Жизнь у меня в последние несколько лет была такая замотанная, что я даже перестал понимать, зачем живу.

Сплошные переезды, перелеты, встречи, конференции, контракты, факсы, телексы; кругом не друзья, а партнеры, не обеды, а фуршеты.

Порой мне даже мерещилось, что это и не я живу в этом бешеном мире, а только мое тело как отдельная сущность, к тому же принадлежащая не мне, а какому-то сообществу людей, объединенных общим названием «мировой бизнес».

Попав во власть этого загадочного монстра, люди забывают, что помимо бирж и процентов на свете есть лес, а в лесу – поляна с ежевикой, есть река, а в ней – сопливые пескарики; что день состоит из восьмидесяти шести тысяч четырехсот секунд, а не из единого мига между утренней и вечерней котировкой акций, что женщины – не только роботизированные комплектующие пишущих машинок, но еще и нежные создания с бархатной кожей, которую можно ласкать и испытывать при этом не меньшее удовольствие, чем от положительного сальдо баланса, составленного, кстати сказать, этим же эфирным созданием.

Прочитав это, вы, наверное, подумали: «И откуда у этого бедняги такие идиотские думки о пескариках, полянках и дамочках? Не свихнулся ли он часом? Не сообщить ли об этих причудах в его центральный офис на предмет скорейшего собеседования с психиатром. Пусть-ка ему мозги поправят».

Что до мозгов, тут, пожалуй, в самую точку. С мозгами у меня и вправду не все в порядке. В том смысле, что сейчас они у меня не в том порядке, в каком были раньше.

Когда-то, лет двадцать назад, в той далекой и уже, кажется, не совсем моей жизни, я, как и многие, увлекался спортом.

Нравилось мне прыгать с парашютом.

Напрыгал я не много, но и не мало – за сотню прыжков. С разных высот и с разными элементами сложности. Хватало и затяжных прыжков.

Но этот мой недавний прыжок стал, можно сказать, рекордным. Вряд ли кто-то еще в нашем мире совершал такие.

Я улетал из Голландии после очень тяжелых переговоров на предмет заключения долгосрочного контракта по поставке голландских цветочных луковиц для приготовления деликатесных блюд, подаваемых в элитных ночных клубах.

Переговоры были долгими, нудными и каверзными.

Мне кое-как удалось склонить партнеров на определение основных точек в программной линии наших совместных инвестиционных вложений.

Этого было достаточно.

Теперь они и сами не заметят, как по уши залезут в болото контрактносхоластического словоблудия, а там их уже поджидают мои специалисты по доведению этих основных точек определенной программной линии до логического конца, выгодного моей компании, специалисты такие, что, связавшись с ними, сам черт не заметит, как станет ангелом, а ангел, соответственно, чертом.

В общем, оставил я свою команду доводить этот контракт до ума и рванул в аэропорт Амстердама.

В Москве меня ждал аукцион по продаже четырнадцати тросов Останкинской телевизионной башни.

Машина гнала, как безумная.

Я опаздывал.

По телефону связались со службой сервиса авиакомпании «Пан Америкэн», на разных тональностях требуя задержать рейс.

Влетели в аэропорт.

Я чуть не протаранил самооткрывающиеся двери.

Состоялся блиц-скандал.

Но автобус подали.

Короче говоря, я успел.

Правда, место мое уже заняли, и мне досталось одно-единственное свободное – в самом хвосте самолета, у туалета. Но тут скандалить я уже не стал – мне важно было успеть на аукцион.

В Останкинской телевизионной башне меняли крепежные тросы.

Тросы были из особой стали. Кое-кто готов был заплатить за эту марку стали приличные деньги.

Наша фирма взялась представлять в Москве, на этом аукционе, интересы этих кое-кого.

Деньги под это были уже получены и уже ушли в Австралию на закупку земельных участков в центральной австралийской пустыне, где, по предсказанию Ури Геллера, через восемьсот лет образуется нефтяное море.

Я сладко дремал, разморенный изрядной чайной порцией ликера.

Мне снилась Лондонская биржа.

Катастрофическое падение стоимости унции золота.

Паника в швейцарских банках.

Обвал, переходящий в страшный скрежет обеспеченных золотом акций итальянских ювелирных заводов.

От этого мне во сне стало страшно, и я открыл глаза, плохо еще соображая, где нахожусь.

Я был в самолете, но его трясло, как в лихорадке, даже посильнее, чем Лондонскую биржу в моем сонном кошмаре.

Перед глазами мельтешили стюардессы, пилоты и пассажиры в истерике, а сам самолет летел почему-то не прямо, а круто пикировал.

При этом моторы завывали, как добрая сотня разорившихся банкиров – натужно и обреченно.

Я несколько раз закрывал и открывал глаза, в глубине души еще надеясь, что эта сумасшедшая свистопляска – лишь продолжение моего сна, не менее сумасшедшего.

Но толку от этих моих жмурок было ни на грош.

Самолет вдруг затрясся еще сильнее и резко перешел в совсем уж отвесное падение.

Я застыл от ужаса, не в силах сообразить, что же мне теперь делать.

На всякий случай выглянул в иллюминатор. Лучше бы не выглядывал. Солнце яркое. Небо чистое. А навстречу нам с бешеной скоростью несется земля.

Не успел я помянуть хорошими словами Создателя, как на моих глазах правое крыло отвалилось со страшным визгом и скрежетом, и самолет охватило рваное голубое пламя.

В ту же секунду что-то треснуло прямо подо мною, и хвост, отломившись вместе с моим креслом от остального фюзеляжа, подпрыгнул вверх и бешеной юлой закрутился в ледяном вихревом потоке.

Через долю секунды меня вместе с креслом выдрало из взбесившегося хвоста, и я, как обезумевший камикадзе, понесся уже в кресле следом за самолетом, навстречу неминуемой гибели.

Сознание все не врубалось, но зрение и слух успели отметить чудовищную вспышку левее и ниже меня, затем мощная взрывная волна ударила по моей примитивной катапульте, как бы оповещая: самолету амба, – и я влетел в круговерть алюминиевых клочьев, липкого мяса и горелой пластмассы.

Спасибо креслу – оно помогло мне пролететь этот хаос почти невредимым. Вскоре я понял, что обломки остались позади, и отстегнулся от него.

Вот тут-то я и запричитал: «За что, Господи? Почему именно я и без парашюта?» – хотя все было как в те далекие молодые годы, когда я – только с парашютом за плечами – летел в свободном падении навстречу земле.

Правда, тогда мне петь хотелось, а сейчас – плакать.

Но мозг, вне зависимости от подавленного состояния души и телесной дрожи, сам начал автоматический хронометраж высоты в секундах. А секунда у нас, парашютистов, отсчитывается словом «пятьсот».

501, 502, 503…

Я прикинул опытным взглядом: до встречи моего тела с землей осталось секунд восемьдесят-девяносто – значит, около пяти тысяч метров.

Вспомнил: в падении прежде всего надо удерживать тело параллельно земле.

…504, 505, 506…

Та-ак, кажется, получилось.

Небо чистое.

Вся земля как на ладони.

…523, 524, 525…

Глазам больно.

Пиджак, галстук – к черту.

Куда летим?

Кругом поля – квадратики, треугольнички, прямоугольнички.

…536, 537, 538…

Ага, вот и приличное озеро прямо по курсу.

…542, 543, 544…

Используя навыки свободного падения, осторожненько корректирую скольжение своего тела к этому озерку.

Все же лучше падать в воду, чем на поле, пусть даже заботливо кем-то вспаханное.

…558, 559, 560…

Ну вот! Оказывается, ошибочка: времени у меня еще меньше, и до середины озера мне не дотянуть.

…565, 566…

Ого, уже все! Вон как стремительно водичка мчится навстречу.

Что ж, руками хороним лицо.

Солдатиком!

Может, здесь и с краю глубоко.

…569!!!

Со страшной скоростью я влетел в воду.

Доля секунды – и я вонзился выше колен в илистое дно.

Слава Богу, успел глотнуть прилично воздуха, а то ведь чуть не задохнулся, пока выдирал ноги из вязкого ила.

Наконец вынырнул, хоть и полуживой.

Еле-еле доплыл до берега.

Очнулся я от щекотки в носу.

Поморщился, чихнул, открыл глаза.

Пошевелиться не было сил.

Прямо передо мной сидела на корточках маленькая девочка в золотых кудряшках, похожая на Ангела.

«Уже в раю», – подумал я и блаженно зажмурился, чтобы хоть немного подготовить себя к райской жизни.

Но через секунду у меня в носу снова защекотало.

Я еще раз чихнул и опять открыл глаза.

Но вокруг был не рай, и ангелом в кудряшках оказалась обыкновенная девчонка лет семи, которая былинкой щекотала мне нос и заливалась счастливым смехом – очевидно, ее потешала моя идиотская блаженная мимика.

В другой руке она держала веревку, на которой была привязана коза, и та поминутно дергала это маленькое жизнерадостное создание.

Я приподнял голову и повернулся на бок.

Тело, похоже, уцелело, но ныло, как после жерновов.

Едва я пошевелился, златовласая проказница отскочила за свою козу и стала наблюдать за мной оттуда.

А я смирно лежал на боку. Встать просто не было сил.

Да и не хотелось.

Озеро, коза, поле… Словно я вдруг вернулся в свое деревенское детство.

Так прошло минут пять.

Девочка, осмелев, снова подошла ко мне, держа уже козу за рога.

Видя, что я не двигаюсь, она опять осторожно присела рядом и спросила:

– Вы кто, пан?

– Я? Я парашютист.

– А где ест ваш спадохрон?

Я посмотрел на ее веселенькое личико и совершенно серьезно ответил:

– В самолете забыл.

Она вначале удивилась, а потом приставила свой маленький грязный пальчик к своему виску и покрутила им туда-сюда.

И столько в ее взгляде было жалости и сочувствия ко мне, что я смутился и, не зная, что еще сказать, погладил ее по золотым кудряшкам.

И опять закрыл глаза.

«Что со мной?

Почему я не радуюсь чудесному, невероятному спасению?

Почему я не хохочу от счастья, как сумасшедший?

Почему не пляшу, не катаюсь по берегу от полноты жизни?

Моей замотанной жизни!

А точно ли моя она была, та жизнь?

Зачем Господь, до последнего продержав меня на переговорах, потом все-таки допустил в обреченный самолет?

А определив в самолет, который неминуемо должен был взорваться, выбрал для меня то самое кресло, которому единственному предстояло уцелеть в катастрофе.

Почему он не дал разорвать меня на куски на высоте пять тысяч метров, а отправил меня на встречу с землей в свободном падении, безо всяких, впрочем, шансов на спасение?!

И зачем Он, Создатель всего живого и Вершитель всего, что деется, простер на финише моего безумного полета это озеро?

Зачем, с какой потаенной целью Он в последний миг передумал и отвел от меня неминуемую смерть, собрав мою волю в кулак, до нечеловеческого хладнокровия?

Почему?

Для чего?

Какую миссию Он мне предназначил?»

От этих фаталистических мыслей меня вдруг отвлек мой маленький любопытный ангел – она вручную стала открывать мне глаза, не дождавшись этого решительного шага от меня.

Когда наши, уже совместные, усилия снова открыли моему взору наш прекрасный и добрый мир, моя милая проказница спросила:

– Пане спадохронье, вы козу доиць умиете? Я хце млека.

Я посмотрел на козу, общипывающую сочный польский лопух, на ее налитое вымя, на ангела с большой кружкой, и тут меня словно прострелило:

«Неужели Создатель спас меня только для того, чтобы я подоил козу и напоил молоком это чудное создание? Неужели именно для этого?»

Ведь голову даю на отсечение – никто из пассажиров того самолета не умел доить козу!

Кроме меня. Я-то в детстве доил бабушкиных коз чуть ли не каждый день.

И я ответил, посмотрев в голубые детские глаза:

– Умею, мой ангел…

Воистину неисповедимы пути твои, Господи!

Я часто плакал в этом году, хотя папа с мамой меня очень любят.

Мне иногда даже от их любви плохо делается.

Да и не только мне, но и им самим.

Но, как они говорят, пусть им будет хуже, лишь бы их единственному чаду, то есть мне, было хорошо.

А что для меня хорошо, это могут знать только мои родители. Тут права голоса я не имею. И поэтому, хотя мне было уже семь лет и я прекрасно знал, что никакого Деда Мороза нет, мои родители решили пригласить под Новый год для их ребенка, то есть для меня, Деда Мороза. Папа сразу добавил:

– И Снегурочку.

Мама остановила его инициативу:

– Хватит и одного Деда Мороза.

Папа загрустил.

Я решил поддержать папу:

– Хочу со Снегурочкой.

Мама скривилась, но против двоих устоять не могла.

– Хорошо, пусть Дед будет с бабой.

– Ура! – захлопал папа в ладоши.

– Тогда, – вдруг заявила мама, – пусть приходит поздравить малыша и Буратино.

– Какой Буратино? – переспросил папа.

– Какой Буратино? – переспросил я.

– Обыкновенный, с длинным носом.

– А, – вдруг загадочной тихо заговорил папа. – Я понял, какого Буратино ты хочешь пригласить.

Надо сказать, что папа давно ревнует маму к носатому контрабасисту из их оркестра.

– Да, какой ты проницательный, а ты думаешь, я не знаю, какую ты хочешь пригласить Снегурочку.

Надо еще вам сказать, что мама давно ревнует папу к рыжей виолончелистке. Из их же оркестра.

Успокоил их я, предложив пригласить еще и Карлсона.

Мама сразу же согласилась.

Папа поворчал немного, но, позвонив куда-то, согласился и он.

Я написал письмо Деду Морозу с просьбами привезти мне из далекой Лапландии побольше подарков. Перечень подарков занял у меня ровно три листа.

– Пиши, пиши больше, – советовала мама, глядя вызывающе на папу, – все равно бесплатно из Лапландии от Деда Мороза. А заодно подпиши и шубку твоей маме, а то десять лет хожу в одной и той же.

– Знаешь, сынок, – сказал папа. – Мне, конечно, не тяжело сходить и отнести твое письмо на почту, но что-то список уж очень длинный. А потом, причем здесь мама? Дед Мороз же приезжает к тебе, а не к маме. Хотя, – рассуждал папа, – эта идея привозить подарки и взрослым не такая уж плохая. Я, пожалуй, подпишу и пару брючных подтяжек для себя.

– Папа, у тебя ничего не получится, остановил я его. – Дед Мороз сразу же отличит твой взрослый почерк от детского. Вы же пишете так, чтобы никто ничего не понял, в отличие от нас, от детей.

– Да?

– Да.

– Ну тогда ты подпиши.

Я подписал.

Правда, после этого мама еще попросила подписать флакон французских духов, а папа – две бутылки шотландского виски. Тогда мама попросила вечерние туфли от Версаче, а папа трубку из орехового дерева. Мама…

В общем, исписав десять листков, я закончил, запечатал конверт и подписал! «Дедушке Морозу от ученика второго класса Миши Шумова».

На следующий день папа взял мое письмо и пошел на почту отсылать.

Вечером, когда мы всей семьей кушали жареную камбалу, я спросил папу:

– Ну как, папа, отослал мое письмо в Лапландию?

– Конечно, – бодро ответил папа – страшно повезло. Там, на почте, как раз сидел представитель Деда Мороза и принимал письма для своего шефа.

– Как интересно, – отметила мама.

– И знаешь, дорогая, он даже прочитал внимательно письмо нашего малыша и долго смеялся, не понимая, зачем мальчику норковая шуба, французские духи и другие дамские вещи.

– Да что ты говоришь, милый? – удивилась мама.

– Да, представляешь, дорогая, сколько я его не уговаривал, он решительно вычеркнул все то, что ты попросила вписать в трогательное письмо нашего малыша.

– Да? А шотландское виски он не вычеркнул?

– Представляешь, нет.

– И немецкое пиво тоже не вычеркнул?

– Наверное, он это просто не заметил.

– Невероятно. Какой невнимательный представитель у Деда Мороза.

Папа уже закончил кушать и, поблагодарив маму за замечательно поджаренную камбалу, поднялся и пошел смотреть телевизор. Но у самого выхода он остановился и, оглянувшись, добавил:

– А еще, сынок, тот представитель Деда Мороза сказал, что Буратино заболел и не придет к тебе под Новый год.

– Заболел? – расстроился я.

– И что же у него болит? А он не сказал, что и Снегурочка может не дожить до Нового года? – взорвалась мама.

– Представляешь, дорогая, не сказал. А она что, заболела? – заволновался папа.

– Если не заболела, то, очевидно, заболеет.

– Почему? – искренне удивились мы с папой.

– Очень просто. Заразится от заболевшего Буратино.

Папа что-то прикинул и, почесав сытый живот, сказал:

– Вообще-то я пошутил на счет Бурати-1 но, малыш. Он вполне здоров и, наверное, придет к тебе вместе с Дедом Морозом, – и, посмотрев на маму, вызывающе добавил: – и Снегурочкой.

Мама ничего не ответила. Она уже мыла посуду.

Наступил предновогодний день.

Мама с утра умчалась в парикмахерскую.

Папа, как всегда, в последний момент стал готовиться к установке в зале новогодней елки, усиленно почесывая свой затылок. Его уверения, что елка – это анахронизм языческих времен, не смогли переубедить ни маму, ни меня. И когда он стал зачитывать нам из медицинской энциклопедии выдержки о влиянии эфирных масел, выделяемых корнями, шишками и иголками вечно-зеленых деревьев, на слюнные железы подвида беличьих, я закрыл уши, а мама сказала:

– Тебе просто лень.

Папа надулся, как индюк, и, схватив ведро, пошел искать песок и елку.

Наконец елка стояла в нашей квартире. Правда, из-за того, что все приличные елки были уже раскуплены, папе досталась маленькая сосенка. Но папа сказал, что это такая порода елок из Голландии.

– Да и вообще, сынок, кто что заметит? Мы ее сейчас завесим игрушками и цветными бумажками – и все будет в порядке.

– А Деда Мороза обманывать нельзя, – заявил я.

– Нельзя, конечно, – опять почесал затылок папа. – Но давай так договоримся: если мама не заметит, то и мы ей ничего говорить не будем. А у мамы глаз о какой, по себе знаю. Она все замечает. Если уж она не заметит, то и Дед Мороз не заметит. Договорились?

Я посмотрел на папу, потом за окно, где уже гудела предпраздничная метель, и ре шил: «Бог с ним, мужик он все же не плохой, а елки и вправду наверняка все раскуплены».

– Ладно, – милостиво согласился я. – Но спать я лягу только когда захочу – тут же добавил свои условия.

– Договорились, – не раздумывая протянул мне руку папа.

Я хлопнул по ней и стал помогать ему наряжать нашу сосно-елку.

Мама, конечно, ничего не заметила. Она была очень взволнована, даже, пожалуй, сильнее, чем я.

Папа тоже почему-то волновался.

И они оба по очереди втихаря друг от друга выпили по целой рюмке коньяка.

Я тоже нервничал и выпил целый стакан крюшона.

Было уже десять часов вечера, а Мороз все не приходил. Как, впрочем и Снегурочка, Буратино и Карлсон.

Наконец папа, утомившись ожиданием предложил маме выпить за старый год. Мама согласилась.

Мне налили крюшона, а мама с папой выпили шампанского.

Потом мама предложила папе выпить за то, чтобы все плохое осталось в прошлом году. Папа согласился, и, налив мне опять крюшона, они снова выпили шампанского.

Посидев еще немногу, папа предложил выпить за все хорошее, что было у них с мамой в уходящем году; Мне опять налили крюшона, а сами выпили уже коньячку. Папа подал маме дольку лимончика закусить коньяк, а мама папе – конфетку. Закусив, мама предложила выпить и за меня.

Я уже сам налил себе крюшона, чокнулся с родителями.

После очередной выпитой рюмки папа, не закусывая, сказал маме, что хочет попросить у нее прощения за все неприятности, которые он причинил ей в уходящей году, и налил себе целый фужер водки.

Мама всплакнула и, сказав, что она его прощает, тоже начала извиняться за что-то.

Папа простил, и они, обнявшись, выпили на брудершафт.

После этого они запели про миллион алых роз, и я им подпевал. Когда мне это дело надоело, я спросил, где же Дед Мороз со Снегурочкой.

А папа спросил у мамы:

– А нужны ли они нам, дорогая?

Мама отрицательно мотнула головой и добавила:

– Нет, не нужны.

– А как же я? – закричал я, опьяненный крюшоном и редкой идиллией в нашем семействе.

– А при чем здесь ты? – удивился папа.

– Деточка, – сказала мне мама, Буратино не самое главное в жизни.

«Вы – обманщики!» – хотел сказать своим родителям в лицо, но не успел, дверь позвонили.

– Кто это? – удивились помирившиеся мама и папа.

Слабо понимая, что происходит и какой сегодня праздник, они, может быть, впервые за много лет не ругались, а мирно обнимали друг друга.

Но я-то сразу понял – это Он, мой долгожданный Дед Мороз, со своими подарками. И я, выскочив из-за стола, бросился открывать дверь.

– Кто там? – крикнул я.

За дверью хором несколько голосов ответили:

– Это Дедушка Мороз Красный Нос.

– Дед Мороз, Дед Мороз… – твердил я, отмыкая замки.

В этот момент я, кажется, уже забыл, что совсем недавно не верил в существование настоящих Дедов Морозов. Сердце мое учащенно билось от предвкушения радости.

Наконец дверные замки поддались, и я распахнул дверь.

На пороге два дяди – один, похожий на Карлсона, другой – на Буратино – держали под руки третьего, похожего на Деда Мороза, который громко икал, тыкаясь огромным красным носом в проем двери. За всей этой веселой компанией весело и легко прыгала женщина, похожая на Снегурочку.

– Здравствуй, Дедушка Мороз, – машинально сказал я и почему-то добавил: – Красный Нос.

– Здравствуй, здравствуй, деточка, – ринулась в нашу квартиру, оттеснив меня к стенке, вся эта экзотическая толпа.

Снегурочка, пробегая мимо, сунула мне в руки бумажный мешок со словами:

– Держи, деточка, это тебе из Лапландии от Деда Мороза.

Самого Деда Мороза протащили в мою комнату и бросили на кровать.

Снегурочка бросилась поздравлять папу, Буратино – маму, а Карлсон налил себе в фужер водки и залпом выпил.

Я, все еще стоя в прихожей, раскрыл подарочный пакет. Там лежали несколько карамелек, обкусанная шоколадка, два яблока, пачка сигарет, стакан из-под вина и зажигалка.

Я достал одно, приличное на вид, яблоко, обтер его от пакетной пыли и шелухи и, сунув остальное под тумбочку, сел на калошницу. Яблоко я есть не стал: оно было большое, плотное и красивое. Жалко.

А в зале, у елки, после радостных приветствий стремительно развивались события: папа оторвал нос у Буратино, а мама – у Снегурочки привязанные косы. Карлсон, выпив второй фужер водки, упал на елку и уронил ее. Тут все обнаружили, что это не елка, а сосна. Мама обозвала папу обманщиком и пригласила танцевать Буратино. Папа обиделся на маму и увел плачущую Снегурочку в мою комнату. Наверное, привязывать косы.

Очевидно, папа очень шумно привязывал косы Снегурочке, так как Дед Мороз проснулся и, выйдя на свет, громко запел:

В лесу родилась елочка…

Мимоходом он пнул в бок Карлсона, отчего тот очнулся, встал и сразу же налил себе новый фужер водки, но выпить не успел: его остановил Дед Мороз.

– А где же мальчик? – спросил он, увлекшуюся в танце маму.

Мама пожала плечами.

Тогда он вытащил из моей комнаты папу и приказал найти меня, при этом страшно тряся и шмыгая своим большим красным носом.

Папа, держа в каждой руке по оторванной косе, с криком: «Сынок, ты где?» – бросился меня искать. Правда, найти меня, сидящим на калошнице в нашей прихожей, было не так уж и трудно.

– Сынок, – перейдя опять на елейно-спокойный тон, сказал папа, – а к нам Дед Мороз пришел. – И видя, что я смотрю на его руки, радостно воскликнул: – А это косы. Косы Снегурочки. Она тоже пришла с Дедом Морозом поздравить тебя с Новым годом.

– А это Снегурочка принесла в подарок тебе.

И он протянул мне косы, оторванные мамой у Снегурочки.

Я тихо-тихо по стенке обошел папу.

Мама тоже искала меня. Она держала в руках нос Буратино, оторванный папой.

– Малыш, – закричала она, – к нам пришел Дед Мороз, и он принес тебе подарок.

С этими словами она протянула мне оторванный нос Буратино.

«Да, – подумал я, – а как же мое письмо?» Дед Мороз, увидев меня, вдруг громогласно закричал:

– А вот и он, ленинградский почтальон!

Затем захватил меня в свои объятия и стал тыкать своим красным носом мне в лицо.

Карлсон, опять лежащий на полу, заслышал наше радостное веселье и попытался приподняться, но смог только поскрести ногами по паркету. В итоге он так и остался в том же положении. И состоянии, конечно.

Наконец Дед Мороз выпустил меня из своих объятий и всем объявил, что сейчас мы все будем водить хоровод. Установили елку на место.

В лесу родилась елочка,

В лесу она росла…

Дальше все замолчали, так как слов больше никто не знал.

Кроме меня.

Я же продолжал петь.

Дальше весь хоровод пел я один.

После хоровода все сели за стол, тем более, что до наступления Нового года оставалось пять минут, разлили шампанское, мне – крюшона, и стали желать друг другу счастья, здоровья, а заодно и творческих успехов.

Все громко чокались и радостно гоготали.

У Деда Мороза даже отвалился нос, но это мало изменило его внешность: под отвалившимся носом оказался такой же не менее красный нос, да еще вдобавок в крапинку.

Тосты пошли один за другим.

Про меня забыли.

Я понял, что мой праздник, устроенный мне родителями, подошел к концу. Я тихо сполз со стула и ушел к себе в комнату, прихватив по дороге две косы Снегурочки, два носа и один ботинок. Закрыл за собой дверь и, свернувшись калачиком на кровати, заснул.

А засыпая, подумал о своих родителях. Хорошо, что я у них есть. Вон как здорово они веселятся на моем празднике. И Деду Морозу со Снегурочкой весело.

Жаль только Карлсона.

Он все время спал под столом.

К своим тридцати семи годам в ее сексуальной жизни был один-единственный мужчина.

Ее муж.

С которым к тому же Вера «разошлась» полгода назад. Вернее, «разойтись» она не могла, они с ним жили незарегистрированные, так сказать, в гражданском браке: вместе решили, что регистрация в загсе – это немодно.

И вот однажды утром он встал и сказал, что уезжает. Она подумала, что, как всегда, в командировку.

Спросонья и не поняла, куда и зачем, только протянула к нему губы для поцелуя, которые он впервые за десять лет совместной жизни не поцеловал, что и было самым странным в это утро. Но странность эта тогда ее не взволновала, и она, зафиксировав, что дверь захлопнулась, снова уснула.

А муж уехал навсегда в другой город к какой-то девице, о существовании которой она даже и не подозревала, туда, оказывается, он и ездил в командировки.

То, что он уехал насовсем и надолго, она поняла, когда обнаружила, что вместе с его походной сумкой исчез и их большой чемодан из желтой кожи, а также все его вещи. Единственное, что осталось, это его опасная бритва «Зингер». Почему он ее не взял, было непонятно, хотя он ею не брился и она у него была больше как сувенир, доставшийся от деда.

В итоге от мужа у нее осталась бритва, двухкомнатная квартира, в которой они только год назад сделали евроремонт, и старенький «Москвич».

После такого страшного ухода она полгода плакала, ходила к мужу на работу, откуда он, как оказалось, давно уволился, обзванивала знакомых, а когда поняла, что это серьезно, успокоилась. А затем у нее стали появляться новые подруги. В основном эти подруги просили попользоваться ее квартирой, пока она была на работе, а в благодарность иногда приглашали ее посидеть в кафе или сходить в спортивный зал «размять кости».

Ей нравилось ходить с подругами в рестораны и спортивные клубы. Их посещали какие-то особенные люди: красивые, раскрепощенные. «Это потому, что богатые», – объясняли ей подруги. И ей тоже страх как захотелось стать такой же раскрепощенной и богатой.

А как сорокалетней женщине без высокооплачиваемой работы и своего дела стать богатой?

Как говорили подруги, путь был один – завести богатого любовника. И когда у нее после таких разговоров загорались глаза и вдруг начинало постукивать сердечко, подруги быстро останавливали ее волнение: «Тебе уже поздно, всех богатых расхватали молодые».

А еще ее очень смущали эти встречи подруг, в основном замужних, у нее на квартире со своими кавалерами и обсуждения с ней достоинств этих кавалеров: какие они в сексе, кто тратит, а кто зажимает деньги, кто злой, а кто добрый.

Особенно ее удивляла интенсивность сексуальной жизни ее подруг. Каждый день, а некоторые и по нескольку раз: днем – с любовником, а вечером или ночью – с мужем.

У нее с ее бывшим мужем это было гораздо-гораздо реже. И не из-за того, что не мог, а оттого, что ей так часто было не надо.

Но подруги так смачно и интересно рассказывали ей и друг другу, как, сколько, где и с кем, что она стала задумываться, почему они так могут, а она нет. И ей тоже захотелось этого же, и столько же, и так же.

Захотеть-то захотелось, а «этого» как не было, так и не было, как бы она этого ни хотела.

Помыкалась она, помыкалась в поисках своего будущего сексуального партнера и поняла, что поиски безуспешны в силу ее робости, серости и скудности средств.

Но желание это, однажды пробужденное ее подругами, так и жило у нее внутри, по ночам спускаясь вниз, отчего руки пальчиками тянулись к нежному лобку. И что самое странное, эти прикосновения вместе с ее новыми воображениями как-то по-новому волновали ее кровь и душу. Ей было интересно, ново и необычно.

Промучившись так в своих грезах, она решила поговорить со своей лучшей подругой, которая наиболее активно «пользовала» ее квартиру.

Света, выслушав, загорелась и рьяно взялась за ее сексуальное образование и обустройство ее интимной жизни.

– Во-первых, – сказала она, – тебе нужен партнер молодой, а не старый. Старики, они и есть старики, форсу много, а пороху – пшик. Но и молодой партнер, желательно, чтобы был женатым, а то холостые быстро начинают чувствовать себя хозяевами и неизвестно что выкинут.

– А что ты имеешь в виду? – поинтересовалась Вера.

– А то, что некоторые сразу начинают жениться или, еще хуже, приходят пожить. А я думаю, что тебе смешить людей ни к чему.

– Но у тебя же неженатый?

– Да, у меня неженатый. Но то я, а это ты.

– Как это понять? – робко и тихо спросила Вера.

– А так, что я в этих делах уже давно купаюсь. Со мной эти номера не пройдут. А ты… – и она скептически обвела взглядом Веру. – Ты можешь влипнуть, и крепко.

Вера сникла.

– Ну что? – все так же по-хозяйски спросила ее подруга. – Будем начинать?

– Угу, – мотнула головой Вера.

– Если угу, то завтра часов в шесть я приду к тебе со своим другом Виктором и его другом Лёней. Лёне где-то лет двадцать пять. Женатый, но глупый, как пенек.

– Глупый? – переспросила Вера.

– А тебе что с ним, романы обсуждать? Трахнешь его – и по домам.

– Как «трахнешь»?

– Как-как, обыкновенно.

– Да я же для него старуха.

– Не бывает старых баб, бывает мало водки, как говорит мой Витя. Так что приготовь закуски по-скромному и три бутылки водки.

– Хорошо, – опять очень тихо прошептала Вера.

– Но сначала мы произведем осмотр твоего девственного тела, – заявила Света. – Раздевайся.

– Как?

– Молча.

Вера покорно разделась.

– В общем, ничего, – обойдя ее вокруг, констатировала Света. – Бедро высокое, грудь упругая, тяжелая. Вот только… – сказала она и скептически посмотрела на густой светлый треугольник у основания живота Веры.

– Что «только»?

– Смотри.

И подруга, задрав юбку, приспустила свои трусики.

Там, где у Веры был густой пролесок, у Светы было выбрито аккуратное темное сердечко.

– Мужики от этого просто балдеют, – констатировала Света ошарашенной Вере. – И тебе что-то подобное надо придумать. Пошли.

После получасовой кропотливой работы в ванной у Веры вместо ее дикого светлого пролеска появился аккуратный квадратик, причем уже черного цвета.

– Красота! – воскликнула Света. – Прямо «Квадрат Малевича».

Когда Света ушла, Вера разделась, долго смотрела на свой новый узор. На молочно-белом теле этот темный шелковистый квадратик и точно был похож на картину великого художника, только ее квадратик был более нежным и таинственным. Вера смотрела, смотрела и не заметила, как заулыбалась. А когда увидела в зеркале, что улыбается, то вдруг засмущалась и, прикрыв руками свой художественный шедевр, бросилась надевать халат.

На следующий день она отпросилась на работе с обеда и, пробежавшись по магазинам, стала, волнуясь, роняя ножи и вилки, приводить кухню в состояние полной готовности к встрече с неведомым.

В седьмом часу, хоть и ждала, она вздрогнула от звонка. Одернула юбку, застегнула кофту еще на одну пуговичку и пошла открывать дверь.

Первой вошла Светка и мимоходом расстегнула у Веры только что застегнутую пуговичку на ее кофте.

Следом вошли два молодых парня. Тот, что повыше, как оказалось, был Светкин, а тот, что пониже, значит, был предназначен ей, Вере.

Светка сразу всех друг другу представила и сразу за стол, и все хохотала да болтала что-то. Парни молчали.

Вера тоже, лишь изредка отвечала на Светкины вопросы односложно: да или нет.

Сели за стол. Выпили.

Парни молчали.

Выпили еще.

Причем Светка заставила и Веру выпить две рюмки.

Вера сразу же спьянилась и тоже стала хохотать от каждого глупого слова или шутки.

А парни молчали.

После того как выпили две бутылки, парни заговорили. Отрывисто и как-то плоско и неинтересно.

Вере стало грустно. Она отозвала Светку в другую комнату и сказала, что ей что-то не хочется с «этим».

– Ты что, дура? – спросила ее Светка.

– Нет, – сказала Вера.

– А раз нет, то для того, чтобы трахаться, и такого достаточно. Давай не ломайся, тебе не восемнадцать.

А ему двадцать пять. У тебя был такой?

– Был.

– Кто? – удивилась Светка.

– Муж. Когда мы познакомились, ему как раз было двадцать пять.

– Верка, ты чего, дура или прикидываешься?

– Нет, не прикидываюсь, наверное, просто дура.

– А раз дура, то давай вперед. Я сейчас уйду в ту комнату, а ты давай с ним в спальню.

– Нет, – сразу заартачилась Вера, – я так не могу. Вы лучше совсем уйдите, а то я не буду.

– Что не будешь?

– Ну, с ним не буду.

– Да, тяжелый случай, – почесала себе затылок Светка и крикнула: – Витя, пошли, я забыла, что нам надо в одно место.

И она почти силком выволокла Витю из-за стола.

Друг тоже хотел встать, но Светка его резко остановила.

– А ты посиди, водочки попей.

И, подмигнув им обоим, пошла к двери, а напоследок шепнула Верке:

– Я тебе позвоню через полчасика.

– Ты что, рано.

– Ничего не рано. Его на первый раз и на пять минут не хватит. Верь мне, уж я-то знаю.

Они ушли.

Вера сидела за столом с парнем, который молчал и разглядывал обои на потолке. Потом он налил, и они выпили. Вера уже только пригубила. Помолчали, еще выпили. Так просидели полчаса.

Парень постепенно разговорился и стал рассказывать о каком-то бригадире, который его зажимает и недоплачивает за работу.

Вера согласно кивала, что бригадир – редкая сволочь, смотрела на юношу и думала, как же ей с ним быть. По всему похоже, он не собирался проявлять никакой инициативы. Вере стало совсем грустно. И вдруг в этой грусти как гром прозвенел звонок. «Светка», – подумала Вера.

И точно. Когда Вера сняла трубку, Светка, прямо захлебываясь от любопытства, заговорила:

– Ну что, как?

– А никак. Сидим, водку пьем, беседуем.

– И чего?

– Ничего.

– А он чего?

– Рассказывает про бригадира.

– Так, понятно. В общем, вот что, подруга, давай бери инициативу в свои руки. Веди его в спальню, вроде как показываешь ему квартиру, и там раздевайся, мужиков, когда они видят, как раздевается женщина, клинит, и они сразу вспоминают, что им надо делать.

– Я не смогу.

– Если не станешь сама, я сейчас приеду и наведу у вас порядок.

– Хорошо, хорошо, – напугалась Вера, – я сейчас попробую.

Она положила телефонную трубку и вернулась на кухню.

Ее друг уже немного запьянел и тщетно пытался поймать вилкой зеленую горошину из салата, гоняя ее по своей тарелке.

Вера поправила волосы.

– А не хотите…

Но тут осеклась, подумала и поправилась:

– Хочешь посмотреть квартиру?

Тот отвлекся от горошины и, мотнув головой, сказал:

– Можно.

Вера повела его в зал. Показала книги, фотографии на стенах, статуэтки. Последние его заинтересовали, и он даже спросил:

– А это что за толстый мужик?

И показал на маленького толстого Будду из бронзы.

Вера не стала вдаваться в подробности и, махнув рукой, ответила:

– Так, один обжора.

– Обжора? – засмеялся товарищ. – Я так и подумал.

Потом она повела его в спальную комнату. Там у нее росло много цветов. Посередине стояла огромная двуспальная кровать, заправленная по этому торжественному случаю синим махровым бельем в желтую клеточку.

Постель произвела на парня впечатление.

– Какая красивая и большая, – сказал он и, подойдя к кровати, потрогал ее рукой.

Вера, постояв в нерешительности у порога спальни, вдруг скинула с себя одежду и, оставшись в белье, быстро прошла и, обогнув парня, залезла под одеяло. Он потоптался немного, выключил свет и, сняв рубашку и брюки, нырнул к ней.

Они несколько раз поцеловались, затем он долго расстегивал бюстгальтер и, наконец… Все произошло очень быстро. Даже сверхбыстро. Она даже не успела удивиться, испугаться или обрадоваться, как он уже встал и ушел в ванную комнату.

Пока парень плескался в ванной, вера продолжала лежать, гадая, было уже или еще не было.

Почувствовав что-то липкое между ног, решила: «Значит, было». Но что-то очень быстро. На одном-единственном вздохе. Наверное, потому, что это у нас с ним в первый раз. Сейчас, наверное, будет еще», – и решила еще полежать.

Но парень, помывшись, зашел в спальню, оделся и, помахав ей рукой, ушел. По тому, как хлопнула входная дверь, она поняла, что он не вернется. «Еще» больше не будет. Вера встала, оделась, прошла в комнату. Все было на месте. Не хватало только недопитой бутылки водки.

«Да, – подумала Вера, – убежал. Может, спешил куда».

Минут через тридцать позвонила Светка.

– Ну как?

– Никак, – ответила Вера.

– Что, совсем никак?

– Да нет, три минуты.

– Фу, – вздохнула Светка, – я уж думала, что совсем ничего не было. А то, что три минуты, то это ничего. Это наверняка оттого, что очень сильно тебя хотел и первый раз. Это мы с тобой исправим. Я завтра приеду, расскажешь все в подробностях.

– Приезжай, хотя и рассказывать нечего.

Сутки до приезда Светы Вера находилась в каком-то волнующем напряжении, что создавало в ее скучной и однообразной жизни какой-то новый интерес. Она, то и дело вспоминая этого юного ловеласа, даже умудрилась найти в нем кое-какие хорошие качества.

«А что, – думала она, – и не хам, и не буйный. А то, что бутылку забрал, то, наверное, просто разволновался и, чтобы успокоить себя, допил по дороге домой. К тому же Светка сказала, что он женат уже три года, а детей нет. И ведь не оттолкнул он меня и не ушел, когда я так нагло разделась и залезла в постель, даже наоборот, тоже нырнул ко мне и обнимал меня жарко и даже вроде как бы что-то сказал, когда прижимался ко мне». Вот только что именно он сказал, она не разобрала, но попробовала мысленно представить это «что-то», так тихо сказанное, ей сделалось приятно.

Когда пришла Светка и стала расспрашивать ее, как да что, Вера, как могла, рассказала все как было. Светка, настроившись на продолжительный рассказ, сникла, когда услышала, что раз – и все.

– Да, – сказала она, – это ничего. Теперь тебе надо его пригласить к себе одного.

– А как я это сделаю?

– У меня есть его рабочий телефон. Давай, звони и назначай ему свидание.

– Я как-то не могу сама. Подумает еще, что навязываюсь. Ведь все-таки я старше его почти на пятнадцать лет.

– Пусть подумает. А тебе что? Сами они к тебе уже не прибегут. Да, вот еще что, пообещай, что приготовишь что-нибудь вкусное.

– Это зачем?

– Ну как зачем? Чтобы у него был дополнительный стимул.

– Слушай, Светка, это получается, я как бы его покупаю.

– Да, получается. А что, разве он был плох?

– Да нет.

– Тогда звони.

И Светка сама набрала номер служебного телефона парня.

– Мне бы Павла, – попросила Вера кого-то на другом конце телефонного провода.

Там молча положили трубку, и было слышно, что кто-то кричит:

– Пашка, так тебя какая-то баба спрашивает.

– Какая еще баба?

– Не знаю.

– Сейчас, только трансформаторную крышку прикручу.

Минут через пять, когда Вера со Светкой уже устали ждать, Павел подошел к телефону.

– Слушаю.

– Павел, это я, Вера.

– Какая Вера?

– Та самая, – вдруг со злостью сказала Вера, – у которой ты вчера был.

Павел, очевидно, опешил от такого напора и уже робко спросил:

– И что?

– Ничего, – ответила Вера, просто я тебя сегодня опять приглашаю к себе. Я вкусные голубцы приготовила, и у меня есть бутылка «Смирновки».

Очевидно, и голубцы, и «Смирновка» произвели впечатление, и он сразу спросил:

– Во сколько?

Вера обернулась к Светке, и та показала семь.

– В семь.

– Хорошо.

– Молодец, – затараторила Светка, когда Вера положила трубку, – и про «Смирновку» правильно придумала, но раз сказала, придется покупать. Ты давай ему сразу скажи, что не надо спешить, надо все это дело делать подольше. И вообще, знаешь, что, ты давай, когда он придет, я тебе позвоню, а ты потом просто положи трубку не отключая.

– Это зачем? – удивилась Вера.

– Зачем, зачем, чтобы знать, что у вас тут будет твориться, и понять, как тебе помочь в случае чего.

– А что у нас может твориться? То же, что и у всех.

– Глупая, это тебе не муж. Это с мужем можно кое-как, а с любовником надо использовать всякие женские хитрости, чтобы он привязался к тебе.

– Какие еще хитрости?

– Ну такие, например, как твой квадратик.

– Какой квадратик? – не поняла сначала Вера.

– Какой, какой. Да такой, который мы с тобой соорудили у тебя там.

И Светка показала на ее трусики.

Вера посмотрела туда и задумчиво сказала:

– А знаешь, он его не видел.

– Это сейчас не видел, а потом увидит и заинтригуется. Тебе надо понимать, глупая, что это раз, два, а потом, если будешь скучная и обычная, больше этот мальчик к тебе не придет. Поняла?

– Поняла, – мотнула головой Вера.

А когда Светка ушла, сама себе сказала:

– Она, конечно, правильно говорит. Хотя все это странно и непривычно.

И вспомнив парня, добавила:

Когда пришел Павел, Света уже стряхнула с себя робость и встретила его веселая и даже немного развязная, в легком шелковом халатике. Накормила ленивыми голубцами, напоила смирновской водочкой и вот только потянула в спальную комнату, как зазвонил телефон. Она взяла трубку и, услышав голос Светки, сказав, что ошиблись, положила трубку на журнальный столик в спальне не выключая, а Павлу сказала, что спрашивали химчистку, ей так часто звонят, путают.

На этот раз все произошло немного подольше, но не так чтобы уж совсем долго – минут шесть-семь, не больше.

Когда Павел пошел в ванную, она положила трубку на рычаг. Павел посидел еще, поболтали о том о сем, в основном про его работу. Посмеялись. Выпили. И на этот раз, прощаясь, поцеловались.

Вера сама набрала Светку и с ходу спросила ее:

– Ну как?

– А что вы там делали?

– Как что? – удивилась Вера. – Что и все делают.

– Дура, кто же так делает? Он же от тебя сбежит через раз.

– Почему? – удивилась Вера.

– А потому. Ты бы еще заснула во время всего этого. Ни одного вздоха, ни одного крика, стона. Перезвони мне через полчаса. Ко мне Виктор придет. Я не буду выключать телефон, а ты послушай.

Вера перезвонила. То, что она услышала, для нее было открытием, что люди могут так отдаваться друг другу, – со стонами, криками, воплями и даже просьбами.

– Ну как? – спросила ее Светка, когда они созвонились после ухода Виктора.

– Ты знаешь, я такого еще не слышала.

– Ничего, еще и увидишь. Созвонимся.

И Светка бросила трубку.

Вера осторожно положила трубку и задумчиво села в кресло. В голове было как-то туманно. Получасовое телефонное представление Светки ее не столько возбудило или чему-то научило, сколько заставило подумать, что она сама какая-то ненормальная. Что прожила столько лет и не знала, и не чувствовала ничего того, что, оказывается, чувствовали все остальные женщины вокруг нее.

Ей стало так обидно, что она вдруг неожиданно для себя встала, подошла к шкафу, нашла альбом, вытащила оттуда фотографию мужа и со злостью разорвала ее. Потом собрала куски в кулак, смяла и, сказав «гад», выбросила все это мятое в помойное ведро.

В этот вечер она напилась до безумия и раз двадцать звонила Павлу, просила позвать его к телефону, а когда он подходил, бросала трубку. Потом, ближе к полуночи, она успокоилась и уснула, не раздеваясь, прямо на диване.

Утром ее разбудил громкий и настойчивый звонок в дверь. Она еле поднялась. Болела голова, и ее подташнивало. Подойдя к двери, она увидела в глазок Светку. Молча открыла ей дверь и почти побежала в ванную. Там ее стошнило, а Светка стояла за дверью и тихо говорила и говорила:

– Ну что ты, Верусь, что ты. Я же не хотела тебя расстраивать. Понимаешь, я же хочу как лучше, чтобы ты жила полной жизнью.

Наконец Вера вышла из ванной.

Светка поставила на плиту чайник, нашла заварку, достала чашки, в общем, взяла инициативу в свои руки.

– Давай иди под душ тепленький, а я сейчас тебе чайку сделаю, сразу взбодрит.

Сама завела Веру в ванную и, поставив подругу под теплый душ, пошла заваривать чай.

Когда Вера вышла из ванной, Светка закутала ее в одеяло, как сиделка больную, напоила чаем и уложила в постель.

– Спи, – поцеловала подругу Света и ушла, хлопнув дверью.

Вера, вздохнув, залезла под одеяло с головой и, чему-то улыбнувшись, уснула. И ей приснился цветной красивый сон с цветами, бабочками, и она в этом сне в воздушном розовом пеньюаре кружилась в прекрасном свободном танце.

Когда она проснулась и высунула голову из-под одеяла, солнце так ярко освещало ее комнату, что она зажмурилась и, прикрыв лицо от солнечного зайчика, сладко потянулась.

Но опять зазвонил телефон, и она прямо в одеяле, часто переступая ногами, подошла к телефону.

– Алло…

Это был Павел.

Она испугалась и бросила трубку.

Но телефон через несколько минут опять зазвонил. И не замолкал: звонил и звонил.

Долго и противно.

Она сидела в кресле, поджав ноги, и со страхом смотрела на дребезжащий телефонный аппарат. В ее голове пролетали картины ее ночных звонков Павлу, вино, сигареты и какие-то метания души, непонятные и странные для нее. Было противно и стыдно за себя. За выпитое вино, за эту связь с мальчиком, за дурацкий квадрат под трусиками.

Она вдруг вскочила и бегом побежала в ванную. Там она стянула с себя трусики, и стала шарить рукой, ища хоть какой-то крем. Рука все время натыкалась на что-то другое, но только не на крем. Она вскинула голову и тут увидела себя, растрепанную, с красными глазами.

– Тьфу, – плюнула она в зеркало и только хотела сбрить аккуратный черный квадратик на лобке, как резкий и неожиданный звонок в дверь заставил ее вздрогнуть и остановиться в порыве уничтожить «произведение бессмертного Малевича» на своем прекрасном теле.

Она со злостью бросила бритву на пол ванной и в чем мать родила пошла открывать дверь.

Не спрашивая, кто там, мысленно, конечно, думая, что это Светка, она, отомкнув замки, резко распахнула дверь.

За дверью стоял Павел.

Увидев его, она даже не вскрикнула, не застеснялась и даже не удивилась и не прикрылась, как сделала бы это раньше. Она только повернулась и, бросив через плечо: «Заходи», прошла к дивану и только там уже накинула на себя халат.

Павел вошел.

Она, закинув ноги под себя, закурила и так свысока спросила топтавшегося и почему-то оробевшего Павла у дверей:

– Ну, чего встал? Проходи.

– Я так, пришел узнать просто.

– Что узнать?

– Ну, как ты, а то все звонила, звонила.

– Я? Кто тебе сказал?

– Не ты?

– Когда?

– Вчера вечером.

– Нет, не я.

– Да? Ну тогда извини. А я подумал, что ты.

– Не, не я, – выпустив тонкую струйку от тонкой сигареты, ехидно сказала Вера.

– Да? А я думал, что ты.

– Не я. А ты давай проходи в спальную, – вдруг неожиданно для себя сказала Вера топтавшемуся у дверей мальчику.

– В спальную? – переспросил Павел.

– А что, не хочешь?

– Да нет, хочу.

– Тогда иди.

Павел, сняв ботинки, пошел.

Вера крикнула ему вдогонку:

– Не забудь заглянуть в ванную.

В спальной, уже на кровати, когда он на нее навалился, она вдруг неожиданно для себя схватила телефонную трубку, набрала номер Светки и, услышав ее голос, положила трубку на тумбочку.

И оторвалась по полной.

Она так кричала и извивалась под Павлом, что тот вдруг остановился и спросил:

– С тобой что, плохо?

– Нет, мне, наоборот, хорошо. Давай не останавливайся.

После она зачем-то так напоила Павла водкой, что тот уходил качаясь. А телефон все лежал на тумбочке включенным. Когда за Павлом захлопнулась дверь, Вера схватила трубку.

– Светка?

– Я.

– Ну как?

– Класс, я такого не ожидала. Это дело надо обмыть. Я за тобой заеду, давай одевайся, пойдем в «Пингвин», там сегодня мужской стриптиз. Гулять так гулять, одевайся помоднее, и вперед.

В «Пингвине» было полно народу. Дым, гам и мелькающий свет. Они еле-еле нашли два свободных стула у стойки. Заказали по пиву, закурили и стали оглядывать публику. Верины глаза сразу наткнулись на светлые глаза худощавого блондина. Когда их глаза встретились очередной раз, блондин поднял рюмку и как бы чокнулся с Верой. Она ему ответила тем же. А через несколько минут они со Светкой уже сидели за столиком с блондином и двумя его друзьями. Парни были веселые, разговорчивые и не без интеллекта. Блондин все время оказывал особые знаки внимая Вере. Когда танцевали, попросил телефон.

Она дала.

Спросил, где живет.

Она сказала.

Потанцевали, попели, посмеялись. На этом и расстались, даже не поцеловались. Хотя все были в приличном подпитии.

Светка осталась у нее ночевать.

Вера уснула, как провалилась. Ей снился сон приятный и эротичный, как будто кто-то ласково и нежно ласкал ее квадратик. Так ласково и нежно, что она стала подходить. Она застонала и проснулась. Светка, согнувшись, сидела между ее ног и страстно целовала ее ноги и живот.

Вера было дернулась оттолкнуть Светку, но та, почувствовав это, подняла вверх руку с кулаком и, не отрываясь от ее тела, потрясла им.

И Вера расслабилась.

А расслабившись, стала в такт подыгрывать Светкиным движениям.

Потом она то же самое делала со Светкой. И как ни странно, ей было это не противно. Она даже испытывала удовольствие не меньше, чем от общения с мужчиной.

После они, обе уставшие, но довольные друг другом и каждая собой, обнявшись, уснули теперь до утра.

Без снов и сновидений.

Утром Светка как нив чем не бывало заставила Веру приготовить им обеим кофе. А когда пили его, то долго обсуждали и смеялись, вспоминая вчерашнее посещение «Пингвина».

– А этот-то, белобрысый, на тебя запал.

– Да нет, – слабо возражала Вера, – просто баловался по пьянке.

– Поживем, увидим.

– И Светка засобиралась домой.

– Привет, если что, я ночевала у тебя.

И тут обе расхохотались.

– А я и правда ночевала у тебя.

Прощаясь, они не просто чмокнули друга в щечки, а поцеловались в губы.

– Да, кстати, – сказала Светка, когда Вера уже закрывала дверь, – я давно хотела тебе сказать: ты когда целуешься, то раскрывай губы, а не держи их в ниточку.

После ухода Светки Вера прибрала в квартире и встала перед зеркалом, глядя на свои губы. Она долго репетировала, как надо целоваться, и, может быть, достигла бы в этом успеха, но тут зазвонил телефон. Вера подняла трубку, твердо уверенная, что это Светка, доехавшая домой и что-то забыв, решила позвонить.

– Але, – игриво прошептала она в трубку.

В трубке кашлянул мужской голос. Вера, поняв, что это не Светка, уже серьезно сказала:

– Кто это? Я слушаю.

– Вера, это Олег.

– Какой Олег? – не поняла Вера.

– Вчерашний.

– Какой вчерашний? – все еще как бы удивляясь и не понимая, продолжала разговор Вера, хотя щеки ее зарозовели – голос был похож на голос вчерашнего белобрысого ухажера.

– Мы с вами вчера в «Пингвине» познакомились. Я такой беленький, вы меня все «блондинчиком» звали, хотя зовут меня Олегом. Может помните.

– Да, помню, – созналась Вера.

– А раз помните, тогда я сейчас к вам в гости приду. Я тут рядом с вашим домом.

– А откуда вы знаете, где мой дом?

– Да я же вас с подругой вчера подвозил.

– Ах да, – вспомнила Вера. – Только вы больно скорый. Вчера познакомились, а сегодня уже в гости.

– Так я же без задних мыслей. У меня шампанское, конфеты, цветы.

Это был сильный аргумент, и Вера, чуть помолчав, посмотрела на себя в зеркало и, сотворив воздушный поцелуй, ответила:

Олег был другим, не похожим на ее первого мальчика. Он тоже был женат, но у него были дети и даже несколько женщин на стороне. При деньгах. Не скупился на подарки, всегда веселый, но приходил к ней только подвыпивший.

Вере с ним было интересно. Влюбляться он любил не как Павел – на кровати и под одеялом, – там, где захотелось, и стоя, и сидя, и лежа. И на диване, и у дивана, и у стола, и даже на столе. В ванной, в прихожей и даже один раз прямо в подъезде. В общем, где только душе было сладко.

Олег потребовал сразу все, чем владеет женщина.

Вера, постеснявшись признаться, что ей не все знакомо, согласилась. Вначале было не совсем удобно, не все получалось. Но после консультаций у Светки все пошло гладко.

Светка несколько раз по телефону слушала, что они творят, и на это говорила со скрытой завистью.

– Интересно, очень интересно.

А Вера уже мало стеснялась и своих криков, и поз. И даже поняла, что эти крики и свобода поз давали ей более глубокие ощущения во время их «схваток» – иначе эти любовные игры с Олегом не назовешь. Продолжались они часа по два-три, с переменами комнат, сидением за столом, с серьезными «базарами» за жизнь, ласками под столом руками, а затем всплеском страсти, когда она только и успевала кричать ему:

– Да, да, еще, еще, вот так хочу, хорошо, очень хорошо, хочу, еще хочу, мне с тобой безумно хорошо, а…а…а…

В перерывах между встречами с Олегом ее посещал и Павел. Тихий, скромный, на все готовый. Она его принимала и как бы оттягивалась на нем, как, очевидно, оттягивался в свою очередь на ней Олег.

Со временем она обнаружила, что ее эрогенные зоны поменялись. Но от этого не стало хуже. Даже стало интересней.

А однажды она зашла к Светке на работу. Там у нее какой-то парень ковырялся в компьютере.

– Да вот что-то забарахлил. Позвонила моему знакомому, он приехал починить. Познакомься, это компьютерный Гений.

Парень был высокий, симпатичный, сильный, лет двадцати семи. Вера невольно загляделась на него.

Светка, увидев этот взгляд, отвела ее в сторону и сказала:

– Бесполезно. Я даже раздевалась догола, только что плясала перед ним, а он подал мне платье и заявил что если у него нет чувств, он девушку обижать случайной связью не будет. Так что если я не смогла его совратить, у тебя тем более не получится. Поняла?

– Поняла, – ответила Вера.

И ее взяла такая злость (что уж, она хуже Светки?), и она, еще раз взглянув на парня, переспросила:

– Значит, не стал?

– Нет.

– Хорошо, – сказала, как выстрелила, – а я его сделаю.

– Сделаешь?

– Сделаю.

– Что ж, попробуй, я не жадная, – пожала плечами Светка.

Вера закрутилась вокруг молодого мастера, сказала, что ее домашний компьютер тоже что-то барахлит, и пригласила его на завтра к себе.

Он пришел.

Компьютера, конечно, не было.

Она сказала, что утром приехали из фирмы и забрали компьютер. Но раз уж она побеспокоила мастера, то у нее для него накрыт стол.

Гений посмотрел на часы, вздохнул и остался.

Вера была само обаяние. Пила на равных с ним, правда, когда запивала водку минеральной водой, то водку изо рта выливала в стакан с минералкой. К середине второй бутылки Гений стал отвечать на ее поцелуи, а еще через рюмку они уже перебрались в постель. Возился он с ней почти час. И как только он сказал: «Все, устал» и ушел в ванную, Вера бросилась к телефону; и как только Светка взяла трубку, почти прокричала в нее:

– Я его сделала.

– Молодец, – сухо ответила Светка и положила трубку.

А Гений только под утро ушел домой.

А вечером он опять пришел к Вере, но уже со своими тапочками. Подколотил ей полку, повесил картину и так все это делал спокойно, по-домашнему. Вера еле-еле его выпроводила. Но тапочки он оставил.

Так однажды, когда он в своих тапочках, наточив ее тупые ножи, резал лимон к чаю, без предупреждения заявился, как всегда, подвыпивший Олег.

Олег, сказав: «Здрасте», обошел Гения и, поставив бутылку шампанского на стол, спросил:

– А где Вера?

А она была в ванной, и когда услышала, что пришел Олег, замерла, не зная, что ей делать.

– Она в ванной, – ответил Гений.

– А ты что, лимон режешь? – спросил Олег.

– Да, к чаю.

– Лимон – лучший закусон к водке. Водка есть?

– Есть, – ответил Гений и достал из холодильника початую бутылку водки.

– Тогда давай выпьем, – продолжал Олег.

Гений пожал плечами и поставил на стол три рюмки. Олег разлил. Гений, подойдя к ванной, тихо постучал:

– Вер, ты скоро?

– Скоро, скоро, начинайте без меня.

Когда Гений вернулся к столу, Олег уже опрокинул стопку и наливал себе вторую, закусывая лимоном. Гений тоже выпил. А выпив, спросил Олега:

– Ты зачем пришел?

– А тебе что? – с улыбкой ответил Олег. – Ты что муж?

– Нет.

– А на нет и суда нет. Продолжаем пить.

И Олег налил еще по одной.

– Я с тобой пить не буду. Уходи.

– А ты что за хрен, чтобы меня гнать?

И у них пошел громкий разговор.

Вера все слышала. Она, всю жизнь панически боявшаяся скандалов, не знала, что делать. У нее бешено забилось сердце и запылали уши. А когда звоны рюмок стали громче и голоса отрывистей, Вера вышла. А что было делать? Не сидеть же вечно в ванной. Улыбаясь, она сдержанно поздоровалась с Олегом, хотя тот попытался поздороваться поцелуем. Гений промолчал, только налил себе еще одну рюмку. Вера выпила с ним и, встав, сказала:

– Знаете что, мальчики, давайте по домам, а то у меня сегодня вечерним поездом мама приезжает с отцом, – и подошла к входной двери.

Оба кавалера посмотрели друг на друга и стали собираться. Олег успел опрокинуть еще одну рюмку и все же умудрился поцеловать Веру в щечку. После это вышел на площадку, а Гений уходить не хотел, но Вера подала ему его снятые шлепанцы и, сжав губы, сложила руки на груди.

Когда за Гением захлопнулась дверь, у нее от перенапряжения ослабли ноги и она прямо у двери села на пол.

Немного отдышавшись, позвонила Светке и попросила ее Христа ради приехать к ней.

Светка, напугавшись, прилетела.

Когда она услышала ее рассказ, то сказала:

– Что, не слушаешь подругу? Я же тебе говорила, что этот Гений ненормальный. Подожди, он еще к тебе маму приведет и твоих ухажеров будет вот этим ножичком резать, – и она потрясла ножом, которым Гений резал лимон. – Я уже все проходила. Никогда не связывайся с неженатыми. У них психология ненормальных самцов. К моему мужику тоже приходил один такой мой неженатик. Нашел его на работе и все рассказал, как он меня любит, и как я его, и как нам с ним вместе хорошо, и что мы скоро поженимся. Ладно, муж у меня уже битый, он выслушал его и сказал: «Молодой человек, вы уже третий в этом, который приходит с подобными песнями». И даже после этого избавились от него, только когда припугнули милицией. Так что жди теперь от этого гения чего угодно. Олег-то, он что? Дома жена, дети, он сам боится, как кто чего не узнал. А этот компьютерный Гений нервы тебе еще потреплет, поверь мне.

И она оказалась права.

Гений стал дежурить у ее подъезда, встречать ее, когда она выходила. Она от него бегала, боялась даже разговаривать, а не то что допустить, чтобы он подошел к ней. Наконец она, не выдержав этих нервотрепок, позвонила ему на работу и попросила его, если он человек, больше ее не преследовать и не звонить; у нее есть мужчина, которого она любит, а если что и было не так между ними, она просит у него прощения.

Он молча выслушал все это и под конец только сказал:

– Наждак мой, которым я тебе ножи точил, отдай Светке, я его у нее заберу.

Когда она принесла наждак Светке, та, посмотрев на наждак, завернутый в тряпочку, сказала:

– Ну, теперь без меня ни шагу.

– Хорошо, – покорно ответила Вера.

И все было бы неплохо, но однажды Светка сказала ей, что хватит любви в одиночку, надо идти в сауну пара на пару.

– С кем? – спросила Вера.

– Я со своим.

– С Виктором?

– Нет, с новым – Сергеем.

– А я с кем?

– С Олегом.

– И что?

– Ничего. Там поменяемся. Мой не против. Твой наверняка тоже будет не против.

– А как же я?

– А ты что, против?

– Я как-то не думала об этом.

– А ты подумай. Разве все, что было, было плохо?

– Да нет.

– Тогда договорились. Давай звони Олегу. Сауна на проспекте Мира, называется «Жара в пустыне». Да он наверняка это место знает.

Вера позвонила.

Да, Олег знал и даже бывал там. Отличное заведение, как он прокомментировал.

– Все, – сказала Светка, – я побежала. Бери все для бани. В шесть я за тобой заеду.

Вера стала машинально собирать сумку в баню. Покидала все, что обычно брала, когда ходила в общую помыться и попариться. А париться она любила. Да с веничком, да мятой если поддать. Она, думая об этом, невольно заулыбалась – а ведь давно не ходила в баню, все как-то некогда. Люди, встречи, а чтобы париться – сил много надо. А у нее, после того как встречаться часто с парнями, и с разными, как будто все силы кто-то высасывал. Хотя вначале было наоборот: она чувствовала прилив сил и энергии. Но это было недолго.

В последнее время она после посещений ее кавалерами сильно уставала. Возраст, что ли? Но вот Светка старше на четыре года, а не устает. Хотя она начала эту светскую жизнь раньше.

Потом Вера посмотрела на сумку, набитую щетками, мочалками, и вдруг ее как прострелило: она же едет в эту сауну совсем не париться. Тогда она все быстро повыкидывала, оставив только тапочки, переоделась в спортивное.

Позвонила Светка:

– Я внизу, выходи.

Вера, накинув куртку, подкрасила губы и спустилась вниз на лифте.

За рулем джипа сидел Светкин парень.

«Молодой, – подумала Вера, – моложе Виктора».

– Знакомьтесь, – затараторила Светка, когда Вера села в машину, – Сергей.

И она прижалась к нему.

– Сергей, – протянул руку парень.

– Вера, – тихо смутилась Вера от блестящих глаз.

– Ну что, хорошая у меня подруга? – продолжала Светка, когда они уже выезжали на проспект.

Сергей стрельнул глазами в ее сторону и показал большой палец вверх.

– А где Олег? – поинтересовалась Светка.

– Он прямо туда приедет, он бывал там.

– С кем?

– Я не знаю.

– Сегодня узнаем, – и Светка расхохоталась.

Вера вяло улыбнулась.

Когда в сауне прошла в раздевалку, Светка зашептала:

– Ну чего ты? Не понравился, что ли?

– Да нет, ничего.

– А что тогда такая вялая?

– Да я не знаю. Давай как-нибудь потихоньку выпьем, а то я что-то вся скованная, как дура.

– Это сейчас. Это правильно.

Светка убежала и вернулась с двумя рюмками коньяка и лимоном. Вера залпом опрокинула обе рюмки под округлившиеся глаза Светки и уже после этого закусила лимоном.

– Ну и дела, – сказала Светка, – знать, лихая будет баня.

Да, баня и на самом деле оказалась очень лихая.

Олег опоздал на два часа. За это время Сергей повластовался вдоволь и над Светкой, и над Верой – по отдельности, а потом и вместе. И они со Светкой тоже оторвались.

А Олег пришел пьянее вина, натыкался на стены и перегородки.

Вера сразу же взяла его в оборот, а тот уже, очевидно, плохо соображал, где и с кем, целовал всех подряд: то Светку, то Веру и даже пытался поцеловать Сергея.

Сергей же на это все не обращал никакого внимания, сытый и довольный, он сидел и, посмеиваясь, пил пиво с воблой. Светка же с Верой как ни пытались, так ничего и не смогли сделать с Олегом. Особенно переживала Светка. У Веры-то с ее Сергеем было все, а вот у нее с ее Олегом ничего не получалось.

Закончилось все бесчувственным падением обнаженного тела Олега на жесткий диван, после чего их предупредили, что время в сауне вышло, пора им собираться.

Кое-как упаковав Олега, погрузили его в машину, и Сергей развез всех по домам.

Вера пришла домой, приняла душ, выпила чая и легла спать. Заснула моментально, с чувством радости, что наконец-то она одна в своей кровати. Без посторонних.

Постепенно жизнь, которой стала жить Вера, развила в ней чувство какой-то неловкости и непонятной вины перед ее знакомыми и сослуживцами, и она, помучившись так между своей новой жизнью и старой работой, собралась духом и уволилась. Решила немного отдохнуть, побыть дома, а потом уж как-нибудь устроиться на новую работу.

Уволиться, она уволилась, на «новую работу» все никак не устраивалась.

Со временем деньги и сбережения, которые у нее были, стали кончаться. Она продала «Москвич» вместе с гаражом, но и эти деньги быстро уплыли. Она стала испытывать недостаток в деньгах. Светка ей шептала: «Проси у своих». А у кого просить? Один молодой, сам еле-еле содержит себя. Другой – вечно пьяный, у него стандартно: бутылка водки себе, бутылка шампанского ей и коробка конфет. И то последнее время стал приходить только с бутылкой водки – и все. Гений, после того как она ему позвонила, пропал. «У кого просить-то?» – говорила она Светке. Да и просить ей как-то было неловко. Это как будто она занимается проституцией. Если бы сами давали, как подарки, тогда бы еще ничего. От этих мыслей ей все что-то поднадоело, и она с неделю не подходила к телефону. Сходит в магазин, купит поесть поскромнее, бутылку вина и сидит дома, потягивает градусы.

Пыталась через друзей мужа выяснить, где ее благоверный.

Ей рассказали.

Она попросила передать ему привет.

Сказали, что передадут.

А она все чаще и чаще стала вспоминать, как хорошо и чисто они жили с мужем. Может, это все же была ее вина, что он ушел, что она была такая холодная и неумеха в сексе, что ему потребовалось. Что-то другое, более интересное. Ведь он у нее был видный мужик или по крайней мере получше тех, что у нее появились за последнее время.

Так она тосковала и потихоньку попивала.

Наконец к ней пробилась Светка. Дозвонилась и прибежала.

– Ты чего?

– Да так, тоскливо как-то.

– Ладно, завтра я к тебе приду со своей подругой. Она женщина интересная, быстро твою тоску развеет.

Вере как-то было все равно.

– Приходи, – вяло ответила она, – только денег дай взаймы, а то у меня же ничего нет и встретить нечем.

Светка вопрос о деньгах как-то замяла, только сказала:

– Не переживай, мы с собой все принесем.

– Вина купите! – крикнула Вера вдогонку Светке, когда та уже выходила.

На следующий день она пришла с подругой Раисой Васильевной. Та была постарше их лет на десять. Одетая не по годам вызывающе, с ярко накрашенными губами и маленькой болонкой под мышкой.

Раиса Васильевна нежно расцеловалась с Верой, обошла квартиру, заглянула в ванную и сказала:

– Со вкусом, со вкусом.

Сели за стол.

Вере показалось, что Светка даже как-то побаивается Раису Васильевну. Все заискивала перед ней и заглядывала в глаза.

После того как они выпили граммов по сто коньяка, Раиса Васильевна достала из своей сумочки кассету и сказала:

– Что я вам, девочки, сейчас покажу.

И уже к Вере.

– У тебя, дорогуша, видик работает?

– Конечно, – ответила Вера.

Она включила видеомагнитофон, телевизор и поставила кассету. Изображение было черно-белым.

Сразу видно, что любительская съемка. На экране была какая-то комната, снятая почему-то откуда-то сверху. В комнату вошла Раиса Васильевна, но гораздо моложе, чем сейчас. Она помахала рукой кому-то в объектив и стала раздеваться. Были слышны мужские голоса.

Раиса Васильевна комментировала:

– Это я снимала себя сама видеокамерой и своих любовников, правда, без их разрешения, но они до сих пор об этом не знают.

На экране в комнату вошел какой-то мужчина. Он был одет, но тут же стал раздеваться. Раиса стала ему помогать. Потом они рухнул в постель, и все закрутилось.

Как-то незаметно вдруг обнаружилось, что в комнате раздевается еще один мужчина. И он тоже присоединился к ним. Раиса с ними двоими показывала чудеса гибкости своего тела и движений.

Светка шепнула Вере:

– Смотри. Я уже эту кассету видела. Там столько интересного.

А Раиса Васильевна продолжала комментарии:

– Как только появились первые видики, так я и стала снимать всех своих любовников, а теперь вот смотрю на себя, молодую, горячую, и сама, как тогда, все это переживаю.

Вера же, не принимая никакого участия в просмотре и обсуждении, подливала себе потихонечку коньячку и шипом его попивала. Ей как-то было совсем неинтересно, что там делали с Раисой Васильевной ее мужчины и даже женщины. Только когда появилась совсем необычная картинка, она немного заинтересовалась, и то после слов Раисы Васильевны о том, что она уже давно ненавидит мужиков и никакого удовольствия от их ласк не получает, не то что от чевероногих друзей человека. И, позвав болонку, которая живо запрыгнула к ней на колени, ласково ее погладила.

Вера уже затуманенным взглядом посмотрела на экран, где мелькал большой пятнистый дог, Раиса Васильевна, еще какая-то женщина, и удивленно уставилась на болонку Светкиной подруги.

Раиса Васильевна, заметив взгляд Веры, рассмеялась и сказала:

– Это, Верочка, совсем другое, – погладила болонку, – она другому обучена. Если хочешь покажу.

Светка, опередив Веру, ответила за нее:

– Хочет, хочет.

И зашептала Вере:

– Я пробовала, и ты попробуй, обалденно. У этой болонки такой язычок шаловливый.

– Попробую, – еле выговорила Вера и, встав со стула, стала стягивать трусики, но не удержалась и упала, опрокинув стол и стулья.

Грохот разбитой посуды, визг болонки, крики Светки и Раисы Васильевны так рассмешили Веру, что она, лежа на полу, стала вдруг хохотать и кататься от окна к столу. Закатилась к дивану и, уткнувшись в ножку, затихла, а потом заплакала.

Светка попыталась ее поднять.

Вера ее оттолкнула.

Раиса Васильевна поймала истерично лающую секс-болонку и, отряхнув юбку, сказала Светке:

– Пойдем, она, очевидно, перепила. Сегодня вряд ли что получится. В другой раз.

Светка еще раз подергала Веру, но та опять отпихнула ее. Тогда Светка, поставив стол на место, кое-как собрала и сложила на него всю битую и уцелевшую посуду.

И они ушли, захлопнув дверь.

А Вера до утра пролежала на полу.

Утром ей было плохо: тошнило, кружилась голова. Она через силу приняла душ, убрала комнату, заварила чай. Выпила две чашки с кислым клюквенным вареньем и опять залезла в постель.

Звонил телефон. Она не подходила. Она лежала, не спала. Взгляд ее уставился в одну точку под потолком, где сходились три угловые линии: две потолочные и одна с пола вверх.

Телефон все звонил и звонил. Она встала и выдернула телефонный штекер из розетки. Потом прошла в ванную и, сев на край унитаза, закурила. Что делать? Как жить дальше? Вся эта новая жизнь опротивела. И Светка, и ее предложения, и любовь эта мерзкая, и все, что окружало ее последнее время.

Она опять посмотрела вверх. Опять в ту точку, где сходились три угловые линии: две потолочные и одна с пола. Долго смотрела, даже сигарету забыла, та истлела и потухла. Она вздрогнула и, что-то решив для себя, встала, открыла аптечку и, увидев там опасную бритву «Зингер» в темно-коричневом кожаном футляре, вынула ее из аптечки, открыла футляр и достала бритву. Развернула ее. Лезвие было настолько идеально острым, что, казалось, режет воздух.

Она скинула халат, посмотрела на свой «квадрат Малевича» и зло срезала его.

Срезала легко, даже не поранилась. Она подняла бритву к глазам, потрогала лезвие пальцем и тут же порезалась. Сквозь тоненькую ранку выступили микроскопические бисеринки крови. Она слизала их языком и, не выпуская бритвы, залезла в ванную, открыла теплую воду и, держа в правой руке бритву, стала смотреть на пульсирующую вену у кисти левой руки.

И вдруг прозвенел звонок в дверь.

Она вздрогнула, но из ванной не вылезла.

Звонок еще раз прозвенел.

Это точно была не Светка, уж больно робко звонили.

Может, кто-то из ее знакомых? Черт с ними. Надоели.

Она еще удобней присела в ванной, напряглась и тут услышала, что кто-то ковыряется в дверной замке ключами.

Ее прострелило с головы до ног.

Она вскочила, швырнула бритву, выпрыгнула из ванной, накинула халат и бросилась к входной двери. Не успела добежать, дверь распахнулась.

На пороге стоял муж.

Через правое плечо у него висела дорожная сумка, а в левой руке он держал их семейных желтый чемодан.

Он и сейчас этот Рынок стоит запущенный и закрытый.

От него остались только кованные ворота с буквами «Б» и «Б» и старой надписью «Торговый Дом».

Когда-то поговаривали, во времена процветания Нижегородской Ярмарки это было место, где диктовались мировые цены на муку.

В советские времена он был знаменит тем, что на территории этого рынка в глубине, слева, если заходить с набережной, стоял, как бы спрятанный от посторонних глаз пивной ларек, где с самого его открытия торговала «мама Зоя», а в подсобке принимал пустую виноводочную тару ее муж.

Пиво там было всегда свежее, жигулевское и причем тут же можно было купить пару воблин. Если не нравилась вобла, то можно было самому выйти из рынка и под опорами моста, наловить раков, тут же их сварить и вернувшись на рынок, употребить в хорошей компании с пивом.

Потом началось строительство Чебоксарской ГЭС. И берега стали закатывать в бетон.

Развернулась стройка.

Раки исчезли. Кругом грязь, трактора, краны.

Рынок стал пустеть.

А когда началась перестройка, рынок совсем захирел.

Мама Зоя переехала на другую точку. В центр Белинки.

И рынок отдали мне, как захламленный никому не нужный элемент советской собственности.

Тогда таким, как я, не назначаемым райкомами, капиталистам, отдавали гнилье и все запущенное и заброшенное.

Да и то в аренду.

Я со своей командой пришел на рынок, покрутил его, повертел, но так ничего и не мог придумать, что с ним делать.

Раньше может быть при телегах и больших количествах пристаней и бурлаков, он мог пригодиться, но теперь в век технического прогресса – вряд ли.

И уже хотел от него отказаться, как вдруг обнаружили под всем периметром зданий, вокруг рынка огромное количество загаженных, заваленных землей, бытовым строительным мусором и фекалиями – подвалы.

Это когда строили бетонную набережную по слиянию Оки и Волги все сливы, как родниковые с горы, так и канализационные забили новой набережной, а строительный мусор и бытовые отходы с ближайших домов, чтобы далеко не возить, ссыпали в эти никому ненужные, темные подвалы.

А когда то это было великолепное хранилище для муки знаменитого мукомольного «короля» – купца Блинова.

Там внутри были проложены специальные водоотводы, сооружена великолепная вентиляцией и установлен единый для любой погоды температурный режим.

Мы из любопытства откопали один подвал, наиболее сохранившийся.

И были поражены великолепием этого помещения.

Помимо мусора в этом подвале, нашли огромное количество серебряных и золотых монет, бумажных денег, статуэток и утвари.

Все это сдали антикварам.

На вырученные деньги наняли бомжей, которые были привычные к помойкам. Те постепенно стали очищать подвалы, один за одним по всему периметру зданий.

Откопали два дубовых сундука с великолепным столовым фарфором и серебряными приборами.

Потом использовали все это богатство при приеме Маргарет Тетчер в ресторане «Колизей», чем она восхищалась, кушая из этих и этими приборами.

Так за осень вычистили все катакомбы.

Обнаружились великолепные сводчатые сооружения, построенные из обожженного кирпича, на белковом растворе.

Как новые.

Я, в свое время, учился в Ленинграде. Студентом посещал пивные бары в Питергофе и был ими очарован и не столько пивом, сколько старыми помещениями со сводчатыми потолками и длинными галереями.

И когда увидел, что мы откопали, решил открыть здесь первый в Нижнем частный, Пивной ресторан.

С раками, воблой и огромным количеством сортов пива.

К концу 1992 года такой пивной ресторан заработал.

В нем было двести сортов пива, всегда свежие раки величиной с приличного океанского омара.

На его открытие приехал Никита Михалков, российские министры: Федоров, Лифшиц, Барсуков, Грачев.

Прибыл наш молодой, кудрявый губернатор с супругой.

Его жена, коренная волжанка, сразу принялась за раков и сказала, что это просто чудо.

Пивной ресторан работал, процветал.

Мы продолжали раскопки.

Старьевщики и антиквары прямо ночевали на рынке и из-под полат выкупали у нас все, что мы там находили. Платили они в основном не деньгами, а материалами и услугами: грузовиками, питанием бомжей, куревом и цементом.

Бомжи работали самозабвенно, не чувствуя ни запахов, ни гнили и не пугались, даже тогда, когда находили какие-то скелеты.

С пуском ресторана, работы по подвалам продолжались и возможно, что по своим масштабам эти катакомбы превзошли бы питергофские, но тут неожиданно, трагически погиб учредитель фирмы «Русский клуб», который отвечал за строительство и работу этого объекта.

Я передал Рынок вдове и дело захирело.

Пивной ресторан перестал существовать.

Но помещение и сейчас существует, но ни как Пивной ресторан.

От ресторана остался только вход в Городецком проулке, вечно запертые ворота с Рождественской улицы, и великолепная история этого Рынка с непонятным будущим.

Но я уверен, что подвалы этого рынка хранят еще много тайн и неоткопанных сокровищ.

Ничто не может возникнуть из ничего и ничто не может исчезнуть бесследно.

Без Божьей воли.

От любой букашки, микроба, слона, человека, облака или звезды можно прийти, согнув время в замкнутый круг, в ту точку, где это НЕЧТО однажды возникло, рассеялось и вновь возникло.

Понять это, охватить разумом можно только тогда, когда принимаешь того, кого зовем мы Отцом нашим. Отцом всего живого и неживого, что есть в познанном нами пространстве и времени.

Еще пятилетним, глупым, как щенок, но уже и любопытным, как ворона, я в маминых фетровых сапожках на босу ногу выбегал в сумерках из дома на улицу и с замиранием сердца искал в огромном бесконечно далеком небе пикающую серебряную точку, которая шустро ползла по дуге от края неба до края земли.

Запрокинутая голова кружилась. Детские глаза, втягивая в себя все видимые звезды Вселенной, замирали в немом изумлении перед богатством огромного мира.

Тогда у меня и появилось ощущение мизерности человека. Марионеточности его и мимолетности.

И взгляд на микромир через школьный микроскоп снова поверг в изумление детскую душу. Этот мир, такой близкий и в тоже время не видимый без линз, буквально кипел жизнью, бурлил, суетился. Энергия и в нем била через край. И я мог одним дыханием, одним движением пальца изменить этот мир. Дать ему расти и развиваться или наоборот – прервать в нем, огромном и бурлящем, как Вселенная, жизнь и движение.

Тогда я ощутил величие человека. Его богоподобность и могущество.

И все было бы хорошо, если бы жизнь не ставила меня то на пьедестал макровеличия, то – почти сразу же – на предметное стеклышко микробеззащитности.

И наконец я понял, что человек не внизу, под звездами, и сверху, над микробами; он – звено в общей цепочке мира, цельного и синхронного. Где для каждого есть свое небо, где он видит своего Создателя.

Все религии, концессии, секты, движения праведников и проповедников учат нас любить Бога и признавать только его. Но порой сталкиваешься с пророками, которые берут на себя все грехи и достоинства нашего мира. И даже начинаешь верить им. Вот тогда и начинается нехорошее, какое бывает, если в твой дом приходит незваный гость да вдобавок начинает вести себя по-хозяйски. Беды и несчастья обрушиваются на этот дом, пока не поймут его жители, что только тот может быть пророком, кто сам создал этот мир, видел его начало и знает его конец.

Стремление к счастью и гармонии человек всасывает с молоком матери. Другое дело, что каждый по-разному пытается понять и оправдать путь свой к этому Божьему царству. Иногда оскверняя саму дорогу туда, а иногда принимая очередной эволюционный этап за конец развития человечества. Лжегении объявляли о пришествии «царства Божьего» с точностью до часа, а то и до минуты. И неизбежно эти ошибки отдельных людей, пусть даже доказавших свою гениальность в чем-то ином, приводили тех, кто им верил, к катастрофе. Целые народы, страны и континенты гибли с этими лжецарствиями, созданными не Богом, а обыкновенными людьми, пусть и гениальными по нашим, мирским понятиям.

Все человеческие общества построены на власти. И сам человек с детства стремится, вольно или невольно, властвовать над ближним своим, а то и над дальним. И ничего в этом плохого нет. Все идет хорошо до тех пор, пока кто-либо не посягнет в своем властолюбии на свободу человека, данную ему от Бога. На свободу тех поступков, мыслей и желаний, которыми может распоряжаться только Первосоздатель: Любовь, Творчество, Материнство, Жизнь, Равенство, Братство. Промысел Господа здесь безусловен. Рукой опытного и справедливого кормчего Он ведет человечество к тому, для чего оно предназначено.

Человечество коллективным своим разумом проникает все дальше и глубже в тайны мира, созданного Богом. И это движение разрешено как этап развития человечества в системе Мироздания. И уже не один ученый воскликнул при очередном открытии: Боже, как же ты велик и мудр! Все дано человечеству на Земле для жизни, умножения и развития. Система эта отлажена и работает надежно. Но… Но лишь до того момента, когда людям вдруг становится мало хлеба, данного Богом. Когда, забывая о хлебе насущном, мы пытаемся получить и то, что нам не надобно бы иметь. Когда в своих желаниях уходим к пресыщениям, и не только тела, но и души. Берем больше, чем можем, и даже больше, чём хотим. Жадность начинает руководить нашей жизнью. И мы наконец забываем о том, что нам дано и о чем просим: о хлебе насущном. Насущном, не более.

Бытуя на Земле, мы, люди, не задумываясь, пользуемся в самом полном объеме всем, что дано нам Высшим разумом. Это и лес, и вода, и воздух. Полезные ископаемые, иные природные ресурсы. Солнце. Луна. Да и вся Вселенная. Всем мы пользуемся. Берем. И практически ничего этому нашему миру не давая взамен. Когда же будем отдавать? Когда перестанем жить взаймы? Когда избавимся от долгов наших перед Господом?

Кто из нас может это знать?..

Вот поэтому мы и просим каждый день у Бога оставить нам долги наши. И, видя такой пример, мы уже от чистого сердца тоже пытаемся оставлять долги должникам нашим.

Пытаемся.

Но не всегда получается.

Как же любит Создатель свое детище – человека, если Он дал ему так много от себя! Какие огромные потенциальные возможности имеет каждый из нас, чтобы прожить жизнь честно и справедливо, а значит, и счастливо. А ведь нам бывает мало того, что дано от Бога. Хотим еще чуть-чуть. Чуть больше, чем получили. И теряем контроль над своими желаниями.

И незаметно, а порой и явно, начинаем впадать во искушение.

Человек слаб.

И сам справиться с искушениями не может. Без Бога сама попытка обречена на провал. Кто-то другой шепчет нам в уме: «Сделай так-то и то-то. Сделай, и тебе же будет лучше». Искушает душу. Развращает разум. Проверяет нас.

Господи, не введи меня во искушение!

Сколько раз каждый из нас плевал через левое плечо. Бедный дьявол…

Всю низость плевка в лицо можно понять лишь тогда, когда тебе самому плюнут.

Как и Бог, дьявол всегда рядом.

Лично мне ощущать это тяжело.

Поэтому я так упорно повторяю каждый день последние слова вселенской молитвы «Отче Наш»: «избави нас от лукавого».

Именно «нас», а не одного меня. Потому что одному жить чистым очень сложно. Можно быстро испачкаться, попав под плевок, посланный через чужое плечо.

Отче Наш, не введи меня во искушение, но избави от лукавого.

Отче Наш, так хочется пожить в Твоем мире – мире гармонии, счастья и любви.

Истинно.

Тараканы – это маленькие усатые существа.

Они бегают и суетятся. Вот один остановился. Задумался о чем-то своем. Пошевелил усами. И побежал, толкаясь, дальше – вверх-вниз, по кругу и назад.

Я к ним уже привык.

Они мне не мешают.

Хотя и живут у меня в голове.

Обо мне все так прямо и говорят: «Этот человек непростой, он с тараканами в голове, и вы с ним будьте поосторожнее».

И все осторожненько так меня огибают.

И люди, и события.

Вы меня, я чувствую, уже жалеете, а ведь зря.

Это мне вас впору жалеть.

Вы – как все прочие, а вот я, с тараканами в голове, особенный!

Вот, к примеру, захотелось вам выбить засорившийся свой нос во время фуршета. Вокруг людей полно, и вам, естественно, это сделать не совсем удобно, а мне – раз плюнуть.

Я достаю платок, а если его нет, то не достаю, естественно, а просто сморкаюсь громко и широко. Если есть платок – в него. Если нет, то и так, в пространство, ну, например, на чей-то ботинок.

Я, конечно, как человек культурный извиняюсь при этом, но люди вокруг говорят: «Ничего, ничего, бывает».

А сами между собой перешептываются: «Это тот самый, с тараканами в голове. Что с него взять? Гений…»

Я этак покачаю ею, своей головой, из стороны в сторону, дернусь пару раз, будто тараканов успокаиваю, и порядок. Люди посмотрят на эти мои упражнения – и тоже успокаиваются.

Правда, и талант, и гениальность проявляются у меня не всегда, а только когда тараканы разбегаются пошустрее, чем обычно.

Бывает, что тараканы совсем затихнут, а я легонько так постучу по голове согнутым пальцем: «Эй, шевелитесь! Мне свой талант уже пора являть. Давно я не баловал мир чем-нибудь гениальным».

И тараканы мои сразу начинают носиться под черепушкой, как сумасшедшие.

Вот тут-то и прорывает меня.

Я хватаю что есть под рукой. Если карандаш и ноты, начинаю писать музыку; если пишущая машинка и женщина, то поэму; если кусок гранита, мрамора и зубило, то ваяю бюст героя или, на худой конец, труженика.

Иногда тараканы мои переходят на космическую скорость и начинают уже не носиться, а летать по закоулкам моего гениального мозга.

И, что самое удивительное, никогда не сталкиваются друг с другом.

Видимо, у них там, в моей голове, какие-то свои законы физики.

Но когда я заканчиваю свое очередное, не просто талантливое, а уже гениальное произведение, тараканы начинают проситься наружу.

Им, видимо, с их космическими скоростями тесно становится в моей голове.

Вот и сегодня они заносились, застучали.

И меня осенило.

Друзья, а не опубликовать ли мне мемуары, как мы, то есть люди с тараканами в голове, живем и ощущаем себя в окружающем нас мире?

Точно.

Сел и написал. Чтобы все знали всё о нас, «гениях».

Вижу, что вы уже читаете.

И, конечно восхищались.

Спасибо.

Теперь пора «тараканам» спать.

А мне отдохнуть от своей гениальности.

И все же меня мучает один вопрос: что же со мной будет, когда тараканы покинут мою гениальную голову?

Создатель создавая мужчину и женщину, создал два совершенно разных существа, но связанных намертво друг с другом для продолжения своего рода человеческого. В то же время, он наделив их обоих одними и теми же основными инстинктами – инстинктом самосохранения, инстинктом размножения. Добавил женщине инстинкт материнства, доминирующего у нее над двумя первыми.

Поэтому, когда маме Яши рассказали что стало происходить с ее парализованным сыном, она не задумываясь, забрала его домой. Это был ее единственный сын. Самый дорогой человек на белом свете. Ее частица. С рождения беспомощный, когда и как у него было повреждено в нервной системе, сейчас уже было не понять. Но мальчик был живым. Он слышал и видел, но не двигался.

Она вначале долго с ним моталась по клиникам. Потом пыталась вылечить у знахарей. Потом опять по клиникам. И так 14 лет. Одна. Муж ушел. Оставшись одна, чтобы заработать хоть какие деньги на поддержание жизни сына. Она отдала сына в пансионат для таких полностью парализованных инвалидов.

И вот теперь опять домой. Конечно, его нельзя было там оставлять. К одной беде прибавилась еще одна. Совсем неожиданно, неизвестно почему, у ее парализованного сына, вдруг стал расти и объеме и в длину, его маленький, детский, почти такой с каким он родился, мужской кончик. Почему, отчего? Никто ничего не мог понять. И объяснить. В медицинской практике парализованных детей, этого не было. Буквально за неделю «Он» у него вырос до размеров женской руки. Неполной, конечно, а до локтя, затвердел и остался в таком положении. Понятно, в начале химического, а затем и физического _______________по переводу «Его» в спокойное состояние, ни к чему не привели.

Яша лежал на спине, с высоко торчащим одеялом, и никто ничего не мог сделать. Поэтому врачи посовещавшись, позвонили маме Яши, Елене Владимировне, и попросили забрать ее сына. Мама, как мы говорили выше, забрала. Она привезла его вечером домой. Уложила на кровать и села рядом. Ей вначале было страшно смотреть на Своего парализованного сына с этим Штырем. «За что, за какие грехи», – тихо Шептала она, прорезая_______________ __________________________.

«Как теперь лечить? Куда повезешь?». А «штырь» торчал себе и торчал. Не успокаивался не на секунду. Иногда, правда, покачивался, когда Елена Владимировна, случайно поправляя или одежду или кровать, задевала его. Покачивался, как резиновая бита.

Тысячелетие назад, великий Пифагор создал теорию «цифр». Через которую без труда, путем комбинаций, можно выразить любое слово. В этом случае не надо алфавитов, путающих и усложняющих общение единой земной нации.

Сейчас, наконец люди поняли важность и значимость цифр и как только человек родился, ему тут же присваивается цифровой код.

Когда это сделали, то сразу поняли, какая в этом великая милость Божья, уразумевшая в свое время Пифагора к такому великому открытию.

Вначале просто присваивали родившемуся цифровой код. Например, мой код: 786746353272658774 2-87564356, где уже зашифрованы число, месяц и год моего рождения, место, то есть номер региона в стране, и ооновский номер страны, а так же группа крови, резус-фактор и пол.

Затем этот же номер стали присваивать и при учете налоговых деклараций.

Потом за этим же номером установили телефон, регистрацию машины, номер кредитной карточки, страховки.

И так далее.

Стало жить удобнее. Человек, вот он, весь на виду. Никуда не спрячешься. Никаких отпечатков пальцев для поиска преступников не надо. Да и сам смысл совершения преступлений отпал. Но если преступление все же совершалось, то человека, виновного в этом, стали находить за считанные секунды, так как при таком объеме информации, содержащемся в одном постоянном номере, человек не может спрятаться никуда. В номер даже стали закладывать сведения о родителях, о родных и близких; размер обуви, одежды, цвет глаз, кожи, волос.

Потом возникла мысль заменить и другие виды человеческого общения цифровыми кодами.

Вначале стали заменять общеизвестные слова и абревиатуры, имеющие общенациональные значения, общегосударственные институты, столицы стран, города, международные организации, начиная с Организации Объединенных Наций.

Например, ООН: 0000000164537827465

ВМФ: 6471984384736

Затем зашифровали географические названия.

Так, Африка: 65473021.

Азия: 7463252876.

Атлантида: 08717646325.

Тихий океан: 3762654К7.

Индийский океан: 8474362527346.

Затем пришел черед слов и понятий, выражающих предметы бытового характера.

Например, кастрюля: 34543.

Ложка: 343234.

Стакан: 78678.

Природные явления.

Ветер: 6758437.

Снег:4353635.

И пошло-поехало.

В течение нескольких лет все, что можно было обозначить в этом нашем мире, стало приобретать свой цифровой шифр. Теперь можно было смотреть передачи, состоящие из одних цифр, но каждому более или менее нормальному цивилизованному человеку было ясно, о чем идет речь.

Цифра была возведена в ранг идеальной истины.

И все бы хорошо, но появились какие-то умники, которые считают, что для передачи или зашифровки того, что уже шифровано в цифрах, достаточно всего двух цифр: 0 и 1.

Так, например, дождь будет теперь не 678437, а 0101.

Они утверждают, что это даст еще больше экономии времени при передаче и восприятии информации и путаницы будет меньше.

Но мне кажется, что здесь надо думать не только о каких-то информационных плюсах, но и об эстетическом моменте.

Вы только послушайте, как звучат гениальные строки Пушкина в десятках цифр.

Я помню чудное мгновенье…

7464535245664 098757864 53643534

Разве это не музыка?

А они предлагают:

011101000 111000 110001010 10001010000

Ну что это, какая-то тарабарщина – барабанная дробь.

Никакой эстетики.

Я против.

Писатели для смертных – люди не от мира сего.

Души их распахнуты, лезь кто угодно: хочешь – ласкай эту душу, хочешь – плюй в нее.

Но чтобы стать человеком «не от мира сего», считается, что нужна удача или, на край, счастливый случай.

Пятнадцать лет я писал, писал и писал. Пятнадцать лет стучался во все двери. И все пятнадцать лет встречал непонимание и отказ за отказом.

Не было у меня удачи, но, как и всякий русский, упершись единожды, упрямо упирался и дальше.

И вот один раз я приехал в Ленинград по делам своей старой работы и поселился в одноместном номере одной из центральных гостиниц. Взял напрокат печатную машинку и в свободное время заканчивал свой очередной сценарий, мало надеясь не только на постановку, но и на публикацию.

И вот на третий день командировки, придя после обеда в гостиницу, я застал там переполох. Оказывается, налетела целая бригада киношников во главе с самым известным и популярным в те времена режиссером.

Снимали они здесь какой-то эпизод в гостиничном интерьере.

Когда я поднялся к себе на этаж, то меня с ходу остановила дежурная и, оттеснив в угол, зашептала, чтобы я пока не ходил к себе в номер. Я ничего не понял. Вдоль по коридору тянулись шнуры, стояли короба, осветительная техника, скучающие люди бродили взад-вперед.

Я поначалу подумал, что снимают у меня в номере.

А снимали в апартаментах чуть дальше по этажу. И вот известному режиссеру для какого-то эпизода понадобилась настольная лампа с журнальным столиком.

Решили взять все это в ближайшем из номеров, то есть в моем. Мэтр сам прошел посмотреть, подойдет или нет.

Войти-то он в мой номер вошел, а вот выходить не собирался. Сидел там уже больше часа и что-то внимательно читал. Съемки остановились, никто не решался его потревожить, и поэтому слонялись, не зная, что делать.

Но я, вежливо отстранив дежурную, вошел к себе в номер.

Режиссер сидел у журнального столика, на котором я утром оставил свою рукопись – сбоку от печатной машинки с титульным листом в каретке, на котором было единственное слово «СЦЕНАРИЙ». Услышав мои шаги, он поднял голову, посмотрел внимательно на меня, затем снял очки, постучал ими по рукописи и спросил: «Ваше?»

Я с задыхом ответил: «Мое». И замолчал, а затем, испугавшись чего-то, стал быстро объяснять, что он читал черновик, что я собирался перепечатывать начисто и вот даже первый лист начал. Но он остановил меня.

«Я буду это снимать», – положил он руку на сценарий и позвал меня за собой.

И я пошел.

И в один год напечатал все, что писал пятнадцать лет.

Так исполнилась моя мечта. Изменив мое будущее.

Но это был не случай, а только трезвый расчет. На самом деле я целый год охотился за этим режиссером, чтобы как-то подсунуть ему этот сценарий. И в Ленинград приехал, и в гостиницу устроился только потому, что знал: он будет там на съемках.

Высчитал, за что можно будет зацепиться во время съемок, чтобы он обратил на меня внимание. А сколько денег я оставил в этой гостинице: администратору, чтобы номер был поближе к киношному апартаменту, дежурной, горничной, чтобы эту лампу с журнальным столиком перенесли ко мне, чтобы показали ему именно мой номер – единственный, где есть нужная лампа и столик с лежащим на нем моим лучшим сценарием.

Вот так.

Поэтому наше будущее зависит не только от случая, но и от тебя самого и твоих поступков.

В седьмом классе к нам пришла новая учительница истории. Замужняя молодая женщина лет двадцати трех.

Светлые волосы, голубые глаза, приталенная кофточка, серая прямая юбка.

Я сидел за второй партой в правом ряду. Она часто подходила ко мне сзади и наклонялась, как бы проверяя, что и как я пишу. Но в то же время как бы случайно упираясь своей грудью мне в плечо. От этого уши у меня белели, шея заливалась бордовой краской.

Однажды после урока она задержала меня в классе. Поговорив по теме, предложила прийти к ней сегодня домой часов в семь вечера, чтобы позаниматься дополнительно. У нее, сказала она, есть старинные интересные книги по истории Древнего Рима. Она знала, что Рим меня очень интересует.

В семь вечера я был у ее дверей.

Она была одета по-домашнему. Легкий халатик. Тапочки с помпончиками. Волосы распущены. Я сел за стол.

Она принесла книгу, положила передо мной. Потом пошла еще за одной. Я открыл книжку, попытался читать.

Она обошла стол и встала напротив меня. Потом наклонилась ко мне. Верхние пуговички на халатике расстегнулись. В распахе стала видна вся грудь.

У меня застучало в висках. Я опустил взгляд вниз, на книгу, но ничего там не видел – буквы расплылись, строки задрожали.

Она обошла стол, взяла меня за подбородок и поцеловала прямо в пылающие губы.

Я вскочил, словно меня подбросила пружина.

Схватил ее за талию.

Прижался плотно к ее телу.

Потом еще плотней и еще… и обмяк.

Мне вдруг сделалось неловко и стыдно от всего того, что здесь происходило. Я запросился домой. Она вначале растерялась, но тут же, что-то решив для себя, стала сдирать с меня одежду. Я ужом завертелся в ее руках, не позволяя ей проникать слишком далеко. Осторожно, подбирая слова, она стала убеждать меня, что это вполне нормально, что я уже настоящий мужчина. Я дрожал, не знал, куда девать руки.

– Скажите, а это… больно? – прошептал я.

А потом, сидя в ее ванной по горло в пене, я все заглядывал ей в глаза и спрашивал: вот это все, что было с нами, и есть та самая любовь?

И она, намыливая мне голову, отвечала:

– Да, конечно.

Я пытался уточнить:

– Значит, вы меня любите и, выходит, я вас тоже люблю?!

– Конечно, – отвечала она, обтирая меня полотенцем.

Я вертелся в ее руках и продолжал выяснять:

– А как же ваш муж?

– А мы ему ничего не скажем, – смеялась она.

– А почему? – приставал я.

Она поднимала взгляд к потолку и говорила, что так нужно и все будет хорошо и со мной, и с ней, и с ее мужем.

На это я удивлялся:

– Разве можно любить двоих?

Она смеялась, поила меня чаем и говорила, что я глупенький, но хорошенький.

Домой я возвращался переполненный гордостью.

Теперь я как равный шагал рядом со взрослыми дядями, стараясь даже ступать с ними в ногу.

Я стал мужчиной!

У меня есть любимая женщина.

И она меня любит.

Правда, я немного огорчался при воспоминании о ее муже. «Но раз у нее теперь есть я, то ее муж ей совсем уже и не муж». И от этой мысли я веселел, подпрыгивал, обрывая листочки на весенних топольках. Меня переполняли великие перемены сегодняшнего дня. Хотелось с кем-нибудь поделиться. Но, как назло, никто из друзей и приятелей на пути не попадался.

«Может, рассказать обо всем маме?» Но, войдя в подъезд, я передумал. «Нет, пожалуй, маме говорить неудобно, лучше папе».

Вызвал лифт. Зашел в него. Поднялся к себе на седьмой этаж и засомневался: «А как начать? Нет, уж лучше я расскажу брату. А вдруг он смеяться будет? Нет, не буду и ему рассказывать. Она же говорила, что не расскажет никому. И я не буду». Но, так ничего и не решив, я подошел к своей двери и нажал кнопку звонка.

Америка – это шестнадцать часов полета через Северный полюс. Огромный «Боинг». Первый класс.

Внимательные стюардессы. Приятная компания.

Со мною рядом – известная на весь мир актриса. Ей за пятьдесят, но выглядит на тридцать: огромная голубая норковая шуба, дорогие серьги с крупными бриллиантами, тонкие руки в вуалевых перчатках и один-единственный перстень на среднем пальце правой кисти.

Вы зачем летите в Америку? – спросила она меня.

За «Оскаром», – ответил я скромно и потупил глаза. – А вы?

Она резко повернулась ко мне всем своим бюстом и внимательно посмотрела на то тощее и прыщавое, что сидело рядом с нею, и, не ответив на мой вопрос, с любопытством спросила:

– А вы кто?

– Я? Я продюсер… – И назвал фильм, который с огромным успехом недавно прошел на всех экранах мира.

– Продюсер?! – ее мутноватые глаза вспыхнули молодым огнем.

А я, взяв первый попавший под руку журнал, стал листать его небрежно и равнодушно – подумаешь, продюсер, подумаешь, еду за «Оскаром». Что тут удивительного?

От листания журнала на арабском языке меня отвлекло нежное прикосновение. Моя соседка, улыбаясь и источая само очарование, осторожно обратилась ко мне: Извините, что беспокою вас.

Вы не составите мне компанию?

Мне захотелось выпить легкого итальянского вина.

Конечно, – с готовностью ответил я и замахал руками, привлекая внимание стюардессы.

Мы выпили вина. Она распахнула шубу. От нее веяло дорогими французскими духами и такой женской статью, что я в свои двадцать семь выглядел рядом с ней как глупый трясущийся дворняжка-щенок рядом с холеной и зрелой породистой су… то есть собакой.

Выпили еще. Она стала ласково выспрашивать, как да что, где и почему. Я разливался соловьем. Рассказал все: и где, и как, и что, и почем. Забыл, правда, при этом упомянуть, что деньги были папины, резонно полагая, что это отнюдь не самая существенная деталь моего повествования.

Вот так, мило беседуя, мы миновали Северный полюс. Она, засыпая, позволила мне поправить шубу на ее коленях.

Когда она проснулась я, а не стюардесса, подал ей кофе. Попив кофе, мы продолжили нашу приятную беседу.

В Америке она бывала десятки раз. Лос-Анджелес и Нью-Йорк она знает, как свою московскую квартиру. Теперь уже я охал и округлял глаза. Она рассказала и о своих творческих планах.

И о том, как она устала от надоедливых поклонников, дураков-режиссеров, жмотов-продюсеров. При последних словах она внимательно посмотрела на меня. Я откинулся на спинку кресла и протянул:

Да-а, есть такие среди нашего брата. Но моими деньгами вы можете располагать в полной мере.

Я не лукавил, хотя «полной меры» моих денег хватило бы лишь на то, чтобы пару раз поесть в приличном ресторане.

Но главное, я щедро предложил их моей очаровательной спутнице, решив, что сумма – дело десятое. Реакция была более чем бурной: меня привлекли, обволокли, обняли и приласкали. Я очутился посреди большого, приятного, мягкого, вкусного – словом, восхитительного.

А-а-а-а… Ух!

Вот зачем нужна шуба в самолете!

Наконец нам объявили, что через несколько минут мы сядем в Сан-Франциско для смены экипажа. Так что у нас появилась пара часов, чтобы побродить потороду. Мы взяли такси, и я пригласил свою спутницу в кафе прямо на побережье Тихого океана. Меня немного смущала ее шуба – на улице-то было плюс двадцать, – но моя спутница чувствовала себя вполне комфортно и непринужденно.

В кафе мы выпили виски. И я принял самое активное продюсерское участие в ее творческих планах – поддакивал и восхищался талантом моей спутницы.

Наконец я не без улыбки посмотрел на часы – пора было в аэропорт. Моя собеседница тоже мне улыбнулась и, сказав, что исчезнет на минутку, пошла в сторону дамского туалета.

Я расплатился с приветливым барменом и попросил вызвать нам такси. Пока ждали, я смотрел в огромное витринное окно на экзотическую природу. У кафе был телефон-автомат, и высокий, стройный и хорошо одетый негр, полистав телефонную книгу, стал набирать одной рукой номер, а другой выстукивать какой-то ритм. «До чего же музыкальный народ! – подумал я. – Ни минуты без музыки».

Подошел бармен и сказал, что такси сейчас будет. Я поблагодарил и дал ему еще доллар. Бармен поблагодарил меня. Я – его.

Подошла моя будущая партнерша по кинобизнесу, и тут же подъехало такси.

Мы уже вместе поблагодарили бармена, вышли из кафе и направились к машине. В это время негр, стоявший у телефона-автомата, подбежал к нашей машине и стал в нее садиться. За рулем машины, кстати, тоже сидел негр. У меня вырвалось:

– Гляди-ка, какой-то негр в нашу машину садится! А ведь ее вызвал наш бармен из кафе. – Я обернулся. В дверях стоял бармен и тоже удивленно смотрел, как в такси усаживается негр.

Не успел я ничего сообразить, как бармен подскочил к машине и стал отталкивать негра от машины.

Негр отскочил. Водитель тоже выскочил. Бармен стал наскакивать на них, одного обвиняя в несусветном нахальстве, а другого – в расизме. Откуда ни возьмись появилась полицейская машина, а в ней – пара полицейских, оба латиносы. Все участники конфликта разом смолкли.

Полицейские выслушали бармена, негра-пассажира и вспотевшего негра-водителя, уже обвиненного во всех смертных грехах. Потом с подозрением осмотрели меня и мою спутницу в шубе – при плюс двадцати-то градусах.

Оказалось, что мы с этим негром вызвали такси одновременно.

Только он из автомата на улице, а мы через бармена, из кафе.

Я показал полицейским билет на самолет, постучал по циферблату, и такси осталось за нами.

Мы уселись. Бедный водитель, весь изволновавшийся, как школьник перед экзаменом, не включая счетчика, помчал нас в аэропорт. Не успели мы отъехать, как навстречу нам вырулило еще одно такси и подрулило к полицейской машине. Я краем глаза увидел, как высокий негр шумно сел в машину. На самолет мы успели. В глазах своей спутницы я выглядел героем. Надеюсь.

По крайней мере она стала еще ласковее. А через час мы приземлились в Лос-Анджелесе. Ее встретили на шикарном лимузине веселые армянские эмигранты, и она уехала. Я взял такси.

Куда? – на чистом русском спросил меня водитель. Такой же молодой, как и я, только с грустными глазами.

Давай, земляк, сперва на пляж. На американских бичей хочу посмотреть.

Земляк окинул меня взглядом.

А потом?

Потом – в Беверли-Хиллз, там у меня номер. А сам-то ты откуда?

Из Одессы.

Ну давай, одессит, поехали, а то вы тут, в раю, заскучали без меня.

Взяли моду меценаты, например: меценат Шишкин дарит другому немеценату Пышкину автомобиль.

Хорошо.

А теперь, немеценат Пышкин берет моду у мецената Шишкина и ему дарит автомобиль.

Тоже хорошо.

А еще, взяли моду и банкиры, банкир Жмотиков промеценатствовал пятью кальсонами дом престарелых, который содержался на средства городской казны.

Ему медаль дали.

Конечно, за счет городской казны.

Правда, чтобы деньги на медаль выделить, казну эту очень долго искали в банке мецената Жмотикова.

Казенные деньги в банке Жмотикова нашли, но хватило их только на медаль, и не более того.

Нормально.

Вот, например, нормальный меценат строитель Канализайцин взял моду обещать всю канализацию превратить в сплошную ароматизацию.

Ему грамоту дали.

Он проароматизировал канализацию в коттеджи, на строительство которых получил, кстати, от города выгодный подряд, а грамоту, сняв со стены, отправил в ту же канализацию.

Неплохо.

Еще пример: неплохо помог меценат Добряков всем больным сахарным буртулетом.

Из чисто меценатских побуждений Добряков представил местному муниципалитету удивительную программу, как всего за несколько сотен тысяч долларов США превратить всех больных сахарным буртулетом в больных сахарным буртулетом в больных сахарным турбулетом. А еще взял моду, если не хватает денег, своих добавлять.

В муниципалитете ахнули и деньги выдали.

Меценат Добряков деньги взял и начал превращать больных буртулетом в больных турбулетом.

До сих пор, говорят, превращает.

Только у него, слышно, муниципальные деньги все кончились и он сейчас меценатствует на свои. Но и последние деньги у него кончились.

А мода осталась. На то они и меценаты, люди особенные.

Сверхъидейные.

Забрали себе моду и никому ее не отдают. Модой не деляться.

Как я ни старался, никак не мог понять, для чего мне платят зарплату.

Они, деньги, вдруг мне стали не нужны.

Не то чтобы совсем, а просто мне не на что стало тратиться. С меня их перестали брать. Хоть плачь.

И это несчастье началось с тех пор, как я был выдвинут в руководящие работники городского масштаба, когда моя подпись стала решающей, а мое появление на совещаниях – украшением президиумов. Так началась странная жизнь.

Во-первых, пропала необходимость брать у Нюры, моей жены, деньги на проезд: меня стали возить на работу, с работы и по городу на черной «Волге», причем бесплатно. Да и Нюру иногда катали.

Продукты и одежда там, куда за ними ездил мой шофер, неожиданно катастрофически подешевели, а некоторые вообще лишились цен.

Даже еженедельная помывка, в смысле баня, перестала влиять на бюджет. Плохо ли, хорошо ли, раньше – с билетом, мылом, веником, пивом и килькой – все это обходилось ежемесячно в сумму.

А сейчас возили в такие бани, о каких я раньше даже не слышал.

Правда, читал о них еще в школьные годы, когда проходили по учебникам паразитическую жизнь патрициев Древнего Рима. И там и тут ковры на полу – нога тонет, массажи, бассейны с теплой, холодной и хвойной водой. Попить – боржоми, пиво немецкое, коньяк французский.

И все за так, за одно мое присутствие.

Но здесь жена моя Нюра, несмотря на бесплатность помывок, проявила непонимание моего положения и даже пообещала устроить мне еще одну баню, но уже дома, если еще раз помоюсь женскими духами и явлюсь под утро.

Хорошо тут мне дали бесплатную дачу, и мир был восстановлен.

А на даче – вода, свет, газ, питание.

А однажды приходит ко мне один знакомый начальник и говорит:

– Не хотите ли почти даром приобрести машину?

Я спросил:

– За сколько?

Он ответил.

Я как услышал, так чуть со смеху не умер: я внуку игрушечные автомобили покупал дороже. Отсмеялся, но купил. Продавали старенькую, а купил почему-то новенькую.

Потом заплатил рубль с чем-то за машину строительного мусора, и мне построили двухэтажный гараж с подземным баром.

А обеды? Раньше в местной столовой поешь чего-то условно съедобного и на выходе обязательно платишь даже за это.

А сейчас обеды, на которые меня возят, не только отличаются от прошлых, как навозная куча от юбилейного торта, но они еще и совершенно бесплатные. Когда на первых порах пытался заплатить, мне удивленно отвечали:

– За что платить?.. За это? – Я конфузился и с ужасом представлял, какими же должны быть обеды, за которые эти люди будут брать деньги у таких, как я.

Много еще удивительного появилось в этой новой моей жизни.

Например, посещение зрелищ.

Раньше, бывало, принесет профорг билеты, вычтет из зарплаты и идешь, чтобы деньги зря не пропали. А места такие, что ничего с них не видно и не слышно. В буфет не попасть, в туалет без противогаза не войдешь. Домой после добираешься пешком, потому что транспорт забит или едет мимо.

А теперь получаешь бесплатное приглашение или контрамарку. Места – самые лучшие, огороженные от остального народа небольшим заборчиком. Отдельный буфет, чистый туалет.

Единственное, что на первых порах омрачало культурный рост, так это то, что сам раньше называл отгороженные места «загонами» или «свинарниками». Но Нюра, когда я высказал ей эти мои сомнения, ответила:

– Глупости. Пусть в «свинарнике», зато с большими свиньями, то есть людьми.

На этом я и успокоился. Тут, кстати, оказалось, что мне положена дополнительная жилая площадь, на несколько десятков метров больше, чем всем остальным.

И дали. В доме улучшенной местности и планировки. Три лоджии, два балкона, семь комнат, два туалета и две кухни.

Нюра, правда, первое время все меня пытала, для чего нам две кухни, уж не задумал ли я привести еще одну жену? Но я в этой второй кухне устроил кладовку для картошки – она и успокоилась.

А уходишь в отпуск – тебе еще три оклада на дорогу и два на лечение.

Я вначале хотел отказаться: зачем на лечение? Я человек здоровый. Но мне сказали: «Так надо».

И вообще мне иногда начинало казаться, что я вдруг стал жить при коммунизме.

Правда, когда я высказываю вслух эти мысли жене Нюре, она почему-то отвечает мне грубо и путано:

– Да, Петя! Хоть и стал ты начальником, но как был дураком, так им и остался, вот поэтому тебе и кажется, что живешь при коммунизме. А при коммунизме-то могут жить лишь коммунисты. А коммунист не может быть дураком. Это только дурак может быть коммунистом. Соображать надо!

Я был на многих юбилеях. Все они проходят по одному давным-давно, написанному сценарию. Но некоторые из них мне запомнились неюбилейными цифрами, а случаями или событиями, произошедшими там, так сказать – «Юбилейными пятнами». Так… ну например:

Мы с Никитой Михалковым решили подарить ему настоящую Русскую гармонь, ручной работы в серебряном окладе, хотя знали, что он играет на баяне. Но русская гармонь и баян – это разные вещи, так что, когда подарили гармонь, в надежде, что он сыграет, а мы спляшем, пришлось играть на гармони мне, а плясать самому юбиляру.

Когда даришь вещь надо, по крайней мере, знать – для чего ее даришь. ЮБИЛЕЙ С.В. МИХАЛКОВА (90 лет)

Когда под ручку с двумя топ-моделями под два метра ростом, Борис Ефимов, сам ростом 140, обратился к юбиляру: «Ну ты, пацан, видишь я с девчонками приехал, пошли гулять». Расстроганный Сергей Владимирович: «Боря, спасибо тебе, дожить бы нам лет до ста». Ефимов: «Ты что Сережа, мне неделю назад сто два исполнилось».

Да, «…были люди в наше время…»

В это время по приглашению Бориса Немцова состоялся визит в наш город Маргарет Тетчер и её естественно, Немцов пригласил к нам на юбилей, который состоялся в ресторане «Колизей». Естественно, в связи с посещением застолья такой высокой персоны, дипломатические работники помогли накрыть столы в соответствии с протоколом. У каждого гостя слева и справа по пять бокалов и по пятнадцать столовых приборов. И как с этим справиться? Мы люди из только, что открытого «закрытого города Горького» были все, естественно, в смятении. Решил проблему мой друг – Георгий Молокин, который философски заметил: «Есть три степени воспитанности за столом:

первая, когда человек знает, как и какими приборами пользоваться к каждому, поданному блюду;

вторая – когда человек не знает, как и чем пользоваться, тогда ему за этим столом и делать нечего.

Но есть и третья, когда человек знает как всем этим великолепием пользоваться, но пользуется и ест, как ему удобно. Вот так и будем поступать мы». Все облегченно вздохнули.

И юбилей прошел великолепно. И все же, идя на юбилей с протокольными персонами, желательно знать в какой руке, что держать, когда подают юбилейный торт.

Будучи редактором журнала «Нижний Новгород», я был приглашен на юбилей одной поэтессы. Прежде, чем идти, на скорую руку, пролистал подборку ее стихов, напечатанных в нашем журнале. С фото смотрела молодая симпатичная девушка. И я, двинувшись на юбилей, купил ей в подарок, модной тогда у молодежи, диск рок-группы «Ногу свело». А юбилейная девушка оказалась, 85-летней бабулей, просто на подборку своих стихов она дала свое фото семидесятилетней давности. Понимается, как тяжело было дарить ей «Ногу свело».

Все же надо поточнее уточнять, когда идешь на юбилей, сколько лет юбиляру.

В 1993 году Энрико – мой итальянский партнер (четыреста ресторанов быстрого питания по всей Италии) пригласил меня на свой юбилей в Неаполь.

Уточнив, что носят в это время в Италии, я купил себе светлый шелковый хрустящий костюм, и поехал к Энрико. В Неаполе, переодевшись в костюм, сел в присланную за мной машину, и поехал на юбилей. Но меня привезли не в ресторан, а в спортивный зал. По каким-то их неаполитанским традициям, перед юбилеем, оказывается, в честь юбиляра проводится баскетбольный матч. Меня провели в почетную ложу, где все гости, а в том числе и Энрико, были в свободной полуспортивной одежде, один я в светлом шелковом костюме. Выглядел я со стороны, как Дон Карлеоне, очевидно, и все зрители, и игроки, так и решили, что я глава русской мафии.

Потом все прошло хорошо, в ресторане, по-неаполитански – весело и радушно. Единственное Что, – было потом. Меня после этого юбилея, итальянская полиция лет пять не впускала в Италию.

Да, надо знать к кому и в чем ходить на юбилеи.