Я направил в федеральный суд Калузы жалобу с просьбой о возбуждении дела. Судья Энтони Сантос удовлетворил иск и назначил слушание на двенадцатое сентября. За это время судебные исполнители переслали повестку Бретту и Этте Толанд, владельцам фирмы «Тойлэнд, Тойлэнд», приказав им явиться в суд. Сегодня был вторник, двенадцатое число, девять утра — и уже стояла кошмарная жара.

Первое, что сказал Сантос, увидев меня:

— Как ваше самочувствие, Мэттью?

Мне отчаянно хотелось, чтобы окружающие перестали интересоваться моим самочувствием.

Или чтобы я начал чувствовать себя хорошо.

Больше всего это походило на вспышку, следующую за крупной аварией. Вокруг было абсолютно темно, но наверху бушевала гроза.

Вспышки молний перемежались раскатами грома. Я стоял в глубокой яме, которая медленно, но неуклонно заполнялась угольно-черной водой. Сперва она дошла мне до пояса, потом до груди, потом до горла. Я был прикован к стене этой бездонной ямы, и пока гроза ярилась где-то там наверху, зловонная черная вода дюйм за дюймом поднималась, и наконец дошла мне до ноздрей. Но внезапно ослепительно-белая молния ударила совсем рядом — может, даже, в саму яму. Мокрые каменные стены содрогнулись, а я оглох от грохота, ослеп от этой вспышки, и…

И отчаянным прыжком выскочил из ямы.

Вот так это выглядело для меня.

Возможно, вы, выйдя из комы, будете воспринимать свое состояние как-нибудь иначе.

— Со мной все в порядке, ваша честь, — ответил я.

— Обе стороны готовы к слушанию? — спросил Сантос.

— Я, Мэттью Хоуп, представляю истца, Элайну Камминс.

— Я, Сидни Бреккет, представляю ответчика, фирму «Тойлэнд».

Бреккет был лучшим в Калузе специалистом по ведению дел, касающихся авторских прав. Он прославился, выиграв дело о незаконном использовании торговой марки «Огненный опал». Я же был лучшим в Калузе специалистом широкого профиля, и прославился тем, что не далее как в апреле этого года схлопотал две пули — в руку и в грудь. Теперь со мной уже все было в порядке. Нет, правда. Со мной все в порядке, черт подери!

— Я вижу, что жалоба, письменные показания свидетелей и краткое письменное изложение дела обеими сторонами наличествуют, — сказал Сантос. — Потому, я думаю, мы можем перейти к сути дела, не тратя время на длительные вступления. Надеюсь, вы объяснили вашим уважаемым клиентам…

— Да, ваша честь…

— Да, ваша… — …что цель данного слушания — определить, действительно ли фирма «Тойлэнд, Тойлэнд» — в дальнейшем именуемая просто «Тойлэнд», — при создании и продаже игрушечного медвежонка, именуемого ими Глэдис Косоглазик, нарушила авторские права мисс Камминс. Мисс Камминс, на вас лежит обязанность доказать, что вы являетесь владелицей ныне действующих авторских прав и торговой марки на медвежонка, именуемого вами Глэдли, и, пунктом первым, предоставить доказательства незаконного использования защищенных патентом деталей. Вторым пунктом вы должны доказать незаконное использование торговой марки. Это всем понятно?

— Да, ваша честь, все это было объяснено моему клиенту.

— Мои клиенты осведомлены о сути дела, ваша честь.

— Я полагаю, — сказал Сантос, — что адвокаты также объяснили, что запатентовать идею нельзя. Защитить можно лишь выражение идеи. Например, недостаточно будет показать, что обе стороны, и истец, и ответчик, использовали идею косоглазого медвежонка, зрение которого исправляется при помощи очков. Для того, чтобы доказать факт нарушения авторских прав, следует доказать, что было скопировано выражение этой идеи. Суть нарушения авторских прав заключается не в том, что ответчик использовал общую идею работы истца, а в заимствовании конкретного образа, в котором истец воплотил свою идею. Точно так же, чтобы доказать факт незаконного использования торговой марки, следует показать, что подобное использование названий и отличительных черт изделия может привести к путанице при продаже. Отличительные черты изделия могут подпадать под действие закона о защите торговой марки, но только в том случае, если они являются неотъемлемыми, или если при продаже они приобретают вторичное значение. Это ясно?

— Да, ваша честь.

— Да, ваша честь.

— Надеюсь, вы также объяснили, что судебное решение может быть вынесено лишь после экспертизы?

— Да, ваша честь.

— Да, ваша…

— Прежде чем мы перейдем к слушанию дела, я должен упомянуть, что суд всецело осознает необходимость решения данного вопроса, поскольку Рождество уже не за горами, и вне зависимости от того, какая сторона выиграет дело, медвежата должны вовремя поступить в продажу. Но, с другой стороны, именно потому, что суд учитывает коммерческие интересы обеих сторон, он не намерен принимать поспешных решений.

Лицо Сидни Бреккета, сидевшего по другую сторону зала суда, за одним столом со своими клиентами, было непроницаемо каменным. Или скучающим. А может, и тем, и другим одновременно. Этот коренастый круглолицый человечек, которого угораздило родиться похожим на Ньюта Джингрича, сейчас сидел рядом с двумя более симпатичными людьми, мистером и миссис Бретт Толанд, ныне обвиняемыми в краже плюшевого медвежонка.

— Я должен также упомянуть, что правила процедуры слушания совпадают с правилами процедуры судебного разбирательства, — сказал Сантос. — Единственное отличие заключается в отсутствии присяжных. Сперва дают показания свидетели истца…

Я считал, что в наше время не осталось людей, не знакомых с этой процедурой, по крайней мере в той ее части, которая совпадает с уголовным правом. Все, кому только не лень, последние двадцать два года, шесть месяцев, три недели и двенадцать дней смотрели мыльную оперу «Дело Симпсона», и знали все детали чуть ли не лучше меня. Я жалел об отсутствии присяжных, потому что они, обычные граждане, могли бы заметить допущенные мною ошибки, и возможно, в письменном виде сообщить мне, что я — паршивый, никуда не годный адвокат. Обожаю получать такие письма. Когда я очнулся в больнице Доброго Самаритянина, то обнаружил целую груду писем от посторонних людей, которые считали, что я сам виноват в том, что меня подстрелили, и еще в том, что я недостаточно быстро вышел из комы. Я бы, конечно, с удовольствием встал с операционного стола минут через десять, будь на то моя воля, но, увы, здоровье не позволило… Само собой, я вообще предпочел бы обойтись без всех этих проблем. Я вовсе не был счастлив схлопотать пулю. Вы сами как-нибудь попробуйте поймать пулю, а я тогда напишу вам письмецо, когда вы не сумеете выйти из этой чертовой комы.

А мне еще говорят, что после выздоровления я стал каким-то нервным.

— …А затем адвокат ответчика проводит перекрестный допрос.

Потом приходит очередь свидетелей ответчика, и, соответственно, перекрестный допрос проводит адвокат истца. Если у какой-либо из сторон есть какие-либо вопросы, пусть она сообщит об этом сейчас. Я хочу, чтобы все присутствующие полностью понимали суть происходящего.

Вопросов ни у кого не было.

— В таком случае, мистер Хоуп, — сказал Сантос, — если вы готовы, мы можем начать.

«Да выйдешь ты когда-нибудь?» — подумал Уоррен.

Обычно он ездил на стареньком, видавшем виды сером «форде», который прекрасно подходил любому представителю его профессии, не желающему оповещать всех жителей штата Флорида о своих планах и намерениях. Но проблема заключалась в том, что она отлично знала этот «форд». Он столько раз возил ее на этой машине, что сбился со счета.

Потому припарковывать машину перед ее домом было бы в высшей степени неразумно. Если в потрепанном сером «форде» сидит чернокожий мужчина, то кто же это может быть, если не старина Уоррен Чамберс?

Поэтому сегодня Уоррен приехал не на «форде», а на взятой напрокат красной «субару» с помятым левым крылом, да и припарковал он ее на углу, в тени огромного баньянового дерева, ронявшего свои листья на капот с той же непосредственностью, с какой голубь роняет помет. Отсюда Уоррен мог наблюдать за воротами гаража, расположенного под ее домом.

Он тоже хорошо знал ее машину. Он узнает ее в ту же секунду, как она выедет. Если, конечно, она вообще выедет.

Над ухом у Уоррена принялась жужжать муха.

Вот и посиди тут с открытым окном.

Черт бы побрал Флориду и всю здешнюю мошкару!

Нужно следить за выходом. С этой стороны стоянки на цементе нарисована большая белая стрела, указывающая внутрь. А с другой стороны — такая же стрела, но указывающая наружу. «Ну выходи же, — подумал Уоррен. — Стрела указывает тебе путь, так воспользуйся этим указателем».

Он посмотрел на часы.

Девять часов тридцать семь минут.

«Время-то как летит», — подумал Уоррен.

Элайна Камминс — или Лэйни, как она предпочитала себя называть, — была высокой и стройной тридцатитрехлетней женщиной. Ей была присуща та элегантная небрежность, которую обычно приписывают уроженкам Флориды, но на самом деле Элайна переехала сюда из Алабамы всего лишь пять лет назад и до сих пор говорила с заметным южным акцентом. Сегодня утром она была одета в длинную плиссированную шелковую юбку и пуловер из хлопчатобумажной пряжи. Никаких чулков — длинные загорелые ноги и легкие туфли на низком каблуке и с плетеным ажурным носком. На правой руке — единственное золотое кольцо, то же самое, которое было на ней, когда Элайна впервые пришла ко мне в контору. Элайна тогда назвала его викторианским кольцом-печаткой. Оно было сделано в виде сердечка и украшено мелкими цветочками. Золото кольца и золотисто-пшеничный тон одежды прекрасно гармонировали со светло-русыми волосами Элайны, забранными в хвост и перевязанными зеленой лентой под цвет ее глаз. Эти зеленые глаза были обеспокоенными и внимательными. И еще они слегка косили. Это вовсе не портило Элайну, и я упомянул об этом лишь затем, чтобы в точности передать все подробности.

Человека, о котором англичанин скажет, что тот косит, в Америке назовут косым или косоглазым. Хотя иногда в Америке могут назвать косым человека, который вовсе не косит, а просто смотрит на вас, полуприкрыв глаза — ну, например, щурится от солнца. Забавный, однако, язык у этих колонистов, а? Лэйни нельзя было назвать косоглазой. То есть ее глаза не смотрели в переносицу. Но все-таки она косила — когда ее левый глаз смотрел прямо на вас, правый был повернут чуть в сторону. Этот дефект был важен для ее иска — я даже надеялся, что именно он поможет нам выиграть, — но в то же время каким-то странным образом придавал Лэйни уязвимый, и при этом чертовски привлекательный вид. Элайна положила руку на Библию и поклялась говорить правду, только правду, и ничего, кроме правды, и да поможет ей Бог.

— Назовите, пожалуйста, ваше имя, — попросил я.

— Элайна Камминс.

Голос у нее был мягким, словно теплый летний ветерок, дующий над рекой Теннесси. Чуть косящие зеленые глаза расширились, и в них появилось выражение ожидания. Левый глаз смотрел прямо на меня, а правый — на американский флаг, стоящий за креслом судьи. Полные чувственные губы слегка приоткрылись, как будто Элайна ожидала следующего вопроса, затаив дыхание.

— Ваш адрес, пожалуйста.

— Северная Яблочная улица, дом 1312.

— Является ли это одновременно адресом вашей фирмы?

— Да. Я работаю дома, в небольшой студии.

— Как называется ваша фирма?

— «Просто класс!»

— Какого рода деятельностью вы занимаетесь, мисс Камминс?

— Я придумываю детские игрушки.

— Когда вы начали этим заниматься?

— Десять лет назад, после того, как окончила Род-Айлендскую школу дизайна.

— И с тех пор вы постоянно занимались созданием детских игрушек?

— Да.

— Все эти десять лет вы работали самостоятельно?

— Нет, раньше я работала на другие фирмы.

— Работали ли вы в фирме «Тойлэнд», выступающей ответчиком по этому делу?

— Да, работала.

— В качестве кого?

— В качестве дизайнера.

— Вы придумывали игрушки?

— Да, детские игрушки.

— Вы придумали Глэдли Косоглазика в то время, когда работали на фирму «Тойлэнд»?

— Нет, конечно!

— А когда вы придумали этого медвежонка?

— В апреле этого года.

— А когда вы ушли из фирмы «Тойлэнд»?

— В январе.

Я подошел к столу истца. На столе сидели два почти одинаковых игрушечных медвежонка. Тот, которого я взял, был девятнадцати дюймов высотой. Тот, который остался сидеть на столе, был на дюйм ниже. Оба они были плюшевыми. У каждого на шее висели очки на золоченой цепочке.

— Ваша честь, — спросил я, — могу я обозначить этот предмет как первое вещественное доказательство истца?

— Можете.

— Мисс Камминс, — сказал я, — вы узнаете этот предмет?

— Да.

— Что это такое?

— Это мягкая игрушка, которая называется Глэдли Косоглазик. Я придумала ее, запатентовала, и зарегистрировала торговую марку.

— Я предлагаю считать этого медведя вещественным доказательством, ваша честь.

— Возражения будут?

— Никоим образом, — подал голос Бреккет. — Суть наших разногласий заключается в том, что этого медвежонка придумала не мисс Камминс.

— Принято к сведению.

— Мисс Камминс, внешний вид этого медвежонка придуман вами?

— Да, мной.

— Известно ли вам, существовала ли до вашего медвежонка другая игрушка, которая называлась бы Глэдли Косоглазик?

— Насколько мне известно — нет.

— Вы зарегистрировали торговую марку Глэдли Косоглазика?

— Да.

— Ваша честь, могу я обозначить этот документ как второе вещественное доказательство истца?

— Обозначайте.

— Мисс Камминс, посмотрите на этот документ. Вы его узнаете?

— Да. Это регистрационный сертификат на Глэдли.

— Вы, конечно, имеете в виду медвежонка Глэдли?

— Да, я имею в виду медвежонка Глэдли Косоглазика. Косящие глаза — его уникальная отличительная черта. Так же, как корректирующие очки. Они являются неотделимой частью его товарного облика.

— Ваша честь, я предлагаю считать этот сертификат вторым вещественным доказательством.

— Возражения будут?

— Нет.

— Ваша честь, могу я также представить на рассмотрение суда следующий документ?

— Обозначьте его как третье вещественное доказательство истца.

— Мисс Камминс, посмотрите на этот документ. Что это такое?

— Это авторское свидетельство на Глэдли.

— К свидетельству прилагаются какие-либо рисунки?

— Да, конечно.

— И они в точности изображают внешний вид вашего медвежонка?

— И его очков.

— Ваша честь, я предлагаю считать авторское свидетельство и прилагаемые к нему рисунки еще одним вещественным доказательством.

— Возражения будут?

— Нет.

— Мисс Камминс, — сказал я, — как бы вы описали Глэдли?

— Это косоглазый медвежонок с большими ушами, глупой улыбкой и очками, которые можно на него надевать.

— И все эти элементы его внешности придуманы вами?

— Да.

— А что, в мире нет других игрушечных медвежат с большими ушами?

— Есть. Но они не похожи на Глэдли.

— А с глупой улыбкой?

— Да сколько угодно! — воскликнула Лэйни и изобразила эту самую глупую улыбку, заставив, в свою очередь, судью Сантоса заулыбаться — тоже довольно по-дурацки, надо заметить. — Но они тоже не похожи на Глэдли.

— А существуют ли другие косоглазые игрушечные медвежата?

— Насколько мне известно — нет.

— Тогда защищенные свидетельством об авторском праве косящие глаза вашего медведя являются его уникальной особенностью.

— Да.

— Как и имя, присвоенное ему в торговой марке.

— Да.

— А его очки? Существуют ли другие медвежата, которые носили бы очки?

— Возможно, но не такие.

— А чем эти очки отличаются от остальных?

— Они исправляют его косоглазие.

— Подобных очков не имеет никакой другой игрушечный медвежонок в мире?

— Ни один, насколько мне известно.

— Когда вам впервые пришла идея сделать такого медвежонка?

Наконец-то она появилась.

Точнее, появилась ее машина, темно-зеленый «шевроле», здорово напоминающий серый «форд» Уоррена, — точно такой же неприметный. Он медленно выбирался со стоянки, словно песчаная акула. Она посмотрела по сторонам и повернула вправо. Уоррен подождал, пока «шевроле» скроется из вида, потом посмотрел на часы. Без десяти десять.

«Дадим ей еще пять минут», — подумал он.

Лучше убедиться, что она не забыла дома какую-нибудь фигню и не захочет за ней вернуться.

По словам Лэйни Камминс, в Калузе до сих пор существуют тупички и переулки, попав в которые, можно подумать, что время потекло вспять. Ее дом вместе с примыкающей к нему студией стоял как раз в одном из таких переулков. Именно так должна была выглядеть Калуза — а на самом деле и вся Флорида, — в сороковые-пятидесятые годы.

Я никогда не считал Калузу тропическим раем. Даже весной, когда все вокруг цветет, здесь не наблюдается такого буйства красок, как, скажем, на Карибских островах. На мой взгляд, преобладающим цветом в Калузе является отнюдь не зеленый, а бурый, как будто трава, кусты и деревья покрыты изрядным слоем пыли. Даже бугенвилия и гибискус кажутся какими-то вялыми и блеклыми по сравнению со своими собратьями, произрастающими в настоящих тропиках.

Но в апреле…

Апрель — тот самый месяц, когда к Лэйни впервые пришла идея сделать Глэдли, и тот самый, когда я валялся пластом в отделении интенсивной терапии больницы Доброго Самаритянина и пребывал в коме, — так вот, апрель — это совсем другое дело.

Лэйни рассказывала, что в апреле улочка, на которой она живет, превращается в настоящие джунгли, и о цивилизации напоминает только узкая полоса асфальта. Вход на Северную Яблочную улицу — не путать с Южной Яблочной — находится в полутора милях от моста, соединяющего Шуршащий риф с материком. У въезда стоит дорожный знак, обозначающий тупик. В полном соответствии с этим знаком Северная Яблочная улица пробегает два квартала, потом плавно разворачивается и движется обратно.

Пройдясь по этой улочке — стоящие на ней дома крыты гонтом, а на окнах висят жалюзи, — вы можете полюбоваться, как выглядела Калуза в старые добрые времена, пока не стала землей обетованной для паломников со Среднего Запада и из Канады. Здешние дома буквально тонут в густых зарослях капустных и карликовых пальм, красных бугенвилий, розовых бугенвилий, пурпурных бугенвилий, белых бугенвилий, образующих сплошную стену, неряшливых перечных деревьях, увешанных лохмотьями испанского мха, золотых деревьев, усыпанных желтыми гроздьями, розового олеандра, золотой аламанды, лилового вьющегося лантана, красновато-ржавого креветочника, желтого гибискуса, розового гибискуса, красного гибискуса, бутылочных деревьев с их длинными красными соцветиями — последнее прибежище ботанического великолепия Калузы, рай для птиц, чье яркое-оранжевое или синевато-пурпурное оперение то и дело мелькает среди растительности.

Жители этой улицы утверждают, что это последний уголок настоящей Флориды.

Они, пожалуй, имеют в виду, что этот уголок выглядит одновременно захолустным, заросшим, диким, зловонным, потайным и безмолвным. Вам так и кажется, что сейчас на дорогу вперевалочку выйдет аллигатор или из-за кустов появятся полуобнаженные калузские индейцы. Вместо этого вам на глаза попадаются загорелые молодые солнцепоклонники — некоторые из них действительно ходят полуобнаженными. Они проживают здесь по шесть-семь человек в доме и берутся за любую работу, позволяющую проводить пять дней в неделю на открытом воздухе, и два — на пляже. В двух кварталах, образующих Яблочную улицу, проживает больше садовников, чистильщиков бассейнов, маляров, красящих здания, мойщиков окон, водников-спасателей и лодочников, чем во всем штате Небраска.

По крайней мере три здешних дома занимает публика, претендующая на принадлежность к миру искусства, но как раз в этом нет ничего необычного ни для штата Флорида в целом, ни для Калузы в частности.

Калуза любит называть себя Афинами южной Флориды. Это прозвище заставляет моего компаньона Фрэнка — перебравшегося сюда уроженца Нью-Йорка, — фыркать и ехидничать. Четыре человека из жителей Яблочной улицы гордо называют себя художниками, еще шесть — скульпторами, и шестеро — писателями. Но единственный профессионал, проживающий на этой улице, — это Лэйни Камминс. В конце концов, она опытный дизайнер, хотя ни одна из придуманных ею игрушек и кукол, как и изобретенная ею настольная игра, не расходилась так хорошо, как рассчитывали компании, на которые она работала.

Стены ее крохотной студии увешаны игрушками, которые она создавала сперва для компании «Мир игрушек» в Провиденс, где Лэйни работала в течение года после окончания Рисди, потом для компании «Детство» в Бирмингеме, неподалеку от ее родных мест, и наконец, для «Тойлэнд, Тойлэнд», уже здесь, в Калузе, где она проработала три года, а в январе этого года уволилась.

Идея сделать Глэдли впервые пришла к ней где-то в начале апреля — точной даты она не помнит, в чем честно и признается суду. Вокруг ее дома растет так много деревьев и кустов, что в студии всегда, даже среди ясного дня, царит полумрак. Потому она работает при свете большой лампы дневного света, которая висит над столом — зарисовывает приходящие ей в голову идеи, потом развивает их. При работе она всегда носит очки. Точнее говоря, она носит их постоянно, а не только на работе. Сейчас она сняла их исключительно по просьбе Мэттью, который хотел, чтобы судья Сантос заметил ее косоглазие и проследил связь между ее внешностью и обликом игрушечного медвежонка. Стробизм, — так называется этот дефект зрения, — появился у нее еще в детстве, когда ей было три года. По крайней мере, именно тогда ее мама заметила, что правый глаз ее дочки слегка косит. Исправить этот недостаток при помощи очков не удалось. Две операции также потерпели неудачу. Правый глаз продолжал косить. (Когда Лэйни было шестнадцать лет, ее мать по секрету сообщила подруге, что у ее дочки «косоглазие» — она почему-то не любила употреблять термин «стробизм»). Сейчас Лэйни рассказала суду о состоянии своего зрения, изящно обойдя тот факт, что слово «стробизм» происходит от греческого слова «стробос», что означает «косой» — так-то, ребята. Самое что ни на есть раскосое косоглазие, черт бы его побрал!

Глэдли пришел к ней из песенки.

В тот день она работала с раннего утра, возилась с моделью пожарной машины. Вести машину должна была кукла, а еще несколько кукол с длинными рыжими волосами — огненно-рыжими, почти такого же цвета, как сама машина, — должны были висеть по бокам. Лэйни как раз вылепила всех кукол из воска и прикрепляла их к модели машины, сделанной из деревяшек и проволоки, когда поймала себя на том, что напевает себе под нос…

Идеи действительно иногда появляются именно таким образом, — пояснила она суду.

…одну мелодию. А потом она запела ее вслух — старую детскую песенку:

— Мишка косолапый по лесу идет…

…и вдруг ей вспомнилось, что в детстве она иногда оговаривалась и пела «мишка косоглазый по лесу идет», и как над ней из-за этого смеялись. И внезапно она подумала «О Господи!» — ей представилась целая серия игрушек, которая начиналась с Глэдли Косоглазого Медвежонка, Черепашонка в распашонке — да мало ли сколько идей можно почерпнуть из детских песенок!

Она тут же отодвинула пожарную машину подальше, достала блокнот и начала рисовать — склоненная набок голова медвежонка, косящие глаза, черный треугольный носишко и простодушная улыбка…

И при этих словах Лэйни продемонстрировала суду первый набросок Глэдли.

— Ваша честь, я бы хотел предложить считать рисунок мисс Камминс вещественным доказательством.

— Возражения будут?

— Нет.

В тот день Лэйни сделала около двадцати эскизов с изображениями Глэдли. Она работала с утра до позднего вечера, захваченная лихорадочным порывом вдохновения, а потом пошла спать, усталая, но чрезвычайно довольная. Посреди ночи она проснулась от рези в глазах и пошла в ванную, чтобы закапать глаза «Визином». Потом Лэйни вспомнилось, какое жестокое разочарование она испытала, когда офтальмолог в Бирмингеме сказал, что вторая операция оказалась безрезультатной. И, стоя в ванной с пипеткой в руках, Лэйни подумала: «Я приведу в порядок глаза Глэдли!» — и снова помчалась в студию. Она нацепила свои очки и принялась рисовать очки для Глэдли.

— Я прошу считать эти восемнадцать рисунков мисс Камминс вещественными доказательствами, ваша честь.

— Возражения будут?

— Нет.

— Может быть, засчитать их как одно вещественное доказательство, мистер Хоуп?

— Как будет угодно суду.

— Тогда это будет пятым вещественным доказательством истца, — сказал Сантос.

— Насколько я понимаю, — начал я, — если надеть эти очки Глэдли на нос…

— Да.

— …то его глаза начинают выглядеть нормальными.

— Да. Если надеть очки и посмотреть на его глаза…

— Не могли бы вы продемонстрировать это? — перебил ее я, и протянул Лэйни медвежонка, на шее которого болтались висящие на цепочке очки. Лэйни взяла очки, водрузила их медвежонку на мордочку, поверх черного треугольного носика, и зацепила их дужками за медвежьи ушки.

Словно по волшебству, косые глаза в то же мгновение стали выглядеть нормальными.

— Вы надеваете очки, — сказала Лэйни, — и глаза больше не косят.

— Как вы добились такого эффекта, мисс Камминс?

— Я нашла оптометриста, которые сделал мне эти очки по заказу.

— У вас есть спецификация на эти очки, мисс Камминс?

— Да.

— Я прошу вас предъявить третье вещественное доказательство, свидетельство об авторском праве на этого медвежонка, и проверить прилагающиеся к нему заверенные копии. Наличествуют ли там спецификации, которые вы только что упомянули?

— Да, наличествуют.

— Прилагались ли эти спецификации к вашему заявлению о регистрации авторских прав?

— Да, они были частью этого заявления.

— И, таким образом, они попали под защиту авторских прав, не так ли?

— Я протестую!

— Протест принят.

— Ваша честь, могу я…

— Слушаю вас, мистер Бреккет.

— Ваша честь, — вопросил Бреккет, — разве компетенция мисс Камминс позволяет ей знать или комментировать закон об авторском праве?

— Я ведь принял ваш протест — разве не так?

— Совершенно верно. Благодарю вас, ваша честь. Но кроме того, ваша честь, очки как таковые нельзя подвести под охрану свидетельства об авторских правах. Они не являются предметом, на который можно получить авторские права. Авторские права не защищают идею или систему, они защищают лишь выражение этой идеи.

— Да, я знаю, — согласился Сантос. — Я знаю, чем идея отличается от ее конкретного выражения.

— Я в этом не сомневаюсь, ваша честь. Но адвокат противной стороны высказал предположение, что авторское свидетельство на медвежонка распространяется и на очки медвежонка…

— Ваша честь, — вмешался я, — очки являются частью товарного вида медвежонка. И в качестве таковых…

— Это будет решать суд. Давайте дослушаем показания.

— Благодарю вас, ваша честь, — поклонился Бреккет.

— Мисс Камминс, — вернулся я к прерванной теме, — вы владеете этими спецификациями?

— Я заплатила за их проектирование и взамен приобрела все права на эти чертежи и их использование.

— Известно ли вам, использовались ли прежде такие чертежи кем-нибудь другим?

— Насколько мне известно — нет.

— Известно ли вам, использовал ли кто-нибудь прежде подобное приспособление в виде очков для косоглазого медвежонка?

— Насколько мне известно — нет.

— Очки, будучи надетыми, создают впечатление, что косоглазие исправляется. Использовал ли кто-нибудь раньше это приспособление подобным образом?

— Насколько мне известно — нет.

— Вы первой придумали применить его в подобных целях?

— Да.

— Вы пришли к этой мысли самостоятельно?

— Да.

— Что составляет самую суть закона об авторском праве, — констатировал я. — Оригинальная манера исполнения, сознанная незави…

— Решение вопроса о сути закона об авторском праве находится в компетенции суда, — перебил меня Бреккет, — а не в…

— Протест принят, — сказал Сантос. — Следите за своими выражениями, мистер Хоуп.

На задворках этого дома — как и почти всякого жилого дома, построенного в сороковые-пятидесятые годы, — воняло плесенью и гнилью.

Дом был построен из шлакоблоков и выкрашен белой краской. Там, где плесень угнездилась особенно давно, появились зеленовато-серые полосы.

Над входом в каждую секцию — по подсчетам Уоррена, их было двенадцать на каждом этаже, — на прогнивших столбах, изъеденных к тому же термитами, красовался рифленый навес из зеленого пластика. Уоррен осторожно вошел в длинный коридор. Осторожно — поскольку единственной деталью внешности, не поддающейся перемене, был его цвет кожи.

Можно попросить у приятеля напрокат помятую красную «субару», можно переодеться в бежевый тропический костюм, придающий тебе вид заезжего торговца недвижимостью или банкира, который зашел позвонить, но если ты негр, ты все равно будешь неуместно выглядеть в доме, в котором все жильцы белые. Потому Уоррен очень осторожно прошел по длинному коридору — лучи солнца пронизывали пластик, и окрашивали пол и нижнюю часть белых стен в ядовито-зеленый цвет. Уоррен молился, чтобы ни одна из дверей не отворилась, и в коридор никто не вышел. Он был чернокожим, который тайком проник в здание без позволения владельца либо жильца, но он не был грабителем, и ему не хотелось бы, чтобы его приняли за такового.

В бумажнике у Уоррена лежала ламинированная карточка, выданная в соответствии с 493-м пунктом статута Флориды. Она давала своему владельцу право вести расследование и собирать информацию в различных обстоятельствах некриминальными способами, подробно перечисленными в статуте. Теперь Уоррен достал эту карточку из бумажника, чтобы с ее помощью открыть дверь двадцать четвертой секции — ее секции. Он ловко просунул карточку между дверным косяком и язычком паршивенького замка, вдавил язычок и почувствовал, что дверь подалась. Потом Уоррен проскользнул в секцию и сразу же закрыл за собой дверь.

У него бешено колотилось сердце.

Сидни Бреккет спросил у Лэйни, правда ли, что идея так называемого первоначального медвежонка Глэдли была разработана ею еще в то время, когда она работала в фирме «Тойлэнд, Тойлэнд». Лэйни с негодованием отвергла это предположение. Бретт и Этта Толанд, сидевшие за столом ответчиков, невозмутимо наблюдали за ходом слушания. Они были уверены, что Бреккет не оставит камня на камне от показаний первого свидетеля, и вообще быстро добьется завершения этой дурацкой истории.

Сорокачетырехлетний Бретт Толанд был одет в элегантный синий блейзер и серые брюки — и то и другое пошито у хорошего портного, — и в белую рубашку, расстегнутую у ворота. Туфель не было видно из-под стола, но я не сомневался, что это хорошие кожаные туфли с тиснением.

На загорелом лице выделялись синие глаза — две блестящие льдинки.

Густые светлые волосы были тщательно уложены. Он держал жену за руку.

Они являли собою дивную картину сплоченности перед лицом угрозы со стороны наглой самозванки Лэйни Камминс.

В калузском обществе их зачастую называли лордом и леди Толанд, хотя они отнюдь не принадлежали к британской аристократии. Несомненно, их можно было назвать весьма гостеприимными хозяевами — я вспомнил один их прием: лужайка перед их домом стоимостью не в один миллион долларов была увешана гирляндами японских фонариков; на ней было расставлено больше пятидесяти столов, и на каждом стояла изящная чаша с плавающими в ней золотыми рыбками. На приеме присутствовал сам губернатор штата.

За приглашениями на их феерии охотились, как за билетами на Большой Кубок. Но я лично чувствовал себя как-то неуютно в этой роскошной обстановке — может, потому, что вырос я в Чикаго, в небогатой семье.

Возможно, человек не в силах окончательно избавиться от бедности.

Этта Толанд…

Этт и Бретт — так их звали близкие друзья, нежно любящие семейство Толандов, и их особняк на рифе Фэтбэк, и их вечеринки, и их теннисный корт и плавательный бассейн, и их девяносточетырехфутовую яхту «Игрушечка», и их частный самолет, не обладающий именем собственным, хотя и у самолета, и у яхты — на фюзеляже и на транце соответственно, — красовалась эмблема их фирмы: две куклы, сидящие рядком, светловолосый мальчик и темноволосая девочка, оба сияют улыбками. Та же самая эмблема была изображена на ярлыке, привешенном ко второму игрушечному медвежонку, сидевшему сейчас у меня на столе, — мальчик и девочка, над головами полукругом выгнулось слово «Тойлэнд», и второй такой же полукруг у них под ногами. Фирма «Тойлэнд, Тойлэнд», принадлежащая Этте и Бретту Толандам. Они пришли сюда, чтобы опровергнуть иск Лэйни Камминс, обвиняющей их в нарушении авторских прав и незаконном использовании торговой марки.

Волосы тридцатисемилетней Этты были такими же черными, как у куклы-девочки на эмблеме фирмы. Прямые черные волосы по плечи, высокие скулы, темные миндалевидные глаза и великолепные губы, подчеркнутые кроваво-красной помадой, придавали ее внешности какой-то восточный оттенок, хотя в девичестве Этту Толанд звали Генриеттой Бехерер, и предки ее происходили из Германии. Впрочем, это не помешало конкурентам и недоброжелателям прозвать ее Леди-Дракон. Ходили слухи, что Бретт встретил ее на ярмарке игрушек в Франкфурте — она была продавщицей в павильоне фирмы братьев Герман. В это жаркое сентябрьское утро Этта в своем шелковом костюме цвета сумерек и темно-синей шелковой блузе с воротником-шалькой выглядела холодной, полной самообладания, деловой и очень женственной. Ее левая рука лежала на руке мужа, а золотая запонка указывала, где заканчивается рукав ее жакета.

— Вы помните, над какими игрушками вы работали, когда находились на службе? — спросил Бреккет.

— Вы имеете в виду службу в компании «Тойлэнд»?

— Да. Это будет… как вы сказали, мисс Камминс, — сколько времени вы там проработали?

— Я проработала там три года и уволилась в январе.

— В январе этого года?

— Да.

— И работали там в течение трех лет?

— Да.

— Помните ли вы игрушки, созданные вами за эти три года?

— Я помню все свои игрушки.

— Не была ли идея Глэдли подсказана вам…

— Нет, не была.

— Ваша честь, я могу закончить свой вопрос?

— Да, конечно. Мисс Камминс, пожалуйста, сначала дослушайте вопрос до конца, и только потом отвечайте.

— Я думала, что он уже закончил, Ваша честь.

— Продолжайте, — нетерпеливо бросил Сантос.

— Правда ли, что идея Глэдли была подсказана вам мистером Толандом…

— Нет, неправда.

— Мисс Камминс, дайте мистеру Бреккету договорить.

— Подсказана вам мистером Толандом на одном заседании, состоявшемся в сентябре прошлого года?

— Нет.

— И это произошло в то время, когда вы, мисс Камминс, еще работали на…

— Нет.

— …на компанию «Тойлэнд, Тойлэнд»?

— Нет, это неправда.

— Правда ли, что ваша оригинальная идея на самом деле принадлежит мистеру Толанду?

— Нет.

— Обращался ли мистер Толанд к вам с просьбой сделать ему несколько набросков этой игрушки.

— Нет.

— Не были ли показанные вами рисунки идентичны тем рисункам, которые вы сделали и передали мистеру Толанду через несколько недель после того заседания.

— Нет, я сделала эти рисунки в апреле этого года, у себя в студии на Северной Яблочной улице.

— О, я не сомневаюсь, что вы их сделали.

— Я протестую! — вмешался я.

— Протест принят. Мы вполне можем обойтись без редакторских поправок, мистер Бреккет.

— У меня больше нет вопросов, — сказал Бреккет.

Уоррен подумал, снова приоткрыл дверь, засунул в замочную скважину зубочистку и сломал ее, так, чтобы конец остался в замке. Если теперь кто-нибудь захочет открыть дверь снаружи и вставит ключ в замочную скважину, то раздастся легкий щелчок сломавшейся щепки. Маленькая безотказная сигнализация взломщика. Плохо только, что она знала этот фокус с зубочисткой ничуть не хуже самого Уоррена. Она сразу поймет, что у нее в квартире находится кто-то чужой. Вполне может статься, что она вытащит щепку, продует замок, а потом примется стрелять по всему, что движется, и продырявит ему голову.

Уоррен запер дверь и огляделся по сторонам.

В квартире было сумрачно. Окно было закрыто белыми металлическими жалюзи. Проскальзывающие сквозь щели солнечные лучи падали на софу, стоящую у окна. Софа была застелена белым покрывалом, усыпанным красными пятнами, которые напоминали цветы гибискуса. Постепенно глаза Уоррена приспособились к полумраку. В комнате было грязно. По полу была разбросана одежда, пустые бутылки, жестяные банки и окурки — Уоррен и не знал, что она снова начала курить. Скверный признак. Интересно, здесь всегда такой бардак, или просто сейчас неудачный момент? По улице проехал автомобиль, потом еще один. Уоррен ждал, неподвижно замерев в полутемной комнате. Здесь только одно окно, единственный источник света, и то задернуто жалюзи. Видимо, софа раскладывается и превращается кровать, потому что на чем же еще ей спать?

На кухню вел дверной проем, — один проем, без двери. Холодильник, плита, небольшой столик, окна нет, — не кухня, а отгороженный уголок размером с телефонную будку. Ну ладно, он преувеличивает. Но все же не хотел бы он угощать здесь гостей. Уоррен вошел в кухню. Справа от себя он увидел прижавшийся к стене круглый деревянный столик. Рядом приткнулись два кресла. Кухня была чуть больше, чем ему показалось сначала. Да все равно, ему здесь губернатора не принимать.

В раковине груда грязной посуды. Еще один скверный признак.

Остатки еды намертво засохли — то есть посуду не мыли уже давно.

Совсем скверно.

Уоррен открыл дверцу под раковиной. Там обнаружилось мусорное ведро. Уоррен поднял крышку и заглянул в ведро. Три пустых коробки от мороженого. С каждой минутой положение вещей выглядело все хуже. Уоррен вернул крышку на место, прикрыл дверцу и заглянул в холодильник.

Завядшая головка салата-латука, пачка оплывшего по краям маргарина, пакет с молоком — судя по запаху, с прокисшим, — ссохшаяся половинка апельсина и три банки кока-колы. Уоррен потянул на себя лоток для кубиков льда. Лед давно не заменяли, и он отстал от стенок лотка.

Уоррен чуть не подскочил до потолка — его взгляд неожиданно упал на таракана, внаглую рассевшегося на столе.

Здесь их называли пальмовыми жучками. Вот ей-Богу, эти отвратительные твари умеют летать! Если не поостережешься, могут даже врезаться прямо тебе в физиономию. Два-три дюйма длиной, и мерзкие — просто слов нет. Конечно, в Сент-Луисе, где он жил раньше, тараканы тоже водились, но не такие же! Уоррен закрыл холодильник. Таракан даже не шелохнулся — просто сидел на столе и наблюдал за пришельцем.

По улице проехала еще одна машина.

Ну и оживленное же движение на этой улице, не меньше машины в час.

Прямо тебе главная артерия города. Уоррен только надеялся, что среди проехавших машин не было ее «шевроле», что ей не взбрело в голову плюнуть на покупки и вернуться домой пораньше. Вот был бы номер!

Уоррен рассчитывал, что сейчас, в половине одиннадцатого, она находится где-нибудь в Новом городе, ходит по магазинам. Таракан — пальмовый жучок, сука такая, — продолжал неподвижно сидеть на столе и следить за Уорреном. Уоррен вернулся в главную комнату — гостиная, она же спальня, она же столовая. Он задумался, как же правильно ее назвать.

Уоррен подошел к софе, усеянной цветками гибискуса, перегнулся через нее и поднял жалюзи, впустив в комнату солнце.

Помимо самой Лэйни, у меня был только один свидетель, оптометрист, доктор Оскар Неттлетон. Доктор заявил, что занимается выявлением дефектов зрения и погрешностей преломления и борется с ними не хирургическим путем, а при помощи корректирующих линз или специальных упражнений. Он скромно сообщил, что является председателем того, заслуженным профессором сего и почетным членом совета медицинского университета Калузы. Я принялся вытягивать из него показания о том, что Лэйни выглядела ликующей…

— Я протестую, Ваша честь.

— Протест отклонен.

…светилась от гордости…

— Я протестую!

— Протест отклонен.

— …уверенной в себе, и вообще находилась в приподнятом настроении…

— Я протестую!

— Протест принят. Мистер Хоуп, личные впечатления можно высказывать покороче.

— …когда пришла к нему в апреле месяце этого года с рисунками Глэдли и с объяснениями, какие именно очки ей нужны для ее медвежонка.

— Она называла их очками от косоглазия, — улыбнулся Неттлетон.

Доктор засвидетельствовал, что конструкция этих очков была разработана им, что он получил за их чертежи гонорар в три тысячи долларов, и подписал документ, заверяющий, что впредь он не будет претендовать на эти очки и препятствовать какому-либо их использованию.

— Скажите пожалуйста, доктор Неттлетон, — обратился к свидетелю Бреккет, — вы ведь не офтальмолог, не так ли?

— Нет.

— И вы не врач, правильно?

— Да.

— Вы просто делаете очки — так?

— Нет. Очки делает оптик. Я выписываю корректирующие линзы. Я — доктор оптометрии, а кроме того — доктор философии.

— Благодарю за пояснения, доктор, — сказал Бреккет, хотя по его тону чувствовалось, что он не видит особенной разницы между оптиком и оптометристом. — Но объясните, пожалуйста, что конкретно вы имели в виду, когда сказали, что конструкция этих очков принадлежит вам.

— Я имел в виду, что мисс Камминс пришла ко мне со своей проблемой, и я разрешил эту проблему, не опираясь при этом ни на какие ранее существовавшие приспособления.

— В самом деле? Вы хотите сказать, что прежде не существовало приспособлений, решающих эту же задачу?

— Понятия не имею. Мне не встречалось ни одно. Я взялся за эту задачу и решил ее. Спецификации, которые я передал мисс Камминс, были разработана мною совершенно самостоятельно.

— Стали бы вы считать это приспособление оригинальным, если бы вам было известно, что кто-либо другой создал его раньше, используя точно такие же линзы?

— В моем приспособлении не используются линзы.

— Разве? А что тогда такое очки, если не корректирующие линзы?

— Линзы этих очков плоские. Следовательно, они ничего не могут откорректировать. Это обычный прозрачный пластик. Попробуйте подсунуть под них руку, и вы сами увидите, что изображение руки не искажается.

Эти стекла не являются корректирующими линзами.

— Тогда как же они исправляют косоглазие медвежонка?

— На самом деле, они вовсе его не исправляют. Они просто создают видимость. Я создал иллюзию. У этого медвежонка двусторонее косоглазие. Коричневая радужка и белый зрачок смещены к носу относительно склеро-коньюнктивальной ткани глаз. Так это выглядело на рисунках, которые принесла мне мисс Камминс. Тогда я сделал…

— Так вы утверждаете, что сделанные вами очки являются вашей оригинальной разработкой?

— Это не очки, но это приспособление действительно сконструировано мною.

— Когда вы называете это приспособление оригинальным, хотите ли вы также сказать, что не скопировали их с каких-либо других очков?

— Именно это я и хочу сказать. И это не очки.

— Ваша честь, — повернулся к судье Бреккет, — если свидетель будет продолжать настаивать, что предмет, который совершенно явственно выглядит очками…

— Возможно, он сможет объяснить, на чем базируется его утверждение, — сказал Сантос.

— Возможно, свидетель старается настоять на своем потому, что ему прекрасно известно, что это приспособление скопировано с очков…

— Я протестую, Ваша честь.

— Я отклоняю это утверждение, мистер Бреккет. Но мне действительно хотелось бы знать, почему доктор Неттлетон не считает это приспособление очками. Доктор Неттлетон, не могли бы вы пояснить свое мнение?

— Если мне позволено будет воспользоваться чертежами, Ваша честь…

— Они входят в число вещественных доказательств, Ваша честь, — вмешался в разговор я.

— Мистер Бреккет, вы не станете возражать?

— Если суд располагает временем…

— Располагает.

— Тогда у меня нет возражений.

Я передал скрепленные чертежи Неттлетону, сидевшему на свидетельском месте. Неттлетон пошуршал страницами, потом перевернул несколько и показал первый рисунок.

— Вот пластмассовые косящие глаза, прикрепленные к морде медвежонка. Как вы можете видеть, радужка и зрачок смещены к носу.

— А вот изображение пластмассовых нормально глядящих глаз. Такими они отражаются в спроектированных мною очках.

— Можно глянуть?

Неттлетон передал рисунки судье.

— Отражаются?..

— При помощи зеркал, Ваша честь.

— Зеркал?

— Да, Ваша честь. Позвольте, я покажу вам следующий чертеж.

— Да, пожалуйста.

Неттлетон перевернул еще несколько страниц, откинул их и показал Сантосу еще один рисунок.

— Это — оптическая схема глаз медвежонка, — сказал он. — Она иллюстрирует способ, которым я воспользовался, чтобы создать иллюзию исправления косоглазия. А и В — дополнительные пуговки-глаза, которые будут отражаться правым и левым зеркалом. Их отражения появятся в точках П и Л соответственно.

Для правого глаза, расстояние от А до Б будет равняться расстоянию от Б до П на мордочке медвежонка. Точно так же для левого глаза расстояние от В до Г равно расстоянию от В до Л. Эти линзы, как я уже упоминал ранее, являются плоскими.

— Боюсь, я не совсем понял, в чем тут суть, — признался Сантос.

— Следующий чертеж все прояснит, — заверил его Неттлетон и снова принялся листать спецификацию.

— Ваша честь, — подал голос Бреккет, — все это очень мило…

— Я не нахожу это милым, — одернул его судья.

— …Но это не имеет никакого отношения к вопросу о том, было ли это приспособление скопировано, или же…

— К этому вопросу относятся абсолютно все различия между двумя медвежатами, мистер Бреккет.

— Ваша честь, для того, чтобы продемонстрировать оригинальность и реальные отли…

— Ну так для этого мы и смотрим чертежи, разве нет? — спросил Сантос. — Нашли, мистер Неттлетон?

— Да, вот он, — откликнулся Неттлетон и протянул бумаги Сантосу.

— Этот чертеж иллюстрирует действие данной оптической системы. Как видите, форма оправы позволяет прикрепить пуговки-глаза А и В на внутренней, широкой поверхности дужек. Между оправой и дужками закреплены также зеркала, расположенные под углом в 45 градусов. Глубина оправы позволяет замаскировать зеркала. Таким образом, когда не косящие глаза и окружающий мех, приклееный изнутри на дужки, отражаются в посеребренных зеркалах, создается впечатление, что они располагаются непосредственно на морде медвежонка.

— Гениально! — не удержался Сантос.

— Спасибо.

— Это просто гениально, доктор Неттлетон.

— Еще раз спасибо.

— Мистер Бреккет, вам не кажется, что это гениальное решение проблемы?

— Если вы желаете обозначить этим словом оригинальность замысла, Ваша честь, то я вынужден буду с вами не согласиться. На самом деле, если мне позволено будет продолжить допрос свидетеля…

— Да, пожалуйста, — кивнул Сантос и вернул Неттлетону бумаги. — Гениально, доктор, просто гениально.

Бреккет откашлялся.

— Доктор Неттлетон, — начал он, — известно ли вам о существовании очков, идентичных, или, по крайней мере, очень похожих на те, которые вы сделали по заказу мисс Камминс?

— Мне неизвестно ни об одном приспособлении, которое внешне напоминает очки, но фактически является просто кронштейном, или, если вам угодно, держателем для зеркал. Если подобное приспособление где-либо и существует, я не имел к нему доступа.

— Ага. Значит, не имели доступа. Обращался ли мистер Хоуп к вам с просьбой упомянуть об этом?

— Нет, не обращался.

— Вам известно об связи понятия «доступ» с вопросом об авторских правах?

— Мне ничего не известно об авторских правах. Я — оптометрист. Я выявляю дефекты зрения…

— Да-да, я в курсе.

— …и исправляю их при помощи корректирующих линз или специальных упражнений…

— Да, и без помощи лекарств или хирургического вмешательства. Спасибо, это я уже слышал. Что для вас означает слово «доступ»?

— Это значит, что если я видел что-либо, то я говорю, что имел к нему доступ.

— Применительно к вопросу об авторских правах, это также может значить, что вы имели реальную возможность видеть это.

— Я никогда не видел приспособления, аналогичного тому, который я сконструировал по заказу мисс Камминс.

— А что, если я скажу, что очки, подобные вашим…

— Это не очки!

— Ваша честь, — произнес я, вставая, — возможно, мы могли бы оговорить в качестве особого условия, что приспособление доктора Неттлетона — это не очки, а некое устройство, внешне напоминающее очки?

— Я против, — возразил Бреккет.

— Тогда, возможно, мистер Бреккет перестанет называть это приспособление очками, ведь ему ясно объяснили…

— Если я вижу перед собой очки, то я и говорю об очках.

— Пусть он называет их, как ему угодно, мистер Хоуп. Мы уж как-нибудь с этим смиримся.

— Благодарю вас, ваша честь, — поклонился Бреккет и снова повернулся к свидетелю. — Доктор Неттлетон, известно ли вам, что описание очков, на редкость схожих с вашими, появилось в вашем отраслевом журнале уже много лет назад? Будете ли вы по-прежнему утверждать, что вы не имели доступа к подобному устройству?

— Я никогда прежде не встречался с подобным приспособлением.

— Вы читаете научные журналы по своей специальности?

— Да, конечно.

— Вы читаете «Оптика и линзы»?

— При случае — да.

— Читали ли вы номер, вышедший в марте 1987 года?

— Нет.

— Ваша честь, могу я предложить вниманию суда вот этот номер журнала «Оптика и линзы» за март 1987 года?

— Мистер Хоуп, вы не возражаете?

— Нет, Ваша честь.

— Суд принял к сведению этот журнал. Запишите его как первое вещественное доказательство со стороны ответчика.

— Доктор Неттлетон, не могли бы вы взять этот журнал и открыть его на двадцать первой странице?

Неттлетон открыл нужную страницу и посмотрел на нее.

— Вы видите заголовок напечатанной здесь статьи?

— Вижу.

— Не могли бы вы зачитать суду то, что вы видите?

— Всю статью?

— Нет, только заголовок.

— Здесь написано: «Об использовании корректирующих линз для лечения стробизма».

— Благодарю вас. Доктор Неттлетон, можете ли вы назвать ваши очки способом использования корректирующих линз для лечения стробизма?

— Нет, не могу.

— Как же? Разве медвежонок мисс Камминс не косоглаз?

— Косоглаз.

— А разве этот дефект зрения не именуется медицинским термином «стробизм»?

— Да, но…

— И разве ваши очки не исправляют этот дефект?

— Да, но…

— Тогда почему вы не согласны с утверждением, что ваше приспособление использует ваше приспособление для лечения…

— Простите — у меня используются зеркала, а не линзы.

— Линзы, зеркала — все это имеет отношение к оптике.

— Зеркало — это отнюдь не линза. Зеркалом называется поверхность, создающая изображение отражения. Линза же фокусирует лучи света. Это две совершенно разные и…

— Разве ваше приспособление не демонстрирует возможность излечения дефекта, именуемого стробизмом?

— Только в наиболее общем смысле слова. В данном случае нельзя говорить о настоящем стробизме…

— Пожалуйста, ответьте конкретно — да или нет?

— Если интерпретировать это понятие в наиболее широком смысле…

— Ваша честь!

— Доктор Неттлетон, ответьте — да или нет.

— Ну хорошо, да.

— Не будете ли вы так любезны открыть страницу двадцать пятую?

Неттлетон перевернул несколько страниц.

— Вы видите чертеж, изображенный на этой странице?

— Вижу.

— Можете ли вы назвать этот чертеж спецификацией для линз, предназначенных для исправления стробизма?

Неттлетон повнимательнее присмотрелся к чертежу.

— Да, могу.

— Можете ли вы сказать, что она идентична тем чертежам, которые вы сделали для мисс Камминс?

— Ни в коем случае.

— Разве вы не согласны с тем, что они поразительно похожи?

— Ничуть. Линзы предназначены для исправления стробизма, а мои зеркала — для создания оптической иллюзии.

— Эта спецификация была напечатана в вашем отраслевом научном журнале в марте 1987 года. Согласны ли вы с утверждением, что у вас была вполне обоснованная возможность видеть этот чертеж?

— Да, но я его не видел. А даже если бы и…

— А можете ли вы утверждать, что ваше приспособление прибавляет к напечатанному здесь чертежу что-либо новое помимо незначительных изменений?

— Я бы сказал, что эти приспособления в корне различны.

— В самом деле? И чем же они различаются?

— Начнем с того, что приспособление, описанное в журнале, является очками.

— А разве ваше приспособление не является очками?

Неттлетон закатил глаза.

— Ваша честь! — в один голос воскликнули мы с Бреккетом.

— Мое приспособление основано на использовании зеркал, — устало сказал Неттлетон.

— Да, но разве на шее у медвежонка висят не очки?

— Нет. Они не являются приспособлением, способным исправить или улучшить зрение.

— Но на мой взгляд они выглядят очками.

— Ваша честь! — взмолился я.

— Протест принят.

— Вы согласны с тем, что этот предмет выглядит, как очки?

— Да, но он таковыми не является. У него совершенно другое предназначение.

— Но базовый чертеж подобного приспособления напечатан в журнале — правильно?

— Нет, неправильно. Эти приспособления нельзя считать подобными.

— Вам, конечно, известно, что мисс Камминс включила ваши спецификации в свою заявку на получение авторских прав?

Я сообразил, что Бреккет пытается объявить свидетельство об авторских правах недействительным.

— Да, известно.

— Откуда вы об этом узнали?

— Мисс Камминс сама мне сообщила.

— А вы ей сказали, что очки, которые она пожелала включить в свидетельство об авторских правах как часть ее игрушки, не являются вашим оригинальным изобретением?

— Как это не являются?!

— Вы ей сообщили, что чертеж подобных очков был опубликован еще в 1987 году?

— Я об этом не знал. И кроме того, они не подобны.

— Но несколько минут назад вы описали приведенные в журнале чертежи как спецификацию по использованию корректирующих линз для лечения стробизма, не так ли?

— Вы просто попросили меня зачитать заголовок статьи…

— Но вы согласились с тем, что изображенные на чертеже очки были предназначены для этой цели?

— Да, но…

— И вы также согласились, что ваши очки также предназначены для…

— Только в наиболее общем смысле, поскольку…

— Да в каком угодно смысле — но вы согласились…

— Я протестую, Ваша честь.

— Протест принят. Мистер Бреккет, прекратите это.

— Тогда скажите мне, доктор Неттлетон, — вы говорили раньше, что мисс Камминс пришла к вам в апреле этого года и показала оригинальные рисунки придуманной ею игрушки?

— Да, говорил.

— Откуда вы узнали, что эти рисунки были оригинальными?

Ну вот, сначала очки, а теперь уже и сам медвежонок.

— Там стояла ее подпись, — ответил Неттлетон.

— Да, но откуда вам известно, что рисунки не развивали идею, подсказанную другим человеком?

— Ваша честь, я протестую!

— Я вынужден поддержать вопрос, мистер Хоуп. Доктор Неттлетон ранее описал эти рисунки как оригинальные. Доктор, ответьте, пожалуйста.

— Ну, мне неизвестно, откуда появилась эта идея, — признал Неттлетон. — Мисс Камминс сказала, что это ее идея, и я предположил…

— Точно так же, как вы сказали ей…

— Я протестую! — …что идея очков принадлежала вам, в то время как…

— Я протестую! — …в то время, как их чертеж…

— Я протестую! — …уже был опубликован, причем очень давно…

— Ваша честь, я протестую!

— Протест принят, — сказал Сантос.

— Вызывайте ваших свидетелей.

Все три окна выходили на восток, и из них нельзя было увидеть стоянку. Зато из них открывался вид на уличный переход, маленький магазинчик, киоск, торгующий видеокассетами, прачечную, химчистку и бар. У входа в бар стояли два белокурых бронзовых полубога (на вид — из тех бездельников, которые целыми днями валяются на пляже), одетые в футболки и мешковатые шорты, — наверно, ждали, пока тот откроется. В прачечную вошла женщина с узлом белья. Из одежды на ней были купальник и сандалии. На улице по-прежнему было солнечно и жарко.

Уоррен посмотрел на часы.

«Ну что ж, за работу», — подумал он.

Он снял с софы подушки и разобрал ее — разбирать оказалось очень просто, даже пятилетний ребенок справился бы, — надеясь, что обнаружит аккуратно сложенное белье. Вместо этого он увидел сваленные в кучу простыни, подушки и единственное одеяло. От постели слабо пахло потом и еще непонятно чем. Уоррен сдвинул белье, надеясь обнаружить хоть какую-то деталь, которая подсказала бы ему, насколько он прав в своих предположениях, но так ничего и не нашел. Так что он сложил софу, вернул подушки на место и повернулся, чтобы еще раз осмотреть комнату.

Из окон за его спиной лились потоки солнечного света.

Кондиционер отсутствовал, и, естественно, в комнате стояла жуткая жарища. На полу рядом с софой валялась розовая ночная рубашка, обшитая кружевами. Уоррен поднял ночнушку, подержал в руках, внимательно изучил. Положил было на софу, потом подумал, что хозяйка вполне может помнить, где она оставляла свое имущество, и бросил ночнушку на прежнее место. Он осмотрел пол, но опять не обнаружил никаких подсказок.

Порылся в комоде. Опять ничего. Осмотрел стенку — помесь книжного шкафа, бара, стереосистемы: несколько черных деревянных полок, опирающихся на черный металлический каркас. На одной из полок стоял проигрыватель для компакт-дисков и магнитофон, но телевизора не было.

Еще один скверный признак. Но Уоррен вопреки всем этим признакам продолжал надеяться, что он ошибается. Круглый стол, деревянный, побольше кухонного. Два стула — точно такие же, как на кухне. И стол, и стулья задвинуты в угол, слева от входной двери. На столе телефон, по полу тянется провод. Рядом с телефоном раскрытая записная книжка.

Уоррен отодвинул стул и сел.

Дальнейшее слушание превратилось в потасовку по принципу «а он сказал», «а она сказала».

Я, как представитель Лэйни, доказывал, что Глэдли Косоглазик целиком и полностью разработан ею, что она нарисовала эскизы этой игрушки в начале апреля этого года, вскоре после этого проконсультировалась с оптометристом, в мае оформила авторское свидетельство и прилагающиеся к нему документы, и тогда же зарегистрировала торговую марку и название игрушки. Я доказывал, что косящие глаза и исправляющие косоглазие очки являются неотъемлемой частью облика и отличительным признаком медвежонка. Я доказывал, что на идею сделать эту игрушку Лэйни навели воспоминания об собственных страданиях — тут я попросил Лэйни посмотреть прямо в лицо судье Сантосу, чтобы он мог убедиться, насколько глаза медвежонка похожи на ее глаза, — и о песенке, которую она еще маленькой девочкой выучила в своем городке, Винфилде.

Бреккет же доказывал, что Бретт Толанд — сам по происхождению южанин, уроженец Теннесси, — был вдохновлен той же самой песенкой и подсказал эту идею Лэйни еще в то время, когда она работала на фирму «Тойлэнд», а в ее контракте указывалось, что все плоды ее труда переходят в полную и исключительную собственность компании. Бреккет утверждал, что Толанд попросил Лэйни сделать для него эскизы этой игрушки, и что она нарисовала их в сентябре прошлого года, за три месяца до ухода. Медвежонка, которого мистер Толанд планировал выпустить в продажу к Рождеству, назвали Глэдис Косоглазик. В очках его медвежонка использовались не корректирующие линзы и не зеркала, а обычные вставки из прозрачной пластмассы, на которых были нарисованы не косящие глаза. Бреккет также доказывал, что эти очки тоже разработала Лэйни по заказу мистера Толанда, а то более сложное приспособление, которое она позже заказала доктору Неттлетону, было всего лишь развитием первоначальной идеи мистера Толанда.

Это Он украл идею.

Это Она украла идею.

Так оно все и шло.

Уоррен знал имена большинства жителей Нового города, с которыми она могла захотеть связаться, но ни одного из этих имен в записной книжке не оказалось. Возможно, она ездит не в Новый город, а куда-нибудь в другое место. Возможно, она решила, что там она будет чересчур бросаться в глаза — хорошенькая светлокожая блондинка в негритянском районе Калузы. Возможно, она нашла другое место, где можно получить то, что ей нужно, — если действительно нужно, если он не ошибся. Уоррен лениво пролистал книжку, стараясь не пропустить ни одной знакомой фамилии, но имена шли все какие-то незнакомые. На вид она была чиста, как новорожденный младенец. Уоррен закрыл книжку и еще раз оглядел комнату.

Она не ожидала, что кто-нибудь явится сюда и примется обшаривать квартиру. Значит, у нее не было необходимости делать тайники во всяких нелепых местах — под абажуром, или, скажем, в туалетном бачке. Вроде бы следовало согласиться с тем, что он промахнулся, уйти отсюда и пригласить ее на обед в самый шикарный ресторан города. Но Уоррен слишком хорошо знал эти признаки.

Он еще не успел обыскать ванную.

Сантос заявил, что суд не обязан решать, не украл ли доктор Неттлетон идею своего приспособления из журнала «Оптика и линзы» — кстати, лично он, судья, не думает, что такая кража имела место.

— На самом деле, я нахожу эту дискуссию неуместной и отказываюсь ее обсуждать, — сказал он. — В задачу суда входит определить, является ли медвежонок Толандов, именуемый Глэдис, копией медвежонка мисс Камминс, именуемого Глэдли, и имело ли место нарушение авторских прав.

Далее суд должен определить, может ли сходство, хотя и не полная идентичность имен двух медвежат привести к путанице при продаже — то есть, имело ли место нарушение торговой марки. И наконец, пункт третий.

Суд должен решить, какие именно детали оформления медвежонка мисс Камминс являются его неотъемлемыми чертами, или, по крайней мере, имеют второстепенное значение и подпадают под защиту положения о зарегистрированном товарном виде. Случай весьма непростой, — сказал Сантос и тяжело вздохнул. — Знаю, знаю. Уже середина сентября, и Рождество не за горами. Мисс Камминс получила предложения от двух крупных компаний, производящих игрушки, а мистер и миссис Толанд спешат побыстрее запустить своего медведя в производство. Но…

Тут Сантос снова вздохнул, сцепил пальцы в некое подобие не то церкви, не то колокольни, водрузил подбородок на портал, образованный большими пальцами, и обвел присутствующих задумчивым взором.

— Я должен все как следует обдумать, — изрек он. — Прежде чем я решу запретить мистеру и миссис Толанд производить и продавать их игрушку, мне необходимо самостоятельно убедиться, что обвинения мисс Камминс неопровержимы. Я прошу вас проявить терпение. Я постараюсь сообщить вам свое решение к концу следующей недели. Это у нас будет… — судья посмотрел на настольный календарь, — двадцать седьмое число.

Если я не уложусь в этот срок, то, в соответствии с федеральным законом, я имею право на дополнительные десять дней. Но я могу твердо обещать, что приду к решению раньше. Скажем, я обещаю объявить его не позже двадцать девятого сентября. Вопросы будут? Тогда слушание объявляется отложенным.

Дверь в ванную находилась с другой стороны комнаты. Уоррен положил записную книжку, оставив ее открытой на той же странице, вернул стул на место и двинулся в ванную.

Никаких неожиданностей. В ванной ни трупа, ни дохлой лошади. Все мирно и благообразно. Над душем сохнут трусики, двое белых и одни желтые. Теперь он будет знать, что она носит под юбкой. Бюстгальтеров не наблюдается. На раковине помятый тюбик зубной пасты. По крайней мере, чистить зубы и менять белье она еще не перестала. Повинуясь привычке, Уоррен переложил пачку бумажных салфеток с бачка унитаза на раковину, снял крышку, заглянул в бачок, перевернул крышку, чтобы убедиться, что к внутренней поверхности ничего не прикреплено, потом вернул и крышку, и салфетки на место.

Затем он принялся за аптечку.

Обычный набор средств от головной боли, от аспирина до таленола и бафферина. Бутылочки и тюбики с лосьонами и кремами для загара.

Какие-то лекарства, проданные по рецепту — в маленьких коричневых пластиковых флаконах с белыми крышками. Несколько пачек тампонов и прокладок. Несколько упаковок таблеток от простуды и от аллергии. Еще нераспечатанная зубная щетка. Флакон с пептобисмолом. Пустой баллончик из-под диалпака. Маникюрный набор. Начатая пачка зубочисток. Какие-то маски и кремы. Ничего не найдя, Уоррен закрыл зеркальную дверцу и открыл дверцу шкафчика, расположенного под раковиной. Туалетный ершик.

Несколько упаковок мыла «Пальмолив» — Уоррен представил, как она принимает душ. Неначатая пачка бумажных салфеток. Банка с лизолом.

Уоррен закрыл дверцу.

Перед унитазом лежал светло-синий пушистый коврик. В узком промежутке между раковиной и унитазом стояла мусорная корзинка того же светло-синего оттенка. Уоррен заглянул в корзину. Смятые бумажные салфетки со следами губной помады. Целлофановая обертка от тампонов.

Обертка от мятной жвачки. Несколько влажных ватных шариков. Уоррен поднял корзинку, поставил ее на раковину, поворошил содержимое.

Опаньки! А вот и оно.

— Я знаю, он решит дело в их пользу! — мрачно сказала Лэйни.

Мы зашли пообедать в кулинарию, расположенную неподалеку от здания суда. Заведение называлось «Нью-Йоркер», но по вкусу булочек и хот-догов можно было предположить, что они сделаны где-нибудь в Корее.

Даже горчица здесь была неправильная — не горчица, а какая-то ярко-желтая дрянь, ничуть не похожая на ту жгучую зернистую коричневатую смесь, которую мой компаньон Фрэнк считает неотъемлемой частью истинно кошерной пищи. А кроме того, тут приходилось платить лишних пятьдесят центов за кислую капусту — Фрэнк непременно счел бы это оскорбительным. Хотелось бы мне, чтобы сейчас с нами здесь был Фрэнк. Фрэнк умел так толковать закон, что в его устах это звучало, словно приговор Верховного Суда. И еще он превосходно умел успокаивать расстроенных клиентов. Но с другой стороны…

— Я думаю, ему просто понадобилось время, — сказал я.

— Зачем?

— Потому что это дело не из тех, которые решаются легко. Сантос честно нас об этом предупредил. Помнишь, что он сказал?

— И что же он сказал?

— Он сказал буквально следующее: «Суд не намерен выносить поспешное решение». Он понимает, что на карту поставлено очень много, причем с обоих сторон.

— Толанды не поставили на карту ничего! — возмутилась Лэйни. — Для них это всего лишь еще одно изделие. Если они загребут его себе, они выпустят Глэдли к Рождеству, если же нет, к следующему Рождеству они выпустят другую игрушку, а через год — еще одну, и еще, и еще. А у меня на карту поставлено будущее. Если Глэдли…

— Я все понимаю, Лэйни. Но я не вижу причин считать…

— Нет, ты не понимаешь… — …что Сантос собирается решить дело в пользу Толандов. Нет, ну правда. В его предосторожностях нет ничего странного. Ты же знаешь, ему нужно учесть множество факторов…

— Это каких же?

— Ну, не считая того, что ему надо решить, имело ли место нарушение авторских прав…

— Он думает, что не имело. Он сказал…

— Я помню, что он сказал.

— Он сказал, что должен лично убедиться, что Глэдли действительно был скопирован.

— Да, но мне кажется, он…

— Откуда ты можешь знать, что он?..

— Он ведь отмахнулся от этого дурацкого предположения, что Неттлетон украл чертеж очков из журнала, разве не так?

— Это еще не значит, что он думает, что их долбаный медведь был скопирован с моего.

— Ну, может, пока и не думает.

— Может, вообще не думает.

— Лэйни, тут дело не только в том, было ли это просто копией, или имеются какие-то отличия.

— Ага.

Лэйни с видом глубокого уныния поковырялась в своей порции жареной рыбешки. Она явно вбила себе в голову, что Сантос уже все решил, и дело проиграно. Один ее глаз был обращен на меня, второй глядел куда-то в сторону. Лэйни залила рыбу кетчупом. Ее загорелое лицо покрылось легкой испариной. Похоже, кондиционеры этой забегаловки тоже делали в каком-нибудь Пхеньяне. Лэйни поднесла рыбешку ко рту.

— На самом деле, то, что он должен решить к концу недели…

— Он сказал — к концу месяца.

— Ну, он сказал — самое позднее, к двадцать девятому. Так вот, он должен решить, окажемся ли мы правы по существу дела, если дойдет до экспертизы.

— А такое возможно?

— Ну конечно. На самом деле, он может просто приказать провести экспертизу.

— И все это затянется до Рождества, — мрачно сказала Лэйни.

— Да нет же. Если он примет такое решение, он, видимо, прикажет провести экспертизу немедленно. Он понимает, что вам нужно успеть к Рождеству, и сам сказал…

— Насколько срочно? Для меня любая задержка может оказаться губительной. Мэттью, ты не понимаешь, насколько это для меня важно!

— Нет, понимаю.

— Нет, не понимаешь! — возмутилась Лэйни, положила рыбешку обратно на тарелку и посмотрела на меня через стол. На мгновение ее правый глаз сфокусировался на мне, потом снова вильнул в сторону. Мне представилось, как четырехлетняя девочка проходила первую стработомию — довольно болезненная процедура. А через год — еще одну. Две операции, потерпевшие неудачу. При нашей первой встрече Лэйни рассказала, что она плакала по ночам — так ей хотелось стать такой же, как остальные девочки. Но она знала, что этому не бывать. Даже сейчас, когда она говорила об этом, в глазах у нее стояли слезы.

— Я знаю, что Глэдли — это выигрышный номер, — сказала Лэйни. — И я знаю, что сейчас его время, — она говорила о плюшевом медвежонке, как о живом человеке. — Не в прошлом году, и не в будущем, а сейчас. Что по-твоему, «Мэттэл» и «Идеал» так им заинтересовались из-за моих красивых глаз? — Они и вправду были красивыми. — Они знают, что могут заработать на Глэдли не один миллион. В этом медвежонке все мое будущее, Мэттью. Вся моя жизнь.

И она тихо заплакала.

Я сказал ей, что мне вовсе не кажется, что Сантос уже принял какое-либо решение. Сказал, что судья должен рассмотреть и другие аспекты этого дела, помимо копирования. Например, как я уже пытался ей объяснить минуту назад, Сантос должен решить, можем ли мы оказаться правы по существу дела. Еще ему следует решить, можно ли считать, что своими действиями Толанды нанесли Лэйни непоправимый вред…

— Подумаешь, всего лишь сломали мне жизнь, — всхлипывая, пробормотала Лэйни.

— …и в какую сумму оценивается нанесенный тебе моральный ущерб.

— Да я не возьму даже миллион долларов…

— Это хорошо, потому что если ты захочешь принять денежную компенсацию…

— За Глэдли? Да никогда!

— …ты уже не сможешь ничего им запретить.

— Я же сказала — нет. Глэдли мой!

И снова она говорила о нем, как о человеке.

— Вот и хорошо, — сказал я.

— Как же, хорошо! Чего тут хорошего?

Лэйни вытерла глаза бумажной салфеткой и посмотрела на меня. Ее зеленые глаза блестели. Они попытались сфокусироваться в одной точке, но потерпели неудачу. Правый глаз снова повело вправо. Странно. Мне захотелось посадить Лэйни на колени и успокаивать ее, словно ребенка.

— Все будет хорошо, — ободряюще сказал я. — Не волнуйся ты так. Ну пожалуйста.

Лэйни кивнула.

Первая новость, услышанная мною в среду утром по восьмому каналу — по местному телевидению, — гласила, что вчера ночью Бретт Толанд был застрелен на борту своей яхты, и что в убийстве обвиняется его бывшая служащая Элайна Камминс, ныне взятая под арест.

Должен заметить, я искренне верил, что Лэйни совершает ошибку.

Надо признать, что я неплохо умею собирать факты. Я сам себе напоминаю бульдога, который вынюхивает добычу, вцепляется ей в глотку и трясет, пока та не завизжит. Но мне кажется, что мой образ мышления не годится для расследования дела об убийстве. Я вовсе не скромничаю. Просто я считаю, что это не мой профиль. Бенни Уэйс, который считается лучшим из адвокатов по ведению уголовных дел в Калузе — а может, и во всей Флориде, — как-то сказал мне, что никогда не спрашивает у человека, обвиняемого в убийстве, действительно ли он совершил это преступление.

— Меня не волнует, виновен ли клиент, — сказал Бенни. — Единственное, что меня интересует, это как снять с него обвинение.

Потому я рассказываю ему, чем располагает противная сторона — или думает, что располагает, — и мы вместе разрабатываем план атаки. Ты заметил, Мэттью, — я не сказал: «защиты». Все, что меня интересует, — это атака, безжалостная атака на силы, вознамерившиеся лишить моего клиента его конституционного права на свободу — вне зависимости от того, совершал ли он преступление, или нет.

Ну, насколько я понимаю, каноны профессиональной этики все же существуют, и оные каноны дают адвокату право — но не обязанность, — браться за защиту вне зависимости от того, считает он своего клиента виновным или нет. В противном случае невиновный человек мог бы не получить должной защиты, и вся наша судебная система вылетела бы в трубу, прихватив с собой суд присяжных.

Но я лично полагаю, что если кто-то совершил убийство — или поджог, или вооруженное ограбление, или изнасилование, или еще какое-нибудь из сотен преступлений, бросающих вызов цивилизации, — то он должен понести наказание. Но даже дураку известно, что ни в одной тюрьме нельзя найти человека, действительно совершившего преступление, за которое его сюда посадили. Точно так же вы не найдете виновных в зале суда. Это потому, что первым за любое судебное дело берется адвокат. В тот день, когда я услышу, что судья спросит: «Подсудимый, признаете ли вы себя виновным?», — а обвиняемый ответит: «Да, ваша честь», — я от изумления снова впаду в кому.

Тем временем я оставляю всех преступников, зарезавших свою жену, застреливших мать, поджегших дом своей подружки, отравивших ее золотых рыбок или нагадивших в почтовый ящик соседу, адвокатам, ведущим уголовные дела.

Что же касается меня, я никогда не возьмусь защищать человека, которого считаю виновным.

В пятницу, пятнадцатого сентября, в девять утра большое жюри заслушало показания Пита Фолгера, приглашенного в суд от имени народа штата Флорида. Без шести двенадцать присяжные вынесли свой вердикт и попросили прокурора возбудить дело об убийстве первой степени.

Через десять минут после этого Фолгер позвонил мне в контору. Он сообщил, что вердикт оказался именно таким, какого он ожидал. Еще он сказал, что мою клиентку решено взять под стражу, и что он сейчас пойдет узнавать, под какой залог ее согласятся отпустить. Он также упомянул, что в порядке дружеской услуги сейчас посадит кого-нибудь из своих служащих напечатать список опрошенных сегодня свидетелей. Фолгер выразил надежду, что я сам с ними поговорю, причем по возможности побыстрее. Потом он предложил обсудить одно дело, которое, по его словам, могло сэкономить его конторе кучу времени, а государству — оплату электроэнергии.

Я позвонил Лэйни, чтобы сообщить ей эту скверную новость и сказать, что я буду добиваться освобождения под залог…

— Ты думаешь, тебе это удастся?

— Я уверен.

— Это хорошо, а то я приглашена на вечеринку, — сказала Лэйни. — Я внезапно приобрела скандальную известность.

— Не вздумай ни с кем обсуждать это дело.

— Само собой.

— Все будут хотеть разузнать побольше. Ты просто отвечай, что твой адвокат запретил тебе об этом разговаривать. Если кто-нибудь будет слишком сильно настаивать, просто уходи оттуда.

— Хорошо. Спасибо, Мэттью.

— Прокурор уже предложил обсудить это дело. Мне кажется, это хороший признак.

— А разве нам нужно заключать с ним сделку?

— А мы и не будем ее заключать.

— Я не убивала Бретта.

— Я знаю.

— Знаешь?

— Конечно, знаю. Где будет проходить эта твоя вечеринка?

— На яхте у Розенбергов.

— Мир тесен, — пробормотал я.

Начальника охраны звали Бартоломью Харрод.

Если бы здесь присутствовали присяжные, они бы поверили старине Барту безоговорочно, с первого взгляда — хотя бы потому, что человек, носящий имя одного из двенадцати апостолов, просто не способен лгать.

Ну, разве что Иуда Искариот. В наше время присяжными бывают и женщины, но во времена нашей с тобой юности, Мэгги, жюри состояло исключительно из мужчин. Возьмем присяжными Эндрю, Бартоломью, Джеймса, (точнее, двоих Джеймсов), Джона, Таддея, Маттиаса, Филиппа, Питера, Симона, Томаса — упомянем скромно, что среди них встречается и Мэттью, — и вот мы имеем, ребята, суд «двенадцати добрых и честных людей».[1]

Не говоря уже о Павле, который видел воскресшего Господа, и был поэтому причислен к апостолам и сподобился святости.

Но никто из присяжных не слушал, что рассказывал Бартоломью Харрод в субботу, шестнадцатого сентября, сидя под ярким сентябрьским солнцем. Мы сидели на открытом воздухе, вокруг круглого столика с пластиковой крышкой и гнутыми металлическими ножками. Мы — это я, сам Харрод и Эндрю Холмс, один из служащих нашей конторы, к которому должно будет перейти дело Камминс, если я не выдержу столь тяжкого испытания.

Вот вам уже три добрых и честных человека. Хотя какое имеет значение, что они — тезки апостолов?

Я позвонил Харроду сразу же после того, как ушел от Лэйни. Я сказал, что я представляю интересы мисс Камминс, что его имя мне дал прокурор Фолгер, и что я уверен, что мистер Харрод предполагал, что я постараюсь как можно скорее связаться с ним. Я сказал Харроду, что если бы он согласился прийти ко мне в контору или назвать место, где ему удобно было бы со мной встретиться, мы могли бы поговорить о тех показаниях, которые он дал большому жюри, и это избавило бы его в дальнейшем от возможных неприятностей при перекрестном допросе.

Последнее утверждение было откровенной ложью, но иногда она помогает повлиять на свидетелей, не желающих идти навстречу.

Впрочем, гораздо лучший результат дал прием, условно именуемый «Прекрасная Америка»: речь, основанная на предпосылке, что каждый гражданин Соединенных Штатов имеет право на справедливый суд. Я выразил уверенность, что в интересах правосудия — да избавит его Бог, конечно, но мистер Харрод понимает, что он и сам может когда-нибудь оказаться в подобной ситуации, — так вот, он, конечно, понимает, что интересы свободы, правосудия и всякого такого требуют, чтобы представителям защиты было известно, благодаря каким данным большое жюри приняло именно такое решение, и для этого его показания оказали бы неоценимую помощь.

Я сказал, что наш разговор не будет считаться дачей показаний под присягой. Это будет обычная беседа. Я сделаю запись нашего разговора, но лишь для того, чтобы иметь возможность позже прослушать его еще раз.

Это была очередная ложь, хотя уже и меньшего масштаба, но, в конце концов, наш телефонный разговор точно не являлся дачей показаний под присягой. Мне нужна была запись разговора, чтобы позже, уже на суде, иметь возможность попросить его повторить что-либо, сказанное во время нашей неофициальной беседы. Вот поэтому я попросил Эндрю Холмса (не являющегося родственником знаменитого сыщика), нового компаньона фирмы «Саммервил и Хоуп», присоединиться ко мне на время нашей с Харродом беседы.

Я предпочел бы, чтобы с Харродом побеседовал кто-нибудь из двух частных сыщиков, услугами которых я неоднократно пользовался, Уоррен Чамберс или Тутс Кили. Но автоответчики на квартире Уоррена и у него в офисе в один голос сообщили, что он будет отсутствовать примерно с неделю, а автоответчик Тутс вообще просто сказал, что она «не может сейчас подойти к телефону» и предложил оставить сообщение. Это означало, что я не смогу использовать их на этой тупой работе и позже просить подтвердить аутентичность и происхождение пленки. Мне нужен был свидетель этого разговора.

Вы спросите, почему?

Потому, что если я все-таки продолжу вести дело Лэйни, и на судебном разбирательстве начну задавать апостолу Бартоломью вопросы по поводу этой записи, он преспокойно может заявить, что никогда ничего подобного не говорил. Я, конечно, смогу прокрутить запись, дабы освежить его память. Но, предположим, он скажет, что это не его голос на пленке — и кто сможет подтвердить обратное? Согласно пункту 5-101 дисциплинарных правил, адвокат не может выступать в качестве свидетеля.

Так что Фолгеру даже не придется задавать риторический вопрос: «А судьи кто?»

Отсюда и присутствие Эндрю Холмса.

Кто бы из нас в конечном итоге ни повел это дело, второй всегда сможет засвидетельствовать, кем, когда, как и где была сделана эта запись.

Диктофон стоял в центре столика.

Мы сидели вокруг на неудобных стульях с тускло-зеленой обивкой. Мы сидели в некоем подобии заднего дворика, за передвижным домом Харрода, припаркованного среди множества подобных домов на Тимакан-Пойнт-Роуд.

В штате Флорида человек, владеющий так называемым передвижным домом, не должен платить налоги ни штату, ни городу, ни округу, ни даже школьный налог. Все, что он должен сделать в соответствии с разделом седьмым конституции штата Флорида — «Финансы и налогообложение», — это купить лицензию. «Автомобили, яхты, самолеты, трейлеры и передвижные дома являются юридическими субъектами, для пользования которыми в установленных законом целях следует приобретать налоговую лицензию, но не являются субъектами, подлежащими налогообложению в соответствии с их стоимостью».

Лицензия, согласно пункту 320.08 раздела «Лицензии на автотранспорт», стоит двадцать долларов за передвижной дом длиной до тридцати пяти футов, двадцать пять — за дом длиной свыше тридцати пяти, но меньше сорока футов, и пятьдесят — за дом свыше шестидесяти пяти футов длиной. Даже если этот передвижной дом снят с колес, поставлен на бетонные сваи, и в него подведено электричество и вода, он все равно считается «передвижным» домом, поскольку «не закреплен неподвижно» на земле.

Многих жителей Калузы сильно раздражает тот факт, что обитателям этих передвижных домов позволено голосовать, хотя они не платят никаких налогов. Многие жители Калузы считают этих уродливых алюминиевых монстров настоящими паразитами, особенно когда эти паразиты приживаются на дорогой земле в пойме реки, которая была скуплена ее нынешними владельцами еще до того, как все прочие осознали ее истинную стоимость.

Харрод явно осознавал и ценил свое привилегированное положение как владельца передвижного дома. Он явно ценил свой крохотный огороженный задний дворик и поблескивающую в отдалении Коттонмаус-ривер, которая, извиваясь, пробиралась через этот металлический лабиринт, словно змея, от которой река и получила свое имя. На подернутой рябью поверхности воды играло солнце. Харрод явно ценил и оказанное ему сегодня внимание.

Как же — два адвоката в костюмах и при галстуках, и диктофон, готовый увековечить его драгоценные слова.

Это был голубоглазый, светловолосый, уже начинающий седеть мужчина лет шестидесяти. Он, как и многие пожилые граждане, осевшие на белых песчаных берегах Мексиканского залива, удалился на покой около десяти лет назад, и вскорости понял, что безделье мало чем отличается от смерти. Я где-то читал, что однажды племянник Джорджа Бернса как-то сказал ему, что мечтает об отставке, а Бернс в ответ поинтересовался:

«Ну и что ты будешь с собой делать?» Племянник ответил: «Я буду все время играть в гольф». Бернс подумал немного и сказал: «Луи, игра в гольф доставляет удовольствие лишь тогда, когда у тебя есть и другие занятия».

Харрод пошел работать охранником.

Так и получилось, что он присутствовал при том, как вечером прошлого вторника, в начале одиннадцатого, Лэйни Камминс въехала на автостоянку яхт-клуба на Силвер-Крик.

— Откуда вам известно время? — спросил я.

— Подождите, я проверю, как идет запись, — попросил Эндрю, нажал на «стоп» и прокрутил заново первые слова Харрода. Эндрю был одет в светло-желтый костюм, а его зеленый галстук гармонировал с обивкой стульев, на которых мы устроились. Эндрю было двадцать девять лет. У него были темные вьющиеся волосы, карие глаза, орлиный нос — в смысле, изогнутый, как орлиный клюв, — и мягкий, почти женственный рот, с тонкой верхней губой, и капризно искривленной нижней. Очки в черной оправе придавали ему высокоученый вид, что, в общем-то, соответствовало действительности: он редактировал «Юридический вестник» в Верхнем Мичигане, и был третьим по успеваемости среди своего выпуска.

— …в начале одиннадцатого, — произнес голос Харрода.

— Откуда вам известно время? — повторил мой голос.

— Отлично, — сказал Эндрю и нажал одновременно на «пуск» и «запись».

— Я посмотрел на часы, — объяснил Харрод.

— Почему?

— Ресторан заканчивает работу в половине двенадцатого. Мне стало интересно, кто это так поздно приехал.

— Расскажите, пожалуйста, где вы находились, — попросил я.

— У входа в клуб стоит небольшая будочка. Я сижу там и проверяю въезжающие машины. А иногда и тех, кто приходит пешком.

— Там есть шлагбаум?

— Нет. Я просто останавливаю приходящих, а потом или машу рукой, чтобы они проезжали, или говорю, чтобы они заворачивали.

— В этой будочке есть свет?

— Есть.

— Горел ли он во вторник вечером?

— Да, горел.

— Расскажите мне, что именно вы увидели в начале одиннадцатого, мистер Харрод.

— К будке подъехала белая «гео». За рулем сидела женщина.

— Вы можете ее описать?

— Это была Лэйни Камминс.

— Вы были с ней знакомы на тот момент?

— Нет.

— Тогда почему…

— Я попросил ее представиться. Она сказала, что ее зовут Лэйни Камминс, и что она приехала повидаться с мистером Толандом. С Бреттом Толандом. Ну, с тем, которого убили той ночью.

— Она назвала вам свое имя и имя мистера Толанда?

— Да. Так все делают. Ну, люди, которых приглашают на вечеринку или на прогулку на яхте. На яхтах часто проводят вечеринки человек на пятьдесят-шестьдесят, за всеми не уследишь. Скажу вам честно, я не слежу за членами клуба. Я только приглядываю за гостями, чтобы убедиться, что они идут именно туда, куда сказали, в ресторан или на какую-нибудь яхту.

— Что сделала женщина, назвавшая себя Лэйни Камминс?

— О, это действительно была Лэйни Камминс, точно. Я видел ее после этого еще раз, и узнал ее фотографию во время слушания. Это была Лэйни Камминс, никаких сомнений быть не может.

— Как она выглядела?

— Светлые волосы, очки, белая блуза и синий шарф с нарисованными якорями.

— Какого цвета?

— Я же сказал — синий.

— Я имел в виду якоря.

— А! Красные.

— На ней были брюки или юбка?

— Я не видел. Она же была за рулем.

— Где она поставила машину?

— У фонаря в дальнем конце стоянки.

— Вы видели, как она выходила из машины?

— Да, но я не помню, в чем она была.

— Но вы смотрели на нее.

— Да. Я хотел убедиться, что она действительно пойдет на яхту Толандов.

— В каком виде у нее были волосы?

— Это в смысле?

— Ну, распущены, подобраны, заколоты сзади?

— А! Распущены.

— Но вы не заметили, в брюках она была или в юбке.

— Нет, не заметил.

— Вы посмотрели, как она выходит их машины…

— Да.

— Что она стала делать потом?

— Потом она пошла к причалу, стала искать яхту Толандов. Она называется «Игрушечка».

— Вы все это время наблюдали за мисс Камминс?

— Да, наблюдал.

— Она нашла эту яхту?

— Нашла. Она остановилась у сходен, посмотрела на яхту, а потом крикнула: «Эй!», таким, знаете, вопросительным тоном. Ну, она не увидела никого на палубе.

— Вам все это было видно из вашей будки?

— Да.

— Как далеко от яхты вы находились?

— Ну, футах в пятидесяти-шестидесяти.

— В будке горел свет, на улице было темно, но тем не менее вы рассмотрели…

— На причале горел свет. И в салоне яхты тоже. Я все это видел ясно, как днем.

— Но при этом вы не заметили, в юбке, или в брюках она была.

— Да, не заметил. Я не из тех мужчин, которые в первую очередь смотрят на женские ножки, — сказал Харрод и улыбнулся. Мы с Эндрю улыбнулись тоже.

— Что произошло потом?

— Она позвала его по имени. Мистера Толанда. Тоже таким вопросительным тоном. «Бретт?!» Он вышел из салона, и она поднялась на борт.

— И что потом?

— Не знаю. Я увидел, что ее действительно ждали, и занялся своими делами.

— Какими же?

— Сел смотреть телевизор. У меня в будке стоит маленький «Сони», и я его смотрю, когда нечего делать.

— И что вы смотрели?

— «Место происшествия».

— Оно как раз началось?

— Да, в десять минут одиннадцатого. Или в пятнадцать?

— Вы видели, как мисс Камминс уходила с яхты?

— Нет, не видел.

— Вы не можете сказать, ушла ли она в то время, когда шоу еще шло?

— Ну, шоу закончилось в одиннадцать, оно идет довольно долго. Ресторан закрылся в половине двенадцатого, и я пошел домой, а на дежурство заступил ночной сторож.

— Он тоже сидит в будке?

— Нет, он обходит причал, ресторан, вообще всю территорию клуба. После закрытия ресторана сюда никто не приезжает.

— Вы не видели, чтобы мисс Камминс уходила с яхты в половине одиннадцатого?

— Нет, не видел.

— И не видели, как она десять минут спустя выезжала со стоянки?

— Нет, не видел.

— А как это могло получиться? Вы же сидели в будке…

— Я не видел, чтобы кто-либо спускался с этой яхты в половине одиннадцатого, — твердо сказал Харрод. — И я не видел, чтобы около этого времени уезжала белая «гео».

— Спасибо, мистер Харрод, — сказал я. — Мы очень признательны, что вы уделили нам столько времени.

Из дому я позвонил последним двум свидетелям из выданного Фолгером списка — мужу и жене, Джерри и Бренде Баннерманам, проживающим в Уэст-Палм-Бич. Они любезно согласились встретиться со мной и с Эндрю завтра, если нас не затруднит прийти к ним на яхту. Мы договорились, что будем в их яхт-клубе в половине первого. Это означало ранний подъем и три-четыре часа пути на машине.

Этта Толанд не была настолько любезна.

Хотя мы с ней были знакомы задолго до дела о нарушении авторских прав, по телефону она называла меня исключительно «мистер Хоуп». Она сразу сказала, что не намерена в неофициальной обстановке обсуждать свои показания, данные большому жюри. С другой стороны, она сказала, что в удовольствием явится ко мне в контору в понедельник утром и даст показания под присягой, потому что, как деликатно выразилась мисс Толанд, — «Я желаю похоронить вашу долбаную клиентку».

Я спросил, сможет ли она подойти к десяти часам.

— Меня это вполне устраивает, мистер Хоуп.

Я вежливо поблагодарил ее, а она повесила трубку, даже не попрощавшись.

Я посмотрел на часы.

Было уже почти шесть вечера, а я обещал в семь заехать за Патрицией.

Если кому-нибудь в Калузе захотелось бы убедиться, что криминальная обстановка в городе вполне благополучна, ему стоило бы всего лишь мельком взглянуть на заведение, ранее именовавшееся Зданием Общественной Безопасности. Старый кирпичный фасад все тот же, но на месте неброской надписи, в безвозвратно ушедшие прежние скромные времена возвещавшей о том, что здесь находится полиция, теперь красуются большие бронзовые буквы, недвусмысленно сообщающие, что именно здесь располагается

День был жарким и безветренным. В сентябре здесь обычно бывает лишь легкий ветерок, а сегодня и вовсе никакого не было. Мне всегда казалось странным, что учебный год здесь начинается в августе, когда всякий нормальный человек чуть не дохнет от жары, едва встав с кровати.

Сентябрь, конечно, в этом смысле тоже не подарок. Пожалуй, наиболее полно его характеризует слово «душный», хотя по ночам с Мексиканского залива часто дует прохладный бриз. Еще в сентябре часто идут дожди. Вы думаете, от этого здесь становится прохладнее? Дудки. Все тут же испаряется и только увеличивает духоту. Туристы видят Флориду зимой, но лишь те, кто живет здесь круглый год, знают, как выглядит настоящая Флорида. В душные, давящие сентябрьские дни никого не удивит аллигатор, топающий вперевалочку по главной улице. В сентябре Флорида показывает свой истинный облик.

Впрочем, жарким и солнечным утром восемнадцатого сентября никаких аллигаторов на главной улице не наблюдалось. Я прошел мимо кустов фитоспорума, выстроившихся вдоль тротуара перед полицейским управлением, и, как обычно, попытался заглянуть в окошки-бойницы, занавешенные жалюзи. Впрочем, снайперы за этими бойницами не прятались.

Окна были сделаны такими узкими не в предвидении осады, а в расчете на местную жару. Через обитые бронзой двустворчатые двери довольно часто проходят люди, а на входе наличествует всего лишь регистрационный столик с дежурной секретаршей. Никаких детекторов металла или до зубов вооруженных стражей. Дежурная бегло осмотрела содержимое моего «дипломата», спросила, к кому я иду, и позвонила наверх, чтобы убедиться, что меня действительно ждут.

Наверху произошли существенные изменения. Старый оранжевый подъемник для писем исчез, пав жертвой новейших систем передачи информации. Прежняя уютная приемная была увеличена вчетверо и превратилась в весьма суматошное местечко, напоминающее рубку военного корабля. Здесь гудели компьютеры, мерцали дисплеи, звонили телефоны, вольнонаемные служащие перемежались полицейскими в форме и в штатском.

Все это кипело, бурлило, и сильно напоминало популярное телешоу из жизни полицейского участка. В одной стене располагались четыре выхода из лифта, в остальных трех — больше дверей, чем в каком-нибудь водевильчике, и через эти двери непрерывно сновали люди, кто в наручниках, кто без.

Раньше считалось, что у нас нет необходимости заводить бытующие в крупных городах камеры в виде клеток, теперь же здесь устроили так называемый изолятор предварительного заключения. Из камер долетали звуки, которые вполне могли раздаваться в каком-нибудь центре по промыванию мозгов. Тихая, благопристойная Калуза никогда не согласится признать, что преступники здесь так же необузданны и жестоки, как и в любом другом уголке Соединенных Штатов. Жители Калузы скорее поверят, что отравляющие им жизнь негодяи — не преступники в прямом смысле этого слова, а заблудшие души, в силу неблагоприятных жизненных обстоятельств вступившие в конфликт с законом, и их просто следует временно изолировать, чтобы дать возможность вернуться на путь истинный.

Сегодня утром в так называемом изоляторе находилось шестеро задержанных. Среди них находилась молодая негритянка в розовых шортах, красном верхе от купальника и красных туфлях на высоком каблуке. Я решил, что ее взяли за назойливое приставание к клиентам где-нибудь на 41-й автостраде, в районе аэропорта. Остальные пятеро задержанных были мужчинами, трое чернокожих и двое белых. Самый рослый из негров был откровенно пьян. Он вопил, сообщая всем, кто находился в зоне слышимости, что он вовсе никакой не афроамериканец, черт бы всех побрал! Он точно такой же американец, как и любой другой, рожденный в этой стране.

— Я что, пью козье молоко с кровью? Или меня мухи жрут, а? В жопу Африку! — заорал он мне, когда я проходил мимо. — Нет, ты меня слышишь? В жопу Африку!

Один из белых сказал:

— И тебя в жопу, мужик, — и показал мне средний палец, когда понял, что я не детектив, не адвокат и не прокурор, которых он ждал.

Больше никто не обратил на меня ни малейшего внимания.

Мориса Блума я нашел в его кабинете, в конце коридора.

— Я смотрю, ты снова решил всем назло заделаться победителем, — усмехнулся Морис и протянул мне руку.

Я сказал, что считаю, что Лэйни Камминс не виновна в убийстве.

— Угу, — кивнул Морис.

Еще я сказал, что Пит Фолгер уже предложил мне соглашение.

— Что он с этого может получить, а, Морис?

— Это зафиксировано?

— Он предложил, чтобы я поговорил со свидетелями, дававшими показания большому жюри.

— Правильно, я тоже был среди них, — кивнул Морис.

— Мы можем поговорить?

— Без диктофона.

— Ну хоть так.

— Можем.

Каждый мужчина хоть раз в жизни встречает своих двух ковбоев, которые задают ему хорошую трепку и наглядно объясняют, что такое страх. Я думаю, что мои два ковбоя как-нибудь вернутся, чтобы отыграться за все, что я с ними сделал по наущению Блума. Ковбои такого не прощают. Потому я уверен, что в один не самый прекрасный день я заверну за угол и наткнусь на них. На самом деле, те две пули, которые я получил в апреле, тоже можно считать приветом от моих ковбоев.

Слово даю. Я никогда не сумею сполна расплатиться с детективом Морисом Блумом за его науку. Я ведь почти прикончил этих уродов.

Стены кабинета представляли собою краткое изложение жизни Блума.

На полке стоял кубок, выигранный им на соревнованиях по боксу в те времена, когда Блум служил в военно-морском флоте США. На стене красовалась пара закатанных в прозрачную пленку статей из нью-йоркской «Дейли Ньюс» и лонг-айлендской «Ньюсдэй». В статьях повествовалось, как молодой офицер полиции Морис Блум задержал двух преступников, ограбивших банк в Минеоле, на Лонг-Айленде. На другой стене висели несколько фотографий в рамках — полицейские того участка, который Блум возглавлял, и табличка с фамилиями ведущих детективов округа Нассау.

Еще на одной полке стояла собачонка Снупи — подарок от сына Морриса в Отцовский день. На ошейнике игрушечного пса было от руки написано:

«Самому лучшему бладхаунду в мире от Марка, с любовью». На столе стоял портрет жены Мориса, Арлен, красивой темноволосой и темноглазой женщины. Рядом с портретом обитала коробка кубинских сигар, которые Блум неизменно предлагал посетителям, хотя сам сроду не курил.

Морис Блум был плотно сбитым мужчиной лет сорока с небольшим; шесть футов один дюйм роста и вес около двухсот фунтов, плюс-минус пять фунтов, в зависимости от того, сколько пицц он съел на этой неделе.

Сейчас Морис сидел и ждал моего первого вопроса. На лице его была написана глубокая печаль, словно он был уверен, что мое дело уже проиграно. Но у него всегда был такой вид, не очень-то подходящий для копа, а лохматые черные брови и выразительные карие глаза еще больше усиливали впечатление. Морис скрестил руки на груди и спокойно ждал.

Морис — человек прямой. У него в кабинете мне не нужно опасаться никаких подвохов.

— Этта Толанд сказала, что вы с Купером Ролзом первыми из детективов прибыли на ее вызов, когда патрульные сообщили в отдел по раскрытию убийств.

— Верно, — подтвердил Блум.

— Во сколько вы прибыли на яхту?

— Без двадцати час.

— Ты можешь описать, что вы там обнаружили?

— У причала стояла машина патрульного этого сектора — наверное, Чарли Кара, это должно быть отмечено в рапорте. Рядом — машина сержанта патруля. Мы с Купером были на одном из наших «седанов». Мы его поставили рядом с сержантской машиной. Там за рулем сидел водитель. Его фамилия Брэннигэн, он контролирует третий сектор. Он сообщил, что жена жертвы…

— Этта Толанд.

— Да, она. Что она сидит в таком маленьком наружном… Слушай, Мэттью, я не разбираюсь в яхтах. Черт его знает, как эта фигня называется. Такой маленький закуток на палубе, там стоит стол и банкетки.

— Кокпит, — сказал я.

— Я думал, кокпит бывает у самолетов.

— У яхт тоже. Только там он выглядит по-другому.

— В общем, она сидела там одна. Сложила руки на коленях и смотрела на них.

— Там горел свет, Морис?

— Что?

— На кокпите горел свет?

— А, да. А что?

— Просто спросил. Продолжай, пожалуйста.

— Мы с Купером подошли к ней. Он разговаривал с ней, а я записывал. Знаешь, чувствуется, когда разговор лучше вести белому, а когда чернокожему. Тут это явно не играло роли, так что Куп разговаривал, а я писал.

— И что она вам сказала?

— Она рассказала, что пришла на яхту в четверть первого и нашла мужа мертвым. Куп спросил, не трогала ли она что-нибудь. Она сказала, что не трогала ничего, кроме телефона. Куп спросил, звонила ли она куда-нибудь кроме полиции. Она сказала, что нет, только в полицию. Потом мы спустились вниз, чтобы посмотреть на место происшествия.

— Мисс Толанд тоже спустилась вместе с вами?

— Нет, она осталась сидеть наверху. На этом самом кокпите. Мы спустились вниз с Купом и с судмедэкспертом, он как раз приехал.

— И что вы там нашли?

— На полу рядом с кроватью лежал мертвый мужчина, весь залитый кровью. Похоже было, что он получил две пули в голову. Судмедэксперт сказал, что любая из них могла послужить причиной смерти. Потом мы нашли еще одну выпущенную пулю. Собственно, Мэттью, мы ее специально искали, потому что в комнате валялось три гильзы. Мы так прикинули, что одна пуля прошла мимо. Может, это был первый выстрел. Может, у нее рука дрогнула, кто ее знает. Спроси у нее сам. Так или иначе, потом мы выковыряли третью пулю из стены над кроватью, рядом с дверью в ванную. Похоже, что твоя клиентка всадила в Толанда две пули с расстояния двух-трех футов, не больше.

— А потом бросила пистолет, — сказал я.

— Да, на кровать.

— Ты думаешь, что она застрелила Бретта Толанда, а потом аккуратно положила пистолет на кровать?

— Я просто сообщаю тебе факты, Мэттью. Что из них оказало влияние на решение большого жюри, это уже прокурору виднее.

— Слушай, Морис, Фолгер что, действительно настолько уверен, что у него уже все схвачено?

— Знаешь, пожалуй, нет. Зачем бы он тогда стал предлагать тебе это соглашение?

— Пистолет, который лежал на кровати, был орудием убийства?

— Так утверждают эксперты по баллистике.

— У тебя есть их рапорт?

— Мы получили его еще до того, как отправились за твоей клиенткой.

— Пистолет прошел экспертизу?

— Само собой.

— И каковы были результаты?

— Стреляные гильзы и пуля, которые мы обнаружили на яхте, были выпущены из автоматического пистолета «кольт» сорок пятого калибра, а конкретно — из того самого кольта, который был найден на кровати. Пули, которые коронер вынул из головы жертвы, тоже были выпущены из этого самого пистолета. Это — орудие убийства. Можешь не сомневаться, Мэттью.

— Ты проверил, откуда взялся этот пистолет?

— Он зарегистрирован на имя Бретта Толанда.

— Гм.

— Более того, Мэттью.

— Ну, что там еще? — со вздохом спросил я.

— Мы арестовали твою клиентку в семь утра. Как позволяет правило Миранды…

— Вы привезли ее сюда?

— Да.

— Допросили ее уже здесь?

— Да.

— Я так предполагаю, что поскольку она находилась под арестом…

— Ну давай, выкладывай.

— То ей сообщили ее права, верно?

Морис укоризненно посмотрел на меня.

— Ладно, ладно. Я просто удивился, почему она не позвонила мне сразу же. Я бы взялся за дело прямо тогда.

— Она сказала, что ей не нужен адвокат, что это какое-то идиотское недоразумение.

— Гм.

— Она даже согласилась, чтобы мы взяли у нее отпечатки пальцев. Ну, ты же знаешь, что правило Миранды позволяет нам сделать это и без согласия арестованного. Мы спросили чисто из вежливости.

— И она согласилась?

— Она сказала, что она ни в чем не виновата.

— Правильно.

— Все они не виноваты, Мэттью. Я еще в жизни не встречал арестованного, который был бы в чем-то виноват.

— Лэйни действительно ни в чем не виновата, Морис.

— Тогда откуда на пистолете взялись ее отпечатки?

Я ошарашенно уставился на Блума.

— Отпечатков ладони? — спросил я. — Или пальцев?

— И то, и другое.

— Вы же не видели ее на месте преступления. Она ушла с яхты в половине одиннадцатого. В это время она уже спала дома…

— Четыре свидетеля это опровергают.

— И все четыре исключительно надежны. Один из этих свидетелей — любящая жена Толанда, второй вел шлюп в темноте, а еще двое были подвыпивши и шли к себе на яхту, чтобы покурить травку.

— Ты не можешь этого знать, Мэттью.

— Они сами мне вчера об этом сказали.

— Боюсь, ты не сможешь доказать…

— Дело в том, — заявил я, решив гнуть свою линию, — что Лэйни Камминс вообще не было на яхте Толандов в момент убийства. Она пришла туда в десять вечера, выпила немного безалкогольного напитка, выслушала, что сказал ей Бретт Толанд, предупредила его, что ей нужно обсудить это предложение со своим адвокатом, и в половине одиннадцатого ушла с яхты. Она даже не заходила никуда, кроме как на кокпит.

— Тогда как внизу очутился ее шарф?

— Какой шарф?

— Шарф от Гуччи. Маленькие красные якорьки на синем фоне.

— Где вы нашли?..

— Внизу. В личной каюте хозяев.

— С чего вы взяли, что это именно ее шарф?

— Она его опознала.

— Я не могу поверить…

— Мы сообщили об этом прокурору, Мэттью.

Я покачал головой.

— Полагаю, мы выдвинем против нее обвинение в убийстве первой степени.

Я снова покачал головой.

— Мне очень жаль, Мэттью, — вздохнул Морис. — Но это сделала она.

«Неправда», — подумал я. И сказал об этом вслух.

Но чертовски было похоже на то, что это таки правда.

Больше всего Тутс боялась, что это останется навсегда. Точно так же, как в детстве, когда она корчила рожи, а мама пугала, что она такой и останется. Она не сможет выносить это вечно. В прошлый раз ломка проходила не настолько тяжело. Но, с другой стороны, кокаин все-таки не крэк, есть — хорошо, нет — ну и ладно. Состояние было дерьмовым, но еще хуже была мысль о том, что оно станет постоянным. Возможно, ее навсегда захватил этот бешеный прибой, волокущий ее через адское пламя, потом растекающийся травянистой равниной посреди тенистой долины. Потом волна снова начинала набирать высоту, и Тутс хотелось кричать, кричать, кричать…

В прошлый раз, когда она сидела на кокаине, она была готова делать все, что угодно, лишь бы получить заветный белый порошок. Все, что угодно. Абсолютно все. Вы приказываете, я исполняю. Да, сэр, как пожелаете. Да, мадам, я — Тутси ла Кока, разве вы не знали? Я готова на все — хоть минет, хоть лесбийская любовь, вы можете иметь меня в рот или в задницу, как вам заблагорассудится, я сделаю для вас все, если вы дадите мне кокаин или денег, чтобы купить его.

Тутс была уверена, что Уоррен все-таки припрятал немного порошка где-нибудь на яхте.

Весь вопрос в том, как его получить.

Как убедить Уоррена отдать порошок ей.

Сделать все, что он захочет.

Гутри Лэмб мог бы стать и копом, а не частным детективом, но там платили хуже. И еще он терпеть не мог всю эту военизированную фигню, совершенно неизбежно прилагающуюся к должности офицера полиции. Гутри ненавидел все организации, в которых человека оценивают в зависимости от звания. Он предпочитал полную независимость.

И все равно он вынужден был сотрудничать с копами, потому что иначе не видать бы ему ни полицейских, ни фэбээровских картотек и досье, как своих ушей. Это серьезный недостаток частного сыска.

Приходится зависеть от людей, которые официально уполномочены расследовать убийство или еще что-нибудь.

На самом деле, Гутри еще сроду не слыхал, чтобы частному детективу удалось раскрыть дело об убийстве. Одно дело — собрать информацию для адвоката, который защищает бедолагу, обвиняемого в убийстве, а совсем другое — согласиться работать на какого-нибудь матерого финансового воротилу, который желает знать, кто прикончил его красавицу дочурку.

Гутри вообще никогда не приходилось работать на миллионеров. Честно говоря, с дочками миллионеров ему тоже не приходилось сталкиваться, ни с живыми, ни с мертвыми. В основном ему приходилось следить за подгулявшими супругами по поручению второй половины, желающей развода, или разыскивать какого-нибудь придурка. Пошел в кафе выпить чашечку кофе и не вернулся. Через пять лет жена начала немного беспокоиться. Ни разу за всю его карьеру Гутри не нанимали искать убийцу.

Даже сейчас, когда он работал на Мэттью Хоупа — кстати, этот Хоуп, похоже, неплохой мужик, хоть и начал торговаться из-за оплаты. Ну ладно, на пятьдесят баксов он не согласился, но все-таки мог бы поднять ставку до сорока семи с половиной баксов в час, а? Нет, уперся на том, что этому своему Уоррену Чамберсу он платил вот столько, и набавлять не будет. Что это еще, черт подери, за Уоррен Чамберс? И если он так хорош, отчего же Хоуп не нанял его на этот раз? Гутри терпеть не мог спорить из-за денег. Из-за этого человек сразу начинает выглядеть склочником и сутягой.

Но даже сейчас, работая по делу об убийстве, Гутри на самом деле не искал убийцу. Он просто разыскивал автомобиль, который мог стоять (а мог и не стоять) у въезда в яхт-клуб, где это самое убийство было совершено. Ну, правда, если считать, что человек, оставивший там машину, и убийца — это одно и то же лицо, тогда можно сказать, что Гутри разыскивал убийцу, хотя это все-таки будет уже натяжкой.

Частный детектив есть частный детектив, и точка.

В прежние времена, когда Гутри только начинал работать, частные детективы были с полицией на ножах. Представляете — тогда полиция ни за что бы не допустила частного детектива к расследованию дела об убийстве. К нему сразу же заявились бы дуболомы из отдела по расследованию убийств, наверно, нахамили бы слегка, потащили бы в участок и постарались припугнуть как следует, чтобы он не путался у них под ногами. Если бы не эти выходки копов, любой уважающий себя частный сыщик мог бы в два счета раскрыть самое запутанное дело об убийстве.

Так нет же, им вечно надо было вмешаться и осложнить приличному сыщику и без того нелегкую работу.

А теперь копы, похоже, вправду рады видеть его.

Оказывается, и в этой конторе происходят какие-то перемены к лучшему.

Когда человек приходит откуда-то со стороны и приносит гипсовый слепок отпечатка шины разыскиваемого автомобиля, это всегда производит впечатление. По крайней мере, именно так сказал детектив Ник Олстон утром в среду, когда Гутри предъявил результат своих трудов — сперва разрезал веревочку, которой был перевязан пакет, а потом удалил несколько слоев коричневой оберточной бумаги, и оп-ля!

— Да, впечатляет, — признал Олстон. — И где вы это взяли?

— Сам сделал! — гордо ответил Гутри.

— Что, серьезно? Весьма, весьма впечатляет.

Олстона никогда нельзя было назвать красавчиком, но когда Гутри видел его последний раз, карие глаза детектива были налиты кровью, некогда худощавое лицо сделалось одутловатым, соломенные волосы повисли неопрятными сосульками, а подбородок зарос щетиной. В общем, было ясно, что Олстон завел привычку закладывать за воротник с самого утра.

Сегодня же, без пятнадцати десять, Олстон был тщательно выбрит, одет в отглаженный костюм, чистейшую рубашку, застегнутую на все пуговицы, и галстук. Волосы его были причесаны, и вообще, детектив выглядел… ну… представительно.

Он тоже произвел впечатление на Гутри.

Олстон рассматривал слепок, а Гутри грелся в лучах его одобрения и чувствовал себя, как школьник, показывающий учителю собственноручно сделанную глиняную пепельницу. Если бы Гутри считал приличным хвалить себя вслух, он и сам бы сказал, что слепок выполнен отлично. Иногда они получались совсем фигово. Но на этот раз Гутри сперва обрызгал найденные на песчаной обочине отпечатки шин шеллаком, а потом воспользовался гипсом наивысшего качества, выписанного аж из Парижа.

Гутри растворил его в воде, не размешивая, чтобы частицы гипса осели на дно миски, и только потом добавил еще, пока вся вода не впиталась.

Потом он вылил эту смесь в след, распределив слоем примерно в треть дюйма толщиной, потом укрепил гипс щепками, обрезками бечевки и даже парой зубочисток — на счастье, — осторожно разложив всю эту вспомогательную фигню так, чтобы она не касалась самого следа. Потом он вылил еще один слой гипса, позволил этой каше затвердеть — знаете, что бывает, если возьмешься за него, пока он еще не застыл? — и вуаля! На столе у Олстона лежит просто превосходный образец.

— И что вы предлагаете мне сделать с этим произведением искусства? — поинтересовался Олстон.

Гутри знал, что детектив шутит.

Или, по крайней мере, очень на это надеялся.

— Ник, — начал он, — я бы хотел, чтобы вы проверили эти отпечатки по вашей картотеке, и, по возможности, по фэбээровской. Еще у меня тут фотографии, — Гутри выложил на стол пухлый конверт. — Мне бы очень хотелось, чтобы вы оказали мне эту услугу.

— Как там поживает Грэйси? — невпопад спросил Олстон.

Грэйси звали проститутку, которую Гутри как-то из любезности прислал Олстону, когда тот еще изрядно закладывал.

— Неплохо. Кстати, на днях спрашивала о вас.

Несколько мгновений Олстон молчал, потом сказал, все так же не отрывая взгляда от слепка:

— Мне бы хотелось встретиться с ней на трезвую голову.

— Заметано, — быстро сказал Гутри. — Я пришлю ее сегодня вечером.

— Нет, просто скажите, что я хотел ее видеть.

— Конечно-конечно, — согласился Гутри и подождал, что будет дальше.

— А к чему относятся эти материалы? — словно разговаривая сам с собой, пробормотал Олстон, доставая фотографии из конверта.

— Дело об убийстве, — сообщил Гутри. — Я работаю на адвоката, который защищает обвиняемого.

— И кто этот адвокат?

— Мэттью Хоуп.

— Во! А что случилось с Уорреном Чамберсом? — удивленно спросил Олстон.

— Я не знал, какую сумму я могу предложить, — сказал мне Гутри, — и не хотел прерывать разговор, чтобы посоветоваться с вами.

Я подумал, что бы он стал делать, если бы это были его собственные деньги.

— Все в порядке, — сказал я. — Я вас попросил добыть оригинал кассеты, и вы его добыли.

Тогда я еще не знал, что с кассеты было сделано пятьдесят копий.

А вот теперь узнал.

— Ну… — протянул Гутри и пожал плечами.

Шесть тысяч долларов. И еще пятьдесят копий гуляют по стране.

— Он их сплавлял по двадцать баксов за штуку, — сообщил Гутри.

— Лучше бы он сперва поговорил с нами, — не выдержал я.

— Что?

— Тогда он мог бы продать нам всю партию, и еще Бруклинский мост впридачу.

— Мне показалось, что шесть тысяч — вполне приемлемая цена, — обиженно сказал Гутри. — Если бы эта пленка попала в суд, мисс Камминс пришлось бы туго.

— А что, если в суд попадет копия?

— Это маловероятно.

— Но возможно.

— Вовсе нет. В суде можно предъявить что угодно. Вопрос — стоит ли. Особенно если учесть, что в Калузе была только одна копия.

— Что вы сказали?

— Я сказал, что в Калузе была только одна копия.

— Откуда вы это знаете?

— Я взял у Фарлея список.

— Список чего?

— Список людей, заказавших эту кассету. Заявки со всей страны, даже несколько штук от женщин. Из Калузы был только один покупатель.

— Можно посмотреть список?

— Да, конечно, — Гутри вытащил из внутреннего кармана пиджака несколько сколотых вместе листков бумаги и протянул их мне. — Я там подчеркнул того, который вам нужен.

Я просмотрел первую страницу. Около двадцати напечатанных на машинке фамилий и адресов. Ни одно имя не подчеркнуто.

— Это на третьей странице, — пояснил Гутри.

Я открыл третью страницу.

— Там сверху, — сказал Гутри.

Фамилия была подчеркнута желтым фломастером.

— Какой-то испанец, — сказал Гутри.

Роберт Эрнесто Диас.

Вместо того, чтобы браться за поиски Тени, Гутри предпочел отправиться к Нику Олстону.

— Как там насчет того следа, который я просил проверить? — спросил Гутри.

— Я вчера позвонил Грейси, — сказал Олстон.

— Правда? Ну и как?

— Ты мне не сказал, что она сидела на игле.

— Я сам об этом не знал.

— Я спросил, не хочет ли она сходить в кино, или еще куда-нибудь, а она рассмеялась мне в лицо.

— Мне очень жаль.

— Я просто хотел встретиться с ней на трезвую голову, — убито сказал Олстон.

— Сочувствую.

— Угу. Ладно.

Некоторое время оба молчали.

Наконец Гутри спросил:

— Получается, ты не стал проверять этот след, о котором я спрашивал?

— У меня просто руки не дошли, — вяло ответил Олстон.

Тутс приоткрыла иллюминатор, стараясь не шуметь. Она слышала, что оба чужака находятся на палубе, болтают по-испански. Один из них управлял яхтой, второй стоял рядом, и оба они орали, стараясь перекрыть шум двигателя. Тутс продумала, что Уоррен, наверное, так и сидит связанным в кресле, но он помалкивал. Ей был слышен только шум мотора и вопли двух латиносов. Сейчас они разговаривали о кокаине. О том, что им нужно доставить кокаин на восточное побережье Флориды.

Они могли орать, сколько влезет — здесь, посреди Мексиканского залива, их некому было услышать. Кроме Тутс, которая обратилась в слух.

Все ее познания в испанском быстро возвращались к девушке. Она была обязана этим познаниями латиноамериканцам, торгующим наркотиками.

Необходимость — мать изобретательности, дорогие мои. Когда ты сидишь на игле, торговец наркотиками тебе ближе родной матери. На этой яхте сейчас было столько кокаина, что Тутс могла бы кайфовать года полтора, не переставая, если бы только ей удалось его заполучить. Проблема этих двух латиносов заключалась в том, что люди в Майами будут ждать какую-то другую яхту, их собственную, но ту яхту пришлось пустить побоку, потому что у нее полетел карбюратор. Разобрать всякие технические выражения вообще не представляло никакой трудности. Чего тут не понять. Ну, проводка, ну, зажигание. По-испански это звучало «carburador defectuso» и «gases dentro del motor». Когда они поняли, что не доберутся до Майами на собственной калоше, то перетащили весь товар на яхту Уоррена. Но теперь они испугались, что их люди не узнают эту яхту, и стали прикидывать, как бы им связаться с теми, кто придет за товаром. «Восемь килограмм», — услышала Тутс. Ochos kilos. Партия стоимостью в сто тридцать две тысячи долларов. Ciento treinta y dos mil dolares.

Потом до Тутс донеслось: «Tengo que orinar».

По-английски это значило: «Я хочу в туалет».

Риф Фэтбек находится в округе Калуза, но уже за пределами городской черты. На юге он примыкает к границам Манакавы. Фэтбек — самый дикий и самый узкий из нескольких рифов округа. Он тянется с востока на запад между Мексиканским заливом и здешней бухтой, двумя водными бассейнами, которые во время сезона ураганов иногда соединяются в один, затапливая Вествью-роуд, двухполосную грунтовую дорогу, проходящую через весь Фэтбек. С материком Фэтбек соединен горбатым мостом, способным пропустить только одну машину за раз. Сразу за мостом приткнулся деревянный столб, на котором понавешано десятка два указателей. На деревянный стрелках белой краской написаны имена здешних обитателей. На одной из стрелок было написано ДЕММИНГ. У Патриции был дом на Фэтбеке. На другой — ТОЛАНД.

Бобби Диас сказал, что от дома Шейлы на Шуршащем рифе до дома Толандов на Фэтбеке сорок пять минут езды. Я ехал от дома Диаса на Сабале, движение сейчас было оживленное, и на дорогу у меня ушел час и десять минут. Я не стал звонить и предупреждать о своем приезде. Я понадеялся, что Этта Толанд, почтенная вдова, сидит дома, а не бегает по танцулькам. В доме действительно горел свет. Это был роскошный особняк, выстроенный в классическом тропическом стиле, фасадом к заливу, так, чтобы открывался вид на песчаные дюны и прославленные калузские закаты. На площадке, засыпанной белым гравием, стояла черная с зеленым отливом «инфинити». Я поставил «акуру» рядом. Было двадцать минут восьмого.

Над буйным тропическим садом повисла тишина сумерек. Я прошел по дорожке к парадному входу. Где-то подала голос птица-кардинал. Быстро темнело. Я позвонил в звонок. Под звонком была прикреплена скромная медная дощечка с изящно выгравированной надписью «ТОЛАНД».

Птица-кардинал умолкла. Небо над заливом стало разных оттенков фиолетового, темно-синего, иссиня-черного и черного. Зажглась первая звезда.

— Кто там? — донесся из-за двери голос Этты.

— Мэттью Хоуп. Можно мне войти?

На мгновение Этта заколебалась, потом я услышал:

— Это допустимо?

— Полагаю, да.

— Одну минуту.

Тишина.

Наконец, дверь открылась.

Этта Толанд была одета в заляпаный глиной синий халат, из-под которого выглядывали джинсы. Ее блестящие черные волосы были собраны на затылке и перевязаны красной лентой. В руках Этта держала полотенце.

Открыв дверь, она принялась вытирать левую руку. Ходили слухи, что она увлекается лепкой. Впрочем, в Калузе в кого ни плюнь, попадешь то в скульптора, то в художника, то в драматурга, то…

— В чем дело, мистер Хоуп?

— Прошу прощения, если я вам поме…

— Помешали.

— Можно мне войти?

— Зачем?

— Нам нужно поговорить.

— Я уверена, что это недопустимо.

Темные глаза были полны гнева и подозрения. Этта стояла у двери, вскинув голову, расправив плечи и загораживая проход.

— Я могу вернуться с ордером на взятие показаний под присягой, — сказал я.

— Вероятно, вам так и следует поступить.

— Я бы предпочел, чтобы мы поговорили неофициально.

— Ладно, — сдалась Этта. — Входите.

Я вошел в прихожую. Этта заперла входную дверь. Я оказался в выложенном кафелем холле, который казался продолжением сада. Повсюду в кадках стояли цветущие кусты и деревья. Многие были выше меня, а некоторые расползлись по полу. Следуя за Эттой, я прошел мимо мелкого бассейна, в котором плавали золотые рыбки. Весь дом был погружен в полумрак, но где-то впереди горел свет. Туда мы и шли по широким коридорам.

Студия Этты — просторная комната со стеклянным потолком и большими окнами, позволяющими видеть усыпанное звездами небо, — выходила на залив. В студии было множество глиняных скульптур разной величины, изображающих обнаженных женщин. Они стояли на постаментах, столах и подставках. Скульптура, над которой Этта, по всей видимости, работала, пока я ее не отвлек, изображала в натуральную величину обнаженную женщину, застывшую на полушаге: руки опущены, левая нога вынесена вперед. Этта принялась обматывать скульптуру мокрыми тряпками. Мне вдруг пришло в голову сравнение в птичьей клеткой, которую накрывают на ночь.

— Миссис Толанд, — начал я. — Бобби Диас сообщил мне, что он побывал здесь в ту ночь, когда был убит Бретт. Это правда?

— Что — правда? Что он вам это сказал? Или что он здесь был?

— Этта, давайте не будем играть в эти игры, — сказал я. — Я считаю, что вы убили вашего мужа.

— Что, правда?

Бровь выгнулась дугой над темным миндалевидным глазом.

Леди-Дракон. Ее испачканные в глине руки продолжали спокойно оборачивать тряпками скульптуру, которая была почти одного роста со своей создательницей.

— Диас пришел сюда, чтобы найти видеокассету — так?

— Какую кассету?

Все тот же холодный, невозмутимый взгляд. Руки движутся так же трудолюбиво, как руки Лэйни на кассете.

— Ту, которую вы обнаружили в сейфе.

— Я обнаружила?

Взбеситься можно от такого спокойствия. Этта продолжала оборачивать статую мокрыми тряпками. Едва проработанный торс, ноги, грудь, голову. Она оборачивала скульптуру. Яростно оборачивала.

Старательно не обращая на меня внимания. Можно сказать, демонстративно не обращая.

— Вы вместе просмотрели эту кассету, — сказал я.

И снова никакого ответа. Внимание Этты было сосредоточено на глиняной статуе. Она пеленала скульптуру, словно мумию, оборачивала так старательно, словно это было дело всей ее жизни.

— Вы убедились, что одной из женщин, заснятых на этой кассете, была Лэйни Камминс.

Ответа снова не последовало. Этта продолжала работать. Потом она сполоснула руки в тазу с мутной от глины водой, который стоял на столе.

Вытерла руки испачканным в глине полотенцем. Сложила полотенце.

Положила его на стол рядом с подставкой, на которой высилась спеленутая статуя. Повернулась от стола ко мне. Двинулась к выходу из студии.

— Этта! — окликнул я ее.

— Я полагаю, мистер Хоуп, наша беседа окончена.

— Раньше вы звали меня Мэттью.

— Раньше мы были друзьями.

— Этта, что вы делали после ухода Диаса?

Этта опять не ответила. Вместо этого она сделала еще несколько шагов к выходу, чем-то напоминая собственную скульптуру.

— Этта, Диас ушел отсюда без десяти одиннадцать. Что вы после этого делали?

— Пошла спать.

— А я так не считаю.

— То, что вы считаете, не имеет значения.

— Имеет, если я смогу доказать, что в тот вечер, когда бы убит ваш муж, вы были на яхте.

— Да, я там была! После того, как он был убит. Я обнаружила его тело. Вы об этом забыли, мистер Хоуп?

— Вы возвращались на яхту после того вечера?

— Нет.

— Ни разу?

— Ни разу.

— Тогда как туда попала эта кассета?

Этта остановилась в дверном проеме. Подумала пару секунд.

Повернулась ко мне.

— Ее забрал с собой Бобби, — сказала она.

— Нет, он ее не забирал.

— У вас есть только его слово против моего.

— Не только, если его в тот вечер не было на яхте.

— Значит, он там был.

— Я так не считаю.

— Опять же, его слово против моего, — сказала Этта, с безразличным видом пожала плечами и снова повернулась к выходу.

— В половине двенадцатого коробка от кассеты была пустой, — сказал я.

Этта снова заколебалась.

Она остановилась на полушаге, вполоборота ко мне, вполоборота к дверному проему и огромному пустому дому.

— Ну и что? — спросила она.

— В это время Бобби ехал на Шуршащий риф. Он добрался туда незадолго до полуночи. У меня есть свидетель. Бобби никак не мог попасть на яхту после того, как оттуда ушла Лэйни. А в это время футляр от кассеты был пуст.

— Кто это сказал?

— Лэйни.

— Лэйни убила Бретта.

— Нет.

— Да.

— Нет. Без десяти одиннадцать кассета находилась у вас дома. Лэйни никогда не держала ее в руках. Через восемь дней после убийства я обнаружил эту кассету на яхте. Вы только что сказали мне, что не возвращались на яхту. Как тогда?..

— Я вам уже сказала: Бобби забрал кассету с собой, когда уходил.

— Я так не думаю, Этта. Я думаю, что это вы принесли кассету на яхту. Я не знаю, зачем вы это сделали. Может, вы мне скажете?

— Послушайте, это просто чушь.

— Нет, Этта. Я думаю, что вы отправились на яхту, чтобы поговорить с мужем. Я думаю…

— А я думаю, что вам следует покинуть этот дом.

— У меня есть свидетель, который видел вас, — сказал я.

Этта посмотрела на меня.

— Видел, как вы поднимались на борт в четверть двенадцатого.

Этта продолжала смотреть.

— Ну так что, мне идти за ордером? — спросил я.

И вдруг Этта разрыдалась.

Этта не сразу сообразила, как ответить на слова Бобби.

Нельзя сказать, что ей ни разу не приходила в голову эта мысль. У нее мелькали подобные подозрения, когда Бретт и Лэйни допоздна задерживались в офисе, обсуждая различные производственные вопросы.

Этта считала Лэйни привлекательной женщиной — для тех, кому нравятся женщины, напоминающие беспризорного ребенка. Бретт временами посматривал налево, но ему нравились ухоженные, утонченные женщины.

Впрочем, вполне возможно, что Бобби сказал правду. Но Этта изо всех сил постаралась не показывать, что его слова хоть сколько-нибудь задели ее.

Вместо этого она приказала Диасу убираться из ее дома, а как только он ушел, Этта сразу же позвонила на яхту.

— Было примерно без десяти одиннадцать, — сказал я. — При предыдущей даче показаний она говорила, что позвонила на яхту без пятнадцати двенадцать. Она это сделала, чтобы скрыть следы.

Она позвонила на яхту без десяти одиннадцать, и ей никто не ответил.

Этта подумала — почему Бретт не отвечает?

Может, он уже едет домой?

В таком случае, почему он ей не позвонил и не сказал, чем закончилась встреча?

Потом Этта подумала: а почему Бретт сразу же предложил Лэйни встретиться с ним на яхте? На яхте, а не дома?

И почему он даже не заикнулся об этой порнографической кассете, где эта шлюшка выставляет себя напоказ перед всеми желающими?

Может, он посмотрел эту кассету сам?

Может, она снова напомнила ему об его страстной косоглазой шлюшке, которая в любой момент готова раскинуть ноги?

Может, она снова возбудила Бретта?

Подтолкнула его к действиям?

Значит, давай встретимся на яхте? Гм.

Если эта косоглазая сучка сейчас находится на яхте и торгуется с Бреттом, чтобы потерять поменьше, тогда неудивительно, что никто не подходит к телефону.

Этта решила, что если это правда…

Если Бретт действительно был любовником Лэйни…

Если он до сих пор продолжает с ней встречаться…

То она его убьет.

Это решение пришло к ней мгновенно.

Она его убьет.

Она приняла это решение за какую-нибудь долю секунды.

Что может быть проще?

В штате Флорида для покупки и владения огнестрельным оружием лицензия не нужна. На борту «Игрушечки» хранился «кольт» сорок пятого калибра, и еще два пистолета Толанды держали дома: «вальтер П-38» в тумбочке у Бретта, и «кольт-кобра» двадцать второго калибра в тумбочке у Этты. Ее пистолет был заряжен. Обойма из шести пуль. Этта решила взять «кобру» с собой, и если окажется, что Бобби Диас сказал правду, застрелить мужа.

У нее не было ни малейших колебаний.

Это было совершенно твердое решение.

Если он ее обманывает, она его убьет.

Перед тем, как уйти из дома, Этта оделась соответствующим образом: черные обтягивающие брюки, черное трико, черные кроссовки «Найк». Еще она отыскала в чулане черный шелковый плащ, который надевала поверх длинного черного платья на Бал Снежинок во время последнего Рождества.

«До прошлого Рождества ваш муж был любовником Лэйни Камминс». В шкафу Этта отыскала мягкую фетровую шляпу с опущенными полями, которую с месяц назад купила в отделе уцененных вещей в магазине «Сент-Лаки».

Потом Этта заколола волосы, надела шляпу и плащ, пошла в спальню, которую делила с этим волокитой, и посмотрела на себя в зеркало. Она выглядела, как привидение из оперы. Прикосновение к ореховым накладкам на рукояти «кобры» заставило Этту похолодеть. Пистолет легко лег ей в руку. Этта сунула пистолет в черную сумочку, положила туда же кассету, и повесила сумку на плечо. Перчатки. Не забыть про перчатки. Сюда нужны еще черные перчатки. Этта отыскала тонкие кожаные перчатки, которые купила год назад в Милане, и натянула их. Посмотрела в зеркало еще раз.

Да, так сойдет.

Ее черный с зеленым отливом «инфинити-джи-30» остановился на обочине, у выезда из клуба. Этте нравилось, как компания «Ниссан» называет этот цвет: «черный изумруд». Она выключила двигатель.

Часы на приборной доске показывали десять минут двенадцатого.

Ночью дороги были пусты, и Этта домчалась от дома до клуба за десять минут.

Ее машину в клубе знали. Этта не могла допустить, чтобы ее узнали и позже вспомнили, особенно если Бобби Диас сказал правду, и ей придется сейчас убить собственного мужа. Этта хотела показать Бретту кассету и спросить, почему он спрятал эту вещь от нее. Спросить, правда ли, что…

Это правда?

Правда?

Просто спросить его.

Этта оставила машину на обочине и нырнула в тень деревьев, растущих вдоль каменной стены — черная тень в ночи. Ее руки в плотных кожаных перчатках начали потеть. Пока Этта шла к автостоянке, черная кожаная сумка постукивала ее по бедру. Этта огляделась, не выходя их тени.

И увидела белую «гео».

«Гео» стояла в дальнем конце стоянки, под единственным фонарем.

Машина Лэйни.

А время — двадцать минут двенадцатого.

Этта горько кивнула собственным мыслям и решительно зашагала к яхте. На пристани было тихо. На яхте — тоже. Этта быстро поднялась по сходням, прошла мимо пустого кокпита и услышала, что снизу доносятся крики. Эти звуки невозможно было спутать ни с чем — женщина кричала в экстазе. «Возьми меня! Еще! Еще!» Это был голос Лэйни. Этте больше не о чем было спрашивать своего мужа. Все вопросы отпали.

Она убьет его.

Этта начала спускаться по трапу, когда снова услышала голоса.

Бретт напомнил Лэйни о кассете, которая теперь оказалась у него в руках. Он сказал, что эта кассета положит конец ее карьере. Он предложил Лэйни отозвать свой иск о нарушении авторских прав — а иначе весь детский мир узнает об этой кассете.

— Что ты такое говоришь, Бретт?

— Я говорю, чтобы ты отозвала иск, иначе я разошлю копии кассеты во все компании, торгующие игрушками.

— Что?

— А я думал, что у тебя все в порядке со слухом, Лэйни.

— Но пять минут назад…

— Да, но…

— Ты говорил, что все еще любишь меня!

— Я понимаю, Лэйни, но иск ты все-таки отзови.

— Ах ты сукин сын!

— Отзови иск, Лэйни.

Этта чуть не отказалась от своего решения. Если Бретт заманил Лэйни на яхту лишь за тем, чтобы пригрозить ей разоблачением…

Но в таком случае, почему он занимался с ней любовью?

И почему, в таком случае, он сказал, что все еще любит ее?

Этта слышала все гневные крики Лэйни. Та вопила, что теперь она ни за что не отзовет иск, что она пойдет в «Мэттел», в «Идеал», к черту на рога, только бы насолить ему — слышишь, ублюдок поганый?! Этта поняла, что Лэйни уже стоит у двери каюты. Прокричав напоследок что-то оскорбительное, Лэйни пулей вылетела наружу. Этта знала каждый уголок и каждый закоулок этой яхты. Она нырнула в соседний отсек, осторожно прикрыла за собой дверь и остановилась, прислушиваясь.

На ее наручных часах была половина двенадцатого.

По коридору простучали торопливые шаги. Человек бежал от салона к трапу. Этта слышала, как сходни заскрипели под весом Лэйни. Этта застыла, прислушиваясь — не донесется ли снаружи шум отъезжающей машины. Но ничего не было слышно. Ушла ли Лэйни? Уехала ли она на самом деле? Этта ждала.

Часы показали одиннадцать тридцать пять.

Наконец Этта открыла дверь.

Из каюты, расположенной в дальнем конце коридора, донесся шум льющейся воды — Бретт принимал душ. Ну ладно, она ему устроит «Психо», она его убьет прямо в этом гребаном душе. Этта запустила руку в сумочку, нащупала «кобру» и крепко сжала рукоять. Потом она двинулась вперед. Дверь каюты была открыта. Душ все еще шумел. Этта крадучись вошла в каюту. Она вполне серьезно намеревалась убить Бретта в душе. И тут Этта мимоходом взглянула на тумбочку Бретта. Ее взгляд зафиксировал все, что там лежало.

Он зафиксировал, сколько показывали стоящие на тумбочке электронные часы.

11:38.

Зафиксировал пустой черный виниловый футляр из-под кассеты.

«Шаловливые ручки».

Зафиксировал женский шарф, лежащий на одном из кресел.

Синий шарф с узором из маленьких красных якорьков.

И зафиксировал пистолет Бретта.

Внезапно все стало на свои места и сделалось пронзительно отчетливым.

Этта улыбнулась.

Совершенно искренне улыбнулась.

И спрятала «кобру» обратно в сумочку.

Часы на тумбочке показали 11:39.

Вода в душе прекратила литься.

Этта быстро шагнула к кровати и затянутой в перчатку рукой схватила сорокапятимиллиметровый «кольт». Дверь ванной открылась. Этта повернулась. Из одежды на Бретте было только полотенце, обернутое вокруг бедер. Его глаза удивленно расширились.

— Этта? — заговорил он. — Что?..

Первая пуля прошла мимо.

Вторая и третья вошли ему в лицо.

Электронные часы на тумбочке показывали 11:40.

Прежде, чем уйти с яхты, Этта вложила кассету в футляр, и поставила ее в шкаф, в первый ряд, среди других кассет в таких же футлярах. Пускай эту кассету найдут. Пусть ее свяжут с шарфом Лэйни и решат, что та приходила сюда, чтобы забрать у Бретта кассету. Пусть ее свяжут с этим убийством — подумала Этта и бросила «кольт» на кровать.

Она посмотрела на Бретта, который лежал на полу, истекая кровью.

Полотенце развернулось, и его пенис выглядел маленьким и сморщенным.

«Отлично», — подумала Этта и ушла с яхты.

Обратная дорога заняла у нее двенадцать минут.

Без пятнадцати двенадцать она была дома.

Этта переоделась.

В полночь она снова покинула дом.

В шестнадцать минут первого она подъехала к клубу.

Где и обнаружила тело мужа.