В химических лабораториях расположилась смерть, но миллионы людей работают рядом с нею совершенно спокойно.

О ней забывают.

Однако Льюис Брейд, помощник профессора химии, никогда уже не сможет забыть о ее присутствии. Он тяжело опустился на стул в еще не прибранной учебной лаборатории, ясно сознавая, что смерть рядом. Это ощущение стало еще настойчивей теперь, когда полицейские ушли и коридоры снова опустели, теперь, когда из лаборатории вынесли свидетельство человеческой бренности — тело Ральфа Нейфилда.

Но смерть осталась здесь. Ее не тронули.

Брейд снял очки и неспешно протер их чистым носовым платком, предназначенным специально для этой цели. Затем присмотрелся к своему двойному отражению, искаженному кривизной стекол. В каждой линзе расплывалось его узкое лицо, и большой, тонкогубый рот казался еще больше.

«Никаких следов, — подумал он удивленно. — Все то же, что и три часа назад. Те же темные волосы, те же морщины возле глаз, как и положено в сорок два года. Но ведь морщин не прибавилось?»

Неужели столь близкое общение со смертью может пройти бесследно?

Он надел очки и снова оглядел лабораторию. Впрочем, стоит ли ждать особых следов, если на этот раз смерть просто подошла немного ближе? В конце концов он встречает ее здесь каждый день, каждый час, повсюду.

Вон она устроилась там, на полках, где теснятся коричневые банки с реактивами. Каждый из сосудов со смертью снабжен разборчивой надписью, в каждом, где больше, где меньше, свой особый сорт мелких, чистых кристаллов. Почти все они с виду похожи на обычную соль.

Разумеется, убить может и соль, стоит только взять ее в достаточном количестве. Но хранящиеся в банках кристаллы справятся с делом куда проворнее. При соответствующей дозировке — в минуту или того скорей.

Быстро или медленно, причинив боль или безболезненно, все они избавят от земных страданий и возвращения к жизни не допустят.

Брейд вздохнул. Люди привычные и обращаются с ними небрежно, точно с солью. Их бросают в колбы, растворяют в воде и тут же просыпают или расплескивают на лабораторные столы, а затем небрежно смахивают или вытирают бумажной салфеткой.

Крупицы и крошки, несущие смерть, сметают в сторону, чтобы освободить место, скажем, для сэндвича. А в стакан, где только что находилась Великая Уравнительница, могут тут же налить апельсиновый сок.

Вон на полке ацетат свинца, прозванный свинцовым сахаром, — убивая, он сохраняет свой сладкий вкус. А рядом нитрат бария, медный купорос, бихромат натрия, десятки других помощников смерти.

И цианистый калий, разумеется. Брейд ожидал, что полиция его конфискует, но они только издали посмотрели на банку и оставили ее на месте со всем содержимым — больше полуфунта верной смерти.

В лабораторном столе хранятся пятилитровые бутыли сильных кислот, в том числе и серная кислота. Случайно брызнув ею, можно выжечь глаза, превратить лицо в сплошной шрам. В углу комнаты установлены баллоны со сжатым газом, одни высотой до фута, другие в человеческий рост. Стоит забыть о простейших мерах предосторожности, и любой из них может взорваться или незаметно отравить воздух.

Смерть была здесь повсюду, но на нее не обращали внимания. Однако рано или поздно (как случилось теперь) один из тех, кто находился рядом с ней, больше уже не вставал.

Брейд вошел в учебную лабораторию три часа тому назад. В его личной лаборатории активно проходила реакция окисления, и новый, только что установленный баллон медленно подавал газ в реактор. Процесс должен был длиться до утра. Еще немного и Брейд мог идти домой — ведь в пять часов он ждал к себе старого Кэпа Энсона.

Как объяснял потом Брейд, перед уходом он обычно прощался со своими студентами, если они еще оставались в лабораториях. К тому же ему хотелось раздобыть немного титрованного раствора соляной кислоты, а реактивы и кислоты с наиболее точно установленным титром были, как известно, у Ральфа Нейфилда.

Ральф Нейфилд сидел к нему спиной, просунув голову в вытяжной шкаф, прислонившись к его внутренней стенке. Брейд нахмурился. Для такого опытного аспиранта, как Нейфилд, поза была более чем странной. При проведении опыта в вытяжном шкафу всякий грамотный молодой химик всегда опускает перегородку из небьющегося стекла, отделяющую экспериментатора от кипящих химикалий. Таким образом горючие ядовитые пары изолируются в пространстве шкафа и уходят через вентилятор в выхлоп на крыше. Экспериментатору никак не подобало совать голову внутрь вытяжного шкафа, а тем более — работать в таком положении.

— Ральф! — Брейд неуверенно двинулся к аспиранту, мягко ступая по пробковому полу (настланному, чтобы не билась лабораторная посуда). Тело Нейфилда тяжело двинулось под его рукой. Со страхом, с внезапной решимостью Брейд повернул к себе голову ученика. Светлые, коротко остриженные волосы мелко завивались, как всегда. Он заметил неподвижный, остекленевший взгляд из-под полузакрытых век.

Что так резко отличает мертвого человека от спящего или пьяного?

А Нейфилд был мертв. Брейд не ощутил пульса в его похолодевшей руке, привычным обонянием химика уловил еле слышный запах миндаля.

Во рту у Брейда пересохло, он судорожно глотнул и стал звонить в медицинский институт, находившийся неподалеку. Стараясь не выдать волнения, он попросил к телефону знакомого врача, доктора Шалтера. Затем вызвал полицию.

Следующий звонок был к декану факультета, но профессора Артура Литлби не оказалось на месте и не было с самого завтрака. Брейд попросил секретаршу записать все, что он обнаружил и предпринял, и пока не распространяться о случившемся. После этого он ушел к себе в лабораторию. Отключив подачу кислорода и нагрев, открыл реактор. Придется прекратить реакцию. Теперь все это не имеет смысла. Глядя невидящими глазами на манометры высокого кислородного баллона, он безуспешно пытался осознать происшедшее.

Затем, словно двигаясь в безмолвной необъятной пустоте, он вернулся в лабораторию умершего аспиранта, удостоверился, что запер дверь, и сел дежурить возле смерти.

Доктор Ивен Шалтер из медицинского института осторожно постучал, и Брейд впустил его. После недолго осмотра Шалтер сказал:

— Умер часа два назад. Цианид!

Брейд кивнул:

— Я так и предполагал.

Шалтер убрал со лба седые волосы, лицо его лоснилось — он, видимо, легко потел.

— Ну, теперь начнутся неприятности. Ясно, что только с ним и могло такое случиться.

— Вы знаете… знали его?

— Встречал. Берет книги из медицинской библиотеки и не возвращает. Пришлось напустить на него библиотекарш, чтобы получить нужный мне том. Он обозлился и одну из них довел до слез. Впрочем, теперь это все неважно.

Он ушел.

Врач, приехавший с полицейскими, подтвердил диагноз, быстро сделал несколько записей и исчез. Останки Нейфилда сфотографировали в трех ракурсах, завернули в простыню и вынесли.

Коренастый человек в штатском задержался. Мельком показав удостоверение, он представился:

— Джек Доэни.

У него было пухлые, обвислые щеки, говорил он скрипучим басом. Он произнес «Ральф Нейфилд» и, старательно выписав эти два слова, показал их Брейду для проверки.

— Есть близкие родственники, с которыми можно связаться?

Брейд поднял глаза, соображая:

— Мать. В канцелярии есть ее адрес.

— Проверим. Ну, а как это случилось, проф? Мне просто записать для отчета.

— Не знаю. Я нашел его мертвым.

— Ему не давалось учение?

— Нет. Он занимался хорошо. Вы предполагаете самоубийство?

— Иногда для этого и берут цианид.

— Но зачем было ему начинать опыт, если он хотел покончить с собой?

Доэни подозрительно оглядел лабораторию.

— Скажите-ка, проф, мог это быть несчастный случай? Это вот не совсем по моей части. — Он ткнул большим толстым пальцем в сторону химических препаратов.

— Пожалуй, мог, — сказал Брейд. — Вполне мог. Ральф ставил ряд экспериментов, для которых ему приходилось растворять ацетат натрия в реакционной смеси…

— Стоп! Какой натрий?

Брейд терпеливо продиктовал, и Доэни так же терпеливо записал.

— Смесь поддерживается в состоянии кипения, — продолжал Брейд. — Затем, через определенный срок после добавления ацетата, подкисляется, образуя уксусную кислоту.

— Уксусная кислота ядовита?

— Не особенно. Она содержится в уксусе. В сущности, она и придает уксусу его запах. Однако Ральф, должно быть, сразу же взял вместо ацетата натрия цианистый натрий…

— Как же так? Разве они с виду похожи?

— Смотрите сами. — Брейд потянулся к полке, где стояли банки с реактивами цианида и ацетата натрия. Обе из темного стекла, обе около шести дюймов в высоту и с наклейками одного образца. На банке с цианистым натрием было выведено красным: «ЯД». Брейд отвинтил пластиковые крышки банок, и Доэни опасливо заглянул внутрь.

— Выходит, эти штуки так и стоят рядом на полке?

— Сосуды расставлены по алфавиту.

— А вы не запираете цианид?

— Нет. — Брейд уже испытывал напряжение: ему приходилось следить за каждым словом во избежание непоправимой ошибки.

Доэни насупился:

— Ну, проф, вы влипли. Если родственники паренька надумают поднять шум насчет халатности, университетским адвокатам придется попотеть.

Брейд покачал головой:

— Ничего подобного. Половина реактивов… ну, химических препаратов, которые вы здесь видите, — ядовита. Химики это знают и остерегаются. Вам известно, не так ли, что ваш револьвер заряжен? Но ведь вы в себя не стреляете?

— Допустим, все это годится для опытных химиков, но он-то был просто студент?

— Не просто студент. Ральф получил степень бакалавра, то есть окончил колледж четыре года назад. С тех пор он работал над диссертацией. По своей квалификации он мог работать самостоятельно, как и все наши аспиранты. Фактически они сами ведут лабораторные занятия со студентами.

— Он здесь один работал?

— Не всегда. У нас по два аспиранта на каждую лабораторию. Напарником Ральфа был Грегори Симпсон.

— Он сегодня был здесь?

— Нет. Симпсон вообще не приходит по четвергам — в лабораторию, во всяком случае.

— Так что, этот паренек Ральф Нейфилд оставался совсем один?

— Совершенно верно.

— Нейфилд был стоящим студентом? — спросил Доэни.

— Превосходным.

— Тогда как же он мог ошибиться? Я хочу сказать, если он взял цианид, он сразу мог бы разобрать, что уксусом не пахнет, и выскочить отсюда, верно?

Лицо сыщика оставалось все таким же спокойным и безобидным, и смотрел он по-прежнему добродушно, но Брейд нахмурился.

— Именно отсутствие уксусного запаха могло привести к роковым последствиям. Понимаете, при подкислении цианистого натрия образуется цианистый водород. На точке кипения воды он превращается в газ и выходит вместе с парами. Он чрезвычайно ядовит.

— Это то, что применяли в газовых камерах, там, в Европе?

— Правильно. Они подкисляли цианид и получали газ. Ну, а Ральф работал у вытяжного шкафа со встроенным вентилятором, отводящим большую часть паров. И все-таки он безусловно уловил бы присутствие уксусного запаха. На этот раз запаха не было и Ральф мог подумать, что в чем-то ошибся.

— Угу.

— Но он не убежал, а, по-видимому, сразу же нагнулся и для проверки понюхал пар. Если химик не знает состава паров, он никогда не станет вдыхать их, либо постарается вдохнуть как можно меньше. И все же я думаю, что от изумления Ральф забылся.

— Считаете, что он нагнулся, принюхался и набрал полные легкие газа?

— По всей вероятности. Когда я вошел, он сидел, склонив голову внутрь вытяжного шкафа.

— И потух, как свечка.

— Примерно так.

— Угу. Скажите-ка, проф, ничего, если я закурю, или здесь все взлетит как в пороховом погребе?

— В настоящий момент опасности нет.

Доэни закурил сигарету с блаженным видом человека, наконец разрешившего себе долгожданное удовольствие.

— Теперь, проф, давайте по порядку. Вашему пареньку нужен а-це-тат натрия (э, я уже начинаю выражаться как специалист), но что же выходит? Он тянется к полке и достает не ту банку — скажем, вот так.

Доэни с боязливой осторожностью снял с полки банку с цианидом.

— Он ставит ее сюда и отсыпает из нее, сколько требуется. Как он это делает?

— Он набирал реактив шпателем — плоской металлической лопаточкой и взвешивал в маленьком сосуде.

— Отлично. Он это сделал. — Доэни перенес банку с цианидом на стол возле вытяжного шкафа. Пристально посмотрел на нее, затем взглянул на Брейда:

— Теперь все?

— Полагаем, что все, — ответил Брейд.

— Значит, все сейчас в точности как было, когда вы вошли в лабораторию. И вы не заметили ничего странного? Совсем ничего?

Казалось, глаза сыщика хитро блеснули. Но Брейд, решив, что от крайнего напряжения становится мнительным, отрицательно покачал головой:

— Нет. А вы?

Доэни пожал плечами, почесал указательным пальцем лысеющую голову.

— Беда может стрястись повсюду, а если ее только и ждут, как у вас, то и подавно.

Он закрыл маленький блокнот, где делал пометки, и сунул его во внутренний карман пиджака.

— Ведь мы вас всегда здесь разыщем, профессор, на случай, если еще чего понадобится?

— Разумеется.

— Тогда все. А если хотите, проф, совета со стороны, от профана, как вы выражаетесь, — так держите цианид под замком.

— Приму во внимание, — дипломатично ответил Брейд. — Да, кстати, у Ральфа был ключ от этой лаборатории. Если он не понадобится, не вернете ли вы его нам?

— Ладно. Ну, профессор, будьте поосторожней, почаще проверяйте ярлычки на ваших банках. Смотрите не перепутайте!

— Постараюсь, — сказал Брейд.

Итак, он снова остался один в лаборатории, и никто не мешал ему разглядывать свое отражение в стеклах очков, а изо всех углов на него смотрела смерть.

Он вспомнил о жене. Дорис, конечно, волнуется. Она ждала его сегодня пораньше, зная, что к пяти часам придет Кэп Энсон. «Боже милостивый! Пунктуальный Кэп несомненно разворчится, оскорбившись за свою драгоценную рукопись, — с упавшим сердцем подумал Брейд. — Но что делать?»

Брейд взглянул на часы. Скоро семь, а он еще не может уйти. Сначала нужно кое-что закончить.

Он опустил грязные шторы и, помимо настольной лампы, включил флуоресцентный свет наверху. Дополнительные вечерние занятия еще не начались и в здании факультета, по существу, никого не было. Кучка студентов и зевак, привлеченных появлением полиции, растаяла с ее уходом.

Брейд был рад — рад, что он один.

Предстояло действовать быстро, и он молил бога, чтобы ему никто не помешал.

Дорога домой казалась долгой, хотя и заняла не больше времени, чем обычно. В темноте все вокруг выглядело чужим и неприветливым. Изменился темп уличного движения. Городские огни отражались в реке многоцветными бликами, и в этих отсветах весь город казался призрачным.

«Призрачным, как моя собственная жизнь», — думал Брейд.

Вся его жизнь — непрерывное бегство от действительности, и только. В пору постепенно утихавшего кризиса он провел четыре года в колледже на стипендию из фонда Национальной Администрации Молодежи.

«В те годы, — подумал он с горечью, — в правительственной помощи был определенный привкус благотворительности. Теперь нуждающиеся студенты — по крайней мере на физических факультетах — могут существовать на субсидии из научно-исследовательских фондов, не рискуя своим общественным положением. Некоторые из них даже плюют на все эти тонкости и перебегают от одного профессора к другому, не скрывая, что гонятся за условиями повыгодней».

По окончании университета, прослушав звонкие напутственные речи и прочитанное приглушенным басом благословение ректора, Брейд не покинул увитые плющом стены ради «схватки с жизнью». Он просто сменил одно убежище на другое — перешел в другой университет.

Все шло своим чередом. Подготовка диссертации под руководством Кэпа Энсона, затем работа на факультете в качестве преподавателя и — далее — в должности помощника профессора. И все это не было Жизнью. (Брейд машинально преодолевал уличный водоворот с легкостью человека, который верит, что его машина сама помнит дорогу домой и торопится, чуя гараж издалека.)

Университет был участком жизни, наподобие омута, который составляет только часть реки. Миновав отдаленные ручейки и речушки детства, студенты попадали из них в главное русло потока и плыли мимо, пока течение не уносило их все дальше и дальше, через страны, неизвестные Брейду. А он оставался позади, все в том же академическом омуте.

И пока он в нем пребывал, студенты становились все моложе. В первые годы преподавания он был почти ровесником своих учеников и немного стеснялся собственного высокого положения. Но теперь (сколько же лет прошло с тех пор? Боже милосердный, семнадцать!) ему уже не к чему было принимать внушительный вид. Его лицо, его руки с набухшими венами говорили сами за себя. Студенты величали его профессором и были с ним вежливы — обычная дань, воздаваемая старшим в этом мире вечной юности. Но и в омуте академического мирка существовали свои искусственные градации, свой незыблемый критерий для оценки большей или меньшей общественной значимости.

Существовала, например, магическая разделительная черта, перед которой остановился Брейд. Это была граница между должностью помощника профессора (занимаемой Брейдом уже одиннадцать лет) и следующим, более высоким рангом адъюнкт-профессора — черта, которую Брейду явно не давали перейти, по крайней мере последние три года.

Светофор стал зеленым, и он двинулся вперед, машинально нажав на акселератор.

Манящие слова — «постоянная должность» и еще одно слово «уверенность» стояли за пограничной чертой. По эту сторону границы он оставался внештатным преподавателем, и его могли уволить в любое время по любому поводу или вообще без повода. Стоило только не возобновить с ним договора, вот и все. Перейдя черту, он стал бы адъюнкт-профессором, и тогда его могли уволить только на определенном основании, причем таких «оснований» было весьма немного. Он был бы пожизненно в безопасности. Но теперь, после того, что случилось с его учеником, эта граница снова отдалилась за пределы досягаемости. Впереди, сквозь ветки сикомора, растущего в палисаднике, замелькал свет из окон его дома.

Конечно, Дорис будет беспокоиться только об одном — не помешает ли это его повышению в должности. Он уже представлял себе, как уверяет ее, что не обязан отвечать за случаи подобного рода. «Если бы это было так, — думал он, — если бы это действительно было так».

Дорис встретила его у входа. Когда машина подъезжала к дому, в одном из окон гостиной зашевелилась занавеска, и Брейд понял, что жена его ждет. Он виновато подумал, что следовало позвонить. Правда, ему и раньше случалось запаздывать, ничего страшного в этом не было. И все же… Ведь, по правде говоря, он стремился — и совершенно сознательно — уклониться от разговора. О господи, что же сказать ей теперь? Извиниться, что не позвонил? Быстро заговорить на нейтральную тему? Спросить про Энсона? Что именно?

Но все решилось помимо него, потому что Дорис, пропуская его в дверях, сказала:

— Я все знаю. Какой ужас!

Она была почти одного роста с ним, но, в отличие от него, смуглая и темноволосая. Ее лицо не покрылось еще, как у него, легкими морщинками, выдающими возраст. Возле глаз и уголков рта оно оставалось таким же гладким, как в те годы, когда они вместе учились в колледже. Только очертания лица стали чуть более жесткими, нежная кожа плотнее обтягивала скулы.

Брейд смотрел на нее, как будто в первый раз увидел.

— Ты уже слышала? Каким образом? Только не говори, что… что по телевизору. — Он понимал, что задает нелепые вопросы.

Дорис закрыла за ним дверь.

— Звонила секретарша.

— Джин Мэкрис?

— Да, да. Рассказала, что Ральф умер. Предупредила, что ты, возможно, опоздаешь и тебе будет не до еды. Она, кажется, очень старалась дать мне понять, что с тобой сейчас надо обращаться деликатно и чутко. Ей говорили, что у меня это не получается?

Брейд сделал вид, что не заметил иронии.

— Пустяки, Дорис, у нее такая манера.

Войдя в комнату, он упал в кресло, небрежно бросив пальто на подлокотник, рукавами прямо на пол.

— Джинни легла? — спросил он.

— Конечно.

— Она еще ничего не знает?

— Нет еще. — Дорис подобрала его пальто, пошла повесить в стенной шкаф, и из прихожей донесся ее голос: — Лу, хочешь?

— Что?

— Хочешь есть?

— Боже милостивый, и думать об этом не могу! Сейчас по крайней мере.

— Тогда выпьешь. — Теперь тон был категоричным. На этот раз Брейд, отнюдь не питавший пристрастия к выпивке, не стал протестовать. (Внезапно он пожалел, что Джинни отправили спать так рано. При ней обстановка была бы нормальнее.)

Дорис стояла в столовой, возле встроенного в стену буфета, где находился их небольшой запас спиртного.

Брейд наблюдал за ней и раздумывал. Почему все в его жизни сложилось так плохо? Все годы, что они женаты, над миром висела угроза атомной смерти. Все его детство прошло под знаком кризиса, угрожавшего семье. Выходит, он всю жизнь влачит тяжкий груз и сам о том не подозревает, потому что жить иначе ему просто не пришлось.

Дорис ушла на кухню за льдом и содой и быстро появилась снова, неся наполненные стаканы. Усевшись на подушку рядом с креслом, она спокойно посмотрела на Брейда широко расставленными карими глазами. «Лучшее, что у нее есть», — подумал он.

— Собственно, как все произошло? Я знаю только, что это несчастный случай.

Брейд одним глотком отпил полстакана сразу. Он отрывисто закашлялся, но ему стало легче.

— По-видимому, он взял для опыта цианистый натрий вместо ацетата.

О дальнейших разъяснениях он не заботился. Дорис успела привыкнуть к специальной терминологии за долгие годы своей жизни с мужем-химиком.

— Лу, это действительно ужасно, но в конце концов ты ведь за это нисколько не отвечаешь?

Брейд упорно смотрел на стакан.

— Нет, нет, конечно. — И добавил: — Интересно, что сказал Кэп Энсон, когда не застал меня дома? Представляю, как он рассердился.

Но Дорис отмахнулась:

— Я его даже не видела, он разговаривал на улице с Джинни.

— Так рассвирепел, что и в дом не зашел. Хм!

— Сейчас не до Кэпа. Что сказал профессор Литлби?

— Ничего не сказал, дорогая.

— Что бы ни случилось, мы идем к нему в субботу вечером.

Брейд, не глядя на нее, сморщил лоб:

— Ты считаешь, что мы должны идти?

— Разумеется. Как всегда. Боже мой, Лу, все это очень печально, но не надевать же нам траур, не правда ли? — Она прищелкнула языком. — Этот молодчик всем доставлял одни неприятности.

— Ну, Дорис…

— Отто Ранке так тебе и говорил, когда ты принимал Ральфа.

— Вряд ли Ранке мог предвидеть что-нибудь подобное, — сказал Брейд спокойно.

Ранке был первым научным руководителем Ральфа Нейфилда. Как правило, аспирант выбирал себе руководителя сам. Предварительно побеседовав с преподавателями, он примыкал к тому, чья область работы казалась наиболее интересной, или же к тому, кто располагал наиболее щедрым списком государственных субсидий.

И Нейфилд выбрал профессора Ранке.

Но выбор оказался не из удачных. Обычно профессор поддерживает всех своих учеников и считает своим долгом (даже если впоследствии сам сожалеет об этом) не отступаться от них до самого конца — до получения степени либо до безнадежного провала. Однако профессор Ранке отнюдь не считал себя обязанным подчиняться правилам, ограничивающим его власть. Если аспирант его лично не устраивал, он поднимал шум и избавлялся от юнца.

Этот низенький, полный человек считался ведущим физико-химиком факультета… Над ушами у него торчали пучки седых волос, а между ними простиралась розовая пустыня. Он был обладателем многих наград и почетных званий и единственной надеждой факультета на Нобелевскую премию — когда-нибудь в будущем. Его резкая прямота и сварливость стали притчей во языцех, хотя Брейду всегда казалось, что за свойственными ему постоянным глумлением и вспышками ярости кроется известная осмотрительность. В конце концов это объясняли темпераментом гения, причем чаще всего о гениальности говорили именно те, кто смутно подозревал, что разобраться в этом человеке до конца не так просто. Однако Нейфилд в силу своего скверного характера не терпел скверного характера других, даже вышестоящих. Не прошло и месяца, как он расстался со своим руководителем и, тут же отправившись к Брейду, попросился к нему в вассалы.

По заведенному порядку, Брейд осведомился у Ранке насчет юноши и был встречен негодующим фырканьем:

— Невозможный мальчишка. С ним нельзя работать, сплошные неприятности.

Брейд улыбнулся:

— И с вами, Отто, не так легко работать.

— Я тут ни при чем, — вспылил Ранке. — Он полез с кулаками, буквально с кулаками, на Августа Уинфилда.

— Из-за чего?

— Из-за какой-то чепухи, из-за химического стакана, который Уинфилд взял, а Нейфилд только что вымыл. С Уинфилдом у меня никогда не было никаких хлопот, вполне перспективный молодой человек. И я не допущу, чтобы какой-то психопат сеял раздор в моей группе. Лу, если вы его примете, он вам наделает бед.

Но Брейд поступил по-своему. Сперва он дал юноше самому поработать в лаборатории, обращался с ним спокойно и сдержанно и решил от него не отказываться. Он понимал, какую приобрел репутацию, взяв к себе аспиранта с трудным характером, от которого старались отделаться другие профессора, и втайне даже гордился такой репутацией.

Временами он почти искренне забывал, что к нему, зная, что у него не хватает стипендий, шли только те, от которых отказывались другие профессора.

И при всем том некоторые экземпляры его коллекции оказались первоклассными исследователями, стоившими положенного на них труда. Спенсер Джеймс, призовой номер Брейда, работал в химическом концерне Мэннинга и справлялся прекрасно — лучше, чем большинство послушных и примерных мальчиков Ранке, ходивших перед ним на задних лапах.

Нейфилд стартовал очень медленно, но и он явно обещал стать первым экземпляром. Поразительные данные его последних опытов внушали надежду, что в пределах полугода он и Брейд закончат весьма интересную диссертацию.

Все это промелькнуло в мозгу Брейда после слов Дорис о Ранке, словно мгновенное видение, но тут же сникло, рассеялось. Вот как все кончилось — не диссертацией, а цианидом.

Брейд продолжал, следуя своим мыслям:

— Между прочим, у меня есть все основания для траура. Ральф Нейфилд блестяще справлялся с математикой, гораздо лучше, чем я. Вместе с ним мы могли бы подготовить статью для «Журнала физической химии» — отличную математическую статью; она прошибла бы нашего Литлби и заставила бы его пошевелить мозгами.

— Закончи ее с кем-нибудь другим, — сразу нашлась Дорис.

— Можно бы уговорить Симпсона, нового аспиранта, пройти у Ранке курс кинетики и продолжать работу Ральфа, но я не уверен, что Симпсон одолеет кинетику. Кроме того, за одну только доработку проблемы Симпсон не получит степени, а я за это отвечаю.

— Ты и за себя отвечаешь, Лу. И за свою семью, не забудь.

Брейд взболтнул остатки виски на дне стакана. Как решиться сказать ей?

Но тут послышалось шарканье босых ног по ковру в верхнем холле, и разговор прервался сам собой. Детский голос громко позвал:

— Папа, ты дома? Папа?

Дорис стремительно, со сдержанно строгим видом направилась к лестнице.

— Вирджиния…

— Дай мне с ней поговорить, — вмешался Брейд.

— Кэп Энсон передал ей для тебя две главы. Это все, что ей нужно сказать.

— Тем не менее, я с ней поговорю.

Он поднялся наверх.

— Ну, что, Джинни?

Присев на корточки, он крепко ее обнял.

— А у меня к тебе поручение.

Ей шел двенадцатый год.

Пройдет несколько лет, и Джинни станет такой же высокой, как мать. Волосы у нее гладкие и темные, как у матери, и такие же широко расставленные карие глаза, но цвет лица отцовский.

— Когда я гуляла, подошел Кэп Энсон…

— Ровно в пять часов, — ласково улыбнулся Брейд. Он знал маниакальную точность старика и, вспомнив, что подвел его, снова почувствовал стыд. И все-таки он ни в чем не был виноват.

— Да, — подтвердила Джинни. — Он дал мне конверт и велел отдать его тебе, когда ты придешь домой.

— И вид у него был сердитый.

— Да, какой-то надутый, даже не улыбнулся ни разу.

— А конверт у тебя?

— Сейчас. — Она умчалась к себе и вернулась с туго набитым желтоватым конвертом. — Я его для тебя спрятала.

— Большое спасибо, Джинни. А теперь ложись-ка лучше спать. И не забудь закрыть за собой дверь.

— Ладно. — Джинни рассеянно ковыряла пластырь, красовавшийся на ее левой руке. — Вы с мамой будете разговаривать по секрету?

— Мы просто не хотим тебе мешать. Поэтому нужно закрыть дверь.

Он поднялся, слыша, как хрустнули колени, и сунул под мышку рукопись Энсона. Но Джинни не сводила с него блестящих от любопытства глаз:

— Папа, у тебя неприятности в университете, да?

Брейду стало не по себе. Может быть, она подслушивала?

— Почему ты так думаешь, Джинни?

Девочка была явно встревожена и возбуждена.

— Профессор Литлби тебя выгнал?

Брейд едва не задохнулся.

— А вот это уже глупо, юная леди, — сказал он резко. — Марш к себе в комнату. Никто папу не выгоняет. Ступай, ступай.

Джинни ушла. Дверь закрылась, но неплотно, и Брейд прихлопнул ее.

— И чтобы больше ни звука!

Брейд спустился вниз, негодуя про себя. Не следовало сердиться на Джинни, нужно было ее успокоить. Если ей передалась неуверенность родителей, то в этом виноваты они сами.

И тут он решил не ломать голову над тем, как бы помягче и поосторожней изложить все Дорис. «Пусть узнает все как есть», — подумал он с гневом.

Он твердо посмотрел ей в лицо:

— Самое неприятное, Дорис, вот что. Смерть Ральфа Нейфилда не была несчастным случаем.

Казалось, она потрясена.

— Ты хочешь сказать, что он сделал это сознательно? Покончил с собой?

— Нет. Решив покончить с собой, он не стал бы полностью подготавливать опыт. Я считаю, что с ним покончил кто-то другой. Ральф убит.

Дорис изумленно посмотрела на мужа и сердито засмеялась.

— Лу, ты с ума сошел. — Она с трудом подавила волнение, глаза ее расширились. — Полиция у вас была? Это они так решили?

— Разумеется, полиция была. Он же умер внезапно. Нет, она ничего не говорила об убийстве. Они предполагают несчастный случай.

— Так, может быть, ты предоставишь им действовать самим?

— Они не все знают, Дорис. Они не химики.

— При чем тут химики?

Брейд рассеянно посмотрел себе на пальцы и потянулся выключить торшер. В голове у него начало стучать, и свет казался назойливым. Теперь только на кухне горели флуоресцентные лампы, и в наступивших мягких сумерках ему стало гораздо легче.

— Банки с цианидом и ацетатом натрия выглядят одинаково, — начал он. — Допустим, Ральф не заметил, что по ошибке схватил не ту банку. Это возможно. И все же его не удалось бы провести.

— Почему?

— Столкнись ты с этим, ты бы сама поняла. Сыщику, например, показалось, что оба препарата состоят из одинаковых белых кристаллов, и, видит бог, я его не разубеждал. Но это два различных вещества, у них разная плотность. Ацетат натрия поглощает больше влаги, поэтому его кристаллы слипаются плотней, чем у цианида. Ральф, как и все химики, набирал реактивы шпателем. Если бы он погрузил шпатель в цианистый натрий, то сразу бы понял, даже с завязанными глазами, что это не ацетат.

Дорис села на кушетку напротив него. Ее неподвижная фигура в полутьме казалась ему враждебной. На темном платье только руки выделялись белым пятном.

— Ты говорил кому-нибудь об этом?

— Нет.

— Не удивлюсь, если и сказал. Ты нередко ведешь себя странно. Но сейчас это уже не просто странности. Я думаю, ты сошел с ума.

— Почему?

— Ну подумай, ведь Литлби почти что обещал тебе в этом году повышение. Ты сам так сказал.

— Не совсем так, дорогая. Он сказал только, что считает одиннадцать лет ожидания достаточным сроком. Но это в равной степени может означать, что он ждет от меня заявления об отставке или собирается меня выгнать, как выразилась Джинни. Ты знаешь, она решила, что я уволен.

— Я слышала, — безучастно ответила Дорис.

— Откуда у нее эти мысли?

— Наверное, услыхала наши разговоры по этому поводу. Она не глухая и достаточно взрослая, чтобы понимать, что слышит.

— Ты не находишь, что не следует развивать в ней неуверенность?

— По-твоему, ложная уверенность лучше? Лу, не отклоняйся от темы: ты должен получить постоянную должность.

— Дорис, наша тема — убийство. — Брейд говорил тихо, но голос его слегка дрогнул.

— Наша тема — твое служебное положение. Если один из твоих учеников отравился, Литлби вполне может воспользоваться этим и задержать твое повышение. Если же ты начнешь разглагольствовать об убийстве и поднимать шум, тогда уже для тебя все наверняка будет кончено…

— Я не намерен… — начал Брейд.

— Да, да, сейчас ты, конечно, намерен молчать, но потом сочтешь своим долгом выкинуть какую-нибудь нелепость. Долгом по отношению к науке или к обществу. Своим проклятым долгом всем и каждому, только не твоей семье.

— Мне кажется, Дорис, что ты не все до конца понимаешь, — сказал Брейд. Меньше всего в этот вечер ему хотелось читать лекцию. — Если в университетском городке появился убийца, я никак не могу отнестись к этому безразлично. Тем более нельзя оставлять убийцу на свободе в химической лаборатории, это уж последнее дело. Если ему снова взбредет в голову убить кого-нибудь, он найдет здесь и помимо цианида сотни, тысячи возможностей. Предугадать, которую из них он выберет, нельзя, даже если нам известно о его намерениях. Разве я выполню свой семейный долг, если стану его возможной жертвой?

— Ради бога, почему же ты?

— А почему кто-то другой? Почему Ральф? Почему в следующий раз не я?

— Ох, зажги свет. — Она сама нетерпеливо включила торшер. — Ты совершенно невыносим. При чем тут убийство? Твой идиот-студент взял по ошибке цианид и сам того не заметил. Можешь говорить что угодно, но факт остается фактом. Он чем-то отвлекся и не заметил. Легко сказать, что ни один химик не спутает цианид с ацетатом, но нельзя же считать химика машиной. Химик тоже может быть рассеянным или раздраженным, сонным, забывчивым или взволнованным. Он может сделать уйму ошибок, самых нелепых. Так было и с Ральфом.

Брейд покачал головой. Свет утомлял его, но он не пытался снова погасить лампу.

— Не совсем так, Дорис. Есть вещественное доказательство.

Он говорил медленно, намеренно выбирая наиболее убедительные для нее слова.

— Ральф был очень методичен и всегда старался заранее подготовить все нужное для экспериментов, чтобы потом не отвлекаться в поисках того, чего нет под рукой. Ральф был педантичен даже в мелочах. Например, для всей серии своих опытов он заранее заготовил десять колбочек с ацетатом натрия, по два грамма в каждой. Когда сыщик ушел, я заглянул в стол Ральфа и обнаружил семь оставшихся колбочек; с виду в них был ацетат натрия. Я решил не доверяться внешнему сходству и проверил содержимое на нитрат серебра. Если бы в колбах присутствовал цианид, даже в ничтожно малой доле, то от первой же капли нитрата должен был выпасть белый осадок цианистого серебра. Но осадка не было. Тогда я нашел колбу, взятую Ральфом для последнего опыта. Она стояла в вытяжном шкафу, прямо против сосуда, где проходила реакция. В ней еще были остатки реактива — это понятно, так как количество ацетата, добавляемого в смесь, не нормируется; вот к стеклу на дне и прилипло немного кристаллов. Я растворил их, добавил нитрат серебра и получил осадок. И хлорид серебра выглядел бы так же, как этот белый осадок, но при взбалтывании хлорид серебра снова не растворяется, растворяется только цианистое серебро. Осадок растворился. Хорошо еще, что Доэни не входил ни в какие детальные расследования, так как сам понял, что это ему не по зубам.

— Доэни? — резко спросила Дорис.

— Сыщик.

— А! Ну хорошо, может быть, ты теперь объяснишь, что означает вся эта болтовня о десяти колбах и нитрате серебра?

— Послушай, дорогая, тебе это должно быть ясно. Ральф приготовил для своих опытов все десять колб сразу. Две из них он уже использовал, одну позавчера, вторую — вчера и остался невредим. Его убила третья. Семь оставшихся колб безвредны. Допустим теперь, что он принял цианистый натрий за ацетат натрия: скажем, он торопился, у него сдали нервы, он действовал бессознательно, словом, все, что тебе угодно, — но тогда он засыпал бы цианид не в одну, а во все колбы. Не мог же Ральф, насыпав в одну из колб цианид, бежать как дурак обратно к полке и доставать ацетат для девяти других. И точно так же он не мог бы, заготовив ацетат в девяти колбах, ни с того ни с сего отправиться за цианидом для десятой.

Дорис нахмурилась:

— Он мог начать с цианида, а потом заметить, что ошибся.

— Тогда он высыпал бы все из колбы и вымыл бы ее.

— Может быть, он насыпал цианид не в одну, а во все десять колб, а потом, когда стал высыпать, одну случайно пропустил?

— Теперь ты настаиваешь уже на двух невероятных оплошностях. Первая — перепутать реактивы и вторая — оставить в колбе цианид. Господи, цианид не игрушка! Даже химик, привыкший к обращению с ядами, будет с ним осторожен. Осторожнее, чем кто-либо другой. Химик просто не может быть до такой степени рассеянным. А Ральф отличался исключительной внимательностью.

Дорис молчала, и в наступившей тишине Брейд напряженно прислушивался к своим мыслям. Как страшно, что, начав с такой мелочи, приходишь к столь неизбежному выводу. Однако это был путь, которым он привык идти в научных исследованиях. Он свободно пользовался логикой в мире абстракции и атомов; почему же так трудно применять ее к людям?

И Брейд медленно произнес:

— Отсюда вывод, что в одной из колб кто-то намеренно заменил ацетат цианидом.

— Зачем?

— Чтобы убить Ральфа, естественно.

— Но за что?

— Не знаю. Как я могу говорить о причинах, если ничего не знаю о его личной жизни. Он работал у меня более полутора лет, и все же я о нем практически ничего не знаю.

— И ты за это себя обвиняешь? А когда ты работал у Кэпа Энсона, что он о тебе знал?

Брейд невольно улыбнулся. Профессор Энсон, который в памяти ныне живущих всегда почему-то назывался не иначе, как Кэпом (кажется, был когда-то игрок в бейсбол по имени Кэп Энсон; возможно, из-за него?), считал, что любая минута, проведенная вне его лаборатории, это безвозвратно потерянная драгоценность; любой разговор, не относящийся к научным исследованиям, — мелкая, пустая болтовня. Он и студентов своих считал только продолжением самого себя: добавочные руки, дополнительный мозг.

— Кэп — особый случай, — пояснил Брейд.

— Знаешь, сейчас мне хотелось бы, чтобы ты походил на него. Ты всегда мне говорил, что у Кэпа есть особый дар ни на шаг не опережать факты. Ты же, наоборот, обгоняешь факты галопом. Вся твоя теория строится на предположении, что Ральф подготовил сразу все десять колб с ацетатом. А откуда ты знаешь? Даже если известно, что он всегда так делал, как ты можешь утверждать, что и на этот раз он поступил так же? Можно сколько угодно говорить, что он был методичен, осторожен и все прочее. Что он всегда поступал так, а не иначе. Но люди не машины, Лу. Даже если бы Ральф и приготовил все колбы, он вдруг мог потом заготовить еще одну, по каким-то причинам, о которых мы понятия не имели, или вообще без всяких причин. Возможно, он одну из колб разбил, или как-то испортил, или, может быть, вдруг заметил, что по ошибке приготовил не десять, а только девять колб, или… мало ли что еще. Тогда он мог взять еще одну колбу и как раз в нее, именно в нее одну случайно засыпать цианид.

Брейд устало кивнул:

— Может быть и мог бы. Все это сослагательное наклонение. At hoc.[1] Если мы перестанем придумывать всякие «возможно» и «может быть» и пойдем по линии наибольшей вероятности, она приведет нас к убийству.

— Лу, ты не должен в это ввязываться. — Она говорила тихо и твердо. — Пусть это даже убийство, мне нет до него дела. Я не хочу никаких скандальных историй. Ты не должен рисковать своим назначением. Понятно?

Вдруг зазвонил телефон; он стоял рядом с Дорис, и она сняла трубку. Глядя на Брейда, она прикрыла трубку рукой:

— Профессор Литлби.

— В чем дело? — шепнул он удивленно.

Она покачала головой и приложила палец к губам: осторожнее! Брейд взял трубку:

— Хэлло, профессор Литлби!

Голос собеседника, как всегда, вызвал в памяти его лицо, и оно возникло перед глазами Брейда во всех подробностях: широкая красная физиономия, особенно красная по контрасту с белоснежными волосами на макушке; толстые, дряблые щеки; нос и подбородок словно две одинаковые луковицы (как будто созидающий ангел, не желая терять времени, отлил их из одной формы), и фарфорово-голубые глаза в белой бахроме ресниц.

— Хэлло, Брейд! — начал декан. — Ужасная история. Мне только что сказали.

— Да, сэр. Крайне неприятно.

— Я мало что знаю об этом молодом человеке. Помнится, его не сразу допустили к работе над диссертацией — были какие-то возражения. Конечно, это к делу не относится, но все-таки характер много значит. Я неоднократно замечал, что тенденция к несчастным случаям в лаборатории всегда обусловлена появлением неуравновешенных особ. Однако пусть психиатры подыскивают этому затейливые объяснения, а мы удовольствуемся наблюдением фактов. Гм… Не заглянете ли вы ко мне завтра утром, до занятий?

— Конечно, сэр. Нельзя ли узнать, по какому поводу?

— Да просто некоторые соображения, возникшие в этой связи. Ведь лекции у вас начинаются в девять?

— Да, сэр.

— Тогда зайдите ко мне, скажем, в половине девятого. Ну, бодритесь, Брейд. Ужасно! Ужасно!

Не договорив третьего «ужасно», декан повесил трубку.

— Он хочет тебя видеть? — тотчас же спросила Дорис. — Зачем?

— Не стал объяснять.

Брейд взял уже пустой стакан, и ему захотелось наполнить его снова. Однако он просто сказал:

— Пожалуй, нам стоит поесть. Или ты уже ела?

— Нет, — отрывисто ответила Дорис.

За столом они молча занялись салатом, и Брейд был благодарен наступившей тишине.

Но Дорис не выдержала:

— Лу, я хочу, чтобы ты меня понял.

— Да, дорогая?

— Я не собираюсь больше ждать. Ты должен в этом же году получить постоянную должность. Если ты начнешь сам себе вредить, тогда конец. Лу, я долго ждала, каждый июнь мне приходилось сидеть и ждать, получишь ли ты снова эту маленькую карточку, утверждающую тебя еще на один год в должности помощника профессора. Больше я ждать не буду ни одного года.

— Но ведь ты не думаешь, что они не возобновят договора?

— Я вообще не хочу об этом думать, не хочу взвешивать все за и против — я хочу ясности. Если ты будешь адъюнкт-профессором, утверждение станет автоматическим. Ведь это и есть то, что называется постоянной должностью, — автоматическое возобновление договора из года в год?

— Если нет особых причин для отвода.

— Пускай. Я хочу, чтобы июнь для меня ничего не значил. Хочу, чтобы конец любого учебного года ничего для меня не значил. Я хочу, чтобы ты получил постоянную должность.

— Дорис, я не могу это гарантировать, — мягко ответил Брейд.

— Ты можешь гарантировать, что ее не получишь, если начнешь вести свои безумные разговоры об убийстве с Литлби или еще с кем-нибудь. И тогда… О, Лу… — Она быстро прикрыла глаза, точно удерживая слезы. — Я больше так не могу.

Брейд это знал. Он испытывал то же, что Дорис. Годы кризиса оставили свой тяжелый след на них обоих, вытравили их мужество; годы, когда им приходилось наблюдать мучительный страх родителей, о чем-то догадываться и не все понимать… «Постоянная должность» излечила бы их от этих воспоминаний, но что он мог сделать?

Брейд медленно и аккуратно поделил вилкой лист латука пополам и еще раз пополам.

— Не думай, что мне так легко оставить это дело. Если это убийство, то в конце концов к такому же выводу придет и полиция.

— И пусть, раз тебя это не касается.

— Как это может меня не касаться? — Он встал из-за стола. — Я выпью еще.

— Давай.

Брейд кое-как смешал коктейль.

— Дорис, а ты подумала, кто может оказаться убийцей?

— Нет, и не собираюсь.

— Ну так подумай.

Он смотрел на нее поверх стакана, и мысль, что придется все ей открыть, была для него мучительна, но иначе поступить он не мог.

— Убийцей может оказаться лишь тот, кто разбирается в химии. Человек, не имеющий лабораторного опыта, не воспользовался бы цианидом, не рискнул бы вмешиваться в ход эксперимента. У него не было бы достаточной уверенности. Он выбрал бы более доступные средства — револьвер, нож, мог бы столкнуть с высоты.

— Неужели ты хочешь сказать, что убил кто-то из ваших факультетских?

— Иначе быть не может. Кто-то должен был войти в лабораторию и в одной из колб подменить ацетат цианидом. Если бы Ральф находился в лаборатории, это вряд ли удалось бы. Прежде всего он был болезненно подозрительным, никого и близко не подпускал к своим приборам, — именно из-за этого у него и вышли неприятности с Ранке. Стало быть, подменить реактив могли только в отсутствие Ральфа. А он никогда не забывал запереть лабораторию, даже если ненадолго выходил в библиотеку за справкой. Я не раз это наблюдал. Следовательно, убить мог только тот, у кого есть свой ключ.

— Ох уж эти рассуждения! Если тебе приходилось видеть, как он запирает дверь, то это еще не значит, что он всегда ее запирал. Мог и позабыть когда-нибудь. И даже если никогда не забывал — ключ не единственный способ открывать замки.

— Пусть так, если ты снова настаиваешь на самых отдаленных возможностях. Но лучше рассмотреть наиболее, а не наименее вероятные объяснения. Попробуй предугадать путь, по которому наверняка пойдет полиция: для них убийцей должен быть тот, у кого есть свой ключ от лаборатории; тот, кто разбирается в сути опытов Ральфа; кто знает, где хранятся колбы с ацетатом и так далее. Кроме того, ведь реактив был подменен только в одной из колб.

— Почему? — спросила Дорис, наконец сдаваясь.

— Потому что убийца знал педантичную натуру Ральфа, знал, что Ральф проводит ежедневно по одному опыту и для каждого опыта берет из своего запаса колб только одну, причем каждый раз крайнюю слева. При таком расчете колбу с ядом приготовили на четверг, на тот день, когда Ральф остается один, так как его напарник по четвергам не бывает в лаборатории. Убийца доподлинно знал всю обстановку.

— Лу, к чему ты клонишь?

— Да только к тому, что полиция сопоставит все эти данные и найдет единственное, наиболее соответствующее им лицо.

— Кого?

— Кого! Как ты думаешь, почему я так старался не допустить даже намека на все это, когда говорил с полицейским? — Брейд осторожно отпил глоток и вдруг осушил залпом весь стакан. — Меня самого, дорогая! — сказал он хрипло. — Я как раз то лицо, к кому подходят все эти данные. Заподозрить в убийстве можно только меня.

На следующее утро дорога в университет казалась еще дольше вчерашней дороги домой. Накануне он завершил вечер третьим и, наконец, четвертым стаканом; но виски не вселило в него бодрости — скорее, вызвало отупение.

Дорис погрузилась в зловещее молчание и не отрывалась от телевизора. Брейд, вынув из конверта рукопись Энсона, хотел было просмотреть ее ради старика, но буквы начали прыгать у него перед глазами, и после пяти попыток прочесть начальный абзац он сдался.

Ночью оба они не спали, а на худеньком лице Джинни с утра было испуганное, напряженное выражение, и она поскорее ускользнула в школу. Брейд давно уже решил, что у детей есть невидимые антенны, воспринимающие непонятные настроения взрослых, от которых зависит их детская жизнь.

Не то чтобы он упрекал за что-то Дорис или себя самого. Их положение было следствием неразрешимой путаницы обстоятельств, в которой увязло все человечество.

Он заканчивал аспирантскую диссертацию под руководством старого Кэпа (старого — даже в то время), когда ему предложили приступить к преподавательской деятельности в университете. Это был дар небес, предел самых дерзких мечтаний. Его не соблазняла увлекательная, но весьма ненадежная работа в промышленности. Он не способен был, подставив подножку ближнему, бодро перешагнуть через него, не согласился бы на это даже в погоне за субсидией и хотел только спокойного, прочного места в жизни — уверенности, а не риска. Тогда он и женился на Дорис. Их желания совпадали: ей также нужна была лишь твердая уверенность в завтрашнем дне. Оба предпочитали не взлетать вовсе, лишь бы не подвергать себя риску упасть.

А что могло быть лучше должности преподавателя в прославленном старом университете? Наступал ли кризис, сокращались ли временные оклады, профессора и преподаватели все равно жили как ни в чем не бывало и доживали до седых волос, до почтенной старости. И даже после ухода в отставку профессора снабжали мягкой перинкой пенсии в половину оклада до тех пор, пока не ставилась последняя пометка о его пребывании на земле, пока не обращал наконец профессор свой усталый взор к великой черной доске вечности.

Время шло, и через два года Брейд стал помощником профессора. Его исследования касались разных вопросов — интересных, но не вызывающих споров: даже здесь он старался уклониться от шумихи, специально подбирая спокойные темы. Но шумиха вознаграждалась дотациями и субсидиями, а его они миновали, как и звание адъюнкт-профессора.

Он понимал состояние Дорис. Семнадцать лет службы — и ежегодно белая карточка, извещающая о возобновлении договора. Но на один год.

Естественно, Дорис хотела, чтобы должность была постоянной. Брейд старался объяснить, что постоянная должность — всего лишь пустые слова. Допустим, со штатного места нельзя уволить без причины или помимо решения университетского совета профессоров (из которых каждый ревниво оберегает собственное постоянное место). На самом же деле никого и не требуется увольнять: достаточно будет деликатно шепнуть профессору, что ему пора в отставку. А если кто-то станет упорствовать, то обиды от ежедневных мелких придирок будут скапливаться, пока не вырастут в гору и необходимость расстаться с должностью, пусть даже постоянной, станет неизбежной и неотвратимой. Но Дорис понимала только, что сейчас, при настоящем положении вещей, они могут потерять все, даже маленькую белую карточку. Для увольнения с временной должности не требуется ни каких-либо причин, ни решения совета.

Это была болезнь, порожденная кризисом, — Дорис нуждалась в уверенности.

Брейд угрюмо подумал, что сам нуждается в том же. Он подъехал к факультетской стоянке машин и занял свободное место. Занял то, что ему полагалось. Заповедные места у каменной стены здания химического факультета предназначались для адъюнкт-профессоров и высшей профессуры. Обычно это его не задевало, но сейчас он и здесь вдруг увидел проявление Уверенности, недоступной без перехода через магическую пограничную черту.

Он поднялся по резной деревянной лестнице, которая, огибая здание, вела к главному входу. Внизу, вдоль вымощенной кирпичом дорожки, стояли каменные скамьи, и двое расположившихся там студентов заметили Брейда. Один из них что-то шепнул соседу, и оба посмотрели ему вслед.

Брейд на ходу втянул голову в плечи. Утром он не купил газеты. Там, конечно, уже обо всем написано. Господи, неужели все теперь будут пялить на него глаза! Уж не мерещится ли им, что у него вместо головы череп с надписью: «Берегитесь, цианид!»

Он заметил, что шагает чересчур быстро, и у входа в большую двойную дверь принудил себя замедлить шаги.

Стоит только повернуть отсюда налево, и день будет испорчен с самого начала. А ведь он мог пойти направо к лифту и подняться к себе, на четвертый этаж.

Но он повернул налево и вошел в дверь с табличкой «Деканат химического факультета». Почему-то он сразу ощутил себя учеником начальной школы наедине с высоченным, суровым учителем, отсылающим его к великану-директору.

Брейд взглянул на часы: всего двадцать минут девятого, оставалось еще десять минут.

Когда Брейд сел, Джин Мэкрис отделалась от какого-то студента и поднялась со своего места.

— Подождите минутку, профессор Брейд, и он вас примет: сейчас он говорит по телефону.

— Ничего, — сказал Брейд. — Я пришел слишком рано.

Она вышла из-за своего стола и, толкнув вертушку, служившую входом за перегородку, направилась к Брейду. Она являла собой олицетворение тревоги.

Ее длинное лицо с выступающими вперед зубами выражало постоянную скорбь, но, по мнению Брейда, похоронный вид Джин вряд ли свидетельствовал о меланхолическом складе. Она хорошо справлялась с делом, ловко выпроваживала нежелательных посетителей, извещала Брейда о программе дня и, как только у нее выдавалось время, старалась заменить ему личного секретаря, которого факультет не стал бы оплачивать.

— Я была крайне поражена вчера, когда вы мне позвонили, — доверительно обратилась она к Брейду. — Воображаю, как вас это потрясло, профессор Брейд.

— Да, это был неожиданный удар, мисс Мэкрис.

Тон ее стал еще более интимным:

— Надеюсь, миссис Брейд поняла, почему вы задержались. Я постаралась объяснить.

— Да, благодарю вас.

— Я просто побоялась, что поскольку вы всегда так точны, миссис Брейд может подумать, ну понимаете… Может расстроиться и даже вообразить…

У Брейда промелькнула дикая мысль, не намекает ли мисс Мэкрис, что его могут заподозрить в сексуальной распущенности. Он уставился на нее с некоторым ужасом.

Она ловко перевела разговор:

— Наверное, вас особенно расстраивает то, что это ваш ученик.

— Да. Конечно.

— Так вот, в связи с этим…

На столе у мисс Мэкрис тихо загудел зуммер, и Джин заторопилась.

— Профессор Литлби может вас принять, но когда вы вернетесь, я вам скажу. — Она значительно кивнула.

Уходя, Брейд видел, как Джин поправляет белую блузку, столь же девственно чистую, подумал он рассеянно, как и колебавшаяся под ней неприметная грудь.

Профессор Литлби повесил трубку и механически улыбнулся. «Возможно, — подумал Брейд, — и он когда-то умел улыбаться искренне, но, занимая высокую начальственную должность, вряд ли можно полагаться только на собственные душевные реакции: ведь нужно обеспечить бесперебойную подачу улыбок в каждом подобающем случае. Необходимо иметь нечто более прочное и надежное, вот и пускается в ход автомат, который совершенствуется и смазывается, пока не появятся гарантии, что улыбка выпорхнет на уста при первом же требовании, независимо от событий или от отношения к ним».

И Брейд в свою очередь механически улыбнулся.

— Здравствуйте, профессор Литлби.

Профессор Литлби кивнул и потер ухо.

— Ужасный случай. Ужасный.

Его широкое лицо, выбритое до красноватого блеска, выразило соответствующую моменту озабоченность.

Время остановилось для Литлби двадцать лет тому назад. В ту пору его книга по электрохимии выдержала три издания и ею пользовались как учебником. Но четвертое издание так и не появилось, и книга вышла из обращения. Иногда Литлби задумчиво поговаривал, что надо ему выбрать время и подготовить новое издание, но даже сам не верил своим словам.

Да и зачем ему было этим заниматься? Книга обеспечила ему имя, а несколько патентов, относящихся к гальваностегии хрома, — скромный, но независимый доход и приглашение на должность декана, когда умер старый Баннерман.

Брейд кивнул, соглашаясь, что случай действительно ужасный.

— Конечно, — начал Литлби, — не так уж странно, что все произошло именно с этим аспирантом. Совершенно нелепый тип, как я вам и сказал вчера по телефону. Сожалею, что приходится говорить так о вашем ученике, тем более после ваших благоприятных отзывов о нем, но я просматривал характеристики и должен сказать, что весь профессорско-преподавательский состав был о нем дурного мнения.

— В некоторых отношениях он был трудный молодой человек, но обладал определенными достоинствами.

— Вполне возможно, — сухо сказал Литлби. — Впрочем, это к делу не относится. Я прежде всего обязан думать об университете, о нашем факультете.

Литлби перебирал бумаги на столе, и Брейд исподволь наблюдал за ним.

— Нам не следует допускать разговоров, — продолжал Литлби, — что не были приняты должные меры предосторожности, что мы пренебрегли техникой безопасности.

— Нет, нет, конечно.

— Кстати, как это произошло? Я знаю, что он вдохнул цианистый водород, но каким образом?

Брейд, не входя в подробности, изложил факты.

Литлби сказал:

— Ну вот вам, пожалуйста. Сосуд нельзя было оставлять открытым. Тогда он не сунул бы туда свой дурацкий нос.

— Нейфилду, очевидно, казалось, сэр, что при открытом сосуде ему будет легче регулировать ход эксперимента.

— Чепуха. В том-то и беда с современной молодежью, что безопасность у них на последнем месте. Знаете, я обошел лаборатории, и мне стало дурно, буквально дурно, от того, что я увидел. Растворители кипятят на открытом огне. При нагревании никто не пользуется асбестовыми сетками. А вытяжные шкафы в ужасающем состоянии. Откровенно говоря, я собирался созвать факультетское собрание именно по данному вопросу, и чрезвычайно прискорбно, что я не успел его созвать до этого происшествия.

Брейд неловко заерзал на стуле. Никаких особых нарушений техники безопасности в студенческих лабораториях не было.

— Сэр, если не считать порезанных пальцев да небольших ожогов кислотой, это единственный несчастный случай за последние десять лет.

— А вам бы хотелось больше?

Брейд промолчал, и Литлби, насладившись тем, как ловко он парировал его слова, заговорил снова:

— По-моему, прежде всего мы должны заняться организацией специального курса по технике безопасности, прочитать лекции о том, что, так сказать, можно и что нельзя у нас в химии. Лекции назначим на пять часов, с обязательным посещением для всех, кто проходит лабораторную практику, как для старшеклассников, так и для аспирантов. Ваше мнение?

— Попробуем.

— Хорошо. Я попрошу вас, профессор Брейд, организовать этот курс, и, думаю, будет очень неплохо, если вы предложите Кэпу Энсону к вам присоединиться. Старик безусловно обрадуется случаю проявить себя, и это как раз удобный случай что-нибудь для него устроить.

— Да, сэр, — холодно произнес Брейд.

Все это ему не понравилось: похоже, для него придумали специальное наказание, как у Данте, нечто вроде искупления вины, обряда очищения. Его аспирант оказался неосторожным, и за это он, Брейд, должен приучать к осторожности других студентов.

— Пожалуй, хватит по одной лекции в неделю, — говорил Литлби, — и начать теперь же. Если газеты… — Он прокашлялся. — Думаю, вреда не будет, если мы скажем, что это уже было запланировано как часть нашей постоянной программы по технике безопасности. И обмана тоже не будет, раз я уже готов был заняться этим, как я вам говорил…

Он вдруг взглянул на стенные часы, на них было без четверти девять.

— У вас в девять лекция, профессор Брейд?

— Да.

— Полагаю, вы в состоянии ее провести. Или вы настолько потрясены, что…

— Нет, — быстро сказал Брейд, — я вполне готов вести занятия.

— Прекрасно. Да, по поводу нашего маленького сборища завтра вечером. Надеюсь, вы с вашей милой супругой все-таки сможете прийти? Хотя, если вы чувствуете, что при данных обстоятельствах…

Брейд с трудом удержался от резкого ответа.

— Мы, по всей вероятности, придем. Для нас это такая приятная возможность, что…

И путаясь в неоконченных фразах, оба механически заулыбались и раскланялись с чопорной вежливостью, в которой не было ни капли дружеских чувств.

«Он не хочет, чтобы я приходил, — подумал Брейд. — Я отмечен смертью. Дурная слава. Только ради Дорис — иначе мы бы не пошли».

Бедная Дорис. Если раньше и была какая-то надежда на повышение, то сейчас все выглядело довольно безотрадно. Маленькие глазки Литлби ничего хорошего не обещали. Бедный Брейд. Перенесет ли это Дорис? Иногда она впадает в отчаяние, но прежде всегда находила в себе новый запас сил; конечно, найдет и теперь.

Когда он выходил из кабинета, он вспомнил слова Литлби о характеристиках, и его мысли заработали в ином направлении. Каждый преподаватель не только оценивал успеваемость ученика отметкой, которая предавалась широкой гласности, но еще и составлял его характеристику, по возможности более полную. Она оставалась негласной.

Конечно, профессора и преподаватели имели доступ к таким документам, и прежде чем стать руководителем Ральфа, Брейду тоже пришлось заглянуть в его характеристики. Но тогда он лишь бегло просмотрел их. Он знал, что Ральф на плохом счету, и не собирался принимать это во внимание.

Теперь все выглядело в новом свете. Кто бы ни был убийца, он должен был испытывать к Ральфу ненависть, злобу, какое-то чувство, настолько сильное, что оно могло привести к убийству. Ранке терпеть не мог юношу, и даже доктор Шалтер из медицинского института, лишь изредка встречавший Ральфа, неодобрительно к нему относился, как и многие другие, наверно. Но у кого-то в формулировке отзыва мог промелькнуть затаенный между строк, еле уловимый оттенок личного чувства.

Брейд с величайшим облегчением вспомнил, что, во всяком случае, его собственные отзывы о Нейфилде были самыми лестными. Он был единственным из профессоров и преподавателей факультета, о котором нельзя было сказать, что между ним и Ральфом существует какая-то неприязнь.

— А? — Брейд вздрогнул, когда голос Джин достиг наконец его слуха. — Простите, мисс Мэкрис, боюсь, что не слышал вас.

— Где уж вам услышать! — игриво сказала Джин Мэкрис. — Вы вышли из кабинета в таком мрачном раздумье, что мне пришлось схватить вас за локоть, а то бы вы наткнулись на дверь.

— Да? Ну теперь я вас слушаю.

— Профессор Литлби… — она украдкой показала глазами на внутреннюю дверь, — он не очень свирепствовал? Нет?

— Нет, самый обычный деловой разговор.

— Ну и прекрасно. Так вот, я хочу облегчить вашу душу. Если вы уж совсем расстроились из-за Ральфа, если вам кажется, что это ваша личная потеря…

Теперь взгляд ее стал серьезным, длинное лицо склонилось немного набок, и в голосе зазвучали какие-то возбужденные нотки, точно она давно уже приготовилась к этому разговору, но не хотела портить впечатление излишней поспешностью.

— Мисс Мэкрис, у меня начинаются занятия, — предупредил Брейд. — Что, собственно, вы хотите сказать?

Джин внезапно приблизила к нему лицо, ее глаза блестели.

— Только то, что нечего вам горевать из-за Ральфа. Он того не стоит. Он ненавидел вас.

Ничего не ответив, Бред поспешил уйти от нее и машинально начал быстро подниматься по лестнице к себе в кабинет. Только между вторым этажом и третьим он вспомнил, что у него сейчас лекция, круто повернулся и торопливо сбежал вниз.

Он вошел в аудиторию на первом этаже, слегка запыхавшись. Студенты уже собирались.

Этот зал-амфитеатр, рассчитанный на двести пятьдесят человек, был очень удобен для проведения семинаров и контрольных работ, так как здесь удавалось рассадить студентов поодиночке, подальше друг от друга. Но на старшем курсе, изучавшем органику, числилось всего шестьдесят четыре студента и обычно в центральной секции, ближе к кафедре, собиралась меньшая их часть, а остальные рассеивались вокруг них по рядам во всех направлениях.

Постоянных мест ни у кого не было, и это стихийное размещение можно было, по мнению Брейда, трактовать математически, как проблему диффузии.

Разумеется, в этот день слушатели расположились совсем не так, как всегда. Явления диффузии не было. Все шестьдесят четыре студента сидели вплотную друг к другу в центральной секции у самой кафедры, как будто чья-то гигантская рука смела их вниз и сжала в плотный комок.

Льюис Брейд невольно поправил очки, как бы не доверяя собственным глазам. «Им хочется поближе меня разглядеть, — подумал он, — они хотят узнать, что я чувствую сейчас, после того, как погиб мой ученик. А может быть, это просто обычный непреодолимый интерес к смерти?»

Он начал лекцию сухим, ровным тоном, намеренно усвоенным для занятий.

— Сегодня мы рассмотрим несколько важных групп из тех соединений, в молекулах которых присутствуют углерод и кислород, соединенные двойной связью. Такие группы называются карбонильными…

Брейд изобразил на доске карбонильную группу.

Он слышал свой голос, по-прежнему твердый, несмотря на все происшедшее. Вот когда он мог порадоваться, что присущая ему манера излагать материал полностью исключала всякое проявление его собственных чувств.

Совершенно противоположную манеру чтения избрал Мерилл Фостер, другой химик-органик факультета (работает всего лишь семь лет и уже помощник профессора, наравне с Брейдом, — одаренный, честолюбивый и — позер).

Фостер вел курс химии синтетических соединений для аспирантов. Брейд навсегда запомнил, как вышла из себя Дорис, когда узнала, что вести аспирантский курс поручили Фостеру. Нелегко было объяснить ей, что занятия со студентами последних курсов считаются более ответственными и сложными, чем занятия с аспирантами.

Она определяла ранг преподавателей по рангу их учеников, и занятия с аспирантами казались ей, соответственно, более почетной и важной работой, чем занятия со студентами колледжа.

— Как раз наоборот, — говорил ей Брейд. — Старшекурсников всегда поручают наиболее опытным, зрелым преподавателям. Провести курс лекций для аспирантов может любой выскочка из числа свежеиспеченных магистров.

Кроме того, Брейд не мог согласиться с педагогическими приемами Фостера. Фостер намеренно придавал своим лекциям характер веселой, непринужденной беседы, что нравилось некоторым студентам, но дисциплину разбалтывало. Бесполезные продукты побочных реакций, получающиеся в ходе синтеза, он именовал барахлом и дерьмом. Он никогда не говорил «добавить пиридин», а только «впрыснем пиридинчика».

Особенно не нравилась Брейду манера Фостера вставлять по ходу лекции колкие замечания, задевая студентов, причем он чаще всего выбирал своей мишенью кого-нибудь одного, преимущественно из тех, кто за словом в карман не лез, кого было легче вовлечь в состязание остротами между кафедрой и аудиторией, — в состязание, победителем из которого всегда выходил преподаватель.

Дела Ральфа у Фостера шли неважно. Брейд попытался было поговорить об этом с Нейфилдом, но аспирант упрямо молчал и один только раз сердито обмолвился о своей личной неприязни к Фостеру.

Тогда Брейду показалось, что ему ясно, в чем дело. Ральф принадлежал как раз к тому типу людей, дразнить которых было любимым занятием Фостера, но по натуре своей был не из тех, кто молча переносит щелчки. И если Фостер избрал его мишенью для своих острот, то, наверное, и Ральф не остался в долгу и отвечал, быть может, куда более едко, чем ожидал Фостер.

Только зачем кому-то понадобилось убивать Ральфа? Невзлюбивший его профессор Ранке мог, изъявляя гнев, вычеркнуть юношу из списка своей группы, что он и сделал и, наверное, счел такое наказание вполне достаточным. А для профессора Фостера, невзлюбившего Ральфа, была опять-таки достаточным реваншем жирная тройка, навсегда испортившая матрикул аспиранта. Даже если у них были поводы, разве они могли избрать именно этот способ убийства? Они не знали, как юноша проводит свои исследования. Зато Брейд знал. И кое-какой повод у Брейда намечался.

Он уже не мог уйти от этих мыслей. Он снова видел перед собой длинное лицо Джин Мэкрис, ощущал на себе ее дыхание, когда она заявила: «Он ненавидел вас».

Она сама ненавидела Ральфа. Она исходила яростью, такой неистовой, что у Брейда мороз по коже побежал.

Но с чего ей ненавидеть Ральфа? Конечно, возненавидеть человека можно по многим причинам, тем более девушке легко возненавидеть юношу. Но каковы были причины в данном случае? И за что, черт побери, мог Ральф возненавидеть его, Брейда? Разве дал ему Брейд хоть какой-нибудь повод для ненависти? Ведь он помог парню, встал на его сторону, когда все отказались от Ральфа. На какой-то момент Брейда охватила не лишенная приятности жалость к самому себе.

Независимо от причин, ненависть Ральфа была опасной. Если полиция о ней узнает, то начнет докапываться до ее причин и сможет истолковать что-нибудь не в пользу Брейда. У человека, возбудившего ненависть, может оказаться повод желать смерти тому, кто его ненавидит. А если все — и способ убийства, и повод к нему — указывает на Брейда, то он и в самом деле приперт к стене.

Правда, Джин могла солгать. Но в таком случае зачем?

— …Помимо формалина, который, как я уже сказал, является просто водным раствором формальдегида…

Голос его оставался неизменно ровным.

Наверно, Брейду было легче владеть собой от сознания, что между ним и студентами идет скрытая борьба. Они пристально наблюдали за ним, ожидая, что у него надломится голос, спутаются мысли, что он хоть чем-то невольно покажет, как глубоко взволнован вчерашним событием. Если он ничем не выдаст себя, они будут разочарованы, но Брейд не собирался оправдывать их надежды.

Наконец раздался звонок и Брейд положил мел.

— В понедельник мы рассмотрим различные реакции карбонильных соединений.

Он направился к двери.

У себя в кабинете Брейд застал Кэпа Энсона, который, поджидая его, просматривал новую книгу по химии гетероциклических соединений (первый том из объявленного десятитомного издания). Когда Брейд открыл дверь, Энсон поднял глаза (в свое время эта комната была его кабинетом), и лицо старика сморщилось в улыбке:

— А, Брейд! Прекрасно!

Энсон уселся в конце длинного стола, предназначенного для совещаний, развернул пачку рукописных листов и выжидающе посмотрел на Брейда:

— Вы прочли пятую главу в исправленном варианте?

Брейд чуть не рассмеялся, настолько ему стало легко: у него отлегло от сердца. Точно вдруг щелкнула и развернулась какая-то сжатая в нем пружина. Пусть гибнут аспиранты, пусть приходят с допросом полицейские, пусть все, кого он ни увидит, стараются выискать в нем следы встречи со смертью. Но Энсон, все тот же добрый старый Кэп Энсон, не думал ни о чем, кроме своей книги.

— Простите, Кэп, мне не удалось до нее добраться.

Маленький Энсон сразу сник от разочарования.

(Разумеется, Энсон был маленьким только по росту. Он все еще тщательно одевался, носил тугие белые воротнички, и пиджак на его худощавой фигуре всегда был аккуратно застегнут на все пуговицы. Последние годы он обзавелся тростью, но если и опирался на нее, то лишь в тех случаях, когда его никто не видел.)

Он произнес:

— Я думал, вчера вечером…

— Совершенно верно, я обещал прочесть исправления и обсудить с вами главу про Берцелиуса, но, к сожалению, мне не удалось прийти вовремя. — Брейд чуть было не добавил в свое оправдание, что опоздал впервые.

— Неважно, ведь вы могли прочесть рукопись вечером, когда вернулись домой.

Голубые глаза (все еще острые, все еще необыкновенно живые) требовательно смотрели на Брейда, как будто убеждая его, что главу он все-таки прочел, нужно только об этом вспомнить.

— Простите, Кэп, вчера вечером я был немного расстроен. Хотите, почитаем сейчас вместе с вами и посмотрим по ходу дела, что там бросается в глаза.

— Нет. — Кэп Энсон снова собрал листы рукописи, руки его слегка тряслись. — Я хочу, чтобы вы ее продумали, это важная глава. Я перехожу здесь к рассмотрению органической химии как современной систематизированной науки, а это очень сложный момент. Я приду к вам завтра утром.

— Ладно, только завтра суббота и я обещал Дорис свести дочку в зоопарк, если будет тепло.

Казалось, Энсон о чем-то вспомнил. Он резко спросил:

— А ваша дочь передала вам копию рукописи, которую я ей вчера оставил?

— Да, да.

— Хорошо. Так я буду у вас завтра утром.

Энсон встал. Он пропустил мимо ушей слова Брейда о том, что тот собирается пойти погулять с дочерью. И, зная характер Кэпа, Брейд не ждал от него ничего другого. Энсон был занят своей книгой, а все остальное его не касалось.

Книга! Мысль о ней снова вызвала глубокую жалость к Кэпу, точно у Брейда не было собственных тревог. Энсон преуспел в жизни, он достиг почестей и славы, но… прожил слишком долго. Дни его подлинного величия, когда он властной рукой правил всей органической химией, когда его неодобрительный отзыв мог подавить в зародыше любую гипотезу, когда его докладам на съездах благоговейно внимали толпы людей, кончились двадцать лет тому назад.

Когда Брейд, его ученик, защищал свою диссертацию, Энсон был уже ветераном, старейшиной и органическая химия начала его обгонять.

Занималась заря новых дней. В химическую лабораторию пришла электроника; теперь Брейд со стыдом признавался себе, что когда-то он боролся против нее, но так оно и было. Химия стала инструментальной, математизированной, включала в себя механизм реакции и кинетику. Прежняя химия, основанная на интуитивном познании, химия-искусство, ушла в прошлое.

Ей оставался верен только Энсон, и химики говорили о нем, как о великом, но давно почившем ученом, хотя во время международных съездов химиков в коридорах отелей все еще изредка встречалась маленькая фигурка, и в ней узнавали нынешнего Энсона. И вот Энсон, теперь заслуженный профессор в отставке, взялся за свой грандиозный труд, задуманный еще до выхода на покой. Он сел писать исчерпывающую историю органической химии, подробное повествование о той поре, когда гиганты превращали воздух, воду и уголь в вещества, каких не бывало в природе.

«Но разве это не просто бегство, — подумал Брейд, — разве это не категорический, бесповоротный уход от действительности, от методов современной физической химии к его, Энсона, любимым реакциям, к минувшей эре его владычества?»

Брейд спохватился, когда Энсон уже подходил к дверям.

— Да, кстати, Кэп…

Энсон обернулся:

— Да?

— Со следующей недели я начну курс лекций по технике безопасности в лаборатории и буду чрезвычайно признателен, если у вас найдется время прочесть одну-две лекции. А в конце концов, Кэп, ни у кого здесь нет такого опыта лабораторной работы, как у вас.

Энсон нахмурился.

— Техника безопасности в лаборатории? А, да… ваш молодой человек, этот Нейфилд. Он погиб.

Брейд подумал: «Значит, он все-таки знает».

— Да. Мы решили провести лекции отчасти и по этой причине.

Но лицо Энсона вдруг неузнаваемо исказилось от ярости, он высоко занес трость и так грохнул ею, что удар прозвучал как пистолетный выстрел.

— Ваш ученик умер, и его убили вы, Брейд. Вы!

Ошеломленный резким ударом трости по столу, а более всего — чудовищным смыслом слов Энсона, Брейд замер на месте. Рука Брейда безотчетно потянулась назад и стала нашаривать спинку стула, как будто самое главное для Брейда сейчас было найти точку опоры.

Энсон сказал уже более спокойно:

— Брейд, вы не можете отрицать свою ответственность.

— Кэп, я… я…

— Вы его научный руководитель. Вы несли ответственность за все его действия в лаборатории. Вам следовало знать, что это был за человек. Вы обязаны были вникать в каждый его поступок, в каждую мысль. Вы должны были либо вправить ему мозги, либо выставить его, как сделал Ранке.

— Вы имеете в виду моральную ответственность? — От облегчения Брейд даже ослаб, как будто моральная ответственность за смерть юноши ничего не значила. Он отыскал позади себя стул и сел. — Ну, Кэп, не может же преподаватель отвечать за все поступки своих учеников, есть какой-то предел.

— Не вам говорить о пределе. И я обвиняю не только вас. Это пример современного отношения к делу. Научная работа превратилась в игру. Ученая степень стала просто утешительным призом за пару лет отсидки в лаборатории, а профессора проводят время у себя в кабинетах, сочиняя прошения о субсидиях. В мое время степень завоевывали трудом. И денег за это аспирант не получал. Ничто так не оскверняет научную деятельность, как превращение ее в средство заработка. Мои ученики изводились в лабораториях до полусмерти ради получения степени, рвались к ней, но получали ее не все. Зато удостоенные степени знали: они получили то, что за деньги не купишь и никакими махинациями не раздобудешь, — за степень надо расплачиваться кровью. И работы их стоили этих жертв. Вы знаете, какие мы выпускали диссертации. Вы их читали.

Брейд сказал с неподдельным уважением:

— Разумеется, Кэп, я их читал. Большинство из них просто классика.

— Хм! — Энсон позволил себе немного смягчиться. — А как вы думаете, почему они стали классическими? Потому что я своих аспирантов терзал. Нужно было, я приходил сюда по воскресеньям, и, ей-богу, они тоже приходили. Если требовалось, я работал ночами, и, клянусь, они тоже не спали. Я проверял их непрестанно. Все их замыслы были мне известны. Раз в неделю каждый из них приносил мне копии своих записей, и мы прочитывали их вместе слово за словом, страницу за страницей. А скажите-ка мне, что вам известно о копиях записей Нейфилда?

— Меньше, чем следовало бы, — пробормотал Брейд. В замешательстве он почувствовал, что его бросает в жар. Энсон в чем-то впадал в крайности, но большая часть его слов была истиной, достаточно горькой. Ведь именно Энсон ввел в традицию лабораторные рабочие тетради, в которых белые листы, служившие копиркой, чередовались с желтыми.

Все данные исследований, все подробности опытов (а в идеале — и все мысли) заносились на белый лист и отпечатывались на желтом, а через определенный срок аспиранты отрывали эти желтые копии и передавали их научному руководителю.

Брейд и многие университетские профессора до сих пор поддерживали эту традицию, но уже не столь увлеченно, как в свое время Энсон.

И вообще, Энсон был личностью легендарной. О нем слагались предания. Среди них было много анекдотов, которые обычно рассказывают о чудаках-ученых. Но часть историй походила на правду и иллюстрировала способность Энсона докапываться до мельчайших деталей.

Рассказывали, например, как однажды он пришел в лабораторию на рождество — единственная живая душа во всем пустом здании (он воспользовался своим специальным ключом, чтобы туда попасть) и провел целый день, дотошно исследуя рабочие места своих аспирантов, от лабораторных столов до мензурок. На следующий день он предъявил ошарашенным, растерянным ученикам (а зная его, они не рискнули остаться дома даже на утро после рождества) список расставленных не по алфавиту химикалий, скрупулезный перечень сосудов с растворами, по рассеянности не прикрытых сверху перевернутой мензуркой, полную сводку отступлений от введенных им, Энсоном, правил абсолютной безопасности и порядка. И все это сопровождалось язвительными и чрезвычайно обидными комментариями Энсона по адресу каждого.

Но ученики его боготворили, и для Брейда он когда-то был кумиром.

Теперь, на склоне лет, Кэп мало чем напоминал прежнего Энсона — теперь это был старик, которого все уважали и ублажали в память прежних заслуг.

— Кэп, вы знали Ральфа?

— Что? Нет. Иногда встречал его в вестибюле. Для меня это был просто еще один физико-химик из тех, что болтаются в лабораториях органики.

— Вы что-нибудь знали о его работе?

— Знаю, что она была связана с кинетикой, и ничего больше.

Брейд был разочарован. Ему вдруг пришло в голову, что Энсон все еще беседует со студентами, расспрашивает их о ходе исследований, дает советы. Он мог говорить и с Нейфилдом, мог знать о нем то, чего не знал Брейд. Но, очевидно, парень был настолько недружелюбен, что побороть его нелюдимость не удалось и Энсону.

Однако сегодняшний разговор навеял на Брейда смутные воспоминания о той давней поре, когда все приходили к Кэпу со своими горестями. И Брейд сказал:

— Мне сообщили странную вещь, Кэп. Я из-за нее все утро мучаюсь. Мне передали, что Ральф Нейфилд меня ненавидел.

Кэп Энсон снова уселся, вытянул под столом свою ревматическую ногу и осторожно положил трость на стол.

— Вполне возможно, — ответил он спокойно.

— Что он меня ненавидел? Почему?

— Научного руководителя легко возненавидеть. У вас есть ученое звание — у аспиранта нет. Вы выбираете тему — он ее разрабатывает. Он провел опыты — вы пожимаете плечами и предлагаете новые. У него есть свои концепции — вы их разбиваете. Научный руководитель, если он чего-нибудь стоит, — сущее проклятье для своих учеников. И аспирант, особенно если у него живой ум, ненавидит своего профессора и только со временем начинает понимать, сколько добра сделал ему этот мучитель. — Энсон вздохнул, уходя в воспоминания. — Вы думаете, меня ученики любили?

— По-моему, любили.

— Да ничего подобного. Это теперь им так кажется. Терпеть не могли. Я не любви требовал, а работы. И добивался своего. Вы не помните Кински? Он кончал еще до вас.

— О Кински я знаю, — тихо сказал Брейд. — Я слышал его выступления.

Еще бы ему не знать о Кински. Из всех учеников Энсона Джозеф Кински был самым выдающимся. Теперь он работал в висконсинской группе. Он прославился своими работами по синтезу тетрациклина и новой, косвенно с ним связанной, теорией действия антибиотиков.

Энсон усмехнулся:

— Он был лучшим. Безусловно, самый лучший из всех моих воспитанников.

Он любил поговорить о Кински. Брейд прекрасно помнил один из факультетских обедов, на котором этот наглец Фостер спросил во всеуслышание:

— Эй, Кэп, вас не огорчает, что Кински стал куда более важной персоной, чем вы сами?

Фостер, который обычно не пил, в тот раз несомненно влил в себя не один коктейль, иначе не сказал бы такое напрямик и не ухмылялся бы так бессмысленно. Брейд вздрогнул и бросил враждебный взгляд на слюнявую физиономию Фостера: тот явно старался причинить боль старику.

Но старик был серьезным противником. На полголовы ниже Фостера, он, казалось, возвышался над ним.

— Фостер, — начал он, — есть два случая, когда зависти не существует. Отец не завидует сыну. Учитель не завидует ученику. Если люди, воспитанные мною, оказались достойнее меня, то, возможно, это означает, что у них был достойный учитель. Все их заслуги приносят славу и мне. То, что я делаю как исследователь, обогащает людей достижениями одного человека. Моя преподавательская деятельность обогащает человечество достижениями многих. И я горько сожалею не о том, что меня затмевает Кински, а о том, что меня не превзошли мои ученики.

Он не повышал голоса, но после выходки Фостера в комнате наступила тишина и в ней отчетливо прозвучало каждое слово. Послышались даже приглушенные хлопки, и, к радости Брейда, у Фостера сделался такой вид, точно его наградили парой ослиных ушей, которых для полноты картины ему как раз не хватало. Может быть и Энсон сейчас вспоминает об этом? Вряд ли.

— Вы думаете, Кински не питал ко мне ненависти? — заговорил Энсон. — Временами он готов был меня убить. Мы с ним вечно были на ножах. Боже мой, Брейд, хотел бы я, чтобы и вы ненавидели меня посильней.

— Мне и в голову не приходило ненавидеть вас, Кэп.

— Все оттого, что я стал добрей, вот и подопечные мои расслабились. Я возлагал на вас надежды, Брейд.

Брейду стало больно. «Возлагал» надежды. Больше уже не возлагает. Никогда не будет говорить о Брейде так, как говорит о Кински.

«Ладно, — подумал Брейд раздраженно, — чему я, собственно, удивляюсь? Разве я ждал чего-то другого?»

— Кстати, Кински нас посетит, — сказал вдруг Энсон. — Я вам говорил?

— Нет.

— Я вчера получил от него письмо, но ведь мы с вами вчера не виделись, не правда ли?

Энсон пристально посмотрел на Брейда, доставая письмо.

Брейд принужденно улыбнулся и взял его. Письмо было коротким. Оно начиналось с обычных приветствий; далее сообщалось, что Кински находится в городе по делам и надеется зайти в университет в ближайший понедельник и будет счастлив побеседовать с Энсоном о его книге, хотя он, Кински, уверен, что, не обладая опытом и знаниями Энсона, ничего не сможет добавить к написанному. Заканчивалось письмо обычными прощальными фразами.

— Значит, в этот понедельник, — произнес Брейд.

— Именно. И я хочу, чтобы вы встретились. Все-таки коллеги.

Спрятав письмо, Энсон тяжело поднялся, взял трость.

— Завтра утром увидимся, Брейд.

— Ладно, Кэп. Только не забудьте об этих лекциях по безопасности.

Как только Брейд остался один, тяжелые мысли снова овладели им. Хотя, по словам Энсона, и выходило, что ненависть ученика к учителю — это некий неотъемлемый элемент посвящения в рыцари, знак признания превосходства учителя, к Брейду подобные доводы отношения не имели. Брейд не терзал Ральфа, наоборот, выручил его, избавив от неприятностей, после того, как от него отказался Ранке. Он помогал ему, по мере сил терпел его странности, разрешал идти своим путем.

За что же Ральф его ненавидел?

Или Джин Мэкрис лжет?

Но зачем ей лгать?

А если она ошибается?

Как бы это проверить? Кто знал неприступного, колючего Ральфа настолько близко, что мог бы подтвердить слова Джин или опровергнуть?

Брейд не знал Ральфа, но, черт побери, ведь был же с ним кто-то связан, ну хотя бы те, кто неизбежно сталкивался с ним по работе, — другие аспиранты из его группы, собратья Ральфа по науке.

Он взглянул на стенные часы. Еще не было одиннадцати. До завтрака никаких важных дел не оставалось — вернее, ничего важнее этого.

Он спустился в холл и заглянул в лабораторию Чарльза Эммита и Роберты Гудхью. Там был только Эммит.

— Чарли, — спокойно сказал Брейд, — нельзя ли вас на несколько минут?

— Конечно, профессор Брейд.

Брейд сел во вращающееся кресло за своим письменным столом, а Эммит принес себе от стола для заседаний стул с прямой спинкой.

— Здорово не повезло Ральфу, сэр.

— Да. Всем нам не повезло — и факультету, и мне. Я как раз об этом и хочу поговорить.

Похоже, Эммиту это не понравилось. Брейд старался в него не вглядываться. Из четырех подопечных Брейда (теперь их осталось трое) Эммит был самым давним его учеником и, пожалуй, наименее перспективным. Он отличался усердием неутомимого работяги — усердием, которым был бы доволен даже Кэп Энсон. Но никто никогда не смог бы усмотреть в нем признаки блестящих способностей.

И вот он сидит перед Брейдом, громоздкий, рыжеволосый; его руки с огромными неуклюжими кистями были сплошь покрыты веснушками. Он носил очки без оправы, которые были ему немного маловаты. Брейду нравилась его невозмутимость. Иногда он думал, что можно обойтись и без таланта, лишь бы у студента хватало терпения стойко переносить неудачи и не впадать в отчаяние. Когда у Эммита не получался эксперимент, он тут же ставил его заново, внеся лишь некоторые изменения. Вряд ли он изобретет порох, но в конечном счете, вероятно, сможет чего-нибудь добиться. Так или иначе, по сравнению с эмоциональной неуравновешенностью и взвинченностью прочих аспирантов, спокойствие Эммита согревало и поддерживало Брейда точно простая, но сытная еда.

— Теперь, когда произошел этот страшный случай, — заговорил Брейд, — я чувствую себя несколько виноватым. Мне стыдно, что… что я не узнал Ральфа поближе, тогда мне было бы легче ему помочь. Разумеется, это относится не только к нему, но и к другим моим ученикам. К вам тоже. Мне хотелось бы побольше узнать о ваших делах.

Эммит слегка поежился.

— Черт возьми, я не жалуюсь, профессор Брейд. Двигаемся помаленьку.

— Рад это слышать. И все-таки кое-что меня беспокоит. Мы, например, почти месяц не говорили о ваших исследованиях. Есть неполадки?

— Нет, сэр. Я все подготовлю к весне. Историческая часть диссертации закончена, и предварительные данные почти готовы. Осталось только несколько производных.

Брейд сказал, насколько мог шутливо:

— Итак, стадия ненависти вскоре останется позади.

— Как? — Эммит, казалось, был совершенно озадачен.

— Кэп Энсон только что сказал мне, что все аспиранты, как правило, терпеть не могут своего профессора.

— Черт, да он шутит, это просто разговорчики старого Кэпа. Бывает, некоторые парни несут всякое о своих профах, но это ерунда.

Брейд вдруг заметил (хотя раньше это не бросалось ему в глаза), как непринужденно держится с ним Эммит. Аспиранты Ранке, разговаривая со своим профессором, вытягиваются точно по стойке «смирно». «Ну и что, — подумал Брейд. — Разве этого я хочу? Чтобы мне отдавали честь и щелкали каблуками?»

— Ну, а Ральф?

Глаза Эммита затуманились.

— Простите?

— Как насчет Ральфа, Чарли? Как он ко мне относился?

— Ну… — Эммит откашлялся, тщательно прочистив горло. — Я его не так уж хорошо знал. Он вообще был неразговорчивый.

— Но он меня не любил, правда?

Эммит с минуту соображал.

— Он никого не любил. Ну, в общем… — Он сделал попытку встать.

Брейд удержал его:

— Подождите, Вы не ответили на мой вопрос. Несколько поздно интересоваться Ральфом, но мне интересно, я хочу знать. Он действительно меня не любил, да?

— Ну как сказать, профессор, пожалуй нет. — Эти слова пришлось вытягивать из Эммита точно клещами.

— А почему? Вы не знаете?

(Было что-то недостойное в таком выспрашивании, и Брейд испытал мучительную неловкость. Но ему необходимо было знать.)

— Насколько я понимаю, сэр, потому что он был форменный болван. — Эммит сразу спохватился: — Я не то хотел сказать.

— Ох, да не будьте вы суеверны, не бойтесь говорить о мертвых плохо, — раздраженно сказал Брейд. — Добрые слова нужны пока человек жив и может оценить похвалу. Покойнику лучше от них не станет. Хватит с нас этих фальшивых правил — хвали-его-когда-умрет ни-на-секунду-раньше.

— Ну, он подошел к нам однажды, когда мы трепались, и пристроился так сбоку. А мы перебирали наших профессоров — ну, знаете, как это бывает?

— Знаю, — Брейду вдруг живо вспомнились его собственные студенческие годы.

— И один наш парень сказал, что Фостер становится просто невозможным, понимаете, или что-то в этом роде, а Нейфилд вмешался и говорит: другие еще похуже — таким вообще наплевать, потонет студент или выплывет. И назвал вас, сэр.

Брейд кивнул:

— Понятно.

Значит, ненависть возникла вовсе не по тем причинам, о которых говорил Кэп Энсон? Значит, Ральф тяготился слишком большой свободой?

— Но вот что я вам скажу, сэр, — продолжал Эммит. — По-моему, это вряд ли была ненависть. Я иногда наблюдал за ним на ваших семинарах, видел, как он смотрел на вас, особенно последние несколько месяцев. Странное дело… — Эммит вдруг умолк.

— Ну? — Брейд уже еле владел собой. — Ну?

— Я не психолог, профессор Брейд. Но, судя по его поведению, я все же не думаю, что он вас ненавидел. Мне кажется, он вас боялся. Смертельно боялся.

— Боялся? — взволнованно спросил Брейд. (Господи, того не легче.) — Почему же, Чарли?

— Понятия не имею, профессор.

Они молча смотрели друг на друга.

— Чарли, вы уверены? — сказал наконец Брейд. — Все это меня крайне расстраивает, и я обязательно должен узнать, в чем дело. Почему он мог меня бояться?

Он почувствовал какую-то странную беспомощность — все, что относится к смерти Ральфа, все, что с ней связано, кажется абсолютно необъяснимым, если только убийца не он сам. Неужели и повода к убийству не могло быть, если только повода не имел сам Брейд? Но какого?

— Мне не хотелось бы говорить… Но если вам так нужно знать и вы никому не скажете, от кого вы узнали…

— Говорите же!

— Видите ли, сам я ничего не знаю. Но я подозреваю, кто мог бы знать.

— Вот как? Кто?

— Роберта, сэр.

— Роберта Гудхью? — растерянно переспросил Брейд, хотя никакой другой Роберты, кроме своей же аспирантки, он не знал.

— Именно. Понимаете, я тут ни при чем, это вроде секрет, но поскольку мы с Робертой в одной лаборатории, я поневоле кое-что замечал. — Он уже не знал, куда деться от смущения. — Ну, в общем, они были довольно близки.

— Близки? Что вы имеете в виду? — Тягостное подозрение охватило Брейда. Боже, он решительно ничего не знает о своих учениках.

— Не поймите меня неправильно, профессор Брейд. Я знаю только, что они пару раз встречались. Как у них дальше пошло, я не представляю и ничего не могу сказать. Пара встреч — вот все, что мне известно. Но и это кое-что значит. Мне кажется, что девушке за обедом расскажут побольше, чем компании парней в забегаловке. Правда?

— Да, конечно. — Брейд кивнул, задумавшись. — Роберта пришла?

— Я ее не видел, профессор.

— Очевидно, она знает, что произошло?

— Наверное, знает. Я слышал, что ей звонила Джин Мэкрис. — Странная улыбка мелькнула на его губах и пропала, прежде чем Брейд уверился, что заметил ее.

— Ну спасибо, Чарли. Благодарю за помощь. Это все, что я хотел узнать.

— О’кей! А вы ничего не скажете Роберте, сэр? Насчет того, где вы это слышали?

— Постараюсь.

Он поднялся, чтобы отпереть Эммиту дверь, и, выпуская его, заметил, что в коридоре отирается (именно это слово пришло ему на ум) еще один юноша. Только приглядевшись, он установил, что это не кто иной, как Грегори Симпсон, новый его аспирант, напарник Ральфа по лаборатории.

— Вы ко мне, Грег?

— Если у вас найдется несколько минут, профессор Брейд.

Голос у Симпсона был тонкий, брови светлые, почти незаметные, отчего белесые глаза его казались голыми. Вздернутый нос придавал ему забавный, но добродушный вид.

— Разумеется. Заходите.

Аспиранты едва кивнули друг другу, и Симпсон проскользнул в кабинет.

Симпсон был серьезным молодым человеком и все-таки не производил особого впечатления (Брейд вздохнул: впечатляющие молодые люди охотились за стипендиями).

— Ну, Грег, в чем дело?

Симпсон сел на стул, освобожденный Эммитом, и сказал смущенно:

— Я все раздумываю, где бы мне устроиться.

— Устроиться? Разве вы не в общежитии?

— Нет, я имею в виду — здесь, профессор Брейд. В лабораториях.

— Вон что, — Брейд недоумевал. — Но что же вас беспокоит?

— Да знаете, лаборатория. Ральф Нейфилд умер… и я думаю…

— Вы думаете, что больше не сможете ею пользоваться?

— Понимаете…

Брейд резко сказал:

— Знаете, с этим покончено. Все. Лаборатория теперь ваша и будет вашей, пока не появится новый аспирант.

Симпсон промолчал, но видно было, что он не считает проблему решенной. Уходить он не собирался.

— Это вас не устраивает, Грег?

— Не совсем, профессор. Лучше бы мне перейти в другую лабораторию, если можно.

— Считаете, что эта, хм… приносит несчастье?

— Не-е-ет.

— Боитесь, что появится дух Ральфа и начнет вас преследовать? — Он не хотел, чтобы в его словах прозвучала насмешка, но день был тяжелый и терпение Брейда подходило к концу.

Симпсон потер свои невидимые брови.

— Ничего подобного… Если нельзя, тогда неважно. — Вид у него был совершенно несчастный.

Брейд пожалел о своей резкости. В конце концов нельзя обвинять человека за неразумные страхи, внушенные неразумным обществом, да и кто может сказать, что суеверный страх ему неведом?

— Ладно, Грег, я понимаю. Вот что я вам скажу, слушайте. До конца семестра вы наверняка не приступите к экспериментальным исследованиям, так почему бы вам не перенести свою резиденцию в лабораторию Эммита? Пока вам придется только просматривать там материалы, и Чарли освободит вам ящик в столе. В следующем семестре, когда вы по-настоящему окунетесь в экспериментальную работу, Чарли как раз начнет писать свою диссертацию и вы сможете занять его место. А в вашу лабораторию я со временем определю нового аспиранта.

Симпсон просиял так, точно его осветили изнутри:

— Ох, спасибо, профессор Брейд, это отлично. Вот спасибо.

Брейд натянуто улыбнулся:

— Минуточку.

У Симпсона, собравшегося было уходить, вытянулось лицо, и он снова сел.

Брейд вдруг сообразил, что не только у Ральфа был свободный доступ в лабораторию. Симпсон, его напарник, тоже имел собственный ключ.

— Грег, это дело совершенно другого порядка и секретное, абсолютно секретное. На факультете обнаружены случаи мелкого воровства.

— Да ну? — Аспирант инстинктивно перешел на заговорщицкий шепот.

— Мы понемногу проводим расследование, и мне хотелось бы знать, не случалось ли вам заметить, что кто-нибудь посторонний проникал в этом месяце к вам в лабораторию.

Симпсон опустил голову и задумался. Затем посмотрел прямо в глаза Брейду своими широко раскрытыми белесыми глазами.

— Нет, сэр.

— Ничего подозрительного? Может быть, чего-то вдруг не оказалось на месте? Может быть, вы заметили, что чего-то не хватает?

— Нет, сэр. Ничего такого не было.

— Может быть, Ральф упоминал о чем-либо подобном?

— Ну, что вы, профессор Брейд! — сразу решительно отозвался юноша.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Ральф мне за все время ни разу слова не сказал. Ни одного. Сперва я с ним здоровался, когда приходил в лабораторию, а потом бросил, раз он не отвечает. Мне даже казалось, что его раздражает мое присутствие, — знаете, точно это его собственная лаборатория и я не имею права в нее входить. Однажды я подошел к его столу немного ближе, а он как раз записывал результаты опыта, то есть я так думаю, что он этим занимался. Он захлопнул тетрадь и так на меня налетел, как будто собрался убить. Уж потом я не подходил к нему ближе, чем на шесть футов. Я, конечно, ничего плохого о нем сказать не хочу.

— Понимаю. Ведь он умер.

— Простите?

— Вас, наверное, обижало его отношение?

— Я просто не обращал на него внимания, — возразил Симпсон осторожно. — Тем более, что меня предупреждали.

— О чем?

— О том, что он так и лезет в драку.

— Вы с ним ссорились?

— Просто держался от него подальше. Неприятностей у нас не было.

— Вам двадцать два, не так ли?

— Да, сэр, — удивленно ответил Симпсон.

Брейд кивнул.

— Ну ладно, Грег. Теперь проблема урегулирована. Правда?

— Да, профессор Брейд. Благодарю вас. Большое спасибо.

Брейд сидел у себя в кабинете, раздумывая, что делать дальше. Симпсон отпадает, в этом не было сомнений. Совсем юный, безобидный паренек и, насколько Бреду удалось заметить, слабохарактерный, инертный, предпочитающий пойти на попятный, лишь бы не ссориться, словом, в точности такой, каким он сам себя описал.

Правда, тот, кто избегает взрывов, лишен возможности разрядиться. Внутреннее давление растет, и рано или поздно энергия находит выход в каком-либо тайном способе отмщения…

Черт побери, да как ему со всем этим справиться? Он не сыщик, он понятия не имеет, что дальше делать. Брейд снял телефонную трубку и набрал свой домашний номер. Подошла Дорис. По ее бесстрастному голосу трудно было определить, какое у нее настроение.

— Хэлло, Дорис. Все в порядке?

— Конечно. А у тебя? Чего хотел Литлби?

Он рассказал ей в двух словах.

Внимательно выслушав его, она спросила:

— Какой у него был тон?

— Нельзя сказать, что он доволен.

— Он дал понять, что считает тебя виноватым?

— Нет. Но видно, что, по его мнению, я несу косвенную ответственность. Ложится пятно на репутацию факультета, а поскольку это мой ученик, то замаран и я. По-моему, он предпочел бы, чтобы мы завтра к ним не приходили.

— Ну, а по-моему, мы пойдем, — решительно заявила Дорис.

— Я это учел. И сказал, что мы будем.

Помолчав, Дорис спросила:

— Как ты себя чувствуешь?

— Как тебе сказать? Я стал своего рода знаменитостью. Видела бы ты мою аудиторию! Думаю, что никто из них ни одного моего слова не слышал. Все ждали, что я упаду в обморок или вытащу револьвер и открою пальбу и тому подобное. Только с Кэпом Энсоном я вздохнул свободно.

— Да? Что же он сделал?

— Ничего. Вот это-то и приятно. Он дождался меня после лекции и начал говорить о своей книге. Единственный случай нормального поведения за день.

Он предпочел не говорить ей сейчас о категорическом решении Энсона явиться к ним завтра утром. По телефону не стоит.

— Ладно, — сказала Дорис. — Будь осторожен и, пожалуйста, Лу, не разыгрывай сыщика… Ты меня понимаешь?

— Понимаю. До свидания, Дорис.

Он мрачно улыбнулся, глядя на повешенную трубку.

Не разыгрывать сыщика? Господи, если б только он знал, как это делается!

Он снова снял трубку, соединился с коммутатором канцелярии и вызвал Джин Мэкрис.

— Мисс Мэкрис? Профессор Брейд.

— Да, профессор Брейд. Чем могу быть полезна?

— Нет ли у вас домашнего телефона Роберты? — Номер был у него где-то записан, но ему не хотелось рыться в карточках.

Внезапно оживившийся голос ответил:

— Конечно, есть, профессор. Она сегодня не пришла?

— По-моему, нет.

— Ну, надеюсь, она не больна. — Теперь голос Джин зазвучал совсем радостно. — Вы хотите, чтобы я ей позвонила от вашего имени?

— Нет, дайте мне только номер, если не трудно. Мисс Мэкрис!

— Да, профессор Брейд?

— Вы звонили Роберте насчет несчастья с Ральфом?

— Ну, да. Или мне не следовало? Я думала, что ей нужно сообщить, ведь она его однокурсница, ну и…

— Понимаю. А другим его однокурсникам, мистеру Эммиту и мистеру Симпсону, вы тоже звонили?

На этот раз она промолчала, а когда заговорила снова, то голос ее звучал неуверенно:

— Нет, профессор Брейд, не звонила. Понимаете…

Брейд прервал ее:

— Понимаю, не беспокойтесь. Дайте мне телефон Роберты.

Он набрал номер и долго ждал, слушал длинные гудки.

— Да, — отозвался наконец слабый голос.

— Роберта? Это профессор Брейд.

— Здравствуйте, профессор Брейд. Неужели вы хотите сказать, что утром был семинар, а я про него забыла?

— Нет, Роберта, ничего похожего. Я позвонил, чтобы узнать, как вы себя чувствуете.

— О!..

Последовало молчание, и Брейд представил себе, как она собирается с силами, чтобы голос ее звучал нормально.

— Со мной все в порядке. Я приду в лабораторию.

— Вы уверены, что сможете прийти?

— Вполне.

— Ну тогда, Роберта, если вы хорошо себя чувствуете, я хотел бы… — Он взглянул на часы: уже без двадцати двенадцать, и хотя неудобно торопить Роберту, но черт возьми, она живет тут же, у самого университета и может дойти сюда за пять минут. — Я хотел бы попросить вас прийти пораньше, часам к двенадцати.

Роберта снова помолчала.

— Если через пятнадцать минут не поздно, то я успею.

— Хорошо. И знаете что, давайте вместе позавтракаем.

Снова пауза. Затем настороженный голос:

— Вы хотите о чем-то со мной поговорить, профессор Брейд?

— Да, — Брейд не счел нужным уклоняться.

— О моей работе?

— Нет. По личному делу.

— Я приду, профессор Брейд.

— Хорошо. — Он повесил трубку.

Брейд просмотрел дневное расписание. В программу лабораторной практики входили все те же альдегиды и кетоны.

Ему очень хотелось пропустить на этот раз лабораторные занятия. Он не обязан был на них присутствовать, но все же взял за правило появляться в лаборатории хоть ненадолго. Во-первых, могли возникнуть вопросы, на которые лаборантам трудно ответить, а кроме того, его присутствие поднимало настроение у студентов. Если профессор, читающий курс, упорно не заглядывал в лабораторию, студенты переставали серьезно относиться к лабораторной практике.

Тем не менее, Чарльз Эммит безусловно мог и сам провести занятия. Он работал уже второй год, к тому же Роберта поможет ему с реактивами и никаких осложнений не произойдет.

Ладно, там видно будет.

Роберта Гудхью тихонько постучала в дверь кабинета, и как только она вошла, Брейд взял шляпу и пальто.

Улыбнувшись, он сказал с некоторой принужденностью:

— Вы не возражаете, если мы отправимся в Риверсайд-Инн? Возьмем мою машину, и к часу я доставлю вас обратно.

— Хорошо.

Казалось, Роберту ничего не трогало. Она была невысокая и довольно плотная. Покрой оранжевого костюма подчеркивал ее полноту. Брейд только теперь заметил на ее смуглом лице небольшие усики и полоски редких волос вдоль щек. «Наверное, она страдает из-за этого», — подумал он. Нельзя было назвать ее дурнушкой, но и красотой она не отличалась.

— Может быть, мы встретимся у подъезда? — предложил Брейд. — Я только загляну к Чарли и скажу ему, чтобы сегодня он не пользовался открытым огнем.

В Риверсайд-Инн было многолюдно, но они расположились в нише с видом на реку и на проходившее вдоль берега шоссе. (Природа в чистом виде становилась с каждым годом все более недоступной роскошью.)

— Я представляю себе, как вы удручены вчерашним происшествием, — сказал Брейд.

Они заказали завтрак, и теперь Роберта сидела, кроша свою булочку и пристально глядя на четыре шеренги бегущих машин. Она прошептала:

— Да.

— Мне казалось, что вы… — он не мог найти слов, — дружили с Ральфом.

Роберта взглянула на него, и глаза ее внезапно наполнились слезами.

— Мы должны были пожениться, как только он получит степень.

Официантка подала телячью отбивную в сухарях для Брейда, салат с яйцом для Роберты, кофе и маленькие молочники со сливками. Возникла спасительная пауза, и за это время Брейд смог прийти в себя.

— Простите, — сказал он, — я понятия не имел, что дела обстоят таким образом. Если бы я знал, я бы не стал вызывать вас сюда.

— Неважно. Так, наверное, даже лучше. Оставаться дома было бы куда тяжелей. — Она явно старалась взять себя в руки. Собрав все силы, она твердо посмотрела ему в глаза: — Вы хотите поговорить о Ральфе?

Брейд не сразу нашелся, что ответить.

— Не хочу, чтобы это прозвучало кощунством, но встает вопрос, как быть с его исследованиями. Однако при таких обстоятельствах…

Она нахмурилась:

— Вы собираетесь продолжить его работу?

— Знаете, пожалуй, не стоит обсуждать это сейчас. Подождем.

«Какая глупость, — с тоской думал он, — вытащил из дому девушку, у которой только вчера умер жених, и пристаю с вопросами. Но откуда же я мог знать?»

Роберта внимательно наблюдала за ним.

— По-моему, вы не любили его, — заметила она.

Брейд вздрогнул. Неужели она прочла это по его озабоченному лицу?

— Вы ошибаетесь, — возразил он, — я очень ценил Ральфа.

— Спасибо вам за ваши слова, но думаю, что это не так. Я знаю, его любили очень немногие, и я понимаю почему.

Она снова принялась крошить булочку и, едва попробовав салат, отодвинула тарелку.

— Он был странный человек, колючий, ершистый. Чтобы преодолеть его настороженность, требовалось время, зато потом вы понимали, какой он хороший. Добрый. Преданный. — Она помолчала. — Вчерашний вечер я провела с его матерью. Несчастная женщина! Господи! Ну как это могло случиться? Поверить не могу, что он допустил такую нелепую ошибку!

Брейд быстро спросил:

— У него есть еще родственники, кроме матери?

— Нет. — С минуту она смотрела на него. — Вы ничего не знаете о Ральфе, не правда ли, профессор Брейд? О том, как он жил?

— Боюсь, что нет, Роберта. Теперь я понимаю, надо быть ближе к своим студентам, больше интересоваться их жизнью. Но вам неприятен этот разговор!

— А мне только и осталось — говорить о нем, — ответила Роберта.

Опустив голову, она принялась разглядывать свою тарелку, и пряди ее прямых волос упали на лоб.

— Он ведь не американец, вы знаете?

— Да? (Это-то Брейд знал.)

— Он и его мать единственные остались в живых после… чего-то ужасного. Он никогда не рассказывал подробностей, да ведь это и неважно, правда? Его отца застрелили, старшую сестру тоже убили — не знаю как… Он боялся всего на свете. Вы знаете, жить в Америке тоже оказалось не так-то легко. Чужая страна, чужой язык. Я думаю, он был слишком напуган, чтобы доверять кому-нибудь по-настоящему или хотя бы допускать, что у кого-то могут быть добрые намерения. Настороженность у него стала привычкой. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Я думаю, да, Роберта.

— Получился какой-то порочный круг. Он не мог избавиться от своей подозрительности, не мог довериться людям, и они злились на него, становились жестокими. А это понуждало его к нелепым поступкам. Ему было трудно работать вместе с другими аспирантами. Ему вечно казалось, что у него все отнимают: сначала отняли семью, потом — детство. Если кто-то брал мензурку, которую он вымыл, он приходил в бешенство и лез в драку. Глупо, но мог ли он рассуждать после всего, что пережил? А профессор Ранке разве попытался понять? Он его вышвырнул и все. Для Ральфа это было еще одним поражением. Он еще больше ушел в себя.

— И начал ненавидеть меня тоже, не так ли, Роберта?

Она насторожилась.

— Кто это наговорил вам? — спросила она резко.

— Я просто подумал.

— Это Джин Мэкрис вам сказала, ведь так?

— Почему вы решили? — Брейду стало не по себе.

У Роберты расширились ноздри, она сжала губы.

Потом глубоко вздохнула:

— Теперь уже все равно, и я могу рассказать вам. Ральф несколько раз приглашал ее куда-то до того… до того, как мы подружились. Ничего между ними не было, просто случайные встречи, но эта дуреха отнеслась к ним серьезнее, чем следовало. Она бегала за ним и преследовала его, даже когда все кончилось. Она мечтала отомстить. Вчера вечером она мне позвонила. Она была счастлива, что он умер и что она может сообщить мне об этом. — Роберта с трудом сдерживала негодование.

Брейд беспокойно задвигался. Если смерть Ральфа к чему-то и привела, то только к тому, что всколыхнула всю грязь со дна их тихого университетского ручейка, и теперь он мало отличался от других бурных притоков мрачной реки жизни.

Он спросил:

— Значит, по-вашему, у Ральфа не было причин ненавидеть меня?

— Никаких. Я ни разу не слышала от него, что он вас ненавидит. Конечно, сначала…

— Да?

— Он был очень неуверен насчет своих исследований. Профессор Ранке прогнал его, и он счел это поражением. У него появилось ощущение неполноценности, растерянности, так что, возможно, он поделился своими опасениями насчет вас с Джин Мэкрис, когда они еще встречались. Я думаю, так оно и было, потому что однажды она позвонила ему, уже когда между ними все кончилось, и намекнула, что может наделать ему неприятностей, если сообщит вам, как он к вам относится. Ральф сказал мне об этом. Он был ужасно огорчен. Но она дождалась, когда он умрет… Даже мертвого не может оставить в покое!

Она всхлипнула и начала тихо плакать.

Брейд отодвинул остатки отбивной, выпил кофе и попросил счет.

— Выпейте лучше кофе, — попробовал он ее утешить, — и не расстраивайтесь из-за его отношений со мной. Мы с ним прекрасно уживались, а если он меня и недолюбливал, то вы объяснили мне, почему, и я все понял. — Ему очень хотелось похлопать ее по руке, но он удержался.

Она стала прихлебывать кофе, и к ним подошла официантка со счетом. В машине, отвозя Роберту обратно в город, Брейд спросил:

— А Ральф купил вам обручальное кольцо?

Она смотрела прямо перед собой, вглядываясь в дорогу с мучительной сосредоточенностью, но, очевидно, не видела ничего.

— Нет, он не мог себе этого позволить. Его мать работала, чтобы платить за его ученье. Знаете, она как и многие в Европе считала, что стоит пойти на любые жертвы, лишь бы ее сын стал ученым. И что ей теперь оставалось?

— А день свадьбы назначили?

— Решили ждать, пока он получит степень. Других сроков не намечали.

— Скажите, мать знала, что вы собираетесь пожениться?

— Она знала, что мы встречаемся. По-моему, я ей нравлюсь. Впрочем, не думаю, что он говорил ей о своих планах. Мне кажется, что она этого бы не одобрила. Наверное, она считала, что, окончив аспирантуру, он мог бы сделать партию получше. Знаете, у европейских матерей несколько преувеличенное представление о ценности ученой степени на матримониальном рынке.

Они въехали в ворота университета.

Брейд все-таки заглянул в лабораторию, но очень ненадолго. Все было спокойно. Даже Джералд Корвин — студент, вечно попадающий в какие-то неприятности, — по-видимому, нигде не нашел стекла, о которое можно было бы порезаться.

Затем Брейд некоторое время пробыл в деканате, просматривая характеристики Ральфа Нейфилда. Ему было неловко под взглядом Джин Мэкрис, и он почувствовал, что начинает спешить, просматривая картотеку. Ничего важного найти не удалось. С тяжелым сердцем он вернулся к себе в кабинет и сел за составление тезисов лекций по технике безопасности. Он писал, а мысли его были далеко, и он задумался, уставившись в пространство, крепко зажав в руке шариковую ручку.

Итак, на редкость малопривлекательный Ральф пришелся по душе сразу двум девицам, да так, что вот какие страсти разбушевались. Странно!

Это вынуждало пойти по новому пути в поисках повода для убийства. Теперь уже предстояло разбираться не только в том, могли ли обиды и раздражение, которые вызвал у окружающих резкий и неуживчивый юноша, толкнуть кого-нибудь из оскорбленных на хладнокровное, обдуманное убийство.

Теперь вставал вопрос об обманутой любви, а это чувство могло привести к убийству куда скорее.

И опять-таки странно! Ни Джин Мэкрис, ни Роберту Гудхью хорошенькими не назовешь. Ни про одну из них не скажешь, что она способна пробудить любовь в молодом человеке, и тем не менее… Впрочем, глупости! Все женщины выходят замуж, все мужчины женятся. Если бы страсть вызывали только голливудские идеалы красоты, человечество вымерло бы очень скоро.

А кроме того, помимо смазливой мордочки существуют и другие достоинства. Иных молодых людей дружеское расположение и участие привлекут больше, чем тщательно продуманная система округлостей. Если в глазах светится нежность, можно забыть про волосы на щеках. Разве не так?

А при характере Ральфа, при том, что он всех ненавидел и всех боялся, его как раз могло тянуть к некрасивым девушкам. Разве он осмелился бы добиваться расположения какой-нибудь красавицы! Соперничать с другими, рискуя потерпеть новое поражение, более тяжелое, чем все предыдущие? Наверное, он постарался бы избежать такой опасности и подыскать себе объект там, где мог быть уверен в успехе. Возможно, он рассчитывал (хотя сам того не сознавал), что девушка, которая изголодалась по любви, будет так польщена вниманием и благодарна ему, что тут ему не грозят соперники.

(Брейд горестно усмехнулся. Жизнь делала из него не только сыщика, но психолога.)

Но как поведет себя такая девушка, если ее бросят ради другой, тоже некрасивой? Ведь известно, что все фурии ада страдали комплексом неполноценности!

Надежда только-только забрезжила перед ней, когда все надежды, казалось, рухнули, и вдруг снова исчезла! И что еще хуже — она проиграла женщине такой же некрасивой и не могла утешиться мыслью, что соперничать было бесполезно.

Он сам заметил ненависть, обуревавшую Джин Мэкрис. Вопрос в том, была ли эта ненависть достаточно сильной, чтобы толкнуть ее на убийство? И если да, обладает ли она необходимыми знаниями, чтобы справиться с таким убийством? Разбирается ли в химии настолько, чтобы рискнуть заменить один препарат другим? Неужели она так хорошо осведомлена об исследованиях Ральфа, что смогла все предусмотреть? Вероятно, он рассказывал ей о своей работе. И, может быть, она проходила химию в колледже. (Хотя училась ли она в колледже?) Ну, а что можно сказать о Роберте?

Раз молодой человек бросил одну девушку, он может бросить и другую. Покинутая Роберта будет в такой же ярости, как и брошенная Джин Мэкрис, а теоретически она лучше подготовлена для подобного убийства.

Мог ли молодой человек, настолько подозрительный, настолько неуравновешенный, долго оставаться с одной девушкой, какой бы любящей и участливой она ни была? Ведь мелкие неприятности и недоразумения (действительные или кажущиеся, это не имеет значения) рано или поздно посеяли бы в его одинокой, мрачной душе разъедающее недоверие и ненависть.

Ральф не подарил Роберте кольца. Никому не сказал о помолвке. Чарли Эммит, например, ничего не знает. Даже матери он, по-видимому, не сообщил. Нет никаких доказательств, что он действительно хотел жениться на Роберте. Ничего, кроме его обещаний Роберте.

А она, должно быть, поняла шаткость своего положения. Ведь конечно же девушки отлично разбираются во всех тонкостях, связанных с предложением руки и сердца, и сразу чувствуют, когда искренность переходит в притворство. Что, если она почувствовала его охлаждение или поняла, что он всегда был к ней равнодушен? Может быть, она старалась добиться от него какой-то определенности, точной даты свадьбы, обручального кольца или публичного оглашения помолвки? А он уклонялся от этого? О боже, а вдруг на сцене появилась еще и третья некрасивая девушка?

Нет сомнений, Роберта достаточно хорошо знает химию; она могла убить его, и если она это сделала, в ее теперешнем поведении нет ничего неестественного. Видно, что она предельно искренна в своем горе, но ведь даже убив Ральфа за предательство, она какой-то частью своей души все еще может любить его, может оплакивать свою жертву и быть безутешной.

И ей должно быть известны подробности его исследований. Она должна знать их лучше, чем кто-либо другой, лучше, чем думает Эммит. Аспиранты всегда болтают о своих работах, и хотя Ральф отличался патологической подозрительностью, он, наверное, сделал исключение для своей возлюбленной, для единственного человеческого существа, которому мог довериться.

Однако, черт возьми, как же это доказать? Теории — вещь хорошая, он может придумать их с десяток. Ведь разработка теории в какой-то мере его специальность! Но в химии ему ясно, как проверить теорию на практике. А как отделить возможное от доказуемого в работе следователя? О технике этого дела он не имел ни малейшего представления.

Брейд отбрасывал одно предположение за другим и наконец сдался.

Он взглянул на часы. Скоро пять.

Ровно сутки тому назад он собирался идти домой, чтобы в пять часов встретиться с Кэпом Энсоном. Он должен был взять рукопись, распить со стариком аперитив, поговорить о том о сем и, может быть, пригласить его пообедать.

Но он зашел в лабораторию Ральфа. И тут-то все началось.

Сейчас он опять собирался домой, но думал об этом без всякого удовольствия, не ожидая ничего приятного. Рукопись Энсона он так и не прочел, даже не достал ее из портфеля. Не разобрал свою последнюю установку для окисления, и она так и стояла в его лаборатории, а раствор в ней густел.

Все перевернулось.

На носу конец недели. Он устало посмотрел вокруг, соображая, что бы лучше захватить с собой. Дорис терпеть не может эту его привычку приносить домой статьи, журналы и прочие мелочи (то, что он называл воскресной текучкой), но ведь преподавателям, которые ограничиваются рабочими часами, просто нечего рассчитывать на продвижение.

Он вздохнул. Ему не хотелось брать домой ни аспирантские работы, ни научную литературу. В портфеле уже лежала рукопись Кэпа Энсона. Придется читать ее вечером. А там суббота, явится Энсон, нужно вести Джинни в зоопарк, а вечером еще это сборище у Литлби! И в воскресенье он будет, наверное, совсем разбит. А впереди тяжелая неделя.

Нет, он не возьмет ничего, кроме рукописи. Брейд защелкнул портфель, перебросил на руку пальто и взял шляпу.

Он повернулся к дверям и замер, заметив чей-то расплывчатый силуэт за матовым стеклом. Тут же в дверь постучали.

Не похоже, чтобы это был кто-то из аспирантов или кто-нибудь из сотрудников. Ведь даже по неясным очертаниям можно узнать знакомого.

С неясным чувством Брейд открыл дверь, и в кабинет вошел круглолицый незнакомец. Он улыбнулся влажными губами и бодро сказал:

— Привет, проф! Вы меня помните?

Брейд вспомнил его при первых же звуках голоса. Это был сыщик, появившийся вчера вечером, — Джек Доэни.

Брейд выронил шляпу и нагнулся за нею. Он почувствовал, что его лицо пылает, но Доэни смотрел на него, улыбаясь как ни в чем не бывало. Сыщик жевал резинку, и челюсти его ритмично работали.

— Я могу вам чем-нибудь помочь, мистер Доэни? — спросил Брейд. — Как видите, я вас помню.

— Нет, наоборот, я могу вам помочь! — Доэни полез во внутренний карман пиджака и достал оттуда ключ. — Вы просили вернуть вам это. Я и подумал, отнесу-ка я его сам. Это ключ от лаборатории того парня.

— Ах, да! — Брейд почувствовал прилив облегчения. Ну конечно же. Он просил вернуть ключ, и вполне естественно, что сыщик принес его. — Спасибо, сэр.

— У парня, оказывается, никого нет, кроме матери. — Сыщик спокойно разглядывал кабинет Брейда. Все еще держа шляпу в руке, Брейд с некоторым нетерпением ждал, когда же освободится проход.

— Да, это я уже знаю, — сказал он.

— Я к ней вчера зашел, нужно было сообщить. Скверная особенность нашей работы. Чувствовала она себя из рук вон плохо: она уже знала.

— Вот как?

— С ней была девушка, тоже ваша аспирантка.

— Роберта Гудхью? (Она сказала ему, что была у матери Ральфа, но ни словом не обмолвилась о Доэни!)

— Ага. Она-то и сообщила. Я спросил, откуда она узнала. Говорит, ей позвонил кто-то из университета.

— Секретарша из канцелярии. А той сказал я. И она решила, что должна сообщить Роберте. Знаете, Роберта, м-м… была в дружбе с этим молодым человеком.

— Бедняга. — Доэни кивнул головой, но не двинулся с места, чтобы дать Брейду дорогу. — Это ваш кабинет, проф?

— Да.

— Здорово. Стол у вас что надо. Мне бы такой в мою берлогу на нижнем этаже. Вы что, любитель все делать своими руками?

— Боюсь, что нет.

— А я слышал, что теперь профессора и всякие шишки очень этим увлекаются. Знаете, мастерят себе сами мебель, а не то выезжают за город, живут в палатках и все такое.

Брейд кивнул, стараясь не выказать нетерпения.

— Я вас не задерживаю? — спросил Доэни. — Вы что, уже уходите в это время?

— Вообще-то у меня нет определенных часов. Бывает, я остаюсь до полуночи, а иногда ухожу в полдень. Все зависит от расписания, да и от настроения тоже.

— Вот это да! — сказал сыщик с искренним восхищением. — Вот это работа, я понимаю! А вчера вы сильно задержались?

— Да нет, по правде сказать, нет. Я уже собирался уходить и тут как раз обнаружил… м-м… обнаружил тело.

— А сегодня, выходит, я вас задерживаю, а ведь и не думал. — И наконец не спеша отошел от двери.

— Неважно, — сухо сказал Брейд.

Он вышел за Доэни в коридор и запер за собой дверь. Ключ Нейфилда он пока присоединил к связке своих ключей.

Доэни наблюдал за ним.

— Это у вас в связке специальный ключ? Да?

Брейд почувствовал раздражение. Он поспешно спрятал ключи.

— Мне необходимо попадать в здание в любое время.

— Ясно! Подходит ко всем лабораториям?

— К тем, где нет особого замка. Но, по-моему, у многих на факультете есть такие ключи.

— Ясно! — Доэни кивнул, жуя резинку.

В машине, по дороге домой, Брейд вел безрезультатный спор с самим собой. Итак, сыщик появился снова. Повод у него, правда, вполне убедительный. Брейд сам просил его вернуть ключ. И вопросы он задавал вполне безобидные, не проявлял ни враждебности, ни подозрительности. Да и с чего бы?

И все же! Зачем, например, он спросил, когда Брейд ушел вчера? Откуда такой интерес к специальному ключу? И как это он так быстро его углядел? Присматривался, что ли?

Если учесть все обстоятельства, обед прошел на удивление гладко.

Спокойствие сохранялось и за десертом и не нарушилось даже тогда, когда Дорис, как обычно, предложила Джинни провести остаток вечера наверху, приготовить уроки, чтобы не оставлять их на выходной день, принять ванну и лечь спать.

— И учти, Вирджиния, чтобы после девяти я телевизора не слышала.

Джинни, блестя черными глазами, перегнулась через перила:

— Эй, па, не забудь, завтра мы идем в зоопарк!

— Не смей говорить отцу «эй», — сказала Дорис. — Еще посмотрим, как ты будешь вести себя сегодня. Попробуй что-нибудь выкинуть и никуда не пойдешь.

— Вот еще! Ничего я не выкину. Мы пойдем, правда, папочка?

И Брейду ничего не оставалось, как согласиться.

— Если не будет дождя, — добавил он.

— А на самом-то деле, Дорис, я не уверен, что смогу пойти, — сказал он немного погодя.

— Что? — переспросила Дорис из кухни, откуда раздавался чавкающий плеск посудомоечной машины.

Она вышла в гостиную.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что не знаю, смогу ли завтра пойти в зоопарк.

— Почему?

— Ко мне придет Кэп Энсон.

Дорис нахмурилась и сняла передник.

— Как же так получилось?

— Очень просто. Он сказал, что зайдет, и я не смог сказать ему «нет».

— Почему, интересно? Это не так уж трудно выговорить.

— А я не смог. Это ведь Кэп Энсон. Ты сама знаешь, какой он.

— Знаю. Но не разделяю твоих симпатий. Книга его, а не твоя. Почему ты должен потеть над ней?

— Потому что, когда он ее закончит, это будет хорошая книга, очень важная. И я даже немного горжусь, что могу помочь.

— Ну хорошо, но ведь он может прийти в другое время.

— Я уже дважды его подводил, Дорис.

— Дважды?

— Сначала вчера вечером. Мы договорились встретиться в пять, — ты ведь знаешь, что он не терпит никакой неточности. А я не пришел.

Дорис пожала плечами и принялась рассматривать программу телепередач.

— Вряд ли это была для него трагедия! Он оставил бумаги Вирджинии.

— Я знаю, но он был страшно разочарован и, конечно, уязвлен. Необязательность он расценивает как личное оскорбление.

— По моему, он выглядел вполне нормально. — На Дорис слова Брейда не произвели впечатления. — Я видела через дверь, как он отдавал Джинни конверт, он вовсе не казался расстроенным.

— Все равно, он был разочарован, заметно это было или нет. И сегодня он пришел ко мне в кабинет ровно в десять, прямо после лекции, а я все еще не прочел его рукопись. Вот тут он уж был совсем раздосадован!

— А тебе не кажется, что довольно странно с его стороны ожидать, будто жизнь пойдет своим чередом, как ни в чем не бывало, когда твой аспирант только что погиб по нелепой случайности? — Она сделала легкое ударение на последних словах.

— Конечно, это странно. Но он старик, и для него вся жизнь в химии. То, что случилось с Ральфом, его нисколько не трогает, поэтому, когда он заявил мне, что утром зайдет ко мне домой, я не смог отказаться.

— И все же тебе придется пойти с Вирджинией. Она ждала этого всю неделю. И не вздумай сказать, что с ней могу пойти я. У меня гора стирки, я и так уже давно ее откладываю.

— Вот что, — сказал Брейд, — я позвоню вечером Кэпу и предложу прийти в девять. Все равно раньше одиннадцати я Джинни не поведу.

Дорис ничего не ответила. Она включила телевизор и, взяв вязанье, устремила хмурый взгляд на экран. Но спицы не двигались. Брейд был уверен, что она и экрана не видит.

Наконец, по-видимому, сердясь на себя, что не может оставить эту тему, она спросила:

— Есть что-нибудь новое про Ральфа?

Брейд поднял глаза от рукописи Кэпа Энсона. (Он спустился бы вниз к себе в кабинет, если бы, честно говоря, не нуждался так сильно в обществе, пусть даже недовольной Дорис.)

— Сегодня ко мне приходил полицейский, — ответил он.

Она быстро взглянула на него, красивые глаза ее широко раскрылись:

— Что?

— Он просто принес мне ключ от лаборатории. Ключ Ральфа. Но меня встревожило, как он все осматривал.

— Он что-нибудь сказал?

— Если ты имеешь в виду, сказал ли он что-нибудь про убийство, то нет.

— Вот видишь! Не пора ли и тебе забыть об этом?

— Даже если это действительно убийство?

— Но ведь все уже кончено. Умер довольно неприятный молодой человек. Его не вернешь.

— Ничего не кончено. Есть девушка, которая, по-видимому, любила его и собиралась выйти за него замуж. Осталась мать, которая, как я понимаю, пережила за свою жизнь не одну трагедию и которой пришлось приложить немало сил, чтобы он получил образование. Так что ничего не кончено.

— Им не будет лучше, если у тебя начнутся неприятности.

— Они уже начались. Я весь день только и думаю, как бы из них выкарабкаться.

— Никто не подозревает, что это убийство, кроме тебя.

— Но долго ли так будет? Одна особа сегодня уже выражала недоумение, как это Ральф ухитрился перепутать цианид с ацетатом. Сейчас она убита горем, но постепенно успокоится и задумается об этом всерьез. Могут задуматься и другие наши химики. Кто-нибудь наверняка обратится в полицию. Ты хочешь, чтобы над нами висел дамоклов меч?

— Кто это — «она»? О ком ты говоришь?

— О Роберте Гудхью. Она собиралась за Ральфа замуж.

Дорис сейчас же отозвалась, инстинктивно хватаясь за малейшую возможность:

— Может быть, это она и убила. Может, он ее бросил.

— Я как раз думаю об этом, — ответил Брейд. — Я уже много передумал. — Он опустил на стол страницу рукописи, которую держал в руке. — Дорис! Послушай меня!

— Да? — ответила она.

— Давай обсудим все это вместе. Ну неужели я должен терзаться один? А вдруг ты заметишь что-нибудь такое, чего не вижу я? Ради бога, может быть, ты найдешь какой-нибудь выход.

Дорис склонилась над нетронутым вязаньем.

— Хорошо, — сказала она, — если тебе нужно поговорить об этом, давай поговорим.

— Я было решил, — начал он, — что все надо по порядку записать. Это было мое первое побуждение. Но потом я подумал: а что, если кто-нибудь найдет в корзине клочок бумаги или пепел и заинтересуется, что это я сжег? Понимаешь, я теперь сам не знаю, что лучше, что хуже. Это просто невыносимо… Допустим, — продолжал он, — мы решили, что это убийство. Тогда прежде всего нам надо установить, кто убийца. Я уже говорил тебе вчера вечером, что этот «кто-то» должен знать химию и должен быть знаком с методами работы Ральфа. Тут, очевидно, подозрение падет на меня, но если не считать меня, то кто может быть еще? Правда, есть один человек, который имеет доступ в лабораторию Ральфа и может наблюдать за его работой.

— Кто?

— Грегори Симпсон. Они пользовались лабораторией вдвоем. Он говорит, что Ральф не обменивался с ним ни единым словом, и, может быть, так оно и есть, но тем не менее Симпсон мог наблюдать, как работает Ральф, он мог видеть, что Ральф приготовил колбы с ацетатом и спрятал их в столе. У него возможностей больше всего, но и другие — Чарльз Эммит, или кто-нибудь из аспирантов, или хотя бы Кэп Энсон, — кто бывает в этой части здания, могли заметить то же самое. Другими словами, теоретически возможно, что кто-то вошел в лабораторию Ральфа, когда его там не было, просмотрел его записи и узнал достаточно, чтобы разработать план убийства. Но, понимаешь, все это не очень вероятно… Что касается самого способа убийства, то на первом месте тут, безусловно, стою я. Затем, с меньшей вероятностью, идет Симпсон. Остальных, кто бывает на нашем этаже, с трудом можно заподозрить. Что касается всех прочих, то вероятность тут бесконечно мала.

— Почему ты считаешь, — спросила Дорис, — что Симпсон занимает второе место? По-моему, у него точно такие же шансы, как и у тебя.

— Ему всего двадцать два, и никаких мотивов.

— У него нет мотивов, о которых ты знаешь, но ведь ты не Бог. Если на то пошло, то у тебя тоже нет мотивов.

— Вот тут меня кое-кто беспокоит. После смерти Ральфа я наводил некоторые справки…

Дорис сразу нахмурилась.

— Зачем ты это делал? Хуже ничего не мог придумать?

— Я был очень осторожен. Кроме того, мне кое-что рассказывали, не дожидаясь моих вопросов. Во всяком случае Ральф, по-видимому, недолюбливал меня или боялся. А может быть, и то и другое, я не очень уверен.

— С чего ему не любить тебя?

— По-видимому, он вообще мало кого любил. Не знаю, чем я ему не нравился и почему он меня боялся, да это и неважно. Каковы бы ни были причины, полиция может представить это как повод для убийства. Они могут сказать, что я для него много сделал или считаю, что много сделал, а он оказался неблагодарным и вел себя со мной не лучше, чем с другими. И тогда в припадке негодования я его убил.

— Но это же безумие!

— Полиция может решить, что я сумасшедший. Ведь бывает, что я срываюсь, выхожу из себя. Известно, что я кричу на студентов, когда они выкидывают какой-нибудь идиотский номер. Боюсь, я бы избил Ральфа, если бы эта история с цианидом действительно оказалась несчастным случаем и он бы выжил. Все знают, что иногда я не могу себя сдержать.

— Так может быть с кем угодно, — сказала Дорис. — Нет, конечно, у кого-то должен быть настоящий повод — одной вспыльчивости мало.

— Такой человек есть. Джин Мэкрис.

— Вот как? И какие же у нее мотивы?

Брейд рассказал ей.

— Ну, я смотрю, у вас не университет, а какой-то рассадник секса.

Брейд пожал плечами:

— Похоже, правда? Как бы там ни было, у Джин Мэкрис есть повод, но нет знаний.

— Много ли нужно знаний, чтобы поменять пробирки?

— Нужны не только знания. Нужна уверенность. Я думаю, не химик просто не решился бы иметь дело с цианидом — он побоится, что яд проникнет сквозь кожу. А вот у Роберты, если предположить, что Ральф ее бросил, есть и мотивы, и знания. Правда, у нас нет оснований считать, что он ее бросил… Конечно, — продолжал Брейд устало, — могут существовать мотивы, о которых мы не догадываемся, ты об этом уже говорила. Ранке, например, очень не любил парня. Встает вопрос: насколько сильно он не любил? Нет ли в их отношениях того, чего мы не знаем? Фостер чуть не исключил его. Может быть и здесь было что-то, что нам неизвестно.

Дорис сказала, принимаясь вязать:

— На твоем месте я не стала бы так беспокоиться насчет мотивов. Его никто не любил. Куда ни глянь, у каждого может оказаться повод. Ты ничего не знаешь о мотивах. Ты не знаешь, почему один человек решится на убийство, а другой нет. Да и откуда тебе знать? Это не твоя специальность. Ведь приди к тебе в лабораторию какой-нибудь сыщик, пусть даже самый умный, и начни он учить тебя, как вести исследования, ты будешь смеяться до упаду. Почему же ты считаешь, что можешь быть сыщиком? Только потому, что ты химик? У тебя нет ни опыта, ни навыков, и ты просто мучаешь себя. Так перестань, прекрати это.

Брейд молчал.

— Пусть это останется несчастным случаем, Лу. Ведь если кто-то и убил его, ну что же делать? Ты же не Бог, карать не в твоей власти!

Брейд отвернулся.

— Надо позвонить Кэпу, — пробурчал он.

Два с лишним часа Брейд в тоске и тревоге просидел над рукописью Энсона. Речь шла о начале карьеры шведского химика Берцелиуса, который в свое время был абсолютным властителем в химии. Он внес большой вклад чуть ли не в десяток разных ее областей, открыл несколько элементов, ввел термин «катализ», предложил химические обозначения, которыми пользуются по сей день, и так далее.

Энсон ставил его выше всех химиков — это был его герой, и, читая, Брейд удивлялся, как много общих черт было у Энсона и Берцелиуса, во всяком случае в изображении Кэпа. Конечно, в первой половине двадцатого века никто не мог обладать такой властью, какой обладал Берцелиус в девятнадцатом. Масштабы науки слишком разрослись. И все-таки Берцелиус тоже сошел со сцены задолго до своей смерти.

Может быть, Энсону кажется, что он повторяет его судьбу? Может быть, он считает себя последним великим защитником чистой химии — теперь, когда молодчики, занимающиеся квантовой механикой, добились успехов со своими резонансами и р-электронами?

Наконец, почувствовав усталость, Брейд сокрушенно отложил рукопись. В комнату вошла Дорис и вскользь заметила, что надо не забыть заказать на утро еще одну бутылку молока. Потом Брейд проверил, заперты ли двери, выключены ли электроприборы на кухне, и пошел наверх в спальню.

Кэп Энсон пришел к ним ровно в девять, минута в минуту, и Брейд, уже успевший позавтракать, провел Кэпа прямо к себе в кабинет на нижнем этаже.

Энсон положил трость и опустился в одно из двух кресел.

— Ну, Брейд, как вы справились с Берцелиусом? — спросил он.

— Самоуверенный тип, — улыбнулся Брейд.

— Он имел на это право. Знаете, ему ведь дали титул барона!

— Вот как?

— Я касаюсь этого в следующей главе. Он получил титул в день свадьбы. Женился он поздно, невеста была на тридцать лет моложе, и вместо свадебного подарка король сделал его бароном. Я пишу об этом подробно. Не вижу, почему история органической химии не может быть одновременно и историей химиков-органиков.

Брейд не нашелся, что ответить. Сам Энсон всю жизнь, несомненно, отделял химию от химиков и никогда не допускал, чтобы личная жизнь влияла на его работу.

Известно было, что когда-то существовала миссис Энсон, что она умерла и что Энсон живет очень одиноко и за ним присматривает экономка. Известно было также, что у него есть замужняя дочь, живущая со своими детьми где-то на Среднем Западе. Энсон никогда о них не говорил, и не потому, что плохо к ним относился. Он не говорил о них просто потому, что они не имели никакого отношения к химии.

Брейду показалось, что температура резко упала, а солнце, светившее ему прямо в спину, перестало греть.

Голос Энсона доходил откуда-то издалека.

Прежде всего Брейд подумал не о том, что потеряет средства к существованию, не о том, что изменится привычный уклад жизни. Он подумал о Дорис.

Она все предсказывала. Пока он не утвержден, судьба его зависит от Литлби или от другого руководителя факультета, который придет ему на смену. Брейд всегда упрямо твердил, что ничего не случится. На этом зиждилось его положение в семье. А теперь как он посмотрит Дорис в глаза?

— Это связано с уб… — Он запнулся. Он чуть не сказал — «с убийством» и начал снова: — Это из-за Ральфа Нейфилда?

— Вы имеете в виду несчастный случай с Ральфом? — удивился Энсон.

— Ну да.

— Об этом он ничего не сказал. Да и какая тут связь?

Брейд пожал плечами и отвернулся.

— Все дело в ваших исследованиях, — пояснил Энсон. — Вы мало печатаетесь.

— Или печатайся, или погибай! — сказал Брейд с горечью.

— Знаете, Брейд, это ведь старая история. Люди держатся в университете благодаря своей репутации. Репутация основана на вкладе, который этот человек вносит в науку. А вклад измеряется количеством публикаций.

— Значит, если бы я собрал все свои изыскания вместе, разделил их на худосочные дольки и начал тискать сообщения, то в одном журнале, то в другом, было бы лучше? Значит, я считался бы великим ученым, если бы из каждой работы выжимал по дюжине статей? Выходит, репутация ученого измеряется количеством жиденьких публикаций, на которые он сумеет расчленить свои исследования?

— Брейд, Брейд, — старый химик поднял узловатую, с набухшими венами руку и успокаивающе похлопал Брейда по колену, — не будем спорить о количестве и качестве. Статьи, которые вы опубликовали за последние десять лет, очень серьезны и представляют известную ценность, но их вряд ли можно считать блистательным вкладом в науку. — Он даже усмехнулся, так ему понравилась эта фраза, и повторил: — Вряд ли можно считать блистательным вкладом.

— А у меня вряд ли встречались блистательные аспиранты, — ответил Брейд раздраженно и тут же устыдился: нечего сваливать вину на других.

Энсон согласился:

— Это верно. Но кто виноват?

— А что я, по-вашему, должен делать? Загребать себе дотации и покупать аспирантов? Не собираюсь. Я давно решил, Кэп, что не пойду с поклоном в Вашингтон предлагать какую-нибудь идею, под которую можно получить деньги от правительства. Я не собираюсь менять свою работу на какие-то сомнительные новомодные проекты. Я занимаюсь тем, что меня интересует, вот и все. Если это заслуживает общественного поощрения, я приму его без колебаний. А нет, так нет. — Он говорил со злостью, мысленно оправдывая себя и ожидая услышать уже знакомые обвинения в непрактичности, в том, что он глупец, считающий бедность добродетелью, а процветание — грехом.

— Перестаньте, — сказал Энсон, — вы же знаете, что я думаю обо всем этом разгуле с субсидиями, который царит вокруг. Я вам это не предлагаю. Но почему вы так расстроились? Неужели вы не найдете другую работу? — Он пристально, не отводя глаз, уставился на Брейда.

Брейду было трудно выдержать этот взгляд. Что он мог ответить? Что уже возникла отрицательная обратная связь? Что чем дольше его не повышают в должности, тем сомнительнее становится повышение? Ведь если его и решат повысить, неизбежно возникнет ряд вопросов. Почему он так долго оставался помощником профессора? Почему его так долго не повышали? Значит, с ним что-то не так? А чтобы получить повышение, надо ответить на эти вопросы. Причем с каждым годом вопросы становятся все настоятельнее, все острее, давать на них ответы все труднее. А через некоторое время ответить будет и вовсе нечего.

И при переходе на новую работу эти вопросы возникнут тоже. Не то, чтобы он был слишком стар для новой работы или считался плохим химиком, просто его нынешнее положение чересчур затянулось.

Брейд быстро представил себе бесплодное хождение по химическим факультетам, обмен вежливыми рукопожатиями с сотрудниками, вежливые расспросы об его исследованиях, вежливый обмен статьями, и все это настолько приторно вежливо, что начинало тошнить.

А вежливость объясняется только тем, что никто не захочет задать невежливый вопрос: «Почему же вы столько лет оставались внештатным помощником профессора, профессор Брейд? И почему ваш университет вместо того, чтобы утвердить вас в должности, позволяет вам уйти?» Ведь не ответишь же: «Они не хотят меня повышать, потому что слишком долго не повышали. Они позволяют мне уйти, потому что смущены и раздосадованы тем, что никак не соберутся меня зачислить».

Он все еще старался выдержать взгляд Энсона.

— Я могу пустить в ход свое влияние, — сказал Энсон, — и помочь вам.

«Какое влияние?» — подумал Брейд с горькой безнадежностью. Ах, Кэп, Кэп, ну какое влияние? В этом университете вы имеете вес, так как все смотрят на вас как на живое привидение и не хотят обижать. А в других местах? Там почитают настоящего Энсона, а настоящего Энсона, сделавшего когда-то огромный вклад в развитие органической химии, больше нет. Старик, зовущий себя Энсоном, — самозванец, он лишь телесной оболочкой связан с тем, прежним Энсоном, а все, что составляло его «я», его влияние, ушло безвозвратно.

— Но если вы хотите остаться в университете, — продолжал Энсон, — так боже мой! Заставьте их вас удержать. До июня, пока вас не предупредили, у вас есть время. Сделайте что-нибудь до этого.

— Сделать? — повторил Брейд. — Что сделать?

Энсон так стукнул тростью по гравию дорожки, что трость затрещала и из-под нее брызнули в разные стороны мелкие камешки.

— Вы что, сдаетесь, молодой человек? Бороться надо. В университете прозябать нельзя. Наука — это борьба. — И он сжал свою морщинистую руку в кулак.

— Но я-то как раз не возражаю против прозябания, учитель. На свете много мест, где можно бороться и где вам платят за эту борьбу. А я потому и сижу в университете, что не желаю бороться.

Из помещения для обезьян выбежала Джинни. Прямые темные волосы, заплетенные в две тугие косички, подпрыгивали у нее на спине, ударяясь о коричневый свитер, на бегу она отталкивала кусочек гравия носком туфли.

— Папа, можно я пойду в террариум?

Брейд поднял голову и какую-то долю секунды смотрел на собственную дочь, не узнавая ее.

— Конечно, — ответил он, — а где это?

— Да вон же, видишь вывеску!

— А нам пойти с тобой, Джинни? — Он потянулся к ней, и вдруг ему отчаянно захотелось взять ее на руки, прижать к себе, чтобы, лаская это маленькое существо, утешиться самому. Но она отбежала в сторону и ответила, не сводя глаз с террариума:

— Нет, я сама. Я быстро.

И поскакала, исполненная независимости, несмотря на свои одиннадцать лет.

— А как быть с работой Ральфа? — спросил Брейд.

— С исследованием кинетики? — на лице у Энсона отразилось неудовольствие, и он решительно затряс головой. — Забыть.

— Забыть? Но ведь она открывает совершенно новые возможности в области органической реакции. Если мне удастся закончить ее, получить последние подтверждения, — в нем вдруг пробудилась новая надежда, — я мог бы напечатать статью, которая вызовет настоящую сенсацию!

У Энсона это не нашло поддержки.

— А как вы собираетесь кончать эту недоделанную работу? — спросил он.

Брейд не ответил. Носком ботинка он сковырнул кусочек гравия.

— Для такой работы у вас нет достаточной подготовки, — сказал Энсон и покачал головой, — я это знаю. Приди вы вовремя ко мне за советом, я бы вас предостерег. Профессор не должен позволять своим аспирантам вести исследования, которые не по плечу ему самому. Я держался правила всегда знать и понимать до конца, что делают мои ученики. И если бы один из них вдруг исчез, я всегда мог доделать опыты сам. А у вас дело обстоит иначе, правда?

Брейд вспыхнул. Он исправно просматривал копии расчетов, которые приносил ему Ральф, но постичь математические выкладки и обобщения Ральфа в области конфигурационной энтропии было свыше его сил.

— А я научусь, — сказал он. — Я не настолько горд, чтобы перестать учиться.

— Дело не в гордости. У вас нет времени. Я вам скажу, что делать.

Он дружески положил руку на плечо Брейда, и Брейд вдруг остро почувствовал, что он относится к этому старику так же, как аспиранты относятся к нему самому.

— Будь я на вашем месте, я начал бы все сначала. Выбрал бы себе область, настолько новую, настолько никем не разработанную, что просто нельзя было бы не сделать в ней открытий. Надо найти такую область, в которую еще не вторглись эти типы, сидящие на субсидиях. Вот взгляните-ка на этого орла!

Брейд удивленно поднял голову. Глаза птицы были закрыты, крылья сложены. Медленно приоткрылся и снова сомкнулся клюв, словно рот старика, который бормочет что-то во сне.

— При чем здесь орел? — спросил Брейд.

— Возьмем хотя бы его плотоядность. Он ест мясо. Вон те обезьяны, может быть, и питаются насекомыми, но в основном едят фрукты и вообще растительную пищу. Однако обезьяны-вегетарианцы ближе стоят к плотоядному человеку, чем плотоядный орел. Интересно, как это отражается на химическом составе этих трех существ.

— Что вы имеете в виду, Кэп?

— Я говорю о сравнительной биохимии, о химической разнице между организмами. Те немногие, кто этим занимался, ничего не смыслят в органической химии. А у вас есть специальные знания, которые помогут вам пойти дальше их. Ну как? Ведь это замечательно интересно.

— О боже, Кэп, — сказал Брейд, невольно улыбаясь, — да я не представляю: с чего тут начинать?

— Вот именно. Так испытайте свои силы.

— Нет, Кэп, нет. Меня это не трогает. Меня просто не привлекает работать с животными.

Энсон нахмурился.

— Займитесь этим, и я уверен, мне удастся уговорить Литлби. Он забудет о своих планах отказаться от ваших услуг и уж во всяком случае даст вам реальную возможность поработать над новой темой. Он, может быть, даже повысит вас на этом основании. Здесь нет ничего невозможного.

— Спасибо, Кэп. Но даже при этом…

— Вы что, просто боитесь всего нового?

— Нет, но тема должна увлекать меня, и, по-моему, сейчас меня интересует как раз кинетика. Я попробую сам закончить работу Ральфа. Попробую.

Энсон встал.

— Я пошел, Брейд. Вы делаете ошибку.

Брейд смотрел вслед удаляющейся фигуре, и в чувствах его была такая сумятица, что он никак не мог в ней разобраться. Бедняга Кэп. Он явно возмущен. Все еще раздает идеи, распределяет области исследований. Конечно, он ненавидит кинетику и механизм реакции — ведь именно из-за этих проблем его деятельность оказалась устаревшей.

Сравнительная биохимия?

Брейд взглянул на орла и подумал: «А что, если…»

На миг в нем встрепенулась надежда, но это объяснялось лишь обещанием Энсона попросить за него. И надежда была пустая, потому что Энсон не мог поколебать Литлби. В этом Брейд не сомневался. Только сам Энсон верил еще в свое могущество. Что касается работы Ральфа…

Брейд пытался сохранить в себе тот маленький зародыш надежды, которую он только что ощутил, но она ускользала. Конечно, если прочесть книгу Ранке по кинетике…

Но он достаточно был знаком с ней и знал, что чтение ее — тяжкий труд, может быть, даже непосильный для него.

Брейд сидел на скамейке, дожидаясь Джинни, и чувствовал себя очень одиноко.

Домой они вернулись около четырех часов. Дорис уже одевалась к вечеру, но этим сборам предстояло затянуться до самой последней минуты, когда все вокруг каким-то чудом уладилось и она, приведенная в порядок и затянутая в платье, оказалась готовой.

Дорис озабоченно посмотрела на них.

— Звонил Фостер.

— Фостер? Наш Фостер?

— Профессор Мерилл Фостер, который читает курс для дипломантов, хотя его должен читать ты. Тебе достаточно этого объяснения?

— Ну пожалуйста, Дорис! Я не настроен состязаться с тобой в сарказме. Что ему понадобилось?

— Поговорить с тобой.

— О чем, господи помилуй?

— Он не сказал. Он был очень недоволен, что к телефону подошла я, и все добивался, действительно ли ты будешь вечером у Литлби. Я сказала, что будешь.

— Гм! Как ты думаешь, что ему нужно?

— Понятия не имею. Но скажу тебе вот что. Он был ужасно говорлив, так и чувствовалось, что он старается скрыть возбуждение. И зная Фостера, Лу, я могу сделать вывод, что у него припасены для тебя дурные вести.

Дурные вести? А чего еще сейчас ждать! Наверное, те самые новости, которые ему уже принес Кэп Энсон, но только подтвержденные, отполированные до блеска и тщательно упакованные, готовые к доставке!

Однако Брейду кое-как удалось сохранить спокойствие.

— Не каркай, Дорис! Если это Фостер, то от него можно ждать чего угодно. Поделится, например, очередной грязной историей, которую где-то услышал. У меня в запасе полчаса, пойду-ка вздремну.

Он снял рубашку, брюки и ботинки, лег, но не заснул. В нем начал медленно разгораться гнев. Можно понять, что Литлби обсуждал его дела с Кэпом Энсом. Все-таки Энсон самый старший на факультете, выдающаяся личность, а кроме того, в прошлом он учитель Брейда. Но обсуждать это с Фостером… «Липун Фостер», — подумал Брейд с внезапной злобой.

Он вспомнил день, когда впервые увидел Фостера. Фостер был тогда еще юнцом, лет двадцать с чем-нибудь, не больше, и он только что окончил университет на Среднем Западе. Его провели по лабораториям, представили сотрудникам, и с самого начала он показался всем рослым и крупным, хотя высоким ростом не отличался. Он держался с веселой самоуверенностью, зная, кто какими исследованиями занимается, и с полным пониманием обсуждал с каждым его работу. Почему-то ни у кого не возникло мысли, что он просто вызубрил все это заранее, хотя иначе и быть не могло.

Брейд не любил Фостера за манеру немедленно считать себя хозяином каждого клочка земли, куда ступала его нога, но он постоянно боролся с этим чувством, даже тогда, когда Фостер сравнительно быстро продвинулся по службе и занял на факультете такое же положение, как Брейд.

Дорис решительно невзлюбила Фостера с самого начала.

— Он грубиян, и я не вижу в нем ничего забавного, — говорила она.

Фостер действительно был груб. Его любимым развлечением было рассказывать сомнительные истории, что, надо отдать ему справедливость, он делал мастерски. Его постоянно окружала атмосфера шутливого флирта. Он свирепо ел глазами секретарш, лаборанток, студенток. Стоя рядом с женщиной, он, как бы невзначай, осторожно обвивал рукой ее талию или плечи. По-видимому, это никому не казалось оскорбительным. Во всяком случае Брейд ни разу не слышал, чтобы хоть одна женщина возмутилась, дала Фостеру пощечину или пожаловалась Литлби. И иногда Брейда это весьма удивляло. Может быть, Фостер обладал каким-то животным магнетизмом, который был заметен (и нравился) только женщинам?

Поэтому он испытывал некоторое удовлетворение, случайно узнав, что все без исключения женщины, обитающие на химическом факультете, именуют Мерилла Фостера не иначе как «липун» Фостер. Сейчас Брейд беззвучно повторял это прозвище — «липун» Фостер. Ему казалось, что оно унижает Фостера, ставит на подобающее место.

Зачем Литлби понадобилось обсуждать с ним вопрос о Брейде? Если от Брейда хотят избавиться, пусть хотя бы считаются с его достоинством. Уж это-то он заслужил!

Брейд закрыл глаза. Если до того дошло, что его вышвыривают вон всем на посмешище, он найдет, как отомстить. В эту минуту ему казалось, что совсем не сложно овладеть сведениями, нужными для завершения работы Ральфа. Он найдет себе новое место и, опубликовав результаты исследований (да поможет ему Господь Бог!), совершит переворот в науке, работая в другом институте. Пусть тогда попробуют разделить с ним его славу…

Он находился на зыбкой границе сна и бодрствования, планы мести неуловимо менялись и принимали фантастические размеры, как вдруг до него донесся деловитый голос Дорис:

— По-моему, тебе пора одеваться.

Литлби жили в одном из старых предместий, границы которого бдительно охранялись от вторжения массового жилищного строительства.

Лет десять назад Литлби купил себе здесь участок земли, влившись таким образом в избранный круг, и теперь владел домом, который сохранил налет старины, приятно и необычно выглядел и был не лишен удобств. Панели и резьба, широкие лестницы и высокие потолки напоминали о временах, когда рабочая сила была дешевой, а лишние расходы, связанные с содержанием такого жилища, служили истинным признаком благополучия.

Там, где старина напоминала о себе слишком явно, на помощь были призваны достижения науки, так что кухня и ванные комнаты были полностью модернизированы. Они сверкали нержавеющей сталью и цветной плиткой, а в просторных подвалах разместились стиральные машины, сушилки и прочие принадлежности современного безупречного хозяйства.

Миссис Литлби встречала гостей сразу за дверью (в прежние времена, до того, как полностью вывелась каста домашних слуг, это делал дворецкий). Она была небольшого роста, лишена каких-либо черт, которые принято называть аристократическими. Ее серо-коричневым волосам, казалось, не хватило решимости поседеть как следует; они были тщательно уложены, но производили впечатление непричесанных. Ее глаза были как бы созданы для очков, хотя очков она не носила, а платье ее отличалось такой потрясающей безвкусицей, что это даже придавало ей индивидуальность.

Она была всегда очень добра и внимательна к гостям, никогда не путала имена и звания, никогда не забывала упомянуть о недавних наградах и поощрениях. Уже за одно это ее нельзя было не любить.

— Профессор Брейд! — сказала она с ласковой улыбкой. — Как приятно, что вы смогли прийти. Миссис Брейд, какое очаровательное платье! Пальто и шляпы можно оставить в прихожей. Ах, профессор Брейд, я была так огорчена, услышав о несчастном случае с вашим аспирантом. Я даже сказала Профессору («Профессором» она именовала мужа): он, бедняжка, уже отмучился. Но какое это испытание для близких, которые его пережили! А ведь его руководитель — это почти член семьи, я всегда так считала. Знаете, я даже подумала, не отложить ли наш небольшой вечер, но столько людей уже рассчитывало на него…

Улыбаясь и раскланиваясь, профессор Брейд бормотал какие-то вежливые слова, стараясь бочком-бочком поскорее уйти. Миссис Литлби обменялась еще несколькими фразами с Дорис, но тут ее внимание отвлекли новые гости.

Брейд услышал голос Фостера, как только вышел из прихожей. Да, голосом Фостера Бог не обидел. Не увеличивая количество децибеллов, он умудрялся перекричать своих собеседников. Было что-то в его голосе, в высоте его тембра, что придавало ему особую звучность.

Фостер стоял возле стола с закусками и, поддерживая разговор, небрежно и неторопливо выбирал себе лакомый кусочек. Потом с легкостью, приобретенной в результате длительной практики, подцепил на вилку самый сочный ломтик, очень ловко отправил его в рот, жевал и проглатывал, не переставая при этом говорить. Его слушателями были два младших преподавателя — Ярдли и Дженнаро, и, по-видимому, подобная аудитория вполне его устраивала. Ведь не так уж трудно овладеть вниманием людей помоложе — можно задать тон беседе и управлять ею.

— Мне известен еще только один такой случай, — говорил Фостер, — он произошел с Уэкфилдом из Южной Небраски. Он действительно женился на своей студентке, на собственной дипломантке. У него их было пять или шесть, но он выбрал именно эту, и потом, скажу я вам, прехорошенькую. Правда, на мой вкус, верхний этаж у нее был маловат, но в общем ничего. Я читал там летний курс и потому знаю.

— Когда это было, Мерилл? — спросил Дженнаро.

Фостер положил себе паштета из креветок и задумчиво поджал пухлые губы.

— Лет десять назад. А недавно я слышал, они все еще женаты. Но меня занимает вот что. — И он, словно переводя дух, втянул в себя воздух: — Допустим, у вас есть студентка, и вам она кажется аппетитным кусочком. Вы ведете честную игру и собираетесь жениться. Но как все это провернуть? Ведь прежде чем вы утвердитесь в этих добродетельных помыслах, у вас могут возникнуть сомнения. Может, вы поступаете правильно. Может, это как раз то, что надо. Но как это проверить?

— По-моему, — задумчиво сказал Ярдли, очень серьезный молодой человек, который говорил только как следует поразмыслив, и, должно быть, поэтому хороший лектор из него не получился, — по-моему, возможностей много. Ходить, например, вместе на семинары, или вполне можно пообедать, чтобы обсудить ее работу.

— О боже! — воскликнул Фостер презрительно. — Вы не уловили суть вопроса. Речь идет не о том, как им побыть вместе и поболтать. А вот где и когда в первый раз ее прижать? Где и когда поцеловать и попробовать чего-нибудь добиться? Слушайте, а что если она поднимет крик и начнет звать на помощь — ведь он погиб. Моральное разложение! Даже если он имеет постоянную должность, ему несдобровать. И потом, тут есть другой риск. Допустим, он повертится вокруг и будет разочарован. А она по-прежнему его студентка. Как от нее отделаться? Как ему…

Он замолчал на полуслове, заметив, что к ним приближается темноволосая, тоненькая молодая женщина, очень юная и очень застенчивая. Она что-то промурлыкала ему на ухо, и голос Фостера вдруг обрел необыкновенную мягкость, как будто в его оболочку проник совсем другой человек и говорит за него.

— Хорошо, дорогая, — произнес он, кивнув головой.

Брейд конечно знал ее. Джоан Фостер — жена Мерилла. Насколько он громогласен и груб, настолько она хорошо воспитана и изысканно сдержанна. Тем не менее, она никогда не высказывала недовольства его манерами, а он никогда не смягчал своих слов в ее присутствии, если только не обращался прямо к ней. «Черт возьми, — подумал Брейд с внезапным возмущением. — Ну что заставляет этого человека кокетничать отсутствием культуры, говорить на каком-то жаргоне, строить из себя болвана, когда никто не сомневается, что он в высшей степени образован, утонченно культурен и к тому же превосходный химик. И зачем ему, если он имеет такую жену и если даже преследуемые им девицы знают, что он ее обожает, зачем ему задевать этих девиц? Уж лучше раздевать!» — подумал Брейд и невольно улыбнулся. Иногда и он может быть таким же циничным, как Фостер. Да каждый, наверное, может. Но Фостер говорит все вслух, в том-то и разница.

Фостер начал с того, на чем остановился:

— Ну так вот. Тут нужен настоящий спец в вопросах волокитства. А что может этот профессор-недотепа смыслить в подобных вещах? Разве это дело для дураков?.. — Тут он случайно слегка повернул голову и его глаза встретились с глазами Брейда. Он сразу заулыбался:

— Эй, Лу, ты слышишь?

— Слышу, — ответил Брейд осторожно.

— Отлично, тогда передаю слово тебе. Ты же специалист! Ты у нас дамский угодник. — Он подмигнул молодым преподавателям, которые предпочитали не участвовать в этом поединке двух профессоров и только улыбались. — Ну-ка, перечисли ходы в этой шахматной партии, чтобы обеспечить мат.

— Если проблема, — ответил Брейд, — заключается в отношениях между студенткой и профессором и если тебе неизвестна техника этого дела по собственному опыту, то ни один человек на свете не возьмется утверждать, что она известна ему.

Все рассмеялись, но Фостер просто зашелся от смеха.

Он хлопал себя по бедрам, мотал головой. Конечно, он отнесся к словам Брейда с большим энтузиазмом, чем они того заслуживали, но Брейда вдруг осенило, что это и есть один из его приемов. Фостер всегда, от всего сердца смеялся, когда шутили над ним. Таким образом, все считали, что он понимает шутки, а это давало ему право «выдавать» свои остроты.

Между прочим, если долго практиковаться, можно добиться, что ваш смех будет казаться естественным.

Наконец Фостер успокоился и внезапно спросил Брейда доверительным шепотом:

— Слушай, Лу, можно тебя на минуточку?

Но Брейд приветственно замахал рукой, сделав вид, будто заметил кого-то в дальнем конце комнаты, хотя там никого не было, и устремился прочь, буркнув на ходу:

— Еще увидимся, Мерилл.

И слова Фостера оказались обращенными в пространство.

Комната постепенно наполнялась людьми. Когда их наберется достаточно, двойные двери, ведущие в большую столовую, распахнутся, два посыльных от магазина, занятых сейчас подготовкой ужина, удалятся и гости выстроятся в очередь за ломтиками ветчины и сыра, за котлетами и спагетти, за бобами и капустным салатом, а потом за кусками торта и кофе.

Проходя через комнату, Брейд избегал встречи с Литлби и не знал, заметил его глава факультета или нет. Брейд надеялся, что не заметил. Ведь если бы Литлби его увидел, на губах у декана, независимо от положения дел, автоматически появилась бы заученная улыбка.

Брейд оказался возле Отто Ранке и сделал вид, что собирается присоединиться к небольшой группе вокруг него. Быстрый взгляд через плечо позволил Брейду убедиться, что Фостер не последовал за ним.

Прекрасно! У него просто не было настроения слушать утешения и соболезнования человека, который в конечном счете только выиграет от всей этой истории. Ведь совершенно очевидно, что его неудача на руку помощнику профессора Мериллу Фостеру. Он быстро делает себе имя. Он достаточно напорист, чтобы добиваться утверждения более грубо и откровенно, чем Брейд. Единственное, что может задержать карьеру Фостера, так это то, что на его пути стоит Брейд. Литлби мог не захотеть (или сказать, что не хочет) продвигать младшего сотрудника через голову Брейда. Без Брейда продвижение Фостера значительно ускорилось бы.

Брейд поежился. Что же, в конце концов университет только маленький уголок остального мира. Плющ еще не отделяет его от джунглей, он служит лишь символической границей между одними джунглями и другими. И университетские джунгли, пожалуй, похуже прочих. Ведь ученые ищут здесь прибежища от жизненных зол, не имея сил сражаться с ними, зло настигает их и тут.

Уверенность в завтрашнем дне? Брейд взглянул на Дорис, которая беседовала с миссис Дженнаро, молодой и очень вежливой, как и подобает жене младшего преподавателя. Видимо, они были женаты недавно, и, возможно, сама она никогда не училась в колледже, во всяком случае, она была явно подавлена значительностью своего теперешнего положения. Интересно, обрела ли она уверенность в завтрашнем дне?

Тут Брейд услышал резкий и недовольный голос Ранке. Специалист по физической химии с жаром обращался к стоявшим рядом:

— …Теперь врачи видят причину болезней в микробах и вирусах, так не пора ли пустить в ход грубую силу и ткнуть их носом в более глубокую истину? Мы должны вести атаку на заболевания при помощи генетического кода. Жизнь — это нуклеопротеин, и болезни вызываются его нехваткой. Имея дело с нуклеопротеином (он постепенно распалялся, и его голос становился все более резким), мы не можем полагаться на биохимиков. Они слишком мало знают, а от врачей и вовсе нет никакого толка. Белок надо изучать методом физической химии, и заниматься этим должны специалисты, притом самые передовые. Я тут недавно обратился в службу здравоохранения и попросил субсидию для детального исследования белка. Мне нужно двести тысяч долларов. Много, конечно, я понимаю, но ведь и программа предложена обширная и крайне серьезная. Однако они поставили ее под сомнение. Им хочется обойтись пятьюдесятью тысячами. Пятьдесят тысяч! А почему? Потому что в заявке на дотацию я указываю на значение этих исследований для изучения этиологии рака. А раз этиология рака, значит вопрос пойдет на рассмотрение к патологоанатомам. Да что, черт возьми, знают о раке эти бандиты-патологоанатомы? Что, черт…

Брейд отвернулся. Цель у Ранке может быть и другая, но позиция… Точно так же рассуждают промышленники, которые клянчат у правительства субсидии на расширение деловых операций. Разница невелика…

Он чуть не подскочил, когда кто-то внезапно дотронулся до его плеча. Он поднял глаза. Перед ним стоял Фостер, и его широкое цветущее лицо было озабочено.

Фостер потянул Брейда за рукав:

— Слушай, Лу, мне надо поговорить с тобой.

Брейд выдавил из себя смешок:

— Звучит зловеще. Плохие вести?

— Не знаю, как ты посмотришь. Я подумал, что тебе следует знать. — Он огляделся с беспокойством, но никто не смотрел в их сторону, и он еще сильнее потянул Брейда за рукав. Понизив голос до шепота, он сказал: — Это насчет Ральфа Нейфилда.

— Насчет Ральфа?

— Ш-ш-ш! Слушай, ты знаешь, тут шляется этот тип, сыщик что ли, и задает всякие вопросы. Его зовут Доэни. Такой маленький и толстый.

— Какие вопросы? Почему?

— Не знаю, почему. Со мной он не говорил. Но с одним моим парнем толковал, и тот передал мне. У него такое впечатление, будто этот Доэни не считает смерть Ральфа несчастным случаем.

Брейд растерянно воззрился на своего младшего коллегу. Он был застигнут врасплох.

— Я просто подумал, что тебе это надо знать, — неуверенно сказал Фостер.

В мозгу у Брейда что-то сдвинулось. Ведь все это время он предполагал, что новости Фостера связаны только с его увольнением и ни с чем больше. Стараясь казаться беззаботным, он сказал:

— А чем же объяснить смерть Ральфа, как не несчастным случаем?

— По правде говоря, я и сам удивляюсь, как этот Нейфилд мог спутать цианид с ацетатом, — ответил Фостер. — Так ошибиться может только новичок. Твой аспирант не из новичков.

— Это сыщик так говорит?

— Черт возьми, Лу, я понятия не имею, что говорит сыщик. Я же тебе сказал, он беседовал с моим студентом и спрашивал, не было ли у Ральфа плохого настроения, как шла его работа, не говорил ли он чего о каких-нибудь неприятностях?

Их прервала миссис Литлби, подошедшая с подносом коктейлей. Фостер покачал головой, чуть улыбнувшись сжатыми губами, а Брейд торопливо взял один из бокалов. Он отпил из него, не сводя глаз с Фостера.

— Что ты хочешь сказать, Мерилл? — спросил он.

— Я думаю, полиция предполагает самоубийство, — ответил Фостер.

Брейд ожидал услышать это слово, и все же оно заставило его вздрогнуть. (Но все-таки лучше самоубийство, чем убийство, верно ведь? Это какой-то выход, правда?) А вслух он сказал:

— Почему самоубийство?

— А почему бы и нет?

— Работа у него шла хорошо.

— Ну и что? А что ты знаешь о его личной жизни?

— А ты? Тебе известно что-нибудь, отчего его самоубийство становится понятным?

Брейд не хотел казаться агрессивным, но сказывалось напряжение от происходивших событий, и нервы сдавали.

Фостер сразу заметил его повышенный тон. У него невольно поднялись брови:

— Знаешь, ты на меня не нападай. Я хотел сделать тебе любезность и предупредить. Если ты собираешься лягаться — прошу прощения, можешь считать, что я ничего не сказал.

— А почему ты говоришь так, будто я здесь как-то замешан? — резко спросил Брейд, возмутившись. — Даже если это самоубийство…

Вдруг между нами оказался Ранке, он пристально посмотрел на обоих:

— Какое самоубийство?

Брейд сердито взглянул на него и ничего не ответил. Фостер слегка пожал плечами, словно желая сказать, что он, мол, свое дело сделал, а если Брейд намерен кричать об этом на весь мир, то последствия пусть берет на себя.

— Мы говорили про Ральфа Нейфилда.

— Самоубийство? — Губы Ранке раздвинулись в хищной улыбке, а указательный палец замер в каком-нибудь дюйме от пуговицы на рубашке Брейда. — А вы знаете, я в это верю. Парень был сумасшедший, буквально сумасшедший. Наше счастье, что он не забрал с собой на тот свет всех нас. Он способен был взорвать весь факультет.

Брейда лихорадило от волнения. Вот они стоят рядом с ним. И каждый из них готов поверить в самоубийство. Почему? (Внутренний голос твердил ему — лучше самоубийство, чем убийство. Это же выход! Выход! И все же, не желая взвешивать последствия, не желая ни к чему прислушиваться, он прежде всего стремился знать правду. Правда была ему нужнее, чем выход из создавшегося положения. Ведь правда и есть единственный реальный выход. Все остальное — сплошной самообман.)

— Но зачем ему кончать с собой? — спросил он. — Что указывает на самоубийство? Ведь до защиты ему оставалось всего полгода.

— А вы в этом уверены? — спросил Ранке с той же хищной улыбкой. — Как шла его работа?

— Прекрасно, — огрызнулся Брейд.

— Откуда вы знаете?

Брейд хотел было ответить и тут понял, какую ловушку расставил ему Ранке. Избежать ее было невозможно, и его молчание означало лишь, что Ранке придется взять на себя труд загнать его туда.

— Вероятно он говорил вам, что работа идет хорошо? — продолжал Ранке.

— Конечно, — ответил Брейд с вызовом.

— А откуда вы знаете, что он говорил правду?

— А у меня копии его записей.

Лицо Ранке расплылось в улыбке, и Фостер усмехнулся тоже. Брейд вдруг заметил, что в комнате наступила тишина, что группы гостей, трудолюбиво беседовавшие, прервали разговор и смотрят в их сторону, что Дорис скомкала платок и закусила губу.

Брейд понимал, что ни один из находящихся здесь химиков не поверит, будто он сведущ в кинетике и может судить, действительно ли работа Ральфа шла хорошо.

Голос Ранке был медоточив и сладок:

— Мне известны исходные теоретические предпосылки Ральфа Нейфилда, и могу заверить вас, что его замысел — чистейший абсурд. Я хотел дать ему возможность поработать и посмотреть, не возникнут ли какие-то боковые пути, которые, может быть, куда-то и приведут. Но, конечно, ничего из этого не вышло. Иметь с ним дело было невозможно. Он ушел к вам и вот тут-то потерпел окончательное поражение. Для аспиранта работать над такой проблемой, да еще не иметь при этом руководителя, с кем можно было бы посоветоваться, равносильно катастрофе.

«Должно быть, — подумал Брейд, — это-то и уязвляло Ранке. То, что Ральф никогда не советовался с ним, с великим специалистом».

— Не стоит тревожить душу парня, — сказал он, — и отправлять ее в ад только потому, что он не обращался к вам за помощью.

— Мне плевать, обращался он ко мне или нет. — Ранке вздернул подбородок. — Какая мне разница, черт побери? Просто, я думаю, он оказался припертым к стене. И вот что я вам скажу, Лу, в конце концов он не мог этого не признать. Он упрямо ходил вокруг да около своей проблемы, делал опыты, жевал и пережевывал их до тех пор, пока не понял, что выхода нет. Он мог вам рассказывать, что исследования идут хорошо, но потом увидел, что зашел в тупик. А это значило, что степени ему не видать. И он покончил с собой. Почему бы и нет?

— Да потому, — ответил Брейд с холодным гневом, — что его работа на самом деле шла хорошо. Может быть я не специалист в физической химии, но я все-таки не сапожник. При ясной погоде я могу отличить вальденовское обращение от фотохимической цепной реакции. Я следил за его отчетами и знал, что опыты шли успешно.

Он плохо различал, что делается в комнате, — его глаза застилал какой-то туман. Ему казалось, что взгляды всех присутствующих устремились на него. Прямо перед ним стояли Ранке и Фостер, а за своей спиной он ощущал полнейшую пустоту.

Волки! Он отбивается от волков. События последних сорока восьми часов представились ему с ослепительной отчетливостью. Насилие вторглось в эту тихую академическую обитель и посеяло панику среди обосновавшихся здесь людей. Они мечутся в страхе, ищут, чтобы умилостивить разгневанных богов. Они готовы искупить вину и уйти от возмездия, принеся в жертву его, Брейда.

Если это несчастный случай, виноват Брейд. Если они вынуждены будут признать самоубийство, они его признают, но не оставят ни у кого сомнений, что виной всему неспособность Брейда руководить аспирантами. И наконец (Брейд понимал это с холодной уверенностью), если всплывет вопрос об убийстве, — то подозревать будут только одного человека. Им выгодно, чтобы этот человек погиб за честь университета. Но если они воображают, будто он, не сказав ни слова, стоически подставит грудь под нож, они ошибаются.

— Вы так уверены, что Ральф покончил собой, профессор Ранке, — сказал он, — что невольно напрашивается мысль, не мучит ли вас сознание собственной вины?

— Вины? — переспросил Ранке надменно.

— Вот именно. Вы исключили его из своей группы. Из-за вас ему пришлось работать с руководителем, которого вы сами считаете неполноценным. Вы еще до начала опытов ясно дали ему понять, что не одобряете его теории (Брейд возвысил голос, чтобы заглушить попытку Ранке возразить ему, не заботясь о том, что вся комната прислушивается к его словам) и что не переносите его самого. Может быть, Ральф предвидел, что на предварительном обсуждении вы сотрете в порошок и его, и его работу, невзирая на ее ценность. Может быть, в минуту отчаяния он не смог вынести мысль о том, что ему придется противостоять мстительному, мелочному тирану с тяжелой формой уязвленного самолюбия?

Ранке с побледневшим лицом пробормотал что-то нечленораздельное.

— По-моему, лучше оставить это дело полиции, — сказал Фостер.

Но Брейд еще не кончил, он обрушился на Фостера:

— А может быть, его доканала тройка, которую ты поставил ему за химию синтетических соединений?

— О чем ты говоришь? — вдруг взволновался Фостер. — Я поставил ему то, что он заслужил.

— Разве он заслужил тройку? Я видел его заключительную экзаменационную работу, она написана не на «три»! Я сам химик-органик, в этом вы мне, надеюсь, не откажете, так что уж позволь мне судить о качестве экзаменационной работы по органической химии.

— Но ведь дело не в заключительной работе, — возмутился Фостер. — Сюда входят и лабораторные задания, и его поведение на занятиях…

— Очень жаль, что тебе никто не ставит отметки за поведение на занятиях, — прервал его Брейд со злостью, — что терпят твои забавы, когда ты дразнишь студентов, которые не могут тебе ответить. В один прекрасный день кто-нибудь из них встретит тебя в темном переулке и рассчитается за все. Давно пора!

Появилась встревоженная миссис Литлби и объявила подчеркнуто мягким голосом:

— Не пора ли ужинать? Пожалуйста, прошу…

Ранке и Фостер отошли. Входя в столовую, Брейд почувствовал, что двигается словно в вакууме. Тут к нему быстро подошла Дорис.

— Что случилось? — шепотом спросила она, задыхаясь. — С чего все началось?

— Потом, Дорис, — проговорил Брейд сквозь сжатые зубы. — Я рад, что это случилось.

Он действительно был рад. Раз он потерял работу, ему нечего больше терять, и он почувствовал удивительную свободу, удивительное облегчение. Сколько бы он ни пробыл еще в университете, ни фостеры, ни ранке, ни вся эта шайка тщательных карьеристов не смогут больше третировать его — пусть знают, что он тоже способен кусаться.

Желание бросить им всем в лицо вызов не проходило. Во время ужина его избегали. Он был предоставлен самому себе. Тогда он разыскал Литлби.

— Профессор Литлби!

— А, Брейд! — Заученная улыбка главы факультета казалась натянутой.

— Я хотел бы предложить, сэр, чтобы за лекции по безопасности несла ответственность администрация — ведь за безопасность и должен отвечать факультет. Если, как вы предложили, ответственность за лекции буду нести лично я, то мне бы хотелось, чтобы это повлияло на упорядочение моего положения на факультете.

Он коротко кивнул и отошел — не стал дожидаться, что ему ответит Литлби.

Он сразу почувствовал себя лучше. Вот преимущество, когда теряешь все. Больше терять нечего.

Брейд и Дорис уехали, как только позволили приличия. Брейд пробивался сквозь поток автомашин так, словно с каждого встречного автомобиля на него смотрела физиономия Ранке, а каждая машина, угрожавшая сзади, была Фостером, который прокладывает себе путь вперед, тесня уступающих дорогу и напирая на тех, кто не хочет посторониться.

— Ну вот, — сказал он, — больше никогда не пойду на такое сборище, даже если…

Он хотел добавить «если меня оставят», но не добавил. Дорис еще не знала истинного положения вещей.

— С чего это все-таки началось? — спросила она удивительно робко.

— Фостер предупредил меня, что полиция не верит в несчастный случай, — ответил Брейд. — Сам Фостер тоже. Ни один химик не поверит, будто Ральф мог допустить такую ошибку случайно. И кто-то уже, верно, доложил об этом в полицию.

— Но почему? Зачем кому-то поднимать шум?

— Некоторые люди обожают поднимать шум. А некоторые могут посчитать это своим гражданским долгом. Дело в том, что университет склонен принять версию о самоубийстве и поставить на этом точку, особенно, если им удастся взвалить всю вину на меня. Но эти идиоты даже не догадываются, какой пожар они раздувают.

— Но…

— Никаких но. Это убийство. И, наверное, они тоже понимают это, иначе не стали бы так цепляться за версию о самоубийстве.

Мысли его уже переключились на другое. Страх остаться без работы уступил место страху быть обвиненным в убийстве.

Когда Брейд проснулся, было сумеречное утро, навис дождь и в воздухе чувствовалась осенняя сырость.

На душе у него было тоже сумрачно. Прошла ночь, и то, что вечером казалось героической баталией, теперь вспоминалось как перебранка торговок на базаре. Грозившие ему опасности снова придвинулись, окружили его со всех сторон, и он не видел выхода.

Конечно, можно предположить, что ретивее всех за версию о самоубийстве выступают именно те, для кого больше всего опасна версия убийства. Самым ярым противником версии об убийстве должен быть сам убийца. Ну хорошо, значит ли это, что Ральфа убил Ранке или Фостер? К черту! Он отодвинул яичницу с ветчиной и подумал: «А каковы мотивы?»

Мотивы! Все это дело с самого начала вертелось вокруг мотивов.

— Я ухожу в университет, — сказал он Дорис.

— Сегодня? В воскресенье?

— Вот именно, в воскресенье. Хочу посидеть над записями Ральфа.

— Зачем?

— Ты ведь слышала, что вчера сказал Ранке, правда? Он считает, что дела у Ральфа шли не блестяще, но, мол, я этого не мог понять.

— А ты мог? — спросила Дорис спокойно.

Задор Брейда как рукой сняло.

— Не уверен, — ответил он, — но лучше это выяснить. А потом, мне бы хотелось закончить его работу и утереть этим мерзавцам нос.

— Ты знаешь, — сказала Дорис, — я очень боюсь.

Подчиняясь внезапному порыву, Брейд встал, обошел стол и положил руку на ее плечо:

— Это нам не поможет. Надо бороться, пока события только разворачиваются. И мы будем бороться, вот и все.

Она закрыла глаза, и ее голова прижалась к его груди.

— Да, дорогой, — сказала она.

Повернув машину с Пятой улицы на Университетское шоссе, Брейд поехал навстречу двум совершенно одинаковым кирпичным башням административного корпуса, которые, казалось, вырастали прямо из зеленой лужайки университетского двора. Без машин, носившихся обычно вокруг, без громкого шуршания шин и скрежета тормозов, без сильного запаха бензина здание выглядело неестественно.

Университет казался чужим и враждебным. Может быть оттого, что было воскресенье, а может быть, Брейд больше не чувствовал себя здесь своим человеком. Какие-то связи оборвались. В душе он уже примирился с тем, что больше не имеет к университету никакого отношения.

Брейд вошел в автоматический лифт и поднялся на четвертый этаж. Все двери лабораторий и кабинетов были заперты, и в коридоре царила темнота. Он включил свет и направился туда, где в середине коридора была лаборатория Ральфа.

Брейд достал связку ключей и стал быстро перебирать их, чтобы найти каким отпереть дверь. Сначала что-то показалось ему непривычным. Ах да! Ведь одним ключом стало больше.

С чувством неудовольствия он вспомнил, как в пятницу сыщик принес ему ключ Ральфа. Неудовольствие было вызвано мыслью о том, что сыщик вовсе не собирается оставить дело в покое, а подозревает самоубийство или насильственную смерть.

С угрюмым видом он повернул ключ в замке, распахнул дверь, вошел и замер на пороге, словно сраженный параличом. Он никак не ожидал, что в лаборатории кто-то есть.

Повернувшееся к нему лицо тоже исказилось от испуга, в глазах застыл страх, рот полуоткрылся, как будто готовый закричать.

Напряжение понемногу отпускало Брейда. Уже вполне овладев собой (только голос выдал его удивление), он проговорил:

— Здравствуйте, Роберта! Должен признаться, я не ожидал вас здесь увидеть.

Роберта Гудхью опустила руки на колени. Она листала записи Ральфа (ящики его стола были выдвинуты). Страницы тетради медленно захлопнулись.

— Здравствуйте, профессор Брейд, — сказала она.

— Как вам удалось сюда проникнуть?

— Я… Я просто просматриваю его вещи. Вчера его похоронили, и мне… мне хотелось (она с трудом подбирала слова) найти что-нибудь и взять…

Она не окончила фразу, и Брейд готов был договорить за нее: «взять на память». Ему было больно за Роберту. Что можно сохранить на память о романе с аспирантом-химиком? Его старую пробирку с забытым в ней засохшим раствором? Несколько взвешенных им кристалликов, которые можно спрятать между страницами книги? Или хранить в коробке мензурку и вздыхать над ней?

— Мне очень жаль, что я не был на похоронах, — сказал Брейд. — Я не знал, когда его будут хоронить! (И подумал: «Дурацкое оправдание, я же мог узнать».)

Но Роберта ответила:

— Неважно. Его провожали только мать и я. Больше никого не было.

Мысли Брейда снова вернулись к вопросу, как она очутилась в лаборатории. Ведь, уходя вчера последним, он определенно запер дверь. Мог ли кто-нибудь побывать здесь после него и оставить дверь незапертой? Сыщик? У него же есть ключ! О господи, сыщики мерещатся ему под каждым столом, за каждой ретортой! А может быть, сюда заглядывал Грег Симпсон, напарник Ральфа по лаборатории? Ему бы и в голову не пришло запереть дверь.

Роберта будто только сейчас услыхала, о чем он спросил ее, войдя. Она тихо сказала:

— У меня есть свой ключ от этой двери.

— Вот как? Откуда?

— Мне дал Ральф.

С минуту Брейд молчал. Он закрыл дверь и защелкнул замок. Затем опустился на стул у входа в лабораторию и устремил внимательный взгляд на Роберту, сидевшую на месте Ральфа за его рабочим столом. Солнце пробилось сквозь облака, и лучи его, проникая через не слишком чистые стекла (окна университетских лабораторий далеко не всегда можно назвать прозрачными), освещали руку Роберты, золотя волоски на ее коже.

«А не так уж она некрасива, как кажется с первого взгляда, — удивленно подумал Брейд. — Конечно, ни высокой, ни стройной ее не назовешь и стандартам Голливуда она не соответствует. Но у нее длинные ресницы, хорошая форма рта, а кожа рук приятного теплого цвета и шелковистая. Зачем обязательно предполагать, что Ральф вынужден был довольствоваться ею по каким-то сложным соображениям? Почему не допустить, что в основе их связи лежало простое взаимное влечение?»

Брейд сказал:

— Я не знал, что Ральф давал кому-нибудь ключ от своей двери. Разумеется, я понимаю, что для вас он мог сделать исключение.

У Роберты сделался несчастный вид.

Брейд продолжал:

— Были какие-то особые причины, почему он дал вам ключ? — Он помедлил и добавил более мягко: — При обычных обстоятельствах я не стал бы в это вмешиваться, но ведь положение необычное.

Роберта быстрым движением руки откинула волосы со лба и подняла глаза на Брейда:

— Я знаю, о чем вы думаете, профессор. Мне нет смысла скрывать. Мы иногда встречались с ним здесь… после занятий. С собственным ключом я могла приходить сюда одна.

— Чтобы никто ничего не знал? Если бы вы приходили вдвоем, было бы заметней?

— Да.

Брейд почувствовал, что его охватывает смущение, но он резко и неожиданно бросил следующий вопрос — пусть он шокирует девушку, но необходимо ее заставить говорить правду:

— Вы беременны?

Веки Роберты заметно дрогнули, и она опустила глаза.

— Нет. (Она не рассердилась и не оскорбилась. Просто сказала «нет».)

— Вы уверены?

— Абсолютно уверена.

— Хорошо, Роберта. Не будем больше об этом говорить. Я спросил только потому…

Он внезапно остановился. Не мог же он объяснить ей, что на минуту представил, будто она не вовремя и неожиданно для Ральфа забеременела и вызвала у юноши ненависть своими просьбами вступить в благопристойное супружество. Представил ее оскорбленной предательством и ядовитыми, колкими попреками, на которые Ральф был великий мастер. Оскорбленной смертельно.

Но оказывается, она не беременна — или по крайней мере утверждает, что нет. В глубине души он все еще не отвергал такую возможность.

Он вяло закончил:

— Я спросил только потому, что подумал: вдруг между вами произошло что-нибудь… м-м… неожиданное. Тогда можно было бы объяснить рассеянность Ральфа и понять, почему случилось несчастье. Но поверьте мне, я понимаю, как вы расстроены. Почему бы вам не взять отпуск на неделю или на то время, что вам потребуется? На семинаре мы без вас обойдемся. Я найду, кем вас заменить. А когда самое тяжелое время пройдет…

Роберта покачала головой:

— Спасибо, профессор, но я буду ходить на занятия. Дома мне хуже.

Она поднялась и взяла сумочку под мышку. Подойдя к дверям, она остановилась, чтобы отпереть замок, и тут Брейда осенила новая идея.

— Подождите, Роберта.

Она ждала, не оборачиваясь. Брейд тоже медлил, чувствуя себя дураком и не зная, как лучше спросить.

— Я надеюсь, — сказал он, — вы не рассердитесь, если я задам вам один интимный вопрос?

— Более интимный, чем прежние, профессор?

Брейд откашлялся:

— Может быть. Понимаете, у меня есть на то свои причины. Ну хорошо, дело вот в чем: у вас не было никаких осложнений с профессором Фостером?

Тут она обернулась:

— Осложнений? — Брови ее поднялись, и голос звучал изумленно.

Брейд с отвращением подумал: «А, к черту, надо спросить прямо!»

Он сказал:

— Грубо говоря, профессор Фостер к вам не приставал?

— Какой же это интимный вопрос? — удивилась Роберта. — Профессор Фостер из своих приставаний секрета не делает. Мне тоже выпала эта честь. Всем студенткам приходится пройти через это. Мне досталось не больше, но и не меньше, чем другим. Профессор Фостер так добр, что оделяет своим вниманием всех — щедро и поровну.

— Ральф знал об этом?

Она почти насторожилась:

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что, мне кажется, Ральф знал. Правда?

Девушка молчала.

Брейд продолжал:

— Знал, поскольку профессор Фостер не слишком следит за своими высказываниями. («И не всегда ограничивается своими высказываниями, — подумал он. — Уж этот мне „липун“ Фостер!») Конечно, Ральфу это не нравилось. Он мог выразить Фостеру свое возмущение.

— Профессора Фостера никто не принимает всерьез, — сказала Роберта сердито. — Иногда он действует на нервы, но это ерунда. Если б хоть одна из нас пошла ему навстречу, он выбросился бы с перепугу из окна.

— Но в том-то и дело, что Ральф принял все всерьез и дал понять это Фостеру.

— Простите, профессор, я должна… мне… мне не по себе.

Она снова повернулась к двери, потом опять оглянулась и спросила неожиданно дрогнувшим голосом:

— Скажите, а записи Ральфа, они вам нужны?

— Пока нужны. А потом я, вероятно, отдам их вам.

Она колебалась, будто собираясь еще что-то сказать, но промолчала. И вышла.

Через пять минут Брейд увидел из окна лаборатории, как она появилась на пороге химического факультета, пересекла кирпичный тротуар, спустилась по мощеной проезжей дороге и пошла мимо университетских зданий.

Итак, она оставила его последний вопрос без ответа, а молчание — знак согласия.

Конечно же! Ральф несомненно был ревнив. Он наверняка отчаянно страшился потерять то, что ему принадлежало. Заигрывания Фостера, лишь досаждавшие другим, его-то должны были привести в ярость. Он вполне мог вспылить, заявить Фостеру в лицо, что он все знает, потребовать оставить Роберту в покое, пригрозить пожаловаться начальству. А для Фостера это смертельная угроза. Начальство может закрывать глаза на его поведение, пока никто не протестует, пока нет шума. Но как только возникнет скандал, дело примет другой оборот. Роковой для Фостера. В конце концов профессору можно каждый вечер напиваться до потери сознания, можно мыться раз в год, можно нести на лекциях тарабарщину, можно быть нестерпимо грубым, невыносимо скучным, внушать отвращение — если он имеет постоянную должность, все это ему простится.

Только два порока ему не спустят, утвержден он в штатах или нет. Первый — нелояльность (сравнительно недавно возведенную в ранг преступлений), а второй столь же древний, как предание о П. Абеляре, — моральное разложение. Фостер уже давно балансирует на краю пропасти. Одна жалоба — и он рухнет вниз.

А если такая жалоба предполагалась, может быть, становится понятным и убийство. Ведь это единственный способ избавиться от жалобщика.

Или просто объясняется полученная Ральфом тройка? Но если и допустить, что это вероятный повод к убийству, то как Фостер мог его осуществить? Откуда он мог знать, как Ральф проводит свои опыты? Откуда ему было известно, что в лаборатории приготовлены колбы с ацетатом натрия?

Брейд пожал плечами и взялся за тетради Ральфа. Их было пять — все аккуратно пронумерованные. Брейд наугад открыл первую попавшуюся.

Копии этих записей хранились у него в кабинете, но если Ральф хоть чем-нибудь походил на других аспирантов, прошедших через его руки, на оборотной стороне белых листов в оригиналах должны быть расчеты и замечания, которые могут пригодиться ему, Брейду.

Он перелистывал страницы и удивлялся, как безупречно Ральф вел свои записи. Они были ясными, точными и почти болезненно педантичными. Брейд помнил старые, исписанные неразборчивым почерком тетради Кэпа Энсона, с материалами для его диссертации. Ральф перещеголял в тщательности даже этот идеальный образец.

Ну конечно, порадовался Брейд, эту работу можно продолжить. Ральф так подробно разъясняет свой метод, будто предназначает записи для читателя, обладающего лишь зачатками элементарных знаний. («Может, он был обо мне именно такого мнения», — виновато подумал Брейд.)

Ну что ж! Будем последовательны! Примемся за дело без отлагательств.

Он открыл тетрадь номер один. Первые записи в ней делались, когда Ральф занимался у Ранке. Брейд помнил эти тетради, он просматривал их полтора года назад, когда согласился стать руководителем Ральфа.

Но теперь, зная юношу лучше, он был удивлен тем, как мало сказывался неустойчивый характер Ральфа на его работе. Все записи были совершенно объективны.

Правда, Брейду встречались пометки такого рода: «Профессор Ранке считает неубедительным то-то» или «Профессор Ранке указывает на непоследовательность того-то». Но ни одна запись не носила следов раздражения, все они отличались бесстрастной сдержанностью. Даже разрыву с Ранке посвящалась только одна фраза: «Сегодня в последний раз работал под руководством профессора Ранке».

Следующая страница начиналась с записи, сделанной месяцем позже. «Сегодня первый день занятий с профессором Брейдом». Остальные страницы были Брейду знакомы. Первое время, начав заниматься у него, Ральф вручал ему желтые копии каждую неделю и исписывал целые страницы примечаниями. Позже он стал приносить свои записи от случая к случаю, объяснения становились все более отрывочными, а потом и вовсе прекратились. Может быть, Ральфа расхолаживала неспособность Брейда принять до конца его теорию? Может быть, потому Ральф и ненавидел Брейда? (Хотя Чарли Эммит утверждает, что он его боялся.)

Каждый опыт Ральф описывал самым подробным образом. Каждому предшествовало объяснение причин, по которым проведение его было необходимо, каждому давалось объяснение. Если результаты не соответствовали ожиданиям, Ральф излагал свои соображения, почему так случилось.

Это облегчало дело, очень облегчало. И Брейд воспрянул духом. Правда, расчеты казались приблизительными, но ни одна деталь не была упущена.

Если Ральфа и можно в чем-нибудь упрекнуть, решил Брейд, то только в том, что он чересчур предан заранее выработанной теории. По записям было видно, что опыты, подтверждавшие его точку зрения, он не проверял. Но если результаты эксперимента шли вразрез с теорией, он повторял опыт снова и снова, пока он не получался.

В первой и второй тетрадях встречалось много опытов, противоречащих теории Ральфа, и в его комментариях к ним стала проглядывать некоторая раздражительность. Например: «Необходимо улучшить контроль за температурой. Поговорить с Брейдом, чтобы достал приличный термостат. Иначе вообще нечего терять время на эту работу».

То, что Ральф пропустил слово «профессор», до сих пор скрупулезно повторявшееся перед его фамилией, показалось Брейду самым красноречивым признаком нарастающего раздражения (или ненависти?). Однако, работая с Ранке и находясь в значительно более напряженных отношениях со своим руководителем, Ральф умел сдерживаться. Может быть потому, что Ранке даже в тех случаях, когда не соглашался с Ральфом, оставался для него авторитетом, несокрушимой скалой, а чем был он, Брейд, — ничтожеством?

Примерно на этой стадии исследований Ральф стал все реже приносить Брейду свои копии и вручал их большими стопками, так что Брейд уже не узнавал открывающихся перед ним записей и не мог даже смутно их припомнить. Сам виноват. Его мучил горький стыд, и он клялся себе, что в будущем не позволит ни одному аспиранту вести опыты без контроля.

В начале третьего дневника дела у Ральфа, судя по записям, вдруг пошли гораздо лучше. Во-первых, Ральф нащупал в своих опытах нить, оказавшуюся весьма интересной, во-вторых… Брейд ахнул от удивления, перевернув страницу. Ральф подробно излагал свой метод постановки опыта, указывая даже, что заранее заготовит аликвоты ацетата натрия в десяти колбах.

У Брейда мороз пробежал по коже при мысли, что любой, пусть даже неопытный химик, увидев эту страницу, мог точно рассчитать, как отравить Ральфа.

Но он постарался не углубляться в размышления. К черту и убийцу, и убийство! В данный момент ему важно выяснить, сможет ли он продолжать исследования.

Записи шли дальше в стройном порядке. Брейд почувствовал облегчение. Вчера, защищая работу Ральфа перед Ранке, он говорил наобум, сгоряча, но вот перед ним графики, уравнения, весь материал от «А» до «Я». Каждый может проверить записи и убедиться, что исследования у Ральфа ладились и теория его подтверждалась.

Даже Ранке должен с этим согласиться.

Брейд задержался взглядом на обрывке записи, сделанной на обороте страницы. Цифры были стерты.

Брейд нахмурился. Строго говоря, стирать в тетрадях, где велись исследования, не разрешалось. Все ошибки, все случайные неточности полагалось только зачеркивать, чтобы в дальнейшем зачеркнутое можно было разобрать. Даже из ошибок можно иногда извлечь пользу.

Конечно, стереть запись на обороте листа не такое уж преступление. По существу, это записи черновые. Он внимательнее вгляделся в цифры и нахмурился еще больше. Подумав с секунду, он заглянул дальше — там тоже виднелись следы стертых записей.

Долгое время он сидел, не заглядывая больше в тетради и не замечая, как проходит день.

Возможно, за все время своей работы ему не приходилось сталкиваться ни с чем подобным. И все же сомнений быть не могло.

Брейду стало ясно, что Чарлз Эммит прав. Ральф должен был смертельно бояться Брейда. Брейд понимал теперь почему, и его мутило от этого.

Прошло время, прежде чем все значение обнаруженного дошло до сознания Брейда и тяжесть навалившейся беды оглушила его. Теперь уже нечего и думать продолжать работу Ральфа. Нечего и мечтать о вкладе в науку, о блестящей статье, которая могла бы поразить не только их факультет, но и всех, кто связан с химией. Кэп Энсон прав. Отто Ранке прав. Ошибался только он сам.

В дверь стучали уже в третий раз, а он не слышал. Когда наконец он крикнул: «Войдите», никто не появился, лишь задергалась дверная ручка.

Брейд поднялся отпереть. Ему казалось, что вместо него движется кто-то другой. У него даже не хватило сил удивиться, кто бы это мог прийти в лабораторию в воскресенье. Не удивился он и увидев на пороге сыщика Джека Доэни в том же самом темно-синем с узкой белой полоской костюме, который был на нем вечером в четверг, когда они впервые встретились над телом убитого Ральфа Нейфилда.

Доэни посмотрел по сторонам и сказал:

— Я хотел бы потолковать с вами, профессор, не возражаете?

— Как вам угодно, — ответил Брейд, все еще ничего не ощущая после недавнего потрясения.

— Я звонил вам домой, но ваша жена сказала, что вы здесь. Вот я и пришел. — Он снова огляделся. — Ничего, если я закурю?

— Курите.

Доэни медленно зажег сигарету и по молчаливому приглашению Брейда опустился в кресло. Он подвинул к себе пепельницу.

— Видно, нам обоим нет отдыха даже в воскресенье.

— Вы пришли расспросить меня о Ральфе Нейфилде или вас интересует еще что-нибудь? — спросил Брейд.

— О нем, о нем, профессор. Он у меня из головы не идет. Занятно! Я ведь сразу почуял, что здесь что-то неладно.

— Что вы имеете в виду — сразу? — осторожно спросил Брейд.

— Видите ли, проф, химия для меня темный лес. Я в ней ничего не смыслю. Поэтому у вас здесь в первый раз мне было трудновато. Только я уже так давно занимаюсь этими делами, что с первого взгляда замечаю неладное, хоть и уговариваю сам себя: «Поосторожней, Джек, тут ты не на своей территории».

— Я вас не понимаю.

— Да, это нелегко объяснить. Ну вот, возьмем хотя бы вас, профессор. Скажем, у вас в пробирке новый препарат и вы думаете: что из него получится? Ручаюсь, вы еще до опытов можете прикинуть, что от него ждать. Ну, к примеру, вы себе говорите: «Похоже, что он взорвется», или «Осторожней, это штука опасная, это яд», или «Если я добавлю к ней этот порошок, она почернеет». Ведь так?

— Разумеется, — сказал Брейд, — если мне известна структурная формула нового вещества, я могу сделать определенные выводы о его свойствах.

— И вообще-то, вы каждый раз попадаете в точку, верно?

— Да, пожалуй. Чаще всего я оказываюсь прав.

— Точно. Это дается опытом — иной раз и объяснить не можешь, только чувствуешь.

— Возможно, — с сомнением сказал Брейд.

— Так вот, профессор. Вы работаете со своими препаратами, а я уже двадцать пять лет работаю с людьми. Я изучил их так, как ни в одном университете не изучишь. И я сразу чую, чего ждать от человека, в точности как вы со своими препаратами. Бывает иногда, что я ошибаюсь — с кем не бывает? Но по большей части я оказываюсь прав.

Брейд почувствовал тревогу, но у него хватило самообладания сообразить, что этот разговор, вероятно, не имеет под собой никакой почвы и рассчитан именно на то, чтобы встревожить его. Ровным голосом он спросил:

— К чему вы клоните?

— Я хочу сказать, что когда вы разговаривали со мной в четверг, с вами что-то творилось.

— Еще бы! Я в первый раз в жизни увидел мертвого, да еще своего аспиранта. Мне было не по себе.

— Допустим. Я вас понимаю, проф, честно, понимаю. Но послушайте! — Доэни методичными затяжками раскуривал сигару, поворачивая ее, чтобы она горела ровно. — У химии много общего со стряпней, верно? Перед вами составные части, вы их смешиваете, разогреваете, кипятите, Бог знает, что вы там с ним делаете. Химия, конечно, посложней кулинарии, но если надо представить, как работает химик в лаборатории, вспомните хозяйку на кухне, которая готовит из всякой всячины пирог. А ваш паренек тоже ведь трудился над своим пирогом, он должен был подсыпать в него (Доэни вынул из кармана карточку и быстро заглянул в нее) ацетат натрия, а вместо этого подбросил цианид натрия. Так вот, почему банка с цианидом не стояла перед ним на столе? Почему она снова очутилась на полке?

— Какая разница, где она стояла? (Брейд отлично понимал, какая, но важно было выяснить, что думает этот круглолицый, недалекий с виду человек, внезапно ставший грозным предвестником беды.)

— Может, никакой разницы нет, — рассудительно сказал Доэни, — а может, вы, например, обнаружив мертвого Ральфа, увидели на столе банку и машинально переставили ее на полку. Знаете, так, безотчетно. Не переставляли?

Брейд почуял ловушку. Лгать он не решался.

— Нет, — сказал он.

— А может, парень был из этаких чудиков. Может, он каждый раз отсыпал что ему надо и топал пятнадцать шагов обратно к полке, чтобы поставить банку на место, а уж потом принимался за дело. Но только почему тогда рядом со всеми его склянками стоял какой-то пустой пузырек, а в нем на дне чуть-чуть порошка? Выходит, он работал нормально, взад-вперед не бегал. Вот что показалось мне странным.

Тонкие губы Брейда были крепко сжаты. Он молчал.

Доэни продолжал:

— Тут я и призадумался. Я снял банку с цианидом с полки, отнес ее на стол Ральфа, покопался там и спросил вас: «Слушайте, профессор, вы не замечаете здесь ничего странного?» Думал проверить, бросилось ли вам в глаза то же, что и мне. Я был уверен, что вы скажете: «Постойте! Верно! Как же банка оказалась на полке, а не на столе, рядом с ним?» Только вы так не сказали. Вы посмотрели на стол без всякого выражения. Тогда я подумал: «Слушай, Джек, что-то профессор мудрит — не так он глуп, чтобы ничего не заметить». Улавливаете мою мысль? Вы разбираетесь в своих пробирках, я — в людях.

Брейд рассердился:

— Господи! Я был взволнован, плохо соображал.

— Я бы этого не сказал, проф. Уж больно вы мне показались странным, поэтому я решил не уходить сразу, а сперва порасспросить здесь кое-кого. И знаете, что мне сказали? Что этот ацетат сразу можно отличить от цианида, как только всунешь в него шпатель. Так это, проф?

Брейд опять поколебался и опять счел ложь небезопасной.

Он сказал:

— В общем-то, да.

— Ну вот, а еще мне сказали, будто этот парень был такой дотошный, что никогда бы не мог так ошибиться. Говорят, он все проверял дважды. Верно, профессор?

— Он был очень внимательный.

— Что же получается, проф? — С красного лица Доэни не сходила добродушная улыбка. — Неужели вы так разволновались тогда, что обо всем забыли? Вы ведь и не подумали мне сказать, что этот парнишка вряд ли мог спутать банки. Больше того, с четверга прошло целых два дня, вы могли уже поостыть, а вы все же не позвонили мне — мол, знаете, Доэни, я кое-что вспомнил, хотел бы вам рассказать. Вот и выходит, что нюх меня не подвел, — вы, профессор, ведете себя как-то не так.

— Ничего подобного, — внезапно вспылил Брейд. — Просто я в таких делах не разбираюсь. Я не сыщик, вот и все.

Доэни кивнул:

— Точно, само по себе ничего особенного. Но ведь как взглянуть! Конечно, вы были взволнованы, не в себе и все такое, но хватило же у вас соображения попросить обратно ключ Ральфа от лаборатории. Верно?

— Верно.

— Так, ну а с чего вы вдруг о нем вспомнили? Вы же могли позвонить назавтра нам, или зайти за ним в полицию, или просто оставить его нам — у вас наверняка есть свой ключ. Зачем же он вам понадобился?

Брейд был в ярости:

— Просто вспомнил. Не могу вам объяснить почему. Вспомнил и все. («Господи, — в отчаянии подумал он, — ведь так оно и было, неужели я попаду впросак?»)

Доэни поднял пухлую руку:

— Ясно, ясно. Может, так и было. Я не спорю. И все же я тогда подумал: что если тут есть и другое объяснение? Знаете, мое дело такое — вечно подыскивать разные объяснения. Я подумал, а вдруг вы почему-то хотите, чтобы без вас в лабораторию никто не мог попасть? Может, потому вы и добиваетесь, чтобы ключ не остался в полиции?

Столбик пепла на сигаре удлинился. Доэни осторожно стряхнул его в пепельницу.

— Я только так прикинул.

Брейд почувствовал, что напрасно не позавтракал днем. От запаха сигары и пустоты в желудке ему становилось нехорошо и мысли притуплялись. Он сказал:

— Уверяю вас, подобных побуждений у меня не было.

— А я, проф, все-таки решил проверить. И вот я тогда не сразу убрался, а еще поболтался вокруг университета. В этом окне зажегся свет, и его не гасили довольно долго. А вы ушли только через пару часов после меня. Ну раз так, я попросил ребят принести мне сюда парнишкин ключ, вернулся в лабораторию, и оказалось, вы здесь поработали. Я увидел на столе пробирки и склянки, которых раньше не было, да еще какие-то маленькие баночки с порошками.

Брейд с трудом откашлялся.

— Тогда я вызвал нашего химика, — продолжал Доэни. — Знаете, проф, у нас в полиции тоже есть химики. Он все осмотрел и решил, что, похоже, вы брали пробу на цианид. Он захватил к нам в лабораторию одну из ваших баночек и сказал, что в ней ацетат. Так вот, теперь скажите, профессор, что вы делали в лаборатории?

Выхода не было. Спокойно, ровным голосом Брейд рассказал Доэни, чем он занимался в четверг, рассказал про колбу с цианидом, про ее близнецов — колбы с ацетатом — и про метод работы Ральфа.

— И все это вы от нас скрыли? — спросил Доэни.

— К сожалению.

— Побоялись впутываться в дело об убийстве?

— Если вы имеете в виду, что я боялся оказаться заподозренным в убийстве, — да, боялся.

— Ну так вы себе только напортили. Теперь ваше поведение покажется еще подозрительнее.

— Почему? — с горячностью спросил Брейд. — Ведь будь я убийцей, мне не к чему было бы проверять колбы. Я бы и так все знал.

— Но если вы не убийца, зачем вам понадобилось скрытничать? Вот что насторожит присяжных. Понимаете, раз вы с самого начала что-то утаили, они и насчет того, зачем вы оставались в лаборатории, начнут сомневаться. Может, вы говорите правду, а может и нет.

— Могу поклясться.

— Приберегите свои клятвы для присяжных, если дело дойдет до суда. — Он снова стряхнул пепел и сказал: — Вся штука в том, что вы-то сразу заподозрили здесь убийство.

— Убийство или самоубийство.

— Самоубийство?

— Вы же сами говорили, что это возможно. Во всяком случае, до меня дошли слухи, что вы расспрашивали на факультете, какое у Ральфа было настроение перед тем, как случилось несчастье.

— Интересно, кто это вам сказал?

— Какая разница?

— Да никакой. Просто хотел узнать, не скажете ли, кто. Конечно, я расспрашивал, всегда предполагаешь любую возможность. Но самому мне в это не верится. Самоубийцы обычно оставляют записку.

— Ну, закона такого нет.

— Факт, но обычно пишут. Понимаете, ведь самоубийце, как правило, жаль себя. Он рассуждает так — вот он умрет и отравит настроение всем, кто ему при жизни досаждал. Те начнут думать, как бы они теперь себя вели, останься он жив. Такие мысли вроде как бы поддерживают в нем запал, пока он готовится отправиться на тот свет. Ему, понимаете, приятно, что он всем насолит. И между прочим, самоубийца всегда оставляет записку именно тем, кому будет поганее всего — жене или матери. Если же самоубийца не оставляет записки, значит он уверен, что все, кто нужно, пострадают и без его указаний. Но самоубийцы редко пускают дело на самотек. Лично я ни разу не сталкивался с самоубийством без записки или каких-нибудь других следов. Что же касается вашего парнишки, так тут не только нет записки, но если он и впрямь покончил собой, то, видать, немало приложил сил, чтобы его самоубийство выглядело как несчастный случай. Вы согласны, проф?

Брейд охотно согласился:

— Конечно.

— Некоторые самоубийцы так делают. Например, ради страховки. Но ведь парень не был застрахован. Или ради семьи, чтоб на нее не пало пятно из-за религиозных соображений. Но ведь у вашего ученика одна мать, и ни он, ни она с церковью не слишком считались. Я по всякому пытался это объяснить — ничего не выходит. Никакого расчета ему не было представлять самоубийство несчастным случаем. А постараться, чтобы убийство казалось несчастным случаем, у кого-то был прямой расчет. Вот кто-то и подменил ему колбу.

— Но кто? — спросил Врейд.

— Откуда я знаю? — ответил Доэни. — Может и вы.

— Но у меня не было для этого никакого повода. — Мозг Брейда работал как под наркозом, он мог рассуждать об убийстве, не испытывая никакого волнения.

— Как сказать, возможно и был. Пока я тут болтался, я кое-что разузнал. Во-первых, говорят, вы здесь на факультете не слишком прочно держитесь. Во-вторых, этот парнишка, Ральф, не слишком с вами ладил. А если ваш собственный ученик распускает слух, что вы не ахти какой руководитель, когда ваше положение и без того неустойчиво, вот вам и повод. Почему бы не позаботиться, чтобы он утихомирился, и притом навсегда.

Брейд слушал его с отвращением. Эти доводы были так нелепы, что даже оспаривать их не стоило.

— Все это так, мистер Доэни, — сказал он, — но сейчас я сделал одно открытие, после которого логичнее всего предположить, что Ральф покончил с собой, причем у него были все основания выдать самоубийство за несчастный случай.

— Вот как? Ну расскажите. — Казалось, на Доэни его слова не произвели впечатления.

— Непременно. — Брейд с грустью посмотрел на тетради Ральфа. — Ральф Нейфилд работал над одной идеей и пытался доказать ее своими опытами. Если б он сумел подтвердить свою теорию, он приобрел бы известность в науке и, вероятно, получил бы хорошее назначение. Если б его теория не подтвердилась, вряд ли он добился бы степени. Понимаете?

— Факт.

— Так вот. Сегодня утром я просматривал записи его и вскоре обнаружил, что опыты ему не удавались. Он все больше нервничал, пока не предпринял некоторые шаги, чтобы его теория подтвердилась наверняка. Он начал фальсифицировать данные. Он специально подтасовывал данные, чтобы они соответствовали его предположениям.

— Вроде как банковские чиновники подчищают банковский счет, когда мухлюют?

— Именно. В точности так же.

Доэни погрузился в размышления. Потом он спросил:

— Вы присягнете в суде, что это правда?

— Думаю, что да. Но вы понимаете, о чем я говорю? До самого конца он упорно работал над опытами, как будто что-то заставляло его прикидываться перед самим собой честным исследователем. На самом деле он давно уже им не был. То, что он сделал, чудовищно. И в конце концов он не вынес позора, отравился.

— Но зачем ему понадобилось делать вид, будто это несчастный случай?

— Если б это было явное самоубийство, все стали бы допытываться, чем оно вызвано, стали бы просматривать его записи и обнаружили бы его преступление. Если же смерть его казалась бы несчастным случаем, никому не пришло бы в голову искать причину, и память о нем могла остаться незапятнанной.

— Он мог уничтожить свои записи.

— У меня хранятся копии.

— А не мог он бояться, что вы решите продолжать его работу и обнаружите подлог?

— Пожалуй, нет, — тихо сказал Брейд. — Он мало верил в то, что мне под силу такие исследования. Наверно, он считал, что после его гибели я махну рукой на эти опыты. Вы понимаете мою мысль? Согласитесь, что теперь самоубийство представляется логичным?

Доэни с ожесточением поскреб подбородок:

— Логично не самоубийство, а убийство. Да ведь то, что вы мне рассказали, для вас гроб, профессор! Ведь выходит, что у вас был куда более веский повод покончить с парнем, чем я до сих пор прикидывал.

Брейд не ощутил ничего, кроме досады.

— Вы так просто отметаете самоубийство? Я же объяснил вам, почему нет записки. Вероятно, вы не представляете, что значит для ученого подделка данных? Какое это тягчайшее преступление?

Доэни, казалось, не заметил возмущения Брейда.

— Нельзя ли мне поглядеть на эти тетрадки?

Брейд подал ему одну, и Доэни начал неторопливо перелистывать страницы. Он покачал головой:

— Нет, для меня это пустой номер. Но вам-то небось сразу видно, что в этих записях концы с концами не сходятся?

— Конечно.

— Дело практики! А я вот вижу, что концы с концами не сходятся у вас, — не может это быть самоубийство. Понимаете, есть два сорта людей, готовых на насилие. Одни ненавидят сами себя, воображают себя неудачниками. Что бы ни вышло, все к худшему. Ни в чем для себя не видят пользы. Случись же что-нибудь скверное — а с ними только скверное и случается, — они считают, что сами виноваты. Такого можно ни с того ни с сего лягнуть под зад. Эти типы могут быть и в распрекрасном настроении, среди них даже весельчаки попадаются, только все это до поры, до времени. Рано или поздно их скрутит хандра.

— Депрессивные маньяки, — сказал Брейд.

— Да? Их так называют? — спросил Доэни. — Ну не знаю, только такие обычно плохо кончают. Они-то и есть кандидаты в самоубийцы. Ножи да веревки от них надо прятать подальше, а то не миновать беды. Вторая категория — совсем другое дело. Слушайте, я разболтался о своей работе, а вам это, может, нисколько не интересно? — Он затушил сигару. — Не смотрите, что я увлекся, скажите, если надоело.

— Нет, нет, продолжайте. Ведь, судя по всему, я имею к данному делу самое непосредственное отношение.

— Ладно, поехали дальше. Так вот, вторые — это те, кто ненавидит всех вокруг. Не себя, заметьте, а всех прочих. Чтобы с ними ни случилось, они свалят вину на других. Такой выкинет какую-нибудь дурацкую глупость и уверен, что виноват в этом кто-то за тридевять земель. Он сам вас лягнет под зад и сам же побежит жаловаться в полицию — мол, у вас в кармане брюк лежала книжка, так он ушиб палец на ноге. И еще они уверены, что все против них, все их подсиживают, все под них подкапываются.

— Параноики, — сказал Брейд.

— Возможно. Зовите их как хотите. Так вот, ваш парень ближе ко второму роду. Верно?

— Пожалуй, верно, — медленно сказал Брейд.

— Факт. А такие с собой не покончат. Они же за собой ни в чем не признают вины. Это вы, проф, отравились бы, если б смухлевали в записях. А вашему парню и в голову не приходило себя упрекать. Он был уверен, что ни в чем не виноват. Считал небось, что вынужден так делать. Спросили бы его — он бы наверняка заявил, что ему приходится спасать себя, а то даже и человечество. Как бы то ни было, такие люди убивают не себя, а других, или их убивают другие.

У Брейда перехватило горло. Хоть Доэни и понятия не имел о принятой в таких вопросах терминологии, доводы его были весьма убедительны.

Доэни продолжал:

— Давайте забудем о самоубийстве и подумаем, что было бы с его опытами, останься он жив. Предположим, он бы всю эту кухню закончил. Что могло случиться?

— Профессор Ранке мог разоблачить его на предварительной защите, то есть на обсуждении.

— Ну, а допустим, этот профессор ничего бы не заметил?

— Что ж, вполне возможно. Никому бы и в голову не пришло поставить его результаты под сомнение. Он получил бы степень и опубликовал свою работу. Правда, потом другие ученые могли повторить его опыты, выяснилось бы, что он не прав.

— И можно было бы обвинить его в подтасовке?

— Подобные подозрения могли возникнуть: уж слишком он был далек от истины!

— А лично для вас что бы все это значило, проф?

— Ничего хорошего, — пробормотал Брейд. Какой смысл отрицать очевидное?

— Вам бы это небось здорово повредило?

— Наверно.

— Вдруг кое-кто начал бы нашептывать, что и вы помогли ему в подтасовке. Могло такое случиться?

— Сомневаюсь, чтобы подобная чушь пришла кому-нибудь в голову! — сердито отозвался Брейд, а сам подумал о желчном Ранке. На что он способен?

Доэни спокойно наблюдал за ним.

— А может, стали бы говорить, что парень мог у вас под носом проделывать любые фокусы, все равно вы бы не заметили. Он, мол, знал, что вы в его делах мало смыслите.

Брейд вспыхнул и пробормотал что-то невнятное.

Сыщик продолжал:

— Выходит, если бы вы обнаружили подлог не сегодня, а месяц назад…

— Но я обнаружил его сегодня, — сказал Брейд.

— Я же и говорю, предположим. Я не утверждаю, что так было. Если б вы обнаружили подлог месяц назад, вы бы должны были как-то с этим покончить. Выставлять подлог на публику вам нельзя было. Верно? Вы имели бы дурацкий вид. Пожалуй, вам оставалось одно — подстроить несчастный случай, уничтожить записи парнишки и поставить на этом деле точку.

Брейд сказал:

— До сегодняшнего дня я намеревался продолжить его работу. У меня есть свидетели.

— Свидетели, которые слышали, как вы говорили о своих намерениях? Ну, а на самом деле вы будете продолжать его работу?

— Теперь это невозможно.

— А не приди я сюда сегодня, сказали бы вы кому-нибудь, из-за чего вы не будете продолжать опыты?

Брейд сидел, плотно сжав губы.

Доэни сказал:

— Теперь вам ясно, почему я говорю, что у вас есть все основания для убийства? Чем вы докажете, что только сегодня обнаружили подлог?

Брейд гневно спросил:

— Вы собираетесь меня арестовать?

— Нет.

— Почему же? Ведь все улики против меня?

Доэни улыбнулся:

— Ну, проф, я пока не уверен, что вы убийца. Я просто нащупываю почву. Но влипли вы здорово. Так что, если хотите выпутаться, помогайте мне. К примеру, если убили не вы, то кто?

— Не знаю.

— Никого не подозреваете? Ни за кем ничего не замечали?

— Как вам сказать! Обоснованных подозрений у меня нет, а бросаться именами, не подумав, представляется мне несправедливым, просто подлостью.

Доэни заерзал в кресле:

— Странный вы человек, проф! Обычно люди всегда не прочь наговорить гадостей про других, дай им только повод вести себя хуже крыс, но при этом считать, что они поступают благородно. Понятно? Ну, скажем, если они сами перед собой могут оправдаться, что помогают раскрыть страшное преступление. Откуда же вы такой взялись?

— А если б я стал впутывать других, помогло бы мне это, — спросил Брейд, — или повредило?

Улыбка на лице Доэни стала еще шире.

— Я вижу, проф, вы мне не доверяете. Все же давайте посмотрим, кого еще тут можно взять на заметку. Это убийство заранее тщательно обдумано, так что самозащиту или состояние аффекта надо сразу отбросить. С чего же идут на преднамеренное убийство? Бывает от страха. Ну вот, если б убили вы. Вы, значит, боялись, что если подделки парня всплывут, вашей репутации конец. Другой раз убивают от жадности, только у парнишки за душой не было ни цента и на смерти его никто бы не разжился, разве что гробовщик! Бывает, идут на убийство из-за любви или от ненависти — а в таких делах, как убийство, это одно и то же. Между прочим, говорят, здесь у вас есть одна девушка, Джин Мэкрис, так будто Ральф с ней что-то имел, а потом бросил, и она очень переживает.

Брейд удивился:

— Кто это вам сказал?

— Да многие говорят, проф. Я же вам сказал — только подкинь людям мысль, что они поступают благородно, они так и начнут поливать всех грязью и с превеликим удовольствием. Ну, так как эта Джин Мэкрис, смогла бы она разобраться в препаратах? Ведь она просто секретарша, правда?

— Разобраться смогла бы, — неохотно ответил Брейд. (Неужели он делает то, что так явно ждет от него Доэни, — пытается выгородить себя, намеренно очернив другого?) — Секретарша в университете должна иметь примерное представление о том, с чем она ежедневно сталкивается. Думаю, она могла бы отличить цианид от ацетата.

— Это надо учесть. А насчет алиби беспокоиться нечего — ведь подменить ацетат цианидом можно было когда угодно, за несколько дней?

— Да.

— Так. Но, говорят, есть еще одна девушка, у которой была с ним любовь. Между прочим, одна из ваших аспиранток.

— Моя единственная аспирантка. Я узнал, что у них роман, только позавчера.

— Только? Что же они, скрывали?

— Видимо, были известные сомнения, как к этому отнесется мать Ральфа.

Доэни усмехнулся:

— Вот и видно, что молодежь ничего не смыслит. Мать все давно знала. Она-то мне и рассказала. Если, говорит, девушка иногда заходит к парню поговорить о химии, это может и точно химия. Но если девушка ходит насчет химии через день, тут уж ясно, о какой химии разговор.

Брейд осторожно проговорил:

— Любовь вряд ли может толкнуть на убийство, разве что намечался… разрыв…

Доэни сказал:

— Я тоже сперва так подумал. Но мать говорит, что на это непохоже. Она сказала, что видела их за день до убийства и между ними был полный порядок. Кстати, я и это проверил. Они, оказывается, любили заходить в соседнюю кондитерскую и брали там мороженое и содовую воду. Продавец их знает. Он говорит, они были у него за неделю до убийства и страшно ругались шепотом.

— Вот как! — внезапно встрепенулся Брейд.

— Интересно, да? Но спорили-то они только из-за того, какое мороженое заказать. — Сыщик улыбнулся. — Продавец считает, что Ральф уговаривал девушку не брать слишком жирное.

— Она действительно полновата, — сказал Брейд.

— Во всяком случае, победила она. Продавец говорит, она все твердила про взбитый крем и добилась своего, заказала порцию мороженого с кремом. Он это твердо помнит, поскольку постарался взбить крем полегче, чтоб наутро она себя не ругала. Ну, о чем это говорит?

— А это должно о чем-то говорить?

— Факт! Если влюбленные ругаются из-за того, какое взять мороженое, разрывом между ними не пахнет. Если б он собирался ее бросить (а убить его она могла только из-за этого), ему было бы наплевать, сколько лишних калорий она проглотит. Потому я и считаю, что мать права, — расставаться они не собирались.

— Меня это не убеждает, — сказал Брейд. — Ральф мог просто воспользоваться любым предлогом для ссоры, чтобы отделаться от Роберты.

— Конечно, для присяжных это не доказательство, — охотно согласился Доэни. — Я и не скидываю ее со счетов. Ну, а кого еще мы могли бы подозревать, проф?

Больше Брейд не мог этого вынести. С непривычной для него резкостью он выпалил:

— Зря вы стараетесь, хватит!

— Что?

— Я отлично понимаю, зачем вы явились. Напрасно вы считаете меня болваном! Вы меня подозреваете, но доказательств «для присяжных», как вы выражаетесь, у вас нет. Вот вы и надеетесь, что, играя в откровенность, сможете вытянуть из меня в дружеской беседе какие-нибудь неосторожные признания.

— Вроде того, что записи подделаны.

Брейд медленно залился краской:

— Да, в этом роде. Но я действительно только что узнал о подделке и действительно считал, что это указывает на самоубийство. Может быть, я неправ. Но меня вам не подловить, я невиновен. Подозревайте меня сколько угодно — это ваша работа, но зачем стараться запутать меня таким гнусным способом? Вот что меня возмущает.

Внезапно пухлое лицо сыщика стало совершенно серьезным.

— Профессор, — сказал он, — поймите меня правильно. Я и верно мог бы вас запутывать. Это тоже моя работа. Но как раз этого я и не делаю. Я на вашей стороне. Сейчас объясню, почему. Если б убийцей были вы, профессор, значит, вы загубили этого парнишку, чтобы спасти свою репутацию — репутацию человека с мозгами. А на такое способны только особые люди — этакие завзятые умники, понимаете? Их ум для них на первом месте. Они только и заботятся, чтоб все знали, до чего они умные, пусть даже самим придется об этом кричать на весь свет. Они готовы каждому тыкать свой ум в лицо и доказывать, что все остальные идиоты. И вот в четверг я встретился с вами, профессор. Вы химик, а я в химии ничего не смыслю. Вам пришлось мне все объяснять, и я ни разу не почувствовал себя преступником или тупоумным оттого, что не могу с налета понять то, что другие учат по двадцать лет. Если вы могли разговаривать с таким пентюхом, как я, не считая необходимым меня унизить, значит, вы не из тех, кто решится на убийство, лишь бы другие не узнали, что не такой уж он блестящий умник.

— Спасибо, — проговорил Брейд.

— За это вы мне нравитесь. Вот только одно, — все с таким же серьезным видом он поднялся и направился к двери, — для меня люди — все равно что для вас химия. Я в них редко ошибаюсь, хотя, конечно, и такое бывает. Ну ладно, не буду вам больше мешать! — Он махнул рукой на прощанье и вышел, а Брейд задумчиво смотрел ему вслед.

Он был занят своими мыслями, и почти весь обед прошел в молчании. Даже Джинни притихла, и Дорис чуть ли не шепотом отослала ее наверх спать.

Только потом, когда Брейд сидел, устремив невидящий взор на экран телевизора, где разыгрывалась очередная воскресная мелодрама, Дорис села напротив и спросила:

— Что-нибудь случилось сегодня? Или ты не хочешь мне говорить?

Брейд медленно перевел на нее глаза. Она была чуть бледнее обычного, но казалась спокойной. Какой-то уголок его мозга, не занятый мыслями об убийстве, еще раньше, вчера вечером, отметил, что она не сказала ни слова о сцене у Литлби. Он думал, что она будет взбешена его поведением, и ждал горьких упреков за скандал, безрассудно учиненный на глазах у Литлби в его собственном доме. Но она смолчала вчера и продолжала молчать.

И вот спокойно, подробно, без всяких попыток что-нибудь смягчить, Брейд рассказал ей обо всем, что случилось за день, начав с признаний Роберты и дневников Ральфа и кончая беседой с Доэни.

Дорис ни разу не прервала его, пока он говорил.

Когда он кончил, она только спросила:

— Что же ты теперь будешь делать, Лу?

— Доискиваться, кто убил. Правда, не знаю как.

— Надеешься найти?

— Должен.

— Ты предсказывал все это еще в четверг вечером, а я только терзала тебя своими приставаниями. Но теперь мне очень страшно, Лу.

Увидев, как она сидит, испуганная и притихшая, он вдруг преисполнился нежности и чуть ли не бегом кинулся к ней, опустился на колени перед ее стулом.

— Чего же тебе бояться, Дорис? Ты ведь знаешь, что я не виноват.

— Знаю. — Голос ее звучал сдавленно и приглушенно. Она не смотрела на него. — Ну, а вдруг все решат, что убил ты?

— Не решат, — сказал Брейд. — Я этого не боюсь.

И вдруг с изумлением понял, что не просто успокаивает жену — он действительно не боится. Острый страх, мучивший его последние три ночи, внезапно притупился, почти исчез, несмотря на то, что положение стало гораздо серьезнее.

Да, пожалуй, именно потому в нем и произошла такая парадоксальная перемена! Уверившись, что он теряет работу, он избавился от вечного страха ее потерять. А с тех пор как его действительно заподозрили в убийстве, он перестал бояться, что подозрение может пасть на него.

— Дорис, нам надо как-то пережить это. И мы переживем. Не плачь, пожалуйста, не плачь.

Он взял ее за подбородок и повернул к себе лицом:

— Ты не поможешь мне, если будешь плакать.

Дорис сморгнула слезы и слабо улыбнулась.

— Этот сыщик, кажется, неплохой человек, — сказала она.

— Да, он совсем не такой, как я их себе представлял, и рассуждает иногда весьма убедительно. Забавно, он до того похож на комического сыщика из кино, что я невольно поражаюсь его логичности.

Дорис спросила:

— Не выпить ли нам? Давай выпьем немножко.

— Давай.

Она вернулась с двумя стаканами и спокойно сказала:

— Я все думаю, как точно сыщик говорил про тех, кто способен на такое убийство, про завзятых умников. Так он их называл?

— Да, это хорошо сказано, надо запомнить.

— Как, по-твоему, это не подходит к Ранке?

Брейд серьезно кивнул:

— Подходит. Но в данном случае не имеет значения. Мошенничество Ральфа ничем ему не грозило, наоборот. Он некоторым образом предвидел, что Ральф ошибается. Ему как раз было бы совершенно невыгодно скрывать подлог Ральфа. Нет, милая, под угрозой находилась только моя репутация.

Дорис тихо спросила:

— Но кто же тогда?

Брейд сидел неподвижно, глядя на стакан, который он держал в руке.

— Знаешь, я все думаю насчет одной вещи. Если Доэни передал мне все точно, слово в слово, то у меня, пожалуй, возникают кое-какие подозрения. Одно упомянутое им слово может иметь двойной смысл, и я думаю, что Доэни этого не знает. Одно его слово меня настораживает.

Дорис с надеждой спросила:

— Какое?

Минуту Брейд рассеянно смотрел на нее, затем тихо проговорил:

— А впрочем, может быть, это ерунда, не о чем и говорить. Я должен еще подумать. Давай ляжем сегодня раньше — плевать на все, надо выспаться.

Он обнял ее за плечи и тихонько прижал к себе.

Она кивнула:

— Да, завтра же у тебя лекции.

— Ну, лекции у меня каждый день, пусть это тебя не тревожит.

— Ладно. Сейчас помою посуду и будем ложиться.

— Прекрасно. И… Дорис, не волнуйся. Предоставь все мне.

Дорис улыбнулась.

Он вспомнил ее улыбку, лежа в ночной темноте и ощущая прохладную свежесть чистой наволочки.

Она улыбалась успокоительно, ласково. Брейд старался понять, почему вдруг она так переменилась.

Завзятые умники! (Мысли его сделали внезапный скачок.) Разумеется, Ранке именно из таких. Но почему? Репутация у него прочная. Всем известно, что он человек одаренный. Зачем же ему так навязчиво бахвалиться своим умом?

А может быть, он вовсе им не гордится? Что, если в глубине души он в него не верит? Может быть, именно неуверенность и заставляет его беспрерывно демонстрировать свой ум, кокетничать им, стараться превзойти всех, кто может угрожать его положению? Неуверенность!

А Фостер! Всех расталкивающий, прущий напролом! У него милая молодая жена, она принимает его таким, каков он есть. Почему же он стремится вновь и вновь доказывать каждой встречной женщине, что он неотразимый мужчина? А каждому мужчине, даже в явно неравном поединке преподавателя со студентом, что остроумнее его, Фостера, нет?

Да взять даже беднягу Кэпа! Он сделал блестящую карьеру и все же боится, что имя его будет забыто. Вот он и корпит над своей книгой, которая призвана сохранить память о нем на века. Бедный Кэп! С какой завистью он говорил о титуле, пожалованном Берцелиусу.

Брейд прикусил губу. Все они страдают от одной болезни. От неуверенности!

Человек пробкой выскакивает на свет из чрева матери и навсегда лишается защиты. Вокруг холод, свет режет глаза. Дыхание дается с трудом. Покой, тепло, уютная темнота потеряны безвозвратно. Отныне неуверенность — его удел…

Наутро Брейд спустился к завтраку в молчаливом настроении, твердо решив во что бы то ни стало сохранить хрупкую паутинку мира и доверия между собой и Дорис. Яичница с ветчиной уже ждала его на столе. Дорис быстро улыбнулась навстречу ему, но тоже ничего не сказала.

Он слышал, как наверху возится Джинни, и поспешно ел, стараясь скорее кончить, пока она не ворвалась в комнату, заполнив ее своей бьющей через край энергией. Торопливо проглотив кофе и вытирая салфеткой рот, он сказал:

— Я уйду пораньше, хорошо?

— Конечно, — отозвалась Дорис. — Слушай, Лу!

— Да?

— Ты мне позвонишь… в случае чего?

— Ну разумеется. А если не позвоню, значит, все в порядке. Да ты не беспокойся, — он вспомнил их ночной разговор, — положись на меня.

Она улыбнулась дрожащими губами:

— Хорошо.

Он крепко поцеловал ее, но, услышав на лестнице дробный стук башмаков Джинни, поспешил к двери.

— До свиданья!

На этот раз студенты вели себя почти как обычно. Кафедра меньше привлекала их, и те, кто питал врожденную склонность к максимально удаленным рядам, уже были на пути в свое убежище.

Брейд читал лекцию немного громче, чем всегда, словно стараясь внушить своим слушателям, что ничего не произошло. И формулы на доске он писал крупнее обычного, гладко и деловито рассказывал о продуктах присоединения карбонильной группы, но все время как бы наблюдая себя со стороны.

После лекции он задержался, отвечая на вопросы, — еще одно свидетельство возвращения к нормальному порядку вещей. Но вот он покончил и с этим, вынул из ящичка возле входа в канцелярию свои письма и начал медленно подниматься на четвертый этаж, туда, где совершилось убийство. (Уж не потому ли он намеренно не воспользовался лифтом, что хотел оттянуть возвращение в этот мир?)

Поднимаясь по лестнице, он просматривал почту.

Внимание его привлек желтый конверт, в каких обычно пересылалась факультетская переписка. На конверте была напечатана его фамилия, а вместо адреса отправителя значилось только — химический факультет. Что это еще за официальное уведомление? Неужели такая быстрая реакция на субботний срыв? Ему представилось, как Литлби спешит утром в университет, а на уме у него только одно срочное дело, с которым надо покончить без проволочки.

Он засунул остальные письма в карман и вскрыл желтый конверт. В нем оказался бланк всего с одной строчкой: «За проведение курса лекций по технике безопасности несет ответственность администрация». И внизу подпись: Литлби.

Брейд изумился. Старик внял брошенному мимоходом вызову! Естественно, об «упорядочении его положения» и речи не было, но даже такого результата Брейд никак не ожидал.

Он дошел до своего этажа и лицом к лицу столкнулся с Отто Ранке, спускавшимся с пятого.

Брейд почувствовал, как у него кровь зашумела в ушах. Ему даже показалось, что губы его напряглись, словно он сейчас оскалится и зарычит.

Первым заговорил Ранке. С несвойственным ему радушием он воскликнул:

— А, Лу! Дружище! Как живем? Вид у вас отличный!

Он быстро похлопал Брейда по плечу, показал все свои зубы и устремился дальше вниз.

Брейд, сам себе не веря, глядел ему вслед. Неужели только всего и требовалось? Рявкнуть разок для доказательства того, что и ты умеешь кусаться? А после этого просто оскалиться? И Ранке сразу присмирел! Он взглянул на бланк — и Литлби тоже!

Так и не придя в себя от удивления, он подошел к своему кабинету, вставил ключ в замок, но дверь оказалась незапертой. О господи, значит, пришел Кэп Энсон, а Брейду совсем не улыбалось возиться сейчас с его гениальной книгой. Ему требовалось время, чтобы поразмыслить… Он с досадой открыл дверь и остановился на пороге. В кабинете действительно был Кэп Энсон, но не один, а с каким-то незнакомцем.

Кэп Энсон, повесив трость на левую руку, стоял у застекленного шкафа и доставал картонные ящики, в которых хранились оттиски статей Брейда, его рукописи и прочие бумаги. На нижних полках располагались копии работ аспирантов, занимавшихся под руководством Брейда. Все они были аккуратно переплетены и надписаны.

«Как у примерной чистюли-домохозяйки», — подумал Брейд.

— Хвастаюсь вашими работами, Брейд! — заявил Энсон.

Но Брейд смотрел на незнакомца. Лет за шестьдесят, сутулый, загорелое лицо, седые, стального оттенка волосы, большой иронический рот. Приглядевшись, он, конечно, сразу его вспомнил. Он слышал его доклады на конференциях и не раз видел его портрет на обложках химических журналов.

Не ожидая, пока Энсон представит их друг другу, Брейд протянул руку:

— Здравствуйте, доктор Кински!

— Здравствуйте, доктор Брейд, не правда ли? Я слышал о ваших исследованиях!

Вокруг глаз и вокруг рта у него появились мелкие морщинки, он кивал головой в такт своим словам:

— С интересом слежу за вашими работами. Ведь мы оба воспитанники славного старого Кэпа, верно?

Брейд кивнул, а в душе усомнился, чтобы Кински находил время на чтение ничем не приметных работ ничем не приметного химика.

— Спасибо! — сказал он и только собрался заметить, что ему хорошо известны исследования Кински, которые представляют гораздо больший интерес, как тот уже продолжал:

— С тех пор, как я здесь учился, конечно многое изменилось. Надеюсь, вы не сердитесь, что мы вторглись в вашу лабораторию? Это Кэп меня привел… Он же здесь полновластный хозяин. Все двери для него открыты. Ни один студент не укроется. Как в мое время!

Он огляделся, явно сожалея о прошедших студенческих днях:

— Раньше я навещал свой старый факультет, но за последние пятнадцать лет ни разу не собрался.

— Прошу вас, садитесь, — сказал Брейд. — Может быть, вы позавтракаете с нами?

— О нет, нет. Боюсь, что не смогу. Благодарю вас. У меня очень мало времени, просто хотелось взглянуть на свои пенаты. Сколько здесь прошло счастливых дней! По крайней мере сейчас все они кажутся счастливыми. Верно?

— Да, конечно, — согласился Брейд. — Что ж, обидно, что вы не можете побыть с нами подольше. А давно вы приехали?

— Больше недели. Надо было сразу зайти сюда. Да всякие семейные дела… Но я с самого начала дал себе слово оставить пару дней напоследок, чтобы проведать нашего старого Кэпа!

Старый Кэп! Брейд почувствовал досаду. Конечно, Кэп стар, уже за семьдесят. Но и Кински не меньше шестидесяти.

Впрочем, Кэп ничуть не обиделся. Он смотрел на Кински с нежностью, словно муж на молодую жену или мать на одаренного любимчика сына.

Да Кински и был для Кэпа любимым учеником, столпом химии, гордостью своего учителя.

Брейду с трудом удалось заговорить спокойно:

— Я полагаю, вас вряд ли интересуют мои соображения по поводу ваших опытов с синтезом тетрациклина?

— А, какие там опыты! — иронически отмахнулся Кински. — О них и говорить не стоит. Моран-Минтер из Кембриджа намного меня опередил.

— Но он начал с другого конца. Мне кажется, вы раньше получите альдостерон.

— Вот как! Вы так думаете? Любопытно. Ведь…

Кэп Энсон перебил его:

— Молодой Джо был так внимателен, что пришел вчера ко мне и целый вечер провел над моей книгой. Она ему нравится.

Старый ученый удовлетворенно усмехнулся, радуясь своему успеху.

— О да, химикам нужна такая книга! И Кэпу она как раз по плечу, верно? Для разработки такого материала мало быть только химиком, нужно и философией интересоваться, как наш Кэп.

Кэп Энсон опять усмехнулся.

Кински добавил:

— Правда, в мое время, Кэп, вы еще не воспринимались как философ — скорее как невыносимый педант.

Брейд улыбнулся:

— Таким Кэп и остался.

— Ну вряд ли. Наверное поутих. Пора уже. Ведь в пору нашего знакомства вам было тридцать с чем-нибудь, правда, Кэп? Вы тогда так и изрыгали яд и перец. А помните, помните, как вы велели мне провести метилирование циклического соединения, а я сказал, что на это жалко тратить время? Какую вы мне тогда выволочку устроили! Вспомнить страшно! Шерсть летела клочьями! Вот оттуда-то и пошла ваша кличка. Ручаюсь, Брейд, вы даже не знаете его настоящего имени. Да наверное, никто не знает, — если понадобится, справляются в документах, правда?

— Так, значит, это вы прозвали Кэпа Кэпом? — заинтересовался Брейд.

— Я самый! А как вы думаете, почему?

— Не знаю. По-моему, был когда-то знаменитый бейсболист Кэп Энсон.

— Да, это помогло кличке пристать, но происхождение у нее другое.

— Кто-то говорил еще, что у Кэпа было когда-то судно. — Брейд почувствовал, как смешно это прозвучало. — Лодка, наверное.

Кэп Энсон слушал их разговор с нарастающим раздражением.

— Все это чушь! — воскликнул он и постучал концом трости об пол.

— Ничего подобного, — живо отозвался Кински, — просто подлинные фрагменты Энсонианы. Итак, вы разносили меня за отказ заняться метилированием. Как только вы меня не обзывали! И когда я решил, что вы набираете воздуху, чтобы разразиться новыми проклятиями, вы вдруг замолчали, пристально посмотрели и сказали: «Запомните, Кински, когда вы работаете под моим руководством, капитаном являюсь я. Можете иметь свое мнение до тех пор, пока я не скомандую, что вам надо думать. После этого вы думаете так, как я велел, потому что капитан здесь я, а вы — юнга. Понятно?» С тех пор я называл вас только Кэпом. А немного погодя уже никто не звал вас иначе.

Энсон негодовал:

— Ничего этого не было! Ерунда!

Желая помочь своему уязвленному учителю, Брейд круто повернул разговор к прежней теме:

— Скажите, доктор Кински, если только вы настроены касаться этого вопроса, есть ли перспективы успешного синтеза альдостерона?

— Как сказать, как сказать! — торопливо проговорил Кински. — По-моему, перспективы весьма благоприятные. Вы, конечно, не согласны?

— Я? Да я в этом вообще не разбираюсь. Верней, почти не разбираюсь.

— Я имею в виду мнение одного из наших аспирантов. Ах, да! — Лицо его механически приняло скорбное выражение. — Очень сожалею о случившемся у вас несчастье.

— Что поделаешь! — пробормотал Брейд. — Но кто же из моих аспирантов интересуется синтезом альдостерона?

Кински удивленно сказал:

— Да тот, который погиб! Как его фамилия? Нейфилд? Он был совершенно убежден, что моим методом от альдостерона ничего не добьешься. Очень самоуверенный молодой человек. Так прямо мне и сказал!

— Что? — воскликнул ошеломленный Брейд. — Разве вы с ним встречались?

— Ну да. В прошлом году, в Атлантик-Сити, на конференции Американского химического общества.

— Верно, верно, он туда ездил. Я еще хлопотал, чтобы факультет предоставил ему средства на поездку. Он мне не говорил, что беседовал с вами.

Кински хмыкнул:

— Считал, разумеется, что этот эпизод не заслуживает упоминания. Он подошел ко мне после моего доклада, назвал себя и заявил, что изложенным мною методом я не смогу добиться синтеза. Не пожелал объяснить, в чем видит мою ошибку. Короче говоря, прямо в лицо обозвал меня ослом. Вот уже год прошел, а я все не могу забыть про это. Кстати, Брейд, что будет с его работой теперь? После его смерти?

Почудилось ли ставшему чрезмерно подозрительным Брейду, или на самом деле в глазах Кински, когда он задавал этот вопрос, блеснул хищный огонек?

Брейд не знал, как быть. Он смотрел то на Кински, то на Энсона, который обиженно поджал тонкие бледные губы, вероятно, сразу вспомнив их вчерашний разговор.

Брейд попробовал уклониться от ответа:

— Да знаете, доктор Кински, у меня как-то еще не было времени подумать над этим.

Но Энсон возмущенно вмешался:

— Он собирается сам продолжать исследования. И должен добавить, не считаясь с моим мнением. Я устарел, Кински! В прежние времена мои ученики прислушивались к моим советам.

— Что ж, — сказал Кински, которому, видимо стало не по себе, — все мы стареем.

Но ему не удалось сгладить неловкость, и наступило тягостное молчание.

Наконец Кински поднялся и начал прощаться:

— Очень был рад познакомиться с вами, Брейд. Если окажетесь в наших краях, непременно заходите.

— Спасибо, обязательно, — пожал ему руку Брейд.

Голос Энсона все еще звучал раздраженно:

— Не забудьте, Брейд, в пять часов мы встречаемся насчет лекции по технике безопасности. Ровно в пять.

— Хорошо, в пять, — согласился Брейд. Как это характерно для Энсона — он и мысли не допускает, что в пять часов у Брейда могут быть другие дела!

— И если Кэп говорит в пять, — сказал Кински, — значит ровно в пять и ни минутой позже. Или он изменился?

— Нет, ничуть, — ответил Брейд.

Оставшись один, Брейд почувствовал странную горечь, будто вдруг лишился отца, хотя до сих пор не подозревал, что имеет его. А ведь Кэп действительно был ему чем-то вроде отца!

Он только сейчас понял это, когда увидел его со старшим сыном, с любимцем, принесшим ему почести и славу, с сыном, который следует его советам и вытягивается в струнку, когда капитан его распекает.

А он, Брейд, — неудачник, застрял на одном месте и даже на нем не сумел удержаться. Он молча упирается, когда Кэп пробует направить его по новому пути. Бедный Кэп! Он сумел достичь к старости известности и признания и все же кончает жизнь, мучаясь от неуверенности. А эта его книга!

Брейд подумал: «Я снова обрел Дорис, но теряю все остальное. Аспиранты мои умирают, исследования оборачиваются подделкой. Я лишился работы, а Кэп Энсон… — он горько усмехнулся самому себе, — а мой отец меня не любит».

Он поднялся и открыл дверь в свою лабораторию. Конечно, проходящая здесь реакция окисления не вносила особого вклада в науку, но, как говорил Кэп Энсон, приятно проделывать опыты собственными руками.

Однако сейчас он с грустью глядел на свою несколько шаткую установку и сомневался, доставит ли ему работа удовольствие. В данную минуту вид заброшенных приборов вызывал в нем только неприязнь. Неприятным казался сосуд с застывшей смесью, неприятны были и связанные с ним воспоминания. Он не прикасался к установке с того вечера в четверг, когда отправился к Ральфу за кислотой и нашел его мертвым. Все так и осталось подготовленным для опыта — и колба, и пластиковые трубки, и бледно-зеленый баллон со сжатым кислородом.

Брейд машинально взглянул на баллон. Странно!

Разве он пуст? Он твердо помнил, что сменил его незадолго до опыта. Манометр высокого давления должен показывать не меньше чем тысяча восемьсот фунтов на квадратный дюйм. Но стрелка стояла на нуле.

В чем дело?

Неужели он забыл закрыть баллон и газ вытек? Манометр низкого давления тоже показывал нуль. Брейд проверил кран — он оказался завинченным. Утечки быть не могло.

Возможно, он закрыл вентиль на баллоне, выпустил из редуктора то небольшое количество кислорода, которое в нем содержалось, а потом закрутил кран?

Так полагалось поступить, но Брейд не помнил, чтобы он все это проделал.

Он положил руку на вентиль и попробовал повернуть его слева направо. Вентиль не поддавался. Очевидно, он был закрыт. Пальцы его напряглись, чтобы повернуть вентиль в обратном направлении, пустить кислород в редуктор и увидеть, как двинутся стрелки манометров, но он остановился.

И жизнь его, висевшая в эту секунду на волоске, была спасена. Его наметанный глаз химика, внутреннее чутье, выработавшееся за двадцать пять лет практики, бессознательно отметили что-то неладное и заставили его остановиться.

Это «что-то» при внимательном рассмотрении оказалось едва уловимым поблескиванием, следом маслянистой жидкости на крышке резьбы между редуктором и баллоном. Он поскреб резьбу ногтем и поднес палец к носу.

Ему почудилось, что он остался один в бездонной, звенящей тишине. Он потянулся к гаечному ключу и начал отворачивать шестигранную гайку. Она поддалась с непривычной легкостью. Брейд снял редуктор и убедился, что резьба влажная. Он не мог определить точно, что это за жидкость, но по консистенции она походила на глицерол. Если бы он не остановился и повернул вентиль справа налево, взрыв разнес бы лабораторию.

Брейд выпустил из рук редуктор, со звяканьем ударившийся о стол, и бессильно опустился на стул.

От сознания, что он едва избежал смерти, его била дрожь.

Он не заметил, сколько времени прошло, прежде чем дрожь улеглась. Он встал, удостоверился, что дверь в коридор заперта, и запер дверь, ведущую в кабинет. Пусть думают, что он вышел позавтракать. (Завтрак? Его мутило при одной мысли о еде!)

Он поймал себя на том, что сидит, уставившись на редуктор, на маслянисто-влажную, несущую смерть резьбу.

Последний раз он пользовался системой в четверг, в тот день, когда погиб Ральф. По всем признакам баллон в тот день был в порядке. С тех пор он не подходил к установке, но за это время в его лаборатории мог побывать кто угодно. Но не Ральф. В лучшем случае он запирал дверь своего кабинета в пять часов, уходя домой, а иногда и вовсе забывал запереть. Отправляясь на занятия со студентами, в библиотеку или завтракать, он всегда оставлял дверь незапертой.

Конечно, в лабораторию после четверга дважды заходил Кэп Энсон. (Он на секунду представил себе, как Кэп убивает непокорного ученика, посмевшего ему возразить, и против воли улыбнулся.) Во второй раз он приводил с собой Кински. Если Роберта была в лаборатории Ральфа, она могла пройти к нему. Господи! Да кто угодно мог войти в его лабораторию!

Невольно он снова вернулся мыслями к Кински. Кински встречался с Ральфом. Ральф хвалился, что докажет своими опытами несостоятельность теории Кински. Может быть, Кински как раз из тех завзятых умников, что готовы на все ради своей репутации, даже на убийство? Вдруг это он убил Ральфа? А потом задумал прикончить и Брейда, чтобы он не смог завершить работу своего ученика. Он так встревоженно спрашивал, не собирается ли Брейд продолжать исследования, а баллон был уже смазан. Может быть, он удалил бы глицерол, если б узнал, что Брейд не будет работать над этой проблемой? Или он уже ничего не мог изменить и спрашивал просто от извращенного любопытства? Да нет! Невероятно! Правда, Кински уже был в городе, когда умер Ральф, но откуда он мог знать про его опыты, чтобы так тщательно продумать убийство?

А вдруг покушение на Брейда вовсе не связано со смертью Ральфа? (Два разных убийства за неделю? Такое совпадение невозможно!) Но, предположим, кто-нибудь хотел свести с ним счеты. Ведь в конце концов он оскорбил в субботу Фостера и… Ранке. Неужели они настолько уязвлены, что могли бы решиться на убийство?

Он с содроганием вспомнил, как необычайно приветлив был Ранке, когда они встретились сегодня на лестнице. Что, если это благодушная снисходительность убийцы к жертве? Он уже считал Брейда мертвым — стоило ли расходовать на него эмоции! А Литлби? Ведь и его Брейд щелкнул по носу, значит, сегодняшнее уведомление о лекциях по безопасности тоже снисходительная подачка убийцы? В голове у Брейда мысли вертелись с бешеной скоростью. Господи! Да он сходит с ума! Как он может допустить, что Литлби способен на подобный шаг. Хватит!

Во всяком случае нужно сейчас же сообщить обо всем Доэни — ведь теперь ясно: кто бы ни был неизвестный преступник, на этот раз заподозрить его, внештатного помощника профессора Льюиса Брейда, никак нельзя! А если убийца всего один, то с Брейда снимаются подозрения и относительно Ральфа.

Почти хладнокровно он снял трубку, набрал номер. Будничный голос отозвался:

— Девятый полицейский участок. Офицер Мартинелли.

Стараясь говорить спокойно, Брейд сказал:

— Можно попросить полицейского Доэни? А когда он будет? Понятно. Нет, нет. Мне нужен именно он. Нет, ничего срочного. Будьте добры, когда он придет, передайте, что звонил профессор Брейд. Он меня знает. Скажите, что мне нужно как можно скорее поговорить с ним. Мой номер — университет 2–1000. Добавочный 125. Да, да, спасибо.

Он повесил трубку и долго сидел, глядя на телефон. Потом подумал: пожалуй, надо поесть.

Он не поехал завтракать, а быстро, стараясь ни с кем не встречаться, сходил за бутербродами. Он не мог решиться покинуть кабинет, пока не узнает, кто на него покушался. Здесь, за закрытыми дверями…

Но ведь именно здесь, за закрытыми дверями, его подстерегала смерть.

Брейд выпил кофе прямо из банки, хотя он еще обжигал, и только потом вспомнил про сливки. Тут он заметил, что уже скоро час, и подумал: надо идти к студентам.

Уходя, он запер дверь, несколько раз проверил замок (интересно, сможет ли он когда-нибудь еще оставить свою дверь незапертой?) и направился через весь коридор к студенческой лаборатории.

Чарльз Эммит готовился к демонстрации образования семикарбазона под давлением. Брейд взглянул на часы. Без пяти час. Через пять минут лабораторию заполнят студенты.

Он грустно размышлял о том, как вся жизнь преподавателя подчинена часам, разбита на лекции, семинары, лабораторные занятия, заседания.

Минутная стрелка приблизилась к двенадцати. В лабораторию, надевая через голову черный резиновый фартук, вошел студент, вежливо сказал: «Здравствуйте, профессор Брейд!», положил на стол свои тетради и книги, открыл обожженный кислотой учебник.

В этот момент из его книги вывалилась пачка листов. Посмотрев на нее сначала недоуменно, а потом озабоченно, студент направился в конец лаборатории к Эммиту.

— Мистер Эммит, — сказал он, — я, оказывается, забыл вам отдать отчет о моем первом самостоятельном опыте в пятницу. Ничего, если я сдам сейчас?

Он выглядел встревоженным.

Эммит, видимо чувствуя на себе взгляд Брейда, грубовато распорядился:

— Хорошо, положите. Я потом взгляну. Но больше не забывайте.

Брейд рассеянно наблюдал, как студент отдает Эммиту свои записи.

В лабораторию быстро входили остальные студенты. Стрелки показывали час. Стрелки, которые дробят весь день преподавателя на куски и пригвождают его к часам, словно распятого.

Да, часы, время… Впрочем, что это он сейчас наблюдал?

«Боже!» — подумал Брейд… И студенты, и лаборатория вдруг исчезли, он остался один — наедине с невозможной, дикой догадкой.

Он круто повернулся и поспешил в свой кабинет. Несколько пар глаз с любопытством уставились ему вслед, но он уже ничего не замечал.

Он снова держал в руке телефонную трубку, только на этот раз ему пришлось поискать номер по справочнику.

— Но мне необходимо, — доказывал он уверенному молодому голосу, который ему ответил. — Разговор совершенно безотлагательный и займет не более двух минут. Нет, нет, я никак не могу ждать до трех.

Он действительно не мог. Он должен был узнать все сейчас же. Сию минуту.

Ожидание было невыносимо и, стараясь отвлечься, он представлял себе, какое смущение и страх вызвал его звонок.

Тихий, запыхавшийся голос, раздавшийся в трубке, и в самом деле звучал испуганно.

— Это точно? — настойчиво спрашивал Брейд. — Так оно и было? Слово в слово?

Он переспрашивал снова и снова, пока не испугался, что его настойчивость может довести до истерики. Спросив в последний раз: «Это точно?» — он повесил трубку. Теперь он знал. Знал все — причину, план, последовательность событий. Во всяком случае, думал, что знает.

Но ведь он не полицейский, опыта у него нет. Как доказать свои подозрения? Или, что вернее для данного случая, как доказать истину?

Он сидел, погрузившись в размышления, пока солнце, спускаясь все ниже, не начало светить ему прямо в глаза. Пришлось встать, чтобы опустить штору. И тут в дверь негромко постучали.

На этот раз Брейд сразу же узнал приземистую фигуру за матовым стеклом и поспешно распахнул дверь.

— Входите, мистер Доэни. — Он тщательно запер дверь снова.

Доэни сказал:

— Привет, проф! Мне передали, что вы звонили, да было уже вроде поздно, вот я и решил зайти прямо сюда. Жаль, что меня не было на месте.

— Ничего.

— Я не помешаю вашим занятиям?

— Нет.

— Ну ладно. Что случилось, проф? Я ведь понимаю, такой человек, как вы, зря звонить в полицию не станет — не иначе что-то стряслось.

— Боюсь, что вы правы. — Брейд подождал, пока коренастый сыщик плотно уселся напротив него. — Знаете, на меня совершено покушение.

И вдруг Доэни, собиравшийся достать сигару из кармана пиджака, застыл как вкопанный. С лица его сразу сошло добродушное выражение, взгляд стал холодным, и он сказал:

— Вот оно что! Вы не пострадали?

— Нет. Мне удалось предотвратить несчастье. Но еще минута, и меня бы не было.

— Ясно. Что называется, «спаслись чудом»?

— Именно.

Но внутри у Брейда похолодело. Сомнений не было, сыщик смотрел на него враждебно. Больше того, впервые он смотрел на него так, будто наконец укрепился в мысли, что профессор мог убить Ральфа.

Брейд помедлил, но все-таки начал рассказывать, как он обнаружил, что баллон с кислородом поврежден.

Доэни слушал его, полузакрыв глаза. Он проявил интерес только раз, когда Брейд сказал, что жидкость, которой смазывали редуктор, это «глицерол», более широко известный под неверным названием «глицерин». Руки Доэни на краю стола сразу напряглись, и он спросил:

— Глицерин? Это что, вроде нитроглицерина?

Брейд подавил раздражение:

— Да нет же. Глицерин, то есть глицерол, сам по себе совершенно безвреден. Им пользуются в кулинарии и в косметике.

— Безвреден? Тогда почему же…

— Безвреден при обычных условиях. Но если бы я повернул вентиль, чистый кислород под давлением тысяча восемьсот фунтов на квадратный дюйм устремился бы в маленькое пространство внутри редуктора. Чтоб вам легче было все это представить, могу сказать, что давление кислорода в атмосфере вокруг нас равно трем фунтам на квадратный дюйм. И вот под воздействием кислорода под высоким давлением обычно безвредный глицерол начинает мгновенно и бурно реагировать, освобождая в большом количестве тепло.

— То есть происходит взрыв?

— Да. Вентиль баллона мгновенно вылетает, весь остальной кислород вырывается наружу и баллон превращается в своего рода бомбу. Лабораторию разнесло бы, и, разумеется, не уцелел бы и я.

Доэни глубоко вздохнул и жестким ногтем поскреб толстую щеку.

— А не могла эта смазка оказаться там случайно?

— Нет, — твердо ответил Брейд. — Резьбу на баллоне с кислородом никогда не смазывают, и я не допускаю, чтобы кто-нибудь сделал это по незнанию. Сам баллон в прошлый четверг был в полном порядке, так что повредили его специально.

— Чтобы убить вас, профессор? Да?

— Очевидно. Другой причины я не вижу. Баллоном пользуюсь один я. Вопрос заключался только в том, когда я поверну вентиль. Я и на самом деле чуть не повернул его.

Доэни кивнул. Холодность его не проходила.

— Ну и что же это означает? Думаете, тот, кто убил парнишку, испакостил и ваш баллон?

— Трудно предположить, что здесь у нас орудуют двое убийц, — ответил Брейд.

— Ясно. Так что, по-вашему, раз вы теперь сами жертва, убийцей вас считать нельзя?

— Я…

— Но, если говорить начистоту, какая же вы жертва, проф? Живы, здоровы, будто весь день провели в церкви. Ведь вентиль-то вы не повернули! Скажите, а может, вы сами обмазали баллон этой дрянью?

— Что? Послушайте…

— Нет, это вы послушайте. А мне уже тошно! Выходит, я все же просчитался. Я-то поверил, что вы ни при чем, несмотря на все улики. А теперь вы сами себя выдали с головой и с ногами. И все почему? Не могли сидеть тихо.

Он распалялся все больше:

— Когда человек на подозрении, он может затаиться и ждать, что будет, авось полиция не найдет доказательств. Это, пожалуй, самая правильная политика, но, конечно, самая тяжелая. Вам она не под силу. У вас же воображение! Вам нравится придумывать всякие страхи да трепать себе нервы. Другой путь — смыться, замести следы. Тоже неглупо. Но это не для вас. У вас семья, положение. Состряпать разные лжедоказательства и выгородить себя. Но для такого дела надо твердо верить, что вы куда смекалистей полиции. Профессору это нетрудно. Ведь потому вы и профессор, что у вас голова хорошо варит. Верно?

Брейд решительно прервал его:

— Уверяю вас, ко мне ваши доводы не имеют никакого отношения.

— Ладно, профессор. Это я уже слышал. Дайте мне кончить. Чаще всего лжедоказательства подстроены так, чтобы виновный выглядел жертвой. Если, к примеру, где-нибудь грабят и мы считаем, что воры живут по соседству, бывает, что их дома тоже оказываются обчищенными. Вор пострадал, значит к нему не придерешься. Не может же он сам себя обобрать! Понятно?

— Значит, я сам повредил баллон и вызвал вас?

— Слушайте, профессор, вы мне нравитесь, но, по-моему, вы именно так и сделали.

Брейд поднял редуктор и спокойно спросил:

— Как вещественное доказательство он вас не интересует?

— Он же ничего не доказывает.

Брейд кивнул.

Мягкой тряпкой, смоченной в спирте, он промыл резьбу на редукторе и баллоне, затем протер ее эфиром и продул сжатым воздухом.

— Как следует обработаю потом. — Резким поворотом гаечного ключа он закрепил редуктор на баллоне.

Положив ключ на место, Брейд повернулся к Доэни, который внимательно наблюдал за ним.

— Вы применяете ко мне психологический нажим, но я вижу ваши приемы насквозь, — сказал он. — Вы пытаетесь внушить мне, будто запутали меня в паутину логических доводов, и воображаете, что я не выдержу, вы вырвете у меня признание, и у вас в руках окажутся ваши драгоценные доказательства для присяжных. Ничего не выйдет!

— Отчего же?

— Потому что это может получиться только с виновным, а я не виноват. Больше того, я даже знаю убийцу.

Доэни широко улыбнулся:

— Теперь вы взялись за психологический нажим?

— Я не знаю, как это делается.

— Ладно. Кто же убийца?

Брейд почувствовал, что приходит в исступление, — уж больно покровительственно, словно с неразумным ребенком, обращается с ним Доэни. Он сказал:

— Мне тоже нужны доказательства. И я вам их представлю. Вы только сидите и наблюдайте.

Он быстро взглянул на часы, подошел к телефону, набрал внутренний номер:

— А, это вы. Очень хорошо. Говорит профессор Брейд. Второй час лабораторных уже кончается, правда? Не зайдете ли сразу ко мне в кабинет? Хорошо.

Он повесил трубку.

— Еще несколько секунд, мистер Доэни.

В дверь тихо постучались, и Брейд впустил Роберту. Ее лицо казалось померкшим, словно жизнь в ней едва тлела. Взгляд блуждал.

«Бедняга!» — невольно подумал Брейд.

Он сказал:

— Роберта, этот джентльмен — мистер Джек Доэни.

Глаза ее на секунду обратились к Доэни. Она пробормотала:

— Здравствуйте.

Брейд продолжал:

— Это инспектор, ведущий дело Ральфа.

Веки девушки дрогнули, и в глазах загорелся интерес:

— Значит, случай с Ральфом расследуется?

— Мистер Доэни полагает, что смерть Ральфа не была несчастным случаем. Я с ним согласен. Ральф убит.

Роберта вся вспыхнула:

— Что вы говорите!

Теперь она уже не отрывала взгляда от Доэни:

— Я знала, что он не мог так глупо ошибиться! Но кто его убил? Кто?

Брейд подумал — как быстро она приняла эту версию! Даже не усомнилась.

Он ответил:

— Вот это мы и пытаемся узнать. А пока хотелось бы выяснить еще одно обстоятельство. Должен сказать, что мистеру Доэни известно о вашей дружбе с Ральфом.

Роберта сказала с презрительным безразличием:

— Это меня не удивляет.

— Вот как!

— Миссис Нейфилд, мать Ральфа, говорила, что полиция ее расспрашивала. — Она повернулась к Доэни: — Вы могли спросить прямо у меня. Я бы вам все сказала.

Доэни улыбнулся и ласково объяснил:

— Не хотелось, мисс, беспокоить вас без надобности. Я думаю, вам и без нас не сладко.

— Еще бы!

— Мистер Доэни выяснил, что вы с Ральфом ссорились, — сказал Брейд.

— Когда? — удивилась Роберта.

Брейд попросил:

— Сядьте, Роберта. Я хочу кое-что уточнить, и вы можете помочь мне. Пожалуйста, сядьте.

Роберта поколебалась и медленно села на стул у самой двери.

— О какой ссоре идет речь, профессор Брейд?

— О вашей ссоре в кондитерской.

На лице ее выразилось изумление, на лице Доэни тоже — правда, в меньшей степени.

Брейд пояснил:

— Вы спорили из-за того, какой сорт мороженого вам следует заказать.

Роберта покачала головой:

— Не помню ничего подобного. Кто вам сказал? — Она переводила взгляд с одного на другого, затаившаяся и настороженная.

Доэни не пришел ей на помощь. Брейд подумал: «Он протягивает мне спасительную веревку, отпускает дюйм за дюймом и ждет, что я вот-вот сорвусь и закачаюсь с петлей на шее».

Он сказал:

— Я слышал, что вы хотели заказать мороженое с кремом, из-за этого вы и поссорились.

— Нет.

— Во всяком случае продавец слышал, как вы спорили шепотом, и ясно различил слова «взбитый крем», а потом вы заказали себе порцию мороженого со взбитым кремом.

Брейд сделал паузу. Роберта молчала, но лицо ее побледнело, глаза заволоклись слезами и казались огромными.

Брейд продолжал:

— Прошу вас, Роберта, объясните мистеру Доэни, что продавец, по-видимому, превратно понял услышанное. Объясните, пожалуйста, что вы имели в виду, говоря о взбитом креме.

Роберта молчала.

Брейд сказал:

— В каком значении употребляют это слово студенты?

Роберта молчала.

Брейд настаивал:

— Роберта, правильно ли я считаю, что «взбитый крем» означает у студента подделку? Вы спорили не о сорте мороженого, а о подтасованных данных?

— Нет, — выдохнула она.

— Вчера я застал вас в лаборатории Ральфа. Вы просматривали его записи. Вы действительно выбирали, что взять себе на память, или искали подтасованные результаты? Вероятно, вы хотели уничтожить подделку и спасти его доброе имя?

Роберта смогла лишь отрицательно покачать головой.

— Роберта, скрывать бесполезно, — сказал Брейд. — Я тоже просмотрел вчера его записи и обнаружил подлог.

— Нет! — в отчаянии выкрикнула Роберта. — Я хочу сказать, вы не понимаете! Все совсем не так, как вы говорите! Ральф был в отчаянии. Он сам не знал, что делает!

Брейд нахмурился:

— Боже мой, Роберта, конечно он прекрасно знал, что делает. Его махинации тянулись несколько месяцев. Не оправдывайте его. Для такого поступка оправдания нет.

— Я же говорю вам, он не способен был рассуждать нормально. Ему нужна была степень! Во что бы то ни стало! Он так верил в свою теорию — он был убежден, что со временем получит точные данные, и тогда…

— А пока он их подделывал, чтобы иметь что-нибудь про запас, если точных данных так и не будет. Да?

— Профессор Брейд, я могу поклясться, что он никогда бы не воспользовался этими данными. Я хочу сказать… — Она беспомощно вытянула вперед руки, словно стараясь найти слова. Судорожно глотнув, она продолжала: — Он рассказал бы вам. Он бы все вам рассказал, прежде чем решиться на защиту.

— Он сам так говорил? — спросил Брейд. Жалость к ней одолевала его, он никак не мог с этим справиться.

— Я уверена, что он поступил бы так.

Наконец вмешался Доэни. Он облокотился на стол:

— Позвольте, профессор, я на минуту прерву вас. Мисс, скажите мне только одно: откуда вы узнали про этот мухлеж? Не может же быть, чтобы ваш друг пришел и все вам выложил?

— Нет, нет. — С минуту она невидящим взором смотрела на сыщика. Потом произнесла: — У меня есть ключ от его лаборатории. Иногда я заходила, когда он меня не ждал. Один раз я подошла к нему сзади на цыпочках. Ну, понимаете…

Доэни кивнул:

— Понятно, понятно. Хотели напугать его, закрыть глаза ладонями, подшутить как-нибудь. Ясно, продолжайте.

— Он сидел над записями. Я увидела, чем он занимается. Он брал цифры прямо с потолка и подгонял их под уравнение. Я вскрикнула: «Что ты делаешь?» — Она закрыла глаза, вспоминая.

Доэни спросил:

— И он вам сказал?

Она покачала головой:

— Нет. Он меня ударил. В первый раз. Единственный. Он вскочил со стула, ударил меня и вообще как будто сошел с ума. А потом тут же раскаялся и стал меня обнимать, но…

— Но вы уже поняли, чем он занимается.

— Да.

— Когда это было?

— Недели три назад, кажется.

— Об этом вы и спорили в кондитерской? Вы хотели заставить его бросить это дело и начать все заново?

— Да.

Доэни снова откинулся назад и поднял брови. Он сказал Брейду:

— Этот раунд выиграли вы, проф. Вы, я смотрю, не зеваете. — Казалось, он немного повеселел. — Ну что, припасли еще что-нибудь?

— Я не совсем уверен, — начал было Брейд, но дверь в лабораторию отворилась.

Брейд поднял глаза.

На пороге, держа в одной руке ключ, в другой трость, стоял Кэп Энсон.

Старый ученый с явным неудовольствием оглядел присутствующих и, не удостоив их даже кивком, сказал;

— Мы с вами договаривались встретиться, Брейд.

— Господи, верно! — воскликнул Брейд и покаянно взглянул на часы. Было ровно пять. — Кэп, слушайте, разрешите задержать вас еще на десять минут? А? Посидите чуть-чуть, мы сейчас кончим.

Он поднялся, обошел Энсона, запер дверь и, ласково взяв своего старого учителя за плечо, усадил его.

— Мы быстро.

Кэп Энсон многозначительно посмотрел на часы:

— У нас много вопросов.

Брейд кивнул и повернулся к Роберте:

— Я вот что еще хотел узнать, Роберта. Как это все отразилось на ваших отношениях с Ральфом? После того, как вы узнали, что он подгоняет данные?

Энсон подался вперед и вмешался:

— Что еще за подгонка данных?

Брейд объяснил ему:

— По всей видимости, Ральф подтасовывал результаты своих опытов, чтобы они соответствовали его теории. Кстати, познакомьтесь: это инспектор Доэни, ведущий наше дело. Профессор Энсон.

Энсон не обратил никакого внимания на представленного ему Доэни. Он гневно спросил:

— Тогда чего же ради вы толковали мне в субботу, что собираетесь продолжить работу этого мальчишки?

— Я обнаружил подделку только вчера, в воскресенье, — сказал Брейд. — Итак, Роберта, вы мне не ответили. Как это отразилось на ваших отношениях?

— Ну, мы спорили, вот и все. Я понимала, что с ним происходит. Я знала, что он не воспользуется подделкой, что он все исправит.

— Он обещал вам это?

Роберта молчала.

Брейд настаивал:

— Послушайте, Роберта. Вы же знали Ральфа. Он был так подозрителен! Всех готов был считать своими врагами. Не правда ли?

— Он прожил очень тяжелую жизнь.

— Я его не осуждаю. Я только хочу констатировать факт. Вы принадлежали к тем немногим, кого он признавал, кому пытался довериться. И вдруг вы его выследили, обвиняете его, надоедаете упреками. Вы превратились в его преследователя, во врага. Вы понимаете, к чему я это говорю?

Доэни снова вмешался:

— Знаете, проф, получается, будто вы хотите доказать, что ваш парень убил эту молодую леди. Но она-то жива-здорова.

— Я знаю, — быстро отозвался Брейд. — Но если Роберта стала казаться Ральфу врагом, он не обязательно должен был убивать ее. Однако он несомненно отдалился от нее и мог разорвать помолвку. У него на счету достаточно брошенных девушек — не так уж трудно предположить, что он собирался бросить и Роберту.

Роберта покачала головой:

— Нет.

Брейд жестко продолжал:

— И не так уж трудно предположить, что покинутая девушка может по-своему свести с ним счеты.

— Что вы хотите сказать? — воскликнула Роберта.

— Что убить Ральфа могли вы.

— Да вы с ума сошли!

— А вы полагаете, что его мог убить кто-нибудь другой? Из-за чего? Из-за подтасованных данных? — холодно спросил Брейд. — Кто, кроме вас, знал о них? Разве кто-нибудь мог вас подслушать?

Он поднялся и склонился над девушкой.

Она отшатнулась:

— Нет, то есть не знаю.

— Вы когда-нибудь спорили об этом громко у него в лаборатории? Вечером?

— Да… однажды.

— Мог вас кто-нибудь услышать? Кто был в коридоре? Кому был слышен ваш спор?

— Да никому! Я не знаю. Никому!

Кэп Энсон не выдержал:

— Послушайте, Брейд, зачем вы терзаете бедную девушку?

Брейд отмахнулся от него. Он настаивал:

— Кто мог вас слышать? Кто, Роберта?

— Но я же говорю вам, что никто! Откуда я знаю!

— А может быть, он? — и Брейд резко ткнул пальцем в сторону Кэпа Энсона.

Кэп Энсон гневно воскликнул:

— Это еще что?

И на секунду все замерли, словно живая картина: Брейд с вытянутым указательным пальцем, возмущенный Энсон с приподнятой тростью, Роберта, вот-вот готовая разрыдаться, и Доэни, бесстрастно наблюдающий за ними.

Брейду пришлось опустить руку. Он был в отчаянии. А как старательно он импровизировал! Зная, что Энсон придет ровно в пять, он пытался к этому моменту довести Роберту до нужного состояния, сбил с толку, запугал, запутал и только в самый напряженный момент переложил всю тяжесть вины с нее на Энсона.

Чего он ждал? Что Энсон не выдержит и признается? А он тем самым добудет необходимые доказательства для присяжных? Да, выходит, он ждал именно этого. Доэни сказал:

— Вас правильно спрашивают, проф: это еще что?

С тяжелым сердцем Брейд проговорил:

— Это сделал Кэп.

— Что сделал? — накинулся на него Энсон.

— Убил Ральфа. Это сделали вы, Кэп.

— Клевета! — возмутился Энсон.

— Это правда, — сокрушенно сказал Брейд. Что предпринять, чтобы в его слова поверили? — Вы услышали спор Ральфа и Роберты. Кто, кроме вас, бродит вечерами по коридорам? Это ваша давняя привычка. Вы узнали, что Ральф подделывает результаты своих опытов.

— Ваши слова ничего не доказывают, Брейд! Но предположим, да, я узнал. Что из этого следует?

— Из этого следует, что Ральф был моим учеником, а я вашим, Кэп.

Брейд поднялся, встал напротив старого профессора и посмотрел на него в упор. На минуту они забыли обо всем — только они и их скрещенные взгляды имели значение.

— Поведение Ральфа бросало тень на меня, а это, в свою очередь бросало тень на вас. Ваша профессиональная честь оказалась под угрозой.

— Моя профессиональная честь, — звенящим голосом возразил Энсон, — здесь ни при чем. Ей ничто не может повредить.

— Я в этом не убежден. Мне кажется, вы всю жизнь судорожно цепляетесь за нее обеими руками. Вспомните, что сегодня утром рассказывал Кински. Вы любили сравнивать себя с капитаном корабля — корабля научных экспериментов. Вы капитан, ваши ученики — команда. А в открытом море капитан вправе распоряжаться жизнью своей команды. Не так ли, капитан?

— Я не понимаю, о чем вы.

— Вам всегда хотелось распоряжаться жизнью ваших учеников. Может быть, вы и сами этого не сознавали, но только почему же вы так дорожили прозвищем «Кэп»? И вдруг вы узнаете, что ваш ученик, то есть аспирант вашего ученика и, следовательно, все-таки ваш ученик, совершил тягчайший из грехов. Непростительный, смертельный грех. Нарушил основную заповедь науки. И вы приговорили его к смерти. Вы были вынуждены. Если бы он остался в живых и все открылось, ваша репутация…

Внезапно подал голос Доэни, и от неожиданности все вздрогнули:

— Вы считаете, проф, что этот старичок пробрался к вашему парню в лабораторию и подстроил номер со склянками?

— У него есть специальный ключ, — сказал Брейд.

— А откуда он знал, как ваш паренек надумал проводить опыт? Что ж, он регулярно лазил к нему и рылся в его записях?

— В этом не было необходимости. Энсон постоянно бывал в моей лаборатории. Заходил, например, в пятницу, когда я вернулся с лекции. Я застал его здесь и сегодня утром. Да он только что вошел сюда на ваших глазах. А копии записей Ральфа, со всеми его подтасовками, хранятся у меня. Ральф подробнейшим образом вел описания своих опытов, в них есть упоминание и о заготовленных заранее колбах. Кэп прекрасно знал, как ему поступить. Его собственная тщательность помогла ему использовать во зло тщательность Ральфа.

— Ваши обвинения не имеют под собой никакой основы, — заявил Энсон, — я не намерен отвечать вам.

Брейд исступленно продолжал:

— А когда вы узнали, что работу Ральфа собираюсь продолжать я, — он на секунду остановился передохнуть, вынул платок и обтер лоб, — вы пытались отговорить меня. Помните, в Зоологическом саду, в субботу? Вы надеялись заинтересовать меня сравнительной биохимией. Но у вас ничего не вышло, тогда вы приговорили к смерти и меня. Я мог опозорить вас, вот вы и решили…

Широкое лицо Доэни стало вдруг озабоченным, он встал.

— Спокойней, спокойней, профессор, — воззвал он к Брейду. — Не все разом. Закончим про вашего паренька.

Брейд еще раз провел платком по лицу.

— Хорошо, — сказал он, — закончим про паренька. Я приведу вам один факт, который доказывает, что я прав. Этот человек, — он снова указал на Энсона, но палец его дрожал, — раб времени. Все мы, педагоги, зависим от времени, но он больше всех. Он не признает даже минутных опозданий. Вот и сегодня он явился сюда ровно в пять.

— Я заметил, — сказал Доэни.

— Мы все стараемся под него подладиться. Если надо с ним встретиться, никто не посмеет хоть на секунду опоздать. Он к этому привык и не прощает неточности. Но вот в прошлый четверг мы договорились встретиться в пять часов, а я не смог прийти, потому что обнаружил убитого Ральфа. Мне пришлось остаться в университете. Скажите, Кэп, откуда же вы узнали, что именно в этот день я задержусь? Ведь я всегда приходил к вам минута в минуту. Разве я когда-нибудь заставлял вас ждать? Почему же вы решили, что в этот раз я буду неточен?

— Не понимаю вас, — презрительно сказал Энсон.

— В прошлый четверг, — продолжал Брейд, — ровно в пять бы подошли к моему дому и встретили на улице мою дочь. В этот день вы не были в университете. Никто не мог вам сообщить о смерти Ральфа. И все же вы вручили Джинни свою рукопись и сказали: «Отдай отцу это, когда он придет домой». Откуда вы знали, что меня нет дома?

— Но вас же не было, — сказал Энсон, — вы же не станете этого отрицать?

— Конечно, но вы-то откуда это знали? Ведь вы не спросили Джинни, дома ли я. Вы не входили в дом. Просто отдали Джинни рукопись и сказали: «Отдай это отцу, когда он придет домой». Когда! Вам было отлично известно, что меня нет дома. Вы знали, что я в лаборатории, дежурю наедине со смертью. Откуда вы знали это Кэп? Откуда?

— Пожалуйста, не кричите, — попросил Энсон.

— Вы сами подстроили мне эту встречу со смертью. Вы знали, что Ральф мертв, — ведь вы же сами подменили колбу, предназначенную на четверг. Вы знали, что я обнаружу его мертвым, когда зайду попрощаться с ним перед уходом. Сомнения, зайду ли я, у вас быть не могло — ведь обычай прощаться с учениками перед уходом я перенял у вас. Но даже зная все это, вы не могли изменить своей привычке не пропускать назначенных встреч и пришли передать мне рукопись.

— Совершеннейшая нелепость, — заявил Энсон, — ваша дочь сказала мне, что вас нет дома.

— Вы ее не спрашивали.

— Спросил.

— Нет, Кэп. Она тогда сразу сказала, что вы просили передать мне рукопись, когда я вернусь. Сегодня я вспомнил об этом и решил, что она, может быть, передала мне не весь разговор. Я позвонил ей в школу, заставил повторить все слово в слово. Переспрашивал десять раз. Вы не поинтересовались, дома ли я. Вы знали, что меня нет.

Энсон повернулся к Доэни:

— Я полагаю, поверят все же мне, а не ребенку. Девочка просто не помнит. И не удивительно — как можно помнить случайный разговор, имевший место четыре дня тому назад?

Доэни сказал:

— Профессор Брейд, этот профессор дело говорит. Присяжные вам не поверят.

— Но я разработал вам всю схему, — ответил Брейд, — и повод, и обстоятельства. И последовательность событий. Все сходится.

— Сходиться-то сходится, — согласился Доэни, — только мало ли что может сойтись. Я вам могу сочинить такую историю, что выйдет, будто убийца вы, или эта молодая леди, или еще кто-нибудь. Ведь и у вас в химии небось так же? Разве нельзя под один опыт подвести самые разные теории?

— Можно, — безразлично ответил Брейд.

— Но вам же нужно выбрать такую, какую вы сумеете доказать не одним опытом, а многими! Сесть да придумать логическую версию нетрудно. Только вы увидите, что из нее сделает защитник обвиняемого.

Брейд опустил голову. Он сделал все, что мог, и не доказал ничего.

Доэни продолжал:

— Конечно, я могу задержать профессора Энсона, начать дознание. Но ведь неудобно получится, если он невиновен? Он человек известный, на хорошем счету. Чтобы его задержать, мне одной логики мало. Мне надо улики посолидней, вроде вот этой штуки. — Он стукнул кулаком по баллону, так что тот гулко загудел. — Такие улики, чтоб держались крепко, как их ни верти. — Он схватился за вентиль, и Энсон в ужасе вскочил, яростно замахнувшись тростью:

— Прочь руки, идиот!

Трость его просвистела в воздухе.

Метнувшись, Доэни перехватил трость и притянул старика к себе.

— Что такое, профессор Энсон? Разве баллон в неисправности? — тихо спросил он. — Что вам об этом известно?

Лицо профессора Энсона стало вдруг безмерно старым, словно на нем проступили признаки близкого конца.

— Откуда вам известно, что баллон не в порядке? — еще раз спросил Доэни.

— Это он отравил Ральфа! Он! — закричала Роберта и бросилась на Энсона. Брейд задержал ее и крепко схватил за руки.

Энсон резко повернул голову и посмотрел на девушку.

— Он заслужил смерть. Он предал науку, — хрипло проговорил он.

— Значит, это вы его отравили? — спросил Доэни. — Учтите, профессор, здесь свидетели. Можете ничего не говорить.

— Мне надо было сначала разделаться с ним! — Энсон указал на Брейда и разразился криком: — Неудачник! Я вам правильно сказал после его смерти — это вы во всем виноваты! Только такой идиот, как вы, мог допустить подтасовку данных! Из-за вас он был осужден на смерть. — С яростного крика он вдруг перешел на шепот; — Да, Ральфа Нейфилда отравил я, — и упал на стул.

Брейд и Доэни остались одни в кабинете. Доэни вымыл руки и энергично вытирал их бумажным полотенцем.

— Что с ним будет? — спросил Брейд. Теперь, когда напряжение, владевшее им до сих пор, спало, Кэп опять стал для него Кэпом, любимым старым учителем, почти отцом, чудаком, но великим химиком. Представить его себе униженным, в тюрьме…

— Думаю, до суда он не дотянет. — Доэни постучал себя по лбу корявым указательным пальцем.

Брейд печально кивнул.

— Знаете, проф, — сказал Доэни, — очень я рад, что с самого начала не ошибся насчет вас. Вы уж простите, что под конец я засомневался.

— Сомневаться — ваша профессия.

— Это точно. И здорово же вы во всем разобрались! Не хуже настоящего следователя.

— Правда? — Брейд слабо улыбнулся.

— Факт! Вы же докопались до самой сути. Может, и я бы до этого додумался, знай я то, что знали вы, но навряд ли так же быстро да так ловко.

Брейд задумчиво произнес:

— Знаете, наверно, в глубине души я понял все еще с тех пор, как моя дочка передала мне слова Кэпа. Но я никак не мог поверить, что убийство совершил Кэп, вот я и гнал от себя эти мысли.

Он опустил голову.

— И когда же до вас наконец дошло? — спросил Доэни.

— Сегодня, на лабораторных занятиях. И причина-то пустяковая. Я размышлял, как мы, педагоги, зависим от времени, и сразу, как всегда, вспомнил Кэпа. А в эту минуту один из студентов передавал лаборанту свои записи и это напомнило мне аналогичную ситуацию с Кэпом, как он передавал Джинни свою рукопись. Стоило мне это вспомнить, и все встало на свои места.

— Я же говорю, здорово у вас получилось! Только один раз вы дали промашку — слишком разговорились. Понимаете, о чем я?

— Нет.

— Вот и видно, что вы не спец. Вы же чуть не выложили этому старикану все, что знали. А зачем? Если он виноват, ему и без вас это известно. Так что рассказывать при нем все подряд никак не полагалось. Понятно? Что-то надо было приберечь. Вот как с этим баллоном! Про баллон вы ему не должны были говорить. А если б я вас не удержал, вы бы ему все раскрыли. Что бы мы тогда делали? Нет, никогда нельзя рассказывать обвиняемому все. Про что-то надо умолчать. А он от волнения не сможет сообразить, о чем вы говорили, о чем нет. Тут-то и нужно так повернуть, чтобы преступник сам выболтал то, что вам надо. Ясно? Тогда ему конец, вот как этот профессор выдал себя с баллоном.

— Да, большое вам спасибо за это, мистер Доэни.

Сыщик пожал плечами;

— Простой профессиональный трюк. Старый, между прочим. Да, наверное все хорошие трюки старые. Ну что ж, проф, пора нам распрощаться. Надеюсь, что больше не встретимся. В смысле — по таким делам.

Брейд рассеянно пожал ему руку и оглядел свой кабинет, словно видел его впервые.

— Подумайте, — сказал он, — ведь эта история продолжалась меньше ста часов. Только и всего.

— А вам небось показалось, куда больше?

— Целую вечность! — ответил Брейд.

Доэни склонил голову набок и спросил:

— А на работе у вас из-за этого ничего не будет?

— Что? А вы знаете, — Брейд коротко рассмеялся, и в смехе его послышалось смятение, — мне это все равно. Как только я узнал, что лишаюсь места, у меня словно гора с плеч свалилась. Раз я его потерял, то теперь и беспокоиться не о чем. Я даже почувствовал облегчение. Наверно, это звучит дико.

— Дико, не дико, а я вас понимаю.

— Когда Кэп сказал мне, что меня лишат места… — внезапно Брейд задумался: а правду ли сказал Кэп? Правда ли, что Литлби решил не оставлять его на будущий год? Может быть, Кэп применил такой ход, чтобы отвратить Брейда от работы Ральфа? Возможно, что это был маневр в психологической войне? Ведь Литлби как раз сегодня утром прислал компромиссное извещение… Впрочем, какая разница?

И Брейд с наслаждением понял, что ему совершенно наплевать, так это или не так.

— Наплевать! — громко сказал он. — Хватит! Всю жизнь я старался сдерживаться и не привлекать к себе внимания. Давать сдачи гораздо приятнее! Когда я высказал Ранке и Фостеру все, что думаю о них, мне стало ясно, чего можно добиться, когда остерегаться больше не надо и можно позволить себе драться. Но вряд ли вам ясно, о чем я говорю.

Доэни наблюдал за ним с напряженным интересом исследователя человеческих душ. Глаза его блестели.

— В этой заварухе вы, проф, дрались здорово — от начала до конца.

С неожиданной энергией Брейд сказал:

— Вы правы: от начала до конца. (Именно. Ему пришлось сражаться за все решительно. Начиная с того, чтобы сохранить семью и место, и кончая тем, чтобы не угодить на электрический стул.)

Он медленно произнес:

— И я победил!

— Еще бы, профессор!

Брейд облегченно засмеялся. Он подумал о Литлби. У бедного слюнтяя свои проблемы. Теперь у него на факультете и убийца, и убитый сразу! Придется предстать перед ректором (тиран и отпетый эгоист с кошачьей улыбочкой). А там совет членов правления, а там газеты!

Снизу доверху, по всей цепочке, никто не знает уверенности. Каждый сражается со своим пугалом.

И везет тому, у кого хватает мужества ввязаться в драку. Как сделал он, Брейд.

Брейд встрепенулся:

— Опять задержался, а надо обо всем рассказать Дорис.

— О супруге не беспокойтесь, — отозвался Доэни. — Я решил, что вы слишком взвинчены и забудете ей позвонить. Вот я и позвонил сам, сообщил, что все в порядке, только вы можете немного задержаться. Я думал, наши ребята захотят, чтобы вы к ним зашли, решат задать вам парочку вопросов.

— Вот как?

— Но похоже, что они уже не позвонят, так что идите домой. Если понадобится еще чего, я знаю, где вас найти.

— Конечно! И большущее вам спасибо, мистер Доэни!

Они снова пожали друг другу руки. И вместе вышли из здания.

Брейд свернул к лестнице, ведущей к автомобильной стоянке. Он оглянулся еще раз:

— Знаете, мистер Доэни, как странно! После всех этих долгих лет я наконец получил утверждение. Неважно, что будет с моим местом на факультете. Я утвержден в другом месте, самом важном. Здесь! — Он постучал себя по груди.

И гремя каблуками, побежал вниз по лестнице, не заботясь, понял ли его Доэни.

Он спешил домой, к Дорис, — пусть знает, что он утвержден.

At hoc — специально для этой цели; приспособлено для оправдания (лат.).