадешь и не проглотишь его целиком. Они кинулись к небольшому автофургону, припаркованному неподалеку, разбрызгивая пистолетами воду в лужах, и один из них отчаянно завопил: «Где Памела Андерсон, подай сюда эту суку, я убью ее!»

Жира успел вовремя схватиться за дверь и теперь держал ее двумя руками, так, словно ей угрожала опасность внезапного разрушения.

— Того, блин, добро пожаловать! — сказал он.

— Спасибочки, — промычал Хеннинен и зашел внутрь.

В подъезде было темно, как в джунглях, только в воздухе до боли пахло березовыми вениками. Маршал нажал выключатель: свет загорался здесь по какой-то особой схеме, вначале лампа вспыхнула ярко-белым, затем на некоторое время стала оранжевой, после чего раздался приглушенный треск, номер закончился, и стало опять темно.

Лифт был свободен, а в кабинке тускло горела маленькая лампочка.

— Какой там был этаж, если был? — спросил Маршал, стоя у дверцы лифта, чугунный характер которой призывал остановиться и задуматься, стоит ли идти дальше, в этом было что-то торжественно фатальное, так что даже пришлось внутренне напомнить себе о том, что в конце концов речь идет лишь о посещении лифта.

— Вроде четвертый, — сказал Жира.

Хеннинен сразу же попытался втиснуться в лифт, и, на удивление, это даже у него получилось, хотя вначале казалось, что сложности непременно будут, все-таки он был самым толстым из всех. Следом за ним влезли Маршал и Жира, потом Жира захлопнул дверцу, и лифт поехал.

Двигался он рывками, а потому создалось такое впечатление, как будто едешь в небо на доисторической повозке.

— Я тут подумал, что если бы Котилайнен был дома, то он бы наверняка уже услышал наши крики на улице, — сказал Хеннинен, когда лифт остановился на четвертом этаже.

— Вот только давай не будем какать заранее, — сказал Жира и тут же добавил: — Упс, ну и шуточка получилась.

Хеннинен, толкаясь, протиснулся к выходу, вероятно считая, что имеет на это право, раз уж он первым зашел в лифт еще в самом начале, остальные в свободном порядке проследовали за ним. Осмотрелись. На площадку выходили три двери: на первой написано «Виртанен», на второй «рекламы не надо», а на третьей же ничего не было написано.

Жира решительно направился к третьей, нажал на звонок и постучал три раза. Хеннинен и Маршал встали за спиной.

— Не слышно никого, — прошептал Жира.

— Это вообще, надо сказать, не самый действенный метод, — проговорил Хеннинен. — Парни из налоговой тоже всегда стучат трижды, наверное, думают, что люди после этого тут же ринуться открывать им двери, как лучшим друзьям.

Еще немного постояли в темноте. На нижнем этаже кто-то медленно и монотонно стучал, действуя на нервы, и было в этом что-то неживое, сразу представился этакий престарелый Урпо, который день за днем стругает себе подходящий гробик. Не получив какого бы то ни было ответа, Жира счел необходимым наклониться и прокричать в щель для почты:

— Котилайнен! Эй, Котилайнен!

Никакого ответа не последовало и на этот раз. Жира выпрямился, пнул ногой дверь, потом опять согнулся и заорал: «Открывай, доходяга, это я, Жира». На сей раз крик возымел действие: вскоре за дверью послышалось слабое шуршание, а потом вдруг раздался ужасный душераздирающий рев, даже кровь застыла в жилах на какое-то время, потом, правда, дошло, что это, скорее всего, кошка. Похоже, что она торопилась рассказать кому-то что-то очень важное.

— Там явно кто-то есть, — прошептал Маршал.

— Вне всякого сомнения, — отозвался Хеннинен. — Надеюсь только, что этот лев не слопал его с потрохами.

После этого послышались вполне человеческие шаги, кашель, какое-то успокаивающее бормотание, и наконец дверь распахнулась, но так резко, что все трое тут же инстинктивно отскочили назад, дабы не потерять лица, в данном случае не метафорически, а абсолютно конкретно. Котилайнен стоял в проеме двери, и по всему было видно, что его недаром называют «домашним»: на нем были синие в клеточку кальсоны с вытянутыми коленками, изрядно помятый халат дедушкиных времен, а на голове — грелка для чайника, из-под которой на лоб выбивался несколько нахальный и спутанный чубчик. В одной руке он держал наполовину сгрызенный огурец, а в другой дымилась толстая и неровная самокрутка, источающая естественный травяной запах. Однако все это казалось очень даже нормальным, да и сам он был явно удовлетворен своим внешним видом и положением.

— Ну, — сказал он.

Жира недоверчиво глянул через плечо, словно собирался открыть какую-то страшную тайну, и спросил полушепотом:

— Можно мы войдем?

— Пожалуйста, — ответил Котилайнен. — Я тут как раз, ну, эта, — и он показал огурцом на дымящийся бычок.

Посторонившись, Котилайнен пропустил Жиру, Хеннинена и Маршала в коридор, служивший в данном случае прихожей, в конце которой находилась комнатка в два десятка квадратных метров, но зато с большим окном, стойко сдерживающим атаку дождевых капель. Из окна открывался вид на стену противоположного дома и на маленький зеленый клочок липы, ютившейся в углу двора. В горшке на подоконнике стояло нечто тщедушно-пальмообразное, а рядом лежал огромный плоский ярко-бирюзовый камень, размером с портфель министра, судя по цвету — невыносимая безвкусица, если бы весь его внешний вид не говорил о том, что это и есть самое настоящее достояние матушки-природы. Ее поделкам почему-то позволено иметь совершенно нереальные оттенки, лишенные всякого смысла.

Посреди комнаты стоял низкий столик, рядом с ним — потертый длинный диван, похожий на стеганое одеяло из секонд-хендз, и два разрозненных стула, составляющих вместе такое сочетание дугообразных и остроугольных форм, что сложно было сказать, к какому разряду они относятся — стул рабочий, стул столовый или же стул для отдыха. Потом еще был второй ярус светлого дерева, навевающий ассоциации с детской комнатой, а внизу под ярусом стоял маленький письменный стол, сложенный из выкрашенных в белый цвет листов фанеры. На столе, словно тщательно продуманные детали интерьера, лежали счет за квартиру, металлический пенал с ручками и фотография какого-то создания, отдаленно напоминающего морскую свинку, в рамочке с золотистыми завитками. В противоположном от стола углу находилась небольшая кухонька, на удивление очень опрятная, несмотря на свои малые размеры.

Котилайнен проследил за взглядом Маршала и сказал:

— Мне нравится мыть посуду. Чесслово.

— А я как раз подумал, надо же, как здесь уютно, даром что так мало мебели.

— Я называю это подходом с душой, — отозвался Котилайнен. — Я вообще очень домашний.

— Да уж, — усмехнулся Хеннинен и позволил себе присесть на угол дивана.

Котилайнен подвинул стулья к столу и сел на один из них. Кошка стала тереться о ноги Маршала и хрипеть, что-то у нее было с голосом, он почему-то казался каким-то неестественным. Несмотря на яркую окраску и многоцветность, кошка была абсолютно безликой, словно это не она, а лишь ее отражение ходило по комнате.

— А как зовут киску? — спросил Маршал.

— Брюс, — сказал Котилайнен.

— То есть это кот? — спросил Жира и наклонился, чтобы погладить ее, но она тут же отскочила в сторону метра на полтора и теперь наблюдала за происходящим оттуда.

— Нет, просто имя.

— Как Брюс Ли? — уточнил Маршал.

— Угу.

— Странное имя, — пробурчал Хеннинен с дивана, словно такая именная политика глубоко ранила его чувства. — Почему же тогда, например, не Ян?

— Ян — это собачье имя, — ответил Котилайнен, как нечто само собой разумеющееся, словно у него и правда где-то была спрятана собака с таким именем.

Маршал сел на стул. Жира устроился рядом с Хенниненом и стал чесать давно небритый подбородок, а потом, видимо, вспомнил про то, что у них к Котилайнену было дело, и заговорил:

— В общем, у нас тут к тебе есть одно дело, хм… Как бы так лучше выразиться…

— И сколько? — спросил Котилайнен и приветливо улыбнулся. Его жизненному равновесию в данной ситуации можно было просто позавидовать, на фоне его органического благополучия каждый тут же начинал чувствовать себя доходягой и жалким нытиком.

— Ну, эта, мы еще пока толком не решили.

— Главное, чтобы хватило на поддержание определенного градуса в крови, — сказал Хеннинен.

— Предыдущие градусы как-то не пошли ему сегодня впрок, — пояснил Маршал.

— Угу.

— Ну так вот, — сказал Жира. — Вот. Не знаю, что еще сказать.

— Есть у меня маленько, — произнес Котилайнен и протянул дымящуюся сигарету вначале Маршалу, но тот отказался, покачав головой, а затем Жире, который аккуратно взял ее двумя пальцами, внимательно осмотрел со всех сторон и решил-таки возвратить обратно Котилайнену, но тут в нее вцепился Хеннинен.

— Тебе бы лучше воздержаться, — сказал ему Жира.

— Именно поэтому я и не воздерживаюсь.

Хеннинен стремительно выкурил сигарету до конца и выбросил окурок в стоящую на столе маленькую изящную пепельницу в виде яйца, потом откинулся в угол дивана и замер. Жира разглядывал кошку, которая разлеглась под столом и, похоже, совсем ни о чем не думал. Дождь за окном барабанил по карнизу, а двор с каждой минутой становился все темнее.

— Ну так как? — спросил Котилайнен.

— Да ничего, — ответил Маршал. — Вот пытались сегодня поиграть в кости.

— Пытались?

— Не пришли к согласию.

— Кости — это серьезно, — сказал Котилайнен. Потом немного помолчал, уставившись куда-то в стену, и засмеялся: — Хорошо сидим.

— Точно, — согласился Маршал. — То есть я хотел сказать, что ты прав в обоих случаях. Эй, Хеннинен, давай-ка вылезай на свет!

Хеннинен сидел, забившись в угол дивана и подобрав под себя ноги — похоже, он соорудил там для себя некое транцендентальное пристанище. Маршал позвал его еще раз, на что тот ответил «угу» и закрыл глаза.

— Так что насчет финансов? — спросил Жира.

— Ах да, — вспомнил Котилайнен. — Сейчас посмотрю.

Он встал, вышел в коридор и стал что-то искать в карманах. Кошка, то есть Брюс — было как-то странно называть ее этим именем, — последовала за хозяином, она была истинным Брюсом Котилайнена.

Потом Котилайнен снова вернулся в комнату и сел на стул — зажатые в руке купюры походили на мелких грызунов со свернутыми головами. Он стал по одной вытягивать их из кулака, словно бы играл в лотерею.

— Я могу дать двадцатку, — наконец сказал он.

Хеннинен тут же пришел в сознание:

— Двадцатки ни хрена не хватит.

— Конечно, на том условии, что вы непременно все вернете.

— Какой разговор, — заверил Маршал. — За кого ты нас принимаешь?

— А может, все-таки сорок? — спросил Жира, похоже, его всерьез озаботило их денежное положение.

— Но только сорок, ни цента больше. У меня тоже, знаете ли, расходы. И вернуть обязательно!

— Ну, ты же нас знаешь! — заверил Жира.

— Вот именно, к сожалению, как-то знаю.

Котилайнен еще немного потеребил в руках свой бумажник, потом вытащил оттуда две двадцатки и протянул их Маршалу, который на тот момент стоял к нему ближе всех. Маршал скатал их в тонкие трубочки, засунул в карман брюк, усиленно делая вид, будто так и надо, но тут же внезапно стало как-то стыдно за то, что взял эти деньги, словно они были доказательством того, что это целиком его вина.

Таким образом, снова пришло время присоединиться к кружку любителей самопоедания, но тут ни с того ни с сего вмешался Хеннинен — вмешиваются всегда обычно ни с того ни с сего, прерывая на полуслове, — он неожиданно подал голос из своего гнезда и сказал:

— Ой-ей-ей.

— Что случилось? — спросил Маршал.

— Мне что-то совсем нехорошо. Совсем.

— Нехорошо?

— Хреново мне, братцы. И в физическом, и в моральном, и даже в эстетическом смысле. Полный аут.

— Что нам с ним делать? — испугался Жира, и было непонятно, спрашивает ли он у Хеннинена, что делать с его состоянием, или у других присутствующих, что делать с Хенниненом.

— Мне бы на воздух, — простонал Хеннинен и согнулся в три погибели.

— Полагаю, визит вежливости на этом окончен, — сказал Котилайнен. — Деньги получены — и поминай как звали.

— Ну почему, мы еще о погоде поговорили, — улыбнулся Жира.

— Я не к тому, чтобы вы тут насовсем оставались, — уточнил Котилайнен и посмотрел на скрючившегося на диване Хеннинена. — Хотя, конечно, уже поздно и вам пора.

Жира кое-как соскреб себя с дивана и положил руку на плечо Хеннинену, словно собирался благословить его или поговорить по душам, как мужчина с мужчиной, или еще чего-то.

— Ну что, дружище, поднимаемся и идем, — сказал он.

Хеннинен попробовал встать, но тут же ухватился за край дивана, Жира подставил плечо и поддержал его. Так вместе они по дуге обошли диванный столик, Хеннинен как-то совсем размяк от той пары травяных затяжек, которые он сделал, и двигался теперь очень медленно.

— Блевать хочется, — промычал Хеннинен.

— Насрать хочется, — ответил ему Жира.

— Сами-то справитесь? — спросил Котилайнен и уже было протянул руку, чтобы снять свой колпак, но, видно, на ходу передумал, а рука так и осталась висеть в воздухе.

— Ну, нам не впервой таскать Хеннинена, — сказал Жира.

— Ща блевану, — буркнул Хеннинен, оторвался от Жиры и, раскачиваясь из стороны в сторону, ринулся в коридор, на ходу врезался в комод и уронил стеклянный графин со стоящим в ним напрочь высохшим сухоцветом.

— Ёшкин кот! — охнул Котилайнен. Он, очевидно, расстроился так сильно, что даже не мог толком выругаться, уж что там было ценного, какой-то задрипанный цветочек, но, может, ему была как-то особенно дорога эта ваза, а она разлетелась на кусочки.

— Простите, — сказал Хеннинен.

— Простите, — сказал Маршал.

— Простите, — сказал Жира, открыл дверь, вытолкал Хеннинена на лестничную площадку и вышел сам. Маршал вышел вслед за Жирой. Последним вышел Котилайнен, он кричал, обращаясь ко всем впереди идущим, что все надо вернуть на этой неделе, потом сам вернулся домой и закрыл за собой дверь. Как только более-менее отошли от всех этих входов и выходов, оказалось, что Хеннинен уже спускается вниз по лестнице, опасно наклонившись вперед и направляясь прямо к стеклянной двери балкона.

Жира бросился за ним и успел схватить за плечо — что-то в нем, наверное, есть, в плече, раз так часто приходится за него хвататься по поводу и без, хотя ведь, ищи не ищи, никакой ручки там нет. Маршал несколько театрально спустился следом, это, кстати, сегодня уже было подмечено, про лестницу, что трудно спускаться по ней, делая вид, будто я — не я, и лошадь не моя, такое поведение всегда рождает где-то глубоко в душе острую потребность некого постановочного минимума, хотя если вдуматься, то сама постановка вопроса «я — не я» уже содержит в себе элемент игры воображения. Как бы там ни было, но сейчас ситуация складывалась более чем реальная и даже в некотором роде очень серьезная — Хеннинен, широко расставив ноги, стоял перед стеклянной дверью балкона и повторял, мол, это моя жизнь, как хочу, так и живу, потом он вдруг вырвался из цепких рук Жиры и, повернув к ступенькам, стал медленно сползать по ним вниз, правда, на этот раз, он спускался гораздо аккуратнее, за что, конечно, следует отдать ему должное. На улице уже совсем стемнело, что произошло гораздо быстрее обычного из-за нависшего над городом необъятного темного облака, бесконечно источающего воду; вероятно, именно заоконная неотвратимость бытия отразилась на общем состоянии всего подъезда, и теперь здесь было не только темно, но еще и очень тихо. В свою очередь, темнота и тишина повлияли на то, что спуск по ступенькам получился исключительно медленным и осторожным, и можно было подумать, что это крадутся три известных вора-весельчака, с одной, правда, поправкой, что в тот самый миг никто из них не выказывал особой радости, да и было уже замечено в течение дня, что преступные вылазки ни к чему хорошему не приводят.

На последнем лестничном пролете Жира умудрился совершить довольно грубый и, учитывая тогдашнее шаткое положение Хеннинена, даже опасный обгон и первым оказался у входной двери. Он замер, вглядываясь в темноту шумящей за стеклом воды, подкрашенной в цвет уличных фонарей, и вид его не внушал доверия.

— Я успел забыть, что там идет дождь, — сказал он. — Может, лучше было бы остаться здесь?

— Открывай же наконец эту хренову дверь, я хочу подышать воздухом, — закричал Хеннинен и доказал тем самым, что слова его тоже имеют силу действия: Жира тут же открыл дверь, пропустил вперед Хеннинена и Маршала и вышел за ними следом.

Дождь и правда все шел и шел, и даже пуще прежнего. В этом темнеющем с каждой минутой мировом пространстве он казался злым и холодным, превращая даже яркие пятна горящих уличных фонарей в образы дрожащих от страха мокрых овец на заклание.

Хеннинен затараторил что-то неразборчивое, похожее скорее на путаную рекламу какого-то средства от живота, время от времени можно было разобрать отдельные слова и выражения, и стало понятно, что говорит он о силе притяжения и о том, что с ней что-то не так, а потом он вдруг разом замолчал, видимо для того, чтобы подышать-таки воздухом, вышел на середину дороги и, опустив покорно руки, задрал голову к небу.

— Вот теперь мне хорошо, — пробормотал он сквозь дождь, открыл рот и стал жадно глотать этот льющийся с неба бульон, приправленный птичьим дерьмом и еще Бог знает чем.

Шел дождь, и хотелось сказать, что он шел, и шел, и шел, но даже все три слова, поставленные друг за другом, не в силах показать истинные масштабы этой дождегонии, казалось, там, в небесах, кто-то что-то перевернул, и теперь вся вода гигантской титанической прорвой ринулась на землю, тут уж не до вычисления непрерывностей, наверное, можно было бы сказать, что шел дождь в энной степени, или просто, что дождь наяривал нещадно.

— Какое право он имеет так нахуяривать? — спросил Жира упавшим голосом.

Сидели под синим тентом, правда, в такую непогоду защита от него была чисто номинальная, но, чтобы до него добраться, пришлось проделать долгий и извилистый путь в несколько кварталов с остановками и бесцельным кружением на месте, зато вполне сносно провели время.

Тент был натянут над витриной, которая в самом низу упиралась в узкий и покатый гранитный подоконник. На нем можно было кое-как сидеть, опираясь на широко расставленные ноги и изрядно наклонившись вперед, такое положение идеально подходило сейчас Хеннинену, изрыгавшему из себя длинную склизкую массу, довольно-таки плотную и вязкую по консистенции, такую, которая начинает выходить уже тогда, когда в желудке в результате многочисленных предыдущих позывов не остается совсем ничего. Его волосы мокрыми прядями спадали на лицо и все время грозили смешаться с выползающей изо рта слизевотиной.

— Поверить не могу, что я снова о том же, но фули теперь делать? — спросил Маршал. Вопрос этот уже неоднократно поднимался в этих кругах на протяжении всей этой нелегкой дороги.

— Я не знаю, то есть я не знаю, хотя я ничего толком не знаю, но в общем надо ли Хеннинена отвести куда-то, если он в себя так и не придет сегодня.

— Типа, домой?

— Да хоть домой, нах, хоть куда, я не знаю.

Жира пару раз толкнул Хеннинена в плечо, а тот снова стал терять равновесие, так что пришлось его вернуть в прежнее положение.

— Предметы подвержены закону всемирного тяготения, — пробормотал Хеннинен. Он повторял, как заведенный, одну и ту же тягомотину с того самого момента, как уронил вазу, еще там, в гостях у Котилайнена.

— Да, да, конечно, — Жира легонько похлопал его по макушке.

Потом вдруг все на мгновение стало белым, и сразу после этого раздался оглушительный треск, словно бы все деревья в городе в один момент разнесло в щепки. А затем последовал глухой, раскатистый гром, прокатившийся вдоль по улице Ваасанкату, несколько искусственный и даже механический по звуку, он распался на отдельные части, как великая, но одичавшая популяция попрыгунчиков, которые разлетелись по подъездам и переулкам, чтобы скакать там, как сумасшедшие, между стенами.

А потом все звуки снова собрались воедино и взмыли ввысь, образовав над крышами огромный рокочущий ковер.

— Во, блин, я даже почти испугался, почти.

— Да уж, — сказал Маршал и резко встал: похоже, грозовой разряд был такой сильный, что его энергии хватило на всех, даже вставать теперь, казалось, было гораздо легче. — Как-то вдруг даже некая бодрость появилась. Это, наверное, из-за грозы, мне спать ужасно хотелось, просто невероятно, но в таком шуме разве ж заснешь.

— Только не говори, что ты прямо здесь собирался спать?

— Почему нет.

— О Боже, какой ужас! — воскликнул Жира и тоже встал.

— Где ужас? — спросил Хеннинен и наконец оторвал взгляд от скопившейся под его ногами лужи.

— Похоже, в живых нас осталось две с половиной трети, — вздохнул Маршал.

— Прости, но я тебя не понимаю, — сказал Жира.

— Ничего, ничего. Я просто хотел сказать, что Хенни, вот черт, как же это мы раньше-то не додумались, это же женское имя — Хенни. Фамилия нашего друга Хеннинена состоит наполовину из женского имени. Даже из девчачьего. Даже, точнее сказать, это целиком и есть женское имя, потому как «нен» — это древний уменьшительно-ласкательный суфикс.

— Гм, — промычал Хеннинен.

— То есть, ну конечно. Я хотел сказать, что Хеннинен уже подает признаки жизни, хотя, конечно, в целом он еще не с нами.

— Предметы имеют странную склонность к падению, — сказал Хеннинен.

Новая молния с треском взрезала небо, сделав всех на мгновение одноцветными. Когда вспышка прошла, то осталось странное ощущение, словно и электричество, и свет — все это уплыло вместе с водой вниз по улице, туда, где фонари источали загадочное лунное сияние. Гроза настолько зарядила воздух, что появилось острое желание что-то сделать, и тогда Маршал решил сделать что-то и повернулся вокруг своей оси. Из запыленной витрины на него смотрело испуганное существо, неопределенного вида и рода занятий, в общем, тот самый ужас, о котором говорил Жира.

Желания смотреть на него не было, а потому пришлось вглядываться дальше, за стекло. Там, внутри, был какой-то склад пожелтевшей от времени компьютерной техники, они были словно привидения, все эти уставшие от лязга кабельных соединений громоздкие агрегаты, вообще, вся эта контора выглядела так, словно у владельцев рыло было в пушку, или в данном случае надо говорить во множественном числе. Как бы там ни было, но деятельность их вызывала некоторые сомнения, и, пожалуй, самым странным было убийственное сочетание непоправимой дряхлости и очевидной недееспособности этих товаров, создавалось такое впечатление, что для их обнаружения и доставки в магазин нужна, по крайней мере, машина времени.

К тому моменту, как молния снова вспыхнула, а следом за ней последовал и весь этот грохот, витрина и ее содержимое были уже тщательно осмотрены и изучены, и пришло время вновь искать себе какое-то занятие; на сей раз им стало возвращение в исходную позицию — то есть обратный поворот тела и сосредоточение внимания на текущей ситуации. Последнее заняло некоторое время, после чего стало очевидным, что в текущей ситуации произошли серьезные изменения, настроение присутствующих явно переменилось.

— Так вот, я говорил о том, что, на мой взгляд, все это следует представить таким образом, что все предметы имеют некую точку падения, — произнес Хеннинен.

Он стоял, и, очевидно, это было главным фактором, повлиявшим на смену настроения.

— Эй, может, тебе все-таки сесть?

— Что практически наверняка вызвано длительным влиянием на них закона всемирного тяготения.

— Что я и попытался вам доказать в вышеизложенных тезисах, — закончил за него Жира и вытянулся в струнку, очевидно полагая, что именно так следует вести себя на защите диссертации и что именно такой вид гарантирует успех.

— Да уж, — сказал Маршал.

Впереди на перекрестке из дождя вынырнула блестящая полицейская машина и стала медленно-медленно приближаться. Через лобовое стекло не было видно, кто сидел за рулем, но как-то вдруг неожиданно все, даже Хеннинен, не говоря уж об остальных, почувствовали к правоохранителям какую-ту невообразимую симпатию, и как-то незаметно внутри появилась надежда: а что, если это совсем другая смена, а все ненавистники задниц уже разошлись по домам.

— И все же я хотел бы отметить еще и тот факт, что предмет, попадая в область повышенного притяжения, испытывает острую необходимость рухнуть на землю, в связи с чем способен преодолеть любые препятствия, проломить и стол, и пол, и все, что угодно. Однако проблема в том, что все они стремятся к некому воображаемому центру. В этом отношении жизнь нейтронов гораздо проще.

— Пожалей мои нервные клетки, — как-то очень мягко сказал Жира, но, несмотря на приглаженность фразы, прозвучала она довольно-таки внушительно. — Ты нарочно это делаешь, да?

— Вообще-то да, — ответил Хеннинен.

Полицейские все еще маячили где-то там, в конце улицы, было такое ощущение, что у них кончился бензин и они ехали просто по инерции, пока не остановятся. Но нет, потом они все-таки включили поворотники и свернули за угол.

— Слушай, может, все это просто потому, что тебя замучило чувство стыда, ну, за то, что ты разбил тогда эту вазу? — спросил Маршал.

— Пожалуй, для него она тоже была связана с чувствами, — ответил Хеннинен и как-то странно оцепенел: его бледное от рвоты лицо-как-у-покойника скукожилось к центру, глаза стали маленькими, узкими, и, казалось, что они видят что-то такое, чего непосвященным никогда не увидеть.

— Твою мать, неужели кого-то может так разобрать от какой-то там, на фиг, стекляшки, — сказал Жира, приправив свои слова демонстративным фырканьем, — отыскал ведь такое в арсенале своих скудных жестов.

— Ах, ну да, — ответил Маршал, — ты же у нас хладнокровный преступник, тебя чувствами не проймешь.

— У меня такое чувство, что вы меня как будто упрекаете, — сказал Жира.

— Да, — вмешался Хеннинен. А потом вдруг губы его стали расплываться в какую-то загадочную перекошенную, словно бы у него были проблемы с прикусом, улыбку, и он добавил: — Я знаю.

— Что ты знаешь? — вскипел Жира и посмотрел куда-то как можно дальше вверх и в сторону.

— Я знаю, — повторил Хеннинен. А потом вдруг сорвался и побежал.

Он сделал это так мгновенно и целенаправленно, что в считанные секунды был уже довольно далеко. Жира прохрипел что-то про утраченный покой и кинулся следом, Маршал заорал: Хеннинен-бля, вернись-бля, прошу тебя-бля, вставляя «бля» между слов, словно для балласта, дабы крик не казался столь отчаянно испуганным, потому как внезапно магическая прыткость Хеннинена и в самом деле изрядно всех напугала.

Однако было похоже на то, что в игру тоже придется включиться. Хеннинен уже доскакал аж до следующего перекрестка, он бежал ровно посередине дороги в сторону порта, все это, вот умора, под проливным дождем, под грохот грома, Жира отставал метров на тридцать, и, возможно, теоретически ему было легче пробиваться сквозь водные массы, ведь и сам он был, как тростинка, и голова обтекаемой формы, но ему явно недоставало неудержимого безумия Хеннинена, он не видел в этом занятии ни малейшего смысла и, вероятно, именно поэтому все время немного отставал. У Маршала мелькнула мысль, выплыла откуда-то из подсознания, что хорошо бы вызвать кого-нибудь из общества милосердия или еще откуда-нибудь, но мысль была такой слабой, что зачахла в зародыше, а потом вдруг показалось вполне естественным ринуться навстречу стихии, как-то неожиданно забылась привычная настороженность, и все случилось само собой, и это стоит запомнить, это может стать хорошей отговоркой, для чего, спросит кто-то, но тут уж от всего сердца хочется ответить, какая разница, и махнуть рукой на этого кого-то, и погрузиться в бег.

Странное это было развлечение, этот бег, и не только в более широком смысле, как некий вид спорта, но и непосредственно здесь и сейчас. Вода стремилась вниз по асфальту столь полноводным потоком, что каждый плюхающийся шаг поднимал вокруг себя стену брызг до колен, до бедер, до паха, и самым примечательным было то, что вся эта масса воды совсем не мешала движению, даже несмотря на то что и в воздухе ее было много, так что, ни капли не сомневаясь, можно было бы тут же сказать, что влажность воздуха составляла все сто процентов, все равно казалось, что вязкость ее равна нулю, словно бы это свойство вдруг разом отняли у всей воды в мире.

В самом высоком месте улица Ваасанкату изгибалась настолько, что Хеннинен и Жира успели исчезнуть за горизонтом, словно вдруг добрались до края земли. А может, и добрались. Дождь струился по лицу нескончаемым линялым полотенцем, шуршал, ворчал, бурчал и где-то там, в вышине, даже похрапывал. В таких условиях было очень трудно смотреть вперед, не говоря уже о том, чтобы как-то ориентироваться и что-то замечать, и все же в редкие секунды мозг успевал фиксировать, что вот мимо прошелестело такси, оставив на мокром асфальте мутно-желтый след, как будто яичный желток вытек из пакета с отходами на общественной кухне, а потом дождь в мгновение ока смыл и его, водителю, очевидно, было нелегко объехать пешехода, а может, он даже нарочно чуть было не коснулся его, оглушив гудком лишь в самом конце, и только тут пришло осознание, что движение по центру проезжей части может быть опасным, и это тоже было странным в тот день, казалось, что весь этот путь проделан где-то в других мирах и другими ногами, на других перекрестках и дорогах, с совершенно иными установками, словно кто-то хотел задушить участников пробега избыточным символизмом.

Такси, шурша колесами, повернуло направо, унося на крыше желтое расплывчатое пятно, похожее на желе, почему-то казалось, что все это происходило где-то очень далеко или, по крайней мере, за каким-то толстым непробиваемым стеклом. После исчезновения такси бежать стало легче, надо было только сосредоточиться на процессе и тщательно отталкиваться ногами, постепенно движение стало входить в некий естественный ритм, и даже подумалось, что недаром спортсмены так выкладываются на соревнованиях. Незадолго до перекрестка в доме по правой стороне улицы вдруг открылось окно на первом этаже, и на улицу вылетела пустая бутылка, однако подобное волеизъявление показалось неубедительным при такой погоде, а потом был уже перекресток, который следовало перейти быстро и осторожно, и только после этого вдруг пришла мысль о том, что с точки зрения главного дела, коим в настоящий момент являлось преследование Жиры и Хеннинена, было бы совсем неплохо хоть иногда смотреть по сторонам, вместо того чтобы думать только о спасении собственной жизни от всех этих пусть и вполне реальных, но в хронологическом и пространственном отношениях все же довольно гипотетически давящих средств.

А потом произошло так, что где-то в середине следующего квартала вдруг кто-то отчаянно закричал, и, услышав этот крик, пришлось на него отреагировать небольшой, в полсекунды, остановкой, однако за эти неприметные полсекунды ноги успели одеревенеть и застопориться и в дальнейшем наотрез отказались двигаться дальше.

Неподалеку располагалась небольшая горячительно-закусочная, в название которой вкралась некая надменная высокомерность, в дверях маячила женщина с таким видом, словно ее только что выставили вон как изрядно перебравшую, на ней было странное индиано-подобное одеяние, и она что было сил кричала в дождь: «Миета вышла вся», и эта «миета» звучала в ее устах, как нечто из того, что она только что выпила. Однако вдоволь насладится представлением не удалось, ибо случилось следующее — почему-то даже захотелось сказать: ибо в тот день случилось следующее, — со стороны перекрестка вдруг послышался громкий крик, по всем видимости, Жирин, а сразу за ним страшный хруст, сухой и резкий, а чуть позже еще один, словно кто-то спешил добавить после невольно вырвавшихся впечатлений от погоды, короткую фразу «мне кажется». Маршал попытался заставить закоченевшие ноги сдвинуться с места, но процесс был медленным и почти безнадежным, да еще к тому же и очень болезненным, несмотря на онемение; когда же после долгого кряхтения попытка увенчалась успехом и первый вымученный шаг на пути к дрожащему от воды и молний перекрестку был сделан, пришлось признать, что по ощущениям это было сродни тому, как если бы к ноге была привязана целая пристань.

Но постепенно ноги стал и двигаться. Поначалу он сам себе казался неуклюжим пластилиновым великаном, затерявшимся где-то среди небоскребов, весь процесс требовал необыкновенной сосредоточенности, но как только кровь вновь заструилась по жилам, вдруг обнаружилось, что, несмотря на кошмарную медлительность, все же удалось в довольно короткий срок добраться до места.

Они еще не успели даже выйти из машин, эти, как их там, но совсем не те, про которых говорят, что вот опять наобещали того и сего касательно погоды. Однако из всех присутствующих, численная часть которых оставалась неизвестной по причине непрозрачности обеих машин, двое были определенно хорошо узнаваемы.

Жира стоял на пешеходном переходе в какой-то неопределенной позе. Казалось, что его левая половина застыла на месте, следя за чем-то крайне любопытным, тогда как на правой происходило рождение некой новой идентичности. На другой стороне дороги стоял, зажатый между двух остановившихся автомобилей, понурый Хеннинен. Над его головой смело можно было бы разместить пузырь, как в комиксах, со словами «как же так?».

Этот перекресток, надо сказать, вообще появился в довольно-таки неподходящем месте, то есть, конечно, он не сам там появился, скорее все же это цивилизация поставила его в такое затруднительное положение: к улице Ваасанкату, расположенной на вершине хребта, с двух сторон круто поднималась Харьюкату, хребтовая, это само по себе было настолько нелепым, что хотелось тут же кому-нибудь пожаловаться, если бы только во всей этой кутерьме нашлось для этого время, ибо куда как более логичным было бы назвать Хребтовой улицу, идущую по хребту, а мелкие отростки вообще оставить в покое. Но сейчас на самом перекрестке было только две машины, обе они застыли в неестественных позах, и казалось, вот-вот покатятся под гору к расположенному внизу моргу.

Чуть выше стояла «тойота хайс» с изрядно покалеченным бампером, между ее носом и двумя машинами на перекрестке непонятно как сумел втиснуться помятый с обеих сторон серебристый «форд фиеста» восемьдесят четвертого года, откуда взялась эта цифра, было совершенно непонятно, но почему-то казалось, что именно этого года. Вода лилась с горы сплошным гладким потоком и начинала бурлить лишь под колесами, громко фыркая и отплевываясь высоко в воздух.

— Какого хрена? — спросил Маршал, остановившись рядом с Жирой и с недоумением глядя на застывшую композицию, потом на всякий случай еще раз повторил вопрос, на этот раз медленнее, растягивая слоги.

Жира, казалось, всерьез задумался над этим вопросом и взвешивал про себя некий ответ, но в тот момент, когда он открыл рот и, по всей видимости, уже был готов воспроизвести какой-то вариант, в «тойоте» открылась передняя дверь и из нее вылез лысый, бородатый хряк в кожаной жилетке, весом эдак килограммов сто тридцать. Он был похож на морского слона и тоже спросил: «Какого хрена?», вопрос этот прозвучал до ужаса ясно, несмотря на расстояние, непрекращающийся грохот грома и шум льющейся воды в ушах.

Словесное оживление хряка-в-коже привело к тому, что Жира, казалось, стал распадаться на части, похоже, он никак не мог решить, можно ли на эти два одинаковых вопроса ответить одновременно, что, в свою очередь, повлияло на то, что некая уже давно рвущаяся на свободу часть Жиры тихо и почти незаметно покинула бренное тело и стала медленно удаляться, насвистывая себе под нос что-то неразборчивое. Однако сам Жира продолжал стоять рядом и выглядел так, словно и в самом деле лишился чего-то важного, по крайней мере, значительной части крови, ибо лицо его было гораздо бледнее, чем, например, лицо того же Хеннинена, который даже отсюда, издалека, казался неожиданно повзрослевшим и как-то враз постаревшим: он стоял на краю тротуара, красный, как светофор. В то же самое время, несмотря на нарастающую вербальную невысказанность и клокотание грозового неба, события продолжали развиваться, «фиеста» вдруг завелась и газанула метра на два вперед, задевая на ходу бока стоящих на перекрестке машин и покореженный нос несчастного «хайса», при этом над перекрестком повис такой отчаянный и душераздирающий стон, какой можно услышать только из кабинета зубного врача. «Фиеста» остановилась в некотором отдалении, и ее водитель стал пытаться открыть помятую и, вероятно, заевшую дверцу, словно бы в ответ на это движение средняя дверца микроавтобуса вдруг распахнулась и наружу посыпались такие же сложные для понимания создания-в-коже, как и тот первый.

Выход их являл собой, бесспорно, зрелище не для слабонервных. Все они были более чем внушительных размеров, и в каждом движении сквозило сдерживаемое насилие — это при том, что, в сущности, они просто выходили из автобуса.

— Что-то мне это совсем не нравится, — сказал Маршал и посмотрел на Жиру, который, в свою очередь, посмотрел на Хеннинена, Маршалу же даже не пришлось смотреть на Хеннинена, ибо лицо Жиры исказила гримаса, ясно давшая понять, что все они в этот момент пришли к единому мнению и все это им определенно не нравится.

— Хеннинен! — закричал вдруг Жира таким срывающимся голосом, что в голову тут же пришла мысль о том, что крик этот полон неподдельной тревоги и заботы о ближнем, и сразу вслед за этим вспомнилась та обстановка, которой он был вызван, и подумалось, а стоило ли кричать и действительно ли Хеннинену угрожает исключительная по сравнению с остальными смертельная опасность, но тут вдруг произошел какой-то проблеск сознания, и вдруг вспомнилось, что, собственно, Хеннинен-то и заварил всю эту крайне непонятную кашу.

И как только все это продумалось до конца и было предано забвению, пришло время вернуться к действительности и начать действовать. На этот раз переход от мыслительной деятельности к реальным шагам не вызвал особых затруднений и прошел гораздо быстрее, чем в прошлый раз: нога мгновенно устремилась вверх и вперед, а после того, как движение это без труда повторилось с другой стороны, сомнений в стремительном развитии событий не осталось, все признаки указывали на то, что шаг этот в очень скором времени перейдет на бег. И он перешел. Однако тут возникла небольшая проблема, ибо в тот момент, когда Жира и Хеннинен ринулись в едином порыве на восток, к ближайшей станции метро, Маршал почему-то повернул назад, словно бы там, в прошлом, было безопаснее, но, проделав несколько бездумных шагов в ошибочном направлении, вдруг спиной почувствовал некий телепатический магнит дружбы, который заставил забить тревогу, вследствие чего пришлось тут же совершить резкий, как в кино, поворот, и взметнувшаяся для очередного шага нога, сменив неожиданно направление, оставила в воздухе лишь неясный след предполагаемого движения, тогда как сам герой уже был далеко, стремительно догоняя уходящих в сторону будущего Жиру и Хеннинена. И как-то вдруг все оказалось позади — все события, перекресток, и лишь неким затылочным зрением удалось взглянуть еще раз на место происшествия и увидеть краем глаза то, о чем тут же захотелось забыть, ибо открывшаяся в свете вспыхивающих молний картина была ужасно отвратительной: два волосатых бугая силой вытаскивали из маленького помятого «форда» несчастного водителя — очкарика, который, очевидно, лишь совсем недавно получил права.

Это была до такой степени неприятная картина, что даже от одного взгляда на нее поджилки начинали трястись, а в голове просыпались всевозможные и далеко не самые утешительные варианты развития событий, так что ноги сами собой стали двигаться быстрее, и скорость тем самым заметно возросла. И как-то вдруг сразу получилось догнать Хеннинена, а потом и обогнать его, а вслед за этим поравняться с Жирой и опять-таки обогнать его, и все это случилось так молниеносно, что на обмен любезностями просто не хватило времени. Однако, несмотря на достигнутые результаты, а уж тем более на причины, бег продолжался, и тут неожиданно само собой пришло сознание того, что все это ужасно здорово и даже как-то ненормально, и появилась вдруг мысль, что вот теперь-то каким-то чудесным образом наступило полное счастье, и что это какое-то невероятное чувство, и все происходит словно на экране, в кино, и оглушительные раскаты грома придают всему особый библейский подтекст, и тут уж, конечно, пришлось задуматься о том, что кино и Библия, по сути, одно и то же, и что в конечном счете все строится на не-ком освобождающем чувстве иллюзорности и замедленности, и что, поддавшись ему хотя бы на миг, забываешь о бренности жизни и бытия, и кажется, что время и материя сгущаются вокруг этого непрерывного движения, этого бега, который, несмотря на свою зыбкую квазитерапевтическую сущность, все же казался чем-то надежным и безопасным, а вслед за ним и весь город, эта плоская грязная посудина, и темное колышущееся небо, теплой водой ниспадающее на землю, и обезумевшие молнии, мечущиеся по небу, словно потерявшиеся овцы или что-то в этом роде, и все вокруг, родной дом, хребты, горки и коробки домов, наполненные частной жизнью и разбросанные по склонам, словно детские кубики или гигантские игральные кости, которые неожиданно всплыли в памяти и напомнили об игре, но потом внимание снова вернулось к окружающему пейзажу, к потемневшим от недельной жары кленам, к склонившимся до земли под тяжестью дождя клейким липам, кроны которых стали похожи на спутанные волосы, к кварталам, гордо выпячивающимся вперед, словно пробки от шампанского, к сплетению улиц и дорог, по которым мчался, не разбирая пути, безумный дождь, и к этой самой улице Ваасанкату, к трепещущим на ветру окнам, которые кто-то забыл закрыть, к припаркованным у тротуара машинам, по которым дождь стучал с такой силой, что казалось, их там, должно быть, не меньше десятка тысяч, этих небесных барабанщиков.

И как только весь этот городской пейзаж был на бегу просмотрен и обдуман, все вдруг стало казаться напыщенным и ненужным, так что пришлось тут же встряхнуться, а потом неожиданно все это невероятное космически-временное пространство стало сжиматься и уменьшаться в размерах, и как-то само собой оказалось, что мимо проплывают самые обычные дома и вполне реальные машины, промелькнул и скрылся за стеной дождя трясущийся беспокойный ресторан с рыбьим именем и двумя бледными фонарями над входом, похожими на два глаза какого-нибудь кровожадного и злобного животного, и как-то под влиянием света этих фонарей вспыхнул вдруг в голове яркий свет, внезапное озарение, что где-то же там, позади, несется свора кожаных душегубов-байкеров, а потом, конечно, еще Хеннинен с Жирой, тоже где-то недалеко, вот только сил и желания оглянуться уже не было, голова как-то совсем не поворачивалась в ту сторону. И вновь оставалось разве что безоглядно погрузиться в движение: в то, какой сосуще чавкающий звук издает нога, вырываясь из тугого потока воды, струящегося по асфальту и похожего на расплавленную лаву; в то, как та же самая нога с приглушенным всплеском снова возвращается на землю; как тихо шипит мокрая подошва в тот момент, когда тяжесть тела переходит с пятки на носок; как вдруг начинает казаться, что в ботинке что-то есть, камушек, или щепка, или крошка, крупинка, толика, частица, и чем дольше об этом думаешь, тем крупнее и внушительнее он или она становится, и вот уже каждый шаг причиняет невыносимую боль, словно зазубренный красный шест пронзает все тело и острым искрящимся ледяным клинком погружается в мозг, но, подойдя, таким образом, вплотную к этой боли, неожиданно где-то в подсознании начинаешь понимать: что-то здесь не так, что-то не в порядке, и когда наконец отрываешь голову от ног и силишься посмотреть вперед, то как-то вдруг невольно замечаешь стремительное приближение отдельных деталей окружающего пейзажа, и понимаешь, что надо срочно что-то делать.

Все это было похоже на то, как постепенно наезжает на объект видеокамера. Вся история шла в следующем порядке: вначале был дом, потом стена, потом одна только желтая поверхность и, наконец, бугристая и ноздреватая равнина; конечно, все это можно было бы сказать и иначе: стена, еще стена и совсем уж стена, но, к счастью, на пути к той роковой «совсем уж» некий одинокий страж последней капли рассудка успел-таки схватить за шиворот и, хорошенько встряхнув, вернуть к действительности, так что в последнюю минуту движение пришлось неожиданно прервать и резко остановиться перед стеной, которая и правда была уже здесь.

Впереди в стене было странное, абсолютно нефункциональное углубление, вероятно, когда-то оно логично подводило к двери, но теперь здесь с трудом можно было укрыться от дождя, если к этому времени кто-то все еще нуждался в укрытии. Останавливаясь, Маршал сделал по инерции еще несколько шагов вперед и оказался внутри этого чудо-саркофага, потом повернулся и подумал, что стена встала вертикально, и даже пробормотал эту мысль вслух, но вовсе не для того, чтобы кто-нибудь услышал, кругом по-прежнему было как на дне океана, не считая общего шума, да и ближайшее ухо, на сей раз ухо Жиры, находилось на расстоянии не меньше полутора сотен метров, а ухо Хеннинена еще метров на двадцать дальше. Их неясные фигуры маячили где-то в пелене дождя, улица же позади них была пуста.

Надо было поскорее отдышаться, заставить себя поскорее отдышаться, вот только ни черта не получалось, не отдыхивалось, как ни крути, хоть только об этом все время думалось, как бы этак поскорее отдышаться. Сердце рвалось с креплений, казалось, оно всеми возможными путями старается вырваться наружу, через горло, через глаза и уши, через грудную клетку, или даже через маленькую пульсирующую точку на подошве ноги.

— Чего это ты вдруг так чесанул? — спросил подоспевший к месту событий Жира. Он тоже втиснулся в углубление. Хеннинен попробовал влезть за ним, но это было уже не так-то легко, образовалась целая очередь и даже давка, после чего Хеннинен решил отказаться от этой идеи и вернулся в дождь. Он, видно, понял, что тем, кто приходит последним, рассчитывать уже не на что.

— Хым, — сказал Маршал и издал следом еще несколько звуков, которые, в сущности, не очень-то сильно отличались от первоначального «хыма».

— Что значит «хым»? — спросил Хеннинен на удивление ровным голосом, он, видно, бежал медленнее в конце пути, а потому смог быстрее справится с одышкой и клокотанием в сердце. Задав вопрос, он еще и посмотрел как-то исподлобья, и тут уж показался совсем кособоким, да еще и глаз, тот, что был ближе, явно припух.

— Такое вот «хым». Это я, понимаешь, у вас спросить должен. Чего вы там выглядывали, ведь сразу было понятно, что ситуация критическая.

На что Жира сказал, мол, подумаешь, ситуация — была да сплыла. Маршал ответил, что не понимает такого подхода.

— Как бы тебе объяснить доходчиво? Понимаешь, мы им на фиг там были не нужны, ради твоей шкуры они не стали бы заморачиваться, очень им нужно устраивать гонки за лузерами. Им там, поди, и без нас хватило забот с этими драндулетами.

— Надо же, такой забег и впустую, — вздохнул Хеннинен.

— Вот только не надо мне все это втюхивать, — сказал Маршал и потряс руками, словно это были вовсе не руки, а мешочки с крупой. — То есть я хотел сказать, что я убегал оттуда последним, так как рванул вначале не в ту сторону и был вынужден сделать так называемый круг почета, так вот я своими глазами видел, как они стали выкуривать из «фиесты» того бедолагу.

— Наверное, показали ему свою страховку, — сказал Жира, глядя куда-то в землю.

— Если такие вообще от чего-нибудь страхуются, — добавил Хеннинен.

— А потом их стало вылезать все больше и больше, этих чудовищ, из микроавтобуса, как с конвейера.

— Я вообще-то имел в виду, что ты, похоже, насмерть перепугался, коли так всучил, — сказал Жира. — Не такие уж они были опасные, эти пацаны, вполне обычные ребята, просто немного не в себе.

— Да уж, бля.

— Нет, правда. Мы потом даже не бежали, практически ушли пешком.

— Твою мать, — сказал Маршал, — я же теперь еще и крайний. Вот только не надо мне все это втюхивать, я уже говорил, по-моему. И вообще, нах, лучше не заикайтесь, что все было впустую.

— Да что ты прям, все же зависит, так сказать, от угла зрения. Мы, например, не заметили какой-то страшной опасности, но ведь это совсем не значит, что ты, типа, не мог почувствовать ее где-то там у себя внутри. И вообще, такой страх — он чаще всего неподвластен разуму, это как религия или что-то еще в этом роде, когда во всем видится скрытая угроза.

— Уж да уж.

— Хотя, конечно, если говорить откровенно, то они мне тоже показались грозными чуваками. У меня просто не было сил бежать. То есть я вовсе не такой храбрый, чтобы не бежать. Я просто в какой-то миг сообразил и посмотрел назад.

— Я был там, — сказал Хеннинен.

— Ну да, конечно, — проворчал Жира, — пришлось еще ждать этого доходягу. Или ты имел в виду совсем другое, типа айв бин вея?

— Я был там, — повторил Хеннинен, поднял левую ногу и стал внимательно рассматривать свою довольно-таки новую туфлю, которая в сухом виде была похожа на уродский ожог, теперь же, намокнув, выглядела, как прилипшие к ноге испражнения.

— Вообще-то, — сказал Маршал, — это довольно странная история, то есть если честно, то пока я бежал, у меня в подсознании стали появляться некие мысли, вроде того, что на самом деле никакой страшной опасности и нет.

— Видишь, какой ты молодец! — подбодрил Жира.

— То есть я хотел сказать, что сразу было видно, они ребята не промах и знают, за кем гонятся, это для них тоже, наверное, вопрос чести.

— Вот-вот, и я о том же, — сказал Жира.

— Нет, черт побери, вы явно пытаетесь на меня повлиять.

После этого все ненадолго замолчали. Требовалось время, чтобы, так сказать, вкусить разницу во взглядах и хоть что-то из всего этого понять, хотя, откровенно говоря, бег оказался настолько изматывающим занятием, что сил на возможные пререкания все равно не осталось. Просто стояли на месте, переминались с ноги на ногу, и слушали постепенно успокаивающийся ритм сердца, насколько вообще что-либо можно было расслышать среди раскатов мечущегося по всему небу грома и шума воды, стекающий по водостокам, которые так гремели и клокотали, словно вместе с водой по ним проносились, по меньшей мере, тяжелые камни.

Сценической площадкой момента была небольшая мощеная площадь, косо спускавшаяся к улице Хельсингинкату, и, возможно, именно благодаря этому скосу все дома на ней казались нестандартными: на этой стороне улицы тянулся к небу длинный желтый жилой дом, тогда как на противоположной ютилась низенькая двухэтажная новостройка, на первом этаже которой расположились ломбард и продуктовый магазин. Посередине между двумя этими зданиями торчал уродской заводской коробкой выход из метро, днем он беспрерывно производил человеческую массу, выплевывая ее на площадь, как на конвейер, сейчас же был пуст, безмолвен и ко всему прочему закрыт, как и все другие заведения в округе. У глухой стены этого фабричного сооружения стоял контейнер для сбора битой посуды, а также два серых мусорных бака на колесиках, с геологическими вмятинами на боках. Из-под крышки одного из них свисал рукав желтого дождевика, словно чья-то рука, из которой ужасным пылесосом откачали все мышцы, оставив одну только кожу.

— Ну вот, — сказал Маршал, возвращаясь постепенно в свое нормальное состояние или, по крайней мере, в более привычное, чем то, что было до этого. Сердце все никак не успокаивалось, ноги же в насквозь мокрых и до судорог холодных джинсах, казалось, превратились в бесполезные органические придатки, словно каждый отдельный атом в них оброс слоем новой соединительной ткани и настолько приклеился к своим соседям, что не осталось никакого зазора для движения.

— Ну вот, — повторил Жира.

— Собственно, я о том, что хоть я и предстал тут перед вами этакой нюней, с чем я, конечно, никак не могу согласиться, но стоит признать, что все эти события вызывают у меня целый ряд вопросов.

— Ну да, я помню, в какой-то момент ты уже начал спрашивать, какого хрена, — сказал Хеннинен, уставившись на водоворот воды, образовавшийся под ногами. Понурое состояние передалось также его голосу, в котором можно было услышать некие ноты грусти, хотя на самом деле никаких таких нот в его словах и не ночевало.

— Это был главный на тот момент вопрос для меня. Я хотел понять, что же произошло до этого, до того, как я появился.

— Смотрите, а здесь даже встречное движение, — сказал Хеннинен и указал на небольшую канавку, протянувшуюся вдоль фундамента, вода в которой рьяно бурлила и выплескивалась из берегов.

— Да что там, — пожал плечами Жира, — ничего особенного не произошло, ну, авария, подумаешь, аварии каждый день случаются.

— Нет, ну посмотрите, она же течет в гору, нах, прям как где-нибудь в СССР.

— Просто мне показалось, хотя, может, конечно, у меня и глаза, к черту, уже не видят совсем, но к чему это я, ах да, так вот мне просто показалось, что вы как-то связаны со всей этой бодягой, по крайней мере, Хеннинен, вид у него там был далеко не самый счастливый, а какой-то даже виноватый.

— Ааа, — протянул Жира.

— Хм, — произнес Хеннинен, но, похоже, не стремился сим высказыванием добавить что-то существенное к теме разговора, он просто шел под дождем вдоль обнаруженной им у стены канавки и более или менее сосредоточенно наблюдал за поведением в ней потоков воды, «более или менее», безусловно, требовало уточнения, но загадочная недосказанность ближайшего прошлого позволяла предположить, что думал он в тот момент не только о канавке.

— Собственно, Хеннинен был там совсем ни при чем — ха, надо же какой я благородный, — то есть я хотел сказать, что мы с Хенниненом совсем тут ни при чем, то есть совсем не виноваты, просто все это так завинтилось, что хочешь не хочешь, а появляется чувство вины.

— Вынужден, к сожалению, заметить, что смысл вышесказанного остался мне неясен.

— Ну, в общем, так вышло, что когда я гнался за Хенниненом, который, бля, несся сломя голову, и я уже решил было сдаться, ну вот, а потом мы выбежали на этот перекресток, ну а там уже случилось то, что случилось.

— Да не тяни же ты, бля, — не выдержал Маршал.

— Ну так вот, как я уже сказал, это немного запутанная история. Как раз в тот момент, когда мы выскочили на перекресток, эти жестянки и врезались друг в друга. Я так думаю, что либо ту мелкую при повороте занесло вправо, либо эти, из микроавтобуса, чесали посередине дороги.

— То есть, собственно, ты не видел, может, они от вас шарахнулись или еще что-то в таком роде.

— Не, не видел. Я видел только, как они столкнулись носами, и поэтому их так разнесло в разные стороны и потом застопорило. Но я не думаю, что это из-за нас, я же уже сказал, все произошло в ту самую секунду, когда мы туда выбежали.

— Они такого вида, эти пацаны, что если вдруг захотят отомстить, то я, пожалуй, пас, не хочу в этом участвовать, — сказал Маршал. — Мне просто показалось, точнее, я почти даже уверен, что они там явно хотели найти виноватого.

— Какого черта они вообще делали в этой микрухе? — неожиданно спросил Хеннинен. Похоже, что он снова пришел в себя, вернувшись в реальный мир после своих духовных исканий. Он стоял прямо под водостоком, и на его голову ручьем стекала вода. — Если они все байкеры, то на кой хрен они разъезжают по городу в этой долбаной «тойоте»? Жалкое зрелище.

— Да уж, — сказал Маршал, — это, несомненно, лишает их определенного шарма, но если честно, то совсем не намного.

— А ты, конечно, с огромным удовольствием прокатился бы на велике в такую-то погоду, — усмехнулся Жира.

— Но ведь это же, черт побери, просто нелепо, — пробурчал Хеннинен. — Во всяком случае, я бы нигде не появлялся без байка, если бы, конечно, относился к этому клану. Это же все равно что скинхед с длинными волосами.

— С той разницей, что для скинхеда это было бы что-то лишнее, тогда как у этих чуваков явно чего-то не хватало, — уточнил Маршал и стал выворачивать карманы в поисках сигарет, правда, нашел только мокрые катышки. — Хотя, конечно, массы и энергии в них хоть отбавляй.

— Адовы ангелочки, — хмыкнул Хеннинен.

— Я все же думаю, что они просто бандиты, — сказал Жира.

— Что ты, они выглядели так умилительно, я бы даже сказал, как-то по-человечески в этой своей развалюхе.

— А у меня, между прочим, сигареты кончились.

— А еще мы так и не достали пива, так что я теперь даже не знаю, — сказал Хеннинен. — Вообще-то я думал, что у нас тут как бы разговор по теме и все такое.

— Не хочешь ли ты сказать, что стал вдруг пьянодееспособным? — спросил Жира и почесал голову. Он выглядел так, словно его насильно заставляли говорить с какой-нибудь звездой о мастурбации или о чем-нибудь в таком духе.

— Да нет, то есть да, то есть я хотел сказать, что задолбало меня уже бегать.

— А чего ты вообще тогда бежать-то дернулся? — спросил Маршал.

— Не знаю.

— А мне почему-то казалось, что именно ты тогда пробурчал себе под нос, что, типа, ты-то знаешь. Я имею в виду тогда, перед тем как ты сиганул в известном направлении.

— Не знаю, — повторил Хеннинен.

— Чего ты не знаешь? — спросил Жира.

— Ну не знаю, бурчал ли я тогда что-то или нет, и вообще почему я побежал, не знаю.

— Понятно, — сказал Жира.

Таким образом, дальнейших речей о понимании не потребовалось, и как-то само собой стало ясно, что пришло время что-то предпринять или, по крайней мере, куда-то сместиться. Первым сместился Хеннинен, он повернулся на месте и ринулся вперед через площадь, остальным было уже гораздо легче следовать его примеру, словно речь шла о некой Группе Хеннинена, хотя и было нечто странное в этом самопровозглашенном лидерстве, которому все всегда почему-то подчинялись, несмотря на то что его компетенция часто вызывала определенные сомнения.

Ноги после столь неожиданных физических упражнений настолько онемели, что, казалось, их немота передалась всему телу, и даже в голове теперь царила полная заторможенность. Все это, безусловно, повлияло на желание двигаться, то есть его не было, ни малейшего, однако обнаружились и свои преимущества, так, выяснилось, что физическая измотанность притупила все остальные чувства, а потому, например, дождь теперь совершенно не мешал.

Хеннинен обошел выход из метро, протиснулся между двумя мусорными баками, вышел на открытую площадку и остановился.

— Итак? — спросил он, когда все снова собрались вместе.

— Ты у нас дирижер, вот и командуй, — сказал Маршал.

— Я бы, со своей стороны, все же высказал предложение, — вставил Жира. — Давайте пойдем вперед, а то дождь заливает.

Где-то в поднебесье снова грянул гром, и огромная молния, величиной во всю Южную Финляндию, рассекла небо надвое — все это походило на огни вселенского кабаре внутри гигантского стеклянного шара. Грохот накрыл площадь, и стекла в ломбарде задрожали.

Двинулись дальше. Настолько дальше, что прошли мимо заброшенного и, по всей видимости, абсолютно безденежного банкомата, уныло мокнущего под дождем, потом возле низкого второсортного офисного здания вновь свернули на Хельсингинкату, которая, казалось, через два квартала апокалиптично исчезала в пелене дождя. Недалеко от того места, где улица теперь кончалась, уходя в дождь, была стоянка такси, на которой выстроилось в очередь штук двадцать мокро-желтых пятен, зрелище это было довольно-таки грустное, похоже, что такая погода никак не вдохновляла людей покидать свои дома, даже на такси.

— Послушайте, — сказал вдруг Жира, когда подошли к «Грешнику» (это была та терраса, на которой сегодня уже сидели и вели всяческие переговоры).

— Я ничего не слышу, — ответил Маршал.

— Я имел в виду, что послушайте меня, у меня появилось предложение.

— О Боже, — вздохнул Хеннинен.

Жира представил всем свое предложение. Оно оказалось гениальным. Он объяснил все очень четко, сказал, что сейчас было бы хорошо всем быстренько глотнуть пивка, с чем Маршал и Хеннинен живо согласились и предложение тут же поддержали.

После того как решение было единогласно принято, Жира стал развивать свою мысль дальше, однако в дальнейшем его идеи оказались куда более запутанными. И все же через некоторое время ему удалось склонить всех к тому, чтобы остаться здесь же, на террасе, и выпить по кружечке пива, он настаивал на этом, говоря, что в теплом помещении все сразу начнут избавляться от насквозь промокшей одежды, которая в любом случае за ночь высохнуть не успеет; несомненно, объяснение его было довольно-таки идиотским, но все лениво согласились на том основании, что, возможно, для данного момента и в более широком контексте оно могло быть вполне подходящим предлогом задержаться в данном месте. Да и потом, была в сбивчивой речи Жиры некая притягательность, и кто знает, чего уж он так страшился теплых помещений.

При взгляде же на террасу, так сказать, с точки зрения клиента-покупателя пришло в голову, что и в самом деле нельзя же упускать такой случай понаблюдать за столкновением небесных сил, к тому же над террасой был натянут тент, а значит, дальнейшее намокание можно было предотвратить.

Поход к стойке за пивом выпал на долю главного инициатора, то есть Жиры. Он без лишних пререканий возложил на свои хрупкие плечи всю ответственность за данный проект, тем временем Маршал уже достал из кармана двадцатку — с момента ее добычи, казалось, прошло как минимум несколько дней. Зажав купюру в кулаке, Жира скрылся внутри бара, Маршал и Хеннинен пробрались между зеленых скамеек к столику в середине, словно его центральное положение могло каким-то образом лучше защитить от намокания.

— Угости сигареткой, — попросил Маршал, как только уселись на скамейку, которая, стоит заметить, не так уж и хорошо была спрятана от дождя. Расположенный ближе к выходу конец скамейки был совершенно мокрый от грязных брызг, в которые превращались звонко отскакивающие от асфальта капли дождя.

— Нету, — ответил Хеннинен.

— Я забыл сказать, чтобы он сигареты тоже купил.

— Так пойди и скажи.

Маршал так и сделал — поднялся и попытался изъявить Жире свою последнюю волю. Именно изъявить, потому как типичной просьбой это сложно было назвать: сначала Маршал стал легонько стучать в окно кулаком, чтобы привлечь внимание, а потом еще и помахал рукой для верности, когда же Жира наконец обернулся, Маршал стал передавать свое сообщение — он поднял указательный и средний палец и свел их вместе, на что Жира прореагировал следующим жестом, как бы подтверждая, что понял смысл сообщения: поднял сомкнутые пальцы ко рту, сложил губы трубочкой и помахал при этом рукой, после чего Маршал кивнул в ответ, как бы подтверждая, что все в порядке, Жира повернулся к стойке и стал все это объяснять бармену, у которого были огромные, как сдувшиеся воздушные шарики, мешки под глазами, и вообще, он выглядел так, что сразу было понятно: на работе ему несладко.

— Этот бармен посмотрел на нас так, будто сомневается в нашей благонадежности, — сказал Хеннинен, когда Маршал вернулся за столик. — Или я вообще не знаю.

— Проворчал, — сказал Маршал.

— Э?

— Ну это я просто сказал, как если бы все это было в каком-нибудь сценарии, то тогда напротив той твоей фразы было бы написано в скобках «проворчал».

— А-а, — отозвался Хеннинен.

— Или даже просто «ворчит». Хотя на самом деле я подумал совсем о другом, я подумал, что, пожалуй, нет ничего удивительного в том, что человек удивляется, удивительного — удивляется, в общем, ладно, в том, что ему вдруг кажется странным то, что такие странные типы, нах, теперь эти странные, ну что, в общем, какие-то типы приходят в бар насквозь мокрые, берут пива и потом снова идут сидеть под дождем. Ну я бы на месте того чувака задумался, все ли у этих ребят в порядке с головой.

— Типа, не течет ли крыша или как, — усмехнулся Хеннинен и наклонил голову. Висевший посреди улицы фонарь оказался точно за его спиной и сквозь пелену дождя был похож на светящийся нимб, и кто знает, может быть, именно из-за этого света вдруг стало казаться, что половина его лица совсем не двигается, словно онемела или парализована, и тут же вдруг вспомнилось, как однажды Хеннинен рассказывал, что с одним его родственником произошла именно такая история, и кто знает, может, это наследственное, прямо как соски в роду у Жиры.

— Я вообще-то, собственно, хотел тут поинтересоваться твоим самочувствием, типа, все ли с тобой в порядке или как, но только не мог придумать, как же это так спросить, чтобы ты не подумал, что я, в общем, я подумал, что это может как-то излишне сентиментально, что ли.

— Спрашивай, не бойся, — сказал Хеннинен, выпрямил голову и снова стал выглядеть абсолютно нормально в этом своем нимбе. Мимо проехал грузовичок с опущенными бортами, которые громыхали и подпрыгивали на ходу.

— Ну, так ты в порядке или как?

— Я никак.

В этот момент появился Жира. Он выпихнулся из дверей бара, как-то невероятно сложно изогнувшись, и стал протискиваться к столику по узкому пространству между большим окном и другими столами. В левой руке он нес большую пивную кружку, две других прижимал правой рукой к груди, в зубах же держал ту самую пачку сигарет, отчего казалось, что все лицо его обезображено страшным, вымученным оскалом.

— Ну, ясно, типа, — сказал Маршал. — Что же такого с тобой случилось, ну, на хрен, и ситуация, прямо какая-то семейная драма.

Жира промычал что-то неопределенное, сел рядом с Маршалом, выплюнул на стол зажатую в зубах пачку сигарет и стал развозить кружки по хозяевам.

— Что за ситуация?

— Да так, — ответил Хеннинен.

— Страшные демоны все еще одолевают нашего Хеннинена, я об этом.

— Да нет, я нормально, просто мне почему-то очень хреново.

— А-а-а, — сказал Жира.

— Так что пиво сейчас как нельзя кстати.

— Звучит обнадеживающе, — улыбнулся Маршал.

Гроза по-прежнему продолжалась, и было в этом что-то знаковое, казалось, весь этот шум и грохот не смолкают ни на минуту, хотя движение там, в небесах, наблюдалось приличное, и тучи проносились над головой с невероятной скоростью, но, видно, общий фронт был все же довольно обширным или еще что-то там. Нескончаемые массы воды ниспадали на землю и бурным потоком струились по широкому проспекту. Большие, тяжелые капли взрывали гладкую поверхность, и она становилась острой и колючей. Со стороны города по трамвайным путям со скрипом и грохотом приближался маленький вагон, вначале даже показалось, что это простой рельсошлифовщик, но когда он подъехал ближе, то оказалось, что он имеет куда более сложную организацию, из него торчали в разные стороны всякие трубки, провода и гидравлические подъемники, в целом он походил на некую водостойкую адскую машину, хотя, конечно, был всего лишь ремонтным вагоном. Вероятно, гроза каким-то образом нарушила трамвайное движение в городе. Как только вагон прогромыхал мимо и смешался вдали с дождем, на другом конце улицы среди припаркованных автомобилей показался тот самый узкоголовый, что днем ошивался около ларька, — теперь он, казалось, несколько расширил круг своих пристрастий, вынырнул из-за автомобилей прямо на трамвайные пути и стал разгуливать по ним взад-вперед, потом неожиданно остановился, задрал голову кверху и воздел руки к небу, что, надо признаться, произвело должное впечатление.

— Будем надеяться, что он просто хочет потанцевать с дождем, — сказал Жира, с опаской глядя на дорогу и интуитивно втягивая голову в плечи.

Хеннинен, похоже, тоже собирался бросить какой-нибудь грязный комментарий по этому поводу, но не успел, из таверны вдруг вышли два рослых бугая в кожаных куртках, по всей видимости русские. Аккуратно пробираясь боком, они прошли до соседнего столика и сели. Один из них повернулся и заметил, какая чудная сегодня погода, на что Жира тут же отреагировал, что и впрямь чудесная, Хеннинен же сделал странное движение рукой внизу живота, содержавшее, должно быть, некий намек на онанизм. Соседи, к счастью, ничего не заметили. Они сидели за своим столиком, задумчиво потягивали пиво и наблюдали за всполохами в небе.

— Ну, — сказал потом Маршал, точнее, сказал и сказал, потому что среди всего этого шума, как-то вдруг само собой получалось все время кричать.

— Я знаю, — ответил Жира голосом Жиры, а не так, как Хеннинен там, на Ваасанкату перед тем, как началась вся эта неразбериха, когда он явно знал что-то нехорошее.

— Я тоже кое-что знаю, — сказал Хеннинен.

— Да нет же, я правда знаю, — сказал Жира и стал вдруг, не вставая из-за стола, выворачивать карманы, для чего ему пришлось вытянуть под столом ногу, однако вскоре, после непродолжительной, но упорной борьбы он наконец поставил на стол свой зажатый кулак и осторожно выбросил из него игральные кости.

— Бог ты мой, — удивился Маршал. — Вот уж не ожидал!

— Я подумал, может, это немного взбодрит малыша Хеннинена, — сказал Жира, растягивая слова во все стороны, словно закоренелый садист, направленный на практику в детский сад. Это, конечно, немного не вязалось с тем, что на самом деле никто не сомневался в искренности его желания сыграть в кости, и все же во всем этом крылось какое-то глубокое противоречие, которое, впрочем, лишь повышало статус доверия к нему, как к человеку.

Хеннинен сказал, что не уверен, готов ли он к такому шагу, имея в виду игру. Жира, в свою очередь, напомнил, что вот уже целый день ушел на подготовку, и вечер, и даже часть ночи, а тут еще и Маршал, энергично кивая, подтвердил слова Жиры и заявил, что с огромным удовольствием сыграет в кости, так что Хеннинену оставалось только смириться и живо достать из кармана ручку и пожеванный клочок бумаги, который некогда, очевидно, был чьим-то чеком. Затем он стал старательно разглаживать этот мокрый клочок и чертить на нем кривые столбики, похожие на падающие от землетрясения башенки, — если не знать заранее, то угадать, что это табличка для игры в ятцы, было практически невозможно, но, правда, все присутствующие это знали.

— Итак, кто начинает? — спросил Жира, как только Хеннинен закончил свои графические изыскания, придав им некую осмысленную форму. Жира указал на себя и произнес «один, два», потом на сидящего рядом Маршала и сказал «три, четыре» и, наконец, на Хеннинена на другом конце стола и сказал «пять, шесть». Затем выбросил на стол один кубик. Выпала двойка.

— Похоже, что начинать будем мы, — сказал Жира, и было понятно, что он чрезвычайно этому рад.

Хеннинен стал вписывать имена игроков в соответствующие колонки, что оказалось не так-то просто сделать. Начал он с Жиры, попытавшись втиснуть его имя в свободное пространство над первой колонкой, но что-то не сложилось, имя не влезало в рамки, и, не удовлетворившись полученным результатом, он в сердцах все перечеркнул. Потом виновато поднял глаза от бумажки, вздохнул и сказал, что ничего не выйдет, потому что ничего не выходит.

— Давай сюда свои причиндалы, — сказал Жира.

— Быстрей-быстрей, — поторопил Маршал.

— Что быстрей?

— Нет, ничего, это я так, от возбуждения.

Жира вписал имена в клеточки, зажал в кулаке игральные кости и стал изо всех сил их трясти. Было в этом что-то показушное и непрофессиональное, но, видно, он получал от такой манерности некое душевное удовлетворение. Наконец он выбросил кости на стол и взглядом коршуна стал следить за их движением, однако очень быстро изменился в лице, и стало понятным, что на чувственном уровне он уже мечется между отчаянием и сквернословием, что в эмоциональном смысле было вполне объяснимой реакцией, принимая во внимание тот факт, что один из кубиков упал на землю, проскользнув в щель между досками столешницы, другой застрял в той же самой щели, встав на ребро, а три остальных, оставшихся на столе, показывали абсолютно разные значения.

— Едрит тебя за ногу, — выругался Жира.

Хеннинен тут же заметил, что на самом деле так сказать нельзя, и стал медленно склоняться под стол. Вид у него был подавленный, а от мокрой рубашки поднимался пар. Как ни странно, но он даже ухитрился наклониться до самого пола, где на удивление быстро отыскал упавший кубик, после чего, не теряя равновесия, смог вернуться в исходное положение и протянул кубик Жире.

— Я переброшу эти два еще раз, — сказал Жира.

— Не спеши, — остановил его Хеннинен, — я тут кое-что интересное обнаружил.

— Вот черт, что там еще?

— Показывай, — загорелся Маршал.

Хеннинен показал. Это был кусок коробки или упаковки от какого-то не то лекарства, не то средства по уходу, Хеннинен попытался найти, как оно называлось, но букв было слишком много даже для трезвой памяти. Он долго разглядывал коробку, наклонив голову набок, а потом сунул ее Маршалу и загадочно захихикал — загадочность состояла в том, что хихикал он совершенно по-детски, но низким и хриплым взрослым голосом.

Это и в самом деле была коробка из-под какой-то оздоровительной мази. В сущности, ничего удивительного в ней не было, но, когда пытливый глаз вдруг обнаружил список заболеваний, для которых она, по мнению производителя, является панацеей, стало понятно, что на месте Хеннинена не оставалось ничего иного, кроме как хихикать и смеяться, или что там еще можно делать в таком случае.

— Ну и что там такого смешного? — спросил Жира с таким напряжением в голосе, что можно было без труда вообразить у него за спиной некого крайне вспыльчивого небожителя с пинцетом и другими изящными верблюдоспиноломательными инструментами в руках.

— Слушай. Тут написано, что она предназначена для местного лечения поражений кожи и слизистых оболочек, но это не самое смешное, тут дальше просто отпад. Она, оказывается, помогает практически от всего. От мозолей, эрозий, ожогов, воспалений, от последствий ультрафиолетового и рентгеновского излучений, и вообще от всяких язв. И это не конец. Здесь потом еще уточняется, то есть даже особо подчеркивается, что это незаменимое средство при воспалении слизистой носа, трещинах на сосках и опрелостях на попе. Так что оторви себе кусочек.

— Тьфу, бля, — ругнулся Жира.

— Вот так вот весело.

— А меня опять мутит, — сообщил Хеннинен. — Как-то все это вызвало у меня чувство глубокого несварения. Но прежде чем я проблююсь, хотел бы задать вопрос, как вы считаете, поможет ли эта фигня избавиться от сосков. Ну, то есть от лишних. Ну, то есть, ладно, проехали. Просто пришло вдруг в голову.

— Ну вот, — сказал Жира.

— А что такое эрозия? — спросил Маршал, продолжая крутить в руках мокрую коробку.

— Черт его знает, — бросил Хеннинен. — Я помню, как был однажды с отцом на техосмотре, и там один мужик сказал, что у нашей машины эрозия двигателя, но я так и не понял, что он имел в виду. Может, просто выругался.

— Есть в этом слове что-то такое, даже не знаю, глобальное, что ли, прямо какое-то скопление катастроф, — заметил Маршал, — этакий эпицентр. По правде сказать, когда задумаешься об этом вот так вот внимательнее, то пропадает всякое желание увидеть такой эпицентр у кого-нибудь на коже. Тьфу ты, черт!

— Прошу заметить, что мы все еще в эпицентре игры, — неожиданно вставил Жира.

— Я только одного не понимаю, — сказал Маршал, еще раз внимательно посмотрев на коробку, очевидно, заучивая наизусть написанный на ней текст, потом вздохнул и смял ее в комок, — вот скажите мне, при чем здесь соски и попы? Какая между ними связь?

— Я, по крайней мере, никогда не слышал, чтобы у человека были лишние попы, — сказал Хеннинен.

— Шел бы ты лучше желудок прочистил или любовь поискал, ты же вроде собирался и туда и туда, — сказал Жира, зажав между ладоней те два кубика, которым предстояло пережить новый выброс на стол, и тщательно перетряхивая их в этой импровизированной мышечно-костной кубикомешалке. Вид у него был такой, словно его силой заставили выступать в группе и играть на простейшей погремушке.

— Я говорил о попах, а не о сосках, прошу заметить. И даже добавлю еще в конце «дорогой друг».

— Довольно благородная уловка, — прокомментировал Маршал.

— Вот именно, а еще меня больше не воротит. И вообще, Жира, ты спас меня тем, что напомнил мне о любви, моя потребность в ней заглушила все катастрофы и эпицентры, даже кожные.

— Ого-го, — сказал Маршал.

— Так что спасибо.

— Ладно, но у меня тут появился вопрос, а эти вот там тоже часть какой-то катастрофы? — как-то радостно и в то же время немного испуганно спросил Жира, вглядываясь в сторону остановки такси. — Сдается мне, что я их уже где-то видел.

И тут уж, конечно, сразу пришлось на некоторое время задуматься, что же там такое грядет, впрочем, на некоторое время — это сильно сказано, в общем, на то короткое время, что потребовалось для концентрации внимания на объекте, находившемся, как оказалось, в той же стороне, в которую и так все это время приходилось смотреть, так вот, подумалось, значит, про грядущее, ну и, конечно, сразу же полезли всякие недобрые мысли, типа, вот и пришел час расплаты, или еще что-то в таком духе, что кто-то решил свести счеты и теперь придется сполна ответить за содеянное, чтобы искупить грехи и злодеяния, в последнее время об этом частенько приходится задумываться, это тоже, как ни странно, удалось подметить.

Но видно, последний миг, о котором только что говорилось, был еще впереди. А навстречу шли Лаура и Густав, что на самом деле звучало довольно-таки ужасно, потому что настоящее ее имя было, конечно, совсем не Густав, а какое-то другое, и она его наверняка называла еще тогда, но почему-то этот Густав затмил все остальные имена, даже Марьятту, и тогда вдруг настал такой момент, который при других обстоятельствах, пожалуй, можно было бы назвать мимолетным, так вот, опять это так вот, ладно, настал так называемый мимолетный момент вынужденной политкорректности, когда под давлением всех этих свалившихся на твою голову обстоятельств, ты должен тут же решить, можно ли считать неким половым принуждением или даже принудительным ополовлением подобное бесцеремонное обращение с девушкой, когда все, не задумываясь, зовут ее просто Густав, хотя, конечно, кое-кто время от времени все же задумывается, но при этом довольно-таки мимолетно.

Как бы то ни было, они шли, укрываясь под двумя отяжелевшими от дождя зонтами. Глядя на них и вытряхнув наконец из головы все мимолетные, но на поверку весьма въедливые мысли, стало понятно, почему Жира упомянул про катастрофу: с ними вместе шли двое парней примерно их же возраста или около того, и даже в этой мокрой грязевой каше все они выглядели здоровыми и цветущими.

Хеннинен повернулся, чтобы взглянуть на них, в тот самый момент, когда они были уже метрах в пятнадцати от края террасы, до центрального стола которой было примерно метра три с половиной, итого общее расстояние по самым приблизительным расчетам составляло метров восемнадцать с половиной, хотя, конечно, оно успело сократиться метра на три за то время, пока приблизительные подсчеты привели к какому-то более или менее правдоподобному результату.

— Это их ты считаешь катастрофой? — уточнил Хеннинен.

— Не то чтобы нам грозила некая смертельная опасность, — сказал Жира и сморщил лоб до такой степени, что нос заметно вздернулся и все лицо стало похоже на смешную детскую маску. — Но я имел в виду тех, что идут с ними.

Однако развить эту мысль на безопасном от приближающихся фигур расстоянии не удалось, и прежде всего вследствие неоспоримого факта взаимосвязи времени и расстояния, в результате чего первоначально-предположительные восемнадцать с половиной метров как-то невероятно быстро сократились. Они были уже практически на месте, но прятались глубоко в недрах своих зонтов и, скорее всего, именно по этой причине прошли бы мимо, но тут как раз к месту стоянки промчалось очередное такси, окатив их с ног до головы целым залпом водяных струй, так что им пришлось остановиться, чтобы хорошенько выругаться и вдоволь намахаться кулаками.

— Добрый вечер! — крикнул им Хеннинен и улыбнулся так широко, словно был готов обнять целый мир, и, надо сказать, целый мир тут возник не случайно, ибо по всему было заметно, что если он сейчас ринется кого-нибудь обнимать, то этот кто-то должен быть никак не меньше, чем целый мир.

Один из ребят, или из парней, или из как их там называют, почему-то именно для этого возраста особенно трудно подобрать соответствующее определение, так вот, один из них повернулся и посмотрел на Хеннинена с видом человека систематически затраханного жизнью, потом перевел взгляд на Маршала и Жиру и просветил их, словно рентген.

— Эй, смотри, они здесь сидят, — сказала Лаура и потянула Густава, или Густаву, черт его знает, за рукав, ладно, пусть будет Густав, все равно это имя к ней уже приклеилось. Густав оглянулась, сказала «ну надо же», потом вернулась в исходное забрызганное положение и стала отряхивать мокрую половину, как будто в данной ситуации это могло хоть как-то помочь ей высохнуть.

— Ну так надо же, садитесь, пожалуйста, — сказал Хеннинен. — А то там дождь идет, если вы еще не заметили.

— А это кто такие? — спросил глазастый представитель мужской половины юного поколения, собственно, тот, который только что их разглядывал и в некотором роде продолжал это делать. Сложно сказать, что возбудило в нем такое недоверие, но, возможно, это было как-то связано с его сущностью или что-то в этом духе.

— Мы встретили их сегодня в парке, — сказала Лаура.

— Понятно, — усмехнулся глазастый, стараясь придать своему голосу некий ироничный оттенок: похоже, он, видимо, чувствовал себя немного не в своей тарелке.

Хеннинен тут же этот оттенок вычленил, хотя речь парня была немногословной, и поспешил высказать свое мнение по данному вопросу:

— Я попробую тебе объяснить, но боюсь, пацан, ты еще слишком молод, чтобы это понять, видишь ли, истинная ирония строится на отчаянии, тоске и целом ворохе экспоненциально накопленных неудач.

Похоже, что пацан просто ошалел от услышанного, он стоял под дождем и смотрел на Хеннинена, в прямом смысле открыв рот. Потом, вероятно, заметил беззащитность своего положения и снова спрятался под зонт Лауры, сказав только, «вот как», и больше ничего, просто «вот как», хотя и в этой фразе, безусловно, есть некая доля сомнения, если уж ее искать.

— Ну что, мальчишки, чем занимались? — спросила Густав из-под своего зонта, где вместе с ней болтался также еще один молодой человек, однако он все это время молчал, всем своим видом показывая, что предпочел бы быть где-нибудь в другом месте.

Над мальчишками пришлось серьезно задуматься, как-то никто из присутствующих толком не понял, что, а точнее, даже кого она имела в виду, говоря «мальчишки».

— Эй, оглохли?

— Ты это нам? — удивился Жира.

— Присаживайтесь, господа, — сказал Хеннинен и широким жестом светского человека указал на скамейку; жест, однако, получился широким не только в переносном смысле, но и в самом что ни на есть прямом.

— Пожалуй, нет, — сказала Лаура и захихикала. Стало видно, что прошедшие часы она провела недаром и успела здорово наклюкаться.

— Пожалуй, да, — сказал Хеннинен.

— Тоже мне командир нашелся, — возмутился глазастый.

— А можем и присесть, — хихикнула Лаура.

— Не можем, нах.

— По-моему, это отличное место, можно спокойно любоваться дождем и вообще, — сказал Маршал и посмотрел на небо. Небо поддержало его слова очередным раскатом грома.

— Вот и я о том же, — не унимался глазастый. — На улице дождь идет, какой идиот будет сидеть в ливень на открытой террасе.

— Боюсь, случилось так, что в данный момент здесь сидим мы, — сказал Хеннинен.

— Ну и сидите, придурки.

— Надо же, какое напряжение в воздухе, — заметил Жира.

— Молния, молния! — завизжала Лаура. — Вы ее видели? Она была просто огромная!

— Наверное, уже шестисотая за этот вечер, — подал вдруг голос тип, стоящий под зонтом Густавы.

— Черт, — сказал Хеннинен и стал чесать ноги. — У меня пиво закончилось.

— Хм, типа, не пора нам всем пойти спать, — сказал Маршал.

— Пожалуй, мы все же присядем, — сказала Лаура и перепрыгнула через низкий канат, который, по всей видимости, должен был обозначать границу между террасой и улицей.

— Я не сяду, — сказал глазастый. — У меня есть другие дела.

После этого произошел целый ряд всяческих событий, связанных с пространственными перемещениями. Прежде всего, тот лупоглазый тип, и откуда он только такой взялся, развернулся и отправился бороздить дождевые просторы, что послужило поводом для нескольких удивленных пожатий плечами и таинственных девчачьих переглядываний, так что даже стороннему наблюдателю стало понятно, что, типа, ничего поделаешь, он у нас немного того. Оставшиеся стали пытаться уместиться за столом, что вызвало волнение и заторможенность в рядах сидящих, а также заставило всех встать со своих мест. Жира, по всей видимости, вскочил, чтобы подвинуться и уплотнить ряды сидящих, Маршал, скорее всего, встал под воздействием некого общего и в данном случае довольно неактуального чувства вежливости, Хеннинен же отправился в бар за пивом. Уходя, он в последний момент вдруг вспомнил, что хорошо бы спросить у остальных, не хотят ли они тоже пива, но, пошарив по карманам, тут же, извиняясь, добавил, что принимает заявки только у платежеспособных клиентов, потому что Маршал выдал ему мелочи ровно на три кружки, после чего еще раз извинился и счел необходимым объяснить, что крайне сожалеет, но не имеет возможности щедро угостить девушек. К счастью, молодой человек из компании девушек прервал его речь, сказав, мол, я принесу, и бодро направился к входу в бар, Хеннинен засеменил следом.

Они ушли, оставив за столом двух оживленно перешептывающихся молодых девушек и двух ни на что другое уже не способных улыбающихся мужчин, а также дождь, который к тому времени стал заметно ослабевать.

Именно в тот момент, когда мысль о дожде пришла в голову и подумалось, не развить ли ее дальше и глубже, вдруг оказалось, что они уже возвращаются, неся с собой целых шесть кружек, что по сравнению с предыдущей заторможенностью было до загадочного быстро, но, возможно, просто во времени произошел некоторый сдвиг или какой-то высший орган забыл добавить именно в этот момент смазочного вещества, необходимого для нормального функционирования пространственно-временных взаимоотношений.

Хеннинен уселся на прежнее место на краю скамейки, его компаньон по добыче пива примостился рядом, что потребовало от него определенной ловкости, так как в объятиях он сжимал три пивные кружки. Как только все наконец расселись, обнаружилось вдруг, что на одной стороне стола почему-то оказалось четыре человека, тогда как на другой стороне всего только двое, и тот факт, что Жира по какой-то причине боялся сидящей с ним рядом Густав, как чужого дядьки, а потому изо всех сил прижимался к Маршалу, вряд ли мог облегчить то чувство сырой стесненности, что появилось в результате неравномерного распределения сил за столом.

— Может, нам как-то расставить приоритеты, что ли, — сказал Маршал. — Ну я не знаю, как это точно называется, но я подумал, точнее, я заметил, что нас здесь на этой стороне четверо, тогда как вас там как бы, значит, двое.

— Надо же, — сказал Хеннинен, отхлебнул пива, а потом так смачно отрыгнул, что по силе звукового влияния это было сравнимо разве что с известием о начале войны, но по смысловой наполненности было, конечно, не более чем пустым звуком, который в данном случае был пустым только относительно, потому что в тот момент в горле Хеннинена все еще бурлило только что выпитое пиво.

— Ну и рык, — сказала Лаура и стала прислушиваться, как грохочет в ответ грозовое небо. — Но мы, кажется, о чем-то говорили, — вспомнила вдруг она.

— Нет, это я просто подумал, — сказал Маршал.

— Вслух, — мрачно заметил Жира.

— Я могу пересесть, — сказала Лаура и тут же пересела на другую сторону стола, так что на этой стороне остались только Жира, Маршал и Густав.

Теперь на обеих сторонах было по три человека, все были довольны и с переменным успехом демонстрировали это удовольствие на лицах.

— Как благородно с твоей стороны… ну, это пересаживание, — сказал наконец Жира.

— Я тоже так думаю, — ответила Лаура.

Как только с пересаживанием на некоторое время вроде как закончили, наступил момент, когда каждый стал кумекать как бы о своем, и только тут стало заметно, что этот хрен-знает-как-его-там принес девчонкам не пива, а сидра, и, вероятно, именно потому так ловко справился со всеми препятствиями, что кружки были всего по ноль три. Смочив ради приличия рот, Жира, повинуясь внезапно нахлынувшему на него чувству долга, стал делать из мухи слона и спросил у них что-то типа, как прошел день, на что они ответили коротко и ясно, Густав сказала «нах», Лаура же, по всей видимости, решила несколько смягчить экспрессивность оценки и сказала «жопа», после чего последовала непременная и обязательная для данных случаев использования подобной лексики почтительная тишина, во время которой Маршал успел подумать, что надо было, вероятно, спросить что-то другое, и затем, набравшись невероятной по всем параметрам смелости, спросил, чего это они, Густав и та другая девочка, так рванули тогда днем из парка.

Сидящая рядом Густав повернула голову и, приблизив лицо на опасно близкое расстояние, сказала, что смывались от полиции, и посмотрела после этого так пристально, что могло сложиться впечатление, будто она хотела добавить что-то вроде: неужели ты, добрый человек, до сих пор этого не понял?

— A-а, — сказал Маршал. — Я, наверное, немного торможу.

— Кстати, — закричала Лаура оттуда, с другой стороны стола, и показала на сидящего рядом парня. — Это Эрно.

— Привет, — сказал Маршал и, собрав все свои силы, пожал ему руку, думая при этом, что ни в жизни, даже уже минут через пять, не вспомнит этого имени, это был, вероятно, какой-то особый вид юношеского склероза, о чем можно было лишь глубоко сожалеть и, может быть, даже всплакнуть, если бы и без того не было столь мокро и противно.

— Привет, — сказал Жира.

— Пливет, Эйно, — сказал Хеннинен. Его язык метался по нёбу в поисках места, где он мог бы произвести на свет нормальную «эр». — Можно, я не буду жать тебе руку? У вас у молодежи теперь такие странные рукопожатия, что я всегда начинаю чувствовать себя старым и никому не нужным вторсырьем.

— Понимаю, — сказал Эрно.

— То есть я хотел сказать, что не имел в виду ничего плохого.

— Все в порядке, — сказал Эрно. На лице у него застыло странное выражение отчаянной застенчивости, словно он все время с помощью какого-то невероятно опасного для жизни механизма сдерживал бушующий внутри него смех.

— А я, надо сказать, вообще не понимаю этих рукопожатий, — тут же прокукарекал Жира чуть взволнованным фальцетом, из чего складывалось впечатление, что он либо пытается сойти за подростка, либо, что из всех предложенных версий было наиболее вероятным, старается не дать этому чертову Эрно, имя которого вопреки всем законам склероза почему-то не выходило из головы, так вот, старается не дать этому Эрно разразиться ужасным скандалопровоцирующим хохотом, ибо Хеннинен находился в том самом состоянии, когда любая мало-мальская причина могла разбудить в нем зверя.

— Что ты этим имел в виду? — не понял Хеннинен.

— Ну, я имел в виду, что хотел сказать, что вообще никогда не понимал этих рукопожатий, ну то есть я это уже и сказал. И в общем, все это к тому, что весь смысл рукопожатия должен как бы сводиться к тому, что тем самым люди показывают, что они друг другу не враги, раз уж они пожимают друг другу руки, но, на мой взгляд, происходит обратное — рукопожатие разъединяет людей, оно словно замораживает вся и всех. Когда я был маленький, я думал, что руки надо пожимать только тем, с кем не хочешь в будущем иметь никаких близких отношений.

— Ты, стало быть, из тех, кто предпочитает сразу же бросаться на шею, — сделал вывод Маршал.

— Какой интересный ракурс, — сказала Лаура, поглядев сквозь стакан сначала на Маршала, а потом на Жиру. Глаза у нее уже явно косили, рот расплывался в широченной улыбке, а все это вместе составляло такую безумно офигительную архитектонику, что просто нет слов. Только сейчас вдруг стал заметно, какая воистину благолепная щербинка пролегла между ее передними зубами, в ее изящной форме видна была рука всевышнего мастера, ради нее хотелось тут же мгновенно умереть или еще что-нибудь в этом роде.

— Ну то есть, в общем, я хотел как бы, типа того самого, чтобы, значит, — затараторил Жира напряженно-дрожащим голосом, но вовремя понял необходимость прервать сию нарастающе раздражающую последовательность, а потому быстро и полюбовно закруглился: — Никто не хочет сыгрануть в кости?

— Дождь, похоже, уже на исходе, — сказал Хеннинен так скорбно и печально, что можно было подумать, он сам уже изошел на нет, доведя себя до степени крайней перманентной запаренности.

— В кости? — переспросил Эрно.

— Ага, в кости.

— А как вы в них играете? — спросила Лаура. — Ну, в смысле вы играете или просто швыряетесь ими туда-сюда?

— Ну, мы вообще-то стараемся, типа, играть, сегодня вот, например, не раз старались, — сказал Маршал.

— Обычно мы играем в покер, — засуетился Жира, ему хотелось поскорее все объяснить, коли уж наконец кто-то заинтересовался самой игрой, к тому же этот кто-то был человеком посторонним, а значит, появилась надежда привлечь к этому делу кого-то нового и неискушенного.

— Ну, это почти как тот английский музыкант, Джо Покер, — сказал Хеннинен, — или Кокер, в общем, произносится почти так же. Во, бля, запара, скажите на милость, ну почему каждый раз, как только я открываю рот, оттуда сыплется всякая архаичная несусветица?

— Вот-вот, — закивала Густав. — Но это, наверное, та самая милость и виновата или еще что-то, хрен его знает что, во, бля, сказанула-то.

Хеннинен снова открыл рот и тихо пролепетал крошечное, еле слышное «простите», потом тряхнул головой, да так и оставил ее болтаться на плечах.

— В общем, существует три различных варианта игры. Первый — это обычный покер на костях, но в него мы играем, если просто играем, то есть играем недолго. Потом еще есть крепостные и нацисты, но это уже особый случай, когда хочется каких-нибудь непреодолимых сложностей.

— То есть тот случай, когда ну абсолютно нечем заняться, — пояснил Маршал. — Или когда обычный покер уже приелся до невозможности.

— А который сейчас час? — спросил Хеннинен откуда-то из-за волос.

— Но между крепостными и нацистами тоже есть определенная разница, — сказал Жира. — Нацисты — это самая сложная игра, это просто охренеть какие мучения. Невыносимые трудности.

— И что же там, собственно, происходит в этой игре? — спросил Эрно. Похоже, что воодушевление, с которым говорил Жира, заставило его поверить в то, что в игре и на самом деле творятся ужасные деяния и безумные кровопролития, но, может быть, он спросил просто из вежливости, а может, в целях какого-нибудь антропологического анализа.

— По сути, весь ужас состоит в том, что в этой игре чертовски сложно набрать очки, — сказал Маршал. — Потому что можно кидать кости только два раз, а иногда и вообще только раз.

— Какой кошмар! — вскрикнула Лаура.

— Ну а как тогда эти, крепостные? — спросил Эрно, который, как это ни странно, все еще оставался Эрно. — Как в них играют?

— На хрена ты до них докапываешься? — сказала Густав. — Несут полную ахинею про какую-то там игру. Ты посмотри, они же погрязли в этой своей игре, как в навозе.

Хеннинена, очевидно, глубоко задели такие слова. Он пришел в себя от пьяного наркоза, или психоза, или где он там, к черту, до этого находился, и сказал:

— Простите, но я не понял.

— Чего не понял? — переспросила Густав.

— Мне тоже, знаете ли, осталась непонятной та часть, которая про навоз, — сказал Жира.

— Навоз и навоз, что мне теперь, каждое слово вам разжевывать?

— Да нет, я просто подумал… — стал объяснять Жира, и было заметно, что ему прямо-таки неймется, но он изо всех сил сдерживает себя. — Что как-то это прозвучало очень уж по-деревенски. Ах, ну да, ты же у нас жила в деревне, если я правильно помню.

— Да нет же, это же было, то есть нет же, то есть да, — сказал Маршал. — Ну вот, не обращайте внимания, а то совсем все запутается. Извините меня.

— Тоже мне, нашлись герои, прикопались к навозу, бля. А что такого-то, это ж все равно что, не знаю, какой-нибудь сок, нах.

— Я сегодня уже говорила, что они герои.

— Но тогда ты, наверное, еще не понимала, что мы и вправду герои, — сказал Маршал.

— А что вы вообще по жизни делаете? — спросил Эрно, с его стороны было довольно благородно попытаться таким образом сменить тему.

— Кого ты имеешь в виду? — не понял Жира.

— Мне почему-то не дает покоя этот сок, — сказал Хеннинен, — то есть я хотел сказать, что он гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд.

— А на второй? — хихикнула Лаура.

— Зашибись, — сказала Густав.

— Просто на первый взгляд кажется, что с соком должно ассоциироваться что-то возвышенное, или не обязательно возвышенное, но что-то особое — божественный нектар или какая-нибудь другая хрень, завязанная на плодородии.

— А что, не ассоциируется? — спросила Лаура.

— В том-то и дело, что нет. Мне вообще кажется, что сок — одно из самых жестоких слов, что я знаю.

— Какое горькое признание, — вздохнул Жира.

— Так и есть! От него во рту всегда остается этакий привкус разочарования и обмана, оно сочится обещаниями оргазменной сладости, но то, что на самом деле получаешь, — это всего лишь разбавленный водой концентрат слаборозового цвета, которым впопыхах запивают жалкий инисто-колбасный бутерброд на городских мурыжно-лыжных соревнованиях.

— У кого-то было явно очень трудное детство, — сказала Густав.

— А я своего детства совсем не помню, — вздохнул Маршал.

— Конечно, наверное, все время был в загуле.

— В основном так оно и было. У меня, кстати, с соком связаны все воспоминания о подростковых попойках, в том смысле, что мы всегда запасались на утро апельсиновым соком, и потом, когда у всех наступал страшный сушняк, мы пили его до одурения, до тошноты в горле, так, что казалось, еще немного и мощная апельсиновая струя взорвет мозг.

— Соки до добра не доводят, — сказал Хеннинен и снова стал раскачивать головой из стороны в сторону. Потом вдруг уперся лбом в плечо Эрно и промычал: — Господи, как же я пьян.

Эрно даже немного опешил от такого обращения.

— Может, кто-то еще хочет рассказать о своих воспоминаниях, связанных с соком, — спросил Жира голосом главного специалиста по душевным излияниям.

— А я пьян, а я пьян, — повторял Хеннинен, раскачивая головой в такт словам.

— Ну, что-то я так сразу и не припомню, — сказала Лаура. — У меня вообще к соку не столь болезненное отношение, как у вас.

— Что ж, очень жаль, — сказал Жира.

Затем последовало короткое и немного разочарованное молчание, во время которого пару раз прогрохотал гром, глухо отзываясь во всех дворах, улицах и переулках.

Дождь уже не шел, а как-то всеобъятно моросил, так что сложно было сказать, где, собственно, он начинается, на небе или где-то здесь на улице, где по-прежнему бурлил довольно полноводный поток, если не сказать стремнина.

Типы в кожаных куртках за соседним столиком допили наконец свое пиво, дружно поднялись и, ни слова не говоря, с абсолютно невозмутимыми лицами быстро разошлись в разные стороны. Тяжелые вытянутые капли, похожие на длинную вязкую слюну, то и дело, несмотря на навесы, падали на стекла барных окон, внутри же бара по-прежнему царило полное безразличие к разбушевавшейся за окном погоде, мрачные сгорбленные существа одиноко и безучастно сидели каждый за своим столом, словно в большой стеклянной клетке.

В углу пестрый музыкальный автомат с завидным энтузиазмом выдавал в зал размеренные порции цветастого изобилия, изрядно подпорченные монотонным ритмом, в противоположном углу женщина средних лет в помятом и видавшем виды берете изо всех сил пинала воспротивившейся ее воле игровой автомат. Когда она уже изрядно поколотила эту невменяемую машину, персонал бара решил-таки наконец вмешаться и прекратить рукоприкладство. Женщину тихо проводили обратно в ее «ложу», где на столе выстроились в ряд три недопитых коктейля, сплошь утыканные всевозможными соломинками, зонтиками и прочими ненужными украшениями.

— Не знаю почему, но мне вдруг пришло в голову, что здесь я чувствую себя в полной безопасности, — сказал вдруг Жира. — Это, конечно, может быть, звучит несколько странно, когда вокруг бушует стихия и все такое прочее.

— Но мы же вроде тебе не чужие люди, — заметил Маршал.

— У тебя, наверное, психологическая зависимость от близких людей, и, когда они рядом, ты чувствуешь себя спокойно, — сказала Лаура и потрясла пустой кружкой, где на дне тихо загремели кусочки нерастаявшего льда, потом неожиданно поднесла кружку ко рту и зарычала в нее, что, вероятно, должно было послужить знаком того, что она хочет еще.

— Я тут подумал, — сказал Хеннинен.

— Это очень хорошо, — тут же отозвался Жира.

— Да нет, вас тогда рядом не было, я это уже давно подумал, я даже не помню точно, когда это случилось, ну да ладно, так вот, я подумал тогда о законе всемирного тяготения.

— Ну надо же, — закашлялся Эрно.

— Похоже, ты очень вдумчивый человек, — заметила Лаура.

— А это никак не связано с той историей про дерево, которую вы нам днем рассказывали? — спросила Густав.

— Склонность к вдумчивости всегда являлась отличительной чертой характера Хеннинена и нашла отражение даже в его манере одеваться, — сказал Жира. — Я имею в виду, что такое смешение стилей, как у тебя, — это смелое проявление индивидуальности. Я, конечно, говорю про твой костюм в сочетании с экстрамодными туфлями.

Но Хеннинен на это не повелся. Он сидел и задумчиво постукивал ногтем по краю кружки, а потом неожиданно заговорил:

— Так вот, я подумал тогда о зависимости. Это ведь вопрос такой, как бы это сказать, довольно проблематичный. Тьфу ты черт, ведь не хотел же употреблять этого слова. Ну да ладно, так вот, пока я думал, у меня вдруг возник такой вопрос, может ли зависимый находиться выше объекта своей зависимости.

— Он это серьезно? — спросила Густав.

— Думаю. Или надеюсь. В общем, увы, но похоже, что да.

— Нет, но ведь если действительно задуматься, что зависимость напрямую связана с зависанием, если представить себе эту картину, то подумайте сами, что произойдет, если зависимого вдруг взять и отпустить, он же тогда, к черту, грохнется со всей дури. А это разве нормально?

— То есть ты хочешь сказать, что надо крепче держаться за свои многочисленные проблемы, да? — не понял Маршал.

— Да нет, я и сам толком не знаю, что я этим хотел сказать и хотел ли вообще что-то говорить. Я просто подумал, ведь что получается, по какой-то никому не известной причине зависимость всегда направлена сверху вниз. И наверное, все это из-за чертова закона всемирного тяготения, из-за того, что все, на фиг, в мире подчинено ему. Вот мне и подумалось, что если бы всемирного тяготения не было, то народ зависал бы прямо в небо, ну то есть ногами ввысь.

— Тогда это, пожалуй, сложно было бы назвать зависимостью, — сказал Жира.

— Вот-вот, именно это я и имел в виду, если, конечно, считать, что вообще что-то имел в виду.

— Из всего этого можно сделать вывод, что все в этом мире зависит от того, на чем висит, — сказала Густав и посмотрела на Хеннинена как бы невзначай, но при этом пристально и серьезно, так, словно задавала вопрос, правда, с самим вопросом оказалось сложнее, но, скорее всего, смысл вопроса сводился к тому, что не пора ли уже закрыть тему.

— Ну да, пожалуй, — сказал Хеннинен и добавил: — Вы, эта, извините.

А потом вдруг Эрно решил почему-то повторить свой вопрос о роде занятий, объяснив это тем, что ему интересно, какая профессиональная среда формирует такое необычное мышление, он, конечно, немного не так это сформулировал, но смысл был именно такой, на что Хеннинен стал было даже отвечать, что, типа, ничем мы толком не занимаемся, но тут его прервал Жира и сказал, что в некотором роде мы, можно сказать, предприниматели, Эрно, в свою очередь, заинтересовался и попросил подробностей, но как только Жира собрался пуститься в долгие объяснения, связанные с его прошлогодней неудавшейся попыткой организовать фирму по помывке окон, во всей округе неожиданно погас свет, и затея с рассказом сама собой сошла на нет.

А потом вдруг наступила кромешная темнота. Такая, что никто даже не осмеливался ничего сказать, казалось, она тут же поглотит все слова, даже если начнешь кричать.

Это была густая, тягучая, влажная, хлюпающая, всепроникающая темнота, неподвластная пониманию, но будоражащая самые глубокие инстинкты, темнота, которой тут же хотелось найти объяснение и наказать виновного.

Она была такой темной, что дрожащие всплески все еще бушующей где-то на краю города грозы делали ее лишь более непроглядной. Но в то же время было в ней нечто таинственное и пугающее, так что даже мысли стали короткими и сбивчивыми, нагнетая обстановку, как в детективном романе.

А потом вдруг ужасно захотелось спать.

Сознание, таясь, как блудный сын, постепенно возвращалось домой, то есть, очевидно, само в себя. Точнее, все произошло таким образом, что рядом вдруг появился Жира, который, выставив вперед палец, точно какой-то инопланетянин, стал тыкать этим пальцем в плечо и твердить имя Маршала, однако, после того как вместе с сознанием пришло и осознание окружающей темноты, стало казаться, что все это было лишь кратким выходом в некое яркое пространство, что, в свою очередь, вызвало острую необходимость пробормотать нечто в виде прощения, объясняя, что все это лишь следствие сильного потрясения, но потом язык снова перестал слушаться, и с губ сорвался вопрос, сколько же, блин, длился этот сон, на что Жира ответил, что не будет отвечать на этот вопрос. И когда, немного придя в себя, удалось-таки просверлить взглядом эту непролазную темноту, оказалось, что далеко не весь свет в мире исчез безвозвратно, и на остановке такси по-прежнему таращат желтый глаз таксомоторы, очевидно, самое напряженное время их графика прошло, и теперь, как уже упоминалось выше, их было на остановке сразу несколько, что, безусловно, определенным образом служило неким утешением и гарантом безопасности.

Когда после, бесспорно, немного бледного и сонного первого удивления, вызванного внезапным потемнением, появилась возможность анализировать и комментировать происходящее, стало казаться, что сидишь в крошечной темной коморке и при этом ведешь разговор, все участники которого прячутся в темных пыльных бархатных мешках. Жира в порыве своего побудительного энтузиазма уже вещал всем о том, что, пожалуй, никогда прежде не видел такой темноты, на что Маршал и Эрно почти одновременно сказали «угу», а после Эрно, чье «угу» прозвучало все же на долю секунды позже, чем «угу» Маршала, так вот после Эрно высказалась Лаура, которая, со своей стороны, тоже подтвердила верность сделанного наблюдения, сказав, что да, пожалуй, так и есть, и тут же за ней вступила в разговор Густав, промычав «во бля», а потом в темноте послышались шаги, и кто-то пробежал мимо, выкрикнув на ходу, что где-то в центре города взорвалась бомба, на что Хеннинен проворчал в ответ, что никакая это, на фиг, не бомба, а просто гром, он и вправду, надо сказать, нарочито громко проворчал, что было вполне понятно, попробуй-ка в такой темноте что-то там считать с лица.

Однако этот обманчиво-информативный выкрик повлек за собой тот факт, что все на какое-то время задумались, что же это могла быть за бомба, и, вероятно, как следствие темноты и неоспоримой серьезности возможной угрозы, все вдруг заговорили шепотом и, как оказалось, так близко наклонились друг к другу, что можно разглядеть даже лица, а девушки тут же стали перешептываться и перемигиваться, Эрно же, наоборот, как-то сник, это было заметно, даже несмотря на плохую видимость, правда, непонятно, испугался ли он темноты или у него какие-то сложные отношения с бомбами. Почему-то появилось такое чувство, что надо бы как-то его утешить и приободрить, что ли, но ничего толкового в голову не приходило, а потом очень быстро такая необходимость вообще отпала, ибо роль утешителя возложил на себя Жира: он сказал, мол, чушь, и никакая это не бомба, а Хеннинен добавил, что наплел тут от страха всякой херни, он, очевидно, имел в виду того парня, и странное дело, эта вроде бы ничего не значащая речь возымела-таки действие, и все заговорили обычными голосами и пришли к выводу, что во всем этом было даже нечто позитивное, что общая беда всех сблизила, во всяком случае, Хеннинен осмелел настолько, что тут же заявил, мол, он идет за новой кружкой пива.

— Не исключено, что он там на какого-нибудь наткнется, — сказал Лаура и, словно бы в подтверждение своих слов, защелкала языком, что могло показаться определенным злорадством, но, скорее всего, было лишь проявлением некой всеобщей нервозности. — Там, в баре, совсем темно.

— Ну, скорее всего, на какие-нибудь неприятности, — ответил Жира.

Затем все произошло довольно стремительно и как-то скопом, слишком уж много связующих ниточек сплелись воедино и местами порядком запутались, так что в какой-то момент стало казаться, что ты всего лишь жертва неких изощренных сюжетообразующих элементов. Началось с того, что Хеннинен вылетел из бара, словно фурия, поминая недобрым словом всех и вся, от Бога и черта до гомиков и нацистов, судя по всему, его терпению настал конец, и вся та душевная и земная муть, что накопилась за день, вырвалась теперь наружу. Побушевав для начала у дверей, он ринулся к столику, словно огромная гора, ненамного более светлая, чем окружающая ее темнота, и, подойдя, с такой злостью сел на скамейку, что наверняка ушибся, после чего стал, трясясь и с пеной у рта, докладывать о том, что же произошло там, в баре, сопровождая рассказ примерами всеобщей несправедливости по жизни. Рассказ заключался в том, что этот гребаный персонал, эта жалкие твари, эти слизняки, отказались продать ему, Хеннинену, пива, у них, видите ли, вырубили электричество, а без электричества краны разливного пива не работают, когда же он попросил баночного или какого-нибудь еще, они сказали, что кассовый аппарат тоже не работает, а когда после всего этого он в порыве чувств стал проклинать все это, на хрен, заведение, они предложили ему пойти проспаться, ну и, конечно, он тогда схватил с барной стойки пепельницу и хрякнул ее об пол, после чего они сказали, что вход в бар ему теперь вообще заказан.

В продолжение рассказа, не успев даже толком выдохнуть последние слоги предыдущего предложения, он связал все это с тем, что, на хрен, безумно устал от всей этой жизни, от того что дни так и капают на голову, смывая за собой все попытки стать наконец счастливым человеком, так и сказал, и это прозвучало как-то чертовски серьезно, несмотря на весь лирический балласт, а он сразу же, не останавливаясь, как бы перескочил на общественно-политический уровень и заговорил о гражданском долге и о росте преступности, и о том, как же нам жить между двумя этими понятиями, но все это было уже довольно сбивчиво, а потом он снова перескочил вперед, и следующим этапом стали «господа», и он действительно начал говорить о богатых и власть имущих, но тут уж речь его приобрела такой оттенок, что в голову незамедлительно пришла мысль, что если он сам вдруг когда-нибудь станет частью этого класса, то надо будет непременно сделать ему впоследствии несколько колких замечаний.

Но долго раздумывать об этом не пришлось, ибо в тот момент, когда Хеннинен решил перевести дыхание, перед тем как перейти к следующей части своих излияний, послышался ужасный визг, а сразу за ним целая очередь практически беспрерывной ругани и крика.

По счастливому стечению обстоятельств, именно в этот момент одна из машин, стоящих на остановке такси, то ли испугавшись крика, то ли устав ждать, уехала, вследствие чего следующая за ней машина включила фары и передвинулась на одно деление вперед. Безусловно, такое стечение обстоятельств можно назвать счастливым лишь для стороннего наблюдателя, которому на мгновение вновь открылся вид на архитектурное многообразие пейзажа и того, что творилось на его фоне, саму же сложившуюся ситуацию никак нельзя было назвать лучезарной. Лишь через пару секунд удалось опознать в этой не то стычке, не то драке, разыгравшейся под затихающим дождем, семейную междоусобицу, которую по непонятным причинам решили вдруг выставить напоказ или просто вынесли проветриться. Времени для внимательного изучения не было, но его хватило, чтобы понять, что мужчина и женщина были примерно средних лет, хотя, конечно, вывод о возрасте был сделан не по количеству годовых колец на лице, а скорее на основе применяемой ими ругани и с учетом активного использования ими хватательных конечностей, что, безусловно, указывало на продолжительный характер взаимной ненависти. Они кричали, размахивали руками и даже плевались друг на друга, но потом такси выключило фары, и снова наступила темнота.

Однако буквально за секунду до наступления темноты все же можно было успеть заметить, как мужик со всей дури влепил женщине пощечину, после чего в воздухе на какое-то время повис противный шлепающий звук, который хотелось тут же непременно с себя стряхнуть.

— Вы это видели! — закричала Густав и дернула Маршала за рукав. — Он ударил ее, видели?

— Ну и хрень, то есть видели, конечно, — сказал Маршал и встал. Но его на мгновение как будто панически парализовало, бывает так, когда уже думаешь, что идешь, а потом вдруг обнаруживаешь, что все еще стоишь на месте.

— Может, нам как-то вмешаться? — спросил Жира. Он с трудом выдохнул из себя этот вопрос, но в тот же момент, вероятно, подумал, что сейчас, пожалуй, не самое подходящее время, чтобы сидеть и раздумывать, поэтому он тут же встал, но выглядел при этом очень испуганно, насколько в темноте это вообще было видно.

— Да, — сказал Маршал, — то есть да!

Хеннинен вдруг как-то молниеносно выпрямился, словно внутри у него распрямилась какая-то пружина, и, ни слова не говоря, проворно, точно какое-нибудь парнокопытное, запрыгал между пустых столов и скамеек к улице.

Ему надо было преодолеть всего каких-то метров сто, и эти поспешно-частые, как шов швейной машинки, шаги, казалось, даже асфальт превращают в сборку, а когда он был уже где-то на полпути, случилось так, что всевидящий постановщик, о существовании которого время от времени все же приходилось догадываться, а порой и проклинать его, так вот, этот постановщик словно бы вспомнил вдруг про публику и прислушался наконец к ее желаниям и потребностям: электричество вернулось, и над Хенниненом зажглись фонари, освящая его путь, который он проделывал, попеременно потряхивая всеми частями тела, словно в нем просыпалось какое-то древнее млекопитащее. Одновременно с этим краем глаза удалось заметить также, что свет включился не только на улице, но и в баре, что там на столы опасным пространственно-проблемным посетителям уже успели поставить свечи, и, несмотря на то что с геополитической или какой-нибудь другой осмысленной точки зрения отключение электроэнергии продолжалось ничтожно малое время, все равно возвращение света казалось чем-то удивительным и неожиданным, по крайней мере, в Лауре это вызвало такую бурю ликования, что она во все горло закричала «ура!», однако тут же вспомнила предшествующую этому неприятную ситуацию, посуровела, словно бы вернувшись к исполнению служебных обязанностей, поднялась над столом и обратила взор в сторону ссорившихся.

Смотреть туда было не очень-то приятно. Почему-то вспомнилось, что все предыдущие попытки Хеннинена кого-то поддержать или куда-то вмешаться ни разу в известном прошлом не приводили к какому бы то ни было положительному результату, каждый раз все заканчивалось как минимум публичным скандалом или, что хуже, дракой. Так случилось, что и на этот раз ситуация очень быстро стала принимать силовые формы. Хеннинен к этому времени уже подошел к ругающимся и пытался уговорить их помириться; делал он это тем же проверенным и несрабатывающим способом, все было видно до противного четко, как при замедленной съемке, для начала он стал похлопывать мужика по спине, полагая, очевидно, что это очень даже по-приятельски, после чего мужик отпрянул назад и заорал, мол, какого хрена ты вмешиваешься в чужие дела, но Хеннинен как-то не принял во внимание этот крик, а продолжал вмешиваться, решив, по всей видимости, взять женщину под свою защиту, и, слегка приобняв за плечи, стал отводить ее как бы немного в сторону от мужика, однако намерение помочь и желание защитить привели лишь к одному результату: женщина неожиданно ударила Хеннинена по голове каким-то предметом, который держала в руках, это был некий бесформенный и сморщенный предмет, напоминающий по внешнему виду внутренний орган или пузырь, с бамбуковыми, похожими на голые кости, ручками, слишком большой для дамской сумочки и скорее напоминавший баул.

Удар сумочкой на, так сказать, общей шкале насилия не стоял в разряде действий, опасных для жизни человека, а потому реакция Хеннинена на начавшуюся вслед за этим позиционную войну была куда более основательной, чем просто испуг. Ссорившиеся замерли перед Хенниненом, подняв руки в забавную, но все же довольно грозную боевую позицию, и стали изрыгать практически непрерывные очереди зычных ругательств. Они как бы нашли наконец с помощью Хеннинена общий язык, который отчасти был также свидетельством их незыблемой веры в силу и мощь командной борьбы, так что теперь настал черед беспокоиться о здоровье Хеннинена, и, несмотря на то что все за столиком давно стояли, только Эрно сумел найти в себе силы перейти к действиям и бросился бежать; за ним без лишних препирательств потянулись и остальные. Как-то еще за столиком удалось заметить, что Эрно, черт его знает по какой причине, время от времени с интересом поглядывает на Хеннинена; не то чтобы он очень открыто это делал, скорее это чувствовалось интуитивно; как бы то ни было, сейчас он спешил на помощь тому самому Хеннинену, и это казалось настолько правильным и само собой разумеющимся, что даже не воспринималось, как какое-нибудь там удивительное благородство.

Как только некий временный застой был таким образом успешно преодолен, события стали сменяться с молниеносной быстротой, неизбежно приближая развязку и ее возможные болезненные последствия. Как-то так случилось, что за очень короткое время в это сиюминутное событие вплелись неким загадочным полушерстяным образом все происшествия уходящего дня, словно раскрыв тем самым трагический тайный замысел, и это было настолько подло и низко, что даже участвовать в этом не хотелось, во всем этом дне, но теперь уже глупо было упираться рогом, в самом конце, когда все спорные решения так или иначе возвращаются к своим спинномозговым началам, все эти непредсказуемые передвижения посреди тихого и размеренного христарадничества, как, например, сейчас, когда всем табором бежали по мокрому хлюпающему асфальту в направлении этой несчастной остановки такси, которая, как оказалось, и является действительным эпицентром всех событий, хотя глупое самомнение и старается перетянуть эту роль на себя. И все же во время этой короткой перебежки удалось обратить внимание и на то, что происходило вокруг: дождь теперь совсем прекратился, а фонари, как уже говорилось выше, зажглись, иными словами, жизнь продолжалась в своих, можно сказать, привычных пределах, черные стены похожих на каменные глыбы домов вспыхнули маленькими светлыми прямоугольниками, улица ожила и задвигалась, наряду с бегунами зашелестели колесами все, за исключением одного, таксомоторы, их, пожалуй, совсем не радовала возможность стать свидетелями того, как разрешиться в скором времени эта напряженная шахматная позиция, по всем признакам грозящая перейти в жестокое человекоизбиение, и тут уж никак нельзя обвинить их в трусости, ибо возможное развитие событий включало вероятность того, что все эти драчуны вдруг в какой-то момент сорвутся и бросятся по машинам, приводя салон в негодность своими к тому моменту уже абсолютно грязными, потными, кровавыми лохмотьями и всевозможными испражнениями.

Уже на остановке стало ясно, что Хеннинену, скорее всего, удастся спастить. Его противники все еще стояли перед ним и шипели, но и они вынуждены были смолкнуть и перевести взгляд по причине приближения целой группы сподвижников. Эрно шел впереди и выглядел очень грозно. «Какого хрена», — спросил он у мужика, на что тот прорычал в ответ: «А сам какого хрена», вся прибывшая компания тут же была готова включиться в процесс аргументации, но зарождающемуся ору не суждено было набрать силу, ибо, не успев толком даже начаться, он внезапно оборвался до полной, ужасающей тишины, причиной которой стало появление из-за угла группы спешившихся байкеров-великанов, которые, независимо от того, что там произошло на месте аварии и кто в ней был виноват, как-то до боли в мышцах напоминали именно тех самых великанов.

— Вот сейчас я умру, — прошептал Маршал.

И кто знает, были ли они как-то связаны с этими байкерами, но, как бы то ни было, Лаура, Густав и Эрно очень быстро смотали удочки. Просверкав пятками, в полном смысле этого слова, метров десять, они схватили единственное оставшееся на остановке такси. Водитель, видимо, тут же понял, что клиенты спешат, и, круто развернувшись на дороге, так резко газанул в сторону центра, что колеса бы и правда демонстративно взвизгнули, если бы покрывающий асфальт водный поток этому не воспротивился.

Однако внимательно разобраться с данной звукорежиссерской проблемой времени не было, потому как и своих было хоть отбавляй. К месту события уже прибыли тугие, плотно набитые мышечной массой кожаные жилеты, числом четыре, при взгляде на которые подумалось, что они-то уж точно не побрезгают никакими мерами наказания, независимо от того, кого и в чем обвинят. Никто из оставшихся не делал никаких видимых попыток к бегству, так и стояли, три плюс два, где два — та самая ссорившаяся пара, которая теперь тоже застыла на месте в испуганно-уважительных позах, и вся эта скульптурная композиция стояла довольно долго, пока наконец один из кожаных чудовищ не произнес: «Ну, парни, зашибись».

Точнее, он произнес другое слово, которое, конечно, тут же вызвало необходимость тщательного раздумья над тем, что бы оно могло значить. Пожалуй, самым приятным выводом было бы решить, что кожаные просто так по-доброму и совсем незлобно шутят, но эту версию пришлось почти сразу же отмести, во-первых, потому, что даже интуитивно она с каждой секундой казалась все менее реальной, а во-вторых, по той причине, что непонятно откуда на тротуаре вдруг появилась панически завывающая полицейская колымага, из которой, конечно же по закону всеобщей подлости и подлой неизбежности, вылезли те самые полицейские, которые днем столь серьезно отнеслись к заднице Хеннинена.

Они приближались, вышагивая так, словно в паху у них были теннисные шарики, нервно теребили свои резиновые дубинки и выглядели изрядно уставшими. На сей раз они не пожелали ни доброго дня, ни доброго вечера, а сразу стали выяснять, что это здесь за собрание.

— Да все путем, мы как раз подошли проверить, — сказал тот хряк, который еще совсем недавно сделал столь сомнительное заявление, единственный из всей компании, который вообще хоть что-то говорил, — похоже, он у них был кем-то вроде пресс-секретаря.

— Вот как, — произнес полицейский, который помоложе.

— Я же сказал, у них все в порядке, — повторил байкер, обвел всех пытливым взором, по-отечесски погрозил огромным, как дубина, пальцем и не спеша направился к бару, покачивая на ходу огромными ручищами. Его спутники последовали за ним.

Полицейские крайне внимательно, насколько это было возможно в состоянии повышенного переутомления, проследили за их уходом, а затем вновь вернулись к данной конкретной ситуации и оглядели довольно-таки потрепанную группу оставшихся. Затем тот, который постарше, сказал:

— Поступило заявление, что тут какая-то потасовка.

Тогда женщина затараторила, что эти засранцы, бля, лезут в чужие дела, но сказать она толком ничего не успела, потому что Хеннинен тут же перебил ее и стал объяснять, что он всего лишь хотел помочь человеку, оказавшемуся в беде, и тогда оба полицейских вдруг подозрительно замерли, внимательно посмотрели на Хеннинена, и один из них сказал:

— Мы ведь тебя предупреждали?

— Угу, — ответил Хеннинен и повесил голову, изо всех сил пытаясь показать, как он сожалеет.

И тут вдруг появилось странное противоречивое чувство: с одной стороны, наступило как бы облегчение, все-таки жаждущие крови кожаные жилеты навевали куда больший ужас, чем парочка копов, замучившихся ходить ночью по домам, но, с другой стороны, волнение даже нарастало, ибо ситуация с каждой минутой становилась все более затруднительной. Полицейские молча, не сводя глаз, смотрели на Хеннинена, который, в свою очередь, казалось, вот-вот распадется на части, усиленно пытаясь показать, как он раскаивается, и все вокруг замерли и только ждали, когда же они наконец сжалятся и скажут что-то типа «а ну разойдись». А потом вдруг эта семейная пара, из-за которой, собственно, и разгорелся весь сыр-бор, почему-то решила, что им такой приказ уже отдан, не в смысле, что они подумали, что им разрешили официально разойтись, они теперь явно воспринимали себя только как единое целое, но просто потому, что они тихо и незаметно улизнули к остановке, где тут же сели в очередное, чуть слышно подкатившее к ним такси, которых, надо сказать, снова скопилось не так уж мало в ожидании несчастных жертв тихого вечера, особенно теперь, когда в дело вмешались представители власти, и для возможных нарушителей порядка были готовы прямо-таки королевские условия, так вот, возвращаясь к семейной паре, они, значит, не долго думая, уселись на заднее сиденье такси и уехали восвояси, а полицейские даже не собирались их останавливать, или задерживать, или организовывать погоню, нет, они по-прежнему очень тихо и очень замученно стояли на месте.

Но именно в тот момент, когда в порыве нарастающей паники, достигшей, казалось бы, своей наивысшей точки, уже буквально открыв рот и практически умоляя, ну сделайте же что-нибудь, люди добрые, именно в этот момент вдали показалась еще одна семейная пара, на сей раз чуть постарше, и вот, стоило взглянуть на эту пару, а потом снова на полицейских, самым что ни на есть кротким взором, а затем опять на эту пару, так вот, тут накатил такой ужас, что прямо как в страшном сне или в каком-нибудь романе, сразу захотелось мгновенно умереть на месте или сделать еще что-нибудь не менее трагическое, дело в том, что кто-то там решил продолжить цепь проклятий, и потому эти двое, любовно цеплявшиеся теперь друг за друга, были не кто иные, как ворчливая продавщица из магазина мелочей и мужик из обувной лавки: они, вероятно, нашли друг друга, или, кто их знает, может, они всю жизнь друг с другом жили, как бы то ни было, теперь они вынырнули из-за угла и очень быстро приближались, а подойдя, вдруг замерли и вытаращили глаза; у обоих даже рты открылись сантиметра на два, да так и остались в этом удивленном положении, и от всего это нагромождения голова стала совсем не своя и подумалось, то ли еще будет, и все события уходящего дня поплыли перед глазами, выбрасывая на берег случайные встречи и возможные факторы риска, и вот уже на дороге показался промокший до нитки мучитель сосиски, виденный практически в этом же самом месте всего лишь некоторое время тому назад, однако его появление вызвало на редкость яркое чувство полной уверенности в том, что, имей только смелость взглянуть на противоположную сторону дороги, и там можно увидеть еще много чего, по крайней мере того участника эпизода со стиральной машиной, имя которого однозначно заканчивалось на «ри», а начиналось с какой-то трудно запоминаемой согласной, ползущим на уровне тротуара к далекой туманной цели, на шее у него висела семья, а за плечами был нелегкий день, и потому вполне оправданно, что весь вечер и всю ночь он провел, заливая вином боевые раны, а теперь прилагал все старания, чтобы доползти до дома и забыться там черным блаженным сном. И как только данная картина предстала перед глазами, по краям которых уже плескалось нечто довольное, пьяное и бурляще-черное, то стало понятно, что была бы только возможность взглянуть на небо, а там-то уж, на фоне расползающихся после дождя облаков, точно появится жертва несчастного случая со стиральной машиной, то есть та самая бабуля, которая раздавала в подъезде религиозные брошюрки, а теперь, часто взмахивая маленькими прозрачными крылышками, устремится вперед к благодатному свету, что брезжит вдали, на самом краю небесного берега, она в конце концов умерла от инфаркта, уже в больнице, заснула вечным сном, как говорится, откуда это стало известно, было непонятно, просто стало известно и все, однако прежде чем произошло неизбежное возвращение в напряженное сиюминутное настоящее, удалось послать бабуле нежный, хрупкий и все же очень теплый привет и пожелать ей счастливого пути, куда бы она там ни направлялась.

После того как сложившаяся ситуация вновь обрела реальные очертания, на некоторое время вдруг показалось, что у всей этой истории еще возможен счастливый конец. И уж непонятно, была ли это просто случайность, или же речь шла о доброте и благородстве, или о счастливой семейной жизни, или же просто об усталости, в любом случае если забыть о мотивах, то произошло неожиданное, и эти, не раз доводимые до отчаяния, спарившиеся теперь продавцы перестали наконец таращиться и натянули на лица довольную улыбочку, а тетка еще и покачала головой, для нее это, наверное, был очень привычный жест, впрочем, а почему бы и не нет, мышечная конструкция ее лица была вполне себе ничего, и при иных условиях на нее, пожалуй, можно было бы смотреть даже с удовольствием. А потом спокойно и даже несколько вразвалочку отправились дальше и оставили всех в еще более беспомощном и расхристанном состоянии, и только Жира успел вздохнуть с облегчением, типа, неужели пронесло, как вдруг оказалось, что впереди ожидает еще один безумный поворот событий, и тут уж виноват был только Хеннинен, состояние которого, по всей видимости, стало до такой степени невыносимым, что, посмотрев на полицейских, которые к тому времени выглядели уже совсем поникшими и, вероятно, вот-вот повернулись бы и ушли, так вот, он на сотую долю секунды успел предупредить этот их уход, спросив, а чего, собственно, они ожидали, и словно в продолжение, уж не соскучились ли они по его заднице, ну и они конечно же по долгу службы не могли не отреагировать на такое заявление, но сделали это на первый взгляд довольно неожиданным и изощренным, но в конечном счете все же очень полицейским образом, а именно вместо того, чтобы, например, открыть стрельбу или применить еще какое-нибудь оружие, тот полицейский, что был моложе и в обязанности которого, очевидно, как раз входило усмирение таких вот паршивцев, резко приподнялся на одной ноге и со всего маха рубанул пяткой по пальцам ног Хеннинена, который взвыл нечеловеческим голосом, словно его жгли заживо, согнулся в три погибели и таким вот клубком повалился в лужу. После чего полицейские сели в машину и уехали.

Поскольку дождь прекратился, а электричество наконец вернулось, то все эти перемены были мало-помалу народом замечены, и люди постепенно стали вновь выползать из дверей и других норок, словно испуганные грызуны. Все они вначале смотрели на небо, как будто обдумывали, не прячется ли там еще какая-нибудь неожиданность, но через миг уже забывали об этом и просто шагали вперед, и мимо, и вокруг, и было сложно сказать, что за дела спешат они доделать на улице в столь поздний час, но, может, они просто пытались вернуть таким образом упущенное время.

Хеннинен по-прежнему лежал на земле, Жира и Маршал сидели рядом на каменном фундаменте железной ограды, молчали, кряхтели и время от времени клевали носом, но вскоре от всего этого сидения и кряхтения стали изрядно подмерзать.

Хеннинен застонал и, придерживая ногу рукой, попытался встать, но не удержал равновесия и снова рухнул в лужу.

— Подожди, я помогу, — сказал Маршал, слез с ограды и стал помогать Хеннинену, правда, поначалу очень номинально. Но потом, когда и Жира догадался наконец прийти на помощь, вместе они сумели-таки поставить Хеннинена на ноги, да так и держали его теперь в вертикальном положении.

— Больно, — сказал он, и было видно, что ему и в самом деле очень больно. Слезы стояли у него в глазах, и, вероятно, от слез ему тоже было больно.

— Где больно? — спросил Маршал.

— А ты как думаешь?

— Внутри больно, — сказал Жира.

Хеннинен ответил, что именно там, и попытался затем сделать хотя бы шаг на израненных ногах; в этот момент подумалось, что все его существо — это целый клубок поводов для многократной жалости, особенно ноги испытали на себе сегодня прямо-таки ворох неудач.

— Как они теперь? — спросил Маршал.

— Плохо, я даже ступить, на хрен, не могу, — сказал Хеннинен и, постанывая, стал покачиваться на здоровой ноге из стороны в сторону, словно дерево на ветру.

— Это был жестокий удар по мужскому самолюбию, — заявил Жира и вновь натянул на себя этакую издевательски-насмешливую маску, после чего Хеннинен демонстративно высвободил свою руку из его объятий и целиком повис на Маршале, и в этот момент он был таким мокрым и жалким, что прямо хоть плачь.

— Я сейчас зарыдаю, — сказал Маршал и попытался зарыдать, но ничего не выходило, как ни старайся, вероятно, усталость дошла до того предела, когда вся жидкость в организме застыла и уже не двигалась.

— Черт бы их побрал, этих гребаных ангелов, — простонал Хеннинен где-то у него под мышкой, и уж понятно, что кому-кому, а ему-то, пожалуй, не составляло сейчас никакого труда орать благим матом, поэтому казалось уж совсем странным, что он вспомнил вдруг про этих ангелов, хотя, конечно, бедолага, скорее всего, вообще плохо представлял себе, что и как он говорит и какими словами ругается.

Затем, еще некоторое время пораскачивавшись и поохав, Хеннинен вдруг остановился и стал просить прощения, и Жира, со своей стороны, тоже, после чего Жира вновь взял Хеннинена под руку, и все стали как бы счастливы и довольны, хотя за что и почему они просили прощения, так и осталось непонятным.

— Ну давайте скажите теперь, что вы друзья, — сказал Маршал, и это прозвучало совсем как речь воспитательницы в детском саду, а потому пришлось тут же разбавить ее парочкой крепких словечек.

— Друзья, — промычал Жира и вытащил руку из-под Хеннинена, дабы протянуть ее для дружеского пожатия, но вынужден был тут же засунуть ее обратно, ибо жалкий калека снова чуть было не упал.

— Друзья, — сказал Хеннинен. И протянул руку, так ее изогнув, что можно было подумать, будто суставы у него на шарнирах или вообще изначально так запрограммированы, что способны выворачиваться в любую сторону.

— Ну вот и хорошо, — улыбнулся Маршал.

— Трахтибедох, — сказал Хеннинен. — Лучше не бывает.

И тогда решили, что пора уходить. Правда, сначала толком не могли понять, куда же идти, Жира потянул в одну сторону, Маршал в другую, а Хеннинен соответственно повис посередине, заорав, мол, черти окаянные, не бросайте же меня, и только тогда сообразили остановиться и подождать, покуда он решит, в какую же сторону двигаться.

— Мне надо в больницу, — сказал он.

— Черт знает что, — проворчал Жира.

— У меня, на хрен, все пальцы на ногах переломаны. Я не могу домой спать.

— Хорошо, хоть сейчас вспомнил, — сказал Маршал.

— Они все равно сейчас ничего не сделают с твоими пальцами, — сказал Жира. — Или ты думал, они тебе шину наложат на каждый палец?

— Да какая, на хрен, разница, что они там будут делать, я просто хочу назад свою ногу.

— Ты просто хочешь в больницу.

— Да, я просто хочу в больницу. Может, там меня хоть кто-нибудь пожалеет.

— Я понимаю, — сказал Маршал, — если нет любви, то хорошо бы хоть в больницу попасть.

— Другого выхода нет, — вздохнул Жира и, словно сам вдруг заметив безвыходность сказанного, весь как-то помрачнел.

И тогда Хеннинен сказал, мол, идем же. Жира попытался еще раз уточнить, куда же идем, спросив, подразумевает ли Хеннинен какую-то конкретную больницу, может быть частную, или же его конечностям вполне подойдет обычный тайский массаж. Хеннинен некоторое время поморщил лоб и заключил, что, пожалуй, единственно верным решением будет отправиться в приемный покой Мариинской больницы, что, в свою очередь, вызвало у Жиры бурю ворчания, впрочем, довольно яростного, он закричал, что это же, на хрен, почти на другом конце города, но, когда Маршал, чтобы хоть как-то успокоить его, сказал, что туда можно поехать на такси, сразу же смирился: видно, и у него тоже совсем не осталось сил на здоровое полнокровное бушевание.

До остановки такси, как уже можно догадаться, было совсем недалеко, вот только развернуться в нужную сторону оказалось не так уж просто, и этот процесс занял определенное время. На остановке же возникла еще одна проблема, ибо к этому времени все машины снова загадочным образом испарились, и тут вообще стало складываться такое впечатление, что это какой-то природный, не поддающийся описанию процесс, они то были, то их снова не было, они появлялись и исчезали, когда хотели, точно какое-нибудь северное сияние. Но ничего другого не оставалось, кроме как остаться там, ждать и надеяться, что какой-нибудь дух такси соизволит-таки направить к данной остановке хотя бы одно свободное и оснащенное мотором средство передвижения с извозчиком, то бишь водителем. И таким вот образом стояли, глазели на пустынную улицу Хельсингинкату, время от времени поворачивая голову то вправо, то влево, словно бы наблюдали за теннисным матчем привидений.

Стояла безмолвная, какая-то даже нехорошая тишина. Небесный дворник уже тщательно подмел все остатки туч и молний куда-то в дальний угол двора, и над крышами протянулась яркая желто-розовая полоса, похожая на рекламу пива. Вода перестала струиться по тротуару, а на проезжей части в свете бледных фонарей и стыдливо зардевшегося неба блестели огромные неподвижные лужи-океаны, словно напоминание о значительности недавнего природного катаклизма. Откуда-то из-под земли доносилось приглушенное бульканье, словно бы захлебнувшаяся устремившимися в нее водными массами система городской канализации периодически пыталась глотнуть свежего воздуха.

В парке на противоположной стороне улицы запел черный дрозд. Казалось, он сидит на ветке клена и роняет стальные капли на клавиши странного, похожего на ксилофон инструмента. Время от времени его игру оттенял шелест срывающейся с деревьев дождевой воды. Весь парк наполнила эта довольно-таки напрасная музыкальная звуковязь, казалось, ее сплетения можно даже разглядеть в воздухе, на улице же к ней примешивался далекий ропот некой вентиляционной системы и откуда-то сверху — тихое потрескивание мигающей лампы уличного фонаря.

Все это было так умилительно, что Хеннинен даже заговорил полушепотом.

— Меня одолевают мрачные предчувствия, — прошептал он, — что стоять нам здесь до скончания веков.

Но как только он произнес это свое горькое предположение, издалека послышался шелест движения, который в этой пустоте прозвучал настолько громко и отчетливо, что даже подумалось, а не приближается ли это то самое скончание веков, о котором говорил Хеннинен, но тут из-за поворота вывернула машина с приветливо сияющей желтой лампочкой на крыше, и в конце концов стало совсем уж очевидно, что речь идет не о конце, а даже, наоборот, предвещает некое новое начало.

— Я не знаю, может, я уже говорил об этом сегодня, но скажу еще раз, знаете, мне кажется, что этот мир еще не совсем испорчен, — сказал Жира.

— Очень даже похоже, что так оно и есть, — согласился Маршал и сделал три довольно резвых шага вперед, подойдя к самому краю дороги, и стал размахивать руками, пытаясь остановить эту самую приближающуюся машину, и в тот же самый миг, когда были сделаны три этих важных шага, в голову вдруг пришла мысль о друзьях, а как же они там, были же рядом, и ведь один из них калека, а на другого и вовсе нельзя положиться, но оказалось, что им тоже как-то удалось продвинуться вперед, а потому отчаянное махание было не менее чем шестируким.

— Тормозит, — радостно сказал Жира вполне нормальным голосом: как видно, приближение таксомотора освободило всех от навязчивого желания шептать.

Черный блестящий «мерседес» и правда замедлил ход, он двигался все тише и тише, так что стали уже появляться самые разные предположения и опасения от внезапного сердечного приступа у водителя до растерявшегося террориста-смертника в салоне. Но потом, когда он все-таки подъехал на довольно близкое расстояние, сквозь ветровое стекло стал виден водитель, крупный мужик с большими, как у моржа, усами и кислой миной: он, видно, заранее с пристрастием вглядывался, что за стадо толпится на остановке. Метров за двадцать он практически совсем остановился, намеренно растягивая время, чтобы успеть пошевелить мозгами, и, понаблюдав некоторое время за безумным размахиванием рук, принял окончательное решение, выключил лампочку на крыше, нажал на газ и бесцеремонно прошуршал мимо остановки; при этом, словно бы желая убедиться в том, что его сообщение дошло до адресата, он проехал по самому краю дороги, обдав стоящих на тротуаре фонтаном холодной воды.

Все это было настолько показательным и закономерным, что не хватило сил даже выругаться в ответ. Хеннинен тяжело вздохнул и уселся прямо на мокрый асфальт. Вид у него был совершенно сломленный, он держался за больную ступню, которую не спасли от увечий даже новые невероятно прочные туфли. Жира полез за сигаретой, а так как у него таковой не оказалось, обратился за помощью к Маршалу. Закурив кое-как нечто довольно мокрое, Жира сказал, что с него, пожалуй, хватит, что все винные пары уже давно вышли, а значит, самое время отправиться спать.

— А что делать с этим? — спросил Маршал. — То есть у меня, ты же знаешь, возражений нет, но должны же мы позаботиться о Хеннинене.

— Мы неудачники, — промычал откуда-то снизу Хеннинен. — Это я теперь окончательно понял, искупавшись в этом мокром унизительном дерьме.

— Мои поздравления, — усмехнулся Жира, — удачно подмечено!

— Вот увидите, все еще измениться, удача — дело наживное, — сказал Маршал, и голос его был точь-в-точь как у какой-нибудь мамочки, которая пытается выманить из туалета закрывшегося там юного хоккеиста, просидевшего все три периода игры на скамье запасных и вознамерившегося теперь покончить с собой.

— Если уж подводить итоги, — начал Хеннинен, — то весь этот день не заладился, на хрен, с самого утра. Все эти передряги, нет, ну правда, просто какой-то передряжный день, взять, к примеру, эту мою асексуальную травму, ведь это ж, твою мать, что такое, не говоря уже о всех предыдущих, у меня даже перечислять их сил нету, пусть, на хрен, кто-то другой это делает, если ему так хочется, а я хочу в лазарет!

— Во черт, — сказал Жира, — я к тому, что туда же, блин, на своих двоих плестись хрен знает сколько. Не говоря уж о том, какое сафари нас ожидает с этой твоей культяпкой.

— Тебя, брат, куда-то не туда понесло, — сказал Маршал.

— Я сам знаю, куда меня понесло, а куда нет, дай мне, на фиг, высказаться, просто закрой рот и все. Мне крайне важно именно сейчас поднять этот вопрос, потому что, блин, на кой хрен нам надо тащиться в эту долбаную больницу из-за какого-то там пальца на левой ноге, они все равно ничего с ним не сделают, только дадут каких-нибудь обезболивающих таблеток, а потом этот пьяный хрюндель проглотит их целую кучу и помрет, на хрен, от острого отравления.

— А может, у меня перелом педалища, — пробурчал Хеннинен.

— Встань уже с земли, — сказал Маршал, — а то еще и седалище отморозишь.

— Нет, неужели ты правда думаешь, что тебе там сразу дадут палату с кружевными занавесочками и кроватку с воркующими вокруг медсестрами? Хрен с маслом! Они положат тебя где-нибудь в коридоре или в кладовку со швабрами, или еще лучше по соседству к какому-нибудь гнилохаркающему зыссыхе.

Эта пламенная речь Жиры привела наконец к тому, что Хеннинен решил-таки встать с земли. Рука привычно потянулась ему помочь. Хеннинен со скрипом поднялся и, слегка раскачиваясь, стоял теперь между Жирой и Маршалом, надо заметить, что всевозможных подъемов, опусканий и бесцельных раскачиваний вышел здесь явный переизбыток, так что иной слабонервный драматург уже давно бы запутался.

— Конечно, мы туда пойдем, — сказал наконец Хеннинен.

И конечно, как-то вот так собрались и пошли. Хотя, безусловно, шагать с Хенниненом было довольно трудоемко. И несомненно, легче не делалось от мысли о том, что дорога предстоит долгая и мучительная, не говоря уж о маячащих впереди похмелье и стонах пациентов в мареве приемного покоя. Однако, несмотря на охватившее вдруг отчаяние, надо было продолжать двигаться, попеременно поднимая ноги, одну за другой, медленно продвигаясь вперед маленькими неуклюжими шажками, чему ко всему прочему мешала также полная асинхронность движений, вызванная необходимостью координации сразу на трех разных уровнях, и все же вышли к пешеходному переходу, а там, двенадцать мучительных белых полос, словно никому не нужный рапорт, распечатанный на допотопном принтере, и очередной угол дома, вычурная непреклонность фундамента, и наконец неожиданно образовавшийся вокруг канализационного стока искусственный водоем, обходя который конечно же захотелось в него заглянуть, а там, на дне, маячила она — затопленная при строительстве дамбы китайская деревня, целые вереницы комнат, залитые холодной водой, где застывшие в привычных позах семьи тихо плавают вместе с мебелью от стенки к стенке, от пола к потолку или даже от времени к вечности.

Но остаться там жить, в этом самом переходе, было нельзя, а потому просто пошли дальше.

Мокрая земля и ноги, о которых уже так много говорилось, довольно быстро наскучили, пришлось гордо поднять голову и посмотреть вперед. По краю тротуара прямо навстречу Маршалу шел мрачного вида молодой человек, очевидно, из некогда вполне приличной семьи, но превратившийся со временем в этакого городского сумасшедшего, коих бродит по ночам великое множество во всех городах и на всех улицах, они ищут, кому бы на этот раз отомстить за внезапный уход жены, за бестолковость алкогольной политики или же за собачьи сосиски, случайно забытые на батарее центрального отопления. Самое лучшее было заблаговременно уступить ему дорогу, что и сделали, и в целом этот процесс прошел довольно успешно, однако из-за невероятной протяженности пьяного фронта Жире, который замыкал этот трехчастный ряд с противоположной от Маршала стороны, пришлось подойти так близко к стене здания, что он ненароком врезался в водосточный желоб.

Правда, особо переживать по этому поводу он не стал, вероятно, удовлетворение, вызванное тем, что удалось избежать столкновения с опасным мрачным типом, затмило все другие чувства. Убедившись, что дела обстоят именно так, продолжили путь по длинному переходу между двух кварталов, по улице Хельсингинкату, которая была еще длиннее, в другую часть города, до которой было так далеко, что даже представить себе сложно.

Вокруг было пусто и почти светло, и с каждой минутой становилось все светлее, казалось, свет постепенно заполняет все улицы и переулки, как утренний туман, и скапливается где-то в поднебесье, уже и без фонарей было все прекрасно видно, впрочем, только фонари, пожалуй, и удерживали ночь подле себя. На углу все еще работала пиццерия, название которой было таким заковыристым, что его невозможно было запомнить, даже в тот момент, пока на него смотришь. За столиком у окна над засохшей сто лет назад пиццей сидел сонный мужичишка, как-то ему странным образом удавалось все время удерживать нос на критическом расстоянии в полсантиметра от неприглядной сырной корки, покрывавшей эту затхлую лепешку.

Вышли к следующему кварталу. Здесь было множество всевозможных странного вида офисов: безымянные конторы, чьи одетые в жалюзи пыльные окна не вызывали никакого желания заглянуть внутрь и спросить, чем же там, собственно, занимаются; аккуратный, светящийся даже в ночи разноцветными огнями магазин по ремонту и продаже велосипедов, готовый в случае необходимости оказать помощь владельцам швейных машинок; при этом почему-то вспомнился обувной магазин, он ведь тоже был неподалеку, но, к счастью, на другой стороне улицы, как-то не очень сейчас хотелось встречаться с прошлым, пусть даже в такой форме. Дальше на очереди был маленький, не более десяти квадратных метров, закуток, по всей видимости вырезанный в стене дома уже гораздо позднее, на его занавешенных окнах было написано «свежие завтраки», но похоже, что идея давно изжила себя; после чего до перекрестка оставался лишь старый, видавший виды интим-магазин, на витрине которого стояло несколько пыльных фаллоимитаторов и целая стена профессиональной литературы и учебных видеокассет, где на обложках красовались лица одурманенных красногубых существ во всем многообразии форм выраженного процесса эякуляции.

Таким образом, вышли к той самой точке, откуда был виден торчащий на перекрестке знакомый ларек, изрядно подмоченный прошедшим дождем, но все-таки тот же самый, только, конечно, закрытый, и почему-то вдруг стало казаться, что все эти заведения прекратили свою работу навсегда, это было какое-то глубоко внутреннее чувство, но анализировать его в теперешнем состоянии просто не было сил.

— Ну а теперь и до дома недалеко, — сказал Жира.

— Все, что сейчас нужно, это лишь толика сострадания и немного любви к ближнему, — прошептал Хеннинен.

Однако различные формы выражения сочувствия не стали все-таки озвучивать вслух, ибо идти предстояло еще долго. Итак, молча шли вперед этакими пульсирующими триолями, пересекли перекресток, пучеглазые светофоры которого неустанно чертили на мокром асфальте желтые полосы, словно сигналы точного времени, прошли мимо террасы, где стулья были под углом приставлены к столам, но и этот маневр не спас их от затопления, казалось, что пройдут годы, прежде чем все здесь наконец просохнет. Прошли еще один квартал, мимо подъездов, из которых отчаянно несло мочой кошек и пьяниц, и подумалось, как странно, что эти запахи настолько похожи, а потом впереди показался ночной гриль, надо сказать, изрядно пострадавший во время бури, перед ним сидел одинокий голубь, копаясь в мокрой куче грязных салфеток и пакетиков из-под горчицы.

А затем вдруг мимо практически беззвучно скользнул черный матовый «мустанг» или еще какая-то там карета, и что только за моду они взяли ездить по ночам так медленно, чуть ли не шагом, впрочем, заводить знакомство с его пассажирами на пустынной улице ночью, в два тридцать два, или сколько там было времени, как-то не хотелось, уж лучше сразу броситься под колеса.

Однако «мустанг», к счастью, решил ползти, не останавливаясь, до самого перекрестка, а там повернул налево и скрылся из виду. Лишь удаляющийся шум мотора говорил о том, что он все еще продолжает патрулировать улицы. Шли и шли вперед. Мимо парка, из которого тогда, днем, забрали Хеннинена, мимо живой зеленой ограды спортивной площадки. Темное футбольное поле было сплошь покрыто чайками, словно снегом, их было не меньше ста, они явно нашли там какой-то невиданный деликатес. Время от времени птицы начинали истошно кричать и размахивать крыльями, словно играли в какой-то исторической костюмированной драме, где все время демонстративно машут накидками. Их крики поднимались высоко над крышами, и в ответ им вторили их далекие собратья, и тогда они снова им кричали, и обычно тихий в предутренние часы город наполнялся подростковым шумом и гамом.

А потом фонари вдруг снова погасли.

На этот раз их отключение не было столь драматичным, как во время грозы, когда неожиданно пропало все электричество, и все же это как-то обратило на себя внимание, может быть, потому, что сразу после отключения стало почему-то гораздо светлее, а не темнее, как обычно и вполне справедливо бывает в таких случаях.

Пришлось даже остановиться, чтобы это прочувствовать. Стало вдруг необыкновенно красиво и даже немного страшно, такое поистине искреннее, чистое, незамутненное чувство, словно тебя застигли врасплох в самой неестественной позе, в которой ты вдруг остановился.

На другой стороне футбольного поля в окнах высотных домов отражался поднимающийся на востоке алый росток нового дня, и можно было подумать, что восход — это всего лишь яркий, хорошо организованный праздник где-то там внутри здания. Мокрые машины с запотевшими стеклами, припаркованные по обеим сторонам улицы, выглядели декорациями к какой-нибудь рекламе лимонада, мигающие желтым глазом светофоры опять вернулись к полному циклу, казалось, они втянули в себя весь туман, что собрался вокруг них за то время, что земля была черной, а небо темным. Откуда-то издалека послышался звон трамвая, вероятно, это был один из тех двух, что целый день мотались туда-сюда перед глазами, в этом было что-то утешительное, но в то же время что-то ужасно печальное, ведь как представишь того бедолагу, что просидел всю ночь в кабине… И почему-то подумалось, что даже внутри этой скрипяще-гремящей машины можно найти истинный покой и умиротворение.

— Красивый город, — прошептал Жира, со скрытым восхищением в голосе и во всем его существе. Рот у него открылся, и было понятно, что говорит он на полном серьезе и даже несколько стыдится этой серьезности.

Хеннинен поднял больную ногу, сморщил лицо, немного покряхтел для важности и сказал:

— Пожалуй, ты прав. Красивый город.

А потом уже снова надо было идти.

Это был удивительный момент где-то посередине между двумя буднями, абсолютно пустой и, казалось бы, заранее обреченный стать поворотным моментом, от которого всегда ожидаешь каких-то предзнаменований, последнего вздоха, хлопнувшей двери или первого симптоматичного свиста в утреннем кашле курильщика. И все же он был пуст и безлюден и походил на кокон, в котором было все сразу: и промокший город, с которого медленно сходила дождевая мгла, отрываясь от земли, словно застрявшая на шипах туалетная бумага, как будто всемирное тяготение никак не хотело выпускать ее из своих объятий, и одинокий утренний свет, который еще как минимум часа два будет безуспешно стучаться в зашторенные окна и тереться носом о мокрые поверхности зеркальных небоскребов, внутри которых похожие на привидения уборщицы заканчивают свой рабочий день, катаясь на жужжащих поломоечных машин по гулким коридорам офисов.

На пешеходном переходе Хеннинен резко затормозил и остановился.

— Послушайте, — прошептал он.

— Слушаем, — демонстративно прошипел в ответ Жира и напряженно сгорбился, прямо как Хеннинен.

Прислушались. Откуда-то и правда что-то слышалось. Из ближайшего переулка доносился покрывающий все шум вентиляционных систем, сквозь который с трудом прорывался некий голос, скорее даже плач. Постояли еще некоторое время, а потом прошли несколько метров вперед, но, как только приблизились к дому на другой стороне улицы, этот голос как сгинул.

Хеннинен снова остановился.

— Он шел откуда-то отсюда, из-за поворота, — сказал он, повернулся и заковылял в обратную сторону, так что всем другим пришлось поторопиться, чтобы успеть за калекой.

Там на углу стоял газетный киоск, окна которого со стороны футбольного поля были заклеены малярной лентой, а за ним находился банкомат — этакий желтый козырек с большими, как у бабочки, железными крыльями, призванными обеспечить безопасность клиента. Из-под крыльев торчали две худые ноги в капроновых колготках, и плач, очевидно, доносился откуда-то из верхней части. Подошли ближе и остановились метрах в двух от банкомата. Верхняя часть плачущего существа по-прежнему была не видна.

— Хм, — произнес Хеннинен, и оно прозвучало как-то на удивление громко в этой пустоте. — Можем ли мы чем-нибудь помочь?

Всхлипы прекратились, а через некоторое время материализовалась наконец и верхняя часть безличных до этого момента ног.

По всем параметрам это было довольно нелицеприятное зрелище. То, что неожиданно выползло из-под ярко-желтых крыльев, оказалось банальным затасканным трансвеститом. На нем были красные туфли на каблуках, причем один каблук сломался и затерялся где-то по дороге, капроновые колготки, покрытые многочисленными «стрелками», что-то вроде юбочки и в заключение, над красным пиджачком из искусственной кожи, некое подобие лица, такое разочарованное и опрокинутое, что со всем своим съехавшим от слез килограммовым макияжем напоминало скорее оползень в горах.

В целом все существо было настолько неуклюжим и угловатым, что никакого другого определения не приходило в голову, кроме как «наспех срубленный топором», и это было так близко к действительности, что, кровоточь оно со всех сторон, никто бы не удивился.

— Что за б… — воскликнул было Жира, но тут же прикрыл рот рукой.

— Эта, — сказал Хеннинен. — Сорри.

— Мы тут мимо проходили и вот услышали, — выговорил наконец Маршал.

Парень снова разрыдался. Слезы лились из него с удивительным, учитывая, что проплакал он уже довольно приличное время, напором, брызгали во все стороны, как у клоуна, поэтому в конечном счете было довольно сложно решить, плакать ли вместе с ним, смеяться или просто охать от ужаса.

Наконец бедолага все-таки заговорил. Довольно зычным басом он пояснил, что у него на счету должно было быть столько-то и столько-то таких-то денег, он очень подробно все это описал, а потом когда закончил, то всем стало понятно, что теперь у него денег нет.

— Так ты поэтому рыдаешь, — сказал Жира, и в его тоне слышалось одновременно и разочарование, и сочувствие.

— Мне надо домой, а я живу… Бог знает где я живу, и мне надо ехать на такси.

На Хеннинена вся эта история оказала просто какое-то невероятное действие, возможно, потому, что он весь день старался быть рыцарем печального образа и теперь, снова вспомнив об этом, решил вести себя по-рыцарски.

— У нас там что-нибудь осталось? — спросил он и посмотрел на Маршала.

Снова пришлось залезть в мокрые карманы в надежде найти там хоть что-нибудь и, не найдя, пошарить еще для приличия какое-то время, а потом, с трудом вытащив руки наружу, печально развести ими в стороны и сказать, что, к сожалению, ничего нет.

— Неужели совсем ничего? — переспросил Жира. — Ведь света же не было и все такое.

— Ничего не осталось, то есть осталось совсем-совсем немного, я к тому, что ни на что не хватит, хотя, конечно, мы тоже о такси говорили, но сейчас стоит задуматься о будущем, то есть я к тому, что у меня похмелье, и я ужасно голоден, и вообще, блин, я страшно устал.

Это признание повисло в воздухе, как холодный туман, и все еще какое-то время его обдумывали.

— Я понимаю, — сказал парень-девушка через несколько минут и опустил голову. С его макушки свисали две длинные пряди, которые теперь прилипли к щеке и были похожи на темные царапины. — Конечно, я понимаю, дети мои, — повторил он.

После этого некоторое время просто молча стояли на месте в порыве какого-то охватившего всех и непонятно откуда взявшегося благоговения, и казалось, что можно так стоять до самого скончания веков, где бы оно там ни находилось, но в тот самый момент, когда мысль о том, где бы оно могло быть, только начала складываться, Хеннинен сделал нечто совершенно непостижимое.

Он шагнул вперед раз и другой, подойдя вплотную к парню, и сказал, что ему невероятно жаль, что все так случилось, и что, к великому сожалению, он не может дать ему денег, но что сердцем он всегда с ним. А потом он крепко и чувственно обнял его.

Все это вызвало полное остолбенение. Похоже, что не менее шокирован был и сам трансвестит, он снова зарыдал, но теперь все время повторял: «Ах вы мои золотые, ах вы мои золотые», а потом наконец и Хеннинен вдруг понял, что его совсем куда-то не туда занесло, осторожно высвободился из объятий, сказал, мол, всего хорошего, нам пора идти, и вернулся обратно к Жире и Маршалу, снова зацепившись за них, как возвращенная часть единого целого, и опять заспешили вперед, короткими шажками от банкомата к основной улице, Жира в очередной раз попытался пойти не в ту сторону, но ему не дали, а затем ряды выровняли и прошли полквартала, потом еще целый квартал и еще один, около странных, похожих на коробки для гаек домов свернули налево и стали подниматься в гору, на которой, собственно, все эти дома и топорщились, и только тут, в окружении маленьких, картонного вида домиков, построенных еще в начале пятидесятых, вдруг заметили, что проделали уже значительный путь, и подумалось, что можно несколько сбавить темп.

— Давайте пойдем помедленнее, — предложил Маршал.

Это подействовало должным образом. Жира остановился сразу, Хеннинен по инерции прошел еще немного вперед. Он был вынужден сделать несколько подпрыгивающих движений на здоровой ноге, чтобы затормозить, вид у него был такой, будто он только что проснулся где-нибудь в детском надувном замке-батуте, стоящем на площади перед супермаркетом.

— А, да, что такое? — спросил Хеннинен.

— Ничего, просто устал.

— Ну, тогда пойдем? — спросил Жира.

— Ты что, не слышал? Я устал, и вообще мне хотелось бы проанализировать недавнее поведение Хеннинена.

— А мне хотелось бы проанализировать тебя по морде, — сказал Жира.

Этот обмен любезностями пришлось приостановить в связи с тем, что из соседнего двора вывернул разносчик газет, он оставил тележку у дверей, а сам с толстой пачкой скрылся в подъезде. К тележке, конечно, тут же надо было подойти, но разносчик, по всей видимости, был человеком сообразительным: во-первых, сверху он положил газеты на шведском языке, а во-вторых, перевязал всю кипу таким невероятным образом, что вытянуть оттуда какую-нибудь газетенку было делом сложным и не стоящим затрат. И все же, неудобно склонив голову набок, пришлось прочитать хотя бы шведские заголовки, из которых следовало, что все события происходят где-то далеко в мире, да к тому же еще на зияющем пробелами языке, что, однако, не помешало Жире постараться вытянуть из пачки одну газету, но попытка не увенчалась успехом, так как разносчик неожиданно вынырнул из дверей, это произошло так внезапно, словно кто-то вдруг нажал на кнопку быстрой перемотки.

Разносчик остановился у тележки и вытаращил глаза, так что сразу стало заметно: чтобы взбодриться, он принимает по утрам какие-то суперэнергетические напитки. Он молчал, и, собственно, именно поэтому заговорил Жира, сказав что-то про удивительную систему крепления газет на тележке, но парень никак не отреагировал, собрал лоб в складку, взял тележку и ушел восвояси, и как-то очень логично было тоже отправиться дальше.

Впереди было еще метров двадцать подъема, после чего начинался пологий спуск. На самом верху расположился тихий перекресток, на углу которого торчал сплошь обклеенный рекламой сосисок магазин всякой всячины, называвшийся «Две тысячи мелочей», — наверное, по мнению владельцев, это было очень продвинутое название, — рядом примостился маленький продуктовый ларек и такой же маленький кабак, где за столиком у окна сидел нервный старик, тыкая сухим, как палка, пальцем в большой, похожий на бутерброд, калькулятор. А потом уже стал актуальным тот самый пологий спуск, который, к сожалению, ничуть не облегчил ни состояния, ни пути: движение вниз захватило четыре здоровых, но уже уставших ноги, и бедный Хеннинен с трудом успевал за ними, именно здесь почему-то утренний холод нового дня стал особенно чувствоваться, кожа покрылась мурашками, мокрая одежда до крови натирала во всех местах, алкоголь постепенно выветривался, и на его место приходила глухая, незримая всемирная печаль.

— Ох-ох, — вздохнул Маршал.

— Не бери в голову, — сказал Жира, — это я только так образно про морду сказал.

— А? Да я не об этом. Но все равно спасибо.

— Ох-ох, — вздохнул Хеннинен.

Прошли еще один перекресток. Впереди уже торчал мост, протянувшийся над шоссе с трамвайными путями и ведущий в парк развлечений «Линнанмяки». Вероятно, молния попала в какой-то механизм, он заработал, и теперь оттуда доносились приглушенные металлические скрипы и вздохи, а когда потом на какое-то время они прекратились, внезапно наступившая тишина показалась еще более зловещей. Здесь же, над кирпичной стеной здания Института Диаконис, над тем самым местом, где трамвайные пути круто поворачивают влево, а трамваи при этом сильно кренятся, как на американских горках, для каких-то там, черт его знает каких, целей висело большое выпуклое зеркало. Под ним, конечно, пришлось затормозить и отдышаться, но это зеркало вызывало странное чувство неуверенности: дело в том, что, с какой бы стороны в него ни смотреть, всегда оказываешься где-то на краю, словно в середине расположен центр мироздания, такая точка, которая одновременно и влечет к себе, и отталкивает.

— Пойдемте, — сказал наконец Хеннинен, — а то меня от этого зеркала уже тошнит.

В самом конце улицы между домами вздымался и пенился мутной темно-зеленой массой городской парк, и чем ближе к нему подходили, тем причудливее он менялся по цвету и форме. Сразу за ним начинались скалы и железная дорога. С правой стороны за небольшой железной оградой высилась маленькая церковь, словно часть декорации к какому-нибудь душераздирающему фильму ужасов, рядом с ней расположилась пустая автостоянка, окруженная живой изгородью кустарника, а чуть поодаль — две деревянные и, казалось, воздушные виллы с огромными кленами, дубами, кривыми сараями и запрещающими вход табличками во дворе. Дойдя до автостоянки, вдруг отметили про себя, что птицы уже вовсю щебечут, воробьи устроили чуть ли не цирковое представление, дрозды пели, вороны каркали, чайки отчаянно кричали, был и еще кто-то, но знаний по биологии не хватило для точного определения рода и вида, вся эта какофония превратилась вскоре в такой гам, что срочно захотелось найти ту кнопку, нажав которую, можно было бы все это прекратить.

И тут уж стало совершенно очевидно, что больше идти просто невмоготу, о чем пришлось громко сообщить.

— Я тоже не могу, — сказал Жира и остановился, потом посмотрел на Хеннинена и спросил: — Нам еще обязательно туда идти?

Хеннинен сказал, что обязательно, и уверенно шагнул вперед. Его выносливости можно было только позавидовать, ведь это именно он был калекой, ради которого отправились в эту чертову больницу, но что сделано, то сделано, теперь Хеннинен крепко держался за мокрый рукав и тянул вперед, пришлось идти за ним, так как сил сопротивляться уже не было.

После автостоянки свернули налево, на песчаную дорожку, петляющую между деревьями, здесь была небольшая лощина, в которую потоками дождя нанесло огромное количество всевозможного мусора, можно было подумать, что еще совсем недавно у этих берегов бушевало море, разбивая о скалы корабли и лодки, а теперь весь скарб собрался на дне лощины — кучей валялись старые листья, щепки, окурки, бумажки, два шприца, выгоревший на солнце красный браслет, то ли из парка развлечений, то ли из бассейна, то ли из дурдома, то ли из сифилитической больницы, ну да какая разница, старый кожаный бумажник, вывернутый наизнанку, погнутый кусок жалюзи, презерватив, чья степень использованности осталась тайной, и, наконец, среди этой бумажно-пластиковой грязи, в самом ее центре, словно на подушечке, лежал одинокий игральный кубик и смотрел вверх всеми своими шестью глазенками.

— Боже! — закричал Жира. — А когда ж мы будем играть в кости?

Его крик всполошил целую стаю маленьких серых птичек, прятавшихся в соседних кустах.

Хеннинен замедлил шаг, но не остановился, он, пожалуй, догадывался, что будет непросто вновь привести в движение эти две пары плетущихся сзади, вполне здоровых, но очень капризных ног. Он заговорил спокойным, низким голосом, словно по долгу службы призван был успокоить разъяренную толпу старушек, рвущихся в магазин после объявления о значительной скидке на бумажные полотенца; он сказал, мол, скоро мы уже придем в больницу, а у дяди-доктора наверняка очень много работы, и прежде чем ногу станут оперировать, надо какое-то время подождать, и если до сих пор еще не понятно, то именно в это самое «какое-то время» и будет возможность сыграть в кости, разве не прекрасное завершение дня, или вечера, или ночи, прямо-таки отличное, даже несколько литературное, любой великий писатель завизжал бы от восторга, если бы сам придумал такой гармоничный конец. А еще он сказал, что ему тоже хочется и пить, и писать, и громко плакать, что ему больно и горько, и поэтому он предлагает поскорее уже пойти в больницу, после всей этой тирады он посмотрел на Жиру и еще раз добавил, что потом с огромным удовольствием сыграет с ним в кости.

Хеннинен говорил так хорошо, что Жира как-то сразу успокоился. Таким образом, снова продолжили путь по дорожке, шурша песком и пугаясь незнакомых деревьев, и, наконец, выйдя на небольшую площадку на вершине холма, остановились перевести дух.

Поблизости находился загон для выгула собак, правда, собак в нем не было, а еще чуть дальше высился мост, под которым тянулись длинные ряды железнодорожных путей, и бегали поезда, когда им, поездам, был черед бегать. За мостом уже начинался другой район — Линнунлаулу, Птичья песнь, и тут, словно в подтверждение этому названию, птицы стали заливаться с троекратной силой, так что их щебетание стало действовать на нервы, разъедая и без того непрочные клетки мозга, как какая-нибудь пищалка или дуделка на перроне метро. К счастью, Хеннинен вмешался в этот процесс и мрачно проворчал, что пора двигать, а так как все еще держались за Хеннинена, хотя в действительности цеплялся под руки именно он, но, как бы то ни было, отправились дальше, и противный писк сам собой угомонился, сменившись вполне достойным и даже красивым пением.

До моста оставалось каких-нибудь метров тридцать, которые преодолевались медленно и неохотно, все-таки это была своеобразная граница. С каждым шагом мост был все ближе и ближе, и вот уже предел, дальше — мост.

Остановились.

Несколько лет назад мост перестроили заново. В старом было, пожалуй, больше истинного романтизма, но так как его разобрали и увезли, вероятно, догнивать где-нибудь на свалке, то приходилось мириться с тем, что есть. Теперь перила были защищены сетками, а за ними находился еще какой-то барьер безопасности. Над головой протянулись всевозможные металлические шнуры и канаты, частично имевшие практическое, а частично чисто декоративное значение, Жира показал на них и вдруг принялся объяснять, что ему очень хочется совершить какой-то обезьяний поступок. Хеннинен устало попросил его оставить это намерение до следующего раза.

— Я однажды летом тоже вот так возвращался, не помню откуда, — сказал Маршал.

— Надо же, — усмехнулся Хеннинен.

— Я к тому, что шел по этому мосту, а посередине стоял какой-то чувак, ну или кто-то, он стоял; а я проходил мимо, и вдруг я совершенно отчетливо понял, что он собирается прыгнуть. Очень странное ощущение, я как будто почувствовал или даже услышал его намерения.

— Это все спиритуальные течения, — сказал Жира и, особо не церемонясь, первым ступил на мост. Откуда-то с самого низа послышался глухой, дрожащий и почти неслышный звук, словно кто-то ударил в большой барабан.

— Да нет, я не имел в виду каких-нибудь там привидений, просто мне стало страшно за этого парня, я даже вернулся и спросил, ты, типа, не собираешься прыгать, тогда он повернулся ко мне и так солнечно улыбнулся во весь рот, что я сразу решил, ну все, решение уже принято.

— Хочешь не хочешь — заулыбаешься, если уж сможешь когда-нибудь принять решение, — сказал Хеннинен и облокотился на перила. Это было ровно то самое место из прошлого, о котором сейчас говорили.

— Но ведь речь идет о смерти, — напомнил Жира.

— Да нет, там на самом деле счастливый конец. Он повернулся ко мне, улыбнулся и сказал, что ни в коем случае, так и сказал, не стал бы прыгать с этого моста, что он просто стоит здесь и смотрит на родной город, на то, какой он красивый. И пришлось ответить ему, что и вправду красивый. А потом я еще с ним немного постоял, а когда уже собрался уходить, он обнял меня и сказал, как бы для верности, что он — поэт.

— Во черт, — сказал Хеннинен, пытаясь отодрать прилипшие к ногам мокрые штанины. — И что ты сделал?

— Помахал варежкой.

— Я бы ни за что не поверил в это объяснение про поэта, — сказал Жира.

— Хочешь сказать, что на моей совести висит теперь один самоубийца?

— Да нет, я ничего не хотел сказать.

После этого все облегченно вздохнули и замолчали, как-то обсуждение эпизода из прошлого, а тем более его пространственное наложение на настоящее выбило на некоторое время из колеи, но потом догадались тоже взглянуть на город. По правую сторону возвышался железнодорожный вокзал, спокойный и непоколебимый, расстояние до него было сложно высчитать, но блестящих рельсовых полос было не меньше двадцати, и все они тянулись до самого вокзала, а за ним лежал город, серый, далекий и туманный, покрытый легкой утренней вуалью. Над заливом Тёёлёнлахти стояли, упираясь в небо, и мерно раскачивались дымные столбики, похожие на хмельных привидений, в привокзальном парке щебетали птицы. Людей совсем не было слышно, только со стороны залива доносилось неясное покрякивание, но, скорее всего, это ругались меж собой селезни.

Жира оторвался от перил и широко, с удовольствием потянулся, от чего внутри него раздался такой скрип и хруст, как будто что-то там сломалось. Затем он перешел на другую сторону моста и стал смотреть оттуда вниз на рельсы, а потом вдруг крикнул:

— Идите сюда!

Подошли. Хеннинен встал по левую стороны от Жиры, а Маршал по правую, и стали смотреть вниз, правда, поначалу ничего особенного не увидели, такие же пути и придорожные кусты, как и до этого. Однако в этой стороне рельсы никуда не упирались, а тянулись так далеко, что можно было подумать, они ведут прямо к Ледовитому океану.

— И что? — спросил наконец Хеннинен.

— Ничего, — ответил Жира, — просто без вас здесь так одиноко.

Решили остаться. Холодный туман поднимался теперь из каждой дырки и норки, цепляясь за выступы скал, за ветки деревьев, да так и повисал на них жалкими обрывками. Было действительно холодно, приходилось стоять, почти не двигаясь, чтобы только не касаться мокрой и холодной одежды, как будто оказался вдруг заложником внутри самого себя. Путей вокруг было так много, и уходили они так далеко, что цель теперешнего путешествия со всеми его побочными явлениями тут же всплыла в сознании, вступив в неравную борьбу с чувством усталости и общим нежеланием шевелиться, и сразу стало тяжко и грустно. В воображении стала рисоваться предстоящая нелегкая дорога, и ноги, казалось, сами пришли в движение, заставили подняться усталое бренное тело, и вот уже позади осталась непреодолимая граница моста, затем вниз по крутому склону, почти бегом до самого берега Тёёленлахти, а там, вперед по пешеходной дорожке, что огибает эту дымящуюся лужу, поверхность которой искриться всеми цветами радуги, потом еще немного вдоль высоких, как баскетбольная команда, зарослей камыша, где каждый шаг обязательно разбудит кого-нибудь из позвоночных, а после столь интерактивного перехода через камыши вышли наконец к продырявленной лужами автостоянке концертного зала «Финляндия», и здесь, подняв взор к небу, заметили, как над крышами поднимается Великий Бог Солнце, чтобы сдержать свое обещание, данное людям, но в этот момент перед диском оказался какой-то купол или выступ, и в конечном счете все выглядело так, словно над городом повисла огромная надкусанная головка сыра.

Оставив позади мраморно-опасную национально-акустическую боль «Финляндии», вышли на главную улицу к зданиям парламента и, рассматривая все эти архитектурные и просто памятники, читая названия улиц, решили, что самое лучшее — просто идти вперед, а все эти памятные доски и другие достопримечательности предоставить заботам руководителей туристических групп и их нержавеющей льстивости. Было по-прежнему тихо и пустынно, настоящий «час волка», хоть в это с трудом верилось, да и света с каждой минутой становилось все больше, город был во власти одиноко блуждающих пьяниц, скучающих в своих автомобилях таксистов и орущих, как на пожаре, чаек, куда же без них. Пересекли улицу Раутатиенкату, Северную или Южную, или сразу обе, тут уж не было разницы, затем, пройдя мимо пустых офисов, вышли к перекрестку, символическая значимость которого в данной части города не представляла интереса, потом миновали мосты и длинные ряды автобусов из России, груженные самыми разнообразными крепкими напитками, не останавливаясь, шли дальше, и вскоре автобусы уже забылись, а перед глазами поплыли огромные печальные дома, окруженные тонкими пластинами тихо поднимающегося к небу тумана, потом был еще маленький, Богом забытый парковый островок посреди большого перекрестка и, наконец, желанный больничный двор.

Резко запахло болезнями и больными, но очень быстро к этому первоначально шокирующему запаху удалось привыкнуть и отыскать дверь приемного покоя. У самых дверей курил и одновременно говорил по телефону потрепанного вида молодой человек, которого тут же стал прогонять вышедший охранник, но наблюдать за этим не было времени, стеклянные двери приветливо распахнулись, и вот он — приемный покой. Регистратура находилась слева, все остальное пространство можно было бы назвать залом ожидания, с той лишь разницей, что все сидящие здесь стонали, кашляли или кряхтели, и почему-то вдруг появилась полная уверенность, что очень скоро все эти коки, кохи и палочки окажутся в твоем теле, казалось, в застоявшемся воздухе кишмя кишели вирусы и бактерии, смешиваясь с капельками пота или слюны и легко перебираясь от человека к человеку, и над всем этим плыл подчеркнуто терпеливый голос медсестры из регистрационного окошка, снова и снова выспрашивая причины возникновения травмы, которая к тому времени поросла быльем в три с половиной промилле. Все это вызвало чувство невероятного отчаяния, но пришлось смириться, и сесть на влажную больничную скамью, и дышать своим же запахом пота и стертой до крови кожи, и краем глаза видеть, что Жира сел тут же рядом и уже потрясает кубиками в руках, а Хеннинен становится в длинную очередь к окошку регистрации. Так и сидели, уставившись на всех этаким мутным рыбьим глазом, а еще слушали. В комнате стоял невероятный шум, но постепенно в нем можно было различить отдельные голоса, какая-то женщина жаловалась на болезненные наросты на ногах, и просила принять ее быстрее, так как через три часа ей надо быть на игровой площадке, где маленькие резвые чертенята должны получить порцию ароматного супа, кто-то рассказывал о том, как вернулся с войны, а еще двое были совсем не прочь тут же развязать новую, один хотел сражаться с барыгами, другой с черными и мусульманами, а потом все это стало так больно слушать, что пришлось срочно призвать на помощь другие чувства, и поискать какое-нибудь занятие, например, для глаз, чтобы уши могли немного отдохнуть. Разглядывание убогих тоже оказалось занятием не из легких, как-то именно убогость, прежде всего, бросалась в глаза, исключение составляла разве что девушка с загипсованной ногой, стоявшая в углу и опирающаяся на костыли: по какой-то необъяснимой причине, глядя на нее, в душе вдруг вспыхнуло и мгновенно погасло желание любить.

В этой связи почему-то вспомнилась Марья, о которой как-то совсем позабыли, подумалось, что надо бы напомнить о ней Жире, но этот мгновенный проблеск сознания тут же погас, прежде всего по вине Жиры, который снова стал твердить про игру в кости, и тогда пришлось просто закрыть все двери, чтобы не слышать ни шума вокруг, ни уговоров Жиры. Последнее, что удалось увидеть перед тем, как опустить занавес, был тыкающийся в плечо указательный палец Жиры, и вот уже вокруг совершенно незнакомое место, окутанное приятной дремой, в которую тут же захотелось погрузиться, но все попытки поймать ее не увенчались успехом, всякий раз она растворялась в руках, как дым, и тогда в голову вдруг полезли всевозможные мысли, как молодые ростки мать-и-мачехи на освободившемся от снега поле, сначала снова вспомнилась Марья, и захотелось тут же по этому поводу позлорадствовать, но потом стало стыдно и грустно, а за грустью пришли печаль и уныние, они покрыли все тонкой серой пленкой, но самое страшное заключалось в том, что было совершенно неизвестно, что за ней и что будет, если она вдруг неожиданно порвется, но в эти рассуждения не стоило слишком углубляться, надо было срочно искать другую тему, а для этого пролистать события уходящего дня, который должен был закончиться уже столетия назад, но все продолжался и продолжался. И вот, листая и приводя в порядок этот длинный список ничегонеделания, похожий на бесконечную жевательную резинку с обезличенным вкусом пассива и множественного числа, вдруг подумалось: а так ли уж ценно это набившее оскомину «мы», ведь вполне же можно обходиться и без него, но тут же вспомнилось и зазвенело внутри, словно долгая, долгая нота, которую так боишься оборвать, теплое и нежное ощущения счастья, появляющееся вместе с осознанием того, что ты не один, что где-то рядом есть еще два твоих друга, и от этих мыслей очень быстро наступило такое состояние, когда просто не было больше сил сдерживать это внутри себя и захотелось открыть рот и закричать на весь мир, мол, я люблю вас, черти, но тут же стало неудобно, а сказать все равно обязательно что-нибудь хотелось, не так уж важно что, главное вложить в эти слова всю ту правду, которую не смог прокричать:

— Послушай, Жира…

Ответил на это почему-то Хеннинен, он положил руку на плечо и сказал:

— Не волнуйся, я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду.

— И мы тебя тоже, — выкрикнул Жира откуда-то из-за спины.

Потом на некоторое время снова наступила тишина. Осторожно приоткрыв глаза, можно было заметить, что туман стал уже рассеиваться, а впереди по-прежнему убегали вдаль рельсы, окруженные зелеными зарослями и торчащими кое-где домами, в окнах которых кипящим маслом искрилось солнце.

Пожалуй, в этом не было даже ничего необычного. Все тот же пейзаж, и те же голосистые птицы, и тот же город вокруг, который теперь наконец-то стал просыпаться, а рядом тихое ворчание Жиры, в котором можно было разобрать лишь фразу «ну ты даешь», — все было вполне обычно и вполне закономерно.

Откуда-то послышался тяжелый скрипящий звук, видно, сдвинулся с места товарный поезд, или его сдвинули.

Солнце светило ярко и высоко, и подумалось, что если подобраться к нему поближе, то можно услышать, как оно потрескивает.

А потом снова стало тихо, словно все внешние звуки ушли куда-то, оставив место для слов.

— Я вот только хотел сказать, если, конечно, уже не сделал этого на каком-то там подсознательном уровне, что, похоже, Жира, ты так никогда и не позвонишь этой своей Марье.

Жира сделал глубокий вдох, потом выдох и не сказал ничего. Но почему-то показалось, что выдохнул он с облегчением. А потом и вовсе закрыл лицо руками.

— И коли уж я начал уже говорить, то хочу рассказать, что видел сон, в котором все мы были там, в больнице.

Хеннинен повернулся, внимательно посмотрел, а потом быстро улыбнулся и сказал:

— Ну, на это могу сказать только одно — что теперь я чувствую себя гораздо лучше.

Он повернулся в сторону города и стал смотреть на него.

Жира поднял лицо, посмотрел вперед и стал что-то насвистывать, как будто осторожно дул на горячую картошку, почему-то было очень похоже. Меж деревьев вдруг что-то блеснуло, словно кто-то там, в поднебесье, открыл форточку, и на нее попало солнце. А может, где-то в Сахаре раскрыла крылья бабочка, всколыхнув воздух и положив начало легкому дуновению, которое, облетев полмира, стало резким порывом ветра, холодной тенью пробежавшей через все тело.

Прошло еще немного времени, а потом вдруг вспомнилась еще одна важная вещь, о которой тут же пришлось спросить:

— Так что, мы разве не пойдем туда, в больницу?

Хеннинен покачал головой и, продолжая как-то парализованно улыбаться, сказал:

— Возможно.

— Вах, — произнес Жира.

В розовом кусте на самом краю железнодорожного полотна что-то громко зашуршало. Неожиданно оттуда выпорхнула большая ярко-желтая птица и, перелетев на другую сторону, скрылась в листве деревьев. Она была такой нереально пластмассовой, что вся эта ситуация стала казаться похожей на какой-то анекдот. И тут вдруг захотелось снова что-то сказать, что-нибудь теплое и приветливое, про то, что во сне передумалось всякое, но Хеннинен снова прервал эту речь, сказав:

— Маршал. Мы все понимаем. Я же уже говорил.

А значит, и действительно все поняли.

Со стороны города послышался странный шелест или даже глухой стук. Он продолжился под мостом и внезапно вынырнул из тени на свет. Заяц-русак скакал вдоль железнодорожного полотна. Следующей остановкой была Пасила.