Заместитель начальника Московского управления внутренних дел генерал-майор Иващенко подошел к окну, поднял шелковую портьеру и в утренних перламутровых отсветах увидел как, вывернув из Успенского переулка, к главным воротам Петровки, 38 подскакали шесть взмыленных белоснежных лошадей. Порывом неведомой бури распахнуло чугунные створки, и кони вкатили прямо во двор Главного управления старинную серебряную карету, с козлов которой соскочил Дюков, сверкая майорскими погонами и продолжая размахивать кнутом. Иващенко схватился за щеку, словно у него дико заныл больной зуб.

— Дюков! На шестерке лошадей, в карете. Откуда карету-то он взял? Мать честная! Это же из Кремля, из Оружейной палаты. Неужели Кремль ограбили? Вечные сюрпризы у этого Дюкова.

— Купилов! — крикнул он подполковнику, который вместе с другими офицерами всю ночь дежурил у него в кабинете.

— Пошлите кого-нибудь привести сюда Дюкова. Нет, лучше пойдите сами с Сенченко и разберитесь, что там случилось.

Однако как только офицеры приблизились к дверям, Иващенко закричал:

— Стойте! Я сам пойду с вами, пойдемте все, надо разобраться с этим Дюковым, что он вечно воду мутит со своими веревками.

— Идемте все на свежий воздух!

Группа офицеров во главе с генералом двинулась гулкими коридорами к широкой лестнице и у парадного входа столкнулась с Дюковым.

— Здравия желаю, товарищ генерал! — победно рявкнул Дюков. — Разрешите доложить?

— Нет, не здесь, пойдем к карете, там и доложишь, — раздраженно отозвался генерал, не ожидая от своего студенческого друга ничего, кроме неприятностей.

Возле кареты гений веревки снова молодцевато взял под козырек:

— Разрешите доложить?

— Докладывай! — стиснув зубы, процедил Иващенко.

— В результате ряда следственных действий вышел на преступную группу в районе музея-усадьбы «Архангельское»; часть преступников, применявших холодное и огнестрельное оружие, задержал и доставил для выяснения личности.

Дюков открыл дверцу и выволок на свет божий гориллу во фраке с кружевным жабо и манжетами, на ногах у гориллы были лакированные длинноносые штиблеты. Передние конечности ее были связаны за спиной веревкой. Примат попытался развязать путы и, когда ему это не удалось, пронзительно завизжал, оскалив длиннющие клыки. Дюков несколько оторопел. Офицеры отпрянули от человекообразной обезьяны.

— Что за чертовщина! — озадаченно проговорил участковый и выволок следующего преступника. Им оказался непальский мишка с жутко безобразной, совсем не российской, злобной медвежьей физиономией. На медведе был рваный камзол с перевязью, в которой болтались ножны, один ботинок с его лапы слетел, и сквозь рваный белый носок проступали черные длинные когти. Медведь рванулся к воротам, но, стреноженный дюковской веревкой, повалился набок и, задрыгав лапами, жалобно-угрожающе заревел что-то по-непальски.

Дюков готов был сквозь землю провалиться, но, на его счастье, третий арестант был совершенно человеческого вида и даже одет, хотя и очень старомодно, но совершенно по-советски. Рот, нос, уши — все у него было совершенно человеческого вида, но абсолютно нечеловеческих размеров.

— Я инвалид детства! — захныкал человекообразный, — а этот, — он указал шестым пальцем на отважного майора, — запихал меня между свиньей и питоном.

— Сейчас же развяжите инвалида! — приказал Иващенко, брезгливо отворачиваясь в сторону от последнего.

— Товарищ генерал, не делайте этого. Честное офицерское слово, клянусь, это преступники. Нечисть это, товарищ генерал.

— Нечисть это или честный гражданин, установит только наш советский суд! — наставительно произнес Иващенко. — Я приказываю вам развязать товарища инвалида.

— Он испарится, товарищ генерал!

— Майор Дюков, развяжите задержанного!

— Слушаюсь, — подчинился участковый и развязал уродца.

В глазах у того запрыгали злорадные искорки.

— И Мишу развяжите, он же совершенно ручной, дрессированный Миша, и Лешу. Так обращаться с дрессированными животными, товарищ генерал, — верх безнравственности. Ей-ей, этот милиционер свихнулся, как Дон-Кихот с мельницами: вязать цирковых безобидных зверюшек грязными веревками.

Инвалид подошел к горилле, ласково потрепал ее по плечу и погладил непальского мишку по головке. У обоих животных из глаз полились слезы.

— Видите, что такое жалость, сострадание? Как намучились бедные животные от этого изверга, позорящего милицейскую форму, они плачут, а там еще свинка Толстяк, Питоныч и козел Женя, у них нарушено кровообращение от этих веревок. Они не смогут выступать и радовать советского зрителя. Совершенно ручные зверьки, они погибнут, если их тотчас не развязать.

— Развяжите животных, товарищ майор, — приказал Иващенко, заглядывая в карету. — А этот питон тоже ручной? — недоверчиво спросил он уродца.

— Это мой Питоныч, я с ним выступаю. Совсем ручной, — заверил уродец. — Вот, смотрите, я его надену себе на шею, он безопасен, как новорожденный младенец, можете сами попробовать, а этот держиморда ему хвост с головой связал. Кровопиец!

— Развяжите животных, товарищ участковый, — еще раз приказал генерал.

Что было делать майору? Нахмурившись, он начал развязывать все узлы веревок, и, когда последний узел ослаб, инвалид детства подошел к генералу и, пожав ему руку, саркастически проговорил:

— Большое вам спасибо, товарищ генерал, вы нас всех просто спасли, ну просто вернули к жизни, а то я уж было отчаялся. Однако пока в России есть такие люди, как вы, товарищ генерал, мы не пропадем. Ждите повышения! Ну, нам пора, прощайте, господа.

Проговорив это, инвалид детства, а за ним и все звери начали раздуваться как воздушные шары, и вдруг один за другим стали подниматься в воздух.

— Что, что такое?! — засуетился Иващенко. — Что за цирк? Надо же составить протокол. Задержать! Купилов! Самушенко! Задержать!

Дюков выхватил из кобуры пистолет и нажал на курок. Бабах — черным дымом инвалид детства взвился в небо, бабах, бабах — взрывались один за другим воздушные шары и уносились в разные стороны по небу Москвы. Только питон, лопнув, превратился в железного дракона и, подлетев к офицерам, жарко дунул на них дикой ненавистью, и, если бы Дюков не ударил его своей веревкой с мертвой петлей, сгорели бы все они заживо. Дракон в бессильной ярости оскалился и, вдруг расплавившись, огненной лентой перемахнув через крышу Главного управления, исчез в облаках.

— Это что за чудо в перьях! — раздался восторженно-шестерящий голос одного из заключенных общей камеры Бутырской тюрьмы. — Век свободы не видать, сколько жил, а такого фраера не видел. Это что же — костюм такой или белье?

— Братаны, гляньте, какие на нем щипчики, да на каблучках, посмотрите-ка, а пряжки-то, пряжки-то!.. Ну-ка, Шнифт, взгляни, уж не рыжье ли? — басом, но так же несолидно выступил дородный заключенный по кличке Фонарь.

Владелец восторженно-шестерящего голоса на цыпочках подбежал к новому заключенному, присел на четвереньки и, сделав пальцы лупой, стал изучать пряжки на старинного фасона туфлях.

— Что-то у меня в глазах затемнело, братва. Куда же лягавые смотрют? Золото! С рыжаками на лытках сундука к нам в сумку ложуть.

В камере наступило еще большее оживление. Человек двадцать арестантов с удивлением окружили странного молодого человека в кружевном батистовом белье и в шелковых, необычного фасона туфлях на босу ногу. На туфлях блестели золотые пряжки с драгоценными каменьями.

Недобежкин, может быть, впервые с того момента, как его посадили в оперативную машину, и он начал механически считать двери, которые все дальше отодвигали от него путь к свободе, почувствовал интерес к происходящему вокруг.

— Ну-ка, дай примерить твои щипчики! — юркий Шнифт весело блеснул большими стеклянными глазами, показав несколько оставшихся еще не выбитыми клыков в лихой улыбке. — Кресло гостю!

Кто-то подставил Недобежкину табурет, и несколько рук услужливо усадили на него новичка.

Шнифт встал на колено и потянул туфель с ноги бывшего аспиранта.

— Расслабься! — приказал он сначала весело, а потом теряя терпение. — Расслабься, тебе говорю.

Туфель не поддавался. Шнифт дернул раз-другой, покраснел от натуги, привстал с колена и начал тянуть изо всех сил.

— Что, никак?.. Дай-ка я!

— Отойди, Фонарь! — прикрикнул на приятеля Шнифт. — Я ему ногу из брюха выдерну, а лапти сниму. Ты что, шутить со мной вздумал, фраер? — напустился он ка Недобежкина.

Арестант по кличке Фонарь оттолкнул Шнифта и сам схватился за туфель.

— Во, гад! Приклеил ты его, что ли, к полу? Ну-ка, дай другой.

Фонарь, который был в полтора раза выше и вшестеро мощнее Шнифта, схватился за второй туфель, пытаясь оторвать его от пола, но тут произошло что-то странное — подошва словно приросла к цементной поверхности.

Фонарь оглядел камеру и, встретившись взглядом с глазами молчаливо сидевшей в дальнем углу троицы с равнодушно-зловещими лицами, обратился не то к ним, не то ко всем остальным:

— Братва! Мы с ним по-хорошему, как с порядочным, а он издевается над нами. Да я тебе ногу с корнем вырву! — крикнул верзила Недобежкину.

Фонарь присел, схватился яростно обеими руками за туфель и на три сантиметра оторвал его от пола. После чего Недобежкин, не торопясь, встал с табурета и прижал его пальцы к цементу.

Фонарь рванулся, но не смог выдернуть пальцы из-под подошвы. Он ревел, как бык, матерился, краснел от натуги, но пальцы были зажаты, как железным прессом, тощей ногой новичка. Наконец новичок приподнял ногу и, брезгливо упершись носком в грудь Фонарю, отпихнул его от себя. После чего снял предметы раздора и протянул их Шнифту.

— У тебя подушка есть?

— Есть! — отчего-то послушно отозвался Шнифт, подхватив чудо сапожно-ювелирного искусства.

— А чистый платок?

— Найду. Эй, Академик, дай-ка свой платок, — обратился обладатель стеклянных глаз к интеллигентного вида арестанту. Тот протянул ему платок.

— Накрой подушку чистым платком, а сверху поставь туфли, только запомни: если еще раз назовешь их «щипчиками», то твой друг Фонарь, когда немного подлечит руки и сделает маникюр, по моей просьбе язык у тебя вырвет через… — Недобежкин в фразе сделал паузу, обдумывая, через какое место лучше произвести намеченную операцию.

Тут двое или трое особо нервных заключенных разом бросились к Недобежкину, увлекая за собой всех обитателей камеры. Но фраер, как его называл Шнифт, что-то сделал резкое руками и ногами, и нервные арестанты, икая и вскрикивая, отлетели от новичка, падая на нары и на пол. После чего он вежливо попросил Шнифта:

— Я пойду прилягу. Ты уж, во-первых, постарайся, чтобы меня не будили — это раз, а во-вторых, смотри, чтобы «щипчики» руками не хватали, издали пусть любуются — это два, а три — это чтобы Фонарь тебе помогал вахту нести, если ты устанешь.

Недобежкин, вопреки всем правилам тюремного распорядка, запрещающим послеобеденный сон, улегся на верхние нары в углу, рядом с решеткой, заняв, по-видимому, чье-то привилегированнейшее место и уснул. Проснувшись часа через полтора, он недоуменным взором окинул камеру, потом, взглянув в стеклянные глаза одного из арестантов, свесил ноги с нар.

— Милок! — обратился он к Шнифту. — Подай-ка, пожалуйста, мои шлепанцы.

Шнифт поднес аспиранту туфли на подушечке и, недовольно сверкнув глазным стеклом, поинтересовался:

— Надеть, что ли, Ваше сиятельство?

— Если тебя это не очень затруднит, будь добр, поставь их на пол.

Недобежкин встал, надел туфли, потопал каблуками и обратился к Фонарю:

— Где у вас туалет?

Арестанты оживились.

— Где у нас Прасковья Ивановна! — заорал веселый Шнифт, — Подать сюда Прасковью Ивановну!

— Туалет! Ишь ты, чего захотел?

— Ну, фраерюга.

— Братва, да он псих контуженный.

— Вот наш туалет! — указал Шнифт из-за спины Фонаря на обшарпанный фарфоровый унитаз в углу возле двери, на котором сидел, хлопая глазами, толстый арестант, похожий на Швейка. И точно, кличка ему была Швейк.

— Швейк, покажи гостю, как пользоваться Прасковьей Ивановной.

— Вот сюда вставляете заднюю часть по большой нужде, только смотрите, чтоб ее по дороге не оприходовали наши петухи, а по маленькой — можно и вдвоем, и втроем иметь нашу Парашу.

Недобежкину было интересно наблюдать оживление, которое он внес в арестантскую жизнь. Сам себе он казался дрессировщиком, попавшим в клетку к самым свирепым хищникам. Кнутик у него был на запястье, а оловянное колечко на пальце, поэтому он продолжил игру.

— Фонарь! Надеюсь, я не ошибся, кажется, так вас величают. Вы бы соорудили ширму, пока я буду отправлять естественную потребность, а Шнифт вам поможет с другой стороны.

У дородного арестанта аж перехватило дыхание от такой наглости. Проглотив комок в горле, он выдохнул:

— Никогда Фонарь не был шестеркой, чтоб возле параши прислуживать.

— Значит, вы отказываетесь. Может, и вы, Шнифт, не пожелаете оказать благородную услугу благородному человеку? Значит, я могу и сам вам в дальнейшем не оказывать своего покровительства?

— Шнифт! Помоги гостю! — вдруг подал голос один из молчаливой троицы. — И ты, Фонарь, не кичись, — продолжал многозначительный Чусов, — Никто тебя шестеркой не считает, а помогать гостям надо, раз они стесняются незнакомого общества. Потом попривыкнут.

Шнифт и Фонарь, оглянувшись на говорившего, помялись немного и нехотя прикрыли байковыми одеялами справляющего нужду Недобежкина.

Через несколько минут Аркадий снова лежал на нарах, молча глядя в стену. В уме его проносились фантастические видения пережитого за двое суток.

Как же он дал арестовать себя, и почему, владея кольцом и кнутом, который был у него на запястье, вот уже целых три часа томился в той самой тюрьме, стены которой недавно так лихо сокрушал?

Закрыв за собой дверь подъезда, Варя взялась за ручку лифта, но передумала и медленно стала восходить по ступенькам своей Голгофы, оттягивая миг встречи с матерью. На глаза ее набегали слезы раскаяния и сердце холодили угрызения совести.

— Что я скажу маме? — она горько усмехнулась, замерев у окна, в створках которого так недавно Недобежкин разглядывал два образа: Варин и Элеоноры Завидчей. Взгляд скользнул по странно оплавленным ступенькам, которые опалил недобежкинский кнут, когда он опробовал его действие перед тем, как вручить Варе рубиновый аграф. Девочка-шестиклассница с верхнего этажа прошмыгнула легкой птичкой мимо нее, влюбленно вспыхнула и с нижнего пролета оглянулась на предмет своего обожания. Все девочки их дома, начиная с четвертого класса и кончая первым курсом института, были влюблены в Варю Повалихину, караулили у подъезда ее выходы, обсуждали ее прически, наряды и воздыхателей.

Шестиклассница обратила внимание на короткую, тончайшей выделки, тунику, греческие сандалии с золочеными ремешками, венец в золотисто-каштановых, уложенных башенкой, волосах.

— У нее вместо сумочки колчан с тремя стрелами! — ахнула девочка, — и лук в руке. Как это модно! Она страдает от любви, у нее слезы на глазах.

Влюбленная в Варю шестиклассница, не смея больше задерживаться, чтобы не выдать себя, побежала вниз, торопясь поделиться своими открытиями и чувствами с подругой из восьмого подъезда.

Несчастная людоедка сделала вверх еще несколько шагов и снова остановилась, пронзенная очередным уколом в сердце.

— Что я скажу своему сыну, когда у меня будет сын? Он спросит: «Где мой дедушка?» И что я ему отвечу?

В ее душе пронеслись какие-то стихи из Пушкина о терзаниях Онегина после дуэли с Ленским.

— А ведь это не дуэль, то, что случилось у меня — это еще хуже. Онегин убил друга, а я даже не убила, я съела собственного отца.

Варя повернулась и побежала вниз, спасаясь от объяснений с матерью.

— Нет! — остановила она себя. — Я должна сообщить маме, что произошло. Ах, она так обожала папу. Еще вчера жизнь была такой прекрасной.

Варенька-Валя снова стала подниматься по ступенькам.

— Я сделала это ради Аркадия, а он об этом даже не знает. Он вообще любит другую женщину. Еще в пятницу был влюблен в меня, а теперь боготворит эту гордячку и злодейку.

Издав у самой двери такой жалобный вздох, что даже кирпичи, из которых был сложен Варин дом, и те прониклись жалостью к бедной девушке, Варя вынула из колчана оставшиеся три стрелы и вытряхнула из него, как из сумки, на ладонь ключи и студенческий билет. Увы, даже ключ после всех событий ночи в Архангельском оплавился, погнулся и частью заржавел и не пролезал в замочную скважину, а студенческий билет оказался прожжен, залит кровью и прострелен в двух местах, только фотография студентки класса чистоты была нетронута — с нее смотрело на Варю, сияя в лестничной полутьме, невинное, доброе, прекрасное лицо совсем другой девушки.

— Такой мне уж не быть никогда — вот что ты наделал, Аркадий! — подумала Варя и позвонила в дверь.

На пороге ее встретила Марья Васильевна.

— Варя! — трагически воздела она руки, на ее сладчайших глазах блестели слезы.

Дочка сразу догадалась, что мать уже узнала о случившемся.

— Как ты могла?! Ты, чистая, непорочная девочка, как ты могла поднять руку на собственного отца? Даже не руку. Если бы ты подняла руку, но ты оскалила зубы. Я думала, что ты проживешь жизнь как порядочный, высоконравственный, достойный человек. Кто бы мог подумать, что в тебе так трагически проявится твой инстинкт?

Марья Васильевна скомкала в руках платочек и высморкалась:

— Нет, я не могу прижать тебя к своей груди.

Злая волшебница отстранилась от дочери, мечтавшей прильнуть к материнскому сердцу, чтобы выплакать на нем всю боль и весь ужас случившегося.

— Пойди, неблагодарная дочь, посмотри, что ты сделала с отцом!

Марья Васильевна за руку потащила Варю, ожидающую увидеть в кабинете нечто страшное, и распахнула дверь. В отцовском кресле сидел человек — это был съеденный Андрей Андреевич Повалихин!

— Папа! — радостно воскликнула Варя, бросаясь к отцу. — Ты жив, какое счастье!

— Да, жив, — холодно отозвался Андрей Андреевич, отстраняясь от дочери, — но ты сделала все, чтобы погубить меня!

Андрей Андреевич упал головой в ладони.

— Горе мне, горе, какой позор, меня съела собственная дочь. Если бы не Агафья, которая в самый последний момент выхватила меня из твоего рта, вместо своего отца ты бы теперь видела пустое место. Впрочем, я и есть пустое место!

Андрей Андреевич всхлипнул и бурно разрыдался.

— Как ты пустое место? — захлопала глазами Варя. — Ты, слава Богу, жив!

— А так, меня увалили из Бокситоэкспорта и выгнали из партии. Встает вопрос о конфискации дачи, бани и яхты. Я под следствием. Хорошо, что «Волга» записана на Машу.

— Вот чего ты добилась, приведя в наш дом этого монстра Недобежкина! — воскликнула мать. Ничего бы этого не случилось, если бы ты не прыгнула в ступу к негодяйке Агафье, спасибо ей хоть за то, что она не дала тебе съесть собственного отца.

Варя ничего не понимала. Еще в пятницу карьера отца была так хорошо устроена, ни о каком следствии не было и речи, а сегодня, в понедельник, после ночи в Архангельском, где она вроде бы съела своего родителя, все совершенно изменилось.

Это объяснялось очень просто. Оказывается, если людоедка съедает простого человека, то исчезает только сам человек, а все его имущество остается родным и близким съеденного, но если людоедка съедает собственного отца, то остается только отец, а все, чем он владел — от положения в обществе до последней яхты — исчезает в желудке дочери.

— Папочка, — бросилась дочь к ногам отца. — Клянусь тебе всеми святыми, я не хотела тебя есть. Просто в тот момент, когда ты собирался проглотить Недобежкина, во мне сработал людоедский инстинкт. Прости меня, милый, дорогой папочка. А квартиру по закону не имеют права конфисковать. Но самое главное, ты жив! Какое счастье!

— Мама, — она подползла к ногам матери и, схватив ее за бедра, разрыдалась. — Мама, папа, если б вы знали, как я исстрадалась из-за своего поступка этой ночью. Если вы меня не хотите простить, я умру.

Варя без чувств хлопнулась на ковер, головой к ногам отца. Главное действующее лицо семейной трагедии выпало из разыгрываемого спектакля.

Однако недолго пришлось Вариным родителям упиваться своим горем, проклиная легкомыслие дочери. Не самое дочь, которую они продолжали любить до безумия, а только легкомыслие да свою злосчастную людоедскую судьбу. Казалось, их отчаянию не было предела, — и тут в стенку постучали. Да, именно не позвонили, а постучали. Потом постучали в стенку справа, потом в стенку слева, потом сама собой распахнулась парадная дверь, потом распахнулась дверь в прихожую и Андрей Андреевич и Марья Васильевна увидели длинный-длинный тоннель, по которому шли несколько зловещих фигур, гремя цепями.

— Встречай, Повалихин, гостей, — в комнату ввалился Бульдин с двумя не то понятыми, не то телохранителями, — за дочкой твоей пришли. Нечего сказать, хорошую ты себе смену воспитал, вместо того, чтобы людей жрать, она начала с родного папочки, а кончила прихватами да оборотнями, за вчерашний вечер тридцать одну душу сгубила, племянника зевесова орла стрелой прикончила. Вон лук-то еще и сейчас в руке держит!

Только теперь Марья Васильевна и Андрей Андреевич обратили внимание на странный наряд своей дочери и на золоченый лук, который она сжимала в руке.

Бульдин наклонился над бесчувственной девушкой.

— Судить ее будем, — мрачно усмехнулся Бульдин и вырвал лук из девичьих пальцев. — Нашим судом.

Андрей Андреевич, дотоле переживавший за свою судьбу и за крах своей карьеры, ярко представил, какие муки грозят его дочери, и своя участь показалась ему райским блаженством по сравнению с тем адом, который ждал ею дочь. Родительское сердце нарисовало десятки и сотни унижений, которые предстояло перенести его Вареньке.

— Не дам! — вскочил Андрей Андреевич. — Дети за родителей не отвечают. Это все я. Это мои гены. Она действовала инстинктивно. Отойдите от девочки! Не прикасайтесь к ней.

Бульдин передал золотой лук своим подручным и хотел поднять на руки бесчувственную Варю, но Андрей Андреевич оттолкнул его и встал, загораживая дорогу.

— Не подходи, или я тебя съем! — вымолвил он наконец свою угрозу.

Бульдин мерзко, по-шпионски рассмеялся.

— Сожрал один такой, да не так его звали. Ты теперь никого не сожрешь. Тоже мне, людоед выискался. Был людоед — да весь вышел. Съели тебя, Повалихин, собственная дочка съела.

Он кивнул молодцам:

— Уберите его, ребята.

Молодцы схватили Андрея Андреевича под руки и так притиснули к секретеру, что на полированных дверцах полопалась инкрустация.

— Маша, не делай этого! — рванулся Повалихин, пытаясь удержать жену от необдуманного поступка, но было поздно.

Марья Васильевна, защищая дочь, отправила в рот сначала того понятого, что держал Андрея Андреевича за правую руку, потом того, что держал за левую руку, потом схватила за туловище Бульдина. Тот сразу в руках людоедки сделался маленьким и жалким, еще миг — и он бы исчез за жемчужными зубами разъяренной матери, но Андрей Андреевич упал перед женой на колени.

— Маша, я тебя умоляю, не делай этого, если ты съешь еще и Бульдина, они тебе этого не простят, он внучатый племянник Чечирова и троюродный брат Рябошляпова, любимец Агафьи. Это только усугубит Варину вину.

Марья Васильевна повертела перед ртом верещавшего от страха Бульдина и, сдавшись на мольбы мужа, поставила Бульдина на пол. Как только он коснулся подошвами пола, сразу же принял обиженно-высокомерный вид, потом одернул галстук и побежал прочь из квартиры Повалихиных на свет, видневшийся в конце длинного черного тоннеля.

— Вы мне за это ответите, вы за все ответите! — мстительно выкрикнул он.

Двери в кабинет, прихожую и на лестничную клетку сами собой захлопнулись, и все смолкло в квартире людоедов. Варя открыла глаза и слабым голосом спросила:

— Что со мной?

— Все в порядке! — ответите Марья Васильевна, гладя волосы дочери.

— Все в порядке, — прощающим тоном ответил Андрей Андреевич, склоняясь над дочкой.

Варя улыбнулась и счастливо прошептала:

— Я хочу спать.

Андрей Андреевич подхватил ее на руки, чтобы унести в спальню, но уснуть в собственной постели его дочери не было суждено. На балкон с раздраженным грохотом опустилась ступа Агафьи, и костлявые пальцы забарабанили в окно. Впрочем, дверь в комнату была открыта, и древняя старуха, кряхтя, прошмыгнула в комнату. За истекшую ночь Агафья постарела еще лет на двести и выглядела гораздо хуже обычного, но глаза ее блестели хитро, молодо и очень кровожадно.

— Ждгавштвуй, племянничек, — прошамкала баба-яга, потом, спохватившись, достала из передника вставную челюсть и, сунув ее в рот, заговорила, перестав шепелявить:

— Здравствуй и ты, Маша, только Варьку, хочешь не хочешь, отдать придется. Нас с ней судить будут. Ее за то, что она стрелами много Элеонориных слуг поколола, меня — за то, что я ей помогала. Так что с обеих нас шкуры спустят. Мне, конечно, не впервой, а Варьке будет тяжеловато.

— Агафья Ермолаевна! Что вы говорите, у девочки и так душевная травма, она пережила такой стресс! — умоляюще воскликнула Марья Васильевна.

— Брось, брось, Маша, сантименты разводить, мы же не люди. Варька у тебя дивчина крепкая. Подумаешь, немножко переволновалась. Ну случилось у нее приключение романтического характера, постреляла немного из лука, на лошадях поскакала, ночку одну не поспала, по юности да по глупости чего не бывает, покуролесила — так у нее организм молодой, крепкий и кожа тонкая. Да ее как ажурные чулки, с Варьки снимут, ничего страшного — нарастет. Это у меня кожа старая, задубевшая, ее с мясом отдирать придется.

— Что ты такое творишь, Агафья Ермолаевна? Пожалей девочку, ты ведь ее крестная.

— Не могу, Марья Васильевна, не могу. Да ты поставь свое сокровище на пол, Андрюшечка, пусть она сама за себя отвечает, небось, она совершеннолетняя.

Отец поставил Варю на пол. Она одернула тунику и вопросительно взглянула на бабу-ягу, сжимающую в руке помело.

— Был у нас уговор, Варька, что ты меня будешь слушаться?

— Был, бабушка.

— Помогла я тебе, чем могла?

— Помогла, бабушка.

— Рискнула я для тебя своей шкурой?

— Рискнула, бабушка.

— Предупреждала я тебя, что отвечать придется?

— Предупреждала.

— Согласилась ты из людоедок в бабы-яги перейти?

— Согласилась.

— Так пойдем со мной, и вы ее останавливать не могите. Пойдем, Варька, вместе ответ держать будем.

Варька подбежала к матери и бросилась ей ка шею.

— Мамочка, я должна идти. Агафья Ермолаевна добра мне желает, ей обидно будет, что она для меня старалась, а кожу с нее одной сдирать станут.

Марья Васильевна бросилась в ноги к старой ведьме, прося ее сохранить Варе жизнь. Но та, безжалостно оттолкнув мать, потащила девочку к ступе, и они вдвоем взмыли в синее московское небо.

Было совсем рано, когда двое громовцев приземлились на венике на площади сада ЦДСА рядом с домиком лебедей. Волохин, который в полете потерял сознание, от легкого толчка начал бредить.

— Саша, Александр, Сашка! — склонился над Волохиным Побожий. — Очнись! — упрашивал Тимофей Маркелович раненого друга, но тот глядел на него отсутствующим взглядом.

— Что делать теперь, Александр? Зачем мы сюда прилетели? Эх, надо было тебя в Боткинскую приземлить, а еще лучше — в Красногорский госпиталь. Дурья голова я. Кончается парень.

— Про какой он домик для лебедей говорил? Про кольцо какое-то в иле, про люк?

Маркелыч в отчаянии разглядывал пруд и домик для лебедей. Потом, верный клятве, чтобы не терять времени, прямо в одежде полез в воду.

— Эй, дядя! — закричал дворник, подметавший садовые дорожки. — Вот чумной, с утра уже надрался. Нельзя здесь купаться, да еще в одежде. Вот подожди, сейчас комендант придет, он тебе пятнадцать суток пропишет.

Маркелыч, не обращая внимания на угрозы, нырнул и вскоре нащупал железное кольцо.

— Была не была — притащу сюда Волохина. Я уже свое пожил, вместе утопнем, — решил старик, вылезая из воды. Подошел к Волохину, сунул за пояс свою клюку, веник и, подхватив раненого под мышки, дотянул до воды. Проплыв с ним метров восемь, нырнул, утягивая чуть живого друга на дно. Нашарил руками кольцо и из последних сил рванул на себя. Люк открылся, и двоих друзей водоворотом понесло в бурлящий пеной и пузырями колодец.

— Прощай, Лукерья Тимофеевна! — успел подумать Маркелыч и, крепко держа Волохина за одежду, понесся навстречу верной погибели.

Однако вместо того, чтобы задохнуться в ревущем потоке, они сказались вскоре в цветущем саду перед беседкой, в которой на ковре сидели, сложив ноги по-турецки, не то узбеки, не то таджики в тюбетейках и пили чай из пиал.

— Салям алейкум! — самый толстый и важный из них приветствовал Побожего, который поддерживал повисшего у него на плечах Волохина. Тот пришел в себя и недоуменно озирался. — Хвала Аллаху, пославшему нам гостей.

Послышались звуки бубна, и из кустов в танце выплыло шесть пар полуобнаженных гурии, пляшущих на чешуйчатых серебряных и золотых рыбьих хвостах, а может, это были ноги в странных шароварах.

— Пить будем, гулять будем. Султанат-ханум, кумысу гостям!

Еще одна турчанка выпорхнула к гостям и отпрянула, увидев кровь на груди Волохина.

— А где же дядя мой, Кузьма Егорыч?! — охнул Волохин, зажимая рану в груди. — Водяной? Я его племянник.

— Не знаю никакого Кузьму Егоровича! Я тут водяной! — стал сердиться узбек в тюбетейке, хватая с ковра бубен и ударяя в него. — Пить будем, гулять будем.

— Да куда ему пить, гулять! — возмутился Маркелыч. — Не видишь, разве, что он раненый.

— А я что, врач? — зло сощурив глаза и откладывая бубен, сказал толстый узбек-водяной. — Если болеешь — врача вызвать надо, хирург нужен, а я водяной.

Узбек-водяной встал с ковра и подошел к Волохину. Девки с бубнами, притихнув, сбились в кучку.

— Кто из вас раненый?

— Вот он! — указал Маркелыч на Волохина. — Пуля у него в груди.

— Пулю не вижу. Что-то шевелится — вижу. Лягушку вижу. Ага, жабу грудную. Ай-ай-ай, какая большая жаба. С нехорошим ты человеком встретился, мил человек.

Узбек встал с ковра и махнул кому-то, прячущемуся за кустами.

— Пилип Пилипыч! — крикнул он, ударяя в бубен. — Охапкин!

Из-за гиацинтовых зарослей показался грузный мужчина в вылинявшей фуражке и в узбекском халате, накинутом на сталинский, защитного цвета френч.

— Слушаю, Садык Ибрагимович!

— Вот, Пилип Пилиппович, мешают нам симпозиум проводить, понимаешь ты, ворвались, говорят — раненые. Лечить требуют. А я что — врач разве? Я водяной. У меня порядок должен быть. Разберись с ними, Пилил Пилипыч, врача вызови, «скорую помощь», участкового, если надо, протокол составьте.

— Понял, ясно, Садык Ибрагимович! — послушно нахохлился Филипп Филиппович. — Сейчас разберемся и все устроим.

— Пройдемте сюда, товарищи!

Он помог Побожему отвести раненого друга в маленький павильон, смахивающий на вахтерскую будку. Разноцветные птицы, играя радужной чешуей, так и шмыгали в воздухе веселыми стайками.

А Садык Ибрагимович снова ударил в бубен.

— Вот черт нерусский! — выругался Филипп Филиппович, как только дверь павильона закрылась за двумя ветеранами. Он усадил Волохина на лавку, поближе к столику. — Узнаю наших, в органах работали? Стойте, ребята, да вы никак живые?

Филипп Филиппович Охапкин, выпучив глаза, уставился на двух друзей.

— Точно живые! — удостоверил он испуганно. — С того света! Как же вы сюда попали?

— Да вот он, видишь, раненый! — указал Маркелыч на полуживого друга, — уговорил меня к вам его доставить, а вижу теперь, что ошибся я: надо было в Склифосовского везти, а еще лучше в Красногорский госпиталь.

— Дядя мой — Кузьма Егорыч, водяной, где? — слабо вопросил Александр Михайлович. — Он бы меня враз вылечил.

— Кузьма Егорыч?! — встрепенулся охранник. — Так вы племянник Кузьмы Егорыча! Дак они теперь здесь больше не служат. Они теперь целой рекой руководят. Их сначала, было, на Царицынский пруд перекинули, а потом, хвать, и Москву-реку поручили. Они теперь, как бы это вам объяснить, ну, почитай, что кандидаты в члены Политбюро.

Схватывающему все на лету Побожему кое-что стало проясняться.

— А вы как же здесь оказались?

— Почему я не с Кузьмой Егорычем?

Охранник в сталинском френче быстро расстелил на столе рушник, поставил бутылку водки, грибки, малосольные огурчики и три хрустальные стопки.

— Да из-за этого косого черта. Дочка у меня захотела податься ка конкурс в морские царицы. Я свою должность и продал, чтоб ее снарядить: купальники там, хвосты. Теперь жалею. Жена меня подоила. Мы, говорит, всю жизнь мучились, пусть хоть дочка поживет. А этот Садык Ибрагимович, ей-ей, не покойник даже. Ей-богу! — заговорщически прошептал Филипп Филиппович и сплюнул. — Такая мерзость! Кругом сплошная коррупция! Нажился там на фруктах и сюда живым пролез, торгаш. Я к нему присматриваюсь. Чует мое сердце, неспроста он здесь. Цветы с кустов кто-то по ночам охапками срезает. И яблоки трясет. Опять же, птиц вроде как меньше стало. Все на рынок тащит.

Филипп Филиппович в сердцах разлил на троих и протянул стопку Волохину.

— На, выпей со знакомством. Как звать-то вас?

— Нельзя ему! — отвел Побожий руку юного пенсионера, потянувшуюся за стопкой. — Он помереть может. А звать меня Тимофей Маркелыч.

— Чудак ты, Маркелыч! — усмехнулся охранник. — Раз уж он живым на этот свет попал, то как же он помереть сумеет?

— Пей, пей, Александр Михайлович, — подбодрил он раненого. — Это на здешних целебных травах настояно, пулю враз растворит. У нас тут воздух такой, что всякая ржа в человеке вмиг выветривается, а уж если внутрь принять — эффект стопроцентный. Ну-ка, отведи руку от раны! — приказал охранник с видом светила медицины нависая над Волохиным, — точно, затянулась! Я же говорю: воздух у нас шибко здоровый, не то что у вас, на том свете.

Побожий тоже наклонился над другом, исследуя рану. Точно, кровь течь перестала, и даже кровяная корка уже кое-где отвалилась, открывая красноватый рубец.

Все трое выпили. Волохин, обнадеженный консилиумом из двух ветеранов, сел попрямее и прислушался к внутренним органам. В легких что-то забурлило, наподобие откупоренной бутылки боржоми, на губах у него показалась пена, он зашелся кашлем, покраснел и вдруг выплюнул сгусток крови, который с металлическим треском врезался в стену.

Охранник быстро налил еще рюмку и почти насильно влил ее в горло Волохину. Внутренности вновь обожгло спиртом, и блаженное тепло разлилось по всем членам многострадального громовца.

— Так и есть! — охранник подхватил на чистый носовой платок сгусток отхаркнутой крови и поднес к глазам Побожего, чтобы тот удостоверился.

— Видишь пулю? Сама вышла. Первое дело раненому — рюмку водки!

Маркелыч двумя пальцами подхватил пулю и, повертев ее перед глазами, сунул в свой носовой платок.

— Сашка, ну как ты? — вопросил он товарища.

— Полегчало, Маркелыч! Жить можно. Ей-богу, полегчало. Налей-ка мне третью, Филипыч. Не знаю, как и благодарить вас обоих, что жизнь мне спасли.

Филипп Филиппович рассмеялся:

— Чудак ты, Александр, — жизнь спасли? Сейчас бы преставился, дядя бы тебе такую жизнь устроил, как на том свете говорили: «Помирать не надо», а ты: «Жизнь спасли». Ну да ладно. Раз благодарствуешь, выпьем по третьей, а потом я вас домой отведу. Погостите денька два, переночуете, а уж потом отправлю вас к Кузьме Егорычу.

— Да нет, нам домой надо. Меня Лукерья Тимофеевна ждет, — запротестовал бравый отставник МВД. — У нее там окрошка прокиснуть может.

— Ничего не знаю — вы мои гости! — добродушно-угрожающе рявкнул Филипп Филиппович. — Хотя бы на посошок, а выпить-закусить надо.

Только заставив друзей-громовцев солидно отобедать и отужинать осетрами, налимами, стерлядями, гребешками под заливной глазурью, подливками и соусами из водорослей и водоплодовых, изрядно угостив их диковинными наливками и настойками, Филипп Филиппович решил самолично вывести ветеранов потайными ходами из подводного царства на свет божий. Маркелычу он завернул с собой гостинец — огромного копченого осетра, Волохину сунул под мышку здоровенного налима и дал в руки штоф «Рыбьего жира» — особой подводной водки, наподобие «Столичной», — для продолжения лечения или на всякий случай, если его еще раз заденет нехорошая пуля.

— Тут идти недалеко! — объяснил Филипп Филиппович. — Ох, открутит мне голову Кузьма Егорыч, что я вас не задержал. Так никак не можете хоть на три денечка остаться, ну хоть на денек? А, Маркелыч?

— Филипыч, ты же бывший работник органов, должен понимать, нас там наверху Дюков ждет, ГРОМ, я же тебе рассказывал все, как есть.

— Ну, бывайте! За этой дверью ход в аферийское посольство, оно уже лет двадцать пустует. Охраны там только три чудака и милиционер в будке. Посередине залы для приемов стоит огромный стол, вмурованный в пол, под этим столом два люка, из одного вы как только вылезете, так напротив сразу же другой откроется, ныряйте в него и выберетесь уже за территорией посольства, в глухом дворе на Спасоголядьевской улице. Все поняли? На самый крайний случай там на ножке стола вертушка есть, чтобы люки открывать, если что, сообразишь, Маркелыч, а, вообще-то, живые от мертвых — отрезанный ломоты.

— Исключения подтверждают правила! — показал свою понятливость и ученость хитрый Маркелыч, подмигивая Волохину.

Поправив веник, чтобы сподручнее было шагать тайным ходом, Побожий обнялся с Филиппом Филипповичем. Волохин шагнул к водяному человеку.

— Спасибо, Филипп Филиппович, что спасли мне жизнь, я этого век не забуду, — со слезами на глазах прощался молодой пенсионер со своим избавителем.

— Дурак ты, Волохин, ей-ей дурак, такой жизни лишился, дядя у него Москвой-рекой заведует, а он хочет Родине послужить. Нет, видно, пока человек не помрет, он не поумнеет. Ну, с Богом!

Филипп Филиппович тоже смахнул с глаз слезу, хоть он и хорохорился, а прощаться мертвому с живыми всегда тягостно и душевно грустно.

Все оказалось так, как и говорил Охапкин, кроме одного — уже третьи сутки аферийское посольство не пустовало. В связи с перестройкой СССР готовился восстановить дипломатические отношения с этим океаническим государством, и сегодня в зале для приемов было много народа. Стол, под которым очутились громовцы, был накрыт скатертью, сквозь затейливое кружево которой друзья увидели не только дипломатов, стоявших кучками вдоль стен, но и зал, где на троне восседала уже известная им женщина, да и лица некоторых из присутствующих, их облик и манера выражать свои чувства показались им знакомыми. В углу залы на постаменте рядом с троном стояли чучела коней с красовавшимися на них рыцарскими доспехами.

— Смотри-ка, Александр, те самые, из Архангельского! Эго же заговор против СССР!

Волохин, разинув рот, прильнул к прорези в скатерти и даже выронил налима из рук.

— Так и есть, точно, Маркелыч! — прошептал Волохин, увидев ослепительно красивую женщину, сидевшую на троне.

— Итак, мы давно не вершили суд в этой стране над нашими подданными, — проговорила женщина — Суд наш будет скорый и праведный, обжалованию он не подлежит. Кто хочет, чтобы его рассудили?

— Я! — гнусаво захныкал вурдалак, прижимающий платок к носу. — Рассудите, Элеонора Константиновна!

— Слушаю тебя. Кажется, ты секретарь Бульдина? — сощурилась Элеонора.

— Точно так-с, — упал на колени вурдалак в смокинге — Мне вой тот негодяй-упырь откусил нос.

Маленький упырь с хищными зубами и тоже в смокинге, производя небольшой ветер огромными ушами, похожими на опахало, выкатился в центр зала, негодующе крича:

— Ложь, ваше величество, клянусь — он сам откусил себе нос!

Элеонора вопросительно подняла брови.

— Разве можно самому себе откусить нос? — удивленно воскликнула женщина, обращаясь к упырю.

— Это же номенклатура Бульдина, им все можно, захотел себе нос откусить и откусил, для них закон не писан.

Элеонора рассмеялась, щелкнув пальцами:

— Ты прав, с произволом бульдинских секретарей надо кончать! Следующий!

Из толпы гостей вышла большая группа представительных мужчин очень солидного вида, и один из них депутатским голосом начал говорить о вдовах и сиротах, оставшихся после побоища в Архангельском.

— Мы, передовые нелюди нового мышления, решили организовать в помощь сиротам Фонд милосердия, чтобы оказать им действенное вспоможение. Вы, Элеонора Константиновна, прославились на весь мир своей щедростью. У нас к вам три просьбы, не согласитесь ля вы их исполнить?

— Для вдов и сирот я готова на все.

Обрадованный председатель депутатской группы переглянулся со своими друзьями.

— Во-первых, мы просим разрешения организовать Фонд милосердия.

Элеонора согласно кивнула.

— Во-вторых, мы бы хотели просить у вас, ваше всемогущество, миллион долларов начального капитала в кредит под пятьдесят процентов годовых, который мы пустим в оборот, а также построим инвалидный дворец и создадим предпринимательские структуры.

— А в-третьих?

— А в-третьих, просим подождать с выплатой процентов два года.

Элеонора еще более благосклонно задумалась, но ненадолго. Она встала с креста и обвела толпу взглядом.

— Господа афернйцы, если я выполню вашу просьбу на две трети, это будет уже щедрым поступком, не так ли?

— Конечно! Очень щедро! Какое великодушие! — прокатилось по толпе.

— Тогда я из сострадания к вдовам и сиротам даю разрешение на открытке Фонда милосердия и согласна вообще не требовать процентов по долгу, ну, а за деньгами, господа, вам лучше обратиться в Международный валютный фонд.

Группа мошенников с депутатскими голосами, громко восхищаясь щедростью и мудростью своей повелительницы, отчего-то съежившись, затерялась в толпе.

— Есть еще желающие, чтобы их рассудили по справедливости, или господа с просьбами?

Элеонора оглядела своих подданных.

— Нет! Очень хорошо. Тогда откроем заседание трибунала.

Сидевшая на троне Завидчая встала и произнесла, показывая пальцем на древнюю сгорбленную старуху в цепях, в которой украинец узнал ту самую ведьму, с которой сражался на чердака. Рядом с нею стояла совсем юная девушка, тоже закованная в цепь.

— Вот они, бесстыжие, какова парочка! Лучше не придумаешь. Спелась старая дура с молодой, три тысячи лет отирается по всему миру, вонючая подстилка, спит с каждым мерзавцем, а ума нисколько не нажила, старая б..!

Завидчая вспыхнула, глаза ее блеснули настоящими молниями, и она продолжила, обращаясь к старухе:

— Я из-за тебя в постель легла с этим человечком, с каким-то Недобежкиным, а что получила взамен? Фальшивое кольцо! Шесть фантомов распылились, три громовика, пять змеевиков, подколодники, трубники — погибших не счесть.

Чечиров — весь обвязанный, Бульдин — калека. Да ты меня на одних пенсиях разорила. Послушала ее, у нее план был. Кольцами обменяться. Как трибунал решит, пусть так и будет.

Чечиров, Бульдин, зачитывайте постановление трибунала.

— Матушка-королевишна, все ты правильно сказала! — завопила Агафья, потрясая звонкими новенькими цепями, возя их змеями по блестящему наборному паркету. — И приговор твой верный. Виновата я, виновата! Все стерплю, шкуру с меня, мерзавки, содрать одну мало, семь шкур содрать надо, Матушка-государыня, раскрасавица, каких свет не видывал, светлая твоя головушка, дай слово молвить, а потом кожу с меня сдирай — заслужила.

Старуха довольно прытко на коленях подползла к подножью трона.

— В тюрьме сейчас Недобежкин, а кольцо он своей рукой должен снять и отдать. У тебя заклятье, а у него кольцо — все твое будет. Есть у меня хороший план, да и тот ведь план сработал, не моя вина, что кольцо настоящее фальшивым подменили, зато теперь не сорвется. Не вели казнить, матушка, нужна я тебе, потому что больше жизни тебя люблю, солнышко ты наше, счастья тебе желаю, раскрасавица.

Завидчая заколебалась. Села на трон и задумалась, тогда как хитрая Агафья продолжала своим необыкновенно жалобным голосом молить о прощении и обещать вернуть кольцо.

— Не верь ей, подлой стерве, — предостерег Артур сестру. — Сверни ей шею — и дело с концом. Что мы тебе кольца не добудем у какого-то человечишки? Да если надо, мы весь их Союз поганый, всю страну с ног на голову поставим, а кольцо вытрясем.

— Молчи, Артур, ты на свете-то живешь без году неделя, а туда же — хвастать, умничать. Говори, Агафья. Ладно уж, я не кровожадная. Какой у тебя план?

Агафья на коленях подползла к Завидчей и запричитала:

— У меня есть два плана. Прост мой первый план, очень прост. Ты его снова своими сладкими речами обольстишь, потом на какой-нибудь заморский остров вывезешь, где он среди пальм да бананов от любви совсем голову потеряет. А потом на пляже вечерком, когда вы в чем мать родила купаться будете, подарок сделаешь, ожерелье изумрудное с шеи снимешь и на него наденешь, он должен будет отдариться, вот кольцо у тебя и окажется.

Золотоволосая волшебница просияла.

— В самом деле, просто. Ну, ведьма, как же я сама не додумалась до такой простоты? Зачем же ты сразу этот план не применила?

— Повеселить тебя хотела, позабавить. Чтобы свадьба была, венчание, пляски. Чтоб ты порадовалась, матушка, посмеялась.

Маркелыч под столом сжал Волохину плечо.

— Вот оно что, Сашка. Слушай, что они гутарят.

Волохин кивнул и так же шепотом отозвался:

— Сколько нечисти понаехало. Смотри, весь зал битком набит, а это не дипломаты, оказывается, а бесы, колдуны и ведьмы всякие. Трудно нам будет, очень трудно с ними справиться.

— Ничего, Саша, с божьей помощью справимся, ты слушай, что они балакают.

— Значит, повеселить меня хотела! — снова заговорила Элеонора, загадочно и зловеще улыбаясь. — Первый план я принимаю и тебя прощаю, Агафья. Говори теперь, какой твой второй план?

— Второй мой план лучше первого. Сичас, матушка, от великого ума надоумились по всем тюрьмам белого света и в английских странах, и в американских, и негритянских странах Тюремные Олимпийские игры проводить. Кто в честном бою победит владельца кольца, тому по закону оно переходит. Надо подстроить, чтобы Недобежкина сделали участником игр. Мы даже, коль ты к нему благоволишь, его бронзовым, а не то так, раз он с тобой венчался. — Агафья, преотвратительно зыркнув на Завидчую и подмигнув бедной Варьке, продолжила: — серебряным чемпионом сделать можно. Зато на хвинале евтого молодца придушим или все кости ему переломаем да шею свернем, а кольцо тебе отдадим. Все честно будет. Горыныча трехглавого, колумбийского Костю Херерова, или по-ихнему Хосе Херера, превратим в каратиста, уж он с твоим аспирантом вмиг справится. Верное дело!

— Нет, этот план мне не нравится — политикой пахнет, свидетелей много, опять же крапивное судейское семя, законники со всего света слетятся, соберутся — эти хуже всякой нечисти.

— Что ты, матушка-королевишна, я все устрою — потеха будет. Сама потешишься и гостей повеселишь, можно все наше честное общество пригласить. Развлеченье — загляденье.

Соблазняла клыкастая старуха юную госпожу. Завидчая заколебалась, представив себе азартный олимпийский бой со смертельным исходом. Очень ей хотелось получить заветное кольцо.

— Оба твоих плана принимаю. Они мне понравились. В общем и целом я тебя прощаю, но слегка наказать — накажу. Опять же и гости требуют «хлеба и зрелищ». Хлеб-соль на столе, господа!

Обвела она гостей глазами. Гости, все сплошь мужчины во фраках, мундирах с орденами и смокингах, дамы — в бальных платьях, и драгоценностях, одобрительно зашумели.

— А зрелищем вам Агафья будет. Мой батюшка сколько раз с тебя шкуру сдирал?

— Трижды, государыня! — сдавленно отозвалась ведьма.

— Тогда попросим Агафью исполнить этот номер еще раз, господа! На «бис»! — воскликнула Элеонора, обращаясь к собравшимся в зале. — А заодно и с этой мерзавки кожу сдерите.

Завидчая пальцем указала на Варю.

— Нет, с Варвары не дам кожу сдирать, она моя крестница и, кроме того, несовершеннолетняя, ей еще даже ста лет не исполнилось!

— Что, что ты сказала? — Крестница, несовершеннолетняя? — Элеонора задыхалась от ярости. — Так ты ее крестить посмела. Да это же бунт, государственная измена! Ты — баба-яга, в церкви была?

Не находя слов от возмущения, она обратилась к толпе гостей.

— Верх аморальности! У этой старой развратницы никакого понятия об этике! В церкви была, может, ты еще и к кресту прикладывалась? Содрать с них шкуру, с обеих!

Гости с возмущение загалдели:

— Бульдин, Чечиров, Костоломов — хватайте их!

Чечиров с Костоломовым накинулись на Агафью, сдирая с нее лохмотья, но она вырвалась от них, защищая Варю, взмахнула цепью и свалила нападавших на пол. Из ее рта, ноздрей и ушей повалил дым, окутавший двух пленниц. Когда дым рассеялся, вместо старухи уже стояла высокая рыжекудрая красавица. Остатки лохмотьев не скрывали ее мускулистого тела. Однако цепи по-прежнему сковывали руки. Бульдин кинулся к ней, но рыжая, резко повернувшись вокруг своей оси, цепью сшибла с ног и его, и еще нескольких человек.

Завидчая расхохоталась:

— Видали, какой красавицей выставилась, поглядите, поглядите на нее: кудри колечками, пальчики с ноготками, личико фарфоровое, фигурка. Хватайте ее! Ату ее, ату! Эй, Артур, ты хвастал, что свернешь ей шею, так сделай это!

Основная масса гостей расступилась, и Агафья, оттолкнув Варю к стене, оказалась как бы в центре полуамфитеатра, образованного столом, под которым сидели громовцы, троном Завидчей и толпой гостей. Артур подскочил к рыцарским доспехам, выхватил у одного из рыцарей алебарду и метнулся к Агафье.

Дзинь! — алебарда рассекла цепь, которой была скована Агафья, надвое. Теперь в каждой руке у ведьмы было по длинному обрывку звенящего металла, которыми Агафья начала вращать вокруг себя с неженским искусством и силой. Однако Артур тоже знал свое дело. Ловко уклоняясь от ударов цепями, он уловил момент и, намотав цепь на конец своей алебарды, повалил Агафью на пол. Гости ахнули, но алебарда ударила по пустому месту, голая женщина успела откатиться в сторону, только отрубленный кусок цепи со звоном отлетел в сторону, да по паркету, как по льду, прошла глубокая трещина. Агафья сшибла обрывком цепи прислужников, которые пытались накинуться на нее сзади и, еще бешенее орудуя короткой и длинной цепью, пошла в атаку на Артура. Теперь перевес был на ее стороне, она закрутила нападавшего длинным обрывком стальной змеи и, повалив на пол, нанесла удар короткой цепью, выбив из рук соперника алебарду. Еще мгновение — и она бы размозжила ему череп, но он разорвал цепь руками и в самый последний момент увернулся от смертельного удара, который пришелся по одному из накрытых для гостей столов, переломив его надвое, вскочил на ноги, и, забрызганный майонезом и паштетным соусом, трусливо спрятался в толпе.

Завидчая, как полководец, наблюдая за сражением с высоты своего трона, щелкнула пальцами и ввела в бой новые силы. Четыре коня, стоящих в углах зала, ожили, рыцарские доспехи задвигали стальными руками. Тот рыцарь, которого лишили алебарды, вытащил из ножен двуручный меч. Конь под ним ретиво заржал и встал на дыбы, радуясь предстоящей схватке.

— Неужели так и поскачут на конях против этой девахи? — подумал Волохин, с азартом наблюдая из-под стола за побоищем. Но рыцари спешились и с четырех сторон напали на ведьму, вооруженную теперь, кроме цепей, еще и отнятой у Артура алебардой.

Маркелыч, смекнувший, что эта девка и есть та самая ведьма, с которой он сражался на чердаке и над которой одержал с помощью своего партбилета победу, теперь болел за нее и переживал, что ей приходится туго.

Агафья, за три тысячи лег успевшая, как видно, поднатореть не только в пулеметчицах и в авиаторах, как заправский гладиатор, увернулась от удара двуручным мечом и, заскочив рыцарю за спину, рубанула его алебардой. Пустые доспехи с грохотом рассыпались по паркету, второй рыцарь с копьем запнулся о панцирь, и рыжеволосая, выдохнув: «Ха!», отрубила ему голову, которая оказалась пустым шлемом. Двое других — один с секирой, другой с булавой — с двух сторон атаковали отчаянную девицу. Рыцари ловко прикрывались щитами, по-видимому, они постепенно оживали от многовековой спячки, и с каждым ударом к ним возвращалось былое мастерство. Однако Агафья, запутав ноги того воина, что бился булавой, длинной цепью, повалила его на паркет. Четвертый сам повалился на колени, сдаваясь. Рыжая выбила у него из рук меч и, встав ногой на его грудь, оглядела толпу. Аферийцы вопросительно обернулись к Завидчей. Та хмуро ткнула большим пальцем в землю.

— Смерть? Смерть ему! — завопили дипломаты и их жены.

Агафья с силой острием алебарды пробила доспехи, пригвоздив их к паркету.

Элеонора захлопала в ладоши.

— Браво, Агафья, ты нас потешила! Гости довольны зрелищем. Будем выше предрассудков и древнего мракобесия. Как все понимают, я пошутила насчет сдирания кожи и рада, что ты, Агафья, об этом сразу догадалась.

Только теперь понял Маркелыч, над какой страшной соперницей он одержал победу.

— Ладно, Агафья, гости довольны! Можешь одеться. Артур, проводи меня к столу. Надо отпраздновать открытие нашего посольства, обсудить нашу стратегию и тактику в этой стране. Коль скоро Россия затеяла перестройку, у нашего невидимого народа появился шанс упрочить свое положение, завоевать ключевые позиции, господа!

— Ты понял, Маркелыч, куда она клонит? — зашептал окончательно протрезвевший Волохин. — Шпионское гнездо, и подумать только, мы одни видим этот шабаш.

Но Волохин заблуждался, кроме них был еще один человек, который из-за вентиляционной решетки слушал и наблюдал за всем происходящим в зале. Этим человеком был Витя Шелковников. Так уж распорядилась судьба, и никакой в этом случайности не было, что именно Шелковников очутился в вентиляционном коробе. Все происходило закономерно.

Расставшись с Недобежкиным, Шелковников отбуксировал золотую карету с лошадьми на ипподром, где заложил ее Славе Жаркову, и устроил коней на государственный рацион, договорившись с тем же Славой Жарковым, что его лошади будут выступать на ближайших скачках, а Витя будет главным тренером-жокеем в команде, которую организует Слава. Потом, сжимая петуха под мышкой, поехал на такси в комиссионку на Арбат, где предложил оценить свадебный венец, шпагу и орден. Причем его хотели надуть сначала приемщица Лискова, потом сам директор Грубич. Они долго препирались и, наконец, договорились что ему дадут за шпагу и усыпанный бриллиантами орден десять тысяч долларов и двести пятьдесят тысяч советскими сторублевками.

— Я знаю Витю, он в КГБ не побежит, это солидный и надежный молодой человек! С ним можно рассчитываться долларами, — лестно отозвалась о нем Лискова.

После чего Витя два часа сидел с оценщицей в кабинете директора и играл с ней в карты, пока Грубич ездил за долларами. Все это время Витин петух ходил по столу, заглядывал к Лисковой в карты, клевал печенье, что-то подсказывал Вите на ухо и вообще действовал Людмиле Васильевне на нервы, помогая ей проигрывать в очко. К тому времени, как приехал Грубич, Витя выиграл у Лисковой сорок тысяч и решил продать только венец, а шпагу и орден оставить себе. После новых препирательств Витя набил долларами и рублями «дипломат» и распрощался с дирекцией комиссионки. Потом заехал в зоомагазин, купил клетку для петуха, снял номер в «России» с видом на Кремль, запер в нем петуха и уж только после этого наконец-то с легким сердцем отправился к «своим ребятам» в ДЭЗ номер шестнадцать по Спасоголядьевской улице.

Все произошло именно так, как он и мечтал. В культурном подвальчике как раз на закате рабочего дня собрались в грустном настроении сантехники, электрики и дворники ДЭЗа — человек пять или шесть. Всем хотелось культурно подразвлечься, но денег ни у кого не было. Еще час — и все магазины, торгующие спиртным, будут закрыты и тогда — вечер пропал. И тут Шелковников в американской кепочке, в белых ослепительно модных кроссовках, похожих формой на два танка «Шерман», скатился в подвал.

— Хэлло всей честной компании! С кинематографическим приветом!

Витя подошел к столу и положил цилиндрический футляр для чертежей, а рядом поставил новенький «дипломат», купленный у Лисковой, повертел наборными колесиками, подбирая секретный код, после чего лихо щелкнул замками и одну за другой начал выставлять на стол бутылки «Пшеничной».

— Шелковников, ну ты даешь, в натуре! — с восторгом закричал электрик Бархоткин. — Есть Бог на свете, а вы сидели, носы повесив, маловеры. Я же говорил вам, верьте — и приложится к вам. Ай да Шелковников!

Он хотел было тут же откупорить бутылку, но Витя отвел его руку.

— Момент! А где Четвериков, Петя Носов? Пети Носова я не вижу, потом закуски нет. Лидию Ивановну из диспетчерской, Таню Малову — я бы тоже желал пригласить на маленький ленч.

Будущий киноартист достал из кармана пачку сторублевок и, поплевав на пальцы, отсчитав пять штук, произнес:

— Бархоткин, будь другом, сходи с Павликом в гастроном к нашим ребятам, возьми сервелата, сырку там получше, окорока, буженинки, шейки, хочу отметить свое возвращение. По текущему курсу ты получишь… — вылезла у него кем-то когда-то сказанная фраза. Витя на секунду задумался и прибавил еще две бумажки. — За причиненный мной в прошлый раз моральный ущерб и за твои будущие заслуги — семьсот рублей. Без отдачи. И «Фанты», «Фанты» ящик возьмите.

— Откуда же ты, Шелковников? — почтительно спросил Геныч, пожилой любознательный сантехник. — Ты совсем как иностранец.

— Только что из-за границы, со съемок, — скромно покраснев, сообщил аристократ-бомж. — Дали вторую подзаглавную роль в их боевике «Убить убийцу», им нужен был наш типаж для советского разведчика-убийцы. Их Карло Самаранин как увидал меня возле «Националя», ткнул пальцем: «Вот, — говорит, — вижу его в этой роли. Простой, ничем не примечательный советский человек невинного возраста на поверку оказывается матерым агентом КГБ!.. Доллары не имеют значения, лишь бы дал согласие».

— Я и дал согласие! — блеснул Витя золотым зубом. — Месяц — съемки в Монте-Карло, месяц — в Лос-Анджелесе. У них не как у нас — ВГИКов кончать не надо, лишь бы талант был.

Сантехники разинули рты от такого неожиданного Витиного успеха.

Вскоре вернулись Бархоткин с Павликом, мгновенно отоварившись с черного хода через своих друзей-грузчиков. Расторопные ребята внесли ящик «Фанты» и разложили пакеты с дорогими вареностями и копченостями.

— Буженины не было, окорок взял, шейки не было, а бок свиной был с утра, да к вечеру кончился, зато Маргарита осетрину дала, вот, двух видов по килограмму, — оправдывался Бархоткин. — Икры красной не дала, дала черную, во, отвалила целую восьмисотграммовую банку — «Кавиар малосол!» Павлик ей вчера стояк в подсобке починил. Ты, видать, Павлик, ей вчера не стояк починил, а стояком вчинил, что она сегодня так раздобрилась.

— Га-га-га, — заржали сантехники и электрики, по достоинству оценив тонкий бархоткинский юмор и предчувствуя невиданное веселье и выпивку.

Кто-то сбегал за Четвериковым, за Петей Носовым. Появилась дебелая Лидия Ивановна в желтых кудряшках и инженер по зданию Таня Малова — стройная девушка лет тридцати шести с полным ртом золотых зубов. Они принесли вилки и несколько фужеров. Граненые стаканы, украденные в газировочных автоматах, уже стояли на столе.

— Как же это, постой, Виктор, получается? Если посчитать, ты месяц был в этом Карле и месяц в Анджелесе, а мы вроде месяц назад с тобой здесь сидели? Еще ты у меня два двадцать на портвейн занял… — удивлялся пожилой и не такой сообразительный на даты Геныч. — А может, я что-то путаю?

Все гневно зашикали на Фому неверующего.

Шелковников понимающе, как умственно отсталому, покивал Генычу и по-хозяйски налил всем «Пшеничной», потом сладко зажмурился. Все ждали, никто, как бывало раньше, не перебивал, наконец Витя настроился.

— Хотелось бы тепло отметить нашу встречу. Там, в Америке, мне не хватало вас, друзья. Мне довелось сыграть несколько ролей и, если бы не вы, конечно, мне бы не удалось достичь того успеха, который выпал на мою долю. Я вдохновлялся вашими характерами настоящих простых советских людей. Выпьем же за нашу встречу.

Все залпом опрокинули по полстакана.

— А когда же он успел роли-то сыграть, говорит, вроде бы роли играл в Америке, — не унимаясь, тихонько ныл недоверчивый сантехник Геныч на краю стола в плечо Лидии Ивановне.

Шелковников в эйфории успеха чутко проконтролировал этот комариный писк не то зависти к его фантастическим успехам на ниве американского кино, не то недоверия к его высказываниям.

— Прошу наполнить бокалы, господа!

Публика оторвалась от поедания осетрины, чтобы с благоговением выслушать второй спич каким-то чудом разбогатевшего бомжа, еще месяц назад исполнявшего в их подвале мелкие поручения.

— …Не забывайте дам! У всех налито? Хочу поделиться своими впечатлениями от американского кинематографа. Все присутствующие хорошо осведомлены, что я принимал участие в съемках многих отечественных фильмов. Не буду скрывать от вас, да это мне бы и не удалось, потому что вся моя жизнь происходила на глазах коллектива, снимался я в массовых сценах, — солидно, как все жулики высокого полета, выступал бывший бомж. — Однако американцы то ли в силу их глупости, то ли от великого ума — поручили мне, кроме роли советского агента, также роль в приключенческом фильме, где я играл вторую главную шлагу. Но мой тост не за это, а за то, чтобы как в Америке меня, так же на Родине, у нас, оценили всех, кто сегодня разделяет со мной мою удачу. За вас, дорогие друзья! За милых дам! Пейте, и я покажу вам сувенир и награды, которые привез из Америки.

Шелковников опрокинул в себя вторые полстакана. Оказывается, как просто быть счастливым, — для этого надо сделать счастливыми своих друзей. Веселье шло на подъем, лица заалели, голоса окрепли.

Шелковников, пока компания окончательно не осоловела, благоговейно достал из длинного чертежного тубуса золотую скьявону и, встав посередине между трубами отоплении и паровым котлом, вытащил шпагу из ножен и, к своему удивлению, проделал несколько таких артистичных выпадов, что не только доверчивая Лидия Ивановна, но даже недоверчивая Таня Малова окончательно поверили, что Шелковников вернулся со съемок в Америке, даже Геныч заколебался, стал загибать пальцы, считая дежурства и рабочие смены, но, махнув рукой, сдался, тем более, что Шелковников предъявил ему, достав из-за пазухи, орден.

— Большой Кинематографический крест американского кино, — сказал он поборнику истины.

Что было дальше, ни поборник истины, ни Лидия Ивановна, ни сантехник Бархоткин, ни сам Шелковников точно вспомнить, не могли. Он только запомнил, как электрик Бархоткин, осмелев от выпивки и демократических веяний, докатившихся и до подвала ДЭЗа номер 16, вдруг заявил:

— А я бы всех коммунистов повесил! Всех до одного. Нет, одного бы оставил!

— Вешай уж всех! — насмешливо взвизгнула Таня Малова, неравнодушная к Бархоткину.

— Нет, всех нельзя, хоть одного надо оставить, чтобы в зоопарке показывать, какие они жулики и проходимцы.

— Как раз один и останется, ты же у нас парторг! Тебя и будем показывать! — согласился с Маловой Геныч.

Таня Малова истерически захихикала. Бархоткин полез в драку.

Шелковников, угрожая шпагой, разнял скандалистов. Спрятав скьявону в тубус, он мертвой хваткой вцепился в него левой рукой, после чего поднимал бокал и орудовал вилкой исключительно правой. Потом Геныч повел его на экскурсию показывать свое сантехническое хозяйство, потом Геныча вырвало, потом вырвало Шелковникова…

Вот так, на вторые, а может быть, на третьи сутки, Витя очнулся в вентиляционном коробе аферийского посольства и, когда со страшной головной болью окончательно пришел в себя, стал свидетелем, как в зале для приемов появилась Завидчая со своей свитой. Несколько раз аристократ-бомж порывался выхватить из чертежного футляра шпагу и броситься на помощь закованной в цепи Агафье, когда она сражалась с Артуром и четырьмя железными рыцарями, но понимал, что пока окольными путями проползет по всем воздуховодам и вентиляционным коробам, бой уже закончится.

— Сильна, сильна баба, а мускулы так и играют, так и играют, вот бы с ней сняться в сериале «Гладиатор и его стальная леди». Проклятый ВГИК, если бы не он… — Витя с облегчением вздохнул, когда Агафья пригвоздила последние рыцарские доспехи к полу.

Меж тем Полоз распорядился, чтобы доспехи убрали и расторопные служители быстро собрали трех рыцарей по их составным частям, причем к мусульманскому рыцарю, было, приставили флорентийскую голову, но тот воспротивился и отнял ее, а точнее свой шлем, у служителя и надел себе на плечи. Флорентийцу тоже приставили недостающую часть. Рыцари, кряхтя и опираясь на руки челяди, пошли к коням и кое-как взобравшись на них, замерли еще, может быть, на столетия.

Только аугсбургские доспехи, положив на носилки, почему-то накрыли американским флагом и с траурным видом унесли из зала. Белый в яблоках конь этого рыцаря остался в одиночестве, однако не выглядел подавленным, как будто что-то затаил, во всяком случае мог пребольно лягнуть ту же Агафью, которая в костюме от Диора снова вошла в зал. Маленькая треугольная шапочка с пером придавала ей лихой вид. Было видно, что коня она не боится.

Гости расселись по своим местам. Роз Бертен села рядом с Завидчей. Шелковников обрадовался, заметив среди публики Катарину Миланези, которая любезничала с герром Тауфелем и тотчас приревновал ее к этому немцу с кровавыми белками глаз. Впрочем, скорее Тауфель любезничал с Миланези, она же только благосклонно кивала ему.

— Итак, дорогие гости! — Завидчая встала. — Прежде чем начать наш ужин и обсуждение интересов Аферии в России, мы должны исполнить маленькую формальность. Мы не боимся разных подслушивающих устройств, скрытых телекамер и тайных репортеров — это исключено. Однако лучше перестраховаться. Сегодня мы ждем с неофициальным визитом нашего главного друга в этой стране, который широко открыл нам двери сюда и возобновил дипломатические отношения с нашим государством. Поэтому мы должны проверить, нет ли среди нас шпионов. Чечиров! — звонко позвала Элеонора. — Что ты чувствуешь? Все, все нюхайте. Есть ли человечий дух среди нас? Не прокрался ли кто из людей, в наше посольство?

Маркелыч с Волохиным ни живы ни мертвы замерли под столом. Гости начали с шумом втягивать воздух носами, ушами, присосками и щупальцами, вынюхивая шпионов.

— Ничего не чувствую, матушка-государыня, — веско произнес Чечиров, произведя красным носом экспертизу воздуха, — только из вентилятора малость человечиной пахнет, а так человеческого духа нет среди нас. Почему-то подводным царством да потусторонним духом по ногам ткнет.

У Шелковникова, сидящего за вентиляционной ранеткой, при этих словах вурдалака слегка отлегло от сердца.

Чечиров, страшно завращав белками глаз, еще раз с шумом втянул воздух вывороченными ноздрями и пошел по направлению центрального стола, во главе которого сидела Завидчая.

— Ну-ка, ну-ка, — ноздри его как иерихонские трубы шумели, втягивая воздух.

По залу пробежал ветер.

— Бежим! — прошептал Волохин и потянул Маркелыча ко второму люку, ведущему в укромный проходной дворик по Спасоголядьевской улице.

— Подожди! — отсевался майор. — Рано, Саша, позицию сдавать.

Маркелыч, как в дзоте, приник к кружевным амбразурам скатерти, на всякий случай нащупав одной рукой партбилет, а второй сжав клюку. Осетра еще раньше он аккуратно, чтобы тот не развернулся в газете, положил на пол.

— Чувствую, матушка, букет, большой букет! — Чечиров, впав в сомнамбулическое состояние, начал перечислять все, что выпили двое друзей-громовцев у Филиппа Филипповича: —Водка «Золотой осьминог», водка «Старый мельник», коньяк «Семь водяных», настойка «Золотая рыбка».

— Да вот же эти бутылки стоят откупоренные, — сладким голосом пропела Катарина Миланези. — Только что-то я «Золотого осьминога» не вижу. Где «Осьминог»? Мне бабушка все уши прожужжала про этот напиток, а я его ни разу не пила.

— Здесь, здесь «Осьминог», — радостно проблеял атташе по культуре нового посольства.

Он восторженно тряс профессорской бородкой и, желая услужить самой богатой итальянке, поднял бутылку «Золотого осьминога».

— Значит, нет среди нас людского племени? — спросила Завидчая.

— Нет, государыня, нету, ни одного нету! — завопили гости, каждый открещиваясь даже от намека, чтобы кого-нибудь из них не признали за человека, хотя почти все гости, за исключением нескольких ярко выраженных аферийцев, имели совершенно человеческий вид.

— Тогда прошу пожаловать дорогого гостя. Артур, позови Вия.

Волохин и Побожий много слышали и читали у Гоголя о Вие, но, конечно, не верили в его существование, тем более свободно мыслящий Шелковников, но теперь все трое, затаив дыхание, разглядывали, как в залу на тележке вкатили поросшую бородавками и длинными желто-зелеными волосами огромную голову. Омерзительные, похожие на старушечьи сморщенные груди, отвисшие веки закрывали глаза.

— Поднимите мне веки, я буду говорить! — из глубины головы донесся замогильный голос.

Двоесоветников благоговейно подняли веки и завязали их бантиком на его макушке, и Вий, оглядев зал необыкновенно живыми масляными глазками, причмокивая, произнес целую речь:

— Радуйтесь, аферийцы, с Советским Союзом будет покончено в самое ближайшее время. Чернобыль нам не совсем удался. Но теперь я осуществлю придуманный мною гениальный план. Мы по-настоящему взорвем одну из атомных электростанций, находящуюся в самом сердце России. Люди освободят для нас зараженный радиацией район АЭС, и мы, подзарядившись атомной энергией, хорошо питаясь радиоактивными овощами и фруктами, сможем пробить защиту Московской кольцевой дороги. Таким образом, мы сначала утвердимся в Москве, а потом и в других столицах мира.

Пузырь с завязанными на макушке веками по-фюрерски расхвастался:

— Мной все учтено. Успех обеспечен: техника безопасности, пожарная безопасность и правила гигиены в Советском Союзе не соблюдаются. Личная гигиена женщины на низком уровне. Вместо того, чтобы спиртом протирать контакты, его принимают внутрь. Все это позволяет мне утверждать: СССР обречен, вслед за СССР наступит черед России, а потом и всего мира.

Голова встала на тоненькие лягушачьи лапки и трясущимися шажками подошла к Завидчей. Побожий с омерзением разглядел, что на его гражданском костюме был приколот значок члена Верховного Совета СССР.

— Благословите меня на подвиг в Вашу честь.

Урод на лягушачьих лапках галантно приложился слюнявым ртищем к точеной дебелой руке красавицы и прошамкал:

— Удачи Вам, красавица. Человечки без их святых никуда не годятся, а на земле осталось только три праведника христианских, да два мусульманских, один китайский праведник, два брамина и еще пять-шесть святых старцев других религий. Погубим их, а дальше вы станете полновластной Вселенской царицей.

— Ну уж, вы мне льстите, Гуго Карлович! И кроме меня есть достойные принцессы. А никак нельзя не взрывать этой АЭС?

— Никак нельзя! — вздохнул Вий. — С Союзом справимся, а с Россией без помощи оттуда не сладим. Силен святой дух в России, не одолеть нам иначе. Только помни, Элеонора, если не вернешь кольца к тому времени, как я взорву атомный реактор, все может рухнуть и расколдуют вас, и произойдет самое страшное, самое ужасное — превратитесь вы все в человечков и смертью умрете. И не быть тебе королевой тогда, Элеонора, и не властвовать над миром.

— Типун тебе на язык, Гуго Карлович, что ты такое говоришь, добуду я свое кольцо. Так какую ты АЭС решил взорвать?

Вий, чтобы никто не услышал, наклонил Элеонору под стол и возле самой скатерти жарко прошептал ей на ухо несколько слов.

Маркелыч с Волохиным, приставив уши к скатерти, явственно расслышали эти страшные слова.

Завидчая поднялась на ноги и усадила Вия в кресло-каталку. Служители развязали бантик на макушке из его сморщенных век и опустили их на глаза. Гуго Карлович послал всей нечисти несколько слепых воздушных поцелуев и укатил из зала.

— Все слышали? — обратилась Элеонора к публике. — Все узнали Гуго Карловича, теперь знаете, какой человек в правительстве СССР нам помогает и что он вовсе не человек, хоть и член их Верховного Совета? А теперь пейте, ешьте, веселитесь, будьте, как дома, говорите и делайте глупости. Не стесняйтесь меня, дорогие друзья. Сегодня каждый делает, что хочет, а завтра все делают то, что хочу я.

И тут пошла такая карусель, такая мерзопакостная свистопляска, настолько эти твари потеряли остатки человеческого облика и вышли за грань приличия, такая началась кутерьма, крики, вой и дикие оргии, что Маркелыч с Волошиным, отплевываясь, вылезли из-под стола и, осеняя себя крестными знамениями, провалились в люк, ведущий из этого поганого места.

Каждый, кому удавалось быстро завладеть большой суммой денег или неожиданно познакомиться не просто с красивой, а с очень красивой девушкой, знает, как трудно их удержать. Красавица выманит деньги, а красавицу сманит кто-нибудь другой.

В тот же день, когда Недобежкин попал в тюрьму, Тигра и Полкан, вернувшись в комнату своего хозяина, обнаружили, что сокровища, которые им поручил охранять их благодетель, исчезли.

Тигра накинулась на брата, который не должен был оставлять квартиру до ее прихода, но у того нашелся веский довод, слово за слово — и брат и сестра рассорились бы навсегда, как кошка с собакой. Но более рассудительная Тигра взяла себя в руки и примирительно протянула Полкану руку.

— Мир! Никто не виноват, оба сглупили. Надо попытаться вернуть сокровища. Ты можешь взять след?

Увидев, что братишка содрогнулся от мысли, что ему снова придется превращаться в собаку, Тигра ласково обняла братика.

— Ну последний разок, только в самую-самую сыскную.

— В ризеншнауцера, что ли?

— А он чувствительный? — осведомилась девушка.

Брат хмыкнул, капризно передернув плечами.

— Как будто я знаю, кто из этих псов чувствительнее. Вот наказание на мою физиономию.

Он сокрушенно вздохнул, встал на четвереньки и, ударившись лицом об пол, превратился в здоровенного пегого ризеншнауцера.

— Заходили двое! — сообщил брат на собачьем языке, тем не менее понятном девушке, которая еще совсем недавно была кошкой.

Пес обегал комнату, привстал на стол.

— Странно! Дикость какая-то. Похоже, что они сожрали недобежкинские сокровища.

Пес недоуменно заскулил.

— Как так сожрали? — удивилась Тигра.

— Однозначно сожрали. Один из них ел бриллианты, словно кашу, а второй пил золото с изумрудами, как ликероводочные изделия. Фу-фу! Точно, тошнит от перегара!

Ризеншнауцер, чтобы доказать Тигре свою правоту, закрутил мордой, выражая высшую степень неудовольствий, и пару раз чихнул.

— Надо идти по их следу. Вперед! — воскликнула сестра и, надев на брата поводок, выбежала из комнаты.

Через несколько минут они были в опорком пункте охраны порядка ка Новослободской улице, где Полкан предъявил в доказательство своей правоты несколько огрызков сейфа.

Они выскочили из опорного пункта. Полкан взял след, и начались их мытарства по злачным заведениям Москвы. К Шереметьевскому аэропорту пожиратели сокровищ добирались самым запутанным маршрутом, через пивные, забегаловки и закусочные. Чанышев так и не протрезвел до конца, когда они наконец-то добрались до аэровокзала.

Тигра и Полкан появились в Шереметьево минут через десять после того, как Григорий Яковлевич Перец и Порфирий Варфоломеевич Чанышев пытались пройти таможенный контроль ка рейс Москва-Копенгаген. Знакомый таможенник не очень пристрастно рассматривал их международные паспорта, но когда Перец, поддерживаемый Чанышевым, попытался пройти через магнитную рамку, раздался такой сигнал тревоги, что к ним выбежал даже начальник таможенного поста.

— Что у вас в карманах? — завопил он. — У вас металл в карманах!

— У нас нэт ни грамма металль! — зачем-то начал изображать из себя иностранца Перец, хотя в паспорте значилось, что он советский гражданин.

— Как так нет металла?! Вон, даже рамку зашкалило. Фу! Да еще с таким запахом! Фетисов, досмотри граждан.

Перец, проклиная моральную неустойчивость Чанышева, демонстративно вывернул карманы, потом быстро скинул пиджак, ботинки и даже брюки. Оставшись в одних трусах, он прошел сквозь рамку и тут она, не рассчитанная на такую наглость, с какой Перец хотел провезти за кордон съеденные полтонны золота, стала искрить и вдруг изорвалась коротким замыканием.

— Ну что! — торжествующе возликовал Перец. — Я же говорил — рамка неисправна.

Но таможенники подхватили под руки Переца и пьяного Чанышева и вытолкнули их за разделительное ограждение. Знакомый Порфирия, боясь скандала стушевался где-то на заднем плане, прихватив международные паспорта двух гурманов. Их бы несомненно сдали в милицию, если бы не толпа туристов, которая начала напирать на таможенников своими разноцветными адидасовскими куртками.

— Это вы на Копенгаген, господа? — раздался мелодичный интригующий голос. Перец, поддерживая виснувшего у него на плече старообрядца, обернулся. Перед ним стояла ослепительно отглаженная и накрахмаленная стюардесса с кошачьими глазами, каким-то образом уже успевшая забрать у таможенника их паспорта, которыми она, как погремушкой перед глазами детей, помахивала в воздухе.

— Это мы на Копенгаген, — отозвался трезвый пожиратель, Порфирий тоже попытался промычать что-то типа «я на Копенгаген», но махнул рукой.

— Скорее, скорее на рейс! Сейчас сядем в креслице и баиньки, — ласкою пропела девушка, подхватывая Чанышева с другого локтя. — Пойдемте со служебного входа.

Перец, у которого мозга за мозгу зашла от съеденных драгоценностей и фортелей старообрядца, как за соломинку, схватился за предложение стюардессы проникнуть на нужный рейс и, утратив бдительность, потащил приятеля к служебному входу. Стюардесса вывела их без всякого таможенного контроля прямо на аэродром и между толстенными китообразными ТУ и ЯКами подвала к небольшому красочному, как японские кроссовки, самолетику с четкими надписями «Москва — Копенгаген» на русском и английском языках.

— Пожалуйста! Поднимайтесь на борт «Люфтганзы», у вас билеты на рейс, воздушного такси.

Чанышев, которого стало мутить, схватился за поручни миниатюрного трапа и, по-рачьи выпучив осоловевшие глаза, начал карабкаться в салон, стюардесса кокетливо подтолкнула к ступенькам Григория Яковлевича Минуту спустя она уже пристегивала друзей к креслам уютного салона на четыре персоны, и двухмоторный самолет «Люфтганзы», вырулив на старт, взметнулся в звездное московское небо.

Однако плавный полет продолжался недолго. Вдруг забарахлил правый мотор, и машина начала кувыркаться в воздухе, у самой земли правый мотор включился, и машина свечкой взмыла вверх, но тут отказали оба мотора, и самолет свалился в пике, потом сделал «бочку».

— Дайте мне пакет! — икая, слабо взмолился совсем обезумевший от страха Перец. — Меня тошнит.

Стюардесса, все так же очаровательно улыбаясь, вместо пакета протянула тому инкассаторский парусиновый мешок.

— Еще пакет!

Стюардесса, защелкнув на первом мешке стальной замок, протянула гурману следующий. Того вырвало новой партией сожранных драгоценностей.

— Стюардесса, и мне пакет! — почему-то по-детски просюсюкал Чанышев. И тоже стал облегчаться в инкассаторскую сумку.

Вскоре друзей начало рвать платиновыми контактами, золотыми и серебряными изоляторами.

Тигра брезгливо поморщилась и, убедившись, что все сожранные в квартире аспиранта драгоценности покинули внутренности двух обжор, что-то сказала по радиотелефону. Моторы заработали ритмично, и машина начала набирать высоту.

Едва успела девушка наложить на мешки с недобежкинскими сокровищами пломбы, как самолет снова сорвался в пике. Стюардесса, сделав безумные глаза, закричала:

— Мы падаем! Скорее! Надевайте парашюты!

Она нацепила на обоих пассажиров парашюты и застегнула застежки. Брезгливо сунув в руки одному из них сумку с платиновыми контактами, повесив на другого мешок с золотыми изоляторами, она подтолкнула их к люку.

— Не забудьте дернуть кольцо!

— Я не умею плавать! — завизжал Перец. — Я не умею плавать!

Но Чанышев начал выпихивать его в отверстие.

— Я умею плавать, Гриша. Кольцо, дергай кольцо! Со мной не пропадешь. За Родину, за Сталина! — пьяно крикнул Порфирий и бросился вслед за другом в черную бездну, разукрашенную огоньками человеческого жилья.

Самолет сделал в воздухе разворот и понесся к Москве.

— Может быть, лучше было высадить их в Шереметьево? — заколебался сидевший за штурвалом Полкан, когда сестра открыла дверь в рубку пилота. — Все-таки мне кажется, мы поступили с ними жестоко.

Тигра поцеловала брата в щеку.

— Им надо было проветриться на свежем воздухе, а лучший способ для этого — прыжки с парашютом!

Утром, в один из солнечных майских дней, вскоре после трагической ночи в «Архангельском», из метро «Новослободская» вышел пожилой, приличного вида гражданин, чью причастность к миру музыки выдавала скрипка в большом дерматиновом футляре, которую он нес в левой руке. Пожалуй, даже, если судить по размерам футляра, это был скорее полуторный альт.

Тому, кто хорошо знает консерваторских профессоров и состав московских камерных оркестров, показалось бы странным, что он не помнит такого пожилого артиста. Наблюдательный человек обратил бы внимание на вышитую петухами рубашку пожилого артиста и сделал бы вывод, что перед ним украинец, приехавший на конкурс заслуженных мастеров сцены. В то же время, если бы этот наблюдательный человек был еще и физиономистом, то он обратил бы внимание на некоторую немузыкальную суровость украинской внешности скрипача, а также, прикинув вес палки, на которую опирался украинец, запутался бы в догадках и выбрал бы более легкий объект для наблюдений.

Скрипач меж тем оставил за собой Курников магазин и бодро дошагал до Палихи, пересек трамвайные пути, миновал продуктовый магазин, который старожилы называли «Железнодорожным», мысленным взором окинул Бутырскую тюрьму, спрятанную за универмагом «Молодость» и двинулся дальше по направлению к Савеловскому вокзалу.

Конечно, читатели, которые понятливее случайных физиогномов, догадались, что этим скрипачом был майор милиции в отставке Тимофей Маркелыч Побожий, они узнали его палку и поняли, что в дерматиновом футляре он нес свою самую большую драгоценность после партбилета и клюки — Агафьин веник, который мог понадобиться ему в любую минуту и который он боялся оставлять дома даже под присмотром такого надежного человека, каким была его жена Лукерья Тимофеевна.

Вчера наконец-то произошло их свидание. Она уже не чаяла увидеть своего мужа живым, но он вернулся, неся под мышкой осетра, веник и выдыхал такой аромат подводных настоек, что любая другая супруга на месте Лукерьи Тимофеевны, подметив, как моложаво, несмотря на нетрезвый вид и трехдневное отсутствие, выглядел ее муж, сразу бы сделала вывод, что «старый козел» спутался с «молодой овечкой» предпенсионного возраста, и выгнала бы его на улицу. Однако Лукерья Тимофеевна уложила мужа спать и даже не выбросила веник, который он положил под подушку, а утром удовлетворилась только скупым объяснением.

— Были у меня раньше дела, Луша, только это все были делишки, а дело только теперь начинается. Так что на старости лет придется побегать. Сама понимаешь, ничего тебе объяснить не могу, потому что дето секретное.

— Я все понимаю, Тима, только одного не пойму, зачем ты такую пакость, как веник, под подушку на ночь поклал? Я до утра из-за него проворочалась.

— В этом венике и есть поддела, Луша, его надо беречь, как родное дитя, а окрошка — жаль, что прокисла, тут я за эти дни чего только ни едал по долгу службы, однако ответственно тебе заявляю, Лукерья Тимофеевна, все — не то, что у тебя, совсем не тот вкус. Чуть себе желудок не испортил. Очень я хотел окрошки поесть, ну да ладно, пора в баню собираться. Пока я буду париться в Красногвардейских банях, ты приглядывай за веником и, кто бы ни пришел, прежде всего осеняй его троекратно иконой Божьей Матери и только потом в дом впускай, а сама держи икону в руках и чуть что — бай его икотой по башке: нечисть этого боится. Преступный мир, Лукерья Тимофеевна, связался с нечистой силой, одолеть его будет нелегко.

Маркелыч принял из рук жены собранный в баню узелок, березовый веник и сокрушенно вздохнул:

— Мне бы годков двадцать скинуть. Эх, было бы мне сейчас шестьдесят, я бы им показал кузькину мать!

— Да ты, Тимоша, никак, помолодел за эти дни, тебе работа на пользу. Ей-богу, тебе больше шестидесяти никто не даст, — утешила его на прощание супруга.

Шелковников, который, благодаря Генычу, имел возможность наблюдать из вентиляционного короба собрание нечистой силы в аферийском посольстве, потеряв счет времени, напрасно пытался найти выход из лабиринтов электрического, вентиляционного и канализационного хозяйства посольства. Сжимая в зубах ручку чертежного тубуса, в котором у него хранилась драгоценная скьявона, и стуча тяжелым, словно мельничный жернов, Большим кинематографическим крестом, он долго ползал по пыльным воздуховодам посольства, дважды попадал на крышу и трижды выползал к зарешеченным воздухозаборникам в стене, откуда жалобно смотрел то на звезды, то на ночной город. Только надежда еще хоть раз поучаствовать хотя бы в массовке кино, заставляла его двигаться вперед. Наконец, теряя последние силы, мучимый жаждой, он упал в канализационный коллектор и свалился прямо в руки недоверчивого Геныча, который, протрезвев после грандиозной попойки, мучился совестью. Ему мерещилось, что, показывая свое сантехническое хозяйство, он где-то по пьянке потерял знаменитого артиста, вернувшегося из Америки. Хотя все, в том числе и электрик Бархоткин, и диспетчер Лидия Ивановна, уверяли, что знаменитый артист еще в тот же день, подарив честной компании «дипломат» с деньгами, забрав только шпагу и Большой Кинематографический крест, отбыл на очередные съемки в Голливуд.

Будь на месте Геныча кто-нибудь более доверчивый, лишь через пятьсот лет нашли бы в коллекторе аферийского посольства засушенную мумию аристократ-бомжа грядущие археологи.

— Шелковников, наконец-то я тебя отыскал! — обрадовался Геныч и, подхватив под мышки отощавшего за трое суток скитальца, поволок за собой в бойлерную.

— Не могу я жить, пока ты мне точно не скажешь, был ты в Америке или не был. Я думаю, теперь, когда я тебя спас, ты мне врать не станешь. Так был или не был?

— Был, Геныч, был! — пролепетал Шалковников.

— А… разочарованно протянул Геныч, которому и на этот раз не удавалось докопаться до истины — Я-то тебе верю, а вот некоторые сомневались, теперь я им точно скажу, что ты был в Америке.

В бойлерной у Геныча Витя выпил чуть ли не ведро воды и съел батон черного хлеба, после чего заторопился в гостиницу «Россия», где у него запертый в клетке без еды и питья петух с золотыми крыльями, наверное, уже отдал Богу душу.

Геныч щеткой, рукавом и прочими подручными средствами попытался отчистить бывший витин сверхмодный спортивный костюмчик, по это оказалось невозможным делом. Только белые адидасовские кроссовки удалось отчистить, сантехник вымыл их с мылом, и они заблестели как новые.

— Пустят меня в таком виде в гостиницу или не пустят? — засомневался Шелковников, разглядывая себя в осколок зеркала, услужливо подставленный ему недоверчивым человеком, и пряча за пазуху Кинематографический крест. Но как его могли не пустить, когда в чертежном тубусе у него хранилось такое мощное оружие, как проверенная в деле и уже многократно обагренная кровью скьявона, а, кроме того, ведь Шелковников был самым богатым человеком, хоть еще и не знал этого. Недобежкинский кошелек лежал у него, спрятанный на груди, как память о дорогом друге, томящемся в заключении. Витя вдруг вспомнил все, что увидел и услышал в аферийском посольстве, и ужаснулся — Недобежкину угрожала смерть в поединке на каких-то специально для него подстроенных Тюремных Олимпийских играх.

Опасения бывшего аристократ-бомжа, что его даже с гостиничным пропуском остановят швейцары гостиницы из-за его грязного, сильно утратившего свою свежесть костюма, оказались напрасными. Наоборот, один из швейцаров, бывший подполковник милиции, сам не зная почему, даже отдал ему честь, правда, сразу же после этого застеснялся и, оправдываясь перед напарником, тоже подполковником, но уже бронетанковых войск, хохотнул: «Нравится мне этот малец, чувствуется — лихой парень!» Второй на эту тираду равнодушно пожал плечами.

Открыв номер, Витя с замершим сердцем бросился к клетке, стоявшей в углу, на телевизоре. «Как хорошо, что на нее не падало солнце!» — подумал он, но все равно петух, его черный петух с золотыми крыльями, просунув голову в прутья решетки, лежал над пустой банкой для боды и корытцем для корма, в котором не было ни единого зернышка. Ножки петуха с жалобно растопыренными когтями торчали вверх и судорожно подрагивали.

— Жив! — воскликнул Шелковников, в нем вспыхнула надежда, что ему удастся сохранить для себя такого прекрасного слугу.

— Петр Петрович! — прослезившись на муки своего петуха, возопил бывший бомж. — Потерпи еще минуточку, не умирай. Клянусь тебе, я все три дня думал только о вас — о тебе и Недобежкине. Проклятый вентиляционный лабиринт!

Витя, открыв замок клетки, подхватил полудохлого петуха на руки и поднес его к рукомойному крану, сунув голову бедной птицы под струю воды, отчего чуть было окончательно не отправил свое сокровище на тот свет. Однако водяной шок не привел птицу к мозговому инсульту, а возбудил ее жизненные силы. Петр Петрович открыл глаза и, отфыркиваясь по-петушиному, стал клевать холодную струю. Вскоре он взмахнул несколько раз крыльями и даже попытался прокукарекать: «Ку-ка-ре-ку».

— Что ты, что ты, Петр Петрович! Побереги силы! — остановил его Шелковников — Я для тебя заскочил в булочную, за сдобным крендельком.

Витя с руки стал кормить оживающего петуха, на которого возлагал столько надежд. Время от времени он сам откусывал от этого же кренделька и жадно жен ал.

Убедившись, что его пленник слегка пришел в себя и помирать в ближайшие пять минут не собирается, будущий артист кино схватил его за крыло и водворил в клетку. Защелкнув замок и спрятав ключ в карман, Витя наставительно сказал:

— Ты Петр Петрович, не сердись, я должен тебя охранять, тут в гостинице кошки шныряют, а в клетку кошка не влезет.

Увидев, что породистая птица закатила глаза и мечтательно зевнула, намереваясь после пережитого стресса, голода и жажды, сытно поев, теперь еще и хорошо поспать, Витя воскликнул:

— Э нет, дорогой! Так не пойдет! Расслабляться нам некогда. Ты за три дня хоть и не ел вдоволь, а спать тебе никто не мешал.

Рассказав петуху все, что он услышал в аферийском посольстве о том, что Недобежкина хотят убить во время финального боя на каких-то Тюремных Олимпийских играх, он пожаловался ему, что у него снова нет ни рубля, так как его деньги, которые они выиграли в комиссионке у Лисковой, были пропиты и разграблены «своими ребятами» из ДЭЗа номер шестнадцать по Спасоголядьевской улице. Пытаясь найти хоть какие-нибудь радужные бумажки, Витя обшарил все карманы, вытащил из них помятый паспорт, аттестат о восьмилетием образовании и две справки: одну об окончании девятого класса и другую об освобождении из ИТУ для несовершеннолетних. Кроме того он достал пустой недобежкинский кисет и хотел уже бросить его на диван, но Петр Петрович при этом закудахтал, забил крыльями и завертел глазами так, словно хотел просверлить ими своего мучителя и, наконец, не выдержал и закукарекал человеческим голосом:

— Куд-куда-куку-реку-ко-шелек бросаешь, не простой, а для неразменных куд-куда-рублей!

Витя обрадованно подскочил к клетке, отпер замок и расцеловал своего петуха.

— Петя, ты снова заговорил! Как я рад, как я рад! Я бы лучшую роль в кино готов был отдать, только чтоб ты не подох, а ты еще и снова заговорил. Значит, говоришь, это кошелек?

Витя поставил петуха на стол как тогда, когда он подсказывал ему козыри Лисковой в комиссионном магазине, и стал вертеть в руках кошелек.

— Жалко, денег нет! — наконец сказал он сокрушенно. — Внутри, видишь, только одна копейка! Может, у тебя есть?

Петух сунул голову под крыло и из-под золотых перьев вытащил клювом новенькую сторублевку. Витя оживился и, получив казначейский билет, сунул его в кошелек, интуитивно разгадав принцип его устройства.

— Так-так! — будущий артист вытащил из недобежкинского кошелька две сторублевки, снова сунул их внутрь, и вскоре ка столе у него уже высилась гора сторублевок, в которой по красную бородку был зарыт петух, чей алый гребень так и горел от возбуждения.

Как когда-то аспиранта, Витю переполнял восторг от собственного финансового всемогущества. Теперь-то он спасет Недобежкина из тюрьмы и от убийства.

Петух, загипнотизированный манипуляциями со своей сторублевкой, встрепенулся и, посчитав момент удачным, сделал попытку вылететь в раскрытое окно, но Витя в кошачьем броске поймал его в самый последний момент, когда тот уже готов был проскользнуть между створками.

— Ага! Петруша! Сколько петуха зерном ни корми — он все в курятник смотрит! А я тебе, было, поверил, для улучшения твоего самочувствия окно для притока свежего воздуха открыл!! Свернуть тебе, что ли, шею?

Он взял петуха за горло, но тот взмолился:

— Не губите меня, товарищ Шелковников! Я, ей-богу, инстинктивно рванулся. Вижу вы деньгами обеспечены! Пора, думаю, домой. Я очень соскучился по своей Анне Леопольдовне, по деткам. Я вообще не русский. И я, и Анна Леопольдовна, мы из поволжских немцев, я только по паспорту Соколов, а на самом деле я Гейне, однофамилец выдающегося немецкого поэта. Мы вообще мечтаем уехать в ГДР.

Витя оторопело выпустил Соколова-Гейне из рук и тот, ворочая бородкой и потряхивая роскошным гребнем, прыгнул на стол.

— А чего ж ты в человека не превращаешься, если ты из поволжских немцев? — наконец нашелся задать вопрос Шелковников.

— Со мной шок от страха случился, когда вы в Архангельском на моих глазах столько народу своей скьявоной прикончили и за мной погнались. Забыл, как в человека превращаться. Анна Леопольдовна знает, разрешите ей позвонить?

— Скьявона, это что, шпага моя так называется? — наконец-то узнал Витя итальянское название своей старинной шпаги, нагнавшей такого ужаса на оборотня.

Вскоре, по звонку своего мужа, в гостиницу примчалась испуганно-обрадованная Анна Леопольдовна с целым выводком детей. Особенно понравилась Шелковиикову старшая девочка — пятнадцатилетняя Маша с чистой кожей и опрятностью в манерах. Все семейство закудахтало вокруг Соколова-Гейне, ничуть не удивившись его виду, только Маша, стыдливо покраснев, стеснительно стрельнула глазами в артиста и тоже бросилась обнимать отца, в петушином обличим прижатого к большой груди Анны Леопольдовны.

— Молодой человек, спасибо зам за то, что вы сохранили жизнь моему мужу. Я все понимаю, Я давно ему говорила. Ты не с теми людьми связался, Александр.

— Вот те раз! — подумал аристократ-бомж. — А я его называл Петром Петровичем.

— Еще когда был студентом, они втянули его в свою компанию. Юный, честный поволжский немец, пылкая романтическая душа, однофамилец великого Гейне, Соколов он только по паспорту, — сообщила Анна Леопольдовна уже известные Шелковникову биографические данные своего мужа. — На первом курсе он увлекся одной ужасной женщиной и она научила его разным гадостям. И на меня перешла эта порча, и на все семейства Ужасно, ужасно. Стыдно людям глядеть в глаза, согласитесь, превращаться в кур — не лучшее занятие. Я заберу его домой, в семейной обстановке он быстро поправится и снова превратится в человека.

— Э, нет, Анна Леопольдовна, — воспротивился аристократ-бомж, но сообразив что-то, решил снизойти до ее просьбы. Я согласен отпустить Александра…

— Ивановича, — подсказала супруга.

— Да, Александра Ивановича, — кивнул малый с золотым зубом, — но при одном условии, что вы оставите мне в заложники одно из своих чад, вот, скажем, ее. — Шелковников указал пальцем на грудастую девушку с двумя косами. — Она девушка почти взрослая и не испугается незнакомой обстановки.

— Что вы такое говорите, молодой человек? — вскудахтнула женщина. — Машеньке еще нет и шестнадцати, посудите сами — оставить девушку в номере гостиницы наедине с молодым человеком, по нашим обычаям ее после этого никто не возьмет замуж. Пощадите мать!

Витя, желая быть великодушным, с сожалением оглядел остальных детей и остановился на самом маленьком — шестилетнем конопатом пареньке с желтой головкой и умными глазами, в которых чувствовался петушиный задор.

— Хорошо, если Машу вы не доверяете под мое честное слово, то я оставляю этого огольца, но чтоб его и больше никого. И, кроме того, мне некогда тут за ним смотреть, превратите сынка в цыпленка. Я буду носить его в кармане.

Все семейство возмущенно раскудахталось.

— Витя! — вкрадчиво начала Анна Леопольдовна, которой муж на ухо подсказал его имя. — Вы же сознательный человек, вы должны понимать чувство матери к своему младшему ребенку. Ведь вы комсомолец.

— Нет, я не комсомолец! — воскликнул Шелковников, обрадованный ошибкой. — Меня даже из пионеров исключили в шестом классе. Превращайте этого парня в цыпленка, и чтобы завтра утром Александр Иванович был у меня здесь в рабочем состоянии. Не то я вас сейчас всех проткну скьявоной. Самозванцы! Вы такие же поволжские немцы, как я начальник Бутырской тюрьмы.

Шелковников выхватил из чертежного пенала свою шпагу, но достать ее из ножен не успел.

— Хорошо, хорошо! — завопили в один голос супруги, причем Александр Иванович умоляюще сложил крылья. Мальчишка завизжал, стал отбиваться, но мать насильно превратила его в желтого хорошенького цыпленка.

— Так-с! — сказал Шелковников, к ужасу родителей поймав в кулак желтый комочек. — А теперь, в порядке эксперимента, мне было бы полезно посмотреть, как вы и Машу превратите в курицу. Например, глядя на вас, сразу видно, что вы — вылитая курица, а вот что ваша дочь может курицей стать как-то не верится.

— Молодой человек, это неприлично! Подумайте о чувствах юной девочки, она ведь еще школьница, комсомолка.

Шелковников, не сводя глаз с растерявшейся от неожиданного предложения девушки, возразил:

— Дома ведь она, наверное, превращается в куриную породу, а я ведь ничего не требую, даже в заложницах ее не оставляю. Так только, хочу посмотреть, как это она в несушку превратится и чтоб кудахтала, хочу послушать, — требовал юный исследователь.

— Машенька, ради папы, ради всех нас, превратись, пожалуйста, в беленькую курочку.

Машенька, зардевшись, дрожа от стыда, едва не падая в обморок от избытка юных чувств, стояла ни жива ни мертва, — как-никак она впервые на глазах у незнакомого молодого человека и при всем семействе должна была из симпатичной девушки, да еще комсомолки, превратиться в обыкновенную курицу, да еще что-то прокудахтать при этом.

— Маша! — угрожающе прикрикнула мать, и девушка послушно, но не мгновенно, как ее отец в Архангельском, а по частям, превратилась в чистенькую белую курочку леггорнской породы и, закудахтав, захлопала крыльями, взлетев на бельевой шкаф.

Шелковников восхищенно выдохнул:

— Ай да Машенька! Вот здорово, прямо орел, надо ей в какую-нибудь более стоящую птицу превращаться, такая красивая девочка должна превращаться в павлина, по крайней мере, раскритиковал он конечный результат превращения, чем окончательно застыдил бедную девочку, в куриных перьях сидящую на шкафу.

— Ладно, пусть превращается обратно. Забирайте своего папку и идите, но чтоб завтра он был как штык!

Однако Маша упрямо не захотела на глазах Шелковникова превращаться из курицы в человека, и попытки матери насильно превратить ее в девушку встретили бурное сопротивление юного создания, и в конце концов матери пришлось сграбастать ее в охапку. Так, неся в одной руке дочь, а в другой мужа, сопровождаемая детьми, Анна Леопольдовна, чуть не плача, вышла из гостиницы «Россия» под насмешливые взгляды и возгласы толпившихся в вестибюле постояльцев. Чашу ее огорчений переполнило то, что такси, не дождавшись ее, уехало, и ей пришлось ловить новое.

У Шелковникова тоже от своего поведения остался на душе неприятный осадок, но, закрыв окно, он выпустил цыпленка Ванечку на стол, сказав ему:

— Подумаешь, попросил девчонку превратиться в курицу, чего в этом особенного? Не понимаю.

В опорном пункте порядка состоялось срочное заседание ГРОМа, присутствовал весь актив за исключением Петькова, который исчез в районе «Архангельского» и так с тех пор и не объявился. Даже Белошвейкин, так подставивший Побожего и Волохина со своим «Москвичом», сидел в углу. Чтобы оправдаться в глазах друзей, он запасся липовой справкой из ГАИ.

Открыл заседание только что уволенный из рядов милиции бывший участковый Дюков. В старомодном костюме с галстуком, завязанным толстым узлом, он встал за столом под портретом Ленина и оглядел сподвижников. Перед ним на столе, словно осколки бомбы или куски разбившегося авиалайнера, лежали какие-то металлические обломки. Все члены ГРОМа вертели их в руках, и теперь каждому предстояло сделать свое заключение. Первым выступил Ваня Ярных и, волнуясь, что его, сапожника, такие асы криминалистики допустили делать умозаключения, произнес:

— Отпечатки пальцев надо было снять сначала, а не хватать всем руками. Вот мое мнение.

Высказав эту фразу, Ярных густо покраснел и сел на стул, обиженно поджав под сидение нога, больше от смущения он не мог сказать ничего, хотя у нет было еще много мыслей.

Вторым выступил Колесов, только вчера вернувшийся с автополигона.

— Я машину знаю досконально, сказал он, — то, что это не обломки автомобиля, это точно, с гарантией на сто процентов. Данные предметы не резаны, края не сплавлены, взрывной деформации не подвергались.

Белошвейки}! и Волохин сошлись на том, что это остатки от сейф, и только Побожий, протерев очки, сказал, снова положив один из осколков на стол:

— Следы зубов ты, Александр Михайлович, конечно, заметил, — обратился он к своему ученику, — а глазам своим не поверил, что это надкусы, хотя уже был обязан учесть все предыдущее. Факт, Михаил Павлович, налицо, кто-то разъел наш сейф, зубами его раскусил. Знакомый почерк. Примечаешь, Александр, какие силы туг работали? Те же, что в «Архангельском» были и которые нынче в аферийском посольстве засели, они наш сейф оприходовали, может, даже и сожрали, я этого не исключаю. Зря ты, Василий Петрович, улыбаешься, если бы приехал вовремя, то в «Архангельском» самолично бы убедился, что есть твари, которые не то что бронированный сейф, а целый броненосец сожрать могут.

Дюков взял со стола один из осколков и подвел итог:

— Вчера в этом сейфе были спрятаны драгоценности, я снял отпечатки пальцев и сделал анализы. Вот этот кусок жевали, товарищи, и выплюнули, внутри металла оказалось вжевано золотое кольцо с бриллиантом и серьга, а также остатки слюны. Все понятно? Этил делом займемся мы с Тимофеем Маркеловичем. Похитители должны быть найдены, а драгоценности — возвращены государству.

Громовцы нахмурились, даже Ярных, Колесов и Белошвейкин, еще не посвященные в события последних дней, но уже у знавшие об изгнании Дюкова из органов милиции, поняли, что дела серьезные.

— Продолжаю дальше Здесь нам совещания больше проводить нельзя, я больше не участковый и сегодня сдаю дела майору Варфоломееву. В районе «Архангельского» пропал без веста наш друг и товарищ Петьков Александр Петрович. Ты, Иван Петрович, — Дюков обратился к Ярныху, — поедешь сегодня в «Архангельское» и начнешь розыск. Позднее к тебе подключится Волохин. Это будет твое первое серьезное задание обрати особое внимание ка мелкие земляные работы, нег ли где свежих холмиков, закиданных мусором, короче: все, как в литературе, ты недавно учебник читал. Ты, Тимофей Маркелыч, возглавишь ГРОМ, если меня отдадут под суд за превышение власти и организацию бегства воздушным путем особо опасных преступников. Мою судьбу сейчас решает министр. Однако, не дожидаясь решения, я должен продолжать борьбу с преступным миром. Веревка полностью себя оправдала, эксперимент в «Архангельском» показал, что нечисть боится веревки, а не наручников, поэтому я перехожу на нелегальное положение. Связь со мной будет осуществлять Волохин.

— А теперь — самое главное. Доложи, товарищ Побожий, в общих чертах, что замыслено против СССР шайкой преступников, засевших в аферийском посольстве, и какие будут наши действия по их обезвреживанию.

И Маркелыч, к неописуемому ужасу Вани Ярныха и к недоверию Белошвейкина, изложил то, что удалось подслушать им с Волохиным в аферийском посольстве от Гуго Карловича, когда он шептал на ухо Завидчей свой план уничтожения СССР.

Дюков резюмировал:

— Панического настроения, на которое рассчитывают эти темные личности, у нас быть не должно. Дело это очень секретное, поэтому мы будем действовать только силами ГРОМа, так как означенная братия хуже всякой мафии имеет своих людей в органах и даже видит сквозь стены, а также летает по воздуху в ступах и на других более мелких предметах. С ней надо бороться ее же оружием. Хорошо против нее применить партбилет, но Ярных у нас беспартийный, Белошвейкин не вступал, а Колесов — изгнан из радов партии за лихаческую езду на двух колесах патрульной машины. Остаемся мы с Маркелычем, но, по-видимому, и меня не сегодня-завтра лишат партбилета. Что я предлагаю? Обратиться к опыту нашего уважаемого коллеги. Тимофей Маркелович, поделись своими соображениями.

Дюков, словно дирижер, подал знак Маркелычу, и тот, как скрипач перед концертом, важно наклонился над футляром, положенным на стол, щелкнул никелированными замочками и вынув веник, победно потряс нм в воздуха.

— Врага надо бить его же оружием. Каждый должен припомнить, может, кому бабка в деревне подсказывала, может, кто вычитал в какой святой книжке, как воевать с нечистой силой. Можно посоветоваться в церкви со знающим народом. Торгующие свечами — большие специалисты в этой области и каждому, сообразно с его комплекцией и характером, подскажут вид оружия, с которым он может идти воевать против бесовского отродья.

— Вот, например, ты, Ярных, у тебя много инструментов по сапожному делу, ты возьми, сгреби их в мешок и отнеси в церкву. Возможно, у тебя там найдется какой-нибудь крюк или молоток, с которым тебе сам черт не страшен, опять же, говорят, если освятить гвозди и вбивать их в следы оборотней, то можно загнать тех обратно в могилы. Тебе, Колесов, не знаю даже, что и посоветовать, у тебя техника вся современная, едва ли там найдешь что-нибудь подходящее, чего боится вражье отродье. Однако, попробуй освятить самый большой гаечный ключ в Елоховской церкви, когда там патриарх служить будет, возможно, хорошо подействует.

— К тебе, Белошвейкин, честно сказать, у меня доверия нет, я твоей справке, что ты в кювет съехал и в ГАИ попал, не верю. Ежели ты наврал друзьям, то нечистый тебя уже схарчил, так что воевать ты с ним не сможешь, хоть меч Ильи Муромца тебе дай или Голубиную книжку подмышку сунь. Впрочем…

Маркелыч поднял кверху палец, предварительно аккуратно упрятав в скрипичный футляр веник.

— …если ты пойдешь утречком, отстоишь обедню да покаешься во всех своих грехах, а потом попросишь батюшку наступить тебе ка руки, да так, чтобы слезы из глаз брызнули, то голыми руками сможешь против нечисти бороться, если страхи свои одолеешь. Так-то.

Маркелыч сел рядом со своим футляром и скрестил руки на животе.

— А мне что же ты ничего не предсказал, Тимофей Маркелыч, мне с чем против нечистой силы выходить? — озабоченно обратился к старику бывший участковый.

— Вы, Михайло Павлович, имеете веревку со своими узлами. Думаю, вам нужно побольше веревок прихватывать и продумать узлы, какими вязать их будете так, чтобы они вовеки веков не вырвались. После этого хорошо бы пойманных чертяк еще в пивные бутылки засмолить да на дно морское бросить.

— Эго ты хорошо придумал, Маркелыч, — оживился Дюков, — только где же нам столько бутылок набрать? Видал в Архангельском, сколько этих путал налетело?

Шелковников, узнав, что в аферийском посольстве готовят заговор против его друга, решил на следующий же день, уже без помощи Геныча, прокрасться в воздушный короб, чтобы разузнать, какие еще козни готовит Завидчая и ее «дипкорпус», чтобы сжить со свету такую светлую личность, каратиста и аристократа, крестного отца московского преступного мира, каким представлялся Недобежкин юному бомжу.

Скова, с огромным трудом, рискуя навсегда заблудиться в запутанных катакомбах и лабиринтах московскою подземного хозяйства, Виктор очутился в воздушном коробе, прополз за панелями и улегся за сеткой воздуховода прямо в кабинете самого поста, который занимала златокудрая злюка — дочь Ангия Елпидифоровича Хрисогонова.

В глубокой тайне брат и сестра да их верная баба-яга обсуждали, как уничтожить. Недобежкина и завладеть его кольцом.

— Ты уверена, что нас никто не подслушивает? осведомилась Завидчая.

Артур и баба-яга, которая, к ужасу Шелковникова, снова была в своем отвратительном старом теле, похожем на заплесневевшую мумию, потянули носами, принюхиваясь.

— Все чисто, человечиной только с улицы, как всегда, тянет. Вкусный запах! — баба-яга сладострастно зажмурилась и аж передернула плечами. — Бывало, зажаришь Ивашку, а потом пальчики оближешь!

— Бр-р-р! Какие сальности ты говоришь, Агафья! — прикрикнула на нее брезгливая хозяйка. — Я же тебе запрещала не то что жрать эту гадость, а даже говорить о человечине.

Элеонора тоже передернула плечами, ко не от сладострастия, а от омерзения.

Артур всеядно засмеялся над чувствительностью своей светлоликой сестры.

— А по мне — так все равно! Лишь бы по всем правилам гастрономии приготовлено было блюдо! Я готов, Агафья, хоть сейчас попробовать человечинки.

— Молодец, Артурушка, — похвалила его Агафья, — я же говорила, ты скоро совсем зверем станешь, даром что человек. Люблю таких людей.

Артур было дернулся в драку от таких слов, но Завидчая полоснула его взглядом.

— Однако дело говори, старая, хватит кокетничать с дураком.

Артур обидчиво зыркнул на сестру и надул губы.

— Приготовила я доспех для боя. Это ты правильно засомневалась, что Костя Хереров может не справиться с Недобежкиным. А в моем доспехе любой справится. Все по правилам будет — победитель в смертельном бою получает все доспехи побежденного и кольцо в том числе.

— А если все же Костя Хереров его не сможет одолеть? — засомневалась Завидчая. — У Недобежкина ведь кнут, а того, кто кнутом владеет, одолеть трудно, опять же кольцо ему силы придает.

Агафья успокаивающе замахала высохшими, похожими на обглоданные кости, руками.

— Кольцом он пользоваться не умеет, а на кнут управа есть. Я третьего дня в Африку летала, к угудугам в Эфиопию, где Голубой Нилыч живет — брат нашего Нилыча, который тут в «Совписе» переводчиками заведует, африканский Нилыч мне доспех приготовил. На, смотри!

Агафья сдернула покров, и Шелковников, ни жив ни мертв, и вообще стараясь как можно легче дышать, чтобы не дать почувствовать свое присутствие старухе, с содроганием увидел негритянскую кожу, висящую на перекладине наподобие снятого с ноги чулка и страшную фосфоресцирующую африканскую маску смерти.

— Это Мороро Маска Черной Смерти племени угудугов. Ты же знаешь, матушка, что негры почти на всех спортивных соревнованиях побеждают. Это потому, что в них живет дух Мороро.

Завидчая встала с кресла и подошла к Маске Черной Смерти. Словно в примерочной портного, она, как ткань на ощупь, потрогала пальцами негритянскую кожу и брезгливо отдернула руку.

— Ты что же, с живой негритянки кожу содрала?

Агафья услужливо осклабилась, показав желтые клыки.

— Как можно-с, я в Африке не распоряжаюсь. Мне недосуг было вникать, с кого Голубой Нилыч кожу сдирает или не сдирает. Я ему свою просьбу сказала, Он меня уважил. Других средств победить Недобежкина я не знаю.

— Ах, Агафья! Это ужасно! На бальных танцах было так красиво, музыка, наряды, изящная, интеллигентная, самая читающая в мире публика — москвичи, и вдруг среди гангстеров мой муж должен драться и быть убитым. Выходит, я подстраиваю убийство собственного супруга, — начала сомневаться в успехе поединка Элеонора.

— Он вам не муж, свадьба была фиктивная.

— Ну, значит, жениха — ведь согласье-то выйти за него замуж я давала.

— Он вас променял на людоедку! — заупрямилась баба-яга.

— А ты ей способствовала в этом!

Баба-яга раздраженная, что не оценили ее хлопоты и приготовления, развесила слюнявые губы и обиженно засопела.

— Ну хорошо, хорошо! Ладно, скачала я сама примерю доспехи и маску, но план мне твой не нравится. Какие-то Тюремные Олимпийские игры. Вместо Херерова лучше бы Артур, что ли, дрался в финале, куда ни шла.

— Артуру драться только с клопами на постели. Примеряйте наряд, барышня!

Артур, вспыхнув, привскочил с кресла, чтобы схватиться с бабой-ягой, но та лязгнула клыками.

— Разорву! На клык надену!

Шелковников вновь, купаясь в восторге, сильно задышал человечиной, наблюдая второй раз в жизни стриптиз.

— Солдат в баню, что ли, ведут по улице? — прошамкала скабрезно Агафья, подбегая к окну. — Что-то солдатами сильно запахло.

Не увидев солдат, Агафья набросилась на Артура:

— Нечего на сестру пялиться, пошел бы ты в другую комнату, охальник!

Завидчая разделась догола, и Агафья восхитилась.

— До чего же ты душистая. Вот потому-то тебя вся нечисть слушается, что ты сама чистота, ароматами чистыми благоухаешь. Орхидея, как есть, орхидея, что твоя Африка и обе Индии.

Агафья блаженно потянула носом, закатив глаза. Шелковникову тоже показалось, что от тела Завидчей прокатилась волна цветочного аромата Он вдруг еще больше обиделся на волшебную красавицу, что она решила убить его друга вместо того, чтобы стать ему любящей женой.

Злая, но прекрасная волшебница сняла с манекена черную кожу и качала, как комбинезон, надевать ее на себя, превращаясь в настоящую негритянку. Агафья скрюченными пальцами вправила элеонорины соски в нужные места и теперь осталось только надеть маску да скрыть водопад золотых волос под кудрявым париком. Баба-яга, словно рыцарский шлем на голову воина, водрузила на свою хозяйку Маску Черной Смерти, и Шелковников вздрогнул, едва не вскрикнув, настолько преобразилось тело юной женщины, наполнившись безжалостной энергией разрушения, Из-под оскаленного рта Маски раздался свирепый возглас не то дикого зверя, не то хищной птицы, после чего Завидчая сделала, словно в каком-то ритуальном танце, несколько па, а затем резко подпрыгнула и, на лету трижды обернувшись вокруг своей оси, вспорхнула с середины огромной комнаты и, в полете преодолев метров шесть, обрушила удар ноги на полированную поверхность старинного двухтумбового стола, надвое переломив столешницу палисандрового дерева. После чего сорвала с лица маску и, вся дрожа от возбуждения с горящими глазами, испуганно выпалила:

— Какой ужас! Я готова была разбить стены. В меня будто вселился демон-убийца.

— Ну, теперь ты веришь, владычица, что Недобежкин будет не страшен тому, кто эту Маску наденет.

Завидчую все еще трясло от соприкосновения с Маской Черной Смерти. Она со страхом повесила ее на шею манекена и начала с помощью Агафьи снимать с себя кожу негритянки.

— Только берегись, матушка, чтобы на Маску не сел петух. Голубой Нилыч верно сказал, что Черная Маска родилась под знаком Крысы и боится только петуха.

— Я надеюсь, что бойцы будут сражаться не в курятнике. Откуда же ка Олимпийских играх, да еще тюремных, возьмется петух? А пока положите маску в сундук за семью печатями, пусть ее два орла стерегут, не смыкая глаз, а сундук двумя гадами ядовитыми обвей, чтобы никто их развязать не сумел, да накрой сверху хрустальным колоколом, пускай сразу звенит, если к го к нему притронется.

Завидчая начала надевать прозрачные чулки и застегивать пояс. Просунув голову в кружевную комбинацию, она добавила.

— И пусть мой Аргус в этом кабинете денно и нощно живет, пока мне эта маска не понадобится. Ой, награжу я тебя, Агафья, если удастся мне кольцо заполучить. Великими тебя наградами награжу, ко и казнями лютыми замучаю, если дело сорвется.

— Не сорвется, королевишна моя сахарная, а если и сорвется, то ты, матушка, сразу запасной план применяй, он еще вернее будет.

Шелковников насторожился, но что это за запасной план, Агафья не сказала. Вместо этого она позвонила по телефону Бульдину, и вскоре в комнату вошли слуга, возглавляемые Чечировым, который вел на поводке огромного страшенного пса.

Зверина сразу же уставилась своими недреманными буркалами на решетку воздуховода, за которой прятался юный разведчик. Не дав Аргусу залаять, Витя, от греха подальше, быстро-быстро на четвереньках кинулся по воздушному коробу скорее прочь — он и так узнал и пережил слишком много. По дороге Шелковников решил заехать в Елисеевский за колбасой. Ему еще предстояло приручить Элеонориного Аргуса.

Приставив к Маске Черной Смерти пса по кличке Аргус и приняв все предосторожности против похищения Маски Черной Смерти, Завидчая, простившись с Артуром, позвала в свой кабинет-будуар Агафью и там капризно объявила бабе-яге:

— Все-таки, Агафья, не дело доверять бой с Надобежкиным Косте Херерову, он испанец, горячая кровь…

Элеонора стала снова разоблачаться из своего делового костюма, чтобы переодеться в вечерний туалет.

— Почему бы тебе самой не схватиться с Недобежкиным? Если ты настаиваешь на поединке, то как мой вассал смело можешь сразиться за мою честь и, если победишь, кольцо все равно по законам ленного права будет принадлежать мне.

Завидчая закусила губы, ей пришла в голову еще более оригинальная идея.

— Или нет. Драться будешь не ты. Драться будет Повалихина.

Даже старая ведьма в душе содрогнулась от такого коварства своей повелительницы, она попыталась что-то возразить, но Элеонора остановила ее, блеснув очами:

— Не спорь! Я так решила. Твоя крестница передо мной очень виновата. Веди сюда мерзавку!

В то время, как Недобежкин изучал быт и нравы Бутырской тюрьмы, Варя Повалихина томилась в яшмовых апартаментах аферийского посольства.

Как у всякого человека, которого высшие иерархи подготавливают дет совершения или грандиозного преступления, или великой миссии, у нее было все, что только могла пожелать ее душа, кроне свободы.

По ночам в звездном московском небе Агафья обучала ее вождению ступы. Варя уже наловчилась пролетать совсем близко от окон многоэтажных зданий и даже несколько раз подлетала к Кремлевским звездам, трогала руками их теплое стекло.

— Бойся проводов, — предостерегала ее баба-яга, — особенно когда летаешь низко над улицами. Троллейбусные провода — это для нас хуже чумы.

И в самом деле, Варя собственными глазами видала, как одна юная баба-яга, едва получившая права на вождение ступы, решила пролететь под троллейбусными проводами, натянутыми над улицей Горького. Короткое замыкание, вспышка, взрыв — и отрезанная голова красавицы с развевающимися белокурыми волосами полетела вдоль трассы и, превратившись в пустую винную бутылку, вдребезги разбилась о стену магазина «Наташа». Осиротевшая ступа, словно конь, потерявший седока, покружилась над местом гибели молоденькой бабы-яги и куда-то понесла бездыханное тело, лишившееся головы. Наверное, к родителям погибшей.

Варя, решившая хоть что-нибудь сохранить на память о разбившейся девушке, быстро снизившись, подобрала осколок бутылки с иностранной этикеткой и понеслась следом за ступой. Ей захотелось узнать, кто были близкие несчастной.

За Повалихиной по пятам последовало как минимум четыре иди пять здоровенных воронов, не считая мелкой шпионящей птицы типа воробьев и ласточек, а высоко в небе кружатся коршун, которого Варя уже знала по аферийскому посольству, — это был шофер Элеоноры, господин Хабихт.

Ступа влетела в раскрытое окно девятого этажа дома номер тридцать восемь по улице Чехова, а ученица Агафьи повисла в воздухе у подоконника.

— Боже, Катя, что ты с собой сделала? — раздался испуганный молодой голос. — Это я во всем виноват.

Варя осторожно высунулась из-за подоконника и увидела большую комнату с высоким потолком. Посередине на ковре обезумевший от горя молодой человек обнимал бездыханное тело юной девушки, ее льняные волосы падали ему на плечо, а в белой девичьей руке был зажат маленький пистолет. Голова бабы-яги была на месте.

«Не может быть! — воскликнула про себя людоедка. — В же сама видела, как ее отрезанная голова вдребезги разбилась о стену „Наташи“. Вот доказательство».

Она предъявила себе красочную винную этикетку и вдруг все поняла, вспомнив, как два ворона догнали в воздухе ступу и несколько секунд колдовали в ней.

— Я довел тебя своей ревностью и подозрениями до самоубийства! — содрогался от горя молодой человек. — Что завтра я скажу твоим родителям? Они доверили мне свое Сокровище, а я не сберег тебя. Проклятый эгоист!

Молодой человек выхватил из руки своей возлюбленной пистолет и, приставив его к виску, нажал на спуск, раздался выстрел, и второе бездыханное тело повалилось на ковер. Варя ничего не успела предпринять.

— Ловко она заметают следы, — сообразила людоедка. Теперь найдут два тела, и люди решат, что здесь двое влюбленных совершили самоубийство на почве ревности.

Но нет, как только она отлетела в своей ступе от этого окна, в комнату упало два ворона. Ударившись об пол, они превратились в две сомнительного вида личности. Первый ворон высвободил из рук молодого человека девушку и опустил ее тело в кресло, стоящее у письменного стола, которое тотчас же превратилось в ступу, второй в большой полиэтиленовый пакет собрал с письменного стола рукопись, озаглавленную «Мой ангел баба-яга», свалил из ящиков письменного стола еще несколько черновиков, вытащил из шкафа платья убитой, бросил в ступу несколько пар туфель, сгреб тюбики с помадой и духи и тоже швырнул их туда же. Оглядев еще раз комнату с распростертым на полу телом погибшего мечтателя, две темные личности, убедившись, что все следы присутствия девушки уничтожены, ударились головами в пол и, скова превратившись в воронов, вслед за ступой вылетели в окно.

Только одного самоубийцу найдут утром, и никто не поймет, что причиной его смерти была несчастная любовь к белокурой летунье.

Много еще странного и таинственного наблюдала Варя за те дни и ночи, что она провела в стенах аферийского посольства и в обществе Агафьи.

По вечерам она ходила ка приемы в посольства, но не на те, которые устраивают в дни национальной независимости в ресторане «Прага» или Совинцентре и куда может проникнуть каждый шаромыжник понахальнее, привыкший под видом общественного или партийного деятеля обедать на дармовщинку, а на те, которые устраивали для высшею общества — миллионеров и дипломатов — куда, как забавных зверьков из зоопарка, привозили деятелей искусства и знаменитых артистов.

Завидчая, имея на Повалихину какие-то виды, а может быть, искренне полюбив красивую девушку, взяла ее себе в подруга и пыталась очаровать. Надо сказать, что нестоящие волшебницы, даже злые, тем более королевских кровей, делают это профессионально, у них для этого имеются отработанные многими поколениями давно проверенные приемы. Они искренни в своих симпатиях и антипатиях, вот почему их подданное почти всегда бывают польщены вниманием и готовы идти на любые жертвы, чтобы не потерять благосклонность своих повелителей. Тем более, что Агафья, так смело вступившаяся за Варю на трибунале и спасшая ее от сдирания кожи в битве с рыцарскими доспехами, очень хитро внушала ей покорность Элеоноре. Эта изощренная трехтысячелетняя женщина, за века повидавшая всякого, превратилась в абсолютно беспринципную старуху, утратившую какое-либо представление о добре и зле. Она умело играла на чувствах неопытной девушки, чтобы заслужить доверие своей госпожи.

— Ах, Варенька, ты многого не знаешь! — разочарованно вздыхала ведьма, приняв обличье рыжеволосой тридцатитрехлетней красавицы, когда увяданье тела еще не началось, а душа достигла зрелости. — Делая добро, мы чаще всего причиняем зло. Пойми, за все надо платить. Оплачивать счета чужих наслаждений — наш удел. Покарать не самого преступника, а его дочурку или любимого внучка, разве это не справедливость с процентами?

В яшмовой гостиной, обольстительнейшим образом раскинувшись у пылающею камина на перламутровом диване, Агафья готовила девушку к разговору с Элеонорой.

— Я знаю, ты мечтала выйти замуж за миллионера. Как видишь, ты попала в высший свет. Послы, не просто миллионеры, а даже миллиардеры, тобой очарованы, правда, они почти все старики и к тому же женаты, ко во-первых, можно сделать их вдовцами, а кроме того, есть и молодые миллиардеры. Надо только уметь ждать. Впрочем, и старики тоже подойдут, была бы душа молодая.

Агафья загадочно хохотнула, расправив складки своего зеленого платья, лежащего на перламутровом диване, озаренном огнем камина.

— Знаешь, у меня есть чудесный эликсир, стоит выпить пару глоточков, и любой старичок вмиг запрыгает, как козлик, и снова захочет покувыркаться ка травка.

— Я люблю Недобежкина! — упрямо отчеканила Варя.

— Знаю, знаю, никто не запрещает тебе любить Аркадия. Но ему кажется, что он тебя не любит. Ему кажется, будто он влюблен в Завидчую.

Агафья вскинула брови, сделав паузу после того, как ввернула в свою речь эти «ему кажется».

— Однако это не повод ненавидеть Элеонору Константиновну, если она, убедившись в твоей честности, желает тебе счастья. Она не любит Аркадия. Он — человек. Пойми, королева не может согласиться ка мезальянс. Ты — людоедка Конечно, для тебя брак с человеком тоже не лучшая партия, но я уговорила Элеонору Константиновну дать на него разрешение Она хочет твоею счастья. Чем ты ее очаровала? Своим упрямством, по-видимому.

Огненнокудрая баба-яга встала к камину, помешала головешки длинными серебряными щипцами и, подойдя к столу, наполнила рубиновым вином два высоких хрустальных бокала. Варя давно убедилась, что ее покровительница пьет, как старый матрос, и больше не удивлялась той скорости, с которой та осушала бутылки.

— Итак, на чем мы остановились? — ведьма вдруг по непонятной причине дьявольски расхохоталась и швырнула фужер в камни.

Дзынь! — сверкнули осколки.

— Не хватает эмоций! — объяснила она свой истерический смех. — Так вот, Элеонора Константиновна хочет, чтобы Аркадию перестало казаться, что он любит ее и тогда он поймет, что любит тебя. Она мечтает поженить вас, — беззастенчиво врала баба-яга.

Девушка недоверчиво посмотрела на Агафью Ермолаевну, хота у нее не было причин не верить своей старшей товарке.

— Сейчас придет Завидчая и сама расскажет, что ты должна сделать, чтобы Аркадий наконец-то понял, кого он любит по-настоящему, а кем всего лишь временно очарован.

Варвара отпила глоток и внутренне приготовилась к борьбе со своей соперницей.

С тех пор, как дочка Повалихиных соприкоснулась с миром нечистой силы, ока все время пыталась понять законы, которые в нем существуют, научиться отделять чистых от нечистых. Так, например, она до сих пор не понимала, на чем основано могущество Элеоноры. Ей даже начало казаться, что та никаким волшебством не обладает, разве что единственным волшебством необыкновенно красивой женщины. Более того, Завидчая, по всей вероятности, была из людской породы, хоть Агафья причисляла ее к королевской крови, ко кровь-то эта была человечья. Да! Варя все больше уверялась, что Завидчая была самой обыкновенной женщиной, даже не людоедкой, как она сама. Так почему же все подчинялись ей? В том числе и Агафья, которая могла летать в ступе, на помеле, превращаясь по желанию в любого обличия женщину, в птицу, в зверя, в крапиву, и даже оборотила бравого офицера иностранного легиона в статую. Начинающая баба-яга подумала, хорошо бы и ей научиться превращаться хотя бы в птицу, а заодно и узнать, как оживлять статуи.

— Ага! — обратилась она вдруг к своей старшей товарке — А можно того офицера в Архангельском скова обратить в человека?

— Нет, нельзя! — холодно отрубила Ага-Агафья. — Он украл у меня «феррари», чуть не разбил ступу. Он из шайки Побожего, вреднейших и опаснейших преступников. Представляешь, один украл у меня веник, второй — из своего пистолета вдребезги расколол мою любимую ступку.

Варя подошла к своей подруге и обняла ее за плечи. Хотя, по видимому возрасту, разница их сейчас была не очень велика, Варька уже сообразила, что Агафья, как это ни странно для бабы-яги, была очень отзывчива на ласку, особенно если находилась в своем дряхлом теле. Однажды она в благодарность за помощь, которую ведьма оказала ей по спасению Недобежкина, преодолев свое отвращение, поцелована бабу-ягу в клыкастый рот, и с тех пор та испытывала к людоедке прямо таки родительские чувства.

— Варька, не подлизывайся! — размягченно отстранила ее рыжая. — Я же тебя предупреждала, всех не нажалеешься и каждого не спасешь. Люди мечтают, чтобы им поставили памятник.

Агашечка! Милая моя подруженька! Научи меня превращаться в птичку! Варька поцеловала бабу-ягу в свежую щечку.

— В воробья, чтобы тебя кошка съела или коршун?

— А ты меня в сокола научи превращаться.

— Хорошо, вот поговоришь, как надо, с Завидчей, и научу. Договорились?

Старуха в обличии супермодели насмешливо поглядела на свою стоюродную внучатую племянницу.

— Я постараюсь! — кивнула копной каштановых волос студентка Гнесинского института.

— Тогда пойдем!

Агафья провела свою подопечную на третий этаж посольства, где Завидчая очень скромно жила в небольшой башенке с тремя окнами-бойницами. Варя даже удивилась, попав в этот кабинет скорее богатого ученого, чем повелительницы темных сил. Самой Элеоноры не было в помещении.

— Подожди меня здесь, я сейчас позову нашу Хозяйку!

Агафья, оставив Варю одну, вышла из комнаты.

Среди сочной зелени июньского дня, кажется, в среду, в парке напротив музея-усадьбы «Архангельское» сидели два моложавых пожилых человека. Один из них, восседающий на пеньке, был явно старший и по возрасту, и по положению на социальной лестнице, второй, с видом юного ученика, устроившегося ка траве у ног учителя, всеми фибрами своей жадной до милицейской науки души ловил каждое слово старшего товарища.

— Понимаешь, Ярных, в нашем благородном деле нет мелочей! — поучал сапожника человек с клюкой в руке. — Вот взять, к примеру, меня. Когда-то я был такой же салажонок, как ты, и недооценивал роль науки и роль старшего товарища. Кем я тогда был? Правильно, я был зеленым новичком. Но теперь я поумнел и впитываю вею науку, которую передает мне Маркелыч. Поэтому ты слушай каждое мое слово, если хочешь стать таким же стоящим оперативником, как Побожий.

Ваня Ярных, потея и сопя не столько от утреннего солнца, сколько от груза науки, которую наваливал и наваливал на него щедрый ка передачу знаний Волохин, смотрел в рот бывшего капитана.

— Вот ты выбрал в качестве оружия сапожный инструмент, — подбоченясь, как Дон-Кихот перед Санчо Панса, продолжал любимый ученик Маркелыча. — Хотя добрая старушка Пелагея Ивановна Маркова одобрила твой имидж…

Волохин сделал многозначительную паузу и с сожалением посмотрел на своего неказистого ученика, который едва ли понимал, что означает слово «имидж», но объяснять ему не стал. Ярных, решивший претерпеть все нравственные мучения ради любой крупицы драгоценного милицейского опыта, еще сильнее засопел и даже встал на колени.

— Однако ты зря выбрал сапожную лапу, я бы советовал тебе тоже выбрать клюку. Во-первых, это сразу бы тебе придало интеллигентности. Во-вторых, посуди сам, что получится, если ты сейчас со своей железякой войдешь в ресторан или какой-нибудь офис, которые являются криминогенными гнездами? Ария не из той оперы! Конфуз-провал! Дело завалено. А в-третьих, наоборот, если ты войдешь, опираясь на трость, да если еще сменишь наконец свою кепочку на шляпу — все в порядке, ты можешь, войдя в доверие, никем не замеченный наблюдать и пить шампанское!

— Так-то вот! — облегченно вздохнул учитель, что ему удалось соблюсти «правило троицы» и найти три примера подтверждения своей идеи. — Следовательно, как говорит Маркелыч, наше дало кипяченое, надо идти дальше.

Ярных, который никогда не слышал, чтобы Побожий говорил афоризмами, решил, как старательный ученик, выяснить, почему их дело кипяченое.

— Преступники идут на мокрое дело! — пояснил Волохин — Значит, мы, когда идем по их следу, не должны кипятиться.

— А! — понимающе разинул рот маменькин сынок, сокрушаясь своей непонятливости, ко отчаянно решив во чтобы то ни стало стать полноправным членом ГРОМа.

Увы, дорогой Иван Петрович, это было невозможно. Между тобой и Волохиным пролегла невидимая сословная пропасти Арестуй Ярных самого Джека Потрошителя, ему все равно бы не услышать в компании бывших работников МВД одобрительного возгласа: «Это из наших, из органов!» Хотя среди всех громовцев именно Иван Петрович Ярных больше всего походил на отставного милиционера, более того, он даже походил на отставного работника КГБ, так как в пятьдесят третьем году, еще будучи мальчишкой, кроил кожаные тапочки для самого Берии.

— Ты вот что, Иван, давеча допустил ошибку, когда попросил бабу вынести тебе напиться. А вдруг Петьков как раз скрывается у нее дома по амурному делу? Под этим предлогом ты мог бы проникнуть к ней в хату и, желательно, в будуар, — поучал Волохин своего товарища. — Нарушаешь азы сыскного дела. Небось и не знаешь, что такое будуар, — с сожалением обернулся на сапожника капитан милиции.

— Почему это я не знаю? — обиделся Ваня Ярных. — Будуар — это спальня молодой девушки, где она ходит в неглиже, это такая прозрачная сорочка с кружевами. У меня Рая тоже ходит в неглиже.

Волохин, недовольный, что его ученик решился на чересчур длинную тираду, взглянул на часы и решив, что хорошо бы было посетить музей-усадьбу «Архангельское», только что открытую после реставрации, которую закончила нечистая сила, готовясь к фальшивому венчанию Недобежкина с Завидчей. Среди предметов искусства бывший участковый намеревался произвести большее впечатление на своего подопечного и образовать его ум.

— Зайдем-ка, Иван Петрович, в храм искусств. Настоящий оперативник должен повышать свой политический и культурный уровень.

Волохин, которому вместе с Ярныхом поручили найти следы исчезнувшего Петькова, никак не мог сосредоточиться на главной задаче. Он, конечно, понимал ее важность и жалел Петькова, которого уже, по-видимому, не было в живых, но с тех пор, как он безоговорочно принял маркелычеву клюку и решил стать стариком, его охватил зуд учительства, и тут подвернулась такая легкая жертва, каким был сапожник, всю жизнь мечтавший стать детективом.

Если Ярных сопел и потел от жажды знаний и комплекса мещанина во дворянстве, то и Волохин лез вон из кожи, чтобы оказаться достойным своей просветительской миссии: во-первых, он должен был теперь говорить значительно, во-вторых — мудро, в-третьих — желательно, афоризмами.

Часа два они бродили по залам музея, где Волохин сделал массу ценных замечаний, сравнивал портреты античных персонажей и героев средневековья с теми преступными типами, которые попадались ему на служебном поприще. Но превзошел он самого себя, когда учитель и ученик вышли к скульптурам верхней террасы.

— Посмотри, Ярных, на это изваяние. Тебе она никого не напоминает? Мне она напоминает Цезаря Борджиа, этого Ваньку Каина средневековой европейской преступности. Надеюсь, ты читал в «Огоньке» статью про Цезаря Борджиа? Напрасно, напрасно, Иван Петрович! Чтобы быть культурным человеком, надо постоянно заглядывать в «Огонек», очень расширяют кругозор его иллюстрации по искусству.

Волохин бросил орлиный взгляд на скульптуру и, важно отклонившись всем корпусом назад, с видом знатока смерил ее пропорции большим пальцем вытянутой руки.

— Например, что бы я мог сказать об этом субъекте, которого изобразил скульптор? Во-первых, что он жил в средние века, это как минимум, а может быть, даже и до нашей эры, на это указывает его костюм. Разнузданность черт говорит нам, что это либо крепостник, либо рабовладелец. Тебе ничего не напоминает эта рука, заткнутая за лацкан укороченной тоги, по моде тех времен? Ты помнишь картину Кукрыниксов в Третьяковской галерее, там Гитлер в бункере стоит почти в такой же позе?

Тут бывший участковый понял, что настал момент употребить самые интеллигентные слова и ввернул саркастически:

— Жаль, жаль, Иван Петрович, что эта скульптура вызывает у тебя так мало эмоций и реминисценций.

Ярных, у которого последние слова переполнили чашу терпения, поднял бунт, обиженно пробурчав:

— Не знаю, похож этот рабовладелец на Ваньку Каина или нет, я Ваньку Каина не видел, а по-моему, так эго вылитый Петьков.

Волохин несколько оторопело взглянул на статую, не веря своим глазам:

— Какой Петьков, как может быть Петьков изображен среди королей, здесь древнегреческие боги выставлены. Перегрелся ты на солнца Пойдем, я тебе Вакха покажу.

— Никуда я к Вакху не пойду, пока ты сам не убедишься, что этот Цезарь — вылитый наш Петьков. И ни в какой он не тоге, это его, Петькова пиджак. Ты говоришь, сандалии. Ладно про пиджак я спорить не буду, может, и до нашей эры такие пиджаки носили, а ботинки его я сам чистил и даже новые каблуки набивал, так это точно те самые ботинки, только из мрамора, и каблук тот же, мой каблук.

Волохин недоверчиво обошел статую справа и слева, бросил на своего ученика прожигающий взгляд и вдруг вместо того, чтобы испепелить бунтовщика, вытер сразу измокшую шею платком и покровительственно заметил:

— Теперь ты понял, как важно уметь составить словесный портрет? Вот мы и нашли Петькова. Это и есть профессионализм, Ярных. Всего три часа как мы на месте преступления, а уже обнаружили труп.

— Какой же это труп? — боязливо щурясь на солнце, ахнул Ваня Ярных. — Это же мраморный истукан.

— Сам ты мраморный истукан! — снова обрел в себе уверенность любимый ученик Маркелыча. — Убили Петькова, и, чтобы замести следы преступления, труп зацементировали, а чтобы окончательно сбить следствие с толку, посыпали мраморной крошкой и отполировали, получилась статуя, которую и водрузили здесь, где никому в голову не придет ее искать. Так-то, друг мой.

Ваня Ярных подошел к статуе поближе и, постучав по ней, спросил:

— Петьков, ты меня слышишь?

— Слышу, — глухо отозвался голос изнутри статуи, — тяжко мне, братцы, тяжко. Давит меня нелегкая, давит.

Волохин и Ярных приложили уши к статуе, но сколько ни кричали ей, больше ничего, кроме глухого рокота не доносилось до их слуха.

— Эй, граждане хорошие! — раздался визгливый окрик смотрительницы. — Я давно за вами наблюдаю. Нажрутся с утра пораньше, а потом виснут на статуях. Отойдите от экспоната, а то милицию позову. Милиция, милиция!

Старуха приложила свисток к губам, и громовцы должны были срочно покинуть Архангельское.

В кружке макраме Дома пионеров по Вадковскому переулку собрались на экстренное заседание четверо самых верных громовцев, вел собрание Дюков. Он только что вернулся из Пименовской церкви, где имел долгий разговор со святой старушкой Пелагеей Ивановной Марковой.

Трое богатырей — Побожий, Волохин и Ярных — расположились вокруг гения веревки на детских стульчиках.

— Положение серьезное, товарищи, — начал Дюков, — я говорил с Марковой, и она мне поведала великую тайну нечистой силы. Придется нам ехать в Чапаевский район под Киевом.

Дюков взял со стола книжку с тисненным на обложке профилем длинноносого человека.

— Узнаете? Николай Васильевич Гоголь! Надеюсь, все читали?

Ярных испуганно попытался поджать стоптанные ботинки под детский, сильно укороченный, стул, но это ему не удалось, так как под стулом лежала его сапожная лапа, с которой он теперь не расставался.

— Вижу, что ты, Иван Петрович, Гоголя не читал, а если и читал, то забыл, ну хоть кино-то «Вий» смотрел? — строго спросил Михаил Павлович.

— И «Вия» смотрел, и «Вечера на хуторе близ Диканьки», и «Ревизора» раз пять смотрел.

— «Ревизор» — это по части ОБХСС, это к нам не относится, однако дойдем и до «Ревизора», — смягчился изгнанный с работы участковый. — Гоголь сказок не писал, все им описанное — истинная быль, что и подтвердила мне сегодня известная вам гражданка Маркова. Так вот, близ Миргорода, что рядом с Чернобылем, ныне именуемого Урицким, есть здравница «Заветы Ильича», как раз на месте знаменитого хутора, в котором Хома Брут служил панихиду по сотниковой дочке.

— Это та самая ведьма, которая в гробу лежала! — оживился Волохин. — Неужели она жива?

Дюков, несколько раздосадованный, что его перебили и не дали выстроить эффектного сообщения, был вынужден подтвердить догадку прыткого капитана.

— Верно, Александр Михайлович! Однако имей терпение, не сбивай с мысли.

— Не о том интересуешься, Александр, не в панночке дело, — добавил обстоятельный Маркелыч. — На месте посрамления божьей церкви Чернобыль случился, вот что дивно в писаниях Гоголя!

— Эго и удивительно, что Гоголь все провидчески описал, — подивился Дюков догадливости Побожего и, обращаясь к Волохину, продолжил: — Жива оказалась панночка! Сотник Черторыжко, ее отец, на утро пришел со священником в церковь и нашел свою дочь на траве подле церковной ограды, а Хому Брута лежащего полумертвым на паперти. Остальное Николай Васильевич изложил все верно, нечистая сила так испоганила божий храм, влипнув в его стены и окна, что церковь пришлось обнести высоким забором и навалить земляной вал, обсадив молодыми дубами. Вот рядом-то с этим поганым местом, не считаясь с предупреждением Гоголя, и построили Чернобыльскую АЭС.

— А что же было с панночкой? — не унимался любознательный Волохин.

— Панночку сотник увез сначала в Чернигов, а потом в Петербург, где ее срочно выдали замуж за поручика графа Скоржевского, и через семь месяцев графиня, якобы раньше времени, а на самом деле вовремя, разродилась девочкой, дочкой Хомы Брута.

— Не может быть! Гоголь же описывает, что ведьма у Хомы Брута на плечах скакала, а потом он же на ней, как на лошади, понесся да поленом ее охаживал, — воспротивился Волохин новому осмыслению гоголевской повести.

— Гоголь в данном случае выразился иносказательно, через метафору, — пояснил Дюков.

— Понятно! — задумался капитан. — А что стало с Хомой Брутом?

— Хома, когда из него от страха вылетела душа, упад замертво, но так как в этот самый миг пропел петух, то душа, отлетев еще недалеко, сумела вернуться в тело, и он очнулся. Сотник дал бурсаку тысячу червонцев, коня и велел держать язык за зубами. Однако к нам это не относится. Кто пожелает ознакомиться с судьбой Оксаны Черторыжко и Хомы Брута, пусть найдет в Пименовской церкви Пелагею Ивановну Маркову и сам у нее все разузнает. Ясно?

— Ясно! — послушно кивнул совершенно сбитый с толку, еще вплотную не соприкоснувшийся с нечистой силой Ярных.

Прошло сто пятьдесят лет, и вскоре кончится заклятье на нечистую силу, что окостенела по крику петуха и молитвам Хомы Брута в том божьем храме. Но уже и сейчас самая страшная тварь, хорошо известный вам Вий, частично освободилась из-под заклятия и учинила людскому роду первую страшную кару — Чернобыль. Однако каждый месяц в полнолуние Вий этот должен возвращаться на свое место под алтарем и до рождения молодого месяца пребывать там неподвижно. Когда же народится новый месяц, все эти твари оживут и Вий поведет их на новое страшное дело. Такое страшное, что чернобыльское дело покажется детской игрушкой.

У Ярныха, который наконец смекнул, что Дюков говорит правду, остатки волос на голове стали дыбом от ужаса, настолько ярко он представил себе Вия и всю бесовскую рать, ждущую своего часа в заброшенной церкви.

— Нам надо нейтрализовать Вия! Когда в полнолуние он будет прокрадываться на свое место в заброшенную церковь, мы должны будем схватить его и навсегда изолировать. После чего я загримируюсь под этого вурдалака и без питья и пищи недвижимо должен буду двенадцать дней просидеть вместо него, чтобы нечисть привыкла ко мне, а в ночь рождения месяца поведу их совсем в другое место, туда, где им и надлежит быть, в преисподнюю. Я так решил: сгореть в адском пламени ради спасения человечества. Прошу мне не возражать, из органов меня уволили, и дело моей жизни отвергнуто близорукими чиновниками из верхушки МВД.

— Нет, Михайло Павлович! — остановил Дюкова Побожий, снимая с колен скрипичный футляр и становясь во весь рост. — Рано ты решил петь себе отходную. Ты еще должен побороться за свою идею. Если ты веришь, что у веревки большое будущее, сражайся до конца Ты еще молодой человек, трудности у тебя все впереди. Если кому и пристало Вием просидеть и в адский пламень за собой нечисть увезти, то это мне. Не горячись, послушай, Михайло Павлович, мои доводы. Ты человек молодой, и двенадцать дней просидеть сиднем без воды и пищи тебе твои организм не позволит, а я просижу и хоть бы что — это раз, ты должен руководить всей операцией — у тебя это получше моего выйдет, — это два Кроме того я весь Псалтырь и почти всю службу наизусть помню и заклятья, какие в таком случае твердятся, знаю — это три. А в-четвертых, хочется мне достойно свою жизнь закончить, и это главное, так что отказать в этом старику ты не должен. Правильно я говорю, друга?

Волохин, потрясенный самопожертвованием своего учителя, проглотил подступивший к горлу комок и сдерживая слезы, произнес:

— Он верно говорит, Михаил Павлович.

Более чувствительный Ярных выдавил из себя: «Правильно», — и закрыл лицо руками, чтобы спрятать слезы.

— Вот и порешим на этом! — положил Маркелыч руку на плечо Дюкова. — А теперь давайте, Михаил Павлович, излагайте свой план дальше.

— Да, дорогой Тимофей Маркелович, трудная у вас будет задача. Вам Пелагея Ивановна наказала вслед за аспирантом Недобежкиным всюду по миру следовать. На далеком острове Шри-Ланке, что находится в Индийском океане, вы возьмете у него волшебный кнут. Только вам и только на этом острове он отдаст его. Помните, без этого кнута невозможно будет нечистую силу снова в ад загнать. На том же острове, в храме двенадцати слонов найдете старинную морскую раковину, на зов которой в полнолуние слетится вся нечистая сила. Так что подумайте, кого из ГРОМа возьмете себе в помощники, и собирайтесь в дорогу. Вот еще что, надо подумать, как бы валютой разжиться на такое путешествие.

Дюков почесал в затылке и умолк. Все громовцы погрузились в глубокое раздумье.

Как и обещал Шелковников, утром следующего дня, сразу же после завтрака, Недобежкина вывели на прогулку. Начальство, по-видимому, посчитало, что ему перед призовыми играми нужно дышать свежим воздухом, а возможно, уверовало, что он не сделает попытки бежать, надеясь выиграть олимпийское золото и получить полную реабилитацию. Вместе с гранатометчиком и капитаном Агафоновым, Аркадий вышел на плоскую крышу одного из корпусов Бутырки и влился в цепочку арестантов, совершающих двадцатиминутный моцион по системе доктора Бэрна — знаменитого врача-пенитенциария, чей метод гигиены и профилактики заключенных дошел наконец-то и до наших тюрем.

В цепочке арестантов Недобежкин неслучайно оказался перед Чусовым, который сразу же зашептал ему в затылок:

— Аркадий! Вся тюрьма в курсе, что ты китайца уделал. Связь с волей четко работает. Большой Сход, который вчера собирался, вынес решение принять тебя в члены совета за твою победу. Так что ты теперь почетный вор в законе.

Чусов замолчал, потому что они приблизились к одному из автоматчиков, и вновь зашептал, как только они его миновали:

— Чума Зверев тебе особый привет передает. За ним должок — тебя из тюряги вытащить. Ему грозят вилы по закону, если он этого не сделает. Раз обещал, значит, должен исполнить, а ты, если победишь на играх, и так выйдешь. Весь Советский Союз на тебя смотрит: если ты чемпионом станешь, значит, наш Большой Воровской Сход будет банковать во всем мире. Все удивляются на тебя, откуда ты такой каратист выискался, никто тебя из мастеров не знает.

Они стали заходить на четвертый круг, и Чусов хотел дать Недобежкину важные наставления, но тут пропел петух, залетевший с земли аж на крышу четырехэтажной тюрьмы.

— Братва! — раздался радостный вопль. — Петух!

— В самом деле петух!

Черный петух с золотыми крыльями сел на будку автоматчика и стал разглядывать толпу арестантов, пытаясь по описанию Шелковникова угадать, кто из них будет Недобежкин. Аркадий помнил предостережения своего клеврета, что на Олимпийских играх его должны будут в конце концов убить, но, чудом справившись с китайским борцом Линь Чунем, аспирант уверовал, что, может быть, как-нибудь одолеет и последнего соперника. Кроме того, ему не верилось, что петух сможет поднять его в воздух.

— Слушай, Чусов, — быстро обернулся он к пожилому арестанту. — Сейчас я тут себе побег с гипнозом организовал. Пусть это Чуме Звереву зачтется. Скажешь, что я отказался бежать из-за Олимпийских игр. — Недобежкин оглянулся на напряженно думающее лицо Чусова. — Я болтать не буду, тебе все равно Десятка наклевывается. Клади руки на голову, а как только петух подлетит к тебе, хватай его и садись на него верхом. Дальше не твоя забота. Понял?

— Петух, петух! — кричали арестанты, а тот нервничал, что никто из них не подает ему условный знак.

Охрана уже начала переглядываться, автоматчик на вышке свесился за перила, пытаясь прогнать стволом непрошеную птицу, капитан Агафонов принял решение прекратить прогулку, опасаясь возможного инцидента И тут Чусов, решившись, положил руки на голову. Что произошло дальше, никто толком понять не мог. Вроде бы петух, истошно закукарекав, спланировал к ногам Алексея Петровича Чусова. Во всяком случае, Толмач, который шел следом за ним, видел, что черный петух, как только его схватил Чусов, раздулся, превратившись в воздушный шар, и перебросил арестанта через колючую проволоку на волю. Дальше он не видел, так как обзор ему загораживал кирпичный парапет. Младший сержант Жомов, стоявший на вышке, который до армии ходил в кружок любителей НЛО, написал в рапорте, что Чусова похитил неопознанный летающий объект, отдаленно напоминавший по форме петуха. Капитан Агафонов в своем рапорте утверждал, что вообще ничего не видел, только слышал крики: «Петух! Петух!» — но решив, что в строй прогуливающихся попал один из арестантов, так называемых «петухов», решил прервать прогулку, а когда разобрался, в чем дело, то побег был уже совершен.

Младший сержант Жомов видел, как петух, на котором сидел нахохлившийся от свистящего в ушах ветра Чусов, вроде бы приземлился где-то в Горловом тупике. Жомов даже дал вслед арестанту очередь из автомата, но было уже поздно. Корпус «В» загораживал автоматчику обзор, и он не видел, разбился ли беглец при приземлении или, прячась за домами, полетел на петухе дальше по переулкам.

Охранники, услышав автоматную очередь, прикладами автоматов быстро загнали заключенных внутрь тюрьмы. Агафонов, проклиная судьбу и оплакивая свои капитанские погоны, отконвоирован Недобежкина в одиночную камеру.

Как и обещал очкарик с ледяным лицом, на следующее утро, сразу же после неудачной прогулки, закончившейся побегом Чусова, в камеру к Недобежкину пришел сам начальник Бутырского замка вместе с капитаном Агафоновым и мрачно сообщил, что в аэропорту Шереметьево готова к отлету летающая тюрьма для перевозки олимпийских спортсменов в Америку, где состоятся финальные бои по каратэ.

— Вам положен секундант! — осведомил претендента Родин, расстроенный тем, что его поездка в Америку срывается из-за побега Чусова. Уже он предвкушал, как будет делать доклад в конференц-зале гостиницы «Американа», где намечены были слушания докладов директоров и начальников самых известных тюрем, после чего обещано было по культурной программе «Траурное собрание» в память о погибших бойцах правоохранительных органов всех стран, а потом коктейль-раут, и вот на тебе — Чусов сбежал.

— Я с вами, по-видимому, не еду — когда вы гуляли, у нас заключенный совершил побег, — словно провинившийся школьник, буркнул полковник. — У вас есть какие-нибудь пожелания по секунданту?

— Есть! — оживился аспирант, вспомнив визит Шелковникова. — На меня благотворно влияет новенький развозчик баланды.

Родин недовольно скривился.

— Ну зачем вы так, это не баланда, это обед или ужин, как правило, из трех блюд и даже из четырех, по норме. У меня не как в других тюрьмах, рацион соблюдается как в аптеке. Агафонов, кто вчера был на развозе вечернего пайка?

Капитан вспоминающе захлопал глазами и, трудясь мыслью, задвигал бровями.

— Что, не помнишь? — начал срывать на нем зло Родин. — Бардак у тебя в карауле. Бойцов не знаешь по фамилиям.

— Да он только второй день у нас, — начал оправдываться Агафонов и вдруг радостно возопил: — Вспомнил, товарищ полковник, Шелковников!

Родин на минуту задумался.

— Значит так, этого Шелковникова отдать под трибунал, потому что секундант по уставу должен быть заключенным.

— За что? — обмяк Агафонов, пытаясь что-то возразить начальнику, потрясенный его жестокостью.

— За то, что как только он появился в тюрьме, случилось ЧП. Впервые за сто лет из Бутырок бежал арестант. Потом разберемся! Может быть, он и не виноват. Выполнять! — прервал Родин дальнейшие сомнения капитана Агафонова.

Недобежкин, который таким образом получал в свое распоряжение секунданта, решил сделать заявление:

— Товарищ полковник, я понимаю, что вы абсолютно не виноваты в побеге, только благодаря вашей моральной поддержке я выиграл бронзовый поединок, вы, можно сказать, мой тренер, так что без вас я в Америку не полечу. Можете — доложить это министру.

— Спасибо, товарищ Недобежкин! — проникновенно отозвался Родин, с чувством пожав арестованному руку.

— Гражданин… — поправил его аспирант.

— Нет, товарищ Недобежкин, — пояснил Родии. — Еще суд не подтвердил вашу виновность. Я доложу начальству о вашем заявлении.

Родин и капитан Агафонов покинули камеру Вскоре ничего не подозревающему Шелковникову предъявили обвинение в разглашении государственной тайны, в соучастии организации побега заключенного, а также в нарушении норм выдачи арестантского пайка — оказывается, в тот вечер в пищевые отходы, как показали свидетели — младшие сержанты Иванов к Калавдаров, были пущены доброкачественные продукты. Не состоявшегося тюремщика переодели в полосатую арестантскую робу, разрешив из личных вещей взять только пустой кисет в память о папе — участнике Великой Отечественной войны, как со слезами в голосе объявил арестант-бомж, да крошечного желтого цыпленка.

— Он без меня погибнет, товарищ Агафонов, — жалостливо всхлипнул Витя, пряча сына «поволжского немца» в карман.

Агафонов, понимая, что странноватый новобранец внутренних войск арестован «совершенно случайно», разрешающе махнул рукой.

— Бери, может, зажаришь его в Америке.

— В Америке? — воскликнул бомж. — Меня отправляют отбывать срок в Америку?

Агафонов, поняв, что случайно проговорился, добавил:

— Держи язык за зубами, ты будешь секундантом у Недобежкина.

— У Недобежкина? — радостно захлебнулся верный клеврет.

— Ты что, знаешь Недобежкина? — начал наступать капитан на разжалованного рядового.

— Его все в тюрьме знают. Только и говорят: «Недобежкин, Недобежкин!»

— Ну ладно, пошли, салага!

Капитан Агафонов повел Витю к бронированному микроавтобусу, где его уже ожидал бронзовый призер, наконец-то соизволивший переодеться в такую же, как у Шелковникова, только лучшего качества, полосатую тюремную робу с вышитым гербом Советского Союза на груди.

— Тебя как звать? — для конспирации спросил он новоиспеченного арестанта.

— Витя, Шелковников. А вас?

— Недобежкин, Аркадий Михайлович. Можешь просто звать меня Аркадием, — аристократ — аспирант-арестант снисходительно протянул арестант-бомжу руку. Тот радостно вцепился в нее.

— Нет, нет, что вы, как можно, Аркадий Михайлович, вы такой великий человек, а меня зовите на «ты», просто Витей.

— Разговорчики! — не очень строго рявкнул Агафонов, желая выслужиться перед Родиным, садящимся в микроавтобус рядом с шофером. В Министерстве внутренних дел решили, что ему лучше лететь вместе с претендентом, чтобы при случае спросить с него сразу за все. И откуда только высшее начальство заранее узнает, что неприятностей будет много и лучше подставить под них одного человека?

Микроавтобус в сопровождении двух автомобилей охраны незаметно для жителей столицы проскользнул по московским проспектам в аэропорт Шереметьево и остановился у огромной летающей тюрьмы.

Как известно, ужасный тоталитарный режим, успешно разрушаемый перестройкой, придумал много жестоких способов подавления личности, и одним из этих средств были летающие тюрьмы для перевозки особо опасных или особо привилегированных преступников. Иногда, правда, эти тюрьмы использовались для рейсов за рубеж правительственных делегаций, потому что незначительные переоборудования позволяли почти мгновенно превращать тюремные камеры самолета в комфортабельные салоны.

— Аркадий Михайлович, прямо как в президентском самолете! — изумился Шелковников, утопая в плюшевом кресле тюрьмы.

Вдруг он подскочил с места, взглянув в иллюминатор.

— Гляньте, какие бабы подвалили.

Недобежкин посмотрел в иллюминатор. К самолету подкатили два шикарных автомобиля из породы «кадиллаков». Из блещущего чрева первого на бетон высадились три дамы в черных очках и под загадочными вуалями. Две из них явно третировали третью, которая, хотя и одетая в такой же дорогой костюм, как и первые две, шла походкой падчерицы.

Толстый генерал-майор внутренних войск выбежал навстречу дамам и поцеловал одной из них руку. Даже издали эта рука показалась Аркадию необыкновенно знакомой в своем шикарно-обольстительном жесте, сердце его дико забилось от невозможности проникнуть сквозь тайну их длинных газовых вуалей.

— Я думаю, это опальные жены секретарей ЦК! — выдвинул гипотезу любознательный секундант. — А вон та, которой руку целуют, может быть, даже супруга члена Политбюро. За что же их посадили? — живо интересовался Шелковников. — Конечно, разве они будут мотать срок в наших ИТУ, им все заграничное подавай — номенклатура!

Дамы скрылись из поля зрения двух арестантов, и вскоре самолет поднялся в воздух, неся Недобежкина на Олимп Тюремных игр. Загадка трех женщин так и осталась для него неразгаданной.

Всего за десять часов летающая тюрьма совершила перелет, поднявшись с аэродрома Шереметьево, чтобы опуститься у подножия Берегового хребта города Королевы Ангелов, как когда-то назвали свое поселение одиннадцать испанцев и одиннадцать испанок с двадцатью двумя детьми. Может быть, поэтому Лос-Анджелес, который возник на месте этого поселения, был выбран местом проведения Олимпийских игр.

Претендентов на олимпийскую корону разместили в отеле «Амбассадор», самой знаменитей гостинице города. Преступный мир щедро оплачивал игры, и Недобежкину по жребию едва не достался самый знаменитый номер, в котором останавливались президенты Гарри Трумэн, Дуайт Эйзенхауэр и даже Рональд Рейган.

Зато Недобежкин и его верный оруженосец разместились в номере для королей и принцев крови, а также членов двухсот самых богатых семейств, которые правят миром.

— Аркадий Михайлович, неужели принц Чарльз и леди Диана спали на этой кровати?

Шелковников благоговейно снял адмиральские ботинки, специально для него за два часа до вылета купленные в Военторге капитаном Агафоновым, и с мольбой в голосе попросил Недобежкина:

— Можно, я хотя бы секунд пять полежу на ней, для истории?

— Конечно, полежи! — разрешил Недобежкин, обернувшись к полковнику Родину.

— А что ж, охрана так и останется торчать в комнате? Если они будут действовать мне на нервы, я могу завтра и проиграть.

— Нет, нет, Аркадий Михайлович, это же Америка! — радушно отозвался тюремщик Родин, — Мы будем по периметру, как положено. Да вы не волнуйтесь, тут вся гостиница нашпигована секьюритименами, фифти-фифти: половина гангстеры, половина ихние вертухаи, наших — кот наплакал, только те, что с вами прилетели — всего двадцать восемь человек. Ну я пошел посты проверять, а вы отдыхайте Если вам нужно будет потренироваться, ради Бога, осторожно. Главное, исторический фарфор не бейте.

Недобежкин сделал повелительный жест рукой, останавливая нравоучения полковника.

Как только Родин исчез в дверях, Шелковников достал го кармана желтого цыпленка, поставил его на стол палисандрового дерева и, насыпав крошек из пятерни на полированную поверхность, улегся поверх нежно-голубого покрывала, блаженно закатив глаза.

— Как вы думаете, у них предусмотрена культурная программа? Если бы еще нас отвезли на студию «XX век — Фокс», и в ресторан «Браун-Дерби», где собираются знаменитости Голливуда, я был бы счастлив. Вы знаете этот ресторан? Говорят, он в виде шляпы. Вот бы в нем поужинать с артисткой. Шикарно здесь! Интересно, а короли берут на память себе некоторые предметы? Вот, скажем, статуэтка «Бенджамин Франклин показывает громоотвод», если как сувенир взять ее с собой, сразу хватятся или нет?

Недобежкин, не слушая болтовню своего секунданта, уселся а мягкое кресло и задумался. Завтрашний бой должен был дать ему свободу или стоить жизни.

Тюремные Олимпийские игры пока решено было проводить только по трем видам спорта: поднятию тяжестей, шахматам и боевому искусству. Представители заключенных, входившие в оргкомитет, настояли именно на этих трех видах спорта. Программа поднятия тяжестей должна была, по их мнению, способствовать улучшению тюремного пищевого рациона. Шахматы считались необходимыми для развития интеллекта.

— Если бы мы могли рассчитать, как в шахматах, все свои ходы, разве бы мы оказались за решеткой! — на разных континентах в один голос заявляли заключенные Стив Хэмиган и Иван Гора.

Кроме того, советские представители требовали, чтобы финальные бои по каратэ проводились до естественного победного конца и с применением подручных средств.

О пожеланиях специалистов доложили только что избранному Президенту СССР, и он позвонил в Вашингтон бывшему актеру Голливуда. Празднично-приподнятым голосом он осведомил того, что советская тюремная общественность требует, чтобы финальные бои по каратэ проходили до естественного победного конца и с применением подсобного оружия.

— О'кэй, Майк, я согласен, — ответил американский президент. — А у вас ребята в тюрьмах соображают, что к чему. Наши предприниматели и промышленники будут в восторге от их предложений по оружию — это сулит хороший бизнес. Надо только как-нибудь красиво назвать новые Олимпийские игры, чтобы нас не обвинили, будто мы возрождаем гладиаторские бои. Ты не возражаешь, если мы для прессы и общества защиты животных назовем игры «Торридой»?

— «Торрида»! Мне это название нравится, думаю, возражений с нашей стороны не будет. Наш народ любит красивые иностранные слова Значит, все о’кэй, Ронни?

— О’кэй, Майк!

Так была решена судьба Недобежкина.

Накануне прилета Аркадия в Лос-Анджелес определились чемпионы по первым двум видам спорта. Русские пока лидировали на играх. Виктор Пархоменко, с особой жестокостью изнасиловавший в парке им. Горького гипсовую фигуру «Женщины с веслом» и получивший за это десять лет, оторвал от пола груз в две тонны, а Иосиф Смысловский выиграл в шахматы у Гарри Фишмана, из чего доктор Харпер — эксперт братьев Ортега — сделал вывод, что центр преступного мира перемещается в Советский Союз и вскоре там ожидаются самые высокие доходы от новых рынков сбыта наркотиков и незаконной деятельности.

Взлетные полосы международного аэропорта в Эль-Сегундо накалились от приема иностранных авиалайнеров, высаживающих все новые и новые партии миллионеров и капитанов преступного мира, заказавших баснословно дорогие билеты на «Торриду», которая должна была состояться на открытом стадионе «Доджер». Из багажных отсеков самолетов-гигантов выкатывались бронированные «роллс-ройсы», «кадиллаки» и «мерседесы». Туристы, почти все в черных защитных очках — в Лос-Анджелесе триста шестьдесят пять дней в году светит солнце — брали под руку своих ослепительных блондинок и рассаживались по лимузинам, уносящим их в сторону Элизиан-парка.

Этих игр давно ждали. Вся подготовка к ним велась в страшном секрете. Главари сицилийской мафии, короли наркобизнеса, сегуны японской якудзы, ваны гонконгских кланов, настоятели филиппинских преступных сект, паханы советских воров готовились к эпохальному событию — торжественному открытию первых в мире Тюремных Олимпийских игр, для непосвященных названных «Торридой».

Между полицейскими силами и преступным миром напряжение достигло кульминационного предела, и наконец было достигнуто соглашение о временном перемирии. В этом перемирии был весь пафос и смысл проведения игр. «Мы верим, что недостижимый пока вечный мир между силами преступности и органами правопорядка все-таки может воцарится, если все участники нашего праздника сконцентрируют на этой благородной идее всю свою добрую волю», — примерно так с энтузиазмом выразил идею новых Олимпийских игр русский президент. И вот наконец-то должен был наступить момент, когда на лос-анджелесском стадионе «Доджер» на трибунах бок о бок с директорами самых больших тюрем сядут самые известные преступники, начальники управлений по борьбе с наркобизнесом окажутся в соседстве с главарями медельинского картеля, а высшие чины министерств внутренних дел будут ожидать начала зрелища плечом к плечу с русскими ворами в законе.

Отдыхающие в отеле «Тангерин-бич», в двадцати пяти милях от Коломбо, никогда не забудут своего отдыха. На следующий год все из них любой ценой постараются снова попасть ка Шри-Ланку и будут ужасно разочарованы.

Их не охватит вновь восторженное предчувствие необыкновенной удачи. По-прежнему ароматный воздух будет ласкать лишь ноздри, но не душу Любовники, поклявшиеся встретиться на будущий год где-нибудь на песчаном рифе Берувела-бич или в самом дорогом отеле «Бентото» и весь год предвкушавшие встречу, окажутся раздосадованными друг другом. «Какой пошлый сноб! И об этом человеке я могла мечтать целый год?!» — подумает она в первый же вечер. «Жеманная, бездушная кокетка! — подумает он на следующее утро. — И ради этой женщины я порвал с Мари!»

Поэт, который захочет вновь привезти из Шри-Ланки поэму, за которую всю зиму в Париже друзья превозносили его как нового Рембо, привезет лишь пару вымученных стихотворений, а композитор, которого Цейлон вдохновил на оперу, о котором «Нью-Йорк Таймс» в разделе искусства отозвалась как о «Моцарте нашего времени», на следующий год разочарованно заметит, что скорее всего новый Моцарт оказался лишь Сальери, настолько бескрыл его концерт, которым он ужаснул меломанов музыкальней столицы США в этом сезоне.

Так почему же таким упоительным был июнь того самого года в Шри-Ланке, когда перестройка а СССР достигла своего медового апогея? Может быть, восторженное безумие, охватившее граждан СССР, по переделке своего государства, было вызвано теми же бактериями, вырабатывающими наркотик очарования, которые по неизвестной причине вдруг так безудержно начали размножаться в чарующей атмосфере Цейлона? И все- таки неправы те, кто считает, что «болезнью заразить можно, а здоровьем — нет». Пускай поэт на следующий год и не написал ничего гениального, но зато в предыдущий год родилась его великая поэма «Цейлонская орхидея». Значит, что-то вдохновило его и кто-то дал пищу его душе. И это была, конечно, женщина.

Да, в тот июнь солнце над Коломбо не обжигало, а лунные ночи вдохновляли на любовь даже обжор. И все потому, что три женщины скользили вдоль побережья в открытых автомобилях. Здесь и там то одну, то другую — их можно было видеть то в патио ресторана под луной стоящими с бокалом коктейля в руке то несущимися на водных лыжах по изумрудной сверкающей поверхности Индийского океана, то в венке из красных цветов гаэтано под пальмой мечтательно глядящими вдаль. И у каждого, кто хоть однажды проходил мимо, будь то мужчина или женщина, начинало радостно биться сердце все чувствовали: счастье рядом или вот оно — бери. Более того, словно по закону сообщающихся сосудов или по эффекту электрической цепи, обольстительные энергии этих трех женщин зажигали все лампочки человеческих лиц сияньем прямо-таки неземной красоты.

Вот почему на следующий год все осталось по-прежнему, и, когда прошлогодние туристы собрались в ту же гирлянду, некому было включить электричество: те три женщины были далеко — и сезон в Шри-Ланке пропал впустую.

Кто же были эти три женщины, которых видели в обществе высокого молодого человека и небольшого юркого блондина с золотым зубом?

Первая олицетворяла собой как бы богиню плодородия, вторая — юную весну, а третья нравилась любителям пряных сыров типа «рокфор» или «камамбер,» а также плодов дуриана. Как вы догадались, этими женщинами были Элеонора Завидчая, Варя Повалихина и Агафья. Вы спросите, как могла в атмосфере острова оставить такой запоминающийся след Варя Повалихина, если на третий или четвертый день ее уже не было на острове, но разве цветы, которые осыпаются так быстро, не оставляют глубочайшего впечатления в душах людей? Или какое очарование могла добавить Агафья в воздух Шри-Ланки, если, по сути дела она была трехтысячелетней старухой, естественный вид которой вызывал замогильный ужас? Во-первых, она за вое время, пока гостила на этом благодатном острове, ни разу не позволила себе показаться, так сказать, в своем природном виде, а во-вторых, гниение почв и аромат старины создают тот фон, на котором произрастает все новое, или, лучше сказать, они питают все юное и свежее. Ведь смерть так же нужна для жизни, как необходим кислород для окисления, и не было бы смерти, не было бы и жизни.

— Варвара, чтобы стать настоящей бабой-ягой, нужно закалить волю и сформировать ум! — сказала рыжая после Олимпийских игр своей ученице. — Поедем с нами на Цейлон. Ты многому научишься. Хочешь, я скажу, как тебе справиться с Элеонорой?

— Скажи, бабушка, — обрадовалась Варька.

— У Элеоноры на макушке растут три настоящих золотых волоска, в которых, вся ее класть и сила. Без них она станет самой обыкновенной женщиной. Вот почему она никому не позволяет причесывать себя, Исхитрись и выдерни их — и ты станешь королевой. А кроме того, если порвать эти волоски, они исполнят любые три желания.

— Но как же найти эти волоски, ведь у нее все волосы словно из червонного золота, да и расчесывать себя она не даст.

— А ты исхитрись! — засмеялась рыжая колдунья, резанув глазами. — Тебе голова на что дана? Чтобы шляпку носить? Элеонора хитра и умна, а только в ней, как в каждой бабе, и глупости много. И лет ей чуть больше, чем тебе, только и проку в ней, что три волоска золотые из нее растут, а то бы я и сама ее давно уж зажарила в печке, еще когда она вот такая махонькая была.

Агафья, облизнувшись, показала руками, какой маленькой она бы съела Элеонору.

Вот почему Варя с удовольствием приняла приглашение Завидчей поехать с ней на Цейлон, в Шри-Ланку, покупаться в песчаном прибое, покататься на виндсерфинге. Однако Элеонора на второй или третей день пребывания их на острове, увидев, что Аркадий начинает как-то уж слишком по-братски заглядываться на юную людоедку, заставила Бульдина прислать из Москвы телеграмму, в которой говорилось: «Дорогая дочурка! С папой случился нервный криз. Срочно вылетай. Мама».

Агафья нагрузила Варю бананами, корзиной с кокосовыми орехами, сушеными дурианами и затолкала в авиалайнер, сунув в руку маленькую бутылочку.

— Дашь Андрюшечке хлебнуть — любой криз как рукой снимет, и сразу же прилегай назад.

Теперь никто не мог помешать Элеоноре осуществить ее намерение, Завидчая, которой снова не удалось завладеть кольцом в открытом бою, решила применить второй план Агафьи — усыпить бдительность Недобежкина, околдовать его и все же выманить перстень.

Для этого ока и заказала авиабилеты в экзотическую страну древнейшей восточной цивилизации.

— Аркадий, какой закат! — шептала она, вечером стоя с ним по щиколотку в прибое под розово-пурпурными облаками. Аспирант держал округлое плечо победительницы льва, ею щеки касались шелковистые волосы, заставляя трепетать сердце.

«Разве можно это вынести! — думал он, глядя на перламутровые облака, гаснущие в миллионах оттенков, на медленные водны, лениво подбегающие к их ногам. — Моя жизнь похожа на безумный сон. Ведь не прешло еще и двух месяцев, как появился этот старичок, а уже словно пронеслась тысяча лет: тюрьма Олимпийские игры, Лос-Анджелес, отель в Коломбо. Какое у нее плечо! Разве может быть такое плечо у простой женщины? Мне кажется, я держу за плечи не ее, а вот эти облака купающиеся в бирюзовых отблесках Индийского океана Мы с Элеонорой погружаем в его водны наши ноги. Какие у нее ноги! — Аркадий опустил глаза, разглядывая обнаженные розовато-коричневые коленки своей феи. — Ее ноги — словно два точеных столпа, подпирающих небо. Какой скульптор нашел такие формы и какой художник дает оттенки ее телу? А голос, какой голос. Я купаюсь в океане блаженства рядом с ней». — распускал розовые сопли своих восторгов аспирант.

Элеонора, обвив рукой талию своего возлюбленного, казалось, слилась с ним, глазами далеко-далеко унося его в пространство.

— Любимый мой, как я хочу, чтобы ты запомнил эти наши вечера! Одной меня мало, чтобы ты был счастлив, — прошептала она, боясь разрушить таинственную тишину, установившуюся на побережье. — Как хорошо, что есть закат, море, полоска белой пени в прибое. Как хорошо, что мы юны и счастье улыбается нам. Аркадий, Аркадий!

Ка глазах ее навернулись слезы, и Недобежкин не удержался, чтобы губами не промокнуть их.

— Я всю жизнь могу простоять с. тобой в этом прибое, — бормотала олимпийская чемпионка, — только бы небо не гасло так быстро. Здесь так близко экватор и так великолепен закат! — волшебница словно считывала мысли своего победителя. — Уже блестят сквозь просветы в облаках звезды, сейчас ветерок развеет дымку, и луна озарит наш путь.

Юная женщина навлекла Аркадия из воды, и они пошли но песчаной дорожке, Элеонора подхватила туфли и свое платье.

— Прощай, океан до завтра! — улыбнулась она не то плещущемуся у ее ног усмиренному чудовищу, не то Аркадию.

Обнявшись, они пошли между пальмами к гостинице, где играл оркестр. В этот год никакого рока не раздавалось в гостиницах близ Коломбо, только томные танго, вальсы и музыка народных инструментов. На патио, близ аквариума уже танцевали пары.

— Нам все улыбаются, как своих! близким знакомым! — замечал победитель носорога любопытно-восхищенные взгляды отдыхающих. — Здесь так мило. Удивительная доброжелательность, не то, что у нас, в Москва.

— Аркадий, я назначаю тебе встречу в ресторане через час, — полупрошептала, полупромолила его спутница.

— Почему так долго! Я умру, ожидая тебя, — отозвался аспирант.

Она, не отвечая, только прижала его руку к своей упругой груди, которую Аркадий мысленно сравнил с носом корабля в тот момент, когда он взлетает над волнами.

«Но они никогда не опустятся!» — подумал он, удерживая ее руку.

А в другом конце пальмовой рощи аристократ-бомж под руку вел Агафью Ермолаевну по дорожке, окаймленной магнолиями и гиацинтами, В сердце Шелковникова, кажется, рядом с кино поселилась еще одна страсть, и эта страсть была сильнее, чем та симпатия, которую он испытывал к Катарине Миланези.

За две или три минуты до прихода Элеоноры ресторан, стоящий на стальных сваях в лагуне, озарился теплой волной желтоватых микроскопических блесточек. По воздуху разлилось дуновение сначала розового сада, потом аромат глициний и эвкалиптов. Тревога в сердце аспиранта сменилась радостью — она рядом, ее ноги ступают по дорожке, сейчас она вступит на деревянный настил, проложенный над морем вдоль лагуны, и найдет мимо фонариков, играющих желтыми, зелеными и красными отблесками в легкой ряби морской воды.

Чемпион-аспирант вышел из-за столика и, оперевшись на перила, стад ждать. Предчувствие не обмануло его. По лестнице между двух скал, увитых гирляндами зелени, где несколько фонарей создавали причудливую атмосферу таинственности, плыла, словно многомачтовый фрегат по волнам, женщина, одетая в розовый с голубым шелк. Даже издали было видно, как искрятся бриллиантовые подвески в ее ушах и играют гранями камки ожерелья.

Еще несколько пар непроизвольно встали из-за своих столиков на веранде и, затаив дыхание, стали смотреть вдаль, будто зрители цирка, наблюдающие особо опасный сложный проход канатоходца над бездной. Даже оркестр стал играть тише, но еще более знойно.

Женщина в розово-голубом ступила на настил, и орхестр почти замер, стали слышны шаги, и Недобежкин едва не лишился чувств от избытка нежности к этой женщине, которую еще несколько дней назад на Олимпиаде он, что было сил, бил ногами и слышал, как трещали ее кости, как его удары выбивали стоны из ее груди. Все было забыто.

Не было никакой Маски Смерти, коварных обманов и ловушек. была только любовь. Было только ожидание того огромного, уже однажды испытанного им в Архангельском наслаждение. С тех пор Элеонора стада неизмеримо прекраснее, а он в его раз более жаждущим ее ласки.

Примерно, пойдя до середины, она заметила Аркадия и стала улыбаться ему, время от времени бросая себе взгляд под ноги. Могло показаться, что это луна сошла с небосвода Но кет, солнечное золото волос и теплота улыбки, огонь юной страсти, который так открыто струился сквозь складки ее облегающего (статья, заражая все вокруг упоительней радиацией, требовали даже ночью сравнивать Завидчую с солнцем.

— Милый, ты для меня как свеча для бабочки! — прошептала обманщица, не замечая никого вокруг, целуя своего победителя в щеку.

И всем стало мучительно ясно, что эта юная красавица никого никогда не сможет полюбить и только этого молодого человека будет любить вечно. И грустно, и в то же время бесконечно сладко, что он не достоин ее красоты, как не достоин самый лучший из смертных самой последней из небожительниц.

— Ты шла по мостику, словно спускалась ко мне с небес! Я никогда не забуду этой ночи! — воскликнул Аркадий- прижимая ее руку к груди.

— Дорогой, мне приятно, что я могу тебя хоть немножко радовать, — отозвалась чемпионка Тюремных игр, садясь за столик под двумя маленькими пальмами в кадках. За ее спиной настил обрывался без всякого ограждения, чтобы лучше было видно несколько плавучих фонариков с язычками живого пламени на морской зыби.

— Официанты, кажется, не понимают моего английского! — извинился Аркадий. — Я заказал ужин из морской пищи.

— Эго неважно, милый. Когда я с тобой, то не чувствую, что мне подают. Я могу воспринимать только тебя. Мне кажется, даже саксофон говорит твоим голосом, — вливала Элеонора яд своей нежности в душу влюбленного аспиранта Международной преступнице безумно нравилось играть в любовь.

Официанты в разноцветных саронгах торжественно внесли блюда с дарами моря, а метрдотель, одетый в цейлонское подобие смокинга поднял на подносе серебряное ведерко с бутылкой настоящего французского шампанского, за ящиком которого специально ездил утром в Коломбо. Шампанское было налито в два бокала, и Аркадий попросил:

— Элла я пью за весь мир и за каждый его атом, за Создателя, подарившего мне счастье быть рядом с тобой, держать тебя за руку! Будь здорова, живи вечно, Эллочка!

Элеонора соединила бокалы, и, как когда-то в новогоднюю ночь, когда еще были живы родители Недобежкина и он был по-детски счастлив, прозвучали, но на этот раз, конечно, не Кремлевские, а совсем другие, может быть, таинственные, шри-ланкийские, часы, начиная отмерять им счастье любви.

— Ты слышала? — вздрогнул Недобежкин, оглядываясь вокруг и замечая, что все те пять-шесть пар за другими столиками тоже, словно по его команде, соединили бокалы.

— Конечно, слышала! — откликнулась золотоволосая. — Спасибо тебе за проникновенные следа. Мне еще никто не говорил таких теплых и умных слот, Аркадий. Люби меня всегда! Я желаю тебе счастья!

Элеонора со значением выпила свой бокал и, глядя на юношу, подумала: «Неужели все его очарование для меня только в этом кольце?»

Аспирант попробовал мясо краба, чей панцирь оказался мягче куриной шкурки, отведал черепахового филе. Но если бы принесли рулет из газеты, фаршированный битой черепицей, с удовольствием съел бы и его, настолько поглощен он был разговором со своей возлюбленной. Они еще трижды поднимали бокалы.

Она разбила о ведерко с шампанским два бокала, пояснив:

— Не хочу, чтобы кто-то после нас пил из них. Аркадий, пойдем со мной! — она взяла его за руку, увлекая на боковую дорожку.

Чемпион стал рыться в карманах, ища бумажник.

— Не волнуйся! — угадала Завидчая. — За все давно заплачено.

Если бы Аркадий зная, что не только заплачено, но и хорошо срежиссировано… Как только он и Элеонора покинули террасу на сваях, оркестр умолк, а пары за столиками уныло расслабились.

Элеонора повела его за собой сквозь кусты на еще не остывший песок, здесь она стала жарко целовать москвича в губы, расстегивая ему одежду, потом скинула свое легкое платье, выпрямившись перед ним совершенно голой.

Аркадий, освободившись от последнего лоскутка материи, сделал к ней шаг. Теперь они стояли, касаясь телами друг друга. «Сейчас моя лгунья попросит кольцо, и я не смогу отказать, хотя Ангий Елпидифорович взял с меня клятву не отдавать кольцо ни за что на свете». Однако Элеонора, не поняв его мыслей, упустила момент. А, может быть, она еще несколько дней и ночей хотела наслаждаться упоительной игрой в любовь.

Она упала перед молодым человеком на колени и, глядя снизу вверх, не сводя с него взгляда, губами почти готова была коснуться его напряженной плоти, но тут Аркадий непроизвольно закрыл глаза — настолько ослепительно прекрасным было запрокинутое лицо, а когда открыл их, Элеонора уже со смехом потащила его за собой к морю. Чемпионы «Торриды» вместе окунулись в теплую стихию, и между ними завязалась любовная борьба. Победитель носорога попытался овладеть золотоволосой победительницей льва, но она, ловкая и сильная, как дельфин, и гибкая, как змея, только обвивалась вокруг его тела.

Как помнит из истории читатель, подходы к той церкви, где по преданию Хома Брут отпевал колдунью-панночку, заросли бурьяном и чертополохом, опутаны густым терновником и утыканы кривыми, как бы от рождения гнилыми деревьями. Чертовым погостом называли хуторяне это место. На следующее же лето после того злополучного года, когда отпевали сотникову дочку, казак Дорош пошел нарубить там орешника для черенков и вернулся как очумелый, приговаривая: «Рублю, а из стволов кровь капает!» После чего слег и, если бы назло жене не лечился добрыми порциями горилки, недолго бы еще пожил на свете. Другие хуторяне, бравшие в этом месте хворост или рубившие дрова, когда пытались топить ими, слышали, как те начинали плакать и стонать человеческими голосами, а над хутором стоял такой угар, что дышать становилось совершенно нечем.

У овчара Свирида, наперекор своему тестю вытесавшего ворота из срубленных на Чертовом погосте колод, они через две недели рухнули прямо на его гнедую кобылу-трехлетку, едва не переломав ей хребет, и если бы в бричке со Свиридом не сидел их поп Гермоген, то уж точно воротами прибило и самого Свирида. Когда стали смотреть рухнувшие столбы, то они оказались настолько источены шашелем и изъедены древесными червями, будто простояли в земле по меньшей мере сто лет. Короче, окрестные жители убедились, что деревья с Чертова погоста не годятся ни на растопку, ни на какие плотничьи поделки, а грибы и ягоды родятся в этом месте сплошь ядовитые Поэтому вскоре тропинки туда заросли непроходимым кустарником, и место это как бы перестало существовать, и было совершенно забыто окрестными хуторянами. А ни на что не годные горбатые лиственницы тем не менее вымахали чуть ли не в поднебесье, да и дикие груши не намного от них отставали, однако не дай Бог какому-нибудь случайному путнику, продравшемуся через заросли терновника, полакомиться их плодами — язык бы обожгло, как огнем, и несколько недель пришлось бы очумело отплевываться распухшим ртом, черт знает кому бормоча бессвязные проклятия.

Вот на этом-то Чертовом погосте стояла от глаз людских укрытая полуразрушенная церковь Николая Угодника, в стены которой Хома Брут вмуровал нечистую силу. Там, под бывшим алтарем, где почти полтора века бездвижно просидел Вий, вторую неделю почти безвылазно находился майор Дюков. Он сидел на дерюжном мешке, в котором у него тройным ахиллессовым узлом был завязан Гуго Карлович, или по-нашему Вий. Дюков поймал оборотня на тропинке, протоптанной его копытами между деревьев погоста, когда этот слуга Сатаны прямо с сессии Верховного Совета спешил до первых петухов занять свое логово, чтобы полмесяца до следующего новолуния бездвижно просидеть по заклятию киевского бурсака, которое все более и более утрачивало свою силу.

Дюков в тусклом свете звезд, проникающем сквозь проломы в стене, рассматривал депутатский значок, оторванный с лацкана Вия, и удивлялся про себя: «Я одного не пойму, есть у Горбачева и у Лукьянова глаза, неужели они не видели, что один из самых речистых депутатов — Вий? Жалко, что этот Вий, когда я его хватал за хвост, копытом очки разбил, которые мне Пелагея Ивановна Маркова дала. Хотелось бы мне через эти очки и на Горбачева посмотреть, может, и он из их породы, да, поди, многие избранники народа оказались бы из того же чертова сословия!»

Вывший участковый сокрушенно вздохнул, что не уберег очки святой старушки, которые она дала ему, чтобы он лучше всякого прибора ночного видения сквозь любой камуфляж мог разглядеть нечистую силу.

Гуго Карлович заерзал в мешке, на котором сидел майор и недовольно взбрыкнул, однако получив от Дюкова пару успокоительных пинков, жалостливо захрюкал и снова впал в злобную апатию.

Близилось двадцать второе июня, когда должно было спасть святое заклятие, и дьявольское отродье готово было с гиканьем и воем невиданными полчищами рвануться на Россию. Дюков отчасти даже радовался, что наступало время, которое должно было доказать прочность и обоснованность его методы. Нет, никакие цепи, никакие оковы и наручники не могли бы удержать чудовищ, чьи страшные тела разглядывал Михаил Павлович сквозь пробоины и трещины в стенах и куполах церкви. Тем более, что большинство из монстров было прибито к стенам проржавевшими железными скобами и проткнуто и приколочено аршинными гвоздями. Разве смогут стальные цепи удержать то огромное, во всю стену чудовище, что как в лесу, стояло в своих перепутанных волосах? Нет, здесь могли помочь только особые, одному Дюкову известные узлы, и не какие-нибудь «фриволите» или «жозефин», а только наши «кучерская оплетка», «эскимосская петля», «питонов узел» и, конечно, лишь в сочетании с «ахиллессовым» и узлом «Святого Сергия».

Приближалась полночь двадцать второго июня. Глухо и страшно стонали стены церкви, хоть и попривык за две недели к этим стокам председатель ГРОМа, а нет-нет да и у него мурашками покрывалось тело и волосы становились дыбом, когда особо жуткий возглас вырывался из пасти зверя в получеловеческом образе, что стоял рядом с аналоем, или взгляд встречался с чьими-то кроваво-пронзительными глазами, вмурованными в древние кирпичи стен.

Сердце замирало. Все нечистые были уже связаны одной веревкой, конец которой держал у себя в руке начальник ГРОМа, но без недобежкинского кнута, о котором говорила Пелагея Ивановна, с нечистой силой было не справиться, Впрочем, в своих веревках Дюков был уверен — если и не удастся загнать всех бесов под землю, то хотя бы удержать их еще пяток лет на привязи он сможет, а это потруднее, чем вязать рецидивистов, хотя многие из них бывают хитрее всякого черта.

Энтузиаст веревки догрыз последний сухарик и для проверки самочувствия пнул Гуго Карловича, который захрюкал, как боров, провизжал что-то нечленораздельное вроде того, что он еще подведет майора под трибунал и из-под земли его достанет, но, получив еще пинок, успокоился.

— Эх, Маркелыч, Маркелыч! — сокрушенно вздохнул бывший участковый, взглядывая на часы. — Видно вы с Волохиным не смогли достать кнут, а может, и самих вас нет на белом свете, И Ваня Ярных с Колесовым что-то не идут, чтобы на полчаса подменить меня, как обычно.

Вдруг послышались знакомые шаги, и в лунном свете возник доблестный сапожник, так и не привыкший глядеть в этой церкви на окружающую его со всех сторон нечисть по-милицейски смело.

— Михаил Павлович, того, полдвенадцатого! Колесов сломался, говорит, что только за счет машинного масла держался, а вчера у него последняя канистра кончилась. Хоть стреляй меня, Ваня, говорит, а если сапоги машинным маслом не смажу, не могу в эту церковь войти, дух захватывает, боюсь.

Опальный майор понимающе кивнул, даже не всякий громовец мог перенести такое соседство, вот и Ваня Ярных, как ни крепился, а больше получаса не мог находиться в этой церкви.

— Михаил Павлович, как ты думаешь, прилетят Побожий с Волохиньм до двенадцати, а то я немного сомневаюсь, что мы с тобой вдвоем управимся, когда эти твари оживать начнут? — он кивнул на волосатое чудовище, что, скосив глаза, смотрело на них, подпирая головой купол.

Председатель ГРОМа передал Ярных конец веревки и встал, чтобы размять кости и затекшие ноги.

— Нельзя нам, Иван Петрович, сомневаться! Хома Брут, на что герой был, не нам чета, а, видишь ты, в самый последний момент усомнился и сам чуть не погиб и бесов этих недогубил.

Майор вышел на свежий воздух, хотя воздух, пропитанный гнилостными растениями, мутил душу, но все же какие-то отдельные ветерки пробивались и в это испоганенное место.

Дюков справил свою естественную надобность, которую не мог отправлять в бывшем храме, пусть даже он и был испоганен присутствием нечистой силы, и с беспокойством посмотрел ка часы. Было уже без четверти двенадцать. Он стал расстилать на поляне перед церковью огромную сеть, сплетенную теми самыми «ахиллессовыми» и «свято-сергиевыми» узлами. Особенно ярко вспомнилась жена, о которой он не забывал ни минуты.

— Прощай, Вера! Как-то ты там? Что-то я волнуюсь, как при задержании первого рецидивиста. Ну да ладно, пора, будем действовать вдвоем с Ярных. Больше ждать нельзя, а то бесы перехватят инициативу! — сказал он и, переломив сухой прут, направился к развалинам церкви, но тут прямо с неба раздался торопливый голос:

— Вот и мы, не ругай нас, Михаил Павлович! Все-таки, слава Богу, успели! — прямо перед церковными вратами приземлились на венике Побожий с Волохиным, все еще одетые в апельсиновые буддийские одежды. — Двое суток летели над Индийским океаном, над горами-реками, будь неладен этот Недобежкин, к каким-то полуиндусам на Шриеву Ланку забрался.

— Дал он вам кнут? — сразу охрипшим голосом спросил Дюков, обнимая стариков.

— Дал, и раковина у нас. Неплохим малым оказался этот рецидивист Недобежкин, — торопливо успокоил председателя ГРОМа Маркелыч.

Волохин меж тем на правах автомеханика спрятал веник в футляр и они втроем побежали в церковь.

Едва успел Дюков передать веревку из рук Ярных Побожему, как церковь начала раскачиваться, треща и содрогаясь. Дюков содрал мешок с Вия, и Побожий прыгнул на него, как на коня, вдев ноги в стремена, запасливо притороченные дальновидным председателем ГРОМа. Гуго Карлович встал на дыбы, пытаясь сбросить седока со своей горбатой спины, но Маркелыч огрел его кнутом, и тот, пританцовывая, засеменил копытами в депутатских лакированных штиблетах.

— Труби, Волохин! — закричал старик.

Волохин, выбежав из церкви, затрубил в раковину, найденную в пагоде на Шри-Ланке, церковь закачалась и рухнула. Среди развалин невредимыми стояли три громовца, держа на веревке стадо невиданных чудовищ. На трубный глас этой раковины, словно мотыльки на огонь, со всего света начали слетаться полчища всех мыслимых и немыслимых бесов и падать в растянутую на поляне сеть. И тут нашлась работа для всех четверых громовцев. Самых прытких они угощали своими дубинами, и даже сначала робевший Ваня Ярных вскоре, как заправскнй Алеша Попович, ловко орудовал своей сапожной лапой, усмирял то вурдалаков, то оборотней, а одному дракуле так засветил в лоб, что у того не только искры посыпались из глаз, прежде чем он свалился в общую кучу, но даже из ушей выросли рога.

Волохин трубил не переставая, но дождь нечистых прекратился, и наконец упал последний не то бесенок, не то оборотень, а может просто мелкий представитель командно-административной системы, по ошибке подхваченный ветром, он был в шляпе и галстуке, с «дипломатом» в руках и озирался сквозь очки в золотой оправе такими близоруко-интеллигентскими глазами, что Волохин недоуменно крикнул:

— Гражданин, а вы как сюда попали?

Но Маркелыч понимающе приласкал золотоочкарика по шляпе клюкой, и тот сразу же показал звериные клики и покрылся шерстью.

— Все вроде бы! — крикнул покрасневший от натуги трубач, когда с неба свалилась упирающаяся помелом Агафья.

Вернувшись в свой номер, Недобежкин нашел на столе записку следующего содержания:

«Дорогой Аркадий Михайлович! Вопросы чести моей и одной дамы, имя которой я умолчу, не позволяют мне находиться в одноименной с ней компании. Поэтому я, как благородный человек и будущий артист кино, до тех пор, пока она будет составлять Ваше окружение, не считаю себя вправе травмировать ее нежную душу своим присутствием, так как я по отношению к ней показал себя малодушным подлецом, не способным на истинную любовь, которая выше любых недостатков.

Обо мне не беспокойтесь. Тот чек на сто тысяч долларов, что Вы мне презентовали за секундантство в Лос-Анджелесе, поможет мне сделать первые шаги в Голливуде, куда я улетаю первым же рейсом. Будьте счастливы с алмазно-бриллиантовой Элеонорой Константиновной. Агафье Ермолаевне передайте, что я оказался подлецом и предал ее доверие. Нет, лучше ничего не передавайте.

Ваш покорный слуга навеки Витя Шелковников».

Из записки следовало, что его юный друг пережил таинственную драму любовного разочарования и вынужден скрыться в неизвестном направлении, то ли боясь преследования своей возлюбленной, то ли терзаясь мухами совести. Впрочем, Недобежкин был уверен, что его секундант не пропадет в Америке, однако лишиться такого верного слуги в незнакомой стране было довольно неприятно, и если бы не эйфория любви, которая захватила все его чувства и мысли, он бы сально огорчился.

Прошла уже неделя, как они с Элеонорой гостили ка райском острове Каждый день делал их встречи все горячее, но та близость, которая должка была наступить с минуты ка минуту, не наступала уже вторую неделю. Каждое утро аспирант-чемпион просыпался с предчувствием необыкновенного блаженства, которое однажды пережил в Архангельском и которое должно было вот-вот вознести его на седьмое небо. Он восхищался умением Элеоноры доводить его до сумасшествия. Его возлюбленная словно бы играла с ним в одной ей известную азартную игру, в которой постоянно проигрывала и каждый раз, чтобы не расплачиваться, удваивала ставки. Аркадии мог бы обвинить Элеонору в мошенничестве, если бы не горы наличности в виде того восторга, который он все больше и больше испытывал в ее присутствии.

«Ты можешь хоть сейчас закончить игру и овладеть мной, забрав себе весь банк! — говорила ее улыбка. — Но подожди, мне хочется, чтобы ты выиграл как можно больше. Поверь моим глазам, чем больше я проигрываю, тем больше мы выигрываем вместе И если мне удастся все проиграть тебе, в тот момент, когда ты овладеешь мной, я стану самой богатой женщиной мира».

Естественно, что подвергаясь такому мощному воздействию наркотических чар колдуньи, Аркадий не мог долго огорчаться пропаже своего слуги. Теперь, когда ок отдал свой волшебный бич, должен был решиться вопрос, любит ли его Элеонора самого по себе или ей нужен лишь кнут Ангия Елпидифоровича. То, что у него оставалось кольцо, которое, как он понимал, представляло гораздо большую ценность, чем кнут, Аркадий выносил за скобки, как бы забывая, что Элеонора хотела получить у него именно кольцо и никогда не претендовала на кнут.

— Но хоть сколько-нибудь ее интерес ко мне должен уменьшиться из-за того, что я отдал хрисогоновский бич. Если он уменьшится, значит, она ведет со мной бесчестную игру, — решил Аркадий. — Боже, что со мной? Святой отшельник заклинал меня бросить Элеонору, говорил, что ока страшное орудие темных сил. Как может быть такая светлая поэтическая девушка, — а назвать ее женщиной из-за ее юности и свежести не поворачивается язык, — как такая девушка может быть орудием зла! И какое же это зло, если у него такие прекрасные орудия, как Элеонора? Но даже если и так, если она орудие зла, я спасу ее моей любовью. Да, да, любовь способна творить чудеса — вот формула истины! Любовь побеждает зло!

Громко воскликнул вслух последнюю фразу аспирант и, прислушавшись, уловил нарастающие ритмы цилиндрических барабанов бере, без которых не обходится на Шри-Ланке ни одно празднество. Что-то особенное готовилось на побережье под вечерними пальмами. Глубокие, похожие на любовные призывы слонов, зазывающих своих подруг, звуки раковин сака перекрывали дробь барабанов.

Выйдя из гостиницы, молодой человек очутился возле лагуны, где на сваях был разбит ночкой ресторан, перед которым на огороженной площадке готовилось представление театра масок и пантомимы…

Элеонора была еще обворожительнее обычного. Сегодняшней ночью она наметила окончательно загипнотизировать аспиранта и выманить у него кольцо. По-видимому, потеря кнута никак не понизила в ее глазах ценность победителя Тюремных Олимпийских игр, владеющего к тому же главным сокровищем Хрисогонова.

Аркадий обратил внимание на необычный наряд Элеоноры. На голове у нее сверкал золотой обруч, к которому сзади был прикреплен плюмаж из пышных белых перьев. Кружевной воротник веером возвышался, словно тончайшая паутина, над ее плечами, глубокий вырез малинового платья прикрывало колье из изумрудов. На белых перчатках до локтей сверкали браслеты и кольца. Видно, не все драгоценности Ангия Елпидифоровича достались Недобежкину, часть их хранилась где-то в другом месте. На колдунье была немыслимых расцветок шаль, похожая на огненное крыло жар-птицы.

— Аркадий, сегодня ты увидишь представление ритуального театра.

Предвкушая приятное зрелище в обществе любимой женщины, Недобежкин усадил Элеонору за первый столик, с которого без помех молено было наблюдать за пантомимой, и сел сам. Артисты из касты оли, одетые в пестрые национальные одежды к в красивые головные уборы, перестали танцевать, образовав полукруг, в центр которого выбежали артист в маске глупого юноши с бичом в руках — по-видимому, пастух — и грациозная девушка, но их любовный танец вскоре был остановлен злым демоном, который стал что-то нашептывать юноше на ухо, а потом, вырвав кнут из рук юноши, начал избивать его возлюбленную. Юноша попытался защитить обиженную, но его опутали веревками другие страшилища, под грохот барабанов бере в дикой пляске высыпавшие на арену.

Пантомима сопровождалась все убыстряющимся ритмом барабанов бере. Вдруг барабаны смолкли, демон замер на секунду и, отвязав с пояса раковину, затрубил, и тогда Элеонора, а за ней и Агафья, что сидела за соседним столиком, словно в сомнамбулическом состоянии, натыкаясь на стулья, пошли в круг танцующих. Барабаны ударили с новой силой, и все три женщины, ланкийская артистка и Элеонора с Агафьей, пустились в пляс. Аркадию странно было увидеть, что две европейские женщины с таким мастерством танцуют индийский танец. Элеонора и Агафья молили юношу спасти их от страшного чудовища, дующего в раковину и тянущего их в преисподнюю, хлеща бичом. Наконец демон схватил девушку-ланкийку в свои объятия, припал зубами к ее груди и вырвал обливающееся кровью сердце. Потрясая в воздухе своей кровавей добычей, он с хохотом скрылся в толпе, увлекая за собой гурьбу чудовищ, среди которых исчезла Агафья. Веревки спали с юноши, и он бросился на колени перед своей бездыханной возлюбленной, орошая ее тело слезами. Элеонора, словно очнувшись ото сна, кинулась в объятия Аркадия.

Ветер, налетевший с моря в начале представления, как только хохочущий демон вырвал сердце девушки, перешел в ураган, вода в лагуне покрылась рябью, в небе засверкали молнии, предвестники бури. Женщины за столиками завизжали, туристы и танцоры с криками бросились с берега к гостинице Аркадий тоже хотел было последовать за ними, но Элеонора удержала его, схватив за руку.

— Аркадий! Я погибаю, спаси меня. Ты думаешь, это собирается буря? Это не буря. Это демоны пришли за мной, чтобы унести меня в ад. Прощай, Аркадий! Ты ведь своей рукой подписал мне смертный приговор, отдав кнут ужасному старику, и этим кнутом он погонит меня на вечные муки. О, любимый (Гибнуть? крикнул аспирант, пытаясь за руку удержать свою возлюбленную, которую ветер буквально вырывал из его объятий. — Я спасу тебя, только скажи, что я должен делать?!

— Меня оклеветали перед тобой! — горячо и торопливо причитала женщина, теряя разум от страха.

— Как, как мне спасти тебя? — тряс Аркадий свою возлюбленную, пытаясь привести ее в чувство.

— Я не могу допустить, чтобы ты спас только меня, а другие милые твоему сердцу люди погибли! — уворачиваясь от ветра, бросающего ей в лицо песок и сорванные с ветвей цветы, вскричала колдунья. — Неужели ты допустишь, чтобы погибла Варя?

— Разве и она из вашего племени?

— Неужели ты не спасешь ее маму? А ее папу? — вместо ответа, продолжала вопрошать гибнущая красавица. — Спаси и их, если ты хочешь спасти меня.

— Как ты благородна! Да, я спасу их, только скажи, что мне нужно сделать.

— Поклянись, Аркадий, что когда те страшные люди, что выманили у тебя кнут, начнут трубить в свою ужасную раковину, спасутся все, кто схватится за мою шаль или встанет на.

Аркадий бросил взгляд на шаль Элеоноры, прикинул, сколько людей сможет на ней уместиться, и решив, что не более пяти или шести, сказал:

— Клянусь!

— Тогда три раза поверни свое кольцо, а я скажу заклинание!

Аркадий три раза повернул кольцо, Элеонора что-то прошептала, и бурт стихла.

Колдунья, облегченно вздохнув, обняла и поцеловала аспиранта в губы.

— Ты спас меня, я тебе этого никогда не забуду, а теперь я должна лететь в Россию, иначе будет поздно спасать моих друзей. Прощай навсегда, Аркадий!

В воздухе затарахтели лопасти вертолета, и бело-голубая стрекоза приземлилась в нескольких шагах от прощающейся пары.

Не успел Аркадий опомниться от всего происшедшего, как Элеонора уже вскочила в кабину, и вертолет мгновенно взмыл в ночное небо, — это была ступа, и Агафья в пилотском шлеме сидела за штурвалом.

Две колдуньи, старая и молодая, пролетали над Индийским океаном в тот момент, когда Волохин начал трубить в раковину сака. И тогда Элеонора, распахнув дверцу вертолета, распустила в одну нитку свою шаль и с горящими от ужаса глазами страшным голосом закричала в темноту:

— Эй, все мои слуги, российские и аферийскке, дракулы и фантомы, призраки и оборотни, колдуны и ведьмы. Бульдин и Чечиров! Полоз и Рябошляпов! Кто успеет схватиться за нить моей шали, спасется, а кто опоздает, погибнет в адском пламени. Вы слышите трубный глас смерти!

И сейчас же из темноты, опережая и давя на лету друг друга, начали выныривать мерзостные существа и скрюченными пальцами, клешнями, когтями и лапами стали хвататься за Элеонорину нить. Никогда не брались с таким боем шлюпки тонущих кораблей обезумевшими пассажирами, с каким бесы, отталкивая и кусая друг друга, хватали спасительную нить. Вскоре за вертолетом неслась многокилометровая вереница чудовищ. Агафья бросила руль вертолета и кинулась к нити.

— Матушка-госпожа, отодвинь хоть пальчик, не дай погибнуть своей рабе, я мизинчиком ухвачусь! — взмолилась баба-яга, пытаясь в дверях вертолета ухватиться за нить, но уже ни сантиметра не оставалось свободного.

— Пошла прочь, старая ведьма! Ни миллиметра не осталось на тебя! По твоей милости мы все чуть не погибли. Сама выкручивайся как хочешь!

И сейчас же ураганный ветер подхватил Агафью и, выдернув из ступы-вертолета, закрутил в темноту и через мгновение ока швырнул в сеть, которую расстелили громовцы на Чертовом погосте.

Самую малость дрогнула душа отважного громовца, когда ударив кнутом, замуровал он себя в подземном царстве. Почувствовав слабину, его пленники сразу же ощетинились и оскалились, готовые наброситься на своего пастуха, но тот, уже справившись с минутным малодушием, заорал на них, потчуя ударами Зевесова бича:

— Геть! Нечистая сила! А ну, пошла дальше! — и, пришпорив пятками союзного депутата, помчался по тоннелю вниз, обрушивая за собою стены дьявольской шахты, через которую бесы просачивались на свет Божий.

Вскоре жар и духота стали усиливаться, и Побожий очутился в первом круге адского подземелья, среди котлов и печей, в которых жарились грешники. Тут бравый майор своими глазами убедился, насколько сильны и нестерпимы были мучения тех, кто нарушал христианские заповеди, не подавал нищим и вообще жил не по совести. Однако зная, что люди грешат не сами по себе, а по наущению дьявола, старый украинец решил посчитаться с чертовым отродьем в самом его логове Для начала он стеганул двух бесенят, которые на вилы поддевали несчастные души, бросая их из чана с кипятком в чан со смолой, а потом обратно и, помыв в кипятке, снова опускали в смолу.

— Ишь вы, забавники! А ну, полезайте сами в котел! — Побожий сшиб их ударами кнута в булькающую смоляную гущу. Завизжав, как свиньи, чертенята хотели выскочить из чана, но майор накрыл их сверху огромней крышкой. Вой чертей смешался с воем терзаемых душ, которым под крышкой стало еще нестерпимее переносить адские муки, а грозный старик уже лупил следующих чертей, да еще накидывал на них дюковские веревки и вязал друг к другу хвостами. Связки этих чертей он бросал на спину своего великана с мешком, кроме того он ногой опрокидывал котлы со смолей и кипятком, и грешные души выскакивали из них, хватали вилы и крючья и набрасывались на своих мучителей.

Через какие-нибудь полчаса ад напоминал римскую империю времен упадка, когда на нее двигались победоносные полчища готов. Словно разрушитель Рима Аларих, впереди на лихом Гуго Карловиче скакал Маркелыч с партбилетом в левой руке, которым он прикрывался словно щитом от стрел дьявольского войска, и с молниеносным бичом — в правой. Постепенно легионы нечистой силы стали приходить в себя от внезапного нападения, но все равно не могли противостоять недобежкинскому кнуту и вере бравого украинца в правоту своего дела. Однако чем глубже он углублялся в неприятельский стан и все ниже опускался в следующие круги преисподней, тем труднее становилось дышать новоявленному Алариху.

— Эх, кабы знать такое дело, прихватил бы в кабинете гражданской обороны у нас в ЖЭКе противогаз! — с сожалением подумал старик. — Климат здесь шибко южный, неподходящий для христианской души. От серы нос почище, чем от чеснока, щекочет. Нет, не хотелось бы мне ни за какие коврижки при жизни потом, после смерти, здесь остальное время коротать.

Маркелыч подскакал ко второй стене ада, от которой пахнуло на него таким жаром и духотой, что старик закашлялся.

— Нет, не возьмешь на испуг старого ветерана! — вскричал он, и ударил своим кнутом в адамантовы ворота, которые от удара разлетелись на тысячи стальных осколков, словно были выкованы не из крепчайшей стали самыми искуснейшими литейщиками с соблюдением самой новейшей технологии, какая известна только литейщикам ада, а выделаны из хрупкого хрусталя или фарфора.

— Эй, есть тут ветераны Отечественной? — бросил он клич мертвым душам, многие из которых были вооружены отнятыми у чертей пиками и щитами.

— Есть, есть ветераны! — раздались радостные голоса. И Маркелыч с некоторой горечью обнаружил, что многие его сотоварищи по фронту попали в адское пекло, но вместе с тем, увидев, с каким знанием дела они держали строй, сооружали катапульты и приспосабливали котлы под пушки, заряжая их сухой серой и дымным порохом, обрадовался подмоге. Приглядевшись попристальнее к душам, копошащимся возле самодельных орудий, Побожий понял, что среди них затесалось много бывших эсэсовсцев. Только адское пламя смогло примирить бывших врагов, и теперь они лихо дрались с общим противником. Побожий хотел было отогнать их кнутом, но один из наводчиков пушки с Рыцарским крестом на изможденной шее, отдал ему честь и отрапортовал:

— Герр генераль! Погибшие под Москвой и Сталинградом войска вермахта хотят кровью искупить свою вину. Мы готовы доблестно сражаться под вашими знаменами с общим Врагом Рода Человеческого!

— Пусть сражаются! — закричали русские души.

А душа бывшего оперуполномоченного татарина Валиева, который признал Маркелыча, радостно замахала рукой:

— Мы в общих котлах все давно примирились, Маркелыч! У нас один враг — Сатана!

Услышав такое мнение обитателей котлов и печей преисподней, Побожий согласно кивнул седым чубом: «Нехай остаются! Вперед, ребята!»

И все войско бывших греховодников бросилось в атаку на второй круг ада, как саранча вскарабкиваясь на крепостные стены и редуты. Старый ветеран на Гуго Карловиче проскакал через разбитые ворота и предстал перед страшным, величиной с гору воином в золотом шлеме и панцире, но вместо ног у него стальной чешуей извивался змеиный хвост.

— Эй, остановись, человек! — таким ужасным голосом, блестя огненными глазами закричал этот полузверь-получеловек, что Гуго Карлович лопнул как мыльный пузырь, обрызгав своего седока зловонной желчью, а великан, на которого Побожий нагружал связки чертей, задрожав, упал на колени.

— Зачем ты живой посмел явиться в мое царство, и знаешь ли, какие муки ждут тебя, если я исторгну из груди твою душу?! Таких мук не испытал ни один человек от сотворения мира, каким я подвергну тебя, если ты сейчас же не уберешься отсюда по-добру по-здорову.

— Так ты и есть Сатана?! — возгласил Побожий и, прикрывшись партбилетом, стеганул Врага Рода Человеческого своим кнутом, Тот закрылся бриллиантовым шитом и, взлетев на стальных в полнеба крыльях, бросил сверху в Маркелыча свое копье, которое, отскочив от красной книжечки, отлетело на триста верст и взорвалось настоящей атомной бомбой.

— Чего ты хочешь, старик? — воскликнул Сатана, сдвинув свои брови, похожие на двух крылатых грифонов.

— Хочу, чтобы ты оставил землю Русскую в покое и всех чертей, что я привел в твое царство, не пускал на землю во веки веков.

— По Божьему попущению и по грехам людей совершается все зло на земле! Уже на земле идет наказание грешников. Согласен я на срок, говори, неразумный старик, на сколько лет не должен я выводить своих слуг на землю.

— В течение одного века! — решил Маркелыч, что ста лет хватит, чтобы добро на веки веков укоренилось в сердцах людей. — Но это еще не все. Должен ты отпустить в рай всех солдат от рядового до генерала, кто пролил свою кровь за Отечество, а потом согрешил в мирной жизни.

— Не бывать этому, старик! — крикнул Сатана. — Что мое, то мое, ни одной души не получит враг мой до срока, когда кончится моя власть над миром.

И завязалась между ними новая страшная битва, Мгновенно бы испепелил Маркелыча Сатана, если бы не чудодейственная сила партбилета — все козни Дьявола отлегали от этих слов «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи», но сила его была не в нем самом, а в той вере, которую имел в него доблестный партиец.

К третьей стене прижал Сатану Маркелыч, но почувствовал, что изнемогает, и понял он, что не одолеть ему все девять кругов ада, может, если бы был он помоложе годков на десять, то одолел бы и все девять кругов, но сейчас здоровье и силы были уже не те, Но и Сатана увидел, что много еще урона может нанести ему человек своей верой и огненным кнутом. Испугался он, что силой духа может победить его человек.

— Хорошо, старик! Готов я отпустить в рай всех солдат от рядового до сержанта, если ты прекратишь избивать мое воинство.

Маркелыч оглянулся ка свои души, среди которых было много офицеров.

— Как можно согласиться на такую несправедливость? — воскликнул майор, переводя дух.

Он сидел на шее того самого великана, что стоял в церкви Хомы Брута. Связки чертей, словно переметные сумы, были приторочены к бокам чудовища, а манок с нечистью со всего света болтался за плечами чудища.

— Никак невозможно согласиться ка это! Подумай сам, ты же неглупый человек. Тьфу! Какой же ты человек, когда ты есть Сатана, — оговорился отставник. — На ком больше ответственности, на командире или на подчиненном? Я сам был майором и знаю, что трудов у меня было больше, чем у рядовых, а благ, какие имеют полковники да генералы, никаких.

— Будь по-твоему! — воскликнул Сатана. — Забирай всех до майора включительно и проваливай с моих глаз.

— Вот и опять ты глупость сморозил, а еще ученый… — Маркелыч снова чуть было не сказал «человек», но удержался, вспомнив из Закона Божьего, которому обучался в церковноприходской школе, что Сатана есть падший ангел. — Пойми сам, меня же засмеют, если я приведу всех до майора. Скажут, сам майор, вот и потрафил только до майора, а это будет кумовство и по-нашему блат.

— Хитер ты хуже беса! — зло расхохотался тут Сатана. — Как звать тебя, старик?

— А я не боюсь, Враг Рода Человеческого, назвать тебе свое имя. Побожий я, Тимофей Маркелыч.

— Слушай меня, Маркелыч, уговор дороже денег, забирай всех солдат до подполковника включительно и уходи отсюда поскорее Эй, Вельзевул! Собери все эти грешные солдатские души, невзирая на то, кто за что попал к нам, и проводи с ним до дороги в рай. Берегись во второй раз попасть в мое царство, Маркелыч!

С этими словами, хохоча, полетел Сатана в глубь ада, радуясь, что забыл старик потребовать спасения всех согрешивших женщин. Вспомнил об этом ветеран и сильно опечалился, но идти на попятную было уже поздно.

— Прощайте, герр майор! — отдала ему честь генеральская душа немца с Рыцарским крестом на шее. — На войне, как на войне, не всем везет.

Полковники и генералы сложили оружие и, простившись с теми, кому посчастливилось не дослужиться до высоких чинов, начали залезать в котлы, куда черти уже заливали кипящую смолу из многотонных смоловозов…

Как приятно снова после долгой разлуки увидеть вдали крыши родного города, вдвойне приятно увидеть родной город с высоты птичьего полета Чужие города, горы и реки остались за спиной. Лос-Анджелес, Шри-Ланка, недели, проведенные в Бутырской тюрьме, даже образ Элеоноры Завидчей и ее последний обман — все показалось тусклым перед этой величественной картиной.

— Варенька! Это же Москва, наша Москва! — в восторге вскричал олимпийский чемпион, в утреннем сиянии различив вдалеке высотные здания и кремлевские звезды Третьего Рима.

В мгновение ока, едва успел произнести он эти слова, как ступа уже бесшумно и совершенно незаметно для глаз спешащих на работу москвичей начала снижаться.

— Где тебя высадить, Аркадий? — спросила прекрасная ученица ужасной бабы-яги. — Я должна еще вернуть эту реактивную капсулу на аэродром.

Аспирант ничего не сказал на эту Варину ложь и, только вздохнув еще раз, свесился со ступы и с минуту изучал расположение бульваров и улиц, чтобы сориентироваться, где ему лучше приземлиться.

— Высади меня на Страстном бульваре, рядом с кинотеатром «Россия». Кстати, Варенька, — аспирант вдруг вспомнил, что у него нет ни копейки денег. — Кет ли у тебя в долг хотя бы двадцати пяти рублей? У меня совершенно нет денег.

Варя тут же в небе достала из элегантной сумочки новенький кошелек и розовыми наманикюренными пальчиками протянула ему хрустящую двадцатипятирублёвку.

Аркадий, пряча глаза, сунул деньги в карман пиджака. В этот момент он чувствовал то же, что чувствует рядом с оленихой олень, которому только что спилили рога.

«Странно, что я могла в нём находить? — подумала людоедка — Ведь он же совершенно не героический тип, размазня какая-то и абсолютно не похож на миллионера».

Аркадий в этот момент вспомнил, что где-то в Америке у него есть счет на шестнадцать миллионов долларов, и расправил плечи.

«Нет, все-таки в нем что-то есть! — решила Варя. — Это у него минутная слабость. Конечно, унизительно одалживаться у знакомой девушки».

И юная людоедка опустила ступу прямо к одной из лавочек Страстного бульвара. Спешащие на работу москвичи обратили лишь внимание на то, что какая-то необыкновенно привлекательная парочка трогательно расцеловалась на прощание, а потом стройная девушка, одетая в блестящий лакированный комбинезон, словно лань, выступая в туфлях на высоких каблуках, прошествовала по дорожке по направлению к цирку. Но это был лишь обман зрения жителей столицы, еще не искушенных в проделках злых волшебниц. На самом деле Варя, простившись с Аркадием, села в ступу и, оттолкнувшись помелом, вертикально взмыла вверх, растворившись в небе.

Аркадий ни за что на свете не попросил бы у Повалихиной четвертак, если бы ему, соскучившемуся в заморских краях по здоровой русской пище, вдруг смертельно не захотелось выпить стопку водочки и съесть кусок селедки. Вот почему, прежде чем идти домой, зашел он в Елисеевский магазин и в рыбном отделе купил здоровенную жирную селедку, которая так и просилась из лотка на прилавке прямо ему в руки. Как только он, подав чек, схватил ее ладонью, скользкая рыбина как живая, попыталась вырваться из его рук и, обдав костюм олимпийского чемпиона жирными каплями, хотела шмякнуться на пол, но он в воздухе поймал ее и запихнул в полиэтиленовый пакет, где у него уже лежала бутылка «Столичной» батон докторской колбасы и, среди прочего, несколько сортов сыра нарезанных тонкими ломтиками.

С сожалением оглядев свей шикарный летний костюм, до этого лишь слегка просоленный океанскими брызгами, а теперь еще и украшенный селедочными пятнами, аспирант вышел на улицу Чехова и сел в «третий» троллейбус.

Впрочем, чем ближе он приближался к дому на Палихе, тем радостнее билось его сердце, и хоть горько было осознавать себя потерявшим даже то малое, что он имел до встречи с Хрисогоновым, а именно — кандидатскую диссертацию, срок защиты которой он так скандально пропустил, но все же близость к родным стенам согревала душу.

Вот и знакомый двор, и милый дом, и родимый подъезд, он торопливо взбежал на пятый этаж и несколько раз радостно нажал кнопку звонка, но никто не открыл ему — соседки- старушки, как всегда, были на даче Тогда за неимением ключа он двухкопеечной монетой — именно так открывался их старенький замок — отпер дверь, потом вилкой, взятой на кухне, открыл замок на двери в свою комнату и не поверил своим глазам.

Сильно подросшие Тигра и Полкан выскочили ему навстречу с бурными проявлениями нечеловеческой радости. Тигра вспрыгнула ка плечо и несколько раз лизнула его в щеку, а Полкан бросался на грудь с заливистым лаем.

— Братцы вы мои дорогие! — воскликнул аспирант с такой радостью, будто увидел вернувшимися с того света самых дорогих и близких ему людей. — Кто же вас кормил все это время? Ага, наверное, мои добрые соседки-старушки, Марья Ильинична с Зинаидой Ильиничной?

Но что это? На зеркальном шкафу, там, куда он пытался поставить злополучную сумку, чтобы она была перед глазами Ангия Елпидифоровича, стояла эта самая сумочка, и даже ручка кнута торчала как прежде. Недобежкин упал на четвереньки и по-собачьи пополз к железной кровати, под которую убрал чемоданы с драгоценностями.

Тигра, хитрыми глазами перемигиваясь с Полканом, радостно прыгала вокруг, терлась мордой о его лицо, заговорщически виляя хвостом и мешая хозяину проверять свои догадки.

Недобежкин открыл чемодан, и его ослепил блеск золотых цепочек, аграфов, шэтленов, колье и кубков.

— Ничего не понимаю! — удивлялся аспирант-крез. — Как же они не конфисковали мои драгоценности или у меня не делали обыска? Чудо, просто чудо.

Все было на месте, даже тот «дипломат», который упер по пожарной лестнице Шелковников.

Аркадий встал на цыпочки, чтобы не спугнуть счастье, подошел к шкафу и осторожно, чтобы, не дай Бог, ему в висок не ударила та гирька, что прикончила Ангия Елпидифоровича, снял сумочку Хрисогонова и достал кнут. Это был точно его кнут, который он совсем недавно на Шри-Ланке передал старику в апельсиновом одеянии. И лишь кошелька, что он подарил своему секунданту, не было на месте.

— Ничего не пойму! — ущипнул победитель носорога себя за нос. — Братцы, вы не объясните, в чем дело? — обратился он к своим четвероногим подопечным, которых когда-то спас от утопления.

«Братцы» знали, в чем дело, но не имели права говорить с ним человеческим голосом и только радостно прыгали ему на грудь. Недобежкин подхватил на руки Тигру и, глядя в огромные зеленые глаза, расцеловал ее в усатую мордочку.

— Надо по такому случаю выпить! — он свернул пробку бутылке и, разложив угощение, налил полный стаканчик, желая хорошо закусить, и начал здесь же на столе потрошить селедку.

Дзинь! — вдруг что-то выкатилось из ее чрева.

— Кольцо! Мое кольцо! — выпучив глаза, вскричал аспирант-чемпион, изучая знакомые царапины и латинскую надпись на ободке.

— Когда же успели выловить и засолить селедку, если я только позавчера бросил кольцо в океан? — недоуменно промолвил молодой ученый. — Нет, здесь без бутылки не разберешься, — решил он и надел кольцо себе на палец.

Первый стакан он выпил за Тигру, второй — за Варьку, а третий — за Ангия Елпидифоровича Хрисогонова и, как в первую ночь, продев руку в петлю хрисогоновского кнута, увалялся спать.

На утро Аркадий долго не открывал глаза, боясь, что вчерашняя радость окажется сном. Полкан давно стянул с него одеяло и уже несколько раз лизал его в щеку языком, а Тигра усами щекотала его нос, но он все не просыпался. Наконец открыл глаза Точно! И кнут, и сумочка, и все драгоценности Золотана Бриллиантовича Изумруденко были на месте.

По старой памяти Недобежкин машинально постучал шваброй в потолок.

— Эх, жалко Шелковников пропал в Америке, хотелось бы мне его увидеть сейчас. Зажили бы мы припеваючи, уж теперь бы я не был таким дураком, как раньше. Теперь все было бы совершенно иначе.

Через минуту в дверь раздался звонок, Недобежкин открыл, на пороге стоял секундант-бомж. Под мышкой он держал черного петуха с золотыми крыльями и сладко улыбался.

— А я прямо из Голливуда, с самолета вчера сошел и сразу же сюда, на самое дорогое для меня место, на вашу крышу, Аркадий Михайлович. Как я мечтал, что вы постучите. И вы постучали!

Шелковников вдруг разрыдался и бросился на грудь к Недобежкину, а Полкан с лаем начал прыгать вокруг двух друзей, и только Тигра, почувствовав за окном что-то недоброе, замерла, ощетинив шерсть и подняв хвост трубой.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

февраль — июнь 1993 г.