Автор романа «Китайский цветок» Эмма По (Нина Николаевна Колчина) — непревзойденный мастер любовно-психологической прозы.
Две сестры. Казалось бы нет более близких людей, знающих друг о друге буквально все. Но случается так, что между сестрами возникает непреодолимая пропасть: лишь одной из них обещана крупная сумма денег. Любовь, ненависть, зависть, страсть — все сплетается в единый клубок…
v.1.0 — Scan, OCR SpellCheck: Larisa_F
v.2.0 — fb2 convert: remembecoventry
Катерина нервно теребила очки, то растирая между пальцами элегантную дужку, то бессмысленно отгибая подвижный костяной наконечник, которым эта дужка заканчивалась. Дорогая немецкая оправа, несмотря на очень солидный возраст, и сейчас смотрелась шикарно благодаря безупречному качеству и строгой классике силуэта. Но грубые толстые линзы, с небрежно отшлифованным краем, придавали очкам совершенно нелепый вид, наводя на мысль о том, что материальное благополучие их хозяйки в прошлом. Катерина водрузила очки на нос, близко поднесла к глазам лист бумаги, с набранным на компьютере текстом, и с досадой подумала, что придется все-таки раскошелиться на новые линзы. Старые стали совсем слабые, читать трудно. Подержав листок в руках, она вернула письмо на стол — хватит перечитывать его десять раз! — и прошлась по квартире. Остановилась у книжных полок, где за стеклом, как в музейной экспозиции, были выставлены старые фотографии. Маленькие, большие, в рамках и без — с каждой смотрел муж, а рядом с ним она или дочери, или они все вместе позируют для семейного портрета. Муж уже пять лет как умер, навсегда оставшись в ее прошлом, в ее памяти, и она почти смирилась с тем, что его больше нет в ее жизни. Вдруг это письмо сегодня утром, адресованное Щербакову Василию Юрьевичу. На миг показалось, что вот войдет она в комнату, скажет: «Васенька, тебе письмо» и поцелует его вроде и привычно, и мимолетно, а на самом-то деле нежно и с такой любовью, что дух захватывает. Отодвинув в сторону стекло, Катерина достала небольшую черно-белую фотографию, с которой ей улыбался молодой-молодой Вася, обнимающий еще совсем маленьких девчонок — одной рукой Дашеньку, другой Зою. Она прижалась губами к его лицу и в который раз за сегодняшний день мысленно спросила мужа, что же ей делать. Не выпуская фотографию из рук, она направилась к дивану, прилегла на потрепанные бархатные подушки и сама не заметила, как задремала. Сонное сознание, прорывая ткань времени, то проваливалось в прошлое, то, неуклюже перемешав годы и события, возвращалось в настоящее.
Катерина приоткрыла глаза. За окном сгущались сумерки, и комната погружалась в полумрак. Добротная, солидного вида обстановка только выигрывала от деликатного освещения. Оно ловко скрывало обшарпанность и многочисленные потертости — неизбежные признаки долгой жизни дома, в котором выросли двое детей, до последнего времени обитала собака Чара, а также неподдающееся счету разное мелкое зверье в виде хомячков, свинок, черепах… Она вздохнула, почувствовала, как горячая слезинка стремительно покатилась в сторону виска, и прижала руку к глазам. Господи! Зачем ты позволил ему уйти первому? Зачем оставил меня одну? — вопрошала она Бога. Катерина беззаветно любила мужа, и те годы, что вдовствует, посвятила, можно сказать, воспоминаниям о нем. Да и что ей оставалось делать? Идея повторного замужества даже не приходила в голову, хотя для своих пятидесяти трех она выглядела хоть куда. А дочери… Давно живут своей жизнью, в которой мать занимает отнюдь не первое место. Может, даже и не второе… Оставаясь наедине со своими мыслями, Катерина часто об этом думала. Наверное, она сама виновата, что не сложилось настоящей дружбы с девочками. Всю свою любовь, страсть она отдавала мужу, и дочери всегда знали, что на первом месте у матери папа, а им доставались лишь обрывочки ее заботы, тепла и любви. Но если их это и огорчало, то лишь в глубоком, очень глубоком детстве. Они давно к этому привыкли и тоже сделали свой выбор. Девочки больше любили отца, но Катерина и не думала с ним соперничать. Конечно, папа главный! Все правильно, и по-другому быть не может!
Лишь на короткое время вектор всеобщей любви и внимания был переориентирован с отца на Дашу — когда с девочкой случилось несчастье и она оказалась прикованной к инвалидной коляске.
С тех пор прошло десять лет, но вспоминать боль и ужас, охватившие всю семью, до сих пор неимоверно тяжело. Даша стала полностью зависеть от домашних, со слезами отчаяния и бессилия принимая от них самые интимные услуги. Основным помощником стала, конечно, мать, но роль дочкиной няньки оказалась ужасно трудной. Она ухаживала за Дашей так рьяно и отрешенно, что одного взгляда на ее воспаленные глаза и плотно сжатые губы было достаточно, чтобы понять — Катерина считает свою жизнь полностью и бесповоротно загубленной.
— Не ходи ты с таким лицом! — однажды прикрикнул на нее муж. — Лишаешь девочку последней надежды!
Наверное, он был прав, и свои эмоции надо было держать в узде, но держи не держи — вскоре и так стало ясно, что никакой надежды нет. Несмотря на все усилия врачей и большие деньги, которыми эти усилия оплачивались, улучшения не наступило. Ноги так и не ожили. Но Даше удалось невозможное — плохо ли, хорошо ли, но она наловчилась обслуживать себя сама, не прибегая к посторонней помощи. А потом воспользовалась старым как мир правом больного покапризничать. Заявила, что не может больше быть объектом всеобщего сочувствия, поэтому хочет жить отдельно от семьи, самостоятельно; и твердила это до тех пор, пока отец не купил ей небольшую однокомнатную квартирку, истратив на эту покупку последние сбережения семьи.
Стыдно говорить, но Катерина испытала облегчение, когда от них уехала Даша. Они с мужем часто ее навещали, помогали деньгами, во многом отказывая и себе, и Зое, но Катерине казалось, что с нее сняли бетонную плиту и она снова может свободно дышать, и главное — не отвлекаясь ни на что, как прежде обожать мужа…
Катерина подошла к книжным полкам, поставила на место фотографию и туда же, поверх книг, пристроила полученное утром письмо. На сей раз на него надо ответить, но прежде она поговорит с девочками. Сначала с Зоей.
Звонок матери застал Зою в самое неподходящее для семейного общения время. С горящими глазами и энергичной жестикуляцией она пыталась отвоевать у квартирной хозяйки кусок арендной платы. Та согласно кивала головой, но твердо стояла на своем — плати или освобождай квартиру.
— Мам, я сейчас не могу говорить. Заеду как-нибудь на днях… Господи, что за срочность такая! — возмутилась Зоя, услышав, что мать настаивает на встрече завтра утром. — Я ведь еще немножко работаю, если ты не забыла… Не забыла? Ну вот и хорошо, — сбавила тон Зоя. — Ладно, заскочу к тебе завтра в обеденный перерыв. Пожрать что-нибудь приготовь, а то по твоей милости голодной останусь…
— Всем от меня что-то нужно! Боже мой, как мне все надоело! — прибавила она, уже дав отбой и обращаясь скорее к самой себе.
Квартирная хозяйка сидела поджав губы, искоса наблюдая за своей квартиранткой. Она уже поняла, что Зоя готова платить больше; но если вдруг упрется — пусть съезжает. Одни неприятности с ней. Устраивает такие гулянки, что стены дрожат, и соседи постоянно жалуются. Недавно даже милицию вызывали. Девке уж скоро тридцатник, пора бы и остепениться, а эта как с цепи сорвалась!
Зоя решительно поднялась с кресла.
— Ну все, уходи. У меня дел полно. Со следующего месяца прибавлю, — раздраженно сказала она, подталкивая женщину к выходу и нахлобучивая ей на голову пушистую меховую шапку.
— Где ты это недоразумение купила? — не удержалась она напоследок от бесцеремонного вопроса и, едва закрыв входную дверь, громко припечатала: «каракатица жадная», — нисколько не заботясь о том, что «каракатица» еще не успела уйти и, вероятно, все слышит.
Деньги, деньги, деньги! Сколько же их надо, чтобы жить комфортно? Зоя налила в чашку крепкий дымящийся кофе, с наслаждением отхлебнула обжигающий напиток. Что там говорит мама по этому поводу? Ах да! «У тебя, девочка моя, слишком высокие запросы». Интересно, а какие у нее самой-то были запросы в двадцать восемь лет, и как вообще она решала свои финансовые проблемы? Она, как помнится, решала их через папу. Ничего не скажешь! Повезло. Как зарабатывать деньги — мать понятия не имела, а как сыр в масле каталась. Все у нее было: и шуба, и побрякушки золотые, и платья красивые.
Зоя в детстве обожала мамины примерки. На дом приходила портниха, которая проводила у них часы. Ее кормили обедом, поили чаем с пирожными и конфетами, мать развлекала разговорами, а та строчила на машинке очередной шедевр. Построчит, построчит — примерит, опять построчит, опять примерит. Иногда к концу дня выдавала готовую продукцию. Если фасон был уж очень навороченный, то канитель дней до трех-четырех растягивалась. Стоило это, между прочим, кучу денег. Но это так, вспомнилось… К вопросу о высоте запросов.
Да. Матери повезло. Ей небось и в голову не приходило, что отец может отказать в финансировании очередной тряпки. Она никогда не признавалась дочери, сколько платит своей Шанель, а та, видимо, брала ужасно дорого, так как еще в глубоко советские времена знала, что такое утяжелители ткани, и использовала их в подшивке подола или края жакета. Мать до сих пор носит вещи той поры. Некоторым лет по двадцать, ткань протирается местами, а все равно от них веет красивой жизнью.
Индпошив такого класса Зоя позволить себе не могла, а про шнуры-утяжелители наподобие тех, что оттягивали края маминых костюмчиков, читала в дамских романах на английском, когда училась в институте. Она и в бутики заходила только на самые распродажные распродажи. А вообще, ее торговая территория — универмаги и рынки. Там, как известно, ничего по-настоящему элегантного не продается. По крайней мере, в Москве.
Зое так хотелось к этой зиме купить норковый жакет, но увы… денег наскребла только на кролика. Фирма-производитель законспирирована как подпольная типография, но крой неплохой, а мех, если носить его с нагловатой небрежностью, может сойти за шиншиллу. Зоя ужасно устала от этих прикидок — что за что может сойти… Не девчонка уже. Пора нормально одеваться. Ее детская одежда была более высокого качества, чем сегодняшняя.
Конечно, и матери пришлось умерить аппетит, когда Дашка инвалидом стала. Тогда семья жила под девизом: «Все для Дашки! Все для победы!», но матери в то время уже пятый десяток шел. А каково испытывать постоянную нехватку денег, когда ты еще совсем молодая, и все хочется купить, и со спонсором глухо!
Зоя допила свой кофе и пошла в ванную, чтобы снять перед сном косметику. Взяла щетку, провела несколько раз по волосам. Густая темно-русая грива отливает живым здоровым блеском, красиво оттеняя бледное лицо. Карие глаза смотрят дерзко и весело, выдавая сильный страстный темперамент. Зоя придирчиво рассматривала себя в зеркале и нашла, что губы у нее все-таки тонковатые — хорошо бы подкачать гель. И кожа бледная, вялая какая-то. Походить бы в хороший косметический салон, но где, где, где взять на это деньги? Зоя была уверена, что ее неудачи на любовном фронте связаны лишь с тем, что она не может привести внешность в соответствие со своими представлениями об идеальной красоте. Каждый раз прежде чем заснуть, она перебирала в памяти наряды, которые видела в витринах или на жене своего шефа, и примеряла их на себя. Или представляла, как она будет смотреться, садясь в дорогую машину в длинном платье (несколько вариантов положения ног), в коротком платье (несколько вариантов обуви и положения ног), закуривая сигарету на заднем сиденье, если едет с шофером, и на переднем, если с любимым (очень много вариантов положения головы и рук вместе с ногами).
С так называемым «любимым» ничего путевого не складывалось. Не только сейчас — вообще. В «анамнезе» три романа с женатыми мужчинами и несколько случайных знакомств с коротким продолжением. Вот и вся lovestory. Сейчас встречается с Костиком Лапиным по прозвищу Лапа — работают вместе. Она даже не сочла нужным придумать ему какое-нибудь сю-сю-сю имячко для интимных ситуаций. Как звали все на работе Лапой, так и она шпарила, даже во время вспыхивающих подчас пожариков нешуточного вожделения.
Лапа оказался жутким гулякой. Пару раз в неделю в Зоину квартиру набивалась молодежь — потанцевать, подурачиться, выпить. Алкоголь приносил Лапа и сами гости, а немудреную закуску, воду, чай-кофе покупала Зоя. Тоже, между прочим, статья расходов. Намекала ему несколько раз, чтоб деньги давал, но он как-то ловко эту тему обходил, а совсем недавно заявил, что раз она тоже покутить не прочь, почему бы, дескать, и ей не потратиться.
Последнее время Зое все чаще хотелось послать Лапу ко всем чертям, но потом представляла, как тяжко будет чувствовать себя на работе — видимо, ее просто придется менять, — и откладывала жесткое решение.
Все банальности проверены самой жизнью. Одна из них — не заводить романов на службе, — похоже, самая мудрая.
Задумавшись, Зоя не заметила, как потянула палец в рот и стала грызть ноготь. Фу! Ну что за идиотская привычка! С детства еще. Мать согласно народному лечебнику несколько раз в день обтирала ей пальцы горьким отваром полыни, но Зойкино упорство взяло верх над материнским терпением, и вредная привычка перекочевала в юность, а оттуда, забуревшей и закаленной в боях, — во взрослую жизнь. Покончив с ногтем, Зоя направилась к кровати и, едва коснувшись головой подушки, поняла, что так устала, что даже не в состоянии поиграть в виртуальную богачку с кучей поклонников. Последнее, о чем подумала, — не забыть бы завтра заехать к матери в обеденный перерыв.
Взлохматив волосы перед зеркалом в прихожей и улыбнувшись своему хорошенькому отражению, Зоя с удовольствием потянула носом воздух и даже зажмурилась от густого, аппетитного аромата, доносившегося из кухни. Мать ждала ее и приготовила что-то вкуснейшее. Раздражение, не оставлявшее Зою со вчерашнего вечера, стало отступать в предвкушении горячей домашней еды. Мать — мастерица в этом деле. Что есть, то есть.
— Ну как, подготовилась к приходу дочери? — игриво спросила Зоя, снимая крышки с кастрюлей и сковородок, в которых булькало, потрескивало, попыхивало.
— Ой! И сырники сбацала. Дашь с собой? Сухим пайком.
— Конечно, Зайка. Для тебя и сделала, — с каким-то незнакомым смирением в голосе ответила Катерина.
— Мам, ты меня Зайкой сто лет не называла. Наверное, с тех пор, как папы не стало.
Катерина ничего не ответила. Поставила перед Зоей дымящуюся тарелку с мясной солянкой и села напротив, подперев рукой голову. К разговору с дочерью она приступила лишь после того, как та пообедала, а Катерина убрала посуду.
— Неси-ка свои сигареты. Покурим, — предложила она. — И постарайся не перебивать. И так не знаю, с чего начать.
Она встала из-за стола, подошла к книжным полкам, достала письмо, которое вызвало у нее столько воспоминаний, и положила его перед дочерью.
— Прочти вот это.
Бегло взглянув на конверт с фамилией адресата, Зоя удивленно посмотрела на мать.
— Ты когда его получила-то?
— Вчера, — вздохнула Катерина. — Читай.
Пока Зоя читала письмо, Катерина внимательно за ней наблюдала. На лице дочери появилось так не свойственное ей выражение беспомощной растерянности, губы искривила нервная улыбка, которую она, как ни старалась, не могла убрать.
— Мам, о ком он говорит?
— Вы с Дашей сестры только по отцу. Я вас обеих искренне считаю своими детьми, но настоящей биологической матерью являюсь только для одной. — Катерина закурила сигарету и глубоко вдохнула дым с первой же затяжкой. — Мы с отцом рано поженились. Детей рожать не торопились, жили в свое удовольствие. Нам было очень хорошо, Вася любил меня, но… он был молод и, наверное, легкомыслен. Я давно его за это не сужу. Да, он позволил девушке в себя влюбиться, хотя не имел на это морального права, поскольку была у него я — законная жена. Девушку звали Слуцкая Аня. Я даже допускаю, что отец в нее влюбился! Не полюбил — влюбился. Но у него и в мыслях не было разрушать наш брак. Насколько я знаю, он ничего ей не обещал и, уж конечно, не скрывал от нее, что женат. Но эта Аня просто голову потеряла. Так влюбилась в Васю! А Слуцкий Иван Антонович очень переживал за дочь, даже Васю просил оставить ее, и в конце концов уговорил свою Аню уехать вместе с ним в Америку. — У Катерины, не привыкшей к таким длинным монологам, сбилось дыхание. Она приложила руку к груди и вздохнула: — Время-то было какое? Семьдесят пятый год шел — самый «застойный», — и работа советского ученого в американском университете была практически невозможна. Уж не знаю, как это Слуцкому удалось. Вроде было индивидуальное приглашение, и решение по его командировке принималось на самом верху. Словом, устроить этот отъезд было очень трудно, тем более Слуцкий работал в каком-то академическом институте, может, к секретам оборонным отношение имел.
— Ничего себе командировочка на тридцать лет, — неизвестно зачем вставила Зоя.
— Я все это к чему говорю, — продолжала Катерина, — когда Аня неожиданно отказалась уехать с отцом, для Слуцкого пути назад уже не было, так как все уже было готово к отъезду, вплоть до авиабилетов. Приноравливаться к капризам дочери он не мог. От такого шанса, какой выпал ему, глупо было отказываться. Хотя Вася очень осуждал Слуцкого за отъезд. Он вообще как-то слишком раздраженно к нему относился. Не исключаю, правда, что чувство вины перед Аней переродилось так своеобразно в крайнюю неприязнь к ее отцу. Он считал, что нельзя было Слуцкому оставлять дочь одну. Тем более, она к тому времени уже была беременна. Да… От твоего отца. А во время родов умерла. Такое случается. Царствие ей небесное. Сейчас я не виню ее ни в чем, хотя мне было очень тяжело, когда узнала, что у Васи есть другая женщина. Господи, сколько слез я тогда пролила! Я ведь чувствовала, что это не просто интрижка, и ужасно его ревновала. Если бы он меня оставил, я б умерла, наверное. Вася был редкого обаяния человек. В него не мудрено было влюбиться… Вот так… Аня умерла, девочка выжила, и Вася взял ее к нам. Он сразу написал Слуцкому. Дескать, у того, как у законного деда, есть право забрать девочку к себе, и если такие планы у него есть — пусть забирает, если нет — пусть забудет о ней навсегда и не вздумает предлагать деньги. Так и написал тогда: либо эта девочка ваша внучка, либо моя дочь. Слуцкий не ответил. Девочка осталась у нас, а вскоре родила и я. — Катерина погладила Зоину руку. — Не держите на нас с отцом зла. Ну зачем нам было рассказывать тебе и Даше обо всех этих перипетиях? Вдруг это как-то отразилось бы на ваших отношениях, вашей дружбе! Вася пошел даже на то, чтобы подделать свидетельство о рождении через знакомую в загсе, и по бумагам вы с Дашей стали близнецами, хотя у вас разница почти четыре месяца.
Зоя сидела бледная, выводя сигаретой какие-то узоры в пепельнице и напрочь забыв о том, что обеденный перерыв кончился и ей надо хотя бы позвонить на работу.
— А почему вы с отцом отказались от помощи этого самого Слуцкого, когда все страсти уже улеглись? Как я поняла из его письма — он искренне хотел помочь?
— Кому? — мгновенно отозвалась Катерина. — Внучке! Заметь, это ОДНА из вас. А другая? Отец тогда категорически отказался. Что бы из этого вышло? Одна получает помощь, подарки, в перспективе образование за рубежом… А другая — шиш? Как мы могли пойти на такое?
Женщины замолчали, понимая, что настало время одной сказать, а другой услышать самое главное — которая из сестер сегодня потеряла мать, но обрела богатого американского дедушку.
— Это Даша, — еле слышно произнесла Катерина.
— Но почему же вы не написали ему, когда Дашка позвоночник сломала и вы с отцом бились как не знаю кто… — начала закипать Зоя.
— Вася не хотел. Его позиция никак не изменилась за эти годы. Но ведь обошлись же тогда. Справились! Ну а сейчас, я думаю, другое дело…
— Обошлись? Справились? — Зоя чуть не задохнулась от возмущения. — А то, что я с восемнадцати лет всегда на втором месте была в семье! Все лучшее Даше — она ведь инвалид! Зоя здоровая — ничего! переживет! Даше — последние деньги на собственную квартиру, а Зоя может и снимать за бешеные бабки!
— Господи! Да живи тут! Тебя никто не гонит, — возмутилась Катерина.
— Это ты называешь «обошлись»? Это вы ТАК справились? — наступала Зоя, смахнув рукой слезы. — Вы с отцом — два зацикленных друг на друге дурака, прибитых ошибками молодости!
— Не смей оскорблять память отца! — вскипела Катерина, стукнув кулаком по столу так, что звякнули солонка с перечницей.
— Ну и зачем ты мне все это рассказала? — выпустив пар, бесцветным голосом спросила Зоя. — Поехала бы к Дашке, порадовала б девку. Что называется «из первых уст».
— Зоя! Зоя! Что ты говоришь! Разве это радость — узнать, что та, которую ты всю жизнь считала мамой, на самом деле — чужая тетя, а настоящая мама давно умерла?
Зоя подошла к окну. Волосы растрепались, щеки порозовели, в руках на треть сгоревшая сигарета. Подрагивающий цилиндрик пепла на кончике держался, казалось, вопреки здравому смыслу. Зоя повела рукой, и пепельный карандашик свалился наконец на пол. Катерина, завороженно не сводившая с него глаз, перевела взгляд на дочь. Она смотрела на Зою с укором, любовью, надеждой на одобрение своего решения, со страхом, что именно этого-то ей не дождаться…
Зоя вдруг резко обернулась к матери.
— Подожди, мам! А как же объяснить, что мы с Дашкой похожи, как настоящие близнецы?
Она смотрела так сердито и подозрительно, что Катерина улыбнулась.
— Знаешь, это всегда было особой Васиной гордостью. Он считал, что Боженька таким образом благословил его решение и подал знак — дескать, ему, Боженьке, это угодно. Что касается вашего сходства — просто вы очень похожи на отца, поэтому и между собой… Зоя, я сказала тебе первой, чтобы ты завтра же поехала к Даше и поговорила с ней. Думаю, ей будет легче, если об этой новости она узнает от тебя, а не от меня. — Последние две фразы она почему-то произнесла почти скороговоркой.
— Раньше субботы я к ней не попаду. Завтра на работе буду сидеть часов до восьми — у шефа совещание на половину седьмого назначено. Ой! — Она с испугом посмотрела на часы. — В контору даже не позвонила. Залесский разорется. Ладно, давай письмо составлять дедушке Слуцкому Ивану Антоновичу. Завтра напечатаю на компьютере и отправлю. — Она взглянула на висевший на стене кухни календарь. — Знаешь, давай просто напишем, что в субботу двадцать восьмого февраля мы ждем его в гости. Нам на подготовку… — Зоя медленно повела пальчиком, с обгрызанным под корень ноготком, по циферкам календаря, — полтора месяца. Сегодня среда. К Дашке в субботу поеду и, может, переночую у нее. Наговоримся — во! — Она провела по горлу ребром ладони.
Следующие два дня Зоя прожила, как в лихорадке. Картинка перед глазами была словно подернута туманом. На вопросы сослуживцев отвечала невпопад, не к месту смеялась, два раза носила шефу на подпись одни и те же документы и безуспешно отбивалась от дурацких вопросов Костика Лапы. Все его зажигательные планы на выходные дни резко и безоговорочно притушила. Сказала, что собирается в гости к сестре. На его предложение поехать к Даше вместе состроила такую возмущенную гримасу, что в конце концов он обиделся и отстал. Потом она все же решила, что расставаться с Лапой так раздраженно несправедливо. Он никогда больше не увидит ее в прежнем качестве, разве что на похоронах. Впрочем, можно ли в этом случае говорить о ее прежнем качестве, Зоя не была уверена. В пятницу, столкнувшись с ним в пустом холле, она нежно поцеловала его в губы, ласково потрепала по щеке и попросила на нее не сердиться. Лапа обиженно отворачивался, но вдруг резко притянул Зою к себе и часто задышал, глядя ей в глаза. Получилось как в мелодраме и, обострив чувства, придало смелости.
Решительное настроение усиливалось благодаря привычному оживлению, которое неизменно приносил конец недели. Работы в фирме было много, и выходных дней народ ждал с большим нетерпением. Дискотеки, ночные клубы, гости, стирка-глажка-уборка и сон до полудня — все, чему не было места в будни, наконец-то имело шанс осуществиться хотя бы частично.
Зоя поглядывала на часы. Рабочий день подходил к концу. Она привычно навела порядок на своем столе, поправила макияж и прикрепила к компьютеру лист бумаги со списком дел на понедельник. Шефу очень нравилась ее деловитость и аккуратность. И памятки, которые она клеила к компьютеру, тоже нравились. Однажды он даже сказал ей, что никогда раньше у него не было такой четкой и ответственной секретарши.
Зоя действительно хорошо работала. Никогда ничего не забывала и не путала. Большая строительная фирма с красивым названием «Золотое сечение» имела уйму поставщиков и деловых партнеров. Зоя знала их всех, держала в памяти десятки имен, со всеми находила верный тон. Последнее время шеф замыкал на нее много важных дел. Видимо, был уверен, что Щербакова не допустит ляпа. Она втайне очень гордилась и доверием Залесского, и умением организовать работу, и своими умными изобретательными мозгами.
Зоя знала, что никогда больше не сядет за этот стол, и памятку составляла неизвестно для кого, но уж точно не для себя. Но все должно быть как обычно. Это часть плана. Очень важная часть. В воскресенье она умрет — внезапно и трагически, и эту бумажку на компьютере все запомнят как завещание Зои Щербаковой.
Зоя испытывала странные чувства — смесь грусти, злорадства и даже сентиментальности. Ей вдруг захотелось приписать к своей памятке что-нибудь вроде «Да пошли вы все…», или «Не поминайте лихом, друзья!», или нарисовать смеющегося чертика у скорбной могилки…
Размышления на эту тему прервал шеф, попросив Зою зайти к нему в кабинет. Он очень спешил. Неожиданно для Зои собрался в командировку на строящийся объект и обратился к ней с очень личной просьбой — в понедельник утром поздравить жену с днем рождения, поскольку его еще не будет в Москве.
Оказывается, его Инночка приглядела что-то в ювелирном магазине, а он долго не давал «добро» на покупку. Ждал подходящего случая. Когда шеф сказал, что в сейфе для Инны лежат десять тысяч долларов, Зое стало понятно, почему он не сразу дал это самое «добро».
Неслабый подарочек, — в который раз позавидовала она его жене.
Ей, Зое, таких подарков никто никогда не дарил. Она быстро оценила в уме мелочевку, которую получала от своих мужчин. Калькуляция была удручающей — браслет из какого-то поделочного камня максимум за двадцать долларов, который подарил на Новый год Лапа, и флакончик французского парфюма от предыдущего любовника… Все остальное вообще в счет не идет.
Господи! Почему ей так не везет! Ну что особенного в жене шефа? Внешне совсем не лучше, а мозги явно набекрень. Иначе не вела бы себя как жирная гусыня. Где-то подцепила своего богатенького Залесского и думает теперь, что может на всех смотреть сверху вниз.
Дура! — решила Зоя.
Шеф продолжал стоять у сейфа, о чем-то размышляя, и не торопился захлопнуть дверцу. Повертев в руках барсетку, достал из нее двести долларов и положил в сейф, прямо на толстый конверт с деньгами.
— Купите, Зоя, нарядный букет цветов — как приложение к конверту, — мягко сказал он, и Зое показалось, что он покраснел.
Бог мой! Да он влюблен в свою жирную гусыню как пацан, — поразилась она.
— Словом, сделайте все красиво! Я полностью полагаюсь на ваш вкус, — торопливо закончил Залесский.
Зоя согласно кивала головой, улыбалась, заверяла, просила не беспокоиться и одновременно прикидывала, когда он обнаружит пропажу денег, и будет ли она единственной, на кого упадет его подозрение. То, что она «красиво» возьмет эти деньги себе, она поняла сразу.
Шеф еще раз показал, как открывать и закрывать сейф, дал кое-какие поручения, уже по работе, и отбыл — опаздывал на самолет.
Допуск к личному сейфу шефа — даже если по возвращении из командировки он первым делом поменяет код — большая честь. Узнай об этом «золотые дамы» — так в шутку, по аналогии с названием фирмы, обращался к женщинам Залесский на корпоративных вечеринках, — скукожились бы от злости. Но сейчас ей было не до сытого самолюбия. Она вышла из кабинета Залесского, притворила дверь и снова села за свой стол.
Соображай, Зоя Васильевна, соображай! — ласково понукала она себя. Представь, как будут развиваться события в понедельник…
В Москву Залесский еще не вернется, но поздравить свою женушку по телефону-то он должен? Должен. Приехать к ней попросил утром. Но утро — понятие растяжимое. Предположим, он рассчитывает, что до двенадцати я при наличии машины управлюсь и с покупкой цветов, и с доставкой всего этого добра ей домой. Значит, в двенадцать уже можно будет звонить жене, чтобы спросить, как ей понравился его подарок. Предположим, звонит, спрашивает. А она — какой, дескать, подарок… Туда-сюда, в час, ну в половине первого нужно звонить на работу с известием о смерти Зои Щербаковой. Раньше не надо. Глупо получится — умер человек, а семья с самого утра беспокоится, как бы ему прогул не засчитали!
Когда Залесский узнает о том, что она погибла, он точно не даст команду обращаться в милицию. Оставит свое разбирательство до возвращения в Москву… А здесь такая картина — Зоя умерла, денег в сейфе нет, но сказать наверняка, что взяла их именно Щербакова, нельзя. В конце концов, никто не знает, в какой день они исчезли. С пятницы до понедельника два полных дня и, между прочим, три ночи. У охранников, которые пасут здание круглосуточно, уйма времени, чтобы проникнуть в кабинет Залесского и открыть сейф. Тем более ключ от входной двери на этаж, который занимает «Золотое сечение», хранится в дежурке на первом этаже.
Зоя даже потерла руки — настолько ясно представила растерянность Залесского. Но чтобы запутать его окончательно, нужна какая-нибудь деталь, которая увеличила бы круг подозреваемых в краже. Но это чуть позже, а сейчас — деньги!
Она решительно вошла в кабинет шефа и направилась к сейфу. Протянула было руку к кодовому замку, но вдруг отдернула — не стоит лезть туда без перчаток. Если шеф все же вызовет милицию, Зоиных лап там быть не должно.
Вернувшись в свой секретарский предбанничек, она достала из стенного шкафа верхнюю одежду и натянула на себя все, а главное — перчатки. Даже если бы кто-то заглянул к ней, совсем не удивился бы ее виду — рабочий день, можно сказать, закончился.
Взять деньги оказалось минутным делом. В ее сумочке лежали американские доллары в количестве десяти тысяч двухсот. Десять тысяч в конверте и двести долларов отдельно двумя сотенными бумажками.
У Зои немного подрагивали руки. Когда вынимала деньги из сейфа, испытала весьма острые ощущения. Даже лучше, чем секс.
Как же эти деньги кстати! Жирный гусь, ее шеф, с жирной щедростью к своей тощей, но все равно жирной гусыне — это подарок судьбы. В приступе ликования Зоя смачно поцеловала сумочку, в которой лежало разрешение ее ближайших проблем, и ослабила удавку шарфа, который обмотала вокруг шеи. Жарко. Вспотела даже. А ей надо еще сделать кое-что перед уходом.
Зоя оглядела свой стол в поисках нужной вещицы, но взгляд не зацепил ничего подходящего. Она стала открывать все ящики подряд, пока не увидела длинную стальную ложечку для коктейля, неизвестно откуда взявшуюся и уж совсем непонятно, зачем хранившуюся среди разнообразных канцелярских штучек. Повертев ее пропеллером между средним и указательным пальцами, Зоя подошла к двери в кабинет Залесского и несколько раз повернула влево-вправо торчащий из замочной скважины ключ. Он поворачивался легко и мягко, то выдвигая вперед трудолюбивый металлический язычок, то снова пряча его в дубовом чреве двери. Зоя усмехнулась. Манипуляции с ключом показались вдруг жутко эротичными и навевали совсем неподходящие ситуации мысли. Удивительно, что лезет в голову! Вместо того чтобы нервничать и кусать от страха губы, она ведет себя так, словно обчищать сейфы толстосумов — самое привычное дело.
Вставив стержень ложки в отверстие на шляпке ключа, она повернула рычаг вправо до отказа и услышала негромкий хрусткий звук. Ключ сломался. Одна его часть осталась в замочной скважине, другая повисла на ложке. Зоя быстро спрятала ее вместе с обломком ключа в карман своей «шиншиллы» и плотно прикрыла дверь…
Теперь Залесский наверняка запутается, когда начнет реконструировать обстоятельства кражи, а там, глядишь, и все его расследование сойдет на нет.
Огромное здание выжимало разгоряченную толпу из своих бетонных стен, и массовый исход людей в конце рабочего дня напоминал сход лавины. Четыре вместительных лифта безостановочно шныряли вверх и вниз, и тем не менее в холле каждого этажа томился стремящийся к выходу народ. «Золотое сечение» занимало второй этаж, и сотрудники фирмы никогда лифтом не пользовались, совершая как восхождение, так и спуск на своих двоих. Зоя терпеть не могла толпу и с ужасом наблюдала за людьми, которые, как шпроты из банки, вываливались из переполненных кабин. Но сегодня особый случай. С крадеными деньгами в сумке ей хотелось как можно скорее смешаться с толпой, затереться-раствориться и стать совсем незаметной. Страх, что кто-то пустится за ней в погоню, сменил холодную уверенность в своей безнаказанности.
Зоя вышла наконец на улицу и быстро пошла по заснеженному тротуару. Лихорадочная тревога, захлестнувшая мозги, чуть не заставила ее пуститься бегом. Лишь усилием воли она сдержала скорый шаг. Даже повернулась лицом к зданию, в котором отработала больше трех лет, и чуть слышно сказала ему: прощай. Кто-то тронул ее за плечо, и от мгновенно охватившей паники она громко вскрикнула.
— Сдурела, что ль? — деловито поинтересовалась Ленка Перегудова из отдела маркетинга. — Даже напугала меня!
— Ой, прости, Лен. Я задумалась и от неожиданности, — залепетала Зоя.
— Ты к метро?
— Нет-нет, — заторопилась она, решив, что Ленка может за ней увязаться. — Я тут зайти кое-куда собиралась…
— Темнишь, Щербакова! И Лапу своего отшила… Признавайся! На свиданку топаешь? — Она игриво ткнула наманикюренным пальчиком в «шиншилловое» плечо.
— Ленк, спешу. До понедельника!
Зоя взмахнула рукой и, прижимая локтем сумочку, зашагала прочь навстречу холодному ветру и колючему, жалящему снегу. Она с удовольствием подставила лицо непогоде. Леденящие снежинки, казалось, несли небывалый кураж. Как замечательно, что можно вот так просто идти по улице, чувствовать под ногами поскрипывающий снежок, а поскользнувшись, удержать равновесие и ощутить, как напрягаются мышцы бедра. А ведь таких простых радостей она будет скоро лишена. Очень скоро. Когда… Когда займет Дашино место…
Зоя остановилась перед прозрачной стеклянной дверью салона красоты. Шикарное местечко. Не часто она могла позволить себе стрижку в салонах такого класса. Но сегодня в ее сумке куча денег. На все хватит. И на стрижку, и на гелевые ногти, и на покупки кое-какие, и на жизнь до приезда этого самого Слуцкого, и Дарью похоронить будет на что.
Деньги Зоя пересчитывала дома не меньше часа. Во-первых, это занятие ей очень нравилось и бодрило, а она ужасно устала после салона и утомительной пробежки по магазинам с сумкой, набитой деньгами. Она обменяла на рубли сразу все залесские доллары — когда-то сможет теперь пойти в обменник! Во-вторых, долго раскладывала их по конвертам — по десять тысяч в каждый, — чтобы потом удобнее было ими пользоваться и держать под контролем остаток. Зоя во всем любила порядок. Все конверты она сложила в целлофановый пакет и опустила на дно большой дорожной сумки, которую, как ни крути, придется завтра тащить к сестре. Есть столько привычных вещей, без которых она не может обойтись ни дня.
Новая внешность постоянно манила к зеркалу. Зоя рассматривала себя очень придирчиво. Короткая стрижка, как у Дарьи, ей очень шла. Жаль, что придется отказаться от косметики — сестра вообще ею не пользуется. Иногда, раз в сто лет, ресницы накрасит. Зоя, напротив, без косметики на людях никогда не появлялась и не жалела серых теней для эффекта «дымчатых очей», что в макияже называют smoky eyes. Также в ход шли тональный крем, румяна, много-много влажной розовой помады… С короткой стрижкой это все выглядело очень задорно. Но самое потрясающее нововведение — гелевые ногти. Она глаз отвести от них не могла. Так красиво! Длинные нежно-розовые… они совершенно изменили форму руки.
Отгрызешь — убью! — Зоя погрозила зеркалу и засмеялась. Настолько похоже получилось на Дашку, что она стала примерять на себя ее жестикуляцию. То приложит руку к подбородку, то дотронется до висков, то потрясет пальчиками, словно сушит лак на ногтях, — так делает Дашка. Холеные руки сестры с идеальным маникюром, мелькая перед лицом собеседника, предназначены были отвлекать от безжизненных, неподвижных ног. Для Дарьи уход за своей внешностью и сводился-то в основном к уходу за руками. Надо будет это учесть, подумала Зоя. Господи, сколько же всего надо будет учесть! Справится ли?
Зоя сняла макияж и снова взглянула в зеркало. Без косметики стала совсем как сестра. Только худее. Подбородок чуть поострее. Дашка потолще и порыхлее как-то. Ну это и понятно. Не шутка — десять лет просидеть в кресле! Нужно будет откормить себя немного, чтобы прибавить килограммов пять-шесть. Но сначала разницы точно никто не заметит, а когда она встанет на ноги, кто вспомнит, что она немного выше и тоньше Даши! Впрочем, кто из них кто, к тому времени не вспомнит даже она сама.
От пережитых волнений Зоя разрумянилась, глаза заблестели. Хорошенькая. Лучше Дашки, решила она. Жалко, что Лапа не видит. Очумел бы сейчас от ее вида. Особенно от длинных ногтей цвета пиона. Может, позвонить ему сейчас? Пусть приедет! Шучу, сказала она своему отражению. Ее никто не должен видеть с внешностью a la Дарья. А вот сестре-то пора позвонить. Пусть завтра ждет.
Зоя села в кресло и взяла телефонную трубку. Положила локти на подлокотники и стала поворачиваться то вправо, то влево, стараясь держать ноги неподвижно. Оказалось, что это совсем нетрудно. Другое дело — как долго ей придется изображать инвалидку, и как вообще она с этим справится. Но сейчас об этом лучше не думать. У нее есть четкий план, который, как ни странно, сложился мгновенно и почти сразу после того, как мать вытащила из шкафа замшелый скелет в образе богатого Дашкиного дедушки…
Нечего беспокоиться. Все получится. Она точно знает, что сейчас надо делать. А потом ее поведет вдохновение.
В небольшой Дашкиной квартире царил беспорядок, который отличался, однако, не противной неряшливостью, когда, оглядываясь по сторонам, боишься упереться взглядом в деликатные предметы туалета, а какой-то особый — опрятный и чистый. В углу комнаты стоял рабочий стол со старым компьютером, заваленный книгами, словарями, справочниками. Листы бумаги с компьютерными текстами и Дашкиными пометками от руки и книги с закладками из чего попало были разложены повсюду. Весь этот «культурный слой» ее жизни слегка душил пространство квартиры, так как залегал кроме стола на подоконниках, стульях, тахте и даже на полу. Но было в Дашиной квартире еще что-то особенное, очень специфическое, что не сразу бросалось в глаза впервые попавшему к ней в дом человеку.
Постепенно это «что-то» проявлялось яснее, приобретало более четкие очертания, пока, наконец, хлопнув себя рукой по лбу, гость не понимал — все вещи в доме расположены таким образом, чтобы их можно было достать из положения сидя. Исключение составляла кухня, где вдоль стены все же висели обычные кухонные шкафчики и полочки для хранения кое-какой посуды и громоздкой бытовой техники, но воспользоваться этим добром хозяйка могла только с посторонней помощью. Тогда становилось ясным и назначение приспособлений-держалок, без которых Даша просто не могла бы себя обслуживать.
Ловко маневрируя по дому в инвалидной коляске, Дарья встречала сестру. Открыв дверь, она сразу ринулась на кухню, откуда тянуло ароматом жареного мяса и специй.
— Ты иди сюда ко мне! — крикнула она из глубины квартиры. — Я тут кашеварю.
— Знаешь, мне везет последнее время на халявные обеды, — прокричала Зоя из прихожей, с трудом стягивая узкие сапоги. — А мать даже с собой навернула!
— Ты у нее была недавно?
— Угу. В среду.
Зоя вошла в кухню, обняла еще раз сестру и села за красиво сервированный стол. Чтобы скрыть охвативший вдруг озноб, стала крутить в руках бокал. Даша накрыла сковороду крышкой, выключила огонь и обернулась к сестре.
— Мама дорогая! Что я вижу! — изумленно воскликнула она и захлопала в ладоши. — Ногтищи-то, ногтищи-то такие когда отрастила? Вредным привычкам объявила бой?
— Объявила! — Зоя громко рассмеялась, выставила вперед руки и, поигрывая пальчиками, сделала несколько движений восточного танца. — Ну как? Нравится?
— Потрясно, Зойка! Какие ровненькие, и умудрилась ведь ни один не сломать! — Она с сожалением посмотрела на свои. — А я растила, растила, а сегодня — бац! — и под корень. Теперь придется все остричь, а то некрасиво. — Даша огорченно вздохнула.
— Дашк! Ногтищи у меня гелевые! Вчера сделала. Такие твердые, заразы, их не погрызешь. — Она протянула руку сестре, чтобы та попробовала ногти на прочность.
— Ты разбогатела? Это же кучу денег стоит! Или твой Лапа оплатил?
Зоя презрительно хмыкнула.
— Господи! Тоже мне спонсор! Да он так и норовит из меня что-нибудь вытянуть. Жлоб, каких свет не видывал. — Совершенно неожиданно для себя Зоя не на шутку разгорячилась, но тут же сама себя осадила и снова взяла беззаботный тон. — Я премию получила. Можно сказать, из директорского фонда. И решила поделиться с тобой, — произнесла она нараспев.
— В каком смысле?
— Я же знаю, как тебе нравятся длинные ногти. Завтра утром поведу, в смысле, повезу тебя в салон, и тебе сделают такие же. Уж их-то не сломаешь! В общем, от нашего стола — вашему столу.
Даша просияла. То, что предложила сестра, было для нее настоящим событием. Она месяцами не бывала на улице, и прогулка с сестрой уже сама по себе была праздником. А посещение салона — просто сказочный подарок. Она так растрогалась, что в порыве благодарности к сестре чуть не расплакалась.
— Зойк, ты великая. Дай тебе бог хорошего мужа, — спряталась она за незатейливой шуткой, чтоб не выглядеть экзальтированной барышней. — Давай выпьем. В холодильнике бутылка вина. Откроешь? И начинаем поедать свиные отбивные.
— Даш! — удивилась Зоя. — Откуда это у тебя? Вино, отбивные, свежая зелень…
— Валерку попросила купить. Он зашел вчера сразу после твоего звонка. Парень такой покладистый. Сегодня вот на рынок сбегал. Ты даже не представляешь, как он мне помогает! Иногда прям думаю, что б я без него делала?
— Я тебе звонила, наверное, около одиннадцати. Ничего себе «зашел»! Да он нахал просто!
— Нет, Зой! Нет! Он хороший парень. Не гигант мысли, конечно. Но мне ведь скучно, я одна целыми днями, поэтому, когда забежит сигаретку со мной выкурить, — я всегда рада. Нет, ты не права, он хороший, — повторила Даша и ловко переставила сковороду на стол. Открыла крышку и положила на Зоину тарелку дымящуюся, аппетитного вида отбивную. — Можно я петрушечкой с чесноком посыплю? Тебе ведь не целоваться сегодня с Лапой?
— Валяй! А с Лапой я, может, вообще целоваться больше не буду…
— Неужели расстаетесь навсегда?
У Даши загорелись глаза, а Зоя чуть не расхохоталась на пафосную и наивную терминологию сестры. Впрочем, откуда ей взяться, не наивной-то? Опыта в любовных делах у нее, конечно, никакого.
— Надоел он мне, Даш. И затянулось у нас с ним как-то. Не замуж же за него идти! Он в общем-то мелкая личность.
— А я почему-то думала, что вы с ним поженитесь…
— Вот еще! А что Валерка твой не женится?
— Зой, ты ешь, ешь давай! Остывают ведь. — Она посыпала Зоину тарелку зеленью с чесноком и вдохнула восхитительный аромат. — Мне Валерка говорит, что отбивные я жарю волшебно. А почему не женится, не знаю. Говорит, правда, что одному спокойнее, но я думаю, что не полюбил еще по-настоящему. — Она положила отбивную и на свою тарелку и тоже густо посыпала приправой. — Валерку жалко. Не везет ему.
— Тебе всех жалко! — усмехнулась Зоя и отправила в рот кусок мяса. — У! Правда вкусно как пожарила. Что его жалеть-то? Здоровый туповатый бугай. — Она взяла штопор, вытащила из бутылки пробку и разлила по бокалам красное, как кровь, вино.
— У него ж машину украли недавно, — сочувственно продолжала Даша. — Так и не нашли. Работает сейчас, как вол, но когда теперь на новую накопит! Были б у меня деньги — дала бы ему в бессрочное пользование…
— Вот именно, — будто невпопад проронила Зоя, и сестра удивленно на нее посмотрела. — В том смысле, что если б и были — ты бы все расфукала. А что, Валерка заходит к тебе в гости без звонка? — Зоя насторожилась. Неожиданный приход соседа никак не вписывался в ее планы.
— Ну нет. Бывает, конечно, — смутилась Даша, — но очень редко. Обычно звонит и спрашивает, можно ли. Он ведь знает, что я очень занята. Ну, твое здоровье! — она потянулась к сестре с бокалом.
— И твое! — грустно ответила Зоя. — Вино вкусное. Тоже Валерка покупал?
— Нет. Это я сама. Я же продукты на дом заказываю. Очень удобно. Подороже, конечно, получается, чем самой покупать… Но у меня нет такой возможности, — сказала Даша просто и сделала несколько быстрых движений пальчиками.
У Зои заныло сердце.
— Давай выпьем еще, Дашук! — бодро провозгласила Зоя и чокнулась с сестрой.
— Меня Валерка Дашуком зовет! — радостно отозвалась Даша.
— Я смотрю, имя этого недоумка не сходит с твоих уст, — разозлилась Зоя. — Но знаешь, если он позвонит сегодня и спросит, можно ли зайти, скажи, что нельзя. Давай посидим вдвоем!
— Конечно, конечно! Не беспокойся! — горячо заверила ее Даша и положила на тарелку сестры еще одну отбивную.
Когда Даша сказала, что очень занята, — она ничуть не преувеличила. Чтобы жить, не дрожа над каждой копейкой, работать приходилось много. Получить настоящее системное образование ей так и не удалось. Поступив в иняз вместе с сестрой, она смогла закончить лишь первый курс. Летняя спартакиада, в которой Даша принимала участие, оказалась для нее роковой. Как так получилось, что опытная спортсменка — она с детства занималась гимнастикой — сорвалась со снаряда и получила травму, изменившую всю жизнь, объяснить невозможно ничем, кроме как нелепой случайностью. Когда Даша поняла, что надежды на выздоровление нет и она до конца своих дней будет прикована к инвалидной коляске, погрузилась в ужасное и беспросветное отчаяние. Сломалась не только ее собственная жизнь, но и жизнь близких и любимых людей.
Растерянные от свалившегося на них несчастья мать и сестра, страдающий от невозможности помочь отец… Даша тогда решила, что ей нужно либо покончить с жизнью самой, либо вписать в эту жизнь свой недуг. Она выбрала жизнь. Помог сильный характер, спортивная закалка и, наверное, молодость.
Обеспечить свою финансовую независимость стало ее главной задачей, ее азартом, в этом виделась возможность ощутить себя полноценной личностью невзирая на физическую ущербность.
Дни напролет она стала заниматься английским. Читала, запоминала, продиралась. Выбирала отрывки из известных романов для перевода на русский, потом сравнивала результаты своего перевода с работой профессионалов и с безнадежным чувством откладывала в сторону блокнот. Потом снова брала и пыталась понять, почему ее перевод такой сухой, вялый, а найденные слова словно протухали, как только ложились на бумагу… Это был очень тяжелый период в ее жизни. Сейчас-то недостатка в работе нет. Дарья сотрудничает с хорошим издательством, переводит любовные и детективные романы, но платят немного, и она трудится по десять часов, чтобы избавить себя от унизительного безденежья.
Зоя, отдавая должное упорству сестры, с ужасом смотрела на Дашу, которая, будучи прикованной к инвалидной коляске по воле судьбы, уже по доброй воле приковала себя к компьютеру. Она искренне считала, что Дашка напрасно так надрывается. Много ли надо инвалидке, жизнь которой проходит в четырех стенах! На тряпки не надо тратиться. Во-первых, «ходить» некуда, во-вторых, Зоя отдает ей много своего барахла, которое носить уже не будет. Вот и сейчас на Дашке удобная широченная юбка из жатой ткани — ее презент. Обувь-сумки — то, на что уходит куча денег, тоже без надобности. Косметикой не пользуется. На что тратить деньги-то? Поесть-попить, квартира, Интернет — вот, собственно, и все. Ну цветы покупает, удобрения к ним разные… В общем, мелочевка!
Зоя посмотрела на кухонное окно. Широкий подоконник был полностью отдан цветам. Горшки вставлены в керамические кашпо, и на всех наклеены бумажки с названиями — запомнить многие из них просто не представляется возможным, а Дарье нравится во время поливки произносить эти удивительно красивые слова. Получается, уверяет она, что обращаешься к ним по именам — Эхеверия, Циперус, Аспидистра, Спатифиллюм, Фиттония Вершаффельта…
Прошедшие два дня Зоя размышляла о том, что изменили бы в жизни сестры деньги богатого дедушки. По большому счету — ничего. Самой главной проблемы они все равно не решат. Помочь Даше встать на ноги нельзя, и тратить деньги на эти попытки бесполезно и даже глупо. А все остальное — пустое! Новая квартира, новая коляска, бессрочный кредит Валерке, кое-что, конечно, перепадет и Зое… Этот ерундовый список можно было бы продолжить, но по-настоящему распорядиться деньгами Даша не в состоянии. Деньги должны быть у Зои — здоровой, полноценной женщины, которая хочет и умеет жить. И ради новой, богатой, настоящей жизни она готова абсолютно на все.
Вечер проходил в неторопливых разговорах и подготовке к завтрашнему походу в салон. Зоя велела сестре остричь ногти и снять лак. Затем достала из своей дорожной сумки длинную красную юбку и заявила, что завтра оденет сестру как куклу, даже отдаст ей сапоги на высокой шпильке, чтоб та выглядела по-настоящему элегантно.
— Давай примерим. Подойдет ли? — предложила она с азартом.
— Ой, Зойк! Это ты специально для меня такую сумищу здоровую тащила? Знаешь, — сказала она мягко и задумалась. — Ты иногда бываешь такой неожиданной и какой-то очень-очень родной. Спасибо тебе.
…Узкие сапоги, в которые Зоя влезала с трудом, на безжизненных и бесполезных Дашкиных ногах застегнулись легко и свободно. В самый разгар примерки все-таки позвонил Валерка и стал напрашиваться к ним в гости, пообещав принести бутылку шампанского, но Даша, помня просьбу сестры, быстро отговорилась. По ее голосу Зоя поняла, что перед Валеркой ей неудобно, и отказ действительно прозвучал как-то неуважительно.
— Ладно, Дашк! Перебьется.
— Я думаю, он с тобой посидеть хотел, — предположила она. — Он всегда на тебя смотрит с таким интересом.
Зоя с досадой почувствовала, что с соседом вышло и правда неловко. Может, напрасно она так осторожничает? Пришел бы, посидел с ними немного. Вряд ли он обратил бы внимание на то, что Дашка свои ногти остригла, а она, наоборот, отрастила. Кстати, полезно было бы понаблюдать, как сестра с ним общается. Интонации, словечки, шуточки и все такое. Судя по всему, они довольно много времени проводят вместе, и, когда Зоя станет Дашей, общения с ним не избежать. Последний раз она видела Валерку месяца четыре тому назад. Он забегал к Дашке совсем ненадолго. Принес ей тогда какую-то штучку для компьютера. Зое и в голову не приходило приглядываться к нему повнимательнее.
— Даш, я поступила не очень тактично, когда попросила не приглашать Валерку. Ты, наверное, дорожишь дружбой с ним?
— Дорожу, — не стала возражать Даша. — Дорожу! Он хороший, — в который раз повторила она, — надежный и совсем не такой дремучий, каким ты его представляешь.
Даша отрицательно покачала головой, широко распахнула глаза, отчего на лбу обозначились морщинки, и стала похожа на удивленного хомячка.
Зоя усмехнулась.
— Тебя Валерка шампанским-то часто балует?
— Ну… бывает. А что?
— А то! Оно калорийное очень. Я смотрю, ты щеки отрастила… За весом, дорогая моя, следить надо.
Даша прижала ладони к лицу и испуганно взглянула на сестру.
— И вообще… — наступала Зоя, — не договариваешь ты что-то. Уж не влюбилась ли ты в своего соседа? А?
Она лениво протянула руку и снисходительно потрепала сестру по голове.
— Ну что ты, Зой, — совсем смутилась Даша, и начала быстро-быстро приглаживать волосы. — Мы с ним просто дружим.
Даша соврала, причем сама не знала почему — ведь именно сегодня собиралась рассказать сестре все-все. Но неожиданно передумала. Вдруг она рассмеется и станет говорить про него что-нибудь обидное. Зоя даже представить не может, что в него можно влюбиться, да еще так сильно, как влюбилась Даша. Сколько лет дружили, а никогда не думала, что чувство симпатии и сердечной благодарности сменится трепетной влюбленностью. Первой в ее жизни, поэтому сказочно-прекрасной. С ничтожной надеждой на счастливый союз, и оттого мучительной.
Боже мой! Что же такого должен сделать мужчина, чтобы в него вот так вдруг влюбилась женщина! Чтобы сладкие бубенчики ее сексуальности, лениво позвякивавшие в неразбуженном теле, разом пришли в беспрерывное взволнованное движение… Чтобы все ее тело от кончиков пальцев до корней волос наполнилось этим томным дрожащим звоном, и она почувствовала себя Женщиной — пленительной, страстной, жаждущей любви…
Что он должен сделать? Придать взгляду демонической силы? Обольстительно улыбаться? Сказать что-то очень умное или очень смешное? Совершить подвиг?
Ничего этого Валерий не делал. Просто, потягивая однажды шампанское на Дашиной кухне, произнес короткий тост:
— Давай выпьем за тебя! Ты необыкновенная девушка. Я в жизни таких не встречал.
…Вот, собственно, и все. Но после этого вечера она перестала думать о себе как о некоем бесполом существе, и в знак признательности за революционные перемены, которые произошли в ее голове, она в него влюбилась.
С мыслью о нем засыпала и просыпалась. Он был «при ней» двадцать четыре часа в сутки. Даже когда ей казалось, что думает о работе, покупках, доме или бог знает о чем еще, — все равно думала о нем.
Тот вечер, когда они пили шампанское на кухне, а Валерка говорил такие прекрасные слова, она вспоминала потом во всех подробностях — интонации его голоса, выражение глаз, жестикуляцию… Интересно, а что он имел в виду, когда назвал ее «необыкновенной»? А еще сказал, что ТАКИХ девушек никогда не встречал… Значит ли это, что она нравится ему больше, чем все те девушки, которых он знает?
Давая ответы на эти вопросы, Даша, надо сказать, значительно повысила собственную самооценку и пришла в конце концов к выводу, что Валерий либо уже влюбился в нее, но боится себе в этом признаться, либо вот-вот влюбится. Она же видит, с каким удовольствием он всякий раз откликается на ее приглашения, как ему с ней интересно.
Чтобы интерес этот не угасал, а, напротив, развивался, Даша придумала для Валерки забаву, которую никто из его окружения ему бы точно не предложил. Привлекла его к редактированию текстов — своих собственных, тех, что готовила для издательства. И, надо сказать, не ошиблась! Валерке это занятие не просто понравилось; он был в восторге — таком благоговейном и простодушном, что у влюбленной в него Даши наворачивались на глаза слезы умиления, когда Валерий, глуховатый, честно говоря, к стилистическим тонкостям, рьяно пытался выбрать лучший эпитет или что-нибудь в этом роде.
То, что она рассматривала как забаву, поскольку в окончательной правке оставляла, конечно, тот вариант, какой устраивал ее, — Валерка оценивал как трудную, но очень нужную работу. Наморщив лоб, он устремлял в потолок задумчивый взор и, шевеля губами, что-то вдохновенно шептал. Потом лихо цокал языком и неуверенным голосом излагал свою языковедческую позицию. Довольно скоро, правда, он осмелел, перенял даже Дашины словечки и мог категорично заявить, например, что «этот глагол из другой жизни» или «вот теперь диалог журчит»…
Даша была счастлива, что ее затея с редактурой имеет такой успех, а Валеркин вопрос: «Ну что, Дашук, там у нас дальше?» — просто приводил в смятение.
О том, что же там у них дальше, ей хотелось знать, наверное, больше всего на свете. Воображение рисовало такие милые сердцу картинки, что дух захватывало… Он приходит с работы, они вместе ужинают. Он хвалит ее стряпню; говорит, что никто больше не умеет так вкусно жарить отбивные. Потом идет к телевизору смотреть новости, а она тем временем готовит стол, чтобы разложить на нем свои бумаги. Он входит в кухню, садится напротив, и начинается совместная работа над текстами, которая его так увлекает. За окном дождь, снег, град, ветер — словом, непогода. А в доме у них уютно, тепло… и им так хорошо вместе… а потом он берет ее на руки и уносит спать…
Что там у нас дальше? — не спросишь ведь в лоб. Готов ли он к тому, чтобы связать с ней свою судьбу? Пусть не сейчас, потом! Или считает брак между здоровым мужчиной и больной женщиной вообще невозможным? Повод поговорить с ним на интересующую тему Даша нашла, но, чтоб не испугать своими планами на будущее, зашла очень издалека. Вытащила на свет давным-давно начатый рассказ. Это был ее первый сочинительский опыт, и «разбор полетов» она включила в ею же придуманную игру, очень надеясь, что сумеет повернуть разговор в нужную сторону.
На этот раз Валерка удобно устроился на диване, обеспечив себя чаем, сигаретами и пепельницей.
— Ну, я готов. Могу прям по ходу править, или хочешь сначала прочитать, как бы, до конца?
— Конечно, можешь, Валер! Тем более что я его в свое время не закончила. Надеюсь, ты мне поможешь выстроить сюжет. Рассказ про любовь.
— Ясен перец, — деловито заключил Валерий, закурил и, плотно сжав губы, пустил через нос мощную струю дыма.
Даша улыбнулась.
— В том-то и дело, что не ясен! Понимаешь, мой герой в очень непростой ситуации…
— Как рассказ-то называется?
— Условное пока название. «Леночка».
— Ладно. Там посмотрим. Читай давай.
— Слушай.
— «Неловкая» или что-то в этом роде уже было, — заметил Валерка.
Даша взглянула в тетрадь и в изумлении всплеснула руками.
— Какой же ты внимательный! Действительно, было. Заменим на «нескладную».
Валерка шмыгнул носом и едва заметно усмехнулся.
— Дальше читаю, — сообщила Даша.
— Господи! — угрюмо пробурчал Валерка, но Даша не стала останавливаться, лишь повторила последнюю фразу:
— Погоди, Даш! — прервал читку Валерий. — Что-то ты, по-моему, намудрила. Леночка твоя — ребенок, а какую-то бабу вспоминает… — он почесал лоб, — даже я ее не знаю.
— Ты всех баб мировой литературы, что ли, знаешь?!
— Ну с Миледи-то знаком! — с горделивыми нотками в голосе парировал он.
— Ты еще Красную Шапочку назови! — Даша помолчала. — Пойми, Леночка не простая девочка. Тем и интересна. В тот день, который я описываю, ей исполняется восемь лет. Ребенок? Конечно! Но ребенок необыкновенный, незаурядный. Неудивительно, что ее интересует классика. А теперь ты представь, как это чтение ее формирует. Да она вполне сложившаяся личность! Яркая причем… Поэтому нельзя относиться к ней снисходительно только потому, что вековая традиция не оставляет за ребенком права на глубокие осознанные чувства. На любовь к мужчине, например… Она ведь полюбила этого Сережу — отчима своего, и интуитивно понимает, что нарушает запрет, мечтает о недозволенном. Это очень ее угнетает, но девочка не знает, как преодолеть… — Даша разволновалась и замолчала.
— Ну, черт его знает, — примирительно заключил Валерий и отхлебнул чай из большой фаянсовой кружки. Дальше давай!
Даша перевела дух, закурила и посмотрела на Валерку.
— Ну как?
— Классная, конечно, девчонка. Но что она как бы хочет-то?
— Она хочет, чтобы Сережа увидел в ней женщину и уважительно отнесся к ее любви…
— Дашук! Так она что, трахаться с ним, что ли, готова? — Валерий понизил голос и недоуменно уставился на Дашину тетрадь.
— Думаю, что с ним она на все готова, просто некоторые вещи, в силу ее возраста, не приходят ей в голову. И вообще это не главное… Ладно. Давай дочитаю до конца, там совсем немного осталось. Я ведь говорила, что запуталась в сюжете.
Даша отложила тетрадь в сторону.
— Ну а дальше? — спросил Валерий.
— Я больше ничего не писала. Так… Общие наметки в голове… Леночкин отец, например, бывший муж Оли, оказывается, не погиб и возвращается домой. Оле придется выбирать одного из двух мужчин. Скорее всего она предпочтет не Сергея, а бывшего мужа.
Даша вдруг шумно вздохнула и состроила смешную симпатичную рожицу.
— Шампанского хочется до чертиков! В холодильнике мерзнет.
— Так пойду спасать бедолагу. МЧС спешит на помощь!
Он легко вскочил с дивана и, изображая почему-то паровозик, а не самолетик, двинул в кухню. Даша весело рассмеялась.
Валерка достал из кухонного шкафчика два бокала, открыл холодильник и, пока искал бутылку, по-хозяйски подцепил из банки маринованный помидор и отправил в рот.
— Может, ты есть хочешь? — крикнула из комнаты Даша. — Там есть паштет. Неси сюда. Сделаю тебе бутерброд.
— Съем, пожалуй. И помидоры принесу. Вкусные.
Шампанское слегка ударило в голову, и Даша отставила бокал. Валерка с проснувшимся к ночи аппетитом дожевал гигантский бутерброд и залпом опустошил бокал.
— Ну и как, скажи, твоя Леночка собирается охмурять отчима?
— Вообще-то она не хочет его охмурять. Да и не умеет. Ей хочется, чтобы он ее полюбил. Как думаешь, стоит ей на это надеяться?
— Да на фиг ему нужна эта малолетка?
— Валер, отвлекись ты от данной ситуации! История Леночки немного книжная, конечно. И в реальной жизни с проблемами этого ребенка женщина сталкивается в других обстоятельствах… Если она очень больна, например, есть ли у нее надежда на взаимную любовь мужчины? На семейный союз с ним? На ту самую любовь под запретом, с которой столкнулась эта девочка?!
Валерка не спеша съел последний помидор, запил его маринадом прямо из банки и судорожно передернулся.
— Ух!.. Кисло, зараза, но хорошо!
Даша смотрела на него, не мигая, и сердце ее в ожидании Валеркиного ответа готово было выпрыгнуть наружу.
— Думаю, Даш, что на взаимную любовь надежда у нее есть. Но это, конечно, смотря чем больна. Если у нее крыша поплыла, например, или рожа кривая…
— Нет-нет! — поспешно заверила его Даша. — С этим у нее все в порядке.
— А вот на семейный союз… надежда, как бы, вряд ли… Погоди, погоди. Тут знаешь, что возможно? Ну, в рассказе твоем!
Он хитро прищурил глаз, отчего лицо его исполнилось загадочной значительности, и потянулся за сигаретой.
— Значит, мать Леночки остается со своим первым, — продолжал он торжественно, — а малолетка оказывается вдруг наследницей большого состояния. Тут, я тебе скажу, мужик на ком угодно женится! И лично я не отказался бы от малолетки. А что? Подождал бы несколько лет и женился. Подумай, Даш! И концовка неожиданная, и все довольны… как бы.
…Перед уходом Валерка, как обычно, помыл посуду, убрал в шкаф бокалы… Остатки шампанского плотно закрыл пробкой и поставил бутылку в холодильник. На прощание чмокнул Дашу в щеку и заверил, что никогда так содержательно не проводил время. Даша осталась одна. Минут через двадцать он позвонил ей и сказал, что придумал название для ее рассказа — «Безнадежная любовь».
То привычно опираясь о подлокотники коляски, то ловко захватывая кожаное кольцо, свисающее с потолка, как в спортзале, Даша переоделась в байковую ночную рубашку. Потушила во всей квартире свет, но вместо того чтобы перебраться на диван, подъехала к окну и стала смотреть в ночное небо. Вспоминала прошедший вечер. Если Валерий был искренним, а сомнений в этом у нее в общем-то не было, то он не отрицал, что мужчина может полюбить физически неполноценную женщину. Даша улыбнулась, подумав, как ловко вывела разговор на нужную тему. А он так и не догадался, что речь идет о ней, поэтому говорил свободно, не боясь ее обидеть.
— Дурачок мой любимый! — произнесла она в темноту. — Ты тоже меня полюбишь когда-нибудь.
Ей так отчаянно этого захотелось, что она зажмурила глаза и представила, как он берет ее за плечи и говорит, что нет у него человека любимее и роднее. Он хочет прижать ее к себе и… натыкается на коляску. Даша не заметила, как по щекам покатились слезы. Только когда намокшая горловина рубашки захолодила кожу, она утерлась рукавом и уткнулась лицом в ладони. Обречена на всю жизнь?! Что делать? Кого молить? Почему, почему ей так не повезло?
Она сжала руки в кулак и стала что есть сил колотить себя по бедрам и коленям.
— Дурацкие, беспомощные, отвратительные ноги, — сквозь слезы шептала она. — Почему вы меня подвели? Почему не слушаетесь? Вставайте, идите, идите.
Обессилев, она откинулась в своем ненавистном кресле; голова склонилась набок, руки, как плети, повисли по сторонам коляски.
…Давным-давно, в раннем детстве, их с Зойкой первый раз повезли к морю. Отца с ними не было, ездили только с мамой. Ей дали адрес известной на всю станицу Тамань знахарки, которая и поселила их у себя в двух комнатках уютной казацкой хаты. Даша помнила, как сердился отец, не желавший отпускать их одних в такую даль. Но мама сумела настоять на своем — так рвалась к этой врачевательнице лечить свой упорный женский недуг.
Когда на станицу опускалась черная южная ночь, бабка уводила маму на свою половину, задергивая за собой сборчатую ситцевую шторку. Дашу с Зоей туда не пускали. Не сводя глаз с пестрой занавески, они оставались в тесном коридорчике, где забирались на огромный высокий сундук и ждали мать. Им было немного страшно и за нее, и за себя. Девочки боязливо жались друг к другу и старались не смотреть на портрет покойного хозяйкиного мужа — широкоплечего кудрявого казака с тяжелым взглядом и гладким неподвижным лицом.
К тому, что происходит за шторкой, прислушивались очень внимательно. Бабка то надолго замолкала, то шептала что-то совсем неразборчиво, то строго приказывала матери повторять за ней таинственные заклинания:
…Вглядываясь в ночное московское небо, Даша читала заговор так, как запомнила его с тех детских пор. Слезы вдруг брызнули с новой силой. Она уже не старалась их усмирить и, мешая рыдания с лопающимися в горле словами, молила неизвестную Повелительницу об исцелении… Чтобы милый, любимый, самый добрый на свете человек увидел в ней Женщину — пленительную, страстную, жаждущую любви…
Зоя вздохнула и виновато взглянула на Дашу.
— Ну не сердись на меня за то, что Валерку отшить пришлось! Скажешь ему потом, что вредюга сестра настояла.
— Ладно, Зой! Все нормально. Приглашу его на той неделе на ужин. Выпьем его шампанское. В последний раз, — пообещала она, вспомнив Зоины предостережения по поводу его чрезмерной калорийности. — И все обиды пройдут. — Даша улыбнулась сестре и сделала неопределенный жест рукой.
— Шампанское, Дарья Васильевна, мы с тобой и на этой неделе выпьем, — торжественно объявила Зоя и направилась к своей дорожной сумке, из недр которой достала бутылку «Асти Мартини».
— Ты с ума сошла! Зачем такое дорогое шампанское купила? — для порядка возмутилась Даша. — Но, честно говоря, я очень хотела его попробовать. Гуляем, Зойка!
…Зоя давно не видела сестру в таком веселом расположении духа. Дашка смеялась, с удовольствием примеряла на себя «шиншиллу», кокетливо пожимала плечами, строила перед зеркалом озорные рожицы, заматывала вокруг шеи шелковый шарф и не уставала поражаться умению сестры красиво сочетать вещи.
— Смотри, смотри. Мне ведь тоже идет. Правда? — радостно допрашивала она сестру.
— Конечно, идет! — с готовностью подтверждала Зоя. — Завтра все это наденешь ты, а я пойду в твоем.
— Как здорово, что ты приехала ко мне с ночевкой! Спасибо тебе.
Даша помолчала, медленно размотала шарф, сняла жакет и как-то вся сникла.
— Я не привыкла жаловаться, но так плохо иногда бывает и одиноко, что разные мысли приходят в голову. Дурные, — уточнила Даша и, кивнув в сторону кухни, грустно призналась: — У меня там в ящике лежит синяя коробочка всего с одной маленькой капсулкой. Недавно купила. Не спрашивай, где да как, — махнула она рукой. — Пусть, думаю, будет на всякий случай. Выпила — и все.
— Что значит «все»? — переспросила Зоя и нервно откашлялась.
— Все. Совсем все. Понимаешь?
Ночью Зоя долго не могла заснуть. Синяя коробочка в кухонном ящике не давала покоя. Значит, Даша сама признает бессмысленность и никчемность своей жизни, свою полную, абсолютную бесполезность. Иначе мысли о смерти, о самоубийстве просто не приходили бы ей в голову. Не приходят же они в голову нормальным полноценным женщинам, самой Зое, например. И зачем только Даша рассказала ей о капсуле в синей коробочке? Если бы не это, она почти наверняка отказалась бы от своего жестокого плана. Во всяком случае, именно так Зое хотелось думать.
Спала она чутко и тревожно. На рассвете проснулась вдруг от страха, что не может пошевелить пальцами ног. Это было давнишнее и знакомое ей ощущение. Первое время после несчастья с сестрой у нее часто от ужаса ухало по ночам сердце. Казалось, что у нее тоже отнялись ноги. Жуткий животный страх поднимался вверх по позвоночнику и тыкался, тыкался в мозг тупой мохнатой мордой…
Утром вставать не хотелось. Даша хоть и не спрашивала сестру, почему та всю ночь ворочалась да вздыхала, судя по невыспавшемуся лицу, бодрствовала вместе с ней. От вчерашней легкости не осталось и следа. Не хотелось ни завтракать, ни разговаривать. Даша все же сварила крепкий кофе. Пили молча. Потом закурили. Зоя включила телевизор, чтобы тишина не была такой гнетущей и, улыбнувшись сестре, стала, как в пантомиме, показывать на свои пальчики и изображать их невероятное скоростное удлинение. Давай, мол, собираться на выход.
— Зой, может, в следующий раз как-нибудь… — слабо запротестовала Даша. — Мне кажется, у тебя и настроение испортилось.
— Не выдумывай, Дашук! — Зоя допила кофе и решительно потушила сигарету. — Просто ты редко выходишь из дома, поэтому немного боишься улицы. Это неправильно. — Она подошла к окну и оглядела живописный цветник. — Как хорошо у тебя цветы растут. И что ты с ними делаешь? — Она нагнулась над пышным густым растением с мелкими полосатыми листочками. — «Традесканция приречная», — прочитала название на глиняном кашпо. — Это твое последнее приобретение?
Даша кивнула.
— Слушай, — восхитилась Зоя, — какое потрясающе красивое слово! Тра-дес-кан-ци-я… У тебя какие ассоциации?
Даша улыбнулась.
— Странно, что ты об этом спрашиваешь. Я сама думала о том же. «Традесканция», по-моему, замечательно подходит для названия роскошной вечерней ткани… Хрустящей такой. Как думаешь?
Зоя манерно дотронулась пальцами до лба.
— Нет. Я бы употребляла его в значении неудачи, провала. Словом, когда что-нибудь не получилось… Полная традесканция! Облом, дескать. Каково?
— Здорово! У тебя лучше, чем у меня, — засмеялась Даша.
— Или наоборот. Если все в ажуре… Ну что? Собираемся?
К Даше постепенно возвращалось хорошее настроение. Зоя долго и обстоятельно делала ей макияж, потом стала наряжать. Когда подкатила коляску к зеркалу и Даша увидела свое отражение, то не смогла сдержать восторженного «ах». Никогда она не выглядела так элегантно! Но главное — ноги. Они казались живыми и очень красивыми в высоких узких сапогах на шпильке. А Зоя, которая всегда так тщательно подбирала одежду, на сей раз без разбора напялила на себя Дашкины вещи — брюки на резиночке, туфли без каблука, светло-серую пухлявую куртку, черный беретик, и даже не накрасилась.
Даша, глядя на сестру, смеялась до слез.
— Боже мой! Зойка, ну почему ты никогда не говорила мне, что я в своем прикиде вылитое пугало? Ты же знаешь, у меня со вкусом на тряпки полная традесканция! Снимай давай все это немедленно! Ты на себя не похожа. Мы с тобой словно поменялись местами.
Зоя довольно хмыкнула. Сестра даже не представляла, насколько точно попала в цель. Переодеваться она, конечно, не стала, но одну свою вещь все-таки оставила — сумку.
Зоя покатила коляску к входной двери. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. Прежде чем открыть дверь, прислушалась. На лестничной площадке тихо. Только бы там никого не было! Если их увидит кто-нибудь из соседей — все пропало.
Стараясь производить как можно меньше шума, Зоя быстро вывезла коляску в коридор, захлопнула дверь и метнулась к лифту. Никого нет. Наклонившись к сестре, она забормотала ей в самое ухо:
— Я хочу показать тебе кое-что… Там собака с щенками…
Миновав холл перед лифтом, она надавила тугую дверь, ведущую на лестницу, быстро выкатила туда коляску и на мгновение замерла. Тоже никого. Крутая лестница с высокими ступенями словно падала куда-то в темноту.
В последний момент Даша обернулась. В ее глазах не было ни тревоги, ни тем более страха… Только изумление. Как вчера, когда увидела Зоины ногти… «Мама дорогая! Что я вижу!»
Не в силах выдержать ее взгляда, Зоя что было сил толкнула коляску. Потом ей будет казаться, что в этот миг она оглохла, так как прыгавшую по ступеням коляску и падавшую, словно тряпичная кукла, Дашу она видела как в немом кино. Внезапно все замерло, тишина стала невыносимой. На ватных ногах, скользя перчаткой по перилам, Зоя стала спускаться по лестнице.
Даша лежала на боку, неестественно закинув вверх руку. Опустившись на колени, Зоя нерешительно тронула ее за плечо, пытаясь повернуть на спину. Голова сестры безжизненно откинулась назад. Зоя вскрикнула и тут же зажала ладонью рот. Левую часть Дашиного лица заливала кровь, которая вытекала из рваной раны на щеке. Страшная багровая вмятина на виске не оставляла ей никаких шансов на выживание, но избавляла Зою от последнего ужасного насилия над сестрой.
Открыв сумку, она достала щербатую мраморную пепельницу, которую спрятала там еще в пятницу вечером, чтобы была под рукой, когда придется нанести Даше окончательный удар. Не пригодилось.
Даша мертва, и отступать теперь поздно. Закусив губу, Зоя острым, отбитым краем пепельницы полоснула себя по лбу и, не дожидаясь, когда хлынет кровь, сильно ударила себя по скуле. Последнее усилие — спрятать пепельницу в сумку и застегнуть молнию.
Сознание она не потеряла, хотя боль была очень сильной. Растянувшись на каменном полу вниз лицом и подложив под голову руку, она наблюдала, как кровь из пореза над бровью, смешиваясь со слезами, попадает на рукав куртки, собирается в маленькую лужицу и проворно стекает на грязную, заляпанную цементом плитку.
— Мама, м-мамочка, — рыдала в трубку Зоя.
— Господи! Ну кто это? Не пойму. Дашенька, ты, что ли?
— Я, я, мам. Слушай меня. Случилось несчастье. Погибла Зоя. Но давай не будем по телефону. Тебе надо сюда приехать. Мамочка, мне говорить тяжело. Ладно? Приезжай скорей!
Зоя бессильно откинулась на подушку и застонала. Говорить ей действительно было тяжело. На рану над бровью наложили швы, отчего она сильно опухла и горела. Скула отливала багрово-синим. Зоя закрыла глаза и думала только об одном — скорее бы это все кончилось…
— Дашук! — тихо позвал Валерка. — Может, тебе попить дать или в аптеку за чем-нибудь сбегать?
Зоя отрицательно покачала головой и открыла глаза.
— Спасибо тебе, Валерочка. Ты очень помог мне сегодня. Что там с моей коляской?
— Дашук, ну сделал, что мог, как бы. Еще немного послужит. Хотя пора, старуха, копить на новую. Тебе ж без нее как без рук. В смысле… Ну… — Валерка окончательно запутался в конечностях и умолк.
Зоя улыбнулась.
Валерка захлопнул свой чемоданчик с инструментами, сел в коляску и совершил по комнате показательный прокат с поворотами направо-налево и задним ходом.
— Прям не знаю, как тебя благодарить! Но ты иди домой. Мама скоро придет. И вообще, мне ведь при тебе даже в туалет отправиться неудобно.
— Ты, Дашк, пургу метешь. Да я тебе в чем хочешь помогу!
— Валер, ты мой дружбан, но писать будем членораздельно, — с трудом проговорила Зоя.
Валерка засмеялся было, но тут же умолк, и на лице появилось соответствующее ситуации выражение.
— Ты настоящая железная леди. Мне бы твой характер — мне б цены не было!
Зоя бессильно опустила веки, и Валерка, подхватив свой чемоданчик, тихо ушел.
Услышав щелчок замка, она наконец встала на ноги. Господи, как же тяжело исключить из жизни вертикальное положение. И это только начало. Справится ли? Пока все идет по плану. Пока ее Даша не вызвала подозрений ни у врачей «скорой помощи», ни у милиции, ни у соседей. Правильно она придумала повредить лицо — сейчас все жалостливо разглядывают ее раны, потом будут пристально следить за их заживлением, а уж после этого примут ее любую.
Хотя несколько часов назад блестящий план мог запросто провалиться. Для нее явилось полной неожиданностью участие судмедэксперта в долгой и тягостной процедуре констатации смерти сестры. Начни он осматривать мертвую Дашу — наверняка заметил бы признаки атрофии мышц. Кто тогда поверил бы в умильную историю о том, как та повезла на прогулку сестру-инвалидку в тяжелой неуклюжей коляске! Но он лишь успел бросить короткий цепкий взгляд на мертвую девушку, как зазвонил мобильный телефон. Разговор, видимо сугубо личный и захватывающий, заставил его удалиться на кухню. Когда милиционер, оторвавшись от заполнения бумаг, громко назвал его имя — не то Альберт, не то Альфред… Зоя сразу забыла, — тот снова заглянул в комнату и тоскливо уставился на мертвое тело, аккуратно и заботливо уложенное на ковер Дашкиными соседями.
— Смотреть будешь? — деловито спросил милиционер.
— И так все понятно! — махнул зажатым в руке телефоном Альфред-Альберт.
Сегодня же воскресенье! — вспомнила Зоя. Наверное, его баба ждала. Как хорошо, что он так торопился…
Осталось еще одно испытание — мать.
Сегодня она точно ни о чем не догадается, особенно учитывая ее подслеповатость. Но нужно, конечно, постоянно за собой следить и не расслабляться ни в коем случае.
Нужно очень-очень сильно поверить в то, что Зоя умерла, а осталась она — Дарья.
— Я — Дарья Васильевна Щербакова, — несколько раз проговорила Зоя, — то есть Даша. Конечно, Даша. Зоя умерла. Зоя умерла.
Нужно ли ей быть на собственных похоронах? Подумает. Время еще есть. Она раскрыла большую сумку, которую привезла из дома, стала доставать оттуда вещи и развешивать в неудобном низком Дашкином шкафу. Деньги, которые она назвала «премией из директорского фонда», запихнула подальше в ящик письменного стола. Из сумочки, с которой выходила на прогулку с сестрой, вынула мраморную пепельницу и убрала ее за коробки с бытовой техникой на кухонной полке. Потом вернулась в комнату, достала только что спрятанные деньги, отсчитала двадцать тысяч и положила в свою сумку. Пусть мать обнаружит их там. Надо же на что-то похоронить сестру…
Когда раздался звонок, она села в коляску и поехала открывать матери дверь. Катерина, увидев забинтованную голову дочери и страшный синяк в пол-лица, порывисто ее обняла и заплакала.
— Как это произошло?
Она слушала, не задавая никаких вопросов. Губы подрагивали, по щекам катились слезы, но она их не замечала.
— Это я виновата, — прошептала Катерина, когда дочь закончила свой рассказ. — Только моя вина.
Вдруг она стала суетливо подниматься с «гостевого» Дашиного кресла, то роняя носовой платок, то одергивая старенькую, наспех надетую кофточку.
— Мам, ты куда? — подозрительно спросила Зоя, оставив скорбный тон.
— Я туда пойти хочу. В коридор. Ты расскажи мне, где она умерла, — я хочу там постоять одна.
— Мама, не выдумывай, пожалуйста! Там темно сейчас. Не хватает тебе тоже сверзиться с этой лестницы…
Зоя пришла в ужас от того, что можно снова оказаться на том месте и пережить заново весь кошмар, через который ей сегодня пришлось пройти. У нее застучало в висках, перед глазами все поплыло.
— Завтра поедешь в морг и стой там около нее сколько хочешь! Нечего! — сорвалась Зоя на истерический крик, несмотря на пульсирующую боль в ране. — Нечего душу травить… Я думала, что тоже умру сегодня!
— Прости меня, девочка моя. Прости. Я эгоистка. Я не должна думать о себе. Боже мой! Это я во всем виновата. Вася недаром не хотел… — Вдруг она запнулась и посмотрела на дочь. — Ты ведь все знаешь? С тобой Зоя вчера говорила?
Поняв, что была на волосок от разоблачения, Зоя притихла и, закусив губу, решила вообще помалкивать, если не уверена в собственной сдержанности. В ответ на вопрос матери она лишь кивнула.
— Вася никогда не хотел иметь ничего общего с этим Слуцким, — закончила она свою мысль. — Ну не то чтобы с ним лично, а помощи его никогда не хотел. Говорил, что деньги его могут посеять между вами соперничество и зависть. Если б я не согласилась на его помощь, Зоя была бы жива. Это я попросила ее поехать к тебе — поговорить, подготовить к встрече с дедом, рассказать, в конце концов, о той давнишней истории. Сама я не решилась. Ты девочка эмоциональная, привыкла все глубоко переживать…
— Давай обо всем этом потом, — проникновенно сказала Зоя, и положила руку на колено матери. Зоя полностью овладела собой.
Катерина погладила ее пальчики.
— Какие у тебя руки красивые. Даже красивее, чему Зои были.
Зоя улыбнулась нежно и грустно.
— Мам, в прихожей ее сумка. Принеси. Оттуда надо взять кое-что… Я, когда паспорт Зоин искала, деньги там видела. Они нам теперь пригодятся. На похороны, — добавила она еле слышно. — А тебе, мам, предстоят тяжелые дни.
Из сумки, в которой Зоя оставила только то, что посчитала нужным, Катерина достала двадцать тысяч рублей, стянутых тонкой красной резинкой, и удивленно воскликнула:
— Зачем Зоенька носила с собой такие большие деньги? Не знаешь?
— Она долго копила на весеннее пальто, и мы с ней как раз собирались в магазин. Тут неподалеку открылся торговый центр, Зоя сказала, что со специальными дорожками для колясок. Она хотела вместе со мной… Мам, в сумке должны быть ключи от Зоиной квартиры. Посмотри.
Катерина порылась в недрах кожаной торбы и вытащила яркий блестящий брелок, с которого Зоя предусмотрительно сняла ключ от квартиры Лапы, чтобы мать не задавала лишних вопросов.
— Зоя говорила, что рассчиталась с квартирной хозяйкой до конца месяца, так что ты не очень спеши, мам, но тебе придется собрать Зоины вещи и перевезти к себе. Одежду и украшения потом мне привези — посмотрю, что подойдет. Обязательно возьми Зойкин шар счастья. Обязательно, мам, слышишь? Я хочу, чтобы он был у меня!
Катерина покомкала в руках платочек.
— Доченька, тебе очень нужен этот шар?
— Нужен. Почему ты спрашиваешь?
— Можно я его себе возьму на память о Зое и Васе — ведь это он ей покупал. А вот кто название такое придумал «шар счастья» — не помню. Не ты?
— Нет, мам, Зоя. Точно. Зоя.
— Зоенька обожала этот шар и с самого детства его хранит. Хранила… — Она снова заплакала.
Простая старая игрушка, права на которую заявили обе женщины, представляла собой нечто среднее между ужасной прелестью и милейшей пошлостью. Прозрачный стеклянный шар, заключавший в себе припорошенную снегом пластмассовую идиллию, подарил Зое отец, когда она была еще совсем девчонкой. Искрящиеся снежинки волшебно кружились в глицериновом воздухе и медленно оседали на неописуемую красоту, при виде которой Зое всегда хотелось рыдать. Никакой другой мир не мог сравниться с дивным белоснежьем стеклянного шара.
В детстве она часами, как дурочка, могла вертеть его в руках и фантазировать на тему пластмассовой жизни. Да не отдаст она никому шар счастья! Даже матери. Он ее, и только ее.
— Мам, извини. Я очень, очень хочу оставить его себе. — Зоя ласково посмотрела на мать. — И потом, знаешь… хочу вернуться к нашему с Зоей разговору об этом, как там его… Слуцком. Она сказала, что он ну совсем не знает, как сложилась жизнь нашей семьи после его отъезда в Америку. Давай не будем говорить ему о Зое вообще.
— Как это? — удивилась Катерина. — И почему?
— Он совершенно чужой нам человек. Зою никогда не видел, и его притворное сочувствие… ну, как это сказать… оскорбит ее память. И папе, я думаю, это решение было бы по душе.
Катерина закрыла руками лицо. Зоя терпеливо ждала, когда схлынет новая волна материного горя, чтобы продолжить. Но Катерина неожиданно подошла к дочери и присела около нее на корточки.
— Дашенька, — она положила голову ей на колени, — какая же ты хорошая девочка. Какое доброе у тебя сердце.
— Ну так как, мам? Ты согласна?
— Даже не знаю, доченька. — Катерина вернулась в свое кресло. — Боюсь, что проговорюсь, и неудобно получится.
— Он приедет еще через полтора месяца. У тебя есть время подготовиться и продумать, что можно говорить ему, а что нет.
— Что значит «подготовиться»?
— В доме полно разных фотографий, например. Оставь только те, на которых нет Зои. И семейный фотоальбом отредактируй. Он же наверняка захочет посмотреть семейную фотолетопись.
Эта идея Катерине не понравилась. Она нахмурилась.
— Знаешь, давай лучше без обмана. — Она вдруг осеклась. — Я имею в виду без этой, как ты говоришь, «редакции».
— Мам, есть еще одна причина! — голос Зои как-то нехорошо напрягся. Она дотронулась до повязки на лбу. Видимо, от активной работы мышц лица разболелась рана. — Еще одна причина, — повторила она обессиленным голосом. — Мы совсем не знаем, что он за человек. Вдруг какой-нибудь чудик подозрительный. Вдруг его насторожит смерть сестры перед самым его приездом… Замучает нас своими расспросами. А нам это сейчас надо? Не знаю, как ты, а я точно психану! Ты сама видишь, что у меня с нервами творится. Обидится тогда дед и заявит, что передумал внучку поддерживать. Он же, по Зоиным словам, обозначил два объекта для финансовых вливаний — внучка и лаборатория какая-то. Скажу тебе честно, мам, я огорчусь, если Деньги уплывут в какую-то сраную американскую лабораторию. Да и тебя поддержать надо. Я же все вижу! Трудно тебе живется…
Как ни странно, довольно туманный довод дочери рассеял сомнения Катерины, и спорить она больше не стала. Неожиданно дочь заявила, что очень устала и хочет спать.
— Так что, мам, тебе придется двигать в сторону дома.
— Ой, ты сказала сейчас совсем как Зоя. — Катерина снова разрыдалась.
Зоя готова была прикусить себе язык. Нужно постоянно за собой следить!
В первую очередь за речью. Поменьше командных интонаций и напора. Господи! Как долго ей придется терпеть?
— Не обижайся, мамуль! На моем диване очень неудобно вдвоем. Я сегодня ночью совсем почти не спала. Давай до завтра? А? Не обиделась?
— Нет, Дашенька! Что ты!
— Дать тебе денег? У меня есть немного. Сейчас по всем делам лучше на машине ездить — иначе устанешь очень.
— Не надо, не надо! — отмахнулась Катерина. — Скажи лучше, что тебе завтра из еды привезти?
— Ничего. Я закажу все, что надо, по телефону. После похорон устроим здесь поминки. Это я беру на себя. Не думаю, что будет очень много хлопот — людей-то… несколько человек всего! Завтра позвоню ей на работу, скажу, что произошло. Кто-то ведь придет оттуда с ней проститься…
С работы на похороны пришло на удивление много народу, и Зоя даже пожалела, что родственно-дружеская сторона представлена так скудно — пара выживающих из ума теток, две подружки еще институтской поры и сосед Валерка.
Сначала Зоя вообще никому не хотела звонить, но потом ее разобрал какой-то бесовской кураж. Участие в собственных похоронах оказалось азартным делом, а узнать, какое впечатление произвело на людей известие о твоей безвременной кончине, — пьянящее удовольствие.
Когда диспетчер соединила ее с Костиком Лапиным, голос предательски дрогнул, что пошло, как говорится, «в тему». Лапа был настолько потрясен, что не мог вымолвить ни слова, и молча выслушал информацию о «где» и «когда». «Что прям, так сразу и умерла?» — только спросил он не своим каким-то голосом, и Зое показалось, что он готов расплакаться. Подружки, до которых дозвонилась вечером, сразу разревелись, потом начали охать и задавать очень дурацкие вопросы.
Постепенно небольшой список, который она составила, расширялся, однако никого из включенных в него знакомых не оказалось дома. Но Зоя уже вошла во вкус. Идея сообщить о своей смерти бывшим любовникам показалась великолепной. Кого-то она вспоминала тепло, кого-то совсем плохо, но услышать, что скажет каждый из них по поводу ее смерти, было чертовски интересно. Зоя представляла мужчин, с которыми когда-то была близка. С каждым были особые отношения, только им двоим понятные шутки, свои словечки, каждый придумывал ей разные милые прозвища, у каждого была любимая поза в постели…
Зоя погрузилась в воспоминания, и оказалось, что на самом-то деле она любит их всех!
Во всяком случае, сейчас она бы с нежностью поцеловала каждого. Когда же поговорила с ними по телефону, романтическое настроение быстро улетучилось. Один даже имени ее не вспомнил, и Зоя, начав было объяснять, кто да что, обозвала его в конце концов «козлом» и дала отбой. Другой сказал, «очень жаль, но при чем тут я». Третий внимательно выслушал, выразил соболезнования, но честно признался — на похороны придет вряд ли.
Больше она никому не звонила, но что обманывать себя? — расстроилась ужасно. Сволочи! Козлищи неблагодарные! Чтоб вам всем пусто было! — утирая слезы и сморкаясь, злобно шептала Зоя.
На фоне тотального мужского паскудства благородная готовность Валерки прийти Даше на помощь блеснула как диамант в навозной куче. Если б не он, Зоя не могла бы присутствовать на похоронах, а появиться там ей очень хотелось. Надо, чтобы все увидели ее такую — с забинтованной головой, страшным синяком и заплывшим глазом. Как живое свидетельство случившейся трагедии. Чтобы все смотрели на нее и думали об одном и том же — красивая и здоровая погибла, а скрюченная уродка осталась жива. Какая несправедливость судьбы!
Валерка, не раздумывая, откликнулся на просьбу помочь. Ловко подхватив ее на руки, посадил в машину. Потом, уже в ритуальном зале морга, устроил на раскладном стуле с подлокотниками, купленным еще Василием специально для дочери, чтобы можно было вывозить ее из четырех стен.
— Ты похудела, старуха, от своих переживаний, — сказал он, и Зоя поняла, что этот способ передвижения они с сестрой уже практиковали — со стульчиком или без, но с Дашкой на руках наверняка!
Зоя наблюдала за Валеркой и была поражена абсолютной естественностью его действий. Ни намека на смущение! Такого, казалось бы, закономерного в ситуации, когда идешь с взрослой женщиной на руках и народ вокруг начинает глазеть на вас, как на экспонат кунсткамеры…
Увидав ужасно изменившееся и грубо загримированное лицо сестры, лежащей в гробу, Зоя чуть не лишилась чувств. Слезы лились безостановочно, опять разболелся шов над бровью. Желая подчеркнуть такую яркую Дашину примету, как длинные ногти, Зоя покрыла их кроваво-красным лаком и только у гроба поняла, как вульгарно это выглядит. Но нет худа без добра, успокоила она себя. Все с удивлением пялятся на ее маникюр и, конечно, сравнивают ее руки с Зоиными.
Интересно, что бы они все делали, если б узнали, как мастерски она их обдурила и продолжает дурить?! Но никто не знал. Все стояли вокруг гроба со скорбными лицами. Ужасно плакала Катерина — теперь до конца дней будет казнить себя за то, что Зоя погибла из-за ее неправильного решения. Подружки шмыгали носами и аккуратно, чтобы не поплыл макияж, промокали платочками слезы.
Лапе было явно не по себе. Зоя с удовлетворением отмечала и воспаленные глаза, и плотно сжатые губы. Он произнес прощальные слова. Сказал, что она была замечательной темпераментной девушкой, отличным умным другом. Уж про темперамент мог бы не упоминать, подумала Зоя. В устах бывшего любовника эта характеристика прозвучала явно двусмысленно.
Приехали на Крестовское кладбище. Процессия тяжело продвигалась по узкой заснеженной тропинке. Зоя снова обхватила Валерку за шею и скоро почувствовала, что он устал. Она слышала его учащенное дыхание, а когда он поворачивал к ней голову, ее обдавало горячим, прогретым натруженными легкими воздухом.
Зоя настолько вжилась в образ сестры, что подобно Даше прониклась к Валерке искренней благодарностью за его участие и просто симпатией к хорошему доброму парню.
— Ты как, Дашук? Не замерзла? — тихо спросил Валерка, усаживая ее на раскладном стуле и заботливо укутывая одеялом.
Зоя чуть заметно покачала головой.
— Спасибо тебе, и прости, что так обременяю.
— Перчатки надень! Простудишься. Валерка сделал вид, что не заметил ее благодарности.
Зоя послушно натянула перчатки и почувствовала, что в самом деле очень замерзла. Неподвижные ноги совсем окоченели. Она словно перестала их ощущать. Ничего удивительного, решила Зоя. — Ведь я инвалид.
…Похороны проходили чинно, с соответствующим случаю количеством слез, вздохов, скорбных речей. Зоя была довольна. Бросив в могилу сестры горсть земли и мысленно попросив прощения у нее и похороненного рядом отца, Зоя с каким-то мистическим ужасом вдруг осознала, что Зоя действительно умерла, и теперь она, Даша, заняла ее место, но осталась совсем одна, и это очень, очень грустно.
Группа людей, провожавших Зою в последний путь, значительно поредела, когда подъехали к Дашиному дому. За поминальный стол сели Катерина с дочерью и двумя тетками, Зоина подружка, Валера, Лапа и две девушки с Зоиной работы. За столом сидели часа полтора. Первой ушла Зоина подружка, потом девушки, что приехали вместе с Лапой, потом Валера. Катерина с тетками принялись за мытье посуды, а Лапа все сидел и сидел, умудряясь говорить долго и ни о чем, и нервно перескакивал с темы на тему. Даша, конечно, поняла, что он хочет с ней поговорить, но не знает, с чего начать, — поэтому ходит вокруг да около.
— Вас, Даша, не удивило, что фирма не сочла нужным помочь вашей семье с похоронами?
— Вы имеете в виду фирму, где работала Зоя?
— Ну да! «Золотое сечение»!
— Мы с мамой не думали об этом. Похоронили, и все. Хотя, если б помогли материально, не отказались бы. Сами понимаете — живем мы не шикуя…
— Ну да. А получается, чем богаче — тем жаднее.
— Ладно, Костя. Не думайте об этом…
Разговор снова иссяк. Посуда была вымыта. Катерина без обиняков предложила Лапе выйти из дома вместе с ней, так как хозяйке пора отдыхать, она, дескать, если он заметил, не совсем здорова. Но Лапа проявил настойчивость, заявив, что ему надо поговорить с Дашей наедине, и он намерен сделать это сегодня же.
Даша с покорностью усталой, измученной жизнью, вдрызг больной, но гордой девушки согласно закивала головой. Уже в прихожей, провожая мать с тетками, она шепнула Катерине, что Костя, наверное, хочет поговорить с ней о Зое — ведь он последний Зоин… Она от усталости никак не могла найти подходящего для Лапы и пристойного для материнского уха слова. Фаворит! — вдруг неожиданно для самой себя выпалила она. Мать понимающе улыбнулась и начала прощаться с Лапой уже без раздражения, даже тепло.
Даша въехала в комнату и застала Лапу разглядывающим фотографию на комодике. Сестра, подобно матери, любила выставлять напоказ картинки из семейного альбома… С Зоей в обнимку, с матерью в обнимку, с отцом тоже в обнимку — в общем, все ангелы. Что касается Зои, она-то всегда хранила семейный фотоархив в коробке и вдалеке от посторонних глаз. Сейчас Лапа разглядывал «обнимку» двух сестер в изящной костяной рамочке. Услышав поскрипывание инвалидной коляски у себя за спиной, он повернулся к Даше и внимательно вгляделся в ее распухшее лицо с повязкой на лбу.
— Зоя всегда говорила, что вы похожи. Даже фотографию какую-то показывала. Маленькую только. Там ваше сходство не очень как-то заметно, а здесь вижу — правда очень похожи…
— Угу. Особенно сейчас, — серьезно ответила Даша.
— Нет, я имею в виду здесь! — он дотронулся пальцем до рамочки.
Прежде чем продолжить разговор, она выдержала короткую паузу — словно подведя черту под предыдущей и, на ее взгляд, пустой частью беседы.
— Костя! Мама права. Я действительно очень устала и плохо себя чувствую. Вы же понимаете, что мне пришлось пережить в последние дни, — она вздохнула и снова потрогала бинт над бровью. — Вижу, что вы хотите меня о чем-то спросить и не решаетесь. Вы, наверное, хотите поговорить о Зое, спросить, рассказывала ли она о вас, любила ли вас…
Костя смутился и зашагал взад-вперед по комнате. Ни о чем из того, что Даша перечислила, он спрашивать ее не собирался. Но быстро нашелся. Подлец, сразу определила она.
— Знаете, — Костя заговорил мягко и доверительно, — все, о чем вы сейчас сказали, очень личное, и я не хочу это обсуждать даже с Зоиной сестрой. Но вопрос к вам есть. Собственно, это не столько мой вопрос, сколько моего, ну, и Зоиного шефа. В прошлом, конечно.
— Вопрос в прошлом или шеф в прошлом? — дурковала Даша. — Да вы сядьте, Костя. Что посреди комнаты свечкой стоять!
Он не двинулся с места, лишь спрятал руки в карманы брюк.
— Послушайте, я не очень большой мастер по части речей, — разозлился Лапа.
Ох, ох, ох! — какие мы нежные… Не обольщайся! По всем остальным частям ты тоже небольшой! Каламбур, хоть и не произнесенный вслух, насмешил, и Даша приложила кулачок к губам, чтобы они не растянулись в улыбке.
— Значит так! — сурово сказал Костик. — В пятницу шестнадцатого января — это, кстати, последний день, когда Зоя была на работе, — шеф улетел в командировку. Его и сейчас нет в Москве, но вчера он звонил и говорил со мной лично по поводу этого дела. — Костя вытащил руки из карманов и важно откашлялся. — Дело в том, что из его сейфа исчезла большая сумма денег в валюте. Перед отъездом шеф дал некоторые распоряжения Зое как своему секретарю относительно этих денег, и кроме нее, их взять было некому. У Зои теперь не спросишь, но это не означает, что дело будет замято. — Он отрицательно покачал головой и строго погрозил Даше пальцем. — Она на другой день-то не куда-нибудь, а к вам поехала, и есть основания полагать, что вы в курсе дела, в смысле вышеуказанной проблемы.
Костик решил наконец присесть и стал осторожно опускаться в кресло. Боевое, даже свирепенькое выражение лица исчезало. Таяло на глазах. Даша внимательно его разглядывала. Чуть насмешливо.
— То-то я вижу, вы такой деловой… Но главное — время для своего расследования вам удалось выбрать просто идеально!
Костик смотрел на Дашу в замешательстве. Издевается или нет? Вроде серьезная… Но нет. Все-таки издевается. Да что себе позволяет эта кривая инвалидка! Явно намекает на то, что он ведет себя бестактно. Лучше бы сестрице намекнула, что тырить деньги тоже не очень-то тактично. Хотя напор действительно можно было бы ослабить. Шеф просил его быть поделикатнее. Он ведь не уверен, что деньги взяла Зоя. Ну и про то, что время для расспросов сегодня неподходящее, тоже сказал. Но не встречаться же ему сто раз с этой уродкой, которая черт знает что о себе думает! А вообще, не надо было идти на поводу у Залесского, включаться в дурацкое и скорее всего бестолковое дознание и портить отношения с Зоиными родными… И тон взял скандальный какой-то…
— Даша, вы скажите мне прямо — известно ли вам что-нибудь про деньги, которые, пусть даже случайно, могли оказаться у вашей сестры? Она вам ничего такого не говорила?
— Нет. Ничего ТАКОГО она мне не говорила.
— Знаете, очень неприятно, что на Зою упало подозрение в краже денег. Давайте вместе в этом разберемся!
— Я позвоню вашему шефу, — ответила Даша.
— Залесского нет в Москве. Он же в командировке! — Костик, сам не зная почему, испугался.
А еще Костик не знал, какого результата он ожидает от своего расследования. В том смысле, какой результат был бы для него желателен. Ему действительно было неприятно, что шеф подозревает Зою. Уверенности у того, конечно, нет. Деньги могли взять и в понедельник утром, а в выходные дни охрана могла побаловаться. Сейчас умельцев — только свистни! Шеф все это учитывает, но смущает один моментик — о том, что в сейфе десять тысяч, знала только она. Для Залесского это не такая уж большая сумма. Скорее всего просто не любит, когда его дурачат. Но если помочь ему найти эти деньги — шеф будет признателен. Очень! Может и зарплату повысить, может и премию дать… Да мало ли у начальника способов отметить своего сотрудника!
Вчера Залесский говорил с ним по телефону. Вот кто умеет находить нужный тон! Вроде и не сказал ничего особенного, но Костику сразу захотелось сделать для него все, о чем он просит. Потом даже ругал себя за такую рабскую готовность, пока не понял, что это особенность характера Залесского, а не его. Именно поэтому тот — шеф, а он, Костя Лапин, его подчиненный.
После разговора с шефом Костик воспользовался своим ключом от Зоиной квартиры и, рискуя столкнуться там с Катериной Ивановной или с квартирной хозяйкой, все же обследовал ящички, полочки и укромные уголочки. Даже матрац поднимал, но денег, увы, не нашел. Может, Зоя и вправду ни при чем?
Костик опустил руку в карман и наткнулся на костяную рамку с фотографией Зои и Даши, которую ему удалось незаметно прихватить уже перед самым уходом от Зоиной сестры. Зачем он ее взял? Даша наверняка подумает, что на добрую память. Но какая-то неясная мысль, связанная с этой фотографией, все же свербила.
Он всматривался в Зоино лицо и вспоминал тот день, когда видел ее в последний раз. Пожалуй, она была чем-то встревожена. Нервная была, раздраженная. Если предположить, что именно тогда она обдумывала кражу, то состояние ее вполне объяснимо.
Костик рассчитывал в ту пятницу сразу после работы поехать с Зоей к ней домой — отдохнуть, выпить, фильмец какой-нибудь забористый посмотреть… Но она так противно вела себя с ним, что он в конце концов обиделся. Настроение его не улучшил и ее неожиданный поцелуй…
Вдруг весь тот день он словно увидел в кино, и все события, которые казались такими непонятными, обозначились ясно и четко, а ускользающие из логической цепочки звенья встали наконец на свои места. Стало очевидно, что Зоя обижала его нарочито! Ей не только не хотелось проводить с ним вечер, но даже выходить вместе после работы, как они делали обычно. Видимо, у Зои были свои планы на вечер, и участие в них Костика исключалось.
Предположим, она все-таки взяла деньги, а Костика отпустила потому, что хотела потратить их без свидетелей. А может, все проще? Может, просто на свидание пошла? Возможно, возможно… И все же… Хотела их потратить… Тогда скорее всего ей понадобились рубли, а шеф говорил о долларах!
Костик взглянул на часы — без десяти пять. Нырнув в метро, он через полчаса оказался у здания, в котором они вместе с Зоей работали и из подъезда которого она вышла вечером в ту пятницу. По дороге к метро — Костя начал загибать пальцы — четыре обменных пункта. Если же она пошла по какой-то причине в другую сторону, то на этой улице еще… раз, два, три.
В обменниках с ним разговаривали не очень-то любезно. Костик начинал с того, что справлялся, кто работал вечером в пятницу шестнадцатого января. Он обошел все семь обменников. В двух с ним вообще не захотели общаться. В одном как раз попал на кассиршу, которая работала в тот вечер, но ужасно напугал ее своей просьбой вспомнить девушку, изображенную на фотографии. Как ни странно, именно на ней Зоя выглядит наиболее адекватно. У самого Костика ее фотографий нет, если не считать немногочисленную серию, где она малость пьяненькая и так дурачится, что ее трудно узнать. Можно было бы порыться вчера в Зоиной квартире — но тогда этой идеи у него еще не было… В общем, в обменнике ее не признали. То ли Зоя там не была, то ли кассирша испугалась выговора от своего начальства. Паспорт там никогда не спрашивают — Костик знает это по собственному опыту, — так что посмотреть список клиентов тоже не удалось.
В четырех оставшихся нужная смена не работала, и никто помогать ему не стал. Без особой надежды на успех Костик записал, когда и в каком обменнике он теперь должен появиться, чтобы встретиться с пятничными кассиршами, и поехал домой.
Даша обживала новое жилище. Все здесь было непривычное, не ее. Ремонт, сделанный еще под руководством отца, превратил обычную квартиру в дом безногого инвалида, которому без посторонней помощи надо и мыться, и унитазом пользоваться, и одеваться-раздеваться, стирать, гладить и прочее, и прочее. Поэтому все было переделано под Дашку. Ванны не было вообще, душевой кабины в привычном понимании тоже, везде поручни да ремни-держалки, как в трамвае, и широченные дверные проемы без дверей, чтоб можно было свободно въехать на коляске…
Все это ужасно раздражало и мешало. Очень нервировало отсутствие зеркала, в котором можно увидеть себя в полный рост. Даже в ванной, чтобы причесаться, обработать рану над бровью, нанести на лицо крем, приходилось присаживаться и заглядывать в зеркало из положения сидя, как будто заискивая.
От нечего делать она начала обследовать хозяйство. Перетряхнула вещи, с удивлением обнаружила, что сестра покупала довольно дорогое белье. И где она находила эти фирмочки, в которых все волокли ей на дом! В шкатулке с побрякушками нашла два материных колечка — одно с аметистом, другое с лимонным топазом, которое помнила с детства. Решила было обидеться, но потом вспомнила свои обгрызанные, словно из другой жизни ногти, из-за которых никогда не носила колец, и обижаться на мать не стала. Полюбовалась красивыми пальчиками и снова подумала, почему идея гелевых ногтей не пришла ей в голову раньше, в «мирное», так сказать, время. Сколько раз подносила палец ко рту, но, почувствовав твердый гелевый панцирек, оставляла в покое. Вообще уход за ногтями превратился для нее в захватывающее развлечение. Каждый день она покрывала их новым лаком, благо нашла целую батарею флакончиков от нежно-розовых до кроваво-черных.
Заглянула в компьютер, одним глазом хотела посмотреть, над чем работала сестра, и увлеклась. Это был почти законченный перевод любовного романа. Героиня — женщина за тридцать, — не боясь одиночества, бросает и бросает своих мужчин в надежде встретить идеал. Оригинал романа лежал тут же на письменном столе, и Даша с интересом начала сравнивать английский текст с переводом. Да, сестре нужно отдать должное. Хороший перевод.
Приключения героини заинтересовали, и с английской книжкой в руках Даша прилегла на диван. Завершить работу сестра не успела совсем немного. Осталось страниц двадцать пять. Она полистала книгу, и пришла в голову мысль предстать перед издательством в образе Даши-переводчицы.
Она работала три дня, почти лишив себя отдыха. Валерка звонил два раза, но ее обуял творческий зуд, и терять время на разговоры с ним не хотелось. Перевод то казался неплохим, то вдруг переставал нравиться. Сколько раз перечитывала — все находила какие-то шероховатости. То «что-чтобы» начнет повторяться через каждое предложение, то «сказал-сказала» привяжется, то порядок слов не понравится, то вообще зазвучит по-дурацки на русском! Неизвестно, как долго она, подобно героине романа, искала бы идеал, но позвонили из издательства. За работой приехал курьер, который забрал перевод, отдал Даше новую книжку на английском и вручил конверт с деньгами — двадцать девять тысяч семьсот рублей. Что это за сумма — оплата за предыдущий перевод, или какой-то долг издательства, или аванс, — она не спросила, чтобы не попасть впросак. Откуда она знает, какие там были предварительные договоренности…
В недрах письменного стола, который за три дня работы над переводом изучила до мельчайших царапин, обнаружила заначку в семьсот пятьдесят долларов. Первая мысль — знала бы, что у нее есть деньги, может, не очистила б сейф шефа. Вторая — если б умерла она сама, Даша похоронила б ее на свои собственные и честно заработанные.
Мысли об убитой ею сестре не терзали бессонными ночами и не отравляли жизнь. Синяя коробочка с капсулкой, о существовании которой Даша призналась в тот последний вечер, действительно лежала в ящике кухонной тумбы и стала своего рода отпущением греха. Сестра сама этого хотела… ну, если не хотела, то, во всяком случае, не исключала, убеждала она себя.
Шли дни. Лицо постепенно принимало пристойный вид. Синяк на скуле начал желтеть, хирург снял швы, вместо круговой повязки оставил на лбу нашлепку из лейкопластыря. Прошел отек, и глаз наконец-то стал нормально открываться.
За выздоровлением дочери радостно следила Катерина. Она привозила Даше какие-то целебные настои — то для питья, то для примочек, баловала вкусной едой, помогала по хозяйству. От еды Даша не отказывалась. Кроме того, что ей надо было набрать вес, во время совместных трапез с матерью она обсуждала с ней в деталях предстоящую встречу с дедом.
Оставаясь наедине с собой, Даша представляла, как изменится ее жизнь с появлением богатого родственника, и с удовольствием ждала скорых перемен. Мысли об этом держали ее в тонусе и не давали закиснуть от безделья — самой большой проблемы новой Дашиной жизни. Она совершенно не знала, чем себя занять. Валялась на диване, смотрела телевизор, лежа на коврике, лениво делала гимнастику.
Соблазн надеть парик и плащ, которые она предусмотрительно купила по дороге к сестре, и выйти из дома в надежде, что никто из соседей ее не узнает, был велик, но она решила ему не поддаваться. Среди жильцов подъезда Даша стала едва ли не самой заметной личностью. Раз в день она обязательно принимала от них подношения, то в виде куриного бульончика, то домашних пирожков. Может, и раньше Дашка была у них дочерью полка?
Очумев от одиночества, она сама позвонила Валерке.
— Я перевод закончила. Отметим? — Прижимая трубку плечом, она нанесла на свои нереально красивые ногти последний слой ярко-сиреневого лака и, выставив руку вперед, залюбовалась. — Ногти вот для тебя новым лаком мажу!
— Для меня это большая честь, — Валерка заржал как конь. — Я подустал сегодня, а беседа с вами, мадам, — лучший отдых и это… — он замолчал, видимо, пытаясь сформулировать что-то позаковыристее, — и удовольствие, в общем.
— Чеши тогда за выпивкой. Только имей в виду — я угощаю. Деньги привезли из издательства… — Даша от души радовалась предстоящему маленькому разнообразию в жизни.
— Тебе, как всегда, шампанское?
— Нет, Валер. Сегодня хочется что-нибудь покрепче.
— Правильно. Сеструху помянем.
— Да. Запоминай! — Она осеклась, решив, что опять говорит не в Дашкиной манере. — Понимаешь, на коктейльчик потянуло. — Она никак не могла нащупать верную интонацию и снова начала растягивать слова: — Купи, значит, кампари большую бутылку, джина — маленькую, грепфрутовый сок и тоник. Себе купи что хочешь, но надеюсь, ты не присел на «Реми Мартин»!
Валерка снова расхохотался.
— Серьезно зажигаешь, старуха!
… Даша хлопотала по хозяйству и думала о том, что мысленно примеряла на себя разные роли, но уж никак не роль гостеприимной инвалидки, которой до чертиков хочется выпить.
Валерка оглядел кухню с заставленным закусками столом: тонко нарезанной копченой колбасой, дорогим сыром, крошечными бутербродиками с паштетом, пиалами с салатами… Присвистнул и перевел взгляд на Дашу, точнее, на ее руки.
— Лак очень красивый! По-моему, я не видел его раньше.
— Да что ты! Забыл просто. А вообще ты внимательный.
— Я внимательный, — согласился Валерка и снова посмотрел на Дашины ногти. — Просох лак-то? Жалко, если поцарапаешь такую красоту.
— Просох. — Она подула тем не менее на свои ноготки и, мило сложив перед Валеркой ручки, стала похожа на собачку, стоящую на задних лапах.
— Миледи, позвольте загрузить водяру и разные сидры в ваш рефрижератор!
Даша рассмеялась и широко распахнула перед ним дверцу холодильника… Деньги за покупку Валерка взял без жеманства и комментариев и вообще держался очень естественно. Он уже не казался ей таким туповатым, каким представлялся раньше, когда, навещая сестру, сталкивалась с ним у нее доме, а приглядевшись к нему получше, нашла его очень уютным. Среднего роста, коренастый, с начинающим завязываться брюшком, несмотря на то, что за тридцать перевалило совсем недавно. Крупные черты лица смотрелись бы грубовато, если бы не золотистая копна волнистых волос, которым позавидовала б девушка. Сметливый взгляд человека себе на уме наполнял жизнью небольшие неопределенного цвета глазки с белесыми коровьими ресницами — самой несимпатичной деталью его лица.
Уже довольно долго Валерка рассказывал про систему сигнализации, которую устанавливал сегодня на чью-то машину, — последнее время он зарабатывал на жизнь в автосервисе. Первые минут пятнадцать Даша честно старалась вникнуть в его рассказ, но потом поняла полную безнадежность своей попытки. Да и зачем? Это совершенно ей неинтересно! Даша разозлилась. Его пригласила на ужин женщина, красиво сервировала стол, а он мучает ее дурацким и нудным рассказом. Впрочем, есть парни, которые резиновый шланг для поливки огорода опишут так, что заслушаешься, а есть такие, что усыпят историей о раскопках древнего клада… Боже! Зачем она устроила этот тягомотный ужин!
Вдруг неприятно резанула мысль — ее недовольство Валеркой основано на том, что он не видит в ней женщину, воспринимает ее как некое бесполое существо, перед которым нечего пушить хвост и растрачивать обаяние впустую. И Лапа наверняка так же на нее смотрит, хотя по сути-то ничего в ней не изменилось. Как же непросто было жить Дашке! Каким образом реализовывалось ее женское начало? Через особое внимание к переводу с английского любовных сцен?
— Дашк! Да ты меня, как бы, не слушаешь, — добродушно заключил Валерка. — Тогда пойдем на диван. Ты уж давно не ласкала меня своими красивыми пальчиками…
Не зная, что ответить, она замерла с бокалом в руке. Посверлив ее насмешливым взглядом, Валерка подхватил девушку на руки и понес в комнату.
Костя Лапин так и не выполнил просьбу шефа — тактично выяснить у родных Зои, не принесла ли она домой большую сумму денег в свой последний рабочий день. Собственно, кроме как у Даши, он больше ни у кого не выяснял. Расчет-то был прост: с Катериной Ивановной — женщиной в возрасте, в себе уверенной — труднее и разговор вести, и припугнуть в случае чего вряд ли получится. Полагал, что с инвалидкой, наверняка комплексующей в присутствии мужика, справится в два счета. Но девица оказалась с гонором и даже разозлить сумела. В день похорон Зои от нее ничего не добился. Оставил свой телефон, но строптивая Даша ему так и не позвонила как, впрочем, и шефу. Хотя обещала.
С потерей денег Залесский, надо сказать, смирился. Что делать, раз так получилось, и единственного человека, с которого можно спросить, уже нет в живых! Но Костика разобрало. Ему отчаянно хотелось докопаться до сути дела. Взяла Зойка или нет? А если взяла, то куда дела? Впрочем, куда дела — вопрос второстепенный.
Шефу о своем расследовании не говорил, но сам уперся. Поиск пятничных кассиров, в смысле, тех, кто работал в пятницу, шестнадцатого января, довести до конца не удалось. Осталась одна-единственная неопрошенная, поскольку с той самой пятницы на работу не приходила — болела. Он заходил в обменный пункт каждый день, пока наконец ему не повезло.
— Да уже сказали, что меня разыскивает молодой человек. — Любезности в голосе тетки было маловато. — Я так понимаю, — продолжала она, — что вам нужна информация о банковской операции, но информация такого рода конфиденциальна. — Из своего окошка она устремила на Костика холодный безразличный взгляд.
В ответ Костя отправил ей одну из самых очаровательных своих улыбок:
— Это если официально. Я же вас по-человечески спросить хочу.
— «По-человечески» — это как? — нагловато поинтересовалась тетка.
— Ну… признателен буду, — замямлил Костик.
— Спрашивайте. Посмотрим там.
Костик достал фотографию сестер. Ткнул пальцем в Зою и добавил, что в ту пятницу на ней был меховой жакет серо-белого окраса и белый шарф. Тетка молчала, и Костик спросил робко:
— Так она сюда приходила?
Кассирша смотрела подозрительно, но разговор продолжила:
— А почему она вас интересует?
— Понимаете, это моя сестра, — с готовностью отозвался Костик. Свою версию он придумал уже несколько дней тому назад и сейчас выдавал без запинки. — Она больна, — и красноречиво дотронулся до головы, — в доме пропали деньги, а она не помнит, брала их или нет. Говорит, вроде в каком-то обменнике на рубли поменяла.
— Ну, давай рублей пятьсот, — лениво предложила кассирша и зевнула.
— За что? — вытаращил глаза Костик.
— Так говорил же «признателен буду», — возмутилась тетка. — А сестра твоя была. Я руки ее запомнила. Молодая, одета хорошо, модно, а маникюра нет. Я еще удивилась, помню. Она?
Костик кивнул и стал шарить по карманам в поисках денег. Пока не нашел и не запихнул в металлический поддончик, кассирша многозначительно молчала, потом звякнула поддончиком, и деньги исчезли.
— Паспорт не давала, сказала, что забыла. Обменяла на рубли десять тысяч двести долларов. Курс посмотреть?
Костик отрицательно покачал головой и вышел на улицу.
Ну и что теперь делать? Теперь-то он знает точно, что стырила. С этой безногой совсем другой разговор может получиться! Костик расстегнул дубленку и потер шею. Жарко стало, взмок. Нет, не пойдет он с этим к шефу. Залесский, видно, махнул рукой на пропажу денег, если даже не озадачил свою службу безопасности. Иначе за девять дней они бы сами вышли на этот обменник. Ну не за девять, за неделю. О пропаже денег не сразу ведь узнали…
Девять дней! — хлопнул себя по лбу Костик. Сегодня же девять дней со дня Зойкиной кончины. Мог бы на могилку и цветочек положить, укорил он себя. Ну отчаянная баба! Костик восхитился решительностью своей покойной подруги. Но на что она рассчитывала? Как намеревалась замести следы? Теперь-то уж этого не узнать. Но что точно, наверняка поделилась бы с ним, со своим Лапой. Любила же! — шмыгнул он носом, вспомнив веселую, страстную, иногда чуть резковатую, но от этого еще более желанную Зойку. Сегодня же поедет к ее сестре! Если даже у нее собирались на поминки — скоро все уйдут…
Костик рассчитал правильно. Действительно ушли все, кроме Валерки, и Даше уже не хотелось, чтобы его место занял Лапа. Если ему она совершенно безразлична, то Валерочке нет. Но не оставлять же в доме обоих! Не хватает, чтобы Лапа при нем стал про пропавшие тысячи рассуждать. Ну что Лапину неймется? — возмутилась Даша. Перед шефом выслуживается! Все надеется, жлобина, перепадет ему что-нибудь. С другой стороны, не поговорить с ним нельзя. Она должна знать все его аргументы и вообще ситуацию в конторе.
Когда Валерка открыл входную дверь, увидел Лапу на пороге и крикнул Даше в сторону кухни, что пришел Константин с Зоиной работы, она метнулась на своей коляске в ванную. Через минуту, заглянув к ней, он даже ойкнул от ее внезапного превращения. Решил, что ей стало плохо: вокруг головы обвязано полотенце, образуя устрашающую выпуклость на месте нашлепки над бровью, скула вновь расцветилась багрово-синим.
— Что это с тобой? — испуганно спросил Валерка.
Даша приложила палец к губам, отложила в сторону коробочку с тенями, которыми только что подкрасила синяк, и сделала Валерке знак нагнуться, чтобы сказать ему шепотом на ухо:
— Ты не представляешь, как он мне надоел! Может, догадается убраться побыстрее, учитывая все это… — она обвела пальчиком окружность вокруг своей физиономии. — А ты, Валер, иди домой. Я тут с ним сама уж как-нибудь.
Костик был очень взбудоражен. Жалкий вид хозяйки дома его совсем не тронул. Ей показалось, что он просто не заметил, как она выглядит. Агрессия била в нем ключом и готова была выплеснуться на Дашу. Но она его опередила.
— Послушайте! Я понимаю, что вы переживаете и скорбите. Но поверьте, не больше меня! Так почему именно я должна считаться с вашими переживаниями и тушить вспышки вашей фантазии? И что за манера такая воровать фотографии… Или рамочка приглянулась? Попросили бы нормально, я нашла бы вам Зоину фотографию. — Даша смотрела на Костика неприветливо и тяжело дышала.
— Фотографию я вам принес. Извините, — буркнул он. Не получилось у него взять инициативу в свои руки. Костик снова разозлился и мысленно назвал Дашу «заразой». — Но подождите на меня наскакивать, черт возьми! Вы всем здоровым фору дадите… У вас это, видно, семейное. У меня к вам разговор есть.
— А что делать, если у меня к вам нет? — огрызнулась Даша. — Что вы со мной разговоры затеваете, когда я как выжатый лимон? Вы хоть понимаете, в какой день пришли? — Даша отвернулась в сторону и громко высморкалась.
Как и в прошлый раз, Костик стоял посреди комнаты, но Даше показалось, что уверенности в нем на сей раз побольше. То ли уверенности, то ли наглости. Даже позу принял какую-то картинную, чуть откинув голову.
— Даша, послушайте! Вы продолжаете утверждать, что не знаете об этих деньгах? Ну о тех, что…
— Я продолжаю утверждать, — перебила его Даша, — что приходите вы не вовремя. Я устала и обсуждать с вами разную чушь не намерена! Или ваш шеф нашел свидетеля, который видел, как сестра взяла деньги и положила их в банк на свое имя? — Она сделала эффектную паузу.
Костик вдруг глуповато захихикал.
— Я нашел. Не шеф нашел свидетеля, а я…
У Даши закружилась голова, а в груди словно что-то оборвалось. Она молча уставилась на Костика. Он сел наконец в кресло.
— Понимаете, я нашел кассиршу в обменнике недалеко от нашей работы, где Зоя в ту пятницу обменяла десять тысяч двести долларов — именно ту сумму, что лежала в сейфе.
Даша нервно сглотнула слюну.
— Но я никому не сказал! — поспешно заверил ее Костик.
Даша словно в тумане видела, как он растопырил свои дурацкие короткие пальцы и, приложив руку к груди, что-то говорил, говорил… Сволочь! Что ему надо?
— …во-вторых, избежите скандала, а я сделаю кое-какие покупки, в которых долго себе отказывал. Ну так как? Согласны?
— Повторите свое предложение еще раз, — попросила Даша.
— Если вы не согласитесь, я отдаю своего свидетеля шефу, — начал он, видимо, по новой. — Когда он точно будет знать, кто свистнул его бабки, он их сто пудов вытрясет! Вам с мамашей не поздоровится. А я предлагаю поделить эти деньги между тобой и мной. — Костик почесал затылок и облизнулся. — В общем, так, Даш. Делим на две кучки. Мне — та, которая побольше, а тебе — которая поменьше. Я, во-первых, хозяин положения, во-вторых, — он дотронулся до Дашиной коленки и тут же брезгливо отдернул руку, — тебе ведь надо не очень много денег, Даш, а мне — здоровому энергичному мужику… Сама понимаешь. Короче, мне — восемь, тебе — две. И ждать не буду, — предупредил он почти строго.
— То, что ты рассказал, конечно, меняет дело, — очень тихо сказала Даша. — Поверь, я в самом деле ничего не знаю об этих деньгах. Нужно поговорить с мамой. Может, она в курсе дела? Может, она нашла их в Зоиной квартире и ничего мне не сказала?
— Может, и нашла, потому что… — он запнулся, — сейчас их там нет.
Даша удивленно на него взглянула. Боже, как это не пришло ей в голову!
У него есть ключ, и эта сволочь наверняка побывал там, когда узнал о пропаже денег.
— Ты хочешь сказать, что был в Зоиной квартире уже после ее смерти?
Костик вальяжно растекся в мягком кресле, капризно вытянув губы.
— Слушай! Вот только не надо закосов под чувствительную барышню! Ты еще в обморок упади. В Зоиной квартире… После ее смерти… — трагическим голосом провыл он, передразнивая Дашу. — Ты пойми, мы с твоей сестрой были не просто любовниками! Считай, у нас был гражданский брак, и многое находилось в общей собственности.
— Что ты мелешь! — не выдержала Даша. — Какой гражданский брак! Ты даже не посчитал нужным спросить у меня, есть ли у нас с матерью деньги на Зоины похороны! Муж хренов…
— Но-но! Вот из тех денег, что сестрица твоя стырила, заберешь себе пару тысяч. Двести долларов, так и быть, тоже твои.
Даша взяла себя в руки и заметила рассудительно:
— Мне нужно время, чтобы узнать, где сейчас деньги.
— Сколько тебе нужно времени?
— Неделя.
— А год тебе не нужен? — фиглярничал Костик. — Три дня, включая сегодняшний! Четверг — крайний срок. Управишься раньше — позвони.
Он решительно поднялся с кресла и направился в прихожую. Из комнаты было слышно, как щелкнул замок и хлопнула дверь. Костик ушел, не попрощавшись.
Даша осталась одна. Ее охватила паника. Господи! Почему она так неосмотрительно себя повела? Неужели нельзя было выйти из метро на любой станции, зайти в любой обменник, в который этому хренову сыщику не пришло бы в голову совать нос, и обменять доллары там! Сама себя подставила. И дело уже не в деньгах. Если даже он их получит, этот алчный жук, когда все истратит, снова придет к ней, а узнав, что разбогатела благодаря американскому родственнику, начнет шантажировать соучастием в краже и неизвестно до чего докопается…
О том, что неленивый Лапа вот так, шаг за шагом, может добраться до истории мнимой Даши, как он добрался до кассирши из обменника, — приводила в ужас. Даша представила, как Лапа своей короткопалой пятерней вцепится мертвой хваткой в ее будущее благосостояние, за которое она так дорого заплатила, и всю оставшуюся жизнь будет тянуть и тянуть из нее соки. Нет! Лучше уж вниз головой с той же лестницы, что и сестра!
Мысль посоветоваться с Валеркой как пришла, так и ушла. Нечего впутывать его в это дело. Хотя получается, что ближе него никого у нее сейчас нет. Она закрыла глаза и вспомнила свое изумление, когда поняла, что Валерка Дашкин любовник. Неплохо устроилась сестрица — уютная квартирка, доходная работенка, мужик под боком, а главное — все радости, не выходя из дома. Ловкая тихоня!
Валерка — ее наследство. Именно так и надо его воспринимать. Но отношения с ним следует строить по-своему. Это для сестры он был светом в окошке, а для нее — так, эпизод, маленькое тайное развлечение. И постепенно его надо, конечно, отдалять от себя. Тем более что глуповатая многозначительность и ирония, с которыми он стал с ней обращаться, начинают действовать на нервы. Что, кстати, стоит за этой многозначительностью — непонятно. То ли манера у него такая, хотя раньше вроде не замечала, то ли такие у них с сестрой были игры.
Вот здесь, конечно, она могла допустить большой прокол!
О том, какие у них там были игры, она ровным счетом ничего не знает. О том, как должна вести себя в постели парализованная женщина, — тем более. На всякий случай демонстрировала чувственность бревна, а он все спрашивал, хорошо ли ей. Откуда она знает, что он имел в виду, и вообще, могло ли быть Дашке хорошо в этом смысле? У нее с сестрой никогда не было разговоров на эту тему.
Но как ей теперь вести себя с Валеркой? Наверное, следует положиться на его опыт в общении с сестрой, а потом все образуется само собой.
Засыпала она тяжело и даже на пороге сна удивлялась тому, сколько проблем и переживаний свалилось на ее бедную голову именно в то время, когда, кроме скуки и одиночества, ничего от жизни не ждала.
Утро началось с неприятного разговора. Звонил новый коммерческий директор издательства. После короткого обмена любезностями пошли жалобы на трудности, которые переживает издательское дело в России: и спрос читательский не угадаешь, и денег у людей нет, и вообще, книги покупают только в Москве и Петербурге, словом — каждое издательство должно думать о том, как предельно удешевить книгу. В этой связи появилась, дескать, необходимость сократить все расходы, в том числе гонорары переводчиков. Дальше заговорил конкретно о последней работе:
— Вы, Дарья Васильевна, видимо, сотрудничаете еще с каким-то издательством, и на всех времени явно не хватает… По мнению редактора, концовка романа сделана в спешке и совершенно выпадает из общей стилистики… Это надо переделать и рассмотреть новые предложения издательства по расценкам. Они сокращаются примерно на четверть…
Даша не стала даже производить в уме никаких расчетов — настолько возмутил ее этот разговор. Да, вполне возможно, что концовка выпадает по стилю. Но разве «выпадает» — означает, что она хуже предыдущего материала? Вовсе нет! И уж совсем не означает, что за тяжелейший творческий труд можно предлагать гроши… Да пошли они все…
Примерно так она и ответила, прежде чем дать отбой. Как ни уговаривала себя, что неудача с издательством ерунда, настроение было испорчено. И если признаться себе честно, конечно, расстроило то, что у сестры, переводчицы-самоучки, получилось лучше, чем у нее — переводчицы дипломированной. Она не любила, когда с чем-то не справлялась. Особенно так, до «полной традесканции», грустно усмехнулась Даша и подошла к подоконнику, на котором сестра устроила цветник.
Уже несколько дней, как пышная традесканция болела. Сначала поблек изящный белый рисунок на листьях, а потом и сами они стали вянуть. Каждый день Даша сметала с подоконника сухие, скрученные трубочки. Желая спасти растение, стала вливать в горшок больше воды, потом стала срезать засохшие ветки — ничего не помогло. Традесканция приказала долго жить. Зоя взяла целлофановый пакет и погрузила в него за несколько дней сгоревший цветок. На выброс. Отошла от окна, потом вернулась и в тот же пакет сунула обливное терракотовое кашпо с приклеенной еще прежней хозяйкой бумажкой. «Традесканция приречная» — вывела та крупным детским почерком красивое название.
До вечера она бестолково слонялась по квартире. О Костике думать не хотелось. Как ответить на его ультиматум, даже не представляла. Среду посвятила борьбе за чистоту: скоблила духовку, надраивала кастрюли и сковородки, постирала пыльную и прокуренную занавесочку с кухонного окна. Со всем этим сестра просто физически не могла справиться. Но несмотря на некоторые подзапущенные углы, в домашнем хозяйстве сестры царил порядок, который наверняка давался ей с большим трудом. Один шкаф, где все, как в магазине, было разложено по полочкам, чего стоил! Откуда только она брала на это силы!
О Костике, казалось, не вспоминала вовсе. Однако в четверг утром, едва проснувшись, она уже знала, что убьет его, а через пару часов, когда набирала номер его рабочего телефона, знала до мельчайших подробностей — как.
— Надеюсь, ты меня узнал. Перезвони! Желательно не из офиса. Поговорить надо.
Даша специально не назвала себя по имени — знала этих любопытных девиц, которые сидели на телефоне и являлись основными поставщиками сплетен. Костя Лапин, благодаря общей смазливости, внимательным глазкам и богатому ассортименту репертуарных шуточек, всегда был в центре внимания.
Она ждала звонка. Словно наяву Даша увидела торопливую Костикову походку, оживленные личики девиц, которым он делает приветственные знаки, пробегая мимо, светло-бежевое напольное покрытие, на фоне которого так здорово смотрятся кадки с живыми цветами, в холлах автоматы с черным кофе… Вспомнилось свое рабочее место. Там, в ящике огромного рабочего стола, до сих пор, наверное, лежат ее косметические мелочи и пакет с туфлями на шпильках, к которым привыкла, словно к домашним тапочкам…
Даша сама не заметила, как горячая слезинка скатилась по щеке и, прежде чем упасть на свитер, замерла на подбородке. Вдруг всем своим существом она почувствовала, как скучает по той, Зоиной жизни, которую сама оставила. Но прошлого не вернуть, да и слабости минутной поддаваться нельзя.
Когда зазвонил телефон, Даша снова была спокойна и уверена в себе.
— Костя, в двух словах ситуация такова, — начала она с легкой грустинкой в голосе. — С мамой я обсуждать тему денег не стала. Уверена, что, если бы она знала о них, сказала бы мне. Поэтому я не сомневаюсь в том, что ни она, ни ты их просто не нашли.
Костя попытался что-то возразить, но Даша оборвала его.
— Ты слушай меня! Я уверена, что деньги в Зоиной квартире, и готова подсказать тебе, где они могут быть. Ведь заняться их поиском придется тебе! Ты готов?
— То есть всегда пожалуйста! — радостно откликнулся Лапа.
— Я могу рассчитывать на твою порядочность?
— Аск, — важно ответил он.
— Значит так. В квартире есть несколько мест, где Зоя иногда что-то прятала. Она мне об этом рассказывала. Но имей в виду, Костя, мама, которая там часто сейчас бывает, не должна заметить никаких следов твоего поиска… А искать будешь за книгами на книжных полках. На каких точно — не знаю. Потом за батареей в кухне. Надо отвинтить деревянный экран. Отвертку возьмешь с собой. И еще. Где-то в ванной на стене есть вентиляционная решетка. Зоя привязывала к ней леску одним концом, а другим вполне могла обмотать пакет с деньгами и опустить его в вентиляционный короб… Ну все. За час больше не успеешь, хотя есть и другие тайные местечки. Я потом вспомню.
— Подожди, это Зоя тебе рассказывала?
— А что ты удивляешься? Зоя говорила, ты часто водил совсем незнакомых людей, которые не вызывали у нее доверия. Ей же надо было прятать куда-то деньги, безделушки довольно ценные…
— Это Зоя тебе говорила?
— Господи! Ну что заладил одно и то же? Конечно, Зоя! Иначе откуда мне знать?
— Да, действительно, — ошарашенно ответил Костя. — Я даже не представлял, что она так… — он замялся, подыскивая нужное слово, — подробно обо всем тебе рассказывала… Значит, я сегодня после работы туда поеду? Не столкнусь там с Катериной Ивановной? — спросил Костик испуганно.
— Если будешь делать так, как я скажу, — не столкнешься! Но после работы ехать туда рано. Ты приезжай туда к половине одиннадцатого. До этого времени там будет мама. Она хотела забрать кое-какие Зоины вещи. Но убраться оттуда тебе надо через час, не позже. Мама может вернуться. Если она тебя там застанет, будет очень недовольна, и я уверена, придумает, как перекрыть тебе доступ в Зоину квартиру…
— А если я ничего не найду?
— Ничего страшного. Завтра продолжишь. Я позвоню тебе утром на работу.
— А квартирная хозяйка не может прийти? — беспокоился Костик.
— Не должна. Зоя рассчиталась с ней до конца января. И потом… Она вообще не знает, что произошло с сестрой. Значит, ты понял? В половине двенадцатого, не позже, тебе надо оттуда отгребать!
— Стращаешь меня, как Золушку, чтобы полночь не профукала.
— Ну, как хочешь, — ослабила напор Даша. — Если б я могла сама туда поехать, другой разговор бы был.
— Не, Даш. Ты молоток. И не обижайся! Конечно, мне не по себе. Думаешь, охота с маманей вашей там встретиться? А про Золушку — это я так… Анекдот вспомнил. Он Зайке нравился…
«Он Зайке нравился», — зло передразнила Даша. С чего это мы такие чувствительные стали? Не потому ли, что деньгами запахло? А еще вчера без сожаления готов был ославить свою Зайку, выставить ее перед всеми отпетой злодейкой, а родню службой безопасности травить… У, сволочь! — распаляла она себя и весь день до позднего вечера старалась поддерживать в себе достигнутую концентрацию злости на Костика. Этой ночью ей предстояло его убить, и разным нежностям да женским слабостям, которые сегодня так и норовили разлиться по жилам расслабляющими воспоминаниями, не должно быть места.
Маленькие тайны о наличии в Зоиной квартире секретных местечек, в которых она якобы что-то прятала от Костиных знакомых, были, конечно, полным блефом. Никогда она не отвинчивала ни решеточек, ни экранчиков с батарей, не выгораживала никаких ниш в книжных полках. Да и прятать-то там было нечего! Весь капитал — в размерах одного оклада; все ценные вещи в виде серег с сапфирами да золотого браслета — на ней. Она их не снимала почти, так как синие сапфиры, удивительное дело, шли абсолютно ко всему. Но для Костика ее вранье прозвучало весьма натурально. Даже по телефону было слышно, как он прибалдел.
Около года тому назад он действительно притащил на Зоину квартиру какого-то типа. Мрачный молчаливый малый лет двадцати пяти спер тогда Зоин кошелек прямо из ее сумки. Денег там было долларов сто, но возмутительным фактом она гвоздила Костю от души.
Даша специально так ненавязчиво напомнила ему про тот случай. Пусть погрызет его чувство вины. Ням-ням, хрум-хрум — и, глядишь, выплюнет оно Костика Лапина послушным бобиком. И поедет он на Зоину квартиру именно в то время, когда она велела, и домой к себе вернется только тогда, когда она готова будет его там встретить.
…Даша примеряла пепельно-седой парик. Она приспособила наконец низко установленное зеркало под свой рост — просто снимала раму с основания и ставила ее на комод. Всматривалась в свое лицо с ярко накрашенными губами и понимала, что нашла верный ход. Описать ее внешность стало невозможно — белые до плеч волосы, густая длинная челка, красный рот… и больше ничего. Даша достала из шкафа огромный серый плащ, в который можно было укутать слоненка, и оторвала от него бирку. Плащ, как и парик, она купила в ту самую пятницу на случай непредвиденного выхода из дома и теперь похвалила себя за проявленную предусмотрительность.
Самый простой маскарад изменил ее наружность до полной неузнаваемости. В плаще, надетом поверх зимней куртки, она сразу стала похожа на молодящуюся пенсионерку, распухшую от каш и картошки.
Даша взглянула на часы — двадцать два двадцать. Пора на выход.
Она не была на улице почти десять дней, но казалось, что целую вечность. Ноги совсем отвыкли шагать, колени сгибаться, одеревеневший голеностоп сделал походку неуклюжей и тяжелой. Но какое удовольствие дышать морозным воздухом и подставлять ветру лицо, хмелея от прилива буйной и неуместной радости! Несмотря на поздний час, машины шли сплошным потоком. Стоило поднять руку, как около нее остановился белый «жигуль». Забравшись на заднее сиденье, Даша назвала Костин адрес.
В его доме они встречались очень редко, разве только в самом начале их романа. В холостяцкой, неухоженной квартирке было ужасно неуютно, в хозяйстве не хватало самого необходимого, зато ненужного в избытке. Когда узнала Лапу поближе, поняла — его патологическая скупость просто не позволяла отказываться от вещей, которые плыли ему в руки. Если кто-то что-то выбрасывал, Костик всегда был тут как тут! Поэтому в доме жили: клетка для хомячков, электрическая вафельница, уродливое устройство для сушки обуви, коллекция минералов в большущей пластиковой коробке, красное знамя с желтыми кистями, санки «Чук и Гек», яйцеварка, кальян, барабан, не говоря уж о мелочах — ноже для резки твердого сыра, приспособлении для выдавливания вишневых косточек, щипчиках для колки сахара… При этом в доме не было острого столового ножа, хорошей сковородки, половника, нормальных ножниц, целых, без сколов и трещин, кружек, ни одной миски…
Эти списки можно было бы продолжать и дальше, но все сводилось к тому, что отдыхать в доме было невозможно — либо все мешало, либо ничего не хватало. Квартира не отличалась удачной планировкой — в длинной узкой комнате удобно расставить мебель не представлялось возможным. Но одно несомненное достоинство все же было — подсобные помещения. Кроме большого встроенного шкафа, антресолей, каких-то закрытых дверцей полочек еще имелась кладовка. При разумном подходе в квартире легко можно было бы навести идеальный порядок, но Костин дом принадлежал к числу тех, где черт сломит не только ногу, но и все остальное…
Задрав голову к почти черному небосводу, Даша стояла на улице и вычисляла его окна. Так, на всякий случай. Вдруг у Костика что-то сорвалось в его планах, и в данный исторический момент он полеживает себе на диване, смотрит телевизор и дует свой любимый шоколадный чай. А она тут с собственным ключом — бояре, а мы к вам пришли… Тем более что о существовании этого ключа он не знает. Даша его сделала просто так, на всякий случай, когда пришлось снабдить Костика ключом от своего жилища. Тогда лишь подумала, что так будет справедливо — пусть не совсем добровольный, но все же обмен верительными грамотами. Это было давно — повесила его на брелок и забыла. Теперь вот пригодилось!
Даша нажала кнопку звонка и спряталась за выступ стены. Только после второй попытки дозвониться до хозяина решилась вставить ключ в замок и войти в дом.
Сердце ухало, в горле пересохло, руки предательски дрожали. Не снимая перчаток, она первым делом зажгла свет в коридоре и в кладовке. Господи, там не то что спрятаться, туда войти-то нельзя. Встроенный шкаф посвободнее, но мало ли зачем Костик захочет его открыть. Не на антресоли же лезть! Подставила стул и заглянула — чудеса, но там совсем пусто.
Даша посмотрела на часы. Время у нее есть. Костик ни за что не прекратит поиски денег до половины двенадцатого. Будет старательно обследовать все указанные Дашей тайники, потом заметать следы, потом минимум полчаса добираться до дома… Ей стало жарко. Сняла плащ, куртку, кожаные перчатки сменила на нитяные и начала освобождать кладовку. Свернутый в рулон коврик оказался не очень тяжелым, и она довольно легко переправила его на антресоли. Значительно больших усилий потребовали «Чук и Гек», а вот деревянная полка, поставленная на попа, оказалась неподъемной — пришлось оставить ее на месте. Закинув на антресоли пару пластиковых ящиков, здоровый пустой чемодан без ручки и барабан, она смогла наконец-то освободить для себя место в кладовке, а расположив тяжелую полку вдоль стены, даже устроила себе нечто вроде лавочки.
В самый разгар такелажных работ зазвонил телефон, напугав ее так, что подкосились ноги, и она присела на корточки у стены. Фу, даже пот прошиб! Снова взглянула на часы — пора закругляться.
Даша выключила в кладовке свет, подождала немного, пока остынет лампа, и, с трудом до нее дотянувшись, вывернула. Взявшись за цоколь, изо всех сил ее встряхнула и только затем ввинтила обратно в патрон. Снова щелкнула выключателем — свет в кладовке не горел. Даже если Лапа туда сунется, что маловероятно, вряд ли увидит ее в темноте. Тем более если она с головой закроется своим плащом.
Отдышавшись, Даша перешла в кухню. Включила свет и заглянула в шкаф, где Костик хранил кастрюли. Отыскав нужный предмет — небольшой эмалированный ковшик, в котором можно сварить пару яиц, — она выставила его в первый ряд. Взглянула на стол, и, не приметив ничего интересного, хотела было удалиться в свое укрытие, но вдруг снова обернулась. Внимание привлекла длинная пластиковая трубочка явно аптечного вида. «Донормил», — прочитала Даша и вспомнила, что Лапа принимает иногда это легкое снотворное, которое продается свободно, без рецепта, как самый безобидный товар. Большая толстая таблетка растворяется в чашке воды, а легкая пена резвящихся пузырьков углекислого газа поднимается вверх и, подобно шампанскому, шибает в нос. Однажды она тоже попробовала этой снотворной водички и действительно быстро заснула…
Опустив три таблетки в электрический чайник, наполовину заполненный водой, она подождала, когда осядет углекислая пена, и закрыла крышку. Прикинув в уме соотношение снотворного и воды, снова подняла крышку и опустила в воду еще одну. Склонившись над чайником, придирчиво его обнюхала, но никаких посторонних запахов не почувствовала. Снова взглянула на часы — без пяти двенадцать. Костик должен быть на подходе. Через пять минут он, конечно, не превратится ни в крысу, ни в тыкву или во что там еще можно превратиться в «Золушке»? Но, если все пройдет по плану, превращения в спящего вечным сном красавца ему этой ночью не миновать.
Взыскательно оглядев кухню, Даша потушила свет и, пробираясь в темноте на ощупь, направилась в кладовку. Удобно устроившись на перевернутой полке и положив рядом плащ, чтобы в любой момент им можно было накрыться, она чуть приоткрыла дверь и стала ждать.
Костик появился минут через двадцать. Сначала стало слышно, как тарахтит лифт, потом хлопнула дверь и зажегся свет в прихожей. Что-то у него там не заладилось, он злобно чертыхнулся, и дубленка упала, звякнув мелочью в карманах. Снова чертыхнувшись, он, видимо, нагнулся, чтобы ее поднять. Потом, шлепая тапками и шмыгая носом, он направился в ванную. Помыл руки, зашел в туалет, потом прошаркал на кухню. Даша услышала, как зашумела, нагреваясь, в чайнике вода. Тем временем он заглянул в комнату, включил там свет, телевизор и вернулся на кухню. Судя по звукам, готовил себе чай и какую-то нехитрую еду. Несколько раз хлопнула дверца холодильника. Потом все затихло, но через пару минут она различила осторожные шаги, словно Лапа шел по канату. Она догадалась, что чай и ужин плавно переезжают в комнату. Свет в кухне он не потушил — значит, собирается туда вернуться.
Дышать под плащом стало трудно. Даша чуть сдвинула в сторону край и сделала глубокий вдох. Пора бы ему ложиться спать. Время-то уже позднее. Полпервого, не меньше. Завтра ведь на работу. Господи! О чем она? Какая работа? Ни на какую работу он уже не пойдет. Он вообще никуда больше не пойдет! Сам виноват — жадность сгубила.
Подумала про снотворное. Не утратило ли оно своей силы от кипячения? Кстати, когда он заснет, нужно будет ополоснуть чайник на всякий случай. Одно дело — следы снотворного в кружке. Его запросто мог принять Костик по собственной инициативе. Другое — в чайнике. Это уж не просто подозрительно, это — прямая улика…
От резкого телефонного звонка Даша чуть не вскрикнула.
— Алло, — пропел Костя. — Да, меня не было, пришел недавно…
Судя по тому, что она слышала его все отчетливее, он встал с дивана и направился на кухню с трубкой в руке. Вдруг остановился около самой кладовки.
— Я не катался на них сто лет! — сказал Костя, посмеиваясь. — Но вроде работают, если не заржавели.
Даша поняла, что речь идет о санках, которые минут сорок тому назад она лихо закинула на антресоли.
— Да бери, пожалуйста, вон они, в кладовке стоят. Только вернуть потом не забудь… Ну, знаешь, всякое бывает!
В тот момент, когда он настежь распахнул дверь и щелкнул выключателем, Даша перестала дышать и подумала, что прямо сейчас, на этом месте, умрет от разрыва сердца.
— Черт! — Костик остервенело пытался включить свет. — Лампочка перегорела в кладовке. Ну давай завтра! Приезжай часам к девяти… Вечера, старый, конечно, вечера. — Он прошел на кухню, громко зевая. — Спать хочу как лошадь… Пока…
Он потушил свет на кухне, в коридоре, и через несколько минут в квартире стало очень темно и очень тихо.
…Даша осторожно открыла дверь и, стараясь не производить шума, выбралась из своего укрытия. Было нестерпимо жарко. Под париком волосы взмокли, и жутко чесалась кожа. Мелкие капельки пота, покрывавшие лоб, сливались в крупные и струйками текли по лицу. Прижимая к себе куртку и плащ, она неслышно пробралась на кухню и присела на табуретку. Руки в нитяных перчатках горели, но снять их она не решилась. Прикладывая ладони то к щекам, то ко лбу, она промокнула пот. Стало немного легче.
За время сидения в кладовке глаза привыкли к черному кромешному мраку, поэтому в кухне, где темень не была такой непроглядной, она ориентировалась абсолютно свободно. Протянув руку к электрическому чайнику, аккуратно его приподняла и понесла к раковине. Выплеснув остатки воды, Даша тихонько ополоснула чайник под краном и осторожно, чтобы ненароком не сшибить какой-нибудь малополезный, но громко бьющийся Костиков шедевр, поставила на место. Из шкафа достала маленький эмалированный ковшик, который держала в руках всего час назад, налила в него воды и положила боком на конфорку, словно опрокинула. Ну все? Вроде ничего не забыла.
Ступая легко, почти неслышно, она вышла из кухни, прошла один коридор, другой и остановилась на пороге комнаты, где спал Лапа. Прислушалась. Спал он крепко, даже чуть-чуть похрапывал.
Что она тут делает? Еще не поздно все отыграть назад. Просто забрать свои вещи и тихо уйти. Лапа даже не поймет, что кто-то был здесь ночью. Или скинуть с себя одежду и забраться к нему под одеяло. Она попыталась представить его лицо, если он вдруг увидит ее в своей постели. Пожалуй, подумала Даша, рехнется мальчик от ужаса. Но все-таки это лучше, чем лишать его жизни.
Она вернулась на кухню, надела куртку, поверх нее плащ, начала стягивать нитяные перчатки… Перчатки-то! Кожаные! Она оставила их в кладовке. Вот черт! И свет там теперь не зажечь. Господи! Опять становится жарко… Кладовка представлялась сауной, в которой включили нагреватель и заставили ползать в полной амуниции… и темноте.
Перчатки она нашла, когда пот уже заливал глаза, а к горлу подступала тошнота. Приди ей сейчас в голову мысль измерить температуру тела под водолазкой, зимней курткой и плащом, градусник взорвется у нее под мышкой. Не хватает хлопнуться здесь в обморок или забыть впопыхах сделать то, ради чего она пробралась в этот дом. Стиснув зубы, превозмогая дурноту, она перебралась на кухню и снова подошла к плите.
Маленький ковшик лежал на боку, уютно прижав к конфорке эмалированное брюшко — словно устроился там на ночлег. Теперь, если кому-то вздумается реконструировать события, все будет выглядеть так, будто Костя поставил на плиту ковшик, чтобы вскипятить воду, но, приняв снотворное, быстро заснул. Ковшик тем временем опрокинулся, вода вылилась, огонь погас… Вполне жизненная ситуация, подумала Даша и включила газ.
О смерти Костика она узнала на другой день из ночных теленовостей. Имени его не назвали, но показали улицу, дом, разбитые окна его квартиры, куда с крыши на канатах проникли верхолазы. Они перекрыли газ, впустили милицию и «скорую», в помощи которой Костик уже не нуждался. Всю ночь в квартиру поступал газ. Запах почувствовали утром соседи — они-то и забили тревогу…
Даша смотрела телевизор, лежа на диване рядом с Валеркой. С тех пор как вернулась домой, ее била нервная дрожь. О еде и сне даже думать не могла. Было так одиноко и страшно, что она вновь позвонила Валерке. Алкоголь на голодный желудок да любовные объятия немного расслабили. Колотун, от которого хотелось выброситься из окна, стал отпускать, но окончательно успокоиться ей, как ни странно, удалось, только после того, как узнала, что Лапа умер. Она прижалась к Валеркиному плечу, когда почувствовала, что ее отпустило, и вдруг расплакалась.
О Лапе теперь вспоминалось без неприязни и раздражения. Они провели вместе много хороших дней. Иногда он ужасно ее смешил, хорошо целовался, ей нравилось с ним танцевать — они были самой заметной парой на дискотеках и вечеринках.
Лапа, Лапа, дурашка несмышленый! Зачем ты со мной связался? — думала Даша, орошая слезами Валеркино плечо.
— Ладно, старуха, заканчивай бодягу! — Он встал, чтобы налить себе водки, нагловато, как ей показалось, демонстрируя свою наготу. Со стаканом в руке сел около нее на диван и залпом выпил, выдохнув в ее сторону водочные пары. — Колоться-то когда будешь?
— В каком смысле? — Она перестала плакать.
— В смысле, комедию ломать! — Валерка расхохотался. — Ну очень смешно трахаешься, изображая из себя инвалидку!
Ей показалось, что вся кровь, какая только есть в ее теле, ударила в голову и вот-вот затопит мозги. Что она слышит? Что он говорит? Он блефует. Даже если он что-то подозревает… он не может знать наверняка… Ей надо просто взять себя в руки. Вдруг задергалась левая щека, и она прижала ее подушечками пальцев.
— Я тебя не понимаю. — Она хотела сказать это громко и дерзко, но из горла, сжатого спазмом, выползало что-то сдавленное и сиплое.
— Что-что? — то ли не понял, то ли притворился, что не понял, Валерка.
— Ты о чем? — прокашлялась наконец Даша.
— Значит так, дорогая… — Валерка рывком откинул одеяло, которым она была накрыта, и довольно сильно хлопнул ее ладонью по голой ляжке. — Даша, Зоя или как тебя там! Либо ты все расскажешь мне, и прямо сейчас, либо завтра, но не мне, а, как бы, в ментовке. — Он помолчал, потом судорожно всхлипнул, неловко утер кулаком глаза и вдруг что есть сил стал трясти ее за плечи. — Ты зачем Дашку убила? Сука! Ты зачем ее убила? Что она тебе сделала? Она была такой классной девчонкой! А ты… ты мизинца ее не стоишь! Гадина, гадина… — Он закрыл руками лицо и громко навзрыд заплакал.
Даша подтянула одеяло к самому подбородку и замерла, ожидая, что он будет делать дальше. Он настолько ошеломил ее и своим разоблачением, и слезами по Дашке, что она чувствовала себя совершенно раздавленной и словно лишенной собственной воли. Она готова была смириться с любым проявлением гнева с его стороны. Даже если бы он начал ее бить или крушить мебель, она не сказала бы ни слова. Но Валерка ничего подобного не сделал. Он поднялся с дивана, стал натягивать на себя одежду и коротко бросил в ее сторону:
— Вставай и иди на кухню.
— Деньги, значит. Ты все это сделала из-за денег, — подытожил Валерка ее рассказ. — И Катерина Ивановна в курсе?
Даша испуганно покачала головой.
— Нет-нет! Что ты! Мама ничего не знает. — Она помолчала, потом робко спросила: — А как ты понял, что я не Даша? Я что-то не так делала в постели? В смысле, не как она?
— Да мы с Дарьей не спали никогда! — усмехнулся Валерка. — Просто друзьями были. Хорошими. Я очень ее уважал.
От изумления она не могла произнести ни слова. Смотрела на него во все глаза, даже рот приоткрыла.
— Я все понял в тот день, когда ты пригласила меня Дашкин гонорар пропивать. Ты сказала тогда по телефону, что ногти мажешь в мою честь. Дашук любила разные новые лаки. У нее их целая коробка была. А я, когда приходил, всегда что-нибудь говорил ей про ее ногти — ей приятно было, если я замечал. Я и в тот раз заметил, но не столько ногти, сколько флакончики с лаками. Ты помнишь, куда ты их убрала?
Она отрицательно покачала головой.
— А вот туда поставила, чтобы стол освободить! — Валерка кивнул на полку над столом, на которой стояли коробки с бытовой техникой. — Даша не могла их туда поставить! Просто не дотянулась бы. — Он закурил и насмешливо на нее посмотрел — так, как смотрел все последние дни. — А в койку тебя потащил, чтобы поглядеть, как ты себя поведешь. Я же понял, что ты растерялась, поскольку не знала, какие у нас с Дашкой отношения были. Боялась попасть впросак и на всякий случай сделала вид, что трахаться со мной для тебя дело привычное. А получилось, что выдала себя окончательно… Говорить тогда не стал, а сегодня… Слезы твои крокодиловы, которым не верю ни капли…
У Валерки задрожали губы, и Даша дотронулась до его руки.
— Прости меня, Валер. Прости… Скажи… Что ты собираешься теперь делать?
— Боишься? — Он злобно ухмыльнулся и уставился на нее с нескрываемой издевкой. — Не знаю. Живи пока.
Она прожила два дня и снова позвонила Валерке. Ждать, когда он объявится сам, было просто невыносимо. Чувствовала, что готова принять любые его решения. Даже если решит, что ей необходимо явиться с повинной, она не будет сопротивляться. Только бы скорее! Только не неизвестность, которая не дает ей ни сна, ни отдыха, а лишь грызет и грызет изнутри. Она так устала быть самостоятельной, расчетливой и жестокой, что перспектива покориться чужой воле и полностью зависеть от нее, казалась желанным и сладким избавлением. На волне незнакомого ей раньше самоуничижения она чуть не призналась Валерке в краже денег из сейфа и убийстве Костика, но он предложил такое неожиданное решение, что до новых признаний дело не дошло.
— Называть тебя по-прежнему буду Дашей. Уж раз ты заняла ее место, пусть все в это верят, включая меня. Мне так будет легче. Когда приедет твой дед, представишь меня, как бы, своим женихом.
— Зачем? — еле слышно произнесла Даша.
Валерка откинулся в кресле, по-хозяйски и оценивающе оглядел комнату, включая сидящую напротив него девушку.
— Здесь деньжищами запахло. Зачем же от них отказываться! Я что, себе враг? — Он спустился в кресле совсем низко, почти лег, зацепил носком грязного ботинка подол ее широкой юбки из жатой ткани и медленно поднял вверх. Сначала обнажились голые коленки, потом бедра, потом стали видны белые кружевные трусики. Не убирая с лица презрительно-наглой ухмылки, он задрал широкий подол еще выше и лениво оглядел открывшийся вид. — И от этого всего какой смысл отказываться? Ты, дорогая моя, понимаешь, что полностью в моих руках? Либо со мной, либо с урками. Ничего, стерпится как-нибудь. Я ведь тоже, как ты понимаешь, любовью-то не горю. Но тебя ни за что не выпущу. Мне деньги нужны, и я их получу. — Он опустил наконец ногу, и Дашин подол вернулся в прежнее положение. — Ну что, невеста, поди страстью горишь! Расшнуруй мне ботинки, раздевайся и ложись на диван. Будешь доказывать свою любовь неземную…
Иван Антонович Слуцкий летел в Москву и очень волновался. С тех самых пор, как решился написать письмо Щербакову, чувство тревоги не покидало его, то разрастаясь до размеров грозовой тучи, то маленьким камушком пристраиваясь на самом сердце. Хотя за тридцать лет, что отделяли его от города, в который сейчас возвращался, он, казалось, разучился волноваться. Точнее, разучился думать о личном. Ведь ожидание результатов бесконечных физических экспериментов сопровождалось скорее азартом, чем волнением.
Работа завладела им полностью. Из лаборатории уходил только на ночь, и то потому, что не хотел прослыть сумасшедшим стариком. И так о нём болтали в университетском кампусе черт знает что! Иммигрант из России — было время, когда за глаза его называли «большевик», — жил один, без семьи; кроме физики, ничем не интересовался, дурацкие университетские сборища никогда не посещал. Терпеть не мог ни ученых дамочек на досуге, ни ироничных куриц — жён своих коллег. Его холостяцкая жизнь просто не давала им покоя, а советское прошлое обрастало кучей небылиц.
Желание наладить свой быт будоражило только первое время после приезда из Союза. Наверное, из-за того, что он никак не налаживался в Москве… Служебная квартира, казённая мебель, всё неуютное, разномастное. Не хватало самых необходимых вещей, на покупку которых уходила вся зарплата. А дочь — взрослая девушка, и ей надо было одеваться, развлекаться.
Господи! Какие печальные воспоминания о той поре! Он до сих пор не знает, что лучше — забыть вовсе или помнить до конца дней. Но что знает наверняка — всё в жизни взаимосвязано. Это так же точно, как то, что Исаак Ньютон открыл законы механики.
Вот течёт и течет твоя жизнь. Местами даже счастливая. Вдруг что-то страшно сбивается в её бодром ритме, комкается, спотыкается… Почему это с тобой? За что? — недоумеваешь ты.
Многие так и остаются в слепом, но спасительном неведении. Им даже не приходит в голову, что происходящее с ними — маленькое, но закономерное звено в очень длинной цепочке причинно-следственных связей, которые выстраивали судьбы их предков, выстраивают судьбу их собственную и будут выстраивать судьбы их потомков.
Он тоже понял это не сразу. Собственно, «не сразу» — мягко сказано. Лишь когда смерть унесла жену — молодую цветущую женщину, а через несколько лет умерла во время родов дочь, он осознал, что его настигла расплата, и неизвестно, что ещё заберет у него Господь, чтобы смог он искупить свою вину за ту девочку.
…Это было так давно, словно и не с ним. Университетская пора приносила много радости. Учился с удовольствием. Москва, богатая и великолепная, после нищего, разрушенного войной Воронежа, откуда он приехал, кружила голову. Казалось, что в этой эйфории он будет всегда. И с Ларисой познакомился именно на волне волшебно-беспечного и лихого настроения.
Иван Антонович потом часто задавался вопросом, почему же его интерес к темноглазой розовощекой девушке так быстро сошёл на нет. Ведь Лариса была весьма привлекательной — можно сказать, выделялась из толпы. Он увидел её на катке в Парке Горького. С трогательным упорством она училась держаться на коньках. Тоненькие «гаги» никак не желали резать лёд, а так и норовили разъехаться в разные стороны. Она падала, но, не давая себе передышки, снова вставала на ноги. Он сказал ей что-то ободряющее, прокатил в санках-кресле по большому кругу, потом пригласил на новогодний вечер в университет. Тогда молодые люди как-то проще знакомились на улице, в транспорте, в общественных местах. Знакомясь с Ларисой, он, честно говоря, не рассчитывал на такой успех. Однако вскоре понял, что девушка как-то уж слишком серьёзно воспринимает его знаки внимания. Ему бы насторожиться и отойти от неё — уже тогда было понятно, что для беспроблемного, лёгкого романа она не создана. Особых усилий над собой делать бы не пришлось. Влюблен не был. Спортивный азарт резвился в нём больше, чем страсть. А к тому времени, когда дело дошло до постели, в нём и азарта-то почти не осталось! То ли не было в ней того, что сейчас называют сексапильностью, то ли ему как-то слишком легко давалась победа любовная, но скука разбирала смертельная. Однако момент, когда расстаться с Ларисой можно было легко, не превращая разрыв в событие вселенского масштаба, оказался упущен. Лариса влюбилась в него без памяти, а Ваня Слуцкий стал находить удовольствие в новом для себя образе кумира-повелителя.
Вскоре он понял, как удобно иметь постоянную любовницу — покладистую, преданную, которая готова идти за ним хоть на край света. Во-первых, это экономило уйму времени, во-вторых, многие ребята на курсе ему отчаянно завидовали, что весьма льстило мужскому самолюбию. Лишь когда она завалила весеннюю сессию в своём педагогическом, поскольку, кроме любви, ни о чем думать не могла, он почувствовал себя неуютно. Лара приехала из провинции. В Москве ни родителей, ни родни — совсем одна. Он вроде как был самым близким ей человеком в столице и определенную ответственность за нее, конечно, ощущал.
На лето Лара уехала домой в свой Тихорецк, Слуцкий остался в Москве. Они не виделись почти три месяца. Когда она вернулась и он узнал о её беременности, делать аборт было поздно. Слуцким овладела сначала паника, потом ужас. Он закатил Ларисе скандал. В рамках, приличествующих мужчине, не удержался, сорвался на отвратительную истерику с визгливыми бабьими интонациями и даже слезами. Лара гладила его по голове и приговаривала:
— Ничего, ничего… Это ведь твой ребёнок. Со временем ты полюбишь нас вместе. Ну, как одно целое. Не бойся, глупенький, мы будем очень счастливы.
— Да не хочу я! Понимаешь ты это? Не хочу… — задыхаясь от бессильного гнева, выкрикивал Иван.
— Не хочешь быть счастливым или не хочешь с нами? — обречённо допытывалась Лара и жалко смотрела на него полными слёз глазами.
— Ты мне осточертела, гнусная шантажистка… — заревел он громовым голосом.
Это объяснение происходило в комнате её общежития. Потом, после того, как всё случится, скандал Ларисы и Ивана будут вспоминать соседи. Оказывается, он орал так громко, что его слышно было на другом этаже. Он ушел, хлопнув дверью, и больше никогда её не видел.
В конце февраля Лара родила мальчика. Слуцкий узнал об этом от её подружки, которая разыскала его в университете. Он не пришел к ней ни в роддом, ни в общежитие, куда она вернулась вместе с малышом.
Лара ждала его пять дней, а на шестой выбросилась из окна своей комнаты, прижав к груди ребёнка.
Для Слуцкого это событие стало потрясением. Из Тихорецка прилетел отец Ларисы, чтобы увезти домой тело дочери и малыша. Слуцкий не мог себя заставить пойти в морг, чтобы проститься с ней и с сыном, которого никогда не видел. Было страшно увидеть мёртвую и, наверное, очень некрасивую Лару, мёртвого и чужого, но он-то знал, что своего сына. Было страшно встретиться с отцом Ларисы и рвать себе душу сознанием того, что он и есть истинная причина отцовского горя.
Тот сам пришёл к нему в общежитие. Тихо прикрыл за собой дверь и сел на стул рядом с кроватью. Иван лежал лицом к стене и даже не понял сначала, кто вошёл к нему в комнату, а когда понял, то ужасно испугался.
— Не бойся. Убивать не буду… — хриплым и каким-то неживым голосом произнес Ларин отец. — Но если есть Бог, он меня услышит и покарает тебя за предательство. Ты заплатишь за мою девочку.
…Слуцкий очень тяжело пережил ту историю и, наверное, благодаря ей сделал неимоверный рывок в учёбе. Это был последний студенческий год, когда учёба и научная работа уже сливались в некий общий процесс — трудовой и творческий. Именно тогда он упрочил свою научную репутацию взамен сильно подмоченной человеческой, поскольку зарекомендовал себя самым любознательным и жадным до знаний студентом на факультете. Никакие развлечения его больше не интересовали — целые дни проводил в лаборатории, забыл про выходные и праздники.
С Лидой — своей будущей женой — он познакомился через два года после смерти Лары. Слуцкий полюбил её с первого взгляда. Она излучала такую женственность и мягкость, что совершенно его завораживала. Он мог смотреть на неё часами, а постоянное стремление от чего-то её защищать буквально превратилось в навязчивую идею. Его умиляло в ней всё — как причесывается, высоко подняв руки, смеётся, удивляется, радуется любому, даже совсем простенькому его подарку.
С годами невозможный, немыслимый какой-то восторг перед ней, конечно, притупился, уступив место ощущению покоя и счастья.
Всё рухнуло, как это обычно и бывает, в один миг. Пьяный водитель грузовика… Лида среди тех, кто стоял на автобусной остановке… Пострадавших много, но погибла она одна. Тогда Слуцкий был уверен, что жить без неё не сможет, но спасла дочь, вернее, необходимость о ней заботиться. Анечке только-только исполнилось двенадцать, и пережить такую трагедию, как потеря матери, она могла лишь с отцовской помощью. Сама того не зная, дочь стала той самой соломинкой, за которую он ухватился, чтобы не утонуть в своём горе.
Вскоре он понял, что жить в Воронеже не может — без Лиды этот город для него больше не существовал. Иван Антонович попытался оживить московские связи, ведь, когда заканчивал университет, ему обещали место в аспирантуре, но история с Ларой всё тогда изменила. Было бурное комсомольское собрание, его поведение признали аморальным, исключили из комсомола. Только учитывая блестящую успеваемость и близкое окончание учёбы, не выгнали из МГУ. С такими фактами в биографии мечтать об аспирантуре не приходилось. Остались, правда, на кафедре люди, которые очень сожалели о том, что Слуцкому по окончании университета придётся вернуться в Воронеж. Они-то и помогли перебраться в Москву.
Академия наук, которая приняла учёного на работу, жильём обеспечить не могла, и довольно долго Иван Антонович вместе с дочерью ютились в академическом общежитии. Потом, как величайшее благодеяние, ему предложили вступить в жилищный кооператив, но денег даже на первый взнос у него не было. Продать же воронежскую квартиру по тогдашним законам запрещалось. В конце концов было найдено компромиссное решение в виде временной прописки в Москве и служебной — значит, тоже временной — площади — пока на кооператив не накопит. Но, как известно, нет ничего более постоянного, чем… На покупку собственной квартиры Слуцкий так и не накопил, и семь лет вместе с дочерью прожил в служебной.
Уникальная для того времени возможность отправиться в длительную научную командировку в Америку, в Йельский университет, представилась Слуцкому в семьдесят пятом. У него был только один вопрос — можно ли взять с собой Аню. Получив утвердительный ответ, он неожиданно для себя столкнулся с категорическим отказом дочери, которая ссылалась на необходимость закончить учёбу в Москве.
— Дочь, я твою логику, пожалуй, впервые в жизни не понимаю! — горячился Иван Антонович. — Как эта командировка может быть тебе не интересна? — потрясал он руками. — Скажи, у кого из твоих сокурсниц есть возможность учиться у носителей языка?
Аня упрямо молчала, и Слуцкий, исчерпав все свои доводы, подошёл к дочери, ласково обнял и спросил совсем тихо:
— Тебя в Москве что-то другое держит? — Не услышав ответа, вздохнул: — А я-то дурак старый… Логика, логика…
Вдруг он почувствовал, как плечики дочери стали судорожно вздрагивать. Уткнувшись отцу в грудь, она горько заплакала.
— Ну, ну, Анютка! Реветь-то брось, не дело это, реветь-то, — растерялся Иван Антонович и посудным полотенцем, которое во время разговора так почему-то и не выпустил из рук, стал утирать ей слёзы.
— Па, ты меня трёшь как блюдце, — Аня улыбнулась и отстранилась от отца.
— В смысле, Я — как блюдце или ТЫ — как блюдце? — с облегчением подхватил Слуцкий, суетливо комкая полотенце.
— МЫ — как блюдца, — Аня шутливо боднула отца в плечо и засмеялась.
— Доча, доча, мы с тобой не блюдца, а целый сервиз, и нас нельзя держать в разных местах.
Слуцкий замолчал, давая дочери возможность окончательно успокоиться.
— Па, понимаешь, не могу я сейчас уехать из Союза. Ну не могу! Я люблю одного человека. Очень сильно люблю…
Иван Антонович взволнованно смотрел на дочь. Он даже не допускал мысли, что Анюточку — его умницу и красавицу — можно не любить. Но раз девочка в слезах, значит, что-то не так…
— А он тебя нет? — упавшим голосом спросил Иван Антонович.
— Он любит меня! Любит!
— Подожди, дочка. А почему я никогда его не видел? Почему ты его со мной не познакомишь?
— Я скажу тебе, почему, но в ответ ничего слышать не хочу. Иначе пожалею, что вообще сказала тебе о нём! Ты этого хочешь?
В голосе дочери Иван Антонович снова услышал слёзы и сделал успокаивающий жест руками.
— Так вот, — помедлила Аня, потом резко встряхнула головой и словно выдохнула: — Он женат, и нужно время, чтобы со всем этим он смог разобраться. Детей в той семье нет, не волнуйся! — Она помолчала. — Ну всё, па. Хватит об этом!
…Иван Антонович не спал всю ночь. Он так растерялся, что совсем не знал, что теперь делать. Но мысль оставить Анюту в Москве, а самому уехать за тридевять земель, показалась совершенно невероятной. Надо поговорить с ним! Жестко, по-мужски! Оказалось, однако, что встретиться с возлюбленным дочери не так просто. Слуцкий не знал ни имени его, ни фамилии, ни номера телефона, ни адреса. Спрашивать об этом у Ани не имело смысла. Во-первых, не сказала бы, во-вторых… Слуцкому даже не хотелось думать, что во-вторых, но представлял возмущение и гнев, которые она на него обрушит с неистовой силой.
Он выследил их через три дня. У него больно сжалось сердце, когда увидел, какое счастье излучала худенькая ладная фигурка дочери. Анюта сияла, смеялась как-то особенно, прижималась к нему то плечом, то головой, то брала его за руку… Немного снисходительно и по-кошачьи мягко её спутник позволял себя обожать. На Новослободской улице он встал на проезжую часть и поднял руку. Минут через десять-пятнадцать остановил машину, посадил в неё Аню, нежно поцеловав на прощание, сунул водителю деньги и захлопнул дверь. Машина рванула вперёд, а мужчина не спеша побрёл в глубь домов. Слуцкий — за ним.
Они вышли на Краснопролетарскую. Слуцкий, уже не скрываясь, шёл по пятам за высоким, лет двадцати восьми — тридцати красавцем. Пружинистая походка, сильные, чуть покатые плечи, модная одежда. Впрочем, в одежде Слуцкий ничегошеньки не понимал, но всё, во что был одет красавец, выглядело дорого и очень элегантно. Тот обернулся, и Слуцкий разглядел худое бледное лицо с живыми умными глазами, безукоризненную прическу с идеальным пробором и еле заметную седину в густых тёмно-русых волосах. Всё, что девицам нравится, подумал тогда Слуцкий и вдруг загорелся злобным, гневным чувством. Да как он посмел! Подлец! Девочку его обижать, ломать ей жизнь! Эгоист! Всё делает так, как ему удобно. После свидания даже до дома Анюту не проводил, а одну посадил в машину.
В подъезд зашли вместе. Красавец подозрительно оглядел Слуцкого, но ничего не сказал и вызвал лифт. Слуцкий вошёл в кабину вслед за ним. Оба нервничали, и каждый ощущал нервозность другого. Слуцкий заметил, как тот сжал ручку кейса — видно, готовился пустить его в ход, если понадобится. Лифт остановился, молодой человек вышел из кабины и направился к своей двери. Слуцкий сделал шаг в его сторону.
— Подождите. Я поговорить с вами хочу.
Тот обернулся, глаза неприветливо сузились, но испуга в них не было.
— Вы кто? И что вам надо?
— Я — Слуцкий Иван Антонович. Давайте спустимся туда, — он махнул рукой в сторону площадки между этажами, щедро засыпанной окурками. Видно, говорить именно там охотников было много.
— Вы уж извините, но не знаю даже, как вас зовут, — продолжал Слуцкий.
— Щербаков Василий Юрьевич.
В течение недели настроение Анюты Слуцкой менялось каждый день. Иван Антонович наблюдал за дочерью и понимал, что обещание Василия Щербакова разобраться в своих запутанных любовных отношениях в ближайшее время решается этим самым Василием не в пользу его дочери. Но по крайней мере, не обманул насчёт времени. Обещал в ближайшее — ближе уж некуда. Ещё обещал не говорить Анютке про их встречу, про то, что выслеживал его Слуцкий до самого подъезда. Похоже, в самом деле не сказал. Но каков паразит! Даже свидание ей назначал в районе своего дома на Краснопролетарской, чтобы не тратить время на дорогу!
Наблюдать за дочерью было очень тяжело. Она страдала. По её воспаленным глазам Иван Антонович понимал, что дочь, оставшись одна, плачет. Потом она словно окаменела. Казалось, её ничто больше не волнует, ничто не интересует.
Через пару недель Аня сама завела с отцом разговор об отъезде в Америку.
— Если у тебя не изменились планы, давай вместе. Ты и я. Как ты говорил-то? Сервиз?
На другой день он принес из Академии наук бланки анкет и запрос в МГУ на оформление характеристики Слуцкой Анны Ивановны. Подготовка документов для выезда в цитадель капитализма была основательной и суровой. До отъезда оставалось два с половиной месяца.
Когда именно Аня узнала о своей беременности, Иван Антонович, разбирая потом по минутам это время перед отъездом из Союза, так и не понял. Отцу она сказала об этом в самый последний момент, когда настала пора собирать чемоданы.
— Па, ты прости меня, что постоянно заставляю тебя волноваться. То со мной одно, то другое…
Она присела на край стула и сжала пальцы так, что по обозначившимся костяшкам можно было изучать строение руки. Вдруг резко встала, подошла к отцу и порывисто его обняла.
— Па, я не могу с тобой лететь. Может быть, потом, не сейчас. Я должна остаться.
— Почему? — сухо спросил Слуцкий.
— Я беременна. Аборт делать не хочу. Буду рожать.
— А он… Отец твоего ребёнка… Знает?
— Да.
— И что?
— Он меня не поддерживает, — еле слышно прошептала она.
Слава Богу! — подумал Иван Антонович. Может, удастся убедить её в том, что ребёнок сейчас ей не нужен, если сам отец не хочет его появления на свет. А если ей так уж хочется рожать, пусть рожает там. По крайней мере, они будут вместе, и хоть одна родная душа о ней позаботится. Оставаться же в Москве — чистое безумие! Квартира служебная — её надо освобождать. И что же? Возвращаться в Воронеж? Ютиться в общежитии МГУ? Неужели это лучше, чем отправиться с отцом в Америку?
— Прости меня, па! Я очень тебя люблю, но его тоже. Я жить без него не могу. — Она заплакала. — У него нет детей, и, может, когда я рожу, он не захочет с нами расставаться…
Иван Антонович так и запомнил дочь — в слезах, жалкую, растерянную, готовую унижаться перед этим хлыщом. Его охватила отчаянная злость и обида на дочь. Нельзя, чёрт возьми, забывать о своём самолюбии, гордости женской. И чувство ответственности должно быть, в конце концов! Она не понимает, что подводит его своим отказом лететь вместе? Хорошо же он начинает свою командировку! И вообще! Ей наплевать, как он там будет совсем один. Если бы сказала сразу, что не поедет, когда он ещё только принимал решение относительно этой командировки, он не принял бы приглашения американского университета. Но сейчас… Он уже ничего не может изменить. Что о нём подумают и американские, и советские коллеги! Истерик? Полоумный?
…Месяца через три она прислала ему письмо. Снова просила прощения. Писала, что чувствует себя хорошо, готовится досрочно сдавать сессию, живёт на частной квартире. Иван Антонович подумал, что Василий Щербаков, видимо, взял на себя заботу о ней, раз она проявила такое упрямство. Во всяком случае, на те деньги, что отец ей оставил, она не могла позволить себе такую роскошь, как съёмное жильё. Слуцкий ответил на её письмо, рассказал, как устроился, о своих первых впечатлениях. На его письмо она не ответила. Он отправил ещё одно. Позвонить ей не мог — она не сообщила свой новый телефон.
Иван Антонович очень волновался. Анюта либо уже родила, либо это событие вот-вот должно было произойти. Когда он получил письмо от Щербакова, у него потемнело в глазах. Он сразу понял, что Анюты больше нет. Василий написал, что Аня родила девочку, которую он взял в свою семью. Сейчас оформляет документы на удочерение.
Слуцкий не испытывал тогда никаких чувств к малютке, которая забрала жизнь его дочери, и сразу решил, что не будет заявлять о своих правах на ребёнка. Ей будет лучше в семье отца…
О Господи! Ну зачем снова об этом? Зачем вытаскивать наружу такие далёкие и, казалось, прочно забытые painful experiences[1]!
Ну вот, совсем отвык от русского языка. Ничего. Теперь и наслушается, и наговорится. С головой окунется в русскую атмосферу. Полное, так сказать, погружение. Какое тебе погружение, старый дурень, когда скоро уж за гранитную плиту погружаться, пытался рассмешить себя Слуцкий, но от резкой боли в груди чуть не вскрикнул. Осторожно, чтобы не спровоцировать новую болевую атаку, достал из кармана пиджака пластиковую трубочку с лекарством и выдавил в рот одну пилюлю. Сердце стало беспокоить в последнее время.
Вот побудет в Москве немного — и назад. Домой. Там спокойно, удобно, привычно. Там работа, любимая лаборатория. Что ему ещё нужно? Как поселился в университетском кампусе тридцать лет тому назад, так и живёт там до сих пор. Дом на берегу океана купил, поддавшись американскому менталитету, но сам необходимости в новом жилье не ощущал. Хотя дом очень хорош! Просторный, светлый, с собственным пляжем.
Теперь вот внучка пусть приезжает и хозяйничает. Наверное, у неё семья — муж, детишки. Да, да! Скорее всего он прадед! Да и Щербаков этот, Василий Юрьевич… Как ни настраивал себя против него Иван Антонович, всё же отдавал ему должное в том, что ведёт себя этот человек достойно. Дочь свою внебрачную не только признал, но и в семью взял, а это непростое дело — сознаться перед женой в адюльтере. Вину свою как перед Анютой, так и перед самим Слуцким, видимо, чувствует. Недаром ни разу о денежной помощи не попросил. Даже наоборот — отказывался, когда Иван Антонович предлагал. Может, на старости лет, мечтал Слуцкий, появятся в его жизни люди, нуждающиеся в его заботе и поддержке.
Теперь ему хотелось скорее попасть в Москву, в дом на Краснопролетарской, в котором тридцать лет назад он побывал при таких странных обстоятельствах. Где, взгромоздившись на подоконник на лестничной клетке, говорил с неким Щербаковым Василием Юрьевичем о чести, любви и ответственности.
В гостинице Иван Антонович принял душ, накинул белоснежный махровый халат и блаженно растянулся на широкой, застеленной мягким покрывалом кровати. Пару-тройку часов можно поспать — тяжёлый перелет через океан все-таки утомил. Перед семьёй Щербаковых — именно так было подписано письмо, где ему назначалась сегодняшняя встреча, — хотелось появиться бодрым, отдохнувшим и свежим. Образ Деда Мороза, в котором ему придётся теперь выступать, очень радовал и тешил, но требовал соответствующего обличья. Измождённый Санта — такая же нелепица, как брызжущий гемоглобином Пьеро.
На вешалке в шкафу висел добротный, только что отутюженный тёмно-синий костюм, белая рубашка с хрустящими от крахмала воротником и манжетами, скреплёнными золотыми запонками, и синий в бордовую полоску галстук. Пристрастия Слуцкого в одежде были очень консервативны, но выбранным туалетом он остался доволен. За пару недель до отъезда прошёлся по магазинам, купил этот костюм, но что привело его в полный, почти детский восторг — чёрные кожаные штиблеты с блестящими резиновыми галошами на рифлёной подошве. Ностальгического алого подбоя из байки они не имели, но так грели душу, что он тогда даже не стал убирать их в гардеробную, а оставил на журнальном столике. Для любования…
Ровно в шесть часов вечера высокий пожилой господин в длинном тёмно-сером пальто появился под элегантным козырьком «Палас-Отеля». Шерстяной коричневый шарф, немодно уложенный на шее в жёсткий нахлёст, добротные замшевые перчатки и резиновые галоши, надетые на дорогие ботинки, придавали его облику что-то притягательное и непонятное. В том смысле, что непонятно, из каких таких запасников времени и пространства этот господин прибыл в Москву.
Тридцать лет Слуцкий не был в городе, где произошли почти все главные события его сознательной жизни, и сейчас разглядывал кусочек этого города с таким живейшим интересом, что глаза излучали горячую молодую энергию.
Первая Тверская-Ямская, которую Иван Антонович по-старому называл улицей Горького, уютно освещалась жёлтым, как на детской картинке, светом. Редкие снежинки ласково опускались на капот и крыши машин, намертво застрявших в безнадёжной пробке что в одну, что в другую сторону. На сердце вдруг стало легко и радостно. Москва словно узнала его после долгой разлуки и радовалась возвращению.
Слуцкий улыбнулся. Встреча с прошлым волновала, но не казалась уже такой тревожной. Волновало и предстоящее свидание с Щербаковыми. Он привёз им подарки из Америки, но в последний момент оставил их в номере отеля — вот познакомится сегодня со всей семьей, а одаривать завтра будет.
Вереница машин в направлении Триумфальной площади вдруг неожиданно и резво тронулась с места. Слуцкий остановил такси и отправился на Краснопролетарскую. Несмотря на густой снег, который уже валил с неба крупными хлопьями, он отпустил машину в самом начале улицы и пошёл пешком. Гигантские снежинки падали на асфальт и тут же таяли, попадая в какую-то химическую гадость.
Нет плохой погоды, есть плохая одежда, весело подумал Слуцкий и не без удовольствия наступил галошей в грязную ледяную жижу. Поднял голову вверх, втянул в себя морозный воздух, и снежинки защекотали в носу. Он засмеялся и почувствовал себя на тридцать лет моложе. Здорово, что он снова на московской улице, дышит московским воздухом, и ждёт его московская внучка! На душе стало хорошо и празднично. Но как изменилась улица! Её совсем не узнать. Он дошел наконец до нужного дома и в нерешительности остановился. Забыл, в каком подъезде… во втором… нет, в третьем, наверное… Табличку над входом в подъезд так замело, что разобрать на ней что-то оказалось невозможно, как он ни вглядывался. Грузная пожилая женщина, проходя мимо, замедлила шаг и с любопытством оглядела его с головы до пят.
— Ищете чего?
— Да. Не могу, знаете ли, вспомнить, в каком подъезде квартира пятьдесят шесть будет. В этом, — он указал рукой на ближайшую дверь, — или в том? — И Слуцкий слегка повёл головой.
— Это у которой дочка, что ль, померла?
— Померла? Когда? — ослабшим вмиг голосом спросил Иван Антонович.
— Да разбилась вроде… С лестницы, что ль, упала… А когда? Либо в том месяце, либо в позатом. Не скажу точно. Щербаковой дочка была. Катерины Ивановны, — оживилась тетка. — Вот в этом подъезде, — неожиданно громко выкрикнула она, ткнула авоськой в сторону двери, около которой стоял Слуцкий, и заковыляла дальше.
Иван Антонович сидел за большим овальным столом, слушал рассказ Катерины о Даше, вглядывался в фотографий, с которых на него смотрела сначала малышка, потом девочка, потом взрослая девушка, и пытался понять, почему эта приветливая симпатичная женщина, сидящая напротив него, врёт. Либо она врёт, либо бабка на улице просто городская сумасшедшая, что, конечно же, не исключено. Но откуда тогда такое количество деталей?… Упала с лестницы… в позатом месяце…
— Катерина, а своих детей с Василием Юрьевичем бог не дал?
— Мы Дашеньку любили как свою. «Любили» — это я про Васю. Я-то её и сейчас обожаю, хоть она и не захотела жить со мной одним домом. Она тоже очень любит меня! — поспешила заверить Катерина. — Но мне психолог объясняла, да это, в общем, и без психолога понятно, что есть люди, которые только и ждут, чтобы их пожалели, а есть такие, которых даже сочувствие оскорбляет. Вот Дашенька из таких! А теперь представьте, что у инвалидов все эти чувства до болезненности обострены. Чужая помощь для них — острый нож, потому что это есть подтверждение их физической ущербности.
Катерина как-то туманно ответила на вопрос. Больше того, Слуцкому даже показалось, что она смущена. Впрочем, он совсем её не знает, и то, что принимает за смущение, может просто оказаться её манерой общения. К тому же многим людям, ведущим замкнутый образ жизни, вообще свойственна некоторая робость. А Катерина, судя по всему, домоседка. Курит вот много! Пепельницу опорожняла два раза. Но кто знает, может, она табакоманка, придумал он новое словечко.
— Вы всегда так много курите?
— Нет, что вы! Я курю, только когда волнуюсь, — честно призналась Катерина.
Волнуется, значит, отметил про себя Слуцкий и снова налил себе коньяку. Он тоже почти не пьёт, а за два часа влил в себя граммов двести пятьдесят. Тоже ведь волнуется. Вдруг ему пришла в голову интересная мысль. А не попросить ли Катерину показать не эти заранее заготовленные фотографии, а весь семейный фотоархив.
— Конечно, если вам будет интересно, — легко согласилась она и достала из книжного шкафа красный бархатный альбом.
В советское время они имелись почти в каждой семье, поскольку в отличие от всего остального никогда не были в дефиците и стали поэтому едва ли не самым популярным подарком. В Воронеже у них был точно такой, но, когда они с Анютой переезжали в Москву, он сложил все фотографии в пакет, а сам альбом кому-то подарил. Слуцкий ласково погладил бархат «против шерсти», чтобы рука вспомнила забытое ощущение — сопротивление упрямых и прохладных на ощупь ворсинок.
Иван Антонович тяжело вздохнул и взглянул на Катерину. Она разрешила ему посмотреть семейный архив без смущения и замешательства — значит, была уверена, что никакой другой девушки, кроме Даши, он там не увидит. И всё же ядовитое чувство, что столкнулся либо с хорошо спланированной афёрой, либо с чем-то абсурдным и обескураживающе непостижимым, не проходило. Вообще, этот камерный ужин на двоих вместо весёлого семейного застолья, на которое он рассчитывал, просто ошеломил.
— Скажите, Катерина, а когда мы сможем увидеться все вместе, я имею в виду с Дашей? И каким образом?
Катерина взглянула на часы.
— Можно было бы и сегодня! Сначала мы с Дашенькой так и планировали — я встречаю вас здесь, и мы вместе едем к ней… Но видите, как всё обернулось! Я вас заговорила, и сейчас ехать к ней уже поздновато, я думаю. Лучше перенести на завтра. А вот по телефону поговорить с ней можно, если хотите… Хотите?
Слуцкий смешался. Он не был уверен, правильно ли начинать знакомство с Дашей с телефонного разговора. Поганая вещь этот телефон! Иван Антонович признавал его только для делового общения, а с близкими надо разговаривать глаза в глаза. Но любопытство взяло верх. Очень хотелось послушать, как она говорит…
— Привет, дед! Нужно сразу определиться, кто вы, доктор Зорге!
— А какие у тебя в запасе варианты? — Впервые за то время, что зашел в дом, Иван Антонович улыбнулся.
— «Дед» — это раз! «Ты» — это два! Остальные мне не нравятся. О'кей, Дед?
— О'кей, девочка!
— А где тебя с мамой черти носят? Я «оливье» нарубила, он тут тает, понимаешь, а ты там небось старые фотки перебираешь!
Даша ещё что-то говорила, в трубке звенел её голос, Иван Антонович, добродушно похмыкивая, ей отвечал, но немногословно, больше для порядка. Ему хотелось, чтобы инициатива в разговоре принадлежала ей. Из интонаций её голоса, активной, чуть ершистой манеры говорить, фотографий, которые видел, и рассказов Катерины складывался образ его внучки — отважной, умной, смешливой, в глубине души которой затаилась то ли печаль, то ли ещё что-то такое, чего не должно быть в душе молодой девушки.
Господи, почему идея познакомиться с ней не приходила ему в голову раньше!
— Я к тебе завтра приеду, девочка. Сегодня уже поздно. С женихом-то познакомишь?
— Ну вот, ты уже всё знаешь! — как-то слишком жёстко отрезала Даша.
— Нет, девочка, ещё не всё!
Гостиничная кровать оказалась такой удобной, что Иван Антонович отлично выспался. Завтрак он заказал в номер и, с аппетитом поедая овсяную кашу, жалел, что столько лет находился в плену своей ненависти к малознакомому Василию Щербакову, злости на Советский Союз, в котором он влачил полунищенское существование и дьявольской смеси любви-жалости-раздражения к строптивой дочери. Из-за этого он почти тридцать лет не был в Москве и совсем забыл, какое здесь всё родное — воздух, улицы, небо, снег, дождь, ветер… Ему не так долго осталось жить. Нужно обязательно приезжать сюда каждый год! Подпитываться энергией родины. Навещать родные могилы…
На могиле дочери он вообще никогда не был, и сейчас, оставив такси у ворот Котляковского кладбища, с волнением шёл по заснеженной тропинке. Он очень боялся, что почти за три десятка лет, которые прошли со времени её смерти, место захоронения дочери вообще невозможно будет найти. В том, что за могилой никто не ухаживает, Слуцкий был уверен. Вчера даже не стал задавать Катерине этот вопрос, чтобы не смущать. К большому своему удивлению, на участке, обнесённом низенькой оградой, даже возвышалось надгробие. Очень простое, сделанное из каменной крошки, хоть и обсыпалось по краям, оно не позволило маленькому скорбному холмику сравняться с землёй.
Иван Антонович положил на снег красные гвоздики и прерывисто задышал. Воздух из его легких моментально превратился в пар и растворился в морозной утренней прозрачности. Анютка, Анютка…
В кладбищенской мастерской Слуцкий выбрал бело-серый мрамор для памятника дочери, оплатив по доброй советской привычке весь заказ полностью.
Он и дом свой американский оплачивал так же, не желая воспользоваться ни кредитом, ни рассрочкой. Ну что делать — не любил человек жить в долг.
Как горько, что Анюты нет! Ей было бы хорошо в светлом просторном доме. А он смотрел бы на неё, и сердце его наполнялось бы нежностью и любовью. И никогда, никогда бы больше он с ней не ссорился…
К Даше Иван Антонович приехал ближе к вечеру вместе с Катериной и оправдал образ Деда Мороза на сто процентов. Потрясающий букет, от которого женщины пришли в полный восторг, состоял из белых и фиолетовых цветов, опутанных кудрявой зелёной травой. Плотная, цвета молодого салата сетка бережно, живописным кулёчком обёртывала свежесрезанные стебельки, над которыми «летали» две шёлковые пчёлки, закрепленные на длинных упругих проволоках. Красное грузинское вино, итальянское шампанское, свежая клубника, коробка роскошного вида пирожных, шоколад, конфеты… Кухонный стол, за которым расположились Даша, Валера, Катерина и Иван Антонович, не вместил и половины всех даров. И всё же это было только начало!
Катерине Слуцкий вручил длинную золотистую картонку. Даше — узкий пенал сандалового дерева. Женщины вспыхнули от удовольствия и радостного предвкушения, нетерпеливо снимая с упаковок ленточки и бантики. Подарки они увидели одновременно, и обе не смогли сдержать восторженного восклицания. Катерина, надев очки и осторожно отгибая тончайшую папиросную бумагу с золотыми нитями, медленно вынимала норковый палантин палевого цвета. В сандаловом пенальчике Даша нашла изящный кулон из аметиста неровного окраса — от розового до тёмно-фиолетового и широкий золотой браслет с крупным аметистом на застёжке.
Катерина прослезилась, сняла свои нелепые очки, промокнула салфеткой глаза и, закусив губу, укоризненно покачала головой — зачем, дескать, так шикарно. Даша, с помощью Валерки застегнув браслет с кулоном и полюбовавшись на нарядную ручку, раскрыла деду объятия.
Слуцкий был очень, очень рад. Ему нравилось, как женщины ответили на его подарки, нравились сами женщины, нравилось быть Дедом Морозом, но больше всего просто дедом. Перед Валеркой он извинился за то, что ничем не одарил, но кто знал…
— Валера, я обязательно это исправлю, не огорчайтесь. Вы симпатичный молодой человек, и я очень доволен, что у Даши есть друг. Скажите, а вы с ней как-то выбираетесь из дома? Нельзя же девочке всё время в четырёх стенах!
Катерина, Даша и Валерий переглянулись, потому что все вспомнили одно и то же — похороны Зои. Именно тогда Даша «выбиралась» из дома у Валерки на руках. Но тема эта была под запретом. Молчание нарушила Катерина:
— Да, конечно, выходят. Валера, знаете ли, Иван Антонович, просто молодец. Берёт Дашу на руки — и в машину!
Валерка, скромно потупившись, смотрел то на Дашу, то на Слуцкого. Он даже не скрывал, что хочет понравиться деду. Все хлопоты по приёму гостя, которые обычно выпадают на долю хозяйки, он взял на себя. Сам готовил еду, накрывал стол, под одобрительные возгласы Слуцкого и Катерины доставал из духовки противень с зажаренной курицей и подрумяненной картошкой. Никакой натянутости за столом не чувствовалось, и лишь один эпизод внёс некоторое напряжение в атмосферу праздника. Ободряемый ласковым доброжелательством Слуцкого, Валерка обратился к нему с неожиданным предложением:
— Я вам, Иван Антонович, тоже ведь теперь не чужой. Давайте я, как и Даша, буду называть вас дедом!
— Ну это лишнее, голубчик! — не раздумывая ни секунды, ответил Иван Антонович. — Пока, во всяком случае… Даша, — быстро переменил он тему, — скажи, а где ты наблюдаешься, у какого врача? Давай-ка составим новый план лечения. Мне говорили об очень хорошей клинике по твоему профилю в Швейцарии. У тебя есть заграничный паспорт? Если нет, начинай оформлять, нечего время тянуть! Ты молодая, со спортивной закалкой. Понадобится операция — ты должна хорошо её перенести.
— Дед, ты не торопись со Швейцарией. Знаешь, у нас тоже кое-что умеют. А за участие спасибо! Мне сейчас особенно оно понадобится, потому что… — Даша замолчала, опустила вниз голову, провела ладошками по бёдрам и взглянула сияющими глазами сначала на Ивана Антоновича, потом на мать. — Мама, я не говорила тебе… Так вот… И ты, Дед, за меня порадуйся! Я уже несколько дней, как чувствую свои ноги. Такого не было десять лет! Понимаете? Десять! Мне сейчас нужен специальный массаж и курс инъекций нового препарата. С массажем я ещё как-то справилась бы, но инъекции не осилить. Нереально дорого! Так что если поможешь, Дед, будет, конечно, здорово.
У Катерины снова заблестели глаза.
— Дочка! Боже мой! Неужели появилась надежда? Счастье-то какое! — взволнованно заговорила она и бросилась обнимать Дашу, потом радостно обратилась к Слуцкому: — Иван Антонович! А вы — ну просто добрый ангел. Надо же было появиться в нашей жизни именно в этот момент!
Он смотрел на светящуюся счастьем Дашу, на Валерку, с аппетитом и сосредоточенно поедающего клубнику, на взволнованную обнадеживающей новостью Катерину, и к нему вновь пришло ощущение, впервые возникшее в её доме. Словно его и Щербаковых разделяла стена тумана, за которой он не мог ничего толком разглядеть, как ни старался, и упускал поэтому что-то очень важное. Словно за туманным занавесом разыгрывали плохую пьесу, но он никак не мог понять, что именно ему не нравится. А может, он напрасно всё усложняет и не стоит подозревать в неискренности этих милых женщин, которые так благодарно откликнулись на его участие в Дашиной судьбе?
— Знаешь, девочка, хороший результат нужно закрепить, поэтому не теряй время и давай «добро» на все виды лечения. А потом все вместе приедете ко мне в Коннектикут. Замечательный штат! У меня там большой дом на берегу океана. Нам всем места хватит.
Даша сладко зажмурилась и подняла голову.
— Господи! Неужели моя жизнь наконец-то изменится?
Валерка смотрел на Слуцкого, раскрыв рот. Приглашение приехать в Америку и жить там в доме на берегу океана очень его взволновало. Глаза вдохновенно заблестели, щеки зарумянились, будто Иван Антонович нарисовал перспективы его, Валеркиного, участия в программе освоения космоса. В руках он крутил салфетку и нетерпеливо подался вперёд.
Слуцкий улыбнулся.
— Валера, на какой вы ездите машине?
— Сейчас на никакой не езжу, — почти скороговоркой ответил Валерка. — У меня её украли, так и не нашли, я на новую коплю.
— И много не хватает до нужной суммы?
— Три, то есть шесть тысяч, если с разными прибамбасами.
— Хорошо. Я добавлю. Завтра же.
Отвернувшись от очумевшего Валерки, он обратился к Катерине:
— За вами, кстати, во сколько завтра заезжать?
Катерина задумалась и начала вслух составлять план следующего дня:
— Завтра Васин день рождения, и утром я поеду к нему на кладбище. Часам к двум точно буду дома, ну, часик передохну… Как, Дашенька, удобно тебе, если мы с Иваном Антоновичем приедем часа в четыре?
Даша гневно сверкнула глазами в сторону матери и недовольно поджала губы.
— А на каком кладбище похоронен Василий Юрьевич? — спросил Слуцкий.
— На Крестовском, — легко ответила Катерина, убирая в сумку очки…
Уже в машине Иван Антонович поинтересовался, давно ли Даша и Валерий объявили себя женихом и невестой.
— Нет, совсем недавно! — словно удивилась она. — Буквально перед вашим приездом.
Не слишком ли много знаменательных событий в семье связывается с моим приездом? — подумал Слуцкий.
Противоречивые чувства буквально раздирали его на части. С одной стороны, Иван Антонович ощущал себя душевно согретым с новой семьёй.
Катерина просто обволакивала неторопливым, ласковым обаянием, и он с искренним умилением смотрел на неё вчера, когда она доставала из коробки палантин. В её глазах он прочитал и радость от дорогого подарка, и тоску по времени, когда получать такие дары было для неё довольно привычным делом, и настоящую признательность за то, что он об этом времени напомнил. Но, побывав в её доме и послушав рассказ о жизни последних лет, он с сожалением признал, что с норкой-то попал впросак. Катерина вряд ли найдет применение изысканной вещице, разве что накинет на плечи вместо оренбургского платка, сидя перед телевизором. Судя по некоторым приметам, этой женщине просто не хватает на жизнь.
Даша вызывала в нём такую нежность, что Слуцкий сразу понял — он полюбил внучку всем сердцем и навсегда.
С другой стороны, многое в жизни этой семьи его смущало.
Что же на самом деле стряслось перед его приездом? Почему никто из них не говорит об ужасной трагедии, которая, как уверяет соседка, произошла совсем недавно?! Кроме того, что в действительности связывает Дашу и Валерия? Вчера он пытался уловить во взгляде внучки счастливые искорки влюбленности, нежности и теплоты, когда она обращалась к жениху, и, к своему ужасу, не видел в них ничего, кроме ненависти. На кой чёрт он ей сдался в таком случае? Комплекс неполноценности, взросший на осознании своей физической ущербности, и боязнь не познать любви мужчины? Но о какой любви с его стороны можно говорить? Валерий, по всей вероятности, совершенно к Даше равнодушен. Может, он руководствуется соображениями высшего порядка — благородство, самопожертвование, жизнь духа…
Всякое, конечно, бывает, но скорее всего он отдает предпочтение более зримым ценностям. Неужели здесь собака зарыта? Прослышал о богатом Дашином дедушке и объявил себя женихом. Такое, к сожалению, сплошь и рядом встречается!
Слуцкий, учитывая болезнь внучки, даже закрыл бы на это глаза, лишь бы девочка была счастлива. Но в том-то и дело! Он ей нужен как прошлогодний снег. Зачем же тогда представляться его невестой?
Вот и вернулся он к началу своей логической цепочки.
Иван Антонович взглянул на часы — четверть второго. К двум Катерина должна вернуться домой с кладбища. Так, по крайней мере, планировалось вчера, и от него не укрылось, с каким неудовольствием Даша посмотрела на мать.
Слуцкий вышел из гостиницы, сел в такси и, велев шофёру ехать на Крестовское кладбище, подумал, что скорбная тема занимает всё больше места в его российских каникулах. От этой мысли стало как-то не по себе, но упорное желание прорваться сквозь нагромождение недомолвок и вранья не ослабевало.
Из всех московских кладбищ Крестовское, наверное, самое уютное, если это качество вообще имеет значение для последней обители. Но именно здесь выражение «спать вечным сном» обретало реальность отнюдь не пугающего образа, а скорее связывалось с удобным ложем, сладостным покоем и неземным блаженством. Иван Антонович засмотрелся на подпирающие небо высоченные деревья и сам не заметил, как нога провалилась в глубокий и влажноватый сугроб. Если бы не галоши, плотно облегающие ботинки, то хождения старого следопыта закончились бы воспалением лёгких, подумал Слуцкий. Зачем он сюда побрёл? Всё, что нужно было узнать, ему сказали в администрации кладбища, но он должен убедиться, должен своими глазами… Ага! Вот и могила Щербаковых. Следы недавнего захоронения налицо — слой снега тоньше, чем на соседних участках, несколько венков с замёрзшими цветами, фотография девушки под стеклом — такие оставляют обычно после похорон, пока дождь, снег и солнце их не уничтожат.
Слуцкий подошел ближе, пристально вглядываясь в молодое, немного капризное лицо, потом достал из кармана пальто очечник, трясущимися руками надел очки и впился взглядом в девушку на траурной фотографии.
— Не может быть! — с ужасом в голосе произнёс он. — Не может быть… Это же Даша!
У него подкосились ноги. Он опустился на крохотную деревянную лавчонку, видимо совсем недавно очищенную Катериной от снега, и перевёл взгляд на мраморное надгробие. Золотыми буквами на чёрном камне значились имена усопших:
ЩЕРБАКОВ ЮРИЙ ЯКОВЛЕВИЧ
ЩЕРБАКОВ ВАСИЛИЙ ЮРЬЕВИЧ
ЩЕРБАКОВА ЕЛЕНА МИХАЙЛОВНА
ЩЕРБАКОВА ЗОЯ ВАСИЛЬЕВНА
Из всех тех Щербаковых, поименованных на этой скорбной плите, Слуцкий знал только Василия Юрьевича, который умер рано, прожив всего пятьдесят пять лет. У него действительно сегодня день рождения, и свежие алые розы, видимо, принесла утром Катерина.
Юрий Яковлевич и Елена Михайловна — родители. Отец умер совсем молодым, через год после рождения сына. Его смерть в сорок пятом, скорее всего, связана с войной. Мать совсем немного пережила сына. Видимо, его безвременная кончина оказалась для пожилой женщины роковой.
И наконец, Щербакова Зоя Васильевна. Девушка с лицом Даши, дата рождения которой день в день совпадает с Дашиной, но которая умерла полтора месяца тому назад.
Вдруг его осенило! От этой мысли у Ивана Антоновича закружилась голова, и он повалился вперёд. Очнулся от ужасного, пронизывающего холода — оказывается, он уткнулся лбом в боковину мраморного надгробия. Даша и Зоя Щербаковы… Да его просто обманули! Возмутительно и нагло навешали на уши лапши! Поступили отвратительно, гадко… Значит, Анюта родила двойню, что по каким-то неведомым ему причинам от него скрыли! Значит, теперь, когда Зоя трагически погибла, этой семейке не остается ничего другого, как скрыть от него и её смерть — иначе придётся признаваться, что лгали ему с самого начала.
Итак, ещё полтора месяца тому назад у него было две внучки — Зоя и Даша. Зоя умерла, и он никогда её не видел. Господи! Почему судьба так жестока с ним? Иван Антонович закрыл руками лицо и застонал.
«Я не буду тебя убивать, но ты заплатишь за мою девочку», — словно наяву услышал он страшный голос измученного горем человека, который много лет назад пришел к нему в студенческое общежитие и тихо сел на стул около двери…
К Катерине он опоздал, что вызвало неожиданную и даже болезненно-нервозную реакцию с её стороны. Всю дорогу в машине она молчала, вздыхала, что-то суетливо искала в своей сумочке. Даша встретила его радостно, но её чрезмерно бодрые интонации резали ухо. Словно ей очень не хотелось показывать своё истинное настроение. Кто выглядел абсолютно счастливым, так это Валерка. Слуцкий вручил ему обещанную сумму для покупки машины, и Валерка сразу пообещал пригласить всех в ресторан, как только сядет за руль нового автомобиля.
— Если успею всё оформить до субботы — то в субботу и пойдём! Хотя один день-то, как бы, на сигнализацию надо оставить. Сам буду устанавливать, а потом, Иван Антонович, буду вашим личным, так сказать. Куда скажете — туда и двинем. Я вам, как бы, по гроб благодарен…
— Валерий! — не смог сдержать улыбку Слуцкий. — Можно спрошу вас кое о чем?
— Можно. Только я так скажу: кончайте вы с этим «выканьем». Ну бред! Честное слово. Ну скажите вы ему все! — обратился он за поддержкой к женщинам и для убедительности даже вскочил со своего места и зашагал по комнате. Растопырив руки, вывернув их ладонями вверх, он отбивал таким образом ритм своей сбивчивой речи.
— Валерий, — усмехнулся Слуцкий, жестом приглашая его вернуться на диван. — Скажи-ка мне, друг мой, что такое «как бы»? «Как бы на сигнализацию… как бы благодарен…» Что это значит?
— Ну… значит… А чёрт его знает, Иван Антонович!
— Дед, не грузись! Они сейчас так говорят — как бы, сложно и неоднозначно, — засмеялась Даша.
Других тем для улыбок в этот вечер не нашлось. Валерка был занят на кухне — он опять готовил и мыл. Катерина участия в разговоре не принимала и смотрела на Слуцкого как-то боязливо. Иван Антонович обсуждал с Дашей, какое ей предстоит лечение и сколько приблизительно оно будет стоить. Получалось пятнадцать тысяч долларов. Слуцкий обещал привезти деньги на следующий день.
Около десяти Слуцкий с Катериной ушли. Он довёз её до дома. Выходить из машины она ему не велела — шёл снег с дождём, и ему в самом деле не хотелось мокнуть. Договорились, что завтра он позвонит ей утром, и они решат, когда ехать к Даше. Слуцкий вернулся в гостиницу.
У себя в номере Иван Антонович как-то очень быстро обжился и чувствовал себя совсем по-домашнему, даже босиком ходил, вспомнив вдруг детскую, ещё воронежскую привычку. Любил бродить по номеру с чашкой чая в руке, поглядывая на телевизионный экран и что-то напевая. Нравилось, облокотившись на подоконник, смотреть, как течёт московская жизнь на Тверской-Ямской.
Надев так полюбившийся гостиничный халат, Слуцкий подошел к окну и отдернул штору. Поток машин, редкие в этот поздний час прохожие, зябко прячущие в шарфы подбородки, яркий свет фонарей, снежный дождь или дождевой снег, который валил стеной… Картинка за окном успокаивала и помогала сосредоточиться. Но как бы он ни рассматривал ситуацию, вглядываясь в неё с разных сторон, с чего начать следующий этап расследования, не знал. Можно было бы попытаться найти роддом, где рожала Анюта, загс, где регистрировали девочек, но без помощи Катерины это займёт уйму времени, которого у него нет. Если уж обращаться к ней, то не лучше ли прямо и честно расспросить её о Зое?
Его размышления прервал телефонный звонок. Слуцкий взглянул на часы — пять минут первого. Наверное, ошибка. Кто может звонить ему ночью! Оказалось, Даша.
— Прости, Дед, что поздно. Не разбудила?
— Нет, девочка. Я вообще-то не привык поздно засыпать, но из-за разницы во времени мозг бунтует и спать отказывается.
— У меня тоже бессонница. Но звоню тебе не просто так.
— Ты можешь звонить мне в любое время и абсолютно просто так! — Иван Антонович помолчал и добавил: — Как бы…
Даша расхохоталась, но как-то слишком уж громко и натянуто. Она волновалась и, похоже, даже не пыталась это скрыть.
— Ты прелесть, Дед… И мне звони, когда хочешь, я же дома день и ночь. Знаешь, хотела попросить тебя приехать завтра до прихода мамы. Мне поговорить с тобой надо. Наедине.
Она помолчала и добавила запальчиво:
— Поэтому, если вдруг нагрянет Валерка, скажи ему, что хочешь пообщаться со мной один на один. Только сам ему скажи. Если я его прогоню — обидится жутко. Понимаешь, не надо, чтобы в наш разговор кто-нибудь влезал. Даже мама. А уж этот-то тем более.
— Ты не хочешь сказать мне сейчас, в чём дело?
— Не, Дед. Завтра. Приезжай давай к часу! Нормально?
— Нормально, девочка. Но мне нужно предупредить Катерину, чтобы завтра она меня не ждала.
— Да не парься ты, Дед! Я позвоню ей утром сама.
— Дарья! Что за жаргон! Ты же интеллигентная девочка.
На самом-то деле Дашины словечки совершенно его не коробили. Они ему даже нравились. Просто не хотелось заканчивать с ней разговор — пусть ещё о чём-нибудь поговорит.
— Ой, Дед, не ханжи. Сроду не поверю, что ты в молодости не баловался словечками, которыми играло твоё поколение!
— Баловался, девочка моя, конечно, баловался.
— И это правильно, — сказала Даша не своим голосом, явно подражая какой-то известной личности, но какой именно, Слуцкий не понял. — Ты согласись, Дед, язык — это живой организм! Он всё время меняется, и сегодня глупо говорить языком Пушкина…
— Я совсем не против молодёжного сленга. У каждого поколения он особый, но в языке-то, если ты заметила, эти словечки долго не живут. И слава богу, я бы сказал. Но означает это только одно — они есть мусор! Хотя то, что ты говоришь — я имею в виду твои словечки, — иногда очень точно и всегда смешно. А бурчу я просто так. Для порядка и по-стариковски, конечно. Ну, иди спать, Дарья! Завтра поговорим.
— Спокойной ночи, Дед. До завтра. — Звонким чмоком она изобразила поцелуй и дала отбой…
Милая девочка. Слуцкий облегчённо вздохнул. Это враньё наверняка её угнетает, и она хочет всё ему рассказать, но боится матери и жениха — ведь скрыть от американского деда серьезные факты из истории семьи, видимо, общая идея. А может быть даже, она была против этого вранья с самого начала! С другой стороны, Катерина-то тоже на врунью не похожа. Остается Валерка? Нет. Не может быть! Не тянет он на главного идеолога. Слишком уж Валерий простоват, что ли, для того чтобы навязать двум независимым и умным женщинам свою волю.
Размышляя на эту тему, Иван Антонович лег спать, но сон не шёл. Разговор с внучкой взволновал до такой степени, что он в конце концов вылез из-под одеяла, попил холодной минералки, расшторил окно и снова занял место у своего наблюдательного пункта. Движение по ночной улице завораживало, как огонь в камине. Хотелось смотреть и смотреть. А в голове тем временем крутился один и тот же вопрос — кто все-таки задает тон в этой завиральной кампании? Катерина? Может, она как-то связывает события последних недель со своим покойным Васенькой, которого поминает кстати и некстати?
В нерешительности он взял телефонную трубку. Вдруг ужасно захотелось услышать Дашин голос. До чего же она родная, эта московская, выросшая без его ласки девочка!.. Половина второго ночи. Ладно, воспользуется один раз её разрешением звонить ей в любое время. Пусть подумает, что дым отечества ему в башку шибанул.
Иван Антонович стал набирать её номер, одновременно продумывая первую фразу, чтобы Даша не очень сильно на него рассердилась, а напротив даже, улыбнулась. Но, к его удивлению, трубку она не взяла. Он подождал несколько минут, предположив, что если она выехала на своей коляске из комнаты, то потребуется некоторое время, чтобы вернуться в постель. Снова набрал номер, и снова никто не подошёл… Немного странно, разрешить ему звонить в любое время суток и сразу же выключить телефон. Или её просто нет дома?
На другой день без пяти минут час Слуцкий уже сидел в гостевом Дашином кресле рядом с внучкой. Всё, о чём она рассказывала, находило живейший отклик в его душе и отражалось на лице полным смятением чувств. Глаза то горели возмущением, то теплели сочувствием, то недоверчиво суживались. Дашина история казалась ему невероятной, логика, которой руководствовалась семья, — непостижимой. Сколько витиеватых и сложных объяснений семейным перипетиям выдвигал до этого разговора сам Слуцкий, а того, что узнал от Дарьи, конечно, и представить не мог. Но в каждом вранье должен быть смысл. В этом — не было. Не было, чёрт побери!
— Зачем, — недоумевал он, потрясая руками, — зачем наплели столько лжи? Какую вы преследовали цель?
— Прости, Дед! — Даша вытирала слезы. — Ни у кого из нас и мысли не было тебя обидеть. Поверь мне. Очень прошу. Ну сам подумай, какие у нас могли быть основания не доверять тебе? Ну никаких! — ответила она на свой вопрос и снова расплакалась.
Слуцкий был так взволнован и возмущён, что оставил её рыдания без внимания.
— Я тоже так думаю. Никаких оснований оскорблять меня своим недоверием у вашей семьи не было. Я требую, чтобы ты объяснила мне чётко и, главное, правдиво — почему вы скрыли от меня, что у тебя была сестра?! — Иван Антонович разволновался и полез в карман за пластмассовой трубочкой с лекарством.
Даша утерла слёзы. Потом заговорила так тихо, что он еле разбирал слова:
— Не мне говорить тебе, что настоящее, истинное горе молчит. Не сочти, Дед, некорректным мой вопрос, но когда умерла твоя дочь и, как я теперь знаю, моя мама, ты со многими людьми обсуждал её смерть?
Тяжело дыша, не мигая, Иван Антонович смотрел на Дашу. Она выдержала его взгляд и прошептала:
— Вот видишь… — и погладила деда по плечу. — Мы ничего о тебе не знали. Мы и предположить не могли, что ты так сразу станешь родным и очень близким. Но в то время, когда мы всё это обсуждали, ты был для нас с матерью совсем чужим человеком, и говорить с тобой о своём горе мы просто не могли. Смерть Зои нас придавила. Мы очень любили ее, а горе наше такое личное, что делить его с каким-то чужаком казалось невероятным. Но вот прошло несколько дней нашего знакомства, и я сама тебе обо всём рассказала! — Она прислонилась головой к его плечу. — Потому что мы тебя полюбили, значит, с тобой теперь можно говорить о нашей Зайке.
Иван Антонович обнял её за плечи и поцеловал в висок.
— Но как Катерина Ивановна могла так хладнокровно меня обманывать! Даже фотографии Зоины убрала!
— Ой, Дед! Мама тут совершенно ни при чём. Поверь! Она-то как раз переживает, что, обманув тебя при первой встрече, приходится теперь придерживаться придуманной версии. Это очень её тяготит. Во-первых, потому, что мать совестливый человек, а во-вторых, потому, что ты её совершенно покорил. Ты прости её. И меня тоже, Дед. — Она утёрла руками слёзы.
— Ну ладно, ладно, по крайней мере, всё объяснилось. — Иван Антонович прижал её к себе, достал из кармана платок и аккуратно промокнул ей глаза. — Я представляю, что вам пришлось пережить, но ты и меня пойми. Я ведь узнал о Зое в день приезда. В субботу.
Даша перестала плакать и испуганно уставилась на Слуцкого.
— Как в субботу?
— Случайно. Подъезд ваш искал на Краснопролетарской… И старушка какая-то разговорилась.
— Ну ты даёшь! И даже виду не подал! У тебя выдержка железная.
— Нормальная выдержка, детка. Как у человека, который прожил жизнь и понял, что главное в ней — терпение.
— Это правда? Ты правда так думаешь?
— Дашк, ты ещё слишком юная, чтобы беседовать со мной о терпении. — Иван Антонович перевернул её руку ладошкой вверх и поцеловал в самую серединку. — Как бы…
Оба засмеялись.
— Прилипчивые эти слова-сорняки! Так и рвутся в речь, — словно продолжая ночной разговор, сказал Слуцкий. — Валерка твой сорняками-то злоупотребляет, и главное — пользуется ими всерьёз так, без юмора…
— Ну что делать, если у мужика это чувство развито как у танка! Да бог с ним! — она состроила недовольную гримасу и рубанула рукой воздух. — Скажи-ка мне, а какие словечки жили в пору твоей молодости?
— Молодости, — ворчливо повторил Иван Антонович. — Мне кажется сейчас, что и шестьдесят — это молодость. А словечки, представь, не помню! Я ж говорю, они не задерживаются в языке. В семидесятые, когда я ещё был в Союзе, все от мала до велика пародировали нашего генсека. Как думаешь, что такое «сиськи-масиськи»?
— Не знаю, — отозвалась, похохатывая, Дарья.
— Так Брежнев произносил «систематически», — улыбнулся Слуцкий и посмотрел на внучку.
Она заливисто смеялась и прелестным, полным женственности движением откидывала со лба тёмную челку.
— Дед, ты почему смотришь на меня так удивленно? — отсмеявшись, спросила Даша.
— Знаешь, девочка, с тех самых пор как увидел тебя первый раз, стал искать сходство с Анютой. Всё искал и не находил. А вот сейчас, когда ты откинула назад голову и чёлку поправляла, у меня даже дыхание перехватило… Словно девочку свою увидел. Господи, какое счастье, что ты есть! Теперь ты тоже моя девочка… И очень любимая… Навсегда, что бы там ни было…
— Ты о чём?
— Так, ерунда, наверное, — отмахнулся Иван Антонович. Ему вдруг расхотелось расспрашивать внучку о причине её ночного молчания. — Нервы, знаешь ли, разыгрались, и старость одолевает. А это самая благодатная почва для сомнений и подозрений. Но в конце концов, всё имеет простые и логичные объяснения.
Он встал с кресла, подошел к Дашиной коляске и, ласково обняв внучку, неловко и нежно поцеловал её в макушку. Немного смутившись от охвативших его чувств, Слуцкий стал шагать по комнате, останавливаясь то у книжных полок, то у компьютера. С письменного стола взял стеклянный шар с искусственным снегом внутри и засмотрелся на пластмассовую парочку, идущую в обнимку сквозь вьюгу по направлению к замку.
— Я помню такие игрушки, — легко сменил тему Иван Антонович и с шаром в руках вернулся в кресло. — Их продавали местные умельцы на рынках где-нибудь в Минводах.
— Вот-вот! — подтвердила Даша. — Отец оттуда и привёз. Давно-предавно. Этой игрушке лет почти столько же, сколько и мне. Я называла её «шаром счастья». Ну, не я, — поправилась она, — мы с Зоей.
Слуцкий разглядывал безвкусно и прочно сделанную вещицу.
— Мне тоже такие бури в стакане всегда нравились. Казалось, поштормит, повьюжит понарошку, а твою собственную взаправдашную жизнь обойдет штормяга стороной.
— Нет, Дед. Я в этом «стакане» не бурю, а гармонию вижу, какой нет в действительности…
Иван Антонович бережно накрыл шар ладонью и заглянул Даше в глаза.
— Ты милая и умная девочка, поэтому не обидишься на меня за этот вопрос. Как, скажи, Валерий вписывается в твоё представление о гармонии и счастье?
Даша взяла шар из рук деда и погладила разыгравшийся вмиг снегопад.
— Дед, давай не будем о нём…
— Подожди, детка! Ответь мне только на один вопрос, и обещаю тебе, если не хочешь о нём говорить, больше не спрошу. Есть какая-то причина, по которой ты его держишь около себя?
— Да, Дед. Такая причина есть.
Раздался звонок в дверь, и Слуцкий с сожалением понял, что его общение с внучкой один на один закончилось. Пришла Катерина и с порога стала жаловаться на плохую погоду. Голова, плечи, рукава пальто были сплошь засыпаны снегом. В руках она держала тяжеленную на вид сумку, и Иван Антонович бросился на помощь.
— Давайте-ка сюда ваш, с позволения сказать, ридикюль! Ого! Что это вы с собой таскаете? Кирпичи?
— Почти что. Пирожки с капустой и немного сладких. Утром напекла. Малину с черникой ещё летом заморозила. Вы там в Америке эти ягоды небось в конфитюрах только и едите. Сейчас будем обедать, — уютно говорила она, стряхивая с одежды снег.
— Вы хоть на машине этот ресторан приволокли?
— Да что вы! — отмахнулась она. — Тут автобус ходит. И потом, какой это ресторан! Так, походная кухня. В ресторан нас всех Валерий пригласит. Он сегодня должен был за машиной поехать. Так ведь, Дашенька? — крикнула она в сторону комнаты и бережно расправила на плечиках влажное пальто.
Раздался довольно противный скрежещущий звук, который сопровождал теперь все передвижения Даши по квартире, и она въехала в прихожую на своей разбитой старой коляске. Слуцкий укоризненно покачал головой.
— Ну почему ты не разрешаешь купить тебе новый транспорт?! Разваливается эта колымага на глазах.
— Нет-нет! Ни в коем случае! Не вздумай, Дед! Слышишь? Я загадала, что должна встать на ноги именно из этой коляски. Примета у меня такая…
— Валерий действительно за машиной отправился? — спросил он Дашу, когда сели за стол.
— Угу, — довольно пробурчала она, дожёвывая пирожок. — Если купит сегодня, в субботу в ресторан пойдём. Мам, хватит меня закармливать! Ты не видишь, что ли, как я поправилась? Скоро в коляску свою не влезу. Правда придётся новую покупать.
— Нет, Дашенька, не надо новую. Я верю в твою примету, и всё у тебя будет хорошо. Есть ещё одна хорошая примета — цветы-то на твоем подоконнике сохнуть стали! Гусманию вообще выбросить можно.
— Не знаю, что с цветами случилось. Через день по горшку выбрасываю. Недавно такой красавец пожух! — Она приподняла голову и дотронулась пальцем до лба, припоминая название. — О! Абутилон!
Катерина всплеснула руками.
— Это пышный такой, с желтыми фонариками? Ой! Жалко-то как! Ну, всё равно, не расстраивайся!
— Катерина, о какой такой примете вы говорите? И что ж хорошего, когда цветы вянут?
— Знаете, Иван Антонович, говорят, что в доме, где цветёт женщина, цветы не растут, — смущённо улыбнулась она.
Слуцкий внимательно на неё посмотрел и сделал неожиданный вывод:
— Вам, матушка моя, замуж бы надо выйти. Вот и готовите вы вкусно. Не пирожки — объедение.
Катерина насмешливо хмыкнула и поставила перед Слуцким тарелку борща.
— Ты передай Валерию, — обратился он к Даше, — пусть не порет горячку и занимается своей машиной столько, сколько нужно. Не беда, если в ресторан не пойдем! Даже хорошо. Я решил, что сам вас кормить буду. Кухарить ведь моё хобби. — Он снова посмотрел на Катерину.
Она удивилась и почему-то очень обрадовалась, а Даша даже захлопала в ладоши.
— Угощу вас китайской кухней. Это мой конёк, — пообещал Иван Антонович.
— Никогда не пробовала! — воскликнула Катерина. — Хорошая?
— По-моему, очень! В китайской кухне сочетаются очень разные вещи. Как в жизни. Некоторые компоненты кажутся абсолютно несовместимыми на первый взгляд, а потом, глядишь, уживаются в одном блюде совсем неплохо. Так же бывает и с людьми. Мне это интересно. Тут, знаете, один интерес опирается на другой — кулинарный на исследовательский, а исследовательский на человеческий.
— Как хорошо вы говорите, Иван Антонович, — сказала Катерина с горячей симпатией в голосе. — Имейте в виду, мы с Дашенькой теперь от вас не отстанем и, — она помедлила, — я знаю, о чём вы тут до моего прихода говорили. Простите нас. Мы были не правы. Но давайте не будем больше об этом! — Она сделала плавный неопределенный жест пухлой ручкой и обратилась к дочери: — Сегодня утром мне звонили из Зоиной фирмы. Просили зайти в бухгалтерию, чтобы получить расчёт. Сумма небольшая — две тысячи девятьсот рублей, но надо будет зайти на днях.
Даша гневно посмотрела на мать.
— Да ладно, мам, нечего туда ходить! — жёстко произнесла она.
— Какая ты стала резкая и категоричная, — сокрушённо покачала головой Катерина.
— Ты не права, девочка, — вмешался Иван Антонович. — Рачительный хозяин не должен пренебрегать и малым!
— Знаешь, Дед, почему я так говорю? — неожиданно мягко и кротко спросила Даша. — Мне за Зойку обидно. Три года на них горбатилась, всегда была такой безотказной в работе, а они даже не сочли нужным ни деньжат на похороны подбросить, ни людей побольше пригнать. Пришли одни девицы с двумя вениками…
— Дашенька, ну не будь такой строгой! Хорошие цветы принесли девочки, и молодой человек пришёл… Как его? Забыла… Даша, как его звали?
— Костя, — неохотно ответила она.
— Да, да! Костя Лапин. Он больше не приходил к тебе?
— Нет.
— И не звонил?
— Нет. И не звонил.
— Вот с его стороны такое невнимание действительно обидно. Он ведь был Зоечкиным молодым человеком, — пояснила она Ивану Антоновичу, и губы её нервно дрогнули.
— Пора нам, Катерина Ивановна, домой собираться! — не давая ей окончательно расстроиться, бодро предложил Слуцкий. — Я вас провожу. По крайней мере, на такси отвезу. Смотрите, какой снег-то пошёл!
Даша тихо смотрела на них, потирая ладонями подлокотники своей коляски, и Иван Антонович подумал, что сегодняшний разговор дался ей нелегко. Вид у неё был не просто усталый, а совершенно изможденный. Он потрепал её по волосам.
— Тебе, девочка, пора совершить налёт на магазины. Вот твой Валерка сядет за руль, и вперёд! А я вернусь из Воронежа, ты покажешь мне свои обновки, и если они мне понравятся — оплачу. Шучу, шучу, девочка! Оплачу в любом случае.
— Так ты от нас уезжаешь?
— На несколько дней в Воронеж. Хочу навестить свою малую родину.
В прихожей Катерина отдала ему небольшую коробочку.
— Это пирожки сладкие. Вечером в гостинице съедите. Ведь не откажетесь? — спросила она неуверенно.
— Бог мой! Разве можно отказаться от такой вкуснотищи! Спасибо. С вами очень уютно.
Даша попыталась задержать мать — явно не хотела, чтобы она выходила из дома вместе с дедом. Однако Катерина то ли устала, то ли её просто удручала перспектива возвращаться домой в одиночестве, но она категорически заявила:
— Нет-нет, Дашенька, поеду я. До завтра.
Иван Антонович галантно поцеловал Катерине руку, и они вместе вышли из дома.
— Послушайте! — уже в машине предложил он. — Почему бы вам не воспользоваться этой оказией, чтобы заехать к Зое на работу. Сейчас начало пятого, вы успеете. А я подожду вас.
Катерина печально глянула на стену снега. Видимо, представила, как тяжело ей будет тащиться туда на городском транспорте в такую погоду, и согласилась.
— А что Зоя делала в этой фирме? — спросил Слуцкий.
— Она была секретарём у Залесского. Он там то ли директор, то ли хозяин… то ли одно и другое в одном лице.
Подъехали к высокому серому зданию. Слуцкий, прежде чем открыть Катерине дверь, немного схитрил:
— О! В таких многоэтажках лифт можно ждать минут сорок.
Она сразу попалась на крючок.
— Нет, я с лифтом не связана. Мне на второй этаж. Надеюсь, что не задержу вас долго.
— Они работают до шести?
— До семи. У меня уйма времени, — засмеялась Катерина.
Она очень нравилась Ивану Антоновичу, мило себя держала, пирогов вон напекла. Стало неловко, что, воспользовавшись её наивностью, он так легко узнал нужную информацию.
Катерина вернулась минут через двадцать. Глаза влажно поблескивали. Самообладание ей сегодня изменило. Она села на заднее сиденье рядом со Слуцким и почти всю дорогу молчала. Лишь когда он ободряюще потрепал её по плечу, безнадёжно махнула рукой и сказала куда-то в сторону окна:
— Я теперь часто думаю о том, чего она больше никогда не сделает — не появится в этом офисе, не увидит девочек, с которыми я сейчас говорила, не поставит свою фамилию в ведомости, где я только что за неё расписалась. Всё это так невероятно… Но я рада, что могу больше не таиться от вас. Не люблю я ни скрытничать, ни врать! — Слёзы текли у неё по щекам, и она смахивала их зажатой в руке перчаткой.
— Катерина, послушайте, пригласите меня на чай. Не отказывайте старику! А я вас вкусными пирожками угощу. — Он улыбнулся и слегка подбросил коробочку, которую она вручила ему у Даши в прихожей.
Иван Антонович рассматривал фотографии, ворохом высыпанные Катериной на стол. Вглядывался в красивые улыбающиеся лица — и при всей симпатии к сидевшей напротив него женщине думал о том, что счастье, которое буквально изливалось из этой фотожизни, могло бы принадлежать не ей, а его дочери, его Анюте. Он перевел взгляд на Катерину. Сейчас ему нужно задать ей свой главный вопрос, ради которого и напросился на это чаепитие. Вопрос, мучивший его с тех самых пор, как увидел на Крестовском кладбище надгробие с датами рождения и смерти Зои Щербаковой.
Его предположение, нет, даже уверенность в том, что в июне семьдесят шестого его Анюта родила двойню, смутил разговор с Дашей. По её версии, идея представить девочек близнецами принадлежала её отцу, и именно он, Василий Щербаков, придумал способ её осуществить…
Но это Дашина версия. Правдива она или нет, девочка знать не может. Всё, что она рассказывает, — исключительно с материнских слов. На его вопрос должна ответить Катерина! Да, теперь, кроме неё, больше и спросить-то не у кого.
— Вы можете поклясться, что моя Анюта родила только одну девочку, а не обеих?
— Господи! Ведь Даша вам всё рассказала, так почему вы опять об этом?
Слуцкий крепко сжал её руку и строго посмотрел в глаза:
— Послушайте меня! Я прошу ответить на мой вопрос.
— Клянусь, Иван Антонович, — то ли с жаром, то ли испуганно начала Катерина. — Ваша дочь Аня родила только одну девочку. — Она освободила наконец своё запястье от цепких пальцев сидящего напротив неё Слуцкого и перекрестилась. — Другая моя… Вернее, наша с Васенькой.
Последние слова вылетели из её горла лающими звуками, плечи затряслись, и со стороны было непонятно, плачет она или давится смехом. Слуцкий встал из-за стола, налил в чашку воды из остывающего чайника и поставил перед ней. Утешать истерично рыдающую женщину бесполезно. Нужно просто дать ей несколько минут, чтобы пришла в себя.
Катерина взяла бумажную салфетку, промокнула ею глаза и в неё же высморкалась. Жадно, в три-четыре глотка выпила оставленную для неё Слуцким воду и после этого окончательно успокоилась. Иван Антонович, не спускавший с неё глаз, с удовлетворением признал, что скорее всего она говорит правду. Желая, однако, убедиться в этом окончательно, он снова начал мучить её своими вопросами:
— Но почему же Василий не сказал Анюте о вашей беременности? Тогда дочка ещё колебалась, оставлять ребёнка или нет, уезжать ли со мной в Штаты… На её решение мог повлиять в то время любой, даже на первый взгляд незначительный факт — тем более такой весомый! Она-то надеялась, что родит, и Василий уйдет от вас к ней, поскольку в вашей семье детей не было. Да если б она знала о вашей беременности — она бы ни за что не решилась рожать! Ни мужа, ни близких, ни квартиры и никакой уверенности, что ваш Василий признает её дитя.
Катерина снисходительно посмотрела на Слуцкого.
— Иван Антонович, да как вы не поняли до сих пор! Ничто не могло заставить вашу Анюту уехать от Василия. Он ведь сказал ей о том, что я беременна, сразу же, как только узнал сам. Но от Василия уйти было невозможно! Ни одна женщина не могла устоять перед ним. Вы уж простите, что я так говорю, но они всю жизнь вешались ему на шею. Любая женщина, если б он захотел, пошла бы за ним и в огонь, и в воду. С Анютой, конечно, другой случай, но уж если она в него влюбилась, шансов на то, чтобы разлюбить его и оставить, поверьте, у неё не было.
Катерина мечтательно уставилась куда-то вдаль, не замечая, как гневно сверкают глаза её собеседника.
— Вы уж тоже меня, старого, простите, но ваш Василий, которого вы вставили в рамочку с ангелочками, по сути-то — прохиндей из мексиканского сериала! Этакий Дон Аферио, понимаете ли! Да что же у вас, женщин, с гордостью-то происходит, когда вы влюбляетесь? Куда она у вас проваливается? Вот взять хоть вас, Катерина Ивановна! Прожили вы со своим Васей жизнь, похоронили его давным-давно и до сих пор не поняли, как подло он поступил! Не только с моей Анютой, но и с вами. Конечно, я ему благодарен за то, что внучку мою в детский дом не сдал, но благодарность-то эта не возвышает его, а позорит!
Катерина, с ужасом смотревшая на Ивана Антоновича во время его обличительной речи, вдруг замахала перед его лицом руками.
— Нет, нет и нет! — задыхаясь, заговорила она. — Вы не должны так думать; вы совсем его не знали. Он был необыкновенным человеком — сильным, красивым, благородным. Да, да! Благородным. Разве не благородно то, как он поступил с девочкой, и никогда не ждал ни вашей благодарности, ни вашей помощи. Все его помыслы были только об их счастье, их дружбе. Он обожал их обеих, никого не выделял, и девочки его очень любили. А уж как похожи на него обе! Никто бы никогда не поверил, что они от разных матерей. В своё время что я, что Анюта ваша, безоговорочно увидели в нём смысл жизни. А Вася всё сделал, чтобы девочкам было хорошо и в семье, и друг с другом. Они всегда дружили! Недаром Даша так изменилась после смерти Зои. Для неё это был тяжелейший удар. Не знаю даже, когда она сможет от него оправиться.
Дрожащими руками она неловко вытащила сигарету из помятой пачки и закурила. Иван Антонович погладил Катерину по голове и тяжело вздохнул.
— Простите меня. Я наговорил много обидного, а вам памятник при жизни надо поставить. Мне сейчас даже жаль, что с вашим Василием я так мало общался! А что вы имели в виду, когда сказали: «Даша так изменилась после смерти Зои»?
Катерина задумалась, потушила сигарету и машинально потянулась за сладким пирожком. Потом встала из-за стола, долила в чайник воды и снова поставила на плиту. Надкушенный пирожок так и остался лежать на кухонном столе, а она вернулась на место и рассеянно взглянула на Слуцкого.
— Я даже не знаю, Иван Антонович, как ответить на ваш вопрос. Даша всегда была очень мягкой, покладистой, лёгкой. Несчастье, которое с ней произошло, конечно, изменило её характер. Особенно это проявилось в первые год-два после трагедии. Потом, когда её жизнь стала налаживаться, а она сама заявила о себе как о вполне состоявшейся личности, натура взяла свое, и к девочке стал возвращаться ей Богом данный оптимизм и состояние внутренней радости. Оно всегда ей было присуще, а сейчас это почти ушло. Она стала агрессивная и резкая. Всё наладится рано или поздно, я уверена, но в ней будто что-то надломилось. Даже когда она смеется, я чувствую — внутри у неё как огонь погас. Может, с вашим приездом, бог даст, оживёт девочка! — Она снова подошла к плите и взяла в одну руку попыхивающий чайник, в другую — недоеденный пирожок. — Давайте-ка я вам чайку горячего налью. — Не дождавшись ответа, она откусила от пирожка и тягучая сладкая капля ягодной начинки смачно плюхнулась на светлую блузку. Катерина засмеялась.
Иван Антонович протянул ей свою чашку и тоже засмеялся. Ему нравилось смотреть на Катерину.
— Люблю чаёвничать. Пирожков сладких наконец отведаю. Вот этот, который на вас капает, с чем он?
— С черникой.
— О! Я себе тоже с черникой найду! — Он наклонился над столом, придерживая рукой галстук.
— Иван Антонович, а вы по знаку Зодиака близнец? Как и девочки? — Она закашлялась. — В смысле, как и Даша?
— Почему? — искренне удивился он, зажав в руке пирожок.
— У вас на галстуке рисунок такой, по-моему, в виде двух человечков, которые держатся за руки… Нет разве? — неуверенно закончила она свой вопрос.
Слуцкий боязливо взглянул на свой галстук и неопределенно хмыкнул.
— Катерина, наденьте очки.
Она махнула рукой.
— Да ну их!
— Это не человечки, а подковы. На счастье… Как бы…
Иван Антонович проснулся ни свет ни заря, но чувствовал себя на удивление бодрым и отдохнувшим. Очень хорошо. Именно таким он и должен быть сегодня вечером. Ему предстояла встреча совершенно непредсказуемая — ни по содержанию, ни по результату, но отказываться от разговора с Залесским по этой причине он не намерен.
Жаль, если Зоин шеф окажется самовлюбленным хлыщом — с такими Слуцкому никогда не удавалось найти общего языка. А ему очень хотелось бы поговорить с ним о Зое. Слуцкий не мог четко сформулировать, что именно ему хотелось бы узнать, но его чертовски интересовала дочка Катерины с Дашиным лицом. Вчера от него не укрылось, какой возмущённый взгляд Даша бросила на мать, когда та упомянула о звонке с Зоиной работы. Снова между дамами какая-то нестыковка — Даша уже не первый раз осаживает мать подобной строгостью. Что-то здесь они не договаривают! Но об этом ему уж точно не расскажет ни одна из них.
Он выбрал конец рабочего дня. Не хотелось, чтобы в их личный разговор врывались деловые звонки и посетители, а часам к шести их активность должна заметно схлынуть. Проникнуть в серую многоэтажку, к которой вчера подвозил Катерину, оказалось несложно. Женщина в бюро пропусков покрутила в руках его американскую паспортину, спросила, к кому идет, записала что-то в журнал и даже улыбнулась, возвращая документ с вложенной в него пластиковой линейкой, которая и оказалась пропуском в здание. Слуцкий поднялся на второй этаж и чуть позже понял причину беспрепятственного проникновения к генеральному директору строительной фирмы «Золотое сечение» господину Залесскому Игорю Петровичу. Стала понятна и улыбка «бюро пропусков».
Оказывается, директор, начиная с самого утра, принимал поздравления по случаю своего сорокапятилетия. В свете этого события респектабельного вида пожилого человека в галошах серая многоэтажка восприняла как припозднившегося иностранца, пожелавшего засвидетельствовать почтение.
Молодая щекастая девица с рыжей чёлкой стерегла покой шефа, сидя за огромным рабочим столом, заставленным оргтехникой. Приёмная буквально утопала в цветах. Чтобы поставить букеты в воду, похоже, ей пришлось собрать вазы со всех этажей, но их всё равно не хватило, и охапки элегантных роз на длинных стеблях разместились на полу в нескольких вёдрах.
Цветочная экспозиция произвела на Слуцкого должное впечатление, и он как вкопанный замер посреди приёмной.
— Вы к Игорю Петровичу? — улыбаясь, спросила секретарша, с интересом уставившись на галоши посетителя.
Слуцкий протянул ей свою визитку и стал ждать, когда господин Залесский ознакомится с учеными званиями профессора американского университета. Директор-юбиляр с предупредительностью гостеприимного хозяина сам вышел в приёмную и пригласил Слуцкого в кабинет.
— Это моя жена Инна, — радостно представил он молодую женщину с лицом и повадками роковой красавицы. — Вы, наверное, поняли, что у нас сегодня семейное торжество и жена хочет увезти меня пораньше. — Он ласково посмотрел на свою жену, и та ответила долгим томным взглядом.
Интересная парочка. В другой раз Иван Антонович с удовольствием бы за ними понаблюдал. Он не стал ходить вокруг да около. Поздравив Залесского с днём рождения, просто сказал, что до недавнего времени здесь работала его племянница Зоя Щербакова, о которой и пришёл поговорить.
При упоминании о Зое выражение приветливого ожидания на лице Залесского сменилось на подозрительно-злобное, и только почтенный возраст посетителя и его отношение к американской научной элите не позволило хозяину кабинета указать Слуцкому на дверь.
— Да, работала. Теперь не работает. Умерла! — сказал он с вызовом.
— Игорь Петрович, я вижу, что с моей племянницей вы связываете что-то для себя неприятное. Прошу вас сказать мне, что?
— О мёртвых либо хорошо, либо ничего.
Залесский многозначительно посмотрел на часы, давая понять, что пора заканчивать неприятный ему разговор. Инна, до тех пор молча сидевшая на кожаном диване, картинно сложив длинные ноги, вдруг не по-праздничному взглянула на мужа и тоном, близким к скандальному, спросила:
— А почему, собственно, ты не хочешь сказать всё как есть?
— Иннок, не надо в это вмешиваться. Я сказал, что не желаю об этом говорить! — спокойно, но твердо сказал Залесский.
— Ну и чего ты добился своим молчанием благородным? — продолжала наступать «Иннок». — Нужно было сразу обратиться в милицию, а не к какому-то парнише. И деньги, глядишь, нашлись бы, и Костя Лапин, возможно, не погиб…
Она повернулась к Ивану Антоновичу и стала пояснять ему ситуацию таким тоном, словно разговаривала не с ученым мирового уровня, а с умственно отсталым:
— Вашей Зое мой муж, Залесский Игорь Петрович, шестнадцатого января в пятницу оставил деньги перед своим отъездом в командировку. Они предназначались для того, чтобы в понедельник девятнадцатого января — это, прошу заметить, день моего рождения — в ювелирном магазине была оплачена одна вещь. Для чего вашей Зое следовало взять вон из того сейфа, — она сделала изящный жест ручкой, ткнув пальчиком куда-то в глубь кабинета, — конверт с деньгами и привезти его мне… или прислать с водителем — неважно… В результате деньги исчезли, но муж посчитал, что подавать в милицию официальное заявление бессмысленно, потому что прямых улик против Щербаковой нет. А через день, в воскресенье, она погибла. Тогда он попросил ее дружка вежливо поинтересоваться у родственников, не знают ли они случайно что-нибудь о деньгах, которые опять же случайно могли попасть ей в руки перед смертью. Что этот дружок там накопал — неизвестно. По непонятному стечению обстоятельств, или я уж не знаю почему, он тоже умер. И тоже, представьте, трагически! Может, есть ещё третий фигурант, который из-за десяти тысяч долларов холодно убирает подельников? — Инна замолчала и требовательно посмотрела на мужа. — Ты помнишь, кстати, что так ничего и не подарил мне на день рождения?
Она гневно сверкнула глазами, но не нарушила картинной позы.
Слуцкий смотрел на неё как на говорящую жабу. И следующий вопрос обратил не к ней, а так, в воздух:
— Как умер Костя Лапин, вы знаете?
Залесский всё же решил принять участие в разговоре:
— Так вы, насколько я понимаю, намерены заняться расследованием?
Слуцкий кивнул.
— Но что же вы расследуете, интересно, если о смерти Лапина только что узнали, и о пропаже моих денег тоже? Ведь так?
— Дело в том, Игорь Петрович, это, знаете ли, долгая история… В общем, у меня есть подозрения, что смерть Зои не случайна. Вот почему я здесь.
— А какие подозрения? — нестройным дуэтом спросили Залесские.
— Пока ничего определённого сказать не могу, а мои подозрения могут оказаться полной ерундой, — тихо сказал Слуцкий.
Он вдруг почувствовал дурноту и ослабил узел галстука. Его движение не осталось незамеченным — Залесский подошёл к окну и на четверть приоткрыл. Инна встала с дивана и, уперев руки в стройные бёдра, приблизилась к Ивану Антоновичу.
— А с какой стати, собственно, МЫ должны вам помогать? — возмутилась она. — Вы, как и ваша племянница или кто там она вам, держите нас за дураков! Так, что ли? И что это за маскарад с галошами?
— Замолчи! — цыкнул на неё Залесский.
Инна недоумённо посмотрела налево-направо, словно в поисках ещё одного участника разговора, на кого муж мог так грубо прикрикнуть. Сообразив, что окрик предназначался ей, она с возмущённым видом подхватила шубку и выплыла из кабинета, громко хлопнув дверью.
— Господи! Игорь Петрович! — Слуцкий в ужасе схватился за голову. — Это я виноват… Простите меня! Господи, в такой день, — забормотал он.
В Залесском взыграла вдруг мужская гордость и солидарность. Он пересел в другое кресло, поближе к Слуцкому, и самым любезным тоном продолжил разговор, наконец-то обратившись к гостю по имени-отчеству:
— Пустяки, Иван Антонович, бывает. Бабам иногда нужно давать по мозгам. В наше время, во всяком случае, — пояснил он доверительно. — Так… На чём мы остановились? На Лапине! Перед сном, значит, он выпил снотворное, потом поставил на огонь ковшик с водой. Может, наоборот — сначала поставил, потом выпил снотворное. Но главное — заснул и забыл, что на плите что-то есть. Ковшик тем временем перевернулся, вода затушила огонь, а газ продолжал поступать… Утром соседи вызвали «службу спасения», но он уже был мёртв. — Залесский закурил. — Подозрительно? И да, и нет. Нет — так как всякое бывает. Да — потому что он, как и Зоя, имел отношение к пропавшим деньгам. Я ведь сам попросил его выяснить у родственников девушки, что им известно. Вот, Иван Антонович, это всё! Больше ничего не могу вам сказать. Не знаю просто.
…Слуцкий вернулся в гостиницу. В ресторане ужинать не хотелось.
По дороге зашел в самый простецкий магазин и купил набор продуктов, которыми обожал лакомиться в семидесятых — «любительская» колбаса, сливочное масло, серый хлеб, горчица столовая и тульский пряник. Со сладким чаем — симфония! Так говорила его покойная жена.
Завтра улетит в Воронеж. Там не будет Щербаковых с их жутковатыми проблемами, только он и воспоминания о Лиде. Он принесёт цветы на её могилу и будет рассказывать жизнь своей дорогой жене. Все, что произошло с ним за долгие, долгие годы. Расскажет, как быстро он состарился после её смерти, какая хорошая у них выросла дочь, как нашёл внучку и очень обрадовался. Но всё снова оказалось сложно. Так сложно, что ему не распутать…
— Алло, Дед! Привет! Еле дозвонилась — тебя целый вечер в номере не было.
— Да, девочка, завтра в Воронеж улетаю. Дела кое-какие делать пришлось.
— Так ты самолетом?
— Паровозом-то уютнее, конечно. Но очень уж долго получается.
— Дед! Валерка сегодня на машине домой приехал. Представляешь! Я из окна всю её рассмотрела. Красивая — жуть! Серебряного цвета, салон, Валерка говорит, синий кожаный. В общем, спасибо тебе огромное!
— Сигнализацию-то поставил, как собирался?
— Да. Классная такая. Дистанционная. Уть — и готово. Здорово! Но ты завтра сам всё увидишь. Валерка, как и обещал, будет твоим шофёром, пока ты в Москве. Завтра в аэропорт отвезёт. Не отказывайся, а то он обидится. Во сколько лимузин подавать?
— Ну пускай к восьми утра подъезжает, — не стал возражать Иван Антонович.
— Целую тебя. Возвращайся скорее. Ждать буду…
Без пятнадцати восемь Валерка позвонил Слуцкому и спросил, можно ли к нему подняться, чтобы взять дорожную сумку. Виноватый взгляд, нервное покашливание в кулак и высушенные недосыпом глаза, Иван Антонович заметил сразу, как только Валерка появился на пороге и с мультяшной быстротой стал дрыгать носком ботинка. Он вообще был крайне суетлив: то молнию на куртке теребил, то топил в воротнике подбородок, чтобы через секунду задрать его к потолку, то проверял упругость кроватного матраца и даже воду спускал в унитазе. Наконец его вниманием безраздельно завладели флаконы с парфюмом, расставленные на мраморной столешнице.
— Можно понюхать, Иван Антонович?
— Валяй!
— Обалденный запах!
— Какой именно?
Валерка ткнул пальцем в «Шанель Аллюр».
— А можно пыхнуть разочек?
— Что сделать? — засмеявшись, переспросил Слуцкий.
— Ну… брызгануться.
— Брызганись давай, и поехали.
— Вы не волнуйтесь. Я вас быстро домчу. Ой, запах… Чума!
— Да возьми ты его себе!
— Правда? Вот спасибо!
В лифте Валерка кривил голову набок и всё нюхал край надушенного воротника. С парфюмом он явно переборщил. Пожилая немецкая пара, которая вошла с ними в кабину, улыбаясь и помахивая рукой перед носом, изображала, как сильно они наслаждаются ароматом.
— Зер гут! — сказал ему немец на прощание.
— Натюрлих! — легко отозвался Валерка.
Новенькую серебряную «семёрку» Слуцкий оглядел с одобрением.
— По-моему, вполне современное транспортное средство. Ты доволен?
— Не то слово! Конечно! Спасибо, Иван Антонович! Я вообще сначала поверить не мог… Чтоб вот так, раз — и в дамки! Не машина, а конфетка! Я-то что… Я-то очень…
— Валер, посмотри на меня. Ты не выпил, часом, с утра пораньше?
— Не, вы что! Могу дыхнуть. — Он сделал почти неуловимое движение корпусом и резко выдохнул Слуцкому в лицо чем-то кофейно-колбасно-никотиновым.
— Фу, фу! — отмахнулся тот. — Я бы тебе и так поверил. Но ты странный какой-то, и руки вон дрожат!
— А! Так вы поэтому решили, что я пьяный?
— Ну, как бы…
— Нет, — Валерка громко засмеялся.
— Так почему руки-то дрожат?
— Не знаю, Иван Антонович. Я чувствую себя неважно последнее время. Слабость какая-то. У меня ж гастрит.
— Ладно. Поехали!
— В Домодедово, да?
— Угу. Там мне тоже с сумкой поможешь. Ты сигнализацию-то поставил?
Этот простой вопрос поверг Валерку в ужасное смятение. Кроме того, что он не знал, как ответить, он густо покраснел и даже вспотел.
— Нет ещё, — наконец выпалил он.
И этот врёт! — с негодованием подумал Слуцкий. Он очень хорошо помнил вчерашний разговор с Дашей. «Классная такая. Дистанционная. Уть — и готово!»…
Ехали молча. Валерка сильно нервничал. То и дело вытирал о куртку потные ладони, нервно глотал слюну, но машину вел уверенно: ровно и плавно. Чувствовался давний и прочный навык. Если бы не это обстоятельство, Иван Антонович готов был пересесть в любую попутку. Он поглядывал на Валерку подозрительно, но в разговор не вступал.
Проскочили Садовое кольцо, выехали на Люсиновскую. Пошёл мелкий моросящий дождь. Прохожие, раскрыв зонты и надвинув на лоб капюшоны, спешили по своим делам. Впрочем, по сравнению с Садовым и пешеходов, и машин здесь было мало. Почти как тридцать лет назад. То время стало для Слуцкого точкой отсчёта. Он и не предполагал, что срок хранения законсервированных им воспоминаний о столице окажется таким долгим. Москва в картинках середины семидесятых возникала в памяти так ярко, словно видел её вчера. Он понимал, что перемены, коснувшиеся её облика, неизбежны, что гигантский город обречён расти вверх… Но прежние картинки были как-то милее его старомодному сердцу. А уж ряды придорожных ларьков просто царапали глаз.
Валерка, вместо того чтобы увеличить скорость, воспользовавшись ещё не набравшим силу движением, вдруг резко сбавил ход и стал прижиматься к обочине.
— Я на минутку. Я сигарет куплю, Иван Антонович!
Слуцкий ничего не сказал, но удивился, когда Валерка припарковался метров за двадцать пять до табачного киоска, хотя перед ним не было ни одной машины. Он суетливо выбрался наружу под моросящий дождь и хлопнул дверцей. Слуцкий наблюдал, как, ссутулив плечи, парень медленно шёл к киоску какой-то заплетающейся, словно нетрезвой походкой. Лишь когда белый «жигулёнок», остановившийся у киоска, закрыл собой обзор, Иван Антонович повернул голову к боковому окну. Стало душно. Он чуть опустил стекло, вдохнул влажный холодный воздух и увидел, что из здания, затянутого зелёной строительной сеткой, выходит группа мужчин в оранжевых касках. Слуцкий сам не знал, почему обратил на них внимание, — видимо, привлекло необычное сочетание строительных головных уборов и кабинетной одежды «белых воротничков».
Вдруг среди «касок» мелькнуло знакомое лицо. Слуцкий вгляделся внимательнее. Залесский! Его вчерашний знакомый!
— Игорь Петрович! — громко позвал он, опуская до предела стекло.
Шум улицы поглотил его голос, и Иван Антонович энергично замахал руками. Бесполезно. Залесский его не только не слышал, но и не видел. Тогда Слуцкий вышел из машины и направился к оживленно беседующим людям. Директор «Золотого сечения» неимоверно удивился, увидев радостно спешащего к нему американского физика, но охотно сделал шаг навстречу.
— Иван Антонович! Здравствуйте! — он радушно протянул к нему руки. — Хорошо, что я вас увидел! Знаете, мы с Инной вчера вспоминали вас. Она хотела извиниться за вчерашнее поведение.
Слуцкий собрался было ответить что-нибудь, приличествующее случаю, как вдруг за спиной раздался глухой чпокающий звук. Он резко обернулся.
Серебряного цвета красавица, из салона которой он двадцать секунд назад пытался поприветствовать Залесского, как факел пылала ослепительным огнем, устремляя в небо чёрный столб дыма.
Поездку на малую родину пришлось отложить. От взрыва на Люсиновской улице пострадали два человека, один из них — Слуцкий. Он оказался на пути летящего со свистом куска кузова с рваными краями, который резанул его по плечу. Если бы не пальто, рана оказалась бы более серьёзной. Слуцкий вскрикнул от пронзительной боли и удивленно посмотрел на растерзанный железякой рукав. Лоскуток белой рубашки и бежевая ткань пиджака мгновенно окрасились в красный цвет. Он чувствовал, как кровь, не успевая пропитывать одежду, стала стекать по коже и скоро залила всю руку от запястья до пальцев и быстро-быстро закапала в грязный снег с кончиков ногтей.
Всё произошло стремительно. Иван Антонович даже не успел понять, что именно. Просто в какой-то момент он стал терять сознание и падать. Его подхватил стоящий рядом Залесский. Не дожидаясь ни милиции, ни «скорой», он отнёс Слуцкого к себе в машину, посадил туда же перепуганного насмерть пацана с порезами щеки и помчал в «Склиф». Стараниями Залесского Ивану Антоновичу и мальчишке очень быстро оказали помощь. Из операционной Слуцкого отвезли на каталке в отдельную палату.
— С нашей семьёй у вас, Игорь Петрович, связаны одни расходы и неприятности, — еле ворочая языком от слабости, грустно пошутил Иван Антонович.
— Вы знаете, что это было? — доверительным тоном спросил Залесский.
— Нет.
— Я думаю, покушение на вас связано с вашим расследованием. Видимо, подошли к чему-то слишком близко.
— Покушение на меня? Вы так думаете? — Иван Антонович бессильно откинулся на подушку и со страхом уставился на закреплённую в его вене иголку капельницы.
Залесский утвердительно кивнул.
— Мне, наверное, придётся давать показания по этому делу… Что говорить? Что я знаю?
Иван Антонович тяжело вздохнул и попытался улыбнуться.
— Ничего, Игорь Петрович. Вы ничего не знаете. Случайно встретили знакомого на улице, случайно стали свидетелем взрыва. Собственно, так оно и есть. Правда?
— Как хотите. — Залесский говорил тихо и миролюбиво, но глаза смотрели тревожно. — Почему-то мне кажется, что смерть Щербаковой, Лапина и покушение на вас взаимосвязаны.
— Нет, нет! Что вы, — слабо запротестовал Слуцкий и закрыл глаза…
На другой день его расспрашивал следователь. Иван Антонович никаких обличительных версий не выдвинул и настаивал на том, что машину взорвали по ошибке. Поскольку в инциденте никто серьёзно не пострадал, следователь проявлял не слишком большое рвение.
Ещё через день Слуцкого навестила Катерина. Она сидела у его кровати, успокаивающе поглаживала одеяло, которым он был накрыт, и рассказывала о событиях прошедшего дня.
— Валерка весь день в милиции провёл. Их интересовало, каким он занимается бизнесом да в чьи руки отдавал машину, должен ли кому-нибудь деньги или кто должен ему! А вообще на него смотреть жалко. Вы не поверите, Иван Антонович, он плачет!
— Да? Почему?
— Знаете, Валерий простой, но, по-моему, хороший парень. К вам привязался, жалеет вас, ну и конечно, очень переживает потерю машины. Вот ведь не везет с тачками, как они сейчас говорят. Подумать только! Одну недавно украли, а на другую и порадоваться не успел. Он вроде заболел даже…
— А Даша как?
Катерина горько вздохнула и покачала головой.
— В такой депрессии никогда её не видела, — тихо сказала она и замолчала. — Иван Антонович! — голос её дрогнул. — А почему это всё произошло? Вы знаете? — Она перестала поглаживать одеяло и подняла на него испуганные тёмные глаза.
Слуцкий смотрел на неё и думал, что если эта женщина сейчас разыгрывает перед ним спектакль, то скорее всего, он вообще ничего не понимает ни в людях, ни в жизни.
— Катерина, а вы похудели, и вам это к лицу. Видимо, очень устали, а я хочу попросить вас помочь мне в разных хозяйственных делах. Моей сумки с дорожными принадлежностями больше нет. А там — рубашки, бельё, зарядное устройство к телефону…
— Иван Антонович, почему всё это произошло? — повторила она свой вопрос.
Слуцкий провёл по волосам здоровой рукой и ободряюще улыбнулся:
— Меня выпишут отсюда через пару дней. Тогда и разбираться будем…
По своему номеру в отеле Слуцкий соскучился, как по родному дому.
Он с удовольствием валялся на диване в маленькой гостиной, смотрел телевизор, заказывал из ресторана еду. В Америке он не мог позволить себе такого тупого безделья, хотя иногда, правда, очень редко, об этом почти мечтал. Получалось, что благодаря взрыву, чуть не стоившему жизни, исполнилось его давнее желание.
Плечо ещё ныло, но больше Слуцкого огорчало, что нельзя нормально принять душ — пока не снимут швы, хирург не разрешил мочить рану. Он подошёл к окну и посмотрел на улицу. В Москве похолодало, и москвичи снова влезли в тёплую одежду. Если бы не усилия Катерины по реанимированию его пальто, которое было на нём в тот злополучный день, пришлось бы либо мёрзнуть в куртке, либо ходить по магазинам в поисках нового. После химчистки его так художественно отштопали, что он и сам не сразу нашёл то место на рукаве, где… ну, в общем, всё понятно. В Америке небось и службы-то такой нет по ремонту тряпок.
Даша позвонила ему в гостиницу, как только он в сопровождении Катерины вошёл в номер.
— Как средняя температура по больнице? — бодро спросила она.
Слуцкий засмеялся. Похоже, однако, запаса бодрости ей хватило всего лишь на первую фразу. Он явственно различил несчастные нотки в её голосе. Катерина была права. Даша действительно не в силах контролировать своё настроение.
— Денек отдохну и тебя навещу. Буду кормить вас всех китайской едой. Как обещал! Скажи Валерию, чтоб был. Обязательно! А мы с Катериной сейчас спустимся в ресторан.
Эта идея пришла ему в голову только что. Он улыбнулся Катерине и вопросительно на неё посмотрел. Она так приветливо улыбнулась в ответ, что у него сразу потеплело на душе.
— Мы с ней устали и голодные, как волки!
Он снова посмотрел на Катерину, и она согласно кивнула головой.
— Вина хорошего выпьем, — продолжал он. — Отбивные нам зажарят с картошечкой! Я, честно говоря, подустал от больничной кухни… Как там Валерка-то? Оправился от потери?
— Какой? — не поддержала Даша шутливого тона.
— Ну раз спрашиваешь, значит, оправился. Скоро увидимся!
— Приятного аппетита! — хмуро пожелала она.
Разговор с внучкой оставил неприятный осадок. Смурная, определил он для себя её состояние. В тяжёлой хмари, в которую она сама себя загнала, самообладание теряется очень быстро. А оно ей скоро понадобится.
Расстраивать Катерину своими наблюдениями он не стал. Пусть хоть ненадолго отвлечётся от проблем. Ей ведь тоже придётся нелегко.
— Катерина! Вас всегда так длинно называли?
— В каком смысле?
— Ну не Катя, не Кэт, не Катюха…
— Нет-нет! Только Катерина. И Васенька всегда так называл.
— Опять «Васенька»! — всплеснул руками Иван Антонович и тут же сморщился от боли. — Совсем забыл, старый дурак, про новые раны… Вот ответьте мне, Катя, на один вопрос. Я, признаться, не задумывался над этим до встречи с вами. А вопрос вот какой: правильно ли, если женщина полностью растворяется в любимом мужчине?
Она улыбнулась. Сначала глаза, потом всё её милое лицо осветилось таким внутренним светом, что Ивану Антоновичу не показалось бы странным, если бы этот свет нимбом засиял вокруг её головы.
— Полностью растворяется, — совсем тихо повторила она. — Только если ей очень… очень повезёт…
Слуцкий хлопотал по хозяйству на Дашиной кухне. В приготовление китайского супа он включил всех, взяв на себя руководящую роль. Катерина варила куриный бульон, и весь дом постепенно пропитывался густым душистым ароматом. Валерка открывал банку с консервированным корнем бамбука — свежего Иван Антонович не нашёл. Ему даже удалось растормошить Дашу. Перед ней на столе лежало несколько шампиньонов и кусок ветчины, который она старательно превращала в маленькие кубики.
— Дед, как вкусно пахнет… чума! Но зачем мама трех цыплаков варит? Не многовато нам?
— Бульон должен быть крепким. Катя, вы перчик-то в него положите!
— Открыл! — радостно сообщил Валерка.
— Молодец! Очень хорошо открыл. Теперь покажи руки!
— Буквально?
Слуцкий расхохотался.
— Валера, не скрою — тебе удалось меня озадачить.
— Да дуркует он, Дед! А зачем тебе его руки?
— У китайцев примета есть. Кто дотронулся до бамбукового корня после захода солнца, про того точно можно узнать, есть у него грех на душе или нет.
— А руки-то при чем? — испуганно выкрикнул Валерка.
— Если дрожат — есть грех, если нет — свободен…
— Но я ж говорил вам, что чувствую себя плохо последнее время!
— Боже мой, Валерий, шучу я! Поди в ванную, руки вымой, чтобы креветки почистить.
— Ну даете вы, Иван Антонович…
— Иван Антонович, солить бульон?
— Солите, Катя, солите. Но не солью, а приправой. И пену снимайте, не забывайте!
— Дед, а грибы-то я режу?
— Режь. Слоями. И осторожно, не кроши!
— А креветок много надо?
— Горсти три. Когда всё будем соединять, может, возьмем поменьше, чтобы не обижать остальные ингредиенты.
— Дед, а зачем ты пиалы купил? Их так держать неудобно.
— Китайский суп нельзя разливать в тарелки! Законы жанра, знаешь ли. Это всё равно что подать палочки к студню! Я кроме пиал ещё ложечки фарфоровые купил. Кстати, где они? Я их помою.
— Иван Антонович! Признайтесь, что вы просто транжира. А бульон у нас готов.
— Катя, я не транжира. Просто люблю, чтобы всё было правильно… А цыплят вынимайте из бульона — для супа они нам больше не понадобятся. Можно к столу подать. Я, например, люблю вареную курицу. Теперь, Катерина, бульончик надо процедить!
— Ой, Дед. Какая с ним возня…
— Девочка моя, кому как не тебе знать, что без труда не выловить и рыбку из пруда? Так. Пиалы готовы.
— Я бульон процедила.
— Очень хорошо. Ставьте его снова на огонь. Закладываем грибы. Молодец, Даша! Хорошо нарезала. Валер, бери миксер. Четыре яйца нужно взбить вот в этой мисочке.
— Бульон закипает, Иван Антонович!
— Очень хорошо! Валер, как там яйца?
— На месте, Иван Антонович!
— Рад за тебя. А в миске?
— Вот. Взбил.
— Будем сейчас их вливать в кипящий бульон! Катя! Кипит?
— Кипит вовсю! Заливайте!
— Вот смотрите теперь, как красиво получается! Дайте, Катя, ложку! Помешиваем… помешиваем… Видите — яичная пена превращается в жёлтые нити. Всё. Снимаем с огня. Очень красивый суп. Я думаю, он и название своё получил от этих яичных нитей.
— Дед, а он и название имеет?
— Я не сказал разве? Этот суп, девочка, называется «Китайский цветок». Он похож на роскошную жёлтую хризантему. Давай сюда ветчинные кубики. Будем заправлять его остальными компонентами. Валер! Бамбуковый корень и креветки!
— Ой, Иван Антонович! Что-то вы намешали противоречивое, как бы!
— Это, Валер, только на первый взгляд. Все продукты замечательно уживаются друг с другом, несмотря на то, что такие разные! Поставьте-ка, Катя, наш суп ещё раз на огонь. Доведём его до кипения последний раз!
— Я помню, Иван Антонович, вы сказали тогда, что в китайской кухне соединяется несоединимое. Как в человеке! Я запомнила.
— Да, Катя. Человек таков! И чем дольше живу, тем больше нахожу этому подтверждение. Даша, чуть не забыл! Нужны тонкие ломтики свежих огурцов, по три кружочка в каждую пиалу. Катя! Снимаем с огня. И последний штрих. Соус «Табаско»! Десять капель… Ну всё. Готово! Валер, давай-ка стол в комнату отнеси. Помочь тебе не могу — плечо болит. Но я у вас сегодня не только шеф-повар, но и официант. На это у меня сил хватит.
Валерка челноком забегал между кухней и комнатой, перетаскивая посуду, бутылки, тарелки с закусками. Главное блюдо — «Китайский цветок», над приготовлением которого трудились все, поставили на письменный стол. Рядом возвышалась башенка из розеток под пиалы. На подносе лежали фарфоровые ложки, половник и блюдце с тонюсенькими кружками огурцов для украшения.
— Я буду разливать суп, а вы пока расправляйтесь со своими салатами! — скомандовал Слуцкий. — Валер, ты помоги Даше устроиться в торце стола. Ей там удобнее будет.
Катерина чувствовала себя неуютно, когда кто-то вместо неё хлопотал по хозяйству, и всё порывалась помочь.
— Давайте я буду подавать на стол пиалы! — вызвалась она.
— Ни в коем случае! В китайском ресторане официант — мужчина!
Валерка уже извёлся — так не терпелось выпить, и он налил себе водки. Подумал — и налил водки Ивану Антоновичу, потом женщинам.
— Иван Антонович! — позвала Катерина. — Выпейте с нами, а потом займетесь супом!
— За что пьем? — спросил он.
Катерина подняла рюмку.
— Давайте помянем Зою! Сегодня утром я была на кладбище. Отнесла ей цветы, поговорила с девочкой. Рассказала ей про Дашеньку, про то, что замуж собирается за Валерия. Зоя порадовалась бы за тебя, — обратилась она к Даше. — Рассказала, какой замечательный у нас появился, — запнулась она на мгновение, — родственник. Вы, Иван Антонович, ей бы очень понравились… Зоенька, девочка моя. — Она приложила к глазам салфетку. — Мы любим тебя и всегда будем любить…
— Катерина Ивановна! — вмешался Валерка. — Ну не надо плакать! Конечно, будем любить! Так ведь, Дарья?
Даша, не глядя на Валерку, выпила рюмку до дна и отвернулась к окну.
— Ну не ссорьтесь, ребята! Эта я, наверное, не к месту со своими слезами… — засуетилась Катерина. — Где же наш суп? — с истеричными нотками в голосе почти прокричала она Слуцкому.
Иван Антонович склонился над кастрюлей и медленно приподнял крышку. Жаркий пар рванулся наружу, вытягивая за собой такой дразняще острый аромат вкусной еды, что все невольно стали потягивать носами воздух. Слуцкий зачерпывал половником суп, наливал в пиалу дымящуюся жидкость с длинными жёлтыми хлопьями, бросал в неё три огуречных кружка, ставил обжигающе горячую пиалу на розетку-подставку, дополнял композицию фарфоровой ложечкой и нёс к столу.
Первая пиала досталась Катерине.
— Боже мой! Как потрясающе красиво это выглядит! — Она подула на изящную ложечку и отправила её содержимое в рот. Секунда-другая — и Катерина блаженно закрыла глаза. — Это ещё вкуснее, чем кажется с виду… Никогда не ела ничего подобного. Превосходно, Иван Антонович! Браво!
У Валерки от голода нетерпеливо раздувались ноздри.
— Можно следующая моя? А то умру прям сейчас с голоду!
— Как, Даша, не возражаешь? — спросил Слуцкий.
— Пожалуйста, — равнодушно ответила она.
Валерка даже подался вперёд навстречу плывущей к нему еде.
— А если добавку захочу, дадут мне ещё одну хризантему?
— Если захочешь, — засмеялся Слуцкий, — дадут.
Валерка, как и Катерина, подул на ложку, съел, потом зачерпнул ещё раз…
— Вот уж не ожидал. Очень вкусно! Просто с ума сойти, какая вкуснотища!
Даша сидела у стола в своей коляске. Из-за высокой подставки для ног ей приходилось сидеть чуть боком — как ни пристраивайся, коленки всё равно будут упираться в боковую доску столешницы. Положив руки на подлокотники, она откинулась всем корпусом в своём инвалидном кресле, хмуро наблюдая за Иваном Антоновичем. Он медленно направлялся к ней с дымящейся пиалой в руках. В какой-то момент их взгляды встретились. Отступать ни одному, ни другому было некуда. Поравнявшись с Дашей, Слуцкий сделал неловкое движение, пиала, как с горки, съехала с фарфоровой розетки и, теряя на лету огненные капли, грохнулась на пол. Содержимое пиалы выплеснулось Даше на колени.
Искажённое болью лицо и её пронзительный крик — последнее, что запомнилось всем, перед тем, как она вскочила на ноги и убежала в ванную.
Трясущимися руками Иван Антонович достал из кармана пиджака тюбик с мазью от ожогов и положил на стол перед Валеркой.
— Отнеси ей. Пусть ноги намажет.
Валерка сидел, не шелохнувшись, будто не слышал Слуцкого вообще.
— Окаменел, что ли? Быстро отнеси ей и возвращайтесь сюда. Оба!
Валерка уставился на Ивана Антоновича бессмысленно и оторопело, помял пальцами тюбик и с отсутствующим видом понёс его Даше.
— Почему у вас в кармане мазь от ожогов? Носите с собой на всякий случай? — почти шёпотом спросила Слуцкого Катерина. — Или заранее знали, что прольете ей на ноги кипяток и приготовились проявить сострадание, так сказать?
Смысл происходящего до неё явно не доходил, но разыгравшиеся нервы требовали выхода и выплеснулись жгучим язвительным возмущением.
— Успокойтесь, Катя! Я понимаю ваше волнение, но повело вас, дорогая, явно не в ту сторону. Вас не возмущает, оказывается, что эта парочка убила настоящую Дашу, обманывала вас, разыгрывала безобразнейший спектакль передо мной и в конце концов чуть не взорвала меня в автомобиле! Но способ, которым я вывел на чистую воду эту авантюристку и её дружка, почему-то вас огорчил. Похоже, вы всё перевернули с ног на голову! Или вы с ними заодно, и то, что парализованная инвалидка прекрасно передвигается на своих двоих, для вас не новость?
Катерина посмотрела прямо в глаза Слуцкому полным ужаса взглядом и отрицательно покачала головой.
— Не слушайте меня! Я сама не знаю, что говорю. — Она закрыла руками лицо, потом снова посмотрела на Слуцкого. — То есть вы хотите сказать, что она, — Катерина понизила голос, — на самом деле не Даша, а Зоя?
— Разве Даша могла ходить?
— Зоя, Зоя, Зоя… — покачиваясь взад-вперёд, тупо повторяла Катерина. — Зоя жива, а умерла Даша? Даша умерла. Её убили. — Она глуповато улыбнулась. — Зоя с Валерой убили Дашу?
Катерина вдруг расхохоталась. Смотреть на неё была невозможно — маска смеха на лице и совершенно пустые глаза производили жуткое впечатление. Слуцкий, понимая, что она не в себе, налил в бокал воды и попытался заставить её выпить. Она отстраняла его руку, но он снова подносил бокал к её губам. Вода стекала по подбородку, заливалась за воротник кофточки и, попав наконец в рот, вызвала сильный приступ кашля. Катерина поперхнулась. Иван Антонович легонько стучал по её спине, и кашель стал утихать. Затихла и Катерина. Он помог ей перебраться в кресло и снова наполнил для неё водой бокал.
В дверях стоял Валерий.
— Почему это вы так уверенно говорите, что парочка убила Дашу… Зоя с Валеркой убили Дашу?.. Да я, если хотите знать, вообще никакого отношения к этому не имею. Мы с Дашкой дружили, и мне бы в голову такое никогда не пришло!
Он вдруг бросился в ванную, выволок оттуда девушку и грубо толкнул к дивану. Она зацепилась ногой за ковёр и чуть не упала, но удержала равновесие и с равнодушным видом села на диван, прикрывая коленки полами коротенького халата. В сторону Валерки даже не взглянула.
— Ты руки-то не распускай! — гневно одёрнул его Слуцкий. — Рассказывай лучше, как так получилось, что вы сговорились!
Валерка испуганно посмотрел на Ивана Антоновича.
— Да я вообще сначала ничего не понял. Их же тогда весь дом видел. Она вся побитая была, в синяках, над бровью рана, шов даже накладывали. Но главное — всё как у Дашки! На коляске, ноги неподвижные… Это я потом её вычислил. Она и призналась мне, что убила сестру из-за денег. — Он обращался только к Слуцкому. — Вы ведь только Дашин дедушка, не её. Значит, Дашке от вас деньги, шмотки, поездки там разные. Может, ещё что… А ей фиг?
Катерина слушала Валерку и вдруг повернулась к Слуцкому, который так и остался стоять у стола, тяжело опираясь на спинку стула.
— Теперь вы понимаете, как Вася был прав, когда отказывался от вашей помощи?! Конечно, ему и в голову не приходило, что случится такая трагедия, но что ваши деньги породят зависть, соперничество и злобу, он предполагал с самого начала! Какой же он был умный и мудрый, а я, дура баба, всегда думала — преувеличивает, просто не понравились вы очень друг другу тогда… Как же он был прав! Как прав… Это я во всём виновата.
Взглянув на дочь, она хотела было ещё что-то сказать, но запнулась и растерянно замолчала, видимо, подбирая ей имя. После того что она узнала, называть её по-прежнему невозможно, но назвать именем похороненной сестры — ещё больший абсурд. Все эти сомнения легко читались на лице Катерины. Слёзы катились градом. Она с надеждой заглянула Зое в глаза, будто сейчас всё волшебным образом разъяснится, и дочь скажет, что просто её разыграла.
— Прости меня, — сухо и спокойно сказала Зоя. — Но от истерик, пожалуйста, избавь. Что вы все хотите, чтобы я сделала?
Её уверенный тон сбил Слуцкого с толку. Он смотрел на бледную девушку, судорожно сжимавшую руками голые коленки, и не мог понять, что поражает в ней больше — жестокая расчётливость или глубокое и покорное отчаяние, затаившееся в глазах.
— Ты, девочка, со своей-то жизнью не справилась, а позволила себе забрать чужую. За это, конечно, придётся ответить. Но скажи мне, неужели участь прикованного к коляске инвалида, даже живущего в достатке, привлекательнее жизни здорового активного человека?
Зоя молчала. Неподвижно сидела на диване, сосредоточенно изучая узор на ковре. На вопрос Ивана Антоновича ответил Валерка:
— Ха! — словно очнувшись, выдохнул он. — А вы решили, она на всю жизнь в коляске останется? Не на ту напали! У этой аферистки всё продумано было. Она ведь уже сказала вам, что улучшение почувствовала. Месяца через три-четыре на ноги встала бы. Тем более при таком лечении, Иван Антонович, на которое вы, как бы, добро дали — уколы по тысяче долларов за ампулу, массаж, питание… Потом курорты пошли бы разные…
Катерина не стерпела его наглого тона.
— Ты говоришь о ней с лютой ненавистью! Если так к ней относишься, почему назвался её женихом? Заставлял тебя кто?
— Нет. Но вы правы, Катерина Ивановна, я её действительно ненавижу. Во-первых, за Дашку. — Он ударил кулаком по подлокотнику дивана. — Во-вторых, мне ещё машину жалко. Я так её выбирал! Каждую гаечку сам подкручивал. И вот этими руками, — он с ужасом уставился на свои ладони, — я её взорвал и смотрел, как она горит!
— Ну сигнализацию-то ты все-таки спас! — заметил Слуцкий, вспомнив их разговор по дороге в аэропорт. — Я же понял, что ты её снял, и меня это очень насторожило тогда.
Валерка молчал. Он не мог отвести глаз от своих ладоней и рассматривал их с таким отвращением, словно обнаружил там кусок дерьма. Зычно шмыгнув носом, он вдруг заплакал.
— Придурок! — презрительно припечатала Зоя.
— И вообще… — размазывая по лицу слёзы, продолжал он. — Я из-за этой стервы сам себе противен стал! Раньше я как жил? Работал много, на машину копил, сначала на одну, потом на другую — когда первую-то спёрли. С девушками время проводил, в баню с мужиками по субботам ходил… А с ней встретился — только о деньгах и стал думать. Жадный стал, как гад какой! Из-за жадности своей даже вас чуть не убил, Иван Антонович! Даже прям понять не могу, как ей удалось уговорить меня! — Он недоуменно пожал плечами.
— И как же ей удалось уговорить тебя?! — насмешливо подхватил Слуцкий и непроизвольно потёр больное плечо. — Уговаривать-то, судя по всему, долго не пришлось.
Он почувствовал вдруг ужасную слабость и, казалось, только теперь осознал, что весь день провёл на ногах. Даже сейчас почему-то стоял, опираясь на спинку стула, вместо того чтобы на него сесть. Словно забыл назначение окружавших его вещей, и от этого они стали казаться совсем ненужными и нелепыми… Пиалы, из которых никто не ест и не пьет, инвалидная коляска, в которой передвигается вполне здоровая женщина, весь этот дом с держалками и поручнями — глупый и бессмысленный. Даже названия предметов зазвучали глупо и словно зажили своей независимой от самих вещей жизнью.
С-т-у-л, л-о-ж-к-а, к-а-с-т-р-ю-л-я, г-а-л-о-ш-и… Зачем придуманы эти дурацкие слова и что они значат, если отдельно от предметов вообще теряют смысл? А может, он просто не замечал, что в его жизни всё давно распалось на разрозненные, не связанные друг с другом кирпичики?
Что значит его ж-и-з-н-ь отдельно от прожитых лет? Наверное, он прожил их неправильно, плохо, если даже не смог защитить от смерти родную внучку, а сейчас выясняет у девицы и её дружка, почему им не удалось его убить…
— Ну и как так получилось, что ты машину пустую взорвал?
Валерка откашлялся. От волнения у него сел голос.
— Я не видел, как вы из машины вышли, — просипел он. — Передо мной «жигуль» встал и обзор мне малость загородил. Но если бы не тот мужик в каске… вы бы, Иван Антонович, — Валерка сложил руки крестом, — того!
— Кстати, о «мужике в каске»… Ты знаешь, Зоя, кто это был? — Она впервые за то время, что очутилась на диване, посмотрела на Слуцкого. — Шеф твой бывший, господин Залесский! Очень симпатичный человек. Теперь я ему жизнью обязан!
В Зоиных глазах блеснуло не то удивление, не то испуг.
— Он рассказал мне много интересного, — продолжал Слуцкий. — Ну давай по порядку… Ты украла у него деньги. Сумма большая — десять тысяч долларов. Их надо вернуть! Показывай, где они!
Катерина белая, как снег, во все глаза смотрела на Зою. Валерка присвистнул.
Зоя указала рукой на письменный стол.
— В нижнем ящике.
— Ты из-за них убила Костю Лапина?
— Вы ничего не докажете.
— Не докажу, — согласился Иван Антонович. — Да честно говоря, и не собираюсь. Но тебя подозревает чета Залесских.
— Они думают, что я умерла.
— Костя тоже думал, что ты умерла?
Она кивнула.
— Он не догадался?
— Нет.
— Так почему же ты его убила?
— Он не отстал бы от меня из-за этих денег, а потом, возможно, и понял бы, что я Зоя…
— Ну ты даёшь, красавица! — Валерка встал с дивана, подошел к столу, налил себе водки и залпом выпил. — Тебе опасно дорогу переходить. Вжик — и готово! Ты его тоже с лестницы спустила? Или взорвала? — Он обвёл взглядом стол и, остановив свой выбор на остывшем китайском супе, стал отхлебывать его через край пиалы. — Следующим, как бы, я должен быть?
Иван Антонович тоже подошёл к столу, налил рюмку коньяку, положил на блюдце кусочек лимона и отнес Катерине. Сжав губы и сузив глаза, она смотрела на него полным ярости взглядом.
— Ну и зачем вы всё это устроили? Что хотели? Недаром Вася…
— К черту вашего Васю! — заорал Слуцкий. Самообладание ему изменило и сдерживаться больше не было сил. — Тоже мне нашли оракула! Вы, Катя, помешались просто на своём Васе. Господи! И зачем я приехал сюда? Чтобы каждый день выслушивать ваши глупые воспоминания о вашем Васе? Стать жертвой вашего червивого отпрыска?
— А кто вас звал? — взревела Катерина. — И правда, зачем вы приехали? Чтобы всё порушить и отравить своими деньгами? И не смейте оскорблять Васю! А «червивый отпрыск», как вы назвали Зою, на самом-то деле ваш! Да-да! Я сказала тогда неправду! Бог видит — я хотела как лучше! Я с себя вины не снимаю. Скажи я правду с самого начала — ничего бы этого не произошло. Но нагородить эту ложь меня вынудили вы своим письмом!
Зоя в изумлении уставилась на мать. Потом зажмурилась и сильно сжала пальцами виски. Лишь когда Катерина заплакала, Зоя встала с дивана, подошла к ней и присела рядом на корточки.
— Мам! Успокойся, посмотри на меня. — Она тронула мать за плечо и слегка потормошила. — Ты это просто так сказала? Скажи правду!
Катерина зарыдала ещё громче и никак не могла остановиться. Плечи вздрагивали, волосы растрепались, даже руки, которыми закрывала лицо, казалось, побледнели.
— Мама! — закричала Зоя. — Прекрати немедленно рыдать! Достала уже своим воем.
Катерина сразу перестала плакать и убрала руки от лица. Зоя почти насильно влила в неё коньяк, который оставил Иван Антонович.
— Даша, какая ты стала… — заговорила она. Потом поняла, что запуталась в именах и начала сначала: — Зоя, ты постарайся меня понять! Вася всегда чувствовал себя виноватым перед Дашей. Да, именно она наша общая с ним дочь, и, когда с ней случилось несчастье, он стал думать, что Бог наказал его за Аню Слуцкую. Всё, что с ней произошло, и тем более её смерть он всегда осознавал как свою вину… Сначала муж действительно не хотел никакой помощи Слуцкого, чтобы девочки были равны, а потом, когда с Дашей случилось несчастье, ваши деньги, Иван Антонович, — она почему-то укоризненно на него посмотрела, — сделали бы врагов из сестёр. Представь, Зоя! — Она попыталась погладить Зою по щеке, но та недовольно отстранила голову. — Представь! — повторила она. — Ты здоровая и богатая, а Дашенька — инвалид и вынуждена думать о хлебе насущном… Словом, когда Иван Антонович прислал последнее письмо, я решила сама эту несправедливость исправить. Первый раз против Васенькиной воли пошла, и вот что из этого вышло.
— Господи! Да понятно, что вышло, мамочка! Тебе представилась возможность помочь одной из нас. Какую же дочь выбрать? Родную или приёмную?
— Да что ты говоришь, Зоя? Вы обе родные девочки!
— Оберодныедевочки, — скороговоркой, с ерническим энтузиазмом произнесла Зоя, обращаясь к матери. — Лучше бы ты мне этого не рассказывала!
Она потерла виски кончиками пальцев.
— Голова болит!
Зоя вышла из комнаты. Немного помедлив, Слуцкий вышел вслед за ней. Не мог он смотреть на эту девочку отстранённым взглядом равнодушного разоблачителя. Хотелось потрясти её за плечи, заглянуть в глаза, ударить или обнять, но только чтоб не смотрела каменным изваянием, а сказала живое слово. Только ему, только для него одного. Он имеет право на маленький, крошечный миг сокровенного уединения с ней… Страшно тяжело на душе. Как он мог позволить себе в это погрузиться! Жил себе в Америке тихо, спокойно, удобно. Скоро он туда вернется и постарается как можно быстрее забыть всё, чем ранила его Москва.
Господи, что за место такое на карте мира! Бесовское логовище? Глаз бури? Магнитная аномалия? Что происходит с его собственным сердцем в этой проклятой Москве?
Соврала Катя или нет? Кто ему эта девочка, что так скверно от её предательства?
Она стояла около кухонного шкафчика и, выдвинув ящик, что-то в нём искала. Из недр ящика она извлекла синюю коробочку, в которой лежала всего одна капсула. Чуть помедлив, она всё же положила капсулу в рот, запила водой прямо из чайника и перекрестилась.
— У тебя есть ещё одна? — спросил Слуцкий.
— Зачем тебе?
— Голова болит.
— Нет. Больше нет. — Она помолчала. — Ты проживёшь очень долгую жизнь. Получишь Нобелевскую премию и будешь трепетно дружить с мамой. Прости. Оставь меня одну и не говори ничего. Прости, — повторила она и посмотрела ему в глаза.
Слуцкий вернулся в комнату.
— Я не верю вам, Катерина! — сухо сказал он прямо с порога. — Ничему из того, что вы рассказали, не верю. И уж никак не предполагал, что моё письмо, как вы выразились, «вынудит» вас нагородить эту ложь. Мои помыслы, в отличие от ваших, были чисты. И хватит повторять Васечкин вздор, помноженный на собственное хитроумие! Вы меня очень огорчили своим враньём. Если в случае с Дашей оно могло быть вызвано желанием исправить жестокость фортуны, то сейчас, я полагаю, вы просто хотите спасти свою дочь от справедливого наказания. Я вас даже понимаю, Катя, но тому, что вы сказали, — не верю!
Зоя вошла тихо и остановилась у двери.
— Я тоже не очень-то верю. Но почему, Дед, это тебя так глубоко волнует? Если ты полюбил меня, то какая тебе разница, кто меня родил? Ведь ты запомнишь меня и будешь грустить по мне независимо от того, кто моя мама!
— Да. И запомню, и грустить буду.
Зоя хотела ещё что-то сказать, но оказалось вдруг, что язык перестал её слушаться, и вместо слов из горла вырывались смятые нечленораздельные звуки…
Яд, лишив её речи, постепенно забирал возможность двигаться, и, когда приехала «скорая», Зоя уже почти не могла дышать.
Катерина от Зои не отходила. Плача, гладила по голове и причитала:
— Доченька моя… доченька…
Слуцкий смотрел вслед рванувшей с места «скорой помощи», и, даже когда она совсем скрылась из виду, он продолжал вглядываться в темноту.
Господи! За что?
«Ты ответишь за мою девочку. Ты ответишь за мою девочку. Ты ответишь… Ты ответишь… Ты… Ты…»
Слуцкий стиснул руками виски. Сколько потерь он пережил в своей жизни! Почему люди, которых он любит, от него уходят? Зачем после этого живёт он? Это закон природы или просто его собственный выбор?
В жизни всё — собственный выбор, даже сама жизнь. Маленькое открытие почему-то повергло его в жуткую печаль. Собственно, и открытием-то это не назовешь — весь его жизненный опыт говорил о том же. Но оттого, что нашлись вдруг такие простые слова, которые, играя и прячась друг за друга, заняли наконец свои места в очень короткой и поразившей его фразе, стало неимоверно себя жаль.
Снова кольнула мысль — почему так много значит для него эта девочка? Кто она ему? Катерина, видимо, врёт, и Зоя всё-таки не родная кровь… Но что же ему теперь делать?
Пошёл снег. В воздухе закружили редкие снежинки, такие пушистые и невесомые, будто на них не действовал закон тяготения. Они плавно парили в ночи, водили вокруг него колдовской белый хоровод, нежно касались кожи и словно шептали — любовь, любовь, любовь… Всегда выбирай любовь…
Иван Антонович закрыл руками лицо и заплакал.
Зачем я ему позвонила? Простить себе не могу! Не справилась с одиночеством, скукой и желанием потрепаться с кем-нибудь за бутылкой. Как представила, что придется дни и ночи проводить в четырех стенах наедине с телевизором — завыть захотелось. Валерка, хоть и немудрящий собеседник, но все-таки живая душа.
Как же я его недооценила! Дурища самонадеянная! Красила свои гелевые ногти перед его приходом, мне же в новинку разными маникюрными прибамбасами заниматься, потом, чтобы освободить стол, поставила флакончики на верхнюю полку. Как я не сообразила, что Дашка со своей коляски до этой полки не дотянулась бы!
Стала заниматься какими-то салатами, закусками. Наверное, Лапу вспомнила. Мы с ним здорово всегда развлекались, но больше всего мне нравилось к нашим вечеринкам готовиться — внутри словно чертики начинали беситься в ожидании кайфа. Что-то подобное я испытала и тогда. Меня повело и почти безразлично стало, с кем вечерок коротать.
Конечно же, я расслабилась, правда очень быстро поняла, что пригласила Валерку напрасно. Вместо кайфа получила мрак и занудство. Он прескучно рассказывал про какую-то систему автомобильной сигнализации. Я смотрела на своего гостя и хотела не то заткнуть его, не то прибить.
Идиотка! Я еще не знала, что у него на крючке. Когда он сказал: «Ты давно не ласкала меня своими красивыми пальчиками», я ужасно растерялась. Дашка не говорила, что спит с ним, и у меня на миг возникло подозрение, что он меня разыгрывает. Но я же не знала наверняка! И чтобы не попасть впросак, пришлось с ним трахаться.
Черт! Каким образом надо было это с ним делать? Темпераментно? Кисло? Стыдливо? Изо всех сил старалась (?) быть никакой, на всякий случай. Ужасно боялась войти во вкус и тогда уж точно себя разоблачить!
Вспоминаю об этом со злостью и стыдом. Теперь представляю, как он веселился и издевался надо мной, наблюдая мою сдержанность. Но тогда я об этом еще не знала. Рассказал он мне о своем разоблачении только вчера. Мы лежали на диване. Телевизор был включен. Вдруг в криминальных новостях сюжет про Лапу. Умер мой малыш-глупыш. Не взорвался, как я предполагала, но газом-то отравился до полной летальности. У меня же, пока не узнала, чем для него закончилась позавчерашняя ночь, нервы были на пределе. В глазах все время стояли слезы, и так жалко стало всех — Дашку, мать, Лапу, себя… Я же живая, у меня тоже чувства есть! Я разревелась. И вдруг этот урод…
НЕНАВИЖУ!
Если бы я знала, что на пути к богатой жизни мне придется взять в союзники Валерку — я б точно отказалась от богатства.
Не знаю, хватит ли у меня сил на эту сволочь.
Ни с того ни с сего приперся ко мне днем, принес два пирожка из «Макдоналдса».
Я — Почему ты не на работе? Говорил, что вкалываешь на новую машину.
В — А что мне теперь вкалывать? Я ведь твой жених, которому тоже перепадет что-нибудь от богатого американского дедушки. Иначе зачем я с тобой связался!
Я — Если получишь машину — ты от меня отстанешь?
В — И не подумаю. Я так много про тебя знаю, что мое молчание дороже стоит. Оставлять тебя не собираюсь.
Я — Никогда, что ли?
В — Хватит меня допрашивать, я сказал! Все будет по-моему. И так долго, как я этого захочу. Я! А не ты. Свыкайся с этой мыслью и не вздумай хорохориться. Пригласи Катерину Ивановну к нам на ужин. Она должна знать, что мы решили пожениться.
Я — Ты это серьезно?
В — Да уж не шучу. И деду твоему так скажем. А сегодня вечером у нас будет гость. Приготовь какие-нибудь салаты. Заправляй сметаной, а не майонезом. У меня гастрит, чтоб ты знала. Вечером я мясо принесу. Не пережарь и не пересоли.
Я — На фиг мне твой гость сдался! Да еще ужином его корми. Больно надо.
В — А в рожу получить не хочешь?
Я — С ума сошел?
В — Баб только так учить надо. Смотри у меня! С приятелем будь приветлива и оставайся в коляске!
Я — Господи! А это-то тебе зачем? Хочешь, чтобы дружбаны твои злословили, что лучше инвалидки Валерка бабы найти не мог?!
В — О том, что ты не инвалидка на самом деле, вообще никто знать не должен. Даже подозревать! А когда приятели мои узнают, сколько у инвалидки деньжищ — их ведь немало, если ради этого на убийство сестры пошла, — даже самые большие юмористы ржать перестанут. Но мне надо привыкать, как бы, к тому, что ты моя невеста. Считай, с сегодняшнего дня представление начинается.
Вечером пришел какой-то немытый балагур с паучьими лапками. Сожрал три бифштекса, миску салата и выкушал бутылку водки. Если в начале вечера я старалась быть любезной, то когда эту пьяную морду совсем развезло, демонстративно отвернулась к окну и стала изучать освещенный фонарем кусок двора.
Валерка жутко выпендривался перед этой пьянью. Разговаривал со мной в духе «принеси-подай». Как будто не с невестой приятеля знакомил, а с прислужницей какой! Пока тот был относительно трезвый, в Валеркином поведении еще просматривалась какая-то логика. И хоть, на мой взгляд, такой логикой может руководствоваться только ублюдочный импотент, я понимала, чего он хочет: показать дружбану, как круто и по-мужски он выстроил свои отношения с бабой. Но с того самого момента, когда дружбану все стало по барабану, Валерка выпендривался уже из любви к искусству.
Якобы шутливо, а на самом деле больно ущипнул меня за щеку и понес пьяный бред.
В — Скажи-ка, как ты меня любишь!
Я попыталась отмахнуться.
В — Скажи! И этот пусть слышит.
Я — Этому уже все равно.
В — Мне скажи!
Я — Да пошел ты!
Валерка снова потянул лапищу к моему лицу.
В — Говори: «Я тебя обожаю».
Я — Я тебя обожаю. Валерка стал тормошить приятеля.
В — Эй, слышишь? Слышишь, что она говорит? Повтори!
Я — Я тебя обожаю. Доволен?
В — Ну, как бы…
В это время приятель начал подавать признаки жизни. Обвел мутноватым взором стол и вяло похлопал по карманам в поисках сигарет. Не нашел и вопросительно глянул на Валерку.
В — Сейчас нам хозяйка курево организует. Где у нас сигареты?
Я — Не у нас, любимый, а у меня. Пачка лежит на моем письменном столе.
Я сделала акцент на «моем».
В — Так принеси.
Я — Сам возьми. Я разрешаю.
В — Принеси, я сказал! Быстро!
Я сделала вид, что не слышу. Тогда Валерка метнул свою тяжелую лапищу мне на загривок и резким усилием попытался пригнуть голову к столу. Лишь в последний момент мне удалось упереться руками в подлокотники коляски и не ткнуться физиономией в салат. Прядь волос все же окунулась в миску, и когда я выпрямилась, оказалось, что сметана стекает мне на блузку.
В — Принеси сигареты, я сказал!
Его голос не предвещал ничего хорошего, и я решила не связываться с пьяным придурком. Уже из комнаты услышала, как он обучает вмиг протрезвевшего дружбана.
В — Каждый мужик сам воспитывает себе жену. Если не хочет, чтобы потом у него в семье возникли проблемы, нужно учить ее с самого начала! Иначе сядет на шею.
Видимо, приятель что-то возразил, потому что Валерка повторил с вновь вспыхнувшим энтузиазмом:
— А я говорю, сядет!
В тот момент я готова была его убить.
Смотрю в зеркало, и как-то не по себе становится — будто это не я! Без косметики лицо голое и чужое. Дашкино, в общем. И все время кажется, что забыла сделать что-то весьма существенное — надеть юбку, например.
Извлекла на свет две коробочки — маленькую с гримом, побольше с фломастерами, и нарисовала роковую красавицу сначала на лице, а потом в этой тетради. Эх, хороши, заразы! Красоту и талант не скроешь…
Вчера была мама. Встречал ее Валерка. В первые же четверть часа объявил ей о том, что сделал мне предложение руки и сердца, и я его приняла. Это я передаю в двух словах, а на самом деле он говорил так витиевато, пересыпая свою речь дурацким «как бы», что мать даже не сразу поняла, о чем он толкует. Но когда поняла — очень обрадовалась. Я смотрела на нее, и такая меня злость разбирала. Чему она радуется-то?! Неужели не видит, как все фальшиво! Неужели всерьез думает, что я могу быть счастлива с этим убогим недоумком? Иногда мне кажется, что она никогда не давала себе труда присмотреться к нам с Дарьей повнимательнее. Все ее помыслы всегда были сосредоточены только на отце. Даже после его смерти мы с сестрой не очень-то ее интересовали. Уже по привычке, наверное. Здорово, конечно, что мой план удался и никто не заметил (кроме Валерки), что я заняла место Дарьи, но то, что этого не заметила родная мамуля, вообще-то довольно странно. И как ни глупо это звучит — обидно. Я понимаю, что у нее слабое зрение, и, начни она разглядывать меня в очках, неизвестно, чем бы дело кончилось… Но она, слава богу, в очках меня не рассматривала. Она вообще предпочитает их не носить.
Интересно, узнал бы меня папа? Он нас с Дарьей очень любил! Это уж точно. Последнее время я часто о нем думаю. Стараюсь сейчас припомнить уже в свете новой информации, относился ли он к Даше прохладнее, чем ко мне? Ведь она, насколько я теперь понимаю, служила ему вечным укором — с ее матерью папуля-то, честно говоря, поступил не очень, хотя от ребенка и не отказался.
Боже мой! Что за мысли приходят в голову! Поступил не очень — поступил очень… Какое право я имею на такие оценки? Какое право я имею вообще кого-нибудь судить, после того, что сделала? Тем более отца.
Вдруг вспомнился эпизод, который в свое время просто меня поразил, и я очень долго ревновала папу к Дашке.
Как странно, что вспомнился эпизод совершенно противоположный по настроению тому, что старалась припомнить.
Это произошло вскоре после того, как Дашка переехала в эту квартиру, а в доме на Краснопролетарской остались отец, мама и я. Тогда у нас еще жила Чара — собака, которую обожала вся семья. Помню, я проснулась ночью и, как ни вертелась в кровати, заснуть не могла. Встала, вышла из комнаты. Смотрю, в кухне свет горит. Я заглянула туда и увидела, как к отцу, который сидит за столом боком ко мне, подходит Чара, а в зубах держит Дашкину туфлю на шпильке. Мы эти туфли вместе покупали в ГУМе — она бирюзовые, а я розовые. Дашка даже не взяла их на новую квартиру. Знала, что больше не пригодятся.
Где Чара эту туфлю откопала и зачем принесла отцу посреди ночи — непонятно. Но Чара была очень чуткой собакой и, видимо, поняла, что бессонница хозяина как-то связана с тоской по Даше. Отец в одну руку взял туфлю, другой обнял Чару, потом прижал к себе ее башку и зарыдал. Так отчаянно и горько, что сжалось сердце от любви к нему.
А я тихо-тихо стояла в коридоре и смотрела на эту сцену. Меня распирало от ужасной черной ревности к сестре. Я точно помню, что подумала — а стал бы папа так же плакать, случись что-то подобное со мной?
…Все это пронеслось в памяти мгновенно, пока мама рассыпалась в поздравлениях и пожеланиях счастливой жизни, а Валерка крутился вокруг нас и не знал, чем угодить.
Такого феноменального превращения, какое произошло с Валеркой, я никогда не видела. Сама любезность и обходительность! Перед матерью мел хвостом, меня называл не иначе как Дашук или Дашенька, хлопотал по хозяйству — мне вообще ничего делать не давал. То и дело обнимал за плечи, пару раз даже чмокнул в щеку, может, и правда со стороны это смотрелось нежно. Но мне от его заботы было тошно. Убила бы сладкоголосую сволочь…
Жутковато звучит в моих устах. Но я действительно была бы счастлива, если бы слово не расходилось с делом в данном случае. Может, попросить его помыть окна перед приездом деда и нечаянно — так… Ку-ку, милый! Мне было с тобой мерзко…
С удовольствием поглядела бы, как он летит вниз. Посылала бы ему вслед воздушные поцелуи и самолетики из розовой в цветочек бумаги. Я большая мастерица их складывать.
Но на улице мороз — какое мытье! Шандарахнуть бы его по башке чем-нибудь. Утюгом. И чтобы видел, гад, меня перед смертью! Чтобы обязательно понял, что это я его наказала. За хамство, за шантаж, за то, что не оставил мне выхода.
Он теперь ходит ко мне как к себе домой и даже не звонит заранее, чтобы получить хоть формальное разрешение. Интересно, чем его так привлекает мое общество! Я ведь знаю, он меня ненавидит не меньше, чем я его. Видимо, из всех доступных ему удовольствий, издеваться надо мной — самое любимое. Пожалуй, ужаснее всего — это открытие, которое я сделала совсем недавно. Я тоже стала ждать встречи с ним и выжимать кайф из своего унижения, как воду из тряпки.
Вчера он сел напротив меня и стал расспрашивать, как умерла Даша. Я сказала, что не хочу с ним об этом говорить, но от него не отвяжешься.
В — Со мной, значит, говорить не хочешь. А со следователем хочешь?
Я — Хватит пугать! Если я буду говорить со следователем, тебе фиг что обломится от американского дедушки.
В — Мы еще посмотрим на этого американца. А ты у меня в руках.
Я — Ну и чему ты радуешься?
В — А, может, мне приятно!
Я спокойно на него посмотрела, хотя внутри все клокотало. Я молчала.
В — Ты должна признать, что полностью от меня зависишь. У меня еще никогда в жизни не было такой власти над человеком, пусть даже над бабой.
Я — Что ты хочешь?
В — Скажи, когда ты столкнула Дашу с лестницы, она действительно разбилась насмерть или ты ее добивала?
Я не отвечала.
В — Был, как бы, задан вопрос… Отвечай!
Я на выдержала и, закрыв руками лицо, расплакалась. Так расплакалась, что не могла остановиться. Валерка, не отрываясь, с интересом на меня смотрел. Как только начала успокаиваться, он нежно меня обнял и, как пишут в романах, «стал осыпать поцелуями».
Сегодня утром я впервые с тех пор, как сделала себе гелевые ногти, вызвала на дом маникюршу. С удовольствием пошла бы в салон, но для всех, кроме Валерки, я по-прежнему инвалид и передвигаться могу только на коляске. Ногти уже нужно было обновить, но главное, скучно очень без дела — вот и выдумываю себе разные развлекухи.
Изголодавшись по общению, я, раскрыв рот, слушала все, что вылетало из «маникюрных» уст. Оказывается, перед ответственным выходом в свет звезды Голливуда, в смысле звездихи, стали дополнять комплекс косметико-гигиенических процедур спринцеваниями горячим пивом. Желательно темным…
Чтобы дыхание было свежим, следует съедать на ночь столовую ложку пюре из хрена, клюквы и меда…
Руководство метрополитена в руках «голубой» мафии…
Главный рецепт красоты — четырнадцатичасовой сон…
Мой бедный мозг, задействовав систему самосохранения, отключился, как только я закрыла за этой курицей дверь. Завалилась спать и, погрузившись в сладкую дремоту, стала подсчитывать, сколько мне осталось добрать до четырнадцати часов… И почему бабы так стремятся к красотище…
Разбудил этот придурок — вынь да положь ему примерку свитера. Несколько дней тому назад, когда я просто умирала от безделья, начала вязать себе шарф. Валерка увидел и тут же решил, что к приезду американского деда я обязательно должна связать жениху свитер. Теперь торопит и каждый день ходит делать примерки. Велит, чтобы булавки я при этом держала во рту. Не знаю, какие там у него ассоциации с портнихами, примерками и булавками во рту, но все действо в целом ужасно волнует и будоражит его пошлую фантазию.
Не успела сколоть на нем спинку и перед, как он заявил, что хочет меня трахнуть в инвалидной коляске. В самый ответственный момент коляска резко откатилась назад, и Валерка ткнулся лбом о металлический подлокотник. Кроме того, в бок ему вонзилась булавка, и он взревел как зверь.
Хорошо бы она вонзилась ему в другое место, и я была бы избавлена хоть ненадолго от ежедневных, но большей частью, м-м-м, неубедительных домогательств!
Ой! Как на улице чудесно! Там настоящая буря. Снежище! Ветрище! Холодище!
Хотелось поднять руки к небу и от радости завертеться волчком на месте. Так неохота было возвращаться домой. Мне здесь все противно — стены, коляска, сохнущие, словно от тоски, Дашкины цветы на подоконнике, ее помпезные чашки с витыми ручками. Ну с этим еще как-то стерпелась бы. В конце концов, не на всю жизнь.
Но Валерка… Простить себе не могу, что допустила его так близко. Если от него не избавиться, эта пиявка никогда не нажрется и не отвалится. Но как? Как от него отделаться? Не утюгом же, в самом деле, башку раскроить. Идеально было бы отравить. Не сразу, конечно, чтобы не помер ненароком у меня дома. Чур, чур, чур! Травить надо постепенно, незаметно, день за днем, и главное, я вообще должна быть ни при чем.
Жалко, посоветоваться не с кем. Сначала хотела набрать ртути из градусников и заправлять ею салатики вместо соуса. Но, покопавшись в Интернете, поняла, что таким способом Валерку не изведу, а вот сама могу легко отравиться ртутными парами на стадии «готовки».
Вспомнить об аспигине меня заставили его жалобы на гастрит. О том, что это очень коварное лекарство, мне известно давно. Превышение дозировки может вызвать, говорят, сильнейшее внутреннее кровотечение. Гастрит или язва желудка должны, я думаю, многократно повысить эту вероятность.
Не знаю, что у меня получится, но попробую покормить его аспигином. Не поможет — в смысле, не отдаст богу душу — буду искать более верное средство. Не выходить же мне замуж за этого урода, что называется, по правде!
Сегодня ночью ездила в круглосуточную аптеку. Снова воспользовалась своим маскарадом. Толстая тетка с седой головой даже отдаленно не напоминает ни Дашу, ни Зою. Даже если бы столкнулась с кем-нибудь из соседей нос к носу, меня бы не узнали. Думаю, что и Валерка прошел бы мимо. Стратегический запас водорастворимого аспигина спрятала подальше, но содержимое двух пенальчиков ссыпала в керамическую плошку и оставила на подоконнике, чтобы всегда был под рукой. Решила растворять его в тонике. Попробовала — что надо! Не чувствуется вообще никакого привкуса.
Все. Светает, а я еще не ложилась. Спать хочу — сил нет.
Бай-бай, милый! Да поможет тебе Аспигин!
Только настрою себя на то, чтобы относиться к Валерке терпимее, как он брякнет что-нибудь и приставать начнет, и снова хочется по роже ему дать. Сейчас не надо бы ссориться с ним. Вдруг обидится и накажет меня одинокими ужинами. В смысле, ужинами в одиночестве. Прервется тогда аспигиновый процесс, что нежелательно.
Вчера запекла курицу и отварила рис. Преподнесла Валерке это меню как великую заботу о его здоровье.
Я — Пока у тебя болит желудок и жареное мясо есть нельзя, буду запекать цыплаков.
В — О! Я всегда говорил, что жен учить надо!
Валерка посмотрел на меня победоносно.
Я — Ты, дорогой, обо МНЕ говоришь так обобщенно?
В — О тебе. А что? Не правда, что ли? Видишь, научил тебя проявлять ко мне внимание.
Я — Но я еще не жена.
В — Тем более! Дальше — больше. Может, у нас с тобой в натуре все получится!
Он заржал, как мерин.
Я — Не знаю, Валер. Хочешь коктейль с кампари?
В — Думаешь, мне можно?
Я — Ты же не пьяница и не злоупотребляешь.
В — Сделай!
Бутылку тоника я «заправила» аспигином как раз перед ужином. Даже прятаться не пришлось.
Я — Все же у тебя на первом месте материальное благополучие, а для совместной жизни нужны любовь и уважение.
В — Ну, насчет любви-то — время покажет… А уважение — пожалуйста! Что ж я не понимаю, что ты умная самочка. Заслуживаешь, заслуживаешь…
Я — Скажи все-таки, а как ты представляешь материальное благополучие? Что ты хочешь иметь?
В — Это будет зависеть от того, что предложит твой дед. Ну, прежде всего машину. Квартиру хочу хорошую в Москве и в Америке…
Я — У тебя губа не дура.
В — А ты как думала?
Я — Ты и в Америке жить собираешься?
В — Собираюсь. Плохо ли?
Я — Английский бы учить начал. Как же ты с американцами общаться будешь?
В — Я думал об этом. У меня не получится. Уже возраст не тот. Это во-первых. Во-вторых, на фиг мне напрягаться, когда у меня жена в совершенстве?
Я — Жена в совершенстве — это волшебно. Ну а еще на что планируешь деньги тратить?
В — В Америке жратва, говорят, дешевая. Я бы вообще только угря копченого жрал!
Я — Ты с угрем будь поосторожнее! В нем холестерина полно. Загнешься раньше времени.
В — Да уж, нежелательно. Жизнь, можно сказать, только начинается… Я бы, знаешь, одежду красивую поносил с удовольствием. Дольче Лорана какого-нибудь.
Я — Работать, значит, не собираешься совсем?
В — А ты собираешься, что ли?
Я — Во-первых, внучка все-таки я. Во-вторых, мужику, по-моему, неудобно проживать чужие деньги.
В — Неудобно на потолке с чужой женой спать — одеяло падает. Сделай мне еще один коктейль. Сок не добавляй. Только кампари и тоник. Очень вкусно. Я люблю, когда горько.
Сорок дней со дня смерти Даши, то есть Зои. Конечно, Зои! И мама, и обе мои подружки из «Золотого сечения», которые снова приперлись, поминали Зою. Я немного все-таки волновалась перед приходом девиц. Последний раз они видели меня с забинтованным лбом, и анализировать мое сходство с сестрой скорее всего им не приходило тогда в голову. Сейчас я во всей красе, и от полного сходства меня спасает только то, что я очень поправилась от своей неподвижной жизни и охватившей меня лени — даже гимнастикой перестала заниматься. Стала толще, чем была Дашка. Весов дома нет, но мне кажется, я прибавила килограммов семь, не меньше.
Ужасно смешно было наблюдать за девицами. Мама сказала им, что Валерка сделал мне предложение руки и сердца. Уж кто-кто, а я-то знаю их проблемы на любовном фронте, хотя каждая из них считает себя красавицей. Особенно Ленка Перегудова — молодая кобылка с рыжей челкой, которую Залесский пересадил из отдела маркетинга на мое место. И вдруг у них, у красавиц, личная жизнь не складывается, а у какой-то инвалидки Зойкиной сестры — нате, пожалуйста!
Валерка, как обычно в мамином присутствии, был душкой. Кроме того, у него хватило юмора на то, чтобы правильно оценить ситуацию. Он и девицам старался понравиться, и за мной ухаживал нежно-пренежно. Один раз даже нагнулся, чтобы брюки одернуть на моих бедных ножках — это когда мама заметила, что мне нельзя сидеть в коляске без носков. Могу простудиться. Я же видела, девки обалдели от такого проявления заботы.
Умора! Теперь у них будет богатая пища для общения — перемоют мне вечером косточки…
Говорить о смерти Лапы в мамином присутствии я им запретила на всякий случай. Нечего, дескать, волновать бедняжку — и так столько всего пришлось пережить.
Неплохо начался у меня день!
Из-за того, что совершенно разладился сон и засыпаю я теперь лишь под утро — в койке валяюсь до двенадцати. Мать уже знает и раньше часа не звонит. Валерка до вечера тоже, как правило, не приходит. А больше я ни с кем не общаюсь-то. Поэтому, когда телефон затрезвонил без десяти девять, я даже трубку брать не хотела, но звонили так настойчиво, что пришлось продрать глаза и ответить.
— Алло, — говорю.
— Мне нужна Дарья Щербакова.
Голос у бабы капризный и жутко знакомый. Кто же это? Кто? Из чьей жизни? Даши или Зои?
Ну конечно, Зои! Как я сразу не узнала!
Баба, словно в подтверждение моих мыслей, говорит:
— Меня зовут Инна Леонидовна Залесская. У моего мужа Залесского Игоря Петровича ваша сестра работала секретарем.
Что это она выкобенивается! Никогда не представлялась по имени-отчеству, а сейчас вдруг «Леонидовна». Старше меня года на три-четыре, не больше. «Встряхнись! — сказала я себе. — Она хорошо знает Зоин голос. Надо быть с ней начеку».
— Я вас слушаю, Инна Леонидовна. Какое у вас ко мне дело? — произнесла как можно спокойнее, растягивая «под Дашку» слова.
— Мне нужно срочно с вами увидеться. Диктуйте адрес, буду у вас через полчаса.
Я жутко испугалась. Не знаю, о чем она собирается со мной говорить, хотя догадываюсь, конечно, но сейчас я не готова. Нет. Сейчас не могу!
— Если хотите, чтобы нашему разговору никто не мешал, то сегодня не получится. Давайте завтра.
Мой голос противно дрогнул от страха, и мне показалось, что она это заметила. Насмешливо так хмыкнула и соизволила согласиться.
— Завтра провожу мужа на работу и поеду к вам. Ждите!
«Ждите!» Фу, какой отвратительный командирский тон. А я даже не нахожу, что ответить, — рыло-то в пуху… Господи, зачем я взяла их деньги? Из-за них все может рухнуть. Все! Все! О чем еще хочет говорить со мной эта гусыня, как не о деньгах? Что делать? Не могу же я всех убить.
Тихо. Тихо! Не паниковать! А вдруг Залесский вспомнил про сорок дней со дня смерти Зои, и ему стало совестно, что он никак себя не проявил? Может, поручил своей гусыне цветы купить? Нет, вряд ли. Почему бы тогда не отвезти их прямо на могилу!
Почему я не согласилась встретиться с ней сегодня утром! Ждать теперь до завтра… да у меня нервы не выдержат. Господи! Как я устала! А на ужин Валерка опять кого-то пригласил…
Закончился этот чертов день. Валерка увел приятеля, и наконец-то я осталась одна.
Зачем он таскает ко мне своих друзей, не могу взять в толк. Невеста-инвалидка — очень экстравагантно. Тем более для такого заурядного парня, как Валерка. Ведь договорились — к лету я должна встать на ноги. Нервное потрясение в связи с трагической гибелью сестры и курс дорогого нового препарата, на который наверняка расщедрится дед — иначе зачем было соваться со своей помощью? — вернут меня в ряды здоровых и активных. Но Валерке, видимо, хочется, чтобы впоследствии о нем рассказывали, как о герое сказки.
Дескать, жил-был парень. Он был такой бедный, что на самую простенькую и захудалую машиненку не мог скопить денег. И надо же ему было влюбиться в девушку-инвалидку! Но он не только влюбился, он жениться на ней надумал. И вот то ли от счастья, что ее полюбил такой замечательный парень, то ли от того, что объявился у паралитички богатый американский родственник, который оплатил дорогостоящее лечение, девушка вдруг встала на ноги и пошла… Теперь они вместе ходят по жизни, но уже здоровые и очень богатые. А парень купил себе «Вольво», хотя мог бы и «Роллс Ройс», но просто пока не хочет…
Только так я могу объяснить Валеркино тупое стремление перезнакомить со мной всех своих дружбанов.
Сегодняшний — в отличие от предыдущего — смотрелся намного приличней. Водку пил умеренно, даже рассказывал что-то смешное и смотрел на меня со смесью интереса и восхищения. Валерка понял, что дружбану я понравилась и стал выпендриваться перед ним уж совсем безобразно.
Я изо всех сил старалась держаться спокойно, хотя после телефонного разговора с Залесской нервы были на пределе. Валеркины «я кому сказал!», обращенные ко мне, несколько раз пропустила мимо ушей. Огрызнулась, лишь когда он как настоящий самодур приказал мне — именно приказал! — сменить скатерть.
Я смешивала для него так полюбившийся коктейль и нечаянно пролила кампари на стол. Темно-красное пятно стало расплываться на белой скатерти. Я закрыла его салфеткой, но Валерка отрицательно покачал головой, сделав при этом брезгливое лицо, и рявкнул: «Быстро смени скатерть!»
Я — Если тебя оскорбляет это пятно, я закрою его еще одной салфеткой. Совсем не будет видно.
В — Быстро, я сказал! Спорить она еще со мной будет: видно — не видно…
Мы сидели за столом на кухне, а за скатертью надо было отправляться в комнату. Для этого следовало развернуть коляску, отъехать от стола, — в общем, целое действо, которое мне ужасно не хотелось совершать не только в пику Валерке. Безумно неловко было перед его приятелем, и я не двинулась с места.
Я — Ты, по-моему, забыл, как совсем еще недавно колбасу на газетке…
Я не успела закончить фразу.
В — Я кому сказал!
Он заревел таким поганым голосом, что я все-таки поехала за скатертью, чтобы скандал совсем уж не вышел из берегов. Хотя соблазн ткнуть его харей в это пятно был велик.
Я сломалась на следующей стычке.
Уже в конце вечера Валерке захотелось кофе. Спросил дружбана, тот тоже не отказался.
В — Свари нам кофе! — капризно так бросил в мою сторону.
Дружбан, как только понял, что речь идет не о растворимом кофе, замахал руками, дескать, не надо, не беспокойся.
Терпеть хамский Валеркин тон больше не было сил, и со словами «кофе на ночь вредно» я попыталась уехать из кухни, оставив их там одних. Начала поворачивать коляску — не получается. Не могу сдвинуться с места. Оказывается, Валерка держит ее своей ручищей.
Я — Отпусти коляску.
В — Свари кофе.
Я пришла в бешенство. Мне было уже почти все равно, что сделает Валерка, что скажет его приятель, что будет со мной. Я взяла бокал, который стоял рядом с моей тарелкой, и выплеснула вино прямо ему в физиономию.
Валерка сгреб в кулак сразу все бумажные салфетки, которые я красиво, зубчиками вверх уложила в стакан, утерся этим комом, потом медленно поднял на меня глаза и ударил по лицу.
Ни свет ни заря приперлась Инна Залесская. Холеная, одета элегантно. Белая норка, белый свитер, лаковые сапоги… Зараза. Я сразу поняла, что она ругаться приехала — движения резкие, смотрит злобно. Еще в прихожей, пока снимала жакет, выдала свои тонкие наблюдения по поводу того, как мы с сестрой похожи. Только я немного полнее и в отличие от покойной Зои делаю маникюр.
Разговор у нас с ней пошел, конечно же, о тех десяти тысячах. Она уверяет, что о пропаже денег и вообще обо всей ситуации вокруг них узнала от мужа лишь два дня тому назад. К «ситуации вокруг них» она относит и смерть Кости Лапина, которого Залесский попросил переговорить с мамой и сестрой погибшей Зои.
— Кстати, вы с ним встречались?
Я утвердительно кивнула головой.
— Он был на похоронах и на девять дней приходил…
— Я не об этом! — нетерпеливо перебила меня Инна. — Он вас о деньгах спрашивал?
— Спрашивал, но ни я, ни мама о них не знаем. Больше того, мама забирала вещи сестры из квартиры, которую Зоя снимала, но там денег тоже не было…
— Значит так, красавица! — Свои решительные намерения Инна перестала прятать за нечто похожее на светский тон. — Имей в виду и мамочке своей передай. Я не одобряю действий мужа и считаю, что ему сразу, как только обнаружилась пропажа денег, нужно было обратиться в милицию. Но вы с ней должны понимать, что это и сейчас не поздно. Короче. Если завтра ты не вернешь мне десять тысяч двести долларов, я заставлю мужа написать заявление в милицию. Пусть там раскручивают весь этот детектив с кражами и трагическими смертями! Звонка твоего жду до обеда.
Она достала из сумочки ручку, сплошь усыпанную стразами, и нацарапала на обложке лежащего на столе журнала номер мобильного телефона. Вдруг раздался звонок в дверь. Она не успела выйти из комнаты, потому что я, обгоняя гостью, ринулась в прихожую. Я ужасно обрадовалась, что можно не подыскивать нужных слов при прощании с этой гадюкой, что при постороннем, кто бы он ни был, Инна не повторит своих угроз, а мне не придется разыгрывать недоумения, чтобы скрыть испуг.
— Кто там? — наверное, излишне громко спросила я.
Вторым ранним гостем оказался Валерка. В руках он держал белую коробочку с пирожными. Видимо, решил повиниться, и, чтобы я не очень-то кипела от возмущения, нагрянул с утра пораньше, пока я еще сонная и в себя не пришла. Увидев, что встречаю его в коляске, он понял, что я не одна и с любопытством заглянул в комнату.
— Ба! Кого я вижу! — развязно и нагло пропел он прямо с порога и, раскинув руки, не спеша, двинулся навстречу Залесской.
Я поехала за ним, с изумлением наблюдая сцену.
— Иннок… Как там дальше? — Он нагнулся к ее уху и, делая вид, что говорит по секрету, а на самом-то деле даже не понижая голоса, продолжил: — Трипперок!
Я даже зажмурилась — настолько была уверена, что Валерка с кем-то ее перепутал, и сейчас я стану свидетелем грандиозного скандала. С битьем попавшихся под руку предметов, диким ором и прочими прибамбасами, какие только может выдать богатая, капризная и оскорбленная в лучших чувствах дамочка.
— Да ты, мать, шикарно смотришься! Неужели лопушка нашла с деньгами? Помнишь, что за тобой должок-то? Может, отдашь наконец?
Инна остолбенела от неожиданности и начала бледнеть прямо на глазах. Когда ее ухоженное личико приобрело цвет белого свитерочка, мягко облегающего безукоризненную фигурку, мне показалось, что она прямо тут, не сходя с места, грохнется в обморок. Но она подхватила сумочку и вылетела из комнаты, чуть не сбив по дороге коляску, и через несколько секунд мы услышали, как бабахнула входная дверь.
В — Что у тебя делала эта проститутка?
Я — Эта, как ты говоришь, «проститутка» — жена моего бывшего шефа в «Золотом сечении».
В — Давно?
Я — Что давно?
В — Женой шефа стала давно?
Я — Лет пять, насколько я знаю. Ты что, был знаком с ней до ее замужества?
В — Ну да! Мы недолго вместе работали в ЦМИ ПКС. Как раз лет семь тому назад.
Я — Что такое?.. — я попыталась повторить немыслимую аббревиатуру.
В — Так, это… — недоуменно начал Валерка, потом, словно безнадежно, махнул рукой. — Забыл, что ты не Дашка. Я ей тогда много рассказывал про наш борделиус. Я там чуть не спился! С ума сойти! Каждый день в три часа посылали гонца в лавку. Брали почти всегда одно и то же — литр водки и шесть бутылок пива. Ну, иногда девки просили вместо пива вина взять. Покупали «Лыхну», как сейчас помню. Закусывали хлебом с сыром и кофе варили… Ты прости меня, Дашок, за вчерашнее. Хочешь на колени встану? Хочешь?
Я — Иди в жопу!
Он, как подкошенный, плюхнулся на колени, и весь путь, что я проделала из комнаты в кухню, семенил за мной, словно собачонка, на задних лапках.
В — Я к кофе-то настоящему, черному, а не растворимому, — как ни в чем не бывало продолжил он, — именно в ЦМИ ПКС пристрастился. А вчера коктейль в голову ударил — я и пристал к тебе, идиот, с этим кофем.
Я — Не «кофем», а кофе. Как «кино». Не скажешь ведь «кином»!
В — Умница моя. Полиглоточка!
Валерка почти светился слюнявым умилением. Я расхохоталась. «Полиглоточка» через несложную цепочку ассоциаций вернула меня к теме «этой проститутки».
Я — Ну а Залесская-то при чем?
В — Она тогда еще Квасюк была.
Я — Как-как? Квасюк? Ой умора!
В — Ага! Но Инка, надо сказать, вообще не квасила. Говорила, аллергия, как бы, на алкоголь. Во всех наших сабантуях участие принимала с удовольствием, но пила только воду и кофе. Курила, правда, как лошадь. И что интересно, сколько ребят к ней ни подкатывались, а она многим нравилась, кукла такая, глазами, как неживая, луп-луп, — всех отшила! До тела не допускала никого. Хотя народ в ЦМИ ПКС трахался по-черному. Там комнатка такая была, шумовкой называли, где Федюня — художник наш — картон с красками держал. Мужики специально для шумовки два топчана кожаных купили. Их Федюнин дядька продавал…
Я — Что-то не пойму я. Народ в вашем цмипэкаэсе трахался по-черному, а Квасюк, которая ни с кем не трахалась, — проститутка?
В — Народ-то трахался по любви. Или, не знаю там, по охотке большой, а эта тихоня, которая сама нас с Федюней в шумовку позвала, — за деньги!
Тю-тю-тю-тю… Стоп! У меня аж голова закружилась от услышанного. Представить, что неприступная Инна Залесская трахается в шумовке, заваленной картоном и банками с краской на отполированных чужими задницами топчанах и зарабатывает этим на жизнь, просто невозможно.
Я — Расскажи!
В — Предложила мне и Федюне любовь втроем. И ведь как верно рассчитала, стерва! Мы в ЦМИ ПКС самые молодые были, до этого дела охочие — знала, что не откажемся. Запросила она за групповое удовольствие по сто пятьдесят долларов с носа…
Я — Что, вот так подошла к тебе и предложила? Не верится как-то!
В — Да. Вот так подошла и предложила. Деньги, как бы, просила вперед. Мы с Федюней прикинули — когда еще такой вариант выпадет, и согласились. Даже лестно стало, как бы. Ни с кем и ничего… Целка-недотрога, как бы, а с нами — ко всему готовая… Отдали ей триста долларов, она их честно в шумовке отработала, один топчан мы сломали даже. А очень скоро выяснилось, что недотрогой она ходила только на работе. После службы давалкой, видно, была безотказной! Короче, лопухнулись мы с Федюней — за свои кровные денежки триппер получили. Пришлось раскошеливаться на венеролога. А Инки к тому времени и след простыл! Уволилась она. Да так шито-крыто все оформила, что никто не понял даже — думали, на больничном.
С большим трудом нашел ее телефон. Так, дескать, и так… гони деньги назад. А эта паскуда говорит невозмутимо, вы, мол, мальчики, получили удовольствие, остальное меня не касается. И деньги не отдала!
Я — Ты именно этот должок имел в виду?
В — Ну! Я ее и не видел с тех пор… А зачем она к тебе приходила?
Я — Да все, видишь, происходит из-за денег. У Залесского в конторе месяца полтора тому назад приличная сумма пропала. «Эта проститутка», как ты говоришь, решила, что взяла их Зоя. Грозится в милицию заявить.
В — А на самом деле?
Я — Да бред, конечно. Шефу такое даже в голову не пришло! А эта… Слишком много на себя берет. Домой приехала. Наглая какая! Но, знаешь, то, что ты рассказал, меняет дело. Тебе придется ей позвонить завтра.
В — Пошла она…
Я — Слушай! Эту ситуацию должна разрулить я. Только я. Ты, главное, не возражай мне, и все будет прекрасно. Думаю, в накладе не останешься.
Третий раз за сутки открываю свой дневник. Поговорить-то не с кем. Очень надеюсь, что признания белому листу не сослужат мне плохую службу.
Сегодня прилетает дед. Господи, прошло всего полтора месяца с тех пор, как он прислал письмо! Не верится даже. Столько всего произошло. Увижу его, видимо, завтра, так как сегодняшний вечер он скорее всего проведет у матери.
Везде какие-то неожиданные проколы. Может, напрасно я уговорила мать умолчать о Зое… Если она проговорится, будет только хуже. С другой стороны, как можно проговориться? Он нам совершенно чужой человек — что с ним лясы точить? Расскажет коротко о нашей семье по тем фотографиям, что мы с ней отобрали, и хватит, хватит в прошлое лезть! Приедет дед ко мне, и станем говорить только о планах на будущее.
Но как же я устала! Все время жду, что кто-то меня узнает, появятся новые обстоятельства, станут известны новые факты… От одного Валерки, кажется, добровольно в гроб ляжешь, лишь бы не видеть его физиономию, которая просто приводит меня в бешенство.
Желудок его как болел, так и болит — вроде не больше, не меньше. Аспигиновый тоник лакает каждый день, но что-то пока без результата.
Какая удача, однако, что он встретился здесь с Залесской! Если бы не это — пришлось бы мне возвращать ей деньги, признавая тем самым факт кражи. Да, я была на краю… Убедить Валерку ей позвонить не составило, честно говоря, большого труда. Думаю, что теперь она заткнется. Даже будет дрожать, как осиновый лист. Еще бы! Такая угроза ее благополучию! Своему богатенькому Игорьку наверняка не поведала перед свадьбой о том, как собирала групповуху по сто пятьдесят долларов с… пусть будет с носа.
Валерке я набрала текст на компьютере, чтобы исключить с его стороны самодеятельность. Он, правда, рвался в самостоятельный бой, но в результате как миленький читал по моей бумажке:
«Инна. Это Валерий. Слушай меня, дорогая, и не перебивай.
Мы с тобой случайно встретились в доме моей невесты Даши Щербаковой. Видишь, как тесен мир! Благодаря ей я могу теперь поговорить не только с тобой, но и с твоим мужем — Залесским Игорем Петровичем. Если, конечно, мы с тобой не договоримся вот по каким вопросам:
1. Невесту мою не обижать!
2. В дом к ней с угрозами не приезжать!
3. Не сметь чем бы то ни было мою Дашеньку пугать!
Нарушишь — придется мне рассказать Игорю Петровичу о непоправимых ошибках твоей бурной молодости. Я, как пострадавший, буду очень красноречив. Теперь о том, что хочу от тебя получить:
1. 150 долларов за некачественную услугу, оказанную тобой в шумовке ЦМИ ПКС.
2. 5000 долларов за моральный вред, который ты мне причинила.
Итак, завтра пришли с шофером 5150 долларов. Если до 14 часов водилы не будет в Дашином доме — я звоню Игорю Петровичу и рассказываю:
1. О твоих угрозах в адрес моей невесты.
2. О твоем долге в 150 долларов, о котором он, как я полагаю, не знает.
Ты все поняла?
……….
Повтори еще раз.
……….
Молодец!»
Валерка четко и с выражением прочитал текст, но от самодеятельности в конце не удержался и позволил себе дать Инне совет:
«А ты, мать, можешь делать неплохой бизнес — захочет твой Игорек потрахаться, ты ему раз — условие. А гони 150 баксов! Но деньги вперед. Или нет, лучше 200! Как бы, инфляция…»
Возможность получить от Инны деньги, на которые можно сразу купить машину, привела Валерку в состояние легкого шока. Сначала он вообще не рассматривал такую возможность всерьез, а потом, уже после разговора с Инной, замучил меня своими гадостными умозаключениями.
В — Я надеюсь, ты понимаешь, что эти пять тысяч будут только мои, поскольку ты не имеешь к ним никакого отношения!
Я — Положим, отношение-то я к ним имею, но претендовать не буду.
В — Нет, не имеешь! Вчера мое появление спасло тебя, как я понимаю, от очень больших неприятностей. Неизвестно, чем закончился бы твой разговор со следователем, если бы Инка обратилась в милицию. Они могли бы докопаться до очень интересных вещей.
Я — Ты совсем тупой? Я же сказала тебе, что на деньги твои не претендую.
В — Если твой дед узнает, что у меня есть деньги, он не даст мне, может, ничего. Ты не должна ему о них говорить!
Я — Успокойся. Не собираюсь. Но к деду ни с какими просьбами приставать не смей! Можешь все испортить. Сначала мне нужно посмотреть на этого деда, чтобы понять, как с ним общаться. Я волнуюсь, представляешь?
В — Знаешь, я чувствую, что получу от Инки деньги. Скажу тебе честно, мне самому не пришел бы в голову такой план. Ты умная.
Сегодня телефон — это мое все! Вечером около десяти позвонил Слуцкий Иван Антонович — дед. Говорили о пустяках, да и о чем могут говорить люди, которые никогда не виделись, а им, возможно, предстоит жить одной семьей и вместе решать много важных вещей! Но я испытала странное чувство. Такой спокойной и защищенной не ощущала себя с тех пор, как умер папа. Он не сказал ничего особенного, но показалось, что все отныне как-то самоотрегулируется и устроится. Это было неожиданно и приятно. Захотелось новое ощущение как-то задержать. Я даже замерла. Честно говоря, готовила себя к другому. К большому напрягу, видимо. А выяснилось, что общаться с дедом необыкновенно легко.
Кстати, обращение «Дед» далось мне просто и естественно. Вообще не пришлось делать над собой усилий.
Интересно, что подобные чувства пережила и мама. Она позвонила мне после разговора с дедом и рассказала о своих впечатлениях. Он ей очень понравился. Сказала, жаль, что не познакомилась с ним раньше. Не обошлось, конечно, без упреков в мой адрес — зачем, дескать, я уговорила ее умолчать о Зое! Ей ужасно стыдно перед Иваном Антоновичем, а он, сразу видно, человек серьезный, умный, немелочный и не стал бы на нашем горе строить какие-то унижающие нас подозрения. Запарила меня, в общем, своими причитаниями о том, как ей стыдно.
Ну, может, я действительно переборщила с предосторожностями. Ничего страшного, во-первых. Во-вторых, что сделано, то сделано. Ныть теперь до конца дней? Это папа, конечно, воспитал ее размазней. Все, абсолютно все за нее решал! За мамой оставался только выбор каши на завтрак. И вот теперь, когда живет одна, боится всего на свете, даже собственной тени. Я, конечно, этого не учла, как, впрочем, и многого другого… Последствий кражи денег, например.
Думаю, Инна Залесская не захочет ввязываться в опасную для себя тяжбу. Но если и не захочет, то исключительно благодаря Валерке, его случайному, но плодотворному знакомству с ней.
Что касается Валерки — должно же быть хоть что-то, в конце концов, БЛАГОДАРЯ ему, а не ВОПРЕКИ.
Слава Богу! Обошлось!
В начале десятого раздался звонок в дверь, который, конечно же, меня разбудил. На пороге стояла Инна Залесская собственной персоной. Не стала никому поручать деликатное дело — сама приперлась. Глаза горят, на щеках лихорадочный румянец… Протягивает мне пакет, заклеенный скотчем, и, злобно так выплевывая слова, шипит про то, что если мы с Валеркой еще раз когда-нибудь потребуем у нее денег…
— Чеши отсюда, Квасюк, — сказала я довольно миролюбиво, но с победоносным видом; взяла у нее пакет и практически выставила за дверь.
Деньги в моих руках были явным свидетельством того, что в нашем поединке с Залесской взяла моя. Хотелось скакать по дому и вопить «ура». Вместо этого я завыла что-то из Глории Гейнер и стала выделывать на инвалидной коляске фантастические пируэты, ошалело вращая дышащее на ладан креслице.
Меня распирала гордость за себя — умную, расчетливую, точную, так распирала, что позвонила Валерке. Пусть сам распечатает пакет и осознает, гнида, что его интеллект против моего — как горка Пенягино против Джомолунгмы.
Думала, разбужу его своим звонком — воскресенье ведь. Куда там! Этот жлобище, наверное, всю ночь не спал, потому что, когда я сообщила о некой дамочке, которая привезла мне небольшой пакетик, он нетерпеливо и совсем не сонно забубнил: «Че, че, че, че там?»
— Мне посмотреть или сам откроешь?
— Я щас, щас! Бегу. Я сам!
Он нетерпеливо схватил пакет. Сначала прощупал его со всех сторон, потом неловко начал рвать обертку. Клочки белой бумаги, как пух, летели на ковер до тех пор, пока в руках у него не оказалась симпатичненькая пачка долларов. Он смачно поцеловал зажатые в кулак бумажки и стал считать, противно слюнявя пальцы.
Я смотрела на Валерку с каким-то дурацким любопытством, как если бы передо мной плясал медведь, или говорила собачка, или позволила бы себя разглядывать бородатая женщина. Да чем я, собственно, от него отличаюсь? Моя жадность так же отвратительна, как и его. Просто я поумнее, поэлегантней, но это так… вид один, а суть та же.
Я — Ну что? Доволен?
В — Даш, ну с ума сойти! Делов-то было — поговорить с бабой по телефону, и она тебе на другой день кучу деньжищ отваливает. Прям как в сказке! Дашк! Я все понимаю. Ты же не думаешь, что я придурок! Это все благодаря тебе. Ты, Дашка, умная. Очень умная. Я иногда даже боюсь тебя… Но признаю, если б не ты — не видать мне этих денег.
Я — И заметь, я на них не претендую. Я благородная. И со мной ты тоже должен быть благородным. Я знаю, что завишу от тебя. Но ты тоже пойми, что со мной лучше дружить, а не враждовать.
В — Конечно, Дашук! О чем речь! — Он нагнулся, смешно отклячив задницу, и поцеловал мне руку. — Давай о приятном! С меня, как бы, магарыч. Тем более сегодня дед твой у нас в гостях. Я все куплю, все приготовлю. Ты не траться и не беспокойся ни о чем. Я нормально хозяйничать умею. Курочка, картошечка, укропчик, водочка…
Я — Коньяк купи. Может, дед не пьет водку.
В — Я тебя умоляю! Кто это на халяву доброкачественной водяры не откушает?
Я — Не спорь ты со мной! Коньяк тоже купи.
В — А кампари с тоником?
Я — Само собой! Мы пристрастились к этому коктейльчику. Да? Здесь наши вкусы совпадают.
Дед правда очень симпатичный. Хорошо бы у нас с ним сложилось все правильно и по-родственному. Даже неловко как-то водить его за нос с этой трагической историей о моей болезни, неподвижных ногах, встречать его в дурацкой коляске… Но нельзя пускать сопли. Хочешь заполучить кусок пирога — будь жесткой! Жесткой и целеустремленной. У каждого человека есть такие особые периоды в жизни, когда все, абсолютно все должно быть подчинено одной цели. Это шанс, который дает тебе судьба, и, если его не использовать, он может никогда больше не появиться. Но прежде чем мобилизовать все свои силы, напрячь весь свой ум, сконцентрировать все свое внимание, этот особый момент нужно почувствовать кожей, узнать судьбу в лицо и не дать ей пройти мимо. Схватить и держать, держать…
Я нутром почувствовала, что вступаю именно в такой период, и меня никто не собьет с пути. Даже Слуцкий Иван Антонович — очень милый, умный, симпатичный старикашка.
Привез нам с мамой подарки. Красивые, но сразу стало понятно, что он совершенно иначе представлял нашу жизнь, чем она оказалась в действительности. Маме — норковый палантин. Обхохочешься! Будет в нем посуду мыть и мусорное ведро выносить!
Валерке, этому дураку, пока перепадает благодаря мне неплохая добыча. Сначала от Залесской, теперь дед пообещал ему шесть тысяч на машину.
Когда дед рассказывал о своей жизни в Америке, на Валерку смотреть было невозможно. Я чуть не расхохоталась. Он даже рот забыл закрыть, а глаза подернула такая мечтательная дымка — умереть и не встать! Но, несмотря на все Валеркино подобострастие, дед хорошо его отбрил.
— Можно, Иван Антоныч, я буду называть вас «Дедом»?
— Ну это лишнее, голубчик!
«Голубчик»! Молодец дед! И реакция такая четкая. Видно, с характером человек.
Мать, конечно, чудо в перьях. Столько лишней информации выдает! Кто ее за язык тянул, когда брякнула вдруг, что завтра у отца день рождения и она собирается навестить его могилу? Дед, я уже заметила, улавливает нужную информацию мгновенно. Словно у него в голове приборчик какой сортировочный — это не важно; это так себе; а это — хвать! Это то, что нужно! Может, в нем срабатывает таким образом опыт исследователя? Не знаю. Но на все более-менее важное у него моментально загорается глаз. «На каком кладбище похоронен ваш муж?» Ну как мать могла допустить, чтобы дед задал такой вопрос?! Дай-то бог, чтобы он оказался случайным! Случайным и пустяшным. Иначе… Не знаю я, что делать, если он на кладбище заявится и увидит свежую могилу.
Когда дед с матерью уехали, я почувствовала жуткую усталость. Постоянно себя контролировать — очень непростая задача, которая требует большого напряжения. Хотела лечь спать, даже не помыв посуду, но вместо этого пришлось отбиваться от Валерки. Восторг перед открывающимися возможностями настроил этого идиота на эротический лад.
В — Покажи, какие у тебя сегодня трусики.
Я — Слушай, иди домой!
В — Ну покажи!
Я — Сегодня, голубчик, свои рассматривай.
В — Подними юбку, я сказал!
Я — Перебьешься! Я за два дня тебя на одиннадцать тысяч подняла. Надорвалась.
В — Ну Даш!
Я — В жопу иди, в жопу… Бери с собой бутылку тоника, она почти полная. Пей просто так, без кампари. В тонике есть хинин. Очень полезно для желудка. Создает бактерицидную среду. И от холеры профилактика.
Про холеру-то сама не знаю, зачем добавила. Может, просто рифма понравилась. Валера — холера…
В — Ну ты даешь! Холера-то при чем?
Я — До кучи.
Валерка умотал со своим хинином-аспигином, но сон прошел. Я помыла посуду, достала дневник, ручку, фломастеры, села за кухонный стол терзать бумагу и любоваться роскошным букетом, над которым летали шелковые пчелки, — дед подарил.
Только бы ничто этих пчелок не спугнуло!
Два дня так крутилась, что не было ни времени, ни сил жизнь свою неспокойную записать. Мои опасения, похоже, сбылись. Не знаю, что именно насторожило деда, но на Крестовское кладбище он скорее всего поперся.
Звонит мне позавчера днем мать и говорит, что вроде видела деда на кладбище. О том, что первого марта у папы день рождения и она понесет цветы на его могилу, мать любезно сообщила деду сразу после семейного застолья. Тогда же и название кладбища прозвучало. Сказать точно, что он туда приходил, тем не менее не может, но полагает, что видела именно его — высокий, худой, сутуловатый, в длинном пальто с коричневым шарфом… Словом, если не он, то очень похож…
Дед с матерью приехали ко мне часа в три. Как себя вести? Не могла же я спросить его: «Дед, так ты был на кладбище или нет? Если был, то мне придется признаться тебе кое в чем. Если не был — признаваться не буду».
Дед держался свободно и дружелюбно. Ни хрена по его виду я не поняла. Истерично психовала мать. Господи, зачем я ее в это вовлекла? Она все время рыдала, говоря, что ей стыдно перед Иваном Антоновичем. Этим своим стыдом она грузила меня со дня своей первой встречи с дедом. Но самое ужасное, что я ее понимаю! Что-то есть в деде такое, что до чертиков не хочется быть перед ним плохой и нечестной… Не хочется быть бякой.
Но уж раз так получилось, что теперь терзаться самой и терзать меня? Думай, шевели мозгами, как вести себя, что говорить. Но нет, мамочка напрягаться не любит.
В общем, я очень жалела все эти дни, что сама себя наказала, придумав новейшую историю семьи, и решила в конце концов, что о Зое молчать неправильно. Нужно самой рассказать деду. Если он о ней прознал — лучшего хода не придумать. Вот какая я, дескать, совестливая и трепетная! А если не прознал… все равно совестливая и трепетная.
Думаю, что в его глазах эти добродетели теперь останутся при мне навсегда.
Позвонила деду в гостиницу, несмотря на поздний час. Было уже заполночь. Попросила его приехать ко мне на следующий день пораньше, чтобы поговорить наедине, без мамы и Валерки. О том, какая я умничка и как правильно все сделала, я поняла в полной мере лишь после встречи с дедом, когда он совершенно ошарашил меня своей осведомленностью.
Но это на следующий день. А после телефонного разговора с ним у меня с души словно камень свалился. Такое шальное настроение вступило, что захотелось какой-то безумной активности. Но куда податься-то? В ночной клуб? На дискотеку?
Нет. Пока подобные развлекухи не для меня. Поэтому я довольствовалась тем, что напялила седой парик с плащ-палаткой и — вышла на улицу. Погода была ужасная. Шел дождь, и по-хорошему следовало вернуться за зонтом, но я с наслаждением подставила морду дождю.
Чтобы как-то оправдать свой выход в ночь — довольно-таки опасный в моей ситуации, — придумала себе цель. Подходил к концу запас водорастворимого аспигина, и я потопала в ночную аптеку. Часа через два вернулась домой и плюхнулась в постель.
Утром очень жалела, что встречу деду назначила на такую рань, потому что спать хотела, как слон. Но все сложилось замечательно. В разговоре с дедом я была мудрейшая из мудрейших! Однако без сюрпризов не обошлось. Оказывается, дед со дня приезда знал о Зое и о ее смерти — ему сказала одна из этих безумных старух, для которых скамейка у материного подъезда — пост № 1.
Что поразило больше всего — его выдержка. Получается, не заведи я с ним разговора о сестре, так и не подозревала бы о его осведомленности. Дед склонен к очень неординарному поведению, и я всегда должна об этом помнить, если хочу оставаться хозяйкой положения.
Проводив мать с дедом, сразу упала в сон. Такая навалилась усталость, что продрыхла часа два. Проснулась от телефонного звонка. Разговор с матерью расстроил. Положила трубку и стала обдумывать ситуацию. Она мне не нравится. То, что зависит не от меня, — оборачивается против. Но не может же зависеть от меня все на свете, в том числе лабуда вроде материного трепа. Счастливая от того, что не надо больше «вводить в заблуждение милейшего Ивана Антоновича» она по поводу и без повода заговаривает о Зое. Брякнула при деде о звонке из «Золотого сечения» — мелочь там какую-то мне в бухгалтерии не доплатили. Собралась ехать в фирму. Крохоборка! У деда сразу проснулся охотничий инстинкт. По дороге домой к матери на Краснопролетарскую предложил ей заехать в контору, и она согласилась, не долго думая. Теперь, если ему вздумается собирать досье на Зою Щербакову, он знает, где искать материал. Ой! Только бы ему не вздумалось!
Вот. Вот почему я не хотела, чтобы он вообще знал о ее существовании, чтоб не слышал даже ни о ком, кроме Даши! Даши Щербаковой — своей единственной и глубоко любимой внучки. Какой он оставит мне выход, если встреча на Эльбе между ним и Залесским все-таки состоится?
Не хочу, не хочу, не хочу об этом думать.
Дед, ну брось свою подозрительность! Не ходи туда!
Только что забегал Валерка. Лицо абсолютно счастливое. Покручивает на пальце брелок с ключами от машины. Подвел меня к окну. Во дворе под фонарем — специально так припарковался, чтобы мне из окна видно было, — стоит новенькая серебристая «семерка».
Я — Твоя?
Валерка гордо кивнул.
Я — Очень красивая. Доволен?
В — А ты как думаешь?
Вдруг он обнял меня. Нежно-нежно. И поцеловал. Так не целовал меня ни разу. Я понимаю, что это был острый приступ благодарности, но мне показалось в тот миг, что он вот-вот заглянет мне в глаза и скажет просто и проникновенно: «Я люблю тебя». Идиотизм какой-то, но мне захотелось, чтобы он это сказал. Так захотелось, что я даже потянула время, не желая открывать глаза. Когда открыла, увидела, что Валерка уставился в окно, любуясь своей машиной, губы чуть растянуты в мечтательной улыбке.
В — А какую сигнализацию я туда поставил — пальчики оближешь! Устал, правда, как черт. Весь день сегодня в гараже, как папа Карло.
Я — Сам ставил?
В — А то нет? Во-первых, я это умею. Во-вторых, даже если б и не умел, научился бы. Я мастерущий мужик, и, в принципе, могу освоить все.
Я — Ну дрыхни иди, мастерущий мужик. Завтра деду позвонишь. Поблагодарить старика надо.
На самом деле я совершенно не представляла, как сложится завтрашний день. Не знаю, что предпримет дед. Он сказал, что собирается в Воронеж, но не исключаю, что с его стороны это такой хитрый ход и никуда он на самом деле не едет. А если и едет, то не сейчас. Сейчас он хочет освободиться от нашего общества и заняться разнюхиванием разных обстоятельств, которые пока для него в тумане.
Мать в своих припадочных воспоминаниях о Зое брякнула ведь про Лапу. Вроде ничего особенного, но плохо то, что Костя Лапин прозвучал при деде как Зоин любовник. Еще одно направление для его расследования. Особенно если узнает, что он помрэ… Очень плохо!
Завтра в конце рабочего дня позвоню в контору. Придумаю какой-нибудь повод и позвоню. Если дед там появлялся — думаю, девицы мне скажут…
Вянет Дашкин огород. Вчера выбросила плакучую солейролию в подвесном кашпо. Тонкие стебли стали похожи на засохшую осоку, и другого пути, кроме как в мусоропровод, у них не было. Оставался один-единственный горшок с толстянкой овальной. Дашка говорила, его еще хлебным деревом называют. Красивенькое такое деревце с аппетитными жирненькими листочками. Так облетели сегодня, подлецы! Как по команде! На все дерево штук пять-шесть осталось. Так мне обидно стало, что я его в пакет, и Валерке отдала — на выброс…
День для меня начался поздно. Я долго лежала в постели и с замиранием сердца думала о том, что, возможно, мне придется убить деда. Если он пойдет к Залесскому, то узнает про кражу и смерть Лапы. Он же аналитик. Все сопоставит и в конце концов догадается, что Дашу с Костиком убила я. Конечно, подумает, что из-за денег.
Я ведь тоже так думала. А сейчас мысли о деньгах меня мало волнуют. Но я все равно убью его, если он задумает меня разоблачить. Не знаю как, но убью, и Валерку убью. Никто не должен стоять на моем пути. Я умная. Я очень умная. Я умнейшая из умнейших. Я найду такие способы с ними расправиться, какие им и в голову не придут. Не нужно даже пытаться меня переиграть или делать что-нибудь за моей спиной.
Готовить смерть оказалось чертовски бодрящим занятием.
Очень красиво я приготовила ее для Костика. Так журчала с ним по телефону, что он как миленький поплелся на мою квартиру именно в то время, когда это было нужно мне. С кладовкой изобретательно придумала. С ковшиком на газовой плите — вообще любо-дорого вспомнить!
Вот про Дашку вспоминать не хочу. Главное — хотя не без погрешностей — получилось. Не знаю пока, что будет с Валеркой, но если аспигиновый тоник сработает — этот фокус тоже войдет в мою золотую коллекцию…
Так надоело, что вокруг меня последнее время толкутся люди — то поминальные обеды, то придурок мой дружбанов приглашает, то суета с приездом деда… Я сейчас просто наслаждаюсь одиночеством. Поэтому, когда позвонила мать и предложила приехать, чтобы помочь по хозяйству, я поспешила притушить ее благородную инициативу. Но пообещала, что, как только встретимся, дам ей тысячу долларов.
М — Нет, тебе Иван Антонович на лечение дал. Не надо.
Я — Оказалось, что препараты стоят меньше. Не возвращать же!
М — Ой, ну спасибо тебе! Куплю туфли, сумку хорошую, очки наконец закажу в дорогой оптике. Ты же знаешь, у меня сложные линзы.
Я — Зачем на очки тратиться? Они ж тебе только для близи. Лучше купи новый телефонный аппарат. Этот-то еще отец покупал…
Да уж! Нечего ей меня разглядывать в новых очках и отпускать потом сногсшибательные замечания типа — «как ты сейчас на Зою похожа»…
А у меня денег набралась целая куча: шефские — в смысле, украденные из сейфа шефа, Дашкины — те, что из издательства, и дед отвалил немерено на курс лечения. Обещал еще покупки оплатить, когда совершу турне по бутикам. На что их тратить, пока не знаю.
Кстати, это очень странно! Когда денег не было, мне казалось, что я без них задыхаюсь. Когда появились — азарт «шоппингауэра» словно куда-то испарился.
…Только собралась звонить в «Золотое сечение», как сработал закон телепатии, и мне звонит оттуда Ленка Перегудова, которая протирает сейчас своей задницей мое рабочее кресло. Из того, что она сообщила, главное — у Залесского в кабинете сидит дед. Представился Зоиным родственником. Разговор у них важный и на повышенных тонах, потому что пять минут тому назад оттуда выскочила мадам Залесская с норковой шубкой под мышкой, стрельнула у Перегудовой сигарету и даже соизволила потрепаться с секретаршей мужа.
П — Даш, если я резко дам отбой, ты не обижайся. Пока в приемной никого нет, но, если войдет шеф, сама понимаешь, говорить не смогу.
Я — Так у него Слуцкий в кабинете?
П — Ну да!
Я — Прямо сейчас? В эту минуту?
П — Даш! В минуту, в секунду… Говорю тебе, шеф был в кабинете вместе с женой. У него сегодня сорокапятилетие. Он весь день поздравления принимает. Вечером, наверное, со своей мадам где-нибудь зажигать собирался, и она за ним заехала. Побыла там минут десять-пятнадцать — как приходит ко мне в приемную… знаешь… такой… на Рузвельта похож. И в галошах. Есть в вашей семье такой?
Я — Ну потом об этом. Рассказывай.
П — Подает мне визитку свою. Я сначала только обратила внимание, что текст на ней на английском, а отчество полностью указано — Антонович. Такой, знаешь, русизм.
Я — Русский он. Что ж ему, китаизмы демонстрировать?
П — А он правда ученый и в разных там королевских обществах состоит?
Я — Чистая правда. Рассказывай!
П — Несу визитку Залесскому. Он прочитал, улыбнулся. Думал небось, что Йельский университет его с днем рождения поздравляет. Слуцкий этот к нему зашел, прошло, знаешь, буквально несколько минут, и выбегает оттуда мадам. Вся взъерошенная, хватает сигарету, плюхается в кресло и спрашивает меня, хорошо ли я знала твою сестру. Ну, говорю, задушевными подругами не были, а приятельницами… Ну в общем… И на похороны, говорю, ходила, и на девять дней, и на сорок… Ты, говорит, видела у них раньше этого чудика — родственника ее в галошах? Вот так я узнала, что физик этот к вам отношение имеет. Ну расскажи, Даш! Он кто? Правда, что ль, американец?
Я — Правда. А зачем он туда явился, Залесская не сказала?
П — Нет. Но вопросы мне странные задавала относительно тебя, Даш.
Я — Какие?
П — Знаю ли я твоего жениха. Я говорю: «Валерия, что ль? А как же! Очень симпатичный молодой человек и безумно любит Дарью». И тут представляешь, что она заявляет?
Я — Ну?
П — Даже вообразить себе не можешь, говорит, — какая это скотина! Потом спохватилась, цапнула свою шубейку и упорхнула, но остановилась вдруг в дверях, приложила палец к губам — намекала, видимо, что разговорчик между нами. Даш, она что, с Валерием знакома?
Я — Спрошу у него. Слушай, они все еще в кабинете?
П — Да. Разговорились, видно.
Я — Если там произойдет что-нибудь интересное, позвонишь?
П — Будь уверена. Не переживай.
Я — Заходи ко мне как-нибудь потрепаться!
Перегудова больше не звонила. Значит, ничего интересного, по ее мнению, больше не произошло. В общем-то, это уже не имеет значения — дед встретился с Залесским, и теперь скорее всего все знает. А что не знает — домыслил. Я придумала для него мгновенную смерть. Он даже испугаться не успеет.
В гостинице его не было целый вечер. К телефону подошел лишь в начале одиннадцатого. Изо всех сил я старалась говорить естественно. Он не должен догадаться, что я знаю о его знакомстве с Залесским. Рассказала про Валеркину машину, то да се… Дед молчит. Про то, что был в «Золотом сечении» — ни слова. Считает, будто это его большое преимущество. Только не приходит ему в голову, что об этом знаю я, и это уже мое преимущество. Как только услышала, что утром он все-таки собирается в Воронеж, предложила подать лимузин к подъезду.
Теперь все будет зависеть от Валерки! К сожалению, не могла не приобщить я этого придурка — просто не справиться мне одной. Пришлось припугнуть, приврать, поиграть на его жадности и мечте о красивой жизни. Ради нее Валерка, я думаю, согласился бы угрохать не только деда, но и бабу, если б понадобилось. Хотя кобенился долго, теряя драгоценное время. Решение пожертвовать новехоньким автомобилем тоже было мучительным. Крохобор! Дальше своего носа не видит!
Я — Ты ведь сам говорил, что я умная. Доверься мне и делай то, что я скажу, — иначе тебе никогда не жить в доме на берегу океана.
В — А тебе?
Я — Мне, само собой, тоже. Больше того, я не знаю, как поведет себя дед… А вдруг в милицию пойдет и заявит, что мы преступники. Только представь, что нас ждет!
В — Здрасьте! А я-то при чем?
Я — Ты, Валера, мой сообщник. А если Инка возникнет со своим обвинением, то еще и вымогатель.
В — Ты ж говорила, что она не посмеет качать права — иначе муж, как бы, в курсе будет…
Я — Понимаешь, если обстоятельства изменятся, кто знает, как она заговорит.
В — А почему ты так уверена, что дед обо всем догадался? Ерунда это! Сама подумай, какие у него могут быть основания? Мысли, что ль, умеет читать?
Я — Не знаю, какие основания. И что интересно — спросить неудобно! Но он задает мне такие странные вопросы, Валер… — сочинила я для убедительности.
В — Например?
Я — Спросил сегодня, любила ли я Зою, не снится ли она мне по ночам, что конкретно явилось причиной ее смерти по официальному медицинскому заключению… Один раз, будто по ошибке, назвал меня Зоей.
В — А голос при этом у него какой?
Я — В смысле…
В — Ну жалостливо говорит или с издевкой?
Я — Говорит так, с подковыркой будто. В общем, с издевкой.
В — Ну не могу я, не могу!
Я — А уверял меня, что мужик мастерущий… Бомбу, выходит, не сможешь сделать?
В — При чем тут это?! Взорвать машину, да будет тебе известно, пара пустяков. Что я, не смогу, что ли?! Мне человека убивать как-то не того… Тем более Ивана Антоновича…
Я — Валер! В твоем распоряжении ночь, и время уже пошло. К утру все должно быть готово.
В — Предположим, я все сделаю, как ты говоришь, но почему ты так уверена, что дедовы деньги и имущество достанутся именно тебе?
Я — А кому же еще-то? У него и родственников больше нет. Он сам говорил. Все его американские знакомые знают, что он в Москву к внучке поехал — значит, факт моего существования признавал. Наймем грамотного адвоката, мать честно расскажет, как было дело, поднимут записи в роддоме, где эта Аня Слуцкая рожала… Я инвалид. В Америке к ним очень жалостливое отношение. Пройдет, конечно, несколько месяцев, пока я смогу вступить в права как наследница, но это будет обычная рутинная процедура. И, кроме того, может, мой дедуля-аккуратист составил уже завещание перед поездкой в Москву. Это вообще облегчит дело. Поверь мне. Я все предусмотрела.
В — Ты когда передо мной инвалидку изображала, тоже небось думала, что все предусмотрела, как бы… А я-то тебя раскусил!
Я — Ну и к чему ты об этом вспомнил?
В — А к тому, что один раз уже обосралась.
Я — Ты бы лучше заткнулся. Выхода у нас все равно нет.
В — Дай мне попить. У меня во рту пересохло.
Я — От страха, наверное.
В — Нет. Последние дни чувствую слабость и сухость во рту. И брюхо сильнее болеть стало.
Я — Гастрит всегда к весне обостряется. Так у всех. Валерочка, миленький! Сейчас в твоих руках наше будущее, наша жизнь. Твоя и моя. Сейчас только от тебя зависит, какая она будет.
В — Ты хоть представляешь, как это опасно? Начнут менты вынюхивать, что, как да почему…
Я — Сам подумай, можно ли будет тебя подозревать? Если бы даже ты хотел убить деда, то мог бы придумать другой способ какой-нибудь. Ты в этой истории — пострадавший! Только купил себе новую машину и сразу ее взорвал? Сам себе враг, что ли?
В — Ну да. Вроде складно.
Я — И потом, знаешь, будут искать того, кому смерть деда выгодна. Тебе-то совсем не выгодна! Ты в лице деда нашел себе дойную корову. Он, как приехал, сразу шесть тысяч отвалил. С какой же стати тебе его убивать? А мне и подавно. Он Дедом Морозом ко мне явился.
В — Кого ж тогда подозревать-то? Ведь кто-то машину взорвал, допустим?
Я — Случайно взорвали. Перепутали.
В — Кого перепутали?
Я — Деда или тебя могли случайно принять за другого. Да и машину запросто могли перепутать. Такое бывает… Может, охотились за каким-то постояльцем «Палас-Отеля». Тем более машину ты оставишь без присмотра минут на пятнадцать, как минимум! Постарайся не парковаться на виду у швейцара, лучше в сторонке где-нибудь. Будешь потом говорить, что именно в это время и поставили бомбу! Пусть докажут, что не так! Да в этом расследовании увязнуть можно!
В — Даш, а машину-то обязательно? Ну только ведь купил! Я даже, знаешь, ее полюбил, как бы. Давай как-нибудь по-другому, а?!
Я — Валер, я же не утверждаю, что других способов решить эту ситуацию нет. Просто не вижу их, понимаешь? Времени для обдумывания не осталось. Когда дед начнет действовать — неизвестно. А любую схему, какую бы ни задумал, нужно разработать до мелочей. Упустишь что-то — кранты! Ничего не получится. У нас, считай, форс-мажор наступил, и решение нужно принимать очень быстро.
В — Мне в голову вот какая идея пришла! А что, если использовать такси или тачку какую-нибудь случайную?
Я — А тебя не смущает, что погибнет еще один человек?
В — Еще как смущает! И Иван Антонович смущает. Я его уважаю. И благодарен очень. Не представляю даже, как я перед ним завтра появлюсь! Мне будет так стыдно, Даш! Подлец я! Подлец!
Я — Ты, Валер, запомни, что дед живой — это опасность, нищета и тюрьма. Мертвый — свобода и богатство. Смотри завтра на него только так, и не будет тебе ни страшно, ни стыдно… Машиной все же придется пожертвовать своей, а не чужой. Валер… Спешить надо. В восемь утра ты должен быть у него. Знаешь, где комплектующие материалы-то искать ночью?
В — Это вообще не проблема. Поцелуй меня, я психую. И попить дай.
Я — Иди, Валер. Ветер тебе в жопу.
…Валерка ушел. Проводила его почти ласково. Делать ничего не могу. Устала. Боже, как я устала…
Идиот, идиот, идиот! Валерка идиот!
Дед хоть и в больнице, но жив и практически здоров. А этот — весь день провел в милиции. Там начали все разнюхивать, завели дело, свидетелей каких-то нашли. Наверное, к деду уже приходил следователь, и ко мне придет… Будь проклят тот день, когда все это пришло мне в голову!
Валерка злой и страшно агрессивный, и это вместо того, чтобы честно признать: «Да. Я есть придурок».
Я — Почему ты взорвал пустую машину?
В — К табачному киоску «жигуль» подъехал и встал между мной и моей «семеркой». Закрыл мне частично обзор. Откуда я мог знать, что он из машины вышел?
Я — А почему ты «семерку» свою так далеко от киоска припарковал?
В — Ты, наверное, хотела, чтобы там все на фиг взорвалось — и киоск, и прохожие, и я вместе с дедом?! Не понимаешь ничего — так помалкивай! Я же должен был думать, как бы, о безопасной дистанции. Поэтому и встал не напротив киоска, а метрах в двадцати пяти. А «жигуль» откуда ни возьмись… Да что я тут, понимаешь, оправдываюсь!
Валерка опустил обе руки в карманы пиджака и, словно обжегшись, выдернул наружу. Потом опустил опять и достал из каждого кармана по флакону парфюма.
Я — Что это?
В — Господи! Забыл совсем. Это ж мне Иван Антонович утром подарил.
Он хлопнул себя ладонью по лбу и посмотрел на меня как-то странно.
Я — А с чего это он вдруг одеколоны свои раздаривать начал?
В — Ну вот так! Взял и начал раздаривать.
В его голосе появились хорошо мне знакомые раздраженно-истеричные нотки, после которых происходила обычно какая-нибудь гадость. Но плевать я на него хотела.
Я — Ты перестань тут из себя психа разыгрывать! Все говори как есть. Я должна знать. Все! Каждую мелочь!
В — Ну, один флакон подарил, а второй я сам взял. Я ж думал тогда, что все равно пропадут! Иван Антонович не должен был в гостиницу вернуться.
Я — Что еще? Честно говори!
В — Он спросил меня, поставил ли я сигнализацию, а я ответил, что нет, не поставил. Я заметил, что он после моего ответа, как бы, напрягся. Насторожился, что ли.
Я — Почему ты так ответил? Ты же поставил ее на самом деле! Дед и меня спрашивал вчера об этом по телефону. Я ответила, что поставил. Почему ты соврал?
В — Я снял ее ночью. Мне жалко стало. Дорогая вещь, а пропадает…
Я — Ты понимаешь, что своим крохоборством его испугал? Испугал и насторожил! Вечером я говорю ему, что сигнализация на месте, а утром ты от этого отказываешься! Конечно, дед испугался и, когда остался в машине один, видимо, ему стало совсем не по себе. Ты понимаешь, что все испортил? Все провалил!
В — Да не собираюсь я перед тобой оправдываться! Тоже мне. Раскомандовалась! Деду не до этих мелочей. Небось рад до смерти, что в живых остался! Кстати! У меня не очень приятная информация, и я вынужден тебя огорчить.
Я — Ты о чем?
В — Вчера я получил результаты анализа крови на СПИД, и они положительные.
Я — Как? Что ты хочешь сказать?
В — Хочу сказать, что тебе, как бы, тоже надо провериться.
Я — И ты так спокойно об этом говоришь?
В — А что теперь делать? Ложиться и ждать, когда околеешь? К тому же есть вероятность, что они там в лаборатории все напутали.
Я — Это они тебе сказали?
В — Да. У них в тот день что-то там произошло… В общем, они сами предложили, чтобы я еще раз кровь сдал.
Я — Ну?! Ты сдал?
В — Нет еще. Когда мне было кровь сдавать? Других дел было полно. Пойду завтра. Но ты имей ввиду…
Звонила ему утром. Спросила, когда пойдет в лабораторию сдать кровь. Сказал, что сегодня обязательно пойдет. Вечером выяснилось, что в лаборатории он так и не был. Обещал завтра. Сука.
Днем приходил следователь. Знает, что недавно погибла моя сестра, но с дедом никак это не связывает. Спрашивает, кого из московских знакомых дед упоминал во время наших разговоров, правда ли, что Валерка мой жених и машину купил на деньги деда… Попросил не отчаиваться и уверил, что все будет хорошо.
Только он ушел, приехала мама. Сели ужинать. Не обошлось, конечно, без Валерки. Разговор за столом, ясное дело, крутился вокруг происшествия. Мама жалела Валерку в связи с ужасной невезухой с тачками. Он, казалось, слушал ее вполуха. Был весь в своих мыслях и с отрешенным видом уставился в окно. Вдруг по щеке покатилась слеза. Я обомлела. Мать руку к сердцу приложила — так ей стало его жалко. А Валерка даже не сразу сам понял, что плачет. Когда понял, утерся рукавом «моего» свитера, наспех с нами попрощался и ушел.
Мы с мамой немножко о нем посплетничали. Я выслушала перемешанные со слезинками соображения о его ранимой душе и врожденном чувстве ответственности. Мои сомнения по этому поводу мама категорически отмела.
Как и обещала, отдала ей тысячу долларов.
Настроение слезливое. Думала, как бы тоже не разреветься. Вдруг потянуло на воспоминания.
Я — Помнишь, когда нам с сестрой лет по семь-восемь было, мы часто просили тебя рассказать, «как мы маленькими были»?
М — Конечно, помню. Нас с отцом это всегда ужасно умиляло.
Я — Расскажи мне сейчас что-нибудь.
М — Знаешь, я сегодня утром как раз вспоминала… Вот буду завтра у Ивана Антоновича, не забыть бы ему рассказать!.. Ну, ты помнишь, мы на лето дачу снимали в деревне. Посажу вас, бывало, в прогулочную коляску двухместную, чтоб вы не хныкали, будто ножки устали, и отправляемся мы и за парным молоком на другой конец деревни, и купаться на речку, и отца встречать вечером на шоссе. Ты помнишь?
Я — Конечно. Деревня Александровка. Хорошо там было…
М — Однажды Зоя бегала босиком по двору и сильно порезала стеклом каким-то пяточку. Я ее в коляске тогда возила дня три — ей наступать на ножку было больно. Все это время она у нас больной считалась, капризничала немножко, но главное — ты, Дашенька, очень трогательно за ней ухаживала. Даже сладости какие-то, которые всегда строго раскладывались на две равные кучки, от себя отрывала… Потащила я вас тогда в коляске в деревенский магазинчик. Я его просто обожала! Часто туда наведывалась. Там все продавалось вперемешку — кастрюльки, кофточки, садовый инвентарь, верхняя одежда, обувь… Ну, вас с собой брать не стала — оставила у входа. Раненую Зайку пришлось бы на руках таскать, а она
Слушать мамин рассказ я больше не могла. Расплакалась так горько, что мама даже растерялась. Я очень хорошо помню тот день. Помню, как Дашка растянула надо мной свою куртку, а вечером, когда папа приехал домой, они с матерью умилялись до потери пульса. Очень хорошо помню, какое острое чувство обиды и зависти я тогда пережила.
… Лишь поздно вечером я осталась одна, и меня вдруг как ударило — Валерка-то меня обманул! Видимо, сегодня в лаборатории подтвердили положительный результат — поэтому у него слезы. Позвонила ему, несмотря на ночное время, разбудила и умоляла сказать мне правду. Он уверяет, что в лаборатории не был, а заплакал — сам не знает почему. Говорит, тоска грызет.
Хорошенький прожит денек! Все пустили слезу, но я и здесь была впереди паровоза. А сна между тем ни в одном глазу… Вообще с моей тыквой что-то творится. Не могу объяснить новые ощущения! Они появляются словно на грани бодрствования и сна и, надо сказать, ужасно изматывают.
Сегодня воскресенье. Валерка сказал, что лаборатория не работает. Завтра — тоже красный день календаря. Придется ждать до вторника.
О результате анализа можно будет узнать в среду.
Позвонила Валерке в семь утра. Разбудила. Велела немедленно подниматься и ехать в лабораторию.
В одиннадцать он пришел ко мне и с мрачным видом направился на кухню.
В — Есть холодный тоник?
Я — Да.
В — Налей!
Я — Что тебе сказали?
В — Где?
Я — Хватит паясничать!
В — Ты почему на меня орешь?!
Я — Валер, какой результат?
В — Ты поняла, что на меня нельзя орать?
Я — Ты хочешь, чтобы я разревелась?
В — А мне, как бы, по барабану…
Я — Пожалуйста, скажи мне, какой результат анализа!
В — Вот так! Вежливо и без командирского тона. Ясно?
Я — Да.
В — И так должно быть всегда. Понятно?
Я — Да.
В — Скажи, что тебе понятно?
Я — Вежливо и без командирского тона. Так должно быть всегда.
В — Не только должно, но и будет.
Я — Да… Умоляю тебя. Скажи мне…
В — Ну, вот это уже годится. А то тебя занесло, голуба, и ты стала думать, что самая умная и самая главная, как бы. Хорошо я тебя проучил?
Я — В каком смысле?
В — Придумал я все.
Я — Зачем?
В — Затем! Чтобы на место тебя поставить!
Я — И ничего не было? Кровь не сдавал, положительный результат не получал, повторный анализ не делали?
В — Нет. Ничего этого не было. Я тебя обманул. Хотелось по носу дать. По-моему, получилось. А? Как считаешь?
Я — Я считаю, что ты недоумок.
В — Иван Антонович с Катериной Ивановной сегодня придут?
Я — Придут. Дед просил, чтобы ты был.
В — Тогда до вечера, миллионерша хренова!
За прошедшие несколько недель я почти привыкла к постоянному чувству тревоги — оно стало фоном, на котором проходила моя новая жизнь. Но в последние дни, измученная настырной бессонницей, тревога заметалась во мне словно затравленная гиена. Так отчаянно заметалась, что напрочь вышибла из башки все мысли, кроме одной, — Валеркин, а значит, и мой СПИД.
Сейчас о вранье этого придурка нужно забыть и сосредоточиться на реальной опасности, которой повеяло от деда.
Я начала об этом думать, и вдруг до меня дошло, что во мне уже какое-то время живет абсолютно новое ощущение, а я только сегодня по-настоящему отдала себе в этом отчет. Сначала до чертиков испугалась. Но куда денешься-то? Это же твое родное ощущение и хочешь не хочешь приходится таскать его с собой. Даже в том случае, если есть серьезные подозрения, а не поселились ли в твоем колпаке тараканы…
Но дело в том…
В общем, я точно знаю — не поселились. Потому что, оказывается, у моего колпака нет от меня секретов. Все, что в нем происходит, — я прекрасно вижу.
Ой, мамочка!
Мой мозг, мой орган мыслительного процесса стал для меня таким же зримым, как руки-ноги. Никогда раньше не взбредало в голову представлять, как выглядят мои мозги. Теперь я точно знаю, что они голубого цвета, прозрачные, с редкими красными прожилками. Очень красивые! Такие красивые, что мне постоянно хочется ими любоваться. Они сложно и прекрасно уложены в моей черепушке, и красное очень эффектно смотрится на голубом. Я так отчетливо это вижу, будто их фонариком кто освещает. Потрясающе красиво! Это одно из самых моих любимых цветовых сочетаний. Еще мне нравится красное на желтом. На оранжевом — вообще блеск! Очень бодрящая комбинация. С фиолетовым тоже неплохо, но беспонтово как-то. Без настроения. Красное с черным — вот уж где настроение поварешкой черпай! Только на фиг? Жюльен Сорель, гильотина, марш Мендельсона… то есть Шопена… Нет. Красное на голубом — класс!
Интересно, а у многих людей голубые мозги? Нет, не думаю. Скорее всего, это особенность только моих.
Еще у них обнаружился чудесный дар. Раньше они видели чуть дальше носа. Я пока и сама не знаю, как далеко они видят теперь, но, оказывается, знаю точно, что со мной сегодня случится что-то важное и нехорошее, но я не умру…
Смерть… может быть, именно она мне и нужна! Дашкина синяя коробочка и вечный покой…
Как будут умирать мои мозги? Мои умнейшие прозрачные мозги с красными прожилками… Сначала, наверное, они потеряют прозрачность, помутнеют… Потом… Не хочу!
Хочу жить! Долго, красиво и богато.
Дед, не топи меня. Ведь ты меня полюбил. Я знаю. А мое «я знаю» теперь дорогого стоит. Приходи сегодня вечером и давай сделаем вид, что ничего, абсолютно ничего не произошло… Будешь готовить свою китайскую еду, я буду тебе помогать… И так нам станет уютно, хорошо, весело…
А если хочешь — я загляну в свои прекрасные мозги. И они увидят все-все и про тебя, и про меня…
Дед! Давай так…
Попытка самоубийства Зое не удалась. Либо зелье Дашино утратило за давностью свою силу, либо медицинская помощь подоспела вовремя, либо то и другое сработало, но Зоя осталась жива. Всю ночь врачи вытягивали ее с того света. К утру она уже могла самостоятельно дышать. Вскоре вернулась речь. Единственное, что никак не удавалось восстановить, несмотря на усилия врачей, — двигательную функцию ног.
Молодая, сильная, говорили они, отойдет!
В «Склифе» Зоя стала едва ли не самой популярной пациенткой за последние годы. Приоткрывшийся еще до попытки самоубийства дар предвидения после случившегося словно обрел новую силу. Узнать планы Создателя относительно своей судьбы к ней ходил персонал всех отделений больницы. Смущенно покашливая, даже самые недоверчивые и строптивые неуверенно заглядывали ей в глаза и спрашивали про своих женщин, мужчин, детей, здоровье, диссертации-публикации…
Все это было мило, занятно, но не очень масштабно. Настоящий фурор Зоя произвела двумя своими пророчествами. Предсказала отключение электроэнергии на утро следующего дня и посоветовала либо не назначать операции до половины двенадцатого, либо заблаговременно задействовать местную подстанцию. Электричество и в самом деле отключили, и с определенными трудностями «Склиф», конечно, столкнулся.
Буквально через день она предрекла катастрофический пожар у стен Кремля, и… сгорел Манеж.
После этого Слуцкому пришлось оплачивать круглосуточный пост охранника у Зоиной палаты, потому что народ выстраивался в очередь только для того, чтобы взглянуть на вещунью. По больнице прошел слух, что это хорошая примета.
Пока Зоя еще лежала в «Склифе», ночью в своей квартире умер Валерка. У него началось внутреннее кровотечение, и он стремительно потерял силы — даже не успел вызвать «скорую». Катерина узнала об этом совершенно случайно от Зоиной соседки, но, посоветовавшись с Иваном Антоновичем, Зое решили пока ничего не говорить — боялись, что все-таки это будет для нее ударом и затормозит выздоровление.
Зою, несмотря на разоблачение Слуцкого, продолжали называть Дашей. Так к ней обращался Иван Антонович, под этим именем она лежала в больнице, так называла ее Катерина.
Она и в Америку отправилась вместе со Слуцким и Катериной как Дарья Щербакова. Иван Антонович не мог оставить их с Катериной после всего, что случилось. На Катерину вообще невозможно было смотреть без сострадания. Казалось, за неделю она постарела на десять лет. Слуцкий хотел, чтобы она отдохнула и пришла в себя в его новом доме на берегу океана. Свежий воздух и морские купания пошли бы ей на пользу.
Здоровье Зои внушало серьезные опасения. Дар предсказания, который у нее обнаружился, ужасно напугал Слуцкого. Он был уверен, что так своеобразно ее психика защищается от ответственности, к которой он хотел ее призвать. В отношении Зои он испытывал очень противоречивые чувства, но, когда врачи сказали, что последние исследования дали почти безнадежную картину, и вряд ли она сможет когда-нибудь встать на ноги, у него заныло сердце.
Сомнения относительно того, стоит ли перевозить Катерину и Зою в Америку, терзали его недолго. Оставить обеих женщин в Москве означало обречь их жизнь на кошмар. Память об ужасной Дашиной смерти превратилась бы в кувалду, которую Катерина периодически опускала бы на Зоину голову. К тому же невыясненные отношения Зои с правосудием неизвестно чем могли закончиться. Зоя с парализованными ногами недолго б оставалась заключенной — ее дни в тюрьме были бы сочтены.
Несмотря на ужас, содеянный Зоей, и нудноватые причитания Катерины, по поводу и без повода поминавшей своего Васеньку, Слуцкий их полюбил. Зою жалел как глубоко несчастного и больного человека. Вопросом, его ли она внучка на самом деле, — никогда больше не задавался. Катерину считал одной из самых обаятельных и уютных женщин, которых когда-либо встречал. Даже подумывал было сделать ей предложение руки и сердца, но потом от этой идеи отказался. Если бы она предложения не приняла, дальнейшее общение стало бы натянутым и неискренним, а проживание в одном доме невозможным.
Но замуж за своего коллегу ее выдал. Она долго не решалась, плакала, говорила, что Васю предает… Слуцкий даже на нее прикрикнул и пустил в ход старый довод — дескать, а он-то не предавал, когда Анюту соблазнял при живой жене? А она хочет всего лишь жизнь свою личную устроить через много лет после его смерти.
Из своего дома он ее не отпустил, но муж Катерины очень легко вписался в их компанию. Веселый симпатичный толстяк садился за руль, и мчали они с Иваном Антоновичем по хайвею из университетского кампуса на океан. Катерина встречала их домашними пирожками или блинчиками с мясом. Они получались у нее восхитительно. По воскресеньям Иван Антонович готовил что-нибудь из своей любимой китайской кухни, но самым популярным блюдом стал «Китайский цветок», который в Москве в свое время по-настоящему-то никто не распробовал.
Зоин дар сделал ее местной знаменитостью. «Dasha from Russia» играючи зарабатывала нешуточные деньги. Если бы не парализованные ноги, можно было бы считать, что все получилось, как она мечтала.
Однажды в Коннектикут специально для встречи с ней приезжал посланец президента Буша.
Измученный нападками соотечественников из-за войны в Ираке, президент качнулся в сторону мистики и пожелал узнать расстановку сверхъестественных сил по иракской проблеме. Визит посланца Белого Дома чрезвычайно укрепил ее авторитет. Даже Иван Антонович, которому еще в Москве она предрекла получение «нобеля», теперь с трепетом ждал резонанса на свои научные публикации. Коллеги по кафедре, до которых дошел об этом слух, стали заключать друг с другом пари. Мнения разделились примерно поровну. Ставка была невелика — сто долларов. И только новый родственник Ивана Антоновича, беззаветно веривший в Зоино предсказание, поставил тысячу…
Тяжелые воспоминания.