<p>Светлана Прожогина</p> <empty-line/> <p>…И смерть, и слезы, и любовь</p>

Я клятва тем могильным плитам,

Я лист в предутренней росе,

Я ласточка с крылом подбитым,

Я женщина как ты, как все.

Ассия Джебар[1]

В литературе на французском языке имя Ассии Джебар ярко звучит вот уже три с лишним десятилетия. То есть по времени его можно смело назвать и среди имен корифеев той новой алжирской словесности, которая сформировалась на изломе эпох — колониальной и Освобождения, начавшегося вместе с войной за независимость в 1954 г.

Из тех, кто был в ряду первых писателей нового Алжира, остались немногие. Таких, как М. Фераун, М. Хаддад, М. Маммери, Катеб Ясин, уже нет. В живых «классиках» сейчас, пожалуй, только двое, величин, значимых и сегодня, постоянно работающих в литературе: Мохаммед Диб и Ассия Джебар. А ведь ей красивой, энергичной женщине, широко известной повсюду и как прозаик, и как поэт, и драматург, и сценарист, и исследователь-филолог, еще совсем немного лет (она родилась в 1936 г.), и называть ее, как и Диба, «корифеем» как-то даже и неловко… Но Ассия Джебар ровесница алжирского Пробуждения, на ее долю выпала судьба, равная судьбе ее страны, а потому в ее жизни и успело уместиться столь многое, и успелось так много, и столь ранним было возмужание в ней и художника, и гражданина.

Но Ассия Джебар прежде всего женщина, и, может быть, именно это для мировой литературы, в общем-то, уже обычное явление привлекает особое внимание к ее творчеству. Ведь ее голос — еще пока редкий и для Алжира, и для всего арабского мира. И ее пример неординарный во всем: у Джебар не только непохожий на многих алжирок жизненный путь, но и особый талант, сумевший запечатлеть на страницах книг мир, который был всегда закрытой зоной, запретной темой в литературе ее страны.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы о Любви здесь не писали вовсе. Уж кто-кто, а арабские поэты, да и прозаики (мужчины, конечно), как в прошлом, так и в настоящем, воспевали это чувство и были замечательными мастерами-лириками. И устремлялось это чувство к Прекрасной Возлюбленной-и земной, и небесной… Но мир женской души, взгляд самой женщины на мир, ее окружающий, но суть осознания женщиной своего присутствия в этом мире, своей роли, своей судьбы, но то, что ведомо одной только женщине, что и как видится и чувствуется ей в этом многоликом мире, — только ей одной может быть доверено описать на страницах книг, как бы ни был велик талант писателя-мужчины…

Ну а если женщина к тому же истинный художник, обладающий даром письма, то творчество ее — бесценное свидетельство и самой эпохи, в которую родился этот талант, и самой жизни, ибо ее, эту жизнь, никому и никогда до конца не понять, не пропущенную и через призму женского взгляда, не прочувствованную и женским сердцем…

А для мусульманского мира «женское сознание» в литературе — в некотором роде особо важное обстоятельство, ведь опыт женской жизни, запечатленный в художественном произведении, — это и жизнь «дважды угнетенного существа» в колониальную эпоху, и символ самой угнетенной в прошлом страны, и метафора освобождения Человека из плена-чадры, неволи, молчания, метафора «взятия слова», выхода в мир, «открытия» своего лица и души…

Может быть, именно поэтому так много в названиях книг Ассии Джебар как бы прорвавшегося наружу долго сдерживаемого чувства («Жажда», «Нетерпеливые»), столько очевидного желания писать о Любви, о Рассвете, о страстно ожидаемой Весне новой жизни («Дети нового мира», «Наивные жаворонки», «Алая заря», «Любовь и фантазия»).

Но, наверное, если бы только одни чувства владели пером Ассии Джебар, так и остаться бы ее книгам отмеченными лишь печатью «женского рукоделия», так и не быть бы им причисленными строгими критиками (и алжирскими, и французскими) к «большой литературе», и не наградили бы ее романы и поэзию престижными литературными премиями, и не написал бы о ней, тогда еще совсем юной писательнице, один из ведущих историков мировой литературы, Р. Альберес, сразу приметивший ее «Жажду» (1957), такие серьезные слова: «Редко случается, чтобы психологический роман обладал бы столь мощной силой убедительности и одновременно столь изящной простотой… Прекрасное начало литературного пути».

Дебютантке шел всего лишь двадцать первый год. До этого она окончила французский лицей в маленьком провинциальном городке Алжира, затем известный парижский институт-Эколь Нормаль. На родине уже бушевала война. Ассия Джебар уехала преподавать в Марокко, потом в Тунис там в то время жило много алжирских эмигрантов и беженцев. И только в 1962 году, после провозглашения независимости Алжира, ей снова удалось вернуться в свою страну. Она проведет еще несколько лет на преподавательской работе в столичном университете, читая курс истории и географии на филологическом факультете, а потом целиком уйдет в творчество…

Но молодую преподавательницу уже и тогда все знали как автора нашумевших романов-«Жажды», «Нетерпеливых» (1958) и «Детей нового мира» (опубликован в год переезда Джебар в Алжир в 1962 г.).

С тех пор литературная работа не прерывалась, но даже и тогда, когда читатели уже привыкли к имени Ассии Джебар и когда разных имен в алжирской литературе стало множество (и тех, кто писал и по-французски, и по-арабски), писательница не могла не привлекать к себе внимания, всякий раз поражая читателей абсолютной своей непохожестью на других, своей особой манерой, вобравшей в себя и лирическую камерность, и эпическую полноту одновременно.

Могут заметить, что для этого у Ассии Джебар были прекрасные «ориентиры» и во французской литературе-от знаменитых предшественниц до знаменитых современниц (к примеру, от Колетт до Саган) — и что осваивать алжирскую действительность ей помогли ее не менее знаменитые соотечественники — и Диб, и Катеб, и Хаддад. В таком случае Ассия Джебар — талантливая наследница и ученица, вобравшая в себя все лучшее, что могла дать прекрасная «школа».

Но, видимо, нельзя отказать ей и в самобытности ее таланта, в смелости выбора основных тем, в свободе владения палитрой психологических красок, в глубине и ясности понимания своей эпохи, в оригинальном умении написать и дать читателю «услышать» текст как музыкальную партитуру, где каждая часть развертывается в своем «темпо» и где каждый «голос», каждая мелодия человеческой души, не теряя своей самостоятельности, вместе звучат как единое целое. Ну, и главное: мир, который рисует нам Ассия Джебар, не описал никто.

Я не случайно обмолвилась об «эпической полноте» ее книг. Казалось бы, что может в неприхотливой, почти дневниковой прозе первого, маленького романа навести на такие выводы? Ведь и место действия (курортный пригород, морское побережье, комфортабельные виллы), и характер его (любовные коллизии четырех персонажей), и преднамеренность авторской «установки» на модные в то время экзистенциальные мотивы «разочарования», «скуки», «тоски», «усталости» — все будто бы скомпоновано в «Жажде» так, что внешнего, уже воюющего Алжира как бы и нет так, какие-то отдельные намеки, случайно брошенные фразы о необходимости «острой национальной политической прессы»… Да и развязка романа такая на первый взгляд банальная: после всех терзаний и самоутверждений героиня предпочтет семейный очаг, надежную любовь сильного и уверенного в себе мужчины и останется в том извечном человеческом круге — родного Дома и нравственного Долга. — который был очерчен задолго до нее для всех ее «соплеменниц»…

Попутно надо сказать, что в творчестве Ассии Джебар эта проблема выбора женщиной своего пути, ее колебаний между «свободной дорогой», открытой «всем ветрам», и «узкой тропинкой» (эти символы очевидно присутствуют в романе), ведущей лишь к Дому, в тишину уединения, в «спасительную сень», под надежный кров устоявшихся традиций или привычных устоев женской жизни, никогда не представала как некая антагонистическая альтернатива. Все героини Джебар так или иначе знали и сладость «вольного полета», и опасность его, и томление, и даже смерть в теснине домашнего плена — «малой тюрьмы», но так или иначе испытывали не только подавляющую власть традиций, но и тягу к тому, что составляло в традиционности несомненную основу жизни, прочную ее опору, надежное убежище.

Однако уже сама возможность возникновения подобного рода проблематики, самого типа героини, сразу предпочтенной молодой писательницей, привнесла в литературу Алжира дыхание огромных перемен, происходящих в жизни всего общества. Пробуждение чувства собственного достоинства, жажда самоощущения, доказательства своей человеческой полноценности, осознание в себе человека, способного самостоятельно сделать свой выбор, личностное воскресение как освобождение от «векового сна», от послушной обреченности чьей-то воле, вызов всякому угнетению — и сковывающим «дыхание» человека обычаям и предрассудкам, и вовсе расковывающему его анархическому неподвластию всему и вся, стремление преодолеть не только физический, но и духовный плен (символика постоянно ощущаемой героиней «духоты»), открыться — в общении, в диалоге с людьми, быть понятой и понять самой-словом, все то, что буквальным образом хлынуло со страниц уже первых книг Ассии Джебар, что прорывалось сквозь доверительные интонации камерной прозы, свидетельствовало о наступлении конца одной Жизни и начала другой.

Вот почему, как и «Нетерпеливые», «Жажда» стала емкой метафорой уже свершающегося в Алжире обновления поколений, неизбежности утверждения здесь нового человека, самоценности его права на сомнение, права на бунт, несмирение, права на личный выбор.

Можно было бы, подчеркнув роль «конкретно-исторических обстоятельств», сказать, что именно алжирская война и революция способствовали рождению героинь романов Джебар. Бесспорно, способствовали. Но мне, с дистанции времени, очевидно теперь и другое: что именно такие реальные человеческие «типы», которые запечатлены писательницей на страницах своих книг, и были способны привести страну к свершению всех тех перемен, которые начинались в Алжире; что именно такие люди, вовлеченные в процесс самопознания и самоутверждения, и свидетельствовали о необратимо начавшемся процессе пробуждения сознания национального, что они и сами становились вовлекающими других в процесс преобразования самой жизни.

Ведь не потому только расширяется пространство романного мира во всех последующих книгах Ассии Джебар, что писательница совершенствовала свое мастерство, расширяла горизонты своего художественного видения, оттачивала способность рисовать человеческие характеры. Собственно художественная эволюция — дело естественное, и ее легко обнаружить уже даже по той подборке произведений, которая предложена читателю в данном сборнике.

Важно другое. Начав с фиксации обнаружения в жизни такого человеческого типа, который явлен нам в «Жажде» в образе героини, Джебар утверждала тему нового Человека, и он во всех дальнейших ее книгах и был показан во всех своих ипостасях. В том числе и революционеров, подпольщиков, борцов-муджахидов, а также и тех, кто сомневался, страдал, и тех, кто остался верен идеалам далекого будущего и кто упорно защищал прошлое, отстаивая в нем то, что не должно умереть и в настоящем.

Но все они были «нетерпеливыми», все сопротивлялись косности, все хотели разорвать цепи, державшие в оковах человеческую личность, все были преисполнены надежды на счастье, все страстно ожидали свободы, рассвета новой жизни.

Один из романов Ассии Джебар так и назван в русском переводе: «Светит им наступающий день» (в оригинале — «Дети нового мира»). Эта строчка из эпиграфа к роману (вышедшему в год провозглашения в Алжире независимости) принадлежит Полю Элюару — великому французскому поэту, воссоздавшему в своих «Стихах для всех» замечательный образ поколения, рожденного Сопротивлением:

Бедам всем вопреки, молчаливо и строго Дети Нового мира сплотились — и тень Ночи им не страшна, и хозяева наши Не страшны. Светит им наступающий день…[2]

Принято считать, что в отличие от «Жажды» и «Нетерпеливых» этот роман целиком посвящен Алжирской революции, национально-освободительной войне. Что он о той огромной роли, которую именно женщины сыграли в ней: связные, медсестры, бесценные помощницы и вдохновенные революционерки… В известной мере это как бы противопоставлялось в плане идейной и политической значимости романа — тематике первых двух. Конечно, внешний «взлет» писательницы от интимного плана повествования, от подробностей личных переживаний героев к изображению национальной жизни, к описанию широкого фона — социального, этнографического, исторического, к воссозданию подробностей не просто городского, но уклада традиционной жизни в целом, особенностей алжирской национальной специфики, от образов героинь рефлексирующих интеллигенток к портретам простых провинциалок, сельских жительниц, от изображения «нейтрального», почти «европеизированного» существования образованных алжирцев до создания картин бедного люда из старых мусульманских кварталов далеких от столиц городков все это свидетельствовало об известной переакцентировке писательского внимания Ассии Джебар.

Тем не менее и «Жажда», и «Нетерпеливые», вне зависимости от широты охвата социальной и исторической реальности, не стоят особняком в творчестве писательницы. В них обнаруживают себя все те же возможности ее художественного дарования, которые с очевидностью проявятся и в «Детях нового мира», и в более позднем романе-эпопее — «Наивные жаворонки» (1967), и в совсем недавних «Любовь и фантазия» (1985) и «Тень-повелительница» (1987). Ибо ни один роман о войне и революции — как преимущественном объекте художественного изображения не был бы художественно убедительным без умения воссоздать психологический портрет поколения, свершающего свою победу. А истоки этого психологического мастерства, умение передать атмосферу созревания и пробуждения человеческой души, воспитания чувств и стремлений, формирующих человеческую личность, ее способность осуществлять выбор, активно участвовать в жизни именно в первых романах А. Джебар. И если спроецировать их содержание и на «Наивных жаворонков», и на представленный здесь роман «Любовь и фантазия», то станет очевидно, что и в «Жажде», и в «Нетерпеливых» уже «проиграны» все будущие темы. Потому-то я во многом и вижу в первых произведениях Джебар символический смысл, слышу отзвуки будущих романов-эпопей, ведь и в «Наивных жаворонках», несмотря на горнило испытаний эмиграцией, чужбиной, войной, утрату родных и любимых, несмотря на все страдания, выпавшие на долю молодых героев романа, искавших свой путь участия во всенародной битве с колониализмом, несмотря на смерть, которую они видели так близко, все-таки торжествуют Любовь и вечная вера Женщины (а она в романах Джебар символ самой страны) в неутраченную Весну…

Именно поэтому в финале романа, перекрывая рыдания вдов и безутешных матерей, нарастает весенний гул: «В измученной войной стране занималась Весна…»

Вот почему мне кажется, что избранные Ассией Джебар слова эпиграфа к роману «Дети нового мира» могут объединить всех героев и героинь ее произведений:

Ночь им не страшна… Светит им наступающий день.

…Как бы властно ни вторгалась эпоха в жизнь героев Ассии Джебар, как бы ни изменяла их судьбу, писательница была все-таки привержена в основном описанию их личной истории, ее волновало само разнообразие человеческих характеров и образов, сама сложность человеческих взаимоотношений, которые раскрывались в ее книгах с особенной тщательностью. На этом основании можно, конечно, сделать уверенный вывод о том, что Ассия Джебар — пожалуй, как никто другой в алжирской литературе — сумела затронуть такие глубокие проблемы общественной жизни страны, такие сущностные ее «составляющие», как семья, брак, женская эмансипация, воздействие религии, традиционной морали на общественные отношения в недрах мусульманского мира. Да и, пожалуй, как никто другой, Ассия Джебар сумела показать все грани женской натуры, все оттенки характера алжирской женщины: ее героини и пугливы, и робки, и застенчивы, и нежны, и целеустремленны, и упорны, и несгибаемы, и стойки, и отважны, и мужественны. Однако можно отметить, что особым вниманием Ассии Джебар пользуется тот тип женщины, который ближе ей самой: ума незаурядного, с характером сложным и трудным, с неоднозначным взглядом на жизнь, получившая образование европейское, в чем-то порвавшая с мусульманской средой, но разделяющая взгляды своих соотечественниц на те нормы традиционной жизни, которые не противоречат женскому естеству, а, наоборот, оберегают его, сохраняют, как тепло в очаге, для продолжения самой Жизни…

Уже начиная с «Жажды» и включая «Любовь и фантазию», близкая автору героиня, умная и сильная, давно «переросшая» многих своих «соплеменниц», всегда особенно в тяжелые минуты — смутно ощущает нерасторжимую связь с ними, чувство внутреннего с ними единства, которое обостряется в эпоху общей для всех борьбы за лучшую жизнь. И это острое ощущение своей изначальной, глубинной принадлежности к миру, где «корни» родного языка, родной культуры, это чувство приверженности родной «почве», несмотря на все обретенное вне ее, одновременно и признак особенности образованных и мыслящих героинь Ассии Джебар, и признак их похожести национальной, — родственности их со всеми «женщинами Алжира» (о них Ассия Джебар напишет и социально-психологическое эссе, которое так и назовет: «Женщины Алжира в своем доме», 1980). Главное, все они для писательницы сама страна, ее история, ее жизнь, ее судьба. Вот почему так тесно слиты, так сопряжены Любовь и История в романе, завершающем данный сборник.

«Любовь и фантазия» — это и биография героини, и хроника событий, связанных с колонизацией Алжира в 1830 году, и рассказы очевидцев и участников недавней войны с колонизаторами. И хотя разворачиваются они в параллельных текстах, но также внутренне объединены общей темой пробуждения и возмужания человека, народа, страны, нации, прорыва его из плена, из несвободы и рабства к прозрению, обретению собственного «я», собственного «голоса», права на собственную жизнь, преодоления «мрака» незнания, ложных табу, ханжеской морали, всяких догм, сковывающих развитие и расцвет человеческой души, выхода человека на встречу с миром, где соединение людей, народов, культур так же неизбежно, как наступление утра.

Слагаемые личной биографии героини и слагаемые истории ее страны становятся похожими и даже уравненными Ассией Джебар в таких категориях, как «прошлое», «осада» (как «задушенная свобода»), «обнажение» (как беззащитность), «любовь», «освобождение», которым придается особый смысл, одновременно «очеловечивающий» Историю и превращающий личную жизнь человека в символ истории своей страны.

Причем с каждой из этих категорий совмещаются в памяти героини и жестокость, и какая-то особенная жертвенность, и отвержение, неприятие, и ностальгия, и страсть, и смерть одновременно. (Даже идиллические картины детства всегда несут здесь отпечаток некоего травматизма печати осознания своего отличия от других, особенности, непохожести, противопоставленности всему тому, чем традиционно жила мусульманская община.) Отсюда невозможность одномерного восприятия всего воссозданного в романе Джебар, в том числе и истории колонизации страны, восстановленной по свидетельствам, дневниковым записям и документам участников французской Экспедиции.

Безусловно, мастерски описанное Ассией Джебар продвижение французской армии в глубь Алжира, связанное с истреблением целых племен (которые прятались, скрывались в горах, пещерах, не желая сдаваться на милость победителя), сожжением заживо людей и животных, с массовой гибелью народа, воссоздавало в книге жуткую, полную кровавых ужасов историю захвата родной земли. И без этой картины вряд ли обойдется теперь сколь-нибудь значимый учебник национальной истории Алжира.

Но нельзя забывать и о том, что Ассия Джебар — прежде всего истинный художник, а потому для нее важно не только запечатлеть мгновение, но и в известном смысле «прозреть», заглянуть вперед, увидеть суть явления не только свершающегося, но и свершившегося, уметь предвидеть и его будущий смысл. И художник, сочленяя различные временные планы, переходя из одного исторического пространства в другое, «проигрывая» в своем воображении различные части огромной симфонии жизни, приходит и к горькому, и даже парадоксальному, но своему выводу о том, что чудовищной ценой — поражения, рабства — было заплачено Алжиром за наступление Нового времени, Новой эпохи, родившей впоследствии и новое понимание Свободы, и национальное самосознание, и стремление покончить со всяким рабством, политическим, социальным, и всяким гнетом, и чужеземных, и оков собственных — косных традиций и нравов, тех цепей, что держали женщину пленницей в тюрьме невежества, «вьючным животным» в доме господина-мужа либо «одалиской» в гареме богатого властелина…

Но вместе с тем для автора романа несомненно и другое: отвага и героизм предков, жертвовавших жизнью, жертвовавших честью (новелла об «обнаженной невесте», снявшей с себя богатые брачные одежды и украшения и заплатившей ими выкуп за своих соплеменниц), жертвовавших детьми (рассказ о матери, убившей своего грудного младенца, чтоб не достался ребенок врагу) во имя свободы, должны остаться в Истории как памятник («муки, застывшие в камне»), как пример, как призыв, как вечное назидание потомкам. И тема национально-освободительной борьбы, вспыхнувшей в стране через сто с лишним лет, звучит в романе как ответ, как новый «голос» в полифонии вечной битвы народа за свою независимость.

Ассия Джебар «вплетает» все новые, постоянно развивающиеся темы, новые «голоса» в текст своего повествования, преднамеренно строя его в музыкальной форме — сюиты-затем, чтобы и оживить эмоциональную память, и «дать слово», «обнажить» наболевшую душу своих героинь, «снять завесу» с лица тех, кто «долго молчал», кто был слишком долго лишен права говорить от имени «своих соплеменниц». Голоса (звук которых в тексте то нарастает, пылая гневом и возмущением, то стихает, доходя до шепота, то вырывается криком) женщин — патриоток, партизанок, матерей тех, кто ушел сражаться в горы, и вдов погибших за свободу муджахидов сливаются в романе воедино как прорвавший плотный мрак молчания хор бывших бессловесных рабынь, в котором автором различаются и «крик боли», и «крик любви» одновременно, ибо приоткрываются в их муках как в муках рождения человека «далекие горизонты счастья» — той будущей жизни, которая непременно взойдет над многострадальной землей…

Это — одна из, быть может, самых сложных тем романа, в которой совмещены и боль, и страсть, и пронзительная скорбь об утраченном, и тайный восторг ожидания; слиты воедино и алый цвет пролитой крови, и рассветное зарево нового дня. И с этой трагической темой — «разрыва-соединения» — одновременно сопряжена и тема обретения человеком «нового языка» как способа передачи сокровенного, невысказанного, того, что невозможно было сообщить раньше на «языке традиции», обрекавшей женщину на молчание.

С одной стороны — терзающие душу героини сомнения в своей «идентичности», «тождественности» своим соплеменницам, понимание той доли своей «чуждости», которая обретена (не ею одной!) в результате исторически спровоцированного «насилия» над национальной культурой (постепенно превратившегося в сложный процесс приобщения к новой цивилизации); с другой — понимание важности обретения этого «нового языка» для снятия покрова «анонимности», для открытия всему миру лица своего собственного народа, его культуры, его «голоса», самой его Истории. И таким образом происходит в романе Джебар соединение «своего» и «чужого», которое и становится необходимым звеном в долгой цепи постоянной смены в человеческой истории побед и поражений, любви и ненависти, рабства и свободы.

И в этой — ключевой — теме романа тоже слиты воедино два противоположных начала Смерти и Жизни, как в самой «фантазии», в том безудержном беге необузданных лошадей с отчаянно несущимися на них вперед всадниками ради испытания пьянящего ощущения простора и воли, ради слияния человека с самим ветром, не знающим оков и границ… Но в буйной «фантазии» — испокон веков существующем на земле Северной Африки народном празднестве, в котором, как бы сконцентрировавшись, вырывается наружу объединяющая всех потребность в свободе, — обязательным элементом, как и всеобщий, завершающий игрище пляс, является выстрел всадника, один-единственный, из старого кремневого ружья… И в нем — при желании — можно расслышать не только радостный салют, торжество победителя, но и угрозу врагу, предупреждение о смерти или напоминание о ней, отнявшей соплеменников, вырвавшей их из жизни. Как и в возносящихся в это мгновение к небу гортанных трелях женщин не только крик торжества, освобожденности, радости «видеть солнце» в вихре всех охватившего священного пляса, но и предчувствие неизбежности мига, возвращающего все на круги своя.

Не потому ли эта их звонкая трель всегда обрывается на какой-то неопределенной ноте — не точкой, не восклицанием, но знаком вопроса, уносящимся ввысь?..

Не потому ли и, построенная «почти как фантазия», в свободной романтической форме (бетховенский эпиграф — указание к его знаменитой сонате — недаром использован автором романа!) «переливов» темы личной и темы исторической, «воображаемая биография» Ассии Джебар исполнена тоже этим одновременно и страстным, и тревожным звуком, отягощенным печалью памяти о прошлом и невыразимой, до боли щемящей надеждой на избавление от него?

Но вспомним «Жажду», вспомним «Нетерпеливых», вспомним о той огромной Любви, которая пронзает и эту книгу. И тогда поймем, что Ассия Джебар пишет о смерти, но главным образом о всеторжествующей Жизни.