Появление на свет этой книги столь же невероятно, как и многие из тех историй, о которых из нее узнает читатель. Когда-то по предложению главного редактора весьма читаемой народом газеты «Московский комсомолец» Павла Гусева и его талантливого тогдашнего зама, а нынче — популярнейшего телеведущего Льва Новоженова, я написал на историческом материале детективный рассказ — «Двойное убийство в доме воеводы».

Читательская реакция была неожиданно бурной. Газету захлестнул поток писем: «Пусть автор продолжает эту тему!» Появился еще один рассказ, еще и еще… Я писал о знаменитых преступниках прошлого — от времен Петра до середины 20-х годов XX столетия, об их хитрых и жестоких замыслах, о невинных жертвах и похищенных сокровищах, о дымных трактирах и респектабельных столичных ресторанах, о любви — настоящей и продажной. И, конечно, о ловких российских сыщиках, которые сметкой, умением сопоставлять и анализировать не уступали заграничным Шерлокам Холмсам. Одним словом, постарался дать пусть и специфичный, но подлинный срез жизни ушедшей Руси.

Так возник сериал «Кровавая плаха», рассказы, которые публиковались в газете (невиданное дело!) без малого два года. Критики назвали их первыми русскими историческими детективами.

Собрав под одну обложку множество страшных историй, автор не желает, чтобы у читателя создалось ложное впечатление о наших предках. Они нисколько не были преступней, чем, скажем, граждане других просвещенных стран.

Конечно, тяжкие преступления случались, но были они крайне редки. К примеру, во всей Москве за половину 1846-го года не произошло ни одного убийства. Читатель возразит: «Однако в Сибирь еще с конца XV столетия шли этапы!»

Верно, шли. Но кого ссылали по судебным приговорам? Обратимся к первому и весьма серьезному труду по уголовной статистике — Е. Н. Анучин. «Исследования о проценте сосланных в Сибирь в период 1827–1846 годов». Он удостоен в 1869 году престижной Константиновской награды. За это двадцатилетие, по утверждению Анучина, в Сибирь проследовало 159 755 сосланных. Состав преступлений нынешнему читателю может показаться любопытным. На каторгу, в частности, отправляли «за ересь, за оскорбление родителей, ябеды, доносы, лживые посты, побеги за границу, возмущение и неповиновение».

В административном порядке ссылались за бродяжничество и «за дурное поведение».

Интересно наблюдение Анучина: «В России, в отличие от других стран, является одним из самых распространенных преступлений, особенно между детьми и женщинами, да притом преимущественно в Литовских, Малороссийских и некоторых приволжских губерниях, — зажигательство. Оказывается также, что в России детоубийство принадлежит к весьма редким преступлениям сравнительно с другими странами Европы и что на более заметную склонность к этому преступлению оказывается явно влияние вероисповедания: оно чаще всего встречается в трех прибалтийских губерниях».

Российские нравы и состояние государственной и судебной властей хорошо характеризуются отношением к смертной казни. Едва вступив на российский престол, Елизавета Петровна возбудила вопрос об отмене смертных приговоров.

В 1744 году Сенат усмотрел, что «в губерниях, и провинциях, и в городах, также в войске и в прочих местах Российской Империи, смертные казни и политическую смерть чинят не по надлежащим винам, а другим и безвинно…» По этой причине приказано было: «Впредь кто присужден будет к подобным наказаниям, о тех, прежде исполнения приговора, присылать в Сенат выписки».

Хотя указ об отмене смертной казни последовал, как известно, лишь в 1775 году — после приведения в исполнение приговора над Пугачевым и четырьмя главарями его банды, но уже с середины восемнадцатого века более 75 лет в России такие приговоры более не выносились — до казни декабристов. И лишь политический террор революционеров вызвал естественную реакцию государства.

Что касается остального цивилизованного мира, то там по приказу людей, облаченных в судейские мантии и считавших себя весьма гуманными, осужденных давили веревкой и гарротой, обезглавливали топором и гильотиной, пользовались «чудом прогресса» — электрическим стулом. Если до 1905 года смертная казнь в России — явление редкое, то во Франции с 1826 по 1909 год суды присяжных вынесли 3280 смертных приговоров. В Бельгии с 1800 по 1908 год казнили 519 человек, в Англии за время с 1838 по 1910 год палачи умертвили 934 осужденных и т. д.

Общество никогда не бывает более преступным, чем его правители. С 1826 по 1906 год в России были подвергнуты казни 600 человек. Что касается «самого прогрессивного» государства — СССР, то, по признанию бывшего КГБ СССР, с 1935 по 1941 год только в тюрьмах казнили семь (!) миллионов сограждан. Разум отказывается понять такое людоедство.

…Так что, дорогой читатель, не будем считать преступной ту славную ушедшую эпоху, о которой пойдет речь в настоящей книге.

Уже более столетия ее имя пользуется шумной известностью, но сведения о жизни и преступлениях этой красавицы весьма противоречивы. По имеющимся у нас документам, Сонька, тогда еще Шейва Соломониак, родилась в 1846 году. Долгие годы числилась «варшавской мещанкой». Обладала исключительными способностями: с семи лет свободно читала по-русски и по-немецки, в уме решала сложные математические задачи. Пробежав страницу книжного текста, могла воспроизвести ее на память.

Мимолетной встречи ей хватало, чтобы навсегда запомнить человека — особенности его речи, одежды, имя. Привлекательная внешность, богатые платья и украшения, умение с каждым найти верный тон помогали завоевывать доверие даже случайных знакомых. Но словно в насмешку природе, наградившей Соньку этими достоинствами, она обратила их во зло людям.

Сонька любила железную дорогу. Та помогала ей стремительно уноситься с того места, где в данный момент ей менее всего хотелось быть. Кроме того, путешествие по «железке» представляло замечательную возможность для случайных и быстролетных знакомств, суливших немало заманчивого.

На этот раз Соньке никак нельзя было оставаться в Петербурге. И причин тому было две.

Впрочем, поведаем все по порядку. В минувший четверг Сонька прикатила в северную столицу из Вены, в которой она облапошила, к слову говоря, какого-то местного инженера на одиннадцать тысяч марок. В Петербург она прибыла с двумя «соратниками» и бывшими официальными мужьями — румынскими подданными Хуней Гольдштейном и Михелем Блювштейном.

Сонька, неукоснительно соблюдавшая конспирацию, разогнала «соратников» по разным углам. Хуня остановился в номерах Баранова; что в Чернышевском переулке, а Михель в «Англетере» на Малой Морской, 1. Сама Сонька заняла «люкс» в «Пассаже» (Невский, 51).

— Будем отдыхать и наслаждаться красотами жизни, — обещала Сонька. — Вот вам, аристократы, на любовь и вино, — своими изящными пальчиками, со вкусом украшенными дорогими бриллиантами, она отмусолила им по полтысячи рублей. — Понадобитесь, я найду вас. Зай гезунд!

Увы, с отдыхом у наших тружеников ничего не получилось. Уже на другой день, прогуливаясь по Невскому проспекту, Сонька почти случайно познакомилась с высоким седовласым господином, одетым со старомодной чопорностью. Разговорились.

— Бывший директор мужской Саратовской гимназии Динкевич Михаил Осипович, — представился седовласый. — Двадцать пять лет беспорочной службы, а вот теперь, — в его голосе зазвучали нотки обиды, — вывели на пенсион.

Сонька внимательно и ласково глядела своими бархатными глазами на Динкевича, словно ободряя его к рассказу. И он продолжил:

— В Саратове я жил с дочерью, зятем и тремя внуками. Но я никогда не забывал своей родины — Москвы. Я родился и до женитьбы жил на Остоженке…

— «Город чудный, город древний! Ты вместил в свои концы и посады, и дворцы!» — белозубо улыбнулась Сонька. Это стихотворение она учила в десятилетнем возрасте. Память не подвела!

— Прекрасные строки Федора Глинки! — обрадовался Динкевич. — А вы, сударыня, тоже москвичка?

— Позвольте представиться: графиня Софья Ивановна Тимрот, урожденная Бебутова. У нас родовое гнездо в Москве.

— Ах, фамилии громкие! А я продал свой домик в Саратове и решил со всей семьей обосноваться в Белокаменной. Всех денег, считая нажитые, 125 тысяч. Дворец, конечно, не купишь, но…

— Без всяких «но»! — внушительно заявила Сонька. — На эти деньги нынче в Москве можно купить отличный дом с парком. — Она задумчиво положила руку на кисть собеседника и проникновенно сказала: — Считайте, вам повезло. Мой муж — гофмейстер Двора Его Императорского Величества. Так вот, Григорий Петрович только что получил назначение послом России в Париж. И мы уже решили продать свой московский дом…

— Ой, мне вряд ли это по средствам, — смущенно забормотал Динкевич.

— А мы за деньгами не гонимся. — Сонька гордо вскинула голову. — Нам важно родовое гнездо передать в хорошие руки. Думаю, ваших денег вполне хватит. Отдадим со всей обстановкой.

— А где дом? — загорелся Динкевич.

Сонька, лихорадочно соображая, кокетливо улыбнулась:

— Приедем в Москву и я вам покажу. А пока извольте иметь от вас эту крошечную тайну.

— Конечно, так даже интересней, интрига!.. Когда, графиня, прикажете смотреть владения?

— Мне назначена аудиенция у Государыни Императрицы! — тоном, полным спокойного достоинства, произнесла Сонька. — Освобожусь через пять дней. В старой столице буду семнадцатого августа.

— Как это кстати! — потер ладони Динкевич. — Я рассчитываю посетить свою старую тетушку. Она живет в Клину, как раз по пути.

Сонька влезла в ридикюль, вынула небольшой железнодорожный справочник, нашла нужное:

— Я поеду пятым скорым поездом, разумеется, первым классом. Куплю отдельное двухместное купе. В Клину поезд будет в 8 часов 20 минут утра. Проводнику скажете, что идете ко мне. Дальнейший путь мы проделаем вместе. Согласны?

— Графиня, позвольте поцеловать ваши ручки! Как я вам обязан. У вас истинно ангельская душа, вполне согласная с вашей прекрасной внешностью! Деньги у дочери, сегодня же дам телеграмму, пусть срочно с мужем и детьми выезжают в Москву. Чтобы успели прибыть к семнадцатому.

…Уже через час Сонька совещалась со своими «соратниками». Был выработан план действий. Хуня и Михель с первым же поездом отбыли в Москву. Динкевич дал телеграмму дочери, а сам направился к тетушке в Клин. Сонька осталась в Питере наслаждаться «красотами жизни».

16 августа, незадолго до отхода поезда, Сонька зашла в ресторан. Там к ней пристал какой-то дядя в форме акцизного чиновника. Он был несколько выпивши и по этой причине находился в куражном настроении: хвалился своим богатством, доставал портмоне, набитое крупными ассигнациями. «Озолочу, неземная красота! — страстно шептал чиновник. — Сделаю подарок!» Деньги эти были казенными, а обещания ложными.

Сонька решила случая не упускать. Она томно посмотрела на страстного чиновника:

— С таким щедрым человеком интересно выпить шампанское в номере. Приходите минут через десять ко мне в «люкс», это на втором этаже, справа от лестницы. Только, умоляю, сохраните мою честь: пройдите незаметно! Чтоб ни одна душа вас не видела.

— Не сомневайтесь! — захлебнулся от волнения чиновник.

Сонька взглянула на часы: до отхода поезда оставалось чуть более часа. «Тем лучше!» — решила она. Первой поднялась к себе, приготовила бокалы, насыпав гостю снотворный порошок. Тот явился чуть смущенный, но переполненный радостью. Выпили шампанского. Чиновник полез было обниматься, как сон его сморил. Сонька опустошила портмоне и затем спустилась к портье, оплатила номер еще за сутки. После этого села на извозчика и за три минуты до отхода поезда вошла в вагон.

Теперь ее занимали две мысли: успеет ли чиновник очухаться прежде, чем она прибудет в Москву? Если он все же заявит в полицию, то ее могут арестовать прямо в поезде. Какому-то дураку пришло в голову изобрести телеграф!

И второе: сядет ли на поезд Динкевич? А если сядет, то хорошо ли справились со своей задачей Хуня, Михель и те, кого они завербуют для этого дела в Москве?

…Поезд начал притормаживать. Приближались к Клину, с которым у нашей дамы были связаны воспоминания бурной юности.

Много лет назад Сонька начинала свою карьеру скромно — она была воровкой «на доверии» в вагонах 3-го класса. Народ кругом простой, пожива невелика: бабы с плачущими детишками, мужики с мешками. Среди этой серой массы однажды Сонька разглядела молодого красивого юнкера.

Фуражка с кокардой, ментики, пуговицы золотом блестят, а у сапог новенький фибровый чемодан стоит. Естественно, что у Соньки возник к этому юнкеру большой интерес. Подошла она к юнкеру, вежливо поклонилась:

— Господин полковник, здесь место не занято? Я не помешаю?

Зарделся юнкер:

— Милости прошу! Позвольте вашу поклажу на крючок повешу. Только должен сказать, что я еще не полковник и вряд ли им теперь буду.

Сели рядышком, разговорились. Юнкеру явно понравилась девушка. Говорит он с ней просто и откровенно:

— Еду я из Санкт-Петербурга в Москву по служебному делу — поступать в Иркутский пехотный полк. Но… давно мечтаю стать артистом. Друг нашей семьи — сам Островский. Так вот, Александр Николаевич говорит: «Миша, у тебя большие задатки, поступай на сцену!»

Сонька захлопала в ладошки:

— Как это благородно — представлять на театре. Играть Шекспира!

Поговорили так, поговорили, да вдруг Сонька к делу приступила. Заявляет:

— Михаил Аркадьевич, мне необходимо по деликатному делу отлучиться. Не затруднит вас за моей поклажей посмотреть?

— Буду как верный часовой охранять! — улыбнулся юнкер.

Спустя минут пять Сонька вернулась и говорит:

— Поезд к Клину подходит, тормозит. Страсть как кваса хочется, да боюсь от поезда отстать — он всего семь минут стоит.

— Какие разговоры! Квас принесу. Только уж теперь вы за моим чемоданом присмотрите! — крикнул юнкер и поспешил в буфет. Сонька для отвода глаз оставила свою поклажу висеть — там какие-то тряпки были, а сама подхватила чемодан юнкера и полным ходом — в другие двери.

Поймали Соньку недалеко от станции. Отвели в участок. Стали допрашивать. По документам она значится Симой Рубинштейн. Кричит, ногами топает:

— По какому праву вы меня задерживаете? Зачем мне этот паршивый чемодан нужен? В нем кроме мундира и пары рубах нет ничего. Я его взяла по ошибке вместо своего. Требую: верните мой чемодан!

Юнкер, по милости Соньки отставший от поезда, поверил этим словам. Просит полицейских:

— По ошибке девушка взяла мои вещи! Такие глаза не могут лгать.

Сонька дала подписку о невыезде из Клина, но с первым же поездом сбежала в Москву.

Что касается юнкера, то он последовал совету великого драматурга и в тот же год поступил в Малый театр, играл под псевдонимом «Решимов» и считался одним из ведущих актеров. Его имя украшает Театральную энциклопедию.

…До ушей Соньки дошла слава Решимова. Она посетила Малый театр, смотрела спектакль «На всякого мудреца довольно простоты». Решимов исполнял свою коронную роль — Глумова. Сонька написала записку: «Великому актеру от его первой учительницы», вложила в громадный букет роз и вместе с золотыми карманными часами вручила бывшему юнкеру. Розы она купила, а часы в антракте сперла у какого-то генерала.

Но и Соньку эта история кое-чему научила: с поличным она уже никогда не попадалась.

Динкевич вошел в Сонькино купе с букетом цветов:

— Прислала тетушка, со своей клумбы! Она молит за вас Бога, графиня Софья Ивановна!

…У Соньки тряслись поджилки, каждый раз при звуке шагов в коридоре вагона у нее сжималось сердце: «Не за мной ли?» Но все на этот раз обошлось благополучно.

На площади Николаевского вокзала в Москве десятки! извозчиков предлагали свои услуги:

— Уважьте лошадок, барыня! За двугривенный с ветерком на край света домчим! Не конь — черт в упряжке! На ходу, право слово, искру из булыжников кажинный раз высекает. У него одна нога здеся, а вторая на Басманной! Садись, испытай себе в удовольствие!

— Гись, бестолковые! — раздался грозный посвист. — Милости прошу, графиня! — К барыне подлетела дорогой работы изящная лакированная коляска, запряженная парой сильных каурых жеребцов. На дверцах золотые вензеля «СТ», то бишь «Софья Тимрот». Провинциальный педагог даже заробел несколько.

Кучер в белой шляпе с высокой, раструбом, тульей, соскочил с козел, откинул ступеньки и помог барыне взойти вовнутрь. Это был давно разыскиваемый за воровство и мошенничество румынский подданный Хуня Гольдштейн. Лошадей он взял под залог в прокатной конторе.

Помог он подняться в коляску и Динкевичу. Последний сказал:

— Братец, поезжай-ка на Арбат. Там в номерах моя семья остановилась.

Часа через полтора, взяв уличных лихачей, продавцы и покупатели подъехали на двух колясках к большому двухэтажному дому с каменным цоколем и мезонином. На воротах блестела золотом табличка:

Гости с трепетом и восхищением разглядывали бронзу, фарфор, новые бархатные портьеры, глубокие мягкие кресла, кожаные диваны, старинные книги в шкафах, громадные картины на стенах.

Величественный дворецкий — его роль исполнял другой румынский подданный — Михель Блювштейн, для пущего эффекта натянул на голову громадный дамский парик и обильно посыпал его пудрой. Он басил, почтительно склоняя голову перед покупателями: v — А теперь прошу осмотреть сад с цветниками, оранжереей, хозяйственные постройки, конюшню на дюжину лошадиных персон. А вот у нас пруд с дивными карасями. Извольте заметить, сильно плещут хвостами. За прудом — живописные руины.

И вдруг он поднял глаза на Соньку:

— Простите, графиня! Его высочество граф сегодня утром прислали вам из французского Парижа телеграмму. — Дворецкий вынул из кармана старинного с золотым шитьем камзола колокольчик и позвонил:

— Анюта, телеграмму!

Тут же, молнии подобна, вылетела из дома девица лет пятнадцати в сарафане и кокошнике, персонаж опереточный. Это дочка Михеля исполняла роль сенной девки. На серебряном подносе она с поясным поклоном протянула барыне телеграмму. Сонька близоруко сощурилась, обратилась к Динкевичу:

— Окажите любезность, сударь, прочтите! Я лорнет в комнатах оставила.

Педагог с восторженным придыханием произнес: «Сонечка, в ближайшие дни состоится мое представление королю и вручение верительных грамот. Согласно протоколу обязан быть вместе с супругой. Немедля продай дом и выезжай. Целую, твой Тимрот».

…Через полчаса наша компания входила в помещение, украшенное вывеской «Нотариальная контора» и находившееся почти против женского Алексеевского монастыря. Их радушно приветствовал упитанный человек с копной курчавящихся волос:

— Графиня, какая честь моему заведению! Чем могу служить?

— Дом продаю.

— Да, я слыхал, что вы с мужем надолго уезжаете в Париж. Завидую вам, среди европейской культуры будете жить! — Нотариус повернулся к скромному молодому человеку, сидевшему в углу за бюро: — Дмитрий Петрович, пишите купчую крепость: год, месяц, число — прописью! — в такую-то нотариальную контору — укажите адрес! — явились лично мне знакомые графиня Софья Ивановна Тимрот, урожденная Бебутова, и…

Через час все формальности были закончены. Склонив седую голову, Динкевич тщательно отсчитывал Соньке все, что он нажил за свою честную нелегкую жизнь — сто двадцать пять тысяч рублей.

— Завтра после полудня можете въезжать в свои чертоги! — помахала графиня перчаткой новому хозяину. — Оревуар!

На другой день бывший педагог въехал в дом. Вся его семья зажила по-царски. Блаженствовали они еще с месяца два — до той поры, пока не явились настоящие хозяева — два брата-архитектора Артемьевы, сдавшие по газетному объявлению свой дом на тот срок, что ездили они в Италию.

Как догадался читатель, нотариальная контора существовала только несколько часов. Их, впрочем, вполне хватило, чтобы обмануть доверчивого провинциала. Роль нотариуса разыграл Инка Розенбанд, тоже бывший Сонькин муж и тоже разыскиваемый полицией. Помощника его исполнил некто Хрущов, прежде под судом и следствием не состоявший.

Сонька, разгулки ради, отправилась в родную Варшаву. Сидя как-то в гостиничном «люксе», она от скуки проглядывала газеты. Вдруг в отделе происшествий «Московского листка» ее внимание привлекла маленькая заметка:

Сонька весело подбросила газету вверх, захохотала:

— Ну дубина, ну Фоня Квас! Нашел ради чего вешаться — из-за денег! Да этого мусора кругом — хоть лопатой греби. Ха-ха! — Она внимательно посмотрела на себя в зеркало, поправила прическу и не без гордости заметила, — . Только для этого нужно иметь голову, а не пустую тыкву.

Пользуясь доверчивостью людей, Сонька действительно гребла деньги едва ли не лопатой. Охотилась за большим, но не брезговала и малым. Однажды из Одессы ехала по железной дороге в Москву. У случайного попутчика вытащила семь тысяч двести рублей.

С вокзала двинула в какие-то номера на Мещанской. Возле Сухаревской башни слезла, расплатилась с извозчиком и далее пробиралась пешком (конспирация!). Вдруг к ней обратилась нищенски одетая женщина с двумя младенцами на руках.

— Барыня, — взмолилась женщина. — Муж мой был сцепщиком на Рязанской дороге, угодил под колеса. Совсем прожилась. Не дай с голода окочуриться, помоги сколько можешь!

— Ах, бедняжка! — Сонька горько вздохнула. Казалось, вот-вот слезы польются из глаз. Она протянула пять рублей: — Возьми!

Упала женщина на колени, не знала как благодарить. Достала платочек носовой, тщательно завязала в него пятерку и положила в карман. Сонька, прощаясь, ловко вытащила платок. Кроме пяти рублей, там нашлось еще 17 нищенских копеек. (Любопытно, что Сонька не стыдилась рассказывать своим «соратникам» об этом случае. Те весело гоготали).

И все же преступников схватили. Главную роль в их разоблачении сыграл частный пристав Ребров. Мои читатели встретятся с ним в рассказе «Дьявольский перстень».

Московский окружной суд 19 декабря 1880 года постановил: Михеля Блювштейна и Ицку Розенбанда направить в арестантские роты. Хуню Гольдштейна отдать в исправительное арестантское отделение на три года, а затем выслать за границу с воспрещением возвращаться в пределы Российского Государства.

Относительно Соньки приговор звучал так: «Варшавскую мещанку Шейндлю-Суру Лейбову Розенбанд, она же Рубинштейн, Школьник, Бреннер и Блювштейн, урожденную Соломониак, лишив всех прав состояния, сослать на поселение в отдаленнейшие места Сибири».

Из Сибири Сонька бежала. Она вновь обманывала, воровала, организовывала убийства, ворочала награбленными капиталами. Итог этой бурной и нечистой жизни вполне естественный: она оказалась на каторжном острове Сахалине.

Побывавший здесь в 1891 году А. П. Чехов исследовал быт преступников. Естественно, что он посетил в камере и такую знаменитость, как Сонька. Вот что он писал: «Это маленькая, худенькая, уже седеющая женщина с помятым старушечьим лицом. На руках у нее кандалы, на нарах одна только шубейка из серой овчины, которая служит ей и теплою одеждой, и постелью. Она ходит по своей камере из угла в угол, и кажется, что она все время нюхает воздух, как мышь в мышеловке, — и выражение лица у нее мышиное. Глядя на нее, не верится, что еще недавно она была красива до такой степени, что очаровывала своих тюремщиков, как, например, в Смоленске, где надзиратель помог ей бежать и сам бежал вместе с нею».

В одиночной камере и с кандалами на руках Сонька провела невообразимо долгое время — два года восемь месяцев. После этого страшного наказания левая рука у нее почти перестала двигаться. В присутствии нескольких сотен арестантов другая сахалинская знаменитость — безжалостный палач Кошев оголил ей спину и так дал двадцать ударов розгами, что бедная женщина едва доползла до своей камеры. Каторжники весело ржали: Соньку за ум уважали, восхищались ее «подвигами», но не любили.

В камере ей тоже не давали покоя. На Сахалин приходили пароходы с иностранными (!) туристами. Начальство приказывало выводить Соньку во двор. Рядом ставили кузнеца и надзирателей. Снимали на фото и продавали желающим. Фото называюсь «Заковка знаменитой Соньки Золотой Ручки».

За особую плату разрешалось побеседовать с несчастной каторжанкой. Понятно, что она никогда не была откровенной. И лишь на склоне своих дней призналась одному журналисту из Германии (разговаривали по-немецки): «О чем жалею? О своих дочерях, их у меня две. Говорят, они вынуждены за гроши, чтоб с голода не умереть, представлять на сцене. — И, помолчав, добавила: — Наверное, я ошиблась, что избрала такой путь жизни. На более благородном поприще я могла бы стать и богатой, и знаменитой!»

О фантастической популярности аферистки говорит хотя бы то, что один из первых (если не первый) многосерийных приключенческих фильмов назывался «Сонька Золотая Ручка». С потрясающим успехом он прошел по экранам Российской Империи летом 1915 года.

В картотеках уголовных розысков хранилось немало карточек учета, в которых фигурировали «соньки золотые ручки». Это был излюбленный псевдоним аферисток и воровок.

Чего-чего, а славы эта женщина имела вдосталь. Славы позорной. Не было в ее жизни лишь счастья. Но это уж закон жизни: нельзя быть счастливым, принося горе другим.

Утром десятого сентября 1754 года Москву со скоростью молнии облетела страшная весть. Толпы любопытных окружили дом пензенского воеводы Жукова, что расположен в приходе Федора Студита на Большой Никитской. Рассказывали, что когда малолетний сын воеводы Петр заглянул в спальню матери, то нашел ее убитой. Рядом с ней лежало мертвое тело ее дочери, которой шел шестнадцатый год.

Даже старожилы не мог u припомнить ничего подобного. Жизнь в Белокаменной обычно текла тихо и благочестиво.

Императрица Елизавета Петровна, отличавшаяся мягким нравом и не переносившая всякую жестокость, приказала учредить следствие. Вскрывшиеся обстоятельства потрясли россиян бессердечностью злодеев.

— Беда в одиночку не ходит, — стала с некоторых пор повторять Аграфена Ивановна, супруга пензенского воеводы Жукова. У нее были веские причины для тяжелых вздохов.

Еще совсем недавно ее большой каменный дом близ Никитских ворот был полной чашей. Восемь господских покоев украшены зеркалами, комодами и стульями красного дерева, восточными коврами. А еще — три людских покоя, баня с горницей, ледник, погреб, набитая добром кладовая палата, каретный сарай, конюшня с двенадцатью стойлами, сад, огороды для овощей… Живи себе в удовольствие!

Господь послал Жуковым трех детишек. Под опекой матери тринадцатилетний Петруша и красавица-разумница Надюша. Старший, Лешка, служил каптенармусом лейб-гвардии Преображенского полка. С него все беды и начались. Вначале он просрочил отпуск и не вернулся в полк. Причина — многочисленные карточные долги.

Весть эта дошла до Жуковых, когда они все вместе проводили лето в своей усадьбе под Пензой. Взвился отец от ярости, налилась сизой кровью его бычья шея:

— До Государыни ведь слух дойдет! Опозорил, подлец! Убью Лешку как собаку! — топал воевода ногами.

Но несчастья лишь начались. Вскоре пришло послание от беглого каптенармуса:

Метался по дому воевода, грозил кулаком, обещал шкуру спустить с сыночка, а потом решил:

— Едем в Москву, буду пса поганого сам казнить!

Два дня собирались, а на третий — новая напасть, похуже прежних. Прибыла комиссия, снаряженная самой Елизаветой. Доняли ее жалобы на воеводу — лихоимца и притеснителя.

Пришлось воеводе отложить воспитание сына на некоторое время. Отправилась Аграфена Ивановна в Москву с двумя детьми, но без мужа.

Едва вошла воеводша в московский дом, как лишилась чувств. Комнаты ужаснули ее голыми стенами. Многое из дорогой мебели и добра вытащил сыночек.

Послала воеводша в дом Полтевых капитана с полицейской командой, да ничего не обнаружили из похищенного. Видать, Лешка успел все спустить.

Из Пензы пришла дурная весть: комиссия составила для Государыни доклад, весьма неблагоприятный для воеводы. Быть ему под судом, а ныне пребывает под домашним арестом. Не знала Аграфена Ивановна, куда метаться: и к мужу ехать надо, утешить его, разделить печаль, а может, удастся кому взятку сунуть, и дом в Москве надзору требует. Лешка, того гляди, все остальное вытащит.

Но эта печаль была не в печаль, коли ведала бы воеводша, какая черная беда уже нависла над ее домом.

Как снег на голову пожаловал однажды вечером сынок беглый. Упал он пред матерью на колени, просил вначале прощения, а потом и денег. Материнское сердце жалостливое — получил он и то, и другое.

На другой день спозаранку вновь пришел на родной порог — привел молодую жену. Была она тощей, со злыми желтыми глазами и слюнявыми губами. Не показалась она Аграфене Ивановне, но виду не подала, решила терпеть ее. Пригласила жить под свою кровлю.

К вечеру молодые переехали.

Зашла и теща — Настасья Полтева, дородная бабища; с бородавкой на щеке, из которой торчал пук рыжих волос.

Она с жадным вниманием оглядывала обстановку, завистливо охала:

— Богачество какое замечательное, посылает же Господь людям!

За ужином много пила и ела. Позже буфетчик Василий недосчитался серебряного прибора. Воеводше стало обидно, но она продолжала терпеть. Лешка обещал остепениться, Варвара — родить Аграфене Ивановне внуков.

Так прошло некоторое время. Вставали молодые поздно — в отличие от воеводши, которая спозаранку хлопотала по хозяйству. Потом всей семьей пили в саду под яблоней чай с калачами и медом. До обеда ходили по лавкам, покупали материи, ленты, кружева или просто глазели.

После обильного обеда все ложились часа на два спать.

Перед ужином Надюша читала вслух из книг. Особенно нравились стихи Василия Тредиаковского и Михайлы Ломоносова — про любовь.

Все шло мирно до той поры, покуда Варвара не подловила своего мужа в баньке с дворовой девкой Авдотьей Ионовой, где они бесстыдно предавались амурным утехам.

Варвара от огорчения чувств упала в обморок, а мать устроила Лешке головомойку. Тот огрызался и куда-то исчез. Явился через два дня раздетый-разутый с фингалом под глазом. Когда мать стала ему выговаривать, отпрыск гордо вскинул голову:

— Ах, маменька, вы изволите меня бесчестить! Я этого терпеть не желаю. Если не дадите мне десять рублев, которые есть мой долг чести, я кое-что сообщу о вас папаше. Ему будет очинно интересно узнать, в какой позитуре я застал в прошлом годе вас с кучером Антипой…

— Чего, идол, несешь? Хоть бы Надюшку постеснялся. Ограбил, непутевый, родительский дом, а теперь изгаляешься… Пошел вон! Эй, люди, гоните прочь этого ирода! Чтоб ноги его тут не было.

Слова говорила гневные, а материнское сердце было полно нежности к непутевому отпрыску.

Прибежали дворовые, подхватили Лешку под локти.

Тот не сопротивлялся. Лишь зыркнул на мать дурным глазом и криво ухмыльнулся:

— Напрасно, маманя, вы так! Право, пожалеете…

У ворот столкнулся с Авдотьей. Успел шепнуть:

— Убеги завтра вечером, как мать уснет. На углу в коляске буду ждать.

Авдотья лишь жарко пожала его потную ладонь — знак согласия. За Лешкой — прикажи он — хоть головой в прорубь!

На другой день, когда желтоватые огоньки в окнах на Большой Никитской стали совсем редкими, Авдотья выскользнула на улицу. Взметая пыль босыми пятками, добежала до угла. Там — коляска. Вспрыгнула — присосалась к Лешкиным губам, не оторвать.

Ехали не более полверсты, вылезли возле Боровицких ворот Кремля. Мяли пахучую траву, заходились в страстной истоме. Потом Лешка, глядя в звездное небо, приказал:

— Поклянись, что никому не скажешь!

— Клянусь.

— И будешь делать, что скажу?

— Клянусь Пресвятой Богородицей!

Лешка наклонился к ней:

— Тогда слушай…

Авдотья слушала-слушала, но вдруг заупрямилась:

— Нет, боярин, такое не по мне… Да и грех велик!

— Грех, говоришь? — зло ощерился Лешка. — А любиться — не грешно? Грешно, зато сладко. Так и тут будет. Справим дело — озолочу! — И нежно обнял за талию: — И любить буду. Всегда!

Авдотья вздохнула:

— Рази так, то я согласная. А вы, Лексей Матвеич, не обманите…

К злодейскому преступлению они сделали первый шаг.

На следующий день вновь тайно встретились. Больше говорила Авдотья, Лешка с восхищением уронил:

— Теща моя Настасья умна, а ты еще головастей! Тебе только генерал-прокурором Сената быть. Толковые советы подаешь!

— Мне Сенат без надобности! Лишь вы меня не бросайте.

— Не брошу! Теперь будем действовать.

В подготовке задуманного прошло несколько дней. Эта подготовка сводилась в основном к вовлечению в заговор людей — чаще всего вовсе для дела не нужных.

И вот пришел роковой день — девятого сентября.

В доме Полтевых все крепко поужинали, выпили водки, закурили. Теща в какой раз за вечер надоедливо бубнила Лешке в ухо:

— Что возьмешь — сохраняй, не раскидывай людишкам. Только самую малость.

— Малость! — тянул сомневающийся Лешка. — Тогда донесут на меня.

— Не бойся, не донесут! Они будут с тобой делом повязаны.

— Оно, конечно, так! Тысяч сорок должны взять — не иначе! Да в скрыне этой, с капиталом, еще ларец лежит — мать для верности его туда запирает. В ларце — камни самоцветные.

— Старухе они на кой ляд? А вы с Варварой — люди молодые. А отца твоего коли осудят, все равно в казну отпишут.

— Эх, заживем! А матери за упокой я богатую службу закажу, похороны тоже пышные: и грех замолю, и чтобы чего не подумали. Пора отправляться! Мишка Григорьев, ты где? Закладывай…

В карету рядом с Лешкой уселась Варвара. Мишка тронул лошадей. Теща напутственно махала рукой, стоя у ворот своего дома.

Около полуночи карета остановилась возле дома воеводы. Вдруг с испугу Лешка вздрогнул: выглянув в окошко, он увидал прямо перед глазами чью-то морду. Разглядел — это двадцатидвухлетний Сашка по прозвищу Калмык.

Калмык — личность поразительная. У него были удивительные уши, своим размером, да и формой напоминавшие капустные листья. И вот этими ушами он шевелил столь явственно, что дворня прямо-таки надрывалась от смеха.

Он был ленив и вороват, но Аграфена Ивановна отличала его от самого рождения. Она для начала стала его крестной матерью. Позже, когда подошел возраст, сажала его рядом со своими детьми, чтоб тот осваивал грамоту и другие премудрости, которым вразумляли учителя, приходившие на дом.

Но из всех наук Калмык совершенствовался лишь в одной — шевелении ушами. Так что Аграфена Ивановна вскоре бросила сие бесплодное занятие, но кормила его едой с барского стола и справляла добрую одежду. Позже женила его на сенной девушке, красавице Аленке. Через неделю после свадьбы Аленка бросилась в Москву-реку.

Когда Калмык стороной узнал о готовящемся убийстве, заговорщики перепугались. Они были уверены, что тот донесет на них. Но Лешка пообещал ему пять рублей, и Калмык с радостью согласился быть самым деятельным участником предприятия.

И вот теперь, растянув в улыбке рот до ушей, он радостным шепотом выдавил:

— Старуха храпит как мертвая! И сестра ваша с ней рядом уснувши. Сам проверял.

Лешка задумчиво почесал грудь. Потом сплюнул под ноги:

— Если Надька… в случае чего… Ну, лопоухий, сам понимай: чтоб свидетелев не было!

Калмык согласился:

— Вы, конечно, дело говорите. На хрена они, свидетели? С ними, едрена вошь, одна морока. Без свидетелев дело будет крепче. Барин, к нам Ванька Сизов напросившись. «У меня, — говорит, — от плотницкой работы в руках точность есть. Я не промахнусь, коли доверите!»

— Кто таков?

— Ванька-то? Да беглый мужик князя Куракина, а к нам пристамши.

— Смотри! Ты позвал, ты за него и ответишь, коли что не так. Ну, Калмык, черт полосатый, мужик веселый, начинай, веди народец.

Ночь была сказочно прекрасной. Тихий ветерок чуть шевелил листья сада. С мягким стуком порой роняли на землю яблони давно поспевшие плоды. Ясный свет луны фосфорическим светом заливал пространство. Воздух был напоен запахом трав, плодов, теплой земли.

Но кучка людей, собравшихся для дела необычного и страшного, этих красот не замечала. Впереди, поблескивая наточенным топориком, бодро шагал Ванька Сизов. Шурша опавшими листьями, шаркал за ним кривыми ногами Калмык. Все были в куражно-приподнятом настроении.

Они уже подошли вплотную к тени, которую отбрасывал дом, как за соседним забором, гремя тяжелой цепью, яростно залаял пес. Тут же со всех сторон Большой Никитской его дружно поддержали десятки собачьих глоток. Первым пришел в себя Ванька Сизов. Он ядовито хихикнул:

— Никто не обдриставшись? Тогда айда за мной! — И он полез по загодя приготовленной лестнице.

На втором этаже чернотою выделялось растворенное окно. Мелькнув задницей, в проеме скрылся плотник; За ним забрались остальные. Здесь находились две пустовавшие комнаты. На всякий случай они были давным-давно закрыты снаружи. Злоумышленники, подавленные темнотой помещения и серьезностью предстоящих событий, медленно двинулись к дверям. Половицы громко и жутко скрипели. Казалось, вот-вот вскочит с постели хозяйка и заголосит на всю улицу, позовет будочника. И тогда…

Вдруг, отвратительно заскрипев ржавыми петлями, словно сама собой стала растворяться двустворчатая дверь. На пороге в неверном дрожащем свете лучины все разглядели сенную девку Катьку Данилову, сменившую утопленницу — юную жену Калмыка. Авдотья, без дела наболтавшая ей о готовящемся, сама была тому не рада: Катька донимала ее просьбами «принять в кумпанию».

— Хрен с тобой, — решил Лешка. — Дам тебе рупь да еще материнскую шубу бархатную. — И он подмигнул девке: — Только и ты меня уважай, а то прошлый раз в птичнике дюже грубая была, отталкивала.

Катька махнула рукой:

— Скорее, сюда!

Все гурьбой ввалились в спальню. Катька повыше подняла лучину, осветив постель и две лежащие на ней фигуры — мать и дочь.

Перекинув топорик из руки в руку, вперед выступил Ванька. Деловито оглядел лежавших, словно собирался бревна тесать, засучил повыше рукава легкого кафтана, поставил на пол возле дверей топорик и приблизился в Аграфене Ивановне. Он сдернул с ее плеч одеяло и цепко ухватился за ее морщинистую загорелую шею. Все затаили дыхание.

Вдруг воеводша резко рванулась, стряхнула с себя эти волосатые клешни и, дико озираясь, вытаращив глаза, вскрикнула:

— Ты, ирод, что делаешь? Пошел вон…

Но договорить она не успела.

Иван вновь уцепился за ее шею, навалился всем телом. Под его железными пальцами что-то хрустнуло.

Воеводша начала судорожно трястись, изо рта пошла пена.

Вдруг вспомнив про топорик, Ванька схватил его и с силой стукнул Аграфену Ивановну обушком по лбу. Та затихла — навеки.

Тем временем начала просыпаться Надюшка. Она широко раскрыла глаза, села на постели, сквозь тонкую материю рубашки чернели соски ее маленьких крепких грудей.

— Что же, черти, вы смотрите? — заревел Калмык. Он бросился к девушке, повалил ее и локтем нажал на шею. Нежное личико Надюши на мгновение скривилось в болезненной гримаске, но тут же разгладилось и навсегда успокоилось. Лишь из маленькой раковины уха скатилась рубиновая капелька крови.

Все сразу пришло в движение. Злодеи стали лазить по углам, искать добро и ничем не гнушаться. Калмык схватил ночные туфли барыни, Катька вытащила из комода цветастые шелковые ленточки и сыромятной кожи кошелек хозяйки, в котором та держала немного медных денег.

— Скрыню хватай, скрыню! — суетился Мишка Григорьев, все время выглядывавший из дверного проема. Сейчас он вдруг осмелел и пытался командовать разграблением хозяйского добра.

Катька накинула на себя салоп барыни, а другой великодушно передала Авдотье:

— Бери, раз такое дело вышло! Да чего, дуреха, трясешься? Дело сделано…

Плотник вытащил две шубы и поволок их из дома.

Калмык на ходу жрал невесть где взятую им колбасу, просяще приговаривая:

— Братцы, винца бы малость! В грудях горит!

Облокотившись на спинку кровати, над мертвой Надюшкой рыдала Авдотья:

— Солнышко мое, почто закатилось!

Катька рассмеялась:

— Ну, дуреха! Нашла о ком плакать.

И все вновь гурьбой повалили из комнаты.

На лестнице стояла только что прибежавшая девка Полтевых Матрена Семенова. Она деловито наставляла:

— Мужики, ключи не забудьте! Да из погреба надоть поднять чего — для отпразднования. Вон сколько всего хапнули. Не всякий день такое счастье в руки дается!

В ее голосе звучала зависть. Немного подумав, она выдернула из-под головы Надюшки пуховую подушку и потащила ее на улицу.

Скрыню нес Калмык, выхвативший ее у плотника. Он подошел к карете. Возле раскрытой дверцы нетерпеливо стучал ногой о ступеньку Лешка:

— Ну что? Ну где вы, черти?

Калмык покровительственным тоном проговорил:

— Вот, барин, все в полном аккурате и сохранности! Позвольте вам под ножки в карету поставить.

Лешка вздохнул:

— Ну наконец! Хорошо-то как. Надоть уезжать. Сигайте быстрее, иди сюда, Калмык, садись, так и быть, рядом.

Все кое-как расселись, кучер тронул, Катька огласила высоким красивым голосом спящие окрестности:

И все остальные, кроме все время плакавшей Авдотьи, дружно и разухабисто подхватили:

Пусть поверит читатель, это исторический факт, отмеченный в архивных материалах: да, вся эта странная и беспутная компания неслась после всего того, что произошло в доме воеводы, с песнями и гиком к Мясницким воротам.

В угловом двухэтажном доме (его снесли лишь в 70-е годы нынешнего века) с накрытым столом ожидала подполковничья жена дородная красавица Авдотья Нестерова.

— С дороги — по чарке! — весело крикнула Авдотья.

Выпили. Затем Лешка поставил скрыню на стол, отпер, и его лицо вытянулось:

— Денег-то — кот наплакал!

Вместо сорока тысяч капиталу оказалось 563 рубля двадцать копеек.

— А где ларец с бруллиантами? — вдруг вспомнил Лешка.

Ларец таинственным образом исчез и никогда найден не был.

Потом начали пить, гулять и плясать. Особо отличились Лешка и Калмык — вприсядку.

Злодейство наделало много шума. Императрица приказала ежедневно докладывать ей о ходе следствия. По монаршей милости и состраданию к его беде, воевода Жуков был освобожден от суда и наказания, лишь отставлен от должности.

Генерал-поручик, действительный камергер и кавалер Александр Данилович Татищев следствие вел энергично. Уже к вечеру десятого сентября в доме Нестеровой арестовали девок. Четырнадцатого сентября поймали всех остальных (кроме Ивана Сизова. Этот, прежде чем на него надели кандалы, еще несколько месяцев бегал на свободе).

Все были подвешены на дыбу и пороты. Все охотно показывали и на себя, и на других. Лешка чистосердечно бил себя в грудь:

— Это не я, это моя стерва-теща! Все она, паскудная.

Настасья Полтева оказалась единственной, кто долго проявлял характер. С нее плетьми сдирали шкуру, подвешивали «на петли» (мучительная пытка с выкручиванием суставов). Она стояла на своем:

— Знать ничего не знаю!

На очной ставке дочка и зять укоряли ее:

— Побойся Бога, твоя затея!

— Подлецы вы оба! Будьте прокляты! Не я…

Опять до крови били, на дыбу вздергивали, подвешивали за руки и ребра — под потолок. Наконец сдалась, прохрипела:

— Ну я подбила! Чтоб все вы сдохли…

Мишка Григорьев без всякой надобности оговорил своего дядю Захара Иванова:

— Знал, что готовим убийство, но не донес…

Семидесятилетнего старика трижды били, пока он не испустил дух, так и не признавшись в преступлении, которого не совершал. Случилось это восемнадцатого ноября, а тремя днями раньше умерли от пыток в один день Калмык и Мишка Григорьев. Настасья Полтева дотянула до третьего марта нового, 1755 года. По обычаю того времени, казненных хоронили в четверг на Троицыной неделе — всех сразу, с общей панихидой.

До того времени покойников свезли в церковь Святого Ивана Воина, что на Божедомке. Там их сложили в холодный погреб.

Тех, кто выдержал, ожидала страшная участь.

Следствие составило «экстракт» (заключение), а генерал Татищев с судом приговорили (включая умерших): «Алексея Жукова, жену его Варвару, тещу Настасью Полтеву, Калмыка Александра и Михаила Григорьева пятерить: отсечь руки, ноги и головы. Девкам Авдотье Ионовой, Катерине Даниловой и Матрене Семеновой отсечь головы…»

Пойманного позже Ивана Сизова тоже приговорили к «пятерению».

Все смертные приговоры отправлялись на утверждение Елизавете. Еще при вступлении на престол она неукоснительно обещала прекратить в России смертные казни. Свое намерение она твердо проводила в жизнь. Тем самым Россия на много лет опередила все западноевропейские законодательства (увы, что смертная казнь — варварство, приходится доказывать и в наш вроде бы просвещенный век).

Ждать своей участи приговоренным пришлось невыносимо долгих двенадцать лет. Все эти годы они провели в одиночных камерах. Для «отягощения положения» на грудь на цепях были навешены увесистые чурбаны.

Вступая на престол, Екатерина заменила смертный приговор прилюдным церковным покаянием и ссылкой. Без клеймения, то есть без выжигания на лбу и щеках слова «воръ».

Жуковы были отправлены в Соловецкий монастырь. Вместе с ними «для услужения» отправились два крепостных мужика. Сказывали, что стража допускала порой Варвару в камеру мужа. Скончалась она от жестокой чахотки года два спустя. Крепостных Алексей еще прежде проиграл в карты за две «красненьких» — за двадцать рублей.

Окончательно спятив с ума, находясь в церкви во время провозглашения многолетия Екатерине, Лешка стал выкрикивать в адрес Государыни непристойности.

Его посадили в кандалы и отправили на следствие в Архангельск. Здесь во время конвоирования в тюрьму ему на шею вдруг бросилась какая-то женщина:

— Лексей Матвеевич, вы ли, голубчик?

Конвойные женщину отогнали. Это была Авдотья Ионова.

Судьба Авдотьи сложилась удивительно. Она глубоко раскаялась в своем преступлении. Попав в Архангельский острог, отличалась добрым нравом и умением обходиться с людьми. Ее заметила жена начальника острога, взяла к себе в дом — помогать по хозяйству. Авдотья служила с усердием, стала общей любимицей. Сколько могла через свою хозяйку помогала Лешке.

В феврале 1776 года из Петербурга пришло распоряжение Екатерины: «блевание» Жукова оставить без внимания, «ибо уже такового утопшего в злодеяниях человека никакое, кажется, физическое наказание к желаемому раскаянию привести не может». Решение милостивое!

Так Лешка был отправлен обратно на Соловки.

Вскоре и в судьбе Авдотьи наступила перемена. Из семьи острожного начальника ее забрал к себе олонецкий губернатор. В 1784 году «по наследству» она досталась новому губернатору — поэту и сенатору Гавриле Романовичу Державину. Тот добился у Императрицы помилования Авдотьи Отбывая на губернаторство в Тамбов, он взял ее с собой.

В Тамбове Авдотья отпросилась на житье в монастырь, затем приняла постриг. Она слыла смиренной монахиней, показывая пример иноческой жизни. Зная приемы врачевания травами, была частой гостьей в местном остроге, подавала всяческую помощь колодникам, утишала беседами их душевную боль.

Умерла Авдотья Ионова в 1835 году, не дожив до своего столетия меньше года. С ее смертью закончилась эта страшная история.

Но много прежде, еще в декабре 1766 года, в «Московских ведомостях» появилось объявление: «Близ Никитских ворот отдается внаем каменный дом Жукова. В нем восемь покоев с изрядным украшением, людских три покоя, кухня, баня с горницей, ледник, погреб, кладовая, каретный сарай, особый огород для овощей, регулярный сад…»

Желающий нанять дом быстро нашелся. Но как-то удивительно быстро и съехал с него. Сдавался дом воеводы и другой раз, и третий… Но и эти жильцы быстро уезжали, даже не спрашивая деньги, вперед внесенные.

По городу пошли самые страшные слухи. И долго-долго никто не посягал поселиться в его несчастных стенах.

В 1876 году Константин Петрович Победоносцев, которому вскоре предстояло на четверть века занять высокий пост обер-прокурора Святейшего Синода, автор многих серьезных исторических исследований, писал:

«Каменный дом, в котором совершено убийство, существует и до сих пор в том же наружном виде, в каком был при жизни Аграфены Жуковой. Он стоит отдельным двухэтажным корпусом во дворе, на самом углу Большой Никитской и нынешнего Мерзляковского переулка… Дом этот долго считался опальным. В околотке ходили слухи о тенях убитых Жуковых, которые будто бы являлись по ночам — в тех комнатах, где совершилось убийство. Жильцы обегали этот дом… Всех, кто ни поселялся в этом доме, выгоняли страшные привидения, являвшиеся ночью.

Эти слухи еще в памяти у некоторых местных старожилов, кого нам случалось расспрашивать».

Можно верить, что стены хранят память об ушедших временах и людях.

Дело это не совсем обычно. Даже на фоне бесчисленного многообразия преступлений оно стоит особняком. В нем немало забавного, анекдотичного, хотя, к сожалению, и здесь не обошлось без трагедии. И уж, во всяком случае, это дело ярко показывает весьма остроумные и своеобразные методы сыщиков времен Николая.

Теплым майским утром, когда сады и парки Петербурга уже украсились изумрудом свежей зелени, Император Николай Павлович моциону ради совершал прогулку в коляске. Как и другие русские государи, он своих подданных не боялся и появлялся среди людей без всякой охраны.

Рядом с ним разместился посол Франции герцог Монтебелло. Это был человек прекрасно образованный, влюбленный в русскую культуру и к тому же весьма интересный собеседник.

На сей раз спутники вели легкую, непринужденную беседу, далекую от политики. Герцог с восторгом произнес:

— Вчера на балу в Зимнем меня поразили великие княжны Мария и Ольга — как они милы, как грациозны.

Николаю была приятна похвала дочерям, но он скромно произнес:

— Ну конечно! Только в этом деле не обошлось без заслуг портных. Платья из белого узорчатого шелка им и впрямь к лицу.

— Ваши портные и особенно вышивальщицы — очень хороши. Моя супруга только что заказала платье из фая с вышивкой соломкой у Ирэн Сусловой.

Герцог был влюблен в свою жену — юную белокурую красавицу. По этой вполне уважительной причине он часто вспоминал ее. Вот и теперь герцог с воодушевлением воскликнул:

— Ваше Величество, я удивляюсь талантливости ваших подданных! Моя супруга вчера была потрясена необычной красотой кофейного сервиза — какие благородные формы, какой тонкий изящный рисунок! Герцогиня, большая ценительница красоты, хочет заказать такой же.

Николай пытался вспомнить кофейный сервиз и не мог. Он предпочитал пить чай. Герцог наморщил лоб и произнес:

— Я даже запомнил фамилию ювелира — Сазикофф!

— Да, Сазиковы — отличные мастера. Они порой выполняют заказы для дворца. Мне приятно, что русские мастера пришлись по сердцу моим французским друзьям.

В этот момент коляска вкатилась на гладкое покрытие недавно открытого Благовещенского моста. Возница недовольно буркнул:

— Вот необразованность! Всю дорогу насквозь перегородили. Тпру! — И натянул новые вожжи с серебристым набором, останавливая лощеных лошадей.

— Что такое? — брови Императора сошлись у переносицы.

Впереди тихо тащились погребальные дроги. Николай поднялся, обнажил голову и осенил себя крестным знамением.

— Мы все равны пред гробовым исходом, — вздохнул Император. — Господи, прими с миром душу этого бедняка.

И далее он совершил поступок, вошедший в историю.

За гробом, погрузившись в глубокую печаль, шли всего два человека. Одетая во все черное, молодая, приятной наружности женщина вела за руку белокурого мальчугана лет пяти.

Лицо Императора вдруг озарилось какой-то мыслью.

Он порывисто соскочил с коляски, широким легким шагом догнал дроги. Он взял мальчугана за руку и пошел рядом с молодой вдовой.

Завидев знакомую фигуру Императора, петербуржцы всех возрастов и сословий спешили присоединиться в шествию. И уже скоро громадная толпа двигалась за гробом бедняка, отдавая ему последнюю честь. Много любопытных собралось на тротуарах, люди выглядывали из окон, толпились на балконах. Процессия двигалась по Английской набережной. Царь тихо спросил женщину:

— Умерший тебе приходился мужем?

Вдова молча кивнула, и ее лицо вновь оросилось горькими слезами.

— Я вижу — ты бедна. Завтра утром приходи ко мне в Зимний дворец. Вместе с сыном.

Вдова с благодарностью прильнула к руке Императора.

Николай сделал знак вознице, следовавшему за Императором в некотором отдалении. Разламывая толпу надвое, тот подкатил к Николаю. Царь уселся на свое место, преисполненный христианского смирения и доброты.

Герцог с восхищением воскликнул:

— Простите меня, Ваше Величество! Но я скажу прямо: у вас благороднейшее сердце. Как счастлива Россия, что ею управляет столь удивительный монарх!

Император с глубоким вздохом отвечал:

— Я исполняю свой человеческий долг. Господь послал нас на грешную землю лишь для того, чтобы увеличивать на ней количество добрых дел.

Помолчав, добавил:

— Кстати, что вы говорили о сервизе? Я пришлю его в подарок вашей милой супруге. Ну а вам пусть он напоминает нашу сегодняшнюю прогулку.

Герцог онемел от царской щедрости.

Все намеченное Николаем успешно свершилось.

В Зимний дворец с малолетним сыном явилась вдова. Выяснилось, что ее мужем был чухонец-рыбак по фамилии Раутио, скончавшийся во цвете лет. Николай провел рукой по белобрысой голове мальчика:

— Ты хочешь, сирота, защищать нашу Империю?

— Да, хочу, — бойко отвечал тот.

— Прикажу зачислить тебя в школу кантонистов.

Это было нарушением правил, ибо там учились лишь солдатские дети. Государь порядок ценил превыше всего, но человеколюбия ради изменил принципам. Он перекрестился и подумал: «Надо спешить творить добро! Мои подданные — мои дети».

Самой вдове было выдано пятьдесят рублей.

Об этом тут же узнал весь Петербург. Все славили доброе сердце монарха. Профессор архитектуры Пименов вызвался сделать скульптурные группы, запечатлевшие христианский поступок царя. Фигуры должны были украсить Благовещенский мост — вскоре переименованный в Николаевский, там, где съезд с него на Английскую набережную.

Архитектор Штакеншнайдер начал в спешном порядке сооружать часовню, которая даже отдаленным потомкам напоминала бы о замечательном событии.

В министерстве иностранных дел, что размещалось в строении под номером шесть на Дворцовой площади, в соответствующей папке появился документ: «В знак вечной и нерушимой дружбы между русским и французским народами и в высших политических целях Его Императорское Величество распорядился передать герцогу Монтебелло художественной работы ювелирной фирмы „Сазиков“ сервиз кофейный серебряный 84-й пробы на 24 персоны общим весом один пуд фунт и полтора золотника».

Генерал-фельдмаршал Паскевич, бывший наместник Царства Польского, женатый на двоюродной сестре Грибоедова и в свое время опекавший поэта Пушкина во время его поездки по Закавказью, просительно посмотрел в глаза Николаю:

— Ваше Императорское Величество, позвольте сей дар от вашего имени представить герцогу…

Царь расхохотался:

— Иван Федорович, а ты неугомонный ветренник! Это в твоем-то почтенном возрасте — молодец! Что же, я не против — передай сервиз.

Паскевич усиленно и с успехом ухаживал за герцогиней Монтебелло, и об этом знали все, кроме самого посла.

…Герцогиня была в восторге от щедрого дара. С кокетством истинной парижанки она за столом принимала тайные ласки генерала, сидевшего во время трапезы рядом с ней.

Парижские газеты с восторгом писали о происшествии на Благовещенском мосту, о том, что великий Император принимает участие в судьбе самых обездоленных граждан, делает их счастливыми.

Тогда же были решены в пользу России какие-то давние торговые споры с Францией.

Императрица Александра Федоровна поцеловала своего замечательного мужа и назидательно сказала великим княжнам и наследнику-цесаревичу Александру:

— Вот, дети мои, как надо делать большую политику. Ваш отец умеет малыми средствами добиваться великих целей. Посол увлекается охотой. Вот, Александр, вы и пригласили бы его.

…Однако жизнь готовила сюрприз, и весьма неприятный.

Восемнадцатого августа того же 1851 года имело быть большое торжество — открытие железнодорожного сообщения между Петербургом и Москвой. (Название «Николаевской» эта дорога получила лишь после смерти инициатора ее строительства. При жизни Император запретил так называть ее — эту бы скромность тем, кто захватил власть в октябре 1917-го!)

Царская семья, свита, представители дипломатического корпуса отправились в веселую поездку. Император все время был в отличном настроении, без конца задавал вопросы инженерам, некоторое время провел в кабине машинистов и даже усердно помогал им, изрядно перемазавшись. Он с восторгом наблюдал, как металлическая громада состава преодолевает хрупкое на вид сооружение — мост. Для этого даже не ленился выходить из вагона и следить за движением со стороны.

Возле Веребьинского моста, переброшенного через большой овраг, произошел забавный случай. Николай, окруженный приближенными, среди которых была герцогиня Монтебелло, находился возле насыпи. Царь взмахнул белым платком:

— Марш!

Это был приказ к движению.

Паровоз запыхтел паром, выпустил в синеву неба черный дым из громадной трубы, протяжный гудок прокатился по безбрежным зеленым просторам. Колеса заерзали, отчаянно закрутились на месте, забуксовали. Вопреки всем усилиям машиниста, состав не сдвинулся ни на пядь.

Инженеры не умели объяснить сего конфуза.

Вдруг умная герцогиня сообразила:

— Ваше Величество, а для какой надобности рельсы покрыли масляной краской?

— Где дорожный мастер? — спросил Император.

Тот, насмерть перепуганный, заикаясь, объяснил:

— Так вить, они — рельсы-то, были ржавые, совсем некрасивые. Вот я и распорядился — обновить.

Император нахмурился:

— Усердие, братец, не по разуму! Надо знать законы физики. Прикажи, чтобы краску сняли.

И, повернувшись к герцогине, добавил:

— Вы — прелесть! Когда вернемся в Петербург, приглашайте пить кофе — из нового сервиза. Буду обязательно!

Герцогиня и ее муж горячо благодарили за великую честь.

Рельсы очистили, паровоз быстро побежал дальше. Государь всю дорогу оставался веселым.

Настроение испортилось лишь по возвращении в Петербург. Монтебелло, попросивший вдруг аудиенции, вошел в кабинет Николая почерневший от огорчения.

— Ваше Императорское Величество, случилась страшная беда! Пока я путешествовал, петербургские воры украли из посольства ваш бесценный подарок — сервиз! Прикажите учинить самое строгое следствие!

Николай был взбешен, возмущен, разгневан. Он топнул ногой:

— Галахова — ко мне!

Обер-полицмейстер Петербурга Галахов, страшась монаршьего гнева, задыхаясь от лишнего веса и спешки, вытянулся перед Императором. Тот, округляя небесно-голубые глаза, с возмущением спросил:

— Для чего я содержу полицию? Чтобы из иноземных посольств крали мои подарки? Ищи сервиз! Не найдешь — отправлю на Кавказ! — И царь пошевелил своими пышными усами, что было проявлением наивысшего гнева.

— Отыщем, Ваше Величество! — бодро отвечал Галахов, успевший прийти в себя. — Из-под земли вынем, а найдем. У нас быстро.

Обер-полицмейстер не мог даже предполагать, какие невероятные сложности стоят на его пути.

Такой паники петербургская полиция еще никогда не знала. На дворе стоял поздний час, но десятки рассыльных бегали по домам полицейских, созывая их к генералу. Галахов стучал громадным волосатым кулаком по дубовой крышке служебного стола:

— За что Государь-батюшка платит нам деньги! Дожили — из иноземных посольств жулье тащит императорские подношения. Если сервиз не найдете, пропади я на этом месте, всех сгною в Сибири! Поняли? Вопросы будут?

Началось нечто веселенькое — розыск по всему Петербургу. Без всяких санкций и прокурорских виз, которые в те простые времена и не требовались, сделали обыск в десятках домов, находившихся на подозрении, — сервиза не нашли.

Полицейские агенты разыскивали своих старых знакомцев из воровского мира, требовали:

— Верните царский сервиз! Позволим целый год спокойно кормиться.

Воры промеж себя учинили сыск строжайший, но развели руками:

— Никто из наших не брал! Коли не так, век нам свободы не видать.

Следствие зашло в тупик.

— Что делать?! — стонал Галахов. — Государь мне ведь голову оторвет, а у меня детишки малые!

Эта история кажется невероятной. Но о ней свидетельствуют документы. Это объемистое следственное дело, начатое второго марта 1868 года полицией города Тамбова. Каллиграфическим почерком написанные протоколы судебно-врачебного осмотра тел семи человек, насильственно лишенных жизни, листы допросов и осмотра места происшествия и прочее. Дело прошито шнуром с приложением хорошо сохранившейся сургучной печати.

Ладная семья у купца 1-й гильдии Жемарина. Царит в ней благочестие, трудолюбие, достаток. Глава семьи и добытчик — 4! — летний Иван Сергеевич, богатырского сложения человек с густой русой бородой в мелких кудряшках, с озорным блеском в глазах. Истинно былинный герой!

Под пару ему жена Марья Емельяновна — статная красавица, голубоглазая, улыбчивая, мать двоих прелестных мальчишек: 8-летнего Александра и 12-летнего Ивана.

Особое почтение к матери Жемарина — 60-летней Варваре Силантьевне. Она распорядительна и щедра. Успевает и на кухне присмотреть, провизии заказать, и расшалившихся внуков приструнить, и убогих, по дорогам шатающихся, приютить, обогреть, накормить и слово доброе сказать.

Пьет такой странник чай с пряниками и рассказывает о жизни разных людей, Империю населяющих, о чудесах, творимых ясновидящими, о целителях, о юродивых, о замечательных святых, просиявших на земле Российской.

Хозяин уходит по своим торговым делам спозаранку, потом Иван в гимназию спешит, так вот и получается, что всей семьей собираются Жемарины только на ужин.

Приезжает хозяин. Он набегался за весь день, раскраснелся.

— Ох, аппетит себе нагулял я волчий! — кричит с порога. — Кого съесть первым?

— Меня, папонька, меня съешь, пожалуйста! — умоляет крошечный не по возрасту Александр.

Отец хватает его под мышки, вскидывает к высокому потолку, ловит сильными руками и прижимает к бороде.

— Ам-ам, Алексашку ем, горчицей закусываю!

Визжит Александр, хохочет, дом наполняется движением и шумом.

— Прекратите, — успокаивает их Марья Емельяновна. — Ты, Иван Сергеевич, балуешь Александра, а он опять задачу по арифметике решить не сумел. Витольд Людвигович им недоволен.

Отец укоризненно смотрит на сына:

— Александр Иванович, как же это ты оконфузился?

Сын, успевший забраться на плечи отца, целует его в макушку, тяжело вздыхает и соглашается:

— Оконфузился…

— После ужина приходи ко мне в кабинет, мы с тобой позанимаемся. Арифметика в нашем деле — вещь первостатейная. Я нарочно просил, чтобы с тобой серьезно науками математическими занимались.

Александр гладит маленькими розовыми ладошками обветренное отцовское лицо и просящим тоном пищит:

— Папонька, ведь ты обещал, что мы сегодня перед сном немного на кауром покатаемся.

— Так и ты, Александр Иванович, обещал арифметикой исправно заниматься? А у тебя не получается. Пусть нас учитель твой рассудит. — Отец повернулся к юноше невысокого роста, с красивым чувственным лицом, увенчанным густой шапкой темно-русых волос, и с густыми бровями, сросшимися на переносице. Весь он какой-то собранный, напружиненный, решительный. — Как ваше мнение, Витольд Людвигович, можем мы сегодня немного на санках покататься?

Вопрос этот характера дипломатического. Отец ждет, что восемнадцатилетний учитель ответит: «Хорошо, но пусть Александр обещает добросовестно заниматься арифметикой».

Но учашийся 7-го класса гимназии, наставлявший математике обоих детей купца, чуть подумав, взмахивает рукой и произносит железным тоном, словно приговор читает:

— На прошлой неделе мы уже прощали Александра, когда он в цирк ездил. Тогда он обещал усердно заниматься. Но свое обещание мой ученик тут же забыл. Опять моих объяснений не слушает, в окно галок во время уроков разглядывает. Считаю такое поведение недопустимым. Наказать Александра лишением прогулки на санях!

Все обескуражены.

Александр начинает плакать, прижимается к отцовской бороде:

— Пап, ты мне обещал! Нельзя детей обманывать, Господь накажет.

Отец улыбается, вздыхает, смотрит на учителя:

— Я беру на себя ответственность. Если Александр и впредь будет невнимательным на уроках, то пусть будет стыдно мне.

— Ура! — кричит на весь дом Александр. — Обещаю, папочка, я тебя очень-очень люблю, — и он приникает губами к отцовскому лбу. — И вам, Витольд Людвигович, обещаю, галок рассматривать не буду, хоть они такие забавные…

Учитель строго смотрит на Ивана Сергеевича:

— Я решительно не одобряю! Наша уступчивость может развить мать всех пороков — лень.

Тот уже более сухим тоном, дающим понять, кто в доме настоящий хозяин, произносит:

— Хорошо, на эту тему рассуждать более не будем. — и, целуя в щеку подошедшую в этот момент жену, добавляет: — Марья Емельяновна, вас тоже приглашаем на санках покататься.

Жена заливается румянцем:

— Ну что ты, Вань, какие санки! — У нее заметен животик. В начале лета купеческое семейство ждет прибавления. Два сына есть, теперь молят Создателя о дочке.

Появляется дородная Варвара Силантьевна. Провозглашает:

— Милости просим к столу!

— И то, животы подвело! С мороза да устатку нагулял аппетит.

Все проходят в столовую, где под зеленым абажуром громадный дубовый стол ломится от всяческой еды.

Чего тут только нет! Грибочки соленые, огурчики нежинские, мясо копченое — все это домашнего приготовления. Из деревянной мисочки жирный квадрат паюсной икры выглядывает. Селедка «залом» — толстоспинная, жиром нежным истекающая. Лососина малосольная, осетрина коренная, окорок розовый, толстенный шпиг, язык заливной — душа радуется!

А еще будет борщ наваристый, суп с раками, индейка с сельдереем — растением летним, огородным, да в Тамбове парники отличные: круглый год укроп, огурцы, помидоры и прочие блага дают.

Варвара Силантьевна, великий знаток прибауток, поговорок и разных присловий, просит:

— Гости дорогие, не купленные — дармовые, ешьте-пейте, хозяйского хлеба не жалейте!

По обычаю этого хлебосольного дома, за стол садятся все. Кроме хозяев, это могучий дворник Константин Георгиевич, за Севастопольскую кампанию крестом на грудь награжденный, но и раны многие за отечество принявший. Затем послушница Вознесенского женского монастыря девица Евдокия Толмачева, приехавшая погостить на денек к Жемариным. С краю примостилась няня Авдотья Кулешова, еще помнившая времена Императора Александра и на руках которой выросла жена нынешнего главы семьи.

Вначале ели молча, сосредоточенно. Только старший сын купца — двенадцатилетний Иван пытался за едой читать книгу, за что и получил от бабушки, нагоняй, а басни Крылова были отобраны.

Потом разговорились. Отец поведал про дела торговые.

У Жемариных, не шутка, пять больших магазинов в Тамбове. В них можно купить зимой и летом любую провизию — от живых карасей и окуней до телятины молочной и громадных арбузов астраханских.

— Привезли белугу свежую — отличный товар, думал хороший барыш получить. А Зотовы тоже, выяснилось, пудов триста получили, да чтоб мне дорогу перебежать, по десять рублей за пуд выставили. Разве это дело? Надо ведь промеж себя такие дела согласовывать, а не то, чтобы взаимные убытки терпеть. Делать нечего, до девяти с полтиной за белугу скинул, так все ко мне и пошли. Только по пятьдесят копеек и заработок — разве это доход? Одно разорение.

Витольд Горский, заткнув большую накрахмаленную салфетку за ворот рубахи, с оттенком иронии произнес:

— Неужели вам, Иван Сергеевич, за день не надоели эти меркантильные делишки? Хоть бы сейчас поговорили о чем-нибудь возвышенном, скажем, о музыке и литературе. Только и слышишь: «барыши, товар, рубли, полтинники». Хоть бы детей своих постеснялись!

Иван Сергеевич, хотя и привык к словесным выходкам юного репетитора, на сей раз несколько опешил. Сам он был выходцем из крепостной семьи. Но ему повезло с барыней, генеральшей Зиминой.

Увидала она, что малолетний сынок кучера Сергея всячески к грамоте тянется, приказала приводить его по утрам к себе. Так Ваня, сидя возле генеральского сына, осваивал от его учителей всяческую науку. Весьма способным он оказался к математике. Когда к генеральше приезжали гости, она звала в гостиную девятилетнего сына кучера.

Ваню ставили посреди комнаты и задавали арифметические задачки, которые тот должен был решать в уме.

— Ежели восемь да умножить на одиннадцать — сколько будет?

Ваня моментально отвечал:

— Пятьсот двадцать восемь!

— А тридцать семь помножить на тридцать семь?

Мальчуган на несколько секунд наморщивал лоб, мучительно соображал и выдавал результат:

— Тысяча триста шестьдесят девять!

Гости по бумажке проверяли ответ и восхищались:

— Истинно, Михайло Ломоносов!

Ученым Жемарин не стал, а пустила его барыня по торговой части. И не пожалела! Торговал Иван умело, счастливо, доходно. Скоро его лавка на торговой площади стала у тамбовцев посещаемой. Продукты здесь были всегда свежие, доброкачественные, а цены умеренные.

Вернул Иван барыне ее капитал, в дело вложенный, да еще с высоким процентом. А еще через два года выкупил себя и мать из крепостного состояния (отец помер годом раньше).

Тут же женился удачно. В жены взял купеческую дочку, в Тамбове первую красавицу да притом мастерицу и рукодельницу.

Марья Емельяновна принесла с собой пуховую перину, сундук исподнего и верхнего платья, полпуда столового серебра да десять тысяч рублей. Иван тут же открыл еще лавку. Барыши так и потекли в дом Жемариных.

Но Иван Сергеевич, богобоязненный человек, скромно говорил:

— Я тут ни при чем, вся сила от Господа, он о нас о всех печется. Коли мне дает, так я делиться обязан с другими.

И делился. Школу для бедных поставил. На Вознесенский монастырь жертвовал. Да и кормилась вокруг его дома прорва людишек всех возрастов, профессий и званий: плотников, коптильщиков, барышников.

…Вот теперь Иван Сергеевич поднял глаза на юношу, который питался с его стола, получал за уроки двум сыновьям чуть меньше учителя гимназии, кротко, но твердо ответил:

— Дозвольте мне, молодой человек, в своем доме говорить о чем мне захочется.

Горский хмыкнул и принялся за жареную курицу.

По рукам у него потек жир.

Ежегодно Витольд Горский был отмечаем начальством гимназии похвальной грамотой или устной благодарностью. Учился он превосходно. Обладая цепкой памятью, изучал древних — Софокла, Платона, зачитывался утопистами. На его столе всегда можно было увидать труды Мора, Бэкона, Кампанеллы.

Горский был много начитанней не только своих товарищей, но и некоторых гимназических учителей. В диспутах на философские и литературные темы Витольд чувствовал себя как рыба в воде. Его память удерживала сотни цитат, названий книг, исторических дат.

Голос Витольда никогда не повышался. На собеседников он глядел с нескрываемым презрением, но в словах и отзывах был сдержан.

Лишь изредка он срывался, спорил с Иваном Сергеевичем.

Особенно его взбесил разговор о том, что всякий из народа, кто честен и трудолюбив, будет жить если не в роскоши, то в достатке.

— Какой достаток? — вспылил Горский. — Дай Сидору или Прохору мешок с золотом, он все равно останется сидеть в навозе. Не случайно великий Дидро сказал: «Что будет делать разбогатевший свинопас? Он станет пасти своих свиней верхом». Вы, Иван Сергеевич, исключение.

Но даже своих детей вы учите не для того, чтобы они стали Моцартом, Шопеном или Мицкевичем, а для того, чтобы они могли ловчее других собратьев-купцов вести торговлю и иметь барышей больше ихнего.

— А что тут плохого? — искренне удивился Жемарин. — Конкуренция в любом деле идет только на пользу покупателю.

Горский в тонкую ниточку вытянул губы:

— Покупатель? Да вы плевали на него. Когда купец заграбастывает миллион, то этот миллион он забирает у трудящихся, то есть у этого несчастного потребителя. Вот вы передали пять тысяч Вознесенскому монастырю. Зачем?

— Как зачем? Им ремонт колокольни надо делать, стало быть, требуется материал оплатить и мастеров…

— Вы, Иван Сергеевич, меня не поняли. Зачем этот монастырь вообще нужен?

— Как же, не нужен, что ли? — От неожиданности Жемарин чуть не задохнулся. — Я сам молиться туда езжу, там послушники и монахи спасаются.

Горский тихо, но четко произнес:

— Спасаются? Ну да, конечно. Они спасаются от общественно полезного труда. Кому нужно, что они поклоны перед иконами бьют? Никому от этого пользы не будет. Потому что Бога нет. Это давно знают все образованные люди. И ваши пять тысяч вы выбросили собаке под хвост.

— Да вы материалист… Даже хуже — нигилист!

Горский свысока посмотрел на купца:

— Да, я материалист и горжусь этим. Ни в иконы, ни в монастыри, ни в Бога я не верю. Верю лишь в Чистый Разум. И только. Извините, вы читали «Персидские письма» Монтескье? — Ехидная улыбка вновь заиграла на лице Горского. — Ах, я забыл, что вы не читаете такую «дрянь». Иначе вы поняли бы, насколько прогнил существующий строй со всеми его буржуазными предрассудками. Я мечтаю о строе социального равенства, свободы и справедливости. Только разум должен править миром. Социализм и ничто другое приведет нас к этому.

Жемарин покачал головой:

— Вы можете иметь любые понятия. Это ваше личное дело. Только я попрошу моим детям не втолковывать ваши «передовые» идеи. Вы обещаете мне?

Горский хмыкнул:

— Вполне! Когда они вырастут, они, возможно, сами поймут заблуждения их отцов и дедов. Они раздадут ваши богатства людям и станут честными тружениками. А если не поймут великих идей, то и эти нечестные богатства у них отнимут другие и поровну разделят между всеми трудящимися.

Желая миром закончить этот странный и наивный спор, Иван Сергеевич улыбнулся:

— Буду молить Бога, чтобы ваши идеи поскорее улетучились.

Он все-таки ценил начитанность Горского и его математические знания, поэтому терпел тот вздор, какой нес молодой, человек.

К тому же Иван Сергеевич жалел его отца, пожилого человека, у которого на родине — то ли в Петербурге, то ли в Варшаве — случились какие-то неприятности — он работал прежде бухгалтером. По этой причине Горский-старший был вынужден бежать в Тамбов.

Здесь с ним познакомился Жемарин и пригласил помогать в составлении квартальных и годовых отчетов. Через отца в дом к купцу попал и его сын.

Несмотря на эрудицию Горского, товарищи его не любили и никто не дружил с ним.

Впрочем, Витольд, вопреки естественной потребности в дружбе, свойственной юношескому возрасту, и сам держался особняком. Окружающих он презирал: бедных — за бедность, богатых — за богатство, а всех вместе — за их удовлетворенность существующими порядками в обществе. И вообще за то, что они живут на свете. Ненависть эта была скорее физиологической, нежели политической.

За неделю до описываемых событий Горский зашел к своему знакомому Ноговикову. Знакомый куда-то отлучился на минутку, а гость заметил пятиствольный револьвер, лежащий на подоконнике.

«Шикарная игрушка! — обрадовался Горский. — Мне такая пригодится».

Он взял револьвер в руки, повертел — тот был заряжен. Услыхав шаги возвращающегося в комнату Ноговикова, он быстро сунул оружие в карман.

Надо заметить, что Витольд преподавал математику еще и сыну городского архитектора Мейснера. В тот день, придя к нему в дом, он увидел на столе стакан, в котором лежали патроны.

«Надо же! — приятно удивился Горский. — И впрямь: на ловца и зверь бежит. Пули, кажется, как раз подходящего калибра».

Он ссыпал содержимое стакана в карман и как ни в чем не бывало стал дожидаться своего ученика, который пошел за аспидной доской.

Когда тот явился, Горский спросил одиннадцатилетнего мальчугана:

— Скажи, Мейснер, если бы у какого-нибудь мальчишки оказалось столько игрушек, что он не только поиграть во все не успевает, но у него не хватает времени даже притронуться к ним, так если бы у этого мальчишки забрали бы некоторые из этих игрушек и раздали трудя… то есть нуждающимся в них, это было бы справедливо?

Мальчуган вытаращил глаза и, плохо понимая, что ему говорит учитель, согласно кивнул:

— Ну да…

— Молодец, Мейснер! — хлопнул его по плечу Горский. — Из тебя вырастет настоящий борец за социальную справедливость.

…Едва Горский вернулся домой, как раздался стук в дверь.

На пороге стоял сосед-слесарь Петр Алексеев со своим сыном Николаем.

— Вот, сделал, — прохрипел вечно пребывавший в подпитии слесарь. Он протянул тяжелую металлическую болванку. — Как обещали, барин, полтинник с вас.

Эта болванка, похожая формой на кофейный пестик, возникла из старинного массивного безмена, который утром Горский отдал в работу слесарю. Когда Горский остался один, он несколько раз, словно пробуя руку, тяжело ухнул болванкой по постельной подушке.

— Всякое серьезное дело требует основательной подготовки, — самодовольно заключил Горский. — Пусть в гордом одиночестве я буду бороться за социальную справедливость. У Жемарина, высасывающего кровь из трудящихся, тысячи и тысячи рублей. А я, особа куда более одаренная природой, не имею в наличии сущих грошей, чтобы съездить хотя б на две недели в Ниццу.

Походив по комнате, помахав болванкой, он отправился на кухню. Это было просторное помещение в тридцать квадратных аршин.

Поставив в углу гладильную доску, Горский поднял заряженный револьвер и выстрелил. Пуля насквозь пробила дерево и застряла в стене.

— Прекрасно, Печорин! — воскликнул Горский, сам себя называвший этим именем и восторгавшийся этим персонажем. — Я стану героем нашего времени. Вперед, на борьбу с классовой несправедливостью! Да поможет мне Вельзевул!

В тот февральский вечер 1868 года, когда Горский вкушал от вкусного стола Жемарина и проявлял неуместную в связи с задуманным педагогическую принципиальность, он был полностью готов перейти к решительным действиям. Орудия убийства уже несколько дней Горский таскал с собой: револьвер в кармане, а болванку в портфеле.

Гимназист оставался совершенно спокоен. Сердце бешено не колотилось, кровь не ударяла в голову, рука не дрожала.

Горский наблюдал за собой как бы со стороны и оставался от собственной холодности в полном восхищении. «Это оттого, — говорил он сам себе, — что меня ведет благородная идея».

Идея гимназиста была так проста, что о ней Можно сказать в нескольких словах. Первое: следовало уничтожить всю, буквально всю семью Жемариных. Второе: перебить прислугу и всех свидетелей. Третье: забрать как можно больше добра из дома купца-эксплуататора, чтобы до конца жизни обеспечить себя.

Когда Жемарин-старший с детьми отправился на прогулку, Горский хотел остаться в доме. За время их отсутствия он был намерен убить всех домочадцев.

То же ожидало бы возвратившихся после катания.

Но Иван Сергеевич, желая доставить удовольствие сыну бедного бухгалтера, настойчиво пригласил:

— Витольд Людвигович, поедемте покатаемся! И потом домчим вас до дому.

Делать было нечего, Горский согласился.

«В этом есть социальная справедливость, — подумал он. — Эксплуататор доставляет удовольствие порабощенному капиталом. Да и я, как меч правосудия, допущу гуманный поступок: пусть напоследок папаша покатается со своими детишками. — И возбуждающая радость мысль зашевелилась в его черепной коробке: — Вот вы, все трое, завтра станете трупами! Вы, которые за гроши мучили меня, талантливого человека, унижали подачками с вашего хозяйского стола, вы все ляжете в могилу. Ваши черепа будут раздроблены, сердца пробиты пулями».

Вдруг он очнулся, его за руку теребил Александр:

— Садитесь рядом со мной, Витольд Людвигович! Здесь мягче и подушка под спинами теплая.

— Скоро ляжешь еще мягче. Будут юродивые причитать: «Пусть земля тебе, мученик, будет пухом!» — И он расхохотался так дико, что Иван Сергеевич удивленно посмотрел на гимназиста:

— Что с вами?

Потом они поехали вечерними улицами древнего города. В ясном морозном воздухе, на беспредельной высоте, горели звезды. Пара, словно ветер, неслась вперед, коренник дробил крупной рысью, пристяжная метала из-под копыт снежные комья… Хороша ты, жизнь!

Вот уж точно: «Жизнь дает Господь, а отнимает всякая мразь!»

На следующий день произошло то, что заставило назвать гимназиста Горского «Мясником».

Итак, первого марта Витольд Людвигович, как обычно, пришел в дом Жемарина в четыре часа пополудни. Два часа он занимался с мальчиками.

В начале седьмого все сели за чай.

— Батюшка, — сказала няня, — так мы с кучером нынче и отвезем твою посылочку в монастырь?

Речь шла о подарках купца настоятельнице Воскресенского монастыря для раздачи насельницам. Во дворе сани уже были нагружены всякого рода товарами: рисом персидским очищенным, несколькими головами сахара, дюжиной бутылок фруктового сиропа, лежало фунтов десять чая цветочного, шоколад «Санте», мешок гречневой крупы.

— Не поздно ли нынче? — засомневался Иван Сергеевич.

— Благое дело завсегда ко времени, — резонно возразила старушка. — Да и езды тут — рукой подать.

— Тогда, мои золотые, с Богом, — напутствовал купец. — Да, чуть не запамятовал, я привез для сестер полдюжины арбузов да два десятка апельсинов. Стоят в мешках, кучер мой в сени занес. Пусть разговеются. Да поклон мой скажите сестрам.

Сани уехали. Вскоре по делам ушел и сам хозяин.

…Горский вновь вернулся в учебный зал, продолжил занятия со старшим сыном Жемариных Иваном. Тот выполнял задание учителя — решал тригонометрическую задачу.

«Пора!» — решил Горский. Он наклонился к своему портфелю, стоявшему на полу возле стола, медленно достал болванку, поднялся во весь рост и с размаха стукнул ребенка по темечку.

«Только бы успеть перехватить тело, прежде чем оно грохнется на паркет!» — все время думал Горский.

Но мальчик не упал. Он завалился вперед, и алая сильная струя крови залила аспидную доску и стол.

«Сколько крови! — удивился Горский. — Итак, счет я открыл — первый! — с чувством странного удовлетворения подумал он. — Самое главное — ловить их по одному. А как ловить? Сачком — как бабочек? Куда я дел сачок?»

Вдруг он с ужасом ощутил, что его рассудок, остававшийся холодным до начала дела, помутился, лопнул, распылился. Он никак не мог сосредоточиться на одной мысли, понять, что теперь следует делать.

Все закрутилось перед Горским. Из-под стола вылезла какая-то морда с рожками. «Кто это? — удивился гимназист. И тут же сообразил: — Это младший сын Жемариных — Александр. Он маску рождественскую надел. Вот как хорошо. Сейчас я его!»

Он стукнул по рогатой голове болванкой. Но голова стала хохотать и плеваться кровью в Горского.

Все пошло кругом, Горский зашатался. Он хотел облокотиться на стол, но его рука уперлась во что-то сырое и скользкое. Это была голова Ивана, который от толчка рухнул на пол.

И тут же произошло как бы прояснение сознания. Горский схватил Ивана под мышки и оттащил в кабинет Ивана Сергеевича. Едва он бросил мальчика на пол, как тот начал слабо стонать.

«Ну живучий! — удивился Горский. — Если бы я тебе не помог, ты, глядишь, лет сто коптил бы небо. А теперь прямиком — к ангелам!»

Он почти бегом отправился за болванкой, которую бросил возле стола. Подняв ее, он вошел в кабинет и три раза ударил по голове мальчика. Тот перестал стонать.

— Да, теперь начинается самое серьезное! — Верный давней привычке разговаривать сам с собой, он и сейчас говорил вслух. — Кто следующий? Желательно их собирать кучнее, а не разбрасывать по всем комнатам. И сколько осталось их в доме? Один, два, три… семь человек. Я должен их превратить в трупы, пока не вернулись другие. Тогда я легко разделаюсь с возвращающимися.

Насвистывая что-то веселенькое, он пошел по коридору. Из кухни раздавались голоса, смех.

Горский заглянул в щель приоткрытой двери. Увидал троих: дворника Константина, кухарку Прасковью и Варвару Силантьевну. Последняя что-то оживленно рассказывала.

«Прекрасно, остановлю свой выбор на этой милой старушке!» — решил Горский и всунул голову в дверной проем:

— Варвара Силантьевна, пойдемте скорее, у Ванюшки кровь идет… носом.

— Ах ты, Господи! — перекрестилась женщина. — Почто такая напасть? Ну пошли, пошли, друг ты мой сердечный.

Горский пропустил Варвару Силантьевну вперед. Едва та раскрыла дверь зала, как он нажал курок, приставив револьвер к затылку женщины.

Та грохнулась на пол.

— Вторая! — улыбнулся Горский. — В кухне не должно быть ни одного трупа. Иначе купчиха, вернувшись домой, сразу все увидит. Итак, господа, кто следующий?

Горский вновь вошел на кухню.

Дворник Константин приветливо сказал:

— Иди, Витольд, попей с нами чайку. Как раз заварился. Калачи горячие! А то ты совсем умучился, лица на тебе нет.

Злоба закипела в груди Горского:

— Я давно терплю ваше амикашонство. Почему вы смеете называть меня на «ты» и пренебрегать моим отчеством?

Дворник удивился, добродушно произнес:

— Ну что ты злобишься?. Ведь я тебе в отцы гожусь. Я Лёв Николаевича Толстого на «ты» называл, а он поважнее тебя будет. Садись, мой хороший, попей чайку. Хошь с медом, хошь с малиновым вареньем. Ты пей, как говаривал Лёв Николаевич, а вода сама дырочку найдет.

Горский с ненавистью посмотрел на Константина:

— В данный момент у меня есть дела посерьезнее чая. Идите, — он кивнул дворнику, — вас зовет Варвара Силантьевна.

— Зачем я вдруг понадобился? — удивился дворник и поспешил в зал.

Не успел он перешагнуть порог зала, как Горский повторил старый прием: выстрелил ему в затылок.

Его мозги разлетелись и забрызгали руки Горского. Он брезгливо вытерся портьерой и стал оттаскивать трупы от дверей.

Вдруг с кухни донесся крик Прасковьи:

— Что это у вас так сильно стукнулось?

— Это ничего, — успокоил ее Горский, высунув голову в коридор. — Это я споткнулся.

Кухарка озорно расхохоталась:

— Тогда ладно! А то я думала, что с неба упал мешок с дерьмом.

«Смейся, прислужница капитала, — с яростью подумал Горский. — Последний раз ощеряешься!»

С револьвером в руке он вошел на кухню.

Кухарка беззаботно напевала: «Та весна далеко, те завяли цветы…»

Вдруг она увидала наведенное на себя дуло револьвера. С криком ужаса она бросилась к сеням. Грянул выстрел. Пуля вошла в плечо.

Прасковья успела отбросить крючок и толкнула обитую черной кожей наружную дверь.

Горский теперь стрелял прицельно, метил в голову. Юн дернул курок, пуля ранила шею. Брызнула обильная кровь.

Прасковья успела выскочить во двор. От улицы его отделял высокий сплошной забор. Кухарка слетела со ступенек, упала в снег.

Горский подскочил, размахнулся рукоятью револьвера.

— Не на-адо! — Прасковья вытянула руки.

Он оглушил ее и, сопротивляющуюся, потащил к дому.

Диву даешься, откуда в этом тщедушном теле взялось вдруг столько силы: Горский сумел-таки втащить упирающуюся, истекающую кровью Прасковью в сени. Схватив дубовое полено, он с остервенением стал бить девушку по голове.

— Уф, — он выпрямился, тяжело вздохнул.

В угаре дьявольского бешенства Горский совсем забыл, что где-то в доме есть еще один человек — крошка Александр.

И вот теперь он вдруг затылком ощутил на себе взгляд — это был младший сын Жемариных.

— Вот ты где, гаденыш! — заорал Горский. Тем же окровавленным поленом, которым только сейчас он убивал Прасковью, студент размозжил мальчику череп.

Тяжело дыша, вынув из брючного кармана патроны, он стал перезаряжать револьвер. Потом отправился в зал, оттащил от дверей трупы.

Странный рой мыслей вдруг посетил Горского.

«Для чего все это я затеял? — думалось ему. — Разве я не мог наперед рассчитать, что все эти смерти окажутся напрасными? Я наберу себе денег и прочих богатств из этого дома, и никто не подумает на меня, никто не догадается, что все это сделано моими руками? Весь город станет показывать на меня пальцами: вот идет убийца! Зачем, зачем я это сделал?»

Но, посидев еще минуту-другую, он вдруг вспомнил: «Нет, я все сделал правильно, потому как цели мои — политические. Буржуазию надо истреблять физически! Я, быть может, жертвую своей жизнью ради счастья всех трудящихся».

И ему опять стало все понятно, и наступило облегчение.

Внизу заскрипел снег, раздался голос кучера.

Горский подскочил к окну.

Возле парадного входа, который по обычаю был закрыт, стояла Марья Емельяновна. Она была в дорогой меховой шубе, и лицо ее светилось радостью.

Вместе с хозяйкой приехала горничная. Они повернули за угол, прошли через калитку во двор.

К окну на торцевой стороне бросился и Горский.

Женщины с удивлением разглядывали кровавые пятна на снегу.

Потом Жемарина позвонила.

Горский сбежал вниз, отбросил крючок. Руку с револьвером он спрятал за спину.

— Что за кровь возле порога? — спросила хозяйка.

— Это ничего, — успокоил ее Горский. — Проходите.

Он заметил, что горничная вновь вернулась к саням.

«Видимо, забыла что-то взять, — с удовольствием подумал Горский. — Очень к месту это! Но в моем распоряжении мало времени».

Едва Жемарина взялась за ручку двери, ведущей в чайную комнату, он выстрелил — опять в затылок. Хозяйка повалилась на бок.

— Прекрасно! — вскрикнул Горский, опять приходя и возбужденное состояние. — Я сейчас перестрелял бы, кажется, весь свет. Чудес-сно!

В сенях уже топталась, отряхивая снег с белых сапожек, горничная.

Горский, не таясь, навел на нее револьвер.

Та расхохоталась:

— Ну и шалун вы, Витольд Людвигович!

Горничной очень нравился этот молодой человек, которого она почитала самым умным и красивым на свете.

Горский нажал на курок. Выстрела не последовало.

Горничная продолжала хохотать.

Убийцу это привело в бешенство.

— Что ты хохочешь? — заорал он на нее. Твой последний час пришел, а ты, дура, хохочешь.

Он еще раз нажал на курок: что-то сломалось, заело.

Тогда Горский схватил полено и обеими руками хватил им девушку по голове.

— Итак, семь трупов! — подвел итог Горский. — Борьба за социальную справедливость качалась.

Он сбегал к соседу-слесарю. Тот отрегулировал ему револьвер.

После этого, зарядив весь барабан, Горский вновь вернулся к дому. Возле крыльца стояли кучер и няня.

— Погляди, милый, сколько тут крови! — сказала няня. — Нет ли тут какого убийства?

«Надо покончить с ними, — вяло подумал Горский. — Впрочем, что это даст? Семь трупов или девять? До социализма еще далеко. Я добр, пусть живут эти трудовые люди».

— Думаю, следует заявить в полицию! — сказал он.

— Вот и мы так думали!

Старики поспешили в полицию, а убийца поплелся домой. Он очень захотел после всего случившегося спать.

В ту же ночь Горского арестовали. Спустя два месяца это дело разбиралось в Тамбове временным военным судом. Несколько тысяч горожан собрались возле здания, где решалась судьба одного из самых страшных преступников Российской Империи.

Иван Сергеевич во время допроса определенно показал:

— Убийца был напичкан политическими идеями. Они и толкнули его на преступление.

Но громкие политические процессы были впереди. Россию еще ожидали кровавые деяния тех, кто сотрясал ее основы.

Прокурор Неелов политической подоплеки в деле не нашел, но обнаружил в голове подсудимого полную кашу.

— Конечно, — сказал он в обвинительной речи, — очень удивительно, что, перебив семь человек, убийца не берет в доме ни рубля. — Это лишь ярко свидетельствует о его полном пренебрежении чужой жизнью, отсутствии столь естественных для восемнадцатилетнего мальчика чувств жалости и сострадания к ближнему. Это удивительно. И это — факт! Боюсь, что это предзнаменование нарождения новых людей, точнее — выродков человеческой породы.

Увы, прокурор Неелов оказался провидцем. Уже нарождались тысячи тех, кто спокойно станет заливать великую Россию кровью своих собратьев.

Защитника Горского можно было только пожалеть: ему почти нечего было сказать в оправдание своего подопечного.

Сам Горский вел себя неискренне и если раскаивался в убийстве, то только потому, что «плохо его продумал» и попался.

Суд вынес вердикт:

«Подсудимого из дворян Витольда Людвиговича Горского, восемнадцати лет, по лишении всех прав состояния казнить смертью через повешение».

Горский все-таки в тот раз остался жить.

Шестого июня того оке, 1868 года Государь Император повелел: «Означенный приговор временного военного суда привести в исполнение с тем, чтобы присужденную Горскому смертную казнь заменить каторжною работой в рудниках без срока…»

Отработав в рудниках три с половиной года, Горский был переведен на должность писаря. Позже служил счетоводом.

В 1894 году на престол вступил Николай Александрович. Была объявлена амнистия. Горский был освобожден. Ему шел сорок пятый год.

В Тамбов не поехал, а двинулся к морю, поселился в Одессе. Затем перебрался в Ковно. Здесь на какой-то вечеринке познакомился с Яцеком — начитанным и темпераментным двадцатилетним человеком, которого мир узнает после октября 1917 года как Феликса Дзержинского.

К этому времени Горский был активным членом социал-демократической партии, затем примкнул к эсерам.

Товарищи по борьбе его уважали за принципиальность и беспощадность к эксплуататорам. По фальшивому паспорту перебрался в Петербург. И тут выяснилось, что этот «идейный борец» уже несколько лет активно сотрудничает с охранкой.

…Тело убийцы-партийца было найдено в одном из дворов Ново-Измайловского проспекта. Между лопаток торчала рукоять ножа.

Виновных в убийстве не обнаружили.

В те годы на земле Российской, по козням дьявольским, стало и впрямь появляться немало выродков. Позже они дорвались до власти.

9 ноября 1869 года в багажное отделение Николаевского вокзала в Москве поступил увесистый груз — большой кованый сундук. Он прибыл из Петербурга пассажирским поездом 111. Прошло несколько дней, но его никто не забирал. Из сундука шел тяжкий запах. Служители багажного отделения заявили в полицию. Когда сбили навесной замок и откинули крышку, присутствующим предстала жуткая картина. В сундук был втиснут труп раздетого мужчины. Тело было сильно тронуто разложением. Наружные покровы стали синюшно-зеленого цвета с хорошо выраженной венозной сетью. Кожа на руках отслаивалась. Лицо вздулось, особенно губы, веки, уши…

Случившемуся предшествовали некоторые любопытные события.

Член Государственного совета, действительный тайный советник и статс-секретарь барон Модест Александрович Корф был человеком исключительным. Поглаживая лысеющий череп указательным пальцем правой руки, украшенным громадным бриллиантовым перстнем, он любил повторять своим подчиненным:

— О службе вы должны думать всего лишь в трех случаях: находясь на ней, в семейном кругу и во время сна. Не более!

Очевидцы утверждают, что однажды он произнес сей афоризм в присутствии самого Александра.

Император не сдержался. Он порывисто обнял барона и произнес:

— Если бы так думали все мои подданные, то государство наше процветало еще более.

Помощник статс-секретаря Николай Христианович фон Зон каллиграфически вывел на листе бумаги прекрасные слова своего начальника-барона и повесил бумагу у себя над столом.

Корф милостиво не возражал. И при этом добавил:

— В лицее среди прочих моих сотоварищей находился и будущий сочинитель Пушкин. Это был ветреный и дерзкий с начальством человек. Мне не было и девятнадцати лет, как я начал ревностно служить в Комиссии по составлению законов. Сочинитель же за свои вольнодумства (это слово барон произносил с отвращением) отправился в Бессарабию. Я достиг высших ступеней карьеры, а судьба легкомысленного Пушкина весьма печальна. Пусть сей дурной пример пойдет вам в назидание. Будьте усердны в службе и уважительны к начальству, и тогда ваша жизненная стезя проляжет благоуспешно. Так-с!

Фон Зон был усерден и уважителен. В делах требователен к себе и подчиненным. Он не допускал никаких отклонений в служебной линии, держался с достоинством, старательно исполнял возложенные на него поручения.

Когда в 1864 году барон высочайшим соизволением был переведен на пост председателя Департамента законов, он взял на новое место и фон Зона, увеличив его годовое содержание сразу на шестьсот рублей.

Казалось, дурной пример покойного поэта и полезные советы замечательного государственного мужа пошли на пользу, за карьеру старательного чиновника можно было быть спокойным, но…

Насколько фон Зон был тверд в делах служебных, насколько был отличным и веселым товарищем в жизни светской, настолько он проявлял неудержимую ретивость в делах амурных. Невоздержанность к прекрасному полу радовала сердце, но наносила ущерб карману и увеличивала суетность жизни. Весной 1866 года, находясь на Марциальных Водах, фон Зон обольстил 18-летнюю генеральскую дочь. Дело дошло до ее превосходительного папеньки. Начался скандал, узнал об этом беспутстве и барон. В трехдневный срок любитель женской красоты был выведен на половинный пенсион.

Барон (скоро ему предстояло стать графом), сделав скорбную мину, заложив руки за спину, молвил:

— Я отрешаю вас, сударь, от службы ради вашего блага и блага других моих подчиненных. Пусть каждый видит: порок должен быть наказуем. Мне лишь остается скорбеть, что мои советы не коснулись вашего сердца. Жаль!

Единственная промашка перечеркнула плоды многолетних усилий.

Долго бродил по великолепному Петербургу несчастный чиновник. Наконец он пересек Калинкин мост, побрел вдоль набережной Фонтанки, миновал Екатерининский канал и дернул за ручку звонка углового дома по Большой Садовой.

Это был дом, доставшийся по наследству его супруге Елизавете Леонидовне, урожденной Зуровой.

— Господи, что мы будем делать? — У фон Зона на глаза навернулись слезы.

Жена, уже отбушевавшая, тихо гладила его по голове и всячески утешала. Про себя же отставной чиновник думал: «Моих четырех тысяч пенсионных хватит лишь на миндаль к шампанскому!»

Фон Зон пытался устроиться через знакомых на какую-нибудь должность, приличествующую его положению. Но везде получал решительный отказ: об истории ловеласа столица была наслышана, и с могущественным бароном никто не хотел портить отношений. Фон Зону предлагали раза два ничтожные места, но не мог же надворный советник идти на должность повытчика!

Менять образ жизни фон Зон тоже не мог и не хотел. По этой причине вскоре за семнадцать тысяч ушли фамильные бриллианты. Еще спустя полгода был заложен, а затем и перезаложен дом с громадным участком.

Затем уволили дорогого повара-итальянца. Вместо него взяли кухарку Варвару. Заложили без малого полтора пуда столового серебра. Продали роскошную летнюю коляску.

Деньги таяли, словно весенний тонкий снег под лучами жаркого солнца.

Пришел срок платить по закладной за дом.

Глядя в окно на пристань, что находилась прямо против дома на Фонтанке, фон Зон горько вздыхал:

— Утоплюсь пойду, и все мои печали уйдут со мной в могилу…

— Мон шер, прежде потопления выкупи дом. Твои дочери остались без приданого. Сыну-студенту надо тоже помогать.

— У меня осталось восемнадцать копеек…

— Отправляйся в Москву к своей тетке Остен-Сакен. Она в тебе души не чает. Возьми в долг.

— Уволь, это свыше моих сил! Мне честь дороже.

— Невелика честь, коли нечего есть! Нашла себе сокровище…

Начиналась очередная семейная баталия, в которой, как известно, победителей никогда не бывает — только потерпевшие.

Наконец ввиду безвыходности положения фон Зон отправился в Москву.

70-летняя вдова-генеральша графиня Остен-Сакен любила племянника за легкий нрав, за уважительность, за умение часами слушать ее бесконечные воспоминания о днях «золотых, безвозвратных». Вот и теперь, когда фон Зон без предупреждения явился к тетушке в дом на Козиху, что в приходе Святого Ермолая, она обрадовалась. Увидав племянника, графиня обняла его, звонко чмокнула, стала с интересом расспрашивать:

— Что это ты, душа моя, учудил? Любовь — дело занятное, по себе знаю. Но когда лезешь под юбку, подумай, как бы не оконфузиться потом! Неловко у тебя получилось… А ты, душа моя, оскорбил самого генерала Рейнера, близкого к высшим кругам! Ну да ладно! Ты остановился где, нет? Тогда располагайся у меня, развей мое старушечье одиночество.

Графиня позвонила и приказала тут же вошедшей горничной:

— Феня, принеси чай! И скажи, чтобы ужин не задержали. Пусть накроют в доме.

И обратилась к племяннику:

— Во дворе что-то свежо стало!

Громадный дом был наполнен множеством вещей — мебелью, зеркалами, картинами. Но во всем царило некое запустение.

— После смерти моего генерала я не устраиваю приемов, — объяснила графиня. — Так, редко-редко заглянет кто из старинных друзей, я и рада. А родственнички, поди, ждут моей смерти? — Графиня весело рассмеялась. — Знаю я их, хотят чужое добро делить! Но я их разочарую: буду жить ровно девяносто девять лет. Всех переживу! — И она опять громко расхохоталась.

Миловидная горничная внесла чай. Фон Зон игриво подмигнул ей. Девушка стыдливо покраснела. Тетушка с неудовольствием сказала:

— Какой ты беспокойный, душа моя!

Чай пили в беседке. Было сухо, тепло, солнечно. Мохнатые шмели жужжали над вазочками с вареньем. В ликерную рюмку тетушки упала мушка. Среди покрытых осенним золотом деревьев выделялся сказочным великолепием барский дом. Сладко пахло хвоей. Весело гомонили не улетевшие еще на юг птицы.

Закончив с чаем, тетушка раскурила пахитоску.

— Мой лекарь все пристает: «Надо, дескать, оставить сию вредную привычку!» А я ему в ответ: «Этой вредной привычке меня выучил Император Николай Павлович, с ней я и умру!» Мало у меня осталось удовольствий, зачем же я буду их сокращать?

— А правда, тетушка, что Николай Павлович весьма неравнодушен к вам был?

Графиня выпустила дым и с явным удовольствием предалась воспоминаниям:

— Чудный был кавалер — внимательный, галантный. Единственный недостаток имел: все торопился. Дело прошлое, моя душа, могу теперь признаться: бывало, поцелует да заспешит, засуетится. «Нам, скажет, хорошо в сетях Амура, а Империя страждет от разных недугов. Меня Михаил Михайлович ждет…»

— Кто такой?

— Ну, душа моя, ты скучен нынче. Это Их Величество о графе Сперанском выразился. Тот руководил 2-м отделением Государственного совета. Как же ты забыл?

Прибежала горничная, доложила:

— Ужин, как приказано, накрыт в столовой!

Почти неделю прожил фон Зон у богатой тетушки. Графиня пила кофе, курила, остроумно злословила, вспоминала славные времена ушедшей николаевской эпохи, рассказала несколько остроумных анекдотов про «старого друга» семьи баснописца Крылова. Говорили о перемещениях в сферах высшей власти и о нашумевшей книжной новинке — «Войне и мире» графа Льва Толстого.

Отставной надворный советник так и не решился просить у графини в долг. То ли чувство стыда, то ли тайное предчувствие не позволяли ему сделать это. К тому же тетушка обещала выхлопотать любвеобильному племяннику теплое местечко в Петербурге.

Но хлопотать ей уже не пришлось: вскоре после отъезда фон Зона домой тетушку нежданно-негаданно разбил паралич. Племянник наезжал в Москву три раза. Он навещал бедную графиню, которую искренне любил. Та недвижно лежала в спальне. Тоскливо-разумным взором она смотрела на фон Зона, а из уст вырывалось лишь несвязное мычание.

В середине октября 1869-го в дом на набережной Фонтанки пришла скорбная весть: графиня Остен-Сакен скончалась.

Продав фрак и золотой перстень, фон Зон купил за 50 рублей билеты на всю семью и 2-м классом пассажирского поезда отправился в старую столицу.

Тетушка, или, точнее, то, что прежде было графиней Остен-Сакен, блиставшей на великосветских балах, танцевавшей с царями, лежала в богато украшенном гробу. Гроб стоял в просторной гостиной первого этажа, на том самом громоздком дубовом столе, за которым фон Зон совсем недавно обедал с тетушкой.

К собственному стыду, фон Зон ловил себя на мысли, что больше, чем смертью графини, озабочен другим: выделила ли ему покойная часть наследства. А если выделила, то сколько?

А еще он был озабочен тем, в должной ли степени скорбен его облик, что подумают о нем те многочисленные родственники, знакомые и просто зеваки, забившие гостиную, смежные комнаты и весь просторный дом.

Многие подходили к фон Зону и, напуская на себя приличную случаю скорбную маску, выражали ему особое сочувствие, которое обычно принято высказывать лишь самому близкому к усопшему человеку.

И это было неспроста: многие почему-то считали, что именно отставной надворный советник станет обладателем капиталов богатой графини.

Фон Зон подошел к столу, поцеловал венчик на лбу. Покойная глубоко утонула в подстилке гроба. Блики четырех стоявших в изголовье свечей играли на ее желтом лице с глубоко ввалившимися глазными яблоками. Зализанные на висках и лбу волосы свились в серые кружочки.

Горький комок подкатил к горлу фон Зона. Он не удержался, его лицо облилось слезами.

…На другой день после похорон графини в родовой усыпальнице Ваганьковского кладбища, после обильных поминок, после раздачи милостыни толпе нищих, задавивших насмерть какую-то старуху-побирушку, нотариус городской части Безобразов, сытый, гладкий мужчина в поношенном фраке, пригласил близких для оглашения завещания усопшей.

Почти каждый из собравшихся мог рассчитывать на некоторую часть имущества бездетной, но богатой графини. Однако воля усопшей ввергла всех в уныние и даже раздражение. Всех, кроме фон Зона. После того как Безобразов сломал сургучную печать на завещании и ровным, чуть веселым голосом огласил, что четверть своего состояний графиня Остен-Сакен отказала сиротским приютам, а все остальное имущество — ценные бумаги и наличные деньги, родовое имение в Тульской губернии и двухэтажный каменный дом в Москве на Козихе — все это отходило к отставному надворному советнику Николаю Христиановичу фон Зону.

Так вчерашний бедняк стал в мгновение ока богатейшим человеком, обладателем состояния в несколько сотен тысяч рублей.

Ночь фон Зоны провели теперь уже в собственном ломе на Козихе. Николаю Христиановичу порой казалось, что столь резкая перемена судьбы ему лишь пригрезилась. Он был вне себя от счастья. Печаль от смерти Остен-Сакен как рукой сняло.

В банке фон Зону выдали краткосрочную ссуду — десять тысяч рублей.

На другой день он поспешил с вечерним семичасовым курьерским поездом отправить свою фамилию на место постоянного проживания — в Петербург.

Целуя жену и детей на платформе Николаевского вокзала, он радостно воскликнул:

— Пусть лопнут теперь от зависти все мои недоброжелатели. И первый — Модест Корф!

Он смешно передразнил старика:

— «О службе вы должны думать во время сна!» Вот пусть и думает его лысая башка!

Супруга не смогла сдержать улыбку.

Раздался третий звонок. Поезд дернулся и, набирая ход двинулся в сторону северной столицы. Обладатель капитала направился в сторону противоположную.

Всю ночь веселился отставной надворный советник в «Эрмитаже». Он заказывал немыслимые блюда, притащил в зал кучера и под хохот посетителей заставил налить для лошадей ведро шампанского (которое пить те не стали, но выпили кучера), засовывал цыганкам из хора в лифы смятые сторублевки, держал на коленях какую-то Нюру и клялся, что женится на ней. Было еще много забавного, но наследник больше ничего не запомнил.

Очнулся он у себя на Козихе. Страшно болела голова, и стыдно было встречаться глазами с прислугой. Впрочем испив огуречного рассола, ближе к обеду он пришел в себя и приласкал горничную Феню.

Та начала плакать.

Барин рассердился и выгнал ее из покоев. Но скоро отошел сердцем, опять позвал горничную и подарил ей пять рублей.

— Прекрасная, однако, жизнь! — сказал самому себе фон Зон. — Особенно когда есть деньжата.

Через неделю он вернулся в Петербург. Жене объявил:

— Следует сдать внаем этот дом и перебраться в Москву. Там жизнь и дешевле, и веселей. Да и дочерей скорее пристроим за хороших женихов.

Жена, привыкшая к покорности, не возражала.

— Как раз к Рождеству и переедем! — заключил разговор фон Зон. — А пока следует нанять управляющего, пусть срочно займется ремонтом усадьбы в Козихинском переулке.

Стали готовиться к отъезду. Но красивая жизнь продолжалась.

Жизнь отставного надворного советника стала сплошным праздником. Не жалея ни денег, ни здоровья, он закатывал кутежи в ресторанах, поил друзей и незнакомых.

— Какой ты прекрасный человек, фон Зон! — говорили приятели. — Богатство тебя нисколько не испортило.

— И не испортит! — куражно соглашался тот. — Эй, человек, еще шампанского. Полдюжины, меньше не приемлем!

Седьмого ноября 1869 года фон Зон нанял извозчика и направился в Благородное собрание. Недолго покутив там с друзьями, он в восьмом часу вечера решил навестить заболевшего сослуживца по Департаменту законов.

При выходе из собрания фон Зон едва не столкнулся с юным очаровательным существом.

— Пардон, мадам! — Он галантно приподнял шляпу. — Простите мою неловкость.

Барышня смущенно улыбнулась.

Фон Зон после шампанского всегда становился с прекрасным полом особенно храбрым. Со всем жаром сердца он предложил:

— Если вы позволите, я с превеликим удовольствием отвезу вас куда прикажете. Мой экипаж в вашем распоряжении.

Девица еще раз улыбнулась, на этот раз менее робко. Ее темные глаза безотрывно и маняще смотрели на него. Она проговорила:

— Если вы хочите, отвезите меня в «Эльдорадо». Там меня братец дожидаются.

— С превеликим удовольствием!

Извозчик хрипло гикнул:

— Э-эй, шалая, пошла! Ух, я тебя! По-осторонись!

По дороге фон Зон гладил руку, а затем целовал шейку новой знакомой и вообще проявлял все более возраставшую смелость. Та хихикала и слабо сопротивлялась.

Когда извозчик остановился возле «Эльдорадо», фон Зон пребывал уже во вполне раскаленном состоянии.

— Поехали со мной в номера, — сделал предложение совсем осмелевший ухажер. — Я тебе десять, нет, двадцать рублей подарю. Я тебя люблю!

Девица согласно пожала ему руку и быстро произнесла:

— Я не такая, как вы думаете. Но вы мне, дяденька, очень нравитесь. Ждите, я сичас к вам вернусь!

Оставшийся в экипаже фон Зон нетерпеливо стучал перчатками по колену и соображал, в какие номера лучше отправиться. Скоро вернулась юная очаровательница и шепнула;

— Меня братец не пускает с незнакомым человеком. Вы познакомьтесь с ним, он добрый, глядишь, и отпустит!

Фон Зон был в нерешительности. Знакомство с «братцем» не входило в его планы. Но девушка дернула его за рукав пальто и требовательно сказала:

— Ну что же вы, дяденька?

Он расплатился с извозчиком и прошел в широкие дубовые двери ресторана. Здесь собиралась разношерстная публика. Вопреки полицейскому запрету, в кабинетах шла азартная игра. Воздух был прокурен. Зал набит битком.

Швейцар принял дорогое английское пальто гостя. Услужливый метрдотель подвел его к столику, где можно было сесть двоим.

— Тебя как зовут? — обратился фон Зон к спутнице.

— Еленой Дмитриевой кличут.

— Стало быть, Алена. Красивое имя! А меня зови Николаем Христиановичем. Будем теперь дружить. Ты не пожалеешь, Алена!

Вскоре к их столику подошел молодой человек в тужурке, которые обычно надевали рабочие по праздничным дням.

— Это мой братец, — кивнула на него Алена. — А это Николай Христианович.

Невысокий, тщедушный человек с приподнятым правым плечом протянул влажную ладонь, представился:

— Максим Иванов!

— Ради приятного знакомства следует выпить! — предложил фон Зон.

Мужчины выпили водки, а девица шартрезу. Старавшийся казаться развязным, Максим с налетом важности произнес:

— Вижу, что вы человек благородный. Однако моя сестрица по своей юной неопытности имеет к вам сильные чувства. А ей, между прочим, негоже находиться в таком месте, как «Эльдорадо».

— Я готов пригласить…

— Извиняйте, но это нетактично. Мы приглашаем вас к себе.

— Весьма рад! Официант, получи, — и фон Зон швырнул, не считая, деньги. — И вызови какой-нибудь экипаж.

Мы едем, так сказать, знакомиться.

Все двинулись к выходу. Фон Зон ступал весьма нетвердо: нынче было выпито с излишком.

Едва опустившись на сиденье экипажа, фон Зон тут же крепко уснул. Пробудился он, лишь когда его спускали по небольшой, но крутой лестнице какого-то дома.

Его провели в довольно просторную комнату, уставленную мебелью в пыльных чехлах, фикусами и геранью.

В углу, возле обшарпанного пианино, стояла толстая пальма в кадке. Окна были плотно зашторены цветастыми занавесками. В комнате было несколько человек: девиц и юношей. Все с интересом разглядывали гостя — слишком резко контрастировал его аристократический вид с убогой обстановкой.

Гостя усадили за стол. Его тут же окружили девицы. Одна гладила ему щеку, другая поцеловала в макушку, третья подливала вина.

Но фон Зон вдруг проявил потрясающее постоянство. Он обвел взором помещение и твердо сказал:

— Кыш, гетеры! Я люблю лишь Алену. Где она?

— Братец не может доверить вам ее невинность.

— Что такое? Где Максим?

Явился Максим, прогнал девиц, сел рядом с гостем к строго сказал:

— Моя сестра Елена — девственница. Но если вы готовы возместить нравственный ущерб… совсем задаром… пятьдесят рублей.

— Готов!

— Вы у нее первый. Поздравляю! Давайте отметим событие, — и Максим протянул ему металлическую рюмку с вином.

Фон Зон едва пригубил напиток, как с отвращением поставил рюмку на стол:

— Что здесь за дрянь? Вы, любезный, желаете меня отравить? Да за такие проделки — Сибирь… Я ухожу от вас. Вы — обманщик.

Фон Зон едва приподнялся из-за стола, как его облепили девицы, стали щекотать, дергать, тормошить.

Но он вырвался из их объятий, нашел в передней пальто и, не поддаваясь на уговоры Максима, вышел из дома. Кругом царил ночной мрак. Извозчика нигде не было видно. Да и что ему делать в каком-то глухом месте?! Фон Зон пригляделся к табличке одного из домов, разобрал, чиркнув спичкой: «Спасский пер., Адмиралтейской части».

— Эк меня занесло! — проговорил он вслух и направился в сторону набережной Фонтанки, вышел на Сенную площадь.

Вдруг его осенила мысль: «На месте ли портмоне?» Он стал шарить по карманам — портмоне нигде не было. «Вот жулье! У меня там тысячи полторы, не меньше! Следует вернуться? Нет, лучше поеду домой. Вон, кстати, извозчик!»

Фон Зон не успел окликнуть его, как на площадь выскочил человек, в котором он тотчас узнал Максима Иванова, замахавшего руками:

— Николай Христианович, вы забыли портмоне! Алена хочет вам вернуть его лично. Вы ушли, а она все время плачет… Вернемся лишь на минутку, а потом проводим вас.

Фон Зону стало стыдно за свои плохие мысли об этих людях. Он с чувством пожал Максиму руку и сказал:

— Согласен! Пошли к Алене.

Когда они подходили к дому, им навстречу поспешил молодой человек, с которым фон Зон познакомился в доме Максима и который запомнился ему своим спокойным приятным лицом. Александр Иванов, как он представился, взволнованно произнес:

— Николай Христианович, вот ваше портмоне… Уходите, уже поздний час.

Фон Зон возразил:

— Благодарю, но я очень желаю видеть Алену.

Максим озлобленно ответил Александру:

— Не лезь не в свое дело! Пошли к Алене…

Фон Зон шагнул на лестницу, ведшую в полуподвальное помещение. Ему оставалось жить всего несколько минут.

На следующее утро госпожа фон Зон, урожденная Зурова, заявила в полицию, что ее муж не ночевал дома: такого прежде никогда не случалось. Начались розыски. Но они ничего не дали. Отставной надворный советник как в воду канул.

Лишь спустя полтора месяца, 20 декабря в сыскную полицию Петербурга пришел 20-летний ремесленник Александр Иванов. Он заявил:

— В ночь на восьмое ноября в моем присутствии был убит господин по фамилии фон Зон. Это в доме Тура по Спасскому переулку, в квартире моего однофамильца — мещанина Максима Иванова. Последний уже полгода содержал что-то вроде притона. С этой целью у него на квартире постоянно жили девицы Елена Дмитриева, Дарья Турбина и Александра Авдеева. Иванов давно задумал травить клиентов, приходивших к этим барышням. Он произвел опыты на кошках и собаках, подсыпал им в пишу раствор ляписа и синеродистого калия. Первым человеком, которого Иванов с Еленой Дмитриевой отравили, был фон Зон.

— Расскажите, как это случилось?

— Все было просто. Максим Иванов насыпал яд в рюмку с вином, а Елена уговорила фон Зона отраву выпить. Но яд слабо подействовал, фон Зон упал на диван и стал громко кричать: «Отравили, меня отравили!» Тогда все барышни навалились на него и силком вылили в разжатый стамеской рот фон Зона еще полстакана отравленного вина.

Но фон Зон, думаю, был очень крепким человеком. Он снова вырвался. Девицы повисли у него на руках и ногах, повалили на пол. Фон Зон стал звать на помощь. Девица Авдеева бросилась к пианино и, чтобы заглушить крики, стала кулаком колотить по клавишам — играть она не умела. Тем временем Максим с девицами ремнем задушил жертву.

Убитого барышни сразу раздели и с нашей помощью засунули в сундук. Утром вместе с Ивановым я отвез труп на станцию и отправил багажом в Москву. Мне Иванов угрожал расправой, я действовал под страхом. Но муки совести заставили меня прийти к вам.

…В тот же день все преступники были арестованы. Во время следствия Максим Иванов в тюремной камере удавился на простыне. Елена была сослана в каторжные работы на 12 лет, ее подруги на 10 лет каждая. Александр Иванов был приговорен к четырем годам работы в рудниках.

Модест Корф, узнав о печальной кончине бывшего своего сотрудника, горько вздохнул:

— Беспутная жизнь всегда кончается плохо! Следует думать не о барышнях (барон выразился крепче), а о службе!

История эта может исторгнуть слезу. Для нее более всего подходит меткое выражение «Бес попутал…»

30 мая 1879 года Гродненскую улицу Петербурга огласил истошный крик:

— Караул! Мертвое тело!..

Орал маляр, красивший стену на третьем этаже дома под № 14.

На место происшествия, покинув свою будку, прибыл городовой. Он отправил на попутном извозчике в полицейскую часть владельца дома Хребтуновича с устным донесением, дворника поставил возле парадного с приказом: «Никого не впускать и не выпускать!»

Сам полицейский развалился в кресле, которое вынесли ему жильцы первого этажа. Рядом собрались зеваки. Строили различные предположения, гадали: «Кого убили? Кто убил?»

Проживавший в доме счетовод Кислянский объяснял полицейскому:

— Надворный советник Власов имеет жительство в той квартире. Женщина? С длинными волосами, говорите? Ясно: это его кухарка, Семенидова. У них амурное дело, весь квартал знает. И то сказать: человек Власов зажиточный, одинокий, еще не очень старый. Под венец с ней не пойдешь — хоть и молода, да не ровня ему.

В разговор вмешалась госпожа Кислянская:

— Дело ясное как Божий день: Власов страстный ревнивец, сколько раз он устраивал Семенидовой сцены! Вгорячах, поди, прирезал. А сам сбежал. Я его, почитай, дней пять не вижу! Он мне на прошлой неделе говорил, что снял дачу. Там небось и прячется.

— Возможно, — сказал ее муж. — Всякое случается! Только Семенидовой там нет.

— Почему? — быстро повернулся к нему полицейский.

— Да потому, что она ушла на богомолье в Сергиев Посад. Сама говорила мне, что собирается туда к Троицыну дню.

И добавил:

— А вообще-то Власов человек смутный.

Из толпы послышались голоса:

— Власов, конечно, смутный. Он могит пырнуть. Надворного советника не любили за то, что он был зажиточным и давал деньги в рост. За то, что не курил, не пил и компаний с соседями не водил, держался особняком.

В этот момент, подняв пыль столбом, у дома остановились две пролетки. На место происшествия прибыли полицейский пристав в чине майора, стряпчий — еще совсем молодой человек, недавно окончивший юридический факультет и месяца полтора назад занявший вакантную должность. Его предшественник, возвращаясь из гостей через Неву, провалился под лед. Теперь стряпчий получил первое серьезное дело и весьма жаждал отличиться. Также прибыли врач с помощником и полицейский чиновник.

— Кто желает в понятые? — пристав строгим взглядом обвел толпу. Заметив, что чета Кислянских отодвигается назад, не имея большой охоты идти в понятые, пристав пригласил именно их:

— Вот вы и поможете следствию!

По отвратительно скрипевшим ступеням поднялись на третий этаж. Двери квартиры Власова были закрыты снаружи на ключ.

— Взломать! — распорядился пристав.

Дворник принес ломик и без особых усилий отжал замок.

Едва распахнулась дверь, как в нос шибанул невыносимый запах разлагающегося трупа. Посредине гостиной на дощатом крашеном полу, широко раскинув руки, лицом вниз лежала мертвая женщина. На ее затылке и спине виднелись множественные колотые раны. В русых волосах запеклись черные сгустки крови.

— А это зачем? — негромким голосом обратился пристав к коллегам.

Под головой убитой лежала большая аккуратно взбитая подушка.

— Да-с, — задумчиво протянул врач. — Похоже, убийца нежно беспокоился об удобствах своей жертвы…

— Странная ситуация! — кивнул стряпчий. — Пусть для опознания войдут понятые.

Супруги Кислянские, бледнея от ужаса, вошли в гостиную.

— Опознать можете? — поинтересовался пристав.

Госпожа Кислянская потеряла дар речи, а ее муж прошептал:

— Это она, Семенидова. Значит, Власов…

Весь пол был в кровавых пятнах. Следы вели к раковине и дверям. Особенно много крови засохло возле раскрытого сейфа и на кожаном портфеле Власова, в котором, как позже выяснилось, хранились разные документы, заемные расписки, векселя и одна тысяча рублей процентными бумагами.

Теперь портфель был пуст.

— Нет, убийца не Власов, — произнес чиновник, до того все время молчавший.

Пристав возразил:

— Власов вгорячах мог убить, а потом решил скрыться. Вот и забрал все свои капиталы. Логично?

— Возможно! — согласился чиновник. — Но зачем убийца под голову положил подушку? Хотел, чтоб жертва с некоторыми удобствами отошла в мир иной?

Вдруг помещение огласилось диким, раздирающим душу воплем:

— Ааа!.. Мертвец!

Это госпожа Кислянская без разрешения начальства, лишь в силу женского любопытства, заглянула в спальню.

Действительно, на ковре, возле широкой застланной постели, лежал труп немолодого мужчины. На груди зияло несколько глубоких ран. Белая сорочка потемнела от кровяных подтеков.

— Вот и сам Власов! — произнес стряпчий. — Теперь ясно — мы имеем дело с ограблением.

Кто же тогда совершил убийство и очистил сейф? Этот вопрос читался на лицах присутствовавших.

Тем временем врач со своим помощником приступил к наружному осмотру тел.

Чиновник, смахнув пыль со стола, писал под диктовку пристава протокол.

У стряпчего созревал план действий.

Трупы были отправлены в анатомический театр университета для вскрытия. Оно показало, что смерть наступила пятью днями раньше вследствие множественных ран, нанесенных острым режущим предметом, видимо, ножом.

На совещании в полицейском участке юный стряпчий вдруг выступил с неожиданным предложением:

— Как явствует из опроса соседей, Власов был осторожным и подозрительным. Вряд ли он мог впустить к себе в квартиру людей незнакомых. Вот и надо на похороны Власова собрать как можно больше людей, его знавших.

— Ну и что из этого получится? — лениво полюбопытствовал пристав, пожилой человек, сильно припадавший при ходьбе на левую ногу, ибо четверть века назад получил ранение в перестрелке с разбойниками.

Стряпчий горячился:

— А вы, господин майор, не понимаете? Мы путем предварительного опроса выявим весь круг знакомств Власова и сравним его с теми лицами, кои явятся на Волково кладбище. Тут два варианта. Первый: убийца постарается на кладбище не ходить, и тогда мы его тут же вычислим по списку. Вариант другой: убийца ради любопытства или чтобы не вызвать подозрений придет на похороны. Мы, замешавшись в толпе, будем наблюдать за лицами — и в церкви во время панихиды, и во время погребения.

Пристав устало кивнул:

— План оригинальный. Но как вы хотите оповестить всех тех, кто захочет (или не захочет) явиться на погребение? Разослать именные приглашения?

Стряпчий даже подпрыгнул на стуле от нетерпения:

— Неужели не догадались? Мы во всех газетах распубликуем некрологи, вот каждый и узнает.

— И явится орда нищих…

— Это не помешает. Нищие, вы сами, господин майор, знаете, никогда с чистой публикой не мешаются.

Пристав вздохнул:

— Хорошо, действуйте! Только позвольте задать вам вопрос: вы сейчас можете сказать что-нибудь о физических данных убийцы?

Стряпчий неопределенно хмыкнул:

— Ну, понятно, что он, видимо, знаком был со стариком или его кухаркой… Что в преступлениях он неопытен — об этом говорит та неловкость, с какой убийца наносил удары ножом.

— Но вы о другом. Я говорю о физических данных?

— Этого пока никто не знает!

— Ан нет, я знаю. Могу сказать, что убийца действовал в одиночку и был высокого роста — поболее вас вершка на два, и был весьма силен. И еще: не исключено, что это высокообразованный человек.

Стряпчий посмотрел на старшего товарища с недоверием:

— Невероятно! И как вы это узнали?..

— Из осмотра места происшествия. — И не без колкости добавил: — Там, между прочим, и вы были. О том, из чего я это вывел, скажу позже — когда задержим убийцу.

Кстати, тогда же вы сможете убедиться в справедливости моих умозаключений. Ну а теперь пора действовать. Похороны ведь послезавтра!

Уже на следующий день в нескольких петербургских газетах появились некрологи. Стряпчий, взяв в помощники полицейского чиновника, устанавливал круг знакомых Власова.

Соседи говорили, что в гости к убитому частенько наведывался мужчина высокого роста в офицерской форме. Ни род войск, ни фамилии офицера назвать никто не умел.

Заглянули и в нарядную, с мытой зеркальной вывеской аптеку, что возле Каменного моста. И тут случилась приятная неожиданность.

Провизор Фридлендер, высокий добродушный немец, почесывая нависший над верхней губой большой мясистый нос, задумчиво произнес:

— Власов есть мне известен. Он имел геморрой. Я делал ему свечи. Вот рецепт — пятнадцать май. Вам это не есть интересно?

Стоявшая возле притолоки супруга провизора, могучей корпуленции дама, пробасила:

— Фридрих, господам полицейским, может, надо знать про офицера? Про того, что приходил к нам делать перевязку? Он, такое несчастье, весь пол кровью залил. Знаете, такой глубокий рана на ладони. Перерезана артерия. Много терял крови, весь бледный.

Стряпчий нетерпеливо перебил:

— Офицер высокого роста?

Супруги дружно удивились:

— Так вы знаете? Очень есть милый человек, такой высокого роста. Он зер гут говорить по-немецки.

Провизор поднял руку над головой супруги:

— Вы не поверить! Но он во-от на столько превосходить моей Герды. А это есть не часто. Офицер имеет чин прапорщика. Он загт, что резался о свой шпаг, когда вставлять в ножны.

— Офицер в какой форме был?

— Саперный войск! Я хорошо знай.

— Когда это было?

В разговор вновь вступила Герда:

— Как раз моя кузина уехать в Дрезден — двадцать пятого мая.

Командир лейб-гвардии саперного батальона объяснил:

— Я что-то подозревал плохое. Дело было так. Утром двадцать шестого мая ко мне явился подполковник Карл Ландсберг. Он выглядел неважно. Был бледен, нервничал. Свое состояние он объяснил тем, что получил телеграмму от матери. Она, дескать, серьезно больна. Очень просил отпустить его на неделю домой. Рука? Да, ладонь была завязана.

— Где живет мать?

— Она помещица Шавельского уезда Ковенской губернии. Но влачит трудное существование. Насколько мне известно, ее покойный муж промотал все состояние. Карл отправляет ей каждый месяц переводы из своего жалованья. Но деньги у него все же водятся, особенно последнее время.

— Откуда? Ведь в полку обычно все известно, все на виду.

— Это так, но наблюдать за средствами своих офицеров считаю нескромным. Карл вел трезвый образ жизни, в карты не играл — стало быть, доходов с этой стороны быть не могло. А деньги ему ой как нужны сейчас. Ведь Карл обручен с графиней-красавицей… — батальонный командир назвал одну из самых громких в России фамилий. — Невеста — наследница богатейшего состояния. Вот Карл и вынужден корчить из себя богача: шьет новые мундиры, несколько раз устраивал пышные ужины. А вообще-то он прекрасный офицер! Хорошо образован, умен, исполнителен. Кстати, шестого июня у него свадьба.

— Боюсь, что со свадьбой придется несколько повременить. Где Ландсберг теперь?

— Еще не вернулся от матери, хотя отпуск истек… Через час телеграфист отстукивал: «Карла Ландсберга арестовать тчк Доставить спешно СПБ» (СПБ — это Санкт-Петербург).

6 июня Ландсберг был арестован. Вместо брачного ложа он отправился на тюремные нары.

По осмотру, произведенному тюремным доктором, у задержанного были найдены резаные раны: глубокая поперечная на правой ладони и два свежих рубца на левой.

— Это я неосторожно шпагу в ножны вставлял, — твердил Карл.

9 июня бывший гвардейский офицер был доставлен в Петербург и помещен в одиночную камеру. Известные нам стряпчий и пристав были свидетелями того, как этого гиганта (уже в наручниках) водили на допрос сразу четыре (!) конвоира — боялись побега.

Стряпчий, не скрывая восхищения, спрашивал своего седоусого коллегу:

— Как это вам, господин пристав, еще не зная убийцы, удалось догадаться, что он силен, высок, да еще высокообразован? Мне это кажется невероятным!

— Просто я обратил внимание на те детали, которые вы пропустили. Помните, на стене возле раковины виднелись четкие отпечатки окровавленной ладони? Человек опирается на стену на уровне плеча. Вот по этим отпечаткам я легко догадался, что убийца ростом далеко не карлик.

Далее: по следам слежавшейся пыли не составляло труда разглядеть, что сейф сдвинут совсем недавно. Убийца в квартире был один — об этом мне сказали четко различимые следы на залитом кровью полу. И если ему удалось сдвинуть с места тяжеленный сейф, стало быть, он человек богатырской силы.

— Логично! Но как вы догадались, что преступник хорошо образован?

— Это было сделать несложно. Возле сейфа сверху кровяного пятна лежал сборник французских стихов. В ломе Власова иностранных книг не было. Стало быть, стихи принес и выронил, когда двигал сейф, убийца. Кстати, он уже признался, что книга эта его. Она приобщена к вещественным доказательствам.

— Вы гений!

— Нет, мне помогает всего лишь мой долгий опыт. Вы его тоже приобретете. Вместе с повышением по службе. Но — увы! — лишь в обмен на свою молодость.

На первом же допросе в «Крестах» Ландсберг признался:

— Да, я убил Власова и его кухарку У меня не было другого выхода. Я много лет, шаг за шагом, с неимоверными трудностями делал себе карьеру. Моя женитьба открывала мне доступ в высший свет. Теперь я мог достичь по службе самых вершин — стать генералом, занять важный пост.

— Разве эти несчастные жертвы мешали вашей карьере? — спросил стряпчий.

— Да, я полагал, что Власов разрушит мою свадьбу, а стало быть — счастье… Дайте, пожалуйста, воды!

Выпив залпом два стакана, Ландсберг продолжил:

— С Власовым я был знаком давно. Это был скряга со скверным характером. Он часами рассказывал мне о том, как ему удалось из ничего сделать изрядный капитал, а я должен был изображать из себя внимательного слушателя. Старик любил повествовать о том, как он давал деньги в рост под солидные заклады и большие проценты. Заклады, по словам Власова, как правило, в несколько раз превышали своей ценой данное в долг. И нередко заклады навсегда оседали у Власова.

— С вас тоже?

— Как раз нет! С меня Власов вообще не брал процентов. Более того, будучи холостяком, во мне он словно видел родного сына. Узнав о намечавшейся свадьбе, он сам предложил мне в долг пять тысяч рублей. «Скоро ты, Карл, разбогатеешь и тогда все вернешь! — говаривал Власов. — А пока что ты должен выглядеть респектабельно!» И я, разумеется, взял. В приданое я должен был получить многие десятки тысяч рублей. Невеста знала, что я беден. Она была влюблена в меня и откровенно заявила: «Твое богатство — это твоя голова, твоя воля! С моей помощью ты сделаешь прекрасную карьеру и тогда разбогатеешь!»

От родственников графиня, естественно, скрывала свои планы и ничего не говорила про мое скудное материальное состояние, иначе ее родственники-аристократы просто бы отказали мне от дома и расторгли нашу помолвку.

— И что же заставило вас пойти на злодеяние?

Ландсберг слабо улыбнулся:

— Не удивляйтесь! Причина всего лишь в том, что на какое-то роковое время мне изменило чувство юмора. Именно так! При следующем нашем свидании я все расскажу вам без утайки. Более того, представлю подробную записку с анализом того душевного состояния и тех причин, которые толкнули меня на преступление. Скажите, чтобы мне дали чернил и бумаги…

Просьба Ландсберга была удовлетворена.

12 июня Ландсберг передал следователю «записку». На нескольких больших листах бумаги он делал подробный анализ того, что привело его к преступлению.

«С первого дня поступления на военную службу, — писал он, — меня каждый день приучали владеть ружьем и револьвером, обучали саперным работам, то есть способам, пользуясь прикрытием из земли, камня и железа, уничтожить возможно большее число неприятелей. Постоянно занимаясь чтением и изучением военной истории, я увидел, что одна треть государственного бюджета идет на поддержание военного устройства, что Наполеон, чувствуя утрату своего обаяния в глазах Европы, придравшись к удобному случаю, затевает ужасную войну с Германией, в которой гибнут сотни тысяч людей и которая стоит массе семейств их отцов, мужей и братьев, а Франции — двух провинций и многих миллиардов денег, а Германия эти миллиарды опять употребляет на увеличение вооружений для новой войны, которая опять уничтожит сотни тысяч людей. Наказывается это или нет? Нет. Заводчик Крупп наживает миллионы на своих изделиях, офицеры получают „за храбрость“ ордена, пенсии, чины и т. д.»

Сам Ландсберг был награжден двумя крестами с мечами и бантом за храбрость при уничтожении десятков тысяч людей как из стана врага, так и собственных — при штурме крепости Махрама в Кокандском ханстве. Люди, посвятившие свою жизнь убийству по закону и присяге, не только не называются бандитами и преступниками, как того они заслужили, но более того, они всячески прославляются. (Отвлекаясь от темы, замечу: до чего же эти рассуждения похожи на мысли, которые чуть позже появились в философских трактатах великого Л. Н. Толстого. Первый из них — «Исповедь» — Толстой начал писать именно в 1879 году. Совпадение удивительное!)

Следователь с интересом ознакомился с записями заключенного. Но вновь задал вопрос:

— Что все-таки побудило вас пойти на преступление? И о потере какого «чувства юмора» вы сказали в прошлый раз?

И тут последовала история, подобной которой, возможно, нет во всей истории мировой криминалистики.

Ландсберг откровенно рассказал:

— Как уже говорил, старик Власов полюбил меня как родного сына. Часами я внимательно слушал истории о том, как он разбогател, как неимоверными усилиями сколотил свой капитал. Одним словом, в расположении Власова я не сомневался. Да и у меня, признаться, не было в Петербурге более близких людей. Вот почему, когда вопрос о моем бракосочетании был решен, я тут же заспешил в старику, Желая его обрадовать.

Тот и впрямь обрадовался, обнимал, тискал меня, приговаривая:

— Ну вот, добился своего, умница ты мой!

Когда я уходил, уже спустился с лестницы, старик вдруг окликнул меня:

— Карла (он именно так называл меня)! Я что придумал! Иди-ка сюда! — И мы пошли навстречу друг другу, он вниз, а я наверх. Встретились на площадке второго этажа. — Я, братец, вот что придумал: чтоб ты не зазнавался, я тебе сделаю особенный свадебный подарок… Никто таких еще не делал! Ха-ха! — И старик раскатисто расхохотался.

У меня почему-то похолодело в груди:

— То есть какой такой подарок?

— Ты чего, дурачок, пугаешься? Такой здоровый, а пугливый! Ты мне отвечай: когда собираешься по векселям платить?

Застучало у меня шибко сердце, злоба к груди подкатила. Ну, думаю, старый козел, чего такое ты удумал? Сам же так тихо отвечаю:

— Не волнуйтесь, в течение месяца после свадьбы все выплачу сполна! И за ваше доброе участие всегда буду вам признателен.

А старик пуще прежнего веселится:

— Хорошо, я тебе на свадьбе сюрприз устрою! Такой, какого не ждешь. Ты меня на свадьбу пригласишь, не побрезгуешь? Все так и ахнут!

Уходил я на ватных ногах. Испугался, что Власов прямо на людях предъявит мне векселя к оплате, выставит бедняком и брачным аферистом, каковым по сути дела я и был. Эх, думаю, сорвет старик мою карьеру!

И решил я добыть свои векселя любой иеной. Долго думал, ночей не спал. Скольких врагов я на войне уничтожил! А если разобраться, то какие они мне враги? Они мне ничего плохого не сделали, а я их убивал да отличаем за это был. А старик мне желает величайшее зло причинить. Так почему же его я должен терпеть? Все равно ему жить осталось недолго…

Купил на рынке перочинный нож, тщательно его заточил, пришел к Власову, а там его кухарка Анюта Семенидова на плите картошку с бараниной жарит. Старик обрадовался моему приходу:

— Сейчас ужинать будем. Так и быть, ради нашей встречи водки с тобой выпью! А что ты, Карла, нынче такой мрачный? Что случилось?

Я ничего не ответил, а сам думаю: как быть с Анютой?

И придумал. Говорю: «Анюта, сбегай в лавку, купи кваса!» — и дал ей семик.

Бегала она минуты три-четыре, а я за это время со стариком уже управился. Под каким-то предлогом завел в спальню, ударил ножом, и от крови на меня истинно бешенство нашло: уже лежащего бью и бью, остановиться не могу. Вдруг мысль пришла: Анюта не вернется? Что тогда будет? Почему об этом раньше не подумал? Ну ладно, не вернется, тогда застрелюсь.

И вдруг слышу, топ-топ каблуками по лестнице, Анюта влетела в гостиную. Набросился на нее, стал в спину ножом бить — раз шесть или семь. Чтобы кровь вниз не просочилась, подложил под Анюту подушку. Да с ножом неловко обошелся, ладонь всю себе исполосовал. Кровища хлещет, остановить нет возможности! Чую, что слабеть начинаю. Взял у старика ключ, открыл сейф, собрал векселя, наличные деньги. Вижу, какие-то документы завалились за сейф, рука не подлезает. Тяжеленный он, но я напрягся, сдвинул, чуть не заплакал — это всего лишь почтовая бумага. Ума точно лишился: зачем было двигать сейф, когда мог линейкой выгрести?

Ну а дальше вы все знаете, кроме «маленького пустяка». О нем я расскажу в другой раз. Нынче устал. Ведите в камеру.

На следующий день в следовательскую камеру пришло несколько полицейских чинов, в том числе знакомые нам стряпчий и пристав.

Ввели Ландсберга. Он был спокоен и любезен. Со всеми поздоровался, уселся за свой столик в углу и приготовился отвечать на вопросы.

— Вы, Карл Христофорович, хотели сегодня поведать нам о каком-то «пустяке»?

— Да, — грустно улыбнулся Ландсберг. — Сейчас я вам расскажу нечто удивительное. Когда я стал разбирать бумаги Власова, то нашел две, которые заставили расплакаться. Первое — пакет, на котором старик вывел каллиграфическим почерком: «Дорогому сыночку Карле в радостный день его бракосочетания с графиней… — в подарок». Я вскрыл пакет, с ужасом догадываясь о его содержимом…

Я вытащил из пакета мои векселя… Старик прощал мне! долги. Более того, нашел я и «духовную» Власова: все свое имущество, все немалые сбережения и землю с домом в Гатчине старик завещал мне, негодяю. Господи, сказал я себе, в мире не было больших подлецов и глупцов, нежели я!.

После этого мне захотелось умереть.

Ландсберг на суде вел себя достойно. С холодным безучастием следил он за процессом. Кстати, председательствовал еще молодой А. Ф. Кони, ставший вскоре знаменитым юристом. Приговор был относительно мягок — 15 лет каторги.

Попав на Сахалин, Ландсберг сразу же сделался там заметной фигурой. И дело было не только в том, что его процесс прогремел на всю Россию. Ландсберг проявил себя отличным инженером-сапером. Прибыв в конце прошлого века на остров, известный журналист Влас Дорошевич с восторгом писал об этом человеке: «Все, что сделано на Сахалине дельного и путного в смысле дорог, устройства поселений, — сделано Ландсбергом. И Бог весть какая бы судьба постигла сахалинскую колонию, если бы в Петербурге не разыгралась трагедия с „угрозой ростовщика“».

Закончился срок каторги, но Ландсберг остался на Сахалине. Он жил в уютном домике, где порядок соблюдала его миловидная жена — акушерка, по сердечной доброте приехавшая служить на каторжном острове. Завел Карл Христофорович магазин, где приказчики под хозяйским взглядом ловко вели дело. Сам Ландсберг сделался представителем крупного страхового общества, много бывал в Японии и Китае, снискал славу толкового и честного человека. Мог бы вернуться в Петербург, но не хотел.

Ландсберг порой говаривал:

— Человеку для счастья надо интересную работу и любимую жену.

Волей рока на далеком острове он нашел свое счастье, свою любовь, свое призвание.

Сыщикам с самого начала было ясно: убийца — преступник неопытный. Но вопреки этому он так ловко сумел замести следы, что, казалось, рука правосудия никогда его не достанет. Однако, как очень часто бывает, в дело вмешался случай — и случай невероятный…

Два дня задувала метель. Без конца валил сухой колючий снег. Лишь к вечеру 1 января небо над Москвой как-то сразу просветлело, ветер стих, мороз крепчал. Сквозь разрывы в черных облаках проглянул апельсиновый диск заходящего солнца.

Его слабо-розовые лучи коснулись стен приземистого дома о двух флигелях по Верхнему Кисловскому переулку.

Это было одно из владений крупного виноторговца Ивана Шелягина, державшего склад и магазин в Охотном ряду. Второй этаж правого флигеля с минувшей осени Шелягин сдавал Илье Попову, отставному капитану, перебравшемуся из Петербурга. Попов оплачивал аренду помесячно. За платой и был послан к нему мальчик — слуга Шелягина. Поскольку все это случилось в именины Попова — в день святого Ильи, купец послал Попову подарок, две бутылки ликера — «Крем де Банан» и «Мараскин» фирмы Марий Бризан и Роже.

Весело насвистывая, мальчишка подошел к крыльцу и вдруг задумчиво раскрыл рот. Все крыльцо было занесено нетронутым снегом. Более того, дверь в сени была приоткрыта, и туда намело. Солнце вновь спряталось за тучи, сразу померкло, но ни в одном окне большой квартиры Попова свет не зажигали.

Мальчишку обуял страх. И все же любопытство взяло верх. Он пролез в узкую щель двери, и под его неуверенными шагами заскрипели деревянные ступени. Неожиданно тишину огласил дикий вопль мальчишки:

— Ааа!.. Мерлый человек!

Он пулей вылетел в пустынный двор, оттуда на улицу.

Надо было так случиться (и это не выдумка автора!), что мальчишка едва не сбил с ног человека, который, как выяснится, имеет некоторое отношение к этой истории. На случайном прохожем была военная шинель и полковничьи погоны.

— Дяденька военный, — залепетал мальчишка, — там, — он махнул рукой в сторону флигеля, — мерлый человек лежит!

— Что такое, какой такой «мерлый»?

— Сам сейчас видел, вы пойдите посмотрите…

Полковник изменился в лице. Он напряженно что-то обдумывал.

В этот момент со стороны Воздвиженки выкатились низкие розвальни. Завернутые в большую медвежью полость, в санях расположились несколько полицейских чинов.

Полковник шагнул на дорогу, замахал рукой:

— Стойте, стойте!

Розвальни, раскатившись, остановились не сразу. Из них выскочил высокий узкоплечий полицейский:

— Частный пристав Тверской части — Гольм! Что случилось?

— Вот, — полковник кивнул на мальчишку, — утверждает, будто в этом доме что-то неладно. Говорит, какой-то мертвый…

— Истинный крест, дяденька полицейский!

Гольм недовольно хмыкнул. Экспедиция отправлялась по доносу о производстве фальшивых купюр, здесь же, в Верхнем Кисловском переулке. Теперь планы рушились. Мгновение поколебавшись, он обратился к своим товарищам:

— Полковник Козеровский, попрошу вас, пойдемте со мной! Извозчик, поворачивай обратно, пришли сюда медиков да попроси, может, Ребров приедет. Мальчик, беги, найди дворника. Пусть прихватит свечи — уже темно, да возьмет кого-нибудь с собой — будут понятыми. Господин полковник, вас не затруднит сопровождать нас?

— С какой стати? — возмутился полковник. — Я случайный прохожий.

— Представьтесь, пожалуйста! — мягко, но твердо попросил Гольм.

— Полковник от инфантерии Веловзоров. Вот моя визитная карточка. Я сейчас живу у Ильинских ворот, в доме Семенова, хотя постоянное жительство имею в Коломенском уезде.

— Честь имею! — козырнул Гольм.

На ходу застегивая рваный нагольный тулуп, к Гольму подбежал громадный мужик лет сорока, с пышной, уже начавшей седеть бородой. Он суетливо представился:

— Лука Степанов, здешний дворник! А это, — он ткнул пальцем в сторону невысокой бабы с вострыми глазами, наспех повязанной крест-накрест шерстяным платком, — моя супружница Дарья. Привел, как приказано.

Из его рукава высовывалась ладонь левой руки, перевязанная грязной окровавленной тряпкой.

Лука Степанов был спокойный и работящий мужик. Но раз в месяц он крепко напивался. И вот тогда впадал в беспамятство, становился страшным: бил жену и двоих детей (третья — дочка лет пяти, умерла от крупозного воспаления легких как раз перед Новым Годом), пропивал с себя одежду, выносил из дома все, что попадалось под руку.

Хозяин знал о проделках Луки, но терпел его выходки: свои дворницкие обязанности он исполнял с усердием, да и семью его было жалко.

— Кто живет вон в том флигеле? — спросил Козеровский.

— Отставной капитан Попов со своей прислугой Марией Нордман, — торопливо отвечал Лука.

Увязая в снегу, процессия двинулась к флигелю. Гольм повернулся к дворнику:

— Что Попов, богатый человек?

— Доподлинно знать не могим, но они дают деньги под заклад. — И, сбавив тон, доверительно добавил: — Они человек одинокий, вновь прибывший, родственников не имеют вовсе. Ну, моя Дарья раз в неделю бывает у господина Попова, полы моет. Платят за это два рубля в месяц. Тихо живут!

Подошли к флигелю. Гольм сапогом осторожно смахнул с крыльца снег. Дарья, следившая за всем происходящим внимательным лихорадочным взглядом, вскрикнула:

— Ай, кровь на ступенях!

Открыли шире двери. Впереди, освещая дорогу свечой, шел Козеровский. Это был пятидесятилетний желчный человек, за двадцать семь лет бессрочной службы достигший должности полицейского пристава. Он считал себя первостатейным сыщиком, не оцененным начальством и обойденным наградами. Козеровский любил подчеркивать свое превосходство, свою проницательность и бездарность окружающих.

Москва жила сытно и спокойно. Убийства были редки. Теперь же Козеровскому представлялся счастливый случай отличиться.

— Посмотрите, Гольм, — он осветил свечой пятна крови на ступенях и стене, — у преступника ранена левая рука. Спускаясь с лестницы, он, очевидно, чувствовал слабость и был вынужден даже опираться на стену.

Дарья, державшая другую свечу, все время норовила пройти вперед. Вот и теперь она угодливо опустила свечу, показывая Гольму округлые пятна крови на ступенях. Она первой прошла наверх, делая пояснения:

— Справа — спальня и кабинет Ильи Егоровича Попова, слева — вот тут, возле лестницы — комната служанки Марии Нордман.

— Осторожно! — предостерег Гольм.

Дарья, оглянувшись, заметила труп, вскрикнула и упала без чувств.

— Ну вот, еще одна жертва! — усмехнулся Козеровский, а дворник дунул в лицо своей перепуганной супруге, и она пришла в себя.

В этот момент на лестнице загрохотали шаги. В сопровождении следственного пристава Реброва прибыли медицинские эксперты Басов и Дудкин.

Ребров — стройный блондин с нордическим характером. Он славился умением распутывать самые сложные дела.

Медики склонились над трупом Марии Нордман. Вся шея 40-летней женщины была превращена в кровавое месиво. Ее запрокинутая голова едва держалась на сухожилиях да нескольких неперерезанных мышцах. Глаза у мертвой были дико выкачены, рот перекошен в предсмертной гримасе.

— Нанесено не менее двух десятков колото-резаных ран, — заключил медик Басов.

— Зверское убийство! — согласился Дудкин.

Ребров тем временем подал голос из кабинета Попова:

— Идите сюда! Вот где разыгралась главная сцена трагедии.

Посредине кабинета, широко раскинув руки, лежал пожилой мужчина. На убитом был халат. Голые волосатые ноги обнажены. Вся грудь и шея являли собой страшное зрелище.

— Я насчитал двадцать четыре раны, — сказал Басов. — Крови натекло более двух с половиной фунтов. Целая лужа!

— Убийца, без сомнения, был знаком со своей жертвой, — заключил Козеровский.

— Иначе тот не встречал бы его в одном халате и не пил бы с ним запросто пиво, — согласился Гольм.

Ребров кивнул на маленький стол у окна:

— Убийца и убитый мирно выпивали. Они, правда, не успели докончить и одну бутылку. Попов был убит на стуле, он курил сигару. Она была зажата между пальцев и слегка прожгла пол. Под стулом, посмотрите, туфля. Другая — на ноге убитого. Его свалил вот этот удар ножом — сзади, в шею.

— Да, — подтвердил Басов, — убийца сразу же перерезал сонную артерию. Случайно? Или это опытная рука, привычная к убийствам?

— Разберемся, — заверил Ребров.

— Теперь надо найти главное — деловые записи покойного — и выяснить, какие именно закладные предметы исчезли, — веско заметил Козеровский. — Что здесь имело место ограбление — можно не сомневаться.

Сыщики с ним согласились.

В кабинете все было перевернуто вверх дном.

— Преступник, видимо, нервничал и торопился, — заключил Гольм. — Из-за этой нервозности и располосовал себе руку. Не так ли?

Все обернулись на Луку. Тот покраснел и смущенно спрятал завязанную руку за спину.

— Следствие обязательно найдет убийцу! — Козеровский жестко посмотрел Луке в глаза.

На столе расчистили место. Писарь сел за протокол. Он вывел заголовок: «1 января 1866 года такими-то произведен осмотр квартиры отставного капитана И. Попова, жительство имевшего в Арбатской части I квартала в доме купца Шелягина…»

Далее диктовал Ребров: «Ящики стола и комода в кабинете найдены раскрытыми и вынутыми. Их содержимое разбросано на полу и по столу. На всех ящиках заметны кровавые знаки, преимущественно на левой стороне. В комнате служанки Нордман обнаружены обильные следы крови на подносе, на самоваре и в полоскательной чашке. По всем этим следам можно заключить. что убийца был ранен и обмывал руки в комнате Нордман».

Прервав писание протокола, вновь продолжили осмотр помещения.

Ребров внимательно осматривал подоконник. На нем лежали разделанная селедка, сонник, в цветастой обложке песенник, еще какие-то книжки.

— Вот что искал преступник! — Ребров торжествующе поднял над головой толстую общую тетрадь, которую обнаружил за выгоревшей занавеской. — Это залоговая книга Попова! Надо же, убийца всю занавеску обхватал, столько кровавых пятен оставил, а записи не нашел!

— Место какое-то случайное — подоконник! — покачал головой Гольм.

— В том-то и дело! Преступник, верно, знал постоянное место книги. Но убитый положил ее на время на подоконник, а убийца знать об этом не мог! Будь преступник опытней, он обязательно нашел бы предлог и заставил Попова вынуть книгу.

В этот момент начала канючить Дарья:

— Господа полицейские, у меня печка топится, да и дети у соседа-слесаря сидят. Пустите домой!

Козеровский сказал:

— Ну беги, печку посмотри да быстро возвращайся! Ты нам нужна как понятая.

Дарья моментально подхватилась и понеслась к противоположному флигелю — до него (согласно судебному протоколу) было 75 шагов.

Ребров с неудовольствием посмотрел на Козеровского:

— Зачем этот неуместный либерализм?

Тот ничего не ответил. Он вчитался в закладную тетрадь и вдруг побагровел:

— Тут всего три фамилии: какой-то Григорьев, наш случайный знакомый — полковник Веловзоров и, — Козеровский впился взглядом в побледневшего дворника, — ты, Лука.

— Так точно, ваше благородие! — с торопливой подобострастностью отвечал дворник. — Мне на похороны дочки было очень нужно. Господин Попов дали три рубли за серебряную солонку.

— Ты ее выкупил?

— Никак нет!

И даже не понимая, что говорит, добавил:

— Но я ее обязательно выкуплю, как только жалованье получу. Под Татьянин день…

Гольм хмыкнул, а Ребров обратился к Козеровскому:

— Какие еще предметы числятся в залоге?

Тот прочитал скрипучим голосом: «17 декабря 1865 г. От господина Григорьева, проживающего на Покровке близ церкви Воскресения в доме Лукьянова, принят золотой перстень, осыпанный тремя большими и 22 малыми бриллиантами, за 750 рублей». Ну и по всей форме приложена расписка Григорьева о своем желании отдать сей перстень под залог.

Другая запись: «24 декабря. Под залог золотой табакерки и образка, осыпанного бриллиантами, получено полковником Веловзоровым 600 рублей».

И последнее: «Дворник Лука под солонку получил три рубля».

— Могу доложить: залоговых вещей в кабинете Попова нет! — заявил Гольм, закончивший осмотр помещений. — Думаю, что похищены и все наличные деньги. У Попова обнаружено всего семнадцать рублей пятьдесят три копейки, находящиеся в портмоне.

Свое слово вставил Басов:

— Разве бывает ростовщик без наличных денег или ценных бумаг?

Подтверждалась первоначальная версия — убийство совершено с целью грабежа.

— А где твоя супруга, Лука? — спросил Козеровский. — Почему не возвращается?

Тот неопределенно хмыкнул.

Сыщики переглянулись.

— Может, пригласишь к себе в гости? — усмехнулся Ребров, про себя уже решивший, что Лука и его супруга замешаны в убийстве. — Я попрошу вас, — он обратился к Гольму и медикам, — еще раз осмотрите место происшествия, отправьте трупы в анатомический театр университета, а мы прогуляемся к Луке. Что-то ты не весел, Степанов?

— А чему веселиться? Тут все-таки хорошего человека убили. Да моя солонка, глядишь, теперь пропадет. А она мне память покойных родителев.

— Ишь как резонно отвечаешь! — покачал головой Козеровский. — А что-то у тебя левая рука перевязана?

— О гвоздь на заборе оцарапал!

— Так-с! О гвоздь, говоришь? Басов, осмотрите рану.

Медик развязал тряпку.

— Рана довольно глубокая! Возможно, и о гвоздь…

Козеровский приказал:

— Ну пошли!

Широко шагая громадными латаными сапогами, Лука возглавил процессию. Он подошел к занесенному снегом и слабо освещенному окну, постучал в стекло пальцем.

В сенях послышался звук отлипаемой двери. Затем стукнула щеколда, и распахнулась наружная дверь. В нос шибануло чем-то кислым, застоявшимся. Небольшая клетушка дворника освещалась керосиновой плошкой. Кроме широкой лавки, стола да узкой с металлическими шишаками кровати, мебели не было никакой. На лавке сидели два малыша, золотушные и бледные. Они испуганно глядели на полицейских.

Из соседней комнаты доносились пьяные голоса, песни, сменявшиеся вдруг громкой руганью и женским плачем. За стенкой жил слесарь, работавший в Доме неисправных должников. Это карательное заведение помещалось в самом Кремле.

Козеровский чувствовал себя виноватым, отпустив с места происшествия Дарью. По этой причине он проявлял особое усердие. Полковник положил руку на печь — она была еле теплой.

— Как же ты, Дарья, говорила, что у тебя печь топится, а она почти холодная? — Козеровский сверкнул серыми щелями глаз.

Дарья потупилась:

— Мне к детям надо было!

Вдруг двери в соседней комнате хлопнули, и на пороге появилась тщедушная фигура слесаря. Протягивая ладонь, на которой лежала солонка, он громко объявил:

— Господа полицейские, извольте знать: Дарья принесла моей Агриппине вот это, просила спрятать. Так что, имею доложить… Что-то тут нечистое!

Козеровский победоносно усмехнулся:

— Теперь мы знаем, где искать убийцу!

Ребров снял допрос со слесаря и его жены. Последняя подтвердила слова мужа: Дарья, страшно взволнованная, прибежала из флигеля Попова, вызвала Агриппину и умоляла спрятать солонку. Слесарь подслушал разговор, отобрал у жены солонку и теперь, докладывая полиции, мстил Луке. Он страшно ревновал (и не без причин) к нему свою супругу.

Лука и Дарья были отправлены под конвоем в участок. Их детей временно поместили в. семье слесаря, откуда уже на другой день Агриппина отвела их на Новую Басманную — в Голицинский сиротский приют.

Повторно произведенным обыском под крыльцом флигеля Попова было обнаружено орудие убийства — остро отточенный нож, хранивший следы засохшей крови на клинке и кожаной рукоятке. Когда нож предъявили для опознания, слесарь, едва кинув на него взгляд, утвердительно замотал головой:

— Ножик Луки, провалиться на этом месте. Я по металлу разбираюсь, не ошибусь!

Дарья и Лука нож не признали. И вообще они категорически отрицали свою вину. Допросы вел Козеровский. Он убеждал дворника:

— Не валяй дурака! За двойное убийство тебя, как пить дать, упекут на рудники. И Дарью твою. А если признаешься, Дарью отпустим, да и суд учтет твое раскаяние…

— Не убивал!

— Все равно упечем! Признайся, облегчи свою совесть, пожалей Дарью и детей!

В конце второй недели тюремного сидения посыпались вдруг признания. Лука подписал протокол, в котором заявлял: «Да, Попова убил я, нож бросил под крыльцо. Взял свою солонку, но больше ничего не брал».

Довольный Козеровский продолжал убеждать:

— Глупая твоя голова, Лука! Кто же тебе поверит: убил, а деньги не взял! Деньги ведь украдены. Признайся: украл, но потерял!

Лука вздыхал:

— Не могим в том признаться. А Дарью выпустили?

— Скажи, что деньги взял, тогда отпустим.

— Да вы в прошлый раз говорили: «Признайся в убивстве, жену отпустим», а сами не отпускаете.

— Теперь, коли пропажу денег возьмешь на себя, точно отпустим.

Лука отрицательно мотал головой:

— Не могим никак!

Дарья, на каждом допросе закатывавшая истерики, вдруг ошарашила:

— Солонку мне отдал сам Попов — на Новый Год.

— За какие услуги?

Дарья нервно взвизгнула:

— За те самые! Сами небось знаете, за какие заслуги ваш брат жалует нас, женщин… Не подумавши взяла, а потом не знала, что делать! Прятала подарочек от Луки! Не возвращать же!

— А если бы Лука принес деньги Попову?

— Откуда он взял бы три рубля? У него и гривенника никогда не бывает. Чтобы жалованье не пропил, я уже третий месяц им заработанное у Шелягина из рук получаю. Отпустите меня к детям!

— Ты что же, любовницей убитого была? — криво усмехнулся Козеровский, понимая, что такое неожиданное признание сводит на нет все обвинительные построения следствия. — Неужели не срамно?

— Коли было бы не срамно, давно призналась бы. Думала, что так отпустите, да вы говорите, что мой дурак в чем-то «признался». А он ни в чем не виновный! И на суде заявлю. Суд оправдает.

— Не оправдает! Лука признался, а у тебя свидетелей нет, что убитый тебе солонку отдал. Ведь нету? Так что, как не раскаявшуюся, суд упечет тебя крепко. Вдвоем убивали? Или один Лука ходил?

Дарья начала истерично рыдать. Конвой увел ее.

Тем временем Ребров допросил полковника Веловзорова. Тот подтвердил, что свои вещи из заклада не выкупал. А нежелание присутствовать на месте происшествия объяснил просто:

— Из слов мальчика я понял, что убийство совершено именно в квартире Попова. Поскольку я имел с ним коммерческие отношения, счел неуместным присутствовать при обыске.

Далее последовало нечто неожиданное. Ребров отправился по третьему адресу. На Покровке в доме Лукьянова ему сообщили: «Григорьев здесь никогда не проживал!»

Ребров вызвал к себе ювелира Феллера, который оценивал Попову ювелирные изделия.

— Да, я ценил драгоценности, которые приносили в заклад Попову. У меня был Григорьев — симпатичный молодой человек, интеллигент. Хорошо владеет немецким — моим родным языком, — охотно рассказывал ювелир. — Я оценил его старинный перстень в пятьсот рублей серебром. Но Григорьев очень просил именно семьсот пятьдесят. Попов с симпатией отнесся к юноше. Он дал ему эти деньги.

Гольм, помогавший следствию, собрал сведения о состоянии убитого. В основе своей оно заключалось в 5-процентных банковских билетах и составляло 29 тысяч рублей. Капитал значительный! Список номеров билетов лежал в закладной книге, той самой, что обнаружили во время обыска на подоконнике.

Эти билеты хранились в комоде Попова и были похищены. На запросы полиции из банковской конторы «Ахенбах и Колли» сообщили, что два билета этого списка — на 500 и 1000 рублей — предъявлены к оплате еще 16 января.

Ребров поспешил в банк.

Вальяжный, с толстой золотой цепью на обширном чреве, управляющий весело усмехнулся:

— Вы хотите, чтобы мы вспомнили приметы одного из сотен наших клиентов? Считайте, что вам сказочно повезло. Шестнадцатого января деньги выдавал Аполлон Михайлович Михайлов. Если у вас будет досуг, порасспрашивайте его о похоронах императрицы Екатерины Алексеевны…

Ребров недоверчиво покачал головой:

— Тому событию семь десятков лет…

— Да, наш кассир был тогда мальчиком. Но он наблюдал проезд катафалка с прахом. Он помнит в деталях те давние события. Удивительный человек! Он с Иваном Андреевичем Крыловым дружил. Впрочем, вот и сам герой. Знакомьтесь!

Михайлов оказался сухоньким старичком с чистеньким лицом в рамке белесых волос. Он был удивительно похож на святого с иконы древнего византийского письма. Вникнув в сущность вопроса, старичок бодро произнес:

— Как же, как же! Милый такой человек, лет восемнадцати, назвался фамилией Всеволжского. У него большие мешки по глазами, думаю, болезнь почек. Да, еще левая рука забинтована. Он сказал мне: «Ах, как неловко я утюгом обжегся!» И еще: у него маленькие оттопыренные уши, весьма своеобразные. Как хрящечки!

Ребров с чувством пожал руку этому реликту. В тот же день московская полиция получила приказ: «По прилагаемым приметам задержать человека восемнадцати лет от роду, может называться фамилиями Григорьев и Всеволжский».

В то время обер-полицмейстером был знаменитый Николай Устинович Арапов, человек горячий и честный. Узнав подробности дела, он затопал ногами:

— Вон из полиции Козеровского! Немедленно освободить несчастных супругов Степановых. И выдать им из кассы полиции десять, нет, пятьдесят рублей!

Приказы были в точности исполнены.

Лука со своей супругой прежде всего направился на Новую Басманную. Здесь в Голицынском сиротском приюте исходили от печали их малютки. Встреча была со слезами радости на глазах.

Дарья искренне покаялась в своем грехе, а Лука простил свою блудливую супругу.

Вот уже два с половиной месяца студент 2-го курса юридического факультета Московского университета Алексей Данилов жил словно в горячечном бреду. Днем он боялся показываться на людях, чтобы не быть узнанным и пойманным за страшное злодеяние. Ночью его мучили кошмары: он оглашал дом жуткими криками, просыпался, крестил постель, но ничего не помогало.

Все началось в период летних вакаций. Он гостил у своих дальних родственников, живших в сельце Быкове Тульской губернии. Здесь он познакомился с перезревшей девицей по имени Елена. Воображение Данилова воспламенила тяжеловесная девичья походка, могучее покачивание бедрами и зазывные кокетливые взоры.

Елена была москвичкой. Так что, вернувшись в Белокаменную, молодые продолжали дружбу. Хотя отец давал студенту на карманные расходы 70 рублей — деньги немалые! — но тот вечно нуждался: занимал, закладывал вещи и др.

Приближалось Рождество. Елена заявила:

— Давай, Алеша, отпразднуем его в Купеческом собрании. В прошлом году я была на пятидесятилетии этого клуба, очень мне понравилось. Богато так!

— Да там билеты стоят целый капитал!

— У моего папеньки есть дорогой перстень. Мы его заложим, а ты потом выкупишь!

Отец Елены служил в кавалерии в скромном звании корнета. Единственное богатство семьи — фамильный перстень с тремя крупными бриллиантами и 22 более мелкими. Корнет перстень надевал лишь в исключительных случаях, хранил его пуще собственного ока.

Студент весело согласился:

— И то — выкуплю!

Говоря так, студент отлично знал, что денег на выкуп такой дорогой вещи у него не будет. Легкомыслие — причина многих самых страшных преступлений. Увы, так случилось и на этот раз.

Разговор этот происходил 17 декабря 1865 года в доме Соковниной. Именно в этот день отставной капитан Попов опубликовал в «Полицейских ведомостях» объявление о выдаче денег под заклад. Кто-то из гостей забыл газету в прихожей. Она попалась на глаза Данилову. Он азартно проговорил:

— Милое дело! Давай, Елена, скорее перстень, отнесу его этому самому Попову!

Отставной капитан был когда-то лихим рубакой, а вот в ростовщическом деле отличался качествами, вредившими этому занятию, — был добрым и уступчивым.

Он дружески улыбнулся студенту:

— Раз вам так надо, дам семьсот пятьдесят рублей. Худ талан, коли пуст карман!

Еще прежде Данилов решил не открывать своего настоящего имени: «А то начнет докучать выкупом перстня!» Когда Попов записывал его в книгу, студент дал о себе вымышленные сведения.

В веселом настроении возвращался студент. Он напевал модную песенку «Ах, Люси, не будь глупышкой…» и размышлял: «Елене отдам пять сотен, остальные возьму себе. Если бы не мое усердие, за перстень никогда бы так много не дали!»

Сказано — сделано. Вечером, выбивая копытами снежное облако, резвый жеребец нес их на Большую Дмитровку, к Купеческому клубу. С размахом гуляк, никогда не знавших истинную цену денег, они отвалили за два билета четыреста рублей.

— А теперь, моя пышечка, в «Стрельну»! — воскликнул студент.

Там пели цыгане, летели вверх пробки от шампанского, и за ужин они оставили сто рублей — трехмесячный заработок чернорабочего.

Жизнь пьянила, словно бокал шипучего мозельвейна!

Минуло Рождество. От денег давно не осталось ни копейки. Но нужны были 12 рублей за ложу в Большом театре, требовал давний долг портной, манили ресторанные развлечения.

На беду Елены, корнет Соковнин заглянул в шкатулку и не обнаружил там перстня. Он гневно кричал:

— Куда ты дела фамильную драгоценность? Перстень этот носил мой знаменитый прадед сподвижник светлейшего князя Потемкина!

— Виновата… — и, расплакавшись, дочка рассказала всю правду.

Отец продал наручные часы с репетитором, новую конную сбрую с серебряным набором, занял деньги у родственников и однополчан и наивно вручил своему чаду пятьсот рублей.

— Бога ради, выкупи перстень!

Елена передала деньги Данилову:

— Тащи скорей заклад, а то отец помрет от тоски!

Данилов деньги взял. Он размышлял: «Однако я влип!

Выкупить перстень я не могу. Вместе с процентами нужно где-то достать еще 285 рублей. Елена положительно глупа! Пусть сама выпутывается как умеет!»

Студент поспешил промотать и эти деньги: купил новый сюртук, говорящего попугая, шарф и театральный бинокль. Потом на лихаче помчался на Цветной бульвар. Здесь, в веселом заведении мадам Гурманович, окруженный девицами, студент гулял до утренней зари.

Отправился домой с головной болью и без копейки денег.

В Большом Гнездниковском его уже поджидала Елена. Она набросилась на него с упреками:

— Куда ты пропал? Где перстень? Где пять сотен?

— Не волнуйся! — Студент насмешливо глядел на подругу. — Ростовщик уехал на несколько дней. Скоро вернется, и получишь свое добро.

— Отец сказал, что если ты не возвратишь перстень, он пожалуется твоим родителям!

— Верну, верну… А ты, пожалуйста, напомни ему, что деньги за перстень я прокутил вместе с его любимой дочерью.

Елена стояла взбешенная, гневно сверкая глазами. Потом развернулась и ушла.

— Однако папаша ее от меня не отстанет, — сказал себе студент и крепко задумался.

На следующий день, возвращаясь из университета, Данилов заглянул в Патрикеевский трактир. Часы на башне пробили два часа. Это было то время, когда сюда стекались купцы, за чашкой чая обделывавшие миллионные сделки, всевозможные аферисты, удачливые жулики, скупщики краденого и ростовщики.

Он выпил ликера и вновь задумался: «Что делать?»

Вдруг слуха его коснулась вкрадчивая речь какого-то бородача в чуйке, сидевшего с приятелем за соседним столом:

— Слыхал, на Остоженке купца «замочили»?

— Пятьдесят «косых», сказывают, унесли!

— Ушли с концами, не «сгорели»?

— Фьють! Сыщицкая свора если и «заметет» кого, так только малявок или шкетов.

— Оно, конечно, настоящий мазурик или домушник завсегда «на малине» отсидится.

— Точно! С клевой барулей отлежится…

Как током всего передернуло Данилова. «Вот бы моего Попова кто „замочил“! Сказал бы, что деньги ему вернул… Эх, нашелся бы такой добрый человек! Все равно Попову скоро умирать, он уже старый — лет пятьдесят скоро будет».

Заказал Данилов теперь уже водки — малый графинчик (в те времена даже в захудалых трактирах водку в бутылках не подавали — это считалось верхом неприличия), выпил под паюсную икру и сказал себе: «Нет, Алексей Михайлович, не рассчитывай на благодетеля с топором в руке! Твое счастье — в твоих руках. Только следует все продумать — до малейших деталей, все предусмотреть. Ведь вся эта воровская шваль попадается по своей тупости. Если с умом „замочить“ Попова — ищи-свищи ветра в поле, в Москве ведь шестьсот тысяч жителей! И тогда Николай Устинович Арапов со своей полицейской сворой не страшны. Вот так-то! Одним махом — разбогатеть! Попов — мужик денежный, у него есть чем поживиться».

Студент-юрист шагал по прекрасной зимней Москве. Но он не замечал золотого блеска церковных глав, его не трогал, не проникал в омраченную душу малиновый колокольный звон, не ласкала взор пестрая оживленная толпа. Первоначальная шальная мысль оформлялась в реальный замысел. Не только корысть, азарт все более распалял его помутненный разум: «Вся Москва содрогнется оттого, что я сделаю! Газеты напишут!»

Вдруг он вспомнил про Соковнину: она-то сразу догадается, кто убийца! Но нет, не проболтается. Она получит свой перстень и будет молчать. Да и влюблена в него, Данилова, как кошка.

— На этой неделе — даю себе слово! — твердо решился студент на жуткое дело.

Ночь выдалась беспокойной. Данилов то и дело просыпался, терзаемый сомнениями. Куражная решимость сменялась робостью и страхом. Утром он долго валялся в постели. Обедал дома. Затем с родственницей поехал кататься по городу. Глядя на обилие товаров в магазинах, подогревал себя азартной мыслью: «Уже завтра смогу купить все, чего душа захочет!»

Студент отвез родственницу к дому Солодовникова на Кузнецком мосту. Здесь размещался музыкальный магазин П. Ю. Юргенсона. Отсюда уже в одиночестве покатил на Сухаревский рынок. Сушка (как звали его москвичи) раскинулся на громадной площади против роскошного дворца Шереметевской больницы. Он возник после изгнания французов в 1812 году. Когда жители Москвы стали возвращаться на родное пепелище и разыскивать свой скарб, генерал-губернатор Растопчин во избежание тяжб издал удивительный приказ: «Все вещи, откуда бы они взяты ни были, являются неотъемлемой собственностью того, кто ими в данный момент владеет».

Этим скарбом было разрешено торговать в единственном месте — на площади возле Сухаревской башни. С той поры это торжище процветало. Здесь можно было купить все — от поющей канарейки и подзорной трубы до первопечатных книг и картин знаменитых мастеров ушедших веков.

Данилов толкался среди разношерстного, порой откровенно уголовного люда. И вот — искомое! Громила с замотанным грязной тряпкой глазом среди прочего добра положил перед собой громадный кинжал. Студент взял его в руки. Тяжелый клинок имел почти треугольную, наподобие штыка, форму. Рукоять обтягивала изрядно потертая свиная кожа.

— Бери, барчук! — осклабил щербатый рот громила. — Хошь — на медведя аль кабана. А при случае возьмешь зверя покруче. Гы! — Торговец понимающе подмигнул единственным оком.

Словно жаром студента опахнуло: «Неужто я уже похож на убийцу?»

Он выложил «зелененькую» — трешник, завернул кинжал в фуляр — большой носовой платок — и слегка трясущимися руками осторожно опустил его в глубокий накладной карман сюртука.

«Надо выпить водки!» — подумал студент. Спускаясь по крутой лестнице ближайшего заведения, он вдруг с мистическим ужасом прочитал вывеску: «Трактир А. Григорьева». Это было то имя, которым он назвал себя у ростовщика. «К добру ли? К добру!» — успокоил себя студент.

В низком прокуренном зале галдели нетрезвые гости. Сияя белоснежной рубахой, подпоясанной красным пояском о двух кистях, перед студентом почтительно согнулся половой.

— Позвольте вам сесть за угловой столик. Удобно-с? Чего прикажете? Может, в рифму — водочки-селедочки? Рекомендую-с нежинские огурчики и грибочки в сметане. Есть свежая икорка — паюсная. Пальчики оближете!

Студент пил водку, и хмель его не брал. Думы, тяжелые как камни, ворочались в голове.

Какой-то прощелыга с багровым носом протянул студенту кольцо:

— Купи, барин! Золотое.

— Оно с золотом и рядом не лежало. — Но вдруг решил: — Хорошо, могу стакан налить.

Прощелыга согласно мотнул головой. Сделка состоялась. «Сегодня эта железяка мне сгодится!» — решил студент.

Извозчика он не стал нанимать: «Лишний свидетель не нужен!» Не спеша побрел через Сретенку и Охотный ряд. Только теперь, изрядно выпив водки, он окончательно решился на свой страшный поступок.

На Верхней Кисловке и во дворе дома Шелягина было пустынно.

Попов удивился, увидев студента:

— Какой приятный сюрприз! Милости прошу, господин Григорьев. Простите, я в халате. Чаю не хотите? Тогда угощу пивом. И селедочка отличная — «залом» астраханский.

Данилов снял дорогое, из английского плотного сукна, на шелковой подкладке пальто. Они поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж. «Где Мария?» — лихорадочно думал студент.

Словно уловив его мысль, Попов ответил:

— Машенька пошла в аптеку — за содой. Изжога у нее…

Прошли в кабинет Попова. Поговорили о разных пустяках. Хозяин разлил пиво в два стакана. Студент достал колечко, купленное только что в трактире:

— Вот, посмотрите! Хотел бы получить за него что-нибудь…

Попов отставил стакан с пивом, близоруко поднес кольцо к глазам. В его пальцах дымилась сигара. Студент зашел сзади, быстро вынул из кармана сюртука нож, коротко взмахнул и с силой, надавливая, вогнал его в шею ростовщика. Со скоростью молнии в сознании мелькнула самодовольная мысль: «Какой прекрасный точный удар!»

Горячая струя крови обожгла руки студента. Попов повалился назад, рухнув со стула. Кольцо звякнуло и покатилось под стол. Студент плюхнулся перед телом на колени и в полном исступлении продолжал наносить Попову удары в неприкрытые халатом шею и грудь.

Внизу громко и требовательно звякнул колокольчик.

Убийца вскочил на ноги. Руки, лицо, одежда — все было густо перемазано кровью. «Мария вернулась! — лихорадочно соображал студент. — Что делать? Только бы не испугать ее, заманить в дом…»

Он вновь склонился к убитому, оттянул подол халата и об него вытер себе руки и лицо. Внизу вновь загремел колокольчик.

Студент поднял с пола кинжал, обернув в чистый кусок халата, быстрыми движениями стал очищать от крови. Вдруг от неловкого движения кинжал сорвался, пропорол толстую ткань халата и оставил на ладони студента два глубоких разреза. Тут же обильно полилась из ладони кровь.

— Вот черт! — застонал убийца. — Теперь я погиб, как объясню такую рану! Надо чем-то перевязать. Скорее, скорее! А то эта трясогузка побежит к соседям…

Он вспомнил про фуляр, который лежал в сюртучном кармане, достал его и кое-как перевязал руку. При этом он неловко наступил на натекшую из трупа кровь, поскользнулся и больно грохнулся на спину.

У студента сперло дыхание, потемнело в глазах. С трудом поднявшись, шатаясь, он стал спускаться с лестницы, опираясь руками о стены и о перила. Звонок уже замолк.

Он отбросил крючок и распахнул дверь. Мария уходила от дома. На звук открываемой двери она оглянулась, недовольным тоном произнесла:

— Что у вас случилось?

— Идите сюда, вы нужны! — запинаясь, проговорил студент.

Почему такое волнение? Где свеча, на лестнице полный мрак! — говорила Мария, возвращаясь к крыльцу.

— Да вот, помогал хозяину резать селедку, да руку рассадил.

Они уже поднимались по лестнице, и сверху чуть брезжил свет из гостиной.

Едва войдя в свою комнату и воспламенив свечу, Мария, начавши снимать пальто, вдруг воскликнула:

— На вас лица нет! Ой, сколько крови везде. Я боюсь…

Студент выхватил из кармана кинжал, подскочил к Марии и с размаху ударил ее в грудь. Острие пришлось в грудную кость. Мария дико закричала от боли и испуга. Второй удар был направлен в горло. Нож прошел насквозь, перерезал сонную артерию. Мария рухнула на пол. Кровь забила пульсирующим фонтаном. Со звериным ревом, словно рассудок покинул его, убийца втыкал и втыкал кинжал в горло жертвы.

Устав от безумства, тяжело дыша он отправился к умывальнику, долго мылся. Заново перевязав кровоточащую ладонь, студент пошел в кабинет убитого — за добычей.

Слева от входа в кабинет стоял небольшой старинный комод. Данилов стал вытряхивать его содержимое — прямо на пол. Вдруг среди простыней и белья мелькнула объемистая пачка синих 5-процентных билетов. Здесь были и коробочки с закладными. Студент торопливо, стараясь не перепачкать кровью, рассовал их по карманам: золотая табакерка, образок с бриллиантовой окантовкой. И вот он — перстень Соковниных!

Студент перетряхнул два оставшихся ящика. Увы, он не нашел ни денег, ни тетради, куда убитый вписывал закладчиков.

— Куда старый черт дел ее?! — в отчаянии воскликнул студент. Он даже со злобой пнул труп ногой. — И где все-таки наличные деньги? Ведь пора сматываться. Не ровен час, пошлет сюда кого нечистая!

Надев пальто, студент потушил свечи в кабинете и прихожей. Осторожно начал спускаться по лестнице. Тихо открыл наружную дверь.

Кругом стояла гробовая тишина. Только от мороза громко треснуло в палисаднике толстое дерево. Начинало завьюживать, в лицо бросило колючим снегом.

Он наклонился, швырнув под крыльцо кинжал. Прошел весь двор. И, уже не таясь, вышел на улочку. Вспомнилось вдруг, что в волнении забыл прикрыть дверь в квартиру убитого, но махнул рукой, возвращаться не стал. Дома он объяснил родителям:

— Проходил в Верхнем Кисловском, зашел в дом к ростовщику. Вдруг на меня бросился злодей и ножом разрезал руку. Я еле успел убежать. (Заметим, что эту наивную выдумку Данилов позже станет всерьез рассказывать на суде.)

Отец и мать всполошились:

— Надо срочно сообщить в полицию!

— Умоляю, не надо! Преступники могут в отместку всех нас перерезать.

Отец — Михаил Дмитриевич, коллежский асессор, горячо любивший сына и ни в чем ему не отказывавший, удивленно пожал плечами.

Корнет Соковнин получил свой перстень и теперь прятал его от легкомысленного чада.

…Прошло несколько дней. Об убийстве Попова судачила вся Москва, упрекала в бездеятельности полицию.

Обер-полицмейстер Арапов, употребляя и простонародные выражения, распекал подчиненных:

— Ррразгоню!.. Упеку!.. Без-зобразие!

Подчиненные рыскали по городу, бывали в притонах, умоляли главарей уголовного мира, угрожали:

— Выдайте убийцу! Арапов с нас шкуру спустит, а мы на вас, сердечных, обязательно отыграемся.

Бандюги клялись:

— Провалиться на этом месте, сами не знаем!

Жизнь, как и прежде, требовала денег. Превозмогая страх, студент отправился на Лубянку в банковскую контору «Фридрих Лампе». За кассой сидел молодой человек с энергичным лицом. Жестким взглядом, как показалось Данилову, он многозначительно посмотрел на вошедшего. Студент поспешил выскочить на улицу, побежал в сторону Мясницкой.

Долго петляя по улочкам, сбивая со следа возможную погоню, студент оказался возле Меншиковой башни, что недалеко от Чистых прудов. На двухэтажном домишке (любопытно, что он сохранился до наших дней) увидал вывеску: «Банковская контора Ахенбаха и Колли». Заглянул вовнутрь. Кассир сразу понравился студенту — древний старикашка с пухом на голове, казалось, не помнивший уже собственного имени.

Студент протянул для размена два банковских билета — на 500 и 1000 рублей. Старикашка долго подслеповато разглядывал их, но деньги выдал. Счастливый студент побежал в магазин Сиже. Купил себе новый сюртук, двое модных — в желтую полоску — панталон, полдюжины батистовых кружевных сорочек. В ювелирном «Василий Назаров» обзавелся красивым золотым брелоком. В кафе Педоти на Тверской выпил чашечку шоколада, закурил душистую гаванскую сигару.

Увы, все это не доставило радости. Убийца вздрогнул: на пороге в белых морозных клубах стоял полицейский офицер. «Ух, сатана!» — выругал свою робость убийца.

Теперь ему предстояло каждый раз холодеть от страха при встрече с полицейскими. Он почти перестанет без необходимости покидать стены дома. В минуту дикого ужаса он бросит в печь все банковские билеты, взятые у ростовщика.

…Зима кончалась. В яркий солнечный день 31 марта Данилов решил съездить на Кузнецкий мост в книжный магазин Глазунова. Он, отбирая книги на французском и немецком языках, не замечал внимательного взгляда сухонького старичка, расплатившегося за новейшее пособие по бухгалтерскому делу.

Этим старичком, как догадался читатель, был банковский кассир Михайлов. Его терзали сомнения: тот ли это клиент, которым интересовалась полиция? Вдруг симпатичный молодой человек снял со вспотевшей головы бобровую шапку. Старичок увидал хрящевидные торчащие ушки.

Михайлов вышел на улицу. Он заметил, как молодой человек сел в экипаж под номером 813.

Через два часа полиция выяснила, что городской извозчик под номером 813 доставил молодого человека по адресу: Большой Гнездниковский, 8. По иронии судьбы, это было почти рядом с управлением сыскной полиции.

На рассвете 1 апреля полковник Ребров с полицейской командой арестовал студента 2-го курса юридического факультета Московского университета 18-летнего Алексея Данилова.

Был первый день Пасхи — светлого Христова Воскресения. Тюремный возок выкатился на брусчатку Тверской. Первые лучи солнца осветили золотые купола древнего Страстного монастыря. Малиновый колокольный звон плыл в теплом воздухе. В мире царили радость и возрождение.

И только несчастного заблудшего молодого человека ждала мрачная сырая камера Бутырского замка.

…19 октября 1866 года толпы людей стекались к зданию Московской судебной палаты. Слушалось дело об убийстве отставного капитана Попова и его служанки Нордман.

Товарищ (заместитель) прокурора Михаил Громницкий бросал в наэлектризованный зал гневные слова:

— Перед вами совсем молодой, со счастливой наружностью и недюжинным умом человек. Возможно ли, чтобы он совершил столь зверское преступление? Увы, возможно! Ибо у него мало нравственности и еще меньше чувства сострадания и душевной теплоты. Вспомните, как совершено убийство, то немыслимое количество ран, которое нанес он своим жертвам. Вспомните ту неискренность и изворотливость, которые отличали Данилова на предварительном и судебном следствии. Нет, человек, способный убить ради брелоков и модных панталон, вашего снисхождения, господа присяжные, не заслуживает.

Суд приговорил Данилова к лишению всех прав состояния, девяти годам каторжных работ в рудниках и вечному поселению в Сибири.

Юный убийца внес в этот приговор свои поправки. Отбыв четыре года в рудниках, он вместе с другим каторжником убил стражника и бежал.

Спустя еще год в Большой Гнездниковский пришло письмо с иностранными штемпелями. Алексей Данилов писал родителям, что живет он теперь в одной из стран Южной Америки, помогает своему хозяину следить за работами на кофейных плантациях, вполне благоденствует. На этом следы бывшего студента навсегда затерялись.

Событие, о котором мы расскажем, случилось почти сто лет назад. В свое время оно всполошило не только тех, кто непосредственно знал его жертв и его участников, но и всю Россию. Многое в нем осталось непонятным. Вопросы, которые поставила жизнь, не получили ответа. Впрочем, пусть читатели сами сделают свои выводы. Издали, как известно, ушедшие события всегда виднее.

12 июля 1894 года, когда Москва, уставшая после шумного и наполненного трудами дня, отходила ко сну, в окованные железом двери полицейского управления 1-го участка Сретенской части раздался сильный стук.

На пороге стоял молодой человек большого роста, широкоплечий и с беспокойным блеском в глазах. Дежурному офицеру он сказал срывающимся от волнения голосом:

— Явился с повинной!

Молодой человек еще раз нервно сглотнул, хрипло выдавил:

— Я совершил страшное, совершенно ужасное преступление. Мне нету прощения.

— Вы кто? — спросил офицер.

— Меня зовут Иван Коробов. Я несколько лет работал бухгалтером в Торговом доме Розенталя, это в доме тридцать шесть по Мясницкой улице. Но после Нового Года уехал в Пензу. Там я тоже состоял бухгалтером в магазине «Братья Финогеевы».

— Ну и…

— В конце марта я вдребезги проигрался в карты. Карточный долг заставил меня пойти на преступление. Я забрался в дом вдовы-генеральши Болдыревой… Это на Верхнепешей улице. Я узнал, что это очень богатая женщина. Она давала под большие проценты деньги в долг. Мне об этом говорила ее служанка Александра Савинова. Она была моей любовницей. Мы даже думали пожениться. Я не хотел убивать… — Молодой человек разрыдался.

Офицер протянул ему воды. Тот с жадностью осушил стакан. Сразу же успокоившись, он продолжил рассказ:

— Да, я не хотел никого убивать! Я лишь хотел взять триста пятьдесят рублей — уплатить долг чести. Я оттягивал срок выплаты сколько мог. Но Савинова сказала, что из Петербурга едет родственник генеральши — полковник Тальма! Я был вынужден действовать.

По моей просьбе Савинова оставила незапертой дверь во флигеле. Это со двора. Я ночью проник в дом… деньги не нашел, но… случайно уронил лампу возле подоконника. Керосин облил штору… Она вспыхнула. Я стал тушить огонь. Генеральша проснулась от шума. Я схватил висевший на стене кинжал и ударил ее им.

Я решил бежать. Но выскочила из своей комнаты не ложившаяся спать Савинова. Она стала бранить меня: «Зачем ты убил… Теперь мы оба пойдем на каторгу!» Тогда я убил и ее.

Подробности этих преступлений я расскажу завтра. Я очень плохо чувствую себя. Дайте мне возможность лечь.

Его отвели в отдельную камеру. В углу стояла металлическая кровать с тощим матрацем и застиранным одеялом. Коробов упал на кровать, укутался с головой. Его трясло.

Дежурный видел в глазок, что Коробов наконец успокоился.

Утром, когда открыли камеру, Коробов был мертв. При вскрытии было обнаружено значительное количество медленно действующего яда, от которого и остановилось сердце.

Кто и зачем его отравил? Это было тайной. Следствие по поводу его смерти по непонятной причине не назначили. Зато в Пензу полетело донесение «О явке уроженца Москвы, мещанина И. А. Коробова с повинной в убийстве».

И вскоре это признание родило еще большую загадку.

Пенза продолжала пребывать в панике, будоражилась слухами, не затихавшими со страшной ночи убийства генеральши и ее горничной. На разные лады рассказывалось (и именно в такой редакции было записано в протоколе допроса), как в ту мартовскую ночь медник Иван Карпов вышел на крыльцо помочиться. Созерцая весеннюю ночь, вдруг заметил дым, шедший из флигеля, где проживала генеральша Паулина Болдырева. Пока он, почесывая волосатую грудь, наблюдал сие явление, на крыльце появился сын медника — Александр. Его домогала та же нужда, что и старшего Карпова.

— Сань, глянь-ка сюды, — сказал Карпов, — горит аль нет?

— Не, это генеральша печь растопила…

— Печь! А отчего дым из-под кровли вьется? Соображать надоть.

— Тогда, значит, горит. Батя, пойдем спать. Дюже прохладно на ветру. Мать будет волноваться.

— Да как же мы могим спать, когда пожар и на нас запросто перекинется! Ветер-то в нашу сторону идет. Соображать, елки-моргалки, надоть. Во, и огонь мелькнул. Это точно, что горит.

— И в окне на втором этаже отражается…

— Я пойду зипун надену, а ты беги за будочником. Куды ж ты без портов, облачился бы, что ль!

Одевшись, Санька побежал к постовому городовому Зотову. Тот по телефону сообщил пожарным. Вскоре огонь был благополучно потушен.

К этому времени проснулись все обитатели Верхнепешей и соседних улиц. Окружив Карповых, они слушали взволнованный рассказ:

— Вышли мы с Сашкой на крыльцо, а тут видим, огонь вьется. Позвали пожарников и сами, соображать надоть, тушить побегли. Поднялись на второй этаж, а там жуть страшная. Пол обгорел, а на ём в мертвом виде енеральша и ейная Санька-служанка. Все обугленные, ноги согнули, руки поджали… Страсть!

— Кто бы ни совершил это зло, мы преступника найдем, из-под земли достанем! — произнес, подходя к толпе, стройный молодой человек.

Это был Александр Леопольдович Тальма, человек характера честного, но горячего, даже необузданного. По поводу его происхождения ходило множество слухов. Одни говорили, что он незаконнорожаенный сын генеральши Болдыревой и полковника из Петербурга Александра Осиповича Тальма. Во всяком случае, о нежной привязанности Тальма-младшего к генеральше, которую он называл «матушкой», знала вся Пенза, и теперь было страшно смотреть, как он ходит взад-вперед, заламывает руки и восклицает сквозь душившие его слезы:

— Мы найдем, найдем убийцу! Найдем и покараем!

Медник Карпов шепнул прибежавшему дворнику Савельеву:

— Ишь, болезный! И то, соображать надоть: енеральша женила его на знаменитой богачке! Мешок денег отхватил! Любил, знамо дело, мать. Только, говорят, успел промотать почти все.

Тальма подошел к Карпову, протянул ему серебряный рубль.

— Возьми, добрый человек! Ты заслужил. Ты первым увидал пожар.

Дом, в котором жила Болдырева и который уберег Карпов от полного сгорания, принадлежал Тальма. Он достался ему по дарственной записи от самой генеральши.

— Благодарствуем, ваше благородие! — Карпов снял картуз.

— А скажи, братец, ты никого не видел возле дома? Карпов хитро сощурил глаз:

— Это, соображать надоть, вроде что-то такое было. Так, мелькание какое, вроде как человек убег. Правильно говорю, Санька? Вот и мой Санька вышел пос… посмотреть на воздух, а тут он и побег. Ну а мы, соображать надоть, за городовым. Тушить огонь помогали. У зипуна, извольте наблюдать, пола подгорела. Пострадал, можно выразиться.

— На, возьми еще целковый. Постарайся вспомнить, кого ты видел, приметы. Тогда награжу по-царски. Мы убийц найдем.

В это время на двух крытых колясках прибыли полицейские чины. Они прошли в дом. Городовой составлял список свидетелей, в который включил обоих Карповых, а также жену Ивана — Христину.

Следствие началось. Ежедневно допрашивали нескольких человек, производили обыски. В полицейское управление к полковнику Сахарову то и дело наведывался убитый горем Тальма:

— Умоляю, найдите убийцу! Я задушу негодяя своими руками…

Сахаров, подтянутый, сухощавый господин с холодными серыми глазами, всячески утешал:

— Делаем все возможное. Не убивайтесь так сильно, горю страданиями не поможете.

Серьезные подозрения упали на фельдфебеля Ивана Прохорова. Некоторые свидетели показали, что он находился в амурных отношениях с Савиновой. Последняя, кстати, не отличалась строгостью нравов. Прохоров ее ревновал к Коробову. Однажды, когда фельдфебель заявился к своей возлюбленной, то застал ее с ним. Прохоров буянил и кричал угрозы:

— Вот я тебя, такую-растакую, зарежу!

Тогда пришел живший в соседнем доме Тальма-младший. Изрядно помяв бока ухажеру, прогнал его. Ради истины скажем, что и сам Тальма поколачивал Савинову за нерадение, но теперь отважно защитил ее от чужака.

Тальма показал, что видел в канун убийства Савинову с каким-то солдатом за квартал от дома. Было уже поздно — около полуночи, лица солдата он не разглядел. Но, возможно, это был фельдфебель Прохоров.

Прикативший из Петербурга 28 марта в четыре часа пополудни полковник Тальма (старший) сам отправился в полицию. Тут он заявил:

— Как ни прискорбно, но покойная генеральша давала деньги в рост — и под очень большие проценты. Она в последний мой приезд — это было на Рождество — сказала: «Один мой должник, местный купец, вызывает тревогу. Как бы он не покусился на мою жизнь. Последний раз, когда я знала, что купец ко мне придет, я попросила околоточного побыть в соседней комнате».

Еще одна соседка — старуха Гвоздилина — «под страшным секретом» заявила следователю:

— В ночь, когда злодеи убили генеральшу, по причине бессонницы я сидела возле окна. Вдруг вижу: подкатывает роскошная тройка — прямо к крыльцу дома Тальма. Выскочили из повозки трое молодцов в красных плисовых рубахах, серебряными поясками о кистях подпоясанных. Забежали в дом через парадный подъезд. Потом слышу — как бы крик: «Караул, дескать, помогите!» Хотела я свою служанку Машку послать к городовому, да разбудить ее даже не успела. Выбежали обратно из дома молодцы, в руках один, верно главный, несет что-то тяжелое. Вот так-то, милый!

Стали полицейские проверять все варианты. Повозку никто, кроме старухи Гвоздилиной, не видел, да и парадная дверь с незапамятных пор не растворялась. Фельдфебель Иван Прохоров в ту злополучную ночь был дежурным при батальоне и никуда отлучиться не имел возможности. Ознакомились с кругом должников Болдыревой. У всех них, включая купца, о котором говорил Тальма-старший, было алиби.

— Плохо ищите! — Сахаров жестко посмотрел в глаза полицейскому следователю Надеждину. — Это не круг сыра на базаре сперли! Двойное убийство, поджог — весь город взбудоражен. Меня губернатор каждую неделю к себе дергает, требует найти преступников. Даю последний срок — семь дней. Не будет виновных — пишите рапорт об отставке.

На следующее утро, блестя надраенными сапогами, Надеждин стрункой вытянулся перед полковником:

— Вот, господин полковник, почитайте! — И он, достав из кожаной папки конверт с почтовыми штемпелями, положил на стол. — Вот здесь…

— «Время в Москве бежит весело и быстро… Был здесь в одной компании с одним полицейским чином. Он рассказывал много интересного о своей работе. Показал крошечный пенал, внутри которого — разборная пилка… Арестант засовывает пенал в задний проход, а в нужный момент перепиливает цепи и решетку. Так совершено несколько побегов…» — читал полковник с интересом. Взглянул на подпись — «А. Тальма».

— Читайте вот здесь, ниже! — Надеждин указал, где надо читать.

Сахаров продолжал:

— «С целью сокрытия следов преступления нередко нарочно устраиваются поджоги. Так, один матерый бандит вырезал целую семью купца в Замоскворечье. Потом он облил трупы керосином, поджег и убежал…»

Надеждин щелкнул пальцами:

— Разве это не копия того, что произошло на Верхнепешей? Это письмо мы изъяли во время обыска после пожара у Болдыревой. Тальма-младший писал ей из Москвы всего за три месяца до преступления. Я давно говорил, что у него следует произвести обыск. Только боюсь, упустили время!

— Наоборот! Преступник мог уже успокоиться, достать какие-то скрытые после убийства обличающие его предметы… Действуйте!

15 мая в шесть утра Надеждин с четырьмя полицейскими и двумя понятыми — Карповыми, подошли к дому Тальма. Двоих полицейских Надеждин поставил возле окон, а сам позвонил в колоколец и подтолкнул сына медника.

За дверью раздался заспанный голос служанки:

— Кого надо?

Санька Карпов выдавил хриплым от волнения голосом:

— Танька, открой! Срочное дело до тебя…

Услыхав знакомый голос, Танька открыла. Тут же оба полицейских, возглавляемых Надеждиным, рванулись на второй этаж — в спальню Тальма.

Тот безмятежно спал на плече у 21-летней жены Зинаиды. За четыре года они родили двоих детей. Дом, в котором они теперь жили, пошел в приданое Зинаиде. Зинаида нежно любила мужа, тот отвечал взаимностью. Соседи завистливо вздыхали: «Как сыр в масле катаются!»

— Вставайте, вы арестованы!

Тальма вскочил, мгновенно пробуждаясь:

— Что такое? По какому праву?

Внимательно обыскали жилье. На чердаке, среди хлама, обнаружили тщательно застиранные брюки. В тот же день их вместе с некоторой другой одеждой отправят на экспертизу. Специалисты обнаружат на брюках следы крови.

— А как этот бумажник попал к вам? — Надеждин внутренне торжествовал. — Вот тут монограмма: «НБ» — Николай Болдырев. Так звали покойного мужа теперь тоже уже покойной (с вашей, Александр Леопольдович, помощью!) генеральши. По показаниям свидетелей, бумажник всегда был набит ценными бумагами, и покойная держала его под запором.

— Когда с пожара носили всякую дрянь, я взял себе его на память.

— Вместе с ценными бумагами?

— Их там не было!

Надеждин весело расхохотался:

— Все наоборот! Бумаги в портмоне были. Самого портмоне уже не было у Болдыревой. Его похитили сразу после убийства. Оно отсутствует в описи вещей, сделанной на месте происшествия. Если этого мало для вашего раскаяния, то есть у меня для вас еще подарочек дорогой…

Надеждин показал письмо Тальма из Москвы.

— Ведь в нем вы чуть не в деталях описали ваше будущее преступление — убийство и поджог дома.

— Вы, господин полицейский, в своем уме? Да мало ли чего в письмах пишут. Пошли бы отсюда вон! Я обращусь с жалобой к губернатору.

— Ваше право! Но советую чистосердечно раскаяться — это облегчает душу преступника.

— Это вы, господин полицейский, преступно врываетесь в мой дом!

— Да-с, убили двоих, хотели дом сжечь — и не хотите признаться. Стыдно-с!

Тальма тяжело вздохнул:

— Этот дом принадлежит мне. Зачем же я буду его жечь?

— Вот это вы и должны нам рассказать! Одевайтесь.

Следствие закрутилось, завертелось отлаженной полицейской машиной. Тальма держался твердо и виновным себя не признавал.

Надеждин уверовал в виновность подследственного и упорно собирал улики, его обличающие. Медник Карпов и его верный Санька твердо вдруг вспомнили, что та неясная тень, про которую они показывали на первом допросе, действительно как две капли воды похожа на Тальма.

Да и сам Тальма подбросил такую улику следствию, против которой ему было трудно отпереться. Припомнили, что во время обыска 28 марта, когда сыщики хотели взломать дверь кладовой, в которой Болдырева хранила вино и съестные припасы, Тальма, не подумав, предостерег:

— Зачем дверь ломать, когда есть ключ?

Сходив домой, он действительно вскоре положил его на ладонь Надеждина.

Все свидетели, которых допрашивал Надеждин, дружно показали, что Болдырева никогда и никому ключ от кладовой не доверяла. Не получал его и Тальма. Именно этот неосторожный жест и натолкнул Надеждина на мысль: «Не Тальма ли убийца? Ведь у него интерес тут свой! Капиталы Болдыревой ему отходят. Вот-вот!»

Дольше всех сомневался в виновности Тальма Алексей Сахаров:

— Многое в этом деле не вяжется. Да и Тальма так любил Болдыреву, что никогда бы из корыстных побуждений не поднял на нее руку.

Надеждин убеждал:

— Господин полковник, милый Алексей Евгеньевич, ваш опыт должен вам подсказать: убивают и грабят не только типы Ломброзо, но и те, на которых и подумать нельзя. Наш случай именно из таких. Вспомните показания свидетелей. В канун приезда Тальма-старшего подследственный сбивал с толку Болдыреву: «Полковник прибывает в Пензу с ночным поездом!» А он приехал днем!

— Ну и зачем ему сей маневр?

— Для того, чтоб ночью постучать в дверь и сказать: «Александр Осипович приехал, открывайте!» Эта шутка и открыла ему доступ в квартиру. Будучи человеком неглупым, он понимал, что если следствие не найдет следов взлома, то заподозрит близких. С этой целью Тальма устроил поджог. Но, к его несчастью, пожар был довольно быстро затушен.

— А что ж, дом ведь ему принадлежал, неужели не пожалел? Не легче ли было изобразить взлом?

— Взломать двери после убийства? Боялся, что клубы дыма привлекут внимание городового — его будка невдалеке расположена, или заметит кто из соседей. Свобода дороже добра, вот и поджег.

— Цель проникновения в дом очевидна — грабеж. Часть ассигнаций и драгоценностей Болдыревой исчезла. Но у Тальма обыск ничего не обнаружил.

— Припрятал! — убежденно произнес Надеждин. — И главное: экспертиза признала наличие следов крови на брюках. Арестованный никак происхождение этих следов объяснить не умеет. Нужны более веские улики?

Сахаров вздохнул:

— Улики шаткие! Но на то и следствие, чтобы найти более убедительные доказательства того, что Тальма — убийца. Ищите!

Сыщики Пензы были ошарашены сообщением из Москвы. Ивана Коробова следствие даже не рассматривало как возможного убийцу. Бросились производить обыск жилья Коробова, но оказалось, что тот жил в гостинице. Уезжая в Москву, он номер сдал, и там давно поселился новый постоялец.

Все, кто знал Коробова, говорили, что он человек неглупый, но с избытком различных фантазий. Так что мог и наговорить на себя страшную напраслину.

Не успели полицейские прийти в себя, как новая оглушительная новость. 24 июня в участок пожаловал мещанин Юкин. За руку он держал малолетнего сына. Юкин положил на стол Надеждина кинжал:

— Это оружие нынче в восьмом часу утра нашел мой Архипка — против дома генеральши Болдыревой.

Даже беглый осмотр убедил: именно этим оружием были убиты генеральша и ее горничная.

— Вот, смотрите, — объяснял опытный Сахаров, — кончик кинжала немного согнут. Судебно-медицинской экспертизой установлено при вскрытии генеральши, что именно таким оружием было сделано характерное повреждение печени убитой.

Специалисты нашли на кинжале, возле рукоятки, следы засохшей крови.

— Ну что, — Сахаров задумчиво почесал переносицу, — Тальма надо освобождать?

— Нет! — Надеждин даже вскочил. — Я твердо убежден в виновности арестованного. Что из того, что кинжал подбросили, пока Тальма-младший сидит в тюрьме? Сопоставьте два факта: Коробов пришел с «повинной» в тот день, когда полковник Тальма находился проездом в Москве. Теперь, когда полковник в Пензе, подбрасывают нам этот кинжал. Тем более, что мальчишка Юкин показал: «Кинжал потерял (а я скажу — бросил!) военный человек, ехавший в коляске».

Суд проходил с 20 по 25 сентября 1895 года.

На основании материалов предварительного следствия дворянин Александр Леопольдович Тальма, 1870-го года рождения, женатый, имеющий двоих детей, был предан пензенскому окружному суду с участием присяжных заседателей. Он обвинялся в том, что с «заранее обдуманным намерением убить П. Г. Болдыреву, с целью воспользоваться ее деньгами, нанес сначала служанке А. Савиновой, а потом Болдыревой смертельные раны и с целью скрыть следы преступления облил трупы керосином и поджег их».

Язык суконный, а обвинения грозные!

На суде Тальма виновным себя не признал. Обвинитель — прокурор Московской судебной палаты М. Ф. Громницкий изложил все данные к обвинению Тальма — в своей основе читателю они известны.

Пришлось Громницкому отвечать и на трудный вопрос: «По какой причине Иван Коробов явился в московскую полицию с повинной?»

— Коробов — душевнобольной, — утверждал маститый обвинитель. — Да, это больной человек, решивший покончить с собой. Он шел в Сретенскую часть, быть может, уже приняв яд, жаждая прежде всего покоя. Своего угла нет… Вот он и отправился в ближайшую полицейскую часть. Назваться пьяным он побоялся, с пьяными обращаются грубо… Сказаться больным — пожалуй, провозили бы по Москве, измучили. Назвавшись преступником, он мог рассчитывать на внимательный прием. Он знал, что будет дорогим гостем, его будут беречь. Выбрал преступление — убийство Болдыревой, потому что поддался панике после этого события…

Доводы (как и вся речь обвинителя) не очень убедительны.

Прокурор, заканчивая часовую речь, гневно взмахивал рукой:

— Я знаю, что доказательства вины господина Тальма немногочисленны, но они незыблемы. Защитники будут их уничтожать, и пусть: они построены на твердых, непререкаемых основаниях.

Один из двух адвокатов — присяжный поверенный Грушевский — пытался убедить суд, что отношения подсудимого и Болдыревой были таковы, что не допускали возможности убийства.

— И наоборот, — защитник обращался к присяжным заседателям, — поведение служанки Савиновой наталкивает на мысль: посторонний мог попасть в комнаты генеральши. И вообще: обвинение опирается исключительно на выводы ума, а суд обязан вынести свое решение, оперируя лишь фактами. А вот этих самых фактов, доказывающих, что убийца — Тальма, как раз нет. Более того, убийца сам назвал себя — это Иван Коробов. Следствием установлено, что он картежный игрок, что он покинул Пензу, бежав от долгов. Да и от правосудия тоже.

Но полицейское следствие почему-то полностью игнорирует признание Коробова, желает вопреки всем фактам выставить убийцей невиновного.

Другой защитник — Кальманович — доказывал присяжным:

— Никто не видел, что Тальма в ночь убийства выходил из своей комнаты. Более того, его жена утверждает, что он крепко спал, пока шум толпы под окнами не разбудил их обоих. И главное: у него не было необходимости в столь сложном, кровавом способе убийства. Есть яды, которые убивают, не оставляя следов. Тальма настолько спокоен за свою судьбу, что порой, казалось бы, дает обвинению козыри — вспомните пример с ключом от кладовой. Болдырева ни в чем не отказывала Тальма, зачем бы он стал ее убивать? Ведь много раз она выручала его деньгами. Более того, вскрыв завещание убитой, мы узнали: почти все свое состояние она передавала обвиняемому. Господа присяжные заседатели! — закончил речь защитник. — Проявите вашу мудрость, окажите не милость, нет, — лишь справедливость. Отпустите возможно скорей невиновного на свободу.

…Присяжные удалились на совещание. Среди этих двенадцати человек на сей раз царил полный разброд. Трое или четверо твердо верили: да, Тальма хитрый, изворотливый убийца! Столько же присяжных почитали его жертвой полицейского следствия. Было и еще мнение: Тальма, конечно, не убивал, но он знает убийцу и намеренно скрывает его — «из благородных побуждений». Остальные просто-напросто растерялись, не зная, к какой стороне примкнуть.

Все это было похоже на газетные споры, которые шли вокруг этого процесса. Полярные мнения отстаивались страстно и убежденно. Многие опытные журналисты считали Тальма совершенно невиновным. Подкупала и сама личность подсудимого. Держался он спокойно, корректно. Речь его была сдержанной и благородной. К тому же Тальма был молод и красив.

Присяжные заседатели не определяют срока и меры наказания. Они лишь дают ответы на вопросы суда по статьям: «виновен», «невиновен».

Более полутора часов шел спор. Большинство с преимуществом в один голос вынесло вердикт: А. Тальма с заранее обдуманным намерением лишил жизни двух женщин и воспользовался имуществом убитой П. Г. Болдыревой.

Суд на основании таких-то и таких-то статей уголовного уложения приговорил Тальма к лишению всех прав состояния и каторжным работам на пятнадцать лет.

Битком набитый зал встретил такое решение с недоумением и возмущением. Раздались свист, топот, оскорбительные выкрики в адрес присяжных, прокурора, судьи. Вмешалась полиция. Кого-то насильно вывели из зала, кого-то задержали и подвергли штрафу.

Жена осужденного, уверенная в оправдательном приговоре и принесшая в зал большой чемодан с хорошей одеждой для мужа, зашлась в рыданиях:

— Я-то точно знаю: Саша невиновен! Он всю ту ночь провел рядом со мной. Клянусь детьми, он ни на мгновение не отлучался… Убил не он, не он!

Тальма оставался абсолютно спокоен, словно это не его на веки вечные вычеркивали из жизни, подвергали страшным страданиям. Ибо — это надо знать судьям! — время на свободе и время в заключении имеет совершенно разные! измерения. Пятнадцать лет без близких, без женщин, без права выбора и передвижения — это постоянное истязание продолжительностью в несколько человеческих существований.

Александру Леопольдовичу обрили левую половину головы и долгим мучительным этапом отправили на остров слез — Сахалин.

Канцелярия Александровской тюрьмы — место бойкое. Особенно много людей здесь в конце рабочего дня. Серая масса каторжан стекается сюда — к кабинету начальника. Одни несут жалобы, другие просьбы.

Журналист Влас Дорошевич, прибывший «с творческой целью» с материка, тоже расположился в кабинете начальника тюрьмы. Ему любопытно: какие бытовые докуки заставляют несчастных приходить на поклон?

Вот на пороге появился высокий молодой человек с красивым благородным лицом, добрыми кроткими глазами, с небольшой бородкой клинышком (а-ля Чехов), в поношенном арестантском халате.

— Ваше благородие, — произносит проситель, — нельзя ли, чтобы мне вместо бушлата выдали сукном?

Начальник — несчастное существо, живущий среди этой боли, крови и грязи, спасающийся от полного сумасшествия лишь регулярным пьянством, презрительно-скучно тянет:

— Это еще для чего?

Молодой человек молчит. Ему, видимо, неудобно рассказывать о причине своей просьбы. Наконец, набравшись решимости и, вероятно, верный привычке говорить лишь правду, он произносит:

— Это для моего товарища. Свой у него износился. А мне выдадут готовый — на товарища будет велик.

Начальник смотрит на просителя как на дурачка:

— Ты сам-то весь драный, а просишь за кого-то… Ничего не получишь! Кстати, как твоя фамилия?

— Тальма. Я писарь в больнице.

Начальник с издевкой смеется:

— Тебе далеко и ходить не надо! Скажи, пусть тебе укол фельдшер сделает. Может, в твоей голове просветлеет.

Проситель, опустив голову, уходит.

Дорошевич интересуется:

— Это какой Тальма? Тот, который обвинялся в двойном убийстве?

— Да, наверное! Я его дело не смотрел, а в газетах что-то читал, писали когда-то…

На другой день Дорошевич встретил Александра на пристани, когда тот разговаривал с капитаном парохода «Ярославль». Тальма говорил капитану:

— Я к вам с просьбой. Из Петербурга мне прислали ящик прекрасного коллекционного вина. Мне его, по моему положению, взять нельзя. Будьте добры, скажите ресторатору, пусть он вино возьмет себе. В подарок. Вот накладная.

— Удивительная посылка! — произнес капитан, когда Тальма отошел. — Ее могут прислать люди, не имеющие никакого понятия о каторге. А этот Тальма — очень странный. Он никогда ничего не просит для себя, все только для других.

Позже журналист познакомился с этим «странным» человеком. Когда он стал утешать каторжанина, говорить. что его дело, возможно, пересмотрят, Тальма махнул рукой:

— Никому никто не нужен! Я уже смирился с тем, что навсегда погиб.

В. Дорошевич писал: «Интересная черта, что, когда он говорил о своем деле, он не жаловался ни на страдания, ни на лишения. Не жаловался на загубленную жизнь, но всегда приходил в величайшее волнение, говоря, что его лишили чести.

Связь с прошлым — как святыня, у него хранятся те газеты, в которых несколько журналистов стояли за его невиновность…»

И свою заметку он закончил: «…Впечатление, которое осталось у меня от Тальма, это то, что я видел очень доброго человека».

Весной 1899 года жена каторжанина Тальма, сохранявшая любовь и верность несчастному мужу, добралась до Нового Петергофа, где на даче «Александрия» жил Император Николай Александрович. Попасть на прием к царю стало почти невозможно. Государственные дела отнимали у него много времени. К тому же в Империи развелось много всякой шпаны, поставившей своей злодейской целью уничтожение Царя и высших государственных сановников, да и самого великого государства тоже.

Но, видать, Господь помогал жене несчастного каторжанина. Она случайно познакомилась с царским любимцем, полковым знаменщиком (знаменосцем) подпрапорщиком лейб-гвардейского Преображенского полка Н. Г. Щеголем.

Это был громадного роста бородатый красавец, поступивший в армейскую службу в далеком 1872 году, а спустя 14 лет командированный в батальон, охранявший русского Царя.

Умными серыми глазами он внимательно смотрел на женщину, одетую в траур и говорившую с искренней убежденностью.

— В первый раз нарушу устав, — сказал Николай Георгиевич после долгого раздумья, — я скажу вам место, где завтра с утра поедет Царь. Остальное будет зависеть только от вас самой.

На другой день она поступила согласно совету. Завидев Царя, женщина вышла на дорогу, встала на колени и подняла над головой прошение.

Сопровождавший Царя генерал-майор Комаров соскочил с коляски, принял прошение и передал его Императору.

Тот помиловал каторжанина.

Но прежде чем Тальма сумел вернуться с далекого Сахалина на родную Верхнепешую улицу, там произошло еще одно удивительное событие. У некой жены штабс-капитана Елены Билим похитили из дома вещи. Виновницей этой неприятности оказалась крестьянка Варвара Захарова. Следствие установило, что она была любовницей памятного нам Александра Карпова. И еще то, что когда-то она сообщила «по секрету» кухарке пострадавшей (ее звали Дарья Мельникова) о том, что у нее лежит процентный билет на одну тысячу рублей. Карпов ей признался, что из-за этого билета «убили Болдыреву, а заодно и ее служанку».

Оба Карповых были арестованы и быстро сознались в преступлении.

26 апреля 1900 года Пензенский окружной суд приговорил Ивана Карпова и его супругу Христину в каторжные работы на шесть лет. Первого за убийство и грабеж, вторую — за укрывательство и пользование краденым. Последней позже заменили наказание одним годом заключения в тюрьме.

На два года тюрьмы был осужден и молодой Карпов. Статьи обвинения были те же, что и у его отца, но в момент совершения преступления он был еще несовершеннолетним.

Так что, когда в мае 1900 года Тальма вернулся домой, его честь была восстановлена.

«Бог видит правду, да не скоро скажет» — эта истина еще раз оправдалась.

Тальма зажил замкнуто и тихо. Он никогда не жаловался и не роптал. Встречаясь на улице со следователем Надеждиным, он вежливо раскланивался, но руки ему не подавал. Посещал церковные службы и исповедовался.

Исчез Тальма бесследно весной 1918 года.

Говорили разное, но пришли к мнению, что провалился он в полынью, переходя речку Суру.

Во всяком случае, следствия не назначили — в стране творилось такое, что было не до одного пропавшего, к тому же в прошлом каторжанина. Уничтожались миллионы россиян, строилось «светлое будущее».

Когда пошел по реке лед, ниже по течению и впрямь выловили труп мужчины, отдаленно напоминавшего героя нашей истории. Во всяком случае, вдова Тальма похоронила утопленника, и ее часто видели в скорбной позе возле могилки.

Об убийстве на Верхнепешей улице никто больше не вспоминал. Память о нем осталась лишь в архивных бумагах да в книгах по истории криминалистики.

Близ полночи возле ворот городского кладбища в Ростове-на-Дону остановились три коляски. Из них вышли шесть человек. У двоих были вместительные саквояжи. От ограды тут же отделились фигуры. Светя фонарями, процессия направилась в сторону кладбищенской церкви. Остановились возле склепа. Заскрежетала открываемая металлическая дверь.

Высокий господин в длиннополом пальто и с тростью приказал:

— С фонарями — вперед!

Это шествие в ночи было продолжением трагедии, случившейся пятью месяцами раньше.

На кладбище царила жуткая, ничем не нарушаемая тишина. В высоком, не замутненном облаками небе плыла круглая голубая луна, четко выделялись кресты и надгробия. Некоторые могилы испускали такой яркий, шедший словно из нутра земли, фосфорический свет, что, казалось, можно читать газету.

Прибывшие вошли внутрь склепа. Спустились вниз по крутой в 12 ступенек лестнице. В конце — еще одна дверь, решетчатая. Открыли висячий замок. Размер склепа — почти 25 квадратных метров. В нем находились четыре надгробия, заложенные кирпичом и оштукатуренные.

— Вот здесь! — показал рукой мужичонка купеческого вида.

На мраморной доске было выбито:

Человек с тростью скомандовал:

— Обнажите!

Сняли кирпичи, положенные сверху плашмя на доски. Вчетвером достали гроб, поставили рядом на площадке, откинули крышку.

Взорам предстал труп мужчины. Провальные отверстия глаз смотрели в сырой потолок склепа. Кожа лица и рук грязно-серого цвета была покрыта густой плесенью. Усы топорщились, борода выглядела разлохмаченной.

Один из тех, кто ждал прежде у входа на кладбище, произнес:

— На моей памяти третьего достают из гроба — и всегда борода бывает лохматая. Не пойму, в чем причина…

Ему никто не ответил.

Руки покойника были соединены на груди, и в них вложен деревянный крест.

— Приступаем! — кивнул господин с тростью. Коренастый мужчина шагнул вперед, расстегнул на трупе сюртук и сорочку, подоткнул одежду сбоку под тело. Затем спустил штаны и подштанники.

На груди и животе были швы, зашитые через край шелковой ниткой.

Теперь наступила очередь тех, кто нес саквояжи. Ловко действуя скальпелями, разрезая шелк, они стали вскрывать шов.

Из саквояжей достали стеклянные банки. Постепенно они заполнялись органами, извлеченными из трупа. Кусок легкого, печень, селезенка, почка, сердце, более аршина толстых кишок — все это было уложено в три банки.

Человек с тростью запечатал сургучной печатью банки, скомандовал:

— Покойника приведите в порядок!

…Процессия потянулась к выходу.

Над миром царила ночь 14 марта 1889 года.

События этой ночи имели прямую связь с тем, что произошло шестью годами раньше в Москве.

В Пресненской. части в большом богатом доме в Малом Предтеченском переулке жил купец 2-й гильдии Федор Максименко. Держал он большую лавку «Колониальные товары». Торговал честно, в делах был основателен, и капиталец у него водился. Задумал Федор купить большой особняк в Хомутовском тупике. Не особняк — дворец настоящий, трехэтажный, с колоннами при входе, на верхнем этаже с большим залом для танцев, множеством помещений.

Сладился с владельцем — гремевшим на всю Россию купцом Хлудовым, собиравшим от избытка средств и тяги к старине редчайшие древние рукописи.

— Вези деньги, и отпразднуем твое удачное приобретение, — сказал Хлудов, как и многие купцы старинного закала, предпочитавший наличные.

Собрал Федор большое наличие: кое-что заложил, кое-что продал. Пришлось немного подзанять у крестной старшего сына — купеческой вдовы Прасковьи Анофриевой. Но случилось невероятное совпадение: сгорел в ту ночь дом Федора, и магазин, и склады, весь громадный наличный капитал. Но главное — погиб в огне хозяин. Осталась вдова с двумя детьми — парнем и девкой — на головешках и без копейки денег.

Анофриева простила долг и пригласила погорельцев жить у себя:

— Дом большой, всем место найдется!

Так перебрались Максименко в Кадаши.

Не успели толком обжиться, как у Анофриевой гости. Прикатила землячка покойного Федора, жившая в Ростове-на-Дону, Варвара Дубровина с 16-летней дочерью Александрой и погодком-сыном Федором. Была с ними и прислуга Марья Гребенькова, старательная девица лет двадцати пяти.

Варвара была невысокого роста, с некрасивым, рано постаревшим лицом, бегающими глазками-щелочками, с: тонкими бескровными губами. Муж Варвары начинал чернорабочим, а потом как-то враз разбогател, купил пароход, потом еще и еще… Стал богатейшим и уважаемым. Но минувшей зимой провалился в прорубь, жестоко простудился и отдал Богу душу.

— Эх, бабы, мы ведь все трое вдовы, — вздохнула Варвара. — Похоронила я своего Федула перед Николиным днем. Давай винца пригубим, помянем наших покойничков. Машка, наливай! Ведь покойник богатство своей головой сделал! А сейчас пароходы Федула Дубровина по многим рекам бегают. Только нет больше хозяина…

На другой день, вновь плотно посидев за столом, Варвара объявила:

— Наталья, пожалуй, твоего сына к себе заберу! Дело у меня большое, торговое, мне грамотный и расторопный парень нужен. Твой Колька как раз годится. Положу парню для начала, ну, хоть пятьдесят рублей. Пусть старается! Да и девка у меня подрастает, — Варвара хихикнула, подмигнула. — Чем не пара? А что беден, так это ничего. Мой мужик, помнишь, тоже поначалу без портков ходил…

На том и порешили. Со слезами на глазах, словно материнское сердце предчувствовало недоброе, проводила Наталья сына.

У Николая на новом месте все хорошо складывалось. Конторское дело 22-летний парень успел возле отца освоить. В арифметике был силен, на счетах без ошибок костяшками стучал. Понимал и в бухгалтерии — мог самостоятельно дебет с кредитом свести. К тому же был человеком трезвым, честным и работящим. С удивительной легкостью и неустанным трудолюбием постигал он новое дело: советовался со старшими, приобретал книги по специальности, заносил свои размышления в дневник, составлял конспекты. Конторские дела вел с блеском. Все у него всегда было под рукой, любую справку давал быстро и грамотно. Варвара Дубровина радовалась такому помощнику.

Но тут случилось несчастье. По непонятной причине скончался уехавший погостить в Киев Федя Дубровин, Александры родной братец. Варвара уехала его хоронить. Когда вернулась, домашние приживалы шепнули: «Сашка в открытую с Колькой Максименко живет!»

Хотела Варвара дочке головомойку устроить, да та сама матери в ноги бросилась:

— Делай что хочешь, без Николая жить не могу!..

Покричала Варвара для порядку, отхлестала дочку и вынесла резолюцию:

— Хоть Колька голодранец, тебе не пара, но раз у тебя такие чувства… Хрен с тобою, мокрощелкой! Поставлю вас под венец. Налей-ка мне наливки лафитник!

Сорока дней траура еще не прошло, а в доме свадебный пир!

Знающие старушки шептали:

— Это не к добру!

…После свадьбы переехал Николай в хозяйский дом. Стоял он на углу Николаевского спуска и Донской улицы. Не дом — дворец! Толстостенный, с окнами на обе улицы. Красивой архитектуры, с парадным крыльцом, с тамбуром, со множеством служебных построек на широком дворе. В зале — рояль, повсюду дорогая мебель, стены и потолки — расписные… Живи себе на радость!

— Теперь ты всему голова и хозяин! — ласково взглянула на Николая жена.

— Надо матушку и сестренку Елизавету выписать! — решил Николай.

Так и сделал. Но хоть и числился он теперь хозяином и разные доверенности в сейфе имел, но поселить близких в доме ему не удалось. Варвара категорически воспротивилась:

— Два медведя в одной берлоге не уживутся!

Делать нечего, снял Николай для матери и сестры на берегу Дона маленький домик, стал посещать родных, подарки носить. Те радовались: «В большие люди Николенька вышел!»

Эх, не знаешь порой, что к добру, а что к беде…

Время бежало. Николай, встав у большого и интересного дела, заполнял дом книгами, которые заказывал по каталогам в Москве, Петербурге и Киеве. Вся жизнь его теперь делилась на две части — работу и самообразование.

— Котичка, я хочу в театр! — теребила мужа Александра. — Афиши везде, из Москвы актеры приехали.

Муж вздыхал:

— Хорошо, Санечка, прикажи, чтобы ложу для нас взяли. А я должен быть на пристани, сейчас прибывает «Архангел Гавриил».

В театре сидел рассеянный, обдумывая приобретение нового двухпалубного парохода.

Потом несколько дней провел в Калаче — проверял дела своей конторы. 18-летняя Александра не понимала дел мужа и исходила от тоски и безделья.

— Почитай книжечку, — советовал муж. — Вот тебе «Граф Монте-Кристо». Очень забавная история!

— Ой, у меня от чтения мушки в глазах мерещатся!

На Николая набрасывалась теща:

— Что ты, скажи, за человек! Я тебя нищего в дом взяла. Саньку, свое единственное теперя сокровище, вручила. А ты, голоштанный, только своими книжками, чтоб они сгорели, антиресуешься. А ты, Санька, найди себе мужика настоящего, полюбовника. Молодость быстро летит, ни за какие горы золотые ее не укупишь!

Александра молчала, но в голове ее мелькали хитрые мыслишки.

У Николая на глазах слезы закипали, да ничего не говорил теще, уходил к себе в комнату, дверь на крючок закрывал.

Подскакивала Варвара, долбила в дверь ботинком:

— Ты, паразит, чего тут закрываешься? Чай, не у себя дома. Нахлебник!

От такой жизни норовил Николай почаще по делам ездить, чтоб в доме реже бывать.

— Ах, маменька, — подливала Александра масла в огонь, — совсем зачитался мой муженек. Поначалу куда был ко мне внимательней. Иной день по нескольку раз обнимал, а теперь и в неделю не докличешься!

Тут зачастил в дом полицейский надзиратель поручик Панфилов. Был он человек семейный, да не стеснял себя в вольностях, похлопывал Александру по разным частям тела, даже Николая не смущался.

Николай было цыкнул:

— Прекратить!

Да теща опять зашипела:

— Чего вякаешь здеся! Не у себя дома!

Александра лишь хихикала, показывая мелкие змеиные зубки.

Вот и бежал из дома Николай…

А это, видать, Александре лишь на руку.

Однажды на пристани вместе с конторщиком Куколевским занимался Николай приходной книгой. Тут он увидал тщедушного мальчика лет семнадцати, с лицом невыразительным, с топорщащимися ушками и хлипкими ножками в узких, по тогдашней провинциальной моде, панталончиках.

Конторщик Куколевский сказал:

— Николай Федорович, мальчишка работу какую-нибудь просит, третий день здесь ошивается…

— Подойди сюда, — произнес Николай. — Чего ты умеешь делать?

— Я закончил пять классов гимназии, буду делать, что прикажут.

— Хорошо, я подумаю! Зайди ко мне завтра домой после обеда.

На следующий день Александра ввела в кабинет мужа лопоухого парня:

— Это Аристарх Резников. Я его помню совсем маленьким, к нам на елку приходил. Котичка, возьми его куда-нибудь.

Николай вздохнул:

— Хорошо! Беги, Аристарх, к Куколевскому, скажи, пусть к себе в помощники возьмет.

— С окладом тридцать пять рублев в месяц! — добавила Александра.

Резников благодарно изогнулся, ощерился:

— Большое вам мерси!

Николай поморщился, но возражать не стал.

Резников убегал, когда Александра его остановила:

— В субботу приходи, у нас будут танцы!

…На танцах играл квартет. Александра много танцевала с Резниковым, говорила ему в оттопыренное розовое ухо:

— Ты, Аристарх, мой друг детства. Я тебе буду проже… протежировать!

С той поры Резников стал почти безвылазно пребывать в доме Максименко.

Сердце женщины — загадка великая!

Из протокола допроса И. П. Куколевского в Харьковском окружном суде 21 декабря 1888 года: «О характере Аристарха Резникова могу сказать, что он был еще неустоявшийся. В этом субъекте я видел лишь мальчика. Работал он неохотно, был рассеян. Зато любил франтить, носил золотое кольцо, узкие панталоны в немыслимую полоску. Получая 35 рублей, жил явно не по средствам. Устраивал кутежи. Постоянно лез за театральные кулисы, искал дружбы с актерами и актрисами. Кстати, еще во время траурных дней он вместе с вдовой умершего посетил театр. Вместе с ними сидела в ложе старуха Дубровина. У отца Резникова громадное семейство, 8 детей. Изредка бывая у них, я видел жуткую бедность, грязную, беспорядочную обстановку, слышал, как мать Резникова говорила, что она женит Аристарха только на богатой невесте…»

Как-то к доктору Португалову, большому знатоку своего дела и весьма авторитетному среди пациентов, пожаловал Резников, довольно развязно заявил:

— Платон Григорьевич, у меня, извините, триппер-с… Причиняет некоторые неудобства. За гонораром не постою.

После следующего визита хмыкнул:

— Болезнь, знаете, заразная! У Саньки Максименко тоже есть жалобы. К вам, понимаете сами, ей идти не пристало. Просит прийти к ней.

И почти без паузы:

— Это нас ее скотина-муж заразил. Ужасный негодяй! С Санькиными капиталами он никакого ее внимания не заслуживает. Ей совсем другой муж нужен.

Николай уже длительное время находился в Калаче.

Так что Аристарх клеветал на его нездоровье. Позже, на судебном процессе, Португалов подтвердит, что у Максименко не было той болезни, какую он обнаружил у Резникова и Александры.

Но Николай, к несчастью, все же заболел. Случилось это как раз во время его пребывания в Калаче — 3 октября. У него объявился брюшной тиф. Его перевезли на пароходе в Ростов-на-Дону. Болезнь была тяжелой, затяжной.

Александра явно тяготилась его вынужденным пребыванием в доме. Как-то в сердцах она не выдержала, в присутствии Португалова крикнула:

— Когда же наконец он помрет! Мне так все надоело…

— О чем это вы? — неприятно удивился доктор. — Да нет, Николай Федорович непременно выздоровеет, вы не волнуйтесь!

При этом оптимистическом прогнозе у Александры вытянулось лицо.

Днем 18 февраля Португалов, осмотрев Николая, сказал:

— Могучий организм победил болезнь! Поздравляю, ваш муж исцелился. Ему только следует соблюдать диету.

Раздувая ноздри, Александра сунула гонорар:

— Спасибо!

Приказала Марье:

— Закрой дверь за доктором.

Больной повеселел. Утром пил кофе. За чаем скушал ложку-другую икры, потом отведал кусочек торта.

В четыре часа дня Николай отправился к помощнику полицейского пристава Дмитриеву, сыграл с ним в шахматы, рассуждал о достижениях науки. Выглядел вполне здоровым и веселым.

В семь часов вечера в доме сели за чай. Заскочил на несколько минут Аристарх Резников. От чая отказался, но вызвал в соседнюю комнату Александру, о чем-то они пошушукались. Марья видела, что Аристарх передал хозяйке какой-то небольшой кулек.

Николай хотел выйти к столу, но Александра внесла ему на подносе стакан чая:

— Отдохни здесь.

Николай покорно вздохнул. Он отпил полстакана, остальное отставил в сторону:

— Жжет! Какой-то невкусный!

Вскоре из комнаты Николая послышались сдавленные крики:

— Больно, ох, режет в желудке!

В комнату вошла Александра.

— Дайте пить! Ах, желудок режет! Умоляю, лекарства какого-нибудь…

Александра дала мужу воды. Его тут же вырвало. Он продолжал кататься по постели, хрипел, мучительно стонал.

У больного начался озноб, затем его сильно пропоносило.

За доктором на коляске отправился Резников. Португалов, едва взглянув на позеленевшего Николая, покачал головой:

— Отравление! И очень сильное. Чем кормили?

— Ходил к соседу Дмитриеву. Там чего-то и съел.

Николай, услыхав вопрос, корчась от боли, прерываемой рвотой, выдавил:

— Только стакан чая с булочкой… у Дмитриева… Саша еще невкусную воду… дала… Ой, режет! Господи, за что?.. Доктор, дайте лекарства. Умоляю…

Португалов повернулся к Александре:

— Где вода?

— Вылили, что ж помои держать!

— Сейчас выпишу рецепты на слабительное и амигдалин в миндальной эмульсии. Это облегчит боли. Когда характер болезни прояснится, перейдем к другим, более решительным мерам.

Пульс у больного был частым и напряженным. Все тело покрыто обильным холодным потом.

Марья, любившая хозяина за доброту и приветливость, схватила рецепты и понеслась к аптекарю.

Около четырех часов утра в дверь Португалова позвонили. Это вновь прибыл Резников:

— Максименко очень слаб.

— Я сейчас соберусь!

— Подождите, может, не надо? Он, думаю, уже умер.

— Если вы считаете, что я не нужен, зачем же будите меня по ночам? — не выдержал Португалов. — Нет, я лечил Николая Федоровича, я поеду.

Доктор действительно застал коченеющее тело Николая Максименко. Лекарства, которые он выписывал с вечера, стояли на тумбочке запечатанными — их больному не давали.

Варвара, подобострастно улыбаясь, протянула конверт Португалову:

— Это вам-с, за труды! Триста рублев…

— Не надо, я не сумел помочь умершему.

— Берите, берите… Только справочку для похорон выдайте: дескать, последствия тифа…

— Наоборот! На вашем месте я бы настаивал на вскрытии покойного. Смерть его слишком неожиданна. Она не может быть объяснена естественным образом. Во избежание кривотолков…

Александра вдруг побледнела, потом залилась краской:

— Нет, не дам насильничать… Я лучше застрелюсь!

— Дело, сударыня, ваше. Только я должен сообщить в полицию.

21 октября врач тюремной больницы Марк Крас при участии приглашенных лично женой умершего докторов Виктора Лешкевича и Иосифа Моргулеса в присутствии представителя полиции произвели вскрытие умершего и исследование его внутренностей. В качестве наблюдателя присутствовал Португалов.

Тюремный врач обнаружил патологические изменения, связанные с перенесенным тифом.

— Да, эти темные фиолетовые пятна на кишечнике с неровной поверхностью — следствие перенесенного тифа, — заметил Португалов. — Но они не исключают возможность летального исхода и по другим причинам.

— Я уважаю, коллега, ваше мнение. Но не более! Я считаю вопрос закрытым.

С утра пораньше Португалов бросился к прокурору:

— Экспертиза интоксикации была неполной.

— Где покойный?

— Думаю, что пока дома. Но его родственники подозрительно спешат с похоронами.

— Вот моя санкция: без вашего заключения о причинах скоропостижной смерти — не хоронить. Я теперь же посылаю нарочного к вдове. Сообщу на кладбище.

Когда Португалов с помощниками и полицейским чиновником прибыли на Донскую, то покойный лежал на столе. Он был одет в черный сюртук, белую сорочку, жилет и брюки.

Николая обнажили. Спина и ягодицы были покрыты трупной краснотой.

Португалов взял для анализа желудок и часть печени, часть селезенки, кишок и их содержимого. После этого умершего вновь обрядили.

Материал для экспертизы был направлен с нарочным во врачебное отделение областного правления Войска Донского. 31 октября химическое исследование подтвердило наличие в теле умершего значительного количества сильнодействующего минерального яда — мышьяка. Доза во много раз превышала смертельную. По заключению врачей, смерть, без сомнения, наступила от умышленного отравления. Против Александры Максименко и Аристарха Резникова было возбуждено уголовное дело.

Прокурор дал санкцию: «Взять под стражу!»

Этот судебный процесс взбудоражил всю Россию. В нем были заняты самые видные юристы. Подсудимых защищали знаменитые Ф. Плевако, В. Спасович и Н. Холева.

Справедливо сказал в своем слове Холева:

— Обойдя несколько инстанций, настоящее дело стало предметом обсуждения и споров и в обществе, и в печати: появились газетные и журнальные статьи, фельетоны, печатаются до неузнаваемости искаженные отчеты, на театральных подмостках на эту тему разыгрываются драмы.

Это дело рассматривалось в Таганрогском окружном суде, в правительственном Сенате и, наконец, в Харьковском окружном суде (причину столь широкой географии мы опускаем). Было привлечено рекордное количество свидетелей — 101.

Труп вскрывался три (!) раза. Причем последнее вскрытие произвели в родовом склепе Дубровиных в марте 1889 года под покровом ночи — чтобы не оскорблять чувства родных и верующих людей. И всякий раз при исследовании внутренностей эксперты твердо говорили: «Да, Максименко отравлен мышьяком — чудовищно большой дозой!»

Обвинитель товарищ прокурора судебной палаты В. Шидловский бросал в зал гневные слова:

— Не подлежит сомнению, что Максименко умер от яда. Его поднесла в чае жена. Резников заходил как раз перед самоваром: вот тогда он и передал своей соучастнице яд, вот когда Максименко был подписан смертный приговор. Резников ушел — и заботливая жена ласково подносит мужу отраву! Мелкий приказчик Резников желал приобрести самостоятельное, независимое положение, сделавшись мужем богатой вдовы. Эти «преступные дети» — продукт современности…

Все, кто следил за процессом, ждали обвинительного приговора. Но русская адвокатура работала блестяще. Защитники обвиняемых в громадном лабиринте фактов нашли некоторые огрехи и в следствии, и в выводах экспертов.

Дело довершило яркое ораторское искусство защитников: хотя присяжные сочли доказанным, что смерть Николая Максименко последовала от умышленного отравления мышьяком, но признали подсудимых невиновными. Из тюрьмы Александра и Аристарх отправились в дом, что на Донской улице.

Уже в советское время, в 1929 году, журналист, писавший в раздел уголовной хроники, отыскал Александру Максименко-Резникову.

Это была седая старуха с жестким взглядом выцветших глаз. Она не хотела ворошить прошлое. И все же призналась:

— Нет, я не рассчитывала на оправдательный приговор.

— Где Аристарх?

Старуха аж присвистнула:

— Ну, вспомнили эту рвань! После освобождения он запил горькую. Вчистую меня замучил. С дурного похмелья вылакал вчерашний чай, и тут же его скорчило. Сдох! Меня в полицию таскали, потом оставили в покое.

Журналист продолжал пытать:

— Меня интересует история с Николаем. Срок давности давно минул. Признайтесь: да или нет?

Старуха сощурила холодные льдинки глаз:

— А вам-то что?

Через секунду спросила:

— Стакан чаю выпьете?

И вдруг дико расхохоталась, увидав, что собеседник побледнел.

Полиция сбилась с ног, пытаясь отыскать виновников одного из самых злодейских преступлений последнего десятилетия XX века. Опытные преступники словно канули в воду… И все же нашелся человек, поклявшийся отомстить за пролитую кровь!

С первыми лучами солнца кипела, бурлила жизнь в доме богатого торговца съестными припасами Матвея Ивановича Полуляхова, что в самом конце 1-й Мещанской улицы. К складам подъезжали телеги поставщиков. Бравые молодцы таскали на широких загорелых спинах многопудовые мешки с сахаром, мукой, крупами, чаем, фруктами, пряностями. Источали дразнящий запах подвешенные под потолок на крюки балыки, громадные осетры, загораживали проход бочки с зернистой, паюсной и кетовой икрой.

Устал Матвей Иванович, притомился — дает знать себя возраст. С надеждой посматривает на подростка-племянника Семена Полуляхова, которому хочет все дело передать, завещать богатства немалые. Семен бойкий мальчишка, в арифметике силен — устно с большими цифрами безошибочно управляется.

Но приказчики — народ вороватый. Стали они мальчишку с панталыку сбивать:

— Поехали, Семен, с нами в гости! — И повезли мальчишку в публичный дом. — Только дяде не проболтайся!

Женщины, увидав красивого мальчика, заохали:

— Какой прелестник! Дойдем, крошка, чего мы тебе покажем…

Понравилось Полуляхову-младшему кататься в позорные дома. Там музыка, танцы, женское внимание. Но красивая жизнь стоит больших денег. Стал мальчишка подворовывать — для себя и для приказчиков.

Так тянулось несколько лет. Дядя не мог понять, откуда недостача. На любимого племянника и думать не смел. Действительно, кто станет у самого себя воровать?! Взял он на работу кассиршу.

Вошедший в возраст Полуляхов-младший, набравшийся богатого опыта с продажными женщинами, легко соблазнил девушку. Затем стал подбивать ее:

— Возьми для меня из кассы! Все равно капитал мне скоро весь достанется. Не век дяде небо коптить!

И опять воровство стало регулярным. И вновь летел на лихаче юнец в публичный дом, к дешевым развлечениям. Не умел понять, что такая дорога в жизни всегда ведет к пропасти.

Прозрел однажды Матвей Иванович, понял: тот, кого он считал за родного сына, оказался законченным подлецом. Выгнал шалопая из дома, заново переписал завещание. Теперь после его смерти весь капитал переходил сиротским приютам.

Дурной образ жизни требовал расходов. Работать Полуляхов не собирался, хотя с его способностями мог сделать отличную карьеру. Попытался в карты играть — шулера ободрали его как липку. Пустился на кражи, да был неопытен — сразу же и попался.

В тюрьме завязал Полуляхов множество полезных для преступной жизни знакомств, набрался знаний воровского дела. Едва оказался вновь на свободе, как стал тюремные уроки в деле применять.

Теперь его жизнь делилась на два порядка. Для начала он планировал и осуществлял кражу. Уворованное нес в публичный дом, несколько дней проводил в чаду кутежей. В это время Полуляхов заводил себе новую девицу и становился ее «котом» (выражение той эпохи). Он умел влюблять в себя! Девица теперь отдавала все, что у нее было, — лишь бы удержать приятеля. Она воровала и попрошайничала для него. Когда дама сердца надоедала, он начинал все сначала — воровал и менял любовницу.

Кстати, Полуляхов считал женщин существами низшего порядка, недостойными уважения. Своему новому другу Ивану Казееву (с ним он познакомился в тюрьме) признавался (привожу его подлинные слова):

— Презираю женщин за ихнюю слабость! Просто погано. Все, что хочешь, сделают — только поцелуй. Чисто животные… Я их даже за людей не считаю!

И еще говорил о себе:

— У меня, Вань, такое качество характера, что я никогда не пью и терпеть не могу сквернословия. Вон, видишь, в углу мужик в тулупе пиво хлещет. Он сейчас выразился, так мне его зарезать страсть как захотелось, руки аж чешутся!

Но впервые убил Полуляхов совсем по другой причине.

Однажды у Полуляхова заболели зубы. На Верхне-Красносельской улице, что за Николаевским вокзалом в Москве, видит вывеску: «Зубоврачебный кабинет Беккера. Удаление, пломбирование, протезирование».

Вошел Полуляхов в приемную. Кругом картины, зеркала, вазы с цветами — красота и изящество. Во всем чувствуется довольство и солидность.

Заметим, что сам Полуляхов одевался с большим шиком, носил модные костюмы, узконосые лакированные штиблеты, массивный золотой перстень с крупным бриллиантом.

В приемной встретил его лакей, с поклоном принял канотье и трость. Пока доктор делал Полуляхову пломбу, тот задумался: «Место тут глухое, дом одноэтажный и есть что „слимонить“».

Спустился с крыльца Полуляхов, а там дворник метлой чистоту наводит. Высокий такой парень, сытый, гладкий — под стать всей обстановке. Обратился к Полуляхову:

— Простите, сударь, у вас спички не найдется?

— Нет, братец, не курю и тебе не рекомендую.

— Это верно, одно баловство.

— А что, хозяин твой богатый?

— Есть чем жить, ему нечего тужить!

— Капитал, поди в банке держит?

Дворник подозрительно прищурился:

— Это мы знать не могим. А вам, сударь, для чего это?

— Это я так, для разговору. На, возьми полтинник — на табак.

Крикнул лихача:

— Гони к «Мадриду!»

В ресторане уже сидел Казеев. Полуляхов сказал ему:

— Надо «брать» хату врача! Завтра сходишь, как бы с зубом пришел, оглядишься…

— Да у меня зубы — во! Как один! Я ими пивные бутылки раскупориваю.

— А мы тебе гвоздем расковыряем, — расхохотался Полуляхов, довольный своей сообразительностью.

Сказано — сделано. Отправился Иван на Верхне-Красносельскую. Зашел по соседству — в церковь Алексеевского монастыря, помолился Николаю Угоднику, попросил удачи. Да, видать, не внял Угодник сей просьбе…

Едва лакей пошел докладывать о пациенте, как Иван бросился к дверям угловой комнаты. Приоткрыв дверь, увидал два небольших диванчика. Решил: «Тут спальня!» И задал деру — стоматолога он боялся сильнее прокурора.

…Вечером два друга вырабатывали план действий. О своем позорном побеге Иван не обмолвился ни словом!

В половине третьего ночи приятели тихо подходили в дому Беккера.

— Тута, в угловой, — спальня! — объяснил Иван.

— Ясно, полезем с другой стороны! — И тут же Полуляхов пошутил: — Ночь-матка — все кроет гладко. Люди горох молотить — воры замки колотить!

Иван держал Полуляхова на своих богатырских плечах, а тот обмазал медом стекло, приклеил газету и по периметру обвел алмазом. Затем мягко надавил — стекло беззвучно высадилось. Высокий класс воровской работы!

Едва Полуляхов забрался в помещение, как раздался истошный женский крик:

— Караул! Во-оры!

Оказалось, что простодушный Иван гостиную за спальню принял!

Что тут началось! Дом взорвался криками, зажгли повсюду свет, залаяли псы, раздались трели полицейских свистков. Иван дал деру в сторону железнодорожных путей — до них два шага. Полуляхов сиганул из окна — и полетел в противоположном направлении. Такова договоренность — на случай «шухера».

Бог весть откуда взявшаяся среди ночи толпа обывателей, полицейские, дворники гурьбой неслись за Полуляховым. Тот напряг всю прыть молодых ног, оторвался от погони. И лишь один мужик, тяжело пыхтя, не желал отставать.

Полуляхов перебежал дорогу, нырнул за ограду Алексеевского кладбища. Он запетлял среди могил. Больно расшиб ногу, грохнулся через гранитное надгробие.

На него в ярком мертвенном свете полной луны шел… тот самый дворник, которому он прошлый раз дал монетку.

— Попался! — со злобой проговорил дворник. — Вот я тебе… — Он вынул из кармана свисток и начал дуть в него.

Полуляхов поднялся с земли, сквозь зубы проговорил:

— Зачем свистишь? Ведь не украл я, почему хочешь засадить меня? Этакая ты сволочь! — Он достал из бокового кармана револьвер и три раза выстрелил дворнику в живот. Тот, задыхаясь и хрипя, повалился на могильный холм.

Полуляхов ушел в сторону Сокольников. На другой день в вечерней газете прочитал: «Неизвестным злоумышленником застрелен тремя выстрелами 23-летний дворник зубного врача Беккера»…

— Хорошо, что «пушка» выручила, — говорил Полуляхов Ивану, засовывая в карман газету — «на память», — а то хана, опять пришлось бы канать на кичу. Пора идти на крупное дело. Хочу взять 25 тысяч и открыть торговое дело. Соскучился я по торговле. И надо Машке брошь с бриллиантами подарить.

«Машка» — это 18-летняя Мария Пирожкова, очередная любовь Полуляхова, которую он сманил из хорошего дома, где она служила горничной, обещанием жениться.

Друзья на время разъехались в разные стороны. Полуляхов с Пирожковой отправился в Ялту — поправлять нервную систему, расшатанную вредной работой. Казеев был командирован по городам — искать «фартовую хату», которую был смысл обворовать.

Однажды портье гостиницы, где поселился Полуляхов, принес ему телеграмму-молнию: «Приезжай Луганск вместе. Есть купец. Можно открыть торговлю. Иван».

Смысл послания был ясен. Прихватив из соседнего номера чужой чемодан, Полуляхов с подругой двинулся в Луганск.

…В этом городе действительно произошло событие, наделавшее много переполоха. Член судебной палаты Арцимович, живший всегда скромно, вдруг приобрел большой несгораемый шкаф. Обыватели шушукались:

— Наследство получил! Гро-омадное, целых семьдесят пять тысяч ему привалило. По наследству от брата-сенатора из Петербурга. Вот и понадобился сейф!

Уже на третий день приятели сидели вместе в трактире и составляли план действий. На другое утро Пирожкова прибыла к госпоже Арцимович.

— Не нужна ли горничная? Имею хорошие рекомендации. Служила в лучших домах Москвы и Петербурга.

Хотя рекомендации (их сочинил Полуляхов) были написаны одной рукой и почти в одинаковых выражениях, добрая мадам Арцимович сердечно улыбнулась:

— Очень кстати! Мне как раз нужна такая помощница.

…Ах, какую ошибку вы совершили, мадам!

Пирожкова поселилась у Арцимовичей, а друзья — в гостинице под видом купцов. Под любым предлогом Пирожкова норовила прибежать к Полуляхову. Угощая его конфетами, щебетала:

— Это меня барыня балует! Такая добрая. И ейный сынок, восемь лет ему, такая милая крошка! Все рисует картинки и мне дарит. А вот барин злой. За каждую мелочь ругается, плохие слова употребляет…

— Ну, паразит, кровосос! — распалял себя Полуляхов. — Измывается. Я ему припомню! — Он уже решил, что без «мокрухи» здесь не обойтись. Но сообщникам до последнего мгновения ничего не говорил.

Казеев сумел познакомиться с дворником Арцимовичей: привлек к «делу».

— Пусть помогает! Хоть сам не зашумит, сделает вид, что спит.

И вот назначили день. Дворника пригласили в гостиницу — погулять с проезжими «купцами». Гость торопливо глотал большими стаканами дармовую водку, грязными руками рвал колбасу. Полуляхов с нескрываемым презрением следил за ним.

И вот когда дворник в очередной раз запрокинул голову, Полуляхов вдруг вцепился ему в глотку. Тот лишь пару раз трепыхнулся и навсегда затих. Позже убийца свой внезапный поступок объяснил так:

— Уж очень он мне омерзителен стал! Его в хороший дом впустили, а он на любую мерзость готов. Народец! Если тебе доверяют, а ты обманываешь — значит, ты законченный подлец. Такому лучше не родиться. Меня прямо тошнит, когда вспоминаю, что в детстве у дяди воровал. Тьфу! Меня Бог за это и наказал. Вот горе мыкаю…

В тот вечер труп дворника закатили под кровать, даже одеялом не стали накрывать. Знали: через несколько часов их не будет в городе. В кармане лежали билеты на ночной скорый поезд.

Пусть ищут ветра в поле!

За полночь подошли к дому Арцимовичей. У калитки уже ждет Пирожкова, вся дрожит, и страшно ей, и стыдно. Обнял ее Полуляхов:

— Не пугайся, дурочка! Через десять минут станем богачами.

Полуляхов двинулся вперед. За ним — Иван. Преодолели коридор. Полуляхов свернул направо — тут комната, в которой спит хозяин. Ногой в кромешной темноте нащупал кровать. От Пирожковой знал, что Арцимович спит головой к окнам. Прикинул — махнул топором, промахнулся, попал в подушку. Судья проснулся, испуганно спросил:

— Кто тут?

Полуляхов ударил «на голос». Что-то хрястнуло, словно полено разрубил. Затем отправился на кухню. В не-. зашторенное окно ярко светила луна. На кровати темнела голова Анюты — 30-летней кухарки, кормившей своим заработком стариков родителей. Анюта тихо похрапывала. Что снилось ей в последние мгновения жизни? Полуляхова обуяла жалость: «Её-то за что?» Но стукнул топором — по подушке расползлось большое черное пятно, липким брызнуло на руки Полуляхова.

После этого он сбросил с себя окровавленный армяк, вытер о него руки, поставил топор в угол. Чиркнул серником, зажег свечу и вошел в спальню госпожи Арцимович. Та сразу же проснулась:

— Кто вы? Что вам нужно?

— Извините, сударыня, что мы вас тревожим. Мы пришли воспользоваться вашим имуществом.

Арцимович, кутаясь в одеяло, села на кровати. Спросила спокойно, с чувством собственного достоинства:

— Да знаете ли вы, любезные, к кому вы в дом пришли? Мой муж — судья.

— Для нас все равны. Нам ваша жизнь не нужна, деньги нужны. Пожалуйста, откройте сейф. Ваш муж связан, он жив и здоров.

Арцимович аж фыркнула:

— Сейф открыть? Денег там нет ни копейки. Муж купил сейф для того, чтобы закрывать в него судебные дела, которые он часто берет домой для работы. Господи, да вот, смотрите…

Она, накинув халат, открыла сейф, и непрошенные гости, к своему ужасу, увидали лишь пустое металлическое нутро. Лица у бандюг стали такими несчастными, что Арцимович всплеснула руками:

— Бедняги! Ради чего вы свободой рискуете? В нашем t доме рубля Лишнего не бывает. Живем лишь на жалованье мужа, да мой сын от первого брака немного помогает.

— А наследство? А брат-сенатор?

Женщина расхохоталась:

— Опять эта сплетня! Да у мужа и братьев нет.

В этот момент проснулся — на свою беду — прелестный белокурый мальчуган, чья кроватка стояла возле окошка. Он сначала испугался, но мать его успокоила. Тогда он попросил:

— Мамочка, хочу яблоко…

Иван взял яблоко из вазы и протянул ребенку.

Госпожа Арцимович сжалилась над ворами:

— В шкафу под платьем лежит триста казенных рублей, да у меня в кошельке рублей десять. Возьмите их, пожалуйста. Вы так, наверное, нуждаетесь. И вот еще два золотых кольца и серьги. Но с ними лучше не связываться, они гроши стоят.

Полуляхов все сгреб, засунул в карман. Впервые в жизни он до конца почувствовал свое ничтожество. Да делать нечего, своя голова дороже. Он пошел на кухню спрятать топор под чуйку, но вновь вернулся в спальню. Тихо подкрался к Арцимович сзади — кончил ее одним ударом.

Только сильно брызнула кровь, попав мальчонке на лицо.

Вскочил он в кроватке. Рот беззвучно раскрыт, глазками хлопает, ручки вперед вытянул…

Бросился Полуляхов к мальчугану…

Впрочем, ради документальной точности дадим слово самому убийце. Вот как описал разговор с Полуляховым Влас Дорошевич, побывавший вслед за А. П. Чеховым на Сахалине:

— Скверный удар был… Ударил его топором, хотел в другой раз, — топор поднял, а вместе с ним и мальчика, топор в черепе застрял. Кровь мне на лицо хлынула. Горячая такая… Словно кипяток… Обожгла…

Я с трудом перевел дух. Если бы не боязнь показать слабость перед преступником, я крикнул бы «воды». Я почувствовал, что все поплыло у меня перед глазами.

— Вот видите, барин, и вам нехорошо… — раздался тихий голос Полуляхова.

Он сидел передо мной бледный, как полотно, со странными глазами, глядя куда-то в угол; щеки его вздрагивали и подергивались.

Мы беседовали поздним вечером вдвоем в тюремной канцелярии. Вслед за Полуляховым и я с дрожью посмотрел в темный угол.

— Страшно было! — сказал наконец Полуляхов после долгого молчания, проводя рукой по волосам. — Мне этот мальчик и теперь снится… Никто не снится, а мальчик снится…

— Зачем же было мальчика убивать?

— Из жалости.

И лицо Полуляхова сделалось опять кротким и добрым.

— Я и об нем думал, когда по комнате ходил. Оставить или нет? «Что же, — думаю, — он жить останется, когда такое видел? Как он жить будет, когда у него на глазах мать убили?» Я и его… жаль было… Тут во мне каждая жила заговорила! — продолжал Полуляхов. — Такое возбуждение было, такое возбуждение — себя не помнил. Всех перебить хотел. Выскочил в срединную комнатку, поднял топор. «Теперь, — говорю, — по-настоящему мне и вас убить надоть. Чтоб никого свидетелей не было. Видите, сколько душ из ничего погубил. Чтобы этим и кончилось: друг друга не выдавать. Чтоб больше ни из-за чего людей не погибало. Держаться друг друга, не проговариваться». Глянул на Казеева: белее полотна, а Пирожкова стоит, как былинка качается. Жаль мне ее стало, я ее и обнял. И начал целовать. Уж очень тогда во мне каждая жилка дрожала. Никогда, кажется, никого так не целовал!

Невозможная картина: среди горы трупов, еще не остыв от страшного злодеяния, убийца, с головы до ног перемазанный кровью, ласкает свою сообщницу! А ведь это было…

Полуляхов, казалось, все продумал, чтобы полиция убийц не достала. С Пирожковой он уехал в Москву. Казеев болтался по югу России. В их карманах лежали фальшивые паспорта (в то время они были без фотографий, лишь описание примет). Казалось, что убийцам удалось раствориться в безбрежных просторах Империи. И действительно, полиция искала их без успеха.

Но был человек, который поклялся посвятить свою жизнь поискам злодеев. Это пасынок судьи Арцимовича — Валентин Силаев. Умный и энергичный, переодевшись в простонародное платье, он объезжал города, славящиеся своей преступностью, посещал самые грязные воровские притоны, порой рисковал жизнью. И вот уж правда — на ловца и зверь бежит. В Ростове-на-Дону ему показали громилу, который беспробудно пьянствует и порой сквозь сопливые слезы поминает Луганск, грозится повеситься. Силаев сообщил полиции. Громилу арестовали. Он не запирался:

— Меня зовут Иван Казеев. Я участник убийства Арцимовичей. Мне нет больше покоя… Где сообщники? В Москве. Пишите адрес..

Полуляхова и Пирожкову арестовали в одном из притонов на Солянке.

…Суд проходил в Луганске. Полуляхов был уверен, что его повесят. Держался он спокойно, порой дерзко. К общему удивлению, его приговорили «всего» в каторжные работы — на 15 лет.

Когда преступников выводили из зала, из толпы вдруг выскочил Силаев и выстрелил в Полуляхова. Но покусителя кто-то толкнул, пуля прошла мимо. Его тут же арестовали.

Прибыв в тюрьму, Полуляхов тут же настрочил губернатору ходатайство: «Прошу не судить стрелявшего. Я убил его мать. Он желал мне справедливо отомстить. Я сделал бы то же…»

И еще: арестованных этапировали на вокзал. Вдоль дороги стояли толпы людей. Одна сердобольная женщина, смахивая с глаз слезу, молвила:

— Сколько среди этих бедняг невиновных! Вот, к примеру, — она указала на Полуляхова, — у этого молодого человека такое ангельское лицо, разве такой может кого обидеть!

Кто-то объяснил ей:

— Этот «ангел» вырезал всю семью Арцимовичей!.

Женщина вскрикнула и потеряла сознание. То была родная сестра убитой. Она недавно прибыла из Варшавы для оформления своей части наследства.

Прошел суд над пасынком. Присяжные оправдали его.

На Сахалине наши герои встретились. Согласно законам преступного мира, Полуляхов должен был убить Казеева как предателя. Но он вдруг простил его. Теперь Иван все время находился возле своего товарища, старался исполнять любые его желания. Дружба продолжалась. По ночам Полуляхов иногда начина,! орать дурным голосом. Казеев будил его. Остолбенело глядя в пространство, Полуляхов бормотал:

— Ребенок! Он опять мне привиделся. Шесть человек я убил, но он, ребеночек, доводит меня до сумасшествия. Едва глаза закрою, как вижу топор, а на нем… он…

Когда Дорошевич спросил Полуляхова: «А где теперь Пирожкова?», тот отвечал с презрительной миной:

— А черт ее знает где! Где-то здесь же, на Сахалине!

— Она тебя не интересует?

— Ни капли. Дура штопаная.

Эта самая Пирожкова из любви к старому другу не пожелала пойти в сожительницы к вышедшему на поселение. По этой причине она обрекла себя на голод и нищету. Какой-то каторжник изнасиловал ее, заразил сифилисом. От этой болезни она и скончалась на четвертый год своего заключения, не дожив до освобождения всего два года.

Казеева убили во время дерзкого побега — среди бела дня его устроил Полуляхов. Сам он погиб через год: его придавило громадным деревом.

Каторжники, пытавшиеся приподнять дерево, услыхали последние слова: «Прости, Господи…»

Преступник задумал дело необычное и жестокое. Готовился к нему долго и тщательно. Чтобы запутать следы, пошел на исключительное злодейство. За расследование взялись самые ловкие и опытные сыщики Москвы и Петербурга.

Меблированные комнаты в Лештуковом переулке пользовались доброй славой. Постояльцы хотя и ворчали на высокие цены, но, приехав в Петербург, вновь стремились сюда. Да и то сказать: стол здесь радовал разнообразием, а услужающие — обходительностью и расторопностью.

Вот и сейчас к парадному подъезду подкатила рессорная коляска лихача. На землю ловко спустился господин высокого роста, с широким разворотом плеч, одетый в дорогой пиджак с золотыми пуговицами. Лицо его сохраняло большую важность. И только несколько портило впечатление большое родимое пятно на правой щеке.

Приезжего сопровождал юноша лет двадцати. Он помог извозчику донести поклажу до дверей гостиницы. Как и его патрона, юношу отличали высокий рост и широкие плечи. Ясное спокойное лицо поражало мужественной красотой. Бедная поношенная одежда несколько портила впечатление, а лакированные модные туфли на ногах молодого человека скорей подчеркивали убогость его костюма. Однако юноша держался уверенно. Он словно нечаянно коснулся руки молоденькой хорошенькой горничной, расселявшей приезжих в большом, с двумя спальными комнатами, номере 6, что возле лестницы на втором этаже.

— Простите мою неловкость, — улыбнулся юноша. И храбро добавил: — Прежде я думал, что самые красивые девушки — у нас, в Москве. Теперь вижу — ошибался.

Девушка залилась стыдливым румянцем.

— А как прикажете вас, сударыня, называть?

— Татьяной.

— Прекрасное имя! Самое мое любимое из прочих… — И далее юноша прочел стихи из пушкинского «Онегина»: — «Итак, она звалась Татьяной…»

Татьяна рассказала, что она сирота, ее отец-чиновник и мама погибли в прошлом году во время большого пожара на Лиговке. Теперь она живет у тети и служит здесь, в меблированных комнатах.

— А я природный москвич, студент, зовут меня… — начал рассказывать юноша. Но важный господин в пиджаке с золотыми пуговицами строго прикрикнул:

— Молодой человек, не отвлекайтесь! Поставьте мой саквояж в номер.

Юноша вздохнул:

— Простите, поговорим позже.

Они разошлись в разное стороны.

Вскоре оба приезжих отправились в город. Татьяна видела, что они вернулись лишь часа в четыре — пропыленные и утомленные. Минут через пятнадцать юноша на мгновение выскочил в коридор, быстро сунул Татьяне в руку какую-то бумажку и вновь поспешил в номер. Девушку поразило, что тут же за юношей в коридор выглянул и важный господин. Он закричал:

— Почему вы все время бегаете? Я вас уволю от должности. Вы что-то сунули горничной? Горничная, что вам передал этот человек?

Татьяна приняла независимый вид:

— Вы ошибаетесь! Мне никто ничего не передавал.

Оба постояльца скрылись в номере. Татьяна слышала, как с обратной стороны щелкнула задвижка — важный господин закрыл дверь.

Уединившись, она с волнением развернула бумажку. Это оказалась торопливо написанная записка: «Татьяна, простите мою дерзость! Ее может извинить то обстоятельство, что в вашем городе я лишь на короткое время. Мой хозяин не отпускает меня от себя ни на миг. Но он сказал мне, чтобы я купил для его петербургского друга один билет на поезд до Москвы. Хозяин пойдет, по его словам, провожать друга. Стало быть, вечером его не будет дома. Приходите ровно в девять к Гостиному двору! Стану ждать возле конторы нотариуса. С первого взгляда я полюбил вас до безумства, до гробового исхода. Навеки ваш А.» Татьяна прижала записку к губам.

Она долго прихорашивалась перед зеркалом. Ровно в девять пришла к Гостиному двору. На душе почему-то было тяжело, словно томили мрачные предчувствия. Она говорила себе: «Отчего я совсем потеряла голову? Ведь я даже не знаю его имени — Алексей, Аристарх, Александр? Уж, во всяком случае, не Авдей — так нашего сторожа зовут».

Увы, юноши не было видно. «Верно, хозяин не пустил! — решила Татьяна. — Ух, вредный! Неспроста у него на щеке клякса — Бог шельму метит».

Потом она успокоилась: «Ничего, встретимся в гостинице, он назначит новое свидание!»

Бедная девушка! Она не ведала, какое испытание ждет ее.

На следующее утро Татьяна много раз прошлась мимо шестого номера — все было тщетно! Двери оставались закрытыми. Дело шло к полудню.

Тогда она обратилась к портье, строгому старику, ревностно исполнявшему свои обязанности:

— Надо убрать в шестом номере, постояльцы, видно, ушли и ключ взяли с собой…

— Порядок — дело сурьезное. Возьми, Танюша, запасной. — И добавил: — Только я не видел, чтоб гости из шестого нумера выходили.

Татьяна легкими шагами поднялась на второй этаж. Повернула в замке ключ. Дверь открылась. Она шагнула в помещение.

В номере был идеальный порядок. Ни одной вещи постояльцев — удивительно!

— Неужели съехали? — прошептала Татьяна.

Она прошла в спальню юноши, распахнула дверь и застыла в ужасе. На кровати лежал человек. Лежал он на спине, ровно вытянув вдоль туловища руки. На ногах черным лаком блестели штиблеты — она сразу узнала их. Но на лежавшем был дорогой пиджак с золотыми пуговицами — тот самый, что носил важный господин. И еще: у лежавшего отсутствовала голова.

На ватных, непослушных ногах Татьяна выскочила в коридор, истошно закричала:

— Скорее, сюда! Тут — убийство…

Минут через тридцать в Лештуков переулок вкатился фырчащий автомобиль. Из него вылез со своей бригадой сам Филиппов — начальник Петербургской сыскной полиции. Он был энергичен и удачлив.

Укрепив треногу, фотограф аппаратом Бертильона делал стереометрические снимки трупа. Медик соскабливал темный сгусток крови — для анализа. Сыщики обыскивали помещение. Филиппов, развалившись в кресле, диктовал секретарю текст протокола осмотра места происшествия.

Медик произнес:

— Судя по состоянию трупа, убийство произошло часов двенадцать — четырнадцать назад.

— За это время отошли поезда на Москву, Варшаву, Батум, Владивосток… Ищи-свищи! — покачал головой Филиппов. — А может, где поблизости спрятался убийца? Что у вас, Смирнов?

— Вот, два ножа — клинки длиннющие! Лежали в сливном бачке. — Маленький, юркий Смирнов выпучил глаз с бельмом. Вопреки этому дефекту, он видел, кажется, сквозь стены. — И вот валялась под ванной — мыльница, кажись, серебряная. Вензель на ней — А.

— Прекрасно! А что одежда?

— На пиджаке этикет «Ателье-люкс мастера Жака. Москва», — пробасил Каллистратов, мужчина гигантского роста с бычьей шеей, поросшей рыжей шерстью. Прежде он был профессиональным борцом в цирке.

— Ищите голову убитого! — строго сказал полковник.

— Все перевернули — нет ее. Ведь это, извините, не тараканья голова — ее легко заметить. Не для того ее отрезали, чтоб нам приятный сюрприз оставить.

— А вы, Смирнов, почему еще здесь? На поезд опоздаете. Срочно — в Москву!

— Не опоздаю, Владимир Гаврилович! — Сыщик покрутил своим уткообразным носом. — Только скажите на милость, не мерещится ли вам, будто паленым мясом тянет? Такой ле-егкий дух, эфирный. А?

Полковник втянул в себя воздух:

— Что-то этакое есть! Поди, с кухни…

Портье, любивший острые ощущения и по этой причине вызвавшийся быть понятым, по-военному четко ответил:

— Никак нет-с! Наша кухня в другом крыле расположившись, и сюды запахи доходить не имеют возможности.

— Тогда откуда запах жареного мяса?

Смирнов кивнул на чемодан и большую сумку с инструментами, которые судебный эксперт поставил к стене, закрыв таким образом от взоров печную дверцу:

— В топку кто заглядывал? — И он, распахнув металлическую дверцу, посмотрел вовнутрь. Затем спокойно, как об обыденном, сказал: — Голова там!

Когда мужественный атлет Каллистратов осторожно извлек из топки голову и положил ее на ломберный столик, даже бывалые сыщики побледнели, а любопытный портье грохнулся без чувств на мягкий ковер, покрывавший пол.

Очевидно, преступник пытался сжечь голову, но безуспешно. Она лишь местами обуглилась и изрядно обгорели волосы. Голова была варварски обезображена: вырезаны щеки и глазные яблоки, отхвачены ножом уши и губы, так что выглядывали два ряда ровных белых зубов. Кожа со лба была содрана. Уши, свернувшиеся темно-розовыми пельменьками, тоже вытащили из печи.

— Под какими фамилиями приезжие записались в книгу постояльцев? — обратился Филиппов к немного очухавшемуся портье.

— Они не записавшись! Господин постоялец сказал: «Потом, потом! Сейчас некогда!» И положил деньги за трое суток — семь рублей с полтинником.

— Господин полковник! — прогудел Каллистратов. — Девица-горничная желает вам сказать нечто важное.

Полковник увидал миловидную девушку лет восемнадцати с зареванным личиком и толстенной, соломенного цвета косой. Они опустились на угловой диванчик. Татьяна все, что знала, поведала полковнику и дала прочитать записку юноши.

И удивленно развела руками:

— Если убит юноша, то почему на нем пиджак постояльца?

— Или наоборот: этот господин перед смертью надел на себя чужие брюки и ботинки? — Филиппов с сочувствием посмотрел на Татьяну. — Это действительно весьма загадочно. Впрочем, вам большое спасибо. И позвольте сфотографировать записку — это пригодится.

Филиппов уже выяснил, что человек был убит спящим на постели. В области сердца зияли две глубокие смертельные раны. Их форма совпадала с клинками ножей, найденных Смирновым.

…Громадная толпа, собравшаяся в Лештуковом переулке, с ужасом наблюдала, как из подъезда вынесли носилки, покрытые рогожей, и поставили их в санитарную карету. Каллистратов отдельно нес хозяйственную сумку, в которой лежало нечто, формой напоминавшее арбуз.

Из меблированных комнат начался панический отъезд жильцов.

Телефон в Москве впервые заговорил 1 июля 1882 года и очень быстро стал необходимым атрибутом городской жизни. Номера шли по порядку — от 0 до 5–88–99.

Номер 11 был у начальника сыска А. Ф. Кошко.

Вот с ним и соединился теперь Филиппов. Он кричал в трубку:

— Аркадий Францевич, у нас необыкновенное убийство! На жертве был надет пиджак работы вашего Жака! Запишите шифры, какие помечены на этикете! Мой агент Смирнов с образцами материи уже выехал к вам.

…Пока Смирнов, давно не бывавший в Москве, выкатывая бельмо, разыскивал дом под номером 5 в Малом Гнездниковском переулке, где обосновалась сыскная полиция, Кошко по надписям с этикета успел выяснить: пиджак с золотыми пуговицами был сшит недавно некоему Андрею Гилевичу. Образцы материи это подтвердили.

Фамилия этого афериста была хорошо известна полиции. За ряд крупных махинаций он давно находился в розыске. В ответном телефонном разговоре Кошко твердо заявил Филиппову:

— Твои подозрения, что убит не Гилевич, а другой, разделяю. Но что этот негодяй участвовал в этом деле — не сомневаюсь. У него на щеке большое родимое пятно — вот почему изуродована голова. Тут дело пахнет инсценировкой. Не спеши хоронить тело!

Дав телефонистке отбой, Кошко задумчиво потер лоб, и вдруг его озарило воспоминание…

С неделю назад в приемной Кошко появился нетрезвый студент. Он упорно настаивал на приеме и добился его. Волнуясь, рассказал:

— Простите, я выпил. Иначе не могу. Я в потрясении. Жуткая история! Прочитал как-то объявление: «На два месяца за приличное вознаграждение требуется секретарь». Отчего же нет? У меня каникулы. Пришел по указанному адресу. Принял меня солидный господин. Очень высокий, могучий такой. На правой щеке черное пятно — прямо до глаза.

Прищурившись, господин осматривал меня и так, и этак. Потом говорит:

— Беру! Сто рублей в месяц. Но без аванса. Завтра едем в Киев.

Приехали в Киев. Повел он меня в баню. Опять осматривал, причмокивал:

— Прекрасное тело! Без всяких особых примет.

После бани мы целый день болтались пешком по городу. Он меня время от времени поил вином — моя слабость, признаюсь. Насмерть умотал! Пришли в гостиницу. Вдруг он заявляет: «Хочу подарить вам свой новый пиджак!»

Я удивился, но надел. Блестящие золотом пуговицы, хорошее сукно.

— Надо же, точно на вас сшит! — радуется господин. — И материя превосходная. Не мнется. Чтобы убедиться в этом, вам надо лечь и поспать прямо в пиджаке.

Я удивился еще больше. Но прекословить не стал. Улегся одетый на постель поверх одеяла. Сделал вид, что дрыхну, а сам сквозь ресницы наблюдаю. Тогда господин достал из саквояжа два длинных ножа и стал словно ко мне примериваться. Я дико испугался. Сделал вид, что проснулся и хочу в туалет. Господин ножи спрятал, а я снял пиджак, выскочил из номера и припустился прямиком на вокзал. Даже мыльницу забыл — серебряная, с красивым вензелем. С вокзала — к вам.

— Не пригрезилось ли вам все это? Какой резон ему было убивать вас?

По приказу Кошко газеты опубликовали некролог: «Трагически погиб инженер Андрей Гилевич…» Мать и брат Гилевича, прежде судимый за мошенничество, отправились в Питер — «за дорогим телом».

Филиппов провел их в морг. И тут произошла душераздирающая сцена: близкие сразу опознали «дорогого Андрюшу». Мать каталась в истерике по цементному полу мертвецкой, брат зашелся в рыданиях:

— За что, родимый, тебя лишили молодой прекрасной жизни?

Тело отдали стенающим родственникам. Они повезли его домой — в Москву. Филиппов телефонировал Кошко:

— Мы ошиблись в своих предположениях. Горе матери и брата — искренно и глубоко.

Кошко в ответ лишь ухмыльнулся: он уже знал, что мать обратилась в страховое общество «Нью-Йорк». Жизнь Андрея была там застрахована в 250 000 рублей.

Тем временем по наведенным справкам выяснилось: студент университета Александр Прилуцкий, найдя на каникулы занятие, выехал на два месяца в Петербург. Успевает студент хорошо, поведения скромного, сирота, из близких имеет лишь тетку, проживающую в Смоленской губернии.

На снимаемой Прилуцким квартире сделали обыск. По сличении почерка студента с запиской к Татьяне было обнаружено их явное сходство.

Тем временем к тете в Смоленскую губернию выехал агент. Он показал ей фотографии трупа и головы. Потрясенная женщина развела руками:

— Нет, не могу признать племянника. Хотя, впрочем, зубы действительно как у Саши. Чудесный мальчик! Отец очень беспокоился о его будущем, перед смертью положил в один из банков Парижа на имя сына пять тысяч франков. Кстати, вот письмо, я его получила чуть более двух недель назад: «Мне удалось получить место у богатого инженера Павлова, и я этим весьма счастлив…»

Агент это письмо привез в Москву. Кошко улыбнулся:

— Мой учитель Иван Путилин утверждал: «Преступник всегда оставляет следы. Чтобы их разглядеть, сыщику следует быть зорким». Нынешний преступник оставил много следов.

Нетрезвый студент, забывший мыльницу в киевской гостинице, был разыскан и доставлен к Кошко. Он назвал адрес, где встречался с господином, который его нанимал: 3-я Тверская-Ямская, меблированные комнаты госпожи Песецкой.

Хозяйка по предъявленной фотографии Гилевича сразу узнала своего постояльца:

— Да ведь это инженер Павлов. Он снимал у меня помещение. К нему ходило много молодежи. Одного юношу он отобрал — в секретари. Уехал с ним в Киев, но потом быстро вернулся, взял другого и уехал в Петербург. Больше господина Павлова я не видела.

Вдруг от тети Прилуцкого пришла телеграмма. «Саша жив. Просит выслать документы, необходимые для получения пяти тысяч».

В Париж срочно командировали Каллистратова. С вокзала сыщик бросился на почтамт. Выяснилось, что господин, называющий себя Прилуцким, вчера получил пакет из России. Сыщик понесся в банк. И тут вздохнул облегченно: деньги Прилуцкого пока лежали на его счете.

Организовали засаду. В тот же день явился человек, вовсе не похожий на Гилевича. После того как он получил пять тысяч, богатырь Каллистратов заломил ему руки.

В полиции с него сняли бороду, смыли грим, и миру предстал… Гилевич.

— Ваша взяла, — вздохнул убийца, — пишите протокол.

Он признался во всем.

— Очень хотелось получить страховку в четверть миллиона!

Поставив витиеватую подпись под протоколом допроса, Гилевич сказал:

— Комедия окончена! Дозвольте смыть остатки грима.

Взяв из своего чемоданчика полотенце и мыло, в сопровождении полицейского отправился в уборную. Тут он незаметно для охраны откусил кусочек мыла и замертво грохнулся на кафель пола. В мыле был спрятан цианистый калий.

В эти же дни в камере Бутырской тюрьмы удавился брат Андрея. Перед судом предстала их мать — старая несчастная женщина. Адвокат свою речь заключил словами:

— Что ей ваш суд? Ее уж покарал суд Божий: один сын погиб в петле, другой от яда.

Старухе дали условное наказание. Добираясь к себе домой на Солянку, она угодила под трамвай «Б». Он тащил ее от Курского вокзала до Сыромятников.

Что касается Татьяны, за ней ухаживал и сделал предложение знаменитый в те годы баритон Михаил Вавич. Но она дала себе зарок навсегда остаться одинокой. Умерла Татьяна в блокадном Ленинграде в сорок втором году. На стене ее комнатушки на улице Герцена в старинной рамке висела записка, подписанная одной лишь буквой — А.

Когда министр внутренних дел, шеф жандармов, статс-секретарь, гофмейстер Петр Аркадьевич Столыпин узнал, что дело об убийстве в ростовском поезде раскрыто, он воскликнул: «Вот, господа, как следует работать! Берите пример с московских сыщиков!»

Действительно, поначалу казалось, что распутать это кровавое преступление будет невозможно. И все же…

Поезд № 29 Ростов-на-Дону — Москва, преодолев большую часть своего пути длиною в 1268 верст, тормозил у платформы вокзала в Туле.

Человек сорока пяти лет с густыми бакенбардами вынул из брючного карманчика золотые часы и удивленно посмотрел на проводника:

— Никак мы опаздываем на семь минут?

Проводник, грузный, с сизым лицом, вытирал белой тряпкой поручни. Он добродушно пробасил:

— Не извольте беспокоиться! В Москве будем аккурат по расписанию — тютелька в тютельку.

Народ, собравшийся в тамбуре, нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Стоянка была двадцатиминутной, все хотели успеть пообедать в ресторанчике или выпить в буфете водки и немного размять ноги, прогуляться.

Человек с бакенбардами был явно в приподнятом и по этой причине общительном настроении. Он вновь обратился к проводнику:

— А вы не подскажете, любезный, где тут удобней купить пряников? Моей внучке, знаете, скоро уже три года. Такая смышленая, просто прелесть! Чем, думаю, из поездки ее порадовать? Куклы да всякие свистульки у нее есть. А вот пряник…

Проводник рассудительно отвечал, поднимая вверх металлическую площадку и освобождая ступеньки:

— Знамо дело! Тульский пряник — он знаменитый! Да в буфете, что при станции, и купите. Там завсегда имеется.

В разговор вмешался молоденький жандармский унтер-офицер в новом мундире с блестящими пуговицами:

— Пряники купить уместней в лавочке, что на вокзальной площади, справа от выхода на нее. Там выбор большой.

Унтер-офицер только что получил чин и должность — сопровождать пассажирские поезда, был горд этим, и ему хотелось, чтобы все обращали на него внимание.

— Спасибо, — сказал человек, ловко спрыгивая с подножки.

Быстрыми шагами он направился на площадь, туда, куда указал унтер-офицер. Что касается последнего, то его мучил голод, но денег было мало. Он решил сэкономить и прошел в буфет. На стойке красовались разных сортов водки, наливки, шампанское, вино и закуски. Унтер-офицер спросил бокал шартреза и, подумав, взял большое яблоко.

— А мне налей водки, да не перцовки, вот этой — лимонной и дай холодной осетрины. Положи туда соленый огурчик! — приказал рослый малый в косоворотке с широким лицом и гладко прилизанными белобрысыми волосами. Он достал пухлый бумажник и швырнул на стойку ассигнацию.

Унтер-офицер допил вино и отправился на платформу, желая обойти вагоны и посмотреть за порядком.

Человек с бакенбардами широкими шагами шел к своему вагону 2-го класса. В руках он держал большую коробку. Увидав унтер-офицера, широко улыбнулся:

— Спасибо за полезный совет! В лавке пряники отличные, вот внучка довольна будет! — И он легко поднялся по металлическим ступенькам.

«Счастливый человек!» — подумал унтер-офицер. Сам он только мечтал найти подругу сердца и обзавестись семьей.

Две сотни верст отмахал шипящий паром и клубящийся черным дымом паровоз. Вновь проводник протирал поручни, готовясь проститься с пассажирами, — подходили к конечной точке путешествия — Москве. Внизу, под мостом, лениво текла Яуза. Показался завод точных измерительных приборов Гаккенталя. Вот состав начал вползать в тупик меж двух бетонных платформ.

Унтер-офицер добросовестно исполнял служебные обязанности: он обходил вагон за вагоном, купе за купе: не проспал ли кто, не забыли ли вещи, нет ли каких претензий? В спальном вагоне 2-го класса одно купе оказалось закрытым. Унтер-офицер настойчиво и громко постучал в дверь: никто не откликнулся. Тогда унтер-офицер достал служебный ключ и повернул его в замке. Дверь раскрылась. Глазам молодого человека предстала картина, которая привела его в шок: на нижнем диване, головой к окну, лежал человек. Его правая рука свесилась и чуть касалась пола. Человек был в костюме и ботинках. Слева в груди торчала желтая рукоять глубоко вогнанного в тело кинжала. На сорочке расползлось большое пятно крови. Лицо трупа было удивительно спокойно и даже радостно: на его устах навеки застыла улыбка.

Унтер-офицер закрыл и опломбировал дверь. Кликнул проводника:

— Найди срочно начальника поезда: пусть этот вагон отцепят и загонят на запасной путь. — И тихо добавил: — Знаешь, кого убили? Того господина, что в Туле пряники для внучки покупал. Вот такая история! Пришли полицейского, пусть подежурит здесь. А я побегу позвоню сыскарям — теперь у них работа начнется.

Когда начальник московского сыска Кошко прибыл на Курский вокзал, что недалеко от Земляного вала, вагон уже отогнали на дальний запасной путь. В купе был полный порядок. Два запертых чемоданчика лежали на верхней сетке. Все вещи сложены, пассажир уже собирался покинуть вагон. На столе стояла коробка с пряниками.

Начали обыскивать труп. В боковом кармане пиджака фотограф Ирошников, закончивший съемку места происшествия и помогавший проводить обыск, нашел бумажник. Он протянул его Кошко:

— Совершенно новый, будто бы даже не пользовались им!

Кошко раскрыл бумажник:

— Надо же, здесь целый капитал — двести семьдесят пять рублей!

Тем временем Ирошников вновь порадовал начальника сыскной полиции:

— Аркадий Францевич, вот что в левом кармане брюк лежало — носовой платок. Тут монограмма…

— «К»?

— Так точно, вышита шелком! Как догадались?

— Эта же монограмма на бумажнике.

Ловко запустив два пальца в правый брючный карман, Ирошников извлек оттуда серебряный гладкий портсигар. Зорко оглядев его, доложил:

— Тут два золотых украшения: фигурка обнаженной дамы с крошечным рубиновым камушком между ног, а вот — кошечка с изумрудами вместо глаз.

— Осторожней, Юрий Павлович! — Кошко бережно перехватил портсигар. — Здесь тоже выгравирована монограмма — уже знакомая нам буква К. Но меня больше интересуют вот эти пятнышки — отпечатки пальцев. Владелец этой вещички, думается, трогал ее липкими пальцами — уж очень четкие следы оставил! Хотя мои дорогие коллеги смеются над иноземным открытием — дактилоскопией, но я хочу ее опробовать. Бог даст, нынче самый подходящий случай.

Ирошников, тоже большой энтузиаст нового изобретения, уже успевший испытать его на собственных отпечатках пальцев, догадливо полез в карман и достал оттуда специальный порошок.

Кошко бережно, не касаясь поверхности, держал портсигар за боковые грани. Ирошников посыпал на него белым порошком, а затем подул, удалил лишнее. И тут же, как по волшебству, на захватанной зеркальной поверхности обрисовались спиральные завитки, которые оставляют подушечки пальцев.

— Поднесите, Аркадий Францевич, портсигар поближе к освещенному окну. Я буду фотографировать отпечатки.

Наступил исторический момент: впервые в России стали использовать «открытие века» — дактилоскопию. Тысячи и тысячи преступников будут опознаны, их злодеяния раскрыты благодаря этому методу. Многие обвиняемые обретут свободу, ибо дактилоскопия докажет их невиновность.

Но, как частенько бывает, сами виновники исторического события особого значения ему не придавали. Их более всего заботило одно — найти убийцу!

Совещания в кабинете Кошко всегда проходили живо, порой с шутками и улыбками, с высказыванием нелицеприятных мнений, без излишнего почитания. Но они неизменно были деловыми.

Вот и на этот раз Кошко изложил факты, связанные с убийством в поезде. Он сказал:

— Сами понимаете, сейчас главное — установить личность убитого. Без этого нам не обнаружить убийцу. И напрасно кое-кто из вас готов поверить монограмме «К»: платок, портмоне и портсигар убитому не принадлежали.

Сыщик Линдер — ловкий и смекалистый парень — недоуменно поднял брови:

— У нашего высокого начальства есть веские аргументы?

Кошко сдержал улыбку, серьезно ответил:

— Представьте себе, Ромуальд Викентьевич, есть.

— С помощью этой самой, да-кти-ло… Тьфу, не выговоришь!

— Если человек с университетским образованием не выговаривает какие-то слова, то ему следует налечь на совершенствование дикции, — язвительно улыбнулся Кошко. — А прийти к изложенному прежде всего мне действительно помогла дактилоскопия. И ваша ирония, Линдер, по крайней мере, неуместна. Нет в мире двух людей, у которых узор на кончиках пальцев был бы идентичен. Это знали еще в глубокой древности…

— Когда еще не было университетов, — вставил шпильку Ирошников.

Линдер не унимался:

— Ну а если уничтожить первоначальный рисунок? Вытравить кислотой?

Кошко мягко, как бестолковому ученику добрый учитель, ответил:

— На вновь народившейся коже проступит прежний рисунок.

Жизнерадостный Ирошников не выдержал, прыснул:

— Линдер, не верь на слово! Обязательно проверь на себе. Кислоты я тебе налью.

Все грохнули здоровым, не обидным для Линдера хохотом. Смеялся и он сам. Но порядок быстро восстановил Кошко:

— Теперь объясню, почему предметы с монограммой не принадлежали убитому. Помогла мне — вы правильно догадались, Ромуальд Викентьевич, — дактилоскопия. На портсигаре, платке и бумажнике имеются следы захватов — пятна едва заметной крови. Исследовав их при сильном увеличении, мы установили: они не принадлежат убитому. Но все эти отпечатки идентичны между собой. Уверен, что они принадлежали убийце.

Присутствующие закивали: «Это убеждает!»

Кошко продолжал:

— Убит человек. Ясно, что преступление спланировано. Вопрос: с какой целью? Чтобы подбросить деньги и портсигар?

В разговор вновь вступил Ирошников:

— Ясно, что убили не с целью грабежа. Убили по другим мотивам. Например, из-за мести.

— А предметы подкинули для того, чтобы сбить следствие с правильного пути, — предположил Линдер.

— Делаем вывод, — заключил Кошко. — Чтобы установить личность преступника, следует выяснить имя того, кто погиб на пути из Тулы в Москву. Что с этой целью следует сделать? Слушаю, коллеги, ваши предложения.

Разброда в мнениях не было. План действий выработали быстро.

На другое утро все московские газеты напечатали объявление:

— Можно быть уверенными: сегодня же к нам явятся родственники и друзья убитого! — заверил своих помощников Кошко. И не ошибся.

В полдень дежурный доложил:

— Пришла по объявлению дама.

— Проси ко мне!

В кабинет вошла молодая женщина, хорошо одетая, с красивым лицом. Но сейчас оно было заплакано. Дама взволнованно проговорила:

— Я прочитала ваше объявление! Труп, который вы нашли… — и она горько разрыдалась. — Это… мой муж.

Кошко налил ей воды. Умиротворяюще произнес:

— Почему вы так думаете?

— Он еще неделю назад выехал в Ростов. Должен был вернуться именно вчера. Но его нет. Но главное, сходятся приметы. И этот портсигар. Это его. Ведь монограмма «К.» — Кравчук. Наша фамилия.

Кошко волновали сложные мысли. С одной стороны, хорошо, что выявлен пострадавший. Но с другой — полная несусветица. Почему на вещах с монограммой нет ни одного отпечатка пальцев убитого.

Однако дама продолжила:

— Нельзя ли посмотреть портсигар?

Кошко протянул его.

Дама вскрикнула и вновь разрыдалась:

— Это он, он! Это портсигар Мити! Даже внутри выгравировано мое имя: «Вера». — Она открыла крышку: — Ну конечно, вот…

Чуть успокоившись, спросила:

— Когда мы можем забрать тело?

— Не спешите с этим! Лучше вспомните: с неделю назад, скажем, этот портсигар не пропадал у вашего мужа?

— Откуда вы знаете? Именно так! Муж сказал, что где-то потерял его. Но теперь вижу, что он ошибался. Даже не знаю, что подумать. Вы все-таки позволите хотя бы взглянуть на покойника?

— Конечно, сударыня! — Кошко нажал кнопку. Влетевшему в кабинет адъютанту приказал: — Пошлите кого-нибудь из сотрудников с дамой в морг. Можно взять мое авто.

Шофер несся в университетский морг так, словно покойник мог сбежать оттуда прежде, чем приедет авто. Он, кажется, стал первым, кто на московских улицах начал использовать свое служебное положение.

…Спустя некоторое время дама вновь появилась на пороге кабинета начальника сыскной полиции. Куда делся ее траурный вид! Глаза дамы сияли радостью.

Голос ее звучал звонко:

— Какое счастье! Убитый вовсе не Митя!

— Поздравляю! Дай Бог вашему мужу сто лет прожить. У меня просьба. Как только ваш Митя появится дома, пусть он навестит меня. Договорились, сударыня?

— Будьте уверены! Я сама приеду вместе с ним.

Сюрпризы для Кошко в тот день не кончились. Ближе к вечеру в его кабинете появился господин в великолепно сшитом костюме, с дорогим бриллиантом на указательном пальце. На стол сыщика легла визитная карточка: «Николай Александрович Штриндман, ювелир».

Кошко мысленно перекрестился: «Господи, помоги! Кажется, это тот человек, который мне сейчас больше всего нужен!»

С трудом поместив свои обширные чресла в кожаное кресло, Штриндман, отдуваясь, произнес:

— Уф, жара сегодня! Я по поводу вашего объявления в сегодняшних газетах. Я — совладелец ювелирного магазина на Неглинной, возле Кузнецкого. Да-с, история темная! Прямо не знаю, как короче объяснить…

— Попейте воды, успокойтесь!

— Покоя мне быть не может. Графиня — фамилия пусть останется нашим секретом — Тизенгаузен еще в феврале побывала у нас и что, вы думаете, показала? Семейную драгоценность — удивительной красоты бриллиантовое колье. Игра камней такая, что глаза зажмуриваются. Ну-с, что графиня пожелала за свое добро? Она пожелала выпить всю нашу кровь! Ей, видите ли, кто-то (точнее, какой-то осел) оценил колье в семьдесят пять тысяч рублей. Вот она и захотела эти деньги получить с нас.

Я прямо спросил графиню: «Если вы думаете, что мы Голицынский приют, то вы ошибаетесь. Приют находится на Новой Басманной, а мы у Кузнецкого моста, и мы не занимаемся благотворительностью. Пусть тот, кто вам назвал эту немыслимую цифру, даст вам хотя бы половину. Я могу биться об заклад, что он не даст вам половину…»

Кошко, верный привычке не перебивать собеседника, терпеливо слушал.

Ювелир выпил стакан воды, вытер пот со лба, отдышался и продолжил:

— Буду краток. Я сказал: «Графиня, за вашу прекрасную вещь я могу дать пятьдесят тысяч, и ни копейки больше. Но я даю вам, пусть мой компаньон Озолин сердится на меня, пятьдесят восемь тысяч. Берите, это очень хорошие деньги. Это целое состояние».

Графиня, видите ли, фыркнула и ушла. Но недавно она написала, что согласна на нашу цену. И бедный Озолин поехал к ней. Из-за ее жадности расстался с жизнью очень хороший, очень приличный человек. Тьфу на это колье!

— Почему вы думаете, что погиб именно Озолин?

— А кто же еще, если при нем было колье и если он дал телеграмму: «Выезжаю. Поезд № 29». Поезд был, Озолина не было.

— В телеграмме было упоминание о том, что колье куплено?

— Вы хотя и большой начальник, но напрасно держите Озолина за идиота. Конечно, не упоминал.

— Кроме вас, знал ли еще кто-нибудь о цели поездки убитого?

— Никто. Заявляю это со всей ответственностью. Никто, кроме нашего приказчика Миши Аронова. Но это не в счет. Миша — это все равно что никто. Это верный человек.

— И вы никого не подозреваете?

— Решительно никого!

Кошко немного подумал и сказал:

— Польза дела требует, чтобы я снял у вас отпечатки пальцев. Поверьте, это совсем не больно. А польза для следствия может быть очень большая.

Пришел Ирошников, «откатал» отпечатки. Эта операция ничего следствию не дала. Только пополнила картотеку.

Кошко протянул Штриндману серебряный портсигар:

— А вот эту вещичку вы никогда не видали?

— Клянусь честью, нет!

— Где мы сможем сейчас найти Аронова?

— Час поздний, значит, он уже у себя дома. Он живет на Большой Тульской, дом нумер семнадцать. Квартира на первом этаже, слева от входа.

— Спасибо! А вам я предлагаю отправиться теперь в морг для опознания трупа.

Ювелир аж взвизгнул:

— Ни за какие деньги! Я же сразу помру от страха! Я очень боюсь покойников.

— Не вдову же посылать?

Ювелир опять тяжело задышал. Махнул рукой:

— Я еду! Только бы среди мертвецов не потерять сознание.

Штриндман прикатил на авто, которое ждало его. На переднее сиденье сел агент, и машина отправилась на Моховую. Полицейское авто поехало за Ароновым.

Первым вернулся ювелир. У него было какое-то перекосившееся лицо. С порога он заголосил:

— Какое большое несчастье, мой Озолин лежит голым в морге…

— Спасибо за помощь следствию, можете ехать домой.

Едва ушел Штриндман, как двое агентов привезли тщедушного мальчика лет двадцати. Он с испугом глядел на окружающих большими красивыми глазами и толком не понимал, что от него хотят.

— Да, — признался Аронов, — я, конечно, знал о поездке Озолина в Ростов. Я даже провожал его на вокзал.

— Но вы кому-то рассказали, что Озолин будет покупать дорогую вещь?

— Нет, даже дома не говорил!

— Мы вынуждены снять у вас отпечатки пальцев.

Юноша покорно вздохнул и не возражал. Но и на этот раз отпечатки не совпали с теми, что имелись на портсигаре.

— Хорошо, вы можете идти, — сказал Кошко Аронову.

…Тем временем московские и петербургские ювелиры были извещены о пропаже. Если колье принесли к кому-нибудь из них, то они были бы обязаны сразу же сообщить в полицию. Но никто колье не нес, сведений об убийце не поступало.

Побывал у Кошко и супруг счастливой Веры, но он тоже не сумел внести в дело ясность.

— У меня ощущение, что мы зашли в тупик и не можем найти выхода, — признался на совещании Кошко.

Линдер, отличавшийся неистощимой изобретательностью, вдруг предложил:

— Давайте используем «детский» ход!

Такими ходами московские сыщики называли всякого рода наивные до примитивности следственные мероприятия.

Кошко улыбнулся:

— Дадим объявление: «Ищем за приличное вознаграждение колье, похищенное в двадцать девятом поезде. Желательно вместе с убийцей».

Линдер невозмутимо сказал:

— Ну и что в таком объявлении плохого? Нам терять все равно нечего. Только зайдем с другого бока. Напишем не про колье, а про серебряную вещичку…

— Понял вас, Ромуальд Викентьевич! Комбинация и впрямь почти бесперспективная, да выхода нет у нас. Любой шанс следует использовать.

И вновь отделы газетных объявлений украсились текстом, написанным в сыскном управлении: «1000 рублей тому, кто вернет или укажет местонахождение утерянного мною серебряного портсигара с золотой монограммой „К“ и золотыми изображениями: обнаженной дамы и кошки с изумрудными глазами. При указании требуется для достоверности точнейшее описание вещи и тайных примет. Вещь крайне дорога как память. Обращаться по адресу: Николо-Песковский пер., дом 14, кв. № 2. Спросить артистку Незнамову Веру Александровну».

…Во второй квартире и впрямь жизнь закрутилась богемная. Певица Незнамова под аккомпанемент рояля поет романсы, да так, что слышно чуть не за версту, под окнами народ собирается. Вечером идет веселье, раздаются тосты, смех и пение, пение.

И вот однажды довольно ранним утром, когда, впрочем, уже шла репетиция и артистка со своим аккомпаниатором доводила до совершенства популярный романс «Не искушай меня без нужды», кто-то позвонил в дверь.

Певица заголосила еще громче, а лакей, числившийся в сыскном отделении под фамилией Силантьев, а по кличке «Леший», взял под мышку салфетку и отправился открывать дверь.

В дверном проеме стоял скромного вида юноша лет восемнадцати. Он вежливо поклонился и тихо молвил:

— Я беспокою вас по объявлению.

Лакей низко наклонил лысую голову:

— Милости прошу, присаживайтесь! Я сей миг доложу госпоже.

Лакей робко приоткрыл дверь и произнес:

— Простите, Вера Александровна, здесь господин спрашивает вас.

Артистка возмутилась:

— Сколько раз просила меня не перебивать во время репетиций! Безобразие! — И, смягчив несколько тон: — Простите меня, маэстро! Я долго не задержусь. — И вновь к лакею: — Пусть войдет!

Юноша робко вошел к артистке. Та окинула его быстрым взглядом и проговорила:

— Вы — Реентович? Насчет ангажемента?

Юноша помялся и еле слышно промолвил:

— Вы ошибаетесь, я, к сожалению, не артист. Я пришел по объявлению.

Певица вся расцвела:

— Ах, — какая радость! Вы принесли мой портсигар! Юноша смешался еще больше:

— Нет, но я могу совершенно точно указать его местонахождение.

Певица погрустнела, вздохнула, надула губки:

— А я-то обрадовалась! Но вы уверены, что знаете мой портсигар?

— Его невозможно перепутать ни с каким другим! Монограмма «К», рубиновый камень между ног дамы, на обороте гравировка — «Вера». Все так?

Певица протянула пухлые руки к юноше:

— Вы мой благодетель! Я вам обязана своим счастьем. Скорее говорите, не разрывайте ожиданием мою грудь — где он?

— Ну уж нет, мадаменька! Сначала деньги — тысячу рублей, а потом все сведения.

Дама в момент превратилась в грозную фурию:

— Да как вы смеете со мной разговаривать таким тоном? Маэстро, арестуйте этого нахала!

В комнату влетели вооруженные браунингами агенты. Они надели на гостя наручники, усадили в пролетку и повезли в сыскное отделение.

Юноша ронял слезы и причитал:

— Зачем я клюнул на эту приманку?! Какой я дурак…

Прохожие с любопытством показывали пальцами на пролетку:

— Смотрите, жулика арестовали! Всех их пора передавить. Всю Москву заполонили.

Перед Кошко сидел робкий, заикающийся от страха темноволосый юноша. На руках у него позвякивали наручники, хотя смысл в них был лишь психологический — «для острастки!»

— Если хочешь увидать своих маму и папу, говори только правду! — Кошко грозно посмотрел допрашиваемому в глаза. — Фамилия, где живешь, чем занимаешься? Быстро!

— Зовут меня Семеном Шмигайло, живу на Маросейке в доме купчихи Васильевой. Работаю в часовой мастерской на Рождественке.

— Как же ты, Семен, влип в такую грязную историю? Ведь на этом портсигаре человеческая кровь. Придется тебе идти на каторгу.

Шмигайло аж подскочил:

— Какая каторга?! Только за то, что хотел заработать честным путем деньги? Я прочитал объявление. Такой портсигар я по правде видел. Отчего не сделать даме приятное? Вот я и пошел…

— Не врешь? Где ты его видел?

— У моего хозяина часовщика Федорова. На моих глазах в мастерскую зашел какой-то солдат. Он предложил хозяину портсигар. Мне очень понравились на нем картинки. Я еще подумал: «Были бы у меня двадцать пять рублей, обязательно купил бы такой и научился курить». Я долго рассматривал его, открывал. Хозяин купил портсигар. А дня через два хозяин куда-то его отнес. И больше этой вещички я не видел.

За Федоровым были посланы два агента, а отпечатки пальцев Шмигайло легли в картотеку полицейских.

Два агента ввели в кабинет детину громадного роста, с широким разворотом плеч и сонно-туповатым выражением лица.

Кошко начал с места в карьер:

— Этот портсигар вам знаком?

— Да, конечно. Недели две назад я купил его у неизвестного лица. Пришел в мою мастерскую солдат и сказал: «Нашел на улице, хочу двадцать пять рублей». Я и купил.

— А потом?

— Дня три спустя на Лубянке какой-то господин увидал, что я положил мимо кармана портсигар. Он поднял его и протянул мне. Я поблагодарил, мы разговорились. Господин, которого я видел первый раз в жизни, сказал, что портсигар ему нравится. И предложил мне за него пятьдесят рублей. Я согласился.

Кошко вздохнул. Ни рассказ, ни этот светловолосый человек подозрений не вызывали. Исключительно ради пополнения картотеки сыщик небрежно, как бы вскользь, произнес:

— Мы начали составлять дактилоскопическую картотеку. Вы, как человек, занимающий видное положение, должны быть заинтересованы в том, чтобы иметь свою карточку…

Федоров удивленно посмотрел на Кошко. Он понятия не имел о дактилоскопии и не возражал.

— Ирошников, — произнес Кошко, — помогите господину Федорову.

Отпечатки были быстро сняты, Кошко поклонился посетителю и выразил сожаление, что пришлось его беспокоить.

После ухода часовщика прошло минут пять. Вдруг Ирошников влетел в кабинет Кошко. Захлебываясь от волнения, выпалил:

— Где Федоров? Это его отпечатки на портсигаре!..

Часы показывали половину двенадцатого ночи. Были в наличии лишь трое дежурных полицейских. Во главе с полноватым, не быстрым на ногу Ирошниковым они бросились на улицу.

Путь держали на Рождественку. Федоров жил в том же доме, в котором находилась его мастерская.

Они вломились в квартиру, переполошив молоденькую беременную жену часовщика.

— Василий уехал в полицию и еще не возвращался. — Женщина стояла в одной ночной рубашке, прижимая руки к груди.

Устроили засаду. Часы отсчитывали ночное время. В половине пятого раздался осторожный стук в дверь. Ирошников попросил женщину:

— Спросите «кто» и откройте.

Она так и сделала. Едва дверь раскрылась и вошел Федоров, как на него навалились сыщики. Надели наручники. Федоров усмехнулся: «Перехитрили! Я с вечера наблюдал за входной дверью: придете или нет? Когда вы успели прошмыгнуть?»

Жена рыдала, и ее всхлипывания долго достигали слуха удалявшихся сыщиков.

Первый допрос Федорова продолжался два часа. Шок от ареста прошел. Подозреваемый недоверчиво ухмылялся, когда Кошко пытался объяснить сущность определения личности по отпечаткам пальцев.

— Господин сыщик, почто вы сказки сказываете — «отпечатки, отпечатки», — язвительно цедил Федоров, — это вы обманывайте деревенских ванек, а мы сами с усами.

— Признаваться не будешь?

— Коли было бы в чем, так и признался. Только к убийству, про которое вы твердите, я отношения не имею. Если видел кто меня, как я убивал, пусть покажет. Я ему в морду плюну за такое вранье.

Кошко решил схитрить:

— Но тебя видел в двадцать девятом поезде проводник, да и пассажиры показывают.

— Вранье, я не был ни в каком двадцать девятом и в тридцатом, и в сороковом — ни в каком меня не было.

— Хорошо, я докажу твою вину! И срок ты получишь самый большой.

Кошко нажал на кнопку. Вошел дежурный:

— Пусть посидит в камере, обдумает свое положение. Уведите!

— Трудный орешек! — Кошко сжал кулаки. — Если не найдем доказательств, завтра придется Федорова выпустить.

В кабинете сидел Линдер. Сыщик продолжал:

— Спрашиваю Федорова: «Коли ты невиновен, то зачем сидел возле собственного дома в засаде?» А этот сукин кот мне отвечает: «Так ваша полиция из любого невиновного сделает преступника!» Каков проходимец!

Линдер убежденно произнес:

— У меня твердое мнение: убийца — Федоров. И я, кажется, знаю, где нам следует искать к нему ходы. — И он изложил план действий.

— План одобряю! — бодрым тоном произнес Кошко. — Возьми для антуража двух агентов да наручники не забудь.

Через три минуты Линдер и два агента выскочили-на улицу. Авто уже не было: оно стояло в гараже, а шофер спал у себя дома.

Остановили проезжавшего извозчика. Линдер строго сказал:

— Полиция! Поработай, братец, ровно час на благо Империи.

Потащились на Маросейку. Нашли дом купчихи Васильевой, а в ней квартиру, где имел жительство ученик часовых дел мастера Шмигайло.

Подняли его с постели, нацепили наручники, посадили в пролетку — и вновь в сыскное отделение, на грозный допрос.

Линдер не стал терять времени. Устроившись возле арестованного, доверительно говорил ему на ухо:

— Твой хозяин — страшный убийца! И он тебя запутает в два счета. Ему, видать, вдвоем ехать на каторгу веселее. Так что, Семен, у тебя один выход — рассказать нам все, что знаешь. Иначе…

Трясется Шмигайло, лепечет:

— Все — как на духу!

Привезли. Кошко в кабинете дожидается. Спрашивает:

— Семен, с кем дружил твой хозяин?

— Да ни с кем. Сам по себе жил.

— И в гости не ходил?

— Как же, обязательно ходил. Я было не хотел вам говорить, но теперь — без утайки. Раз хозяин хочет меня за собой потянуть…

— Ну так к кому ходил?

— К матери! Она в Петровско-Разумовском домик имеет.

— И когда хозяин последний раз был у нее?

Шмигайло, смешно сморщив лобик, стал мучительно вспоминать:

— В понедельник, пораньше закрыв лавку — этак часа в четыре, хозяин куда-то отлучился. Появился он только во вторник после обеда — часа в три. Поел, поспал и опять ушел — к маменьке.

— Почему ты думаешь — к маменьке? Разве хозяин тебе докладывал?

— По сапогам. Где мать хозяина живет, там грязь непролазная. И когда хозяин возвращается оттуда, то он всегда ругается, весь запачканный. Вот и на этот раз так было.

— Семен, ты мое поручение выполнишь? Очень серьезное дело!

— Все, что скажете, да чтоб мне ни дна ни покрышки…

— Как мать зовут?

— Дарья Гавриловна.

Так вот, прибежишь к Дарье Гавриловне и скажешь: «Хозяин просил передать вам вот этот узелок и спрятать его туда же, куда во вторник вы схоронили бриллианты. За хозяином следит полиция, вот он сам и не может прийти, а прислал меня!» Понял, Семен?

Кошко вызвал Линдера, дал ему 100 рублей и что-то объяснил. Тот направился к знакомому ювелиру и принес десятка два фальшивых «драгоценностей»: перстни со стекляшками, массивные цепочки, браслеты и прочую дребедень.

Все положили в мешочек, завязали и передали Семену:

— Ну, беги! Хорошо выполнишь задание, устроим в другую часовую мастерскую (твоя нынешняя, понятно, закроется) да еще дадим 100 рублей. Доволен?

— Очень! Почему не заработать такой капитал — сто рублей!

И Семен направился на коляске в Петровско-Разумовское, а за ним, соблюдая осторожность, на приличном расстоянии ехал агент Филиппов.

Филиппов видел, как Семен подошел к маленькой хибаре с покосившейся печной трубой, распахнул калитку. Залаял пес. Из дома выскочила неопрятная старуха. Она немного поговорила с Семеном, приняла у него узелок, проводила до калитки и вернулась к себе.

Филиппов устроился в дальних кустах орешника, откуда дом хорошо просматривался. Сидел час, другой. Мимо прошло стадо. Филиппов притворился пьяным. Пастух поглядел на него и, хлопнув бичом, погнал буренок дальше.

Когда стемнело, агент подобрался вплотную к плетню. Выскочил пес, начал гавкать. Как и у всякого опытного сыщика, у Филиппова на всякий случай был заготовлен кусок колбасы. Он вынул его из кармана (хотя самому впору было съесть, так проголодался) и швырнул собаке.

Взошла луна. В доме у старухи давно погас огонь. На Филиппова навалилась дрема. Вдруг он вздрогнул: дверь хибары заскрипела, и на пороге, словно привидение, в белой ночной рубашке появилась старуха. Она, видно, была настолько уверена в себе, что предосторожности не соблюдала: прошла к сараю, держа в руках большую лопату. Несколько раз копнув, она спрятала сверток.

Возле сарая приставила к дверям лопату и отправилась спать.

…С трудом дождался агент утра. На его счастье, было довольно тепло. Это и помогло выдержать. Едва немного посветлело небо, он подошел к ближайшей от старухиной избе, постучал в окно.

— Кто там? — раздался заспанный старческий голос.

— Открой, отец! — как можно ласковей сказал Филиппов. — Дело серьезное.

Маленький сухонький старик распахнул раму:

— Чего спать, баламут, не даешь?

— Я из полиции! Возьми с собой кого, пойдем — понятым будешь!

Вздохнул старик — хочешь не хочешь, а иди! На то оно начальство.

Разбудили мать Федорова. Филиппов строго спросил:

— Полицию уважаешь? Доставай бриллиантовое ожерелье, которое тебе сыночек привез. А стекляшки, доставленные нынче, можешь на память оставить.

Старуха зыркнула глазками:

— Знать ничего не знаю!

— Тогда я знаю! Бери лопату, пошли к сараю.

…Филиппов быстро нашел спрятанное. Старуха злобно шипела проклятия. Соседи удивленно качали головами: «Надо же, всю жизнь самая неудельная была, с хлеба на квас перебивалась! И вдруг — сокровища!»

У Кошко в кабинете на этот раз было шумно и многолюдно. Дело по раскрытию преступления закончилось.

Семен хвалился, как он ловко провел старуху. Филиппов и другой агент, приехавший к нему с утра на помощь, — Муратов, любовались ожерельем, а Линдер даже примерил его на себя, чем и рассмешил всех.

Бухгалтер принес ведомость, и Семен расписался в получении обещанных ста рублей.

Но вот полицейские ввели в кабинет Федорова.

Линдер поднял вверх ожерелье:

— Молодец! Вкус у тебя отличный! Хорошую вещичку добыл.

Федоров побледнел, зашатался, опустился на стул.

Кошко веско произнес:

— Тебе Сибири не миновать, но для чего ты втянул мать-старуху? Ведь теперь по твоей милости я вынужден упечь ее на каторгу. Но если все честно, без утайки, скажешь, мать, быть может, на Сахалин не отправим.

Федоров надулся, попыхтел, подумал и разверз уста:

— Раз камни нашли, так, значит, мое дело пропащее.

— Как убивал и кто помогал?

— Один все сделал. Хотел зараз разбогатеть, да не вышло.

— От кого узнал про покупку ожерелья?

Кадык на жилистой шее Федорова заходил вверх-вниз. Он хрипло попросил:

— Дайте воды!

Попил, продолжил:

— Шел я по Тверскому бульвару. Навстречу мой знакомец движется — Аронов. Он в мастерах служит в ювелирном магазине на Рождественке.

Разговорились. Стал хвастать Аронов: «У моих хозяев дело большое, миллионное!»

Говорю: «Буде врать, скажи, что кое-какое, а то — „миллионное“!»

Разгорячился Аронов. «Озолин завтра из Ростова покупку за пятьдесят восемь тысяч везет, одних бриллиантов штук сто. Мы его встречать не сумеем, заказ срочный, а автомобиль пошлем — к поезду номер двадцать девять, вагон третий».

Заиграли у меня мысли. Я Озолина в лицо знал, по соседству, считайте, работаем. У меня как раз портсигар с монограммой «К» был. На Смоленской толкучке купил портмоне с такой же буквой, а платок лежал в этом портмоне. Ну, думаю, прямо судьба мне — вмиг стать богатым, а то бьюсь, бьюсь в своей мастерской — лишь на хлеб да квас хватает.

Перво-наперво купил в оружейном магазине на Неглинке нож подходящий, а в «Мюр и Мерилизе» — большую куклу. Когда дома никого не было, я на ней руку набивал. Чтоб, значит, при настоящем деле не промазать, точно в сердце попасть.

— И где она, эта кукла? — спросил Кошко.

— А вы ее не нашли? — удивился Федоров. — Знать бы, не сказал об этом. Ну да ладно! В сарайчике моем лежит, под дрова ее забросил. Всю ей грудь, стало быть, в труху превратил. — И с тайной, но все же заметной похвальбой произнес: — Зато потом, при деле, точно все удалось! Озолин, когда я открыл дверь и к нему вошел, спал на диванчике — уже одетый, решил перед Москвой отдохнуть.

— Что, дверь в купе была не заперта?

— Заперта, а я ключ припас. Вошел, а он во сне улыбается. А я представил, что лишь кукла. Точно стукнул! — еще раз повторил Федоров.

— А где вы встретили поезд?

— В Туле! Я приехал раньше на два часа. Погулял малость по городу, билет купил — в этот же третий вагон. Вижу, на вокзальной площади в лавке отменными пряниками торгуют. Купил большой, с вареньем, да в несколько слоев — вкуснятина! В этот момент двадцать девятый поезд подошел. И что бы вы думали? Спрыгнул с подножки и направился ко мне, прямо ко мне… сам Озолин. Посмотрел, узнал — руку пожал, очень удивился нашей встрече. «Я, говорит, для внучки тульских пряничков купить хочу!»

Как-то тошно доне стало. Поспешил скорее к поезду, закрылся в своем купе. Оно у меня такое же, как у Озолина, отдельное.

— Когда вы узнали, что у Озолина отдельное?

— Да еще в Москве! Мне об этом Аронов сказал. Я спросил: «Как же ваш друг Озолин такое сокровище не боится один в вагоне везти?» Аронов ответил: «Во-первых, никто не знает. Во-вторых, у него купе маленькое, отдельное!» Вот я себе и взял такое же.

…Поезд вновь продолжал путь. Миновали Серпухов. Думаю себе: пора, брат, пора! И всем своим нутром ощущаю, что Озолин спит. Прямо удивительно!

И вышло все точно, словно бес меня за руку водил. Своим ключом открыл, дело сделал. Чтобы не поняли, что ради корысти все это, засунул ему в один карман брюк портсигар, в другой портмоне, а его себе забрал. Потом в нем оказалось всего рублей четыреста. Ну и, конечно, из бокового пиджачного кармана достал ожерелье.

Вышел из поезда на Москве второй, домой поплелся пешком. Дальше вы все сами знаете.

— Скажите, Федоров, вы перед тем, как отправились в купе Озолина, сладкое что-нибудь ели?

Выпучил от удивления убийца глаза и со страхом спрашивает:

— А как вы догадались? Действительно, было дело. Мне надо идти к Озолину, а на меня прямо жор напал, пряника захотелось. К тому же, понимаю, что после того я есть не смогу, а объедок домой тащить не хочется. Вот я перед самыми дверями озолинского купе дожевывал. А как вы догадались?

— А я этому прянику сто раз спасибо сказал! От липких пальцев отличный отпечаток на портсигаре остался. Не будь его, глядишь, мы это дело и не раскрыли бы.

О том, что в Москве впервые по отпечаткам пальцев найден убийца, в то время писали и говорили много. Приказом Столыпина Кошко и его помощники были отмечены денежным вознаграждением согласно их званиям и заслугам.

Семен Шмигайло так вошел во вкус полицейской работы, что забросил свое прежнее ремесло часовщика и стал работать агентом по розыску пропавших собачек и кошек (была такая служба).

Что касается Федорова, то он получил восемь лет каторжных работ. Во время нэпа его следы вновь обнаружились в Москве. Он работал в большой фотографии «Рембрандт», что на Сретенке в доме 2 28. Специализировался на печатании фотоизображений вождей революции. Фотографии наклеивались на большого размера красивое паспарту и в газетных киосках продавались всем желающим. Earn вам попадется такая фотография, то вспомните, кто к ней приложил руку.

В багажном отделении Брест-Литовской железной дороги служащие уже несколько дней жаловались на сильный и тяжелый запах, исходивший от большой корзины. После того как была наконец вызвана полиция, груз вскрыли. Присутствовавшим предстала ужасная картина. Завернутая в клеенку, там лежала обнаженная мертвая женщина. Щеки были вырезаны, глаза выколоты. Впрочем, и само туловище было расчленено: отрубленные руки и ноги лежали в этой же корзине.

Начались трудные поиски преступника…

Наездник Прахов был когда-то московской знаменитостью. Маленького роста, жилистый, чрезвычайно ловкий, он мало говорил, не курил и никогда не пил. Он один выиграл столько заездов, сколько, кажется, не выиграли все остальные жокеи вместе взятые.

Но шли годы. Прахов немного погрузнел, потерял былую лихость и куражность. И к прежним восхищенным мнениям все чаще стали примешиваться разговоры, что он допускает разные махинации и торгует сведениями, называя будущих победителей.

Вот он стоит во дворике ипподрома, что-то отлаживая в своей качалке — легкой как пушинка беговой коляске. Заезды должны были скоро начаться, и во дворик с порывами ветра порой доносился голос распорядителя и глухой ропот толпы.

Откуда-то появился рослый человек гвардейской выправки и с лихо закрученными вверх усами. Это было нарушением правил. Во время заездов посторонних не пускали к наездникам. Но этот господин составлял, кажется, единственное исключение… Он великолепно знал ветеринарное дело, порой оказывал помощь в лечении заболевших лошадей, и к нему давно привыкли. Звали его Николай Николаевич.

Сейчас он подошел к Прахову, они обменялись двумя-тремя словами. Причем на лице Николая Николаевича появилось искреннее недоумение. Но Прахов произнес что-то, и его собеседник заспешил прочь.

За этой сценой внимательно наблюдал тщедушный человечек с нездоровым, серым цветом лица и непропорционально длинными руками. Стараясь не привлекать к себе внимания, он сбросил халат, в который был облачен поверх кумачовой рубахи, поставил в угол ведро с водой и швабру — свои рабочие инструменты — и быстрыми мелкими шагами засеменил к воротам.

Преодолев их, он едва ли не бегом устремился в соседний скверик. Там он приблизился к скамейке, где сидела пара: маленький, слабо развитый человек, очень похожий на подошедшего, и симпатичная девица, густо намазанная и сильно надушенная.

Подошедший что-то быстро произнес, ткнул рукой в сторону входа, и собеседники стремительно разошлись. Пара отправилась ко входу на ипподром и там проследовала к кассам.

Человечек вновь прошел на дворик, надел халат и продолжил уборку территории.

Прахов сел в качалку и отправился промять лошадь по кличке Ночь. Сегодня она считалась фаворитом.

Главный приз летнего сезона «Всероссийский дерби» ждал удачливых.

Знакомая нам пара проследовала к кассам, зорко выискивая взглядами кого-то в шумной, возбужденной предстоящими состязаниями толпе.

Но вот их взгляды остановились на возвышавшемся над толпой Николае Николаевиче.

Завсегдатаи раскланивались с ним, задавали вопрос:

— На кого ставим?

— Николай Николаевич пожимал плечами и неопределенно отвечал:

— Нынче все в фаворе, все хороши.

Сам он ставку делать не стал.

Лениво размахивая программкой, он отправился на трибуны.

Возле входа у Николая Николаевича словно какая-то заминка вышла. Он как бы столкнулся невзначай с неприметным, скромно одетым человеком. Извинился, что-то произнес и прошел на трибуну.

Кассы вот-вот должны были прекратить прием ставок. Неприметный человек достал деньги.

Девица отделилась от маленького человека и устремилась за этим игроком. Тот протянул несколько кредитных билетов и очень тихо произнес:

— На Улова…

Кассирша положила на стеклянную подставку три билета.

Едва игрок удалился, зазвенел звонок, кассу стали закрывать. Девица все же успела сунуть в окошко деньги и взволнованно произнесла:

— Двенадцать ставок — на Улова!

Улов был знаменит тем, что никогда не побеждал, и ни один нормальный игрок на него не ставил. Поставить на него — все равно, что швырнуть деньги в конский навоз.

Кассирша протянула двенадцать красненьких билетов и захлопнула окно.

На Ночь было так много ставок, что в кассе собралась большая сумма.

Как обычно, Ночь резво ушла со старта. Уже к концу второго круга она на полтора корпуса опережала остальных. Но финишный столб по непонятной причине Ночь прошла галопом и была дисквалифицирована. Победу отдали Улову, неожиданно вырвавшемуся на вторую позицию.

На трибунах творилось нечто невообразимое. Ругали «убравшуюся» Ночь, кляли Прахова. Тем временем девица получила в кассе громадный выигрыш, села на поджидавшего ее лихача и укатила в неизвестном направлении.

Давно известно: там, где есть азарт, тотализатор и деньги, всегда найдутся лихие люди.

Ресторан «Крым» на Цветном бульваре в доме № 2 пользовался у полиции самой дурной славой. Здесь обретались карточные шулера, конокрады, удачливые воры и прочая шваль.

Именно сюда приехала знакомая нам компания — девица и двое мужчин. Девицу звали Настей Новичковой. До весны прошлого года она жила в старинном городке Угличе. Но, приехав в Москву на короткую побывку к дальним родственникам, она познакомилась с некой тетей Клавой. Это была веселая толстая старуха, носившая яркие платки и знавшая решительно всех в громадном городе. Родом она тоже была с Волги, но еще в молодом возрасте перебралась в столичный град, где и прижилась.

— Вот, Насть, погляди ты на себя в зеркало: румяна, полна, уста у тебя алые — ну просто загляденье! Прямо картина какая! Тебе бы надо жениха хорошего, купца богатого!

Девушка застенчиво опускала глаза:

— У меня есть жених в Угличе, маляром работает!

— На кой ляд он тебе нужен? От него краской будет пахнуть, в дом не войдешь. И сколько он в месяц наработает со своей малярной кистью? От силы рублей сорок. А ты за день можешь сотенную иметь. Только захочи, тетя Клава завсегда симпатичной красавице поможет.

Настя отлично понимала, о чем идет речь. Первый раз она испытала жгучий стыд. Во второй задумалась: «Все так делают! Не обманывает ведь тетя Клава, и впрямь сто рублей заработаю. И про какого купца она все твердит? Может, он мне полюбится, а я ему покажусь? Может, он еще не просватанный? И так я ему понравлюсь, что предложит руку и сердце, поведет под венец!»

Тетя Клава, словно мысли подслушала, твердила:

— А что, бывает! Вроде хотел только разок, только вечерок провести, а там, глядишь, голову потерял. Вот у нас одна девица в Зарядье…

И далее следовали истории про «счастливых девушек». Все сроки возвращения домой давно прошли. Отец, учитель гимназии, прислал сердитое письмо, в котором грозил, что ее в Углич «доставит полиция».

Но шум большого города, блестящие витрины богатых магазинов, нарядные женщины и прекрасно ухоженные мужчины притягивали девушку со страшной силой. Однако деньги все кончились, и Настя давно жила на хлебах тети Клавы.

Наконец, преодолевая застенчивость, Настя сказала:

— Посмотреть бы, какой он, этот купец?

Тетя Клава обняла девушку:

— Наконец-то, вот и умница! Я скажу дяде Прохору, он и обрадуется. Твое дело — вести себя скромно и ни в чем ему не перечит. Тогда «катюшу» получишь.

Дня через два приехал дядя Прохор — мужик купеческого вида лет сорока с громадной бородой. Тетя Клава нарядила, намазала девушку и свела ее вниз. Там в карете сидел новый знакомый.

Карета повезла их на близкую Неглинку, в маленький продымленный ресторанчик под пышным названием «Роше-де-Канкаль». Купец заставил девушку пить шампанское. Она вначале слабо сопротивлялась, потом, выпив бокал шипящего, разошлась, развеселилась. Купец оказался веселым и щедрым. Вынув из кармана коробочку, протянул:

— Вам наш сюрпризец!

Настя раскрыла коробочку и ахнула:

— Какие прелестные сережки, золотые!

Потом пили еще и еще.

…Очнулась девушка в незнакомой комнате: широкая кровать, плюшевые портьеры, ковер на полу. Выяснилось: в гостинице этажом выше ресторана. Купца уже не было, но на столике лежали обещанные сто рублей.

Девушка разрыдалась. Решила: «Отравлюсь! Или утоплюсь. Такой позор! Если узнали бы родители, какой дурной стала их дочь».

Но дня через два успокоилась. Купила себе новую шляпку с алыми лентами и платье из полубархата, но очень хорошего, от настоящего не отличить. Еще десять рублей дала тете Клаве — на харчи!

И уже без угрызений совести и страданий она встречалась с новыми «гостями»: молодыми, старыми, симпатичными, беззубыми, но всегда одинаково отвратительными. Тетя Клава все больше денег забирала себе, все меньше доставалось Насте.

Пришел день, когда они разругались — и Настя ушла жить в меблированные комнаты в Столешниковом переулке. Хозяином комнат был 45-летний мужичишка Николай Викторов, служивший еще и на ипподроме: то конюхом, то рабочим, то контролером.

Началась для Насти жизнь столичная.

Сейчас она сидела с Николаем и его братом Василием в «Крыму», курила папиросы и слушала разлагольствования собеседников.

Братья были веселые — и не без причины.

Николай, осушив фужер с водкой, хрустел малосольным огурчиком и хвастал:

— Я еще в прошлый раз засек, что Прахов усатому весь расклад на бега выдал. Шельмуют, стервецы! Но по-умному, не зарываются. Усатый не может делать ставок, тут же заметят, стремно это.

Василий солидно поддакнул:

— Понимаю так, что на мелочи они не размениваются. «Всероссийский дерби» ждали.

— Я об этом смекнул, — уточнил Николай. — Стал наблюдать за Праховым. На весеннем дерби на моих глазах усатый подошел к Прахову, тот шепнул ему что-то — точно как нынче. Не мог же я за ним в кассу бежать! Тогда фавориты тоже проиграли.

Василий усмехнулся:

— Сегодня мы все не оплошали, вот сорвали девять «катюш» — капитал! Гуляй со смаком! Эх, жизнь хороша! И брательник мой — что надо!

Еще выпили.

Николай самодовольно произнес, обращаясь к Насте:

— Вообще-то я с детства был особый, не то что все. Брат кивнул, рот у него был набит закуской.

— Мне, Насть, всего семь годков было, а я на спор голубям головы рвал. Сам малыш, а в руках — железо!

Брал евонную голову, зажимал намертво меж пальцев — ррраз! — и кровь из горла хлещет. За полстакана водки представлял.

— Даже мужики на тебя удивлялись, — промычал Василий, — крутой ты был. Водку хлестать стаканами стал лет с тринадцати…

— С двенадцати, — уточнил Николай. — А с пятнадцати бабам под юбку лазить научился. Шустрый я был на это дело, нисколько не стеснялся. А в тридцать лет мне счастье привалило…

— А, это когда дядюшка Терентий Григорьевич тебе наследство оставил!

— Правильно, Вась! Одному мне. Я на те деньги и завел себе меблированные комнаты. Если бы на бегах я столько капиталу не просаживал, я бы оченно роскошно жил.

— Ты, Коль, расскажи Настасье, как тебя после получения наследства хоронили.

Николай аж весь засветился, расцвел от приятных воспоминаний:

— Что было, вспоминать жутко! Вошел я во все права владения, пил от радости неделю или две, не помню.

Василий хихикнул:

— Это ты тогда заспал!

— Не перебивай, я для Насти рассказываю. Пил я, пил, а однажды утром мать ко мне в комнату пришла, а я лежу весь уже зеленый и не дышу. Заголосила: «Колька, дескать, от перепою помер!»

Пришел полицейский доктор, потому как дело темное. Я уже с богатством — вдруг отравили! Дело требует следствия. Послушал он меня, пощупал, в глаза посмотрел и сделал резолюкцию:

— Есть серьезные основания думать, что труп помер от введения в организм большого количества яду. Забираем для вскрытия!

Мать заголосила:

— Не дам портить мертвого сыночка, ножами тело белое резать!

Врач уперся:

— Надоть вскрывать, и никаких сомнений! Спасибо Ваське, он доктору «красненькую» сунул, тот и отвял, написал разрешение на похороны.

Василий пошутил:

— За светлые воспоминания надо пропустить «светленькой»!

Выпили водки. Николай повернулся к Василию:

— Много мне венков натащили?

— Гроб богатый, с глазетью заказали! Цветы, веночки, милостыня нищим, стол для поминок накрыли — все в лучшем варианте. Как у людей. Я сам проверял, чтобы могилу на Алексеевском кладбище внутри досками обложили и лапника накидали — не день брательнику лежать, века!

— Ты об этом, как со мной прощались, расскажи!

— Не гони, не лошадь! В общем, приготовили дорогого Коленьку в последнюю дорогу. Обмыли, обрядили, в гроб положили, венчик на лоб — покойник первый сорт. За службу заплатили, на ночь в церковь поставили. Прямая дорога на небо!

Утром из церкви забрали, к могиле поднесли, все попрощались. Пора закрывать крышку и закапывать.

Землекоп с гвоздями и молотком подошел, стал крышку надвигать и вдруг как заорет, заблажит и бегом, бегом — только сапоги промеж могил мелькают.

Что за конфуз, чем наш покойник не потрафил?

Догнал я его, в морду стукнул, а потом спрашиваю:

— Ты, паразит, зачем семейное торжество срамишь?

А могильщик трясется и говорит:

— Твой покойник носом двигает!

Прибежал я на место происшествия, а там двое других землекопов уже крышку приколотили и веревки пропустили под гроб, земле дорогой прах предавать начинают.

— Нельзя! — приказываю. — Откройте крышку, может, Коленька и впрямь носом дергает?

Кто-то стал возражать — видать, на наследство надеются! Но я добился, открыли крышку. Как лежал покойник, так и лежит. Тогда я взял от венка веточку и в мертвом носе покрутил. Тут Колька так чихнул, что многие стали между могил разбегаться, а кто уже без памяти лежит. А покойник чихнул и опять тихий сделался.

Погрузили гроб на дроги, привезли домой, вызвали врача натурального, профессора за сто рублей. А по Москве уже слух пошел: «У Викторовых покойник оживился!»

Профессор зеркало ко рту приложил, грудь послушал в трубку и объявил:

— Ваш покойник вполне живой! У него только сон… легорический.

Николай улыбнулся и завершил эту подлинную историю (о ней в свое время много писали):

— Еще девять дён я так лежал, только с ложечки сок в рот во сне принимал. Потом встал как встрепанный. Выпил водки и к знакомой бабе пошел сразу, так как долго воздерживался.

— Ну насчет бабы, Колька, ты загнул — пошел только к вечеру другого дня, а водочки, правильно сказать, выпил — сам тебе поднес! Выпил и порозовел, а то был бледный как покойник…

И братья загоготали.

В среду опять состоялись скачки. Николай отправился в любимое место — в трактир «Охту», рядом с ипподромом. Это было пристанище конюхов, конюшенных рабочих, а то заходил и какой-нибудь жокей или наездник. Викторов, сидя за графином водки и угощая сведущего человека, пытался выудить полезные сведения.

Лошади занимали все его существование. О лошадях думал, говорил, книги тоже читал о них же, даже во сне каждую ночь — они, красавицы, снились.

Вот и сейчас, сидя в кругу таких же завсегдатаев, он со злобой, часто в нем просыпавшейся, швырнул на пол газету и плюнул на нее:

— Никакого толку! Один пишет одно, другой другое: эта лошадь, дескать, форму не обрела, а противоположное мнение — как раз в отличной форме. Просто голова идет кругом. Сплошная бестолковщина.

В трактире только и было разговору о неожиданном сбое Ночи и победе Улова. Все сошлись на мнении, что здесь не все чисто. И все ожидали среды, когда должно было состояться много интересных заездов и ожидался большой наплыв публики.

…В среду Викторов проиграл все наличные деньги, серебряные часы, занятые у Насти Новичковой пятьдесят рублей. Не везло удивительным образом.

И он твердо решил: «Надо отыграться в воскресенье! Только где взять денег? Сейчас лето, меблированные комнаты дохода почти не дают, да и ремонт идет некоторых номеров. Жуткое положение, хоть в петлю головой!»

В субботу Настя ночевала у Николая. Он прилично выпил. Настроение было грустное. Викторов приходил в самое отчаянное состояние от того, что завтра не на что будет играть.

Настя разочаровалась в «столичной жизни» и, лежа на кровати рядом с Николаем, говорила:

— На кой ляд я в Москву приперлась? Жила у себя в Угличе тихо, спокойно, жених был. И место у нас историческое. Ты знаешь, что у нас царевича Дмитрия убили?

— Да ну? Сама видала?

— Где видать, тому случаю уже лет триста. Свой кремль есть, как в Москве, только поменьше, княжеские палаты, Успенская церковь… А Волга какая у нас! Помню, как в лодке ездили кататься… Нет, Коль, брошу всю эту собачью жизнь и уеду к себе. Отец с матерью обрадуются.

— Ишь какая — «уеду»! А я здесь один останусь?

— Хочешь, Коль, поехали вместе… Поженимся, детишек тебе рожу.

— А бега в твоем Угличе есть? Нету! Так что мне делать у вас нечего… Ты, Насть, лучше где-нибудь деньжат достань. Имею верную сведению, что в главном заезде победит Ветер, а на него никто ставить не будет. Ветер давно не выигрывал. А я куш сорву, с тобой полностью расплачусь, тебе золотое кольцо в подарок куплю.

— Коль, ты — трепло. Ты прошлый раз обещал золотые горы. Огреб с моей помощью девятьсот рублей, а мне долг двести пятьдесят не вернул.

Викторов стал с притворной нежностью ласкать подругу, старательно подбирая из своего лексикона самые нежные слова:

— Ух, Настька, какая же ты сисястая, просто красавица что нужно! Тебя бы в самый дорогой бардак — с руками оторвали, а я вот — уважаю тебя, потому мы вместе… Даже люблю!

— Врешь, коли любил бы, так не обижал. Деньги отбираешь, сам по всяким шлюхам шляешься…

— Обещаю: себе предел поставлю! Достань только деньжат. Ну хоть полсотню. Бега завтра большие. Ветер придет первым, а я локти кусать буду: знал, но не поставил, потому как Настена не дала!

У Насти вырвался тяжкий вздох:

— Было бы, так все отдала, не впервой. Ведь ты, непутевый, и так у меня проиграл шубу зимнюю новую, два кольца, колье, деньги — со счета сбилась… Паразит ты, Колька!

— Заложи кольцо!

— Нет!

— Ах ты потаскуха панельная! Я тебя подобрал, обогрел, в люди вывел, а ты… — И Викторов вдруг схватил с ночного столика подсвечник и со злобой стукнул подругу по голове.

Настя не издала ни звука.

Викторов лег на постель, ожидая слез подруги. Но та лежала удивительно тихо. Тогда он толкнул ее в плечо:

— Ну да ладно, Настена! Давай помиримся.

Подруга молчала.

Викторов, предчувствуя недоброе, вскочил, нашарил спичку, осветил Настю. На виске темнело небольшое кровавое пятно. Неужто умерла?

Викторов сдернул с Насти одеяло, лихорадочно прильнул ухом к ее груди: сердце стучало.

— Уф! — облегченно вздохнул он. — А я насмерть перепужался.

Он сел на край постели, не зная, что делать. Бежать доктора искать? Да где его сейчас ночью найдешь? А найдешь, чем платить? И стоит отлучиться, как эта дуреха очнется и орать начнет: «Убили, убили!» Что тогда? Каторга!

Викторов вновь прислонился к ее груди: сердечко билось болезненно часто. Да, Настена очнется и заявит в полицию.

Холодный пот обдал его. Он подошел к буфету, достал бутылку с водкой и прямо из горлышка сделал несколько хороших глотков.

В мыслях сразу просветлело. Он принял решение.

Отправился на кухню. Там лежала широкая деревянная доска-плаха для глажки белья. Викторов принес ее в комнату, как и ведро с водой. Плаху покрыл клеенкой.

Задумался: как убивать? Махнул рукой: какая разница, только все надо сделать тихо. В конце коридора жили соседи. По иронии судьбы это были отец и сын Гусаковы — агенты сыскной полиции.

Взял под мышки Настену, стащил на плаху, загодя поставленную на пол возле постели. Она у него в руках тихо застонала: «Пить, пить хочу!..» От испуга тщедушный Викторов выронил Настену, она стукнулась головой о пол и опять болезненно застонала.

Тогда он схватил подвернувшееся под руку полено и подложил его под шею девушки. От этого ее голова сильно запрокинулась. Настя захрипела. Воткнул нож в горло — кровь фонтаном брызнула, ноги и грудь оросила.

Чертыхнулся Викторов, в ярость пришел, схватил топорик, хрястнул по шее Настю.

Голова так и отскочила.

Наклонился Викторов со свечой и обомлел: то ли чудится ему, то ли наяву, только голова рот беззвучно открывает, словно сказать чего своему любовнику-убийце хочет.

Вскочил на ноги, подбежал опять к буфету, взял окровавленной рукой бутылку и допил водку до дна. Облегчение вроде пришло.

Стал топориком несчастной отрубать руки, где взмахнет, где перережет — в зависимости от обстоятельств: мясо идет или в кость уперлось.

А в голове прежняя мысль: «Потише, потише!»

Позже, разоткровенничавшись, он так вспоминал об этих минутах: «Так и казалось, что сзади подходят и за плечи берут… Даже руки чувствовал… Дух замрет… Стою на коленках, чувствую, за плечи держат, а глаза поднять боюсь — зеркало насупротив было, — взглянуть… Отдыхаешься, в зеркало взглянешь — никого сзади… И дальше продолжаешь».

Разрубил за час или два тело, устал до смерти. Руки не подымаются. Сам как лежал в постели голый, так и остался. Теперь собственное тело было перемазано в крови — от головы до пят.

Но план у Викторова был готов. Так случилось, что он должен был родственнице отправить в Киев зимние вещи. Вещи он давно заложил, но оставалась корзина большого размера да камфора, чтоб вещи пересыпать.

Теперь это все пригодилось.

Корзину он застелил клеенкой. На дно, споров метки, набросал белье Насти — чтоб кровь не просочилась. Сложил куски тела. Плашку для глажения тоже засунул в корзинку, благо та была уемистая. Густо камфорой пересыпал — «для мяса сохранности, чтоб дух в нос не разил».

Все завернул и в угол поставил.

Теперь занялся собой и комнатой. Все перемыл, все протер: следов, кажись, не осталось.

Но тут явилось для убийцы новое затруднение…

Вновь охватил убийцу страх. Хотя он уже, казалось, все продумал, но робость парализовала его.

Вот его откровения:

«Не могу корзину из дому вынести — хучь режь меня. Вот и пил для храбрости. Выпью, захмелею и ем. Ел с аппетитом, потому много пил. А протрезвею — страшно… И выйти из дому боюсь. Сейчас вот, думаю, как уйду, так без меня придут и откроют… И дома сидеть жутко — рядом мертвое изрубленное тело! Не шутки. Сижу, а мне кажется, что в соседней комнате, где корзина стоит, кто-то явственно вздыхает. Подойду к двери, послушаю. Потому как страшно войти в комнату, чтоб не привиделось что. Слушаю: нет, вроде бы тихо. Опять сяду пить водку — громко кто-то вздыхает. Страх такой брал!»

Выпил Викторов полведра водки. Но куража так и не было.

А положение уже аховое: лето жаркое, труп запах распускать начал. Какая-то дерзкая сила не позволяет Викторову от первоначального плана отказаться, скажем, в землю Настю закопать.

Но делать нечего, на четвертые сутки нанял ломового извозчика.

— Поедем на вокзал сдавать, багаж у меня для тетки!

— Целковый дашь?

— Два дам, только пойдем вначале водки выпьем.

Ломовой доволен: вот какой хороший попался заказчик, платит щедро да водкой угощает!

Отправились в трактир. Ломовой набрался так, что с трудом ноги переставляет.

Выволок на спине корзину Викторов, толкает уснувшего извозчика:

— Трогай, не спи!

Поехал пьяный в стельку ломовой, на Петровке чуть коляску не перевернул с чиновником, а и телегу свою так дернул, что корзина на булыжную мостовую брякнулась.

Тут как тут полицейский.

Викторов боится под ноги взглянуть: не вывалилось ли содержимое корзины на дорогу? Пересилив себя, посмотрел: слава Богу, веревки выдержали.

Взял штраф полицейский, отпустил.

Добрались до багажного отделения. Тут новое приключение. Встали в очередь. Весовщик попался придирчивый, требует прочной упаковки.

— Это, — кричит на какого-то мужика, — упаковка? — 3 Да как дернул с силой, так из деревянного ящика всякое барахло и высыпалось.

Дошла очередь до Викторова. Опять крик:

— Почему твоя корзина вся скособоченная?

Посмотрел отправитель на свой багаж, а корзина, видать, при падении и впрямь несколько скривилась.

— Виноват, — смиренно отвечает Викторов. — Другой раз учтем, а нынче тоже крепко завязано, корзинка выдержит, не извольте, господин весовщик, сомневаться в ней.

Ухватился весовщик за веревку, глаза как у бешеного стали, дергает со злобой:

— У тебя голова или паровозное колесо? Ты почему железную дорогу не уважаешь? А если по пути следования из корзины добро твое вывалится, кто будет отвечать? Ты? Нет, голубчик, я буду отвечать! Что у тебя в корзине? Почему такая вонь идет?

Обомлел Викторов. Ну, думает, все, конец мне пришел! Сейчас велит корзину раскупоривать. Самым вежливым и испуганным тоном отвечает:

— Меховые вещи! Камфорой пересыпали. Виноваты-с!

И он прибегнул к решительному средству: положил перед весовщиком под гири пять рублей.

Весовщик сразу же сделался помягче. Интересуется:

— Куда отправляете?

Викторов ответил, весовщик записал в квитанцию.

— Фамилия отправителя и адрес?

Едва не сорвалось с языка: «Викторов, меблированные комнаты в Столешниковом…» Но в последний момент прикусил язык, одумался. Стоит, глаза вытаращил, соображает: «Какую фамилию сказать?» И, кроме фамилии Викторов, ничего другого не идет в голову.

Весовщик недоуменно переспросил:

— Фамилия какая? Забыл, что ли? Скорее, люди ждут!

С трудом выдавил убийца:

— Вв… Васильев.

— Адрес?

Выпалил Викторов:

— Отель «Шеврие» в Камергерском переулке, дом нумер шесть.

Хмыкнул недоверчиво весовщик. Уж очень несолидный вид у мужичка для такой первоклассной гостиницы, где господа за номера платят в сутки до 15 рублей.

— Кому посылаете?

— Вв… Владимиров, до востребования.

Черкнул каракули весовщик, протянул накладную.

Вздохнул Викторов, с облегчением подумал: «Ах, черт, пронесло!»

У него мелко тряслись руки, на лбу выступил крупный холодный пот. На непослушных ногах отправился к выходу. Каждое мгновение убийце казалось, что его остановит грозный окрик: «Стой, попался!»

Вышел на площадь, прислонился к фонарному столбу: голова кружится. Потом теплая радость залила грудь: «Все, пронесло. Теперь концы в воду, ни одна полицейская ищейка не найдет меня!»

В веселом настроении заскочил в трактир — прямо на вокзальной площади. Выпил стакан водки, съел большую порцию конской красной колбасы с капустой. Стало совсем хорошо.

Пришел домой, с удовольствием вспомнил: «Как я ловко ее замочил! Молодец, Колька! И не забыл с пальца колечко золотое стянуть. Представляю, как вытаращатся железнодорожники, когда корзину откроют. От страха обосрутся, дураки!»

И он нервно захохотал.

Утром следующего дня, 3 июля, Викторов направился в боковой коридорчик, где в маленькой двухкомнатной квартирке у него жили 25-летняя разбитная девица Тамара и Настя, чей труп уже начал путь к западным границам Империи.

Он постучал в дверь, услышал за нею шлепанье по паркету босых ног и заспанный голос Тамары:

— Кто тута?

— Это я, Викторов.

За дверью раздалось шушуканье. До него донеслось два голоса: «Это наш хозяин. Чего-то нужно». — «Черт с ним, открой. Я ухожу уже».

Дверь приоткрылась. Из нее вышел почтенного вида мужчина: бородка клинышком, золотое пенсне.

Тамара голой встречала хозяина.

Он хлопнул ее ладонью:

— Ну ты, жопастая! Мужики об тебе небось потом всю жизнь вспоминают с восторгом чувств?

— Пусть их, а я только о вас помню, какой вы благодетель.

— Ишь, на язык скорая! Выпить есть чего?

Тамара полезла в шкаф, достала початую бутылку дорогого вина. Налила граненый стакан до самого верха. Викторов опрокинул его в рот, крякнул:

— Хорошо винцо! Ну, ложись, погрей меня… — И он захихикал, показав мелкие гнилые зубы.

Он сбросил с себя брюки, обнажив кривые волосатые ноги.

— Ай-яй-яй! — игриво рассмеялась Тамара. — Хозяина опять потянуло на сладенькое. А если Настена узнает? Вот расскажу ей, что тогда будет?

— Не дури, не говори под руку глупостев. Настена домой к матери уехала, в Углич. Мать у ней помирает совсем. Надо за больной ухаживать. Просила меня все ее вещи забрать из номера и положить ко мне.

Тамара удивленно покрутила головой:

— Странно как-то уехала, мне не сказала! — Помолчала, тряхнула кудряшками. — Да и то, последнее время она все жаловалась: «Надоело это все! Плюну на столичную жизнь, домой уеду. Одна гнусность, а денег остается почти ничего». Правду говорила.

Взъярился Викторов:

— Ах вы курвы! Ликеры за чужой счет хлещете, в шелковых платьях щеголяете — и еще гнусностью ругаетесь! Обнаглели вы, девки, малость.

— Это не я, — извиняющимся тоном сказала Тамара. — Это Настена так говорит.

— Ну да ладно, повернись-ка…

Через полчаса, собрав носильные вещи Насти, Викторов прямиком отправился на Домниковку. Там он заложил их в ломбард.

На вырученные деньги играл вечером на ипподроме и выиграл восемь рублей, которые тут же и пропил.

Ночью приснилась Настя. Она была одета во все белое. Подойдя к Викторову, она взяла его за руку и ласково произнесла тихим голосом: «А я уведу тебя, ты все равно пойдешь за мной!»

Дико заорав, он проснулся. После этого ворочался до самого рассвета, никак не мог уснуть.

С этого началось: каждую ночь Настя стала являться к нему. Викторов по разным церквам заказал ей панихиды.

После службы легчало на день-два, а потом она вновь к нему являлась и звала к себе.

Викторов постель осенял крестным знамением, кропил святой водой, принесенной из Церкви, — все было тщетно.

Жизнь внешне текла прежним руслом. Викторов доглядывал за меблированными комнатами, где ремонт близился к концу, работал на ипподроме и играл на бегах. История с «уехавшей в Углич» Настей стала если не забываться, то немного уходить на второй план.

Листал Викторов как-то газету, хотел программу скачек посмотреть. Вдруг словно обожгло, заголовок в глаза бросился: «Страшная находка в Брест-Литовске». Заколотилось сердце, поплыло все перед глазами. И впервые резанула мысль: «Что я наделал? Ведь теперь меня веревка ждет». Не понимая толком, что он делает, поплелся в угловую комнату, где жили сыщики Гусаковы. Те были дома.

— Читали, — спросил Викторов, — про находку в Брест-Литовске?

— Нет, а что такое?

— Да вот, труп девушки какой-то нашли в багаже.

— Нет, об этом мы еще не слыхали.

Викторов покачал головой:

— Страшные времена наступили!

Гусаковы охотно согласились:

— Всяких мерзавцев нынче развелось много!

Вечером Викторов опять встретил постояльцев-сыщиков.

— Как там, преступника обнаружили?

Отвечают сыщики:

— Пока не нашли, но за дело сам начальник сыска Эффенбах принялся. Преступники не все метки с белья спороли, которым дно корзины застлали.

— Что на метках? — спрашивает Викторов, и голос у него дрожит.

— Инициалы А. Н. Багаж, вы читали, из Москвы отправили 2 июля. Нам Эффенбах поручил, Мы сегодня допрашивали весовщика на Смоленском вокзале. Он вспомнил приметы сдававшего: маленький, говорит, щуплый и невзрачный, судя по красной морде, пьет сильно, да и голос у него сиплый. Адрес дал, конечно, фальшивый. Эффенбах думает, судя по «бедной роскоши» белья, что убитая была проституткой. Если это так и девица зарегистрирована в полиции, то по инициалам найти ее — дело плевое.

Викторов выдавил:

— Да, с этими девицами — одна морока… И все-таки: найдут убийцу или нет?

— Он назвал, конечно, выдуманные фамилии, но обе начинаются с буквы В. От волнения, возможно, произнес первую букву своей фамилии. Да еще в посылку засунул зачем-то небольшую гладильную плаху, которой обычно пользуются в гостиницах и меблированных комнатах. Наследил, одним словом.

У Викторова бешено колотилось сердце, крутились в голове тревожные мысли: «Сыщики издеваются надо мною! Они ведь все мои приметы назвали, даже о меблированных комнатах смекнули! Сейчас арестуют!»

Нет, не арестовали. Дошел Викторов до своей комнаты, упал ничком на кровать и дико, как подстреленный волк, завыл.

До развязки оставалось еще три дня.

Сыщики проверили по спискам всех московских проституток. Нашли троих с инициалами А. Н. Две из них были в наличии. Третья, Анастасия Новичкова, числилась уехавшей на родину — в город Углич.

Пришли в меблированные комнаты, Тамара сообщила, что Викторов забрал вещи Новичковой.

Отправились к Викторову. Того не было дома. Отмычкой открыли дверной замок.

Через три минуты обнаружили следы крови в щелях паркета и на постельном белье. Под клеенкой на столе лежала квитанция, которую выдал весовщик Смоленского вокзала.

Двумя часами позже Викторова нашли на ипподроме. Он сидел на трибуне. Привезли к Эффенбаху. В комнате было много народа.

— Подведите его к столу, — приказал начальник.

Викторова подвели поближе. Он вдруг заорал:

— Нет, не надо! Все расскажу, только не показывайте…

На столе стояла знакомая корзина.

…Суд определил меру наказания — 14 лет каторги.

На Сахалине товарищи невзлюбили Викторова. Ночами он громко стонал и кричал: ему снилась Настя. Товарищи просыпались, ругались, били несколько раз — не помогало.

Когда бодрствовал, то страшно тосковал лишь об одном: о московском ипподроме и бегах.

После того как Викторов отбыл почти пять лет каторги, его нашли в сарае висящим в петле. Может, сам в нее влез, а может…

На каторге и не такое случалось.

В начале нынешнего века Россия содрогнулась, узнав о леденящих кровь событиях, произошедших на каторжном острове Сахалин. Наша история о том, как тонка грань, отделяющая жизнь счастливую от полной страданий и унижений.

Субботний день у извозчика-лихача Ивана Васильева складывался удачно. Это был мужчина атлетического сложения, обладавший необыкновенной силой и весьма добродушный. Он умел с одного взгляда определить седока: кто скаредный, а кто заплатит щедрой рукой.

«Подфартило!» — подумал Васильев, когда возле Купеческого банка на Ильинке его нанял солидный господин в енотовой шубе и с тростью.

— Вези, братец, меня на Ходынку, да погоняй! — приказал господин.

Про цену он не спросил даже.

Васильев с нарочитой куражностью взмахнул кнутом, чуть тронул круп просившего хода сильного каурого жеребца, крикнул:

— Э-эх, не плошай! Дор-рогу, большо-ого господина везем?

Господин и впрямь одарил Васильева по-царски: протянул ему «синенькую» — пять рублей.

И тут же сани остановили две дамы во всем черном. Старшая из них произнесла:

— Мужичок, доставь нас к Крестовской заставе. Только осторожно, на поворотах не опрокинь!

— Никогда такой оказии не позволим! — бодро отвечал Васильев. Тут же уточнил: — На Пятницкое кладбище?

Дама с некоторым уважением взглянула на сообразительного возницу и коротко ответила:

— Да, на кладбище!

При этих словах ее спутница горько разрыдалась, уткнувшись лицом в муфту. Было ей лет двадцать. На костистом лице сквозь вуаль поблескивало золотое пенсне. Голову украшала высокая меховая шляпка-тюрбан.

Васильев заботливо укутал дам новой медвежьей полостью и, притормаживая на поворотах, поехал по Петербургскому шоссе.

Легкий бег санок несколько успокоил молодую даму. Из разговора спутниц Васильев понял, что сегодня хоронят жениха молодой дамы. Неизвестные убили и раздели его. Унесли даже бобровую шапку.

За всю жизнь Васильев много наслышался про грабежи и разбои. Он вырос в деревушке, которая располагалась на месте печально знаменитого Татьянкиного леса. В стародавние времена здесь, недалеко от Останкина, были разбойничьи притоны. Бандиты промышляли на дороге, шедшей к Троице-Сергиевой лавре. Старики любили вспоминать «времена веселые». Сам Васильев был поведения скромного и полиции побаивался.

Возле кружевных ворот Пятницкого кладбища Васильев предупредительно помог дамам выйти из санок. Старшая протянула ему «зелененькую» — трешник, хотя и рубля здесь было достаточно.

Васильев сделал еще три удачных ездки. Наконец, высадив двух подгулявших купчиков возле «Славянского базара» на Никольской, он, изрядно проголодавшийся и иззябший, направился по соседству — в трактир Борегара. Здесь бесплатно кормили студентов. За свой кошт питались тут актеры, мелкие торговцы, извозчики.

Знал бы Иван Васильев, какой крутой перелом уготовила ему судьба в этом шумном и уютном подвальчике!..

Завел Васильев коня во двор — отдал гривенник, за то тому овса в ясли бросили. Прошел в трактирное заведение. Чистота, уют, звон фужеров, да еще студенты песню завели, на чужом языке для фасона поют. Здесь любому гостю рады, даже нищих с почетом встречают. Те «настреляют» на паперти, а сюда пропивать несут.

К Васильеву лакей подбежал, низко изогнулся:

— Позвольте вам на удобном месте с канфортом расположиться! Вот сюда, здесь господин хороший кушают, но мы им не помешаем.

За столиком сидел круглолицый коренастый мужик. Он пил водку прямо из граненого стакана, закусывая хлебом, который толсто мазал горчицей, и мрачно зыркал по сторонам маленькими заплывшими глазками.

— Что прикажете, горячее или из закусок? — Лакей вынул блокнот для записи. — Телятинку с салатом? «Оливье» с омарами? Можно осетринку копченую с хреном и соленым огурчиком. Рекомендую-с телячью губу с соусом по-татарски. Если прикажете быстро — сегодня дежурная московская селяночка с рыбьим ассорти. Подадим в один секунд. А может, желаете уху из стерлядок с расстегайчиками — пальчики оближете, истинно — чудное видение! Графинчик — сразу большой?

(Современному читателю сие изобилие в обычном трактире может показаться удивительным. Но в нашей картине нет ни малейшего преувеличения.)

Васильев любил покушать. Лакей только успевал менять перед ним тарелки. Насытившись, закурил «Бахру», предложил папиросу и соседу. Тот не отказался. Постепенно разговорились. Сосед назвался Павлом Колосковым, рассказал, что приехал в Белокаменную «малость подработать». Вежливо поинтересовался тем, как идет извоз. Васильев широко улыбнулся:

— Если в труде горазд, так Бог всегда подаст.

— Вижу, мужик ты денежный. Купи вещь богатую. Досталась по случаю, отдам задарма!

— Покажи! — Васильев сразу почувствовал азарт охотника.

Сосед развязал мешок, валявшийся возле стола, и достал роскошную, почти ненадеванную бобровую шапку. Васильев заволновался, подумал: «На такой можно хорошо подзаработать!»

— Бери за червонец! — махнул рукой Колосков.

— Даю семь!

— Добро! — Ударили по рукам. Шапка перекочевала к Васильеву. На радостях, с прибытку, он заказал еще водки — «обмыть»!

Вместе вышли на Никольскую. Колосков не отставал от Васильева. Доверительно склонился к его уху:

— Слышь, честную сделку тебе предлагаю. Нам двоим выгодно. Купи задешево шубу меховую, справную. Самый раз на тебя. Аккурат под шапку. Будешь ходить в ней, как анпиратор.

— Сколько?

— Договоримся! Правь к Большой Якиманке.

Скатились с моста, подъехали к приземистому двухэтажному дому. В крошечной клетушке под покосившейся лестницей Колосков полез под кровать, застланную рваным одеялом, и выволок шикарную бобровую шубу. У Васильева аж дыхание от восторга сперло:

— Чего хочешь?

— Давай «катюшу» и забирай!

— Эко заломил! Вещь «темная», с тебя и полсотни хватит. На Сушке и столько не дадут.

Вновь ударили по рукам. В соседнем трактире обмыли сделку. Васильев заехал в Софийку, занял у родственников недостающие тридцать рублей. В какой-то забегаловке выпили еще и расстались в самых добрых отношениях. Васильев, вполне счастливый, отправился домой. Он догадывался, что это за вещички, но успокаивал себя мыслью: «Не моего ума дело! Там, где выгода есть, отдадут и воришке честь!»

В подмосковном селе Апексеевском дом Ивана Васильева был одним из самых исправных. В сараях стоял хороший инвентарь, две телеги, летняя легковая коляска на рессорах, в хлеву — две коровы и телка, в конюшне — три лошади. На двух ездили, а третью — молодую кобылку — Иван берег, давал ей набраться сил. Васильев держал два надела земли, один из которых сдавал арендаторам.

Семья была небольшая — пять ртов. Жена Авдотья — крепкая работящая баба, хозяйственная и вещелюбивая; двое маленьких детишек-погодков — мальчик и девочка; тесть Ивана — бодрый старик Силантий, но у него стало слабнуть зрение, и он совсем отошел от дел, а прежде покупал купеческий патент 3-й гильдии.

Дом, собственно, был стариковский. Ивана взяли из бедной семьи, но не жалели об этом. Он оказался трудолюбивым, в дом норовил притащить побольше.

Самовар уже гудел, стоя на полу возле печки. Старик при виде зятя достал из погребца бутылку водки, поставил на стол. Авдотья бросилась накрывать на стол, с притворной сердитостью заворчала:

— Где тебя, Иван, носит? Весь заиндевел аж! Шапку в сенях отряхни, вся в снегу. Ой, чего ты приволок, мех, что ли?

Детишки соскочили с полатей, прижались к шершавым рукам отца.

Васильев разложил на лавке шубу, шапку надел на голову.

— Ну, Ванька, ты прямо боярин какой! — усмехнулся старик. — А шуба истинно царская! Где обзавелся?

Авдотья вся расцвела, гладила мех, любовалась его игрой.

Иван рассказал, как было дело. Старик задумчиво чмокал губами, не решаясь одобрить или осудить действия зятя. Вдруг Авдотья вскрикнула:

— Вань, погляди, рыжие пятна какие-то!

Старик снял яркую лампу с верхним щитком, висевшую над столом, приблизил ее к шубе и задумчиво покачал головой:

— Однако кровь. Замывали, а она опять проступила. Иван побледнел:

— Как же это? Думал я: краденые, и ладно, а тут..

Все замолкли, девочка вдруг разревелась, мальчишка не отходил от отца, крепко держа его за палец.

Иван решительно тряхнул головой:

— Попал я на пятьдесят рублей! Делать нечего, надо в полицию бежать, заявить: так и так, дескать.

Авдотья повисла у него на плечах:

— Куда попрешься, на дворе скоро ночь! Завтра утром выедешь, заодно и заявишь.

Она вывернула шубу подкладкой кверху, положила вовнутрь шапку, крест-накрест связала веревкой, вздохнула:

— А жаль, ведь такая, коли справить, рублев триста обойдется.

— Если не больше. — Старик притушил цигарку. Перекрестились на иконы, висевшие в красном углу, и сели за стол.

Утром Васильев проснулся, как обычно, рано. На дворе было еще темно. Авдотья только что подоила коров, внесла ведра, от которых шел сильный свежий запах парного молока. Налила большую кружку — до краев, протянула мужу:

— Пей, Ванюшка! — и через минуту добавила: — Я всю ночь думала: а может, не след тебе идти в полицию, а?

— Ишь какая умная — «не след» — передразнил Васильев. — А дознаются?

— Вить по судам затаскают: что да как! Может, сбыть их с рук — продать, хоть свое выручить? Я, Вань, замыла это… пятна. Не видать, …Васильев отправился к Устикскому мосту — там был шумный толкучий рынок. Тут продавали разную рухлядь — от ношеных салопов до стоптанных сапог.

Он, несколько робея, разложил на возу шубу, бросил рядом шапку. Тут же стал подходить различный простой люд, трогать вещи, приценяться. И хотя Васильев назвал бросовые цены — за шубу 100 рублей, за шапку 10, вещи никто не покупал. К такой роскоши здешние покупатели не привыкли.

Он мерз часа два и собрался уже ехать с рынка, как к возу прыгающей быстрой походкой приблизился пожилой господин в темном суконном пальто с воротником шалькой. Он весело улыбнулся и провел рукой в кожаной перчатке по меху:

— Хороши вещички!

— Купил по случаю, отдам задарма! — обрадовался Васильев. — И шубу, и шапку — все за сотню!

— Ой, мужичок, дешевишь! — Господин хитро подмигнул. — Иль вещичка так роскошна, что тебе уж стало тошно? — Он приподнял полу шубы, и Васильев в лучах морозного яркого солнца увидал вновь проступившие рыжие кровяные пятна. Господин развеселился еще больше и пропел на модный мотивчик:

— Ну да хватит нам лясы точить! — Господин вынул из кармана свисток, с силой подул в него.

Тут же прибежал городовой.

— Садитесь с нами в сани, — предложил господин городовому. — Правь, мужичок.

— Куда править? — сдавленным голосом спросил Васильев.

Веселый господин улыбнулся:

— А ты и впрямь не знаешь, где сыскное управление находится? Прежде было в доме под номером пять в Большом Гнездниковском, а теперь номер хоть такой же — пятый, а переулок другой — Малый Гнездниковский. Ну да я тебе сейчас покажу. Тут езды на десять минут.

— Господин хороший, моей вины тут никакой нет, — начал оправдываться Васильев.

Лицо господина изобразило крайнее недоумение:

— Да кто же посмел сказать, что ты виноват? Покажи мне того, я сам ему в лицо плюну. Виновным только суд признает. С участием присяжных заседателей.

Васильев заискивающе улыбнулся:

— Я ведь эти вещички не воровал. Я их купил, вот ей-Богу. Зачем же вы меня сразу в полицию?

— Любопытно весьма, а куда же нам ехать? В ресторан, что ли? Встречу нежную отметить?

— Да заберите эти вещички, мне они без надобности…

— Понял! Ты мне, братец, взятку предлагаешь? А я ведь при исполнении служебных обязанностей. Ох, как стыдно мне за тебя!

Собравшаяся толпа с удовольствием наблюдала это бесплатное представление.

— Все, сказки все сказаны! Поехали… На месте разберемся.

Убийство секретаря президента ведомства министерства Императорского Двора действительного статского советника Кулебякина наделало много шума.

Сам президент — граф Александр Николаевич Ламздорф, находившийся в Петербурге, соединился по телефону с обер-полицмейстером Москвы полковником Власовским:

— Александр Александрович, в вашем ведомстве дела страшные творятся! Моего сотрудника убили.

Власовский был человеком крутого нрава. Ко всем людям он относился ровно и высшей доблестью почитал честный и умный труд на любом поприще — от дворника до министра. Пожалуй, за всю многовековую историю древней столицы в ней лучший порядок был именно в годы, когда сей полковник наводил его своей железной рукой.

Но Власовский очень болезненно относился к чести своего мундира и никому не позволял пятнать его. Вот и теперь он металлическим голосом отчеканил:

— Ваше превосходительство! Вы сегодня малость, простите за откровенность, заговариваетесь.

— То есть? — У графа даже голос сел.

— В моем ведомстве полный порядок! Дай Бог вам иметь такой в вашем.

Генерал проглотил обиду, но стал говорить на тон ниже:

— Но убили Кулебякина…

— Кулебякин шел ночью один после ресторана. Он отпустил своего извозчика, заявив: «Хочу подышать воздухом и прогуляться!» А в Москве сейчас собралось много всякого отребья, со всей России сюда стекаются.

— Надо бороться с ними!

— Так точно, ваше превосходительство! Мы боремся, и довольно успешно. Отчеты об искоренении преступности регулярно отправляем в министерство внутренних дел. И сделаем все возможное, чтобы убийцу вашего сотрудника отыскать.

Ламздорф смягчившимся голосом закончил этот неприятный разговор:

— Я очень на вас надеюсь, Александр Александрович! Иначе нам самим нельзя скоро будет на улицу носа высунуть!

Полицейские службы напрягались вовсю. В ход пришла вся механика — явная и тайная. сыщики рыскали по всем злачным местам, осведомители с риском для собственного здоровья пытались в притонах и воровских малинах добыть хоть какие-то полезные сведения.

Призвали на помощь и московскую знаменитость — воспетого С. Глаголем, В. Гиляровским и другими сыщика Смолина. За выслугой лет он давно получал пенсион, но в самых трудных случаях вновь брался за дело. Он был запанибрата со всеми воротилами уголовного мира. Они ему доверяли и помогали. Смолин друзей никогда не подводил и сам бывал им полезен.

Вот и на этот раз, едва Васильев разложил на толкучке свой товар, как в домике Смолина на 1-й Мещанской задребезжал телефон: «Срочно приезжайте…»

Васильева посадили за решетку в полицейском управлении, произвели в его доме обыск, насмерть перепугав рыдавшую Авдотью и малых детишек. Вечером того же дня в присутствии подозреваемого провели опознание вещей. В камеру следователя пригласили брата убитого и его невесту. Невеста, некрасивая девица с узким лицом и в пенсне, едва увидав Васильева, рухнула без чувств. Она узнала того извозчика, который вез ее на Пятницкое кладбище.

Вещи были опознаны. Невеста даже назвала меховой магазин, в котором была приобретена шуба:

— В торговом доме «Чурилин и К°» на Пятницкой!

Васильев рассказал все без утайки, назвал и адрес продавца. (Умолчал он лишь о своей жене, иначе за недоносительство по законам того времени она тоже отправилась бы на каторгу.)

Колоскова арестовали и судили за убийство. Приговорили его к десяти годам каторги. Крестьянин Иван Васильев судом присяжных был признан виновным в укрывательстве преступления и сбыте краденого. И хотя его защищал знаменитый Федор Никифорович Плевако, приговор гласил: «Четыре года каторги».

Порок был наказан. Но самые жуткие события были еще впереди.

Итак, нежданно-негаданно, связанные одной кровавой веревочкой, Васильев и Колосков оказались на Сахалине. Павла каторга сразу же невзлюбила за тупость и жестокость. Но именно эти качества поначалу ему помогли — он сделал «карьеру».

В то время на острове-тюрьме осуществлялась чья-то бредовая идея — прорубали просеку вдоль всего Сахалина. В болотах и тайге люди гибли ежедневно. Лишь за один сезон из 390 каторжников уцелели всего 80. Чтобы заставить работать эту подневольную силу, из их среды выдвигали самых беспощадных «бригадиров» и наделяли их многими преимуществами. Одним из них стал Колосков, да вскоре за какие-то провинности был вновь переведен в рядовые. Для самолюбия Колоскова эта отставка стала страшным ударом. И он утек на свободу. Тем более, что подошло лето — время, самое удобное для побегов.

Услыхал в своей душе голос «зеленого прокурора» и Васильев. В отличие от подельника он стал всеобщим любимцем. Каторжанам нравились его богатырская сила, исключительное добродушие. Но вновь Ивану не повезло с другом. В напарники для побега он выбрал свирепого и ограниченного детину, сидевшего за убийство малолетней, — Губаря.

Назначили день, но их опередил Колосков, накануне сбежавший с каким-то недавно прибывшим на остров арестантом (Колосков даже не запомнил его фамилии). Началась погоня, розыски — дело напрасное. Сбежал Колосков «с концами».

Стражники вернулись из тайги злые, как волки зимней порой, когда пожрать нечего. Еще бы! Столько дней шастали по тайге, уморились, соскучились по выпивке и по своим бабам — и все попусту. Да тут еще нагоняй от начальства: «почему плохо искали?»

Прошел лишь один день — вновь оказия! В тайгу устремились трое — Васильев, Губарь да подговоренный последним 20-летний мальчишка по фамилии Федотов.

Этот Федотов был, вероятно, талантливым от природы художником. Он писал красками картины, ставил их на базаре, и всегда вокруг собиралась восторженная толпа:

— Ну надо же! Речка, как настоящая.

— А лес, глянь-ка, точь-в-точь как наш, только еще красивше!

— А как, шельмец, хрукты изобразил — яблочки прямо в рот просятся!

И вот однажды по просьбе товарища он нарисовал ассигнацию — очень ловко и быстро — прямо на глазах у всех линии вывел! И портрет Екатерины Великой изобразил — истинно сторублевый билет.

Товарищ взял произведение искусства «на память», а утром пошел опохмеляться в трактир, где сие произведение и предъявил. Любителя опохмелки арестовали. Он, разумеется, тут же назвал «художника». Федотова судили и на четыре года отправили на Сахалин.

…Теперь, на свою голову, юноша бежал в тайгу. Сердце его, видать, не чуяло страшной беды, которая ждала впереди.

А беда была такая, что заставила содрогнуться и ужаснуться самых отпетых бандитов.

Той порой в тайге работали геодезисты. Таскали они за собой свои треноги, глядели в стеклышко, что-то записывали в блокнотики. Сопровождала их стража, так что на свежем воздухе работать было почти приятно. Почти — это потому, что докучала мошка, которая лезла в рот, в уши, куда угодно. Да это дело обычное, для бывалых сахалинцев привычное.

Вышли наши геодезисты со своими инструментами на взгорок, поросший густым кустарником. Покрутили носами, чуют: вроде бы по ветру в их сторону дымком несет.

Людей в тех местах не ожидалось. Откуда тогда дымок? Не приведи Господи, коли тайга загорелась. От пожара спастись трудно, а порой и вовсе невозможно.

Но был среди геодезистов бывалый таежник, бывший каторжник, давно отбывший срок и навсегда оставшийся на острове. Его фамилия была Перхуров.

— Это никакой не пожар, — заявил твердо Перхуров. — А мнится мне, что вон в тех кустах недавно кто-то побывал. Bo-он, видите, веточка надломлена. Никакой другой зверь, кроме человека, так сделать не сумеет. Пошли, посмотрим!

Подошли к кустам, и от ужаса у всех дыхание сперло. Возле наспех притушенного и еще чуть тлеющего костерка лежит голый мужчина, или, точнее сказать, то, что осталось от него.

Живот человека был широко располосован снизу доверху, а внутренности вывалены на землю. Из тела местами — на ягодицах и плечах — вырезано кусками мясо. Пригляделись — у трупа откромсаны печень и почки.

И возле костерка валяется несколько кусочков заваренной человечины.

— Людоедство! — прошептали геодезисты.

Перхуров подумал-подумал да говорит:

— Каннибалы далеко не ушли, ведь это мы их спугнули.

Стража говорит:

— Будем искать! Да вон следы отчетливые, в ложбину тянутся…

Поиски были недолгими и успешными. Метрах в ста, возле глубокого ручья, за поваленным кедром, вдавившись в сырую землю, прятался каторжанин.

— Колосков! — обрадовался Перхуров. — Ну надо же, какая трогательная встреча. Только выпивки не хватает — отметить ее.

— Зато есть, кажется, закуска, — заметил один из стражников, развязывая мешок, валявшийся возле Колоскова.

Геодезисты заглянули в мешок и с ужасом отпрянули: в? нем лежали куски обжаренного человеческого мяса.

Колоскова доставили в кандальную тюрьму вместе с вещественным доказательством — мешком.

Каторга, конечно, знала, что в тайге всякие дела случаются. Но чтобы вот так, своими глазами увидать — для многих такое было впервые.

Стали требовать:

— Пусть при нас сожрет!

Стражники ничего против этого не имели.

Колосков взял полусырой кусок от ягодицы и с притворным аппетитом засунул его в свою широкую пасть:

— Вкуснятина! Лучше любого скотского. Попробовать желаете? — И он швырнул мясо в толпу, глухо заворчавшую.

Началось следствие. Выяснилось, что Колосков еще в тюрьме, подбивая на побег товарища, обдумал его печальную участь. Пробыв два дня в тайге, изрядно изголодавшись, беглецы стали готовиться ко сну, развели костерок.

Спутник Колоскова от слабости еле держался на ногах. Колосков вцепился в горло товарищу, придушил его. Затем еще полуживому он перерезал горло, попил горячей крови.

— Словно замолодило меня всего, — похвалялся Колосков, сидя в Онорской тюрьме. — Бодрость по всем жилам заиграла.

…Но больше радостей Колоскову в этой жизни не досталось. Случилось для каторги нечто редкое, почти невероятное.

Губарь был под стать Колоскову — звериная жестокость, полное отсутствие жалости. Бегал он и прежде. И о нем шла молва, что питался в тайге он человечиной. Но доказательств тому не было.

После его побега с Васильевым и Федотовым стража даже не стала устраивать погоню, утомленная поисками Колоскова: «Сами в тайге сдохнут!»

Первых два-три дня беглецы питались припасенным загодя, варили в котелке грибы, ели ягоду. К вечеру устраивались на ночлег. Тайга ласково шумела, все ярче светили на чистом небе хрустальные льдинки далеких звезд.

Федотов, голубоглазый мальчик-красавец, менее всего похожий на преступника, мечтательно говорил:

— Переплыть в Японию, вот было бы славно! Ведь подобное, говорят, случалось. Открыть там свое дело. Я бы цветы рисовал на ткани. В жены взять японочку, детишки бы пошли узкоглазые, но с примесью славянства… Эх, как я дома хорошо жил! Помогал церковь расписывать, прилично зарабатывал.

Губарь, распаляя себя, прошипел со злобной усмешкой:

— А для какого же рожна ассигнации подделывал, коли «прилично зарабатывал»? Еще большего богатства захотел?

— По глупости, конечно, все произошло.

— Да уж точно, дурак ты дураковый! — смачно сплюнул в костер Губарь.

На другой день Губарь шепнул Васильеву:

— Смекивай, я этого молокососа нарочно с нами взял. Он скусный, как молодой поросеночек, гы-гы! — Губарь ощерил по-лошадиному крупные желтые зубы. — Давно не ел порося? Вот уж накормлю тебя досыта.

И страх, и отвращение обуяли Васильева. Он стал лихорадочно соображать: «Откажусь, так он меня убьет и съест! Что делать?»

…Вечером опять расселись вокруг костра. Губарь зашел Федотову за спину, наклонился, вытаскивая из голенища нож с толстым широким лезвием. Короткий взмах — и точным размашистым ударом он пропорол юноше сонную артерию. Фонтаном ударила кровь. Повалился юноша ничком, прямо в пламя костра. Вспыхнули белокурые волосы. Пошел запах паленого.

Через несколько дней беглецов поймали, избили и поместили в кандальную тюрьму.

Васильев был потрясен случившимся и откровенно поведал все следствию и товарищам по заключению.

Очевидец писал: «И он рассказал мне, краснея, бледнея, волнуясь от страшных воспоминаний, все подробно, как они подошли, вырезали мягкие части из трупа, вынули печень И сварили из нее суп в котелке…»

— Молоденькой крапивки нащипали и положили для вкуса.

Васильев, по его словам, сначала не мог есть:

— Да уж очень животы подвело. А тут Губарь сидит и уплетает… Ел.

Людоедов приговорили к равному наказанию: для начала они должны были получить по 50 плетей, затем отбывать неопределенный «испытательный срок» в кандальной тюрьме.

Есть закон: чем ниже пал человек, тем выше он возносится в тюремной среде. Но и в этой нравственной «табели о рангах» имеется свой предел. Тот, кто преступил его, будет отвержен товарищами по преступному миру.

Бывает это крайне редко, но бывает.

Вот и на этот раз каторжники пошли на небывалый поступок: собрали по грошам 15 рублей и вручили их грозе Сахалина палачу Комлеву. Просьб было две:

— Запороть до смерти Губаря и Колоскова, а Васильева по возможности щадить, не трогать внутренности.

Маленький, жилистый, с вечно слезящимися бесцветными глазками, облаченный в красную рубаху и черный фартук, Комлев усмехнулся, с достоинством отвечал — лицемерил:

— У нас по закону есть плепорция. Мы не губим и не потрафляем, а приговоры по положениям исполняем.

И, ощерив гнилозубый рот, засунул поднесенные деньги за пазуху.

Палач виртуозно отработал деньги. Колосков после порки с месяц промаялся в тюремной больнице и помер.

Губарь выдержал «лишь» 48 ударов и тоже испустил дух.

Васильев после наказания остался неискалеченным.

Уже на второй день он вышел из больницы.

От всего пережитого помутился Васильев разумом. Еще раз бегал — в одиночку. Был пойман, вновь бит, получил очередной довесок к сроку.

Его освободила лишь всеобщая амнистия после февраля 1917 года.

После долгих странствий Васильев добрался до Москвы. Жена его давно нашла себе другого мужа, но на несколько дней — «для передышки» — предоставила Ивану угол и харчи.

Тесть еще в 1900 году помер. Дочь стала невестой — статная, с толстой русой косой. Сына Иван увидал лишь на фотографии — он был лицом удивительно похож на родителя. Его убили в 1916 году на германском фронте.

Дом покосился, хозяйство разорилось. Переночевав лишь одну ночь, Васильев ушел на рассвете — не прощаясь. Он бродяжничал недолго: заразившись брюшным тифом, умер. Похоронили его как бездомного — в братской могиле Пятницкого кладбища. Может, по соседству с Кулебякиным?

…Я видел Ивана Васильева на фотографии, сделанной на Сахалине. У него очень доброе лицо и полные отчаянной тоски глаза.

Чтобы упасть в бездонную пропасть, порой достаточно совершить лишь один неверный шаг. Разве не так, друзья?

Две ничтожные личности дважды делались центром общего внимания. Случилось это весной 1896-го и осенью 1900 года. Газеты писали: это дело — «о больных детях» с расслабленными измочаленными нервами, галлюцинирующим воображением. Их вывели малая образованность, зависть, ослабленное чувство сострадания к ближнему. Им проще любить «все человечество» вообще, чем тех, с кем жизнь их сводит ежедневно.

Публицисты назвали это явление «болезненным криком умирающего века», пробудившего в сереньких натурах непомерное желание «срывать цветы наслаждения».

Во всяком случае, удивительно их презрение к своей и чужим жизням, та легкость, с которой они шли убивать беззащитную женщину или Великого князя.

Эта майская ночь 1896 года была в Москве тихой и теплой. Полная луна ярко освещала Прогонный переулок Пресненской части. То появляясь в пятнах света, то исчезая в густой тени, крадучись двигались две фигуры.

Был тот час, когда мирные обыватели сидели за вечерним чаем, обсуждая события ушедшего дня и готовясь отойти ко сну.

Фигуры остановились возле большого деревянного дома. Теперь стало видно, что это две девушки. Та, которая была выше, дернула за шнур звонка.

Другая, совсем тщедушная, похожая на ребенка, спряталась в гуще сиреневого куста.

Дверь распахнулась, раздался радостный возглас: «Ах, Елизавета Юрьевна, наконец-то! Хозяйка за вас волновалась, вы так поздно нынче ходите».

…Миновало минут тридцать. И вдруг в тиши заскрипели петли дверей. Сдавленный голос позвал:

— Скорее сюда, Паула.

Из куста сирени метнулась неясная тень. Через мгновение, скрипнув, дверь вновь затворилась.

Приближалась минута злодеяния.

Очутившись в небольшой неприбранной комнате, таинственные фигуры оказались совсем юными девицами, лет восемнадцати. Обе — блондинки. У высокой была по-мальчишески короткая прическа, а лицо имело нездоровый серый цвет. Уголки тонких губ то и дело нервно подрагивали.

Тщедушная, с очень узкими плечиками и плоской грудью, была весьма подвижна и явно тяготилась вынужденным молчанием. Знаками она показала, что хочет курить. Высокая достала из маленькой сумочки пачку папирос и протянула подруге. Едва та с жадностью затянулась, прикурив от керосиновой лампы-«линейки», как в дверь постучали:

— Елизавета Юрьевна, к вам можно?

Тщедушная вздрогнула, засуетилась, заметалась, глаза ее забегали, выискивая местечко, куда можно было бы спрятаться. Высокая ткнула пальцем: «Под кровать!»

Выронив папиросу, тщедушная бросилась под панцирную сетку, слышно корябнувшись о нее спиной.

Елизавета отбросила крючок, открыла дверь.

На пороге стояла миловидная, улыбающаяся женщина лет сорока. Она излучала радость и душевное тепло.

— Слышим, вы пришли, а к чаю не выходите. Здоровы ли, Елизавета Юрьевна?

— Я сейчас выйду, Каролина Ивановна!

Вдруг глаза у хозяйки округлились, она указала рукой на пол:

— Помилуйте, как можно горящие папиросы бросать на пол! Половичок, кажется, уже тлеет.

Елизавета торопливо подняла папиросу, заискивающе проговорила:

— Виновата, больше никогда вас, Каролина Ивановна, не огорчу. Пошли пить чай!

Вечернее чаепитие было традицией москвичей. Вот и в доме Каролины Ивановны за стол садилась, кроме нее, одинокой вдовы, уже знакомая нам Елизавета Юрьевна Ульдрих — компаньонка хозяйки. Девица приехала в Москву из Митавы в 1895 году. О своих целях она говорила так: «Желаю закончить университет, чтобы служить на благо отечества!»

За стол приглашались также 25-летняя кухарка Анастасия Шаховцова, женщина удивительной силы и страшного аппетита, и 58-летний дворник Егор Волченков, косоглазый, длинноносый, любивший выпить и рассказать что-нибудь из своей службы в почтовом ведомстве — о разбойниках или нападениях на людей диких зверей.

Сегодня за столом было оживленней обычного. Хозяйка говорила:

— Вы, дорогая Елизавета Юрьевна, из западных краев в Москву, а я, напротив, собираюсь в Вильно.

Все уже знали, что за хозяйку просватался богатый отставной генерал из Вильно. Каролина Ивановна вчера посетила вместе с Елизаветой банк и сняла для поездки 500 рублей.

Увидав деньги, на взгляд Елизаветы, совершенно громадные, она завистливо подумала: «Дает же Бог людям счастье! Если бы мне такой капитал, купила бы себе беличью шубу и две, нет, три пары бальных туфель. И еще поступила бы на какой-нибудь факультет и окончила его!» Зачем ей были нужны именно бальные, а не какие-нибудь другие туфли, и какой именно факультет собиралась кончать она, если бы ей вдруг достались эти 500 рублей, девица объяснить не умела.

В тот же день она встретилась со своей подружкой Паулиной Грюнберг. Они сидели в кафе на Тверском бульваре, пили ликер «Розы» и тяжело раздумывали: как завладеть этим капиталом?

— Я знаю, куда хозяйка прячет деньги, но до воровства никогда не опушусь, — с брезгливой гримаской произнесла Елизавета. — Мне будет стыдно хозяйки.

— Так где деньги?

— В сейфе, а ключи от него в бельевом шкафу. Думаю, там фамильные драгоценности, — начала фантазировать Елизавета.

— И еще на пальце у нее золотое колечко, ты мне говорила, — хозяйственно напомнила Паулина.

Подруги замолкли, размышляя об одном и том же.

Паулина вдруг резко проговорила:

— Я придумала нечто гениальное!

И далее она поведала план, согласно которому следовало хозяйку убить. «Тогда, — весело захлопала в ладошки Паулина, — не стыдно забрать у нее деньги и ценности!»

— Замечательно, ты, моя прелесть, просто умница! — и Елизавета чмокнула подругу в губы.

Вот этот план и собрались осуществить нынче.

— Пейте, душенька, чай с вареньем, — хозяйка заботливо ухаживала за Елизаветой. — Что-то сегодня вы задумчивы?

Компаньонка действительно крепко задумалась о том, что сегодня же надлежало осуществить. Паулина прошлый раз в кафе сказала:

— Я тайком пройду к тебе в комнату и спрячусь. Когда все уснут, мы убьем хозяйку.

— Правильно! — поддержала Елизавета. — Затем мы накапаем немного кровью в комнате у кухарки Анастасии и подсунем ей несколько вещей убитой. Ты же, Паулина, возьмешь с собою все реквизированное у Каролины Ивановны и отсидишься у себя на квартире. Не вздумай приходить ко мне! Когда Анастасию арестуют и на нас не будет подозрения, мы станем тратить деньги…

— И поступим в университет! — добавила Паулина. — Чтобы быть полезными людям.

Потом девицы наконец догадались, что так «решать» хозяйку нельзя, потому как сами могут испачкаться кровью, а они крови боялись.

— Мы ее просто задушим! — улыбнулась Паулина. — Так эстетичней!

Елизавета подпрыгнула от восторга:

— Вот именно! Я читала про свирепого разбойника — француза Жустина. Он был страстным и ревнивым. Когда ему казалось, что его жена недостаточно горяча с ним в постели, он брал подушку, клал на голову жене и не отпускал до тех пор, пока под ним не оказывался холодный труп! Так Жустин задушил семь очаровательных красавиц!

— Ах, как чудесно — подушкой! Можно и веревочкой, но это… не так изящно.

…Елизавета, словно очнувшись, вернулась сознанием к происходящему вокруг. Каролина Ивановна говорила:

— Венчаться мы решили в Москве, в церкви Знамения Пресвятой Богородицы. Это за Петровскими воротами, во 2-м Знаменском переулке. Ведь меня там крестили. Я себе заказала подвенечное платье, на примерку ездила в Петербург к самому Чернышеву. Знаменитый мастер!

Елизавета со злорадством подумала: «Не красоваться тебе в этом платье, да и генерала своего не увидишь! А ляжешь ты сначала в гроб, а на лоб тебе положат венчик. Глаза твои безобразно провалятся, и будешь ты желтой, словно лимон. А потом тебя опустят в землю. Навсегда! И все это произойдет по моей воле!»

И вдруг неожиданно для себя спросила хозяйку (об этом есть в деле свидетельские показания):

— А что, Каролина Ивановна, не хотели бы вы помереть? Вот прямо сегодня в ночь?

Елизавета тут же осеклась, в голове пронеслась мысль: «Что я, дура, несу?»

Каролина Ивановна опешила:

— Бог с вами?

Елизавете показалось, что дворник и кухарка смотрят на нее подозрительно. Сразу подумалось: «Что делать? Надо и этих двух прикончить, а самой бежать под чужой фамилией. Пока полиция очухается, я буду далеко за границей. С таким громадным капиталом девушке везде хорошо. Кстати, зачем делить деньги с Паулой? Да, в постели она бывает очень нежной. Но любовницу можно найти другую, были бы деньги. Может, ее прикончить?»

И вдруг замечательную эту мысль перечеркнуло воспоминание о том, что днями она отправила Пауле письмо, в котором делилась планами умерщвления отъезжающей хозяйки:

«Милая, ласковая Паула!.. Если мы могли бы сделать так: ты переоделась бы извозчиком и правила лошадью. Мы поехали бы на железную дорогу по какой-нибудь улице, где мало людей. Я наложила бы Каролине Ивановне что-нибудь на рот (хлороформ. — B. Л.)… Да, остается лишь одно — умертвить ее на дороге. Такая добыча не так скоро представится, разорви письмо обязательно. Лучше раньше быть осторожней, чем потом раскаиваться. Если было бы можно достать сонные капли или хлороформ, или яд! Целую нежно, твоя Е.»

Девица мучительно пыталась разгадать: послушалась ли Паула, уничтожила письмо? Нет, могла и сохранить. Тогда после ее смерти найдут послание Елизаветы, тут же разоблачат, и скрыться далеко не успеет. «Стоп! А если не убивать Паулу, а просто сбежать от нее с деньгами? Это лучше, гуманней. Пусть живет, она хорошая. А не донесет ли в полицию? Нет, не донесет — испугается за себя!» (Приведенное выше письмо фигурировало позже на судебном процессе.)

Елизавета сразу повеселела, открыла крышку рояля, громко запела, фальшивя на высоких нотах:

При этом она так таращила двусмысленно глаза на Каролину Ивановну, что та с удивлением спросила:

— Что такое? Почему вы на меня так глядите? Елизавета ничего не ответила, лишь устало зевнула:

— Пора баиньки!

На этом последний вечерний чай этой компании завершился.

Часы в гостиной хрипло пробили час ночи.

Весь дом был погружен в глубокий сон.

Впрочем, две девицы бодрствовали. Сняв обувь, они на цыпочках двинулись к спальне Каролины Ивановны. Елизавета прошептала:

— Паула, ты взяла керосин?

— И керосин, и спички.

Девицы решили после убийства хозяйки облить стены ее спальни керосином и поджечь. «Концы в воду спрячем! — веселились девицы. — Повезет, так и дворник с кухаркой выскочить не успеют, сгорят. Хи-хи!»

…Они медленно раскрыли дверь в спальню. Сквозь тяжелые портьеры лунный свет в комнату не проникал. Кругом царила кромешная тьма.

Елизавета на ощупь подошла к кровати, наклонилась и услыхала ровное глубокое дыхание. В руках девица держала орудие убийства — большую пуховую подушку.

Она еле слышно выдохнула:

— Сюда!

Было решено, что душить хозяйку они будут вместе.

Почувствовав локоть подруги, Елизавета решительно произнесла:

— Начали!

Они навалились подушкой на голову спящей, стараясь своими костлявыми плечиками надавить как можно сильнее. Девицам казалось, что прошла вечность и под ними лежит бездыханное тело. Они ослабили натиск. И тут же Каролина Ивановна взбрыкнула со страшной силой. Девицы полетели на пол, а хозяйка закричала на весь дом:

— Караул! Убивают!

Девицы перепугались больше убиваемой. Они метнулись к дверям. Но не тут-то было! Каролина Ивановна изловчилась поймать Паулину и выкручивала теперь ей руку не хуже чемпиона мира по французской борьбе. Затем, проведя очередной прием, она ухватила ее за волосы и несколько раз шмякнула лицом о паркет.

Снизу с фонарем прибежала Анастасия Шаховцова. Она для начала осветила поле сражения, а затем схватила забившуюся со страху за раскрытую дверь Елизавету. Она набросилась на нее, как разъяренный тигр. Прибежал и дворник Егор Волченков. Он тоже надавал тумаков покусительницам на жизнь любимой хозяйки.

На место происшествия прибыла полиция, и девиц повезли в арестантский дом.

Напомню, что преступление в Прогонном переулке произошло в мае 1896 года. Судебное разбирательство состоялось лишь четыре года спустя. (Причину такой задержки объяснить не умею, ибо в деле отсутствуют соответствующие документы.)

К этому времени произошло немало событий. Каролина Ивановна вышла замуж за своего генерала. Они купили большой дом в Риге и зажили спокойно, хотя откровенно скучали в этой провинциальной дыре. Каролина Ивановна порой наезжала в Москву, но на судебный процесс явиться не пожелала. Кухарка Анастасия Шаховцова некоторое время служила у Юлия Бунина (брата знаменитого писателя), доброго и мягкого характером человека. Но затем вышла замуж за племянника памятного нам собирателя древних рукописей и богатейшего купца Хлудова (нынешний Хомутовский переулок в его честь некоторое время назывался Хлудовским) и народила ему целую кучу детей.

Вышла замуж и Елизавета (а как выяснилось из метрических документов — Эльза) Ульдрих. Ее муж работал продавцом ювелирного магазина Маршака, но попался на воровстве и был посажен в тюрьму. В отличие от Каролины Ивановны, Ульдрих, как и ее подруге Грюнберг, на суд явиться пришлось.

Дело слушалось в зале Московского губернского суда — Митрофаньевском. Подсудимые обвинялись в покушении на убийство с целью ограбления и поджог с целью сокрытия следов преступления.

Чтобы лучше понять дух той эпохи, приведем газетную заметку судебного характера:

«Хотя доступ в зал заседания исключительно по пригласительным билетам, он забит до отказа. Личности девиц, пошедших на убийство, вызывают повышенный интерес. Публика в основном интеллигентная. Преобладают дамы, но много молодежи и студентов. Биржевиков и деловых людей тут нет. Они даже не понимают, как суд может тратить так много времени на разбирательство такого омерзительного дела. По мнению серьезных людей, следует поступить проще: хорошенько посечь этих психопаток, но соблюдая все же меру, — уж очень тщедушны, а затем этих инородцев отправить на их прибалтийскую родину как негодный балласт».

Серьезные люди, однако, сохраняли уверенность, что этих выродков в юбках ждут долгие годы каторги. Но случилось так. что председатель суда А. Н. Разумовский в своем напутственном слове что-то неправильно объяснил присяжным заседателям, которые, естественно, не были искушенными в юридических тонкостях. (Подобное порой случалось. Вспомним классический пример: ошибку в приговоре толстовской Катерине Масловой. Не будучи виновной, она была лишена всех прав состояния и на 4 года сослана в каторжные работы.)

В результате сего недоразумения девицы оказались в лечебнице для психических больных — «вплоть до их полного выздоровления». Через полгода они были признаны здоровыми и покинули больничные стены.

Если читатель полагает, что похождения этой пары закончились, то он ошибается.

Девицы поспешили убраться восвояси, проклиная Россию, где, по их мнению, грубая жизнь и суровые люди.

Минули годы, настал 1905-й — печальная дата в отечественной истории. Государство сотрясали демонстрации, забастовки и прочие безобразия, ставшие, по меткому выражению В. И. Ленина, «прологом великого Октября».

Почти незамеченной прошла небольшая газетная информация о том, что где-то в Лифляндии некие Ульдрих и Грюнберг заманили в лес свою тридцатилетнюю подругу. Здесь они пили вино и пели песни. Затем накинули на лицо подруги тряпку, пропитанную хлороформом, и ударом камня по голове оглушили. Еще у живой, но находившейся в бесчувственном состоянии жертвы они отрезали нос и выкололи глаза. (В те годы была распространена легенда, что глаза мертвеца запечатлевают своих убийц.) Подтащив женщину к болотцу, они утопили в нем несчастную.

После этого допили вино и навестили квартиру убитой. Здесь они объяснили, что их подруга срочно уехала в Петербург, а им оставила ключи от квартиры и просила выслать ей вещи.

Едва девицы с ковром, двумя одеялами и прочей мелочью укатили на коляске, как дворник по долгу службы сообщил полиции свои подозрения.

Будучи допрошены, подружки тут же во всем признались, причем валили вину друг на друга. Они охотно показали место, где утопили свою жертву. Медики нашли в легких убитой большое количество воды. Они сделали из этого заключение, что женщину бросили в болотце еще живой.

На суде Ульдрих и Грюнберг объяснили:

— Деньги, вырученные от продажи скарба лишенной жизни подруги, предназначались для организации борьбы с проклятым русским царизмом.

На этот раз суд отправил их в тюрьму — на 9 лет каждую.

После Октябрьского переворота они вступили в партию большевиков и служили в ведомстве Комиссариата народного просвещения — инспекторами. Воспитывая, так сказать, коммунистическую мораль.

Над Петербургом стояла ночь 5 апреля 1901 года. В полицейском управлении несколько стражей порядка неспешно попивали чаек. Вдруг тяжеленная дубовая дверь медленно открылась. На пороге стоял молодой прилично одетый человек. Он вежливо всем поклонился и подошел к дежурному:

— Господин офицер, дозвольте переговорить с вами наедине…

Они зашли в один из свободных кабинетов. Гость ровным, удивительно спокойным голосом рассказал страшную историю, вскоре обошедшую всю Россию. Может быть, и ее имел в виду Л. Н. Толстой, писавший в те годы: «Как светляки над болотом заводят людей в трясину, а сами пропадают, так же обманывают людей прелести половой похоти. Люди запутаются, испортят себе жизнь. А когда опомнятся и оглянутся, то уже нет и признака того, ради чего они погубили свою жизнь».

Это рассказ о погубленной, разбитой жизни.

Осень стояла теплой.

Ночью прошла, прошумела, прогремела синими всполохами гроза. К рассвету небо расчистилось. Утро занималось тихим и солнечным.

Через Троицкий, Биржевой, Тучков и другие мосты, тяжело скрипя в осях, на Аптекарский остров тянулись подводы. Золотые дары щедрой осени они везли на Сытный рынок.

Да и то сказать, хороша торговля в канун празднования Рождества Богородицы — 7 сентября! Но богаче других большая лавка под новой, словно на французской галантерее, зеркальной вывеской «Иван Кашин и сын». Продовольственные товары тут самого широкого выбора, самого высшего качества! Не зря обыватели повторяют: «Кашины торгуют без обмана, за то им Бог дает богатство».

Сам Иван Иванович Кашин сейчас в отъезде. Расширяя дело, завел обширную торговлю колониальными товарами в Любани, а в Петербурге всем заправляет его 16-летний сынок Николай. Не по возрасту возмужал, вверх вымахал, в плечах раздался он, да и в торговле силен, умеет дешево купить, вовремя продать.

Вот и сейчас, завидя двух покупательниц, словно к самым близким, ласково обращается он:

— Ежели вам, Фекла Егоровна и Валентина Даниловна, горячее готовить, позвольте рекомендовать вот этот филей парной телятины. Пальчики оближете! Сами бы ели, да вам удружить хочется. Этот филей у нас нарасхват идет по три рубли шестьдесят копеек за пуд, а вам, по хорошему суседству, сорок копеечек сброшу.

Фекла Егоровна, маленькая шустрая женщина, изобразила на сморщенном личике сладкую улыбку:

— Благодарю-с за уважение, только теперича доставьте нам удовольствие ростбифом — фунтика на четыре.

— Извольте, вот от этого куска! Мясник, отруби, без прожилок сделай. С вас, сударыня, 68 копеечек.

В разговор наконец вступает 19-летняя дочка Феклы Егоровны — Валентина:

— Николай Иванович, вы все, поди, только об капитале думаете. А в вашем возрасте и об жизни пора узнавать многое, об разных ее удовольствиях.

Тяжело вздохнул Николай:

— Это вы, Валентина Даниловна, правильно судить можете. А мой папаша меня в строгом положении держит, из дома вечерами никуда не пускает. Навроде арестанта я. Только шутит: «Шевелись, чтоб денежки велись!»

— Родителев, конечно, слухать надо, — резонно заметила Фекла Егоровна. — Но и для пользы организма надо некоторую разгулку делать.

Валентина расхохоталась, обнажив крепкие мелкие зубки.

— Если кто веселья захочет, так за тем в какую подзорную трубу ни смотри — ничего не увидишь. Вашего батюшки сейчас в городе все равно нет, вот приходите после церкви завтра к нам — по суседству. Пообедаем и в лото сыграем.

Покраснел от такого смелого предложения юноша. Но виду робкого старается не показывать, отвечает:

— У нас ведь лавка завтра до вечера открыта. А в церковь, конечно, мы с матушкой Анной Петровной пойдем. Если обстоятельства позволят, непременно вас навешу. — И повернувшись к колченогому, но сильному старику Федору Морозову, торчавшему случаем в лавке, приказал:

— Доставь купчихам подарочек — из самой Астрахани получили — арбуз.

Удивились приятно гости:

— Ах, какое чудо замечательное — небось не менее пуда! Премного вам благодарные. Без вас вскрывать его не будем. Только вместе!

При этом Фекла Егоровна добавила:

— А я сейчас же зайду к Анне Петровне и приглашу вас вместе!

Так она и сделала, пересекла базарную площадь и вошла в дом номер 15 по Саблинской улице. Старик-ветеран Морозов ловко, как игрушку, потащил в дом Чесноковых (фамилия посетительниц) арбуз, положив его в мешок и бойко стуча деревяшкой ноги.

Оставив торговлю на приказчиков, Николай с Валентиной стал прогуливаться возле лавки.

Ходят молодые люди туда-сюда, ведут разговор деликатный. Все больше Валентина вопросы задает, да глядит так нежно и заботливо, словно матушка на ребеночка:

— Скажите, пожалуйста, Николай Иванович, не скучно ли вы живете? Вы, нам известно, давно к торговле приставлены.

— Уж третий год отцу помогаю, а теперь, за его отъездом, и вовсе всеми делами заправляю. Но коммерции нашей от того урону нету. Батюшка мною весьма довольны.

Помолчали. Девичье сочувствие настроило юношу на откровенный лад. Он продолжил:

— Вы, Валентина Даниловна, знать того не можете, что я есть, наверное, самый несчастный человек на свете. Мой тятенька, когда из дома уезжает, приказывает за мной маменьке в оба глаза глядеть, будто я несмышленыш какой и за свои поступки неответственен. Давеча я налил себе за обедом рюмку лафита, у поставщиков из Крыма по шесть рублей за дюжину брали, так матушка на меня уж косится. Я должен этот взгляд понимать, к чему она клонит. Ну и не стал я этот лафит употреблять, кухарка Ольга Козлова выпила и хвалила.

Валентина грустно покачала головой:

— Все это от нашей серости купеческой! Сами старики вовсю распоряжаются своей необузданностью, а нам, молодежи, — ни-ни! Мой папаша когда в прошлом годе помер, то я, конечно, вся в горестной тоске изошла, но, лишь вам признаюсь, теперь мне вольготней жить стало. Даже в тиатрах бываю. А вас отпустят на следующей неделе, оперетта московская приезжает? Мы завтра своего дворника Василия посылаем два билета в партер заказывать. Коли вы изволите нас сопровождать, так мы этому будем весьма рады.

Николай, мотнув головой, желая показать свою взрослую независимость, проговорил:

— Считаю, что маменька не станет мне резонов чинить. Если вас не затруднит, возьмите и для меня кресло.

— И то дело! — обрадовалась Валентина. — Как деньги в торговле зарабатывать да в лабазах сидеть — мы большие, а как удовольствие получать — не извольте беспокоиться.

И чуть позже, слегка коснувшись ладони Николая, с горьким вздохом добавила:

— И все же завидую вам, Николай Иванович! Вы, куда ни кинь, человек свободный, а меня маменька после четвертого класса из гимназии забрала. Внушает мне: «На что нам хошь бы это образование? От него в голове брожение и даже перхоть заводится!» Ей об этом фельдшер Фельдман, дескать, говорил. — И тут же с гордостью добавила: — Зато теперь я на фортепьяно играть учусь! Музыкальный маэстро три раза в неделю приходит. А вы не умеете на фортепьяно действовать?

Николай смущенно мотнул головой:

— Нет!

— Это ничего! Вы к нам приходите, я вам сыграю польку «Кокет». А у меня отчаяние на сердце. Вы, Николай Иванович, человек благородный. Если вы поклянетесь, так я вам откроюсь — только никому ни слова.

— Клянусь!

— Маменька меня замуж желает выдать за одного солидного купца. Ведь после смерти батюшки с делами управляться трудно стало. Приказчики себе ужуливают, вот маменька и хочет мужчину над всем капиталом поставить. — И она внимательно и долго смотрела в глаза юноше. — А я… другого уже целый год люблю.

— Это, признайтесь, кто? — заволновался Николай.

Валентина лукаво улыбнулась:

— Вот к нам придете, тогда и откроюсь.

В этот момент, расталкивая локтями покупателей, из-за торгового ряда показалась Фекла Егоровна. Она затараторила:

— Уломала, Николай Иванович, вашу матушку! Ни в какую не желала. Но я привела ей рассуждения, вот и согласилась. Завтра ждем обоих вас.

На другой день после долгих сборов, отстояв в церкви обедню, мать и сын Кашины направились на Олонецкую улицу.

Анна Петровна ворчала:

— На глупое дело я согласилась, старуха Чеснокова уговорила. «Осчастливьте, — канючила, — навестите вдову с сиротой». Вот я и согласилась. А она пьяница да беспутная… Впрочем, тебе, сыночек, об этом ведать не положено.

Николай хорошо знал, о чем умолчала мать: Фекла Егоровна жила после скоропостижной смерти мужа со своим дворником Василием Ладугиным, здоровым сорокалетним мужиком с лошадинообразной физиономией, изъеденной оспой, часто повторявшим в своем кругу: «Баба — она как конь, любит руку твердую!»

Дом купцов Чесноковых старинный, еще при Екатерине Великой построен. Родоначальник всего дела — Петр Фокич — лес поставлял, на том состояние и нажил. За усердие из рук Павла медаль получил. Его внуку Даниле Евграфовичу капитал достался солидный, но он его как-то не приумножил, а даже кое-что растерял. Продал за бесценок лесопильню в Архангельске, неудачно взял несколько подрядов.

После его внезапной кончины от апоплексического удара дела и вовсе покатились с горы. Вдова его Фекла Егоровна и при муже любила приобщиться сладенького винца, за что была бита мужем неоднократно, теперь, оставшись без узды, закрутила напропалую.

Валентина правду говорила Николаю, что мать хочет выдать ее замуж. Но она умолчала о выборе, который сделала Фекла Егоровна, а Валентина с великой радостью план ее одобрила.

Теперь они начали совместными усилиями приводить его в действие.

— Ах, коли бы удалось! — мечтательно заводила глазки мать.

— Было бы неплохо! — соглашалась дочь. — Только уж очень юн, отец ни в жисть не согласится.

— Как раз наоборот! — живо возражала мать. — Захочет наш капитал к своему приобщить.

— А когда узнает, что полон ларец векселей неоплаченных, еще от покойного Данилы Евграфовича оставшихся? Что даже этот дом заложен?

— А куды он денется, когда венчанные будете? Поорет, покричит, ну стукнет разок-другой — не рассыплешься, да успокоится. Ивонный Колька — парень нехарактерный. Старику не два века жить, сама будешь всем богачеством управлять.

Внизу загремел колоколец.

Хозяйки бросились встречать:

— Бесценные гости, милости просим!

Стол накрыли в столовой, двери куда обычно оставались запертыми. Постлали розовую, всю в цветах пышных, скатерть. Приборы, само собой, серебряные — это добро пудами в каждом уважающем себя купеческом доме в сундуках хранится. Сервиз новомодный фабрики Гарднера: каемочки изумрудные и завиточки замысловатые. Угощение хоть и обычное, но в больших количествах и от души: балык, семга, икра белужья и кетовая — зернышко к зернышку, соленые снеточки, грибки маринованные, колбасы ливерная, печеночная и языковая, пирог во весь стол — с яблоками. А еще к чаю поставят другой — с вареньем брусничным.

Графинчики разные пузатые: запотевшие — с водочками, гранями переливающиеся — с домашними настойками. А еще бутылки покупные с винами и ликерами.

За столом народу набилось человек двадцать — бедные родственники, знакомцы по купеческой линии, прислуга.

Кашиных посадили на самое почетное место — по правую руку от хозяек. Выпили за великий праздник, помянули преждевременно почившего хозяина (Фекла Егоровна при этом слезу слетка подпустила — приличия ради), за благополучие дома Чесноковых.

Больше всех за столом говорил дворник Василий Ладугин, нарядившийся в новую плисовую рубаху, перетянутую серебристым пояском. Он прочитал все книги про приключения разбойника Чуркина и мнил себя заядлым оратором и знатоком человеческих сердец. Достав загодя исписанную бумажку, он, явно по желанию хозяйки, начал говорить, то и дело справляясь с написанным:

— Народная мудрость, того, гласит: все тайное, значит, с течением времени делается явным. И вот, наша молодежь порой такое подтверждает. Влечение обоюдных сердец, того, рушит, значит, всякие преграды. Хозяйство, как конь, без твердой мужской руки непременно произойдет в упадок. И потому как, вопреки младому возрасту, Николай Иванович купец, значит, очинно справный, и мы надеемся, что Валентина Даниловна при всей своей красоте и обширном достатке, значит, соответствует. Подымем, как говорится, бокалы!

Николай сидел, словно рак красный, у Анны Петровны на лице было изображено крайнее недоумение:

— Ты, любезный, не туда загнул! Что у нас, помолвка, 5 что ли? Николай еще в возраст не вошел, ему семнадцать только в декабре будет. Да и такие дела не нам решать, а Ивану Ивановичу. Жениться — не лапоть надеть!

В разговор поспешила вмешаться хозяйка, притворно заворчала:

— Да вы его не слухайте, плетет с нетрезвых глаз, пустяки… Придет время, полюбятся молодые, тогда и будем в уме содержать. А выпьем за красоту и ум Николая Ивановича, чтоб был он утешением родительским.

Все с удовольствием выпили.

Валентина была как никогда хороша. Новое шелковое платье с большим вырезом на груди весьма ее красило. Николай, сидевший рядом с девицей, то и дело невольно заглядывался на соблазнительные округлости. Про себя он решил: «Обязательно женюсь на Валентине. Замечательной красоты девушка».

— Марья! — командовала хозяйка, — укрась стол ухою. Да чтоб с пылу, с жару была. Суп из раков поспел? Тащи сюда. И расстегаи, расстегаи! Такие гости к нам пожаловали, замечательные просто. Только жаль, что Иван Иванович отсутствуют. Человек ума государственного! И сыночек весь в него пошел.

Тем временем Марья втащила на серебряном подносе гуся.

Николай, почувствовавший себя вполне взрослым, вежливо похвалил:

— Хороший гусь, жирный!

Валентина, отличавшаяся бойкостью характера, тут же отозвалась:

— Гусь знаменитый, кушайте, Анна Петровна и Николай Иванович, себе на здоровье. Восемь рублей в лавке Неплюева отдали.

— Неплюев с православного шкуру сдерет — не поморщится, — заметил дворник Василий.

Фекла Егоровна повернула красное лицо к Анне Петровне:

— А помнишь, у твоего Ивана Ивановича приказчиком работал Женька Орлов — плюгавый, в очках ходил. Так он на чужой свадьбе от жадности гусем объелся, не откачали, Богу душу отдал.

— А у нас сегодня под окнами кто-то «караул» кричал! — Валентина посмотрела на Николая. — Я ужас как перепугалась.

Дворник Василий, заметно осоловевший, роняя вилку на пол, встал со своего места, откашлялся:

— Дорогие гости! Дозвольте совместно выпить за дорогих купцов Кашиных. Они сделали всем уважение, стало быть, пришли. Мы должны за это политику соблюсти.

Присутствовавшие не очень стройно, зато от души крикнули:

— Ура!

…Праздник выдался замечательный. Даже Анна Петровна осталась довольна. Хозяйка, подливая ей «на посошок» лиссабонского, философски заметила:

— В сем мире мы, Аннушка, имеем только радости, как нашу грешную плоть потешить. Об том даже в книгах умных упомянуто! И в народе говорят: «У бабы нет тягла, погуляла да спать легла!»

Валентина, улучив мгновение, быстро шепнула Николаю:

— Завтра в семь приходите на угол Кронверкского и Съезжей…

— Буду… — трепеща от волнения, произнес тот.

На другой день, набриолиненный, с тщательным боковым пробором, Николай появился в указанном месте. Валентина не замедлила явиться.

— Куда пойдем? — спросил юноша. — Не приведи Господи, коли моей матушке скажут, что нас видели.

Она взяла его за руку:

— Не бойся, я все загодя обдумала. У нашего дворника Василия есть дальний родственник Мазилов. Он тоже дворник, служит у тайного советника Зорина.

— А, это вон в том трехэтажном доме! — обрадовался Николай.

— Правильно! Он нас в гости пригласил. Пойдем скорее.

Молодые люди пересекли улицу, вошли за красивую металлическую ограду. Валентина повела Николая за угол. Поднявшись на три ступеньки, она распахнула дверь. Гости оказались в довольно просторной и чистой комнате. Здесь стояли большой буфет, стол, три простых стула. В углу, под нишей, голубым пуховым одеялом была накрыта широкая постель.

Дворник Мазилов оказался молодым мужиком в поддевке и в почти новых сапогах с оранжевыми отворотами, с плутоватым лицом и жестко торчащими в стороны усами. Он весело улыбнулся:

— Милости прошу к моему шалашу!

— Нет ли у тебя, Авдей, пива? — спросила Валентина. — Что-то жажда беспокоит.

— В один секунд сбегаю, не извольте, барышня, беспокоиться.

Николай торопливо полез в сюртучный карман, достал одну бумажку, чуть подумал, добавил еще, приказал:

— Авдей, купи конфет, пряников и бутылку белого мускадета.

Мазилов исчез.

Николай сидел молча, смущаясь чужой обстановки и близости девушки. Первой заговорила Валентина:

— Говорят, что в немецком государстве пиво даже младенцам дают для лучшего роста.

Николай согласно потряс оловом. Валентина вдруг вспомнила:

— Все думаю, что я забыла сказать? Мы завтра идем в тиатр. Заказали три кресла во втором ряду. То-то весело будет! Я очень представления обожаю. Я маленькой хотела представлять актрисой.

Влетел запыхавшийся Мазилов. Поставил покупки на стол, достал из буфета три стакана. Все выпили. Мазилов сказал:

— Вы тут для восторга чувств выпейте, а я по делу побегу часика на три. — И он захлопнул за собой дверь.

Валентина вздыхала:

— Жаль, вустриц нет. Я очень восхищаюсь ими под пиво иль вино.

У Николая от непривычки к хмельному голова пошла кругом.

Валентина гладила ему щеку и говорила:

— Скажу без всякой анбиции, очень ты мне нравишься.

Николай замотал головой:

— Это вовсе не может быть правдой. Вы мне давича признались, что кого-то любите. Кто он, отвечайте. Я требую.

Валентина опустила жеманно глаза и глубоким, полным чувства голосом, точь-в-точь как в пьеске, которую она слыхала в театре, молвила:

— Говорила я про единственного, кого сердечно люблю. Это ты!

И девушка, обхватив Николая, начала целовать его. Он вначале смущался, но затем стал отвечать ей жаркими и неумелыми ласками.

Она вырвалась вдруг из его объятий, требовательно спросила:

— Ты возьмешь меня в жены?

— Да, да, конечно!

— А если отец не разрешит?

— Тогда я утоплюсь!

— И я с тобой вместе. Обнимемся и утопимся.

Они вновь прильнули друг к другу. Она, чуть касаясь губами, начала целовать ему шею, ухо, гладить рукой грудь и чуть ниже. И, прервавшись, вперилась в него взглядом:

— Клянись, что женишься на мне! Я никогда никого так не любила.

— Клянусь, клянусь… — И он вновь жадными руками потянулся к ней.

Тогда Валентина просто, вполне домашним голосом, спросила:

— Мне раздеться?

Николай, не веря своим ушам, промычал что-то невразумительное.

Она, осторожно снимая платье, расшитое цветами, проговорила:

— А то вы дергаете, можете оборки и украшения порвать. Маменька Бог знает что подумать об мене может.

Всю одежду она бережно повесила на стул и удивленно посмотрела на юношу:

— Ну?

Тот, лихорадочно путаясь в рукавах и брючинах, стал торопливо стаскивать одежду, швыряя ее себе под ноги.

Она ждала его, лежа поверх голубого одеяла. Ее чудная, с тонкой талией и крутыми бедрами фигура, с темным пушком на лобке, томительно ждала мига слияния.

Он бросился к ней, осыпал страстными неловкими поцелуями руки, лицо, грудь.

Вся жизнь Николая теперь круто переменилась. Он жаждал лишь одного: свиданий с возлюбленной. После отцовских строгостей, когда в присутствии взрослых нельзя было слова сказать, когда родители на шаг не пускали его из дома, контролируя едва ли не каждый жест и каждый вздох его, девица возникла, словно удивительное видение — яркое, заманчивое, дарящее счастье.

Но Валентина позволила ему лишь дважды видеть ее: один раз в театре, другой — вновь в комнате дворника Мазилова.

Всего этого хватило для того, чтобы по Сытному рынку, всегда все знавшему, прошла молва: Николай Кашин увивается за Валентиной Чесноковой и, как пить дать, будет свадьба. Если, конечно, старик не заартачится. Про вдову Чеснокову худая молва идет, хотя, правду сказать, покойный Данила капиталы, должно быть, оставил.

…Но Николай узнал такое, что другим ведать не положено и что едва не привело к их разрыву.

Молодой купец в амурных делах был совсем невинен, но он легко обнаружил, что его девица успела до него с кем-то согрешить — преступление, в глазах купечества страшное.

Забыв про свою природную тихость Николай, разъярился:

— За что мне такой суприз бесстыдный? Говоришь: «Поженимся!» А сама уже. Ну и сюжет!

Разрыдалась Валентина, в ноги Николаю упала, слезы по щекам размазывает:

— Николай Иванович, милый! Чтоб глаза мои вытекли, чтоб руки-ноги отсохли, нет моей вины! Обстоятельства отцовских дел сделали меня несчастной. Ему знакомый банкир дал большую ссуду. Срок подошел, а у отца все деньги в обороте. «Буду вас разорять!» — так обещал банкир. А я тут случайно ему подвернулась. Было мне 13 лет, но из себя уже складная очень. Обманом наедине со мной остался, грозил всех нас по миру пустить, коли я ему баловство не позволю. Ради папеньки и маменьки я потеряла свою честь.

А сама рыдает, рыдает.

Николай сидит на краю постели, глазами в пол утупился.

Малость Валентина успокоилась и смиренно говорит:

— Поступлю я без всякой амбиции. Коли вы, Николай Иванович, такую меня любить не желаете, я приму стрихнина ядовитого, лягу под гробовую плиту во цвете молодости, но и на том свете, извиняйте меня, любить буду вас беззаветно.

Удивительна человеческая натура: Валентина уже сама вполне верила в то, что говорила, свои выдумки считала чистой правдой.

Поверил и неискушенный в женских кознях Николай. На его глаза набежала слеза: жалко стало возлюбленную. Обнял он ее, приголубил:

— Прости мое резкое слово! Как любил тебя, так и буду любить.

…Минуло две недели. Однажды близ полдня в лавку Кашиных пожаловала к неописуемой радости Николая его возлюбленная. Она была как-то по-особенному грустна и задумчива. Купив полфунта миндаля сладкого и положив на прилавок тридцать копеек, тихо сказала:

— Приходи сегодня ровно в семь на старое место…

— Угу! — счастливо задохнулся юноша.

Они опять пришли в дворницкую к Мазилову, опять заходились в любовной истоме на голубом пуховом одеяле.

Когда утомленные страстными играми влюбленные затихли, Валентина вдруг приподнялась на локте и глядя в светлые глаза юноши с трепетом призналась:

— Колечка, милый, у нас с тобой будет ребенок… Кровь гулко застучала в его ушах. Первой пришла мысль: «Теперь отец меня пришибет!»

В тот же день Николай рассказал всю правду матери. Та написала письмо в Любань: «Срочно выезжай!» На следующей неделе во вторник прикатил Иван Иванович.

Не успел тот порог переступить, как Николай упал ему в ноги:

— Батюшка, родимый, весь я в вашей отцовской воле, а существовать без Валентины Чесноковой не могу…

Старик Кашин человек был правильный, суровый, замеса старинного. Взвился он, задрожал:

— Что такое? Какие ты мне тут резоны выводишь?

Анна Петровна, чтоб охладить мужа, отважно в беседу встряла:

— Не гневайся, Иван Иванович! Словами тут не поможешь. Чеснокова от Кольки уже забрюхатела.

— Ну уж это совсем изумление! На губах материнское молоко не обсохло, а он уже под бабью юбку залез!..

— Накажи греховодника для примера, а дело решать надобно.

— Да я его, подлеца, наследства лишу! Лучше все монастырям да храмам завещаю! Ах, убил, ах, осрамил, такой-сякой…

Набросился как коршун на цыпленка, оттаскал отец сына изрядно, аж вспотел и в сердце что-то закололо, но на другой день созвал родственников, стал совет наводить.

— Мать, — говорит, — у Валентины непутевая..

— Не с матерью жить, — сродственники возражают. — А семья все-таки купецкая, ты с покойным Данилой дружил еще во времена стародавние.

— Это, конечно, так! — соглашался Иван Иванович. — Да девка-то, сказывают, тоже вертлявая.

— За глаза и про царя худое говорят… Собака лает, ветер носит.

— И хозяйство, кажись, после смерти Данилы пошатнулось?

— Вот Николай и поправит, парень он толковый. А что брак ранний, так это даже хорошо: не разбалуется молодой человек.

Сродственники выпили наливки, съели обед и вынесли резолюцию:

— Николая, пользы ради воспитательной, еще раз розгами маленько поучить, но дабы грех от всех прикрыть, под венец скоропостижно поставить.

Повели в церковь. Священник провозгласил:

— Обручается раб Божий Николай рабе Божией Валентине…

Невеста при этих словах стала белая, как кисейная фата, и сознание потеряла. В чувство ее привели нашатырем, а старушки головами качали:

— Не к добру такое!

Венчали с помпой. На левом клиросе пели синодальные певчие в полном составе, на правом — церковный хор.

В доме № 15 по Саблинской улице три дня и три ночи шумел пир. Прибыло на брачный праздник все именитое купечество Петербурга, помощник обер-полицмейстера с супругой и двумя дочерьми, чиновники комиссариатского ведомства, частный пристав со всеми подведомственными ему квартальными надзирателями, их помощниками, судебным медиком, разных ведомств секретари и столоначальники. Сюртуки, фраки, кафтаны и полукафтаны, лакированные штиблеты и сапоги бутылками, золотые эполеты и медали, потомственные дворяне и почетные граждане — все затейливо переплелось на этом торжестве.

Музыка была двух сортов — балалаечная и скрипичная, — веселись и радуйся на любой вкус. Кулинарная часть предстала во всем блеске. Выписанный специально для поражения впечатления французский повар приготовил филе из шампиньонов и лягушачьих лапок. Никто к этому блюду не прикасался. Лишь частный пристав по ошибке немного откушал, а когда узнал, что это такое, приказал было француза отправить в участок. Спасибо, помощник обер-полицмейстера запретил применять на свадебном празднике карательные меры.

Впрочем, француз тут же исправился, отправив на столы консоме Салери, прозрачный как слеза галантин из кур, мусс раковый с налимами, салат ромен и очаровательное парфе из орехов.

Балалаечники бодро сыграли «Светит месяц», а скрипачи ответили «Танцем баядерок» из балета «Ферармос» и увертюрой к опере «Жизнь за царя».

Рекой текли вина, перечень которых хотелось бы привести для ошеломленных былым российским изобилием современников, да слишком много это заняло бы места. То и дело звучали тосты — простые, но сердечные от купечества, цветистые от высшего чиновничества.

Но тон задавал помощник обер-полицмейстера, говоривший о значении современного брака, о взаимоотношениях «между обеими половинами живущей в узах Гименея пары в связи с ролью их как частицы общества». Хотя никто ничего не понял, но его речь была встречена аплодисментами и криками «Горько!»

…Но пришла минута, когда бал был окончен. Все с головной болью, несварением желудка, чувством неудовлетворенности и благими пожеланиями разъехались по домам.

Начались будни новой семейной пары.

Переехала Валентина в дом Кашиных.

Поставили дом лишь года за полтора до этого — фундамент каменный, первый этаж кирпичный, а последний — это второй, бревенчатый. В жару в нем капельки смолы выступали.

Всяческим добром набит дом. Живи себе в радость, следи за хозяйством, будь верной женой и помощницей мужа.

Было, правда, некоторое неудовольствие с приданым. Старуха Чеснокова обещалась по нему, кроме всяких перин, шуб, горжеток и серебра столового, лавку на Сытном рынке и 90 тысяч рублей. Горжетки и лавку Кашины получили, а денег у старухи не только не оказалось, но она через дочку попросила под векселя в долг 50 тысяч рублей.

Иван Иванович в долг не дал, ибо знал, что это будет потерянный капитал, но и от 90 тысяч отступился, не стал их требовать.

— Деньги — дело наживное, с собой в гроб не положим! — сказал он молодым. — Главное, дети, живите душа в душу.

Но с последним у молодоженов явно не получалось.

Очень уж разное воспитание было, разными были и стремления.

Николай работе только радуется. Встает спозаранку, целый день его ноги покоя не знают: то в лавках за приказчиками присмотрит, то в банк спешит, то с поставщиками заказы ладит, расчеты производит. А тут товар привезли, проверить его вес и качество надо. А то и в Любань махнуть, там дел невпроворот.

Вошел он в купеческий круг как родной, старики-купцы и те его сметку признали.

Впрочем, купцы — народ разный. Иные уважают своей натуре разгул сделать. Смущают Николая:

— Приглашаем нынче в «Венецию» закатиться. Там у нас с цыганками и прочими особами женского пола уговор сделан. Вы, Николай Иванович, сами теперь хозяин первостатейный и средства у вас вольные. Вы можете требовать себе всего, чего ваша левая нога пожелает. С мадамами станем ликовать, салют пробками шампанского под потолок хлопнем.

— Спасибо за приглашение, — Николай отвечает. — Времени нет на пустяки, да и дома меня жена ждет.

— Дело хозяйское, только вы зря нас в святости превзойти желаете! — разводят гулены руками, а промеж себя шепчутся: «Ишь, сурьезный! Только жену себе взял… того, с изъянцем!» И расхохочутся.

Вырвется Николай домой к обеду, а Валентина валяется в постели, словно недужная, да книжку про французскую любовь мусолит. Хозяйство и домашние дела ее вовсе не трогают.

Говорит:

— Я дама в положении! Купил бы мне, Николя, для услаждения слуха длисированную канарейку в клетке, а то скучно цельный день без тебя. Да, и не забудь принеси сегодня ликеру шоколадного.

Николай ей резоны приводит:

— Тебе нехорошо ликеры и вина употреблять, да и опять в спальне ты курила! Прекрати, пожалуйста.

Покраснеет от досады Валентина:

— Не для того я тебя в мужья взяла, чтоб ты мне узду надевал! Тебе это не прежние времена, теперь полная мансипация. И прикажи, чтобы из матушкиного дома мое пианино сюда срочно доставили. Я договорилась брать уроки у мусье Поля.

Махнет рукой Николай, да сделает, как жена просит.

Стала она уроки брать, да норовит принимать маэстро в такое время, когда Николая в доме не бывает, а прислугу по разным делам разгонит.

Как-то Николаю вышла необходимость срочно сделать в банке депозит, а вся наличность в домашнем сейфе хранилась. Вот и прикатил он на Саблинскую в неурочный час.

Из окон на всю улицу неслись звуки фортепьяно и голос жены, выводившей какой-то романс.

Мать, открывшая ему дверь, покачала головой:

— От этих музыкантов хоть из дому беги! — И в сердцах буркнула: — Вот уж точно: женился на скорую руку, да на долгую муку.

Поднялся Николай на второй этаж. Там в гостиной за роялем сидит в засаленном фраке, похожий на кузнечика, тощий долговязый человек при длинных усах и проборе посредине головы — месье Поль.

Он чуть кивнул Николаю, а жена и вовсе его не замечает, влюбленными глазками в месье вперилась, улыбается, будто даже заискивает.

Тошно стало Николаю.

Другой раз, освободившись от дел пораньше, он вернулся вдруг домой. Внизу кухарка Ольга Козлова с неприязнью и несколько дерзко говорит:

— Ну что, хозяин, дождались мы! Валентина Даниловна с этим хлыщом заморенным на лошадях уехала кататься.

Тут и мать поспела:

— Эх, сыночек! Не зря тебя отец поучал: жене глупой спускать — добра не видать. Баба на сносях, а поведения такого, что впору ее обухом от дури лечить.

…Вечером в доме Кашиных было много шума: Николай наотрез запретил месье Полю бывать в его доме, а жене пришлось выслушать немало горьких упреков.

Но Валентину голыми руками не возьмешь. Заголосила она, будто режут ее, простоволосая и в домашнем платье выскочила на улицу:

— Помогите, люди добрые! Убивают, не дают на пианине распоряжаться! Сил моих больше нету такой реприманд выносить! Нынче же утоплюсь…

Собралась толпа. Хохочут, Николаю советуют:

— Когда топиться будет, ты, купец, не торопись ее спасать! Пусть малость в водичке охладится. Ну и баба нравная!

…На следующее утро кучер Прохор по приказу Николая свез в дом Чесноковой ее дочку вместе с пианино.

Фекла Егоровна надавала Валентине оплеух и отправилась на Саблинскую вымаливать прощения.

Николай жену в дом вернул на условиях: ликеру тайком в спальне не пить, папирос не курить и вообще свой испорченный ндрав не показывать.

Валентина обещала исправиться.

Пробежало холодное время года.

Весна 1897 года была дружной. Уже к Радонице — дню поминовения усопших, в садах и огородах выперла дружная зелень, воздух наполнился несказанными ароматами.

Обеими семьями и со всей челядью съездили на Митрофаньевское кладбище, поклонились родным могилкам. Склепы Кашиных и Чесноковых как нарочно были по соседству. Родоначальник купеческого дома Кашиных, бывший крепостной князей Черкасских, Иван Никандрович был мужиком здоровым, на кулачках не смущался с простонародьем биться лет до шестидесяти.

Иван Иванович задумчиво сидел у надгробия. На плите были выбиты слова, некогда написанные А. П. Сумароковым и столь поразившие русские сердца, что стали они украшением тысяч и тысяч последних приютов человеческих:

И под этой эпитафией годы рождения и смерти купца первой гильдии И. Н. Кашина: «1799–1883».

— А ведь батюшка прожил бы не менее чем сто лет, — с восхищением произнес Иван Иванович. — Ах, чудный Старик был! Я ведь у него родился, когда ему шел…

— Пятьдесят четвертый годок, — вставила слово Анна Петровна. — Старше жены был на три десятка лет. И уж счастлива, уж счастлива она с ним была! За всю жизнь слова плохого не слыхала… — И женщина оросила свое лицо слезами.

— А помер он оттого, что бревно непосильно тяжелое поднял. Кашлять стал, кровь горлом пошла…

— Сгорел в два месяца, — сказала, успокаиваясь, Анна Петровна, обожавшая родителей мужа.

…Потом поехали в лесок, где среди сохранившегося покрова прошлогодней листвы раскинулись палатки, возле которых дымили блестящие золотом и серебром самовары.

— Идите сюда, сердешные! — зазывала их седенькая старушка в платочке в синий горошек. — Медок у меня хоть и не надышний, еще рано новому быть, а все равно. духовитый, для организма полезный. И огурчики соленые для аппетиту.

— Что ж! Старушка ты умильная, — солидно роняет Иван Иванович, — пои нас чаем горячим, а провизия у нас припасена. — Эй, Прохор! Живо тащи из коляски погребец. Сейчас косушкой разогреемся!

— Много ли в ей, косушке? — засомневалась Фекла Егоровна. — Теперича, ежели очувствоваться как должно на свежем воздухе, и полштофа на всю кумпанию еле-еле хватит.

— Не свадьба какая, и косушки с вас будет, — урезонила ее Анна Петровна. — И сливовой наливки есть бутылка.

Иван Иванович, глядя, как женщины расставляют на столе закуски, распорядился:

— Гони, Прохор, домой. Прикажи Валентине, чтоб к нашей трапезе ехала. Доставь ее осторожно, она от бремени вот-вот разрешится.

…Вскоре Прохор привез улыбающуюся Валентину, которую из-за ее серьезного положения на кладбище не взяли: «Чтоб плод не печалить!»

…Благодатная была весна. Рано и споро все росло и цвело, над столом летали витутни. Щебетали разные птицы. Солнце щедро дарило тепло. На сердце был мир и покой. Никто не думал о том, что недалек жуткий час, который навсегда разъединит сидевших за праздничной трапезой людей.

Через шесть дней Валентина родила мальчика.

Счастью Николая не было предела. В ознаменование такого события он подарил ей изумрудное ожерелье.

В августе он отправился в Любань: отец, все чаще недуживший, позвал сына помочь ему в торговых делах. Вернулся Николай домой недели через две. Ольга Козлова, увидав хозяина, не выдержала, расплакалась. Николаи настойчиво стал допытываться причин ее огорчения. Тогда Ольга призналась:

— Валентина поселила в доме Ваську Ладугина…

Николай почувствовал, что земля под ним зашаталась.

— Ну и что? — спросил он сдавленным голосом.

Кухарка, ткнувшись носом в плечо хозяина, разрыдалась:

— Совсем бесстыдной стала Валентина… Не таятся, людей даже не стесняются. Васька и сейчас у нее. Пользуются моментом, так как вы и Анна Петровна в Любань уехавши.

На лестнице часто застучали шаги. То дворник в щегольских лаковых сапогах, в тройке и кубовой рубахе, что-то непринужденна насвистывая, спешил к выходу.

Увидав Николая, он сдернул с головы картуз с блестящим коротким по моде козырьком, осклабился:

— Наше вам с кисточкой!

— Ты что тут делаешь так поздно? — с трудом сдерживая волнение, спросил Николай.

— Так это барыня приказала мне мадеры принести. Вот я и сбегал до лавки Трохиных, купил-с!

Буравя взором дворника, Николай с угрозой в тоне выдавил:

— Чтоб я тебя, подлеца, в своем: доме больше не видел. Пользуешься слабостью Валентины Даниловны к хмельному? Пошел, сукин сын, вон!

— Я вам не какой-нибудь крепостной! — начал выламываться Василий. — Я человек вольный…

В этот момент из своей каморки появился истопник Федор Морозов. Стукнув деревяшкой по полу, он шагнул к Василию и вдруг цепко ухватился за его ухо, безжалостно крутанул его. Дворник дико взвыл.

— Ты, шельмец, думаешь скрыть свои проказы? Подлец ты и брандахлыст! Будешь еще блудить?

— Ой, больно! Больше не буду… Ай!

— Пошел отсюда! Всякая тварь портит жизнь хорошему человеку.

Василий выскочил на крыльцо, потирая распухшее ухо.

Тяжело ступая, Николай вошел в спальню. Жена лежала навзничь на широкой кровати и пьяно улыбалась:

— Кто пришел! Я завсегда рада… хочу!

…С первым поездом Николай уехал в Любань.

Прошло еще два года. Валентина вскоре после размолвки приезжала к мужу в Любань и вымолила прошение. Она обещала исправиться и в доказательство серьезности намерений приводила страшные клятвы.

Николай, дороживший семьей, вновь простил блудливую супругу. С год они жили мирно. Именно в этот период Валентина родила второго сына. Казалось, семейная радость наконец поселилась в доме Кашиных, что на Саблинской улице.

Но дела опять позвали Николая в Любань. Отец его в те дни — речь идет о весне 1901 года — жил в Петербурге. В конце марта он сильно простудился и 1 апреля умер.

Похороны пришлись на 3 апреля. Хоронили на Митрофаньевском кладбище. Было тепло, пахло первой зеленью. Сырая кладбищенская земля жвакала под ногами. Возле церкви с протянутыми руками стояла серая нищая братия. Федор Морозов наделял каждого гривенником. С этой целью накануне наменяли по лавкам мелочь. Целую телегу парниковых цветов, чтобы выложить ими путь к последнему приюту хозяина, привез Прохор. Заходившуюся в рыданиях Анну Петровну вел под руку сам весь зареванный Николай. Любопытные старушки, без которых не обходятся ни свадьбы, ни похороны, судили: сколько же капитала отошло молодому хозяину? И еще, что на помин души Иван Ивановича будут щи с головизною, оладьи или блины со сметаной и гороховый кисель. Вспомнили и то, что когда хоронили отца нынешнего покойника, то нищим роздали по полтиннику.

Батюшка, весь прозрачный от старости, высоким голосом начал читать молитвы. Дьячок размахивал кадилом.

Запел хор: «Со святыми упокой…»

Гроб с телом Ивана Ивановича на полотенцах внесли в склеп и поставили в свежеприготовленную из красного W обожженного кирпича усыпальницу.

Потом были шумные поминки. Дом Кашиных наполнился купцами, чиновниками, монахами, бедными родственниками с обеих сторон, да и просто неизвестными людьми. Кому не хватило места за столом, ждали своей очереди. Нищие, которые сопровождают каждые похороны, остались во дворе — эти знают свое место.

Водка лилась щедрой струей, и с каждой чаркой печаль отходила, как это всегда бывает на наших поминках, все дальше и дальше.

Валентина после долгого воздержания опять напилась до бесчувствия. Под кривые усмешки гостей ее под руки повели в спальню. Она шла, шатаясь и выкрикивая скабрезности.

Николай был мрачен: угнетала его и смерть любимого отца, и тяжелые предчувствия. Почему-то вспомнилось отцовское предупреждение против брака с Валентиной.

Когда за полночь гости разошлись, Николай вдруг почувствовал небывалое отвращение к жене. Он пришел в каморку к Федору Морозову, к которому с детских лет испытывал теплые чувства, и излил наболевшую душу:

— Мне, Федор, так нынче тяжко, а Валентина, словно свинья, напилась. Будто это не отец мой умер и не в доме его сидим, а где-нибудь в трактире… Как она не понимает!

— Эх, хозяин, напилась кума, так рехнулась ума!

— Я, пожалуй, у тебя лягу!.

— Вот-вот, хорошо! На мою постельку, сейчас вам белье свежее принесу. А я у Прохора хорошо высплюсь, мы друзья с ним.

…Когда утром Николай вышел в гостиную, то нашел там Валентину и Василия Ладугина. Они сидели на угловом диване, колени их соприкасались, рядом на маленьком столике стояли графины с вином и закуски.

Увидав Николая, дворник быстро поднялся и хотел выскользнуть в дверь. Валентина, уже изрядно пьяная, удержала его за руку:

— Васька, сиди! Желаю с тобой выпить лафита. А этот — ик! — он мне не указ. Он, Колька, у меня вот тут, в суставе сидит, — и Валентина выставила сжатый кулак. — Ну что, муженек, опять обидишься и сбежишь в… Иди, выпей с нами, приглашаем. Не жалко!

Возле дверей толпилась прислуга. Люди шептались, укоризненно качали головами.

Николай, опустив голову, развернулся, пошел в детскую, поцеловал младшего сына, а старшего взял на руки и на коляске поехал в церковь на позднюю обедню.

…К вечеру Николай вернулся домой, побывав у родственников и покатав сына по улицам Петербурга.

За ужином Валентина сидела тихо, время от времени бросая на мужа виноватые взгляды. Федор Морозов сказал, что днем была у них Фекла Егоровна, которой успели сообщить о фортелях дочери. Та отхлестала чадо по щекам и шибко ругалась, говорила, что если Николай ее из дома выгонит, то и она, Фекла, ее к себе не пустит.

Валентина за столом не выпила и рюмочки.

Николай несколько повеселел, внутренне оттаял. Он думал: «Ведь двое детишек у нас, пора Валюшке и остепениться. Господи, за что я ее так люблю! Ведь когда уезжал в Любань, места себе не мог найти. Почто связалась с этим гнусным дворником? Пусть исправится, все забуду, любые прихоти стану исполнять!»

…Дом уже спал. Николай задержался у себя в кабинете, занимаясь с расходно-приходными книгами. Часы пробили двенадцать раз.

Николай устало потянулся. Подумал: «Пора спать! Валюшка небось заждалась. Надо помириться… хотя бы ради сыновей, такие славные они растут. Ольга Козлова яблочки моченые мне принесла, возьму в спальню, угощу супружницу. И ножичек, разрезать яблоко, чтоб кушать способней Валентине было».

С трепещущим сердцем от сладостного ожидания свидания с любимой женой Николай вошел в спальню. В нос шибануло табачным дымом. Валентина, лежа на высоко взбитых подушках, пила прямо из графина яблочное вино и курила папиросу.

Николай укоризненно сказал:

— Ну что же, ты опять за свое? Ведь дым к детям в спальню идет, да и я не люблю им дышать.

Валентина грубо расхохоталась:

— А мне так наплевать, чего ты любишь, чего нет. — Она была изрядно пьяна, язык заплетался. — Иди спать к Федьке, а я Ваську Ладугина позову. Он мужик покрепче тебя будет.

Бросилась кровь в голову Николаю. Он схватил с тарелки, которую держал в руках, десертный серебряный нож и кинулся на ухмыляющуюся Валентину. Со всей силой ударил ее в раскрытую грудь.

Он сел на край широкой кровати и сухими глазами смотрел на рану против сердца. Кровь бежала ровной сильной струйкой, все более окрашивая подушки, одеяла, простыню.

Николай пошел в соседнюю комнату. Дети, разметавшись в своих постельках, крепко спали.

— Прощайте, маленькие! У вас нет теперь ни матери, ни отца. — Он не выдержал, разрыдался. Чуть успокоившись, он увидал на полу чулочек младшего, поднял его, прижался к нему губами.

…Он ушел из дома спокойным и тихим. Когда несколько спустя Николая Кашина сюда ввела полиция, то дом продолжал спать. Об убийстве еще никто не знал. Тело Валентины уже холодело.

13 сентября 1901 года дело об убийстве Н. И. Кашиным своей жены слушалось Петербургским окружным судом. Обвиняемого защищал знаменитый Н. П. Карабчевский. Пять месяцев и восемь дней, проведенных в тюремной камере, сильно переменили Николая. Лицо его стало еще более серьезным и добрым, но приобрело тот землисто-серый цвет, который всегда отличает тюремных сидельцев.

Из битком набитого зала донеслись сочувственные вздохи:

— Бедняга! Несчастный!

Вот один из газетных отчетов той поры:

«Продолжительное судебное следствие, длившееся с часу дня до 10 часов вечера, вполне подтвердило, что этот вызывающий у всех симпатию 22-летний юноша теми страданиями, которые он перенес за четыре-пять лет своей супружеской жизни с Валентиной, вполне искупил свою вину. Двадцать свидетелей дали показания по делу… Все они подтвердили, что это был отзывчивый, порядочный юноша, безгрешный в отношении своей жены и детей».

В зале не оставалось равнодушных зрителей. Все сочувствовали Николаю, у многих на глазах блестели слезы.

Присяжные заседатели вынесли Кашину оправдательный вердикт. Зал поднялся и дружно аплодировал.

Жуткое преступление было совершено с маниакальной изощренностью и леденящей душу расчетливостью. Ради низменных интересов растоптали жизнь невинного существа.

В большом и веселом селе Пятилуки Моршанского уезда проживало десять тысяч человек. Несколько церквей, школы, библиотеки, читальня, обширная торговля мучных лабазов, лавок с гастрономическими, колониальными, мануфактурными, шорными товарами, трактиры и чайные — все это было наполнено жизнью, все развивалось и процветало.

Подобно столицам, тут был свой, пусть сельский, но вполне культурный музыкально-литературный салон.

Царствовала в нем златокудрая красавица с совершенно неожиданными на лице блондинки крупными агатовыми глазами — Клеопатра Александровская. Ее прелесть усиливала медленная, тягучая речь, в которой явственно звучало произношение южанки.

Она умела быть с каждым приветливой и как бы манящей. Надо ли говорить, что весь пятилукский бомонд был от нее в восхищении и каждый завидовал ее мужу, который был ровно в два раза старше своей избранницы, — 55-летнему ротмистру Владимиру Семеновичу Александровскому. Этот солидный возраст, впрочем, не помешал ротмистру иметь полуторагодовалого сына Костю.

Супружеская пара, кажется, жила в мире и согласии, ничем не нарушаемыми.

Интерес к красавице-блондинке усиливался ее загадочным прошлым, о котором ходило много домыслов весьма романтического характера, но сказать о нем что-либо согласное истине никто не умел.

А прошлое это действительно было незаурядным.

Клеопатра была дочерью богатого грека-виноторговца, давно нашедшего пристанище в одном южном городе России. Дела его шли успешно, достояние исчислялось многими сотнями тысяч рублей.

Когда девице исполнилось 18 лет, ее обручили с сыном владельца многих пароходов и судов, ходивших по рекам и морям. Для обеих сторон этот брак был бы весьма удачным.

Но случилось так, что за несколько дней до свадьбы Клеопатра познакомилась с каким-то лихим поручиком, человеком небедным, кутилой, игроком, мотом и покорителем женских сердец. Опытный развратник легко вскружил девице голову, поклялся в вечной любви и умыкнул ее из-под родительской крыши.

Скандал был громким. Оскорбленный отец написал на поручика жалобу самому Государю, а дочь проклял, лишил родительского попечения и наследства.

Поручик был разжалован в рядовые и отправлен на Кавказ. Но еще прежде, натешившись юной любовницей, он бросил ее в гостинице, оплатив номер, но забыв оставить прежней подруге какие-нибудь деньги на жизнь. Положение девицы было ужасным: без гроша, вдали от родного порога (на который, впрочем, ее не пустили бы) — хуже придумать нельзя!

Но тут подвернулся какой-то гусар с пышными усами. Он на некоторое время взял на себя заботы о Клеопатре. Но вот улан тоже ускакал в туманную даль, и девица, которая к тому времени оказалась в Костроме, устроилась гувернанткой. Она должна была воспитывать 15-летнего сына губернского чиновника-вдовца.

Легко догадаться, что вдовец соблазнил смазливую гувернантку. Та, в свою очередь, подбила на блудный грех своего малолетнего воспитанника. Оскорбленный и возмущенный вдовец выставил с треском Клеопатру из своего дома.

Далее судьба совершила неожиданный вольт. Девица пристала к странствующей труппе лицедеев и с немалым успехом, обнаружив большие актерские задатки, подвизалась на театральных подмостках.

Но каждодневный тяжелый труд утомил Клеопатру. Она поступила в платные любовницы к акцизному чиновнику, ловко и по-крупному бравшему взятки. Чиновника как-то схватили за руку и на целый год отправили в тюрьму.

Клеопатра верности не проявила и ждать несчастного узника не стала. Она еще года три вела бестолковое и бессмысленное существование, пока счастливый случай не свел ее с ротмистром.

Тот, догадываясь, что ее прошлое не было всегда ангельским, простил по доброте сердечной все чохом и повел под венец. Ротмистра понять легко. Кроме красоты, Клеопатра отличалась начитанностью и умением вести себя в обществе. К тому же за полгода до встречи с девицей ротмистр овдовел: жена умерла во время родов. Так что, спасаясь от одиноких тоскливых вечеров, он предложил невесте не только сердце и руку, но и солидный капитал, перешедший к нему по наследству от родителей.

По делам службы ротмистра вскоре перевели в Пятилуки. Здесь он купил хороший дом, произвел капитальный ремонт, обзавелся модной мебелью и роялем. Что весьма обрадовало его супругу, изрядно музицировавшую.

Вскоре молодожены переехали в Пятилуки. Вместе с ними был очаровательный грудной малыш — голубоглазый блондин Костик.

Итак, каждую субботу вечером в дом ротмистра приходили гости. В основном это были местные чиновники. Постоянным посетителем являлся юркий, одетый с провинциальным шиком 27-летний становой пристав Дмитрий Шпилькин.

— Позвольте артисту бокал игристого аи! — с пафосом восклицал Шпилькин. Выпив залпом дорогое вино, он становился в изящную позу возле рояля. — Клеопатра Митрофановна, не откажите в любезности, сыграйте мне аккомпанемент.

Хозяйка, понимающе улыбнувшись, садилась за рояль. Движением головы откинув волосы назад, Шпилькин едва шептал:

— «Вертеп разврата», прошу… Только помедленней, проникновенней.

Клеопатра брала аккорды вступления, и становой пристав вступал неожиданно приятным, сильным тенором:

Стоявший возле раскрытого окна судебный следователь Александр Шкляревский, осанистый полный человек с лицом, заросшим волосом, гудел на ухо соседу — судебному эксперту Буцке:

— Роберт Васильевич, какие же, право, у наших романсов глупые слова! Вы видели «вертеп разврата», в котором «золото блестит»? Откуда оно там возьмется?

Певец, ловко взяв невообразимо высокую ноту, со слезой на глазу продолжал:

Тут вторым голосом вступила хозяйка. Душещипательный романс закончили дуэтом:

— Браво, браво! — захлопал в ладоши ротмистр.

— Пение хорошее, — одобрил Шкляревский, — а слова, не обижайтесь, господа исполнители, самые пошлые.

Сосед Клеопатры, живший в доме через ограду, мелочной торговец по фамилии Янкель, отрицательно помотал головой:

— Будет вам известно, уважаемый Александр Андреевич, что это очень хорошая песня. Когда в Одессе я ходил пить чай в трактир «Медведь», так эту песню исполнял сам великий Семен Минкин, а он плохих песен не играет.

Савелий Соломонович Янкель прежде жил в Одессе, на Дальницкой улице Молдаванки. Этот чудный город постоянно присутствовал в его разговорах. Все, что есть хорошего на свете, было — если послушать Янкеля — исключительно в Одессе и нигде более.

Можно предположить, что природная непоседливость и любовь к приключениям заставили этого доброго человека бросить насиженное место и оказаться в тамбовском деревенском углу.

В семье Янкеля было еще четыре человека — трое маленьких детишек и толстая красавица Лия, верная подруга неугомонного Савелия.

Неделями он трясся по непролазным дорогам в низенькой рогожной кибитке. Прибыв в очередной населенный пункт, Янкель останавливался на центральной площади. Как водится, тут же собиралась толпа праздных зевак. Тогда коммерсант влезал на свое ямщицкое сиденье, вздымал к небу руки, словно христианский проповедник среди аборигенов Берега Слоновой Кости, и начинал проникновенно взывать к разуму слушающих:

— Православные! Сегодня у вас замечательный день, и я уже радуюсь за вас. Сейчас я буду делать грех, потому что отдам хорошие вещи почти задаром. Именно так, православные, — просто в подарок! Пусть от этого мне и моим детям будет плохо, лишь бы вам от меня было маленькое счастье. В сто раз дешевле…

Янкель начинал доставать из кибитки ситец, коленкор, шпильки, булавки, нательные крестики, дешевые колечки и сережки, сонники и песенники.

Толпа рассматривала эти сокровища с интересом, но покупать никто ничего не желал. Янкель глядел на людей с горькой жалостью и вздымал руки к небу:

— Видит Бог, вы вызываете во мне недоразумение! Вы не желаете сделать мне убыток? Так это даже очень странно. В моей Одессе эти замечательные вещи оторвали бы вместе с моими руками. Чего же вы думаете?

Наконец какая-нибудь старушка покупала себе аршин сукна на косынку, а другая протягивала семик за катушку ниток.

Янкель шел в трактир, выпивал две рюмки водки и отправлялся дальше, лелея в своей груди надежду на большое богатство.

Этот человек умел немного играть на скрипке, что и позволило ему приблизиться к компании столь высоких особ. Когда он приносил свой древний, с облезлым во многих местах лаком инструмент и начинал извлекать жалостные звуки, прекрасное лицо хозяйки подернулось печальной задумчивостью.

Следователь Шкляревский был дальним родственником ярого монархиста Константина Кавелина, имевшего исключительное влияние на его умственное развитие. Шкляревский недолюбливал Янкеля и говорил, чуть презрительно улыбаясь:

— Еврей в русской деревне — это такая же бессмыслица, как апельсин на дубе. Община предлагала вам надел земли, причем земли хорошей, пахотной. Работай на свежем воздухе, укрепляй свое здоровье, приноси пользу обществу и себе лично! Ан нет, вы не таков, уважаемый Савелий Соломонович. Вы предпочли общественно полезному труду никому не нужную коммерцию. Вам, как выяснилось, лучше месить грязь на дорогах, торговать булавками и подтяжками, чем честно трудиться.

Савелий в ответ кисло усмехался:

— Вы, сударь, вызываете у меня недоумение! Мы умеем делать всякую работу. Наш Иосиф был первым министром земледелия, кхе-кхе. — Савелий весьма остался довольным собственным остроумием. Он пригладил свои невыразимые пейсы и азартно продолжал: — Вот ваши мещане, они же не пашут землю? И к ним нет претензий. И вы, Александр Андреевич, тоже землю не пашете. Зачем же вы желаете, чтобы я делал труд, какой и вы сами не делаете? Это же смешно! — И Савелий посмотрел на Шкляревского с глубокой скорбью.

Тот уже собрался возражать могучей силой аргументов, как в спор вмешалась Клеопатра:

— Дорогой Александр Андреевич, оставьте в покое моего милого соседа. Он лучше нас знает, как ему прокормить своих троих детей.

— Вот это правильно! — обрадовался поддержке Янкель. — Вы, Клеопатра Митрофановна, сами мать. Вы очень заботливы. Скажите, умоляю, как здоровье вашего сыночка? Прошлый раз ему было очень худо.

Доктор Буцке печально покачал головой:

— Это просто счастье, что вы, Владимир Семенович, — доктор посмотрел на мужа Клеопатры, — вовремя позвали меня. У него и впрямь состояние было крайне тяжелое. Он метался, имел блуждающий взор и сильные позывы на рвоту. От Кости разило камфарой. Ни в коем случае нельзя давать детям это средство.

Клеопатра в отчаянии прижала руки к груди:

— Да не давали мы Косте камфары, я уже говорила вам! Это лекарство мы даже в доме не держим. — Любящая мать смахнула с глаз слезы. — Мы так с мужем страдали! Если что-нибудь случилось бы с нашим мальчиком, с нашим ангелочком, мы не пережили бы такого удара! — Клеопатра тяжело вздохнула, перевела дыхание и произнесла: — Впрочем, друзья, хватит на сегодня о плохом. Милости прошу к столу! Чем богаты, тем и рады.

Ротмистр обратился к Янкелю:

— А где ваша милая супруга? Почему вы сегодня один?

— Так на следующей неделе у нас Пасха! Лия начала готовиться к ней. Надо хорошо встретить большой праздник, согласно закону наших предков.

…Гости размещались за столом, и никто не обратил на эти слова особого внимания. О них вспомнили неделю спустя. В день еврейской Пасхи в доме ротмистра стряслась непоправимая беда.

Все последние дни стояла непогода. С неба валил мокрый тяжелый снег, дороги стали непролазными. Но в канун еврейской Пасхи, пришедшейся на 25 марта, западный ветер сменился на северный. Ударил морозец, сковал колчи дорог.

Шкляревский, позавтракав, принялся за газеты. Вдруг за окном послышался неясный, с каждым мгновением усиливающийся говор. На крыльце застучали торопливые шаги, дверь распахнулась, и в комнату ввалился Шпилькин — тенор и пристав. За ним, постаревшая лет на десять, двигалась с зареванным лицом Клеопатра. Шатаясь, она сделала два шага и тяжело рухнула в ноги Шкляревскому:

— Ой, погибель моя пришла! Моего ненаглядного Костеньку, мое солнышко ясное, злодеи убили!..

Следователь недоуменно отшатнулся:

— Как убили? Кто убил?

Шпилькин зачем-то вдруг вытянулся по-военному:

— Позвольте доложить! Убийство ребенка жидами. Ритуал такой. Для ихней Пасхи. Помните Александр Андреевич, Янкель прошлой субботой на вечере у Клеопатры Митрофановны грозил: «Отпразднуем согласно закону предков!» Вот, отродье, и празднуют!

Шкляревский попросил:

— Я ничего не понимаю, расскажите, пожалуйста, по порядку. Да и вы, Клеопатра Митрофановна, подымитесь с пола, садитесь в это кресло. Вот вам вода, попейте, успокойтесь. Так что же случилось? И почему под моими окнами собралась разъяренная толпа? Что хотят эти люди? И еще вопрос: где ваш муж?

Давясь слезами, безутешно всхлипывая, несчастная мать начала свою печальную повесть:

— Мой муж еще в понедельник уехал в Тамбов. Должен был вернуться 23 марта, то есть позавчера. Но я получила от него телеграмму: «Буду 26-го». Впрочем, к делу это не относится. Все произошло вчера в час вечерний. На небосводе уже звезды зажглись, а. я со своим Костей пошла на прогулку моциона ради. На дворе хорошо так, безветренно, легкий морозец. Малыш крепко спит… — Клеопатра не справилась с чувствами, вновь разрыдалась. Шкляревский дал ей воды.

Несколько успокоившись, женщина смущенно улыбнулась:

— Простите, Александр Андреевич, нервы ни к черту стали! Значит, малыш крепко спит, а в это время сестры Федоровы идут, на всю улицу разговор ведут. Я им говорю: «Бабоньки, сделайте одолжение, говорите тише, а то ребеночка моего разбудите!» Так я гуляла минут сорок, тоже покалякала. Морозов меня еще спросил: «Как богатырь, растет?» — «Растет!» — ответила и пеленочку откинула, мордашку спящего Кости показала.

Вдруг я вспомнила, что забыла заслонку печную закрыть. «Ну, думаю, теперь все тепло наружу уйдет! Задвинуть скорее следует». Положила Костю на скамеечку, помните, возле наших ворот стоит? Побежала скорее в дом, все сделала. Вернулась минуты через две-три. Глянула — в глазах потемнело: нет Кости! Я туда-сюда — как сквозь землю провалился. Стала в дома стучать, по соседним улицам бегать. Думаю: кто-нибудь взял моего малыша поиграться. Все руки об ставни обстучала, по сей момент болят — нет ни у кого! Да еще ругаются: «Мы спим, чего тревожишь от сна!»

Женщина надолго замолчала, погруженная в тяжелые, безысходные думы. Шкляревский с нетерпением тронул ее локоть:

— Ну, так что же дальше? Продолжайте.

— Дальше? Дальше все плохо. Подумала-подумала я, решила: «Утро вечера мудренее!» — и пошла домой. Вдруг тот, кто взял мальчика, принесет его? Так всю ночь прождала напрасно, никто не пришел. Утром вышла во двор, а через ограду, помните, дом Янкеля. Уже светло, а у него по непонятной причине ставни закрыты. «Подозрительно это!» — подумала. Задами прокралась к дому, сквозь щель в ставне внутрь заглянула, и ужас меня объял! Вижу Савелия Соломоновича. Стоит он в каком-то непонятном, странном наряде: весь в белом, вроде как бы фланелевое одеяло на себя накинул. В руках держит длинный нож. Подходит к столу, а там долбленое корытце, а в корытце — младенец голый, белобрысенький. Я… я… — Рассказчица забормотала что-то невнятное и повалилась без сознания на пол.

— Дайте скорее нашатыря! — забеспокоился Шпилькин. — Несчастная мать, сколько ей досталось горя! Такое не всякий переживет.

…Минут через пять Клеопатра немного пришла в себя, продолжила рассказ:

— Я увидала, как этот проклятый Янкель поднял за ножку малыша, в котором я узнала своего Костю. Размахнулся и по самую рукоять ему в грудь нож вонзил. Кровь струей брызнула… Хочу крикнуть — не могу, горло спазма перехватила. Стала кулаком в ставню долбить — евреи свет задули, дверь, понятно, не открывают. Побежала я на улицу, кричу: «Люди добрые, помогите!» Навстречу мне — господин Шпилькин. Все как на духу ему рассказала. Народ наш сельский стал вокруг нас собираться, сочувствуют мне, желают с убийцами разобраться.

— Я не допустил самосуда! — авторитетно сказал Шпилькин. — Вызвал полицейский наряд, всех Янкелей — пять человек их — арестовал и посадил в подвал своего дома. Полицейские их надежно охраняют.

— Труп ребенка куда дели?

— Я его не обнаружил. Видимо, Янкель куда-то спрятал мертвеца. Время для этого у него было, а забор довольно глухой, с улицы не все разглядишь. Впрочем…

— Что «впрочем»? — Шкляревский поднял бровь.

— Вчера вечером я стал свидетелем того, как Янкель тащил ребенка Клеопатры Митрофановны.

— Что же вы молчите? — удивился Шкляревский.

— Я не молчу, — с легкой обидой произнес Шпилькин, — я излагаю по порядку. Вчера в поздние сумерки я проходил мимо дома Янкеля. Вдруг в вечерней тишине услыхал странные звуки, шорохи крадущегося человека. Я прильнул к забору. Вижу: наш добрый Савелий Соломонович проник в лаз ограды, отделяющей его землю от жилья ротмистра. В руках у него какой-то предмет, что-то вроде большой куклы. Вчера, вы помните, была лунная светлая ночь — вот я и разглядел все в подробностях. «Надо же, — подумалось мне, — Янкель оказался воришкой, что-то умыкнул у соседки, с которой дружит… Нехорошо!»

— Почему не задержали тогда же Янкеля?

— Так если б знать, что он чужого ребенка несет!

— Но, арестовав сегодня семью Янкелей, вы нарушили, Шпилькин, закон! И еще обыск делали…

— Вовсе обыск я не делал! Так, посмотрел в доме — поверхностно. А что касается задержания… Знаете, Александр Андреевич, чем крепче жид сидит, тем для православных спокойней.

— Эти афоризмы вы оставьте для своего семейного круга. Лучше объясните: с какой целью вы привели под мои окна эту шумящую толпу?

— Я привел? — изумился пристав. — Они сами, по велению сердца. Требуют правосудия.

Громадная толпа все более густела, уже запруживая улицу на все видимое из окна пространство. Все явственнее доносился рокот глухих голосов.

— Положение делается опасным! — вслух подумал Шкляревский. — Надо принимать срочные меры. Иначе… Иначе и впрямь может случиться самосуд.

Следователь уселся за рабочий стол и, разбрызгивая торопливым пером чернила, на четвертушке бумаги начертал:

«На селе неспокойно. Капитан, срочно примите надлежащие меры по разгону толпы, иначе не миновать самых неприятных эксцессов. Шкляревский».

Затем он окликнул писаря, исполнявшего у следователя по совместительству обязанности денщика:

— Григорий, не жалея ног, несись к капитану Денисову, отдай записку. Скажи, что минут тридцать я постараюсь сдерживать толпу, но больше — не ручаюсь! На улицу даже не выглядывай. Записку прочтут — разорвут и записку, и тебя. Открой в задней комнате окно и огородами, задами. Действуй!

Затем Шкляревский, накинув на плечи форменную шинель, приказал:

— А вы, Клеопатра Митрофановна, и вы, Шпилькин, сидите здесь и не вздумайте выходить к толпе. Это лишь подстрекнет ее к необдуманным действиям.

Шкляревский вышел на крыльцо. Перед ним колыхалась многоликая толпа озлобленных мужиков, ребятишек, баб в пестрых нарядах с младенцами на руках. Некоторые сняли шапки, поклонились.

Шкляревский звонко выкрикнул:

— Здравия желаю, православные! Прослышал про страшное злодейство. Возмущен им. Уже принял надлежащие меры. Если Янкели виновны в пролитии крови христианского младенца, то их повесят.

Из толпы одобрительно донеслось:

— Вот, правильно, батюшка! Ты прикажи, пусть их повесят. И семя их переведут. Жалеть их нечего. Народец самый ненужный…

Шкляревский рукой остановил разговоры, продолжил:

— Все надо делать по закону. Если без закона, то и самим пострадать возможно. А для этого я учинил строгое следствие.

Стоявший впереди мужик с худым желтым лицом и редкой бородой отрывисто выкрикнул:

— Ты, ваше благородие, зубы нам не заговаривай! Мы не глупые, сами вникнем, что к чему. Твое дело — выдать жидов, а мы им такую учиним следствию, что…

Шкляревский рявкнул:

— Прекратить подстрекательство! Чью руку греешь? Ну, повесите вы сейчас этих Янкелей, а их — целая шайка большая. И тогда до главных зачинщиков нам не добраться! Нет, так не пойдет! Гидру следует всю уничтожить. А тут — крути не крути! — без следствия не обойтись. Правильно говорю, православные?

Толпа одобрительно загалдела:

— Правильно, благодетель! Веди себе на здоровье свою следствию, а нам отдай пархатых подобру-поздорову.

— Да как же я вам их отдам? Я таких прав не имею!

— А нас это не касается. Не отдашь — и не надо. Мы сами жидов добудем. Ишь, дожили: из младенцев кровь пущать начали…

В это время, пробираясь сквозь толпу, показался доктор Буцке. Это был здоровенный 70-летний старик с небольшой академической бородкой, с поразительно спокойным лицом и умными серыми глазами.

Удивительный человек! Выпускник Дерптского университета, Роберт Васильевич в молодые годы познакомился со знаменитым философом Людвигом Фейербахом, бывал у него дома. Буцке вернулся в Россию, стал известным судебным медиком. С Фейербахом он регулярно переписывался, горячо возражая против многих положений его «религии любви». Философ-атеист прислал доктору свою книгу «Сущность религии» с весьма дружеской надписью. Тот в долгу не остался: в ответ отправил ящик отличного крымского вина.

С той поры минуло немало лет. Фейербах умер, а петербуржец Буцке по прихоти судьбы оказался в селе Пятилуки, о чем, впрочем, нисколько не жалел. «Конечно, для моей судебно-медицинской практики здесь почти не бывает материала, но зато я живу среди народа и пригождаюсь ему как врач, лечащий любые заболевания, — от насморка до брюшного тифа», — так он писал своей родственнице в Париж.

Доктора сельчане крепко уважали. Вот и теперь, едва он поднялся на крыльцо, все стихли. Буцке строго сказал:

— Зачем, любезные пациенты, дурите? Вы желаете, чтобы сюда каратели пожаловали? Себя если вы, мужики, не жалеете, то пожалейте ваших детей и баб. Неужто охота быть поротыми и в Сибирь на поселение сосланными? Не устраивайте бунта, расходитесь по домам!

— И то, чего тут киснуть? — заговорили те, кто минутой прежде желал расправиться с Янкелями. — А вон и капитан Денисов верхами скачет, с ними конные! Айда, братва, по домам.

Шкляревский и все остальные должностные лица направились к дому Янкеля.

Шкляревский, образованный русский офицер, выбившийся в люди из солдатской семьи, не верил, что тихий и безобидный Янкель мог пойти на кровавое преступление. Это было тем более невероятно, что между Савелием и Клеопатрой сложились дружеские отношения.

«Но, — размышлял следователь, — жизнь порой такие сюрпризы преподносит, что диву даешься! А религиозный фанатизм — страшная сила!»

…В опустевшем доме Янкеля было бедно, сыро, неуютно, как в склепе. Обыск ничего не дал. Савелий, вздымая затекшие руки к небу (несколько часов он был связан), голосил:

— Какое глупое дело случилось! Вы, право, вызываете во мне недоразумение! Где мертвый Костя? Спросите меня об чем-нибудь полегче. Я всегда был невыразимо доверчив к людям, за что и страдаю…

— Янкель, встаньте сюда, возле стола! — приказал Шкляревский. — Зажгите лампу!

Следователь вышел на улицу, заглянул в дом через ставни. Потом прошел по двору, обнаружил лаз в ограде, отделявшей дом ротмистра. Рядом, на обледеневшем снегу, четко выделялись следы.

Пошли делать обыск в небольшом сарайчике, стоявшем в углу двора Янкелей. Здесь они хранили дрова. Шкляревский увидал за поленицей какой-то предмет, накрытый рогожей. Он наклонился, поднял рогожу. Под ней оказалось долбленое корытце. В корытце лежал обнаженный труп ребенка, распятый на небольшом кресте.

Стоявшая рядом со следователем Клеопатра коротко вскрикнула и грохнулась без чувств. Шпилькин азартно потер руки:

— Вот негодяи!

Доктор Буцке осуждающе покачал головой и сказал Шкляревскому:

— Такого я еще не видел! Надо оставить понятых, а остальных выпроводить. Осмотрим труп на месте происшествия.

После осмотра тельце Кости, хрупкого белокурого мальчика, было перенесено в избу Янкеля и поставлено прямо в корытце на стол. Возле дома бушевала вновь собравшаяся толпа, жаждавшая мщения. Лишь сила армейского оружия не допускала самосуда.

Янкель с семьей сидели, забившись в угол. Голодные дети ревели, Лия пыталась их накормить мацой, которую готовила к празднику.

Возле стола, потупя глаза, полные невыплаканного горя, стояла Клеопатра. Шкляревский обратился к ней:

— Надо записать ваши показания…

Покорно вздохнув, Клеопатра начала свою печальную повесть:

— Вчера вечером, когда звезды уже усеяли небосвод, я завернула в одеяло своего сладкого малыша и мы с этим ангелом пошли погулять перед домом. Вижу, идут сестры Федоровы. Громко так смеются. Я их попросила: «Не шумите, бабоньки, малыша разбудите!»

Доктор Буцке перебил:

— Ну это, любезная мамаша, забота излишняя! При мертвеце хоть из пушки пали — не воскреснет.

Клеопатра изумилась:

— При каком мертвеце?

— Да при горячо якобы любимом вами Косте. Вчера вы носили на руках покойника. Ребенок не менее двух суток мертвый. Я всегда удивлялся вашей начитанности, но ваше последнее увлечение — убивать людей — могло бы подтолкнуть вас на изучение курса судебной медицины. Если господин следователь позволит, я прочту вам короткую лекцию. Это убережет вас от запирательства.

— Что такое?

— Вы слыхали о трупных пятнах? После прекращения сердечной деятельности кровь и лимфа начинают опускаться в нижележащие части трупа. — Доктор поднял мальчика, показал его спину. — Видите пятна синюшно-багрового цвета? Обычно они появляются в первые четыре часа после смерти. И если бы ребенка убили сегодня утром, то достаточно было бы надавить на пятно, и оно на несколько секунд полностью исчезло бы. Но уже к концу первых суток пятна не пропадают и не бледнеют, как, смотрите внимательней, я нажимаю, в нашем случае. Затем — трупное окоченение. Оно полностью исчезает к концу вторых — началу третьих суток после смерти. Дальше продолжать? А мы ведь еще не проводили вскрытия, которое даст полную диагностическую картину.

Клеопатра глубоко вздохнула, дернула шеей и сухо прошептала:

— Я думала, что все гораздо проще.

Клеопатру и Шпилькина посадили в арестантский дом.

— Дело в том, что этот ребенок не мой, — поутру, на первом же допросе, вибрирующим голосом сказала Клеопатра. — Младенец остался жить после смерти его матери — первой жены ротмистра. Тот меня умолял: «Никому не говори, что ты — не его мать! Мой Костя не должен знать, что растет сиротой». Я согласилась.

— На беду малыша! — сказал Шкляревский. — Вы его щипали и били, словно он ваш злейший враг. Все тельце ребенка испещрено синими рубцами, следами вашей ненависти. Продолжайте!

Клеопатра кивнула на Шпилькина:

— Вот этот подбил меня..

— Когда вы лишили жизни младенца?

— Три дня назад. Должен был вернуться мой старик, ротмистр. При нем я не имела возможности. Вот я все сделала, и словно нарочно — тут же почтальон: «Вам телеграмма!» Старик сообщил, что задерживается на три дня. Тогда мы со Шпилькиным обрадовались: теперь можно подложить мертвеца Янкелю точно в пасхальный день! Нож я загодя тихонько взяла у евреев.

Вдруг заголосил Шпилькин:

— Дура ты дура! Зачем только с тобой связался? Говорил ведь, коли убила, так надо жмурика к жидам тащить сразу, в ту же ночь. А ты: «Лучше в Пасху, лучше в Пасху!» Тогда никто не докопался бы.

Шкляревский усмехнулся:

— Докопался бы! Старый закон: когда человек идет на преступление, его Господь разума лишает. Ты, Шпилькин, кажется, единственный, кто в новых галошах в нашем селе щеголяет. Около забора твои следы четко отпечатались. И вели они прямехонько в сарай. Надо было галошики-то снять. Затем, пытался я сквозь щели ставня Янкеля разглядеть. Ни-че-го-шеньки не вышло! И Клеопатра ничего видеть не могла: забыла, что ставни обиты железом.

Клеопатра фыркнула, покраснела и брезгливо сказала:

— Хоть бы этого… на столе, накрыли бы, что ль! Страсть, как покойников боюсь.

Шпилькин, торопясь оправдаться, затараторил:

— Ведь как все вышло? Она мне целый месяц твердила: давай убьем младенца и старика, все добро нам достанется и будем вместе в любви жить, в ус не дуть! Старику и младенцу она несколько раз в еду отраву сыпала. Вот лярва, Бога не боится! Но они оправлялись, а эта вот сказала: «Старику я все равно буду понемножку отраву добавлять в еду, так незаметно изведу его! А этого сопляка… порешим к Пасхе. Сделаем Янкелям подарок!» И еще смеялась. Ишь, веселая нашлась!

Клеопатра с ненавистью полоснула взглядом Шпилькина:

— Ты, попугай, лучше расскажи, как ребенка к кресту прибивал…

— Ну, я ведь мертвенького, — с грустью сказал бывший становой пристав. — А ты — с размаху в сердце нож всадила. Небось в подвале кровь так и не счистила до конца…

Пока шло следствие, произошло вполне анекдотическое событие. Поймали двух воришек — хохлов Веревку и Граченка. Они признались, что поздним вечером 2 марта, в канун еврейской Пасхи, забрались в сарай к Янкелям. Украли двух куриц, которым на месте свернули шеи, да какой-то садовый инвентарь (из-за которого и попались). Едва выбрались наружу, видят — фигура крадется. Разглядели — а это сам пристав Шпилькин! Что-то в руках тяжелое несет. Тайком, осторожно зашел в сарай, а вышел без поклажи.

Воришки едва не прыснули от смеха: «Одни у Янкелей тащут, другие, наоборот, им несут». По приговору волостного схода воришки были наказаны двадцатью пятью ударами розог и отпущены по домам.

Хуже пришлось убийцам. Клеопатра Александровская, по лишении всех прав состояния, была сослана на каторжные работы на 12 лет. Дмитрия Шпилькина суд присяжных отправил в вечную ссылку в отдаленнейшие места Сибири.

Иван Путилин — легенда российского сыска. Чрезвычайная наблюдательность, тонкое внимание, особого рода чутье и исключительное хладнокровие помогали ему поразительно быстро и с кажущейся легкостью раскрывать самые сложные дела. Об одном из них — наш рассказ.

Стоял морозный январь 1873 года. В Александро-Невской Лавре готовились к торжественной панихиде по случаю 100-летия графа Сперанского — крупного политического деятеля, инициатора создания в 1810 году Государственного совета.

С минуты на минуту должен был прибыть Государь Император со своей Августейшей фамилией. Заканчивались последние приготовления. Послушник Антип, жилистый невысокий мужик с печально-смиренным видом расчищал большой деревянной лопатой дорожку вдоль стены, за которой проживала монашеская братия.

Глубоко дыша, выпуская клубы белого пара, он приблизился к окошку своего духовного наставника иеромонаха Иллариона. Сотворив мысленную молитву во здравие и спасение отца Иллариона, Антип с еще большим усердием продолжил сгребать снег. Вдруг как молнией его поразило: под самым окном наставника он увидал в глубоком снегу следы с легкой кровяной отметиной и придавленный клок седых волос.

Подняв голову, Антип с недоумением увидал, что рама прикрыта неплотно. Послушник черенком лопаты тихонько постучал по стеклу:

— Отец Илларион, что-то ваше окошко… того…

В ответ — молчание.

Отбросил Антип лопату, заспешил к келье наставника. Стучал, дергал — дверь как бы кто изнутри держит. В это время послышался шум, крики:

— Батюшка Государь прибыли!..

С трудом поймал за рукав знакомого монаха:

— Федор, неладно с отцом Илларионом! Подсоби, хочу в окошко заглянуть. Ведь он никогда не запирает келью. И задвижки нет на дверях!

…Изловчился Антип, открыл раму, заглянул вовнутрь и тут же кубарем — отпрянул.

— Страсть какая! — Язык Антипа заплетался. — Там… на полу… Все в крови!

…Уже минут через сорок на место происшествия прибыл 28-летний прокурор окружного суда А. Ф. Кони, а еще минут через двадцать, насмерть загоняя лихача, запахнутый в щегольскую бобровую шубу, прилетел начальник петербургской сыскной полиции Путилин. Сошлись великие криминалисты.

— Ясно, как Божий день, — говорил Путилин, — что убийца ушел через окно. А мы, Анатолий Федорович, в него войдем. Эй, Антип! На тебе двадцать копеек, поезжай скорее на Литейный, против магазина Елисеевых, судебного эксперта Нестерова привезешь. Скажи: срочно!

…Келья Иллариона состояла из двух комнат — спальни и молельни. Монах лежал возле окна в громадной луже застывшей черной крови, натекшей из множества ножевых ран. Путилин насчитал их более пятнадцати — на спине, руках, груди. Глубокий порез был даже на лице. Некогда длинная, курчавящаяся борода была почти полностью вырвана. Клочки ее валялись на полу.

На столе стоял старинный дорожный самовар восьмиугольной формы и рядом один стакан с недопитым чаем. Зато стульев было два, и они были придвинуты к столу. Путилин вслух прочитал надпись на задней стенке самовара:

— «Тула. Назар Лисицин». Устойчивый самоварчик!

— Покойный любил устойчивость, — согласился Кони. — Ведь он долгие годы плавал на Балтике. Дослужился до чина помощника капитана фрегата «Пересвет». Затем в его душе произошел перелом, он принял монашеский сан и уже ходил на «Чародейке» — в качестве судового священника.

— Однако! — Путилин с уважением посмотрел на прокурора. — Вы уже успели собрать сведения об убитом. Восторгаюсь вашей расторопностью. Убийца, чтобы оттянуть время обнаружения трупа, связал веревкой ручки дверей — спальни и выходящей в коридор. Крепкий узел сделал!

— Покойный, вижу, очень любил хороший чай! Посмотрите Иван Дмитриевич, шкафчик набит разного сорта коробочками. Да и на полу возле трупа валяется фунтовая пачка китайского бандерольного…

Путилин наклонился, прочитал:

— «Байховый, номер одиннадцать». Редкий и дорогой сорт! Думаю, что именно с этой пачкой убийца явился к своей жертве. Дело было к вечеру, но монах свечу еще не зажигал. Илларион поднялся из-за стола, подошел к свету, шедшему из окна, разорвал бандероль и… получил удар ножом в спину. Вот видите, Анатолий Федорович, в лопатку пришелся…

— Ан, нет! — живо возразил прокурор. — Я не согласен, что монах свечу еще не зажигал. Свеча как раз выгорела дотла, а в чашечку подсвечника почти с верхом налилось крови. Раненый монах держал свечу…

— Ну, конечно же! — язвительно проговорил Путилин. — Он освещал комод, в котором убийца искал деньги своей жертвы. — И, перейдя на серьезный тон, произнес: — Видите, преступник все перевернул, дошел до газеты, которой дно застелено, и не приподнял ее. А там и были ценные бумаги на большую сумму.

— Судя по отзывам, отец Илларион был зажиточным человеком. Служа на боевом судне, он получал жалованье золотом. Где оно?

— Ясно — где! Унес убийца. Медику придется проводить вскрытие. Только по состоянию пищи в желудке он установит, сколько суток прошло с момента преступления.

— А по трупным пятнам?

— Убитый потерял слишком много крови, и трупные пятна весьма не выражены. — Путилин прошелся по келье, внимательно огляделся и, усмехнувшись, произнес: — Час убийства я назвал — вечер, на закате солнца. И произошло оно не далее третьего дня.

— Откуда такая осведомленность? — удивился прокурор.

— Это еще не все! — продолжал Путилин, чуть улыбнувшись. Ему явно нравилось озадачивать этого симпатичного молодого чиновника с университетским образованием, от которого, впрочем, для сыскного дела нет никакого толка. — Убийца — человек высокого роста. Служил на море. Со своей жертвой был знаком еще прежде, но их отношения были неприязненными. Во всяком случае, Илларион не был рад визитеру. У преступника сильный порез на правой руке.

— Вы меня мистифицируете, Иван Дмитриевич! — отмахнулся прокурор. — Ничего подобного вы знать точно не можете.

В это время появился судебный эксперт Нестеров. Он приступил к делу.

…Пройдут годы. А. Ф. Кони будет вспоминать: «Покуда в соборе пели чудные слова заупокойных молитв, в двух шагах от него, в освещенной зимним солнцем келье, происходило вскрытие трупа несчастного… Состояние пищи в желудке дало возможность определить, что покойный был убит два дня назад вечером».

— Ваши предсказания начинают сбываться! — воскликнул прокурор, обращаясь к Путилину. — Невероятно!

В ответ сыщик лишь хмыкнул.

Начали допрашивать насельников Лавры. Монахи дружно показали, что убитый вел замкнутый образ жизни, лишь изредка принимая у себя Антипа и певчих. Именно Антип показал, что Илларион хранил мешочек с золотыми монетами в комоде. Теперь мешочек исчез.

— Вы, Анатолий Федорович, пока допрашивайте, а я отправлюсь кой-куда…

На Невском проспекте в чайном магазине, расположившемся в доме под номером 106, сыщика встретил коренастый человек с густой бородой и в английском сюртуке хорошей работы. Это был владелец двух десятков магазинов, крупнейший чаеторговец Шляков.

— Алексей Евдокимович, что-то я давно не встречаю в продаже одиннадцатый номер?

— Китайского захотели? — улыбнулся купец. Он полез в шкаф и достал точь-в-точь такую же пачку, как та, что валялась, закапанная кровью, в келье Иллариона. — Возьмите подарка ради! С полицией дружить всегда полезно.

— Спасибо, не откажусь! Вы давно этот сорт получили?

— А мы и не получали. Это мне Чекалин от щедрот своих пять пачек презентовал. Это рядом, в доме под номером сто двенадцать по Невскому. Раньше этим сортом и я торговал, и «Цзинь-Лунь», и еще кто-то, а теперь только у Чекалина. Уж очень поставщик цену взвинтил, все больше немцам и англичанам отдает.

…Старик Чекалин, с незапамятных времен знакомый с Путилиным, увидев сыщика, насторожился. Но узнав, что дело идет об убийстве монаха, сочувственно произнес:

— Рад бы вам, Иван Дмитриевич, помочь, да как? Я ведь за прилавком не стою, а разве приказчики упомнят? Вон сколько народа за день у нас перебывает!

Опросили приказчиков. Те действительно ничего интересного не сообщили. Путилин уже начал натягивать на себя свою роскошную шубу, как Чекалин задумчиво сказал:

— Я, по обычаю, кое-кому в подарок отправил по пять пачек — Шлякову, Буре, служащим Лионского кредита… И заходил ко мне содержатель буфета на железнодорожной станции Любань. Зовут его Вильгельм Дитмар.

— Это который моряк?

— Тоже мне «моряк» — с печки бряк! — улыбнулся Чекалин. — Так, коком плавал, а все про свои подвиги морские травит. Был он у меня дня четыре назад, я ему десять пачек отпустил. Говорит: «Для серьезных пассажиров на заварку пойдет!» Где сейчас? Ей-Богу, не знаю. К себе, поди, в Любань уехал.

В половине восьмого следующего утра, когда морозный сумрак еще только собирался рассеиваться, поезд номер 41 медленно отполз от петербургской платформы. Во 2-м классе, откинув голову на высокую кожаную спинку дивана, тихо дремал великий сыщик. Рядом примостились два крепких парня в простонародной одежде — его агенты. План ареста убийцы был нехитр и отрепетирован.

…Точно по расписанию в 9.30, отмахав 78 верст, шипящий паром и блестящий никелированными частями своего громадного корпуса паровоз затормозил у кирпичного здания станции Любань.

Агенты легко спрыгнули на платформу и устремились в буфет. Как было условлено, Путилин минут десять погулял на привокзальной площади и лишь тогда вошел в дымное помещение буфета. Несмотря на ранний час, просторное помещение было забито людьми разного разбора. Ремесленники, купцы средней руки, отставной чиновник в форменной шинели времен Николая Павловича, труппа актеров — все галдели, хохотали, криками подзывали половых, угорело носившихся по залу с подносами.

За стойкой величественно возвышался здоровенный белобрысый детина с бесцветными круглыми глазами и выпяченным острым подбородком. Правая рука его была перевязана.

К Путилину подлетел половой в красной косоворотке, расшитой по высокому вороту и подолу белым шелком, перетянутой серебряным кушаком:

— Позвольте посадить вас к столику, — развратно изгибаясь, скороговоркой произнес половой. — Вот сюда. — Он сдернул с локтя салфетку и смахнул невидимую пыль с Я крахмальной скатерти. — У нас нынче поразительная осетрина в галантире — сплошное упоение-с! Симфония! Водочки померанцевой или простой? Графинчик маленький или сразу большой? Ежели временем располагаете, можете из аквариума живого карася приказать — вон зебрами шевелит, жирный, паразит, как поросенок, право!

Тут агенты подали голос, начали шуметь — по сценарию.

— Эй, хозяин, чего тут мне принесли? — кричал один. — Не бифштекс, ошметки какие-то!

Другой горлопанил еще шибче:

— Ты, узурпатор, чего? Влюбился, что ль? Соли бухнул полфунта — а я есть должен! Без-зоб-разие! Буду начальству жалиться! Народ травят…

Лицо буфетчика исказилось злобной усмешкой. Он медленно вышел из-за стойки, приблизился к шумевшим:

— Чем вы недовольны? Эй, Никифор, поменяй порции у этих.

И в тот же миг оказавшийся за спиной буфетчика Путилин резким и сильным движением руки перехватил его шею, потянул назад. Буфетчик повалился на спину. Агенты дружно набросились на преступника, нацепили ему наручники.

…Буфетчик был настолько уверен в своей безнаказанности, что даже не нашел нужным далеко прятать мешочек с золотом. Вместе с какой-то рухлядью он лежал у него на кровати под подушкой.

Вопреки очевидности, буфетчик пытался запираться:

— Никого я не убивал! И в Питере уже целый месяц не был!

— Откуда же у тебя золото отца Иллариона?

— Золото мое, а мешочек сам Илларион мне подарил… на память.

— Врать-то нехорошо! — веселился Путилин. — Ведь ты еще в прошлый вторник в келье Иллариона сидел, рассказывал, что десять пачек чая китайского бандерольного, с жасмином, купил в магазине на Невском у Чекалина. Да еще иеромонаху пожертвовал от щедрот своих пачку. Только ты зря резать его стал. Грех-то какой! А если бы насмерть? С трудом удалось отходить…

Дитмар еще больше выкатил бесцветные глаза, прохрипел:

— Так он жив?

— Вот сейчас повезем на очную ставку! Ты ведь кортиком резал? Куда его спрятал?

— Под половицей, — признался вконец ошалевший буфетчик. — Да не под той, а вот под этой, у окна. Гвозди надо выдернуть.

Достали офицерский морской кортик с золотой и серебряной отделкой. Путилин покачал головой:

— Это ты тоже спер! Ну, шустрый… За что тебя из флота того… фьють?

Лицо буфетчика еще больше налилось багровой кровью, но сквозь зубы пробормотал:

— Будто я взял судовую кассу…

— А ты, конечно, не брал? — Путилин счастливо засмеялся. — А отец Илларион за тебя заступался?

Буфетчик широко раздул ноздри, с ненавистью сплюнул себе под ноги:

— И это рассказал! Ну, заступился, не стали меня судить. Так лучше бы тогда судили, все легче бы отделался, чем в Сибирь теперь идти. Ведь он точно знал, что я забрал деньги, а меня, вишь, выгораживал: «Вина не доказана!» — И с недоумением, словно в бреду, затараторил: — Ну как же он выжил? Не понимаю, не понимаю! У-у!

…Тут же, сидя в задней комнатушке станционного буфета, составили протокол. Путилин дождался, когда буфетчик поставил свою подпись, и с какой-то странной печалью взглянул Дитмару в глаза:

— Нет, сукин сын, не сомневайся, свое черное дело ты сделал крепко — иеромонаха убил. Хочу верить, что тебя ждет самый печальный конец.

Забился, завыл со звериной яростью убийца:

— У-у, об-ма-ну-ли, оби-иде-ели!..

Современник вспоминал: «Путилин был очень возбужден и горд успехом своей находчивости».

Петербургское начальство давно смотрело на знаменитого сыщика как на героя, а тут сам Император Александр Николаевич призвал главу сыска и дружески изволил сказать:

— Я восхищен, Путилин, твоей блестящей деятельностью. Мне жаль, что малое образование не позволяет назначить тебя товарищем министра внутренних дел!

Один из умнейших людей той замечательной эпохи, А. Ф. Кони с нетерпеливым любопытством вопрошал:

— Теперь, Иван Дмитриевич, вы раскроете свои секреты? Без вскрытия трупа невозможно было объяснить количество суток, прошедших с момента убийства. Но вы с поразительной точностью сумели сделать это!

Не без некоторого самодовольства сыщик усмехнулся, словно хотел сказать фразу, которую от него в минуты откровения слышали собратья по профессии: «Хоть мы университетов не кончали, но Господь не обделил и нас талантишком». Вслух же сказал:

— Анатолий Федорович, это и вы могли бы легко сделать, если бы обратили внимание на «Санкт-Петербургские ведомости» трехдневной давности, лежавшие на этажерке с книгами. Почему я заявил о высоком росте преступника? Удары ножом он наносил сверху вниз, хотя убитый был рослым. Затем в стену вбиты три крючка — один над другим. Убийца предпочел воспользоваться верхним — ему так было удобней…

— И оставил там след крови?

— Правильно! Еще: на полу осталось несколько четких кровяных отпечатков обуви — размер громадный, и отпечатки эти не принадлежали иеромонаху.

— Да-с, это и впрямь просто, — вздохнул прокурор. — Но что вам подсказало, что убийца имеет отношение к службе на море?

— Оба конца веревки, привязанной к дверным ручкам, были заплетены морскими узлами. И характер ран — узких, с четкими краями — был такой, что наталкивал на мысль о кортике.

— Теперь более сложный вопрос: что натолкнуло вас на мысль о знакомстве жертвы и преступника? И почему вы решили, что монах не шибко гостеприимно встретил гостя?

— Как вы, Анатолий Федорович, помните, монах имел слабость — любил хорошие сорта чая. Об этом мог знать только тот, кто с ним знаком. Вот гость и принес китайский — номер одиннадцать, который должен был если не смягчить сердце Иллариона, то хотя бы открыть доступ в келью. Расчет оправдался. Монах гостя пустил, тот даже продолжительное время провел за столом. Но неприязнь была настолько велика, что монах долго не желал брать в руки подарок. Более того, хотя от ног гостя успела натечь лужица воды, хозяин не поставил гостю стакан для чая.

— Блестяще! — с искренним восхищением воскликнул прокурор. — Последний вопрос: как вы догадались, что преступник ранен в правую руку?

Путилин устало улыбнулся:

— Для внимательного человека эта задачка несложная! Помните подсвечник, который был в крови? Так вот, она натекла не брызгами, а ровной струей. Это мне сказало о том, что подсвечник держал раненый убийца, освещая комнату. Не стал бы монах обороняться, держа перед собою свет! Убийца тоже не мог светить себе. И нужды не было, когда монаха резал, да и руки были заняты: в одной был кортик, другой за бороду хватал. А вот когда стал ценности искать, то зажег свечу, в это время кровь и натекла.

И последнее: по чему я узнал, что порезана именно правая рука? Убийца тщательно перерыл в комоде все белье, все полотенца и простыни, разыскивая между ними деньги. На каждой вещи было кровавое пятно — снизу и справа.

Прокурор с удовольствием потер руки:

— Пока на Руси есть такие сыщики, ни один преступник не скроется.

И он был прав.

Присяжные заседатели осудили убийцу. Суд определил меру наказания — каторжные работы в Сибири. Но на каторгу Дитмар не попал. Сидя в тюремной камере, он сошел с ума. Ему все время казалось, что в окно лезет отец Илларион, кричит и размахивает кулаком: «Будь ты проклят, подлый человек!»

Убийцу отправили в дом для умалишенных, где он в припадке меланхолии наложил на себя руки — повесился.

…Прошло несколько лет. Послушник Антип принял постриг и поселился в келье своего бывшего духовника. Отличался он смирением и жаждой добрых дел, напоминая этим достоинством покойного.

20 июля 1900 года в городе Николаеве в ювелирном магазине «Цукерман и К» звякнул колоколец, и в дверях появился плотный парень лет двадцати восьми. Он был высокого роста, атлетического сложения, с толстой, прямо-таки бычьей шеей. Черты лица были грубыми, а взгляд темных глаз тяжел.

— Чем могу быть полезен? — с профессиональной любезностью осведомился Цукерман.

Молодой человек медленно, с расстановкой отвечал:

— Мне нужны деньги. Я принес золотой лом. Все это, знаете, давно хранилось в семье.

И посетитель высыпал на лоток ювелира мятые кольца, сплющенный браслет, рваные цепочки. Отдельно в коробочке молодой человек положил драгоценные камни.

Ювелир поспешно рассматривал предметы сквозь очки. Потом он похлопал себя по карманам:

— А где мое увеличительное стекло? Наверное, в подсобке.

Он отлучился всего на несколько секунд. Но из задних дверей незаметно для посетителя выскочил подросток и понесся в полицейский участок.

Кровавая трагедия, переполошившая всю южную Россию, приближалась к концу.

Олимпиаду еще в гимназии подруги и учителя прозвали Незабудкой. Она была очень красива, нежна и являла собой воплощение доброты. Училась она прилежно, ибо только на собственное усердие и могла рассчитывать. Ее отец, акцизный чиновник, умер, когда Олимпиаде было всего семь лет. Состояния большого он не оставил. Мама, выпускница Московской консерватории, давала уроки фортепиано.

Это и составляло основу их семейного бюджета. Гимназия, в которой училась Олимпиада, находилась на Остоженке. Отсюда по окончании уроков она направлялась в бесплатную городскую читальню имени А. Н. Островского, располагавшуюся на Смоленском бульваре близ приюта Рукавишникова. Круг ее чтения был обширен — от классиков античности до новейших писателей — Достоевского, Толстого, Тургенева.

Благодаря усердным занятиям и большой начитанности Олимпиада с отличием окончила гимназию. Мама категорически заявила:

— Ты, Незабудка, должна продолжать образование!

Это вполне совпадало с планами Олимпиады.

Однажды в читальне она познакомилась с симпатичным молодым человеком. Как и она, молодой человек регулярно посещал читальню, и девушка еще прежде обратила на него внимание.

Они вместе сходили в театр, побывали на концерте. Молодой человек оказался начинающим карьеру правоведом. Его голова была полна возвышенных планов. Константин (так звали правоведа) не очень понравился матери, но Олимпиада все же приняла его предложение руки и сердца, они обвенчались и уехали в Одессу, где жили родители Константина.

Семейная жизнь их сложилась несчастно. Константин меньше всего думал о карьере, работе и семье, но все больше увлекался вином и картами.

И хотя родители мужа души не чаяли в голубоглазой блондинке из Москвы, жизнь Олимпиады делалась все грустнее. Она родила мальчика, который на втором году жизни сгорел от чахотки. Молодая женщина бегала по урокам, муж играл в карты. Родители, упав в ноги знакомому генералу, упросили взять их сына на службу. Жалованье положили ему приличное, но через полгода за нерадение и пьянство он со службы был выгнан.

Так Олимпиада промаялась долгих шесть лет. На время она рассталась с мужем и очень удачно устроилась в дом к инженеру Ржанчицкому, который, оставшись вдовым, платил ей за воспитание малолетнего сына 25 рублей. Пять рублей из этих денег она отправляла мужу, жалея его. еще столько же отсылала матери. Ее пятилетний воспитанник любил Олимпиаду Михайловну как родную мать. Инженер сделал решительное предложение:

— Давайте соединим наши судьбы!

Олимпиада мягко ответила:

— Вы очень милый человек, но у меня есть уже муж, которому я обязана по долгу совести помогать. Инженер вздохнул и с грустью подумал: «Как жаль, что это божественное создание досталось непутевому человеку!»

Летом они перебрались в имение Ржанчицкого — Николаевку, расположенное в нескольких верстах от железнодорожной станции Врадиевка. Однажды почтальон принес Олимпиаде письмо от мужа. Она поплакала над ним и сочла долгом показать инженеру:

— Вот, пожалуйста, прочтите!

Муж писал: «Дорогая Липа, милая Незабудка! Я очень виноват перед тобою. Ты — святое существо, и я не стою и единого твоего волоса. Если твое золотое сердце не переполнилось отвращением ко мне, прости и навеки забудь то дурное, что я делал по собственной глупости. Теперь многое во мне переменилось. Два года разлуки отрезвили меня. Я понял, что жить без тебя не могу. И вот я получаю новое место. Дела наши совершенно меняются. Вернись ко мне, или я покончу счеты с жизнью. Моими последними словами будут: „Господи, прости мне мои несуразности!. Как я любил и за гробом буду любить мою нежную, славную и самую красивую Незабудку!“ Срочно отвечай…»

Ржанчицкий решительно проговорил:

— Мне очень больно прощаться с вами. И я, и мой малыш полюбили вас всей душой. Лучшей воспитательницы для ребенка я не могу желать. Тем не менее пусть ваша жизнь с мужем станет счастливой. Кроме жалованья, я даю вам деньги на проезд по железной дороге в 1-м классе.

Расставание было трогательным. У каждого на сердце лежала печаль, душу томило тревожное предчувствие.

Вечером, пыхтя и подавая короткие гудки, на станцию Врадиевка подкатил пассажирский поезд. Было 4 апреля 1900 года.

Ржанчицкий подсадил Олимпиаду, протянул проводнику саквояж отъезжающей. Поезд постоял всего три минуты. И вот прощальный гудок прокатился по окрестностям. Поезд вновь стал набирать скорость. Олимпиада стояла возле приоткрытого окна и махала рукой человеку, который был с ней бесконечно добр и к которому она испытывала симпатию.

Олимпиада думала: «Если бы не мой христианский долг перед мужем, я осталась бы с этим человеком и была бы счастлива».

Купе было маленьким — на одного пассажира. После вечернего чая Олимпиада достала томик стихов Аполлона Майкова, раскрыла наугад:

Стихотворение было созвучно настроению. За окном мелькали бесконечные просторы России, славного и богатого государства. Солнце совсем склонилось к горизонту, потемнело. В вагоне включили электрическое освещение — роскошь исключительно для пассажиров 1-го класса.

Захотелось спать. Олимпиада откинула голову на спинку дивана.

Вдруг ей показалось, что из-за дверей в купе идет какой-то отвратительный чесночный запах.

Олимпиада открыла дверь, позвала проводника:

— Здесь чем-то пахнет…

Проводник тщательно осмотрел пол, ничего подозрительного не обнаружил, но согласился:

— Откуда-то и впрямь тяжелым воздухом прет..

Она закрылась в купе, потерла виски одеколоном «Царский вереск» и вновь откинула голову на спинку дивана, решив: «Спать лягу позже, пока подремлю, потом немного почитаю Майкова. Ночь в дороге длинна!»

Она закрыла глаза, представила встречу с мужем — слабым, но милым человеком. Подумала: «Бог даст, все поправится, забросит он свои карточные увлечения. Будут у нас дети. Хорошо бы, если мальчик и девочка. Как я подготовлю их к гимназии! Обязательно станут примерными учениками!»

Мечты Олимпиады были нарушены: кто-то осторожно дергал за ручку двери.

Она потянулась к выключателю, желая зажечь свет, но не успела.

Кто-то ловко открыл замок снаружи. Дверь пришла в движение. Весь проем закрыла широкая мужская фигура.

Олимпиада хотела крикнуть, заголосить. Но вместо этого тихо молвила:

— Зачем вы тут? Уйдите, пожалуйста… — Страх сковал ее.

Мужчина шагнул в купе и захлопнул за собой дверь.

Олимпиада несколько пришла в себя, требовательно сказала:

— Выйдите вон! Или я буду кричать…

Вокруг царил мрак. За дверью раздавались веселые голоса. Он наклонился, и ее обдало гнусным запахом — смесью перегара и дешевого табака. Он прохрипел:

— Не шуми… — и тут же брызнул ей в лицо чем-то ядовитым.

В глазах защипало, она прижала ладони к лицу.

И вдруг страшный и парализующий удар пронзил ее грудь. Потом последовали другие удары: опять в грудь, в лицо, в спину.

Она хотела крикнуть, но с ее сведенных смертью губ не сорвался даже шепот.

Поезд № 9 прибывал в Одессу ровно в 7.00. Железнодорожная прислуга осматривала вагоны 1-го класса.

Все пассажиры уже были на ногах. В окне мелькали домишки ближнего пригорода. И лишь в пятом купе никто не отзывался на стук.

Появился поездной жандарм Орлов. Он приказал проводнику Боровкову:

— Откройте!

В купе никого не было. Кровать покрыта желтым домашним одеялом, рядом стоял тюк, видимо, с вещами.

— Где пассажирка? — Орлов с недоумением смотрел на проводника.

Боровков пожал плечами:

— Госпожа сели вчера вечером на Врадиевке, так больше из купе не выходили. Разве только ночью где-нибудь отстали?

Орлов решительно заявил:

— Дамы по ночам из вагона не выходят. Но если где пассажирка отстала, нам уже сообщили бы.

Поезд вкатил в черту города. Пассажиры покидали купе, заполняли проход.

— Может, пока вещи собрать? — Проводник вопросительно взглянул на жандарма.

Орлов кивнул:

— Конечно!

Боровков подошел к постели, приподнял одеяло и завопил благим матом:

— Ай, страх какой!

На диванчике, подогнув под себя ноги, лежала мертвая женщина. Руки в локтях были согнуты. Лицо обезображено многочисленными ударами ножа. В груди зияла черная рана. Орлов нажал пальцами — из раны фонтаном брызнула темная кровь.

Он распорядился:

— Из вагона никого не выпускать! Побегу, сообщу Мадатову.

Следствие возглавил жандармский полковник Мадатов. Это был заросший черным волосом человек с разбойничьей физиономией, полный неукротимой энергии и жаждавший великих дел.

Он тут же по документам, обнаруженным в купе, выяснил, что убитую зовут Олимпиада Горич, что она дворянка, замужняя и ей 28 лет.

Полковник приказал:

— Тщательно обыскать купе поездной прислуги, осмотреть платье: нет ли кровавых следов?

Обыскали, осмотрели — ни-че-го!

Зато в самом купе полковник обнаружил нечто удивительное.

— Невероятно! — азартно кричал Мадатов. — Тут работал циркач, не иначе. Вот, смотрите. Кровавыми пальцами захватаны занавески, рама окна — сюда, сюда глядите! Следы ведут наружу, вверх! Убийца перемазался кровью и сам показал свой путь. Из окна он влез… на крышу вагона! Вот сукин сын! Орлов, залезай на крышу — по наружной лестнице. Да не бойся! Хлопнешься, так мы тебя с духовым оркестром похороним. Посмотри, куда этот ловкач двинулся.

Открыв до отказа окно, полковник вылез через него наружу и орал оттуда:

— Ну конечно! Вот здесь он зацепился рукой и затем подтянулся наверх. Ах, ловкий, паразит! — В голосе жандарма были нотки восхищения.

Забравшись на крышу, Орлов в недоумении спросил:

— А почему убийца избрал такой сложный путь бегства?

— Все просто! Совершив преступление, убийца просто не мог выйти в коридор. Ведь он весь перемазался кровью! Его тут же бы замели.

— Господин полковник, но почему из окна преступник полез на крышу? Ведь на землю спуститься гораздо проще.

— Не всегда! На ходу, да еще в ночной тьме, выпрыгнуть из окна — самоубийство. На стоянке — опасно, заметят. Да и в купе рядом с убитой сидеть — большой риск. Вот убийца и полез на крышу. И сделал это весьма ловко. Что говоришь, Орлов?

— На вентиляционной трубе следы крови от рук, видимо, держался за нее преступник, а потом в удобном месте перебрался на тормозную площадку и спрыгнул.

— Ясно! Следует опросить путейцев, не встречался ли им кто подозрительный. Затем выяснить, откуда и куда ехала Горич, не было ли у нее врагов?

Колесо следствия закрутилось.

В то время Россия делала первые шаги в определении личности преступника по отпечаткам пальцев. Дактилоскопия у нас была введена циркуляром Главного тюремного управления в 1906 году в тюрьмах, а в сыскных отделах крупных городов — 6 июля 1908 года. (Первым это сделает в 1910 году глава российских сыщиков генерал А. Ф. Кошко. По другим сведениям (Э. Локар), первый случай обвинения на основании пальцевых отпечатков имел место в России в 1912 году по делу об убийстве аптекаря Вейсброда.)

Вскоре полковник Мадатов установил, что Горич ехала из местечка Николаевка, где она проживала в имении Ржанчицкого и где врагов не имела. У мужа тоже было алиби: всю ночь, когда произошло убийство, он провел за карточной игрой.

Следствие оказалось в тупике. Полковник подвел итоги:

— Пока лишь ясно, что убийство совершил очень ловкий и отчаянный преступник. И еще, по всей вероятности, свою будущую жертву он прежде не знал. По наведенным справкам, у нее похищено всего 18 рублей, а драгоценностей не было вовсе. Даже обручальное кольцо — единственную золотую вещичку — муженек проиграл в картишки. Убийцу ввело в заблуждение, очевидно, то обстоятельство, что она ехала в вагоне первого класса. Есть в нашем распоряжении и орудие убийства: нож, переделанный из стилета-палки. Его обнаружил стрелочник Родионов. Форма его лезвия, по заключению экспертов, совпадает с характером ран на теле убитой. Какие есть мнения?

Сыщики вздыхали, молчали, и никто ничего не предлагал дельного.

Полковник сгустил атмосферу еще больше:

— Я запросил Главное сыскное управление. За все время существования российских железных дорог подобных преступлений не было. Запомните мое слово: коли мы не забросим ловко сети и не уловим эту кровавую гадину, она себя еще проявит.

Темпераментный полковник, к сожалению, оказался прав.

Жена купца из Одессы Берта Шполянская и ее горничная Эмилия Кандильон, приехавшая из Франции в богатую Россию с целью заработка, 31 мая того же 1900 года сели в курьерский поезд № 1, шедший из Одессы в местечко Волочиск, что на реке Збруч.

Ехали они в двухместном купе вагона 1-го класса.

В половине одиннадцатого ночи выключили электрическое освещение и легли спать. Мадам Шполянская страшно боялась сквозняков. По этой причине окно было плотно закрыто, а сами пассажирки легли спать головой к дверям.

Это их и спасло.

Минут тридцать-сорок дамы ворочались. Спать им не давал какой-то тяжелый запах — нечто похожее на чеснок. Потом они забылись в тяжелой дреме.

Вдруг мадам Шполянская проснулась от прикосновения к ее телу. Она открыла глаза и в сумраке различила мужскую фигуру. Незваный гость что-то щупал на постели там, где были ее ноги. В окно заглянула луна, и, к своему ужасу, мадам Шполянская увидала в руке незнакомца холодную сталь клинка.

Женщине стало ясно (и она, как выяснится позже, не ошиблась): незнакомец хотел нащупать ее грудь, чтобы нанести смертельный удар.

Мадам Шполянская даже среди торговок рыбного ряда на Привозе славилась своим замечательно оглушительным криком. Говорили, что при большом желании эта женщина может заглушить гудок парохода «Святой Гавриил», когда тот ревет на самых низких регистрах.

Это природное дарование сейчас весьма пригодилось: мадам Шполянская закричала так, что задрожали стены вагона.

Злоумышленник бросился из купе. Женщина пыталась схватить его, но тот вырвался и побежал по проходу.

— Держи-ите! — вопила мадам Шполянская. — Он, кажется, хотел меня убить. И мне это не показалось.

На эти чудные по силе звуки выскочили из своих купе супруги Райх и вагонный служитель Григорий Ченцов. Позже они будут присутствовать на суде как свидетели.

Злоумышленник все еще возился возле дверей, ведших на площадку.

Осторожный Ченцов растолкал задремавшего кондуктора Артемия Яновского. Они вдвоем устремились на покусителя. Но тот уже успел справиться с замком и куда-то исчез.

Началась погоня по вагонам. Двинулись вперед, по ходу движения, осматривая подножки, тормозные площадки, с извинениями — «ах, пардон, мадам!» — открывая туалеты.

Поезд катил между станциями Крыжополь и Вопнярка. Прогон большой, скорости значительные. На ходу злоумышленник вряд ли рискнул бы спрыгнуть: в темноте он мог размозжить череп о телеграфный столб или другое препятствие.

— Думаю, что это тот самый бандюга, который зарезал женщину в девятом поезде, — сказал взволнованный Ченцов.

— А, это в прошлом месяце? Слыхал, как же. Во всех газетах писали, нас, кондукторов, предупредили, чтоб поглядывали повнимательней.

Вдруг Ченцов толкнул локтем кондуктора:

— Артемий, — сказал он сдавленным шепотом, — посмотри, вон парень идет — высокий, курчавый, да вон тот, у которого волосы вьются.

Парень с независимым видом прошел мимо, за ним двигался проводник Остапенко.

— Кто это? — спросил у него Ченцов. — Из твоего вагона?

— Нет, у него нет билета в мой вагон, — удивленно поднял брови Остапенко. — Я не знаю, откуда этот битюг взялся. Он появился возле моего купе минут за пять до прихода на станцию Вопнярка. Я спросил: «Вы из какого купе?» Он мне в ответ: «Не беспокойтесь, я не из вашего вагона!» Потом он куда-то ушел, а сейчас опять появился.

Кондуктор деловито приказал:

— Ну-ка, ребята, проверим у него билет!

Парень уже скрылся в соседнем вагоне. Троица устремилась за ним. Едва они раскрыли дверь, как вновь услыхали пронзительный голос мадам Шполянской:

— Караул! Вон он, держите! Уйдет…

Не имея при себе никакого оружия, кроме того, которое было изображено у кондукторов на фуражке в виде кокарды — перекрещенные топорик и якорь, они тем не менее мужественно бросились на подозрительного пассажира:

— Стой, ни с места!

Тот резво бросился к тамбуру, моментально открыл своим ключом наружную дверь и уцепился железной хваткой за ручку.

— Ах, паразит! — закричал Ченцов. — Дай я его ломиком по башке поглажу!

Схватив из служебного купе ломик, он пытался открыть двери. Поезд грохотал на стыках, а парень держал ручку, откинув свое громадное тело в темную беспредельность.

— Меня не проведешь! — крикнул Ченцов, распахивая дверь соседнего вагона. — Дай я его ломиком огрею!

Парень, удерживая теперь дверь лишь одной рукой, другой выхватил из сюртучного кармана револьвер, наставил на Ченцова и, заглушая свист ветра, пригрозил:

— Не шали, «пришью»!

Стало ясно: этот убьет, не задумается.

…Приближалась станция. Поезд притормаживал бег.

Парень ловко спрыгнул и скрылся в ночной темноте.

Через пятнадцать минут на все ближайшие станции полетели телеграммы: «Задержать предполагаемого убийцу. Приметы…»

Но парень вновь ловко ушел из расставленных сетей.

Ушел, чтобы опять заявить о себе жестоким злодеянием.

Преступления на Юго-Западной железной дороге имели, однако, продолжение.

Газеты опубликовали тревожную информацию:

Среди пассажиров и особенно пассажирок, привыкших ездить 1-м классом, началась паника. Эти вагоны теперь шли практически пустыми. Железная дорога терпела большие убытки. Те, кто отваживался путешествовать, привязывали себя к дверной ручке. Наиболее состоятельные ездили в сопровождении охраны.

Полковник Мадатов, делая страшное лицо и потрясая волосатым кулаком, рычал на подчиненных:

— Сколько я буду терпеть вас, дармоедов! Безобразие! Ррразгоню! Люди гибнут, а мы только суетимся, словно б… под клиентом.

Потом, чуть успокоившись, начинал излагать мысли в более стройной форме:

— Возраст и приметы убийцы нам известны. На мой взгляд, этот человек работал или работает еще на железной дороге. Вспомните, как ловко он открывает двери купе, как хладнокровно вылез через окно на крышу, да и сама тяга к железной дороге как плацдарму преступной деятельности — все это говорит в пользу моей гипотезы. Теперь сообщите, что сделано для поимки преступника?

Сыщики докладывали о произведенных арестах подозрительных лиц, об установлении на железнодорожных станциях самого тщательного надзора. Во всех южных городах были предупреждены ювелиры, и им дано описание изделий, принадлежащих Володкович и похищенных убийцей.

…И вот, когда бравый полковник в очередной раз распекал своих подчиненных, дежурный офицер положил ему на стол телеграмму обер-полицмейстера города Николаева: «Задержан предполагаемый убийца на ж. д.»

Тут произошла неожиданность. Полковник, без робости ходивший брать самых отчаянных головорезов, вдруг побледнел и обмяк в кресле: такой радости сердце не выдержало.

Итак, в ювелирной лавке Цукермана околоточный надзиратель Бабков задержал подозрительное лицо. При обыске у задержанного были обнаружены 365 рублей наличными, перевод на 1700 рублей, паспорт Нижегородской мещанской управы на имя Петра Алексеева Малышева и множество золотых изделий, которыми были набиты брючные карманы: цепочки, часы, кольца с рубинами и бриллиантами, браслеты и кулоны.

В сюртуке лежала квитанция на оплату номера в одесской гостинице «Болгария». Когда сделали там обыск, обнаружили четыре золотых браслета, куски золотого колье, аметистовые подвески от колье, множество бриллиантов, золотую брошь с сапфиром и прочее. Кроме того, нашли карту железных дорог Российской Империи с обведенными кружками станциями Затишье, Ивановка, Врадиевка и другими.

Кроме того, в номере стояла большая жестяная коробка, в которой находилось более полутора десятков баночек и пузырьков с ядами и химикатами: цианистым калием, экстрактом белладонны, опия, морфия, хлороформом и другими для одурманивания жертвы.

Для опознания вещей были приглашены родственники убитой Володкович. Они указали на несколько предметов, которые ей принадлежали. Очевидно, что и остальное было добыто преступным путем, но хозяев драгоценностей обнаружить не удалось.

Выяснилось, что Малышев, парень двадцати восьми лет, прежде работал на железной дороге — десятником, затем подрядчиком. От отца получил приличное наследство и промотал его. Желая поправить материальное положение, занялся убийствами и грабежами. Еще в 1895 году был осужден за воровство на пароходе, где влез через открытый иллюминатор в каюту 1-го класса. Отсидев по приговору суда четыре месяца, принялся за старое.

На суде цинично заявил: «Воруют все, но попадаются только некоторые».

Суд присяжных приговорил П. А. Малышева к бессрочной каторге.

1913-й год. Москва содрогнулась от серии страшных преступлений. С жуткой регулярностью в полторы-две недели совершались убийства с целью ограбления. Прежде чем покончить с жертвами, злодеи подвергали их изощренным пыткам. Вид трупов, по словам очевидцев, леденил кровь: поломанные кости, вырезанные груди женщин, выколотые глаза…

Все усилия полиции оставались тщетными. Убийцы продолжали гулять на свободе.

В подмосковной Коломне жизнь начинается по-провинциальному рано. С первыми лучами весеннего солнца хозяйки спешат за водой, по булыжной мостовой громыхают телеги, везущие на базар провизию, местные красавицы, сидя у окошек, заплетают толстенные косы. Хорошо живет древний город — уютно, сытно, спокойно!

На тихую Рождественскую улицу шустрыми воробышками влетела стая мальчишек, спешащих в гимназию. Вдруг один из них с разбегу остановился, поднял с земли что-то блестящее, крикнул:

— Смотрите, красотища какая!

У него в руках, испуская сказочно-разноцветное сияние, поблескивало массивное золотое кольцо с большими каменьями.

— Ой, вот еще колечко! — удивился самый маленький рыжеголовый мальчишка. — Вот тут лежало. А вот червончик золотой!

Ранцы и портфели были моментально брошены к ограде соседнего дома с двумя колоннами и широким балконом. Здесь жила сорокалетняя вдова-купчиха Яковлева со своей очаровательной семнадцатилетней дочерью Натальей.

Ребята искали в траве драгоценности так, как ищут на богатой полянке грибы, вскрикивая:

— Браслетик нашел!

— А вот брошка красивая…

Азартную охоту прервал резкий окрик местного дворника Архипа Евтушенко. Он грозно вращал единственным оком (другое, как утверждали злые языки, выбила ему жена):

— Какая брошь? Кто позволил?

Вызвали полицию. Предметы были отобраны, фамилии гимназистов переписаны. Блюстители порядка сразу определили, что драгоценности рассыпали, когда их выносили из дома купчихи. Калитка была раскрыта, дверь в доме не заперта.

Полицейские окликнули хозяев. В ответ — гробовое молчание. Шагнули внутрь помещения, и ужас объял их.

Даже спустя годы видавшие виды полицейские не могли без содрогания вспоминать о том зрелище, которое предстало перед ними.

В сенях под самый потолок были вбиты толстенные крюки — для хозяйственных нужд. Теперь на них висели вниз головами раздетые догола Наталья и купчиха. Из вертикально разрезанных животов садисты вытащили кишки и связали — мать и дочь. Судя по разным признакам, все это было проделано с еще живыми людьми. Рты жертв были забиты паклей. Руки до костей перетянуты стальной проволокой. Глаза дико вытаращены, на лицах застыл ужас смерти и нечеловеческих мук.

Грабители вытащили из дома все, что представляло цену и что можно было уволочь.

Полицмейстер Егоров, выпускник юридического факультета, задумчиво пощипывал бородку:

— Думаю, за все семьсот лет существования нашего городка такого еще не случалось. Преступники — гости залетные. В Москве уже было недавно нечто подобное. Оцепить пространство на сто саженей вокруг дома, никого не пускать сюда!

Через пять минут Егоров разговаривал по телефону с Москвой.

— Попрошу начальника сыскной полиции господина Кошко… Здравия желаю, Аркадий Францевич! У нас чрезвычайное происшествие.

Внимательно, не перебивая, выслушал Кошко донесение Егорова. Вздохнул:

— Дел по горло, но положение серьезное. Отправил бы к вам самого графа Соколова, но гений сыска нынче отбыл по делам службы в Германию. Делать нечего, с ближайшим поездом выезжаю к вам. Пока что выявите подозрительных лиц, недавно приехавших в Коломну. Коль скоро такие окажутся, подвергните их задержанию.

Коллеги Кошко признавали:

— Наш командир неистощим на выдумки! Любого преступника вокруг пальца обведет и на чистую воду выведет. Только вот нынче удача ему изменила — садисты никак ему в руки не даются.

…Опустив телефонную трубку на рычаг и дав отбой, Кошко произнес, обращаясь к присутствовавшим у него в кабинете на совещании сыщикам:

— Нутром чую, что это преступление — продолжение дорогомиловского дела и прочих садистских преступлений. — И, повернувшись к дежурному офицеру, приказал:

— Срочно на выезд фотографа и медиков. Какой ближайший поезд на Коломну?

Дежурный раскрыл книгу в бордовом переплете — «Указатель железнодорожных, пароходных и других пассажирских сообщений». Полистав страницы, четко доложил:

— До Коломны сто восемь верст. Ближайший поезд отправляется в одиннадцать часов тридцать пять минут. Прибывает в два часа ноль одну минуту. Буфета на станции нет.

— Обойдемся без буфета. — Кошко поднял глаза на каминные часы. Они показывали 11.03. — Не успеваем, однако.

— Затем пойдет лишь в пять часов пятьдесят пять минут вечера.

Кошко пружинисто поднялся с кресла:

— Шофер Галкин на месте? Пусть заводит…

Это была славная гонка! Из Большого Гнездниковского переулка развернулись влево и понеслись по Бульварному кольцу. Шофер жал на газ, а сидевшие рядом с ним судебный медик и фотограф Юрий Ирошников без конца давили на клаксон, издававший резкие звуки.

У Страстного монастыря едва не врезались в пролетку с важным господином в котелке, долго гневно махавшим тростью вслед полиции.

Возле Красных ворот, проскочив перед самым трамваем, выбрасывая клубы вонючего сизого дыма, понеслись затем с горы — по Каланчевке.

На Казанском вокзале шофер вырулил почти к дебаркадеру. Поезд уже лязгнул буферами. Вспрыгивали на подножку последнего вагона на ходу.

Толстенький Ирошников устало пыхтел: «Пивка надо выпить!», Аркадий Кошко счастливо улыбался: «Ну, мы ловкие!»

Впереди их ждали приключения небывалые.

Прямо со станции сыщики отправились к месту происшествия. Вокруг оцепления собралась толпа любопытных. Мать и дочь Яковлевых любили за доброту и теперь искренне горевали о них.

Фотограф Ирошников произвел съемку аппаратом Бертильона — новейшее достижение техники. Кроме исключительной четкости изображения аппарат давал важные для следствия точные размеры предметов.

Судебный эксперт Павловский определил, что смерть наступила между одиннадцатью вечера и часом ночи.

Будучи человеком энциклопедических знаний и мастером на все руки, фотограф сделал гипсовые слепки следов, оставленных преступниками возле дома. Он же высказал предположение:

— Судя по глубоким отпечаткам колес на сырой земле, убийцы подогнали коляску близко к ограде дома. Но когда грузили награбленное, растеряли кое-что из похищенного и в темноте не заметили этого.

Полицмейстер доложил:

— Ваше благородие, я арестовал одного подозрительного типа. Третий день пьянствует На постоялом дворе, похваляется: «Я, дескать, известный московский доктор…» Но больше он похож на темную личность…

Вместе с Ирошниковым Кошко отправился в участок. Едва ввели задержанного, как тот уже с порога начал истерично кричать:

— Господин начальник, прикажите отпустить невиновного человека. Потому как я интеллигент и доктор. Моя фамилия Федотов. Жительство имею в Николо-Песковском переулке в доме нумер восемь. Это владение полковницы Карачаевой. В Коломне проездом… У меня есть паспорт!

Кошко подмигнул Ирошникову. Тот произнес несколько слов на латинском языке, знание которого было для врачей обязательным.

Арестованный гордо вскинул голову:

— Я русский человек и принципиально не желаю говорить с вами по-французски.

Кошко не сдержал улыбки — первый раз за день. Вскоре он без труда выяснил, что это бывший ротный фельдщер, выдающий себя за «столичного медика». В минувшую ночь он играл в карты и потом крепко напился. Владелец постоялого двора утверждал, что «доктор» никуда не отлучался минувшей ночью. Кошко в присутствии Федотова сказал:

— Освободите, пожалуй, это светило медицины. Нам сейчас недосуг заниматься мелкими аферистами.

— Душевно вам признателен, век не забуду, — искренне обрадовался узник.

С вечерним рязанским поездом московские гости отбыли восвояси.

Убийцы, подобно бесплотным теням, ускользали от возмездия.

На следующий день кабинет Кошко был заполнен чинами полиции и жандармерии. Обсуждали план взаимных действий по выявлению банды садистов. Совещание почтил собственным присутствием сам командующий Московским военным округом генерал Павел Адамович Плеве.

Он внушительно произнес:

— Сегодня утром мне протелефонировал Государь. До Императора докатились вопли народные. Людей волнует, что убийцы все еще на свободе. Его Величество просил меня оказать вам необходимую помощь, Аркадий Францевич. Все ли меры приняты?

— Уже после убийств в подмосковном селе Богородском была поставлена на ноги вся полиция.

— Что там произошло?

— Жертвы — две безобидные старушки, проживавшие в небольшом церковном домике. Одна — вдова местного священника, другая — ее слепая сестра. Убийцы, видимо, хитростью или силой проникли к ним в дом. Преступники забили старушкам рот паклей. Обнажив их, давили дверями пальцы, выдергивали зубы и ногти. Затем срезали груди и скальпы, жгли пятки.

— Фу, какой ужас! — Плеве аж передернуло.

— Увы, этот перечень злодеяний я могу продолжить. Что стоит лишь убийство графини Д. и ее жениха — крупного банковского деятеля! Они гуляли в Царицыне. Поймав их, бандиты, следуя своей манере, раздели несчастных донага. Мужчине отрезали причинное место, а молодой графине сделали такое, что язык отказывается произносить вслух.

Мы опросили воров и мошенников, зарегистрированных в нашей картотеке. Обысками все обычные места скупки краденого. Десятки наших агентов и осведомителей проводят дни и ночи в притонах и кабаках. — Кошко грустно подытожил: — Да, мы сбились с ног, но толку от этого мало.

Плеве произнес:

— Государь прав: нам следует объединить усилия. Империя для нас единая, вот и заботы мы обязаны делить вместе. Это закон для цивилизованного государства. Аркадий Францевич, если понадобятся войска для оцепления и облав, обещаю вам содействие.

…Не ведали командиры, что судьба скоро пошлет им шанс!

Незадолго до убийства в Коломне садисты закололи коммерсанта Белостоцкого, а ехавшего с ним племянника Евгения тяжело ранили. Врачи выходили молодого человека и разрешили полицейским побеседовать с пострадавшим.

Кошко приехал в клинику. Евгений оказался рослым, физически сильным человеком, что и помогло ему выжить после тяжелого ранения в область шеи.

Молодой человек смущенно произнес:

— Так хочется быть полезным следствию, но я почти ничего не знаю. В тот злополучный день мой дядя получал в банке крупную сумму денег для расчета с рабочими, а также процентные бумаги. Меня он пригласил для охраны. Я прихватил с собой револьвер. Мне показалось, что за нами следит болтавшийся без дела возле кассы человек.

— Как он выглядел?

— Красивое лицо — этакий, знаете, жгучий брюнет. Женщинам нравятся подобные мужчины. Он все время подкручивал (видимо, от волнения) небольшие, колечками усы. Роста высокого. Когда я пристально взглянул на незнакомца, он пошел прочь вихляющей, с развальцем походкой. Завершив банковские операции, мы сели в свой кабриолет. Лошадью я правил сам.

Мы миновали Дорогомиловскую заставу. Начались пустыри. Кругом ни души. Лишь какая-то бричка, набитая людьми, обогнала нас.

Мы проехали еще саженей двести. Начались густые заросли орешника. Вдруг, свернув на повороте, я едва не врезался в ту самую бричку, что обогнала нас. Она перегораживала дорогу. Как нарочно, вдоль дороги глубокая канава, не объехать.

К нам подскочили пять человек. В старшем я узнал того господина, что вертелся возле нас в банке. Он командует: «Ну-ка, вылезайте! Приехали». Я был спокоен. В боковом кармане сюртука лежал револьвер. Стрелок я хороший. Шести пуль для пятерых, думаю, хватит. С земли стрелять удобней, чем с запряженной рессорной коляски. Я кивнул дяде: «Слезаем!»

Он первым опустился на землю. И в тот же миг стоявший рядом бандит молниеносным ударом поразил дядю ножом в шею. Другой, невысокий, щупленький, бросился на меня. В его руке блеснул узкий кинжал. Я, еще не успев хорошо опуститься на землю, точно прострелил ему правую руку. Кинжал упал на землю.

Щуплый громко вскрикнул: «Ох, черти!»

Я вскинул револьвер на главаря, но в этот момент меня сзади кто-то ударил ножом. Обливаясь кровью, я упал, но сознания не потерял. К сожалению, во время падения я выронил револьвер. Главарь поднял его и укоризненно сказал тщедушному: «Эх ты, Пиво! И садануть-то как следует не сумел. Ну да ладно! Жмуриков раздеть! Где их саквояж? Возьмите саквояж из коляски да уберите ее с дороги».

После этого главарь подошел к дяде. Он с явным наслаждением запустил нож в глаз, потом в другой, с любопытством разглядывая изуродованное лицо своей жертвы. Один из бандитов уже начал раздевать меня, стягивая брюки и исподнее. Главарь шагнул ко мне, держа наготове окровавленный нож. Вдруг он остановился, прислушался: «Чу, несет кого-то сюда нелегкая. Их, кажись, много. Быстро сматываемся!»

Нахлестывая лошадей, они стремительно укатили прочь.

Я все более слабел от потери крови. Казалось, что уже вечность лежу на этой проклятой дороге. Наконец какие-то люди подняли меня, отвезли в больницу.

— Вы сказали, что бандита зовут Пиво? Это уже зацепка…

Кошко в тот же день сделал запросы в сыскные отделения различных городов Империи, но отовсюду получил ответ: «Преступник, зарегистрированный под кличкой „Пиво“, не значится».

Но сыщик понял: эта ниточка должна рано или поздно привести в бандитское логово.

Шайка продолжала безнаказанно орудовать. Так был дерзко среди бела дня в центре города убит и ограблен главарь целого синдиката тряпичников. Приемы были прежние, но свидетели утверждали: нападавших не пять человек, как прежде, а четверо.

Ирошников в присутствии Кошко высказался:

— Логично предположить, что бандит, получивший пулю в руку от Белостоцкого-младшего, стал профессионально непригоден.

— Верно! Тогда следует дать объявление в газеты. Займитесь этим, Юрий Павлович!

На следующий день многие газеты поместили на видных местах обращение:

По этому же поводу были направлены запросы во все земские и частные больницы. Однако утешительных ответов не последовало!

И вдруг однажды дежурный офицер доложил Кошко:

— Звонили из Бутырского тюремного замка. Там находится за незаконный аборт, закончившийся смертью пациентки, некий фельдшер Федотов. Он настоятельно просит встречи с вами.

— Доставить заключенного ко мне!

Вскоре прибыла тюремная карета. Вновь перед сыщиком предстал «знаменитый московский доктор». У него был самый несчастный вид.

— Господин начальник, вляпался я в плохую историю! — вздохнул Федотов. — Но вам я готов сообщить кое-что такое, что весьма интересно… Обещайте, что и вы мне малость поможете.

— Докладывай! Сначала я должен тебя послушать…

— Незадолго до моего ареста попала мне в руки газета, там ваше обращение к врачам. Так вот… Месяца полтора-два назад ко мне пришел человек, у которого начиналась гангрена. У него была прострелена кисть и так запущена, что спасти ее не было никакой возможности. Я ему кисть отрезал. Все его приметы совпадают, как вы их распубликовали.

— Где живет этот человек?

— Хрен его знает. Мне он назвался Французовым. Сказал: «Руку я поранил на пивном заводе, где прежде работал».

Кошко осенило: вот откуда кличка Пиво! Да и за Дорогомиловской заставой, где убили Белостоцкого, есть как раз большой пивоваренный завод!

— За мой труд этот мужлан дал мне купон с тысячерублевой ренты. Он у меня дома лежит.

Далее события развивались стремительно!

Лихой шофер Ованес Ованесов повез сыщика на пивоваренный завод. Кошко сразу обратился в конторку, и ему повезло:

— Имелся среди рабочих человек по фамилии Французов?

Конторщик твердо ответил:

— Нет, такого не было!

Кошко такой ответ поверг в отчаяние. Но делать нечего, хотел уже уйти, как вдруг шустрый конторский мальчишка произнес:

— А вот если не с фамилией, а с кликухой такой — вам это не нужно? У нас на браге работал мужик по фамилии Фортунатов, а звали его все Колька-Француз.

— Почему его так прозвали?

— Да у него французская болезнь.

Конторщик обрадовался:

— Как же, такой у нас в списках значится: «Фортунатов Николай Абросимович, 1888-го года рождения, уроженец деревни Салтыковка Московской губернии…»

В тот же вечер отряд полицейских, возглавляемый самим Кошко, прибыл в Салтыковку. Родители Фортунатова встретили гостей с явной злобой, ответив: «Колька здеся давно не был. Почитай, цельный год». Но произвели обыск и нашли платья купчихи Яковлевой из Коломны, серебряный портсигар Белостоцкого и многое другое.

Родителей за укрывательство арестовали. В камеру к старухе была посажена ловкая «наседка» — агент Кошко. При ее «освобождении» после совместного недельного сидения в камере старуха приказала:

— Ты, милка, топай в Марьину Рощу. Там возле Лазаревского кладбища хибарка приютилась, крыша у ей еще съехала малость. Там живет Танька-Лошадь — красавица-девка! Это моего Кольки полюбовница. Ты скажи ей, пусть притащит жратвы.

Агент все в точности исполнила. Старуха получила от Таньки сала и сахара, а полицейские после трех дней слежки схватили Кольку в объятиях Таньки-Лошади. Фортунатов ни в чем не признавался.

— Вещи убитых нашли? А коли я их на Сушке купил? Чего пристали?! Прокурору буду жалиться. Безвинного мучают! Ироды!

— Но ведь ты фельдшеру дал купон, который находился в портфеле убитого Белостоцкого!

— Знать не знаю! Мне его в какой-то лавке сунули.

Тогда Кошко попросил Белостоцкого-младшего опознать убийцу.

Белостоцкий находился в кабинете Кошко, когда туда доставили. задержанного. Пострадавший посмотрел на преступника и, ничего не сказав, удалился в соседнюю комнату. К нему вышел Кошко.

— У меня нет твердой уверенности! — признался потерпевший.

— Хорошо, стойте возле дверей и внимательно слушайте!

Кошко кое-что придумал. Он шепнул несколько слов надзирателю. Они оба вернулись в кабинет. Кошко сел за стол, а надзиратель тихо встал за спиной Фортунатова. Колька был поглощен допросом, когда надзиратель с силой ткнул его пальцем в бок.

— Ох, черти! — взвизгнул Колька.

При этом крике в кабинет влетел Белостоикий-младший:

— Это он! Сомнений никаких. Ах, убийца проклятый! — И он с кулаками ринулся на Кольку.

Колька был уверен, что его жертва давно на том свете. Он трясся от страха, лепетал:

— Да я что? Я ничего! Они сами меня ранили…

Кошко понял: пришел наконец благоприятный момент — и сейчас Колька, видимо, смертельно боявшийся главаря, все расскажет.

И действительно, он рухнул на колени:

— Простите, все — как на духу… покаюсь…

И далее последовали страшные подробности.

Колька, всхлипывая, размазывая сопли по морде, назвал адреса сообщников и добавил:

— Теперь Сашка-Семинарист меня убьет.

Этот Сашка и был главарем шайки. Он был единственным, чей адрес Колька не знал. Всех остальных участников кровавых пиров в тот же день арестовали: слесаря пивоваренного завода, брата Кольки, и еще какого-то 16-летнего ученика мясника.

При обысках обнаружили множество вещей с убитых и похищенные ценности.

Все бандиты с ужасом говорили о своем главаре. Задумывая преступления, он не столько думал о деньгах, сколько о возможности истязать жертв.

Так, мать и дочь Яковлевых в Коломне этот Сашка-Семинарист собственноручно мучил более четырех часов.

Добычу они делили, собравшись где-нибудь на пустыре. Главарь тут же назначал время следующей встречи и самолично намечал жертву. Дисциплина в банде была железная. Когда однажды один из ее членов отказался убивать, Сашка перерезал ему горло, отрезал уши и нос. Другой раз он прострелил строптивому сообщнику грудь.

— Когда жертва не могла оказать сопротивления, Сашка никому не позволял ее убивать — для себя оставлял! — рассказывали бандиты. — Любил детство вспоминать, как он беременным кошкам и собакам животы вспарывал…

— Где его можно поймать!

— В меняльной лавке на Ильинке! Он завсегда там сдает процентные бумаги. У нас расчет назначен как раз на субботу. Так что сегодня-завтра он туда непременно приедет, — уверял каждый из бандитов. И добавлял: — Только Сашке не говорите, что это я вам про него сказал. Убьет! Впрочем, он и сам вам живым не дастся.

В тот же день Сашку арестовали. Был суд. Садиста, державшего в страхе всю Москву, приговорили к повешению. Но к 300-летию дома Романовых последовала амнистия. Сашке повезло — смерть ему заменили двадцатью годами каторги. Остальные участники банды получили по 13–15 лет.

Кто он был, этот Сашка? Сын городского головы одного из уездных городов Пензенской губернии. После гимназии поступил в семинарию (отсюда его кличка). Но за ним давно подмечали разные странности. Он любил до крови ущипнуть товарища или тайком стукнуть ногой кошку. Вышибли его из семинарии после того, как застали за жутким занятием: привязав к дереву собаку, он потрошил ей брюхо. Еще прежде удивлялись, что возле семинарии летает много искалеченных голубей. Невольно вспомнили о двух изувеченных телах местных жительниц, которых обнаружили недавно возле крепостных стен города.

Великий Октябрь освободил Сашку из тюрьмы. Пробил его час. Он подался в ЧК. Теперь он вновь подкручивал усы и творил зверства, не таясь от людей и закона. Но чем-то не угодил новым хозяевам и в 1920 году был ими расстрелян.

Об этом позже вспоминал Кошко, который к этому времени обосновался в Париже. Жил он на рю Моцарт, по соседству с полицмейстером Егоровым из Коломны.

Так начинался кровавый двадцатый век.