Жизнь моего прапрадедушки, Генри Саммерса, была окружена двумя легендами: согласно первой, у него был шкаф, полный всяких диковинок, которые в конце концов и свели его с ума; вторая гласит, что он убил свою первую жену. Не знаю, правда ли это, зато мне известно, что сразу после его смерти шкаф тот куда-то пропал, а тело бедной женщины так и не было найдено.

После Кентерберийского землетрясения 1888 года он приобрел на Южном острове[2] небольшое имение с полуразрушенным домом. Отремонтированный и перестроенный, дом получился грандиозным, даже слишком: большие стрельчатые окна с витражами, множество башенок и одна большая башня. Короче говоря, миниатюрный готический замок, будто чудом перенесенный из Европы в пейзажи Новой Зеландии. Генри назвал свое имение Сорочьей усадьбой из-за того, что в округе обитало множество сорок; они постоянно сидели на трубах дома, словно специально нанялись нести там караульную службу. После того как жена Генри, Дора, как все полагали, утонула в реке, он снова женился, а ее исчезновение так и осталось лежать на истории семейства темным пятном, с годами постепенно бледнеющим.

Это все, что мне было известно про Генри и Дору, пока я не повзрослела. Воссоздать историю их жизни мне помогли некоторые обнаруженные в доме предметы, кое-какие смутные воспоминания, а также письмо от дедушки, которое он оставил мне незадолго до своей смерти.

В средневековых готических романах всегда присутствует какая-нибудь величественная усадьба, где живет юная, простодушная девушка, нередко сирота, которую буквально или в переносном смысле преследует призрак некогда жившей здесь прежде женщины. Немаловажную роль также играют письма, библиотека, разумеется, заброшенный чердак, ну и какое-нибудь потаенное место, где томится узник. И, конечно, некая тайна, которую должны разгадать двое будущих влюбленных: красавица, наделенная умом и сердцем, и молодой человек, как правило, весьма трезвого ума, с тяжкой думой на челе и ранами на теле. Исцелить их способна только женщина, впрочем, далеко не всякая, а именно такая, которая требуется. Иногда приплетается пожар, что-нибудь типа свирепой и очищающей геенны огненной, из которой герой с героиней выходят очищенные душой и телом, страшное прошлое остается позади, а впереди их ждет счастливое будущее.

Я знаю, о чем говорю: викторианскими романами я увлекаюсь давно, а сейчас пишу по этой теме диссертацию. Явившись в Сорочью усадьбу, чтобы предъявить права на свое наследство, я надеялась найти вдохновение, но, увы, вместо этого мне пришлось иметь дело с запутанной историей, в которой участвовали наши семейные призраки, да еще отягченной моими собственными ошибками и неудачами, от которых мне так хотелось сбежать подальше.

Он коллекционирует чудеса, сновидения, а иногда настоящие кошмары. Малых какаду с зеленовато-желтыми хохолками, зеленых кузнечиков, экзотические морские раковины, морских звезд и бабочек с красивым названием Морфо менелай.[12] В коллекции его полно сокровищ, собранных им во время путешествий по всему свету. Оружие дикарей, фантастические драгоценные камни, радужные змеи, хранящиеся в специальных банках. Животные, растения, минералы. У него даже есть русалка: высушенная, мумифицированная, ростом ему по пояс. Он, конечно, не столь глуп и прекрасно понимает, что это подделка, смонтированная каким-то жуликом из останков обезьяны и рыбы, но она настолько похожа на настоящую, что ей тоже нашлось место в его удивительной кунсткамере.

Коллекцию свою он собирал всю жизнь. Он давно не помнит о том, что надо делать карьеру, заниматься, как говорит отец, реальным, полезным делом; но какой в этом смысл, считает он, когда он вносит столь огромный вклад в дело познания человеком мира и самого себя, когда его путешествия доставляют ему огромное удовольствие и новое знание, понимание значительности своей личности во вселенной, как, впрочем, и собственной абсолютной ничтожности?

Его кунсткамера расширилась и изменила вид, она теперь включает в себя и его собственное тело. Теперь он коллекционирует настоящих, нежных и женственных русалок, драконов и фей — невиданных прежде существ. Чернила, вбитые ему под кожу острой иглой.

Первую татуировку он приобрел в Японии, поддавшись уговорам друга и товарища по путешествиям, Джорджа Нортона, которому прежде всего хотелось своими глазами увидеть работу мастера, делавшего татуировку принцу Уэльскому, а потом и его сыновьям. Генри ярко и во всех подробностях помнит этот день: обнаженный по пояс, он лежит на полу, ощущая спиной прохладу шелковых подушек. Фонарики освещают помещение мягким светом, это теплое, карамелевое освещение как бы окутывает его полуобнаженное тело со всех сторон. Хори Чио, мастер своего дела, крепко держит его за руку, пальцами натягивая кожу там, куда наносит рисунок. Боль успокаивает его. Ярость, охватившая его — неожиданная, до белого каления, чуть было не прорвавшаяся, ему едва удалось ее подавить, когда Джордж протиснулся впереди него и рассмеялся прямо ему в лицо, при первом уколе иголки эта ярость улеглась. Раз, раз, раз, укол за уколом, размеренно, как бой метронома, Чио знай только меняет иголки, как того требует толщина линии или цвет. Да эти иголки сами вполне достойны попасть в его коллекцию — из слоновой кости, украшенные искусной резьбой, — и когда Чио заканчивает работу и отворачивается, Генри потихоньку кладет одну из них в карман; потом он забудет про нее и проткнет большой палец, и будет много крови, зато воспоминание об этом навсегда останется ярким. Он станет сгибать руку, и дракон будет шевелиться, двигаться. И он будет любоваться им, двигая рукой, этим живым, раскачивающимся драконом.

Высадившись на берег Новой Зеландии, первым делом он находит мастера татуировки, о котором рассказали ему на корабле. В нерешительности стоит у двери в его студию, проверяя адрес, записанный на бумажке. Он называет это место студией, потому что так подобное заведение называется в Лондоне, хотя заведение больше похоже на сомнительного сорта лавчонку. Внутри царит полумрак, он едва различает очертания предметов. В углу шевелится и вздыхает, как морской слон на скале, чья-то огромная фигура. В комнате накурено, хоть топор вешай, и в темноте горят красные угольки, неожиданно вспыхивая и лишь на мгновение освещая лицо лежащего, снова канущее в темноту.

— Здравствуйте…

Левиафан неуклюже поднимается на ноги, кивает и берет в руки лампу. Это мужчина, он протягивает лампу вперед, освещая пространство между ними. Удивление на его лице сменяется ожиданием, он пожимает плечами.

— Да?

Он сплевывает на землю.

— Сэр, мне сказали, что здесь делают татуировки.

— Кому?

— Гм… мне.

Мужчина делает неверное движение корпусом вперед, и обеспокоенный Генри шаг назад. У этого парня огромные, заросшие седеющей щетиной щеки, круглый живот и распухшая нижняя губа, словно он только что с кем-то дрался.

— Плата почасовая. Я сделаю вам собственный рисунок, — широким жестом он обводит комнату, — или покажите мне свои, и я посмотрю, что можно из этого сделать.

Голос у него тусклый, словно он весь день уже стоит на углу улицы, продавая завалящий товар — какие-нибудь апельсины.

Генри решает сначала посмотреть его рисунки. Татуировщик зажигает еще одну лампу, и Генри видит, что покрытые плесенью стены украшены пришпиленными листками бумаги, покоробившимися от влажного воздуха. Некоторые наброски очень просты, всего несколько линий, от других дух захватывает — настолько они сложны и замысловаты. Много образов, связанных с морем: якоря и корабли, рыбы, дельфины и морские чудища. В этом порту, куда каждый день заходят корабли, выгружая на берег грузы и своих обитателей, видимо, основные клиенты — матросы. Но есть и другие изображения: цветы, лица красавиц, которые смотрят прямо тебе в глаза. Может быть, лица возлюбленных, давным-давно покинутых на родине, которым суждено либо ждать, либо выходить замуж, кто знает?

Дальше — мотыльки, зеленые, желтые… черные бабочки папилио и бабочки-белянки… впрочем, вряд ли клиентам есть дело до их названий. Потом библейские сцены: распятие Христа и Тайная вечеря.

Этот человек — настоящий художник. Дураку понятно с первого взгляда. Ему бы сидеть в лондонском ателье или студии, не в темном полуподвале, в атмосфере, пропитанной запахом пота и заплесневелого табака, а в интерьере с пальмами в бочках и персидскими коврами, ярко освещенном электрическими лампами, с шелковыми подушками и шезлонгами. Он мог бы пользоваться покровительством настоящих джентльменов, да-да, даже титулованных, да и дам тоже. Господи, перед тем как покинуть Англию, он видел татуировку на запястье леди Уэнтуорт, и она не прятала ее, наоборот, подняла браслет повыше, чтобы все видели ее маленькую птичку счастья, порхающую на коже ее руки. И если его работа на живом материале так же хороша, как и его рисунки, он мог бы иметь огромный успех. Уж кто-кто, а Генри знает, сколь высоко должно быть мастерство, чтобы перенести произведение искусства на человеческую кожу.

— Как тебя зовут, дружище? — спрашивает Генри.

— Макдональд, — отвечает татуировщик.

— Ты настоящий художник, ты хоть сам это знаешь? Ты не просто татуировщик.

Человек что-то мычит, смеется, сплевывает.

— Это называется татуист. Художник, татуировщик. Татуист.

— Да, — говорит Генри. — Начнем?

Он достает из кармана карточку с нарисованной розой. Сколько бы он ни путешествовал, в каких странах ни побывал, Англия всегда останется его родиной.

Этот человек нетороплив, зато педантичен. Когда попадает слишком много розовой туши, он тщательно ее вытирает. Каждый укол продолжает предыдущий, и скоро вся грудь Генри ликует и поет.

— Таких, как вы, у нас тут мало, — говорит Макдональд.

За работой он непрерывно курит. Инструмент его выглядит неказисто, кусочки металла, скрепленные вместе, чтобы загонять тушь под кожу, но он держит его так, словно у него в руке самая дорогая авторучка.

— Таких, как я?

— Джентльменов. То есть были у нас тут несколько, все из Лондона. Все уже не по первому разу. Дракон укусил.

— Дракон? Не слышал такого выражения.

Он усмехается.

— Это потому, что я сам его придумал. Заказали по одной наколке, может, просто на память, теперь это, понимаешь, модно. Все слышали про принца и про дракона, которого тот сделал в Японии. И для начала все тоже хотели такого. И только потом хотели еще. Как зараза какая-то. Впрочем, стоит только в Новой Зеландии зацепиться, осесть, обратно никто не возвращается. А здесь это не очень-то в моде. Местные были бы в трансе.

— Спасибо, что предупредил. Но мода меня теперь мало интересует.

— Тогда зачем вам это? — Макдональд на секунду прерывает работу, держа на весу кисть.

— А тебе? — парирует Генри.

Татуист снова усмехается.

— Это уж у меня к крови. Мой папаша был моряк, и он привез татуировки из далеких романтических земель на юге Тихого океана. Я в жизни не видел ничего красивее, я говорю про эти наколки. Я понял, что хочу сам научиться делать такое. Чтобы хорошо получалось. И вот приехал сюда.

Он сплевывает на пол.

— Не совсем то, чего я ожидал, — говорит он, — но я так думаю, теперь это мой дом. Теперь ваша очередь.

— Мне это нужно, чтобы помнить, — отвечает Генри.

Я проснулась от страха. Сны мои сопровождались каким-то назойливым звуком, мучительной нотой, доносящейся со стороны ближайшего огороженного пастбища, он снова и снова дергал меня, этот звук, он часто звучал у меня в ушах, с тех пор как я много лет назад поняла, что он значит. Лежа сейчас в кровати, я пыталась еще раз расслышать его, но он пропал, словно растворился в тумане. Нет, это не призрак прошлого явился мне, в этом, как всегда, виновато мое богатое воображение.

Занавески на окнах все еще оставались не задернуты, ночь была ясная. Снаружи слышалось, как кто-то ерзал, шаркал, стонал. Да таких звуков много в деревне по ночам, сказала я себе. Дом ведь, словно живое существо, шевелится, дышит. В нем всегда что-то скрипит, жалуется. Вот и тогда тоже… но ведь тогда я была не одна. Всегда кто-нибудь был рядом, можно было всегда узнать, что это за звуки, если они принимали враждебный оттенок. Я встала с кровати и подошла к окну. Лунная ночь была тиха. Лучи ночного светила освещали заброшенные грядки, детский домик на дереве. Вдалеке сквозь деревья мерцала река. Было такое чувство, будто за домом кто-то наблюдает, как бы поджидая, что кто-нибудь в нем, хотя бы я, например, пошевелится. Я услышала звук: словно какой-то человек ступил на посыпанную гравием дорожку, ступил и остановился. Я прижалась лицом к стеклу, всматриваясь влево, но чтобы что-то увидеть, мне пришлось бы высунуться из окна.

Тогда это и случилось. Я положила руку на стекло и вдруг ощутила ею какой-то глухой шум. Он прошел сквозь пальцы вверх по руке и по телу до пальцев ног. Комната мягко качнулась, еще раз и еще, словно дом был великаном, а я разбудила его, и он раскачивался из стороны в сторону, и сердце мое забилось так сильно, что я чувствовала, как кровь пульсирует на щеках. Звук, встревоживший меня больше всего, приплыл с равнин, он на секунду накрыл меня и отправился дальше, словно некая тихая волна.

«Это ручей», — подумала я и снова легла на кровать.

Я понимала, что это землетрясение, но не могла избавиться от чувства, что причина его — наш дом.

Однажды он освежевал тигра. Для этой работы требовалось не менее пяти человек. Генри сделал надрезы в нужных местах, а четверо жилистых помощников из аборигенов растягивали окоченевшие конечности. Когда они с усилием откидывались назад, лица их ничего не выражали.

От тигра исходил запах тлена, мочи и яркого солнца. Генри работал не торопясь, стараясь не надрезать слишком глубоко, чтобы не испортить. Солнце так пекло, что казалось, волосы на затылке могут задымиться и вспыхнуть.

Остро заточенный и заново подправленный нож входил в мясо, как в масло; Генри резал, медленно отползая на коленках назад. Пока добрался до заднего прохода, руке уже было больно. Воздух вдруг наполнился резким зловонием, даже перехватило дыхание: должно быть, он проткнул мускусную железу.

От запаха кружилась голова. Даже мертвое, животное старалось пометить территорию, словно еще оставалось чуть-чуть живо. Он проверил, подняв его морду: голова откинулась назад, из открытой пасти безжизненно вывалился синий, как кусок тухлой ветчины, язык.

Разрезав туловище от гортани и до хвоста, он принялся за передние лапы, сначала обработал одну, потом другую. Теперь зверь лежал на спине, словно распятый. Мясо под складками было жилистое и темное, напоминающее по цвету интимное место женщины. Оно влажно блестело и чмокало, когда он отделял его от костей. Потом можно было снимать шкуру. Для этого потребовалась вся его сила. Шкура отделялась медленно, очень медленно; ассистенты его, что-то бормоча между собой, усердно тянули за кости. Ему еще не приходилось снимать шкуры с такого крупного животного, и по мере того, как работа продвигалась, странные мысли приходили ему в голову, например: «Ах, если бы меня видел сейчас отец». Еще бы, весь перепачканный, одежда в крови и в грязи, пропитанный запахом мускуса, он сдирает шкуру с великолепного зверя, далеко от тех гостиных, где подобие этого животного обретет новую жизнь, кстати, за неплохие денежки.

Он оголил живот тигра и с большой осторожностью, чтобы не повредить пальцев, лапы, все вместе они подняли тушу, и он стал стаскивать шкуру со спины. С головой надо было работать особенно аккуратно, и когда он, затаив дыхание, наклонился над зверем с ножом, казалось, время замедлило ход; он осторожно обрезал кожу вокруг глаз и ушных раковин, совсем близко к черепу, и, стараясь не торопиться, отделил все до конца.

Самое трудное было позади. Они обнажили кости и оставили мясо лежать в пыли; теперь шкуру осталось просолить, просушить, смазать терпентиновым маслом и усадить на место.

Он понимал, что шкура — это еще не тигр. В ней нет его истинной сущности, чувственной напряженности мышц живой твари. Но он максимально приблизился к истинному обладанию этим животным, к осязаемому напоминанию о том, что они неразрывно связаны, как охотник и его жертва, зверь и его хозяин. С этой шкурой тигр останется с ним навсегда.

Каникулы в Сорочьей усадьбе мне всегда вспоминаются в ярких, насыщенных красках, как в любительских фильмах, которые дедушка снимал на кинопленке супер-восемь. Я вижу себя со стороны: худенькая девчушка с мальчишеской стрижкой, кривыми передними зубами и сплошь усыпанная веснушками; глядя прямо в объектив камеры, она широко улыбается. За мной всюду ходит хвостом Чарли. Или еще — может быть, это тоже было на пленке — верхом на своих маленьких лошадках без седел, мы спускаемся к реке, лица наши сосредоточенны. Вспоминая те счастливые дни, я не слышу звуков, только проектор негромко трещит, и все происходит в слегка ускоренном темпе; глядя в камеру, мы машем руками, и они становятся смазанными пятнами.

В Сорочьей усадьбе тогда вечно было полно народу, в том числе и детей; они бегали всюду в одних купальных костюмах, катались с пластмассовых горок, стоящих на лужайке; то и дело праздновались чьи-то дни рождения, и все наряжались в остроконечные шляпы и дудели в дудки. Взрослые в шортах и сандалиях на босу ногу, с большими бутылками пива в руках. Пикники и прогулки верхом, скачущие кругом собаки, костры. Частенько всем семейством мы отправлялись в известняковые пещеры в холмах. Нам запрещали играть в них, потому что сверху всегда мог упасть какой-нибудь камень, а нам казалось, что где-то там, внутри, лежат спрятанные сокровища. В те дни дедушка всегда был с нами, водил туда-сюда объективом кинокамеры, снимал, но сам никогда в кадр не попадал. Возможно, он смотрел на все как бы через видоискатель, а сам лично уже перестал что-либо чувствовать, поэтому и воспоминания его всегда были приторны и чрезмерно красочны, все полутона и серые краски были безжалостно вычеркнуты. Понятно, почему я любила вспоминать свое детство именно таким.

В то лето, когда дедушка начал обучать меня искусству таксидермии, все уже было не совсем так, яркие краски смягчились и потускнели. Почти все время теперь я проводила в доме, искала какой-нибудь темный уголок и предавалась новому занятию. Набивка чучел стала моей страстью, объяснить которую я не могла. Все началось с того, что к нам в курятник случайно залетела овсянка. Я загнала ее в одну из клеток, где куры высиживали яйца, хотела поймать и отпустить. Намерение благородное, но вдруг меня охватила странная дрожь, какую, наверное, испытывает кошка, когда видит свою жертву, непроизвольная, всем телом. Одной рукой я нащупала и поймала овсянку, но когда вытащила и открыла ладонь, птичка лежала, сжав крошечные, похожие на нераспустившиеся бутончики лапки, и глазки ее были закрыты. Она умерла у меня в руке от страха.

Разогнав кошек, я похоронила птичку в саду и после этого только и думала о том, что я виновата в ее смерти, хотя всего лишь старалась помочь бедняжке. Страстное желание сблизиться с ней, вызвать в ней ответное чувство стало, в конце концов, причиной ее гибели.

Если б я умела тогда набивать чучела, скорей всего, я бы с ней это и сделала, и птичка осталась бы со мной навсегда, но я даже дедушке не рассказала, что произошло, мне было слишком стыдно.

Однажды летом, когда мне было одиннадцать лет, я попросила деда рассказать про странную птицу в гостиной, ту самую, с кривым клювом, красной бородкой и белыми кончиками хвостовых перьев.

Дедушка повел меня в библиотеку и достал толстую, покрытую пылью книгу, она называлась «Птицы Новой Зеландии», автор Уолтер Буллер. В ней было множество подробнейших рисунков и богатых цветных иллюстраций: птичьи пары выглядели на них, как живые. Он нашел нужную страницу и протянул книгу мне.

— Это гуйя, — сказал он. — Теперь ее не увидишь даже в зоопарке, она вымерла.

— Как динозавры?

— Точно. С той разницей, что в этом виноваты мы.

— Мы с тобой?

Смущение и чувство вины охватило меня, но тут же прошло.

— Нет, вообще люди. Понимаешь, когда в Новую Зеландию прибыли европейские поселенцы, они привезли с собой и коллекционеров, людей, которые ловят птиц, убивают и делают из них чучела, как и мы с тобой.

— Но мы же с тобой не убиваем просто, чтобы сделать чучело.

— Да. Но эти люди везут чучела местных птиц в Англию, каких продают в музеи, каких — в частные коллекции, да и здесь тоже находятся покупатели. Знаешь, что заявил однажды автор этой книги, Буллер? Мол, поскольку гуйя вымирает, он должен поймать и убить этих птиц как можно больше, пока они совсем не исчезли.

Даже в том возрасте я смогла понять порочность такой логики.

— Но это же глупо, — сказала я.

— Да, но не забывай, тогда было совсем другое время. Люди иначе представляли себе, что такое охрана природы. Они это делали во имя науки. Считали, что делают важное дело… в каком-то смысле так оно и есть. Но последний гвоздь в гроб бедняжки гуйи загнал один из вождей маори, когда подарил очень дорогое перо гуйи посетившему нашу страну принцу Уэльскому, и тот воткнул его себе в шляпу. И сразу всем захотелось носить в шляпе такое перо; цена гуйи резко подскочила, и всякий, кто убивал эту птицу, мог рассчитывать на большие деньги. И получал их. Последние экземпляры погибли в начале века.

Я посмотрела на гуйю, стоящую на книжном шкафу, и мне вдруг стало стыдно.

— А эта у нас откуда?

Дедушка глубоко вздохнул.

— Эту поймал твой прапрадедушка, мой дед. Еще раз говорю, не забывай, что тогда все было по-другому. Откуда ему было знать, что они вымрут? А что касается меня, то я рад, что он поймал одну из них, чтобы она всегда была в нашей семье и напоминала о том, как хрупка жизнь на земле. И чтобы мы всегда помнили о гуйе. Он сделал все, чтобы она жила вечно. Мне приятно думать, что у него все же была совесть, не то что у других коллекционеров.

Три года подряд в каждые школьные каникулы мы с дедушкой вместе работали. Все свое свободное время я проводила с ним, даже перестала кататься верхом, и моя лошадка растолстела на сочной весенней травке. Оглядываясь назад, я не могу не удивляться: ведь все могло быть по-другому, если бы я уделяла ей больше внимания, почаще бы на ней выезжала, если бы дедушка не занимался со мной так много и обращал бы больше внимания на то, чем заняты остальные. В смерти Тесс дедушка, думаю, винил самого себя, считал, что он плохо за ней смотрел. После этого случая гостей в доме поубавилось; дети повырастали, каждый пошел своей дорогой, и было нелегко снова чувствовать себя там так уютно, как прежде. Я убедила себя в том, что мальчики теперь интересуют меня больше, чем лошади, что я хочу проводить лето с друзьями, а не в огромном доме, занимаясь набивкой чучел в компании старика и нескольких собак. Я скучала по дому, очень скучала, но все было уже не то.

Он посылает записку мистеру Коллинзу о том, что собирается отправиться в экспедицию по сбору местных редкостей и навестит его в деревенском доме позднее. Этот немец, Шлау, много раз уже проделывал этот путь и будет его проводником. Генри понимает, что нашел идеального товарища для путешествия: Шлау почти не раскрывает рта, похоже, совсем не способен к человеческому общению, и тем не менее в природных условиях этой страны чувствует себя как рыба в воде. Заглянув как-то к Шлау в музей за несколько дней до отправления, он находит таксидермиста сидящим на полу мастерской; брови его озабоченно нахмурены.

— Что станется с моими друзьями, когда меня не будет, — тревожно говорит немец. — Боюсь, они все погибнут.

Генри подходит ближе. Шлау сидит, прижавшись спиной к стенке, а перед ним в куче грязи на полу ковыряются три больших зеленых попугая. Перья их как бы слегка припорошены снегом, лицевые диски придают им сходство с совой. Генри делает еще шаг ближе, они вздрагивают, но, с опаской поглядев на него, продолжают прежнее занятие.

— Что это за птички? — спрашивает Генри.

— Какапо.[24] Днем они обычно спят, вон там, в углу, прячут голову под крыло и спят. Я поймал их во время своей последней вылазки, хотел за ними понаблюдать, но теперь, думаю, узнал все, что хотел знать. Мертвые, они принесут мне больше пользы. За них можно получить хорошие деньги.

— Неужели вы к ним не привязались? Они же у вас совсем ручные.

Шлау пожимает плечами.

— Да нет, не очень. Ну, да, ручные, но особенной привязанности ко мне сами не демонстрируют. Я для них — просто существо, которое снабжает их кормом. Нет той преданности, как, например, у моей собачки.

Словно отвечая на вопрос Генри, одна из птиц прыгает на спину другой и начинает царапать ее; обе издают крик, который больше похож на верещание зайца, а уж никак не птицы. Шлау кое-как поднимается на ноги, отступает назад и любуется ими. Жертве удается скинуть противника, и они начинают драку, наскакивая друг на друга и стараясь нанести удар довольно острыми и крепкими когтями. Одна из них падает на спину и в этой позиции отбивается от агрессора, но тот скоро теряет к ней интерес и снова принимается ковыряться в грязной куче. В комнате опять воцаряется тишина.

— Поразительно, — говорит Генри.

Он чувствует, что ему оказали честь, позволив наблюдать, как общаются эти птицы, которые совершенно естественно ведут себя в этой полутемной комнате.

— Сами видите, я не могу просто так взять и бросить их здесь, — говорит Шлау. — Не дай бог, поубивают друг друга, что тогда делать с их трупами? Никакой пользы. Уж лучше я убью их сейчас, пока мы не отправились, так они хоть не пропадут. Заткните-ка уши, сэр.

И с этими словами он берет ружье и стреляет в своих не подозревающих опасности питомцев. Наповал.

Я выпила пару таблеток парацетамола и встала под душ. За грязным окном над холмами висели черные дождевые тучи. Над фермой прокатился удар грома, и я поняла, что хорошая погода простояла всего один день. Душевая кабина совсем обветшала, по стенам ползла плесень, шпоновая обшивка местами вспучилась. Нужен был вентилятор или хотя бы сквозняк, чтобы влажный воздух вытягивало, и вода была только двух видов: холодная или горячая, смеситель отсутствовал. Я неохотно признала, что ванная комната нуждается в капитальном ремонте; впрочем, все остальные тоже. Не понимаю, как мы могли допустить, чтобы дедушка так долго жил в этой сырости. Почему не настояли, чтобы он оборудовал современную систему отопления? Якобы из экономии печку на кухне у него топил дровами нелегальный иммигрант, но зачем это было нужно, я не знаю. Уж лучше бы потратил деньги на себя, а не складывал в копилку, чтобы оставить детям.

Сэм ушел, и мне даже думать о нем теперь не хотелось, не говоря уже о том, чтобы сделать его своим очередным любовником. В постели он был неплох, слегка неуклюж, правда, и больше думал о себе, но это от молодости и неопытности. Двигался слишком быстро, меня это не очень устраивало, но я ничего ему не сказала. Лень было попросить, чтобы он делал это помедленней. Уж очень хотелось поскорей переспать с ним, так что все остальное было не в счет. Он спросил, сколько мне лет, а когда я ответила, очень удивился.

— Странно, у тебя такая гладкая кожа, — сказал он, будто женщина, которой за тридцать, должна непременно иссохнуть, как мумия, и превратиться в старую каргу.

После сорокалетнего с хвостиком Хью тело Сэма казалось мне совсем юным, с упругими и эластичными мышцами; впрочем, у него все еще впереди. Смена уже стареющего мужика на образец помоложе принесла мне странное чувство удовлетворения, я даже поняла, почему мужчины средних лет заводят интрижки с секретаршами и покупают спортивные автомобили. Но Сэм для меня был только развлечение, ничего больше. И сейчас мне как никогда нужно было побыть одной; впрочем, я часто советовала это себе самой и всякий раз игнорировала этот мудрый совет.

Я долго стояла под холодным душем, неожиданно почувствовала, что замерзла, выругалась и выключила воду. Дрожа, как осиновый лист, я торопливо вытерлась и стала одеваться, чтобы скорей согреться.

Наскоро позавтракав и прихватив чашку кофе с собой, я снова уселась за письменный стол и включила ноутбук, но слова в появившемся на экране тексте расплывались, и все попытки преодолеть глубокое похмелье сочинением новых заканчивались ничем. Впереди маячил совершенно пустой, никчемный, к тому же дождливый день. Я уже раздумывала, а не собрать ли вещички и не уехать ли обратно в город.

Но у меня здесь много дел, их надо закончить. Я встала и побрела по дому, слоняясь из комнаты в комнату. Заглянула вверх по спиральной лестнице, ведущей в башню, но так и не смогла заставить себя подняться наверх. Тогда я исследовала курительную комнату и библиотеку, расположенную с южной стороны дома на первом этаже; в ней всегда царил полумрак, предохраняющий книги, которых тут были тысячи, от губительных лучей солнца. На нижних полках стояли бабушкины и дедушкины книжки в бумажной обложке, ряды романов Колина Маккаллофа,[29] Джеффри Арчера[30] и прочая дребедень, а также книжки с картинками, которые родственники дарили им для меня, посвященные истории Новой Зеландии, ее животному миру. Здесь стояла и книга «Птицы» Буллера, с яркими иллюстрациями, которые я помнила с детства, с прекрасно сохранившимися вклейками, где были изображены птицы кокако и какапо, а еще книги, которые я читала дедушке вслух в его последние месяцы. Именно в этой библиотеке я открыла для себя книги, которые сделали из меня то, чем я теперь являюсь. Юной девочке-подростку нетрудно представить себе наш дом Торнфильд-холлом[31] или Вутеринг-хайтс,[32] и, разумеется, героиней везде была я сама, я грезила, что тоже когда-нибудь в жизни встречу великую, страстную любовь. И, может быть, именно в этой самой комнате меня постигло первое разочарование, а потом уже они пошли одно за другим.

Я поднялась наверх, побродила по спальням, бесцельно открывая дверцы шкафов и выдвигая ящики комодов, сама не понимая, чего я ищу. Возможно, хотелось еще раз посмотреть на все эти вещи, пока мои брезгливые тетушки не повыкидывали их отсюда, зорким оком высмотрев все, что стоит денег; остальное можно раздать беднякам или сжечь. В большей части шкафов хранилось то, что копилось здесь в течение шестидесяти лет: белье, полотенца, бесчисленные запасы оберточной бумаги, конверты. С самого дня своей свадьбы бабушка с дедушкой не выбрасывали ничего. Всякий раз, покупая новую вещь, старую они просто отодвигали на задний план: тут были старинные пылесосы, костюмы, а один шкаф был забит под завязку синими пижамами. В их комнате в шкафу висели дедушкины костюмы от Сэвилл Роу, совсем почти ненадеванные, и гора дамских шляпок изящнейших моделей, которые я тут же отнесла к себе в комнату.

Я попыталась навести хоть какой-то порядок: вытерла пыль между предметами и книгами, собрала, чтобы выбросить, старые газеты и журналы. На каждой горизонтальной поверхности что-то лежало: стопки книг на каминной полке, одежда на стульях. Оборвав на полуслове очередное ругательство по поводу царившего беспорядка, я вдруг подумала, что придет время, и кто-то будет делать то же самое и в моем доме и точно так же поразится количеству собранного мною за всю жизнь барахла.

Впрочем, скопидомкой я себя не считала. Коллекционер — вот подходящее слово. Я коллекционировала не только татуировки, но и старинную одежду, аксессуары, старинный фарфор, книги, ракушки, птичьи гнезда — это далеко не полный список. Целая стена моей спальни была увешана фотографиями татуированных циркачек прошлого. Они гордо смотрели прямо в объектив камеры, демонстрируя рисунки на теле, среди них были и красавицы, и простушки; у меня хранилось несколько рекламных плакатов, на которых художник изобразил их невероятно живописные, богато иллюстрированные тела и где вкратце излагались связанные с ними легенды. Вся моя квартирка тоже была битком набита всякой всячиной, все вертикальные площади увешаны, а горизонтальные уставлены предметами. Они окружали меня со всех сторон, среди них я чувствовала себя маленькой и защищенной. Страшно было подумать, что Роланд когда-нибудь возьмет и закроет свое ателье, и мне придется упаковывать эту прорву вещей и переезжать на новое место.

Рита, девушка, с которой я снимала эту квартиру на двоих, вечно жаловалась на беспорядок, но я-то знала, что именно это заставило ее влюбиться в квартиру с окнами прямо на порт и поселиться со мной. Нигде еще прежде она не чувствовала себя так уютно, как здесь. Она работала совсем рядом, в небольшом баре, где было кабаре, два вечера в неделю — прежде, еще в тридцатые, там был кинотеатр. Все остальное время она, похоже, спала. Небольшие деньги, которые Рита зарабатывала, она тратила на сигареты и чай, который пила непрерывно целыми чайниками. Воскресными вечерами мы с ней распивали бутылочку красного вина, и своим певучим голоском она рассказывала мне о происшествиях, случившихся в выходные. Кабаре было излюбленным местом художников, живущих возле порта студентов и юнцов, приходивших по вторникам из-за холмов пообщаться и потанцевать, одетых так же, как одевались их дедушки во время Второй мировой войны. Еще в нем любили бывать иностранные моряки, среди которых было много русских.

У Риты была роскошная белая кожа, и она лениво слонялась по квартире, полуприкрытая одним только шелковым кимоно, которое было почти всегда распахнуто. На спине у нее, от плеча до плеча, была татуировка в японском стиле: синие волны с белоснежными гребешками, в которых плещутся черные рыбки. Перед работой она стягивала свое роскошное тело корсетом; днем же, когда делать было нечего и можно было бездельничать вволю, Рита одевалась как официантка пятидесятых годов или роковая блондинка из фильмов Хичкока в туфлях на высоченных каблуках и тесном шерстяном костюме, с безупречно завитой прической.

После работы Рита порой кого-нибудь с собой приводила. Постоянного дружка у нее не было, и она приглашала «поклонников». Поклонники эти нередко оказывались перелетными птичками с корабля, стоящего в порту, и это ее прекрасно устраивало. Даже мне перепал однажды дружок из тех, кого она привела, посулив веселую вечеринку. Целую неделю длился наш роман с этим русским матросом, на толстом бицепсе которого было выколото сердце, пронзенное кинжалом, и с каплями крови из раны. Внизу было написано: «Татьяна». Однажды утром, когда мы лежали с ним в постели и слушали гудки пароходов, я спросила про нее.

— Она разбила мне сердце, — сказал он.

Слово «разбила» он произнес так, словно рубанул ножом, и больше про нее не сказал ни словечка.

Михаил со своим приятелем заглянул как-то и в ателье к Роланду, но тот наотрез отказался делать им традиционную наколку маори, которую им очень хотелось иметь. Когда он попытался объяснить, что ее нужно заслужить, они посмотрели на него так, будто он вешает им лапшу на уши, хотя не вполне понимали, зачем и почему. Они вышли на улицу и, остановившись на тротуаре напротив, сердито прокричали что-то по-русски.

— Твои дружки? — спросил Роланд.

По правде говоря, я была рада увидеть спину Михаила, а после этого случая Ритиных новых друзей старалась избегать. Поменяла простыни и забыла.

Когда он приезжает в Редстрим,[35] имение Коллинзов с окруженным холмами довольно большим деревянным домом, идет дождь. Коляска едет по аллее, обсаженной молодыми дубками, и на мгновение ему вдруг кажется, что он снова оказался в Хирфордшире; кругом пастбища и возделанные земли, будто здесь никогда не было диких, заросших кустарником пустошей, по которым он совсем недавно путешествовал. Он рассчитывал, что его экспедиция продлится дольше, но через две недели наступили холода, и им со Шлау пришлось повернуть обратно и вернуться в город. Но для изучения этой страны еще будет время, когда придет настоящая весна и станет совсем тепло. Со Шлау он расстался без всякого сожаления, хотя тот удивил его тем, что, прощаясь, горячо пожал ему руку и пожелал всего доброго.

Созерцая раскинувшийся перед ним пасторальный пейзаж, Генри с трудом подавляет разочарование: вместо интереснейших местных птиц его встречают стада неопрятных овец, ближе к дому на лугу пасутся лошади, и всюду разгуливают утки с утятами. Скучный пейзаж скрашивают только скалы в отдалении; судя по цвету, это известняк, прикидывает он, и уже предвкушает, что там можно будет поискать ископаемые останки животных или кости.

Дом окружен ухоженным садом, на фоне зеленой травы выделяются яркие пятна рано расцветших рододендронов. Экипаж подъезжает к дому, и на крыльце появляется сам мистер Коллинз в сопровождении двух слуг, которые забирают и уносят багаж Генри. А мистер Коллинз, явно возбужденный больше, чем обычно, протянув руку, устремляется навстречу.

— Из Англии прибыли ваши контейнеры, сэр, — говорит он. — Мне пришлось бороться со страшным искушением открыть их и посмотреть, что за чудеса вы с собой привезли!

Генри ничего не понимает.

— Кроме тех, что я привез с собой, — говорит он, — не должно быть никаких контейнеров.

Умильная улыбка исчезает с лица мистера Коллинза, он смотрит на Генри с сомнением.

— Но… уверяю вас, мистер Саммерс, они адресованы вам. Может быть, это ваш батюшка распорядился прислать их?

Ну, конечно, думает Генри. Это отец. Как он мог быть таким слепцом? Все это время он говорил себе, что он приехал сюда, чтобы собрать коллекцию и отвезти ее в Англию, где он собирается жить постоянно. Но что сказал ему в тот день отец? «И пока ты там остаешься, будешь продолжать получать деньги». Эти контейнеры — напоминание, что угроза отца — не пустые слова.

Дора испуганно просыпается: кровать ее, дрожа, едет по полу. Она еще не вполне проснулась, ей кажется, что они с отцом плывут на корабле, на котором в прошлом году возвращались из Англии, но через несколько секунд она понимает, что это не так. Земля, которая накануне вечером волновалась и вздыхала, к ночи совсем разгневалась и швыряет деревянный дом из стороны в сторону. Дом скрипит и стонет: таз для умывания падает и разлетается вдребезги. Она сворачивается клубочком, сжимает коленки и ждет, пока все не утихает.

Тишина, которая наступает после, кажется, длится вечность. Она вдруг чувствует, как ей сейчас не хватает матери, которой она никогда не видела, но к ней прибегает отец, он врывается в комнату с криком: «Дора, Дора, ты не ранена, с тобой все в порядке?»

Он садится на край ее кровати, и она скрепя сердце позволяет ему обнять себя; спустив ноги на ледяной пол, она чувствует, как здесь холодно, как комната выстыла за ночь, а все ее простыни от землетрясения сползли на пол. Отец обнимает ее, как обнимал, когда она была еще совсем маленькой девочкой, пока Дора совсем не перестает дрожать; и все время за открытой дверью маячит чья-то тень. Это ее мачеха.

Ужасно, что у нее есть от отца тайны, но прошлым вечером, когда закончился бал и последние гости откланялись, он сразу ушел, они с Генри остались одни, и Генри пообещал на следующее утро с ним поговорить.

Все произошло накануне вечером. На балу она наблюдала за Генри через всю комнату: все местные дамы, казалось, из кожи лезли вон, демонстрируя перед ним свои прелести, используя любую возможность пройти мимо него. С несколькими он говорил и даже успел их очаровать, и, отходя от него, они, прикрываясь веерами, перешептывались. Но когда начались танцы, он твердо встал у стены и стал всех разглядывать с таким видом, будто сам еще не решил, что делать: любоваться происходящим или со скукой отвернуться.

Вдруг он заметил ее, глаза их встретились, и она не отвела взгляда. Вот уже две недели он гостит в доме отца, и она достаточно хорошо изучила его и знает, что он не выносит жеманства. Поначалу она избегала его, это правда, но теперь понимает, что была глупа, этакая глупенькая гордячка, а все из-за того вечера, когда он много выпил. И зачем она слушала советы своей подруги, Кейт Джонсон? И только случайная встреча в отцовской библиотеке заставила ее переменить о нем свое мнение. Ни один из мужчин, которых она встречала у соседей или в городе, не произвел на нее такого впечатления. Все они только талдычат о родине, но кто из них был хоть раз в Англии? Хорошо, если половина наберется. Они вполне довольны жизнью здесь, у всех есть дом в городе и дом в деревне; лица у них темные от загара, смех похож на лошадиное ржание, они заняты только тем, что сколачивают капиталы, ходят по гостям и на скачки.

А мистер Саммерс совсем другой человек. Прежде всего, он говорит только тогда, когда ему есть что сказать, в его словах есть смысл. В тот день в библиотеке, когда он распаковывал свою удивительную коллекцию, он не вертелся перед ней, не старался завести учтивый разговор о погоде, как делают ее поклонники, он вообще не обращал на нее внимания. Казалось, он поглощен своим занятием, бережно вынимал каждый предмет и смотрел на него так, словно переносился в прошлое, когда приобрел его. А какая у него поразительная коллекция! Ей самой страстно захотелось хоть немного узнать о том, что он видел и с каким трудом добыл свои сокровища. А гадюка, открыто лежащая на голом полу — на ее полу, в доме, где она выросла, — произвела на нее такое впечатление, что ей захотелось опуститься перед ней на колени, взять ее в руки и обернуть вокруг себя, словно это не ядовитая змея, а шелковая шаль.

С того самого дня они стали чаще встречаться и проводить время вместе. Отец сначала это не очень одобрял, но потом смягчился и уже позволял ей гулять с мистером Саммерсом, и она показала ему заросшее кустарником местечко на берегу реки, где можно было, стоя на корточках возле поваленных стволов, ковырять маленькой лопаткой плодородную землю и искать насекомых. Отец считал, что ей повезло, теперь у нее есть кавалер, ведь в Англии юные дамы не ходят без сопровождающего.

Мистер Саммерс пару раз присоединялся к семейству, когда они с соседями выезжали на пикник, и те безжалостно выпытывали из него подробности его жизни в Англии, путешествий. Он вежливо отвечал, лишь вздувалась вена на шее и выступали скулы, когда он сжимал зубы. Ей казалось, что сейчас он огрызнется и ответит какой-нибудь грубостью, но он встречался с ней взглядом и сразу успокаивался.

Интересно, думала Дора, уж не смотрит ли он на собравшихся на балу гостей, как на стадо диких животных, скажем, стаю гиен, пришедших на водопой, а заодно покопаться в грязи в поисках лакомого кусочка. Она попыталась увидеть происходящее его глазами: вот миссис Йейтс, как всегда вырядившаяся не по годам, словно юная девица; в прическе ее торчат желтые перья, она то и дело прихорашивается, как какаду. В углу сидит старый мистер Доддс; с выдающимся лбом, он похож на огромного носорога, то и дело сует в рот бутерброды с ветчиной и ни на кого не смотрит. Сестры Уиттер, собравшись в тесный кружок, о чем-то возбужденно шепчутся, стреляя по сторонам глазками; они похожи на газелей с тонкими длинными конечностями, почуявших присутствие льва.

К ней подошел мистер Саммерс, и она спрятала улыбку.

— Вижу, вам весело здесь? — спросил он.

Она кивнула.

— Все идет как обычно, ничего нового. Эти балы похожи один на другой как две капли воды: те же люди, те же наряды, та же музыка. И разговоры одни и те же.

— Вы отсюда все время смотрели на меня. Думаете, я не заметил? Наверно, считаете меня красавцем, да?

— Вовсе нет, сэр, — ответила она.

— Мисс Коллинз, вы вонзили кинжал в мое сердце.

Для наглядности он положил ладонь на воображаемую рану, откуда якобы хлестала кровь.

— Зато остальные дамы считают, что вы неотразимы. Почему вы ни с кем не танцуете? Пожалейте бедняжек.

— Не люблю танцевать. Вы ведь меня знаете, я человек слишком серьезный для столь легкомысленных занятий.

Она собиралась что-то сказать в ответ, но вдруг заметила, что стоящая рядом на каминной полке ваза с цветами мелко дрожит. На мгновение пол ушел у нее из-под ног, и, чтобы не упасть, Дора схватилась за руку мистера Саммерса.

— Вы обратили внимание? — спросила она, покраснев и убрав руку.

Она оглядела зал: кажется, ничего не изменилось, танцы в самом разгаре, нетанцующие гости стоят, сидят и разговаривают как ни в чем не бывало.

— Да, — ответил он, и она с облегчением вздохнула. — Небольшие толчки. Уверен, что беспокоиться не о чем.

И все же она встревожилась, ей стало невыносимо жарко.

— Вам нехорошо? — спросил он. — Вы так покраснели. Может быть, вам нужно на воздух?

Он проводил ее на террасу в задней части дома. Стояла ясная и пронизывающе холодная ночь. Кругом было тихо, лунные лучи падали на каштан, выделяя на коре его резкие борозды. В детстве она могла лежать в его тени часами, разглядывая узоры на листьях и на стволе. Трудно было представить, что несколько мгновений назад земля сама по себе шевелилась и двигалась, хотя и довольно лениво.

— Приходится признать, что здесь очень красиво, — сказал Генри.

— А вы как думали? Я выросла здесь, мистер Коллинз, и была очень счастлива.

— Но вам этого мало.

— Может быть, да, хочется того, что есть у вас.

— А если я скажу, что хотел бы иметь то, что есть у вас, что подумываю остаться здесь навсегда?

— Я бы ответила, что ваши слова меня удивляют.

Она умолчала о том, что они еще и радуют ее, даже очень.

— На днях я познакомился на почте с одним человеком, вы, наверное, знаете его, это мистер Ист. Он здешний директор школы, но, как и я, родился в порядочной семье в Англии и… сам решил начать здесь новую жизнь. Он очень тонкий знаток ботаники и частенько отпускает своих учеников домой пораньше, чтобы отправиться собирать гербарии. Порой и детей берет с собой на природу, знакомит их с местной флорой.

Дора молча слушала и не понимала, к чему он клонит. Она слышала про этого мистера Иста, но лично с ним не была знакома — говорят, он застенчив, избегает общества, хотя и не женат.

Генри, между тем, продолжал:

— Так вот, мистер Ист рассказал мне, какие тут богатые возможности для изучения природы, даже в этих местах, не говоря уже про другие районы страны, которые я хочу исследовать в будущем. Он говорит, что тут можно без труда отыскать кости птицы моа, а ведь кости вымерших животных высоко ценятся, особенно в Англии. Он предложил познакомить меня с местными энтузиастами и брать с собой в любую экспедицию, стоит мне пожелать, совсем недалеко отсюда есть много очень любопытных мест.

От волнения он заговорил громко. А Дора слегка разочаровалась: конечно, она счастлива, что он остается, но как жалко, что он не планирует полных приключений экспедиций куда-нибудь подальше от этих мест. Еще бы, разве Новая Зеландия может сравниться с Африкой или Бразилией? Впрочем, она надеялась, что он остается не из одной возможности найти несколько древних костей.

— И ради этого вы решили навсегда отказаться от Англии?

— Нет, зачем навсегда? Англия никуда не денется. Просто я решил купить здесь кусок земли, построить дом и пожить здесь пока, сколько потребуется.

— Сколько потребуется?

— Чтобы стать независимым.

Дора смутилась.

Генри вздохнул и закрыл лицо руками.

— Это все так запутанно, — простонал он. — Мне стыдно пересказывать вам все мои обстоятельства. Но, мисс Коллинз…

Она удивилась, когда он взял ее за обе руки.

— Не сомневайтесь, мне очень хочется, чтобы исполнились все ваши желания. Мы поживем здесь немного, каких-нибудь несколько лет, а потом будем свободны, отправимся, куда захотим, станем изучать и исследовать мир со всеми его чудесами.

Ее вдруг охватила дрожь.

— Мистер Саммерс, — сказала она. — Что это такое вы мне говорите?

— Я говорю, что, если смогу найти подходящее место, которое можно будет назвать моим домом, я бы хотел, чтобы вы разделили его со мной. Будьте моей женой.

Я прислушивалась к звуку мотора, пока он не слился с шумом дождя и отдаленным ревом разбушевавшейся реки. Целых два дня я не выходила из дома, и, хотя я очень его любила, с отъездом Хью его большие пространства и темные комнаты, в которых к тому же стоял невыносимый холод, выбивали меня из колеи. Хью был прав: я погрязла в материале своей диссертации, слишком много размышляла о наших семейных призраках, Генри и Доре, а тут еще чья-то рожа в окне; хоть пиши сценарий для фильма ужасов.

Дождь все не переставал, но пора уже было выйти прогуляться. Я втиснула ноги в резиновые сапоги, стоящие у черного входа, и надела дедушкину большую непромокаемую куртку, которая доставала мне до колен.

Про опоссума я совсем забыла и, открывая дверь, чуть не споткнулась о него. Но заниматься с ним не хотелось, я оставила его лежать там, где он лежал, и вышла навстречу ненастью. Пробежавшись по грязи и лужам, спотыкаясь о пучки травы, выросшей на жирной почве, я пошла куда глаза глядят, и ноги сами принесли к утоптанной тропинке через луг, мимо Сорочьего пруда к реке и дальше с добрый километр вдоль берега. По ней мы когда-то любили ездить верхом, а летом снимали с лошадей седла и купали их в пруду.

От нескончаемого проливного дождя река поднялась и вспухла. На тропинке легко было поскользнуться и упасть в стремительный поток. А упадешь — закрутит и унесет к черту на кулички. Я представила, как в этом потоке тонет Дора, как холодная рука ее в последний раз поднимается над водой и исчезает навсегда.

Я шла вверх по течению, спотыкаясь о скользкие кочки. Капли дождя, падая на лицо, бодрили, а этого мне и надо было. На огороженных пастбищах под деревьями жались друг к другу овцы, и с важным видом прохаживались стайки сорок. Господи, сколько их тут, этих черно-белых представителей семейства врановых! Выглядели они зловеще и не спускали с меня своих блестящих глазок. Я стала считать, дошла до семи и бросила. Подошла ближе, и они забеспокоились, взволнованно заходили взад-вперед, остановились, словно советуясь друг с другом, и попрыгали от меня подальше. Несколько птиц, захлопав крыльями, взмыли в воздух.

Я остановилась: мне стало не по себе. Потом повернулась и по той же дорожке двинулась обратно, но было уже поздно: сороки меня опередили. Капюшон сполз, и непокрытой головой я ощутила ветер от крыльев, услышала противное карканье: они пикировали прямо на меня и только в самый последний момент резко сворачивали в сторону. Я снова поскользнулась на мокрой траве и на этот раз упала. Одна из сорок набралась смелости и решила атаковать, и рука моя оказалась ненадежным прикрытием. Сильный удар в голову и острая боль заставили меня вскочить на ноги и сделать попытку бежать, но когти злобной птицы увязли в моих влажных волосах и больно царапали череп. Я закричала, скорее от испуга, чем от боли, но мне удалось оторвать от себя эту тварь, и она улетела. Но не угомонилась и, сделав круг, приготовилась к новой атаке; вдруг поблизости раздался громкий выстрел, он прокатился по всей долине и растворился в шуме реки.

Сороки ретировались. Я стояла на месте, вытирая лицо испачканной грязью рукой. Оглянулась и увидела шагающего ко мне по траве Сэма с дробовиком в руке.

Я не побежала к нему, боже упаси, повернулась к нему спиной и ждала, пока он сам подойдет, чувствуя себя полной идиоткой.

— С тобой все в порядке?

Он взял меня за руку и развернул лицом к себе.

— Все нормально. Спасибо.

Из-за рева разбушевавшейся реки нам приходилось кричать. Я перевела взгляд на его руку, которой он все еще держал меня, и он отпустил.

— Эти сволочи бывают очень опасны. Черт возьми!

Он смотрел на мою прическу, я ощупала ее и посмотрела на свои окровавленные пальцы.

— Здесь тоже поцарапано.

Он указал на мой лоб, и я машинально вытерла его.

— Ты просто все размазала. Давай отведу тебя домой, осмотрю как следует. Скорей всего, ничего страшного, из головы всегда идет много крови. Но на всякий случай надо обработать.

Что тут скажешь, он прав. Сама себе осмотреть голову я не могла. Без него тут никак не обойтись.

— А что ты тут делаешь с ружьем? Господи, ты что, стрелял, когда они на меня напали?

Он фыркнул:

— Конечно, нет. Что я, дурак, что ли? Выстрелил в воздух, чтобы испугать. Проделал дырку в небе, как говорил мой папаша. Чтоб дождика выпало больше.

Несмотря на жгучую боль в голове, я невольно улыбнулась.

— А на кого охотился? На опоссумов?

— На кроликов. Когда дождик кончается, они вылезают из нор. Вот сволочи! Хочешь, принесу? У меня их завались. Наделаешь чучел, будут защищать тебя от сорок.

Ума не приложу, почему он показался мне опасным. Воплощение веселья и дружелюбия. Не скажу, конечно, что он мой рыцарь, но как-никак он спас меня от врагов.

— Спасибо тебе, — сказала я.

Он взял меня за руку и пожал ее, и, хотя мне было очень неловко, я не отнимала руки до самого дома. Мы прошли вокруг дома к заднему крыльцу, где все еще лежал опоссум. Я молча ждала, что он на это скажет. Но Сэм спокойно открыл дверь, переступил его и только тогда оглянулся.

— Что, будет еще одно чучело?

Я остановилась посреди кухни и посмотрела прямо ему в глаза.

— А разве не ты положил его там?

— Не-ет, — ответил он.

— И не ты в окно заглядывал перед этим?

— В окно? Ты что думаешь, я слежу за тобой?

Я не ответила, но челюсти мои сжались.

Он засмеялся, но как-то не очень весело.

— Черт возьми, так ты это серьезно? За кого ты меня принимаешь? Зачем мне за тобой следить, когда ты не прячешься?

— Ладно, забудь. Давай лучше осмотри мне голову.

Он усадил меня на стул возле стола и включил свет.

— Ну-ка, посмотрим…

Пальцы его раздвинули мои мокрые волосы.

— Да нет, кажется, ничего страшного. Несколько царапин…

— Ой! — я отдернула голову.

— Извини. Здесь рана поглубже. Похоже, она тебя клюнула. Но не думаю, что нужно сшивать. Хотя промыть как следует надо. Мало ли какая зараза. Сейчас сделаем.

Сэм оставил меня сидеть, а сам отправился в ванную. Похоже, он неплохо ориентируется в этом доме, словно родился и вырос в нем. Скоро он вернулся с куском ваты и чем-то дезинфицирующим.

Промыв рану, Сэм удовлетворенно оглядел свою работу. Потом снял плащ и, не спрашивая позволения, развел огонь. Я молча наблюдала за его передвижениями, не зная, что делать, попросить остаться со мной или отправить домой.

— Господи, в этом доме холодно, как в погребе, — сказал он. — Почему ты не топишь камин?

Я пожала плечами.

— Много работы. Да и лень.

— У твоего дедушки постоянно горел камин. По крайней мере, когда он хорошо себя чувствовал. К концу он в этом не очень нуждался.

— Ты приходил к нему?

— Ну да, иногда.

Он повесил плащ на спинку стула и придвинул поближе к огню. Я все еще оставалась в плаще. Платье было безнадежно испорчено, все в грязи и нескольких розовых пятнах крови пополам с дождем. Ну и дура же я была, и зачем только пошла в этом платье, испортила фамильную вещь. Меня била дрожь.

— Послушай, — сказала я, — мне надо пойти переодеться, я вся мокрая.

Он бросил взгляд на мое платье.

— Думаю, мудрое решение. У тебя хоть есть во что? А то напялила на себя невесть что. Разве городские носят такое? Тем более на ферме, радость моя. Подвенечное платье это уж совсем круто.

Я ничего не сказала, просто стояла и ждала, что он поймет намек и уйдет, но он не двинулся с места, стоял перед огнем и грел руки.

— Так что… — продолжила я.

— Есть что-нибудь выпить? — вдруг спросил он. — Виски, например, как в тот раз, а? Надо согреться. Тебе, кстати, тоже.

Я сложила руки на груди. Очень хотелось поскорей снять мокрый плащ, но ему незачем видеть мой наряд во всей его красе.

— Мне надо работать. Читать. В общем, спасибо тебе. За помощь.

— А что ты читаешь?

Он не двигался с места.

Я вздохнула.

— Ну, «Джейн Эйр», тебя это устраивает?

— Про сумасшедшую на чердаке, что ли? Думаю, это как раз про тебя написано. Очень похоже, особенно в этом платье.

Ему очень хотелось в очередной раз блеснуть передо мной своей начитанностью, но мне эта игра уже стала надоедать. Кроме того, мне не понравился его намек, мол, знаю, что ты лазила на чердак. Так что я пропустила его слова мимо ушей. Мое молчание обеспокоило его. Он стоял передо мной в одних носках, переминаясь с ноги на ногу.

— В общем, давай, уходи. Нет времени с тобой болтать.

Он схватил меня за руку, но я вырвала ее.

— А что, твой дружок еще здесь? — вдруг спросил он. — В этом, что ли, проблема?

Он стоял совсем близко, и я поняла, чем от него пахнет. Застоявшимся табачным дымом и глиной после дождя.

— Так, значит, ты видел, что у меня кто-то есть! Значит, это ты подглядывал в окно! А как насчет опоссума? Твой подарочек?

Кровь ударила мне в голову.

— Да я же сказал, это был не я. Просто видел, как подъехала машина. Вышел парень в модном костюме. Для тебя небось вырядился?

Мне не нравился его тон, и я попятилась.

— За один день с двумя, это в твоем стиле, да? Один погрубее, другой поласковей?

Глаза у него налились кровью, и я подумала, уж не хватил ли он лишнего перед охотой на кроликов. Я сложила руки и молча смотрела, что будет дальше.

— Ну, извини, — прохрипел Сэм.

Но в голосе его совсем не чувствовалось, что он просит прощения, наоборот, в нем звучала угроза.

— Я уйду. Больше от меня тебе не будет хлопот. Веселись тут с сороками одна.

Он повернулся кругом и вышел за дверь, потом вернулся, за холку держа опоссума.

— А этого советую сунуть в морозилку, а то скоро мух не оберешься.

Он швырнул его мне под ноги, и мертвое животное с выпученными глазами со стуком упало прямо к моим ногам. Он сунул ноги в резиновые сапоги и за дверью, наверно, пнул ногой какой-то предмет, который с грохотом покатился по ступенькам вниз.

Я закрыла дверь на ключ, повесила плащ на крючок, прошла по комнатам первого этажа, проверяя, все ли шторы задернуты и все ли двери заперты. И только услышав рев квадроцикла, удаляющегося вверх по склону холма, села на стул и заплакала. Ну и дебил, думала я. Впрочем, сама дура, зачем пригласила. Может, позвонить Джошу? А если информация о том, что я переспала с Сэмом, дойдет до родителей, тогда что? Если Джош станет задавать много вопросов? По правде говоря, я и его не хотела видеть. Уже много лет я с ним не общалась, а тут придется говорить от имени всей семьи, очень надо, будет смотреть на меня осуждающим взглядом, хотя я ни при чем, если ферму решили продать. Прожила много лет, не встречаясь с ним, и еще проживу.

Яркие, зловещие закаты последних нескольких дней сменились сегодня горизонтом, затянутым тоскливыми тучами, и ночь наступила быстро. Я сидела на темной кухне, освещенной только горящими в печке дровами, и пыталась взять себя в руки. Когда дрова стали прогорать и огонь почти погас, я пошевелилась, сунула еще пару поленьев и поплелась наверх, чтобы переодеться во что-нибудь сухое и теплое.

Вернувшись за письменный стол, я несколько часов писала; меня вдруг охватило страстное желание работать. Я работала, завернувшись от холода в толстое одеяло. Бегающие по клавиатуре пальцы совсем замерзли. Часа в два ночи я встала, соорудила себе бутерброд и согрела чай; не столько хотелось пить, сколько погреть о горячую чашку руки. На окне, возле которого стояла раковина, не было занавесок; я всматривалась в темноту, но видела только свое отражение: на голове воронье гнездо, на плечах одеяло — ни дать ни взять бродяжка какая-то. Пожалуйста, сумасшедшая на чердаке, и искать долго не надо. Даже посреди ночи мысль о том, что кто-то снаружи за мной подглядывает, не выходила из головы, и, под пение чайника напряженно прислушиваясь к отчетливым звукам за окном, я выключила свет и осталась сидеть в темноте.

Скоро я совсем устала, пальцы не попадали на нужную клавишу; я собрала на кровати все одеяла и под звуки дождя, барабанившего по подоконникам и крыше, уснула. Где-то по стенкам дома стучали ветки каштана. А за всем этим, издалека, доносился шум взбунтовавшейся реки.

Эти звуки заполонили мои сны, мне снилось что-то до того странное, что я и сама понять не могла. Я лежала в кровати, слушала, как каштан гладит щеки дома, и вместе с тем понимала, что сплю: комната была полна какими-то диковинными, нелепыми фигурами и тенями, откуда-то лился свет, но я понимала, что на самом деле ничего этого нет. Удары ветки слышались то громче, то тише, и вот раздались совсем близко, уже под самым окном. Эти звуки сводили меня с ума; я встала и пошла, надо было что-то сделать, чтобы они прекратились. Но шпингалет на окне не сдвигался с места, и тогда я в безумном желании прекратить стук локтем разбила стекло и протянула руку в темноту ночи, пытаясь ухватить ветку. Но чьи-то пальцы, холодные как лед, вцепились мне в руку. Я отдернула было, но ничего не вышло: пальцы не разжимались. Передо мной из мрака выплыло девичье лицо; не успела она и рта раскрыть, как я уже знала, что она сейчас скажет, потому что много раз перечитывала этот эпизод.

— Пусти меня в дом, пусти меня! — всхлипывала девушка.

Лицо ее было бледно, сквозь струи дождя на меня щурились ее темные глаза.

— Кто ты? — спросила я, несмотря на то, что прекрасно знала, что она мне ответит: Кэти Эрншо.[43]

— Ах, Рози, — проговорила она, еще крепче сжимая мне руку, — неужели ты меня не помнишь? Неужели ты успела меня забыть?

Я во все глаза смотрела на девушку, плавающую во мраке в одной ночной сорочке, и после всех этих долгих лет это казалось мне невозможным. Пытаясь вырваться, я стала с ней бороться, но, в конце концов, приняла единственное решение: подтянула ее руку к себе и стала перепиливать ей кисть торчащим из рамы обломком стекла; из запястья ее брызнула кровь и полилась в комнату, смешиваясь с каплями дождя.

Но девушка даже не вскрикнула.

— Пусти меня в дом, Рози, здесь так холодно, — продолжала она умолять меня.

Я закричала. Еще никогда в жизни мне не было так страшно. Я ненавидела себя за то, что делала с ней, но продолжала пилить и уже чувствовала, что добралась до кости, уже слышала этот ужасный звук.

— Отпусти меня! Пожалуйста! — вскричала я.

Пальцы ее разжались, и она исчезла в темноте, словно ветер подхватил ее и унес с собой. Но вернувшись в кровать, я еще долго слышала ее голос:

— Пусти меня, пусти меня в дом!

— Убирайся! — кричала я в ответ. — Ни за что не пущу, пускай даже прошло уже двадцать лет!

— Да, прошло двадцать лет, — взывала она. — Двадцать лет, как я скитаюсь по свету…

Снова раздался настойчивый стук в стену. Я взревела, бросилась лицом на подушку… и проснулась.

Я лежала на спине. Меж грудей сочились струйки пота. Я посмотрела на окно, но оно было цело, и в стену действительно отдавался стук, но это стучала ветка каштана. Я тяжело дышала, мне очень хотелось, чтобы хоть кто-нибудь был со мной рядом.

Я вздрогнула и проснулась; сквозь занавески пробивались лучи солнца. На мгновение мне показалось, что снова произошло землетрясение, что именно оно так меня беспокоило во сне. Но лежа в кровати и собираясь с духом, я вдруг услышала, как внизу хлопнула дверь. Чьи-то низкие голоса. Гортанный смех.

Я выскочила из постели, подбежала к окну, отдернула шторы и выглянула. Внизу на солнце сверкал задний бампер внедорожника. Я подкралась к ведущей вниз лестнице и прислушалась. Голоса мужские, их, кажется, двое, доносились они со стороны кухни, незнакомые. Я колебалась, не зная, что делать — выйти к ним сразу или сначала узнать, кто эти незваные гости. В конце концов, решила не трусить.

На кухне действительно оказалось двое, и когда я появилась перед ними, они замолчали и вытаращили на меня глаза. Один, небольшого росточка, с загорелым и обветрившимся лицом, даже вздрогнул, словно увидел перед собой привидение. Впрочем, кажется, я и в самом деле выглядела не совсем обычно, это мягко говоря: все еще в старомодной одежде черного цвета, лицо помятое оттого, что я почти не спала и вдобавок плакала.

Другой, ростом повыше, в дубленой куртке поверх белой рубашки и брюк, заговорил:

— Простите, мы не знали, что здесь кто-то есть. А вы, м-м-м…

— Кто вы такие?

— Я — Эндрю Престон. А это Билл. Нас попросили приехать сюда владельцы этого дома.

Он смотрел на меня так, будто видел перед собой бродяжку, которая переплыла реку, прокралась сюда тайком и укрылась от дождя. В руках он держал большой рулон бумаги, а за его спиной, на кухонной скамейке, лежал портфель.

— Я хозяйка этого дома. Чем могу служить?

В вопросе моем звучало не вежливое предложение, а, скорее, угроза.

— Послушайте, здесь, видимо, какое-то недоразумение.

Он шагнул ко мне. Билл остался стоять, все еще подозрительно меня разглядывая.

— Мы приехали осмотреть дом. Я — архитектор, меня наняли, чтобы произвести реконструкцию дома. Билл — менеджер проекта. Мы должны начать через неделю, и нам надо посмотреть, что и как, мисс…

Он сделал паузу, не зная, как ко мне обратиться.

— Розмари.

Известие оглушило меня — я не думала, что все произойдет так быстро.

— Очень приятно. Вы чья дочь, Джо? Или Байана?

— Джо.

— Простите, но он не сказал, что вы будете здесь.

Я никому не сообщила, что поеду сюда.

— Сейчас не совсем подходящее время, — сказала я. — Я здесь работаю. Вам придется приехать как-нибудь в другой день.

Билл разразился коротким, нервным смешком и тут же умолк. Эндрю обернулся, посмотрел на него и снова повернул голову ко мне.

— Мне кажется, вы не совсем понимаете, — сказал он. — Я приехал из города. Это два часа на машине. Я с самого утра за рулем.

— А я тут при чем?

Он выпучил на меня глаза, не зная, что я могу выкинуть в следующую минуту. Я заметила, что он обратил внимание на наколку, сороку у меня на запястье, и прикрыла ее ладонью.

— Послушайте, — нашелся он, — давайте я сейчас позвоню Джо, и мы все выясним.

Он вынул из кармана мобильник, открыл крышку, посмотрел на экран, и я не могла не улыбнуться. Он вздохнул и обернулся к Биллу:

— У тебя принимает?

Билл проделал со своим мобильником то же самое и покачал головой.

— У вас тут есть обычный телефон?

— Очень жаль, нет, — невинным голосом нараспев ответила я.

Немая сцена. Они смотрели на меня, а я на них. Эндрю двинулся вперед. Я сделала шаг в сторону, и он прошел в коридор. Билл воспользовался возможностью и принялся разглядывать стены и потолок, потом обернулся и посмотрел туда, где должна быть стеклянная створчатая дверь.

— Ну, хорошо, — сказал он, увидев, что я не спускаю с него глаз.

Словно помимо воли, мясистый кулак его вылез из кармана, и костяшкой пальца он постучал по перегородке. Потом присоединился к Эндрю в коридоре, и я провела их до самой парадной двери. Слышно было, как они переговаривались вполголоса.

— Тут работы черт ногу сломит, не знаю, по зубам ли она нам, — сказал Билл, — а тут еще эта прикатила. Все подлинное?

— Почти. Некоторые комнаты в тридцатые перепланированы, перегородки надо сносить. Чтоб было больше света.

Эндрю оглянулся через плечо и понизил голос, но мне все равно было слышно все до единого слова.

— Он же совершенно непригоден для жилья. Не понимаю, как можно было жить в таких условиях.

— Я все слышу, — громко сказала я. — Убирайтесь к чертовой матери.

Я уже не владела собой и перешла на крик:

— Не смейте рассуждать об этом доме, вы ничего о нем не знаете! Вы все испортите, вы убьете его, вам совершенно наплевать на тех, кто жил в нем. Проваливайте! Вон!

Они мгновенно оказались возле машины и все никак не могли справиться с дверцами. Дрожащими руками Эндрю снова вытащил мобильник, и я было подумала, ага, сейчас вызовет полицию, но у него снова ничего не вышло. Он сунул аппарат в карман, прыгнул за руль и с ревом дал газу, только куски гравия полетели из-под колес.

Сорочья усадьба — так он назовет его в честь белобоких птиц, которые прячутся в разрушенном углу дома. Это будет знаменовать начало, новую жизнь и для дома, и для самого Генри.

Найти этот дом ему помогло землетрясение. Часть его обрушилась, убив хозяина, а оставшиеся родственники, собственно, его замужние дочери, продают его за хорошую цену. Он написал отцу об этой возможности.

«Если вы изыщете средства и купите для меня этот дом, могу уверить вас, что я не стану делать попыток вернуться в Англию».

Он рисковал, конечно, письмо могло не дойти, но, в конце концов, от отца пришел ответ: на этих условиях он согласен.

Теперь он стоит перед ним: дом небольшой, как раз в тех стандартах, к которым он привык в Англии, всего в два этажа, но комнаты просторные, и места для двоих и нескольких слуг хватает с лихвой; да, в конце концов, он не собирается оставаться здесь надолго или срочно заводить детей.

Своими грандиозными планами он хочет сделать ей сюрприз. Перестроит разрушенную часть дома, укрепит как следует и стены, и печные трубы. Никакое землетрясение больше ему не будет грозить. Кирпичная облицовка стен идеально подходит к готическому стилю архитектуры, которым он всегда восхищался, а зная, как Дора любит готические романы, он превратит этот дом в миниатюрный замок. В нем будут стрельчатые окна, добавится круглая башня; он закрывает глаза и видит прилепившиеся к стене дома и устремившиеся к небу маленькие башенки. Он соорудит для нее окруженный стеной сад с бельведером, как раз такой, какой у его матери на родине, где он подолгу пропадал в детстве, прячась от нее и собирая жуков и гусениц для своей еще совсем маленькой коллекции.

Персонал фермы останется прежним. Он навел справки и обнаружил, что ферма в хороших руках. Земля приносит прибыль. Но лучшее в этом имении — известняковые пещеры на самой вершине холма. Он уверен, что раскопки принесут много диковинок как животного, так и минерального происхождения. А может быть, и человеческого. Когда он расспрашивал об этом дочерей покойного хозяина, они только пожимали плечами и отвечали, что никогда их не видели, поэтому кто знает, когда в последний раз там бывал человек, если бывал вообще.

Через поместье протекает река, он уже нашел превосходное место для купания, совсем близко от дома. Дочери хозяина с ностальгией вспоминали о пикниках, которые они устраивали на ее берегах, о том, какой бешеной становится река в ненастную погоду. В доме есть водопровод, несмотря на то что известняк способствует засорению труб, так что ему придется тщательно следить за этим. Но, в общем, это все мелочи.

Да, он уверен, что они с Дорой будут здесь счастливы.

Сначала у него и в мыслях не было делать предложение, но чем больше он проводил с ней времени, тем больше убеждался, что лучшей спутницы жизни ему не найти. Он очарован ее живым и пытливым умом, ее страстью к путешествиям, а также тем, что она способна не только достойно держаться в приличном обществе, но и стрелять из винтовки (отец заставил ее научиться, чтобы она всегда могла защитить себя). Такой женщины он еще не встречал на своем пути, ни в Лондоне, ни в Новой Зеландии, где дамы глупы как курицы и интересуются только модами и сплетнями. А Дора, его Дора, совсем, совсем другая. И ее присутствие рядом всегда действует на него успокаивающе. Неконтролируемые вспышки гнева теперь всегда будут под ее благодатным контролем.

В тот вечер, когда он сделал ей предложение, Генри был счастлив и немного увлекся, выпил лишнего, но после землетрясения понял, что ни о чем не жалеет. А тот факт, что в настоящее время она является единственной наследницей состояния ее отца, нисколько не уменьшил его пыла.

Он собирается уходить и спугивает сорок, собравшихся в стаю, чтобы выяснить, кто вторгся в их владения. Они отличаются от любопытных птиц с блестящими перьями и длинными хвостами, которых он знал на родине. Эти птички — наглые твари, они похожи, скорее, на белобоких ворон, и от их присутствия здесь, надо признаться, ему даже немного не по себе. Но их сообразительность восхищает его. Они вечно ковыряются во всяком мусоре, отыскивая блестящие предметы, чтобы отнести к себе в гнездо, но, кажется, открыто заявляют о своих правах на дом и территорию. Они чем-то похожи на него самого. Надо не забыть застрелить одну для коллекции, когда будет возможность.

Волосы ее украшают сделанные из шелка белые и оранжевые цветы. Когда они произносят свои обеты перед лицом всех людей, собравшихся пожелать им счастья, солнце прорывается сквозь тучи, и лучи его озаряют витражи церкви, пляшут на нарядном свадебном платье, и она кажется еще красивее.

И вот они одни в доме, который он восстановил для нее. В нем две смежные спальни: одна для нее, другая для него.

С какой гордостью он показывал ей свое имение, реставрированный дом.

«Ты только посмотри, Дора», — говорил он, осторожно придерживая ее за талию и показывая рукой на башню.

В огороженном стеной саду трудилась группа садовников; летом он оживет цветами и наполнится гудением насекомых.

Когда она поднималась по узенькой винтовой лестнице на самый верх башни, он шел вслед за ней, ступенька в ступеньку, и, довольный собой, стоял рядом, когда с просветленным лицом она любовалась открывающимися со всех сторон видами. Вдали сквозь деревья поблескивали воды реки.

«Мне очень здесь нравится», — сказал он.

Ей тоже очень понравилось. Особенно то, что ради нее он вложил сюда столько труда. В доме было жутко холодно, но она была уверена, что как только слуги разожгут камины и уйдут к себе, в комнатах станет так же жарко, как и в их сердцах.

Он приводит ее в спальню и оставляет одну, чтобы она приготовилась ко сну. Она сидит перед новым туалетным столиком и смотрит на себя в зеркало; лицо ее в искусственном освещении бледно. Она вынимает из волос булавки, пальцы дрожат и не слушаются, булавки то и дело падают. Она берет гребень, проводит по локонам, они разлетаются во все стороны и падают на лицо. Это рутинное действие успокаивает ее, ночь уже не кажется какой-то особенной. Рядом терпеливо дожидается горничная, и, повинуясь кивку хозяйки, подходит, заплетает ей волосы и помогает снять подвенечное платье. Скользя через голову, платье шуршит, и, избавившись от его тяжести, она чувствует себя легкой как пушинка. Горничная расшнуровывает корсет. Дора делает глубокий вдох и садится на стул; у нее вдруг кружится голова.

— Спасибо, Мэри, — говорит она. — Дальше я сама.

Дора снимает и кладет на стул нижнее белье. На кровати лежит новенькая ночная сорочка. Она натягивает ее через голову и снова глубоко вздыхает; сорочка благоухает, как весенняя лужайка. Дора проскальзывает под одеяло.

Натянув простыни до самых ушей, она прислушивается к звукам в соседней спальне, где остался муж. Слышно, как он на что-то натыкается и сам над собой тихо смеется; она тоже улыбается. Можно было подумать, что он пьян, но она знает, что это не так, за весь день и вечер он не выпил и капли. Ожидая его, она оглядывает спальню, по стенам которой пляшут тени. Генри приказал оформить эту комнату именно так, как ей хотелось: стены оклеены ярко-бордовыми обоями с растительным узором, на высоких стрельчатых окнах тяжелые бархатные шторы — для моей невесты выбрал самые красивые, сказал он. На стенке коллекция красивых бабочек. Они все разных размеров, а крылья их на свету сияют и переливаются, как струи водопада под лучами солнца. Рядом со шкафом стоят сундуки с ее имуществом, еще не распакованные. Теперь это ее новый дом.

В дверь, соединяющую обе спальни, раздается тихий стук.

— Войдите, — говорит Дора почти шепотом. — Войдите! — повторяет она громче.

Дверь отворяется, и в комнату просовывается голова Генри.

Она видит, что он тоже взволнован, и чувствует облегчение, но он ходит взад-вперед по комнате, не снимая шелковой куртки, и курит. Запах дыма раздражает ее. Ведь он мужчина, он должен руководить ею в первую брачную ночь, избавить ее от смущения, успокоить.

— Будьте добры, уберите отсюда эту дрянь, — приказывает она, и он прекращает мерить шагами комнату и застывает на месте как столб.

Генри удивленно смотрит на нее и вдруг начинает смеяться.

— Слушаюсь и повинуюсь, госпожа моя! — восклицает он и исчезает за дверью, но всего на секунду, и тут же возвращается с пустыми руками.

Она разбила лед между ними, раздражение исчезло, как не бывало. Оба улыбаются.

Он садится на кровать с противоположной стороны.

— Дора, любовь моя, — говорит он. — Я хочу кое-что показать тебе.

Она прикусывает нижнюю губу. Неужели это какая-нибудь болезнь или страшный дефект? Он так не похож на других мужчин. Неужели он евнух? Но все эти мысли отлетают как дым, когда он расстегивает куртку, а за ней воротник ночной рубашки. Сдвигает ее на сторону, и она видит на груди его картинку: это роза.

— Что это? — спрашивает она.

Она наклоняется к нему ближе.

— Татуировка?

Он кивает.

Прежде она не видела татуировок, только слышала про них.

— Можно потрогать?

Она протягивает руку. И роза, и ее стебелек выступают на коже едва заметным рельефом, но, в общем, кожа остается гладкой, будто там ничего и нет.

— Ты не сердишься? — спрашивает он.

— Сержусь? Нет. Я думаю… Мне кажется, это очень красиво.

Она не лжет, говорит совершенно искренне. Красный цветок на бледной коже смотрится поразительно, как настоящая, живая роза, лежащая на снегу.

— Вот и хорошо, любовь моя.

Он приподнимает одеяло и проскальзывает в постель рядом с ней. Ведь эта татуировка у него не единственная.

Он долго возится под простынями, стаскивает через голову и бросает на пол ночную рубашку.

Она открывает рот.

Почему она прежде об этом не знала? Вокруг предплечья его обернулся дракон — рисунок сделан со всеми подробностями, из пасти пышет пламя. А вот русалка с длинными золотистыми волосами, руками она прикрывает свою наготу; какое-то насекомое, она в жизни таких не видела, с длинным хвостом и клешнями, как у краба; прыгающий тигр. Генри медленно поворачивается перед ней на кровати, и в золотистом освещении они являются ей, как персонажи сказочного театра. Она проводит рукой по змее на его спине, и от прикосновения ее пальцев кожа мелко дрожит.

Вдруг до нее доходит, что Генри лежит перед ней совсем голый, и она резко отдергивает руки.

— Такой красоты я в жизни своей не видела, — говорит она, сама удивляясь своим словам.

Он поворачивается к ней лицом, притягивает к себе, обвивает сплошь татуированными руками, и она не противится. Он целует ее, и еще раз, и еще, и еще.

Они не спят всю ночь. Он с ней очень нежен, но в первый раз ей все-таки очень больно. Он обнимает ее, и они лежат и разговаривают, пока сквозь щели в портьерах не просовывается первый утренний лучик света. Она расспрашивает его о татуировках, пытается понять, откуда они взялись. Он рассказывает, как в первый раз пришел к Хори Чио в Японии, сгибая руку, показывает, как пляшет дракон.

— Но ведь тебе приходится это все время прятать, — говорит она.

— Это совсем не трудно. Моюсь я всегда один. Их могут видеть только… — он нерешительно замолкает.

Женщины, думает она. Его другие женщины.

— Татуировщики. Но в Англии наколки никто не скрывает. У многих моих друзей есть татуировки. Даже у принца Уэльского и его сыновей, кстати, им делал их тот же мастер, который выколол моего дракона. А уж как только они себе сделали, остальным тоже захотелось. Забавно смотреть, как теперь они щеголяют татуировками, стараясь друг друга переплюнуть. Даже дамы.

Дора садится на постели.

— Дамы? — удивленно переспрашивает она.

Он смеется.

— Ну, да, дорогая. У дам английского высшего света это теперь модно. Сама увидишь. Как-нибудь мы с тобой съездим туда. Там есть известная лондонская красавица, леди Черчилль. Вокруг запястья у нее выколота змейка.

— А если ей не захочется ее показывать?

— Надевает перчатки или браслет. Но ей не нужно прятать ее. Женщины… они всегда подражают друг другу.

Дора секунду думает, гладя яркие рисунки на его руках.

— Я бы тоже хотела такую, — говорит она.

— О, нет, перестань, милая, к этому нельзя относиться легкомысленно.

— Но если те лондонские дамы носят татуировки, почему я не могу себе позволить? Ты что думаешь, мы тут в колониях недостаточно утонченные люди?

— Ш-ш-ш… Успокойся.

Он гладит ее волосы, целует их.

— Нет, что ты. Но подумай, ведь это навсегда. Если тебе вдруг захочется, чтобы ее не было, что-то не понравится, избавиться невозможно.

— Но мне очень нравится. Твои татуировки мне понравились сразу, с первого взгляда. Они для меня как часть самого тебя.

Она могла бы еще добавить: «они возбуждают меня», но промолчала. Они говорят ей о том, какой он опытный, повидавший свет и какая она еще вся домашняя. Ей до него расти и расти.

Они помолчали, наслаждаясь теплотой своих тел, гладкостью кожи.

— Ну, хорошо, — говорит он. — Если через месяц ты не передумаешь, я возьму тебя с собой, будет тебе татуировка.

И тогда, думает она, помимо обетов, они свяжут нас еще крепче, и мы будем вместе, покуда смерть не разлучит нас.

Прошло полчаса, как отбыли непрошеные гости, я безуспешно пыталась уснуть, и вдруг зазвонил телефон. Старинный механический звонок аппарата, стоящего внизу, трезвонил на весь дом, и ему вторил более современный, электронный звонок из дедушкиной спальни. Он звенел мрачно и раздражительно, звенел и звенел, а я представляла себе две пустые одиночные кровати, между ними аппарат, и никого, чтобы взять трубку. Я лежала и считала: пять раз прозвенел, десять, двадцать… пока звонки не умолкли.

Трубку снимать я не собиралась; не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что звонит один из родственников, чтобы отругать меня за архитектора. Пусть трезвонят, думала я. Не стану отвечать, и все. В конце концов я успокоилась и заснула. Мне приснился какой-то насыщенный событиями сон, но, проснувшись, вспомнить я ничего не смогла. Что-то такое мелькало в голове, но ничего конкретного, словно кто-то в другом конце дома играл на фортепьяно, но вместо цельной мелодии доносились только отрывочные звуки.

Весь день, вытянув ноги к обогревателю, я работала. Сама изумилась своей работоспособности. К вечеру, однако, почувствовала некоторую усталость. День выдался тихий, и после суток непогоды это было особенно жутковато; лишь издалека, с фермы, доносились какие-то звуки: лай собаки, блеянье овец, шум мотора, но это лишь подчеркивало мертвую тишину в доме. Шум речного потока снова затих, даже солнце выглянуло и светило на небе почти весь день. Но, сидя за письменным столом, я не могла избавиться от чувства, что в атмосфере дома произошли перемены. Сорочья усадьба всегда была наполнена скрипами и глухими стонами, это как раз меня не удивляло и не беспокоило, но теперь я слышала совсем другие звуки. Словно кто-то скребется. Тихонько постукивает. И даже вполне согревшись, я чувствовала странный поток холодного воздуха, будто позади, совсем близко, кто-то влажно дышал мне в затылок.

Я потихоньку встала и высунула голову в дверь. Почти наверняка звуки доносились из другого конца дома; я пошла по коридору в том направлении, прошла мимо спален и лестницы, ведущей на чердак. Коридор повернул под прямым углом направо, здесь были бывшие помещения для слуг, когда-то отделенные от остального дома комнатушки; теперь, после того как передвинули стенку, они составляли с домом единое целое. Здесь были устроены крохотные спаленки, с узенькими, продавленными односпальными кроватями, на которых мы спали в детстве. В одной вот из этих комнат однажды туманным утром меня разбудила странная, жутковатая музыка, идущая со стороны ближайшего пастбища, словно струны арфы, усиленные неподвижным воздухом. До сего дня я не знаю, как она добилась столь задушевного звучания; много раз я пыталась повторить его, но у меня не получалось.

Дверь в помещение с винтовой лестницей, ведущей в башню, была слегка приоткрыта. Я распахнула ее и попала в чистое, тихое местечко: всюду книжные полки, а на стенах рамки с насекомыми под стеклом. Здесь не было беспорядка и хаоса, как в других комнатах. Я иногда думала, правда, не имея на это ни одного подтверждения, уж не здесь ли стоял некогда шкаф с диковинками Генри. Что-то было странное в этой прячущейся за дверью, больше похожей на дверцы посудного шкафа, комнате с ее несоразмерностью и полукруглой формой. Дедушка рассказывал, что он якобы слышал, как Генри подолгу мерил ее шагами, что-то бормоча себе под нос; комната и в самом деле казалась самым подходящим местом для сумасшедшего, который, терзаясь раскаянием, вслух вспоминает свое прошлое. Как и башня, конечно, эта комната меньше всего подходила для хранения ценных вещей: окна со всех сторон, насквозь продувается ветрами и просвечивается солнцем.

Снова послышались звуки, уже ближе, где-то прямо над головой: что-то тихо позвякивало, пощелкивало. Я почувствовала покалывание в висках. И вместо того чтобы ретироваться, я решила подняться наверх, впервые за двадцать лет. Даже если я ничего не обнаружу, башня будет для меня прекрасным наблюдательным пунктом. Оттуда я смогу видеть Сэма, убедиться, что он далеко и все эти звуки мне просто почудились. Возможно вполне рациональное объяснение — птичка, например, залетела и никак не может выбраться.

Винтовая лестница спиралью уходила наверх, ступеньки такие узенькие, что у меня свисали пятки. Дверь наверху была закрыта, и на лестнице было совершенно темно. Чтобы открыть ее, пришлось приналечь всем телом. Я ожидала, что меня ослепит поток света, но там оказалось довольно мрачно. Окна были закрыты ставнями. Было промозгло, холодно и чем-то пахло. Дымом. Да, дымом залежавшегося табака. Я медленно обошла вокруг колонны, образованной продолжением лестничного колодца; в ушах послышался приглушенный шум. Я закрыла глаза и сделала еще несколько шагов.

Она снова была там, под дальним окном. В сумеречном свете виднелась ее бледная спина, безжизненно повисли блеклые волосы. Напряженная спина сосредоточенно сгорбилась над каким-то предметом: она не слышала, как я вошла. Над лопатками возникла и зависла птичка, порхая крылышками; казалось, еще секунда, и она сорвется с места и улетит. В помещении было совершенно тихо, слышалось только мое дыхание. Еще немного, и она услышала меня и, не вставая, настороженно выпрямилась; плечи ее начали разворачиваться ко мне. Сейчас я увижу ее лицо. Все происходило точно так, как и в тот день, много лет назад. Возможно, она и не покидала этой комнаты, все это время ждала, когда я вернусь. Я закрыла глаза. Прошла бесконечная минута, вдруг в спину мне ударил резкий порыв холодного ветра, и дверь на винтовую лестницу с грохотом захлопнулась. Я инстинктивно обернулась, чтобы узнать, кто это сделал, и как раз успела увидеть, как, дрожа, опускается штора. Ясно: открытое окно, сквозняк.

Я снова повернулась к ней, но ее уже не было. По спине побежали холодные мурашки, не поворачивая головы, одними глазами я посмотрела направо, потом налево…

— Эй! Есть тут кто-нибудь?

Единственным ответом было шуршание шторы на сквозняке. Я отдернула ее, чтобы впустить в комнату свет и закрыть окно. Хотя прежней фигуры нигде не было видно, комната не была пустой. В одном из окон торчала подзорная труба. Вдоль стены, где только что сидела она, лежал, весь покрытый пятнами, комковатый матрас, а рядом сбитое в кучу серое армейское одеяло. На полу — пепельница, переполненная окурками сигарет-самокруток; вот откуда этот противный запах. Я подошла и пнула ногой матрас; невозможно узнать, давно ли он здесь и когда на нем лежали в последний раз? Был ли здесь кто-то все это время? Спал здесь? Жил? Мне стало не по себе, было еще более страшно, чем несколько минут назад. С призраками я бы еще справилась, но вот с непрошеными гостями, которые курят самокрутки, — это вряд ли.

Да-да, это уже, пожалуй, слишком. Вряд ли мои дела в Сорочьей усадьбе закончились, но пора сматывать удочки. Этот дом всегда мне казался местечком жутковатым, но теперь я по-настоящему испугалась.

Я попыталась открыть дверь на лестницу, но она не поддавалась. Я толкнула сильней. Стала отчаянно дергать ручку, пока у меня не заболело плечо. Нет, эту дверь не заело, она заперта!

— Помогите! — закричала я и забарабанила в нее кулаками, но услышать меня мог разве только тот, кто закрыл дверь, если, конечно, мне это все не снится.

Нет, надо успокоиться и попробовать найти другой выход. Я поискала взглядом, чем ударить по ручке двери, но ничего подходящего не нашла. Подошла к открытому окну. Оно выходило на север, на реку, отсюда были видны ее извилины, и теперь, когда закончились дожди, она снова превратилась в мирную, тихую речку. На западе садилось солнце, облака пылали золотистой каймой. Я перешла к западному окну, где стояла подзорная труба. По одному из огороженных пастбищ на склоне холма кто-то ехал на квадроцикле, и с обеих сторон бежали собаки. А перед ними волнистым потоком спускалось вниз овечье стадо. Я быстро заглянула в окуляр трубы: да, это Сэм, впрочем, может, и Джош, отсюда не разобрать. Нет, все-таки Джош, он человек крупный, гораздо шире Сэма в плечах, волосы темнее, и осанка более солидная. У калитки стоял еще кто-то и смотрел на стадо, не понять, мужчина или женщина, в дождевике и в шляпе, хотя интуитивно я чувствовала, что это женщина или девушка. Она была невысокого роста и опиралась на калитку, не горбясь.

Но они слишком далеко и моих криков не услышат, да и увидеть меня не смогут в башне на таком расстоянии. Я знала, что на самом верху башни была небольшая площадка и к ней вела железная лестница. Добраться туда было довольно легко, хотя прежде я никогда этого не делала. Отец одной из моих детских подруг однажды сорвался с крыши и сломал себе позвоночник, и это надолго отбило у меня охоту к подобным приключениям. Но сегодня надо было действовать решительно. Я шире распахнула окно, задрала юбку, заткнув ее за пояс, поднялась на цыпочки и закинула ногу. Крепко вцепившись руками в оконную раму, перегнулась через подоконник. До лестницы оставалось несколько футов, и я понемногу стала вытягиваться к ней, забыв о том, что смертельно боюсь высоты. Руки мгновенно вспотели и стали скользкими, я едва дышала от страха. В конце концов мне удалось ухватиться за нижнюю перекладину, и, отдохнув, я приготовилась к короткому восхождению.

Добравшись до верха, я спрыгнула на площадку и села на корточки, чтобы отдышаться. Юбка немедленно намокла в грязной луже, наполненной желтыми листьями, и мне опять пришлось встать.

Зрелище отсюда было великолепное. Неужели я никогда сюда не влезала? Здесь, на самой верхотуре, казалось, что ты — парящая над фермой птица, так далеко было видно вокруг. Мое хрупкое тело обдувал резкий, пронизывающий ветер, но холода я почти не чувствовала, не до того было: я все вертела головой, осматривая крыши дома, дымовые трубы, башенки на стене и всю территорию фермы, до самого горизонта. Землю, принадлежавшую моему семейству в течение пяти поколений, которая теперь, очень скоро, будет потеряна для нас навсегда.

Послышалась какая-то возня, я посмотрела налево и на одной из печных труб увидела удивленно разглядывающих меня парочку сорок: откуда это, интересно, на такой высоте взялся человек? Они о чем-то между собой потрещали, снялись и улетели, предоставив меня моей судьбе.

На далеком пастбище все еще виднелись человеческие фигуры, но было совершенно ясно, что привлечь их внимание — напрасная трата времени. Я на всякий случай пару раз помахала руками, но они были слишком далеко.

Делать нечего, надо решать, как спуститься с крыши самостоятельно. Солнце опустилось уже совсем низко, следовало поторопиться. Скоро стемнеет, а мне бы очень не хотелось оставаться здесь всю ночь, я бы замерзла до смерти.

Я никогда не считала себя везучей. Слишком много на мою долю досталось несчастий. И стоя на этой башне, тщетно стараясь найти местечко на крыше, по которому можно было бы спуститься вниз, не поскользнувшись на черепице и не убившись насмерть, я так была поглощена этим занятием, что не сразу обратила внимание на звук; на это я уже не смела и надеяться.

Он доносился с востока, откуда как раз дул ветер; я повернулась туда и увидела, что его порывы обрывают с тополей последние листья и несут их к дому, чтобы потом собрать в сточных канавах. Это было низкий рокот мотора, звучащий то громче, то тише, когда машина делала поворот, карабкалась вверх по склону или катила вниз в холмистой местности фермы.

Я стояла и ждала. И вот в поле зрения показался старый, светло-желтый «Мерседес» Чарли. Я радостно засмеялась. Впервые в жизни мне вдруг стало так легко на душе, никто еще одним своим видом не приносил мне столько радости. Я подпрыгивала от нетерпения и махала рукой, но он, конечно, меня не видел; сидит, наверное, сгорбившись за рулем, и осторожно объезжает лужи, чтобы не пачкать свой любимый, свой образцовый автомобильчик. Машина подъехала к дому, и мне ее стало не видно. Оставалось только ждать и надеяться, что он услышит мои отчаянные крики, надо только кричать погромче, чтобы их не унесло ветром.

Хлопнула тяжелая дверца машины, и послышался скрип подошв по гравию дорожки. Я сделала полный вдох и что было силы закричала.

На мгновение скрип гравия стих, но потом возобновился. Я слышала, как открылся и закрылся багажник машины.

— Чарли! — снова заорала я.

Шаги затихли. Это было отчетливо слышно.

— Роза?

Насколько хватило смелости, я перегнулась через ограждение башни.

— Я здесь! На башне!

На этот раз он не отозвался. Слышно было, как он поднимается по ступенькам крыльца.

Ветер доносил до моих ушей каждое его движение, но, видимо, по той же причине он меня не слышал. Вот он постучал в парадную дверь.

— Чарли! — снова закричала я. — Я здесь, наверху!

Снова раздались его шаги по гравию. А, вот он, стоит на газоне и смотрит вверх, прямо на меня.

— Какого черта ты туда залезла?

Я рассмеялась. Ах, если бы можно было прыгнуть прямо к нему в руки!

— Меня тут кто-то запер. Поднимись в башню и отопри дверь. Пожалуйста, — добавила я.

— Хорошо, только парадная дверь тоже заперта.

Проклятье. Это я ее заперла. Как же теперь ему войти в дом?

— Придется разбить окно. Пожалуйста, поскорей. Я здесь до смерти замерзла.

Я села на корточки, сжалась и, чтобы укрыться от ветра, обхватила себя руками, ожидая услышать звон бьющегося стекла; но так и не услышала. Зато пять минут спустя прямо подо мной раздался его голос; я испуганно вздрогнула.

— Роза!

Когда я добралась до самого низа лестницы, он высунулся как можно дальше из окна, протянув мне руку, я ухватилась за нее и кое-как, стараясь не сорваться, доползла до него. Он втащил меня в окно, и я обняла его — крепче я в жизни никого не обнимала.

— Слава богу, — промычала я ему в шею. — Не представляешь, как я рада тебя видеть. Я думала, мне конец.

— Ну, ладно, — сказал он, сам, видимо, ошеломленный. — Расскажешь после, что ты там делала, но дело в том, что дверь в башню была не заперта. Даже была слегка приоткрыта. Тебя там никто не держал.

Щеки мои запылали.

— А как ты пробрался в дом?

— Легко. Дверь на кухню была открыта. Как всегда.

— Но я же ее заперла!

— Оказывается, нет. Да и с чего бы вдруг?

Я ничего не ответила.

Переступая порог, она сразу понимает: что-то переменилось. Пол под ногами гладок и чист, в воздухе все так же пахнет табаком, но его заглушает густой аромат сирени. Здесь светлее, но свет мягче: абажуры на лампах из прохладного матового стекла. На окнах и на двери, ведущей в глубь дома, бархатные портьеры. Приколотые к стене булавками, выцветшие и свернувшиеся бумажки с рисунками исчезли, теперь образцы рисунков нанесены прямо на обои: несущиеся на всех парусах по волнам корабли и прочее, словом, все, что придется по душе настоящему морскому волку.

Портьеры дрожат и расходятся. Между ними проскальзывает молодой человек и, опустив глаза в пол, кланяется.

— Мистер Макдональд готов нас принять? — спрашивает Генри.

— Да, сэр. То есть он просит вас пройти и немного подождать. Он говорит, что юной леди кое-что может быть любопытно.

Мальчишка опять исчезает за портьерой.

— Но здесь все так изменилось, — говорит Дора.

Генри берет ее за руку.

— Это все твоими стараниями? — спрашивает она.

— Я хочу, чтобы все было так, как в Лондоне. Чтобы тебе делали татуировку не в грязной мастерской, а в приличном помещении. Макдональд был очень любезен и не отказал мне, когда я предложил оплатить перемены. Пойдем?

Пропуская ее вперед, он отодвигает портьеру, и она входит в заднюю комнату.

Макдональд работает — они пришли, как раз когда он делает татуировку. Но не матросу, как можно было бы ожидать, а даме. В кресле с прямой спинкой сидит женщина, локоть ее покоится на подлокотнике, подбородок уперся в запястье. В другой руке сигарета. Она лениво наблюдает, как входит Дора; взгляды их встречаются. На ней только панталоны и нижняя рубашка, спущенная так, что плечи и верхняя часть груди обнажены, как и руки тоже. Макдональд наклонился над ее спиной, он сосредоточенно орудует иголкой. Женщина делает глубокую затяжку и струей пускает дым вверх, не отрывая пристального взгляда от Доры. Лицо ее неподвижно, но Дора видит, что глаза ее смеются.

Дора никогда в жизни не видела такой красавицы. Если хоть на минуту забыться, можно подумать, что очутился в каком-то ином мире. Волосы у нее цвета патоки, губы натурального ярко-розового цвета. Вся верхняя часть груди и руки покрыты татуировками, но не как у Генри, отдельные изображения и каждое само по себе; наколки сделаны сплошь, впритык, почти не осталось свободного кусочка ее натуральной кожи цвета сливок. Ноги, невероятно длинные и мускулистые, она вытянула вперед; панталоны задраны до бедер, обнажая множество декоративных ленточек, мотыльков, цветочков и прочие изображения. Такое впечатление, что под одеждой тело ее скрывает еще один наряд. Дору влечет в комнату, поближе к этой женщине, поближе к кружащимся, кувыркающимся, трепещущим рисункам, ей самой хочется пуститься с ними в пляс. Вдруг кто-то берет ее за руку и тянет назад.

— Ради всего святого, — говорит муж, — зачем вам понадобилось показывать это моей жене?

Макдональд прекращает работать и поднимает голову.

— Я подумал, может быть, ей захочется посмотреть, как наносят татуировку еще одной даме.

Лицо его спокойно и безмятежно, на нем не видно ни раскаяния, ни дерзости.

— Пошли, Дора, — говорит Генри. — Мы подождем в той комнате.

Дора хочет протестовать, хочет сказать, что ничего не имеет против того, чтобы посидеть здесь. Что ей хочется подойти к этой женщине, потрогать ее наколки, заговорить с ней. Но она послушно идет за мужем. Она чувствует, что в жилах его закипает кровь.

— Генри, дорогой…

Жестом он заставляет ее замолчать. Когда говорит он сам, голос его звучит тихо и нарочито спокойно:

— Какая наглость, и это после того, что я сделал для этого человека. Предположить, что у тебя может быть что-то общее с этой… бабой, с этой балаганной шутихой.

— Но я совсем не такая, как эта женщина. Мы знаем это. И я не прочь поглядеть на нее, что тут такого? Она мне показалась очень… любопытной.

Дора скрывает истинные свои чувства: зрелище длинных, татуированных рук и ног этой женщины волнует ее, и это волнение сродни с вожделением к ней и желанием самой стать такой, как она.

Проходит несколько минут молчаливого ожидания; Дора чувствует, что Генри больше не сердится. Наконец снова появляется мальчик, а за ним следом та женщина, только теперь одетая. Она в перчатках, на ней закрытое платье, шея скрыта кружевным воротничком. Выглядит совершенно респектабельно, если не говорить про истоптанные и грязные ботинки. Шляпка тоже, пожалуй, не скажешь, что элегантная: безвкусная и вычурная, с фальшивой виноградной гроздью и яркими шелковыми цветочками.

Доре хочется заговорить с ней, но слова застревают в гортани. Генри не смотрит, уставился в пол, но, когда женщина подходит к двери, Дора видит, как он вскидывает глаза, и ей кажется, во взгляде его тускло горит волчий голод.

Подойдя к двери, женщина оборачивается.

— Надеюсь, до скорой встречи, — говорит она, глядя на Генри, а потом переводит взгляд на Дору.

И, сделав едва заметный книксен, исчезает, лишь треньканье дверного звонка говорит о том, что она только что здесь была.

— А что эта женщина, — обращается Дора к Макдональду, когда тот, уже склонившись над ее рукой, выкалывает ей на запястье золотисто-зеленую змейку, — это вы про нее нам рассказывали?

— Ее зовут Люси, — отвечает татуист. — Да, это она. Настоящая красавица, вы не находите? Скоро к нам приезжает цирк братьев Квирк. Советую сходить на представление. Это очень… — он умолкает, стараясь подобрать нужное слово, и когда произносит его, Дора догадывается, что он пытается говорить языком, понятным ей, языком не порта, а гостиной, — …увлекательно.

Дора молчит, она прислушивается к ощущению боли колющих иголок. На этот раз ей куда более комфортно; она сидит, свободно откинувшись в шезлонге, рука ее покоится на маленьком столике рядом.

Генри тоже не скучает: он позволил ученику Макдональда сделать ему наколку на ноге, маленького паучка, и у мальчишки неплохо получается; муж и жена лежат бок о бок, и время от времени руки их находят друг друга. Дора чувствует, как по ним проходит ток — одинаковые ощущения порождают искры и потрескивания, словно статическое электричество. Макдональд тоже это чувствует, она уверена в этом. Он ерзает и вздыхает на своем месте, поглядывая на их переплетенные пальцы. Он считает их чудаками, но ничего не говорит, да ему и не положено. Генри хорошо ему платит, он должен держать себя в рамках.

В экипаже, несущем их обратно в гостиницу, они глаз не могут оторвать друг от друга: Доре кажется, что взгляд его насквозь прожигает ей платье. Генри кричит вознице ехать быстрее, но дорога в холмах опасна, много резких поворотов и отвесных обрывов прямо в бушующие воды океана. Но за окошком виден один только мрак; до самых островов далеко на юге, покрытых льдами, нет ничего, кроме черной ночи.

Добравшись до своего номера, они бросаются в постель и неутомимо предаются любви; засыпают лишь под утро.

Моя лошадка погибла в августе, когда мне исполнилось тринадцать лет. Рано утром меня разбудил какой-то грохот и громкий крик, потом донеслось ржание лошадей, которые перекликались в утреннем тумане, чавканье копыт по грязи. Я выглянула из окна своей крохотной спальни и увидела их плывущие сквозь туман силуэты. Потом донесся другой звук, словно кто-то дергал струны; эта жуткая мелодия плыла по воздуху к дому, повторяясь снова и снова. Понять, что это такое, было невозможно.

Я выскочила из дома в одной пижаме, сразу за мной, натягивая пальто, выбежал дедушка. Я даже не стала задерживаться, чтобы надеть резиновые сапоги, гравий больно колол босые ступни, и от холода и сырости пальцы на ногах быстро замерзли. И только возле ворот я заметила в руках у дедушки винтовку.

Моя маленькая лошадка Лили, которую я обожала, на которой училась ездить верхом, которую каждое лето, что проводила здесь с семилетнего возраста, холила и лелеяла, лежала передо мной бесформенной массой, запутавшись в натянутой на столбы ограждения проволоке. Бока ее судорожно поднимались и опадали, ей было страшно. Опираясь на одну ногу, она пыталась подняться, но вместо этого снова и снова натыкалась на проволоку, и это движение было исполнено какого-то жуткого ритма. Так вот что вызвало этот красивый и вместе с тем тревожный звук, эту мелодию, которая вот уже двадцать лет снова и снова звучит у меня в ушах и снится в кошмарах. Мы с дедушкой смотрели на нее, как парализованные. Потом Лили издала мучительное ржание и сдалась. Задняя нога ее была надсечена, из нее текла кровь, она развернулась под неестественным углом, словно была вывихнута. Она подняла гнедую головку, и ее глаза с белыми ободками печально посмотрели на нас.

До сего дня мы не знаем, почему Лили пыталась перепрыгивать через ограду, поскользнулась ли она, отталкиваясь от земли, или просто не взяла высоту. Порасспросить бы об этом сорок, неторопливо прогуливающихся вокруг, пока мы пытались ее успокоить. Неистовые, безумные рывки нанесли еще больше вреда ее израненному телу, и в конце концов дедушка приказал мне отвернуться.

Грохот выстрела эхом прокатился по накрытой серым туманом долине. С громкими криками взлетели сороки, и это сочетание звуков словно накрыло меня с головой, сопровождаемое повторяющимся в тишине эхом. Обхватив руками окоченевшее тело, я закрыла глаза. Облепленные грязью ноги совсем окоченели. Дедушка схватил меня в охапку, поднял и понес, стараясь держать так, чтобы мне не было видно затихшей лошади. Грубая шерсть его пиджака царапала мне лицо. От него пахло ланолином и бабушкиными сигарками.

На этом можно было бы считать этот эпизод исчерпанным, если бы не то, что произошло потом. Дедушка приказал Джошу, который был тогда еще только рабочим фермы, взять заступ и похоронить лошадь. В тот день, как частенько и раньше, я вышла пройтись вверх по склону холма, мимо псарни, чтобы сверху полюбоваться закатом. Дедушка считал, что это занятие развивает во мне меланхолию, но как мне нравилось наблюдать за людьми из башни, так и подглядывать сверху за жизнью дома, видеть, как они ходят там внутри, любоваться дымом из труб, висящим в неподвижном воздухе. А в тот день мне позарез нужно было где-нибудь побыть одной.

Приблизившись к псарне, я увидела, что с другой стороны на маленьком грузовичке к ней подъезжает Джош. Съехав с дороги, он помахал мне рукой и подал назад, туда, где отчаянно лаяли собаки, которые в своих загончиках словно с ума посходили. Что-то заставило меня остановиться и посмотреть, что будет дальше.

Джош вышел из кабины и подошел к кузову. Он принялся вытаскивать из него и бросать на землю какие-то большие, тяжелые куски. Собачий лай перешел в пронзительный визг, они бешено бросались на двери своих клетушек. Закончив разгрузку, Джош выпустил собак, а сам отступил в сторону, и они жадно бросились на мясо, с рычанием вгрызаясь в него. Джош стоял рядом, уперев руку в бок и сгорбившись, словно держал на плечах тяжелый груз. Потом он медленно поднял голову и увидел, что я стою неподалеку. Безрадостно махнул рукой в сторону собак, у меня на глазах рвущих на части и пожирающих мою лошадку. Умирать буду — не забуду довольного выражения на его узеньком лице.

Вот после этого случая я и перестала есть мясо. Всякий раз, глядя на него, я вспоминала Лили и отвратительную сцену, как ее труп скармливают собакам. Она не заслужила этого, как и любое другое животное. С таким же чувством я стала относиться и к таксидермии: она для меня — дань уважения, проявление любви к объекту моей работы, дело, которое возвращает животному его достоинство после смерти, к тому же я всякий раз погребала останки в землю и сажала на могиле дерево. Какая я была идеалистка!

Потом я слышала, как дедушка кричал на Джоша, угрожая уволить его. Сидя в своей узенькой комнатушке, из которой я отказывалась выйти, пока не приехала мама и не уговорила, сказав, что мы немедленно уезжаем, возвращаемся в город. В следующий раз я приехала в Сорочью усадьбу через много лет и с Джошем больше не разговаривала.

Крошечные ящерки, сворачивающиеся в его ладони, словно ленточки. Странные непуганые птицы с зачаточными крылышками: смелая и нахальная уэка,[45] застенчивая киви, ведущая ночной образ жизни. Болотная курочка, или пукеко, с голубыми перьями и красными лапками; испуганно тряся хвостиком и показывая ему свои беленькие нижние перышки, она перед тем, как он стреляет в нее, подает сигнал опасности другим птицам. Многоножки с красивыми лапками и великолепная гигантская уэта[46] с длинными, усеянными колючками задними лапками, которыми она ловко отбивается от врага, с усиками, длина которых в несколько раз превышает длину ее тела; она отчаянно сопротивлялась, но он в конце концов поймал ее целой и невредимой; она едва уместилась в банке, где он и усыпил ее. И единственное млекопитающее, для которого Новая Зеландия является родиной, футлярокрыл — летучая мышь, из которой сделать чучело оказалось трудней, чем ожидалось, но он постарался, и получилось прекрасно; несмотря на малые размеры, выглядит очень свирепо.

Ну и, конечно, гуйя.

Всю свою добычу Генри тщательно упаковывает к отправке, но гуйю последние несколько часов путешествия держит в руках. Он хочет подарить ее Доре. Это первое, что она должна увидеть, когда он приедет. Пусть знает, что разлука стоила того, что он вернулся к ней не с пустыми руками.

Под легким моросящим дождиком его экипаж едет по дороге. Впереди на фоне прекрасного пейзажа красиво маячит Сорочья усадьба. Он не устает любоваться своим домом, когда дорога переваливает через небольшой холм и сворачивает от реки, несущейся сейчас быстрей, чем обычно, да и уровень воды выше; должно быть, пока он был в отъезде, здесь шли дожди.

Он спрыгивает на землю, бережно держа гуйю в руках.

— Дора! — кричит он, глядя на окна.

В одном из них на мгновение, как призрак, мелькает ее лицо и сразу исчезает. Она встречает его внизу, у самой лестницы; он едва успевает поставить гуйю на боковой столик, как она бросается к нему на шею.

— Дай хоть посмотреть на тебя, — говорит Генри.

Он пытается оторвать ее руки, но она вцепилась в него, как клещ. Щеки ее пылают, прижимаясь к нему, дыхание влажное. Ему хочется поднять ее на руки и немедленно отнести наверх. Он отступает на шаг и, держа ее за руки, всматривается ей в лицо. Однако она прячет глаза. Он потрясен тем, что видит: Дора страшно исхудала, волосы нечесаные, жирные и полны перхоти. Глаза красные, словно она целую неделю плакала.

— В чем дело? — спрашивает он, снова беря ее за руки.

Она молчит, только всхлипывает. Он ведет ее в гостиную и усаживает в кресло; она судорожно держится за живот, сжимая в пальцах его носовой платок.

Генри опускается рядом на стул и ждет.

Дора горестно качает головой.

— Ни в чем, — отвечает она. — Просто я очень скучала по тебе, вот и все.

Она краснеет, словно признание смущает ее. Его самого тоже охватывает смущение.

— Не может быть, — говорит он. — Должно быть что-то еще.

Она начинает сердиться.

— Ты что, принимаешь меня за дурочку? За все это время я получила от тебя только одно письмо! Ты совсем обо мне забыл!

Он вскакивает и смотрит на нее сверху вниз. Глаза ее широко раскрываются, она закусывает губу. Плечи его начинают трястись. Надо скорей выйти из комнаты, уйти от нее подальше: тело его содрогается, и остановить эти судороги можно, только собрав всю силу, бушующую у него в груди, в единый кулак и обрушить ее на что-нибудь. Или на кого-нибудь.

В передней Генри видит свою гуйю и хватает ее. Он смотрит на нее, на свои вцепившиеся в нее дрожащие пальцы, невероятным усилием воли заставляет себя поставить эту великолепную птицу обратно на столик, и изо всей силы кулак его наносит сокрушительный удар в стену над ней.

Для завершения татуировки потребовалось два сеанса: первый для того, чтобы черной тушью нанести контуры гуйи и основные линии, а через несколько дней уже исполнить все в цвете. Ей бы очень хотелось увидеть татуировку своими глазами, но приходится смотреть с помощью нескольких зеркал, и Дора не уверена, видит ли она рисунок так, как он выглядит на самом деле, или изображение зеркальное, то есть обратное. Но ясно одно: татуировка великолепна. Гуйя у нее на спине как живая, кажется, сейчас взмахнет крыльями и слетит, и вместе с тем изображение, несомненно, стилизовано. Макдональд позволил себе некоторые художественные вольности, и это лишь подчеркнуло естественную красоту птицы, она совершенно органично смотрится на ее спине и лопатках.

Спина у нее болит, и пока она спит только на боку и на животе, но результат стоит этих маленьких временных неудобств. Проходит несколько дней, как приехал Генри, тоску, вызванную долгим его отсутствием и известием о ее беременности, как рукой сняло. Словно введенная под кожу тушь пробуждает в ней жизненные силы, и они, пульсируя, проникают в кровь, которая гонит их до самых кончиков пальцев. Она постоянно находится в возбужденном состоянии, словно ожидает какого-то чуда, и каждый поступок ее кажется ей важнее и значительней предыдущего. Плечи ее будто светятся, она это ясно чувствует. Интересно, думает она, похоже ли это на опьянение?

Они остаются в городе, ходят в театр и на скачки. Энергия бьет в ней ключом, каждую ночь они предаются любви с таким самозабвением, словно у них эта ночь последняя. Она снова хочет ехать к Макдональду, ей не терпится еще раз услышать пение электрической иголки на своей коже, но Генри говорит: в другой раз, он должен вернуться на ферму, проверить, как идут дела; они отправятся через месяц.

Целый месяц. Экипаж с грохотом мчится в сторону имения; Дора кладет руку на живот, прикидывая его объем и размышляя о том, когда нельзя уже будет скрывать эту новую, растущую в ней жизнь. Генри отчего-то в дурном настроении, это случается с ним в последнее время все чаще. Говорит, что с ней это никак не связано, просто с утра чувствует на душе какой-то мрак и ничего не может с этим поделать. Но он явно не хочет на нее смотреть, и ее преследует чувство, что она ему противна. Неужели он догадывается о ее положении и злится на нее? Она понимает, что он уже устал от домашней жизни и страстно желает снова отправиться в путешествие, в горы или на Северный остров, на поиски новых сокровищ. А может быть, он устал от нее и хочет вообще покинуть эту страну, вернуться в Англию и его здесь удерживают только обязательства перед фермой?

Подъезжая к Сорочьей усадьбе, она чувствует, что жизненные силы, которые ей подарила тушь, иссякают. Она любит этот дом, ведь Генри восстановил его для нее, но он такой большой и такой холодный. Наверное, вот в таких домах должны водиться привидения, да, они любят подобные дома, а может, просто там заблудились и плутают в бесконечных закоулках и потайных комнатах, не в силах найти выход в мир иной.

Генри с утра до вечера пропадает на ферме, и она целиком посвящает себя домашним делам. Управляющий слегка даже напуган ее рвением, но терпеливо выслушивает ее бесконечные вопросы о расходах на еду и дрова, на челядь, об усердии слуг и садовников. Дора понимает, что занимается этим только потому, чтобы меньше думать — мрак на душе, о котором говорит Генри, проникает и к ней в душу, словно дом влияет на них обоих.

Однажды утром она просыпается довольно поздно; в апреле солнце встает уже не так рано, и листья на деревьях начинают желтеть. Генри еще спит, обнимая ее во сне и прижавшись к ней всем телом, и ей приятно ощущать его тепло.

Он открывает глаза и бормочет ей в ухо что-то неразборчивое.

— Доброе утро, — повторяет он более отчетливо и, сладко потягиваясь, отпускает ее.

— Что ты сегодня делаешь? — спрашивает она.

— Встречаюсь с управляющим, но это совсем не долго. А потом я в твоем распоряжении. Хочешь, устроим пикник на берегу реки, если погода будет хорошая?

Дора с сомнением смотрит на занавески.

— А ты не слышал, как ночью по крыше стучал дождь? — спрашивает она. — Да что там, тебя и землетрясением не разбудишь.

В полумраке она едва разбирает цифры и стрелки на часах: десять минут восьмого, а еще так темно, сквозь щели в шторах едва сочится какая-то серость. Она выскальзывает из постели, подходит к окну и слегка раздвигает их.

Дождь все еще идет, глухой и безнадежный. Зарядил, думает она. Если открыть окно, станет слышно, как шумит река.

— В такую погоду хороший хозяин собаку не выгонит из дома.

Она шире раздвигает шторы и поворачивается к нему.

— Ну, что ж, дела есть дела, — говорит он. — Надо кое-что закончить на ферме. А потом давай устроим себе что-нибудь приятное, Дора. Можно в город съездить, если хочешь. Даже договориться о какой-нибудь экспедиции. Если ты не против.

— Я, против?

Она смеется и бросается к нему на кровать.

— Да вы просто осчастливили меня, мистер Саммерс.

Но когда Генри, позавтракав, уезжает, к ней снова возвращаются слабость и тошнота. Горничная, кажется, слишком туго затягивает на ней корсет, Дора беспокоится, не раздавит ли он ребенка, и приказывает ослабить шнуровку. Пупок торчит больше обычного — неужели Генри обратил внимание? С недавнего времени она раздевается в темноте, а то, что не видят его глаза, руки не чувствуют.

Ну как в таком состоянии путешествовать, подвергаться опасностям?

Она отправляется в комнату, расположенную в нижней части башни, где хранится коллекция Генри. Здесь она дышит воздухом дальних стран — Африки, Южной Америки, Индии, Японии, южных островов Тихого океана. Комната постепенно наполняется, вещи сдвигают теснее, нужно место для костей птицы моа, для новых насекомых, для искусно набитых ее мужем птичьих чучел. Они смотрят на нее: сидящие на тоненьких веточках большие зеленые попугаи с крепкими и острыми когтями, изысканными веерообразными хвостиками, сорока, вытаращившая на нее свои глазки, совсем как живая, как и те, что прогуливаются вокруг дома и строят гнезда в дымовых трубах.

Она всматривается сквозь стекло шкафа, разглядывая плавающих в жидкости змей; а это что там такое… неужели? Да это же двухголовый котенок, словно висящий в луче света. От неожиданности она делает шаг назад. Она и не догадывалась, что Генри настолько психически нездоров… но ведь это просто диковинка, такая же, как и более экзотичные, хотя и одноголовые создания. Интересно, почему она не замечала его прежде? Не отдавая себе в этом отчета, Дора снова подходит ближе, чтобы рассмотреть внимательней. Она ничего не имела против, когда Генри отговаривал ее заглядывать сюда, ей было достаточно смотреть на яркие хохолки птичек, на злые глаза млекопитающих, на сверкающие крылышки насекомых за стеклом, повешенных в рамках на стену. Банки же эти незаметны, ничем не выделяются. Их содержимое бледно, и только вглядываясь, начинаешь различать формы. Человеческая рука. Сердце ее бьется все сильнее. Как это отвратительно! Похожа на руку пугала, вырезанную из репы.

Она пробует открыть дверцу шкафа, ожидая, что он заперт на замок, но она легко открывается. Она отодвигает банку с человеческой рукой в сторону, шарит позади нее и вытаскивает первую, к которой прикасается.

— О, господи, — произносит она вслух.

Руки ее начинают дрожать, когда она видит то, что она сначала приняла за морскую актинию; в свете лампы оно медленно поворачивается перед ней внутри банки. Это человеческий детеныш. Только он очень мал, и ей становится ясно, что это еще не родившийся ребенок. Голова его по сравнению с тощим тельцем непропорционально велика, глаза огромны, под кожей густая сетка кровеносных сосудов.

Внутри ее тоже что-то шевелится: уж не просится ли уже на свет божий зародившаяся в ней жизнь… или это ее внутренности переворачиваются при виде утробного плода.

Но это еще не все, она чувствует, это далеко не все. Она вытаскивает еще одну банку, видит в ней крохотную ножку ребенка и не может сдержать слез; ей очень жалко и этого ребенка, и его мать. И себя тоже жалко. Руки ее тянутся к полкам независимо от ее воли, отодвигая в сторону угрей и прочих заспиртованных животных, пока в самом конце шкафа не натыкаются на банку, откуда на нее смотрит чье-то лицо… это лицо ребенка. Она осторожно, держа двумя руками, извлекает ее и видит на этикетке одно слово: «Оспа». В банке плавает отделенное от головы студенистое рябое лицо, маска с дырами вместо глаз. Бывшее лицо ребенка. Это уже не какая-нибудь диковинка, предмет страстных желаний заполучить его в свою коллекцию, чтобы потом любоваться. Это было когда-то маленьким ребенком.

Банка выскальзывает у нее из рук и вдребезги разбивается о пол. Жидкость заливает ей платье, ноги, и детское личико шлепается на пол, как мертвая рыбина. Ей кажется, что она собственной кожей ощущает его холодную плоть.

Дора кричит, отшвыривает его ногой и отскакивает в дальний угол комнаты. Так вот почему он не хочет детей. Вот что происходит с ними, когда они заболевают или умирают, — они становятся трофеями подобного шкафа. Надо сделать все, чтобы защитить ребенка, которого она носит в себе, а это значит, она должна оставаться дома и делать все, чтобы уберечь его от любой опасности. К черту Генри и его дикие приключения. Она опускается на пол, кладет голову на колени и рыдает.

Всего через несколько минут в таком положении ее находит Генри.

Он бежит к ней, но под ногами его хрустит стекло, и он застывает на месте как вкопанный.

— Что это? Что тут случилось?

Он опускается на корточки и смотрит на детское личико, лежащее на полу, на лужу и стеклянные осколки.

— Это отвратительно! — кричит она. — Как тебе пришло в голову хранить у себя такое?

Она ждет, что он подойдет к ней, обнимет, успокоит. Но он молча выпрямляется, оставаясь на месте.

— Не болтай глупостей. Ты что, думаешь, это я убил его? Это просто медицинский экспонат, ничего больше.

— Но где ты его взял?

— В больнице.

Он смотрит на шкаф и видит, что порядок в нем полностью нарушен.

— А-а, вижу, ты нашла и другие мои образцы. Все они получены мной в больнице. Их должны были сжечь.

— А как же матери этих детей?

— Они от них отказались! Господи, женщина, что это на тебя нашло?

— Но это же были живые дети! — кричит она.

Плечи ее так и ходят, она безуспешно пытается удержать рыдания.

Генри переступает через лужу на полу, усеянную осколками битого стекла, и подходит к Доре. Наклоняется к ней. Она чувствует на лице его горячее дыхание, видит пылающие щеки и суровую складку губ. Он хватает ее за плечи, с силой ставит на ноги и начинает трясти до тех пор, пока она не чувствует, что сейчас ее вырвет прямо ему на костюм.

— Возьми себя в руки! — кричит он ей в лицо.

Слюна его брызжет ей прямо в глаза.

Собрав все силы, Дора толкает его и сама изумляется, как эффективно у нее получается. Он отлетает назад, падает прямо на шкаф, который от сильного удара шатается, однако не падает; злость на лице его вдруг сменяется удивлением. Дора поднимает юбки и стремглав бежит к двери, не забыв перепрыгнуть через осколки на полу. Бежит она не от страха, совсем иное чувство движет ею — горе, отчаяние, разочарование. Теперь она знает: нужно как можно скорей бежать из этого дома, прочь из этих сырых комнат, с полутемными углами и душными стенами.

На дворе все еще идет дождь. Он омывает ей лицо; волосы и платье ее промокают насквозь, платье прилипает к телу, но она все бежит и бежит по направлению к реке. Отдаленный рев разбушевавшейся реки приближается, становится громче. Она подбегает к калитке ближайшего к дому пастбища, пальцы нащупывают запор, она оставляет ее открытой и бежит дальше, не останавливаясь и не оглядываясь, не желая видеть, догоняет ли ее Генри. Ей кажется, ветер доносит до слуха ее имя, но трудно сказать наверняка из-за шума воды. Вот и берег, она останавливается, чтобы перевести дыхание. Делает несколько глубоких вздохов; воздух настолько сырой, что становится больно в легких.

Дора сворачивает налево и идет по течению, к холмам. Вода бурлит совсем рядом, покрытая клочьями коричневой пены; уровень так высоко, что ей приходится обходить на пути огромные замоины. Длинная трава цепляется за юбки, ботинки промокают насквозь от дождя и раскисшей почвы. Там, где растут уже желтеющие плакучие ивы, река делает поворот. Дора проходит мимо них; в воздух медленно поднимается сорока, с пронзительным криком зависает на месте, потом летит вслед за ней.

Она с трудом бредет дальше куда глаза глядят, зная только то, что ей необходимо побыть одной. Генри, должно быть, потерял ее, ведь он давно мог бы ее догнать; на секунду она представляет себе, как он обнимает ее своими большими, теплыми руками, прикрывая ее от дождя. Защищая от ее собственной глупости.

Вдруг она начинает обращать внимание на звуки вокруг: шуршание ног по мокрой траве, чавканье ботинок в грязи, шуршанье дождя, поглощаемого бешеным потоком реки. Она наклоняет голову, прислушивается и все еще не замечает подстерегающей ее опасности.

К первой сороке присоединяются другие. Они обходят ее, беря в плотное кольцо. Ей хочется повернуть и бежать обратно, но они уже окружили ее, смотрят и не расступаются. Она останавливается и ждет. В какофонии их криков тонут все остальные звуки, даже рев бурной реки. Дора закрывает ладонями уши.

— Прекратите! — кричит она. — Хватит! Прочь с дороги!

Птицы поднимаются в воздух, но летят не прочь, а прямо к ней. Она вскрикивает и приседает на корточки, закрыв лицо руками, но они бросаются на нее и по очереди клюют в шею, в спину, запускают когти ей в волосы. Не видя ничего перед собой, Дора вскакивает и бежит к реке, а та уже ждет ее.

Как и во всяком добром готическом романе, в этой истории полным-полно привидений. Они скитаются по страницам книг, которые я изучаю: давным-давно умершие женщины, разлученные влюбленные, вновь соединяющиеся после смерти, призраки, явившиеся мне во сне или привидевшиеся от развитого воображения в результате чтения слишком большого количества романов или неустойчивого рассудка. Все эти источники ненадежны.

Я никогда не говорю про свою сестру Тесс. И, насколько получается, стараюсь не думать о ней, но не Дора, а именно она подлинный призрак этой истории. Она — моя Берта, моя Ребекка, моя Кэтрин. Это благодаря ей я стала тем, кто я есть в этой жизни, это она скатертью выстелила мне мою жизненную дорогу. Что бы со мной ни случилось, она всегда рядом; и здесь, в Сорочьей усадьбе, она ни на минуту не покидает меня — и на чердаке, и в спальне, и в моих снах, и в башне. Особенно в башне. Настало время выпустить и ее на сцену. И рассказать о том, какую роль я сыграла в ее смерти.

Возможно, мне нужно вернуться немного пораньше, к майским праздникам, когда мне только исполнилось тринадцать лет. Родители снова на две недели отправили нас в деревню. Зима пришла в тот год рано, по ночам температура опускалась ниже нуля, лужи замерзали, и мы прыгали по ним, растрескивая ледяные корки; нередко шли грозы с градом, и небо было затянуто мрачными низкими тучами. Мы с дедушкой чаще всего сидели в рабочем кабинете, с закрытой дверью и с включенным на полную мощность калорифером и слушали радио.

Тогда я не замечала всех проказ Чарли, мальчик он был изобретательный, и бабушке с ним было не справиться. Теперь, конечно, я знаю, что он частенько верхом на лошади ездил с деревенскими мальчишками к пещерам, там они тайком от взрослых курили. Чарли всегда легко заводил друзей. Он привлекал их умением бесконечно над кем-нибудь подшучивать, причем совершенно добродушно и беззлобно, а также готовностью рисковать.

А вот Тесс, напротив, изнывала от скуки. Ей скоро должно было исполниться шестнадцать, и она злилась оттого, что ее оставили на двух стариков и младших брата и сестренку. Она спала до полудня и не ложилась далеко за полночь, смотрела по телевизору фильмы ужасов, старые детективы и боевики. Со мной она почти не разговаривала. Пряталась где-нибудь в укромном уголке с «Грозовым перевалом»[48] в руках, тоненькая, высокая девочка, которая все больше становилась похожа на настоящую женщину. Она для меня была загадкой. В городе она тусовалась с музыкантами, сама играла в оркестре. Она часто говорила родителям, что уходит к друзьям на вечеринку, но я знала, на самом деле она была в каком-нибудь пабе, пила спиртное, играла на гитаре, крутила любовь. Домой всегда возвращалась не раньше полуночи, но я не раз слышала: через час стукает задвижка ее окна, и она снова исчезает. Я наблюдала за ней, я слушала ее, но разговаривать мы почти не разговаривали.

Тесс называла меня извращенкой. Говорила про дедушку за его спиной всякие гадости, смеялась над его фальшивыми зубами, над его неопрятностью, его одержимостью мертвыми животными. Она никогда не входила в его рабочий кабинет, и я видела, как она ускоряет шаг, проходя мимо птиц в гостиной и стараясь на них не смотреть; Тесс как будто боялась, что они вдруг оживут и бросятся на нее. Дедушка, похоже, сам не знал, как с ней общаться. Мы с ним нашли общий язык в таксидермии, но между ним и Тесс была пропасть, и тут сказывалась не только разница в возрасте. Это сводило меня с ума: то, как она говорила о нем, как кривилось ее лицо, когда она снимала с одежды собачий волос. Я очень хотела, чтоб она поскорее уехала и оставила нас с нашими занятиями одних.

Однажды вечером мы собрались все вместе на кухне обедать. Тут было уютней, чем в столовой, она была слишком велика, не протопить как следует. Бабушка стояла возле кухонной скамейки, чем-то помогала миссис Джи и вдруг раздраженно заворчала:

— Интересно, кого это принесло? Перси, там в саду кто-то есть. Пойди, посмотри.

Она покачала головой, и ее жемчужные серьги звякнули.

— Ей-богу, стоит там и смотрит в окно, как бродячая собачонка.

Дедушка вышел и через минуту вернулся вместе с рабочим фермы Джошем.

— И слушать ничего не хочу. Здесь, конечно, не намного теплей, но подкрепишься и согреешься.

Джош опустил голову и пожал плечами.

Бабушка сложила руки на груди.

— Ну, и что ты там делал, парень, признавайся?

— Простите, миссис Саммерс. Просто проходил мимо, и мне понравился вид у вас в окне, как вы сидите все вместе на кухне. Я вовсе не хотел подглядывать.

Миссис Джи поставила на стол еще один прибор и, похлопав его по плечу, усадила на скамью.

— Ладно, не болтай, Джош, — сказала она. — Тебе здесь рады. Думаю, ты давненько не ел домашней стряпни.

— Все тушеные бобы, — пробормотал он и умолк.

Места за столом Джошу понадобилось больше, чем всякому нормальному человеку, да и не удивительно. Ростом он был футов шесть с лишним и здоровенный — «как шкаф», сказал бы дедушка и еще что-нибудь при этом прибавил бы, не будь рядом бабушки. От одного взгляда на него я почувствовала себя совсем крохотной и вся съежилась на своем месте. Чужой человек — по крайней мере, для меня он был чужой — сразу изменил атмосферу за столом, все продолжали есть молча, кроме Чарли, который пытался произвести на Джоша впечатление какими-то ужасными анекдотами (и где он только таких нахватался), с набитым ртом говорил на разные голоса и болтал ногами. Я сжала зубы и внутренне только постанывала. Джош из вежливости смеялся. Тесс ковырялась в тарелке и бросала кусочки мяса на пол собаке. Она открыто пялилась на Джоша. Он через некоторое время тоже стал на нее поглядывать.

— А с кем вы там живете? — вдруг спросила она.

Вопрос застал Джоша врасплох с куском во рту, но, перед тем как ответить, ему удалось его проглотить.

— Один… иногда еще кое-кто из парней, — ответил он. — Стригали.

— И вам там одному не скучно?

Тесс демонстративно не обращала внимания на бабушку, мечущую на нее предостерегающие взгляды. Одно дело получать от них помощь на кухне, а совсем другое — устраивать им такой допрос.

— Да нет, вообще-то.

— У вас бывают вечеринки, танцы?

Джош затравленно посмотрел на дедушку, словно это старик загнал его в ловушку.

— Да нет… иногда только.

Он откинул черные волосы со лба, открыв густые, кустистые брови.

— Так, соберемся иногда, пивка попьем. Не больше.

— Ничего, сынок, — сказал дедушка. — Имеешь право и повеселиться иногда. Знаю, порой там бывает скучновато и одиноко, и у вас у всех много работы. Но вы молодцы.

Он улыбнулся, и я подумала, интересно, заметил ли кто еще, кроме меня, как затряслись у него во рту фальшивые зубы.

После обеда дедушка достал игру-викторину, в которую мы играли так часто, что все ответы знали наизусть.

— Останешься? Поиграем… — сказал дедушка.

Бабушка фыркнула и вышла, прихватив свою пачку сигарок; миссис Джи убирала пустые тарелки.

— Нет, я лучше пойду, — сказал Джош. — Рано вставать и все такое. Спасибо, мистер Саммерс, за обед. Было очень вкусно.

— Пожалуйста, — ответил дедушка. — А знаешь, Джош…

Джош уже стоял у двери и совал ноги в резиновые сапоги. Он оглянулся.

— Я давно к тебе присматриваюсь. Ты хорошо работаешь, очень хорошо. Продолжай в том же духе. У меня есть на тебя кое-какие виды, сынок.

На смуглых щеках Джоша проступила краска. Он еще раз благодарно кивнул, бросил последний взгляд на мою сестру — ссутулившись над столом, она накручивала на палец прядь своих длинных, темных волос — и вышел.

— Бедный парень, — сказал дедушка, садясь. — Родители умерли. Молчаливый больно, но мне кажется, мальчик он неплохой.

Оглядываясь на прошлое, помню, как я была озадачена, когда дедушка назвал его мальчиком. Ему ведь уже было за двадцать. Теперь-то я понимаю, что к чему: люди дедушкиного поколения и общественного положения всегда, не задумываясь, так обращались к представителям низших классов, так уж это сложилось.

— Я пойду и поговорю с ним, — сказал Чарли, но еще долго не двигался с места, переминаясь у телефонного столика с ноги на ногу.

— Нет, — сказала я. — Пойду я. А ты оставайся там и не спускай с нас глаз.

Я отбросила старое теплое одеяло и кое-как встала с дивана.

Я знала, что эту битву должна выиграть я. Не желаю, чтобы меня вечно спасали, ни Чарли, ни Сэм, ни Хью. С этим противником я должна встретиться лицом к лицу сама.

Покачиваясь на каблуках, Джош наблюдал, как я иду к нему, и встретил меня молча, лишь шевеля бровями и плотно сжав потрескавшиеся губы. Вот уже двадцать лет я не подходила к нему так близко. Лицо его еще сохранило черты, знакомые мне с юности, но под воздействием времени и непогоды высохло и покрылось морщинами. Тронутые сединой волосы были все такие же густые. Ему теперь было уже под сорок, и в нем не осталось и следа былой неуверенности в себе, когда он был простым рабочим на ферме, юношей, потерявшим родителей. Теперь передо мной стоял человек, на плечах которого лежит ответственность и за большое хозяйство, и за себя, и за свою семью.

Я оглянулась и увидела в окне Чарли: он сидел на диване и наблюдал за нами. Неожиданно он показался мне совсем маленьким, я увидела в нем того веснушчатого мальчишку, который сидит и послушно поджидает свою сестру. Я не могла не думать о том, что он согласился отпустить меня так сразу, не споря и не задавая лишних вопросов. Интересно, думала я, что он знает о том, что случилось много лет назад с Тесс. Я его об этом никогда не спрашивала.

— Джош, — начала я, подойдя к нему, но сохраняя дистанцию.

— Розмари, — отозвался он.

— Ты видел, кто убил сороку?

Он оскалился, обнажив прямые зубы с налетом никотина.

— Да, видел, конечно.

— И ты скажешь мне, кто это был?

— Думаю, вы и сами знаете.

— Хорошо.

Было довольно холодно, и я сложила руки на груди. Солнце уже успело сесть за холмы.

— Так, значит, это все-таки был ты? Рыскал тут вокруг дома.

Он вдруг сплюнул на землю.

— Вы так говорите, будто я делал что-то дурное.

И тут я вышла из себя.

— Пошел ты к черту, Джош. А как еще это называть — мертвая птица, прибитая к двери, мертвый опоссум на пороге, а? Чего в этом хорошего, может, объяснишь?

— Пожалуйста. Я просто хотел попугать вас немножко. Это шутка, не больше.

— Интересно, зачем? Если без дураков?

Он старался не смотреть мне в глаза. Пялился на крышу дома, где за нами наблюдали, устроившись на дымовых трубах, сороки. Ответ его явился для меня совершенным сюрпризом. Он произнес это так тихо, что сначала я сомневалась, правильно ли его поняла:

— Вы знаете, я очень любил вашего дедушку. Он был для меня как отец.

— Что ты сказал? Ты любил дедушку?

Тут он все-таки посмотрел мне в глаза, и лицо его покривилось.

— Я тут с ним только один и остался. Вы ведь все бросили его на эту сиделку, Сьюзан. А я приходил к нему каждый день.

Он ткнул себе большим пальцем в грудь.

— Я, понимаете? Меньше занимался работой, конечно, но ведь он для меня был важнее всего. А вы все оставили его тут одного умирать.

Кровь ударила мне в голову.

— Это неправда, что ты несешь? Я была с ним очень близка.

— Да, вы были с ним близки, когда-то. Ведь он мне все об этом рассказывал. Про то, как вы с ним набивали чучела. Как перестали приезжать после того… после того, как она умерла. Вы и вся ваша семейка. Это разбило его сердце. Знаете, я наблюдал за вами со стороны… вы были большой и счастливой семьей. В тот вечер, когда вы меня пригласили, я не первый раз подглядывал за вами и не последний, конечно. Но когда она умерла, вы просто перестали сюда приезжать. И он стал приглашать меня, давал мне теплую одежду, кормил. И я вдруг перестал быть человеком, который смотрит со стороны. Вы просто все бросили. И его бросили.

— Разве не понимаешь, как это было для нас тяжело? Для моих родителей? А от меня мало что зависело. Но я все-таки вернулась в Новую Зеландию, чтобы быть рядом с ним.

— Да не очень-то рядом. Он говорит, что не узнает вас больше. Что он бы хотел, чтобы вы оставались маленькой девочкой и он мог бы с вами разговаривать.

Я вспомнила, что, когда я была с ним незадолго до его смерти, он то и дело заговаривал о прошлом, когда я была еще маленькая, еще до Тесс. Мы говорили и про мои занятия таксидермией в Лондоне, но как я там жила, он не спрашивал. А я не рассказывала: о чем можно было говорить? О своих неудачах в личной жизни? О татуировках? О том, что я винила себя в смерти Тесс, как, впрочем, и он тоже?

— А он когда-нибудь говорил про нее? Про Тесс?

Джош опустил голову.

— Нет, в общем-то, никогда. Он не сразу сказал мне, что в тот день отослал ее в город, прошло много времени, когда он сообщил мне об этом. Потому что винил во всем себя. Сначала он вообще не хотел говорить об этом, тем более со мной, но когда он понял, как сильно я ее любил…

— Так ты, выходит, любил ее.

Я не могла удержаться от насмешливого тона.

Он бросил на меня решительный взгляд.

— Да, любил, очень любил.

— Брось трепаться, она ведь была еще совсем ребенок. Ей было только шестнадцать лет… А ты был уже взрослый парень. Нашел с кем связаться.

Он смотрел на меня во все глаза и молчал. Потом пожал плечами.

— Действительно, нашел с кем связаться. Но не знаю… Она произвела на меня такое впечатление… Голова закружилась. Я очень в нее влюбился. Это было какое-то опьянение.

— Джош, это было двадцать лет назад. Теперь у тебя жена. Семья. Разве они для тебя ничего не значат?

— Конечно, значат, — проворчал он. — За кого вы меня принимаете? При чем здесь Тесс, вы что, ничего не поняли? Эта девушка… она для меня как наваждение. Я до сих пор вижу ее, как живую, все время, постоянно. Особенно с тех пор, как умер Перси и я узнал, что все вы хотите избавиться от фермы.

Он закашлялся.

— И от меня тоже.

Услышав это, я чуть не задохнулась.

— Что ты мелешь, ты хочешь сказать, что в самом деле видишь ее?

— Я хочу сказать, что видел, как она гуляла в холмах. Смотрела, как я работаю. Видел ее в башне.

— В башне, значит. И поэтому тоже суешь туда нос? Спишь там или еще чем занимаешься?

— Сплю? Не-е. Просто иногда поднимаюсь наверх и разговариваю с ней. Рассказываю про вашего дедушку. Про все, что он мне обещал, и про то, что, как приехали все ваши, все коту под хвост.

— А матрас? Это что, для тебя возможность предаваться ностальгии, устраивать себе вечера воспоминаний? О том, как вы там в последний раз…

Я не стала продолжать. Не хотелось говорить об этом.

— Ну, да, ведь здесь я в последний раз видел ее живой. Мы с ней были счастливы. Пока не пришли вы.

— А что там ты говорил про какие-то дедушкины обещания, что он тебе обещал?

— Что ферма останется, как она есть. Что у меня всегда будет работа. Что дом этот будет все равно что мой собственный. Но, думаю, на самом деле он и не думал ни о чем таком, когда писал завещание.

— Конечно, не думал. Не болтай чепухи. Это собственность нашей семьи, уже много поколений. С какой стати он будет оставлять его тебе?

Джош молчал.

— Ты заходил в дом, когда я была здесь, верно? Это ты переставил в тот день гуйю?

— Я просто следил за порядком. Заводил часы. Ну, и все такое.

— И заодно пытался запугать меня, чтобы я уехала, так, что ли?

Он снова пожал плечами.

— Я уже сказал, это была шутка.

В голосе его было все, что угодно, кроме веселости, и ни следа веселости в лице. Он был ужасно серьезен в эту минуту.

Больше говорить было не о чем. Дом отремонтируют и перестроят, ферму разделят и продадут, сохранит он работу или нет, неизвестно. Скорей всего, нет, когда родственники узнают, что он тут вытворял. И я здесь поделать ничего не могу. Я повернулась и собралась уходить, переглянувшись со стоящим у окна и наблюдающим за нами Чарли. Он помахал мне рукой.

— Вы не заслужили того, чтобы находиться здесь, одна с Тесс. Я хотел, чтобы вы уехали. Я хотел, чтобы она была только со мной. Поэтому и старался напугать вас, — проговорил он мне в спину.

Я остановилась, но оборачиваться не стала.

— В тот день она ведь хотела со мной повидаться, правда? — продолжал он.

Я все еще стояла к нему спиной и смотрела в сторону дома, на башню.

— Я-то откуда знаю?

— Она собиралась повидаться со мной, попрощаться, потому что вы на нее наябедничали и ее отослали в город.

Я повернулась и с удивлением увидела в его глазах слезы. Я старалась говорить как можно спокойней:

— Забудь об этом, Джош. Я была еще маленькая. Да и она тоже.

— Это все чушь собачья! — взорвался он. — Вы прекрасно знали, что делаете. И я знал все. Я в тот же день уже знал, что во всем вы виноваты.

— Прекрати, — сказала я. — Ни в чем я не виновата.

И тут я не выдержала и заорала, я бросала ему в лицо лживые слова, лгала Джошу, лгала себе самой:

— А ты нашел, с кем связаться! Взрослый парень, затащил в постель девчонку, ведь она была еще совсем девчонка!

Потом бросилась на него и отвесила ему пощечину. Он отпрянул, удивился и двинул меня кулаком по носу.

У меня потемнело в глазах, и я упала на холодную грязную траву. В лице пульсировала тяжелая, острая боль, и из носа хлестала кровь прямо мне на колени. Джош снова шагнул ко мне, и я подумала, что сейчас он добавит мне еще и ногой, но вдруг послышался топот быстрых ног по траве, кто-то метнулся к нему и сбил его с ног. Наверное, Чарли, подумала я, но чьи-то мягкие руки подхватили меня и подняли на ноги, и я оказалась в объятиях брата, в то время как Джош возился на земле, отбиваясь от кого-то еще.

Ну, да, это Сэм, кто же еще.

Руки их мелькали в воздухе, как крылья мельницы, и Сэм оказался сверху этого гораздо более крупного, чем он сам, мужчины. Чарли пытался отвести меня подальше, а они все катались по земле, обмениваясь ударами и меняясь местами, и, наконец, остановились, и Джош оседлал своего рабочего. Сэм брыкался, изгибая спину и стараясь сбросить его, но бесполезно.

— Хватит, хватит! — кричал Джош ему в лицо.

Сэм перестал сопротивляться. Он бросил на меня взгляд широко открытых глаз и резко повернул голову туда, откуда он прибежал. Я посмотрела в ту сторону. В нескольких метрах от лежащих на земле и уставившихся друг на друга мужчин валялась винтовка. Меня тошнило, кружилась голова, ноги казались странно легкими, но я освободилась от объятий Чарли, подошла и взяла в руки оружие. Наставила ствол на Джоша, хотя было страшно даже прикоснуться к спусковому крючку. Я молилась в душе о том, чтобы винтовка стояла на предохранителе.

— Отпусти его, — сказала я, обращаясь к Джошу.

Он медленно повернул голову и посмотрел на меня. Отпустил руки Сэма, но по лицу его было видно, что он нисколько не встревожился, скорее, это его забавляло.

Чарли, напротив, казалось, очень перепугался.

— Положи ее, Рози, — сказал он. — Что ты делаешь, черт возьми?

Освободившись от рук Джоша, Сэм перевернулся на бок и кое-как встал. Подошел ко мне и взял у меня винтовку, стараясь направлять ствол в сторону от людей.

— Ты в порядке? — спросил он.

Я кивнула. Но в рот все бежала кровь, а через несколько секунд в глазах заплясали звездочки.

— Все это дерьмо собачье, — сказал Джош, вставая.

Колени и руки его были перепачканы грязью. Он неуверенно посмотрел на меня.

— Простите меня, — сказал он, повернулся и зашагал прочь.

Мы смотрели, как его широкая спина удаляется в сторону посыпанной гравием дорожки и исчезает там, где в полумраке сумерек я заметила за деревом его припрятанный квадроцикл.

— О чем тут у вас сыр-бор? — спросил Сэм, но Чарли оттолкнул его и, подцепив пальцем за подбородок, приподнял мне лицо.

— Все это потом, — сказал он. — Думаю, сломан. Немедленно в больницу.

— Слушаюсь, доктор Саммерс.

Я посмотрела на Сэма.

— Спасибо тебе.

Он помог мне добраться до «Мерседеса» и сел рядом, пока Чарли собирал теплую одежду и кое-какие мои вещи. Я останавливала кровь полотенцем, и теперь оно все было в ярких роршаховских пятнах.[49] Смотреть становилось все трудней, и, заглянув в зеркальце заднего вида, я поняла, почему. Нежная кожа вокруг глаз побагровела и распухла. Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Перед ними поплыли цветные пятна, пульсируя в одном ритме с волнами боли. Появился Чарли и неуклюже пожал Сэму руку.

— Можешь присмотреть за домом? — спросил он. — Я вернусь, как только смогу.

— Заявите в полицию? — спросил Сэм.

— Еще не знаю. Это надо обсудить с Рози.

Я опустила стекло со своей стороны и протянула руку. Сэм схватился за нее обеими руками. Моя ладонь была как ледышка, а его так и пылали, мне даже стало немного теплей.

— Можешь пожить немного в доме? За ним надо присматривать.

— Конечно, — ответил он, улыбнулся и сжал мне руку. — Не беспокойтесь об этом.

Двигатель «Мерседеса» заворчал. Чарли медленно стронул машину с места, и я снова подняла стекло. Было уже почти темно. Небо еще упрямо не желало менять красивый цвет индиго на черный, но холмы на его фоне уже горбились совершенно черными глыбами. За окнами мелькали силуэты голых деревьев с тоненькими острыми веточками, громада дома помаячила позади и скрылась. Сороки внимательно наблюдали за нашим отъездом.

Я понимала, что вижу Сорочью усадьбу в ее нынешнем состоянии в последний раз. Сидя в ярко освещенной больничной палате «Скорой помощи» и ожидая осмотра, я еще раз мысленно проходила по дому и по очереди прощалась со всеми его комнатами. Начала с прихожей, потом прошла по коридору мимо огромного обеденного зала с его немыслимо длинным столом, вокруг которого выстроились сделанные в том же стиле стулья с прямыми, высокими спинками, постояла в гостиной с ее пыльной, мягкой и облезлой мебелью и обвисшими обоями. Двинулась дальше по коридору, остановившись в курительной комнате с золотистыми обоями, на которых рядами выстроились рамки с бабочками и другими насекомыми, прошла мимо сырой ванной комнаты с ее покрытыми плесенью, как на вокзалах, плитками и пятнистой ванной, и оказалась на кухне, в сердце всего дома. Потом библиотека, где, как всегда, было тихо, и книжные стеллажи целиком закрывали по периметру стены. Задержалась немного в «зверинце», шепотом обращаясь к чучелам животных и к шкафам, заполненным диковинными образцами: я еще вернусь за вами, у вас у всех будет новый дом. Попрощалась с дедушкой: он поднял голову от кролика, над которым мы работали вместе, и обнажил фальшивые зубы, и я не удержалась от смеха. По черному ковру, такому толстому, что он не износился за много лет, я поднялась вверх по лестнице и по коридору прошла к красной комнате, спальне дедушки с бабушкой; кровати накрыты покрывалами с оборками, растительные узоры на шторах, закрывающих огромные стрельчатые окна, так что не очень заметно, что они такие большие, выцвели.

И везде беспорядок, который мне так и не удалось убрать до конца. Теперь пусть другие с ним разбираются и готовят дом к реконструкции. Наверняка большинство вещей отправят на склады Армии спасения, а то и на свалку. Я заглянула в каждую из спален; совсем скоро они превратятся в номера для постояльцев со смежными ванными комнатами и новыми кроватями; наконец дошла до конца коридора, делающего поворот под прямым углом к половине для прислуги, с ее крохотными комнатками и холодной ванной комнатой. Постояла немного у двери, ведущей в башню, не решаясь войти, но все-таки толкнула ее, поднялась по лестнице и оказалась в залитой светом комнате, где от вида, открывающегося за окнами, захватывало дух. Попрощалась с бабушкой, обрезающей розы в саду, и с юным Чарли, скачущим на лошади с другими мальчишками в сторону холмов.

Наконец, отвернувшись от окна, попрощалась с Тесс, которая сидела на матрасе, завязав узлом простыню над грудью и скрестив свои длинные красивые ноги. Она курила сигарету, которую ей скрутил Джош, и, увидев, что я смотрю на нее, пустила в воздух струю дыма и сняла прилипшую к языку табачинку.

— Ну, как, с тобой все будет нормально? — спросила я, но она ничего не ответила, только улыбнулась и повернулась ко мне спиной, в последний раз показав мне свою татуировку с птицей.

Я благодарна следующим людям: Джулии Де Вилле — за то, что для создания этой книги она позволила мне воспользоваться некоторыми сторонами своей жизни, а также за то, что поделилась со мной своим знанием о тонкостях таксидермии; Марку из Инк Грейв — за то, что он ответил на мои вопросы, касающиеся татуировки, и позволил понаблюдать за его работой; Джиллиану Арриги за информацию о цирковых представлениях в девятнадцатом веке; Гарету Кордери из Кентерберийского университета, который позволил мне присутствовать на его удивительных лекциях о романе девятнадцатого века и тем самым способствовал изменению хода данного романа; Новозеландскому писательскому сообществу и лично Лилиан Иде Смит Траст; Новозеландскому Союзу творческих работников[50] за его щедрый грант, и еще раз Кентерберийскому университету за предоставление мне в 2008 году творческой дачи в Центре имени Урсулы Бетель, в результате чего у меня появились свободное время, место и средства для работы; моим редакторам Гэрриет Аллан и Анне Роджерс, а также моему изумительному агенту Вивиен Грин; моим помощникам Кейт Дуигнан и Сьюзан Пирс за нелицеприятную критику и огромную любовь и поддержку; Ричарду Льюису, Полу Каннингэму и Хане Холборн, которые стали моими первыми и заслуживающими доверия читателями; Шарон Бланс и Бренс Когхилл; Брунетт Мафиа; руководству библиотек Крайстчерч-сити и хозяевам кафе «Под Красной Террасой» за то, что предоставили мне местечко подальше от дома; Росу Генри за его острый редакторский глаз, а также, как и Дэвиду Элуорти, за неутомимую помощь в домашних делах, позволившую мне заниматься писанием; Томасу Рутерфорду за его терпеливое участие и, самое главное, Питеру Рутерфорду, без него было бы невозможно написание этого романа, который я ему и посвящаю.

«Сорочья песенка» (англ. «One for Sorrow») — народная детская песенка. Согласно старому поверью, по количеству сорок, которое ты видишь, можно узнать, что тебя ждет в будущем, беда или удача.

Государство Новая Зеландия расположено, помимо множества мелких островов, на двух крупных — Южном острове (англ. South Island) и Северном острове (англ. North Island).

Гуйя (лат. heteralocha acutirostris) — птица, крупнейший представитель семейства новозеландские скворцы. Вымерла в начале — середине ХХ в. (последнее свидетельство — 1966 г.).

Gymnorhina tibicen hypoleuca — латинское название вороны-свистуна, или черноспинной певчей вороны. Этот вид птиц широко распространен в Австралии. Внешним видом и образом жизни птица очень похожа на европейскую сороку. Отсюда и ее английское название «magpie» (англ. сорока).

Zamenis (лат.) — род змей семейства ужеобразных.

Squid, Aegean (лат.) — кальмар эгейский.

Крупная древесная неядовитая змея, ведет ночной образ жизни, обитает на востоке Индии.

Smallpox (англ.) — оспа.

Эдуард VII (1841–1910) — король Великобритании из династии Виндзоров, правивший в 1901–1910 гг.

Мо́а — обитавшие в Новой Зеландии, ныне вымершие гигантские птицы. Не имели крыльев (и даже их рудиментов). Известны 15 видов: самые крупные достигали в высоту около 3,6 м и весили около 250 кг.

Звонарь (лат. procnias) — род воробьиных птиц из семейства котинговые.

Морфо менелай (лат. morpho menelaus) — вид бабочек с яркими, темно-синими, металлического блеска крыльями.

Дэви Крокетт (David Crockett, 1786–1836) — американский солдат, конгрессмен и национальный герой.

Луиза Брукс (Louise Brooks, 1906–1985) — американская танцовщица, модель, актриса немого кино.

Пукеко (Pukeko) — болотная курица, обитает в Новой Зеландии.

Такахе (Takahe), или бескрылая султанка — нелетающая редкая птица в Новой Зеландии, долгое время считалась вымершей. В Международной Красной книге имеет статус вида, которому угрожает опасность исчезновения.

Пейсли — пестрая ткань, названная по городу в Шотландии.

«Рапу́нцель» (нем. Rapunzel) — сказка о девушке с очень длинными волосами, которая была заточена в высокой башне. Написана братьями Гримм.

«Таинственный сад» (англ. «The Secret Garden») — роман англо-американской писательницы Фрэнсис Элизы Бёрнетт.

Бастр — неочищенный сахар.

Хитклифф и Кэтрин — герои романа Эмили Бронте «Грозовой перевал».

Кью (англ. Kew) — Королевский Ботанический сад в Лондоне, один из самых больших в мире.

Леди Чаттерли — героиня романа Лоуренса «Любовник леди Чаттерли», впервые опубликованного в 1928 году в Италии, поскольку в Великобритании до 1960 года роман был запрещен. Книга вскоре получила скандальную известность, поскольку в ней рассказывается о любви между женщиной-аристократкой и мужчиной низкого происхождения, содержится много подробных описаний любовных сцен и непечатной на то время лексики.

Какапо, или совиный попугай — ночная, нелетающая птица, водится только в Новой Зеландии.

Кокако, или гуйя-органист, новозеландский скворец — птица из семейства новозеландские скворцы.

Кеа — птица семейства попугаевых. Имя свое попугай получил из-за издаваемого им громкого крика: «Кеее-аа».

Новозеландский туи — птица из семейство медососовых, блестящего стального цвета. Водится в Новой Зеландии и отличается приятным пением и способностью подражать различным звукам и словам; считается лучшей певчей птицей Океании, легко приручается.

Киви — бескрылые, нелетающие птицы.

Колин Маккаллоф — известный австралийский писатель.

Джеффри Арчер — английский писатель и политик.

Торнфильд-холл — название имения в романе Шарлотты Бронте «Джейн Эйр», где происходят главные события.

Вутеринг-хайтс — название имения в одноименном романе Эмили Бронте.

Ребекка, миссис де Винтер, Максим, миссис Данверс — персонажи романа Дафны Дюморье «Ребекка» (англ. Rebecca).

«Поворот винта» (англ. The Turn of the Screw) — повесть американского писателя XIX века Генри Джеймса.

Редстрим (англ. Redstream) — переводится как «красный ручей».

Суррей (англ. Surrey) — графство в южной Англии.

Арахниды — паукообразные.

Колеоптеры — жесткокрылые.

«Замок Отранто» (англ. «The Castle of Otranto») — роман английского писателя Хораса Уолпола, опубликованный в 1764 году, первое произведение в жанре готического романа.

Роман всемирно известной английской писательницы Анны Рэдклиф — основоположницы литературы мистики, тайны и ужаса.

«Нортенгерское аббатство» (англ. «Northanger Abbey») — первый подготовленный к публикации роман Джейн Остин.

Бабочки-морфы — дневные бабочки. Сверху крылья этих бабочек ярко-голубые, с металлическим блеском, а снизу коричневые, с «глазками», в размахе достигают 16 см.

Кэти Эрншо — героиня романа Эмили Бронте «Грозовой перевал».

Морфо ретенор (лат. Morpho rhetenor) — бабочка с ярко-синими крыльями, в зависимости от угла обзора меняющими цвет на сине-зеленый или на фиолетовый.

Уэка — нелетающая птица из семейства пастушковые, размером с курицу.

Уэта — собирательное название более чем 100 видов обитающих на территории Новой Зеландии гигантских насекомых весом до 70 г.

Тотара — вечнозеленое двудомное, растущее в Новой Зеландии хвойное дерево. Высота — до 30 м. Диаметр ствола — 2–3 м.

«Грозовой перевал» (англ. Wuthering Heights) — единственный роман английской писательницы Эмили Бронте.

Роршаховские пятна, или «Пятна Роршаха» — психодиагностический тест для исследования личности, созданный в 1921 году швейцарским психиатром и психологом Германом Роршахом (Hermann Rorschach, 1884–1922). Известен также под названием «тест Роршаха».

Новозеландский Союз творческих работников (англ. Creative New Zealand) — национальное агентство, деятельность которого способствует развитию искусств в Новой Зеландии.