Аркадий Михайлович Недобежкин, двадцатишестилетний слегка мрачноватый аспирант кафедры истории СССР, совершенно случайно стал убийцей.

Это произошло так. На радостях, что он удачно прошел предзащиту своей кандидатской диссертации, что оппоненты его и срок защиты уже назначены, что Валя Повалихина, по-видимому, влюблена в него, он всю неделю ходил в приподнятом настроении, и надо ж ему было, зайдя в Елисеевский магазин, где он купил провизии себе и своим животным — кошечке и щенку, — пойти на вечерний сеанс мультфильмов в кинотеатр «Россия». Там его место оказалось рядом с неопрятным седым сопливым старикашкой со старушечьей сумкой-баулом на коленях. От этого старикашки в другое время аспирант постарался бы держаться подальше, но сейчас, в эйфории успеха, он, как солнце, решил бросить луч своего счастья и на эту полумертвую пустыню. Старик, судорожно сжимавший на коленях свою нищенского вида суму, оживился, залез грязными руками в пакет с печеньем, протянутый ему аспирантом, облился предложенными сливками, а по выходе из кино заявил, что ему некуда идти. Оказалось, что он приехал в Москву к дочери, а та не то развелась с мужем, не то собралась выходить замуж, не то переменила адрес или фамилию — Недобежкин не разобрал. Дело было вечером, и сердобольный молодой человек пригласил нищего к себе на Палиху переночевать, а утром обещал вместе с ним отправиться в адресный стол и разыскать его дочь. Еще в кинотеатре Недобежкин заметил, как народ брезгливо озирался на старика, а в троллейбусе пассажиры даже отшатнулись от «внучка» и «дедушки», как от зачумленных, образовав между ними и собой карантин пустоты, но аспирант бравировал своим великодушием и даже достал носовой платок и вытер старику нос, мало того, заставил старика несколько раз высморкаться в него, после чего демонстративно свернул и спрятал платок в боковой карман пиджака.

Очутившись дома у Недобежкина, незнакомец повел себя как-то странно: стал бормотать про курицу, которая несет золотые яйца, что его заманили в Москву, чтобы убить, что его все равно убьют, так пусть лучше убьет хороший человек, раз время помирать подошло.

— Да что вы, что вы, дедушка? — попробовал успокоить его аспирант. — Завтра все устроится, сходим в адресный стол, и все будет в порядке.

— А эти еще откуда тут взялись? — вдруг побагровел и насупился «дедушка», увидев котенка и щенка, которым Недобежкин налил молока в одну миску.

— Да вот на даче был у своего научного руководителя, вижу, тетка кошку топить тащит. Я ей говорю: «Жалко, небось?» А она как разорется: «Ишь вы, какие все жалостливые за чужой счет, а сами гроша ломаного за живую душу не дадите. Ну, купи, купи кошечку, если ты такой сердобольный! На, за червонец отдаю. Что, жалко червонца-то?» Почему, говорю, жалко? Заела она меня, форменная ведьма. Достаю червонец и беру кошку, а она шипит: «Вот еще щеночка не желаете ли спасти от утопления? Только это вам в двадцать пять рублей обойдется». Баба — садистка. Были бы свидетели, я б ее привлек; наверняка есть против таких статья какая-нибудь: «За глумление над новорожденными животными». От дал ей последние двадцать пять рублей, забрал и щенка, не идти же на попятный.

Старик, вытаращив на Недобежкина глаза, выслушал этот рассказ и наклонился над черной кошечкой и рыжим щенком, при этом на кошечке шерсть встала дыбом, а щенок затявкал.

— Что-то я не признаю, они это или не они?

— То есть как — они или не они? — изумился аспирант.

Старик словно опомнился и пояснил:

— Смотрю, порода в них есть какая особая: кошка, может, сиамская, а щенок — не мопс ли? Нет, вижу, так, дрянь подзаборная. С родителей деньги-то, поди, тянешь, они на учебу дают, а ты щенков покупаешь. Ишь, псарню развел!

У Недобежкина родители умерли, но он все-таки несколько устыдился: не стоило об этой покупке никому рассказывать, и, чтобы перевести разговор, сказал:

— Давайте хоть познакомимся.

Нищий старик с большими колебаниями, так словно бы сказать имя для него было равносильно выдаче тайны всей своей жизни, назвался:

— Ангий Елпидифорович Хрисогонов.

Недобежкин записал имя и фамилию в записную книжку.

— Худшие чернила лучше самой хорошей памяти, — сострил он. — Имя у вас очень трудное, сразу не запомнишь.

Дед поманил его скрюченным пальцем и на ухо зашептал:

— Что написано пером — не вырубишь топором. Это ты зря записываешь, так запомнил бы, я ведь и есть Золотан Бриллиантович Изумруденко, слышал, поди?

— Нет, — так же шепотом отозвался аспирант.

— А чего ж ты мне сопли утирал, заманивал, али так просто?

— Да вы что, дедушка, разве барышня, чтобы вас заманивать?

— Али и в самом деле не врешь? — засомневался дед. — Не заманивал, говоришь, по доброте душевной сочувствие к старику проявил, ну, тебе, значит, счастье, внучок, привалило.

— Да какое счастье, Елпидифор Хрисогонович? — еле выговорил аспирант, заглядывая в книжечку и все равно перевирая имя и отчество нового знакомого. — Я еще вроде кандидатскую не защитил, я ведь аспирант.

— Аспирант! — у старичка аж сопли навернулись на нос от презрения. — Аспирант! — еще раз фыркнул он. — Радуешься, что кандидатом будешь. Думаешь, коврижки с неба так и посыплются. Срок подошел мне, аспирант. Кому в руки дамся, гадал, купцу ли, глупцу ли, ведать не ведал про аспирантов, а и до аспирантов дожил. Сумочку мою поставь на шкап! — вдруг захныкал он. — Пусть перед глазами побудет напоследок. Сынок, а если что случится, ты энто колечко у меня с пальца стащи первым делом, только ни дочке — змее подколодной, ни племяшу — Змею Горынычу не отдавай. Крепко запомни, сынок! На безымянный палец левой руки только не надевай, а на других носи — никто не снимет.

Крепко запомни, как помру, колечко энто себе возьми, но на левый безымянный не надевай!

— Вы что, Ангий Елпидифорович, помирать собрались?

— Дак ты ж меня сейчас, поди, и убьешь!

— Что вы такое говорите, дедушка, ну как вам не стыдно, — возмутился Недобежкин. — Может, вам «скорую» вызвать?

— Ты лучше баульчик мой на шкап водрузи, чтобы перед глазами был.

Аспирант приставил к шкафу трехногий табурет, схватил сумочку.

— Ой! Да у вас в ней что, железо, что ли?! — вскрикнул он, поднатужась, чтобы поставить ее наверх, но тут ножка у табурета подломилась, и он повалился прямо на старика. Старик зажмурился, отвернул лицо к стене — бац! — и баульчик всей тяжестью ударил его в висок. Недобежкин вскочил, на клонился над стариком — Ангин Елпидифорович Хрисогонов был мертв.

Аркадий Михайлович на цыпочках подошел к входной двери, выглянул на лестничную клетку и прислушался — все было тиха Он осторожно закрыл дверь, задвинул засов и навесил цепочку, потом постучал к соседям по коммунальной квартире — никто не отозвался, они точно были на даче. Вдруг у него мелькнула догадка, он вбежал в комнату и сунул руку в сумку старика.

— Так и есть! — в сумке что-то звякнуло.

Аспирант вытащил газетный сверток, из которого на пол змейкой скользнула толстая золотая цепь с драгоценными украшениями.

«Преднамеренное убийство с целью ограбления! — сам себе вынес Недобежкин приговор. — Все, никому ничего не докажешь, прощай, диссертация!»

Окно! Взгляд его упал в черное зеркало ночного окна Он метнулся к шторам и задернул их.

Свет! Он выключил свет и уселся на стул подальше от покойника. Вдруг ему показалось, что убитый зашевелился и привстал. Аспирант в панике зажег свет. Старик лежал все так же недвижимо. Недобежкина прошиб холодный пот. Он сунулся за платком и брезгливо вспомнил, что вытирал им сопливый нос убитого старикашки. Содрогаясь от отвращения, он вытащил платок из кармана и бросил его в угол, при этом из платка что-то ярко брызнуло и искрами рассыпалось по полу. Аспирант поднял одну искорку и повертел перед глазами — это был бриллиант карата на два. Тут он вдруг вспомнил, как Хрисогонов напоследок наказал ему снять кольцо с его пальца. Тогда, сам не веря себе, аспирант подкрался к убитому и, словно боясь разбудить его, стащил с холодного как лед пальца покойника оловянное кольцо.

Дзынь! — соскочило кольцо, и мертвый Ангий Елпидифорович Хрисогонов рассыпался грудой драгоценностей и золотых монет. Часть этой ослепительно сверкавшей груды съехала с дивана и раскатилась по полу.

«А я не того? — подумал Недобежкин, сжимая в ладони оловянный перстенек. — Не помешался от страха?» Он сбоку заглянул в зеркало злополучного шкафа, на который ему так и не удалось поставить стариковскую сумочку.

— Все в порядке! — утешил себя убийца. — Главное, что труп исчез. Эге, — перебил он сам себя, — тут все не так просто. Ишь ты, все в порядке! А ну, как я сейчас кольцо надену и сам в ходячий клад превращусь? И старика наверняка ищут, клады всегда ищут. Во-первых, он был живым человеком, спросят, куда старика дел, вот сумка его на столе — это улика. Скажут: вещи его у вас, а Ангий Елпидифорович где? Рассыпался бриллиантами? Так-так. Очень интересно. Во-вторых, что с кладом делать? Сдать государству и получить законных двадцать пять процентов? А спросят: где нашли? Что сказать? Старичка, мол, тюкнул нечаянно баульчиком в висок — он и превратился в золото. Колечко с пальца стащили? Дайте-ка посмотреть, какое-такое колечко? Ангий Елпидифорович никому не велел отдавать. Ага, так у вас сговор. Как ни верти — не выкрутиться, правду скажешь — никто не поверит, врать будешь — заврешься.

Недобежкин решил осмотреть содержимое стариковского баула и отнести его на помойку. Внутри больше драгоценностей не оказалось, однако был всякий, по-видимому, дорогой для старика, хлам: например, он сразу же наткнулся на ременный кнут, деревянная ручка которого торчала из сумочки.

— Возчиком он, что ли, работал? — с сомнением подумал аспирант, вынимая вслед за кнутом ржавую гирю килограмма на три. Как решил Недобежкин, она-то и подвела роковую черту под жизнью старика.

— Сокровища взвешивать, что ли, этой гирей?

Одним словом, в бауле Хрисогонова было все такое старое, ненужное: связка ключей к замкам, последний из которых уж лет сто как сломался, пара стоптанных залатанных сапог, кошелек, до того потертый и засаленный, что даже в руки его было брать противно, не то что носить в кармане, вся в сальных и винных пятнах, когда-то дорогая, видно, скатерть; короче, помоечная рухлядь и рвань, ну и много еще чего такого же никчемного, например, малярная кисть, свисток, наподобие милицейского, портсигар, внутри которого оказался засушенный пучок травы, барашковый треух, подкова, гвоздодер. Даже непонятно, как столько вещей могло помещаться в этой потертой хозяйственной сумке из тех, с которыми в пятидесятых годах старушки шастали в гастроном за покупками.

— Улики, вещественные доказательства, — определил содержимое торбы аспирант. — На помойку их — и концы в воду. Может, и кольцо туда же? Нет, оставим кольцо себе. Он сунул кольцо в карман пиджака.

Но прежде чем бежать на помойку, убийца решил рассовать драгоценности по тем чемоданам, что у него имелись. Недобежкин сначала набил драгоценностями два больших чемодана, потом чемодан поменьше, потом старый портфель, потом новый портфель и, наконец, последние украшения и золото уложил в свой новенький дипломат, после чего подхватил сумочку убитого и решительно направился из комнаты. Но как только он вышел в темную прихожую и вообразил, что сейчас надо будет выйти на лестничную клетку, ему стало страшно.

На лестничной клетке почему-то не горел свет. Снизу, как из погреба, тянуло промозглым холодом, видимо, на улице собиралась гроза, что-то такое большое ворочалось и погромыхивало за стенами дома. Недобежкин шагнул за порог и только сделал первый шаг, как кто-то истошно взвизгнул, словно его зарезали, — Недобежкин чуть не выронил сумку. Два кота, на одного из которых чуть не наступил аспирант, разбежались в разные стороны и, злобно фосфоресцируя глазами, фыркали на него: один — с чердачного пролета, другой — внизу на лестнице, как бы отрезая ему все пути отступления, кроме как назад, в квартиру.

— Вот черти! Носит вас тут, нет, чтобы по чердакам любовь крутить, — огрызнулся Недобежкин и стал спускаться вниз. Коты — один сверху, другой снизу — перебегали с этажа на этаж, пока он не вышел из подъезда, при этом задний кот с визгом прошмыгнул у него между ног.

На улице точно было что-то не в порядке. Ни в одном окне не горел свет, но охватывало такое чувство, будто из каждого окна кто-то следит за ним. Недобежкин быстро-быстро прошагал в соседний двор, а подойти к помойке не решился: две страшенные бездомные собаки, одна стоя прямо на баке, другая подле бака, как специально дожидались, чтобы броситься на него. Та, что была внизу, зарычала и медленно пошла на Аркадия Михайловича, пригибая морду к земле и исподлобья глядя на жертву, готовясь прыгнуть и вцепиться в горло.

«Бешеные!» — мелькнуло у аспиранта. Вторая собака присела для прыжка.

Недобежкин, ища какое-нибудь оружие, машинально вытянул из сумочки кнут и два раза стеганул собак — одну и другую. Сверкнули две молнии, громыхнуло так, словно раскололась земля. Железные помоечные баки вспыхнули рубиновым огнем и загорелись, но собаки, как показалось Аркадию, увернулись от молний и, лишь слегка опаленные, бросились в темноту, да и сам Недобежкин кинулся наутек. Тут по земле забарабанили тяжелые капли и гроза разыгралась не на шутку. Недобежкин так и не понял, с кнута ли сорвались молнии или ударили из грозовой тучи, но ни кнут, ни сумочку на всякий случай решил не выбрасывать.

— Шут с ними, с уликами, если кому судьба, того и без всяких улик посадят. Оставлю на память об Ангии Елпидифоровиче.

Промокнув до нитки, дома он переоделся, завернул колечко, чтобы не выкатилось, в платок, в который сморкался Хрисогонов, платок положил в карман брюк — Недобежкин, как все аспиранты, был, в общем-то, человеком предусмотрительным и расчетливым, — затем, положив сумочку под голову и накрыв ее подушкой, на всякий случаи надел ременную петлю кнута себе на правую руку и лег спать на тот диван, на котором совершенно случайно пристукнул Ангия Елпидифоровича.

— Не превратиться бы мне в ходячую сокровищницу, — поежился он. — А, будь, что будет, авось ничего не случится. Утро вечера мудренее, а то с ума сойдешь раньше смерти, — махнул нечаянный убийца на все рукой и, натерпевшись страхов, уснул мертвецким сном.

С таким же любопытством, с каким Недобежкин разглядывал внутри комнаты содержимое сумочки, его снаружи, сквозь окно, поблескивая в ночи золотым зубом, разглядывал некий молодой человек, вцепившийся в пожарную лестницу на высоте пятого этажа.

Проклиная техника-смотрителя ЖЭКа, навесившего на чердачную дверь ржавый замок и даже не поинтересовавшегося, не обрекает ли он тем самым на голодную смерть какого-нибудь гостя столицы, избравшего чердак своей временной резиденцией, юный бомж Витя Шелковников должен был воспользоваться пожарной лестницей, чтобы спуститься на землю, и, таким образом, стал невольным свидетелем убийства. Рискуя быть замеченным снизу или из соседних окон, он занимался страшным и сладким делом — наблюдением за человеком, совершающим преступление.

Сначала он не придал этому окну на пятом этаже, где «внучок» беседовал с «престарелым дедушкой», никакого значения. Гораздо больше его бы заинтересовало окно, в котором бы он мог увидеть приготовление ко сну какой-нибудь дамочки лет этак от пятнадцати до пятидесяти, но так как в тот поздний час другие окна на пути следования беглеца были уже погашены, то он, спустившись почти до второго этажа, скользнул вверх и снова заглянул в роковое окна По тому, как попятился от лежащего в странной позе старика «внучок», по остекленевшему взгляду «дедушки», замершего на диване, по тому, как заметался по комнате «внучок», Витя догадался, что в комнате произошло убийство.

Чуть было не сорвавшись с лестницы, невольный верхолаз, повиснув на руках, так задрыгал в воздухе ножками, что один полуботинок сорвался у него с ноги и, падая, наделал столько шуму, что юный гость столицы снова взлетел на крышу, где и спрятался в слуховом окне Убедившись, что погони за ним нет и падение ботинка осталось без последствий, Шелковников, выждав некоторое время, снова оказался на пожарной лестнице напротив злополучного окна Недобежкина. Однако теперь окно было почти наглухо закрыто шторой, оставалась только маленькая щелочка, заглянуть в которую можно было лишь с риском для жизни, по-обезьяньи распластавшись между подоконником и поручнем лестницы. Виктор бы не стал больше искушать судьбу, но вдруг кто-то рассыпал там, за шторами, словно бы тысячи бриллиантов.

— Не может быть! А вдруг?! — клацнул золотой зуб во рту искателя приключений навстречу этому сиянию. Предчувствие необыкновенной удачи мгновенно вытеснило страх из Витиного сердца, и он, после нескольких неудач, исхитрился повиснуть над бездной, желая всей душой протиснуться в щелку, чтобы узнать, что же такое блестело в комнате.

Когда Недобежкин вышел из квартиры вынести сумочку на помойку, юноша, еще больше рискуя свалиться вниз и проделывая чудеса циркового искусства, отворил приоткрытое окно и проник в комнату. Странно. За то время, что он просидел на чердаке, «внучок» куда-то успел деть труп «дедушки» и даже приготовить чемоданы для поспешного бегства. Открыв один из них, что был поменьше, бомж остолбенел. В глаза ему брызнули мириадами искр драгоценности, которыми доверху был набит чемодан. Тогда, больше не раздумывая, он решил действовать смело и решительно. Подхватив за ручку самый большой чемодан, Витя дернулся и осел под его тяжестью, поняв, что не сможет его утащить из квартиры. То же произошло и с чемоданом поменьше. Когда же гость Москвы, решив ограничиться дипломатом, попытался выйти с ним из комнаты в прихожую, на него накинулся огромный страшный пес с блестящими, как огонь, глазами и, не захлопни Витя тотчас дверь, даже страшно подумать, что эта псина сделала бы с похитителем сокровищ. Как померещилось Шелковникову, пес был не один, следом за ним другой, похожий на пантеру, тоже прыгнул к двери. Эти огромные животные, которых и псами-то можно было назвать только условно, начали яростно кидаться на дверь, и, хотя это была настоящая добротная старинная дверь, ему показалось, что она не сможет долго выдерживать их напор. Было жутко, что псы не лаяли, а как-то особенно угрожающе завывали и рычали, словно хотели, не привлекая внимание соседей, по-тихому расправиться с непрошеным гостем. Дрожащими руками открыв вторую половину окна, закрытую на шпингалет, Витя, балансируя между жизнью и смертью, зажав в зубах ручку «дипломата», удачно дотянулся до железных ступенек пожарной лестницы и заскользил вниз.

Когда он, облегченно вздохнув, поставил ногу на асфальт, чья-то тяжелая ладонь упала ему на плеча В небе сверкнула молния и громыхнул гром. Начиналась гроза.

— Ты что тут по пожарным лестницам лазишь, мерзавец?! Ботинками соришь! — Витя, испуганно оглянувшись, увидел прямо перед собой грозное лицо, и, что самое ужасное, лицо это в свете молний сверкало на него разъяренными очами из-под козырька милицейской фуражки. В левой руке милиционер держал Витин стоптанный полуботинок. — Надевай, пойдешь со мной!

По дороге к опорному пункту охраны порядка, находившемуся на Новослободской улице в доме 54–56, Шелковников дважды напрасно пытался вырваться из цепких рук милиционера. Под начавшимся проливным дождем они шли дворами почти в полной темноте.

Вместо наручников руки обитателя чердаков были связаны сзади веревкой, а, кроме того, он, как мышка мышеловкой, был любовно накрыт колпаком милицейской плащ-палатки. Михаил Павлович Дюков — так звали участкового — очень любил вязать морские узлы и считал, что обычная бельевая веревка и брючный кожаный ремень удобнее любых самых современных наручников в деле задержания преступников. За эту веревку он и был списан в участковые, но об этом несколько позже.

Доставив нарушителя в опорный пункт охраны порядка, милиционер с майорскими звездами на погонах включил свет, стряхнул капли дождя с необъятных размеров плащ-палатки, развязал Шелковникову руки и усадил его за стол для душеспасительной беседы. Дипломат он небрежно поставил в угол при входе, привалив к стенке. У Вити появилась надежда, что участковый не удосужится его открыть и тогда произойдет чудо: он, прихватив свои сокровища, выйдет на свободу, а там… Витя зажмурил глаза, представив, как весело он заживет на украденные бриллианты.

— Так что ты делал на пожарной лестнице?

— Спускался с чердака. Пока я там днем спал, какой-то козел его запер. Не подыхать же мне было с голоду, товарищ начальник, я должен еще стать артистом кино.

— Приезжий, значит. Откуда?

— Из Краснодара. Я люблю кино, приехал на кинофестиваль и мечтаю поступить во ВГИК — Витя блеснул золотым зубом.

— Волосы чем красишь? — неожиданно спросил майор.

— Перекисью водорода.

— Во ВГИК, значит, мечтаешь поступить?

— Очень мечтаю.

— Где срок отбывал?

— Полгода в Красноярском крае.

— Краснодар, Красноярск. Давай паспорт.

Витя протянул участковому довольно потрепанную книжицу.

— Ну а в дипломате что?

— Когда буду давать интервью, — Витя, не отвечая на прямой вопрос участкового, снова хитровато зажмурился, выставляя вперед скулы, — я буду говорить: «В кино я попал совершенно случайно, с пожарной лестницы».

Дюков сделал вид, что забыл о своем вопросе про содержимое дипломата и стал слушать разглагольствования девятнадцатилетнего мечтателя.

Говорить о кино, об артистах было самое приятное для Шелковникова, он всегда сладко жмурился и погружался в счастливый омут, ему было неважно — слушают ли его при этом, разделяют ли его любовь к кино, — его несло. Прерывался он, только если слышал от собеседника новые сведения о закулисной жизни кумиров экрана.

— Ну а что у тебя в дипломате? — вдруг перебил Витю участковый, которому надоело слушать про кино. Казалось бы, чего проще, открой да посмотри, но у Дюкова была своя методика ведения следствия.

Проснулся Недобежкин от огорчения, что ему приснилась такая чертовщина про Ангия Елпидифоровича: сокровища, кнут, высекающий молнии. Недоверчиво оглядевшись и горько сожалея, что наяву он по-прежнему остался бедным аспирантом, Недобежкин сунул руку под подушку и замер, сердце у него екнуло.

Он встретился глазами с Тигрой и Полканом — так он прозвал котенка и щенка, спасенных им от утопления. Неужели правда?!

Да, это точно была она, стариковская сумка, да и кнут по-прежнему висел у Недобежкина на запястье.

— А ну-ка, ну-ка, — пробормотал аспирант и бросился к чемоданам, дрожащими руками открыл один из них — он был доверху набит драгоценностями. Аркадий Михайлович, ослепший от бьющих ему в глаза красных, розовых, зеленых и синих искр, вытащил узорчатую цепь с крупными разно цветными каменьями и стал, щурясь, разглядывать вставленные в нее медальоны с фигурками животных и птиц.

— Королевская вещь! — восторженно воскликнул он про себя, когда глаза его поверили, что все происходящее не сон. — А я все в кучу свалил, навалом. Надо бы каждую вещицу в газетку завернуть, чтоб не поцарапалась.

Он вытянул рубиновые сережки, оправленные мелкими алмазами.

— Смотри-ка, и даже дужки сцеплены, чтоб не потерялись.

Аркадий Михайлович быстро убедился в правильности своей догадки: парные вещи и гарнитуры были сцеплены между собой.

— Странно, — задумался аспирант, посидел, подумал и, так ничего и не придумав, решил, что раз привалило счастье, надо пользоваться. Его стало куда-то возносить, он почувствовал себя богатым человеком, которому море по колено.

А день так и звенел за шторами золотыми солнечными лучами.

— Выйти, что ли, прогуляться?! — встрепенулся молодой человек. — Обновить это дело надо. К какой-нибудь хорошенькой гражданочке подкачусь и — раз! — ей на ладонь изумрудный гарнитурчик, мол: «Примите от меня, барышня, этот скромный подарок!»

Тут он обратил внимание на своих четвероногих подопечных — Полкана и Тигру, что тихо, не скуля и не мяукая, рядком сидели подле дивана, с которого только что поднялся Недобежкин, и внимательнейшим образом, как бы даже осмысленно, следили за своим хозяином и спасителем.

— А, это вы, братцы! — ласково воскликнул аспирант, слегка устыдясь своей суетливости. — Думаете, я о вас забыл? Нет, братцы вы мои, не забыл.

Прежде чем выйти на улицу, он зашел на кухню, налил им молока, покрошил хлеба в фарфоровую миску и внес все это в комнату. Ременный кнут по-прежнему болтался у него на запястье.

— Так, — вдруг сообразил аспирант, — кнутик-то тоже, может, не простой. Молниями вчера как шарахнул по мусорным бакам — что твоя вольтова дуга. Хорошо бы стегануть по чему-нибудь, проверить.

Аспирант подошел к сумочке и вытащил из нее кожаный засаленный не то кисет, не то кошелек, который сегодня поутру уже не казался ему таким старым и ветхим. Повертев его в руках, попытался разобрать тисненную золотом монограмму: «Nulla aciec tantum vicit».

— Ни одно войско не одержало столько побед! — вспомнил молодой ученый перевод этой латинской надписи и открыл кошелек — на дне лежала медная копейка.

— Всего-то, — разочарованно хмыкнул аспирант и вы тряхнул ее на стол. Но вместо одной копейки на стол посыпались одна за другой множество медных монеток, словно Недобежкин опрокинул целый мешок, полный мелочи. Он испуганно снова заглянул в кошелек — в нем по-прежнему была только одна копейка. Недобежкин подхватил ее двумя пальцами, извлек из кошелька и увидел, что в кошельке по прежнему лежит всего одна копеечная монетка.

Исследователь кошелька присел на краешек стула и в который раз стал сосредоточенно вертеть перед носом этот старый кожаный предмет. Как бывший хороший ученик, он не мог не помнить закон Ломоносова о сохранении вещества и энергии: «Если что-то убавилось в одном месте, значит, столько же должно прибавиться в другом месте». Сунув в кошелек рубль, он извлек из него два рубля. Сунув трояк, вытащил две трешки. Бумажные деньги не размножались так бурно, как копейки, и, когда он попытался, как раньше копейки, вытрясти из кошелька ворох десятирублевок, предварительно вложив туда одну красненькую, из кошелька выпорхнули только две десятирублевые птички и, распластав прямоугольные крылья, замерли на столе. Причем, самое удивительное было то, что он сунул туда совершенно новую, хрустящую купюру, а вылетело оттуда две разной потрепанности сложенные пополам десятирублевки. Исследование номерных знаков еще больше восхитило молодого ученого, они были совершенно разные, не совпадали ни серии, ни номера.

— Как же это так получается? Вот тебе и Ломоносов! — саркастически ахнул аспирант, радуясь крушению основы основ научного мировоззрения. — Ну-ка, ну-ка!

Он достал из чемодана золотую монету, сунул в кошелек и вытащил из него две. Причем, вторая монета была словно только что отчеканена, первая же осталась такой же потертой, как была раньше. Все можно было объяснить, но то, что со старой монеты кошелек чеканил новую, тогда как бумажные деньги нарочно старил. — объяснить научным способом было невозможно.

Нет, современная наука в лице Аркадия Недобежкина, тут оказывалась бессильна, приходилось констатировать — происходило чудо. Слегка огорчившись, что у него нет ни сотенной, ни пятидесятирублевой, ни даже двадцатипятирублевой бумажки, молодой ученый, пренебрегая законом прибавочной стоимости, увеличил сумму своих капиталов до трехсот рублей. Только тут он обратил внимание еще на одну странность. Золотую монету, чтобы проверить действие кошелька, он хотел достать из «дипломата» и, не найдя его под рукой, впопыхах вытащил из чемодана. Теперь вспомнив об этом, он внимательно оглядел комнату, заглянул под столы и стулья и понял, что «дипломат» исчез. «Не вообще исчез, — подумал аспирант, — а куда-то делся.» «Исчез» и «куда-то делся» — это не одно и то же. «Исчез» — это значит с концами, а «куда-то делся» — значит еще найдется.

А вот куда делся дедушка Ангий Елпидифорович Хрисогонов, оставалось загадкой. Как-то поутру не совсем верилось, что он навсегда исчез, превратившись в клад. Однако надо было действовать, очень хотелось в качестве богатого человека явить себя миру.

— Ребятки, стерегите сокровища, надеюсь на вас, — шутя обратился Аркадий Михайлович к своим четвероногим друзьям. — Я, возможно, сегодня буду поздно, раз такие дела. Эх, жаль, что вы по-человечьи не говорите, а только смотрите по-человечьи, я бы вам по телефону позвонил, узнал, как дела. Сейчас я вам тресочки положу, — и он пошел на кухню, чтобы достать из холодильника рыбу.

Аркадий Михайлович не был эгоистом и даже в такой момент не забыл о своих бессловесных друзьях. Как мы увидим из дальнейшего, только они его и могли спасти, больше надеяться человеку, да еще сироте — пусть даже и аспиранту кафедры истории СССР — в преддверии надвигающихся событий было не на кого.

Наскоро побрившись, даже не перекусив как следует, он заторопился пройтись по Москве и кое-кого навестить.

На всякий случай засунув за пояс короткое кнутовище, наподобие того, как в иностранных фильмах лихие частные детективы засовывают за пояс револьверы, и обмотавшись вокруг талии кожаным стегалом, предусмотрительно прихватив с собой кошелек с латинской надписью, Недобежкин почувствовал себя достаточно экипированным для прогулки по городу и вышел из дома.

Дверь за хозяином закрылась. После его ухода некоторое время малолетние животные неподвижно лежали — одна на диване, а второй на коврике перед диваном, потом внимательно переглянулись. Щенок предостерегающе зарычал. Кошечка прыгнула с дивана на подоконник и, свесивши мордочку вниз, принялась внимательно изучать подступы к дому, словно полководец, запертый в крепости, рассматривая приготовления неприятеля к штурму. Щенок в непонятной тревоге начал осмысленно прохаживаться взад-вперед по комнате, то сворачивая, то разворачивая хвост и морща толстые складки на лбу. От каких-то неприятных известий, что явно исходили от наблюдавшей за окрестностью кошечки, а также от сгущающейся вокруг дома атмосферы, в которую он чутко внюхивался, песик начал мелко дрожать, шерсть его вздыбилась, его стало трясти, причем от этой тряски он совершенно явственно увеличился в размерах, а глаза его загорелись страшным блеском. Примерно то же самое происходило с кошечкой: она спрыгнула на пол и начала мотать головой, словно просовываясь в тесную трубу, ее нежная шерстка погрубела, тело начало разрастаться, глаза стали бросать даже в этот солнечный день яркие зеленые отсветы. Короче, тому, кто надеялся застать их врасплох, это не удалось, звери приготовились к нападению. Тому, кто в этот момент захотел бы поковырять замок входной двери отмычкой, предстояло столкнуться не с беззащитными кошечкой и щенком, а с черной пантерой и бенгальским львом.

Выйдя на улицу, Аркадий Михайлович потянул носом сладкий воздух утренней столицы. А то, что он был сладкий, в этом не было никаких сомнений, иначе почему так много не имеющих счастья жить в столице стремятся получить здесь прописку?

Ночью прошла гроза, и поэтому майские листья были особенно свежи и зелены. Каждый раз, выходя из дому в летнюю пору, осенью или весной и спеша по своему двору, сначала школьник, потом студент, а теперь аспирант Недобежкин восхищался безымянными создателями этого маленького зеленого рая рядом с Новослободской улицей, ухитрившимися между четырьмя пятиэтажными зданиями спартанского вида разбить столько цветников, клумб, насадить декоративных кустарников и фруктовых деревьев. Я нарочно употребил для рая определение «зеленого», потому что до просто рая он не дотягивал именно своими архитектурными постройками, слишком простыми и всегда выкрашенными грязной охрой. Но зато между домами стоял гипсовый фонтан, который, правда, на памяти Недобежкина уже никогда не баловал жильцов прохладной «сенью струй», зато беседка, находившаяся рядом со спортивной площадкой, окончательно прогнила и развалилась лишь года за два до описываемых событий.

Судя по тому вниманию, которое в печати, по телевидению, в партийных документах и в решениях столичного исполкома уделялось физкультуре и спорту, ничто не угрожало и огромной спортивной площадке, простиравшейся за фруктовым палисадом прямо перед окнами дома, где имел счастье жить Недобежкин. Однако все исчезло — исчезли баскетбольные башни, сваренные из толстенных труб, которые шли также и на танковые стволы, исчезли просмоленные столбы для волейбольных сеток, врытые и зацементированные еще в тридцатые годы, пропали гигантские шаги и шведские стенки, которые могли бы легко соперничать по высоте с американскими небоскребами, куда-то делись бревна для тренировки равновесия. Улетучились даже исполинские качели, с которых однажды в детстве сорвался Недобежкин и разбился бы в лепешку, если бы, перелетев через деревья палисадника, не шлепнулся на крышу своего пятиэтажного дома, да так мягко, что не получил даже царапины.

А может быть, это ему все приснилось: и гигантские шаги, и волейбольные сетки, и огромные качели, и его падение с качелей на крышу, и сама спортивная площадка, потому что к тому времени, когда окрыленный свалившимся на него богатством аспирант Недобежкин вышел из дому, спортивной площадки уже не было, на ее месте возводили большой двенадцатиэтажный Дом, но часть декоративных кустов и фруктовых деревьев еще сохранилась, правда, уже без металлических оград, сданных в утиль, благодаря чему ЖЭК смог отчитаться за план по сдаче металлолома. Короче, с таким же вдохновением, с каким создавался когда-то уют этого дворика, кто-то год за годом его разрушал, и чувствовалось, что это был не только профессионал, но и поэт своего дела. А может быть, тут работала целая банда.

Пройдя остатками рая на улицу Палиху, он на Новослободской улице повернул не направо, на остановку такси, а налево — на остановку троллейбуса. Только что разбогатевшему человеку в первые мгновения особенно приятно находиться среди бедных, это чуть позднее он начинает избегать их как чумы.

Куда же направился аспирант? Он собрался ехать на Яузский бульвар, ибо там помещалась квартира, где в двенадцать часов его ждали супруги Повалихины — родители Валеньки Повалихиной, певицы, студентки третьего курса института им. Гнесиных, в которую был безумно влюблен Аркадий Недобежкин.

— Приходите в субботу, — сказала Марья Васильевна, мама Вали Повалихиной. — Я поговорю с Андреем Андреевичем. Вы мне симпатичны. Я знаю, что Вале вы нравитесь, но у нас патриархальная семья. Все решает Валин папа. Он даст вам ответ.

Солнце светило ярко, и, если не считать сомнительного убийства Ангия Елпидифоровича, ничто не омрачало прекрасного настроения московского Али-бабы. Но тут при переходе Новослободской улицы невесть откуда вырулившая на красный свет «Волга» заставила его прыгнуть на тротуар, благодаря чему он врезался в хорошенькую блондинку, как нарочно материализовавшуюся на его пути.

— У вас что, глаз нет?! — вскрикнуло это солнцеподобное, довольно крупных размеров чудо природы женского пола, сверкая разъяренными зелеными, а может быть, и голубыми глазами, способными менять цвет в зависимости от обстоятельств. — Ой-ой! — она закатила от боли глаза. — Так наступить на ногу. Молодой человек, вы что, из берлоги вылезли? Ужасно, я не могу ступить и шага.

Аркадий Михайлович готов был поклясться, что не наступал ей на ногу, и вообще находил удивительным, что, переходя улицу, не разглядел впереди такую эффектную девушку. Обычно он в радиусе полукилометра замечал вокруг себя всех хорошеньких девушек, а тут не увидел в двух шагах от себя чуть не сбившую его машину и такой яркий экземпляр второй половины рода человеческого.

— Что же вы стоите, как пень! Вызывайте «скорую помощь» — я не могу идти! Вот медведь!

Аркадий Михайлович оторопело разглядывал незнакомку, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой от напавшей на него робости за свой нечаянный поступок, при этом он почему-то вдруг обратил внимание, что девушка тщательно избегала двух восклицаний — «Боже мой!» и «Черт возьми!»

— Простите, девушка, ей-богу, нечаянно! — как-то очень несолидно, по-нищенски, совершенно забыв о том, что он бесконечно богатый человек, взмолился Недобежкин. — Задумался на мгновение.

— Задумался! Мало того, что вы сделали меня калекой, вас могла машина переехать. Милиционер, милиционер!

Этого возгласа Недобежкин никак не ожидал от такой чудесной юной гражданки.

— Зачем же милиционера звать, девушка? Я же нечаянно, — испугался аспирант. Вокруг них стали собираться прохожие — девочка в очках и с мопсом на поводке, две старушки в панамах…

— Ну, так проводите меня до стоянки такси! — капризно приказала жертва его неловкости.

Блондинка оперлась на руку своего случайного кавалера и заковыляла к стоянке такси, что находилась за универмагом «Молодость» почти рядом со Следственным управлением МВД и одним из входов в Бутырскую тюрьму. Аркадий Михайлович боялся смотреть ей в лицо — настолько ослепительно прекрасным оно казалось ему, а теперь, когда незнакомка взяла его под руку, ощущая поле ее духов, видя маленькие перламутровые розовые туфли, сверкающий лак на ноготках чуть загорелых рук, молодой ученый совсем смешался и потерял дар речи. Ему даже показалось, что он уже не так безумно влюблен в Валеньку Повалихину. Во всяком случае, близость к хромающей девушке мозги отшибала капитально, поэтому, может быть, он и не почувствовал, как его спутница быстро ощупывала и запускала пальцы в карманы его брюк, пытаясь вытащить оттуда носовой платок, в который было завернуто оловянное кольцо. Однако носовой платок словно прирос к карману, и вытащить его не удалось.

— Завтра конкурс по «латине», сегодня — классика, а вместо этого — вот, иди под ручку с собственным убийцей!

Как я буду танцевать на конкурсе?! — чуть не плакала девушка Но, сделав несколько шагов, она вдруг облегченно вздохнула: — Неужели могу идти?

Потерпев фиаско с кольцом Недобежкина, она попыталась вытащить старинный кошелек, что лежал в нагрудном кармане.

— В самом деле, могу ходить. Наверно, это не перелом, а только вывих? — Незнакомка окончательно убедилась, что какая-то сила приклеила предметы, на которые она покушалась, к внутренностям карманов. Тогда, незаметно для своей жертвы, очаровательная воровка, откинув полу пиджака, увидела торчащее за поясом кнутовище и кнут, которым обмотался Недобежкин. А, как известно, обокрасть человека, опоясанного кнутом, невозможно.

— Да, пожалуй, вывих. Или нет, только сильный ушиб. Так наступить на ногу! Молодой человек, обещайте мне, что никогда больше вы не будете обижать и унижать женщин. Обещайте, что я последняя ваша жертва.

Недобежкин попытался открыть рот, но сказать ему она не дала:

— Вообще, следите за своими манерами, вы бы хоть в институт поступили, нельзя же быть таким неотесанным.

Она оттолкнула его и взялась за ручку дверцы подкатившего такси.

— Дайте мне, пожалуйста, ваш телефон, чтобы я мог узнать, как заживает ваша травма.

— Травма! Ну, почему не сказать просто — нога! Вы отдавили мне ногу и еще делаете попытки разбить сердце.

Стыдитесь, у вас ведь наверняка есть девушка, которой вы уже объяснились в любви, а может быть, даже не одна.

Неудачливая воровка, занимающаяся бальными танцами, очаровательно улыбнулась, быстро подняла ветровое стекло такси, образовав заслон между собой и Недобежкиным, и что-то сказала таксисту. Таксист, как ошпаренный, сорвал машину с места, а Недобежкин все еще, словно околдованный, стоял в том наклонном положении, в котором заглядывал в глаза незнакомке, бросившей ему укоризненный взгляд из окна автомобиля. Ему показалось, что он никогда в жизни еще не встречал такой восхитительной и умной девушки, по жалуй, она была даже привлекательнее и умнее Валеньки Повалихиной.

Опомнившись, Аркадий Михайлович остался очень недоволен своим поведением. Белокурая девушка посчитала его увальнем, не закончившим даже института, хотя он был без пяти минут кандидат исторических наук, дома у него стояло три чемодана, набитых драгоценностями, а в нагрудном кармане — кошелек, из воздуха печатающий купюры, и при этом он, имея метр восемьдесят шесть росту, вел себя, как лопух, и не мог очаровать первую встречную хорошенькую блондинку.

— Нет, — строго сказал он себе, — хватит валять дурака. Что это я, иду к родителям Валеньки, к Андрею Андреевичу, к Марье Васильевне, как последняя рвань — без цветов, без шампанского?

Вот уже и сам Недобежкин определил свое вчерашнее аспирантское существование на сторублевую стипендию и подработки на кафедре такими нелестными эпитетами. Неужели правда, что бытие определяет сознание, а как же его духовные богатства, интеллектуальные капиталы, которыми еще вчера он так гордился?

Разбогатевший аспирант отказался от демократической поездки в троллейбусе. Остановив первое же такси с табличкой «В парк», он после недолгих торгов за двадцать пять рублей сговорился с водителем на маршрут: Центральный рынок, Елисеевский магазин и Яузский бульвар, где в угловом доме с аркой жила Валенька Повалихина.

Весь этот разговор с таксистом и болтовню со златокудрой воровкой прекрасно слышал Витя Шелковников, незаметно крутившийся поблизости от Недобежкина и по приказу Дюкова наблюдавший за ним от самого его дома.

На стоянке Центрального рынка Аркадий протянул таксисту три червонца, подумав, что хорошо бы пропустить через кошелек более крупные купюры, чем его нищенские десятки.

— Я мгновенно! — заверил он таксиста и побежал покупать розы.

Приятно входить на Центральный рынок с деньгами в кармане, с желанием купить розы, много роз, самых свежих и ароматных, разглядывать их с таким презрительным видом, с каким богатые шейхи на невольничьих рынках разглядывали заморских рабынь, готовые заплатить за их красоту любую цену, лишь бы она угодила их алчным вкусам. Но у Недобежкина еще не было на лице мины богатого шейха, да и костюм его, серенький и потертый а также интеллигентский галстук, за который он прятался от всего грубого и низменного, выдавали в нем человека то ли на что-то решившегося, то ли совершившего на днях крупную растрату казенных денег. Во всяком случае его вид сразу же привлек внимание торговцев цветами. Они поняли, что он купит много, и стали набрасывать на молодого ученого каждый свою невидимую паучью сеть. Остановленный взглядом одного из восточных гипнотизеров, Аркадий Михайлович задал вопрос:

— Почем?

— Вах, дорогой, посмотри, какие красавицы! Даром отдаю за какие-то бумажки. Деньги чем пахнут? Типографской краской, а розы чем пахнут? Любовью! Вах! Вах! Ты чувствуешь?! Пять рублей один штук! Всего пять рублей штук.

Аркадий Михайлович, словно боксер, получивший первый легкий нокдаун, подставился под новое ведро с красивыми розами. Густой бархатный голос и обволакивающие глаза другого черноволосого торговца начали источать липкий мед.

— Выбирай, друг, выбирай, для себя берешь. Даришь дэвушке розы — дэвушка дарит тебе любовь, не скупись дарить.

Купишь дэшевые розы — получишь нэкрасивую дэвушку. Купишь дорогие розы — получишь каралэвскую любовь. Дэшевая дэвушка стоит дэшево, дарагая — дорого. Мои розы для каралэвских дэвушек. Только что с самолета! Мои розы — пять рублей штук, ночью срезали — утром самолет. Пять рублей штук.

Аркадий Михайлович не знал, что попал в шестеренки единого механизма — розовая машина вцепилась в него своими острыми шипами и вскоре, изрядно выпотрошив не только кошелек, но и душу, развернула его к выходу с шикарным букетом свежайших и ароматнейших алых роз — на Центральном рынке товар высшего качества.

— Может быть, лучше было взять белых? — растерянно засомневался совсем неопытный клиент Центрального рынка, но решив, что сватовство еще не свадьба, утешился тем, что алые розы энергичнее, живее.

Держа в руке букет и кошелек, он ощутил, что надо бы попутно сделать еще одно дело. Он снова повернулся к продавцу:

— Что, дарагой? — насмешливо предупреждая его вопрос, откликнулся торговец. — Что забыл?

— Друг, у тебя есть сторублевка? Ты мне не разменяешь? — поинтересовался Недобежкин, решив пополнить свою казну и ускорить процесс первоначального накопления капитала, печатая сразу сотенные бумажки.

— Зачем разменяешь! — лысоватый артист за прилавком всплеснул руками. — Все, что хочешь для тебя. Сто десять рублей — один штук сторублевок.

Аркадий Михайлович, взяв букет под мышку, отсчитал ему одиннадцать десяток и получил сотенную купюру. Торговцы переглянулись, с этого момента началась скупка сторублевок по цене сначала сто десять рублей штука, но вскоре цена упала до ста пяти рублей, однако ненадолго.

Квартира Повалихиных размещалась в солидном доме постройки конца тридцатых годов. Известно, что в то время градостроительной политикой Москвы руководили те же люди, что несколько тысячелетий назад вознамерились построить Вавилонскую башню. Любой человек, не посвященный в тайны земного существования, а таких людей — почти все население планеты, воскликнет: «Чушь собачья! Как они могли руководить градостроительной политикой Москвы, если они тогда же, несколько тысяч лет назад, умерли!» Можно смело утверждать, что они не только не умерли тогда, но не умерли и позднее — и прекрасно живут сейчас, и умирать не собираются и в будущем. Но тем, кто не согласен с нами, не запрещается иметь любое мнение, а иногда даже разрешается высказывать его публично. Наше дело — намекнуть читателю, а выводы пусть он делает сам.

И тем не менее в Москве, да и в других городах, и не только в нашей стране, стали появляться дома, удивительно напоминающие своей архитектурой недостроенную Вавилонскую башню, правда, в уменьшенном размере. По-видимому, архитекторы этого древнейшего сооружения, потерпев фиаско при первом строительстве, решили на миниатюрных моделях отработать наилучший вариант башни, с тем чтобы, учтя опыт веков, наконец-то строить наверняка. И то пренебрежение, которое в настоящее время оказывается архитектуре, поиску новых форм и конструкций, позволяет сделать вывод, что наилучший вариант башни уже найден и вот-вот начнется строительство, а пока где-то на площадке, надежно укрытой от глаз непосвященной части человечества, накапливаются строительные материалы и механизмы, а также готовятся кадры особо квалифицированных мастеров. И если однажды, взглянув за горизонт, вы увидите на той кромке, где небо сходится с землей, растущее не по дням, а по часам сооружение, то знайте: это — Вавилонская башня.

Вот в одном из таких тренировочных «Вавилонов», возведенном на углу Яузского бульвара и Подколокольного переулка, и жила восхитительная девушка Варя Повалихина. Нет, это не описка, у девушки, которую обожал Недобежкин, было два имени: Валя и Варя. По мере того как читатель будет осиливать сей труд, ему откроются многие удивительные вещи, потому что наша цель — раскрыть некоторые хитрые приемы и фокусы, с помощью которых злые волшебники держат в повиновении род человеческий. Может быть, поэтому в метрике той девушки, в которую был влюблен Недобежкин, было записано Варвара, а в паспорте — Валентина.

Такси въехало под арку, охраняемую двумя гигантскими скульптурами «Охотницы» и «Шахтера», о которых мы пока, чтобы не утомлять читателя философскими рассуждениями, скажем только то, что они имели по шесть метров высоты и казались вылепленными из гипса.

Поднимаясь на лифте к квартире Повалихиных, Аркадий Михайлович и не подозревал, что попадает в маленькое царство злых волшебников. И папа Повалихин, и мама Повалихина, и дочка Валя Повалихина — были злыми волшебниками, и даже Валина бабушка была злая волшебница. В их волшебстве не было чего-либо сверхъестественного, они не умели проходить сквозь стены, летать по воздуху, готовить яды и приворотные зелья. Они были людоедами, но не в этом заключалось их главное злое волшебство. Их волшебство заключалось в искусстве правильно сказать нужные слова в нужный момент и вовремя бросить многозначительный взгляд, а когда надо — промолчать. Вот и все волшебство, которое передали родители своей дочери Валеньке. Так сказать, людоедка она была по рождению, а волшебницей — по воспитанию. Как мы уже обмолвились выше, на самом деле имя Валеньки было Варя, Варвара. Зачем это было нужно, знали только мама с папой, а их дочка Валенька-Варенька лишь начала догадываться, но с детства она поняла, что у всего есть две стороны, как у монетки, и что «р» и «л» — это родные сестры, одна мягкая, другая твердая, одна простушка, другая умница, одна все рвет, другая складывает, и мама хорошо в детстве ей это объяснила:

— Когда ты не умела выговаривать букву «р», говорила «л» — была Валей, а научилась вместо «л» говорить «р» — стала Варей. Поняла?

Мама многозначительно взглянула девочке в глаза, и та уяснила, что когда аргументов не хватает или человек может не понять, ему надо вот так, по-особому, как смотрела мама, посмотреть в глаза. Этот взгляд и был главным в злом волшебстве Повалихиных.

Нажимая кнопку звонка в заветную квартиру, Аркадий Михайлович сосредоточился. Ему предстояла нелегкая задача — просить руки дочери у ее папы — Андрея Андреевича. Андрей Андреевич еще меньше был похож на злого волшебника, чем его жена. На людях всегда ходил в строгом костюме, в белейших сорочках, обязательно при галстуке. Дома Андрей Андреевич тоже носил все приличное и, что самое главное, никогда не расхаживал по квартире в исподнем, ибо знал, что это для злого волшебника смерти подобно. Злой волшебник, хоть однажды прошедший через всю квартиру в кальсонах, сразу же превращался в доброго, а если совершал подобный вояж повторно, сразу же списывался в самого заурядного, никакими сверхъестественными силами не обладающего гражданина, разгуливающего по квартире в нижнем белье.

Но в чем же заключалось злое волшебство главы семьи? А вот в чем: в отказе женихам, сватающимся к его дочери, Варваре. Это было очень сложное искусство: сначала заманить жениха, а потом ему отказать.

Даже по обычным, человеческим меркам, если забыть про то, что это было семейство людоедов и злых волшебников, Аркадий Михайлович никак не мог рассматриваться в качестве мужа для их дочери, кстати, совершенно не подозревавшей, что ее папа и мама — людоеды.

Мало того, что сама Валя-Варенька была сокровищем, — разве не сокровищами были четырехкомнатная квартира на Яузском бульваре и двухэтажная кирпичная дача на Клязьминском водохранилище с парниками и русской баней, а дача жены на Истринском и рядом с нею — сарай, стоящий прямо на берегу, почти у самой кромки воды, в который на зиму прятались две яхты и катер? Но кроме того, все это были еще и инструменты злого волшебства, без которых ни о каком магическом влиянии на людей, даже если ты врожденный людоед, не могло быть и речи. Как шаману нужен бубен, костер, капище с идолами, так и Андрею Андреевичу, чтобы привлекать к дочери женихов, нужны были свои инструменты, частью которые изготовил он сам, а частью получил по наследству от своего отца — Андрея Николаевича, бывшего почти до самой своей смерти бессменным руководителем внешнеторгового объединения «Экспортлес».

Мог ли Аркадий Михайлович, владевший двадцатичетырехметровой комнатой в коммунальной квартире, всерьез рассчитывать породниться с таким состоятельным семейством?

Андрей Андреевич Повалихин предвкушал свою встречу с молодым аспирантом. Жертва сама шла на заклание. Обычно после подобного посещения жениха вся семья переживала приятный подъем, все вокруг начинало особенно ладиться, мелкие болезни и неурядицы сами собой проходили.

— Этого жениха хватит на полгодика, никак не меньше! — прикидывал Андрей Андреевич на своих невидимых весах то приятное настроение, которое он будет испытывать месяцев шесть после отказа Недобежкину, а там уже Брысин и Тузков созреют. Тузков хорош: двое детей, директор по науке мощнейшего объединения, дача, машина, жена его — очень-очень приятная дама. Завидный, завидный жених Тузков, уже и на развод с женой подал.

Повалихин многозначительно, по-государственному выгнул бровь: выдавать свои чувства даже наедине с собой было не в его правилах. Время на часах было пятнадцать минут первого, аспирант опаздывал, это несколько насторожило Валиного папу. Но вот и раздался долгожданный звонок. Андрей Андреевич облегченно вздохнул.

— Сейчас его Машенька подготовит слегка, подразделает, а там и мы с него шкуру снимем, спесь пособьем. Нет, дорогой, на чужой каравай рот не разевай. Аспирант!

Андрей Андреевич презрительно плюнул в паркет и принял благостную мину.

— Андрей Андреевич ждет вас, молодой человек, — после скупого приветствия в прихожей сообщила Марья Васильевна гостю, нагруженному тортом, бутылкой шампанского, коньяком и цветами.

— А где Валя? — удивился аспирант, не видя предмета своей страсти. — Я бы хотел ей вручить цветы.

— Варя к вам выйдет немного позднее, после вашего разговора с Андреем Андреевичем, тогда вы и вручите цветы.

Надеюсь, вы отобедаете с нами? — Марья Васильевна взглянула в глаза молодому человеку, внося в них полную ясность.

— Конечно, конечно, с удовольствием! — поспешно откликнулся аспирант и тут же обругал свою поспешность:

«Опять я суечусь, робею. Голос какой-то заискивающий».

— Тогда ставьте ваши дары сюда! — Очень моложавая дама, понимающе сверкнув бриллиантовыми серьгами, указала на столик с фарфоровой вазой, в которой уже стояло несколько роз. Никаких восторгов по поводу чудесного букета, никаких комментариев по поводу торта и вина. Это бы показалось Недобежкину невежливым, если бы не все объясняющие взгляды хозяйки.

— Проходите! — Марья Васильевна открыла дверь в кабинет Андрея Андреевича и улыбнулась, жалея аспиранта.

Аркадий Михайлович очутился наедине с людоедом. А дальше произошло то, что всегда происходит, когда ничтожному просителю удается попасть в кабинет большого начальника.

Трудно вообразить, чтобы, скажем, юный олень сам заскочил в логово льва и живым вырвался на волю, а ничтожному просителю сплошь и рядом это удается, но если не шкуру, то что-то же оставляет он в лапах более сильного хищника? И даже если и удается ему получить желанное «да» вместо «нет», то за те же две-три минуты, что находится проситель в кабинете большого начальника, с него успеет сойти семь потов, а выйдет он из этого логова постаревший лет на десять с землистым, как у покойника, лицом. Вот потому-то настоящие начальники, которые находятся на своем месте, всегда имеют цветущий вид и глаза, которые так и посверкивают плотоядным блеском. Нет, не только страхом или местью своих подчиненных питаются начальники. Думаю, что скоро какой-нибудь исследователь подробно объяснит, почему так любят люди быть начальниками и почему Андрей Андреевич Повалихин так любил отказывать женихам своей дочери!..

Поначалу их беседа сложилась, как показалось молодому историку, очень удачно. Андрей Андреевич довольно благожелательно покивал головой, выслушав о любви Недобежкина к его единственной дочери, даже несколько раз ободряюще улыбнулся ему, но потом их диалог принял совершенно неожиданный оборот. Как это произошло, аспирант совершенно не понял. Он, сам того не подозревая, дал Валиному отцу ужасный повод заподозрить его в низких мотивах своего сватовства.

— Молодой человек! Стыдитесь! — загремел Андрей Андреевич, предварительно испепелив его несколькими презрительными взглядами. — Вы вскружили голову моей дочери, даже моя жена не разглядела ваших истинных намерений.

Неужели у современной молодежи не осталось никаких идеалов? Неужели вы все превратились в пошлых стяжателей, которые интересуются только машинами, дачами, квартирами, видеомагнитофонами, возможностью получать свободно конвертируемую валюту? Неужели только это вам нужно, чтобы покупать красивые кожаные куртки и, как венец всех устремлений, предел ваших мещанских вкусов, у вас у всех одна заветная мечта — купить «мерседес»? Я не понимаю, почему нужно делать предложение Вале Повалихиной, разве Лена Грязнова менее достойна любви, менее достойна иметь жениха, скажем, такого молодого и перспективного аспиранта, как вы?

Аркадий Михайлович, как громом пораженный, слушал эту обличительную речь, не имея никакой возможности вставить хотя бы слово в свое оправдание и не понимая, чем она вызвана.

— Да! Почему вы не объяснились в любви Лене Грязновой? Разве она менее красива, чем Валя Повалихина? Вот, я подсчитал, моей дочери, девятнадцатилетней девчонке, у ко торой нет никаких особых достоинств, кроме внешности, за три года с шестнадцати лет сделали уже двадцать шесть предложений выйти замуж. Это ад для родителей — сознавать, что так измельчала, опошлилась нынешняя молодежь. Я думал, нашелся скромный молодой человек, который просто дружит с моей дочерью, который, понимая, как больно родителям, что их дочь рассматривают только как богатую невесту, будет иметь деликатность не поднимать этого больного для души пожилого отца вопроса. Неужели мне, чтобы устроить счастье своей дочери, нужно переехать в однокомнатную квартиру, сжечь яхты, разбить машину, спалить свою дачу, дачу жены, пойти работать в дворники и лишь тогда быть уверенным, что мою дочь любят ради нее самой, а не ради этой мишуры, ради этих дачных бревен и автомобильных железок? Боже, до чего мы дожили! Да я скорее отрублю себе руку, чем отдам руку своей дочери кому-нибудь из современных женихов. Не надейтесь! Я открыл своей дочери глаза на ваши истинные намерения! Вам она не нужна! Андрей Андреевич схватился за сердце.

— Маша! Валидол! Нитроглицерин!

Тут вбежала Марья Васильевна.

— Адик! Милый. Что он с тобой сделал? Тебе плохо?

Молодой человек, как вам не стыдно! Что вы сделали с пожилым человеком?!

— Папа! Прости меня! — вслед за матерью в комнате появилась Валя-Варенька. — Папа, я все поняла! Милый папочка!

— Ты убиваешь родного отца! — прокричала мать дочери, воздев к небу алебастровую руку. — Иди, иди с убийцей своего отца. Идите, не бойтесь, все достанется вам! И квартира, и дача, и две наши могилы! Иди к нему!

— Что ты говоришь, мама! Как тебе не стыдно? Неужели ты подумала, что мне мое счастье дороже вашего здоровья? Нет! Я останусь с вами, с тобой и с папой. Папочка! Аркадий, прости меня, но это выше моих сил, я не могу видеть, как они страдают. Они несправедливы к тебе, но я ничего не могу поделать.

— Да как же так, Валя?! Андрей Андреевич, я люблю вашу дочь. Марья Васильевна, это несправедливо! — заметался аспирант, потрясенный нелепостью происходящего и в то же время уверенный, что своим поведением дал пищу для этих ужасных обвинений.

— Аркадий Михайлович, ну хоть в такую минуту не будь те эгоистом, подумайте о человеке, которого вы довели до сердечного приступа. Оставьте высокие слова! — возмущенно воскликнула хозяйка дома.

— Молодой человек, прошу вас покинуть наш дом. Мы поняли друг друга! — Злой волшебник, Андрей Андреевич нашел в себе силы и поднялся с кресла, чтобы постоять за честь своей дочери даже ценой своего здоровья, а может быть, и самой жизни.

Марья Васильевна вдруг поймала взгляд бедного аспиранта, и тому на мгновение показалось, что он все понял. Воспользовавшись этой вспышкой просветления в мозгу неудачливого жениха, Марья Васильевна подхватила его под руку и, подталкивая в спину, выпроводила на лестничную клетку. Дверь еще за одним женихом захлопнулась, и слезы дочери были осушены заботливыми родителями.

Оказавшись на лестничной клетке, Недобежкин дрожал мелкой дрожью, как побитая собачонка. Его прошиб липкий пот. На деревянных, плохо гнущихся ногах он стал спускаться вниз по ступенькам.

— Все потеряно! По-видимому, я вел себя ужасно, раз обо мне так плохо подумал Валин папа. Он решил, что я сватаюсь ради ее приданого: дачи, машины, квартиры. Какой стыд! Как это подло с моей стороны.

Аркадий Михайлович остановился на лестничной площадке напротив окна во двор. Стеклянные створки открытого окна образовали в лестничной полутьме как бы зеркало. Он заглянул в них, чтобы посмотреть на себя, и не поверил своим глазам: в первой створке он увидел жалкого, взъерошенного молодого человека в дешевом костюмчике со сбитым набок галстуком, а во второй створке — смеющееся лицо розовой блондинки, которой утром наступил на ногу. Она явно насмехалась над ним, Недобежкиным. Посмеялась мгновение и., пропала. Аркадий Михайлович от удивления даже повертел створки, но блондинка больше не появлялась. Он даже выглянул наружу, свесившись с подоконника, и почувствовал, как что-то уперлось ему в живот.

— Ага, это кнут! — вспомнил он и машинально схватил его ручку. Кнутовище было теплое, нагретое за десятки, а может быть, и сотни лет. Прикосновение к ручке кнута успокаивало и отрезвляло, придавая демоническую уверенность в своих силах.

— Что же это получается! — в сердцах воскликнул про себя аспирант. — Забрали торт, вино, шампанское, бутылку коньяка и выставили за дверь. Наплевали в душу! Меня же сделали виноватым. За что? За то, что я бедный аспирант? Нет, я этого так не оставлю!

Недобежкин нетерпеливыми движениями развязал узел, размотал кнут и слегка прошелся кожаным крученым вервием по ступенькам, и те в местах, где оно их чуть тронуло, сверкнули бенгальскими искрами. Он взмахнул рукой посильнее, и кнут, свернувшись в змеиные кольца, высек в воздухе шаровую молнию. Ба-бах! Раздался оглушительный треск. Огненный шар стал наплывать на Аркадия. Аспирант, пятясь от него, пошел вверх по ступенькам, но шар, влекомый сквозняком, быстро нагонял его, и, чтобы защититься, Недобежкин попытался оттолкнуть сгусток огня ладонью. Рука от столкновения с шаром на мгновение приняла цвет раскаленного металла, и шаровая молния исчезла, растворившись в атомах недобежкинского тела, после чего та дурь, которую напустили на него глаза Марьи Васильевны и ее дочки, мигом сошла с его души. С этого момента аспирант почувствовал, что становится другим человеком.

— Прекратите хулиганство, молодой человек! — раздался очень нервный, трусливо-агрессивный голос. Из-за полуоткрытой двери показалось лицо Семена Григорьевича Соловейчика, соседа Повалихиных с нижнего этажа, по профессии ювелира. — Как вам не стыдно? У меня давление скачет, а вы взрывы устраиваете на лестнице, безобразие! Если вы сейчас же не уберетесь из нашего подъезда, я вызову милицию! — продолжал выпаливать угрозы Соловейчик, до смерти напуганный треском взрывов и блеском молнии, которую наблюдал в глазок двери, а также видом молодого человека на лестничной клетке. Он с силой захлопнул дверь.

Недобежкин, приняв решение, свернул кнут и сунул за пояс, после чего вновь позвонил в квартиру Повалихиных. Никак не ожидавшая увидеть его снова, Марья Васильевна сделала удивленные глаза. Недобежкин аккуратно отстранил женщину от двери и вошел в прихожую. Вид у него, несмотря на поношенный костюм, был победный, как у человека, обыгранного профессиональными шулерами, который понял все их махинации и теперь пришел с полицией и ордером прокурора на арест мошенников и изъятие проигранных денег. Не обращая внимания на маму, он прошел в комнату дочки и увидел ее спокойно занимающуюся рукоделием. Валя, кроме того, что играла на фортепьяно и пела, любила вышивать гладью.

— Ах, Аркадий, ты вернулся! — вспыхнула девушка.

— Да, я вернулся, Валя! — сказал Недобежкин. — Мне показалось, что твой папа обвинил меня в низких намерениях на твой счет. Я пришел попрощаться, Валенька. Твой папа сокрушался, что никак не может найти молодого человека, для которого деньги и материальное благополучие не имеют никакого значения. Он нашел такого человека, для которого главное — душа девушки. Нашел и потерял.

Валя отложила рукоделие и встала навстречу аспиранту; взволнованная Марья Васильевна и Андрей Андреевич появились за его плечами. Недобежкин, почувствовав их появление, оглянулся и, картинно достав приготовленный бант со шпинелями и серьги с подвесками, широким жестом протянул драгоценности Валеньке и громко проговорил:

— Валя, мы расстаемся навсегда, но в знак моей любви к тебе и как оценку твоих достоинств возьми на память эти милые вещицы, которые, надеюсь, ценностью своей перевесят и две дачи, и две яхты, и автомобиль, которыми попрекал меня твой папа. А то, что я, имея многое, довольствовался малым и ходил в скромном поношенном костюме, что ж, вид но, это моя ошибка. У меня есть все средства ее исправить. Прощай навеки, любовь моя!

Аркадий Михайлович, бережно положив драгоценности на пяльцы с вышитыми жар-птицами, обнял оторопевшую девушку и поцеловал ее в щеку братским поцелуем, потом обернулся к родителям и с пафосом, смахнув набежавшую слезу, сказал:

— Прощайте и вы, жестокосердные люди. Вы отняли счастье и у меня, и у свой дочери!

Проговорив это, оскорбленный молодой ученый, сдерживая рыдания, но так, чтобы был слышен его внутренний плач, покинул квартиру Повалихиных. Никогда раньше он не думал, что способен сыграть сцену на уровне французской мелодрамы восемнадцатого века.

Валя, которой такой Недобежкин показался именно тем самым единственным и неповторимым, умницей и красавцем, понравился гораздо больше, чем прошлый Недобежкин, почувствовала, что навеки влюбилась в этого молодого человека. Но все было кончено, и виноваты в этом были ее родители.

— Мама, папа! Что вы наделали?! — крикнула она, бросаясь в слезы. — Я люблю Недобежкина! Верните его, я не могу без него жить.

На Яузском бульваре Недобежкин остановил черную «Волгу» и договорился за червонец довезти его до Лужников.

— На Ленинские горы! Туда, откуда вид на Москву, на Университет, где Наполеон стоял, ждал, что ему ключи от города принесут.

— В Лужники! — услышал Витя Шелковников последние слова аспиранта, обращенные к водителю.

Он давно поджидал, когда молодой мафиози, каким он считал Недобежкина, выйдет из дома Повалихиных.

Недобежкин, как все советские историки, путал многие факты не только истории, но и географии. Вот и сейчас он спутал Поклонную гору, с которой Наполеон любовался Москвой, с Воробьевыми горами. Это и не удивительно, учитывая, сколько раз за последнее столетие меняли столичные объекты свои географические названия, так, например, Воробьевы горы были переименованы в Ленинские, а скоро, по-видимому, опять будут названы Воробьевыми.

Шофер улыбнулся понимающе и потребовал два червонца. Аспирант согласно кивнул. Ему предстояло многое обдумать.

Недобежкин не случайно решил податься на Ленинские горы. Во-первых, это самое высокое место города, а во-вторых, здесь земля как бы вздыбливается и, разломившись на две части, страдает и мучается от своей раздвоенности. Эти процессы внутри земли как нельзя лучше подходили к теперешнему настроению аспиранта.

Ученые давно заметили, что в подземном хозяйстве Москвы не все благополучно. Кто хоть немножко знаком с учением о тектонических плитах, знает, что из них, как из пластин панцирь черепахи, состоит поверхность земли. Эти тектонические плиты находятся как бы в плавающем состоянии и, словно льдины в ледоход, наползают друг на друга, порождая горы и вулканы, а расходясь, образуют равнины и впадины. Так вот, любой непредвзятый человек может доехать до станции метро «Спортивная» и сам собственными глазами убедиться, что сразу же за Лужниками верхняя тектоническая плита уже заметно наехала на нижнюю, грозя еще дальше надвинуться на столичный град и, как шахматные фигурки с доски, сбить все дома и постройки столицы. Этот процесс наползания уже достиг критического уровня, и земля кое-где вздыбилась, образовав в процессе веков семь холмов, но и повседневно мы наблюдаем зримые воздействия этого наползания. Меня могут обвинить в том, что я не специалист в геологии, но каждый трезвомыслящий москвич и гость столицы, побродив по улицам Москвы, найдет, факту наползания тысячи подтверждений: во-первых, во многих местах асфальт потрескался, потрескались также фасады многих старинных зданий, с них облетела штукатурка. Что это, как не действие наползающей тектонической плиты и следствие постоянных землетрясений? Во-вторых, многочисленные разрывы подземных водных коммуникаций, выбросы пара и горячей воды явно свидетельствуют о большой сейсмической активности, что как раз и является следствием наползания. Ссылки на якобы ржавое состояние подземных коммуникаций я нахожу несостоятельными. Ржавое состояние дает свищ с малой струйкой воды и постепенным расширением площади свища и увеличением объема утечки воды. В нашем же случае наблюдаются разрывы коммуникаций так, как если бы кто-то сначала сплющил огромную трубу, а потом с силой ее разорвал. И последнее — воронки. Да, да, прогуливаясь по улице с зонтиком или с любимой собачкой, собираясь долго жить, вы в одно прекрасное утро очень даже запросто можете провалиться под землю. Особенно это грозит женщинам, потому что многие из них перестали следить за своим весом и, кроме того, излишне отягощают себя хозяйственными сумками с продуктами, поэтому хрупкая оболочка Земли, подточенная изнутри постоянными сейсмическими процессами, в любой момент может подломиться под такими забывшими об осторожности гражданками.

Въехав на чьей-то персональной «Волге» на тектоническую плиту, Недобежкин, отпустив шофера, стал со смотровой площадки, на которой сгрудились многочисленные гости столицы, вместе с ними обозревать Москву. Ему постепенно открылась та главная ошибка, которую он совершал. Аркадий слишком торопился, опережал события, выпячивая в своем сознании то, что он после непреднамеренного убийства Ангия Елпидифоровича стал обладателем огромных сокровищ и таких Сверхъестественных предметов, как кошелек и кнут. Наследнику Хрисогонова хотелось похвастать необыкновенными-Вещами и своим богатством, а этого нельзя было делать. Хвастовство всегда унижает хвастуна. «Нет, — решил аспирант, — надо жить просто, так, будто ничего и не случилось. Жить, как все: буднично, внешне скучно и лишь изредка вставлять в этот обычный рисунок, как бы невзначай, яркую деталь». Его так и подмывало встать посреди площадки, вокруг которой столпились экскурсионные автобусы, и пощелкать своим кнутом, посверкать молниями, погромыхать раскатами грома. Вот это был бы яркий штрих для всех экскурсантов. Недобежкин еле сдержался от этого желания.

— Посмотрите, товарищи, — женщина-экскурсовод в платье с развевающимися на плечах крылышками вдохновенно указывала большой группе приезжих на культурные объекты вдали, — вот, рядом с отчетливыми башнями Кремля, которые служат прекрасным ориентиром, вам видна стеклянная, блещущая на солнце, хрустальная купольная крыша главной московской достопримечательности. Вы, конечно, узнали? Это ГУМ, построенный в новорусском стиле.

Недобежкин, следуя указаниям экскурсовода, силился разглядеть хрустальный купол ГУМа.

— А теперь, чуть левее, вы видите четверку вздыбленных коней работы скульптора Клодта на здании Большого театра, — значит, рядом вторая главнейшая достопримечательность столицы — магазин ЦУМ, выдающееся сооружение в псевдоготическом стиле.

Расширенные глаза экскурсантов вглядывались вдаль. При упоминании слова «ЦУМ», послышался гул восторгов.

— И, наконец, здание в стиле модерн, прямо за зданием ЦУМа. Та же хрустальная крыша, что над ГУМом, только поменьше; само название сооружения связывает пас с эпохой преобразований, начатых Петром Первым, — вы видите перед собой знаменитый Петровский пассаж.

Недобежкин готов был поклясться, что на мгновение и сам разглядел это здание с высоты птичьего полета. Послышались одобрительные возгласы.

— Видим, видим!

— Где, где, мама, где Петровский пассаж? — хныкал одетый во все новенькое ребенок дошкольного возраста. — А где ЦУМ, где ЦУМ?

— Да вон же, вон, фу, какой глупый. Ты еще маленький, вот вырастешь, увидишь.

А взрослые прекрасно видели разбросанные в разных концах Москвы и «Ванду», и «Польскую моду», и магазин «Белград», на которые указывала женщина-экскурсовод. Недобежкин, сильно засомневавшийся в состоянии своего зрения, решил непременно в понедельник же сходить к окулисту и проверить, не развилась ли у него близорукость. Во всяком случае, зрение у молодого ученого оказалось не таким зорким, как у экскурсовода и гостей столицы.

Случайно услыхав, что одна из экскурсионных групп направляется в Лужники, аспирант смешался с толпой, входящей в автобус, и занял одно из самых задних мест, которые, как он знал по опыту, обычно остаются пустыми. Время шло к шести часам вечера, он решил посмотреть какое-нибудь спортивное состязание.

А в шесть в спорткомплексе «Дружба» начинался Всесоюзный конкурс бальных танцев, но Недобежкин был человеком далеким от таких пустяков, как танцы, и плохо представлял себе, что это такое.

Витя Шелковников крутился по Лужникам, ища Недобежкина; он чувствовал, что если и удастся встретить его, то скорее всего здесь, возле спорткомплекса «Дружба», где разгорелся жуткий ажиотаж по поводу лишнего билетика на конкурс бальных танцев!

То, что какой-то субъект сам вручил Виктору пару билетов и даже не потребовал с него денег, показалось ему даром судьбы. Он был еще очень наивным молодым человеком и верил, что судьба может преподнести ему подарок, и не понимал, что все так называемые подарки судьбы — это хитро подстроенные ловушки. И сейчас, мечтая поймать Недобежкина на лишний билетик, как только тот появится в поле его зрения, он уже сам попался на чужую удочку, на которой ему была отведена роль одного из крючков. А ловили Недобежкина.

Естественно, что человек, решивший послоняться вблизи любого ажиотажного мероприятия, мгновенно будет втянут в воронку общего возбуждения, и если к тому же узнает, что билеты на это мероприятие уже за несколько недель распроданы, а толпа желающих попасть внутрь тем не менее огромна, ему нестерпимо захочется оказаться среди избранных. Услышав на аллеях спорткомплекса, что все спрашивают лишний билетик на какой-то конкурс бальных танцев, Недобежкин, как будто забыв о том, что является владельцем сокровищ, на которые мог бы скупить не только все билеты на все бальные танцы на миллион лет вперед, но и все залы, где они будут происходить, унизился до того, что стал, как простой смертный, выклянчивать лишний билетик, набрасываться в толпе на выходящих из автобуса счастливых обладателей оных, гордо шествовавших на это, как уже понял аспирант, очень престижное мероприятие. Люди с билетами, поднимающиеся по пандусу ко входу в спорткомплекс, были причислены к особому миру. Толпе безбилетников они представлялись чуть ли не небожителями.

Как вообще вхожие отличаются от невхожих, избранные от неизбранных, так и обилеченные сильно отличались от безбилетников.

Вообще, все люди, сколько их ни есть на нашем несущемся во Вселенной шаре, делятся на две категории: на имущих и неимущих, а имущие еще подразделяются на тех, у кого больше, и на тех, у кого меньше; имущие в одном отношении могут оказаться неимущими в другом отношении. Неимущий по части денег может оказаться имущим по части долгов. Вообще неимущих в природе не существует, даже покойник всегда что-то имеет: скажем, продолжает иметь много родственников, например, сожалеющих, что он не оставил им наследства, или, наоборот, радующихся, что благородными поступками умерший оставил по себе прекрасную память.

И сейчас, из толпы безбилетников наблюдая счастливчиков, проходивших сквозь толпу, и всматриваясь в публику, Недобежкин подметил, что имеющие билеты были и одеты лучше безбилетников, и красивее наружностью, причем те из них, у которых билеты были поближе к первому ряду, имели и более респектабельный вид. «Не подходите к нам, не омрачите нашего ореола! Мы самые избранные! Если вы дотронетесь до нас, мы погибнем, и тогда весь мир погибнет с нами!» — кричала каждая клеточка тела самых избранных, тех, кто шел на гостевую трибуну.

— Молодой человек! — Недобежкин почувствовал, что кто-то деликатно потянул его за рукав.

— Молодой человек! — Недобежкин увидел сладкую физиономию сощурившегося, словно кот под лучами солнца, юно го белобрысого паренька в мятом костюме. — Вы не составите мне компанию? Моя дама заболела, и я хочу сделать скромный сюрприз интеллигентному человеку.

Толпа, увидев, что у белобрысого есть лишний билетик, вбуравилась в него койками: «У вас нет лишнего билетика?», «Вы продаете лишний билетик?», «Я первый подошел!», «Нет, я первый!», «Не хамите, гражданка!»

Но белобрысый, ласково блеснув золотым зубом, очень вежливо, с теми светскими интонациями, которые приобретают в колониях для малолетних преступников только наиболее чувствительные к требованиям этикета молодые люди, сообщил:

— Извините, граждане, я очень извиняюсь, но как сказал поэт, — белобрысый сделал паузу, победно оглядывая разгоряченные лица: для него было наслаждением хоть на мгновение оказаться в центре внимания, — но как сказал поэт: «Все украдено до нас!» У меня были билеты, но я их уже отдал!

Толпа с досадой отхлынула.

Среди тех, кто перед началом Всесоюзного конкурса крутился в огромной толпе стреляющих лишний билетик перед зданием спорткомплекса «Дружба», многие обращали внимание на беспородного рыжего щенка, который подлетал то к одной кучке обездоленных зрителей, то к другой, первым бросался к человеку с лишним билетиком и заливался лаем, как бы заявляя свои права, но его всегда отпихивали ногами. Тайна появления рыжей дворняги среди безбилетников объяснялась очень просто. Это был щенок Недобежкина, который, обладая сверхъестественным чутьем, бежал по его следу и вот оказался среди желающих попасть на бальные танцы.

— Черт, развелось этих псов с перестройкой, стрелять их некому! — вскрикнула пожилая дамочка с зонтиком. — Из-за этой дряни упустили такую возможность!

Дочка дамочки крикнула:

— Пошел отсюда!

— Что вы издеваетесь над собачкой?!

— Да она же бешеная!

— Где бешеная? Лида, бешеная собака!

— Бешеная! Бешеная! Милиция! — пронеслось по толпе, но паники не получилось — появился лишний билетик, и толпа, забыв о дворняге, бросилась реализовывать свой шанс попасть на вожделенное зрелище.

Отчаявшись попасть в здание на законных основаниях, тем более что и денег-то у него не было, и билет, пожалуй ему не продали бы в кассе даже при полном отсутствии спроса и при наличии у пса твердой валюты, «барбос» решился на дерзкий и аморальный поступок. Природным собачьим чутьем угадав нового владельца лишнего билета, он, как только тот достал с важным видом заветные голубоватые бумажки, подпрыгнул и выхватил их зубами у растерявшегося молодого человека.

— Мама! Опять этот пес! Ты видела?! Прямо зубами, клац! — и вырвал билеты.

— Да, доченька, это его специально натренировали, чтобы вырывать вещи. Мерзавцы! Шпана! Уголовники. Ничего нет святого! Крепче держи сумочку! Даже на бальных танцах воровство! Какой позор!

Но щенок с билетами помчался не к своему хозяину. Как оказалось, билеты нужны были лично ему. Увы, бедное животное, видевшее, что для прохода в дверь, в которой скрылись Недобежкин и Шелковников, нужна была особая, пахнущая типографской краской бумажка, не сообразило, что, имея такую бумажку, надо быть еще и человеком.

— Аня! — завопила контролерша подруге, стоящей напротив. — Аня! Смотри, мерзость какая! Пес лезет с билетами! Совсем обнаглели! Кто хозяин собаки?

Контролерша вырвала у пса из пасти один билет и, сверкая глазами, оглядела толпу, второй билет щенок успел проглотить. Шерсть на Полкане стала дыбом. В контролерше пес узнал Агафью, ту самую ведьму, у которой Недобежкин выкупил его за червонец. Он в страхе бросился бежать.

— Это кот Бегемот в собачьем облике! — рассмеялась какая-то девушка с пышным бантом в волосах.

— Вы зря так шутите, девушка. Это не бегемот, это черт знает, что такое! Хулиганство, натуральное хулиганство, — взвизгнула контролерша.

— Вы что, Булгакова не читали, бабушка?!

— Какой еще Булгаков?

— Да проходите же, там, впереди! — раздался истерический вопль сзади.

Молодой человек ногой отодвинул собаку, кто-то дал ей пинка.

Полкан, который в последние несколько месяцев, пока жил у Недобежкина, насмотревшись по телевизору множество программ, в которых на все лады воспевалось милосердие к старикам, сиротам и вообще обездоленным, вплоть до бездомных собак, решил, что это милосердие пустило в людях глубокие корни, и очень удивился, получив от них два таких чувствительных удара. Причем один, особенно болезненный, ему нанес остроносый явно женский туфель.

Потеряв один билет и проглотив другой, песик отбежал в сторону и стал думать, что делать дальше. Агафья, по-видимому, тоже его узнала, но все равно надо было предупредить своего хозяина, что вокруг него плетется заговор, но как? Говорить щенок не мог. Если бы он заговорил с хозяином, то навсегда остался бы собакой. Предупредить как-то иначе было невозможно — люди не понимали собачьего языках собачьих намеков. Он потянул носом. Несомненно, та женщина, что вместе с Агафьей превратила его с сестрой Аленой в животных, уже была в этом здании. Что ж, Полкан решил прибегнуть к очень болезненному средству, но иного выхода проникнуть в помещение не было. Разбежавшись, пес, ловко маневрируя между ног публики, прошмыгнул через контроль и понесся в глубь спортивного комплекса, сопровождаемый истошными криками:

— Аня! Я же говорила, что эта дрянь прорвется. Лови!

Держи! — Полкан ясно различил голос Агафьи. — Пес в здании конкурса! — Агафья бросила свое место в дверях и понеслась следом за Полканом.

— Собака в здании! Лови собаку! Пес! Пес!

— Милиция! Он выбежит на паркет! Он нам сорвет весь конкурс! — заголосили вокруг.

За псом бросилась целая толпа и трое здоровенных милиционеров с рациями и дубинками.

Полкан метался по лестницам, прошмыгивал между ног. Совершал гигантские прыжки с одного лестничного пролета на другой, но понял, что вот-вот будет схвачен, тем более что один из милиционеров так и норовил ударить пса дубинкой, но все время промахивался, круша мебель. Делать было нечего, оставалось последнее средство. Оторвавшись от преследователей, Полкан завернул на темную лестницу и, что было сил, мордой на всем лету врезался в стенку. Искры посыпались у несчастного животного из глаз, все его тело содрогнулось, и щенок вдруг, да-да, хотите — верьте, хотите — нет, превратился в прыщавого молодого человека с копной рыжих нечесаных волос. Его зеленый клетчатый костюм хорошо гармонировал с оранжевыми носками и красными ботинками.

— Эй, парень, куда пес побежал?!

— Не видел я никакого пса. Только мне и дела, что смотреть за вашими псами. У меня есть дела поважней! — презрительно хмыкнул рыжий.

Толпа прогрохотала вверх по лестнице, скатилась вниз, рассыпалась по закоулкам и снова собралась в одно целое. Тщетно! Собака как сквозь землю провалилась.

Парень облегченно вздохнул, но тут кто-то дернул его за рукав.

— А ты что тут делаешь? У тебя билетик есть?

Рыжий обернулся, перед ним стояла, злобно впившаяся в него глазами, Агафья. Парень машинально сунул руку в карман клетчатого пиджака невообразимо модного покроя и вытащил проглоченный ранее кусок билета.

Бабка уставилась на билет дикими глазами и зашипела:

— Нечего делать в служебном секторе, у тебя место в секторе «Д». Попадешься ты мне еще! Проваливай подобру-поздорову!

Она засеменила прочь от бывшего Полкана А тот, сверкая оранжевыми носками в красных штиблетах, независимо пошел по коридору.

Тем временем Витя Шелковников, разыскивая сектор, в котором находились их места, пытался завоевать симпатии аспиранта, беря на себя инициативу быть приятным собеседником.

«Опять я получаюсь не главный! — уже без возмущения подумал молодой Крез. — Однако он мне предложил билеты, значит, чувствует, что я что-то собой представляю».

— Я тоже поклонник бальных танцев, — врал на ходу Витя, изливая патоку. Если бы кто-то другой попробовал дарить столько нежности и сахару окружающим, его хватило бы минут на двадцать, а назавтра он бы проснулся совершенно опустошенный и с ужасной головной болью, а Витя, прямо как сахароваренный завод, заливал ею собеседника и не чувствовал у себя никакого убытка.

— Бальные танцы — это моя стихия, после кино я больше всего люблю бальные танцы, — он зажмурился от удовольствия, продолжая цепко хвататься за локоть Недобежкина.

— Биноклей уже нет, — разочарованно повторил объявление гардеробщицы аспирант, когда они вошли внутрь. — Сейчас я вам достану бинокль, их, конечно, уже нет, но я вам достану. Делать добро ближнему — это для меня самая большая радость. Подождите меня, пожалуйста, одну минуточку Я знаю здесь одно место, где всегда есть бинокли.

Витя Шелковников растворился в толпе и действительно не более чем через пять минут вернулся, сверкая новеньким перламутровым биноклем. Витя умолчал, что же это за место, где всегда есть бинокли. Самые догадливые уже догадались, а менее догадливые пусть узнают, что место, где всегда можно найти недостающую вещь, это карман зазевавшегося гражданина или сумочка мечтательной гражданки.

— Вот, возьмите, это вам мой скромный сюрприз. Меня зовут Витей, фамилия Шелковников, я приехал из Краснодара, мечтаю стать актером кино.

«В кино я попал совершенно случайно!..» — повторять время от времени эту фразу было для него высшим наслаждением.

— Значит, вы будете поступать во ВГИК?

Сахарный завод в лице юного бомжа, а, как теперь выяснилось, еще и рыцаря чужих карманов, перестал вырабатывать патоку.

— Э-э, как бы это деликатней сказать, у меня, видите ли… — он лихорадочно вспоминал, что в таком случае говорят персонажи знаменитых голливудских кинолент, но никто из них не мог похвастать, что не закончил девятый класс, все они, как правило, окончили колледж. Наконец он сам сочинил фразу. — У меня, видите ли, есть маленький пробел в образовании. По независящим от меня обстоятельствам, у меня нет аттестата. Но мне бы не хотелось омрачать вам такой праздник своими проблемами.

«Какой деликатный молодой человек, — отметил про себя аспирант, — жулик, наверное».

Сахарный завод заработал на полную мощность. — Позвольте узнать ваше имя и отчество, я буду называть вас по отчеству, мне кажется, что вы молодой ученый, а у нас в семье был культ обожания ученых.

Если учесть, что в их семье кроме Вити была только мать, торговый работник, а попросту продавщица овощного ларька, которая почти не умела писать, то этот «культ» сводился к эпитетам типа «профессор кислых щей», «очкарик поганый», «надел шляпу и воображает», поэтому тяга к образованию сахарозаводчика была в высшей степени похвальна, а результаты, которых он добился по части вежливого обхождения, были просто феноменальны.

— Аркадий Михайлович. Недобежкин, — снисходительно назвал себя аспирант с той интонацией, как если бы член Политбюро был вынужден представиться какой-то незначительной личности вроде кота или даже мухи.

— Аркадии Михайлович, — так, будто это отозвалось музыкой в его сердце, повторил белобрысый в ранге мухи, — Аркадий Михайлович, у меня к вам большая просьба, зовите меня на «ты» и просто Витей.

Недобежкин благосклонно кивнул. Погруженный в себя молодой ученый плохо слушал и поэтому даже не совсем понимал то, что ему говорил этот белобрысый юноша с золотым зубом. Все его мысли постоянно возвращались к грудам золота и драгоценных камней, оставленных дома, к разговору с Повалихиными, к сумочке Ангия Елпидифоровича. Кроме того, образ утренней блондинки настолько прочно засел в его сознании, что он никак не мог от него избавиться, да и не хотел. Все в нем начинало трепетать тем сильнее, чем ярче представал перед ним этот образ. Недобежкину даже захотелось, чтобы поскорей кончились эти бальные танцы, куда-нибудь исчез этот странный белобрысый юноша, так кстати и некстати подвернувшийся с лишними билетами. Он думал, как бы поскорее оказаться дома, чтобы в одиночестве разглядывать свои сокровища и мечтать об утренней блондинке. Ах, блондинка, блондинка! Мелькнула и исчезла! Сколько таких прекрасных блондинок мелькнет и исчезнет, прежде чем кончится жизнь, поэтому надо хватать их за руки, падать перед ними на колени, бежать за ними, умолять остаться, а он, Недобежкин, ничего этого не сделал и потерял навсегда самую лучшую из них.

Между тем, в наэлектризованной атмосфере зала раздавался голос диктора, объявлявший пары конкурсантов. Недобежкина поразило несоответствие элегантных фигурок танцоров, одетых в сверкающие золотыми блестками, разноцветные бальные костюмы, словно сотканные из музыки и воздуха, и названий тех организаций, которые их выпестовали.

— Номер пять! Дворец культуры «Металлист»! Город Харьков!

Слово «Металлист» диктор выделил особым металлом в голосе. В зал выпорхнула легкая пара восточного типа — Марина Тарсинова и Талят Тарсинова. Она, с чувственными губами и игривыми формами, он — молодой человек, похожий на поджарую черную борзую.

— Номер семь! Дворец культуры завода «Серп и молот», город Москва!

«Серп и молот» породили довольно крупную пару. Лариса Давыдова и Алексей Почаев. Девушка в своем бальном платье, отороченном черным пухом, очень понравилась Недобежкину. Центральный клуб железнодорожников, Дворец культуры имени 50-летия СССР тоже выставляли свои пары. Не ударили лицом в грязь и текстильщики, и ДК профсоюзов, и даже трамвайщики выставили свою пару. Перовский парк культуры и отдыха! «Какая несолидная фирма», — подумал аспирант.

— Ирина Соломина и Александр Мукомолов! — объявил диктор. В зал влетели два «комарика». Недобежкин огорчился за эту пару, настолько она ему показалась не созданной для борьбы, что он их даже пожалел, сразу же отведя им последнее место.

— Номер тринадцать! Дворец культуры объединения Дальсеверорыба, город Владивосток! Элеонора Завидчая и Артур Раздрогин!

Аспирант живо представил, как в Тихом океане, в плавучем Дворце культуры, рыбаки в штормовую погоду, наловившись минтая, занимаются бальными танцами. Объявление остальных участников ускользнуло от сознания обладателя сокровищ, так как все внимание его приковала пара номер тринадцать.

Тринадцатая пара не впорхнула, а выплыла в зал, словно парусный фрегат в строй прогулочных яхт, которыми казались по сравнению с ними другие претенденты. Ничего упаднического не было в этой паре, только волнующая мощь Тихого океана и молодое золото восходящего солнца излучала белокурая девушка и ее кавалер. Не может быть! Неужели эта девушка из пары номер тринадцать была его утренней блондинкой? Недобежкин вцепился в нее окулярами Витиного бинокля. Да, это была она! Только неизмеримо прекраснее. Ее пышные волосы были уложены Вавилонской башней, а непоместившиеся пряди густой волной пущены по груди. Округлые руки и плечи были оголены. Пожалуй, сравнение с парусным фрегатом могло относиться только к пышному наряду блондинки. Но теперь Недобежкин уподобил бы волнующиеся складки ее наряда лазурному морю, тогда как ее самое сравнил бы с боевым линкором, оснащенным дальнобойными орудиями огромных глаз, или бы уподобил двухпалубному авианосцу, готовому нести мужским сердцам смерть от любви.

Глаза смотрели царственно, рот загадочно улыбался. Высокая, мощная шея, сильные руки говорили, что «рыбачка» не только прекрасна собой, но и физически очень сильна. Вдруг Недобежкину показалось, что она поймала его взгляд в бинокле и то, как жадно он ее разглядывает. Аркадию стало жарко от этого взгляда, молодому человеку показалось, что она его узнала. Хотя как это могло произойти, если он был, как маской, закрыт биноклем? Нет, это ему только показалось, решил он. «Рыбак» тоже обращал на себя внимание, он был чуть выше своей мощной партнерши и внешне очень походил на нее. Так что, если бы не разные фамилии, можно было бы принять их за брата и сестру. Конечно, «рыбаком» и «рыбачкой» их можно было назвать чисто условно, да и артистически-аристократические имена танцоров хоть и выдавали дурной вкус родителей, но в то же время означали, что отвращение к рыбачьим сетям их родители привили им еще с детства, позаботившись пристроить своих деток в кружок бального танца. Возможно, отец мальчика был капитаном дальнего плавания, а папа девочки — директором ОРСа, но именно мамы были инициаторшами и бальных танцев, и бальных нарядов, и этих опереточно-светских имен, и именно благодаря их энергии теперь их чада выступают в Москве на Всесоюзном конкурсе и претендуют на первое место, не занять которое могут лишь исключительно из-за интриг судейской коллегии. Судьями на этот раз были знаменитые литовцы Жилявичюсы и маститые москвичи — Чеботарский с Монаховой, которые, хоть и ненавидели друг друга, но еще больше ненавидели талантливых танцоров с периферии, но особенно страшен был Джордано Мокроусов — этот в прошлом известнейший танцор срезал новичков. Как бы ни была великолепна пара, но если она появлялась на конкурсе впервые, да еще была из областного центра, он непременно на несколько десятых занижал ей балл.

Объявили медленный вальс. На помосте появились первые шесть пар. Тринадцатой пары среди них не было.

— Элеонора, Элеонора, — повторял про себя Недобежкин имя ослепительной блондинки. — Элеонора Завидчая.

Если бы ему еще вчера утром кто-то назвал это сочетание имени и фамилии, он нашел бы его пошловатым. Но сегодня это ласково вибрирующее «л» после, «э» звучало так мелодично, «е» так мягко переходило в восторженное «о», натолкнувшись на преграду «н», перекатывалось через него вторым «о», образовывая «но», этот вечный камень преткновения любых предложений, и наконец разбивалось взрывным «р», торжествующим, как победное «ура!»: «Э-л-е-о-но-рра!» Внутри него все так и перекатывалось ликующими возгласами: «Э! Е! О! О! А!» Ласковое «л» превращалось в раскатистое «р». Эллеонорра! Завидчая!

Незнакомому с тонкостями бального танца трудно определить, какая пара танцует лучше Все пары были великолепны. Пожалуй, Недобежкин обратил внимание на одну из них, на «комариков», как он окрестил Мукомолова и Соломину. Если во всех парах главной была партнерша, то в этой — главным был партнер. Он необыкновенно забавно подхватывал свою субтильную партнершу, как-то по-особому поднимал и ставил ее на паркет, тянул носки своих лаковых комариных штиблет, при этом неподражаемо втягивая воздух хоботком вздернутого носа. Аспирант даже испугался, как бы юных танцоров не дисквалифицировали; за их новаторский стиль и не прогнали с площадки. Однако он услышал хлопки и восторженные крики:.;

— Му-ко-мо-лов! Му-ко-мо-лов!

— Соломина! Соломина!

— Саша! Очень, очень способный мальчик. Они с Ирочкой — прелесть! — одобрительно произнесла очень авторитетная, крашенная чернилами дама.

— Да, Саша — просто чудо! — скупо подтвердила другая, завитая барашком седая зрительница, сидящая чуть поодаль над Недобежкиным. По лицу дамы было видно, что заслужить ее комплимент так же нелегко, как растопить на примусе айсберг, и аспирант, поняв, что одобрительные возгласы относятся к паре «комариков», успокоился. Ему даже показалось, что в этих утрированно длинных шагах, в потягивании носом и вытянутых штиблетах, по-видимому, заключается особый шарм, и, может быть даже понравившаяся ему пара не из худших.

В следующей шестерке наконец-то появилась пара номер тринадцать, которую так ждал Недобежкин. Полились звуки вальса, и здесь произошло что-то очень странное. Пара номер тринадцать заскользила в вальсе, а пять других так и остались стоять на месте, словно не слышали музыки. Пришлось давать вальс сначала. Пары закружились в танце, но необыкновенная заминка, произошедшая вначале, заставила замереть публику и впиться глазами в арену. Вторые шесть пар танцевали гораздо элегантнее, чем предыдущие. Во-первых, они образовали как бы единый ансамбль, в котором солировали Завидчая с Раздрогиным, во-вторых, в их движениях наблюдалась удивительная слаженность движений. Пара тринадцать, как флагманский корабль, руководила действиями послушной эскадры. Судьи были слегка удивлены, публика взорвалась аплодисментами. Три минуты танца пролетели мгновенно, и никто ничего не понял, ясно было только, что вторые шесть пар танцевали лучше первых. Пары в шестерках менялись, но судьи уже поняли, что, когда на паркете появлялась Элеонора Завидчая и Артур Раздрогин, в зрительном зале начиналась экзальтация. Каждый их поворот, элемент встречался гулом одобрения. Было ясно, что во Владивостоке возникла своя, совершенно особая школа бального танца, и, по-видимому, занятия в плавучих дворцах культуры на сейнерах и фабриках по переработке рыбы выработали абсолютно неподражаемый шаг и крепость в голени, виртуозную координацию движений. Только занятия бальными танцами при штормовой погоде могли выработать такую ювелирную технику движений и чувство музыки.

Объявили антракт, после которого предстояло узнать, кто же из тридцати пар допущен в финал.

Когда прошла оторопь после посещения Недобежкина, Андрей Андреевич Повалихин решил выяснить ценность прощальных подарков, которые сделал его дочери отвергнутый жених.

— Машенька, позвони Семену Григорьевичу, — попросил Андрей Андреевич. — Надо показать ему эти конфетные леденцы. Эффектная подделка.

Более трезвая Машенька попыталась остановить мужа:

— Адик, не надо спешить, зачем приглашать Семена Григорьевича? Мне кажется, это настоящие. Лучше я в понедельник схожу в ломбард или в комиссионку. Там, конечно, мошенники, но все-таки я определю их примерную стоимость.

— Нет, Машенька, в понедельник может быть поздно. Ты же видела, у него был этими сомнительными изделиями набит целый карман. Если это настоящие, мы не должны дать погибнуть молодому человеку. Сегодня еще только суббота. До понедельника его просто убьют.

Андреи Андреевич был злым волшебником, но он не был злым человеком.

Семен Григорьевич после встречи с молодым человеком, устроившим на лестнице фейерверк, был очень сердит на Повалихиных, потому что ему показалось, что этот наглый пиротехник вышел из их квартиры. Звонок Марьи Васильевны пришелся как нельзя кстати, к тому же Семен Григорьевич полгода назад тоже не удержался и сделал Вареньке предложение, естественно, получил отказ и теперь лелеял мечту о мести коварному семейству Повалихиных.

— Сеня, взгляни-ка на эту штуковину, — обратился к нему Повалихин, царственным жестом пригласив его в свой кабинет. — Я хочу знать, сколько это может стоить на аукционах Лондона и Амстердама. Ты на прошлой неделе очень хорошо говорил про Амстердам.

Старший Повалихин указал на стол, на котором на белой салфетке поблескивал небольшой яркий предметец. Андрей Андреевич с удивлением наблюдал, как при взгляде на ювелирное изделие Соловейчик еще за два-три шага до стола вдруг замер и, привстав на цыпочки, подкрался к креслу. Андрею Андреевичу показалось, что «шерсть» на Соловейчике вздыбилась. Соловейчик, словно кот, боящийся спугнуть птичку, подкрался к сверкающему комочку и ласково наложил на него лапу. Цап! И поднес драгоценность к носу. У Семена Григорьевича был нюх на настоящие драгоценности. Потомственный ювелир с вечно брюзгливым лицом и презрительной миной собственного превосходства с минуту изучал предмет. То, что он увидел, было бантом-склаважем, модным в середине восемнадцатого века при дворе Людовика XV, и серьгами в стиле рококо. Желающих лучше представить себе, что такое бант-склаваж, мы отсылаем к портретам той эпохи, где изображены аристократки с бархотками на шеях, на которых крепился бант из драгоценных камней. С минуту или две Семен Григорьевич молча, затаив дыхание, разглядывал составлявшие крылья банта большие кроваво-красные каменья в золотых кастах, восхищался подвеской из еще более крупной каплевидной шпинели в ажурной оправе из бриллиантов, которая крепилась к банту посредством бриллиантовых лепестков.

— Четыре очень крупные, каратов на сорок, одиннадцать средних, от пятнадцати до двадцати каратов, шесть шпинелей чуть поменьше, — считал Семен Григорьевич. — Пять крупных бриллиантов, огромное количество мелких. Какая огранка! Какая вода!

Семен Григорьевич вдруг зарыдал. Слезы полились по его осунувшемуся лицу. Он положил драгоценный бант на салфетку.

— Зачем вы унижаете меня? — спросил он Повалихина, сквозь слезы глядя на него снизу вверх. — За то, что я сватался к Вареньке? Я, старый дурак, предлагал ей свою руку и драгоценности. Мои драгоценности!

Пожилой ювелир в эту минуту казался себе нищим стариком, которому сердобольные прохожие накидали шапку медяков. И эти медяки он считал сокровищами.

— Вы меня обижаете, уважаемый Семен Григорьевич! — поморщился владелец яхт и русской бани. — Скажите, это очень ценная вещь?

— Такие шпинели оцениваются за карат веса почти как бриллианты. У вас его никто не купит здесь за настоящие деньги, только в Амстердаме. Ам-ам-амстердаме! — выговорил ювелир и снова разрыдался.

— Ну-ну, Семен Григорьевич, не стоит так убиваться даже за все сокровища мира! — наставительно произнес Варин отец. — Это мертвая материя, а мы живые люди!

Семен Григорьевич так взглянул на Повалихина, будто говоря: «Такие шпинели — мертвая материя? Мертвая материя! Это мы с вами — мертвая материя! Что вы понимаете?!»

Семен Григорьевич плакал оттого, что никогда ему не иметь таких драгоценностей, какие имел Повалихин, никогда не иметь такой юной красавицы-жены, как его дочка, даже никогда не иметь двух яхт, потому что он совершенно другой человек. Повалихин был крупный человек, и шпинели у него были крупные, а Соловейчик был маленьким человеком, и драгоценности у него были мелкие, собранные по крупицам, по осколкам, по миллиграммам: всего-навсего полтора-два килограмма драгоценностей на какие-нибудь полмиллиона рублей. Но что такое полмиллиона, когда один такой бант стоит баснословных денег в твердой валюте.

— Машенька! Принеси-ка бутылку коньяка и две рюмочки.

Повалихин знал, что из любой запутанной ситуации есть два спасительных выхода — или бутылка водки, или бутылка коньяка. Тотчас, как карета «скорой помощи» или пожарная машина, показалась Марья Васильевна с подносиком.

Долго они еще сидели с Семеном Григорьевичем. Соловейчик был непьющий человек, ювелир, но в этот раз он так напился, что назавтра утром даже стал сомневаться, уж не приснились ему эти кроваво-красные шпинели в оправе бриллиантов или он действительно их видел. Тут уж Андрею Андреевичу пришлось в отношении гостя применить семейное искусство — незаметно подливать в рюмку, которым по-настоящему владеют только дети больших начальников, а они в каком-то смысле все сплошь людоеды.

Как только объявили антракт, Недобежкин решительно поднялся с кресла. Витя Шелковников вскочил еще раньше.

— За кулисы? — мелким бесом осклабился он.

— Веди! — приказал господин.

Добровольный слуга, как все мелкие жулики, благоговевший перед убийцей, которым был в его представлении Недобежкин, бросился вперед.

— Цветочков бы прихватить! — жалостливо запел он, намекая на свое безденежье. — Может быть, мне тут пере купить пару-тройку букетиков посвежее? — он кивнул на зрителей, прохаживающихся со скромненькими букетиками не свежих гвоздик и поблекших роз.

— Завтра поедешь на рынок и купишь такой букет, чтобы весь зал ахнул!

Шелковников сладко присел на полусогнутых. Если б не этот Дюков, какая бы шикарная жизнь развернулась перед ним. Но возможность хотя бы несколько дней пошиковать рядом с убийцей-миллионером в роли шпиона-слуги оставляла шанс и улизнуть от дотошного участкового, и разбогатеть самому.

Недобежкин и Шелковников зашагали ко входу в служебную часть здания. Каждый из них на ходу выбирал свою стратегию прохода через кордон. Есть много способов прохода через охраняемые двери. Например, можно сказать условный пароль или показать пропуск, можно вместо пропуска показать и вручить охраннику сторублевую бумажку, можно вместо пароля сослаться на важное лицо. Можно подружиться с охранниками и проскальзывать туда-сюда на правах хорошего друга или надеть рабочий комбинезон, запастись раскладной лестницей и пройти якобы по аварийному вызову администрации, но лучше всего поручить это дело слуге.

Человек, у которого есть слуга, отличается от человека, у которого нет слуги, тем, что первый может многое, когда второй не может ничего. Тот человек, у которого есть слуга, говорит: «Поди и сделай!» И слуга идет и делает. Тот человек, у которого нет слуги, те же слова говорит себе и сам же себе отвечает: «Вот ты поди и сделай!» Поэтому человек со слугой делает все, что хочет, а человек без слуги лишь то, что может. Человек со слугой делает то, что хочет он, а человек без слуги делает то, что хотят другие. Очень советую вам обзавестись слугой.

За несколько шагов до служебного входа Витя Шелковников обогнал Недобежкина и приветливо-приветливо, с угрожающе-заискивающими интонациями прошарманил двум дружинникам, стерегущим проход за кулисы:

— Дежурим?! Очень хорошо! Сам был дежурным, знаю. Это бальный критик, мы выходили. Что?! Вы нас не помните? Это же Аркадий Михайлович, я с Аркадием Михайловичем. Аркадии Михайлович, меня не пускают! Критиков не пускают. Это же автор, главный критик, автор всех статей о бальных танцах, я его секретарь.

Стоящие в дверях дружинники заколебались.

— Да, да, это со мной! Проходи, Витя! Ничего, ребята, я понимаю, — важно добавил «главный критик», проталкивая своего «секретаря».

Недобежкин положил руку на кнут… «Разнесу все к чертовой матери!» — зло сказал он про себя.

Дружинники, как только Недобежкин дотронулся до кнута, почувствовали тепловой удар опасности и аж закачались, в глазах у них зарябило, щеки и уши вспыхнули. От долговязого исходила опасность.

Эта же сила протолкнула Шелковникова за грань, отделяющую избранных от неизбранных. «Критик» и его «секретарь» прошествовали за кулисы.

«А прикидывался хлюпиком, билетики стрелял! — укоризненно подумал бывший бомж, на ближайшие два дня обеспечивший себе существование. — Силища! Как взглянул, так их и разметало. Поняли, с нами шутки плохи!» — примазался он к Недобежкину, приписывая себе часть психологической победы над дружинниками.

— Ты чего?! — спросил через несколько секунд один из дружинников другого.

— А ты чего? — огрызнулся тот.

— Да так! Не нравятся мне эти двое, особенно долговязый. Пойти, что ли, спросить, какой он критик?

Менее решительный вспомнил взгляд «критика», и его снова качнуло.

— Ну, попался бы он мне, жаль, что я отойти не могу!

Я бы ему показал, козлу! — не унимался решительный, сверкая глазами вслед аспиранту.

Недобежкин, который, казалось, будучи на таком большом расстоянии, никак не мог слышать этих угроз, вдруг повернулся и пошел назад, к ругавшемуся дружиннику. Шелков-ников назойливой мухой полетел следом, выглядывая у Недобежкина то из-за правого плеча, то из-за левого.

Менее решительный понял, что сейчас произойдет что-то страшное. Он побледнел, встретившись глазами с Недобежкиным, хотя тот смотрел не на него, а на его товарища. На лице того вдруг выступили капли пота, и оно стало серым, как алюминиевая дверь, возле которой он стоял. Пот струйками побежал со лба по щекам, крупная капля повисла на носу, упала, вторая капля заняла ее место и, сорвавшись, уступила место третьей.

Недобежкин, держась одной рукой за кнут, остановился перед своей жертвой, наблюдая ее агонию.

— Ты что сказал? — спросил он дружинника.

Тот попытался разомкнуть челюсти.

— А-шш-мм-а!

Недобежкин, вспомнив что-то из детства, взял его за пуговицу и дернул.

— Руку дай!

Тот, покачиваясь, подал одеревеневшую руку. Недобежкин вложил в нее оторванную пуговицу и своей левой рукой сжал чужие пальцы в кулак, после чего отпустил кнут, который все это время держал правой рукой. Дружинника словно перестали душить, и он судорожно стал глотать воздух, еще не веря в свое спасение.

— Не скаль зубы, если не можешь укусить, и на сквозняке не стой, а то продует.

«О Господи! Что это со мной?! — воскликнул про себя аспирант. — Глупость какая-то, я играю роль дворового супермена. Зачем-то пуговицу оторвал у дружинника точно таким же манером, как у меня в детстве оторвал пуговицу с пальто Вовка Малышев. Дурацкими пословицами сорю. Надо кончать с этим».

Недовольный собой Недобежкин и его «секретарь», очень довольный могуществом своего шефа, поспешили в глубь закулисной части.

Оба дружинника на другой же день после этого эпизода подали заявление о выходе из дружины, в дальнейшем стали прилежно заниматься в институте, старательно избегая всяческих конфликтов, а один из них на всю жизнь после этого полюбил в разных сомнительных случаях приговаривать: «А сквозняк-то тут есть! Есть или нет? Есть, есть сквознячок, может и продуть». Все сторожа и вахтеры, кто стоял сторожами в дверях, на контрольных пунктах или что-то охранял, испытывали перед бывшими дружинниками безотчетный страх и ужас и норовили пропустить их без всяких пропусков и билетов, услужливо открывая перед ними двери и выскакивая из будок, приветствуя их не то как своих самых больших начальников, не то как первейших благодетелей.

Такой ужас внушал кнут Ангия Елпидифоровича, что страх вызывал не только сам владелец, кнута, но даже и те люди, которые однажды чуть не стали его жертвами.

Недобежкин, убедившись, что держать рукоятку кнута в конфликтных ситуациях очень полезно, решил впредь использовать кнут более деликатно. По-видимому, чтобы пройти сквозь любой кордон, достаточно было лишь слегка тронуть его рукоятку и приветливо, на правах хозяина, кивнуть постовому.

Попасть за кулисы, подружиться с артистами — звездами шоу-программ, знаменитыми спортсменами — это заветная мечта каждого театрала, меломана и спортивного болельщика, каждого поклонника искусства. Даже повара больших ресторанов, привыкшие к чаду и жару кухни, к грохоту посуды и крикам официантов, которые знают разницу между адом кухни, где приготовляются шедевры кулинарного искусства, и раем вызолоченного зала, где эти шедевры потребляются, мечтают попасть за кулисы. Тем, кто еще не побывал за кулисами, мы скажем, что настоящий театр спрятан от зрителей. Они видят только стрелки часов, а самое интересное — это механизм, но все работники зрелищных искусств от актеров и режиссеров до вахтеров и рабочих сцены связаны страшной клятвой никогда не допускать никого из непосвященных за кулисы. Еще более строго охраняются тайны спорта. Помните, что если вам удалось хитростью, случайно или по знакомству попасть в служебную часть театрального или зрелищного здания, будьте уверены, все подстроено, о вас уже было заседание совета посвященных, и вас решили допустить. И вот теперь Недобежкин и Шелковников «сами» прорвались за кулисы в служебную часть спорткомплекса. Шелковников понял, что его хозяина интересует пара номер тринадцать.

Паре номер тринадцать руководство спорткомплекса. «Дружба» пошло на невиданные поблажки. Ей выделили отдельную гримерную на первом этаже даже не в спортивной раздевалке, а в помещении для судейской коллегии с городским и внутренним телефоном, с цветным телевизором и холодильником. У этой пары номер тринадцать оказался свой администратор в форме штурмана торгового флота, свой массажист, свой балетмейстер — девушка на длинных тощих ногах с копной рыжих волос и нахальным носом и тоже одетая в форму торгового флота.

Джордано Мокроусов был вне себя от ярости. Периферийная пара из какого-то Владивостока ставила себя на недосягаемый пьедестал. Элеонора Завидчая даже не представилась судейской коллегии. Возмущала и позиция некоторых судей, попустительствовавших безобразному высокомерию областных выскочек. Так, например, Каститис Жилявичюс сказал, что не находит в поведении пары номер тринадцать ничего оскорбительного с точки зрения европейских стандартов, хотя его жену Юрату Жилявичене больно задело, то что Завидчай посмотрела на нее, как на пустое место. Чеботарский, вообще всегда норовивший попасть впереди паровоза в своих новациях, в данном случае проявил непозволительное легкомыслие, хотя и будучи уязвленным в самое сердце поведением пары «рыбаков», недопустимой роскошью их нарядов и размером их свиты, всем своим видом показывал, что не находит в образе действий пары номер тринадцать ничего вызывающего.

— Вообще, кто дал им этот номер?! — вскрикивал Мокроусов. — Как получилось, что они вытянули тринадцатое число? Я в случайности не верю. У нас в жюри явная тенденция! Я не удивлюсь, если судейская коллегия присудит им первое место. Но вы-то прекрасно понимаете, что не может областная школа конкурировать со столичными и республиканскими? Нет, не убеждайте меня, я такому жюри не поверю.

Какому жюри собирался не верить маститый в прошлом танцор, о какой «тенденции» со скрытым подтекстом намекал его главный член, если он сам был председателем этого жюри?

Людмила Монахова тоже не возражала:

— Мне кажется, что действия пары номер тринадцать вносят дух коммерциализации бального танца, что простительно для профессиональных ансамблей, но никак не для любительских. Хотя ничего конкретного я сказать не могу, но все возмутительно. Возмутительно! Да, они попирают все традиции. Тем не менее пара номер тринадцать — явная финалистка, но это ужасно, что мы ничего не можем с этим поделать.

Чеботарский, красивый молодой человек, привыкший к коктейлю восхищения и ненависти, который вливали ему в душу окружающие, добавил масла в огонь.

— Да, мы должны с радостью констатировать, что в наш бальный танец наконец-то пришла пара не всесоюзного, а мирового лидерства.

После чего ярость части членов судейской коллегии вспыхнула настолько сильно, что затушила дальнейшее обсуждение.

«Какие передержки у этого Чеботарского!» — зашипел про себя Джордано, поклявшись в душе, несмотря ни на что, срезать новичкам очки за каждую ничтожную ошибку.

Эта жестокость имела свое объяснение. Перед началом конкурса с председателем произошел возмутительный инцидент, который многое объяснял в той жестокости, с которой он решил преследовать пару номер тринадцать. Каково председателю жюри натолкнуться в дверях гримерной на охрану из двух моряков и на слова: «Я — Джордано Мокроусов» — услышать: «Не велено!» А на пояснение: «Я — Джордано Мокроусов, председатель жюри конкурса» — услышать от возникшего из-за дверей администратора в капитанской форме: «Извините, извините! Но Элеонора Завидчая перед выступлением никого не принимает. Они сосредотачиваются! Мы ее боготворим. Вы, молодой человек, еще плохо знаете, что такое Элеонора Завидчая для нашего флота! Так что приходите попозже и желательно с цветами!»

Капитан, по возрасту едва ли старше Мокроусова, больно уколов его обращением «молодой человек», ужом проскользнул назад, в гримерную. Но даже в щелку председатель жюри увидел роскошный интерьер гримерной, созданный на время конкурса специально для этой пары: золотые завитушки старинного зеркала, багетную раму картины, пестрый ковер, но самое возмутительное, из гримерной доносились женский и мужской смех и возгласы. Джордано понял, что за дверью собралось изысканное общество, куда его не хотели допускать. Такое отношение конкурсантки и ее окружения к председателю жюри было не просто наглостью, а наглостью в квадрате или в кубе, а то и вообще не во второй, а в двадцать второй степени.

Не только председатель, но и все жюри каким-то чудом успело перед началом выступления вытерпеть от этой пары много обидного. Но то, что испытывали пары танцоров, знаменитейшие на весь Союз пары, было просто неописуемо. Никогда ни до, ни после ничего подобного им испытывать не приходилось. И если вы спросите, что же происходило на том конкурсе, никто из членов жюри, и тем более конкурсантов, не захочет с вами разговаривать. Более того, на человека, пожелавшего бы правдиво рассказать о происходившем в спорткомплексе «Дружба» конкурсе, посыпались бы обвинения в недобросовестности, искажении фактов, в путанице имен, и в конечном счете в злостной клевете на великих артистов, принесших всемирную славу советской школе бального танца. Ну что ж, мы на них не в обиде, великие артисты тоже подвержены мелким человеческим слабостям, однако читатель должен знать истину. Если же вышеназванные артисты хотят с нами поспорить, то пусть делают это не в судейском порядке, а с помощью пера и бумаги, публикуя свои мемуары и воспоминания, а читатель сам сделает вывод.

Недобежкин и его «секретарь» в ранге мухи очутились перед телохранителями Элеоноры Завидчей, правильно определив ее гримерную по той атмосфере недоброжелательности, которая исходила от родственников, знакомых, поклонников и руководителей остальных двадцати девяти пар, что сгрудились в коридоре и своими осуждающими взглядами показывали направление, где имел наглость находиться объект общей ненависти.

— Вот мой убийца! — воскликнула Элеонора насмешливо-звучнейшим голосом оперной примадонны, как только Недобежкин появился в ее апартаментах. — Он мне наступил на ногу перед конкурсом. Вот и навещай тетушек! Представляете мой ужас? Выхожу — «Чайки» нет. Теперь-то все раскрылось: оказывается, на Лесной есть не то азербайджанский, не то узбекский ресторан, и мой дурак-шофер подрядился за сто рублей подвезти какую-то восточную компанию, чтобы они с шиком, на «Чайке», подкатили к ресторану, посигналили, чтобы их с помпой встретили. Вам смешно! А мне каково?! Перспектива ехать в грязном такси, самой голосовать и еще чуть не стать калекой. Итак, я вас слушаю, молодой человек, в вашем распоряжении тридцать секунд.

«Во, девка, как она его припечатала! Тридцать секунд!» — осклабился «секретарь», радуясь унижению своего шефа и переживая, что он не может поставить с ней себя на равных. Ладонью он потирал ребра, куда его слегка двинул один из телохранителей, когда он попытался открыть дверь в гримерную.

Несколько модных молодых и не очень молодых людей, в поразительно шикарных куртках и костюмах, а также ослепительно нарядных девушек выжидательно воззрились на наглеца, каким-то чудом проскочившего в этот тщательно охраняемый мир, где царила Элеонора Завидчая, да еще посмевшего протащить с собой белобрысого бомжа с золотым зубом.

— Хорошо! Хорошо! За пылкость взгляда простим отсутствие пылкости речи! Анатолий Никитич, поставьте молодому человеку кресло вон там, в углу! И распорядитесь, чтобы больше никто из посторонних не просачивался!

Анатолий Никитич, администратор в капитанской форме, согнувшись котом, тронул Недобежкина за рукав и усадил его в кресло в самом темном углу. Впрочем, там, где была Завидчая, не было темных углов, вокруг нее все сияло, сверкало, люди смеялись, улыбались и, если не были взаправду веселы, то изо всех сил делали вид, что им очень хорошо и весело, что они очень довольны жизнью и что дела у них идут великолепно! Чья-то услужливая рука поставила трехногий табурет и для Вити Шелковникова. Служащие спорткомплекса «Дружба» знают, что там отродясь не было таких табуретов, но для Вити Шелковникова нашелся именно жесткий трехногий табурет.

Потом-то Недобежкин понял, что все разыгрывалось как по нотам, что партитура была давно написана и что все, что он считал случайностью, на самом деле было хорошо подготовлено. К сожалению, он понял это, когда выпавший ему шанс был упущен и спасти его могло лишь чудо. Впрочем, если считать, что Недобежкин случайно встретил Ангия Елпидифоровича в кинотеатре «Россия», то можно ли считать, что и Ангий Елпидифорович ненарочно забрел туда? Как-то мало верится, что человек, обладавший такими сокровищами, мог в прединфарктном состоянии зайти побаловаться мультиками.

Элеонора Завидчая в новом наряде вышла из боковой двери. Артур ждал, развалясь в кресле. На Недобежкина никто не глядел. Все давали ему понять, что его вообще не существует.

Послышался второй звонок.

— За Элеонору Константиновну! За тихоокеанскую волну!

За нашу богиню! — возгласил тост вельможный седой муж чина со шрамом над бровью.

— Спасибо, спасибо, Иван Александрович! Не перехвалите меня!

— Элеонора, вы — наш вечный праздник. Вас нельзя перехвалить. Мы, люди далекие от настоящего искусства, что греха таить, пренебрегаем Терпсихорой, а зря, дорогая Элеонора Константиновна! Это нам, мужчинам, большой укор.

— Ты сделала жизнь нашего города содержательней, богаче, — Иван Александрович на правах то ли старого друга, то ли высокопоставленного лица перешел на «ты». — Сейчас мы приобщимся к полуфинальному зрелищу твоего искусства и искусству твоих соперниц. У тебя достойные соперницы. Надеюсь, Артур разделяет мое мнение?

— Ты видишь его? — горячо зашептала богиня на ухо своему полубогу, указывая глазами на Недобежкина и на его руки.

Артур сверкнул фосфоресцирующим взглядом.

— Заметь, у него нет на пальце кольца. Оно в кармане.

Если он его наденет, мне конец. Это ужасно. Я раба этого кольца! Кажется, он в меня влюбился.

— В тебя невозможно не влюбиться.

— Не болтай глупости. Если он наденет кольцо, я стану его рабой.

— Не бойся, он об этом не догадается, даже если наденет, — попытался успокоить сводную сестру Артур.

Все, кроме пары номер тринадцать, подняли бокалы. Кто-то подал бокал даже Шелковникову, но с трещиной, стеклянный, тогда как Недобежкину та же невидимая рука подала хрустальный, весь сверкающий огнями затейливых граней. Завидчая взяла свой бокал, подняла его, лукаво улыбнулась аспиранту и поставила бокал на поднос. Седоватый перехватил ее взгляд, чуть нахмурился и перевел взгляд на двух молодых людей, один из них, что был в шикарном белом костюме, понимающе наклонил чуб. Седой провозгласил тост.

— Эллочка! Кому бы судьи ни присудили победу, мы свои сердца присудили тебе!

Юная фея, сверкнув лживыми изумрудами глаз, послала седому воздушный поцелуй. Две створки гримерной отворились настежь, и свита пары номер тринадцать, как военный отряд, в строгом соответствии с неписаным уставом, двинулась к паркету.

Недобежкина и Витю невидимый полководец поставил охранять фланг. Поэтому они очутились в одном из кулуаров спорткомплекса, куда их попросили проследовать за корзинами цветов для Эллочки. Мог ли отказать Недобежкин? Почти все жертвы, которых заманили в ловушки, бросались что-то поднести, что-то поддержать, кого-то выручить — одним словом, пытались помочь ближнему. Настроен так был и Аркадий Михайлович, который всегда был готов помочь ближнему.

Вы обращали внимание, как много милиционеров на спортивных мероприятиях? Все спорткомплексы представляют собой идеальные питомники криминогенной обстановки. При огромном стечении народа в них, в закулисной части имеются бесконечные лабиринты закоулков, куда редко-редко ступает нога человека. Раз в неделю или две пройдет по ним уборщица со шваброй, да раз в месяц забредет дозор пожарной охраны.

Вот в один из таких лабиринтов «ближние» завели нашу парочку. Тот, что был чуть пониже ростом и одет в яркую шелковую куртку, загородил путь к отступлению, объясняя друзьям ситуацию:

— Ребятки, какого… вы у Завидчей под ногами вертитесь?

Ты что же, — он обратился к аспиранту, — думаешь, тут шампанское некому за ее здоровье пить? Мы из Владивостока приехали, чтоб за ее здоровье выпить, а ты хлебало разинул и думаешь в чужом неводе порыбачить. Ах ты, гнида!

После этих слов у Недобежкина что-то щелкнуло в мозгу. Дальше все стало происходить как в замедленной киносъемке. То есть он двигался нормально, заторможенно двигались двое «ближних» и Витя Шелковников. Витя Шелковников, после того как длинный в белом костюме слегка толкнул его, очень медленно перекувыркнулся на бетонном полу через голову, смешно задрав ноги в зебровых носках, при этом один стоптанный туфель, оторвавшись от ноги, повис в воздухе и поплыл вдаль по коридору, второй удержался на ноге, но чуть поматывался из стороны в сторону. Недобежкин сделал шаг влево, пропуская мимо челюсти кулак коренастого, и, беря его за кисть, проволок чуть вниз в направлении удара и крутанул, выворачивая в плече, после чего «ближний» медленно-медленно въехал макушкой в дверь с номером 043 и, пробив ее створку, до пояса очутился в неосвещенном помещении.

Пока с коренастым происходили эти метаморфозы, не менее удивительные вещи происходили с его приятелем, который двинул ногой по направлению лица Недобежкина. Эту ногу, отвернув лицо, аспирант поймал левой рукой, в верхней точке чуть задержал, а правой слегка ткнул того под ребра, после чего долговязый, как бабочка крыльями, захлопал руками и рухнул на спину. Как показалось Недобежкину, очень небольно. Тем временем, первый «ближний», успевший разбить головой дверь, пришел в себя и, подпрыгнув, целясь ногой в висок аспиранта, завис в воздухе достаточно высоко, чтобы Недобежкин мог подставить под него спину и, распрямившись, подбросить, словно катапульта ядро, нападавшего дальше по коридору. Этот полет закончился для «ближнего» таким же мягким приземлением, как и для предыдущего. Замедленный кинофильм кончился, что-то выключилось в мозгу Недобежкина, но ни тот, ни другой из любителей преподносить цветы Элеоноре Завидчей не пожелали встать с цементного пола.

Только аспирантский «секретарь», вскочивший на ноги, потирая шею, комментировал:

— Ну, ты дал им, во, козлы! Ну, ты дал!

Впрочем, восторг его быстро сменился ужасом.

— Ты их убил! Аркадий Михайлович, ты их убил!

Шелковников от страха забыл свое обещание обращаться к своему покровителю на «вы».

Недобежкин бросился к «ближним» и с облегчением заметил, что они зашевелились. Высокий, в бывшем белом, а теперь грязно-пятнистом костюме, сел, тогда как плотный, в блестящей куртке, встал на четвереньки.

— Я извиняюсь! Слушай, парень, я, кажется, того, приложился головой? Между прочим, я мастер спорта. Ну, у тебя реакция, ты словно исчез, я даже не понял, что ты со мной сделал. Как это ты меня?

Но Недобежкин и сам не понял, как это он его, просто что-то щелкнуло в мозгу.

Второй, в бывшем белом костюме, оглядев свой модный пиджак и стрелки на брюках, понял, что костюм не отчистить, что теперь в нем он не сможет войти в зрительный зал, не сможет в таком виде показаться на глаза Завидчей. Обиженный вскочил на ноги, взревел, как бык, и было вновь бросился на аспиранта, но что-то сообразил и вдруг, остановившись с занесенным кулаком, стал всхлипывать, как мальчишка. Это был Мишка Жубровский, по прозвищу Лом, знаменитый во Владивостоке фарцовщик и каратист. Недобежкин схватился за голову, тот же выключатель снова щелкнул в голове, и его как бы тряхнуло электрическим током.

Варенька Повалихина отдела перед окном и смотрела на бульвар. Ей о многом надо было подумать. В руке она держала пару сережек со шпинелями.

— Ну, и куда я появлюсь в таких серьгах? На институтский вечер?! Мама говорит, раньше в университете каждый вечер устраивали танцы, танцевали вальс, твист, чарльстон. В бриллиантах танцевать чарльстон? — Варенька презрительно наморщила носик. — Под тяжелый рок трясти этими серьгами? Нет выхода! — Она, как Наполеон на острове Святой Елены, заметалась по комнате, чувствуя себя птицей в клетке. — Нужен миллионер, настоящий миллионер из Италии, из Америки, из Испании, может быть. И вот, на балу: они и я в этих драгоценностях. А как же Аркадий? Он мне их по дарил, а я выхожу замуж за американского миллионера? Не порядочно получается по отношению к Аркадию.

Обычно дочки не советуются с мамами, где найти миллионера и как выйти за него замуж, потому что мамы большинства дочек очень невысокого мнения о своих дочках, они мало верят, что миллионеры могут польститься на их чада. Во всяком случае, будь они на месте миллионеров, они бы ни за что на свете не польстились на своих дочек. Поэтому всякую мысль о миллионерах они вытравляют еще в младенческом возрасте песенками типа «не в богатстве счастье, а в удаче», «не родись красивой, а родись счастливой», «богачу-дураку и с казной не спится, бедняк гол как сокол, — поет, веселится».

Но есть дочки, которые советуются с мамами по такому вопросу, как найти миллионера и выйти за него замуж.

— Мама! — закричала Варенька.

Марья Васильевна возникла в дверях.

— Мамочка, я так больше жить не могу! — на сияющем лице дочки обозначилась мука. — Я должна выйти замуж за миллионера.

— Наконец-то! Варенька, наконец-то ты это поняла, это твое второе рождение! — ехидно заметила мама. — Третье, самое главное твое рождение произойдет в день вашей свадьбы.

— Не иронизируй, милая моя мамочка. Ты ведь прекрасно понимаешь, что это невозможное дело, чтобы такая бедная девушка, как я, живущая в такой ужасной стране, как наша, куда миллионер заглянет разве что чудом, вдруг вышла за него замуж!

Марья Васильевна присела на диван возле письменного стола, за которым занималась ее дочка-отличница. Это была такай примерная девочка с такой прекрасной памятью, с чудесным голоском, с ослепительно сверкающими зубками и глазками. Ах, мамино сердце затрепетало. Действительно, лучше было бы, если бы такая девочка, пока ей еще только девятнадцать, подумала, как выйти замуж за миллионера.

— Мне кажется, твой Аркадий миллионер, и, если у него есть еще несколько таких украшений, твоя жизнь как миллионерши устроена.

— Нет, мамочка, будь у Аркадия даже чемодан бриллиантов — это ничто! — грустно заключила рыжеволосая мечтательница.

Насчет чемодана бриллиантов она была недалека от истины, поэтому удивительно было слышать, что чемодан бриллиантов — состояние, которого хватило бы на дюжину мультимиллионеров, — был, по ее мнению, ничто.

— Ну что такое подпольный миллионер в СССР?! Я хочу наслаждаться богатством открыто, чтобы мне все завидовали и восхищались мной! Я хочу не папины яхты, а настоящие, на Мальдивах, в Ницце, хочу легкой, веселой жизни.

Марья Васильевна вовсе не пришла в ужас от таких легкомысленных заявлений.

— Но ведь ты бы была эксплуататоршей! Чтобы ты могла веселиться, на тебя в поте лица должно было бы трудиться много-много таких же хорошеньких девочек, как ты, и таких милых мамочек, как я, и таких добрых дядюшек, как наш папа. Тебе не жалко себя и нас?!

— Жалко! Но что же делать, мама?! Если есть на свете миллионеры, то почему бы мне не попытать счастья? — Варя вдруг рассмеялась. Рассмеялась и мама, решив, что дочка поняла, как нелепо мечтать выйти замуж за миллионера.

— Цели должны быть великие! Девочка моя, ты выйдешь замуж за миллионера! — воскликнула злая волшебница ми нуту спустя.

— Я верю тебе, мамочка! — откликнулась се дочка и вдруг представила Аркадия в белом смокинге за штурвалом собственной яхты на фоне Лазурного берега. Вспомнила, как необыкновенно пылал вчера его взгляд, пронизывая ее сердце.

— Мамочка! Я люблю Аркадия! — неожиданно вскрикнула она.

Марья Васильевна растерялась.

— Доченька, сокровище мое, ты должна разобраться в себе, чего же ты хочешь, найти миллионера или любить Недобежкина.

— Ах, мамочка, я не знаю, чего я хочу. Ответь, ответь мне лучше, где мы найдем приличного миллионера, чтобы он имел много миллионов, был молод, красив, умен, добр и жил в европейской стране, а не в какой-нибудь Аргентине или в Пакистане. А Аркадий, я знаю, добр, умен, красив, молод, образован и если у него есть миллион, то нам не хватает только культурной страны. Мы поженимся и уедем в Италию. Надо только выяснить, откуда у Аркадия драгоценности, правильно я мыслю, мамочка?

— Правильно! Но папа боится, что здесь какой-то криминал.

Варя осеклась.

— Разве они ему достались не по наследству?

— Конечно, нет, — все очень понятно объяснила мама. — Те, кому драгоценности достались по наследству, получают по наследству способность беречь свое наследство: они прячут его, берегут, замуровывают в стены, в косяки, в подполы. Они учатся у своих родителей трястись над своими богатствами. Нет, у Недобежкина это не родительские сокровища. Думаю, что он лазил по чердакам и там нашел чужую кубышку, и претяжелую, Варенька, если даже тебе из уязвленного самолюбия отвалил бант и пару серег. Ты еще подумай, — сказала мама, — а я пойду на кухню помешаю борщ.

Варя задумалась.

Вот так, дорогой читатель, трезво мыслят злые волшебницы, попробуй, высватай у такой мамочки ее дочку, особенно если ты не косая сажень в плечах, не красавец семи пядей во лбу, не владелец четырехкомнатной квартиры на Кутузовском проспекте и не имеешь зимней дачи в Малаховке, а под кроватью хотя бы маленького чемодана с изумрудами. Попробуй, посватайся к такой дочке, да тебя даже на порог не пустят в такую квартиру, а ты все о свободе, о демократии говоришь, о рыночных отношениях мечтаешь. Прошу, между прочим, не забывать, что Повалихины жили на месте бывшего Хитрова рынка.

Михаил Павлович Дюков, запасясь мотком веревок, установил дежурство на чердаке над квартирой девяносто один. Надо сказать, что природа не терпит пустоты. Еще менее способны мириться люди с тем, что пустующие помещения, где вполне можно было бы развесить белье или поставить ненужный в квартире шкаф, который жалко выбросить на помойку, или подвесить сетку с сухарями на случай возможного голода, кто-то по необъяснимой, с точки здравого смысла, причине держит закрытым на замок, прикрываясь пожарными правилами.

И теперь участковый инспектор Дюков, вообще очень склонный докапываться до сути явлений, рассуждал:

— Ни черта это не из-за пожарной опасности, а потому, что чердак — это общественная площадь. Как ее разделить на всех жильцов? А диванчик бы сейчас мне не повредил. Поставил бы сейчас диванчик к двери и наблюдай, когда в дверь к Недобежкину дружки ломиться начнут! Опять же подшивочки газеток полистать или журнальчиков — «Огонек», например. Дурацкие правила. И сколько такой полезной площади по всей Москве пустует: чердаков и подвалов — целое государство разместить можно.

Он поерзал на газетке и посмотрел на часы:

— Восемнадцать тридцать, а в девятнадцать надо идти на кружок макраме: дети — это святое, их обманывать нельзя. А банда никуда не денется. Чуть что, ГРОМ подключу, но пока рано общественников тревожить, пусть отдыхают старики, сам справлюсь.

ГРОМ — это была общественная организация «Гонимых работников органов милиции», которой руководил Дюков и которая, помимо его главной Идеи, также была его любимым детищем.

Надо сказать, что с тех пор, как у Дюкова появилась эта Идея, все, что ее не касалось, стало удаваться ему просто и легко. А она заключалась в том, что обычная бельевая веревка гораздо удобнее наручников, и он многократно доказал это себе и всей московской милиции, но против этой идеи восстало начальство. Казалось бы, вот они, преступники, на которых у него вдруг обнаружился какой-то феноменальный нюх, надеван на них наручники, получай славу, очередные звания, должности, ордена, только брось свою затею. Какой-то бес так и подзуживал его: «Признай, признай, что наручники эффективнее веревки, смотри, как тебе все удается. Ты же талант, гений сыскной работы».

Но тут Дюков хитрил, он чувствовал, что стоит ему отступить от Идеи и что-то сломается в нем, притупится глаз, куда-то улетучится сыскной нюх, затуманится ясность мысли, и он превратится в самого рядового майора с академическим значком на кителе. Энтузиаст веревки даже временами думал, уж нет ли у его Идеи особого ангела, который направляет его поступки.

— Восемнадцать сорок пять! Надо идти на кружок.

Дети — это святое, их обманывать нельзя.

Майор не боялся, что за то время, пока он будет вести кружок макраме, банда успеет ускользнуть от него. Чтобы размотать любой преступный клубок, Дюкову нужна была только одна зацепка, после которой что бы ни делал преступник, он все равно попадал на скамью подсудимых. Потому-то руководство и лишило его всякой оперативной работы, поставив в этот бедный старушечий район, что такого издевательства над наукой и статистикой оно потерпеть не могло. Наука доказала: не может быть стопроцентной раскрываемости преступлений. Семьдесят три, максимум семьдесят четыре и три десятых процента. Ну, еще одну десятую давала кафедра криминологии Харьковского высшего училища, но не больше А тут сто процентов. Как можно било держать в органах такого врага науки? Его бы давно уволили, если бы не замначальника Главного управления Лев Михайлович Иващенко, с которым они когда-то вместе закончили одно училище. Но Лев Михайлович уже был генерал-майор, тогда как Михаил Павлович — всего только майор.

— Михаил! — в последний раз вызвал его к себе Иващенко. — Все, хватит! Я тебя покрывал, я тебе всесоюзные соревнования устроил. Да, ты повязал своей веревкой всех чемпионов, победил, а что получилось? Тем хуже для тебя. Тебя дисквалифицировали, лишили звания мастера спорта. Знаешь, каких собак на меня министр навешал? «Вы, — говорит, — с этим Дюковьм — мракобесы, все органы хотите развалить. Сейчас век автоматизации, компьютеризации, АСУ! А вы в милиции какую-то травопольную систему воскрешаете. К сохе зовете!»

— Как хочешь, Михаил, но, ведь, в самом деле, мы и генетику, и кибернетику прохлопали в свое время, и ЭВМ, и лазер — больше недооценивать науку нельзя. Пойми меня, когда изобрели ружье, луки были в десять раз эффективнее ружья, но будущее было за ружьем. Мы с тобой друзья, Михаил, я тебя ценю как честного талантливого работника, у которого есть одно «но», но это «но» все перечеркивает.

Помню, как списывал у тебя и что ты меня трижды и от ножа, и от пули спасал. Я не отрекаюсь от тебя, но, пойми же ты, будущее за на-руч-ни-ка-ми! Министр в последний раз спрашивает: пойдешь начальником Краснопресненского РУВД на полковничью должность? Но тогда с веревкой чтобы было покончено. Ты согласен? Да или нет?

— Нет, — тихо проговорил Михаил.

Генерал наклонил голову и, не глядя другу в глаза, сказал:

— Так! — Он сел в кресло и тыльной стороной подо двинул майору какой-то листок. — Вот твое назначение участковым инспектором. Это все, что мы могли для тебя сделать. Если еще раз применишь веревку, с органами тебе придется распрощаться. Иди!

Когда Дюков угрюмо вышел из кабинета, генерал дрожащими руками высыпал на ладонь несколько горошин валидола и запил их водой. Почему-то на больших должностях страдают сердчишком гораздо чаще, чем на малых, а почитаешь некрологи в центральных газетах и убеждаешься, что бывшие монстры МВД обладали завидным здоровьем: такой-то бывший начальник МУРа умер на семьдесят седьмом году жизни, такой-то замначальника управления, пенсионер республиканского значения покинул сей мир на восемьдесят восьмом году жизни; бывший министр МВД, пенсионер союзного значения скончался в возрасте девяноста лет, а теперь сравним эти некрологи с некрологами в стенгазетах районных управлений МВД, все сорок пять да пятьдесят лет, — вот предел жизни, отпущенный рядовому оперативнику. Редко, когда доживает до шестидесяти лет оперативный работник среднего звена уголовного розыска. И всегда так — таблетки пьют одни, а умирают — другие…

— Нет, одному мне будет чертовски сложно провести всю операцию, и веревок не хватит всех перевязать. Сколько у меня? — сидевший на чердаке майор пересчитал веревки. — Семь штук и одна основная.

Основная — это та, которой он пользовался как каратист нунчаками. На этой веревке в три метра длиной строилась вся его «техника веревки», против которой, как он думал раньше, не было спасения. Однако утренний случай показал ему, что есть специалисты, которые могут выскользнуть из его узлов и петель. Как это произошло, Дюков и сейчас, сидя в засаде на чердаке, до конца не мог понять.

— Надо было его сразу ловить на «двойной конструктор», а я на «одинарный» пошел, недооценил противника. Такой интеллигентный парнишка, на танцора походил. Эх, пожалел я его на «эскимосскую петлю» затянуть, «травяной узел» применил — самому теперь смешно. Эх, Дюков, Дюков, такое дело загубить можешь. История тебе этого не простит. Дюков вспомнил своего отца, тоже работавшего участковым.

— Но папа-то у тебя был лейтенантом, выдвиженцем с семиклассным образованием, а ты академию окончил, майор, и упустил какого-то сопляка, да еще и сам на лестнице растянулся, как уж.

Дюков был страшно недоволен собой. Как все много претерпевшие от властей за свое свободомыслие и отчаявшиеся доказать истину, он сверял свои поступки с оценкой грядущих поколении или апеллировал к прошлому, а именно: к отцу или дедушке с маминой стороны, о котором он не упоминал не только в анкете, но даже не рассказывал никому из близких, кроме жены. Дедушка с маминой стороны у него был квартальным надзирателем, попросту говоря, полицейским, то есть жутко реакционным типом, и если бы это открылось, то начальству сразу бы стало ясно, откуда в Дюкове этот душок ретроградства и неприязнь к прогрессу. Даже фотографию, где дедушка стоял в лихих усах и с шашкой на боку, которую мама сохраняла всю жизнь, пряча в старом белье, Дюков после ее смерти, обливаясь слезами, сжег во имя Идеи, чтобы при случае никто не мог обвинить его в дурном идеологическом влиянии фотографии этого дедушки. Всю свою жизнь отныне он посвящал задержанию преступников с применением «техники веревки». Дома, объясняя жене новый узел, с помощью которого и ребенок мог бы повязать огромного детину, он упрямо приговаривал:

— Ничего, ничего, потерпи, Вера! Наше дело правое — мы победим!

— Миша, береги себя, прошу тебя! — умоляла его Вера, высокая стройная женщина, увидев которую на улице, независимо шагающую на высоких каблуках, БЫ бы ни за что не подумали, что она имеет к милиции какое-то отношение.

— Эх, Веронька, куда уж больше беречь себя. Они меня берегут.

«Они» — было руководство МВД, до министра включительно.

— Меня, оперативника до мозга костей, в которого государство угрохало столько денег, который мог бы пересажать половину преступного мира, они задвинули в участковые. Спасибо, хоть одна криминогенная точка появилась поблизости — кавказский ресторан.

— Ничего, ничего. Наше дело правое — мы победим! — хмурился участковый, поддевая кобуру на пояс под пиджак и аккуратно расправляя по телу несколько заветных веревочек. Он даже медальку отца, выдернув из муарового банта, повесил вместо крестика на шею, потому что там была надпись «За победу над Германией!» и «Наше дело правое — мы победим!». Дюков знал, что он победит.

Конечно, если описать во всех подробностях то, что происходило на Всесоюзном конкурсе бальных танцев в спорткомплексе «Дружба», это заняло бы несколько десятков, а может быть, и сотен томов, ведь понадобилось бы описать тридцать пар конкурсантов, а это тридцать молодых людей и тридцать молодых барышень, каждая со своим характером и наклонностями, надо было бы рассказать о их художественных руководителях, охарактеризовать коллективы, в которых они занимались, познакомить с родителями этих пар, бабушками и дедушками. Потому что успех иди неуспех каждой пары на конкурсе имеет глубочайшую предысторию. За кулисами этих, для зрителя таких блистательных праздников, разыгрывается не только множество драм и комедий, но подчас происходят и трагические происшествия.

Для всех двадцати четырех пар, не попавших в финал, это было ужасным ударом. У одних пар еще был шанс участвовать в борьбе на будущий год, другие пары должны были навсегда кануть в небытие. И для них это было трагедией.

Наконец шесть пар счастливчиков выстроились в линию, чтобы продемонстрировать верх своего искусства в финальных состязаниях.

Джордано Мокроусов при этом впал в отчаяние, Людмила Монахова криво улыбалась, а Петр Чеботарский, стиснув зубы, гонял на скулах желваки. Все судьи были в смятении. Они понимали, что скандал на паркете достигал апогея. Хотя то, что должно было произойти завтра, на латиноамериканских танцах, мерещилось им полной катастрофой. Только Юрата и Каститис Жилявичюсы были спокойны. Им пара из Владивостока нравилась. В антракте они сошлись на мнении, что примерно такими они были в молодости, что именно в такой манере и с таким темпераментом они танцевали. Юрата и Каститис решили судить «по справедливости» и не сомневались, что во всех шести финальных танцах пара номер тринадцать покажет высший класс и они не погрешат против совести, выставив им самые высшие баллы. Такой же класс показали бы они, если бы им сбросить лет двадцать пять.

Полилась сладчайшая музыка медленного вальса. Джордано впился глазами в Завидчую и ее партнера, пытаясь найти хотя бы один жест, хотя бы малейшую складку на ее платье или в его костюме, которая бы оправдала его намерение, несмотря ни на что, — пусть хоть треснет паркет и он провалится в тартарары, — не дать им первого места.

Но пара номер тринадцать была не просто безукоризненна, она была неподражаема, недосягаема, можно было бы сказать, божественна, и все же, что-то мешало Джордано упиваться гармонией их танца.

Артур, словно кудесник-ювелир, показывающий редчайшую коллекцию драгоценностей, демонстрировал публике весь блеск и очарование своей партнерши. Музыка смолкла. Зал разразился аплодисментами. Оставалось надеяться только на следующий танец — танго. Как бы он радовался этому оглушительному грому, который подтверждал, что публика неравнодушна к искусству бального танца, как он был бы горд этим восторгом, в котором есть и его немалая заслуга, если бы среди финалистов не было пары номер тринадцать.

Председатель судейской коллегии должен был дать этой паре первое место, но он не сделал этого, хотя все вынуждало его на это: и зал своими рукоплесканиями, и оркестр, явно подыгрывавший этой паре, и осветители, которые впились всеми фонарями в Завидчую и ее партнера, заставив, как солнце, сиять усеянное блестками платье Элеоноры и погрузив остальные пары в сиротливую полутьму. Однако, несмотря ни на что, Джордано заставил себя совершить героический поступок, хотя здравый смысл кричал ему: «Джордано, не играй с огнем! Ты погибнешь! Отрекись от своей затеи!» Но Джордано не отрекся и дрожащей рукой поднял свою табличку: второе место. Судья все-таки нашел в себе силы не пойти на поводу у событий. Зал заколебался от ярости. Председатель жюри поймал на себе ласковый взгляд Завидчей, нежно улыбнувшейся ему. Этот взгляд потом еще несколько лет преследовал его в ночных кошмарах. И зачем он только взглянул ей в глаза?! Остальные судьи, не исключая и Людмилу Монахову, предали его, выставив паре из Владивостока первое место.

«Комарики» — лучшая пара — Соломина и Мукомолов получили у Джордано Мокроусова первое место. Зал запротестовал криками и топотом, предавая своих вчерашних любимцев. К паре номер тринадцать поспешили поклонники — молодые люди в морских мундирах, даря ей цветы. Объявили танго. Зал замер.

Искушать судьбу дальше не имело смысла. После танго Джордано Мокроусов выбросил белый флаг и дрожащими руками поднял табличку с цифрой «один». Все другие судьи также дали паре номер тринадцать высший балл. Второе место досталось Соломиной и Мукомолову, зал бурно поддержат эту оценку, вернув этой паре свою симпатию.

Кроме Джордано Мокроусова только рыжий молодой человек, образовавшийся из дворняги посредством удара мордой об стенку, понимал, что по отношению к другим конкурсантам творится жуткая несправедливость. Во-первых, он прекрасно знал, что Завидчая и ее партнер никогда не занимались бальными танцами и юридически, как никогда не танцевавшие ни по классу «С», ни по классу «В», а тем более «А», не могли претендовать на участие среди «зондеров», во-вторых, видел те проделки и фокусы тринадцатой пары, которые ускользнули от внимания не только публики, но и судей. В-третьих, вознамерившись уберечь своего хозяина Недобежкина от ловушки, в которую его заманивали, он решил, что не позволит Завидчей и ее партнеру просто так за здорово живешь дурачить столичную публику. Он дал себе слово развенчать ореол очарования, который складывался вокруг очень опасной девушки из Владивостока Для этого юноша максимально близко подкрался к паркету и в темноте, образованной ширмами, где между танцами поправляли прически и костюмы выступающие, снова, что было сил, треснулся лицом о линолеум. Однако линолеум оказался слишком мягким, и превращения не произошло, хотя молодой человек в сверхмодных оранжевых носках едва и не потерял сознание. Тогда, увидев несколько в стороне маленькую дыру в линолеуме, обнажающую цементный пол, несчастный юноша набрался мужества и уже на совесть трахнулся носом в цемент. На этот раз превращение состоялось, и под ширмами оказался черный бульдог с обвислыми щеками и ужасной челюстью.

Офицеры флота, молодые люди, девушки и старушки заваливали новую звезду классического бального танца букетами цветов. И в этот торжественный момент, когда должно было произойти официальное награждение победителей и председатель жюри Джордано Мокроусов подходил с фарфоровым самоваром к Завидчей, невесть откуда взявшийся бульдог выскочил на паркет, пересек его под визг публики и в страшном прыжке бросился на победительницу. Фарфоровый самовар выпал из рук Джордано Мокроусова и разбился вдребезги. Однако осветители, с галерок наблюдавшие эту сцену, проявили редчайшую находчивость и разом направили на пса все свои фонари, ослепив его. Только этим можно объяснить, что вокруг Завидчей вдруг вспыхнуло такое яркое сияние, что пес промахнулся и вместо того, чтобы вцепиться в горло несчастной девушке, вцепился в ее шикарное платье.

Крак! — бульдог несколько раз дернул за подол, увернувшись от пинков Артура, и сдернул с Завидчей платье. Все бинокли засверкали линзами, а фотоаппараты — вспышками. Завидчая оказалась совершенно голой, а пес вскачь понесся с освещенного паркета под ширмы, прошмыгнул в служебную часть здания, волоча за собой сверкающее блестками платье, и в темноте прошмыгнул за кулисы. За ним бросилась куча народа.

Председатель жюри Джордано Мокроусов схватился за голову и упал на судейский столик. В качестве главного организатора он отвечал за все. Завтрашние соревнования по «латине» были под угрозой.

Завидчая, как только бульдог перестал угрожать непосредственно ее жизни, снова выпрямилась, секунду помедлила, презрительно оглядев зрительный зал, и с достоинством зашагала с паркета за кулисы, причем все прожектора еще яростней начали пожирать ее своими лучами.

Артур, догнав Элеонору, пытался накинуть на нее свой фрак, но она сердито сбросила его со своих роскошных плеч, а когда он повторил свою попытку, остановилась и ни за что ни про что залепила ему звонкую пощечину, после чего гордо скрылась за кулисами.

Этот момент запечатлен на десятках цветных и черно-белых фотографий. Кто желает, может спросить эти фотографии у своих знакомых фотографов, бывших на том конкурсе.

Закончился первый день соревнования, но не закончилось наше повествование.

— Вот это да! Как идет, как идет, и нет фотоаппарата! Ну, лошадь! Во, кобыла, а! — Шелковников привстал с кресла и вытянул шею. — Фотоаппарат! Где взять фотоаппарат?

Белобрысый зыркнул по сторонам, но, поняв, что стащить фотоаппарат, чтобы сделать исторические снимки, не успеет, опять впился глазами в голую победительницу. Особенно нравился ему механизм ног в том месте, где ноги крепятся к туловищу.

— Какой круп! Сильна лошадка!

Недобежкин локтем ткнул своего клеврета в бок, чтобы тот заткнулся.

— Сядь, не мешай публике!

Шелковников, дрожа от возбуждения, подобострастно взглянув на своего кумира, присел на кончик кресла.

— Аркадий Михайлович! Ею надо заняться, надо заняться. Не упускайте шанс.

Недобежкин, как и тысячи мужчин, с восторгом и ужасом наблюдавший триумфальный уход с паркета победительницы в классическом танце, понял, что именно о такой женщине мечтал всю жизнь, и теперь, когда он завладел сокровищами Ангия Елпидифоровича, к тому, чтобы подружиться с ней, не было, с его точки зрения, никаких серьезных препятствий.

«Главное, она не замужем, фамилии у нее с партнером разные, — мелькнула мысль в ученой голове, — надо ковать металл, пока он мягок!»

Перед гримерной оскандаленной победительницы кипела буря из черных и белых морских кителей, пены женских платьев и мужских костюмов.

— Куда лезешь, глист?!

— Это вы мне?! — Недобежкин обернулся к плотному моряку, схватившему его под руку. В голове у него что-то щелкнуло.

— Тебе-тебе, москвичок! Откатись отсюда, а то ребра переломаю. В прошлый раз дуриком пролез к Эльке, думаешь, и сейчас проскочишь? Проскочил, козлик!

Уже Шелковникова кто-то из толпы, как щенка, ласково швырнул на стену. Стоявшие у стены две девицы взвизгнули разными голосами и отскочили в стороны.

Недобежкин, правой рукой проверив, на месте ли кнут, выдернул левую руку из объятий моряка.

— А что так неуважительно о москвичах? Ты что же, глист немосковский, столицу нашей родины Москву не любишь?

Недобежкин старался побольше влить яду в свои слова, возвратив моряку «глиста» и нажав на «немосковский» так, чтобы осколками этого гранатного словечка побольнее ранить самолюбие всех нестоличных поклонников Завидчей.

— Ой, Люба! Скорее уйдем отсюда Они сейчас убьют этого дурачка.

— Останьтесь, Люба! — нежно попросил аспирант. — Не уходите, девушки, здесь много медсестер понадобится, делать кое-кому примочки, всем, кто не уважает жителей столицы.

Недобежкин уважал наш отечественный флот, и военно-морской, и торговый. Но, согласитесь, товарищи моряки, если у вас вокруг пояса завязан хрисогоновский кнут и вас не пускают к любимой девушке, да еще называют «глистом», вы не потерпите такого отношения.

— Ах, ты, языкатая тварюга! — Моряк, стиснув зубы, даже отступив от ярости, бросился на москвича, но в полу метре от него наткнулся на его прямой удар открытой ладонью и рухнул на колени. Несколько моряков из толпы сразу бросились на Недобежкина и осеклись под его взглядом, словно наскочив на невидимую преграду.

Люба истошно завизжала. На секунду водворилась тишина.

— Не визжите, Люба! Моряк выступил соло, а теперь послушаем выступление всего хора.

Перед аспирантом возник чернявый верзила.

— Вася, я не понял, Вася?! — Глаза у чернявого великана полезли из орбит. — Он шутит или издевается? — Чернявый не верил своим ушам, что долговязый москвич готов вступить в конфликт со всеми, кто приехал из далекого Владивостока, чтобы поддержать свою богиню, перед которой они благого вели, не смели даже мечтать коснуться ее платья, за высшее счастье почитали преподнести ей цветы и, как величайшую награду, поцеловать ее пальчик, а этот сопляк, который и море-то, может быть, видевший только на картинке, бросил им вызов. Потасовка могла кончиться ужасно, но за миг до того, как лавина всеобщей ярости готова была сорваться на Недобежкина, между ним и гигантом появился седой джентльмен в шикарном иностранном костюме, тот самый, что час назад подмигнул двум своим подручным с тем, чтобы они проучили Недобежкина.

— Молодой человек, — он необыкновенно красиво по ставленным командно-административным басом с укоризной обратился к аспиранту, — я прошу извинения, что вас назвали неуважительно в этом храме искусств. Никому не делает чести кичиться своими преимуществами или унижаться завистью. Скандал перед дверями, я льщу себя надеждой, не толь ко нашей, но и вашей любимицы в такой день, когда радость победы омрачена этим ужасным инцидентом с бешеным псом! — седой не договорил. — Не будем только усугублять переживания нашей дорогой Эллочки. Мы должны дать ей отдохнуть перед завтрашними соревнованиями, а все споры отложим до завтрашнего вечера. И тогда, я уверен, она и завтра, несмотря на душевное потрясение, сможет выступить так же блестяще, как сегодня, а пока устроим ей триумфальный выход — проводим дорогую победительницу Элеонору к автомобилю, который ей предоставило союзное министерство рыбной промышленности. Постараемся быть джентльменами. Вынос на руках запрещен, она не спортсмен, она — артистка, она — женщина. Будем джентльменами! Устроим ей овацию!

Ах, как же умеют говорить седые представительные мужчины в дорогих иностранных костюмах. Никто их не прерывает, не хватает за локти, не останавливает на полуслове, не задерживает в дверях. Везде их слушают, всюду их пропускают. И каким же невидимым кнутом опоясала их судьба при рождении, что они имеют над людьми такую власть?

Двери в гримерной отворились, и появился авангард самых приближенных к Завидчей лиц, сама Завидчая шла под руку с Артуром, и замыкал шествие арьергард доверенных поклонников пары номер тринадцать. Все они несли охапки цветов и подарки. Кто-то подарил Завидчей даже цветной телевизор, который тащили упакованным в огромную коробку двое специально нанятых рабочих сцены.

Недобежкин, поставив на ноги своего верного клеврета, наблюдал процессию. Завидчая гордо улыбалась. На лице ее не было убитого выражения. Как все по-настоящему красивые люди, это была девушка с очень устойчивой психикой. Она кивала то одному, то другому поклоннику. Матросу, которого Недобежкин сбил с ног и который уже успел полностью прийти в себя, она воткнула в петлицу орхидею, другим дарила по одному или несколько цветов из своих букетов, кому-то протягивала руку для поцелуя. Седому блондинка подставила щеку, и он, поцеловав, сунул красавице в руку какую-то коробочку. Недобежкин чувствовал, что седой не даст ему попасть в окружение Завидчей. Элеонора, поравнявшись с аспирантом, гордо вскинула брови:

— Где появляетесь вы, меня преследуют неудачи.

— Неправда! Вы же стали победительницей!

Элеонора протянула ему руку. Если бы Недобежкин поцеловал только эту руку, то на нем, как на ее будущем любовнике, был бы поставлен крест. Поэтому Аркадий не сделал этого, вместо этого он обнял Элеонору за талию и поцеловал девушку в губы. В толпе раздался вздох изумления не только от наглости долговязого, но и оттого, что от их объятий словно молния пробежала по всем присутствующим. Элеонора вдруг залилась краской и смутилась, чего от нее никак невозможно было ожидать после того, как все видели ту невозмутимость, с которой держалась танцорка, когда пес содрал с нее платье. Вырвавшись из рук москвича, она побежала к выходу, туда, где победительницу ждал правительственный автомобиль. Артур с перекошенной от злобы физиономией поспешил вслед за партнершей.

Поведение Недобежкина не привело к новой драке, так как все устали от эмоций, переполнявших публику в этот вечер. Но каждый сделал для себя вывод, откладывая решение до завтрашнего дня. Завтра вечером сумасшедшего молодого человека должна была ждать страшная кара, если только он посмеет сунуть нос на конкурс, — так решили моряки Тихоокеанского флота.

Бросив шелковое платье Завидчей под одной из лестниц, бульдог поскорее треснулся мордой об стенку, и на этот раз превратился в маленького кривоногого англичанина с зонтиком и в котелке, приобретя лицо с огромным ртом и ослепительно белыми зубами. Толпа преследователей пыталась было разузнать у иностранца, куда подевался пес, но тот твердил только «Но» и «Уев», так что пришлось оставить его в покое. Кто-то выволок из-под лестницы платье, а «англичанин» чинно по лестнице выбрался на крышу спорткомплекса.

Там он сделал несколько попыток удариться лицом о брандмауэр.

— Ну, давай, Джон! Не малодушничай! Приложись посильнее, Джон, и ты снова пес, иначе тебе не успеть домой раньше хозяина, — по-английски упрашивал себя коротышка.

Англичанин прошелся туда-сюда по бордюру возле купола, собираясь с духом.

Прячась за стеной вентиляционной камеры, за его манипуляциями украдкой наблюдала некая пожилая женщина, в которой из-за плохого освещения трудно было узнать контролера билетов Агафью, тем не менее это оказалась она. Рука ее комкала сеть.

Наконец англичанин собрался с духом, присел на корточки и лицом ударился о кирпичный парапет крыши. В тот же миг, как только он превратился в пса, Агафья с криком торжества бросилась к нему из своего укрытия, накидывая на него сеть.

Псу в самый последний момент удалось выскользнуть из-под сети, он прошмыгнул к краю крыши и совершил гигантский прыжок, перелетев с крыши спорткомплекса на крышу дома, стоящего на Фрунзенской набережной, того самого, в котором помещалась Малая сцена Театра им. Моссовета.

Агафья, не теряя ни секунды, побежала по железной кровле к блестящему цилиндрическому предмету, похожему на медный стакан, из которого торчало длинное помело. С неожиданной для своего возраста легкостью Агафья впрыгнула, словно танкист в люк своего танка, в медную ступу и, помелом оттолкнувшись от крыши, как в лодке поплыла по воздуху, взмах от взмаха набирая скорость. А пес между тем то прыгал с крыши на крышу, то, стуча лапами, бежал по железным кровлям, пытаясь спастись от преследовательницы. Агафья, как летчик-ас, стремительно проносилась над ним, пытаясь поймать его то сачком, то сетью, но пес каждый раз успевал или спрятаться за трубой, или нырнуть в слуховое окно и, переждав ее полет, снова прыгал на очередную крышу, все ближе, ближе приближаясь к дому на Палихе.

— Ну, Ивашка, дрянной Полканишко! Попадешься ты мне! Все равно я вас обоих с Аленой испепелю! — кричала Агафья псу, пытаясь поймать его на лету. Но пес, делая не вообразимые сальто, падал в пропасти между домами, каждый раз успевая захватиться то за карниз, то за балкон, то ныряя в раскрытые окна квартир, до смерти пугая своим видом их обитателей. Наконец он влетел в окно комнаты на Палихе.

Агафья, взмыв в своей ступе к звездам и погрозив псу кулаком, улетела за горизонт…

Завидчая с Артуром сели в первую «Чайку», седой с несколькими такими же представительными мужчинами средних лет, среди которых особо выделялся замминистра рыбной промышленности Шлыков, разместились во второй «Чайке» и трех черных «Волгах». Кортеж двинулся к набережной и повернул налево. Поклонники бальных танцев, кто на своих автомобилях, кто пешком, быстро покидали площадь перед спорткомплексом, и через каких-нибудь пять-десять минут после того, как исчезла Завидчая, площадь опустела. На ней остался только помрачневший Недобежкин и его «секретарь».

— Хорошо было бы поесть! — деликатно намекнул обладатель золотого зуба. — Я узнал, куда они поехали, в гостиницу «Пекин». Какой-то восьмой подъезд со двора, номера «люкс» на третьем этаже.

— Ты прав, нам тоже куда-то надо заехать поесть. Найди такси! — приказал аспирант своему «секретарю», взглянув на часы. Было пять минут одиннадцатого. — Заедем в «Ландыш», чтобы не привлекать внимания. Он как раз работает до одиннадцати и тут недалеко, там и перекусим.

Недобежкин еще боялся шикарных ресторанов, к тому же ему хотелось поскорее оказаться дома, среди своих бриллиантов.

Шелковников понимающе кивнул, сделал несколько вихляющих движений, долженствующих означать лихорадочные поиски такси, но, так как на этом пятачке их не было, бросился к набережной, однако вспомнил что-то, остановился посреди черного асфальта и хитро сощурился.

— У меня проблема. Я забыл дома свой кошелек, как же я смогу ловить такси? Таксист сразу поймет, что я не при деньгах, и не остановится. Не будете ли вы так любезны, Аркадии Михайлович, одолжить мне под залог моего недвижимого имущества сколько-нибудь по текущему курсу? — скопировал «слуга» чью-то очень деликатную речь. Шелков ников в своих университетах искал культурных людей, а найдя, учился у них светским манерам. В кино он мечтал, как минимум, играть графских лакеев.

— По текущему курсу ты получишь… — Недобежкин заглянул в свой кошелек и вынул оттуда пять сотенных бумажек. — За причиненный ущерб, за любовь к прекрасному, за твои будущие заслуги. Пятьсот рублей. Без отдачи. На мелкие расходы.

Шелковников, услышав такую цифру, затрясся. Это была сумма! Он захрустел деньгами в пальцах, и ему захотелось завтра же сбежать от Недобежкина, чтобы посидеть с ребятами в одном культурном подвальчике, где, как он знал, собираются сантехники, электрики и дворники ДЭЗа номер шестнадцать. Он вообразил их восторг, когда он, появившись, начнет из портфеля выставлять на стол одну за другой поллитровки с надписью «Пшеничная».

— Шелковников, ну, ты даешь, в натуре!.. — крикнет электрик Бархоткин.

— Витенька, ты что остолбенел? Давай зайчиком, зайчиком, а то съедят. Я тебя съем, дорогой.

Шелковников осоловело открыл глаза и не узнал своего хозяина С Недобежкиным произошло что-то странное. Аркадий Михайлович словно стал гораздо выше ростом, между ним и Шелковниковым пролегла непроходимая пропасть; Недобежкин отныне был для него человеком дающим, а он — Шелковников — берущим. Недобежкин давал мертвое, а получал — живое, душу берущего. Единственное, что связывало их теперь через эту бездонную пропасть, были руки, протягивающие и берущие деньги. Слезы навернулись у юного бомжа, он мечтал о дружбе со своим покровителем. Но какая дружба может быть между богачом и нищим, соглядатаем и его жертвой?

Как только такси остановилось во дворе строений 7/9 по Палихе, Витя Шелковников попытался пулей вылететь из него, чтобы, как в иностранных фильмах, успеть открыть противоположную дверцу перед своим хозяином. Но быть вечером таким же проворным, как поутру, после того, как в течение дня тебя столько раз кидали на пол и били об стенку, оказалось делом затруднительным. Все-таки юный бомж силой духа преодолел мольбу тела о покое и побежал открывать дверцу, но Недобежкин вылез из такси без его помощи.

— Где же ты будешь спать? — вслух задумался аспирант. Ведь нельзя же было приглашать Витю в кладовую сокровищ, в которую превратилась его комната.

— Не волнуйтесь, Аркадий Михайлович, у меня есть апартаменты, прямо над вашими, в мансарде. Раз уж я ваш секретарь, то должен жить в мансарде.

— В мансарде?! — повторил аспирант. — Зачем же в мансарде? Теперь, с твоими деньгами, ты можешь устроиться хоть в гостинице «Россия». Зачем же ты будешь лишать себя человеческих условий.

— Клянусь вам, Аркадий Михайлович, у меня там абсолютно человеческие условия! — испугался Шелковников, что Недобежкин захочет отделаться от него. — Совершенно человеческие условия: тихо, много места, свежий воздух. У меня там в уголку, в укромном местечке, матрасик, газелей, я даже ночничок провел — люблю читать на сон грядущий. Клянусь вам, там хорошо, а чуть что — палкой мне в потолок постучите, и я к вашим услугам.

— В мансарде, ну что ж. Для начала неплохо! Каждому свое. Начать можно и с чердака, а кончить в канаве, — задумчиво резюмировал аспирант, сам не очень-то вдумываясь в смысл своих слов.

— Зачем вы так?! — впервые за весь день проявил ранимость души юный любитель кинематографа. — Ведь канавы есть только в поселках городского типа, а я хочу умереть в столице, на белых простынях, чтобы меня хоронили великие актеры. Знаете, Феллини…

Шелковников даже прослезился от удовольствия, мысленно побывав на своих триумфальных похоронах. Недобежкин с удивлением подумал: «Интересно, парень не то что бы боится умереть в канаве, а мечтает умереть знаменитым актером. Сколько же идиотов! Бог мой! И я кому-то кажусь таким же идиотом». Но вслух он произнес:

— Знаю, знаю Феллини, как же, третьего дня выпивали с ним!..

— Правда?! — глаза Шелковникова расширились. — А, это вы так шутите. В самом деле, он же сейчас в Италии. Наша пресса сразу бы сообщила.

Они поднялись пешком по лестнице на пятый этаж, и тут у двери в квартиру девяносто один их пути разошлись. Не-Недобежкинвошел в свою квартиру, а Шелковников на цыпочках стал подниматься на чердак и в темноте заскрежетал ключом, который ему дал участковый.

— Это ты? — шепотом спросил Дюков, как только бомж появился на чердаке.

— Я, Михаил Павлович, я! Честное слово Шелковникова — это как клятва Герострата.

— Гиппократа! — поправил его участковый. — Это клятва врачей, а не воров, а ты не врач, а врун.

— Почему это я врун? — в темноте обиделся Витя.

— Потому, что ты — вор! — прямолинейно, без всяких академических выкрутасов резал соскучившийся сидеть в засаде Дюков.

— Я не вор, товарищ начальник, я врожденный артист, а воровать меня заставляли обстоятельства. Вы знаете, Станиславский!..

Но, как и Недобежкин, так и Дюков на этом заходе резко оборвал артиста и по-отечески ткнул его под ребро.

— Заткнись!

Витя, которого за день столько раз били, пусть не сильно, но чувствительно, к вечеру ощущал в теле некоторый дискомфорт, поэтому он взмолился.

— Михаил Павлович, вы же на страже закона, зачем же вы наносите мне моральные травмы? Меня сегодня три раза били! — пожаловался он майору.

— Вот теперь ты дело говоришь! — обрадовался участковый. — Ну, делись соображениями. Артист — это, прежде всего, психолог и знаток жизни, наблюдательный человек.

— Я, Михаил Павлович, очень наблюдательный человек, мне и Кренц в НТК всегда говорил: «Наблюдай людей, Витя!»

— Ну!

— Значит, так, попали мы с ним на бальные танцы. Там собралась вся мафия вокруг какой-то проститутки по имени Завидчая. Хахаль у нее Артур. Жутко красивая девка эта Завидчая. Она там голая ходила, все с ума сошли. Ей дали первое место. Недобежкин — не тот, за кого себя выдает. Вы говорите, он аспирант. Нет, Михаил Павлович, я сначала тоже думал, что он аспирант, а он там, в закутке, двух ликвидаторов так сделал, что я и не заметил, как это произошло, они еле поднялись. Потом у дверей одного подрезал. Видели бы его — бык! Прямо, как Шварценеггер. Знаете Шварценеггера? Этот Шварценеггер как бросится на Недобежкина, а он его — хрясть! И тот на колени и головой — ему в ботинки. Честное слово, он бы их всех там положил, да седой вмешался. Вылитый «Крестный отец» — Иван Александрович. Я и фамилию узнал — Лихачев.

— Ты чего болтаешь, я видел этого Недобежкина! Не похож он на супермена.

— Как змея, Михаил Павлович, как змея. Шш! Чах! То головой, то хвостом! И два — трупами. Завтра заключительные соревнования по «латине» и награждения.

— Может, он каратист? — засомневался Дюков, сердце у него начало радостно замирать. — Неужели по-настоящему повезло? Серьезное дело. — Дюков боялся поверить в удачу.

— Ездят на двух «Чайках», семь «Волг», у них тут все куплено, номера «люкс».

— Номера запомнил?

— Запомнил.

— Так, так, — Дюков обрадованно наморщил лоб. — Драгметаллы, коррупция, проституция, следом появятся валю та и наркомания, — он сладострастно прикинул, что если все пойдет так, как обещает пойти, триумф его веревке обеспечен.

— Как же их всех повязать разом? — участковый на мгновение задумался. — Ага! Бальные танцы!

В голове его мгновенно созрел план: всех апологетов наручников во главе с министром внутренних дел, всех начальников управлений, а также всю верхушку советской и международной мафии заманить зрителями на конкурс бальных танцев. После чего на глазах начальства разом перевязать весь преступный мир с помощью простой веревки по методике Дюкова.

Участковый мечтательно посмотрел в слуховое окно на луну.

Дюков вдруг испугался, что опять, в который раз, дело окажется пустяковым: вместо награбленных миллионов — всего лишь сотни тысяч, вместо организованных кланов — малочисленные банды, вместо спрута коррупции, проникшего во все поры государственного и министерского аппарата, — мелкая сеть взяточничества.

— Господи, если ты есть, — взмолился участковый, — пошли мне настоящее дело. Ведь ты же все видишь. Ты же видишь, что истина в веревке! Почему же ты дозволяешь управленцам так глумиться надо мной?! Во славу твою. Гос поди, дай мне доказать им истину.

Доков решил завтра же с утра тайком сходить в церковь и поставить свечку за успех своей борьбы с сатаной. Да, да, если читатель еще не понял, то дело обстояло именно так — веревки были от Бога, а наручники — от сатаны.

— Завтра я сам пойду на концерт!

Шелковников, с сомнением окинув фигуру участкового, в которой за километр можно было узнать легавого, понимающе закивал.

— Я вас там со всеми и познакомлю!

— Вот и хорошо! — согласился гроза преступного мира. — Ладно, спи. Утро вечера мудренее.

Майор, отечески похлопав молодого человека по плечу, сказал:

— Я из тебя сделаю человека! Хочешь ты, не хочешь, а в кино сниматься будешь, и на главных ролях. Я в тебя верю. Верю!

Шелковников благодарно посмотрел вслед участковому, прорвавшемуся в полутьме к выходу, и стал устраиваться на своем матраце. Луна светила в чердачное окно, пели вокруг его лица комары, ночная прохлада пробирала кости под пиджаком так, что будущий артист поплотнее натянул на себя две газеты, которыми накрывался, чтобы в тепле уютнее помечтать о будущих ролях в кинематографе Он думал не о Недобежкине. а о Дюкове.

— Дюков, даром что мент, а меня понимает. Может, менты и артисты душой похожи? Неужели я не снимусь в кино?

Шелковникова охватил ужас от этой мысли.

— Нет, не может быть! Ведь кто-то же снимается. Я тоже буду сниматься. Вот, например, скажи мне Феллини:

«Витя, отруби себе руку, нам на роль нужен безрукий». Отрублю! А они-то никто не отрубят. Они не любят кино по- настоящему. По-настоящему кто любит кино? Из наших, на пример? Янковский? Нет, не любит. Терехова? Тоже не любит! Хорошие артисты, но по-настоящему кино все же не любят. Ролан Быков? Стар совсем. Раньше, может, и любил, а теперь не любит. Получается, что кино по-настоящему никто не любит. Возьмем теперь иностранный кинематограф. Марлон Брандо! Бросил кинематограф, купил остров. И все же понял, что без кино жить не может, вот это настоящая любовь. А интересно, отрубил бы он себе руку ради кино? Может, и отрубил бы, а Терехова бы нет, не отрубила. Артистке без руки нельзя. Феллини бы так не спросил женщину, наш режиссер мог бы спросить и женщину, а их — нет, у них там демократия. Демократия — это когда в кино берут сниматься любого, лишь бы был талант, а у нас — только тех, кто ВГИК кончил. И как же в этот ВГИК попасть?

Сладкие мечты окутали, понесли Витину душу, сделав его студентом ВГИКа, и вот он уже на съемочной площадке и… туман растворил его душу в ночной стихии.

Вернувшись с бальных танцев фотографы-любители Слава Карасик и Стасик Белодед наперегонки бросились проявлять пленки. Жизнь для них была непримиримой борьбой за первенство. При самой горячей дружбе с детского сада они были ярыми противниками взглядов друг друга, манеры одеваться, способов, как нужно чистить апельсин и варить яйца. Но, странно, если один начинал выпиливать лобзиком, то и второй тотчас покупал лобзик и начинал с остервенением заниматься выпиливанием. Когда у Славика обнаружился прекрасный голос и мама отдала его в хор, то и Стасик потребовал от своей мамы, чтобы и его записали в хор. Увы, педагог напрочь отказался принять Стасика за полным отсутствием у последнего голоса и слуха, после чего Славик заявил, что если не примут Стасика, он покидает хор, за что и был дважды выпорот отцом и единожды матерью, но посещать хор без друга отказался. Зато занятия в секции бокса оказались для обоих друзей в высшей степени благотворными, здесь каждый обрел шанс показать другому свое превосходство. Стасик Белодед сделал ставку на прямой левый, Слава Карасик — на правый снизу. Все шло хорошо первые три года занятий, они день за днем с перерывами на посещение школы, сон и принятие пищи молотили друг друга на тренировках и соревнованиях, делая гигантские успехи, но вдруг Белодед остановился в росте, а Слава Карасик за полгода вымахал в тощего, долговязого верзилу. Хотя друзья остались в одинаковых весовых категориях, но схватки этих боксеров стали напоминать поединки двух клоунов, вызывая такой смех у болельщиков, что, к ужасу их тренеров, оба соперника утратили к боксу всякий интерес. Тренеры убеждали, что каждого из них ждет великое боксерское будущее, но они были непреклонны. Друзьям-соперникам ничего не оставалось, как заняться поисками новых увлечений. Они вступили в секцию уфологов при Дворце культуры МЭЛЗ, решив, что каждый утрет нос другому, первым установив контакт с внеземными цивилизациями, а кроме того, занялись бальными танцами. Если не удалось доказать друг другу своего превосходства в грубом мужском спорте, они решили потягаться на поприще Терпсихоры. Увы, после того как они прошли школу бокса и пропустили столько прямых левых и правых боковых, блеснуть в искусстве бального танца оказалось для двух друзей не под силу. Кроме того, у них проявились врожденные «мягкие ступни» и «оттопыривающиеся локти». Партнерши, которые мечтали из класса «С» перейти в класс «В», отказывались от них, и друзья были вынуждены из танцоров превратиться в зрителей. Они купили по фотоаппарату и теперь соревновались, кто сделает самый эффектный снимок. Все танцоры разных московских клубов узнали об этом и нещадно эксплуатировали страсть друзей к соперничеству на поприще фотографии. Надо сказать, что к разгару их увлечения цветной фотографией и внеземными цивилизациями они окончили Бауманский институт и теперь вместе работали в КБ на одном из секретных московских заводов.

И вот эти друзья-соперники, вернувшись с бальных танцев порознь, бросились проявлять и высушивать пленки.

Уже черно-белые негативы показались Славе Карасику на вид странными, он сел за увеличитель, чтобы проверить свою догадку и обомлел: это был не брак фотопленки. Странными оказались только негативы, где была запечатлена пара номер тринадцать, от этой пары исходило сияние. Более того, она… не танцевала!

Слава напечатал первую фотографию, вторую, потом стал печатать их одну за другой. Так, например, на одной фотографии пара номер тринадцать получилась два раза, в двух позах, тогда как все другие пары сняты только в одной, что и запечатлела фотография.

— Скажут — монтаж! — сокрушенно охнул Карасик. — Свои же братья уфологи будут упрекать в подделке.

Опять же и сияние на негативах, окружавшее пару номер тринадцать, может быть сочтено подделкой. Карасик содрогнулся от такой мысли: налицо был сверхъестественный эффект и невозможность доказать, что он не прибегал ни к химическому подтравливанию негативов, ни к двойной экспозиции, ни к прочим хитростям, к которым прибегают недобросовестные уфологи, стремясь к сенсации. Тут раздался звонок.

— Ты напечатал цветные снимки? — послышался в телефонной трубке голос Белодеда.

— Еще нет, а что? — осторожно осведомился Карасик.

— А то! Чертовщина какая-то, мне кажется, есть контакт с внеземными. Пара тринадцатая, я записал — Элеонора Завидчая и Артур Раздрогин — похоже, это инопланетяне.

— Не мели ерунды!

— Тогда напечатай цветные снимки, сам убедишься! — Белодед обиженно бросил трубку.

Карасик высушил цветную пленку и начал манипулировать с проявителями. Оказывается, коварный Белодед уже позвонил самому председателю общества уфологов Калюжному, его заместителям Жемчуговой, Жасминову и Уткиной. Может быть, если бы Карасик не был таким педантом и не начал с черно-белой пленки, а сразу взялся бы проявлять цветную, слава открытия эффекта Белодеда принадлежала бы теперь Карасику. Но в эту ночь произошло непоправимое — Белодед прочно захватил лидерство в их борьбе. Единственное, на что еще мог надеяться Карасик, это на то, что их совместное открытие будут называть эффектом Белодеда-Карасика Когда он, напечатав несколько фотографий, среди ночи бросился звонить Колюжному, тот суховато промычал:

— Уже знаю — Белодед звонил, выезжаем на место.

— Куда на место? — удивился Слава Карасик. — Кто выезжает?

— К Белодеду, смотреть снимки. Все едем: я, Жасминов, Уткина, Жемчугова И, если верно, что на фотографиях изображены инопланетяне, завтра же с утра созываем срочный внеочередной пленум уфологов и едем на встречу с ними. Во сколько начало бальных танцев?

— В шесть!

После звонка Колюжному Карасик погрузился в шок. Радость свидания с инопланетянами была омрачена тем, что он упустил инициативу. Вдруг ему пришла спасительная мысль завтра распространить среди рядовых членов как можно больше цветных снимков с надписью «Эффект Карасика».

Переступив порог своей квартиры, Недобежкин, прежде чем прошествовать в свою комнату, оглядел себя в старинном бабушкином зеркале, которое висело между его правой дверью и левой дверью старушек-соседок.

— Что это со мной?! — испугался он. — От перевозбуждения, что ли? Даже волосы свились в какие-то завитки. Глаза, как у тигра, горят. Как же я на кафедру-то появлюсь с такими глазами? Совершенно сумасшедшие глаза. Да мне и защититься не дадут с такими глазами, весь ученый совет набросится на мою диссертацию. Надо успокоиться, все спокойненько обдумать.

Он открыл ключом дверь в свою комнату и зажег свет. Сразу бросился в глаза жалкий вид его Полкана. Щенок лежал на диване и, запыхавшись, дышал, словно после длительного бега и борьбы, ухо его было окровавлено, на лапах ссадины. Тигра лапой, совершенно как экстрасенс, зажимала ему это окровавленное ухо. Как только кошечка увидела Недобежкина, она жалобно замяукала. Щенок заскулил.

— Откуда же ты свалился, милый! — Недобежкин испуганно бросился к своему другу. — Со шкафа, что ли?

Знал бы он, откуда свалился его пес и откуда едва не свалился, преследуемый Агафьей, он бы не задавал таких глупых вопросов.

Аспирант достал бинт из аптечки, стоящей на книжном шкафу, и стал обматывать голову пса. Полкан глядел на него очень жалобно и благодарно.

— Ну, ну, друг Полкан, потерпи! И что ты у меня за неловкий песик, свалился со шкафа Посмотри на Тигру, вот примерная киска, погляди, какая она гладенькая, чистенькая, а ты в какой-то известке, в пыли, и в таком виде залез на диван!

Пристыженный пес кинулся с дивана, словно поняв укор хозяина, но аспирант удержал его.

— Ладно уж, лежи, раз ты раненый.

Недобежкин поцеловал пса в нос, и у того из глаз побежали слезы.

— Что, так больно, брат? — всполошился Недобежкин. — Уж не проломил ли ты себе голову? Может, лапу сломал? Что с ним? — обратился он к Тигре.

Кошка, прыгнув на стол, вытянула шею и хвост, не мигая смотрела на Недобежкина и ничего не говорила Взгляд ее выражал тревогу, но не по отношению к псу, а по отношению к нему, Недобежкину. Хозяин заставил пса пройтись, тот прошел, слегка прихрамывая и по-прежнему тяжело дыша, но уже постепенно успокаиваясь. У человека отлегло от сердца. За неимением близких родственников и, в особенности, потому, что он месяц назад пожертвовал на их спасение от утопления все свои деньги, Недобежкин любил их, почти как самого себя.

Весь дрожа от нетерпения поскорей заняться своими сокровищами, он тем не менее совершил подвиг, накормив четвероногих подопечных, не удержавшись, правда, от того, чтобы немного не поворчать на Полкана, доставившего ему огорчение своим побитым видом.

— Нашли себе слугу. Хорошие вы ребята, но от вас ни какой пользы, ну, разве что еще от Тигры? Та, хоть, в эсте тике что-то смыслит, на нее и глядеть приятно. Глазища, шерстка, манеры! Была бы она человеком, ей-богу бы, женился на ней. Да она бы за меня и не пошла, наверное, как Повалихина. А ты, Полкан, ну, какая от тебя польза: не учишься, служить не умеешь! Разве что теперь дом стеречь будешь.

Полкан с сожалением посмотрел на своего хозяина, думая: «Знал бы ты, какие муки я претерпел для тебя сегодня. Чуть было не попался в руки Агафьи, столько раз бился то лицом, то мордой о твердые полы и стены. Эх, Недобежкин, вокруг тебя заговор, а ты ничего не подозреваешь!»

— Раньше-то стеречь нечего было, — продолжал рассуждать хозяин. — Жаль, ты не сторожевая собака, не дог, не овчарка. Эх, ну что б тебе родиться какой-нибудь породистой собакой, хоть бы гулять с тобой было… — Недобежкин, чтобы не обидеть собаку, долго подбирал слово. — Нет, мне не стыдно. Я не стыжусь, что ты дворняга. Но, согласись, дворнягу водить на поводке — это не комильфо. Нет, не комильфо. Евгений Онегин не стал бы с дворнягой на поводке гулять, и лорд Байрон не стал бы. А я теперь побогаче лорда Байрона-то? — прошептал он и покосился на чемоданы. — Не сперли бы их. Вроде, целы. А есть ли в них что-нибудь?

Недобежкин, не разрешив этого вопроса, пошел во двор выгуливать Полкана, обмотанного бинтом. Во дворе, несмотря на поздний час, было на удивление людно. Конечно, это был субботний вечер, а в воскресенье разрешалось и поспать подольше, но все же на часах значилось без пяти полночь, и чтобы в это время такая жажда деятельности нападала на обитателей двора дома 7/9 по Палихе в прошлые субботние вечера, такого Недобежкин прежде не замечал, а он с недавнего времени каждый вечер гулял здесь со своей рыжей дворнягой.

В этот вечер двор на Палихе преобразился. Еще в течение дня наблюдалась бурная активность малышни, ребятки стали особенно резвые, звонкие; обычно заторможенные, вялые, сонные городские дети вдруг стали быстро-быстро бегать и играть в игры, требующие максимума движений: в догоняшки, в перегонки, в колдунчики, в прыжки и перетягивания. К вечеру активность достигла апогея — детям показалось мало просто бегать, и они, как по команде, опрокинулись на руки и начали ходить на руках. Конечно, не всем удалась эта попытка, большинство за два часа повального увлечения ходьбой на руках выучились только стоять на передних конечностях, зато у некоторых самых талантливых детей обнаружились явные гимнастические способности: они начали на руках делать уверенные шаги. Особенно неприличным это увлечение было для девочек, которые болтали голыми ногами в воздухе, после чего, вскочив на ноги, оглашали весь двор счастливым визгом.

Загнать по домам эту юную поросль удалось только к десяти часам. Родителей же в этот субботний день охватил раж семейного благоустройства. За каких-нибудь двенадцать часов они успели выбить и пропылесосить все ковры и ковровые дорожки, перестирать и перештопать все накопившееся за неделю, а то и за месяц, белье, причем мужчины отремонтировали все бытовые электроприборы, за которые не могли взяться годами. Многие начали даже крупные перестроечные работы: на всех этажах заработали дрели и пилы, застучали пробойники, во дворе запахло масляной краской и лаком.

В течение дня на недобежкинский двор наблюдалось буквально нашествие мамаш с колясками. Всех обладательниц новорожденных чад в радиусе километра двор дома 7/9 по Палихе в этот субботний день притягивал как магнитом.

Не только Недобежкину, который наблюдал уже остатки этой активности, но и участковому Дюкову, как на ладони наблюдавшему весь двор из слухового окна, это оживление показалось в высшей степени странный и он, не находя этому явлению объяснения с точки зрения своего академического образования, выдвинул ряд смелых гипотез, одну из которых увязал с возросшей солнечной активностью, другую — с возможным землетрясением на Ямайке, а третью — с внезапными геомагнитыми завихрениями. В самое желанное объяснение Дюков боялся поверить, хотя, изучая восточные боевые искусства, был вынужден погрузиться в пучину китайской философии, а там у одного из главных философов черным по белому было записано: «Если зал наполнен золотом и яшмой, его никто не в силах долго охранять!» Вот что притягивало всех к дому 7/9 по Палихе.

Еще будучи студентом, Дюков поставил на этой странице три восклицательных знака и написал курсовую «Лао-цзы — первый китайский криминалист».

Да, это было так, золото и драгоценности, грудой сваленные в чемоданы Недобежкиным, словно магнит железные опилки, притягивали к себе сердца тысяч людей.

Вечером паломничество схлынуло, но зато двор наводнили влюбленные из близлежащих кварталов. Они плотно уселись на всех скамейках, заняли все подъезди и без зазрения совестя целовались. Порывались попасть они и па чердаки, но чердаки на участке Дюкова были закрыты на пудовые амбарные замки, а двери и замки не выдерживали напора любвеобильных пар, рвущихся найти себе укромное местечко под крышей, и на следующее утро дворники должны были чинить дверные петли и навешивать новые замки.

С других концов Москвы в этот двор прибыло несколько пациентов различных психоневрологических диспансеров и даже два шизофреника, которые только что сбежали из сумасшедших домов, — один из Кащенко, другой из Ганушкина. Из разыскивали. Они сразу узнали друг друга.

— Чувствуешь? — спросил одни другого, сверкая лысиной в полутьме.

— Чувствую! — отозвался другой, тощий, с алчно горящими глазами.

— Что это? — задал вопрос первый.

— Копи царя Соломона!

— А не сокровища пирата Кидда?!

— Нет, запах не тот.

— А вкус?

— Клюквой отдает — рубинов много. Кидд вез сокровища из Бразилии, в Бразилии рубины мелкие, а тут индийские, большие. Хурмой пахнет.

— Квашеной капустой так и шибает в нос.

— Значит, золота много. Ты, Порфирий, не принюхивайся.

Ты же знаешь, что для тебя бриллианты — смерть, ты пить совершенно не можешь, а в бриллиантах сивушный градус.

Лысый в полосатой пижаме и тапочках на босу ногу почмокал губами, жадно втягивая воздух раздутыми ноздрями.

— Вкусно пахнет! Однако ты прав, прав, Григорий, бежать нам надо отселя.

Тот, что был в синем больничном халате, тощий с вытаращенными глазами, отозвался, потянув носом:

— Поверху тянет, с пятого этажа. Пойдем, хоть понюхаем поближе? Вон, видишь из окна сиянье исходит?

— Ты что, Гриша, если нас застукают, нам конец. Я, как учуял, так сразу понял, что ты сорвешься. Понял, надо выручать. Если к утру вернемся по домам, еще есть шанс. Понюхали — и будет. Ну их, эти сокровища, к шутам. И так из-за них сидим в дурдоме, а подтвердится диагноз, считай, обоим крышка. Артур из-под земли достанет и вытрясет из нас все до последнего грамма, все до единого каратика. Ты же знаешь Артура.

Лысый подхватил друга и потащил подальше от злополучного дома. Но еще двоих не заметил Недобежкин. За ним наблюдали те самые друзья, с которыми он так лихо расправился в «Дружбе» и которые подобрали оброненный им в пылу схватки аграф.

Полкан мог бы лаем дать знать хозяину обо всех скрывающихся преступных и полупреступных элементах, но опасных людей было так много, что лаять уже было бесполезно.

Через десять минут Недобежкин ввел Полкана в свою комнату и, закрыв дверь на задвижку, вытащил из-под кровати чемодан. Взявшись за ручку, он почувствовал облегчение, чемодан едва можно было сдвинуть с места. Открыв крышку, Недобежкин снова был ослеплен мириадами сверкающих огней.

В ночной тишине, которая наконец-то установилась за окном, Аркадий Михайлович стал раскладывать на столе свои сокровища, сердце его сладко замирало. Он взял перво-наперво золотые, похожие на слегка сплюснутую луковицу, часы на рубиновом шатлене. Конечно, он еще не знал, что такая цепочка из рубинов и бриллиантов называется шатленом, но именно так она и называлась.

Блеск рубинов притягивал взгляд, словно человеческий взор. Аспирант задумался, ему показалось, что он видит в глубине рубина знакомое лицо.

«Завидчая!» — узнал Аркадий. Лицо улыбнулось ему и исчезло. Недобежкин вгляделся в другой рубин: «Повалихина», и она тут. Сладкое Варино лицо улыбнулось и тоже исчезло. Недобежкин понял, что на минуту заснул. Наследник Хрисогонова встряхнул головой и потряс часами.

«Сколько такие часики могут стоить? Интересно, дадут за них „мерседес“? А может быть, даже и не один?»

Прав был в своих упреках Андрей Андреевич Повалихин. Для многих советских молодых людей мерилом праведным всяких богатств был «мерседес», и если бы современный иконописец пожелал написать доходчивую для молодых людей икону, то ангел вместо жезла в руках, означавшего это праведное мерило, должен был бы держать вожделенный почти для каждого юноши восьмидесятых годов автомобиль.

Много «мерседесов» дали бы за один такие часики, потому что это были часики с настоящими кроваво-красными цейлонскими рубинами, оправленными в крупные бриллианты, но кроме того, вещь эта была не совсем забытая, так как это были любимые часы Людовика XV, которые вместе еще с одними часами из его коллекции тоже сейчас находились в чемодане Недобежкина. Эти часы бесследно исчезли из поля зрения владельцев крупнейших ювелирных коллекций еще во время Великой французской революции и пот вдруг внезапно появились в таком совершенно несозданном для королевских драгоценностей месте, каким являлась квартира номер девяносто один дома 7/9 по Палихе.

Как они попали к Ангию Елпидифоровичу, оставалось загадкой. Впрочем, загадок было так много, что молодой ученый даже и перестал задумываться. Все, что с ним происходило в последние сутки, с точки зрения материализма, не лезло ни в какие ворота. Однако, как мы продолжаем утверждать, чудес не бывает. Чудо — это непонятая закономерность.

Недобежкин подцепил из чемодана золотой кубок со сценами обольщения Сусанны старцами.

Вылитая Завидчая, а вот этот самый похотливый старец — не Седой ли? Ага, Иван Александрович, вот вы како-вы-с. Понятно, какие люди служат отрицательными прототипами библейских персонажей. Как верно все схвачено. Ба, а судья праведный, постой-постой, не может быть, кажись, на Ангия Елпидифоровича похож. Жаль, я его плохо помню. Расплылся образ, но, кажется, он. Так, а молодой прислужник… Да, неужели, это я? Нет, все, спать пора.

Недобежкин, который от всех впечатлений за день, если сказать мягко, несколько одурел, решил, что утро вечера мудренее и что завтра утром на свежую голову он уж точно во всем разберется и определится, как жить и как действовать дальше. Главное, теперь и Повалихина, и Завидчая вполне достижимы. Аркадий Михайлович отвязал с пояса кнут и стал укладываться спать. Тигра, которая прыгнула на стол и вместе с ним разглядывала кубок, жалобно замяукала.

— Тигра, не стони так жалобно! — утешил ее хозяин несметных сокровищ. — Ты теперь богатая женщина. Ха- ха — блоха!

Недобежкин, раздеваясь, запел по-шаляпински:

— Милей родного брата ему блоха была. Ха-ха — блоха! А ты ведь не блоха, ты благородное животное из породы кошачьих. Тем более, позову портного и велю вам с Полканом сшить бархатные кафтаны, а тебе, Тигра, поскольку ты дама, еще и соболью шубу сошью с мантией. Полкану — будку величиной с дворец из двадцати апартаментов и цепь золотую, а тебе, Тигра, дуб тысячелетний посажу, чтобы ты по нему прыгала в собольей шубе.

Животные с сомнением смотрели на своего спасителя и благодетеля, но что они думали о его заносчивой болтовне, до конца понять было невозможно. Во всяком случае Недобежкин слегка осекся и вдруг вспомнил о кольце.

— А кольцо-то у меня цело?

Он почему-то заволновался, вспомнив, как Ангий Елпидифорович несколько раз предупреждал его, чтобы он как зеницу ока берег его оловянное колечко.

Нащупав кольцо в кармане брюк, аспирант вытащил его из носового платка, в который оно было завернуто, и повертел перед глазами. Ничего особенного, колечко как колечко, вроде бы по-латыни внутри что-то написано. Однако Недобежкин помнил, что, как только снял его с пальца Ангия Елпидифоровича, так тот и превратился в кучу драгоценностей, поэтому аспирант боялся надевать кольцо на палец.

— Как бы мне самому в ходячий клад не превратиться.

Подумаю еще до завтра, может, лучше на веревочку повесить и на шее носить. Надежней будет, не потеряется.

Недобежкин пришел в восторг от такой своей дальновидности и, отрезав на кухне кусок пеньковой бечевки, повесил себе на грудь рядом с крестиком на серебряной цепочке пеньковую веревочку с колечком убитого им старичка. Конечно, если бы он хотя бы с месяц походил в кружок макраме, который вел инспектор Дюков, он бы знал, каким узлом надо завязывать такие волшебные перстеньки. Дюков-то знал, как завязывать узелки на память, и от сглаза, и от нечистой силы, и против разрыв-травы… Дюков бы его научил таким узлам, что не то что черт — сам багдадский вор к такой веревочке не притронулся бы. Но Недобежкин не посещал кружок макраме и поэтому завязал веревочку на простой, самый обыкновенный узелок, которому в детстве его научила мама. А каким узелкам в детстве нас мама обучит, такие мы всю жизнь и вяжем. Будущее покажет, тем ли узелкам научила мама Недобежкина своего сына.

Приняв еще одну меру предосторожности, продев руку в ременную петлю кнута, Недобежкин нырнул под одеяло. Правильно сделал Недобежкин, что так поверил в кнут. Очень, очень предусмотрительные люди — аспиранты. Из аспирантов, в основной в нашем обществе получаются все самые высокопоставленные чиновники и самые отъявленные мошенники. У нас, посмотрите, если чего-нибудь человек добился в жизни, у него кроме должностей есть еще и титул — он либо кандидат каких-нибудь мудреных наук, либо же доктор таких-то еще более мудреных наук, а кто эти кандидаты и доктора? Это же бывшие аспиранты. Вот Недобежкин и был как раз таким аспирантом. Аспиранты — это те, кто верит в науку, а наука что говорит? В общественных отношения главное — экономика, а в экономике главное — стимул.

— Да, — шептал он, засыпая, — стимул в переводе с латыни — это палка, которой погоняют осла. А что такое кнут? Тот же стимул, только уже облагороженный, та же палка, но с большим радиусом действия и, главное, с большей гибкостью. Палка может переломиться, а кнут нет.

Поэтому Недобежкин решил с кнутом пока не расставаться. Очень предусмотрительные люди — аспиранты.

В эту ночь не только уфологи и экстрасенсы готовились к походу в зал «Дружба». Кроме ночного заседания Международной ассоциации уфологов, происходившей на квартире фотографа Белодеда, в опорном пункте охраны общественного порядка на Новослободской улице состоялось также заседание комитета «Гонимых работников органов милиции», сокращенно ГРОМ. Этому обществу предоставлял место для заседаний участковый инспектор Дюков, который был знаменем для всех гонимых новаторов МВД. Хотя официально председателем ГРОМа являлся бывший инспектор ГАИ Колесов Иннокентий Варфоломеевич, душой общества был, конечно, Дюков. Инспектор Колесов в настоящее время работал каскадером на Мосфильме и вел большую научно-исследовательскую работу, он даже написал диссертацию с теоретическими и цифровыми выкладками, доказывающими, что его методика автомобильного преследования нарушителя самая эффективная. Но. во-первых, как выяснилось, диссертацию его нельзя было защитить. Колесов, когда узнал, что он как обладатель среднего технического образования, не имеет права на научную мысль, был оскорблен. На научную мысль у нас в стране, оказывается, имеют право только лица с высшим техническим образованием, а во-вторых, даже опыты по его диссертации были запрещены, и, когда автолюбитель стал проводить их самостоятельно, его просто уволили из органов. Только перейдя на работу каскадера, Колесов сумел эти опыты завершить и с блеском подтвердить правильность своей догадки, что маневренность автомобиля, поставленного на два боковых колеса, резко повышается.

Побожий, Волохин и Ярных, три мушкетера, нашедшие себя в ГРОМе, в разное время пострадали в борьбе со всесильным бюрократическим аппаратом милиции, душащим все новое и передовое, а также старое, которое еще могло бы быть полезным. Правда, Ярных пострадал не прямо, а косвенно, через свою маму, но тоже считал себя гонимым. Патриарху ГРОМа Побожему было уже за восемьдесят, ходил он, опираясь на толстую, дореволюционного вида клюку, которую купил лет тридцать назад в комиссионке на Арбате, из-за нее он прозывал себя то трехруким, то трехногим. «Здрасьте, — говорил он, — трехрукий пришел». Или: «Добре день, трехногий приковылял». Он в звании майора был незаслуженно уволен еще во времена хрущевских гонении на милицию. Тридцать лет Побожий негласно занимался частным сыском. Если кто-то отчаивался схватить мужа-алиментщика, или насильника дочери, или вора, обчистившего квартиру, и не мог найти защиты в государственных органах, шли к Тимофею Маркеловичу. Маркелыч принимал не всех, а только по рекомендации; неделю или две он изучал «цело», потом выносил решение.

— Берусь или нет, не берусь. Это дело не московское, — говорил он и пояснял: — Не берусь, потому что я московский частный сыск, а это должен делать республиканский или всесоюзньй частный сыск, возможности у меня ограниченные. У меня пенсия не позволяет республиканским сыском заниматься. Я кустарь, но если я тебе не помогу, не поможет никто.

Денег за свое расследование Маркелыч не брал, дальше Подмосковья не выезжал и, как его не упрашивали, стоял твердо.

— Не мой район! Мой район — Москва! Ищи республиканского кустаря. Подсказать могу, а сам не берусь — пенсия маленькая.

— Да я вам оплачу все расходы.

Тут Маркелыч поднимал остерегающе указательный палец.

— Это вы мне, гражданин, предлагаете незаконную сделку. У меня условный «частный» сыск, я хочу этой скотине Хрущеву доказать, каких он офицеров уволил из органов.

И хотя Хрущев уже давным-давно умер, так никогда и не услыхав о том, какие безнадежные дела раскручивал, каких матерых преступников разоблачил и задержал Маркелыч, тот на своем примере продолжал доказывать Никите Сергеевичу, каких хороших офицеров уволили из милиции по сокращению штатов в 1956 году. Сутки он работал пожарным в Театре им. Моссовета, а три дня посвящал сыску. Дюкову отставник передавал свой опыт. Но даже и теперь Дюков не постиг всю науку, которой владел Маркелыч.

— Ты майор, и я майор, — Маркелыч важно делал паузу, — а они генерал-майоры, я бы им мог подсказать, да погоны у них слишком блестят, а я щуриться не люблю, у меня глаза больные. Маркелыч говорил иносказаниями.

— Михайло Павлович, — любил он говорить Дюкову, — никому не клади пальцы в рот — откусят!

Волохин и Ярных тоже были преданные делу охраны правопорядка люди. Волохин пострадал за несогласие с формой, которую ввели в конце семидесятых годов, он доказывал, что старая милицейская форма была надежнее. Он добился, что кургузые короткие шинели удлинили на пятнадцать сантиметров, но ему пришлось из органов уйти на пенсию, хотя он мечтал еще поработать.

О чемодане с драгоценностями Дюков рассказал только Маркелычу, за долгие годы убедившись в его абсолютной надежности. Вдвоем они наметили стратегию наблюдения. Когда собрались остальные члены ГРОМа из тех, что не были на дачах и в поездках, участковый объяснил им ситуацию и закончил так:

— Может, я и ошибаюсь, но мне кажется, что это серьезно. Я вас попрошу завтра с утречка помочь мне, а сегодня хорошо бы понаблюдать за квартирой.

Волохин, нахмурившись, кивнул.

— Ты, Ярных, будешь сидеть дома на телефоне.

— Опять я дома! — чуть не заплакал Ваня Ярных.

Ваня Ярных, толстый пятидесятилетний крепыш, никогда не был милиционером, он был сапожником и соседом Маркелыча по квартире. Когда его принимали в ГРОМ, Волохин был категорически против:

— Какой ты гонимый? Скажи, кто тебя гнал из милиции?

— Мама! — захлопав глазами, ответил Ваня Ярных. — Я мечтал быть милиционером, а она говорила, что только через ее труп. Родная мама гнала меня. Я очень гонимый.

И все в ГРОМе, кроме Волохина, сочли, что это самое серьезное гонение, и проголосовали за прием Ивана Петровича Ярных в члены ГРОМа.

— Учеником! Это еще куда ни шло, и то после того, как сбросит двадцать кило, — сердито добавил Волохин, подняв руку против.

С тех пор Иван Петрович Ярных был полноправным членом ГРОМа, но желание его заняться оперативной работой, выслеживанием и поимкой бандитов все не осуществлялось. Вот и теперь его назначили диспетчером и оставили дома — сидеть рядом с семидесятилетней мамой и по телефону Координировать действия ГРОМа.

В это же время, когда происходило собрание ГРОМа, как мы уже говорили, на квартире Белодеда состоялось заседание Международной ассоциации уфологов в составе Колюжного, Жемчуговой, Уткиной и Жасминова. Вскоре на такси примчался представитель Международной ассоциации психофизиков и парапсихологов Александр Нилин и опроверг внеземное происхождение инопланетян.

— Два явных экстрасенса огромной мощности, — безапелляционно заявил он, лишь взглянув на черно-белый снимок, — причем она имеет потенциал порядка миллиона биовольтных децибел, а он порядка ста тысяч. В Америке зарегистрировано семь человек на сто тысяч биовольтных децибел, и вот у нас появилась женщина с гораздо большим зарядом. У ее партнера тоже мощное биополе.

— Вы уверены, что это экстрасенсы? — торжествующе вытянул шею Колюжный и победоносно оглядел своих сотоварищей.

— А что вы скажете на этот снимок? Станислав Сергеевич, покажите уважаемому представителю психофизиков цветной снимок с вашим эффектом.

— С эффектом Белодеда?! — осведомился Белодед. Ему было важно, чтобы и психофизики признали его приоритет.

— Да, с эффектом Белодеда! — важно кивнул председатель.

— Так, момент! — Стасик Белодед встал, сунул один снимок в черный конверт, положил конверт на сиденье стула и сел на него. — Раз, два, три. Дадим еще несколько секунд. Эффект действует после погружения в полную темноту и на тепло. Так, вынимаем. Пожалуйста! Наблюдается в течение от полусекунды до трех эффект, который я назвал своим именем. Эффект Белодеда. Прошу прощения! Для верности еще раз, а то он уже кончился.

Белодед снова вложил снимок в конверт и сел на него.

— Раз, два, три, четыре, пять. Для верности еще пару секунд!.. Вынимаю — смотрите! — Он сунул в руки Нилина снимок. На нем была изображена пара номер тринадцать, которая двигалась в танце, то есть двигалась в буквальном смысле, двигалась, наезжая на другие пары, которые тоже двигались, но медленнее, причем, когда она замирала, изображения остальных пар на мгновение расплывались и через мгновение восстанавливались в исходном положении. Когда же фотограф убирал снимок в темный конверт и нагревал собственным телом, с ним происходили новые превращения.

— Вот этот кинетический эффект я и назвал эффектом Белодеда, — торжествующе объявил соперник Карасика.

— Позвольте, позвольте! — очумело вытаращил глаза Нилин. — Явный телекинез, причём тут инопланетяне?!

— Как так причем?! — зашумели уфологи. — Нарушена статика, голографический эффект налицо, наблюдается модус отклонения, вектор!

— Ну-ка, дайте еще раз посмотреть! — не сдавался председатель ассоциации психофизиков.

— Пожалуйста! — Белодед вытащил из-под себя целую пачку фотографий.

Нилин, как баран на новые ворота, уставился на фотографии. Явление ни в какие, даже в новые ворота не лезло. Единственное разумное объяснение было, что уфологи его дурачили.

«Японцы изобрели новый листовой телевизор, — выдвинул он про себя гипотезу, — и кто-то из Японии привез пачку листовых телевизоров, которые эти скоты выдают за контакт с внеземными».

— Так, а это что?! — торжествующе сказал он.

— Где?! Что?! — вскочили из-за стола уфологи, которые ждали от Нилина какой-нибудь гадости, опасаясь, что он убедит мировую общественность в том, что эффект принадлежит к паранормальным, а не внеземным.

— А это что? — Нилин показал на обороте фотографической бумаги значок японской фирмы.

— Японская фотобумага! — торжествующе воскликнул председатель психофизиков.

— Ну и что? — нахмурился Белодед. — Японская фотобумага, — подтвердил он.

— Так, так! — Нилин разоблачительным жестом помахал фотокарточкой в воздухе. — Мировую общественность вздумали дурачить! А у других фотографов тоже такой же эффект наблюдается, которые на нашей, советской бумаге печатают? Или нет?

Тут уфологи, у которых из-под носа паранормальные уводили открытие, повернулись к Белодеду. Белодед даже поперхнулся от такого недоверия.

— Позвольте, товарищи! Хоть бумага и японская, но специально выдерживалась в Пермском треугольнике, есть акт! — он взял себя в руки, хотя ему очень захотелось двинуть в морду паранормального, которого пригласили присутствовать при эпохальном открытии исключительно из благородства, потому что он, Стасик Белодед, — исключительно порядочный человек, уфолог.

— Мы его как порядочного пригласили на наше заседание, показали ему неопровержимые доказательства, а он сомневаться! — басом возмутился Колюжный.

— Точно! — воскликнул Жасминов.

Время было позднее, ночь. Нилин струсил.

«Сейчас убьют, и поминай как звали. От них всего можно ожидать, это же уфологи».

— Нет, нет, я не сомневаюсь! — пошел он на попятный.

— Тогда констатируй! — уловив слабину, решил додавить парапсихолога Жасминов.

— Правильно, надо составить акт для мировой общественности.

— Но, дорогие товарищи уфологи, я не уполномочен ассоциацией! — взмолился Нилин. — Надо вызвать хоть кого-то еще из бюро для представительности.

— Я уже вызвала! — сквозь зубы процедила Уткина, которая одно время состояла в ассоциации психофизиков.

— Сейчас Чикина приедет, она и подпишет акт. Уж ее-то на мякине не проведешь — настоящий экстрасенс, не то что некоторые, только ля-ля могут разводить, а как до дела дойдет, так даже с расстройством собственной функции справиться не могут, не то что с лейкемией, тоже мне, председатель!

— Попрошу без гнусных инсинуаций и намеков! — вспыхнул Нилин.

— Товарищ Уткина! — строго заметил Колюжный. — Не забывайте, что вы член бюро, вы даете повод нашим врагам.

— А я думал, мы друзья науки! Оказывается, вы рассматриваете нас как врагов, — ядовито ухватился Нилин за реплику Колюжного.

Колюжный понял, что дал маху, и решил сразу же пойти на попятный.

— Я прошу извинения у уважаемого оппонента! Я оговорился. Я хотел сказать: «нашим оппонентам».

— Чего ты унижаешься, Володя! — возмутился Жасминов. — Мы его пригласили на открытие Он «спасибо» должен был бы нам сказать, а ты еще унижаешься. Да нужен он нам, как собаке пятая нога. Наш эффект. Пусть не примазываются! Не хочет подписывать акт, не надо. Сами подпишем.

Тут приехала знаменитый экстрасенс Чикина — высокая, представительная, с горящими глазами светская дама лет тридцати пяти, которой Жасминов побаивался.

«Сглазит еще, ведьма проклятая! — подумал он. — Черт с ними, пускай подписывают. Важно, что секция уфологов первая открыла эффект, а парапсихологи только констатируют».

Всю оставшуюся ночь собравшиеся спорили над формулировками, отвечали на звонки и сами звонили, так что к утру вся Москва, — конечно, та ее часть, которая интересуется передовыми направлениями науки, — гудела, как встревоженный улей, часов с четырех уже никто не спал, а к шести все уже были на ногах.

— Инопланетяне? Где? В Лужниках?!

— Что ты говоришь, сеанс левитации? Кто дает? Где?

— Неужели массовый эффект? Какой эффект? Какой-то сногсшибательный эффект. Обязательно прорвусь!

— В спорткомплексе «Дружба»? У меня там знакомый буфетчик.

— У вас есть знакомые в спорткомплексе «Дружба»? Какая-то инопланетянка выступать будет и какой-то Белый дед.

— Нет, но у меня есть знакомый администратор в Большом театре, у него, я думаю, большие связи везде.

— Кто такой Белодед?

— Инопланетянин Белый дед.

— Ага, Белый старик. И что он? Лечит от всех болезней?

— Это она лечит? Как вы говорите, Завидова?

— Не может быть! Неужели от всех? Вы шутите! Совершенно голая лечит?

— Уже вся Москва знает, а вы все не верите. Вы всегда опаздываете. Кто не успел, тот опоздал! Да не Завидова, а Завидчая!..

Спорткомплексу угрожала ужасная туча безбилетников. Все, вооружаясь фотоаппаратами и кинокамерами, готовились к встрече не то с инопланетянами, не то со сверхмощными экстрасенсами.

Вырвавшись в пять часов утра из лап уфологов, Нилин с Чикиной поехали срочно созывать заседание бюро своей ассоциации. Под шумок Нилину удалось незаметно стащить несколько цветных фотографий Завидчей в голом виде, где явно прослеживался эффект срыва платья с различными эпизодами конкурса, и, кроме того, несколько фотографий ассоциация уфологов торжественно передала в дар ассоциации парапсихологов, о чем был составлен соответствующий акт. Короче, уфологи, как могли, опутали парапсихологов сетями зависимости, заставив их косвенно признать прилет инопланетян.

День обещал быть очень насыщенным. В одиннадцать должен был состояться «Круглый стол по проблемам левитации», а в двенадцать — заседание бюро, так как в восемнадцать ноль-ноль уже необходимо было присутствовать на заключительном туре конкурса бальных танцев, чтобы своими глазами установить истину. Александр Яковлевич Нилин нисколько не сомневался, что в лице пары номер тринадцать, приехавшей из Владивостока, имеет дело с феноменально мощными экстрасенсами. В инопланетную чепуху Нилин не верил и удивлялся, как вполне серьезные люди могли доверять каким-то фотографическим подделкам, охотиться за летающими тарелками и слушать рассказы похищенных в другие миры, а потом якобы возвращенных на землю.

— Юлия Николаевна, — обратился президент парапсихологов к Чикиной, когда они подкатили к ее дому на Арбате и он выскочил из автомобиля проводить ее до подъезда, — а пожалуй, с посещением этого мероприятия могут возникнуть затруднения. Подобные мероприятия притягивают к себе ужас но много случайных людей, так что для тех, кому это действительно нужно, возникают лишние сложности. Нельзя ли попросить вашего мужа, чтобы он сделал для нашей ассоциации несколько входных билетов на гостевую трибуну?

— Ну, не знаю, не знаю, — сверкнула глазами Юлия Николаевна, — вы всегда так поздно схватываетесь. Потом как-то неудобно ему просить о билетах на балы иле танцы. Вадим Сергеевич уже не в том возрасте, чтоб заниматься таким мальчишеством. Он меня не поймет, вот если бы в Большой театр или в круиз по Средиземноморью. Нет, нет, нет. Просите Повалихину, у нее муж тоже со связями.

— Юлия Николаевна, вы же понимаете, что здесь вопрос жизни или смерти. Или мы, или уфологи. Сейчас объяви лекцию: «Экстрасенс Юлия Чикина о сверхчувственном восприятии», и пол-Москвы сбежится, а если уфологи перехватят инициативу — только и будет слышно: «Уфологи! Уфологи!» Телевидение, газеты, все МЭЛЗы и БЭЛЗы, ДК и дворцы — все перейдет под их контроль. Лженаука захватит все рычаги влияния на массы, которые и так полностью дезориентированы, и нам останется жалкая роль разоблачителей и злопыхателей. Тогда как сейчас мы еще можем перехватить инициативу, только надо действовать энергично.

— Ну, хорошо! — ответила капризная супруга влиятельного лица. — Сколько вам надо билетов?

— По крайней мере, двадцать!

— Вы с ума сошли!

— Дорогая Юлия Николаевна! Мы всем бюро давно уже видим, что Пороховников не справляется со своей обязанностью ответственного секретаря. Если бы он лучше готовил заседания бюро, вы бы поняли, что такое скандал для уфологов, он им нужен как трамплин. Поверьте мне, это меркантильные люди. Главное для них — это деньги. Они хотят организовать курсы неофитов по обучению технике заключения контактов с внеземными. Десять сеансов — триста рублей. Вот их основная цель. Деньги, деньги и еще раз деньги! Какая наука?! О чем вы говорите?! Если бы вы были ответственным секретарем нашей ассоциации, думаю, мы бы их разоблачили и окончательно сбросили со счетов эту лженауку.

— Ну, хорошо, Александр Яковлевич, я постараюсь убедить Вадима Сергеевича.

— Пожалуйста! Юлия Николаевна! — проникновенно схватил Нилин за руку свою даму. Чикина сверкнула колдовскими глазами.

— Как меня терпит с моими глупостями Вадим Сергеевич!

Ангел, а не человек, — вздохнула она и скрылась в подъезде, пообещав в двенадцать прибыть на заседание бюро.

Утро воскресного дня в семье Повалихиных было солнечным только по факту отсутствия облаков на небе и проникновению лучей дневного светила в кабинет главы семьи и в спальню его дочери, но души трех членов этой семьи окутал туман. Злой волшебник Андрей Андреевич встал в шесть часов утра и напился чаю с сухариками. Потом он сел в кресло за письменным столом и долго глядел на портрет своего дедушки, как бы ища в его глазах ответы на все вопросы.

Еще вчера Андрею Андреевичу казалось, что его положение в мире незыблемо. У него хорошая должность — раз, две яхты — два, русская баня — три, две дачи: его дача и дача жены, наконец, такая умная и красивая жена. Квартира из четырех комнат в самом центре, само собой разумеется, машина. А самое главное — друзья!

Еще вчера Повалихин знал, что он один из столпов общества. Что такое столп общества, Андрей Андреевич не детализировал, но полагал, что если у тебя должность, хотя бы одна яхта, дача и квартира из четырех комнат, то ты — столп. А если их нет — чернь.

Дочь не входила в расклад Андрея Андреевича. Варенька — это была святая святых семьи. Ей Андрей Андреевич должен был передать и свои яхты, и квартиру, и русскую баню. Вчера еще обладание ими казалось Повалихину несметными сокровищами, а сегодня он впервые по-настоящему задумался. Много ли это — две яхты для прогулок и русская баня? Он словно очнулся от гипноза, под которым находился с момента, как помнил себя, и теперь силился понять, кто и когда его загипнотизировал.

— Я ведь шаман. Натуральный шаман, — бормотал про себя Повалихин. — Бью, как в бубен, в две свои яхты, парю в баньке своих дружков, поливаю кирпичи пивом да квасом.

А за это они дают мне право катать их на яхтах и служить у них банщиком, это помимо основной специальности. Даже и не шаман, какой я шаман?! Шаман — Петька Деревянкин из цековского отдела пропаганды, а я шкипер и по совместительству банщик, ну и если кого «съесть» надо… Должности мои — это для отвода глаз, а в основном, чтоб никто не догадался. Нет, конечно, только свистни, от желающих им спины веником хлестать да с проститутками на яхтах катать отбою не будет. Но, тем не менее, это не отрицает факта, что я банщик. И дедушка мой был банщиком. Точно!

Андрей Андреевич вскочил с кресла и в предчувствии сногсшибательной догадки забегал по кабинету.

— Так и есть! — Догадка сбила его с ног, и он снова рухнул в кресло. — Сначала была баня, а яхты появились потом. Отец освоил яхты, а дедушка был специалист по лег- кому пару. Значит, фактически, например, если… как поется в песне, «если завтра война, если завтра в поход», что мы будем иметь? Снова «топор, кота да отцовские рукавицы», а мельницу и поле заберут старшие братья. Если уж какой-то сопливый аспирант разбрасывается бриллиантами, то что о других говорить? Что-то они все о рыночных отношениях с Костей Яковлевым судачат, пока я пивком парку им поддаю, о приватизации. Конечно, я не пропаду и без бани, и без яхты, всегда нужны будут специалисты, которые умеют «подсиживать» и «съедать» других людей, но с возрастом хочется иметь стабильное положение. Раньше это была должность. «Съел» того, кто на ней сидел до тебя, а потом «ешь» претендентов и наслаждайся жизнью. А теперь какой-то ветерок подул, какие-то начинания пошли в верхах. Стоп, стоп! Ну, как в самом деле приватизировать начнут, а у меня всего-то капитала две яхты да баня, а за них-то сколько мне отвалят — «веник да шапку денег».

Почему-то столкновение с действительной материальной ценностью, которой он почитал недобежкинский бриллиантовый бант, произвело революцию в его мировоззрении. Вообще-то революция зрела давно, почитай, всю его сознательную жизнь, и нужен был только толчок. И вот теперь он удивлялся, насколько он, считавший себя матерым человечищем, яхтсменом, столпом общества, крутым мужиком, был глуп и слеп. Он, загипнотизированный дедушкой-банщиком и папой-яхтсменом, проспал эпоху периода первоначального накопления. Он копил воздух, разговоры, отношения, мнения, а другие копили бриллианты, цепочки, мебелишку, антиквариат, иконы древних русских мастеров и картины иностранных художников. Вот даже Недобежкин, у которого ни папа, ни дедушка не были ни банщиками, ни массажистами, ни лодочниками — одним словом, не числились ни в какой номенклатуре, сорит драгоценностями. Тогда что говорить о тех, кто хапал, что плохо лежит, да особенно кто по номенклатуре числился по ведомству охраны, кто сторожил, берег, контролировал, разрешал или запрещал, сколько же у них-то собрано этих бриллиантовых бантиков со шпинелями?

Андрей Андреевич схватился за голову.

— Вокруг меня все только об этом и трубят в иерихонские трубы, а я и имею уши, да не слышу. Какой же я дурак!

Неужели все потеряно? — Он прислушался.

Злая волшебница Марья Васильевна давно не спала. Она в полудреме для разминки немножко покружилась над предрассветным городом, влетев в постели к нескольким молодым людям в их сладких утренних снах, и, как пчелка, собравшая мед, вернулась в спой улей. Глаза ее открылись.

— Вот и все, птица вернулась в клетку! — вздохнула она, переживая, что ее полеты становятся не такими головокружительными и далекими, как в юности. Она вспомнила вчерашнее сватовство Недобежкина, его драгоценности, Семена Григорьевича и разговор с дочкой.

«Хочет стать миллионершей! У девочки глупая детская мечта, она хочет сбежать в прекрасный волшебный мир. Ах, она умная девочка, она быстро поймет, что рая нигде нет. Везде проблемы, проблемы, проблемы. Я ей обязательно помогу. Варька у меня сумасшедшая», — ласково подумала мать и как шахматист, обдумавший свой коронный ход, двинула на какой-то невидимой доске пешку в королевы.

Если у вас папа злой волшебник и мама злая волшебница, не огорчайтесь, что вы станете доброй волшебницей, потому что минус на минус дает плюс только в алгебре, а в жизни минус на минус дает минус в квадрате. Варя тоже была злой волшебницей, но она еще только училась и поэтому пока проходила науку по курсу добрых волшебниц — очаровательных девушек. Она училась в классе, который называется «чистота»! Учениц этого класса вы увидите в любой толпе уже за километр.

Я научу вас различать их. Если у вас есть хоть малейшие способности к науке классификации, вы определите этих девушек по необыкновенно чистеньким пальто, плащам и платьицам — это их форменная одежда. Тона их форменных одежд не «кричащие», а «заметные». Само собой разумеется, что в класс «чистоты» переходят только из класса «невинности», а разве может бывшая «невинность» носить кричащие цвета одежды? Надеюсь, вы различаете нюанс между «невинностью» и «чистотой»? Чистота это уже не невинность, но это еще и не «добродетель». То есть ученицы этого класса уже вступили на стезю порока, но порок бессилен прикоснуться к чистоте, хочет, но не может. Ученицы школы как бы среди адского пламени идут в несгораемых скафандрах, это и называется чистотой. Конечно, есть самозванки, и их довольно много, которые только делают вид, что они злые волшебницы, копируя настоящих учениц класса «чистоты». Но их очень легко отличить от тех, настоящих. Посмотрите на юных злых волшебниц, понаблюдайте за ними, а еще лучше, возьмите баночку масляной краски, зеленой или красной, и кисточку и, подойдя к одной из чисто одетых девушек, обмакните кисточку в баночку, только, пожалуйста, не макайте в черную краску, черная краска — это дурной тон, и нанесите на розовый или нежно-салатовый плащ «чистоты» жирную ярко-зеленую масляную черту. Ваши действия будут одобрены очаровательной улыбкой, и вы услышите ангельский голос: «Ах, какой милый молодой человек, вы, наверное, начинающий маляр. Вы меня перепутали с забором. Граждане, не покажете ли этому начинающему маляру, где близлежащий забор?»

И если граждане после этой ангельской речи, как дикие звери, накинутся на вас, вырвут у вас из рук и опрокинут вам на голову банку с краской, отволокут к близлежащему забору и вашими костями заделают выбитые доски, значит, опыт удался, вам повстречалась настоящая «чистота».

Если же «чистота» заорет или завизжит примерно следующее: «Идиот! Кретин! Измазал мне новый плащ! Ублюдок! Милиция, милиция!» (я уже не говорю про возможность непечатных выражений) — знайте: вам удалось выявить самозванку, и вы преспокойненько, пусть и не под совсем одобрительные взгляды граждан, но при полном отсутствии милиции, покинете место своего эксперимента живым и невредимым. Безусловно, есть множество других способов устанавливать учениц разных классов школы злых волшебниц. Но вот самую школу вам едва ли удастся найти, а ведь у нее есть и адрес, и почтовый индекс, и даже учительский состав, и, представьте себе, есть даже директор. «Вот бы с кем познакомиться!» — воскликнет какой-нибудь восторженный читатель или читательница. Упаси вас бог с нею познакомиться, ибо директор школы злых волшебниц — женщина. Даже не намекайте никому об этом. Потому что много изменений и удивительных приключений произойдет в вашей жизни, а с директоршей школы вы так и не познакомитесь. Ведь не скажет же она: «Здравствуйте, я директор школы злых волшебниц!» Однажды где-нибудь в трамвае, когда будет особенно много народу, некая почтенная старушка или дамочка средних лет случайно ткнет вас в спину зонтиком, и вы крикнете ей: «А нельзя поосторожней, гражданка?» И вот тут я подумаю: а ведь это она, директорша школы злых волшебниц, с которой вы так хотели познакомиться. Что ж, был шанс, но вы его упустили, а то слово за слово, с милой улыбочкой, с ласковыми интонациями — и сами бы не заметили, как пошло-поехало — удача за удачей. Все равно, женщина ли вы или мужчина, даже если вы и по возрасту не подходите для классов школ злых волшебников и волшебниц, но, если вы найдете подход к сердцу директрисы, она применит свое волшебство, и, как дуновение ветерка пушинку, подхватит вас фортуна и понесет, понесет.

О других классах, как-то: «святость», «грехопадение», «раскаяние» и многих других, — боюсь, в этом труде у нас уже не будет времени рассказать тебе, дорогой читатель. Грустно. Но…

Варенька Повалихина проснулась и сунула руку под подушку, нащупала свои драгоценности и подставила их под лучи только что показавшегося из-за домов светила. Вот где радостно запрыгали и засверкали солнечные лучи!

Аркадий, Аркадий! Как жалко, что ты не американский миллионер! — про себя воскликнула «чистота». — Ах, имея такие драгоценности, почему ты всегда ходишь в таком ужасном поношенном костюме? Два года мы знакомы, и за два года ничего не изменилось в твоем гардеробе. Ну, разве так можно? Ты же культурный человек, ты же знаешь, что говорил Чехов: «В человеке все должно быть прекрасно: и душа, и одежда!» Вот Володя Недорезов, посмотри, какие у него курточки, брючки, кроссовочки, а ты повесил галстук и думаешь, что за ним, как за каменной стеной. «Галстук — это флаг самца о капитуляции!» Ужасные слова! Кажется, Вольтер их сказал, а может быть, Дени Дидро? Ах нет, это Юлька Шамро со второго курса их говорит! — брезгливо вспомнила Варя. — Значит, если бы я была его женой, этот скупой рыцарь дрожал бы над своими сокровищами, а меня наряжал в лохмотья? Ужасно!

Варя содрогнулась от одной мысли, что грязные засаленные лохмотья могут прикоснуться к ее чистейшему, без единой помарки, телу.

— А если нарядить его в смокинг? Он же высокий. У него грустные выразительные глаза, — задала она себе вопрос и ответила на него: — Тогда у Аркадия не будет грустных глаз. У человека в смокинге не бывает грустных глаз. Хотя бы в новый иностранный костюм его надо нарядить, и он будет выглядеть на миллион. Во всяком случае, это королевский жест — подарить на прощание драгоценности. Если Недобежкин сегодня не прибежит их забирать, значит, он благородный человек. Но хорошо ли для жизни быть таким легкомысленным? Любимой девушке дарить рубины! Это шикарно, но глупо. Теперь у него нет ни девушки, ни рубинов.

Варя вздохнула.

— Мне девятнадцать! Еще только девятнадцать, а ко мне уже сватались двадцать шесть раз. Сколько это может продолжаться? Правильно мама смеется: «Варька у нас прямо какой-то ас-истребитель женихов!» В самом деле, меня можно приравнять к Герою Советского Союза по числу отвергнутых женихов. Я сама не понимаю, как это у меня получается. Может быть, это дурно, но я уже втянулась. Мне нравится им отказывать. Но ведь Аркадий выдавал себя за одного человека, а оказался другим, он обманул меня. Вот что особенно мучительно.

У Вари созрел план. Но сначала надо было объясниться с родителями. Она уже давно кое о чем догадалась.

Воскресные завтраки у Повалихиных начинались в десять часов. Марья Васильевна относилась к ним, как набожный настоятель храма к воскресному богослужению. Стол в гостиной накрывался белой скатертью. Скатертей у Марьи Васильевны было много, были свои, были мамины, были даже бабушкины, и все как новенькие, без единого пятнышка. Умение удалять пятна со столовых скатертей — одно из главных качеств настоящей домохозяйки. Этого дела нельзя доверять химчистке. Конечно, лучше так воспитать домашних и завести таких знакомых, которые бы, как опытные минеры на минном пате, не делали ни одного неосторожного движения, потому что даже мельчайшая капелька на скатерти — это признак изъяна в безукоризненных манерах. Если, не дай бог, с ложки, ножа или вилки срывалась на скатерть хоть капля, она, как огнем, прожигала сердце Марьи Васильевны, навсегда оставляя в нем ранку горечи.

— Варенька! — когда-то говорила мама своей дочке, тогда еще маленькой девочке, потому что последний раз капля с Вариного столового прибора сорвалась на скатерть лет десять назад. — Это бабушкина скатерть. Мне бы хотелось, чтобы ты передала ее своей дочке такой же чистой, как она передала мне. Надеюсь, ты не нарочно поставила эту кляксу? Ты ведь не последовательница маркиза де Сада, который любил ронять жирные вилки на чистую скатерть, чтобы позлить свою маму?

Марья Васильевна говорила это таким теплым тоном, так по-доброму улыбалась дочке, так ловко при этом перерезала ей пути ко всем застольным порокам, что девочке оставался только один путь — стать такой же искусной фехтовальщицей всеми столовыми орудиями, какими были ее злые родители.

— Нет, мамочка, я не хочу быть последовательницей злого маркиза де Сада, я хочу быть твоей последовательницей.

Я ведь еще ребенок, у меня не до конца отработана координация движений, — объяснила она мамочке причину появления жирного пятнышка на скатерти.

— Дорогая Варенька, — вмешался тогда еще совсем моложавый папенька, — ты удачно сослалась на детскую координацию движений, но должен заметить, что юные гимнастки, выступают сейчас на международных соревнованиях, старше тебя совсем не намного, а с их координацией движений более взрослые спортсменки спорить не могут.

Варенька растерянно посмотрела на маму, ища у нее поддержки.

— Да, Варенька, скорее всего, причина твоей ошибки в том, что ты ешь новое блюдо, которое я приготовила. И набора освоенных тобой движений оказалось недостаточно, чтобы чисто провести разделку утиной тушки. Вот и все, никакой мистики.

Тогда еще совсем молодая мама ослепительно улыбнулась дочурке, посылая в нее заряд всепобеждающего понимания. Дочка ответила ей такой же отработанной за восемь или девять лет совместной жизни лучезарной улыбкой, после чего они вместе одарили счастливыми улыбками папу.

— Маша, у нас необыкновенно умный и красивый ребенок.

Это твоя заслуга, — закончил воспитательный фокус глава семьи, польстив тщеславию обеих дам.

Но самым главным был вывод, который он преподнес дочке.

— Вот так и люди, Варенька, каждый похож на незнакомое блюдо, и каждый предлагает себя другому, ты начинаешь есть его, а он в это время ест тебя, кто кого быстрее съест. Понимаешь, дочурка?

Андрей Андреевич шлифовал и подгонял мысли в очаровательной головке маленькой волшебницы каким-то одному ему да его жене известным образом.

— Я обязательно пойму, папочка! — согласно кивнул ребенок.

Совершив этот маленький экскурс в прошлое, который объясняет одну из причин такой изумительной сохранности столовых семейных скатертей, мы, к сожалению, не сможем объяснить другие, потому что их много. Наша повесть приключенческая, а не моралистическая. Если мы и касаемся душевных или нравственных мотивов поведения наших героев, то лишь по необходимости, чтобы дать читателю более прописанные портреты наших героев.

За обеденным столом всегда происходят самые интересные разговоры и разражаются самые большие скандалы.

Итак, за белой скатертью, может быть, еще Вариной прабабушки собралась на утренний завтрак семья Повалихиных, и на этот раз никто не мог первый начать легкую беседу. Очередному жениху было отказано, но «праздника души и именин сердца» не получилось. Андреи Андреевич задумчиво доедал невоскресный непраздничный завтрак, состоявший из нескольких блюд и бутылки «Гурджани». Мы, к сожалению, даже не можем назвать вам наименования блюд, потому что это была не череда разных блюд, а именно завтрак. Нечто, называемое этим словом. Когда человек что-то ест. а спроси его, что он ел, не помнит. Мысли его были где-то далеко, и он не заметил, что и как съел.

Мама! — Варенька решила поделиться с родителями своими мыслями. — Мне кажется, папа хочет найти мне в спутники жизни идеального человека. Но ведь это недостижимая задача Идеала на земле нет.

— Но к нему надо стремиться, — машинально отозвался отец.

— Папа, у меня созрело решение. Я выхожу замуж за миллионера. Мама! — Варенька более уверенно повела наступление. — Мне кажется, мы все играем в какую-то игру. Более того, мы, только не обижайтесь, дорогие мама и папа, маленькая банда жуликов. Что-то вроде наперсточников. Вы меня обучили ловко катать шариками слов, глаз, ног, рук, сделали из меня фокусницу. Я зазываю очередного простака, и мы его ловко обжуливаем. Очень ловко! Мы что-то у него крадем, только я не пойму что. Я отказываю очередному жениху, и мы довольны, будто сорвали куш. Между тем это все воздух, наше тщеславие, и ничего больше. Мы же все — ты, папа, ты, мама, и я — сумасшедшие.

Андрей Андреевич, как капитан на пиратском судне, который давно уже ждал бунта в открытом океане, наконец-то расслабился. «Вот он! Зачинщики будут примерно наказаны!»

— Какой злой дух подсунул тебе эти кривые очки, дочка? — улыбнулся Андрей Андреевич.

Варенька пропустила папино замечание мимо ушей.

— Папа, я поняла, кто я такая и чьей дочкой являюсь. Если бы ты был хотя бы просто ненавистником женихов. Пусть бы какая-нибудь колдунья напророчила, что ты погибнешь от своего зятя. Это было бы так романтично: устраивать гонки на колесницах и отрубать головы побежденным жени- хам. Двадцать шесть отрубленных голов сейчас бы висело по фасаду нашего дома, и к ним экскурсбюро устраивало бы автобусные экскурсии. Но ведь ты не царь Эномай, у тебя нет коней, которых тебе подарил Борей. А каково вдруг догадаться, что папочка, мой милый добрый папочка, — людоед и мамочка, красивая, добрая мамочка тоже людоедка и что, следовательно, сама я тоже, нет, я не могу произнести этого слова!

Варенька разрыдалась. Папа и мама испуганно переглянулись, в глазах у обоих стоял ужас Их дочь каким-то чудом открыла тайну, которую они тщательно скрывали. Первая опомнилась Марья Васильевна.

— Варенька, голубушка, как ты догадалась об этом?! Мы так хотели с папой уберечь тебя от этой догадки. Да, ты дочь людоедов. Но что делать?! Я, например, не съела в жизни ни одного человека.

— Варенька а я ем только очень гадких людей!

— Все равно, папа, это ужасно! Как я смогу теперь смотреть людям в глаза? Скажите мне честно, я что, тоже должна буду есть людей?

— Что ты, что ты, Варенька! — ласково склонился над ней отец. — Это совсем необязательно. Только если у тебя будет желание. Вот наша мама не любит людей, она их ни когда не ест.

— Нет, я вам не верю. Теперь я понимаю, куда так бесследно исчезли Вадим Иннокентьевич, Володя Петухин и еще некоторые мои знакомые.

Марья Васильевна потрепала дочку по плечу.

— Что ж, девочка моя, эту драму приходится пережить почти каждой дочке людоедов.

— Мама, как ты можешь так спокойно говорить об этой гадости! Это трагедия, а не драма! Есть людей?! Какая гадость, гадость! Папа, неужели тебе приятно вот так, с костя ми, с ботинками, целиком съедать человека, даже не выплюнув костюма? Нет, я в это не могу поверить.

— Ах, дочка, мы вообще не можем понять, как ты догадалась.

— Я стала вспоминать своих женихов и сунулась в записную книжку, там нет нескольких номеров. Я точно помню, что я их записывала. Володя Петухин, я позвонила его маме, а она ответила, что не знает никакого Володю. Папа, это ужасно, съесть целиком не только человека, но даже его номер телефона, и даже слопать память о нем, это слишком!

— Вот видишь, дочка! Ничего не поделаешь, раз ты помнишь о нем, значит, ты наше дитя, только людоеды помнят съеденных людей, люди мгновенно о них забывают.

— Варенька! — Мама очень проникновенно посмотрела дочке в глаза и улыбнулась так же тепло, как в детстве, когда Варя-Валенька не знала еще, что ее милая добрая мама никакая не милая добрая мама, а злая волшебница, да еще в придачу людоедка.

— Варенька! — повторила мама. — Не огорчайся, вспомни Маяковского, помнишь? «Мамы всякие важны, мамы всякие нужны», и папы всякие важны, палы всякие нужны. Ведь ножом режут хлеб, но им можно и убить человека. Это все прописные истины, неважно, кто ты, людоед или не людоед, лишь бы был хорошим человеком, умным и добрым, интеллигентным и культурным.

Варенька, несмотря на свои девятнадцать лет, по-детски захлопала глазами.

— Мамочка, но ведь людоеды не люди! Разве можно.

— Конечно, можно! — воскликнул папа. — Твоя мама и с человеческой, и с людоедской точки зрения безупречна! «Дети за родителей не отвечают, только родители отвечают за детей», «Все понять, все простить», «Не судите да не судимы будете». Поживи подольше, и ты многое поймешь, — засыпал свое дитя мудрыми афоризмами папа-людоед.

— Да, Варенька, не спеши с выводами, ты должна многое осмыслить. Ты ведь хотела выйти замуж за миллионера, ты хотела носить бриллиантовые украшения. Тебе ведь стал нравиться Недобежкин. Прекрасный молодой человек, мы его недооценивали. Очень приятный. Конечно, у него есть недостатки, но это от молодости. Мне даже кажется, что он подходит тебе.

— Верно, Машенька, — обрадованно, как за спасительную соломинку, схватился папа за тему жениха, чтобы отвлечь дочь от ужасных мыслей. — Это глупый снобизм с моей стороны. Просто мне бы не хотелось отпускать тебя, Варенька, из дома. Ты для нас с мамой еще ребенок. Аркадий?! Конечно, конечно! Аркадий чудо что за молодой человек. Ей-богу, Машенька, он пара нашей Вареньке. Ведь пара, пара?

Вареньке не понравилось, что родители от весьма холодного отношения к аспиранту перешли к таким неумеренным восторгам.

У нее вдруг мелькнула догадка.

— Ой, что вы говорите такое? Постойте, постойте, мамочка, папочка. Уж не хотите ли вы сказать, что и Аркадий тоже…

Дочка, волшебница, людоедка не могла сходу выговорить это слово по отношению к Недобежкину.

— Нет, я этому не верю. Как, неужели и Аркадий Михайлович тоже людоед?! Он людоед?!

— Успокойся, Варенька, мне кажется, он не людоед. Я еще не совсем уверена, но, по-моему, нет.

— Какой он людоед, Варенька! — со знанием дела рассмеялся Андрей Андреевич. — Да он божий одуванчик. По крайней мере, до вчерашнего дня я за ним никаких сверхъестественных способностей не наблюдал. Правда, вчера он меня удивил: и вел себя странно, и драгоценности подарил. Нам все это надо осмыслить! Варенька, пойдите в свою комнату и осмыслите с мамой все свои открытия за последнее время, а я должен кое о чем серьезно подумать.

Андрей Андреевич, которого нисколько не тяготила его людоедская природа, боялся, что его положение «банщика» и «шкипера» вскоре, в эпоху грядущих общественных изменений, ничего не будет значить, а тут еще на него свалилось открытие дочери. Он сбежал в свой кабинет.

Вернувшись с конкурса в трехкомнатный «люкс» гостиницы «Пекин» и избавившись от гостей, Элеонора Завидчая жаловалась Артуру:

— Ужасный день! Когда я увидела, что и этот рыжий дурак здесь вертится, мне пришла в голову прекрасная мысль. Он ее тотчас же слопал и бросился на меня, я заставила его содрать с меня платье. Эффектная получилась сцена. Все идет как по маслу. Неужели ты думаешь, что я допущу, чтобы и кольцо, и семейные реликвии, и все драгоценности достались этому нищему студенту-переучке?

— Ты так натурально вскрикнула, когда этот ужасный бульдог бросился на тебя, что даже мне стало страшно!

— Артур, я бы могла дурачка испепелить. Я сразу его заметила. Глядь, рыженький песик пришел посмотреть бальные танцы. Какой балетоман! Ну, думаю, ты у меня побьешься мордой об пол, дружок! Видишь, как я и предупреждала когда-то этого настойчивого молодого человека, так и вышло. Элеонора Завидчая, вспомнив что-то приятное, рассмеялась.

— Позови Агафью!

Артур вышел на балкон и несколько раз сдавленным голосом позвал в темноту:

— Агафья, Агафья. Старая ведьма! Ты слышишь меня?

— Слышу, слышу, Артурчик! — донеслось откуда-то из-за городских крыш. — Ох, Артурчик, много власти ты забрал. Попадешь ко мне в печь, Артурушка.

— Я тебе, старая ведьма, все кости переломаю.

— Болтай, болтай, голубок.

— Хозяйка зовет. Чтоб мигом!

— Сичас, сичас я, королевишне моей скажи, мигом! Ступа у меня во дворе.

— Давай на помеле, старая карга Ты еще на катафалке захочешь прикатить! Небось не свалишься и с помела, а свалишься, туда тебе и дорога.

— Спасибо, Артурчик, спасибо на добром слове. Ох, сверну я тебе когда-нибудь шею. Скажи — мигом, на помеле, так на помеле. Личинку только подберу. Не любит она, когда я старыми костями гремлю. Сичас, сичас, годков шестьсот сбавлю и прилечу!

— Артур! — раздался голос Элеоноры. Артур поспешил с балкона, вошел в комнату.

— Артур, не кокетничай с Агафьей. Она не такая дура, как кажется. И очень злопамятная.

— Со мной ей не справиться. Я ее, чуть что, через атомный реактор пропущу, костей не соберет.

Элеонора с сожалением посмотрела на своего партнера по бальным танцам.

— Артур, ты хоть мне и брат, но ты — не я, ты всего лишь человек, ты кое-чему поднаучился. Пойми, этого мало! Змей Горыныч — это самое первое и самое простое, во что может превращаться человек.

— Чтобы с Агафьей справиться, хватит.

Элеонора бросила на туалетный столик комок лигнина, которым снимала кремы со своего лица.

— Пойми, дурак, что если мы не получим кольцо, я стану рабой этого Недобежкина, а ты превратишься в ужа. И будет у тебя фамилия Полозков. Что может быть унизительнее: быть змеей и не иметь возможности укусить! Это примерно как я сейчас. Спасибо моему папеньке! Ужасно!

Элеонора вдруг расплакалась, но взяла себя в руки. Глаза ее дико засверкали, волосы образовали вокруг лица страшный ореол, электрический свет в комнате при этом на минуту погас, и комнату озарили вспышки гнева из очей юной колдуньи.

— Недобежкин! Самозванец! Как я его ненавижу! Я его испепелю! Нет, он у меня не умрет. Я ему придумаю казнь!

Я его буду казнить каждый день, в течение сорока лет. Папенька, дорогой папенька. Первому встречному отдать судьбу своей единственной дочери. Где Агафья? — крикнула Завидчая, и от ее голоса на окраинах земли содрогнулись горы, а в Мексике разорвало горло у вулкана и столб газа и огня ударил в облака.

— Я здесь, хозяйка.

На помеле влетела в окно едва прикрытая блестящими лоскутками и бусами рыжеволосая девица лет двадцати и, соскочив с помела, бросилась к Завидчей.

Почему-то ведьмы, колдуньи и бабы-яги, омолодившись, любят делать свои локоны или ярко-рыжими, или иссиня-черными, или ослепительно-золотыми. Замечено, чем уродливее эти существа в своем настоящем обличий, тем соблазнительнее они подбирают себе человеческие личины.

— Не губи, матушка! — Девица растянулась на полу у ног Элеоноры, целуя ей туфли.

Завидчая отдернула ногу и, подойдя к чемодану, достала оттуда треххвостую плетку, но это были не ремни, а ядовитые змеи. Глаза ее злорадно блеснули.

— К стене!

— Хозяйка, умоляю!

— К стене!

Юная особа, в которую превратилась Агафья, встала лицом к обитой белым шелком стене, распластав по муару дрожащие руки.

Завидчая, гневно сверкнув глазами, размахнулась плеткой и нанесла первый удар. Агафья вскрикнула, ее юное нежное лицо исказилось болью, на нем выступили капли пота.

— Чем кожа нежнее, тем боль больнее! — рассмеялся Артур. — Ну что, съела репку, красотка?

— Заткнись. Идиот! — осекла его сестра, нанося новый удар. — За Тигру. За Полкана. Я тебе приказывала их утопить, а ты не исполнила.

Кровь от ударов плеткой брызнула на белый муар стены. Змеи, впиваясь несчастной в спину, рвали своими ядовитыми зубами ей кожу.

— Не смогла, барыня! Недобежкин их выкупил! — прошептала девушка, сползая на пол.

— Все равно виновата, зачем ему на глаза попалась?

— Ты же знаешь, хозяйка, что у первого встречного должна спросить выкупа на все его деньги. Судьба это моя такая несчастливая.

— Твоя судьба! — презрительно воскликнула Завидчая, скрежеща зубами. — Тебе-то что. Да с тебя шкуру за это мало содрать, а ты отделалась несколькими ударами.

— Бейте еще! Я не прекословлю. Воля ваша, я виновата. Сдирайте кожу, жаловаться не буду. Ваш папенька с меня живой дважды кожу сдирал, что ж, нам не впервой.

— Еще разговариваешь! В пень тебя превращу, в дорогу столбовую, в ухаб на дороге, в лужу! Будешь знать, как приказы исполнять!

— Не превратите. Кольцо-то ваше у Недобежкина. Думаете, я не догадалась!

— О чем ты догадалась?! Баба-яга ты глупая! Я тебя и без кольца превращу.

— Зря вы ругаетесь. Я вам план подскажу, как кольцо выманить.

Завидчая бросила плетку со змеями в чемодан, змеи превратились в обычные ремни.

— Ладно, Артур, дай ей бальзаму, пусть польет на раны! Говори, что придумала.

Партнер Элеоноры, похихикивая, полил избитой на окровавленную, со страшными рубцами и язвами спину из маленькой серебряной бутылочки. Рубцы на коже стали затягиваться. Через несколько секунд Агафья смогла говорить.

— Завтра надо устроить званый вечер в какой-нибудь загородной усадьбе по случаю вашей победы на конкурсе, например, в Архангельском. Он уже в вас по уши влюбился, все мужчины от вас в восторге, аспирантик не исключение. А на «латине» он вообще с ума сойдет. Вы ему и предложите обвенчаться. А когда начнется венчание, вы колечками-то с наглецом и обменяетесь: ему свое простое отдадите, а у него волшебное заберете. Потом женишка можно в пруду утопить или людоеду какому-нибудь скормить.

— Кнут у него.

— И кнут выманить можно, а если не удастся, Огневика надо позвать. Огневик выдержит удары. Не сгорит. Коршунова, Клюева позвать. Эти от любых ударов увернутся и сцапают его. На всякое дело есть свое безделье. Матушка, красиво будет. Я все придумала. Мы его спохватим. Такой спектакль устроим. Лучше, чем на бальных танцах. Из-за границы позовем друзей, то-то будет потеха.

— Опять что-нибудь сорвется.

— Не сорвется. Нужна золотая карета, запряженная шестеркой рыжих коней. Есть у меня такие кони, и карета есть.

Когда Недобежкина в пруд бросите, торжественно сядете в карету и умчитесь — вот слава о вас по всему миру и разнесется — никто не догонит, милиция на вертолетах не остановит. Никто. Надолго вас Москва запомнит!

— Ой ли?

— Верьте слову, я давно на белом свете живу, а если сомневаетесь, для подстраховки я еще и серебряную карету закажу с белыми лошадьми. На каких-нибудь да умчитесь, если он кнутом хлестать начнет. Только кнутик я у него выманю. Он слаб до женского пола. Аспирант, он настоящих женщин только на картинке видел да в книжках про них читал. Ты зря, хозяюшка, перед ним сама пляшешь, и меня бы за глаза хватило. Поручи мне у него колечко отнять.

— Нет, колечко я сама заберу. А людоеда позови. Есть у тебя хороший людоед?

— Есть, хозяйка, настоящий, потомственный, экспортом бокситов заведует. За границу ездит. Начальник! Андрей Андреевич Повалихин, мой крестник. Я знаю, как его пригласить и чем накормить, чтобы аппетит разжечь. Я его так накормлю, что он зверский голод до человечины почувствует. А если утопить не удастся аспиранта, Повалихин его скушает.

— Ну, хорошо! Агафья, и об этих двух тоже позаботься.

— Не волнуйся! Кошечка и Полканчик — это для меня особый интерес. Утро вечера мудренее. Доверься, я все организую назавтра.

— Ладно, ступай. Артур, проводи ее!

Артур, бормоча, что не доверяет старой карге, что она все испортит и что лучше бы сейчас же свернуть ей шею, проводил рыжую красавицу на балкон. Однако, выйдя на балкон, начал приставать к ней, но, когда, ущипнув красавицу за зад, хотел было облапать ее, она такой бабой-ягой оскалила на него свои огромные клыки, что он отшатнулся от колдуньи, как от огня. Агафья, расхохотавшись и вновь приняв вид кокетливой красотки, вскочила верхом на помело и взмыла в небо.

Утром того майского дня, когда должны были проходить заключительные выступления Всесоюзного конкурса бальных танцев, в малом зале Дворца культуры АЗЛК состоялась лекция по проблемам левитации. Один из пионеров советской левитации Ломтев наконец-то решил ознакомить парапсихологическую общественность со своей методикой левитирования и показать практические приемы этого искусства. Лекция так и называлась: «Практическая левитация: новая методика полетов, разработанная членом Международной ассоциации А.С. Ломтевым». Утренние часы с одиннадцати до двенадцати Ломтев считал самыми благодатными для первых, так сказать, шагов в левитации, а лучше сказать, для прыжков в левитации.

Народу, учитывая утренний час, собралось неожиданно много, потому что по городу пронесся слух, что в ДК АЗЛК будет по залу летать человек. По крайней мере, оторвется от пола на полтора метра. Кто-то утверждал, что даже на два, а может, и на три метра, но самые горячие сторонники левитации утверждали, что Ломтев будет кружиться над президиумом и даже демонстрировать некоторые фигуры высшего пилотажа над зрительным залом, во всяком случае, он собирался это проделать, но ему запретили компетентные органы. Они предупредили, что в зале будут сидеть зенитчики, и если он самовольно нарушит воздушное пространство СССР, то его просто собьют. Оператор студии «Союз-научфильм» Конкин клялся, что уже заснял на пленку «мертвую петлю», которую Ломтев совершил у себя с балкона, но, правда, это было ночью, и пленка требует особой проявки. Как только прибудут качественные реактивы из ФРГ, Конкин проявит пленку, и все убедятся, что Ломтев летал с балкона. Зато сегодня оператор уверен, что Ломтев да, конечно, покажет левитацию, нет, летать он не будет, потому что это научная лекция, тут не цирк, но для иллюстрации слегка приподнимется над полом что-нибудь на полметра, ну, на метр, самое большое.

Учитывая ажиотаж еще по поводу инопланетян, особенно инопланетянки, которая появилась на бальных танцах, сторонники паранормальных явлений были уверены, что все колеблющиеся и сомневающиеся наконец-то собственными глазами увидят левитацию, это вполне для верующих в нее обычное явление.

Когда зал утих и президиум занял свое место, Арнольд Сергеевич Ломтев вышел из-за кулис и резко бросил в зал:

— Лекции не будет, я не допущу, чтобы мою методику присвоили Зинченко и Нилин. Мне только что сообщили, что, пока я стою перед моральными проблемами, открывать ли широкой общественности свою методику или нет, Зинченко с попустительства Нилина уже организовал платные курсы и по моей методике учит всех желающих левитировать, беря за десять сеансов по шестьсот рублей. — Обрушив в зал свое возмущение, Ломтев прислушался, ожидая отклика от собравшихся. Зал замер в сладком ожидании скандала. — Дельцы от науки, товарищи, не имеют ничего святого. Пока я мучаюсь нравственными проблемами, вопрос решен однозначно: есть деньги — левитируй, нет денег — ходи по земле, Я предлагаю сейчас, сегодня, здесь организовать комитет по запрещению всяких опытов по левитации впредь до выяснения, кому принадлежит приоритет в создании методики обучения полетом. Попрошу товарища Зинченко, который присутствует здесь же, в президиуме, ответить, на каком основании он использует чужую методику?!

Публика, которая еще минуту назад горела желанием узнать, есть левитация или нет, загорелась таким же сильным желанием узнать, оправдается ли Зинченко от обвинений Ломтева.

Причем в обвинениях Ломтева было столько жару и запала, что многие из задних рядов без всякой левитации поднялись с мест, чтобы лучше разглядеть этого Зинченко, на которого указывал перстом Ломтев.

— Да, да, идите сюда, к микрофону! — прокурорским тоном, уже овладев ситуацией и вниманием публики, распоряжался Ломтев. — Расскажите общественности, за что вы берете по шестьсот рублей с человека за десять занятий.

Зинченко, маленький лысый человек в вельветовых джинсах, с выкатывающимся из них животом, возмущенно тряся лопаткой профессорской бородки, выскочил из-за стола и ринулся к микрофону.

— Чудовищная дезинформация! Скажу больше, клевета! Ломтев опять все передергивает! — завизжал Зинченко в микрофон. — Я нарочно присутствую на этом собрании, чтобы не допустить жалкого фарса, который хочет устроить Ломтев. Это я автор методики, которую украл у меня Ломтев.

Ломтев вырвал из рук маленького Зинченко микрофон.

— За что вы берете по шестьсот рублей?! — Ломтев говорил солидно. Он продолжал: — У вас уже отучилось восемь групп по десять человек. Сорок восемь тысяч вы положили в карман. Представьте нам хоть одного левитирующего. Не можете?! Значит, деньги в карман положит Зинченко, а демонстрировать полеты будет Ломтев. Где обученные?

Товарищи обучаемые, не верьте Зинченко! Вы убедились, что он только зря берет деньги, наживается на вашем легковерии, друзья.

Зинченко подпрыгнул и, двумя руками обхватив микрофон, на несколько секунд овладел инициативой.

— Минуту, товарищ! Наши курсы — скорейший способ научиться практической левитации. Не верьте наглому узурпатору Ломтеву. Ждем вас…

Ломтев, побагровев от натуги, снова вырвал микрофон у Зинченко. Нилин и несколько членов президиума бросились разнимать оппонентов.

— Шарлатан Зинченко не может летать сам и не может обучать этому других.

— Хорошо! — завопил Зинченко. — Я полечу. Смотри, жалкий лгун!

Зинченко тщательно избег всех нецензурных выражений, оставляя их для закулисной борьбы.

— Вот, ты видишь! Видишь!

— Ну давай! Давай! — подзадоривал его Ломтев. — Левитируй! Что же ты?! Не можешь!

— Саша! — кинулся к нему Нилин. — Не унижайся перед этим скандалистом. Опустись на землю.

— Не опущусь. Зафиксируйте отрыв! — вопил Зинченко. — Товарищи, зафиксируйте отрыв!

— Какой отрыв? — возмутился Ломтев.

— Есть отрыв! — торжествующе заорал Нилин, наскакивая на Ломтева и уже норовя съездить того кулаком по лицу.

— Кто, я не могу левитировать?! — вопил Зинченко. — Смотрите, как я не могу!

Но члены президиума уже накинулись на обоих спорщиков.

— Дайте мне подняться! — кричал Зинченко.

— Где отрыв?! Отрыв! Отрыв! — пронеслось по рядам, многие уже бежали к сцене, чтобы получше пронаблюдать драку двух основных лидеров отечественной левитации.

— Был, был отрыв. Я видела! — кричала скромно одетая старушка с орденскими планками и с нашивками за ранения, в которой по крючковатому носу бабы-яги и клыкам можно было признать Агафью. — Я как бывшая летчица и ветеран войны официально констатирую! Был отрыв! — подливала она масла в огонь скандала.

А в публике раздавалось:

— Не было никакого отрыва.

— Был. Явных полметра.

— Да они его держат, гады!

— Не дают взлететь человеку. Александр Иваныч, отрывайся!

Но члены президиума, крепко держа двух оппонентов за руки, не давая им высоко отрываться от земли, поволокли обоих за кулисы. Однако многие из сторонников Зинченко видели, как Зинченко поднимался в воздух и как висли на его плечах приспешники Ломтева, а поклонникам методики Ломтева казалось, что это Ломтев отрывался от пола сцены, а его тянули к земле сторонники Зинченко.

Нилин схватил микрофон и скороговоркой бросил в зал несколько фраз.

— Прошу публику извинить! По техническим причинам сеанс левитации отменяется. Руководство ассоциации приносит публике свои извинения за неэтичное поведение оппонентов. Секция закрывается, но вопрос оставляем открытым. Двадцать восьмого мая состоится окончательное решение проблемы левитации в СССР в большом зале Дворца культуры АЗЛК. Билеты продаются в кассе! А сейчас состоится демонстрация кинофильмов.

Но публику не интересовали кинофильмы, и она, возбужденно переговариваясь, стала покидать зал. Только несколько старушек, которым было все равно что смотреть, да несколько школьников начальных классов остались на кинофильм.

Приятно проснуться богатым человеком. Даже если ты последний нищий, живущий на трубах котельной, хоть однажды в жизни ты можешь проснуться, чувствуя себя богатым человеком. Для этого тебе накануне подорожания стеклотары нужно собрать, скажем, за задней стенкой калорифера, который держится на двух заклепках, всего каких-нибудь тридцать или сорок бутылок.

Эти заклепки, оказывается, очень легко вынимаются, если с тыльной стороны железной стенки открутить пару гаек. А никто из всей компании московских бомжей, которые так и шлифуют все тайные закутки подвалов, чердаков, бойлерных и котельных, пока еще не догадался сунуть руку под углом в тридцать градусов за железную стенку и отвернуть эти гайки. Это открытие сделал ты. И вот у тебя есть тайник, в котором на черный день накоплено несколько десятков винно-водочных бутылок. Конечно, за тобой следят, друзья видят, что ты куда-то носишь по одной-две бутылки, — где-то у тебя накапливаются сокровища. И по всем их расчетам уже накоплено на три, а то и на четыре бутылки красного. Кое-кто поговаривает, что, может быть, ты поставил в тайничок не просто пустые бутылки, но даже одну-две бутылки белого. Теперь с тобой в пивных уже считаются, заводят философские разговоры, спрашивают мнение о политических лидерах. Уже ты можешь не соглашаться с тем, что Горбачеву нет альтернативы, и тебя слушают. Но ты говоришь мало, многозначительно помалкивая. Говорите, говорите, друзья, все это пустые разговоры! У вас нет собственности, а у меня есть! Нет, собственность — это не бутылки, пусть их уж тридцать или даже сорок. Хоть и это, конечно, почти как счет в швейцарском банке. Главное — не счет, главное — это недвижимость, моя дыра за калорифером в бойлерной, куда вы заглядываете каждый день. Я теперь собственник, а вы голь перекатная. Бомжи! А я солидный человек, у меня есть недвижимость, средства производства. ^Средства производства — это моя дыра. Врет Мишка Профессор, что недвижимость ничего не производит. Очень даже моя дыра производит бутылки, и поэтому я могу пройти период первоначального накопления капитала. Вот, скажем. Болт, крутой мужик, хапуга, рвач, вчера из-под носа увел у меня две бутылки, но у него нет недвижимости — нет собственной дыры, и все, что он вечером собрал, утром должен сдать в приемный пункт стеклотары и тут же пропить.

А у меня есть дыра за калорифером — это немало! Дыра, про которую никто из остального человечества не знает, это, пожалуй, даже надежнее, чем счет в швейцарском банке. С такой дырой мне и рыночные отношения не страшны. Я готов к рынку. Я мог бы даже открыть кооператив на базе своей дыры или даже организовать СП, но я не хочу, чтобы Запад устанавливал контроль над нашими дырами, потому что я — патриот. Найти бы несколько таких дыр, и мое будущее было бы окончательно обеспечено. Очень удобная дыра, они, кто выслеживают, где я прячу свои капиталы, думают, что я свернул налево, а я свернул направо, они думают, что я верчусь у баков, а я кручусь возле насосов. И эхо, какое там эхо! Прямо не дыра, а клад. Истинно клад.

И вот этот бомж, который, имея дыру и в ней несколько десятков бутылок, вдруг накануне вечером узнает, что приемная цена на стеклопосуду возросла в три раза, утром наконец-то просыпается богатым человеком. Он, как ему казалось, и был богат, а теперь вдруг стал в три раза богаче. Вот повезло так повезло! Нет, неплохое правительство у нас в стране, если хоть кого-то за одну ночь может сделать в два, а то и в три раза богаче. Приятно, очень приятно, проснуться богатым человеком.

Аркадий Михайлович Недобежкин уже во второй раз в своей жизни проснулся, чувствуя себя очень богатым человеком, счастливым человеком, — наступило второе утро с того вечера, как он убил Золотана Бриллиантовича Изумруденко. Он потянулся, причем кнут, прицепленный ременной петлей к запястью, змеей выполз из-под одеяла и напомнил ему, что богатому человеку надо быть настороже. В ушах его играла музыка вальсов, пасодоблей. Недобежкин представил Завидчую, как она входит к нему в комнату в своем бальном платье и начинает раздеваться перед ним. Вот она уже в кровати, и они начинают заниматься любовью. Голова кругом. Или не так. Входит Завидчая в утреннем пеньюаре и голосом, вибрирующим, как Эолова арфа, говорит: «Аркадий, завтрак подан!» Нет, не то. Он и Завидчая встречаются в ресторане «Берлин», он хорошо рассмотрел сквозь занавеску зал с улицы, там, в углу есть интимный столик. Они встречаются, и он ведет ее к этому столику, на них устремляются все взгляды. Ананасы в шампанском…

— Надо бы пойти в Ленинку подковаться по экзотическим блюдам, а то, кроме дат по истории да трудов классиков марксизма-ленинизма, ничего не знаю. Даже и помечтать с размахом не могу. Что же там, кроме ананасов в шампанском? Ага! «Суфле из рябчиков». Впрочем, нет, это из Сытина, я маханул «Быт и нравы русских царей». Однако какое же суфле могло быть у русских царей, это же французское слово. Ерунда получается. И, кроме того, быт и нравы, постой, постой, вроде бы и не Сытин написал, а Костомаров, Сытин был издателем. Каша, каша в башке. Что, если заказать «гречневую кашу с бекасами» и «желе из дыни»? Впрочем, «Берлин» — это же немецкая кухня, а я гречневую кашу туда пришел есть.

Недобежкин огорчился и в раздумье потер себя ручкой кнута по лбу. «Никаких экзотических блюд не знаю! Позор! Что обо мне подумает Завидчая?!»

Суп-пюре гамбургский с овсяною крупою,

Суп немецкий со сливками и желтками,

Раковый суп по-галстейски.

Суп французский жюльен…

Кто-то в голове Недобежкина крутил меню немецкой кухни, перемежая их заходами в кулинарное искусство главных европейских государств и совершая краткие забеги в гастрономию малых государств. От первых блюд этот некто перепрыгнул во вторые:

Шницель,

Немецкое кислое жаркое,

Бифштекс по-гамбургски к завтраку.

Клопе,

Шнель-клопс,

Тартинки из телятины с пармезаном.

Далее шли соусы, потом салаты, все это крутилось в мозгах с неимоверной быстротой. Кто-то трусливо, как ученик, боящийся наказания розгами, торопливой скороговоркой перечислял разные блюда начиная с немецких, относящихся к ресторану «Берлин».

— А если в «Пекин» повести Завидчую? Она ведь остановилась в «Пекине», а там все китайское. Ну-ка, ну-ка…

Недобежкин кому-то мысленно погрозил кнутом в своем мозгу. Такой же трясущейся скороговоркой посыпалась внутренняя речь, тот же зубрила-всезнайка начал перечислять блюда китайской кухни.

— Довольно! — крикнул Недобежкин. — Пошел вон!

Зубрила-всезнайка, протарабанив заискивающим голосом что-то подобострастно-извинительное, выпрыгнул из головы аспиранта, но Недобежкин почувствовал, что он где-то здесь, рядом и, стоит только пригрозить ему кнутом, так же трусливо. выложит все, что знает, а знал он, как почувствовал Недобежкин, много.

Аркадий Михайлович снова погрузился в сладкие мечты. Молодому мужчине, если он является поклонником женской красоты, хотя и аспиранту, если он холост, женщина представляется вожделенным сокровищем. А если учесть, что для Недобежкина женщина была абсолютным мерилом всех ценностей и всех точек отсчета, то можно понять, что значили для него утренние и вечерние мечты. Он и в аспирантуру-то пошел, и кандидатскую-то взялся защищать исключительно ради триумфа у женщин, чтобы найти среди них свою королеву.

Все-таки очень странный человек был аспирант Аркадий Михайлович Недобежкин. Вместо того чтобы пойти в парк Горького и весело поболтать там с красивенькой девчонкой, подружиться с ней, пригласить ее к себе домой и, потанцевав под радиолу, подмигнув, сказать по-простому, но с намеком: «Давай поваляемся, как кони на траве!» или: «Мадам, не откажите в любезности удовлетворить с вами пылкую страсть», — вместо этого Аркадий сидел за книгам! составляя горы конспектов, полагая, что, когда защитит кандидатскую, тут-то и возьмет свое. Ему казалось, что стоит какой-нибудь хорошенькой девушке услышать, что у молодого человека есть ученая степень кандидата, как она тотчас же по гроб жизни влюбится в него, ну, уж во всяком случае, испытает неодолимое желание прыгнуть к нему в постель. Иногда фортуна, конечно, устраивала Недобежкину маленькие подарки, но он с таким высокомерием относился к тем девушкам, которые имели несчастье испытать к нему симпатию, или оказывался таким ужасным занудой, или настолько отпугивал их своей нищетой, что вместо занятий любовью ему поневоле приходилось заниматься диссертацией. Конечно, мы-то понимаем, что все это от бедности и неустроенности и еще от тысячи причин, о которых мы не имеем представления.

Недобежкин в своих мечтах уже несколько раз спас Завидчую от нескольких шаек злодеев, причем после каждого спасения она дарила ему свою любовь то в гротах Ирландии, то в английском замке, а теперь отдавалась под пальмами на жарком песке Мальдивских островов. Короче, за это утро Завидчая стала собственностью наследника Ангия Елпидифоровича, и аспирант даже обиделся на Элеонору, что она об этих своих утренних приключениях с ним ничего не знает. Обиделся настолько, что мысленно решил порвать с коварной красавицей и вернуться в Москву, где на Яузском бульваре в доме с двумя скульптурами ждала его Валя Повалихина. Тут последовал ряд сцен пылких свиданий. Аркадий Михайлович, вернувшись в своих мечтах из-за границы, снял в Москве несколько квартир, обставил их антикварной мебелью и по очереди приглашал на них вторую свою любовь — волшебную Варю-Валю Повалихину, эту гибкую длиннотелую пантеру со сладким лицом и рубинами губ. Губы и глаза! Что они говорили ее поклонникам, какой рай сулили они тем двадцати шести отвергнутым женихам девятнадцатилетней рыжеволосой дочки людоеда, можно только догадываться.

Шелковников между тем на чердаке уже давно деликатно ерзал на своем матрасике и даже, рискуя быть разоблаченным жильцами соседних квартир, страдальчески чихал, ронял на пол над комнатой аспиранта свою алюминиевую кружку, наконец решил помолиться о своем поступлении во ВГИК и с такой силой стал биться лбом об пол, словно заколачивал сваи, но Недобежкин был неумолим — он мечтал. Теперь, когда у него были в руках все инструменты, чтобы крутить-вертеть механизмом фортуны и своей судьбы, он, вместо того чтобы кинуться в пучину жизни, по привычке кинулся в пучину грез. Но надо сказать, что никогда не мечтал он так сладко и так ярко, как сегодня. Вот уже и Тигра несколько раз прыгала со стола прямо ему на постель и соскакивала на пол, где начинала то гоняться за своим хвостом, танцуя на задних лапках, то принималась выуживать пыль из солнечных зайчиков, пробивающихся из-за занавески, — уже и Полкан несколько раз лизал ему сначала руку, а потом и лицо, но Недобежкин мечтал.

Наконец Полкан совершил дикий акт вандализма, он схватил одеяло зубами, стащил его с мечтателя и поволок в дальний угол. Хотя в комнате было тепло, но без одеяла мечтать было совсем не так уютно. Тут раздался телефонный звонок. Делать было нечего, пришлось вставать. А вдруг это Варя Повалихина? Но это была не Варя.

— Как дела, Аркашенька? — Вкрадчивый голос мурашками пополз от телефонной трубки по плечу, разбегаясь по всему телу.

— А, это ты, Серега!

— Куда ты пропал, братец? К Гольденам не заходишь. У Повалихиных тебя нет, хотелось бы повидаться. Я у метро «Новослободская», может, заскочу сейчас?

Недобежкин оглядел комнату, ища улики своего богатства. Все драгоценности, за исключением тех, что так и остались с вечера лежать на столе, были убраны в чемоданы. Комната по-прежнему оставалась такой же бедной и ничем не примечательной, — разве что хламом, который натащил Недобежкин из своих поездок но глубинкам России, да теми предметами нищенского обихода, что были спрятаны в сумочку убитого старичка. Отказать другу было невозможно.

— Приезжай! — нехотя согласился аспирант, приглашая к себе в гости своего друга, Сергея Сергеевича Петушкова, знаменитого в литературных кругах постника и аскета.

— Ты не заболел? У тебя слабый голос, — участливо поинтересовался заботливый голос в телефонной трубке.

Недобежкину захотелось треснуть трубкой о стенку, чтоб раз и навсегда избавиться от этого елейного дружеского голоска.

— Нет, не заболел! Приезжай!

— Ты чем-то недоволен? У тебя что-нибудь случилось? — продолжал изо всех сил сострадать приятелю голос в трубке.

— Нет, ничего не случилось. Приезжай. — Недобежкин с раздражением повесил трубку.

— Вот черти! Один на голову уселся, — аспирант имел в виду Шелковникова, который спал на чердаке, — второй норовит на шею сесть со своей заботой. Вы еще, ребята, по спать не даете. Во дворе с утра визг, вчера до двух ночи были крики, вздохи! Вот и будь тут богатым человеком! Никакой анонимности. Даже понаслаждаться сокровищами спокойно не дадут. Думал, с утра займусь. Все газетками переложу, сделаю опись, а потом, раз меня Повалихина отвергла, пойду на бальные танцы. А ей с Шелковниковым отправлю букет.

Накрыв драгоценности газеткой, он взял швабру и кончиком (юлки постучал в потолок. Через несколько секунд раздался звонок в дверь. На пороге появился улыбающийся от счастья видеть своего хозяина Витя Шелковников.

— Доброе утро, уважаемый Аркадий Михаилович. Как ваше здоровье? Как вы спали? А я уж давно не сплю, все жду ваших распоряжений. Как только услышал, что вы стучите, пулей сорвался к вам. Кушать только очень хочется, но я могу потерпеть, если для вас надо куда-нибудь сбегать.

— Да, Витенька, сходи, пожалуйста, погуляй с моей собачкой, а потом все вместе сходим в ресторан, ко мне сейчас друг приедет.

— Гулять с собачками — это мое призвание! — сощурился хорошо выспавшийся бомж, принимая от хозяина поводок.

— Пойдем, дорогой песик. Какая хорошая собачка. Как его звать?

— Полкан.

— Полкан, какое чудесное имя! Полканушка! Пойдем погуляем!

Полкан, прорычав, но, впрочем, беззлобно, счел возможным довериться любителю кино, и они стали спускаться по лестнице вниз.

Недобежкин все еще ходил в трусах по комнате Достав из-под подушки кнут, который сунул туда перед появлением Шелковникова, он задумался, куда бы его спрятать. Уж больно этот бич был непоместителен.

— Куда бы его приспособить? — попробовал он спросить всезнайку, пригрозив тому своей плетью.

— Оденьтесь и под пиджачок, под мышку, наподобие кобуры, как шпионы пистолеты носят, — заторопился с ответом всезнайка, — а не то можно свернуть, он очень послушный кнутик, он очень даже запросто обернется вокруг вашего запястья наподобие ременного браслета, и рукоятка сожмется. Попробуйте. А чуть что — только дернете узелок и хлещите кого и как вашей душе угодно, — подобострастно оттараторил всезнайка.

— А его кто-нибудь случайно не развяжет?

— Никак нет-с, вы его на мертвую петельку под свое заклятье завяжите, только заклятье не забудьте, а то он так до смерти и будет висеть на руке Только заклятье-с никому, даже мне, вслух не говорите. Вот и все.

— А ты что засюссюкал?

— Для вежливости, я очень кнутика вашего боюсь. Боюсь — значит, уважаю.

— Боишься, значит?

— Боюсь.

— Да кто ты?

— Битый.

— Как понять — битый? Имя, что ли, такое?

— Вот как вам угодно-с, так и понимайте. Битый. Натерпелся. За меня всех небитых дают, а никто не отдает. Битые много знают. Вот вы кнутиком хлестнули, а отдачей все по мне, все по мне. Кнут ума прибавляет. Это верно. Вы сразу поняли, что кнут ума прибавляет и уважения. Но уж больно страшно.

— Что ж ты не убежишь?

— Не могу-с, я к вашему кнутику привязан. Да мы еще побеседуем, к вам дружок ваш сейчас придут, так что вы кнутик навяжите себе на запястье, он только с виду большой, а когда надо, и до шнурка сожмется. Чего еще изволите?

— Пореже мне надоедай, — приказал аспирант, которому не понравился уничижительный тон Битого.

— Слушаюсь, — испуганно откликнулся Битый и замолчал.

Недобежкин оплел кнутиком левую руку и, как заколкой, съежившимся кнутовищем заколол причудливый узел, предварительно придумав заклятье: «Шамахан!» Кнут, как и утверждал Битый, очень культурно уложился на запястье. Смахнув из-под газеты драгоценности в карман своего пиджака, Недобежкин надел брюки и пошел на кухню искать, чем бы покормить Полкана и Тигру.

Утром в гостинице «Советская» в номере на втором этаже с окнами во двор сидели три человека — седой представительный мужчина лет около пятидесяти и два молодых человека решительного вида, те самые, которые так неудачно в одном из кулуаров «Дружбы» хотели поучить Недобежкина уму-разуму. Молодые люди почтительно наблюдали, как Седой важно пил кофе. Наконец он кивнул, разрешая говорить, обратясь к коренастому парню:

— Давай ты, Борис.

— Мы его проводили до дверей, узнали у соседей. Все точно, его квартира, — деловито доложил тот, что был пониже ростом, но пошире в кости и, следовательно, основатель нее в суждениях. — Живет в комнате один, еще есть две старушки-соседки, сейчас обе на даче, и в маленькой комнатке живет сосед, который никогда не бывает дома.

— Надо бы посмотреть интерьер квартиры этого, как его?

— Недобежкина Аркадия Михайловича. Шьет без примерки, как гвозди молотком забивает. Каратист. Очень опасен, — с некоторой долей восхищения живописал аспиранта Борис.

— Да, Недобежкина. Все верно, то, что вы нашли, ценная вещь — бриллианты, изумруды. Может быть, у него еще есть что-нибудь похожее. Мало ли, бабушка, дедушка наследство оставили, сам клад нашел. Словом, займитесь. А теперь выкладывайте, он что, положил вас обоих там, в «Дружбе»? Давай ты, Миша.

Мишка Жубровский, высокий, похожий на западного киноартиста, был сегодня уже не в шикарном белом костюме, который вчера ему безвозвратно испортил аспирант, а в не менее шикарном джинсовом, с какими-то немыслимо модными вышивками и даже золотым шитьем, взорвался:

— Это у него с испугу получилось, Иван Александрович! Никакой он не каратист, чего ты, Колун, заливаешь? Он тебя вдвинул в дверь, потому что ты сам в нее влетел, не надо было с утра накачиваться, а то расслабился… Танцы, танцы.

Элеонора! Вот тебе и Элеонора, мог бы и череп себе расколоть, если бы не в фанерную, а в железную дверцу влетел.

— Слушай, Лом. Брось дурака валять. Парень не простой! Видел, как моряка подсек? Молнией! А он чемпион округа по боксу.

— Ну, не похож он на молотилу. У меня глаз наметанный, должна же быть и мускулатура, и рука, и плечевой пояс, и координация движений соответствующая. Ты же отличаешь гражданский самолет от военного. Волка от овцы. Это же однозначно.

Интеллигентный ликвидатор в джинсовом костюме аж привстал.

— А факт- остается фактом, он вам чуть кости не пере ломал, и у него эта вещица выпала. — Седой помахал в воздухе брошечкой. — Что ж, придется вызвать Удава.

— Удава? — присвистнул Михаил. Колун нахмурился.

— Другого выхода нет. Мне это не нравится. Боюсь, это не самодеятельность. Что, если это заготовка ташкентцев — и этот молодчик, и эта штучка? Отец Яблоко тоже бальными танцами интересуется, а у него связь с шейхами, хочет наладить поставки наших бальных красавиц в их гаремы. Эмираты — это золотое дно. Одним словом, экспортлес и экспорт-секс. Опять же, может быть, старики рынков мне дорогу начали переходить — рыбкой интересоваться, не все же им овощами и фруктами заниматься да розы продавать. Скоро их мясо начнет интересовать, рыба — вот где золотое дно!

Лом и Колун понимающе закивали.

— Может, его по-тихому хлопнуть из глушителя? — сделал предположение основательный Колун.

Седой строго посмотрел на него.

— Михаил, объясни ему.

— Колун, у тебя же высшее спортивное образование, ты же детективы любишь читать. Сначала все узнать нужно: от кого он и на кого работает, а уж потом думать, что с ним делать.

Седой кивнул.

— Ладно, детишки, отваливайте пока. Мне надо со взрослыми встретиться, обмозговать все.

— Сейчас москвичи приедут. Хотели поразвлечься в столице, расслабиться, да черт блесну забросил. И не заглатывать нельзя. Иначе сетью начнет ловить. В четыре двинемся все вместе к Завидчей. Вы вот что… — Седой сделал такое лицо, будто его внезапно посетила на редкость удачная идея.

— Сходите-ка, побывайте в его квартирке, только аккуратно, не наследите там.

Молодые люди, получив задание, покинули номер Ивана Александровича.

Петушков с удивлением наблюдал краем глаза за своим другом. Недобежкин с каким-то странным, незнакомым Сергею Сергеевичу лицом шел по Лесной, а его клеврет, Витя Шелковников, слегка подсутуливаясь, бежал впереди, останавливаясь у объявлений, наклеенных на столбах и заборах. Как только друзья приближались к нему, клеврет, порой даже не успев дочитать афишку или объявление, бросался бежать дальше до следующей, ничем не примечательной для прочих прохожих бумажки и, оторвав телефон, прятал его в карман, где у него было много таких телефонов, по которым он почти всегда звонил на досуге, интересуясь то обменом, то куплей-продажей, но особенно он любил ходить смотреть на щенков. Однако самым интересным для него было в гостях напроситься попить чаю и порассуждать о кино. Здесь он перед интеллигентной пенсионеркой представлялся таким знатоком, что, когда его спрашивали, уж не работает ли он на киностудии, скромно щурился и, отставив чашку с недопитым чаем, говорил, эффектно прощаясь:

— Я искусствовед кино. Ну, мне пора!

Для него неизъяснимым наслаждением было сказать именно эти слова и неожиданно исчезнуть. Какую он сладость находил в этом? Если хозяева не давали возможности порассуждать о кино, Витя обязательно ухитрялся стянуть у них в комнате какую-нибудь вещицу, например, свернуть покрывало с дивана, запихнуть в сумку портативный радиоприемник или магнитофон, на худой конец, реквизировать в прихожей хотя бы настенное зеркало или напольную вешалку для одежды.

Причем, когда дочка или глава семьи спохватывались пропавшей вещи, подозрение о том, что вещь мог унести этот вежливый молодой человек, напрочь отметалось.

— Как же он мог унести покрывало с дивана? Не мог же он так просто на наших глазах свернуть его и унести?

— А куда же оно делось?

Или:

— Маша, ты куда переставила приемник? Так хорошо музыка играла.

— Никуда я его не переставляла, как стоял на месте, так и стоит.

Но приемник уже не стоял на месте.

— Может, его этот взял, что интересовался обменом?

— Как же он его мог взять, если мы оба стояли рядом с этим пареньком? У него и сумочки даже не было.

— Валентин, у нас зеркало в прихожей висело или не висело? Или я схожу с ума?

— Не мог же он на наших глазах снять зеркало!!!

Вот и сейчас, оторвав очередной номер телефона, Шелковников не дал друзьям поравняться с собой, а снова начал опережать их, тем самым давая понять, что они высшие существа и он, зная свое место, не хочет мешать их возвышенной беседе. Тем не менее оба уха у него работали, как два электронных локатора, одно он выставлял вперед, прощупывая им дорогу, вторым ловил обрывки разговора высших существ: Недобежкина и Петушкова.

Петушков уже неоднократно порывался порассказать о своих фантастических успехах на поприще литературы, тут же на ходу варя манную кашку сладеньких слов.

— А я, Аркашенька, собрал уже все характеристики. Зря ты отошел тогда от переводов, сейчас бы вместе в Союз писателей подали. Нилыч мне одну рекомендацию дал, другую Шефнер, наш корифей. Зря ты Нилыча забываешь, надо, надо ему позванивать. Забегал бы хоть раз в недельку к Нилычу и бил бы в барабан: «Я только что от Нилыча! Нилыч сказал… Нилыч прочитал…» В Совписе Нилыча очень уважают. Я обязательно, хоть раз в недельку, да заскочу к старику.

Как нудный комар, которого никак нельзя было прихлопнуть, Петушков, если уж Недобежкин слишком явно от него отворачивался, или останавливался для того, чтобы завязать якобы развязавшийся шнурок, или пытался заговорить о своей диссертации, — переждав самую маленькую паузу, перебивал аспиранта, залетая то с одного бока, то с другого.

— А как с храмом дела, Аркашенька? Ты храмом не пренебрегаешь? Диссертация диссертацией, но душа должна подпитываться живительными соками веры. «Не впадай в уныние», — говорил Нил Сорский. Я обязательно выкрою минутку и встану на молитовку. Только благодаря частому причастию я мог)' выдерживать такую жизнь. Если ты, Аркашенька, уста ешь, это явный признак, что ты ослабил духовное бдение. Хотя бы раз в недельку надо забегать в храм, отстоишь служебку, — и силы нарастут, живительные соки омоют, очистят ум, сердце, обновят душу, и сделаешь в три, в четыре раза больше, чем без этого.

Недобежкин стиснул зубы. Какое же противоядие есть против этих кровососов?

Петушков был необыкновенно открытым человеком, он с удовольствием рассказывал о своих друзьях и родственниках, о своих болезнях, о своих мелких проступках, которые в его глазах приобретали размер ужасных преступлений. Говорил все это словно бы не сам Петушков, а тот, кто был главным врагом Петушкова. Петушков номер один, может быть, что-то бы и скрыл, но Петушков номер два, подхихикивая, тотчас же исповедовался в этом грехе миру. Петушкову номер два особенно нравилось разоблачать разные постыдные делишки Петушкопа номер один.

Можно было подумать, что роль Петушкова номер один заключалась в совершении разных неблаговидных поступков, на которые обрушивался Петушков номер два, публично клеймя их позором.

Шелковников первый достиг кавказского ресторана и юркнул в дверь.

— Здравствуйте! — с порога воскликнул он, быстрыми глазами оценивая обстановку.

— Что вы хотытэ? — Восточный юноша в белом смокинге и с полотенцем в руке исподлобья прострелил бомжа крупно калиберными глазами.

Шелковников, легко раненный недоброжелательным взглядом официанта, залился патокой:

— Я прочитал в газете, что где-то тут дают благотворительные завтраки. Нельзя ли нам накрыть столик на троих?

— Мы не даем благотворительных завтраков. У нас сейчас закрыто на спэцобслуживание.

— Нельзя ли в порядке исключения? — продолжал источать мед проситель.

— Можно! Даже нужно! — раздался сзади голос Недобежкина. Орудия его глаз встретились с пулеметным взглядом официанта, и тот подался назад, пытаясь понять ситуацию.

Перед ним стояли три молодых, плохо одетых москвича: белобрысый, с золотым зубом бомж, долговязый, с пронзительным взором интеллигент и благостный, церковного вида бородатый юноша с книжной сумочкой. Несколько черноволосых гостей оторвались от поглощения баранины и с ног до головы недоброжелательно оглядели троицу.

— У нас спецобслуживание! — повторил официант.

— Вот именно — чтобы было спецобслуживание, и быстро! — Недобежкин, решивший, что их посчитали людьми второго сорта и не хотят обслуживать, приглашающим жестом указал друзьям на столик в углу зала. — Садитесь. Тут, видно, нас считают хуже негров и хотят, чтобы мы убрались.

— Э, зачем ты так говоришь?! Тебе же сказано, что здесь спецобслуживание.

Из-за соседнего столика поднялся высокий бородатый атлет и стал надвигаться на аспиранта. Он был в черной рубашке с белым галстуком, из манишки выпирали плечи необъятной величины. Бородач готов был с корнем вырвать дуб, не то что эти три сорняка, неожиданно проросшие в поле его зрения.

В голове Недобежкина раздался уже знакомый ему щелчок.

— Сядь! — приказал Недобежкин, скорее силой воли, чем силой рук усаживая за плечи великана обратно на стул. — Вот так-то лучше, сиди и кушай.

Друзья, несмотря на предупреждения, уселись за соседним угловым столиком. Бородатый тем временем посидел немного, потом словно вырвался из-под гипноза, вскочил на ноги и неожиданно проворно для своего роста и веса исчез в служебном помещении.

— Молодой человек, можно вас пригласить на минуточку? — раздался вскоре властно-просительный бархатный голос, который не сулил ничего хорошего.

В простенке между залом и баром появился худощавый Гарун-аль-Рашид, смуглая улыбка его сверкала ослепительным жемчугом.

«Вылитый Омар Шариф», — подумал Шелковников.

— Послушай, Аркашенька, пойдем отсюда. Ты видишь, мы здесь нежеланные гости, по-видимому, мы не избранные.

«Много званых, да мало избранных», — начал уговаривать друга Петушков.

— Сколько разговоров, чтобы поесть баранины! — возмутился Недобежкин, оскорбленный тем, что его не хотят обслуживать. Вскочил и быстро пошел к Гарун-аль-Рашнду. Как только он попал в служебную часть, чьи-то крепкие руки подхватили его с двух сторон и поволокли к запасному вы ходу. Пинком ноги бородатый отворил дверь, чтобы выбросить на улицу непрошенного гостя, но тут аспирант вырвался из обхвативших его клешней. Первым же ударом он сбил с ног бородатого в манишке, вторым — еще одного, по виду тоже борца, только в меньшей весовой категории. Слегка, для науки, задел под дых официанта в смокинге, так неприветливо встретившего их в этом ресторане.

— В вашем распоряжении тридцать секунд! — непроизвольно рубанул он Гарун-аль-Рашиду, спокойно наблюдавшего за дракой, той фразой, которой вчера так больно задела его Завидчая. — Говорите.

— Приятно познакомиться, — радушно улыбнулся Гарун, словно бы радуясь той ловкости, с которой аспирант разделался с его подручными. — Заходите к нам в любое время.

— Непременно зайду! — Недобежкин было повернулся, чтобы пойти в зал, но резко обернулся и еще раз сшиб на пол бородатого, который, поднявшись на ноги, снова кинулся на него. Маленький не рискнул повторно броситься на реши тельного молодого человека, так мастерски владеющего приемами каратэ.

— Он у нас недавно с гор, он не понимает столичных манер, вы его простите! — снова сверкнул жемчугами Омар Шариф. — Ибрагим, проснись, дорогой! — Персонаж сказок Шехерезады несколько раз стукнул бородатого ладонью по щеке, тот открыл глаза и, пошатываясь, поднялся на ноги.

— Пойди обслужи гостя! Можешь двигаться? — Гарун что-то по-своему сказал ему.

— Могу! — пробурчал Ибрагим по-русски и тоже ответил Гаруну на своем языке. Царедворец не мог отказать себе в удовольствии «наказать» как снег на голову упавшего в кавказское заведение супермена, заставив победителя поневоле наслаждаться обществом побежденного.

В голове у аспиранта что-то снова щелкнуло, и он, помолчав, пошел к своим друзьям.

Минут через десять Ибрагим принес поднос.

— Что это? — спросил Недобежкин.

— Кюфта-бозбаш, — мрачно ответил бородатый.

— Не сердись, парень! — примирительно сказал аспирант. — Ты ведь понимаешь, иначе было нельзя.

— Я понимаю! Я не сержусь! У нас гостеприимство — это святое. Сегодня действительно было нельзя — спецобслуживание.

Ибрагим поставил три каса на подносиках, открыл бутылку коньяка и бутылку водки, отдельно на тарелке подал репчатый лук и сумах.

— Хозяин сказал, что вы, русские, обязательно пьете водку.

Шелковников подал голос, как молодой петушок на насесте.

— Пьем-пьем! Пей, да меру разумей!

Ибрагим не удостоил его взглядом.

Петушков номер один, слышавший грохот падающих тел, вообразил, что убивают Недобежкина, и очень удивился, увидев его возвращающимся живым и невредимым. Петушков номер один был очень обрадован, что друг его избежал смерти, но Петушков номер два больше бы обрадовался, если бы Недобежкин вышел оттуда крепко побитый. Тогда Петушков номер два имел бы повод сказать Недобежкину что-нибудь шибко «божественное».

«Ничего, ничего, Аркашенька, самаритянин тоже был избит и выброшен при дороге, но благодаря Господу обрел мир и покой и исцеление ран. Зачем же ты искушал Господа и пошел в вертеп?» Вот что с удовольствием бы сказал Сергей Сергеевич, но, увидев друга целым и невредимым, со вздохом приберег сентенцию для другого раза.

Друзья выпили коньяку и принялись за баранину.

Петушков овладел инициативой. Постник, в отличие от Недобежкина и Шелковникова, прекрасно разбирался в блюдах азербайджанской кухни. Посмеиваясь, он пояснил свою осведомленность.

— Грешки ранней молодости. Хе-хе. А ты смелый стал, Аркадий. В тебя как черт вселился! К причастию чаще надо ходить. Частое причастие — спасение в горниле мирской жизни. В наше время без этого нельзя.

— Это не черт, Сережа, это ангел. Ангел означает вестника Божьего. Мне он сказал: «Не бойся лжепророков», хотя в Евангелии сказано: «Бойся».

— Деньги многих погубили, Аркашенька! — вдруг бархатно запел аскет, совладав с собой, однако в голосе его уже звучал не тимпан снисходительности, а елей услужливости. — Деньги — это зло, но хорошо, чтобы его было побольше.

В это время к их столу подошли трое крепких парней.

— Тебя нанял Салих? — Троица расступилась, и показался маленький тощий старичок, похожий на колдуна из персидских сказок. — Значит, ты и есть Москвич! Ты пришел на разбор. Мы собрались заключить мир, а вы решили испортить нам праздник. Вы не хотите мира.

Петушков побледнел как полотно, глаза его, подожженные завистью, теперь пылали синим пламенем страха: «Мафия!» — закричал его внутренний голос. Даже Шелковников испугался, такое излучение опасности исходило от старичка.

— Говори, мы слушаем тебя! — старичок изъяснялся почти без акцента. Вдали возникла фигура Гарун-аль-Рашида в окружении группки восточных людей.

— Сначала я хочу поговорить один на один вот с ним.

— С Ахмет-ханом? — переспросил старец.

— Да! А эти? Мы их уведем с собой? — Колдун указал на Петушкова с Витей.

Недобежкин, чтобы раз и навсегда отучить Петушкова от нравоучительного тона, кивнул на Сергея.

— Вот его возьмите, а этот пусть посидит здесь, в уголке.

Старик взял Петушкова под локоть, и тот, подхватив свою сумочку с книгами, как бычок на заклание, пошел в окружении трех молодцов за колдуном.

— Они тебя спутали с Москвичом, — сказал Омар Шариф, все так же ослепительно улыбаясь. — Я знаю, что ты не Москвич, но они мне не верят. Они не видели тебя в деле, а Ибрагим и Махмуд для них никто. Сегодня тут назначена встреча двух стариков. Старика Ленинградского рынка и старика Черемушкинского рынка. Должен был быть заключен мир, но они решили, что тебя нанял старик Центрального рынка.

В голове у Недобежкина раздался знакомый ему щелчок. Голос Гарун-аль-Рашида стал казаться замедленным, движения вялыми.

— Дай мне уйти с Ибрагимом, я обещал его матери, что он живой вернется из Москвы.

— Хорошо, приведи назад моего друга, а за это я не трону твоего.

— Они его не отпустят, эти двое назначены в «козлы» рынков, а твою голову отвезут старику на Цветной бульвар. Москвича еще никому не удалось обхитрить, но ты не Москвич, ты страшнее Москвича. Хорошо, я приведу твоего друга. Постарайся уйти, тогда за мной останется последнее слово, я ведь их предупреждал.

Гарун-аль-Рашид улыбнулся Недобежкину.

— Я уйду! — кивнул Аркадий.

За красными портьерами Петушков видел, как двое или трое молодых парней достали пистолеты с глушителями, обрез двустволки уперся любителю частых причастии в тощее брюхо. Нет, Петушков не был трусом, он не повалился на колени, не стал лепетать слова прощения, помня, что все это будет бесполезно, но что-то надо было сделать. И он, как истинный христианин, стал молиться.

— Сумасшедший дом! Господи, спаси мою душу грешную! Николай Угодник, отче Сергий, спаси и помилуй!

— Чего бормочешь?! — осведомился пожилой с «Калашниковым».

Появился Гарун-аль-Рашид и все так же спокойно и с улыбкой поманил Петушкова.

— Пойдем, дорогой, не бойся! Будь мужчиной.

Именно это добавление «будь мужчиной» сбило всю компанию и обоих стариков, решивших, что Ахмет будет убивать жертву, но он взял его за руку и повел к Недобежкину. Сделав несколько шагов, он толкнул его в спину, а сам быстро юркнул в среднюю дверь, где с пистолетом наготове стоял Ибрагим и маленький официант. В этот момент, когда несколько стволов должны были изрешетить мнимого Москвича, в зале ресторана сверкнул ослепительный свет, и раздался оглушительный грохот.

— Шамахан! — прокричал Недобежкин, крутя над головой своей страшной плетью.

«Только бы не задеть Петушкова!» — пронеслось в его мозгу. Петушков успел присесть, и удар плети пришелся по стене рядом с зеркалом. Если бы Недобежкин попал по зеркалу, их бегство было бы более простым и приятным — пробежав тоннелями Зазеркалья, они бы мгновенно выскочили через любое другое зеркало Москвы, но удар кнута пришелся по стене.

— Бежим! — крикнул Недобежкин, бросаясь в пролом.

Надо отдать должное реактивности двух его друзей: и постник Петушков, и жертва кинематографа со всех ног бросились вслед за Недобежкиным, причем Шелковников если и задержался возле столика на самую малую долю секунды, то только потому, что решал, какую из едва начатых бутылок прихватить с собой — водки или коньяка? Наконец схватил обе и, зажав большими пальцами их горлышки, устремился в пролом.

Друзья оказались в маленьком тесном дворике. Петушков было кинулся сквозь арку бежать на улицу.

— Куда? — остановил его Недобежкин. — За мной! — крикнул он, увидев проходную какого-то завода. Они юркнули в проходную.

— Стой! Куда! — завопила вахтерша. — Ваши пропуска!

Но друзья уже мчались мимо железных конструкций по пустым цехам предприятия. Завод по случаю выходного дня был пуст. Вскоре вслед им послышался топот нескольких ног, это две шайки враждующих рынков догоняли беглецов.

Петушков, который в минуту опасности вдруг разделился на Петушкова номер один и Петушкова номер два, стал метаться между станками, никак не угадывая кратчайший путь к спасению, и угодил прямо под двуствольный обрез одного из преследователей. В тот момент, когда бандит вскидывал оружие, руководство над действиями Петушковых взял на себя Абсолютный Петушков. Он бросился к преследователю и в момент выстрела закрыл дуло двустволки книжной сумкой. Картечь изрешетила бесценные книги по церковной истории, но спасенный от смерти Петушков уже без всякой внутренней полемики бросился догонять Недобежкина.

Тем временем пожилой с «Калашниковым», не надеясь на быстроту своих ног, пригнул с железной лестницы на контейнер с надписью «Осторожно! Стекло!» и вскинул автомат. Недобежкин, на секунду остановившись, кнутом описал в воздухе дугу, и пули, трассирующими фейерверками отскочив от невидимой преграды, ушли в потолок. Аспирант щелкнул кнутом по направлению автоматчика, испепелив молнией стрелявшего. Контейнер при этом вспыхнул алым пламенем, и стекло рубинами брызнуло по цеху. Пятерым преследователям показалось, что «Москвич» бросил вторую гранату, первой, как они решили, он взорвал стену, накладывая себе путь из ресторана. Когда обладатель обреза, перезарядив его медвежьей картечью, готов был нажать курок, Недобежкин успел, опередив его, еще раз взмахнуть плетью — и преследователей осталось только четверо.

— Сюда. — Недобежкин нашел железную дверь и кну том сбил огромный навесной замок.

Затем, разрезав, как автогеном, тем же кнутом железную дверь, аспирант бросился в спасительный проем и очутился в каменном мешке. Вслед за ним в каменный мешок вбежали и заметались по нему Петушков с Шелковниковым. Только один узкий проход вел куда-то в темноту. По этому коридору друзья гуськом в полутьме, переходящей во тьму кромешную, бежали, ожидая выстрелов в спину.

Если бы друзья знали, куда они попали, покинув территорию завода! А попали они ни больше ни меньше как в Бутырскую тюрьму, корпуса которой занимали целый квартал, — и именно в особый ход, по которому из тюрьмы выводили самых опасных преступников, когда намечался их секретный перевоз в другие тюрьмы. По этому ходу из тюрьмы устраивали инсценированные побеги тем арестантам, которые по планам КГБ или МВД должны были оказаться на свободе.

Натыкаясь друг на друга, беглецы выбрались к развилке. Естественное желание каждого человека на перекрестке — повернуть направо. Поверни Недобежкин, как все люди, направо — и он наверняка бы не выбрался живым из этой западни, попав под пулеметный огонь тюремной охраны, расположенной на вышке, контролирующей этот особо секретный ход.

Но Недобежкин повернул налево н очутился в караульном помещении тюремной охраны. Рванув дверь и влетев в это помещение, он оказался посреди раздетых до пояса тюремщиков — молодых солдат срочной службы. Один из них оторвался от шахматной доски и вопросительно взглянул на Недобежкина.

— Тсс! — приложил палец к губам аспирант, и друзья на цыпочках пошли по скрипящим половицам. — Все в порядке. Играйте, играйте, товарищи солдаты.

На всякий случай прихватив со стола связку с ключами, он бросился бежать по коридору, двое его друзей кинулись за ним следом.

Начальник караула старший сержант Литенков вскочил с кровати, на которой лежал в майке и сапогах, нарушая инструкцию, запрещающую снимать гимнастерку и тем более кобуру с личным оружием. Сержант потянулся к пистолету, лежащему на столе, но Недобежкин сгреб со стола все портупеи с кобурами, обезоружив охранников, и швырнул их за сейф.

В это время в помещение порвались четверо преследователей с автоматами и пистолетами. Литенков успел нырнуть за сейф и оттуда, нащупав один из пистолетов, повел прицельную стрельбу по налетчикам, тогда как остальные охранники, не успев вооружиться, были вынуждены укрыться за дубовыми письменными столами. Только рядовой Капустин, который, несмотря на духоту, не снял гимнастерку и кобуру, сумел вступить в перестрелку. Но так как он был близорук, а очки с него слетели, когда он прыгал за шкаф, его стрельба не причинила налетчикам никакого вреда. Зато Литенков, когда четвертый из налетчиков уже готов был скрыться в дверях, последней пулей угодил в спину бандиту, и тот, попятившись, рухнул навзничь рядом с шахматным столиком, сбив рукой шахматные фигурки.

Тем временем Недобежкин с друзьями, ища путь к спасению, одним из ключей случайно открыл камеру, где содержался король преступного мира Федор Петрович Зверев по кличке Чума, приговоренный к высшей мере. Чума был оповещен, что, когда он будет находиться в камере смертников, Москвичом будет совершено нападение и устроен его побег из тюрьмы.

— Так, значит, это ты и есть Москвич?! Вот ты какой, Москвич! — Чума несколько мгновений вглядывался в глаза аспиранту. — Век тебе этого не забуду. Давай ключи! Я здесь ориентируюсь как дома. За мной!

Чума начал перебегать от одной двери к другой, открывая камеры и выпуская арестованных, чтобы наделать в тюрьме больше неразберихи, после чего сунул одному из выпущенных связку, а сам приготовленным ключом быстро открыл боковую дверцу и с тремя друзьями побежал по узкому коридору. В двух пропускных пунктах почему-то не оказалось постовых.

— Давай гранату! — крикнул Чума Недобежкину, когда они оказались в подвале дома перед последней железной дверью, от которой у них не было ключей.

— Давай гранату! — заорал Чума. — Иначе мы пропали.

Менты у нас на хвосте.

Недобежкин снова понадеялся на свой бич и что было сил хлестнул им по двери. Железная дверь с грохотом, как от взрыва бомбы, вылетела наружу. Четверка беглецов оказалась в Горловом тупике. По удивительной случайности дружки Зверева, у которых сорвался план похищения Чумы с помощью Москвича, спешно готовили новую операцию и как раз в этот момент на краденой «Волге» стояли напротив жилого дома, закрывающего вид на Бутырскую тюрьму со стороны Горлова тупика. Еще одна «Волга» без шофера стояла рядом.

— Ворон, гляди! Это же Чума! — воскликнул сидящий за рулем здоровяк с лысым черепом. — Ну, Москвич, вот это технарь. Как все подстроил, а нас водил за нос.

Чума, узнав лысого, метнулся к машине. На мгновение он обернулся к Недобежкину:

— Где бы ты ни был, скажи только два слова: «Чума Зверев», и я, если буду жив, тебе умереть не дам.

Чума скрылся в первом автомобиле, решив, что второй автомобиль принадлежит Недобежкину. Бандиты исчезли за углом.

— Аркадий? — Выпученными глазами пробуравил аспиранта Петушков. — Что мы наделали, ведь мы же выпустили из тюрьмы бандита?

Шелковников, продолжая сжимать бутылки, крикнул:

— Аркадий Михайлович, бежимте! Скорее, а то хуже будет!

Троица побежала вдоль Горлова тупика и выскочила на Новолесную улицу к железной дороге. Здесь на мосту кольцевой окружной дороги друзья попытались отдышаться.

— Бежим! — оглянувшись, истошно завопил Шелковников.

В конце переулка Недобежкин увидел трех кавказцев. Дальше бежать было некуда. Под их ногами громыхал состав пассажирского поезда.

— Прыгай! — приказал Недобежкин Шелковникову.

— Не могу! — умоляюще взглянул юный бомж.

— Прыгай! — сверкнул глазами аспирант.

— Не могу! — выпучил глазки несчастный молодой человек.

— Прыгай! — еще злее приказал Недобежкин.

— Бутылки разобью! — пояснил Шелковников.

— Прыгай, идиот!

Шелковников бросился с бутылками на крышу проходившей внизу электрички и, перекувырнувшись через голову, сохранил целыми две похищенные в кавказском ресторане бутылки.

— Целые! — воскликнул он, увидев перед собой два стеклянных сосуда. — Значит, и я живой. Живой.

Недобежкин и Петушков прыгнули на крышу соседнего вагона, Петушков чуть было не сорвался с крыши, но аспирант успел поймать его кнутом, который, почему-то не проявив своих испепеляющих свойств, словно змея, обернулся вокруг тела аскета и втянул того на крышу. Когда преследователи вбежали на мост, последний вагон пронесся под ними. Пистолетных выстрелов из-за грохота электрички друзья уже не расслышали. Они были спасены.

Через пятнадцать минут беглецы стояли на площади перед Рижским вокзалом. Петушков молча таращился большими синими глазами на Недобежкина и никак не мог вернуть себе дар речи. Сумочка, которую он бережно держал в руках, была изрешечена картечью.

— Книжечки, Аркашенька! Посмотри, что с ними стало! — вдруг запричитал Сергей Сергеевич и сам обрадовался, услышав свой трясущийся голосок. Но, главное, он мог снова говорить.

— А этим хоть бы что! — с торжеством заявил Витя. — Во дают! Я об вагон так спиной приложился, думал, костей не соберу, а им хоть бы что!

— Смотри, Аркаша, с Иоанном Златоустом что сделали. Смотри. — Петушков раскрыл фолиант и из серединки достал трясущимися пальцами обрубок металла. — Ив милицию за явить нельзя, они нас точно ухлопают. Что же теперь с нами будет, Аркадий, мы же тюрьму разгромили, арестантов выпустили, человека убили, а может быть, даже нескольких! — Петушкова, только что радовавшегося спасению, обуял ужас.

Недобежкин наморщил лоб, не слушая постника и нестяжателя. Он вспомнил, как алым пламенем вспыхнули и сгорели под ударами его кнута двое из преследователей. Опять он невольно стал убийцей.

«Не убий, не убий!» — я нарушил главную заповедь, — мучился он про себя страшным вопросом. — «Но я же не виноват! Они хотели нас убить, я только защищался». — «Виноват, виноват, — твердила его совесть. — Ты, когда полез в этот ресторан, уже понимал, что может случиться и такое. Вот оно и случилось. Ушел бы, когда они тебя просили подобру-поздорову, а ты нарвался на „спецобслуживание“ и теперь стал убийцей…»

— Аки львы рыкающие! Аки львы рыкающие! — причитал Петушков, вспомнив кавказцев. — За что они нас? — наконец услышал Недобежкин слова друга.

— За то, что сунули нос, куда не следует, вот и получили «спецобслуживание».

— Как ты их гранатами, гранатами! — восхитился Витя, представляя, как живописно он будет докладывать Дюкову о проделках Недобежкина в ресторане и тюрьме. — Я думал, нам конец! А нам — хоть бы что. И в тюрьме опять как дал, как дал — во здорово, аж стены рухнули. Чуму Зверева освободили, самого Чуму Зверева!

Не чуждый артистизма бомж все больше и больше проникался верой во всесилие своего господина, считая его одним из главарей преступного мира, он даже дерзнул назвать его в припадке верноподданнических чувств на «ты», но понял, что этого, пожалуй, по той субординации, которую он правильно учуял с самого начала, делать было нельзя.

— Вы, Аркадий Михайлович, гений!.. — Витя сощурился, придумывая, в какой бы области назвать гением Недобежкина, но не нашелся и для округлости фразы решил поклясться. — Ей-богу, гений! Только кости немного болят, но сегодня легче.

Намного легче, а вчера, думал, помру. Прыгал, думаю: «Мама! Зачем ты меня родила на такие муки!», а как перекувыркнулся через голову и мягонько так приземлился, да не сорвался с крыши, обрадовался: «Жить можно! Хорошо! Солнце! Они палят вслед, а нам хоть бы что!»

Петушков машинально повторил за белобрысым:

— А нам хоть бы что!

Он снова стал разглядывать свою сумочку.

— Я, пожалуй, пойду, Аркашенька, мне надо душу в покойное состояние привести, здесь храм поблизости есть. Душа смутилась. Бесы, бесы вокруг тебя, Аркадий, бесы обступили! — вдруг запророчествовал Петушков. — Погибнешь ты ни за что. Беги в храм!.. Аркадий, средь «стремнины огненной остров зелен есть храм!..».

— Там они нас точно вычислят по твоей церковнославянской бороде и шлепнут! Я предлагаю жить как жили. Сейчас они разберутся, что перепутали нас, и все будет в порядке.

Что ты, Серега, раскудахтался, как мокрая курица? «Петушков — это звучит бодро!» Церковный человек! Пойдем с нами! Какие у тебя грехи? И грехов-то никаких толковых нет. Не ты же двух «чурок» замочил, а я.

— Что ты говоришь, Аркадий, Господь с тобой. Ты не «чурок» замочил, а двух людей, две души божие загубил.

Петушков приободрился, в нем проснулся пророк, обличитель.

— Они хоть и нехристианский народ, но требуют уважения, и я тебя очень прошу, оставь свое высокомерие, не называй, пожалуйста, представителей восточных народов «чурками». И слово-то какое — «замочил», стыдись, Аркадий, этой пошлости слов. Наш великий русский язык!..

— Тьфу! — плюнул Недобежкин. — Ты что, Сережа, с ума спятил, сейчас мне про великий русский язык толковать? Нам сматываться отсюда надо, они же по следу электрички сейчас прямехонько к нам прикатят, а ты мне мораль читаешь. Тебя хлебом не корми, дай только повод мораль другому почитать.

И тут Недобежкин рассмеялся, подумав: «Что это я всерьез к его манной каше отношусь: „грешки, бесы, покайся“? Он же меня ловит, как рыбку на блесну, на эти позолоченные словечки. Он побежит за мной, как собака за колбасой, у меня же деньги в кармане, у меня два чемодана бриллиантов дома. У меня же кнут на запястье!»

— Вот-вот-с, — вдруг раздался в его мозгу голосок Битого, — у вас кнутик-с есть, а вы с ними цацкаетесь.

— Ты где же был? — рассердился Недобежкин на Битого. — Такие дела происходят, нас чуть из пулеметов не перебили, а ты куда-то исчез.

— Боялся вас лишний раз побеспокоить. Это со мной бывает, в самый нужный момент хвать, а меня и нет-с, вам и самому думать приходится, как выпутываться. Зато вы тоже-с будете битым, за одного битого двух небитых дают, так что я пока исчезну, мы еще поговорим. Приодеться бы вам надо!

Недобежкин окинул взглядом себя и своих друзей. Шелковников был в зеленом пиджаке, в неглаженных брюках, в стоптанных ботинках. Петушков тоже одет по-сиротски.

— Аркадий Михайлович, а что с бутылками делать? — наконец обратил внимание Витя на бутылки, которые с таким трудом пронес через все испытания.

— Да брось ты эти бутылки в мусорницу! — в сердцах воскликнул аспирант.

— Как в мусорницу?! — Шелковников даже открыл рот от удивления. — Я же их спас и пронес от самого ресторана, не бросил!

— Дай я их спрячу в сумочку, — отозвался более хозяйственный Петушков и, свернув пробочки из попорченных страниц духовных книжек, сунул едва начатые поллитровки в свою изрешеченную картечью сумочку.

Шелковников понял, что навеки расстается со своими бутылками, и тем не менее благодарно посмотрел на аскета.

— Витя! Где бы нам приодеться помоднее? — задал в этот момент вопрос аспирант.

— Знаю адресок, но очень дорого берут. Вы обновить гардероб хотите, Аркадий Михайлович? — подобострастно поинтересовался он. — Есть адресок и имя-отчество. Ришаров Вольдемар Францевич, — почему-то на ухо аспиранту, приставив ладонь ко рту, выпучив маленькие глазки, зашептал заговорщически бомж.

— Почему я? Думаю, и ты не откажешься, и даже Сергей Сергеевич не откажется обновить гардероб. Ему и сумочку новую надо бы для духовных книжек. Лови такси! Нам ведь на бальные танцы скоро ехать! На Сергея Сергеевича еще билетик надо достать будет.

— Айн момент! — откликнулся бомж.

— Какие еще бальные танцы? — возмутился Сергей Сергеевич, — мне к Нилычу надо, у меня встреча с Нилычем запланирована, старик будет ждать. И тебе бы, Аркашенька, если ты хочешь заниматься литературным трудом, надо бы заехать к Нилычу. Бросил бы все, Аркаша! Какие еще бальные танцы?! Нилыч нам чайку с малинкой нальет. Стихи почитаем. Ты написал что-нибудь новенькое?

«Боже!» — глядя на друга, как будто сквозь толстенное стекло, которое отделяло их друг от друга, подумал аспирант.

— Конечно, написал, целую поэму, хочешь, почитаю? — сверкнул глазами Недобежкин.

— Хочу! — оживился Петушков.

— Тогда слушай! Глазами слушай, носом, ртом, костями. Моя поэма веселая и страшная, Сережа. Поехали читать мою поэму. Мы еще не все тюрьмы и рестораны разгромили, Сергей!

Он силком увлек друга в такси, которое подогнал Шелковников, и они с площади Рижского вокзала покатили менять кожу.

Тимофей Маркелович Побожий устроился на чердаке у самой двери наблюдать за квартирой девяносто один, слышал он плоховато, да и зрение было не такое острое, как десяток лет назад. Старый милиционер, взявшийся доказать «этому лысому болтуну Хрущеву» неправильность своего увольнения, сидел на раскладном стульчике, опираясь на клюку. Время от времени он поднимался и проделывал несколько упражнений: приседал, делал наклоны, но, главное, очень ловко вертел своей клюкой, как бы захватывая и притягивая ею воображаемого нарушителя общественного спокойствия.

— Спасибо Петру Петровичу Цейцу! — говорил он на заседаниях общества «Гонимых работников органов милиции». — Когда я устроился работать пожарным в театр Вахтангова, он мне рассказывал, что Евгений Багратионович Вахтангов любил говорить молодым артистам: «В старики надо готовиться, пока молод! Молодежь не любит стариков играть, а когда возраст подходит — поздно, все роли заняты». Мне тогда сорок пять лет было, но я подумал: «Дело говорит Цейц! Дай-ка и я заранее в старики готовиться начну. Зашел в комиссионку на Арбате, купил клюку и начал упражняться. Теперь у меня три руки и три ноги. А всего-то одна дубинка». Маркелыч оглядывал собрание, резюмируя свои рассуждения.

— Где бы я теперь был, если бы не стал в сорок лет в старики готовиться? Во, правильно. Уже там. — Он показывал пальцем в землю. — А пока я здесь. Догнать не догоню. От меня лось молодой убежит, а если бодаться начнет, рога обломаю, да и двух лосей еще стреножу.

— А трех, Маркелыч? — с подвохом интересовался обстоятельный Волохин.

— Трех я брал, когда мне было столько, сколько тебе сейчас, плюс еще десять… Шути, шути, дошутишься у меня, зацеплю клюкой, узнаешь, как над старшими насмехаться, салажонок.

— Мне, что ли, такую тросточку завести? — рассуждал Волохин. — Да нет, мне все равно до восьмидесяти не дотянуть. Ты-то, Маркелыч, николаевский, а я советский, не на том харче взрос.

— Дело не в харче, а в мозге, у тебя дури много. Дай я по башке стукну клюшкой посильней, чтоб дурь вылетела, вот тогда маленько поумнеешь. Воспоминания Маркелыча прервали осторожные шаги по ступенькам, которые услужливое эхо, усилив, донесло до слегка туговатого на ухо отставника. За свою жизнь Маркелыч слышал столько крадущихся шагов, что сразу понял: они! «Они» — это были те, кто имел преступный шаг. Снизу, по лестнице, поднимались двое. Высокий интеллигентный Лом, похожий на артиста, легко и как бы независимо ступая, шел первым. Именно тяжеловесный Колун производил весь шум, хотя и очень старался ступать неслышно. Лом несколько раз позвонил в дверь. Никто не отозвался. Убедившись, что дома никого нет, Лом кивнул Колуну, и тот, достав отмычки, начал открывать замок. Изношенный замок подался сразу. Двое любопытных молодых людей осторожно проскользнули в дверь. Маркелыч обрадованно засопел. Предстояло брать с поличным двух таких ядреных молодцов. Дюков оказался прав. Квартира явно вызывала интерес организованной преступности. Маркелыч представил, как он чинно будет ковылять по ступенькам, потом по-стариковски заговорит, потом… Но то, что произошло, смешало его планы.

— А-а-а! — раздался за дверью истошный мужской крик, и послышался еще более сильный звериный рык. Дверь отворилась, и из нее выкатились две фигуры. Причем Маркелыч готов был поклясться, что, если бы ловкий, как змея, Лом ногой не захлопнул дверь, на лестничную клетку выскочила бы огромная черная пантера с дикими глазами сиамской кошки.

Напрасно Маркелыч вдогонку взывал к сознательности молодых людей.

— Постойте! Молодые люди! Помогите пожилому человеку! — Он кричал, как надо: не «Стой! Стой!», а «Постойте!», звал их: «Молодые люди! Помогите пожилому человеку!» Но Лом и Колун были так напуганы увиденным в квартире Недобежкина, что едва ли слышали крики старого человека, а если и слышали, то решили, что он стал жертвой вместо них.

Эта неудача очень огорчила Маркелыча. Он снова поднялся на чердак и сел в засаду, надеясь, что скоро ему удастся применить свою клюку и утереть нос этому молокососу Волохину, который в свои шестьдесят лет едва ли смог бы сладить даже с парой бомжей, не говоря уж о настоящих рэкетирах, бывших мастерах бокса или дзюдо. Маркелычу нужен был серьезный противник, и он его дождался.

Несколько раз он приподнимался по ложной тревоге, это на нижних этажах хлопали двери и жильцы сновали вверх-вниз по лестнице, но вот раздались те самые, особые шаги. Как Маркелыч определял, что шаги имеют преступную окраску, он бы не смог ответить.

— Ногу ставит по-кошачьи, шумит, но тихо! Примечать надо, идешь по улице и примечай. Учись, пока не поздно, — наставлял он пенсионера Волохина.

— Эх, мне бы твои года, я бы за учебу взялся. Ветер у тебя, Волохин. в голове.

Обладательницей преступной поступи оказалась прилично одетая старушка с веником под мышкой и с цепью наперевес в левой руке. Маркелыч заколебался, он знал, что в квартире номер девяносто один проживают две старушки, и решил, что это одна из них, однако цепь в ее руке показалась ему подозрительной, шаг ее был какой-то особый, даже не преступный, а…

«Дай Бог памяти, у кого-то я уже слышал такой шаг. — задумался Маркелыч, — точно, точно, в деревне, мальчишкой, у старухи Аграфены, нашей деревенской ведьмы, я подметил такой шаг. Да не она ли, ведьма проклятая, каким-то хитрым образом научила меня в шагах разбираться?»

Старушка между тем уверенно достала из кошелки ключ и как ни в чем не бывало вошла в дверь.

«Если она чужая, зверюга ее слопает!» — решил Маркелыч, прислушиваясь.

Ни истошного старушечьего визга, ни звериного рыка не раздалось. Тем не менее отставной оперативник, памятуя о своей прошлой неудаче, на всякий случай спустился к самой двери. Если бы старушка осталась в квартире чуть дольше, все было бы в порядке, но она вышла тотчас, ведя на цепи рыжего пса в ошейнике, в левой руке она, помимо веника, держала еще и сумочку Ангия Елпидифоровича, в которой жалобно мяукала кошечка, плененная жестокой старухой.

— Ваши документы, гражданка! — заученно грозным голосом рявкнул Тимофей Маркелыч, чувствуя себя лет на двадцать моложе.

Старушка аж вздрогнула от неожиданности. Пес вырвался у нее из рук и, гремя цепью, бросился бежать на чердак.

— Чтоб тебе провалиться, старый дурак! — взвизгнула Агафья, и, страшно исказившись лицом, бросилась на милиционера.

Маркелыч почувствовал, как у него подкашиваются ноги, и, сам не зная почему, затараторил молитву, которой его научила мать:

— От ведьминого сглаза, от порчи-проказы, от беса-юдола спаси и помилуй, угодник Никола! Агафья, как только он прочитал молитву, отпрянула от него.

— Хрен старый, заговоры знаешь! — взвизгнула старуха. — Тогда на, получай!

Она взмахнула своим веником, желая нанести Маркелычу в голову смертельный удар, но тот ловко подставил под веник свою клюку, отбил удар в сторону. Веник ударил по перилам лестницы, переломив их, словно это был не веник, а секира.

— И палка у тебя из ясеня! Неужели из Ахиллесова копья? Вот старый хрыч, где ты этот посох украл? — провизжала Агафья, узнав клюку и нанося по Маркелычу веником град ударов, но тот ловко отбивал их своей палкой и даже, зацепив ручкой своей клюки сумочку, вырвал ее из рук старухи. Из сумочки выскочила черная кошка и юркнула назад, в незапертую дверь квартиры.

— Отдай сумку! Отдай сумочку, старый дуралей! Тебе это так даром не пройдет, ты у меня в огне сгоришь и в воде потонешь! Мент проклятый!

— Так ты еще и рецидивистка?! Ведьмино отродье! Я думал, вас всех советская власть повывела, а вы, значит, по чужим квартирам сшиваетесь, чужих собачек уводите. Я тебя привлеку по двести шестой! Хулиганка!

Маркелыч начал читать новое заклятие против нечистой силы, оказалось, что все, чему его научили бабки, еще когда он был мальчишкой, и о чем совершенно не вспоминал всю жизнь, всплыло в этот миг.

— Трава-мурава, расстелися, как скатерть,

От ведьмы спаси нас, Пречистая Матерь!

Агафья от этих слов забилась в истерике и бросилась бежать вверх на чердак, как слепая, натыкаясь на углы и стены. Лицо и фигура ее при этом стали быстро преображаться, и она обернулась молодой девушкой в украинском платье.

— Лукерья?! — воскликнул Тимофей.

— Тимоша! Ты меня узнал? — воскликнула дивчина.

Маркелыч от удивления Перекрестился, и это спасло его.

— Дак Лукерья-то теперь уж старуха, как и я. Ах ты, ведьма, дурачить меня взялась!

Ведьма снова стала наступать на него, принялась носиться по чердаку, созывая рати нечистой силы. Над Маркелычем закружились полчища летучих мышей, завизжали и запрыгали черные коты.

— Ты отсюда живым не вырвешься! — кричала бесовка.

— И не в таких переделках бывали. Нехай креста на мне нету, а я человек крещеный. Чем бы тебя, как черта ладаном, выкурить? Но ничего святого под рукой не было.

Тут Маркелыч вспомнил про партбилет, с которым никогда не расставался и который был для него святыней. Нащупав красную книжицу в кармане, он торжественно достал ее и, как дьяк на клиросе, начал творить партбилетом крестное знамение.

— Во имя отца, сына и святого духа! Да сгинет вся нечисть! Отрекаюсь от тебя, Сатана, во веки веков!

И сотворилось чудо: беснование на чердаке стихло. Агафья с перекошенным злобой лицом вскочила, словно в седло мотоцикла, на веник и, хотя не так быстро, как на помеле, и вовсе не с такой скоростью, как в ступе, взмыла в небо.

Маркелыч с удивлением уставился на свой потрепанный, засаленный партбилет.

Вдруг Агафья снова влетела и слуховое окно, соскочила с веника и бросилась к старому милиционеру, замахнувшись веником, который в зависимости от обстоятельств служил ей то летательным средством, то смертоносным оружием боя, и как булавой нанесла удар.

— Врешь, старый козел? На испуг меня хотел взять? — злорадно проголосила Агафья. — А у самого партийные взносы-то за последний месяц не заплачены! Так что недействителен твой партбилет! Маркелыч увернулся от веника, тяжелый удар которого сокрушил чердачную балку.

«Мать честная! Неужели забыл взносы заплатить?!» — внутренне содрогнулся от страшной мысли Побожий и тут ясно вспомнил, что платил накануне восьмого марта сразу за три месяца вперед, еще из-за этого поскупился, было, на мимозы для Лукерьи Тимофеевны, но потом, проехав почти две остановки от метро на трамвае, вернулся и все-таки купил ей веточку желтых пушистых горошин.

— Вот нечисть! Истинно нечисть, врет и не стесняется! — Маркелыч даже оскорбился на такую подлую уловку старухи и от этого рассвирепел еще больше.

— Ах, ты!.. Старая б..! — тут ветеран милиции употребил непечатное слово. — Кто это взносы не заплатил? Я не заплатил?! А вот штампом за май в твою харю поганую не хочешь?!

Побожий своим партбилетом, словно мечом, ударил по венику, выбив его из ослабевших рук бабы-яги, и наступил на него ногой. После чего сунул партбилет в карман, поднял веник и зажал под мышкой.

— Отдай веник! Отдай сейчас же веник! — чуть не плача, запричитала Агафья. — На чем же я полечу?

Агафья в бессильной ярости заметалась вокруг храброго партийца, сотрясая воздух проклятиями.

— Пошла прочь, врунья старая, — уже снисходительнее подбоченился Маркелыч. — На чем хочешь, на том и лети.

«Нет, хулиганка! Лучше я тебя в милицию сдам,» — решил Маркелыч и погнался за ведьмой, но та, выхватив гребень из седых волос, выпрыгнула в слуховое окно и начала медленно удаляться по воздуху. Как известно, гребень служит ведьмам последним летательным средством, однако бабе-яге летать на гребне — это все равно что владельцу «роллс-ройса» кататься на трехколесном детском велосипеде. Такого унижения Агафья поклялась не забыть Побожему до конца его дней и в ближайшее же время отомстить ему страшной карой.

— Верою своей спасен будешь, так-то. А говорят, коммунисты от нечистого! Сами вы от нечистого! — Старый ветеран любовно похлопал красную книжицу в кармане и тут почувствовал, что кто-то так же благодарно, как он — партбилет, гладит его ногу, звеня цепью. Это был Полкан.

— Ишь ты, такую псину на цепь посадить. Даже цепь притащила, старая карга. Гипноз применять. Ну, ты мне попадешься еще!

Маркелыч отвел собаку в квартиру, снял с нее цепь с ошейником. Чтобы хозяин не догадался, что кто-то побывал в его квартире, поставил на стол сумочку Ангия Елпидифоровича, которую отнял у Агафьи, и, прихватив с собой цепь, вышел на лестничную клетку. Кошка и Полкан посмотрели ему вслед благодарными глазами.

— Надо же, — смягчился грозный милиционер, — все понимают. Побожий снова сел в засаду и стал разглядывать отнятые у Агафьи трофеи. Особенно заинтересовал его веник. Веник был как веник, из тех, что продают на любом рынке. «Как же они на нем летают? — удивился он. — У Лукерьи Тимофеевны точно такой же! — подумал милиционер. — А может, и она — того?!» — Маркелыч вообразил, как его жена летает по ночам на своем венике, но тут же, устыдившись, прогнал эту кощунственную мысль. Нет, Лукерья Тимофеевна была доброй христианкой и почти каждую неделю ходила в церковь.

Цепь была непростая, старинная. Странная была цепь. Дюкову про свою битву с ведьмой он решил не говорить. Скажет, что Побожий того, на старости лет рехнулся, и Маркелыч покрутил пальцем у своей седой головы.

Оба Петушковых, Петушков номер один и Петушков номер два, как в матрешке заключенные в благостной оболочке Сергея Сергеевича Петушкова, вели в такси по дороге к подпольному магазину модного платья ожесточенный спор и даже подрались между собой.

— Сергей, — наставительно вещал Петушков номер два, личность более трезвая и опытная, — сейчас же вылезай из такси. Не валяй дурака. Ничего, кроме неприятностей, ты рядом с Недобежкиным не получишь. Ведь тебя же могли убить. Ты чудом остался жив. Меня дрожь пробирает! Ведь это же уму непостижимо. Тебе изрешетили сумку с книгами!

— Что ты вечно ноешь, Серега! — лихо отвечал Петушков номер один, панибратски называя своего оппонента Серегой и всячески принижая его умственное превосходство. — Ничего не случилось. Наоборот, очень даже интересно. Ты же сам мне все время твердишь: «Под лежачий камень вода не течет», а как только я начинаю действовать, сам же меня останавливаешь.

— Ты меня неправильно понимаешь, Сергей, — нравоучал Петушков номер два, — под действием я имею в виду благое действие, учебу, занятие иностранными языками, установление и поддержание полезных связей.

— А связь с Недобежкиным очень полезна, он молодой ученый, интересно мыслящий и перспективный человек! — ловко перебил Сергея Серега. Хотя Петушков номер один называл своего оппонента Серегой, но на самом деле Серегой был именно он. Каждый из них называл другого своим именем, один для того, чтобы унизить до себя, другой, чтобы возвысить.

Но был еще один Петушков, этот Петушков был вообще какого-то немыслимо высокого номера — Абсолютный Петушков без номера. Оба Петушкова и вообще все номерные Петушковы, которые галдели и спорили в голове синеглазого молодого человека с окладистой бородой, слушались только его и называли уважительно Сергей Сергеевич.

— Заткнитесь вы! — приказал им Сергей Сергеевич. — О душе думать надо, о высоком! Положитесь на волю Божью!

Для Петушкова номер один и для Петушкова номер два этот Петушков был загадкой, так, за все годы знакомства ни рассудительный Петушков номер два, ни легкомысленный Петушков номер один не смогли понять, на чьей же он стороне. «Так надо!», «Так было надо!», «Ты ошибся, Серега!» или «Ты ошибся, Сергей!» — выносил он приговор то одному, то другому, но сам не ошибался никогда. «Ты видишь, я был прав!» — говорил он Петушкову номер один, и, когда Петушков номер два начинал кричать, что это он, Петушков номер два, был прав, — Абсолютный Петушков мысленно смирял его таким уничижительным взглядом, что тот сразу же начинал понимать, что был неправ. Такой же взгляд он бросал на Петушкова номер один, когда тому приходила мысль от-стаивать свои права на абсолютную истину. Абсолютный Петушков только изредка вмешивался в диалог и в решения двух низших Петушковых, они были вольны совершать поступки, но высший суд их деятельности был за Абсолютным Петушковым.

Так Петушковы и не решили вопрос о бегстве — и потому вместе с Недобежкиным и Шелковниковым поднимались на лифте на шестой этаж нового дома в Оружейном переулке.

— Ну, ты как, Сергей? — спросил друга Недобежкин, заметив бурю сомнений на его лице.

— Не нравится мне, Аркадий, эта суета! — пожаловался Сергей Сергеевич, покрутив бородой. — Я, пожалуй, пойду!

— Куда ты пойдешь! Подожди, сейчас приоденешься да пойдешь.

Они позвонили в квартиру триста шестьдесят шесть. Открыл им высокий, неопределенного возраста человек в очках, вежливый, как начинающий дипломат или официант валютного ресторана.

— Вам кого?

— Мы от Юлии Николаевны.

Хозяин недоверчиво оглядел троицу.

— Заходите.

Он пропустил их в кухню и попросил подождать. В довольно просторной кухне на диванчике сидела белокурая девица с голыми ногами и большим бюстом.

— Витя, голубок?! Ты как сюда попал, мопсик? — воскликнула она, увидев Шелковникова.

— И вовсе я не голубок! — слегка обиделся бомж, но ему было лестно, что такая эффектная особа так ласково его называла. — Мы пришли обновить гардероб.

— Ты свое шмотье называешь гардеробом? Ну, ты даешь, Витек! Фирма Кристиан Диор, филиал мусорного ящика. Ты, значит, где-то стянул бумажник, а в нем пара тысяч. На курточку тебе хватит. — Девица весело заржала, показывая ровные белые зубы. — Мы вместе снимались в фильме «Московские кварталы», у меня там было три эпизода. А этот вырывал у меня сумочку, будущий артист! Ну, ты типаж, Витя!

Недобежкин присел у окна на мягкий стул. Ему было недосуг завязывать разговор с этой светской красавицей, он даже не сказал ей «Здравствуйте». Петушков тоже молчал.

— Друзья у тебя хороши, даже не поздоровались. Где ты откопал таких шикарных парубков? Как на улице ко мне будут приставать, прохода не дадут, дайте телефончик, да пойдемте вместе кофе попьем, да музыку послушаем, а если первая с ними заговоришь, уже красных девиц из себя строят.

— Аркадий Михайлович, познакомьтесь, пожалуйста! — самоотверженно бросился защищать честь своего патрона Шелковников. — Это Леночка Шершнева, артистка театра имени Гоголя, моя коллега по кино.

— Виктор, какой же ты хитрый собачонок! Только даму не представляют первой.

Витя зажмурился, предвкушая сладостный миг возможности блеснуть своими познаниями в области этикета.

— Если даму знакомят с мужчиной, который является влиятельным лицом, или намного старше дамы по возрасту, или намного выше ее по должности либо положению в обществе, то первой представляют даму.

Общительная девица фыркнула.

— Что же это за влиятельное лицо? Уж не брат ли это наследного английского принца, а этот, с бородой и рваной сумкой, наверное, лорд-канцлер? Ну, ты шутник, Виктор! А сам-то ты кто при влиятельном лице? Шут гороховый или мальчик-паж на побегушках?

— Быть при Аркадии Михайловиче даже «шутом гороховым», как вы изволили выразиться, — потупил остро поблескивающие глазки оскорбленный знаток этикета, — для меня большая честь. Аркадий Михайлович необыкновенный человек и чисто по человеческим достоинствам брату наследного английского принца до него далеко. Не знаю, может быть, сам наследный принц…

— Витя!

Витя перехватил взгляд своего патрона и осекся. Недобежкин смотрел ласково, но у Шелковникова побежали по спине мурашки. Он поерзал на диване и замолк.

— Однако! — вступилась девица. — Как вы прожгли своего камер-юнкера…

Шершнева недаром была из породы шершней и потому решила ужалить и Недобежкина. Она хотела еще что-то сказать, но Недобежкин и на нее посмотрел особым взглядом, который у него появился после того, как он завладел кнутом и колечком Ангия Елпидифоровича. Артистка поперхнулась, но не сдалась.

— Ой, прямо аж в горле пересохло! Ну и брат у английского наследника. Разве можно так смотреть на бедную девушку?

Леночка вдруг закрыла глаза и села по стойке «смирно», сдвинув блестящие голые колени и выпятив бюст.

— Кролик спекся! Ешьте его, господин удав! — сказала она на прощание и замолчала.

Недобежкину стало жалко обладательницу большого бюста.

Тут на кухню вошел хозяин, вслед за которым появилась черноволосая девушка со светлыми армянскими глазами. Попросив девушек не уходить, хозяин пригласил троицу с собой в небольшую комнату с высоким напольным трельяжем и парой ширм.

— Меня зовут Вольдемар Францевич, — любезно представился он, без пренебрежения оглядывая костюмы своих новых клиентов, слегка задержав взгляд на разорванной картечью сумочке Петушкова. — Вы можете не представляться, если желаете сохранить инкогнито. Наши возможности ограничены только пространством, но не временем, то есть если мы чего-то не имеем в данном месте, то заказываем в другом и через энное время получаем. Итак, простите за один нескромный вопрос: ваши финансовые возможности?

— Неограниченные! — ласково улыбнулся Недобежкин содержателю подпольного магазина готового платья. Это были первые медовые месяцы перестройки, и магазин доживал свои последние дни. Вольдемар Францевич готовился выйти на широкую торговую арену, а пока был вынужден торговать в таких стесненных условиях, подвергаясь риску быть схваченным советской милицией.

— Нам очень лестно иметь дело с такими клиентами! — воскликнул Вольдемар Францеич, слегка вытянул шею и выпятил крестец, почувствовав, что у Недобежкина действительно есть деньги, и вообще мурашками на коже ощутив, что с ним лучше быть попредупредительнее, уж больно странное сияние исходило от глаз и обрамляющих лицо локонов. И почему так бывает: стоит завестись у человека деньгам, как волосы у него начинают превращаться в локоны, а глаза перестают быть тусклыми и начинают сиять? Неправы те, кто говорит, что богатство спрятать можно, а бедность — нет. От опытного человека ничего не спрячешь, тем более, если ты пришел в подпольный магазин готового платья и заявил, что твои финансовые возможности неограниченные.

— Что бы вы хотели? На какой случай жизни? Для представительства, деловой костюм, броский или скромный? Мне кажется, вам предстоит торжественное мероприятие, где вы должны быть в центре внимания. Насколько я вижу своим внутренним оком, здесь замешана женщина! Я бы предложил вам сверхэлегантный белый шерстяной костюм-тройку с бабочкой. Впрочем, нет, прямой белый галстук подойдет больше. У меня есть белые туфли, да, точно, сорок четвертый, ваш размер, средняя полнота: Но вечером, когда вы, возможно, захотите уединиться с дамой, вы будете слишком заметной мишенью для ваших недоброжелателей. Как мне кажется, ваша дама окружена толпой поклонников и лучше подошел бы камуфлирующий цвет. Что же нам придумать? Опять же, если вы поедете в общественном транспорте, он ненадолго сохранит свою ослепительную свежесть. Разве что закажете у нас лимузин? Мы предоставляем такую услугу для особенно избранных клиентов.

Тут Вольдемар Францевич несколько осекся, словно бы высвобождаясь от гипноза недобежкинских глаз. «Да с чего я решил, что у этих босяков есть деньги и что их надо катать на фирменных лимузинах? Молчи, молчи, дурак! — оборвал его второй внутренний голос. — Опасность, смертельная опасность. Скорее отделайся от них. Давай по максимуму, сделай для них все, что можешь, вывернись наизнанку. Опасность, смертельная опасность. Будь сверхосторожен!»

Вольдемар Францевич аж взмок от этого внутреннего голоса.

— Я бы и вашим друзьям посоветовал светлые тона, чтобы создать ансамбль. Мы пожертвуем анонимностью, но выиграем на эффектности. К тому же, лимузин будет в вашем распоряжении или даже два лимузина на всю ночь, так что у вас появится поле для маневра. Вы, так сказать, дадите бой по канонам восемнадцатого века: уланы, драгуны, яркие мундиры.

— Аркадий Михайлович, мы будем с вами, как в фильме «Великолепная семерка», только втроем. Я мечтаю, чтобы вы согласились, — сощурился «сахарный завод».

«Черт знает что! — удивился про себя Недобежкин. — А ведь и вправду, у короля на сцене незавидная роль. Я, вроде, главный, я решаю, быть или не быть, но моя роль состоит всего из двух слов — да или нет, даже еще меньше — из опускания ресниц: они прочитают по глазам. Так я разучусь говорить».

— Хорошо, несите костюмы! — дал согласие король. Шут кинулся в соседнюю комнату вслед за хозяином подпольного магазина.

— Минуточку! — остановил его Вольдемар Францевич. — У меня несколько тесно. Сейчас я вынесу часть костюмов сюда, а вы — пойдемте, пожалуйста, со мной.

Хозяин пригласил в соседнюю комнату Недобежкина. Тот, кто когда-нибудь бывал в театральной костюмерной, может с точностью представить себе комнату, где на длинных шестах под потолком тесно висели сотни мужских и женских костюмов и костюмчиков, а под ними громоздились десятки коробок с модной обувью и туалетными принадлежностями. В узком проходе в углу оставалось только место для напольного зеркала.

— Вот они, наши сокровища! — Вольдемар Францевич специальным ухватиком в нескольких местах зацепил нужные ему костюмы. — Минуточку. Будьте любезны. Переодевайтесь, пожалуйста. Вот в этой коробке белье. Это рубашечка фирмы «Еlеphant», очень солидная фирма, ее девиз — «Основательность и элегантность», а я тем временем отнесу костюмчики вашим друзьям.

Вольдемар Францевич сквозь стекла очков просунул Недобежкину свои любезные глаза. Король милостиво кивнул.

В следующие десять минут Аркадий Михайлович снял с себя старую, истертую в метро и автобусах чужими спинами и плечами, кожу и переполз в новую, свеженькую, сверкающую ослепительной чистотой, надев тончайшее белье, а на него — костюм, стилизованный под капитанскую, даже, точнее сказать, адмиральскую форму.

— Странно! И меня судьба обряжает в морскую форму. Завидчая, Завидчая! Все, что соприкасается с тобой, начинает волноваться, словно море.

Аркадий Михайлович представил, как он при луне обнимает Элеонору в парке среди платанов и кипарисов. Как выглядят платаны, Недобежкин плохо представлял, но воображение нарисовало ему красочную картинку и развесило на ней свои названия. Аркадий Михайлович повел Элеонору по этому воображаемому миру, сорвал «гиацинт», подвел к «бельведеру» и, взяв со столика бутылку «Абрау-Дюрсо», налил его в два бокала «баккара». Раздался хрустальный звон. Они выпили шампанского, и долгий поцелуй соединил губы влюбленных. Недобежкин очнулся от сладких грез и стал перекладывать содержимое карманов своего старого костюма в новый. В часовой карман он с удовольствием опустил брегет Людовика XV, а цепь-шатлен пустил по животу, закрепив ее на жилете специальной пуговкой. Галстук он заколол роскошным аграфом с изумрудами и рубинами. Остальные прихваченные с собой драгоценности рассовал по наружным карманам, спрятав во внутренний карман только кошелек из сумочки Ангия Елпидифоровича да три толстые пачки сторублевок. Проверив на запястье кнут, Недобежкин повернулся к зеркалу, в которое нарочно до этого не смотрел в течение всего процесса переодевания, чтобы не портить себе впечатления.

Если бы ангел небесный сошел с небес и предстал перед облагодетельствованным судьбой аспирантом, то он бы, наверное, произвел на него меньшее впечатление, чем вид самого себя в новейшем и сверхмоднейшем костюме. Те, кто на протяжении веков имели счастье наблюдать схождение с небес ангелов, могли бы засвидетельствовать, что их чувства не идут ни в какое сравнение с тем благоговением, какое испытывают к себе перед зеркалом молодые люди, одетые в новые костюмы фирмы «Пол Готье». С девушками, впервые примеряющими платья фирмы «Пол Готье», случаются глубокие обмороки и восторженные истерики, их посещают экстатические видения. И мужчины, и женщины в нарядах этой фирмы «Пол Готье» кажутся себе небожителями, спустившимися на землю, чтобы своим видом осчастливить человечество.

Вольдемар Францевич в потных очках просунулся в комнату к Недобежкину и даже сквозь незапотевшие частички очков увидел преображение. От неожиданности он споткнулся в дверях и упал перед новоявленным ангелом ниц, тем самым как бы признав его сошествие с небес.

— Тьфу, черт! Очки запотели. Простите великодушно! Насилу уговорил вашего коллегу подстричься и подровнять бороду. Нельзя же с такой бородой и — в капитан-смокинг, извините, но это нонсенс, говорю я ему, а он мне о катакомбной церкви рассказывает. Хорошо, ваш юноша его убедил, очень симпатичный молодой человек. Я бы мечтал иметь такого приятного молодого человека в помощниках.

В этот момент Недобежкин оторвался от созерцания своего вида в зеркале и обернулся к хозяину подпольного магазина. Тот, уже протерев очки и водрузив их на нос, потерял дар речи, воззрившись на аспиранта.

— Ей-богу, феноменально! А говорят, что не одежда красит человека! Она его открывает. Это моя теория, что одежда, закрывая тело человека, обнажает его душу. Какая у вас прекрасная и страшная душа. Я вызвал вам лимузин. Настоящий американский лимузин, такой на весь Советский Союз один, и он не у генерального секретаря КПСС, а у нас, то есть у вас, он в вашем распоряжении.

Тут Вольдемар Францевич превратился, в отличие от Вити Шелковникова, не в сахарный завод, а в целый сахарный концерн — и с такой сладостью в губах, в ноздрях и во взоре, что Недобежкина чуть не стошнило.

— Мне бы хотелось получить деньги вперед за все услуги. Особенно мы дорожим нашим лимузином и, хотя у нас лучшие в СССР шоферы, никогда не позволяем клиентам превышать скорость, но, согласитесь, что нестерпимо, сидя в лимузине, видеть, как тебя обгоняют «Жигули» и «Москвичи», поэтому мы берем с клиентов сто рублей в час. Если же вы захотите превысить скорость, то цена увеличивается вдвое за все время пользования лимузином.

— Сколько я вам должен? Говорите сразу. Деньги для меня не имеют значения! — проговорил Недобежкин сакраментальную фразу, которую столько раз читал в приключенческих романах. Пока кошелек убитого им Ангия Елпидифоровича был в его кармане, естественно, деньги для него не имели никакого значения. — Я беру у вас лимузин на трое суток.

— Ага! — закатив глазки к потолку, произнес «сахарный концерн», мечтающий встроить в свою систему сахарный заводик Вити Шелковникова. — Это будет за все про все с бельем, обувью и парикмахерскими услугами плюс двадцать четыре на три и помножить на два за превышение скорости минус скидка за длительность пользования. Два костюма по две с половиной тысячи и ваш четыре тысячи триста, — называл Вольдемар Францевич какие-то астрономические суммы, о существовании которых в природе раньше Недобежкин и не помышлял, но теперь ему стало даже жалко этого расторопного человека с манерами дипломата и официанта, что тот упускает свой шанс. Аспиранту захотелось подсказать ему, чтобы он увеличил расценки вдвое, втрое, но тот уже назвал сумму.

— Двадцать одна тысяча девятьсот шестьдесят один рубль.

— Округлим до двадцати двух, и мне понадобится еще одна машина, из самых лучших, — проговорил новоявленный адмирал, а точнее, адмирал-аспирант.

Обладатель дипломатических манер согласно кивнул, начиная слегка опасаться насчет денег, уж не фальшивомонетчик ли перед ним.

— Это будет еще семь тысяч пятьсот.

— А теперь выйдите на минутку! — приказал Недобежкин хозяину и в одиночестве начал считать сторублевки, с помощью заветного кошелька быстро получая недостающую сумму и заготавливая деньги впрок на мелкие и крупные расходы, которых, как он чувствовал, предстояло немало. Надо сказать, что теперь он доставал из кошелька не разрозненные мелкие купюры, а сразу сторублевые банковские пачки по десять тысяч каждая.

Когда Недобежкин вышел в ту комнату, где оставил своих верных клевретов, и подал хозяину в коробке из-под новых туфель всю сумму, — у хозяина должна была бы возникнуть мысль: где же тот прятал на себе эти сторублевки, — но Вольдемар Францевич занялся подсчетом. Возможно, эта мысль его и посетила, но уже после того, как друзья исчезли.

Теперь все трое были примерно в одинаковых костюмах, однако сразу бросалось в глаза, что костюм Недобежкина несоизмеримо шикарнее, хотя и на других тоже были золотые пуговицы и золотое шитье, но костюм аспиранта отличался особым великолепием, а может быть, дело было в самом Недобежкине. Только теперь стало ясно, насколько он хорош собой, высок, строен и большеглаз, даже волосы — еще вчера прямые, сегодня вились крупными волнами. Петушков, с аккуратно подстриженной бородой и уже в фуражке, из-под козырька воззрился на своего друга, не узнавая его. Он готов был поклясться, что еще утром тот и ростом был ниже, и глаза имел не такие огромные, и кожу не такую гладкую и ослепительную, а если вспомнить, каким он был неделю назад, когда они расстались у Валеньки Повалихиной, то это был совершенно другой Недобежкин.

— Аркадий Михайлович! — Шелковников задыхался от восторга, кости его совершенно излечились от перенесенных ударов судьбы, а точнее кулаков и ног, которые на него обрушились за последние два дня. — Рад представиться, к вашим услугам — всегда и вечно.

— Хорош! Прямо яхтсмен! Капитан-бомж, да и только! — рассмеялся аспирант.

— А вы прямо вылитый принц-наследник престола. И главный адмирал флота! Ей-богу! Честное слово говорю! — заливался Виктор.

— Лорд адмиралтейства, — подсказал ему Недобежкин.

— Нет, вы не лорд, вы принц! — начал, было в порыве верноподданнических чувств спорить капитан-бомж, но, вспомнив, что решил никогда не спорить с сильными мира сего, закричал:

— Вспомнил! Точно, вы — вылитый лорд адмиралтейства и принц-наследник! Это же у них, как у нас — генеральный секретарь, он же и председатель Совета министров. Они там, в Англии, тоже по нескольку должностей совмещают.

Если Недобежкин уже начинал слегка страдать от своей королевской роли и начинал понимать, что теперь не вырвется из-под цепкого внимания всех этих Шелковниковых, Петушковых, стариков Центрального и Черемушкинского рынков, Гарун-аль-Рашидов и еще тысяч неизвестных ему людей, если Петушков страдал, не зная, как вести себя аскету во внезапно надетом на него мундире адмирала какого-то несуществующего флота яхтсменов-миллиардеров, то Шелковников упивался своей ролью. Он — капитан яхты миллиардера, лицо достаточно влиятельное. Он не претендует на самую главную роль, он не претендует даже на главную роль среди ролей второстепенных, но зато он играет главную роль для всех, кто никаких ролей не играет. И еще ему очень хотелось сейчас же, отпросившись у Недобежкина, поехать на киностудию, хотя сегодня было воскресенье, появиться там на черном лимузине. Он уже услышал от Вольдемара Францевича, что его хозяин заказал второй лимузин.

— Он правда при деньгах? При огромных деньгах? — зашептал хозяин на ухо Вите.

— Бабки есть, бабки есть, Вольдемар Францевич. Штуки кусками нарезаны, — так же скороговоркой шептал Шелковников. — Не бойтесь. Кожу с людей снимает, как с килек, два ногтя — дерг и в рот, не бойтесь, Вольдемар Францевич, все до копейки получите. Только — тсс! Полное инкогнито.

— А этот?

— Это его правая рука. Жуткий тип. Кличка Ханжа. Сумочку видите — это картечью ему ее разодрали. Но я вам ни слова.

— Молчу, молчу! — суетился дипломат. А что было делать? В его магазине одевались все — от работников горсовета и районных отделов ОБХСС, особенно жены этих работников, до членов различных преступных организаций.

Вот почему ГУМ приватизировал не кто-нибудь, а Вольдемар Францевич, и пусть не говорят, что он сделал это с помощью теневого капитала, нет, он приватизировал его с помощью своего собственного честно нажитого капитала, который он скопил, общаясь с таким трудным и малоприятным контингентом, как подпольные миллионеры и представители партийно-административной элиты. А Вольдемар Францевич не гнушался заниматься трудным и опасным делом накопления первоначального капитала, обслуживая запросы этой категории людей, и ему одному из десятков тысяч повезло, его не посадили, не ограбили, не убили, не довели до сумасшествия или инфаркта, и вот у него — ГУМ, а в управляющих кто? Вы догадались уже? Да, Шелковников. Однако — тсс! Об этом пока молчок.

— Как вы распорядитесь своей старой одеждой? — задал друзьям неожиданный вопрос Вольдемар Францевич. — У нас есть дополнительные бесплатные услуги. Первое, мы отправляем старую одежду на дом клиенту, второе — пускаем в комиссионную продажу, третье — отправляем в утиль или, по желанию, подвергаем ее кремированию.

— Кремированию? Это противно христианскому обычаю! — выпалил из-под козырька адмиральской фуражки совсем одуревший от нахлынувших на него впечатлений Петушков. — Я не желаю кремировать. Отправьте в комиссионную продажу на воспомоществование неимущих.

Вольдемар Францевич согласно закивал, с сомнением прикидывая ценность для неимущих останков гардероба бывшего аскета. Он уже по опыту знал, что те, кто без сожаления кремировали или отправляли свою старую одежду в утиль, навсегда становились его клиентами. Те же, кто заговаривал о комиссионной продаже, и особенно те, кто, полностью обновив свой гардероб, уносили с собой старую одежду, те навсегда пропадали для Вольдемара Францевича — их он у себя больше не видел. И сейчас он пытался угадать, прикажет ли этот странный новый клиент завернуть его старье.

— Дорогой Вольдемар Францевич! — совсем не капитанским сахарным тоном оповестил Шелковников. — Предоставляю вам заботу о моем бывшем гардеробе, я полностью доверяюсь в данном вопросе вашему опыту.

Бывший бомж упивался своим умением говорить светскими фразами. «Спасибо Семену Исааковичу Гольцу! От него я тоже немало почерпнул в интеллигентном обращении!» — с благодарностью вспомнил он еще одного своего учителя, имевшего срок за хозяйственные преступления и помогавшего приятному молодому человеку пополнить свое образование.

— Мою одежду заверните и упакуйте в коробку, перевяжите ленточкой. Он понесет. — Указал аспирант на своего адмирала.

— С удовольствием! — откликнулся капитан-бомж, сверкнув золотым зубом и пуговицами с якорями.

Недобежкину вдруг стало нестерпимо жаль оставлять хищному галантерейщику свой костюм.

— Мне бы очень хотелось посмотреть кремацию моего костюмчика! — заявил капитан-бомж. — Аркадий Михайлович, позвольте порадовать вас лицезрением кремации моего костюмчика. Вы доставите мне истинное наслаждение. По гроб жизни! Аркадий Михайлович!.. — забормотал бомж.

— Хорошо! Хорошо! — согласился адмирал флота.

— Зря ты, Аркадий, потакаешь этому сатанинскому обряду, — возмутился Петушков, которому, впрочем, было любопытно. — А тебе, Виктор, надо бы подумать над созданием своего музея.

Хитрый Петушков нашел верный путь переубедить Шелковникова.

— Ты что же, хочешь сжечь свой главный костюм? Костюм Марлона Брандо, в котором он впервые пришел на киностудию, оценивается в полтора миллиона долларов и висит в голливудском музее кино.

Тут Шелковникова осенило, какую глупость он чуть было не совершил. Он, прищурившись, озадаченно оглядел Петушкова. Капитан-бомж проникся к адмирал-аскету некоторой симпатией.

— Кхе, — кашлянул Витя, нахлобучивая по принципу Петушкова фуражку на уши, — Аркадий Михайлович, как вы считаете, может быть, я поспешил со своим решением? Если можно взять свое решение обратно, я бы хотел сохранить для истории кино мой костюм.

Недобежкин задумался. А собственно, почему он захотел унести с собой свою старую одежду? Что было дорогого для него в его старом костюме, в галстуке, в разношенных и уже изношенных туфлях? Почему он испытал к этим обноскам щемящее чувство жалости, словно это была не его одежда, а он сам или дорогие его сердцу родители? Почему? Потому что они согревали и защищали его, потому что вместе с ним несли тяготы его прошлой жизни. Какие тяготы? Разве занятия в библиотеке — это тяготы? Разве посещение Вали Повалихиной — это тяготы? Может быть, предзащита — это тяготы? Нет, это была безмятежная райская жизнь. Но снова попасть в капкан этой безмятежной райской жизни он не хотел. Он захотел отрезать себе путь назад. Теперь, когда злой волшебник Ришаров обрядил его в костюмчик самого главного адмирала некоего таинственного флота, он чувствовал себя Колумбом, пустившимся открывать Америку, и возвращаться назад в Испанию к своей тусклой и серой жизни ему не хотелось. Ведь и Колумб, когда возвращался, открыв Америку, возвращался совсем в другую Испанию — в Испанию, где он стал Колумбом!

— Хорошо, — согласился Недобежкин, — ты, Витя, сохранишь свой костюмчик, а я сожгу.

— Аркадий, это сатанизм, сатанизм, и ничего больше! — возмутился Петушков. Ришаров радостно бросился готовить кремационную печь в третьей комнате, где друзья еще не были.

— Это очень правильное решение! Каждый принял наиболее мудрое для него решение! — заворковал чародей готового платья.

— Давайте ваш пакет. Открываем дверцу. Брюки, пиджак, пардон, белье и придавим туфельками, а сверху — носочки, как флаг. Не боитесь, что придется исходить тридевять земель, чтобы вернуть себе сожженную кожу? Семь железных посохов сточить и семь железных сапог износить нужно, чтобы вернуть сожженное. Не раскаетесь? — искушал Вольдемар Францевич аспирант-адмирала.

— Кочегары! К топке! Капитан, полный вперед!

— Слушаюсь! — откликнулся Вольдемар Францевич и включил ток.

Тигельная кремационная печь загудела. Сквозь огнеупорное окно было видно, как по краям вспыхнули брюки и костюм, окрасившись рубиновым цветом, потом и туфли начали пылать зеленоватым огнем. В стекло стали биться языки пламени, и Недобежкину показалось, что он услышал плач и мольбы любимых и дорогих ему людей, которые просили пощадить и спасти их.

— Ну, вот и все! Прошу получить пепел! — Вольдемар Францевич протянул Недобежкину небольшую пластмассовую коробочку.

— Языческий обряд! Как хотите, но это язычество чистой воды и не по-хозяйски. Вещи надо утилизовать. Башмаки были еще вполне сносные, а за костюм на Минаевском рынке дали бы сорок рублей, не меньше, — обрел дар речи Петушков.

— Вот это агрегат! Куда же дым девается? Наверное, японский — восхитился Шелковников, оглядывая помещение для кремации изношенных костюмов. — И музыка мне понравилась. Это что, полонез Огинского прозвучал? Очень торжественно.

Получив коробочку с пеплом, Недобежкин сунул ее в наружный карман, кивнул хозяину и повел своих друзей к выходу. Пора было ехать на конкурс. Друзья вышли в прихожую.

— Гая! Смотри, какие принцы! — раздался восхищенный голос Леночки Шершневой, она даже артистично прослезилась от восторга. — А мы с тобой — золушки. Нас не возьмут с тобой на бал. Там музыка, танцы, мороженое и шампанское, но это не для нас.

— Возьмут! Я беру вас! Я знаю, что такое быть принцем и нищим. Капитан, приготовить корвет! — приказал адмирал-аспирант.

— Есть! — с восторгом воскликнул шут гороховый, вот что значат золотые адмиральские шевроны на обшлагах. Тебя уже называют капитаном. Эх, если бы не пакостный Дюков! Если бы не он! Оказывается, и в медовой бочке Витиных восторгов была ложка милицейского дегтя. Он знал, что от Дюкова никуда не денешься, одна надежда была, что Недобежкин окажется могущественнее участкового.

Маркелыч все еще мучился вопросом, докладывать Дюкову о своем столкновении с ведьмой или нет. Доложить было бы надо, но Маркелыч слишком дорожил своей репутацией, чтобы на старости лет стать посмешищем таких горе-милиционеров, как Волохия, который мог только заражать своим сомнением молодые умы. Молодыми умами Маркелыч называл всех милиционеров, только что вышедших на пенсию или уволенных из органов МВД по служебному несоответствию. Конечно, только тех из них, кто вступил в ГРОМ, чтобы продолжать вести борьбу с преступностью.

Так и не решив эту проблему, Маркелыч привстал со своего раскладного табурета и прислушался. Шаги на лестнице принадлежали человеку легкомысленному, хотя с потугами на основательность, пятка ставилась на ступеньку четко с милицейским притопом, но носок шаркал с вороватым оттенком. Правой ногой шагающий по лестнице ступал уверенно, а левой с сомнением.

— Так и есть! Волохин? Как ему Дюков доверяет такой важный пост? — с неудовольствием расшифровал Побожий шаги своего коллеги по ГРОМу.

Независимо помахивая газетками, свернутыми в трубочку, на лестничной площадке перед чердаком появился юный пенсионер Александр Михайлович Волохнн.

— Что, старина, спишь? А храпеть-то зачем? — начал втравливать старика в склоку Волохи.

— Как тебя Михайло Палыч в ГРОМе держит — позорище одно! Ты что же, сюда газетки пришел читать? Страмота, как ты до капитана дослужился?

— Газетки надо читать, Маркелыч, иначе шерстью, как ты, обрастешь. Надо быть политически грамотным. Это ты ничего, кроме «Красней звезды» да «Мурзилки», не читаешь, с тобой и поговорить интеллигентно нельзя. Продукт ты, Маркелыч, одним словом.

— Какой еще такой «продукт»? — насторожился Побожий, боявшийся непонятных слов, отдававших обвинением в политическом уклоне.

— Сталинско-бериевский!

— Тьфу, трепло! — плюнул Маркелыч, глядя на часы. — Так, заступай на пост. Докладываю, в квартиру пытались проникнуть двое неизвестных, но напуганные чем-то внутри квартиры, резко бросились вниз. Догнать их я не успел. Второе, в квартиру проникло лицо женского пола неопределенного возраста, — Маркелыч нарочно не стал указывать, что это была старушка, — которое пыталось вывести из квартиры собаку и кота. Попытку похищения животных я пресек. Задержать означенное лицо не удалось, так как оно по чердакам спаслось бегством. Более никаких происшествий не случилось.

— Эх, ты! «Означенное лицо»! Вот и ставь таких академиков в засаду. Тебе, Маркелыч, только в президиуме ГРОМа теперь заседать, а не в засаде. Пора тебе, Побожий, в комитет ветеранов подаваться или кружок в Доме пионеров вести, там будешь свою клюку пионерам преподавать.

Маркелыч сложил свой стульчик и, опираясь на палку, пошел с чердака, крыть ему было нечем. На прощание он сказал самонадеянному молодому пенсионеру:

— Ты, Волохин, того. Я тебе всего не сказал, потому что ты, как есть, болтун. Помяни мое слово, не доживешь ты до моих лет, если сегодня газетки читать будешь. Я пойду проведаю свою жену Лукерью Тимофеевну, поужинаю, посмотрю программу «Время» и, так и быть, приду тебя подстраховать. Чует мое сердце недоброе.

— Иди, иди, хватит каркать! Я знаешь в каких переплетах бывал. Уж лицо женского пола, тем более неопределенного возраста, от меня на чердак не убежит. — Волохин, нарушая конспирацию, радостно заржал.

— Кобель ты глупый, Волохин! — в сердцах сказал Маркелыч, уходя с чердака. — Пропадешь ты не за понюх табака.

Оставшись один, Волохин обошел чердак, внимательно изучая все сомнительные места, особенно двери и слуховые окна, прикидывая, откуда могут появиться и куда могут скрыться злоумышленники против его персоны. Пропадать не за понюх табака, как его предупреждал Маркелыч, вольнодумцу не хотелось. В отличие от Маркелыча и Дюкова, он больше полагался не на клюку или веревку, а на пистолет «ТТ», хотя украдкой тренировался вязать узлы и дома, надоедая своим внукам и жене, часами размахивал клюкой, мечтая, как только Маркелыч переселится в мир мной, сразу же занять в ГРОМе его место наставника молодежи по части клюки. Он уже давно понял, насколько эффективное оружие стариковская клюка, но обзавестись ею Волохину не позволяла гордость. Он не желал Маркелычу скорой смерти, наоборот, он даже хотел бы, чтобы тот пожил подольше. Чем дольше проживет Маркелыч и чем больше совершит подвигов с помощью сшей клюки, тем больше славы получит он, Волохин, вещая будущим поколениям ГРОМа примерно в таком духе:

— Побожий — это был гений сыска, гений клюки. Мы, тогда еще совсем юные пенсионеры, свысока относились к его приемам ведения следствия. Маркелыч убеждал нас взяться за клюку, начать готовиться к роли стариков, пока молоды, но мы не ценили умных советов. Мы все молодились. Я первый понял правоту ветерана и стал его любимым учеником, которому великий Побожий передал все секреты своего мастерства! И я шучу вас этим приемам!

Тут Волохин смахивал слезу, купаясь в лучах Маркелычевой славы. Как все наследники гениев, говоря о гении, Александр Михайлович намеревался говорить лишь о себе, благородно и незаметно для слушателей совершая подмену. Вот почему все соприкасавшиеся с великими так любят говорить о них после их смерти.

А пока, проверю обойму в своем пистолете «ТТ», который он держал на законных основаниях аде с 1947 года как почетный ворошиловский стрелок, Волохин приготовился к наблюдению за квартирой девяносто один. Дома у него была припрятана еще одна обойма, последняя. Он понимал, что больше ему патронов не достать, и на любое дело брал лишь одну обойму. До стрельбы, правда, пока, не доходило, но он знал, что, если придется стрелять, будет стрелять только наверняка. Его марка в ГРОМе — это поражение цели с первого выстрела, В себе отставной каштан был уверен, он постоянно тренировался в пневматическом тире, под восхищенные возгласы детворы расстреливая «зайцев» и «медведей», попадая в глаз электрической сове, после чего она начинала махать крыльями, и заставлял крутиться лопасти мельницы. На эти тренировки уходила существенная часть его пенсии, но Александр Михайлович шел на такие финансовые жертвы, чтобы поддерживать свою форму почетного ворошиловского стрелка.

Вскоре после того, как он, совершив обход чердака, встал у чердачной притолоки, — дверь в квартиру девяносто один отворилась, и из нее на лестницу шмыгнул рыжий пас и сломя голову, помчался вниз. Волохину показалось, что дверь псу открыла молоденькая хорошенькая девушка, впрочем, это ему могло и померещиться, но то, что рыжий пес выскочил из квартиры девяносто один, было неоспоримым фактом.

Александр Михайлович не был педантом сыска и потому, бросив пост, бесшумно и неожиданно проворно для своего довольно значительного роста и возраста побежал вслед за собакой. Пес показался ему подозрительным, он явно бежал по чьему-то следу, и Волохин решил бежать вслед за ним, тем более что Дюков всегда внушал членам ГРОМа: «Больше творчества, больше смелых решений, следуйте духу, а не букве нашего устава!»

И теперь милицейское чутье подсказало ему: «Беги за псом!» Волохин метеором пролетел все пять этажей и успел засечь пса, когда тот уже сворачивал за угол. Радуясь тому, что надел сандалеты, а не ботинки, в которых бежать было бы не так удобно, он почти догнал рыжего Полкана на трамвайной остановке. Пес перешел на шаг. Перешел на шаг и Волохин. Приняв независимый вид, помахивая газетками, Волохин, как ему казалось, совершенно не походил на бывшего работника милиции. «Учитель на пенсии! Учитель на пенсии! — твердил про себя бывший капитан. — Спокойно! Все видят, что по улице идет бывший учитель математики. Дышит воздухом, Наслаждается природой? Так, наслаждаюсь природой!»

Пес опять припустил бегом. С дорогим сердцу Волохина образом учителя математики пришлось расстаться. «Надо бежать, как бежать? Ага, — сообразил милиционер, — надо бежать от инфаркта! Бегом от инфаркта! Бегу от инфаркта!» — вошел в новый конспиративный образ милиционер, приняв соответствующий имидж.

«А Маркелыч, поди, и не слышал такого слова „имидж“! — Волохин начал задыхаться. — Проклятый пес! Нет чтобы идти чинно. Бегу от инфаркта! Бегу от инфаркта! Нет это уже слишком, никто не поверит, что я бегу от инфаркта, уже я бегу к инфаркту, Ага, так, я тренируюсь для марафона ветеранов на приз газеты „Советский спорт“! Я бывший мастер спорта по бегу на марафонские дистанции, вышел на пенсию и теперь бегу в свое удовольствие, на правах общественника».

Волохин выпятил грудь, согнул руки в локтях и побежал уже не от инфаркта, а словно бы в свое удовольствие.

— Смотрит, Петя, пожилой человек, а как легко бежит. Наверное, это бывший милиционер или военный, какая выправка! Видишь, он не сутулится, как ты! Вот с кого надо брать пример, с милиции, — услышал Александр Михайлович возглас бабки в молодежной шапочке с длинным козырьком, указывающей на него внуку, лениво евшему мороженое.

«Старая карга! — чертыхнулся про себя Волохин, — Кто тебя за язык тянет орать на всю улицу про бывшего милиционера! Так она мне всю конспирацию нарушит!»

Пес подбежал к театру Советской Армии и скрылся среди колонн. Александр Михайлович взбежал по гранитным ступенькам вслед, за собакой. И теперь, прежде чем завернуть за колонну и столкнуться с Полканом, он принял совершенно посторонний вид. «Я посторонний, товарищи!» — без слов заявил своим видом Волохин всему миру, совершая поворот за угол. Полкан с недоверием оглядел бывшего милиционера, от которого за километр разило бывшим участковым, и, посчитав его неопасным для себя, побежал дальше. Милиции рыжий Полкан не боялся, рыжий Полкан баялся Агафью, да и то, после того как Маркелыч завладел цепью с ошейником, опасался ее гораздо меньше. Если бы он был убежден, что Маркелыч убережет цепь от Агафьи, то и вовсе бы перестал страшиться бабы-яги, но такой уверенности у рыжего Полкана не было.

От театра Советской Армии пес, перебежав площадь и улицу, шмыгнул в сад ЦДСА, снова заставив сделать своего преследователя бодрую пробежку. Там пес бросился к пруду и нырнул в воду недалеко от домика белых лебедей. Волохин с нетерпением прождал его минуту-другую, но собака не выныривала. Волохин заволновался. Как и Маркелыч и большинство членов ГРОМа, Волохин был огрубевшим человеком с изношенными чувствами. Заволновался он не потому, что псина могла утонуть, хоть ему и было жаль бедное животное. Нет, заволновался он оттого, что выходило так, будто, оставив пост, он ничего существенного не обнаружил и даже упустил объект преследования.

«Утопился, что ли, доходяга! Или где-нибудь в кустах вынырнул, чтобы сбить меня со следа. Во, тварь дрессированная. На какие только уловки не пускается преступный мир, но Волохина не проведешь».

— Гражданочки! Покараульте, пожалуйста, мою одежду. У меня внучок бросил бабкино кольцо в пруд, полезу искать! Стыд-то какой, а что делать? — обратился он к двум бабкам с благородной просьбой, придумав эту ложь во спасение.

Ничего, ничего, не стесняйтесь! Только вряд ли вы его найдете в таком иле! — ответили пожилые дамы. — Мы покараулим вашу одежду, нам все равно нечего делать.

Милиционер быстро разделся до трусов и, опасаясь только за судьбу пистолета, оставленного в одежде, брошенной на попечение старушек, нырнул в пруд, туда, где рядом с декоративным домиком плавали два белых лебедя.

Волохин стал шарить по дну руками, пытаясь нащупать труп утонувшей собаки, схватился за большое металлическое кольцо, дернул на себя и открыл дверцу в какую-то светящуюся ярким светом трубу, куда его сразу же засосало водоворотом.

Тем временем, когда Волохин нырнул и с головой ушел в воду, к его одежде подбежал мокрый рыжий пес и очень лихо сграбастал ее своей пастью, да так ловко, что прихватил даже оба сандалета.

— Пошел вон! Отдай одежду! Держи его! Лови! — завопили пожилые дамы, взявшиеся караулить одежду бравого милиционера, и кинулись догонять четвероногого вора по аллеям и дорожкам сада. Увы, вскоре они потеряли из виду животное. Пес, как только убедился, что преследовательницы отстали, обогнул пруд с другой стороны и, улучив удобный момент, юркнул с одеждой в зубах в лебяжий домик, после чего, уже без одежды, выбежал из домика и бросился в глубь сада. Там, возле забора, на одной из дальних аллей он лапами быстро-быстро стал рыть мягкую землю и наконец раскопал маленький клад, которым оказалось тусклое оловянное колечко. Это колечко он схватил зубами и, спрятав под языком, так же быстро закопав лунку, помчался к выходу из сада.

Через пятнадцать минут, запыхавшиеся и расстроенные происшедшим пожилые дамы вернулись на берег пруда. Они преодолели искушение избежать ответственности за свой провал на поприще сторожевого искусства, порядочность заставила их вернуться к пруду. Однако голого мужчину они на берегу не застали.

— Катя! Уж не утонул ли он?

— Ой, Люба, да что ты говорить, окстись! Он ушел. Увидел, что одежды нет, подумал, что мы ее украли, и ушел.

— Куда же он ушел в одних трусах? Наверное, носится по саду, ищет нас.

— Уж тогда, наверное, побежал к выходу из парка, на остановку троллейбуса, чтобы нас догнать.

— Давай побежим и все ему объясним.

Нет, надо ждать на берегу. Наша совесть спокойна, мы же не виноваты, что собака утащила его вещи. Если что, коллектив «Трехгорной мануфактуры» подтвердит, что мы были ударницами коммунистического труда и вообще!

Старушки долго обсуждали это пренеприятнейшее происшествие и, тщетно прождав голого гражданина в течение двух часов, собрались было уходить из парка, решив, что он либо утонул, либо без одежды исчез в неизвестном направлении, но потом согласились, что надо подождать еще полчаса.

К подъезду Центрального рынка подплыли два лимузина. Из чрева первого, наиболее шикарного, на асфальт высадилась одинокая фигура капитан-бомжа. Недобежкин остался внутри, во втором лимузине ехал Петушков с девушками.

Капитан-бомж в белой фуражке с золотым якорем лучезарными маленькими буравчиками просверлил береговые укрепления розового острова и черные жерла восточных глаз, наводящиеся на его кошелек. Впрочем, кошелька у капитан- бомжа не было, за отворотом его морского мундира были уложены три пачки сторублевок, которые только что в машине передал ему Недобежкин. Эта три пачки по сто купюр каждая, крест-накрест перевязанные банковскими ленточками, наполнили грудь капитан-бомжа таким могуществом и таким презрением к розовому бастиону, за которым скрывались его защитники, что один, самый опытный и представительный из них, похожий на туземного царька, не выдержал и, поперхнувшись, бухнул куда-то поверх головы Шелковникова:

— Розы, розы. Самые свежие, шесть часов назад срезанные. Покупайте розы.

— Милейший! Будь добр, приятель! — никогда раньше Витя не произносил таким ласковым тоном таких слов. Он даже и не ведал, что знает такие слова и такой тон. — Проводи-ка нас к директору рынка.

Витя называл себя на «вы», проникаясь все большим уважением к своей персоне, облеченной в морскую форму несуществующего государства.

— Твои розы, голубчик, я, пожалуй, попозже возьму. Скорей, скорей, у нас мало времени.

Туземный царек уставился на странного молодого человека, посмевшего разговаривать с ним таким оскорбительно-снисходительным тоном, и наконец почувствовал, что его мощную фигуру этот плюгавец стягивает невидимыми паутинками. Он попробовал рвануться, чтобы их разорвать, но не тут-то было, опыт уже научил его бояться ласковых людей, одетых в дорогие костюмы, он послушно обежал прилавок.

— Сейчас, сейчас, уважаемый! Провожу тебя к директору!

Когда он, поспешно обежав прилавок, стал указывать путь, капитан-бомж сделал ему легкий выговор.

— Дружок, ты можешь в другое время называть меня как угодно, но сейчас я лицо официальное, будь добр, напрягись, но не путай, обращаться ко мне нужно на «вы». Ты здесь ведь для того, чтобы зарабатывать деньги, а не показывать свое «я». Мы правильно тебя поняли?

— Да, правильно, уважаемый, я и называю тебя на «вы». Вот кабинет директора, уважаемый. Входи, уважаемый!

Витя вошел в кабинет к директору и увидел добродушного человека с круглой, коротко стриженной седой головой, си-девшего среди знамен за победу на различных смотрах-конкурсах по социалистическому соревнованию.

— Вадым Валэрэвич, к вам товарищ по очень важному вопросу.

Директор- рынка, как прилежные ученики первых классов, примерно положив ладошку на ладошку на полированном столе, был весь внимание. По виду он походил на отставного полковника или бывшего начальника райотдела милиции. Два посетителя, один из которых был пожилой джентльмен, похожий на турка, а второй — никто иной, как уже знакомый нам Гарун-аль-Рашид из ресторана на Лесной улице, деликатно уставились на капитан-бомжа.

— Я бы хотел заказать партию роз порядка тысячи штук, чтобы их доставили по указанному адресу сегодня к восемнадцати ноль-ноль. Мне бы хотелось, чтобы розы были увязаны в букеты. — Витя в разговоре с директором стал говорить от единственного лица, тогда как директор начал отвечать от лица множественного.

— Простите, товарищ, — с сожалением начал отставной полковник, — мы — государственная организация, Мы подобных услуг не оказываем, мы представляем только торговые площади, а доставкой по адресам мы исполкомом Моссовета заниматься не уполномочены. Если у вас есть претензии по чистоте или жалобы на грубость, мы примем меры.

Туземный царек расплылся в улыбке. Оказывается, этот, в морской форме, хотел взять его на испуг.

— Ваше имя Вадим Валерьевич? Очень приятно. У вас, конечно, много дел — за чистотой, за гиревым и весовым хозяйством следить. Отвлекитесь, пожалуйста. Один человек, с которым вы скоро познакомитесь, вам адресок оставил, куда розы нужно доставить к восемнадцати ноль-ноль, и просил передать этот маленький сверточек. Он очень вас просил не отказать ему в любезности.

Капитан-бомж достал одну из трех пачек и положил на бумажку с адресом.

— Гражданин, прошу вас, уберите с моего стола деньги. Еще раз говорю, это государственный рынок, а не частная лавочка.

«Оставь директору деньги с адресом и уйди!» — вспомнил Витя приказ адмирала.

Надо сказать, что директор, из чьего кабинета были прекрасно видны подступы к рынку, заметил подъезд двух шикарных лимузинов к его владению и узнал в них лимузины Ришара. Если на абсолютное большинство должностных и частных лиц Москвы и всего Советского Союза эти лимузины с их иностранными номерами производили сногсшибательное впечатление, то на узкий круг лиц, в который волей обстоятельств попал и директор Центрального рынка, эти лимузины такого сногсшибательного впечатления не производили. Вообще, вещь, происхождение и способ действия которой известны, производит гораздо меньшее впечатление, чем та, происхождение и способ действия которой окутаны тайной. К несчастью для капитан-бомжа, Вадим Валерьевич знал и о крошечной партии светлых полуморских костюмов, в один из которых сейчас был одет Шелковников, поэтому директор понял, что перед ним самозванец, но самозванец, который смог заполучить и костюм, и лимузины Ришара, то есть самозванец с деньгами, а значит, и с возможностями причинить ему, Вадиму Валерьевичу Триколорову, некоторые неприятности. Триколоров и в самом деле был полковником на пенсии, действительно, в недавнем прошлом, заведовал райотделом милиции, а теперь был брошен на укрепление рынка.

— Чуркин! — позвал Триколоров. — Чуркин!

Откуда-то — откуда, Витя не понял — возник сержант милиции.

— Передай деньги гражданину и проводи его из моего кабинета.

— Гражданин, мне, к сожалению, надо работать. У вас еще есть ко мне вопросы?

Туземный царек, который все еще был в кабинете, наслаждаясь Витиным крахом в качестве представителя всемогущественной элиты, подал голос.

— Пойдем, дорогой. Эсли тебе нужно тысячу штук роз, так бы сразу и сказал. Зачем бэспокоить товарища директора? Хоть дэсять тысяч роз!

Сержант Чуркин, взяв со стола пачку сторублевок, сунул их в руки Шелковникову и своими огромными лапами деликатно посмел тронуть его за ослепительные по своей ангельской чистоте и гладкости линий плечики полуморского костюма.

Шелковников чуть не расплакался. Он так чудесно вошел в роль человека из лимузина, он, как Жерар Филип, был сама интеллигентность, Гольц, если бы увидел, каких успехов достиг его ученик, поперхнулся бы тюремной баландой — и вдруг такой провал. По неизвестной причине его гонят со сцены. «Что бы на его месте сделал Сильвестр Сталлоне?» — мелькнула у бомжа счастливая мысль, которая почему-то очень часто посещает подобных людей, когда они попадают в трудное положение. «Надо сделать что-то необычайное!»

Триколоров машинально отодвинул от края стола пузырек с чернилами, которыми заряжал свою авторучку с золотым пером, он тоже знал за некоторыми людьми, попавшими в трудное положение, эту особенность — пить чернила или обливать ими белые стены.

Капитан-бомж сорвал с пачки банковскую ленточку и, раскрыв ее веером, бросил бумажки в потолок — сторублевки фейерверком разлетелись по кабинету.

— Эго вам за розы, а вот адрес, куда их доставить.

Витя сунул адрес в руку знакомому ему по ресторану Гарун-аль-Рашиду и, выпятив грудь, направился к выходу из кабинета.

— Чуркин! Задержи хулигана! Это провокация! Надо вернуть ему деньги.

Но Шелковников бросился бежать. Кроме сержанта Чуркина, за капитан-бомжем бросился и цветочный царек, но, так как оба они были созданы природой для тяжелой обороны, а не для кавалерийской атаки, преследование им удалось плохо. Во-первых, в дверях они столкнулись друг с другом и, как бывшие борцы в тяжелом весе, затеяли схватку за право первым выскочить за дверь, а во-вторых, когда более ретивому Чуркину удалось раньше соперника сорвать с петель дверь и вырваться на оперативный простор, он так разогнался по коридору, что не успел вовремя повернуть за угол и врезался в кабинет глазного бухгалтера. Цветочный царек, учтя опыт сержанта, вовремя притормозил и уже один погнался за Витей, который, впрочем, тоже бежал не во всю прыть, на какую был способен, так как очень дорожил незапятнанностью своего костюмчика. В торговом зале Шелковников стал ловко маневрировать между прилавками, производя в торговых рядах страшную сумятицу и панику.

— Мясник с ума сошел! Смотрите, какой нож у него в руке! Режет всех подряд! — Указал он публике пальцем на цветочника.

Хоть никакого ножа в руке у того не было, все явно увидели в руке у преследователя длинный сверкающий нож, с которого капала кровь, а несколько гражданок и даже один гражданин с ветеранскими планками увидели в руках у бегущего топор! В зале раздался визг и истошные крики.

— Милиция! Режут! Убивают!

Шелковников, прыгнув за прилавок с соленьями и едва не попав ногой в лоток с маринованным чесноком, перебросился во фруктовый ряд.

«Только бы не задеть рукавом клубнику! Черти, и когда они только успевают все это вырастить!» — взмолился он, обращаясь к проведению. Сделав сальто через прилавок с клубникой и черешней, он вырвался на финишную прямую. Здесь, оказавшись в цветочном зале, он успел молниеносно сторговаться с одним из продавцов и, сунув ему несколько сторублевок, схватить две охапки роз, после чего, сломя голову спасаясь от преследователей, выскочил на улицу под защиту черных лимузинов.

Недобежкину не понравилась та поспешность, с которой его посыльный покинул рынок. Рванув дверцу, тот упал на первое сиденье, полушепотом завопив: «Ходу!» Водитель оглянулся на Недобежкина, ища подтверждения приказа. Недобежкин кивнул. В этот момент сержант Чуркин и цветочный царек показались в дверях рынка, но лимузин уже сорвала с места.

— Ты заказал цветы?!

— А как же, все в порядке, Деньги оставил директору, как вы и приказывали, и адрес. Очень торопился, совесть заела, что вы меня в автомобиле ждет, Я, Аркадий Михайлович, все делаю, как вы приказываете. Вот и букеты самые лучшие выбрал. Розы «Турецкий бельфлор». Легкий чайный запах!

Промчавшись по бульварному кольцу до Подколокольного переулка, лимузины Недобежкина подкатили к дому Повалихиных. Гипсовые фигуры двух гигантов, «Шахтера» н «Охотницы» приставленные сторожить вход в арку, не подали виду, что проявляют беспокойство.

Те, кто хоть немного интересуется историей, наверное, слышали о существовании племени гигантов, когда-то населявших землю. Есть об этом упоминание и в Библии, и в древнейшей греческой истории, которую позднейшие фальсификаторы назвали греческой мифологией. Эти недобросовестные ученые вложили в греческое слово mythos, что означает слово, сказание, оттенок слова mystes — посвященный, знающий таинства, — которое скрестили с латинским словом facete — делать, притворяться, — и таким образом связали слово «миф» со словом «мистика», благодаря чему оно превратилось в слово «мистификация». Короче говоря, истину превратили в ложь, а сущее в небывшее. С помощью такого простенького колдовства эти недобросовестные ученые смогли убедить нас в том, что гиганты — это всего лишь сказочные существа, если они и существуют, то только на постаментах памятников, а также в качестве архитектурных излишеств, поддерживая несущие конструкции зданий. Тем же, кто не до конца подпал под гипноз этих лжеученых, я хочу задать вопрос: если эти гиганты не существуют в природе, то почему существуют их каменные и металлические изваяния, а если существуют их изваяния, не проще ли предположить, что это они сами и есть? Поверхностные умы, попавшие под влияние пустой болтовни фальсификаторов истории, могут отрицать бытие гигантов на том основании, что они неподвижны. Но, во-первых, их бытие очевидно, каждый видел их собственными глазами и даже неоднократно трогал руками, а самые недоверчивые доказали себе их существование, отпиливая у них пальцы и откалывая носы. Отрицать же существование существующего на том лишь основании, что оно неподвижно, по меньшей мере наивно, если не преступно. А если гиганты всего лишь замерли, если это входит в их планы — усыпить нашу бдительность своей мнимой неподвижностью, а потом в день «X» одновременно сорваться со своих мест и вернуть себе утраченное господство?! Как известно из древнейшей истории, между гигантами и богами произошла война, в результате которой самые крупные гиганты оказались побеждены и закованы частично в преисподней, частично под материками и островами. Так, например, Афина Паллада навалила на гиганта Энкелада целый остров Сицилию, а более мелкие и самые маленькие гиганты были придавлены разными архитектурными деталями крупных зданий, карликовые же гиганты, так сказать, лилипуты среди гигантов, изображающие из себя разных великих людей и гениев человечества, прикручены болтами за ступни к постаментам памятников. Вот почему более бдительные мусульмане не разрешают изображения человеческих существ, таким образом не позволяя гигантам вторгаться на территории мусульманских городов и областей. Мы же, христиане и буддисты, проявляем в этом вопросе полнейшее легкомыслие. Уверовав в неподвижность гигантов, мы позволяем им возникать на наших площадях и зданиях. Причем сам момент их появления окутан для нас тайной.

Те из нас, кто хоть раз присутствовал на открытии памятника, помнят, что статуя, читай гигант, всегда закрыта полотном. Как гигант оказался под этим полотном, неизвестно. Нас убеждают, что его высекли из камня или отлили из бронзы. Но много ли найдется очевидцев, которые видели этот процесс от начала до конца? Во-первых, я могу с уверенностью сказать, что подавляющее большинство граждан никогда не присутствовало при работе скульптора, а тем более при отливке статуи из бронзы, во-вторых, кто может поручиться, что в самый последний момент не происходит подмена и муляж гиганта не заменяется самим гигантом? И вообще надо спросить у товарищей скульпторов, не в сговоре ли они с товарищами недобросовестными историками? Не хотят ли они отдать наши города и веси во власть гигантам? Задумайтесь над этим, дорогие сограждане, рассматривайте каждый вопрос и в микру и в макру, как учил меня мой папка. Уж я-то точно знаю, что над въездом в арку дома Повалихиных стояло два самых настоящих гиганта, очень ловко изображавших из себя два неподвижных изваяния. Но я советую проверить, какими патронами заряжено ружье шестиметровой охотницы и по крайней мере обезоружить ее, иначе в день «X» будет поздно.

Буря сомнений, колебавшие сердца семейства Повалихиных, были только прелюдией к тому шторму, который вызвал в душе Андрея Андреевича прилет на его балкон Агафьи. Ловко опустившись в ступе между старыми покрышками от «Волги» и мешком с пустыми бутылками, что хранились на балконе, Агафья, выпрыгнув из ступы, послала Андрею Андреевичу кокетливый воздушный поцелуй. На правах старой знакомой, она не стала прихорашиваться, превращаясь в восемнадцатилетнюю красавицу, а явилась потомственному людоеду в своем природном, довольно-таки непрезентабельном виде, с торчащими изо рта клыками и выбившимися из-под платка космами седых волос. Но вся мимика и манера у нее были двадцатипятилетней сердцеедки.

В табели о рангах сверхъестественных сил баба-яга и людоед занимают один уровень, но баба-яга идет как бы по гражданскому ведомству или примерно так, как транспортная авиация в военно-воздушном флоте, тогда как людоеды — это скорее ведомство военное, но как бы относящееся к снабжению и фуражировке действующей армии.

— Здравствуй, Андрюшечка! — обрадованно зашамкала Агафья. — Большой, большой ты стал! Возмужал, возмужал!

Агафья прошлась по кабинету, взглянула на портрет отца Повалихина, впилась глазами в фотографии жены и дочки.

— Твоего батюшку, царствие ему небесное, как сейчас, помню. Ты весь в него, дорогой крестничек, весь в него и в дедушку. Прадедушка у тебя был молодец. Ты по сравнению с ним мелковат. Этот, бывало, положит Ивашку на Василька, Петьком накроет и, как гамбургер по-нынешнему, — хрясть! — и только лапти сплюнет. Помню, купца одного, веришь ли, тот ехал в экипаже, так он его прямо с экипажем и парой гнедых съел — и ни в одном глазу. А какой семьянин был, и в вере тверд! Чтоб Великим постом он хоть взгляд бросил на человечину? — ни-ни. Не то, что нынешние, жрут кого ни попадя в любое время года. Тьфу!

— Здравствуйте, Агафья Ермолаевна! Вы все молодеете! — сдержанно улыбнулся Андрей Андреевич незваной гостье, беря у нее из рук помело и бережно ставя его в угол. — Чайку или винца не желаете? Есть французское «Бордо». Папа мне говорил, вы очень любите.

Спиртного?! Ни-ни! Сейчас антиалкогольная кампания. Я обеими руками и ногами поддерживаю все решения правительства. Закон есть закон. Закон нашему брату нарушать нельзя. Как Михаил Сергеевич сказал: «Что закон не запрещает, то он разрешает». Такого закона, чтоб Ивашку в печке жарить нельзя было, ведь нет? Значит, разрешено. А потом, возраст не тот, опять же транспортным средством в нетрезвом состоянии управлять нельзя. ГАИ остановить может.

Андрей Андреевич предложил Агафье кресло, а сам сел на диван.

— Хозяйка велела тебе сегодня прибыть на званый ужин в ресторан «Русская изба» в Архангельское, для тебя дело есть. Скушаешь Недобежкина. Слыхал про такого молодца?

Агафья с торжеством посмотрела на крестника.

— Прости, Агафья, но я на это дело не гожусь! — взволнованно ответил Валин отец.

— Что так? Невкусно тебе, что ли, аспирантом закусить? Или ты заелся? Отвечай!

— Видите ли, дорогая тетушка! — В голосе начальника Бокситоэкспорта появились искательные нотки. — Он посватался к Вареньке. Жених он моей дочке.

— Ну и что, что жених? Мало ты этих женихов сожрал? Петунина, Шамро, Девочкина. Этих надо было съесть А Фролова зачем сожрал?

— По ошибке!

— Ну, и этого сожрешь, Хозяйка велела.

— Не могу я! Дочка его любит, это у нее серьезно, она сама не понимает, а мы с женой видим.

— Андрей, ты наш закон знаешь. Хоть ты мне и крестник, и внучатый племянник, дурака валять брось. Недобежкин твою Варьку не любит, он в Хозяйку по уши втрескался.

— Да разве это любовь, Агафья, это же наваждение. Человек этим чарам противостоять не может, а кончатся чары — и будет он любить Вареньку. Она чудесная, добрейшая девочка.

— Людоедка твоя девочка. Ты людоед и жена людоедка, и дочка твоя тоже людоедка — и кончим этот разговор. Клятву давал?! Закон знаешь?! Нового жениха Варьке найдем. Чтобы в десять часов в Архангельском был. Сожрешь Недобежкина — Хозяйка тебя озолотит, Варьку замуж за миллионера выдаст. В Америке жить будет. Как сыр в масле кататься. А тебе — счет в Швейцарском банке откроет, не все же тебе спины номенклатурщикам веником охаживать! Ну, будь здоров! А иначе по миру пойдешь! Яхты твои и баня — все синим пламенем сгорит, и должность — фу! — Агафья дунула, изображая, как улетит от Андрея Андреевича его должность.

Старуха в расстроенных чувствах, что крестник выказал такое упрямство, даже забыв помело, вышла на балкон и впрыгнула в ступу.

— Адье, крестничек? — Она послала Повалихину воздушный поцелуй и полетела между домами нервными зигзагами.

Неужели и людоеды держатся за материальное благополучие, неужели и Андрей Андреевич боялся потерять то немногое, что имел в жизни? Как я заблуждался раньше насчет мотивов многих человеческих, а тем более людоедских, поступков, теперь, узнав их поближе, я понял, что они руководствуются в своих поступках очень прозаическими мотивами.

— Папа, я все слышала? — На пороге кабинета Андрея Андреевича стояла дочь. — Неужели ты съешь Недобежкина?

Каково интеллигентной девушке, студентке института имени Гнесиных, три часа назад догадавшейся, что ее папа — людоед, узнать, что от него требуют съесть ни в чем не повинного молодого человека!

— Нет, Варенька! Я сделаю все, что в моих силах, чтобы его не есть. Но ты плохо знаешь мир. Бывает, что обстоятельства сильнее нас. Я должен выйти на свежий воздух.

Андрей Андреевич вышел на балкон, с которого только что улетела Агафья. Варенька отправилась следом, и в этот момент они оба увидела, как во двор через арку дома въехали два роскошных лимузина и из них вышла компания из трех молодых людей в ослепительно модных костюмах и двух очаровательных девушек.

— Боже мой, это же Недобежкин! — воскликнула Варя. — Папа, посмотри, это же Аркадий! Неужели ты его съешь? Папа, я запрещаю тебе это.

Варя бросилась к отцу и схватила его за руки.

— Дорогой папочка, милый, любимый папочка, неужели ты хочешь погубить свою дочь? Поклянись, что ты ни за что не съешь Аркадия. Папа, если ты меня любишь, если тебе дорога твоя дочь, ты этого не сделаешь? Я умру, если это случится!

Варенька хотела было выбежать с балкона, но тут в воздухе опять показалась Агафья.

— Помело забыла! Старость — не радость. Все забывать стала. Огорчил ты меня, Андрюшечка. Ага, и дочка твоя тут как тут. Красавица, ничего не скажешь. Ну-ка, посторонитесь!

Агафья посадила на балкон ступу и приказала Варваре:

— Принеси-ка мне, внученька, помело, там в углу стоит. Да побыстрее, а то я видеть этих гавриков не могу, они старят мою нервную систему.

Баба-яга указала крючковатым носом на два лимузина, из которых вышел Недобежкин с компанией.

— Ишь, какой шикарный, нет чтобы скромно жить, уже и лимузинами обзавелся.

Варя, пытливо взглянув на старуху, ушла в кабинет отца и тут же вернулась, передавая седой клыкастой летунье помело.

— Ну, прощайте, дорогие родственнички. Приказ помни, Андрей. Прощай и ты, внученька. Жаль, хорошая девка у такого папаши. Прощай, внученька, думала по-родственному потрафить тебе в жизни, да рассердил меня твой папка, сильно рассердил. Прощай, Андрюшка, помни про приказ.

Варя в тот момент, когда баба-яга, взмахнув помелом, начала взлетать, прыгнула к ней в ступу.

— Варя! — крикнул отец, ошеломленный поступком дочери. — Что ты делаешь? Куда ты? Вернись! Ты погубишь себя рядом с этой старой развратной женщиной. Маша! Маша! Варька с Агафьей улетела. Повлияй хоть ты на нее.

На балконе появилась Марья Васильевна. Увидев дочь в ступе, удаляющуюся по воздуху над крышами домов, она заломила руки и заметалась по балкону, крича:

— Варя, доченька, вернись!

Но доченька, только помахав родителям рукой, скрылась с Агафьей за крышами.

Если вы молодая девушка или юноша, полный надежд, и живете в глуши, мимо которой раз в год проносится поезд счастья или проплывает корабль удачи, то у вас есть шанс прыгнуть на их подножку или трап и скорее всего сорваться, но все-таки попробуйте испытать этот единственный шанс из тысячи, и, может быть, вам повезет. Рискните! Поезд лишь на секунду притормозит, а корабль лишь на мгновение замедлит свой ход, и если вы начнете сомневаться, знайте — вы погибли, вы упустили свой шанс. Если же вы очертя голову прыгнули и удержались на подножке, то теперь рассчитывайте каждое свое движение, но действуйте — стучите, умоляйте кондуктора открыть вам дверь вагона или упрашивайте капитана, чтобы он пустил вас хотя бы в машинное отделение, и вам отворят. Знайте, главное — это попасть на поезд счастья или сесть на корабль удачи хоть юнгой, хоть зайцем. Теперь все зависит от вас, действуйте, используйте свой шанс и помните: он у вас всегда один из тысячи, но у тех, кто не рискнул — шансов нет. Так что смелее прыгайте на подножку поезда или на узкий трап.

— Молодец, Варька! — шамкая клыкастым ртом, похвалила девушку баба-яга — Вот это по-нашему, по-бабаежески. Так что забудь свое второе имя, никакая ты не Валька, ты Варвара, Варька для меня. Ну, говори — любишь Недобежкина или сожрать его хочешь? Удивительно, что как только Агафья отвергла для дочери Повалихина имя Валя, тотчас же и Недобежкин на другом конце Москвы, словно согласившись с бабой-ягой, почему-то стал мысленно именовать Валю Варварой, совершенно забыв ее другое имя. — Люблю, бабушка, и хочу спасти.

— Спасти хочешь?! А мне твой Недобежкин совершенно не нравится, никакой солидности, тощий и даже не лысый! Тьфу! Но мне ты, Варька, по душе. Нет, ты не людоедка. Этим лишь бы пожрать, одни хвосты да поросячьи ножки у них на уме, от слова «головизна» мне дурно делается, а как вижу, как они холодец жрут, со мной обморок может приключиться. Толстые, сальные, мясные это существа — людоеды. Не люблю людоедов, бескрылые они существа, по земле ползают. Молодец, Варька, что ты в небо потянулась, я из тебя бабу-ягу сделаю, а если кого съесть понадобится, твоя людоедская природа при тебе останется. Значит, Недобежкина любишь?

— Люблю, бабушка! — вдохновенно и с мукой в голосе повторила Варя.

— Хорошо, что не врешь, если бы врать мне начала не стала бы тебе помогать. Только, чур, уговор, без сентиментальности, наше дело колдовское: «Ивашек в печке жарить и есть!» Помни, Варька, всем не поможешь и каждого не спасешь. С тебя еще шкуру не сдирали?

— Нет, бабушка не сдирали, — кротко ответила Варька радостно подставляя потокам воздуха свое лица Ветер развевал ее волосы, и лететь в ступе над Москвой было радостно и необыкновенно.

— То-то же, а с меня сдирала и не один раз. С Недобежкиным попробую тебе помочь, даже шкурой своей для тебя, внученька, рискну. Растрогала ты своим поступком мою зачерствевшую душу. А за остальных не проси и поступков моих не осуждай. Заповедь помни: «Не судите да не судимы будете».

— Хорошо, бабушка.

Они прилетели на Садово-Кудринскую улицу, где по соседству с квартирой Булгакова в башенке дома номер двадцать четыре помешалась квартира Агафьи, а точнее сказать, был один из гаражей для ее ступ.

Через люк в крыше по деревянной лестнице вдоль стены они спустились в круглую комнатку с видом на шумное Садовое кольцо.

— Как же ты, бабушка, живешь в таком грохоте? — удивилась Варя.

— Притерпелась ко всему, доченька, хоть и нервы никудышные стали, а запросы теперь скромные. Одним словом, Варя, смиряюсь, — прошамкала старая карга. — Ты пока оглядись, а я чайку поставлю. У меня еще сегодня столько дел. Надо себя в порядок привести. — Она скрылась за ширмой.

Варя оглядела комнату, в которой были смешаны предметы роскошной обстановки и нищенского быта, вещи древние и почти совсем новые. В центре комнаты, между двумя окнами, стоял огромный диван по моде тридцатых годов, с полочкой, на которой на вязаных салфетках стояли костяные слоники и шкатулки, осыпанные мелкими ракушками. Варя взяла одну из них и прочитала над пейзажем с пальмами и лунной дорожкой через море: «Крым, 1951 год».

— Незабываемый август был, Варенька! — Агафья, появившись с золотым самоварчиком в виде петуха, мечтательно закатила глаза, блеснув клыками. — Мисхор. Ливадия. Петр Агафонович был еще в расцвете сил.

Расчувствовавшись, старушка смахнула слезу. Варя поняла, что затронула дорогие сердцу воспоминания.

— Петр Агафонович? — Она вопросительно взглянула на старуху.

— Да, это мой муж. Очень хороший человек, принципиальный, непьющий, политически грамотный. Старший советник юстиции. Да вон он на фотографии! И я рядом. — Агафья снова скрылась за ширмами.

Варя подошла к другой стене этой круглой комнаты и начала разглядывать большие н маленькие фотографии, часто натыканные на деревенский манер в больших деревянных рамах под одним стеклом.

— Бабушка, а кто это за пулеметом на тачанке сидит в папахе?

Из-за ширмы раздался молодой голос.

— Да ты что, Варька, не узнала? Это же я. Меня хлебом не корми, только дай из пулемета пострелять. Я знаешь, какая меткая, я в гражданскую четыре ордена за пулемет получила: один от генерала Врангеля, другой, «За храбрость», от Булак-Балаховича, а два, «Красного знамени», от Буденного. Вон там приколоты, в другом простенке.

Варя, недоумевая, как можно получить за одну войну сразу ордена двух, враждующих сторон, подошла к указанному простенку, и у нее запестрело в глазах. Орденов у Агафьи было больше, чем у Брежнева, и они тоже все были разные: были старинные кресты со звездами, были и совсем новые, но сильнее всего потрясло девушку то, что рядом со звездой Героя Советского Союза красовался Большой Рыцарский Крест и дубовые листья.

Варька ахнула:

— Агафья Ермолаевна, вы что же, фашисткой были?

— Нет, внученька, я в политику не вмешиваюсь, а в люфтваффе была. Я же говорю, очень люблю из пулемета пострелять, особенно на лету. Пулемет — это ювелирная работа. То одним поможешь, то другим. Я жестокая и жалостливая, Варя. Как увидела, что немцев бить стали, на «мессершмитт» пересела, а до этого, почитай, всю войну то на «Ишачке», то на «Лавочкине» пролетала. Бомбить — нет, бомбежкой я не занималась, не люблю топорной работы. У меня и удостоверение ветеранское имеется. Я вообще инвалид войны второй группы, у меня четыре ранения — три тяжелых и одно легкое. Только кто сейчас с нами, ветеранами, считается? Вон, я на очереди стою на новую квартиру, все без толку.

Со смешанным чувством возмущения беспринципной позицией хозяйки ступы и восхищением перед ее воинскими подвигами юная красавица продолжала рассматривать фотографии. Особенно ее заинтересовали две. На одной старушка подкладывала, вязанку хвороста под костер инквизиции. На второй юная рыжая девица в диадеме, стоя на башне в обнимку с молодым патрицием в лавровом венке, любовалась пожаром Рима, оба победно потрясали в воздухе факелами, будто они и устроили этот пожар.

— Бабушка, а это из какого фильма кадры?! Что-то знакомое и про старушку, и про пожар? Мне кажется, я видела эти фильмы! — изумилась Варя, разглядывая цветные фотографии.

— Это не фильмы, это меня мой личный фотограф заснял, когда я Яну Гусу на костер свою вязаночку пожертвовала — люблю подурачиться, а уж историки и поэты все за чистую монету выдали, в один голос вот уже три века веют: святая простота, свою последнюю вязанку, как лепту вдовы, не понимая, что делает, принесла на костер, на котором сожгли великого гуманиста. Все врут. Тьфу, гадость эти историки, продажные твари. А на второй — это я с Нероном. Это мой первый муж. Очень был веселый человек — с душой, с размахом. Я ему говорю: «Докажи, что меня любишь. Сожги Рим!» А он рабам: «Эй, факелы сюда!» Ни одной секунды не раздумывал. Вот это человек! Душа!

— Бабушка, это же преступно! — воскликнула девушка, до глубины души возмущенная безграничной порочностью Агафьи.

— Много ты понимаешь, дура! — зло крикнул властный, богатый молодыми интонациями голос. — Ты клялась не судить да не судимой быть, а судишь!

— Прости, бабушка! — вспомнила уговор Варя. — Я забыла.

— Ну, то-то же! — сочный голос светской львицы высокомерно смягчился. — Ладно уж, давай чай пить, да пора дела делать.

Из-за ширмы показалась высокая огененноволосая дама лет тридцати с ослепительно гладкой кожей золотистого оттенка. Рыжая улыбнулась своей гостье жемчужной улыбкой.

— Так я тебе больше нравлюсь?! — спросила Агафья, читая восхищение в Вариных глазах.

— Ага!

— Не ага, а да! Поживешь с мое, кое-что поймешь и многому научишься. Рима ей жалко стало. Язвы каленым железом прижигают. Огонь очищает, Варька. Давай чай пить, Я тебя научу, что делать, чтобы Недобежкина спасти. Только запомни, я не всесильная. Научить научу, а дальше все от твоей ловкости и смелости будет зависеть, Ошибешься — я же вас на тот свет и отправлю. Договорились? Кстати, можешь звать меня Агой.

Варя согласно кивнула головой, и две рыжие, одна совсем юная, а вторая бесконечно древняя, сели пить чай.

Зачем Недобежкин решил перед бальными танцами заехать к Вареньке, ему и самому было неясно. Наверное, ему хотелось покрасоваться перед ней в своем новом белом костюме, но скорее всего — показать преображение постника Петушкова, философские рассуждения которого производили на Варю, как ему казалось, большое впечатление.

Марья Васильевна, еще ничего не знавшая о задании, которое получил муж от Агафьи, в шоке от безрассудного поступка дочери, открыла дверь. На пороге стояли Аркадий с огромным букетом роз и Петушков с бутылкой шампанского, остальные пассажиры лимузинов по приказу аспиранта остались поджидать их во дворе.

— Здравствуйте, Марья Васильевна! Я вчера вел себя несколько неуравновешенно и сегодня пришел извиниться. Мне бы хотелось в знак нашей дружбы пожелать вам всем здоровья, — с порога начал он пересказывать хозяйке дома одну из глав Карнеги, повествующую об элегантном коммивояжере, поставившем себе цель всучить недоверчивой домохозяйке ненужную ей швейную машинку.

— Добрый день, ангел Марья Васильевна! — подпустил ангела из-за спины Недобежкина еще более основательно натасканный по Карнеги бывший аскет Петушков, к тому же имевший к этой науке природную склонность как врожденный проповедник духовности, имманентности и трансцендентности.

— Аркадий?! Сереженька?! Какой приятный сюрприз! — Марья Васильевна нечеловеческим усилием потомственной злой волшебницы взяла себя в руки, и ее лицо выразило наслаждение этим приятным сюрпризом.

«Чтоб вам к черту провалиться! Только вас сейчас и не хватало!» — подумала она, вслух проговорив:

— Заходите! Ах, как это мило с вашей стороны!

— Мы только на одну минутку.

— Почему же на одну минутку?! Варя, Варенька, Валентина! К тебе гости, — крикнула мать, зовя дочку обоими ее именами. — Странно, куда же делась дочка? Наверное, вышла к подруге — Марья Васильевна изобразила удивление, скрывая от друзей, что дочь ее только что улетела в ступе бабы-яги. — Почему же на минутку? Оставайтесь отобедать, — повторила она.

— Никак не можем. Нас ждут внизу.

— У меня огромная кастрюля супа из индейки.

— Нет, уважаемая Марья Васильевна, только выпьем по бокалу шампанского за дружбу и уйдем. Мы придем с Петушковым на неделе, в среду вечером, Хотите?

В прихожей появился Андрей Андреевич Повалихин, совсем убитый исчезновением дочери и необходимостью съесть молодого ученого.

— Аркадий! Я очень рад, что ты появился. Вчера я тебе наговорил много лишнего. За это время произошло столько событий. Я много передумал. Прости. Поступай, как знаешь, в отношении Варвары. А сейчас у меня есть к тебе очень важный разговор. Пойдем в мой кабинет.

Андрей Андреевич, глубоко погруженный в свои мысли, бесчувственно, как автомат, пожал руку Петушкову, едва ли сознавая его присутствие, и увлек с собой аспиранта.

— Аркадий, — усадил он в кресло молодого человека, — послушай меня внимательно. Не езди сегодня в Архангельское. Больше я тебе ничего не могу сказать. Даже за то, что я тебя предупредил, у меня могут быть большие неприятности, но будь что будет. Заклинаю тебя всеми святыми, всеми силами рая и ада — не езди сегодня в Архангельское.

Андрей Андреевич вдруг воздел к небу руки, сознавая тщетность своих попыток предостеречь этого, ставшего похожим на наследника королевского престола, вчерашнего жениха своей дочери.

— Все погибло, все погибло! Значит, ты поедешь в Архангельское?! Несчастный! Ты сам ищешь себе неприятностей. Вы погубите себя, ты и моя дочь!

Аспирант, уже начавший понимать, что он обречен находиться в центре каких-то мало понятных ему событий, на которые он вынудил себя убийством и, скорее всего, уже самим фактом знакомства с Хрисогоновым, ободряюще улыбнулся начальнику Бокситоэкспорта:

— Андрей Андреевич, вы зря волнуетесь. Я вас и сам рад был бы позвать в Архангельское, чтобы вы своими глазами увидели, что мне ничего не грозит. Правда, поедемте все втроем в Архангельское. Поскольку я больше не жених Вареньке, я хочу остаться ей братом, то есть вашим названым сыном. Вы ничего не имеете против, если я останусь другом вашей дочери?

Недобежкину очень хотелось остаться вблизи злой чудесной девушки.

— Аркадий, ты попал в страшный лабиринт. Ужасно, ужасно, а я думал, что проживу тихую, безмятежную жизнь. У меня такой хороший пост, семья… Я так люблю управлять яхтой.

— Не волнуйтесь, Андрей Андреевич! Может быть, вам еще удастся прокатиться на яхте не только у себя на водохранилище, а и вблизи Корсики и на Мальдивах. Вы же в прекрасной форме, в самом расцвете сил.

Людоед посмотрел на свою жертву и вдруг захотел тотчас, прямо в кабинете, сожрать этого самонадеянного, глупого молодого человека, который сам так и лез к нему в пасть.

— Ну, хорошо! Пойдемте выпьем по бокалу шампанского! — справился со своим внезапным желанием Андрей Андреевич, поняв всю тщетность попыток предостеречь аспиранта.

Ах, как бы хотел Недобежкин, чтобы Варя Повалихина, надев серьги и бант-склаваж на шею, теперь, в черном элегантном платье и в туфлях на высоких каблуках, возвышаясь Афиной Палладой, вдруг появилась перед ними. Представив эту картину, аспирант почувствовал, что какая-то сила ударила его в грудь при мысленном взгляде на образ Вари в его драгоценностях. Ему вдруг сделалось ужасно грустно, что он навсегда потерял эту чудесную девушку. С чего он решил, что она хоть чем-то уступает Завидчей? «Да, уступает, — подытожил он, у той армия поклонников, у той Артур, она королева бальных тайцев, весь Владивосток, весь Тихоокеанский флот повинуются мановению ее мизинца, а у Вари только ее красота, но хватит ли у нее духа, чтобы завоевать хотя бы Балтику, не говоря уже о Тихом океане?..» Недобежкин в этот момент забыл о двадцати шести женихах, которым уже было отказано, и о множестве других, которым эта участь была предрешена.

— Марья Васильевна, Андрей Андреевич, ваша Варенька как богиня зари! — с теплотой в голосе, но несколько легкомысленно, воскликнул Недобежкин. — Я хочу выпить за ее счастье.

— А я желаю Вареньке наконец-то найти настоящего жениха! И пусть это будет человек с нравственным содержанием, с духовным наполнением и с твердыми моральными устоями! — рассыпался Петушков леденцами благих пожеланий, явно намекая родителям прекрасней девушки, что он как раз и есть такой человек.

— Аркадий, сегодня вечером будь очень осторожен. Тебя хотят убить! — шепнул Андрей Андреевич Недобежкину, прощаясь с ним за руку и благодаря его за драгоценности и за розы.

Аркадий понимающе посмотрел Повалихину в глаза и поцеловал руку Вариной маме.

— Надеюсь увидеть молодых людей у себя в гостях и здесь, и на даче! — прощалась с друзьями Марья Васильевна, усилием воли сдерживая свои чувства.

Андрей Андреевич пожал руки молодым людям.

— На Мальдивах! Увидимся на Мальдивах! — крикнул аспирант, покидая квартиру Повалихиных.

Перед зданием спорткомплекса «Дружба» творилось что-то неописуемое. Был вызван полк конной милиции, который еще не подошел целиком, только первый эскадрон на белых, в яблоках конях успел галопом проскакать по московским улицам и перегородить крупами коней входы во дворец спорта. Наряды милиции, стянутые со всего спорткомплекса «Лужники», были бы сметены безбилетниками, опоздай лихой первый эскадрой еще хотя бы на пять минут. Нужно отдать должное оперативному дежурному МВД по городу полковнику Сенченко, который, правильно оценив положение с бальными танцами, кроме полка с конной милицией, затребовал полк спецназа из дивизии имени Тимура Фрунзе. За час до качала конкурса положение было стабилизировано. Конный полк организовал заслоны и коридоры, а спецназовцы с четырех сторон вокруг здания построились поротно в каре, преграждая безбилетникам доступ внутрь спорткомплекса.

— Встреча с инопланетянами, а почему бальные танцы?! — недоумевал пожилой юноша в ковбойке.

— Говорят, в бальных танцах участвует настоящая инопланетянка! — звонко пропел чей-то восторженный голое.

— Эго та, что вчера ходила голая?

Неужели совершенно голая?!

— Совершенно, в чем мама родила!

— Скажите, Белый старик приехал из Индии, он йог? — интересовался молодой человек из провинции.

— Да пропустите меня? — чуть не плакала полнотелая любительница бальных танцев, тщетно пытаясь пробиться сквозь толпу. — Надо было заранее позаботиться! — отвечала она кому-то обиженным током. — Я за месяц купила билет, а вы только сейчас спохватились!

— Гражданин, уберите свои грязные деньги. Мне не нужны ваши сто рублей, я и за тысячу не продам вам свой билет. Я не занимаюсь коммерцией.

— Скажите, где вы купили фотографии инопланетянки? Как же вы говорите, что их везде продают, а я ищу, ищу и не могу найти!

— Мама, смотри, опять этот пес, прячь скорее билеты!

— Где, где пес?

— Да вон он, вон, рыжий! Это тот, бешеный!

Не вижу никакого пса. Вижу сплошной сумасшедший дом. Тут все бешеные.

Нилин, Чикина и Зинченко, возглавляя группку экстрасенсов, шаг за шагом пробивались к входу. Чикина уговорила принять участие в этом сумасбродном зрелище своего мужа Вадима Сергеевича, но даже и с его помощью, вернее, с помощью двух милиционеров, которые перед ними раздвигали толпу, пробиться к дверям спорткомплекса оказалось делом нелегким. Карасик и Белодед имели на двоих только один билет. Но Чикина заверила, что в дверях Вадима Сергеевича будет встречать сам председатель спорткомитета, и все экстрасенсы пройдут. Уфологи, по мнению Нилина, должны были остаться за бортом, он не знал, что те через начальника пожарной команды «Дружба», который сам был страстным уфологом, давно уже просочились в здание, и теперь с нарукавными повязками «Дежурный пожарный» нагло разгуливали не только по зрительской части, но и по служебной.

Два лимузина, в которых ехали Недобежкин со своей компанией вслед за «мерседесом» посла ФРГ и перед «тойотой» атташе Японии, въехали на пандус спорткомплекса. Шоферы выскочили открыть перед ними дверцы, и Шелковников важно побежал перед своими адмиралами, которые придерживали за локотки двух эффектных дам; Недобежкин — Лену Шершневу, а Петушков — Гаянэ или просто Гаю Мелитонян.

Милиционеры, стоящие в дверях, взяли под козырек, и вся компания на правах дипкорпуса прошествовала на гостевую трибуну. Вот что значит подкатить на лимузине и быть одетыми в костюмы от Ришарова! Не пренебрегайте, не пренебрегайте услугами Вольдемара Францевича, не заявляйте, что вы выше этого, ведите себя проще, и вам будут уготованы места на гостевой трибуне.

— Ой, сказка какая! Прямо в мраморную ложу! — комментировала происходящее Леночка Шершнева. — Нас, наверное, покажут по телевизору. Опять посыпятся предложения на главные роли. Все захотят снимать меня в образе дамы из высшего общества.

— Вот сейчас бесы потешатся, сколько душ будет уловлено в сети похоти. Что ты делаешь, Сергей! Беги, спасай свою растленную душу! Сейчас заиграет музыка — и ты пропадешь на веки вечные. Жизнь вечную ты променял на тлен, смрад, — бичевал Петушков номер два слабого до всего мирского Петушкова номер один.

— Да заткнись ты, Серега. Знаю я тебя, сам облизываешься на Гаечку, вон у нее ляжечки так и ходят, ух, аж дрожит вся.

— Ну и мразь же ты, Сергей! И мысли у тебя мерзкие! — впрочем, без должной убежденности проговорил Петушков номер два, пропуская вперед себя Гаянэ и признавая, что ягодицы у той действительно при ходьбе как-то очень ядрено подрагивают.

Недобежкин сел в центре трибуны в третьем ряду, Шелковников разместился от него по правую руку, слева устроилась Леночка Шершнева; Петушков с Гаей Мелитонян сели за нею. Шелковников, лукаво улыбаясь, протянул Недобежкину театральный бинокль. Когда он успел стянуть его у кого-то из публики, было просто непостижимо. Тронутый заботой своего бывшего камер-пажа, а теперь капитан-бомжа, Аркадий кивнул:

— Спасибо, Витя, мы очень близко к паркету. Думаю, бинокль мне не понадобится, передай его дамам.

Недобежкин лениво оглядел зал, обратив внимание на двойной блеск нескольких биноклей. Ему показалось, что этот блеск имеет к нему отношение. Он быстро вернул себе театральный бинокль и навел его на противоположную трибуну. Так и есть, из трех точек на него были направлены три больших морских бинокля. Аркадий Михайлович подумал, что это вчерашние моряки, воздыхатели Элеоноры Завидчей, которым он составил конкуренцию. Он только отчасти был прав. Лишь один бинокль принадлежал компании Седого, рядом с которым сидел человек в темных очках.

Примерно пять минут назад между Седым и Удавом состоялся такой разговор:

— Вчерашний парень приехал на лимузинах Ришара. Я дал его фотографию старикам. Их люди признали, что это он сегодня утром разгромил их ресторан на Лесной. Они утверждают, что этот парень и есть Москвич.

— Не думаю. Москвича никто не видел, ему нет смысла так ярко светиться, его почерк — не оставлять свидетелей. Мне все это не нравится.

— Ты сможешь его сегодня расколоть?

— Попробую.

Второй бинокль принадлежал красивой девушке восточного типа, и можно было подумать, что она интересуется троицей шикарных молодых людей в элегантных белых морских костюмах из чисто женского любопытства. Третий бинокль принадлежал молодому человеку лет тридцати с бородкой, который сразу же, отстраняя бинокль, надевал черные очки. В ногах, обутых в шикарные белые кроссовки, у него стаяла большая спортивная сумка. Он мало походил на любителя бальных танцев, скорее всего его можно было принять за фотокорреспондента, но для фотокорреспондента он находился слишком далеко от паркета.

— Где-то здесь в зале садит Гюрза, парень сорвал старикам какое-то важное мероприятие. В Москве всем вертит Ришар, и они думают, что Ришар нарочно хочет их снова стравить. Если удастся стравить Ришара и стариков, то мы сядем на Москву. Ты меня понимаешь?

Удав кивнул.

— Хорошенькая у тебя вышла поездка на бальные танцы. Мне кажется, парень всех выманивает. За ним кто-то стоит, но это не Ришар, этот еще хитрее.

— Вот ты и выясни, кто его натравил на нас. Я не верю в случайности.

Побожий в приподнятом настроении духа, гордый тем, что он хотя и не задержал ведьму, но зато с помощью партбилета нанес ей сокрушительное поражение, опираясь на клюку, бодро поспешил к трамвайной остановке, чтобы дома поесть окрошки, которую, как он знал, приготовила его жена Лукерья Тимофеевна, но у самой остановки задумался.

«А что бы сделал на моем месте Петр Петрович Цейц?» — вдруг задал себе вопрос Маркелыч. — Он бы сказал: «Готовься в старики, пока молод!»

«Волохин? — понял он причину своего беспокойства. — Этот обязательно подведет, уж больно много газеток читает, все мне вырезки под нос сует, та все у него вырезка есть. А тут газеткой не прикроешься. Нет, Волохину бы Петр Петрович Цейц не доверил такое важное дело, уж больно он на себя надеется, а тут на Бога надеяться надо. Хорошо, у меня партбилет с собой оказался, а Волохин-то ни в Бога, ни в черта не верит, только на пистолет свой надеется да на ум, только какой в Волохине ум? Настоящего-то ума нет, газет начитается, да он даже не партийный. Пропадет! А ведь еще совсем мальчишка, только-только на пенсию вышел, ему еще жить и жить, я подсказать ему должен, так подсказать, чтобы он понял. Я по возрасту последний человек на земле, кто ему подсказать может».

Маркелыч повернулся и почти бегом припустил к дому на Палихе. Когда он, запыхавшись, поднялся на чердак, Волохина там уже не было. Маркелыч заглянул во все уголки, перешел та другую половину дома и там обшарил все закоулки, но Волохин исчез, только его газетки лежали в пыли.

«Пропал Сашка! — с ужасом подумал старик. — Что я скажу Дюкову?! Что скажу ГРОМу?»

Цепь! — вдруг заметил он лежащую на полу, почти на том же месте, куда положил ее, цепь с ошейником, которую он отнял у ведьмы. На сердце у него полегчало. Если не взяли цепь, значит, есть надежда, что Волохин остался жив.

В этот момент из квартиры девяносто один вышла высокая стройная девушка с черными как смоль волосами и необыкновенно блестящими кошачьими глазами и направилась на чердак явно к Побожему. Девушка несла в руке ту самую сумочку, что Побожий отнял у ведьмы.

— Дедушка! Вы ведь бывший милиционер? И тот, пожилой, что сейчас побежал вниз за собакой, тоже бывший милиционер.

— Волохин! — догадался старик. — Зачем же он побежал за собакой?

— Вы, как я понимаю, следите за квартирой, где я живу на совершенно законных основаниях, а вот ваша слежка незаконна. Только участковый в форме майора, Дюков его фамилия, состоит на службе, а у вас никаких полномочий нет.

— Я дружинник! — заявил Маркелыч, не ожидая такого поворота событий, несколько растерянный тем, что девушка знает их фамилии.

Черноволосая нагнулась и ловко подхватила цепь рукой. Маркелыч попытался выхватить у нее железную змею, но девушка, лукаво улыбаясь, успела спрятать цепь за спину.

— Это моя цепь. А то, что вы дружинник, это ни о чем не говорит. Я тоже дружинница.

Девушка достала из сумочки Авгия Елпидифоровича билет члена добровольной народной дружины и помахала им в воздухе.

— Я нарушила какую-нибудь статью уголовного кодекса иди советский закон?

Маркелыч нахмурился, роясь в своей памяти в поисках малейшей зацепки, чтобы задержать эту юную гражданку.

— Может быть, и нарушили, только я что-то сейчас не припомню. А чем вы докажете, что цепь ваша?

— Тем, что у нее на ошейнике надпись по латыни. Вы ведь, впрочем, не знаете латыни.

— Это по-иностранному? — Маркелыч тянул время.

— Ага, по-иностранному! — Девушка нарочно сказала «ага!», как бы дразня бравого милиционера. — А сейчас я покажу вам фокус, уважаемый Тимофей Маркелович. Видите, я даже знаю ваше имя, а вашего напарника зовут Волохин. Он сейчас купается в пруду ЦДСА. Раз, два, три!

Уж больно симпатичная была эта девушка, уж больно обезоруживающе тепло и улыбчиво смотрели на Маркелыча ее глаза, иначе бы разве дал ей отставной майор возможность запустить руку в баульчик Хрисогонова. Нет, он бы ловко ударил ее клюкой по руке или милицейской хваткой вывернул ее тонкое запястье за спину и отнял сумочку, в которой мог оказаться револьвер. Но ничего этого он не сделал, и девушка преспокойно достала из сумочки старую, засаленную, мятую шапку и кокетливо, набочок по счету «три» надела ее на свои свежевымытые, надушенные, роскошно уложенные волосы и вдруг исчезла, растворившись в полутьме пыльного чердака прямо на глазах Маркелыча.

Отставник бросился направо, налево, услышал веселый смех, хотел начать бить клюкой по воздуху, но удержался, ему показалась кощунственной сама мысль даже случайно задеть такое очаровательное существо, это было бы равносильно тому, что ударить палкой чудесную фарфоровую вазу. На своей щеке он ощутил поцелуй.

— Когда вы отняли у злой колдуньи цепь, вы спасли две жизни. Спасибо! — Маркелыч почувствовал на своей щеке еще один поцелуй. — Передайте Дюкову, чтобы он ехал в Архангельское, а своего друга найдете в домике для лебедей на пруду ЦДСА. Желаю ГРОМу больших успехов! Сегодня в Архангельском для вас будет работа, — волшебной музыкой прозвучал голос невидимки, взволновавший Маркелыча до глубины души.

Старик словно снова стал юношей, и на пороге смерти, давно не веря ни в ад, ни в рай, ни в загробную жизнь, ни в переселение душ, он вдруг обрел надежду. Если есть такие очаровательные девушки, значит, есть бессмертие.

Через несколько мгновений юная барышни с кошачьими глазами уже очутилась в спорткомплексе «Дружба», где встретилась с рыжеволосым молодым человеком и о чем-то начала с ним шептаться, после чего молодой человек постучал в одну из гримерных и вызвал пару номер двадцать один.

— Пара из Томска? — Танцоры согласно закивали. Молодой человек посмотрел в программку: — Альбина Молотилова и Анатолий Перышкин? Срочно перебирайтесь в другую комнату, эта для вас тесна. — Рыжий заговорил официальным голосом несколько взволнованного администратора: — Срочно, срочно. Идет комиссия ООН по охране прав артистов, а у нас артисты в гримерных как селедки в бочке. Сейчас мы вас всех рассредоточим по отдельным гримерным. Еще бы пять минут, и разразился международный скандал! Так… — Молодой человек, соображая, закатил глаза к потолку. — Ага, в секторе «С», совсем рядом со сценой, двойной полулюкс. Вы не возражаете?

— Нет, не возражаем! — заявила польщенная вниманием администрации юная дебютантка. Ее кавалер хотел что-то возразить, но она бросила та него уничтожающий взгляд, и он сразу же осекся.

Рыжий помог собрать вещи паре из Томска и лабиринтами служебных коридоров повел их в двойной полулюкс. Вскоре юная пара, которая, кстати, в предыдущих выступлениях заняла предпоследнее место, оказалась захлопнутой в ловушке.

— Свое выступление вы увидите по телевизору! Как минимум, второе место вам обеспечено. А если будете благоразумно молчать о случившемся, на всех последующих конкурсах судьи не посмеют давать вам меньше шестого места. — Рыжий очень трезвым голосом быстро живописал им их дальнейшую карьеру. — Вы всегда будете финалистами. Зарубежные конкурсы, гастроли в странах Бенилюкса и обеих Америках. Только сегодня никакого скандала. А то будет хуже! Включайте телевизор и смотрите свое выступление!

Коварный молодой человек, заперший пару двадцать один в служебном помещении, не обращая внимания на мольбы о помощи дебютантки конкурса и угрозы ее партнера, доносившиеся из-за металлической двери, вышел в маленькую прихожую и, заперев вторую дверь, прислушался. В коридоре крики и буйство попавшей в ловушку пары были не слышны.

— Толик! Ты должен что-то предпринять! Ты же мужчина. Я же тебе говорила, что у нас все шансы в «латине». Вот и подтверждение! — Дебютантка молитвенно сложила руки, продолжая задом биться в дверь. — Мафия! Кругом мафия. Вот, значит, как они в Москве расправляются с конкурентами! Ну, что же ты ничего не предпринимаешь?! Не можешь выломать какую-то несчастную дверцу!

— Да перестань ты действовать мне на нервы! Я сосредоточился на танцах, теперь дай мне сосредоточиться на двери.

Молодой человек осмотрел дверь, разбежался и саданул в нее плечом. Кажется, это было запасное помещение для хранения особо ценного инвентаря, и металлическая дверь даже не дрогнула.

— Альбина! Включи телевизор, пока я буду ломать эту проклятую дверь.

Партнерша, заливаясь слезами, на ощупь подошла к телевизору и включила московскую программу.

— Толик! Смотри! Уже начали объявлять пары. Все погибло! Мы будем жаловаться в ООН!

Бодрый голос ведущего объявил:

— Пара номер шесть!

Недобежкин, сидя на гостевой трибуне между двумя очаровательными девушками, с замиранием сердца ждал, когда объявят пару номер тринадцать. Он уже нашел Завидчую в толпе конкурсантов, где она, как солнце, сверкала ослепительно-белой кожей и волнами хитроумно уложенных золотых волос.

Если все конкурсантки в своих едва скрывающих, а скорее, открывающих прелести тела костюмах были верхом соблазнительности, то дама под номером тринадцать была в костюме, делавшем ее фигуру верхом неприличия. То есть верхом неприличия был даже не костюм, а сама ее фигура. Джордано Мокроусов, увидев пару номер тринадцать в полуобнаженном виде, а точнее, прикрытой на одну двадцать восьмую, схватился за голову: «С такой фигурой участвовать в „латине“! Эго же танцы, а не конкурс секс-бомб! Кошмар, у нас в зале дети, нас транслируют по всему Советскому Союзу! Никакой эстетики! Сплошная эротика! И зачем я только согласился быть председателем судейской коллегии?»

— Пара номер тринадцать! Чемпионы в классическом танце Элеонора Завидчая и Артур Раздрогин, город Владивосток!

Зал разразился неистовыми аплодисментами, послышались свист, крики, вопли восторга. Сотни блиц-вспышек молниями пронзили полумрак спорткомплекса. Особенно остервенело работали блицами Белодед и Карасик, разместившиеся на разных трибунах. «Приветствуем инопланетян в Москве!», «Мы с вами, дорогие посланцы Космоса!» — развернули уфологи несколько плакатов. В транспаранте «Поздравляем братьев по разуму!» было поверху над словом «братьев» вписано наспех красным фломастером «и сестер». На другой трибуне парапсихологи развернули свои лозунги: «Экстрасенсорика победит!», «Экстрасенсы мысленно с вами!», «Да здравствует парапсихология!» «Сверхчувственное победит бесчувственных!», «Ура паре номер тринадцать!!!».

Истошный женский голос завопил пронзительно, так, что перекрыл музыку динамиков:

— Это же белая баба!

Тут многие повскакали с мест, и диктору едва удалось утихомирить трибуны, перейдя к другим парам. Их представление тоже прошло очень бурно. Публика, видно, усовестившись, что стишком много восторгов отдала Завидчей и Раздрогину, встречала и других конкурсантов громом экзальтированных аплодисментов. Джордано Мокроусов, словно капитан, стоящий на мостике погружающегося в пучину линкора, стиснув зубы, многозначительно переглядывался с Людмилой Монаховой: «Будь что будет! Но я останусь верен флагу бальных танцев до конца!» — говорил его отрешенный взгляд. Чеботарский, лишь чаще обычного поправляя бабочку галстука, нервно складывая губки бантиком, всем своим видом показывал: «Вы ничего не понимаете, это все идет в плюс нашему конкурсу и всему искусству бального танца!»

— Пара номер двадцать один! Альбина Молотилова и Анатолий Перышкин, город Томск!

Только сейчас все взгляды публики и судей обратились к этой, ничем себя не проявившей в классическом танце, паре. Как только был объявлен номер пары, рыжеволосый кавалер широким жестом сорвал со своей партнерши усеянный блестками зеленый плащ, и взорам потрясенных трибун открылась еще одна суперзвезда Альбина с неподражаемым достоинством и грацией, стыдясь и смущаясь своего прекрасного тела, впорхнула на середину паритета и отдала несколько таких поклонов, что у большинства зрителей ум зашел за разум, и им показалось, что уже идут финальные поклоны чемпионов. Зал снова взорвался аплодисментами.

Сердце у Джордано Мокроусова радостно забилось, ему забрезжил луч надежды.

— Неужели удача?! — Он переглянулся с Людмилой Монаховой. — Вот она, конкурентка Завидчей!

Одета была Альбина в черный костюм, в ее роскошных темных волосах горел рогатый месяц, а талию подпоясывала довольно-таки тяжелая, совсем не бутафорская золотая цепь. Одну грудь, часть спины и бедра прикрывала полоска настоящего меха гепарда. Взгляд конкурсантки, отражая свет сотен прожекторов, жутковато постреливал зеленым кошачьим выблестом. Ее партнер был не так решительно настроен на победу, но, пряча глаза в пол, улыбался очень многозначительно. «Смейтесь, смейтесь, господа! — как бы говорил его вид. — Все равно ваша песенка спета». Хотя никто в зале не смеялся, не смеялись и остальные конкурсанты. Завидчая, увидев пару из Томска и особенно бросив взгляд на цепь, не только не улыбнулась, а, наоборот, залилась краской ярости, отчего ее белоснежная кожа приняла апельсиновый оттенок цвета красноватого золота, что тотчас же запечатлели на пленке оба уфолога — Белодед и Карасик. Впрочем, Карасик, столкнувшись с коварством руководства своей ассоциации, не исключал своего перехода в стан парапсихологов, если они согласятся признать его приоритет в области фотографического эффекта, так нагло присвоенного Белодедом.

— Артур! Это же Тигра! — гневно изумилась Элеонора. — И у нее моя цепь. Проклятая Агафья, как она смела отдать ей мою цепь! Я же ничего теперь не смогу сделать с этими наглецами. Ну, Ивашка, ну, Аленка, посмели соперничать со мной, с Хозяйкой!

— Подожди, Эля! Как только кончится конкурс, я позову Кащея, он их снова обратит в животных, но на этот раз в ужа и жабу.

— А пока я должна терпеть их издевательства. Нет, я не сдамся, Артур! Не дай ей только ужалить меня рогом ее месяца. Будь осторожен, дорогой братец, иначе она обратит тебя в сержанта милиции без права повышения.

— Ни за что! — вскрикнул Артур на ухо своей сестре, приготовясь к смертельной борьбе. — Мы должны выиграть! Звезды за нас!

Другие конкурсанты, особенно такие сильнейшие пары в «латине», как Юлия и Артур Лобовы, а также Ирина Соломина и Александр Мукомолов, тоже решились на борьбу до победного конца. Каково же было Ларисе Давыдовой, которая по всем прогнозам должна была занять со своим партнером Алексеем Почаевым первое место, столкнуться с такими сильными конкурентами. Хотя не было сделано еще ни одного па, а претенденты уже чувствовали силы своих основных соперников.

Тем временем в Архангельском полным ходом шли приготовления к банкету по случаю будущей победы пары номер тринадцать из Владивостока. Агафья, после схватки с Маркелычем, летя на своем костяном гребне для волос, добралась до ротонды, стоящей на углу крыши дома номер двадцать четыре по Садово-Кудринской, где у нее была спрятана ступа. Здесь она попыталась собраться с мыслями.

«Вырвал у меня цепь! Отнял веник! — воскликнула она про себя. — Партбилетом размахивал! Ну, погодите, скоро вас, коммунистов, всех под корень выведем!»

Тот, кто хорошо знает Москву, наверное, обратил внимание, что на Садовом кольце, да и в других старых районах столицы, есть дома с башенками и прочими архитектурными излишествами в форме ротонд, балюстрад, аттиков, практическое значение которых понять может только посвященный в их тайну. Надо сказать, что последние сооружения с этими таинственными архитектурными изысками были построены в конце пятидесятых годов, и вот уже почти сорок лет на их строительство какой-то законодатель градостроительной моды наложил свое строгое вето. Дело в том, что эти башенки, ротонды, аттики на карнизах и крышах московских зданий не что иное, как гаражи для летательных аппаратов московских ведьм.

В них они прятали свои ступы и помела от слишком любопытных глаз, а также, боясь угонов своих средств воздушного передвижения от беспризорного элемента столичной нечисти, как-то: недотыков, чечирей, учиров, пустоплясов и прочих юных обитателей водопроводных сетей, подлестничных маршей, подтроллейбусных и подавтобусных днищ, а также рокеров ночного метрополитена.

После того как в градостроительной политике был допущен непростительный промах и крыши зданий стали строить плоскими, начались кражи летательных аппаратов, что было нестерпимо. Но после того как рокеры, эти похожие на больших крыс обитатели подземки, изобрели новый вид спорта — в краденых ступах пролететь по тоннелям московского метрополитена — из Москвы началась эмиграция всех сколько-нибудь уважающих себя ведьм. Они поспешили в другие, более спокойные города и страны, где власти не допускают такого разгула подростковой преступности. Конечно, какой владелице элегантной, в течение веков отполированной о воздух ступы, захочется получить ее от работников воздушного ГАИ побитой и помятой о железные переборки столичных тоннелей? С этим увлечением тайное правительство, регламентирующее жизнь сверхъестественного в столичных городах, быстро покончило, так что сведующие лица поняли, что, возможно, оно же этот разгул преступности и спровоцировало. Но результатом этих действий молодежи, независимо от того, были ли они инспирированы правительством или происходили спонтанно, явилось то, что ведьм в Москве осталось крайне мало, вот почему Агафья, пережив эту волну, смогла захватить под гаражи для своих ступ все башни Садового кольца.

Кроме того, начавшееся строительство плоских крыш, создававшее идеальные условия для массового паркования летательных аппаратов, подготовило, казалось бы, идеальную среду для заселения новыми поколениями ведьм столичных крыш. Однако вот уже в течение трех десятилетий они все еще не торопятся возвращаться. По-видимому, от системы бесхозного равенства плоскостей градостроителям придется вернуться к неравенству единоличных объемов: крыши снова станут треугольными и обладающими башенками, куда ведьмы, вернувшиеся из-за границы, будут прятать от хулиганствующего элемента свои ступы. Впрочем, для этого им придется раскошелиться и поделиться нажитой за годы эмиграции валютой с Агафьей, потому что недвижимость в столице — самое дорогое, что есть в земельном реестре государства, а председатель фонда московских крыш и депутат фракции от владельцев помела и ступы в Моссовете — тоже она.

Однако я не советую читателю слишком доверять нашему описанию иерархии нечистой московской силы, потому что оно получено со слов самих представителей этого таинственного мира, а сами мы были только объектами происходящих с нами событий. Так, например, автору этих строк удавалось летать над Москвой и подниматься на крыши, он даже был знаком с Агафьей и Завидчей, но, слава Богу, мельком и при всем к ним почтении и уважении не претендует на более тесное знакомство с подробностями их приватной жизни. Наше описание ограничивается лишь тем, что они сами сочли возможным нам поведать, да рассказами нескольких участников нашего повествования.

В «феррари», похожем на маленький межпланетный корабль, ослепительно шикарная Агафья проехала перекресток с табличкой «Петрово-Дальнее» и подрулила к неказистой старинной крестьянской усадьбе с двухэтажным домом. Это и был знаменитый ресторан в Ильинском «Русская изба». Она несколько раз посигналила, и с крыльца сбежал лысоватый половой в косоворотке, похожий лицом на великого князя Константина Константиновича. Он помедлил перед автомобилем, раздумывая, унизительно ли будет для его достоинства и достоинства его заведения открывать дверцу автомобиля. Наконец половой открыл дверцы, и оттуда высунулась точеная нога в изящной лакированной туфле из настоящей крокодиловой кожи, содранной с новорожденного крокодильчика.

— Милок, если тебе сигналят, значит, имеют на это право! — сделала выговор половому Агафья, выходя из автомобиля. — А ты раздумываешь. Не будь слишком умным.

Агафья, которая для особой авторитетности сделала себе фигуру ростом аж метр восемьдесят с гаком, на высоких каблуках оказалась на два сантиметра выше довольно высокого патового. Рассмеявшись особо развратным и властно-повелительным смехом, который она отрепетировала за несколько столетий издевательств над родом человеческим, прекрасная баба-яга указательным пальцем тронула полового за подбородок.

— Не смущайся, теленочек. Поставь машину на стоянку, ключи занесешь.

Половые, официанты советских злачных заведений считают себя людьми высшего сорта приравнивая себя по светскости и общественной значимости по крайней мере к титулованному дворянству, тогда как метрдотели и директора таких ресторанов считают себя едва ли не равными принцам крови. Те же, кто гуляют в этих святая святых советского гастрономического искусства, ценят себя наравне с королями и курфюрстами, если они принадлежат к европейской части СССР, те же, кто имеет отношение к части азиатской, считают себя чуть ли не султанами и падишахами.

Поэтому половой должен был бы оскорбиться на такое обращение со стороны этой холеной ярко-рыжей гражданки, однако он не оскорбился, а, наоборот, понял, что дама-гражданка, видимо, имеет власть.

Агафья по деревянной лестнице вошла в прихожую и огляделась.

— Кто тут метрдотель? — Она откинула голову, рассыпая по плечам тучу огненных завитков.

— Ну, я! — В маленькой каморке направо от входа на табуретах рядом с выстроенными на случай пожара огнетушителями сидели два человека.

— Кто — я? — угрожающе-ласково начала сжимать у себя в солнечном сплетении пружину ярости прекрасная баба-яга.

— Ну я, я! — недовольно огрызнулся метрдотель в ранге курфюрста. Им оказался молодой человек, лет тридцати с синими глазами навыкате и оцарапанным носом. Он сидел у окна и со свету еще не совсем разглядел Агафью, которая находилась в более темной прихожей.

— Ты, значит? Это кто же ты такой и как тебя звать?

— Александром Владимировичем меня звать, — настороженно ответил человек с оцарапанным носом, повидавший на своем посту метрдотеля «Русской избы» всяких людей. — А что вы хотели? Извините, мест у нас нет, говорю вам сразу. И заказы у нас расписаны на месяц вперед.

После этой тирады он, по его мнению, должен был иметь полный психологический перевес над любым посетителем, переступившим порог его заведения без должной рекомендации или звонка от соответствующего лица.

Агафья, которая и рассчитывала на такой прием, купалась в самодовольстве метрдотеля и даже сделала «умытую физиономию»: черты ее лица на секунду приняли вытянутое плаксивое выражение. Александр Владимирович заулыбался и решил смягчить разочарование посетительницы.

— Разве что кто-нибудь откажется. Позвоните сегодня вечером.

Агафья выждала паузу.

— Александр Владимирович. Сашка. Поначевный! Кто-нибудь откажется, заказы расписаны! На месяц вперед! — передразнивала его рыжая. Она, казалось бы, ничего такого не говорила, но по телу метрдотеля начал пробегать озноб. — Вроде бы работаешь здесь давно, а все как теленочек бессмысленный. Так что послушай меня, милок. Даю тебе полчаса сроку, выкручивайся, как хочешь, но чтоб духу здесь никого через полчаса не было. Что? Замминистра? Министр? Директор Ленинградского рынка? Восточный друг Сергея Петровича Семивратова? Полчаса.

Странная гостья, ласково улыбаясь, продолжала дальше сжимать пружину злобы.

— Понял, дурак?!!

Она спустила курок, и Александр Владимирович стал хватать воздух ртом. Если бы Константин Сергеевич Станиславский услышал этот приказ-вопрос, он за одну только интонацию сразу бы взял рыжую в свою труппу и поручил бы ей главную роль, потому что эту незатейливую фразу «Понял, дурак?!» она сказала так убедительно и с таким эмоциональным зарядом, что Александр Владимирович все сразу понял и заметался по горнице.

— Да очухайся ты. Совсем очумел! — успокоила его очаровательная гигантша. — Раз ты все понял, то не суетись. Скажи, члены Политбюро Хоннекера сюда решили везти, колорит русский показывать будут, они поймут. Я тебе провожатых дам, чтобы у вашей публики все вопросы отпали.

Тут Александр Владимирович увидел такое, что и по сию пору не понимает, то ли ему это показалось, то ли произошло взаправду.

В горнице, рядом с печкой, у плинтуса была маленькая дырка, которую он для экзотики показывал иностранцам, говоря, что в ней живет домовой. Вот из этой дырки, когда рыжая несколько раз поманила кого-то пальцем, выбежала малюсенькая мышка и на глазах пораженного метрдотеля стала расти, одновременно превращаясь из мыши в человека довольно-таки хищной и неприятной наружности. Рыжая поманила пальцем еще раз, и из дырки в плинтусе на четвереньках выполз домовой и, поднявшись с карачек, так же быстро, как до этого мышь, начал расти, превращаясь в управделами Секретариата ЦК Бульдина Ивана Андреевича. Бульдин и сотрудник девятого управления Рябошляпов подтолкнули Александра Владимировича, и тот, как загипнотизированный, пошел исполнять неприятное поручение медноволосой ведьмы, но Агафья остановила его.

— В десять часов приедет большая компания, человек сорок, а готовить надо на все сто. Вот он меню составит. — Она указала розовым перстом на Бульдина. — А прислуживать твоим разрешаю. Только скажи им, что если гости довольны останутся, много счастья они в жизни увидят, а если нет — пеняй на себя, Алексашка: чахоткой тебя изведу и блохами до костей сгрызу.

Тут раздался такой жуткий смех, что даже у Константина Сергеевича Станиславского побежали бы мурашки по коже.

«Нет, — сказал бы он, — нельзя такую артистку брать во МХАТ, ну, как она скажет со сцены: „За мной! На баррикады!“ Ведь за ней же пойдут. А это уже будет натурализм! Нет, я за реализм, а реализм — смертельный враг натурализма. Мейерхольд, тот, пожалуй бы, ее с руками-ногами оторвал, а я — нет, воздержусь брать ее во МХАТ. Воздержусь!»

После этого разговора Агафья, провожаемая похожим на Константина Константиновича половым, который принес ей ключи от автомобиля, пошла на кухню и там за кухонным столом напилась квасу, откусила кусочек расстегая с вязигой и спросила:

— «Смирновская» есть?

— Есть! — радостно бросился за импортной бутылкой «Константин Константинович».

— Налей шкалик!

Половой поставил рюмку на поднос и налил ее водкой, поднося рыжей обладательнице сверхмодной и дорогой иномарки.

— Налил?

— Точно так-с! — ответил половой.

— А теперь выпей за мое здоровье!

Агафья взяла со стола ключи и пошла из избы на стоянку к своему «феррари». Ей еще надо было заехать в музей-усадьбу «Архангельское», чтобы проследить, как Полоз выполняет ее задание.

Садясь в автомобиль и вставляя ключ в зажигание, Агафья вдруг представила себе маленькую интимную сценку с молодым лысым половым. Эта древняя женщина питала слабость к молодым людям недурной наружности с блестящими черепами, они как бы при молодом теле несли на себе печать старости, что сближало ее с ними.

«Вечерок и ночка могут выйти веселенькие! — подумала она. — Мне кажется, я ему очень понравилась. Ну, еще бы!» — хмыкнула она самодовольно, поймав в зеркальце свой рыжий локон и подмигивающий в тени машины болотного цвета глаз.

Полоз, учуяв приезд своей госпожи, приказал заранее раскрыть ворота, так что «феррари» по-хозяйски вкатил через арку с ажурными коваными воротами во двор для приема карет и остановился перед дворцом возле статуи «Менелай с телом Патрокла».

Полоз приказал раскатать перед Агафьей ковровую дорожку, репетируя перед ней, как будет происходить прием жениха с невестой, то есть Завидчей с Недобежкиным.

Агафья гордо вышла из автомобиля и протянула Полозу руку в белой перчатке для поцелуя.

— Прелесть ты наша, все исполнил в лучшем виде-с. Они третий год реставрируют музей, никак отреставрировать не могут, а я-с за пару часиков, как приказали, летучих мышек вызвал, они лапками-крылышками, язычками все залепили, замазали, позолотили, покрасили.

— Орла, который Прометею печень клевал, вызвали?

— Вызвали, но он стар, ни на что не годится, поседел, перья вылезли. Еле прилетел, весь трясется. Мы его назад отправили. Заместо него племянник его будет. Вот это орел так орел. Когти — что ножи. Клюв — кинжал! Враз вырвет сердце у Недобежкина. Уже сидит над кроватью матушки-герцогини, ждет.

— Молодец! — кивнула прекрасная баба-яга. — Только болтаешь много!

— Виноват-с, порода такая, пресмыкающаяся. Ничего с собой поделать не могу. Зато исполнительный. Красота ты наша!

— Охрана, сторожа?

— Воскресный день — лишних никого не было. Сторожа и охрана все загипнотизированы, натуральные зомби.

— Зомби! — презрительно хмыкнула Агафья. — Начитанный ты у меня. Сам ты зомби.

— Зомби и есть, барышня-хозяюшка, — заюлил Полоз. — А кто же я? Твой зомби.

— Ну, то-то же! — сверкнула очами высокая дама. — Где венчать будем? Чечиров где?

— Я тут, матушка-хозяюшка. Я тут! — как из воздуха возник похожий на попа-расстригу Чечиров. — Осматривал церковь Михаила Архангела. Только лучше венчать в колоннаде. Ночью подсветим, алтарь сварганим, стены житиями размалюем… Что твой Казанский собор будет. Лучше, чем у Казакова. Хозяйка-герцогиня вами довольны будут-с.

Агафья вошла в вестибюль, походила туда-сюда по наборному паркету, остановилась у статуи «Амур и Психея» и очень эротически рассмеялась.

— Любовь! Всюду у них любовь! Людишки!

Полоз и Чечиров, вокруг которых собралось человек десять челяди и приспешников, согласно захрюкали.

— Ага! Всюду любовь. Стыдно смотреть. Особенно по ночам, когда сквозь стены глядишь, то хоть сквозь землю провались. Такие сцены, такие сцены! — Полоз аж покраснел от смущения, изображая, как ему стыдно по ночам смотреть сквозь стены.

— А я сквозь стены не вижу, — с сожалением протянула баба-яга.

— Зато вы по воздуху летаете, и, стоит вам приказать, мы за вас что хочешь разглядим и вам доложим.

— Хватит болтать! Старые греховодники! Чтоб не сметь мне здесь через стены сегодня глядеть! Ишь, чего надумали! Наглецы! Кащеева вызовите, он Краснопресненским Госпожнадзором заведует, из него мажордом хороший получится, или даже камергером его нарядим.

— Ладно, мне пора. Надо еще кое-кого пригласить. Полечу, в Москву слетаю. А вы смотрите у меня. Хозяйка поклялась с меня кожу содрать, если что не так, а я уж вас тогда по косточке растащу да по всей земле раскидаю, чтоб сто лет собирали и собрать не могли.

Полоз и Чечиров от этих слов лицами посерели и ссутулились.

— Не моги сумлеваться, Агафья Ермолаевна, лети себе спокойно! — глухо заверил ее Чечиров. — Все будет в порядке.

Петушков, как только заиграла музыка знойных латиноамериканских танцев, снова как бы очнулся от оцепенения, в которое погружался время от времени, вспоминая утренние приключения, и почувствовал рядом с собой жаркое плечо и колено Гаи Мелитонян.

Теперь уже легкомысленный Петушков номер один и тот был готов обвинить во всех смертных грехах Петушкова номер два, наконец-то он как бы признал его интеллектуальное превосходство над собой и теперь причитал.

— Ну, Серега! Ну, Серега! Боже мой, как я в тебе ошибся! Неужели ты не мог вовремя удержать меня от встречи с этим Недобежкиным? Ведь я же тебе говорил, что это не тот человек. Говорил я тебе или не говорил? Сейчас бы, если бы все было по-хорошему, как бы я был счастлив сидеть с такой милой девушкой, откровенно беседовать, пусть даже и о твоей манной каше.

«Манной кашей» Петушков номер один называл беседы о истории церкви и житиях святых.

Он вдруг застонал, вспомнив разгром тюрьмы так явственно, что Гая удивленно на него обернулась.

— Сереженька, вам не нравятся бальные танцы?

— Очень, очень нравятся. Прекрасное зрелище для юных душ. Но, ах, Гаянэ, если бы вы знали, какие вопросы меня мучат!

Заинтригованная Гаянэ, которой Шелковников шепнул на ухо, что ее кавалер чокнутый на церковных книжках и что на это не нужно обращать внимания, прониклась к Петушкову сочувствием.

— Отвлекитесь от своих серьезных мыслей, Сережа.

Гаянэ взяла под руку адмирал-аскета, и тот затрепетал.

— Серега? Надо брать Гаю и бежать. Недобежкин дал нам десять тысяч за моральный ущерб. Надо бежать, пока не поздно.

— Что ты паникуешь, Сергей! Куда ты затеял бежать? Я знаю твои мысли. Ты хочешь соблазнить Гаянэ. Как ты всегда плоско мыслишь!

Петушков номер один был возмущен такими предположениями.

— Серега, где твое хваленое благоразумие? При чем тут Гаянэ? Тут вопрос жизни или смерти. От мафии еще можно ускользнуть, но от государства не спрячешься. За разгром тюрьмы, за освобождение особо опасного преступника знаешь, что бывает? Чума Зверев! Чума Зверев! Это ж надо придумать такое имя! Утром я хотел только похвастать Недобежкину, что у меня выходит книжка переводов и мне светит вступить в Союз писателей, и так влип.

— Сергей, перестань ныть! В тюрьме нас никто не видел. Бороду ты подстриг, а можно вообще сбрить. Ни одна собака нас не узнает, а мафия будет молчать.

На паркете разыгрывалась драма борьбы. Полуголая Завидчая и хищная Тигра вели ожесточеннейшее сражение в лучах прожекторов и волнах музыки, но Петушков, объятый страхом, метался в лабиринте своих проблем.

Шелковников блаженно улыбался рядом с Леночкой Шершневой, восторженно разглядывая танцующие пары. Проблемы Петушкова его не интересовали. Он вообще был агент правопорядка в стане преступного мира, так что к разгрому тюрьмы и преступлениям Недобежкина никакого отношения не имел, его дело было наблюдать и доносить обо всем Дюкову. Дюков подтвердит, что Шелковников действовал по его заданию. Кроме того, у юноши сложилось такое внутреннее убеждение, что между преступным миром, который для Вити олицетворял Недобежкин, и государством, представителем которого являлся Дюков, имеется прочное равновесие и ни одна из сторон другую не одолеет, и если он, Витя Шелковников, сдружится с обеими, то будет чувствовать себя распрекрасным образом. Надо только в ближайшее же время покаяться перед Недобежкиным и рассказать ему, что он агент, то есть связной между двумя противоборствующими сторонами, а при случае может стать и парламентарием или даже арбитром. Так что он ничем не рисковал. Пока все складывалось самым удачным образом: за отворотом капитанского мундира у него грелись две пачки сторублевок. С такими деньгами он мог навсегда исчезнуть хоть через пять минут, и никакая мафия и никакое государство его бы не нашли. У него было собственное место в лимузине. Леночка Шершнева сидела рядом, настоящая актриса, которая играла красавиц в нескольких фильмах, и с тех пор, как он появился перед ней в белом костюме, уже не называла его высокомерно «Витек», а ласково пела: «Витечка». Когда же в лимузине Недобежкин передал ему три пачки сторублевок, одну из которых, правда, он пустил веером по воздуху в кабинете директора рынка, это придало такой вес фигуре капитан-бомжа, что Леночка стала называть его «Витенька» и даже дважды аристократично произнесла со значением его полное имя, причем ударение делала не на последний, пренебрежительный, слог, а на первый — многообещающий.

Так что, если Петушков погружался в ад отчаяния, то Шелковников воспарял в рай надежд. Интересно было бы знать что чувствовал главный виновник счастья и несчастья своих друза!

На Недобежкина разгром восточного ресторана и Бутырской тюрьмы, а также спасение Чумы Зверева не произвело того страшного впечатления, которое оно произвело на Петушкова. Не то чтобы чувства его притупились из-за опрокинувшейся на него лавины происшествий или желание скорейшей близости с Завидчей подавляло все другие впечатления. Нет, причина его спокойствия была в другом. Петушков был беден и поэтому легко уязвим, он уже истратил свой эмоциональный запас и разрядил аккумуляторы воли, а кнута, который бы подзаряжал его энергией и приносил чувство безопасности, у него не было. Недобежкин, напротив, был несметно богат и петому защищен всеми теми, кому он при случае мог посулить вознаграждение. Недобежкин использовал не только силу своего кошелька, но и силу своего кнута. Петушков мог надеяться только на свои силы, а их было мало, он уже выдохся, израсходовав свой эмоциональный боекомплект. А ведь известно, что наше хорошее или плохое настроение — это всего лишь хорошее или плохое состояние органов тела. Солнечное сплетение — то место, где у человека помещается энергетическая батарея, у Недобежкина оно посылало сигнал «О'кей», а у Петушкова — «SOS». Даже пачка сторублевок не сумела заделать ту брешь в его душе, которую проделала в ней боязнь ответственности за их приключения в восточном ресторане и в Бутырской тюрьме. Может быть, у Недобежкина сейчас был бы полный разряд, но кнут, который был таинственным образом свернут у него на запястье, и оловянное кольцо Хрисогонова, что висело у него на веревочке, затянутой тем узелком, которому его научила мама, заряжали его такой энергией и уверенностью в своих возможностях, что никакого дискомфорта аспирант не чувствовал. Сердце у него, правда, замирало, но это оттого, что он чувствовал надежду на ответную любовь со стороны этой необыкновенной девушки Элеоноры Завидчей, у которой на паркете появилась конкурентка. Недобежкин даже привстал с места, когда ему показалось, что Элеонора в какой-то момент уступила девушке из Томска место в центре паркета, нарушив рисунок своего танца. Если бы Недобежкин видел при этом злорадство Джордано Мокроусова и восторг в глазах Людмилы Монаховой, явно симпатизировавшим паре номер двадцать один из Томска, он бы заволновался еде больше.

— Ты понимаешь? — многозначительно спросил Калюжный Жасминова.

— Неужели? — отозвался Жасминов, машинально поправляя повязку с надписью «Дежурный пожарный». — Точно! Инопланетяне. Причем с разных планет. Чуешь, как она ее рогом норовит? У нее там лазер.

— Не гложет быть? — ахнул Жасминов.

— Точно тебе говорю, лазер. Я их сквозь бинокль ночного видения разглядел. Обе лазерами друг в друга шпарят. После антракта, думаю, черная белую рубанет. Только тсс… Никому ни слова.

— Могила. Так, значит, они к нам меж собой воевать прилетели. А почему не в космосе? Почему на бальных танцах?

— Это и есть космос, Жасминов. Я же читал вам цикл лекций. Эх, Жасминов, имеющий уши да слышит. Бинокль ночного видения — стоящая штука. Это мне зять-майор подарил.

Объявили антракт, и уфологи смешались с толпой, повалившей в фойе захватывать места за буфетными столами, чтобы обсудить все нюансы искусства танцоров.

Гримерная Завидчей утопала в цветах — это с Центрального рынка привезли тысячу роз. Как ни странно, среди конкуренток у нее нашлось очень много поклонниц. Уже вчера определился их круг, а именно все пары, не вошедшие в финал на классическом танце, вдруг прониклись к Завидчей и Раздрогину необыкновенной симпатией. Они сделались своими в огромной гримерной пары номер тринадцать и водили сюда своих домашних, как в музей или в храм.

— Я просто влюблена в эту пару! — закатывала глаза Юля Касаткина — Если бы у тебя, Вовик, была такая же твердая ступня, как у Артура, мы были бы в финале.

— Юленька, дело не в ступне, а в твоем повороте на три четверти. Ты не скользишь.

Завидчая с Артуром удалились в отдельные апартаменты, чтобы переодеться на финал, — но не столько для переодевания, сколько для совещания. Агафья уже была в гримерной, когда в нее вошла Элеонора. Хозяйка блеснула глазами на бабу-ягу.

— Ишь ты какой красавицей омолодилась — да еще рыжей, а цепь проворонила?!

— Каюсь, Хозяйка! — Агафья бросилась в ноги к Завидчей, через весь ковер ползя ей навстречу.

— Да встань ты! — раздраженно остановила ее полуголая танцорка. — Не до этого сейчас. Видела? Они уже на паркете со мной тягаются, и Тигра норовит меня задеть своим полумесяцем.

— Видела, Хозяйка — Рыжая красавица поднялась с колен и начала снимать с Завидчей крошечные детали костюмчика. Через несколько секунд та осталась стоять перед бабой-ягой совершенно голая, сверкая ослепительным телом и золотом волос. Грозно тыча в свою долговязую собеседницу пики длинных розовых сосков, она начала наступать на пятящуюся ведьму.

— Придумывай, старая карга, как мне их одолеть. Не могу же я быть второй, мое место всегда первое.

— Будешь, матушка-королевишна, всегда будешь первая. Я уже все придумала, они ведь кошка с собакой.

— Были!

— Нет, матушка-королевишна, у них еще все повадки три дня и три ночи сохраняются.

— Так ты их что, как кошку с собакой стравить хочешь?!

Завидчая несколько раз присела, разминая ноги, после чего подошла к старинному, специально для нее привезенному зеркалу от пола до потолка и повертелась перед ним, разглядывая себя.

— До чего же я хороша! Боже, неужели есть на земле хоть кто-нибудь краше меня?

— Нет, не было и не будет! — заверила ее рыжая баба-яга.

— Врешь ты все, дура льстивая. Так что с племянниками делать будем?

— Есть один план.

Агафья на ухо зашептала, прижав руку ладошкой ко рту, чтобы никто, даже Артур, не услышал ее слов. Завидчая прыснула от смеха.

— Так им и надо, наглецам. Со мной тягаться задумали! А когда они снова станут животными, сдери с них шкуру, Агафья, и выделай мне на муфту. Мех, правда, больно уж некрасивый, ну да ладно: если соболями да куницей отделать, никто и не заметит, что на муфту кошка с дворнягой пошли.

Агафья потянула воздух носом.

— Человечиной потянуло, Недобежкин пришел. Пора тебе выходить к гостям.

— А другие что, не люди? Как это ты Недобежкина особо учуяла?

— Вот именно, хозяюшка, что остальные — люди, а он — человек, поэтому я и говорю: «Человечиной потянуло».

— Давай костюм адамантовый. Раз Тигра со мной воевать решилась, то надену доспехи стальные, и щит на руку с Горгоной Медузой, и шлем Афины Паллады.

— Копье вашего дедушки доставать? — спросила Агафья, склонившись над сундуком.

— Много чести! Достань пару дротиков, я их на джайве, на последнем танце, брошу в нее незаметно.

Элеонора с помощью Агафьи облачилась в новый костюмчик, не менее бесстыдный, чем первый, но более воинственный: золоченый шелом слегка прикрыл гору ее волос, на ногах были поножи, а на плече — маленький щит с подобием головы горгоны Медузы. Дротики она, словно это были заколки, воткнула в пышную прическу. Правая грудь ее оказалась почти целиком, как у амазонки, открытой. Накинув пурпуровый плащ, она, сопровождаемая рыжей Агафьей, пошла к гостям.

— Ты, Агафья, того! — Элеонора сделала приземляющий жест.

— Все поняла, госпожа! — Агафья скинула каблуки, чтобы не быть выше Завидчей, и, подхватив край ее плаща, босиком пошла вслед за Элеонорой, слегка сутулясь и пряча лицо в пол.

В маленьком зале, находящемся перед входом в гримерную, при появлении Завидчей раздался возглас восхищения. Недобежкин, стоящий почти напротив двери, откуда появилась королева танцев, сразу же встретился с ней глазами и бросился навстречу. Он молча, на правах уже старого знакомого и первого кавалера, которому нет конкурентов, проводил ее к золоченому креслу, поставленному на крашенный бронзовой краской рундук, отчего кресло казалось троном. Рядом с этим возвышением были поставлены полукругом несколько простых мягких стульев и одно кресло, на которое Завидчая указала Аркадию.

Седой, скрипя зубами, и его команда расположились на соседних стульях. Офицеры военного и торгового флота встали за их спинками. Конкурсантки, особенно те, кто узнали, что не прошли в финал, окружили Завидчую. За плечами танцорок встали их партнеры.

— Как вам нравится сегодняшний праздник?

В голосе Элеоноры не было ни вчерашнего высокомерия, ни вчерашней снисходительности. Это был голос влюбленной женщины, которая настолько потеряла голову, что уже не может скрывать своих чувств и на глазах у всех дарит свое сердце возлюбленному.

— Мне нравятся все пары, — в тон Элеоноре, изысканно ответил адмирал-кавалер, — они показывают, великолепное искусство. Костюмы просто ослепительны. Но то превосходство, которое вы демонстрируете паре номер двадцать один своим танцем, не оставляет им никаких шансов на победу, хотя судьи мечтают вас погубить.

— Да если они только посмеют засудить, мы всю Москву поставим вверх ногами! — взорвался тот самый моряк, который вчера преградил путь Недобежкину в гримерную к Завидчей. — От этих москвичей только и жди всякой подлости! — в сердцах воскликнул он.

— Друг мой! — ласково обернулась к нему Элеонора. — Не будем несправедливы к москвичам, среди них иногда попадаются очень порядочные люди.

— Не встречал, Эллочка! Не встречал! — слегка смягчаясь, но все еще очень неодобрительно глядя на Недобежкина, заявил моряк. — Может быть, мне фатально не везло.

Моряк скромно потупился, обрадованный, что ему удалось на глазах у всех произнести такую сакраментальную фразу, — особенно ему понравилось слово «фатально».

— Ну, ты даешь, Сашок? Фатально не везло ему! — засипел было шепотом кавторанг Друкаров в плечо своего друга, но кавторанг Кузярин недовольно пихнул его локтем под ложечку, чтобы тот не смазывал впечатление от его слов, и тот поперхнулся.

— Друзья, выпьем шампанского, за дружбу, за успех! Пусть всем сопутствует удача и пусть не будет побежденных! — Элеонора встала с кресла, беря бокал.

Шелковников, с трепетом ожидавший, какой бокал ему подсунут на этот раз, облегченно вздохнул, почувствовав в руке благородный хрусталь, н настолько обрадовался этому факту, что даже, вспомнив отчество Элеоноры, посмел крикнуть своим сахарным фальцетом:

— За нашу богиню Элеонору Константиновну! Ура!

Элеонора благосклонно взглянула на Витю, произнеся про себя: «А этот дурак мне нравился. Пожалуй, я его превращу во что-нибудь дурацкое — в кошачий бант, например, или в чайный свисток».

Шелковников, поймав на себе ласковый взгляд, зажмурился от удовольствия, поднес бокал к губам и сделал глоток. Он отпил еще и, не веря самому себе, сделал еще глоток. Сомнений не было, его, Шелковникова, какой-то шутник считал за человека второго сорта. Сегодня с ним поступили еще злее, чем вчера. Вчера ему подали треснутый стеклянный фужер, но зато с шампанским, сегодня же в настоящий хрустальный бокал налили обычного лимонада. Капитан-бомж придирчиво оглядел пьющих и, насколько можно было, залезая глазами, а не языком в бокалы присутствующих, убедился, что все пили шампанское.

— Какое издевательство, ну, подожди, ты мне попадешься! Кто же наливает здесь вино? — Шелковников, глубоко оскорбленный за честь своего мундира, взял из рук Леночки Шершневой бокал и отпил. В нем было настоящее Абрау-Дюрсо! Леночке эта манипуляция капитан-бомжа показалась подозрительной, она отпила из его бокала глоток и рассмеялась:

— Витек, а тебя разоблачили, в твоем бокале лимонад. Кто не рискует, тот не пьет шампанское. Ты, значит, ничем не рискуешь, а хотел пить шампанское. Ну, ты хитер, а кто — то оказался хитрее.

— Я рискую, Леночка. Ты тоже рискуешь! Тут все рискуют.

— Я уже поняла это, мопсик. Пойдем, я налью тебе вина. — Леночка снова начала относиться к капитан-бомжу ласково-пренебрежительно.

Артур, окруженный плотным кольцом щебечущих поклонниц, краем глаза наблюдал за гостями. Само собой, что больше всего не нравился ему Недобежкин, но, кроме Недобежкина, особенно насторожил его высокий, похожий на фоторепортера молодой человек с большой спортивной сумкой на плече. Артуру не понравились ни его темные очки, ни бородка, ни белые кроссовки, ни то, как он слепыми стеклами черных очков оценивающе разглядывал каждого из присутствующих, что-то анализируя и высчитывая. Седому этот молодой человек, которого он условно назвал «фоторепортер», тоже очень не понравился. Он многозначительно указал на него Лому, тот понимающе кивнул.

— Аркадий, — шепнула Завидчая Недобежкину. — Вы — волшебник, что вы сделали со мной? Я поняла, что танцую для вас. Я думала о вас всю ночь. Зовите меня просто Норой.

— Элла, нам пора! Нас зовут на паркет, — позвал сестру Артур.

— Аркадий! — горячо и многозначительно прошептала Завидчая. После соревнований я приглашаю вас ехать с нами кутить в загородный ресторан.

Она встала с кресла и провозгласила:

— Друзья! Я приглашаю всех моих друзей в «Русскую избу» в Ильинское. Мы будем обмывать мою победу или поражение.

— Победу! Победу! — закричали гости.

Петушкову, стоящему с Гаянэ около самых дверей, это предложение понравилось. Рядом с «Русской избой» помещалась дача его патрона Нилыча, на которой он надеялся укрыться с Гаянэ, чтобы отсидеться там, спасаясь от мести восточной мафии за разгром ресторана на Лесной и от преследования МУРа за погром в Бутырской тюрьме.

«Фоторепортер», оценив ситуацию, за минуту или две до того, как прозвучал третий звонок, вышел из гримерной и быстро попытался раствориться в толпе занимающих свои места зрителей, но, когда понял, что от Лома ему так просто отделаться не удастся, скользнул по одной из лестниц наверх, на чердак. Толкнув дверь с грозной надписью «Служебное помещение. Вход строго воспрещен», он, ловко маневрируя по железным переходам колосников, присел возле центрального софита и, бесшумно расстегнув «молнию» своей сумки, достал маленький баллончик с аэрозолем. Как только он заметил, что бегущие ноги Лома поравнялись с ним, он резко привстал и разрядил часть баллончика в лицо злосчастного молодого человека. Хоть Лом и ожидал от «фоторепортера» всяческих подлостей, но действия того были так скоры и неожиданны, что он не успел отвернуть лицо от аэрозоля и, приняв на себя заряд нервно-паралитического газа, опрокинулся на услужливо подставленную руку «репортера». Молодой человек помог ему поудобнее улечься вдоль переходного мостика колосников и, перешагнув через безжизненное тело, быстро заскользил к выходу с чердака. Прошу читателей запомнить этого молодого человека по кличке «фоторепортер», хотя больше в этой части наших повествований мы с ним не встретимся.

К двадцати одному ноль-ноль в кабинете заместителя начальника московского управления внутренних дел Льва Михайловича Иващенко состоялось очередное заседание по предварительным итогам нападения на Бутырскую тюрьму и взрыву в кавказском ресторане на Лесной улице.

Во-первых, выяснилось, что эти объекты находятся рядом с территорией участкового Дюкова, образовавшего на своем участке неформальное объединение ГРОМ. По сведениям одного из членов ГРОМа, проникшего в него на правах якобы уволенного из органов милиции, но на самом деле являющегося секретным сотрудником уголовного розыска, Дюков вышел на какую-то серьезную преступную группу, возможно, имеющую отношение к событиям на Лесной. Во-вторых, экспертиза показала, что преступниками было применено доселе незнакомое оружие с направленной волной взрыва и создающее температуру плавления такой же мощности, как при атомном взрыве. Это оружие имело явно рассчитанный на действие в городских постройках эффект, позволяющий ограничивать действие ударной и тепловой волны пределами одной стены. По-видимому, преступниками применялся гранатомет новейшей конструкции. И в-третьих, эта акция была явно хорошо спланирована, и ее целью было освобождение особо опасного преступника Федора Петровича Зверева по кличке Чума.

Лев Михайлович Иващенко, полтора года назад участвовавший в операции по захвату Чумы, столкнулся с мощной преступной организацией, пронизавшей многие структуры высших государственных и партийных органов ряда республик. По сути дела, арест Чумы стал возможен в результате раздоров среди этой преступной организации, так как Зверев сосредоточил в своих руках слишком большую власть, выйдя из повиновения ряда высокопоставленных коррумпированных чиновников, которым он в последнее время диктовал свои условия и которые тяготились его опекой.

Вокруг этого дела завязался гордиев узел противоречий, которые полтора года не могли развязать ни следствие, ни суд, ни прокуратура, и вот он оказался разрубленным похищением самого подследственного. Кроме Чумы, из тюрьмы бежали до пятидесяти заключенных, из которых, правда, тридцать девять уже были арестованы, но одиннадцать еще продолжали скрываться, и с каждым часом шансы на их поимку все уменьшались.

По одной из версий следствия, разгром кавказского ресторана был лишь одним из отвлекающих маневров, по другой версии — ажиотаж вокруг бальных танцев, оттянувший столько сил московской милиции на поддержание порядка, был также отвлекающим маневром. И уж совсем смелую гипотезу высказал подполковник Купилов, предположив, что самый главный преступник, ради которого был совершен налет, находится среди одиннадцати беглецов, значение которого в преступном мире следствие недооценило. Иващенко решил детально проработать и эту версию.

Срочно были затребованы для дачи показаний активисты ГРОМа, после чего картина следствия приобрела еще более настораживающий характер. Оказалось, что главные активисты — Дюков, Побожий, Волохин и Петьков бесследно исчезли. Буквально за пять минут до совещания выяснилось также, что они взяли под наблюдение квартиру номер девяносто один по адресу Палиха 7/9, но на месте засады, которую они организовали, их не оказалось, что позволяло предположить самое худшее. Во всяком случае, Лукерья Тимофеевна Побожая заявила, что ее муж, Тимофей Маркелович, обещавший прийти между дежурствами в ГРОМе откушать окрошки, до которой был страстный любитель, домой не явился. Также и Дюков, у которого на девятнадцать часов был назначен в Доме пионеров кружок макраме, на занятие не пришел, что было совершенно против его правил, раньше подобное с ним случалось только дважды — когда он при помощи веревки вязал особо опасного рецидивиста-убийцу, а именно Виталия Красавченко по кличке Таня, и второй раз — Виктора Лопухина по кличке Жбан.

Участковый Дюков был в это время в музее-усадьбе «Архангельское», по соседству с которым, в Ильинском, находился знаменитый ресторан. Получив от Маркелыча по конспиративному телефону сведения о какой-то грандиозной акции, готовящейся не то в загородном музее, не то в «Русской избе», он на своем милицейском мотоцикле домчался до Ильинского и начал изучать место возможного сражения с преступным миром. Закатив мотоцикл в лесочек на берегу реки Москвы напротив дачи художника Глазунова, он достал подробнейшую карту Подмосковья, музейный путеводитель и рекламный проспект подмосковных ресторанов и открыл его на странице «Русская изба» в Ильинском. Дюков сурово нахмурился. Отправляясь за город, он уже знал, что в городе, по соседству с его участком, на особом режимном объекте, а именно в Бутырской тюрьме, произошло ужасное ЧП, которого не было за всю историю существования московских тюрем. Преступность в столице приобретала западный размах и гениальную дерзость. «Вот вам и компьютеризация. Наручникизация! — мысленно обругал Дюков начальство. — Преступность надо вязать тройными узлами, а они традиции ломают. Пока ее в узде держали, все было в порядке, преступность тлела, а узду ослабили, на технику стали надеяться и вот, пожалуйста: вспыхнул пожар — тюрьму разгромили. Нет, без Дюкова им не обойтись!» — злорадно подумал он, замирая от предвкушения долгожданной удачи. Взгляд его упал в мотоциклетную коляску на то место, где должен был крепиться ручной пулемет. Вместо пулемета в коляске были аккуратно сложены мотки веревок и, согласно уставу, болталась пара устаревших наручников, которые, впрочем, Михаил Павлович брезгливо, чтобы не стереть с них ржавчину, проверил — закрываются и открываются ли они ключом. Наручники были вполне пригодны к употреблению.

— В рапорте напишу, — предвкушал Дюков, рисуя в воображении картинки того, как будет беситься начальство, когда узнает, что он снова вязал преступников веревкой, — применил, согласно уставу, наручники к первому нарушителю, а дальше действовал согласно обстоятельствам.

— Сил, однако, мало, чтобы прикрыть оба объекта и коммуникации. Ладно, дорогу на Москву возьмет на себя Петьков, у него свой транспорт — инвалидный «Запорожец» с гоночным мотором. Маркелыча — это мой гренадерский полк, его двинем в Архангельское, а Волохина, для гусарского наскока, пошлем в «Русскую избу». Чует мое сердце — с нее все начнется. Сейчас Белошвейкин подвезет гвардию, а сам в своем «Москвиче» будет отрезать противнику дорогу на Усово.

Дюков не знал, что Белошвейкин, будучи секретным агентом руководства МВД в ГРОМе, нанес ему в спину предательский удар. Подобно маршалу Груши, который заблудился со своим корпусом, чтобы не участвовать в сражении под Ватерлоо, Белошвейкин, чтобы не участвовать в операции ГРОМа, сначала «заблудился» на своем «Москвиче» в кривых переулках Москвы, а потом и вовсе устроил сам себе фальшивую аварию.

Напрасно Маркелыч и еще не совсем протрезвевший Волохин, которого Побожий достал из домика лебедей в пруду ЦДСА, ждали Белошвейкина под колоннами театра Советской Армии.

— Где же этот бездельник?! — восклицал Маркелыч, потрясая в начинающихся сумерках по очереди то своей клюкой, то отнятым у старухи веником. — Дюков там, вдвоем с Петьковым, один на один с целой бандой. Это банда, Сашка, страшная банда с гипнозом, они наделают дел. Тебя, вишь, как загипнотизировали, что ты аж в домик для лебедей влез.

Волохин в мятом и неопрятном костюме, сильно попорченном от соприкосновения с внутренним убранством вышеозначенного домика, виновато ссутулился. Впрочем, несмотря на жалкий вид, Маркелычу вроде бы показалось, что его сотоварищ помолодел и стал выглядеть намного свежее!

— Вот что значит проспаться на свежем воздухе! — придумал себе объяснение ветеран милиции.

Волохин, еще плохо соображая после всего пережитого, тупо разглядывал веник в руках Побожего.

«Клюка — это понятно, — думал он. — А веник зачем? Неужели и венику придется учиться? Как же он веником-то задержание преступников производит?»

— Где Белошвейкин? Так я и знал. Подвел Белошвейкин! — с досадой постукивал Маркелыч клюкой по гранитным ступенькам театра.

— На такси надо ехать! — клацал зубами озябший на пруду в домике для лебедей несостоявшийся водяной, все еще сжимая в руке платок, который ему за столом у дяди протянула Марфа. — Что хоть она там вложила? Записку, что ли?

Он украдкой от Маркелыча развернул платок и разочарованно увидел в платке несколько патронов к «ТТ» — только оболочка гильз была как бы золотая, а сами пули серебряные. Волохин убрал патроны в карман, аккуратно завернув в платок, подаренный двоюродной сестрой.

— Все-то ты с патронами таскаешься, как мальчишка! — буркнул Маркелыч, подсмотревший через плечо, на что так тупо уставился его сотоварищ, и передразнил его:

— «На такси надо ехать!» Сам знаю, что надо. Подвел Белошвейкин. А у тебя деньги есть?

Волохин еще раз достал кошелек, надеясь на чудо, и сунул палец за порванную подкладку, куда он иногда тайно от жены прятал десятку после получки, но чудесного увеличения денег в его кошельке не произошло. Ни десятки, ни хотя бы пяти рублей за порванной подкладкой не нашлось.

— Как же ты так, идешь на задание и не берешь с собой денег, а если оперативное преследование? Мне простительно, у меня пенсия восемьдесят четыре рубля, но ты же на двадцать лет позже ушел, у вас пенсии-то огроменные. Наверное, рублей сто тридцать получаешь?

— Да, понимаешь, Маркелыч, сын новую квартиру получил, и мы с женой ему стенку по моему ветеранскому удостоверению отгрохали. Вот я три пенсии, что скоплены были, туда и бухнул.

От этого воспоминания Волохин вдруг протрезвел. Впечатление от пребывания в подводном царстве слегка отошло на второй план, перестав заслонять реальность, и он засуетился.

— Надо ехать, Маркелыч. Не появится этот Белошвейкин, сломался его «Москвич». Он — их, Маркелыч.

Волохин в слово «их» вложил только членам ГРОМа понятный смысл. «Их» означало — состоять на службе у руководства МВД.

— Молодец, Сашка, я давно раскусил этого прохвоста, малость ты посерьезнел наконец-то. Тебя как подменили маленько.

— Я другим человеком стал, Маркелыч, ты меня прости. Я в твою клюку всегда верил, только не говорил. Это стоящее дело, клюка. Я теперь на молодости крест поставил, Маркелыч. Эх, немного бы пораньше мне в старики заделаться.

— Ничего, еще и сейчас не поздно, — ободряюще заметил Побожий. — Ладно, такси беру на себя!

Проведя разведку в Архангельском, участковый Дюков посуровел еще больше, к его радости от встречи с достойным противником впервые примешался страх. Нет, не за свою жизнь или за свое служебное положение. Дюков испугался, что на этот раз дело оказалось еще серьезнее, чем он ожидал, намного серьезнее. В будний день ему было бы легче задействовать всех членов ГРОМа, но, начав операцию в субботу, он мог использовать только тех, кто не уехал на дачу или на отдых по путевкам. Теперь же, приехав на место сбора у стеклянного кафе напротив въезда в музей, он застал только одного Петькова.

— А где все?

— Никого нет, товарищ начальник, — сверкнув юркими глазками, сдержанно отрапортовал бывший подполковник.

— Как так нет? — Дюков, привстав, тяжело опустился на сиденье своего мотоцикла. Задумался на минуту и потом спросил:

— Ты крещеный, Александр Петрович?

— Нет, у меня и мать, и отец идейные комсомольцы были, а я неверующий, — честно доложил Петьков, сверкая лысым черепом на фоне зеленой листвы.

— Это хорошо. Тут какая-то чертовщина. Это хорошо, если ты неверующий. Ты, Александр Петрович, гипнозу не поддаешься?

— Если трезвый, то поддаюсь — и в коммунизм, и в партию, и во все лозунги верю, а как выпью — все, голова ясная, трезвая, за это и из спецназа вылетел. Не могу с начальством пить, как выпью — баста, ни одному их слову не верю, режу правду-матку, что в иностранном легионе порядка больше, и ни Бога, ни черта не боюсь. За истину — и все. Хоть вешайте.

— Это хорошо, Петьков! — задумчиво сказал Дюков, который один в ГРОМе знал, что Александр Петрович, как сын французской комсомолки мадам Риго, почитай, пятнадцать лет состоял в иностранном легионе и в качестве особо секретного советского агента исколесил всю Африку и Латинскую Америку, изнутри изучая подготовку и методы работы антикоммунистических военных объединений. «Порядка в иностранном легионе больше, чем в спецназе» — вот в чем заключался его конфликт с начальством КГБ, и поэтому он пока вступил в ГРОМ, надеясь вскоре открыть свою организацию гонимых работников органов безопасности или сокращенно ГРОБ.

— Это хорошо, — снова повторил Дюков, — А сколько тебе нужно выпить, чтобы ни в бога, ни в черта не верить и никого и ничего не бояться?

— Пол-литра.

Председатель ГРОМа, и раньше знавший за Петьковым эту особенность, достал из коляски поллитровку «Столичной».

— Пей, Петьков.

— Да вы что, товарищ начальник? Мы же ГРОМ. Я как вступил, второй год уж держусь. Жена на вас молится. Я ведь злоупотреблял правдой-то. Нет, не могу.

— Пей, Петьков. Это тебе ГРОМ приказывает. Вдвоем мы остались, а их там человек двадцать, и все экстрасенсы.

— Да ну? — оживился Петьков, которому вдруг захотелось выпить на законных основаниях, а от речей Дюкова потянуло холодком настоящей опасности.

— Они гипноз применяют. Я-то сначала не понял и чуть было не окостенел. Еле вырвался. Спасибо, узел помог. Никогда не думал, что такие узлы пригодятся, так для чистой науки их освоил. Так что пей.

— У меня своя есть! Машина оборудована! — Петьков хитровато-извинительно открыл багажник своего «Запорожца», где аккуратно были разложены его спецназовские принадлежности и бутылка водки с закуской. — Держу на крайний случай. А вы уверены что нужно? — достал из багажника «Запорожца» Петьков свою поллитровку.

— Уверен!

— Ну, тогда бывайте здоровы. А как же вы, неудобно как-то одному.

— Пей, пей Александр Петрович, это для тебя как бронежилет для спецназа.

Петьков понимающе кивнул и, запрокинув голову, стал вливать в себя содержимое бутылки, иногда отрываясь от горлышка и явно стесняясь смаковать горячительную влагу, только одобрительно покрякивал.

— Извините, Михаил Павлович!

Он достал два соленых огурца, один протянул Дюкову, а вторым захрумкал сам, закусывая выпитое.

— Возьмешь на себя контроль за «Русской избой». Действуй по обстоятельствам, на помощь не надейся. Я возьму на себя музей. Прав оказался Маркелыч: затевается что-то серьезное, очень серьезное. Что же с ними случилось? Почему же они задерживаются?

— Может еще подоспеют?

— Может быть. Ну, с Богом! — Дюков на прощание пожал руку сотоварищу.

Неверующий Петьков согласно кивнул и, сев за руль «Запорожца», покатил к «Русской избе».

Вскоре после того, как Тигра, прихватив сумочку Ангия Елпидифоровича, покинула квартиру Недобежкина и, отняв у бравого милиционера Побожего цепь, растворилась в воздухе, а Побожий поспешил с чердака в сад ЦДСА вызволять друга из домика для лебедей, — в квартиру аспиранта проникли посторонние. Ими оказались двое уже известных нам шизофреников, обсуждавших накануне вечером вкусовые качества недобежкинских сокровищ. Это были потомственные гурманы и сумасшедшие — Григорий Яковлевич Перец и Порфирий Варфоломеевич Чанышев, оба потомки российских купцов первой гильдии.

— Гриша, имей в виду ты на загранпаспорте тощий! — предупредил друга лысый.

— Проша, не волнуйся, я втяну щеки. Как же ты в выходной день достал два заграничных паспорта?

— Не о том думаешь, Гриша! Как таможенный контроль проходить будем, ведь мы же напичканы металлоломом? Во мне полтонны платины, что я на свалке электролизного завода наел, пока там сторожем работал.

— И я с контактов золота слизал, почитай, тонну. Вот те на! Что же делать?

Лысый торжествующе хлопнул тощего по плечу.

— Все устроено. На таможне мой знакомый работает, из старообрядцев, мы с ним в одной палате полгода лежали. А теперь выяснилось, что он по политически-экономическим мотивам, вроде как мы Артуром, в дурдом был упрятан. Так что ешь смело. Он установку отключит, когда мы проходить будем.

Лысый наклонился и из-под кровати достал чемодан с сокровищами и поставил его на краешек стола. Тощий сел на стул и повязал вокруг шеи салфетку, подложив на стол белое, вышитое петухами полотенце. Лысый зачерпнул из чемодана пригоршню разноцветных, позванивающих лучами драгоценностей и положил их на полотенце перед Григорием. Гриша начал, закатывая глаза от удовольствия, жадно заглатывать серьги, колье, браслеты и диадемы.

— Нам бы только из этой проклятой страны вырваться, а там заживем. Главное, совет попечителей подкупить, чтобы Артур над нами опеку не установил, как в Турине.

— Скромнее надо жить, Гриша, скромнее. Тогда никто опеки не установит.

— Скучно, Проша, скучно просто так жить, когда средства есть. Сначала простые радости удовлетворяют, а потом скучно становится, хочется загулять по-русски. Я же русский человек, Проша, я люблю гулять от души, свободно! Мне, если не дать в зеркало бутылкой шампанского засадить, я же с ума сойду. У них там в их Австриях да в Британиях все сплошь ханжество да чистоплюйство, а я им — фигу в нос. Главное, совет попечителей подкупить, мы в прошлый раз мало на благотворительность жертвовали. Ты ведь меня понимаешь, Проша, понимаешь, что самые настоящие русские — это евреи и старообрядцы?

— Я-то тебя понимаю, да вот совет попечителей нас не поймет. Ешь, ешь, Григорий! Самолет у нас в двадцать три тридцать, а еще регистрацию нужно пройти. Только бы мне не сорваться.

— Держись, Порфирий. Как в Париже опустимся, отрыгну миллиона на два. Заживем. Главное, на благотворительность сразу же пожертвовать — и делай, что хочешь. Охрану надежную наймем, а может, остров купим, чтобы Артур нас не достал.

Тут лысый, до этого только наблюдавший, как ел его товарищ, не удержался от соблазна и тоже начал заглатывать порции драгоценностей.

— Хорошо! — вздрогнул он и даже прослезился, почувствовав градус бриллиантов. — Хорошо пошло, Григорий!

Перец, как птенец из гнезда, настороженно вытянул голову из салфетки.

— Порфирий! Тебе же нельзя! Ты же опьянеешь. Вот наказанье-то с этими старообрядцами. Совершенно не приучены к спиртному, — всполошился он, вскочил со стула и подбежал к чемодану, сортируя драгоценности.

— Ты хоть бриллианты не глотай, бриллианты, Порфирий, не глотай, градус у них не тот. Проша, нас же в самолет не пустят. Мы так мечтали вырваться. Эти, эти глотай — рубины, изумруды. Ну, прошу тебя, Порфирий Варфоломеевич. Ах ты, мать честная, совершенно человек не может себя контролировать. Все пропало, опять все пропало! Пьян, опять пьян как сивый мерин. Вот тебе и старообрядец!

На лысого драгоценности оказывали явно хмельной эффект, но остановить его уже было невозможно. Сожрав и выпив все драгоценности в квартире Недобежкина, друзья направились к опорному пункту охраны общественного порядка на Новослободской улице. Причем заметно помощневший и округлившийся от съеденного, Перец нацепил на руку повязку «дружинника» и как бы конвоировал пьяного Порфирия в опорный пункт, чтобы составить на него протокол или сдать на пятнадцать суток. В опорном пункте, который пустовал, так как все члены ГРОМа были на оперативных заданиях, Перец и Чанышев буквально за минуту, как скорлупу грецкого ореха, разгрызли простенький сейф и слопали драгоценности, лежавшие в дипломате, украденном Шелковниковым из квартиры аспиранта.

Когда последние финалисты выстроились для пяти решающих танцев, публика сначала замерла, разглядывая шесть пар небожителей, спустившихся на нашу бренную землю, чтобы показать погрязшим в мирском прахе людишкам, как ослепительно прекрасны человеческие существа, достигшие совершенства в бальном танце. Если четыре пары из шести были невыразимо очаровательны, то очарование, исходившее от двух пар из шести, а именно от пар номер тринадцать и двадцать один, нельзя было описать никакими человеческими словами. Только фотографии, напечатанные Белодедом и Карасиком на той фотобумаге, которую они три дня и три ночи держали под ведьминым камнем в Пермском треугольнике, способны передать всю их красоту, да и то день ото дня голографическо — кинетический эффект на этих фотографиях прослеживается все слабее и слабее, и там, где были запечатлены фигуры Элеаноры Завидчей и Альбины Молотиловой, образуются сияющие туманности, все более и более окутывающие непроницаемым светом их волшебные фигуры.

Однако в тот заключительный день, на финале, между этими двумя парами развернулось настоящее сражение. Как было сказано выше, Завидчая появилась в роскошном боевом костюме Афины Паллады, тогда как Альбина Молотилова была одета в доспехи римского воина — патриция времен расцвета империи. Ее полумесяц, которого так боялась Элеонора Завидчая, был упрятан в золотой шлем со страусовыми пе — рьями. Но если целью воинских доспехов было закрыть как можно большую поверхность тела от вражеского оружия, целью бального костюма было как можно большую поверхность тела выставить под оружие зрительских глаз. Если они что — то и скрывали, то только с одной целью: вызвать еще более сильный интерес к этим скрытым прелестям. Под стать обеим девушкам были одеты и их партнеры: Артур Раздрогин и Анатолий Перышкин.

— Племянники — то мои как вырядились! — воскликнула Элеонора, увидев римские костюмы Тигры с Полканом.

— Эля, может, донести на них судьям, что они вообще не имеют права участвовать в конкурсе, они ведь самозванцы? — зашептал на ухо сестре Артур, обнимая ее, за талию.

— Не надо, Артур. Мы уже все придумали с Агафьей! Самозванцы будут посрамлены, — высокомерно заметила прима — танцорка. — Какая наглость, — вдруг вспыхнула она гневом, — на ней драгоценности моего отца! Этот негодяй Недобежкин разбазарит все мое наследство. Ужасно, ужасно! — Она несколько раз так яростно сверкнула глазами в зрительный зал, что там, куда упали ее взгляды, образовалось несколько прожженных платьев и костюмов, а на коже появились крошечные разноцветные татуировки экзотических растений и зверей. Молодые люди, в чьи глаза случайно залетели осколки ее гнева, на минуту лишились чувств, а открыв глаза, поняли, что навеки влюбились в эту странную белую танцорку. Те девушки, которые имели счастье или несчастье встретиться с ней взглядами, хоть и не упали в обморок, вдруг почувствовали такое неодолимое желание любить, что буквально с этого же конкурса стали предметом вожделения мужской половины человечества. Даже до этого некрасивые дамочки попали в разряд тех, о которых говорят: «Да, она была некрасива, но чертовски мила». Миловидные же зрительницы стали просто неотразимыми.

— Мои драгоценности на Тигре! — еще раз воскликнула Элеонора. — О, мой папочка! За что ты так невзлюбил свою единственную дочь?!

При этом она нашла в себе силы улыбнуться Недобежкину той искренней, кроткой, теплой и беспомощной улыбкой, какой могут улыбаться своим спасителям только принцессы, у которых отняли царство. Артур тоже улыбнулся Недобежкину, но так как он не был так искусен в лицемерии, как его сестра, у Аркадия от этой улыбки пошли мурашки по коже.

«Ревнует ко мне, — самодовольно подумал аспирант, — я бы на его месте тоже ревновал. Похоже, что она испугалась соперницы».

Недобежкин услышал комментарий Петушкова:

— Аппетитная мамочка. Нет, не в моем вкусе, много мирского. Золотоволосая, дебелая. Ничего не скажешь, крепенькая девушка. Нет, не то, на мирской вкус, и номер у нее тринадцать, прямо сатанизм какой — то. Князем тьмы попахивает. — Непроизвольно направлял Петушков сознание окружающих на ложный след. — А пара двадцать один имеет большой духовный потенциал. Чувствуется римский дух и интеллигентность. Философия Платона принята христианством. Блаженный Августин и неоплатоники…

— Сергей Сергеевич, — деликатно оборвал его капитан — бомж. — Вы ведь шампанское пили за победу пары номер тринадцать. Я видел.

— Что ж, дорогой Витя, я и сейчас выпил бы шампанского. Я не сомневаюсь, что на этот раз пара тринадцать победит, но в конечном счете развратный Рим всегда одерживает победу над падшей Элладой. — Петушков значительно посмотрел на Гаянэ, намекая на костюмы, в которые были одеты обе соперницы.

— Вы очень начитаны, Сережа! — отметила та его эрудицию.

Леночка Шершнева щелкнула по носу капитан — бомжа.

— Это тебе, потому что до твоего дружка мне не дотянуться. Ну и друзья у тебя, Витек. А по — моему, Сережа, вам больше понравилась девушка из пары номер тринадцать.

— Неправда! — очень резко ответил Петушков. — Мне вообще не нравятся девушки, публично устраивающие стриптиз. Боже, Аркадий, отпусти меня, я должен уйти. Гаянэ, пойдемте, умоляю вас. Это зрелище унижает женщину!

— Ах, Сережа, не горячитесь, прошу вас, останьтесь! Я понимаю, как вам тяжело. Я ценю вашу жертву! Не будем портить праздник нашим друзьям! — воскликнула Гаянэ, и было непонятно, то ли она говорит искренне, то ли смеется над бывшим постником.

По всей видимости, те страшные лишения, которые выпали армянскому народу в течение последнего века, сделали армянских девушек очень осторожными в выражении своих чувств и необыкновенно рассудительными.

Тигра, заметив в волосах Завидчей два дротика в виде заколок, усмехнулась, сочтя ее вооружение недостаточным.

Танцы начались знойной самбой. Шесть пар, как двенадцать планет, закружились на ярко освещенном паркете. Среди полумрака зрительного зала Завидчая походила на золотую корову солнца, которую преследовала космическая охотница Ночь. Элеонора правильно рассчитала, что симпатии публики и судей окажутся на ее стороне, так как большинство человечества на стороне гонимых, тем более если они такие великолепные, как пара номер тринадцать.

Музыка смолкла. Танцоры выстроились в ряд. Судьи начали выставлять места. Мнения судей разделились почти ровно пополам. Первое место за самбу с перевесом в один голос получила пара номер тринадцать.

Во время «ча-ча-ча» Завидчая, улучив момент, выхватила дротик из волос и неожиданно метнула его в Тигру. Та на лету поймала блестящий продолговатый предмет, похожий на стрелу, и швырнула его в пол рядом с гостевой трибуной, — в воздух взметнулся небольшой, но очень красивый фонтан. Публика пришла в восторг. Судьи присудили так же одним голосом сверху победу за «ча — ча — ча» паре под номером двадцать один.

В четырех танцах обе главные претендентки получили равное количество голосов. Исход борьбы должен был решить джайв.

Фотограф Карасик ждал момента, чтобы сделать разоблачительные снимки. Его целью было уничтожить Белодеда. Он должен был показать уфологам, что именно он первым открыл тот эффект, который присвоил Белодед. Поэтому уфолог максимально близко подполз к паркету и запечатлел самый важный момент, объясняющий, почему пара номер двадцать один из Томска на джайве — последнем, самом эффектном танце — покинула сцену.

Как только прозвучали первые звуки мелодии, перед паркетом, по четырем сторонам света, появились четыре черных, тощих, невыразимо омерзительных кота. Откуда они выскочили, Карасик заметить не успел. При этом коты сидели очень чинно, но смотрели на партнера девушки с полумесяцем такими презрительно — высокомерными глазами, какими только коты могут смотреть на собак. Естественно, молодой человек, который всего пару часов назад носил на себе собачью личину, был возмущен до глубины души наглостью котов, посмевших так критически разглядывать его танец. Кавалер с номером двадцать один сбился с такта, шикнул на котов и вдруг, к ужасу Джордано Мокроусова, который готов был присудить этой паре победу, несколько раз пуганул котов ногой, совершенно разрушив рисунок танца, и наконец, бросив свою даму, растерявшуюся от экстравагантной выходки партнера, пустился за самым наглым из котов, преследуя его, в закулисную часть здания, что и запечатлел на снимке Слава Карасик. Следом за партнером исчезла с паркета и его партнерша. Впечатление у судей от этой выходки мнимого Перышкика смазало всю картину успеха, достигнутого в предыдущих танцах, и судьям ничего не оставалось, как выставить им за джайв последнее, шестое место. Даже Джордано Мокроусов не мог пойти против истины. В результате с возможного первого места пара номер двадцать один скатилась даже не на второе, а только на третье место. Вторыми совершенно заслуженно стали «комарики» — Соломина с Мукомоловым, Четвертое место в «латине» получили Лариса Давыдова с Алексеем Нечаевым.

В служебной части здания рыжий танцор, потеряв из виду кота, вдруг опомнился и осознал весь ужас своей ошибки. С минуту он постоял, осмысливая происшествие, и в этот момент был найден Тигрой.

— Ивашка! — крикнула ему сестра. — Не кручинься. Это наша узурпаторша все подстроила. Ты не виноват.

Бывший Полкан в сердцах ударил кулаком в ладонь, и они побежали переодевать в свои костюмы настоящую пару номер двадцать один.

Пленники из Томска с возмущением накинулись на своих мучителей.

— Переодевайтесь! — закричала Тигра, — Это чудо, чудо, вы выиграли третье место, мы были всего лишь вашими секундантами. Даже короли на поединках выставляли себе заместителей.

— Нет, мы не хотим чужой славы! — с негодованием крикнул молодой человек.

— Это ваша слава! Поверьте, мы использовали вашу манеру, которую подсмотрели на репетиции. Мы ваши ученики. Какое чудо! Какой успех!

Аленушка и Ивашка начали полунасильно переодевать в свои костюмы томичей.

— Но мы же внешне разные Я даже не рыжий.

Ничего подобного, почти один к одному. А остальное спишут на ваше расстройство из — за того, что от вас уплыло первое место. Главное, костюмы те же.

— Но ведь я же брюнет. И на фотографиях уже заснято, что вы рыжий.

— Какая ерунда, скажете, что это искажения света.

— Но ведь это же нечестно, — взмолилась девушка.

— Это чудо, поймите, чудо, с вами произошло чудо. Вот увидите, вы теперь всегда будете выигрывать на конкурсах. Вы же верите в себя. Верите или нет?

— Конечно, верим! — согласились пленники, которым судьба преподносила справедливую награду за перенесенные ими унижения и муки.

— Ну, тогда вперед.

Томичи, боясь быть изобличенными и с позором изгнанными с конкурса, появились в толпе претендентов в тот самый момент, когда начали объявлять победителей. Зал встретил их громом аплодисментов, Джордано Мокроусов, совершенно не заметив подмены, только обратив внимание на их слегка подавленный вид, зашептал:

— У вас еще все впереди, не отчаивайтесь, молодые люди. Лично я считаю вас первой парой! Я жду от вас новых побед.

Людмила Монахова вручила им грамоту и приз.

Тут и Шелковников бросился вперед, чтобы от имени Недобежкина вручить Завидчей роскошный букет роз. Моряки всех флотов Тихого океана, от военного до рыболовецкого, составлявшие группу поддержки пары номер тринадцать, поспешили выразить восторг своей богине и ее полубогу. Подарков было гораздо больше, чем вчера. Победителям дарили замысловатые букеты, фарфоровые китайские вазы, японскую радиоаппаратуру и телевизоры. Кто — то из офицеров с помощью двух прапорщиков выкатил двухкамерный финский холодильник. Зрительный зал, судьи и конкурсанты были потрясены такой привязанностью жителей столицы Дальнего Востока к своим кумирам. Многие из наблюдавших сцену награждения, как мужчины, так и женщины, взяли ее за точку отсчета и мерило своих жизненных успехов: одни — решив собирать дань поклонения таких масштабов, каких удостоились владивостокцы, другие — пожелав добиться возможности так же щедро одаривать своих богинь или богов, как их одаривали поклонники с тихоокеанского побережья.

Завидчая при каждом подношении делала огромные глава, заливаясь краской смущения и вспыхивала радостью обладания.

— Ах, неужели? Зачем такие роскошные цветы? О, как приятно! — Она целовала смущенного лейтенанта в щеку.

— Боже, как мне отблагодарить вас, у меня как раз испортился телевизор. Нет, я не могу принять. Ах, вы бесконечно великодушны! — Бравый капитан второго ранга получал поцелуй в губы и, счастливый, отходил в сторону.

— Как?! Вы мне дарите японский видеомагнитофон, какая радость! У меня как раз на прошлой неделе сломался видеомагнитофон.

— О, холодильник! Как я рада! У меня буквально позавчера сгорел мой холодильник.

Самое удивительное, что среди поклонников Завидчей оказалось очень много женщин, они тоже дарили ей цветы и различные предметы, а одна высокая седая дама в черных очках подарила ей даже маленькую китайскую сосну в фарфоровом гроте.

— Римма, какая сосна — я в бесконечном восторге! — мило кивала Элеонора одной из обожательниц.

— Нелли, ты ангел! — лукаво делала пальчиками другой.

Когда Шелковников, ожидая всяких подлостей и гадостей от поклонников и поклонниц Завидчей, получив несколько тычков локтями и пинков по ногам, пробился к ней и протянул букет, Элеонора взяла его за руку и, прижав к себе, нежнейшим контральто на ухо капитан — бомжу озвучила тайну сердца:

— Витя, будь вечным другом, передай Аркадию, чтобы он увез меня на своем лимузине в Ильинское, в «Русскую избу». Будь осторожен, — шепнула она ему на ухо, — вокруг меня враги. Это страшные люди. Скажи Аркадию, чтобы он спас меня.

Витя испуганно закивал, впрочем, уверенный во всемогуществе адмирал — аспиранта. Главное было — добраться до него живым и невредимым, чтобы передать мольбу о помощи. «Вот это да! — подумал он. — Вот они интриганы — поклонники. Только и умеют, что тыкать локтями под ребра. Оказывается, Элеонора Константиновна тоже в их сетях, как муха в паутине».

— Я умру за вас, Элеонора Константиновна, но вы будете спасены.

— Какой милый, — ободряюще улыбнулась ему победительница. — Нет, пожалуй, я превращу тебя в гран — при Каннского фестиваля за лучшую роль наивного дурачка, — послала она Недобежкину воздушный поцелуй.

Шелковников опрометью побежал выполнять поручение Завидчей, делая в толпе большие крюки, чтобы не попасться на глаза морякам и компании Седого.

Сразу же после того, как Витя Шелковников кинулся дарить победительнице букет, к Недобежкину, пробежав между рядами, подскочил рыжий песик и, бросившись к нему лапами на колени, стал лизать ему руки, преданно заглядывая в глаза.

— Полкан?! — воскликнул Недобежкин. — Как ты здесь очутился?

На гостевой трибуне зашикали, но, увидев, к какой респектабельной компании подбежал пес, смолкли, а некоторые из зрителей даже на мгновение улыбчиво сощурились, выражая симпатию к сцене встречи хозяина со своей собачкой. Особенно деликатно осклабился атташе Японии, но тут же все переключились на овацию по поводу награждения победителей.

— Сергей! Леночка! Смотрите, это же мой Полкан. Как же ты одну оставил Тигру и мои… — Недобежкин чуть не воскликнул «драгоценности!»

Если бы он знал, что его драгоценности уже были съедены, а сумочка Золотана Бриллиантовича Изумруденко унесена из квартиры, он бы не сидел в таком идиллическом настроении на гостевой трибуне и не гладил по головке так ласково своего песика.

Полкан в порыве преданности лизал ему руки и вдруг зубами надел на палец оловянное кольцо, которое держал под языком. То самое оловянное кольцо, которое он откопал в одной из аллей сада ЦДСА, когда его преследовал член ГРОМа Волохин. Надев кольцо на палец хозяину, пес оперся лапами на его колени и замер, глядя в глаза так пронзительно, словно хотел, но не мог передать своему спасителю что — то очень важное. Через миг Полкан стремглав понесся прочь, вызывая сильнейшее недовольство среди публики.

— Полкан! Куда ты?! — крикнул аспирант, но пес, не слушая хозяина, исчез. — Что за странная собака! — промолвил он, недоуменно разглядывая оловянное кольцо на пальце, и тут же забыл и о кольце, и о собаке так как увидел на паркете Шелковникова, несшего букет Элеоноре.

Кавалькада из двух шикарных иномарок, «Чаек» и «Волг» неслась по Рублевскому шоссе к Ильинскому. В головном лимузине, отделившись от шофера звуконепроницаемой перегородкой, сидели двое — Элеонора и Аркадий. Танцорка обдавала аспиранта таким жаром страсти, что он совсем потерял голову. Кудрявые локоны ее душистых волос, пахнущих дальними странами, и морем, и цветами тропических растений, упали ему на грудь, на шею, на лицо и образовали чащу первобытной листвы, сквозь которую проглядывали озера ее манящих колдовских глаз и губ, шепчущих пылкие слова.

— Мой хороший, королевич мой! Укради меня. Я ехала в Москву, я знала, что встречу тебя. Это судьба. Как я счастлива, что ты мне наступил на ногу. Ты не на ногу мне наступил, ты ранил меня в сердце. Я мечтала о тебе, видела тебя в своих снах, ты мне снился, Аркадий, и вот ты рядом.

Элеонора на секунду откидывалась на сиденье лимузина и отбрасывала занавес волос, чтобы на мгновенье показать ему всю себя, и тогда ее груди в глубоком декольте, как два ослепляющих прожектора в полутьме салона, били в глаза аспиранту не отраженным, а внутренним светом, суля райское блаженство. Впрочем, надо сказать, что Элеонора, как высшее существо, уже непроизвольно рассчитала расстояние между фонарями на шоссе и откидывалась на подъезде к самым ярким из них, чтобы Недобежкин мог любоваться ее фигурой и лицом.

— Аркадий, ты любишь меня?! Может быть, я, безумная, влюбилась в тебя с первого взгляда и лечу к тебе, как в омут головой, все бросив и готовая или погибнуть, или жить с тобой, мой любимый, а ты меня, сумасшедшую, не любишь?

Элеонора снова откинулась в угол салона и на ее лице показались слезы.

— Люблю, Нора, люблю, безумно люблю.

— О, какая музыка! Докажи мне это, Аркадий, докажи, умоляю!

— Элла, ты ведь меня совсем не знаешь, я боюсь, что завтра ты проснешься и раскаешься, что связалась со мной.

— Аркадий, как ты можешь так говорить?! — Она покрыла его лицо жаркими поцелуями вперемежку со слезами. — Клянусь тебе силами рая и ада, я навек буду твоей и ни на секунду не пожалею, что отдалась тебе. Я, Аркадий, люблю только раз и на всю жизнь! — Она снова отстранилась от своего кавалера, и глаза ее заметали молнии. — Ты видел, сколько их домогается меня, и счастливы не то что пальчик мой поцеловать, а уж тем, что я не гоню их взашей и принимаю их подарки. Мне никто не нужен. Мне твоя душа нужна, Аркадий. Я душу твою полюбила. И хоть знаю, что все любят мое тело, верь, Аркадий, не бывает прекрасного тела без прекрасной души. Моя душа прекрасна, и она тянется к твоей душе, она узнала ее и теперь не может жить в этой пустыне без источника жизни. Ты мой источник жизни и смерти, Аркадий. Я на все согласна ради нашей любви.

— Я тоже, Элла! — прошептал он, задыхаясь от любви к этой чудесной, такой могущественной и такой беззащитной девушке.

— Так давай сегодня же обвенчаемся с тобой. Ты согласен?

— Конечно, Элла! Ты — моя жизнь. Обвенчаться с тобой — это безумное счастье. Элла ты даришь мне свою любовь, ты нищему даришь царство, ты поступаешь безумно, безумно, Эллочка!

— Ты принимаешь мое царство, принимаешь?! — Элеонора вскочила и встала коленями на сиденье, склонившись над потерявшим рассудок от страсти адмирал-аспирантом.

— Да! Принимаю!

— Клянись поцелуем!

— Клянусь! — Аркадий запечатлел на чудесных устах своей богини пылкий поцелуй.

— Кровью клянись! — В руках у Элеоноры оказался маленький кривой и, как показалось Недобежкину, настоящий персидский кинжал.

— Клянусь! — отозвался влюбленный авантюрист.

Сверкнув дамасской сталью, Завидчая сделала надрез у себя под большим пальцем левой руки на венерином бугре и такой же надрез сделала на руке Недобежкина, после чего соединила свою руку с рукой своей жертвы. Она обезумела от желания завладеть кольцом аспиранта и, сама того не понимая, совершила действия, которые ни в коем случае не должна была совершать. Их кровь, смешиваясь, закапала на роскошное платье танцорки и на белый костюм аспиранта, на пол лимузина. Им обоим вдруг сделалось радостно и по-детски весело. Какие-то пружины, взведенные в обоих сердцах, лопнули, и каждый почувствовал облегчение.

«Кольцо будет моим!» — восторжествовала про себя Элеонора.

«Завидчая будет моей!» — мысленно вторя ей, откликнулся Недобежкин.

— Так мы обвенчаемся? Сегодня же, сегодня же? — восторженно вопрошала своего возлюбленного златокудрая колдунья. — Я все устрою, я прикажу, и все будет готово — и церковь, и священник.

— Элеонора! Обвенчаться с тобой — это божественный подарок судьбы, это рай на земле и на небесах. Ты еще спрашиваешь, согласен ли я. Тысячи, миллионы раз да! Да, да, да!!! — кричал Аркадий, прижимая к себе крепкие груди своей царицы и целуя ее лицо. Лимузин остановился. Они подъехали к «Русской избе».

Из машин высыпали любители бальных танцев, были здесь и судьи. Джордано Мокроусов и Людмила Монахова были приглашены Завидчей в такой милой форме, что не смогли отказаться. Муж Людмилы Монаховой Станислав, который хоть и не значился в судейской коллегии, но считался даже более великим танцором, чем Джордано, тоже получил приглашение. Была здесь и пара номер двадцать один из Томска. Само собой разумеется, что вся компания Ивана Александровича Лихачева, приехавшая вслед за лимузинами Недобежкина на двух правительственных «Чайках», тоже оказалась в «Русской избе»; но самое удивительное, что в числе приглашенных совершенно случайно оказался фотограф Карасик, решивший погибнуть, но отбить пальму первенства у своего бывшего друга, а отныне и навсегда заклятого врага Стасика Белодеда, так нагло присвоившего себе их, по сути дела, общий эффект. Витя Шелковников, заметив вороватые потуги Карасика, увешанного фотоаппаратурой, попасть в компанию отъезжавших, решил, что это кинорепортер, и устроил его в багажнике своего лимузина на том условии, что он почаще будет снимать для истории кино самого будущего артиста.

За два часа наблюдений Александр Петрович Петьков успел потерять ясную голову, так как действие поллитровки «Пшеничной» постепенно ослабевало, но все же он был надежно защищен от гипноза, который, как предупреждал Дюков, применяли члены банды. Бравый подполковник вел наблюдение будучи одетым в специальный маскировочный халат собственного изготовления, в котором он и днем-то мог сливаться с городскими постройками, а в лунной полутьме сельской местности был просто невидим. Несколько раз ветеран успел побывать в хозяйственных постройках и дважды — на чердаке ресторана, ему удалось даже в качестве печника проникнуть в саму избу. На всякий случай Александр Петрович проделал две дыры в заборах и в трех местах на путях своего возможного отступления на высоте сантиметров двадцати укрепил длинные ветки, чтобы об них спотыкались и падали его потенциальные преследователи.

Кроме того, увидев, какое количество иномарок окружило подступы к ресторану, Петьков понял, что на своем «Запорожце» в случае чрезвычайных обстоятельств оторваться от преследователей не сможет, поэтому решил выбрать машину с мотором помощнее и наконец остановился на «феррари» Агафьи, очень эффектной рыжей дамы, положившей ключи от машины в сумочку из крокодиловой кожи и картинно хлопнувшей золотым замком. Эту сумочку она, войдя в ресторан, бросила на стол возле окна, после чего начала распекать управделами ЦК Бульдина за то, что тот напустил в избу много чада и забыл приготовить квас из морошки к рыбным блюдам. В этот момент Петьков сквозь открытое окно цапнул Агафьину сумочку и, вытащив из нее ключи, положил сумочку на место.

Наблюдая группировку враждующих мафий, Петьков заметил, что вокруг избы действуют видимые и невидимые силы. Видимые — это были те, кто шикарно подкатили на лимузинах и «Чайках», окруженных «Волгами» и иномарками, и скрылись в ресторане. Среди «видимых» Петьков особо выделил трех молодых людей в белых полуморских костюмах.

«А вот и он, главный мафиози. Верно его описал Дюков. Помолодела преступность. Молодой, да ранний! И какую кралю отхватил», — то ли восхитился, то ли осудил про себя спецназовец Недобежкина, вошедшего под руку с Завидчей в «Русскую избу», где у них началось веселое застолье. Остальные прикатившие в компании «видимых» оккупировали для гулянья другие горницы.

«Невидимые» — это были те, кто приехали через полчаса после «видимых» и незаметно для тех окружали ресторан, установив посты в кустах и на перекрестках дорог, причем эти последние, насколько смог различить несмотря на темноту Петьков, были явно кавказской наружности. У некоторых из них он разглядел автоматы Калашникова с глушителями. Это старики московских рынков со своими бандами решили расправиться с Недобежкиным за то, что он сорвал им заключение мирного договора. Каждый из стариков считал, что Недобежкина наняли его конкуренты и теперь он празднует здесь успешное окончание своей работы, внесшей еще больший раскол среди торговцев двух рынков. Оба старика посчитали ситуацию удобной, чтобы разом покончить с Недобежкиным, а заодно каждый решил расправиться со своими конкурентами.

Петьков обратил внимание на то, что примерно за пять минут до того, как начали прибывать кавказцы, «Русскую избу» покинул один из трех молодых людей в белых костюмах — он был с бородой и за собой тянул слегка упирающуюся девушку.

— Гая, это вертеп! — услышал Петьков испуганный голос Петушкова. — Это содом. Тут у меня возле реки Нилыч живет, благостный старец, у него двухэтажная дача, живет тихо, скромно, он нам светелку выделит и мы там недельку отдохнем душой. У него и винцо, и чаек есть, а какой вид из окна на Москва-реку из этой светелки! Луна, лягушки квакают.

— Сережа, а как же мы не попрощавшись? А Леночка?

— Леночка, она — артистка, артистки любят приключения. Ей тут хорошо. Пойдемте!

Петушков увлек в темноту податливую Гаянэ.

Контролируя действия «кавказцев», Петьков заметил, что они начинают бесшумно заменять то одного, то другого из половых ресторана своими людьми, связывая по рукам и по ногам и затыкая кляпами рты несчастным. В полутьме кустов «кавказцы» переодевались в их русские косоворотки и плисовые штаны и в качестве «половых» появлялись в «Русской избе». Каждый из самозванцев втыкал себе за ухо белую или красную розу в зависимости от того рынка, к которому принадлежал. Петькову ничего не оставалось, как самому проделать такую же процедуру с одним из таких «половых». При этом бывший легионер, кроме косоворотки и плисовых штанов, надел черный парик и приклеил себе черные парижские усики, чтобы больше походить на восточного человека. На всякий случай у Петькова была под полотенцем спрятана еще одна роза, белая, а красная красовалась у него на груди. После чего занялся обслуживанием стола Недобежкина и Завидчей, проявляя при этом чудеса сноровки, чтобы не выдать себя самозванцам, которые уже полностью оккупировали здание.

Наконец в избе появился маленький тощий старикашка и уже знакомый нам Гарун-аль-Рашид. Этот молодой человек, похожий на Омара Шарифа, заглянул в щелку светелки и, узнав Недобежкина, кивнул старикашке. Старик что-то тихо приказал высокому «половому», и оба удалились из избы. А пирующая по разным горницам компания даже и не обратила внимания на подмену официантов, на появление в избе двух таких колоритных фигур, какими были тощий старик с горящими злобой огромными черными глазами и красавец Омар Шариф. Веселье достигло той стадии, когда каждый видит всех и никто никого не замечает.

Петьков был настороже. Когда двое бандитов, изображавших из себя официантов «Русской избы», поднялись с большими блюдами и встали перед дверью, за которой пировали Недобежкин, Завидчая и компания Седого, он понял — наступает критический момент. Кавказцы одернули с блюд полотенца, и на них оказалось по автомату Калашникова сервированных глушителями и запасными магазинами. Бандиты взяли в руки автоматы, сунули запасные обоймы за пояса и приготовились ворваться в светелку, чтобы расстрелять Недобежкина со всей его компанией.

Тот, кто не провел хотя бы несколько часов своей жизни пируя с подругой сердца, или с милым дружком, или просто с друзьями в бревенчатых горницах «Русской избы», — можно сказать, родился для тяжелой доли, для мытарств и мук. Я знаю, что это за человек — работает он много, а получает мало. Здоровье у него неважное, а судьба несчастливая. Если это женщина, то она глупа и некрасива, а если это мужчина он слаб телом, и беден. И нет у них друзей, которые бы могли спасти их от нелегкой доли. В жаркий летний день их не остудит, а в студеный зимний вечер не согреет бревенчатый уют «Русской избы».

Пока за стенами ресторана Петьков наблюдал действия «невидимых», в избе происходила встреча и рассаживание гостей.

Как только Недобежкин ввел за руку свою королеву в прихожую, Агафья, в элегантном облике огненной красавицы, обряженной в русский костюм с кокошником, бросилась им навстречу.

Гости дорогие, королевич с королевной, господа-бояре, милости просим проходить-рассаживаться. Филька! Прошка! Принимайте гостей. Да не по старшинству сажайте, а по милости лебедушек промеж соколов!

Настоящие половые, которых спустя полчаса кавказцы поменяли на своих людей, тряся полотенцами и подобострастно кланяясь, набросились на гостей с шутками и прибаутками, рассаживая их по лавкам и разводя по горницам. Руководствуясь особым чутьем, более приближенных к Завидчей и Недобежкину гостей они уводили на второй этаж, рассаживая в светелке, в которой и поместилось человек двадцать самых избранных.

Поднявшись в светелку, Недобежкин и Завидчая сели во главу стола на фоне огромной, пепельного цвета медвежьей шкуры. Артур поместился по левую руку от сестры. Завидчая, поймав недоуменный взгляд Седого, поднялась с места и объявила:

— Дорогие гости, вы удивлены, почему я сижу во главе стола не со своим партнером, а с этим молодым человеком. Пусть это еще недолго останется для вас моей маленькой тайной, которую я вам скоро раскрою, а пока давайте праздновать нашу победу.

Половые, возглавляемые метрдотелем Александром Владимировичем, внесли старинное блюдо — жареного лебедя, которого по вековым традициям подавали только к великокняжескому столу. Вызолоченные серебряные чарки пошли по кругу. Только Завидчая и Недобежкин пили из своей золотой чарки. Да Седой с замминистра рыбной промышленности пили из золотых, специально для них поставленных услужливым сотрудником девятого управления Рябошляповым, хищная и неприятная наружность которого, как только он увидел дорогих гостей, неузнаваемо преобразилась, источая ласку и травоядностъ. Управделами ЦК Бульдин носился от кухни в светелку на цыпочках, подбегал к столам в других горницах, говорил тосты, наливал, подпаивал, но в основном он крутился вокруг стола в светелке на втором этаже.

«Прекрасный сон! — думал Недобежкин. — Какие приятные, оказывается, люди населяют столицу. Как они красивы, предупредительны, да и из других регионов тоже изумительно хорошие люди. Иван Александрович, как его, интересно, по фамилии, очень приятный тост сказал».

Адмирал-аспирант оглядел слегка опьяневшими глазами гостей.

«Странно! — подумала Завидчая. — Мой женишок совершенно не пьянеет. Агафья уверяла, что после первой же чарки от ее крюшона на меду из него можно будет вить веревки».

Но Элеонора была не права, хоть и не в той степени, как на это рассчитывали две коварные заговорщицы — Аркадий был пьян — и, почувствовав это, Агафья, которая лишь в щелочку двери подмигивала своей хозяйке, подала ей условный знак. Завидчая, поймав ее взгляд, встала из-за стола и произнесла:

— Дорогие гости, пора объявить вам одну маленькую тайну. Встань, Аркадий.

Недобежкин поднялся, Завидчая продолжила.

— Я хочу объявить вам, что Аркадий Михайлович — мой давний друг, и сегодня мы решили соединить наши сердца законным браком. Вот почему мы сидим с ним вместе во главе стола, а Артур, мой сводный брат, на правах друга Аркадия — по левую руку от меня.

Не всем понравилось это известие. Но Бульдин, Рябошляпов и Агафья, вбежавшая в комнату, изобразили такой восторг, так искренне зазвенели посудой, чарками, притопнули ногами, захлопали в ладоши, закричали: «Браво! Горько! Ура!», что и Лихачев, и замминистра рыбной промышленности Шлыков тоже были вынуждены присоединиться к общему восторгу, а наливки, закуски, приготовленные Бульдиным, были такие, что горечь этого известия мгновенно растаяла в их неописуемой приятности.

— Ты рад, Аркадий, — жарко зашептала ему Элеонора, — что я публично объявила наше решение?

— Безумно, Элеонора!

— Тогда надо исчезать. Я не хочу, чтобы на нашей свадьбе было много посторонних. Идем.

Недобежкин поискал глазами Шелковникова и Петушкова с их девушками, но не нашел ни Петушкова, ни своего верного оруженосца. Оказывается, Леночка Шершнева встретила в горнице знаменитых молодых режиссеров «Мосфильма» Пластронова и Шахинжакова, на которых и поменяла общество, собравшееся в светелке, увлекая за собой и капитан-бомжа.

— Витя, у тебя есть шанс, — по-заговорщически зашептала Леночка. — Если ты сейчас понравишься Пластронову, твоя карьера в кино обеспечена. У него девиз: «Настоящий режиссер из любого человека с улицы сделает звезду экрана». Ну, ты как? Меняешь корабль? Я тебя рекомендую! Главная роль тебе обеспечена!

Шелковников обомлел от такого потрясающего предложения.

Эх вы, верные оруженосцы! Сколько ваших костей белеет на полях сражений, скольких полководцев прикрывали вы своей грудью от вражеских стрел и пуль, сколько предательских кинжалов приняли на себя в городских и дворцовых закоулках, оставаясь верными вассалами своих сюзеренов. Хорошо, если вы погибли от этих стрел, пуль и кинжалов, тогда ваши господа хотя бы ставят вашу верность в пример своим новым слугам, но горе вам, если вы выжили. Забытые, харкающие кровью, на костылях и с нищенской сумой, бредете вы по дорогам всего мира. Чем с вами расплатились ваши бывшие кумиры? Горстью серебра или местом в богадельне, а скорее всего, черной неблагодарностью постарались изгладить из памяти ваши имена.

Витя Шелковников оглядел свой белый капитанский мундир, лишь в двух местах слегка закапанный соусом, почувствовал за бортом отворота тепло, исходившее от пачки сторублевок, а в карманах — тяжесть некоторых предметов сервировки и решил, что в таком обличье и с таким капиталом произведет впечатление на Пластронова. Витя понял: настал его звездный час — быть или не быть. Он бы не променял Недобежкина на все соблазны старого и нового Вавилона, на любовь райских гурий, даже на советский орден «Знак Почета». Но за шанс попасть на главную роль в кино он заложил бы даже свою душу, нет, не душу, потому что, какой же актер без души, но что-нибудь такое же дорогое и важнее, как душа, он бы отдал не задумываясь. Щедрого, безумно богатого и могущественного Недобежкина он, не глядя, променял бы на роль в кино, если бы тому не угрожала опасность, которую Витя чувствовал каждой ниткой своего полуморского костюма, и если бы не грызла совесть за то, что он был вынужден шпионить за своим адмиралом по приказу Дюкова, а это уже было подлостью с его стороны, и усугублять подлость еще и предательством капитан-бомж не захотел.

Витя сощурился и, блестя золотым зубом, сказал Леночке фатальную фразу, которая скрасила ему потерю звездного шанса:

— Настоящие капитаны, Леночка, не служат трем господам, а только двум: морю и кораблю. Пусть я погибну, но вместе с кораблем.

— Ну и дурак же ты, Витя! — засмеялась Леночка Шершнева и, поцеловав травленного перекисью водорода капитана в щеку, побежала вниз, к Пластронову и Шахинжакову.

Витя, гордый величием своей жертвы, вошел в светелку в тот момент, когда Недобежкин уже отчаялся найти его глазами, а Элеонора увлекала того за руку в потайную дверцу за медвежьей шкурой в стена. Увидев Шелковникова, аспирант обрадованно улыбнулся своему слуге и смело шагнул за своей возлюбленной. Вслед за ними в потайной дверце исчезли все пировавшие в светелке, в том числе и фотограф Карасик, которому покровительствовал Витя. Исчезновение Завидчей, Артура, Недобежкина с Шелковниковым, Ивана Александровича с его компанией произошло мгновенно и осталось совершенно незамеченным для остальной пирующей публики. Так же незаметно покинули «Русскую избу» Бульдин и Рябошляпов.

Спустившись из ресторана по деревянным ступенькам в тускло освещенный медными плошками подземный ход, только что вырытый армией кротов, согнанных для этого со всей области управделами Бульдиным, веселая компания, пировавшая в светелке, через каких-нибудь пять минут оказалась в одном из подвалов «Архангельского». По каменным ступенькам они поднялись в сад, над которым сняли огромные звезды, и, обогнув здание, очутились возле скульптуры «Менелай с телом Патрокла», прямо напротив парадного входа во дворец.

Элеонора за руку ввела Недобежкина в вестибюль, освещенный огромной люстрой и множеством канделябров.

— Аркадий! Тебя сейчас отведут переодеться. Ничему не удивляйся. — Она послала аспиранту воздушный поцелуй и исчезла в толпе дам, одетых в старинные платья.

— Аркадий Михайлович! — зашептал через плечо ему Шелковников. Не нравится мне это все, я смотрел фильм «Черная месса», там тоже жених с невестой прикатили на лимузинах к загородному домику, а потом…

— Заткнись, Витя. Сейчас бы спал на чердаке на матраце, а так ты во дворце. Не каркай.

— Прошу вашу светлость в гардеробную! — раздался камергерский голос, и высокий статный старик с пышными бакенбардами, присвоив Недобежкину графское достоинство, повел его и пугливо семенящего капитан-бомжа анфиладой комнат, освещенных свечами, внутрь великолепного здания.

Буквально несколько секунд спустя после того, как компания Недобежкина через потайную дверцу покинула светелку, один из бандитов ударил ногой в дверь светелки и вскинул автомат, чтобы расстрелять Москвича с его компанией, но тут Петьков, разыгрывавший до этого полового, пьяно прикорнувшего на краешке лавки, нанес автоматчику удар в шею тяжелым серебряным подносом и этим же подносом сбил с ног другого. Поднос дважды прозвенел, как набатный колокол, кавказцы, почувствовав неладное, с первого этажа бросились по лестнице наверх, к светелке, и замерли на ступеньках, увидев наставленный на них автомат. Один из бандитов выстрелил в Петькова, отщепив кусок балки, за которой укрылся бывший офицер иностранного легиона. Истосковавшийся по настоящему делу спецназовец, — только и ждал этого выстрела, теперь его действия попадали под статью «необходимой обороны», — как скрипач смычком по скрипке, нежно провел очередью по нападающим, положив всех троих на ступеньках лестницы, после чего метнулся к лесенке, ведущей на чердак, откуда с помощью шеста намеревался перепрыгнуть на крышу сарая, а оттуда, через дыру в заборе, кружным путем бежать к автостоянке. Однако Гюрза, как только зазвенели подносы, приготовилась к нападению. Точно рассчитав место засады, сбоку из темноты она нанесла Петькову короткий точный удар в голову и мертвой хваткой прижала его нежной женской рукой к перилам лесенки, ведущей на чердак. Автомат выпал из рук ветерана, и он начал терять сознание.

«Всегда бабы подводят!» — успел подумать советский легионер, и тут произошло чудо. Столетние перила не выдержали мощного напряжения двух борющихся тел и, подточенные шашелем, обломились, благодаря чему Петьков подмял под себя Гюрзу и, мгновенно подхватив автомат, вскочил на ноги. Через несколько секунд он уже перелетел на шесте с крыши «Русской избы» на крышу сарая, стоящего возле забора и, торжествуя свое спасение от смерти, пропел: «Широка страна моя родная!» Спрыгнув на землю, он помчался к дыре в заборе. Гюрза дважды запоздала с выстрелами, а очередь из «Калашникова» с земли ушла в небо. Петьков понял, что спасся. Он удачно сел в «феррари», вставил ключ в зажигание и вырулил со стоянки прямо под огонь трех автоматов.

Старик Центрального рынка и Гарун-аль-Рашид с удивлением наблюдали, как их люди в упор пытались расстреливать автомобиль беглеца, но пули отскакивали от стекол и лакированного корпуса гоночной машины, не причиняя ей никакого вреда, словно это был бронетранспортер или правительственный автомобиль. Но это был не правительственный автомобиль, это была ступа Агафьи.

— Вы видите, хаджи, у них все продумано! — сказал Гарун. — Вы напрасно мне не вериге, это не Москвич, это настоящий дьявол. Мы зря с ним ссоримся.

— Пожалуй, ты прав, Ахмет. Надо поскорее убираться отсюда. Я его недооценил, но люди нас не поймут, если мы проявим нерешительность. Люди — это тупые скоты, Ахмет.

Гарун-аль-Рашид пожал в темноте плечами.

— Все в Москву! — приказал старик. — У нас еще будет время разделаться с этим молокососом.

Из «Русской избы» выволокли три трупа и запихнули в «Волги». Часть машин еще раньше сорвалась преследовать «феррари». Гюрза последняя захлопнула за собой дверцу автомобиля, и кавалькада понеслась по направлению к Москве.

Петьков, в эйфории успеха, но чувствуя, что эта эйфория, которая подвела его и в Корее, и в Конго, и в Анголе, погубит его и на этот раз, все же радовался, что правильно выбрал машину, и жал на газ, легко уходя от преследователей. Машина шла идеально, развить скорость мешали повороты, но на прямой, он знал, что сразу же даст скорость за двести. Так и получилось. На первой же прямой он максимально выжал газ, и ему показалось, что «феррари» даже оторвался от шоссе и взлетел в воздух. Петьков прибавил газку и посильнее впился в руль, напрягшись всем телом и целясь глазами на огоньки высотных домов впереди как на ориентир и вдруг почувствовал, что сжимает что-то не то, не руль. Предмет, который он продолжал сжимать, был явно не круглой, а вытянутой формы. Александр Петрович отвел глаза от ориентиров и бросил взгляд на этот предмет. «Что за чертовщина!? Это же помело. Может, меня ранили, а я и не заметил. Точно! Значит, все-таки рано радовался. Опять как в Конго! Во мне восемнадцать граммов свинца, а я, дуралей, радуюсь, что спасся, лечу над саванной. Когда же меня? Вот организм зверский, а ведь если б я сразу почувствовал, то там бы и скис, а я и в Конго, и в Анголе, и здесь вырвался. Главное, сознание не потерять».

Петьков затравленным взглядом оглядел помело и ступу, в которой летел по воздуху. «Феррари», как только скорость перевалила за двести километров, превратился в ступу и взмыл в небо. Александр Петрович ощупал себя, продолжая тем не менее заправски грести помелом, словно лодочник, плывущий в лодке.

— Вроде бы ничего не чувствую, и крови нет. Наверное, уже в бред впал. Ах ты, мать честная, чего же я не учел? Наверное, когда с шестом прыгал, подставился. Инструктировал же нас колонель Крюшон, что на фоне неба в лунную ночь человек кажется в три раза больше, чем есть на самом деле, вот меня и срезали.

Увидев лужайку внизу, рядом с дворцом, которым оказался музей «Архангельское», бравый спецназовец погреб помелом к этой лужайке и вскоре приземлился прямо под лестницей со скульптурами римских императоров и античных богов. Выпрыгнув на траву, Петьков подумал: «Что взять с собой — автомат, в котором еще оставалось, по моим подсчетам, почти треть магазина, или помело?» Решив, что ему в его бредовом состоянии больше подходит помело, оставил автомат в ступе и пошел с помелом по ступенькам вверх ко дворцу. Действие поллитровки кончилось, и вся трезвость, которую ему сообщала водка, улетучилась, поэтому он и стал такой легкой добычей двух рыжих, необыкновенно красивых ведьм, одна из которых была очень высокая, а вторая ~~ очень юная. Старшая ведьма обратилась к нему по-французски, подмигнув младшей:

— Месье, вы ранены? Вам дурно?

— Кажется, да, мадам? — так же любезно по-французски ответил Петьков. — В голове туман. У вас не найдется выпить? Грамм двести коньяку меня бы спасли.

— Я из Гасконии, месье. Если желаете, у меня совершенно случайно есть бутылка арманьяка, — продолжала издеваться над бравым подполковником в отставке Агафья, довольная, впрочем, что нашлась ее ступа.

— Буду вам бесконечно благодарен, мадам.

— Пойдемте, я оставила сумочку с бутылкой возле того постамента. Мы поможем вам идти, сударь. Зачем вам метла? Оставьте эту дрянь.

Агафья брезгливо вынула помело из рук воображающего себя тяжело раненым и впавшим в беспамятство громовца и швырнула со ступенек вниз, ловко попав в ступу.

— Варёна, помоги мне. Минуточку!

Агафья оторвала с верхней губы Петькова вторую половинку усов. Парик и первая половина усов были потеряны еще во время схватки с Гюрзой.

Две особы подхватили Петькова под руки и отвели его к пустующему постаменту, где Агафья вручила ему бутылку с настоящей французской этикеткой.

— Извините, мадам! — Петьков обратился к старшей красавице, стыдясь того, что ему за неимением штопора приходится выбивать пробку рукой. — «Ор-д'Аж», — прочитал он надпись, удивляясь, что при свете луны и блеске окон так ясно может читать французские слова. — Странный бред, все как наяву.

— А я, когда был во Фракции, предпочитал «Экстру», однако не сочтите меня неблагодарной свиньей, мадам: вы спасаете мне жизнь, а я корчу из себя гурмана, просто «Экстра» напоминала мне родину, у нас тоже была такая водка.

— Какой вежливый этот солдафон, что угнал мой «феррари» — подумала Агафья. — Он заслуживает лучшей участи.

— Варенька, сейчас я научу тебя одной маленькой хитрости, — сказана она, наблюдая, как бывший офицер иностранного легиона опоражнивает бутылку гасконской водки.

По мере того как Александр Петрович Петьков пил напиток Агафьи, он, сам того не заметая, каменел все больше и наконец превратился в статую. Агафья вынула бутылку из пальцев ветерана и придала каменеющей руке картинный жест. Петьков стал походить не то на римского императора, не то на греческого философа, задумавшегося о тщете земного существования.

— Ой, зачем ты это сделала, бабушка? Он был такой симпатичный.

Агафья бесстыдно рассмеялась, похлопав новую статую по лысому черепу, и ответила:

— Это не худшая участь, Варька, стать памятником самому себе. И вообще, перестань жалеть людей, они, если узнают, что ты людоедка, тебя жалеть не будут.

— Но я же никого не съела.

— И зря. Хватит болтать. Иди в свою засаду, иначе твой Недобежкин погибнет, как петух в лисьей норе.

Так закончилась для одного из сподвижников Дюкова его борьба с преступным миром. Кто-то, возможно, оплачет его кончину, найдя ее постыдной, но более искушенные и пожившие за земле люди, пожалуй, сочтут завидной.

Недобежкин, в полусомнамбулическом состоянии, наслаждаясь и страшась происходящего, слабо барахтался мыслью в потоке событий, плывя к своему концу.

«Ну и мерзавец же я, — думал он. — Вчера сватался к Повалихиной, а сегодня венчаюсь с Завидчей».

Их светлость Недобежкина и недоверчиво оглядывающегося по сторонам Шелковникова привели в гардеробную с высокими венецианскими зеркалами в позолоте.

— Это ваш друг или слуга? — осведомился старик с гофмаршальскими бакенбардами, оценивающе оглядывая капитан-бомжа.

Недобежкин секунду подумал и ответил: «Друг!» Витя благодарно просиял, победно взглянув на старика с бакенбардами.

Старик понимающе кивнул и хлопнул в ладоши двум прислужникам, которые тотчас же, благоговейно поддерживая Шелковникова под руки, как будто и он, как и Недобежкин, тоже был сделан если не из фарфора, то хотя бы из фаянса, отвели Витю в дальний угол для переодевания. Третий слуга уже поджидал его там возле манекена, на который был надет ядовито-зеленый атласный камзол — жюстокор.

Гофмаршал хлопнул в ладоши еще раз, и толпа необыкновенно предупредительных, ловких гардеробщиков занялась Недобежкиным. Его с ног до головы переодели в батистовое белье, пахнущее ночной прохладой и соловьиными трелями.

При этом слуги, раздевая Аркадия и прикасаясь к модному полуадмиральскому костюму, на котором запеклись его с Элеонорой капли крови, выказывали сдержанное чувство пренебрежения и омерзения по поводу костюма от Ришарова. Недобежкину показалось, будто он сильно преувеличивал ценность своего наряда. Один из гардеробщиков, раздевая его, хотел снять веревочку, на которой висело кольцо Ангия Елпидифоровича, но Недобежкин так посмотрел на него, что тот чуть не грохнулся в обморок. Когда пиджак и брюки были сняты, седой гофмаршал — это живое воплощение вельможного слуги — с такой брезгливостью, будто это были вонючие нищенские обноски, взял их в руки и, не дав опомниться аспиранту, бросил ришаровский костюм в дальний угол, туда, где переодевался Шелковников. Недобежкин хотел было запротестовать против такого отношения, дернулся к своему костюмчику, но тут заиграла веселая придворная музыка, двери гардеробной отворились и в нее вошла маленькая процессия, которую возглавляли флейтист, фаготист и два скрипача, вслед за ними двое слуг внесли в залу одетый на манекен ослепительно великолепный свадебный костюм вельможи екатерининской поры.

Любой культурный человек видел бессчетное количество этих костюмов эпохи рококо на картинах великих мастеров восемнадцатого века, в кинофильмах о придворной жизни или даже разглядывал их образцы в музеях и кунсткамерах. У него сложилось убеждение, что он хорошо представляет себе всю роскошь и красоту этих восхитительных нарядов. Напрасно так думают культурные люди. Во-первых, картины великих мастеров, какими бы гениальными художниками ни были их творцы, передают только общее впечатление от этих костюмов. Главное их внимание обращено на лицо и руки модели.

Во-вторых, если говорить о кинофильмах, то киношные костюмы даже самых достоверных и богатых фильмов — не более чем грубая подделка, не выдерживающая при ближайшем рассмотрении никакой критики. И в-третьих, если вспомнить о музеях и кунсткамерах, то поверьте мне как бывшему музейному работнику: там выставлены далеко не лучшие образцы исторических костюмов. Драгоценные пуговицы, золотые галуны, кружева и шитье с них постепенно отпарывались и заменялись на менее ценные, а потом и вовсе на никакой цены не имеющие. Подобная манипуляция проводилась всеми, кто брал на себя честь отвечать за сохранность этих нарядов. Кроме того, прошу вообще учесть, что в каждом веке все музейные экспонаты по нескольку раз воруются и заменяются дирекциями на новоделы, так что наблюдать весь блеск и роскошь настоящего вельможного костюма никакой культурный человек, если он только не современник минувших веков, нигде и никогда не мог.

Вот почему Недобежкин, как только увидел костюм, который ему внесли в гардеробную, сразу же забыл о костюмчике от Ришарова, еще несколько часов назад так потрясавшем его воображение, и это было простительно. Непростительно было то, что в этом костюме аспирант забыл и драгоценности Золотана Бриллиантовича Изумруденко и, самое ужасное, кошелек, который делал его самым богатым в мире человеком.

Витю Шелковникова в этой же комнате трое камердинеров обряжали в ядовито-зеленый атласный жюстокор с позументами на фалдах, и он пережил несколько неприятных минут, когда слуги начали удивленно вынимать из деталей его капитанского мундира половники, чарки и блюда, украденные в «Русской избе». Самое трудное для них было потом приспособить эти вещи к довольно узкому жюстокору и коротким панталонам. Место для блюда лакей, похожий на ворона, долго не находил и наконец его пришлось засунуть за расшитый серебром жилет. Второй слуга, похожий на щипаного петуха, долго искал место, куда пристроить половник, и наконец вынув шпагу из перевязи, захотел сунуть его вместо клинка, но Витя воспротивился этому поползновению и, прикинув ценность половника и золоченой шпаги, сделал щедрый жест, подарив половник слуге, а шпагу воткнув на свое место в перевязь.

— Возьмите на память, — сощурился новоиспеченный аристократ.

— Благодарю вас! — вспыхнул от удовольствия слуга, похожий на петуха.

— А мне, сударь, а мне? — прокаркал слуга, похожий на ворона, надевая на Витю белый завитой парик с косичкой.

Вите пришлось расстегнуть жилет и отдать ворону блюдо. После чего и третий лакей, словно гиена, набросился на щедрого молодого человека.

— И мне, и мне, сударь, подарите и мне что-нибудь на память. Я видел, у вас есть такая маленькая чарочка.

Шелковников достал из кармана золоченый сосудец устюжской работы.

— Ах, сударь, всякий раз, когда я буду попивать винцо из вашей чарочки, я буду вспоминать вас и приговаривать: «Какую хорошую чарочку мне подарил этот щедрый господин!»

Гиена хитро сощурилась. Вите стало жалко отдавать позолоченную стопку.

— Нет, приятель, ты, я вижу, отъявленный мошенник. Лучше я буду вспоминать тебя всякий раз, когда сяду попивать винцо из этой чарки, говоря себе: «Вот у меня один негодяй хотел выманить эту чарочку, а я ее не отдал.» Поди прочь, дурак!

Гиена, шипя извинения и втайне проклиная Шелковникова, кланяясь, исчезла с его глаз.

Шелковников, на секунду оставленный без внимания, мгновенно опорожнил содержимое карманов старого костюма адмирал-аспиранта, переложив его в свои. Увидев краешком глаза старый кошелек, он хотел швырнуть его в угол, но, подумав, что, возможно, это семейная реликвия Недобежкина, решил сохранить его и после вручить своему хозяину.

— Ужасно неудобный костюм. Красивый, но неудобный. Некуда было даже половник засунуть, — сокрушался Шелковников, любуясь собой в зеркале. — Вот бы Леночка Шершнева сейчас меня Шахинжакову и Пластронову представила, роль Казановы мне была бы обеспечена.

Шелковников мечтательно блеснул зубом и картинно выхватил шпагу из ножен. Увы, эффектного жеста не получилось. Клинок шпаги оказался спилен, и в руке у аристократ-бомжа сверкал коротенький огрызок.

— Эй, эй, милейший! — завопил он, нарушая идиллию музыкального концерта, который сопровождал переодевание.

Щипаный петух бросился к нему:

— Тсс! Умоляю вас, не шумите, сударь! Их светлость может прогневаться.

— Вы видите, какая у меня шпага! — Шелковникову почему-то не понравился обломленный клинок.

— Так положено, сударь. Это парадное оружие, чтобы в случае ссоры на балу не было убитых.

— Понятно, — согласился адмирал-бомж, но вдруг вспомнил, что во всех фильмах придворные, ссорясь, выхватывали настоящие шпаги и что он нигде не видел, чтобы у них были обломленные клинки.

— Стой! Я хочу, чтоб ты мне принес нормальную шпагу! — Шелковников надеялся после того, как эпопея с венчанием закончится, прихватить шпагу с собой и сдать ее в антикварный магазин, а получить в антикварном магазине за дефектный клинок полную цену было невозможно. Он представил, как накрашенная фря-приемщица будет ему выговаривать: «Оружие у вас старинное, но со сломанным лезвием. Нет, с таким дефектом принимаем только за треть цены». Шелковникову не хотелось выслушивать презрительные слова приемщицы.

— Не губите-с!

— Нет, голубчик, я знаю, что у вас тут есть хорошие шпаги, и ты мне басни не рассказывай. Если ты мне сейчас же не принесешь хорошую шпагу, то я прикажу, чтобы тебя выгнали вон и не заплатили жалования.

Витя вошел в роль, и слуге ничего не оставалось, как бежать за новым клинком, а Шелковников крикнул ему вслед:

— Ты получше там выбери, золотую, а не серебряную и побольше, побольше тащи, да смотри, чтоб и ножны тоже золотые были.

Вите очень хотелось взять за нее в комиссионном магазине полный куш.

Слуга, остановившись, выслушал пожелания н, пугливо оглядевшись, — не помешала ли их перепалка Недобежкину слушать музыку — рванулся исполнять желание друга их светлости аристократ-бомжа Шелковникова.

Недобежкина тем временем обрядили в белые атласные панталоны с бантами и вышитую цветами немыслимо тонкой работы жилетку, поверх которой было выпущено пышное жабо, заткнутое крупным карбункулом. Он подставил руки, и на плечи ему надели белого атласа камзол, богато отделанный бриллиантовыми искрами и золотыми позументами еще более искусной работы, чем шитье жилета. Матового цвета чудесные кружева окутали кисти рук. Через плечо ему пустили две орденские ленты: одну красную, другую — зелено-голубую, обе заколотые внизу бриллиантовыми орденскими звездами. Слева привесили небольшую изящную шпагу с изумрудным эфесом.

Аркадий Михайлович, помня наказ Элеоноры ничему не удивляться, воспринял как должное возведение его в рыцари двух орденов, но все-таки поинтересовался у гофмаршала:

— Какие вы мне ордена надели на венчание?

Старик недоуменно вскинул брови, удивляясь не то тому, что его назвали на «вы», не то тому, что «их светлость» забыл название своих орденов.

— Раскаленного железа и Голубого орла.

— А где Мальтийский крест, где орден Большого Южного креста? — Недобежкин решил загнать в тупик важного старика, придумав названия орденов.

Седой с бакенбардами как ни в чем не бывало ответил:

— Их, согласно статута, приколем к левому борту камзола. Что пожелаете на шею: Золотую цепь ордена Подвязки или Золотого руна?

Хитрый старик, поставив его перед выбором, как бы пресек дальнейшую возможность капризов, но аспирант потребовал и обе цепи, и миниатюрный портрет невесты в бриллиантовом касте.

Гофмаршал важно выслушал, кивнул и на минуту удалился. Недобежкин остался наблюдать, как ему примеряют парики разных фасонов. Глядя в зеркало, он обратил внимание, что Шелковникову притащили несуразно длинную шпагу, которой его адъютант остался, по-видимому, доволен.

— Ну, вот видишь, голубчик, если постараться, все можно достать.

Шелковников прицепил шпагу к своей портупее, а точнее сказать, прицепил себя к этой непомерно длинной шпаге-скьявоне.

Он попробовал лихо выдернуть ее из ножен, но не тут-то было, размаха его рук не хватило, чтобы проделать эту операцию, и конец клинка застрял в ножнах. Слуга, как портной на примерке, смерил сантиметром длину руки Шелковникова и длину оружия, что-то пометив у себя мелом на обшлаге и хотел было унести шпагу назад, но Шелковников запретил ему. Поднатужившись, он все-таки исхитрился выдернуть ее из ножен и, попробовав пальцем лезвие клинка, несколько раз согнув ее колесом, убедился, что шпага хороша. Правда она явно не подходила к его костюму восемнадцатого века, так как была века на два старше, но колоколообразный ажурный эфес был как новенький, а на клинке, украшенном золочеными сценами на библейские сюжеты, не было ни одной зазубрины, короче, это была самая настоящая итальянская скьявона.

— Пожалуй, я договорюсь сдать ее в Алмазный фонд. Хорошая шпага, вот бы кого-нибудь проткнуть ею.

Услужливый камердинер даже отпрянул от Вити, словно прочитав его мысль, легкий пух на черепе несчастного встал дыбом, и новоиспеченному аристократу так и захотелось поддеть его клинком, как петуха на вертел. Увидев, что Недобежкина всего увешали орденами, и заметив, что своей скьявоной он произвел на слугу устрашающее впечатление, юный наглец подумал, что неплохо бы завтра кроме шпаги сдать в комиссионный на Октябрьской еще и орден и потребовал у слуги:

— Милейший, ты не находишь, что у лучшего друга его светлости тоже должна быть пара орденов, а то как-то несолидно получается, что у их светлости такие не орденоносные друзья.

— Вы меня губите, сударь! — закукарекал полушепотом петух. — Сначала вы потребовали шпагу, а теперь ордена. Мне просто оторвут голову, клянусь вам.

— Ну, хорошо, хорошо! — умерил аппетиты аристократ-бомж. — Да, пожалуй, два ордена я не заслужил. Но один орден у меня должен быть, и чтоб на ленточке, через плечо, и со звездой, чтоб все чин чинарем было.

Но вдруг опомнившись, что ради Недобежкина он пожертвовал шансом войти в историю кино, напустился на исполнительного малого:

— Ты что же, меня за падло считаешь?! — тихо прикрикнул он на несчастного, и тот, проклиная все на свете, бросился за орденом, напутствуемый словами, чтобы орден он принес хороший, да побольше, да золотой, а не серебряный.

Когда Недобежкин был одет и стал неописуемо вельможным, гофмаршал попросил его шествовать за собой. Шелковников засеменил следом.

Аристократ-аспирант и аристократ-бомж торжественно ступали по залам дворца под звуки оркестра, к которому по пути из открытых дверей то и дело присоединялись новые альтисты, кларнетисты и еще бог знает какие «исты», внося в мелодию все новые и новые краски, так что звучало что-то необыкновенно знакомее и никогда не слышанное, одновременно и придворно-церковное и дьявольски-божественное.

Недобежкин попытался собраться с мыслями:

— Как же моя диссертация? — вспомнил он вдруг о своей незащищенной научной работе. — В понедельник заседание кафедры, я не успею подготовиться к докладу. Диссертация и Элеонора есть две вещи несовместные.

Он внутренне расхохотался, решив наплевать на утреннее заседание кафедры, а заодно и на диссертацию.

Через аванзал, мимо лестницы, ведущей на второй этаж, процессия проследовала в Ротонду, где в окружении придворных дам стояла юная царственная особа в парадном одеянии белого атласа. На голове особы был надет огромный многоярусный парик, увенчанный маленькой крепостью и белым флагом на главной башне, означающим, что крепость сдается на милость победителя. Глубокое декольте открывало мощный бюст, так и притягивающий к себе, словно магнитом, взгляд Недобежкина. Жених не сразу узнал свою юную невесту, настолько оригинальным был грим ее лица.

Завидчая перехватала взгляд аспиранта на своем бюсте и перетянула в свои зрачки.

— Познакомься, Аркадий! — широким жестом указала Элеонора на маленькую чернявую даму с ветряной мельницей на высоком парике. — Это моя модистка, первейший для любой женщины друг. Бессмертная Роз Бертен.

Черноглазая дама присела в почтительном реверансе, стараясь держать мельницу в вертикальном положении.

— Роз будет свидетельницей на нашей свадьбе. Украшение наших причесок — это тоже плод ее фантазии.

— Я очень рад! — ответил сиятельный Недобежкин, удивленно разглядывая пушку на голове у третьей дамы.

— А это моя школьная подруга — Катарина Миланези, самая богатая невеста Италии.

Катарина дернула за веревочку, свисающую с парика на грудь, и пушка на ее голове оглушительно выстрелила, засыпав Недобежкина конфетти. Всё вокруг весело рассмеялись. Катарина Миланези скромно улыбнулась, обнажив в ослепительной улыбке волчьи клыки, Недобежкин, вздрогнув от выстрела, стряхивая конфетти, поцеловал протянутую руку милой шутницы.

— Бесконечно счастлив! — проговорил он, подумав: «Что за черт, как у девушки из Приморского края может быть школьной подругой самая богатая невеста Италии, а впрочем, в жизни все бывает — убил же я Хрисогонова».

Завидчая перевела счастливый взгляд с жениха и недоуменно уставилась на Шелковникова, восхищенная длиной его шпаги, цветом пронзительно-зеленого жюстокора, который украшала огромная звезда, приколотая к орденской ленте желтого цвета, и крестом на шее такого размера, словно он до этого украшал купол церкви.

— Нет, ей-богу, этот дуралей мне чем-то симпатичен! Пожалуй, я оставлю его человеком, но превращу в смешного карлика. Пусть веселит придворных.

— Аркадий, ты доволен, что я так все организовала? — воскликнула она, беря за руку Недобежкина. Нас будут венчать по византийско-римскому обряду, как первых христиан.

Тут впереди показались церковные иерархи, кадящие драгоценными кадильницами. Пряный аромат и дым окутали все вокруг и в этом сладком благовонии и дымке процессия двинулась к церкви. Недобежкин так и не разобрал, то ли его вели в католическую церковь, то ли в православную, но пели что-то такое духовное, возвышенно-прекрасное, молитвенно-церковное, кажется, с примесью латыни и древне-греческого, что душа его воспарила в райские выси, приближая миг соединения с душой и плотью прекраснейшей женщины.

Они вышли из дворца и при свете факелов проследовали аллеями парка вглубь усадьбы, где веселые поселяне осыпали их зерном и цветами, хотя по всем традициям это положено делать на пути из церкви, а не в церковь.

— Аркадий, вот монеты! — шепнула ему Завидчая, подавая кошель с золотом. — Покажи народу нашу щедрость. Бросай горстями, ради такого случая не жалко.

Недобежкин, одурманенный дымом из кадильниц и счастьем чувствовать жаркий локоть и грудь своей невесты, несколько раз зачерпнул полной горстью и бросил монеты в толпу зевак, выглядывающих по обе стороны аллеи из расцвеченных фонариками и цветными гирляндами сочных кустов майской зелени. Ему показалось, что толпа напирала и ее сдерживали гвардейцы в старинных мундирах. Он даже подумал, уж не вписала ли Завидчая их свадьбу в съемки какого-нибудь фильма о французском дворе Людовика XV, но, дав ей слово ничему не удивляться, блаженно шествовал вперед, как золотой телец на жертвенник.

Если бы он мог заглянуть за кулисы этого представления, то увидел бы, что никаких поселян в аллеях не было, а были только ряженые куклы да грубо размалеванные маски, которыми управляли, дергая за ниточки, несколько перебегающих с места на место кукловодов, да еще шайка статистов, человек по двадцать пять с каждой стороны аллеи, высовывала свои руки и рожи в прогалины листвы, изображая счастье народа по случаю сватовства их светлости с их сиятельством: аспиранта и танцорки. Но всего этого Недобежкин не видел, зато это прекрасно видели два человека: Варя Повалихина и участковый Дюков, который, с ног до головы обвязав себя веревками от сглаза и нечисти, смешивался то с толпой статистов, то с толпой слуг, везде принимаемый за своего и постепенно начиная понимать, в какую компанию и в какую переделку ему пришлось попасть волею судьбы. Варю Повалихину принимали в этой компании за свою, во-первых, потому, что она была людоедка, а во-вторых, Агафья признала в ней свою внучатую племянницу, то есть юную бабу-ягу, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Почти час прождали Белошвейкина члены ГРОМа Побожий и Волохин среди колонн Театра Советской Армии. Наступили густые сумерки. Дальше ждать было напрасно, сомнений больше не было — подвел Белошвейкин. И не просто подвел, а предал. Маркелыч вычеркнул Белошвейкина из своего сердца.

— Пойдем, Александр, со мной! — нахмурился Маркелыч, решившийся на крайнее средство. — Или пан или пропал.

Маркелыч подвел Волохина к железной пожарной лестнице, висевшей между колонн театра. Низ лестницы метра на два был обшит досками, чтобы дети не могли по этой лестнице забираться на крышу.

— Отрывай доски! — приказал древний старик.

Молодой старик послушно ухватился, поднатужился и, когда ему пособил Маркелыч, оторвал первую доску. Вдвоем они оторвали еще две доски. Побожий, как когда-то на фронте при атаке из глубокого окопа, встал затылком к лестнице и подставил руки:

— Лезь! — скомандовал он.

Волохин, ухватившись рукой за вторую снизу ступеньку пожарной лестницы, наступил ногой на подставленные ладони Маркелыча, потом на его плечи и, твердо встав на лестнице, втянул старика за собой. Они поползли по железным ступенькам вверх, на крышу.

— Давай я понесу твою клюку, Маркелыч! — решил помочь своему спасителю из домика для лебедей благодарный громовец.

— Рано, Сашка, ты меня в доходяги списываешь! — строго ответил Маркелыч.

— Ну тогда хоть веник дай!

— Сам справлюсь! — упрямо буркнул старое, заткнув клюку рядом с веником за пояс, после чего медленно полез за более прытким ветераном.

Оказавшись первым на крыше Театра Советской Армии, Волохин приставил ладонь козырьком ко лбу и стал разглядывать в темноте прилегающие к театру улицы, стараясь высмотреть какое-нибудь такси, которое бы бесплатно довезло их до Архангельского. Вслед за ним на крышу вылез Маркелыч, только самую малость притомившийся на крутом подъеме по пожарной лестнице. По гулко продавливающейся под его шагами жестяной кровле ветеран подошел к своему младшему сотоварищу и положил руку ему на плечо.

— Вот, Сашка, наше такси! — серьезно сказал Маркелыч, показывая веник на фоне ночного неба. — Думаешь, я того?

Маркелыч покрутил заскорузлыми пальцами около своего виска.

— Нет, брат, я не того. Это лучше всякого такси будет! Как только им управлять — плохо помню, бабки в деревне меня учили, когда я махонькой был, да я позабыл малость: почитай, семьдесят пять лет прошло. Авось как полетим, в воздухе вспомню, когда ветерком голову маленько обдует. Не бойся, Саша, дело верное. Как на мотоцикле помчим, только по воздуху.

Волохин очумело глядел на веник, на Маркелыча и прикидывал, что останется от них, если они вдвоем вместе с веником грохнутся на асфальт с высоты крыши Театра Советской Армии.

— Главное, Саша, святых угодников не вспоминать и имя божие вслух не произносить, а также крестное знамение не творить, На тебе крест есть?

— Нет! — с трудом выдавил из себя бывший милиционер. — Уж лет сорок пять не ношу, еще до армии снял.

— Ну, вот и хорошо. Иконок освященных тоже нет? Может, календарик какой-нибудь церковный с иконкой где-нибудь в портмоне имеется?

— Не, Маркелыч, зачем мне календарь, я и так все дни недели помню, у меня еще склероз не начался.

— Очень хорошо. Тогда летим, Саша!

Маркелыч, сознавая остроту момента, очень ласково называл Волохина Сашей.

Встав с веником у самого края крыши, не защищенного парапетом, Маркелыч приказал:

— Садись, садись, Сашка, некогда! Наши там один на один с бандой, а ты раздумываешь? Сам погибай, а товарищей выручай. Ты что, думаешь, мне хочется рисковать? Или ты думаешь, что мне жить надоело! Хочется жить, Саша! А лететь надо. Садись!

Маркелыч сел верхом на веник и оглянулся на трясущегося от страха Волохина. Побожий прожег его таким же полным гнева и презрения взглядом, каким когда-то политрук Мирошкин заставил его, необстрелянного солдата, выпрыгнуть вслед за собой из окопа и ринуться под пулеметным огнем врага в свою первую атаку.

— Ты ГРОМ или не ГРОМ?! — страшно вскричал Маркелыч.

— ГРОМ я, ГРОМ, Маркелыч! — бросился к нему на веник и обхватил старшего соратника бывший солдат Александр Волохин.

— Держись за меня покрепче! Только не крестись, Сашка. Эх, помирать, так с музыкой!

Побожий оттолкнулся от крыши и бросился в бездну, сжимая прутья веника.

Волохин, вцепившись в сотоварища, зажмурил глаза, а когда открыл их, то увидел, что они вверх ногами летят над Москвой. Маркелыч, чертыхаясь и на чем свет стоит честя какую-то старую ведьму, никак не мог перевернуться в вертикальное положение. Веник то взмывал в поднебесье, то делал мертвые петли. Двух громовцев, сидящих на нем, как на взбесившейся лошади, то со страшной силой несло к земле, то поднимало к звездам. Они едва не врезались в крышу строящегося дома, но Маркелыч за миг до столкновения успел направить их полет вверх, однако сделал это так резко, что они снова, крутанув мертвую петлю, понеслись к земле. И опять Маркелыч резко, в каких-нибудь трех метрах от крыши, устремился в ночное небо.

— Нежнее, Маркелыч, нежнее дергай! — взмолился капитан милиции в отставке. — Приноровись!

— Вертлявый, черт, веник попался, — отозвался Побожий. — Так и крутится, так и крутится, как бес.

Однако вскоре отставной майор обнаружил, что управление веником довольно простое, веник слушался держащей его руки, как лошадь поводьев, надо было только резко не дергать. Чем сильнее наклонялся Маркелыч над веником, тем быстрее он несся вперед. Чем больше отклонялся назад, выставляя вперед пятки, тем резче тормозил веник. Наконец старику удалось окончательно укротить ведьмин летательный аппарат, и они полетели над землей, как и положено солидным людям, вверх, к звездам головами и вниз, к земле, ногами.

Сверху ночная Москва представляла совсем незнакомое зрелище. Друзья, очумевшие после фигур высшего пилотажа, никак не могли разобраться в географии столицы.

— По высотным зданиям ориентируйся, Маркелыч, и по Москва-реке, — учил из-за спины старика окончивший трехгодичную юридическую школу Волохин. — Смотри по течению — по течению полетим и прилетим к месту.

— Да как тут сверху разобрать, где у нее течение, что ты мелешь, Сашка! У меня в голове все перевернулось.

— Тогда по Кремлевским звездам ориентируйся!

— Опять ерунду говоришь. Причем тут Кремлевские звезды? Нам к Можайскому шоссе надо.

Маркелыч едва увернулся от крупной ночной птицы, слегка задевшей его по плечу крылом.

— Во, тварь! Видал, Сашка, какие звери летают? Такая тюкнет на лету клювом в лоб и поминай, как звали.

Наконец они сориентировались по высотным домам на Садовом кольце, что возле Смоленской площади, и, пролетев над Бородинским мостом, понеслись вдоль Кутузовского проспекта, совсем низко, едва не запутавшись в троллейбусных проводах на подлете к Триумфальной арке.

— Ну, ты лихач, Маркелыч! — облегченно вздохнул Александр Михайлович, когда они проскочили под ее сводом, едва не врезавшись в колонны. — Я бы на месте ГАИ права у тебя сразу отобрал за этот трюк.

— Эх, Сашка, не уважаешь ты еще, как надо, стариков. Это поклон Кутузову, а не лихачество. Понимать надо, — наставительно буркнул Тимофей Маркелыч.

Проплутав в воздухе изрядное время, друзья наконец приземлились во дворе музея-усадьбы «Архангельское».

Как только они бухнулись на траву рядом с аллеей Пушкина, к ним подбежали двое в старинных одеждах и с потайными фонарями в руках.

— Вы от Полоза или от Чечирова? — осведомился один из них.

— Я от Полоза, а он от Чичерова! — сразу же отозвался находчивый Маркелыч.

— А что ж вы так опаздываете? Уже венчание состоялось, гости за стол сели. Вам еще и переодеться надо. Чаныш! Проводи гостей!

Маркелыч, бросив Волохину многозначительный взгляд, заткнул за пояс веник и пошел, опираясь на клюку, следом за тем, кого назвали Чаныш. Второй громовец поспешил следом.

На подходе к дворцу троицу остановил властный голос, осветив их лица потайным фонарем.

— Стой, Чаныш! Дальше я провожу гостей! — узнали друзья знакомый голос Дюкова. — Ступай назад, Чаныш, Хозяйка так распорядилась.

Чаныш при упоминании о Хозяйке подобострастно кивнул и испуганно засеменил назад.

— Вовремя вы подоспели! — зашептал им Дюков. — Здесь такие дела делаются. Одним словом, вертеп. Сейчас я вам объясню, как будем действовать.

Дюков увлек своих сотоварищей в кусты, чтобы посвятить их в тайну своих наблюдений.

Жених и невеста по ступенькам поднялись в здание Колоннады, превращенное Полозом в некое подобие не то церкви, не то костела. Недобежкин обратил внимание на то, что вместо икон в рамах выставлены портреты сановников и дам, но по восторженному завихрению в мозгу счел, что это его предки. Ведь коль скоро он приобрел статус его светлости и графский титул, у него должны быть фамильные портреты, а если были портреты, то, следовательно, его предки и предки Элеоноры как бы косвенно принимали участие в церемонии венчания.

Чечиров, одетый в роскошное облачение, ударив епископским посохом, грянул басом нелепую абракадабру из церковных оборотов:

— Возрадуемся, братия и сестры и все честное земное и небесное воинство, новообращенным жениху и невесте, аминь!

Дьячки подхватили молодых под руки и подвели к алтарю настолько древнему, что лики и фигуры святых почти не проглядывали из-под олифы, зато кованые серебряные оклады и левкас алтаря так и сияли позолотой и обилием драгоценных камней.

Артура заставили держать венец над Элеонорой, а Шелковникова — над Недобежкиным. Роз Бертен и Катарина Миланези благоговейно встали рядом, то и дело прочувствованно вскидывая ладони ко лбу, как бы начиная творить крестное знамение, но потом, убедившись, что температура их лбов нормальная, облегченно вздыхали, спускали руки до живота и, прижав ладони к сердцу, делали новый проникновенный вздох, так и не заканчивая знамение четвертым жестом.

«Экий тяжелый венец. Интересно, чистое это золото или только позолота по серебру? — подумал новоиспеченный аристократ-бомж. — Однако как же мне его удержать? Совершенно немыслимой тяжести вещь, наверное, золото. Интересно, сколько за нее дадут в Алмазном фонде?»

— Венчается раба божия Элеонора. Согласна ли ты взять в мужья раба божия Аркадия и стать ему верной супругой? — услышал наконец весь покрасневший от натуги Витя бас Чечирова.

«Странно, — подумал он, — вроде бы сначала положено задавать вопрос жениху».

Но Чечиров и Завидчая знали, в какой последовательности должно было происходить изъятие волшебного кольца.

— Согласна! — благоговейно отозвалась Элеонора, сняла со своего пальца драгоценное золотое кольцо с платиновым венчиком и надела его на палец Недобежкина.

— Венчается раб божий Аркадий. Согласен ли ты взять в жены рабу божию Элеонору и быть ей верным супругом?

— Да! — ответил аспирант.

— Отвечай: «Согласен!» — распевно поправил его Чечиров.

— Согласен! — проникновенно ответил жених и по примеру Элеоноры снял со своего пальца оловянное кольцо и надел его на безымянный палец невесты.

— Считаю вас мужем и женой перед небесами и землей! Аминь! Да святится имя твое! — воскликнул Чечиров и заставил их вместо креста поцеловать золотую чашу со сценами не то из священной истории, не то из греческой мифологии и энергично замахал кадилом, давая понять, что торжественный обряд венчания счастливо завершен. Под пение хора священник повел новобрачных к выходу из храма.

— Где второй венец? Сударь, кому вы передали венец? — услышал Недобежкин за своей спиной взволнованный голос одного из дьячков и возмущенный голос своего адъютанта.

— Вы у меня, священники, все на одно лицо, не знаю я, кто из вас выхватил у меня венец из рук. Наверное, уже унесли в алтарь, — сердито ответил Шелковников дьячку, отвечающему за сохранность венцов.

— Господа, а чаша, куда делась чаша? — раздался новый всхлип дьячка, но Шелковников и вся процессия были уже далеко, выходя из храма.

Элеонора, завладев оловянным кольцом, торжествующе оглядела собравшихся. Она бы могла тотчас, уже здесь, в Колоннаде, превратить этого простофилю и наглеца Недобежкина в муху, чтобы Чечиров прихлопнул глупца своей кадильницей, а Шелковникова — в смешного карлика, но она решила продлить себе удовольствие и немного еще поиграть в жениха и невесту, а точнее в новобрачных мужа и жену.

— Аркадий, я бесконечно счастлива!

— Я тоже, Элла! Я чувствую райское блаженство. Ах, как меня раздражает эта суета вокруг, как я мечтаю остаться наедине с тобой!

— Но ведь мы должны дать праздничный ужин гостям.

— Как, еще один ужин?! Ведь мы уже давали им один ужин в «Русской избе».

— Аркадий, потерпи немного! Праздники — не только отдых, но еще и утомительная работа. Этой утомительной работы у нас теперь будет очень много. Вся наша жизнь отныне будет сплошной праздник! — вдохновенно продекламировала новобрачная.

— Да, Эллочка, я верю в это! Верю в праздник! Жизнь с тобой будет для меня сплошным счастливым праздником!

Процессия направилась в Египетский зал дворца, где был накрыт стол на сто кувертов, и гостям, помимо самых изысканных блюд, было обещано увлекательнее зрелище — съедение жениха, для чего на торжество был приглашен потомственный людоед, начальник управления Бокситоэкспорта Андрей Андреевич Повалихин.

Подали блюда древней египетской кухни: суп из жабьих потрохов с клецками, мясо новорожденных крокодильчиков, обложенное куриными мозгами под соусом из молодой кожуры грецких орехов, иглы дикобраза, фаршированные печенью ехидны. Запивать эти блюда нужно было настоем царской водки, слегка разведенной ядом гремучей змеи. Впрочем, Недобежкину и Шелковникову, а также окружению Ивана Александровича Лихачева этих кушаний не показывали. Опытные официанты поставили перед ними блюда европейской кухни. Лом и Колун плохо соображали от выпитого еще в «Русской избе» и были счастливы очутиться на таком костюмированном балу со свадьбой, но Иван Александрович и замминистра рыбной промышленности Шлыков сообразили, что оказались втянутыми в непонятную жуткую аферу. Никакого разумного объяснения, кроме того, что преступные силы, еще белее мощные, чем те, которыми они руководили, втянули их в свою игру. Они видели, что над Недобежкиным начали сгущаться тучи, и ломали головы над тем, какую роль отвели им в этом спектакле.

— Как же ты так попался с этой девкой, Иван Александрович? — шепнул Шлыков Лихачеву. — Это же такая мафия, какая нам и не снилась. Мы по сравнению с ними — детский сад.

— Потому и попался, что мы — детский сад, — тихо отозвался Седой. — Это не наша мафия, это транснациональная, только тсс. Ни звука, иначе нам крышка.

Шлыков сделал понимающие глаза.

Гости пировали, поднимали бокалы за здоровье новобрачных, кричали: «Горько!» Лакеи в золоченых ливреях и париках бесшумно сновали за спинами гостей. Это были непростые гости. Конечно, настоящих вельмож потустороннего мира еще не было: в основном были те, кто пережил пору семидесятилетнего гонения и замалчивания сверхъестественных сил. Были, так сказать, самые стойкие и законспирированные представители когда-то мощного класса российской нечисти. Теперь, когда перестройка разрешила свободное отправление религиозных культов и вообще всякую демократию, произошло заметное оживление сословия потусторонних сил. Приехали и первые представители эмиграции и даже влиятельные иностранцы, Так, например, из ФРГ по специально проложенному под землей тоннелю для налаживания экономических и духовных контактов прибыл герр Тауфель, который сразу же стал интересоваться паровыми котлами и смолой, а также закупил огромную партию железных вил. Наряженный, как и все прочие гости, он выглядел вполне по-человечески, выдавали его только белки глаз, которые почему-то были у него кроваво-рубинового цвета. Вообще, почти каждого из гостей делала примечательным какая-нибудь особая яркая деталь. У красавицы-итальянки Катарины Миланези, прибывшей тем же подземным тоннелем, что и герр Тауфель, стоило ей улыбнуться, обнажались волчьи клыки; у начальника архитектурно-реставрационного управления Демушкина, сидевшего с приятельницей почти напротив новобрачных, были хрящеватые, похожие на крылья летучей мыши, огромные уши, которые торчали даже из-под парика с буклями; «священник» Чечиров зарос бородой до глаз, и даже лоб у него был волосатый, но Шелковникову все гости очень нравились. Во-первых, он обратил внимание на то, что сидит на настоящем стуле с мягким сиденьем и спинкой. Ожидая подвоха, как в спорткомплексе с трехногим табуретом, аристократ-бомж, прежде чем садиться, подвигал кресло туда-сюда, нажал рукой на пружины и даже украдкой заглянул под сиденье. Во-вторых, бокалы, ножи и вообще все столовые приборы у него были самого высокого дворцового качества, точно такие же, как у окружающих. В-третьих, шампанское, вино и все блюда, на его вкус, по крайней мере были отменными. Катарина Миланези, с которой он сидел рядом, прекрасно понимала по-русски и даже говорила — хотя и с акцентом, но внятно, — а ее волчьих клыков Шелковников просто не замечал: у него самого был золотой зуб во рту, и это его нисколько не портило. Пожалуй, Катарина Миланези была даже красивее Леночки Шершневой, во всяком случае, когда у Шелковникова случайно из-под мышки выпал церковный венец, который он прижимал к телу рукой, и покатился ей под ноги, она нисколько этому не удивилась и, несмотря на то что была итальянской аристократкой и дамой из высшего итальянского общества, наклонилась, подняла венец и украдкой подала его Вите, при этом мило приложив пальчик к чудесным пухлым губам, давая понять, что она будет нема, как рыба. А когда они разговорились, показала ему свой сувенир с венчания — чашу, которой Чечиров благословлял новобрачных, после чего между ними установилось полное взаимопонимание.

Недобежкин обратил внимание на одного юного слугу с необыкновенно милым и как будто знакомым лицом. Его только что пробившиеся усики были смешно закручены вверх, а брови явно подведены и насурьмлены. Однако Завидчая, перехватив его взгляд, тронула аспиранта за руку и прошептала:

— Аркадий! Ты должен сказать прощальный тост.

После чего обратилась к гостям:

— Дорогие гости, дамы и господа, товарищи, — обратилась она к гостям. — Сейчас Аркадий Михайлович попрощается с вами!

Эти слова были паролем для всех посвященных, означая, что сейчас состоится съедение жениха. Андрей Андреевич Повалихин, которому уже загодя был подан знак, встал из-за стола и занял позицию за спиной у Недобежкина. Недобежкин поднялся с кресла и, сияя орденскими звездами и цепями, восторженно поднял искристый бокал с шампанским. Он уже открыл рот, когда невесть откуда налетевший ветер стал ломать и втягивать его, словно бы в огромную воронку, в рот Андрея Андреевича. Силясь удержаться, он замахал руками, ища в воздухе несуществующую опору и поддержку.

И тут произошло непредвиденное. Варя Повалихина, которая была наряжена миловидным слугой, что прислуживал новобрачным, совершила неслыханный поступок. Увидев, что Недобежкину грозит опасность, она бросилась к нему на помощь и вдруг, совершенно не понимая, как это у нее получилось, съела своего отца. Вскрикнув, девушка в ужасе выбежала из зала.

Гости, большинство из которых прекрасно знали Андрея Андреевича Повалихина и его дочку, на секунду замерли и вдруг разразились восторженными аплодисментами. Чтобы посторонний человек съел жениха — это уже было превосходное зрелище, достойное всяческой похвалы. Но чтобы дочь съела родного отца — это было зрелище в высшей степени увлекательное. Все присутствующие устроили овацию Элеоноре Завидчей, приготовившей для них такой великолепный спектакль.

Завидчая, план которой так неожиданно сорвался, со злостью бросила серебряный нож на хрустальное блюдо, разбив его вдребезги. Она поискала глазами Агафью и Полоза, но их не было за столом. Недобежкин, так и не поняв, какая драма разыгралась за его спиной, услышал бурные аплодисменты и решил, что это относится к его прощальной речи, которую он, впрочем, так и не сказал.

— Аркадий! Все прекрасно! — подавив свой гнев, воскликнула Элеонора. — Мы наконец-то можем покинуть гостей. Ты, оказывается, поэт, как ты умеешь проникновенно говорить. Гости в восторге от твоих слов.

Аристократ-аспирант, подумав, что с ним во время речи произошел обморок от выпитого вина, с радостью последовал за своей супругой.

Заиграла музыка. Новобрачные, сопровождаемые невесть откуда наконец-то появившимися Полозом и Агафьей, в окружении нескольких избранных дам и кавалеров покинули веселившихся гостей.

Артур остался руководить праздником. Шелковников, вспомнив фильм «Кавалер де Марсиньяк», где верный слуга всю ночь простоял с обнаженной шпагой в руках у дверей новобрачных, оберегая их покой, спешно распростился с Катариной Миланези и бросился догонять процессию, направлявшуюся в так называемую спальню герцогини Курляндской, где серебряный орел, сидящий над гербом в навершии полога, должен был в назначенный момент выклевать сердце Недобежкина.

Шелковников взялся охранять двери. Спальня была устроена в анфиладе комнат, и он мог контролировать только один северный вход, тогда как южный контролировать было некому. Тут он подумал еще об одном верном друге, который бы очень пригодился, чтобы охранять противоположные двери, и вспомнил о Петушкове.

— Вот те раз! А ведь был же Петушков, куда же он делся? И как хитро исчез. Друг называется. Нет, Шелковников не такой. Шелковников — это верное сердце, это настоящий друг, Шелковников — это человек! Впрочем, у него тоже есть маленькие человеческие слабости, — несколько устыдился Витя того, что по необходимости должен был шпионить за Недобежкиным по поручению Дюкова и что, кроме того, имел некоторую, впрочем, вполне извинительную склонность незаметно одалживать чужие вещи на неопределенный срок.

За право стоять на часах у него возник небольшой спор с тремя кавалерами довольно могучего телосложения и хищной наружности, которые уже готовы были обнажить шпага, но Завидчая милостиво разрешила Вите исполнять эту почетную обязанность на том основании, что «милый молодой человек заслужил такую честь преданной службой своему сеньору».

— А вы, господа, можете встать у противоположной двери и охранять наш покой.

«Что вы делаете, госпожа?! Взгляните на их рожи! Разве можно что-либо доверить охранять таким негодяям?» — хотел воскликнуть юный аристократ-бомж, однако сдержал себя.

Недобежкин на прощание поцеловал друга в лоб и, сняв с себя цепь с орденом Подвязки, надел на Шелковникова.

— Прощай, мон шер, — Аркадий Михайлович как-то незаметно для себя вошел в роль сиятельного вельможи и совершенно сжился с нею. — Ты настоящий друг, я не забуду твоей преданности. Что это у тебя? Я и не знал, что у тебя горб. — Аспирант наткнулся на венец за пазухой у верного оруженосца. — Впрочем, это неважно. — Шелковников подобострастно сверкнул золотой улыбкой и сделал французский поклон.

Дверь за новобрачными затворилась, и Шелковников попытался лихо выхватить свою скьявону, чтобы начать исполнять обязанности часового, но это удалось ему только после того, как он наклонил эфес к наборному паркету и ногой выдвинул шпагу из ножен. Зажав под мышкой сверкающий в полутьме клинок, он припал к замочной скважине — конечно же, не для того, чтобы наблюдать за возлюбленными, а для того, чтобы держать под контролем противоположную дверь, которую Завидчая доверила трем проходимцам, не вызывавшим у Шелковникова ни малейшего доверия.

Недобежкин наконец-то оказался рядом с любимой женщиной, наедине с женщиной, шепчущей ему жаркие слова, с великолепной женщиной, с женщиной, вобравшей в себя все женское и женственное, и это после того, как он не был наедине ни с одной из представительниц противоположного пола месяца два или даже два с половиной.

Элеонора Завидчая, не слишком огорчившись, что не удался ее план с людоедом, решила, по примеру Клеопатры, провести с Недобежкиным брачную ночь, ведь в каком-то смысле он хоть немного, но все-таки был ее мужем и имел право насладиться близостью с ней, прежде чем в самый сладостный момент быть разорванным когтями ее серебряного орла. Как только они вошли в спальню, юная колдунья сразу же бросила взгляд наверх, проверяя, сидит ли над пологом кровати крылатый убийца, и, убедившись, что он на месте, подмигнула ему, на что тот, слегка встрепенувшись крыльями, страшно завертел налитыми кровью глазами, показывая Хозяйке, что готов разорвать когтистой лапой грудь ее любовника.

При свечах, отбрасывающих таинственные тени, Недобежкин стал раздевать Элеонору, любуясь ее роскошным телом. Огромные, но необыкновенно гармоничные груди с пиками острых сосков казались выточенными из слоновой кости и настолько крепкими, что едва продавливались под пальцами, такими же крепкими были ягодицы и плечи. Он попробовал подхватить танцорку на руки и только ахнул, даже не сдвинув ее с места. В этом теле, которое так легко крутил и поднимал на руке Артур, по ощущению Недобежкина было никак не менее полутонны веса, словно оно было сделано не из плоти и крови, а отлито из драгоценного металла.

Элеонора очень возбуждающе рассмеялась над неудачной попыткой аспиранта, кокетливо повернулась к нему спиной и рукой подняла кверху водопад тяжелых золотых волос, чтобы, как на картине, стали видны ее шея и торс, томно потянулась и царственной походкой греческой богини, решившей соблазнить простого смертного, пошла к постели. На полпути оглянулась, маняще взглянула на аспиранта, привстала на цыпочки и, виляя бедрами, прыгнула на облако белоснежных простыней. Обезумевший от страсти Недобежкин, даже не успев сорвать с себя батистового белья, бросился за своей супругой в постель и жарко овладел ею.

Все это происходило на глазах у Вари Повалихиной, которая стояла на мраморном постаменте в углу спальни герцогини Курляндской, изображая статую Артемиды. Она ни разу не шелохнулась, хоть ей и хотелось пронзить обоих любовников золотыми стрелами из лука, который ей вручила Агафья. Девушка имела поистине людоедский характер и нечеловеческую силу воли, она даже не смахнула слезы, которые бежали из ее мраморных глаз по мраморным щекам.

— Милочка, если ты прыгнула в ступу, то не должна быть слишком сентиментальной. С меня живой сдерут кожу за то, что я согласилась тебе помочь. Смотри, как бы от любви к своему дружку ты не перешла к ненависти.

— Никогда! — пылко поклялась Варя своей старшей не то подруге, не то бабушке.

— Тогда запомни, отступать тебе некуда, сама так хотела. Вот лук и стрелы. Когда орел бросится на него, стреляй. Из этого лука не промахнешься. А пока, что бы ни увидела, не шевелись, иначе навсегда останешься статуей! Как Петьков, — Агафья преотвратительно рассмеялась.

Когда находящийся на вершине счастья аспирант отстранил безмятежно отдыхающую у него на плече Элеонору и, привстав ка локте, влюбленно заглянул ей в глаза, коварная женщина решила, что ее любовник получил причитающуюся ему долю высшего блаженства, на которую может рассчитывать человек в этом мире, и три раза щелкнула пальцами. Орел, сидящий над пологом кровати герцогини Курляндской, услышав условный знак, встрепенулся, расправил крылья и, выставив вперед хищные стальные когти, бросился вниз, целясь клювом в грудь Недобежкина. Но тут Варя Повалихина, превратившись из мраморной Артемиды в живую девушку, спустила тетиву лука и золотой стрелой пронзила серебряного орла.

Дверь в спальню с шумом распахнулась и какой-то смелый человек с длиннющей шпагой в руке кинулся на умирающего, но все еще страшного орла. Этим смелым человеком оказался Шелковников, который по зову сердца, а вовсе не потому, что подсматривал в замочную скважину, вбежал в спальню и до-бил ужасную птицу, пригвоздив ее своей скьявоной к паркету.

— Ах вы мои наглецы! Ну, Агафья, так-то ты выполнила волю своей госпожи! — воскликнула Элеонора, вскакивая на постели во весь рост и наблюдая гибель крылатого хищника. — Хорошо же! Настало время сорвать маски!

— Ты станешь отвратительным карликом! — она ткнула указательным пальцем в сторону аристократ-бомжа, как бы прокалывая его душу наманикюренным ногтем.

— Ты, неблагодарная дочь, съевшая собственного отца, превратишься в зеленую болотную жабу, пожирающую собственную икру, — она обратила свой пылающий ненавистью взгляд на девушку, стоящую перед ней в наряде греческой богини-охотницы с луком в руках.

— А тебя, наглый соблазнитель, тебя я обращу в драгоценный перстень и буду носить на указательном пальце! — Элеонора слегка смягчилась, глядя на удивленного ее яростью аспиранта, не понимающего, откуда взялась тут Варя Повалихина и почему Шелковников добивает огромного, блещущего серебряными перьями орла. — За то, что ты убил моего отца, я могла бы обратить тебя в муху, в гадюку, в гнусного осла. Признавайся! Ведь ты убил моего отца? Ты убил его, чтобы присвоить его драгоценности, мои драгоценности? — Завидчая, как прокурор на судебном процессе, задавала вопросы обвиняемому и сама же на них отвечала. — Ты убил его, чтобы завладеть его волшебным кольцом — моим волшебным кольцом. Ты убил его, чтобы забрать себе сумку с волшебными инструментами его царской власти, моими инструментами царской власти. Эго все мое, потому что я его единственная дочь и наследница, а ты похитил у меня атрибуты моей власти. Ты негодяй! Ты убийца и вор! Но вот оно, волшебное кольцо, у меня, и сейчас я превращу вас в то, что вы заслужили. Тебя — в карлика.

Завидчая, пронзительно глядя на Шелковникова, повернула на пальце кольцо.

Дзинь! — и Шелковников превратился в смешного и страшного карлика из тех, которых много на картинах Веласкеса и над которыми так любят потешаться при дворах владетельных особ.

— Тебя — в жабу! — Завидчая бросила уничижающий взгляд на Варю Повалихину и снова повернула кольцо.

Крак! — и очаровательная девушка, уменьшившись до размеров толстой, усеянной мерзкими бородавками студенисто-зеленой жабы, запрыгала по паркету к зеркалу.

— Тебя, хоть ты и убийца и вор, я превращу в драгоценный перстень на память об этой ночи, что я провела с тобой. Отныне, как и положено мужу и жене, мы всегда будем вместе.

Дзинь! — голова у аспиранта закружилась, весь мир странным образом завертелся в его глазах, тело начало гнуться и ломаться, распадаясь на части, а потом снова собираться из рассыпавшихся атомов. В мгновение ока он вместе с кнутом, который был повязан на его запястье, и с настоящим кольцом Золотана Бриллиантовича Изумруденко, которое висело у него на шее на веревочке, очутился на руке у злой колдуньи, обвил ее палец обручем своего тела и глядя по сторонам глазами большого изумруда в оправе рубинов. От пальца Элеоноры по всему металлическому телу аспиранта пробежало тепло, согревая и успокаивая его! В первый момент Недобежкин почувствовал от этого тепла неизъяснимое блаженство, но, привычно захотев двинуть руками и ногами, натолкнулся на невидимую преграду и, лишившись возможности движения, забился во внутренней истерике, вдруг осознав, что заживо погребен в тюрьме неподвижности.

Варя Повалихина, поспешив к зеркалу, попыталась, как прежде, сделать несколько шагов, но шага не получились, вместо этого бывшая девушка по-лягушачьи запрыгала к зеркалу, чтобы увидеть отвратительное существо, в которое превратилась.

— Ужасно! Такие жертвы — и все напрасно! Что толку в них, если Недобежкин все равно превратился в кольцо, а я в страшную жабу! — слезы добежали из Вариных жабьих глаз.

Шелковников, оторопело разглядев себя в зеркале, впал в отчаяние.

— Вот тебе на, кого же я теперь смогу играть в кино? — с ужасом подумал он. — И во ВГИК меня не возьмут, ведь я теперь инвалид детства, и вдруг его поразила счастливая догадка: «Зато я смогу сниматься в кино без высшего образования, без всякого ВГИКа. Карликам наверняка не обязательно кончать ВГИК, чтобы сниматься в кино!»

Шелковников огляделся и, осознав, что и Недобежкин, и стрелявшая в орла девушка превращены Элеонорой один — в перстень, а другая — в жабу, возмутился таким коварством прекрасной танцорки. Подбежав на кривых ножках к своей шпаге, воткнутой в мертвую птицу, он поднатужился, вырвал ее и, схватив эфес обеими руками, бросился на голую женщину, чтобы проткнуть ее клинком.

Однако Витя не учел, что координация движений у него стала совсем другой, а шпага — слишком тяжелой для его коротеньких рук, и он смешно растянулся возле кровати герцогини Курляндской.

— Ах, ты еще и мстить мне, негодный карлик?! — вскричала Элеонора, — Мстить за то, что я пожалела тебя и не превратила в жалкого комара. Ну, хорошо, тогда я превращу тебя.

Она поискала глазами, во что бы превратить бедного рыцаря кино и, натолкнувшись глазами на одну обязательную принадлежность великокняжеских и королевских спален, воскликнула:

— В ночной горшок!

Элеонора повернула кольцо, но Шелковников вместо того, чтобы из карлика превратиться в ночную вазу, превратился снова в аристократ-бомжа и, радостно ощупав себя перед зеркалом, убедился, что руки и ноги у него стали такими же, какими были раньше, и даже почувствовал, что венец, который он прятал, сжимая под мышкой, остался на прежнем месте.

Элеонора, как стрелок из револьвера, заряженного отсыревшими патронами, который в минуту смертельной опасности крутит барабан и жмет на курок в надежде произвести спасительный выстрел, снова и снова крутила кольцо на своем пальце и шептала заклинания, но все напрасно. Шелковников не только не превратился в ночной горшок, вместо этого и Варя Повалихина из жабы превратилась в прекрасную девушку с луком и колчаном золотых стрел за спиной, а вслед за ней и Недобежкин снова стал человеком.

Только тут Элеонора Завидчая сообразила, что Недобежкин вместо настоящего кольца отдал ей фальшивое. Как все фальшивые кольца покрывают легким слоем позолоты, чтобы они выглядели словно настоящие, так и это кольцо было анодировано тоненькой позолотой волшебной силы, рассчитанной на три превращения. Причем даже эти три превращения уничтожались, стоило только человеку начать давать кольцу новые приказы, после чего предмет волшебства превращался в самое обычное оловянное кольцо. Это было то самое оловянное кольцо, которое в спорткомплексе «Дружба» надел Недобежкину на палец Полкан.

Завидчая, осознав крушение своих планов и усмотрев в этом издевательство над собой со стороны Недобежкина, впала в исступление:

— Слуги! Слуги! — истошно закричала она, и глаза ее начади метать молнии, — Ко мне, мои верные слуги! Ко мне, все змеевики, огневики, драконы и монстры! Жгите их, режьте на куски, рубите на части, топите их в смоле и сдирайте с них кожу!!!

— Бежим! — крикнула Варя, хватая Недобежкина за руку.

Они поторопились к двери, но выход им закрыла троица негодяев с обнаженными клинками, а из других залов уже спешили Элеонорины гости, многие из которых принимали свое истинное обличие.

— Аркадий! Сделай же хоть что-нибудь!

Шелковников смело бросился вперед и своей длинной шпагой проложил Варе и Недобежкину путь к спасению. Как д'Артаньян, он ловко увернулся от всех ударов и буквально через несколько секунд, заколол двух оборотней, а третьего, обернувшись, пронзила стрелой Варя Повалихина. Она увидела, что Шелковникову грозит опасность, и вспомнила про свой лук. Золотая стрела впилась в спину нападающего, и он, превратившись в черно-красное огненное облако и пробив потолок, улетел в небо. Черным дымом рассеялись и два других «гостя», сраженных Витиной скьявоной.

Вслед за этой троицей появились другие монстры: кто со шпагами, кто с клыками и когтями, кто с щупальцами к ядовитыми жалами: люди, дикие звери и невиданные чудовища отовсюду тянулись к беглецам, грозя уничтожить их. Варя посылала в нападающих одну стрелу за другой и била без промаха. Шелковников, сам удивляясь своей ловкости, проявлял чудеса фехтовального искусства, поражая каждого, кто вставал на его пути, а секрет был очень прост. Нечаянно завладев кошельком Недобежкина, он стал самым богатым в мире человеком, недаром же латинская надпись на его кошельке гласила: «Ни одно войско не одержало столько побед». Вот почему владелец этого кошелька, даже если он держал оружие впервые, всегда оказывался победителем, так как в любой битве побеждает тот, кто богаче, и уж, конечно, всегда и всех побеждает самый богатый.

Если кто-то и возьмется с этим спорить и даже приведет исторические примеры, якобы подтверждающие, что и бедные побеждают богатых храбростью или уменьем, — дорогие читатели, посмейтесь над этими наивными людьми и верьте мне, я желаю вам добра. Запомните истину: золото побеждает шпагу, золото побеждает все. А все остальные истины придумали богатые, чтобы легче было дурачить бедных.

«Господи! — кричал про себя аспирант, в одном белье и с орденом Золотого руна на шее, мечущийся по залам дворца. — Что же это происходит?! Зачем я только полез ставить этот злосчастный баул на шкаф? Зачем, зачем судьбе было угодно, чтобы я убил Хрисогонова? Вот, оказывается, какой кошмар окружает человечество! Какое коварство, подлость и ложь!»

— Бедная, чистая девочка, ты погибнешь из-за моей глупости! — воскликнул он вдруг, наблюдая, как Варя мечет стрелы в нападающих.

— Аркадий! У меня кончаются стрелы! — в ужасе крикнула Повалихина.

И тут голос Битого скороговоркой проговорил:

— Вы забыли-с про кнутик. Вы их кнутиком-с, кнутиком-с.

— Где ты был?! — негодующе возмутился Аркадий. — Я тут погибаю, а ты где-то шляешься.

— Вы же приказали пореже появляться, вот я и ждал момента. Вы их кнутиком-с!

Недобежкин, обиженно закусив на Битого губу, тряхнул головой и, прокричав про себя: «Шамахан!!!» — развернул свой кнут и потряс им в воздухе. Молнии побежали по залу. Он щелкнул ремнем раз, другой и пошел стегать окружавшую их нечисть, прокладывая путь к выходу.

Сзади слышался голос Элеоноры:

— Огневики! Где огневики?! Проклятая страна! Сплошные бездельники! Никакой дисциплины! Ну, я наведу здесь порядок! А это еще кто такой?

Ей попался на глаза Слава Карасик, в корреспондентском раже утративший всякую конспирацию и щелкающий блицем.

— Корреспондент?! Испепелить! А, впрочем, нет! Все снимай. Покажи, до чего докатилась российская нечисть, всем скопом не могут изловить трех жалких человечков. Агафья, где Агафья?! Полоза сюда, Полоза! Чечирова ко мне, Бульдина, Рябошляпова. Закрыть ворота! Никого не выпускать. Артур! Артур! Срочно вызови кащеев из ФРГ, драконов из Китая, фантомов из Франции, дракул нз США! Всех сюда! Срочно в Россию!

Иван Александрович Лихачев и замминистра рыбкой промышленности Шлыков, как только раздались крики и подозрительный шум, сочли момент удобным, чтобы покинуть дворец в Архангельском, где ночная женитьба Недобежкина и Завидчей им пришлась совсем не по вкусу.

— Лом, Колун! — шепотом приказал Седой своим подручным, называя их по кличкам, что делал только в минуты крайней опасности. — Забирайте Молотилову и бегите к нашей «Чайке», надо уносить ноги отсюда.

— Иван, брось связываться с танцорками! — предостерег его осторожный Шлыков. — Мало тебе Завидчей, с которой ты так просчитался.

— Не бросать же бедную девушку в этом вертепе! — заспорил с ним Лихачев.

— Смотри, Иван! — Шлыков вскочил из за стола и заскользил к двери между танцующими парами. Хоть из глубины дворца уже доносился лязг оружия, крики раненых и выстрелы, часть гостей продолжала танцевать, а оркестр яростно наигрывал веселую музыку, смесь менуэта с гавотом.

Альбина Молотилова, необыкновенно похорошевшая с тех пор, как волею случая ей досталось третье место на конкурсе, не понимала, почему она должна так спешно покинуть общество московской элиты, веселящееся за закрытыми от глаз обывателей дверями дворца-музея.

Иван Александрович поспешил на помощь элегантному, но совершенно пьяному Лому, который пытался увести ее из компании танцующих, тем более, что похожий на орангутанга верзила отталкивал Лома мохнатой рукой, торчащей из брюссельских кружев наподобие обезьяньей лапы. Орангутанг был кавалером Альбины по менуэту, Перышкин танцевал с Катариной Миланези, которая время от времени стреляла из своей маленькой пушки на голове, засыпая всех конфетти. После каждого выстрела она наклоняла голову, и Роз Берген перезаряжала пушку, беря снаряды с шелковой подушечки, которые подавал ей маленький чернокожий грум.

— Альбиночка! — зашептал Седой. — Мы прямо сейчас отсюда едем в гостиницу «Националь» к международным спонсорам бальных танцев. Надо же заключать контракт на загрантурне, ковать железо, пока горячо. Париж, Неаполь, Лондон, Нью-Йорк ждут вас.

Услышав про международных спонсоров, Альбина захотела вырваться из объятий орангутанга к Лихачеву, но не тут-то было.

— Какой еще Нью-Йорк? — орангутанг толкнул в грудь Ивана Александровича и, удерживая Альбину в своих объятиях, показал два ряда очень крупных негритянских белых зубов. — Ты что пристаешь к девушке, старый козел? Я тебе сейчас такое железо закую!

Но тут в дверях зала появился седой камергер и ударил жезлом в пал, после чего музыка резко смолкла, а все танцующие, как по команде, кинулись за камергером, исчезнувшим среди анфилады комнат. Орангутанг, скрипнув страшными резцами зубов, отпустил танцорку из Томска и, встав на четвереньки, побежал вместе со всеми, помогая себе руками.

Лом и Колун подхватили под руки Альбину Молотилову и понесли ее к вестибюлю, Анатолий Перышкин, безумно оглядевшись по сторонам, поспешил за ними следом. По дороге из Египетского зала к вестибюлю группа Седого попала прямо в самую гущу побоища и вместе со всеми выкатилась во двор, в полутьму парка, слабо освещенного огнями дворцовых окон да остатками догорающих фонариков свадебной иллюминации.

Здесь среди нападающих появился участковый Дюков. Он накинул на Недобежкина свою веревку, но тот взмахнул кнутом, и ременная змея мгновенно расплела все узлы. Группа Седого спряталась в кустах. Потерпев неудачу с Недобежкиным, Дюков связал какого-то похожего на гориллу бандита и начал одного за другим вязать других бандитов, совершенно потерявших человеческий облик. Волохин и Побожий ловко вталкивали их в серебряную карету, укладывая друг на друга, причем Маркелыч уминал их клюкой, словно кочергой мешая головешки в печке. Волохин еще раз убедился в достоинствах клюки и окончательно уверовал в ее эффективность.

— Михаил Павлович! Больше некуда грузить арестованных, и так втрое превысили санитарную норму. Влетит вам за это, Михаил Павлович, по первое число.

— Ну, еще хотя бы одного. Смотри, какой матерый рецидивист, абсолютная нелюдь.

— Нельзя, некуда! Спасайтесь, Михайло Павлович. Сдается мне, что это и не бандиты вовсе. Вы их своими узлами вяжете, а я их вот чем укрощаю.

Маркелыч показал партбилет. За поясом у него Дюков увидел заткнутый веник.

— Веник-то тебе зачем?

— Некогда, Михайло Павлыч, объяснять. Скачите. Поверьте старику, скачите, а то поздно будет. Это, ведь, не люди вовсе, нечистая сила это, Михайло Павлыч!

Волохин тем временем подогнал из кустов мотоцикл с коляской, на котором Дюков приехал в Архангельское.

— Прыгай в коляску, Маркелыч. Михаил Павлович, гоните карету! Мы за вами! Я прикрою. — Волохин помахал в воздухе пистолетом «ТТ».

Выбежав вслед за Варей и Недобежкиным во двор, Шелковников, в развевающемся жюс-о-коре и с длинной скьявоной в руке, метался по аллеям дворца, поражая нападающих. В тот момент, когда Недобежкин и Варя вскочили в золотую карету, запряженную шестеркой рыжих лошадей, на Витю набросились еще трое бретеров, лица и фигуры которых показались аристократ-бомжу знакомыми.

— Вот вы как?! — заорал Шелковников, узнав слуг, помогавших ему в переодевании. — Ну этот, я его понимаю, он не смог выманить у меня чарку. — Витя пронзил шпагой одного из нападающих, похожего на гиену. — А вы?! Взяли у меня половник, забрали блюдо, а в благодарность хотите выпустить мне кишки. Да у вас никакого понятия об этике!

Аристократ-бомж сделал резкий выпад и насквозь проткнул ворона, так что клинок на полметра вышел из его спины. Тот, словно птица крыльями, замахал руками, как бы пытаясь взлететь, и вдруг действительно превратился в старого облезлого ворона и мертвым упал наземь, при этом блюдо, подаренное ему Шелковниковым, покатилось по каменным плитам двора.

Второй слуга, не ожидая, когда его постигнет та же участь, пустился бежать. Витя кинулся за ним, намереваясь и его проткнуть клинком, но тот в самый последний момент избежал смерти, превратившись из ощипанного слуги в большого черного петуха с пышным гребнем и золотыми перьями крыльев.

— Ну, нет, ты от меня теперь так просто не отделаешься! — воскликнул Шелковников и принялся ловить петуха, вспомнив, какой это был прекрасный слуга: стоило ему лишь только пригрозить шпагой, и он откуда-то притаскивал очень полезные вещи, например, вот эту самую шпагу, которою его сейчас норовили проткнуть.

— Витя! Шелковников! — услышал отважный бомж крик Недобежкина, проносящегося мимо него по двору в золотой карете, запряженной шестеркой чудесных рыжих коней. — Прыгай!

Варя Повалихина рядом с Недобежкиным на козлах золотыми стрелами отбивалась от страшных вурдалаков и упырей, которые лезли к ним со всех сторон. Недобежкин хлестал чудовищ своим извергающим громы и молнии кнутом.

Шелковникову наконец-то удалось, как сачком, накрыть петуха венцом и прижать его трепещущее тело к груди. Радуясь, что приобрел себе такого расторопного слугу, он в самый последний момент, когда карета сделала крутой поворот, вскочил на ее подножку и нырнул внутрь, захлопнув за собой дверцу.

Другая карета, серебряная, которой правил Дюков, пронеслась в ворота еще раньше.

— За золотой, за золотой каретой гонитесь!!! — крикнула появившаяся на пороге обнаженная красавица, тыча указательным перстом вслед золотей карете.

— Закрыть ворота! Артур! — крикнула Завидчая. — Сам лети за ними, не упускай их. Где Кащей, где Дракула, где Фантом?

— Здесь, здесь мы, Хозяйка, — раздались громоподобные голоса с небес, и воздух прорезали адские чудовища, похожие на атомных истребителей-перехватчиков.

Завидчая захлопала в ладоши от радости.

Прежде чем ворота захлопнулись, в самый последний момент сквозь них проскочил мотоцикл Дюкова, но в нем сидели не Волохин с Маркелычем, а совсем другие люди.

А произошло это так. Трое отважных громовцев загрузили связанными бандитами серебряную карету, и Дюков, прыгнув на козлы, стал хлестать лошадей. Карета понеслась. Волохин подогнал мотоцикл, и Маркелыч не по возрасту прытко, кряхтя, вскочил в коляску. Волохин дал газ. Герои ГРОМа, казалось, были спасены, они уже вслед за серебряной каретой готовы были проскочить в ворота, но тут колесо коляски натолкнулось на бордюр садового ограждения и так тряхнуло Маркелыча, что клюка, зацепившись за куст, вырвалась у него из рук и упала в темноту.

— Стой! Стой! Волохин! — закричал старый милиционер, — Клюка упала! Моя клюка!

Услышав магическое слово «клюка», Волохин нажал на тормоз и остановил мотоцикл, Маркелыч выскочил из коляски и исчез в полутьме искать клюку, и сейчас же из тьмы какие-то руки, клешни и щупальцы сдавили старика.

— Брось меня, Волохин, — закричал Маркелыч. — Гони. Ворота закрывают. Спасайся, сынок!

Волохин, вместо того, чтобы спасаться самому, развернул мотоцикл и погнал его на помощь старику, слепя нечисть фарами и наезжая на нее колесами. Почувствовав слабину, старик исхитрился достать партбилет и уже испытанным приемом принялся крестить им нечисть. Волохин, соскочив с мотоцикла, начал стрелять по нападающим из «ТТ», удивляясь, что его выстрелы не дают никакого эффекта. Зато маркелычев партбилет действовал на банду как на черта ладан.

— Сашка! Нагнись, где-то она там у тебя под ногами! — крикнул старик.

И точно, нагнувшись, Волохин схватил знаменитую ясеневую клюку, сделанную из древка копья Ахиллеса, и стал наносить ею по нападающим сокрушительные удары. Двое стариков далеко оттеснили нечисть.

— Сашка! — опять раздался предостерегающий голос: более хладнокровного Маркелыча. — Наш мотоцикл угоняют.

Волохин обернулся и увидел, что их мотоцикл облепил целый рой беглецов. Это Иван Александрович Лихачев, прячась по кустам со своей бандой среди побоища, происходящего на территории музея, увидел милицейский мотоцикл и решил использовать его для спасения из этого гибельного места. Бросив в кустах визжащую от ужаса Альбину Молотилову с ее партнером, он сам вскочил за руль, Шлыков прыгнул на заднее сиденье, а протрезвевшие от происходящих событий Лом и Колун бросились в коляску.

— Стой! — заорал Волохин, грозя угонщикам одновременно клюкой и пистолетом, — Стой, стрелять буду! — закричал он, подбегая к мотоциклу.

Забыв, что у него в обойме остался последний патрон, он, дав предупредительный выстрел в воздух, направил пистолет в сторону мотоцикла. Но тут Шлыков, давно сжимавший в руке свой пистолет, обернувшись, почти в упор выстрелил в грудь Волохина. Милиционер зашатался как пьяный, сделал несколько шагов в темноту, упал, снова поднялся и, теряя сознание, опрокинулся навзничь возле старого дуба, намертво зажав в руках маркелычеву клюку.

Перед автором, взявшимся подробно описать даже небольшую военную стычку, встанет непосильная задача, — тем более трудно во всех деталях изобразить такое страшное побоище, которое разыгралось во дворце-музее «Архангельское». Деталей этих так много, что восстановить их во всей последовательности почти невозможно. Даже гренадеры, повидавшие немало сражений, путаются в своих рассказах. Так, например, Дюков был уверен, что золотая карета первая сорвалась с места, тогда как Волохину показалось, что первой вырвалась из усадьбы как раз серебряная карета, на которой скакал Дюков. Сторож «Архангельского», из-за шума побоища очнувшийся от гипноза, вообще некоторое время утверждал, что первым проскочил милицейский мотоцикл с коляской, а уж вслед за ним пронеслись кареты. Однако затем все спуталось в его голове, и он не ручался за точность своих показаний.

Голая женщина с разметавшимися волосами, выбежавшая на крыльцо дворца, все свое внимание сосредоточила на золотой карете, в которой уносились трое беглецов: Недобежкин, Повалихина и Шелковников.

— Все, все вдогонку!!! — кричала она. — Артур, превращайся в Горыныча! Чечиров, мое копье!

Артур тут же превратился в трехглавого Змея Горыныча.

— Дайте же мне чем-нибудь прикрыться! — Элеонора раздраженно оглянулась по сторонам. Подбежавший Чечиров подал ей шлем и большой круглый щит.

— Боже! Какие идиоты! Я прошу прикрыться, а он подает мне щит!

Впрочем, Завидчая тем не менее ловко и быстро, как старый римский легионер, привычным жестом надела на себя шлем с плюмажем, схватила изукрашенный сценами Троянской эпопеи щит, продев левую руку в его ременные петли и, схватив огромное копье, по приставной лесенке взбежала на спину Артура, устроившись между его трех голов, извергающих пламя.

— Летим, Артур! Победа или смерть! — героическая женщина потрясла в воздухе копьем, взлетая в ночное небо, в котором уже кружились Кащей, Дракула и несколько фантомов.

Вслед за ними территорию «Архангельского» кто воздушным, кто земным путем стали покидать остальные представители российской и иностранной нечисти. Сверху им были хорошо видны две кареты, во весь опор несущиеся по Рублевскому шоссе к кольцевой автодороге. Карасик, прячась в кустах, только успевал перезаряжать фотопленки, да раздавались истеричные возгласы Альбины Молотиловой, которую напрасно пытался успокоить Анатолий Перышкин.

— Цель — золотая карета! Испепелить! — приказала Завидчая.

Летящие чудовища должны были торопиться, так как кареты приближались к Московской кольцевой автодороге, а кольцевая дорога для бесовских сил — это как противоракетный пояс для баллистических ракет. В святой град Москву через кольцевую дорогу имела силу проникать только избранная нечисть самого высшего разряда, вроде Завидчей, Артура да Агафьи с Чечировым, или уж совсем безобидные упыри, недотыки и прочие мелкие представители невидимого людям сословия, теряя при этом почти всю способность вредить людям.

Первым на цель бросился Дракула, но Недобежкин, вовремя успев заметить это, стеганул его кнутом, с кнута сорвалась молния и прожгла правое крыло чудовища после чего Дракула истошно завизжал, вспыхнул и огненной кометой упал за горизонт.

— У меня осталась только три стрелы! — крикнула Варя Недобежкину.

— Сохрани их на память! — хладнокровно бросил ей аспирант, погоняя огненно-рыжих лошадей, которые от ударов страшного кнута разгорались еще ярче и неслись все быстрее, перегнав карету Дюкова Недобежкин, заглянув в окошечко кареты, увидел Шелковникова, сжимающего в руках петуха.

— Петух! — радостно воскликнул аспирант. — У нас есть петух! Мы спасены!

— Ну да, как же я сразу не догадалась! — поняла Недобежкина Варя.

— Скорей!

Варя начала махать руками Шелковникову. Шелковников вытаращил на нее маленькие глазки, силясь понять Варины знаки.

— Заставь закричать петуха!

— Зачем? — удивился аристократ-бомж.

— Скорее! Заставь кричать петуха, иначе мы погибли.

Витя сделал зверские глаза, тряся своего будущего слугу.

— Кричи!

Петух стал отбиваться от него крыльями и шпорами, норовя клюнуть Шелковникова в глаз.

— Кричи! Или я сверку тебе шею!

— Сударь! Меня за это сварят в кипятке со всем семейством до седьмого колена! — вдруг взмолился петух человеческим голосом.

— Ага! — торжествовал, аж поперхнувшись от радости, аристократ-бомж. — Заговорил! Я же знал, что ты только прикидываешься петухом. Кричи!

Завидчая уже занесла над каретой свое страшное копье, удар которого по силе был ровен водородной бомбе, но тут пропел петух. И сразу же рука Завидчей безвольно опустилась. Петух в руках Шелковникова прокричал еще и еще раз. Фантомы взмыли в небо, а Кашей, превратившись в большого орла, сел на первый попавшийся дуб. Мелкая нечисть, что облепляла карету, с воем и визгом сорвалась с нее и улетела во тьму.

Артур приземлился на луг рядом с шоссе за деревней Митино и, поставив сестру на траву, снова превратился в человека.

— Все пропало! — горько произнесла прекраснокудрая предводительница страшного воинства.

Артур в своем аристократическом костюме, в котором он был на венчании сестры, достал брегет и, открыв крышку, посмотрел время. Он поднес часы к лицу шлемоносной женщины. Та, не веря своим глазам, взглянула на рубиновый циферблат. До крика первых петухов еще оставалось целых три минуты.

— Проклятье! Негодяй обманул нас! — воскликнула она.

Хотела было снова созвать свое воинство, но поняла, что на этот раз проиграла игру.

— Что ж, Недобежкин, ты выиграл первую партию. Посмотрим, кто выиграет вторую. Вызови машину, Артур. Что-то я озябла.

В деревне Митино раздался крик первых петухов. Светало. Артур хлопнул в ладоши, и на шоссе остановилась посольская автомашина государства, совсем недавно возникшего на одном из островов Океании. Шофер-полинезиец выскочил из нее, неся длинную, до пят, шубу. Завидчая передала щит и копье Артуру. Шофер набросил ей на плети шубу и она, все еще в шлеме, направилась к автомобилю, но, вспомнив про шлем, и его отдала пошедшему вслед за ней брату.

— Нет, нет, Артур, я хочу побыть одна! — остановила она молодого человека.

Артур проводил сестру взглядом, досмотрел, как она села в автомобиль, как автомобиль понесся к Москве, после чего устало крикнул в пространство:

— Эй, кто-нибудь, машину мне! Машину!

Побожий нашел Волохина лежащим под старым дубом, в руках он держал спасенную клюку. В предрассветных сумерках герой ГРОМа сидел, привалясь спиной к морщинистой коре зеленого великана, голова его была безжизненно опущена на грудь.

— Сашка! Волохин! — позвал друга Маркелыч, но Волохин не отозвался. — Сашка! Ты жив?!

Побожий наклонился над сотоварищем, осторожно ощупывая его тело, и сразу же попал рукой в горячую кровь, стекающую из раны в груди. На войне он перевидал много раненых и понял, что Волохин, даже если он еще и жив, уже не жилец на этом свете.

— Жив я, Маркелыч, — едва слышно прошептал молодой пенсионер, не поднимая головы и не шевелясь, — только конец мне приходит. Эх, Маркелыч, некому тебе будет передать свою клюку, подвел я тебя.

— Что ты говоришь такое, Сашка?! Будь она неладна, эта клюка, если б не она, ты бы не получил эту пулю.

Маркелыч обнял друга.

— Как же так получается, Алексаша, я, старше, выжил, а ты, молодой, тебе бы жить да жить еще, а вот, на тебе?!..

— Не судьба, видно, мне. Слушай, Маркелыч, — вдруг почувствовал прилив надежды раненый громовец. — Есть у меня один шанс. Только обещай сделать все, как я говорю. Обещаешь? — с надеждой, даже привстав на локте, спросил Волохин.

— Обещаю! — поклялся Маркелыч. — Вот те святой и нерушимый крест.

Старик осенил себя крестным знамением.

— Партбилетом клянись. Ты же партиец.

— Клянусь партбилетом! — отозвался ветеран милиции.

Волохин пошевелился и сел поудобней.

— Привези меня, Маркелыч, на тот пруд, где сегодня нашел меня в домике для лебедей. Если я еще буду жив, нырни справа от него, в двух метрах, в иле, нащупай большое кольцо, дерни за него, там есть люк в колодец, и меня в этот колодец опусти. Вот тебе моя последняя предсмертная просьба. Выполнишь?

— Выполню, Саша. Только, как же мне тебя туда доставить отсель? Ты же на ладан дышишь.

— А на венике, Маркелыч.

— На венике?

— На венике, иначе не успеть. Помру я.

Маркелыч, который продолжал сжимать отнятый у бабы-яги веник, решил еще раз использовать его силу.

— Откуда бы нам оттолкнуться? Крыша нужна.

— Там дальше высокий яр над рекой, с него и взлетам. Ты меня волоком туда дотащи, здесь недалеко.

Маркелыч выпрямился и полминуты стоял над умирающим сотоварищем, прикидывая свои силы. Если б хоть десяток лет назад, он бы, не задумываясь, и двух таких Волохиных подхватил на плечи, но сейчас старый украинец засомневался в своих силах. Волохин два года только как вышел на пенсию и еще не начал усыхать на пенсионных хлебах, весу в нем было никак не менее девяноста килограммов.

— Сашка, ты веник сможешь держать? — спросил его Побожий.

— Могу! — еле слышно отозвался тот, беря у старика веник.

Маркелыч подхватил друга под руки, поставил на подламывающиеся ноги, подсел под него и, взвалив раненого на плечи, медленно побрел к реке, опираясь на клюку.

В предутреннем тумане восьмидесятилетний старец шел с достоинством, он не пыхтел, пот не катил градом с его лба. Весь пот уже вышел из Маркелыча за долгую жизнь, и теперь с каждым шагом из него выходила сама жизнь. Он вспомнил, как в сорок втором так же на плечах выносил из-под обстрела раненого старшину Евменова, но тогда он бежал и не чувствовал ни старшины на своих плечах, ни ног под собой. «Интересно, жив еще этот Евменов и как он прожил подаренную ему жизнь?» — стискивая остатки зубов, подумал ветеран милиции, делая свои последние шаги.

Возле реки, на яру, Маркелыч усадил на веник теряющего сознание Волохина и, держа его за поясницу, бросился с крутого яра вниз. Он хотел было сказать: «С Богом!» но вовремя удержался, и веник, нырнув к реке, выправился и понес их в небо, где быстро гасли последние звезды.

Теперь он уже приноровился управлять веником и уверенно держал курс к центру Москвы, туда, где было больше догорающих огней, на всякий случай набирая высоту.

— Смотри-ка, летим, Маркелыч! — подал голос раненый, которого свежий воздух привел в чувство, он даже ощутил себя бодрее и сознание его прояснилось.

— Может, тебя в Боткинскую доставить, к хирургам, Александр? — спросил его старец.

— Нет, Маркелыч, вези на пруд.

В этот момент, когда друзьям забрезжила надежда на спасение, в воздухе послышался угрожающий гул тяжелого летательного предмета. Маркелыч оглянулся и увидел бабу-ягу, летящую в ступе. Как скоростной «мессершмитт», легко нагоняющий «кукурузник», баба-яга в ступе быстро нагнала веник, размахивая помелом, как секирой.

— Что, голубчик, попался! — торжествующе завопила Агафья Маркелычу. — Ты от меня не уйдешь, старый хрыч. Я тебя, легавого, с твоим дружком на тот свет отправлю.

Маркелыч с трудом отбил клюкой помело и понял, что пришел их с Волохиным смертный час, крестного знамения творить, летя на ведьмином венике, было нельзя, партбилет было не достать, так как одной рукой он был вынужден придерживать умирающего друга. Но тут Волохин, зарядив свой «ТТ» тремя волшебными патронами, которые ему подарила в пруду Марфа, как только Агафья стала заходить в пике для смертельного удара, поднял пистолет и нажал на спуск. От выстрела ступа, как фарфоровая чашка, разлетелась на сотни кусков, и Агафья с визгом понеслась к земле, кувыркаясь в воздухе и посылая друзьям тысячи проклятий. Впрочем, она удержала в руках помело и, наконец оседлав его, снова погналась за беглецами. Однако увидев, что смертельно раненый ворошиловский стрелок откуда-то снова нашел силы и наводит на нее свое смертоносное оружие, решила не испытывать судьбу, взмыла к затухающим звездам и понеслась прочь.

Так закончились два первых праздничных дня, прошедших с момента убийства Ангия Елпидифоровича Хрисогонова, и начиналось утро первого дня будней. В тумане предутренних сумерек границу Московской кольцевой дороги друг за другом пересекли все главные герои наших будущих повествований. Маркелыч с Волохиным, обгоняя на венике машину Артура, скользящую по Рублевскому шоссе, последними влетели в пределы нашей вечной красавицы-столицы, которой недолго уже оставаться в печали. Скоро она достанет из своих сундуков парчовые наряды и золотые венцы с дорогими каменьями и снова удивит весь мир неописуемой красотой, радостью и богатством.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Апрель — сентябрь 1991.