У книги профессора Ива Амана редкая история. Тот факт, что мы предлагаем ее вниманию читателей по программе «Большое чтение», свидетельствует о неослабевающем интересе к личности отца Александра Меня, истории его служения Богу во благо людей. Это уже четвертое издание книги близкого друга отца Александра Ива Амана, написанной сразу после трагической гибели священника. Ее суммарный тираж перевалил за двадцать тысяч экземпляров. И, тем не менее, читатель в Москве и Санкт–Петербурге, Курске и Красноярске, Самаре и Сургуте просит эту книгу, хотя за восемнадцать лет об отце Александре издано множество воспоминаний, биографий и рынок, как теперь принято говорить, вполне обеспечен материалами о нем. Работу Ива Амана отличает знание российской истории, которое он почерпнул не из книг, а благодаря тому, что был советником по культуре Посольства Франции в России и стал свидетелем происходящего в нашей стране в те годы. Прекрасное знание русского языка позволило ему тесно общаться со многими нашими соотечественниками и, прежде всего, с друзьями отца Александра, а с отцом Александром его связывали самые доверительные отношения.

В книге — удивительное сочетание спокойного тона историка с взволнованным рассказом о судьбе пастыря.

Выпуская в свет четвертое издание книги Ива Амана, мы обязаны отдать должное этому скромному обаятельному человеку, который никогда не думал о себе в категории «я и отец Александр», но говорил и писал о нем так, как другой ученик отца — отец Георгий Чистяков, трудившийся над Послесловием к этой книге до своего последнего часа, — «отец Александр и мое маленькое я».

От имени многочисленных российских читателей я хотела бы принести профессору Иву Аману благодарность за одну из самых редких добродетелей — верность памяти Учителя и Друга. Прошло восемнадцать лет — настало время собирать камни. Через всю книгу, как и через Послесловие отца Георгия Чистякова, лейтмотивом проходит молитва отца Александра, которую переполняет любовь к Создателю.

Екатерина Гениева

…Христос сказал: «Блаженны слышащие слово Божие и соблюдающие его» (Лк. 11:28) и «не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих» (Мф. 4:4). Проблемы евангельского благовестил, приобщения людей не только к букве Писания, но в первую очередь к его духу, во все времена были актуальными в жизни Церкви Христовой. Отец Александр в своем пастырском служении стремился исполнить долг благовестника. Его миссионерская деятельность проходила в условиях атеистического общества. О том времени можно сказать словами пророка Амоса: «Наступают дни, говорит Господь Бог, когда Я пошлю на землю голод, — не голод хлеба, не жажду воды, но жажду слышания слов Господних» (Ам. 8:11). Со всей силой любящего пастырского сердца отец Александр трудился в это время на ниве Христовой. Свидетельством успеха его неустанных трудов является и нынешнее собрание — ведь среди присутствующих немало не только знавших отца Александра, но и тех, на кого он оказал благотворное воздействие, изменил направление жизни, наставил на путь спасения.

Много можно говорить о пастырском и проповедническом подвиге отца Александра, но я хочу указать на самое главное, что было в нем: он в нашем буквально обезбоженном мире находил путь к сердцам своих современников и открывал им тайны Царствия Божия, Самого Христа, «Божию силу и Божию премудрость» (1 Кор. 1:24).

Я, как Правящий архиерей Московской епархии, в лице отца Александра имел преданного сына Церкви, пытавшегося исполнить сполна свой пастырский долг. Его плодотворная деятельность как катехизатора и миссионера отражена и в дошедших до нас письменных трудах, которые изданы большим тиражом и доступны современному читателю.

В 2002 году вышел в свет трехтомный «Библиологический словарь» — последний из фундаментальных богословских трудов отца Александра. Издание этой работы, надеюсь, даст новый толчок к вдумчивому анализу всего научно-богословского наследия отца Александра, откроет новые грани в изучении его творчества, поможет в полноте представить метод его богословствования. Мы являемся свидетелями, что в этой области нет полного единодушия: раздаются не только голоса его поклонников и духовных детей, но есть и такие, кто неоднозначно воспринимает его труды. Читатель не должен забывать, в каких условиях эти книги написаны, к кому они были обращены. Осмысление письменного наследия отца Александра, несомненно, должно производиться в духе Священного Предания Церкви Христовой и Ее учения. Рассматривая его через эту призму, исследователям надо быть честными. Это задача не одной конференции. Сегодня мы можем лишь начать путь такого глубинного изучения, частично прикоснувшись к этой необъятной теме.

Прибавлять к существу веры Богооткровенной или убавлять по произволу человеческому — гибельно. Апостол Павел предупреждал галатов в своем Послании:

«Но если бы даже мы или Ангел с неба стал благовествовать вам не то, что мы благовествовали вам, да будет анафема» (Гал. 1:8). Вот как твердо нужно держаться истины Божией, преподанной нам Самим Господом Иисусом Христом и Его святыми апостолами.

Некогда в споре двух известных философов родилось правило: «Ты мне друг, но истина дороже». Это хороший путь в любом исследовании и творческом поиске. От нас требуется ответственность и честность при анализе фактов, которые следует рассматривать именно в контексте того времени, когда они имели место. Прошедшие десятилетия, столь трагичные для Русской Православной Церкви, оказались искусительными для многих современных «писателей», легко впадающих в осуждение всех и вся в убеждении, что они‑то обладают неким «точным ведением правды».

В конце своей жизни отец Александр стал свидетелем начавшихся преобразований в нашем обществе. Его пытливый ум пытался проникнуть в будущее. Вот какие размышления он оставил: «Если сейчас не перейти от слов к делу, то в ближайшее время шанс будет упущен. Ибо восстанет народ на народ, и царство на царство, и будут глады и моры, и землетрясения по местам (Мф. 21:7). Уже не в первый раз исполняются грозные библейские пророчества. Человеку был дай выбор между двумя путями. Вот я сегодня, — говорит пророк, — предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло (Втор. 30:15). И, увы, слишком многие предпочли путь смерти и зла. Сейчас, на закате XX столетия, мы можем, словно в Библии, прочесть вещие слова, записанные в книге истории. Она снова и снова учит нас, что зло несет в самом себе расплату.

Насилие над людьми, над их волей и совестью порождало предателей, доносчиков, рабов. Войны, террор, беззаконие губили целые народы, разрушали их дух, их культуру, их нравственные устои. Мы были предупреждены… Однако мы не одумались. Не поняли необходимости покаяния.

А теперь еще один враг подстерегает нас. Враг внутренний. Имя его — безответственность и равнодушие».

Поле деятельности, открывшееся сегодня для церковных историков, библеистов, катехизаторов и миссионеров, безбрежно и необозримо. Пусть старания каждого из нас будут направлены к созиданию дела Божия и духовному просвещению людей Вечной Истиной, запечатленной в слове Божием.

А закончить свое обращение хочу словами отца Александра: «Едва ли правы те, кто говорит, будто христианство уже исчерпало себя в прошлом. Если сопоставить его реализацию с тем, что начертал перед нами Иисус Христос в Своей Благой Вести, то надо признать, что подлинная его история сделала лишь первые шаги».

15 сентября 2003 года

Митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий

В воскресенье 9 сентября 1990 года отец Александр Мень, как обычно, встал очень рано и отправился совершать литургию в маленькую деревенскую церковь, где он служил вот уже двадцать лет; церковь эта находилась в тридцати километрах от его дома. Держа в руке неизменный портфель, он вышел из садовой калитки и привычным путем двинулся к железнодорожной станции, чтобы сесть в идущий к Москве пригородный поезд.

Утро было туманным. Он быстро шел по узкой дороге среди деревьев. Листья уже начинали опадать. Впереди был долгий день — исповедь, литургия, крестины, отпевание. Это займет, конечно, всю первую половину дня, а затем ему надо будет торопиться в Москву, на очередную лекцию о христианстве, которую он должен был читать в Доме культуры на Волхонке. С 1988 года советская власть изменила политику по отношению к верующим: ту деятельность, которой отец Александр посвятил себя с юности и прежде вел всегда полулегально — нести людям слово Божье, — он мог теперь совершать гласно. Чуть более недели назад, 1 сентября, он отпраздновал тридцатую годовщину своего рукоположения. Отныне ни минуты передышки. В Советском Союзе такое случилось впервые: на протяжении семидесяти лет верующие были обречены на молчание, а теперь его, отца Александра, за которым наблюдала целая команда КГБ, открыто приглашали в школы, институты, клубы, дома культуры. На Пасху он крестил шестьдесят взрослых. Он работал самозабвенно и совершенно не щадил себя, близкие беспокоились за него, но он не прислушивался к их советам. Правда, в последнее время он казался встревоженным, для него это было совсем необычно.

Осенние краски играли под первыми лучами солнца, и несколько минут дороги вдоль леса могли прибавить ему сил. В подмосковном этом пейзаже не было ничего необычного, и все же для отца Александра он был значимым. Всего в нескольких километрах возвышалась Троице–Сергиева лавра — особое место для Русской Православной Церкви. Неподалеку от этих мест, в лесу на берегу реки, преподобный Сергий в середине XIV века основал скит, и отсюда начался новый духовный взлет России, еще не оправившейся после нашествия воинов Чингисхана. Великий Андрей Рублев был там монахом, для этого монастыря написал он знаменитую Троицу. Преподобный Сергий родился в деревне неподалеку отсюда и ходил по той самой дороге, по которой шел теперь отец Александр…

Чуть позже его жена, оставшаяся дома, открыв окно, услышала стоны. Она бросилась в сад и увидела за калиткой мужчину, лежащего в луже крови. Побежала в дом, вызвала «скорую помощь», затем милицию. Когда вышла вновь, машина «скорой помощи» уже была тут.

— Почему вы ничего не делаете? — спросила она врачей. Наконец решилась подойти. Было много крови.

Она все не осмеливалась посмотреть на убитого. Сказала, обращаясь к себе самой: «А мой муж? Он благополучно добрался?» Кто‑то спросил: «Он был в черной шляпе?» У дороги нашли шляпу с большим надрезом. Позже подошли свидетели, они видели отца Александра, когда он возвращался к дому, истекая кровью. Не захотел, чтобы ему помогли. По всей видимости, он упал перед самой калиткой от потери крови. Широкая рана на затылке явно была нанесена топором. Обстоятельства преступления, точность, с которой действовал убийца, заставляют думать, что преступление было тщательно подготовлено и совершено профессионалами. Но почему они выбрали такое оружие?

«Мы едва начали освобождаться от чувства страха, — писал журналист на другой день после события. — Топор — очень хорошее средство, чтобы привести в чувство всех глотнувших свободы. Отрезвить и напомнить»[1]. Именно за топоры хватались русские крестьяне, когда изгоняли чужеземных захватчиков, врагов. Традиционный символ народного мщения и наказания предателей.

Топором потрясали и против евреев во времена погромов. А ведь отец Александр по происхождению был еврей: не было ли это преступление антисемитским?

Действительно, после его смерти газетенки, которые вот уже год или два проповедовали самый крайний русский национализм, с яростью взялись за отца Александра. Они утверждали, что его убийство было следствием хитрых замыслов «мировых антирусских и антиправославных сил, которым он служил всю свою жизнь», ибо теперь они решили использовать его в последний раз, чтобы вызвать у евреев ненависть к русским: «Пусть его смерть послужит уроком всем, кто пытается, находясь в лоне святой Православной Церкви, заигрывать с сатанинскими силами»[2].

Самого отца Александра волновал новый подъем ксенофобии в России. Он усматривал в нем зародыш русского фашизма. Впрочем, и отец Александр не был на хорошем счету у наиболее консервативной части духовенства, в частности у монахов Троице–Сергиевой лавры, голубые и золотые купола которой были видны из его сада. Но разве это может служить основанием для того, чтобы, как это делают некоторые, заподозрить в них вдохновителей убийства? Не следует ли скорее сопоставить его с другими зверскими убийствами священников, которые были совершены тайными службами в разных странах Восточной Европы, например, с гибелью отца Попелюшко, утопленного агентами польских органов в 1984 году? В дни, когда был убит отец Александр, топот сапог уже раздавался в Москве, и механизм, который в конце концов привел к путчу 1991 года, был уже запущен. Если вспомнить, что чины старого коммунистического аппарата часто использовали шовинизм, притом самый агрессивный, в попытках сохранить или реставрировать свою власть и что первыми группами русских ультранационалистов, которые появились в 1987—1988 годах, весьма часто манипулировали органы КГБ, разумно предположить, что именно они и разыграли эту карту. Поспешность, с которой следователи заявили, что это дело никоим образом не может быть политическим, при том что никаких следов убийцы не было найдено, подозрительна в высшей степени. С той поры прошло много лет; как и можно было ожидать, следствие ничего не дало. Будет ли когда-нибудь раскрыто это убийство? По крайней мере можно быть уверенным в том, что отец Александр был убит не случайно, что это преступление спровоцировано необычностью его личности и тем, как это проявлялось в общественной жизни.

Советская пресса широко отозвалась на смерть отца Александра. После того как газета «Известия» воздала должное его памяти, автору статьи стали угрожать по телефону. Позвонила женщина, спросила с раздражением: «Что же это его Бог ему не помог?»[3] Знала ли она, что почти те же самые слова были произнесены две тысячи лет назад у подножия креста: «Уповал на Бога, пусть теперь избавит Его, если Он угоден Ему»[4].

Мысль о смерти была близка отцу Александру. Он часто напоминал, что мы лишь путники в этом мире, «пришли из тайны, чтобы возвратиться в тайну». Это не должно нас ужасать, напротив, через это нам следует осознать значение жизни. «Память о том, что за нами придут, должна быть ободряющей, укрепляющей нас, не дающей нам расслабиться, разболтаться, впасть в уныние, безделие, мелочность, ничтожество»[5]. С тех пор как у него появилась возможность действовать открыто, он, казалось, спешил, как будто время для него было сосчитано. Думал ли он, что новая политическая ситуация пришла ненадолго и что нужно как можно полнее воспользоваться недолговечными обстоятельствами? «Если я сейчас не сделаю того, что нужно, — сказал он однажды, — потом буду жалеть об упущенном времени»[6].

Многие из его друзей полагают, что у него было предчувствие смерти. Он все чаще и чаще возвращался к мысли о хрупкости жизни. «Мы всегда на грани смерти… Вы сами знаете, как мало надо человеку, чтобы нитка его жизни оборвалась»[7]. В воскресенье, за неделю до убийства, он торжественно открыл воскресную школу для деревенской детворы при своем приходе. Какое событие! Урок катехизиса в Советском Союзе — и совершенно легальный!

Можно представить себе его радость, он так давно мечтал об этом. И тем не менее в этот день, по–настоящему праздничный, к удивлению всех присутствующих, он начал свое обращение так: «Дорогие дети! Вам известно, что однажды вы умрете…»

Одна его добрая знакомая пыталась уговорить его не работать так много: «Вы совсем себя не бережете, вы уже не мальчик, вы не одному себе принадлежите…»

— Я должен торопиться. У меня совсем мало времени осталось, надо успеть многое сделать…

— Что‑то с сердцем?

— Нет. Это не со здоровьем связано, с ним все в порядке… Но это так, поверьте мне, я это знаю…

И еще один случай того же рода. Отец Александр безуспешно пытался поймать такси, а сопровождавший его человек волновался из‑за того, что приходится попусту тратить время. Отец Александр сказал ему: «Мне‑то нужен катафалк, а не такси»[8]. Было ли это мистическим предчувствием или он ощущал опасность?

Конечно, он получал письма с угрозами, но ведь они приходили к нему регулярно на протяжении многих лет. Может быть, теперь они стали более определенными? Или он был предупрежден другим знаком, более определенным?

Убийство Александра Меня вызвало большое волнение. Только после трагедии вся страна открыла для себя отца Александра. Его значение для России оценили самые разные люди, вплоть до первых лиц страны. Президент СССР Михаил Горбачев выразил «горячее сожаление». Борис Ельцин просил Верховный Совет России, председателем которого он тогда был, почтить память отца Александра минутой молчания и прислал венок на могилу.

Тайна его смерти была отмечена Патриархом Московским в письме, зачитанном во время похорон: «По человеческому разумению, казалось бы, только сейчас и настало время, когда талант отца Александра как проповедника Слова Божия и воссоздателя подлинно общинной приходской жизни и мог раскрыться во всей своей полноте».

Политика либерализации культуры, связанная с перестройкой, началась, когда власти разрешили фильм «Покаяние»; в конце его мы видим, как старая женщина спрашивает, где та дорога, которая ведет к Храму. Этот образ остался в умах многих тысяч людей как символ страны, обретающей смысл истинных ценностей, и возврата к вере после семидесятилетних блужданий. Отец Александр был убит, когда направлялся служить литургию — собственно говоря, по дороге в Храм…

Его хоронили в день, когда Православная Церковь отмечает Усекновение главы Иоанна Крестителя. Его называют также Предтечей — тем, кто пришел и уготовил путь.

Еще в 1984 году, после очередных угроз КГБ, он признался своим друзьям: «Я внутренне сказал себе, что исполнил свое предназначение, сделал, что мог, для Церкви Христовой, и готов предстать перед Господом»[9].

За несколько дней до смерти он рассказывал об одной русской православной монахине, жившей в Париже (во время войны она боролась в Сопротивлении и была убита нацистами). Свое выступление он завершил так: «Отдать себя до конца — значит совершить евангельский подвиг. Только этим спасается мир»[10].

Отдать себя до конца…

Отец Александр родился 22 января 1935 года[11]. Советская власть в то время трубила о своих победах. Проходивший за год до этого съезд коммунистической партии получил название «съезда победителей». Первый план индустриализации был выполнен за четыре года вместо пяти. Коллективизация с ее миллионами депортированных, умерших от голода, убитых крестьян завершилась. Все общество было окончательно порабощено. Под водительством коммунистической партии и ее прославленного вождя И. В. Сталина советский народ совершает героические подвиги, солдаты неусыпно охраняют границы, НКВД (предшественник КГБ) истребляет врагов народа, летчики летают выше, дальше и быстрее всех, стахановцы побивают рекорды производительности, музыканты получают первые премии на международных конкурсах… Все это без конца повторялось в газетах и по радио.

Месяц назад был убит глава ленинградской парторганизации Киров, весьма вероятно, по приказу Сталина. Используя этот предлог, вождь развязал «большой террор». Политическая полиция приступила к массовым арестам. Вскоре в Москве начались процессы, на которых обвиняемые признавались в самых неправдоподобных преступлениях, вплоть до того, что якобы сыпали в масло толченое стекло. ГУЛАГ, где уже находились миллионы людей, рос день ото дня.

Несмотря на это, большинство населения страны, включая молодежь, было убеждено, что участвует в создании нового общества, которому суждено воплотить все надежды человечества. Многие интеллектуалы из‑за рубежа видели в СССР «землю, где утопия вот–вот станет реальностью»[12]. Оправдывали насилие тем, что таким образом создается мир, где больше не будет насилия. Говорили, что нельзя сделать яичницу, не разбив яиц. Такие слова, как «сострадание», «милосердие», казались устаревшими. Всё подчинялось политической «целесообразности». Люди верили, что достаточно следовать марксистско–ленинской науке, чтобы построить рай на земле. Повсюду господствовал атеизм. Бытовало мнение, что лишь необразованные старушки могут верить в Бога, а государство использовало всевозможные средства, чтобы помешать «родителям–ретроградам отравлять умы детей религиозным идиотизмом».

Союз воинствующих безбожников не замедлил сообщить о том, что в него входят тридцать миллионов человек. Он издавал бесчисленные газеты, журналы, книги, брошюры, содержал десятки антирелигиозных музеев. Посетив в 1936 году один из них, Андре Жид был поражен, обнаружив там следущую табличку возле изображения Христа: «Легендарный, никогда не существовавший персонаж»[13]. Французский писатель, которого никак нельзя заподозрить в сочувствии к Церкви, не мог понять, как случилось, что Евангелие было полностью изъято в СССР. Все православные церковные учреждения, равно как и другие религиозные организации, были уничтожены. Закрыто более 95% церквей. Пока еще терпели нескольких епископов, однако ни одного монастыря, ни одной семинарии уже не существовало. А сколько епископов, священников, верующих мужчин и женщин было истреблено, расстреляно, замучено, сколько скончалось от истощения в страшном лагере на Соловках? Сколько было арестовано, потом отпущено и вновь сослано в лагеря? Сколько, уже отбыв срок, получили новый и теперь строили Беломорканал? Можно ли будет когда–нибудь установить, как много мирян было посажено только по религиозным мотивам? Сколько было убито? Со времен царствования римского императора Диоклетиана христианский мир не испытывал таких всеобъемлющих преследований.

В годы, предшествовавшие революции, покорность перед царской властью нанесла серьезный ущерб моральному авторитету Православной Церкви. Выступая ее защитниками, русские цари, начиная с Петра, лишили Церковь ее Патриарха, который до той поры ею руководил. Цари старались сделать Церковь государственным учреждением. Эта зависимость стала особенно очевидной в царствование Николая II, когда судьба епископов оказалась в руках Распутина, своего рода «гуру» императорской семьи.

Русское общество на протяжении XVIII и начала XIX веков пережило серьезную эволюцию, но Церковь осталась в стороне от этого процесса. Интеллигенция почти полностью от нее отвернулась. Тем не менее православные миссионеры несли людям Слово Божие — Евангелие, несли вплоть до Тихого океана (оно было переведено, кстати, на десятки сибирских наречий); в стране шло духовное обновление, вдохновляемое великими молитвенниками.

Самый знаменитый из них — Серафим Саровский, умерший в 1833 году.

В середине XIX века безвестный до того монастырь, расположенный примерно в трехстах километрах от Москвы, Оптина, привлек к себе настоящий поток верующих. Опытные монахи всегда и везде помогали людям совершенствоваться в духовной жизни. Но в Оптиной Пустыни — и это было в новинку — монахи (их называли старцами) полностью поставили себя на службу мирянам. Тем людям, которые искали с ними встреч, старцы помогали в поисках Бога, руководили ими, становились их «духовными отцами», а те, в свою очередь, — «духовными детьми». С утра и до вечера старцы выслушивали, утешали, советовали, наставляли; они были доступны для всех — для богатых и бедных, дворян и крестьян, нередко вопреки сдержанному отношению к этой деятельности части верховной иерархии, полагавшей, что она вносит беспорядок в церковную жизнь. Через Оптину восстановился мост между Церковью и культурой — крупные деятели из мира культуры завязали отношения со старцами. Это подробно описал Достоевский, воссоздав атмосферу Оптиной Пустыни в романе «Братья Карамазовы». После беседы с одним из старцев Толстой воскликнул: стоило только поговорить с ним, и вот уже на душе стало легко и отрадно[14].

В конце XIX века большой популярностью во всех кругах общества и, в частности, среди простого народа, пользовался отец Иоанн, настоятель собора в Кронштадте. К нему стекались тысячи людей: безработные, нищие, бездомные, всякого рода «второсортная» публика, изгнанная из столицы. Отец Иоанн открыл для них мастерские, ночлежный дом, больницу, столовую. Его доброе имя стало известно в стране, его зазывали во все уголки России: о. Иоанн совершал богослужения, проповедовал, исповедовал и многих больных исцелял своими молитвами.

В начале XX века непримиримые противоречия между интеллигенцией и религией стали уходить в прошлое. Целая плеяда светских авторов развивала оригинальные религиозные мысли, они находили отзвук у широкой публики и с интересом принимались некоторыми лицами духовного звания. Одним из самых блестящих представителей этого поколения был Павел Флоренский, разносторонне талантливый человек (русский Леонардо да Винчи, по мнению одного из его друзей), профессор Духовной академии, размещавшейся в Троице–Сергиевой лавре. Позже он принял священнический сан. Свои дни Павел Флоренский кончил в ГУЛАГе. Многие другие религиозные мыслители были изгнаны советскими властями из страны и продолжали свой труд за границей.

В 1905 году на Россию обрушилась первая революционная волна. Царь должен был пойти на уступки обществу. Пришла в волнение Православная Церковь. В ее лоне стали возникать разные группировки. Получили хождение петиции и обращения. Священники жаловались на власть епископов, епископы, в свою очередь, все с большим трудом мирились с постоянной опекой государства и стремились восстановить патриаршество. Мысль о том, что Церковь нуждается в общем обновлении, получила широкое распространение. Ради такого упорядочения царь согласился на созыв Поместного Собора. Этот Поместный Собор Русской Православной Церкви можно сравнить по намерениям и широте намеченных реформ со Вторым Ватиканским. Он был тщательно подготовлен, но созвать его стало возможно только после падения монархии.

Собор открылся в Москве с большой торжественностью 15 августа 1917 года. Несколько недель спустя, когда в Кремле шли ожесточенные бои и уже после того, как большевики захватили власть в Петрограде (он уже не назывался Санкт–Петербургом и еще не стал Ленинградом), Собор проголосовал за восстановление патриаршества. Владыка Тихон[15], ценимый за простоту, смирение и доброту, был избран Патриархом. Собор принял еще немало важных решений, касающихся, в частности, реорганизации структуры приходов, но вынужден был, так и не окончив свой труд по преобразованию Церкви, прекратить заседания. Новая власть и Церковь немедленно вступили в конфликт. В глазах большевиков Церковь была скомпрометирована непосредственными связями со старым режимом, а религиозная идеология была предметом обличений. «Реальное счастье народа требует упразднения религии с ее иллюзорным счастьем», — учил Маркс[16]. Ленину сама мысль о Боге была невыносима: «Всякая идея о всяком боженьке, — писал он, — всякое кокетничанье даже с боженькой есть невыразимейшая мерзость… Всякая, даже самая утонченная, самая благонамеренная защита или оправдание идеи бога есть оправдание реакции»[17].

Православная Церковь первой подверглась гонению, однако новые хозяева страны не пощадили ни одной иной религиозной организации. Установление власти большевиков сопровождалось насилием по всей стране. Под предлогом национализации церковного имущества разорялись монастыри и церкви. Патриарх призывал всех верующих стоять за веру и отлучал от Церкви тех, кто повсюду разбрасывает «семена злобы, ненависти и братоубийственной борьбы». 23 января 1918 года большевистские власти обнародовали декрет об отделении Церкви от государства и школы от Церкви. Однако содержание декрета не соответствовало его заглавию (позже верующие с юмором объясняли, что у нас Церковь отделена от государства, а не наоборот). Цель заключалась в том, чтобы лишить Церковь и возможности действовать, и имущества, причем сделать это как бы на законных основаниях. В частности, прихожанам не разрешалось собираться вместе, а обучение катехизису разрешалось лишь частным образом. Более поздние инструкции уточняли, что это возможно лишь в частных домах и что группы должны состоять не более чем из трех детей.

Введение декрета в действие сопровождалось разного рода репрессиями. Многочисленные церкви и монастыри произвольно закрывались. Священников арестовывали прямо во время службы, иных принуждали подметать улицы; из священнических одежд шили красные флаги. Меньше чем за год двадцать епископов, десятки священников, диаконов, монахов и монахинь были уничтожены. Чтобы бороться с религиозностью народа, устраивались целые антирелигиозные спектакли. Раки с мощами почитаемых святых были вскрыты. «Есть действенное средство… показать народу «нетленные» мощи, — утверждало коммунистическое руководство того времени. — Ничего нет лучше для того, чтобы разоблачить перед лицом легковерной массы низкий обман, на котором покоится всякая религия вообще, и русское православие в частности»[18].

Были осквернены и мощи преподобного Сергия, а монастырь, им основанный, закрыт и превращен в антирелигиозный музей. Городок, возникший вблизи монастыря, получил имя революционера — Загорск (сегодня он вновь обрел название, которое носил прежде, — Сергиев Посад). Гражданская война в России вызвала разгул насилия. Что же касалось церковной администрации, то, принимая во внимание, что связи с некоторыми территориями страны стали невозможны, Патриарх разрешил епископам в отрезанных от Москвы епархиях принимать необходимые решения, не докладывая патриархии. Хотя Патриарх Тихон и старался избегать всего, что касалось политики, после окончательной победы большевиков ему пришлось вынести новые нападки на Церковь. В 1922 году на страну обрушился страшный голод. Власть приказала изъять все драгоценные предметы, хранившиеся в церквах, и продать их, чтобы помочь жертвам голода. Патриарх решил сделать это добровольно, но воспротивился изъятию освященных предметов (таких, как священные сосуды). Власти с этим не посчитались, и, когда во многих местах верующие пытались помешать изъятию ценностей, это стало предлогом для целой волны арестов среди духовенства. Начались процессы и казни. Сохранилось секретное письмо Ленина, из которого видно, что эта провокация была задумана с целью «расстрелять как можно больше духовенства»[19]. Патриарха Тихона вызвали на один из таких процессов как свидетеля, а затем предъявили обвинение и арестовали.

Тем временем среди духовенства возникло несколько групп, получивших название «обновленцев». Они выдвигали большую программу реформ, некоторые из которых, например по модернизации литургии, возможно, были бы поддержаны Собором 1917—1918 гг., если бы его работа не была прервана. Однако другие предложения были абсолютно неприемлемы с точки зрения традиций Православной Церкви. В частности, предлагалось посвящать в епископы людей женатых. В Православной Церкви священники обычно женаты, имеют семьи. Но епископы избираются только из числа монахов и, следовательно, иметь семьи не могут. «Обновленцы» высказывались за новую ориентацию Церкви, более социальную, и выступали за сотрудничество с большевиками. Пользуясь ситуацией и получив поддержку властей, они учинили настоящий путч — образовали коллегиальный орган для управления Церковью, созвали Церковный Собор, который низложил Патриарха, приложили все усилия для того, чтобы привлечь на свою сторону епископов и приходы, — не без помощи политической полиции, которая арестовала их противников. Своими действиями они надолго скомпрометировали в глазах простых верующих саму идею реформы церковной жизни.

Патриарх Тихон под давлением международного общественного мнения и после того, как он выразил сожаление по поводу своей «антисоветской деятельности», сложил свои полномочия. И сразу же активно взялся за восстановление единства Православной Церкви. Большинство епископов и священников из числа тех, кто встал на сторону «реформаторов», вновь подчинились его авторитету. В своих воззваниях Тихон неоднократно повторял, что Церковь, не будучи ни красной, ни белой, признает и поддерживает Советскую власть. Патриарх умер в 1923 году, оставив завещание, в котором указал имена трех епископов, способных, как он полагал, его заменить, до той поры, пока не будет созван Собор для избрания его преемника. Два из них к тому времени уже были в ссылке, а третьего не замедлили арестовать, но он, в свою очередь, назвал своим преемником митрополита Сергия[20]. Однако и он был вскоре арестован. Освобожденный спустя несколько месяцев, митрополит вместе с группой епископов сделал заявление о лояльном отношении к большевистской власти, что вызвало большие споры среди духовенства. Бесспорно, уже Патриарх Тихон начал налаживать отношения с властью большевиков, хотя старался при этом по возможности придерживаться нейтралитета. В своем верноподданическом заявлении митрополит Сергий употребил выражение, ставшее легендарным: «Мы хотим быть православными и одновременно признавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой — наши радости и успехи, а неудачи — наши неудачи». Он также благодарил советское правительство за его «внимание к духовным нуждам православного населения». Многие считали, что он не имел права говорить от лица всей Церкви, так как был в то время лишь заместителем местоблюстителя, то есть, выражаясь не церковным языком, заместителем временно исполняющего обязанности Патриарха, в силу сложившихся обстоятельств. Его также упрекали в том, что, противозаконно перемещая епископов, несогласных с ним, он, подобно обновленцам, опирался на советскую власть. Несколько епископов порвали с митрополитом Сергием, считая, что временно они должны сами руководить своими епархиями, как это уже было во время Гражданской войны в областях, отрезанных от Патриарха. Так они дали толчок зарождению целого движения, смысл которого заключался в уходе в подполье.

Новая фаза борьбы с религией началась одновременно с объявлением коллективизации. Сигнал был дан публикацией постановления, в котором определялся статус религиозных организаций. В основном этот текст (он был официально отменен только в 1990 году!) повторял антирелигиозные законы прошлых лет, но именно после его появления вновь участились аресты епископов и священников. Закрытие церквей пошло ускоренным темпом. Множество храмов было разрушено. Иконы и богослужебные книги сжигались целыми телегами. Был введен новый календарь; неделя теперь состояла из пяти или шести дней, а воскресенье, как день отдыха, упразднялся. К 1935 году Церковь, казалось, была вытеснена из общества. Действительно, видимой жизни Церкви не было заметно, однако она не прекратилась, она продолжалась повсюду, но не открыто, а тайно — стала катакомбной.

Катакомбы XX века! В их недрах и пробудилась вера маленького Александра.

Родители Александра Меня принадлежали к поколению, которое в целом не испытывало сомнений в правильности избранного пути и строило светлое будущее, не ставя перед собой метафизических вопросов. Его отец учился в техническом институте, и получив диплом инженера–текстилыцика, полностью отдался своей работе. Еврей по национальности, он утратил веру еще в детстве под влиянием своего учителя, но все же не стал воинствующим атеистом. Любая религия была ему чужда, но он относился к ним терпимо.

Зато мать Александра — Елена[21] — была глубоко религиозна. Родившаяся также в еврейской семье, она была воспитана матерью в любви к Богу, Творцу Вселенной, любящему всех людей. «Когда я впервые услышала слова о страхе Божием, — вспоминает она, — я с недоумением спросила маму: «Мы ведь любим Бога, как же мы можем Его бояться?» Мама ответила мне: «Мы должны бояться огорчить Его каким‑нибудь дурным поступком». Этот ответ меня вполне удовлетворил».

Ко всему прочему, Елена находилась под большим влиянием своей бабушки (то есть прабабушки Александра). В семье не без гордости рассказывали, как ее исцелил сам Иоанн Кронштадтский. Когда в 1890 году она овдовела и осталась с семью детьми, на нее свалилась тяжелая болезнь, и харьковским врачам никак не удавалось ее вылечить. Однажды соседка рассказала ей, что в городе находится проездом знаменитый проповедник, и уговорила пойти к нему. Церковь и площадь перед ней были полны народа, но соседка помогла ей пробиться сквозь толпу и подойти к отцу Иоанну. Посмотрев на нее, он сказал: «Я знаю, что вы еврейка, но вижу в вас глубокую веру в Бога. Помолимся вместе 1осподу, и Он исцелит вас от вашей болезни». Месяц спустя она была совершенно здорова.

С детских лет Елену притягивало христианство. В девять лет она объявила матери, что хотела бы креститься. Новость произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Чтобы отвратить от Елены материнский гнев, брат разбил оконное стекло. Спустя несколько лет она стала посещать собрания в баптистской общине. Однажды присутствовала при крещении взрослого человека в реке и была этим очень взволнована. Ее контакты с баптистами вызвали дома новые ссоры. В конце концов, после того как она помирилась с родителями, в Харьков приехала ее двоюродная сестра Вера[22] и увезла с собой в Москву[23]. Елена окончательно обосновалась в Москве и там вышла замуж.

Вера была на несколько лет старше Елены, душа у нее была очень чувствительной и беспокойной, она, как и Елена, также была в поисках. Позже она рассказывала, что, когда ей было восемнадцать, она каждое воскресенье испытывала необъяснимую печаль. Однажды утром, когда Вера работала в летнем детском лагере, она, выйдя в поле, услышала вдали колокольный звон. «Для всех сегодня воскресенье, но не для тебя», — сказал ей кто‑то из детей[24]. Еще лет за десять до приезда Елены в Москву она подружилась с девушкой, принадлежавшей к одному из активных православных кружков в Москве.

Собор 1917—1918 годов поставил, среди прочего, перед собой цель восстановить приходы в виде «маленьких церквей» по образу первых христианских общин. Сам Патриарх Тихон был очень увлечен идеей обновления церковной жизни с опорой на приходские общины. С этой целью после революции миряне стали объединяться в братства вокруг некоторых священников, людей талантливых и сильных.

В Москве существовали две особенно активные общины, непосредственно связанные между собой. Самая знаменитая сложилась вокруг церкви святого Николая Чудотворца на Маросейке[25], где служил отец Алексей Мечев, а после его смерти — его сын о. Сергий Мечев. Это было братство мирян, основанное в 1917 году. Вторая община образовалась в приходе святых Кира и Иоанна[26], где служил отец Серафим[27].

Почувствовав призвание к священству в ранней юности, отец Серафим тем не менее получил техническое образование и до того, как был рукоположен в священники в 1919 году (ему было уже 39 лет), работал по гражданской специальности. Избрав целибат, спустя короткое время он стал монахом. Сам Патриарх Тихон поручил ему приход святых Кира и Иоанна. До революции отец Серафим бывал в Оптиной Пустыни и теперь в своей пастырской деятельности руководствовался советами последнего из оптинских старцев, вел своих прихожан с тем же терпением и личным подходом к каждому, с тем же вниманием к их трудностям, как это было принято в Оптиной.

Отец Серафим не принял декларации 1927 года, перешел в подполье и вошел в юрисдикцию епископа Афанасия[28], одного из архиереев, не признавших власть митрополита Сергия. Естественно, связь их была исключительно духовной, ибо после революции жизнь епископа Афанасия превратилась в цепь непрерывных арестов и депортаций в ГУЛАГ, и встретиться или хотя бы связаться можно было крайне редко. Неоднократно отец Серафим скрытно менял места своего пребывания, пока наконец ему не удалось найти приют в Загорске, в доме двух монахинь, изгнанных из монастыря. Там в одной из комнат был устроен маленький храм, где он тайно совершал богослужения.

Отсюда отец Серафим продолжал поддерживать своих духовных детей, а также тех из старых прихожан церкви св. Николая Чудотворца, которые нуждались в его помощи после ареста отца Сергия Мечева. Но разумеется, приезжать к нему нужно было незаметно, с большой осторожностью.

Упомянутая выше подруга Веры была духовной дочерью отца Серафима. Она помогла ей установить с ним связь, сначала письменную. Вера, несмотря на свою любовь к Иисусу Христу, не решалась креститься. Ее удерживали как традиционные предрассудки, типичные для интеллигенции, по отношению к Православной Церкви, так и конспиративная обстановка, невозможность поделиться с близкими. Чтобы съездить к отцу Серафиму в Загорск, нужно было придумывать какую‑нибудь ложь. Кроме того, в те времена еще было в обычае обвинять крестившихся евреев в том, что они таким образом приспосабливаются к доминирующему большинству. И хотя теперь самих христиан преследовали, Веру мучили опасения, что этот шаг будет воспринят как предательство. К тому же, работая в системе Наркомпроса, она, крестившись взрослой, подвергала себя очень большому риску[29].

У Елены был более уравновешенный характер. Но ускорило ее решение именно рождение сына Александра.

Подруга Вера 3 сентября 1935 года привезла Елену с маленьким Аликом в Загорск и привела к отцу Серафиму. Он их уже ждал. Здесь, в маленьком домике, он крестил обоих — и мать, и сына. Затем настала очередь Веры, и она тоже крестилась. Когда у Елены родился второй сын, Павел, крестной, естественно, стала Вера. Ей не довелось выйти замуж, она глубоко привязалась к обоим детям и помогала Лене их воспитывать. Отец Серафим горячо полюбил двоюродных сестер и однажды признался им, что они ему ближе собственных. Один из посетителей как‑то спросил у него, чьи эти два мальчика, и он ответил: «Они мои!»

Елена и Вера регулярно ездили из Москвы в Загорск к отцу Серафиму. Вместе с другими его духовными детьми они участвовали, когда могли, в праздничных богослужениях. Вера оставила воспоминания о первой Пасхальной ночи: «Прежде чем начать богослужение, батюшка послал кого‑то из присутствующих убедиться в том, что пение не слышно на улице. Началась пасхальная заутреня, и маленький домик превратился в светлый храм, в котором всех соединяло одно ни с чем не сравнимое чувство — радости Воскресения. Крестный ход совершался внутри дома, в сенях и в коридоре. Батюшка раздал всем иконы для участия в крестном ходе»[30].

Не так ли мы представляем себе первых христиан во времена гонений Рима? Не случайно Вера назвала свои воспоминания «Катакомбы XX века»[31].

В январе 1941 года муж Елены был арестован, но не по политическим мотивам: он был обвинен в растрате. В конце года его оиравдали и выпустили на свободу. Когда он находился в тюрьме, материальное положение семьи было очень тяжелым.

В воскресенье 22 июня 1941 года Вера поехала в Загорск одна. День обещал быть хорошим, погода была чудесной, Церковь отмечала день памяти всех российских святых. Перед самым уходом Алик сказал ей: «Пожалуйста, узнай у дедушки (так он называл отца Серафима), будет ли война, когда я вырасту?»

Минувшей ночью гитлеровские армии перешли советскую границу. Страна была ввергнута в новые и ужасные страдания. И если Сталин забился в угол и не показывался целых десять дней, то митрополит Сергий в тот же день составил пастырское письмо, призывая православных защищать Родину. Когда наконец Сталин выступил по радио, он после обычных слов «Товарищи! Граждане!» добавил обращение, с которого по традиции начинается проповедь: «Братья и сестры!» Любопытное изменение словаря…

Через Веру отец Серафим посоветовал Елене найти жилище в Загорске или в его окрестностях и обосноваться здесь с детьми, что она и сделала, к великому удивлению друзей и знакомых, поскольку осенью, когда вражеские войска все ближе подходили к столице, москвичи старались уехать из города как можно дальше. Но отец Серафим был убежден, что это место находится под защитой преподобного Сергия.

Отец Серафим скончался в начале 1942 года. Он был тайно похоронен в подземелье. За некоторое время до этого, предчувствуя свою кончину, он в первый раз исповедал Алика, хотя тому еще не было семи лет. «Я чувствовал себя с дедушкой так, — рассказал ребенок, — как будто я был на небе у Бога, и в то же время он говорил со мной так просто, как мы между собой разговариваем».

Что же касается отца Серафима, то он давно уже предсказал двум сестрам: «За ваши страдания и благодаря вашему воспитанию ваш Алик будет большим человеком». Позже отец Александр выразит беспредельную признательность своей матери и ее сестре за то, что они сохранили пламя веры, открыли ему Евангелие в столь трудные времена, когда вера преследовалась и, казалось, угасала и когда даже очень известные христиане не выдерживали и отрекались. «Это была трагическая эпоха, требовавшая большого мужества и верности»[32].

Перед смертью отец Серафим поручил своих духовных детей двум очень близким ему людям: отцу Иераксу[33] и отцу Петру Шипкову[34]. Отец Иеракс также пребывал в подполье и тайно жил недалеко от Загорска. Отец Петр был рукоположен самим Патриархом Тихоном и даже был какое‑то время его секретарем. После нескольких лет ГУЛАГа он смог устроиться на работу — счетоводом на фабрику в Загорске. Однако в результате доноса оба священника в 1943 году были арестованы, так же как и монахиня[35], у которой нашел приют отец Серафим. В это же время владыка Афанасий, который провел много лет в лагерях, а сейчас находился в ссылке в Сибири, вновь был арестован. Все они были осуждены как руководители «подпольной религиозной организации». Дело дошло до того, что органы отдали приказ выкопать тело отца Серафима…

«Поражу пастыря, и рассеются овцы стада»[36].

И тем не менее в Загорске продолжал существовать подпольный женский монастырь[37], где духовником до самой смерти был отец Серафим. После его кончины настоятельница мать Мария продолжала укреплять юного Александра и помогала ему формироваться духовно.

В одном из писем отец Александр отмечал, какое значение имели для него встречи с этими Божьими людьми. «Наш с матерью крестный, архимандрит Серафим, ученик оптинских старцев и друг о. А. Мечева, в течение многих лет осуществлял старческое руководство над всей нашей семьей, а после его смерти это делали его преемники, люди большой духовной силы, старческой умудренности и просветленности. Мое детство и отрочество прошли в близости с ними и под сенью преподобного Сергия. Там я часто жил у покойной схиигуменьи Марии, которая во многом определила мой путь и духовное устроение. Подвижница и молитвенница, она была совершенно лишена черт ханжества, староверства и узости, которые нередко встречаются среди лиц ее звания. Всегда полная пасхальной радости, глубокой преданности воле Божией, ощущения близости духовного мира, она напоминала чем‑то преподобного Серафима или Франциска Ассизского (…). У матушки Марии была черта, роднящая ее с оптинскими старцами и которая так мне дорога в них. Эта черта — открытость к людям, их проблемам, их поискам, открытость миру. Именно это и приводило в Оптину лучших представителей русской культуры. Оптина, в сущности, начала после длительного перерыва диалог Церкви с обществом. Это было начинание исключительной важности, хотя со стороны начальства оно встретило недоверие и противодействие. Живое продолжение этого диалога я видел в лице о. Серафима и матери Марии. Поэтому на всю жизнь запала мне мысль о необходимости не прекращать этот диалог, участвуя в нем своими слабыми силами»[38].

В истории СССР был момент, когда казалось, что после военных испытаний режим станет иным. Этого не случилось, но Православная Церковь все же почувствовала существенные перемены, поскольку Сталин был вынужден пересмотреть свою политику по отношению к ней. Уже с начала войны советская власть, чтобы мобилизовать народ на борьбу с агрессором, стала больше взывать к национальным чувствам и меньше говорить о защите идеалов коммунизма. А ведь русское национальное самосознание тесно связано с христианством. Более того, реальные события показали руководству, что религия не угасла с построением социализма, как об этом трубили все учебники. На территориях, завоеванных нацистами, жители сами открывали церкви, в них всегда было много народа, и оккупационные власти в это не вмешивались. Наконец, желая укрепить отношения с новыми союзниками, Соединенными Штатами и Великобританией, СССР стремился выглядеть в их глазах как можно лучше и поэтому вынужден был показывать внешнему миру свое лояльное отношение к верующим в стране.

В сентябре 1943 года Сталин принял митрополита Сергия вместе с двумя архиереями и разрешил собрать Архиерейский Собор, на котором митрополит Сергий был избран Патриархом. Однако вскоре он умер, и в феврале 1945 года, за несколько месяцев до конца войны, Собор был созван опять, чтобы избрать новым Патриархом митрополита Алексия I[39]. Православная Церковь восстановила свою иерархию и право иметь епископа во главе каждой епархии. И хотя Собор был предельно коротким (он проходил без дебатов), на нем был принят новый Устав Церкви, в котором, прежде всего, подчеркивалось, что во главе прихода должен стоять настоятель храма. Дело в том, что, согласно гражданскому законодательству 1929 года, каждый приход представлял собой объединение по меньшей мере из 20 членов[40], управляемое исполнительным органом из трех человек. Священники, таким образом, оказывались за рамками этой структуры. В Уставе, который Церковь приняла в 1945 году, предусматривалось, что каждый приход будет отныне управляться настоятелем, а он, в свою очередь, станет председателем исполнительного органа, состоящего теперь уже не из трех, а из четырех человек. Такая структура соответствовала церковной традиции, но входила в противоречие с постановлением 1929 года, однако власти сделали вид, что этого не замечают.

Церкви и монастыри, открытые на оккупированных немцами территориях, после освобождения не закрывались. А вот на востоке и севере страны, куда оккупанты не дошли, церквей было открыто значительно меньше. Так, единственным монастырем, который вновь смог принимать монахов, была Троице–Сергиева лавра.

Все учебные заведения, готовившие православных священников, были упразднены после революции; теперь же в Москве восстановили духовную академию и семинарию. Сначала они находились в Новодевичьем монастыре, а затем переместились в Троице–Сергиеву лавру. В семинарии давалось первоначальное необходимое для священника образование, с тем чтобы он мог трудиться в приходе. Пройдя этот первый этап, некоторые могли продолжить обучение на более высоком уровне — в академии. В Ленинграде также вновь открыли академию и семинарию, еще в нескольких городах — семинарии. Стал возможным выпуск периодического издания — ежемесячного «Журнала Московской патриархии» (его за несколько лет до этого начал было издавать владыка Сергий, но тогда журнал был быстро прикрыт).

Однако для Церкви по–прежнему оставалась запретной любая форма деятельности в обществе. Единственной свободой, которая ей действительно была дана, оказалось право совершать богослужение. К Церкви относились приблизительно так, как к резервации индейцев, — не уничтожали при условии, что она не перейдет намеченную грань. Все, что ей было дозволено, — это удовлетворять «религиозные нужды» населения, согласно иронической формуле Маркса, который причислял их к нуждам физиологическим. Советскими руководителями эти нужды воспринимались лишь как отправление культа.

Кроме того, Церковь была поставлена под строгий надзор, для чего при Совете министров СССР создали специальный орган: Совет по делам Православной Церкви. Официально утверждалось, что этот совет служит посредником между религиозными организациями и советской властью, а на деле он был нужен для того, чтобы осуществлять непосредственную связь с органами и постоянно контролировать деятельность Церкви. Совет находился в Москве и имел уполномоченных в каждой области. Подобный же совет занимался другими религиями.

В это время советское руководство стало использовать Церковь для проведения своей международной политики. Православным иерархам было позволено устанавливать отношения с внешним миром при условии, что они будут выступать в духе советской пропаганды, особенно в тех кругах Запада, на которые мало влияли коммунистические партии. Между тем верующие, находящиеся в лагерях, как и все другие обитатели ГУЛАГа, не были выпущены на свободу. Поэтому епископ Афанасий, отцы Пераке и Петр продолжали отбывать срок, и вообще аресты среди верующих не прекратились.

Однако, несмотря на все сложности, Церковь смогла подняться. Сразу после войны она получила некоторую свободу действий, чуть большую, чем в последующие годы, когда режим вновь набросился на нее неумолимо и яростно. К тому же Церковь получила подкрепление, поскольку в нее влились новые силы — клирики из аннексированных СССР стран, которые еще не попали под дорожный каток советизации. Часть священников и епископов, покинувших Россию после революции, возвратились в страну. Они принесли с собой немного кислорода, хотя их собственная жизнь часто была очень трудной. Наконец Православная Церковь восстановила свое единство. Во время войны обновленцы практически утратили своих последних приверженцев. С другой стороны, епископы, порвавшие с митрополитом Сергием, теперь признали Алексия I Патриархом. Если еще и оставались общины в подполье, то, кажется, они были немногочисленны. Владыка Афанасий, отец Иеракс и отец Петр в 1945 году сумели передать из лагеря своим духовным чадам письмо, в котором излагалась их позиция. Новый Патриарх избран законным путем и действительно олицетворяет единство Церкви. Если некоторые действия Алексия I и патриархии могут смущать и соблазнять ревностных православных, то все это останется на его совести и он даст отчет Господу, но это не основание для того, чтобы они себя лишили благодати святых таинств[41].

Прочитав это письмо, Вера и Елена не знали, что и думать. Наконец Вера решила спросить совета у матушки Марии, настоятельницы подпольного монастыря в Загорске. Встретив их, матушка поинтересовалась: «Ну, в какую же церковь вы ходите теперь?» Вера заплакала, и монахиня ее утешила, уверив в подлинности письма[42]. Времена катакомбной Церкви кончились, в ее жизни начался новый период.

Особенно впечатляющим возрождение Церкви оказалось в Москве. Здесь были вновь открыты многие храмы, на службах в которых собиралось немало народа, более того, здесь верующие могли слушать талантливых проповедников, а в некоторых храмах — циклы лекций на религиозные темы. В одной из церквей священник даже повесил экран и показывал диапозитивы на темы Библии[43]. Такое оживление религиозной жизни длилось примерно до 1950 года. Те из членов общин, действовавших после революции, которым удалось выжить в подполье и в ГУЛАГе, прилагали все усилия, чтобы воссоздать круг общения. Так было, в частности, со старыми прихожанами двух отцов Мечевых, которые собирались в доме у Бориса Васильева[44]. Этнограф и историк, автор книги о Пушкине, Борис Васильев прошел через тюрьмы, лагеря, ссылку. Он и его жена устраивали у себя на квартире лекции по культуре и религии. Кроме того, там собирались люди и вместе читали Новый Завет, а жена Васильева обучала детей основам веры[45]. До войны подобное было вообще немыслимо, да и теперь не могло продлиться очень долго.

Связи между старыми духовными детьми отцов Мечевых и отца Серафима были очень тесными. Вера и Елена дружили с Васильевыми, Алик, естественно, был у них всегда желанным гостем. Встречи с этими христианами–интеллектуалами весьма обогащали его, и впоследствии он видел в них пример сплоченной приходской общины, сохранившей духовное единство даже через много лет после смерти своих пастырей и несмотря на все превратности эпохи.

Алик был необыкновенно одаренным ребенком с неуемной жаждой знаний. В конце войны, когда ему исполнилось десять лет, Вера объяснила ему, что жизнь не делится на детскую и взрослую. Жизнь едина, и то, что не успел в детстве, потом уже не наверстаешь никогда. Поэтому нужно, не откладывая, ставить перед собой серьезные задачи и стараться разрешать их как можно раньше. Как и многие другие московские семьи, семья Алика в это время обитала в тесной коммунальной квартире[46]. В одной комнате они жили впятером: родители, два мальчика и Вера. Александр отгородил ширмой свою кровать и тумбочку, битком набитую книгами. С вечера он готовил себе занятие на утро и ложился спать в девять часов, какие бы гости или интересные радиопередачи ни искушали его. Вставал он ранним утром и, пока все спали, читал[47].

В эти часы утренних занятий он набрасывался на сочинения, по–настоящему трудные для ребенка его возраста. Канта, например, он прочитал в тринадцать лет. А его ровесники в это время учили, что марксизм–ленинизм, обогащенный «гениальным» Сталиным, является «единственной философской теорией, дающей научную картину мира, которая защищает принципы и научные методы объяснения природы и общества и вооружает трудящееся человечество инструментом для борьбы за построение коммунизма», и прочую подобную галиматью… От обучения в школе — мужской школе № 55448 — он сохранил впечатления довольно мрачные. Хотя среди учеников, учившихся одновременно с ним, было несколько сильных личностей — поэт Андрей Вознесенский, кинорежиссер Андрей Тарковский, Александр Борисов — один из ближайших друзей А. Меня. Впоследствии Борисов также стал священником, и теперь он настоятель прихода в самом центре Москвы; он получил широкую известность как один из наиболее деятельных служителей Церкви.

Несмотря на одаренность, Алик ничуть не походил на отличников, замкнутых и неспособных к общению. Напротив, у него, как вспоминают его товарищи, было развито чувство дружбы, он участвовал в жизни класса и так же, как книгами, был окружен друзьями. Его интересы отличались широтой, он любил литературу, музыку, живопись. Позже сам стал заниматься живописью и рисунком, некоторые из его картин и рисунков сохранились; писал он и иконы. Был страстно увлечен изучением природы, астрономией, биологией. Ходил в зоопарк рисовать животных. «С детских лет, — писал он, — созерцание природы стало моей «теологиа прима»[48]. В лес или в палеонтологический музей я ходил словно в храм. И до сих пор ветка с листьями или летящая птица значат для меня больше сотни икон. Тем не менее, мне никогда не был свойствен пантеизм[49] как тип религиозной психологии. Бог явственно воспринимался личностью, как Тот, Кто обращен ко мне».

Ему казалось, что, занимаясь естественными науками, например разглядывая в микроскоп какой-нибудь препарат, он приобщался к Божиим тайнам[50]. «Бог дал нам две книги, — говорил он, — Библию и природу»[51]. Чтение Библии пробудило в нем вкус к истории. Александр всегда внимательно исследовал любой факт, который мог бы прояснить библейские события.

Сначала Алик думал, что выполнит свою миссию христианина, занимаясь наукой или искусством[52]. А тем временем мало–помалу иное призвание зрело в нем. Чтобы оно стало явным, нужна была личная встреча с Христом. Этот личный зов он услышал в возрасте двенадцати лет и решил, что должен служить Богу как священник[53]. Матушка Мария благословила его на это[54].

Он отправился в семинарию, которая в это время как раз организовывалась. Его принял инспектор — то есть заведующий учебной частью — Анатолий Ведерников, человек открытый и приветливый, и сказал, что охотно внесет его в списки, как только Алик достигнет совершеннолетия.

Александр, насколько это было возможно, продолжал самообразование. Читал великих философов. Случайно открыл для себя сочинения русских религиозных мыслителей первой половины XX века, изгнанных из страны по приказу Ленина и надолго страною забытых, — таких, как Н. А. Бердяев, С. Н.Булгаков, Н. ОЛосский, СЛ. Франк[55].

Был у него период увлечения Хомяковым[56]. Человек блестящего ума и обширной эрудиции, Хомяков стал главным вдохновителем движения славянофилов, цель которых заключалась в подготовке новой культуры на основе православия. Именно он в середине XIX века дал импульс русским светским богословским изысканиям, которые принесли свои плоды в начале XX века. Однако Александр достаточно быстро освободился от этого влияния, найдя, например, что в своих суждениях о Западной Церкви Хомяков был необъективен и пристрастен[57].

В возрасте примерно пятнадцати лет, на барахолке, среди гвоздей, старой обуви и замков, он обнаружил однажды том Владимира Соловьева, мыслителя, который поистине был первопроходцем русской религиозной мысли XX века[58]. Жадно проглотил он этот том, а позже сумел раздобыть и следующие. Труды Соловьева оказались для него подлинным открытием. Александра привлекла главная идея, направляющая мысль Соловьева, что в центре реальности действует сила, соединяющая в единый процесс природу, человека и самого Бога[59]. Соловьев стремился к целостному христианскому видению мира, охватывающему все стороны жизни, где нашли бы свое место все мировые религии и культуры разных времен и народов, где не были бы упущены и художественное творчество, и наука, и философия, — все лучшее надлежит собрать и духовно преобразить[60]. Александр также ценил, что Соловьев отказался от идеализации церковного прошлого, он сочувственно относился к его деятельности, направленной на единение Церквей. Однако, хотя он и считал Соловьева настоящим учителем, он не принимал его полностью, без разбора. Так, целые пласты учения Соловьева — софиология и теократия — оставались ему чуждыми. Равно не разделял он и пессимизма, выраженного в последних сочинениях, где Соловьев рассматривал всю историю человечества как поражение[61].

Раз в неделю Александр пополнял свой запас книг у профессора–химика Николая Евграфовича Пестова. В те времена никто не знал, кого следует опасаться, и, когда раздавался звонок в дверь, если в квартире уже был кто‑то из посетителей, вновь пришедшего приглашали в другую комнату. На письменном столе Пестова Александр увидел фотографию святой Терезы из Лизье. На стенах висели образы католических святых. Кажется, Пестов пришел к католичеству от баптистов. Именно он помог Александру ближе узнать западное христианство[62].

Наряду со светским обучением Александр стал серьезно изучать богословие. Он принялся за чтение Отцов Церкви. Чтобы лучше понять Библию, изучал античный Рим, и в еще большей степени — Древний Восток. К знакомству с библейской историей его поощрял Борис Васильев, который всячески поддерживал стремление согласовывать научные знания с верой[63]. Матушка Мария тоже одобряла его желание посвятить себя изучению Библии[64]. Самостоятельно, как всегда, он стал систематически заниматься предметами, которые входили в программу семинарии.

Примерно в то же время он начал прислуживать в алтаре церкви Рождества Иоанна Предтечи на Пресне[65]. Там он читал и пел в хоре. Подросток, прислуживающий в церкви, — для той эпохи это было более чем необычно. Позже в этом храме у него появится товарищ — юный семинарист из Загорска, который впоследствии станет епископом Филаретом; сегодня он стоит во главе Православной Церкви в Белоруссии[66].

Писать Александр начал очень рано. К двенадцати годам он написал статью о природе и пьесу о святом Франциске Ассизском[67]’. И только в пятнадцать лет — свое первое богословское эссе. Разумеется, это был еще чисто ученический труд, но он уже содержал в себе как бы каркас его позднейших работ[68].

В 1953 году, через несколько месяцев после смерти Сталина, Александр закончил среднюю школу. Поскольку всю программу семинарии он освоил самостоятельно, то решил поступать сразу в высшее учебное заведение. Последние годы сталинского правления были отмечены разгулом антисемитизма, поэтому его происхождение стало препятствием для поступления в университет, и он избрал Московский пушно–меховой институт, где мог заниматься своей любимой биологией.

В студенческие годы он продолжал самостоятельно изучать богословие, но теперь уже на уровне программы духовной академии. Начал писать краткую историю Церкви, но затем переключился на другую книгу и довел ее до конца: «О чем говорит Библия и чему она нас учит». В эту пору он сблизился с отцом Николаем Голубцовым[69] — старым прихожанином отцов Мечевых, служившим в одном из московских храмов. Он получил хорошее образования, имел диплом биолога, братья его были священниками, а сестры — монахинями. Все они чем‑то напоминали героев Достоевского. Отец Н. Голубцов оказался человеком демократичным и общительным, способным вести диалог с неверующими. Для Александра он являл собой тот же идеал священника, что и отец Серафим, каким он ему виделся по рассказам матери и тети. Александр выбрал отца Николая себе в духовные отцы[70].

В 1955 году институт в Москве, где учился Александр, закрыли, а студентов перевели в аналогичный институт в Иркутске. Там Александр прожил три года. К его прежним увлечениям теперь добавились практические занятия — наблюдения за животными в тайге. Занимались студенты с интересом, и отношения между ними были приятельскими.

В первый год обучения, когда он еще был в Москве, во время скучных лекций Александр читал огромный труд отца П. Флоренского о Церкви, а чтобы это не было заметно, разрезал книгу на листочки. Его соученики не знали, о чем именно шла речь в этой книге, но их это не печалило. Александр всегда был хорошим товарищем и принимал участие в общих делах, поэтому они не видели ничего дурного в том, что он интересуется «высокими материями». В конце концов, каждый имеет право на увлечение. На втором курсе он начал делиться своими мыслями с некоторыми студентами. Одни подозревали, что он во власти каких‑то религиозных идей, другие считали его буддистом. Однако уже на третьем курсе все знали, что он православный. По приезде в Иркутск Александр познакомился с епископом[71] и стал выполнять для него разные поручения. Ему постоянно приходилось бегать из института в церковь, которая находилась как раз напротив, он делал это открыто, и его товарищи относились к этому спокойно. Вспоминая те дни, отец Александр скажет позже: вообразите себе, что бы произошло, если бы я в первый день после поступления в институт стал демонстративно креститься! Их надо было мало–помалу подвести к пониманию того, что один из них может быть верующим.

В первый год своей жизни в Иркутске Александр делил маленькую квартиру с Глебом Якуниным, который позже станет одной из крупных фигур в борьбе за религиозную свободу. Глеб был воспитан очень любящей и очень верующей матерью. В одно прекрасное утро, в возрасте 14–ти лет, когда мать и тетя разбудили его, чтобы вести в церковь причащаться, он им заявил категорически: «Делайте со мной что хотите, но я не пойду». С этой поры он почувствовал себя убежденным атеистом. Лишь в Иркутске он начал с трудом освобождаться от влияния советской идеологии. Прежде он встречал верующих лишь среди женщин, очень добрых, но без образования. Встреча с Александром способствовала его успешному возвращению к вере[72].

В 1956 году Александр женился на студентке Наталии Григоренко.

Это было время, когда открывалась новая страница в истории страны.

В феврале 1956 года состоялся XX съезд коммунистической партии, на котором Хрущев, при закрытых дверях, прочитал свой знаменитый доклад о преступлениях Сталина. В течение нескольких недель содержание документа мало–помалу доходило до населения. Многим тогда казалось, что мир перевернулся. Тот, кого только три года назад народ оплакивал как самого великого гения всех времен и народов, человек, который был обожествлен больше любого римского императора, египетского фараона или восточного деспота, отец и учитель, которого многие дети — а он был объявлен их лучшим другом — считали поистине бессмертным, этот человек оказался просто негодяем. После его разоблачения из ГУЛАГа вышли на свободу миллионы мужчин и женщин, и среди них А. Солженицын, тогда никому еще не известный — после нескольких лет лагерей его отправили в пожизненную ссылку в Казахстан.

Под руководством нового Генерального прокурора СССР Руденко судебная власть была реорганизована. Цензура немного разжала свои объятия. Были восстановлены контакты с внешним миром. Этот период вошел в историю под названием оттепели; паковый лед лопнул и пришел в движение, но еще не растаял. Положив конец культу личности Сталина и массовому террору, Хрущев, однако, отнюдь не собирался уничтожать советскую систему. Напротив, он стремился ее реставрировать во всей идеологической мощи, говоря о возврате к «ленинским нормам». Не случайно через несколько месяцев после XX съезда венгерское восстание против коммунистического режима было потоплено в крови советскими танками. В 1958 году партия призвала к порядку интеллигенцию, открыв оскорбительную кампанию против Б. Пастернака, лауреата Нобелевской премии, за то, что он посмел разрешить публикацию за границей своего романа, герой которого не скрывал критического отношения к революции. Тем не менее, некоторая свобода слова, осознание ужаса сталинизма, возвращение бывших заключенных вызвали известное брожение в обществе. По всей стране начались дискуссии и споры. В Москве, на площади Маяковского собиралась молодежь, там читали стихи, и эти встречи имели явный политический подтекст. По рукам ходили тайно выпущенные, напечатанные на машинке журналы — впоследствии это будет названо самиздатом. В столице начало складываться нечто похожее на общественное мнение.

Моральная атмосфера в стране начала изменяться. Названия произведений, нашумевших в ту эпоху, выглядят знаменательными, независимо от литературных достоинств самих произведений: они говорят об «искренности», намекают на нежелание личности быть использованным в качестве «рычага», утверждают, что человек жив не «хлебом единым».

Тогда же начался возврат к ценностям, которые с яростью уничтожали после революции. Надежда Мандельштам, вдова замечательного русского поэта Осипа Мандельштама, погибшего в ГУЛАГе, воссоздает это в своих мемуарах, где блестяще анализирует эволюцию менталитета в России на протяжении века. Сменились поколения. Люди были уже не так запуганы, как прежде. Они сомневались в том, что их отцы поступали правильно, они больше не верили, что все дозволено[73].

Один из героев Солженицына вспоминает жуткие стихи, которые дети учили в школе:

«А надо бы совсем наоборот. К чертовой матери с вашей ненавистью, мы наконец хотим любить! — вот какой должен быть социализм»[74]. Такая переоценка ценностей только начиналась.

Теперь уже больше не говорили, что нельзя сделать яичницу, не разбив яиц, но еще верили в возможность состряпать коммунистическую яичницу, иначе говоря, построить коммунистическое общество. Молодежь на площади Маяковского думала, что для этого достаточно избавиться от последствий сталинщины и вернуться к «чистоте» Ленина и его сподвижников. Герой Солженицына, бесспорно, шел дальше, говоря о «нравственном коммунизме». Но так или иначе, идеалом казался «коммунизм с человеческим лицом», о котором потом, в 1968 году, возвестят лидеры Пражской весны.

Верующие тоже почувствовали результаты десталинизации. На свободу стали возвращаться многие священнослужители, однако они были так измучены перенесенными испытаниями, что пользоваться обретенной свободой им оставалось недолго. Отец Иеракс обосновался в маленьком домике во Владимире и умер в 1959 году. У отца Петра Шипкова хватило сил вновь взять приход и даже довести до конца реставрацию храма, но умер он в том же 1959 году. Владыка Афанасий скончался на несколько лет позже, в 1962 году. Но до самой смерти гражданские власти не разрешали ему служить в местной церкви[75].

В отличие от остального общества, Церковь оттепелью пользовалась недолго. В 1958 году коммунистическая партия решила начать новую крупную антирелигиозную кампанию. Хрущев объявил, что построение коммунистического общества будет завершено лет через двадцать. «Совершенно очевидно, что до этого религия должна исчезнуть». Лавина антирелигиозной пропаганды обрушилась на страну.

В «Журнале Московской патриархии» работали сотрудники, в обязанность которых входило постоянно следить за советской прессой и сообщать о всех статьях, содержавших намеки на религию. Работники этой службы наконец не выдержали и взмолились о пощаде, так как каждый день выходило столь много статей, изобличавших религию, что их физически невозможно было собрать. Впервые после войны начал издаваться антирелигиозный журнал под названием «Наука и религия». Антирелигиозные брошюры и книги выходили миллионными тиражами. Одна из первых была обязана своим появлением бывшему преподавателю семинарии и называлась «Почему я перестал верить в Бога». Под таким давлением несколько священников отступили от веры, и пресса, разумеется, по каждому такому поводу устраивала большой шум.

Больше половины церквей в стране было закрыто. Местные ответственные работники, как правило, делали это грубо, приказывая ломать все, что находилось внутри храма. Иной раз в течение одного дня закрывали до ста пятидесяти церквей[76]. Священники, лишившиеся своих приходов и оставшиеся без всяких средств к существованию, нередко бывали вынуждены идти по миру, чтобы прокормить себя и свои семьи. Значительно уменьшилось число монастырей: из ста, существовавших после войны, осталось лишь шестнадцать. Пять семинарий были ликвидированы. Продолжали существование только три семинарии (в Москве, Ленинграде и Одессе) и две духовные академии (в Москве и Ленинграде).

Возобновились аресты среди духовных лиц, было организовано несколько судебных процессов, но в целом власти предпочитали теперь действовать либо административными методами, ссылаясь на мотивы безопасности, перепланировку города, санитарные условия и т. д., либо оказывая давление на патриархию и духовенство. Вмешивались во все, и прежде всего в перемещение епископов[77].

Упоминание об этих действиях, плохо завуалированных, можно найти в секретном докладе, написанном несколько лет спустя и ставшем известным благодаря утечке. Речь в нем идет о монастырях, но подобным же образом поступали и с церквами: «Руководствуясь указаниями директивных органов, за последние годы на местах проведена значительная работа по сокращению сети монастырей. В этих же целях использовано и возросшее влияние Совета по делам Русской Православной Церкви на патриархию и епископат. Руками церковников было закрыто несколько десятков монастырей. В 1963 году под благовидным предлогом (оползни в пещерах, необходимость исследования грунта и реставрации) была закрыта Киево–Печерская лавра, привлекавшая до 500 тысяч паломников»[78].

Патриарх был старым, в 1957 году ему исполнилось восемьдесят лет, секретарь оберегал его от внешних контактов. Откликаться на происходящее пытался митрополит Николай, занимавший в Церкви второе после Патриарха место[79]. После 1945 года именно он стал инициатором политики компромиссов между Церковью и государством; надеясь, что оно отплатит взаимностью, он изо всех сил старался выгородить СССР перед лицом мира. По этой причине митрополита называли порой «вторым министром иностранных дел»; в частности, ему удавалось воздействовать на патриотические чувства русских эмигрантов, побуждая их к возвращению в Советский Союз.

Однако новое антирелигиозное наступление означало провал усилий митрополита Николая. Ему удалось убедить Патриарха воспользоваться Конгрессом в защиту мира, на который тот был приглашен, и открыто сказать о новых нападках на Церковь со стороны властей. Но власти не дремали и сумели оказать давление на Патриарха. В результате он отстранил от дел владыку Николая. Несколько месяцев спустя тот, всеми покинутый, скончался[80].

Советское правительство решило вернуться к известному постановлению 1929 года о религиозных объединениях и вновь пустить его в ход. Вспомнили, что в Уставе, принятом Собором в 1945 году, есть положения, касающиеся организации приходов, которые противоречат постановлению. Совет по делам Русской Православной Церкви потребовал, чтобы Церковь согласовала свой Устав с гражданским законодательством. В результате, когда Патриарх 18 июля 1961 года пригласил епископов на праздник преподобного Сергия в Загорск, их сразу же после богослужения, не введя предварительно в курс дела, собрали и заставили срочно одобрить требуемые изменения в Уставе. Отныне руководство приходами вновь отдавалось под начало органа, состоящего из трех светских лиц, а священникам предлагалось заниматься исключительно богослужением. Таким образом, они были низведены до положения наемных работников для совершения в храме служб. Власти теперь могли — и это было их главной победой — назначать в приходские органы своих людей, а те уже, как бы самостоятельно, принимали решение о закрытии той или иной церкви.

Архиерейский Собор 1961 года был проведен с нарушением всех правил Церкви, а текст нового Устава противоречил ее традициям. Из епископов лишь один предпринял какие‑то попытки воспрепятствовать принятию этого решения. Речь идет о владыке Гермогене[81], человеке решительном и принципиальном, из числа тех, кого обычно называют «князьями Церкви». Еще до революции он учился в Московской духовной академии у отца П. Флоренского, Патриархом Тихоном рукоположен был в священники, стал наместником Киево-Печерской лавры, а потом его отправили в ГУЛАГ на десять лет. В 1956 году о. Гермоген был рукоположен в епископы и назначен в Ташкент, где проявил предельную твердость и не позволил закрыть в своей епархии ни единого храма. Ему удалось даже перестроить и расширить свой кафедральный собор. Это сделало его весьма популярным среди верующих, но именно за это его убрали из Ташкента, и некоторое время он оставался без епархии.

В отличие от владыки 1ермогена, другие епископы смирились, полагая, что всякое сопротивление бесполезно. Один из них позже сказал: «Часто я себя спрашиваю, правильно ли мы делаем, что молчим и не изобличаем открыто то, что творится в Церкви и какие она переживает трудности? Другой раз мне становится противно, и я хочу все бросить и уйти на покой. И совесть меня упрекает, что я этого не делаю. Но потом та же совесть говорит мне, что нельзя бросать верующих и Церковь. А ведь выступить с обличением или даже открыто критиковать церковные порядки — это значит в лучшем случае быть сразу же отстраненным от всякой церковной деятельности, а все равно ничего не изменится»[82].

Именно в то время, в 1961 году, Гагарин совершил первый полет в космос. Это событие как бы свидетельствовало о бесспорном триумфе советской техники и науки. Кроме того, Гагарин привез неопровержимое свидетельство о том, что Бога нет: он Его не встретил на небе! В том же году собрался XXII съезд партии, где была принята новая программа построения коммунизма. Парадоксально, но с этим же съездом связан новый этап десталинизации. Доклады, обличающие страшные сталинские методы, произносились на нем с такой резкостью, что Солженицын, прочитав материалы съезда, решил больше не таиться и отдать для публикации свою повесть «Один день Ивана Денисовича». И она действительно вышла в 1962 году.

Между тем советская интеллигенция, будущие диссиденты и правозащитники, и пальцем не пошевелили, чтобы защитить Церковь! Причем отнюдь не из трусости или по равнодушию, и даже не потому, что считали нормальной тогдашнюю ситуацию, а лишь в силу того, что Церковь была так хорошо упрятана в свое гетто, так хорошо изолирована от общества, что они просто не заметили репрессий, которые обрушились на нее. Лишь несколько одиноких голосов, изобличавших антирелигиозную кампанию и закрытие монастырей и церквей, раздались публично. Главная заслуга принадлежит Анатолию Левитину[83], пустившему по каналам самиздата резкие статьи в защиту веры. Это был очень яркий человек, которого с детства влекло к Церкви; рукоположенный в сан диакона одним из обновленческих епископов, он стал чуть ли не единственным в стране приверженцем системы, примирявшей христианство с социализмом. А. Левитин попал в ГУЛАГ, вышел оттуда, однако вскоре из‑за своего бесстрашия попал туда снова. Другой материал, распространенный самиздатом в ответ на выступления публично отрекшихся священников, принадлежал перу отца Сергия Желудкова[84]. Он жил в Пскове, где гражданские власти запретили ему служение. Как и Левитин, Желудков в юности начинал у обновленцев, но не потому, что был готов подписаться под их политической программой, а по той причине, что надеялся на глубокую реформу Церкви. Его заботил диалог с неверующими и «анонимными христианами». Известность пришла к нему лишь в последующие десятилетия. Парадоксально, но в то же самое время, когда общество демонстрировало полное равнодушие к тому, что касалось положения в Церкви и той травли, которой она подвергалась, люди все больше и больше стали задумываться о религии. Некоторые пришли к вере, а кое‑кто даже крестился. Число их было, конечно, незначительно, но само их обращение означало принципиальный разрыв со взглядами, господствовавшими в обществе, с привычными представлениями, со всей системой воспитания. Они поступили в школу, когда повсюду царил атеизм, когда всем, дома, в школе, на работе, казалось, что верить в Бога столь же смешно и абсурдно, как думать, будто Земля плоская и покоится на четырех китах, плавающих в молочном море.

«Я хорошо помню весну и лето 1961 года в Москве, — рассказывала Светлана Аллилуева (она сама обратилась в эту эпоху). — Мне было тридцать пять лет… Меня терзало внутреннее беспокойство и, казалось, ничто не могло его заглушить. Я не ощущала интереса ни к церковной службе, ни к религиозным книгам, ни к иконам — они мне ничего не говорили.

Но я знала тогда уже нескольких человек моего возраста, которые были религиозны. Я думала о них с удивлением и уважением».

Однажды она вступила в дискуссию о самоубийстве с А. Синявским[85], специалистом по русской литературе. Он тайно писал свои произведения и затем публиковал их за границей под псевдонимом. Позже, после нашумевшего процесса 1966 года, его отправили в лагерь. А. Синявский объяснил Аллилуевой, что, кончая жизнь самоубийством, человек думает, будто себя уничтожил, но он убивает только тело, потому что душа принадлежит Богу — единственному хозяину жизни. Самоубийца не в силах освободить себя, напротив, он совершает тяжкий грех. Этот разговор стал для нее откровением, потому что ее собеседник сформулировал новую для нее идею, которую она с трудом понимала. Не убий! Таков основной закон поведения человека на Земле. Жизнь вечна и необъятна. Посягать на нее — большое преступление. Аллилуева принялась читать псалмы. Она перечитала Толстого и Достоевского совершенно по–новому. Весной 1962 года она решила креститься. И это родная дочь Сталина! Синявский познакомил ее с отцом Николаем Голубцовым, священником, у которого не так давно крестился сам (напомню, тот был духовным отцом Александра Меня). Первая встреча с о. Николаем была для Светланы очень трудной. Она не знала, как себя держать, поскольку никогда прежде не говорила со священником. И еще — ее поразила его простота и то, сколько внимания и времени уделял он каждому прихожанину, который оставался поговорить с ним после службы[86].

Когда началось наступление на религию, Александр Мень заканчивал учебу в Иркутске. Он знал — таково было правило, — что в течение трех лет после института ему придется работать по специальности, а затем можно будет поступать в Загорскую семинарию, как было условлено заранее. Между тем именно тогда, когда начиналась последняя экзаменационная сессия, его неожиданно исключили из института под предлогом непосещения лекций. На самом деле до ректората института дошли сведения о его связях с епархией. Пришлось уехать из Иркутска, не получив диплома. В этом он увидел знак провидения — настал час осуществить свое призвание.

По возвращении в Москву он был поддержан отцом Николаем Голубцовым и получил его благословение. Анатолий Ведерников, принимавший участие в реорганизации семинарии после войны, стал теперь секретарем редакции «Журнала Московской патриархии»; он очень помог Александру, представив его викарному епископу[87]. Тот сразу же оценил способности Александра и, невзирая на то, что тот не окончил семинарии, посвятил его в сан диакона 1 июля 1958 года, на Троицу, в церкви, где служил отец Николай Голубцов. И отправил его на приход возле станции Одинцово, в окрестностях Москвы[88]. Там Александр прослужил два года. Материальные условия были очень трудными, зарплата — нищенской. Его поселили с женой и годовалой дочкой в обветшалый дом, зимой стены от пола до окна покрывались изнутри густым слоем льда, который таял, только когда наступала весна. Верующих было мало. Для настоятеля, бывшего бухгалтера, литургия сводилась в основном к скрупулезному исполнению Устава: случалось, что в середине службы он выбегал в гневе из алтаря и кричал на певчих, если они что-нибудь пропускали. Служба прерывалась, запуганные певчие начинали судорожно рыться в нотах…

Однако именно в этой церкви молодой отец Александр начал серию бесед о жизни Христа. В эти годы он заочно учился в Ленинградской семинарии, и 1 сентября 1960 года был рукоположен в священники другим викарным епископом Москвы, человеком, известным своей молитвенной жизнью и высокой духовностью[89]. Хиротония состоялась в Донском монастыре, где некогда находилась резиденция Патриарха Тихона, а теперь покоятся его мощи. Александра назначили вторым священником в Алабино[90], в 50 километрах от Москвы; год спустя он заменил настоятеля храма. На фоне хрущевских гонений его маленький приход был своего рода убежищем, реформа 1961 года затронула его мало. В других местах орган управления чаще всего контролировался местной парторганизацией, здесь же староста была ему полностью предана. Александр умел налаживать отношения с людьми, и ему удалось найти общий язык с городскими властями, так что приход и поселковый совет жили в мире.

Храм находился в весьма скверном состоянии, иконостас и настенная живопись оставляли желать лучшего. Отец Александр разработал целую программу реставрации и ремонта храма. Были написаны новые иконы. По его просьбе один художник заново расписал стены, следуя манере мастеров XIX века: древняя живопись была просто непонятна прихожанам, они ее не воспринимали, предпочитая слащавый и назидательный реализм. Однако невозможно достичь всего сразу, человеческие привычки надо менять постепенно.

Из храма в притвор перенесли свечной ящик, чтобы во время службы прихожанам не мешал звон монет. В домике возле церкви оборудовали комнату для приема посетителей. В том же домике поселился отец Александр с семьей: у него недавно родился сын. В свободное время отец устраивался в церковном саду и писал там свои книги и статьи. Благодаря Анатолию Ведерникову он опубликовал около двадцати статей в «Журнале Московской патриархии». Вполне естественно, что журнал «Наука и религия» откликнулся на это разгромной статьей[91].

Вскоре вторым священником в приход был назначен молодой человек, ставший отцу Александру настоящим другом[92]. Каждую субботу отец Александр объяснял прихожанам Символ Веры, смысл главных молитв и литургии. Несколько молодых людей, недавно обратившихся, стали его друзьями на долгие годы. Так возникла маленькая община активных христиан, которую они сами, шутя, называли «аббатством».

После войны священникам разрешили совершать богослужения вне храма, главным образом панихиды и отпевания усопших на кладбищах. Но во время антирелигиозной кампании, развязанной в 1958 году, и это было запрещено: в каждом отдельном случае священнику вменялось в обязанность заранее получать разрешение районных властей, а те давали такие разрешения крайне неохотно. Однако отец Александр продолжал служить панихиды в домах и на кладбищах и всякий раз произносил при этом проповедь. Он умел пользоваться обстоятельствами: как‑то у одного из районных начальников умер родственник, и, поскольку случай был исключительным, отцу Александру дали разрешение на панихиду. Прецедент был создан, и в следующий раз отец Александр попросил возобновить разрешение — и так еще двести пятьдесят раз! Приход сумел сохранить автомобиль — это также отличало его от других приходов, у которых машины, если они были, к тому времени отобрали. Отец Александр, пользуясь благоприятной возможностью, часто посещал своих прихожан в радиусе тридцати километров.

К несчастью, «аббатство» было вскоре ликвидировано по вине одного человека. Отец Александр по рекомендации своего друга взял его в церковь чтецом, чтобы как‑то ему помочь. Человек он был симпатичный, но несколько странный и со склонностью к пьянству. Как‑то ему в голову пришла злосчастная идея повести отца Александра и нескольких его друзей в Истринский музей, где он работал. Во время экскурсии он не удержался, выпил и устроил скандал, что привлекло внимание его начальника, фанатичного атеиста, который забавлялся тем, что разрисовывал иконы, выжигал и глаза, а дарохранительницу использовал под мусорный ящик. Так вот, этот чтец время от времени приносил отцу Александру старые книги. Поскольку на книгах не было ни штампа, ни регистрационного номера, понять, что они краденые, было невозможно…

На другой день после экскурсии милиция и КГБ прибыли в «аббатство» в сопровождении хранителя музея. Обыск длился весь день. Увидев библиотеку отца Александра — все это были труды по богословию и журналы на иностранных языках, — музейный работник возликовал. «Ну, — сказал он своим спутникам, — мы оказались здесь случайно, но, несомненно, нам попалась крупная дичь!» В газете появилась сатирическая статья об этом «деле». Антирелигиозная кампания в стране продолжалась, и власти решили устроить громкий процесс. Досье попало лично к Генеральному прокурору СССР Руденко. Отца Александра подвергали длительным допросам. Но, вопреки ожиданиям следователей, экспертиза оценила все эти книги в несколько десятков рублей, интерес к раздутому было делу сразу угас, и его вскоре закрыли.

Однако в связи с ремонтом церкви отец Александр оказался замешан в другую историю. Работы частично пришлось оплачивать «левым» образом.

Отцу Александру грозил суд. Шло лето 1964 года, он решил воспользоваться отпуском, чтобы взглянуть на мир, не дожидаясь, пока придется глядеть на него сквозь решетку — так он шутя рассказывал позже, — и отправился с женой в поездку по Волге. Внезапно телеграмма от друзей заставила его вернуться в Москву. Отца Александра пригласил к себе уполномоченный Совета по делам Православной Церкви по Московской области, высокий чин КГБ[93], и закатил ему жуткую сцену, повторяя раз пятьдесят: «Что нам с вами делать?» А потом запретил ему служить.

Но и на сей раз все кончилось благополучно. Антирелигиозное наступление в том виде, в котором оно было задумано Хрущевым и его окружением, близилось к концу. Последней акцией стало, кажется, разрушение именно в то лето церкви Преображения Господня в Москве под предлогом прокладки линии метро, невзирая на протесты верующих, во множестве собравшихся вокруг храма. Но ветер уже дул в другую сторону. Авторитет Хрущева в рядах партии становился все более и более сомнительным. Его противники втайне готовили ему замену. В это же время в Совете проводилось какое‑то совещание. Была ли там выработана и принята новая тактика? Получили ли они новые инструкции сверху? Как бы то ни было, но после этого совещания уполномоченный почему‑то потерял интерес к «виновному» и потребовал только, чтобы отец Александр покинул Алабино. Отцу Александру удалось послужить на Успение Богородицы 28 августа, а затем с помощью секретаря епархиального совета он нашел вакантное место второго священника в Тарасовке[94], к северу от Москвы, по дороге на Загорск. Эта церковь, как и предыдущие, где служил отец Александр, была под защитой Божьей Матери. Он избежал неприятностей, но «аббатство» перестало существовать. Никогда больше у него не было таких благоприятных условий, как в Алабине. В Тарасовке не было даже места, где он мог бы принимать прихожан; приходилось разговаривать с ними либо в церкви, либо в поезде.

В то же самое время, когда отец Александр создавал «аббатство», возник кружок молодых священников Москвы и Подмосковья, которые столь же пылко желали трудиться над обновлением Церкви. Собралось человек десять, из которых, помимо отца Александра, широкую известность получили отцы Г. Якунин, Д. Дудко и Н. Эшлиман.

Глеб Якунин, окончив учебу в Иркутске, продолжал поиски своего пути. Он стал чтецом в одной из московских церквей, а затем был рукоположен. Якунина отличало острое чувство справедливости и темперамент борца.

Дмитрий Дудко был старше других, он уже прошел лагеря. Крестьянский сын, он на собственном опыте узнал, что такое коллективизация. Когда люди с оружием вломились в избу, где жила его семья, отец лег на единственный мешок муки и закричал: «Нет, нет! Иначе дети мои умрут от голода!» Мужчины оттолкнули старика и унесли мешок. После войны Дмитрий поступил в семинарию, в 1948 году был арестован за то, что написал стихи, которые сочли «антисоветскими», и отправлен в ГУЛАГ. Освобожденный в 1956 году, возвратился в Москву, где закончил семинарию. Затем, после длительного ожидания, был, наконец, рукоположен в священники и назначен в один из московских приходов. Отец Дмитрий — человек простой, умеющий трогать сердца своих прихожан.

Николай Эшлимаи, напротив, принадлежал к аристократическому роду и был женат на внучке царского министра. Человек яркий и талантливый, он учился в школе живописи. К вере пришел поздно, но сразу познакомился с владыкой Пименом, который впоследствии станет Патриархом после Алексия I, но в ту пору только начинал служение как епископ. Владыка взял Николая под свое покровительство, советовал ему стать священником, а затем и рукоположил[95].

Отец Александр предложил им регулярно встречаться, вместе совершенствовать свое богословское образование, обмениваться друг с другом священническим опытом и пытаться решать проблемы, которые вставали перед ними в пастырской деятельности. В среде духовенства ситуация в Церкви вызывала тревогу. Реформа 1961 года начала претворяться в жизнь, и у многих священников появилось чувство, будто епископы о них забыли. Эта изолированность, в частности, удручала отца Александра: «Епископы — это преемники апостолов, а мы, священники, всего лишь их помощники», — напоминал он. От себя и от имени своих друзей он решил обратиться с письмом к владыке Гермогену[96] и написал ему примерно следующее: «…нам известна Ваша отважная позиция, мы знаем, что Вы противились закрытию церквей и не приняли реформу 1961 года. И хотя мы не принадлежим к Вашей епархии и поэтому не подчиняемся Вам, однако мы просим Вас стать нашим духовным отцом и разрешить обращаться к Вам с возникающими у нас проблемами». Владыка Гермоген согласился и приехал в Алабино.

Тем временем до Москвы дошли слухи о Почаевской лавре на Украине, где власти, намереваясь закрыть монастырь, всячески преследовали монахов.

Им перекрывали воду, отопление, электричество, изымали монастырские бумаги, монахов оскорбляли, помещали в психиатрические больницы, избивали. Одного монаха замучили до смерти, другого избили и, заткнув рот кляпом, увели силой; затем он вообще исчез[97]. Об этом почаевские монахи написали за границу. Тогда это было внове, но позже такой ход начали использовать все чаще: стало принято взывать к международному общественному мнению. Копия письма из Почаевской лавры случайно попала в руки наших молодых священников. Обращение глубоко их тронуло, хотя написано оно было неумело, людьми, которым прежде ничего подобного делать не приходилось.

Было решено собрать все факты, изложить их в должной последовательности и ознакомить с ними общественное мнение. Обсудив эту идею с А. Левитиным, который часто присутствовал на их встречах и делал все, что мог, для защиты Почаевского монастыря, священники пришли к выводу, что надо идти дальше и доказать, что корень зла — в пассивности епископов и реформе 1961 года. Посоветовавшись с Анатолием Ведерниковым, они решили составить письмо, чтобы затем торжественно прочитать его Патриарху в кафедральном соборе. А. Мень и Д. Дудко считали, что предпринимать что-либо без епископа нельзя. Владыка Гермоген, введенный в курс дела, с ними согласился. А. Левитин составил текст письма, но его сочли слишком резким. Отец Александр предложил другой вариант, многим показавшийся, напротив, слишком мягким. Осуществление плана было на время отложено. Между тем 14 октября 1964 года Хрущева отправили в отставку, а значит, политика могла измениться. К самой идее письма его предполагаемые авторы относились теперь по–разному. Так, владыка Гермоген и А. Ведерников считали ее несвоевременной. В конце концов, отцы Г. Якунин и Н. Эшлиман составили и подписали в ноябре 1965 года два длинных письма, разоблачающих бесчисленные случаи вмешательства государства в церковные дела, и адресовали одно из них Патриарху Алексию I, другое — председателю Президиума Верховного совета СССР[98].

Этот демарш произвел сенсацию среди духовенства, многие священники его приветствовали. Реакция Патриарха была противоречивой. Несмотря на резкий тон авторов, выступивших против иерархии, против подчинения диктату государства и против «плохих пастырей», Патриарх в узком кругу говорил, что они правы, но в то же время обвинял их в желании поссорить его с советской властью. Один епископ сказал в частной беседе: наконец‑то жизнь стоит того, чтобы жить. Владыка Пимен, второй человек в патриархии, ставший теперь митрополитом Крутицким и Коломенским, отвечающим за Московскую епархию[99], вызвал обоих священников, упрекнул отца Н. Эшлимана в том, что тот сыграл с ним дурную шутку, и сказал, что стену лбом не прошибешь. Однако настоящего объяснения между ними не произошло, а патриархия, как и следовало ожидать, запретила им служить.

Вскоре шум затих, инициатива отцов Г. Якунина и Н. Эшлимана, вопреки их ожиданиям, никакого движения в церковной среде не вызвала. Сильный по натуре, отец Г. Якунин преодолел этот кризис и продолжил борьбу за свободу религии. А вот отец Н. Эшлиман, который мог бы стать замечательным пастырем, сломался. Он попал под влияние одного странного человека, после чего эта маленькая группа священников, поначалу, несмотря на все различия, действовавшая заодно, раскололась. Отец этого странного человека служил в свое время в ГПУ и даже назвал сына именем Феликс, в честь Дзержинского. В 1937 году его расстреляли. После войны этот Феликс был завербован и стал осведомителем. Ему поручили проникнуть в тайное общество последователей йоги, он увлекся их идеями и заявил, что не станет продолжать эту работу. Посадили всех. В лагере его подозревали в стукачестве. Поэтому однажды его солагерники, обнаружив настоящего стукача, заставили Феликса убить его ударом ножа и тем самым доказать, что он их не предавал. Придя к вере в годы заключения и будучи личностью экзальтированной, он жил в ожидании конца света. Человек с большим обаянием, он мог оказать влияние на верующих, особенно на новообращенных.

Появление двух писем нашло отклик не только в церковной среде; рано или поздно они привлекли внимание диссидентов, которые начали интересоваться положением Церкви. Солженицын был взволнован и даже вдохновлен отвагой двух священников. «Еще весной бб–го года я с восхищением прочел протест двух священников — Эшлимана и Якунина, смелый чистый честный голос в защиту Церкви, искони не умевшей, не умеющей и не хотящей саму себя защитить. Прочел — и позавидовал, что сам так не сделал, не найдусь. Беззвучно и неосознанно во мне это, наверно, лежало и проворачивалось. А теперь с неожиданной ясностью безошибочных решений проступило: что‑то подобное надо и мне!»[100]

И разумеется, эти два письма вызвали большой отзвук за границей, где развернулась кампания в поддержку христиан России. Многие думали, что письма составлены отцом Александром, из‑за чего он стал казаться опасным властям. На деле же он восхищался двумя священниками и высоко ценил моральное значение их поступка, но считал, что его призвание как священника заключается в другом[101]. Своим главным делом о. Александр считал работу с прихожанами, евангелизацию, пастырский труд в общинах среди верующих и среди тех, кто ищет веру. Он полагал, что его призвание — отвечать на духовные запросы, появившиеся в обществе. Как раз в это время, в 1966 году, много молодых и не очень молодых людей неожиданно стали стекаться к нему. В новом приходе он стал свидетелем, как он заметил позже, «демографического взрыва».

Как не повторить здесь слова Спасителя: «Возведите очи ваши и посмотрите на нивы, как они побелели и поспели к жатве». Но «жатвы много, а делателей мало», — говорит также Писание[102].

Хрущев был свергнут в результате «дворцового» переворота. Разумеется, партаппаратчики были ему обязаны: теперь они не боялись, как во времена Сталина, что их разбудят ночным звонком, чтобы, дав несколько минут на сборы, отправить в тюрьму, но чувствовали, что могут лишиться своих мест в результате новых непредсказуемых реформ, которые готовил их кипучий патрон. К тому же они опасались, как бы в итоге намеченных генсеком преобразований, и прежде всего в результате десталинизации, которую Хрущев затеял (хотя накануне своего падения он уже начал давать задний ход), дело не кончилось бы гибелью всей системы. Выразителем стремлений этой касты, имя которой номенклатура, стал Брежнев. Чтобы спокойно пользоваться своими привилегиями, номенклатуре нужна была стабильность. Некоторые из «заговорщиков» хотели, по всей видимости, вернуться к модели «чистого и сурового» коммунизма, но возврат к сталинским методам с их обязательными поисками врагов и чистками таил опасность для самой номенклатуры. Вот почему в те годы перестали обличать преступления Сталина, но реабилитировали его лишь отчасти.

Наиболее ярким знаком, возвещавшим конец оттепели, был суд в феврале 1966 года, приговоривший к суровому наказанию писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля. Их обвиняли в том, что они публиковали свои сочинения за границей под псевдонимами. Парадоксально, но этот первый после смерти Сталина большой политический процесс отмечен явным и открытым проявлением общественного мнения, чего прежде не бывало. Мало того что обвиняемые отказались признать себя виновными, они получили поддержку внутри страны. Была организована кампания по сбору подписей под петициями, причем подписались сотни людей. Новое руководство решило навести порядок не только у себя в стране, но и в социалистическом лагере, подавив Пражскую весну 1968 года грубым военным вмешательством. На этом «коммунизм с человеческим лицом» благополучно закончился.

Отказ от политики десталинизации и оккупация Чехословакии положили конец надеждам на перемены, которые десятилетие назад породил XX съезд. Однако в стране нарастало смутное недовольство. Еще пассивное, оно было направлено не столько на режим, сколько на повседневные жизненные трудности.

Пусть и в неявной, скрытой форме, но жители страны стали отказываться от официальных идеологических моделей. Годами их кормили обещанием рая на земле, призывали бросить все силы на коллективное строительство будущего коммунистического общества и т. п., но настало время, когда люди перестали вглядываться в это светлое будущее, поскольку оно отдалялось все более по мере того, как предполагалось его приближение. Личность стала цениться больше коллектива.

С момента прихода к власти нового брежневского руководства лица, ответственные за идеологию, не переставали говорить о своей обеспокоенности скептицизмом и «нигилизмом» молодого поколения, которое, как утверждал Брежнев, знало о великих подвигах советского народа только но кино. Пропаганда то и дело обличала пристрастие молодежи к джинсам и западной музыке. Партия восставала против несознательности, эгоизма, против стремления к приобретательству и накоплению.

В обществе все отчетливее проявлялось желание обратиться к своему прошлому, отыскать корни, восстановить традиции и историческую преемственность в культуре, разорванную большевистской революцией.

Внезапно родился интерес к древнерусскому искусству, к иконам и церковной архитектуре. Впрочем, власть пыталась направить этот интерес в безопасное русло, а то и просто подчинить себе. Так было создано Общество по охране исторических памятников, которое в скором времени стало насчитывать миллионы членов. Литература выдвинула новый тип героя. Прежних строителей будущего, статуи которых стояли на площадях — напряженные мускулы и устремленные вперед тела, — заменили тихие крестьяне и крестьянки. А ведь совсем недавно к ним относились с презрением, видя в них последних свидетелей нищей жизни, своего рода реликты прошлого, той цивилизации, которая исчезла, растворилась в коллективных хозяйствах. Этот литературный тип был введен, в частности, Солженицыным, в ту пору, когда его еще публиковали на родине, до падения Хрущева; он весьма часто встречался в литературе на протяжении всего брежневского периода. Героиня «Матрениного двора» — это образец смирения, самоотречения и милосердия. Бедная женщина, которую никто не замечал, была в действительности, как пишет автор в конце рассказа, «праведницей, без которой, как говорит пословица, не стоит ни одно село, ни город, ни вся наша земля».

Писатели, разрабатывавшие в своих сочинениях эту тему, могли издаваться в СССР. И в то же время за рамками официальной культуры развивалась, хотя, разумеется, в узких кругах, целая параллельная культура — со своими собственными «средствами массовой информации». Самиздат, затем тамиздат (так называли книги на русском языке, изданные за границей и тайно ввезенные в Россию), магнитиздат — песни, записанные на магнитофонные ленты, а потом на кассеты и циркулировавшие нелегально, как и книги самиздата. Сюда же нужно отнести выставки художников, устраивавшиеся на частных квартирах, концерты и показы фильмов в институтских клубах «для своих».

Диссидентство наконец пошло в гору. Оно никоим образом не было организованным движением, которое преследовало определенные цели, ибо главное место в диссидентстве заняла личность, отстаивающая свое право на инакомыслие. Об этом говорило и то имя, которое они сами себе дали: инакомыслящий. Так называли себя люди, рискнувшие в один прекрасный день нарушить правила поведения, предписанные режимом. Советский человек находился в таком состоянии, когда надо было непрерывно следить за самим собой, обуздывать себя и заниматься самоцензурой[103]. Механизм «двоемыслия» описан с клинической точностью английским писателем Оруэллом: «Знать и не знать, чувствовать себя вполне правдивым и говорить при этом тщательно сочиненную ложь, придерживаться одновременно двух мнений, взаимно друг друга исключающих… Применять логику против логики, отрицать мораль и одновременно ссылаться на нее… Сознательно привести себя в бессознательное состояние, а затем заставить себя забыть тот факт, что вы только что подвергли себя гипнотическому воздействию»[104].

Коммунистический режим стремился полностью подчинить себе все население. После официальных выступлений или докладов каждый должен был выразить свое одобрение, чтобы таким образом заявить о благонадежности. Надо сказать, что это далеко не просто — полностью отделить свое субъективное мнение от повторяемого чужого. Очень трудно жить, помня постоянно о таких «ножницах». Безусловно, в брежневские времена, по мере того как идеологические выступления все больше состояли из пустых формул, которые просто невозможно было непосредственно внедрять в жизнь, «ножницы» становились все меньше и меньше. Что, кстати, и объясняет, почему официальные призывы и установки утратили свое былое воздействие. При всем том, однако, люди вынуждены были повторять публично то, что им вдалбливали по радио и телевидению, в прессе и на собраниях. Чтобы избежать этих «ножниц» между тем, что говоришь, и тем, что думаешь, многие вступали в сделку с идеологией, пытаясь верить хотя бы в некоторые утверждения пропаганды, иными словами, думать почти то же, что и говорить.

Диссиденты же, напротив, пошли в противоположную сторону. Они решили говорить и действовать так, как они думают, рискуя (может быть, не сразу, но совершенно определенно) быть пойманными в хитроумные сети репрессивных органов. Это могло выражаться в неприятностях на работе, ночных анонимных звонках по телефону, угрозах, постоянном наблюдении из черных машин, которые день и ночь напролет стоят перед вашим домом, допросах, обысках. Поединок между человеком и могучим репрессивным аппаратом СССР требовал необыкновенной силы воли. Но героизм таил в себе опасность дестабилизации личности, и это оборачивалось иногда против самой личности — случалось, что борьба становилась самоцелью[105].

Поэтому среди диссидентов были и такие, кто, проявив удивительную смелость, не смог привыкнуть к нормальной жизни после возвращения из неволи.

Государство довольно долго играло с человеком в кошки–мышки, затем следовал арест, обвинение, допросы. КГБ оказывал на всех моральное, а при случае и физическое давление. Дальнейшее было предопределено: суд, приговор, и человек отправлялся в ГУЛАГ. Борьбу с диссидентством поручили ЮАндропову, который возглавил КГБ, с тем чтобы ликвидировать последствия десталинизации. Процесс Синявского и Даниэля стал первым из целой серии политических дел[106]. КГБ силился выбить из обвиняемых признание и «чистосердечное раскаяние», как в старые добрые сталинские времена, но достичь этого удавалось редко. Тогда использовали новую форму репрессий: обвиняемых помещали бессрочно в специальные психиатрические больницы, где «пациентов» нашпиговывали сильными нейролептиками и кололи им инсулин в больших дозах.

Тем временем движение протеста, которое начало формироваться на процессе Синявского и Даниэля, не прекращалось. Опытные диссиденты прилагали все усилия, чтобы придать гласности каждый арест, каждый процесс и каждый случай помещения в психиатрическую лечебницу по политическим мотивам. Создавались группы по защите прав человека. В 1974 году благодаря усилиям Солженицына был основан Русский общественный фонд помощи политическим заключенным и их семьям.

Две крупные фигуры оказали существенное влияние на ход этой борьбы. Во–первых, А. Солженицын, который сравнил себя с человеком, стоявшим на коленях и постепенно, по ходу всей своей жизни, выпрямлявшимся в полный рост, с человеком, заговорившим во весь голос после долгих лет вынужденного молчания[107]. Он первым посмел начать лобовую атаку на советскую идеологию и неоднократно призывал не участвовать во лжи. Свой вызов властям он выражал все громче, а появление книги «Архипелаг ГУЛАГ» произвело эффект разорвавшейся бомбы. В 1974 году Солженицын был арестован и насильно изгнан из страны.

Вторым был А. Сахаров. Он принадлежал к числу советских ученых самого высокого ранга, которых режим лелеял, стараясь удовлетворить малейшее их желание. Но однажды Сахаров почувствовал (вернее, он чувствовал это всегда), что все то обилие благ, которым соблазняют его душу, есть прах, что душа ищет правды[108]. Он отказался от всех привилегий и целиком отдался борьбе за права человека. Присутствовал на всех политических процессах, оставаясь за дверями, если его не пропускали внутрь. Со всей страны люди разных национальностей приходили к нему за помощью.

На борьбу с диссидентством КГБ понадобилось пятнадцать лет. Кроме репрессий в этой борьбе органы использовали и другое средство.

Начиная с 1970 года в СССР развернулась бурная антисемитская кампания. Несмотря на это, под давлением международного общественного мнения власти ежегодно давали разрешение на эмиграцию в Израиль определенному числу советских евреев. Многие люди, не имевшие ни малейшего отношения к еврейской нации, пытались использовать этот канал для выезда из страны. Чтобы навсегда покинуть Советский Союз, необходимо было сначала раздобыть себе приглашение из Израиля. Порой сам КГБ подталкивал людей к эмиграции, чтобы таким способом избавиться от некоторых диссидентов. Им без обиняков предлагали на выбор: «Либо вы добровольно едете на запад, либо мы устроим так, чтобы вас, не спрашивая согласия, отправили на восток». Иными словами, в лагерь или в ссылку.

Репрессии особенно усилились после вторжения советских войск в Афганистан в 1979 году и по случаю Олимпийских игр в Москве 1980 года. Именно тогда А. Сахаров был выслан на жительство в город Горький, под надзор. Высшей точки репрессии достигли после смерти Брежнева в 1982 году, когда во главе партии встал Андропов.

За годы, прошедшие после падения Хрущева, заметно изменилось отношение людей к религии. В одном из самиздатовских текстов, датированных началом восьмидесятых годов, автор предлагал такой эксперимент: расспросите десяток ваших друзей, заведомо неверующих, и спросите их, существует ли Бог. Они вам не раздумывая ответят: «Нет, Бога нет!» Затем, поразмыслив минутку, девять из десяти добавят: «Бога нет, но что‑то, конечно, есть…» Это свидетельствует, продолжает автор, не об их суеверии и не о предосторожностях «на всякий случай», но о чувстве более глубоком: люди полагают, что существует духовная реальность вне видимого мира. Только не осмеливаются назвать это Богом. Сделать это им так же трудно, как первый раз осенить себя крестом. Однако у них появилось чувство, которое обязывает, если, конечно, имя Бога произносится без насмешки, к серьезному размышлению. Это только первый шаг, он повлечет за собой целый ряд других, и рано или поздно человек придет к пересмотру всей своей жизни. Люди, которые говорили, что существует нечто неосязаемое, добавляли обычно: «У каждого своя вера». Часто под этим понимались духовные принципы, моральные правила, определявшие, что хорошо и что плохо, но также и некоторые религиозные идеи, в целом довольно смутные, но содержащие порой и вполне определенные убеждения, например касательно того, что ребенка надо крестить, родителей и близких отпевать в церкви, а над могилой ставить крест.

Отказавшись от проекта коллективного будущего, индивидуум замыкался в себе, его заботили главным образом карьера и личный комфорт, но многие начинали задумываться о цели и смысле существования. Не все ставили перед собой эти вопросы четко, но в их отношении к вере, религии, Церкви все явственнее чувствовалось нечто новое. Презрение и насмешка уступали место любопытству, даже уважению[109]. «Молодежь наша, — писал А. Левитин, — часто безрелигиозна, часто заражена антирелигиозными предрассудками, вследствие которых она рассматривает религию как порождение темноты и невежества. В ней, однако, нет антирелигиозного фанатизма и озлобления ее дедов, и все попытки профессиональных антирелигиозников во времена Хрущева раздуть антирелигиозный фанатизм окончились полным провалом. В ней нет и полного нежелания знать или замечать религию, в ней нет того холодного, презрительного равнодушия, которое характерно для отцов. Средний представитель молодого поколения относится к религии со смешанным чувством недоверия и интереса»[110].

Молодые люди стали носить не только джинсы, но и кресты — к великому огорчению газеты «Комсомольская правда», органа коммунистического союза молодежи. Разумеется, газета обличала это явление, объясняя его — весьма странным образом — успехами атеизма: «Что религия — это опиум для народа, знают все. Для большинства молодых эта формула столь очевидна, что ее смысл не доходит до глубины их сознания. Разве не в этом причина, по которой часть молодежи «открывает» религию не как обскурантизм, а как красивое прошлое, как привлекательный обряд? Над современной, полированного дерева мебелью стены украшены иконами. А тот или иной надевает крест, конечно, как предмет искусства, как дань моде…»[111]

Вот еще знак того, что отношение к религии изменилось: «коммунистические» надгробные памятники в форме пирамиды или обелиска, увенчанные пятиконечной звездой, в эти годы начали понемногу выходить из употребления. На кладбищах над многими свежими могилами вновь стали появляться кресты. В конце 70–х годов в СССР неожиданно возник новый обычай: множество людей на Пасху отправлялись на кладбища. В Москве, например, дошло до того, что городским властям пришлось организовывать специальные автобусные рейсы[112].

В те же годы заметно возрос интерес к йоге, парапсихологии, аномальным явлениям, неопознанным летающим объектам, астрологии, оккультизму, словом, ко всему тому, что представляет собой суррогат веры. И это стало еще одним проявлением растущего стремления людей к духовному. Им всегда внушали, что в церкви можно увидеть только старушек. Но и бабушки теперь были уже не те, что прежде! Женщины, которым в годы индустриализации и коллективизации было лет по двадцать, до старости следовали общим атеистическим курсом, а дорогу в церковь нашли лишь в преклонном возрасте, выйдя на пенсию, когда их уже ниоткуда не могли ни исключить, ни уволить.

Со всей очевидностью религия перестала быть достоянием старых необразованных женщин. Молодежь, интеллигенция, не только женщины, но и мужчины тоже обратились к Богу.

Состав присутствующих на богослужениях в семидесятые годы заметно изменился. В Москве и Ленинграде ходить в церковь было не так опасно, как в провинции. И хотя немолодые женщины по–прежнему составляли большинство, число мужчин, особенно молодых и среднего возраста, значительно возросло. Люди в возрасте от 18 до 30 теперь составляли в церквах заметную группу.

Те, кто пришел к вере, не получив домашнего религиозного воспитания, а часто и против воли семьи, составляли примерно третью часть присутствовавших на службах в обеих столицах[113].

«Когда вы видите свежие непривычные лица, уже неприметно вписавшиеся в пейзаж православных храмов в крупных городах, то можете быть уверены, что это не бабушки затащили сюда своих подросших внуков, что те сюда пришли сами, едва ли получив какой‑либо толчок извне… В семьях новообращенных атеизм не выветрился еще, вероятно, с тридцатых годов. Они пришли сюда из внутренних биографий, они вышли из истории своих душ», — так пишет Владимир Зелинский в одной из работ о путях нового поколения христиан, к которому принадлежит он сам[114].

Все чаще и чаще в Москве крестились дети коммунистов и даже старых чекистов. И еще, как сообщал А. Левитин, дети из еврейских семей. Он с удивлением отмечал, что эти юноши и девушки, еще совсем недавно не думавшие ни о какой религии, становились христианами, что обычно вызывало резкие конфликты с родителями, нередко доходившие до разрыва.

Их обращение большей частью совершалось стихийно[115]. Толчком для одного становилось чтение Достоевского, для другого — Бердяева, для третьего — изучение икон, для четвертого—упражнения по системе йогов. Одна студентка рассказала, что, занимаясь йогой, она случайно наткнулась на учебник, в котором предлагалось непрерывно, автоматически, без всякого выражения повторять «Отче наш» — так, как полагается повторять мантру. Она была потрясена. «Не то чтобы моим глупым умом, но всем своим существом я поняла, что Он существует»[116].

Один священник рассказывал, что до сих пор не может объяснить свое обращение: почему к двадцати годам он начал ходить в церковь, почему однажды после литургии осмелился подойти к священнику и попросить крестить его? Его семья решила, что юноша переутомился, измотан, сошел с ума, наконец, и должен лечиться. Он пытался найти объяснение. Может быть, он обрел веру благодаря молитвам своей прабабушки. Может быть, это произошло потому, что он полностью отверг официальную коммунистическую доктрину вместе с ее «священными» авторами. А возможно, из‑за того, что слишком рано и слишком сильно полюбил Достоевского и В. Соловьева. «Со стороны поглядеть — все рождаются и умирают довольно просто и почти одинаково… но уверен, ни один наш рассказ о чьем-то рождении или смерти нимало не соответствует внутреннему опыту… Таков и путь каждого к Богу, каждое крещение, полагаю. Типология и социология сами по себе, а жизнь души сама по себе… Почему и как пришел — не знаю»[117].

Французский священник Жак Лёв, сам обратившийся в зрелом возрасте, несколько раз приезжал в СССР, когда это было трудно и требовало большой осторожности, приезжал специально, чтобы встретиться с христианами. Он был потрясен тем, что от них услышал: большинство из них обратилось к Богу неожиданно, без какого‑либо предзнаменования. «Я встречал мужчин и женщин от двадцати до тридцати пяти лет — живых, умных, образованных, нередко это были ученые, это были отнюдь не избранники судьбы и в то же время далеко не самые несчастные, люди, выросшие в атмосфере, стерильно очищенной от всякой религии. Имя Иисуса было им так же чуждо, как чуждо для нас имя какого‑нибудь индийского божка. Но в один прекрасный день они «схватили» Бога, подобно тому, как можно схватить грипп, не зная, где, от кого и как… Эти люди однажды во время прогулки или занятий йогой полностью уверовали в Бога, и не в какого‑то теоретического Бога как в понятие, а именно в личного Бога.

Это открытие ими Бога можно сравнить лишь с тем призывом, который был услышан Авраамом: «Пойди…» (Быт. 12,1). Авраам тут же пускается в путь. Путь этот долог. То же самое происходило с этими людьми. Где отыскать христианина, которому можно довериться, кого попросить, чтобы тебя крестили, но так, чтобы власти узнали об этом? Где найти Библию? Порою на преодоление этого пути уходили годы, и лишь затем он завершался крещением»[118].

Познакомиться со священником было делом достаточно рискованным, особенно в провинции. Кроме того, из‑за своего происхождения, образования, полученного в семинарии, и вынужденной изоляции обычный священник мог оказаться плохо подготовленным к встрече с новым поколением верующих, которых от традиций Церкви отделяла настоящая пропасть. Священников, умевших разговаривать с этими людьми, жаждущими живого слова, которое непременно соответствовало бы их личному опыту, было немного.

В Москве 60–х годов таким был отец Всеволод Шпиллер, пользовавшийся большим уважением, особенно среди интеллигенции[119]. Бывший эмигрант, возвратившийся в Россию после Второй мировой войны, он был человеком большой культуры и независимого ума. На пассии в воскресные вечера, во время Великого поста, в его церковь Николы в Кузнецах стекалась многочисленная толпа и внимательно слушала каждое слово.

В эти же годы в районе, далеком от центра города, служил отец Дмитрий Дудко, крестивший немало взрослых. Его проповеди, простые и доступные, привлекали много народу. Он стал особенно известен после того, как в 1973 году каждую неделю по субботам, по окончании всенощной, стал проводить беседы, во время которых свободно отвечал на любые вопросы верующих. Людей здесь собиралось очень много, и это вызвало раздражение гражданских властей. Год спустя они потребовали перевести его в какой‑нибудь приход подальше от Москвы.

Расположенная недалеко от Кремля церковь Ильи Обыденного в течение всех этих лет была для многих надежным местом духовного окормления. Служившие здесь священники, особенно отец Владимир Смирнов[120], делали свое дело скромно, но необычайно полезно.

В своих духовных поисках кое‑кто из молодежи находил для себя наставников среди мирян, способных руководить духовной жизнью не формально, а в рамках чисто дружеского общения. С прежним пылом, который не ослабили годы ГУЛАГа, исполнял эту роль Анатолий Левитин. Однако в 1969 году он был вновь арестован и, отбыв три года в лагерях, выслан из страны. По–другому поступала одна старая дама по имени Ольга Николаевна[121]; к ней, в ее комнату в коммунальной квартире в одном из районов старой Москвы, приходили многие неофиты, которых она приобщала к жизни в Церкви.

Отец С. Желудков жил в Пскове, но регулярно приезжал в Москву. В 1968 году в его руки попало письмо группы диссидентов, находившихся под судом, с призывами о помощи. Письмо это сильно его взволновало. И вот в ту же ночь он увидел во сне Папу Иоанна XXIII, умершего пять лет назад, который сказал ему, указывая на диссидентов: смотри, это хорошие люди, но среди них нет священника. С этого момента отец С. Желудков примыкает к правозащитному движению и, по существу, становится свидетелем от лица Церкви среди диссидентов[122].

Неофиты сумели найти нескольких монахов, известных своей доступностью и приветливостью; среди них были настоятель Псково–Печерского монастыря[123] и отец Таврион в Латвии[124].

Главной трудностью в жизни неофитов оказалась их изолированность. В привычной для себя среде, где им зачастую приходилось скрывать свое обращение, они, непонятые окружающими, почти не общались в повседневной жизни с теми, кто разделял их веру. Что же до Церкви, то там практически не было общинной жизни. Закон недвусмысленно запрещал прихожанам устраивать какие бы то ни было собрания, особенно молитвенные и для изучения Библии; равно была запрещена любая благотворительная деятельность. Чтобы как‑то исправить положение, некоторые миряне проявили инициативу.

Сандр Рига, латыш, живший в Москве, поначалу вел беспорядочный образ жизни. Вера пришла к нему внезапно. После крещения он очень скоро почувствовал губительность разделения христиан. И вот, начиная с 1971 года, вокруг него, католика, начали собираться новообращенные христиане разных конфессий. Они регулярно встречались маленькими группами на квартирах. Это движение стало называться «экумена», хотя его участники практически не вели диалогов об экуменизме, как это бывает на Западе, а старались сосредоточиться на общей молитве, взаимопомощи и делах милосердия. Сандр Рига и его друзья способствовали раскрытию смысла и важности общинной жизни для всех христиан[125].

Александр Огородников родился в 1950 году в семье коммуниста. К вере он пришел, увидев фильм Пазолини «Евангелие от Матфея» на просмотре в Московском институте кинематографии, где он учился и откуда его не замедлили исключить. Антиконформизм привел его поначалу к хиппи, но затем он крестился в Православной Церкви и организовал религиозно–философский семинар. Группа, состоявшая из молодых неофитов, собирались постоянно, чтобы усовершенствовать свои познания в области религии, но главное, им страстно хотелось жить «христианской общиной, соединенной любовью». Бывшие участники семинара и сегодня вспоминают, как много получили они от такого общения.

Новообращенных подстерегало немало искушений. Одним нужно было самоутвердиться, и они проявляли чрезмерную активность, принимая ее за подлинную христианскую жизнь. Другие видели в христианстве идеологию в надежде противопоставить его советской идеологии. Третьи искали, как бы спрятаться от советской действительности, и устраивали себе убежище из веры. Наконец, были и такие, кто путал эстетическое чувство, проснувшееся в них от созерцания красоты богослужений, с духовной жизнью. Это приводило порой к глубоким потрясениям.

После отстранения Хрущева от власти прямые и массовые нападки на Церковь прекратились, однако преследования продолжались, пусть и в более скрытой форме, когда главным рычагом стало административное давление. В 1965 году Совет по делам Православной Церкви был преобразован, на его основе создали Совет по делам религий, который получил еще более широкие, исключительные права. Примерно в то же время решено было создать при райсоветах комиссии, которым поручалось наблюдать за деятельностью священников и приходов. Были приняты также постановления, направленные против «нарушений законодательства о религиозных культах».

Новая Конституция 1977 года, хотя и не явно, а целым рядом ссылок на марксизм–ленинизм, возводила атеизм в ранг государственного вероисповедания. К верующим продолжали относиться как к гражданам второго сорта, объекту для разного рода дискриминаций. Если чьи‑либо религиозные убеждения становились известными, человек этот мог быть уверен, что ему будет закрыт доступ ко многим профессиям и что его карьера под вопросом. Если в Москве и Ленинграде люди могли ходить в церковь, не подвергаясь большому риску, но в других местах все было не так. В тех городах, где действующих храмов было один–два, жители не могли посещать богослужения незамеченными, а огласка была чревата разнообразными неприятностями. Так, если молодожены венчаются в церкви или родители крестят ребенка не таясь, то за этим, как правило, следует выговор на работе и обработка на разных собраниях.

Работники идеологического фронта стремились оградить детей от всякого религиозного влияния. Семейный кодекс, утвержденный в 1968 году, обязывал родителей давать детям коммунистическое воспитание, то есть непременно атеистическое. Один советский юрист так комментировал это положение: «Закон не запрещает родителям самим обучать своих детей религии. Но о каком воспитании может идти речь тогда, когда некоторые верующие родители внушают им мысль о божественном происхождении всего сущего, в противовес подлинно научным знаниям, полученным детьми в школе?»[126]

Наконец, религиозная литература издавалась, как и прежде, весьма и весьма ограниченно: несколько литургических книг для духовенства, ежемесячный «Журнал Московской патриархии», время от времени Библия или Новый Завет, причем тиражи были столь незначительны, что книги эти (их никогда не продавали в книжных магазинах) по–прежнему оставались недоступными большинству населения.

В защиту верующих, ставших жертвами репрессий, правозащитники писали письма и обращения. Отец Г. Якунин создал в 1976 году Христианский комитет для защиты прав верующих. За пять лет этот комитет по каналам самиздата распространил более четырехсот документов, в которых приводились сведения о посягательствах на свободу совести в СССР.

То и дело раздавались голоса, обличавшие пассивность иерархии перед властью. В частности, громкий резонанс вызвало письмо, написанное в 1972 году Солженицыным Патриарху Пимену, который незадолго до того сменил Алексия I, умершего в 1970 году[127].

Начиная с 1979 года антирелигиозная политика вновь заметно усилилась. Власть, казалось, вдруг осознала, что у молодежи пробуждается религиозное чувство, и решила противодействовать этому. Кроме того, чтобы московские Олимпийские игры 1980 года проходили без инцидентов, посчитали нужным удалить из столицы всех нежелательных персон. И наконец, общим ужесточением идеологии сопровождалось вторжение в 1979 году советских войск в Афганистан.

Прежде всего, власти попытались напугать и нейтрализовать активных христиан. Были арестованы о. Г. Якунин и другие члены Христианского комитета по защите прав верующих, несколько участников семинара Огородникова (сам Огородников уже был в Сибири), о. Д. Дудко. В июне 1980 года христианские круги испытали неприятное изумление: о. Д. Дудко появился на экранах телевизоров и публично покаялся в своей прошлой деятельности. Его духовные дети были смущены. Он уже прошел через ГУЛАГ, однако во второй раз, после нескольких месяцев заключения и моральной обработки, не устоял. На следующий день после выступления по телевидению его выпустили на свободу.

В те же годы была организована целая серия процессов. Двое из обвиняемых признали свою вину и отделались тем, что были осуждены условно. Кто бросит в них камень? Они просто переоценили свои силы: ведь именно они за пятнадцать лет до этого упрекали отца Александра в том, что он чересчур осторожничает. Один из них дошел до того, что сказал о. Александру: мы принадлежим к разным Церквам. Но остальные держались стойко и были приговорены к нескольким годам лагерей и ссылке. На суде в своем последнем слове о. Г. Якунин достойно и спокойно воздал благодарение за то, что ему позволено было принять участие в защите верующих. Огородникова судили повторно, и во время суда он проявил бесстрашие — бросился к окну, широко раскрыл его и обратился с речью к друзьям, стоявшим снаружи. Оба продолжали борьбу в ГУЛАГе, в частности объявляли голодовки, требуя, чтобы им разрешили читать Библию.

В годы после смерти Брежнева репрессии по всему антирелигиозному фронту усилились. До 1987 года никакой передышки для верующих не наблюдалось.

После разгрома «аббатства» и назначения в Тарасовку условия, в которых отец Александр нес свое апостольское служение, больше не менялись на протяжении примерно двадцати лет — до тех пор, пока советская власть в 1988 году не изменила радикально свою политику по отношению к религии. Отец Александр решил продолжать служение скромно, держась в тени и стараясь, насколько это возможно, избегать конфронтации с гражданскими властями. Он поставил себе целью быть доступным для нового поколения советской молодежи, которое начало освобождаться от иллюзий коммунистической идеологии, отвечать на возникающие у молодых людей вопросы, терпеливо вести их ко Христу. Во времена «аббатства» прихожан у него было немного, теперь же людей, ищущих с ним встречи, день ото дня становилось все больше. Молва о нем передавалась из уст в уста. Такая популярность стала волновать настоятеля, который пристально следил за ним. Кончилось это тем, что тот отправил донос в КГБ. Что же касается отца Александра, то он обратился к владыке Пимену, бывшему тогда митрополитом Крутицким и Коломенским (позже он станет Патриархом), с просьбой перевести его в другой приход.

Епископ согласился с его просьбой, однако прихожане не хотели отпускать второго священника и начали слать петиции в тот же адрес, после чего митрополит Пимен сообщил телеграммой, что отменяет свое решение. В результате благодаря популярности среди прихожан отцу Александру пришлось еще целый год служить вместе со стукачом. Особенно тяжело было находиться с ним в алтаре.

В один прекрасный день настоятель соседней церкви, в десяти километрах к северу от Тарасовки, предложил ему поменяться с его вторым священником. Старый и больной, он хотел, чтобы ему помогал молодой и энергичный батюшка. Рокировка состоялась летом 1970 года, о. Александр покидал Тарасовку почти тайно. И вот, попробуйте‑ка это понять, его бывший настоятель весьма огорчился, узнав о его отъезде! В Новой Деревне, куда о. Александр тогда переехал, он будет служить до самой смерти, почти все время как второй священник. Настоятелем он был назначен лишь в 1989 году.

Покинув Алабино, отец Александр должен был найти себе жилище, поскольку в Тарасовке, а потом и в Новой Деревне, дома для священника не было. Тогда‑то он и обосновался в Семхозе, небольшой деревушке неподалеку от Загорска, в деревянном доме с садом. Двери этого дома, к которому он весьма привязался, были широко открыты для друзей, прихожан и даже для людей незнакомых, искавших с ним встречи. Достоевский писал, что каждый человек должен знать, что где‑то его ждут. Ну что ж! Семхоз и был таким местом, где каждого ждали в любое время[128].

«Если бы меня спросили, как чувствует себя душа, попавшая в рай, — рассказывает один из его друзей, — я ответил бы: точно как в доме отца Александра. Ничего особенного, просто хорошо. Как никогда и нигде. Свободно. Светло. Тепло. Ничего лишнего. Волшебная гармония, надышанная хозяином, исходила из каждого уголка и предмета»[129]. Можно себя чувствовать очень хорошо в самолете, не отдавая себе отчета, на какой высоте летишь…

Но гораздо чаще он принимал людей у себя в приходе. Семхоз находится более чем в полутора часах езды от Москвы, дом не так просто найти, поэтому там о. Александр пользовался известным покоем, ему, бесспорно, необходимым, чтобы восстановить силы. Он любил возвращаться туда после изнурительного дня, чтобы оказаться наедине не только с собой, но и с Богом. Именно там он писал книги и поэтому часто повторял, что не смог бы их все написать, если бы жил в Москве.

В этом доме все было просто и везде царил безукоризненный порядок. Даже житейские мелочи служили о. Александру для того, чтобы способствовать творческой работе, которая, по его мнению, присуща каждому христианину.

Он радовался тому, что в 1988 году смог расширить свой дом и жить удобнее, разумеется, преодолев все трудности, с которыми неизбежно были связаны такого рода начинания в советской стране. Стараясь хоть чем‑то помочь жене, он не пренебрегал домашней работой и часто ходил за покупками. На нем лежал весь тяжелый труд в доме и огороде. Он умел готовить, поскольку считал, что в наши дни в семейной жизни не может быть обязанностей, лежащих только на жене. Когда Натальи Федоровны почему‑либо не было дома, а у него случались посетители, он сам готовил им еду, при этом смеялся, напевал, читал стихи.

Церковь в Новой Деревне, где он служил двадцать лет, освящена в честь Сретения Господня.

По–русски название этого праздника этимологически связано со словом «встреча». Встреча Нового Завета в лице младенца Иисуса с Ветхим Заветом. Младенец Иисус приходит, чтобы принести свет народам, то есть неверующим. А когда Дева Мария подносит своего сына к Симеону, старец говорит ей: «И Тебе самой оружие пронзит душу»… Разве не является символом всего служения отца Александра тот факт, что храм посвящен Сретению?

Церковь — деревянная, несомненно, одна из самых простых и скромных в Московской области. Любопытно, что построена она была после революции, но в другой деревне, потом ее разобрали и вновь сложили в Новой Деревне, уже после Второй мировой войны. Деревня расположена по обе стороны старой дороги, ведущей из Москвы в Загорск. Позже, в нескольких сотнях метров, параллельно ей, была проложена новая дорога, в стороне от деревень. В конце семидесятых годов эту дорогу привели в порядок перед московскими Олимпийскими играми 1980 года, чтобы иностранные туристы могли проехать по ней в Загорск и дальше, в Ростов и Переяславль, где им показывали шедевры древнерусской архитектуры. Как‑то раз комиссия, принимавшая дорожные работы, обнаружила, что по пути в Загорск иностранцы могут увидеть здесь церквушку, жалкий вид которой, вполне возможно, произведет на них неблагоприятное впечатление. По этой причине храм увеличили, пристроив к нему более просторный притвор, а кроме того, перестроили колокольню и паперть. Сделано это было со вкусом.

Железнодорожная станция, ближайшая к церкви, находится в нескольких километрах, в Пушкине.

Как во всех деревенских церквах, прихожанками новодеревенского храма были главным образом старые женщины. С приходом отца Александра состав прихода обновился. По воскресным и праздничным дням здесь стали появляться новые лица: образованные москвичи, молодежь. Сосуществовать двум этим группам не всегда было просто. Не все новые прихожане знали, как нужно держать себя в православной церкви, как креститься. Некоторые во время службы складывали руки крест–накрест, молодые девушки входили в храм не покрыв голову или даже — о ужас! — в брюках. Конечно, находились бабушки, которые поучали их. Со своей стороны, молодежь поначалу с некоторым презрением относилась к этим «темным» женщинам, не понимая, как они выражают свою веру. Терпением и добрым отношением и к тем, и к другим о. Александр сумел добиться того, что обе группы, несмотря на очевидные различия, приняли друг друга.

Отца Александра часто представляют как священника интеллигенции, но это неверно: он никогда не пренебрегал простыми людьми — прихожанами из своей деревни и ее окрестностей. Они, в свою очередь, уважали его и верили в силу его молитвы. Он ходил по домам, бывал почти в каждой семье: причащал больных, соборовал умирающих, освящал дома. Его общительность и теплоту испытал на себе каждый[130].

Рядом с церковью находился деревянный домик, где священники, певчие и псаломщики могли подготовиться к службе, приготовить себе еду. Здесь же в случае необходимости ночевали священники — в те дни, когда длительность служб или их число не позволяли им возвратиться домой. В этом домике у отца Александра был маленький кабинет, там стоял диван, на котором он мог спать. Именно в этот кабинет чаще всего приходили к нему люди. Если бы только эти стены умели говорить! Сколько мужчин и женщин, не веривших уже ни во что, обрели там смысл жизни! Сколько тех, кто потерял надежду, ушли оттуда с новыми силами! Сколько их, пространно рассказывая о своем прошлом, впервые исповедали там свои грехи! Сколько тайно крестились и впервые осенили себя крестом, рукою тяжелой и напряженной, словно они преодолевали какое‑то физическое сопротивление!

Кто из духовных детей отца Александра не помнит о своей первой встрече с ним? Это бывало так. Один из ваших друзей рассказывает вам об отце, объясняет, где находится храм. И вот однажды вы приезжаете на Ярославский вокзал, садитесь в поезд на Загорск, выходите в Пушкине, пересаживаетесь в автобус, который довозит вас до большой дороги, и вы идете по нижней, параллельной дороге, вдоль изб, пока не увидите среди деревьев маленький голубой купол. Вы входите в церковь и робко остаетесь в глубине ее, опуская голову в тот момент, когда все крестятся. Возможно, отец Александр заметил незнакомое лицо, пока он выходил к царским вратам, чтобы прочитать молитву, или обходя церковь во время каждения, и подал вам знак головой. После службы, во дворе, вы подходите к нему, он просит вас подождать. Ожидание долгое, очень долгое, несколько томительное. Вы, вероятно, никогда не встречались со священником. Можно ли ему довериться? Наконец вас вводят в домик, а затем в кабинет. И там, с первых слов, которыми вы обмениваетесь, все опасения, вся недоверчивость рассеиваются. Перед вами друг, он вас слушает, и вы чувствуете, что он уже вас любит.

С отцом Александром было связано множество людей, и тем не менее у вас оставалось чувство, что ваша с ним дружеская связь особая, не такая, как у кого‑то другого. Даже если вы видели его совсем недолго, даже если при этом присутствовал кто‑то еще, всегда находился момент для истинной встречи с ним один на один, момент, когда он весь обращен к вам. В каждом видел он неповторимую личность и любил ее неповторимой любовью.

Впоследствии вы не раз возвращались в Новую Деревню. Может быть, напевая что‑нибудь из Галича. Галич крестился у о. Александра. Покинув Россию в начале семидесятых годов, он так и не смог привыкнуть к эмигрантской жизни. В Европе он написал знаменитое ностальгическое стихотворение «Когда я вернусь», одна из строф которого посвящена маленькой церкви в Новой Деревне:

Итак, как и в первый раз, вы прошли сто шагов по двору, так же вошли в дом, в главную комнату, которая служит столовой, и те, кто теснятся там вокруг стола, дожидаясь своей очереди, подвинутся и дадут вам место. И всякий раз терпение ваше будет вознаграждено, вас ждет все тот же радушный прием.

Отец Александр не довольствовался тем, что принимал новых или будущих верующих в Новой Деревне. Он часто встречался с ними в Москве. Тем, кто опасался быть замеченным в Новой Деревне, он назначал встречи на квартирах своих друзей. Часто он крестил и взрослых, и детей дома, поскольку в то время каждый, кто крестился или крестил своих детей в церкви, неминуемо привлекал к себе внимание и мог подвергнуть себя серьезным неприятностям. Но и священники, которые крестили тайно, тоже рисковали. Чтобы получить приход, священнику нужно было не только получить назначение от епископа, но и зарегистрироваться у уполномоченного Совета по делам религий. Обнаружив, что священник крестит на дому, местные власти могли лишить его регистрации.

Дружеские встречи и беседы с людьми, ищущими смысл жизни, всегда служили для отца Александра поводом для неформального урока основ веры. Не надо забывать, что в Советском Союзе не существовало таких мест, где христиане могли бы общаться вне богослужений, как это принято на Западе; более того, это было запрещено законом.

Встречи эти имели некоторое сходство со встречами первых христиан. Конечно, они были далеки от идеала, который мы находим в Деяниях святых апостолов; тем не менее и они включали в себя элементы общинной жизни.

«Будучи священником, я стремился сплотить приход, сделать его общиной, а не сборищем случайных малознакомых людей. Старался, чтобы они помогали друг другу, молились вместе, вместе изучали Писание и основы веры, вместе причащались», — писал отец Александр[131].

Всем, кто к нему обращался, он оказывал помощь, одновременно духовную, моральную и материальную. Если он кого‑нибудь крестил, то в дальнейшем регулярно его исповедовал, причащал, крестил его детей, освящал квартиру, когда человек переезжал. Он давал советы, как должно строить супружескую и семейную жизнь и отношения на работе, помогал в научных занятиях, находил адрес нужного врача, соединял людей, способных оказать другим ту или иную услугу; при случае помогал материально — но всегда делал это незаметно, например положив деньги в книгу, лежащую на столе. Из своего толстого, битком набитого портфеля извлекал нередко маленькие подарки, причем ему всегда удавалось найти именно то, что вам было нужно и приятно. Такие знаки внимания оказывались каждому.

Летом многие его друзья снимали дачи поблизости от Новой Деревни. Это не очень далеко от Москвы, поэтому, живя там, можно ежедневно ездить на работу в столицу. Мать о. Александра тоже снимала в деревне комнату с верандой у одной старой женщины, и многие заходили к ней, особенно по воскресеньям, после литургии. Она, как и сын, была открыта каждому, сердечно встречала всех. Благодаря этому узы дружбы, вообще свойственные небольшой новодеревенской общине, в летние месяцы еще более укреплялись.

Поначалу это была просто группа друзей. Отец Александр прибегал к их поддержке, и особенно к помощи своей матери, чтобы помочь новообращенным. Он очень тревожился за них, предоставленных самим себе в трудное время, когда новая вера еще так хрупка и сочетать ее с жизнью во враждебной советской среде так трудно. В те годы новообращенные зачастую не рисковали довериться родным и даже ближайшим друзьям — те бы их не поняли. Часто вполне самостоятельные молодые люди, старше двадцати лет, скрывали от родителей, что поверили в Бога.

К концу шестидесятых годов этот кружок, еще не имевший определенной структуры, уже не мог отвечать запросам всех, кто приходил к отцу Александру, а таких становилось все больше и больше. Тогда о. Александр стал создавать маленькие группы, с тем чтобы они собирались регулярно, как правило, раз в неделю[132]. Эти группы имели главной целью общую молитву и взаимопомощь, но при этом у каждой было свое лицо. Одни предназначались специально для катехизации тех, кто недавно крестился или еще только готовился к крещению. В других занимались богословием и историей Церкви, изучая те книги, которые удавалось отыскать, — как правило, дореволюционные или изданные на русском языке за границей и тайно привезенные в СССР. Использовали и книги на иностранных языках, но их нужно было сначала перевести. (Кстати, таким образом возникла целая серия самиздатских переводов из современной мировой христианской литературы.) Собирались обычно дома у одного из членов кружка — иногда у одного и того же, а иногда, из соображений осторожности, то у одного, то у другого, чтобы не привлекать внимания недоброжелательных соседей, которые могли и донести.

Члены этих групп постоянно участвовали в богослужениях Сретенской церкви в Новой Деревне, но не могли бывать там каждое воскресение — и потому, что ездить далеко, и чтобы не слишком привлекать внимание. Однако отец считал необходимым, чтобы они приезжали сюда регулярно. Все собирались в дни больших праздников, и, разумеется, с особой радостью в праздник Пасхи, называемый в Православной Церкви «праздником праздников».

Таким рождалась приходская жизнь в особых условиях Советского Союза, где разрешено было только богослужение, а все иные формы церковной деятельности верующим были запрещены и могли существовать только подпольно.

Нельзя не отметить, что эти группы возникли одновременно с теми малыми общинами на Западе, в которых столь остро был поставлен вопрос об объединении верующих вокруг таинства Евхаристии, — одновременно, но независимо от них[133].

Отец Александр придавал большое значение таинству крещения и считал, что к нему надо готовиться.

Взрослым, приходившим к нему с просьбой крестить их, он обычно говорил: подождите. Не торопитесь, читайте и перечитывайте Евангелие, надо им пропитаться!

«Когда вы действительно будете готовы, я это почувствую и сам назначу дату крещения»[134].

«Приходит в церковь взрослый человек и хочет принять крещение, — писал отец Александр. — Это, конечно, хорошо, но радоваться еще рано. Вспомним, что сказал Господь: «Кто будет веровать и креститься, спасен будет»[135]. Спасен, то есть приобщен ко Христу. Заметьте — сначала он должен веровать, а не смотреть на Таинство как на добрый старый обычай, который мать в свое время не успела или не смогла выполнить. Крещение не только дар благодати Христовой, но и принятие на себя ответственности перед Богом; оно выражает намерение жить по Его воле»[136].

Что же касается маленьких детей, то эти обязательства от их имени берут на себя их родители. К несчастью, родители, приходящие крестить своих детей, часто сами едва умеют осенить себя крестом. И тем не менее священники их никогда не отсылают прочь, потому что детям нужна Божья благодать.

«Одно желание приобщить дитя Церкви, пусть смутное и безотчетное, Господь вменяет людям в веру. Нам же остается только молиться об этих детях, чтобы Сам Бог просветил их в дальнейшем»[137].

Крещение — решающий этап в духовной борьбе, и иногда это проявляется очевидным образом. Один из друзей отца Александра вспоминает о сомнениях, которые неожиданно овладели им накануне дня крещения.

«Да что же ты делаешь?! — спросил он себя. — Носить крестик, лобызать иконы, ставить свечки со старушками, говеть… Какого рожна? Как я мог дойти до жизни такой? По доброй воле отдать себя в объятия Церкви, поддакивающей государству во всем… Отец Александр Мень — просто исключение. А я, как всякий человек, не вписавшийся в систему, ищу утешения, способ забытья. Еще вопрос — есть ли эта вечная жизнь, Царствие Небесное?»

Решено, он не едет в Новую Деревню. Лег спать, но сон не шел. Вдруг у него началось своего рода помутнение разума. В глазах стали мелькать черные и белые полосы. Ничего подобного с ним никогда не было. Наконец его взгляд упал на стену, где висел образ Спасителя. Он с трудом перекрестился и мгновенно обрел спокойствие. Как и было договорено, на другой день отец Александр его крестил. Тот поделился с ним всем, что испытал несколько часов назад. Тогда отец извинился, что не предупредил его: это случается нередко, типичное нападение темных сил. Бывало, что люди, ехавшие креститься, засыпали в вагоне, а просыпались, уже проехав остановку, а бывало, садились не в тот поезд и оказывались совсем в другом месте[138].

Отец Александр самым тщательным образом наставлял тех, кто хотел креститься, старался всеми силами привести их ум и сердце в должное состояние. Для этого, в частности, он проводил их через долгую исповедь. Одна из его прихожанок вспоминает, как она удивилась, когда он предложил ей сесть в кресло напротив и довериться ему как другу. После этого они встречались несколько раз, и она поведала ему всю свою жизнь[139]. «Во время моей первой исповеди, — рассказывает другой прихожанин, — он мне объяснил, что такое призвание, христианская ответственность, которую мы берем на себя, становясь учениками Христа. Крещение для него никогда не было просто обрядом. Он истинно крестил нас во Христе, Сыне Божьем, ставшем человеком»[140].

Членам малых групп отец Александр советовал исповедоваться и причащаться по меньшей мере раз в месяц.

В Православной Церкви давно установился обычай, как раньше это было принято у католиков, причащаться только раз в году или в случае угрозы смерти. При этом в оправдание ссылались на изначальную греховность человека, но практика эта не соответствует обычаям древней Церкви. Справедливости ради надо заметить, что в России были люди, такие как преподобный Серафим Саровский, которые советовали причащаться часто. А после революции, в пору преследований, некоторые священники и маленькие общины мирян сами осознали жизненную необходимость в частом причащении. Общая практика, однако, оставалась прежней.

Отец Александр принадлежал к числу тех, кто в наши дни, в лоне Православной Церкви, ратовал за возврат к частому причащению.

Чтобы подготовить верующих к принятию тела и крови Христовой, Православная Церковь требует от них ничего не есть и не пить с вечера и советует, если причащаешься в воскресенье, накануне быть на всенощной. Кроме того, перед причащением принято исповедоваться. Желательно, чтобы священники исповедовали до литургии, но, как правило, они вынуждены продолжать исповедь в течение почти всей службы, а иногда и вплоть до самого причащения. Если литургию служат в главном алтаре, исповедь проводится в боковых приделах. Когда народу собирается очень много, священник проводит общую исповедь. Однако такие общие исповеди нередко носят в известной степени механический характер: священник перечисляет грехи по списку, а верующие мысленно каются в тех, которые они совершили. Потом один за другим подходят к священнику за разрешительной молитвой.

Отец Александр не довольствовался перечислением грехов и всегда, помогая верующим разобраться в самих себе, произносил проповедь. В ней проявлялись одновременно его талант проповедника, опыт духовной жизни и чуткое отношение к состоянию души каждого прихожанина. Не случайно многих в эти мгновения охватывало чувство, что слова, произнесенные отцом, направлены лично к ним. Подходя к нему за разрешительной молитвой, каждый мог несколько минут поговорить с ним. В свое время такого рода общие исповеди ввел в обиход о. Иоанн Кронштадтский. Позже, после революции, его примеру последовали другие священники, в частности о. Н. Голубцов, бывший духовным отцом о. Александра. Во время преследований религии в годы правления Хрущева о. Н. Голубцов мало проповедовал, поскольку, видимо, это было просто невозможно, зато он прославился своими общими исповедями[141].

Отец Александр считал, однако, что верующие не могут обходиться одной только общей исповедью, но должны обязательно чередовать ее с исповедью индивидуальной, во время которой у священника с прихожанином может установиться истинный личный контакт; на этом он очень настаивал.

Он придавал исповеди особое значение. В ней находили отражение и его концепция деятельности священника, и контекст, в котором она осуществлялась.

Советская система оказала разрушительное действие на человеческие души. Иногда говорят даже об антропологической катастрофе, подразумевая, что система оказала столь же губительное воздействие на умы и сердца, как Чернобыль — на физическое здоровье. Режим требовал от каждого участия во лжи, оно становилось своего рода проверкой на лояльность, а воспринималось оно многими как тайное унижение и наносило глубокую рану. Сталин называл писателей «инженерами человеческих душ», подчеркивая этим, что личность можно конструировать на манер автомобиля. Чтобы снять эту порчу, нужны были целители душ. Церковь, напоминал отец Александр, сравнивает духовника с врачом. Он и сам был врачом, участливым и терпеливым, который выслушает, ободрит, вселит надежду. Он лечил обильной любовью. Во время исповеди он, наверное, вспоминал слова пророка Осии, дважды повторенные Христом: «Милости хочу, а не жертвы»[142].

Вот что отец Александр говорил о тех отношениях, которые устанавливаются у верующих с их духовным отцом, со священником, которому они регулярно исповедуются: «Они не должны принимать никаких важных жизненных решений, не получив благословения или, по крайней мере, не посоветовавшись с ним. Они должны пользоваться его указаниями во всем том, что касается молитвы, причащения, постов, служения людям. Следуя этим указаниям, они также ставят свою жизнь в согласие с тем, к чему призывает Церковь»[143].

К сожалению, сегодня в России некоторые неопытные священники, обычно из числа неофитов, желая подражать старцам, превращают духовное руководство в настоящую тиранию. Отец Александр предупреждал об этой опасности и напоминал, что приходский священник не вправе брать на себя духовное руководство в той же форме, что и старец: «Нередко полагают, что в отношении к духовнику следует придерживаться принципа послушания. На самом же деле этот принцип приложим главным образом к монашескому образу жизни. Монах дает обет послушания и обязуется исполнять любое требование своего духовника. Приходский священник не предлагает мирянину такого подвига, а на себя не берет права давать непререкаемые указания. Он лишь напоминает церковные заповеди, руководит духовной жизнью человека, помогает ему в его внутренней работе»[144]. Иными словами, священник должен остерегаться патернализма и авторитарности.

Отец Александр хотел привести каждого человека к тому, чтобы тот принимал решения самостоятельно. Он не хотел приказывать и настаивать и сравнивал свою роль с ролью акушера, который лишь помогает матери произвести на свет ребенка. Один из его друзей сказал про него, что он был «выше и одновременно рядом»[145].

Человек на редкость деятельный, отец Александр постоянно напоминал, что молитва неотделима от христианской жизни, что вера питается молитвой. Он сочинил небольшое практическое руководство к молитве, отпечатал его на машинке и давал читать своим духовным детям, в частности, советовал не унывать перед трудностями, которые могут возникнуть при молитве. Это вопрос терпения. Один психиатр рассказывает, какой диалог завязался между ним и отцом Александром в день их знакомства. Отец Александр спросил: «К вам, наверное, обращаются не только с болезнями, но и с вопросами — скажем, о смысле жизни?» — «Ищу сам, к кому обратиться, — ответил психиатр с легкой иронией. — О смысле смерти…» — «Мы тоже ищем.

У нас, правда, есть одно справочное окошко, в него приходится долго достукиваться. По–нашему это называется молитвой…»[146]

И еще одно высказывание о. Александра: «В античной мифологии рассказывается о гиганте Антее, он обретал силы, прикасаясь к земле. Мы, наоборот, чтобы обрести силы, должны на мгновение коснуться неба».

Все друзья свидетельствуют о силе его молитвы.

Надо бы собрать свидетельства людей, которые утверждают, что были исцелены по его молитве. Например, один из его друзей, умиравший в отделении реанимации онкологической больницы, рассказал, что сознание стало возвращаться к нему, когда он услыхал голос отца Александра, пришедшего его навестить.

Все, кто знал его, поражались запасу его сил. Он никогда никому не отказывал во встрече, к нему можно было прийти и без предупреждения. И он все бросал, чтобы выслушать пришедшего, — если только не служил.

Как это ему удавалось? Его работа в приходе, встречи с людьми в Новой Деревне и в Москве. Ответственность за группы, катехизация, научная работа, дорога из дома в Новую Деревню и в Москву… А еще он находил время для того, чтобы быть в курсе культурной жизни и работать над богословскими трудами, писать статьи и книги. Его отличали необычайно высокая работоспособность, могучая память, редкое умение сосредотачиваться. С детства он научился не терять времени даром. Как только находилось свободное место в электричке, он садился, доставал из портфеля картонную папку, клал на нее лист бумаги и начинал писать…

Среди его духовных детей были, конечно, преданные люди, на которых он мог положиться. Он бывал рад отправиться с кем‑нибудь из них на машине в Москву из Новой Деревни. Тогда машина превращалась в настоящую штаб–квартиру на колесах!

Отец Александр умел использовать каждую свободную минуту. Если трудишься — трудись, если молишься — молись, если отдыхаешь — отдыхай, советовал он. Но не делайте ничего кое‑как, бестолково. Не пребывайте в праздности, не бездельничайте. Следите за тем, чтобы не убивать время, так как, убивая время, вы убиваете собственную жизнь[147].

Один священник, неплохо знавший его, однажды воскликнул: «Я тоже пастырь, и у меня полно работы, с утра до вечера. И каждый раз, когда мне попадается какая‑нибудь ваша книга, я одного не могу понять: как, когда вам удается делать все это?» Отец Александр показал глазами на икону и ответил с улыбкой: «А у меня договор. Я отдаю все, что имею, и все свое время, и мне тоже по мере сил дается все успевать»[148].

Объем деятельности отца Александра нельзя, конечно, измерить в цифрах, но, если уж на то пошло, кое–какие данные можно привести. В семидесятые годы в его окружении насчитывались десятки групп, и вокруг каждой из них, в ее орбите, были еще десятки человек. Он крестил в среднем человек пятьдесят в месяц, в основном взрослых. Благодаря духовной открытости, энциклопедическим знаниям, любви к литературе и искусству, интересу к наукам он был идеальным собеседником для интеллигентов, от вопросов которых никогда не уклонялся, отделываясь общими фразами. Сколько известных людей — ученых, писателей, художников — он сумел приобщить к Евангелию? В наши дни, когда былые предосторожности уже ни к чему и можно обо всем говорить открыто, мы с удивлением узнаем эти имена. Как‑то на выставке одного живописца, должно быть, примерно в 1966 году, когда о. Александр еще служил в Тарасовке, женщина, одетая во все черное, подошла к нему и сказала: «Похоже, вы очень хорошо умеете обращать людей, а у меня есть несколько человек, которых нужно обратить». Это была знаменитая пианистка Мария Юдина. Они подружились и в дальнейшем нередко встречались, вели нескончаемые разговоры, часами вышагивая вокруг церкви в Тарасовке.

В те же годы он познакомился с Солженицыным. Прочтя одну из его книг в самиздате, захотел увидеть его. Один из друзей отца Д. Дудко тайно организовал эту встречу, поскольку Солженицын, работавший над очередной книгой, вынужден бывал таиться. Трое мужчин приехали к нему. «Кто там?» — спросили из‑за двери. «Тот, кто нужен, тот, кто нужен», — ответил друг, не осмеливаясь назвать пришедших по именам. Их ввели в дом. Судя по фотографиям, отец Александр представлял себе, что увидит человека угрюмого и сурового, однако все оказалось не так: Солженицын был весел, улыбался во весь рот и был полон сил. Казалось, он излучает энергию. «Я встречал известное число писателей, но никто из них не был так умен. Он воспринимал все мгновенно и обладал юношеским энтузиазмом, строил множество планов». В дальнейшем они встречались регулярно. Солженицын крестился в детстве, но вера в нем пробудилась позже, хотя в христианстве он видел скорее этическую систему. Он прочитал некоторые из книг отца Александра еще до их публикации[149].

Отец Александр был связан с Надеждой Мандельштам, вдовой великого поэта[150]. Она нередко причащалась в новодеревенской церкви. Он посещал ее в Москве, соборовал за день до смерти.

Из своих знакомств отец Александр никоим образом не пытался извлечь себе славы. Он не старался предстать в выигрышном свете, всегда был предельно смиренным и предпочитал оставаться простым сельским священником.

«Если писателю скажут, что он «единственный», — это его триумф, а для нас, священников, катастрофа. Мы рядовые, живущие присягой. Мы из той породы, которая «в одиночку в поле не воины». Кроме того, от чувства самости успешно оберегают неудачи, ответственность, утомление и опасность. Увы! И вообще у меня научный склад ума, а наука учит смирению. Ну сделал то‑то и то‑то. Ну одной книгой больше. Что это в сравнении с безмерностью задач?»[151]

Незадолго до смерти отец Александр прочитал лекцию о христианстве. Вот как он ее закончил:

«И если мы еще раз зададим себе вопрос, в чем же заключается сущность христианства, мы должны будем ответить: это Богочеловечество, соединение ограниченного и временного человеческого духа с бесконечным Божественным. Это освящение плоти, ибо с того момента, когда Сын Человеческий принял наши радости и страдания, нашу любовь, наш труд, — природа, мир, все, в чем Он находился, в чем Он родился как человек и Богочеловек, — не отброшено, не унижено, а возведено на новую ступень, освящено. В христианстве есть освящение мира, победа над злом, над тьмой, над грехом. Но это победа Бога. Она началась в ночь Воскресения, и она продолжается, пока стоит мир. Вот на этом закончу…»[152]

Это были последние слова отца Александра, произнесенные им публично.

Все, чему он учил, было сосредоточено на Иисусе Христе. Один из его духовных детей вспоминает: «Отец Александр мог бесконечно говорить о Христе как о близком человеке, всякий раз находя в нем новые живые черты. В наше время, когда все слова уже сказаны и перестали работать, отец умел находить свежие и действенные слова, волнующие душу и зажигающие сердце»[153]. Христианство, повторял он, это не сумма догматов и моральных заповедей, это в первую очередь Сам Иисус Христос[154]. «Заметьте, — подчеркнул он по ходу этой лекции, — Христос не оставил нам ни одной написанной строчки, как Платон — свои диалоги. Он не оставил скрижалей, на которых начертан закон, как Моисей. Не продиктовал Коран, как Мухаммед. Он не образовал ордена, как сделал Гаутама Будда. Но Он сказал ученикам: «Я с вами остаюсь во все дни до скончания века…» Весь глубочайший опыт христианства на этом строится»[155].

Вся христианская жизнь основывается на личном духовном опыте, на личной встрече с Иисусом Христом. Именно на встрече.

В этот же день он объяснил смысл известной христианской молитвы, основанной на повторении простой формулы: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного!»

«Повторяя различные молитвы, христианские подвижники могут быть уподоблены восточным, индийским, которые повторяют разные мантры. Здесь есть сходство и параллель. Но одна из главных молитв христианского подвижничества называется «Иисусовой молитвой», где повторяется постоянно имя Родившегося, Жившего на земле, Распятого и Воскресшего. И вот эта христоцентричность главной христианской молитвы радикально отличает ее от всех остальных медитаций и мантр, потому что здесь происходит встреча, не просто концентрация мысли, не просто сосредоточение, не просто погружение в некий океан или бездну — духовность, а встреча личности с Лицом Иисуса Христа, который стоит над миром и в мире»[156].

В этой последней лекции он употребил термин «богочеловечество». Слово это введено было русским богословом Владимиром Сергеевичем Соловьевым, оказавшим большое влияние на отца Александра. Этим неологизмом Владимир Соловьев обозначил основополагающий догмат христианства — о сочетании Бога с Его творением через воплощение Иисуса Христа. «Истина Богочеловека, уже пришедшего во плоти и еще грядущего в славе, эта единая истина содержит в себе всю полноту новозаветного откровения»[157].

Отец Александр настаивал на обязательном взаимодействии человека и Бога, рожденном в этом союзе.

«Здесь, — добавлял он, — коренное отличие христианства от йоги, которая думает, что человек может добраться до Бога и вломиться к Нему, так сказать, по собственному желанию. Христианство говорит: ты можешь себя усовершенствовать, но до Бога добраться невозможно, пока Он сам к тебе не придет»[158].

И в то же время благодать Божия недостижима без участия человека. Она не действует на манер волшебной палочки. Или как таинственный газ в одном фантастическом романе, который распространяется по земле, и все люди тут же делаются хорошими. Этот союз требует от человека постоянной активности, вовлеченности.

Евангелие делает нас участниками Божественного творения. Делает нас соработниками, соучастниками, соответственными.

Отец Александр любил приводить размышление одного французского философа–позитивиста XIX века. В один прекрасный день он случайно зашел в церковь, и музыка органа его убаюкала; он испытал чувство блаженства. Ему стало казаться, будто он находится на неподвижном корабле. Все проплывало мимо, а он оставался на корабле с небесной музыкой. Его проблемы, да и все мировые проблемы, показались ему ничтожными. Надо только дать этой музыке нести тебя…

И тут отец Александр восклицал: это не христианство, это «опиум для народа»! Для христиан, которые пытаются сделать себе из веры удобную лежанку, убежище, тихую пристань, формула Маркса содержит предостережение!

Нет, христианство — это не печка для праздных. Принимая христианство, мы принимаем на себя риск. Риск кризисов, богооставленности, борьбы. Мы вовсе не получаем гарантированного душевного покоя.

«Истинное христианство — это, если хотите, экспедиция. Экспедиция необычайно трудная и опасная. Именно поэтому так часто происходит подмена, и многие люди остаются у подножия горы, на которую надо взойти. Сидят в теплых шалашах, читают путеводители и воображают, что они уже на вершине этой горы. Так получается иногда и у нас, когда мы читаем писания мистиков и, повторяя их слова, воображаем, что все, в общем‑то, уже достигнуто»[159].

Отец Александр неоднократно возвращался к вопросу о двойственности отношений христиан с миром.

Когда в своем Первом послании апостол Иоанн говорит: «Не любите мира, ни того, что в мире»[160], то под «миром», напоминал отец Александр, он разумеет царство греха. Но в Евангелии у того же апостола мы читаем: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную»[161].

Новый Завет аскетичен в том смысле, что учит нас забывать самих себя, бороться с грехом, очищать наши мысли, чувства, поступки, но он не отворачивает нас от земной жизни. Тем не менее со временем появились христиане, вдохновленные идеями манихейцев, которые ненавидят все земное и этим более походят на брахманов–самоистязателей, чем на учеников Христовых[162].

Берите пример, говорил отец, со святого Франциска Ассизского, который бросил все и стал нищим бродягой. На определенном уровне он отказался от мира; но на высшем уровне он принял его как никто иной. Он любил природу, людей, животных, траву, воду так, как не способен любить ни один язычник. Моя сестра — луна, брат мой — солнце. Но это отнюдь не античные боги, это совсем иное. Святой Франциск совершил «диалектический круг», он покинул мир, чтобы в него вернуться, освятить его своей любовью и верой.

Отец Александр учил своих слушателей открывать присутствие Бога в мире. Все, что есть прекрасного и доброго в людях, все то хорошее, что они делают, — это от Бога, даже если люди этого не подозревают. Потому что человек создан по образу и подобию Творца. Мы должны научиться видеть сокровенное действие Христовой благодати в мире, говорил он. Мы никогда не должны отвергать добра, даже если его совершает неверующий. Напротив, мы должны этому радоваться.

Он не хотел, чтобы его духовные дети из числа новообращенных отрезали себя от жизни, подавляли свои стремления, переставали заниматься своей профессиональной или общественной деятельностью, что зачастую кажется весьма соблазнительным. Наоборот, вера должна освятить все то положительное, что было в их жизни. «Христианин в современном мире» — в этих словах, считал отец Александр, заключена целая программа. Если бы нам следовало вести себя как людям XIX века, говорил он, Бог сделал бы так, чтобы мы родились в XIX веке.

На этом он настаивал по двум причинам.

Во–первых, потому что в восточном христианстве очень большое место занимает аскетизм. Дурно понятый, он может выродиться в презрение к миру и привести к полному отказу от культуры. Эта тенденция описана Достоевским в романе «Братья Карамазовы»: монах Ферапонт, который проводил свою жизнь в постах и веригах, противопоставляет себя несущему традиции Оптиной Пустыни отцу Зосиме с его открытой духовностью. Непримиримый аскет, Ферапонт до такой степени ненавидит кроткого Зосиму, что, не колеблясь, устраивает после его смерти скандал у гроба покойного. Во–вторых, такой отказ от мира мог показаться новообращенным единственной формой христианской жизни и по той причине, что они с трудом находили себе место в системе советского общества. Часто они вынуждены были скрывать свою веру даже от близких и поэтому рисковали стать «внутренними эмигрантами», оказаться чужими в своей профессиональной и общественной среде. Когда мы общаемся с нашими друзьями, такими же, как и мы, христианами, не надо воображать, советовал отец Александр, будто мы под стеклянным колпаком. Находясь в церкви, не будем забывать, что мы принадлежим нашему времени и живем в этом мире. С другой стороны, на работе не следует подчеркнуто афишировать нашу принадлежность к христианству, но при этом всегда надо чувствовать себя членами Церкви и ни на минуту не забывать, что мы свидетели. Нужно, чтобы люди понимали, что мы немножко не такие, как все… Но так, чтобы в тот день, когда они узнают о нашей принадлежности к Церкви, это стало бы для нее честью.

Отец Александр писал:

«Я плохо понимаю резкое деление на «светское» и «религиозное». Для меня эти термины в высшей степени условные. Хотя в детстве мне объясняли, что есть «особенные» предметы и темы, но это скорей вытекало из условий жизни среди чуждых по духу людей. Постепенно это деление почти потеряло смысл, поскольку все стало на свой лад «особенным». Любая сторона жизни, любая проблема и переживание оказались непосредственно связанными с Высшим.

Жить так, будто религия остается каким‑то изолированным сектором, стало немыслимым. Поэтому я часто говорю, что для меня нет, например, «светской литературы». Всякая хорошая литература — художественная, философская, научная — описывающая природу, общество, познание и человеческие страсти, повествует нам об одном, о «едином на потребу». И вообще, нет жизни «самой по себе», которая могла бы быть независимой от веры. С юных лет все для меня вращалось вокруг главного Центра. Отсекать что‑либо (кроме греха) кажется мне неблагодарностью к Богу, неоправданным ущерблением, обеднением христианства, которое призвано пронизывать жизнь и даровать «жизнь с избытком». Мне всегда хотелось быть христианином не «при свечах», а при ярком солнечном свете»[163].

С особым вниманием отец Александр относился к культуре. Среди его друзей и духовных детей насчитывалось немало людей из мира искусства. В подлинном творчестве человек реализует Божий дар. Кстати, в одном византийском литургическом тексте сам Бог назван «изрядным художником». Любая творческая работа вписывается в Божественное творчество, продолжая его.

Однако работа, деятельность человека не должны быть самоцелью. Наша короткая жизнь — это школа вечности, объяснял в одной из своих проповедей отец Александр[164]. Наша душа, личность, сознание, все то, что есть в нас Божественного, должно расти и совершенствоваться.

Вот почему нужно избегать суеты, не давать увлечь себя потоку существования, надо уметь остановиться и прислушаться к Божьему зову.

Приглашая увидеть все прекрасное в мире, он отнюдь не смотрел на него сквозь розовые очки. Он отлично знал, как много в мире зла.

Однажды его спросили: «Существует ли дьявол?» Он ответил: «Увы! Я не только уверен, что он существует, но думаю, что в жизни это видно. Есть зло от несовершенства, от страдания, от невежества, от голода и от многих других причин… Но есть и зло, которое не имеет природного происхождения, сатанизм, сидящий в человеке, который пытался описать Достоевский… Оно — темное до конца, иррациональное до последней глубины… Мне кажется, что осатанение человека происходит не путем непосредственного заражения инфекцией зла, а путем открытия собственной воли навстречу этим темным силам. Всякий грех сначала человеком допускается, он открывает ему ворота, а когда сатана в нем поселяется и правит бал, тогда и рождается одержимость»[165].

Если отец Александр призывал христиан жить нынешним днем и не тосковать по прошедшим временам, это не значит, что он подслащивал для них евангельские истины. Нет, он считал, что мы должны убеждениями, умом, всей нашей жизнью оставаться истинными христианами.

«Я не сочувствую попыткам создать «секулярное христианство», которые кое–где предпринимаются на Западе. Путь компромисса, связанный с именем епископа Робинсона[166] и других «модернистов», ничего «модерного» не содержит[167]. Все это очень наивно, поверхностно. Просто люди заворожены и оглушены «духом века сего». Это далеко не ново и пройдет, как всякая мода»[168].

Отец Александр призывал не смешивать Предание с «преданиями». Он напоминал, что формы богослужения на протяжении веков менялись и что оставаться абсолютно неизменными они не могут.

«Евангелие отнюдь не отменяет обрядов. Ритуал — это живая плоть таинств, русло духовной жизни, ритм, объединяющий людей и освящающий повседневность. Он соответствует самой природе человека. Угрозой и тормозом обряд становится только тогда, когда в нем начинают видеть самодовлеющую ценность, когда за вечное и Божие выдают то, что — само по себе — имеет земное происхождение»[169].

В то же время правила, установленные Церковью, играют в известной мере ту же роль, что и наследственная устойчивость в жизни организмов. Никакое нововведение не принесет плода, если оно полностью оторвано от традиции.

Хотя дисциплина и не должна стать самоцелью, для духовного роста она необходима. Отец Александр не одобрял тех ортодоксов, для которых главная забота на время поста — составлять списки разрешенных и запрещенных продуктов. В то же время он находил, что Католическая Церковь слишком далеко ушла в сокращении и послаблении поста. Но она вернется к старому, говорил он.

Известно, что с приходом к власти коммунистов Православная Церковь не смогла успешно завершить реформаторский труд, начатый в первые годы XX века. Даже сама идея реформы надолго была скомпрометирована сговором между «обновленцами» и большевиками. Тем не менее появление нового поколения верующих, не приобщенных к христианской культуре, в среде, полностью лишенной христианской веры, вновь и очень остро поставило вопрос о реформе. В первую очередь — о богослужебной реформе, уже потому, что язык, которым пользуются при богослужениях, малопонятен большинству. Такое положение не могло удовлетворить отца Александра. Тем не менее он не позволял себе действовать «партизанскими» методами и по личной инициативе предпринимать какие‑то действия, не согласованные с предписаниями Церкви. К тому же он остерегался любых перегибов и считал, что верный путь лежит где‑то посередине между крайними точками зрения[170].

Он вообще придавал большое значение иерархическим принципам в Церкви и видел в них «свойство структуры деятельного организма, имеющего практическое призвание на земле»[171]. Памятуя о том, что в Православной Церкви священник действует только как помощник епископа, только в единении с епископом, он старался не нарушать связей с епископатом.

Разумеется, отец Александр отдавал себе отчет в слабостях иерархии, но говорил об этом редко. Он понимал всю трудность положения, в котором находились епископы, и необходимость распределения ролей: иерархия вела переговоры с гражданскими властями и шла на компромиссы, чтобы обеспечить выживание духовных институтов, в то время как священники и миряне могли занимать более активную позицию[172].

Отец Александр был открыт по отношению к другим христианским конфессиям, в частности к католицизму. Его экуменические убеждения, окончательно сформировавшиеся к 1958 году, явились результатом долгих размышлений и поисков. Бесспорно, на него оказали определенное влияние труды В. Соловьева. Сильное впечатление произвела на него также личность Папы Иоанна XXIII: он много читал о нем, когда был студентом[173].

Он любил цитировать слова владыки Платона, митрополита Киевского, умершего в 1891 году, который говорил, что «наши земные перегородки до неба не доходят».

Разделение Церкви он объяснял причинами политическими, национальными, этнопсихологическими, культурными. «Я пришел к убеждению, — писал он, — что Церковь по существу едина и что разделили христиан главным образом их ограниченность, узость и грехи»[174]. Отец Александр считал, что свое разделение христиане должны переживать как всеобщий грех и нарушение воли Христовой. Этот раздел будет преодолен отнюдь не путями превозношения, гордыни, самодовольства и ненависти, но в духе братской любви, без которой не может быть осуществлено христианское призвание[175].

Конечно, чтобы восстановить реальное единство между христианами, нужно чудо. И отец Александр верил, что оно произойдет. «Но пока все же возможно преодолевать непонимание, агрессивное отношение друг к другу. Если члены разных общин будут лучше знать друг друга, это со временем принесет добрые плоды»[176].

К сожалению, не все христиане способны признать достоинство других конфессий. Те, у которых вера не очень тверда, предпочитают замыкаться в себе, не чувствуя твердой почвы под ногами. Как‑то один молодой человек стал посещать собрания баптистов и попросил у отца Александра совета, как ему быть. Отец не стал его отговаривать, только объяснил, что тот может оставаться православным, даже если он открыт другим конфессиям. «Ах, как мне неуютно!» — ответил ему молодой человек. В конце концов он стал баптистом. Отец Александр так прокомментировал эту историю: «Видите ли, этот молодой человек мог быть баптистом, не признающим православных, или православным, проклинающим баптистов. Ему нужна была своя маленькая норка. Существует психическое заболевание — боязнь пространства. Кажется, царь Петр Алексеевич страдал им. Он всегда велел себе строить маленькие дома, маленькие комнатки. Ну что ж! Эта болезнь существует также в истории религий»[177].

Этот случай он привел в своем последнем интервью, за несколько дней до убийства. И добавил, что совсем недавно два или три человека покинули его приход, чтобы стать католиками. Тогда журналист спросил его, не думал ли он сам когда‑нибудь о такой возможности. Отец Александр ответил короткой фразой: «Для меня Церковь едина, и я не считаю это осмысленным»[178].

Он не одобрял переход из одной христианской конфессии в другую и считал, что межконфессиональные проблемы не могут быть решены индивидуальными переходами. Также он обращал внимание на то, что крупные и действенные центры католицизма находились вне России, в частности в Балтийских странах, и что в России гипотетический переход в католицизм не позволил бы вести активную церковную жизнь[179].

Препятствия, чинимые гражданской властью во всем, что касалось активной жизни верующих, не позволяли устраивать регулярные встречи между христианами разных конфессий, как это много лет уже было принято на Западе. Такого рода встречи могли носить только личный характер. Так, некоторые духовные дети отца Александра проводили летние отпуска на берегу Балтийского моря и пользовались этим, чтобы встретиться с литовским католическим священником отцом Станиславом.

Москву в те годы посещал известный католический священник отец Жак Лёв. В молодости, после рукоположения, он нанялся простым рабочим на завод в Марселе, чтобы свидетельствовать о Христе. Потом долго нес служение в бразильских трущобах. Вернувшись в Европу, создал в Швейцарии духовную школу для мирян. Отец Жак приезжал в Москву и с величайшими предосторожностями проводил на квартирах библейские семинары. На одном из них он познакомился с отцом Александром. Отец Александр знал, что отец Жак не думал об обращении людей в католичество. Напротив, он поощрял тех новообращенных, которые намеревались жить полнокровно в собственной православной традиции, составляющей неотъемлемую часть общего богатства единой Церкви.

Отец Александр встречался также с французской монахиней сестрой Магдаленой, которая, следуя пути Шарля де Фуко, основала Братство малых сестер Иисуса. Идеал жизни этой общины — годы безвестности, проведенные Иисусом в Назарете, в простой плотницкой мастерской. Малые сестры во всех концах земли разделяют жизнь самых бедных, самых обездоленных людей. Неся слово любви, сестра Магдалена странствовала по миру в грузовичке. Несколько раз она была и в России, останавливалась в туристических лагерях и молилась в церквах.

Следует упомянуть и об экуменической общине в Тезе, основанной протестантским пастором Роже Шютцем. В это небольшое село на востоке Франции в поисках смысла жизни стали приезжать молодые люди из разных стран мира. Община в Тезе стала центром большого молодежного движения, она пыталась установить связи и с молодежью Восточной Европы, несмотря на существовавшие тогда барьеры. Так, в семидесятые годы братья из Тезе познакомились с христианами России и, в частности, с духовными детьми отца Александра, который проявил внимание к опыту Тезе — как в деле примирения христиан, так и в работе с молодежью.

Среди духовных детей отца Александра было немало евреев. Вообще говоря, большое число евреев среди нового поколения христиан в СССР семидесятых годов можно считать удивительным фактом. Тут следует уточнить, что почти все они не получили никакого религиозного воспитания и росли в атеистической среде, равно как русские и представители иных национальностей, обратившиеся в ту пору. Часто их связи с еврейским народом были чисто этническими, порою они сводились лишь к пометке в паспорте, пресловутого пятого пункта. Подчас человек осознавал свою принадлежность к еврейскому народу только из‑за этой пометки. В дальнейшем стали пользоваться эвфемизмом: такой‑то не поступил в университет из‑за пятого пункта; а у такого‑то неприятности на работе, также по причине пятого пункта… При Брежневе антисемитизм под видом борьбы с сионизмом стал составной частью официальной идеологии.

В то же время в некоторых кругах, озабоченных возрождением русской национальной идеи, возник тезис, согласно которому преступления революции вменялись евреям. Надо лишь отличать хороших большевиков (русских) от плохих коммунистов (евреев). Антисемитизм показывал, по мнению отца Александра, желание части советского общества отмыться от ответственности за преступления режима и все свалить на козла отпущения. Для этого достаточно было отыскать особую категорию людей, пер сонифицировать их и сделать ответственными за грехи всего общества.

В качестве примера он приводил разрушение в тридцатых годах храма Христа Спасителя в центре Москвы. Постоянно подчеркивался тот факт, что приказ взорвать храм был отдан евреем Л. М. Кагановичем, одним из приближенных Сталина. Однако народ сопротивления этой акции не оказал, более того, сам участвовал в разрушении тысяч других церквей. На нем лежит часть вины, но признаться в этом очень трудно. Как бы то ни было, требовалось найти виновных, и евреи оказались идеальной мишенью[180].

В результате атеистического воспитания религия в СССР уже не была обусловлена национальной принадлежностью, как это бывало в прошлом. Подобно тому как русские не рождались православными, так и слово «еврей» не служило синонимом приверженца иудаизма. До революции крещеный еврей автоматически становился русским, теперь такого не было. Между тем многим крещеным евреям было не по себе в русском православии из‑за частого смешения православия с русскостью, а также из‑за антисемитизма части духовенства. Некоторые находили выход в католичестве. Для тех же, кто избрал православие, отец Александр был, несомненно, ближе многих других, как по духу, так и по происхождению. Он в высшей степени любил свою Церковь, страну, где родился, русскую культуру, которой он был стольким обязан и в которой прекрасно разбирался, русскую святость с преподобными Сергием и Серафимом Саровским, святителем Тихоном Задонским, русские иконы и великих русских религиозных мыслителей. В то же время он полностью признавал свою принадлежность к еврейскому народу и даже видел в этом «незаслуженный дар»[181].

«Для христианина–еврея родство по плоти с пророками, апостолами, Девой Марией и Самим Спасителем — великая честь и знак двойной ответственности, как члена Церкви и как члена народа Божьего»[182]. По его мнению, еврей–христианин не перестает быть евреем, но еще глубже начинает осознавать духовное призвание своего народа. Переходя от неверия к христианской вере, он приобщается к Библии, к традициям своих отцов. Еврей, исповедующий иудаизм, связан с крещеным евреем верой в единого Бога, связан Писанием, той же религиозной этикой, тогда как связь с евреем–атеистом — только по крови[183].

Отец Александр утверждал, что Израиль возник не столько как нация, сколько как религиозная община и представлял собою скорее своего рода Церковь, нежели расу. Христианство расширило границы этой Церкви, чтобы туда могли войти все народы[184].

Если большая часть евреев не принимает христианства, то это лишь еще один эпизод драмы, разыгравшейся между Богом и людьми. Уже Христос сетовал на Иерусалим: «Ты не узнал времени посещения твоего»[185].

«Эта драма началась с библейских времен. Совершается она и среди других народов. Ведь многие из них частично отошли от христианства. Я счастлив, что могу своими слабыми силами служить Богу Израилеву и Его Церкви. Для меня Ветхий и Новый Завет неразделимы. Впрочем, это бесспорный тезис в христианском богословии»[186].

Мы проповедуем Христа, вразумляя и уча каждого человека всей мудрости, чтобы привести всех к совершенству через единство с Ним, говорил апостол Павел[187]. Эта воля к наставлению была в центре служения отца Александра. Для этого он использовал любую представившуюся ему возможность.

Неутомимо наставлял он в проповедях, бесчисленных беседах и разговорах со всяким, кто к нему приходил, во время постоянных встреч со своими прихожанами. Именно наставление было одной из целей основанных им малых групп.

А главное, его устные наставления продолжались в наставлениях письменных, и написанные они были столь же изобильными. Однажды его спросили, что для него важнее: пастырское служение или писание книг. Он ответил, что не может отделить одно от другого[188]. Книга была одной из форм его служения. Говорить все время невозможно — необходимо и письменное общение с людьми. «Книга — как стрела, пущенная из лука. Пока ты отдыхаешь, она работает за тебя!»[189] По правде говоря, отец Александр почти не отдыхал, однако он послал много стрел: они продолжали свою работу без него — и продолжают ее по сей день.

Его целью было разрушить преграды, мешающие людям воспринимать Слово Божье. Преграды из культурных установок, предрассудков, готовых идей, запавших в умы стереотипов атеистической пропаганды. «В своих книгах я стараюсь помочь начинающим христианам, пытаясь раскрыть на современном языке основные аспекты евангельского жизнепонимания и учения. Наша дореволюционная литература, к сожалению, не всегда понятна нынешним читателям, а иностранные книги обращены к людям с психологией и опытом иными, нежели наши. Поэтому постоянно существует нужда в новых отечественных книгах. Особенно для тех, кто недавно вступил на путь веры»[190].

Кроме того, чтобы поддерживать диалог с советским обществом и отвечать на вопросы атеистов, христиане должны уметь принимать вызов науки, которую официальная идеология объявила несовместимой с религией.

Его первая книга, названная «Сын человеческий», — книга об Иисусе Христе. Она рождалась из бесед с неофитами, начатых сразу после его рукоположения.

Писать свою книгу о жизни Христа он начал еще в отроческие годы. Но только теперь понял, насколько она необходима: ведь для большинства его современников, лишенных всякой религиозной культуры, текст Евангелия слишком труден и без ключа его понимание затруднительно. Многие, замечал он, бросали чтение с первой же страницы из-за длинной родословной в начале Евангелия от Матфея, находя ее скучной и непонятной[191].

Отец Александр хотел рассказать сегодняшним людям о земной жизни Иисуса так, чтобы они почувствовали себя ее свидетелями. Для этого он использовал все доступные данные истории, археологии, библейской критики, но при этом неизменно сохранял стиль живой и доступный, рассчитанный на читателя как можно более широкого, и постоянно обращал его внимание на то общее, что есть между жизнью в наши дни и в Палестине времен Христа.

Отрывки из этой книги печатались в виде отдельных статей с 1959 по 1962 год в «Журнале Московской патриархии», в котором, кстати, отец Александр долго не печатался. Полный же текст в течение десяти лет оставался лишь в машинописи. Он давал ее читать близким и непрерывно дорабатывал — вплоть до того дня, когда с текстом познакомилась одна француженка русского происхождения, которая с недавних пор работала в Москве.

Отец Александр старался не совершать неосторожных поступков, которые могли бы скомпрометировать его духовных детей и поставить под вопрос его пастырскую деятельность. «Главное у нас, — писал он в одном письме, — это терпеливая и неустанная работа, направленная вглубь»[215]. Среди его друзей и духовных детей были диссиденты, но сам он держался в стороне от политической борьбы.

«Разумеется, я уважаю честность и смелость. Но считаю, что мне лично хватает моего непосредственного дела. Кроме того, я убежден, что свобода должна вырастать из духовной глубины человека»[216].

По его мнению, христиане должны начинать с перестройки собственной жизни. Церковь еще не созрела для свободы, она не готова свидетельствовать. Следовательно, она должна делать акцент на внутренних проблемах прежде, нежели на проблемах отношений с государством.

Какие бы меры предосторожности он ни предпринимал, это не могло избавить его от внимания полицейского аппарата. В 1964 году он едва избежал тюрьмы. Власти не могли не знать про его влияние на молодежь и интеллигенцию. Он всегда был под наблюдением. Через определенные промежутки времени КГБ находил предлог ограничивать его активность, хотя, вероятно, там не знали истинного ее размаха.

В церковной среде на него тоже поглядывали косо. Его талант вполне мог вызвать зависть. Более того, для советского общества был в высшей степени характерен конформизм: если вы действуете не как все, если проявляете независимость, то ваше отличие от коллектива, покорного системе, становится явным. Настоятели храмов, где он был вторым священником, вели себя по–разному. Тот, кто пригласил его в Новую Деревню, был к нему расположен дружески. Другой ограничивался тем, что просто ему не мешал. Третий, напротив, всячески старался помешать его общению с новообращенными. Кое‑кто, как, например, настоятель из Тарасовки, дошел до того, что писал на него доносы. Тогда духовным детям отца Александра давалась инструкция — ее передавали из уст в уста — реже навещать Новую Деревню и временно не приходить к нему в кабинет.

Вероятно, ему следовало остерегаться членов приходского совета (знаменитая «двадцатка») — обычно они были наемными, а нанимала их администрация. Равно следовало проявлять осмотрительность даже в сторожке, поскольку не все участники хора и церковные прислужницы были верными людьми. Иногда из КГБ присылали агентов послушать проповеди отца Александра, чтобы обнаружить в них что‑нибудь антисоветское. Но это было смехотворно — отец Александр засекал их с первого взгляда.

На протяжении всего своего служения отец Александр получал анонимные письма с угрозами. На него регулярно писали доносы. Не чурались и нападок, связанных с его еврейским происхождением.

В 1975 году небольшой самиздатский машинописный журнал «Евреи в СССР» напечатал интервью с отцом Александром об отношениях между евреями и христианами. Оно было перепечатано в «Вестнике русского христианского движения»[217], русском православном журнале, выходящем в Париже. По правде говоря, это был экспромт, отец Александр ограничился тем, что в общих чертах ответил на некоторые вопросы, заданные ему у входа в храм после службы. Публикация эта вызвала бурный поток критики, хотя о. Александр утверждал в интервью, что лично никогда не сталкивался с проявлением антисемитизма внутри Церкви. Однако впоследствии, уже накануне смерти, он, подтверждая свои слова, уточнил, что так было до конца семидесятых годов, но затем картина полностью изменилась[218].

Вскоре после публикации против него развернулась новая кампания. В ход был пущен длинный анонимный пасквиль: «Вы меня не знаете, отец Александр, но я давно наблюдаю за вашей деятельностью… Придется объясниться с вами по–настоящему… Дело не столько в вас, сколько в тех видимых и невидимых силах, которые управляют вами… Условное собирательное имя этим силам — сионизм… Иудаизм тщательно скрывает от еврейского народа, что в глубине этой религии совершается поклонение диаволу… Вы являетесь «постовым» сионизма в православии. Между сионизмом и властями Католической Церкви возник самый тесный союз… Заразить православных католическими настроениями…» И т. д. и т. п.

Еще один текст, подготовленный более тщательно, также обличал его за его позицию в отношении католицизма и иудаизма. Текст этот неоднократно направлялся гражданским властям и церковному руководству; автор, как всегда аноним, явно имел доступ к источнику информации, куда простому смертному входа нет…

В Пушкине, в соседней церкви, настоятель в проповедях публично предостерегал прихожан против своего собрата. Вскоре наверх пошли петиции против отца Александра.

А позже явилась на свет еще и лукавая клевета. Ах, ах! Вы заметили: сколько лет отец Александр издает свои книги за границей, и с ним ничего не случается. Вы думаете, это было бы возможно, если бы не… Отец Александр — генерал КГБ!

Эти товарищи любили подобные сюрпризы: пускать слух, будто их противники на самом деле их сотрудники. То же самое, кстати, они сделали с Солженицыным.

Отец Александр не позволял себе вступать в полемику, он почти не говорил об этих нападках, чтобы не тревожить своих друзей и духовных детей. Однажды его спросили: «Если ты оказываешься в таком положении, когда люди, от которых невозможно уйти, тебя изводят, как погасить в себе неприязнь, желание отомстить, как не попасть в ловушку «обиды»? Он ответил так: «Нужно думать не об обидчике, а… об Иисусе Христе. Как только мысль об обидчике прокралась в голову, гнать ее. Чаще смотреть на облака, на звезды, устанавливать в себе такую тишину, как там, в вышине. А на обстоятельства смотреть как бы издали и сверху, словно вы умерли и просматриваете свою жизнь из другого мира… Нельзя погружаться в конфликты»[219].

Отец Александр умел приспособиться к обстоятельствам, он интуитивно ощущал качание политического маятника. Когда чувствовал угрозу, маячащую на горизонте, сразу предпринимал дополнительные меры. В частности, чтобы обезопасить группы, просил их реже встречаться или вообще отложить встречи до поры, пока не пронесется шквал.

Так, в 1979 — 1980 годах, когда запахло арестами, он сразу оценил, откуда дует ветер. В апреле 1979 года Центральный Комитет КПСС принял постановление «О дальнейшем улучшении идеологической, политико–воспитательной работы». Никто не обратил особого внимания на очередное постановление, но он мгновенно понял, что верующим оно не несет ничего хорошего…

И действительно, ему пришлось пройти через ряд допросов, но его не взяли.

К атакам извне добавлялись разочарования в некоторых духовных детях, причем порою в тех, кому он особенно доверял и кому много давал. Одни порвали с ним под предлогом, что он не шел дальше, другие — что зашел слишком далеко… Может быть, их подталкивала воля к самоутверждению, желание, согласно Фрейду, «убить отца»? А возможно, он возложил много надежд на натуры слишком хрупкие, слишком уязвимые?

Несмотря на ответственность перед столькими жизнями, несмотря на трудности, на угрозы КГБ, висевшие над ним как дамоклов меч, на подстерегавшие его неприятности, отец Александр всегда оставался невозмутимо радостным.

Один из его друзей вспоминал размышления Ницше, который находил, что сам вид христиан неубедителен и, когда глядишь на них, трудно поверить, что Христос действительно искупил и освободил их. «Ну что ж! — продолжал друг. — Сказать это об отце Александре он бы не смог!»[220] И впрямь, его христианство не было унылым. Он даже хотел написать этюд о юморе Христа[221]. Своей веселостью он был обязан не только характеру, — к тому же в детстве он, говорят, был подвержен приступам меланхолии[222]. Его веселость являлась результатом работы над собой, она питалась глубокой верой, личными отношениями с Иисусом Христом; она помогала ему забывать, в каких условиях он несет свое служение. Казалось, он наделен необычайной способностью к восстановлению внутренних сил. Случалось, что он приходил к друзьям утомленным и мрачным, но достаточно было короткого мгновения, чтобы на его устах вновь засияла улыбка, и он вновь заражал присутствующих своей энергией.

«Казалось, в могучей музыке его жизни нет никакого самоусилия, никакого преодоления, — рассказывает один врач, с которым он подружился. — Но так не было… Мало кто знал, что физическое его здоровье было далеко не идеальным. При врачебном осмотре непонятно было, на чем он держится. Неистощимость его только казалась телесной, земной. Это был иноприродный заряд»[223].

Годы, последовавшие за смертью Брежнева, начались с повсеместного «закручивания гаек». Сменивший его Андропов в течение пятнадцати лет руководил КГБ и был в этих вопросах крупным специалистом. Он решил урегулировать проблемы страны крутыми мерами. Был пополнен репрессивный арсенал и изменен Уголовный кодекс: теперь судьи могли найти дополнительные мотивы для вынесения приговоров диссидентам и произвольно добавлять сроки тем, кто уже отбывал наказание. Любые контакты с иностранцами могли теперь считаться криминальными. На политических заключенных давили все сильнее и сильнее, чтобы заставить их отказаться от прежней активной деятельности.

В 1983 году Центральный комитет коммунистической партии призвал к усилению атеистической пропаганды, и это было грозным предупреждением для верующих. КГБ пошел в наступление на активных христиан.

Над отцом Александром также сгустились тучи. В этот год был арестован один из бывших его духовных сыновей, который порвал с ним после того, как принял католичество. Впоследствии он стал тайным католическим священником и собрал вокруг себя небольшую общину. В зловещей Лефортовской тюрьме он не выдержал и в своих долгих признаниях скомпрометировал многих людей, близких к отцу Александру, и его самого. На этот раз КГБ, казалось, решил не упускать добычу.

Отца стали вызывать ежедневно на бесконечные допросы, он отправлялся туда как на работу. Несколько раз, когда он задерживался, думали, что теперь его арестовали. В Новой Деревне и в Семхозе проводили обыски. Отец Александр был вынужден прекратить всякую деятельность. Тогда он и впрягся в работу над энциклопедией — Словарем по библиологии. Он считал, что эта работа полезна для России и что она требует меньше душевного спокойствия, чем иной труд[224].

Многие из его близких спрашивали себя, не следует ли ему покинуть страну. Но он никогда не одобрял тех, кого соблазняла эмиграция. Так, одному писателю, когда тот приехал прощаться с ним перед отъездом, он сказал: «Писателю надо жить дома, рукописи могут бродить где угодно, искать издателя, а наше место здесь. Люди ждут Слова»[225]. И хотя в это время каналы эмиграции были практически перекрыты, отъезд отца Александра отнюдь не вызвал бы неудовольствия у КГБ.

Когда его иностранные друзья спросили, как ему помочь, он ответил запиской, наспех написанной клинописью, восходящими линиями — правда, на этот раз они восходили не столь резко. На тот случай, если бы послание попало во враждебные руки, он использовал намеки, не расставаясь при этом с юмором, несмотря на грозящие ему опасности: «Болезнь моя, которая угрожающе прогрессирует, есть просто часть общей эпидемии. Лекарств от нее нет, переехать в незараженный район возможности тоже нет (да и желания особенного нет). Остается верить, надеяться и жить дальше»[226].

Сам отец Александр глубоко верил в Провидение. Он, должно быть, хорошо знал, что Бог пишет прямо, но не прямыми линиями. Сколько раз повторял он: если даст Бог! когда Бог даст! Нет, у него здесь духовные дети, и он не может их бросить. Смирение помогало ему выдержать испытание, он думал о своих предшественниках по вере. «В юности у меня был духовный отец, священник Петр Шипков, он провел в лагерях и ссылках тридцать лет. Когда я думаю о том, через что он прошел, мне трудно говорить о том, что со мной происходит. Я вот что скажу: в трудные годы я познал ценность каждой минуты и благодарю Бога за то, что Он дал мне служить непрерывно в течение четырех десятилетий»[227].

В конце концов отец Александр направил объяснительные письма: одно — церковным иерархам, второе — в Совет по делам религий.

В марте 1985 года во главе коммунистической партии встал Михаил Горбачев. Поначалу казалось, что он хочет оздоровить страну, укрепляя дисциплину. В течение 1986 года интеллигенция получала от него кое–какие знаки внимания, но в области религии политика оставалась прежней. Так, в сентябре 1986 года «Правда» посвятила передовую статью усилению атеистической пропаганды — как она это делала ежегодно, примерно в одно и то же время, с 1983 года.

Для отца Александра испытания не кончились. Незадолго до этого, в 1984 году, был арестован еще один из бывших его духовных детей, с которым пришлось расстаться, поскольку его поступки ставили под угрозу весь приход. Во время следствия и на суде этот человек вел себя очень мужественно. Среди прочего его обвиняли в том, что он оказывал на своих друзей религиозное влияние, раздавал им религиозные книги. И только в лагере он не устоял. В начале 1986 года он появился на телевизионных экранах, исхудавший, с бритой головой, и признал, что занимался «политической деятельностью, криминальной в плане гражданском и вредной для Церкви». Но прежде он послал отцу Александру бесконечно длинное и маловразумительное послание, написанное невероятной тарабарщиной и явно вдохновленное людьми в погонах, которые, конечно, желали ему «добра». Он предлагал отцу Александру искать «позитивы» в коммунизме, но главным образом (вот где высунулись кончики ушей КГБ) изобличал организацию малых групп, чтение религиозных книг, изданных за рубежом, использование для катехизации диапозитивов и кассет: все это нелегально и поэтому противоречит учению Церкви!

Вслед за этим, в апреле 1986 года, газета «Труд» напечатала большую статью с обвинениями в адрес нескольких православных: Александра Огородникова, находившегося в тюрьме, о. Глеба Якунина, отправленного в ссылку в Сибирь, и даже о. И. Мейендорфа[228] — ректора православной духовной семинарии в Нью–Йорке. Словом, стандартная «кагэбэшная» окрошка, составленная по обычному рецепту. В статье не обошли вниманием и отца Александра: его обвинили в «организации религиозного кружка и распространении записей сомнительного содержания»[229].

Между тем вся эта морока подходила к концу.

И что бы ни думали сегодня о позиции православного епископата в его отношениях с властями, отец Александр был благодарен за поддержку, которую нашел у своего епископа, владыки Ювеналия, митрополита Крутицкого и Коломенского[230].

В те же дни, 26 апреля 1986 года, произошла Чернобыльская катастрофа, открывшая правящим кругам глаза на подлинное состояние дел в стране. Возможно, именно тогда они осознали, что одним принуждением положение выправить невозможно. В декабре того же года в тюрьме умер известный диссидент Анатолий Марченко. До этого, уже после прихода Горбачева к власти, погибли в заключении шесть человек.

Эти события имели огромный и повсеместный резонанс. Они знаменовали собой конец послебрежневской зимы.

Через неделю после смерти А. Марченко на квартире у А. Д. Сахарова в Горьком, находившейся под неусыпным надзором, установили телефон. В тот же день академику позвонил Горбачев. Их разговор положил начало освобождению первых политических заключенных. Среди них был отец Г. Якунин. Однако пришлось ждать конца 1987 года, чтобы власти сделали первый шаг в сторону Православной Церкви: было объявлено о возвращении Церкви двух монастырей, один из них — Оптина Пустынь.

Изменение советской политики по отношению к религии началось в 1988 году, когда Православная Церковь праздновала тысячелетие Крещения Руси. Одним из главных сторонников новой политики был недавно назначенный председатель Комитета по делам религий К. Харчев — партийный функционер, который занял этот пост в 1985 году и постепенно открывал для себя значение религиозного феномена. В марте 1988 года, во время закрытого совещания в Высшей партийной школе, он сообщил, что, несмотря на преследования, репрессии и административные принуждения, количество верующих не уменьшилось, а увеличилось[231].

Он заметил среди прочего, что ежегодно по церковному обряду совершается миллион отпеваний.

По его мнению, это было самым верным признаком религиозности, поскольку при жизни люди, из страха потерять работу, не смели выказывать свои убеждения. «Мы привыкли думать, — продолжал он, — что в церкви одни бабки, но зайдите туда и вы увидите трудоспособное население нашего возраста и много молодежи». Идет интенсивный процесс, который нельзя остановить. Зато партия в силах его направить «в ту или иную сторону, в зависимости от наших интересов».

В одной из статей, опубликованных в атеистическом журнале «Наука и религия», Харчев с воодушевлением говорил о вкладе, который Церковь могла бы внести в жизнь общества — ведь она призывает верующих активно трудиться на производстве, не пьянствовать, укреплять семью, выступает за охрану памятников национальной культуры[232]. Во время того же совещания он напомнил о сопротивлении, которое встретила в рядах партии идея принять более гибкую политику по отношению к верующим. А когда по телевидению показали православных епископов на какой‑то конференции, в его кабинете раздались многочисленные возмущенные звонки. То же самое было, когда он поднял в верхах вопрос о преподавании Закона Божьего: «Я получил по шапке! «Дожили, — мне говорили. — На семидесятом году советской власти воскресные школы! Ты в своем уме, что скажут люди?» Прошу понять меня правильно. Я против воскресных школ, но ведь что‑то делать нужно»[233].

В конце концов, после долгих колебаний, власть решила позволить торжественное празднование тысячелетия Крещения Руси и сама присоединилась к торжеству. Этому предшествовали два события, послужившие сигналом. В канун Пасхи, 8 апреля 1988 года, газета «Известия» напечатала интервью с Патриархом Пименом, а 29 апреля Горбачев принял в Кремле Патриарха и вместе с ним высших представителей церковной иерархии.

Для отца Александра эти изменения означали свет в конце туннеля. Уже в 1987 году в «Богословских Трудах», издаваемых патриархией, — разумеется, весьма малым тиражом, лишь для узкого круга специалистов, — была опубликована его статья о библейской науке в Русской Православной Церкви[234]. А ведь с 1966 года в стране не было напечатано ни одной его строчки! По случаю тысячелетия Крещения Руси он был удостоен церковной награды. А затем, впервые в жизни, ему разрешили поехать за границу, в Польшу, по приглашению православных друзей, которые надеялись, что отец пробудет месяц и они смогут показать ему страну. Но он торопился. Его интересовало, как работают здесь воскресные школы, издательства, центры для духовных занятий. Он много раз повторял, что времени не хватает, что в России очень много дел, и через неделю возвратился в Москву[235].

Свою первую публичную лекцию он прочитал в Доме культуры Московского института стали и сплавов 11 мая 1988 года. Тема была — тысячелетие Крещения Руси. После лекции он ответил на множество вопросов о ходе торжеств, о канонизации святых, приуроченной к этому событию, об устройстве Православной Церкви, о ее месте в обществе, об отношениях между наукой и религией и т. д. Неслыханное дело! Священник обращается к залу, полному студентов и преподавателей, в государственном учреждении! Бесспорно, ничего подобного не было с двадцатых годов, когда устраивались публичные диспуты между верующими и атеистами.

Известно об устных состязаниях между блестящим вождем обновленцев А. Введенским и наркомом просвещения А. Луначарским. Но потом такие диспуты уже никогда не проводились.

Торжества по случаю тысячелетия Крещения Руси начались в Москве 5 июня. Празднование проходило повсеместно, оно носило официальный характер и довольно широко освещалось в средствах массовой информации. Все это воспринималось как реабилитация Церкви, которая могла теперь заявить о себе публично и выйти из «подполья», куда ее десятилетиями загоняли. У людей появилось чувство, что отныне государство не будет уже препятствовать проявлению религиозных чувств. В это лето многие крестились, — хотя многие, наверное, пришли в Церковь не вследствие подлинного обращения, но потому, что хотели вернуться к традициям предков. Газеты стали публиковать статьи, авторы которых пытались объективно рассказать о религиозной жизни. Все чаще на экранах телевизоров можно было увидеть храмы и фрагменты богослужения. Вскоре духовенство стали приглашать для участия в передачах, особенно если в них говорилось о «духовности»: слово таинственное, но теперь оно постоянно появлялось в прессе.

Законодательство, однако, оставалось неизменным. Местные власти, как правило, по–прежнему были настроены к религии враждебно. Правда, центральная власть сделала недвусмысленный жест, но кто знает, не было ли это временным отступлением под давлением обстоятельств? Будущее выглядело туманным.

Летом один из друзей спросил отца Александра, что он думает о перестройке. Тот ответил, что оценивает ее весьма положительно, так как, пока охотники стреляют друг в друга, зайчик может попрыгать на свободе[236]. Тогда же о. Александр одним из первых поставил вопрос о том, чтобы в России были изданы произведения Солженицына и чтобы писателю возвратили гражданство, которого его лишили, когда изгнали из страны[237]. Тем не менее пришлось ждать еще целый год, прежде чем в журнале «Новый мир» смогли начать печатать по частям «Архипелаг ГУЛАГ».

Осенью в одном из клубов Москвы, на Красной Пресне, отец Александр начал читать цикл лекций на тему «Христианство, история, культура». А 19 октября произошло событие, дотоле неслыханное: его пригласили в столичную школу для беседы со школьниками. Даже «Известия» сообщили об этом[238]. Отныне он все чаще и чаще выступал публично. За два года он прочитал примерно двести лекций, многие из которых были объединены в циклы, посвященные Библии, истории Церкви, мировым религиям в жизни человечества, русским религиозным мыслителям, комментариям к Символу Веры.

Выступал он обычно в черной рясе с наперсным крестом на груди. Жизненные испытания густо посеребрили его волосы и аккуратно подстриженную бороду, но лицо, мудрое, прекрасное, отмеченное печатью нежности, оставалось по–прежнему молодым. В его черных сверкающих глазах читались одновременно доброта и ум. Говорил он мягким голосом (у него был низкий баритон), без каких‑либо записок или бумажек. Обыкновенно он ходил по сцене или по небольшому залу с микрофоном в руке. Лицо его, на удивление выразительное, бывало порою серьезным, порою — озаренным улыбкой, но всегда разной — то нежной, то шутливой, то обаятельной. Рассказывая что‑то слушателям, он словно вел с ними диалог: таким всегда был его тон.

После лекции отец Александр обычно отвечал на вопросы слушателей. Как правило, их писали на бумажках и передавали по рядам, а он одну за другой разворачивал. Даже когда времени оставалось совсем мало, он обстоятельно отвечал на самые трудные вопросы.

Когда ему задавали личный вопрос, он умел найти особый личный ответ. Вот что рассказывает об этом журналистка, которая присутствовала на одной из встреч с о. Александром в пригородном клубе. В тот вечер слушатели сами задавали вопросы, выходя один за другим на сцену. Худенькая женщина стала рассказывать ему о бедах, которые ей довелось испытать. «Отец Александр начинает отвечать ей, и я не слышу ни одного его слова. Он говорит только той худенькой женщине, ей одной. Каким чудом, какой акустической загадкой объяснить: то, что произносит священник, понимает только один человек. Тот, к которому обращена его речь»[239].

Конечно же, ему задавали и «неуместные» вопросы, на них он отвечал мгновенно и метко, так что аудитория нередко сотрясалась от хохота. Вообще же слушали его жадно. Случались, разумеется, и провокационные вопросы наподобие такого: «Что вы, еврей, делаете в нашей Православной Церкви?» В ответ он спокойно объяснял, что для христианина нет «ни иудея, ни эллина»[240].

Страна уже шла постепенно к плюрализму мнений, но руководство все еще не отказывалось от коммунистических идей, и коммунистические символы красовались на прежних местах. И вот — как признак зыбкости ситуации и юмора Провидения — цикл лекций по истории религии отец Александр прочел в Доме культуры завода «Серп и Молот». Еще один забавный пример: как‑то он выступал на сцене, над которой из конца в конец был протянут плакат с лозунгом: «Дело Ленина будет жить в веках!» Дважды отец Александр участвовал в диспутах с пропагандистами атеизма, но его оппоненты были столь бесцветны, ничтожны и нелепы, что больше никто не рискнул повторить этот опыт[241].

В октябре 1988 года один из «светских», то есть изданных не патриархией, журналов впервые опубликовал его статью. Вслед за этой публикацией, в течение двух последующих лет, в разных изданиях, в том числе и в журналах с очень большими тиражами, было напечатано еще около тридцати его статей. Но как это ни печально, при жизни ни одна из его книг не была издана в России. Некоторые недоумевали, почему этого священника, о котором они прежде ничего не слышали, приглашают выступать повсюду? Как он достигает такого успеха, в чем причина его популярности? В прошлом о. Александр не раз повторял слова отца Сергия Желудкова: «Самый трудный момент настанет для Церкви, когда нам все разрешат. Тогда нам станет стыдно, потому что мы не будем готовы «свидетельствовать», мы к этому плохо готовимся…»[242] Однажды он сказал шутя: «Когда у нас будет что сказать, Бог даст нам трибуну и даже телевидение»[243].

Но он‑то как раз был готов к свидетельству. Вся его пастырская деятельность, все написанные им книги, знания, накопленные за десятилетия, подготовили его к этой встрече с обществом — в те дни, когда это стало наконец возможным[244]. А скольких священнослужителей неожиданный приход свободы застал врасплох, совсем как неразумных дев из притчи: пока они ждали жениха на свадьбу, у них погасли светильники, и тут он пришел…

Казалось, что телевидение и впрямь заинтересовалось вопросами религии. Что же оно показывало? Голубые купола в звездах, золотые ризы, хоругви, хоры, исполняющие великолепные песнопения, духовенство, произносящее елейные фразы, отлитые в риторические формы XIX века — напыщенные и возвышенно пустые. Отец Александр так прокомментировал одну из таких передач: «Конечно, спасибо за это. Кто мог бы подумать, что мы доживем до такого… И все же все это вряд ли имеет отношение к религии. Просто распались тоталитарные скрепы. Колоссально возрос разгул преступности. Государство растерялось. Хочет при помощи Церкви установить какие‑то моральные нормы. Обратите внимание — никто, даже иерархи, выступающие по телевизору, никогда не проповедуют Христа, Бога, не говорят о самой сути того, что мы знаем, во что верим. Сладенькие пейзажики с церквами, что продают на Старом Арбате, — вот и вся «духовность». Должен сказать, даже и это может кончиться в любую минуту. Нужно спешить! Нести людям подлинное слово Христа, а не какой‑то эрзац для бедных»[245].

Отца Александра тревожило и то, что он видел в среде духовенства. Там все отчетливее проявлялись такие тенденции, как тоска по прошлому, враждебность ко всему непривычному, противодействие экуменизму, оппозиция любым реформам. Вероятно, это была реакция на разрушение коммунистическим режимом всех национальных ценностей.

Кстати, естественное и оправданное стремление обрести свои корни, вернуться к традициям характерно не только для православия: его разделяют верующие всех религий в бывшем Советском Союзе. Но воплощение в жизнь этих тенденций чревато опасностями, особенно когда происходит соединение крайнего национализма с клерикализмом, когда православие смешивают с национальностью. Идеализируя прошлое, забывали, что Церковь XIX века несет на себе часть ответственности за катастрофу 1917 года. Советская власть в течение десятилетий могла себе позволить представлять Церковь в виде осколков прошлого мира[246]. Нет, Церковь не музей! В одной из последних проповедей отец Александр говорил, что он счастлив, когда государство возвращает церкви верующим, когда их реставрируют, но добавил, что, если мы не изменим жизнь, не обратим наши сердца, они останутся пустой скорлупой[247].

Тем временем с переменным успехом, зигзагообразно шла перестройка. Весной 1989 года был избран новый парламент Советского Союза — Съезд народных депутатов СССР. И хотя коммунистическая партия сохранила свой монопольный статус, впервые за долгие годы на одно место могли баллотироваться несколько кандидатов. Первая сессия, открывшаяся в июне, прошла очень бурно. Некоторые депутаты прямо обвиняли во всем коммунистическую систему. В течение пятнадцати дней жизнь в стране, казалось, замерла: заседания транслировались полностью, и люди не отрывались от телевизионных экранов. Однако незадолго до этого, в Тбилиси, армейские подразделения учинили дикую резню: разгоняя мирную демонстрацию студентов, солдаты пустили в ход саперные лопатки.

Что же касается религии, власть снова заколебалась. В мае 1989 года председателя Совета по делам религий Харчева отстранили от должности, а идеологическая комиссия Центрального комитета партии отклонила проект закона, имевшего целью либерализовать деятельность религиозных организаций. (Закон о свободе совести будет принят только в октябре 1990 года, через месяц после смерти отца Александра.) Возвращение храмов продолжалось, хотя нередко местные коммунистические власти всячески тормозили этот процесс, и верующие, случалось, объявляли длительные голодовки.

В октябре Православная Церковь праздновала 400–ю годовщину установления Патриаршества на Руси. Впервые с 1918 года торжественное богослужение проходило в Кремле, в Успенском соборе, после революции превращенном в музей. Патриархия тогда канонизировала Патриарха Тихона. Надо сказать, что отец Александр испытывал к нему особое почтение и регулярно поминал его на литургии.

На Пасху архиепископ Парижский кардинал Люстиже по приглашению Московской патриархии приехал с официальным визитом в СССР. По дороге в Троице–Сергиеву лавру он настоял на том, чтобы заехать в Новую Деревню, где он смог бы поговорить с глазу на глаз с отцом Александром. «Встретившись с отцом Александром Менем, — вспоминает кардинал, — с первых мгновений я почувствовал, будто знал его всегда, как брата, как друга, и понял, что отныне он мне станет близким навсегда. А между тем мы разговаривали всего лишь минут десять».

Говорили они по–английски, без переводчика. Французский архиерей сразу понял значимость отца Александра. «У меня создалось впечатление, что его жизнь больше, чем моя, насыщена Евангелием, которое мы проповедуем, и что она неминуемо является знаком возвещаемого Слова». Но такое служение возможно лишь при личной причастности к тайне Креста. «Радость пасхальной недели, освещающая бедную паству, среди которой мы обменялись только несколькими фразами, была словно озарена сиянием тайны Креста». Когда они стали расставаться, кардинал сказал: «О, мы теперь встретимся уже только на небесах». Эти слова поразили отца Александра. Когда у кардинала несколько лет спустя спросили, что он хотел этим сказать, он пояснил: «Действительно, в отце Александре я увидел жизнь, принесенную в жертву, в его жертвенной любви к Христу и была его отвага. Я не предсказал его смерти, я только сказал вслух то, что отец Александр уже знал из слов Христа, обращенных к Петру: «Другой препояшет тебя и поведет, куда не хочешь»[248]. Как милость Божью рассматриваю я нашу необычную короткую встречу — она является предчувствием в настоящем времени будущей полноты времен».

В конце октября отец Александр провел несколько дней у своей дочери, которая с недавних пор жила в Италии. Он должен был принять участие в одной конференции и по необычайному стечению обстоятельств оказался в Риме как раз в день смерти Магдалены, основательницы Братства малых сестер Иисуса. Он встречался с ней еще раз в июле, во время ее последнего приезда в Россию. Отец Александр оказался как бы представителем своей Церкви и своей страны на ее похоронах. Он полагал, что пример малой сестры имеет значение для всех: ее жизнь — чудесный урок. «Не отвлеченный, а жизненный, практический. Урок подлинного христианского милосердия и служения людям»[249].

В декабре 1989 года смерть Сахарова погрузила страну в траур. Огромные толпы людей пришли его провожать. В январе 1990 года танки вошли в Баку, город оказался на осадном положении. Затем — вновь рывок в сторону демократии: внушительные демонстрации прошли в Москве и в других крупных городах. В марте была изменена шестая статья советской Конституции о руководящей роли компартии. Прошли выборы в республиканские и местные советы. Среди новоизбранных депутатов появились новые люди, прежде не участвовавшие в политической жизни, и среди них несколько священнослужителей.

Митрополит Ювеналий как‑то спросил отца Александра, почему он, человек известный и популярный, не выставил своей кандидатуры в народные депутаты. «Владыка! — ответил он. — Когда нам заниматься политикой? Сегодня мы имеем возможность день и ночь проповедовать Слово Божие, и я полностью отдал себя этому»[250].

В июне Борис Ельцин демонстративно вышел из коммунистической партии, авторитет которой неуклонно падал. Однако те, кто тосковал о прошлом, думали, вероятно, о реванше — может быть, осенью.

В мае скончался Патриарх Пимен. Для избрания нового Патриарха был созван Собор Русской Православной Церкви. Если принципы его проведения и не были такими же, что и на Соборе 1917—1918 годов, духу которого призывали следовать некоторые из мирян и духовенства, то выборы, по крайней мере, проводились тайным голосованием, в отличие от предыдущих Соборов 1943, 1945 и 1971 годов. Патриархом избрали митрополита Ленинградского Алексия.

В интервью, данном испанской журналистке за четыре дня до смерти, отец Александр, обрисовав в общих чертах, без всякой снисходительности, состояние дел в Православной Церкви, вновь подчеркнул, что альтернативы пребыванию в Московской патриархии нет[251]. Накануне смерти он говорил одной своей духовной дочери: «Не верьте никому, кто будет говорить, что наша Церковь не свята. О том, что Церкви конец, сокрушались еще в четвертом веке. Церковь жива не нами, грешными, а Господом нашим Иисусом Христом. А Он всегда здесь с нами, в Своей Церкви. Здесь — продолжение воплощения Иисуса Христа в истории, здесь его Царство»[252].

Надежда общества на то, что каждый гражданин имеет право жить и действовать без опеки партии и государства, весной и летом 1990 года еще более возросла. Так называемое «неформальное движение» развивалось и крепло. Создавались новые политические партии, благотворительные организации, независимые журналы. Многие из проектов того времени не осуществились, но вместо них появлялись новые. Христиане также приняли участие в этом движении.

Для отца Александра настал период напряженнейшей деятельности. С самого начала года вместе с другими православными, католиками и протестантами он принимал участие в создании Библейского общества. Позднее взялся за организацию вечернего Православного университета. Он создал также общество «Культурное возрождение», которое ставило перед собой и образовательную, и гуманитарную цели, для чего устраивало конференции и встречи. Группа прихожан из Новой Деревни взяла на себя опеку над тяжело больными детьми в Детской республиканской клинической больнице в Москве. Отец Александр не раз бывал там, беседовал с детьми, утешал родителей.

В Новой Деревне, где он наконец был назначен настоятелем, начали строить здание, которое, согласно его оригинальному плану, должно было служить одновременно крестильной и залом для разных приходских дел (этот проект ему не дано было осуществить). Для обучения катехизису деревенских детей он устроил «воскресную школу». Торжественное ее открытие перед началом учебного года состоялось ровно за неделю до того дня, как его убили.

По случаю Пасхи 1990 года баптисты собрались в огромном столичном спорткомплексе «Олимпийский». Для православных такая форма евангелизации была совершенно непривычной, и патриархия, когда ей предложили нечто подобное, от предложения уклонилась[253]. Но отец Александр вызов принял. Он предстал перед множеством людей в белой рясе и говорил о Тайной Вечере Христа и о последней беседе с апостолами накануне Его страстей.

Одна журналистка провела с ним серию религиозных радиопередач для детей. Ей понадобилось немало упорства, чтобы осуществить этот проект. Отец Александр принял также участие в нескольких телевизионных передачах, а незадолго до гибели ему предложили вести еженедельные передачи по одному из телеканалов. Записать успели только четыре передачи, их должны были показать в начале учебного года.

После его смерти обнаружилось, что ленты размагничены. Можно ли думать, что это просто техническая ошибка? Легко вообразить себе состояние духа агентов КГБ, годами надзиравших за ним! Они то провоцировали его, то пытались нейтрализовать, а теперь видят, как он открыто выступает перед аудиториями, причем все более и более многочисленными. Не хватало только еженедельных выступлений по телевизору! Поистине, чаша переполнилась — могли сказать было себе…

В мае отец Александр снова за границей — в Германии, куда его пригласили для участия в нескольких конгрессах. Оттуда он заехал ненадолго в Брюссель, чтобы впервые лично встретиться с Ириной Посновой и отцом Антонием Ильцем, благодаря которым были изданы его книги.

Некоторые из друзей и духовных детей отца Александра считали, что он чересчур много взял на себя, и боялись, как бы он не исчерпал свои физические силы, как бы нескончаемый поток дел не увлек его за собой, истощая талант. Вполне можно предположить, что подсознательно они его ревновали, поскольку он стал не так доступен. Но он‑то почувствовал наконец возможность отдавать себя в полной мере.

«Не так просто, — писал он другу, — понять того, кто десятилетиями был посажен на короткую цепь (я не ропщу — и на этой цепи Бог давал возможность что‑то сделать)…

Я всегда таким образом систематически общался с людьми. Изменилось лишь количественное соотношение. Было человек тридцать, а теперь триста и более. Но суть одна. Цели одни. Формы — тоже… Я и не готовлюсь специально, а говорю то, что Бог на душу положит. И конечно, людям я не могу открывать сразу все, что хочу. Нужны этапы. Но таблица умножения не упраздняет высшей математики. Всему свой час и свой черед. На публике же я, повторяю, не чаще чем в годы застоя, лишь число слушателей больше…

Я ведь работаю, как и работал, при большом противном ветре. Это не так удобно, как порой кажется. А сейчас он (особенно со стороны черносотенцев) явно крепчает. Приходится стоять прочно, расставив ноги, чтобы не сдуло. Словом, не тревожься за меня… Я только инструмент, который нужен Ему пока. А там что Бог даст»[254].

Казалось, им владела мысль, что ему предоставлена неповторимая возможность передать людям Евангельское Слово, что время его сочтено и нельзя терять ни минуты.

«А теперь, подобно сеятелю из притчи, я получил уникальную возможность разбрасывать семена. Да, большая часть из них упадет на каменистую почву, всходов не будет… Но если после моего выступления пробудится хоть несколько человек, пусть даже один, разве это мало? Знаете, такое ощущение, что вскоре все кончится, по крайней мере, для меня…»[255].

В последний раз я встретился с отцом Александром в июле 1990 года. Он принимал меня в своем маленьком кабинете и первым встал, чтобы уйти, — время, как всегда, поджимало. Попрощавшись, он направился к дверям, но дважды вернулся, прежде чем уйти совсем, и уже в дверях остановился и обернулся; лицо его озарилось улыбкой, одновременно доброй и лукавой. Он поднял руку, показал пальцами латинскую букву V, знак победы, и ушел.

Только после его смерти я понял, что это был знак надежды. Той надежды, которую надо передать другим. Знак пасхальной победы.

Кстати, об этой победе отец Александр говорил за несколько часов до смерти: «Она началась в ночь Воскресения, и она продолжается, пока стоит мир».

Отец Александр Мень — один из ярчайших мыслителей и подвижников (в самом широком смысле этого слова!) России второй половины XX века. Для спасения человека из лап тоталитарного мышления, из той духовной душегубки, в которой мы жили в эпоху безраздельного господства коммунистической партии и кагэбэшного контроля за всем, что происходило в наших душах, мало кто сделал так много, как Андрей Дмитриевич Сахаров, Александр Исаевич Солженицын, Дмитрий Сергеевич Лихачев и он, отец Александр Мень.

Именно эти четыре человека, очень разные и совершенно непохожие друг на друга, в сущности, посвятили всю свою жизнь тому, чтобы мышление их соотечественников было свободным, чтобы все мы мыслили не стереотипами и готовыми клише, а творчески осваивали то, что нас окружает, чтобы в конце концов мы не боялись сказать или сделать что‑то не так, как это принято, положено, установлено. И вообще — чтобы мы не боялись. Один современный культуролог сказал как‑то, что эта работа была своего рода «расцементированием мозгов», которые у подавляющего большинства из нас были крепко–накрепко зацементированы советским строем и марксистско–ленинской идеологией.

Из этого состояния и выводил людей отец Александр Мень.

Часто приходится слышать, что о. Александр не занимался политикой. Это действительно так — в том смысле, что он не участвовал в каждодневной работе, которую вели тогда диссиденты; но при этом он не покладая рук работал с людьми, раскрепощая их сознание и воспитывая молодежь в духе, который был уже несовместим со всем тем, что творилось вокруг. Не случайно поэтому во время августовского путча 1991 г. (уже после убийства о. Александра) почти весь новодеревенский приход оказался у Белого дома. Всем нам было тогда понятно, что при советском режиме мы жить больше не хотим.

Надо думать, что и смерть его может быть объяснена именно тем, что КГБ (в сентябре 1990 г. он был еще всесилен и возглавлялся будущим членом ГКЧП Крючковым) видел в нем настоящего врага, особенно тогда, в эпоху «гласности», когда о. Александр начал появляться на телевизионных экранах, выступать в клубах и высших учебных заведениях, давать интервью отечественным и зарубежным газетам. Деятельность таких людей, как о. Александр, приводила к тому, что горбачевская перестройка, подконтрольная ЦК КПСС, перерастала в реальный отказ от тоталитаризма, в реальное движение страны к свободе.

«Я абсолютно убежден, — сказал 8 сентября 2000 г. в эфире радио «Эхо Москвы» Николай Александров, — что это инспирированное определенной организацией на самом верху убийство». А писатель Андрей Еремин, приглашенный в тот день на радио, сразу вспомнил, как Григорий Явлинский, выступая на конференции, посвященной отцу Александру, сказал, что «безнравственная ситуация в России в 90–е годы во многом определилась смертью двух великих духовных лидеров России — Андрея Дмитриевича Сахарова и отца Александра Меня. Это не случайно. Чего хотели, того и добились».

В начале 90–х гг. о. Александр Мень оказался для них действительно страшным врагом, потому что ему, как и Сахарову, было чуждо умение играть в «их» игры, идти на компромисс, особенно в тех случаях, когда дело касалось внутренней свободы человека и его внутренней независимости от чего бы то ни было. Убийца не найден до сих пор именно потому, что комитет умел профессионально организовывать спецоперации и скрывать следы.

Встречи в клубах собирали полные залы, студенты в Историко–архивном институте (будущем РГГУ) вслушивались в каждое его слово, статьи в газетах и журналах читались тысячами читателей. Журнал «Смена» начал тогда печатать «Сына Человеческого», и это тоже было огромным событием, потому что люди, еще вчера думавшие, что христианство — это удел безграмотных старушек, вдруг неожиданно начали открывать в Евангелии весть, адресованную именно им, здесь и сейчас. Буквально на глазах о. Александр (как это было в Польше с о. Ежи Попелюшко) становился одним из лидеров новой России, что, конечно, для КГБ было нестерпимо.

В Центральном муниципальном архиве Москвы хранится дело (ф. 3004, on. 1, № 107), содержащее объемную записку «О современном приходе русской православной церкви, о современных верующих». Записка эта составлена в 1979 г. «по нашей просьбе, — как пишет А. С. Плеханов, бывший главным куратором Церкви от КГБ, а официально — уполномоченным Совета по делам религии по Москве, — одним из опытных в церковных делах служителей культа».

Автор записки, имея в виду, что «в своем движении к коммунизму страна постепенно меняет свой облик», предупреждает, что в век техники до молодежи «доходит чрезмерно много информации дурного свойства из‑за рубежа… Такая молодежь, — продолжает не известный по имени, но маститый московский протоиерей, — хотя и прошла курс атеистического воспитания, недостаточно твердо восприняла его». Она, по мнению автора записки, «остывает к материалистической философии и ищет что‑то новое — ответов на волнующие их философские вопросы, надеясь найти их в церкви, в религии».

Подчас она оказывается в лапах сектантов, искусно прививающих ей религиозное мировоззрение, но, продолжает автор, «старается работать с такой молодежью и фрондирующая часть духовенства, вроде диссидентов — «борцов» (кавычки автора — Г. У.) за права верующих Дудко, А. Меня и им подобных». О том, что о. Александр работал с нами, тогдашней молодежью, мы знаем не понаслышке. Знали мы и о том, что многим из пожилых священников того времени это казалось ненужным и, прежде всего, опасным для судьбы самого отца Александра, которого, как они справедливо считали, за это могли «наказать», то есть выслать из Москвы, отправить в пермские лагеря и т. д.

Не знали мы только того, что, оказывается, кого-то из этих пожилых священников беспокоило, что такая работа наносит вред атеистическому мировоззрению. Читать такие документы до боли грустно и, в сущности, отвратительно. А ведь автор был верующим и благочестивым человеком! Молился на ночь и постов не нарушал. «Таким образом, — продолжает неизвестный аналитик, — эта часть молодых людей, утерянная для атеизма, становится верующей с исковерканной психологией».

Вот в какой атмосфере приходилось трудиться о. Александру Меню. Естественно, вслед за такими записками начинались бесконечные вызовы в КГБ, «профилактические» беседы и просто допросы, вечная слежка, чудовищный психологический прессинг со стороны власти. Примерно в эти же годы меня вызвали как‑то в военкомат, где сотрудник КГБ уговаривал меня «информировать» их о том, что я знаю из новостей в религиозной сфере, сообщать о том, что читает молодежь, чем она живет, как обстоит дело с книгами из‑за рубежа и прочее. В полном отчаянье и боясь рассказать об этом родителям, которые бы чудовищно перепугались, я помчался в Новую Деревню. Отец Александр уже уходил из церкви, он поговорил со мной прямо по дороге. Выслушав меня, он рассмеялся и сказал: «Кто же с тобой беседовал? Наверное, «старлей» какой-нибудь… А вот меня вчера два часа подполковник обрабатывал на Лубянке».

Действительно, меня, молодого преподавателя Института иностранных языков, только «щупали», а его за молодежь, которую он приводил к Богу, просто колошматили, как могли. Следил за ним КГБ не переставая. Уже в горбачевские времена у Библиотеки иностранной литературы, когда он читал там лекции, всегда дежурила их машина, в церкви постоянно появлялись агенты, по улице вслед за о. Александром вечно ходили топтуны. И всё это на фоне «набиравшей обороты», как писали тогда в газетах, перестройки.

«Таким образом, — повторю цитату из аналитической записки неизвестного московского протоиерея, — эта часть молодых людей, утерянная для атеизма, становится верующей с исковерканной психологией». В чем же заключается «исковерканность» психологии той молодежи, о которой говорится в записке? Речь идет не только о том, что она утеряна для атеизма, но о большем: попавшая к о. Александру молодежь исковеркана свободой и раз и навсегда потеряна для тоталитаризма. «Всю жизнь, — пишет об о. Александре Владимир Илюшенко, — власти светские и духовные преследовали его. Его свободомыслие было для них неприемлемо и подозрительно». «К свободе призваны вы, братья», — любил повторять о. Александр, цитируя апостола Павла. И с горечью продолжал: «Люди не хотят свободы. Причины разные, но — это факт». «Я убежден, — говорил он в своем интервью, заготовленном на случай ареста, — что свобода должна вырастать из духовной глубины человека. Никакие внешние перемены не дадут ничего радикально нового, если люди не переживут свободу и уважение к чужим мнениям в собственном опыте».

В семидесятые годы часто бывало, что молодые люди, уверовав в Бога, уходили с работы, бросали науку или искусство (в общем, все, чем они занимались) и, устроившись на работу где‑нибудь ночным сторожем, погружались в чисто ритуальную жизнь: чтение акафистов, паломничества, посты и так далее. Отца Александра такое православие не устраивало. Он считал необходимым, чтобы верующие люди работали в школах и университетах, в библиотеках и т. д., чтобы они занимались искусством, наукой, литературой. Уход от реальности казался ему очень опасным именно для верующего человека, который действительно должен быть «солью земли», как сам Иисус говорит об этом в Нагорной проповеди. И в этом тоже, наверное, заключалась та «исковерканность» психологии его прихожан, о которой говорит маститый информатор в своей записке.

«В Церкви до отца Александра, — сказал в уже упоминавшейся радиопередаче Андрей Еремин, — представление о жизни христианина было такое, что есть духовная жизнь сама по себе где‑то в Церкви, а есть светская, мирская жизнь, которая отделена от Церкви, и что Церковь может быть неким убежищем от мира. Отец Александр был категорическим противником такой мысли. Для меня важно то, что он постулировал, что светской жизни не существует отдельно от духовной жизни».

«Что это означало?» — спросил его Сергей Бунтман, и тогда, развивая свою мысль, А. Еремин продолжил: «Это означает то, что христианин должен привнести свою веру во все аспекты своей человеческой жизни. Он может заниматься всеми делами, какие полезны для общества, делать любые действия (любая творческая деятельность, искусство, наука) — все что угодно человеку дано Богом в этом мире. Но если он это делает с верой, с Христом в сердце у себя, то это благословенная работа, которая приносит пользу обществу». Многим церковным людям эта точка зрения, теперь все более укореняющаяся в обществе, тогда казалась странной.

Среди духовенства в хрущевскую и брежневскую эпохи было немало достойных и глубоко верующих людей, которые считали, что проповедовать и звать к Богу людей не нужно не только по той причине, что это опасно и не рекомендуется властями, но и чтобы не уподобляться протестантам, которые привлекают, зазывают в свою веру «назойливой» проповедью и своего рода агитацией, тогда как человек должен прийти к Богу сам. Отец Александр Мень резко отметал такую постановку вопроса и каждое мгновение своей жизни использовал для проповеди. И более, он прекрасно понимал, что говорить о Боге необходимо не только с теми, кто уже перешагнул порог храма, но и с людьми, которые пока этого не сделали и, возможно, сами не захотят прийти в церковь никогда.

Именно потому и взялся он за создание своего семитомного труда о пути человечества к Богу и о религиозных исканиях древних народов, чтобы привлечь к теме Бога интеллигента–шестидесятника, привыкшего к чтению научно–популярной литературы, увлекавшегося посещением выставок и музеев, буквально пожиравшего книги из серии «Литературные памятники» и так далее. Действительно, такому человеку труд о. Александра казался сокровищницей полезнейшей информации и вне связи с верой в Бога, личной религиозностью и духовными поисками. И тут читатель попадался.

Он сталкивался не только с морем новой информации обо всем, что может быть ему интересно, но и с новым видением мировой истории, не имеющим ничего общего с тем, к чему он привык, читая книги советских авторов. Казалось бы, речь идет о том, что, в общем, нередко известно интересующемуся историей читателю, но… под совершенно особым углом зрения. В семитомнике о. Александр показывает, как в мировой истории, вернее, в истории философии и религии действует сам Бог, как Его присутствие мало–помалу и невероятно трудным путем, но все вернее открывается человеку.

Отец Александр подчеркивал непреходящую ценность мирового религиозного опыта. «Есть опыт просто неопределенной мистики, — писал он, — есть опыт всех религий, в каждой есть своя ценность, все это прекрасно, все руки, простертые к небу, — это чудесные руки, достойные человеческого звания, потому что это руки существа, образа и подобия Божьего, которые тянутся к своему Первообразу». Помню, как он заинтересовался, когда я рассказал ему об итальянской книге, в которой были собраны молитвы всех народов и всех религий. При этом он постоянно подчеркивал уникальность христианства. «Но Христос, — говорил он, — есть рука, протянутая вниз, как на древних иконах иногда изображается, — оттуда протянута нам рука».

При этом было бы неправильно утверждать, что о. Александр был послан, как сказал однажды С. С. Аверинцев, к дикому племени советских интеллигентов. Среди его прихожан (как и среди читателей его книг) были самые разные люди всех возрастов, культурные и совсем простые. В этом, наверное, и заключается феномен отца Александра: как пастырь он мог быть нужным и совсем простому человеку, и интеллектуалу высокого полета, давая и тому, и другому что‑то очень важное. Более того, он был пастырем далеко не для одного только поколения 60–х гг. С тех пор, когда создавался семитомник, прошло более двадцати лет, но и теперь его книги читаются с огромным интересом и раскупаются в магазинах совсем новыми читателями — людьми, которые не видели о. Александра при жизни и, конечно, ничего о нем не знали, потому что были тогда детьми.

Но и человек на Западе, казалось бы психологически ничего общего с отечественным выходцем из советского времени не имеющий, тоже, оказывается, нуждается в о. Александре и в его слове. Когда итальянский писатель Джованни Гуайта решил перевести книгу «Сын Человеческий» на итальянский язык, один из французских друзей о. Александра сразу же заметил, что этого делать не нужно, потому что на Западе существует и без того огромное множество книг, где популярно и на высоком уровне излагается жизнь Иисуса. И ошибся. Когда «Сын Человеческий» вышел (сначала на итальянском, а потом в его же переводе по–французски), оказалось, что книга прекрасно раскупается. Она оказалась востребованной не только в России, но и в других странах, видимо, по той причине, что в ней есть нечто абсолютно уникальное. Что именно? Вероятно, «полное слияние с Тем, о Ком он говорил», — с Иисусом из Назарета.

Хорошо пишет об этом Андрей Еремин в своей книге «Отец Александр Мень. Пастырь на рубеже веков»: «В проповедях, исповедях, беседах отец Александр приобщал нас к своему опыту веры. Он говорил о тайне Богочеловечества, подбирая самые точные и простые слова, удивительно меткие и емкие метафоры. Но себя он при этом умалял, его самого как бы не было. Был Господь. Именно поэтому отцу Александру так удавалось передать Его Образ, или образ святого, или евангельское событие… Это настоящее вживание, полное слияние с тем, о ком он говорил, было не только следствием его художественного таланта, но и знаком глубокого смирения».

Отец Александр Мень был убежденнейшим сторонником мира между христианами разных исповеданий, в котором видел conditio sine qua non, непременное условие для будущего христианства. Он полностью поддержал бы участницу одного из христианских форумов в сегодняшнем Интернете, которая написала: «Хватит межрелигиозной борьбы. Не секрет, что из‑за этих междоусобных «войн» многие вообще не воспринимают христианство всерьез. Мол, сами там не могут разобраться, а еще другим проповедуют». При этом, когда на «Эхе Москвы» кто‑то из радиослушателей спросил: «Можно ли называть Александра Меня экуменистом?» — а Сергей Бунтман и Андрей Еремин сразу отозвались: «Конечно, можно», — Ив Аман заметил: «Я не знаю, можно или нельзя, смотря по тому, что вкладывать в это слово, особенно сейчас. Но вообще отец Александр никогда не занимался экуменической деятельностью как таковой. Он не участвовал в экуменическом движении».

Действительно, в отличие от своего современника митрополита Никодима (Ротова) он, будучи рядовым священником, разумеется, не вел никаких переговоров с католиками, не бывал на приемах у Папы Римского и т. д., но при этом не менее митрополита был предан идее христианского единства и был, как сказал во время диалога в радиоэфире Ив Аман, «открыт другим конфессиям и признавал богатства, которые у них есть». Некоторые люди, особенно представители православной молодежи, иногда утверждают, что экуменизм 60 — 70–х гг. был продиктован чисто тактическими целями, поскольку в условиях атеистического государства, постоянного усиления антирелигиозной пропаганды и жестокой борьбы с религией поддержка ведущих стран Запада, в правительствах которых католики и протестанты лоббировали интересы православия в России, спасала Церковь от разгрома.

На самом деле это не совсем так. Конечно, поддержка Ватикана и Всемирного Совета Церквей была тогда для нас чрезвычайно важна, поскольку советский режим был вынужден считаться с международным общественным мнением. Это прекрасно понимал такой великий человек, каким был митрополит Никодим, и извлекал из этих отношений максимум пользы для православия в России и в других республиках бывшего СССР. С другой стороны, католики (например, брюссельский центр «Жизнь с Богом» и его руководители Ирина Михайловна Поснова и о. Антоний Ильц) и протестанты, прежде всего из США, помогали верующим в России просто и абсолютно бескорыстно.

Ведь именно они печатали для России религиозную литературу, которая затем в чемоданах дипло–гих странах, видимо, по той причине, что в ней есть нечто абсолютно уникальное. Что именно? Вероятно, «полное слияние с Тем, о Ком он говорил», — с Иисусом из Назарета.

Хорошо пишет об этом Андрей Еремин в своей книге «Отец Александр Мень. Пастырь на рубеже веков»: «В проповедях, исповедях, беседах отец Александр приобщал нас к своему опыту веры. Он говорил о тайне Богочеловечества, подбирая самые точные и простые слова, удивительно меткие и емкие метафоры. Но себя он при этом умалял, его самого как бы не было. Был Господь. Именно поэтому отцу Александру так удавалось передать Его Образ, или образ святого, или евангельское событие… Это настоящее вживание, полное слияние с тем, о ком он говорил, было не только следствием его художественного таланта, но и знаком глубокого смирения».

Отец Александр Мень был убежденнейшим сторонником мира между христианами разных исповеданий, в котором видел conditio sine qua non, непременное условие для будущего христианства. Он полностью поддержал бы участницу одного из христианских форумов в сегодняшнем Интернете, которая написала: «Хватит межрелигиозной борьбы. Не секрет, что из‑за этих междоусобных «войн» многие вообще не воспринимают христианство всерьез. Мол, сами там не могут разобраться, а еще другим проповедуют». При этом, когда на «Эхе Москвы» кто‑то из радиослушателей спросил: «Можно ли называть Александра Меня экуменистом?» — а Сергей Бунтман и Андрей Еремин сразу отозвались: «Конечно, можно», — Ив Аман заметил: «Я не знаю, можно или нельзя, смотря по тому, что вкладывать в это слово, особенно сейчас. Но вообще отец Александр никогда не занимался экуменической деятельностью как таковой. Он не участвовал в экуменическом движении».

Действительно, в отличие от своего современника митрополита Никодима (Ротова) он, будучи рядовым священником, разумеется, не вел никаких переговоров с католиками, не бывал на приемах у Папы Римского и т. д., но при этом не менее митрополита был предан идее христианского единства и был, как сказал во время диалога в радиоэфире Ив Аман, «открыт другим конфессиям и признавал богатства, которые у них есть». Некоторые люди, особенно представители православной молодежи, иногда утверждают, что экуменизм 60 — 70–х гг. был продиктован чисто тактическими целями, поскольку в условиях атеистического государства, постоянного усиления антирелигиозной пропаганды и жестокой борьбы с религией поддержка ведущих стран Запада, в правительствах которых католики и протестанты лоббировали интересы православия в России, спасала Церковь от разгрома.

На самом деле это не совсем так. Конечно, поддержка Ватикана и Всемирного Совета Церквей была тогда для нас чрезвычайно важна, поскольку советский режим был вынужден считаться с международным общественным мнением. Это прекрасно понимал такой великий человек, каким был митрополит Никодим, и извлекал из этих отношений максимум пользы для православия в России и в других республиках бывшего СССР. С другой стороны, католики (например, брюссельский центр «Жизнь с Богом» и его руководители Ирина Михайловна Поснова и о. Антоний Ильц) и протестанты, прежде всего из США, помогали верующим в России просто и абсолютно бескорыстно.

Ведь именно они печатали для России религиозную литературу, которая затем в чемоданах дипломатов нелегально попадала на территорию СССР, они готовили эти книги и печатали их, в том числе и книги отца Александра, которые, разумеется, тогда не могли выйти в свет в России. Эта постоянная помощь и поддержка ничем, кроме как их верой во Христа, не объяснялась. И тут необходимо заметить, что в шестидесятые — семидесятые годы мы, верующие в России, как‑то очень ясно ощущали, что близки друг другу не только по той причине, что против нас всегда борется один и тот же враг — КПСС и ее марксистская идеология, но и по причине несравненно более важной: они (коммунисты) борются против своих бесчисленных врагов в стране и за ее пределами, мы же сражаемся за то, чтобы человек мог свободно верить в Бога и иметь возможность совершенствоваться в своей вере.

«Главное в экуменизме отца Александра, — пишет Андрей Еремин, — практический подход. В словах Христа «да будут все едино» (Ин. 17, 21) батюшка видел призыв не к богословствованию, а к действию… Поэтому к любому позитивному начинанию христиан других конфессий он относился терпимо и с интересом». «Отец Александр, — говорит Андрей Еремин, — постоянно напоминал, что Христос пришел учить нас не Filioque, а жизни с Богом, которая дается причастием к Рожденному, Воплощенному, Распятому и Воскресшему». То, что нас, христиан разных исповеданий, объединяет, неизмеримо больше того, что нас отделяет друг от друга, — постоянно подчеркивал о. Александр.

Однажды, говоря о том, почему в мире сегодня так много разных исповеданий, он заметил: «Противоречивость между различными христианскими исповеданиями — протестантами, католиками, православными — что это не есть распад, разлом, а лишь проявление частей целого, единого целого, до которого надо дойти — до глубины». На вопрос журналиста о том, как он, православный, относится к другим исповеданиям, отец Александр ответил: «Отношение мое сложилось не сразу. Но путем долгих размышлений, контактов и исследований я пришел к убеждению, что Церковь по существу едина и разделили христиан главным образом их ограниченность, узость, грехи. Этот печальный факт стал одной из главных причин кризисов в христианстве. Только на пути братского единения и уважения к многообразным формам церковной жизни можем мы надеяться вновь обрести силу, мир и благословение Божие».

Именно поэтому он стал горячим сторонником возрождения Российского Библейского общества, в котором христиане всех исповеданий России (а тогда всего Советского Союза) объединились бы для издания Священного Писания совместными усилиями. Воссоздание общества шло трудно, поскольку это было осенью 1989 г., когда все общественные инициативы (особенно в сфере религии) еще жестко контролировались сверху, но в январе 1990 г. инициативной группе удалось провести первую конференцию, и РБО заработало.

В те годы уже начали появляться новые переводы Священного Писания, сделанные не с библейских языков, а с современного английского текста. Эти переводы, естественно, сразу привлекли внимание новых протестантских деноминаций, поскольку читать их было намного легче, чем традиционный Синодальный перевод Библии. Вместе с тем они содержали упрощенный двойным переводом текст, что делало их непригодными для серьезного чтения Писания. Поэтому одной из первых задач, поставленных о. Александром перед обновленным Библейским обществом, стала работа над новым переводом Слова Божьего. Прекрасным заделом для этого был начатый под руководством о. Александра его прихожанкой Валентиной Кузнецовой перевод Нового Завета.

Теперь, когда «Радостная весть» в переводе В. Н. Кузнецовой расходится по всей России большими тиражами, те времена, когда Валя читала о. Александру в его комнатке при церкви первые фрагменты своей работы, а потом рукописные варианты отдельных посланий или фрагменты из Евангелий обсуждались в молитвенных группах, кажется, ушли в далекое прошлое. Проделан огромный труд, который довольно быстро завоевывает себе признание у читателя. А было время, когда сама мысль о новом переводе казалась более чем дерзновенной…

Дело в том, что верующий человек относится к переводу Писания довольно сложно и с подозрением. Однажды, когда один из современных переводчиков Евангелия о. Леонид Лутковский отвечал по радио на вопросы радиослушателей и заметил, что и он сделал свой вариант перевода, на радио позвонила разгневанная женщина и с возмущением закричала: «Хватит нас «кормить» переводами… дайте нам подлинный текст… хватит скрывать правду от народа…» Разумеется, она не подозревала, что оригинал существует только по–гречески и ни на каком другом языке прочитан быть не может.

Опыт показывает, что есть люди, которые думают, будто славянский текст и есть оригинал. Другие, прекрасно понимая, что так называемый Синодальный текст является всего лишь переводом с греческого, видят тем не менее в нем какую‑то копию с оригинала и судят об остальных переводах исключительно сравнивая их с Синодальным. Это связано еще с тем, что среднему читателю трудно смириться с фактом, что оригинал ему недоступен, и поэтому хочет, чтобы Писание существовало в каком‑то одном точном переводе. Любые же варианты вызывают у него отторжение, поскольку он боится, что они искажают текст Библии. Опыт, однако, показывает, что «точных» переводов не бывает и даже у самого лучшего из них непременно найдутся недостатки.

«Сегодня, — писал о. Александр о переводе В. Кузнецовой, — в мировой практике библейских переводов господствует плюрализм. Признавая, что любой перевод в той или иной степени является интерпретацией оригинала, переводчики используют самые разные приемы и языковые установки… Это позволяет читателям ощутить различные измерения и оттенки текста. Так, в традиционном Синодальном переводе сохраняется близость к церковно–славянскому языку, что связано с чисто историческими причинами. В. Н.Кузнецова идет по другому пути. Она стремится добиться максимального приближения к живому современному русскому языку. Отсюда отказ от архаизмов, от слов, изменивших сегодня свое значение… Были учтены достижения современной экзегетики и филологии, а также наиболее авторитетные современные переводы».

Однако отказ от архаизмов нравится далеко не всем. Так один из рецензентов (между прочим, блестящий ученый–патролог и ныне епископ) пишет: «Происходит сознательная и последовательная десакрализация священного текста, который переводится на площадной, базарный, кухонный язык… Даже самые возвышенные тексты апостола Павла теряют свою красоту и силу… Перед нами не перевод, а пересказ, причем дурной пересказ, искажающий смысл и стиль оригинального текста. В основу… был положен изначально ложный принцип — стремление подстроиться к языку, на котором якобы говорит современный российский обыватель» («Журнал Московской патриархии», 1998, № 10, с. 79–80).

Смысл этого пассажа ясен до предела: рецензента не устраивает «десакрализация священного текста», который на самом деле (и, казалось бы, автор рецензии должен об этом знать!) написан не на каком‑то особом священном языке, как писалась древнеегипетская «Книга мертвых» или «Упанишады», а на простом разговорном языке своего времени; апостол, работая над своими посланиями, меньше всего думал о литературных красотах. Молодой епископ спорит не с В. Кузнецовой, а с о. Александром, причем по одному из самых принципиальных для о. Александра вопросов.

Отец Александр Мень часто повторял последние слова Иисуса, которыми заканчивается Евангелие от Матфея («И се Я остаюсь с вами во все дни до скончания века»), и всегда утверждал, что в христианстве не должно быть благоговейной бессмыслицы, что Иисус говорил со своими учениками не на сакральном языке священного текста, но просто и используя разговорное наречие своего времени. «Для меня, — говорил о. Александр, — в Церкви, конечно, дороги, как с детства было, и песнопения, и церковная архитектура, и традиции, и книги, и обычаи. Но все это имело бы преходящий смысл, не более важный, чем традиции древних индейцев, или египтян, или любого другого народа или времени, если бы я не чувствовал, что Он действительно остался, если бы я не слышал Его голоса внутри, отчетливого голоса, более отчетливого, чем иной человеческий голос».

Вспомнив однажды о том, что при митрополите Никодиме в Ленинграде практически во всех храмах апостольские и ветхозаветные тексты во время богослужения читались по–русски, от чего сразу отказался переведенный из Минска на ленинградскую кафедру после смерти владыки Никодима Антоний (Мельников), о. Александр с горечью в голосе заметил: «Теперь снова по–славянски чирикают».

Есть открытое христианство и есть закрытое. Открытое христианство базируется на ощущении невидимо, но реально присутствующего среди верующих в Него Воскресшего Иисуса. «Путь к открытому христианству лежит через сопричастность каждого Откровению Божественной любви, — пишет, излагая взгляды о. Александра, Андрей Еремин, — когда исчезает открытость, свобода и возникает тяга к гарантированному обеспечению, пропадают вера и надежда. И человек уже идет не “по воде”, а “по асфальту”». В этой связи А. Еремин вспоминает западного богослова о. П. Тиволье, который пишет: «Христианин не может засесть в своей вере, как в неприступной крепости. Отнюдь нет. Скорее можно сказать, что он в лодке, которая качается от жизненных бурь — и может потонуть. Но направляет лодку Христос, Которому человек доверяет».

Именно об открытом христианстве о. Александра говорил в сентябре 1991 г. на первой конференции памяти о. А. Меня во Всероссийской государственной библиотеке иностранной литературы покойный философ Ю. А. Шрейдер. Как рассказывает об этом Вл. Илюшенко, он вспомнил о христианах-неофитах, только что распрощавшихся с марксизмом, для которых характерна «позиция человека, обладающего истиной», и противопоставил им о. Александра, считавшего, что «каждый богослов сам ищет истину, открывает ее для себя и для других». «Так же происходит, — продолжил Шрейдер, — и в серьезной науке: человек хочет вначале понять что‑то для себя».

Для закрытой модели христианства характерно стремление обладать истиной в готовом виде, а следовательно, как пишет в книге «Отец Александр Мень: жизнь и смерть во Христе» Владимир Илюшенко, «обрядоверие, нетерпимость к инакомыслию, консервация отечественной старины»; она основывается на «традиционалистских ценностях, ксенофобии и шовинизме». Здесь Илюшенко излагает как раз те мысли, которые неоднократно высказывал о. Александр накануне своей гибели. Так, за несколько дней до смерти он «с неожиданной в этом случае откровенностью», как напишет потом поэт Александр Зорин, сказал: «Ну, если называть зарождение русского фашизма не тревожным, то что тогда тревожно? И его очень активно поддерживают очень многие церковные деятели… Это, конечно, позор для нас, для верующих, потому что общество ожидало найти в нас какую‑то поддержку, а поддержка получается для фашистов. Конечно, не все так ориентированы, но это немалый процент. Я не могу сказать какой, я этого не изучал. Но куда ни сунешься, с кем ни поговоришь: этот — монархист, этот — антисемит, этот — антиэкуменист и так далее».

Проблема закрытого христианства в 90–е гг. волновала не одного о. Александра. Старейший православный богослов Франции Оливье Клеман, размышляя об этом, писал: «Нельзя изолироваться, превращаться в гетто. Нужно, чтобы из православия исходила потрясающая мощь, мощь свободы и света. К сожалению, чаще все глохнет в обрядности, обрядоверии». «Обрядоверием же, — как очень точно говорится на официальном сайте Белгородской епархии Русской Православной Церкви, — называется такое духовное состояние верующего человека, когда следование духу Евангелия отходит для него на второй план, а главными становятся какие‑то обычаи, установления».

Как бы продолжая мысль Клемана, о. Александр в одной из своих лекций указал на то, что мощнейшие направленные против обрядоверия тексты можно найти не где‑нибудь у современных богословов вроде о. Александра Шмемана, а в Священном Писании. «Пророки выступали, — говорил о. Александр, — против тирании, несправедливости, угнетения, против религиозного формализма, против обрядоверия, против национального превозношения, шовинизма, против войн, против насилия. По этой причине мы можем сказать: прав был Петр Чаадаев, который писал, что учение пророков — это не что‑то уже ушедшее в прошлое, которое дорого для нас потому, что пророки предсказывали явление Христа, но что это учение, имеющее полную актуальность и сегодня».

Для закрытого христианства в высшей степени характерен и магизм. Об этом замечательно говорил однажды на Рождественских Образовательных чтениях в Москве митрополит Кирилл (Гундяев): «В день Крещения тысячи и тысячи людей идут за святой водой. И часто приходят люди совершенно не верующие, чтобы взять святую воду. И я спросил этих людей, а с каким чувством вы приходите в храм — зачем вы берете святую воду? Вы ее берете надеясь, что святая вода автоматически спасет вас от греха, или от беды, или от болезни? Вот это и есть магическое отношение к Святыне. Я могу быть мерзавцем, могу делать все, что угодно, могу грабить, убивать, прелюбодействовать, обманывать, но выпил святую воду — все сработало. Вот это и есть магизм».

«Подход религии, — подчеркивает митрополит Кирилл, — в том, что человек — ответственный участник в деле своего спасения или в деле своей гибели. Магизм предполагает воздействие предметов, слов, чисел, которые действуют с непреодолимой силой и могут спасти или погубить человека. Вот в чем различие между магизмом и религией».

«Магизм, — не уставал повторять о. Александр, — привносит в религию слепую, почти маниакальную веру во всесилие ритуалов и заклятий», именно поэтому магизм всегда ведет к обрядоверию. При этом важно понимать, что «в магизме, — как писал о. Александр, — скрыто присутствует та духовная тенденция, которая коренится в первородном грехе человечества: поставить себя в центре мироздания и заставить служить себе его силы». «Поставить себя в центре мироздания», — подчеркивает о. Александр. Поэтому не случайно с магизмом и проистекающим из него обрядоверием легко уживается национальный эгоцентризм, шовинизм и ксенофобия.

Закрытое христианство представляет собой, если вспомнить знаменитую книгу Анри Бергсона «Два источника морали и религии», религию статического типа, отличающуюся существованием коллективных представлений, как правило, «озадачивающих индивидуальный разум», ведущей ролью ритуала и целой системой знаний и действий, которые предохраняли бы человека от воздействия на него зла. Типично для статической религии и наличие образа врага. Такая религия характерна для традиционалистских обществ. В отличие от нее, динамическую религию (а следовательно, и открытое христианство) характеризует живое мистическое чувство, порыв, который так характерен для ветхозаветных пророков, и любовь, которая, как говорит Бергсон, «для мистика составляет самую сущность Бога». Динамическая религия невозможна без личной вовлеченности верующего в живое богообщение, без его личного мистического опыта. Поэтому корпоративной закрытости статической религии в ней противопоставляется любовь, которая наполняет человека, ибо это, как говорит Бергсон, «уже не просто любовь одного человека к Богу, это любовь Бога ко всем людям». Здесь истина веры поверяется личным чувством верующего. Такова религиозность, провозглашенная в Новом Завете, такова свободная религиозность великих мистиков христианства. Статическая религия «привязывает индивида к обществу», динамическая — каждому открывает путь к небу и дает силы полюбить все человечество.

Но «можем ли мы, — спрашивал о. Александр, — сейчас, на пороге третьего тысячелетия… возвращаться к средневековому состоянию христианского мышления? Некоторые люди, особенно молодые, сегодня готовы к этому. Готовы по ленности мысли, по невежеству». С ужасом говорил он о том, что «людям хочется несвободного христианства», что «люди тянутся именно к рабству». «Это страшно и встречается каждодневно, и мы с этим непрерывно сталкиваемся». Почему это имеет место? Откуда это стремление к несвободе, обрядоверию, зашоренности?

Очень хорошо (вероятно, именно так сказал бы и о. Александр) ответила на этот вопрос его ученица Валентина Кузнецова: «Сейчас даже отдельные священники читают Евангелие очень мало. Гораздо больше распространены акафисты, жития, апокрифы. Я не против этого, но все‑таки это уже «переработанная пища», которая по своим идеям и достоинствам значительно уступает Новому Завету. Отчасти это связано с тем, что Евангелие — это не книга для спокойного чтения на ночь. Если человек искренне верит, то Нагорная проповедь или притчи будут его тревожить, ведь после них нельзя просто достать платочек и смахнуть слезинку, а нужно прилагать усилия для изменения собственной жизни. И вот то место, которое должно занимать Писание, оказывается заполненным другими текстами. Выход из этого только один — евангелизация, попытка сформировать вкус и интерес к Новому Завету». Об этом же говорит Владимир Илюшенко, замечая, что о. Александр понял, что «надо заново христианизировать тяжело больную страну, ибо выход России из духовного тупика возможен лишь на пути ее новой евангелизации».

В основе его религиозности лежало не просто чувство Бога и благоговение перед Ним, но Писание — Слово Божие, живое и действенное, то, что острее всякого меча обоюдоострого. В этом смысле он был похож на пророка, прежде всего на Исайю, который никого ничему' не учил, но доносил до сердец именно то, что говорит Бог.

Самое существенное заключается в том, чтобы человек понял, что такое живой контакт с Богом, который становится возможным, когда ты открываешь для себя Слово Божие, что такое предстояние перед Богом, что значат слова Библии о том, что Авраам ходил перед Богом. Поняв это, ты раз и навсегда будешь свободен от закрытости. «Познание Бога — не односторонний процесс, как познает человек природу, а это — встреча», — говорил о. Александр. Чтобы пережить эту встречу, считал он, нет необходимости быть каким‑то особенным религиозным гением: «Для каждого человека существует возможность глубочайшей таинственной личной встречи с Высшей Реальностью».

Богословие «встречи», так хорошо разработанное митрополитом Сурожским Антонием, было о. Александру понятно и близко. Сам он встречался с владыкой Антонием не много, но всегда радовался, когда узнавал, что во время очередного приезда владыки в Москву кто‑то из прихожан был на его богослужении или на встречах, которые конспиративно устраивались на квартирах. Слова из церковного гимна «Христос — моя сила» одинаково характеризуют и митрополита Антония, и о. Александра.

Главное в христианстве, с точки зрения о. Александра, не традиции и не их сакрализация, не церковная старина и любование ею, но живое присутствие Воскресшего Иисуса. «Он остался, — говорил о. Александр незадолго до своей гибели, — величайший двигатель истории, сокровенно, глубоко остался в мире — «Я с вами во все дни до скончания века». Он воскрес для того, чтобы присутствовать всюду в нашей жизни. И сегодня каждый может Его найти. Он не историческое лицо, о котором можно вспомнить, а можно забыть… Но Он не просто был, а Он есть — в этом вся тайна христианства, разгадка его силы».

Ив Аман начал писать свою книгу сразу после смерти о. Александра Меня. С тех пор прошло почти 13 лет, и, как это ни странно, эта книга, уже переведенная на русский, итальянский, английский и немецкий языки, никоим образом не устарела, хотя за эти годы появилось множество новых публикаций — как неизданных текстов самого о. Александра, так и трудов о нем. Замечательную книгу о богословских взглядах о. Александра выпустил в Польше епископ Тадеуш Пикус. В Москве вышла прекрасная книга Андрея Еремина «Отец Александр Мень. Пастырь на рубеже веков», в один том собрал свои размышления об о. Александре Владимир Илюшенко.

Еще раньше прекрасные записки о своем духовном отце опубликовали Зоя Масленникова, Владимир Файнберг и Александр Зорин. Продолжают выходить и тексты других авторов. Напечатаны и несколько памфлетов, авторы которых (в большинстве случаев под псевдонимами) ставят своей целью «развенчание» о. Александра. Многие из его духовных чад пытались на эти памфлеты отвечать, но писать ответ на текст, который, прежде всего, дышит злобой, а потом уже имеет какое‑то содержание, почти невозможно. Главным образом по той причине, что злоба всегда иррациональна.

На этом фоне книга Ива Амана продолжает читаться и вновь оказывается востребованной. И это при том, что автор писал ее не для российского читателя, а для французов, поэтому зачастую он рассказывает о вещах, которые нам когда‑то казались общеизвестными. Однако современный читатель, родившийся на рубеже 70–х и 80–х годов, уже не знает того, что имело место двадцать — тридцать и более лет тому назад, поскольку атмосфера преследований за религию, о которой рассказывает Ив, к счастью, ушла в прошлое.

Например, 3.А. Масленникова в одном из интервью говорит: «В те времена, когда отец Александр служил в храмах, ни о какой работе с прихожанами, кроме исповеди во время богослужения и исполнения церковных треб, официально речи не могло быть. Все, что он делал, все его общение с верующими было несанкционированно. Ему приходилось встречаться с ними в лучшие времена в домике при церкви, в худшие времена это запрещалось, тогда он встречался со своими прихожанами на квартирах, разговаривал с ними по пути от церкви к дому, в электричке (поскольку он жил далеко от своего храма), по дороге в Москву и так далее».

Ушли в прошлое и другие реалии советского времени. Рассказ о них делает книгу французского автора удивительно полезной именно в России. Однажды Ив Аман вспомнил: «Сергей Аверинцев сказал, что мы живем во времена, когда эпоха веры ушла в прошлое. Не знаю, как точно это звучит по–русски, потому что я читал по–французски. Свойство этих времен, наверное, проявилось с особой силой именно в Советской России, в тоталитарной стране, где атеизм был государственной религией, если так можно сказать. Но атеизм, религиозный индифферентизм — явление не только российское, но универсальное. А отец Александр — именно тот пастырь, который появился для современников, воспитанных как раз в такую эпоху. Поэтому личность отца Александра и его слова могут принести очень много не только в России, но и во всем мире… В общем, — закончил Ив Аман, — чтение Александра Меня помогает быть христианином».

Остается только понять, почему французскому писателю удалось то, что не сумел сделать никто из нас. Скорее всего, по той причине, что он хотя и знал близко о. Александра и не случайно считает себя его духовным сыном, однако все же смотрел на его «труды и дни» глазами человека с Запада, пусть не совсем, но все же со стороны, и поэтому видел и, главное, фиксировал то, что не смог увидеть никто из нас. Ив — человек в высшей степени скромный и смиренный. О своих личных отношениях с о. Александром Менем он не говорит нигде, и поэтому заметить, до какой степени в этой книге много личного, нигде более не сказанного и, я бы сказал, лирического, сможет только самый внимательный и искушенный читатель.

Однако, подобно книге о. Софрония (Сахарова) о старце Силуане, и это есть рассказ, написанный учеником об учителе, своего рода «Воспоминания о Сократе», но только не те, что оставил Ксенофонт, а такие, какие мог бы написать Платон, если бы ему хватило смирения не вкладывать в уста Сократу свои собственные мысли. Не сказать об этом я просто не мог.

Отец Александр относился к числу людей, которые не боятся. Он не боялся ходить в больницы к тяжело больным и умирающим, хотя советским режимом это было строжайшим образом запрещено, не боялся проповедовать и говорить с незнакомыми людьми о вере (чего не делал почти никто из приходских священников), более того, говорить о вере с детьми, что вообще считалось уголовным преступлением. Не боялся языка своей эпохи и, в отличие от практически всех своих собратьев, умел (подобно апостолу Павлу) говорить о Христе с «язычниками» на языке этих «язычников». Не боялся синтезировать опыт своих предшественников, опыт очень разный и порою взаимоисключающий, и это получалось у него удивительно хорошо, ибо он делал это не на уровне человека, но на уровне любви Божьей.

Глубоко укорененный в традиции, знавший православие не по книгам, но выросший в катакомбах предвоенного времени, он весь был обращен в будущее. В его руках Библия становилась компасом, который верно указывает пути в грядущее. Именно в этом и заключается его подвиг.

«Наша страна, — сказал как‑то о. Александр Борисов, — будет в большинстве своем гордиться, что в условиях советского режима, в условиях, когда все было направлено на то, чтобы не появились такие люди, как о. Александр Мень, и такие книги, какие он написал, что в этих условиях жил такой замечательный человек, который открывал нам Божью любовь. Через любовь, которую Бог дал его сердцу, он приводил и еще будет приводить тысячи и тысячи людей к истине, ко Христу, к добру и созиданию».

Георгий Чистяков

Июль 2003 г.