Оэлун послала старую служанку Ясай в юрту своего сводного брата-калеки Кюрелена. Старуха вытерла руки о грязный передник — они были в крови. Ярко-розовый закат озарял все вокруг. Проходя между юртами, старуха подняла тучи пыли, светящейся золотом. Пыль не отставала от старухи ни на шаг. Кюрелен, как всегда, ел и сладострастно причмокивал губами, отпивая кумыс из серебряной чаши. После каждого глотка Кюрелен любовался чудесным рисунком на чаше, украденной у странствующего китайского торговца. Время от времени он кривым грязным пальцем нежно касался изысканного рисунка, и его темное худое лицо светилось радостью.

Ясай поднялась на настил юрты Кюрелена. Рядом с юртой привязаны быки, в пустых коричневых глазах которых отражался яростный заход солнца. Старуха помедлила у открытого полога юрты и взглянула на Кюрелена.

Люди ненавидели Кюрелена, потому что он над всеми насмехался, но еще больше его боялись — он ненавидел все человечество. Калека издевался над всеми, ни к чему его душа не лежала. Он был жаден и отличался неуемным аппетитом.

Ясай пристально взглянула на Кюрелена и нахмурилась. Рабыня и караитка не уважала брата жены вождя. Ведь даже подпаски знали об одной истории, а всем известно, что пастухи так же тупы, как и животные, которых они выгоняют на пастбище.

Есугей,[1] Якка монгол, украл Оэлун в день свадьбы у ее мужа, принадлежащего к другому племени. Через несколько дней в орду Есугея пожаловал братец Оэлун, чтобы молить о возвращении сестры. Кюрелен и его сестра Оэлун принадлежали к племени меркитов. Племя жило в лесах, было хитрым и процветало в торговле. Кюрелен, умный и многословный, мог бы добиться успеха в переговорах, а если он погибнет, в племени не будут сильно страдать, так как калека над многими насмехался и за свою жизнь успел досадить соплеменникам. Меркиты не надеялись вернуть Оэлун, но, отправив за ней ее брата, получали возможность подобным образом избавиться от Кюрелена. Если бы он был сильным и здоровым мужчиной, они сами давно бы его убили, но ненавистный человек был калекой, к тому же сыном вождя! Кроме того, он был расчетливым торговцем и хорошим мастеровым и к тому же умел читать по-китайски. Это помогало в переговорах с хитрыми китайскими торговцами.

Оэлун, конечно же, не возвратилась ни к отцу, ни к покинутому жениху. Объятиями поразительно красивой меркитки наслаждался Есугей.

Кюрелен также не вернулся домой, что и неудивительно. Когда его привели в палатку Есугея, на него свирепо уставился молодой и наглый монгол Якка. Его мрачный взгляд Кюрелена не смутил, и он мягко и вежливо попросил позволения осмотреть стоянку молодого хана. Есугей ожидал услышать мольбы отпустить Оэлун домой или угрозы и поэтому был поражен. Кюрелен не интересовался судьбой сестры и даже не выразил желания повидать ее, хотя заметил, как она выглядывала из юрты мужа. Казалось, что Кюрелена не волновало присутствие суровых и сильных молодых воинов, питавших на непрошеного гостя свирепые взгляды.

Есугей был не слишком умным человеком, его мысли текли неспешно. Он сам провел брата жены по селению. Есугей следовал впереди, а за ним, прихрамывая и криво улыбаясь, поспешал Кюрелен, а за ними — молодые хмурые воины. Стоя у входов в юрты, на них глазели женщины и дети, вокруг воцарилась тишина. Притихли даже кони и домашние животные. Собаки примолкли. Прогулка была долгой. Есугею уже стало не по себе, он хмуро поглядывал через плечо на хромающего калеку. На открытом лице Кюрелена было довольное, как у ребенка, выражение, будто все было для него приятным сюрпризом. Гость все время кивал и что-то невнятно бормотал.

— Двадцать тысяч юрт! — прошептал он, а потом повторил это громко и отчетливо. Он с восхищением взглянул на Есугея.

Когда они возвратились к ханской юрте, Есугей остановился у входа, словно ожидая того, что сейчас Кюрелен начнет требовать возвращения сестры или попросит за нее много денег, но гость молчал. Казалось, он о чем-то задумался. Храбрый Есугей неловко переминался с ноги на ногу и грозно хмурился, проверяя прикрепленный к поясу китайский кинжал. Черные глаза хана сверкали. Воинам надоело долгое ожидание. Откуда-то издалека послышался женский смех.

Кюрелен поднес к губам темную изуродованную руку и начал грызть ногти. Если бы не его уродство, он оказался бы, наверное, высоким поджарым мужчиной: плечи его были широкие, но одно было выше другого, здоровая нога была крепкой, а вторая походила на искривленное степными ветрами слабое деревцо; тело казалось плоским и костлявым. На длинном темном лице, хитром и некрасивом, с резко выступающими скулами, выделялись крупные, белые, как молоко, зубы. Волосы были черными и длинными. Глаза хитро и насмешливо сияли.

Прервав наконец молчание, он очень почтительно обратился к Есугею, однако в его речи была скрытая насмешка:

— Храбрый уважаемый хан, ты правишь большим племенем. Позволь мне поговорить с моей сестрой Оэлун.

Есугей заколебался. Раньше он решил, что Оэлун не стоит встречаться с братом, но сейчас почему-то вдруг изменил решение. Он резко махнул рукой служанкам, стоявшим у юрты.

Женщины привели Оэлун. Она встала перед мужем, в этот миг эта гордая женщина ненавидела всех. Ее веки распухли от рыданий, серые глаза покраснели. Увидев брата, Оэлун радостно заулыбалась и уже хотела сделать шаг к нему — ее не удержали бы служанки, но она вдруг заметила выражение его лица и резко остановилась. Брат откровенно разглядывал сестру, а все вокруг внимательно наблюдали за ними. Оэлун тряхнула головой, как будто желая прийти в себя, и побледнела. Они с братом всегда прекрасно понимали друг друга и от других детей отличались сообразительностью.

Кюрелен заговорил с сестрой мягко, но в его словах звучало неприкрытое презрение:

— Сестра моя, я видел селение твоего мужа Есугея. Я прошел его из края в край. Оставайся здесь и будь верной женой Есугея, повинуйся ему. Его люди воняют меньше, чем наш народ!

Монголы обомлели от этих странных слов, но потом начали громко и без удержу хохотать. Есугей смеялся, пока по его смуглым щекам не потекли слезы. Воины хлопали по спинам друг друга, дети визжали, не понимая, в чем причина неожиданного веселья, женщины вскрикивали и захлебывались от приступов смеха. Собаки разразились диким лаем, заржали кони, начал мычать скот.

Не смеялась одна Оэлун. Она стояла на высоком помосте и глядела сверху на брата. Своей белизной лицо ее напоминало горный снег, губы дрожали, глаза сверкали от возмущения и презрения. Кюрелен молча улыбался, щуря раскосые глаза. Не сказав ни слова, Оэлун гордо повернулась и вошла в юрту.

Когда смех немного утих, Кюрелен обратился к Есугею, утиравшему глаза:

— От всех людей воняет, но от твоих подданных воняет меньше, чем от остальных, с кем мне приходилось сталкиваться. Позволь мне жить у тебя в орде и породниться с твоим народом. Я знаю язык народа Китая и я хитрее любого вора-тюрка из Багдада. Я могу лучше торговаться, чем наймены, умею мастерить щиты и конскую упряжь, умею работать с металлом, могу писать по-китайски и по-уйгурски. Я даже был внутри Великой Китайской стены и знаю множество разных других полезных вещей. Хотя мое тело слабо, я смогу во многом тебе пригодиться.

Есугей и его воины были поражены. Перед ними стоял не требовательный и наглый враг. Шаман кипел от злобы и разочарования. Есугей колебался, покусывая губы, и шаман подошел к нему поближе.

— Наш скот гибнет от странной болезни, — шептал он. — Духам Синего Неба требуется жертва. Вот эта жертва стоит перед тобой, господин мой. Кюрелен — сын вождя и брат твоей жены. Духи требуют для себя именно эту жертву.

Есугей был очень суеверным, как все монголы, и он не знал, к какому прийти решению. Ему были нужны умелые ремесленники, он хотел, чтобы его красивая жена, которая все еще не смирилась после похищения, была бы счастлива и радовалась жизни. Оэлун, конечно, обрадовалась, увидев брата. Есугей решил, что она станет к нему лучше относиться, если он пощадит ее брата. «Возможно, — подумал Есугей, — ей станет легче жить среди чужих людей, если рядом будет находиться родная душа».

Однако шаман продолжал шептать свое на ухо Есугея, заставляя сомневаться в решении.

Кюрелен, ненавидя шаманов и прекрасно понимая, что тот задумал, видел, как волновался и сомневался молодой хан, как потемнели его глаза, когда он взглянул на нового родственника. Рядом с лицом хана маячил зловещий профиль шамана с обиженно опущенными уголками губ. Кюрелен ловил на себе хитрые, подозрительные и злобные взгляды воинов. Они перестали улыбаться, стали окружать его тесными рядами. Калека понимал, что ни в коем случае не должен показывать свой страх, и он насмешливо произнес:

— Святейший шаман, я не знаю, что ты там шепчешь, но мне ясно, что ты даешь хану дурной совет. Воинов священнослужители лишают мужества. У них души шакалов, и они должны пользоваться глупым колдовством, потому что опасаются меча. У них растет брюхо от мяса животных, которых сами не смогли поймать. Они пьют молоко и кумыс, хотя не могут подоить кобылу. Священнослужители спят с женщинами, но они их не покупали, не захватили во время сражения и даже не смогли их украсть. Сердце у них подобно сердцу верблюда, и живут они за счет своей хитрости и уловок. Эти шаманы постоянно пугают людей, чтобы те прислуживали им.

Воины терпеть не могли шамана, так как он похотливо смотрел на их собственных жен, и, слушая такие речи, начали усмехаться. Шаман с ненавистью уставился на Кюрелена, побагровев от ярости. Есугей улыбнулся, пребывая в замешательстве. Кюрелен тем временем обратился к нему:

— Благородный хан, прошу тебя, ответь мне честно: что для тебя проще — расстаться с одним воином или распрощаться с этим глупым шаманом?

— Конечно, мне воин нужнее, чем шаман, — Есугей по простоте души даже не стал раздумывать. — Ремесленник ценится ниже воина, но и он ценнее шамана. Кюрелен, если ты желаешь жить среди нас, добро пожаловать!

Так Кюрелен, которому всю жизнь помогали выпутываться из трудностей собственный острый ум и умение вовремя говорить нужные слова, стал членом племени Есугея. Но шаман не простил обиды и стал его смертельным врагом. Воины всегда презирали побежденных и поэтому совершенно перестали прислушиваться к словам шамана. Его слушались только женщины и дети.

Сначала Оэлун не желала видеть брата, считая, что он предал ее и даже посмел насмехаться над нею, но прошло время, она забеременела от Есугея, и ей пришлось примириться с существующим положением вещей. Она не проливала зря слез, оплакивая свою судьбу, а постаралась использовать сложившуюся ситуацию для своей выгоды. Ей, конечно, пришлось пойти на компромисс, чтобы жить в комфорте и в относительном спокойствии. Она долго не желала видеть собственного братца и послала за ним только во время родов. Роды были трудными. Есугей был в ту пору на охоте, а Оэлун была испугана и желала, чтобы рядом с ней находился человек, которого она, несмотря ни на что, искренне любила.

Оэлун понимала, что народ ее мужа Кюрелена не любит и презирает, но побаивается. Ее соплеменники тоже не любили Кюрелена, да и ее саму, о чем ей было известно. Оэлун, холодную и надменную, люди были вынуждены уважать.

Кюрелена не уважали, считая, что он слишком болтлив и не гнушается разговоров с окружающими. Разве следует относиться к такому человеку серьезно? Даже пастухи не уважали его и смеялись над его трусостью, ведь он смирился с похищением собственной сестры!

Старуха Ясай подошла к его юрте, встала у порога и посмотрела на Кюрелена. Кюрелен ее заметил, допил кумыс, полюбовался красотой серебряной чаши, а потом, осторожно поставив чащу на устланный выделанными шкурами пол юрты, вытер узкие губы грязным рукавом халата и улыбнулся.

— Ясай, в чем дело? — спокойно поинтересовался Кюрелен.

Служанка едва скрыла возмущение: сын вождя, а разговаривает с ней, как с равной. Она презрительно скривила губы, а потом, хмыкнув, сплюнула на пол. Кюрелен спокойно наблюдал за старухой. Он сидел на шкуре, засунув изуродованные руки в широкие рукава одеяния. В полумраке юрты блестели его хитрые злые глазки. Старуху не обмануло его внешнее спокойствие и отсутствие высокомерия, как оно не обманывало окружающих. Никто не верил, что калека считал равными себе членов племени Есугея. Если бы он продемонстрировал им чувство собственного достоинства и гордость, а затем начал с ними общаться, люди были бы ему только благодарны и польщены тем, что он снизошел с высоты своего положения до них, они наверняка стали бы к нему лучше относиться. Однако люди догадывались, что он притворяется, показывая им, что они равны ему, а его напускное смирение — это всего лишь насмешка над ними. На самом деле он продолжал считать людей ниже себя, ненавидел и презирал их.

Кюрелен поднял широкие черные брови.

— Моя сестра? — спросил он, а потом усмехнулся и резко поднялся.

Ясай продолжала с отвращением смотреть на него. Монголов всегда смущало физическое уродство.

— Что ей нужно от меня? — спросил Кюрелен, помолчав.

— Она рожает, — ответила служанка и, повернувшись к калеке спиной, спустилась с настила.

Кюрелен остался в юрте один, глаза у него сверкали и на губах появилась кривая усмешка. Он опустил голову и, казалось, о чем-то серьезно задумался. Несмотря на попытки держаться гордо и с достоинством, у него был жалкий вид. Через несколько мгновений калека, выйдя из юрты, вдохнул горячий, розоватый от заката воздух.

В это время пастухи гнали с пастбищ скот в орду. Они двигались среди клубов серой и золотистой пыли, и горячий воздух пустыни наполнялся хриплыми резкими выкриками. Животные мычали низкими и грустными голосами, пробегая по узким извилистым проходам между черными конусовидными юртами, стоящими на деревянных настилах. Аил располагался неподалеку от реки Онон, и пастухи направляли к желто-серой реке стадо. Голые ребятишки с кожей темно-коричневого цвета играли в пыли и между куч отбросов, скопившихся возле юрт, однако, когда раздался шум приближающегося стада, дети быстро начали карабкаться на настилы и оттуда стали наблюдать за пастухами, проносившимися мимо в облаках пыли. Окутанные клубами пыли быстро проследовали, подобно привидениям, стада, и только изредка можно было увидеть головы волов, коз или овец, рога, хвосты, огромные волосатые ноги, потом все опять закрыли облака пыли, сверкающей в последних лучах садящегося красного солнца.

Женщины столпились у входов в юрты. Кое-кто из них держал младенцев, продолжая их кормить грудью. Насытившись, дети отворачивали лицо от обнаженных смуглых грудей, из которых капало молоко. Женщины пронзительными голосами ругали своих старших непослушных ребятишек. Шум в деревне стоял невыносимый. Некоторые женщины выходили из юрт с деревянными или медными ведрами в руках — после возвращения стада с реки они должны были доить животных.

Не успела улечься пыль, как появились пастухи со стадом диких мечущихся жеребцов и кобыл с молодыми жеребятами. Все люди поспешно забрались на настилы у юрт. Можно было вынести удар копытом козы, но страшно было попасть под копыта необъезженных коней. В золотистой пыли диким блеском сверкали их злобные глаза, крепкие тела покрывали хлопья грязной от пыли пены. Пастухи, сидевшие на крутобоких лошадках, ругались и орали, то и дело били животных длинными шестами. Эти пастухи превосходили свирепостью и дикостью жеребцов, и у них так же ярко сверкали узкие глазки. Темные лица пастухов были в поту, а черные губы потрескались от жары и пыли. Вопли и топот оглушали всех. Кюрелен с отвращением сморщил нос: пыльный вонючий воздух наполнил легкие.

За стадами следовали охотники на шустрых небольших арабских лошадках, везя с собой добычу: зайцев, антилоп, ежей, лисиц, куниц, других зверьков и всякую дичь. Охотники оглашали городок торжествующими выкриками, заставляли коней подниматься, сталкиваться с другими всадниками, хохотали, словно сумасшедшие, размахивали короткими изогнутыми мечами и луками, сдавливали кривыми ногами бока коней и двигались по кругу. Женщинам не нравились подобные игры, и когда мужчины входили в свои юрты, оттуда слышались пронзительные голоса и насмешки жен, отчитывающих своих мужей. Между рядами юрт уже разгорались костры, и люди ходили по лагерю с факелами, потому что великое небо над головами быстро становилось пурпурного цвета, надвигалась ночь.

Стада отправились к реке, и Кюрелен смог наконец продолжить путь среди юрт к самой большой из них, расположенной в центре, к юрте, где жила его сестра.

Желтая пыль все еще витала в воздухе, и сквозь нее едва виднелись очертания черных юрт. Казалось, что в тумане высоко в воздухе плавали огромные темные ульи. Пламя костров высоко взлетало, и в сумерках то появлялись, то исчезали дымные факелы. Голоса людей стали приглушенными и звучали из пустоты. Кюрелен шел по истолченной в пыль земле, все еще теплой после дневной жары, и ему казалось, что он ступает по мягкому бархату. Он посмотрел на быстро темнеющее небо, перевел взгляд в направлении желто-серой реки, которую огораживали заросли серо-зеленоватой растительности. Небо там горело ярким пламенем, но это пламя не освещало землю. Горизонт светился и пульсировал ярким кроваво-красным светом, острые невысокие черные холмы, подобно кривым острым зубам, делили его на неровные отрезки. Над пульсирующим кровавым светом, подобно бьющемуся огромному сердцу, пролегали ленты неяркого огня, полосы которого растекались вдоль горизонта. Их раздували порывы сильного ветра, и эти порывы пока не ощущались на земле. Над лентами огня можно было различить полосы зеленого и золотого цвета, красного и ослепительного синего оттенков, поднимающиеся к самому зениту, окрашенному в цвета гиацинта. Внизу расстилалась темная земля. Она лежала в хаосе, потерянная и пустынная с крохотными красными точками костров, тщетно пытавшимися отогнать тьму.

Кюрелен взглянул на восток. С неба неслись ураганы ветра, подобно невидимой и непобедимой орде, и наполняли воздух звуками сильных голосов. Темная ночь в пустыне Гоби от этого становилась еще загадочнее и страшнее. Теперь земля принадлежала ночи и ветру, а человек мог видеть только западную часть неба в его ужасающем великолепии и почувствовать свое вечное одиночество.

Кюрелен позабыл о сестре. Он вышел из лагеря и пошел в сгущающейся темноте к местечку, расположенному далеко за юртами. Внезапно стало очень холодно, и он задрожал, ощутив, как холод проник под плащ из козьих шкур. Глаза Кюрелена сверкали в темноте, отражая теряющийся свет западного неба. Кюрелен был один. Он жадно вдыхал холодный воздух пустыни. В небе появились яркие звезды. Их свет был холодным, мрачным и бесконечным. Обдуваемый ветром, окруженный тишиной, Кюрелен думал: «Здесь нет людей, страдающих от жадности. Никто не наблюдает за каждым твоим шагом, не отравляет вонючим дыханием ночь. Здесь только звезды, земля, ветер… и я один!»

Вдалеке кто-то заиграл на дудочке. И сразу бесконечная ночь в Гоби была пронизана хватающими за душу сладкими звуками, дикими и одинокими. Кюрелен почувствовал, как сжалось у него сердце, как застучало оно, причиняя невыносимую боль, рождая страстное желание достичь чего-то недостижимого. Однако эта боль и мучила душу, и наполняла ее радостью.

Слезы текли по впалым щекам, и Кюрелен чувствовал их соленый вкус на сухих губах. Здесь ему не нужно было прибегать к иронии и не было необходимости защищаться насмешками от страшной ноши жизни.

«Мне не следовало ездить в Китай, — подумал Кюрелен. — Мне не нужно было узнавать, на что способен человек, когда он стремится к знаниям и мастерству. Если человек пьет из дымящейся чаши знаний, у него потом не будет мира и покоя, а только одиночество и неясные желания, ненависть и грусть. Он будет среди людей, словно прокаженный, он станет всех ненавидеть, и сам будет ненавидим. Он будет ощущать жалость и бешенство, зная много, но тем не менее не зная ничего или очень мало. Человек начинает понимать, что он ничего не познал. Ему ясно, что он сам ничего не стоит, что он страдает от ощущения бесконечной неопределенности».

Голос дудки продолжал звучать. Он становился все громче и наконец, кажется, пронзил небеса. Звуки проникли в хаос вечности, но не принесли с собой света. Это пела, казалось, сама душа человека, чуждая всем, непознанная, потерянная, яркая и беззащитная, на которую набросились со всех сторон небесные ветра, ветра рая и ада, желавшие подчинить ее своему влиянию. Звуки затихли. Кюрелен нехотя отправился в юрту сестры, когда он поднялся на помост и нагнул голову, чтобы войти в юрту, то насмешливо улыбался, а в раскосых глазах плясали хитрые искорки.

Коническая юрта была изготовлена из толстого черного войлока, растянутого на крепких шестах. Через отверстие в крыше дым выходил наружу длинными серыми перьями. Под отверстием стояла ярко горящая жаровня, она была в юрте единственным источником света. Стены юрты были побелены, а искусный китайский друг Есугея украсил их изящно выписанными и ярко раскрашенными фигурками, в позах которых было что-то неприличное. Изящные черты лиц человечков, их яркая раскраска контрастировали с живыми монголами-варварами, которые казались еще сильнее, мощнее и могущественнее по сравнению с тонким китайским искусством. Деревянный пол юрты покрывали шелковые ковры, привезенные из Кабула и Бухары. Огонь от жаровни освещал ковры и мерцал на стенках трех сундуков из тика, украденных как-то из китайского каравана. Сундуки украшала великолепная резьба, изображавшая заросли бамбука, гроты, высокие выгнутые мостики, цапель и лягушек, буддистских монахов в одежде с длинными рукавами и в высоких шляпах, юных дев и яркие цветы. Казалось, что сундуки совсем не к месту в юрте варвара. Один из сундуков был открыт, и Кюрелен заметил лежавшие сверху яркие шелковые женские украшенные вышивкой наряды, вероятно, также украденные из караванов или купленные у хитрых арабских купцов. На большом сундуке стояли серебряные шкатулки, чаши, лежали кинжалы с покрытыми узорами рукоятями, на одной из стен, где не было рисунков китайского художника, висели три круглых кожаных щита, покрытые позолотой, рядом поблескивали лакированными поверхностями ярко расписанные бамбуковые и костяные колчаны, турецкие мечи, сверкающие в бою, подобно молнии, жадно ловили теперь свет, исходящий от жаровни. Тут же виднелись стрелы и короткие китайские сабли и два широких серебряных пояса, их покрывала кружевная серебряная сетка, это лишний раз подтверждало, что над их изготовлением трудились лучшие китайские мастера. Пояса украшали крупные куски бирюзы.

Оэлун лежала на широком ложе, застланном вышитыми китайскими шелками и мягкими пушистыми мехами. Рядом сидели на корточках женщины, покачивались из стороны в сторону, прикрыв глаза, бормотали молитвы, призывая на помощь духов. Женщины спрятали руки в широких длинных рукавах ситцевых халатов, спадавших широкими складками на бедра.

Когда в юрту вошел Кюрелен, женщины враждебно уставились на него, не встали перед ним в приветствии, хотя тот был сыном вождя и братом ханской жены. Оэлун приподняла голову, но ничего не сказала брату.

Женщина сильно страдала. В свете мятущегося огня жаровни можно было различить ее бледное измученное лицо, обрамленное длинными блестящими черными волосами. Оэлун сильно осунулась, а ее серые глаза припухли и выражали страдание и боль, губы посерели. Полная грудь выделялась под тонким чисто-белым шелком с вышитыми китайскими фигурками алого, зеленого и желтого цветов. Живот у Оэлун был огромный, и она крепко обхватила его руками. Длинные красивые ноги с округлыми коленями были от боли подтянуты к животу. Холодно и гордо она взглянула на брата. Они не разговаривали со дня, когда он ее предал. Временами Кюрелен видел ее издалека, пару раз она прошла мимо брата, но сделала вид, что не видит его.

Сейчас Кюрелен стоял рядом с постелью, улыбаясь, и его раскосые глаза сверкали. В глазах Оэлун показались слезы, она разозлилась и отвернулась от брата.

— Оэлун, ты посылала за мной? — тихо спросил брат, продолжая улыбаться.

Она не повернула голову, по щекам текли горькие слезы. Кюрелен в задумчивости прикусил губы (такая была у него привычка — прикусывать губы в трудные минуты жизни), взглянул на враждебно настроенных женщин, окружавших ложе роженицы, а они с презрением отвернулись от него. По лбу Оэлун катились горячие капли пота, чтобы не кричать, она прикусила нижнюю губу.

— Ты посылала за шаманом? — спросил Кюрелен насмешливо.

Она повернула к брату лицо, глаза ее были темны от гнева.

— Ты смеешься надо мной, даже когда я так страдаю! — воскликнула Оэлун.

Женщины негодующе зашептались и, немного приподнявшись, отодвинулись от Кюрелена. В волнении одна из них прошептала, не глядя на Кюрелена:

— Она не желает видеть шамана, хотя он еще с утра появился рядом с юртой.

— Ага, — протянул Кюрелен, о чем-то размышляя.

Оэлун заплакала, не могла удержаться. Ей стало стыдно своих слез. Она опять отвернулась от брата, теперь свет жаровни не слепил усталые глаза.

Кюрелен взял в руки край шелкового платья и нежно коснулся щек и глаз сестры, и она его не оттолкнула, а начала рыдать во весь голос, как будто это прикосновение смело все преграды.

— Уходи, — рыдая, пробормотала женщина.

Кюрелен понимал, что она на самом деле не желала этого. Он обратился к женщинам:

— Вы слышали, что сказала ваша госпожа?

Женщины поднялись. Они не знали, что делать, смотрели на Оэлун, а та продолжала рыдать и даже не взглянула на них. Женщины, что-то бормоча, покинули юрту, закрыв за собой полог. Брат и сестра остались вдвоем.

В китайской жаровне потрескивал уголь, и красные отсветы пламени тенями метались по стенам. Яростный ветер выгибал разукрашенные стены юрты, а яркие фигурки, казалось, плясали на стенах, и на их лицах застыли насмешливые, развратные улыбки. Женщина на ложе извивалась от боли. Под ударами ветра на стенах покачивались и звенели турецкие кривые мечи.

Кюрелен уселся на сундук и стал ждать. Наконец сестра вытерла ладонью глаза и повернула лицо к нему. Взгляд ее был спокойным и гордым и в то же время более мягким и испуганным.

— Почему ты не ушел? — спросила Оэлун калеку.

— Ты знаешь, Оэлун, что я тебя никогда не покину, — тихо сказал Кюрелен.

Она снова разволновалась, приподнялась на локте. На красивых руках звякнули широкие китайские браслеты из серебра и бирюзы. Грудь Оэлун вздымалась, а глаза метали молнии.

— Ты меня предал, оставил наедине с моим врагом! — воскликнула Оэлун.

На ее шее сверкнули крупные плоские алые камни на массивном серебряном китайском ожерелье. Камни, приподнимаясь на груди от порывистого дыхания Оэлун, переливались зловещим огнем, шелковое платье сбилось, и Кюрелен, заметив обнаженную грудь и ноги, вновь подумал о том, как красива его сестра.

— Оэлун, — сказал он ей нежно, — я всегда считал тебя умной, думал, что твой разум выше женской глупости. Мне казалось, ты считаешь, как и я, что не всегда следует продолжать борьбу, а иногда лучше покориться обстоятельствам и использовать подходящий момент. Именно эти качества отличают человека от зверя. Чего ты желаешь от жизни? Мужа? Он был, но покинул и предал тебя, а другой тебя похитил. Разве все мужчины в темноте не одинаковы? Разве не лучше, что у тебя есть сильный охотник, который желает чего-то добиться в жизни? — Калека нежно погладил тонкий шелк ее платья. — Раньше ты носила только грубую шерсть и наряды из простых тканей. Теперь ты одета в шелка. У тебя есть сильный муж. У тебя красивые меха, сундуки с добром, серебро и достаточно еды. Тебя страстно желает крепкий мужчина, и он хорошо с тобой обращается. Ему принадлежат тридцать тысяч юрт, и с каждым днем у него становится все больше воинов. Он может защитить тебя. Тебя у него никто не сможет отнять. Чего еще желать?

Сестра ничего не ответила, продолжая метать гневные взгляды. Она была возмущена сказанным, но ничего не могла возразить.

Кюрелен улыбнулся и вздохнул. Увидев на резном табурете из тикового дерева серебряную чашу, полную сладостей и фиников, он стал жадно поедать их, громко обсасывая липкие косточки, выплевывая их на ковер и смачно облизывая от удовольствия губы. Сестра не сводила с него глаз, ей стало не по себе.

— Не дури, Оэлун, — сказал Кюрелен, вытерев сладкие губы грязным рукавом.

— Ты — трус, Кюрелен! — бросила ему в лицо Оэлун.

От неожиданности он перестал улыбаться, не зная, следует ему возмущаться или удивляться словами сестры.

— Почему? Потому что я — калека и живу один? Потому что не стал драться с твоим мужем? Потому что я не пожелал погибнуть от копья или кинжала? Или делать другую глупость? — наконец спросил он.

— Кюрелен, тебе не известно слово «честь»? — произнесла она, с презрением глядя на него.

— Честь? — Он расхохотался и начал покачиваться, сидя на сундуке.

Кюрелен корчился от смеха. Оэлун не могла понять причины его смеха и от злости раскраснелась. Чем больше он смеялся, тем больше она злилась.

Наконец он немного успокоился, потряс головой и вытер выступившие от смеха слезы.

— Мне, Кюрелену, дорога жизнь. Если бы я умер, ты все равно оставалась бы у Есугея. Правда, тогда ты могла бы гордиться моей «честной и благородной» смертью, и, возможно, мысль об этом тешила бы твое самолюбие. Я ошибся в тебе, Оэлун! Ты — просто дура!

Калека поднялся с сундука, поправил шерстяной длиннополый халат и спрятал руки в широких рукавах. Высокий мужчина с уродливой фигурой стоял у ложа роженицы. На темном лице мелькнула улыбка, сверкнули белые зубы, в глазах плясали насмешливые огоньки. Склонив голову, он двинулся к выходу.

Она смотрела ему вслед, пока брат не коснулся полога, закрывавшего вход, и тут прерывающимся голосом вскрикнула:

— Кюрелен, брат мой, не покидай меня!

Он остановился, стоя к ней спиной. Оэлун с трудом поднялась с ложа, застонала и, покачиваясь, придерживая обеими руками живот, двинулась к брату. Кюрелен повернулся и заключил Оэлун в объятия. Он прижимал к себе сестру, которая, дрожа всем телом, рыдала. Черные длинные шелковистые волосы упали ему на грудь, голова сестры прижималась к его груди. Кюрелен поцеловал сестру в макушку и крепко обнял за плечи. Он улыбался, но в глазах застыло страдание и любовь. Таких чувств никто прежде не видел на лице Кюрелена.

— Я никогда тебя не покидал, Оэлун, — нежно шептал он. — Во всем мире я люблю только тебя одну.

— Я тоже, — рыдала женщина. — Люблю только тебя.

Кюрелен был сильным человеком, несмотря на изуродованное тело. Он поднял женщину, отнес ее на ложе и аккуратно опустил на шелк, его застилавший.

Кюрелен убрал длинные волосы красавицы с ее мокрого от слез лица, а потом прикрыл ноги сестры накидкой из меха красной лисы. Оэлун не сводила с него обожающих влажных глаз, а он сел рядом и взял ее красивую ладонь своей изуродованной рукой. Он улыбался сестре, но его улыбка была странной и горькой.

— В дурной день боги пожаловали нам одного и того же отца, — заметил Кюрелен.

Оэлун ничего не ответила, но прижалась бледной щекой к его руке. Кюрелен вздохнул и положил руку на голову сестры. Оба не двигались, и так продолжалось долгое время. Брат и сестра смотрели друг на друга, размышляли об одном и том же, но не могли свои мысли сказать вслух.

Ночные ветра разыгрались изо всей силы, под их порывами пол юрты начал дрожать, стены ходили ходуном. Ковры на полу шевелились, а их краски стали ярче, как будто они пробудились к жизни. Подпорки юрты дрожали и громко скрипели. Со свистом ветра смешивалось мычание и блеяние возбужденных животных. Вдали заржал конь, и ему ответил табун, возбужденный и испуганный. Но Кюрелен и Оэлун словно находились в собственном мире и не сводили друг с друга глаз.

Наконец Кюрелен осторожно вытащил руку из-под щеки Оэлун, и в этот момент у нее начались схватки.

— Все очень затянулось, — наморщив узкий лоб, высказал Кюрелен вслух свои мысли.

Оэлун тем временем обхватила руками огромный живот, прикусила губы, но не смогла сдержать стоны. Полог у юрты приоткрылся и внутрь заглянули испуганные служанки.

— Госпожа, шаман пришел, — сказала одна из женщин.

Кюрелен показал жестом, что шаман может войти. Через миг его враг, шаман, появился в юрте. Темное мрачное лицо его пылало ненавистью к калеке, нос напоминал клюв хищной птицы, а маленькие глазки свирепо сверкали.

— Сегодня нам понадобятся твои молитвы, — сказал Кюрелен спокойно и улыбнулся.

От шамана исходили волны черной ненависти, и он презрительно скривил тонкие губы. Худое лицо его было выразительным, и в глазах сверкали сила пустыни и дикие чувства степей, однако губы выдавали в нем хитрого и осторожного труса.

Он попытался не обращать внимания на Кюрелена, встал рядом с Оэлун и вновь поразился ее красоте. Он сразу прикрыл жадно загоревшиеся глаза, спрятал нервные руки в рукава серого шерстяного халата, склонил голову и начал тихо молиться. Кюрелен, сидя на сундуке, не сводил с него глаз, а хитрая улыбка на губах становилась все шире, заметив, что Оэлун смотрит на него, и подмигнул ей. Сестра попыталась сделать вид, что ее это возмутило, но невольно ответила ему ласковой улыбкой.

Шаман стал молиться вслух, обратив взор к отверстию, в которое серой змейкой тянулся наружу дым от жаровни.

— Духи Священного Синего Неба, помогите быстрее разрешиться ребенком этой женщине и прекратите ее страдания! Она жена нашего Хана, благородного Есугея, это ее первенец, который со временем станет управлять нами! Пусть ее глаза затуманятся благословенной темнотой освобождения, а ее чрево выпустит наружу дитя. Пусть она отдохнет!

Несмотря на доброжелательные речи шамана, голос его источал ненависть, ладони, спрятанные в рукавах, сами собой сжались от злости в кулаки. Причина его злости была в том, что он увидел, как Оэлун улыбалась брату.

Шаман склонился над Оэлун, положил ладони с сильно выступающими венами ей на голову, пальцами прикрыл глаза Оэлун. Руки его дрожали. Потом он медленно провел руками по груди женщины, остановился на животе и легко надавил на него. Оэлун снова забеспокоилась и задрожала от боли. Она неотрывно глядела на шамана. Кюрелен нахмурился и внимательно следил за его движениями.

Внезапно шаман, не распрямляясь, гневно покосился через плечо на калеку.

— В этой юрте не место человеку иной веры во время моих молитв, — заявил шаман. — Из-за него меня не слышат духи.

Шаман и Кюрелен начали мерить друг друга злобными взглядами, а Оэлун ждала, чем же закончится их «состязание».

Кюрелен поднялся, схватил шамана за руку и улыбнулся.

— Убирайся, — прошептал он.

Снова обмен гневными взглядами. У шамана перехватило дыхание, но он не двинулся с места, а ноздри раздулись еще свирепее.

Пошарив под халатом, Кюрелен вытащил короткий китайский кинжал с широким сверкающим лезвием, рукоять которого была украшена бирюзой. Он легко прижал кончик кинжала к своему пальцу, и на ноже сразу выступила капля крови. Калека не сводил взгляда с шамана, и на лице его при этом оставалось самое благодушное выражение.

Шаман выпрямился, посмотрел на Оэлун, а потом перевел взгляд на ее брата. Улыбка Кюрелена испугала шамана.

Ярость исказила сухие черты шамана, он прикусил губу, пытался сохранить спокойствие, но его выдавало сильное прерывистое дыхание.

— Если эта женщина умрет, я скажу Есугею, что так случилось из-за тебя и твоего богохульства и из-за того, что ты прогнал меня отсюда, — заявил он срывающимся голосом.

Улыбнувшись, Кюрелен медленно приставил кинжал к груди шамана. Тот старался не показать, что его испугало оружие, находящееся так близко от сердца, но в его глазах отразился ужас. Шаман попятился и, не отрывая взгляда от Кюрелена, направился к выходу, но споткнулся о край ковра и, падая на спину вперед из юрты, попытался удержаться на ногах, ухватившись за входной полог, но все равно свалился на пороге и даже лежа, не отрываясь, смотрел на Кюрелена. Служанки столпились вокруг, у них от изумления вылезли на лоб глаза. Шаман быстро поднялся и поспешно спустился с настила. Женщины расступились, дав шаману проход. Шагая прочь от юрты, шаман слышал за спиной хохот Кюрелена, которому эхом вторила Оэлун. Шаман не переставал посылать им обоим проклятия.

После ухода шамана у Оэлун опять начались схватки. Кюрелен взял ее за руку и заговорил серьезным тоном.

— За два года в Китае я многому там научился, слушал рассуждения их знахарей. Я могу тебе помочь родить ребенка.

Превозмогая охватившую ее боль, Оэлун внимательно взглянула на брата, а потом просто сказала:

— Я тебе верю.

Кюрелен склонился к сестре и поцеловал ее в лоб, затем позвал служанок. Те, что-то бормоча, недовольно вернулись в юрту. Кюрелен приказал, чтобы они дали госпоже большую чашу вина. Одна из служанок налила в серебряную китайскую чашу самого лучшего вина, которое очень любил Есугей. Оэлун послушно осушила чашу, не отводя от брата потемневших глаз, а тот приказал вновь наполнить чашу. Старуха Ясай начала протестовать, но Оэлун выпила и эту чашу… И еще одну и следующую.

Золотистый туман окутал страдающую Оэлун, которой казалось, что она видит свои страдания со стороны, будто страдает не она, а кто-то другой. Стены юрты расширились, она заполнилась людьми с раскрашенными лицами и в ярких одеждах. Кругом были улыбки, смех и звучала сладостная музыка. Оэлун расслабилась, смеялась и болтала всякую ерунду. Она говорила ласковые слова брату, насмехалась над раскрашенными китайскими фигурками, которым ее опьянение придало возможность вести бурную и интересную жизнь. Служанки, сидевшие на корточках у ее ложа, тихо перешептывались и гневно глядели на Кюрелена, они слышали и смех Оэлун, видели ее блестящие глаза и порозовевшие губы.

Подняв горящий светильник из Багдада, Кюрелен присел рядом с сестрой и, направив его свет себе на лицо, начал говорить тихо и монотонно:

— Смотри мне в глаза, Оэлун. Не отводи от меня взгляда. Теперь ты не чувствуешь боли, ты счастлива и тебе хорошо. Ты меня слышишь?

Сестра смотрела в его освещенные светильником глаза, мысли ее путались, она не различала черты его лица, но глаза брата, казалось, светились собственным пламенем. Взгляд его заставлял Оэлун повиноваться, обладая какой-то колдовской властью. Откуда-то издалека она слышала резкие удары барабана и не понимала, что так стучало ее собственное сердце. В жаровню добавили еще кизяков, и свет в юрте стал поярче. Пламя взмывало вверх, потом опадало, опять взмывало и… опадало, и по всей юрте прыгали кровавые всполохи. Служанки застыли от ужаса и боялись пошевелиться. Они, не отрываясь, глядели на темного калеку, сидящего на ложе их госпожи и держащего в руках светильник. Ветер стих, будто его заколдовали.

Оэлун заговорила ровным, ясным и тихим голосом, не отводя взгляда от глаз брата:

— Кюрелен, я тебя слушаю!

Он продолжил говорить негромко и монотонно:

— Ты сейчас заснешь и не проснешься, пока я тебя не разбужу. Тебе будет сниться наш дом и отец. Ты будешь ездить верхом вместе со мной по занесенной снегом степи на наших небольших лошадках. Мы увидим, как в черном небе станет разгораться заря, а когда ты проснешься, то почувствуешь себя отдохнувшей. Ты не будешь ощущать боль. Тебе принесет радость рожденный тобой сын.

Оэлун казалось, что душа покидает ее тело, подобно облаку, и несется к брату с любовью, чтобы он поглотил ее. Казалось, что на его лице сияют два солнца среди бесконечной и хаотичной тьмы.

Руки Оэлун беспомощно упали на покрывало. Одна рука свесилась с ложа и длинные пальцы касались ковра. В полумраке блестели ее черные волосы, и беззвучно раскрылись порозовевшие губы.

Кюрелен продолжал что-то бормотать и отставил в сторону светильник, склонился к сестре, обхватил ее лицо ладонями и внимательно вглядывался в полузакрытые глаза.

— Спи, Оэлун, — шептал он. — Спи, дорогая.

Оэлун спокойно дышала, как в глубоком сне. Кюрелен продолжал за ней наблюдать, не обращая внимания на служанок. Для него они были чем-то вроде нарисованных на стенах ярких фигурок. Служанки сидели, наблюдая за непонятной и страшной сценой, не двигаясь и почти не дыша, точно были скованы.

Кюрелен запустил темную худую руку в тело сестры, смог освободить головку младенца, но его тельце все еще оставалось в материнском чреве. Служанок охватила новая волна ужаса. Кюрелен осторожно пытался вытащить младенца, и тут из тела Оэлун хлынула потоком кровь и мутная жидкость. Кюрелен, не обращая на это внимания, продолжал медленно и осторожно освобождать тельце малыша. Когда оно еще наполовину находилось в чреве матери, младенец начал громко вопить и размахивать крепкими ручками… Оэлун продолжала спать, и ей, видимо, снились хорошие сны, потому что она улыбалась. В полумраке юрты сверкали ее белые зубы. Женщины придвинулись вперед, часто моргали, пытаясь получше разглядеть происходящее.

— Оэлун родила сына! — громко сказал Кюрелен.

Ребенок лежал на ложе рядом с матерью, громко кричал, бил по окровавленному покрывалу ножками и ручками. Его с матерью продолжала связывать пуповина. Кюрелен покачивал головой, любуясь младенцем.

— Прекрасный мальчик! — провозгласил дядя.

У младенца в ручке был зажат сгусток крови.

Кюрелен обратился к Ясай, не глядя на старую служанку:

— Отрезать пуповину. Вымой и запеленай младенца.

Ясай быстро схватила ребенка и нахмурилась, глядя на Кюрелена, будто он каким-то образом угрожал его жизни. Другая служанка ловко перерезала пуповину, а третья тем временем стала ухаживать за Оэлун. Та продолжала крепко спать. Ее тело прикрыли легким шелком, и она спала, как дитя, все время улыбаясь во сне, словно видела самые прекрасные сны. Младенец продолжал бушевать. И стены юрты дрожали под натиском проснувшегося свирепого ветра.

Кюрелен поднялся. Казалось, у него закончились силы, будто из него выжали все живительные соки. Женщины суетились вокруг младенца. Они ахали и охали, прищелкивали от восторга языками, а Кюрелен сидел и смотрел на сестру. Наконец одна из женщин бесцеремонно потянула калеку за рукав шерстяного халата:

— Разбуди ее, чтобы она смогла увидеть сына!

Кюрелен молчал так долго, что женщина решила, что он ее не слышит. Его темное лицо выражало страшную печаль, дрожащие руки он спрятал в рукава.

— Нет, — наконец произнес он, — еще не пришел срок будить хозяйку. Пусть ей снятся счастливые сны. Это самое лучшее для нее время.

Есугей пожаловал в час пурпурного пустынного рассвета. С ним вернулись его дикие и свирепые воины. Их сопровождали пленные, захваченные в бою.

Кюрелен стоял у входа в юрту сестры и наблюдал за происходящим вокруг. Он почти равнодушно относился к мужу сестры. Кюрелен считал, что люди вроде Есугея нужны в обществе. Сам он с насмешкой относился к простоватым людям с умом буйвола, к тем людям, которые давали возможность, таким как он — более умным и развитым людям, — жить в размышлениях и особо не утруждать себя заботой о добывании хлеба насущного. Он, можно сказать, даже испытывал равнодушную благодарность к Есугею за то, что мог не испытывая ни в чем нужды, продолжать жить в достатке. Иногда он подшучивал над Есугеем, но всегда вовремя останавливался, считая, что глуп тот конь, который пытается поссориться с мешком овса. Умный человек будет стараться прожить жизнь, затрачивая для этого как можно меньше усилий и избегая ненужных страданий. Только глупец будет нагромождать препятствия и устраивать раздоры. Не следует спорить или ссориться с дающим тебе хлеб и кров. Если Кюрелен когда-либо высказывал свое мнение, он делал это настолько запутанно, что истинный смысл его слов могла понять Оэлун и, возможно, шаман. Есугей же ничего не понимал. Он был для этого слишком прост. Правда, еще в самом начале, оказавшись незваным гостем Есугея, Кюрелен постарался в этом удостовериться.

Кюрелен умел видеть красоту во всем и ценить ее, и сейчас он еще раз про себя подумал, что движения мелкого вождя степей отличались грациозностью, и Есугей производит хорошее впечатление. Он появился в орде на свирепом сильном жеребце. Его стройное молодое тело облегал длиннополый шерстяной халат, а гордо поднятую голову украшал островерхий высокий колпак. Изогнутый меч был прикреплен к широкому синему кожаному поясу. Есугей всегда считал себя великим ханом и думал, что собранные под его властью различные племена и враждующие кланы представляют собой великое ханство и обладают большой силой. Кюрелен, однако, был знаком с великой цивилизацией Китая, испытывающей трудности, но все еще прекрасной, и ему было забавно наблюдать за раздувавшимся от напрасной гордости богатуром.[2] Есугей, как считал Кюрелен, не успел возмужать, искал побед среди пустынь и равнин. В Китае Кюрелен часто видел представления, в которых действовал жалкий воин, украшенный огромным количеством хвостов яка. Этот воин — бешеный и забавный варвар — был главным «героем» этих представлений. (Вместо знамени в те времена монголы несли перед войском несколько черных хвостов яка, укрепленных на высокой пике. Чем было больше хвостов, тем был выше чин полководца.) И все-таки Кюрелен признавался себе, что красота великолепных китайских рисунков, которые были искусно исполнены и позолочены, не трогали ему душу так, как великолепие и дикая красота близких ему степных варваров. Под войлочным колпаком Есугея было красивое молодое лицо дикаря, такого же великолепного, как неприрученный вольный зверь. Кожа Есугея была смуглой от природы, сильный загар лишь окрасил ее в цвета бронзовых от заката холмов. Нос хана напоминал клюв хищной птицы, но кроме свирепости он придавал лицу какое-то благородство. Спина Есугея была прямой, а талия — тонкой.

Сейчас Кюрелен любовался его великолепной посадкой и данным ему от рождения умением управлять лошадью, которая двигалась по кругу перед юртой.

Есугей, всегда сдержанный, в то утро был очень возбужден, хотя изо всех сил пытался сдерживаться. Охотники и воины страшно вопили, размахивали кнутами, арканами и оружием. Вокруг развевались полы халатов и пышные хвосты, прикрепленные к колпакам и малахаям. Ухмылялись темные губы и сверкали белые зубы. Людям досталась хорошая добыча, потому что отряд встретил татарский караван, который сопровождал караитских и найменских купцов, возвращавшихся из Китая. В караване были кони и верблюды, нагруженные чаем, пряностями, серебром, шелком, коврами, редкими манускриптами, музыкальными инструментами, вышитой одеждой, украшениями и оружием. Там было множество других роскошных вещей.

Среди купцов попались буддистский монах и священник-несторианец. Первый был миссионером и учителем, а второй — один из группы миссионеров, прибывших из Индии. В Китае он умолял, чтобы ему позволили присоединиться к какому-нибудь каравану, вместе с которым он мог бы вернуться домой. Его дом был неподалеку от Арала. Ему дали такую возможность, так как он обещал, что сам будет нести собственные пожитки и позаботится о своем пропитании.

После жестокой схватки монголы перебили купцов и татар. Татары и караиты храбро сражались, но число воинов-монголов было велико. Есугей оставил в живых священников, потому что был весьма суеверным, суевернее обычного монгола.

Буддист к тому же заявил, что является опытным ткачом, а несторианец сказал, что умеет дубить кожи. Многие из купцов везли с собой своих жен, и Есугей тщательно выбрал среди них самых молодых и привлекательных, а остальных перебил вместе с мужьями. Среди выбранных была поразительно красивая девушка-караитка, которую он оставил себе в качестве второй жены. Он привез ее с собой в орду вместе с остальной добычей, усадив на верблюда. Девушка не переставая рыдала и начинала вопить еще громче, когда на нее посматривал Есугей, но он не верил, что девушка безутешна.

Монголы, не отправившиеся на пастбища, встретили вернувшегося Есугея и его воинов, все бурно радовались хорошей добыче. Монгольские женщины щупали шелка и примеряли серебряные браслеты, толкали друг друга, громко ссорились из-за тряпок и украшений. Старики хихикали, поглядывая на новых рабынь, похотливо облизывали губы и потирали «причинные места», но старикам было известно, что женщины предназначены воинам, а им не достанется ничего. Воины перетаскивали добычу в свои юрты, откуда послышались радостные восклицания жен. Вокруг царил невыносимый шум, рев верблюдов перемешивался с возбужденным лаем собак, ржанием коней, резкими радостными воплями мужчин. Солнце уже сильно припекало, казалось, что воздух перекатывается волнами над юртами и отдаленными острыми красными холмами.

Река сверкала под лучами солнца. Желто-серые воды текли неспешно, и над ними пролетали крикливые птицы. В деревне горели костры, и сухой воздух наполнялся запахами готовящейся баранины.

Есугей, позабыв о караитской девушке, сразу отправился в юрту жены. Кюрелен встретил его у входа. Калека улыбался, глядя в запыленное лицо варвара.

— У тебя родился сын, — сказал он. — Это знаменательный день. Сын великого хана родился в месяц Кабана.

Кюрелен не переставал улыбаться, потому что хитрец считал лесть самым дешевым способом купить себе удобства и безделье. Он всегда повторял:

— Глупец готовит, а мудрец — ест!

Есугей радостно заулыбался и протиснулся в юрту мимо Кюрелена, которому пришлось посторониться. Оэлун все еще спала, положив руку на щеку и сладко улыбаясь. Служанка сидела на корточках на полу и держала в руках спеленатого орущего младенца. Вместе с Есугеем в юрту ворвалось беспокойство. В полутьме ярко сверкали его глаза. Он глядел только на сына и с воплем высоко поднял его над головой. На губах отца играла странная улыбка. Ребенок продолжал вопить, а отец поднимал сына все выше и выше. «Похоже, он преподносит сокровище богу, а тот довольно улыбается», — подумал Кюрелен, глядя на Есугея.

Хан громко просил богов, чтобы те полюбовались на красоту и силу его первенца, потомка, просил об этом же Бурчикуна, Сероглазого Воина, который, в свою очередь, был потомком Синего Волка и считался основателем племени Якка Монголов. Он также был потомком Кабул-хана, смеявшегося в лицо императору Китая и нагло дергавшего его за бороду. Этот младенец наверняка будет обладать большим, чем все они, величием, ведь его отец был названым братом могучего караитского хана Тогрула,[3] самого важного вождя степных орд, которого христиане прозвали Престер Иоанн. От его шагов задрожит вся пустыня Гоби. Перед ним исчезнут красно-белые холмы, реки изменят свое течение, и образуются новые пастбища для скота там, где недавно была лишь жаркая пустыня! Сокровища Китая, красивейшие женщины Тибета, Индии, Самарканда и Багдада будут принадлежать ему, и ему же станут покоряться города!

Глаза Есугея сверкали все свирепее. Он отдал младенца служанке и велел немедля привести шамана, потому что шаман Кокчу должен подтвердить, что Есугей говорил о сыне сущую правду. «Несомненно, он это сделает», — подумал про себя Кюрелен. Он с любопытством наблюдал за Есугеем. Вместе с варваром юрту словно заполнили ветра пустыни, и Кюрелену показалось, что он оторвался от земли и стремится к небу.

Служанка не успела подняться на ноги, чтобы позвать шамана, как хан сам стремительно выбежал из юрты, громко призывая шамана. Кюрелен подумал, что Есугей вернется не очень скоро, потому что шаман должен был ему о многом сообщить, и калека решил, что пришло время разбудить сестру. Он подошел к ее ложу. Служанка начала на него шипеть, прикрывая руками лицо вопящего младенца. Кюрелена не интересовал ребенок, он глядел только на Оэлун. Калека склонился к сестре и коснулся рукой ее лба. Лицо у него потемнело, стало очень грустным, и он сказал тихо, но твердо:

— Просыпайся, сестра. Просыпайся. Пора!

Оэлун не пошевелилась. Ворчавшая служанка живо придвинулась к ложу, и на ее лице появилось выражение мрачного удовлетворения. Оэлун не двигалась, а улыбка служанки стала еще шире.

«Он ее заколдовал, — решила женщина. — Если она не проснется, его убьют». Она облизнула губы, а в глазах зажглись злобные огоньки.

Кюрелен не снимал руку со лба сестры. Он молчал, глаза у него сузились, а грустное лицо стало непроницаемым. В юрте началась ужасная борьба — борьба между волей спящей женщины и ее брата, который пытался ее разбудить. Над ложем два невидимых антагониста сошлись в смертельной схватке. Они не двигались и не сводили друг с друга жестокого взгляда, и борьба продолжалась. Что-то витавшее в воздухе заставило стихнуть младенца, и тот только жалко похныкивал, будто нечто неизъяснимое сильно его испугало. На морщинистом лбу Кюрелена выступили крупные капли пота, которые медленно покатились по щекам, подобно каплям ртути. Служанка зашевелилась, предчувствуя жестокую развязку.

Кюрелен пытался навязать свою волю сестре.

— Просыпайся. Ты должна проснуться. Ты не можешь одержать надо мной верх, Оэлун, проснись!

Женщина продолжала спать и хитро улыбаться во сне.

Кюрелен резко поднял голову. Он слышал шум приближающихся к юрте людей. Это был Есугей, которого сопровождал Кокчу, смертельный враг Кюрелена. С ними шли торжествующие воины, а лай собак предварял их приход. У Кюрелена пересохло в горле, во рту появился вкус горечи. Он весь пылал от злобы и ужаса. Глаза расширились и засверкали.

Он снова склонился к сестре, схватил ее за руки и сжал так, что захрустели кости. Хруст в замершей тишине юрты показался оглушающим. Потом калека прижал пальцы к ее векам и насильно открыл глаза. Он торопился, он чувствовал, что его охватывает паника, и злился. Он мысленно с презрением обратился к сестре:

«Ты просто трусиха, потому что не желаешь просыпаться. Но ты должна это сделать ради меня. Мои враги уже стоят у входа в юрту. Они сейчас сюда войдут. Если ты не проснешься, они меня убьют. Во имя нашей любви, я тебе приказываю, Оэлун, проснись! Я ненавижу жизнь, но еще больше я ненавижу смерть, а более всего я ненавижу боль».

Казалось, что она смотрит на него тусклыми глазами мертвеца.

У входа появился Есугей, мрачный и подозрительный. С губ Оэлун слетел слабый стон, и она пошевелилась. Служанка разочарованно перевела дыхание и радостно воскликнула, обращаясь к Есугею, который приближался к ложу, держа в руках обнаженный меч.

— Он ее заколдовал.

За Есугеем виднелась высокая фигура шамана, на длинном лице которого змеилась враждебная усмешка.

Кюрелен выпрямился. Лицо его осунулось от напряжения. Когда он взглянул на сестру, то понял, что победил. Он громко произнес:

— Она много страдала, поэтому ей требовался длительный отдых. Но сейчас она просыпается, чтобы приветствовать своего господина.

Есугей промолчал. Он метал мрачные взгляды на Кюрелена. Оэлун опять застонала и пошевелила головой, как будто избавляясь от мук, а потом открыла глаза. Сначала они оставались мутными, но потом в них появились проблески сознания. Оэлун не сводила взгляда с брата.

Он ей улыбнулся, как улыбаются ребенку, который вовремя свернул с опасной и смертельной тропы.

— Ты очень долго спала, сестра моя, — ласково сказал он ей.

Шаман вышел вперед. Он кипел от ярости и разочарования.

— Ты ее заколдовал! Тебе повезло, что она не умерла! — обвинил он Кюрелена.

Тот сделал вид, что не слышит жалкого врага, и ласково обратился к Есугею:

— Она будет жить долго и принесет тебе много сильных сыновей!

Есугей в недоумении почесывал ухо и засунул меч в ножны, потом взглянул на Оэлун, и по его лицу расползлась глупая ухмылка. Он так сильно любил жену! Есугей склонился над ложем и страстно поцеловал Оэлун в губы.

— Я привез много разных сокровищ, и тебе достанется больше всех. Оэлун, ты дала мне самое чудесное сокровище!

Шаман насмешливо скривил губы, не сводя с Кюрелена яростного взгляда, а тот насмешливо ему улыбнулся и ткнул в «святую» грудь длинным искривленным пальцем.

— Кокчу, тебе в честь великого события придется принести в жертву барана или жеребенка, — заметил Кюрелен. — Побыстрей принимайся за дело. Ты, говорят, ловко управляешься с ножом и сможешь надолго продлить муки священной жертвы!

В ярости Кокчу оттолкнул кривой палец от своей груди, резко отступил назад, как бы желая защититься от грязной руки богохульника. Лицо его искривилось, как у сумасшедшего, а глаза грозно сверкали. Кюрелен пронзительно захохотал:

— Кокчу, не трать на меня свои силы! Убирайся отсюда и хорошо подумай. Ты должен предсказать великую судьбу благородному сыну Якка Монголов! Я знаю, что ты способен творить чудеса, как это делают все священники!

Потом он покинул юрту, хохоча громче прежнего.

Кюрелен был очень возбужден. Он здорово позабавился и продолжал хохотать, пробираясь между юртами. Казалось, он не видит недовольных и мрачных людей, которые встречались ему на каждом шагу. Калека остановился, увидев двух пленников: буддистский монах и священник-несторианец сидели у своих вещей, отирая рукавами запыленные лица. Никто на них не обращал внимания, лишь собаки, окружив их, злобно лаяли. Кюрелен пнул ногой вожака собачьей стаи, и тот с визгом отлетел в сторону, а за ним отбежали остальные собаки.

Кюрелен с интересом уставился на пленников. У буддистского монаха было спокойное доброе лицо цвета пожелтевшей слоновой кости. В косых глазах царил покой. Одет монах был в шерстяной халат, разорванный в лохмотья, босые ноги покрывала кровь, присыпанная пылью. Чужеземец снял коническую шапку, и яркое солнце сияло нимбом над его лысой головой. На поясе у него висели четки и молитвенное колесо, а руки спокойно лежали на коленях. Казалось, он целиком был погружен в свои мысли и не замечал окружающего Христианский священник выглядел смелее. Кюрелен глядел на этого человека как на варвара, ведь тот в отличие от монаха не принадлежал к цивилизованным китайцам. У священника было темное, злое лицо и бегающие голодные глаза. Он не переставая чесал жидкую бородку, ловил в растрепанных волосах вшей, а потом с удовольствием и страстью давил их. Его одежда была в относительном порядке, и вещей у него было гораздо больше, чем у монаха. Более того, у него имелся внушительный кинжал в костяных ножнах, а сам он был моложе монаха, крупнее и сильнее его. С пояса у него свисал деревянный крест.

Кюрелен, желая выяснить, откуда прибыл этот человек, спросил:

— Из какой ты земли?

Священник долго и враждебно смотрел на него, и Кюрелену показалось, что он его не понял, но потом услышал краткий ответ.

— Мой дом у Аральского моря, — ответил со странным акцентом незнакомец.

Кюрелен улыбнулся:

— Ты подружишься с нашим шаманом.

Потом калека обратился к буддисту, заговорил с ним по-китайски, при звуках родного языка монах поднял голову, улыбнулся и глаза его наполнились слезами.

— Не волнуйся, — тихо сказал Кюрелен. Он присел на корточки рядом с монахом и тепло улыбнулся. — Здешний народ не так плох. Попридержи язык, и с тобой не случится ничего дурного.

Священник, некоторое время проживший в Китае, понял, о чем говорил калека, и начал громко возмущаться.

— Мой отец — принц! — воскликнул он.

Кюрелен небрежно взглянул на него.

— Это проклятое место кишмя кишит принцами, — заявил он. — Тебе лучше быть терпеливым и осмотреться. Я не сомневаюсь, что ты подружишься с нашим шаманом. Он станет тебе настоящим братом.

Монах начал рыдать. Кюрелен с любопытством глядел на него, а странник покачивался из стороны в сторону и повторял:

— Господь послал меня просвещать язычников, а я очутился во чреве пустыни, куда не доходит свет разума.

Кюрелен пожал плечами.

— От тебя самого зависит, сможешь ли ты разжечь огонь и развеять мрак. Но я тебя предупреждаю — не вздумай тягаться силой с шаманом. У него дурные мысли.

Священник с отвращением поглядывал на монаха.

— Твой бог — злой дух, а мой — освещает Дорогу Правды. Здесь я докажу это, возвеличу его Крест и поведу темных кочевников к Вечному Свету.

Кюрелен не сводил с говорившего насмешливого взгляда. Священник в ярости ерзал на месте, продолжал искать вшей в бороде, кидал вокруг грозные взгляды и фыркал.

— Где тут вождь? — заорал он. — Со мной не имеют права так обращаться! Я — сын принца!

Кюрелен ехидно спросил его:

— Разве ты не приехал из Китая? Насколько мне известно, ты и твои друзья натворили там таких бед, что вокруг поднялась страшная вонь, и император вышвырнул тебя из страны…

Священник фыркнул, не желая отвечать на подобные вопросы.

Кюрелен спросил об именах монаха и священника. Буддист назвался Джелми и сообщил, что он из старинного знатного рода. Кюрелен понял: именно в этом причина того, что монах прекрасно воспитан, скромен и образован. Только люди благородного происхождения, имеющие хорошее образование, могут обладать подобными качествами. Священник сначала не желал отвечать на вопрос Кюрелена, а потом, надменно заявив, что его имя Селджукен, он снова стал говорить, что его отец — принц. Кюрелен ухмыльнулся. Ему были хорошо известны эти дикие «принцы» степей и соленых озер. У этих правителей было мало людей, они ели полусырую пищу и жили только грабежами.

Услышав издали шум, Кюрелен понял, что Есугей уже покинул юрту жены и занялся распределением добычи. Новой жене-караитке отвели отдельную юрту и дали служанок. Есугей быстро направился в эту юрту и долго ее не покидал. Кюрелен расхаживал по лагерю, отгоняя шныряющих под ногами собак, разглядывал награбленное. Когда он проходил мимо юрты новой жены Есугея, нахмурился и остановился, прислушиваясь к звукам, которые могли долететь из юрты, но там царила тишина.

Кюрелен вернулся к сестре. Она держала у груди младенца, тот, громко сопя, сосал обнаженную грудь матери, лицо которой было холодно. Она отвернулась от младенца, небрежно держа его в руках. Когда Оэлун увидела вошедшего брата, ее лицо осветилось любовью, и она улыбнулась. Кюрелен погладил сестру по плечу, склонившись на младенцем, ущипнул его за пухлую розовую щечку. Ребенок взмахнул ручкой, словно отгоняя помеху, но от груди не оторвался.

— Отличный мальчик, — заявил Кюрелен. — Как ты считаешь, он не похож на меня?

Оэлун рассмеялась, но внимательно взглянула на сына, а потом на лице у нее появилось выражение гордости:

— Мне так не кажется. У тебя милое лицо, а у него…

Они вместе посмеялись, Оэлун дотронулась до макушки младенца.

— Взгляни на его волосы. Они яркие, как золотисто-красный вечерний закат! А глаза — серые, как пески пустыни.

Помолчав мгновение, она робко поинтересовалась, волнение, звучавшее в ее голосе, не могло скрыть гордых ноток:

— Правда он будет великим человеком?

— Я в этом не сомневаюсь, — спокойно ответил брат.

Она с подозрением взглянула в глаза брата, он ответил ей уверенным взглядом. Оэлун крепко прижала младенца к груди и решительно воскликнула:

— Ты должен научить его всему, что знаешь, ты научишь моего сына читать, и еще, брат, ты покажешь ему чужие земли. Он обязательно станет великим человеком, потому что он мой сын, а для меня он важнее всего на свете!

Кюрелен о чем-то задумался, а потом ухватил младенца за ушко и с трудом оторвал его от материнской груди. От обиды малыш громко заорал и стал размахивать крохотными кулачками. Кюрелен, кажется, был доволен увиденным, он захохотал от удовольствия и приложил малыша к полной материнской груди. Малыш обиженно посопел, а потом с новой силой принялся за важное дело.

— Ты сказала, что он — твоя жизнь, — заговорил Кюрелен каким-то незнакомым голосом, — но он также принадлежит твоему мужу и своему отцу. Оэлун, не приучай сына ненавидеть отца. Ненависть к отцу разрушает душу. Мне это прекрасно известно.

Кюрелен повернулся и покинул юрту. Оэлун, нахмурясь, посмотрела ему вслед, а потом крепче прижала к себе младенца.

— Он — моя жизнь, — повторила Оэлун и нахмурилась.

Есугей устроил пиршество, чтобы отпраздновать крупную победу и рождение сына. Пиршество удалось. Его воины радовались и пировали вместе с ним. Жизнь этих людей была очень трудной и жестокой. Они обитали в великих заснеженных пустынях, на просторных равнинах и красных сверкающих горах. Пустыни были сухими и бесцветными, как сердце старика. Ветер и молнии, пыль и град, гром и пустота, лед и бури постоянно угрожали их жизням. У них не было постоянного дома. Кочевники переходили с места на место, чтобы попытаться скрыться от страшных снежных заносов холодной зимы, а летом избежать засухи и песчаных бурь, переждать жуткую жару, не попасть в пустынную бурю. Голод был той угрозой, которая оказывалась вместе с ними у костра каждый раз, когда они садились есть, и неважно то, насколько обильной в данный момент была их трапеза. Они не могли чувствовать себя в безопасности, подобно тем, кто жил в городах. Часто они добирались до Великой Китайской стены, защищающей народы Поднебесной от варваров. Но только немногие из них, за исключением торговцев, могли миновать суровую охрану. Участь кочевников заключалась в том, чтобы, расположившись у стены, с завистью смотреть на толстых людей, которые сновали мимо стражи, выполняя, видимо, какие-то важные дела. Если пастбища высыхали, погибал скот, кочевники, тощие и голодные, ненавидели удачливых горожан, но когда пастбища были зелены, а грабежи приносили хорошую добычу, они с презрением поглядывали на изнеженных обитателей городов и громко воспевали свою свободу и дикие степи. Освещаемые бледными лучами солнца степи, игра сполохов на зимнем небе радовали кочевников, а горожанам не суждено было насладиться этим зрелищем.

Люди, жизнь которых трудна и опасна, умеют веселиться от души. Каждая свадьба, рождение ребенка или чья-то смерть превращались в дикий разгул. Забивались самые жирные жеребята и овцы, наполнялись чаши кумысом и саке, люди танцевали, кричали, хлопали в ладоши и хохотали не переставая. Смех кочевников, освободившихся на время от трудностей жизни, постоянного страха, опасностей и вражды, кому-то напоминал рев страшных хищников. Горожане, ожиревшие, изнывающие от скуки и безделья, не умели так смеяться, потому что легкая жизнь не может родить сильный смех, идущий из души. Кюрелен говорил, что смех горожан от ума и был таким же кислым, как вода в пустыне, и таким же колючим, как степные кусты с шипами. Радость, идущая от ума, всегда бывает насмешливой и жгучей и обычно проистекает от презрения к грехам человечества. Люди в городе могли упиваться своей ненавистью к остальным, и веселье их не было заразительным. Боль и страдание, неопределенность положения и лишения, трудности и борьба были топливом для огромных пиршественных костров, заставляли плясать саму землю и восхищаться увиденным зрелищем. Такого никогда не бывало у мирно живущих и процветающих людей.

Ночь приближалась, и костры в сиреневых сумерках горели ярким оранжевым пламенем. Пологи у юрт были откинуты, и внутри краснели жаровни. Земля казалась призрачным миражом. Неровные, пропыленные ветрами равнины были пронизаны тенями серого и лавандового цветов. Огромная тишина Гоби, казалось, упала из безбрежности на землю, и даже голос желто-серой реки терялся в этой тишине. Все ярче становились оранжевые языки небольших костров, все смелее они стремились вверх, а голоса людей, слабые и грустные в этом неземном светящемся воздухе пустыни, напоминали звуки, издаваемые сверчками. Точно крохотные черные сверчки двигались между кострами и юртами люди, погруженные в свою никому не нужную жизнь. Тени изуродованных ветрами пустынных деревьев с искривленными стволами извивались, как от страшных страданий, и казалось, что они надвигаются на лагерь, приближаются к нему, будто фаланги страшных вооруженных ужасным оружием безмолвных монстров, явившихся из кошмарных снов и готовых поглотить всех и вся.

Затем небо и земля вдруг погрузились во тьму, а потом сразу появилась огромная сияющая луна, она будто выплыла из-за западных холмов, без всякого предупреждения. Ее края были четкими и ясными, а не размытыми, как это бывает в странах с более влажным климатом. Земля и небо осветились резким светом. Он был бесцветным, но насыщенным. Расстояния стали более четкими, и тени — резко очерченными. Ряды неровных острых холмов, расположенных очень далеко от лагеря, казалось, лежат на расстоянии нескольких шагов. Каждый камешек и пылинка сверкали в резком неровном лунном свете. Громадные яркие звезды приблизились на расстояние вытянутой руки, а их свирепое сияние не мог приглушить даже свет луны. В этой вселенной черноты и сверкающей белизны прозрачные оттенки серого, остроконечные тени, пламя костров, подпитываемых кизяком, шевелились подобно удивительным и фантастичным языкам. И снова на землю с диким завыванием и неприятным отдаленным эхом обрушились ледяные ветра. Казалось, что они дуют с самой луны и приходят на землю на крылах ужаса.

Мужчины сидели у костров. Они громко и хрипло смеялись. Впервые за долгое время для них настал долгожданный праздник.

Суеверных монголов поразил рассказ о сгустке крови, зажатом в крохотном кулачке новорожденного сына Есугея. Это был знак от духов неба и воздуха, без сомнений, он указывал, что сын вождя не был обыкновенным младенцем. Он станет великим Ханом, а, возможно, и Ханом Ханов — великим Каганом, завоюет необъятные пастбища для своего народа, унизит и покорит жирных жителей городов, поставив их на колени. Воины сидели у костров в толстых халатах, плечи некоторых прикрыты овчинными тулупами, у некоторых воинов были куртки из толстой выделанной кожи с лакированными нагрудниками. Круглые темные лица воинов были густо намазаны жиром. Люди много пили и громко хохотали, повторяя снова и снова рассказ о сгустке крови в маленьком кулачке сына вождя. Старики ходили от костра к костру, наигрывая веселые мелодии на монгольском треугольном хуре, дрожащими голосами напевали легенды о грозных героях и предках славных монголов. В награду певцам доставались чаши саке, и они жадно его пили, вытирая жидкие бороденки морщинистыми руками. За освещенными кострами кругами царила темнота, пронизываемая светом луны. Оранжевый свет костров позволял увидеть темные щеки или жесткие складки губ, выдвинутые вперед подбородки, на которых иногда появлялись отблески огня, от него сверкали жестокие узкие глаза. Яркие краски круглого лакированного щита внезапно выхватывались из темноты, порой холодно мерцало изогнутое лезвие меча или кинжала. За линией костров неясно выделялись черные холмики юрт. Там суетились женщины. Они подносили мужчинам вино, баранину и лепешки. Женщинам позволялось сидеть позади воинов, неподалеку от костров. Ребятишки сражались друг с другом и с ловкими собаками за остатки еды, выискивая плохо обглоданные кости. Шум, хохот и музыка стремились к высоким бесконечным небесам, а ветер в ответ подгонял и вырывал из тьмы яркие языки пламени.

Было очень холодно, пришло время переезжать на зимние пастбища. Надо постоянно подбрасывать в огонь кизяк. Обычно у костров очень редко звучали песни о любви. В песнях, прославлявших силу и ловкость воинов, воспевали смелость героев, славные победы и крепкую мужскую дружбу. Песни эти с удовольствием слушали мужчины и иногда распевали их нестройным хором, и хриплые голоса звучали тогда с огромным воодушевлением.

Кюрелен оставался в юрте сестры, которая пеленала сына в мягчайшие шелка, и с удовольствием поедал из серебряной чаши сладости, сделанные из розового нектара и наполнявшие юрту божественным ароматом. Кюрелен, громко чмокая, облизывал пальцы и продолжал пожирать редкое лакомство. Потом тихонько пропел удивительно красивым голосом строку из песни, услышанной у костра:

Калека захохотал, а Оэлун нахмурилась. Раньше ее не возмущало, когда брат посмеивался над Есукаем, и она охотно смеялась вместе с ним, но теперь это ее раздражало. У нее засверкали глаза, и она сказала:

— Кюрелен, ты шумишь и волнуешь малыша!

Брат удивленно поднял брови и насмешливо произнес:

— Вот уж нет. Какая чудесная песня. Ты только послушай:

Оэлун сделала вид, что занята сыном.

Кюрелен хихикнул, огляделся, выискивая, что бы ему еще съесть, ухватил с серебряного подноса кусок вареной баранины с пахучими травами и стал с удовольствием откусывать сильными белыми зубами большие куски. Оэлун уложила ребенка, налила брату чашу саке. Тот взял чашу, но пить не стал. Какая-то тень омрачила его лицо. Он не сводил взгляда с сестры. В юрте стало тихо, и поэтому пение, крики и смех на улице казались еще громче. Юрта тряслась от порывов ветра. Малыш, лежавший среди гладких шелков, так энергично двигался, что почти освободился от тонкой розовой ткани.

Оэлун взглянула на сына и слабо улыбнулась. Взяв сына, она прижала его к груди, пытаясь завернуть в ткань, предназначенную для свадебного наряда туркменской принцессы.

— Вне сомнения, — заметил Кюрелен, — он станет Ханом Ханов.

Умная Оэлун не заметила в его словах насмешки, и глаза ее заблестели.

— Ты и в самом деле так думаешь? — воскликнула она.

Кюрелен хотел рассмеяться, но смех застыл у него на устах, калека опустил глаза и тихо сказал:

— Я в этом не сомневаюсь.

Сестра не услышала в его голосе иронии.

В тот самый момент в юрту вошли Есугей и его воины, чтобы взять ребенка, которому предстояло пройти обряд наречения новорожденного именем. Оэлун там не могла присутствовать, потому что была женщиной. Ребенка крепко спеленали, и личико у него покраснело от возмущения. Чтобы защитить его от ночного холода, Оэлун завернула его в небольшое покрывало из соболей.

Есугей — пьяный, возбужденный, молодой и прекрасный — дико сверкал глазами и громко требовал своего сына. Плечи хана украшала великолепная накидка из соболей, ранее принадлежавшая его отцу. Под ней был белый шерстяной халат с богатой вышивкой синего и красного цветов. Уши мехового малахая, немного съехавшего на затылок, были отвернуты вверх, и Кюрелен увидел, что по лбу Есугея ручьями течет пот.

Взяв сына из рук Оэлун, которая без желания рассталась с сыном, Есугей, не обратив никакого внимания на Кюрелена, пошел к выходу. Уже на пороге он услышал спокойный голос калеки:

— Есугей, твой сын станет Ханом Ханов.

— Ты так считаешь? Что еще, Кюрелен, можно ожидать от сына человека с серыми глазами? — Есугей обернулся, и его лицо загорелось от радости и гордости.

Кюрелен медленно поднялся, поскреб подбородок и сделал вид, что внимательно рассматривает младенца, начавшего вопить.

— Да, конечно, — бормотал Кюрелен. — Прошлой ночью мне снился странный сон. Я видел человека, сидящего на золотом троне посреди огромной юрты и окруженного сотнями благородных воинов с золотыми обручами на головах. Рядом с ним сидели принцессы из Китая и Самарканда. Это был Великий хан. Есугей, это был твой сын.

Улыбка расплылась по лицу Есугея. Казалось, он воспарил над землей, стал подбрасывать ребенка, не желая сдерживать торжества. Потом хан направился к выходу, но его снова остановил голос Кюрелена.

— Есугей, один из пленников — священник, а другой — святой человек из Китая. Я видел, как священник о чем-то беседовал с твоими людьми. Это очень плохо. Людям в голову могут прийти разные ненужные мысли. Прикажи пленникам замолчать под угрозой смерти.

Есугей недовольно нахмурился:

— Народ моего отца верил в разных богов, и это не приносило никому вреда.

Кюрелен несогласно покачал головой:

— Только не эти люди. Я насмотрелся на таких священников в Китае. Они сеяли смуту! Император был терпимым и мудрым человеком. Но иногда люди мудрость принимают за слабость. Так бывает среди наглецов. Императору пришлось прибегнуть к силе, чтобы обуздать людей, которых подбили к волнениям христианские священники. Говорят, что он рыдал, отдавая приказ. Когда я был в Самарканде, мне и там приходилось видеть подобное…

— Ты слишком много видел, — резко прервал его Есугей и вышел из юрты, неся на руках сына.

В юрте воцарилась тишина. Потом Кюрелен, вспомнив последние слова Есугея, тихо прошептал:

— Никаких сомнений. Нет никаких сомнений, — и грустно покачал головой.

В самое темное время ночи, перед самым рассветом, шаман начал предсказывать судьбу Темуджина. В центре между юртами развели высокий костер, вокруг него собралось великое множество народа, чтобы послушать предсказания и стать свидетелями странного действа, которое умел устраивать шаман, вызывая в их воображении удивительные видения. Мало кому приходилось увидеть сотворенные шаманом чудеса, и кое-кто даже сомневался, что он умеет их творить, поэтому, когда разнесся слух о грядущих чудесах, со всех сторон к главному костру потянулись люди. Брошенные костры постепенно затухали, угли мерцали подобно далеким звездам, а вскоре ярко горел только один костер.

Кюрелен много выпил, но его, казалось, не брал хмель. Чем больше он пил рисового вина, тем вроде бы яснее становился его разум — калека ясно видел все происходящее вокруг. Однако потом он стал страдать от громких звуков, причинявших ему физическую боль, они ранили, как ранит кожу горячее железо. От ярко освещенных предметов появилась резь в глазах, и он опустил гудящую голову на колени. Кюрелен даже не почувствовал, как монах Джелми прикрыл его плечи своей меховой накидкой. Священник Селджукен пришел в себя после пьяного сна, сел, потер глаза, а потом снова навалился на еду.

Неожиданно у костра воцарилась тишина, и тогда с места поднялся главный шаман Кокчу. Взгляд его был устремлен к небесам. Отец шамана был гордым великим монгольским вождем из благородного рода. Кокчу — красивый высокий и худой мужчина — унаследовал от него не только сверкающие черные глаза, но и умение убеждать людей. На удлиненном и очень смуглом лице с носом, напоминающим клюв, с большим ртом, кажется, навсегда застыло жестокое, упрямое выражение. Это было лицо варвара. Широкие черные брови резко поднимались к вискам, придавая лицу дополнительную красоту и жестокость. Кокчу носил высокий, острый колпак, узкий и плотный, концы которого обрамляли лицо и свешивались подобно шарфу на плечи и прикрывали две толстые черные косы. Тело шамана до талии облегала короткая светлая шерстяная куртка с вышитыми синими, красными и желтыми узорами, изображавшими тайные знаки. Он постоянно прятал руки в ее длинных и широких рукавах. Юбка из синей шерсти с тяжелыми складками прикрывала войлочные сапоги, которые расшила чудесными узорами какая-то влюбленная в него женщина. Кокчу вытащил ладони из рукавов, и на запястьях зазвенели золотые браслеты, украшенные бирюзой.

Кюрелен с интересом разглядывал шамана. Он подумал, что при иных обстоятельствах мог бы оказаться на месте шамана, временами ему даже нравились разговоры с Кокчу, который обладал острым умом и мог рассуждать о чем угодно.

Если бы Кюрелен в открытую не насмехался над духами, в которых, между прочим, совершенно не верил Кокчу, они с шаманом могли бы стать закадычными друзьями. Порой они неплохо проводили вместе время, но абсолютно не доверяли друг другу. Как заявлял Кюрелен, среди обитателей орды они оставались единственными разумными созданиями.

Сегодня Кокчу поклялся, что навсегда перестанет насмехаться над Кюреленом.

Кокчу, смотря в небо, почтительно сложил ладони перед грудью, губы его шевелились, казалось, что он по грузился в религиозный экстаз. Окружающие почувствовали то же самое. Все, кроме Кюрелена и Джелми. Воины закатывали глаза так, что во тьме сверкали только белки глаз. Меховые шапки сползали на затылок, полуоткрытые губы обнажали зубы, сверкавшие, как у хищников.

Кюрелен склонился к Джелми и прошептал:

— Ты никогда не видел ничего подобного! Смотри внимательно!

Джелми вежливо улыбался и глядел на шамана, которого окружали сверкающие глаза, ждущие зрелища. Джелми держал в руках молитвенное колесо и в задумчивости его поворачивал. Потом Джелми прошептал:

— Бог может проявляться во многих формах, и дела этого человека — одна из подобных форм.

Кюрелен поджал губы, но ничего ему не ответил.

Тем временем Кокчу медленно поднял руки. Его темное лицо посерело, и по нему покатились серебряные капли пота, на шее жилы натянулись, как веревки. Всем окружающим было ясно, что он находится в странном напряжении. Сначала из уст шамана раздавались тихие молитвы, затем голос его окреп, стал высоким и истеричным:

— Духи Вечного Синего Неба! Я призываю вас! Вы даровали нам младенца мальчика и одарили его силой и красотой. Вы вложили ему в руку особый знак! Человеку не дано заглянуть в будущее, но мы желаем оказать этому ребенку надлежащие почести и поэтому молимся, чтобы вы дали нам знак его силы и загадочной судьбы! — Капли пота медленно стекали по лицу шамана. Красные прожилки появились на белках глаз. Он молча, не мигая, смотрел в небеса. Кокчу задрожал, судорожно сжал кулаки. Напряжение усилилось, оно волновало и пугало людей. Внезапно потух костер — от него остался лишь большой круг красных угольков. Они словно очертили кровавый круг, а в нем стоял шаман. Верхняя часть тела у него была в полутьме, а колени подсвечивались красными бликами…

В толпе раздался шепот. Кюрелен наклонился вперед и смотрел на угли, на которые были устремлены взгляды воинов, на их лицах отражался страх и отвращение к тому, что они могут увидеть. Калека ничего не видел, кроме раскаленных докрасна углей. Он взглянул в сторону Джелми. Тот тоже внимательно глядел на угли, и лицо его было бледным и напряженным. Священник Селджукен, открыв рот, тоже таращился на угли.

— Этого не может быть! — недоверчиво бормотал Кюрелен, а потом замолчал. Он увидел, что среди вспыхивающих и потухающих огоньков костра возникают очертания каких-то существ, и по спине Кюрелена пробежал холодок.

Сначала изумленным глазам предстал горный лев, лежащий на брюхе. Это был огромный лев. Голова была гордо откинута назад, и красные глаза горели от злобы и храбрости. Кюрелен видел напряженные лапы, белые клыки и острые когти. Вокруг сильного тела обвилась толстая кроваво-красная змея. Калека даже мог различить рисунок ее чешуйчатой кожи. Змея не пыталась сокрушить льва. Нет, она его спокойно обвивала, и ее плоская голова лежала на голове льва. Сверкали неприятные прозрачные зеленые глаза, и постоянно мелькал черный раздвоенный язык. Лев и змея лежали вместе спокойно, и в их глазах можно было увидеть загадку и неземную задумчивость. У них был одинаковый ритм дыхания: тело льва и кольца змеи поднимались и опускались одновременно. Возле них, глядя в небо, стоял шаман с посеревшей потной кожей. Его губы были приоткрыты, он задыхался.

Кюрелен почувствовал, как у него зашевелились на голове волосы, и отпрянул назад, разум его не желал верить увиденному.

— Этого не может быть! — громко и возмущенно заявил калека.

Он наклонился вперед, чтобы лучше разглядеть льва и змею. Эти твари почувствовали его недоверие, повернули свои головы и уставились на него. Он слышал шипящее дыхание, видел влажные клыки.

Сердце у Кюрелена начало гулко биться от ужаса.

Шаман, задыхаясь, начал говорить монотонным голосом:

— Духи вечные и ужасные, вы ответили на мой призыв и подали нам знак! Этот ребенок — силен и страшен в ярости, как горный лев, он, подобно змее, мудрый и все охватывающий. Ему не сможет противостоять ни один человек! С ним не может спорить ни одно создание воздуха, земли и гор!

По телу Кюрелена стекал холодный пот, и он все сильнее наклонялся вперед, не имея сил отвести взгляд от ужасных созданий, находящихся в кругу тлеющих красных углей. Он чувствовал, что они его видят и понимают. Их понимание было подобно безразличной к жертве смерти. Кюрелен ощущал себя лицом к лицу с сверхъестественными созданиями, находившимися за гранью реальности и здравого смысла. Они представлялись ему порождением больного воображения, они угрожали человеку, но он против них не мог ничего сделать. Если бы он видел подобное хотя бы раз, он мог и сам погрузиться в пучину безумия.

В сознании Кюрелена больше ничего не существовало. Только он и призрачные видения, явившиеся из ночных кошмаров в реальность. Откуда-то издали до него доносился монотонный голос шамана.

Кюрелен не сводил взгляда с глаз неземных созданий, и они смотрели только на него, мерно дыша, и сквозь их прозрачные тела можно было видеть вспыхивающие угли. «Я должен с ними сражаться, — подумал он, — сказать, что они не существуют, что они — только гадкие проявления отвратительной души шамана». Едва он подумал так, как ощутил, что создания словно уставились на него с ненавистью и угрозой. С невероятным усилием он отвел взгляд от огня и посмотрел на шамана, и тут сердце его замерло: глаза шамана были устремлены на него, но как только взгляды шамана и калеки встретились, Кокчу откровенно насмешливо улыбнулся.

Кюрелен скривил бледные губы, повернулся к Джелми.

— Они не существуют, — услышал Кюрелен собственный голос.

Монах даже не повернул в его сторону головы.

— Нет, они существуют, — услышал Кюрелен шепот монаха, лицо которого выражало глубокую скорбь и отчаяние. — Правда, они — порождение души злого человека. Но зло существует и помимо душ дурных людей, его с помощью разума можно вызвать наружу. Мечтой, сном остается только добро!

Шамана в тот момент пробирала дрожь.

— Мы вас видели, Великие Духи! — произнес он тихо.

Он без сил опустил руки, голова его упала на грудь.

Кюрелен не мог поверить собственным глазам: странные создания зашевелились, их очертания расплылись — на месте льва и змеи через мгновение осталась кучка тлеющих углей.

Их прозрачные глаза в тот последний момент словно о чем-то предупреждали Кюрелена, и когда угли почернели, он ощутил в душе неясный страх.

Воины глухо застонали. Их охватил ужас. Они что-то кричали, но невозможно было разобрать слова. Кокчу заулыбался. Он уселся у костра, спрятал ладони в рукава и о чем-то задумался. Встретив взгляд Кюрелена, он с тайным значением улыбнулся.

«Ты всего лишь мошенник», — подумал Кюрелен. Он не сомневался, что шаман его отлично понял, и разозлился, увидев презрительный взгляд противника.

Кюрелен с трудом приходил в себя после длительного забвения. Он лежал с закрытыми глазами, слышал отдаленный сухой хрип, дрожал всем телом. Юрта содрогалась от порывов ветра, бросавшего в стены пригоршни пески и снега.

«Вот и настала зима, и мы переезжаем на зимние стоянки», — подумал он, и от этой мысли калека сразу открыл глаза. В юрте царил полумрак, горящая жаровня испускала клубы пахнущего кизяком дыма. Кюрелен с трудом различал очертания своих любимых резных дорогих сундуков и висевшие на стенах юрты прелестные китайские шелка, на которых были изображены дивные птицы, цветы и черные иероглифы. Снаружи слышались выкрики женщин, раздраженные вопли верблюдов и ржанье лошадей, мычанье стада и блеяние овец, далеко разносившиеся в морозном сумеречном воздухе.

Он попытался приподняться, но тут же ощутил острую боль: правая рука была обмотана материей и накрепко привязана к телу. Голова, казалось, состояла из отдельных дико болезненных частей, а перед глазами плясали багровые огни. Боль, пронзавшая тело, кажется, заставила его припомнить ту ночь, когда пытался спасти жизнь буддистского монаха. От отчаяния он застонал, и тут же услышал рядом тихий шорох. Кюрелен с трудом повернул голову — рядом на корточках в полутьме сидела женщина. У него замерло сердце.

— Оэлун! — слабым голосом прошептал он. Женщина придвинулась к нему поближе.

В этот момент он понял, что перед ним не сестра, а совсем другая женщина. В неясном свете он разглядел девушку, которую отдал ему Есугей в ту ужасную ночь. Девушка ему улыбнулась и приложила прохладную руку к его лбу. От ее тела и одежды исходил горячий пьянящий запах юного немытого тела, терпкий, подобный запаху плодородной земли весной. Неизвестно почему Кюрелену стало дурно, и он даже зажал ноздри.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Шасса, — робко ответила девушка.

Кюрелену внушал отвращение откровенный запах молодой женщины, от которого у него кружилась голова, но он попытался улыбнуться Шассе.

— Я был… в таком состоянии… долго?

— Да, хозяин, очень долго. На небе светили и уходили три луны, и с тех пор, как они… принесли тебя в твою юрту, мы уже давно в пути. — Потом Шасса добавила: — У тебя были сильные повреждения, хозяин.

— Могу себе представить, — поморщился от боли Кюрелен.

Снаружи звуки сделались громче, а Кюрелену стало совсем дурно от вони, жары и дыма, наполнявших юрту.

— Отбрось быстро полог, — задыхаясь, приказал он.

Девушка немедленно выполнила приказ, и бурный ветер ворвался в духоту, пламя жаровни заметалось алыми языками. Серый дым свивался в кольца, подобно серо-синеватым пугающим духам. Воздух, проникавший в юрту, казался чистым и имел удивительный привкус горной воды. Кюрелен сделал глубокий вдох, и в груди у него что-то захрипело. Шасса сидела у полога, поглядывая на мужчину через плечо, и взгляд у нее был терпеливый и тревожный. От полога по полу юрты потянулись длинные полоски снега, белой молью снежинки разлетались по юрте.

Вдруг юрта вздрогнула и зашаталась: это Есугей со своими воинами решил не останавливаться на ночь. Крики снаружи стали сильнее. Скот дружно заржал, замычал и заблеял. Деревянные оглобли напряглись и заскрипели. Стонали огромные деревянные колеса, двигаясь по девственно белому снегу, по ледяному насту. Ветер в ярости дул еще сильнее. Кюрелен покачивался и перекатывался на своем ложе. Лицо его искажала боль, чтобы не стонать, калека с силой прикусил нижнюю губу. Девушка закрыла полог и уселась рядом с ним. Угли в жаровне потрескивали, рассыпая вокруг золотистые искры.

— Моя сестра Оэлун приходила ко мне? — спросил Кюрелен, открыв глаза и улыбнувшись Шассе.

— Да, хозяин! Когда я спала, она с малышом сидела рядом с твоим ложем.

— О! — от радостного известия у Кюрелена даже немного порозовело лицо.

— Сюда, хозяин, часто приходил шаман, пытался колдовать.

Кюрелен тихо рассмеялся, а потом нахмурился, решив обдумать все случившееся. Он осторожно потрогал свои раны и решил, что остался жив благодаря хорошему уходу. Шасса склонилась к нему. Он взглянул ей в лицо, и она, покраснев, быстро отвернулась, а Кюрелен горячей ладонью погладил ее руку.

— Шасса, ты хорошо за мной ухаживала, но тебе, возможно, не стоило этого делать, — сказал он, улыбаясь, поскольку верил, что лучше поблагодарить человека за оказанную услугу — ему приятно, а от тебя не убудет… Жить станет легче обоим — и тому, кто лгал, и тому, кто слушал его ложь.

Девушка обрадовалась и очень смутилась. Во взгляде, устремленном на Кюрелена, можно было прочитать все, что творилось сейчас в ее невинной простой душе. И Кюрелен с удивлением почувствовал, что ему стало стыдно.

В этот момент скрипящие и скрежещущие юрты с грохотом застыли на месте новой стоянки, и мужчины начали громко отдавать команды. Шасса немного откинула полог, чтобы узнать, в чем дело. Ночь стала совсем черной, окутав непроницаемый хаос, и факелы, подобно узким мятущимся вымпелам, порой выхватывали из темноты озабоченные лица, полог чужой юрты или круп коня, над которым поднимался пар. Шасса спросила у проходящего мимо мужчины, в чем дело, и тот ответил, что орда остановилась на ночевку. Дул сильный ветер, и было опасно продвигаться мимо глубоких впадин, заполненных рыхлым снегом так, что из-под снега виднелись только очертания черных острых каменных зубов, торчащих в этой страшной пасти, в которой могли исчезнуть не только животные, но и огромные юрты.

Темноту заполнили выкрики мужчин, тревожные звуки, издаваемые животными. Все пытались побыстрее устроиться на ночлег. Шасса подбросила еще кизяка в жаровню и, склоняясь над нею, пыталась поярче раздуть огонь. Фигуру девушки скрывала одежда из толстого войлока. Огонь отражался в глазах девушки, и Кюрелен подумал, что они напоминают ему глаза робкого, дикого и совершенно неприрученного зверька. Свалявшиеся волосы падали ей на лоб, длинными прядями висели вдоль округлых щек.

Кто-то снаружи попытался откинуть полог, и Шасса пошла к выходу. У Кюрелена замерло сердце. Но к нему пожаловала не Оэлун. Пригнув голову, закрытую высоким остроконечным колпаком, в юрту шагнул шаман. Он был закутан в меха и напоминал высокого медведя, стоящего на задних лапах. Подойдя к Кюрелену и обнаружив, что к тому вернулось сознание, шаман улыбнулся. Кюрелен скорчил удивленную рожу:

— Ты видишь, Кокчу, твое колдовство не смогло меня убить!

Шаман, продолжая улыбаться, ничего не ответил Кюрелену, уселся на пол рядом с ложем. Старые враги молча уставились друг на друга. Наконец шаман важно заговорил:

— Я оказался удивительным врачевателем, и ты — тому яркое подтверждение. Пройдет, однако, еще много времени, прежде чем ты полностью излечишься. Отдыхай и ни о чем не думай, — сказав это, он, наклонившись к Кюрелену, спросил: — Ты испытываешь сильную боль?

— Боль — расплата за то, что к тебе вернулось сознание, — также важно ответил Кюрелен.

Оба переглянулись многозначительно.

— Как мой племянник? Оказывают ли ему духи свое расположение? — поинтересовался Кюрелен.

— Могу тебя в этом уверить, — серьезно подтвердил Кокчу и закатил глаза вверх.

Кюрелен поморщился.

— Ты, наверно, доволен? — Он осекся, поняв, что далее ему не следовало произносить ни слова.

Кокчу торжественно кивнул. Казалось, он колебался.

Кюрелен как ни пытался, но не заметил в нем враждебности, зато ощутил, что этого человека также мучает одиночество, как и его самого. На мгновение в нем проснулась жалость к шаману, которая немедленно сменилась ненавистью, но миг спустя он почему-то решил, что эта ненависть к самому себе, в чем тут же смог убедиться, услышав слова Кокчу:

— Мы с тобой, Кюрелен, понимаем друг друга. Мы — люди среди животных и можем смеяться вместе.

Кюрелен усмехнулся:

— Но ты отказал мне в удовольствии посмеяться над тобой!

Кокчу забавно поджал губы.

— Отчего же, ты можешь надо мной смеяться. Я только прошу не делать этого на людях, — Кокчу низко склонился к Кюрелену и прикоснулся к его груди: — Послушай, Кюрелен, ты жил в Китае, там много умных людей. А тут обитают лишь звери! Почему бы тебе не поискать более подходящие цели для своих насмешек? — Голос у него был полон горечи, а глаза сверкали презрением.

Кюрелен взглянул на него, хотел ответить, но внезапно потерял дар речи от смущения. Шаман поднялся и отряхнул свои меха, потом взглянул на Шассу, скорчившуюся у огня. Девушка посмотрела на шамана глазами испуганной собачонки.

Кокчу провел ладонью по ее длинным волосам и с добрыми интонациями в голосе сказал:

— Шасса, ты хорошо ухаживала за хозяином.

Шаман покинул юрту, не сказав Кюрелену больше ни слова. В юрте после его ухода воцарилась пустота, будто он унес с собой какой-то важный компонент воздуха. Кюрелен закрыл глаза. Он кипел от ярости и унижения. Когда к нему робко приблизилась Шасса, предлагая чашу кобыльего молока, он отшвырнул ее руку и резко покачал головой.

Видимо, Кюрелен заснул, потому что когда он проснулся, Шассы не было в юрте, а рядом с ложем молча сидела Оэлун. Она откинула на плечи капюшон, и ее великолепные черные волосы обрамляли красивое лицо. Серые глаза мягко светились. Оэлун протирала тряпочкой его лицо, и он ощущал нежный аромат благовоний, налитых в чашу с теплой водой. Когда сестра поняла, что он проснулся, она на миг коснулась его щеки своей округлой теплой щекой. У Кюрелена защемило сердце, а потом начало биться в бешеном ритме, причиняя ему боль.

— Оэлун! — тихо прошептал он и двумя руками прижал ее теплую ладошку к своей груди.

Сестра ощутила биение его сердца, улыбнулась и покачала головой:

— Тебе повезло, что я родила сына и смогла умолить моего мужа, чтобы тебя оставили в живых, — сказала Оэлун, на миг переведя взгляд на извивающийся меховой сверток, лежавший рядом с братом. — Он был уверен, что ты собирался лишить его жизни, и мне пришлось потрудиться, чтобы переубедить мужа. О, Кюрелен, тебе следует быть осторожнее!

— Что ты ему сказала, Оэлун?

Она засмеялась.

— Я ему объяснила, что это невозможно, что у тебя недостанет мужества, чтобы прикончить даже мышь!

Брат и сестра засмеялись вместе, казалось, в юрте стало теплее и уютнее, будто там воцарились радость и покой.

— Братец, еще раз повторяю, ты должен быть осторожнее, — сказала Оэлун серьезно. — В следующий раз я, может быть, не смогу его уговорить.

Она взяла в руки шевелящийся меховой сверток, из которого слышались громкие протестующие вопли. Оэлун развернула несколько слоев шерстяной материи, и Кюрелен взглянул на младенца. Только теперь он понял, как долго был болен! Мальчик грозно сверкал большими серыми глазами, круглую его голову покрывали ярко-рыжие волосы, а губы рдели, как плоды граната. Оэлун положила младенца рядом с Кюреленом, крепкий малыш и калека внимательно разглядывали друг друга. Кюрелен казался пораженным.

— Забери его, — усмехнулся он. — Глаза детей видят людей насквозь.

Оэлун взяла сына на руки, отошла от ложа брата и, сев на резную скамейку, стала кормить младенца, который, громко засопев, прильнул к полной груди. Огонь красноватым ореолом окружил мать с младенцем, они будто обрели иную жизнь и силу. Кюрелен почувствовал, что против своей воли он вовлечен в некое таинство, на него повеяло покоем и благодушием.

Закончив кормление, Оэлун, укутав Темуджина, рассказала брату о своей жизни. По ее словам, ей жилось теперь полегче. Есугей нечасто приставал к ней — он был сильно увлечен своей второй женой-караиткой, которая уже ждала ребенка, и шаман обещал Есугею второго сына. Оэлун, вопреки обычаям, не позволяла караитке появляться в своей юрте. Есугей, как понимал Кюрелен, побаивался Оэлун, так как она заметно отличалась от остальных женщин орды.

Оэлун замолчала, положила задремавшего ребенка рядом с братом, и они долго не сводили друг с друга взглядов. Внезапно снаружи громко залаяли собаки и поднялся жуткий шум. Кюрелен почувствовал, как ребенок вздрогнул от шума, а потом захныкал. Темуджин широко открыл серые глаза, в них светился страх.

— Он боится лая собак, — улыбнулась Оэлун. — Услышав лай, он начинает дрожать, даже если я держу его на руках.

Кюрелен ее не слышал. Он думал о том ужасном видении, которое, как ему казалось, на миг отразилось в невинных младенческих глазах, и оно никак не было связано с лаем собак.

Много раз, подчиняясь неизбежной смене времен года, Кюрелен путешествовал по горам, пустыням, степям и долинам, удирая от зимы к теплым ветрам и зеленым пастбищам, и каждый раз он вновь все открывал для себя. Его удивительным образом завораживали устрашающие просторы, необоримое одиночество и ощущение, что только небольшой отряд путников остался в живых во всеобщем хаосе порывов ветра, снега, холмов и первозданной природы. От вида этих картин у него перехватывало дыхание. Он даже перестал ощущать свою боль, будто страсть и борьба природных стихий освободили его от собственных мук. На некоторое время он освободился от грустных ощущений и переживаний, и его сознание стало частью Вселенной. Оно было не таким четким, и ему сделалось гораздо легче.

Окружающая дикая природа Кюрелена пугала. Временами он с трудом боролся с желанием присоединиться к хору невидимой волчьей стаи и громко вопить в унисон с ураганными ветрами, хрипло стонать, вторя шорохам погибших тополей, елей и сухой высокой травы. Когда на фоне серого горизонта появлялись странные силуэты скачущих верблюдов, он громко их погонял, чувствуя себя их непременной частью. Он ощущал ветер и укусы льдинок, проникающие сквозь свалявшийся мех, чувствовал напряжение сильных мышц, осознавая жестокость борьбы живых существ с силами природы.

Как только Кюрелен смог с трудом сползать с постели, он, закутавшись в войлочные халаты, накрывшись меховой накидкой, выбирался из юрты и, усевшись на настил рядом с Шассой, смотрел, как она, стоя на скрипучем настиле, управляет быками. Девушка задыхалась от порывистого ветра, несущего с собой острые песчинки и колючий снег. Юрты, скрепленные между собой, скрипели и дергались. Кюрелен подолгу молча просиживал у входа в юрту, он не шевелился, дышал с трудом, вглядываясь пристально в неспешно проплывающие мимо пейзажи.

Иногда ему в голову приходили мысли о том, как уютно и тепло горожанам за толстыми стенами, перед ярко горящим огнем. Как хорошо, когда все усилия твоей души сосредоточены на восхищенном любовании великолепно выписанным на кусочке желтого шелка листом или чудесным рисунком на стенках серебряной чаши, когда можно слушать благозвучные стихи, беседовать с друзьями, интересующимися старыми манускриптами или философией. Прекрасно, когда тебя восхищает фраза, лучше которой никто и ничего не может придумать, или звуки музыки, сладким эхом замирающие вдали. Чудесно верить в то, что искусство дороже жизни, что предназначение человека заключается в поисках совершенства. Теперь он мог сказать, что поиски совершенства ведут к смерти, искусство — лишь бледное отражение состояния души, а философы и ораторы — жрецы конца! Человек-актер — труп! Человек-индивидуал — потерянный человек! Если человек откажется от души, он сможет получить настоящую жизнь, станет понимать Вселенную и принимать активное участие в жизни и таким образом обретет настоящую радость.

Кюрелен постоянно думал о сущности жизни и основе бытия. Опасности и раздоры — спутники человека. Тот, кто лишает людей этого, запирает их в безопасности толстых стен, делает из них братьев болтливых мартышек, обряженных в шелка, импотентов-евнухов, слепых ремесленников, изготавливающих золотые браслеты, и задыхающихся полировщиков драгоценных камней.

Орда с трудом продвигалась на юг. Черные округлые юрты, на деревянных настилах, подрагивали и скрипели, их тащили сильные задыхающиеся от напряжения волы. Под их копытами, под колесами хрустел слежавшийся наст. Дорога постоянно петляла, холмы отходили назад, издали напоминая рога чудовищных баранов. Иногда далеко на безбрежной равнине можно было разглядеть острые холмы, а рядом с тропой не было видно ни деревца, ни камня. На равнине шуршали от ветра серые высокие высохшие травы, и их покрывал падающий снег. Орда двигалась мимо стонущих серых лесов, мимо мест, где когда-то жили и погибали люди, а теперь обитали юркие ящерицы и небольшие степные животные. Юрты неспешно проезжали мимо иссеченных ветрами каменных стен, почерневших от времени, спускались в широкие долины с замерзшими ручьями, окруженными серыми запорошенными снегом кустами, с громоздившимися в вечном беспорядке огромными валунами и каменными колоннами, изваянными самой природой. Их силуэты отражались в замерзших небольших озерцах, похожих на разбитые зеркала. Очень редко в сером тусклом небе появлялись одинокие ястребы или другие хищные птицы, которые медленно размахивали сильными крыльями, а потом исчезали из вида.

Птицы во время полета не издавали ни звука. Даже сильный ветер, казалось, пытался приглушить свои порывы. Он перекатывался через неподвижно застывшие скалы, холмы и долины, подобно огромной тени судьбы, подчеркивая царившее вокруг безмолвие.

В огромной безбрежности медленное движение орды на юг напоминало продвижение муравьев по горным тропинкам. Крохотные и упорные они пропадали между неровными уступами скал, появлялись на плато, устланных полуразрушенными камнями, ползли к горизонту, исчезая в сером полумраке бесконечного неба.

Одна за другой юрты появлялись из земных впадин, грохотали и покачивались, с трудом взбирались на возвышенности. Так и двигалась вперед, преодолевая препятствия, орда, небольшое человеческое сообщество, как будто находящееся в единой огромной утробе. Людей, управляющих юртами, не страшили пустые степи, нагромождение камней и застывший лед ручьев и речек. В душах кочевников всегда горело одно стремление, и они, словно птицы, подчинились инстинктам, а не разуму.

Время от времени на людей обрушивались снежные бури, покрывая ледяной коркой юрты, оглобли и колеса, слепя быков и волов, лица монголов. Временами космическая тишина нарушалась странными громовыми раскатами. Кочевники в ужасе останавливались, прикрывали уши руками и шептали молитвы, а потом продолжали свой путь на юг.

Иногда в небе размытого серо-голубоватого цвета за слоем слой собирались облака, а их нижний край слегка серебрился. Днем немного оттаивала бедная растительность, и ее с жадностью поедали стада овец и коров, лошади и верблюды. Гряды гор и возвышенностей, окружающих долины, порой окрашивались яркими желтыми и пурпурными оттенками, а во время заката к ним присоединялись и сочные розовые цвета.

Глубокие лощины, неровные, извивающиеся, продуваемые ветрами, могли удержать снег только на самом дне. Жалкая пустынная растительность покрывала сухую землю, смешанную с мелкими камешками. Путники все чаще натыкались на жалкие, заброшенные оазисы, шаг за шагом продвигались вперед, старались ускорить движение.

Иногда издалека до Кюрелена, подолгу ночами засиживавшегося у входа в юрту, доносились ужасающие завывания волков — это были голоса дикой, бесконечной Вселенной.

Кюрелен знал, что вскоре предстоит встреча с другими племенами, следующими на юг. Все пытались добраться до пастбищ к северу от песков Гоби, и пока там всем хватало места. Люди думали, что пастбища столь велики, что все могут ими пользоваться, поэтому относились к другим кочующим ордам вполне спокойно, не проявляя враждебности. Мальчики из разных племен ловили рыбу вместе с молодыми монголами из племени Есугея. По утрам и вечерам им приходилось проламывать лед на реках, чтобы получить хороший улов. Бывало, они даже делились с людьми из другой орды едой, доводилось им по случаю заключения смешанных браков устраивать и совместные пиры. Молодые воины с удовольствием выясняли, кто же из них сильнее. Ощущение того, что они избавились от опасности, добавляло сочных красок веселью и пирам.

В плодородных долинах между реками Онон и Керулен зимы были относительно мягкими, а отощавшему скоту хватало корма.

Племя Есугея считало своими пастбища, простиравшиеся примерно к востоку от озера Бай-Кул.[4] В этих местах оно могло охотиться на диких зверей. Жизнь была нелегкой, и временами, когда скота в стадах оставалось мало, людям приходилось месяцами питаться кумысом и поджаренным просом. Охотники уходили далеко от стоянки, спали в снегу, не разжигая костров, чтобы взять хоть какую-нибудь добычу.

Ближе к весне отношения между племенами обострялись, и часто происходили стычки, которые завершались кровавым побоищем. Тогда же молодые воины проводили бессонные ночи, сторожа орду от внезапного нападения или собираясь в отряды, чтобы угнать заблудившийся скот соседей. Иногда люди по нескольку дней не видели никакой пищи, самые слабые гибли от холода.

Однако весной жизнь менялась к лучшему. Кобылы, овцы, коровы отъедались на зеленой и сочной траве, приносили жеребят, телят и ягнят, начинали давать много молока. Члены племени нажирались до отвала. Затем начинался долгий путь на летние пастбища. Он был немного полегче, и люди чувствовали себя веселее.

Вожди племени честно разделяли трудности и голод со всеми остальными членами своей орды. Но воинам все-таки приходилось полегче, ведь от их сил и выносливости зависело существование всех членов племени. Беременные женщины иногда получали дополнительную еду, однако обычно они с детьми могли только доедать то, что оставалось в котелках. Время, когда начиналось весеннее путешествие, — было для всех счастливым. Восстанавливались и дружеские отношения с соседними племенами. Голод уничтожал любовь, терпимость и дружбу, возможно, поэтому его затем с такой радостью топили в потоках свеженадоенного молока, и он оказывался подмятым под копытами новорожденных жеребят, телят и ягнят! Воины, почувствовав прилив свежих сил, ощущая себя живыми и обновленными, томились от похоти и начинали охотиться за женщинами чужих племен. Они, ликуя, возвращались в родную орду, а позади них в седлах рыдали новые пленницы. Обычно подобные поступки не приводили к жестоким ссорам с соседями. Женщины были нужны сильным мужчинам, а, как известно, победителей не судят. Женщины понимали, что если их желают, сражаются за них, пытаются украсть, — значит, они стоят того!

Закончилась зима сияющих алых заходов солнца над замерзшими озерами и белой пустыней. Ночью звезды светили мягче, и луна казалась такой светлой. По пути к летним пастбищам люди наблюдали красные стены и скалы на фоне темно-синих небес, а реки иногда несли «кровавые» воды, окрашенные растворенными в них частицами красной глины. Травы и кустарник сияли всеми оттенками зеленого нефрита, а в пустыне расцвели миллионы ярких цветов. Иногда под дыханием свежего ветерка пригибались к земле и снова поднимались снежно-белые цветы, а синие, розовые и золотистые лепестки взлетали над плато и вершинами пологих холмов, подобно стае экзотических бабочек, а затем устилали землю, как огромный яркий ковер. Домой возвращались неспешно, потому что стада должны были подкормиться, а люди не желали торопиться. Часто по вечерам небо разрывали вспышки молний, а земля трепетала и дрожала от оглушительного эха грома. Вся растительность — начиная от изуродованных кустов и жесткой травы Гоби и до густой травы и ярких цветов — внезапно предалась оргии жизни, и чудилось, что в воздухе раздавалось шуршание быстрорастущих растений, пробивающих толстую, плотную корку земли, казалось, что трава буквально на глазах выросла до колен. Юрты колыхались, скрипели и подпрыгивали, двигаясь по безбрежному зеленому морю. Ветер нес с собой манящие запахи. Иногда на землю падали плодородные дожди, и капли вонзались в нее, как толстые серые копья, а временами превращались в плотные стеклянные стены. От пахучих пряных запахов можно было потерять сознание. Теперь по ночам костры становились центрами веселья, воины громко пели песни и хохотали, сами рассказывали и внимательно выслушивали разные невероятные истории и легенды.

Кюрелен с радостью отправился вместе с остальными на север. Теперь у него на коленях сидел крепкий малыш Темуджин. Они вместе проводили много времени, сидя на настиле у входа в юрту. Казалось, что мальчику нравился дядя, и он часто смеялся. Иногда к ним присоединялась Оэлун, которая опять ждала ребенка и часто жаловалась на свое здоровье. Весна сильно действовала на Есугея, у которого к тому времени появилась парочка новых жен.

Солнце нежно поглаживало теплыми пальцами изуродованную больную спину Кюрелена, ребенок резвился у него на коленях или хохотал, разрывая ручками охапки сладко пахнущих цветов, собранных для него служанками. Иногда его серые глаза темнели, а в чертах лица неожиданно проявлялась примитивная жестокость пустыни, гор и равнины.

Кюрелен много раз одолевал этот путь, всегда с нетерпением ожидал встречи. Среди красных скал и колонн храмов, высеченных ветрами и ливнями из громады камня, тоже красных, как кровь, он всегда выглядывал высокий гранитный холм серо-стального цвета. На жгуче-синем небе скала напоминала профиль спящего великана, который никак не мог проснуться, и лицо которого, обращенное к ветрам и буре, смотрело в небеса. В вечной позе было нечто ужасное и даже отвратительное, думал Кюрелен. Ему эти скалы напоминали дух пустыни, дух судьбы и смерти. Возможно, думал калека, это «создание» погружено в вечный сон, но, вероятно, оно все-таки пробуждается через длительные интервалы времени, и тогда злобно посматривает на мир и, оставив на земле зло и жестокость, снова на века погружается в сон.

Много лет спустя он вспомнил об этом каменном великане, о дремлющей судьбе, когда взглянул в лицо Темуджина.

Выпуклая чаша земли светилась глубоким пурпурным светом, а отдельные яркие полосы желтого цвета отражались и текли с запада. Всего через одну луну снова начнется зима.

В своей юрте Кюрелен пытался отогреть руки перед жаровней. Рядом с ним тихо сидели трое юношей. Они желали услышать еще один рассказ о Багдаде, Самарканде и разных городах Китая. Джамуху интересовали лишь рассказы об удивительных людях в железных доспехах, которых как-то встретил Кюрелен, и эти люди тогда отправлялись в незнакомую страну. Касар во всем всегда сомневался. Он никогда не верил в то, что сам не мог попробовать, понюхать, коснуться, увидеть или услышать.

— Если бы ты, Касар, родился слепым, ты бы назвал людей лгунами, когда они тебе рассказывали бы о солнце, — заметил Кюрелен.

— Касар не так уж был бы неправ, — ответил ему Джамуха уверенно. — Если он не видит солнце, значит, оно для него не существует. Я так считаю.

Кюрелен улыбнулся. Ему нравился Джамуха, но он не мог удержаться, чтобы не подразнить мальчика. Это желание было вызвано тем, что он понимал, что мальчик ему не доверяет и относится к нему с холодным презрением. Кюрелен должен был объяснить Темуджину, что Джамуха не в состоянии оглянуться по сторонам.

Темуджин был нетерпелив. Он не пытался командовать, но не любил пустой болтовни и неопределенности. Дело было не в его глупости, напротив — он понимал малопонятные разговоры, которые вели между собой Кюрелен и его анда[5] — Джамуха, но ему всегда хотелось действовать. Однако нежелание вести пустые беседы не относилось к разговорам о героических легендах или необычайных приключениях. В них чувствовался аромат силы, власти, и это возбуждало его.

— Расскажи нам еще о людях с бледными лицами, — насмешливо потребовал Касар, брат Темуджина.

Кюрелен хмыкнул.

— Они не были такими бледными, когда потерялись в песках Гоби, а мы на них напали. От жара солнца и постоянно дувших сильных ветров, несших с собой песок, у них лица покрылись струпьями, из которых сочилась кровь! На них были серебристые доспехи из металла. Они совсем не напоминали наши нагрудники из лакированной твердой кожи, а их сабли — лучше кривых турецких. Они убили и съели своих коней… Воинов было примерно пятьдесят, и они нам сказали, что их было гораздо больше в начале долгого путешествия. Своего вождя они называли Великий Князь! Мы понимали их речь, потому что среди нас было несколько христиан-несторианцев, и двое из них бывали за горами в далекой стране под названием Русь. Там проживают люди, говорящие на разных языках. Оказалось, что эти воины сбились с дороги. Они заявили, что отправились в путь, чтобы вести в незнакомой стране смертный бой и спасти ее от тех, кого они называли «безбожниками». Мы поняли, что так они называли людей из племени, жившего в другой стране, в которой умер Бог этих бледнолицых людей. Словом, все у них очень глупо и запутанно. По нашему разумению, мужчины должны сражаться ради женщин или еды, новых пастбищ или для того, чтобы добыть прекрасные вещи. Я с самого начала не очень поверил истории, которую они нам рассказали. Их накормили и смазали жиром сгоревшие на солнце лица. Им дали много вина, и, выпив его, они рассказали о своих истинных целях. Оказалось, что эти люди хотели найти человека, которого они называли Престер Иоанн, Старик с Гор. Он жил в громадном городе с палатками и юртами, покрытыми золотой тканью, и обладал многими сокровищами. Мне удалось узнать, что они слышали и о Китае, где, как они заявили, улицы и храмы сделаны из золота, а двери, ведущие в храмы и дворцы, украшены бирюзой и другими драгоценными каменьями. Там даже конская сбруя украшена серебром, а женщины — само воплощение красоты! Говоря о подобных вещах, они сладострастно облизывали губы. Я им сказал: «В Китае действительно много сокровищ, но не тех, которые вы желаете найти. Эти земли богаты сокровищами разума, драгоценностями философии, красивыми камнями чудесных манер и уменья красиво жить!» Им ничего не было известно об этих сокровищах, эти люди насмешливо смотрели на меня, как обычно смотрят на тех, кто лишен разума. После этого мне стало ясно, что именно этих людей следует считать варварами, хотя китайцы так называют нас. На наше гостеприимство они хотели ответить воровством и предательством. Они много разглагольствовали о Боге, но как-то утром мы проснулись и обнаружили, что они забрали самых лучших коней моего отца и двух моих сестер. Мы последовали за ними и без труда догнали. Потом мы оставили их тела на расправу хищным птицам. Я был в то время молод, и мой отец сказал мне: «Берегись того, кто приходит со святым словом и скромно возведенными небесам глазами, потому что этот человек обязательно окажется лгуном, вором и предателем!» Потом отец приказал подвергнуть пыткам христиан-несториан, живших среди нас, а затем они были убиты, ведь явно понимая то, о чем между собой говорили бледнолицые, они нас об этом не предупредили.

Кюрелен положил в рот кусок баранины и с удовольствием начал жевать. Казалось, ему было приятно вспоминать прошлое.

— Мой отец был мудрым человеком! Он предпочитал убивать, а не вести споры. Я думал, что ему понравились сабли и доспехи христианских воинов, поэтому ему на руку было их предательство. В ином случае ему пришлось бы что-то придумывать, чтобы оправдать нарушение законов гостеприимства.

Мальчики расхохотались. Джамуха слушал Кюрелена очень внимательно, и учитель взглянул на него.

— Джамуха, твоя мать — жена Лотчу, сводного брата Есугея. Она из рода найменов и была одной из самых красивых девушек. Но до свадьбы с Лотчу она родила ребенка от бледнолицего человека, и этот ребенок — ты! Как все странно: ты не любишь сладких слов, и ты не святоша, не предатель и не хитер. И это доказывает, что можно подпортить и хорошую кровь.

Джамуха сдержанно улыбнулся — ему не нравились те, кто любил шутки и был остроумен. Уверенный в том, что Кюрелен над ним посмеивается, он в душе был очень горд. Сильное солнце и дикие ветра Гоби не смогли сделать смуглой белую кожу Джамухи, а его глаза были такими же синими, как воды Проклятого Озера. Сам он как-то раз видел этот мираж. Однако синева его глаз не была суровой или чересчур насыщенной. Нет, глаза у него были бледно-синие с поволокой, будто их насыщенный цвет был размыт утренним туманом.

Волосы Джамухи имели оттенок осенних листьев, а тело его было стройнее, чем у Темуджина, и весил он меньше его. Широко расставленные глаза Джамухи не были узкими и раскосыми, как у остальных ребят. Нос у него был маленьким и немного вздернутым, а губы красиво очерчены. От этого юноши не исходил запах опасности, ему несвойственны были припадки ярости, когда он злился, то становился холодным и бледным, как смерть, и лишь напряженные красивые черты лица выдавали глубину его эмоций. Он, будучи смелым, не любил борьбу, которая была основным развлечением молодых Якка Монголов. Из-за его странного нрава его не очень любили. Он держался в стороне, часто бывал хмурым и даже надменным, а временами — очень добрым и чутким, вероятно, поэтому ему зачастую подчинялись люди, не обладавшие чувством собственного достоинства.

Правда, он бывал щедрым, в особенности к очень бедным и беззащитным. Его глаза не выражали каких бы то ни было теплых чувств и человеческих эмоций, относящихся к любому человеку, кроме Темуджина. Однако и его он не считал слишком умным. Когда в орду возвращались охотники с трофеями, его не интересовали мечи, сабли, копья или колчаны со стрелами, он оставался равнодушен и к лакированным щитам, скоту и верблюдам, его даже не волновали мешочки, полные серебряных монет, среди которых иногда попадались и золотые монетки. Мать Джамуху обожала, и он отвечал ей тем же, отчим Лотчу хорошо к нему относился. Джамуха мог выманить все, что ему нравилось, из их доли трофеев. В юрте, которую он делил со своими сводными братьями, стоял принадлежащий ему крепкий китайский сундук, изготовленный из твердого черного дерева. В этом сундуке юноша хранил длинные шелковые отрезы с серебряными нитями, чудесные резные фигурки из слоновой кости, манускрипты с удивительными иероглифами и изображениями прекрасных лиц и великолепных китайских пейзажей. Там же хранились серебряные чаши, кинжалы в костяных ножнах, небольшие коврики, сверкающие подобно редким жемчужинам, и даже бусы из бирюзы и жемчуга, серебряные и костяные флейты. В лицо над Джамухой никто не смел смеяться, потому что его отчим Лотчу был свирепым вином, да и в нем самом было нечто таинственное и странное, отчего шутки застывали на губах насмешников. Джамуха уже давно понял, что люди смеются над теми, кто им напоминает их самих, и если кто-то сидит с тобой рядом, есть и пьет из твоей чаши, он посчитает себя равным тебе или даже стоящим выше тебя. Джамуха тайно считал, что ему нет равных среди этих людей, но никого не презирал, кроме Кюрелена, который смеялся тогда, когда лучше было промолчать. (К концу жизни Джамуха не доверял и тем, в чьих глазах видел смех, или подозревал, что они посмеиваются про себя.) Шаман терпеть его не мог, и от него и от Кюрелена Джамуха ничего не мог скрыть, хотя был очень скрытным и эгоистичным.

Он подозревал не без оснований, что Кюрелен его раскусил, и в душе отвращение к калеке смешивалось у него с неким уважением к его проницательности.

Кюрелену он нравился. Он знал, что Джамуха никогда не лгал, не хитрил и никогда сознательно не был жестоким. Если юноша в чем-то поклялся, то обязательно выполнял свою клятву. Он обладал чувством чести, неведомым для многих. Кюрелен научил его читать по-китайски и даже кое-чему из тюркского языка. Его понимали люди, живущие в Багдаде и Самарканде. Он обучал его философии и религии разных стран. Однако не смог заставить его понять, что не стоит смеяться и издеваться над другими людьми. Кюрелен с сожалением отмечал, что Джамуха был слишком эгоистичным, не понимал шуток и превыше всего ставил свою гордыню, кичась своей исключительностью. Все это, как думал Кюрелен, вызывало к жизни насмешки и отстраненное наблюдение за другими людьми.

В последние годы у Кюрелена сложились ровные отношения со старым врагом — шаманом. Как-то он обратился к нему:

— Когда тебе удастся наконец избавиться от меня, тебе, Кокчу, придется подыскивать нового собеседника. Будешь разговаривать с Джамухой. С ним тебе будет гораздо легче — он не умеет насмехаться и не станет жалить тебя.

— Умные люди, — хитро улыбнулся шаман, — те, кто способен насмехаться над другими, — опасны, но более опасны те умники, кто вовсе не в состоянии смеяться!

Он ткнул Кюрелена пальцем в грудь.

— Мы с тобой, Кюрелен, — мошенники, и поэтому нам интересно друг с другом. Тот, о ком ты сейчас говоришь, от нас сильно отличается, и мне он совсем не нравится.

Джамуха, как с удовольствием отметил Кюрелен, также не испытывал симпатии к шаману. Но он не спорил, не подшучивал над ним, нельзя было понять даже, уважает ли юноша его за положение в племени. Джамуха просто не замечал шамана. Мать Джамухи была весьма привлекательной, и Кокчу долгое время имел с ней связь. Если бы не это обстоятельство, Джамуху наверняка нашли бы мертвым с торчащим из спины кинжалом или еще хуже… он пропал бы в степи, оставленный на растерзание хищным птицам, ведь Кокчу давно считал юношу своим смертельным врагом.

Кюрелен сначала побаивался, что из-за своего друга Темуджин станет меньше любить его, дядю, но потом этот страх пропал — Джамуха не желал влиять ни на кого, даже на своего друга.

Однажды Джамуха надменно возмутился жестокостью и развратом, царящими среди Якка Монголов. Их похотливость вызывала изумление, а жестокость и жадность его возмущали. Кюрелен, к собственному удивлению, сказал на это:

— Именно эти качества сделали наш народ непобедимым, сильным. Благодаря им мы всегда можем постоять за себя. Тебе очень нравятся те люди, что живут в городах, но они такие слабые. Храмы — место, где могут находиться евнухи, а академии — это дома кастрации настоящих мужчин. Человек, просиживающий большую часть времени на толстой заднице и занимающийся медитацией, обладает душой раба. Тот, кто пишет манускрипты, и тот, кто их читает, — люди без главного стержня в жизни!

Джамуху мало волновали поучения калеки, но к рассказам о путешествиях христиан он относился с любопытством.

Зато Темуджина интересовали только богатства и власть Китая. Ему нравилось слушать о его загнивающем великолепии, цинизме, военачальниках, министрах, принцах и императорах. Сын хана обожал, когда его дядя рассказывал о северной династии Цзинь[6] и о южной династии Сун,[7] об ужасном трагическом хаосе, который образовался из-за распрей в этом могущественном государстве. Кюрелен обратил внимание на то, что юноше интересны всяческие упоминания о военной слабости Китая и о силе городов тюрков, расположенных неподалеку от реки Орхон. Когда Темуджин слушал подобные рассказы, у него возбужденно раздувались ноздри, а в раскосых серых глазах разгорался звериный огонек.

Темуджин был привлекательным юношей. Правда, он был не так высок и строен, как его ненавистный сводный брат Бектор, а грудь его была не так широка, как у Бельгютея, брата Бектора. Однако старший сын хана был шустрым и увертливым, как лисица; никогда не уставал и мог шагать быстрее других юношей его возраста. Он все видел вокруг себя и уже в юном возрасте обладал манерами настоящего вождя. Лицо Темуджина потемнело от ветра и солнца, а скулы были широкими и резко очерченными. Две толстые рыжие косы обрамляли его лицо. Губы были жесткими, и их редко касалась улыбка. Казалось, он не желал тратить время на смех. Раздутые ноздри, широкое темное лицо и упорный твердый подбородок привлекали к себе взгляды, однако людям не нравилось смотреть Темуджину прямо в глаза. Жестокость окружала его плотной пеленой, и это не было примитивной невинностью или обычным состоянием молодого человека, желающего утвердиться в жизни. Жестокость его была осознанной, твердой и непробиваемой, как камень, и равнодушной, подобно смерти.

Кюрелен понимал, что Джамуха мог считать Темуджина не очень умным или проницательным, так как никогда не умел правильно оценить человека, а единожды дав кому-нибудь свою оценку, предпочитал ее не менять. (Джамуха до конца жизни так и не смог должным образом оценить глубину натуры Темуджина. В его душе постоянно царила усталость, невозможность что-либо довести до логического конца, и так было даже в юности. Он с трудом наконец начал понимать разницу между поверхностью нетерпеливой натуры Темуджина, его грубыми повелительными манерами, и тогда Джамуха пришел в ужас, им охватило отвращение, он выбрал смерть, как другие выбирают опиум. Он начал ненавидеть самого себя. Он сильно страдал и испытывал к Темуджину жуткую ненависть. Он повторял себе, что давно должен был все понять, но ему помешал эгоизм и желание на все глядеть свысока, поэтому он проглядел в Темуджине те черты, которые давно были ясны Кюрелену и некоторым другим людям.)

Бесконечная энергия Темуджина, желание все понять и попробовать, страсть к жизни и разным ее проявлениям, все это оскорбляло Джамуху. Как-то раз он даже назвал Темуджина варваром. Темуджин пристально взглянул на него и разразился долгим насмешливым смехом, и Джамуха был этим оскорблен.

Кюрелен хорошо понимал своего племянника и пытался объяснить многое Оэлун, когда она требовала, чтобы он научил его читать и писать. Но мать была слепа, и они с братом вели долгие и обидные споры по этому поводу.

— Ты учишь этого бледнолицего Джамуху, похожего на слепого белого верблюда! — возмущалась Оэлун. — Отчего ты не желаешь учить моего сына Темуджина?

Брат повторял ей снова и снова:

— Оэлун, Темуджину не нужна грамотность! Ему могут навредить лишние знания! Он — значительнее и сильнее любых слов. Я не смею его ничему учить. — Затем он продолжал: — Если ты отправишь сына в Китай к тем людям, которые делают из мужчин евнухов, то потом я стану его учить.

Он даже с неприязнью подумал: «Я, наверно, единственный, кто помнит предсказания в то время, когда сыну Оэлун давали имя, и я, видимо, единственный человек, кто верит в эти предсказания. Широкий лоб этого юноши, его злые проницательные глаза цвета гранита, его рот с оттопыренной нижней губой, суровое, холодное и дикое выражение лица, его голос… Нельзя сказать, чтобы он был слишком громким, но он умеет убеждать… Все эти черты отличают Темуджина от остальных людей. В нем есть что-то такое, от чего начинают дрожать обычные люди, а более сильным становится не по себе, и они боятся его еще больше. Подобные ощущения всегда отражаются на лице Джамухи, когда он разговаривает или смотрит на своего друга. Он старается спрятать страх под надменной маской или делает вид, что Темуджин его раздражает».

Отведя взгляд от этой парочки, Темуджина и его друга, Кюрелен стал наблюдать за Касаром.

Юноша не отличался особым лицом, в нем не было темных глубин и суровости Темуджина, мелочности и капризов Джамухи. Это был прямой и открытый юноша, невысокий, с сильными плечами, на которого было приятно смотреть. В нем, кажется, отсутствовали зависть и жадность, не было никакой излишней страсти, кроме той, которая присуща нормальному здоровому юнцу. Его ум дремал и не доставлял ему страданий. Касар любил мать и своего брата Темуджина, а Бектора ненавидел, потому что тот ненавидел Темуджина. Касар и Кюрелена любил из-за его любви к Темуджину, и, ощутив неприязнь шамана к Темуджину, стал врагом шамана. Все в нем было просто и ясно. Единственный, кто портил настроение этой преданной натуре, был Джамуха. Темуджин очень любил своего друга, а Касар питал к Джамухе примитивную ненависть, но глубоко скрывал это чувство, боясь, что Темуджин станет плохо к нему относиться, если узнает об этой ненависти.

Плоское и круглое, как полная луна, лицо Касара с широкими скулами слегка отдавало желтизной. Сквозь узкие щелочки напряженно смотрели черные зрачки. Плоский широкий нос с большими ноздрями делал Касара похожим на хрюшку. Полные губы ярко-красного цвета, уголки которых были слегка опущены, придавали ему капризное выражение. Свои жесткие черные волосы Касар стриг коротко, отчего его большая круглая голова казалась еще больше. Кюрелен понимал, что у этого обычного юноши преданное, как у собаки, сердце.

Джамухе хотелось узнать побольше о загадочном континенте на западе — откуда прибыл его отец. Кюрелену пришлось вспомнить все, что было ему известно, чтобы дополнить те небольшие собственные наблюдения. Ему хотелось немного приукрасить свой рассказ, но приходилось сдерживаться и говорить правду, так как Джамуха, хоть ничего и не видел, кроме пустынь и гор Гоби, но мог сразу ощутить фальшь в рассказах.

— Джамуха Сечен, — сказал он. — Ты подобен дырке в песке, и эту дырку никогда и ничем не заполнишь. Я рассказал все, что мне было известно.

Джамуха на это холодно усмехнулся:

— Расскажи им еще раз все то, что я могу слушать постоянно и никогда не буду доволен услышанным.

Кюрелен покорно пожал плечами. Темуджин слегка нахмурился, но рассказ слушал внимательно, Касар же зевнул и запустил руку в горшок с мясом, подцепив один кусок, отправил в рот и с удовольствием облизал грязные пальцы.

Шассы не было в юрте, поэтому Касар, поднявшись, подкинул кизяк в огонь. Огонь в жаровне разгорелся с новой силой. Касар стоял рядом, широко расставив ноги и упершись руками в бока, казалось, ему было ужасно скучно. Теплый воздух от жаровни обдувал плотное тело Касара, огонь отбрасывал тени на лицо, сверкал в глазах, напоминавших глаза горного волка. Длинный широкий халат из грубой серой шерсти на плотной талии был перетянут поясом из толстого красного войлока. Из-за пояса была видна рукоять короткого кинжала. Касар не сводил взгляда с Темуджина, на его лице было преданное собачье выражение.

По стенам юрты, словно по барабанам, колотил ветер.

Кюрелен продолжал рассказывать:

— К западу лежит удивительная страна, населенная разными народами. Говорят, что там земли плодороднее, чем в Азии. Там есть леса, нам здесь никогда не встречались растущие там деревья. Горы в тех краях высоки, подобно нашим горам. Они синие, как сумерки, и нависают одна над другой, а вершины их покрывает вечный снег. Есть там и множество степей, как у нас, и текут никогда не пересыхающие реки. Одни из этих рек зеленые, как трава, другие напоминают цветом золото. Озера подобны морям из серебра. Там есть суровые и темные места, где живут великаны с желтыми волосами и глазами, как у ястребов. Этих великанов невозможно приручить, как нельзя приручить орлов. Есть и жаркие страны, где народ весел и питается сладкими плодами, растущими на удивительных деревьях. На этих землях есть множество городов, но ни один из них не сравнится с городами Азии. Они строят города из серого камня, плохого дерева и глины, и в них царит страшная грязь. Люди там грубы и уродливы. Глупость и невежество этих народов могут сравниться лишь с их хитростью и трусостью. Их храмы очень низкие. Города же располагаются далеко друг от друга, и между ними нет дорог. Там повсюду темные леса и несущие болезни реки. Люди в тех краях постоянно воюют между собой, предавая и ненавидя друг друга. Своей жестокостью они превосходят даже тюркские племена. Честь, преданность, щедрость и дружба для них — пустой звук. Чем ты поражен, Джамуха Сечен? Не сомневайся в моих словах, от верных людей мне известно все это, сказанное — истинная правда. Они говорили, что многие в тех землях называют себя христианами, можно ли назвать настоящей эту веру, если она плодит подобных чудовищ? Что касается их женщин, то говорят, у них кривые ноги, гнилые зубы, и от них исходит ужасная вонь.

Молодые люди захохотали. У Касара, стоящего рядом с огнем, влажно сверкали белые крупные зубы.

— У них нет музыки, культуры и ученых. Не существует философии и нет никаких школ, — продолжал Кюрелен. — Самый жалкий раб на улице Китая может с презрением плевать в них. Их поэзия не стоит доброго слова. Это усилия малого ребенка как-то выразить себя, а их песни состоят из грубых немелодичных звуков, издаваемых инструментами странствующих певцов. Их правителей, напоминающих медведей с трудом переваливающихся на задних лапах и ревущих, как дикие звери, даже нельзя сравнивать с султанами Персии и Бухары, Кундуза, Балха и Самарканда, ни в какое сравнение со служителями ислама, персидскими имамами и саидами не идут их священники, эти грязные клоуны, которые лишь бормочут что-то под нос, но в самом деле ничего не знают. Мне известно, что временами у них хватает наглости являться ко двору Китая. Китайский император верит в добро и терпение, и он достойно их принимал. Эти дикари и варвары сидели в его присутствии в своих одеждах из шерсти и хлопка, перепоясанных вервием, их грязные ноги воняли в кожаных сандалиях, а в волосах и длинных бородах кишмя кишели вши, а их дыхание напоминало вонь птиц, питающихся падалью. А они смели поглядывать на высокородных дам и господ императорского двора. Насекомые с одежд дикарей расползались по роскошным коврам, а они как ни в чем не бывало по-хозяйски располагались на шелковых диванах, покрытых золотой парчой, хватали сладости грязными пальцами из тонких фарфоровых блюд и чаш. Император оказался глупцом! Я уже вам рассказывал о том, как его предали эти священники!

— Я никогда не видел людей из незнакомых мне стран, — заметил Темуджин, — но я их презираю.

Касар опять зевнул. Он поднял полог юрты и выглянул наружу.

— Шепе Нойон и Бектор дерутся, — с интересом сказал он и сообщил: — Бектор не соблюдает правила и пытается ударить Шепе Нойона ногой в живот.

Темуджин тут же поднялся на ноги, выглянул из-за плеча Касара и закричал:

— Ты прав, Касар! Надо выйти поучить Бектора!

Они вдвоем выскочили из юрты, оставив Джамуху и Кюрелена, который потер руки и заявил, что ему больше нечего сказать. Джамуха, не сводивший с него мрачного взгляда, с трудом сдерживая неприязнь к собеседнику, спросил грубо:

— Кюрелен, мне хотелось бы знать только одно: кто те люди, кому мой отец приходился братом?

Кюрелен хмыкнул, но ответил серьезно:

— Они называли себя крестоносцами, или спасителями. Говорили, что они несут другим народам благородство и красоту своей веры и доброту своего Бога. Ничего они сюда не принесли, но тем не менее вернулись в свои дома не с пустыми руками — своим женам привезли в подарок болезнь сарацинов, поделились они ею и с другими женщинами.

Шепе Нойон был приятным юношей, храбрым, но весьма возбудимым. Темуджин очень его любил, относясь как к своему младшему брату. У Шепе было крепкое гибкое тело и милое лицо невинного ребенка со смеющимся ртом и танцующими глазами. Его также отличали веселость, остроумие, а также любовь к девушкам. Кроме того, Шепе, как часто говорил Темуджин, понимает язык лошадей. Едва он к ним приближался, они сразу начинали ржать и сверкать глазами. Шепе не давал им никаких внятных приказаний, но кони его слушались, а когда сидел в седле, он словно становился с конем единым целым. Его шутки напоминали острые осколки льда, поэтому в племени они не всем нравились. Хмурый Джамуха к Шепе относился ревниво, ему не нравились его ум, постоянный смех и острый язык, но ему приходилось мириться с юношей. Все уважали Шепе за удивительную в таком хрупком и стройном теле смелость. Он великолепно, без промаха стрелял из лука и, принимая участие в налетах, превращался в неукротимого воина. Он был еще очень молод, но даже старики поражались его знаниям и военной смекалке. Женщины обожали Шепе, он тоже постоянно уделял им внимание. Мать юноши, его сестры всегда угощали его самой вкусной едой.

Бектор — сводный брат Темуджина, ненавидел Шепе Нойона так, как он ненавидел всех тех, кто любил Темуджина и кого тот любил. Сильный, плотный телом юноша с темным лицом и сильно нависшими над глазами бровями, треугольными скулами и толстыми брезгливыми губами, Бектор любил на всех давить, и он не был трусом. В нем было нечто, что нравилось даже его врагам, а их было у Бектора немало.

Он любил только своего младшего брата — Бельгютея, который просто обожал Темуджина и с удовольствием проводил время в его компании. Бектор мало говорил, почти всегда был мрачным и суровым, раздражительным и не испытывал страха на поле битвы. Его сердце переполняли горечь и ненависть, в особенности к Темуджину. Он считал, что именно он должен был стать первенцем Есугея, а не сероглазый и рыжеволосый сын Оэлун, который при каждой встрече смеялся над ним. Они оба прекрасно понимали, что ненавидят друг друга и являются заклятыми врагами.

У Бектора не было друзей. Даже Бельгютея он не считал настоящим другом, потому что тот суровости брата предпочитал веселье друзей, окружавших Темуджина. Бельгютей оставался приятным и щедрым юношей. У него было множество друзей, однако ему было невозможно доверять. Он всегда оставался верным лидеру и победителю, из преданности мог пожертвовать жизнью ради него. Правда, если лидер хотя бы раз будет побежден, Бельгютей сразу окажется среди тех, кто захочет добить неудачника. Он был еще пока слишком молод, но часто раздумывал и сравнивал шансы на победу своего брата Бектора и сводного брата Темуджина. Он размышлял о том, кого же из них предпочесть, кому оставаться верным. Сейчас он считался другом Темуджина и Бектора и очень нравился Темуджину.

Тем временем Темуджин и Касар, подойдя к центральному костру, узнали у стариков причину драки. Оказывается, Шепе смеялся над Бектором, потому что тот, по его словам, не пользовался успехом у девушек, и стал давать ему похабные советы. Бектор долго держался, но потом терпенье у него лопнуло, и он напал на Шепе Нойона, который был его гораздо легче и не умел так свирепо драться.

Среди монголов не было принято, чтобы сильнейший нападал на более слабого, поэтому среди тех, кто наблюдал за потасовкой, пронеслась волна возмущения. Но вскоре они перестали возмущаться и начали громко кричать, увидев, что Шепе пришел в себя после первого нападения и уже всерьез защищается от Бектора, напоминая чем-то смелого лисенка, сопротивляющегося свирепому волку. Бектор казался невозмутимым, и только шаман заметил, что он наносит удары не в полную силу и его напускная ярость производит определенное впечатление на зрителей. Наконец, чтобы прекратить неравную борьбу, Бектор резко поднял ногу и двинул ею прямо в живот Шепе Нойона.

Именно этот удар заметил Касар и возмутился. К тому времени, когда Темуджин и Касар подбежали, Бектор торопился прекратить смехотворную борьбу. Он ухватил Касара за талию и начал его сгибать назад. Позвоночник юноши зловеще похрустывал, а на приятном лице Шепе показалось выражение боли, но тем не менее он не желал поддаваться противнику. В глазах невольно выступили слезы, и он изо всех сил напрягся. Шепе резко выкинул руку вперед и сунул большие пальцы в ноздри Бектора, из ноздрей хлынула кровь, потекла по губам и подбородку.

Темуджин что-то выкрикнул и кинулся на Бектора. Он сильно ударил Шепе по рукам, и тот упал у его ног. Кто-то оттащил почти потерявшего сознание юношу от костра. Все кругом замолчали. Есугей строго уставился на сыновей. Позади столпившихся у костра мужчин появились женщины и дети, глаза их были широко раскрыты, а на лицах отпечаталось крайнее удивление. Среди них оказалась Оэлун, рядом стояла мать Бектора. Они, ненавидевшие друг друга, неотрывно смотрели на двух молодых людей, застывших подобно раскрашенным статуям варваров. Юноши слегка наклонились вперед, зубы их сверкали, а ноздри раздувались, пальцы были судорожно сжаты. Женщины, затаив дыхание, молились каждая за своего сына, каждая просила своего духа, чтобы тот помог ее сыну. Никто не заметил, как к костру прихромал Кюрелен, которого сопровождал мрачный и молчаливый Джамуха, совсем побледневший от волнения.

Глаза противников встретились: одни от гнева казались еще чернее обычного, другие — серые — были расширены от ярости. Оба юноши ощущали горячее дыхание друг друга. В свете костра они напоминали сильных хищников, готовых к схватке. Искаженное темное лицо Бектора подергивалось от ненависти и возмущения. Казалось, по нему пробегали глубокие полночные тени. Губы, растянувшиеся в злобной улыбке, обнажили сверкающие зубы, и казалось, вот-вот из них раздастся грозный рык.

Лицо Темуджина своим цветом напоминало китайский свинец, а глаза были подобны серебру, на поверхности которого отражались сияющие молнии. Кюрелен даже загляделся на юношу, который являл собой образец примитивной красоты. Оба юноши были высокого роста, хотя Бектор был массивнее Темуджина, который, в свою очередь, был более ловок. Чувствовалось, что их ненависть друг к другу подобна той, что бывает между животными, она свободна от хитростей и предательства. Они стояли молча, каждый ожидал первого движения противника.

Все вокруг замолкли. Воины от напряжения нахмурили брови, с нетерпением ожидая начала схватки, лишь из глоток вырывалось горячее дыхание, да костер оглушительно потрескивал в наступившей тишине. Вскоре Кюрелену стало ясно, что Бектор не нанесет удар первым.

Вдруг, как распрямившаяся пружина, Темуджин кинулся на противника. Он схватил его за талию и попытался свалить в огонь. В тот момент его охватила бешеная черная ярость. Он совсем позабыл о Шепе Нойоне. Долгие годы в нем копилась эта ненависть, она, подобно гнезду диких ос, росла в его сердце, отравляла ядом мозг. В нем проснулась жажда убивать и подняла его на крыльях злобы.

После первой попытки юноши замерли и стояли, крепко упершись ногами в землю. На теле буграми вздулись мускулы. Лица их были так близки, что можно было видеть, как расширяются темные зрачки в сверкающей радужке, вдыхать горячее дыхание врага. Противникам казалось, что в мире нет ничего важнее их схватки и что во всей Вселенной остались только они вдвоем. Они позабыли, где находятся и кто они такие, они воплощали силы природы во всеобщем хаосе. Их объединило одно желание, одна страсть — убивать. Силы их были равны, и юноши стояли, не двигаясь, и ждали, кто начнет бой. Их поза никого не обманывала: всем была известна подоплека этой схватки. Лица юношей побагровели от напряжения, и выступили темные вены на шее и на лбу. Огонек в глазах превратился в пламя, ногти побелели, как мел, а мускулы ног напряглись до предела.

Внезапно воины разразились криками. Темуджин ударил ногой по бедру Бектора. Очень медленно Бектор стал гнуться назад, а вместе с ним клонился вперед Темуджин. Позвоночник Бектора начал опасно похрустывать. Братья все так же не отводили друг от друга взглядов, но на устах Темуджина появилась волчья усмешка.

Через миг Бектор со стоном упал, в руках брата его тело осело, и на губах появилась белая пена, глаза закатились и стали видны белки в красных прожилках. Глаза застыли, как у мертвеца, но Темуджин продолжал сгибать обмякшее тело назад. Еще мгновение — и хребет будет сломан, но тут неожиданно раздался пронзительный тонкий выкрик. Мать Бектора пробилась через тесно стоявших воинов. Казалось, в нее вселилась нечеловеческая сила, женщина бросилась на Темуджина и вонзила острые зубы ему в шею, повисла на нем, как ласка висит на огромном волке. Теперь она не издавала ни звука, а лишь прокусывала шею все глубже и глубже. Ее голова оказалась совсем рядом с головой сына, которого от падения удерживали руки врага.

Темуджин не ожидал подобной атаки, резкая боль, причиняемая зубами обезумевшей женщины, стала мучительной, он ощутил как его кровь потекла по шее. Это был вампир, который никогда не выпустит его из своих зубов. Темуджин покачнулся, руки его ослабели, он выпустил бесчувственное тело Бектора, которое свалилось ему под ноги. После этого Темуджин постарался освободиться от бешеной тетки, прикосновение которой наполняло его ужасом. Сердце его сильно колотилось в груди, он почувствовал непреодолимую тошноту.

Он как пьяный мотал головой из стороны в сторону и покачивался. Женщина не отпускала его, будто вся ее жизненная сила перешла в желание не разжимать челюсти. Он пытался ее ударить, сжимал ей бока, царапал, у него уже перехватывало дыхание, но она его не отпускала.

Издалека до него доносились крики, а потом перед глазами стало темно. Ему показалось, что он скользит по склону темного холма в полную черноту, ощущал горение и сильную боль на шее, почему-то ему стало стыдно и неприятно. Затем вопли стали сильнее, в голове гулом отдавался резкий хохот, он открыл глаза.

Он лежал на спине, головой почти касаясь огня, но на него никто не обращал внимания. Воины выли от восторга, колотили друг друга со смехом по плечам и спинам, катались в пыли и с удовольствием наблюдали редкое зрелище, в котором принимали участие Оэлун и мать Бектора. Женщины бешено царапали друг друга, вырывали длинные пряди волос, вопили и катались в пыли у ног воинов. Потом они расходились в разные стороны и снова набрасывались друг на друга, обжигались о пламя костра, задевали ногами не успевших отойти подальше воинов, которые от хохота уже не могли подняться с земли и рыдали от смеха. Женщины рвали друг на друге одежду и вскоре оказались почти голыми. Из клубка катающихся тел по временам показывалась обнаженная нога или голая грудь, ляжки или весь торс. Женщины рычали, подобно злобным медведицам, вонзали крепкие зубы в плечо, горло или руку противницы. Оэлун пыталась встать на колени, продолжая наносить удары и царапать караитку, но потом та подмяла ее под себя.

Лица их были искажены, по ним струйками текла кровь, и они совсем не напоминали лиц нормальных женщин.

Вскоре тела женщин, боровшихся в пыли и грязи, прикрывали только длинные взлохмаченные волосы. Руки и ноги женщин переплелись, а из пересохших глоток вырывалось хрипящее дыхание. Казалось, обе они потеряли рассудок. Воины без сил валились на землю, вместо хохота у них из глоток вырывались прерывистые стоны и кашель.

Темуджин с трудом сел и потряс головой, пытаясь прийти в себя. Бектора кто-то оттащил в сторону. Неожиданно Темуджин увидел обнаженное тело матери, покрытое синяками, кровавыми ссадинами, ее лицо, опухшее и обезображенное, от увиденного ему стало так стыдно, что он вдруг разрыдался. Почти в тот же миг он услышал громкие крики и увидел отца: Есугей размахивал кнутом, которым укрощали взбесившихся верблюдов. Он стоял над телами продолжавших драться женщин и бил их изо всей силы, не разбирая, куда попадет удар кнута. На обнаженных телах женщин мгновенно вскипали глубокие кровавые следы. Иногда кнут захватывал длинные пряди волос, и Есугей без жалости вырывал их, оставляя красные раны на голове. Женщины, наконец откатились в разные стороны, пытаясь прикрыться руками и подбирая под себя ноги. Противницы скрестили руки над нежной плотью грудей и вдавили головы в плечи. Ягодицы резко вздрагивали под обжигающими ударами кнута. Темуджин зажмурился, по лицу его катились слезы.

Он почувствовал, что его оттаскивают от костра. Очнулся он в юрте Кюрелена. Калека все еще не пришел в себя после жуткого хохота. Джамуха с бледным лицом, на котором застыло выражение отвращения, осторожно обмывал лицо друга холодной водой и оттирал сгустки крови на шее.

— Тебя покусала волчица, — тихо заметил он.

Темуджин сказал с возмущением о позоре матери, но Кюрелен продолжал посмеиваться и покачал головой:

— Никогда не жалей о том, над чем можно посмеяться.

Джамуха с отвращением уставился на калеку, сказал тихо:

— Кюрелен, ты неправ. Иногда смех убивает, он становится хуже смерти, боль, им наносимую, невозможно вытерпеть.

Бектор тоже рыдал, узнав о позоре своей матери.

— Я теперь не смогу никому взглянуть в глаза, зная, что моя мать, слабая женщина, спасла меня от смерти, — он рыдал, но не пожелал увидеть мать, хотя та, избитая соперницей и Есугеем, стояла у юрты, которую он занимал вместе с Бельгютеем.

Мать хотела с ним поговорить, но сын не желал ее прощать. Он впустил только шамана. Тот всегда был для него хорошим советчиком и другом, а сейчас хотел ему помочь. Потом пришел Есугей, стал бранить сына, Бектор склонил голову от стыда и не стерпел, когда Есугей сильно пнул его ногой. Юноша понимал, что Есугею, вождю племени, стыдно за позорное поведение сыновей, и он на нем срывает собственную злость. Есугей говорил, что его возмущает то, что братья начали драться друг с другом. Бектор понимал, что отец не стал бы так беситься, если бы поединок закончился гибелью одного из противников. Монголы философски воспринимали горе — но никак не желали мириться с позором. Есугей кричал, что его сыновья могли бы заслужить славу, если бы кто-либо из них погиб, а живыми они сделались мишенью для насмешек рабов и жалких пастухов.

Бектор покорно сносил побои и оскорбления. Он понимал, что отец прав, чтобы показать свое раскаяние, поцеловал ему сапоги. Юноше хотелось умереть в забвении, и он об этом тут же сказал отцу.

Мрачно выслушав сына, Есугей промолвил:

— Придет день, когда вам придется вступить в смертельную схватку с братом, и все решит пролитая кровь и смерть одного из вас. Заранее готовься к этому дню!

Темуджину тоже досталось от Есугея, который избил и отругал сына. Вскоре по всей орде пролетела весть, что ради спасения собственной чести Есугей приказал сыновьям сойтись в смертельной схватке. Им придется подождать до тех пор, пока они не станут более закаленными и сильными.

Тем временем шаман попытался утешить Бектора:

— Темуджин старше тебя почти на целый год.

Бектор почти всегда прислушивался к шаману — тот ему нравился, и, кроме того, шаман ненавидел Темуджина.

— Ты не должен забывать, что Темуджин очень юркий и ловкий, а у тебя есть только сила.

— Но он честно со мной дрался, — быстро возразил Бектор.

Шаман обменялся презрительными взглядами с сидевшим тихо, слегка улыбавшимся Бельгютеем, прекрасно его понимавшим.

— Бектор, ты должен понимать, что необходимо выиграть состязание любым способом. Говорят, что победу нельзя считать настоящей, если для ее достижения применялись нечестные приемы, но так считают только глупцы. Победитель всегда найдет оправдание у своих сторонников, одержавшего победу оправдывает время, а побежденного все считают неудачником.

Бектор посмотрел на шамана с недоверием, страхом и отвращением, однако, не отличаясь умом, он всегда верил тем, кто обладал способностью уговаривать и убеждать. Вот и на этот раз он, нахмурив разбитые в кровь брови, задумался ненадолго, а потом решил, что, видимо, действительно, он ошибался, и шаман прав. Но ему все еще было не по себе.

— Может, мне надо будет свалить его и ударить кинжалом в спину, когда он не ожидает этого? — наконец спросил он.

— Возможно… Но это не принесет тебе чести. — Шаман сделал вид, что задумался. — Хитрость должна быть такой изощренной, что люди станут ее принимать за смелость. Я подумаю, а потом дам тебе совет, если ты на это согласен. Можно презирать дураков, но не забывать о них.

Бектору понравился этот совет, но он продолжал волноваться.

Шаман смазал израненную спину Бектора снадобьем, а потом удалился. Бельгютей расхохотался. Бектор посмотрел на брата, лицо его побагровело, и он швырнул чашей в Бельгютея. Тот легко уклонился от удара и захохотал еще громче.

— Ты все воспринимаешь слишком серьезно! — воскликнул он. — Драка была что надо до тех пор, пока не вмешались бабы! Но я все равно рад, что они вам помешали, потому что мог потерять моего братца.

Бектор нахмурился, хотя ему было приятно слышать такие слова, наконец он улыбнулся и тихо спросил:

— Ты ко мне лучше относишься, чем к Темуджину?

Хитрец не колебался ни секунды:

— Ты — мой брат. Когда наш отец умрет, ты должен стать ханом, а не Темуджин. Тебе только нужно слушаться шамана.

— Ты ему доверяешь?

Широко раскрыв глаза, Бельгютей усмехнулся:

— Я вообще никому не доверяю, даже тебе, Бектор. Ты слишком прост. А другие люди… они хитрецы. Ты должен доверять шаману, пока он поддерживает твои интересы, а затем… не доверяй никому!

На плечи Бектора лег груз печали, и даже резкие сильные черты его лица выглядели беззащитными. Он действительно был простаком, и его огорчало, что другие люди могут быть такими хитрыми предателями. Он немного завидовал их способности хитрить и обманывать.

Шаман, уйдя от Бектора, отправился в юрту Темуджина. Кюрелену уже надоели и жалобы племянника, и грусть Джамухи, поэтому он с удовольствием приветствовал шамана.

— О, Кокчу, ты можешь как-то помочь этим слабакам! Они не переставая рыдают, как девчонки.

Шаман поджал губы и, ничего не ответив, осмотрел раны Темуджина.

— Слюна женщин ядовита, а кусаются бабы, как собаки, — отметил он.

Кюрелен поморщился, ему не понравилось выражение лица старого врага, и он понимал, что тот всего лишь притворяется.

Длинные темные руки шамана гибкостью напоминали змей. Он прижал ладони к шее Темуджина и забормотал заклинания. Кюрелен улыбнулся, а Джамуха холодно следил за происходящим, держа в руках окровавленные тряпки.

Кончив с заклинаниями, шаман сурово посмотрел на Темуджина:

— Родственники не должны драться. Я пришел к тебе от Бектора, ему сейчас очень стыдно. Я ему сказал: «Тебе известно, что каждому человеку необходимы друзья, а братьям — братья. Наш мир очень суров, и в нем нет прощения или надежды для побежденных. Постарайся помириться с твоим братом Темуджином». Когда проливается кровь родственников — это очень дурной день!

Кюрелен сделал вид, что удивлен подобными нравоучительными речами. Кокчу, не взглянув на него или Джамуху, твердым шагом покинул юрту, и в каждом его движении читалось осуждение и холодное возмущение. Когда он ушел, Кюрелен переглянулся с Джамухой, побелевшим от злости.

— Когда змей рассуждает о братской любви, честные люди должны бежать прочь как можно быстрее, — заметил он.

Темуджин не сказал ни слова и нахмурился сильнее, но Джамуха горячо сказал:

— Правда, Кюрелен. Если бы Бектор убил Темуджина, шаман не стал бы рассуждать о братской любви и родной крови.

Кюрелен согласно кивнул головой.

— Люди должны быть настороже в присутствии соперников, но они должны вооружаться, когда к ним жалует священник, желающий властвовать!

Темуджин и его друзья, Джамуха Сечен, Шепе Нойон, Субодай и брат Касар, были в отличном настроении. Темуджин обожал белых жеребцов, и его отец подарил ему такого жеребца. Белый жеребец стал наградой за то, что Темуджин, наткнувшись на огромного медведя, поразил его насмерть коротким кинжалом, совершив тем самым поразительный подвиг. С тех пор Темуджин всегда ездил только на нем. Джамуха Сечен предпочитал коней черной масти, небольших, быстрых, они очень ему подходили. Шепе Нойон обожал веселых и бойких животных серой масти. Сейчас он сидел на молодой пятнистой кобылке с очень выразительными глазами и высоко задранным хвостом. Субодай ездил на серой кобыле, двигавшейся подобно тени. Ее всегда было очень трудно обнаружить в степи.

Орда Есугея уже добралась до зимних пастбищ. Зелено-серые степи на закате как бы принизывали звенящие капельки и кристаллы замерзшей воды. Вдали от мерцавшего моря высокой шелестящей травы плавали фиолетовые холмы с удивительными прожилками розового оттенка. На востоке пылало озеро темного алого цвета, и на этом фоне вырисовывались черные резкие фигурки пяти всадников. Они быстро с криками скакали сквозь шуршащую высокую траву. Охота была хорошей. Юноши казались единым целым с конями. Прямые упругие спины покачивались в такт с движениями животных, сильные кривоватые ноги плотно обхватывали пышущие жаром бока лошадей. Высокие остроконечные шапки разрезали закат, как черные кинжалы. Войлочные халаты по тонкой талии были плотно перепоясаны кожаными поясами, а на спинах юношей болтались колчаны со стрелами. Какими бы неясными тенями они ни вырисовывались на фоне неба, Кюрелен всегда мог определить, кому принадлежит та или иная тень. Темуджин был выше всех, да и его жеребец также был очень высоким по сравнению с остальными лошадьми. Конь нес седока со спокойной гордостью, будто всадник спускался из удивительного, никому не знакомого мира. Рядом с ним скакали его друзья, они гордо держали юные головы, а плечи у них были широко расправлены.

Кюрелен давно заметил, что Темуджин привлекал к себе преданных, храбрых и порядочных воинов, и частенько это были люди, более благородные, чем он сам. Среди преданно любивших его людей не было ни одного хитреца или того, кто заботился только о собственной выгоде. Кюрелена всегда это поражало, потому что Темуджин временами бывал злобным и вредным, резким юношей, которого почти невозможно было в чем-то убедить. Кроме того, он был слишком нетерпелив и мог проявлять неуемную жестокость, однако его отличали щедрость и бесстрашие — черты, присущие монголам. Если он в чем-то поклялся другу, то никогда не нарушал данное слово. Честность его была проста и примитивна. Если он пытался хитрить, это не была изощренная хитрость Джамухи, и в ней проглядывало что-то наивное. Если он что-то намечал, то держался выбранного пути до конца. Временами Темуджин проявлял мудрость и героическое достоинство. И все же не эти черты вызывали к нему преданное отношение друзей. Это было нечто иное, считал Кюрелен. И это «нечто» светилось во взгляде серых глаз, в непроницаемом, как у орла, властном профиле. Этого юношу изготовили таинственные силы, даже можно сказать, сверхсилы, чтобы он встал над остальными людьми. Он был оружием богов, предназначенным для достижения удивительной и ужасной цели, известной только им самим. Друзья Темуджина понимали это подсознательно.

Ему становились преданными люди, вроде Касара, бездумные, как дети, и такие, как остальные люди во Вселенной. Джамуха и ему подобные также его любили, хотя познали мудрость знаний и о многом размышляли. Он привлекал к себе людей типа Шепе Нойона, веселых искателей приключений, смелых, отчаянных, постоянно жаждущих новых сражений и никогда не устающих. Но самое странное заключалось в том, что этот юноша, не обладающий моральными принципами, был горячо обожаем Субодаем, молчаливым, храбрым, чистым, преданным и умным человеком. Темуджин действительно со временем обещал стать Ханом Ханов, под чье знамя из черных хвостов яка стремились встать разные люди, в том числе и Бельгютей, который всегда следовал за победителем, чтобы ухватить свою долю добычи.

Кюрелен часто говорил, что в присутствии честных людей, подобно Субодаю, остальные люди или чувствовали себя не очень хорошо, или сразу начинали ему во всем доверять, а иногда также неожиданно проникались к нему ненавистью. Субодай обладал телом и лицом молодого бога, прекрасного, спокойного и задумчивого. Его улыбка освещала все вокруг, как луч света. Голос был низким и приятным. Он никогда не совершал жестоких поступков и, конечно, не помышлял о предательстве. Не было воина храбрее, бесстрашнее и более ловкого, чем он. Субодай великолепно владел мечом и прекрасно скакал на коне. Иногда Кюрелену казалось, что Субодай гораздо умнее Джамухи, страшно ревнивого, обладавшего хмурым и капризным характером, к тому же Субодай обычно изъяснялся весьма просто, и его мог понять самый тупой человек. У него было больше врагов, чем у Темуджина, но те, кто его искренне любил, относились к нему лучше, чем к сыну Хана. Кюрелен научил Субодая читать. Во время уроков Джамуха постоянно отпускал всякие реплики, а Субодай молча слушал объяснения, и его спокойные синие глаза неотрывно смотрели на Кюрелена. (Даже когда его жизнь подходила к концу, никому не были известны его потаенные мысли. О них не догадывался даже Кюрелен…) Шаман ненавидел Субодая сильнее, чем Джамуху Сечена, которого он по временам мог подкупить умной фразой.

Субодай знал о лошадях больше Шепе Нойона, который легко с ними общался. Когда он сидел на своей серой кобыле и утренний свет падал на его лицо, многие думали, что он — прекрасный и волшебный дух, передающий приказ своей кобылке прикосновением, вздохом или легким движением кисти. Хотя он был еще очень молод, Есугей поставил его во главе отряда молодых всадников, и Шепе Нойон злился из-за этого, но не терял присутствия духа. Правда, никто, даже самый завистливый человек, не мог долго злиться на этого юношу.

Касар, так же как и Джамуха Сечен, ревновал к нему Темуджина, который, кажется, любил Субодая больше всех. Но иногда Темуджину было неловко в его присутствии. Он возмущался и пытался с ним не общаться. Кюрелен понимал, что так бывало в тех случаях, когда Темуджин совершал дурные поступки.

Часто во время отдыха Субодай играл на дудочке, и слушателям казалось, что звуки издает не эта серебряная дудочка, а поет его душа.

Когда Субодая что-то забавляло, он не начинал сразу хохотать, как это делали остальные монголы, любившие посмеяться так же сильно, как они любили охоту и набеги, в такие моменты освещалось радостью все его лицо, и светлые огоньки плясали в синих глазах.

Кюрелен заметил, что, когда молодые люди подъезжали к орде, каждый из них занимал соответствующее место подле Темуджина, ехавшего в центре: справа скакал Джамуха Сечен, слева — преданный Субодай. За ними поспешал простак Касар, а вокруг, то вырываясь вперед, то отставая, с криками и воплями скакал весельчак Шепе Нойон. Подобно путевой звезде, Темуджин притягивал к себе тела и сердца своих последователей. Этот смелый, непредсказуемый юноша с сердитыми глазами и четким профилем обладал удивительной таинственной силой, которой никто не мог сопротивляться.

У юношей было отличное настроение, они распределили между собой трофеи. На небе уже светила луна, и под ее металлическим светом отдаленные холмы отливали странной чернотой. Длинные травы степи светились серым цветом и покачивались, подобно таинственному морю. Бесконечное небо напоминало цветом разбавленное молоко, а острый и чистый воздух слегка туманил голову.

Молодые люди с криками и шутками мчались по безбрежной степи, с треском щелкая кнутами. Они привставали на стременах, за ними с трудом поспевали бешено лающие собаки, пытающиеся вцепиться на ходу в ноги мчащихся коней. Старики выходили из юрт и с удовольствием смотрели на веселье молодежи, потускневшие глаза светились ярче от зависти к молодости и силе. Девушки хлопали в ладоши и хихикали, дети громко вопили. Женщины посильнее раздували притухшие костры, над которыми грелись котелки с едой. Все радостно улыбались. Внезапно пронзительно заревели верблюды, натягивая тонкие поводья. А кони, стоявшие прежде спокойно, громко заржали и стали брыкаться. Взволновались даже овцы и коровы. Когда молодые люди наконец прискакали в орду, с морд их коней клочьями свисала белая пена.

Темуджин и его друзья собрались возле костра Кюрелена, где им тихо прислуживала спокойная и молчаливая Шасса. Они собрались у его костра не только из-за симпатии к Кюрелену. Давным-давно они поняли, что только в его котелке можно найти самые вкусные блюда с жирной подливой. Каким-то образом ему удавалось постоянно иметь разные иноземные лакомства, а кожаные бурдюки просто лопались от вина и кумыса. Если в орде было мало молока, его всегда можно было найти у костра Кюрелена. Молодые люди наедались у него до того состояния, когда были не в силах проглотить больше ни кусочка, а после этого они уговаривали его, чтобы он спел им необычные и странные песни. Песни эти волновали им кровь и наполняли неясными желаниями. В юрте калеки они могли свободно шутить и подначивать друг друга, смеяться, устраивать состязания по борьбе. Они чувствовали, что их окружают друзья, и все друг другу рады. Юноши понимали, что Кюрелену, несмотря на его острый язык, нравится находиться в окружении молодежи, что он откровенно любуется их силой, молодостью, красотой и бесстрашием. Кюрелен терпеть не мог собак и никогда их не заводил, у Темуджина здесь не было необходимости скрывать страх перед этими животными от своих друзей. Когда юноши начинали хвастаться, Кюрелен не смотрел на них с презрением, как это делали остальные взрослые, не насмехался над ними, как смеялись старики, завидовавшие и ненавидящие молодежь, а наоборот, с удовольствием их выслушивал. Даже если он критиковал их и говорил гадости, они над ним посмеивались, понимая, что он все равно их любит и не сделает им вреда.

В тот вечер Темуджин ел с огромным аппетитом. Казалось, что его сжигает возбуждение и внутренний огонь. Он пил до тех пор, пока Кюрелен не возмутился и не забрал у него чашу, сделав грубое замечание. Темуджин настоял на том, чтобы померяться силами со всеми друзьями, и даже после того, как он их всех поборол, огонь внутри его не стал меньше. Глубоко и тяжело дыша, он стоял у костра, широко расставив ноги и упершись руками в бедра, и хрипло хохотал. Ночью стало очень холодно, но его шерстяной халат был распахнут, а по бронзовой влажной от пота груди, сверкая, стекали струйки пота.

— Спой нам! — потребовал он у дяди и подбросил столько топлива в костер, что пламя взвилось высоко в небо.

Кюрелен запел, и все вокруг замолкло, когда его удивительный голос сладко и сильно звучал под звездами. Сначала Кюрелен спел одну из самых любимых песен Темуджина:

— Да, да! — задыхаясь, вскричал Темуджин, когда прозвучали последние слова песни. — Я умру в седле! Я умру, как Бог! Но до этого я стану Императором, Самым Храбрым Полководцем и Великим Правителем!

Друзья громко расхохотались, услышав хвастливое заявление.

— Хан сорока тысяч юрт! Это великолепная империя! — выкрикнул Шепе Нойон и сделал шаг к огню.

Темуджин выставил ногу, и Шепе Нойон оказался на земле.

Улыбка пропала с потемневшего лица Темуджина, который с яростью оглядел притихших друзей. Грозные облака ярости пробегали по его лицу, которые искажали гримасы, а серые глаза стали черными, потому что до предела расширились зрачки.

Кюрелен собирался сделать юноше замечание, но передумал.

— Где тот верблюд, который желает посмеяться надо мной? — возмущенно завопил Темуджин.

— Сядь, Темуджин, — спокойно и с отвращением заметил Джамуха. — В твоем брюхе скопилось слишком много кумыса.

Темуджин со злобой на него накинулся:

— О тебе, Джамуха, говорят, что у тебя печенка желтого цвета, и она отравляет твою кровь!

Джамуха ему не возразил, но лицо его стало напоминать каменную маску, он не сводил спокойного пристального взгляда с лица друга. Все вокруг притихли.

Темуджин посмотрел на Джамуху, и вдруг он побагровел от стыда и смущения. Кюрелен посчитал, что настало время ему вмешаться.

— Должен тебе заявить, что для Великого и Идеального Полководца у тебя слишком длинный язык, как у пердучей старухи! Ты раздулся от спеси, как переполненный мочевой пузырь. Тихо отойди в сторону и отлей, а мы тебя подождем!

Все вокруг начали ухмыляться, а Темуджин снова распалился, лицо его побагровело, а глаза свирепо сверкали. Не улыбался один Джамуха. Он, отвернувшись, смотрел на дальние холмы, а его глаза излучали холод и презрение.

Казалось, против своей воли Темуджин воскликнул:

— Прости меня, Джамуха!

Джамуха к нему не повернулся и, продолжая смотреть на холмы, тихо промолвил:

— Я тебя давно простил.

Темуджин сразу притих, сел на землю и посмотрел на своих друзей. Шепе слегка усмехнулся. Касар в ярости оглядывался и был настроен защищать своего брата от кого-либо, кто посмеет его критиковать. Субодай сидел молча и о чем-то раздумывал. Его красивое лицо оставалось поразительно спокойным. Именно от его вида у Темуджина вдруг защемило сердце, и он поклялся, как делал это уже тысячу раз, что будет впредь следить за своим поведением и за тем, что говорил. Его язык, как острый меч, ранил его друзей. Юноша решил, что завтра же отдаст Джамухе свою самую любимую вещицу — китайский кинжал с серебряной рукоятью, украшенной бирюзой, но он прекрасно понимал, что пройдет несколько дней, прежде чем их отношения с Джамухой восстановятся. А Темуджин в такие моменты сильно страдал, понимая, насколько сильно он любит своего друга, которому нанес обиду, и себе был противен.

Субодай попросил Кюрелена спеть его любимую песню, и великолепный голос старца снова зазвучал в ночи, страстно и грустно.

Прекрасное лицо Субодая стало серьезным и грустным, и тень сомнений затуманила глаза Джамухи. Лицо Темуджина напряглось и почернело, казалось, ему неприятна звучавшая в ночи песня.

— Это песня для стариков! — заявил он, встал, оглянулся, и его серые глаза потемнели, и в них засветились дикие огоньки. Подняв голову, Темуджин пристально посмотрел в небо. Рядом тенью проскользнул Бектор, он остановился, и в его глазах можно было прочитать черную злобу и мрачную ненависть.

Есугей вызвал к себе в юрту Темуджина. Рядом с ним сидел шаман и двое стариков. Темуджин остановился перед отцом. Есугей внимательно оглядел сына с головы до пят.

— Ты уже повзрослел, и для тебя надо подобрать невесту, — наконец вымолвил отец. — Я собираюсь отправить тебя в орду Олхонода, где есть красивые невесты, у которых имеется приличное приданое. Готовься. Тебе придется пожить с родителями твоей суженой. Ты возьмешь с собой двоих друзей, которые останутся там с тобой, чтобы ты не так сильно скучал по дому.

Хан продолжал смотреть на сына, и его морщинистое лицо посветлело: юноша был красив.

— Отец, я действительно должен ехать так сразу? — сказал Темуджин недовольно.

— Сейчас же! И поспеши, Темуджин. Ваши кони уже ждут вас!

Темуджин отправился в юрту матери, но она не пожелала выслушивать его жалобы.

— Тебе пора обручиться, — повторила мать слова Есугея. — Когда ты женишься, то возвратишься в орду отца, а после его смерти — станешь ханом.

Оэлун вручила сыну небольшую серебряную шкатулочку с душистыми маслами, предназначавшуюся для невесты, и улыбнулась ему теплой и любящей улыбкой.

— Сын мой, я хочу, чтобы у меня было много внуков, — сказала мать и коснулась лица Темуджина изящными руками. Ей было очень приятно, что у нее такой сильный и красивый сын, она гордилась им. — Ни один человек не должен жить одиноко. В определенный срок он должен взять в руки меч обязательств. Тот, кто этого не делает, должен умереть. Так было всегда.

Кюрелен по-философски отнесся к жалобам племянника. Калека ткнул искривленный палец в его грудь:

— Что? Разве ты не мужчина? Если это так, возвращайся к отцу и проси его об отсрочке!

Темуджин от ярости стал багровым. Он посмотрел в хитрющее лицо дяди, и в первый раз в жизни ему захотелось его ударить. Пока юноша боролся с приступом ярости, Кюрелен, продолжая хихикать, открыл сундук и достал оттуда два широких серебряных браслета с великолепным рисунком, который напоминал хрупкую сеть паука, покрытую изображениями виноградной лозы и цветами с лепестками из бирюзы и темно-красных камней. Темуджин позабыл о злости, восхищенно разглядывая браслеты.

Кюрелен вздохнул, и браслеты скользнули в жадно протянутые руки племянника. Затем из сундука было извлечено широкое ожерелье с таким же рисунком. Темуджин издал радостный возглас, глядя на сверкающие и позвякивающие в его руках украшения.

— Может, твоя невеста окажется красивой и усилит блеск этих безделушек, — заметил Кюрелен. — И пусть она будет столь же чиста, как это серебро. Говорят, что женщина, которая будет носить эти украшения, родит много сыновей.

Любовавшийся украшениями Темуджин, кажется, не слушал дядю, но тот сказал еще кое-что, заставив племянника удивиться:

— Пусть твоя жена любит тебя больше всех на свете, — произнес тихо Кюрелен. — Наш народ не считает любовь женщины стоящей вещью. Мы хотим, чтобы они доставляли нам удовольствие на ложе и постоянно рожали детей… Так происходит потому, что мы — варвары. Ты должен понять, что на свете нет ничего драгоценнее женщины, которая нам мила. Любовь подобна воде в пустыне или коню, когда тебе нужно удрать от врагов, мечу — во время сражения. Любовь — это крепость и спасение. У кого есть такая женщина, тот обладает бесценным сокровищем, а в придачу к нему — раем.

Темуджин был поражен. Он взглянул на дядю, ожидая увидеть на его лице насмешку, но Кюрелен был абсолютно серьезен.

— Ты когда-нибудь любил, Кюрелен? — удивленно спросил Темуджин и кинул взгляд в сторону сидевшей неподалеку Шассы, которая плела волосяные веревки. Увидев взгляд юноши, она как-то жалко усмехнулась и ниже склонила голову.

— Да, — ответил ему Кюрелен, лицо которого осталось равнодушным. — Тебе пора идти. Тебя ждет отец!

На следующий день Темуджин позабыл об озере и о своем сне.

Почва пустыни напоминала на солнце растрескавшиеся пластины чистого золота, а далекие холмы с неровными вершинами, каменные колонны и разрушенные храмы отливали нежным цветом нефрита на фоне переливающегося перламутра неба. Бесконечный сильный ветер дул порывами. Молодые люди с криками вырвались вперед. Они щелкали плетками, делали огромные круги, заставляли коней вставать на дыбы, перепрыгивать через валуны. Молодые голоса громким эхом разносились по степи.

Днем стало настолько жарко, что пришлось искать приют у скалы, напоминающей огромный позвоночник какого-то неведомого древнего животного. Место, где они остановились, представляло собой долину с высохшими серо-зелеными кустарниками. Яркий белый свет ослеплял, и из глаз обильно текли слезы. Лучи солнца нестерпимо жгли. Лошади низко опустили головы и тяжело дышали. Темуджина разморила жара, и он лениво наблюдал за тем, как скорпионы и ящерицы быстро переползали от одной тени к другой. Больше в этой жуткой жаре никто и ничто не двигалось. Казалось, весь мир состоял только из удушающе жаркого солнца, раскаленных камней и пустыни.

Вдруг среди палящего ада появилась крохотная фигурка на коне — черная мушка в белом пламени, — и она медленно ползла по желтому песку и глине пустыни. Путники сразу насторожились, проверили, на месте ли оружие, удобно ли расположены колчаны, полные острых стрел.

Прошло много времени, прежде чем всадник приблизился — в пустыне сложно точно определить расстояние, — когда он наконец въехал в долину, тени стали совсем длинными. Когда всадник заметил вооруженных людей, он, натянув поводья, внимательно пригляделся к ним. Они тоже глядели на него. Перед ними был старик, высохший, с темной кожей и хитрым лицом, как у состарившейся обезьянки. Из-под низко опущенного капюшона глядели блестящие хитрые глазки. Незнакомец улыбнулся.

— Братья, я вас приветствую, — вежливо сказал старик. Он переводил взгляд с одного воина на другого, и наконец его взгляд остановился на Темуджине. Он добавил: — Я — Дай Сечен.

Есугей и юноши поднялись и также вежливо поприветствовали старика. Есугей сказал:

— Я — хан Якка Монголов, а это — мой сын Темуджин. Я хочу выбрать для него невесту из рода Олхонодов. Это род его матери. Вот Субодай. Его родственники пасут оленей, а его отец теперь стал членом моей орды. А это Шепе Нойон, и его отец принадлежал к враждебному народу, но сейчас он служит мне. — Он коснулся плеча Шепе Нойона и ласково улыбнулся. — Шепе никто не может превзойти в храбрости… даже его отец. Он один напал на Гутчлука и угнал огромное стадо белоносых коней и подарил их мне в знак нашего союза. А это Джамуха, анда моего сына.

Дай Сечен вежливо слушал все, что говорил ему Есугей, но продолжал пристально вглядываться в лицо Темуджина. Наконец старик сказал:

— У твоего сына глаза сверкают, как зеленый камень, а лицо напоминает полуденное небо. Прошлой ночью мне представился белый ястреб, спускающийся с небес. Он нес солнце и луну и стоял передо мной, сияя ярче яркого дня, а его глаза были глазами Темуджина. Когда моя дочь Борте появилась из юрты, ястреб опустился ей на плечо. Братец, мое племя не пылает враждой к твоему племени. Пусть твой сын едет в мою орду и взглянет на мою дочь. Она прекраснее любой другой девушки.

Есугей заколебался, но Темуджин горел желанием сделать именно так, как говорил старик, и он сказал:

— Ничего не случится, если мы взглянем на девушку, помимо всего, нам нужен отдых.

Видя нерешительность Есугея, Дай Сечен сказал:

— Это божий знак. Сами боги сделали так, чтобы я встретил твоего сына на пути. Я умею предсказывать будущее, и мои дядья — шаманы. Твой сын станет править многими народами, он соберет их в огромную орду.

Суеверный Есугей не смог устоять перед откровенной лестью. Как только солнце начало двигаться к западу, путники последовали за Дай Сеченом и прибыли к крупному оазису, где расположились примерно двадцать тысяч юрт. Дай Сечен отправился с гостями к своей юрте, минуя толпы любопытных женщин, детей и яростно лающих собак. При звуке лая лицо Темуджина побелело и задрожали губы. Субодай никогда не смеялся над своим другом из-за его боязни собак, он ехал рядом и все время плеткой отгонял нахальных псов, а Шепе радостно хихикал.

Местные воины сердечно приветствовали гостей. Им принесли воду в серебряных тазиках, чтобы путники могли обмыть пылающие лица и раздраженные солнцем руки. Был организован отличный ужин. Когда темнота спустилась и разгорелись костры, Дай Сечен взял Темуджина за руку и повел его к юрте, где жила его первая жена с единственной дочерью, красавицей Борте. Есугей и друзья Темуджина пошли следом. Остановившись у входа, он позвал женщин, и те медленно вышли наружу. Талию Борте стягивал пояс в виде извивающейся серебряной змейки с глазами из красных камней. Ее плечи украшала великолепная накидка из соболей, подаренная отцом в преддверии обручения.

Когда Темуджин увидел Борте, он понял, что для него больше никто не существует во всем мире. Он увидел совсем юную девушку, почти ребенка, с небольшим прямым носиком и тонкими руками. Она была очень стройной. Небольшая головка с густыми темными блестящими волосами была гордо откинута назад, будто она была дочерью самого императора, а не ребенком бедного степного богатура.

Ее серые, как сама зима, и такие же холодные глаза были большие и очень спокойные. Их обрамляли черные шелковые ресницы, настолько густые, что тень от них ложилась на щеки. На гладком бледном личике резко выделялся алый, как цветок весной, ротик. От ярких губ ее лицо казалось страстным и надменным. К сожалению, Темуджин не мог разглядеть хорошенько ее фигуру, укутанную с головы до пят в мягкий шерстяной халат, но воображение быстро позволило дополнить портрет девушки.

Жена Дай Сечена низко склонила голову, приветствуя гостей, но Борте прямо и холодно взглянула на Темуджина. Его тело охватило пламя, кровь у него закипела, а кости, казалось, начали медленно плавиться. Он почувствовал, что сердце не вмещается в груди, оно билось настолько сильно, что юноша был уверен, что все остальные люди видят, как пульсируют вены у него на шее и на висках. У Темуджина дрожали колени, и он ощущал радость и восхищение, голод, желание и страсть. Алые губы девушки зашевелились, и она холодно улыбнулась ему. В тот момент он желал схватить ее в крепкие объятия и с силой начать целовать, причиняя ей боль.

Дай Сечен все время хитро улыбался, так как видел, что молодой Темуджин очарован… Что он просто сгорает от страсти. Отец вложил ладошку дочери в крепкую руку Темуджина. Когда юноша почувствовал прикосновение руки Борте, он решил, что его сердце сейчас разорвется, и, задыхаясь, не сводил взгляда с ее шеи и губ.

Есугей внимательно оглядел девушку, будто она была молодой кобылкой, которую он собирался купить, а потом стал торговаться с Дай Сеченом по поводу приданого. Его сын был сыном хана — вождя сорока тысяч юрт, а не какого-нибудь табунщика, и Дай Сечен должен это понимать. Отец девушки кивнул и почесал затылок.

Из-за плеча Темуджина Шепе Нойон с интересом разглядывал Борте. Он улыбался и тихо причмокивал губами в знак одобрения. Субодай серьезно и внимательно взглянул на девушку. Джамуха всех и всегда ревновал к Темуджину, поэтому и к ней отнесся весь прохладно.

Борте понравился Темуджин, хотя он и стоял перед ней, словно телец на закланье, но крепко сжимал ее ладошку, а его серо-зеленые глаза, казалось, пожирали девушку, правда, в них было и нечто жалкое. Она подумала, что ей повезло, так как ее обручают со старшим сыном хана, ведь в ее тонком девичьем теле таилась страсть к власти. Борте всегда была любимицей отца, и когда все поняли, что из нее вырастет настоящая красавица, он ей пообещал, что не выдаст ее за простого монгола, и мужем дочери станет хан, правитель могущественной орды. И вот теперь к ней пожаловал сам молодой хан. Он был красивым, несмотря на его странный и смущенный вид, девушка сразу поняла, что он отличается удивительной смелостью и силой воли. Она с удовольствием ощущала его крепкую руку, сжимавшую ее ладонь, и тепло, которое распространилось вдруг по телу. Она снова улыбнулась, и ее губы стали влажными и алыми.

У Борте был властный характер, и, несмотря на молодость, она чувствовала и понимала, что перед ней стоит мужчина, которым она сможет повелевать с помощью своего тела, что она его обязательно покорит, и он будет выполнять все ее желания. Она взглянула прямо в глаза Темуджину и ощутила холод сомнения, кинжалом вонзившегося в сердце, теперь холодный кинжал предупреждения пронзил ее сердце. Она не была уверена в своих силах и даже немного испугалась.

Чтобы немного прийти в себя, она отвела взгляд от Темуджина и посмотрела на Субодая, и тут же прерывисто вздохнула, позабыв про Темуджина, уже не чувствовала его горячей руки, зачарованная совершенной красотой юноши, гордостью и умением держать себя в руках. Румянец залил ее щеки, а губы увлажнились, как от прикосновения утренней росы, девушка, забыв обо всех запретах, улыбнулась Субодаю. Лицо ее светилось, тело горело от внутреннего жара, груди напряглись, еще миг — и она, кажется, двинулась бы навстречу этому чудному явлению.

Темуджин ничего не замечал. Он был ею околдован, и его подавляло собственное неукротимое желание. Но Шепе Нойон посмотрел укоризненно и недовольно поджал губы. Субодай, недвижный, как статуя, ответил на ее взгляд спокойно и нежно, но казалось, он ее не видит, думает о чем-то своем, мысленно переносясь куда-то далеко от этого места.

Красный язычок Борте быстрым вороватым движением облизал пухлые губы, а ноздри прямого маленького носа начали раздуваться. Девушка стала воплощением страстной похоти. Вдруг, словно подчиняясь неслышному строгому голосу, она отвела взгляд от Субодая и посмотрела на Джамуху. И в тот же момент от юной прелестницы осталась лишь голая женская плоть. Как только ее взгляд встретился с взглядом Джамухи, Борте поняла, что перед ней стоит смертельный враг, который уже раскусил ее и теперь ненавидит всем сердцем. Он смотрел на нее холодным каменным взглядом, а его губы казались высеченными из гранита. Джамуха резко повернулся и пошел прочь, а Борте провожала его ненавистным взглядом. Казалось, сердце ее полно яда, будто змея вонзила свои зубы ей прямо в грудь.

Есугею понравилась невеста сына, но он сделал вид, что ему предлагают слишком малое приданое.

— Мой побратим Тогрул Сечен из племени караитов, — начал он хвастаться. — И он сделает моему сыну богатые подарки, если Темуджину понравится невеста.

Дай Сечен воскликнул:

— Есугей, моя дочь происходит из равного твоему благородного рода, в котором были сероглазые люди, как и в роду Темуджина.

Несмотря на все разговоры, Дай Сечену все равно пришлось добавить еще кое-что к приданому дочери.

— Когда мой сын усядется на белой шкуре жеребца, ему станут повиноваться множество племен и кланов, — уверял возбужденно Есугей.

Он покинул Темуджина во второй вечер. Джамуха, Шепе Нойон и Субодай намеревались его сопровождать, но хан, правильно поняв выражение лица сына, приказал друзьям Темуджина остаться с ним еще на несколько дней. Есугей распрощался с Дай Сеченом и его ордой и, возложив руки на голову Борте, благословил ее.

— Она умная девушка, — решил он.

Он не ошибался. Борте влюбилась в Субодая, но прекрасно понимала, что он по положению в обществе гораздо ниже Темуджина, сына хана Якка Монголов. Если бы даже ей удалось, презрев долг, желание отца и все законы ее племени, выйти замуж за Субодая, она этого никогда бы не сделала. Тем более Темуджин тоже был весьма привлекательным юношей, пусть и волновал он ее чуть меньше, чем Субодай.

Подобно Оэлун, она была умной и сметливой девушкой. Когда она вспоминала Субодая, то хитренько усмехалась и легко облизывала красным язычком пухлые губки, а вот с Джамухой старалась не встречаться. Тот с ней вообще не разговаривал. Девушка думала о нем, как о скорпионе, и считала, что он недолго останется другом Темуджина после того, как она станет женой ханского сына.

В Джамухе она видела вражду, недоверие и ненависть. Уж она-то наверняка сможет повлиять на мужа и должна любыми средствами избавиться от злобного врага, чей неморгающий и презрительный взгляд она постоянно ощущала на себе. Девушка начинала дрожать от отвращения, а временами ей казалось, ощущала, как ее горло сжимают холодные пальцы ужаса от одной мысли, что Джамуха будет с презрением наблюдать за ней постоянно. Пару раз она попыталась перетащить его на свою сторону — сладко улыбалась ему и строила глазки. Юноша, ничего не говоря, от нее отворачивался, словно совсем ее не замечал. Порой она даже опасалась, что он поговорит с Темуджином и уговорит друга оставить невесту. Чтобы предотвратить такое развитие событий, она, как могла, демонстрировала свою увлеченность Темуджином, иногда специально дразнила жениха и возносила его к небесам одним лишь прикосновением и тихим смехом.

Возвращаясь из орды Дай Сечена, Есугей пел и веселился от радости. Он уже почти миновал Проклятое Озеро. Было время заката, и Есугей остановился, чтобы снова насладиться удивительным зрелищем. В тот вечер, однако, озеро как никогда напоминало дурное привидение, парящее в огромной тишине пустыни.

Солнце быстро село за крутыми холмами на западе, поднялся сильный резкий ветер. Есугей давно привык к грустному пейзажу пустыни, но сейчас сердце билось у него, как у загнанного зверя. Когда он заметил костер, горящий у холмов, так напоминавших хребет древнего чудовища, он чуть не закричал от радости и облегчения. Однако чем ближе хан приближался к ним, тем тревожнее становилось у него на душе: в лиловых сумерках становилось все больше и больше костров, и Есугей понял, что перед ним татарский лагерь. Пользуясь тем, что его пока еще не почуяли собаки, он старался собраться с мужеством, успокаивало лишь то, что вечный закон степи предписывал даже врагу оказывать гостеприимство, когда он об этом попросит. Между его народом и татарами существовала извечная вражда. Есугей с трудом заставил себя подъехать ближе, и когда к нему вышел вождь, он попросил проявить гостеприимство и дать приют на ночь.

Есугея окружали хмурые и суровые лица, но он ожидал ответа, высоко подняв гордую голову. После мгновения напряженной тишины вождь пригласил его стать его гостем. Потом блюдо хана снова и снова наполняли едой и щедро поили вином. Он рассказывал об обручении Темуджина и Борте, а вождь продолжал мрачно улыбаться. Он многозначительно переглянулся со своими воинами, когда, опьянев, гость начал хвастаться. Есугей почувствовал, что к нему возвратилась смелость, и он даже покровительственно заговорил с вождем, старательно делавшим вид, что его интересуют рассказы Есугея.

Есугей покинул татарский лагерь на рассвете. Он неважно себя чувствовал, но решил, что перепил и съел слишком много в предыдущий вечер. При прощании он не почувствовал какой-либо насмешки или вражды, но когда он обернулся, чтобы в последний раз махнуть хозяевам рукой, они стояли и глядели на него, и ни одна рука не поднялась в прощальном приветствии.

Солнце застыло высоко на небе, и стало очень жарко, и Есугей понял, что умирает. По щекам его катился ледяной пот, а желудок мучили ужасные схватки. Хан свесился с седла, содержимое желудка тут же полилось на песок. Жаркая пустыня кружилась вокруг Есугея, и на кровавом небе невыносимо сверкало несколько все сжигающих солнц.

«Они меня отравили», — подумал Есугей. Собрав остатки сил, он арканом крепко привязал себя к коню, а потом бессильно уронил голову на конскую гриву. Больше он ничего не помнил, ощущая лишь жуткие страдания и бесконечные боли в желудке. Изо рта у него текла кровь. А затем он потерял сознание.

Когда хан наконец открыл глаза, то обнаружил, что находится в своей орде и лежит в собственной юрте. Есугей видел расстроенные лица воинов и серые глаза Оэлун, шамана, который не переставая бормотал заклинания. Хан с трудом сдерживал стоны, прикусил до крови нижнюю губу, а потом потребовал к себе своего сына Темуджина.

Кюрелен подошел к хану, встал на колени. Калека с грустью смотрел на умирающего Есугея, и тот с трудом улыбнулся ему. Услышав, что за Темуджином уже послали Касара, Есугей закрыл глаза.

Когда Темуджин приехал, его отец уже умер.

— Преданность? — Кюрелен пожал плечами и насмешливо взглянул на племянника. — Существует только один способ добиться вечной преданности твоих соратников. Необходимо сделать так, чтобы им было выгоднее оставаться тебе верными.

— Это нечестно, — сердито заметил Джамуха.

Шепе Нойон рассмеялся, но смотрел на Темуджина глазами, сверкающими, как твердые маленькие камешки.

— Темуджин, если тебе нужна моя жизнь, бери ее!

Касар настолько смутился, что грозно нахмурил лицо, чтобы скрыть невольно выступившие слезы. Он не смог ничего сказать, а только сильно бил кулаком в крепкую ладонь другой и смотрел на брата сверкающими глазами.

Субодай серьезно сказал:

— Темуджин, ты меня хорошо знаешь…

У Темуджина глаза оставались красными и распухшими от слез, которые он пролил, оплакивая отца.

— Кто же мы такие? Кто последует за мной? Калека, женщина и несколько моих друзей, которые еще не стали мужчинами! — Голос у Темуджина был хриплым, и юноша смотрел на окружающих людей с бессильной злостью.

Все мрачно молчали, поняв правду его слов.

— Даже шаман меня покинул и встал на сторону Бектора! — волновался Темуджин. — Мне кажется, они плетут против меня заговор.

— Я в этом уверен, — подхватил Кюрелен. Он говорил с Темуджином настолько серьезно, без обычной иронии, что юноша, привыкший к тому, что дядя с помощью шуточек и насмешек всегда пытался его подбодрить, в тот миг почувствовал, как холодная рука сжала его сердце.

— Тогда мне следует сейчас же убить Бектора! — завопил простак Касар, вытащил из-за пояса меч и легко пробежался пальцем по острому краю.

— Вот уж глупость, — ответил ему Кюрелен. — Кокчу сразу же найдет кого-нибудь, чтобы тот тебя убил. Если ты желаешь уничтожить врага, выбив из его рук меч, ты зря потратишь время. Необходимо уничтожить самого врага, а не только отобрать у него меч.

Шепе Нойон вытащил кинжал и быстро сказал:

— Я убью шамана.

Кюрелен улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Нет, я не могу лишить себя такого удовольствия. Но это будет в будущем. А пока мне нравится с ним беседовать. Вы — юные глупцы. Вы можете убить хана, взять в рабство людей, если вы обладаете достаточной силой, они вам станут подчиняться и простят вас, а со временем даже начнут вами восхищаться. Однако, если вы посмеете коснуться их священников, люди наверняка поднимутся и свергнут вас. Такова сила предубеждений. Все люди боятся своих богов, даже если до этого над ними смеялись. Не нарушайте верность священникам, и вам не придется их опасаться. Темуджин, ты должен перетянуть на свою сторону Кокчу.

— Каким образом?

— Постарайся сделать так, чтобы ему было выгодно сохранять тебе верность.

Все опять мрачно замолчали.

Действительно, положение Темуджина было весьма сложным и опасным. Он глядел на своих друзей с беспомощной яростью. Лицо у него потемнело, а глаза светились зеленью, как у волка в ночи.

— Ты просто глупец, — спокойно заявил Кюрелен.

Темуджин уставился на него гневным взглядом. Буйный характер юноши стал в этот миг особенно заметен: упрямые губы были крепко сжаты, сверкающие зеленые глаза поменяли цвет, как случалось в те моменты, когда у него изменялось настроение.

— Я опозорен навеки, и все это из-за моей матери! — кричал он.

Кюрелен пожал плечами.

— Повторяю: ты глупец! Только благодаря матери у тебя есть преданные тебе воины, и ты до сих пор жив. Или ты предпочел бы остаться беззащитным, чтобы с тобой расправились? Ты считаешь, что это была бы героическая смерть? Ха-ха! Мне казалось, что у тебя есть хоть какие-то мозги. Запомни: неважно, каким образом человек смог сохранить свою жизнь, важно то, что он все еще жив. Неважно, как он добился победы. Важно то, что он победитель. Будь же благоразумным! Помни, что ты теперь хан Якка Монголов, и должен подумать о будущем. Ты все еще можешь потерять людей твоего клана, а значит, есть опасность встретить собственную смерть.

— Кюрелен прав, — медленно сказал Джамуха, нахмурив брови. — Ты не можешь изображать здесь обиженного героя и держаться так надменно. Ты нужен своему народу.

— Пусть народ воспевает героев, я предпочитаю петь вместе с ними, а не быть героем их песен! — захохотал Шепе Нойон.

— Темуджин, я рад, что ты жив, — сказал свое слово Субодай.

Только Касар, бездумно обожающий брата, начал с ними спорить:

— Вам не понять моего брата! Вы только и думаете о своей выгоде, вам незнакомо чувство чести…

— Прекрасно, что Темуджина поддерживает человек с таким, как у тебя, сердцем, Касар. Но прошу тебя, никогда не давай ему никаких советов, — произнес Кюрелен, глядя на юношу с укоризненной, но доброй усмешкой, и потом обратился к тяжело дышавшему Темуджину: — Возьми себя в руки и попробуй выслушать мой совет. Тебе надо помириться с твоим братом Бектором, или хотя бы сделай вид, что стараешься с ним помириться. Ты не смеешь в такое время устраивать раздоры в орде. Тебе также придется заключить мир с шаманом. Его поддержка будет ценнее поддержки тысячи воинов! Вождь может делать все, что хочет, со своим народом. Он должен быть уверен в верности священников, и для этого они тоже должны быть довольны, иметь хорошую еду и красивых женщин. После первого же набега отдай Кокчу самую красивую женщину и не забывай ему льстить. Конечно, тебе не удастся скрыть от него своих настоящих чувств, но Кокчу будет приятно, если ты станешь спрашивать у него совета — он будет уверен в собственной силе. Иногда лесть приносит больше пользы, чем подарки, а гладкие речи могут принести тебе друзей.

— Все люди дураки, — презрительно заметил Темуджин.

— Мудрецам это известно, — Кюрелен согласно кивнул головой. — Но они никогда не говорят об этом вслух, а мы об этом подумаем позже. Сейчас ты и твой народ в опасности. Родственник твоего отца — Таргютай-Кирилтюк и Тодьян-Гирте, два тайджутских вождя, знают, что ты жив, а ты для них опасен, и, кроме того, тебе принадлежат пастбища, к которым они давно приглядываются. Они понимают, что им лучше убить тебя и взять под свою опеку твоих людей. Твой отец был храбрым человеком, они догадываются, что ты можешь стать его достойным наследником, но тебе придется это доказывать. У них уже находится значительная часть твоих людей, и если бы не помощь твоей матери и Кокчу, ты потерял бы всех своих людей. Что ты собираешься делать?

— Я хочу обратиться к Тогрул-хану.

Кюрелен призадумался.

— Тогрул-хан — хитрый, как лисица, христианин-несторианец. Он известен своей изворотливостью, предательством и трусостью! Возможно, ты сможешь убедить его, что тебе стоит помогать. Но сначала он тебя проверит, а только затем решит, как поступить.

— Дай мне передохнуть, — попросил Темуджин и вышел в темную ночь.

На востоке темного неба сверкали зарницы, а за холмами слышались удары грома, и временами зарницы ярко освещали черные силуэты холмов. В лагере догорали костры, люди погрузились в сон. Неспешно вахту несли табунщики, которые дремали у полупотухших костров. Темуджин пришел в ярость от увиденного, стал охаживать плеткой дремавших табунщиков, молча и жестоко хлестал провинившихся. Побитые табунщики потирали плечи, удивленно смотря вслед Темуджину, который продолжал обход лагеря. На следующий день они рассказывали своим женам:

— Этот юноша скоро станет великим ханом. Он даже ходит, как настоящий вождь. Когда он смотрел на меня, его глаза светились, как глаза волка в темноте, и мне стало страшно.

Темуджину трудно пришлось той ночью, но он усвоил важный урок: «Некоторых людей можно привлечь на свою сторону словами; других — с помощью любви; очень многих — подарками; но все охотно подчиняются силе».

Он понял, что крепкий хлыст в руке хозяина убедительнее любых слов, и люди больше боятся хорошего пинка, чем всех богов. Конечно, ему еще предстояло узнать, что на свете очень мало людей, которых можно переубедить, и еще меньше людей, которые вообще ничего не боятся, кроме собственной совести. Однако к тому времени, когда ему это стало известно, он понял, что эти люди не играют важной роли, если правитель не сомневается в собственной власти.

Отойдя за пределы орды, Темуджин остановился. Он стоял под звездами, и темный ветер обвевал его лицо. Юноша внимательно смотрел на далекие холмы и сверкающие зарницы. Он еще не пришел в себя, хлыстом сбивал пыль с сапог, а лицо его оставалось мрачным.

Он не заметил, как к нему приблизилась собака, нервно нюхавшая воздух, но, услышав ее ворчание, он хлестнул ее плетью, и собака с громким воем отскочила в сторону. В этот момент ему стало полегче, и он решил, что, пожалуй, сможет кое-чего добиться. Он отошел еще дальше от юрт, сел на плоский валун и глубоко задумался.

Его мысли путались, смешивались и, наконец, подобно облачку, воспарили ввысь. К Темуджину постепенно вернулось спокойствие, юноша почувствовал, как к нему приходят сила и уверенность. Его сердце билось ровнее и сильнее. Он поднял голову и снова взглянул на звезды.

Вдруг ему что-то привиделось, удары сердца стали чаще, и он подумал: «Кто же сможет меня победить, если я никому не желаю покоряться? Кюрелен может надо мной смеяться, но пусть смеется… Слабые люди пытаются над всеми посмеяться, потому что смех для них — это бальзам для ран, которые наносят им сильные люди. Я не стану смеяться, я буду жить!»

Поднявшись, Темуджин решительным шагом направился в юрту своих сводных братьев, Бектора и Бельгютея. Они уже спали, но Темуджин громко стучал и разбудил их. Бельгютей разворошил притухший огонь и в слабом алом свете жаровни дружелюбно взглянул на Темуджина. Бектор сидел на куче мехов и мрачно ждал, что скажет Темуджин, который медленно переводил с одного юноши на другого сверкающий взгляд.

— Мы с вами братья, — тихо сказал он. — Я ваш старший брат и хан, и я требую от вас верности. Если я проиграю, вы проиграете вместе со мной. Вы поклянетесь мне в верности не из-за нашей общей крови или потому что я требую от вас любви. Нет, вы это сделаете исходя из собственной выгоды. Если вы мне не подчинитесь, я вас убью своими руками. Если останетесь вместе со мной, не пожалеете.

— Я не предатель, — громко и зло заметил Бектор.

— Ты всегда пользовался моей верностью… и любовью, — тихо добавил Бельгютей. Он постарался, чтобы в его голосе звучали нотки обожания, а глаза сверкали братской любовью.

Темуджин помолчал, продолжая смотреть на братьев, но про себя подумал: «Бектор меня ненавидит, но не предаст. Но из-за его ненависти его всегда станут использовать мои враги. Он не очень умен и не умеет красиво говорить. Бельгютей пойдет за мной до тех пор, пока будет уверен, что за мной — победа. Он не так опасен, как Бектор, но он не верит словам, потому что сам понимает, как мало они на самом деле значат».

«Бектор должен будет умереть», — в этот момент решил Темуджин, и это решение его ничуть не взволновало. Его положение оставалось крайне сложным, и он ни тогда, ни позже не поддавался сентиментальным доводам или родственным чувствам.

— Я никогда не проиграю, — вслух сказал он, обращаясь к Бельгютею, и, легко спрыгнув с настила, отправился к матери.

Оэлун ласково смотрела на него, понимая, как сильно сын на нее злился. Взглянув ему прямо в лицо, она не произнесла ни слова, поняв, что перед ней уже не робкий юнец, а сильный мужчина. Сын наклонился к матери и поцеловал ее в лоб.

— Благодарю тебя, мать. Ты очень храбрая женщина, и я всегда стану обращаться к тебе за советом. Ты можешь распоряжаться моими юртами. Завтра я привезу сюда мою жену, и ты ей скажешь все, что необходимо знать моей супруге и будущей матери моих детей.

Словами сына Оэлун была очень тронута, радовалась им и испытывала к нему уважение.

— Мне давно известно, что тебя ждут великие свершения и ты всегда будешь повелевать другими людьми. Тебе предстоит пройти длинную и трудную дорогу, но ты отправишься по ней, ничего не боясь, и придешь к славе и власти. Ты никого, кроме себя, не должен опасаться. Помни: человек не всегда бывает рабом других людей, он больше всего страдает от собственной совести и ощущения, что он не достоин чего-то ценного. Поверь мне, что ты выше других людей и станешь знаменит.

— Я всегда так думал, — ответил ей Темуджин, в тот момент он действительно так думал.

Затем Темуджин отправился к Кокчу. Тот был занят тем, что готовил какое-то снадобье. Шаман весьма церемонно встретил гостя, от которого не ускользнули его насмешка и снисхождение, и он злобно уставился в глаза Кокчу:

— Мне известно, что ты мошенник и предатель. Ты понимаешь, почему я говорю с тобой откровенно — у меня нет времени для лести. Ты всегда отдавал предпочтение Бектору. Он тебя слушает, а я — нет. Ты задумал с его помощью повергнуть меня в прах, потому что ты меня ненавидишь. Тебе нравятся люди, похожие на тебя самого, но я вижу, что в глубине сердца ты их ненавидишь! Ты плетешь заговоры, уподобляясь всем другим священникам. Но я говорю, что нуждаюсь в тебе, потому что ты много знаешь и ты — умный человек. Служи мне честно, и настанет день, когда ты провозгласишь меня ханом ханов. Попробуй мне изменить, и я разрежу тебя на кусочки. Ты меня понял?

Кокчу прищурился, губы его посерели. Он внимательно смотрел на Темуджина и думал в тот момент: «Ты — маленький простоватый лисенок. Мы с тобой померяемся хитростью, и я над тобой еще посмеюсь! Тот, кто мне грозит и пытается устрашить, даже не знает, какого он приобретает врага».

Думая так, он посмотрел на Темуджина и испытал странное волнение. Возможно, перед ним стоит глупый хвастливый юноша… «Поживем, увидим… — решил шаман. — Теперь все зависит от того, что важнее для меня — желание власти или жажда мести».

Пытаясь изобразить на лице искреннюю любовь и уважение, он вслух произнес:

— Темуджин, ты сказал мне грубые слова, но я должен прощать, давать умные советы и оставаться верным моему хану. Будем надеяться, что в будущем мы станем лучше понимать друг друга и пройдем отведенный нам судьбой путь вместе. Твои угрозы печалят меня, но я понимаю, как ты еще молод и не имеешь нужного опыта, поэтому я тебя ни в чем не виню.

В юрте царила тишина. Каждый ждал, когда другой отведет взгляд. Потом Темуджин словно начал оттаивать и улыбнулся. Но это была невеселая улыбка. Он коснулся рукой плеча шамана.

— Тебе, Кокчу, всего лишь нужно выполнить то, что ты сейчас говорил, это все, чего я от тебя прошу, — сказав это, он покинул шамана.

Кокчу долгое время после его ухода не двигался и о чем-то думал, на его темном умном лице можно было прочитать многое. Наконец он рассмеялся. «Я должен помнить, что месть принесет мне меньше выгоды… Но мы еще посмотрим… Неужели ему подсказал эти слова Кюрелен? — подумал он через мгновение. — Если это так, то я знаю, что мне делать. Если нет, то мне придется еще раз обдумать свои действия».

На следующий день Темуджин созвал всех своих людей. Он стоял перед ними полный решительности, лицо его было жестоким, и он казался старше своих лет.

— Наше положение ужасно, — сказал он. — Но мне ничто не грозит, но если же вы меня предадите, мы все погибнем. Следуйте за мной, и нам никто не сможет сопротивляться. Запомните: я никогда не бросаю слов на ветер!

Кюрелен изумленно подумал: «Он же сам в это верит!»

Вскоре Темуджин отправился за своей невестой.

Дай Сечен, когда услышал, что случилось в орде Есугея, захотел изменить свое решение: пусть, мол, Темуджин соберет свою орду, станет сильнее, а потом женится. Ему не стоит везти молодую жену в бедную орду, где ее ждут испуганные голодающие люди. Однако когда Темуджин в ярости взглянул на него, старик, вблизи увидев его глаза, замолчал и, недолго думая, промолвил:

— Я не верил, что ты останешься в живых.

Он устроил великолепный свадебный пир. Собрались все молодые воины, одетые в бараньи тулупчики с ярко раскрашенными лакированными нагрудниками поверх свободных, богато расшитых кожаных курток красного и коричневого цветов. За плечами у них виднелись пики, а в колчанах торчали острые стрелы. Загорелые лица покрывал толстый слой жира, защищавший их от кусающих и ранящих ветров Гоби. Женщины надели нарядные шерстяные халаты и хвастались ожерельями и браслетами. Для пира закололи самых жирных овец и лошадей, и орду окутали запахи жарящегося мяса. Воины сложили оружие перед юртами в знак дружбы и сидели по правую руку от старейшин. Выпивка лилась рекой. Перед тем, как выпить свою чашу, каждый воин несколько капель напитка выплескивал в юрте на все четыре стороны светы, отдавая дань духам. Старики с хурами пели о героях, выводили громкими голосами свадебные песни, переходя от одного костра к другому, ели, от души пили и отправлялись к следующему костру.

Воины пили, хлопали в ладоши, кричали и пели. Рисовое вино и перебродившее кобылье молоко лились в их глотки, как вода. Вскоре они начали неуклюже плясать, ударяя в такт движениям по кожаным щитам. С наступлением ночи веселье разгоралось все сильнее. Широкие бронзовые лица со смеющимися губами и влажными белыми зубами лоснились в свете костров. Рядом с танцорами по земле метались их уродливые тени, походившие на мохнатых чудовищ. За ними расстилались темные равнины, и сверкали в бездонном небе одинокие звезды.

Праздник продолжался три дня, а потом к Темуджину привели Борте и посадили по правую руку от него. Девушку обрядили в халат из белого тонкого сукна, вышитого красными, синими, желтыми и серебряными нитями. На лоб спускались подвески с тяжелыми серебряными монетами и крупными каплями темно-синей бирюзы. На голове возвышался высокий конус, основу которого составлял тонкий слой коры, покрытый вышитым шелком. Плечи Борте укрывала соболиная накидка, а ее запястья украшали тяжелые браслеты с серебряными монетами и крохотными серебряными фигурками.

Темуджин не сводил с невесты взгляда, ноздри его широко раздувались, а на верхней губе выступили крупные капли пота. Он хрипло и глубоко дышал. Девушка тихонько взглянула на него из-под ресниц, губ коснулась мимолетная хитренькая улыбка, и вздох приподнял небольшие грудки. Темуджин крепко сжал руки и свирепо оглянулся, словно желая доказать себе и всем остальным, что, несмотря на обуревавшие его чувства, он по-прежнему остается мужчиной. Поблизости от Темуджина сидел спокойный Субодай, и Борте исподтишка поглядывала на него.

Шепе Нойон, как всегда, напился и был очень весел. Рядом с ним сидел напряженный Джамуха с презрительно поджатыми губами. Он ничего не пил, зато замечал все вокруг. Иногда Борте выводил из себя его застывший взгляд. Она невольно посматривала на Джамуху, и сердце ее замирало от страха, ярости и отвращения. Девушка каждый раз вспоминала о том, что поклялась погубить Джамуху, отдалить его от мужа. В эти мгновения ее алые губки бледнели и ноздри окружали синие тени.

Перед юной парой остановился старик-певец и начал петь:

Борте, казалось, не слушала слов песни, она взглянула на Субодая, и у нее защемило в груди, из горла вырвался тяжелый вздох. Темуджин протянул к ней руку, и Борте задрожала всем телом.

Дай Сечен чувствовал себя неуверенно и сильно волновался. В разгар праздника он позвал Темуджина в свою юрту. Дай Сечен был хитер, говорил недомолвками и во время разговора прибегал к разным уловкам, которые так ненавидел Темуджин. Он долго хмыкал, но потом, испугавшись сверкающих яростных глаз Темуджина, вкрадчиво заговорил:

— Мне известно о всех твоих неприятностях и о том, к каким уловкам пришлось прибегнуть тебе и твоей матери, чтобы ты смог удержаться на «Белой шкуре» жеребца. Мне известно, что твои люди тебя покинули, и понятно, что тебе до сих пор еще грозит опасность…

Темуджин презрительно прервал его:

— Тебе, как мне кажется, известно слишком много, и ты меня утомил, перечисляя мои неприятности… У тебя есть, что еще мне сказать? Если есть, то говори, а потом помолчи…

Старый Дай Сечен хитро прищурил узкие глазки, потянул себя за бороду и тихо произнес:

— Ах, Темуджин, я меньше буду беспокоиться о своей дочери, если ты обратишься к анде твоего отца, его побратиму, Тогрул-хану, вождю тюрков-караитов. Если ты отправишься в караитский город, защищенный высокими стенами, и потребуешь помощь у Тогрул-хана, он поможет тебе.

Он внезапно замолчал, потому что у Темуджина глава загорелись красным огнем ярости. Молодой человек поднялся и начал расхаживать взад и вперед по юрте, как плененный тигр, потом, остановившись перед тестем, он громко заорал:

— Ты стар, но не обладаешь мудростью! Тебе должно быть известно, что к другу не обращаются с просьбой, когда ему нечего предложить! За это он станет тебя презирать, а потом откажет в просьбе. Ты должен приехать к нему достойно, с хорошими дарами, друг тогда будет очень рад тебе, и сам предложит тебе свою помощь. Если я сейчас отправлюсь к Тогрул-хану, он сразу подумает: «Это всего лишь скулящий и слабый юнец. Все, что он у меня потребует, ко мне никогда уже не возвратится. К тому же, оказав ему помощь, я сам могу попасть в беду». Рассуждая так, он будет абсолютно прав. Сильный всегда помогает только сильному. Я должен доказать своему названому отцу, что мне стоит помочь, еще до того, как я к нему обращусь за помощью.

Лицо Дай Сечена при этих словах стало кислым от разочарования, губы упрямо сжались, и он подумал: «Даже сейчас я могу забрать у него свою дочь, сказав, что ее с ним ждет смерть или постоянный голод, напомнить, что муж должен подготовить для жены надежный дом, прежде чем она покинет юрту своего отца. Если он со мной не согласится… Что ж, он лишь беспомощный юнец, с ним всего трое его друзей, и я легко с ним справлюсь. Его племя не сможет мне отомстить, потому что мои люди сильнее их».

Темуджин внимательно изучал лицо старика, сидя перед ним на полу, скрестив ноги. Его лицо потемнело, а губы крепко сжались, вытянувшись в прямую жесткую линию. Молодой хан заговорил столь тихо, что прошло мгновение, прежде чем Дай Сечен понял его слова.

— Если ты, Дай Сечен, меня предашь, то не доживешь до завтрашнего дня! Когда я родился, мне предсказали, что я стану править людьми. Неужели ты осмелишься спорить с духами, предсказавшими мне это?

Дай Сечен посмотрел на Темуджина и улыбнулся.

— Темуджин, ты не веришь в предсказания, но готов их выполнить. — Он встал и взял Темуджина за руку. — Возможно, я — глупец, но я тебе верю. Когда я смотрю на тебя, мне кажется, что я читаю твою судьбу. Послушай, с моей дочерью отправятся не только ее слуги, но и десять воинов со своими семьями, юртами и стадами. — Он помолчал и вздохнул: — О Тогрул-хане говорят, что его родственники живут хорошо, имеют золото и серебро, а у воинов много оружия, и они владеют даже зажигательной китайской смесью. За крепкие толстые стены в их города никто не может проникнуть. Ты не передумал?

— Нет, — тихо ответил Темуджин. — Я к нему отправлюсь не жалким просителем, а лишь как союзник. Мне придется расправиться с тайджутами собственными руками. Поверь мне!

— Ты сказал хорошие и смелые слова, — задумчиво заметил Дай Сечен, — так говорят все молодые люди, верю, что это не просто хвастовство.

— Я уже не жалкий юнец, — мрачно усмехнулся Темуджин. — Людей старят не года, а их знания. Мне многое известно, но самое главное — это то, что человек должен быть мудрым, чтобы стать сильным и непобедимым. Он может многое обещать, чтобы привлечь на свою сторону людей. Но с подчиненными людьми лучше использовать силу и устрашение. Его воля — это высшая воля! Он не может быть им равным, а должен стать для них богом и управлять по своей воле их жизнью и смертью. Он должен им казаться таинственным и бесстрашным, и они должны его бояться. Добрый властитель — слабый властитель, народ станет его презирать.

Лицо Темуджина почернело от ярости и презрения, он продолжал жестко:

— Я узнал множество разных вещей, но мне известно, что душа человека напоминает душу верблюда, и тому всегда требуется плетка. Никто никогда не посмеет сказать, что Темуджин не держит слова. И за это меня станет любить мой народ, и перед нами никто не устоит! Что касается меня, я останусь непобедимым до тех пор, пока не буду никому доверять.

Дай Сечен улыбнулся и потянул за бороденку, а потом, взяв Темуджина за руку, сказал:

— Кажется, мы поняли друг друга. Давай вернемся к невесте.

Борте должна была уйти в сопровождении служанок и своих сводных сестер, а Темуджину пришлось ловить ее, пробираясь между юртами, будто он ее силой забирает из отцовской орды. Женщины стояли у него на дороге, а Борте в это время перебегала из юрты в юрту. Это была веселая игра, и все с радостью принимали в ней участие. То и дело раздавался громкий смех и слышались похабные шуточки. Темуджину мешали пройти пьяные веселые воины, они толкали его, что-то кричали. Он начал борьбу по-настоящему, и пьяненькие мужчины только разлетались по сторонам.

Борте, услышав его приближение, выскочила из юрты, где пряталась, и побежала в следующую юрту, стоящую поодаль, добежала до настила и только собралась на него взобраться, как увидела перед собой огромную серую тень. Девушка зажала рот руками, чтобы заглушить испуганный вопль, а потом разглядела в тени Джамуху.

Они молча стояли, как две неподвижные статуи, и не сводили друг с друга глаз. Шло время, шум погони приблизился, но они продолжали молчать, чем-то напоминая борцов перед началом смертельной схватки. За горизонтом, на востоке светился серебристый огонь, казалось, что земля плавает в молочном море тумана. Молодой человек и девушка стояли не двигаясь, прочитав в глазах друг друга смертельную ненависть. Борте понимала это предупреждение Джамухи, знала, что перед ней враг, который ни перед чем не остановится.

Вскоре показались преследующие Борте люди. Лицо девушки было бледным, она взглянула на приближающегося Темуджина, а потом повернулась к Джамухе, но того уже не было. Казалось, его проглотила земля.

Темуджин схватил Борте в объятия, громко закричав от радости. Девушка не стала сопротивляться и улыбнулась жениху. Но сердце ее билось с барабанным грохотом, а по спине проползла холодная противная змейка.

Кюрелен насмешливо наблюдал за триумфальным возвращением племянника, привезшего свою молодую жену. Темуджин был возбужден, шумно хвастался женой, как это присуще очень юным мужчинам. Кюрелен отнесся к этому с иронией, но потом решил: «Наверно, я здорово постарел».

Ему нравилась красота Борте, правда, он обратил внимание на то, что девушка надменна, своевольна и любым способом пытается добиться своей цели. Она привезла Оэлун накидку из спинок черного соболя. Это был великолепный подарок, но молодая женщина передала его с таким лживо-почтительным видом, что умным людям стало понятно: она считает народ Темуджина бедным и беззащитным, а сама она происходит из более богатого рода, который живет гораздо богаче и легче. Пастбища ее отца богаты сочной травой, и его уважают вожди других племен. Она уже слышала ужасную историю об опасности, грозившей Темуджину от рук Таргютая, объявившего, что теперь именно он является хозяином северных пастбищ Гоби, и о том, как он постыдно бежал. Темуджин сам рассказал ей об этом, кипя от злости. Он говорил ей, что ему пришлось отступить, так как он не может сейчас вернуть своему народу принадлежавшие им пастбища. Его неуклюжие объяснения не смогли изменить мнение Борте. Для нее человек, бежавший от опасности, не стоил сочувствия. Однако она не жалела, что вышла замуж за Темуджина. Он оставался ханом, хотя у него под началом было слишком мало людей, а сама Борте была прозорливой девушкой и верила в супруга, хотя не очень сильно его любила, и можно сказать, его очень побаивалась. Решив, что Темуджин должен стать Ханом Ханов, Борте продумывала все шаги, необходимые для достижения этой цели. Борте усмехалась, вспоминая, как жалел отец, что она не родилась мужчиной. Теперь она знала, что необходимо подчинить себе Темуджина, а потом правильно его направлять, а чтобы добиться этого, необходимо избавиться от Джамухи.

К своему изумлению, Борте поняла, что ей придется бороться не только с Джамухой, но и с Оэлун, и даже с Кюреленом.

Борте с неприязнью и ненавистью стала выяснять, что же Кюрелен желает Темуджину и что хочет сам получить от племянника. К своему удивлению и удовольствию, она обнаружила, что дядя мужа вполне нормально воспринимает и ее собственные цели, и относится к ним не очень серьезно. Кюрелен честно признался ей, что было бы хорошо, если бы Темуджин стал тем, кого она желает видеть в нем. Но если даже такого не случится, и он просто будет жить в мире и согласии, то и это уже не плохо. Человек не должен в жизни слишком много страдать.

— Ты так думаешь, потому что ты — калека! — жестоко и честно кинула ему в лицо красивая девушка.

«Глаза у нее словно лед на замерзшем озере», — подумал Кюрелен и вспомнил, что такими они оставались у нее даже тогда, когда Борте улыбалась.

— Дитя мое, какую жизнь ты себе представляешь для Темуджина? — улыбнулся он и заметил, как засверкали серые холодные глаза, будто их коснулся отсвет молнии.

— Я желаю, чтобы он правил Гоби! — не очень громко ответила Борте, но в ее голосе ясно слышалась решимость.

— Потому что ты его любишь?

Девушка заколебалась, не зная, отвечать ли правду, но потом решила: раз Кюрелену нравится честность, она ответит как есть.

— Нет, — она мило улыбнулась, — потому что я обожаю себя!

Друг друга они прекрасно понимали и немного побаивались, однако между ними никогда не было неприязни. Борте была уверена, если Кюрелен станет ей противоречить, то лишь для того, чтобы ее помучить. Он станет с интересом следить за ее действиями, даже поможет, когда у нее возникнет в этом необходимость. Она уже поняла, что хотя он всячески высмеивал людей, стремящихся к власти, сам страстно желал обладать этой властью! Только честная оценка собственных возможностей и отменное чувство юмора не позволяли вступать в заговоры. Он понимал, что ему многое не дано, но оставался мудрым, чтобы не мстить за это.

Оэлун увидела в жене сына родственную душу и сразу же возненавидела Борте, потому что она мешала ее собственной власти. Они взглянула друг на друга, и Оэлун подумала зло: «Я уже немолода». А Борте решила, что Оэлун правила слишком долго. Так началась борьба за Темуджина, которая могла закончиться только со смертью одной из противниц. Ненависть между двумя женщинами была жгучей и непрекращающейся.

Борте перебирала в уме всех, кто мог бы ей оказать поддержку или стал бы мешать. Ее не волновал Касар, и она мило ему улыбалась, поняв, как тот обожает Темуджина. Юноша был простым, смелым и преданным брату, и Борте удалось внушить Касару, что она обожает Темуджина и желает ему только добра и хочет, чтобы тот многого добился в жизни. Касар ответил ей преданностью и обожанием. В дальнейшем ничто не смогло поколебать его верности Борте.

Молодая женщина понимала, что нравится Шепе Нойону, однако он оставался проницательным человеком и мог восхищаться ее глазами или губами, но с радостью перерезал бы ее стройную шейку, узнав, что Борте предала собственного мужа. Она поставила себе задачу покорить сердце Шепе, постоянно с ним заигрывала, но его было невозможно обмануть, и ее попытки только забавляли молодого человека. Вскоре они стали друзьями, веселыми и хорошо понимающими друг друга. Борте была уверена, что он не будет ей мешать, если она задумает сделать что-то для выгоды Темуджина, какими гадкими методами она ни пользовалась бы при этом. Девушка понимала, что ведет игру с огнем, но остановиться уже не могла.

Вскоре Борте поняла, что шаман представляет для нее серьезную угрозу, которую ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов. Она видела, что ему трудно устоять перед женской красотой и лестью, но он уступал им лишь до тех пор, пока не страдали его собственные интересы. Кокчу никогда и ничем не стал бы жертвовать, даже если с помощью этой жертвы ему может достаться прекрасная женщина. Сначала она сильно беспокоилась, думая, как обезоружить шамана, но постепенно успокоилась. Ей нужно было только намекнуть ему, что при выигрыше Темуджина он не останется внакладе, и шаман будет на ее стороне.

Потом перед ней предстал Бектор. Она поняла, что Бектор, не прилагая к этому никаких усилий, может стать ее самым страшным врагом, с которым будет трудно справиться из-за Кокчу и остальных людей, ненавидящих Темуджина. Поэтому она спокойно решила, что Бектор должен умереть.

Надо было решить, как действовать. Когда умрет Бектор, шаману останется только одно — преданно следовать за Темуджином. Расправа над Бектором должна произойти как можно скорее, решила Борте. Но что выбрать? Яд? Мать научила Борте использовать самые страшные яды. Оставалось лишь все тщательно продумать, а потом действовать.

Джамухе, решила Борте, тоже придется умереть, если она не придумает, как от него избавиться иным способом. Возможно, ее спасет не только его смерть. Темуджин никогда не поверит никакому обвинению в адрес Джамухи. Наоборот, он станет ему больше доверять. Но так будет до тех пор, пока он сам не убедится в справедливости обвинения… Это должно произойти с помощью самого Джамухи, но чтобы все произошло, как она хочет, нужно это тщательно спланировать. Придется проявить ум, расчет и хитрость, а пока следует получше понять Джамуху и найти способ, чтобы он сам погубил себя.

Оставался еще Субодай, чистый, вежливый, прекрасный, благородный, чья душа напоминала свежий ручей и налитую оттуда сладкую воду в серебряной чаше. Влечение к нему не оставляло ее ни на миг и все время росло, пока ей не стало казаться, что при виде Субодая ее кровь превращается в жидкое пламя. Если ей суждено его соблазнить, она должна это сделать умно и с огромными предосторожностями, чтобы обмануть множество враждебных глаз, следящих за ней. Она спрашивала себя, не догадываются ли шаман и Кюрелен о съедавшей ее страсти, но решила, что Кюрелен ни во что не станет вмешиваться, если только она не предаст Темуджина. Если уж она будет изменять Темуджину, то ни в коем случае не должна попасться на глаза Кюрелену.

Борте твердо верила, что ни один мужчина не может сопротивляться страсти, если к тому же у него появятся для этого достаточные возможности. Соблазнение Субодая, верного, бесстрашного и правдивого, оставалось для нее сложной задачей. Его никогда не свернет с дороги страсть, а только великая любовь, и ни одна темная тень не должна замарать эту любовь. Она понимала, что придется приложить немало усилий, чтобы выполнить поставленную задачу, ведь в глазах Субодая она должна оставаться верной, чистой, преданной женой, лишь тогда он ее сможет полюбить, а уж потом не потребуется много времени, чтобы окончательно его покорить и подчинить себе. Он не начнет с похоти — он ею закончит. Иногда она презирала Субодая и даже сомневалась в его мужских способностях, но ее страсть сметала в сторону все сомнения, и она знала, что ничто не имеет никакого значения — только страсть и ее удовлетворение. Борте, кажется, доставляла извращенное удовлетворение сама мысль о том, что преданный мужу человек полюбит ее за то, что она будто бы всецело предана мужу!

Все ее замыслы превращались в дым, как только она видела перед собой пристальный взгляд Джамухи, и поэтому была уверена: чтобы исполнились ее желания, необходимо убрать с дороги это препятствие.

Ей не дано было узнать, что Темуджин всегда сам принимал решения, и никто на него не мог повлиять. Того, кто решил, что смог на него повлиять, обманывало собственное тщеславие. Темуджин никогда таких людей ни в чем не разубеждал, считая, что разочарованные люди способны совершить непредсказуемые поступки, а ему нужны были вера и повиновение соратников. Он понимал, что людям нужен тот, кто поведет их к цели, на кого они смогут, по их мнению, влиять. Вера в это помогала укреплять их преданность. Если они предадут его, это будет означать, что они предали самих себя. А только святые или сумасшедшие вредят себе.

Истинная натура Темуджина была известна одному Кюрелену, и именно поэтому он никогда не давал ему советы впрямую, отчего племянник думал, что сам пришел к решению.

Кюрелен как-то сказал Темуджину:

— Когда человек понимает, что у него нет друзей, именно в этот день он прощается с детством!

Темуджин принимал это суждение с некоторыми оговорками, считая, что иногда человеку может повезти, и у него оказывается друг, но только один…

Могут быть верные последователи, вроде Шепе Нойона, Касара и Субодая, но ему, считал Темуджин, здорово повезло, что у него есть настоящий друг — Джамуха Сечен, его духовный анда и побратим.

У человека может быть такая благородная мать, как Оэлун, красивая, трудолюбивая и умная жена, вроде Борте, может быть мудрый и любящий советник наподобие Кюрелена, но редко встречаются друзья, которые дороже матери, жены, детей и остальных родственников.

Темуджин никогда не сомневался в дружбе и преданности Джамухи. Только с ним он мог свободно и честно обо всем разговаривать. Темуджин всегда жаждал полной свободы и простоты отношений, на которые не могли бы повлиять насмешки и притворство или омрачить неискренность. Он возвращался к этим отношениям, как человек возвращается в чистый оазис после приключений и долгого отсутствия. Его мучили страсти, но жажда чистой дружбы не покидала его никогда, и он находил ее в общении с Джамухой.

Они часто беседовали, порой расходились во мнениях по тем или иным вопросам, но они понимали и доверяли друг другу. Случалось, эти двое надолго уезжали верхом и вели долгие разговоры в степи, а сородичи обижались на них.

Темуджин испытывал потребность побыть наедине с Джамухой; в его присутствии ему не было необходимости притворяться. Ему часто приходилось лгать, и ложь не нравилась, она была пустой тратой времени. С Джамухой он никогда не прибегал к лжи, радовался тому, что был сам собой, будто сбрасывал тесную пропотевшую одежду и голым кидался в холодную воду.

Из-за Таргютая, после смерти Есугея провозгласившего себя правителем северного Гоби, народу Темуджина пришлось изменить кочевье от зимних к летним пастбищам. Сначала Темуджин кипел от гнева, но не в его натуре было долго гневаться на неизбежные события. Только глупцы тратили силы души на то, чего они сами не могли изменить. Конечно, молодому хану было противно вести свои стада к плохим пастбищам, чтобы не разозлить Таргютая. Но требовалось время, чтобы убедить Таргютая в том, что Темуджин не является его врагом, а лучшим оружием в борьбе против Таргютая Темуджин считал само презрение Таргютая к себе. Пусть он думает: «Молодой хан — лишь мелкая желтая собака. Он не стоит моей вражды, и я не буду на него охотиться».

Темуджин был уверен, что с годами станет гораздо сильнее. Тем временем он послал к Таргютаю нескольких людей своего племени, чтобы те убедили противника в том, что они предали интересы Темуджина. Перейдя к Таргютаю, они заученно твердили:

— Темуджин понял, что не может возглавлять свой народ, и он желает принять клятву верности тебе. Но он горд и поэтому сейчас желает набраться силы, чтобы с достоинством тебе сказать: «Я способен быть одним из твоих данников, нойон».

Через некоторое время Темуджину сообщили, что, услышав эти речи, Таргютай презрительно засмеялся и промолвил:

— У сына Есугея, оказывается, больше здравого смысла, чем я думал. Пусть он докажет, чего он стоит, и, вероятно, позже я позволю ему поклясться мне в верности.

Темуджин побелел от ярости, а потом мрачно улыбнулся. Несмотря на взрывной характер, он обладал поразительным терпением кочевника, правда, отличался тем, что никогда не смирился с поражением, считая, что судьбу можно и должно изменить.

Однако шло время, его народ жил все беднее, пастбища с трудом могли прокормить скот, и люди начали роптать, говоря, что Темуджин так и останется жалким правителем еще более жалкой орды. Он слушал эти слова, и его побелевшие губы крепко сжимались. Он ничего не говорил, а только глядел на людей, и те холодели от ужаса.

Однажды вечером он отправился покататься с Джамухой, чтобы скинуть постоянное напряжение и злость и спокойно все обдумать.

Из-за страха перед другими правителями людям приходилось обходить стороной хорошие пастбища, и во время путешествия они вплотную подходили к подножьям великих гор, где почти не было травы, окрестности были неровные и усеяны камнями. Тут можно было хорошо поохотиться на антилопу, лисиц и медведей, но травы для корма скота, к сожалению, было мало.

Воздух был свежим и прохладным, его пропитывали хвойные запахи, к которым чуть-чуть примешивались запахи, идущие от покрытых мхом камней. Темуджин ехал впереди. Его подгоняли горькие мысли. Его молодой белый жеребец легко перепрыгнул через каменную россыпь, а потом застыл подобно статуе, и его длинный хвост и гриву едва шевелил ветерок. На фоне бледного неба и синих гор лошадь и всадник застыли, их силуэты казались особенно четкими в вечернем полумраке. Темный четкий профиль Темуджина излучал грусть, и слабые тени на его лице были словно отсветом далеких снегов. Солнце, далекое и холодное, сверкало на уздечке, рукоятях кинжала и меча. Глаза молодого хана вобрали в себя синеву неба и сверкали, как твердые полированные синие камни. Плечи у Темуджина были широкими и прямыми, а спина была крепкой спиной воина. Ничем не покрытые рыжие волосы поблескивали так, будто в них вплетены золотые нити. Суровый, мрачный и дикий, с бронзовой кожей, покрытой ранними морщинками, он был частью окружающего ландшафта, в котором соединялись синие и белые краски, обозначавшие нескончаемую линию неба и гор.

О чем думал Темуджин? Джамуха часто спрашивал себя, грустно глядя на молчавшего друга. Ему припомнился юный Темуджин, неспокойный, подвижный и любящий посмеяться. Неужели юность окончательно минула, а на смену ей пришло нечто не очень приятное и пугающее?

Джамуха вдруг почувствовал опасность, пришпорил свою темную лошадку и встал рядом с Темуджином. Они стояли рядом долгое время и ни о чем не говорили. Темуджин внимательно смотрел на далекие горы и долины, пронизанные нитками рек. Вокруг властвовала тишина.

— Мы должны добыть себе пастбища, — сказал Темуджин после долгого молчания. — Много пастбищ… Или мы погибнем. Мой народ меня боится, но еще больше он боится смерти. И в конце концов этот страх победит. Мне необходимо победить Таргютая в открытой схватке, а затем стать повелителем Северного Гоби!

— Почему бы не присоединиться к нему? — удивился Джамуха.

Темуджин помолчал, а потом тихо сказал:

— Нет, я должен его победить, но с помощью Тогрула. Мне надо сделать так, чтобы Тогрул отнесся ко мне как к достойному союзнику. Я кое-что надумал. Мне придется отвезти ему плащ из черных соболей и убедить, что мне стоит помогать.

— Как ты это сделаешь?

Темуджин улыбнулся и легонько хлестнул плеткой белого жеребца. Тот вскинул голову, и его снежно-белая грива начала колыхаться, как чудесное легкое кружево.

— Послушай, Джамуха. Кто мы такие и кем был мой отец? Мы были бедняками-грабителями. Охотники за хорошими пастбищами. Подобные тысячам таких же людей, борющихся за выживание в степи. Мы постоянно затевали кровавые схватки, но почти ничего в результате этих сражений не приобретали. Грабители, охотники, хвастуны, воины, рабы бедности и трудностей, постоянно боящиеся того, что наш род может окончательно исчезнуть с лица земли. А что, если этих людей объединить, взять с них клятву верности и повиновения? Они ведь смогут стать сильной угрозой для городов, способных платить им дань.

Джамуха нахмурился и поджал губы.

— Дань, — прошептал он. — Но нам нужны только пастбища… спокойствие и мир.

Темуджин снова улыбнулся, на этот раз это была презрительная усмешка. Он пристально взглянул на Джамуху и продолжил рассуждения, будто не слышал его слов.

— Человек, ищущий мира и покоя, напоминает мелкого зверька, находящегося среди лисиц. Только тот, кто храбро сражается и добивается победы, заслуживает мира, и он его получит. Послушай меня внимательнее! Тебе известно, что каждый из слабых правителей пытается привлечь на свою сторону как можно больше людей, чтобы стать сильным, покорять и грабить слабые племена. Каждый маленький нойон должен делать именно так или он погибнет. Постоянная борьба, победы и поражения уничтожают слабых правителей, мелких ханов. Человек должен доказать свою силу с помощью оружия, а не только подарками, как это делают горожане. Если слабый человек делает подарки, то его все презирают. Только сильные люди могут предлагать подарки. Люди последуют за сильным вождем и будут рады, если он к тому же окажется щедр. Нужно, чтобы набеги продолжались, и война между нами не прекращалась. К сильному человеку всегда примыкает множество народа. Значит, нужен такой человек — сильный, хан ханов, такой, чтобы смог добиться повиновения и верности от всех степняков, такой, что уберет правителей вроде Тогрул-хана и Таргютая, которые ненавидят друг друга и от постоянной вражды которых возникает беспорядок. Значит, их следует смести.

Джамуха внимательно глядел на своего друга.

— Ты считаешь, если объединить всех мелких ханов под началом одного сильного человека, тогда наступит мир, и все народы станут спокойно жить рядом друг с другом и ничего не бояться?

Темуджин снова улыбнулся, его сильный и хрипловатый голос сделался очень тихим:

— Мир! Человек, желающий мира, смотрит прямо в свою могилу!

Темуджин неожиданно закричал и сильно хлестнул жеребца. Тот высоко прыгнул и, крутясь, поднялся на дыбы. Темуджин теперь напоминал внезапно ожившую полную жизненной силы статую. Лицо его стало каким-то диким, и Джамуха вздрогнул от ужаса. Глаза Темуджина метали зеленое пламя. Конь опустился на четыре ноги и помчался прочь как бешеный. Всадник миновал долину, его конь, скользя на склонах в облаке золотистой пыли, спускался все ниже. Топот копыт отзывался громким эхом, и весь воздух заполнился громовыми раскатами.

Джамуха, проследив взглядом за другом, не спеша проследовал за ним на своей легкой черной лошадке, покашливая от желтой мелкой пыли. Темуджин остановился внизу в долине между холмов. Его конь тяжело водил боками, с них падала пена. Когда Джамуха подъехал поближе, Темуджин ему ласково улыбнулся. Перед его улыбкой не мог устоять никто, однако глаза его насмешливо сверкали, будто он потешался над своим любимым другом.

— Если бы я не знал о твоей смелости, я бы стал подозревать, что ты, Джамуха, один из тех городских евнухов, о которых нам рассказывал Кюрелен.

Румянец неспешно окрасил бледное лицо Джамухи, так бывало только тогда, когда он сильно злился или был взволнован.

— Я тебя не понимаю, Темуджин! — воскликнул он, пытаясь заглушить мучившее его плохое предчувствие.

Темуджин уже забыл свои слова и причину, по которой он их сказал. Он указал вдаль плеткой.

— Там расположена Хваризмианская Империя Центральной Азии, а там — Империя Цзинь Китая. Это богатые и весьма обширные земли. Там много домов, храмов, дворцов, широкие мощеные дороги, сады с удивительными деревьями, рукотворные озера. Кюрелен рассказывал мне об этом. Он также говорил, что правители этих земель подобны жирным похотливым старикам с гнилым желудком. Эти люди беседуют с учеными, сидят в садах в окружении поющих женщин, но их дряблые тела прикрывают одежды из золотой парчи и вышитый шелк, пальцы их унизаны украшениями, ноги и руки у них мягкие и пухлые, как раздувшийся мочевой пузырь. Их желания — поесть и выпить… Им необходимы странные непонятные удовольствия, но они не прилагают усилий, чтобы их добиться. Когда певцы ласкают их слух нежными мелодиями, они слабо и лениво улыбаются, а из их тел сочится жир. Богатство, развратная похоть и безмятежная жизнь превратили их в евнухов душой и телом. Они готовы к тому, чтобы их разрушили. Им уготована смерть от меча, которым сразит их сильная рука!

Темуджин помолчал и уставился синими невинными глазами на Джамуху. Тот хмурился, пытаясь понять друга.

— Джамуха, ты помнишь персидские истории, о которых нам рассказывал Кюрелен? Они были о великом покорителе народов, пришедшем с запада, Искандере Двурогом.[8] Его сравнивают с богом!

Джамуха отчего-то решил, что Темуджин пытается его высмеять (когда он бывал в подобном настроении, мог придумать все, что угодно).

— Каким образом это связано с тем, что нашему народу придется искать защиту от Таргютая? — скрывая смущение, спросил Джамуха. — И еще с тем, что нам необходимы плодородные пастбища?

Темуджин, продолжая улыбаться, не сводил взгляда с друга.

Джамуха в смятении поинтересовался:

— Ты говоришь об одном улусе или каком-то ином объединении? Но ведь это невозможно! Татары, меркиты, тюрки, уйгуры, найманы, тайджуты — все эти племена никогда не смогут спокойно жить вместе и подчиняться одному вождю! — Ответа не было, и Джамуха тихо добавил: — Мне всегда нравилось жить в мире, но есть ли человек, который сможет все это осуществить?

В его взгляде на Темуджина читался вопрос, а глаза друга загорелись от нетерпения. Темуджин ответил ему не сразу, казалось, он что-то внимательно обдумывал, и его мечта с каждым мгновением становилась все более ясной и четкой.

— Что в сказанном тобой общего с хорошими пастбищами для нашего скота? — Джамуха повысил голос, будто он разговаривал с глухим.

Темуджин громко расхохотался, и лошадка Джамухи внезапно понесла.

— Ничего! Ничего! — крикнул Темуджин вдогонку другу, натянул поводья, его конь встал на дыбы, а он, когда опустился, ударил его плетью, и конь быстро помчался прочь.

Джамуха сильно отстал от друга, и его охватила печаль, он чувствовал себя покинутым, а в сердце его кольнула холодная змейка дурного предчувствия. Темуджин удалялся по извилистой узкой долине, Джамуха, глядя ему вслед, удивленно произнес:

— Неужели людям нужно что-то большее, чем хорошие пастбища и мир?

С той поры Джамуха избегал Темуджина по причине, которая ему самому была непонятна. Однажды он по обыкновению спокойно сидел у огня перед юртой сводных братьев. Они были молоды и очень веселы и вели себя, как молодые животные. Джамуха, от природы сдержанный и молчаливый, с удовольствием проводил с ними время. Он с ужасом начал понимать, что в натуре Темуджина присутствовали отвратительные и даже страшные черты, о которых он не подозревал прежде. Оказалось, что он совершенно не знал юношу с резкими жестами и бурной порывистой речью, и его волновали неясные высказывания друга о господстве и желании властвовать над людьми.

Внезапно он отвлекся от своих мыслей и увидел хитрого Бельгютея, который присел к их костру. Улыбнувшись Джамухе, быстро поймал малыша, младшего из его братьев, который в очередной раз едва не угодил в огонь, потом уселся поближе к костру, стал шутить с детьми, а те бурно радовались его шуткам. Джамуха, нахмурившись, наблюдал, как веселый Бельгютей играл с детьми. Ему даже показалось, что он в первый раз так внимательно рассматривает сводного брата Темуджина. Стройный и гибкий юнец с приятным лицом вел себя так, словно у него не было никаких врагов. Джамухе почему-то именно это казалось неприятным, однако он вынужден был признать, что так происходит из-за того, что Бельгютей никого не обижал, не был агрессивным, наглым и злым, а всегда не только с удовольствием шутил и смеялся, но и хорошо относился к людям. Тем не менее Джамуха продолжал сомневаться в его искренности, ведь приятное лицо часто скрывало злое сердце, а милые улыбки таили ужасное зло. Ему всегда казалось, что Бельгютей тщательно скрывает свои сокровенные мысли, правда, в его смехе никогда не таилась насмешка, но это еще ни о чем не говорило.

Мать Джамухи подошла к костру и принялась отчитывать младших ребятишек, они разбежались, а Джамуха и Бельгютей остались одни.

Джамуха презрительно подумал: «Он явился сюда неспроста!» Краешком глаза он заметил, что Бельгютей внимательно за ним наблюдает, а когда он прямо взглянул ему в лицо, тот расплылся в милой улыбочке. Джамуха не ответил ему улыбкой.

— Говорят, Темуджин собирается прибегнуть к помощи Тогрул-хана, — спокойно заметил Бельгютей.

— Кто знает! — холодно ответил Джамуха, пожав плечами.

Бельгютей продолжал смотреть на Джамуху, понимая, что ему не удалось его обмануть.

— Я всегда любил Темуджина, — честно заявил он, — и я всегда верил в его великую судьбу.

Почему-то эти слова разозлили Джамуху, и он нетерпеливо ответил:

— Какая судьба? Странно, что все пережевывают это слово, как верблюд жует колючки. Бельгютей, ты пришел сюда не для того, чтобы обсуждать будущее Темуджина!

Говоря это, он почувствовал тошноту, будто кто-то поймал его на предательстве.

— Ты прав, Джамуха, — рассмеялся Бельгютей. — Я не собираюсь обсуждать планы Темуджина. Меня сюда привели братские заботы. Прошлой ночью кто-то пытался отравить Бектора, моего брата.

Джамуха в ужасе уставился на Бельгютея.

— Темуджин никогда не станет травить Бектора! Ты просто дурак! Чтобы между ними ни было, все можно разрешить в открытом споре!

Ответив Бельгютею, он почувствовал, что ему стало совсем дурно, и подумал: «Откуда мне это известно? Я же совсем не знаю Темуджина!»

Спокойно пожав плечами, Бельгютей искренне проговорил:

— Я рад, что ты так считаешь, и мне сразу стало гораздо легче, потому что я люблю Бектора. Но как бы я тебе ни верил, мне ясно, что его пытались отравить. В последние дни у брата было плохое настроение, и он очень мало ел и, возможно, таким образом ему удалось уберечься от действия яда.

— Расскажи мне все! — разволновавшись, попросил Джамуха, у которого от ужаса похолодели губы.

Лицо Бельгютея потемнело, на мгновение он задумался, а потом сообщил:

— Прошлым вечером Бектор проходил мимо юрты Темуджина, а Борте готовила в котелке похлебку из мяса антилопы. Темуджин сидел и ел вместе с Кюреленом, как это часто бывало. Когда Борте увидела Бектора, она сделала вид, что очень ему обрадовалась, предложила ему поесть, даже называла его «брат». — Он замолчал и пристально уставился на притихшего Джамуху. — Она заявила Бектору, что ее злит то, что Темуджин очень хорошо относится к Кюрелену и что он часто оставляет ее одну. Мой брат такой простодушный, верит всему, и, если к нему обращаются как к другу, он жаждет ласки, как побитый пес. Несмотря на свой мрачный вид, он жаждет добра и мира. Внешность лишь отражает пустоту в его душе, а ему хочется, чтобы его полюбили, и своей резкостью скрывает одиночество и тоску. Людей, подобных Бектору, легко приручить к себе, но я знаю, если их обманывают, то их месть ужасна.

Он помолчал. Джамуха тоже ничего не говорил, между бровей у него пролегли глубокие морщины.

Бельгютей вздохнул.

— Бектор сидел и разговаривал с Борте и даже не осуждал ее за слишком свободный язык. Он был так одинок. Она положила еду себе и ему из одного котла, уговаривала его поесть. Но у него, как я сказал, было дурное настроение, поэтому он из уважения к хозяйке проглотил всего несколько кусочков, а потом покинул Борте. Он мне сказал, что в Борте было нечто, что внушало ему отвращение, хотя она на самом деле очень красивая.

Он подождал ответа, но Джамуха молчал, и Бельгютей, став еще печальнее, продолжил повествование:

— Бектор лег спать и вдруг проснулся от ужасной боли в животе, а потом позвал шамана. Когда пришел Кокчу, он закричал, что брата отравили. Он приготовил ему отвар и заставил его выпить. Бектора вырвало, и изо рта вылетали куски пищи, пропитанные кровью…

Джамуха застыл от ужаса и отвращения, а потом прерывистым голосом спросил:

— Но ты же сказал, что Борте сидела рядом с Бектором и ела из того же самого котелка?

Бельгютей кивнул.

— Правда. Я спрашивал об этом Бектора. Но женщина входила и выходила из юрты. Она приносила чаши, кумыс и жареное просо. У нее была возможность подмешать отраву к пище Бектора. Он вспомнил, что у пищи был какой-то странный привкус. А может быть, она заранее положила отраву в его чашку.

Джамуха наклонил голову и уставился на огонь.

— Послушай, Джамуха, — продолжил Бельгютей. — Мне не дает покоя мысль о том, что у Борте нет причин травить Бектора, если только ей не приказал это сделать Темуджин!

Джамуха, не глядя на Бельгютея, тихо заговорил:

— Тебе не приходит в голову, что она могла это сделать сама, без чьего-либо приказа, а лишь для того, чтобы как-то помочь мужу…

Бельгютей откинул голову назад и расхохотался, успокоившись, проговорил:

— У нее дерзкие глаза. Я поражен, что она до сих пор не отравила самого Темуджина, ведь всем известно, что она жаждет любви Субодая! Нет, я думаю, она травила Бектора по приказу Темуджина…

Он замолчал, потому что глаза Джамухи пылали синим огнем ярости. Сдержанный юноша был вне себя от злости.

— Это ложь! — кричал Джамуха. — Она хотела отравить Бектора. Сама! И мне известно почему! — Он вскочил на ноги и весь дрожал, пытаясь прийти в себя. Когда он снова заговорил, у него был удивительно тихий голос: — Не бойся, больше никто не станет пытаться отравить Бектора. А сейчас уходи!

Бельгютей покинул Джамуху, а того еще долго била сильная дрожь. Затем он низко надвинул на голову капюшон и отправился задами к юрте Темуджина.

Борте сидела у огня вместе с Оэлун, и когда женщины увидели вошедшего, очень удивились. Оэлун сдержанно его приветствовала, а Борте побледнела и ничего не сказала. Джамуха, не ответив на приветствие Оэлун, сразу обратился к Борте. В его взгляде были ненависть и отвращение:

— Ты пыталась отравить Бектора!

Оэлун вскрикнула, но Борте лишь сильно побелела и нахально сказала:

— Ты лжешь!

Джамуха яростно покачал головой.

— Тебе известно, что я не лгу. Запомни одно: Темуджин сам должен разобраться с Бектором. Если ты сама сделаешь это — а я знаю, что у тебя есть для этого свои причины, — Темуджин станет всеобщим посмешищем. Я пока ничего не расскажу Темуджину, потому что он тебя убьет за то, что ты лезешь не в свое дело. Но, если ты еще раз попытаешься расправиться с Бектором, твоему мужу станет известно все!

— Что тебе известно, Джамуха? — с большим интересом спросила Оэлун.

Но он смотрел только на Борте, у которой побелели губы, а глаза стали огромными, и в них плескались ужас и ненависть. Джамуха развернулся и быстро ушел. Издали он слышал резкие визгливые голоса женщин, оскорблявших друг друга, потом раздался вскрик, и Джамуха понял, что Оэлун отвесила Борте тяжелую оплеуху. Он вернулся к себе юрту. Братья уже спали. Джамуха улегся на свое ложе и закрыл глаза, но спать он не мог. Однако думал он не о Борте. Его снова и снова посещала одна мысль: «Неужели она это сделала по приказу Темуджина?»

Джамуха недооценил Борте, решив, что он сильно ее напугал или смог отвлечь от поставленной цели. На самом же деле он ей подсказал, что следует быть осторожнее и воспользоваться другим способом.

Борте была хитрой и прекрасно понимала, как следует завоевывать доверие других людей. В первую очередь это касалось Оэлун, которая ее не любила и ревновала к сыну. У Борте не ушло много времени на то, чтобы убедить Оэлун, что она обожает Темуджина и превыше всего ставит его безопасность и процветание. Сначала Оэлун не очень-то верила невестке, но потом смягчилась.

— Я не питаю вражды к Бектору, — как-то заявила Борте, — но могу сказать, что он в опасности.

Оэлун была поражена известием, а потом согласилась с «честным» заявлением молодой женщины. Борте пристально вглядывалась во взволнованное лицо Оэлун, слушала, как та пытается сказать что-то приятное о Бекторе, согласно кивала, подтверждая, что старшая женщина предложила хороший способ помирить двух сводных братьев. Правда, позже Оэлун решила, что кивок согласия означал нечто иное, и у Борте были собственные планы.

Борте считала, что есть люди, которые никогда не успокоятся и не смогут понимать и подчиняться другим, а их подчинение будет показным. Она также полагала, что примирение может принести определенную пользу, если оно произойдет в подходящее время. Если же для примирения придется приложить большие усилия, с ним лучше не связываться; сильный человек просто должен уничтожить своего врага. Жизнь слишком быстро проходит, чтобы идти к цели обходным путем, и не стоит помнить о приличиях и милосердии, считала она. Если на дороге стоит цветущее дерево и мешает человеку пройти, то дерево следует срубить, а не идти в обход. Так холодно и равнодушно рассуждала эта молоденькая женщина.

Борте было понятно, что у Темуджина нет времени на ожидание! Кроме того, она верно рассчитала, что муж станет противиться чужому плану, если он к тому времени выработает собственный. Осторожно, как бы неуверенно, начала она внушать ему, что в самом существовании Бектора для него таится ужасная опасность. Она говорила словно очень неохотно, показывая Темуджину, что только огромная любовь к нему заставляет ее говорить подобные вещи. Не сводя с Темуджина огромных серых глаз, она говорила, что любому человеку трудно поверить в то, что со стороны его брата исходит опасность, даже если об этом говорит его собственная жена. Она изо всех старалась скрыть от Темуджина, что ей известно, какие ужасные у него отношения с Бектором, а ее серые глаза казались невинными.

Темуджин с интересом слушал жену, но лицо его оставалось мрачным и подозрительным, глаза, чем дольше смотрел на красавицу жену, становились влажными и мягкими. Он был страстно влюблен и постоянно ее желал… Она сидела у его ног и говорила тихим, нежным и любящим голосом, а Темуджин неловко перебирал пряди ее темных шелковых волос. Борте слегка наклонилась вперед, чтобы ему было хорошо видно прелестное очертание ее высоких конических грудок, и как бы нечаянно выставила вперед ногу, окутанную мягкой тканью, позволяющей видеть приятную округлость бедра и стройную лодыжку. Говоря мужу разумные вещи, Борте приправляла их призывом к удовольствию и страсти. Она понимала, что все аргументы окажутся более весомыми, если к ним добавить намек на страсть. Борте презирала мужчин, чья сила и решительность исчезали при виде волнующейся женской груди и чьи знания становились ненужными, когда перед мужским взором открывались стройные пышущие страстью бедра.

Темуджин, как она успела заметить, славился тем, что не мог устоять перед красивой женщиной. Он начал волноваться и отвел глаза в сторону. Он понимал, что его жена была совсем не глупа, но признавать это ему не хотелось. Он сам давно приговорил Бектора к смерти, и когда Борте пыталась ему намекнуть на это, она только лишний раз подписала смертный приговор сводному брату своего мужа.

Однако Темуджин ей ничего тогда не сказал, впрочем, до конца жизни он никогда не делился с ней своими важными планами. Был только один человек, которому он рассказывал все.

Кюрелен холодно и презрительно сказал:

— Ты должен собой гордиться. Ведь ты убил беззащитного мальчишку.

— Если бы он был таким беззащитным, я бы его не убивал, — спокойно ответил Темуджин.

Несколько мгновений Кюрелен пытался осмыслить неприятную правду, а потом к своему неудовольствию был вынужден ее признать. Он заговорил, не глядя на племянника:

— Тебе нужно было помолвить его с девушкой другого племени и таким образом от него избавиться.

Темуджин мрачно усмехнулся:

— Это заняло бы время, а у меня его нет!

Впервые очень внимательно Кюрелен взглянул на племянника и был вынужден признать: «А ведь он прав!» Он ощутил настоящий ужас, но попытался, как обычно, уговарить себя, что обладает огромным влиянием на Темуджина и если дело коснется чего-то весьма серьезного, его племянник обязательно с ним посоветуется. И вот теперь Темуджин не посчитал нужным советоваться с дядей. Это значило, что Кюрелен потерял свое влияние на него, а также то, что он совершенно не знал Темуджина. Перед ним стоял незнакомец, засевший в черной башне собственной души, куда кроме него никто не мог проникнуть.

Кюрелен был ущемлен — оказывается, он не разбирался в людях, знал о них не более деревенского дурачка. Он подумал: «Как же я ошибался! Не существует единой меры, по которой можно судить всех людей. Все люди — разные. Тот, кто заявляет, что разбирается в них, ничего о них не знает. Он — самоуверенный глупец! Все попытки понять человека кончаются разочарованием и обидой».

Он давно считал, что в Темуджине сосредоточена удивительная и угрожающая сила. Теперь он был в этом полностью уверен. Его всегда отталкивала и пугала сила, казавшаяся безрассудной, перед которой человек был не в состоянии что-либо сделать, но сейчас, глядя на Темуджина, он понимал, что в его силе содержится определенный резон, что он не действует под влиянием мгновения. Поэтому его сила казалась более ужасной. Ведь он не был безрассудно смел. Нет! Он следовал по определенному плану, и это для Кюрелена казалось самым страшным.

Он снова заговорил, но его слова звучали неубедительно:

— Уходи. Я не могу тебя видеть.

Кюрелен прекрасно понимал, что в нем сейчас говорит самолюбие, и он не может рассуждать объективно. Он горько подумал: «Я ничего не знаю».

Как только Оэлун узнала о кошмарном поступке Темуджина, она, низко спустив на лоб капюшон, отправилась в юрту матери Бектора. Бедная женщина от горя даже не могла рыдать. Когда она увидела Оэлун, то уставилась на нее воспаленными глазами, в которых не было слез. Оэлун встала перед ней на колени и, рыдая, начала целовать ее ноги.

— Прости меня за то, что я родила убийцу! — кричала она.

Караитка, простое, глупое создание, обладала тем качеством, которое не всегда присуще умникам, несчастная мать подняла Оэлун, обняла ее, а потом сказала:

— Тебе сейчас хуже, чем мне, и я утешу тебя!

Прежнюю вражду между ними смыли горькие слезы.

У бедной караитки остался ее мертвый сын, а Оэлун поняла, что лишилась Темуджина. Ей было ясно, что теперь она не сможет любить сына, как прежде, безрассудно. Она ему перестала доверять. Между ними отныне всегда будет стоять убийство, подобно кровавой тени. Она вспомнила о своей невестке и почувствовала, что та приложила к этому убийству руку. Как же Оэлун ненавидела эту молодую красавицу!

Оэлун отправилась к Темуджину. Тот сидел в юрте вместе с Касаром. От ужаса и горя она сразу постарела, и у нее был дикий вид, глаза горели ужасным гневом, волосы растрепались, грудь бурно вздымалась от неровного дыхания. Взглянув на двух юношей с презрением и возмущением, она заговорила с сыном, смотревшим на нее непроницаемым темным взглядом, холодным, как лед.

— Ты — трус и чудовище! — кричала мать. — Человек, поднявший руку на брата, да будет проклят в веках! Берегись! Бойся своей тени. Она может встать и поглотить тебя! Подумай о своем сердце, ни одно другое сердце тебе теперь не поверит. Не выпускай из рук плетку — никто больше не встанет на твою защиту. Заостри свой меч. Ни один меч не будет тебя защищать! Прикажи шаману, чтобы он оставался у входа в твою юрту, потому что злые духи придут за тобой.

Темуджин молча выслушал мать, но когда она закончила свои обвинения, легкая усмешка тронула его губы. Почему-то эта усмешка подействовала на мать, как красная тряпка на быка, но в то же время до ужаса испугала.

Наконец Темуджин обратился к ней, сказав тихо:

— Мать, отправляйся в свою юрту и успокойся. Ты слишком много болтаешь. Я сделал только то, что должен был сделать. Во мне не было зла против Бектора. Ты — всего лишь женщина и ничего не понимаешь. Отправляйся прочь!

Оэлун казалась парализованной от ужаса, она, шатаясь, пошла в свою юрту. Глаза ее ничего не видели, а губы были холодны, как у покойника. Позже мать убитого Бектора, придя к ней, долго не могла успокоить бившуюся в рыданиях противницу.

Темуджин остался с Касаром, он был бледен, но настроен решительно. Он ждал. И ожидания его не обманули — друзья один за другим пришли к нему. В том, что так случится, Темуджин не сомневался. Пришел Субодай. Он был удивительно спокоен, долго молча смотрел на Темуджина, а потом преклонил перед ним колени, поднял его руку и положил ее себе на голову, сказав при этом:

— Я буду рядом с тобой до самого конца и стану охранять тебя от врагов. Я стану твоим мечом. Я превращусь в юрту, чтобы защитить тебя от ветра. До самого конца я буду на твоей стороне!

Темуджин был страшно растроган, потому что он понимал, что выстраданная верность более всего ценится на белом свете!

Потом к Темуджину подошел Шепе Нойон. Он был бледен, но все равно улыбался. Когда Шепе заговорил, стало ясно, что он готовился к разговору, но, оказавшись перед лицом человека, чьи руки обагрила кровь брата, не сразу собрался и только продолжал улыбаться фальшивой, словно приклеенной к губам улыбкой. Потом лицо человека, обожавшего шутки и приключения, стало суровым и решительным. Шепе встал на колени перед Темуджином.

— Ты — мой хан! — не сводя с него взгляда, сказал он, и его верхняя губа поднялась, будто ему было трудно выговорить эти слова.

«Он останется мне верным, потому что понимает, что я не остановлюсь ни перед чем», — подумал Темуджин.

Затем настала очередь Бельгютея. Темуджин протянул к нему руки и сказал:

— Брат мой! Сядь рядом со мной!

Бельгютей сидел совершенно спокойно, и никто не смог бы прочитать его мысли. У него покраснели веки. Он сел слева от Темуджина, как и Шепе Нойон, приняв его защиту и благоволение. Если бы на месте Темуджина был бы кто-то другой, он до конца дней был бы смертельным врагом Бельгютея, но сейчас юноша понимал, что должен служить молодому хану.

Все продолжали чего-то ждать, и каждый понимал, чего он ждет. Ждали Джамуху, анду Темуджина. Время шло, а он не появлялся. Касар по простоте души начал злиться. С возмущением думал о том, как посмел анда Темуджина оскорбить его? Он огляделся, но увидел, что Темуджин абсолютно спокоен. Ни Касар, ни другие юноши не подозревали, как тревожно билось сердце Темуджина, он думал про себя: «Если Джамуха не придет до рассвета, я буду знать, что он нарушил правила нашей дружбы». Но от этих рассуждений он не разозлился, а огорчился. Печаль давила ему на сердце, как свинец. Он мысленно молил судьбу, чтобы Джамуха пришел. Пусть придет, даже если он во всем его обвинит. В тот момент Темуджину не было нужно прощение Джамухи — пусть он не поймет, лишь бы просто пришел.

Рассвет уже разжег бледный неровный огонь вдоль границ горизонта на востоке, когда наконец явился Джамуха. Он вошел настолько тихо, что никто его не услышал.

Темуджин, кажется, не увидел, а почувствовал присутствие друга.

Когда он взглянул на Джамуху, молча стоявшего перед ним, сердце его вздрогнуло. Юноша был белее мертвеца, видно, он сильно страдал. Он несколько раз пошевелил безмолвно губами, прежде чем смог заговорить. В сухих глазах Джамухи Темуджин увидел нечто такое, от чего ему стало стыдно.

— Джамуха, у меня не было вражды против Бектора, — сказал Темуджин.

Джамуха молча смотрел на него, а потом спросил тихим и слабым голосом:

— Это ты пытался отравить Бектора пару дней назад?

Темуджин изумленно уставился на него.

— Отравить Бектора? Ты что, сошел с ума, Джамуха?

Он замолчал, потому что Джамуха встал перед Темуджином на колени и, глядя на него глазами, полными слез, просто сказал:

— Ты — мой анда.

И он сел по правую руку Темуджина, который был сильно поражен поведением друга.

В юрте снова надолго воцарилось молчание. Теперь Темуджин ждал шамана.

Сначала он думал сам сходить к Кокчу, но потом решил, что этого не стоит делать, ведь если он отправится к шаману, тот станет победителем. Солнце появилось над горизонтом, когда Темуджин приказал Шепе Нойону:

— Сходи к шаману и прикажи ему немедленно прийти ко мне.

Шаман вошел в юрту, лицо его бороздили морщины, оно посерело, но внешне он был спокоен, выглядел величавым и уверенным в себе. Кокчу не ведал, что его ждет. Может, Темуджин что-то узнал о его происках? Захочет ли он слушать его доводы или проявит свой крутой нрав? Шаману грозила мучительная смерть, какую всегда приберегали для предателей, но он вошел в юрту с чувством достоинства, если и испытывал чувство страха, то старался его не показывать.

Кокчу смотрел только на Темуджина, торжественно восседавшего среди своих молодых соратников. Глаза молодого хана стали серыми и светились. Шаман приготовился к самому плохому. Он уже смог заметить, что, когда глаза Темуджина вдруг приобретали синий оттенок, значит, он замышлял какую-то хитрость, от ярости они светились, как изумруды, а помыслы о расправе делали их невинными и серыми.

Кокчу не преклонил колена, потому что подумал: «Если он собирается меня убить, я не стану перед ним унижаться!»

Склонив голову, шаман ждал.

Темуджин заговорил тихим голосом, а глаза посерели еще сильнее:

— Кокчу, мне известно, как ты любил Бектора, и тебя сильно огорчила его смерть.

У Кокчу задрожали ресницы, и он тихо ответил:

— Темуджин, ты — хан, бедному священнику не остается ничего, как только оправдывать все деяния.

Темуджин улыбнулся и попытался сыграть доброго «правителя», глаза засветились изумрудами.

— Ты любил Бектора, как сына, и поэтому я хочу объяснить тебе, почему я так с ним поступил. Ты мне нужен, чтобы ты поддерживал меня перед моим народом. До меня дошли слухи, что люди в ужасе от моего поступка.

Кокчу промолчал, испепеляя взглядом Темуджина. «Неужели он боится?» — думал шаман, веривший в силу своего взгляда, через мгновение он решил, что это не так.

Темуджин продолжал говорить нарочито мягким голосом:

— Если бы среди моих людей не было предателей, я не стал бы убивать Бектора. В их руках он мог стать мечом, разящим меня. Поэтому мне пришлось с ним расправиться, и вся вина лежит не на мне, а на этих предателях. Это на их руках алеет его кровь!

Кокчу пытался показать, что он спокоен, но его сердце билось болезненными рывками.

— Я желаю покончить с насилием, — грустно продолжал Темуджин, — надеюсь, смерть Бектора послужит предупреждением предателям. — Он помолчал, а потом резко и громко добавил: — Ты меня понял, Кокчу?

У шамана были белые губы, но он твердо ответил:

— Я понял тебя, мой хан.

Темуджин улыбнулся, но улыбка его была страшной.

— Кокчу, ты умный человек, а мой дядюшка Кюрелен всегда говорит, что те, кто обладает умом, всегда поддерживают только сильных людей. Кокчу, я никогда не был слабым человеком и вождем никогда таким не буду!

Шаман уважительно склонил перед ним голову. «Значит, я не умру», — подумал он, и ему самому стало противно от того, как задрожали от облегчения его ноги.

Темуджин продолжал внимательно наблюдать за шаманом злобными и жестокими глазами:

— Я ненавижу предательство, и не сомневайся, если появится необходимость, я снова расправлюсь с предателями собственными руками. Ты должен это сказать моим людям. Ты им объяснишь, что Бектор был предателем и заслужил смерть. Учти, в следующий раз предателя будет ждать мучительная смерть.

Снова шаман покорно склонил голову.

— Передай моему народу, что это ты сказал мне, что Бектор должен умереть, потому что во сне ты узнал о его предательстве.

Кокчу медленно поднял согбенную голову. Его губы побелели еще сильнее, и после долгой паузы он еле слышно прошептал:

— Как прикажешь, Темуджин.

Темуджин снял с пальца золотой перстень с крупным фиолетовым камнем — его подарил ему Кюрелен. Взял руку Кокчу и надел на палец шамана кольцо. Кокчу не мог отвести взгляда от подарка, понемногу его запавшие и серые щеки порозовели.

— Правители могут процветать без священников, но без правителей священники исчезнут с лица земли, — заявил Темуджин.

Коснувшись пальцами лба, Кокчу низко поклонился Темуджину. Тот взглянул на присутствующих с торжествующей улыбкой, в которой можно было различить презрение к побежденному шаману.

— Отправляйся, Кокчу, и не забывай о моих приказаниях.

Шаман покинул юрту. Восток серебрился и отдавал перламутром. Женщины разводили костры, дым темной спиралью ввинчивался в чистый утренний воздух.

Стоял молча Кокчу, смотрел на небо. По его лицу пробежала судорога. Он погрозил кому-то невидимому крепко сжатым кулаком, словно желая его проклясть. В первых лучах утреннего солнца ярко сверкнул перстень, Кокчу уставился на него расширенными глазами. Сжатый кулак медленно разжался, поднятая рука опустилась, потрескавшиеся губы тронула кривая ухмылка.

Он отправился выполнять приказ хана, думая о том, как успокоить людей.

Темуджин отправился в шатер к жене. Она не спала всю ночь, и, когда он вошел, она приподнялась с ложа, с ее плеч соскользнул белый халат из тонкой шерсти, оставив ее обнаженной. Она стояла перед ним голая в неясном розоватом огне жаровни, протянув к нему гладкие руки, а ее губы освещала соблазнительная улыбка.

Темуджин мгновение стоял неподвижно, любуясь ее совершенным телом. Борте взглянула ему в глаза, и сердце, бившееся от страха за содеянное, стало стучать ровнее — она поняла, что победила. Борте кинулась мужу в объятия, а он впился в ее губы с криком любви, похоти и радости.

— Мой народ, — говорил Темуджин, — побежден и рассеян по земле. Людям приходится бояться, они стыдятся этого и сильно унижены. Они бедны и гонимы. Я — хан горстки перепуганных детей и старух, но среди них есть мужчины, чья воля от страха превратилась в воду. Но я за них отомщу! Я выведу их из теснин к пышным пастбищам, и они смогут мирно ставить свои юрты рядом с чистыми плещущимися водами.

Так говорил Темуджин своему народу перед тем, как ехать к побратиму своего отца Есугея, сильному, хитрому и трусливому Тогрул-хану, христианину-несторианцу и караитскому тюрку. Темуджин брал с собой Шепе Нойона, Джамуху Сечена, Субодая и Касара.

В свое отсутствие он поручил дядюшке Кюрелену править своим народом, а за женщинами и детьми должна была приглядывать Оэлун. Правой рукой Кюрелена он сделал шамана, а левой должен быть Бельгютей. Он сказал, что его жена стала ханшей и что все должны выполнять ее приказания.

Он смотрел на своих оборванных и обедневших людей и видел, что их осталось совсем мало. Перед его взором виднелись бедные юрты, небольшое количество скота, коней, коз, овец и верблюдов. И вдруг ему стало страшно. Однако люди не смогли ничего прочитать на его свирепом, суровом, неподвижном лице и в сверкающих глазах. Темуджина ярко освещали солнечные лучи, он твердо держал в руках копье, восседал на коне как вождь, его окружали верные слуги. На луке седла лежало его величайшее сокровище — накидка из спинок черных соболей. Это было подношение Тогрул-хану.

«Что я могу сделать из этих нищих и голодных людей? — думал он. — Смогу ли вывести их из ужасной нищеты и стать сильным правителем? Я собирался стать Ханом Ханов. Что мне для этого нужно? Достаточно ли для выполнения этой цели оружия, храбрости, ненависти, неутолимого желания власти? Смогут ли слабые сердцем последовать за мной? По силам ли мне сделать покорителей Вселенной из этих голодных кочевников?»

Он обратился к Джамухе, и его глаза были невинно синими, как у ребенка:

— У моего народа должно быть достаточно пастбищ для скота и пространства для охоты, и мои люди хотят жить в мире.

Шепе Нойону он говорил:

— Если человек не любит рисковать, он не может считаться живым. Пусть мой народ очнется от спячки и оживет.

Касару он говорил совершенно иное:

— Мой народ любит меня, а я люблю свой народ. Они простые люди, а такие люди обычно мудрые и хорошие. Я желаю им служить.

Субодаю Темуджин сказал:

— Я должен сделать мой народ сильным, потому что выживают сильные люди. Но они должны стать для других хорошими соседями и оставаться щедрыми и добрыми.

С Кюреленом было проще:

— Мы должны выжить, — заявил он ему.

С собой он оставался честным:

— Превыше всего — я!

Для каждого из своих людей он был отражением их собственной мечты. Он был для них тем человеком, каким они желали бы видеть самих себя. Он им казался сильным, непобедимым и величественным. Ему удалось обмануть даже Джамуху. Впрочем, тот и сам изо всех сил пытался ему поверить. Однако он не мог обмануть Кюрелена или Кокчу. Кюрелен надеялся на лучшее, а Кокчу желал отражать свет его власти.

Темуджин отправился в путь в мрачном настроении. Кюрелен предложил кое-что из накопленных им сокровищ передать Тогрул-хану, но племянник отказался.

— Нет. Если ты предлагаешь множество сокровищ, то возникает подозрение, что дела у тебя обстоят неважно.

Он старался, чтобы никто не догадался о том, как его волнует то, останется ли ему верным собственный народ. Темуджин понимал, как всех ужаснуло убийство Бектора. Грубый и невежественный народ отличал добро и зло! Если бы Темуджин сражался с Бектором в открытой и честной борьбе, и она закончилась бы смертью брата, тогда всем все было понятно, и ни у кого не возникло бы никаких сомнений. Но все вышло иначе, и люди все еще никак не могли прийти в себя после известия о братоубийстве.

Темуджин убеждал себя, что у него не было иного выхода, а в закоулках разума появилась странная мысль, что ужас открывает путь к власти, и этому также помогают совершенные убийства. Для открытой битвы с Бектором потребовалось бы время. Кроме того, Темуджин совсем не был уверен, что ему удалось бы победить в сражении, поскольку Бектор был гораздо сильнее его. Позже к Темуджину придет слава самого храброго и безрассудного человека, но, по правде сказать, это было не так. Он считал, что покорители людей должны выглядеть сильными и смелыми. Храбрость правителя прекрасно действует на народ, но если он умеет хорошо говорить и силой слов может воздействовать на людей, этого часто бывает вполне достаточно.

Путь Темуджина лежал к могущественному Тогрул-хану. О нем говорили, что у него есть сорок шатров из золотой парчи, которые стоят на заливных лугах неподалеку от Великой Китайской стены. У караитов многие города также были окружены стенами, и дома там были построены из глины. Караиты были частью тюркского народа и отличались тем, что были опытными и удачливыми торговцами, а самые богатые из них жили в роскоши в городах. Немолодой уже Тогрул-хан был приятен в обращении, имел гладкое улыбающееся лицо и тихий вежливый голос. Он легко приспосабливал свои верования к меняющимся обстоятельствам: когда было выгодно, он исповедовал ислам и поклонялся Мухаммеду, а временами почитал христианство. Его подданные по большей части были обращены в христианство Святыми Андреем и Фомой, и по мере того как Тогрул-хан старел, он также все более склонялся к этой религии. Он был великим лгуном и циником, смело прибегал к обману и не чуждался предательства. Он заботился только о себе и не чурался убийств, однако всегда умел хорошо подобранным христианским высказыванием оправдать любое чудовищное деяние. Но вместе с тем за счет своего обхождения он всегда мог рассчитывать на верность и помощь побратимов — множества бедных вождей, подобных Есугею. Тогрул-хан часто нарушал свои обещания, но простодушные и доверчивые вожди никогда его в этом ле винили. Он столь искренне извинялся, и его оправдания звучали так правдоподобно, что люди всегда верили его словам. Им стоило только заглянуть в его честные, широко раскрытые глаза, открыто смотревшие со старого серьезного лица, прислушаться к мягкому тихому голосу, как обиженные ханом оставались его побратимами, что давало ему все, а им — ничего!

— Ты можешь быть честным смелым человеком и героем, перед которым исчезают все препятствия, — как-то цинично заявил он сыну. — Но любовь и верность других людей — чепуха. Главное, говорить людям приятные вещи и ни с кем не спорить, всем мило улыбаться и давать обещания, которые не собираешься выполнять. Пусть твои глаза с любовью глядят на всех твоих «друзей», даже если ты их ненавидишь… Я могу тебе сказать, что люди обладают душой собаки, они станут за тобой покорно следовать и с радостью умрут за тебя. Ловкий язык ничего не стоит, но он может обогатить его владельца. Существует другой, более сложный путь добиться подчинения, — продолжал Тогрул-хан, — это путь страха и ужаса. Но он забирает столько сил! Я предпочитаю более легкий путь.

О Тогрул-хане ходили легенды в Европе, где называли его Престер Иоанн. Христиане часто приезжали в его города и пользовались гостеприимством хана. Он всегда щедро одарял посетителей и поражал их своей роскошью. Им никогда в голову не приходило, как их презирал этот хитрый и ловкий старик. Он считал их варварами из западных земель. Иногда, когда в его владениях оказывались богатые купцы, желавшие проложить новые караванные пути от восточных сокровищ до жаждущих покупателей запада, стоило Престеру Иоанну шепнуть об этом своим людям, как весть доносилась до самых дальних караитских городов, а купцы уже никогда не возвращались на родную землю, скелеты их выбеливало жгучее солнце пустыни, а привезенные сокровища каким-то образом оказывались в сундуках Иоанна.

Темуджин знал о Тогрул-хане только из рассказов отца, который, подобно остальным мелким степным вождям, его обожал.

Хотя отец всегда говорил о Тогрул-хане с уважением, Темуджин давно научился не верить словам и отправился к названому брату Есугея с открытыми и зоркими глазами и с непредвзятым мнением. Джамуха был очень оживлен, что случалось с ним нечасто, говорил, что Тогрул-хан обладал репутацией честного и доброго принца, преданного своим последователям и заботящегося об их процветании, и вопреки слухам, не похотлив и не стремился к власти, будучи весьма образованным, предпочитал мир и покой. Одна из его жен была дочерью великого Персидского шаха, чудесно играла на лютне, знала множество рассказов и легенд и умела рисовать. Хан ее обожал и, говорят, многому у нее научился. Джамуха заранее предвкушал приятные разговоры и интересные беседы на разные темы.

Шепе Нойон сильно волновался, заявлял, что ему будет душно в городе, он там задохнется. Касар жаждал, чтобы Темуджин получил помощь от Престер Иоанна. Что касается Субодая, он, как всегда, промолчал.

Друзья быстро продвигались к реке Тюла. Темуджин к тому времени неожиданно изменил план действий. За свою жестокую и неспокойную жизнь у него иногда случались поразительные предвидения, о которых иногда он рассказывал людям, что рождало удивительные легенды о нем и его общениях с духами. Сначала он хотел просить помощи у старика, но потом передумал, решив сделать так, чтобы Тогрул-хан сам поклялся ему в дружбе и помощи.

За последние несколько недель он распрощался с суевериями, но прекрасно понимал, как остальные люди суеверны, и это можно использовать для достижения своей цели. Удивительно, что такой молодой человек обладал хитростью опытного человека. Но все равно он оставался по духу кочевником и поэтому, конечно, верил в приметы и т. д.

Путешествие заняло у них трое суток. На третьи сутки над пустыней разразилась страшная буря. Темуджин ничего не испугался, но остальные воины были вне себя от страха. Найдя углубление у подножья невысокого красного полуразрушенного холма, путники притаились там, ожидая конца бури.

На землю упала кромешная тьма, бесконечное небо дрожало, и в нем проносились мрачные зеленоватые облака, которых временами разрывали на куски красные всполохи, небеса раздвигались и оттуда слышались ужасающие раскаты грома, которые немилосердно потрясали землю. Иногда все вокруг освещалось непонятным розовым пламенем и можно было различить даже самый маленький камень на огромном расстоянии, а холмы выглядели нарисованными на шелке.

Дождя не было, и только дул непрекращающийся резкий ветер. Он словно старался разрушить хрупкую защиту из камня, за которой прятались Темуджин с друзьями. Порывы ветра несли с собой пыль и песок из дальних мест, небольшие острые камешки ранили лица и руки, не давали дышать. Друзья Темуджина уже не могли выносить этот шум и песок, они повернулись лицом к скале и закрыли глаза.

Его же не испугала буря, и он пытался что-то разглядеть, хотя был так же, как и все, оглушен шумом и ослеплен пылью. Его завораживали мятущиеся небеса. Темуджин прикрыл рот полой плаща, прищурился, чтобы спастись от слепящего ветра. В сердце его росла ярость, почти равная ярости разбушевавшейся стихии. Эта ярость была настолько сильна, что казалась наслаждением и грозила перейти к сумасшествие.

Он думал про себя: «Вот это сила! Она напоминает мне себя, и таким я буду всегда!»

Когда буря ушла за далекие скалы и холмы, все стали нервно смеяться от облегчения, от радости, что остались в живых. Темуджин молчал, втайне презирая своих товарищей, они казались ему жалкими и чужими. В тот момент он распрощался с юностью.

Его уже не страшила поездка к Тогрул-хану, он спокойно смотрел в будущее и был уверен, что у него все будет хорошо.

В огромный лагерь старика Тогрул-хана прибыли на рассвете, когда воздух был свежим и его можно было пить, как сладкую воду чистого источника.

Лагерь был огромным, состоявшим из тысячи больших юрт, был полный порядок. Тут и там стояли огромные шатры, покрытые золотой или серебряной парчой с красивыми украшениями и яркими развевающимися на ветру вымпелами. Все они располагались в зеленой долине по берегам пурпурной реки Тюла, чьи воды постоянно волновались, как быстрая ртуть. За лагерем неровными уступами поднималась к небу гора, и ее цвет менялся от самых нежных голубых полутонов до темного фиолетового цвета, а венчали ее выделявшиеся на фоне небесной синевы снежные шапки. Сосновые леса располагались на склонах гор, наполняя свежий воздух пьянящим сосновым запахом. Это было великолепное тихое место, куда Тогрул-хан удалялся со своим двором, чтобы отдохнуть от жарких и перенаселенных городов.

Пока Темуджин и его спутники приближались к лагерю, тишину утра порвал чистый и звонкий звук. Это звучал предупреждающий сигнал рожка. Сразу перед лагерем появилось несколько воинов на великолепных жеребцах. Звук рожка показался Темуджину, едущему впереди, фанфарами, возвещавшими появление Покорителя мира. Он не замедлил бег своего коня, а, наоборот, хлестнул жеребца и вырвался вперед, подальше от своих друзей. Среди воинов появился священник в коричневой шерстяной рясе и неспешно пошел к нему навстречу.

Темуджин подъехал к нему и остановился. Священник поднял правую руку и перекрестил его.

— Да будет с тобой мир, — сказал он и подозрительно взглянул на спутников Темуджина, который впервые слышал, чтобы так приветствовали незнакомцев, но неспешно поднял руку.

— Да будет мир и с тобой, — ответил он и продолжил: — Я хочу говорить с моим названым отцом Тогрул-ханом. Передайте ему, что Темуджин, сын Есугея, просит его принять.

Священник и воины не двигались, казалось, они колебались, начали переговариваться, а потом окружили Темуджина и его друзей, объявив им, что они все тут же отправятся к Тогрул-хану. Воины поняли, что видят перед собой одного из бедных степных правителей.

Сначала их сопроводили к юрте, предназначенной для посетителей.

Слуги принесли им чистую воду в серебряных и фарфоровых чашах с великолепным рисунком и белый холст, чтобы вытирать руки и лица. Потом им предложили кобылье молоко и чудесный хлеб, а в большой чаше лежали сладкие и душистые фиги. Так здесь угощали всех визитеров, но Темуджин воспринял все это как чудесное предзнаменование.

Наконец пришел надменный воин и, объявив, что Тогрул-хан сейчас примет гостей, повел их к огромному шатру, парчовый купол которого сверкал на солнце. Темуджин вошел, и его ноги утонули в роскошных бухарских коврах. Вдоль стен на резных табуретах из самых редких пород дерева мягко светились золотые и серебряные лампы. На диване, покрытом шелком, в чудесных вышитых шерстяных одеждах полулежал старый хан и пил из золотого кубка молоко.

Темуджин, друзья которого остались снаружи, стоял в полутьме. Тогрул-хан посмотрел на высокого крепкого юношу с храбрым, темным лицом и одарил его отеческой доброй улыбкой, какую он всегда приберегал для посещавших его мелких вождей. Однако неожиданно заготовленная улыбка сползла с лица, и он внимательно взглянул на Темуджина, прищурив глаза. Медленным жестом передав чашу рабыне, стоявшей перед ним на коленях, он выслал ее из шатра.

Темуджин молча преклонил колена перед стариком, коснулся лбом пола. Однако его жест совсем не был жалким, а даже вызывал уважение. Подняв голову и глядя в глаза Тогрул-хану, Темуджин сказал:

— Твой сын пришел к тебе, мой названый отец, чтобы подтвердить верность слов моего отца Есугея!

Перед Темуджином был небольшой старик, лысый и очень худой, с гладким и мягким лицом, крохотными, как у птицы, живыми глазками. На старческих запястьях позвякивали золотые браслеты, и искривленные пальцы были украшены множеством колец. Темуджин должным образом оценил роскошные одежды. Но кроме них он видел иное, что было главнее: перед ним предстал настоящий хан! Менее проницательный человек увидел бы перед собой сухонького старичка с милой улыбкой, облаченного в богатые одежды и окруженного роскошью. Темуджину же удалось заглянуть за внешнюю мишуру, и от увиденного он мрачно сжал губы и сразу насторожился.

После долгого молчания Тогрул-хан протянул хрупкую руку и радостным голосом заявил:

— Добро пожаловать, сын мой. Мои глаза переполнила радость — я увидел тебя! Сядь справа от меня, и я стану наслаждаться твоим присутствием!

Его мягкий и приятный голос как бы обвевал душу. Старик коснулся рукой плеча Темуджина, изо всех сил изображая радость от его приезда. Он поинтересовался, успел ли позавтракать его дражайший сын, а потом стал вызнавать подробности о смерти отца и в отчаянии покачивал головой. Никто не смог бы более естественно выразить печаль. Он живо расспрашивал о мельчайших деталях, Темуджин, слушая старика, ощущал вес его руки на своем плече, ни на миг не забывая, что сейчас в его жизни наступил самый важный момент и что этот человек в любое мгновение может нанести ему смертельный удар, ибо он способен на жестокость и предательство.

Темуджин презирал этого старика. Если бы великий хан был суровым и жестоким, но не скрывал этого, он понял бы это и стал его за это уважать. Но больше всего на свете Темуджин ненавидел хитрость и цинизм. Ему была отвратительна жестокая душа, говорящая медовым голоском приятные и милые слова о любви, мире и набожности.

Однако вместо того чтобы дать понять, что сразу раскусил уловки старика, он преподнес ему плащ из черных соболей. Увидев роскошь лагеря, великолепные шатры, ковры и драгоценные безделушки, Темуджин испугался, что его подарок недостаточно богат, но теперь он понимал, что жадный караитский хищник будет рад любому дару. Тогрул-хан погрузил кривые пальцы в мягкий мех и любовно его погладил, потом поднял плащ и легко прижал его к лицу. Темуджин не сводил взгляда со старика, и его начало мутить: было что-то порочное в том, как старые костлявые пальцы похотливо перебирали живое тепло роскошных шкурок, как нежно хан прижимал мех к своей морщинистой пожелтевшей щеке. Темуджин вспомнил, как эти меха облегали молодые красивые плечи Борте, и его охватила ярость. Ему даже показалось, что старик похотливо щупает прелестные смуглые плечи Борте. В тот миг, поймав на себе взгляд старика, Темуджин вдруг понял, что могущественный, богатый и развращенный Тогрул-хан дико завидует его силе, молодости и красоте. Он не мог не понимать, что зависть — сестра-близнец ненависти, и подумал, что обрел могущественного врага.

Он еще раньше знал, что Тогрул-хан его враг, и вот теперь надо было развеять все подозрения старика и сделать так, чтобы тот пожелал иметь Темуджина в качестве союзника.

Тогрул-хан обещал устроить в честь Темуджина пир и большой праздник.

— У нас уже давно не было праздника! — заявил старик. — Но сейчас ко мне приехал мой названый сын, это большая радость для меня. Бог решил порадовать меня на старости лет и пожаловал мне еще одного сына.

Он возвел глаза к небу, Темуджин последовал за его взглядом и увидел над головой хана огромный золотой крест, украшенный великолепной эмалью. Он видел кресты у двух-трех своих людей, которые исповедовали христианство, но он как-то не обращал внимания на этих несторианцев. Кокчу с подозрением относился к этим людям, как и ко всему, что могло угрожать его процветанию. Темуджин же, как и его отец, считал, что люди могут верить во что угодно, лишь бы их вера не мешала им оставаться верным своему вождю. Однако сейчас Темуджин испытывал странное чувство, ему казалось, что золотой крест является сущностью Тогрул-хана и с ним каким-то образом связана опасность, исходящая от хитрого старика.

Тогрул тем временем позвал слуг и приказал отвести спутников Темуджина в предназначенные для них юрты и окружить всяческими удобствами.

— Что касается тебя, сын мой, — сказал он, обращаясь к Темуджину и ласково касаясь головой его плеча, — ты пока побудешь со мной. Я хочу побольше узнать о тебе, узнать, каким образом я смогу тебе помочь.

Темуджин посмотрел на него, и Тогрул, сказавший этот вежливый «пустячок», на самом деле ничего не стоивший, резко остановился и молча уставился на Темуджина. Он увидел странное выражение лица молодого воина, его сверкающие изумрудные глаза. Хан решил, что Темуджин всерьез воспринял его слова и сейчас начнет одолевать его просьбами. Потом ему стало не по себе — он решил, что просьб не будет.

Тогрул-хан всегда считал, что следует внимательно наблюдать за «противником» и что умный человек это делает абсолютно незаметно. И вот теперь он видел, как Темуджин наблюдает за ним. Старик начал злиться и решил, что это отнюдь не говорит об отсутствии хитрости и ума у Темуджина — юноша попросту не обращал никакого внимания на разные хитрости и увертки. Старик прикусил нижнюю губу, и его пронзило ощущение враждебной беспомощности. Потом он улыбнулся и пожал гостю руку.

— Какой я стал забывчивый! — воскликнул он, весело посмеиваясь. — Моя дочь Азара тоже должна тебя поприветствовать! Ее мать была из Персии, и она верит в Бога Иисуса. Мою дочь обучали лучшие учителя, она очень умна, и мне нравится, когда она бывает у меня. Если бы только она была мужчиной! Я прикажу, чтобы ей сообщили о твоем приезде!

Хан вызвал другого слугу и приказал позвать дочь. Неожиданно старик возмутился и смутился одновременно. Ведь он не собирался показывать свое сокровище этому грязному и бедному степному вождишке! Чтобы как-то скрыть это смущение, он призвал на помощь дочь. Внутри он горел от ярости и, чтобы замаскировать недовольство и душевное смятение, прибег к помощи милых льстивых слов и улыбок. А сам продолжал думать: «Что я наделал? Почему я позвал дочь для этого грязного ублюдка из выжженной степи, жалкого грязного варвара из бескрайних пустынь?»

Потом его смущение затопила волна возмущения и ненависти.

Откинулся полог шатра, и вошла Азара. Темуджин, обожавший прекрасных женщин, взглянул на нее и остолбенел.

Азара была очень высокой, почти такого же роста, как и он сам.

Темуджин подумал: «Она напоминает молодую березку — такая же белая и стройная и может легко клониться от ветра».

На девушке были надеты белые, почти прозрачные шелковые шаровары, схваченные на узких бедрах изогнутым золотым пояском. Груди у нее были высокие, острые и невинные, и их прикрывали золотые кружки, украшенные камнями. Ее руки и шея были белее молока, а кожа, казалось, светилась, как перламутр.

Чистый и нежный овал лица прикрывала тонкая туманная вуаль. Кожа ее была удивительно нежной, чудесно розовела на губах и щеках. Глаза, сверкающие как самый черный гагат, обрамляли золотистые густые шелковые ресницы. Длинные пушистые волосы также были бледного золотистого цвета, точно были сделаны из сплава золота и серебра. Девушку украшали ожерелья, браслеты и кольца, и их было так много, что она вся сверкала и блестела в свете огней.

Азара держалась с большим достоинством, была спокойна, будто двигалась, словно зачарованная. Когда она скромно улыбнулась и поклонилась отцу и его гостю, Темуджин подумал, что она действует будто в полусне. Он удивлялся все больше и больше, а потом подумал: «Какая девушка! Тот, кому она достанется, получит самый ценный дар! Какая великолепная красота!»

Сердце его быстро билось, а на лбу и над верхней губой выступил пот.

Тогрул-хан ласково коснулся ладонью головы дочери, усадил ее слева от себя и стал нежно перебирать пряди ее золотистых волос.

— До того, как уменьшится луна, она будет помолвлена с Бухарским калифом, прослышавшим о ее великолепной красоте, — заявил Тогрул. Он настолько был ослеплен красотой собственной дочери, что позабыл о хитрости и так восхищенно смотрел на Азару, как люди могут смотреть на красивую кобылку, которая не понимает человеческого языка и остается послушным и прекрасным созданием.

Темуджин позабыл о существовании Борте, ощутив, как напряглось его тело, запылало от страсти.

Темуджину было известно, что Бухарский калиф, этот похотливый старик, имел огромный гарем, представил обнаженную Азару в объятиях калифа, почувствовал, как к голове прилила кровь, и лицо побагровело от ярости. Тело его горело, как камень под лучами пылающего солнца, он взглянул на нежные, хрупкие руки девушки, белизной напоминающие ему чудесные цветы, и тут неожиданно вспомнил руки Борте, широкие с короткими пальцами и твердыми мозолями на ладошках. Эти руки умели ткать, шить, доить кобыл и коров. А от тела Азары исходил запах жасмина и розы, дурманящий мужчин, как самый крепкий напиток.

Тогрул-хан внимательно следил за Темуджином. Он, казалось, впитывал в себя красоту девушки и изнывал от страсти. Внезапно молодой человек побледнел и стал похож на саму смерть, дрожал и сильно кусал губы. В тот момент старик осознал, что пригласил сюда дочь, чтобы отомстить! Он совершенно не понимал, почему ему вдруг захотелось возвыситься над жалким степным кочевником? От этого он был настолько растерян, что «наклеенная» улыбочка пропала с его лица и оно перекосилось от ярости. Усилием воли он растянул губы в улыбочке и постарался говорить легко и просто:

— Сегодня, сын мой, ты мне скажешь, чего ты желаешь. Я хочу тебя заранее заверить, что я обещаю исполнить все твои просьбы!

Он не поверил, что сам сказал эти слова, и никак не мог понять, что его заставило выговорить их.

Темуджин начал говорить, не отрывая взгляда от сказочной девушки:

— Отец мой, мне от тебя ничего не нужно. Я приехал, чтобы поклясться тебе в верности и предложить тебе мою помощь, если ты пожелаешь.

Эти удивительные слова, сказанные громко и твердо, поразили Азару, она медленно перевела мечтательный взор на Темуджина, постепенно, как во время рассвета, темнота рассеялась, словно спала с ее глаз, и она наконец увидела сильного и красивого молодого человека.

Они молча смотрели друг на друга, и в воздухе пробегали змейками молнии. На лице девушки проявилось удивленное, испуганное выражение. Она была зачарована пробудившим ее ото сна немного пугающим незнакомцем.

Азара внезапно улыбнулась, будто увидела того человека, о котором она давно и тайно мечтала. Поднявшись, не спросив на то позволения, Азара покинула золотой шатер отца, словно улетела как белый чистый голубь на мягких тихих крыльях.

От глаз Тогрул-хана ничего не было возможно скрыть, и он насмешливо ухмыльнулся. Его не волновали чувства дочери — она была всего лишь женщиной, пусть даже прекрасной, и у нее не было настоящей души, а лишь чудесное тело, предназначенное для Бухарского калифа. Тогрула волновал только Темуджин, и то, что он увидел, согрело и немного успокоило его ядовитую душу. Миг спустя ему пришлось перестать улыбаться, потому что Темуджин повернулся к нему, его лицо побледнело и было ужасным, а глаза сверкали зеленым огнем. Тогрул невольно подумал: «Я никогда прежде не встречался с подобным человеком. Его следует опасаться, как волка». В нем проснулась смертельная ненависть, и хан продолжал рассуждать: «Но он ведь жалкий бродяга из пустынных степей, и я его раздавлю, как слизняка или червя!»

Хан был очень озабочен, но заставил себя ласково улыбнуться Темуджину, пряча злобные глаза в сетке морщин.

Темуджин твердо сказал ему, не меняя свирепого выражения лица:

— Отец мой, сегодня я скажу тебе очень важные вещи!

Когда он ушел, старый хан остался один, погруженный в думы. Потом он сказал вслух:

— Ты никогда не вернешься домой, наглый наследник голодной пустынной крысы!

Внезапно он замолчал, и в шатре послышалось его прерывистое и хриплое дыхание, а в глазах заметался злобный огонь. Ноздри старика раздувались, он стал пронзительным голосом звать слугу, а затем потребовал вина. Когда ему подали вино, он выпил чашу одним глотком.

Чаша дрожала у него в руках.

Потом Тогрул вытер губы белым шелковым платком. Возмущенный взгляд хана уставился на золотой крест. Он поднял сухой кулак и закричал:

— Я за все отомщу!

Но эти слова показались ему странными, и он разразился пронзительным глупым смехом.

Во время пира Темуджин сидел рядом с Тогрул-ханом, незаметно оглядывался по сторонам и презрительно думал: «Неужели люди могут драться и умирать ради подобных безделушек? Наверно, толстое расплывшееся тело убивает все желания!»

Темуджин мог выпить огромное количество вина и не быть пьяным. Алкоголь делал его злым и увеличивал желание властвовать. Когда Темуджин пил, то начинал понимать, что в его власти сделать все, перед ним расстилались далекие горизонты, а сердце билось ритмично и сильно. Он чувствовал, как вырастал выше гор и облаков! Он уже обладал нечеловеческой волей, и ему казалось, что он один стоит на горе и под его ногами расстилается Вселенная. В эти мгновения его было невозможно в чем-то переубедить, и он лишь укреплялся в своей вере в то, что со временем ему суждено стать ханом ханов. Ему было понятно, почему он никогда не ощущал благоговения перед другими людьми и даже не испытывал уважения к ним. Ему было понятно, отчего он ко всем ощущал только презрение, и теперь он также презирал могущественного Тогрул-хана, желавшего только роскоши. Темуджин чувствовал, что судьба зовет его вперед и прорастает в нем, как женщина ощущает зарождение и рост в своем теле младенца.

Действия Тогрул-хана подогревала ненависть, и ему хотелось поразить жалкого и нахального нищего-степняка роскошью и великолепием праздника, в этом он превзошел самого себя. Но уже во время приготовлений он впал в гневное настроение и задался вопросом: «Для чего я так стараюсь? Почему я готовлю для него чудеса, которые я обычно удивляю важных гостей?»

Ответа не было.

У шатров были откинуты пологи, и в них сверкали яркие лампы. Золотые, хрустальные и серебряные лампы свисали с шестов, воткнутых в пахучую траву. Полыхали огромные костры, в которые бросали полные горсти мирра и сандалового дерева. Они наполняли чистый горный воздух одуряющими запахами. На огне кипели котлы, за которыми присматривали женщины в алых, синих и белых нарядах. На вертелах жарилась дичь, а баранина и конина томились в густом соусе. Из снежно-белой муки пекли вкуснейший хлеб и подавали его на серебряных подносах. На столах теснились блюда с редкими фруктами, от взгляда на которые начинали обильно течь слюни, а цветом эти фрукты напоминали редкие драгоценные каменья. Кувшины и другие емкости с вином источали волшебный дурман, который свободно лился, подобно родниковой воде. На столах теснились блюда с лакомствами, от которых исходил аромат розы. Было также великое множество нежных и поразительно вкусных печеностей, а в душистые экзотические соусы добавлялись удивительные, мало кому знакомые травы и приправы. К столу была подана рыба из высокогорных ручьев, тушеная в вине.

Кругом трепетали от ветерка, летящего с темных гор, шелковые ярко раскрашенные вымпелы. Слуги и служанки постоянно что-то подносили, а на руках у них звенели серебряные браслеты, и множество музыкантов исполняло чудесную мелодичную музыку, а им вторили сладкие, высокие женские голоса.

На низких столах были разостланы белые шелковые скатерти с чудесным изящным рисунком. У столов на шелковых пуховых подушках восседали Тогрул-хан, Азара, Темуджин и его друзья.

Шутки, смех и пение просто оглушали. Военачальники и вожди сидели рядом с Тогрул-ханом. Они пели, ели, громко о чем-то рассуждали, временами исподтишка с презрением и насмешкой поглядывали на Темуджина и его бедно одетых друзей. Сами они подобно Тогрулу были одеты в дорогие шелковые халаты и сверкали драгоценностями. Они подолгу жили в городах, и в их подчинении было много народа, они командовали крупными армиями. Они чувствовали неприязнь Тогрул-хана к Темуджину и понимали, что этот пир вполне мог бы стать погребальным, но когда разговаривали с Темуджином и его друзьями, в их голосах слышались насмешливое уважение и завуалированная ирония.

У Темуджина был острый, как у хищного зверя, нюх. Он был человеком, привыкшим к опасности, сразу все понял, но оставался абсолютно спокойным и делал вид, что безразличен к окружающей роскоши. Тогрул-хан вскоре понял, что на Темуджина не произвели впечатления ни красота, ни богатство, но главное — почувствовал грозившую ему опасность. Поэтому хан изо всех сил пытался развеять опасения молодого воина, говорил с притворной нежностью, что испытывает к нему отцовские чувства.

— Твой отец был врагом Таргютая, теперь тот оказался и твоим врагом. Мне об этом стало известно. Мне также известно, что он тут же воспользовался твоим сложным положением. Это — нечестно! Я могу предложить тебе помощь, если ты только ее у меня попросишь!

Темуджин улыбнулся, но губы у него оставались крепко сжатыми, казалось, они были обведены белой линией, что говорило о его сильном гневе.

— Благодарю тебя, отец, за твою доброту. Но я сам стану бороться с Таргютаем. У меня есть храбрые воины, которые с радостью пожертвуют ради меня своими жизнями. Что касается меня, то в глубине сердца я уверен, что ни один человек не может меня предать или покорить. — Он пристально взглянул в глаза Тогрула, и его взгляд напоминал взгляд невинного ребенка — такими синими и абсолютно честными были его глаза.

Тогрул выдержал его взгляд и подумал: «Это пустынная пантера!» Он сладко улыбнулся и ласково коснулся руки Темуджина.

Темуджин нахально глазел на Азару, которая внимательно прислушивалась к разговору, поймав на себе его взгляд, девушка покраснела и опустила голову. Увидев это, Темуджин улыбнулся, чувствуя себя настоящим Покорителем Вселенной.

Внезапно раздался звук цимбал, и дрожащее эхо полетело к звездам. В свободное пространство между накрытыми столами выбежала дюжина красивых рабынь в шелковых шальварах синего, алого и белого цветов. От тел танцовщиц исходил пьянящий запах благовоний, он колебался, подобно сладкому горячему ветерку. Сначала их движения, сопровождаемые музыкой флейт и тихим рокотом барабанов, были медленными и простыми. Все происходило, как во сне. Они казались невинными девушками, а не изощренными гуриями, привыкшими к похотливым играм и умевшим доставлять радость, вызывать похоть и бесстыдно ее удовлетворять.

Их обнаженные груди, плечи и гибкие руки отливали в свете ламп, как шелк, а от блеска драгоценностей слепило глаза. Их ноги выделывали сложные движения, от которых нежно звенели колокольчики, укрепленные на лодыжках. Их улыбки напоминали улыбки людей, погруженных в сказочный транс. Казалось, что они не замечали взглядов сотен похотливых глаз.

Потом барабаны забили громче и ритмичнее. Танцовщицы что-то страстно выкрикивали, возбужденные своими видениями, вздымали руки. Все быстрее и быстрее пищали дудки, жутко грохотали барабаны. Обнаженные тела девушек блестели от пота, и его запах начал перебивать сладкий аромат благовоний и душистых масел. Вскоре воздух стал настолько тяжелым, что было почти невозможно дышать. Кругом похотливо блестели глаза, красные губы стали влажными и обнажали белые зубы. Воины, сидевшие на корточках, начали громко вопить и хлопать в такт в ладоши. По темным их лицам ручьями тек пот, они тянули хищные руки к женщинам, которые начали судорожно дергаться и тихонько постанывать, мягко покачивая влажными гибкими телами. Когда танцовщицы смотрели на воинов, в глазах их можно было заметить наглый животный смех и приглашение… Они похотливо покачивали бедрами, передергивали ягодицами, хрипло смеялись, поглядывали на воинов и трясли грудями. Многие воины, вскочив на ноги, пытались ухватить женщин за руку или за волосы, но танцовщицы громко визжали, переворачивались словно змеи, ловко избегая прикосновений обезумевших от зрелища мужчин. Это был дикий и похотливый танец. Головы людей плыли от настойчивой, ритмичной музыки, а едкие ароматы не давали нормально дышать. Однако неожиданно раздался опять звук цимбал, и девушки исчезли. Воины, утирая красные потные лица, снова уселись и начали пить, чтобы заглушить память о том, что они видели.

Тогрул-хан обратился к Темуджину, который не сводил взгляда с Азары, прикрывшей лицо вуалью:

— У калифов Бухары и Самарканда не было женщин, подобных моим танцовщицам. Ты обратил внимание на то, как они похожи? Даже я не могу отличить одну от другой. Их выискивали на рынках рабов во многих городах. У них похожи губы и глаза и даже волосы одного и того же оттенка. Мне предлагали за них целое состояние.

Темуджин продолжал смотреть на Азару и ответил ему громким отчетливым голосом:

— Я не видел никого прекраснее!

Его голос пробудил девушку к жизни. Она подняла голову, повернула к нему лицо и, встретившись с Темуджином глазами, покраснела. Потом робко улыбнулась в знак того, что поняла его.

Она плотнее прикрыла лицо вуалью, руки ее дрожали.

Тогрул-хан все это видел, и его лицо покрыли сотни морщинок от злобной всезнающей улыбки. Он сделал знак рабу, наполнявшему чашу Темуджина. Тот все время пил, но казалось, что не чувствовал опьянения. Взгляд его оставался твердым, а жесты — спокойными и уверенными.

Пир продолжался, его сопровождала зовущая к утехам музыка и сладкое пение. Костры горели все ярче, и стволы окружавших лагерь сосен были окрашены в розовый цвет.

«Он собирается о чем-то поговорить со мной. Почему он до сих пор не сказал мне ни слова? Чего он ждет?» — мысленно рассуждал Тогрул-хан, внимательно поглядывая на Темуджина и помимо воли восхищаясь им. Это восхищение умножало его ненависть.

Раб склонился к уху Тогрула и что-то прошептал. Старик кивнул, а потом обратился к Темуджину:

— Ко мне пожаловал гонец с важными вестями. Я оставлю тебя на некоторое время.

Темуджин встал и помог подняться Тогрулу. Когда старик почувствовал его крепкую руку, он пришел в бешенство, ощутив собственный возраст и слабость. Темуджин тут же опустился на подушку, которую прежде занимал Тогрул-хан, и склонился к Азаре. Ноздри его раздувались, и он жадно вдыхал сладкий аромат ее тела, показавшийся ему необычным и говорящим о ее невинности, а потом шепнул девушке:

— Когда я смотрю на тебя, то боюсь поверить собственным глазам, и меня охватывает удивление. Разве кто-то может с тобой сравниться?

Он не мог бороться с чувствами и схватил ее за руку, его горячее дыхание колебало шелковую вуаль.

— Взгляни на меня, Азара! Я люблю тебя, Азара! — прошептал он ей прямо в ухо, касаясь губами легкой ткани.

Девушка задрожала еще сильнее. Она была заколдована его изумрудными глазами. Казалось, ею овладел ужас.

— Нам ничего не сможет помешать! — шептал он ей сквозь сжатые в порыве страсти зубы. — Я вернусь сюда снова и потребую тебя!

При этих словах она неожиданно побелела, задрожала, как от смертельной опасности.

Темуджин удивился и отпустил ее руку. Азара наклонилась к нему и в первый раз он услышал ее торопливый шепот:

— Когда мой отец предложит тебе в знак вашего договора о взаимной помощи испить вина и тебе поднесут серебряную чашу, ты возьмешь ее, но ни в коем случае не пей вино!

Темуджин удивленно уставился на девушку, ее глаза были наполнены слезами, она поправила вуаль, стремительно поднялась и исчезла. Темуджин не смог ее остановить. Она унеслась от него, как быстрая молодая олениха спасается от грозного охотника.

Темуджин в задумчивости поднял чашу, сделал глоток, взглянул на своих друзей, сидевших за соседним столом и внимательно наблюдавших за ним. Он склонил голову, как бы говоря, что все в порядке. Шепе Нойон радостно улыбнулся и подтолкнул Субодая. Он решил, что Азара сбежала от излишне настойчивых приставаний Темуджина.

Вскоре вернулся Тогрул-хан и, увидев пустое место Азары, спросил:

— Где моя дочь?

Темуджин, не дрогнув, ответил:

— Она просила меня извинить ее, потому что она устала и отправилась в свои покои.

— Неужели? — протянул старый хан, и по его желтой коже побежали морщинки. Он сел рядом.

Темуджин восхищался вкусом пряного вина. Тогрул был доволен. Он подумал: «Азара сбежала от его приставаний, а теперь этот дикарь делает вид, что ему все равно!»

Тогрул был доволен, склонившись к Темуджину, он сказал:

— Сын мой, ты собирался о чем-то поговорить со мной. Сейчас для этого самое подходящее время.

Отставив чашу, Темуджин вежливо склонил голову:

— Ты прав, мой отец. Мне нужно тебе о многом сказать, и, если ты не устал, я тебе сейчас все расскажу.

Лицо его стало мрачным, а губы, казалось, были высечены из мрамора.

— Я начну с того, что обращу твое внимание на следующее, — тихо произнес он. — Ты богат и обладаешь великой властью, у тебя есть города, окруженные толстыми стенами. Но даже ты не чувствуешь себя в безопасности из-за борьбы, из-за постоянных свар тысяч племен, кочующих по степям и горам. Из пяти твоих караванов в целости до места добираются только три. Любой мелкий вождь привлекает к себе множество людей, когда вокруг распространяется слава о том, что он удачлив и награбил много сокровищ. Торговцы лишаются жизни, страдают от грабежей. Тебе известно, что когда случается голод, кочевые племена нападают на маленькие города, которыми ты правишь, и полностью их разрушают. Я не раз задавал себе вопрос, можно ли изменить этот порядок. Правда, то, что происходит, вернее было бы назвать беспорядком. Возможно, так было не всегда, но сейчас установленные когда-то нашими прародителями правила нарушены…

Тогрул-хан приготовился выслушать речь простачка-кочевника с насмешкой, но так был поражен четкостью, с которой выражал свои мысли варвар, что, забыв на время о своих коварных планах, тихо сказал:

— Продолжай!

Темуджин улыбнулся, а его глаза стали темно-нефритового цвета.

— Кочевники враждуют из зависти, давних обид и несбывшихся желаний. Мы постоянно воюем, уничтожаем друг друга. Мой отец когда-то сказал мне, что в прежние времена мы владели ремеслами, изготавливали бронзу и железо, лепили горшки, и наши кузнецы и ковроделы славились далеко за пределами наших племен. Кроме того, мы умели изготавливать крепкое оружие. Но теперь мы получаем оружие из Хорасана и Китая. У нас нет времени и опыта для того, чтобы изготавливать его самим.

— Продолжай! — прошептал Тогрул.

Темуджин отпил вино и спокойно сказал:

— Тебе кажется, что я говорю с тобой о глубокой старине, но это не так. Всем известно, что богатые горожане перестали нам помогать. Вы уже не выбираете среди нас сильных вождей, которые могут объединить кочевые племена. Из-за вашей жадности, из-за того, что вы не желаете думать о будущем и не видите, в чем ваша выгода, нет человека, который мог бы объединить всех, и в наших племенах процветают лгуны, убийцы, грабители, воры и налетчики. Каждый из вождей ведет борьбу за выживание племени, но и вы от этого страдаете.

Голова Тогрул-хана напоминала череп мертвеца, и в свете огней по лицу его тек пот, он гримасничал, как старая обезьяна.

Темуджин неторопливо наполнил чашу и поднес ее к губам, а потом медленно и с удовольствием ее осушил. Он вытер рот и от удовольствия громко крякнул.

— Никогда прежде мне не доводилось пить подобный нектар, — заявил он с мальчишеской улыбкой названому отцу.

Тогрул-хан крепко-накрепко сжал его руку. Казалось, его пальцы пронзили плоть и уцепились за кость. Темуджин был поражен силой старика. У Тогрула глаза сверкали, словно красные потухающие угли.

— Продолжай, — горячо шепнул он сквозь сжатые зубы.

— Кажется, я уже выпил предостаточно, — без смущения сказал Темуджин.

— Нет. Продолжай! — гневно возразил старик.

Темуджин снова налил вино в чашу и не торопясь выпил. Окружение хана было привлечено необычным выражением лица своего повелителя, пытаясь разобрать хотя бы слово, но громкая музыка, крики и смех не давали им такой возможности.

Темуджин поставил чашу, утер губы и с дружеской улыбкой обратился к Тогрул-хану. Глаза гостя сверкали, как изумруды.

— Никакой безопасности, никакого покоя, никакого порядка, — тихо сказал он. — Вы теряете свои караваны, и горожане в злобе кусают пальцы, но сделать вы ничего не можете. Уйгурские, караитские и мусульманские купцы не по своей воле расстаются с богатыми караванами на северном пути из Китая, Самарканда или Бухары. Они теряют караваны и на южных путях из Алтая! А горожане посиживают в своих садах и оплакивают свои потери! И почему? — Он презрительно возвысил голос и оторвал от своей руки болезненно сжавшие ее пальцы старика. — Потому что вы не умеете думать. Вы лишь хотите получать больше богатств! Вам и в голову не приходит, что люди, бродящие по степям, давно желают объединиться. Они жаждут получить вождя, с которым будут уверены, что получат пищу, безопасность и покой. Сейчас мы действуем, как можем, а вы теряете свои богатства, потому что не знаете вождя, на которого можно опереться. Того, кто объединит всех кочевников, будет их держать в руках и подкармливать с помощью ваших денег.

Тогрул прихватил желтыми зубами сухие губы, и его глаза сверкали под тяжелыми нависшими веками, и он снова кинул:

— Продолжай!

Темуджин пожал плечами.

— Я уже сказал, что пора положить конец бесконечным сварам и волнениям между голодными и нищими кочевниками. Они не должны мешать движению караванов. Но племена может объединить только сильный человек, которого будут поддерживать ваши богатства и у которого будет много оружия и коней. Только такой человек может дать безопасность вашим караванам. Я верю в это.

Он замолчал, сунул в рот сладость, сделав вид, что больше ни о чем не желает говорить.

Тогрул-хан задумался, сидел неподвижно, только глаза сверкали, да билась жилка на виске.

— Сын мой, — слащаво улыбнулся он, — меня очень заинтересовали твои рассуждения. Расскажи еще. Мне приятно тебя слушать. В твоих речах звучит мудрость.

Темуджин поднял брови и сделал вид, что он смущен медоточивыми похвалами, а потом снова заговорил:

— Мой дядюшка, Кюрелен, рассказывал мне, что добро мира выражают поэты, философы и мудрецы. Но кого интересует добро? Тебе известно, что мир принадлежит торговцам и тем, кто делает оружие. — Он насмешливо усмехнулся, и в его глазах можно было прочитать издевательство и презрение. — Я уважаю твоих купцов. Для них я лишь нищий кочевник, которому не известно, когда в следующий раз ему удастся поесть. Для них превыше всего доходы, и они могут всем пожертвовать ради своих богатств. Тебе все это прекрасно известно. Однако ты не подозреваешь, что сильный человек сможет тебя и их защитить от огромного множества бедных и голодных людей!

Темуджин вытер липкие руки о белоснежное полотно и сказал так тихо, что Тогрул сначала не распознал в его словах ненависти и угрозы:

— Я ненавижу купцов! Но больше всего я ненавижу тех, кто думает только о том, как бы набить брюхо и поразвлекаться с женщинами. Тебе, уверен, вскоре придется с такими людьми столкнуться и принять во внимание их желания, или ты умрешь! Тебе необходима поддержка умного человека, который ненавидит их. Он должен подчинить их своей воле и вести туда, куда пожелает, должен уметь защищаться и не мешать вам процветать. Беднякам нужно немного хлеба и вина, а их ненависть он должен будет направить туда, куда выгодно ему. Он должен попытаться все это исполнить.

Темуджин замолчал, вокруг раздавался хохот и крики, а старик и юноша, не мигая, уставились друг на друга. Лицо Темуджина было твердо и спокойно.

Тогрул наклонился к Темуджину и что-то зашептал, пока того не замутило от его горячего и вонючего дыхания.

— Но где же найти такого вождя?

Темуджин не отводил от хана взгляда и после долгой паузы пожал плечами, равнодушно заявив:

— Кто знает!

Молодой воин снова налил себе вина и медленно осушил чашу.

Тогрул с трудом переводил дыхание, и лицо его кривилось, он смотрел в сторону приближающегося слуги, который нес на серебряном подносе две золотые чаши, украшенные камнями.

— Господин, вот вино, которое вы приказали подать, — сказал слуга и поклонился Тогрулу.

Тогрул-хан взглянул на чаши, а Темуджин равнодушно взирал на них, делая вид, что не знает, в чем дело.

Некоторое время Тогрул пристально смотрел на чаши, а потом, изобразив на лице кисло-сладкую улыбочку, покачал головой и отослал слугу прочь.

— Мне не нравится это вино. Уберите его с глаз долой.

Слуга поклонился и унес серебряный поднос.

Темуджин усмехнулся, а Тогрул-хан снова стал делать вид, что просто обожает гостя, он заговорил ласково:

— Темуджин, ты — странный юноша, но я тебя люблю! Я хочу преподнести тебе небольшой подарок, чтобы показать мое расположение к тебе.

Сказав это, он достал парчовый мешочек, развязал тесемку, и в свете огней засверкали золотые монеты. Тогрул завязал мешочек и бросил на колени Темуджина, затем снял с пальца массивный перстень и надел на палец Темуджина.

— Вот, сын мой. Теперь тебе известно, как я тебя люблю! Я — твой названый отец и торжественно напоминаю о нашем священном обещании друг другу. Ты никогда не должен забывать об этом!

Он склонил голову к плечу Темуджина, обнял юношу.

Приближенные Хана раскрыли рты от изумления. Друзья Темуджина разразились радостными криками, потрясая поднятыми руками. Люди Тогрул-хана изумленно молчали.

Когда пришло время идти спать, Тогрул сказал своему названому сыну:

— Я долго размышлял над твоими словами. Ответь, каким образом даже очень сильный человек сможет объединить все кланы, если в них полно грабителей и убийц?

Темуджин поднял руку, медленно сжал кулак, как будто что-то раздавил, затем прошептал:

— Силой. Только силой!

Друзья Темуджина радовались успеху, по дороге домой много пели и шутили. Даже молчаливый Субодай громко радовался тому, что его любимого друга не посмел оскорбить могущественный Тогрул-хан. Только Джамуха, кажется, не был рад. Он задумчиво ехал рядом с Темуджином, опустив голову и прикусив губу.

Темуджин понимал, что виной тому — недоверие и осуждение его действий. Иногда Темуджин начинал нетерпеливо спорить с другом, пытался убедить его в том, что действует правильно. Ему хотелось получить одобрение Джамухи, добиться того, чтобы друг его понял. Однако иногда — и так случалось все чаще и чаще — ему было наплевать на чужое мнение, и постный вид Джамухи раздражал.

Джамуха ждал, что Темуджин спросит его о причине дурного настроения, и тогда он сможет ему все сказать, но тот ни о чем не спрашивал, и это пугало Джамуху. Он незаметно взглянул на бронзовый резкий профиль друга и увидел, что Темуджин спокоен и собран, и у Джамухи камешком покатилось вниз сердце. Пришлось заговорить первому:

— Темуджин, ты слишком много хвастался перед Тогрул-ханом. Ты сделал глупость и чересчур много ему наобещал! А помощи у него не просил, а ведь мы ездили к нему именно за этим. У тебя на пальце сверкает кольцо, подарок Тогрула, но его воины за нами не следуют! Почему так получилось?

Темуджин улыбнулся, но не повернул головы:

— Я не просил у него воинов и помощи.

Бледное лицо Джамухи покраснело от гнева, но, взяв себя в руки, он продолжал говорить ровным спокойным голосом.

— Почему, Темуджин? Какая глупость! Мы возвращаемся такими же бедными и беспомощными, каким мы были раньше. Ты приобрел только новое кольцо, — насмешливо заметил он, — но на него не купишь новых пастбищ и не защитишь наших жен и детей.

Легко огрев плеткой жеребца, так что тот скакнул вперед, Темуджин, спокойно посмотрев на бледное небо, начал говорить как бы про себя:

— Бывает время задавать вопросы, а иногда лучше промолчать. Сейчас лучше молчать.

— Но Тогрул-хан в последнем напутствии напомнил тебе, чтобы ты не забывал своей клятвы! — резко и холодно воскликнул Джамуха. — Он тебя ею связал! Подходящее ли время говорить об этом?

— Нет, это было неблагоприятное время, чтобы напоминать мне об этом, — он прямо посмотрел на Джамуху. — Ты — мудрый человек, но подобно остальным мудрецам, ты плохо разбираешься в людях. Ты живешь в мире, где слова имеют определенный смысл, все действуют как честные люди, а улыбки у людей честные. Сказать по правде, в твоем мире все очень просто, и там за простыми вещами ничего не скрыто. К сожалению, это ненастоящий мир, в котором люди обманывают друг друга, в котором царит предательство, жадность, ложь, жестокость. Мир, где правит сила! Я имею дело с настоящим миром, и мне приходится пристально смотреть, как каждый игрок бросает кости. Я должен помнить, что все ложь, пусть даже мне пытаются доказать, что это не так. Мне известно, что за каждой улыбкой таится вражда, а люди сладкими словами и ласковым голосом пытаются скрыть свое настоящее лицо.

— Ты считаешь, что Тогрул-хан не стал бы тебе помогать? — не поверил ему Джамуха.

— Возможно, он бы помог. Я даже уверен, что он мне дал бы все, что я у него попросил. Но для этого был неблагоприятный момент — он мне предложил, а я, конечно, отказался!

— Что скажет Кюрелен? Он станет тебя ругать! Ему известно, что нам очень нужна помощь!

Темуджин усмехнулся:

— Кюрелен сам хитер, и он все поймет правильно.

Джамуха был сильно разочарован и огорчен.

— Ты не стал просить помощи, потому что хотел произвести впечатление на девушку с золотыми волосами! — воскликнул он. — Я все видел. Ты весь исходил от похоти и пожирал ее глазами и пытался изображать из себя важного человека! Ты неравнодушен к любым женщинам, если только у них вместо лица не морда верблюда!

Темуджин громко расхохотался:

— Правда, мне нравятся женщины, и мягкие ляжки женщины можно променять на власть! Но я все равно предпочитаю им власть!

— Ты хвастаешь, как ребенок, — продолжал отчитывать друга Джамуха. — Я же слышал твои слова! «Сильный вождь!» «Крепкий властитель!» Ты говорил это Тогрул-хану, а тот посмеивался! Ты — всего лишь нищий кочевник с восемью кобылами и пятью жеребцами, кроме того, у тебя есть еще умирающие с голоду женщины и дети, да жалкая горстка воинов. Ты говорил как Хан Ханов, а у тебя есть только небольшой мешочек с золотом, который тебе кинули, как кидают кость подыхающей с голоду шелудивой собаке! Ты мечтаешь о величине, а твое брюхо приросло к спине от голода, и в нем частенько нет ни крошки пищи!

Темуджин ответил ему настолько спокойно, что Джамуха содрогнулся от дурного предчувствия.

— Тогрул-хан надо мной не посмеивался. Но ты прав, я о многом мечтаю, но моя мечта станет явью, и я стану ханом ханов!

Джамуха пытался засмеяться, но смех застрял у него в глотке.

— Попытайся не ухудшить жизнь твоего народа, — хрипло промолвил он. — Твои люди слишком бедны, а живут — хуже некуда. Они голодны и ни во что не верят. Хороший вождь им сочувствует и живет для того, чтобы помочь своему народу. Когда-то вождь был отцом клана. Он их кормил и направлял по правильному пути, а сейчас кровные связи исчезли, и каждый грабит для себя, как дикая собака, покинувшая общую стаю…

— Я сказал, что нам необходимо объединиться, — равнодушно заметил Темуджин.

— Но ты имеешь в виду совершенно иное! — покраснев, завопил Джамуха. — Тебе нужно объединение, чтобы покорять. А я хочу объединения ради безопасности и чтобы бедным и бездомным хорошо жилось.

Темуджин повернулся к другу, на его лице ничего нельзя было прочесть, как на гладко отполированном камне, и он холодно сказал:

— Я должен тебе напомнить, Джамуха, что ты только что напомнил мне, что я — бедный и жалкий, что мне не стоит увлекаться мечтами.

Джамуха молча на него посмотрел, а потом хлестнул плеткой свою черную лошадку и вскоре оказался далеко впереди, пробираясь через кусты тамариска, пустынный колючий кустарник, и перепрыгивая через валуны. Его крохотная фигура уже напоминала черную точку, передвигавшуюся по горизонту. Друзья видели, как ускакал Джамуха. Подъехав к Темуджину, Касар взволнованно спросил:

— В чем дело, брат?

— Джамуха захотел глотнуть свежего воздуха, — ответил Темуджин и рассмеялся.

Джамуха вернулся только тогда, когда они остановились на ночлег у подножия нависшей над землей скалы. Он был бледен и молчалив, повторяя про себя, что напрасно пытался убедить в чем-то Темуджина.

Темуджин был слишком молод и уже растерял более двух третей племени, доставшегося ему от отца. Джамуха понимал, что пройдет немного времени, и его покинут оставшиеся люди, перейдя к сильному вождю, который сможет заботиться о них. Тогда Темуджин наверняка будет убит каким-нибудь сильным вождем другого племени, если только не превратится в униженного члена толпы. Джамухе казалось, что он прочитал судьбу друга, но это было не так… Ночью Джамуха не сомкнул глаз, Темуджин лежал рядом с ним, дышал ровно и глубоко, как во сне, однако когда луна, передвигавшаяся по небу, послала холодный луч к подножию скалы, и он осветил лицо Темуджина, Джамуха увидел, что глаза анды открыты. Опершись на локоть, Джамуха тихо позвал:

— Темуджин!

Ему так хотелось, чтобы все было по-прежнему, и в его голосе слышалась просьба о примирении.

Темуджин повернул голову и ласково спросил:

— Ты тоже не можешь спать? Пошли, прогуляемся?

Он поднялся, и Джамуха последовал его примеру. Холодный ночной воздух был чистым и острым, как тонкие льдинки в проруби.

Они прошли мимо спавших друзей, с головой закутавшихся в накидки, миновали расседланных коней, спящих, вздрагивающих во сне.

Звуки шагов были почти не слышны, словно они утопали в мягкой черной земле. Небо напоминало перевернутую серебряную чашу, так отполированную, что от нее во все стороны стремились блестящие лучи, пустыня была готова их поглотить. Тишина была странной. Скалы, стоящие вдалеке, напоминали рукотворную стену, и друзьям казалось, что за каждым их движением следят тысячи призрачных глаз. Высокий кустарник и одинокие мертвые ели будто только и ждали случая, чтобы ожить. Все вокруг было каким-то нереальным, но не таким, как бывает во сне. Их черные и колючие тени метались по песку. Словно были наделены какой-то неведомой силой и существовали сами по себе, независимо от людей.

Темуджин остановился и посмотрел на небо, а потом сказал тихо:

— В такие ночи, Джамуха, я испытываю удивительное ощущение, будто я связан с другим миром. Миром злобы и ужаса. Я ничего не могу объяснить, и я не вижу того мира, но я чувствую, как вдыхаю его воздух и как мое тело касается его обитателей и до меня доносится биение их сердец. Оно во мне и вокруг меня. Иногда меня одолевает страх, и мне неясно видятся всяческие ужасы, но я их не могу разглядеть. А временами, как сейчас, мне кажется, что я все могу понять! — Он помолчал, а потом крикнул: — О, удивительные духи, живущие рядом с людьми и ненавидящие их! Я с вами! Прошу вас, покажитесь и помогите мне! Ведь мы с вами понимаем друг друга! Вам понятен человек, вроде меня, потому что я соткан из ветра, ужаса пламени и могу снова вернуться к ним. Я знаю, что так случится со мной, но мне непонятно — почему. Это известно только вам. Я не прошу открыть мне тайну. Нет! Только помогите мне! Не покидайте меня, потому что я вас знаю, я — меч в ваших руках!

Поднятое лицо Темуджина было похоже на маску из черного камня, грубо вырезанную серебряным ножом, а глаза его сверкали, как у сумасшедшего. Он широко раскинул руки, а его плащ ниспадал тяжелыми складками. Высокий человек, стоящий под луной, был подобен статуе из темного камня, освещенный светом иного ужасного мира.

Джамуха сказал себе: «Он — сумасшедший. — И повторил: Он — сумасшедший!»

Он понимал, что солгал себе, преисполнился страха и предвидения чего-то ужасного. Джамуха уставился на небо и на короткий момент уверовал в то, что жуткое ЗЛО остановилось, чтобы послушать, и всепонимающими глазами смотрело на Темуджина.

«Наверно, это был демон», — решил Джамуха.

Он не мог рассуждать нормально и подумал, что, возможно, это было чье-то присутствие, могущее одним прикосновением превратить весь мир в прах.

Темуджин опустил руки, повернулся к Джамухе и улыбнулся.

— Пошли отсюда, — сказал он спокойно.

Джамуха последовал за ним, а затем с трудом проговорил:

— Что ты собираешься делать? Ты же не просил помощи у Тогрул-хана…

Темуджин пожал плечами, сказал, продолжая улыбаться:

— Мне известен конец путешествия, и я знаю, что меня ждет впереди. Я себе напоминаю человека, идущего по предначертанной ему дороге. Он видит перед собой лишь короткий отрезок пути. Я перехожу от одной точки к другой, и мне известно, что я иду по дороге… Меня ведет моя судьба. Мне это известно, и я доволен… — Он обнял Джамуху за плечи и сказал: — Идем со мной, мой анда. Давай отправимся в путь вместе.

Джамуха всегда считал себя разумным человеком, но сейчас он, к собственному изумлению, услышал свой резкий крик:

— Нет, нет! Никогда! Никогда!

Они ехали домой по направлению к маленькой речке Тунгел, где расположилось их племя, и Темуджин с удовольствием думал о Борте, встречи с которой очень ждал. Он вспомнил, что будучи у Тогрул-хана он ни разу о ней не подумал, и хитро ухмыльнулся. Он был очарован прекрасной Азарой, но не видел ее с тех пор, как она, рискуя жизнью, предупредила его о предательстве отца. Теперь он пытался представить себе ее чудесное лицо, ему казалось, что он вызывает виденье рая, и это виденье он должен попытаться добыть себе в реальной жизни.

В его желании было нечто большее, чем обычная похоть. Азара была наградой, о которой могли мечтать все мужчины. Она станет его! А пока что Азара оставалась сияющей луной, парящей в серебряном свете над темными скалами и пещерами, где он обитал. В этих тенистых пещерах он мог спокойно жить с Борте, но дочь Тогрул-хана здесь даже представить было невозможно. Эти две женщины, как он полагал, никогда не могли встретиться.

Они отличались друг от друга, как земля от неба.

«Азара — подруга моего сердца и души, и ничто не сможет нас разлучить, Борте — подруга моей плоти, мать моих сыновей, и мне с ней приятно делить ложе».

Чем ближе он подъезжал к Борте, тем приятнее и радостнее становилось у него на душе. Они быстро приближались к дому и ехали по ровной поверхности пустыни. Горячий ветер обжигал лицо и руки, на мордах лошадей выступила пена, и они с трудом переводили дыхание в такой духоте. Вдали тускло мерцали желтые воды реки, и всадники подогнали коней. Повернув за красную скалу, они начали громко кричать, чтобы предупредить о своем возвращении. Им были видны черные юрты, собравшиеся у реки, бешено лающие собаки помчались людям навстречу.

Неожиданно Темуджин натянул поводья и негромко вскрикнул. Его друзья тоже замерли, молча глядя на небольшой лагерь, расположившийся в долине у реки. При ярком свете расплавленного солнца было видно, что там царила полная тишина, прерываемая только лаем собак, который жалким эхом раздавался в воздухе.

В деревне не замечалось никакого движения, не было видно пасущихся лошадей или коров с овцами, не горел огонь, не бегали дети, женщины не суетились у костров. Казалось, что кроме собак в лагере больше никого нет. Юрты бросали на песок темную чернильную тень, вдали золотом отливала река.

Темуджин дико завопил и, резко ударив плетью коня, помчался к юртам. Его товарищи не отставая следовали за ним, рядом бежали воющие собаки, пытаясь ухватить коней за ноги.

Темуджин ворвался в облаке горячей пыли в центр лагеря, слетел с жеребца и рванулся к юртам, где жили его мать, жена и дядя, краем глаза заметив, что пологи других юрт отброшены в сторону и лениво колыхались в оглушающей жаре. Его никто не встречал, но он уловил слабые рыдания и жалкий женский вой.

Влетел в юрту Оэлун и увидел Кюрелена, который лежал на ложе, его лицо напоминало маску смерти. Возле своего брата на корточках сидела бледная и растерянная Оэлун. Она обмывала его лицо и грудь, не обращая ни на кого внимания. Казалось, что она пытается удержать остатки жизни, покидающие ее брата. На полу рядом с ней скорчилась Шасса, еще две старые служанки и трое или четверо молодых женщин, которые крепко прижав к себе малых детей, покачивались, сидя на корточках, и не переставая стонали. По другую сторону ложа Кюрелена стоял шаман. Его мрачное лицо было напряжено, руки он сложил на груди. Когда он взглянул на вошедшего Темуджина, в его глазах появились злобные огоньки.

— Надо было бы тебе пораньше вернуться, — мрачно заявил он, — но теперь тебе ничто не поможет.

Темуджин побледнел, у него гневно раздувались ноздри. Он подошел к матери и коснулся ее плеча, но она даже не взглянула на сына. Она умоляюще глядела на брата, лежащего без сознания, и ничего не замечала. Сын потряс ее за плечи, сначала осторожно, а потом со всей силой, но мать ничего не видела и не слышала. Темуджин резко повернулся к шаману, который ехидно улыбался.

— Что случилось? Где моя жена? И где остальные?

Его друзья столпились на пороге юрты, пытаясь заглянуть внутрь.

Кокчу усмехался, не скрывая своей ненависти.

— На второй день после твоего отъезда сюда пожаловали меркиты, варвары из белых замерзших земель. Наши воины пытались защитить орду. Всех перебили, кроме шести человек, а эти шестеро удрали, спасая свои жизни. Среди них был и Бельгютей. Меркиты забрали с собой множество женщин и детей. — Шаман помолчал, и его глаза стали еще злее. — Они ворвались в юрту твоей жены Борте и захватили ее. Кюрелен пытался им помешать, один из меркитов пронзил его плечо пикой и оставил его умирать. Я молил, чтобы они не трогали Борте, но они смеялись надо мной, говоря, что они из одного клана с твоей матерью, которую твой отец украл у ее мужа. Они также сказали, что Борте станет рабыней у родственника первого мужа твоей матери, что так они отомстят за прежнюю обиду. Они забрали с собой наши стада и мать Бельгютея.

Пока шаман говорил, Темуджин стал таким белым, что казалось, будто в его теле совсем не осталось крови.

Темуджин не мог прийти в себя. Он опустил голову, его лицо было белее снега. Он не двигался и, кажется, не слышал, как Шепе Нойон, Субодай и Джамуха, громко закричав от отчаяния, выскочили из юрты и побежали к своим юртам, безуспешно пытаясь отыскать матерей и сестер. В душной юрте не переставая выли бедные женщины и малые дети. Шаман внимательно следил за Темуджином и ехидно усмехался. Его радовали беды народа, поскольку они ранили Темуджина.

«О чем ты сейчас думаешь, самонадеянный мечтатель? — ехидно спрашивал себя шаман. — Хвастун, ты слишком много на себя взял и получил по заслугам! Ты представил себя Ханом Ханов! Я счастлив, что вижу твое смятение и то, как тебя унизили! Ты не привез с собой ни одного воина от Тогрул-хана. У тебя не осталось никого, кроме воющих женщин, их сопливых выродков и твоих голодных, нищих друзей. Куда ты теперь отправишься, дикая собака? Все готовы расправиться с тобой, и еще до ночи твое тело станет едой хищников!»

Казалось, что Темуджин прочитал эти страшные мысли, он медленно поднял голову и уставился страшным взором на шамана. Тот невольно испугался и в страхе облизал губы, будто перед ним предстал дикий зверь, выскочивший на него из засады. Когда Темуджин заговорил, голос его оставался спокойным:

— Кокчу, ты пока еще жив…

Шаман задрожал и с трудом промолвил:

— Я же не воин. Я всего лишь священник.

У Темуджина искривились губы.

— Да, да, ты прав. Когда умирают хорошие люди, священники остаются жить.

Кокчу попятился, снова облизал губы, но не смог ничего проговорить.

Кюрелен слегка повернул голову и слабым голосом застонал. Темуджин склонился к дяде и коснулся ладонью его лба. Его поразило, насколько горячим был лоб и текущий по нему пот. Только сейчас Оэлун осознала, что рядом с ней стоит сын, и посмотрела на него запавшими глазами. Она хрипло вскрикнула и разразилась рыданиями, прислонилась головой к его ноге и наконец смогла полностью отдаться отчаянию. Длинные черные волосы закрыли ее лицо.

Темуджин уставился на сморщившееся лицо Кюрелена.

— Кюрелен! — громко позвал он дядю. — Кюрелен, это я — Темуджин! Я пришел, чтобы отомстить за тебя и за всех нас!

Кюрелен снова зашевелился, будто откуда-то издалека он услышал настойчивый призыв Темуджина и попытался на него ответить. Касар встал на колени рядом с матерью, прижал ее голову к своей груди и молча неловко попытался ее приласкать и успокоить. Ее крики и рыдания разрывали душу. Темуджин не сводил взгляда с дяди, и по его воле тот начал сопротивляться поглощавшей его темноте и медленно попытался всплыть из небытия.

Опухшие веки задрожали, пошевелились потрескавшиеся губы, а затем веки медленно поднялись, и застланные предсмертной пеленой глаза обратились к Темуджину. Кюрелен улыбнулся и попытался поднять здоровую руку, повязка на другом плече была покрыта бурыми пятнами крови.

Темуджин наклонился, почти коснувшись ухом сухих губ Кюрелена, — было ясно, что калека пытался ему что-то сказать, — и с трудом разобрал слабый шепот:

— Ты вернулся. Теперь я буду жить…

Темуджин улыбнулся ему белыми губами.

— Ты обязательно будешь жить. Ты мне нужен, как никогда!

Он нежно погладил морщинистый лоб, и на восковом лице Кюрелена появился слабый румянец. Он глубоко вздохнул, повернул голову и заснул. Потом Темуджин обратился к матери. Он встал перед ней на колени и обнял измученную женщину:

— Не плачь, Кюрелен будет жить. Я тебе это обещаю, и еще я обещаю отомстить за твое горе и страдания!

Оэлун горько рыдала на плече сына, потом неожиданно заснула в объятиях сына. Через некоторое время он передал ее заботам служанки, и та осторожно уложила Оэлун на пол рядом с раненым братом и принялась обмахивать спящих Кюрелена и Оэлун.

Тем временем возвратились друзья. Темуджин вышел наружу в раскаленное марево и, стоя на настиле, поглядел на них.

— Друзья мои, — тихо проговорил он, — к нам пришло великое горе. Но мы не можем терять времени, оплакивая потери. Мы должны мстить. Я хочу получить назад свою жену, а вы — своих матерей и сестер. У нас нет времени для печали, мы не должны приходить в отчаяние, иначе все мы пропадем. Шепе, тебе придется возвратиться к Тогрул-хану за подкреплением. Субодай, Касар и Джамуха останутся со мной.

Шепе Нойон побелел и коснулся лба, затем отправился к разоренной материнской юрте, наполнил бурдюк кумысом, взял мешок проса для себя и для своего измученного коня. Вскоре друзья уже видели маленькую фигурку, удалявшуюся к горизонту, затем она исчезла за красным утесом.

Темуджин дал матери возможность немного поспать, а потом разбудил ее и приказал, чтобы она с женщинами приготовила ему и его друзьям еду из оставшихся продуктов. Он понимал, что с горем следует бороться, начав заниматься работой. Вскоре женщины развели пару костров, а юноши отправились на охоту и вернулись с добычей, принеся несколько лисиц, кроликов и ласок. Лагерь казался пустынным и заброшенным, однако когда вечером люди собрались у костров и разделили то малое количество пищи, что удалось приготовить, у людей сразу появилась надежда. Они выпили остатки кумыса и вина. Темуджин возвращал людям желание жить, давая пример своими решительностью и страстной силой воли. После ужина он приказал Касару и Субодаю играть и петь. Касар запел сильным юношеским голосом, над пустынным лагерем понеслась красивая мелодия. Пологи покинутых юрт трепетали от дуновения степного ветерка, на небе высветились звезды, огромные и холодные. Кюрелен проснулся, услышав живительную музыку. Лихорадка стала понемногу отступать, он слабо улыбался, держа любимую сестру за руку. Шаман испуганно прятался в своей юрте.

Джамуха был вне себя от горя. Налетчики не только убили отчима и увели с собой мать, маленькую сестренку и младших братьев, но и украли сундук с его сокровищами, которым были ему также дороги, как и жизнь близких. Он был расстроен, что даже, несмотря на сильный голод, не смог себя заставить поесть. Он вспоминал каждую статуэтку из слоновой кости, каждый разукрашенный кинжал, каждую чашу, украшенную эмалью, и каждый древний манускрипт с изящными рисунками, и ему казалось, что его сердце кровоточит.

«Если исчезают красота и прелестные вещи, что же остается на земле?» — думал он и утирал слезы рукавом.

В эту ночь Темуджин спал один — место Борте рядом с ним пустовало. Он смотрел на черные стены юрты, и его губы зло кривились. Он заставил себя закрыть глаза и погрузиться в сон, зная, что завтра предстояло совершить множество дело, вскоре он уже спал, прижимая к себе меч.

На следующее утро Темуджин сказал друзьям, что им придется искать в горах и пустыне тех шестерых воинов, что удрали вместе с Бельгютеем от меркитов. Сам он с Джамухой собирался отправиться по наиболее опасному маршруту в места, где бесчинствовали тайджуты, а Субодай и Касар должны были идти соответственно на север и на запад. Прежде чем уходить, им пришлось наловить дичь для женщин и детей, чтобы хватило на несколько дней. Лишь после этого начались поиски пропавших воинов.

Темуджин и Джамуха ехали рядом долгое время, пристально оглядывая окрестности. Они останавливались лишь для того, чтобы немного передохнуть. Их встречала тишина пустыни. Они то и дело звали своих воинов, осматривали пещеры, впадины в холмах и неглубокие долины, но в ответ слышали только хриплые вопли пустынных птиц. Днем приходилось объезжать оазисы и не показываться вблизи ручьев из-за опасения наткнуться на тайджутов. Только ночью они пробирались к воде.

На третий день Джамуху охватил настоящий ужас, он уже падал от усталости, и ему казалось, что рядом с ним молча едет не его анда Темуджин, а изваянное из камня существо, кипящее яростью. Темуджин не уставал, почти не разговаривал, никогда не оборачивался, а стремился только вперед, и было ясно, что так будет продолжаться до тех пор, пока он не достигнет своей цели. Лицо Темуджина за время пути стало совсем бронзовым от загара, нос заострился и стал похож на клюв хищной птицы. Молодые люди не разговаривали друг с другом, тратя силы лишь на то, чтобы звать потерявшихся воинов. Они все глубже проникали в земли тайджутов, и им приходилось постоянно держаться настороже. Теперь они уже почти не звали друзей, а только искали на земле их следы. Как-то в фиолетовых сумерках они увидели отдаленные оранжевые огни лагеря тайджутов и бесшумно, как невидимые тени стороной объехали его.

Наконец Джамуха не выдержал:

— Не может быть, чтобы они забрались так далеко в эти опасные места. Давай вернемся!

Темуджин долго не отвечал, но потом сказал:

— Ты прав. Если мы их не найдем сегодня, то возвратимся. Но я чувствую, что сегодня мы с ними встретимся.

Юноши добрались до степи, и Темуджин, стоя по колено в траве и осматриваясь, сказал:

— Это пастбища моих людей. Я должен вернуть эти пастбища!

— Да, они когда-то были нашими, — грустно ответил Джамуха. — И тайджутам совсем не нужны эти земли. Зачем люди захватывают больше того, что им нужно? В мире хватит места для всех народов!

Темуджин медленно повернулся к другу, в его глазах Джамуха прочитал такое презрение, что ему показалось, что друг ударил его в лицо. Однако Темуджин ничего не сказал, он быстро вскочил на коня и поскакал прочь.

«Я его совсем не понимаю, — с горечью подумал Джамуха. — Но разве я когда-нибудь его понимал до конца?»

Он догнал Темуджина — молодой хан приветствовал его самой нежной улыбкой. Они спокойно поехали рядом. Джамуха радовался миру, покою и думал, что на свете нет ничего лучше дружбы, веры и любви, а люди, испытывающие эти чувства, совсем не похожи на тех, что заражены ненавистью ко всему. Такие люди напоминают слепцов, и они опасны, поэтому все остальные, чтобы спасти мир от гибели, должны их убивать.

Ночью они остановились в сосновом лесу, спали под одним покрывалом. Правда, спал только Темуджин, а Джамуха не сомкнул глаз, иногда поглядывая на друга. Тот лежал на спине, и его спокойное с резкими чертами лицо было обращено к луне, напоминая ужасный силуэт великана, который еще в детстве показал ему Кюрелен, сказав, что это профиль Темуджина. И это оказалось правдой. Лицо его спящего друга было лицом великана — сильное и исполненное власти. И снова у Джамухи щемило сердце, и он понимал, что абсолютно не знает друга. Спящий Темуджин казался ему более суровым, чем наяву, и готовым исполнять предначертания судьбы.

— Мы должны возвращаться, их тут нет, — сказал Джамуха на следующее утро.

Темуджин с ним согласился. Глаза его странно светились, и Джамуха понял, что тот думает о чем-то другом. Его глаза напоминали спокойное серое озеро, в них пролетали его думы, подобно грозовым облакам. Потом Темуджин промолвил:

— Здесь великолепные пастбища, я должен их отдать моим людям.

От зеленой долины исходило спокойное сияние, казалось, что перед ними огромное зеленое озеро с волнами, пробегавшими от слабого ветерка, доносившего сладкие и свежие запахи земли и травы. На севере возвышался единственный белый пик, ослепительно сверкавший на солнце. Чистотой воздух напоминал воды горного ручья.

Джамуха не ответил, и Темуджин с улыбкой обратился к нему:

— Ты считаешь, что я хвастаюсь, и не веришь мне?

Джамуха, немного помолчав, с горечью ответил:

— Я тебе верю.

Днем Темуджин заявил:

— Ты был прав, нам следует повернуть обратно.

Они развернулись и поехали прочь от белого пика, казавшегося таким далеким. К вечеру степь была позади, они уже поднимались по террасе, когда заметили, что к ним мчится конный отряд тайджутов. Ими овладел страх, и на какое-то время они замерли.

Джамуха выкрикнул:

— Тайджуты! Они нас увидели! Удираем скорее!

Но вражеские всадники и в самом деле уже заметили их и быстро приближались, впереди скакал Таргютай, старый враг Темуджина. Он узнал юношу по рыжим волосам и по тому, как тот гордо восседал на жеребце. Таргютай радостно завопил, поскакал к Темуджину во главе своих людей, воинственно потрясавших пиками и копьями.

— Вперед! — тихо скомандовал Темуджин.

Друзья развернулись и помчались вперед, как тени.

Вокруг них слышался резкий свист стрел. Солнечный свет разрывали в клочья хриплые дикие выкрики преследователей, кони которых были полны сил, в отличие от сильно утомившихся коней Темуджина и Джамухи.

Темуджин свирепо посмотрел на Джамуху:

— Скачи вперед! Я их попытаюсь хотя бы немного задержать.

— Позволь остаться, — бросил решительно Джамуха. — Ты умрешь — я умру вместе с тобой.

— Глупец! — воскликнул Темуджин и улыбнулся.

Он натянул поводья, и конь встал на дыбы, а затем развернулся. Темуджин держал копье, а Джамуха натягивал лук. Оба неподвижно застыли на фоне синего неба.

Тайджутов озадачил этот маневр, и они поскакали чуть медленнее. Таргютай вырвался вперед, думая, что его воины следуют за ним. Единственное его желание было убить Темуджина, а тот, прищурившись и наделив копье на врага, смотрел, как уменьшается расстояние между ними. Таргютай мчался, как карающая тень, и его конь низко стелился по зеленой траве. Наступил миг, когда Темуджин с силой метнул свое копье во врага. В следующее мгновение острие копья застряло в ляжке Таргютая, а еще через мгновение стрела Джамухи пронзила шею его коня. Конь заржал, рванулся вперед, а Таргютай вскрикнув от боли, тщетно пытался натянуть поводья, а затем резко качнулся назад и вылетел из седла.

Конь сделал несколько резких скачков, сильно ударил копытом в живот Таргютая, а потом тоже упал. Скакавшие за вожаком всадники не успели вовремя среагировать, попытались объехать упавших, но пара всадников со всего лета врезались в повалившегося на бок коня, и попытались не угодить на распластанное на земле тело Таргютая, и тут же попадали с коней. В воздухе раздались дикое ржанье коней и крики людей.

— Бежим! — выкрикнул Темуджин, и они с Джамухой помчались прочь. Пытаясь избежать смерти, они все время подгоняли коней, мчались с бешеной скоростью, привстав в стременах, прижавшись лицами к шеям своих коней, не замечая, куда скачут. Задача была одна — удрать подальше от врагов. Коней тоже обуял страх, и они, будто позабыв об усталости, мчались вперед и вперед, брюхом касаясь высокой травы.

Темуджин оглянулся.

То, что он там увидел, вызвало у него громкий смех. Тайджуты сильно поотстали, друзей преследовали только три всадника. Они лениво помахивали арканами и громко выкрикивали угрозы. Вскоре преследователи и вовсе отстали. Впереди уже виднелся белый пик — гора Бурхан.

Темуджин не сводил взгляда с пика — там они могли некоторое время спокойно передохнуть. Кони окончательно выбились из сил и с боков у них клочьями падали крупные хлопья пены. Всадники с надеждой вглядывались в небо в ожидании сумерек.

Вскоре пурпурный занавес опустился на землю, белый пик отливал розовым на фоне аметистового неба. Ветер задул сильнее, над горой выступило нечеткое лицо луны, и вскоре она засветила в полную силу. Всадники замедлили ход, им показалось, что они одни остались на всей земле. Кони тяжело дышали, им следовало отдохнуть, друзья спешились и дальше повели коней, держа за уздечку.

Под ногами кончилась трава, а вокруг валялись осколки камней, и, словно редкие зубы, из земли высовывались валуны. Джамуха и Темуджин устроились на ночлег под невысокой скалой. Они боялись развести огонь, хотя холодный воздух резал руки и лицо, как лед.

Закутавшись в накидки и тесно прижавшись друг к другу, они были так измучены, что сразу заснули. Над ними возвышалась гора Бурхан.

Пришел рассвет в буйстве перламутра, золота и синевы. Темуджин был бодр и свеж, оглядевшись, он сказал серьезно:

— Эта гора спасла мою жизнь. До конца своих дней я буду здесь приносить жертвы и прикажу одному из своих детей, чтобы он продолжил делать это и после меня.

Он сложил руки на груди и три раза низко поклонился горе, которая утром блистала белым пламенем, а затем поклонился солнцу и молил Вечное Синее Небо и в дальнейшем охранять его.

Чуть позже, попив воды из холодного горного ручья и проглотив жменю сухого проса, друзья отправились в сторону дома, пересекая открытые пространства только ночью.

Только через несколько дней они добрались до маленькой речки Тунгел. В лагере они с радостью узнали о возвращении Бельгютея и его воинов.

Кюрелен выздоравливал и с удовольствием выслушал рассказ Темуджина о том, как они удирали от тайджутов. Ночью шаман по просьбе Темуджина принес жертву Вечному Синему Небу в честь спасения молодого хана.

Спустя два дня возвратился радостный Шепе Нойон, и с ними прибыл большой и грозный отряд воинов-караитов, которых послал Темуджину Тогрул-хан.

Кюрелен внимательно наблюдал за Темуджином и поражался. Его племянник, не жалея сил, обучал своих воинов и воинов-караитов тому, как следует действовать во время нападения на меркитов. Он входил во все мелочи и разработал подробный план действий. Не сразу Кюрелен понял, что это нечто большее, чем попытка отомстить. Темуджин ясно объяснил, что убивать следует только тех меркитов, которые окажут сопротивление, что надо больше брать людей в плен и попытаться захватить всю орду меркитов. Особенно он настаивал на том, чтобы во время набега не трогали женщин и детей меркитов, а воинов следовало разоружать и связывать для безопасности. Потом с насмешкой добавил, что не следует трогать шамана и стариков.

Он ничего не говорил о своей жене Борте. Это возбудило у Кюрелена любопытство, и он позвал племянника к себе в юрту. Там Кюрелен высказал ему свое недоумение тем, что Темуджин не желает мстить за похищение жены и за убийство множества людей из его племени. Кюрелен даже насмешливо заявил, что, возможно, сердце Темуджина стало слишком мягким или его совершенно не интересует Борте, которая может дурно подумать о муже, раз он не собирается мстить за ее унижение.

Темуджин сказал такие слова, которые люди будут повторять в течение последующих веков:

— Люди стоят больше, чем желание отомстить, а объединение важнее, чем личные желания!

Кюрелен задумчиво поглядел на племянника, а потом улыбнулся:

— Тебя не волнует, что твою жену изнасиловал меркит и, возможно, она уже от него понесла?

Темное лицо Темуджина побелело, но он спокойно сказал:

— Я уже говорил, что есть вещи более важные, чем женщина, и более значимые, чем боль чьего-то сердца!

— Храбрые слова, — насмешливо заметил Кюрелен. — Кажется, ты не страдаешь от человеческих страстей, и ум твой холоден.

— То, что я должен сделать, никак не связано с человеческими страстями. Они в конечном счете ничего не стоят.

— Что же ты хочешь? — с любопытством спросил Кюрелен.

— Весь мир! — спокойно улыбнулся Темуджин и пошел прочь.

Когда Кюрелен остался один, он громко расхохотался.

— Весь мир! — повторял он. — Глупец! Но я верю в то, что в конце концов все так и будет!

Кюрелен, опираясь на плечо Шассы, медленно подошел к выходу из юрты и выглянул наружу. Темуджин сидел на белом жеребце, в окружении Касара, Джамухи, Шепе Нойона, Бельгютея, Субодая и остатков своих воинов. Воины-караиты с непроницаемыми темными лицами наблюдали за ними. Тогрул-хан отдал им приказания, и они были готовы к тому, чтобы безоговорочно следовать за Темуджином и повиноваться ему до самого конца. Кроме того, ему самому удалось убедить их в своей смелости, решительности и уме.

Темуджин сидел на коне, и красный отсвет вечера напоминал пламя, окружавшее его. Он отдавал последние приказы глубоким и спокойным голосом. Даже собаки, словно проникнувшись важностью происходящего, молча обнюхивали ноги коней. От вечернего августовского солнца рыжие волосы Темуджина словно отбрасывали отблески огня.

Он поднял над собой копье и помчался вперед. Весь отряд с хриплыми выкриками рванулся за ним, не нарушая рядов. Под конскими копытами дрожала земля. Всадники мчались к солнечному заходу, и их черные силуэты резко выделялись на этом фоне, а за ними клубились алые облака пыли.

Кюрелен опустил полог юрты и повернулся к Шассе со странной улыбкой, ласково погладил женщину по щеке и сказал незнакомым хриплым голосом:

— Тебе известно, Шасса, что ты видела начало Потрясения Земли? — Он помолчал, а потом добавил: — Ты можешь надо мной посмеяться, посчитав, что старый калека болтает всякую чушь, но если даже ты сейчас станешь смеяться, то все равно запомни: я сказал тебе правду.

В небе взошла луна, заливая землю и небеса серебряным светом. Темуджин и его воины старались ничем себя не обнаружить, в воздухе раздавалось только позвякивание уздечек и мягкий топот лошадиных копыт. Никто не разговаривал. Они тенями стлались под лунным светом, осторожные и готовые ко всему, держа в руках копья. Отряд продвигался по извилистым проходам между скалами, опускался во впадины, поднимался по террасам. Наконец, когда луна стояла высоко в небе, они завернули за пологий холм и увидели внизу огни и прозрачный дым лагеря меркитов.

Темуджин остановил коня и стал внимательно изучать расположение лагеря. Лагерь был огромным, там было около пяти тысяч человек.

Черные юрты образовывали большой круг, а костры были разведены в центре. До Темуджина доносились отдаленные звуки музыки и смех, слышалось тревожное мычание и блеяние животных. Собаки, кажется, почувствовали приближение чужаков и начали выть.

— Вперед! — подняв копье, крикнул Темуджин.

Его призывный клич подхватил весь отряд, а лошади заржали, высоко задрав головы. Подобно черной туче эта орда ринулась на лагерь.

Меркиты не ожидали какого-либо нападения, а тем более того, что Темуджин пожалует с большим подкреплением. Они не были готовы к отражению атаки. Увидев, как на них летят свирепые воины, обволакивая темными волнами страха весь лагерь, воины побежали к своим юртам, чтобы взять оружие, но враг не дал им такой возможности. Их хлестали плетками и обматывали арканами, а потом тащили по земле за своими конями. Тех, кто сопротивлялся, люди Темуджина убивали сами или упрямцам разбивали черепа копытами возбужденные запахом крови животные. Мрачные меркиты славились своей храбростью и старались не сдаваться в плен. Ржанье коней, визг женщин и детей, выкрики мужчин, лай собак — все эти звуки заполнили лунную ночь громом звуков.

Темуджин храбро сражался с разрозненными защитниками лагеря, разя их копьем и стараясь подальше проникнуть в полуразоренный лагерь. Он прорвался к кострам, стал громко звать жену, став в тот момент не мстящим воином, а мужем, ищущим свою жену.

— Борте, — кричал он. — Борте, любимая! Я, Темуджин, приехал за тобой!

Кто-то схватил его коня за поводья и повис на них. Он поднял кулак, чтобы ударить мешавшего движению человека, но через миг узнал Борте. Вскрикнув от радости, он, свесившись с седла, схватил ее за талию и усадил на коня позади себя. Борте обвила руками шею мужа, прислонилась к его спине и разрыдалась.

— Мой муж! Мой милый муж! Наконец ты приехал за мной!

— Неужели ты не верила, что я не оставлю тебя в беде? — ответил он.

Вокруг кипела жестокая, смертельная схватка. Воины почти полностью обезвредили меркитов. Они гнали их перед собой, поторапливая плетьми и кнутами. Среди пленных были мужчины, женщины и дети. Затем пришло время грабежей, из юрт воины вытаскивали наружу тех, кто надеялся там переждать налет. Всех согнали на открытое место, а всадники окружили их тесным кольцом. Темуджин подъехал с Борте, сидящей позади него, и обратился к людям.

Его голос был спокойным и твердым:

— Послушайте вы, меркиты, я приехал сюда не только для того, чтобы мстить. Тот, кто захватил мою жену, умрет, его ждет ужасная смерть! Но я прибыл к вам и как друг и Покоритель народов. С этих пор я буду вами править. А сейчас живо впрягайте волов и быков в повозки, следуйте со своими юртами за мной.

Он взглянул сверху на бледные испуганные лица и улыбнулся. Кругом царила тишина. Ответом ему служили лишь враждебные и упрямые взгляды и слезы. Но Темуджин был доволен.

Когда Темуджин возвращался в свою орду, за ним следовали тысячи пленных, тянулись тучные стада и табуны крепких коней. Тарахтели колеса сотен юрт, где сидели рыдающие женщины и скулящие дети. Воины-меркиты молча следовали за ним, бросая вокруг свирепые взгляды.

Вечером меркит, забравший себе и изнасиловавший Борте, был медленно сожжен заживо. Это должно было послужить уроком для многих воинов.

Темуджин радовался тому, что у него появились первые подданные. Однако радость победителя никак не отражалась на его поведении. Он говорил громким спокойным голосом, сдерживая кипевшие в нем страсти. Рядом с юртой Темуджина стоял шест с девятью черными хвостами яков, гордо развевавшихся на ветру.

Никому не были известны тайные думы Темуджина. Теперь ему стало понятно, как к собственной пользе можно использовать страх и террор. Он вызвал к себе шамана.

Кокчу сразу явился — покорный, но по-прежнему хитрый. Когда он глядел на Темуджина, в его глазах светилось ядовитое уважение, а голос звучал униженно. Шаман низко поклонился молодому хану. Тот небрежно развалился на ложе, рядом с ним лежала Борте. Темуджин, глядя на шамана, перебирал пальцами ее длинные темные волосы.

— Сегодня, Кокчу, у нас будет большой пир в честь моей первой победы. После пира ты должен поговорить с моим народом. Ты расскажешь людям о видении, посетившем тебя прошлой ночью!

Шаман снова поклонился.

— И что же это было за видение, мой господин? — тихо спросил Кокчу, в голосе которого можно было различит насмешку.

Темуджин улыбнулся.

— Что я рожден, чтобы стать Повелителем Гоби! Те, кто последует за мной, будут идти к победам, славе и станут богаты! А те, кто посмеет меня ослушаться, умрут страшной смертью, и духи Вечного Синего Неба проклянут их на века!

— Но я уже говорил людям об этом, — снова улыбнулся Кокчу.

— Скажи им еще раз! Они должны испытывать ужас, страшиться моего взгляда, моего голоса и моей руки. Они должны меня бояться. Привлеки к этому духов!

У Кокчу хитро заблестели глазки:

— Наверно, будет лучше, если я попрошу, чтобы Господин Духов спустился на землю сам и обо всем рассказал людям!

Он взглянул на улыбающуюся Борте и кивнул в ее сторону, а потом быстро поклонился и покинул юрту. Темуджин захохотал:

— Если человека поддерживают священники, ему некого бояться!

Он начал страстно целовать Борте, и она возвращала ему ласки. Но между ними не исчезла темная тень… Луна стала полной, а потом уменьшилась и полностью исчезла, и Борте поняла, что ждет ребенка, и Темуджину стало об этом известно, однако никто не смог бы сказать, был ли этот ребенок зачат от Темуджина. И тогда и позже Темуджин пытался себя уговорить, что ему это не так уж важно знать. Монголы любили детей, они были доказательством силы клана. Во время набегов и военных действий за детьми охотились так же старательно, как за стадами и табунами. Дети представляли собой один из главных призов войны. Темуджин часто повторял, что люди важнее, чем сундуки с золотом. И все-таки, когда он сжимал Борте в своих объятиях и вспоминал, что ее также держал в руках другой человек в черной горячей близости ночи, его сердце горело в жгучем пламени, которое обжигало его плоть. С течением времени все стало не таким острым и обидным. Он любил Борте. Она его забавляла и волновала, и ему нравился не только ее ум, но даже хитрость и расчетливость, и он обожал ее красивое молодое тело. Темуджин даже не подозревал, до какой степени она на него действовала, и ведь он всегда любил женщин.

До похищения ее меркитами она надеялась, что ребенок поможет сделать сильнее ее власть над Темуджином и ей станет легче им управлять. Но сейчас происхождение ребенка оставалось спорным. Борте обладала мудростью старой женщины, и поэтому, скрыв горечь, она решила ждать. Она понимала, что ей придется дождаться другого ребенка, отцом которого будет Темуджин, и в этом никто не посмеет сомневаться. А тем временем она осторожно, без излишнего нажима пыталась направлять Темуджина по нужному ей пути.

Ей удалось завоевать уважение Субодая, заставив его восхищаться своей верностью Темуджину. Субодай часто заходил в юрту Темуджина, и если там была Борте с мужем, нежно посматривал на молодую женщину своими прекрасными спокойными глазами, его смешили ее шутки, а она, скрывая вожделение, скромно опускала взгляд.

Борте требовались выдержка и утешение, потому что Оэлун так и не простила сына за убийство Бектора и нанесенное ей оскорбление, и она делала все, что было в ее силах, резко и постоянно осаживала молодую женщину, отчего у той жизнь была невыносимой. Оэлун понимала, что молодая женщина должна ей подчиняться, выказывать знаки уважения, и вела себя с Борте холодно и строго. Казалось, что она на ней пыталась выместить обиду за все свои унижения и горе. Только после того, как стало ясно, что Борте ждет ребенка, Оэлун отказалась от хлыста, которым воспитывала невестку и била всякий раз, когда ей казалось, что Борте ее ослушалась.

Темуджин, одержав первую победу, мучился от сомнений, о которых никто не должен был догадаться, ведь он сам выбрал себе дорогу и должен ее одолеть до конца, и ничто ему не помешает.

Меркитам пришлось примириться с новым господином, потому что в Гоби царил один закон — закон выживания, а выживал самый сильный. Это был закон природы, и люди не могли ему сопротивляться, они поверили, что Темуджин обеспечит их безопасность и у них будут хорошие пастбища. А это было их самое главное желание. Оказавшись под властью сильного господина, они честно ему служили и оставались ему верными. С Темуджином теперь были воины-караиты, которых ему прислал Тогрул-хан, Тогрул, приказавший, чтобы к ним присоединились и их жены с детьми и юртами. Он также прислал сундук, полный сверкающих золотых монет, и кибитку с мечами, кинжалами, щитами и копьями. Спустя пару дней он пожаловал Темуджину еще один подарок: двадцать самых лучших кобыл с жеребятами и отару жирных овец.

Получив эти дары, Темуджин лишь мрачно усмехнулся. Однако вскоре мимо его лагеря проследовал караван, присланный купцами вестник повторил их похвалы в адрес Темуджина и передал ему сундук побольше, наполненный серебряными монетами и драгоценными камнями. Темуджин в знак благодарности послал сотню лучших воинов, чтобы те сопровождали караван по самым опасным местам Гоби. Отрядом командовал Шепе Нойон, умный и изворотливый. На него можно было положиться — богатый караван будет в безопасности и с таким сопровождением спокойно доберется до места назначения.

Впоследствии Шепе с усиленными отрядами воинов постоянно сопровождал караваны. Ни один караван не проходил мимо, не прислав богатые подарки Темуджину. Вместе с подарками ему передавали слова благодарности и обещания в будущем оказать поддержку. Иногда в качестве подарка присылали искусных рабов, умеющих выделывать кожи, мастерить седла и уздечки, были среди рабов плотники и кузнецы, ткачи и оружейники.

Темуджин организовал отряды нокудов, в них входили лучшие воины, умелые всадники, среди которых были умные, храбрые и преданные люди. Кюрелен одобрительно наблюдал за деятельностью племянника.

Темуджин потребовал, чтобы каждый нокуд присягал лично ему, он постарался довести до сознания каждого воина тот факт, что лояльность по отношению к Хану — превыше всего. Выше верности клану, семье, жене, ребенку, другу. Нокуды были свободны и не трудились, как это делали рабы. Это были чистой воды военные люди, командиры, организаторы, под чьей командой служили остальные воины. Они гордились своей властью. Темуджин мудро не вмешивался в их методы обучения и командования, требовал лишь полного подчинения и верности себе. Нокуды служили ему, как служат Богу, и без колебаний пожертвовали бы своей жизнью за него. Они первыми получали плоды грабежей, имели самых красивых женщин и крепких коней. Отряды нокудов были гибкими, но дисциплинированными, дикими и верными, наглыми и послушными, воины этих отрядов стали первой военной кастой пустынь и степей. Темуджину удалось пробудить в нокудах удивительное восхищение и любовь к себе. Он никогда не нарушал своего слова, говоря, что настоящий лидер должен всегда держать слово — это для него является первейшим законом. Все это в одинаковой степени касалось и наград и наказаний.

Вскоре вести о новых порядках, заведенных Темуджином, облетели пустыни и достигли других племен; о нем говорили, что у него теперь множество земель. Он был властителем, требовавшим нечеловеческой преданности, а он сам, в свою очередь, был предан собственному народу и служил для всех примером.

Джамуха Сечен с огорчением наблюдал за возвышением новой военной касты. В его представлении нокуды оставались паразитами, которые жили за счет слабых, бедных и беззащитных. Раньше каждый член племени служил господину по его приказу. Но господин никогда не вмешивался в личную жизнь людей, он представлял членам клана пастбища и требовал, чтобы люди помогали защищать эти пастбища. Теперь же каждый член племени стал слугой какого-то нокуда, и в его жизни появились постоянные повинности, и он трудился не покладая рук. Теперь люди не могли вести прежнюю свободную и независимую жизнь, когда каждый член племени оставлял себе то, что ему удалось захватить. Теперь все они считались рабами и слугами нокуда, и человек отдавал всю свою добычу в общий «котел», а нокуд делил все добытое, как ему взбредет на ум. Люди должны были безропотно выполнять свои обязанности, приносить пользу всем, но у них самих не оставалось ничего для личной жизни. От людей требовалось повиновение, и любое отклонение от установленных правил жестоко каралось и часто кончалось смертью. Нокуды были жестокими и немилосердными, они постоянно внушали людям, что первый закон выживания состоит в беспрекословном повиновении. Тот, кто посмел нарушить этот закон, объявлялся врагом племени. Того, кто пытался высказывать этим недовольство или отлынивал от работы, называли предателем, и наказание на бедолагу обрушивалось подобно удару меча.

Отряды нокудов Темуджина вскоре состояли из множества умелых командиров. Среди них был Шепе Нойон, Джамуха, Субодай, Касар и Бельгютей. Темуджин организовал и личную военную охрану, что позволило ему более не вникать в обычные дела орды. Ими занимались нокуды, а Темуджин собирался заниматься действительно важными делами.

Джамухе пришлось себе признаться, что в первый раз в племени воцарился порядок, что вся орда действительно теперь как единое целое, став сильной, послушной и грозной силой, и каждый ее член был звеном общей цепочки и крепкой спицей в колесе. Его не радовало, а ужасало такое проявление сплоченности и потеря кочевниками своей самостоятельности, он с тоской воспоминал о тех временах, когда каждый служил защитой своему господину, а для него самого законов не существовало. От членов орды требовалось беспрекословное повиновение во всем. Люди превратились в рабов, которыми управлял кнут и громкий рев нокуда. Темуджин казался ему все более странным, он очень отдалился от друга, хотя временами даже делился с ним своими задумками. Однако Джамуха ощущал, что холодный незнакомец поселился в теле Темуджина, стал говорить его голосом, заставляя его глаза светиться чуждым злобным огнем. Ему было неуютно с этим незнакомцем, и он не мог как прежде откровенно разговаривать с Темуджином, с которым он старался реже встречаться.

Однажды от отчаяния он отправился к Кюрелену, позабыв свои прежние подозрения, начал рассуждать о нокудах, о людях, обращавшихся с подчиненными, как с бессловесными псами. Джамуха от отчаяния начал заикаться, а потом совсем замолчал.

Кюрелен поднял черную бровь и заулыбался.

— В первый раз в орде вижу закон и порядок, Джамуха, — ответил он.

— Но какой ценой это все достигается! — воскликнул молодой человек.

Кюрелен пожал плечами.

— Тебе известно, что я не ставлю превыше всего закон и порядок. Я всегда ненавидел жестокие правила, но это не значит, что не следует стремиться к порядку. Ведь с ним приходят безопасность и объединение. До этого, как ты знаешь, мы страдали от беспорядка, люди все время были чем-то недовольны, не желали делать что-либо для общего блага. Я должен тебе признаться, что с подобными вещами бороться можно только при помощи страха. Возможно, ужас необходим в новом мире, который прибирает к своим рукам Темуджин, — Кюрелен криво усмехнулся. — Ты знаешь, что раньше мы никогда не чувствовали себя в безопасности. Мы должны благодарить за это Темуджина!

Джамуха грустно посмотрел на калеку.

— Наверно, не стоит тебе напоминать, что наши люди стали рабами? Они теперь не свободные люди!

Снова Кюрелен пожал плечами.

— Свобода! Не все люди достойны ее! Она не делает их более счастливыми, они предпочитают повиновение и безопасность. Мне кажется, что сейчас наши люди более довольны своей жизнью. Каждому из нас известно, что он не будет голодать, потому что нокуды каждому из награбленной добычи отдают его долю. Жизнь коротка! Я уверен, что отказ от свободы — это всего лишь малая доля платы за спокойную и сытую жизнь! — Потом он добавил: — Я давно пришел к подобному решению. Пусть за меня решает кто-то другой, если только у меня будет пища.

Джамуха в ужасе уставился на калеку.

— Кюрелен, у тебя душа раба! Но я предпочитаю все решать сам! Я это должен делать ради собственного спокойствия, и мне хочется видеть, как остальные люди будут тоже сами все решать за себя.

Кюрелен улыбался, но ничего ему не отвечал. Джамухе не удалось заметить в его улыбке ни цинизма, ни иронии, ни насмешки… Он повернулся и пошел прочь.

Он постоянно мучился от собственных мыслей и как-то ночью наконец пошел к Темуджину. Тот был рад визиту друга, поднял светильник, увидел бледное лицо Джамухи, черные тени под глазами; оба, не отрываясь, глядели друг на друга. Потом Темуджин, опустив лампу, показал Джамухе, чтобы тот сел рядом с ним, но юноша остался стоять, тонкий и высокий, как стальное лезвие.

— Темуджин, — тихо начал он. — Отчаяние и собственное бессилие привели меня к тебе. Я пришел, потому что растерян.

Темуджин внимательно взглянул на друга, а его глаза были синими и безмятежными, как летнее небо.

— Ты ощущаешь себя обойденным, Джамуха? — с симпатией промолвил он. — Но как странно! Мне казалось, что те сокровища, которые украли у тебя меркиты, уже были тысячу раз возмещены. Тебе достались самые прекрасные драгоценности, изделия из слоновой кости и серебра, которые присылали мне в качестве даров Тогрул-хан и купцы.

Джамуха хотел резко возразить, объяснить Темуджину, что он его не понял, но передумал, зная, что друг его отлично понял. Он ощутил собственное бессилие, но не собирался сдаваться, встав на колени перед Темуджином, торопливо заговорил. В его голосе чувствовалось настоящее отчаяние.

— Тебе не стоит надо мной насмехаться. Думаю, тебе известно, что у меня на сердце и что я пришел к тебе из-за нашей прежней любви, которую ты позабыл.

Темуджин промолчал. Улыбка застыла на его лице, оно потемнело и стало ожесточенным, но в глазах пока оставалось выражение доброты, и он смотрел прямо на своего анду.

Джамуха подумал, если он коснется друга, тому станет его легче понимать, схватил его руку, но почувствовал себя еще более неуверенно и странно.

— Темуджин, когда-то ты был честен и горд. Теперь этого нет, и мне грустно. Я тебя очень люблю и поэтому должен прийти к тебе с молитвами…

Глазами, напоминавшими зеленый полированный нефрит, Темуджин поглядел в глаза друга.

— Джамуха, — сказал он спокойным и мягким голосом, — ты слишком много рассуждаешь. Заведи себе жену… Несколько жен… Послушай, завтра ты сможешь выбрать из моих красавиц… Есть одна с волосами цвета воронова крыла и с синими глазами, как вода в ручье. Когда мужчину начинает мучить его душа, ему нужно завести себе женщину и не заниматься умной болтовней!

Джамуха молча и с грустью смотрел на Темуджина, а тот легонько потряс его за плечи.

— Мужчины, развивая душу, ранят тело, Джамуха. Ты слишком много времени проводишь, изучая китайские манускрипты. А в них чересчур много разных волнующих душу загадок. В чаще слов люди могут заблудиться, а их мечи заржавеют в застойных водах размышлений. Ты стал много рассуждать и поэтому теряешь жизненную силу. Еще раз повторяю: заведи себе женщину!

Он насмешливо улыбнулся, но пристальный взгляд Джамухи был ему неприятен.

Джамуха просто промолвил:

— Темуджин, я живу, чтобы служить тебе, и я люблю только тебя. Я предан тебе до последнего, и тебе это было всегда известно. Тебе кажется, что тебя любят Кюрелен, Оэлун и Борте. Но никто из них не любит тебя так, как люблю тебя я. Поэтому я пришел к тебе со своими мыслями и высказал их тебе.

— Джамуха, ты выбрал странное время для разговоров, — зевнул Темуджин, — и это свойственно тебе. Говори, а потом уходи и дай мне поспать!

Джамуха в отчаянии поднял руки к небу, а потом, опустив их, тихо заговорил:

— С тех пор, как ты стал ханом, Темуджин, ты мне кажешься странным. У твоего отца была гордость кочевника. У тебя ее нет. Ты, например, охраняешь караваны, и купцы за это тебе платят сокровищами и лестью. Но все это цена многих жизней наших людей. Если караваны не платят тебе дань, они подвергаются набегам на наших землях, у людей забирают их добро, а самих отправляют в рабство. Это и есть твоя гордость и честь?

Темуджин захохотал:

— А ты хочешь, чтобы я всех без разбора грабил и убивал?

Джамуха, словно не услышав его слов, продолжил:

— Я понимаю, что нам нужно выжить, но не такими же средствами!

— Ты начинаешь хитрить и все путать, — все еще скрывая раздражение, ответил Темуджин. — Я ненавижу хитрость. Но ты можешь продолжить — тебе, видно, еще есть о чем сказать.

— Ты прав, Темуджин. Я ненавижу твоих нокудов. Наши люди оказались в рабстве, у людей отняли их души.

Темуджин бросил на него взгляд дикого разъяренного зверя.

— Какие души? — презрительно спросил он. — Ты скулишь, как буддистский монах или глупая женщина! В чем цель человека? Выжить! Я выживу — и мои люди выживут! Менее трех лун назад я был нищим, за которым все охотились. У меня отобрали мою орду и моих людей. Теперь я стал сильным и подчинил себе десять более слабых племен, создал из них единую орду. Я теперь настоящий хан, а не голодный беглец, а у моего народа есть богатые пастбища, и они в безопасности. Честь может обеспечить безопасность? Мои нокуды — это моя охрана. Мне удалось установить порядок, а это выгодно всем нам. Так что мы заплатили слишком мало за наше теперешнее благополучие и безопасность.

— Я предпочитаю мир, — тихо прошептал Джамуха, опустив голову.

— Мир! — Темуджин насмешливо захохотал. — Когда за нами охотились, мы наслаждались миром?

— Темуджин, ты ничего не понимаешь.

— Ты всегда меня недооценивал, — Темуджин продолжал насмешливо улыбаться, — и я тебя очень хорошо понимаю. Тот, кто предпочитает действовать, не приемлет мир. Мир существует только для победителей, и только тогда, когда он им нужен. Сейчас я не могу себе позволить мир! Неужели ты ничего не понял?

— Темуджин, ты его не хочешь!

— Возможно, это так. Я хочу действовать, Джамуха, и я еще очень молод.

— Что же ты хочешь, Темуджин? — посмотрел Джамуха на друга.

— Я хочу всю Вселенную, — ответил ему Темуджин с той же улыбкой, как он ответил Кюрелену.

Джамуха поднялся и молча пошел к выходу. Он уже взялся за полог юрты, когда резкий властный возглас Темуджина остановил его:

— Джамуха, ты — мой анда!

— Я об этом не забыл, Темуджин, а ты? — медленно повернувшись и грустно посмотрев на него, спросил Джамуха.

Он вышел на волю. После его ухода Темуджин лег, но заснул не сразу, продолжая возмущаться словами друга, вспомнил, что как-то раз Джамуха сказал ему, что люди с разными целями в жизни не могут быть настоящими друзьями, так как станут друг друга ненавидеть, если цели одного перестанут совпадать с целями другого. Он раздраженно тряс головой. Не может быть, чтобы Джамуха ненавидел его! Он его слишком хорошо знал, уговаривал Темуджин себя. В холодном строгом сердце Джамухи не может быть предательства, а его ум, кажется, не ведает, что такое хитрость! Все это значит, что он сможет до конца доверять Джамухе, несмотря на все его идеи о мире! Однако неожиданно к сердитым мыслям присоединились другие голоса. Темуджину вспомнилось, как Борте сказала ему утром: «Бледное лицо Джамухи скрывает слишком много. Ему нравятся прежние спокойные порядки, он ненавидит и не доверяет новым порядкам. Здесь нет места для человека, который цепляется за все старое в меняющемся мире! Люди, подобные ему, проповедуют идеи, которые давно мертвы! Они боятся всего нового, все, что полно сил, им не нравится, и они его считают дурным. Темуджин, любовь моя, я не могу тебя просить разорвать клятву дружбы, которую вы произнесли с Джамухой, но я тебя обожаю и должна предупредить — не доверяй Джамухе и внимательно за ним следи».

Оэлун услышала эти слова и посмотрела на сына. По ее лицу нельзя было прочитать, о чем она думает, но потом она сказала:

— Борте дает хороший совет!

Темуджин отправился к Кюрелену и ему рассказал о словах жены и матери. Кюрелен долго молчал, а потом заявил:

— Ты в чем-то подозреваешь Джамуху?

— Нет, — тут же ответил Темуджин, но отвел взгляд от лица дяди.

Кюрелен улыбнулся и пожал плечами:

— Я тебя очень хорошо знаю. Ты выслушиваешь мнение других людей только тогда, когда ты с ними заранее согласен. Мне тебе больше нечего сказать.

И вот теперь Темуджин, лежа в темноте, пытался разобраться в своих мыслях: «Неужели я не доверяю Джамухе, потому что он меня раздражает? Я хочу считать его опасным, потому что его мысли не совпадают с моими? Разве я настолько поглупел, что считаю верными лишь тех, кто постоянно мне поддакивает? Кому же я могу доверять? — Он честно ответил себе: — Только Джамухе».

Джамуха тем временем медленно шагал под звездным небом, освещенный резким белым светом луны. Невдалеке маячили фигуры всадников, неподвижные словно статуи. В одном из всадников, разговаривавших с охраной, Джамуха узнал Шепе Нойона, тот тоже узнал Джамуху и ласково улыбнулся.

— Шепе, ты возвратился? Много наших воинов погибло, защищая караван, выплативший нам дань? — спросил Джамуха.

Шепе Нойон продолжал улыбаться, но его веселые глаза сузились, он поглядел на Джамуху сверху вниз и ответил равнодушно:

— Десять, Джамуха. Почему тебя это интересует?

Джамуха не стал ему отвечать, склонив голову, отправился дальше. Шепе Нойон всегда считал Джамуху глупым, но не испытывал к нему враждебности, зная, как тот привязан к Темуджину; он проводил его взглядом и сказал:

— В этом сердце зреет беда. А когда человек в беде, его друзьям следует быть настороже, — и еще раз взглянув на удаляющегося друга, подумал: «Многие так завидуют Джамухе…»

Джамуха вернулся в свою одинокую юрту и зажег красивый хрустальный светильник, подаренный ему Темуджином, потом открыл резной сундук, вытащил самый ценный китайский манускрипт и начал читать. Лицо его оставалось мрачным, пламя светильника бросало на него блики и высвечивала тени.

Джамуха отложил в сторону манускрипт и уставился в пустоту, а по его щекам медленно текли слезы, но взгляд касался спокойным.

Он прошептал:

— Я согласен с Темуджином, что воюющим племенам необходимо объединение. Но это не должно быть объединение, основанное на применении силы и угроз. Объединение должно основываться на доверии и чести и на добровольном согласии тех, кто жаждет иметь пастбища и мир вокруг, и им не нужно покорять людей и получать от них дани.

Таргютай-Кирлтюк и Тодьян-Гирте, братья и вожди тайджутов, советовались друг с другом, их переполняли страх и гнев.

— Эта молодая рыжая собака, наш родственник, стал жутко наглым и властным. Говорят, что старая хитрая лиса Тогрул-хан помогает ему. Чтобы остановить наглеца, нам придется его уничтожить.

Таргютай, говоря все это, поглаживал старую рану на бедре, которую нанес ему Темуджин.

Тодьян-Гирте заворчал:

— Почему мы не искали поддержки у купцов и разных состоятельных горожан, не предлагали им сопровождать их караваны? Нам, Таргютай, для этого не хватало мозгов! Давай, как ты предложил, избавимся от Темуджина и заключим с городами договор, как это сделал он. Мы хотя и не молоды, но сильнее Темуджина. Таргютай, ты сам должен винить себя за то, что не убил его, когда у тебя был шанс!

Таргютай заскрипел зубами.

— Давай действовать, и я прошу только одно: предоставь Темуджина мне, обещаю, что на этот раз ему не удастся уйти.

Тодьян-Гирте задумчиво прикусил губу.

— Возможно, нам стоит сохранить ему жизнь. Он — храбр и умен, знает, как управлять людьми. Братец, перестань злиться. Хорошо, мы отдадим его в твои руки, и ты сможешь с ним делать все, что пожелаешь. — Потом он добавил: — Тогрул-хан может стать нашим врагом, если мы убьем его любимого названого сына!

Таргютай хрипло расхохотался.

— Я хорошо знаю старого набожного волка! Он нас примет, как братьев, чтобы мы ни сделали! Так будет тогда, когда мы станем сильными и сможем защищать его караваны.

Темуджин обладал мудростью и, завершив одно важное дело, не начинал сразу другое, не сделав перерыв. В ту ночь после победы он сам, его люди, включая воинов, женщин, стариков и детей, и даже пленные — все от истощения и усталости свалились в похожий на смерть сон. Ночью на поле брани хорошо потрудились хищники, волки и другие «санитары» степей.

Подражая Тогрул-хану, Темуджин приказал поставить отдельную юрту, где он собирал приближенных, чтобы решать неотложные дела. В ту ночь он спал в этой юрте и с ним были его пятеро главных нокудов — Касар, Бельгютей, Шепе Нойон, Джамуха и Субодай. Его анда спал рядом с ним на ложе, под одним покрывалом, что было впервые за много месяцев.

Бельгютей заметил Касару:

— Лед между Темуджином и его андой растаял, теперь между ними воцарится мир да благодать.

Касар ответил, и на его широком простом лице было выражение ревности и недовольства.

— У Джамухи вместо крови по венам течет молоко, хотя он и смелый. Но это храбрость и стойкость камня, потому что ему ничего иного не остается, как только сопротивляться.

Бельгютей долго молчал, а потом тихо сказал, как бы что-то вспоминая:

— Но такие люди не могут быть до конца верны.

— Ты же не думаешь, что он станет предавать нашего батыра по мелочам? — спросил Касар.

Бельгютей сделал вид, что размышляет, перед ним предстало лицо его погибшего брата Бектора, и он сказал:

— Джамуха страдает от высокомерия.

Он не стал никому больше говорить об этом, потому что равный ему по положению человек просто рассмеялся бы ему в лицо. Он уже высказывал эту мысль Оэлун и Борте, понимая, что зависть и неприязнь всегда верят самым невероятным обвинениям, теперь он это повторил Касару, также зная, что его ревность — помощница насилию.

Касар заскрипел зубами и прошептал:

— Если только я стану его в чем-то подозревать, клянусь, я его убью собственными руками!

Его простенькое лицо перекосилось от лихорадочной ненависти.

Перед сном рану Темуджина Джамуха промыл и намазал мазью, у него были легкие и нежные руки, как у женщины, и раненый почти не ощущал боли. Казалось, что прикосновения целительны. После окончания процедуры Темуджин растроганно ему улыбнулся:

— Тела и любовь женщин весьма важны для мужчин, но, Джамуха, они напоминают слишком крепкий аромат. Любовь между друзьями-мужчинами гораздо выше плотских утех.

Джамуха на секунду замер, опустив голову, и ответил странным тихим голосом:

— Темуджин, я никогда об этом не забывал и прошу тебя тоже не забывать.

Внезапно на щеках Темуджина выступил темный румянец, но он ничего не ответил другу и какое-то время казался расстроенным.

Позже он сказал Джамухе, будто они были в юрте вдвоем:

— Мы с тобой спали у горы Бурхан… давай ляжем сегодня спать вместе, потому что ты снова спас мне жизнь.

Джамуха почувствовал, как у него стало легче на сердце, но грусть не покинула его. Темуджин давно спал, но Джамуха не смог уснуть и продолжал думать: «Я не должен спать в эту ночь, мне надо радоваться, так как я чувствую, что подобное уже не повторится».

Он радовался, потому что Темуджин не отправился к матери, жене или дяде, а пошел к другу, чтобы тот помог ему.

На следующее утро Темуджин предстал перед победившими воинами, и те ликовали и приветствовали своего полководца.

Он с большим достоинством поблагодарил людей за их преданность, храбрость.

— Мы перестали быть маленьким родом и превратились в большое племя. Моя слава — это ваша слава! И вы вместе со мной разделяете мою радость победы. Мы сами себе доказали, что мы — непобедимы, потому что нас благословили духи Вечного Синего Неба. Мне хочется, чтобы вы и впредь слушались их приказаний, а пока давайте радоваться победе. Я не стану брать свою долю добычи в этой битве. Она — вся ваша!

Темуджин приказал организовать славный пир, потому что понимал, как важно повеселиться и отдохнуть после свирепого сражения. Несмотря на свою молодость, он заботился о благоденствии собственного народа, только Джамуха подозревал, что делается это из расчета, а не по желанию, шедшему от всего сердца.

Как-то Темуджин сказал ему:

— Повелитель, который не дает отдых своим воинам, когда они остаются совсем без сил, и жалеет отдать им мелочь, о которой они мечтают, вообще ничего не понимает. Ему воины будут подчиняться без радости, а только по необходимости.

Семьдесят вождей тайджутов и среди них Тодьян-Гирте оказались в плену. Они молча сидели со своими воинами, слушали, как веселились солдаты Темуджина, и им казалось, что впереди их ждет смерть.

На следующий день Темуджин созвал на совет своих нокудов, пригласив и Кюрелена. В юрту пришел и шаман, низко поклонившийся Темуджину.

— Батыр, тебя благословили духи, — робко заявил шаман. — И тебе, видимо, стоит принести им жертву.

Темуджин хитро подмигнул друзьям, но ответил шаману самым серьезным голосом.

— Что ты предлагаешь?

Кокчу уставился на него хитренькими глазками.

— Духам, батыр, нужны жизни семидесяти вождей, которых ты взял в плен.

Гибкий узкий красный язык шамана облизал губы, будто он собирался отведать лакомый кусочек.

Темуджин нахмурился и задумался. Нокуды обменялись взглядами.

— Батыр, эти вожди и особенно Тодьян-Гирте представляют для тебя большую опасность, — проговорил Субодай очень спокойно, но было видно, что ему неприятно об этом говорить.

— Всегда полезно уничтожить тех, кто стоит во главе стаи, а еще полезнее, чтобы стая присутствовала при их уничтожении! — пожал плечами Шепе Нойон. — Они не смогут прийти в себя от ужаса. Возможно, ты желаешь их всех уничтожить, мой господин?

Темуджин взглянул на Касара, который с нетерпением ждал его ответа, однако Темуджин перевел взгляд на Джамуху, а Касар сжал кулаки и стиснул зубы.

— Джамуха, что ты скажешь на это?

— По-моему, достаточно смертей, а эти семьдесят вождей — храбрые воины, — спокойно ответил Джамуха. — Пусть они будут прощены.

Касар собирался сказать то же самое, но сейчас он загорелся от ревности и заорал:

— Прощеный враг — это друг-предатель! Убей их, батыр!

Темуджин продолжал смотреть на Джамуху, а тот спокойно проговорил:

— Человек, убивающий попавших в плен врагов, в глубине сердца понимает собственную слабость и боится своего бессилия. Если он обрушивается на своих врагов, то это означает, что таким образом он пытается победить свою трусость.

Темуджин улыбнулся, и Джамуха, глядя на его ужасную ухмылку, почувствовал, как его сердце замерло от страха.

Темуджин заговорил с усмешкой:

— Ты, Джамуха, обвиняешь меня в трусости?

Все зашептались. Бельгютей усмехнулся и переглянулся с возмущенным Касаром. Шаман был поражен и тихо радовался просчету Джамухи. Кюрелен заволновался, нахмурился.

Джамуха видел перед собой только Темуджина. Они молча смотрели друг на друга. Джамуха побелел, как покойник, голубые глаза его провалились в глазницах, как от сильной усталости души.

Наконец он тихо промолвил:

— Темуджин, я никогда этого не говорил.

— Анда, ты на это намекал, — рассмеялся Темуджин.

Бледные губы Джамухи зашевелились, но никто не услышал ни звука, а Джамуха подумал: «Какой смысл пытаться ему что-то объяснить?»

Кюрелен презрительно промолвил:

— Тебе, Темуджин, прекрасно известно, что Джамуха никогда не говорил о твоей трусости! Человек, который пытается играть с сердцем друга, скоро поймет, что играет с мертвым сердцем.

— Или с сердцем врага, — широко улыбнулся шаман.

Кюрелен взглянул на шамана и пожал плечами.

— Кокчу, временами твоя хитрость оставляет тебя. Ты забываешь, что теперь ты уже не бедный и вонючий шаман нищего племени. — Он повернулся к Темуджину и строго взглянул на него раскосыми глазами: — Темуджин, настоящий правитель не играет в кошки-мышки. Тот, кто пытается этим заниматься, не должен рассчитывать на величие души.

Темуджин от души рассмеялся, и никто больше не посмел с ним заговорить. Он коснулся плеча Джамухи, и тот в первый раз в жизни не обрадовался этому прикосновению. Темуджин пытался расшевелить холодного и сердитого друга.

— Джамуха, ты, видимо, не понимаешь шуток. Я пытался над тобой подшутить, тебе стоит научиться смеяться. Ты же знаешь, как я тебя люблю.

Джамуха медленно поднял голову и взглянул на своего анду. Его взгляд был полон печали и отчаяния.

— Я ничего не знаю, — ответил тот.

В юрте воцарилась тишина. Темуджин не убирал руку с плеча Джамухи, а тот, не улыбаясь, глядел ему в глаза. На лице Темуджина застыло напряжение. Наконец он снял руку с плеча Джамухи и отвернулся.

Касар вскочил на ноги и обнажил меч. Он весь дрожал и с презрением смотрел на Джамуху:

— Ты — белобрюхий трус и предатель! Ты посмел обидеть нашего батыра, и за это тебе грозит смерть!

Темуджин взглянул на брата и громко захохотал, а через миг хохотали все, кроме Кокчу. Темуджин громко ударил себя по ляжке и зашелся в приступе смеха. Он оттолкнул брата в сторону, как отталкивают глупого ребенка, и сквозь смех сказал:

— Касар, мы собрались решать важные дела, и здесь нет глупых детей. Выйди наружу и поиграй с малышами!

Задыхаясь, Касар гневно переводил взгляд с одного смеющегося лица на другое. Ему все труднее становилось дышать, и он сильно дрожал. Он взглянул на брата, не выпуская меча из рук, а затем вдруг из гневных глаз брызнули слезы. Он вложил меч в ножны, наклонил голову и вышел.

Темуджин посмотрел ему вслед, продолжая смеяться, а потом обратился к Кюрелену:

— Я не слышал твоего мнения. Кюрелен, что нам делать с пленными вождями?

Кюрелен поднял брови и насмешливо посмотрел на племянника:

— Ты, Темуджин, давно принял решение, и тебе не стоит нам льстить и делать вид, будто ты стараешься прислушаться к нашему мнению. Если ты решил их убить, могу сказать только одно — я не желаю этого видеть. Я уже стар, и мой желудок не выносит подобных зрелищ. — Он повернулся к шаману и постучал ему по плечу. — Как странно, Кокчу, чем старее ты становишься, тем больше жаждешь крови!

— Меня интересует только жертва. Вот и все! — холодно ответил Кокчу.

— Тогда принеси в жертву ту красивую меркитку, которой ты так восхищаешься. Духи все мужского рода, и они предпочитают сладкое молодое женское мясо, а не жилистую, пропахшую потом плоть закаленных воинов! — Он подождал мгновение, пока шаман смотрел на него злыми и недовольными глазами. — Ну что! Ты не желаешь отдавать в жертву духам женщину, чтобы поблагодарить их за победу нашего батыра в битве?

Темуджина забавляли высказывания дяди, но он попытался придать лицу суровое выражение и повернулся к шаману. Кокчу побагровел и начал заикаться, обращаясь к Темуджину:

— Господин, духи обидятся, если мы им предложим женщину-рабыню…

Темуджин захохотал, и все присоединились к нему. Потом он встал и сказал:

— Пора покончить со спорами. У нас еще есть дела.

Кюрелен и шаман последними покинули юрту Темуджина. Кюрелен, улыбаясь, поинтересовался у шамана:

— Кокчу, тебе все еще нравится со мной беседовать?

— Ты очень умный, Кюрелен, — кисло ответил Кокчу.

— Поменьше умничай, друг мой! Иначе за подобные ошибки тебя может ждать веревка, та самая веревка, которую он готовил для другого! — фамильярно хлопнул Кюрелен его по спине.

Темуджин приказал, чтобы перед ним построили всех пленных — их было несколько тысяч, а впереди стояли семь десятков вождей, — он внимательно вглядывался в лица этих людей. Солнце отсветами пламени освещало его рыжие волосы, а серо-зеленые глаза сверкали, подобно прогретой солнцем воде. Сначала воины смотрели на него с презрением, усталостью и казались примирившимися с судьбой, но потом они уже не могли бороться со страхом.

Люди поняли, что его бронзовое лицо, это не только лицо молодого человека, но лицо повелителя, суровое и сильное. Каждый человек, когда на него падал взгляд Темуджина, чувствовал себя его рабом, несмотря на внутреннее сопротивление.

Темуджин начал говорить неторопливо, но властно:

— Вы — мои пленники, которых я победил в справедливой битве. Я не держу против вас зла, потому что борьба за власть и выживание — первый закон степей и пустынь. Только победитель имеет право править и жить. Я — тот самый победитель. Тайджуты, подумайте, а потом ответьте, сможете ли вы мне верно служить, бескорыстно и преданно? Вы — храбрые и бесстрашные воины, в вас нет трусости или лживости. Я поверю вашему ответу. Те, кто не захочет мне служить, — умрут! Но вы не боитесь смерти, и даже перед ее лицом я ожидаю от вас честного ответа.

Он мгновение помолчал, глядя на ряды темных, равнодушных лиц, а затем продолжил:

— Вам известно, что я всегда держу свое слово, и это касается всех моих друзей. Я живу только для моих людей. Я — их слуга. Я покоряю врагов для того, чтобы мои люди стали победителями. Те, кто следует за мной, никогда об этом не пожалеют и не будут преданы. Сила властителей зависит от их подданных, мне нужны люди, а не богатства.

Темуджин обратился к вождям тайджутов. Среди них был Тодьян-Гирте. Он смотрел на Темуджина с бесконечной ненавистью и жгучей яростью. Он любил погибшего брата, Таргютая, и теперь его скорбь смешивалась с ужасным унижением и отчаянием.

Темуджин обращался к каждому вождю отдельно:

— Ты поклянешься мне в верности?

Вожди недолго колебались, а потом становились перед ним на колени и низко склоняли голову. Пока вожди присягали в верности Темуджину, пленные воины начали что-то бормотать, и затем их клятвы тупым эхом раздавались в воздухе. Вожди преклоняли колена, а остальные тайджуты, отряд за отрядом, тоже становились на колени и давали свою клятву верности.

Вскоре на коленях стояли тысячи воинов. Они молча смотрели на Темуджина спокойными гордыми глазами, и он мог в них прочитать, что ему удалось их победить, так как он был великим полководцем, и эти люди желали следовать за ним, но не потому, что они его боялись.

Тодьян-Гирте не встал на колени. Он стоял перед Темуджином, и его лицо почернело от презрения и возмущения. Они скрестили взгляды, а все остальные наблюдали за ними.

Наконец Темуджин спросил:

— Ты не желаешь мне присягнуть на верность?

— Никогда! — пронзительно завопил Тодьян-Гирте. — Ты рыжеголовый монгол, паршивая собака! Я не сделаю этого ради сохранения своей жизни и не стану унижаться перед отвратительным сыном Есугея!

Темуджин медленно повернулся к молчаливым рядам тайджутов, стоящих на коленях. Ему нужно было знать, как они воспринимают лихорадочное отчаяние и храбрый отпор своего вождя. Казалось, все люди были загипнотизированы и ничего не слышали и не видели, кроме самого Темуджина. Он прикусил губу, нахмурил брови и снова повернулся к Тодьян-Гирте. Тот тяжело дышал, а глаза его метали черные молнии. На лице молодого хана было выражение уважения и сожаления. Он услышал тихий шепот Джамухи, тот настойчиво повторял:

— Освободи его, и пусть он отправляется к себе в орду. Он — смелый и честный человек!

Темуджин взглянул на окружающих. Красивое лицо Субодая было суровым, и на нем ничего нельзя было прочитать. Шепе Нойон улыбался. Касар был готов зарезать Тодьян-Гирте. Кюрелен высоко поднял брови и склонил голову. Кокчу облизывал губы, не спуская взгляда с тайджута.

Темуджин вытащил свой кинжал и, держа за рукоять, передал тайджуту, а потом улыбнулся.

Тодьян-Гирте с глупым видом уставился на кинжал, перевел взгляд на Темуджина, и лицо его исказилось. Он пришел в отчаяние, а затем, не сводя с Темуджина взгляда, решительно поднял кинжал и вонзил себе в сердце. Он падал, а на лице сохранялось выражение ненависти и презрения.

Тодьян-Гирте лежал мертвый и окровавленный под ярким и жестоким солнцем, и горячие лучи стремились вниз с невыносимо сверкающего синего неба. Тысячи глаз смотрели на него. Тайджутов, казалось, не волновало самоубийство вождя. Наоборот, их рабское поклонение Темуджину только окрепло. Они считали, что он сделал вежливый жест. У Джамухи лицо сделалось каменным, а Кюрелен хмуро поджал губы, они отвернулись в сторону.

Темуджин, стоя у трупа своего главного врага, поднял руки и воскликнул:

— Вы — мои, а я — ваш! Следуйте за мной на край света!

Темуджин послал своему названому отцу, старику Тогрул-хану, завернутую в шелк и положенную в корзинку из серебра голову Таргютая. К подарку прилагалось письмо, которое Темуджин продиктовал Джамухе Сечену:

Начав читать послание, Тогрул-хан нахмурился, с отвращением поглядел на завернутую в шелк голову и оттолкнул ее в сторону ногой. Он продолжил читать письмо, и по мере того как он читал, заострились черты его лица, будто он сразу постарел.

Тогрул-хан начал размышлять над тем, как относиться к приятному сюрпризу. Новые пути помогут уменьшить время на переходы караванов, купцы получат охрану, а кроме того, новые рынки для товаров. А в его ханских сундуках будут копиться новые богатства. Хан рассеянно взял сладости из золотой с эмалью чаши, стоявшей рядом, и с удовольствием начал жевать.

— В этом что-то есть, — задумчиво протянул он. — И тем не менее…

Тогрул-хан продолжил чтение:

Тогрул-хан глубоко задумался, прочитав письмо, а потом снова взглянул на серебряную корзину с головой Таргютая. Он поморщился, пнул корзину ногой и приказал слуге:

— Убери! И еще… Наполни корзину серебряными монетами. Нет, положи туда половину серебра, а половину — золота, жемчужное ожерелье, завернутое в пять локтей серебряной парчи, вышитой бирюзой. Это для жены Темуджин хана. Прикажи, чтобы ко мне пожаловал на закате писец для записи письма моему благородному сыну Темуджину.

Слуга низко поклонился и собрался уходить, но Тогрул-хан добавил:

— Для моего сына мы отправим стадо в триста жеребцов и сопровождение для гонца. Сто пятьдесят жеребцов черного цвета, а сто пятьдесят — белого.

Слуга подумал, что подобный подарок достоин настоящего принца, покинул прохладные богатые апартаменты старого Тогрул-хана.

Холодные зимние месяцы тот проводил в одном из крупных караитских городов. Его снова мучили боли в ногах, и он прихрамывал, когда бродил по небольшому дворцу. Ранее он принадлежал разорившемуся персидскому богачу. Тот обожал женщин и азартные игры. Дворец был построен из белого мрамора и отличался особой красотой. В зеленых садах со множеством цветов росли мощные деревья и тянулись к небу пальмы. В них были разбиты изумрудные пруды, над которыми висели белые мостки. Это были сады поэта! Шелковые навесы позволяли сидеть в тени даже в самый жаркий день, а в воздухе неумолчно звучало пение фонтанов и звонкий смех женщин из гарема. Тогрул-хан обожал черных пушистых котов и мохнатых серых «персов». Они бегали повсюду, и за ними тщательно ухаживали рабы. Один из таких котов, огромный и серый, как мягкое облачко, лежал у ног Тогрула, пока старый хан восседал на шелковых подушках в своей прохладной комнате. Старые высохшие ноги хана покрывали меха и шерстяные покрывала и рядом отдавала тепло жаровня. Слуга время от времени бросал туда горсти мирра и других благовоний. Комната была большой и светлой, белые и черные мраморные квадраты узором покрывали пол, давали тусклый отблеск. За ханским ложем выстроились колонны из белого камня, воссоздавая старую греческую элегантность. Колоннаду освещало солнце, его свет превращался в пронзительно яркий золотой занавес, сквозь который просвечивало насыщенное синее небо. Старик, сидя на подушках, видел вершины зеленых деревьев, ему нравилось наблюдать за тем, как они покачиваются и блестят на солнце от движения ветерка, слышать доносившийся веселый смех резвившихся в саду женщин.

Помещения отделялись друг от друга плотными занавесями из алого шелка с золотыми кистями. За спиной хана стояла красивая темнокожая рабыня. В гибкой руке у нее был зажат огромный веер из страусовых перьев, и она плавно им покачивала, чтобы дым из жаровни и мухи не досаждали ее хозяину. На гладком мраморном полу в такт ее движениям покачивалось отражение девушки, слегка поблескивали драгоценные камни, которыми была украшена ее прозрачная одежда. Иногда она двигала ногой, и тогда нежно позвякивали маленькие золотые колокольчики на лодыжках.

Комнату заполняли резные сундуки и тяжелые столики из тика, мягкие диваны, крытые шелком, и поставцы из слоновой кости и черного дерева. На одной из мраморных стен висел любимый крест Тогрул-хана. Огромный, из золота, с вычурной резьбой. Сегодня он чувствовал себя христианином, принимал богатого епископа-несторианца, обсуждал с ним положение тех своих подданных, которые исповедовали религию несторианцев, хотя только вчера во время визита одного мелкого султана оставался преданным сыном ислама. Тогрул-хан вспомнил, что и завтра ему снова придется быть мусульманином, потому что прибудут первые посланцы калифа Бухар, чтобы окончательно договориться о свадьбе Азары, которая должна состояться через четыре недели. Тогрул приказал бронзовой рабыне задвинуть алый занавес, отделявший его от колоннады, поскольку направление ветерка изменилось, потянуло прохладой на его лысый пожелтевший череп. Рабыня повиновалась, он откинулся на подушки и углубился в размышления.

Наконец Тогрул хлопнул в ладоши, и звук получился сухой и нетерпеливый. В покои вошел и коснулся головой пола у ног старика огромный, жирный, обнаженный до пояса евнух. На серебряном поясе у него болтался кривой кинжал.

— Пусть мой сын Талиф придет ко мне!

Талиф был старшим и любимым сыном Тогрула, первенцем главной и любимой его жены. Талиф вошел в покои отца. Это был высокий, сухощавый, молодой темнокожий человек с узкой головой, покрытой гладкими волосами. Он имел хитрое лицо священника и считал себя великим поэтом, заимствуя для своих сочинений строки из поэзии Омара Хайяма.[9] Наряд Талифа был изысканным и немного женственным, а руки его украшало огромное количество колец. Он не страдал от излишней стыдливости и был очень злым и весьма хитрым и увертливым. Тогрул-хан прощал ему поэзию и наряды, сын нравился отцу своей жадностью и проницательностью. Старик, как ни старался, никогда не мог его обмануть.

Тогрул знаком приказал сыну, чтобы тот сел, и даже сам налил ему в хрустальный бокал приправленного специями вина. Пока сын пил, старик любовался им. Ему нравилось его темное узкое лицо, живые, бегающие, черные, глубоко запавшие в глазницы глаза и узкий лоб. На впалых щеках Талифа пролегли глубокие морщины, делавшие его лицо более умным и сдержанным. Казалось, что он перенес сильные страдания. Даже когда ему было хорошо, его тонкие губы постоянно кривились в жестокой циничной ухмылке.

В полумраке на его пальцах сверкали бесчисленные кольца, а в просвете широких рукавов сверкали драгоценные браслеты. Но отец все прощал сыну за то, что у юноши за поясом торчал кинжал, с которым он умел обращаться.

— Чем ты занимаешься? Играешь с женщинами или, как всегда, пописываешь стихи? — поинтересовался любящий папаша.

— Нет, я наслаждался омовением.

Тогрул громко втянул в себя воздух и состроил гримаску:

— Ха! Поэтому тут так несет розовым маслом! Почему бы тебе иногда не воспользоваться ароматом вербены? Мне этот аромат нравится гораздо больше.

Талиф пожал плечами.

— Я предпочитаю розовое масло.

— Азаре нравится запах фиалок. Развратные женщины любят запах розы, и хорошо, что Азара предпочитает фиалки.

Талиф зевнул.

— Ты позвал меня сюда, чтобы обсудить предпочтения в ароматах моей сестры и напомнить о ее чистоте и невинности?

— Видишь ли, Азара некоторым образом связана с моим сообщением. Ты можешь прочитать письмо, присланное мне Темуджином — варваром и потным вонючим батыром степей!

Талиф, прочитав письмо, расхохотался.

— Хочешь знать, что я думаю по этому поводу? Это животное из Гоби снисходительно к тебе относится…

Тогрул не стал возмущаться, а только улыбнулся, будто все его забавляло.

— Я тоже так подумал. Ты бы его видел! Ты не смог бы пережить его вонь! Если бы он принял ароматную ванну, от него все равно продолжало нести лошадьми, навозом, кислым молоком и подмышками немытых грязных женщин. Но в нем есть нечто особенное. В нем есть великолепие сильных хищных животных, которые бродят по пустыням и прячутся среди скалистых ущелий. У него поразительные глаза цвета нефрита, а волосы — рыжие, как закатные лучи солнца. Его голос, как ни странно, завораживает, если даже ты относишься к нему с презрением.

Талиф поднял брови.

— Но ему удалось обеспечить безопасность караванов, и в результате этого ты стал вдвое богаче. Мои друзья мне рассказывают, что их отцы боятся его. Судя по тому, что пишет этот варвар, среди разрозненных орд он стал настоящим лидером. — Талиф скривил губы. — Ха! Эти орды! Там не люди, а дикие звери! Когда-то у меня было желание навестить их и ощутить на своем лице резкие ветра пустыни, а потом сочинить поэму, которой люди станут восхищаться многие века.

Тогрул захохотал.

— Если пожелаешь исполнить это желание, тебе надо будет заткнуть покрепче нос. Могу сказать только одно: от Темуджина воняет не сильнее, чем от вчерашнего султана. Мне хотелось, чтобы ты его увидел, но, конечно, на безопасном расстоянии.

Талиф ждал продолжения беседы, глядя на отца. Тот вздохнул.

— Я пытался решить — убивать его или нет. Ты — умный человек и сразу понял, что он из себя представляет. Он и дальше будет идти в гору. Может быть, со временем он подчинит Гоби. Что тогда случится? Я ему помогал и то же самое делали мои друзья в надежде, что он позаботится о наших караванах. Но остановится ли он только на пустыне и степях?

— Я так не думаю, — холодно заметил Талиф. — Ты можешь тайно восстанавливать против него более мелких ханов, и тогда ему придется защищать себя. Никогда не позволяй ему окрепнуть, сила должна быть всегда на твоей стороне. Правитель должен оставаться осторожным и принимать такие решения, которые вовремя остановят того, кто захочет взять себе больше власти, чем ему позволено, однако так его можно ослабить, что он не сможет приносить дары правителю. Борясь с врагами, которых тайно подпитывает правитель, он может стать чересчур сильным, превратиться в сильного покорителя степей. Ты должен быть очень осторожным, отец. Возможно, надо сделать так, чтобы мелкие степные правители заключили соглашение? Если их объединит власть и знамя правителя, с их помощью можно защищаться и добиваться успехов.

Тогрул покачал головой.

— Ты плохо знаком с этими дикими ордами! Они не могут объединиться и жить в мире. Они подчиняются насилию. Тот станет их настоящим правителем, кто с помощью силы и власти соберет эти орды. И тогда нам, горожанам, будет нужно их опасаться. Помни, мы имеем дела с варварами.

— Все дело в выгоде, — заметил Талиф. — Почему бы не сообщить Темуджину, что ты доволен тем, что он уже проделал и что ему пора немного отдохнуть? Возможно, ему стоит больше времени проводить с женщинами? Обещай ему, что он останется правителем Северного Гоби, но если он попытается расширить свои владения, ты ему помогать не будешь. Вероятно, стоит недовольно намекнуть ему, что тебе будет неприятно, если он не подчинится и продолжит покорять земли и людей, он должен знать, что, ослушавшись, лишится любой твоей поддержки.

Тогрул с восхищением посмотрел на сына.

— Ты очень проницателен, Талиф. А как насчет горожан и купцов? Станут ли они меня в этом поддерживать? Не захотят ли из зависти или вражды к нам поддержать Темуджина, если я отвернусь от него? Как их убедить в том, что его победы всем нам опасны?

— Отец мой, тут я ничем не могу тебе помочь, — честно ответил Талиф. — Жирные торговцы и купцы ничего не видят дальше собственного носа. Они походят на перекормленных баранов, с заплывшими глазами, думают только о своих доходах. Они будут поддерживать тех, кто им пообещает, что доходы будут и впредь поступать к ним. Многие из этих людей тебя ненавидят и будут иметь дело с вонючим Темуджином, позволят ему захватывать караваны и делиться с ним добычей. Торговцы ничего не хотят знать о чести.

Маленькие глазки Тогрула заблестели, и он молча с сыном переглянулся. Талиф захохотал и покачал головой.

— Боюсь, что ничего не поможет, отец. Если предложить Темуджину, чтобы он грабил караваны для тебя — он тоже придет к тому же выводу. У меня промелькнула мысль, что он не станет ссориться с твоими противниками. Он постарается придумать еще что-либо. Этого я и боюсь. Но о чем это я? — удивился Талиф. — Наши города хорошо укреплены, а воины прекрасно подготовлены. А он не сможет обрести силу, у него для этого нет опыта, — он нервно прикусил губы.

— Мне кажется, что тебе лучше продолжать делать ему богатые подарки и тем крепче привязать его к себе, — сказал Талиф после долгого молчания. — Мы можем заглянуть в будущее, но кто знает, дано ли это Темуджину. Знают ли сильные животные о своей силе? Их с помощью хитрой ласки и хорошей кормежки всегда можно подчинить себе.

Отец промолчал, и Талиф задумчиво на него посмотрел.

— Ты его ненавидишь, не так ли, отец?

На морщинистом личике Тогрула расплылась злобная и одновременно испуганная улыбка.

— Ты слишком увлекся, — произнес он. — Однако после разговора с тобой мне стало ясно, что убивать Темуджина не стоит, потому что тогда никто не станет защищать наши караваны от набегов. Я подумал — не стоит ли его пригласить на свадьбу Азары? Тогда тебе представится случай как следует его узнать.

Талиф сделал вид, что сильно испугался.

— Тебе известно, что я не переношу вонючих людей! Не позволяй ему жить во дворце, а поставь для него шатер за пределами наших дворцовых садов, — Талиф насмешливо расхохотался. — Какие же мы странные! У нас имеется огромное войско, за нами стоит великая империя — Китай с легионами воинов. А мы размышляем о варваре. Вероятно, мне все-таки стоит познакомиться с этим Темуджином.

На следующий день посланцы Темуджина отправились домой с богатыми подарками и вежливым письмом, в котором его приглашали принять участие в свадебной церемонии.

Тогрул-хан посмеялся над своими вымышленными страхами.

— Гоби столь обширна, что никто не в состоянии ее полностью подчинить себе. Это не сможет сделать ни один человек за всю свою жизнь. Если бы даже ему удалось это сделать, то какой вождь варваров посмел бы мечтать о том, чтобы напасть на могущественный Китай и сильно укрепленные туркменские города? Его раздавят, как надоедливую букашку. Я уже старый и немощный человек, но тем не менее я продолжаю мечтать и раздумывать над тем, что бы я стал делать, если бы всемогущий Бог дал бы мне огромное войско.

Старику Тогрул-хану пришлось смириться с мыслью о том, что придется отложить тот день, когда он сможет расправиться с Темуджином. Но, решил хан, это произойдет не из-за страха, а потому что он его ненавидит.

— Мы даем тем, кого мы ненавидим, сильнейшее оружие, и сами начинаем их бояться, — размышлял старик. — Но в конце концов нам удается их истребить.

В один из дней у Темуджина появилось сразу два повода для радости и веселья: самый главный — Борте родила сына, а второй повод — прибытие гонцов с подарками от Тогрул-хана.

На рассвете Оэлун разбудила Темуджина и сказала, что его жена родила сына.

Темуджин вскочил с криком радости, набросив на плечи меховую накидку, выбежал из юрты навстречу первым лучам наступающего утра. Собаки заволновались и подняли лай. Темуджин ворвался в юрту жены. Там толпились помогавшие ей разродиться женщины. Борте без сил лежала на ложе и смотрела, как служанка протирала маслом тельце брыкающегося младенца. При свете жирно коптящих светильников Темуджин взглянул на малыша и увидел сердитое красное личико, крупную круглую голову, покрытую влажными черными волосами, и широкую грудку будущего воина. Он подумал: «Это мой сын или его отец — другой мужчина?» Темуджин понимал, что это ему никогда не будет известно. Однако ответ на этот вопрос его почему-то сейчас не волновал. Борте родила ребенка, и, возможно, он был зачат от его семени. Младенец был сильным, а этого уже достаточно для монголов, всегда желавших иметь побольше детей.

Темуджин выхватил ребенка из рук служанки и с восхищением уставился на него. Малыш прекратил вопли и жалко заскулил. Он ничего не соображал и не видел, словно новорожденный котенок, но Темуджин был уверен, что он его узнал.

— Как мы назовем моего сына? — воскликнул Темуджин.

Служанки обменялись знающими взглядами и промолчали, а Борте довольно улыбалась. Неожиданно заговорила Оэлун, стоявшая за спиной сына. Все вздрогнули от ее решительного голоса. Никто не видел, как она очутилась в юрте.

— Назови его Джучи! — воскликнула мать.

Джучи — Человек под Подозрением! Человек, за Которым Тенью Следуют Сомнения!

Все уставились на Оэлун, которая казалась удивительно высокой и гневной. Ее лицо побелело от возмущения и презрения, а глаза сверкали. Борте приглушенно заскулила и отвернулась к стене. Служанки опустили головы. Новорожденный извивался в руках Темуджина, а тот не сводил пристального взгляда с матери, светильник освещал его глаза, зеленые, как сочная трава.

— Пусть он будет Джучи, — ответил тихим голосом Темуджин.

Он положил младенца рядом с Борте, та, словно защищая сына, обняла его. Оэлун прерывисто дышала и, казалось, находила в этой сцене крайнее удовольствие. Она отошла в сторону, и на ее лице мелькнула злобная усмешка. Темуджин коснулся губами влажного выпуклого лба Борте, к которому, как у младенца, прилипли темные волосы.

— Жена моя, хорошо ухаживай за моим сыном, — произнес он и, не взглянув на мать, покинул юрту.

Служанки снова захлопотали вокруг роженицы и ее дитя. Оэлун стояла в стороне. Она прижала руки к груди, чтобы облегчить страшную боль. Глаза ее потемнели, и все краски жизни оставили лицо, оно было холодным и белым. Она подождала, пока женщины не покинули юрту, а потом приблизилась к ложу Борте. Мать и жена Темуджина долго безмолвно смотрели друг на друга. Борте слегка улыбалась. Ей удалось победить властную Оэлун. В ее улыбке можно было различить нечто неприятное и властное. Оэлун и не думала улыбаться, и ее потрескавшиеся губы были бледны. Она взяла на руки ребенка и стала внимательно его разглядывать, и в ее взгляде мелькнула грусть.

— Мой внук — красивый мальчик, — сказала Оэлун.

Борте не могла радоваться горькому признанию вины со стороны гордой Оэлун.

Когда Темуджин возвращался от Борте, он сразу увидел шумящих у его юрты гонцов и прибывший вместе с ними табун из трех сотен коней.

Воины, женщины и дети, пастухи и подпаски выбегали из юрт и громко восхищались подарками и радовались прибытию гонцов. Подарок действительно был великолепный. Темуджин, увидев серебряную корзину, полную монет, завопил от радости. Он приказал, чтобы к нему срочно явился Джамуха, и отправился в свою юрту, разворачивая по пути послание Тогрул-хана.

К этому времени солнце превратилось в огненный шар на светло-синем небе. Кругом пылали костры. Наступили холода, и нужно было кочевать на зимние пастбища. Над закругленными крышами темных юрт стелился низкий дым, плотный, как облако.

Сдержанный и спокойный Джамуха явился незамедлительно. Темуджин, громко чавкая, завтракал и жестом пригласил Джамуху разделить с ним трапезу. Слуга раскладывал горячее просо по чашкам и заливал его молоком, а потом подал серебряное блюдо с только что отваренной еще дымящейся бараниной.

Передав пергамент Джамухе, Темуджин нетерпеливо ждал, когда тот начнет читать.

А Джамуха, проскользив взглядом по пергаменту, как-то странно взглянул на Темуджина, а потом неожиданно произнес:

— Мне сказали, что у тебя родился сын.

Темуджин вздрогнул. Он, кажется, уже позабыл об этом событии и смущенно улыбнулся.

— Да, да! — торопливо промолвил он и, чтобы скрыть смущение, показал на пергамент рукой, в которой был зажат огромный кус баранины, и приказал: — Читай!

— Позволь мне тебя поздравить, — сказал Джамуха.

— Что? — удивленно уставился на друга Темуджин.

Мгновение он думал о том, какие же поразительные новости содержались в послании, если даже сдержанный Джамуха счел нужным его поздравить, лицо его засияло, но потом он понял, что друг поздравлял его с рождением сына. Темуджин покраснел и громко расхохотался.

— Он — хороший мальчишка. — И снова захохотал.

Джамуха волновался за Темуджина, а сейчас облегченно рассмеялся. Они оба хохотали, как хохочут друзья, хорошо понимающие друг друга.

— Я его назвал Джучи, Человек, за Которым Тенью Следуют Сомнения, — сказал Темуджин.

Джамуха стал серьезным, а потом широко ухмыльнулся и подумал, что совершенно не понимает Темуджина, и от этой мысли у него стало грустно на душе.

— Читай же послание! — воскликнул Темуджин. — А то я лопну от любопытства!

Джамуха начал читать ровным невыразительным голосом.

Темуджин, продолжая энергично жевать, кивнул, а потом невнятно промолвил:

— Старая задница! Когда мужчина не может наслаждаться мягким шелковым женским телом, он пытается найти радость, копя золото! Пусть он его получит!

Джамуха недовольно нахмурился, но продолжил чтение ровным голосом:

— Ха! — фыркнул Темуджин и громко выплюнул кость. — Ничего себе слава! Ее будет воспевать хриплым тонким голосом евнух! — Он подхватил еще один кусок жирного мяса и потряс им перед лицом Джамухи. — Ты знаешь, о чем я думаю? Я считаю, что когда-нибудь мне стоит от души вздуть этих купчишек!

Джамуха вздохнул.

— Ты хочешь выслушать послание до конца или нет?

— Давай, читай, — пожал плечами Темуджин.

Джамуха с отвращением раздувал изящные ноздри.

Джамуха укоризненно взглянул на чавкающего Темуджина.

— Ишь, как заговорил, лукавый старик, — усмехнулся Темуджин, воспользовавшись тем, что Джамуха замолчал.

— Я не думаю, чтобы Тогрул-хан лукавил! — холодно заявил Джамуха. — Он тебе действительно благодарен. Кроме того, — зло добавил анда, — ты перебил множество народа, чтобы караваны честных купцов не пострадали. — Пергамент зашуршал в дрожащих руках анды, но Джамуха, собрав силы, продолжил:

Джамуха остановился и ждал, как отреагирует Темуджин, но тот молчал, и его лицо оставалось бесстрастным. Он застыл, не прожевав мяса, превратившись в статую, а его блестящие глаза синели, как самый яркий лазурит. Наконец он отвернулся и выплюнул мясо на пол. Тишина стала напряженной. Темуджин прихватил нижнюю губу белыми зубами и по воинственно выдвинутому вперед подбородку потекла струйка крови. На шее выступили набухшие вены.

Джамуха, видя как изменился анда, перепугался:

— Темуджин? Почему ты так взволнован?

Темуджин медленно повернул к нему лицо. Он был очень бледен, но тем не менее улыбался, а глаза сверкали. Вслух Темуджин спокойно сказал:

— Мы отправимся на эту свадьбу. Есть еще что-нибудь в послании?

Джамуха ответил не сразу, просмотрел оставшиеся непрочитанными строки и сообщил:

— Нет, там больше нет ничего интересного. Он лишь повторяет, как он тебя любит и ценит. Он тебя благодарит и желает снова тебя увидеть.

Темуджин налил вина и жадно его выпил, потом наполнил и выпил еще раз, а затем поднялся на ноги.

— Конечно, мы обязательно будем присутствовать на этой свадьбе!

К отъезду все было готово уже на следующий день после громкого пира, устроенного по случаю рождения ханского сына. Темуджин здорово напился, и его беспамятного притащили в юрту, однако на следующий день он выглядел бодрым и, казалось, не страдал от перепоя.

Темуджин посоветовался со своими нойонами и нокудами, но всем было понятно, что этот совет — всего лишь формальность, так как Темуджин всегда принимал решения самостоятельно.

С собой он собирался взять Шепе Нойона и Касара. Вместо себя он оставлял Джамуху, и тому должен был помогать править Субодай. Темуджин брал с собой нескольких нокудов и отряд избранных воинов. Казалось, он сильно торопится, отдавал распоряжения громким уверенным голосом и всех подгонял. Иногда он казался погруженным в грустные размышления, а потом делался раздражительным.

Кюрелен сказал:

— Как странно, что ты оставляешь вместо себя Джамуху. Ты же знаешь, что он не понимает людей и не способен ими управлять.

— Это самое малое, что я могу для него сделать, — пожал плечами Темуджин.

Это замечание Кюрелена поразило, но он ничего не сказал.

— Кроме того, — добавил Темуджин, — здесь остается Субодай и большинство нокудов, а Джамухе отведено лишь почетное место, но я приказал, чтобы его никто не принимал всерьез. К нему все должны относиться с почтением, как к моему представителю. Субодай — похитрее, а нокуды прекрасно во всем разбираются. Джамуха никогда ни о чем не догадается.

Кюрелен улыбнулся. Темуджин щедро раздал все серебро, присланное ему Тогрулом. Борте достался отрез серебряной парчи. Кюрелен получил большую часть подношения и смог выбрать для себя лучших среди белых коней. Сейчас Кюрелен начал размышлять над этой щедростью. Он отвлекся от разговора с племянником и вдруг услышал его голос:

— Кроме того, Джамуха никогда не станет прислушиваться к советам Кокчу.

Затем Темуджин отправился к шаману, который сильно разжирел за последнее время. У него появилось несколько помощников, которых он убедил в собственной святости и силе, и они помогали ему в претворении мистических обрядов. Его юрта была такой же большой, как и юрта Темуджина, но в ней было огромное множество красивых и дорогих вещей. Его женщины были очаровательны и одевались в весьма дорогие одежды из шелка и вышитой шерсти. Его сундуки были заполнены волшебными сокровищами. Шаман принял Темуджина уважительно и церемонно.

Темуджин заговорил без всяческих предисловий:

— Занимайся своими богами, а умные люди пусть вершат земные дела. Ты меня понял, Кокчу?!

Шаман сделал вид, что весьма удивлен, а потом, увидев, как Темуджин усмехается, притворился, что жутко обижен.

— Батыр, ты мне не доверяешь! — грустно заявил он.

Темуджин захохотал.

— Если правитель поверит такому, как ты, священнику, ему будет впору искать поблизости убийцу! — Он стукнул Кокчу по жирной груди. — Запомни, шаман, — никаких уловок.

Темуджин был возбужден, и вскоре его настроение передалось всему огромному лагерю. Обычный шум превратился в постоянный рокот, все пытались перекричать друг друга. Дисциплина в лагере Темуджина всегда была строгой, и нокуды по очереди являлись к нему, чтобы получить задание, и уходили, освобождая место для других начальников. Субодай, явившись в юрту, внимательно выслушивал Темуджина. Красивое его лицо было серьезным, и он не сводил взгляда с лица Темуджина. Ночью ожидалась полная луна, и Темуджин решил уехать в сумерках.

Джамуха пришел последним и казался взволнованным.

— Темуджин, нам следовало откочевать к зимним пастбищам много дней назад, — обратился он к анде, — но теперь нам придется ждать твоего возвращения. Неизвестно, сколько времени ты будешь отсутствовать. Нашим людям придется нелегко.

— Я так не думаю. У нас заготовлено много продовольствия, конечно, стада не нагуляли много жира, но все изменится после моего возвращения. Кроме того, этой дорогой должны проследовать три каравана из Самарканда, я обещал им обеспечить охрану. Не забудь сначала получить с них плату, а потом уже помогай.

Джамуха ничего не сказал. Казалось, он волнуется все сильнее. Темуджин, глядя на него, не переставал улыбаться.

— Ты не боишься мне доверять? — с горечью спросил Джамуха.

Темуджин внимательно взглянул на него, а потом расхохотался, шутя ударил Джамуху в живот крепко сжатым кулаком:

— Прекрати ныть, Джамуха!

Тот сильно покраснел, а Темуджин, лицо которого стало очень жестоким, продолжал пристально смотреть на друга, он собирался еще что-то добавить, но передумал, а только легко коснулся руки анды и заявил, что у него еще очень много дел.

Джамуха, покинув юрту, стал размышлять об истинной причине, по которой Темуджин принял приглашение Тогрул-хана. Сейчас после тяжело доставшейся победы Темуджину не следовало бы покидать свою орду, к тому же неподходящим для этого было и время года. Его также поразило состояние анды, которое тот пытался скрывать за небрежными смешками и подробными приказаниями. Всех остальных могло обмануть внешнее спокойствие Темуджина, но только не Джамуху. Под этим покровом скрывалось дикое напряжение и сумасшествие. Джамуха теперь вспомнил пиршество, где внезапно у него сильно забилось сердце, ведь в тот раз Темуджин открыто и без стыда проявил свое желание завладеть дочерью Тогрул-хана. «Постой, постой!» — едва не вскрикнул Джамуха, который сразу вспомнил, как вчера, когда он читал анде послание от Тогрул-хана, сильно побледнел Темуджин. Это случилось, когда он выслушал приглашение Тогрул-хана на свадьбу дочери. «Мы обязательно побываем на этой знаменитой свадьбе!» — сказал он вчера.

Джамуха резко откинул голову и громко вскрикнул от догадки: эта глупая поездка была связана с красотой женщины, которую Темуджин видел всего лишь раз! Какую глупость он задумал? Что он собирается делать?

Джамухе стало страшно, так как он решил, что во время этого визита Темуджин может оказаться в ужасной опасности. Какое-то предчувствие позволяло ему услышать истинную угрозу в сладеньком старческом голоске Тогрул-хана. Сейчас Темуджин собирался рисковать существованием и безопасностью своего племени, своей жизнью и жизнью своих друзей из-за какого-то глупого и, возможно, невыполнимого дела. Джамуха прекрасно знал своего друга и понимал, что его никто не остановит, ни мольбы, ни советы или разумные доводы. Неужели он собирался умыкнуть Азару прямо из-под носа ее отца и огромной и хорошо обученной охраны? Нет, на это не пойдет даже Темуджин. Но что тогда?

Джамуха бегом отправился искать Темуджина. На землю пали сине-оранжевые сумерки, и по земле стелились розовые, желто-коричневые тени. На востоке вдалеке вилось облако плотной пыли. Темуджин уже покинул лагерь. Джамуха уставился на пыльное облако, в горле его пересохло и подступила тошнота. Сердце его сжалось. Он развернулся и отправился к Кюрелену.

Калека ел. Преданная Шасса за годы превратилась в толстую женщину с огромной грудью, седыми волосами и круглым спокойным лицом. Шасса наблюдала, как Кюрелен наслаждается едой, с довольной улыбкой матери, и нахмурилась, когда в юрту вошел взволнованный Джамуха. Кюрелен предложил ему выпить вина, но гость отказался. Он сурово взглянул на Шассу, которая наполнила кубок. Кюрелен, улыбаясь, потрепал ее по щеке.

— Достаточно, Шасса, оставь нас одних.

Женщина, ворча, вышла из юрты.

— Чем ты взволнован, Джамуха? Что тебя так расстроило? — спросил Кюрелен, когда она ушла.

Кюрелен превратился в настоящего изможденного и согнутого от времени старика. Его прямые черные волосы поседели, и желтоватая кожа плотно обтянула череп. Но черные глаза оставались живыми и хитрыми, как в молодости.

Джамуха сказал:

— Не знаю, чем ты мне можешь помочь, но я должен тебе рассказать правду. Темуджин околдован дочерью старика Тогрул-хана. Когда мы были у него, анда не скрывал своей страсти. Вчера я прочитал ему послание Тогрула, хан пригласил его на свадьбу дочери с калифом Бухары.

Кюрелен нахмурился:

— Если я не ошибаюсь, Темуджин постоянно кем-то увлекается, у него гарем, которому мог бы позавидовать и сам Тогрул. Не вижу причины для волнений.

Джамуха упрямо продолжал:

— Когда я читал ему послание, он вдруг побелел, а в глазах засверкали молнии раздражения и злобы. Он походил на бешеного зверя, который изо всех сил пытается скрыть свою ярость. Я уверен, что он отправился туда, чтобы похитить девушку.

Кюрелен равнодушно молчал, с безразличием смотрел на Джамуху.

— Разве ты ничего не понял? — раздраженно закричал Джамуха. — Тогрул-хан — властитель караитов! У калифа Бухары огромное войско. У него под пятой сотни городов, бесконечная власть и богатство! Если этих людей попытаться обидеть, они станут беспощадными врагами мелкого варвара-вождя, у которого мало воинов и полно голодных женщин и вопящих детей! Темуджина убьют, а нас уничтожат так же легко, как человек растаптывает муравейник! Тогрул-хану стоит только отдать приказ, и через день мы захлебнемся в собственной крови. На нас обрушатся все народы Гоби, как волны моря! Все, что нам удалось завоевать, заплатив дань страданиями и лишениями, страшной болью и усилиями, будет потеряно из-за мягкого женского тела и похоти Темуджина!

Кюрелен отвернулся от Джамухи и задумчиво уставился в опустевший кубок. В юрте стояла тишина, прерываемая хриплым дыханием Джамухи. Кюрелен взял ломоть лепешки, обмакнул его в подливу, запихнул в рот и начал пережевывать, а затем медленно повернулся к Джамухе. В его глазах нельзя было ничего прочитать, но они странно заблистали. Кюрелен заговорил очень тихо:

— Джамуха Сечен, Темуджин на время оставил тебя на своем месте, и все станут повиноваться твоим приказам. Ты можешь приказать, чтобы мы немедленно отправились на зимние пастбища. Если мы выйдем туда сразу и будем быстро двигаться, то к рассвету мы окажемся далеко отсюда. Нас будет сложно достать, если Темуджин совершит… роковую ошибку… Нас на самом деле будет сложно найти. — Он продолжил еще тише: — Джамуха Сечен, в твоих руках бразды власти.

Тишина обрушилась на них, подобно свету молнии, а потом страшные раскаты грома заполнили юрту. Глаза Кюрелена сверкали огнем, когда он смотрел на бледное лицо Джамухи. Он увидел, как у Джамухи начали кривиться бледные губы.

Кюрелен, хороший знаток людей, немного наклонился вперед, чтобы лучше разглядеть молодого человека в полумраке юрты, и слегка улыбнулся. Кюрелен был мудрым, хитрым, умел наблюдать и сопоставлять увиденное. «Я не ошибся! — подумал он. — В груди этого бледного и внешне спокойного человека ярким пламенем пылает сумасшедшая жажда власти! Эта холодная душа хотела бы отомстить миру нормальных людей с горячей кровью».

Неожиданно Джамуха вскочил, как от невидимой боли. Он повернулся спиной к Кюрелену, не желая видеть в глазах мудреца отражение своей обнаженной страсти. Джамухе, чтобы устоять, пришлось прислониться к тяжелому резному сундуку, и он низко склонил голову на грудь.

Кюрелен погрузился в тяжкие думы, а потом его тонкое лицо осветила веселая усмешка. Он спрашивал себя: «Осмелится ли Джамуха в порыве страсти найти какое-нибудь извинение, чтобы последовать моему коварному совету? Ему всегда будут необходимы оправдания, этому сухому человеку без сил и мужской мощи, чтобы добиться исполнения страстного желания его жалкого и ненавистного сердца. У него никогда больше не будет подобного случая, и ему это прекрасно известно. Он должен выбирать между любовью и верностью, которые ничего ему не принесли, кроме унижения, горечи и зависти. Сейчас есть последняя возможность захватить то, о чем он мечтал по ночам, когда не мог спать от дикого желания достичь свою недостижимую цель».

Кюрелен всегда выше всего ценил конфликты, борьбу и волнения, происходящие в душе человека, он считал их интереснее тех, что существуют в реальном мире.

Он прекрасно понимал, как страдает от соблазна сейчас Джамуха, но не чувствовал к нему жалости, а только любопытство и удовлетворение тем, что оказался прав. Наконец он услышал глубокий, прерывистый вздох, Джамуха медленно повернулся к нему. Его бледное и унылое лицо было покрыто холодным потом. Он покачнулся и попытался ухватиться за сундук, чтобы не упасть, однако казался почти спокойным, а когда заговорил, у него был тихий и твердый голос.

— Кюрелен, возможно, твое предложение было бы самым подходящим для всех нас. Но так не должно случиться! Если Темуджин погибнет от своего безумия, мы погибнем вместе с ним. Если он умрет, для нас тоже не будет жизни. Он — наше сердце, а мы — его тело.

Кюрелен насмешливо улыбался и глядел на Джамуху со странной смесью презрения и уважения, а потом незаметно пожал плечами, налил в кубок вина и протянул его молодому человеку. Джамуха взял кубок — тот чуть не выскользнул из его онемевших пальцев. Джамуха трясущимися руками поднес кубок к бледным губам, быстро и с отчаянием выпил до дна, как человек, приговоренный к смерти, пьет отравленную жидкость. Все это время Кюрелен улыбался своей ненавистной кривой улыбкой.

Взяв из рук Джамухи пустой кубок, Кюрелен холодно промолвил:

— Перестань себя мучить и попытайся успокоиться! Ты думаешь об опасности, которую может навлечь на себя и свой народ Темуджин. Не цени его так низко, я уверен, что он обо всем этом подумал. Он любит риск, он властный человек, но он не глупец. Ты же со мной согласен?

Улыбаясь, он ждал ответа Джамухи. Но тот не мог отвечать и даже не замечал насмешки Кюрелена. Он кивнул.

— Темуджин любит женщин, но превыше всего он ставит себя и свою жизнь. Уверяю тебя, он вернется к нам целым и невредимым и не потеряет дружбу Тогрул-хана. Тебе не стоит волноваться!

Джамуха склонил голову. Казалось, у него больше не осталось сил. Он направился к выходу, но резко повернулся к Кюрелену и начал быстро говорить, как говорят люди, которые больше не могут выносить мучений души.

— Как мы можем вообще понять такого человека? Он нас не хочет понимать!

— Не обманывай себя, Джамуха, — рассмеялся Кюрелен. — Он нас понимает. Это мы не можем его понять.

Джамуха нелепо взмахнул рукой.

— Но кто может прочитать его думы? Мысли подобных ему людей… Они — жестокая тайна, без милосердия и жалости!

Кюрелен понял, что ледяное спокойствие души Джамухи разлетелось на крохотные осколки, и он стоял перед ним, будто обнаженный, был испуган и жутко страдал. Таким он никогда не представал ни перед одним человеком. На миг Кюрелену стало его жаль, и он грустно взглянул на Джамуху.

— Мы никогда не сможем понять других, если станем к ним подходить с собственными мерками. Если мы станем так делать, то все перепутается еще сильнее. Мы никогда не в состоянии понять других. Не пытайся понять Темуджина, иначе сойдешь с ума.

Джамуха плюхнулся рядом с Кюреленом — ноги отказывались его держать. Он должен был выговориться, иначе он просто потеряет рассудок от накопившихся в голове вопросов.

— Я не понимаю! Я ничего не могу понять! Я пытался понять его долгие годы, но передо мной стояло хохочущее лицо сумасшествия! Что я могу сделать?

Это был вопль отчаяния и просьба о помощи. Он смотрел на Кюрелена, моля о помощи, и ему было все равно, от кого он ее получит.

Кюрелен долго и пристально изучал его лицо, в его темном и не очень добром сердце проросли семена жалости, и он уже не чувствовал презрение к Джамухе и не пытался посмеяться над ним.

— Что ты хочешь? — спросил он тихо.

Джамуха не мог говорить. Он только с отчаянием смотрел на Кюрелена. Он прочитал понимание в глазах старика и уронил голову на грудь. Кюрелен ласково похлопал его по худому плечу. Джамуха пошевелился, а затем застыл.

— Ты, Джамуха, родился слишком поздно или… рано… Прежде люди искали утешения в стихах персидских поэтов. А те, кто родился чересчур рано для своего времени, от отчаяния лишают себя жизни! Ну а те, в ком намешано и то и другое, отправляются в Китай. Китай — это мир будущего… Если только людям удастся выжить…

Не поднимая головы, тусклым голосом Джамуха спросил:

— И что же такое Китай?

Кюрелен ему не ответил, а открыл один из сундуков. Он вытащил из сундука перевязанный золотой лентой манускрипт, тот сухо похрустывал, когда Кюрелен начал его разворачивать. Старик ближе подтянул табурет со стоящим на нем серебряным светильником. А потом медленно начал читать:

— Что же это значит?

— Когда все люди пожелают стать идеальными… Но им никогда не удастся этого достигнуть полностью. В том мире должны дарить достоинство и нежность, ровная доброта и хорошие знания и ученость, любовь с чувством гордости и достоинства, сильный мир и милосердие, огромная, как весь мир, незаносчивая мудрость и поразительные знания…

Кюрелен закончил читать и ожидал реакции Джамухи. Напрасно. Лицо его стало спокойным, как у человека, которому удалось задремать после страшной пережитой боли.

Когда Джамуха наконец его покинул, Кюрелен подумал: «Для Джамухи оказался потерянным весь мир. Но ему наконец удалось обрести собственную душу».

Джамуха был не единственным человеком, кто удивлялся тому, что Темуджин решил предпринять такое сложное путешествие, чтобы присутствовать на свадьбе дочери Тогрул-хана и калифа Бухары. Шепе Нойон представлял себе неприличные образы. Касар был просто удивлен, Шепе Нойон — испуган, но одновременно и восхищен и взволнован. Что намерен сделать Темуджин? На что надеется?

Сам Темуджин рассуждал о том же. Временами он себя ругал и смеялся над своей тягой к «золотой» девушке, его тянуло к ней, и он не мог бороться с этим. Приливы страсти к женщинам обычно были краткими, дикими и бурными, но теперь эта страсть станет самой бурной и непреодолимой из всех, что пришлось ему испытать. Чем ближе они приближались к городам караитов, тем сильнее он сходил с ума. Наконец его мысли, желания, стук сердца и биение пульса, его душа и даже само дыхание — все запуталось, подобно беспомощным мушкам в сети золотых волос Азары. Он ни о чем больше не мог думать. Темуджин напоминал человека, умирающего от жажды, который не замечает вокруг себя пустыни, долин и холмов и даже не ощущает самого себя, но мысленно его взор прикован к дальнему оазису. Он верил, что ему будет сопутствовать удача и она придет к нему в тот момент, когда будет необходимо действовать. Он никогда не обдумывал до мелочей детали будущих мероприятий.

Перед ним на холме расстилался город… Тысячи городов его жизни, сверкающих и прекрасных, но они тонули в нечеткой дымке, и этого было достаточно для него. Так будет всегда, когда он, вооруженный удачей, желанием и предвкушением обладания, захочет храбро пуститься вскачь за новыми приключениями, и только когда он оказывался у самых ворот, то начинал обдумывать последний решающий шаг. Таким образом он оберегал себя от лишних волнений и ко времени последней схватки оказывался свежим, упорным и готовым к действию. Все это позволяло ему действовать по вдохновению и использовать любые возникшие обстоятельства, которые нельзя было заранее предусмотреть. Позже историки писали, что он тщательно планировал каждую военную кампанию до самых мелких деталей. Это — неправда! Подобно остальным великим людям, он не мог себе представить отдаленное блестящее будущее. Он умел проводить молниеносные налеты и верил судьбе, ведущей его от победы к победе и с каждым шагом приближавшей к желанной цели. Темуджин вел жизнь, полную неожиданностей, не задумывался над тем, что его ждало утром, и действия этого человека всегда оставались сюрпризом и для его врагов.

Темуджин не представлял, что он станет делать по прибытии во дворец Тогрул-хана. Но он знал, что он должен повидать Азару, прижать к себе и обладать ею. Конечная цель оставалась в тумане, но он не сомневался, что сможет рассеять туман и обязательно достигнет нужной ему цели. То, что он еще не знает, как это сделает, его абсолютно не волновало. Судьба была капризной женщиной, обожающей безрассудных мужчин. Темуджин был не только безрассудным, но еще и очень наглым. Ему и в голову не приходило, что он может кому-то не понравиться!

Он ехал впереди своих нокудов и воинов, и его тяжелый коричневый плащ развевался на холодном ветру. На голове у него была шапка из лисьей шкуры, в руках он держал копье.

Он походил на заколдованного человека, упрямо идущего к своей цели, и его настроение подействовало на окружающих людей. Они стали мрачными и безрассудными и постоянно ссорились.

Мимо проследовало несколько караванов, и Темуджин обрадовался, узнав, что эти караваны находятся под защитой его людей и что они везли с собой подарки для него. Когда караванщики видели, что к ним направляются монголы, сначала жутко пугались, а затем начинали ликовать, узнав, кто эти дикие всадники. С монголами обращались, как с уважаемыми людьми, угощали на славу, изо всех сил стараясь им угодить, и даже кланялись им низко, как рабы.

Среди даров, которые Темуджин приказал переправить в основной лагерь, оказалось занятное ожерелье — на золотой цепочке были укреплены сверкающие диски из черного оникса, перемежающиеся с жемчугом, к ожерелью прилагался такой же браслет. Темуджин решил, что эти украшения напоминают ему об Азаре с черными глазами, золотыми волосами и мелкими белыми зубками.

Наконец Темуджин и его воины въехали в красивый город в разгар дня. Он раньше видел небольшие деревушки, но никогда не был в подобном городе. Когда он въехал через ворота, его поразили снующие люди, которых поистине было слишком много на узких извилистых улочках с вонючими сточными канавами и низкими белыми домиками с плоскими крышами и садиками. Темуджин смотрел по сторонам хитрым мрачным взглядом степняка-кочевника. Люди отступали к стенам, чтобы пропустить его и воинов, восхищались гордой посадкой, мечами и конями. У горожан вызывали насмешку дикость и вонь, исходившая от гордых сынов степей, но со временем они перестали обращать на степняков внимание, ведь почти каждую неделю в город прибывали всякие вожди, чтобы засвидетельствовать почтение и верность могущественному Тогрул-хану. Однако горожанам еще не приходилось видеть воина с таким чеканным лицом, зелеными глазами и рыжими волосами, как у Темуджина, и когда он проезжал мимо, все начали переговариваться.

Темуджин презирал горожан, они были для него воплощением непонятных и неприятных ему вещей, однако размеры города и встречавшиеся хорошо одетые люди удивляли. Он сразу понял, что выглядит в их глазах совсем не так, как ему хотелось, поэтому он мрачно нахмурился, уставился вперед, сделав вид, что всех презирает. Он поднял коня на дыбы и грубо заорал, когда внезапно из-за угла появились носилки с шелковыми занавесками и помешали его продвижению вперед. Через некоторое время он столкнулся с большой толпой евнухов, окруживших богатые носилки с задернутыми алыми занавесками, расшитыми золотыми полумесяцами. Перед носилками шли двое стройных юношей в алых шелковых одеждах, громко звоня в золотые колокольчики. Они двигались вперед уверенно и смело, и Темуджину пришлось отступить в сторону, сделав знак спутникам, чтобы они последовали его примеру. Когда носилки поравнялись с Темуджином, занавески немного раздвинулись и он увидел веселое красивое женское личико, белую кожу, черные глаза и пышные черные волосы, убранные в замысловатую прическу. Прозрачная вуаль на лице не скрывала черты лица женщины, которая лукаво улыбнулась молодому монголу. Он невольно ответил на ее улыбку, а потом долго провожал носилки взглядом, думая о том, кто же эта женщина.

К дворцовым воротам Темуджин прибыл в хорошем расположении духа.

Слуги хана, казалось, были поражены, так как не ожидали, что Темуджин прибудет с такой большой компанией. Надменный управляющий снисходительно заявил ему, что сам Темуджин и, возможно, его нойоны — Касар и Шепе Нойон — смогут поселиться в специальных апартаментах во дворце, а воинов разместят в других отдельных зданиях, приготовленных для них. Пока управляющий объяснял все это, нахально поглядывая на гостей, он не переставая морщил свой «нежный» нос и перебирал золотую цепочку, висевшую на груди.

Огромный двор был замощен квадратами из белого полированного камня, в отдалении виднелись кусты и пальмовые деревья, и в воздух поднимались сверкающие струи бесконечных фонтанов, а сам он был удивительно душистым от тысяч ароматных прекрасных цветов. За обширной площадью среди роскошных садов располагался сам дворец, великолепная сверкающая белая глыба. Темуджин, пораженный окружающей его красотой и роскошью, сильно разволновался, соскочил с коня и швырнул поводья прямо в лицо изнеженному управляющему. Другому слуге удалось их поймать, а управляющий отступил в сторону, открыто зажав нос белыми и тонкими пальцами. Шепе Нойон улыбнулся, но Касар просто кипел от ярости, он тоже соскочил на землю и положил руку на эфес меча.

В сопровождении управляющего они миновали белую стену и оказались вблизи дворца, потом шли по длинным белым коридорам, в арках которых висели синие, алые или желтые занавеси, поражавшие своим странным узором, сочетавшим кресты и полумесяцы и звезды. Темуджин не придал значения этому бесстыдному сочетанию символов двух непримиримых религий, лишь внимательного Шепе Нойона оно заинтриговало. Откуда-то доносились звонкий смех и мягкие женские голоса, звучала музыка. На гладком белом полу яркими пятнами смотрелись пестрые ковры. Воздух был пропитан очаровывающими и пьянящими запахами цветов, экзотических благовоний и пряностей. Многочисленные слуги сновали взад и вперед. Через каждые несколько шагов стояли в тюрбанах огромные жирные евнухи с голыми торсами. Они держали в толстых руках обнаженные мечи и стояли так неподвижно, что напоминали раскрашенные статуи. Их уши оттягивали большие золотые кольца, предплечья украшали широкие золотые браслеты, драгоценные камни унизывали пояса, перетягивающие их расшитые шелковые шаровары.

Казалось, евнухи вглядывались куда-то вдаль и совершенно не замечали Темуджина и его спутников, но он был уверен, что эти евнухи обладали удивительной способностью подглядывать и подслушивать.

И вот позади остались приглушенные голоса и смех женщин, управляющий остановился перед огромной аркой, откинул толстые шелковые занавеси с золотыми кистями, и Темуджин со спутниками очутились в красивой прохладной комнате с белыми стенами и полом, уставленными мягкими диванами и китайскими столиками. На стенах на небольшом расстоянии друг от друга красовались панели из расшитого алого шелка, а на полу лежали красочные пушистые небольшие коврики. Дальние арки открывали вид на сады, сверкающие на солнце изумрудной зеленью. Гостям были готовы служить трое слуг в алых шароварах и вышитых синих безрукавках.

Темуджин с громким возгласом удовольствия сорвал с головы шапку и швырнул ее на стол, а потом повалился на мягкий диван и вытянул ноги в грубых пропотевших и пропыленных сапогах из сыромятной кожи. Шепе Нойон уселся на другой диван и начал копаться в содержимом шкатулки для сладостей. Касар осторожно опустился на кучу шелковых мягких подушек. Слуги уже ставили на стол украшенные эмалью чаши с мясом, фруктами и мягчайшим белым хлебом. Они принесли чаши с водой и белые мягкие полотенца. Вода чудесно пахла — в ней плавали лепестки розы.

На столах уже стояли серебряные и хрустальные графины с вином.

Темуджин сел, почесывая голову, затем помыл руки, вытер их мягкой тканью и насмешливо сжал губы.

— Что за роскошь! — громко воскликнул он. — Нет ничего удивительного, что все горожане такие слабые!

Шепе Нойон высоко поднял брови, понимая, что таким образом Темуджин пытается произвести впечатление на слуг. Те не поднимали глаз, и по спокойному выражению лиц нельзя было догадаться, удалось ли Темуджину достичь желаемого результата.

У слуг легко дрожали ноздри, и все… Что касается Касара, он чувствовал себя ужасно, начал ворчать на слугу, предложившего ему чашу с водой, и резким жестом показал, чтобы тот его не тревожил. Шепе Нойон аккуратно вымыл руки и начал изящно прихлебывать вино из кубка и на его приятном молодом лице появлялись и пропадали ямочки.

— Я рожден для этой роскоши, — заметил он, протягивая слуге хрустальный кубок, чтобы тот его снова наполнил. — Я очень надеюсь, что тебе, батыр, удастся создать для нас подобные условия жизни.

Темуджин возмущенно заорал:

— Мне никогда не нравилась бабья роскошь.

Шепе внимательно взглянул на него и понял, что Темуджин высказал сущую правду.

— Мне дороже пустыня и постоянно дующие там ветра. Здесь каждый мужчина — евнух телом или душой. Но я обещаю, если ты, Шепе, хочешь, у тебя будут такие же дорогие и бесполезные вещи. Но, по правде сказать, мне непонятно твое желание. — Он расхохотался.

— А мне все это нравится, я предпочитаю лежать на мягкой кушетке, а не на земле, застеленной твердым войлоком. Я предпочитаю пить хорошее душистое вино, а не кумыс. Моему брюху приятно поглощать мягкий белый хлеб, а не черствые лепешки из грубо раздробленного проса. А еще… мне было бы приятно, если бы моего тела касались шуршащие изысканные шелка, а не грубая шерсть. Мне хотелось бы лечь с чисто вымытой и надушенной женщиной вместо дурно пахнущей степной девкой с грубой кожей. Конечно, горожанки не так откровенны в проявлении любви, как об этом болтают, но им известно множество разных возбуждающих уловок.

Темуджин пожал плечами.

— Шепе, если бы я не знал тебя так хорошо, то решил бы, что из тебя выйдет паршивый воин!

— Мой господин, — захохотал Шепе Нойон, — я не считаю, что человек будет плохим солдатом, если он предпочитает нюхать благовония, а не вдыхать откровенный смрад! Он может прекрасно сражаться, а после битвы отдохнуть под звуки чудесной музыки, и чтобы его ласкали нежные пальчики чистой и вкусно пахнущей женщины, а он в это время будет лежать на мягких шелковых подушках.

Касар больше не мог сдерживать свое раздражение.

— Я всегда буду любить открытые ветра, степные просторы, луну над головой и седло под головой! Ты меня слышишь?!

Темуджин расхаживал по комнате мягкой кошачьей походкой хищника. Тут он остановился рядом с братом и сильно хлопнул его рукой по плечу.

— Касар, брат, ты говоришь, как настоящий воин. Ты не то, что Шепе! — И он громко расхохотался.

Он снова развалился на кушетке и начал жадно есть. На высоком белом потолке отражались трепещущие тени деревьев, растущих снаружи. Волны музыки приплывали к ним на порывах легкого ветерка и издалека доносились взрывы женского смеха. Слуги бесшумно обслуживали гостей.

Занавески раздвинулись, появился евнух, он, низко кланяясь, обратился к Темуджину, который в этот момент громко причмокивал, попивая вино.

— Сын хана Талиф желает повидать вас, господин Темуджин, после того как вы отдохнете.

Темуджин сел на кушетку, вытирая губы о плечо, резко отбросил руку с полотенцем, которое осмелился ему вежливо предложить один из слуг.

— Ха! — сказал Темуджин, встал, потянулся, сильнее затянул пояс и пригладил непослушные рыжие волосы ладонями. Потом он взглянул на друзей и захохотал.

— Поешь, Шепе, а потом поспи. И ты тоже, Касар. А я иду к ханскому сынку.

Касар нахмурился и поднялся с подушек.

— Я пойду с тобой, батыр, чтобы защищать тебя. От этих горожан можно ожидать чего угодно.

Темуджин покачал головой:

— Нет, оставайся с Шепе и охраняй его, чтобы он не отправился на поиски какой-либо красотки и не нарушил доброе к нам отношение старика. Нет, Касар, я отправлюсь один, и не спорь со мной.

Он последовал за пышущим презрением евнухом, оставив в апартаментах возмущенного Касара, шел по петляющим коридорам, потом поднялись по широкой белой лестнице. Евнух остановился у огромной арки и откинул занавески.

Темуджин оказался в роскошных апартаментах, заполненных драгоценными изделиями китайских и персидских мастеров. В центре зала бил фонтан — из пасти зеленого, украшенного драгоценными камнями дракона лилась ароматная влага, рядом располагался отделанный мрамором бассейн, на поверхности воды плавали белые водяные лилии, словно вылепленные из алебастра. Стены зала были облицованы роскошными персидскими изразцами с забавными и неприличными изображениями, исполненными в ярких, сочных красках. Рисунки были одновременно изысканными и вызывающими смущение и интерес. Изваянный античным скульптором бронзовый конь, вставший на дыбы, стоял на мраморном пьедестале. На других подставках стояли статуэтки, изображавшие прежних правителей Персии, великолепно раскрашенные и покрытые глазурью.

Казалось, в комнате собрано огромное количество драгоценностей, ярких и многоцветных, взгляд выделял сочные оттенки эмали, блеск изразцов и изысканные узоры ковров.

Занавеси были настолько искусно задрапированы, что из комнаты, как картину в роскошной раме, можно было видеть яркие краски садов, деревьев, неба и бассейнов, расположенных снаружи. На одном из табуретов стоял улыбающийся Будда из розового нефрита, и из его губ тонкой струйкой вился дымок благовоний.

Темуджин заморгал, увидев яркие, сочные и разнообразные цвета. Блеск, сверкание и сияние безделушек его ослепляли. Оглядевшись, он заметил, что на широком диване полулежали два человека: молодой человек с длинным и хитрым лицом и женщина, закутанная в вуаль. Темуджин ее сразу узнал. Это была женщина на носилках с алыми занавесками, которая пыталась с ним заигрывать на улице. Он, позабыв о существовании мужчины, заулыбался женщине, которая скромно склонила голову, хотела встать и убежать, но молодой человек легко коснулся узкой рукой ее плеча, и она осталась на месте. Молодой человек, спокойно разглядывая Темуджина, жестом указал гостю на близстоящий диван.

— Приветствую тебя, — сказал он низким нежные голосом, в котором можно было различить иголки иронии. — Мне приятно приветствовать тебя в доме моего отца. Он пока занят… Он уже старый человек и сильно утомился после долгой аудиенции с посланцами калифа Бухары.

Темуджин сел — движения его были гибкими, кошачьими — и открыто уставился на Талифа. Молодые люди разглядывали друг друга, молча и слегка ухмыляясь. Один из них был элегантным поэтом-горожанином, а другой — живой и сильный варвар из жаркой пустыни.

Темуджин подумал: «Он говорит, как мужчина, а душа у него — женская, и это самое опасное сочетание!»

А Талиф решил: «У него зеленые змеиные глаза, а тело — персидского шаха. Аллах! Милостивый Аллах! Как же от него воняет!!!»

Однако они понравились друг другу.

Темуджин сказал:

— Я от души надеюсь, что хан вскоре сможет со мной повидаться, потому что я с нетерпением жду встречи с названым отцом.

Талиф ответил так, как и положено говорить верному сыну:

— Он сильно устает, разговаривая и делая много добра для других людей!

Молодые люди широко улыбались, оба они прекрасно понимали хитрости противника.

Все это время женщина, сидевшая рядом с Талифом, исподтишка поглядывала на Темуджина. Если он внезапно бросал на нее взгляд, ее ресницы трепетали, и она розовела, будто он касался ее. Через прозрачную вуаль было видно, что она полуоткрыла розовые губки и как заметно белела влажная полоска мелких зубов.

Талиф негромко хлопнул в ладоши, и вошла служанка, принеся с собой серебряное ведерко с холодной водой. В ведре стоял кувшин с пряным вином. Молодые люди медленно выпили вкусное вино. Женщина в вуали взяла большой веер из белых страусовых перьев, медленно и плавно начала обмахивать Талифа, держа веер в пухлой ручке, украшенной множеством перстней. Временами перья загораживали ее лицо, и она сквозь пух кидала на Темуджина зазывные пылкие взгляды, и тот начал нахально на нее глазеть.

Талиф отставил в сторону чашу и улыбнулся гостю.

— Я наслышан о твоей смелости и мудрости. Я — всего лишь поэт, и мне мало что известно о военной службе. Но мне всегда приятно слушать разные истории. Тебя хвалят за уменье управлять войсками, и ты заставляешь воинов бесстрашно сражаться. Все радуются твоим успехам. Может, ты мне расскажешь, как тебе удалось достигнуть много за столь короткое время?

Темуджин усмехнулся, глаза у него стали наивными и цветом напоминали бирюзу.

— Я прежде всего считаю всех глупцами, — ответил Темуджин, и его хриплый громкий голос отличался от нежного женственного голоса Талифа.

Талифу показалось это забавным, и он посмотрел с восхищением на Темуджина, а тому стало ясно, что сын Тогрул-хана притворяется.

— Но разве тебе не приходилось встречаться с умными людьми?

— Конечно, я встречал таких людей, но они, как правило, становятся лидерами, и мне приходится с ними работать. Так бывает, когда они мне могут пригодиться, и тогда я не выступаю против них. Но я всегда помню о глупости людей — все они глупы по-разному, — и поэтому мне не приходится пересматривать свое мнение о них, и я слишком редко ошибаюсь.

Талиф вздохнул.

— Мне хотелось бы поспорить с тобой, но опыт подсказывает, что ты прав. Мой отец временами ведет себя не очень мудро… Иногда он ошибается, считая, что его противник такой же умный, как он сам.

Он насмешливо взглянул на Темуджина. Тот улыбнулся, и его зубы сверкнули в разноцветном полумраке огромной комнаты. После этого длинное темное лицо Талифа тоже осветила улыбка. Он попытался ее притушить и прикусил губы. Молодые люди посмотрели друг на друга и дружно захохотали. Они прекрасно понимали друг друга. Они выпили еще вина.

— Люди, подобные тебе, всегда к чему-то стремятся, и они не останавливаются ни перед чем. К чему стремишься ты? — спросил Талиф.

Темуджин сделал вид, что страшно поразился.

— Я? Мне больше всего по душе покой и порядок, и я — сын и слуга твоего отца. Я живу, чтобы ему служить.

Талиф скривил губы и насмешливо покачал головой:

— О! Я думал, мы понимаем друг друга. Я считал, что ты будешь со мной честным.

Темуджин наклонил голову, прищурил глаза и продолжал улыбаться, а потом промолвил:

— Я всего лишь воин, мой господин, а воины, как правило, преданные люди, к тому же глупые.

Талиф был вне себя от восторга. Среди своих друзей он мог встретить развращенных умников, притворявшихся разочарованными циниками. А в Темуджине он нашел действительно умного человека, на что, кстати, не надеялся. Темуджин обладал настоящей иронией, которая основывалась на реальности и понимании существующей обстановки.

— Ну конечно! Ты же воин! И ты предан тем, кто… тебя нанимает. Ты — потрясающий человек! Ты верно служишь своим хозяевам. И эта верность идет от души, а не потому что тебе за это платят.

Темуджин усмехнулся.

— Ты говоришь так, будто верность воина тому, кто ему платит, — есть нечто, чего следует стыдиться. Я так не считаю. Я уверен, что это показывает превосходство воинов перед другими людьми. Верность, основанная на любви, — глупость, потому что построена на том, чего вообще не существует. Золото и серебро всегда были и будут первой и последней причиной верности. Золото — это то, в чем человек может быть уверен.

Талиф насмешливо хмыкнул:

— Ты и в самом деле веришь в превосходство военных?

Темуджин перестал улыбаться и презрительно взглянул на Талифа.

— Да. Послушай. Я часто говорил, что люди подобны животным и им хочется хорошо поесть, переварить пищу и испражняться, они одержимы ненавистью, стремятся к борьбе и желают постоянных ссор. Жизнь создала человека, чтобы он стал орудием войны, и когда он им становится, человек бывает счастливым, потому что может выполнять все свои желания. После этого он становится идеальным оружием в руках тех, кто им руководит, но и сам он стоит превыше тех людей, которые выбрали для себя жизнь без опасностей!

Талиф внимательно его слушал, а потом подумал: «Этот варвар выражается, как поэт или философ!»

Он не улыбался, размышляя над словами Темуджина, потом вспомнил, что отец говорил, что Темуджин неграмотен, но речь его образная и четкая. Поистине пустыня оказалась великим учителем!

Талиф прикрыл рукой, тонкой и темной, как крылышко птицы, рот, чтобы Темуджин не видел его изумления. Он внимательно и с некоторым волнением продолжал разглядывать гостя. Черные глаза женщины тоже разглядывали Темуджина похотливо и с одобрением.

Наконец Талиф убрал руку от лица, он продолжал улыбаться, а тем временем у него в голове проносилось: «Ты не любишь своих соплеменников, господин! И я тебя не виню в этом. Философы призывают нас к милосердию и жалости. Боюсь, что ты не философ. Но должен же ты во что-то верить!»

— Я верю в себя, — голос Темуджина был спокойным и твердым, будто он подслушал мысли Талифа.

Талиф высоко поднял брови. В голосе Темуджина он не смог различить наглости. Гость походил на человека, изрекающего всем очевидную правду.

— Я также верю в силу, — добавил он, помолчав. — Боюсь, что ничто иное не поможет в сражении. Меч не задает никому вопросов, и сам не отвечает на них. Все люди понимают силу меча, но их уши подобны ушам осла. Они глухи к словам!

— Боюсь, что ты меня станешь презирать, — вздохнул Талиф. — Я верю в силу Слова и в то, что оно может победить Меч. Я верю в Миролюбие и Философию, и еще я верю в Красоту.

Он остановился, потому что Темуджин расхохотался и грубым жестом ударил себя по ляжке.

— Господин, ты обвинил меня в том, что я не люблю своих соплеменников! — кричал он. — Это же обвинение относится в равной степени и к тебе!

Талиф сначала побледнел и нахмурился, но затем глаза его засверкали. Он громко захохотал, и его стройное тело сотряслось от смеха.

А затем рассмеялась женщина, она ничего не поняла из беседы, но ее смех звучал, как переливы серебряных колокольчиков.

Обессиленный от смеха Талиф сказал:

— Темуджин, мне с тобой интересно вести разговор. — Его голос был веселым и приятным. — Ты поразительно проницателен. Я даже подозреваю, что в душе ты поэт, как бы тебе ни было это название неприятно.

Темуджину, однако, было приятно слышать слова признания от хитрого и образованного горожанина, и он хотел ответить любезностью.

— Нет, я не поэт, господин, но мне нравятся стихи. Ты не окажешь честь и не прочитаешь мне свои стихи?

Талиф был очень доволен. Он все утро занимался поэзией и писал строки, слегка напоминавшие стихи Омара Хайяма. Он протянул руку в кольцах и взял свиток, лежавший на столике.

— Это всего лишь отрывок рубаи, Темуджин, — сказал он, томно вздыхая. — Он выражает скуку, отчаяние и усталость от жизни. Мне не хочется тебе надоедать, но ты — свежий человек, и, возможно, ты мне подскажешь, что не так гладко в моих стихах.

Женщина прекрасно знала, что делать в таких случаях. Она взяла лиру и легко пробежалась по струнам белыми красивыми пальчиками. Послышался грустный, дрожащий, переливчатый звук, в теплом душистом воздухе он прозвучал, как нежный вздох. Талиф откинулся на подушки и начал нараспев читать стихи.

Наконец звуки музыки замолкли и перестал звучать мелодичный голос Талифа, воцарилась меланхоличная тишина. Талиф взглянул на Темуджина и пришел в бешенство, когда увидел, что тот открыто ухмыляется, а затем его охватила холодная ярость. Темуджин насмешливо зааплодировал и воскликнул:

— Мне всегда нравились эти стихи! Но мне кажется, что они звучат несколько по-иному! Может, мне их прочитать тебе, мой господин?

Талиф стал сине-зеленым, а губы у него посерели.

Темуджин, продолжая ухмыляться, кивнул женщине, и она заиграла громче и веселее. Молодой монгол принял подобающую чтению стихов позу и произнес несколько строф.

Талиф не знал, что и думать. У него приоткрылся рот, и на лице появилось идиотское выражение. Он прожил достаточно долгую жизнь, и его мало что удивляло, но сейчас он был просто вне себя. Он даже решил, что ему снится неприятный сон. Он отказывался верить, что этот вонючий безграмотный варвар знал стихи Омара Хайяма! Это был страшный сон, ужасное сновидение. Он уставился на Темуджина выпученными глазами, и его элегантность казалась абсурдной, а руки бессильно лежали на коленях.

Темуджин в открытую радовался своему триумфу. Он насмешливо подмигнул женщине, и та радостно подмигнула ему в ответ.

Талиф что-то прошептал и попытался улыбнуться, и Темуджин спокойно ему ответил.

— Видишь ли, господин, — сказал он таким тоном, что Талиф чуть не вспылил, — мой дядюшка Кюрелен прекрасно разбирается в поэзии и философии и может без конца читать стихи. Он обожает Омара Хайяма. Я много раз слушал его, и теперь знаю эти стихи наизусть. Однако я тебя должен поздравить: мне кажется, что ты даже улучшил стихи Омара Хайяма.

Талиф почувствовал, что чаша терпения переполнена, и его начала бить дрожь. Окрашенные хной ногти впились в мягкие ладони.

Никто во всем мире не смел его так оскорблять. Ему удалось хрипло рассмеяться.

— Боюсь, ты слишком умен для меня! — воскликнул Талиф, делая вид, что вытирает с глаз слезы смеха. Он посмотрел на Темуджина. — Наверно, я тебя недооценил. Извини!

Гость рассмеялся, но в глазах его исчезла насмешка и веселье: только сейчас он понял, что приобрел смертельного врага в лице Талифа и что тот ни перед чем не остановится, чтобы его уничтожить. Сначала он даже расстроился и подумал, что свалял дурака. Он давным-давно понял, что не стоит плодить врагов, если для этого нет серьезных причин, просто так врагов плодят глупцы или сильные люди, которым на все наплевать. Кюрелен сказал ему, что стоит приобретать друзей и в будущем предавать их. Нужно было подружиться с хитрым Талифом, а не делать его врагом. Затем его охватило презрение, и он подумал, что из изнеженного Талифа получится вполне достойный враг.

«Мне не стоит бояться этого горожанина-неженку, — подумал Темуджин. — Я легко, как новорожденному ягненку, сверну ему шею».

Талиф выдавил из себя, что рад присутствию Темуджина во дворце, и обещал, что в будущем у них состоится еще много бесед. Но в конце свидания воздух в комнате сочился злобой и ядом, и лицо Талифа было бледным после ужасного унижения.

Темное лицо Темуджина стало суровым и надменным, он быстро поднялся и покинул Талифа, даже не спросив у того позволения. Едва Темуджин отбыл, как Талиф тоже отправился к отцу, который проснулся после дневного сна.

— Отец мой, — сказал Талиф, делая вид, что ему грустно, но он должен честно высказать свое мнение. — Я беседовал с твоим варваром. Сейчас я могу тебе сказать только одно: он — очень опасное животное и должен умереть. Но с этим не стоит торопиться, мы выберем правильное для этого время.

По тому как Темуджин хмурился и раздраженно отвечал на вопросы, Шепе Нойон сразу понял, что он взволнован и немного расстроен.

— Я свалял дурака, — признался он спустя некоторое время и рассказал, что случилось.

Шепе Нойон выслушал друга с усмешкой. Касар, чья натура не терпела и не понимала полутонов, решил, что Талиф обидел его обожаемого брата, начал кричать, что немедля отправится к нему и научит этого неженку, как следует принимать гостя. Эта вспышка гнева улучшила настроение Темуджину, и он начал посмеиваться над Касаром, пока бедняга окончательно не запутался, едва не разразившись от ярости слезами.

— Серьезно, господин, — сказал Шепе, который лучше остальных нокудов понимал друга. — Должен признаться, что не понимаю, почему мы тут оказались. Но достижение твоей цели теперь осложнилось тем, что ты посмеялся над молодым стихоплетом. Кюрелен нам как-то сказал: «Ты можешь ограбить человека или предать его, дурно о нем отзываться, но все равно он через некоторое время может тебя простить и даже станет с тобой дружить. Однако если ты его унизишь и посмеешься над ним, он тебя никогда не простит и навсегда останется твоим непримиримым врагом».

Темуджин нахмурился, внезапно вспомнив, что Талиф — брат Азары и сын Тогрул-хана, и он действительно поступил весьма глупо, высмеяв его. Он был собой возмущен, но потом воскликнул:

— Я просто не мог устоять перед тем, чтобы над ним не посмеяться. Правду тебе говорю! Но чего мне бояться человека, который ворует у Омара Хайяма?

Шепе Нойон пожал плечами.

— Если бы он писал собственные хорошие стихи, ты все равно смеялся бы над ним. Тогда он тебя бы простил, потому что ему известно, что ты — необразованный варвар и от тебя нечего ждать. Но теперь тебе придется его опасаться.

— Ты ворчишь, как старуха! — презрительно заметил Темуджин.

Шепе Нойон на него не обиделся — пожал плечами, зевнул, откинулся на подушки и блаженно закрыл глаза. Темуджин на него заворчал, стал расхаживать взад и вперед по комнате, что-то невнятно бормоча. Касар следил за ним обожающим взглядом. Он был готов сражаться со всей дворцовой охраной ради любимого брата.

Снова появился евнух и объявил, что великий Тогрул-хан желает видеть своего любимого названого сына во время ужина. На руке евнуха аккуратно висел халат из мягчайшего белого шелка, роскошный узорчатый серебряный пояс, цепь на шею и браслеты из чеканного серебра с бирюзой, в другой руке он держал сандалии из мягкой синей кожи.

Он объяснил высоким, похожим на женский, голосом, что эту одежду выбрал сам хан для своего названого сына. Темуджин улыбаясь разглядывал одежду. Он клялся, что не облачится в подобный наряд. В это время появились слуги и сообщили, что ванна для него готова.

— Им не нравится, как от нас воняет, — заметил Шепе, с завистью щупая шелка и позвякивая браслетами.

— Я не стану это надевать! — продолжал бушевать Темуджин, а потом прикусил губу.

У него было предчувствие, что Азара будет присутствовать на ужине, хотя восточный и мусульманский этикет запрещает присутствие женщин на общих с мужчинами трапезах. Он с интересом стал разглядывать наряд, а потом небрежно отшвырнул его в сторону.

— Наверно, не очень хорошо с моей стороны отказывать в любезности названому отцу.

— Мы разве не будем тебя сопровождать? — растерянно спросил Касар.

Евнух холодно заметил:

— Приглашение касается только благородного Темуджина.

Темуджин проследовал за слугами, чтобы принять ванну. Помещение состояло из комнаты белейшего мрамора с небольшим бассейном с теплой и ароматной водой. Он, сорвав коричневый халат и грубые шерстяные подштанники, скинул сапоги, отвергнув помощь слуг, и стоял перед ними обнаженный. Слуг поразила его молочно-белая кожа, которой не касались лучи пустынного солнца. Это были язычники, они восхищались физическим совершенством и смотрели на Темуджина, затаив дыхание. У него было поджарое красивое тело, твердое и мускулистое, подобное античной статуе, и его мышцы играли и переливались под кожей, как клубок живых змей. Загорелыми оставались лицо, шея и руки. Темуджин расплел достигавшие плеч волосы, рыжие, как хорошее золото, и такие же сияющие. Темуджин предстал перед слугами подобно юному богу, великолепному и сильному. Он бросился в воду и начал энергично плескаться, видя восхищение рабов и делая вид, что он их не замечает. Когда он вылез из бассейна, капельки воды сверкали и скатывались по его колее, подобно каплям ртути. Слуги начали его вытирать мягкими полотенцами, втирали в кожу ароматные масла, а затем принесли нарядные одежды.

Перед тем как одеть Темуджина, слуги сбрили ему рыжую щетину на щеках и подбородке. После всех процедур Темуджин ощутил себя чистым и свежим. Слуги расчесывали волосы до тех пор, пока они не заблестели, как роскошная рыжая грива. Они предложили ему не заплетать косы. Темуджин считал, что это сделает его похожим на женщину, но они его убедили, что самые известные мужчины Бухары, Багдада и Самарканда носят волосы подобным образом, и он оставил их распущенными. Темуджину протянули серебряное зеркало, и он увидел, что роскошная шевелюра действительно украшает его.

Когда он, немного смущаясь, появился перед Шепе Нойоном и Касаром, они раскрыли рты и не могли поверить собственным глазам. Мягкий белый шелковый халат чудесно подчеркивал красоту его фигуры, а тонкую талию опоясывал красивый серебряный с бирюзой пояс. На загорелой шее висело тяжелое ожерелье, а на голых сильных руках позвякивали тяжелые браслеты. Из-под длинной верхней одежды выглядывали кончики разукрашенных синих сандалий. Рыжие волосы пушистой массой рассыпались по плечам и сверкали, как настоящее солнце при закате дня. От него приятно и остро пахло благовониями.

Наконец Касар перевел дыхание и закричал:

— Из моего батыра сделали бабу!

Но Шепе Нойон уважительно обошел Темуджина, любуясь им.

— Я не верю собственным глазам, — мурлыкал он, а потом начал громко принюхиваться. — Розы утреннего сада, еще покрытые росой! О, это все как раз для меня!

Темуджин чувствовал себя глупцом и что-то хмуро ворчал. Но все-таки он гордился собой и думал, что теперь перед ним не устоит ни одна женщина! Он коснулся рукой бирюзы на поясе и усмехнулся.

— Ты будешь краше любого мужчины в этом глупом дворце! — воскликнул Шепе. — Думаю, что хан не позволит, чтобы какая-нибудь женщина увидела тебя.

Темуджин продолжал красоваться, а бедняга Касар угрюмо глазел на него, потеряв дар речи. Он был уверен, что его брат теперь окончательно пропал. Темуджину все его страдания казались забавными, и он сделал грубый мужской вульгарный жест:

— Не волнуйся так, Касар! Могу тебя уверить, что я все еще мужчина!

Шепе визгливо расхохотался, и тут даже слуги заулыбались. Касар осторожно поднял край халата Темуджина и, когда увидел под ним голые ноги, просто завыл от горя. Темуджин завалился на диван и хохотал до тех пор, пока у него из глаз не начали ручьем литься слезы. Шепе Нойон в конвульсиях катался по полу.

Посмеиваясь, Темуджин шел по длинным коридорам за ведущим его в зал к Тогрул-хану евнухом. Евнухи, стоящие в карауле, взглядами выражали ему свое восхищение, но его громкий вульгарный смех вызывал в них возмущение. Наконец евнух раздвинул тяжелые алые драпировки, и Темуджин вошел в красивую белую комнату своего названого отца.

Солнце уже село, воздух сильно похолодел, поэтому во всех углах комнаты стояли горящие жаровни. Серебряные и хрустальные лампы на столиках испускали неяркий мягкий свет. Низкие диваны окружали полукругом центр комнаты. На диванах сидели Тогрул-хан, Талиф и его любимая жена. Та самая женщина из носилок с алыми занавесками. Там еще были Азара и старик в простой, белой с алым, одежде. Перед ними стояли низкие столики, покрытые чистейшими белыми скатертями, на них были чудесные, украшенные эмалью персидские блюда, китайские серебряные тарелки, золотые чаши, заполненные финиками, фигами, яблоками и грушами.

За Темуджином опустились алые драпировки, он уже не смеялся, его глаза быстро оглядели все вокруг, он увидел Азару. Только она одна не взглянула на Темуджина и даже слегка отвернула от него голову.

Тогрул-хан был поражен, но продолжал улыбаться.

— О! Мой сын, приветствую тебя в доме твоего отца!

Он протянул Темуджину «птичью лапку», тот сделал шаг вперед, взял старую руку своей сильной рукой, преклонил колена и коснулся головой ноги хана.

— Я бы тебя не узнал, — с восхищением заметил Тогрул-хан. — Как сильно могут изменить человека белый шелк и немного благовоний… Встань и позволь мне полюбоваться тобой.

Темуджин поднялся с колен. Азара медленно повернула голову и взглянула на него. Они смотрели друг на друга, очарованные, заколдованные и очень грустные. Темуджин подумал про себя: «Я даже не подозревал, как же сильно я ее люблю! Для меня в мире не существует других женщин! Но отчего она так грустна? От переживаний ее губы бледны, и тени легли под глазами».

Тогрул-хан приказал, чтобы названый сын сел рядом с ним, Темуджин повиновался. Теперь он наконец обратил внимание на остальных присутствующих. Талиф был настоящей картинкой изысканной персидской элегантности. На нем был не очень длинный вышитый кафтан из красного шелка с высоким воротником. Он его плотно облегал и везде, где только можно, был украшен драгоценными камнями. Кафтан доходил ему до колен. Под кафтаном были у него шаровары из бледно-желтого шелка, заправленные в узкие сапожки из красной кожи. Голову Талифа украшал высокий, искусно задрапированный тюрбан из желтого шелка, украшенный огромным белым пушистым пером. От взгляда на его руки темнело в глазах — ослеплял блеск множества красивых колец. Талифу очень шел тюрбан, и его лицо, темное и тонкое, казалось еще более утонченным и хитрым. Он весело и по-дружески улыбался Темуджину и молча поднял чашу с вином, приветствуя его.

Женщина рядом с ним тоже была в желтом, а ее черные волосы легко прикрывал алый шарфик. Она, как и Азара, не прикрывала лицо хотя бы легкой вуалью, и ее маленькое белое личико с пухлыми капризными губами и темными глазами было весьма привлекательным. Она призывно улыбнулась Темуджину, откинув головку назад. Он ей тоже улыбнулся, будто у них был один общий секрет, который они смогут обсудить в другой, более удобный для них момент.

Тогрул-хан — лысый, маленький и жутко худой, был в синей с белым одежде и в белом тюрбане. Старое морщинистое лицо мило улыбалось, и глаза ласково смотрели на Темуджина, а голос был негромким и мягким, но гостю он казался весьма зловещим.

Затем Темуджин переключился на старика в белой с алым одежде и подумал, что никогда в жизни не видел более прекрасного и милого лица, доброго и умного, несмотря на то что на этом лице было много морщин и старик выглядел усталым. Кожа его была желтой, как старая слоновая кость, и на голове не сохранилось ни волоска. Но в глазах отражался внутренний свет, их взгляд был спокойным и нежным, полным мудрости и человеческого опыта. Старик был китайцем и держался спокойно и с достоинством. Он напоминал старинную статую Будды, который видел и постигал столетия. На нем не было никаких украшений. Справа от него сидела Азара.

Тогрул-хан обратился к мудрецу:

— Это один из моих самых подающих надежды молодых вассалов. Этот молодой человек очень смелый и прозорливый. И это он выбирает для наших караванов безопасные пути по покоренной им территории. Я ему весьма благодарен. — Он ласково коснулся плеча Темуджина и торжественно добавил: — Сын мой, это китайский принц, и я перед ним преклоняюсь. Это Цинь Тянь, брат императора и несторианский христианский епископ Китая. Он оказал мне величайшую честь, приняв мое скромное гостеприимство, и мы с ним обсуждаем благополучие моих христианских братьев и подданных, живущих в моих владениях. Он мой почетный гость и будет присутствовать на свадьбе моей дочери.

Он низко склонил голову на грудь. Епископ ласково улыбнулся Темуджину, его желтое лицо осветилось подобно лучам греющего солнца, но он ничего не сказал. Темуджин не отрывал от него взгляда, его сердце вдруг начало сильнее биться из-за не испытанных прежде эмоций, и он не мог понять — по душе это ему или нет.

Поэтому ему стало неловко от того, что он так таращился на старца. Он перевел взгляд, который упал на пустую стену, где висел великолепный золотой крест с камнями, который он уже видел в шатре Тогрул-хана. Конечно, в комнате уже не было мусульманских символов веры.

Темуджин заметил:

— Среди моих людей много христиан.

И тут заговорил епископ, его голос был тихим и нежным, как музыка:

— Сын мой, ты не мешаешь им исповедовать свою веру?

Темуджин слегка нахмурился:

— Зачем я стану это делать? Я требую, чтобы каждый человек прежде всего служил мне. Раньше, чем остальным людям и другим богам.

Лицо епископа стало грустным, но его глаза оставались серьезными и спокойными, и он смотрел прямо в лицо Темуджину.

— Прежде всего, люди должны служить Богу, искренне и верно. И только после этого они могут выполнять задания других людей.

Темуджину показались эти слова не очень ясными, он задумался, а епископ продолжил:

— Среди твоих людей есть христианский священник?

— Нет, наверно, нет. Мои христиане не очень верующие люди. Они присутствуют при жертвоприношениях, хотя мне известно, что их вера осуждает жертвоприношения. Если это так, то мне кажется, что они хитро скрывают свое неприятие жертвоприношений. — Он рассмеялся. Талиф с дамой присоединились к нему. Тогрул-хан сделал вид, что ему это неприятно, и поджал строго губы. Азара не сводила взгляд с Темуджина и ничего не слышала. Она упивалась его голосом.

Темуджин внезапно вспомнил, что этот епископ представлял правителей великой империи. Он перестал смеяться, и ему стало неудобно. Его поразило, что такой великий человек оказался в таком обществе, он даже начал сомневаться в том, что старик был настоящим священником, и внимательно посмотрел на него. Епископ не улыбался, а, казалось, о чем-то задумался.

Темуджину больше не хотелось разгадывать загадок, и он уставился на Азару. Они смотрели один на другого так, словно находились на огромном расстоянии, но в то же самое время были так близко, что могли слышать биение сердец друг друга. В комнате и во всем мире больше никого не существовало. Глаза у Азары были распахнуты, и казалось, что она молча с мольбой обращалась к Темуджину за помощью.

Руки у девушки трепетали, будто она желала заключить Темуджина в объятия, а губы дрожали в безмолвном крике. Перед Темуджином предстала страдающая женщина, полная отчаяния, звавшая своего возлюбленного и верившая, что он ее не бросит и не предаст.

Лицо Темуджина стало мрачным, ноздри раздувались. По телу пробежал призыв, и его ум откликнулся на него. Он прямо взглянул Азаре в глаза, давая ей обещание и уверяя, что его любовь станет для девушки мечом и щитом и что их сердца никто и ничто не сможет разлучить. У Темуджина заблестели глаза, и Азара уловила изменение в его отношении, она успокоилась.

Жена Талифа заметила обмен молчаливыми посланиями между красавицей сестрой ее мужа и диким варваром пустынь. Сначала в ее глазах загорелся злобный огонь ревности, но она его притушила. Женщина зло улыбнулась и из-под черных ресниц взглянула на Тогрул-хана, а потом на мужа. Она широко улыбалась, как маленькое хищное животное, ее душили смех и злоба.

Тем временем слуги начали подавать праздничные яства: молодого ягненка в пряном соусе; нежные тушки птиц, плавающие в жирных сливках; хлеб, белизной могущий спорить с молоком. Слуги подносили блюда с фигами и финиками, золотой мед, печености с миндалем и пряностями, чаши с фруктами и кувшины пряного вина и горьких крепких турецких настоек. Темуджин привык есть жесткую вареную баранину или конину, вареное или пожаренное просо и еще кислый кумыс, поэтому приналег на пищу. Он пытался себя успокоить, думая о том, что наездники степей и пустынь никогда не смогли бы выжить при такой вкусной и нежной пище, подходящей только для женщин, поэтов и евнухов. В нем говорил здравый смысл и обычная зависть нищего к богатым изнеженным людям.

Как всегда, Темуджин много пил. Ему казалось, что холодное вино сможет притушить его дикое возбуждение, восторг и страсть, угрожавшую покинуть его плоть и зажечь вокруг всех и вся. Он ощущал дикое биение сердца, а пульс, казалось, пел у него в висках и в венах на шее. Но вино не остудило его чувств. Оно их только сильнее подогрело. Вокруг все плавало в неясном свете, и над головой прекрасной Азары начал высвечиваться золотистый нимб, а ее черные глаза светились нежной страстью. Темуджин ощущал прежнюю опьяняющую уверенность, что Вселенная находится у него в руках, и он сам стал выше любой далекой звезды, и все тайны небес и земли ему известны. Он — непобедим, всемогущ, и его одеждами служат сила и ужас.

Видимо, что-то в нем изменилось, и его мысли отражались в его ярком и немного безумном взгляде. Талиф ненавидел его, но продолжал хитро улыбаться; он желал унизить Темуджина и представить его перед своим отцом, Азарой и женой как хвастливого и невежественного варвара, которого должно раздавить изящным каблуком, подобно ядовитой гадине. Злобная улыбка не покидала его лица, но Талиф пришел в ужас, будто он безуспешно пытается пробраться сквозь чащу страшных сновидений. Молодой монгол, сидящий на диване в выданной ему из милости одежде, был великолепен, и он устрашал присутствующих, это было видно даже завидующему ему смертельному врагу.

Талиф был поражен и взглянул на остальных, чтобы понять их реакцию. Он увидел, что отец со жгучим интересом, как бы о чем-то раздумывая, разглядывает Темуджина. Епископ внимательно смотрел на варвара, а его собственная жена смотрела на молодого монгола, страстно желая его и призывая к себе. Азара уставилась на него, будто очарованная величием и властью божества.

Молодой караит потряс головой, как бы желая избавиться от сумятицы в мозгах, и подумал: «Он меня околдовал или я сплю! Ведь этот человек — ядовитая змея и страшный пустынный волк, неграмотный, вонючий и плохо выражающий свои мысли; сильный ураган, оставляющий позади себя пустоту».

Его холодное сердце возмущалось, он чувствовал себя униженным. Он — сын великого Тогрул-хана — почему-то думает об этом вонючем нищем дикаре!

Темуджин открыто и дружелюбно улыбнулся Талифу, его зубы и зеленые глаза сверкали при розовом свете ламп, и Талиф ощутил непонятное волнение и быстро ответил на его улыбку. По его телу пробежала дрожь, и он подумал: «Этот человек — просто колдун и может захватить наши души».

Вдруг Талиф пожалел о своей ненависти, но в следующее мгновение ему стало смешно, что он так реагирует на своего врага.

Темуджин продолжал неприлично жадно жрать и осушать бесконечные чаши вина. Он обещал себе, что перед сном засунет палец подальше в горло, чтобы вызвать рвоту и очистить желудок. Иначе ему будет дурно утром. А сейчас его мысли плавали по блестящему кругу в мягко освещенной комнате, а перед его глазами вспыхивали яркие точки и искорки — синие, алые, золотистые. Они вспыхивали над головой Азары и над головой епископа. Наконец он видел только их двоих.

Вдруг ему показалось, что лицо епископа сияет подобно луне в полночь. Оно было мягким и светящимся, и от него во все стороны исходили переливающиеся лучи. Епископ сидел молча, но Темуджину показалось, что он что-то говорит, а в теплом ароматном воздухе раздается приглушенный звон колокольчиков. Он поставил чашу на стол и уставился на старца.

В этот момент Тогрул-хан своим сладеньким медовым голоском что-то говорил Талифу. Он был в середине длинного запутанного предложения, когда голос Темуджина, резкий, громкий прервал медоточивые слова Тогрул-хана, подобно удару меча, разрывающего шелк.

— Господин, — обратился Темуджин к епископу, — ты не похож на всех остальных людей. Твое лицо излучает свет, подобный свету солнца!

Китаец улыбнулся, в глазах у него светила нежность. Тогрул-хан был вне себя от злости и возмущения. Талиф слегка посмеялся над вульгарностью варвара. Его жена, которая в данный момент ненавидела всех и вся, с удовольствием присоединилась к его смеху.

— Нет, сын мой, — тихо сказал епископ. — Я — обычный смертный человек, ничем не лучше любого раба. Если на моем лице сияет свет, он идет у меня от сердца. Перед Богом не существует принцев, великолепных и богатых, нет нищих в болячках и лохмотьях. Существуют обычные люди.

Он повернулся к Азаре и коснулся рукой ее щеки.

— Ты мне веришь, дочь моя?

Азара улыбнулась ему, и ее лицо осветила любовь. Девушка кивнула.

Темуджин не спускал с них глаз. Он был взволнован и много выпил, но мог рассуждать, и ему стали ясны многие вещи. Он понял, почему на женщинах не было накидок или вуалей и они сидели за трапезой вместе с мужчинами. Для этого странного священника женщины были равны мужчинам, а все мужчины были равны между собой. Среди людей не существовало различий. Он также понял, почему за ужином не присутствовали посланники калифа Бухары.

Он был поражен и озадачен, заморгал, будучи уверен, что услышал нечто сверхъестественное и сейчас все засмеются. Но никто не смеялся. Тогрул-хан скромно наклонил голову, Талиф внимательно разглядывал свои руки, а жена Талифа кокетливо-скромно склонила головку. Только Азара с надеждой смотрела на епископа, как ребенок смотрит на отца.

Темуджин громко и насмешливо захохотал, тряся рыжей головой:

— Ты сказал странные слова, очень странные, господин. Они не могут слететь с губ принца!

Епископ продолжал улыбаться:

— Темуджин, я не принц.

«Так! — подумал разозленный Темуджин. — Это не принц, а всего лишь нищий бродяга, священник. Он ничем не лучше моего шамана Кокчу».

Он был вне себя от ярости и ненавидел Тогрул-хана, посмевшего его унизить, — он усадил его рядом с нищим! Старик хан считал, что это подходящее место для его названого сына!

Темуджин сжал кулаки, его лицо побагровело, а в глазах метались красные стрелы ярости.

«Придет день, когда хан преклонит передо мной колена и поцелует землю у моих ног!»

Тогрул-хан ласково обратился к названому сыну.

— Темуджин, — произнес он нежнейшим голосом. — Ты ничего не понял. Среди нас, христиан, не существует различий между людьми, поэтому принц сравнивает себя с самым низким из его подданных. Человек — это есть человек пред Богом. Наш любимый епископ — брат Императора Цинь, но он считает себя ниже самого низкого раба, прислуживающего во дворце его брата. Великий военачальник иногда бывает ниже его самого низкого воина в глазах Бога. Тот, кто себя принижает, и есть возвышенный, полный доброты и других ценных качеств.

Темуджин не мог ему поверить, он в недоумении потряс головой, а потом громко с хохотом заявил:

— Это — сумасшествие! Наверно, я плохо расслышал твои слова!

Епископ наклонился к Темуджину и положил свою хрупкую руку на его колено.

— Позволь мне все тебе объяснить, сын мой. Я думаю, тебе понятно, кто такие христиане. Ты не знаешь этого? Значит, тебе известно, что на свете существуют христиане, но ты не знаешь, почему люди так называют себя? Я тебе объясню.

Много столетий назад… Да, двенадцать долгих столетий назад жил один небольшой народ, и среди этого народа родился Человек.

Он не был похож на остальных людей. Бог Его сделал Своим Посланцем любви, жалости и милосердия для всего мира. Он к нам пришел, понимая, что Ему предстоит, и Ему помогали Ангелы, знающие, кто Он такой и почему Он пришел на землю. Ему не очень долго удалось прожить на земле. Он был чуть старше тебя. Но за это короткое время Он возложил Крест Света на темное лицо земли, и все сильно переменилось, потому что Он отдал за нас Свою Кровь и искупил людской грех. Он освободил людей от страха смерти и вывел их из темной могилы незнания в свет Вечного Дня. Он нам сказал: «Вы — Мои братья, Мои дети, плоть Моей плоти и душа Моей души. Я ваш и вы — Мои. Я вам показал дорогу. Следуйте за Мной, и вы не умрете, даже если погибнет весь мир и звезды на небесах потухнут и будут забыты».

Темуджин слушал старца с открытым ртом. Чаша с вином в его руках осталась нетронутой, и вино по каплям выливалось из нее. Он сурово свел брови, и лицо его выражало недоверие.

Когда епископ закончил, Темуджин воскликнул:

— Этого не может быть! Если великий Дух появился на земле, тогда об этом знали бы все люди! И на земле установилась бы единая вера. Все радовались бы, и вокруг царил мир!

Епископ грустно покачал головой:

— Нет, Бог не пожелал так сделать. Иначе разрушилась бы воля каждого человека, с которой он был рожден. Каждый человек должен сам отыскать путь к Кресту Света, с трудом пробираясь через рытвины и темноту мира во время своего путешествия. Его будут направлять вера, любовь и надежда. Каждый должен сам пройти свой путь, и только так он сможет спасти свою душу.

Темуджин опять расхохотался:

— Нет, так не может быть! Только сумасшедшие могут поверить в эту историю! Ее нужно рассказывать ночью в темноте, потому что при свете дня ей никто не поверит. Ее опровергает существующий в мире порядок вещей.

— Нет, — прошептал епископ, глядя на варвара сияющими глазами, — дела обстоят как раз наоборот. Жестокость, существующая в мире, насилие, ненависть, смерть, агония, слепота, незнание и преступления, совершаемые людьми против себе подобных, — все погибает и опровергается рассказом о пришествии Бога.

Темуджин пробовал убедить себя, что слышит слова сумасшедшего, от этих слов земля зашаталась у него под ногами, его лицо стало странным и неузнаваемым.

— Это рассказ раба! — промолвил он вдруг.

— История раба, который был царем! — сказал епископ, склонив голову, и его голос задрожал.

Темуджин не мог отвести от него глаз. История раба, который был царем! Поведение епископа, его склоненная голова и смиренно сложенные руки, его сдержанность и нежность напоминали о самом низком рабе, но он вполне мог быть царем. В его венах текла кровь самых могущественных царей мира. Молодой монгол растерянно покачал головой.

Он опять начал громко протестовать:

— Если все люди станут верить этому, тогда на свете не останется царей, военачальников, правителей, не будет войн и покорений народов!

Епископ поднял голову и улыбнулся. Темуджину показалось, что комнату заполнил удивительный свет.

— Правильно, — тихо сказал старец. — В мире не останется этих вещей.

Темуджина сразу охватила необычная ярость.

— Твоя вера убивает в человеке силу! И тогда мир превратится в прибежище рабов! Она украдет у человека его самую большую радость — войну и славу! С лица мужчин исчезнет борода, и их голоса перестанут звучать мужественно. Мужчины начнут пахать землю, ткать и разрушат стены укрепленных городов! Разве сможет выжить смелость, радость и восторг в племени евнухов?

Епископ взглянул на собеседника и не смог отвести взгляд. Лицо у Темуджина пылало, оно было великолепным, полным силы и вызова. Вокруг него, казалось, вибрировал воздух, а стены отражали эхо его голоса. Все присутствующие любовались Темуджином, и Талиф ощутил беспомощность и бессилие собственных рук и ног, он вдруг ощутил, что куда-то подевалась его мужская сила — у него не осталось семени, чтобы плодить детей. Тогрул-хан захлебывался от ядовитой ненависти, он подумал: «Я уже давно старик. Будь проклят Темуджин и я вместе с ним!»

Епископ грустно продолжил свою речь:

— Сын мой, во что же ты веришь?

Темуджин презрительно захохотал и погрозил в воздухе сжатым кулаком:

— Я верю в себя и собственные поступки! Я верю в силу и насилие, во власть и в подчинение! В глупость людей, в их ненависть и их похоть. В их неспособность думать! Я считаю, что люди созданы для того, чтобы их покорил такой человек, как я. И чтобы они почувствовали восторг после того, как станут мне повиноваться, и обожали меня. Только сильный человек сможет вести за собой покорную толпу! Тот, кто метко разит мечом, достоин поклонения! Люди жаждут бога, и покоритель людей станет богом силы, а не тот человек, кто ходит вокруг и жалобно блеет, как новорожденный ягненок.

Епископ побледнел и осунулся, он с трудом проговорил:

— Ты не уважаешь людские души?

Темуджин прокричал:

— Какие еще души? Я уважаю только сильное тело с разящим мечом в руках и бесстрашием в сердце. А больше ничего нет в человеке.

— Что же ты хочешь, сын мой? — с болью спросил епископ.

Темуджин улыбнулся, и его улыбка была ужасной.

— Я хочу владеть миром!

Талиф, услышав эти слова, прикрыл рукой рот и тихо усмехнулся. Тогрул-хан вздохнул и склонил голову, как старый отец дерзких сыновей, с чьими словами он не согласен. Жена Талифа тоненьким голоском захихикала. Азара продолжала смотреть на Темуджина, и в ее глазах ясно читалось восхищение.

У епископа было грустное лицо, стало ясно, что он понимал этого грубого дикаря, и мысль о нем и его будущем пугала святого старца. Лицо у епископа было настолько белым, как бывает у человека, который наяву пригрезилось ужасное видение, и он ничего не мог с ним поделать. Епископ закрыл глаза, задрожал, а потом заговорил, по-прежнему не открывая глаз:

— Ты его получишь! У меня было видение, и после этого я молил Бога! Я спросил Бога: «Почему Ты позволил случиться подобному? Почему Ты так караешь Своих детей?» Мне предстала разоренная и опустошенная земля. Я видел, как рушились стены городов, а сами города были окутаны ревущим пламенем. Весь мир стонал от скорби, отчаяния и разрухи. Вокруг хозяйничали несметные черные орды. За передними ордами поспешали другие, и так продолжалось до бесконечности. Их кони несли за собой на крыльях смерть, а их мечи закалялись в огне. Орды шли с конца света, их готовили столетия, и им несть конца, пока последний человек не умрет в мучениях и никогда больше не поднимется! — Старец поднял умоляюще руки вверх и ужасным голосом воскликнул: — Господь Наш, зачем Ты это сделал с нами? Ты сотворил этих монстров из утробы Тьмы и выбросил их на беспомощную прекрасную землю! Почему Ты позволил им овладеть нашими сердцами?

Голос старца заполнял комнату. Слуги, стоящие в арках, не отрываясь, смотрели на старца. Они не имели сил сдвинуться с места. Талиф смотрел на епископа, как на сумасшедшего, а Тогрул-хан, продолжая улыбаться слабой и хищной улыбкой, потрясал с удовольствием головой. Темуджин помрачнел, прикусил губу и с угрозой смотрел на епископа, считая, что тот над ним издевается и через миг старик разразится насмешливым смехом, к которому присоединятся все присутствующие.

Епископ медленно опустил руки, а бледное, похожее на маску смерти, лицо посерело от усталости и страдания. Голова его упала на грудь. Казалось, он к чему-то прислушивался. Затем он снова заговорил, и голос его был тихим и слабым, но постепенно набирал силу:

— Я слышал Твой голос! О, Агнец Божий! Я слышу его не очень ясно. Но он становится все слышнее и сильнее! Слушайте все! Я могу разобрать Его слова! Ты говоришь, что Земля принадлежит Тебе! И будет принадлежать вечно! И так будет, если даже рыжие тигры выпрыгнут из столетий, чтобы мучить, убивать, разрушать и терзать людские души. Ты говоришь, что после страшных разрушений земля все равно будет принадлежать Тебе! Вечно и навсегда! Ты говоришь, что никто не сможет покорить мир! — Его голос окреп и звучал, как звук трубы. Старец поднял голову, и лицо его светилось удивительной неземной радостью, а глаза сверкали, как солнце. — Земля принадлежит Богу. Да, земля принадлежит Богу! Навсегда, и так будет вечно!

Казалось, удивительная мистическая сила помогла ему крепко стоять на ногах. Он развел руки в стороны и прислушивался к неслышному никому Голосу, струящемуся из хаоса Времени и Вселенной.

Старец повернулся, и прежде чем кто-то в комнате двинулся, он исчез, подобно духу, привидению или просто таинственному видению. Люди, не двигаясь, следили, как он покинул комнату, и продолжали обдумывать то, что услышали, не веря собственным ушам.

За старцем опустилась занавеска, и присутствующие взглянули друг на друга. Талиф улыбнулся, а потом захохотал и указал пальцем на Темуджина:

— Вот что ты сделал с нашим святым принцем, Темуджин! Это ты — рыжий тигр. Но сейчас у тебя на подбородке застыл соус, а глаза у тебя выпучены, как у идиота!

Жена Талифа захохотала, а на губах Тогрул-хана змеилась ехидная улыбочка. Он покачивал головой. Азара даже не улыбнулась. Опустив голову, она поднялась и, ни на кого не глядя, покинула комнату. Жена Талифа поплелась за ней. Все смотрели им вслед. После их ухода Талиф захохотал еще сильнее.

Темуджин сверкал глазами, чувствуя, что каким-то образом из него сделали посмешище, и жаждал мести. Но потом он понял, что Талиф не насмехается над ним, а просто веселится от души, да и на губах Тогрул-хана змеилась обычная улыбка, и ярость Темуджина поутихла. Он тоже засмеялся.

Когда Темуджин возвратился в отведенные ему апартаменты, он увидел, что его друзья спят сном праведников и пустынных кочевников, и ему все прошедшее не показалось таким забавным.

— Меня оскорбил какой-то жалкий священник! — громко произнес он. Темуджин опустил занавески, отделявшие его спальню от спальни Шепе и Касара, и уселся на диван. Молодой человек подпер ладонями подбородок и уставился в пространство перед собой. От дикого количества выпитого вина у него зазвенело в ушах, будто вокруг роились бесчисленные мошки. Ему не было весело и приятно, как было обычно, когда он много пил. Вскоре он позабыл об епископе и мог думать только об Азаре. Он прибыл во дворец, но не стал ближе к ней. Невеста калифа Бухары охранялась, подобно самому драгоценному сокровищу, чтобы ее доставить хозяину чистой и не испорченной жемчужиной!

Если он попытается увидеть девушку, начав свару с охраной, то станет смертельным врагом могущественного Тогрул-хана и не менее сильного калифа Бухары. На земле не найдется норы, где бы он смог скрыться от них. Кроме того, пострадает его народ. Все, чего ему удалось добиться, пролив столько крови и принеся смерть десяткам и десяткам людей, мучая окружающих и причиняя мучение себе, — все пропадет зря.

Но странное дело, он понимал цену попытки, попытался воззвать к собственной памяти и рассудительности, даже сжал голову руками и нервно пробежался пальцами по густым рыжим волосам, но понял, что на все и всех наплевать, кроме Азары. Мир может идти ко всем чертям, но он должен повидать девушку! Но он не мог заставить себя поверить в это. Молодой воин вспоминал, что обычно все выходило так, как он желал, и лишь потом он подсчитывал меру платы за исполнение своего желания.

Как-то Кюрелен сказал: «Откуси больше того, что ты сможешь проглотить, а затем все же проглоти откушенный кусок». Вспомнив эти слова дяди, Темуджин рассмеялся, но смех больше походил на стон.

«Если удастся каким-то чудом увидеть ее, что делать после того, как я омою жар страсти в прохладных водах ее тела? Как смогу спасти Азару от объятий и гарема старого калифа? Мне пока не стоит об этом думать», — продолжал рассуждать Темуджин.

Он поднялся и сорвал с себя белое шелковое великолепие, пожалованное ему Тогрул-ханом, и отшвырнул одежды с гримасой отвращения. Потом Темуджин надел единственную смену одежды, которую привез с собой, — свободную тунику из полосатого красно-белого льняного материала — и натянул грубые сапоги из сыромятной кожи, заткнул за пояс кинжал и взял в руки саблю, предварительно осторожно проведя пальцем по кромке лезвия. В свете луны и лампад широкое изогнутое лезвие сверкало, как бледная молния.

Темуджин накинул на плечи плащ и натянул на голову капюшон. Из темной глубины капюшона его глаза светились, как у хищного и опасного зверя. Потом Темуджин застыл, подобно статуе, все его дикие инстинкты и обостренные чувства сконцентрировались на тихом звуке шелестящих шагов. Темуджин рывком раздвинул занавески. Перед ним стоял жирный евнух, увидев перед собой молодого монгола, он низко поклонился и приложил палец к губам.

— Пойдем со мной, господин, — шепнул евнух.

Темуджин внимательно взглянул на него.

— Кто тебя прислал? И куда ты собираешься меня вести? — резко спросил он.

— Пойдем со мной! — низко поклонился тот.

Темуджин колебался и кусал губы. Но разглядел дружелюбное выражение лица евнуха, хотя можно было заметить, что тот был сильно испуган.

Темуджин проверил кинжал за поясом и крепче сжал в руках саблю. Его сердце билось сильно и быстро. Может, за ним прислала Азара? Иных объяснений не было.

— Идем, — сказал Темуджин.

Он последовал за евнухом в длинный темный коридор. В конце коридора стоял, покачиваясь и опираясь на длинную саблю, караульный евнух. Он пытался дремать стоя, голова его упала на грудь. И опять проводник Темуджина приложил палец к губам и прошел вперед, приподнявшись на цыпочки, осторожно отодвинул тяжелый алый кожаный занавес, и они очутились в крохотном внутреннем садике, лунный свет омывал его, и теплый ночной ветерок высушил пот на лице Темуджина. Воздух был напоен тысячью сладких и острых цветочных ароматов. Молодой монгол слышал отдаленный сонный звук плещущейся в фонтане воды. За внутренним двориком располагались огромные сады, темные и тихие, хотя время от времени можно было различить в траве фосфоресцирующие огоньки светляков.

Темуджин следовал за евнухом, сжимая в руках саблю. Они, подобно теням, скользили по влажной траве и завернули за темную стену — сразу поток желтоватого света ослепил их после темноты. Тогрул-хан и его сын сидели за поздним ужином с посланцами калифа Бухары. Темуджин слышал веселый приглушенный звон цимбал, завлекающий смех танцующих женщин и резкий хохот мужчин. Темуджин был в ярости, потому что его не пригласили на этот ужин. Степной варвар оставался неподходящей компанией для изысканных мужчин Бухары и мягких, изнеженных жителей Персии! Темуджин заскрипел зубами, остановился, уставившись на струящийся желтый свет.

Он почувствовал, как его тянут за плащ. Евнух знаком показал, что им лучше продолжить путешествие. Темуджин отшвырнул его руку прочь. Евнух перепугано прошептал:

— Господин, мы должны поспешить! Если охрана нас тут обнаружит, мы погибли!

Темуджин что-то мрачно пробормотал и последовал за евнухом. Тот подошел к концу низкой стены и поднял руку. У входа во дворец расхаживали вооруженные воины. Проходя мимо караульных, они перекликались и продолжали обход.

Из дворца послышались громкие звуки хохота, песни и музыка. Огромные, оббитые медными листами двери открылись, и несколько мужчин вышли в прохладную ночь. Один из них позвал охранника, позвякивая монетами. Тот подбежал к нему, факел в его руках отбрасывал красные блики в темноту. Гость Тогрул-хана презрительно рассмеялся и швырнул монеты в воздух. Свет факела отразил их яркий блеск, осветил лицо перса, темное, с тонкими чертами. Яркими огоньками светились драгоценные камни, украшающие его пышный тюрбан, сверкающий золотом пояс и прекрасные кольца, в великом множестве блестящие на тонких пальцах. Остальные охранники с хохотом пытались поймать монеты до того, как они упадут на землю.

Это был самый подходящий момент, чтобы незаметно проскользнуть мимо стражи, и евнух подал Темуджину знак. Они летели, подобно теням, в двух шагах мимо орущих и хохочущих воинов, и им удалось достичь спасительной тени густой рощицы что-то шепчущих в темноте деревьев, и, переведя дыхание, осторожно пробрались мимо деревьев и вышли в сад. Внезапно соловей начал выводить сладкие, страстные рулады, наполняя ночь великолепными трелями. К нему присоединился еще один ночной певец.

Темуджин ощутил прикосновение к лицу свежей темной прохлады. Они начали спускаться в грот, где царила тишина, было очень влажно и темно. Темуджин с трудом мог разглядеть проводника, хотя тот шел всего на шаг впереди него.

Евнух остановился.

— Господин, далее я не пойду, — шепнул он. — Я буду здесь ждать тебя. Пройди вперед десять шагов, а потом остановись.

Темуджин заколебался. Что это? Западня? Но зачем Тогрул-хану подобные тайны? Существуют более легкие и простые пути расправы с человеком! Он крепче зажал в руках саблю и медленно зашагал мимо евнуха, считая шаги. Затем он остановился, оказавшись в полной темноте. Он также ничего не слышал, кроме шепота темных деревьев и соловьев, наполнявших теплую ночь томительным пением.

Темуджин почувствовал, как кто-то коснулся руки. Прикосновение напоминало касание листа. Он вздрогнул, протянул руку и схватил чью-то тонкую кисть, резко притянул женщину к себе и сжал в объятиях.

— Азара! — шепнул он. Он весь напрягся, и казалось, в венах у него закипела кровь, того и гляди, вены лопнут от ее напора.

Темуджин услышал тихий смех и мягкие губы из-под чадры коснулись его сухих напряженных губ. Он просто захлебывался от теплого запаха женской плоти, надушенной и слегка дрожащей, но понял, что это была не Азара. Сердце его рухнуло вниз, и он резко отстранился от теплого, нежного тела. Женщина приблизилась к нему.

— Не бойся ничего, господин. Я — верная жена, но мне хотелось почувствовать твои объятия. О, твои губы горят огнем! Но этого достаточно. Я пришла, чтобы проводить тебя к твоей любви. Она тебя ждет.

Сердце у него бушевало в груди, и легко кружилась голова. Он почувствовал, как она взяла его за руку, но он не сразу смог сдвинуться с места. В голове у него прояснилось, и он коснулся рукой шеи жены Талифа. Она резко вздохнула, задрожала, он резко рванул ожерелье, нить лопнула и кусок ожерелья оказался в его руке. Женщина слабо вскрикнула и отстранилась от Темуджина, но он крепко ухватил жену Талифа за волосы, поднял саблю и отсек прядь ее волос. В полумраке женщина увидела сверкание сабли и приглушенно вскрикнула. Темуджин мрачно улыбался, обхватил ее и резко прижал рот к ее губам. Он хотел лишь заглушить ее вскрик, но женщина сразу успокоилась в его объятиях и ответила на его поцелуи с пылкой страстью. Он коснулся жесткой рукой мягкой округлой груди и сжал ее. Женщина задышала глубже и неровно. Дыхание у нее было горячим и ароматным. Казалось, она теряла сознание в его объятиях и тихонько стонала. И снова разгорелась кровь Темуджина, и голова у него поплыла в серебряном кружащемся облаке.

Спустя довольно долгое время он снова отстранил женщину от себя, и в темноте сверкнули его зубы.

— У меня останется твой локон и ожерелье, чтобы не забыть тебя, — насмешливо шепнул он. — Я навсегда сохраню эти вещицы, чтобы помнить момент, когда я сжимал тебя в объятиях и чтобы ты не сыграла со мной одну из твоих злых шуток!

Он слышал ее хриплое дыхание и понимал, что женщина кипит от ярости. Темуджин рассмеялся:

— Если бы я страстно не любил другую женщину, я бы остался с тобой. Но кто знает? Возможно, мы встретимся завтра на том же самом месте?!

Теперь тихо хохотала она.

— Темуджин, я пришла сюда не из-за тебя… Я пришла, чтобы провести тебя к Азаре, которая потеряла из-за тебя голову. Разве я тебе не говорила, что я — верная жена? — И почти спокойно добавила: — Следуй за мной.

— Почему ты помогаешь Азаре? — схватил он ее за руку.

Женщина насмешливо и зло рассмеялась.

— Потому что я ненавижу Тогрул-хана и своего мужа. Он обращается со мной, как с собакой, мусульманская змеюка! И еще потому, что я ненавижу Азару! Эта встреча останется ей в напоминание о счастливом свидании и о том, что ты осквернил жемчужину, предназначенную для калифа Бухары! И если от этой встречи родится сын, он станет плодом семени из твоих чресл!

— Ты христианка? — пытался понять ее Темуджин.

— Да, господин, я очень предана христианской вере. — И она снова тихо и мрачно захохотала.

Темуджин промолчал, у него прихватило живот. Эти женщины! Они хитры, как подлые змеи, и жестоки, как сама смерть, а сердца у них холодны, как камни! Он, убивший своего брата собственными руками, почувствовал отвращение к подобному предательству, подлости и жестокосердию. Потом ему стало смешно от собственных мыслей.

Женщина пошла вперед, и он увидел, что она показывает ему, чтобы он приблизился к ней.

Он осторожно двинулся за ней. Темуджин с трудом видел женщину, потому что темнота сгустилась. Наконец перед ними возникла узкая колоннада, где не было охраны, а потом они вошли в слабо освещенную комнату. Это была спальня жены Талифа. Там никого не было. Видимо, она отпустила слуг. Затем она откинула занавес и провела Темуджина по целому ряду освещенных светильниками пустых комнат, а потом они подошли к высокой и узкой бронзовой двери с прекрасной чеканкой. Женщина бесшумно отворила дверь.

На пороге Темуджин остановился и взглянул на женщину, крепко сжал ее в объятиях и впился сухими жестокими губами ей в губы. Она начала было сопротивляться, но обмякла у него в руках, затем оттолкнула дикаря прочь. Ее красивые темные глаза смеялись.

— Прибереги страсть для Азары, — насмешливо заметила она. — Иначе мне будет нечем хвастаться.

— Завтра ночью? — настойчиво повторил Темуджин. Он чувствовал, что должен обладать ею.

Женщина кивнула, и ее жемчужные зубки чудесно блеснули.

— Завтра ночью, мой господин, моя пантера! — потом она добавила: — Не бойся, вам не помешают. Я все предусмотрела!

Женщина подтолкнула его в дверь, а потом плотно ее прикрыла. Он оказался в небольшом узком коридоре. В конце его синяя с золотом занавеска колебалась от ветерка. Он ожидал, что за ней стоит трепещущая Азара, протянув к нему нежные руки, но вместо этого увидел освещенную светом луны огромную комнату, где у дальней стены на диване спала Азара.

Темуджину показалось, что громкое биение его сердца разносится по всему дворцу и может разбудить всех его обитателей. Сюда сбегутся вооруженные караульные с факелами, начнется дикий крик и суматоха. Через мгновение он будет окружен воинами, и его убьют.

Темуджин понимал, что ему следует двигаться как можно осторожнее. Дрожа, он приблизился к ложу Азары и остановился. Все его стремления и вся жизнь были сосредоточены в этой спящей девушке. Кровь его перестала кипеть, его переполняли любовь, грусть и необычайная нежность. Ему хотелось преклонить пред ней колена и нежно целовать ее руку, свисавшую с ложа, погрузить свое лицо в ее волшебные волосы. Ему казалось, если он так сделает, боль и лихорадка его сердца утихнут, и он сможет ощутить мир в собственной душе. Теперь он понял, что она за ним не посылала. Любовь обострила все его чувства, и Темуджин понял, что она мирно заснула впервые за много ночей, доверяя ему и зная, что он находится под одной с нею крышей.

Темуджин подумал: «Может, мне лучше уйти? Не будя и не пугая ее?»

Он нащупал у себя на груди золотое ожерелье с гагатами, которое он привез ей. Он может положить ожерелье на подушку, и завтра она узнает, что он был здесь ночью и своим присутствием дал ей обещание. Но что это будет за обещание? Что он может сделать? Неподалеку от дворца его ожидали верные воины, но их было слишком мало, чтобы победить многочисленную стражу дворца и городских воинов. Он мог бы разбудить Азару и увести ее из отцовского дворца, а потом спешно скакать прочь от проклятого места, направляясь в степи и горы. Но что будет потом? За ними по пятам будет лететь мщение! Он не знал, что ему делать.

Молодой монгол, который раньше почти ни о чем не задумывался и ни о чем не переживал, сейчас стоял, трепеща, на коленях перед ложем юной золотоволосой красавицы. Он кусал губы от невозможности что-либо предпринять и нервно сжимал и разжимал кулаки.

Азара тихо улыбалась во сне.

Он пробудился к реальности, увидев, что она пошевелилась.

Темуджин склонился над нею, а его дыхание коснулось ее щеки.

Не издав ни звука, она открыла глаза, будто совсем не спала. Азара пристально посмотрела на Темуджина, потянулась к нему, как ребенок тянется к взрослому за утешением, а он не мог двинуться с места. Обычно он никогда не церемонился с женщинами и обращался с ними, как настоящий дикарь. Но сейчас он не мог коснуться невинной девушки, которая прямо смотрела на него, как чистое дитя.

— Я знала, что ты придешь, — радостно повторяла Азара вновь и вновь. — Я знала, что ты придешь!

Внезапно Темуджин прижался лицом к ее груди. Он обнимал девушку так, будто не желал никогда ее отпустить от себя. Он ощущал, как дрожащие руки гладили и ласкали его рыжие кудри, а потом руки успокоились, как птицы, наконец долетевшие до гнезда. Он слышал шепот Азары и ее нежные вздохи, а потом понял, что она плачет.

— Любовь моя, я тебя никогда не покину. Я пришел и никогда тебя не оставлю.

Невозможность что-либо предпринять была невыносима для Темуджина. Он страдал от приступов ярости и отчаяния. Ночь с Азарой только усилила его страсть к ней. В его мозгу рождались самые дикие планы, но разум сразу отвергал их, как нереальные. Если бы у него было немного времени! Он приобрел бы больше власти и силы и смог бы потребовать девушку для себя у ее отца, и тот не посмел бы ему отказать. Но времени как раз и не было. Через неделю Азара станет женой калифа, который сейчас был в дороге к своей нареченной…

Что он может сделать? Он ничего не мог придумать.

Когда рассвет покрасил розовым цветом небеса на востоке, проснулись Шепе Нойон и Касар и увидели мрачного Темуджина, метавшегося по комнате, как тигр в клетке, и его усталое лицо попеременно освещалось радостью или мрачнело от тревожных дум. Шепе был поражен.

— Что случилось, Темуджин? Отчего ты поднялся так рано?

Темуджин мрачно взглянул на него и разразился отрывистой речью.

Шепе Нойон пришел в ужас: чистая жемчужина, предназначенная для короны калифа Бухары, измазана в дегте! Темуджин совершил непростительное преступление — растоптал белую лилию и загрязнил чистый хрустальный источник! Шепе заговорил быстрым и тихим голосом:

— Мы должны покинуть дворец и молить вечных духов, чтобы нам удалось сбежать до того, как все станет известно!

Темуджин злобно уставился на друга. Он видел, как тот спешно одевается и застегивает на талии пояс. Веселое и живое лицо молодого нокуда стало серым и напряженным. Он никогда таким не видел Шепе, даже во время свирепой схватки.

— Остынь, Шепе. Мы никуда не двинемся! Я никогда прежде не отступал перед опасностью, не стану трусить и сейчас!

— Ты шутишь, господин? Что ты сможешь сделать? Ты ничего не сможешь поделать!

Темуджин разглядывал спутников с дикой яростью и презрением.

— Вы сидите и глядите на меня, раскрыв рты, и предлагаете мне удрать… Убирайтесь, я останусь один!

Шепе Нойон слегка пришел в себя и смог ответить Темуджину:

— Тебе известно, что мы тебя не покинем, если даже нам бы хотелось сделать именно это. Ты — наш хан, и если ты останешься, чтобы встретиться со смертью, мы останемся с тобой! Все женщины одинаковы во тьме ночи. Тебе это известно, как никому. Ты можешь все разрушить ради женщины, подобной которой в мире многие тысячи… — Внезапно молодой воин, который всегда был веселым и циничным, резко воскликнул: — Будь проклята эта девица! Она тебя околдовала!

— Ты прав, — с отчаянием сказал он. — Она меня околдовала, и мое сердце принадлежит ей!

Верный Касар разразился бурными восклицаниями:

— Мой батыр, если тебе нужна эта женщина, я ее сам украду и буду за нее сражаться, встану против всей стражи дворца!

Темуджин рассмеялся, и Шепе Нойон увидел, что напряжение понемногу оставляет его. Темуджин положил ладонь на плечо брата.

— Касар, я верю, что ты сделаешь это! Все не так просто! — Он взглянул на Шепе Нойона. — Ты мне дал мудрый совет. Я буду приходить к ней все семь дней и, возможно, мне удастся освободиться от привязанности к ней. Сейчас я вообще ни о чем другом не могу думать!

Темуджин помылся, пригладил рыжие волосы и даже позавтракал вместе с друзьями. Его лицо стало спокойнее, но он продолжал о чем-то напряженно думать.

Потом ему вспомнился епископ. Монголы не доверяли священникам и их магическим обманам, но сейчас Темуджин думал о том, не сможет ли сотворить чудо этот старец. Для Темуджина самым главным было то, что старец был братом могущественного китайского императора, владевшего тысячью городов, окруженных стенами, и бесконечных легионов кавалерии и хорошо обученных солдат. Кто такой Тогрул-хан по сравнению с китайским императором? Мелкий и жалкий вождь! Темуджин внезапно громко вскрикнул от возбуждения.

Он хлопнул в ладоши, и сразу пред ним предстал слуга. Темуджин надменно приказал отправиться к епископу и попросить о встрече с ним Темуджина. Шепе Нойон удивленно выслушал друга, но ничего не сказал.

Слуга вернулся и удивленно доложил, что благородный епископ сейчас примет Темуджина.

Темуджин оживился. Не сказав ни слова Шепе Нойону, он отправился вслед за слугой в простые и строгие апартаменты епископа. Старец лежал на кушетке, а слуга массировал его больные и усталые ноги. Увидев Темуджина, старец улыбнулся. Казалось, он не был удивлен желанием молодого монгола повидать его, цель визита варвара его не очень интересовала.

Темуджин поклонился ему низко, а потом сел на пол. Он уже решил, как ему приступить к делу, и сказал, прямо глядя на епископа и улыбаясь ему честной улыбкой:

— Господин, тебя, наверное, удивляет, зачем я пожаловал к тебе. Я хочу извиниться перед тобой за свое прежнее поведение и просить, чтобы ты меня простил.

— Мне нечего прощать, — тихо сказал старец и помолчал. Его глаза внимательно разглядывали Темуджина, и на лице его была скорбь и понимание.

Он думал: «Люди, подобные этому дикарю, словно чума, посланная нам Богом. Но вдруг мне удастся смягчить его сердце? Сердце ужасного варвара. Не идет ли мое желание вразрез с Божьими планами?»

Старец понимал, что знак дается тем, кто верит в Бога, и сейчас он ожидал такого знака.

Темуджин повеселел. Он хорошо начал, но когда повнимательнее взглянул в желтоватое усохшее лицо старца, заколебался. Он не смог разгадать прямой и честный взгляд епископа, так же как человек заглядывает в глубокую и темную яму и не видит ее дно. Молодой монгол не понимал, почему лицо старца было таким серьезным и грустным. Но он сделал вид, что абсолютно искренен с ним.

— Господин мой, я пришел к тебе за помощью, — сказал он, хитро поглядывая на священника.

— За помощью? — глаза священника были честными и взгляд прямой, и Темуджин видел, что тот искренне хочет ему помочь. — Сын мой, я попытаюсь сделать все, что в моих жалких силах.

Темуджин покачал головой:

— Не такие они жалкие. Я хочу, чтобы ты мне помог бороться с Тогрул-ханом. Он и твой и мой враг.

Лицо епископа сначала выражало удивление, а потом горе.

— Сын мой, я не думаю, что он твой или мой враг, — тихо промолвил он. — Но если даже так, то нас не коснется зло, если только это не будет воля Божья.

Темуджин наклонился к старцу и быстро заговорил:

— Ты знаешь дочь Тогрул-хана, Азару. Она мне рассказала, что ты ее тайно крестил в христианскую религию. Она мне сказала, что очень переживает, потому что ее выдают замуж за мусульманина — калифа Бухары. У него множество жен и конкубинок, и она просила меня ей помочь.

Епископ тихо воскликнул, на его лице отразилось горе и сожаление. Он внимательно изучал лицо Темуджина, а тот продолжил говорить тихим голосом:

— Она также обращалась ко мне за помощью, и я ей предложил примириться и повиноваться воле отца. Я ей говорил, что жизнь коротка и сурова, но она заканчивается, как злая ночь, и снова встает солнце. Все, что случается ночью, — это всего лишь дурной сон, а потом люди просыпаются.

С лица Темуджина, который непонимающе глядел на священника, слетело выражение честности и правдивости, будто их смыла чистая вода правды, оно стало лицом варвара. На нем читались злоба, ярость и жестокое презрение.

— Ты приговариваешь девушку к ужасной и тяжелой жизни? — Никак не мог успокоиться Темуджин.

— Горе не вечно, сын мой, — ответил вздохнув епископ. — И это небольшая плата за то, чтобы видеть солнечный восход!

Темуджин не мог больше выносить все эти глупости. Он вскочил и заметался по комнате. Он решил, что сейчас задохнется от ярости. Епископ следил, как монгол мечется по комнате, и глаза у него стали грустными, в них сияло понимание мук этого человека.

Наконец Темуджин остановился, и его голос был хриплым и злобным:

— Ты — христианин, Тогрул-хан, когда ему это выгодно, также бывает христианином. Разве ты не можешь поговорить с ним?

Старик вздохнул.

— Я уже говорил с ним, но он мне ответил, что ничего не может сделать. Он боится спорить с калифом Бухары. Если он станет ему противиться, пострадают его подданные.

— Это ложь! Он показывал девушку калифу, как какую-то рабыню! И он дает за нее огромное приданое.

Епископ молчал.

Темуджин протянул руку к старику.

— Твой Бог — жалкий Бог, если он не может спасти бедную девушку!

Епископ с жалостью обратился к монголу:

— Ты любишь Азару?!

Темуджин ответил:

— Она тоже меня любит, и ее я не покину!

Епископ не сводил взгляда с Темуджина и размышлял о власти любви, которой покорился даже этот дикий варвар. «Правда, — подумал он, — что любовь движет миром и завеса тьмы рассеивается от сладких звуков ее голоса».

Темуджин продолжал свою речь:

— Азара преклоняется перед тобой, и ты не посмеешь ее предать.

— Что я могу сделать? — спросил старец, беспомощно разводя руками.

Темуджин почувствовал надежду и улыбнулся.

— Очень много. Я заберу Азару с собой, и тут начнется жуткая суматоха. Тогрул-хан станет нас преследовать. Ты ему должен сказать, чтобы он прекратил нас преследовать. Иначе тебе придется прибегнуть к силе твоего брата, императора.

Епископ не верил собственным ушам, а Темуджин продолжал:

— Прошлым вечером ты сказал, что у меня будет весь мир. Для этого мне нужно время. Твой брат прислушается к тебе, когда ты ему повторишь свои же слова. Ему понадобится сильный союзник, потому что его империя разваливается на глазах, и если ему не помочь, с ним будет покончено. Тебе известно, что существует угроза… Ты ему расскажи обо мне, и он будет рад услышанному.

Епископ молчал.

Темуджин громко расхохотался:

— Меня называют варваром. О, мне известно, что болтают горожане о степных ордах и наших кланах! Мы — животные, грабители и убийцы. Должен тебе сказать, что новая и более сильная империя начнется в пустынях. Она будет сильнее, более жизнеспособна, лучше организована, она будет более жестокой и непобедимой, чем та, которую породили слабые чресла городов и ложе разврата. Твоя цивилизация породила только болезни, разложение, жадность, разврат; мужчин, подобных евнухам, и продажных женщин. Вся ваша философия от неспособности действовать, а вера — жалкие вопли рабов! Вы умеете изготавливать красивые и бесполезные вещицы, ненужные настоящим мужчинам. Мы — сильные люди, мы выживем и одержим победу, покорив себе всех вас. Люди городов будут задыхаться на вонючих ложах смерти в то время, когда мы станем с громом разрушать стены ваших городов! Расскажи об этом твоему брату, он послушает тебя, потому что он мудрее тебя.

Епископ все еще молчал, а Темуджин ждал его ответа. Он заметил, как осунулся старик, на желтом лице морщины стали глубже, будто он только что очнулся от ужасного ночного кошмара, понимая, что кошмар — это нечто иное, как предсказание будущего.

Епископ поднял глаза, и Темуджин поразился, увидев, насколько взгляд старика спокойный и в то же время страдающий.

— Сын мой, я не смогу тебе помочь. Если бы я даже мог это сделать, то не пошевелил бы пальцем. — Он лег, повернулся лицом к стене и прошептал: — Уходи.

Темуджин взглянул на худую согнутую спину и жалкие, как у цыпленка, плечи и с яростью понял, что это тощее тело старика — для него словно непреодолимая стена, которую он тем не менее не сможет преодолеть. Вся сила мира находилась в дряблом умирающем теле, и тут он ничего не мог поделать.

«Я ничего не добился», — подумал молодой монгол.

Неудача никогда не вела его к отчаянию, а вызывала большую решительность и злость. Она напоминала крепкое вино, восстанавливающее силы.

Он покинул апартаменты старца непобежденный, полный решимости.

В мрачном настроении Темуджин возвратился в отведенные ему великолепные покои. Шепе Нойона и Касара там не оказалось.

Раб сказал Темуджину, что молодые люди развлекаются в саду с женщинами, которых предоставил в их распоряжение щедрый хозяин. Темуджин, стоя у открытой колоннады, хмуро смотрел на пышную красоту садов. Он взглянул на небо и вспомнил злых богов своих предков, которые жили в Вечном Синем Небе. Ему припомнились рассказы о черных замерзших богах, живших в Канун Котан, Стране Вечного Льда, и он решил обратиться к ним за помощью. Но он испытывал ярость и отвращение, потому что не верил в богов. Ему была нужна только их таинственная и злобная сила. Темуджин сделал глубокий вдох, чувствуя, что вдыхает силу богов своего народа.

Все вокруг было спокойным и тихим, но ему вдруг показалось, что кто-то тщательно обыскал их комнаты и что кто-то специально выманил Шепе Нойона и Касара, чтобы было легче обыскивать комнаты. Его острый животный нюх обнаружил чужой вражеский запах. Темуджин мрачно усмехнулся, догадавшись, что искали его враги, приложил руку к груди, проверив, на месте ли черный локон и кусок ожерелья жены Талифа. Пока у него хранятся эти талисманы, эта женщина не посмеет его предать.

Кюрелен рассказывал, что китайцы считали, что от женщин исходит самая большая опасность в мире, что они — вечная угроза миру мужчин и империй. Говорили также, тот, кто долго любуется женским лицом, теряет свою мужественность и становится слабым рабом, одетым в шелка, «подружкой» женщины. Темуджин чувствовал ненависть степняка-кочевника к тем, кто живет в городах. Он их презирал. Мужчины в шелковых одеждах, увешанные драгоценностями, не были настоящими мужчинами, а были изуродованными женщинами, наряженными в мужские одежды. Монголы презирали женщин, но их похоть была выше и сильнее похоти мужчин из других племен и народов. Женщины были нужны для того, чтобы рожать мужчин и служить своим хозяевам. Кроме того, они умели ткать ковры и изготавливать войлок.

Он вспомнил, что говорил его отец: «Мужчина должен желать женщину, но никогда не должен ее любить. Мужчина любит коня, меч, лук, своих сынов и друзей. И эта любовь дает мужчине силы. Но если он полюбит женщину — он пропал! Его сила вытечет из него, подобно воде, и его закуют в цепи красивых волос, и у него не будет силы, чтобы их порвать…»

Так Темуджин пытался убедить самого себя в том, что он поступает неправильно. Презирая себя, он расхаживал по комнате, и его зеленые, как у кота, глаза сверкали.

«Я околдован», — думал Темуджин и знал, что нет напитка, могущего утолить его жажду и утешить сладкую и жгучую боль сердца. Он наконец опустился на ложе и в этот момент понял, что должен забрать Азару с собой.

Как только Темуджин пришел к окончательному решению, он почувствовал, как к нему возвращаются силы, и это его позабавило. Все советчики ошибались: тот, кто любит женщину, становится вдвое сильнее и не ощущает страха.

Он отвезет Азару к себе в орду, и она родит ему сыновей. Темуджин верил в свою судьбу. Духи его любят и подскажут правильную дорогу. Может быть, его семя уже растет в теле Азары. Судьба дала ему сказочную девушку и не смеет его предать или посмеяться над ним!

Занавес раздвинулся, и появился Талиф в тунике из золотистого шелка, в красных шелковых шароварах и в серебряных туфлях. Его тюрбан украшали пушистые перья. Он мило улыбался Темуджину. Тот сначала нахмурился, но вдруг обнаружил знакомое выражение Азары в улыбке Талифа и решил вести себя достойно.

— Приветствуя тебя, — сказал Талиф. — Я хочу предложить тебе проехаться со мной по городу. Я обожаю город в это время.

Темуджин неожиданно обрадовался визиту брата Азары, но чувствовал презрение к Талифу, потому что его любимая жена была предательницей. Кюрелен говорил, что лучшее выражение доброты всегда смешано с тайным чувством превосходства. Вероятно этим объяснялось то, что он хотел сейчас проявить к Талифу дружеские чувства.

Он вышел с Талифом во двор, где их ожидали два громадных белых верблюда, окруженных слугами в синей с алым одежде. На западе небо быстро окрашивалось в багрянец. Воздух был теплым и пах жасмином и розами. Темуджин решил, что запахи вокруг были запахами города, смешанными с вонью разложения и налетом сладостного распада.

Мужчины важно следовали по узким улицам. От поздних жарких лучей солнца их защищали небольшие красные зонты с золотыми кистями. Погонщики верблюдов с длинными палками в руках оглашали улицы пронзительными и хриплыми криками, расчищая путь.

Темуджин с интересом глазел на низкие белые домики с плоскими крышами. Белые стены огораживали сады, и не было никакой возможности за ними ничего разглядеть внутри, кроме лохматых верхушек пальм. Солнце отражалось оранжевыми бликами на белых стенах. Они оказались на улицах, где жили обеспеченные люди. Дома в этом районе были построены по персидской моде. Черные с коричневым, огромные с искусной резьбой колонны стояли перед медными дверями. Стены вокруг домов были невысокими, чтобы прохожие могли заглянуть в роскошные зеленые сады и полюбоваться синими бассейнами и прудами, но выходящие на улицу окна были забраны частыми деревянными решетками. Темнолицые охранники в шароварах и с тюрбанами на головах стояли у ворот с обнаженными мечами. Воздух был напоен сильными цветочными запахами, веера пальм раскачивались от западного ветра.

У западных городских ворот располагался огромный базар, открытый ветрам и палящему солнцу. Острый нюх Темуджина издалека различил мощные запахи. Еще до того, как он услышал отдаленный шум или увидел массу спешащих куда-то людей. Вонь базара перекрывала и сладкие запахи садов, мимо которых они проезжали, и свежий запах фонтанов, и сладкий запах травы. Его волновал этот запах. Он был сильным, острым и живым, как сама жизнь.

Базар занимал огромное пространство, и Темуджин был очарован им. Ему приходилось много слышать о подобных городских базарах, но он не мог себе представить, что же это такое. Шум, царящий на базаре, оглушал, хотя они еще были за его пределами. Лучи солнца светили на скопище людей и товаров. Словно понимая, что людям не обойтись без своей веры даже в таком кипящем месте, служители всех мастей возвели поблизости свои храмы: базар окружали мечети с позолоченными куполами и высокими минаретами, простые, невысокие еврейские синагоги, забавные буддистские храмы, пагоды и таоистские храмы. Были здесь и неприметные церкви христиан-несторианцев. Базар находился сразу за множеством этих культовых сооружений.

Окутанный облаками золотистой пыли, базар оставался говорливым, шумным, вонючим и постоянно менялся. Отовсюду доносились звуки цимбал, смех, гул разных наречий. Глина, утрамбованная сотнями тысяч ног, стала ровной, будто пол, и твердой, как камень. Базар казался небольшим городом в городе. Через него проходили изогнутые узкие переулки и улочки, вдоль них стояли открытые прилавки, у которых хозяйничали громкоголосые торговцы и мелкие ремесленники. Рядом располагались высокие отгороженные пристройки, где за небольшие деньги можно было удовлетворить свою похоть в объятиях дешевых женщин. Тут же виднелись рынки рабов, загоны для лошадей, верблюдов и мулов.

В открытых взору лавочках продавались ковры, украшения, птицы, фрукты, шелковые шали и разные легкие одежды, музыкальные инструменты, сладости, вина, оружие, сандалии, мясо диких птиц, кожаные пояса, тюрбаны, веера и тысячи других товаров. Шум не давал возможности услышать стоящего рядом человека, а от вони перехватывало дыхание. Мухи роились плотными черными облаками, ползали по фигам, финикам, винограду и сладостям. Торговцы с темными лицами, лоснившимися от пота, скрестив ноги, сидели у входов своих лавочек, хитрыми взглядами осматривали прохожих, зазывали, торговались или оскорбляли потенциальных покупателей, хрипло хохотали над выходками соседей, препиравшихся с ругательствами с дешевыми проститутками, или встревали в споры молодых людей, которым было некуда девать энергию. Тут и там среди толпы бродили, громко предлагая товар, юноши, у которых на руках, плечах и даже на голове сидели привязанные за лапки яркие волшебные птицы. Птицы кричали, трепетали желтыми, синими, красными и белыми перьями, били крыльями по лицам прохожих. Девушки с неприкрытыми лицами протягивали встречным корзинки цветов и фиников, выкрикивали дерзкие ругательства в адрес прохожих. Тут же находились заклинатели змей, фокусники и жонглеры, и неподалеку в клубах пыли вертелся с пеной на губах дервиш.

Были на базаре и лавочки, где продавались персидские, турецкие и китайские манускрипты. Хозяева лавок сидели внутри среди писцов, которые ни на секунду не отрывались от своей работы, и ждали посетителей, чем-то напоминая затаившихся в ожидании жертвы пауков. Лавки, где продавались благовония, также были чище остальных, из темных низких провалов дверей на улицу вырывались жаркие и одуряющие запахи этого дорогого товара.

На этих улицах было не так уж много народа. Большинство толпилось на других улицах, где молодые обнаженные по пояс рабыни извивались на помостах в такт сладкой и резкой мелодии. Девушки вскидывали руки, трясли грудями, блестящими от втертого в них масла, размахивали длинными черными волосами. Хозяева тихо, но настойчиво предлагали шустрых девиц, обещая неземные удовольствия за совсем небольшую сумму, которыми можно было насладиться, устроившись с красавицей за ветхими почти прозрачными занавесками хлипких закутков. Время от времени они ударяли в свои маленькие цимбалы и бросали на танцующих девиц притворные взгляды, полные желания и похоти.

На базаре давали представления кукольники, окруженные толпами хохочущих мужчин и мальчишек, они радовались, глядя на шутки и ужимки кукол, которыми управляли искусные мастера. Привлекали к себе внимание и рынки рабов. Здесь хорошенькие девушки, чью девственность гарантировали их темнолицые турки-продавцы, оголялись, неспешно и так скромно, что лишь подогревало аппетиты потенциальных покупателей. Девушки были очень молодыми, некоторые из них были просто детьми, и все очень испуганные. Их захватили во время налетов. Облик этих пленниц был необычен, были здесь светловолосые девушки, были и с темными кудрями; на мужчин смотрели робко карие, серые, зеленые или синие глаза. У некоторых детей были изящные черты лица, явно египетского происхождения, хотя кожа у них была черной и блестела, как черное дерево.

Темуджину нравилось наблюдать за кричащей и торгующейся, ругающейся и смеющейся толпой, пестрой и состоящей из представителей многих народов.

По узким улочкам бродили высокие суровые афганцы с огромными усами и в высоких тюрбанах, от которых несло невесть чем. Тут прохаживались буддисты и монахи-таоисты в красных и оранжевых саронгах, а их шляпы с широкими полями отбрасывали фиолетовые тени на холодные, цвета старой слоновой кости лица. В руках они сжимали молитвенные колеса. Тут же шныряли хитрые с поджатыми губами и сверкающими глазами евреи, неся туго свернутые молитвенные свитки. На базаре можно было видеть кочевников в сапогах из оленьей кожи и в меховых шапках. Здесь же бродили сдержанные, несуетливые китайцы, тибетцы, индусы, караиты, уйгуры, меркиты, тюрки и даже голубоглазые высокие мужчины, прибывшие из краев, где почти всегда царила зима. Также там были персы, равнодушные и элегантно одетые. Они смотрели свысока на эти смешанные толпы. Здесь вся Азия встречалась с соседями и презирала их. Это в особенности касалось религий людей. В специально отведенном месте резали свиней и там же их продавали. Но эти лавки находились в отдалении от лавок мусульман и евреев.

Темуджин никак не мог решить, куда ему глядеть, что интереснее. Ему даже нравилась эта ужасная, одуряющая до потери сознания вонь и пыль, стоящая стеной в воздухе. Когда они проезжали мимо места, где торговали конями, он попросил остановиться и спешился. Он и продавец говорили на разных языках, но это не помешало им начать бурные объяснения и выкрикивать оскорбления, когда Темуджин со знанием дела принялся осматривать коней. Наверно, их голоса звучали слишком громко, потому что сразу собралась вокруг толпа. Все отпускали насмешливые реплики и давали советы. Талиф, сидя на верблюде, с ухмылкой следил за представлением. Наконец Темуджин с проклятиями пробрался сквозь толпу и взобрался на своего верблюда.

— Эти животные не годятся даже для того, чтобы их отправить в котел, — с презрением заявил он, не обращая внимания на то, что вслед ему несутся проклятия и ругательства хозяев коней.

Остановился Темуджин и рядом с местом, где торговали верблюдами, и снова остался недоволен.

— Они тоже никуда не годятся, — подытожил он.

Он настоял на остановке у винной лавки и вошел внутрь. Талиф предпочел остаться снаружи, а Темуджин выпил огромное количество вина и рисовой водки, и ему пришлось просить Талифа заплатить за него, потому что у него не было с собой денег. Подозрительный хозяин лавки ловко поймал брошенные Талифом деньги и долго низко кланялся, смотря вслед важным людям, удаляющимся на белых надменных верблюдах.

Внезапно раздался шум, началась сумятица и драка. Какой-то веселый молодчик купил визжащего поросенка и протащил его по улочкам, занятым прилавками и лавочками мусульман и евреев. Это было страшное святотатство. Молодые евреи и мусульмане выскочили из лавочек и начали драку с юношами, поддерживающими «смелого» шутника, большинство из которых были буддисты и христиане. Все с упоением и страстью дрались и не разбирали, куда наносят удары. Появилась стража с длинными дубинками, и всем без исключения досталось «на орехи»! Тем временем свинью кто-то потихоньку «увел». Через некоторое время все успокоилось. Лавочники уселись за прилавки и начали, как обычно, зазывать покупателей. «Воюющие стороны» отряхнули одежды, поправили тюрбаны и шапки, а толпы разошлись по своим делам.

Мир был восстановлен, и все стали счастливы.

Темуджин и Талиф выехали на открытую площадку, где три веселых слона, огромные и серые, подбадриваемые хозяйским кнутом, демонстрировали некоторые трюки. За представлением следило множество ребятишек. Их родители не щедро кидали монетки хозяевам слонов. Те ловили их в воздухе, ни на миг не прерывая представления. Слоны заученно делали свои трюки, маленькие глазки животных выражали скуку и даже насмешку. На огромных головах были прикреплены крохотные шапочки с колокольчиками. Темуджину очень понравились слоны, и он покачивался от хохота на своем высоком «насесте». Однако причина была не в их трюках — просто слоны напоминали ему толстых неуклюжих женщин.

Позади башен, минаретов, куполов, пальм и плоских белых крыш города на западе алело небо. Солнце превратилось в огромный алый шар, оно медленно опускалось за горизонт. Темуджин купил серебряное ожерелье и браслеты для Борте, шерстяной плащ — для матери и китайский манускрипт — для Кюрелена. Талиф оплатил покупки.

— Это — пузыри! — решил Темуджин, но внимательно следил за слугой, который рассчитывался этими «пузырями».

Он устал от шума, криков, но все еще с интересом разглядывал незнакомые лица.

Когда прогулка по городу закончилась, Талиф спросил Темуджина, что больше всего поразило его на этом пересечении дорог мира. Тот подумал, а потом ответил:

— Невыразительные лица людей.

Талиф был удивлен и потребовал разъяснений.

— В пустынях, — начал Темуджин, — каждый человек обладает душой, она проглядывает в его глазах и чувствуется в его голосе. У каждого из нас есть свое лицо. А в городах каждый человек говорит голосом соседа и видит мир его глазами. В людях отсутствует сила, а мужчины здесь не воины…

— Возможно, в городах люди не любят воинов, — заметил Талиф.

Темуджин пожал плечами:

— Это потому что они им завидуют. Только воину известно все богатство и разнообразие жизни. У горожан должны быть необычные развлечения и пороки, чтобы скрасить серое существование.

Следующие его слова заставили Талифа сильно задуматься:

— Города легко покорять, потому что там ничего не стоят люди, и им нечего защищать, — кинул равнодушно Темуджин, которому было неинтересно продолжать беседу, он уже думал о том, как ночью снова увидит Азару…

Горячая белая луна проникла в помещение сквозь частую решетку окон и отражалась на темном полу кружочками, звездочками, овалами и полумесяцами. За закрытыми дверями расхаживали караульные. Но внутри царила тишина и страсть. Влюбленные обо всем позабыли и ощущали только присутствие друг друга, но по мере того, как гасла луна, Темуджин начал пробуждаться к существующей реальности.

— Любовь моя, — шепнул он, — уже близок рассвет, и я должен тебя покинуть. Но прежде выслушай меня. Тебе, как и мне, известно, что мы находимся в опасности. Сегодня я снова приду к тебе, но на рассвете ты уедешь со мной. Мы отправимся в степи, и мой народ будет тебя приветствовать, как великую ханшу. Мои воины будут готовы, — продолжал Темуджин, — и у нас самые быстрые кони на свете. До того как во дворце поднимут тревогу и начнут тебя искать, мы уже будем далеко.

Лицо Азары стало совсем бледным и, собравшись с силами, она прошептала:

— Темуджин, у нас еще осталось пять ночей. Давай наслаждаться отпущенным нам временем.

— А потом? — нахмурился он.

Девушка промолчала и уронила голову на грудь.

— И затем ты станешь женой калифа Бухары? — начал злиться Темуджин.

— Нет, нет! Я никогда не стану женой другого мужчины, кроме тебя!

— Значит, через пять дней ты отправишься вместе со мной?

Девушка подняла голову и страстно на него взглянула.

— Помни только одно: во здравии или в смерти, я всегда останусь с тобой, — Азара дрожала, улыбка ее была очень грустной, — я могу принести тебе смерть или муки. Мой отец меня никогда не простит — он слишком боится калифа и будет преследовать меня и тебя, где бы мы ни попытались спрятаться. Если ты меня любишь, то станешь наслаждаться оставшимися нам ночами, а затем попытаешься забыть меня.

Темуджин слушал девушку, и лицо у него чернело от ярости, он с силой схватил ее за запястье.

— Ты — развратная женщина! Я тебе уже надоел?

Она смотрела с такой мукой, что ему стало стыдно.

— Если я принесу тебе и твоему народу горе, я не смогу никогда радоваться жизни.

— Я не могу тебя бросить, — помолчав, заявил Темуджин. — Ты можешь бежать со мной или я остаюсь здесь. Я пойду к твоему отцу и потребую, чтобы он отдал тебя мне в жены. Я скажу ему, что ты не можешь стать женой калифа.

Девушка прижала пальцы к лицу и между ними ручьем полились слезы. Темуджин встал и начал хмуро, не глядя на Азару, одеваться, но когда он собрался уходить, Азара убрала руки от лица и улыбнулась ему белыми губами:

— Я тебе уже сказала: я навсегда останусь с тобой. — Азара протянула к нему руки, и он жадно ее обнял. — Ты ничего не расскажешь обо мне моему отцу, правда? — спросила она молодого монгола.

— Не скажу, — ответил он, касаясь губами ее тела.

— Ты можешь мне в этом поклясться?

— Клянусь, — сказал он и улыбнулся.

Девушка не сводила с него серьезного взгляда.

— Возьми себе на память прядь моих волос, — тихо шепнула она.

— Я и без того тебя никогда не забуду, но если ты хочешь… — Он отрезал длинную шелковистую прядь.

Небо на востоке начало розоветь, и Темуджин должен был покинуть Азару. Он страстно поцеловал ее руки и вышел из комнаты.

Темуджин видел странный и ужасный сон.

Ему снилось, что он спал, а потом пробудился, почувствовав чье-то прикосновение к плечу, и, открыв глаза, увидел стоявшую рядом с ним Азару, освещенную яркими лучами солнца. Она была белой и холодной, как лед, и улыбалась ему грустно и с любовью. Темуджин испугался и подумал: «Это безумие. Зачем она пришла ко мне сюда?» Азара склонилась к нему и поцеловала его в губы. Его пронзил холод — ее губы были жесткими и холодными. Темуджину показалось, что тело его окаменело, когда наконец ему удалось справиться с собой. Он вскочил с постели, побежал за Азарой, миновал огромных евнухов с обнаженными торсами и мечами в руках, но, казалось, они его не замечали и не слышали. В отдалении он ее увидел. Она бежала, словно лучик света, и Темуджин как ни пытался, но не мог догнать ее. Вдруг он оказался перед высокой белой стеной, услышал голос Азары, подобный дальнему эху:

— Возвращайся, Темуджин. Ты сюда не можешь войти. Возвращайся, любимый.

Темуджин колотил в закрытую дверь, за которой скрылась Азара, но дверь не открылась.

Только теперь он ощутил, что его окружает полная неподвижная тишина. Он упал на землю около золотой двери и погрузился во тьму.

Вдруг Темуджин пробудился, дрожа и громко рыдая. Он был один в своей комнате. Теплый светлый ветерок колыхал занавески в арках, до него доносились приглушенные звуки, свидетельствующие о том, что дворцовая жизнь течет по-прежнему спокойно и размеренно.

Он дрожал, чувствуя — еще немножко, и его стошнит. Темуджин стал одеваться, движения ледяных рук были неловкими, и вдруг его желудок начало выворачивать наизнанку.

Прошло много времени, прежде чем он пришел в себя. «Это был знак. Мы не можем больше ждать. Нам следует убежать сегодня ночью», — подумал он, немного оправившись.

Занавеси раздвинулись, и в комнату вошли смеющиеся Шепе Нойон и Касар, однако, увидев лицо Темуджина, пришли в замешательство, и их веселье как рукой сняло.

Темуджин заговорил слабым и хриплым голосом:

— Проверьте, готовы ли наши воины уехать сегодня в полночь?

— Все будет готово, Темуджин, — ответил Шепе, взглянул на Касара и кивнул.

Темуджин сел и коснулся рукой разрывающейся от боли головы.

— Азара отправится с нами, — объявил он.

Шепе побелел и крепко сжал губы. Касар что-то невнятно воскликнул, а потом замолчал.

— Все будет сделано, как ты хочешь, — повторил Шепе, шумно выдохнул и коснулся рукояти меча.

Они прекрасно понимали, что ждало их впереди. Вернее всего им грозила смерть, но они должны были повиноваться Темуджину. Он был их ханом, и его слово было для них законом. На преданном лице Касара можно было увидеть решимость и выражение крайней преданности брату.

Никто из молодых людей не пытался переубедить Темуджина. Шепе пытался развлечь друга веселой болтовней, а Касар не сумел выдавить из себя ни слова. Темуджин, казалось, слушал друга, но было заметно, что он прислушивается к мерному журчанию дворцовых шумов. Шепе Нойон продолжал что-то говорить, и вдруг Темуджин резко вскинул голову:

— Слушайте! Вы слышали, как кричит женщина?

Шепе Нойон прислушался, покачал головой:

— Нет, я ничего не слышал.

Темуджин вскочил, уставился ничего не видящими глазами в пространство перед собой, весь обратившись в слух. Друзей заразил его страх, и они также пытались различить звуки, и их тела тоже колотила дрожь, а сердца бились быстро гулкими, резкими ударами.

Вдруг всем показалось, что на дворец обрушился ураган. Он затрясся и отразил эхо выкриков и пронзительных воплей. Казалось, что по коридорам пронесся шквал рыданий и грустных вздохов. Эти звуки ударялись о каждую дверь, потрясали все колонны и стены.

Шум набирал силу и стал оглушающим.

Лицо Темуджина превратилось в каменную маску. Шепе выскочил в коридор. Там метались евнухи, женщины, рабы. Он схватил какую-то женщину за руку и посмотрел в ее безумное лицо. Женщина вопила не переставая, и ему пришлось сильно ее потрясти, чтобы привести в чувство, а когда и это не помогло, ударить по лицу, чтобы наконец та смогла говорить.

— Дочь хана Азара! — рыдала она. — Ее нашли в спальне, повесившейся на собственном поясе!

От ужаса Шепе окаменел, отпустил женщину и продолжал стоять среди снующих взад и вперед людей. Его единственная мысль была: «Известно ли кому-нибудь о Темуджине?» Следующая мысль была: «Нам нужно отсюда выбираться!»

Он, с трудом миновав снующих людей, добрался до апартаментов и, взглянув на бледное осунувшееся лицо Темуджина, понял, что тот все слышал и осознал…

Темуджин заговорил твердым ровным голосом:

— Она это сделала ради меня. Она принесла себя в жертву.

Дворец погрузился в липкую черную пучину горя, ужаса и отчаяния. Вокруг царила тяжелая тишина. Слуги двигались, как деревянные марионетки, и перестали болтать. Даже евнухи, ненавидевшие всех женщин, с симпатией относились к Азаре, и теперь тихо рыдали, склонив головы.

Слуги говорили, что Тогрул-хан упал в обморок и едва пришел в себя. С ним находился лишь Талиф, и лекарь больше никого к нему не допускал, отказав даже священникам. Тогрул лежал на постели, его морщинистое лицо покраснело и опухло и ничего не выражало. Посланцы калифа зловеще перешептывались за закрытыми дверями его покоев и злобно покачивали головами. Послы султанов тоже обсуждали случившееся.

Мертвая Азара лежала в своей спальне, спокойно улыбаясь, будто погрузилась в последний сон. У затворенных дверей жены Тогрул-хана и Талифа перешептывались о том, что Азару поразило безумие, поэтому она предпочла умереть, а не стать женой старого калифа-мусульманина. Женщины ненавидели Азару, и в их хитрых глазах мерцали огоньки удовлетворения.

В коридорах толпились люди, о чем-то перешептываясь.

Шепе Нойон был поражен сдержанностью Темуджина и размышлял: «Если на небе существуют боги, мне следует поблагодарить за то, что эта девушка мертва. Случившееся еще раз доказывает, что боги следят за судьбой Темуджина».

Никто во дворце не заметил их отъезда, мысли всех были поглощены случившимся с Азарой и состоянием здоровья Тогрул-хана, и никому дела не было до вонючих степных варваров.

Шепе Нойон представил себя глазами горожан и был рад созданному ими образу.

Они покидали город ночью, и их пропустили без лишних вопросов через городские ворота. Луна светила сквозь бледную пелену прозрачных серых облаков. Воины ехали вслед за Темуджином, и топот коней отдавался эхом среди тишины.

Шепе Нойон следовал прямо за Темуджином и ясно видел лицо своего друга и хана. Оно было серого цвета и отливало блеском стали, на нем, кажется, не было следов страданий и отчаяния. Это было лицо сокола, ждущего свою добычу и ненавидящего всех окружающих жгучей ненавистью. Глаза хана неподвижно смотрели вперед.

Друзья через некоторое время приблизились к черным и бесконечным пустыням. Свет луны стал ярче, и можно было более четко видеть окружающие предметы. Воздух был холодным и спокойным, как сама смерть. Они спешились, чтобы переждать здесь ночь, но не стали разводить костры, а поели сушеного мяса, которое везли под седлами, чтобы горячее лошадиное тело разогрело его и мясо не было чересчур твердым. Все двигались очень осторожно и разговаривали тихо, будто опасались нашествия врагов.

Шепе Нойону пришлось взять на себя командование, потому что Темуджин не желал этим заниматься. Он не стал ничего есть, уселся поодаль от воинов, которые, завернувшись в плащи, улеглись спать рядом с конями.

Темуджин лег рядом с Шепе, который чувствовал усталость, но не мог уснуть, ощущая какое-то беспокойство.

Вдруг Темуджин сказал тихо и ни к кому не обращаясь:

— Мне следует отомстить за это.

«Отомстить? Но кому?» — подумал Шепе Нойон, которому от этих слов стало не по себе, но потом усталость взяла свое и он провалился в глубокий сон.

Проснулся он внезапно, понимая, что проспал довольно долго. Луна с неба исчезла, и все вокруг было погружено в полную тьму. Он сел, прислушиваясь, стараясь понять, в чем тут дело. Все спокойно спали, не двигался и Темуджин.

Шепе Нойон еще раз огляделся, вслушиваясь в звуки, а затем снова лег, решив, что разбудившие его мужские, приглушенные, отчаянные рыдания ему приснились.

Каждое утро Джамуха нетерпеливо осматривал розовый горизонт, и каждый вечер также внимательно разглядывал гиацинтовый горизонт, отчаянно надеясь увидеть возвращающегося Темуджина. По мере того как проходили дни, его тревога усиливалась.

Джамуха не был глупцом, и ему было неуютно занимать отведенное ему Темуджином место. Он прекрасно понимал, что управляет ордой временно, у него нет истинной власти. Настоящая власть находилась в руках молчаливого красавца Субодая. Правда, Субодай уважительно спрашивал у Джамухи совета, что случалось достаточно часто, но это была простая формальность. Сам Джамуха беспомощно тащился по дороге, выбранной для него другим человеком. Для него, с его тайной и жгучей жаждой власти, так жить было просто невозможно. На лбу у Джамухи проявились глубокие морщины, он легко раздражался по пустякам, чтобы показать людям, что ханом является именно он, а не Субодай. Он капризничал и тиранил окружающих, но даже это не доставляло ему удовольствия. Под внешним почтением Джамуха улавливал недоверие к себе и даже насмешку.

Если бы так случилось с Темуджином, он в открытую стал бороться с проявлением неуважения и легко поборол бы все проявления недоверия и разные уловки от соплеменников, но в Джамухе сочетались гордыня и неловкость и даже несмелость. Он был скрытым эгоистом и не желал явной борьбы, потому что сомневался в том, что сможет в ней победить.

Он был слишком брезгливым, чтобы быть чересчур жестоким. В его характере не было настоящей доброты или тепла, поэтому его не любили и не уважали. Он постоянно пребывал в состоянии смущения, испуга, и ему было не по себе среди своих друзей и соплеменников.

Проходило время, и суровому, но справедливому Субодаю с трудом удавалось с помощью силы и угроз заставлять людей слушаться Джамуху. Нервный Джамуха вскоре все понял и возненавидел Субодая.

Как-то он совершил страшную ошибку, плоды ее пожинал много лет спустя. Дело в том, что он дал слово во время своего правления попытаться исправить допущенную «несправедливость» по отношению к некоторым людям, чтобы иметь возможность, когда Темуджин вернется, показать, что его анда правил неверно. По установленному Темуджином правилу каждый нокуд обладал абсолютным контролем над жизнью и смертью членов общества, объединившихся под его началом. Нокуды принимали все решения, судили раздоры и ссоры, наказывали виновных. Если нокуд приговаривал человека к смерти, никто не смел оспаривать его решение.

Так случилось, что однажды во время заката солнца Джамуха мрачно шагал по улусу к тому месту, откуда он изо дня в день вглядывался вдаль, пытаясь увидеть отряд Темуджина. Это место располагалось в той части, которой управлял строгий мужчина средних лет по имени Аготи. Джамухе он не нравился, потому что был излишне суровым. Погруженный в свои мысли Джамуха не сразу обратил внимание на приглушенные рыдания женщин и вопли детей, которые доносились из большой юрты, но когда наконец услышал шум, отправился, чтобы узнать, в чем причина криков. Переступив порог, он увидел около двадцати молодых женщин, двух старух и около дюжины детей, столпившихся в дымном полумраке юрты. Большинство из них, сидя на корточках, раскачивалось, прикрыв головы тряпками.

Джамуха крикнул, но его крик утонул в воплях, потом его заметил один мальчик и сказал об этом своей матери, она — соседке, та — следующей, и через мгновение при виде Джамухи все завопили еще громче. Одна из женщин распростерлась у ног хана, начала их целовать и омывать их горькими слезами, умолять его о милосердии. Через миг к ней присоединились и остальные женщины. Ночной воздух разрывался от их криков и хриплых жалобных голосов. Снаружи собралась небольшая толпа.

С трудом Джамуха понял, что их хозяин Чутаги был приговорен к смерти, и в полночь его должны были удавить по приказу Аготи. Никто из женщин не знал причину сурового приговора, но вопили, что только Джамуха Сечен, великий хан, может им помочь. Люди собрались вокруг него, валялись у него в ногах, хватали за халат и не переставая рыдали. Слабый свет падал на их мокрые темные лица и растрепанные волосы. Одна из этих женщин была матерью Чутаги, а старуха была его бабкой. Среди остальных были его жены, дочери и сыновья.

Джамуха внимательно посмотрел на них. Лицо его побледнело, и он крепко сжал губы, с презрением и ненавистью вспомнив об Аготи. Он с трудом освободился от рук вцепившихся в него женщин, пообещав поговорить с Аготи и узнать, чем можно помочь Чутаги.

Джамуха вернулся в юрту, кипя от ярости. Сердце сильно билось. Он понимал, что, видимо, Чутаги нарушил один из строгих законов племени и не мог уяснить, для чего ему самому понадобилось вмешиваться в это дело. Но перед ним маячило лицо Темуджина, отчего Джамуху охватила страшная дрожь. Он не испытывал симпатии к этим женщинам, и ему не было жаль человека, которого ждала смерть.

У входа в свою юрту он остановился, а затем повинуясь странному импульсу, отправился к юрте Темуджина. Стоя на ее помосте, Джамуха приказал слуге, чтобы тот привел к нему Аготи. Затем он вошел внутрь и уселся на ложе Темуджина. Джамуха тяжело дышал, ладони были влажными, в горле пересохло, он весь дрожал. Только теперь он начал понимать, что его волнует. Его охватила ярость. Никогда он не чувствовал ничего подобного. На стене юрты висело знамя из девяти черных хвостов яка, а под ним висел меч Темуджина. Он снял меч и положил его себе на колени. А потом стал ждать, с трудом переводя дыхание.

Многие видели, как Джамуха вошел в юрту Темуджина, и собрались снаружи. Все взволнованно перешептывались, к ним присоединялось все больше народа. Вскоре рядом с юртой Темуджина собрались пять сотен человек. Джамуха Сечен оставался в юрте их хана, сидел на его ложе и держал в руках его меч.

Когда Аготи приблизился к юрте, за ним шло много народа. Люди в орде понимали, что сейчас что-то случится. Аготи шагал абсолютно спокойно и смотрел перед собой равнодушно и презрительно. Время от времени он сплевывал, и люди отшатывались от него и отводили глаза.

Аготи подошел к юрте Темуджина и громко сказал:

— Ну и что? — И мрачно усмехнулся.

Затем он вошел в юрту, с усмешкой на устах поклонился Джамухе Сечену и стал ждать, пока тот заговорит.

Бледное лицо Джамухи блестело от пота, а светлые голубые глаза сверкали от волнения. Он заставил себя спокойно сказать:

— Аготи, мне стало известно, что ты приговорил некоего Чутаги к смерти. Почему ты мне не доложил об этом?

Он говорил тихо, но те, кто стоял совсем близко к юрте, смогли разобрать его слова и передали остальным собравшимся…

Аготи с непроницаемым лицом уставился на Джамуху, и когда заговорил, то в его голосе звучало презрение и вызов.

— Господин, я — нокуд и не должен никому и ничего докладывать, даже самому Темуджину. Я исполнял закон среди моих подопечных, как было приказано Темуджином.

Джамуха чувствовал, что ему не хватает воздуха, им овладело бешенство, перед глазами стелилась темнота, ненависть душила его, но он никак не мог определить, на кого же она направлена.

Джамуха заговорил слабым, придушенным голосом:

— Ты позабыл, что я — хан до возвращения нашего господина. Я говорю тебе и скажу об этом и остальным, что до его возвращения я буду все решать сам. Если ты посмеешь прибегать к подобному в будущем, то тебя ожидает судьба Чутаги.

Толпа снаружи была поражена, а Аготи смотрел на Джамуху, как нормальный человек смотрит на сумасшедшего, и, быстро придя в себя, заявил спокойно:

— Джамуха Сечен, как тебя понимать? Ты хочешь поспорить с законами, принятыми нашим ханом Темуджином?

Если бы Джамуха задумался хотя бы на миг, он не совершил бы страшной ошибки. Но его уже понесло! В первый раз в жизни его обуревало желание убивать! Он до боли сжал рукоять меча, и костяшки пальцев побелели. Даже смелому Аготи было не по себе при виде его лица, и он отступил на шаг.

Джамуха заявил:

— Ты все понял?

Его слова все повторяли снаружи, люди пришли в ужас, а потом в толпе пробежал смешок, так как многие ненавидели и презирали Джамуху Сечена. Аготи тоже улыбался, а чтобы скрыть усмешку, он поклонился.

Джамуха продолжал прерывающимся голосом:

— Вчерашние законы сегодня не законы! Они не будут законами и завтра. Что сделал этот человек?

Аготи заговорил нарочито почтительным голосом:

— Господин, он обвиняется в предательстве.

— Предательство?! — Тень промелькнула на лице Джамухи.

— Да, господин. Многие слышали, как он в последнее время неоднократно повторял, что наш господин Темуджин покинул нас ради какого-то пустяка, что из-за этого затянулся переход на зимние пастбища, и мы беззащитны перед врагом…

Аготи говорил медленно, как бы желая, чтобы Джамуха запомнил каждое его слово, а потом пристально уставился на собеседника.

— Он еще добавил, что народ должен выбрать другого хана, а тот прикажет, чтобы мы сразу убирались отсюда и не подвергали себя опасности.

Джамуха слушал его. Он облизывал пересохшие губы и не сводил взгляда со строгого Аготи. Глаза его стали пустыми, как у слепого. Потом он медленно опустил голову и надолго задумался. Когда он заговорил, его голос походил на голос человека, погруженного в сон.

— Неужели предательством называется желание свободного человека открыто выразить собственное мнение? — Он резко вскинул голову, и лицо его оживилось. — Нет, это не так! Человек не должен быть рабом. Его никто не покупал и не держал в цепях. Никто не может помешать ему говорить то, что он думает! Освободи его!

Насмешливый Аготи побелел, как старый выцветший воск, глубоко вздохнул, с недоумением уставился на Джамуху Сечена, но ничего не смог сказать, а когда он попытался это сделать, на его лице крупными каплями выступил пот. Снаружи люди начали что-то невнятно бормотать, их голоса нарастали, подобно силе ветра.

Джамуха, видя, что Аготи стоит перед ним, раздувая ноздри, пришел в дикую ярость. Голос у него стал высоким и истеричным, как у возбужденной женщины, и он заорал:

— Ты что, оглох? Ты меня прекрасно слышал! Освободи немедленно Чутаги или тебе придется худо!

У Аготи исчезло всякое желание посмеиваться над Джамухой, он был так потрясен, что даже не мог заставить себя двинуться с места.

«Я его не понял», — повторял он про себя.

Джамуха смотрел на Аготи разъяренным взглядом, неожиданно заметил кнут для понукания яков, резким движением схватил его, с силой размахнулся и ударил по лицу Аготи. Кнут зашипел, как разъяренная змея, а на лице Аготи выступила кровавая полоса.

— Убирайся! — хрипло прошипел Джамуха. — Пришли ко мне Чутаги!

Аготи не отклонился и не моргнул глазом, принимая страшный удар. Он был настоящим смелым воином, и, стоя перед Джамухой, он, казалось, стал выше ростом. Он вел себя достойно и гордо смотрел на Джамуху.

— Ты — хан, — тихо сказал Аготи. Тут он перестал быть нокудом и превратился в обычного воина, и в его глазах мелькнула ненависть. Он склонил голову и покинул юрту.

Джамуха остался один, его хриплое дыхание казалось громким в полной тишине. Он вдруг увидел кнут в своих руках, что-то слабо воскликнул и с отвращением откинул его. Он задышал ровнее, и боль перестала стальным обручем сжимать виски. Снаружи не доносились никакие звуки, и Джамуха решил, что люди разошлись. Он не понял, что народ поражен случившимся.

Полог у входа откинули, в юрту вошел Аготи в сопровождении Чутаги. Чутаги двигался как зачарованный. Он взглянул на Джамуху тусклыми глазами. Потом облизал губы и заморгал. Чутаги, высокий, поджарый и сильный, недовольно озирался, водя вокруг себя выпученными и какими-то наглыми глазами. Джамуха молчал, он видел перед собой смелого и сильного мужчину, не побоявшегося сказать правду даже под страхом смерти. Его не устрашил даже Темуджин, перед которым дрожали многие люди. Этот человек не преклонялся перед Темуджином, решил Джамуха, который был очень взволнован, мысль о неподчинении Чутаги Темуджину доставляла ему огромное удовольствие. Это ощущение было острым, странным и тревожным. Он резким жестом отослал прочь Аготи.

Аготи колебался, но потом все же покинул юрту.

Джамуха и Чутаги молча разглядывали друг друга. Чутаги никого не боялся и нахально развернул широкие плечи. Джамуха вдруг почувствовал разочарование — перед ним стоял неумный бунтовщик. Ему хотелось, чтобы человек разговаривал с ним достойно, а Чутаги был из тех, которым все вокруг не нравится и кто с удовольствием раздувал любую смуту. Джамуха не сразу это понял. Его огорчало и то, что Чутаги не испытывал к нему благодарности, не радовался своему освобождению и лишь нахально оглядывал Джамуху. Ярость снова закипела в жилах Джамухи. Он ожидал, что Чутаги склонится перед ним и признает его милосердие и власть над людьми.

Джамуха резко промолвил:

— Мне доложили, что ты плохо отзывался о нашем господине Темуджине. Меня возмущает твоя глупость и неуважение к хану. Нам нельзя, чтобы в такое время наш народ разделился, что бы ты об этом ни думал. Но ты высказал свое мнение как свободный человек. Смелость в разговорах — это еще не предательство. Иди, тебя никто не тронет, но в будущем попридержи свой язык.

Чутаги продолжал смотреть на него, выражение его лица не изменилось. Он, казалось, стал еще нахальнее и неприятнее. Джамуха был поражен, когда на лице Чутаги появилось выражение сомнения и удивления.

— Я свободен, господин? Я могу идти, совершив предательство?

Джамуха взвился в воздух после этих глупых слов:

— Идиот! Ты не слышал, что я тебе сказал?

Чутаги молчал и больше не казался смелым. Он о чем-то сильно задумался. Потом лицо его сморщилось, и Джамуха увидел, что он готов разразиться рыданиями.

— Но, господин, я призывал людей к бунту! Я совершил предательство и проявил неповиновение. Я должен умереть, потому что нарушил главный закон моего народа. Я заслуживаю наказания.

Джамуха не понимал этого человека. Он был в шоке и долго не мог вымолвить ни слова. Он боялся, что сейчас начнет орать нечто непонятное и ударит глупца, но тут выкрикнул:

— Идиот! Убирайся с глаз моих!

Чутаги ничего не понял, быстро заморгал глазами, попятился и едва не вывалился из юрты.

Джамуха начал громко стонать.

— Эти животные! Грязные животные!

Он закрыл лицо ладонями, ощущая себя абсолютно больным, и почувствовал, что сейчас его вырвет.

Люди на улице молча переглядывались, и каждое лицо походило на лицо Чутаги: все были поражены, испуганы, теперь мир не казался им устойчивым, безопасным, наведенный с трудом порядок был утрачен. Один за другим люди потянулись к своим юртам, и вскоре весь улус замер, будто люди находились в глубоком трауре. Костры перестали гореть и греть, женщины собрались вместе и перешептывались, многие из них прижимали к себе детей, как бы желая их защитить от неведомой опасности.

Джамуха, придя в себя, подумал: «Это вина Темуджина. Он лишил людей мужества, превратив их в глупцов и животных».

Джамуха ворочался на ложе, но не мог заснуть. Казалось, все в улусе спали, но это только казалось… Этой ночью не спал почти никто. Кругом бродили самые дикие слухи: Темуджина убили, и Джамуху поставили ханом вместо него… Темуджин жив и вскоре вернется, а после возвращения он расстанется со своим андой… Завтра Джамуха прикажет кочевать к зимним пастбищам… Завтра он не станет ничего делать… Возможно, когда он опомнится, то покончит с собой…

Все, абсолютно все понимали, что происходит нечто непредсказуемое, и никогда прежде орда не была так взволнована, перепугана, возмущена и неспокойна.

Джамуха сразу почувствовал опасность. Он был поражен сплетнями, и чем больше он пытался во всем разобраться, тем более странным ему все казалось. Что он сделал? Освободил человека, несправедливо приговоренного к смерти, решил бороться с варварским законом, установленным Темуджином? Временами он довольно улыбался в темноте — ведь ему удалось поспорить с законом, потому что он руководствовался разумом, а не глупостью! Конечно, Темуджин с ним согласится.

Когда Джамуха вспоминал о Темуджине, у него больно сжималось сердце, но он не испытывал страха, ощущая злость и грусть, а еще что-то такое, что он не мог и не желал объяснить.

Потом он заметил, что кто-то пытается откинуть полог юрты, он встал и впустил гостя. Это был Кюрелен, закутанный в толстый черный плащ. Калека улыбнулся и отдал факел охранявшему юрту воину.

— Я решил, что ты спишь. Прости, если я разбудил тебя, — тихо сказал Кюрелен. Он снова улыбнулся Джамухе, внимательно смотря на бледное его лицо.

— Я не спал, — с горечью ответил Джамуха, он понимал, зачем пришел Кюрелен. Старик уселся на ложе, сжал руки, продолжая улыбаться.

— Ну-у-у! — задумчиво вздохнул он. Кюрелен не торопился начинать разговор. А Джамуха из упрямства продолжал ждать, что тот заговорит первым.

Кюрелен не сводил пристального взгляда с молодого человека и наконец вымолвил:

— Мне нравятся твои чувства и твои намерения, Джамуха. Но я не могу должным образом оценить твои действия и твою осмотрительность…

Джамуха гордо взглянул калеке в глаза.

— Осмотрительность! Разве эти люди — бревна или куски засохшего дерьма, чтобы их бросать в пламя, потакая желаниям глупого мелкого хана?!

Кюрелен пожал плечами.

— Я не собираюсь спорить с тобой о ценности человеческого существа. Я даже не уверен в том, что кто-то из нас обладает какой-либо ценностью… В свете вечности мы ничего не стоим. — Он поднял руку, заметив недовольство на лице собеседника: — Прошу тебя, дай мне высказаться. Я не знаю этого Чутаги, да мне и не хочется его знать… Мне известно, что он говорил глупые слова. Но они не более глупые, чем твои действия. У нас есть законы, охраняющие нас от такой глупости. И я не собираюсь спорить по поводу того, насколько хороши эти законы. Важно, что подобные законы существуют! Отрицая законы, ты совершил ужасный поступок, и людям известно об этом. Ты совершил большой грех, и люди не знают, что им дальше делать. Ты их перепугал…

— Но почему? — горячо возразил Джамуха, заметался по юрте. Лицо у него побагровело. — Чего они боятся? Я проявил милосердие, был справедлив и разумен.

Кюрелен снова покачал головой и развел руками.

— Они боятся, потому что ты нарушил закон. А когда хан нарушает законы, люди во всем начинают сомневаться.

Сказав это, Кюрелен вдруг почувствовал, что напрасно разговаривает с Джамухой. Тот его не понимал сейчас и никогда впредь не сможет понять.

Джамуха с мрачным отчаянием смотрел на старика.

— Я тебя всегда считал справедливым и разумным человеком и думал, что ты можешь сочувствовать людям! — воскликнул он.

— Тем не менее, — мягко ответил Кюрелен, — я никогда не стану поддерживать нарушение законов, не подготовив людей. Они — как дети, и их обучение идет медленными шагами. Люди могут воспринимать простейшие истины, которые необходимо постоянно повторять, чтобы хотя бы что-то осело в их головах, тогда они будут ощущать чувство безопасности и будут всем довольны.

— Я ничего не понимаю! — воскликнул Джамуха.

— Мне это ясно. Боюсь, что ты это не поймешь никогда. Ты никогда не понимал простых людей. Ты обо всех судишь по себе… И это неправильно!

Джамуха промолчал, на глазах у него выступили слезы отчаяния и ярости.

Кюрелен наклонился к нему и коснулся его руки.

— Ты — смелый человек, но ты — мечтатель. Мы живем в обычном мире.

— Что же мне делать? — в отчаянии спросил Джамуха.

— Завтра прикажи Аготи начать суд над Чутаги и скажи людям, что ты намерен подождать возвращения Темуджина для принятия окончательного решения. И еще, скажи всем, что дело слишком сложное, чтобы ты мог его решить один.

— Ты говоришь, как глупец, Кюрелен! — Джамуха резко отбросил его руку. — Я не сделаю ничего подобного. Я не стану унижаться перед…

— Перед Темуджином? — опередил его Кюрелен.

У Джамухи лицо стало багровым от злобы и смущения.

— Перед народом! Я не отступлю! И не стану ни перед кем извиняться! Я сделал то, что считал правильным. — Он диким взглядом уставился на Кюрелена. — Неужели тебе не понятно? Этот Чутаги, он же человек, а не скотина! С ним нельзя поступить, как с животным, предназначенным на убой!

Кюрелен высоко поднял брови.

— Мне известно только одно — твой поступок может привести к непоправимым последствиям. Я даю тебе хороший совет.

— Ты мне советуешь ползти назад, унижаться!

Кюрелен поднялся.

— С тобой бесполезно говорить — ты ничего не желаешь понимать.

Он замолчал и долго смотрел на Джамуху, его поблекшие и морщинистые черты заметно изменились, а по ним пробежала тень грусти и сожаления.

— Настоящий правитель никогда не рушит те устои, на которых строится его власть. Люди должны верить в священные устои закона! Правитель, нарушив их, в первую очередь погибнет сам. Власть и закон не дают людям возвратиться в мир тьмы.

Джамуха небрежно махнул рукой.

— Разве нельзя поменять законы? Неужели необходимо сохранять старые законы своих отцов? Почему бы не приспособить их к нынешним обстоятельствам? Мы не можем всегда жить под тенью законов мертвецов!

— Джамуха, Темуджин жив! — усмехнулся Кюрелен и накинул плащ. — Должен тебе признаться, что я одобряю твои рассуждения, но не твой поступок. Я стал настоящим стариком, — добавил он и вышел из юрты, оставив там злого и недоумевающего Джамуху.

Джамуха недолго был в одиночестве. Вскоре перед ним появился Субодай.

— Позволь мне поговорить с тобой, господин, — тихо обратился он к нему.

Джамуха собрался с силами и молча кивнул.

Субодай колебался несколько мгновений, но потом начал трудный разговор:

— Прости меня, господин. Я буду откровенен, и даже если ты захочешь наказать меня за прямоту, я все равно должен поговорить с тобой.

Субодай сильно волновался, а Джамуха злился, кусал губы и, нахмурясь, ждал, что тот ему скажет.

— Джамуха Сечен, ты учишь людей неподчинению.

— Подчинение! Неподчинение! — раздраженно застонал Джамуха. — Подчинение диким законам? Разве люди не различают хорошие и плохие законы?

— Господин, я не могу с тобой спорить, — поджал губы Субодай. — Я только уверен, что повиновение достигается применением силы. Я не задаю вопросов, и люди должны понимать, что не их дело задавать вопросы. Повиновение и верность — основа любого племени, любого народа. Это мое мнение.

Джамуха почувствовал усталость и сел на постель, внимательно глядя на спокойное, умное лицо Субодая. Он сразу почувствовал, что ум Субодая угрожает ему, Джамухе.

— Ты учишь людей презирать повиновение, — продолжал Субодай. — Если ты не будешь действовать иначе, я не смогу их удерживать в узде до возвращения нашего хана, Темуджина.

Джамуха склонил голову и задумался. Субодай ждал. Затем Джамуха заговорил медленно, с трудом выговаривая слова, как бы рассуждая вслух:

— Представь себе, что Темуджин не вернется. В таком случае я остаюсь ханом до тех пор, пока ханом не изберут другого человека, и тогда я отменю многие законы Темуджина, которые считаю глупыми и жестокими. Неужели после этого наши люди станут разобщенными?

— Но наш господин жив, и людям известно об этом, — ответил Субодай тихо. — Ты нарушил законы повиновения и власти. Но я не могу с тобой спорить. Я умею только подчиняться.

— Разве ты не умеешь рассуждать? — воскликнул Джамуха.

— Я признаю повиновение, — упрямо повторил Субодай. — Только с его помощью могут выстоять народы.

— Если бы Темуджин приказал тебе совершить дурной поступок, покончить с собой, убить кого-либо просто так, повести наших людей на смерть, ты бы ему повиновался?

— Конечно, — не задумываясь, ответил Субодай.

— О боги! — застонал Джамуха и сильно сжал ладонями виски. — Здесь собрались одни глупцы!

Субодай промолчал.

Джамуха встал, лицо его было совсем измученным и осунувшимся. Он остановился против Субодая и тихо проговорил:

— Я не могу отступить. Это мои последние слова.

Субодай тоже встал.

— Так тому и быть, господин, — спокойно заметил он.

— Я правильно все сделал! Я в этом уверен! — сказал, оставшись один, Джамуха.

Он лег и попытался заснуть, но не смог. Он начал думать о Темуджине. Что он сделает? И что он скажет?

Он до того привык к посетителям, что его не удивило, что к нему пожаловали еще гости. На сей раз это была Оэлун в сопровождении нескольких мрачных нокудов. И хотя она стояла перед ним сгорбившись, все равно оставалась властной женщиной. Она заговорила без предисловий:

— Джамуха Сечен, ты совершил ужасный поступок, и я прошу исправить положение!

Оэлун смотрела на него гневными серыми глазами, в них можно было прочитать насмешку. Вид этой женщины раздражал Джамуху. Его ноздри начали раздуваться, и он заявил:

— Я не отступлю!

— Ты что, не понимаешь, что предаешь моего сына? — мрачно усмехнулась Оэлун.

Джамуха похолодел, но не отвел от нее взгляда и постарался, чтобы никто не заметил, как он дрожит.

— Тебе известно, что я не совершал никакого предательства. Оэлун, я действовал так, как считаю лучшим. Если ошибался, то пусть сам Темуджин придет к какому-то решению. Но я считаю, что все сделал правильно.

Оэлун помолчала, а затем снова заговорила:

— Ты можешь все исправить и не будешь выглядеть глупцом в глазах людей. Но ты всегда слишком завидовал моему сыну, а эта зависть больше твоего тщеславия. Ты нарушил его закон и решил, что одержал над ним верх… Разрушая установленный им порядок, ты ощущаешь себя сильнее его. Но даже тебе должно быть понятно, что один человек — ничто по сравнению с единым народом!

Джамуха ее слушал, и ему казалось, что его сердце горит в жарком пламени, он стал багровым, у него дрожали губы. Оэлун злорадствовала.

Наконец он смог проговорить:

— Я — хан до возвращения Темуджина. Отправляйся в свою юрту, Оэлун, и сиди там до тех пор, пока я не позволю тебе оттуда выйти.

Оэлун продолжала насмешливо усмехаться:

— Ты смеешь заключить под стражу мать Темуджина? Джамуха! Ты еще глупее, чем я о тебе думала!

Оэлун кивнула нокудам, и они последовали за ней.

Ярость Джамухи душила его, как страшный яд. Он гневно расхаживал по юрте и что-то бормотал про себя, временами громко выкрикивал какие-то слова, бросался на ложе и сжимал голову руками. Но его упрямство и уверенность в себе не давали ему все хорошенько обдумать. Перед рассветом он погрузился в тяжелый и кошмарный сон.

Ему снилось, что он видит, как к нему идет Темуджин, улыбается и протягивает к нему руки. Он слышит слова Темуджина: «Это мой анда. Он сделает все, что я должен был сделать». Джамуха почувствовал облегчение и взял руку Темуджина, но тут же отпрянул, увидев, что это кинжал, направленный в его сердце. Темуджин продолжал улыбаться, но крепко сжимал кинжал, и его улыбка стала зловещей.

Джамуха с криком проснулся. Снаружи занимался бледный серый рассвет, кто-то стоял на пороге юрты. Джамуха был настолько испуган и измучен, что громко вскрикнул.

В юрту вошел Субодай, с ним — Аготи. Они были очень бледными и судорожно переводили дыхание. Джамуха понял, что случилось нечто ужасное.

— Господин, — мрачно сказал Субодай, — Аготи мне только что сообщил, что Чутаги удавился на поясе своей первой жены в собственной юрте.

Джамуха потерял дар речи и не мог отвести испуганных глаз от бледного лица Субодая. Тут заговорил Аготи. Он говорил очень почтительно, но в его словах можно было различить победные нотки:

— Он объяснил женам, что должен умереть, потому что предал нашего хана.

Субодай, увидев, как растерян Джамуха, почувствовал к нему жалость.

— Все хорошо, Джамуха Сечен. Мы должна объявить людям, что он умер по твоему приказанию.

— Нет! — заорал Джамуха. — Я не позволю так говорить!

Воины поклонились и покинули юрту.

Джамуха плашмя растянулся на ложе. Он метался из стороны в сторону, громко стонал, ему было плохо от одолевающих его страшных мучительных дум. Потом его вытошнило. По телу пробегала боль, и он подумал: «Я умираю».

Он страстно призывал к себе смерть.

Но через некоторое время успокоился и закрыл глаза.

Джамуха думал: «Я все сделал правильно. Я мог поступить только так».

Джамухе казалось, что раньше судьба лишь играла с ним, а теперь решила помучить.

Никто, кроме Кюрелена, не желал с ним встречаться. Никто не приветствовал его с почтением, как того требовало его положение. Сначала Джамуха злился, а потом начал тревожиться. Его влияние сошло на нет. Люди волновались и уже не скрывали от него своего недовольства, с надеждой разглядывали горизонт. Люди в открытую роптали, обсуждая приближение холодов. Они говорили о том, каким толстым стал лед на реке по утрам. Женщины высказывались даже громче и резче мужчин, открыто критиковали Темуджина. Жены самого Темуджина говорили Борте:

— Наш господин о нас не заботится. Говорят, что он очарован персидской красоткой и позабыл и о нас и о тебе, его первой жене и матери его сына.

Борте смотрела на сына и скрежетала зубами. Кровь ее горела от ревности и ярости: неужели эта «персючка» красивее, чем сама Борте?

Борте погружала маленькие пальцы в роскошные длинные черные волосы, отливающие бронзой, пыталась разглядеть себя в полированном серебряном зеркале и надменно улыбалась, видя, что стала еще краше, чем прежде. Она разлеглась на ложе, продолжая улыбаться, любовалась крепкой грудью, бедрами и ляжками и перестала думать о Темуджине.

Джамуха с каждым часом все больше убеждался, что в селении назревает мятеж.

Он видел, как Субодай не торопясь расхаживал по орде, и его почтительно приветствовали люди — они его боялись. Однако после его ухода возмущенный шепот становился еще громче. Субодай почти не спал, от этого у него сильно осунулось лицо, но встречаясь с Джамухой, не упрекал его ни словом, ни взглядом и обращался почтительно, но тем не менее постоянно о чем-то беседовал с нокудами. Сначала Субодай думал, что волнующихся людей следует строго наказать, но потом понял, что таким образом можно спровоцировать настоящий мятеж. Он убеждал нокудов говорить о скором возвращении Темуджина и о том, что хан уже покинул город караитов. А распространенные ими слухи о том, что названый отец очень доволен Темуджином, который возвращается с новым отрядом воинов и везет с собой великие богатства, а также упоминание имени могущественного Тогрул-хана на время успокоило людей и заставило их задуматься над тем, не придется ли им отвечать перед сильным и властным Тогрул-ханом, если они продолжат болтать лишнее или поднимут мятеж.

Положение оставалось весьма сложным, и хитрый и проницательный Главный Шаман Кокчу понимал это лучше всех. Субодай не мог ничего доказать, но был уверен — большинство неприятных слухов исходило именно от Кокчу, и поэтому как-то вечером навестил шамана.

Кокчу неплохо относился к Субодаю, он даже ему нравился, так как шаман обожал красивые вещи и красивых людей. Кроме того, он уважал правдивость и чувство собственного достоинства, хотя над этим посмеивался.

Субодай был красивым и честным человеком, у него была одна жена, которую он сильно любил. Кокчу с удовольствием приветствовал Субодая и пригласил сесть с ним рядом. Он выгнал из юрты женщин и своего помощника, молодого шамана. Кокчу не удивил визит Субодая, хотя почему-то думал, что первым придет Джамуха.

Гость, улыбаясь, сел, выпил предложенное ему хорошее вино и отведал ужин шамана. Кокчу был в хорошем настроении.

— Я сегодня наблюдал за учениями твоих наездников. Ты, Субодай, храбрый и умный человек. Что делал бы без тебя Темуджин?

Субодай с достоинством склонил голову, выслушав льстивые слова.

— Возможно, ты прав, Кончу, но я пришел к тебе за советом. Люди волнуются, они недовольны. Ты у нас Главный Шаман, они тебе поклоняются. Я прошу, чтобы ты запретил им болтать попусту, иначе болтунов и шептунов ждет суровое наказание. По нашим законам это считается предательством.

Кокчу широко развел руками:

— Я уже говорил им об этом! Но, сын мой, ты же понимаешь, что у них есть основание для недовольства. Зима уже на носу, и мы должны были давным-давно перебраться на зимние пастбища. Люди боятся голодной зимы. Разве это их вина, что Темуджин покинул нас?

Субодай пристально взглянул на шамана.

— Тебе, Кокчу, прекрасно известно, что наш хан нас не покинул! — холодно заметил он. — Он был приглашен на свадьбу дочери Тогрул-хана. Он не мог отказать хану в этом, поэтому ему пришлось отправиться в путь.

Кокчу улыбнулся и пожал плечами.

— Говорят, эта женщина влечет к себе Темуджина, а совсем не свадьба. До меня доносятся слухи, что он ее украдет и привезет сюда, тогда Тогрул-хан обрушит на нас свой гнев!

Субодай прикусил губу.

— Это ложь! Не знаю, кто распускает подобные слухи. Но это ложь! Темуджин вернется без девушки.

— Откуда ты знаешь? — нахально спросил Кокчу.

— Знаю, и все, — уверенно заявил он и поднялся с места.

Кокчу внимательно взглянул на него, прикусил губу и нахмурился, подумав, что, возможно, Субодаю все известно и тем, кто подстрекал людей к предательству, придется худо. У Кокчу начала подергиваться щека, но он попытался спокойно улыбнуться.

— Сделаю все, что смогу, — вздохнув, пообещал шаман. — Это сложная задача, но я попытаюсь.

— Спасибо тебе, — серьезно ответил Субодай, стараясь не улыбаться. — Когда вернется наш господин, я ему расскажу о твоей преданности.

Кюрелен тем временем вновь решил поговорить с Джамухой, но тот уже и сам не знал, что делать, и от волнений и дурного предчувствия стал крайне раздражительным. Вместо разговора он грубо накричал на Кюрелена. Но судьба приготовила ему еще один удар.

Он не мог спать и слушал, как стража расхаживала в темноте. До него доносился тихий голос Субодая, который постоянно проверял охрану. Неподалеку располагались воины, которые несли охрану лагеря на конях и были готовы действовать в миг опасности. Джамуха до сих пор считал, что был абсолютно прав, но увидев осунувшееся лицо Субодая, ему стало не по себе.

Бессонница терзала Джамуху, и как-то ночью он поднялся с ложа, вышел из юрты, в тот момент мимо в темноте прошел Субодай, и Джамуха слышал его голос. Джамуха решил, что ему нужно с ним поговорить, чтобы немного успокоиться.

Он проследовал за Субодаем, который неторопливо обходил стражу. Джамуха настолько ослабел от бессонницы и страха, что никак не мог его догнать. Субодай приблизился к юрте Темуджина, которую охраняли специально отобранные воины, и тут с ним заговорил охранник. Субодай наклонил голову и внимательно слушал его. Казалось, он чему-то удивлялся, но потом кивнул головой, поднялся на платформу и вошел внутрь юрты. Караульный отошел от юрты, видимо, выполняя приказ Субодая.

Джамуха вздохнул и пошел быстрее. Он понимал, что Субодай сейчас один и он сможет с ним спокойно поговорить. Джамуха медленно и тяжело поднялся на платформу, но потом остановился, сердце его тревожно забилось. Из-за полога доносился шепот, он увидел, что в юрте неярко горит огонь.

Неужели возвратился Темуджин? Джамуху бросило в пот от облегчения и радости. Он наклонил голову и внимательно прислушался. Сначала он услышал голос Субодая.

— Я пришел, — сказал Субодай. — Что ты хочешь от меня, Борте?

Потом раздался заливистый смех Борте.

— Боюсь, Субодай, — проговорила она, — что мне не к кому обратиться за помощью и поддержкой. Мать моего господина, Оэлун, не выходит из юрты по приказу этого идиота Джамухи, и к ней никого не допускают. Я всего лишь женщина, молодая мать, и у меня слабое сердце и душа. Прости, что я тебя побеспокоила.

Наступила тишина. У Джамухи закружилась голова, и он чуть не упал с платформы.

Субодай заговорил медленно и очень серьезно:

— Не волнуйся, Борте. Ты только прикажи, я все сделаю для жены моего господина.

Борте снова засмеялась, и смех ее был каким-то призывным, а потом громко вздохнула:

— Мне известно о твоей верности, Субодай. Сядь рядом со мной и держи меня за руку, Ты — брат нашего господина, и мне приятно тебя видеть и касаться.

Джамуха встал на колени, потной рукой слегка приподнял полог юрты и заглянул внутрь.

Борте сидела на ложе, одетая в белый шерстяной халат с великолепной вышивкой. Черные волосы пышной волной покрывали плечи молодой женщины, пламя светильника бросало розовые отблески на ее лицо, темные глаза сверкали волшебным светом, а губы были теплыми, как цветок на солнце.

Субодай, высокий, стройный и молчаливый, стоял рядом с Борте, он сильно побледнел и не собирался садиться рядом с ней.

— Я не могу задерживаться, — спокойно заметил Субодай. — Мне надо закончить обход стражи, а потом вновь проверять охрану. Говори быстро, Борте, что я могу для тебя сделать?

Ее лицо изменилось, она молча взглянула на воина. Грудь у нее высоко вздымалась, а дыхание было неровным, со всхлипами. Она медленно оглядела высокую фигуру Субодая, неожиданно щеки Борте раскраснелись, раскрылись влажные губы, а глаза казались глазами пьяной женщины. Они расширились и пламенно блистали. Борте поднялась и соблазнительно улыбнулась. Положив руки на плечи Субодая, она откинула голову. Субодай смотрел на соблазнительницу сверху вниз — и не двигался. Однако казалось, что ее поведением Субодай не поражен…

Борте приблизила лицо к его красивым губам и зашептала:

— Мой господин меня покинул, тебе это известно. Вскоре люди взбунтуются и выберут тебя ханом. Субодай, я всегда тебя любила. Ты сделаешь меня своей женой, но я не могу ждать! Возьми меня сегодня, Субодай! Возьми меня!

Субодай не двигался. Его лицо оставалось спокойным, точно высеченное из камня. Борте не сводила с него взгляда, ворот ее халата распахнулся, и Джамуха увидел бесстыдно обнаженную грудь. Борте страстно и похотливо захохотала. Она сняла руки с плеч Субодая, и они змейками проскользнули ему под халат и обвились вокруг талии. Борте прильнула к высокому воину, положила голову ему на грудь и прижалась к нему всем телом, терлась бедром о его бедро и, прикрыв глаза, продолжала нахально улыбаться.

Они так стояли довольно долго, слившись вместе, как одно тело. В темноте ночи Джамуху начала трясти жуткая дрожь. Глаза его закрылись, и он решил, что умирает. Видимо, он лишь на мгновение даже потерял сознание, так как, когда он вновь заглянул в юрту, то понял, что прошло совсем немного времени.

Субодай осторожно, но твердо отклонил от себя Борте, но она упорно не сдавалась. Вероятно, ему пришлось применить силу — казалось всего лишь легко отстранил женщину, но когда он отошел от нее, Борте попятилась и упала на ложе. Волосы ее растрепались, она тяжело дышала, рот ее был открыт, и в нем влажно блестели зубы.

Субодай слабо улыбнулся и поклонился Борте.

— Ты желаешь от меня именно этого? — насмешливо и тихо спросил он.

Она свирепо взглянула на него.

— Если это так, то я, естественно, отказываюсь… Завтра ты меня простишь, я в этом уверен. Но не благодари меня.

Субодай повернулся, чтобы уйти, продолжая улыбаться странной, как приклеенной улыбкой, сделал шаг, и тут Борте громко завопила и бросилась на колени. Женщина обнажила плечи и грудь, походившую на две половинки полной луны, бледно сияющие в полутьме, обхватила Субодая за колени и прижалась к его ногам.

— Ты не смеешь меня покидать! Я тебе не позволю! Субодай, я тебя люблю и не могу без тебя жить!

Субодай попытался освободиться от ее хватки, его лицо стало влажным от пота. Он был охвачен ужасом и прикрыл глаза, чтобы не видеть обнаженного тела Борте. А та извивалась, как ядовитая змея, и хрипло хохотала.

Внезапно они услышали приглушенное восклицание, и кто-то вошел в юрту. Субодай выпрямился, тяжело дыша и сверкая глазами. Борте сковал ужас, она не двинулась с места и, сидя на корточках, держала ноги молодого паладина. У входа стоял Джамуха. Его лицо было ужасным от ярости, ненависти и презрения.

— Ты — грязная блудница! — завопил Джамуха. — Ты — настоящая шлюха!

Наконец Борте отпустила Субодая. Ее распущенные волосы не прикрывали обнаженную грудь. На лице застыло выражение смеси испуга, ярости и стыда.

— Убирайся! — приказал весь дрожа Джамуха, обратившись к Субодаю.

В этот момент он был настоящим ханом.

Субодай, бледный как смерть, склонил голову и взглянул на Джамуху, а затем спокойно покинул юрту.

Джамуха остался один с женщиной. Он кипел от ярости. На глаза ему попался бич Темуджина, он схватил его, а Борте застыла, не в силах подняться с колен. Она видела, как Джамуха вскинул бич, заморгала, ее губы открылись в безмолвном крике. Женщина услышала свист бича и почувствовала ядовитые укусы на обнаженных плечах и груди, она вытянулась на полу, пыталась прикрыть грудь и плечи руками, но бич везде доставал ее. Джамуха размахивал им снова и снова, разрывая кожу и оставляя алые ленты ран на белом теле Борте. Но в юрте царила тишина — ничего не было слышно, кроме свиста бича и хриплого дыхания Джамухи, — и в этой тишине шипение бича казалось еще более зловещим.

Наконец Джамуха прекратил хлестать женщину, и Борте, задыхаясь, осталась лежать на полу, прикрыв голову руками. Джамуха отшвырнул бич.

— Сука! — тихо произнес он и, спотыкаясь, вышел в ночь.

Выбрав уединенное место, упал на землю и застонал от жалости и ужаса.

Борте, оставшись одна, разрыдалась. Она металась по юрте, не понимая, что должна сделать, потом взгляд ее упал на бич, в котором запутались пряди вырванных у нее волос. Лицо Борте исказилось от ярости и ненависти. Она с трудом, качаясь, поднялась, хрипло дыша начала считать свои раны. Их было предостаточно. Она хищно улыбалась.

Джамуха ничего еще не знал, но он уже был отмечен меткой смерти.

Только на рассвете Субодай нашел Джамуху, который лежал почти без сознания рядом со своей юртой, помог ему войти в юрту и уложил на постель. Он налил вина и заставил Джамуху его выпить.

— Что нам делать? — спросил он, когда Джамуха немного пришел в себя.

Тот покачал головой и твердо ответил:

— Ничего. Эта женщина не посмеет болтать… А что касается нас, нам лучше молчать, — сказав это, он внезапно разрыдался, как женщина.

Джамуха наконец смог заснуть, когда уже занимался день. Ему ничего не приснилось. Сон был настолько глубоким, что Субодаю пришлось к нему обращаться несколько раз, прежде чем он открыл глаза.

Бледное лицо Субодая лучилось радостью.

— Наш господин вернулся! — воскликнул он. — Его заметила стража.

Джамуха с трудом встал и покачнулся. Субодай помог ему надеть плащ и застегнуть пояс. Молодые люди вместе вышли из юрты.

Весь улус волновался, люди были рады услышать вести о возвращении хана.

Народ толпился в узких проулках между юртами. Собаки громко лаяли. Женщины начали петь, а мальчишки били в барабаны. Кокчу вышел из юрты вместе с молодыми священниками. На нем был великолепный наряд, и Кюрелен, усмехаясь, стоял рядом с Кокчу. Отсутствовали только Оэлун и Борте. Наконец появилась Борте. Она была спокойна, но очень бледна. Даже в порыве ярости Джамуха старался не бить ее по лицу, и оно было в полном порядке. На руках Борте держала ребенка.

Все видели, как на востоке растет и быстро приближается густое облако пыли. Оно сверкало в лучах солнца и образовывало золотой ореол. Вскоре чуткие уши могли услышать негромкий топот копыт.

— Наш господин вернулся! — выкрикивали женщины и старые сказочники-певцы. — Он возвращается к своим людям, как солнце выходит из-за туч! Мы будем радоваться, глядя на него! Чего мы опасались в темноте? Что нас пугало? Мы уже ничего не помним! Мы все позабыли! Наш господин вернулся!

В лучах солнца поблескивала желтая река, а по небу летела цепочка серых гусей. Стада начали волноваться, слышался шум — мычанье, блеяние и ржанье.

Людям не терпелось увидеть хана. Воины подняли пики, сидя на конях с серьезными темными лицами. Дети вопили изо всех сил.

Простой народ обо всем позабыл, но приближенные Темуджина ничего не могли забыть. Кюрелен, Субодай, его нокуды, Борте и Кокчу внимательно приглядывались и прислушивались ко всему, думали-гадали, привезет ли с собой Темуджин персиянку? Их хватил озноб от волнения и страха. Ведь если эта женщина с ним, то радость станет весьма кратковременной, и вскоре они будут страдать, погибать от ужаса, бежать от мщения Тогрул-хана.

Вскоре сквозь золотистую пелену стали видны скачущие всадники, блестящие наконечники копий и трепетание вымпелов. Среди всадников женщин не было…

Кюрелен глубоко выдохнул. Он был благодарен судьбе и повернулся к Джамухе, который стоял с ним рядом, напряженно кусая серые губы.

— Наши страхи оказались напрасными, — тихо промолвил он.

Джамуха ничего не ответил, упрямо смотря вперед.

Темуджина и его воинов приветствовали радостными выкриками. Коричневые и пурпурные долины тут же вернули эти крики эхом. Казалось, возвращению радуется вся земля. Орда накинулась на вернувшихся воинов. Женщины хватали коней за уздечки и заглядывали воинам в лицо. Те радостно хохотали, спешивались и обнимали женщин и детей. В воздухе раздавался громкий смех, шум разговоров, все были крайне возбуждены. Барабаны оглушали своим треском. Старики затянули протяжную песню.

Темуджин был покрыт пылью, он не улыбался. Когда он спешился, к нему приблизились Кюрелен, нокуды, Джамуха, Субодай и Кокчу, с трудом пробивая дорогу среди возбужденных людей. Кюрелен взглянул на Темуджина и подумал: «Он сильно похудел и стал похож на человека, перенесшего сильные страдания, ему никогда не избавиться от нанесенных страданиями шрамов». Он улыбнулся племяннику и обнял его.

— Приветствую тебя, мой племянник. Я очень рад твоему возвращению!

Борте медленно приблизилась к мужу и легко коснулась рукой его руки. Он взглянул на женщину, будто ее не видел, и у него скривились губы. Потом Темуджин стал здороваться со своими нокудами и паладинами. Он казался рассеянным, и хотя кивал, слушая встречавших, но было ясно, что с трудом воспринимает слова приветствий. Кокчу еще не успел закончить пышную речь, а Темуджин уже пробирался к своей юрте. Шепе Нойон и Касар оставались на площади.

Кюрелен потянул Шепе за рукав. К ним придвинулись остальные близкие Темуджину люди, образовав островок посреди ликующих и веселящихся людей.

— Вы не привезли с собой женщину? — шепотом спросил Кюрелен.

Шепе отрицательно покачал головой и быстро взглянул вслед удаляющемуся Темуджину. Молодой воин не улыбался.

— Никаких женщин, — быстро промолвил Шепе Нойон.

Касар, будучи простаком, не признавал хитрых секретов, а на этот раз у него кружилась голова от того, что он оказался-таки дома.

— Она себя убила! — громко воскликнул он. — Пожертвовала собой ради нашего господина!

— Замолчи! — строго приказал Шепе Нойон.

— Замолчи! — присоединились к другу и остальные, испуганно оглядываясь вокруг.

Толпившиеся вокруг люди поняли, что что-то произошло, и с любопытством поглядывали на них.

— Тогрул-хан не дал нам с собой никаких женщин! — заговорил нарочито громко Шепе Нойон. — Но он нам сделал богатые подарки. Разве этого недостаточно?

Люди захохотали, позабыв о тесной группке, стоявшей с мрачными лицами.

— Идите со мной! — заявил Кюрелен.

Субодай, Шепе Нойон, Джамуха и Касар последовали за ним, шли молча, пока не оказались в юрте Кюрелена. Там они сели на кошмы и выпили вина.

— Теперь рассказывайте! — приказал Кюрелен.

Шепе Нойон кратко сообщил им новости, а Касар взволнованно дополнял его. Когда рассказ был закончен, воцарилось неловкое молчание. Кюрелен казался сильно взволнованным, но в то же самое время было ясно, что он испытывал облегчение. Затем он покачал головой.

— Скажи мне, Шепе, только одно: Темуджин действительно сильно страдает?

— Он не упоминал ее имя со времени смерти этой женщины.

— О, это очень плохо, — тяжело вздохнул Кюрелен. — По нему видно, что он почти не спит. Сомневаюсь, что он когда-нибудь полностью придет в себя.

— В мире полно красивых женщин, — заметил Шепе Нойон.

И снова Кюрелен покачал головой:

— В жизни мужчины иногда бывает только одна женщина, которая по-настоящему ему дорога. Видно, так и случилось с Темуджином. У него будет великое множество женщин, но, судя по всему, ни одна из них не займет ее место. Я ему сочувствую.

Шепе пожал плечами.

— Скажи мне, Шепе, — задумчиво спросил Кюрелен, — кому все это известно, помимо тебя и Касара?

— Никому. Воинам известно лишь то, что Азара умерла, поэтому и свадьба не состоялась! — ответил, опередив друга, Касар.

Кюрелен строго уставился на Касара, и тот смутился.

— Придержи язык, Касар! Ты болтлив, как женщина-сплетница!

Джамуха был очень взволнован, он ощущал грусть и жалость к молодой женщине, ведь теперь, когда Азара не представляла для них опасности, он сочувствовал Темуджину. Он хотел к нему отправиться, но потом вспомнил, что Темуджин не сказал никому ни слова, уполз в свою юрту, как смертельно раненое животное, чтобы зализать жгущие сердце раны. Вспомнив о своем шатком положении, Джамуха погрузился в отчаяние.

Борте всем сообщила, что молодой хан утомлен путешествием и лег спать. Даже ее не пустил Темуджин в свою юрту. Рядом с юртой стояла усиленная стража, чтобы отпугивать незваных посетителей. Однако Темуджин не спал. Он даже не ложился — до стражи доносились его нервные шаги. И так продолжалось долгое время. Стража слышала его вздохи, невнятные возгласы.

Воины молча обменивались взглядами.

Позже Темуджин приказал принести еду и ел один, не выходя из юрты. Когда солнце напоминало красный щит над горизонтом, он послал за Субодаем и нокудами, чтобы выслушать их доклады. Темуджин был бледным и измученным, но спокойным, а его глаза отливали зеленью. Он увидел, что Джамухи с ними нет, и поинтересовался причиной его отсутствия. Субодай ответил ему спокойно и честно:

— За прошедшее время многое произошло, и Джамуха просил, чтобы я рассказал тебе обо всем.

Темуджин был поражен и взглянул на Субодая.

— В чем дело? Почему Джамуха оказался таким трусом?

— Джамуха не трус, — колебался Субодай. — Возможно, было бы лучше, если бы он действительно оказался трусом.

— Рассказывай, рассказывай, — хмыкнув, поторопил Темуджин.

Джамуха в это время ждал в своей юрте. Солнце село, наступила темнота, на небе засветились звезды. Затем появилась сияющая серебристым светом луна. На крыльях ветра прилетели звуки отдаленного воя волков. Вокруг горели костры, а потом от них остались тлеющие угли, и улус погрузился в тишину.

У Джамухи сердце сжимали костлявые пальцы ужаса, он был в отчаянии, но продолжал ждать. Он был уверен, что Темуджин его никогда не простит, а сегодняшние страхи были всего лишь предвестники настоящего ужаса!

Кто-то пытался войти в юрту. Джамуха вздрогнул, и по лицу его ручьями полился холодный пот. У входа, улыбаясь, стоял Субодай.

— Джамуха, наш господин требует, чтобы ты пришел в его юрту. — Видя, как страдает Джамуха, он положил ему руку на плечо. — Успокойся! Все не так уж плохо.

Когда в юрте Темуджина появился Джамуха, там оставалось несколько нокудов и Шепе Нойон. Все молчали и не сводили глаз с измученного Джамухи. У Темуджина запали и лихорадочно блестели глаза, но он проницательным взглядом уставился на вошедшего. Темуджин ему не улыбнулся, и Джамуха подумал, что никогда не видел своего анду таким злобным, несгибаемым и лишенным человеческих качеств… Темуджин не пригласил его сесть, Джамуха встал перед ним. Его отчаяние и страх улетучились, он был готов к самому худшему.

Перед ним сидел не его анда, не его брат и друг! Нет! Это был непонятный, угрожающий монстр, без милосердия, с серыми каменными устами, внушающий бесконечный ужас. Джамуха для себя не ждал ничего, кроме смерти, поэтому он успокоился.

Затем он заговорил:

— Не знаю, рассказали ли тебе, Темуджин, что я приказал твоей матери Оэлун не выходить из юрты за ее неповиновение и дерзкие речи.

Его поразили собственные глупые слова, и он даже не был уверен, что сам выговорил подобную чушь. Он был поражен, когда увидел, как Темуджин заулыбался, будто его что-то сильно насмешило, правда, лицо его не посветлело от улыбки. Тем не менее чуткий Джамуха понял, что это была первая улыбка Темуджина за многие дни.

Присутствующие были поражены и обменялись взглядами. Затем все с облегчением тоже заулыбались, и напряжение в юрте немного спало. Шепе Нойон захихикал.

— Джамуха Сечен, мне кажется, что ты меньший трус, чем я сам, — насмешливо заметил Темуджин. — Я никогда не смел сделать нечто подобное. Я тебя за это хвалю.

Джамуха был поражен и продолжал молчать. Он не мог понять, чему же радуется Темуджин. Он совсем растерялся, когда услышал хриплый и горький смех Темуджина, который пробивался сквозь печаль подобно тому, как струи воды преодолевают нагромождения камней. Затем он услышал, как смеялись остальные воины, увидел, что ему кивает Субодай, и понял, что дела обстоят не так плохо. Джамуха не сводил взгляд с Темуджина и пытался понять, в чем же дело.

Мучительное выражение на лице Темуджина немного смягчилось, оно просветлело. Да, он оставался строгим, но Джамуха решил, что самое страшное позади.

— Джамуха Сечен, никого нельзя приговаривать к наказанию, не выслушав его объяснения.

Темуджин помолчал. Он смотрел прямо в глаза Джамухи, и у того сдалось сердце, потому что Темуджин не называл его анда.

— Говори. Тебе, наверно, есть что сказать.

Джамуха вздохнул и пошевелил бледными губами:

— Я скажу тебе только одно, Темуджин, — я считаю, что поступил правильно. И во второй раз я бы сделал то же самое!

Пораженные воины обменялись взглядами. Субодай был удивлен и недоволен, услышав эти спокойные и уверенные слова.

— Вот как? — задумчиво протянул Темуджин. Он приказал, чтобы ему налили вина, и Шепе выполнил приказание. Темуджин пил медленно, не сводя взгляда с лица Джамухи. Тот вздохнул.

Казалось, у него сейчас разорвется сердце. Он отвернулся от Темуджина, и перед ним предстал неприязненный и враждебный взгляд Аготи, который радовался его унижению и явно злорадствовал.

«Я пропал!» — решил Джамуха.

Темуджин отставил кубок в сторону и облизал губы, которые слегка подергивались, потом медленно оглядел нокудов.

— Мне известно, что у вас имеется собственное мнение по поводу того, что сделал Джамуха Сечен, — спокойно заметил Темуджин. — Но я рад, что вы ему подчинились. Если бы все было не так, мне пришлось бы разбираться с вами.

Нокуды были вне себя от удивления, переглядывались и глупо моргали, не зная, чего им ожидать дальше. Шепе и Субодай спокойно улыбались, а Шепе Нойон подмигнул нокудам. Темуджин все видел, губы у него кривились.

— Теперь вы можете уходить, еще раз спасибо вам за дисциплину и повиновение.

В юрте была тишина, когда нокуды встали, поклонились Темуджина и покинули юрту. Никто не смотрел на Джамуху, кроме Субодая, и он пытался улыбкой подбодрить друга.

Оставшись с андой, Темуджин снова улыбнулся невеселой улыбкой, потянулся за кубком для Джамухи и наполнил его вином.

— Садись рядом и выпей, — обратился он к анде.

У Джамухи тряслись ноги, он взял кубок в дрожащие пальцы, приложил его к губам, но не смог сделать ни глотка. Темуджин наблюдал за ним, потом заговорил ровным, насмешливым голосом:

— Джамуха, тебе известно, что ты — глупец?

— Зачем ты все говорил нокудам? — спросил пораженный Джамуха.

Темуджин пожал плечами.

— Ты бы хотел, чтобы я им признался, что человек, которого я назначил на свое место, — глупец и не смог выполнить свою работу? — Он насмешливо хмыкнул. — Что бы они тогда подумали о моем выборе?

Злость и отчаяние разрывали усталое сердце Джамухи.

— Делай со мной, что хочешь, но только перестань насмехаться надо мной. Я и так пережил слишком много.

Темуджин с любопытством посмотрел на него. Казалось, его что-то забавляло.

— Я тебе верю, — сказал он, а потом громко расхохотался. — Пей вино. Я тебе приказываю.

Джамуха с трудом сделал пару глотков, а потом поперхнулся. Вино обжигало горло, как жидкий огонь.

— Нет, мне, конечно, не стоило в этом признаваться, — медленно сказал Темуджин. — Признание могло повредить мне самому, ни один правитель не позволит себе так сделать.

Он молча продолжал смотреть на Джамуху, будто никак не мог удовлетворить собственное удивление и любопытство.

— Джамуха, ты глупец! — вновь проговорил он, но в его словах не было злости, а наоборот, можно было уловить привязанность и симпатию. — Неужели ты не понял, что наделал? Разве тебе неизвестно, что со всех сторон враги, желающие нас уничтожить, и что нашей единственной защитой является повиновение и подчинение порядку? Если мы едины, нас невозможно победить. Слабость и раздоры привлекают сильного врага, толкают к нападению. Неужели тебе это неизвестно?

Джамуха вздохнул:

— Я не считаю, что сила и единство зависят от жестокости. Почему во имя объединения нужно запрещать милосердие?

Темуджин улыбнулся ему, как глупому ребенку.

— Милосердие — для сильных народов, а у нас пока нет подобной силы.

Джамуха уронил голову на грудь, но упрямо прошептал:

— Я верю, что все сделал правильно. Ошибка не в том, что я сделал, а в том, что ты делал в прошлом. Ты превратил в животных и недоумков свой народ!

Он ожидал, что сейчас на него накинется возмущенный Темуджин, но ответом была тишина… Затем Джамуха заметил улыбку Темуджина, еще на его лице можно было различить приязнь и легкую насмешку.

— Я тебя никогда не понимал, Джамуха. Но ты — мой анда, и я должен тебе многое прощать, хотя мне никогда не удастся научить тебя правильно мыслить. Только тебе я могу признаться, что совершил глупость, оставив тебя вместо себя…

Джамуха был изумлен. Значит, он не умрет и его даже не накажут?! На усталом лице у него ясно читались эти мысли.

Темуджин коснулся его плеча и внимательно взглянул другу в глаза.

— Ты — мой анда, — повторил Темуджин. — Ты дважды спасал мою жизнь. — И улыбнулся.

Когда Джамуха остался один, его охватило истеричное ощущение облегчения и радости. Но потом сердце у него опять стало холодным…

«Он на самом деле не простил меня, — подумал Джамуха. — Но отчего он меня не убил?»

Отношения между ними наверняка изменятся. Только сейчас Джамуха начинал понимать страшную силу Темуджина, который называл себя его андой.

Люди Темуджина продвигались к зимним пастбищам на огромной скорости, зима день ото дня становилась все более суровой, а воздух застывал в легких. Песок вместе со снегом больно ранил лица. Женщины и дети ютились в юртах, кутаясь во все, что попадалось под руку, в тщетных попытках защититься от холода. Темуджин ехал во главе процессии, неся в руках жезл из слоновой кости — знак предводителя войска. Рядом с ним ехали его нокуды и паладины — Субодай, Шепе Нойон, Касар, Джамуха Сечен, Аргун, Мухули, Баян и Суу, великие военачальники и стратеги. Там был и Борчу, умевший почти также хорошо стрелять из лука, как Касар, который за это не терпел его. Темуджина окружало еще много народа, это были его главные любимцы.

По пути к ним присоединялись сотни новых воинов с семьями, представлявшие кочующие племена и кланы, которые прежде были их врагами. Теперь же они преклонялись перед молодым Якка Монголом, победившим Таргютая, его брата и других мелких ханов. У многих кланов почти не было еды, и воины были голодными и плохо вооруженными, но Темуджин, несмотря на протесты своих нокудов и нойонов, с удовольствием принимал их.

— Я измеряю силу не золотом, или добычей, или хитростью горожан, — говорил он обычно. — Нет, здесь важно количество воинов. Верные войска более надежны и сильны, чем наемники, купленные за золото. Они будут стоять крепче, чем каменные стены Китая. — Он осмотрел новых членов своей орды и промолвил: — Предводитель должен иметь успех, если он обладает верностью своих подчиненных. Только глупцы и мечтатели пользуются услугами слабых военачальников и защищают проигранное дело. В конце концов, тот, кто кормит людей и ведет их на густые зеленые пастбища, получает в ответ любовь.

— Все не так просто, — запротестовал Джамуха.

— Что ты хочешь сказать? — поинтересовался Темуджин.

Джамуха упорно молчал, потому что у него не было готового ответа.

Однажды Джамуха спросил у Кюрелена, каким образом выразить сожаление Темуджину в связи со смертью Азары. Кюрелен улыбнулся и спросил Джамуху, выказывал ли Темуджин глубокую скорбь по этому поводу? И Джамухе пришлось признать, что этого не было. Джамуха ощущал разочарование, ему казалось, что его в чем-то обманули. Проходили дни, и печаль на лице Темуджина постепенно исчезала, он правил своими людьми с прежней уверенностью и суровостью. Его сильный и громкий голос можно было слышать повсюду, на лице часто мелькала насмешливая улыбка. Правда, смеяться он теперь стал еще меньше, чем прежде. Джамуху возмущала подобная бесчувственность, но он помнил, что Темуджин никогда не считал женщин настоящими людьми.

Только Борте и другие женщины Темуджина с неприязнью понимали то, о чем Джамуха мог лишь догадываться. После возвращения, несмотря на то что ему постоянно требовались женщины, Темуджин ночь за ночью в одиночестве оставался в юрте.

Позади Темуджина грохотали, покачиваясь, кибитки с юртами и ехали тысячи воинов. Далее следовали стада с пастухами и подпасками, вопившими и погонявшими скот. Ночью вокруг стоянки горели яркие костры. На орду уже никто не смел нападать. Они встречали караваны, большинство из которых находилось под защитой Темуджина. Он останавливался, чтобы приветствовать купцов и собрать полагавшуюся ему дань, состоящую из серебра и золота, украшений, шерсти, коней или рабов. У него появилось много танцовщиц с ярко раскрашенными лицами, по вечерам они танцевали на открытом воздухе, потому что с каждым днем становилось теплее. Темуджину нравилось наблюдать за танцами, часто он восхищался какой-либо из танцовщиц, но по-прежнему один спал в своей юрте. Женам приходилось успокаивать себя тем, что ни одна из женщин не спит с Темуджином.

Жены продолжали жаловаться и сплетничать по этому поводу.

Темуджина тем временем забавляла растущая наглость Касара.

Остальным нокудам это не нравилось, но Темуджин открыто побуждал брата демонстрировать свое все усиливающееся вызывающее поведение. Касар от природы был простаком и не умел логично мыслить, но тут вдруг он понял, что является нойоном и братом великого хана. Другие нойоны и паладины были возмущены его детской назойливостью и высокомерием, особенно когда он делал вид, что на равных принимает участие в военных советах, важно покачивал головой и произносил с задумчивым видом:

— О, мне кое-что известно, а вы ничего не знаете! Я был свидетелем того, как мой господин обмозговывал эту мысль!

Люди ему не верили, но их охватывало раздражение. Некоторые нойоны над ним насмехались, пару раз дело почти дошло до драки, однако Касар не только был сильным человеком, но и частенько пользовался запрещенными уловками, поэтому больше никто не желал рисковать своей жизнью.

Продолжая хвастаться и напускать на себя значительный вид, Касар не замечал, что вокруг него все сильнее накалялась атмосфера. Некоторые нокуды стали сомневаться, они чувствовали себя униженными и обиженными.

— Оставьте его в покое, — посмеивался Шепе Нойон. — Он — глупый бык без мозгов. Конечно, наш господин ни о чем серьезном не станет с ним советоваться. Он может с ним поговорить лишь о том, как закаливать стрелы или не пора ли спаривать ту или иную кобылу.

Воины не верили Касару, но им уж очень хотелось расправиться с хвастуном. Джамуха постоянно на него жаловался, то же самое делали Борчу и Баян, да и другие нокуды. Темуджин в ответ продолжал хохотать. Его забавляло, когда он видел, какие надменные позы принимал Касар, как он кидает смелые взгляды на женщин. Когда они грабили караван, не находящийся под защитой Темуджина, тот с самым серьезным лицом объявлял, что Касар первый может выбирать для себя трофеи. Он так делал, чтобы Касар в очередной раз демонстрировал свою глупость и наглость, однако остальные воины кипели от возмущения.

Оэлун злилась на сына за то, что тот не отругал и не наказал Джамуху за ее заточение, открыто выражала свое негодование и ругала его, даже когда он находился среди нойонов.

— Твой братец Касар — просто дурак! — возмущалась Оэлун. — Но его глупость подобна хромому ягненку, люди должны ему сочувствовать или презирать его. Ты же его постоянно подстрекаешь, показывая, что будто он лучше других людей.

— Он меня забавляет, — отвечал Темуджин, пытаясь не злиться. — Сейчас мне нужны развлечения, потому что завтра, возможно, мне будет не до смеха. Позволь мне посмеяться.

В эти дни Темуджин как-то изменился, казалось, что он постоянно про себя посмеивается, глядя на мрачные лица окружающих.

Путешествие проходило не без помех. Иногда во время долгого похода происходили столкновения с враждебными кланами, или они сами нападали на орду Темуджина, или орда была вынуждена нападать на них. Однако Темуджин всегда легко с ними справлялся. До конца зимы сто тысяч юрт следовали за молодым ханом и его бесконечными стадами. До прихода весны он позвал к себе Борте, и в начале лета она с радостью поняла, что снова ждет ребенка!

Улус отправился на север, и мечта Темуджина о слиянии воедино многих кочующих племен и кланов наконец обрела реальные очертания. Старики ему предрекали, что этого никогда не случится, но он им отвечал:

— Великий правитель — это тот, кто пытается решить невыполнимую задачу и успешно доводит дело до конца.

Люди боготворили Темуджина и называли его Небесным Ястребом, Соколом Вечного Синего Неба, Покорителем Всех Народов. Его поразительная храбрость, суровость, хитрость и удивительная сила ослепляли. Люди Гоби боялись Темуджина, а его племя гордилось тем, что у них был такой сильный хан.

— Я стану править всеми моими соседями, — говорил Темуджин своим нойонам. — И сделаю Гоби моей собственной империей, а затем…

— И что затем? — спрашивал Шепе Нойон.

Темуджин усмехался и смотрел на восток, и нойоны замечали, что ненависть холодным сиянием освещала его лицо.

— Когда мы создадим союз, только тогда мы позволим себе думать о мире, — повторял Темуджин. — Когда люди объединены, их волю можно навязать более слабым народам, и часто так случается без военных действий, просто с помощью угроз и страха.

Теперь ему было известно, насколько сильно действует ужас. Его лазутчики действовали не только среди более слабых племен, но и среди достаточно сильных кланов. Они распространяли слухи, что в Темуджине есть нечто сверхъестественное, мистическое и ему — Темуджину, хану Якка Монголов — нельзя противостоять. Племена Гоби состояли из крепких людей и свирепых воинов. Они всегда были готовы обороняться, сами нападали, если даже их было меньше, однако ничего не могли сделать с человеком, которому, казалось, помогали сами Небеса. Ему никто не мог сопротивляться, и людьми овладевало ощущение предопределенности. Эти чувства глушили их сопротивление, заставляли повиноваться. Кровь у них хладела, и сердца еле бились. Если даже люди убивали этих шпионов-шептунов, их разговоры действовали среди людей, подобно медленно распространяющемуся ядовитому газу.

— Темуджин не желает с вами ссориться, — шептали лазутчики. — Он вас всех любит, как родной отец, и желает сделать вас правителями над более слабыми народами. Собирайтесь под его знамена из девяти черных хвостов яка, и он поведет вас к победе, богатству и процветанию. У вас будет множество женщин и огромные стада.

— Если вы ему не подчинитесь, — прошелестел другой шепоток, — вам грозят ужас и смерть. Вы для него станете предателями и врагами. Если будете ему сопротивляться, обязательно погибнете. По его приказу вас будут поражать молнии, земные воды поднимутся, и вы в них погрузитесь с головой!

Люди полны предрассудков, от испуга их бронзовые лица зеленели.

— По воле богов все племена в Гоби должны объединяться, — продолжали шептать лазутчики. — Богами уготовано нашим ордам важное предназначение, и его будут исполнять благородные и смелые люди, бороздящие пустыни. Крупные империи разлагаются. Их мужчины превратились в евнухов, а их руки ничего не могут делать, став жирными и беспомощными. Боги призывают нас разрушить прогнившее гнездо жадных богачей, потому что они и только они приговорили степняков к бедности, голоду и трудностям. Богатства городов-империй не для нас, голод следует за нами по пятам во время долгой зимы. Только мы должны остаться сильными, здоровыми и полными боевого задора. Мы призваны освободить землю от болезней развратных городов, их вони, согнать торговцев-евнухов с мягких подушек и не позволить им больше обжираться той пищей, что пригодится нам.

Однако Темуджин недооценил кочевников, любивших свободу больше всего, больше хорошей жирной пищи, красивых женщин и породистых коней. Некоторые из смелых ханов и вождей племен рассуждали о том, как Темуджин делает рабами покорившихся ему людей.

— Говорят, он считает всех людей животными и без их согласия навязывает им собственное мнение. «Отправляйтесь!» — приказывает им он, и им ничего больше не остается делать.

Лазутчики презрительно смеялись над этими словами.

— Это все ерунда. Он прежде всего думает об объединении народов Гоби. Чтобы побыстрее добиться этого, ему приходится быть жестоким. Ему необходимо быстро действовать. Разброд и сомнения — весьма опасны и лишь оттягивают верное решение. Люди в такие моменты не могут правильно действовать. Чтобы побеждать, они должны полностью доверять своему предводителю. После победы к ним вернется их прежняя свобода, и они станут сами править на земле.

— Нам нужно знать, за что мы станем бороться или даже умирать, — ворчали старые вожди. Они были слишком горды и считали, что сами во всем прекрасно разбираются. — Нам нужно, чтобы с нами советовались. Куда мы поведем людей, доверяющих нам?

— Долгие рассуждения — это огромная слабость, — презрительно смеялись лазутчики, — если мужчины начинают спорить, как вести сражение, враги, воспользовавшись сварой, побеждают. Темуджин — орудие в руках судьбы. Он ей служит. Кто вы такие, что пытаетесь спорить с богами?

Однако многие племена стремились противостоять уговорам, и среди них были хитрые меркиты и уйгуры, гордые и сильные люди. Они хотели служить племени, но желали сохранить личную свободу действий. Многие люди прислушивались к лазутчикам, кривили губы и считали, что потеря личной свободы — это малая цена за победы и славу, за служение богам. Они обожали героев и с удовольствием выслушивали рассказы о рыжекудром молодом хане, который мог в одиночку прикончить своим мечом до пяти десятков сильных воинов, а сам не получить ни царапины. Не забывали и о том, что он был названым сыном Тогрул-хана. Ходили слухи, что тот любит его больше, чем собственного сына Талифа, и вскоре сделает своим единственным наследником. Распространялось множество мифов о его рождении.

Многие из лазутчиков были шаманы, они рассказывали о разных приметах, касающихся рождения Темуджина, и о духах, помогавших его матери во время трудных родов.

Слухи гуляли по просторам Гоби, по зелено-серым степям, перелетали через медленно текущие желтые реки, через остроконечные горы и мертвые пески. Люди обсуждали странные слухи, сидя у костров, и со страхом поглядывали через плечо.

Постепенно юноши становились беспокойными, их сердца стремились к тому, кто олицетворял для них бессмертную юность, был человеком удивительным и властным.

— Седобородые старики нежатся у костров, — возмущалась молодежь. — Им нравится жевать баранину и хрустеть поджаренным просом. Они уже не желают вступать в сражения и говорят о свободе, будто это небольшая радость, и не хотят снова вспоминать о голоде, холоде и опасности!

Седобородые грозили молодежи костлявыми высохшими пальцами и возмущались дрожащими пронзительными голосами:

— Мы кто, люди или скот? У нас есть независимость и свобода. За что умирали наши отцы, а вы, молодые глупцы, желаете все поменять на горстку золота и на удовольствие убивать?! У вас нет никакой гордости, и вы хотите склонить головы перед таким человеком и самим умолять, чтобы он попирал вас своим грязным сапогом.

Однако молодежь была уверена, что старики слишком высоко ценят свободу и независимость. Юность стремится к силе авторитета и повиновению. Им необходимо, чтобы ими кто-то командовал и ругал их за плохо выполненные поручения, чтобы их вели вперед и награждали за победы… Старикам было понятно, что зрелость ценит мужество и гордость, когда мужчина может прямо взглянуть любому в глаза и сказать: «Мы с тобой равны, и тебе нечем передо мной гордиться!»

Подобные понятия молодежь презирала и лишь через много лет, постарев, поймет, в чем она была неправа.

Старики рассказывали о прежней славе своих племен и возмущенно осуждали Темуджина, который так и остался для них представителем Якка Монголов, жалких убийц и воров. Молодежь не берегла доброе имя своего племени и заявляла, что Темуджин — мудр и хочет объединить всех степняков-кочевников.

— Когда-то он сбежал от нас, — хихикали старики-меркиты. — Он бросил женщин и детей, убежал в степи, и мы там его искали…

— Вы желаете убивать, а мы думаем о мире, — продолжали старики, а между собой говорили о том, что ослабла дисциплина, а молодым людям не привили уважение к старикам.

— В юности мы приравнивали наших отцов к богам, — шептали седобородые. — Мы их уважали и преклонялись перед ними. Горе нам — от нас родились беспутные лжецы и насмешники над святынями!

По всем просторам Гоби духи волнения расхаживали на красных ногах, шептались, презирали, убеждали и обещали. Где действовали эти духи, там везде начинался разброд, смута и вспыхивали волнения. Задолго до того, как в Гоби появились орды Якка Монголов, народ почувствовал неуверенность в собственных силах, заранее испытывая страх. Многие племена сложили оружие и поклялись Темуджину в верности, не пролив ни капли крови.

— Если вы подействуете на разум людей, вам не придется с ними сражаться, — говорил Темуджин.

Но, конечно, оставалось еще много племен, которые были гораздо сильнее орды Темуджина, они превосходили его и по численности воинов.

— Пусть он забирает себе слабейших! Нас ему не победить, — злорадствовали они и внимательно выслушивали легенды о Темуджине, смеялись над ними и продолжали спокойно жить. Мысли Темуджина о том, что среди обычных народов должен выделяться один сильный и властный народ, тоже вызывали у них смех.

— Что? — восклицали скептики. — Он считает своих монголов выше нас? Неужели он думает, что его племя может править остальными?

Одним из сильных народов Гоби были караиты, татары. Они были горды, жестоки и организованны. Для них Темуджин оставался мелким жуликоватым вождем, возомнившем о себе невесть что, над ним посмеялись и, словно позабыв о его существовании, позволили покорять более слабые народы. Гордецы даже считали, что с его помощью караванные пути стали безопаснее и за это можно его поблагодарить.

Темуджин без устали собирал под свои знамена племена, действуя в пустынях и степях Гоби, не забывал о поставленной задаче ни на минуту, и его не волновало, что могучие караиты и татары посмеивались над ним.

— Пусть смеются и не обращают на нас внимания, — говорил он в ответ на донесения лазутчиков. — Смех и забывчивость играют мне на руку. Они мои союзники. Но я знаю, что когда-нибудь они перестанут смеяться и ничего не забудут!

Тем временем все больше купцов платили ему дань, чтобы защитить свои караваны. Китайцы платили ему огромные суммы, чтобы провезти большие богатства.

— Мы имеем теперь хотя бы какой-то порядок на ужасных просторах Гоби, — говорили они. — Этот батыр делает людей из вонючих животных, нас не касается, каким образом ему удается достигать результата. Из хаоса он создал порядок.

Таким образом их историки упоминали о Темуджине в хрониках.

Но большей частью богатые, властные и хорошо защищенные люди никогда о нем не слышали. Находясь за Великой Китайской стеной, построенной не только для того, чтобы не пускать внутрь ее варваров, но и чтобы не выпускать наружу цветок цивилизации, огромная империя занималась собственными делами и ничего не знала о молодом монгольском хане и его жалкой конфедерации в пустыне.

Темуджин оставался мелким вождем, потерявшимся в огромных просторах пустынь, он занимался своими жалкими делишками и походил на муравья. Китайцам больше было известно о сильных татарах, бившихся постоянно, но безуспешно о Великую стену.

— Их женщины приносят не по одному «щенку» в приплоде, — жаловался кое-кто из китайской знати. — И когда-нибудь нам придется иметь дело с силой, превосходящей нашу.

Но другие продолжали насмехаться:

— Варвары вооружены только луками. Эти татары — неуклюжие медведи, а наши всадники охраняют стены, а ворота стерегут лучшие воины в мире.

Таким образом цивилизация продолжала спать, а татары собирались подле великих стен или огромными отрядами грабили соседние страны. Время от времени элегантные и цивилизованные китайцы с неохотой высылали экспедиции, чтобы как-то призвать к порядку этих варваров, чтобы они не забывали, кто тут хозяин и повелитель.

Татары научились не обращать внимания на подобные вылазки, сражались каждый раз с новой силой и упорством. Наконец китайцы в порыве гнева решили, что следует покончить с их отрядами, чтобы презренные варвары поняли свое место в существующем порядке вещей.

Тогрул-хан был близким другом генерала славной империи Цинь, и эта империя не признавала империю Сун, королевство Хиа и империю Черного Китая. Различные империи Китая враждовали друг с другом, сохраняя видимость цивилизованных и терпимых отношений. Они были все объединены любовью к собственной цивилизации и презрением к безымянным бесконечным ордам за стеной. Но в их садах зрела ненависть, подобная алому цветку, который вскоре внезапно распустится, питаемый коррупцией и разложением в переполненных людьми городах.

Генерал кипел от возмущения.

— Мы не проявили должной настороженности, — сказал он. — Настало время призвать к порядку варваров. Я хочу поговорить с тобой, Тогрул-хан, чтобы собрать вместе лучших из подданных для противостояния татарам, — он зевнул и капризно протянул: — Как все это утомительно.

Сам он считал, что Тогрул-хан оставался варваром, несмотря на то что тот нахватался каких-то знаний. Сам генерал окончил военную школу, где усвоил, что цивилизованный человек использует прирученных варваров, чтобы бороться с другими варварами. Для благородных людей было гораздо удобнее, чтобы варвары враждовали между собой, а генералы в это время могли заняться собственными делами и радоваться тому, что люди убивают друг друга и становятся менее опасными для своих повелителей. Все было прекрасно, и все были довольны.

— Какая мне от этого будет выгода? — спросил Тогрул-хан.

Генерал пораженно уставился на него, но через миг пришел в себя и отвел взгляд. Генерал был намного моложе караитского хана и в тот момент подумал: «Чего же еще нужно старику? Он на краю могилы, обтянутая пожелтевшей кожей голова напоминает череп, его руки сильно дрожат».

Генерал осторожно улыбнулся:

— Мы дадим тебе китайский титул ванг, дорогой друг, и ты будешь первым получать добычу, если таковая окажется в руках твоих воинов. А возможно, и всю добычу… если только тебе удастся убедить в этом твоих подданных.

— Мало! — заявил Тогрул-хан. — Я хочу иметь дворец и постоянный доход за стеной.

Генерал удивленно поднял брови:

— Но зачем, друг мой?

— Я так хочу! — упорствовал Тогрул-хан.

В тот момент генерал увидел в глубине запавших маленьких хитрых глаз тень страха. «Но чего боится старик? Города караитов были хорошо укреплены и прекрасно охраняются!»

Тогрул-хан повторил слабым упрямым голосом:

— Я желаю иметь дом здесь, за стеной.

Генерал пожал плечами. Ему было известно, что император не выносил, когда в их городах за стеной селились чужие люди. Он не желал никого пускать в пределы империи. Он говорил, что чужаки тянут за собой других чужаков, а чужаки всегда остаются врагами. Но этот… Конечно, будет лучше, если в сражении станут умирать караитские варвары, чем благородные китайцы!

— Хорошо, — добродушно согласился он. — Ты получишь этот дом. Позволь мне от всего сердца приветствовать тебя за пределами нашей Великой стены.

Дома Тогрул-хан продолжал все обдумывать.

— Ванг. Ванг Хан! Китайский принц! И дом в пределах стены! Великолепной стены! Непобедимой стены!

В первый раз за последние месяцы он спал спокойно, и его не тревожили страшные сны.

Упрямый Джамуха никак не мог успокоиться и сделал еще одну бесполезную и опасную попытку. Он решил поговорить с Кюреленом, считая, что тот его поймет правильно. Кюрелен его внимательно выслушал, а потом сказал:

— Тебе, Джамуха, не приходило в голову, что Темуджин просто возвращает долг Тогрул-хану за прежнюю услугу? Когда Темуджину было совсем худо, Тогрул-хан ему помог, и это была щедрая помощь. Теперь Тогрул-хан просит, чтобы Темуджин исполнил свои обязательства и оказал помощь ему!

— Тогда все было по-другому. Темуджин просил у него помощь, она была необходима для того, чтобы выжил наш народ. А в этой войне Тогрул-хан и его китайские друзья выступают против татар, положение вообще совершенно иное. Тогрул-хан получит щедрую награду за то, что будет уничтожено голодное племя кочевников, чье единственное преступление состоит в том, что им нечего есть. Он швырнет обглоданную кость Темуджину, чьи воины не получат никакой награды, кроме ужасов войны и смерти. Непонятно, зачем он должен ввязываться в свары, которые его не касаются?

— Ты считаешь, что эта война станет для них несчастьем?

Кюрелен выбрался из юрты и стоял, наблюдая за шумно собиравшимися в поход воинами. Джамуха стоял с ним рядом. До них доносились громкие возгласы, смех, шутливые споры и размолвки. Кони перебирали ногами, ржали, вставали на дыбы, крутились на месте. Вокруг стоял жуткий шум. Лица воинов блестели под толстым слоем жира и грязи. Многие размахивали арканами, пытаясь накинуть их на стоящих рядом людей или всадников и стащить их с коней. Все сопровождалось шуточками и восклицаниями восторга при виде особенно удачного броска. Воины часто ввязывались в шуточную борьбу, и звук свистящей стали добавлял шум и возбуждение в лагере. Все казалось ярким, волнующим и постоянно меняющимся.

— Я их не видел такими веселыми уже долгое время, — заметил Кюрелен. — Они пьяны от радости и возбуждения и с нетерпением ожидают сражений.

— Потому что они отравлены мечтой о победе и славе, а этому здорово помогли моления и предсказания жрецов и священников.

Кюрелен, не отрываясь, глядел на воинов.

— Хотелось бы тебе верить. Но на свете все не так просто, как об этом рассуждают умные люди, — задумчиво протянул он. — Я верю, что в людях живет любовь к сражениям, и это не только потому, что их воображение подогревают хитрые слова священников или вождей. Нет, жажда борьбы в крови человека. Правда, бледные подобия людей, без живой крови, отрицают такое, но правы ли они?

— Ты считаешь, что мужчины предпочитают проливать кровь и рады мукам, смерти и ненависти, а не миру, безопасности и дружбе? — не поверил ему Джамуха.

Кюрелен медленно кивнул:

— Да, потому что мир и безопасность утомительны и сводят людей с ума. Люди говорят, что когда они находятся под защитой стен, сила исчезает сама по себе и может себя сожрать, как прикованное к цепи животное. Сталь, кровь и смерть во время войны — это то, что требует буйный дух людей, мистически склонных к самопожертвованию и самоутверждению. Во время войны человек ощущает большую безопасность, чем приносит ему мир и покой, ведь он ощущает себя частью огромного общего дела и может служить под началом действительно великого полководца.

Кюрелен улыбнулся, глядя на бледное и взволнованное лицо Джамухи.

— Как сделать так, чтобы мир не оказался монотонным, скучным и гниющим, как стоячая вода, ведь иначе он будет противоречить стремлениям человека. Мир должен оставаться волнующим, требовать самопожертвования и помогать человеку оставаться полным сил и желаний. Джамуха, ты этого никогда не найдешь в философских книгах, в сухой пыли, отложившейся на мертвых лицах. — Кюрелен рассмеялся. — Наше учение принижает людей, а война их вдохновляет. Умирают не они, а мы. Мы заканчиваем свою жизнь, а они продолжают жить.

Джамуха молчал. Он внимательно наблюдал за чем-то, а потом неожиданно промолвил:

— Взгляни на лица женщин. Они не радуются и не смеются. Они полны скорби и страха!

Кюрелен тихо сказал:

— Так, Джамуха, происходит из-за нашей греховности. Мы не должны обращать внимания на женщин.

Джамуха, осмелев, отправился к Субодаю, Шепе Нойону и Бельгютею. Они стояли поодаль рядом с Касаром и обсуждали последние приготовления к походу. Бельгютей улыбнулся Джамухе и завистливо заметил:

— Счастливчик, ты отправляешься с нашим господином, а мне приказали оставаться здесь. Кюрелен станет править в отсутствие Темуджина.

Об этом Джамухе не было ничего известно, он-то считал, что обязательно останется дома. Бесцветные щеки его побагровели, и он прикусил губу. От ярости он вообще перестал остерегаться, если бы заранее обо всем подумал, то поговорил с каждым нойоном по отдельности, но сейчас просто взорвался от злости:

— Что вы думаете об этом походе? Вы — люди или безмозглые животные? Разве вам неизвестно, что мы станем сражаться не за себя, а ради жадности богатого старика Тогрул-хана?

Друзья не верили собственным ушам, но потом, переглянувшись, опустили глаза. Никто не стал отвечать Джамухе. Только Касар посмотрел на него, а потом хищно усмехнулся, вытаращив глаза.

— Субодай, — в отчаянии обратился Джамуха к молодому паладину. — Неужели ты ничего не хочешь сказать?

Субодай посмотрел на него, его лицо было холодным и суровым. Он тихо промолвил:

— Желание моего господина — мое желание. Я живу, чтобы ему повиноваться. Я уже говорил тебе об этом, Джамуха Сечен.

Шепе Нойон усмехнулся, а потом заметил:

— Что ты хочешь, чтобы мы сделали? Не повиновались нашему хану и отказались следовать за ним?

Бельгютей захохотал. Ему нравился Джамуха, но он понимал, что сейчас тот был абсолютно серьезен. Он кинул взгляд на Касара, который, как всем было известно, бешено ревновал Темуджина к его анде, и решил превратить разговор в шутку.

— Мы не нравимся Джамухе. Он хочет со всеми нами расправиться и стать первым советником нашего батыра, хотя он сейчас его лучший друг.

Субодай и Шепе Нойон сразу поняли Бельгютея, посмотрели на Касара и переглянулись.

— Да, я знаю! — засмеялся Шепе. — Ты нас ревнуешь, Джамуха. Мы все отправляемся с нашим батыром и с тобой, Джамуха!

Джамуха промолчал. Он уловил какие-то недомолвки в их рассуждениях и удивленно переводил взгляд с одного на другого, потом резко отвернулся и в отчаянии пошел прочь.

Касар в тот момент промолчал, и Шепе Нойону это показалось удивительным. Все смотрели, как он удалялся. Бельгютей прищурился и сказал:

— Я не доверяю Касару, хотя он и прикидывается простачком. Простаки всегда опасны, потому что они хватаются за какое-то известие и пережевывают его с упорством мула. Как вы думаете, куда он сейчас направился?

Шепе пожал плечами.

— У меня правило: волноваться только из-за того, что касается лично меня.

— Джамуха — глупец, — недовольно промолвил Субодай.

Касар вроде бы бесцельно бродил, но как только скрылся с глаз друзей, то заспешил.

Он шел к юрте Темуджина, тот прощался с Борте. Касару всегда она нравилась, но теперь он ее просто боготворил, и она могла им вертеть, как ей угодно.

Касар серьезно сказал брату:

— Господин, я только что вернулся после разговора с Субодаем, Шепе Нойоном и Бельгютеем, во время которого мы решали, как лучше расставить войска, когда мы совещались, к нам подошел Джамуха Сечен, твой анда. Он был возбужден и призывал нас тебе не повиноваться, говоря, что это не наша война и глупо в ней принимать участие. Он сказал, что война будет вестись по требованию твоего благородного названого отца, Тогрул-хана, и только ему она выгодна…

Темуджин не поверил своим ушам, а Борте радостно захлопала в ладоши:

— Мой господин, разве я не говорила тебе то же самое — этот человек — предатель? Ты меня не пожелал слушать! Нет, ты меня ударил и выгнал из юрты! Теперь ты слышишь то же самое от своего брата. — Она кокетливо сверкнула глазами на Касара.

— Я не верю! — закричал Темуджин. Кровь прилила к его лицу, и стало ясно, что Темуджин вне себя от ярости. — Если это так, то что говорили все остальные?

— Они начали над ним смеяться, — ответил Касар.

Темуджин заскрипел зубами.

— Они понимают, что он просто глупец!

— Глупцы всегда опасны, — вмешалась Борте.

— Он зашел слишком далеко, — пробормотал Темуджин и коснулся рукояти сабли. Дыхание его стало прерывистым и хриплым.

Кто-то откинул полог юрты, внутрь вошел Кюрелен. Он улыбался, но, увидев хмурые лица, понял, что произошло нечто неприятное. Он хотел попросить разрешения Темуджина на то, чтобы Джамуха остался дома, так как он может понадобиться ему. Кюрелен хотел это сделать из сострадания, но решил промолчать, ощутив давящую черную атмосферу в юрте племянника.

— Что случилось? — быстро спросил он.

— Мне только что сообщили, что Джамуха Сечен — предатель и пытается затеять смуту среди моих нойонов, — резко ответил Темуджин, лицо которого распухло от гнева. — Я его убью собственными руками.

«Глупец!» — подумал Кюрелен. Он пристально взглянул на смущенного Касара. Простак Касар, сгорая от ревности, желал вытеснить из сердца Темуджина Джамуху, но явно не желал его смерти — в его собачьих глазах появилась тревога.

Кюрелен сел, делая вид, что абсолютно спокоен, и даже улыбнулся. Сейчас ему понадобятся двойные силы, чтобы отвести гнев от Джамухи:

— Тебе известно, как умеет болтать Джамуха, и ты знаешь, что он не предатель. У него просто слишком болтливый язык и множество глупых мыслей.

Темуджин скривил губы, а глаза метали зеленые молнии:

— Чтобы его не обвинять напрасно, я прикажу, чтобы сюда явились Субодай, Шепе и Бельгютей, пусть они мне все расскажут сами.

Кюрелен вздохнул, будто его раздражали такие детские игры в час отъезда в смертельный поход.

— Должен тебе признаться, что Джамуха приходил и ко мне. Тебе известно, что он думает, как женщина, и удивительно совестлив. Он меня спрашивал о том, считаю ли я эту войну справедливой. Люди, подобные ему, предпочитают сражаться в справедливых войнах и верить, что сами выбирают собственный путь. Тогда они себя чувствуют независимыми и достойными. Я ему сказал, что ты всегда все делаешь правильно.

Темуджин пытался сдерживаться, на лице его появилась улыбка. Борте кипела от ярости и поглядывала на Кюрелена свирепо.

— Нам всем известно, Кюрелен, как ты обожаешь Джамуху, — насмешливо заявила женщина. — Ты его всегда защищаешь, даже перед нашим господином!

Кюрелен медленно поднес руку к губам и посмотрела на Борте.

— У тебя самой нет ли причин ненавидеть Джамуху, Борте? — тихо спросил он. — Может, он тебя как-то обидел? Если это так, то нам лучше его сюда позвать и спросить, что происходит между вами?

Борте побелела, у нее замерло сердце. Она смотрела на Кюрелена, как смотрят на врага загнанные в ловушку хищные зверьки. Потом она вдруг с ужасом поняла, что Кюрелену стало известно все, что произошло между ней и Джамухой. У нее от ужаса пересохло в горле.

— Между нами ничего не было, — еле промолвила она, дрожа от страха.

Кюрелен не отводил от нее взгляда.

— Борте, — тихо продолжил он. — Ты — мудрая женщина, и я тобой всегда восхищался и думал о тебе как о разумной дочери. Если ты действительно считаешь Джамуху предателем, то наверно, это потому, что тебе одной известно нечто важное, и я настаиваю, чтобы его привели сюда, и ты его сможешь обвинить в нашем присутствии.

Только Борте услышала угрозу в тихом и спокойном голосе старика.

— Конечно, — нетерпеливо заявил Темуджин. — Зови его сюда. Борте часто меня предупреждала о его неверности, сейчас она сама предъявит ему обвинение.

Борте стала белой, как мел. Огромные глаза светились от ужаса. Она с трудом вздохнула и облизала пересохшие губы, а потом заикаясь заговорила:

— Может, мы слишком спешим, он, наверно, не предатель…

Касар возмутился и прервал ее:

— Но я сам слышал его!

Кюрелен был доволен тем, как подействовали на Борте его слова, и теперь он обратился к Касару:

— Касар, мне всегда нравилась твоя сообразительность, ты достаточно умен, чтобы понимать, что Джамуха не предатель. Если ты и дальше будешь упорствовать, то мне придется пересмотреть свое мнение о тебе!

— Но я слышал, как он говорил эти слова и другим нойонам! — покраснев, заявил Касар.

— Тебе же известно, что Джамуха — глупец, — продолжал настаивать Кюрелен. Он разговаривал с Касаром, как один умный человек беседует с другим, не менее умным собеседником.

Касар замолчал. Он был польщен, потому что всегда считал, что Кюрелен думает о нем как о глупце. Сейчас он старался, чтобы его голос не выдал его чувств.

— Ты прав, Кюрелен, — сказал Касар. — Я всегда думал, что Джамуха — глупец и страшный болтун.

Во время разговора Темуджин переводил взгляд с одного на другого, понимая, что идет какая-то игра.

— Так, теперь все решили, что Джамуха не предатель, а просто глупец, — насмешливо заметил он, — но я все же приглашу других нойонов и спрошу их о словах Джамухи.

Кюрелен пожал плечами, вздохнул, будто Темуджин вел себя как капризный ребенок.

— Темуджин, тебе не приходило в голову, что накануне похода не следует начинать речь о предателе? Обвинение в предательстве заставит людей думать… К тому же у Джамухи имеется много друзей.

Кюрелен встал и положил руки на плечи племянника.

— Спроси себя, Темуджин, разве может твой анда предать тебя?

Темуджин нахмурился, но промолчал, а Кюрелен улыбнулся.

— Ты видишь, что не можешь дать ответ. Я поговорю сам с Джамухой и прикажу, чтобы он перестал болтать. Он говорит слишком много лишнего. Позволь ему ехать рядом с тобой, возможно, ему удастся еще раз спасти тебе жизнь. Ты же знаешь, он без раздумий пожертвует жизнью ради тебя.

Так случилось, что Джамухе, к его собственному удивлению, было позволено скакать рядом с Темуджином, и в сердце его зажегся огонек надежды. Когда он услышал приказ, то не смог сказать ни слова, потому что боялся, что тут же разрыдается. Несмотря на тяжкие думы, его сомнения и злость растворились в чистой любви к своему анде.

Кюрелен знал, что Темуджин никогда и ничего не забывает, и он надеялся, что Джамуха сможет хорошо себя проявить в сражении.

Проницательному калеке, как никому иному, было известно, что слабый и болтливый нойон находится в смертельной опасности и его спасет только чудо.

Джамуха думал о том, какие мысли преследуют Темуджина во дворце Тогрул-хана. Он следил за лицом Темуджина, но оно оставалось равнодушным и спокойным. Как-то раз Темуджин обратил внимание Джамухи на длинную перспективу садов в лунном свете и сказал ему:

— Однажды ночью мне приснилась высокая белая стена, достигавшая небес. В ней была золотая дверь, и я пытался ее открыть, но она не поддавалась.

— Это был знак, — ответил ему Джамуха. Ему не был известен конец сна. — Это значит, что есть двери, которые не может открыть ни один человек, и стены, которые людям не дано преодолеть.

Темуджин пристально и задумчиво посмотрел на анду, потом улыбнулся, и удивленному Джамухе показалось, что улыбка была одновременно грустной и насмешливой.

— Наверно, ты прав, — сказал молодой хан и пошел прочь. Джамуха видел, как он расхаживал взад и вперед по саду, как бы желая что-то там найти.

Как-то ночью Джамуха проснулся от странных звуков, подобных вздоху или горьким рыданиям. Он сел, но больше ничего не услышал. Рядом спокойно спал Темуджин, и его бледное лицо освещал серебристый луч луны.

Тогрул-хан и Темуджин радостно приветствовали друг друга. Темуджин был поражен, когда увидел, как постарел отец Азары. Он весь съежился, лицо его изрыли глубокие темные морщины, и оно напоминало старый засохший орешек. Но в его хитрых маленьких глазках сверкали жадность и изворотливость, а голос оставался сладким, как прежде.

Никто из них не упомянул Азару, потому что это имя приносило им обоим боль. Они обсуждали будущую кампанию, и Тогрул-хан выразил благодарность по поводу хорошо подготовленного войска Темуджина.

— Мы без труда победим и разгромим этих жалких животных — татар, — сказал Тогрул. Он улыбался своему названому сыну и был поражен тем, что Темуджин не ответил ему улыбкой.

— Татары не животные, — спокойно возразил Темуджин. — Они просто мешают китайским принцам, которым тебе приходится оказывать помощь. Тебя за это вознаградят. Я же прошу у тебя только пленных, их жен, детей, коней, юрты и их скот. — После этого Темуджин замолчал.

Талиф, как всегда вежливый и внешне дружелюбный, ничего не понял. Тогрул-хан с его злобными, старыми глазками, совсем не был поражен.

В честь Йе Лю Чутсая, китайского принца и генерала, был организован пышный и утонченный пир. Тогрул-хан считал, что только таким пиром он сможет оказать честь подобному высокому гостю. Он надеялся, что генерал должным образом оценит его усилия. Отец Йе Лю Чутсая исповедовал даосизм,[11] он и сам поддерживал простоту и строгость этой религии, хотя, будучи человеком благородного происхождения, обожал культуру и элегантность. Он считал Тогрул-хана и его дворец варварством, и ему там ничего не нравилось. Но Йе Лю Чутсай часто повторял, что благородный человек никогда не позволит себе вслух высказывать свое истинное мнение, поэтому делал вид, что от всего приходит в восторг и ему нравятся эти раскрашенные шумные красотки, вино и громкий хохот, вульгарность и показное богатство.

Его весьма заинтересовал Темуджин, и он в восхищении не отрывал от него взгляда. Ему никогда прежде не приходилось встречать рыжих волос и зеленых, как море, глаз, и они его очаровали. Его также заинтриговал характер молодого хана, его лицо и манеры.

После их первой встречи Йе Лю Чутсай сказал:

— У нас в Китае есть растение Мон Нин Чинг. Оно — вечнозеленое и цветет раз в десять тысяч лет. Его цветение означает появление великого правителя или известного духовного наставника, но иногда его цветение предвещает страшную беду… Мы верим, что Небеса дали этому растению способность предсказывать события. Утром два растения в моем саду распустились, а вечером я познакомился с тобой…

Йе Лю Чутсай говорил тихо и улыбался, будто его забавляли собственные слова, и эта шутка была понятна только ему и Темуджину. Темуджин улыбнулся в ответ. Но Тогрул-хан промолчал и посматривал то на одного, то на другого, как крыса, которая видит и слышит все в мире, который ей ненавистен, а тот в свою очередь ненавидит ее.

Йе Лю Чутсай был красивым мужчиной средних лет с низким и звучным голосом, отдававшимся эхом в просторных покоях. Его кожа напоминала гладкую слоновую кость, а глаза светились умом и энергией. У него была длинная борода, но губы оставались пухлыми и алыми, и он часто улыбался милой, слегка ироничной улыбкой.

Ногти на руках были длинные, тонкие, загнутые и покрытые лаком, на пальцах сверкало множество колец.

Он всегда носил белые шелковые халаты и гордо откидывал назад красивую голову. Но в нем отсутствовало чванство. Он был первым благородным человеком, которого видел перед собой Темуджин, и между ними возникло теплое чувство дружбы и доверия.

Темуджина весьма заинтересовала история о вечнозеленом растении, и китаец тихо рассмеялся.

— Утром я показал это растение старому брату моей матери. Он увлекается какой-то варварской религией или философией. Он — старый и мудрый человек, хотя и не поддерживает веру своих отцов. Он сильно побледнел от моих слов, а когда увидел растение, сказал: «Это цветение указывает на появление страшного чудовища из темного прошлого, и он будет цвести в кровавом свете настоящего. Он верит в беды, которые постоянно угрожают людям, и верит, что это чудовище можно убить, которое восстанет в будущих людских поколениях, чтобы разрушать, убивать, покорять и наказывать людей за дурные дела и за то, что они забывают о Боге». Он взглянул на Темуджина веселыми глазами и громко и заливисто захохотал. — Когда я ему рассказал о том, что ты приедешь, старик зарыдал и проговорил: «Чудовище возвратилось! Я давно об этом знал!» Понимаешь, Темуджин, мой старый дядюшка встречался ранее с тобой.

Темуджин ничего не понимал, а потом вспомнил, и ему стало не по себе.

— Твой дядюшка, великий господин, льстит мне, — ответил Темуджин.

Тогрул-хан тоже рассмеялся, кусая губы и не сводя взгляда с Темуджина.

Йе Лю Чутсай радовался своей шутке. Ему этот молодой монгол не казался угрожающим, когда он сидел перед ним в своей вонючей грубой шерстяной одежде и в лакированных кожаных доспехах. Он сказал себе, что ему следует повторить эту историю своей матери, которая слишком мало смеется после смерти своего мужа.

Тогрул-хан злобно заговорил с китайцем, но при этом смотрел на Темуджина.

— Возможно, твой дядюшка был легковерным, как это случается со многими стариками, господин. Понимаешь, Темуджин когда-то в его присутствии заявил, что желает владеть всем миром.

Йе Лю Чутсай снова рассмеялся и внимательно взглянул на Темуджина:

— Нет! Но зачем!

Темуджин разозлился и ответил китайцу:

— Батыр, разве ты не желаешь славы и покорения народов?

Йе Лю Чутсай удивленно поднял брови.

— Я? Конечно нет! Зачем?

— Твои люди совершенно разложились, — заметил Темуджин.

Китайца сильно заинтересовали его слова.

— Что ты называешь разложением? Цивилизацию? Расцвет искусства, музыки, мира, образ жизни, философию, книги и все остальное, отличающее человека от животного? Мне кажется, я и раньше слышал эти не очень умные высказывания.

— Подобные вещи крадут у людей силу и выносливость, — отвечал Темуджин.

Йе Лю Чутсай взглянул на него, как учитель смотрит на упрямого, но любимого ученика.

— Ты считаешь, что от жизненной силы обязательно должно вонять дерьмом и сильный человек должен хозяйничать в чужих странах и постоянно убивать и грабить других? Неужели человек не может быть грамотным и не терять своей жизненной силы? Неужели способность писать пером лишает его возможности хорошо владеть саблей? Я с тобой не согласен. — Йе Лю Чутсай веселился все больше и больше.

Джамуха молча сидел в стороне. Он внимательно выслушал слова китайца и в возбуждении придвинулся ближе. Он был очень доволен, когда увидел, как покрылось темным румянцем гордое, чеканное лицо Темуджина.

— Предположим, что твой великий Золотой Император подвергся нападению и бесконечные вражеские воины пытаются проломить ворота Великой Китайской стены, — продолжал Темуджин. — Предположим, нападающие ничего не теряют, кроме своих жизней. Они невысоко ценят собственные жизни. Сможет ли твой народ противостоять подобному натиску, пока люди просиживают в зеленых садах и слушают, как женщины тихо звонят в серебряные колокольчики?

Йе Лю Чутсай задумчиво посмотрел на Темуджина:

— Ты весьма умен, мой молодой друг. Мне не следует тебя недооценивать. Значит, ты считаешь, что сады, мир и серебряные колокольчики не стоят того, чтобы за них кто-то сражался?

— Нет, потому что слишком большие раздумья заставляют людей сильнее беспокоиться за свою жизнь, и они начинают верить, что жизнь стоит того, чтобы ее достойно прожить. Но мой народ и народы из степей и пустынь, похожие на него, очень мало ценят жизнь. Если человек любит свою жизнь, даже если он — раб; и человек, любящий жизнь, потому что он может с ней расстаться в битве, — не может сомневаться в том, кто же из них победит в сражении.

Йе Лю Чутсай поджал губы:

— Я начинаю понимать, что ты имеешь в виду: только человек, желающий пожертвовать всем, может в конце концов одержать победу. Возможно, ты прав. Но я считаю, что если существует угроза империям Китая, мы всегда найдем достаточно мужчин, которые предпочтут смерть рабству! Нас вполне достаточно, и мы любим цивилизацию и ценим ее выше жизни.

— А ты? — быстро спросил его Темуджин.

Йе Лю Чутсай улыбнулся и пожал плечами.

— Если я погибну, для меня перестанет существовать цивилизация, — ответил он и громко захохотал.

Темуджин его прекрасно понял и не разозлился. Они продолжали дружелюбно поглядывать друг на друга. Джамуха был поражен. Он никак не мог понять, почему возникло чувство дружбы между великим образованным человеком и грубым, неграмотным, мелким ханом-кочевником.

Тогрул-хан рассказал китайцу о требовании Темуджина получать в качестве трофеев в будущих сражениях пленных татар и их имущество. Он говорил об этом сладким, слегка насмешливым голоском, но в груди у него кипело пламя ревности и презрения. Китаец не стал демонстрировать презрения или насмешки. Он просто удивленно смотрел на Темуджина, а позже предложил ему прогуляться по саду и начал рассказывать молодому монголу об истории, величии и цивилизации своего народа. Он показал Темуджину, как огромная древняя империя управляется с помощью традиций, культуры, поэзии и музыки, философии и науки.

Ему представились серебристые реки и большие города, где люди обсуждали учение Будды и Лао-Цзы и считали, что строка золотых слов стоит больше самой дорогой добычи.

Он слышал голоса, не кричащие от ярости и ненависти. Нет, эти голоса вели долгие обсуждения значения сложной философской фразы. Ему представлялись храмы, и он слышал звон колокольчиков и слышал дискуссии священников. Ему стало понятно, что поэты там ценились выше ханов, и фамильная гордость была выше гордости богача.

— Наши люди уже не поют военные песни, — говорил Йе Лю Чутсай, улыбаясь. — Мы ценим солдата ниже, чем животное, и никто не желает слушать его истории о военных победах. Если мы принимаем участие в войне, мы делаем это, заткнув носы от вони. Мы предпочитаем наслаждаться природой и красотой нашей земли. Эти вещи абсолютно разумны, сумасшествие царит в головах больных людей. Нам нравятся эпиграммы, они наше оружие. Мы всегда спокойны и грустны и в то же самое время умеем веселиться. Нам известно, что по натуре человек — это зло, и мы стараемся прикрыть зло цветами и благовониями заглушать вонь!

— Тем не менее, — цинично заметил Темуджин, — ваши купцы никогда не забывают о своей выгоде, и они умеют копить огромные богатства.

Йе Лю Чутсай рассмеялся и заметил:

— Это так. Сквозь музыку, доносящуюся из чайных домиков, слышен звон монет в карманах наших купцов. Но это неблагородные люди. Я же говорю о людях, которые мне равны по происхождению.

Потом Йе Лю Чутсай откровенно рассказал Темуджину о коррупции правительственных чиновников, о ненависти, существующей между классами общества за Великой стеной, о невыносимо высоких налогах и о вражде между буддистами и конфуцианцами, о бедственном положении простого народа и о разочаровании мыслящих людей, о господах-пьяницах, ленивых и глупых принцах, о бюрократах и демократах, занятых бесконечными бумажными войнами, о банкротствах, отчаянии и безнадежности положения бедняков. Он говорил откровенно как философ, который одинаково терпимо относится к несправедливости и злу и ничего не желает с этим делать.

— Никто из этих людей не является благородным человеком, — добавил китаец и сделал гримасу, будто его собственные слова внушали ему отвращение.

— Среди подобной ненависти и неразберихи не может быть объединения перед лицом войн и агрессии, — заявил Темуджин. Казалось, что он рассуждал вслух.

— Китайцы по природе — веселые, страстные и милые люди, больше всего они ненавидят рабство.

— Вы стали далеки от всего народа, и вы созрели для того, чтобы разрушить ваше государство, — заявил Темуджин.

Принцу было приятно присутствие Темуджина, как приятно освежает легкий ветер. Ему хотелось больше узнать о жизни Темуджина и о его народе. Он слушал его с живым интересом, хотя некоторые вещи его ужасали.

— Что ты делаешь в свободное время, когда ты не совокупляешься ни с кем, не ссоришься и не убиваешь?

— Сплю, — ответил Темуджин и громко захохотал.

При этих словах принц довольно покачал головой и улыбнулся.

Темуджин был поражен ловкостью и хитростью китайских воинов, сражавшихся бок о бок с воинами его и Тогрул-хана. Они не боялись убивать, но делали это так, будто выполняли неприятную обязанность, которая не приносила удовольствия. Более того, они сражались, как дьяволы, но если было нужно, то не стеснялись отступать.

Солдаты Темуджина и караиты сражались, крича от упоения боем, и умирали без сожаления. Все, что Темуджину удавалось узнать, он как бы складывал в особую кладовую в памяти и ничего никогда не забывал. Ему стало известно, что ум и благородство плохо умеют защищаться от натиска и свирепости. Благородному человеку невозможно противостоять сражающейся «машине». У него для этого слишком много воображения, ему становилось дурно от вида собственной крови.

Татары были свирепыми и дикими людьми, они сражались, нападая и разя, как разят дикие примитивные звери. Но они не смогли выстоять перед противником, далеко их превосходящим числом. Даже получив смертельную рану, падая на колени, они пытались поразить противника. Темуджину это было близко, он восхищался такими воинами.

Татар оттеснили от стены. Они раздробленными рядами отступили, и их стали преследовать. Позади себя они оставили свои юрты, женщин и детей, и их сразу прибрал к рукам Темуджин. Тем временем его воины преследовали татар и брали их в плен. Вечером, посреди хаоса и неразберихи, Темуджин выступил перед татарами и пригласил их присоединиться к его племени.

Татары глядели на Темуджина и понимали, что он из их числа. Татары страстно ненавидели китайцев и караитов, предавших их. Но Темуджин был им люб. Они преклоняли перед ним колена и клялись ему в верности.

Тогрул-хан не переставал радоваться и хвастал перед Йе Лю Чутсаем своими победами. Он получил титул ванга, как ему и обещали китайцы.

Кроме того, ему досталось много трофеев. Темуджин, как и говорил раньше, желал получить воинов, их семейства, юрты и стада. Не создавая шума, он выбрал среди женщин двух самых красивых девушек и сделал их своими женами. Теперь татары думали, что он — их союзник и ненавидит их врагов также сильно, как и они их ненавидят.

— Терпение, — повторял он татарам. — Терпение. Мы еще всем отомстим.

Йе Лю Чутсай жалел, что придется расстаться с Темуджином.

— Не волнуйся, — сказал ему Темуджин со странной улыбкой. — Мы еще встретимся.

Йе Лю Чутсай подарил Темуджину ожерелье из жемчуга и опалов для Борте. Кроме этого, Темуджин получил в подарок множество ящиков из бамбука с чаем, пряностями и многие локти шелка. Они расставались, выражая друг к другу симпатии и пожелания всего наилучшего.

У Темуджина началось долгое возвращение домой, а за ним следовала длинная колонна его новых подданных. Татары ехали рядом с его собственными воинами и делили с ними одеяла и еду.

Джамухе не нравились татары, и он им не доверял. По ночам он беседовал с некоторыми китайскими офицерами и ощущал себя как среди понятных и родных людей. Когда он ехал домой с Темуджином, он постоянно отставал и чувствовал, что его анда стал для него совершенно чужим, и любовь между ними умерла.

«Мне следует куда-нибудь уехать, — мрачно рассуждал Джамуха. — Меня, наверно, смогут принять люди из племени моей матери. Мне лучше не жить рядом с Темуджином».

Во время долгого путешествия домой в Гоби Темуджин не разговаривал с Джамухой, и тот обратился к нему всего лишь раз.

Монголы и татары совершали объезд неровной местности и как-то в сумерках приблизились к месту, знакомому Джамухе, — одному из невысоких холмов, которому постоянно дующий ветер придал странные очертания, фантастичные и пугающие. Воины спустились в узкую извилистую долину с пересохшей красной почвой. Неподалеку протекала река. Солнце уже садилось, и землю освещали поразительного цвета лучи — фиолетовые, желтые, бронзовые и алые. Холмы, казалось, тихо и ритмично колыхались, а последние кровавые лучи дневного светила бросали на них розовые блики. Тишина пустыни, безмолвная и пустая, пала на весь мир. Всадники не издавали ни звука, двигаясь вдоль долины мимо разноцветных холмов, похожих на храмы.

Вдруг на расстоянии показалось Озеро Проклятых, тускло синеватое и пурпурное среди берегов неясных теней. Оно казалось неподвижным, загадочным, мечтой, плывущей по пустыне. Многие из всадников никогда прежде его не видели, изумленно восклицали, решив, что это настоящее озеро, и оно им обещает прохладу и отдых, но через мгновение ощутили на себе влияние ужаса, неподвижности Озера, и нечто невысказанное стало давить на них. Солнце уже село, и земля осталась одна в полумраке размытых цветов и в тишине. Озеро рисовалось в отдалении и длилось до бесконечности, а небо над головой с каждым мигом теряло розовый отблеск, и игра огней на небе становилась все более неясной.

Темуджин выехал слегка вперед, держа в руке копье. Он вглядывался в Озеро, и это длилось очень долго. Он слышал, как кто-то к нему приблизился, повернув голову, он увидел Джамуху, бледного и мрачного. Тот смотрел на Озеро. Далее стояли тысячи воинов, они ждали и волновались, закутанные в плащи с мрачными и напряженными лицами.

Джамуха промолвил, указывая на Озеро:

— Озеро Проклятых! Озеро тех, кто убивает и покоряет людей из-за собственного тщеславия и желания одержать победу! Это всего лишь страшный мираж, и таким же миражом является желание тирана властвовать и управлять, и его мечта закончится концом его иллюзий и смертью!

Темуджин взглянул на анду, но тот не понял, что он имеет в виду. Потом по его лицу медленно разлилась улыбка. Джамухе она показалась ужасной. Темуджин взглянул на воинов и промолвил:

— Это всего лишь мираж, но давай последуем за ним и посмотрим, что нас ждет.

Воины неловко рассмеялись. Темуджин пришпорил коня и с диким хриплым возгласом помчался к Озеру. Остальные последовали за ним тоже с дикими криками, размахивая копьями, будто они преследовали врага. Через миг за ним последовал Джамуха.

Озеро расстилалось перед ними, неподвижное и загадочное, но по мере того, как они к нему приближались, оно отодвигалось все дальше и дальше. Всадники доехали до места, где были залежи буры, белые и ядовитые, и они, размолотые копытами коней, поднялись в воздух облаками сухой удушающей пыли. Страшное таинственное Озеро отходило все дальше и дальше в пустыню.

Быстро наступали сумерки, и Озеро стало невидимым — перед ними расстилались бесконечные пурпурные тени, игравшие в полумраке подобно струям воды. Небо приобрело отсвет аметиста и поднялся резкий холодный ветер, проносившийся над бескрайними просторами степей, подобно отдаленным звукам грома. Холмов не стало видно, и кроме пурпурного света и бесконечных просторов мертвой земли больше ничего не было.

Темуджин захохотал и, задыхаясь, натянул поводья, остальные воины последовали его примеру. Все переглядывались. Позади воинов Темуджин увидел печального Джамуху.

— Отправляемся, — улыбаясь приказал Темуджин. — Нам нужно где-то встать лагерем на ночь.

Луна поднялась над западными возвышениями холмов, и вскоре земля и небеса были залиты молочно-серебристым светом. Ветер все крепчал, и воинам пришлось остановиться на ночлег у подножий беловатых холмов.

Ночью Темуджин и Джамуха не спали рядом. Так еще не случалось никогда, до конца поездки они не разговаривали.

Джамухе не нравился сын Темуджина — Джучи, потому что тот слишком напоминал Борте капризными красными губами и мрачным взглядом серых глаз. Он также был нахальным, упрямым и легко злился. Несмотря на сомнительное происхождение, он, казалось, был любимцем Темуджина, потому что не испытывал страха и был красивым мальчиком. Еще когда Джучи был совсем малышом, он любил скакать на необъезженных конях — управлялся с ними, проявляя жестокость в обращении.

Одинокий Джамуха подумывал о том, чтобы уехать из орды, но ничего для этого не предпринимал. Он любил троих младших детей своего анды — Чутаги, Оготая и малыша Тюли,[12] которого Борте еще кормила грудью. Эти четверо мальчишек были сыновьями Борте, а к сыновьям Темуджина от других жен — прелестных турецких, найменских, меркитских и уйгурских женщин — он относился равнодушно, но достаточно доброжелательно, а обожал только детей от Борте. Он боготворил Тюли, потому что у малыша были ярко-рыжие волосы и звонкий веселый смех.

Именно Джамуха научил Чутаги и Оготая кататься на баране, крепко вцепившись в грязную шерсть маленькими цепкими пальчиками. Он любил наблюдать за мальчишками, когда они бок о бок скакали на баранах и оглашали воздух громкими криками. Джамуха грустно улыбался, вспоминая дни, когда они с Темуджином развлекались именно так и хохотали, глядя друг на друга, и все между ними было просто и ясно. Именно Джамуха научил мальчишек странным песням и честной борьбе и метанию копья в цель. Иногда он раздумывал над тем, отчего Борте, его непримиримый враг, позволяла детям проводить с ним так много времени. Ему не было известно, что так приказал Темуджин.

Иногда Джамуха катал Тюли на плечах, двое мальчишек шли с ним рядом, и он заводил их в воду и учил плавать. У Джамухи не было женщин и, конечно, не было детей; у него сладко замирало сердце, когда его касались ручки детей его анды, а их блестящие глаза сверкали от восхищения, когда он учил их чему-то. Он рассказывал мальчишкам занятные истории и даже давал советы, которые им могли бы пригодиться через много лет. Чутаги и Оготай внимательно его слушали — Джамуха был андой их любимого отца, но они часто не понимали его речей.

Тюли пускал пузыри, сидя на руках Джамухи, и радостно тыкал пальчиками в глаза и уши Джамухи, звонко хохотал, когда тот нежно прикусывал его пальцы и грозно рычал…

Кюрелену было грустно все это видеть, и как-то он сказал Джамухе:

— Ты уже немолод. Почему бы тебе не жениться и не завести собственных детей?

Джамуха ему тоскливо ответил:

— Я не могу жениться и не могу растить детей; вот когда я убегу и стану свободным, тогда в душе моей воцарится мир, и у меня будут жена и дети.

Кюрелен рассказал обо всем Темуджину. Он заметил, что он не разговаривал с Джамухой в течение длительного времени и они избегали друг друга. Джамуху теперь никогда не приглашали на советы тарханов, орхонов и командиров, и он больше не присутствовал на пирах. Хуже того, когда остальные отправлялись на битву или занимались грабежом, он постыдно оставался дома. О нем все позабыли. Только Кюрелен видел на его лице грусть и страдание, когда Джамуха на расстоянии наблюдал за Темуджином. Только Кюрелен понимал, что Джамуха никогда не был трусом. Кюрелен опасался того времени, когда, потеряв терпение, Джамуха начнет действовать.

Поэтому Кюрелен обратился к Темуджину:

— Ты очень жестоко и беспощадно относишься к Джамухе, а ведь он всегда был с тобой честен, никогда тебе не лгал и не льстил ради собственной выгоды, не пресмыкался перед тобой. Не думаю, чтобы ты его ненавидел, хотя, возможно, тебе это сейчас так кажется. Отпусти его.

Темуджин помрачнел и отвернулся от Кюрелена, а потом сказал:

— Отпустить? Но куда он отправится?

— Пусть он возвратится к народу своей матери — к найменам. Под твоим знаменем находится их огромное племя, и они тебе преданы. Он станет твоим нокудом и командиром этого племени.

Темуджин фыркнул:

— И чтобы он им проповедовал свои идеи и предательство?

— Он никогда не станет их учить предательству. Племя это очень спокойное и в основном состоит из скотоводов, эти люди — мирные и послушные. Джамухе будет с ними легко. Дай ему возможность нормально пожить. Его единственное преступление перед тобой состоит в том, что он тебя любит так, как никто на свете тебя не любит.

— Он безнадежный дурак! — возмущенно воскликнул Темуджин. Лицо у него потемнело, но Кюрелен различил на нем боль и сомнения.

— Темуджин, Джамуха никогда не был глупцом! Просто его мысли отличаются от твоих, и он нам не навредит, если останется среди найменов. Отпусти его! Тебе известно, какой он храбрец. Если он тебе понадобится, то с радостью отзовется на твой призыв.

Темуджин ничего не обещал Кюрелену. Прошло много времени, и старик решил, что племянник позабыл об их разговоре.

Тем временем тысячи разных кланов стремились под знамена Темуджина. Теперь во всем Гоби с его влиянием и силой, пожалуй, мог поспорить только Тогрул-хан. Благодаря его покровительству караваны в великом множестве шагали по охраняемым Темуджином путям, и его богатство множилось день ото дня. Его имя служило паролем в пустынях, и каждый караван привозил Темуджину любезные письма от Тогрул-хана. Темуджин приказывал, чтобы ему читали письма, а потом с проклятием плевал на них и бросал в огонь. Когда он это делал, его лицо напоминало маску дьявола или сумасшедшего. Он в это время смотрел на запад, и его губы что-то неслышно шептали.

Джамуха по натуре был подозрительным человеком и никогда не ждал от жизни ничего хорошего, и с сомнением он относился к найменам, которыми должен был управлять. Племя было поглощено другими племенами под предводительством Темуджина. Люди эти не отличались особыми качествами души, не были менее свирепыми, чем остальные племена. Кочевые племена походили друг на друга чертами лица и поведением. Смысл их жизни состоял в том, чтобы бороться за выживание и лучшие пастбища, поэтому в них отсутствовала хитрость, различные уловки были не в их натуре.

Придя в их лагерь после долгой дороги, Джамуха испытывал радость и удивление.

Лагерь располагался в защищенной от ветров долине, окруженной голыми склонами высоких белых гор, ограждавших долину от суровых ветров и морозов. Через долину, узкую и зеленую, с высокой травой, протекала спокойная речка, и вдоль ее берегов наймены посадили поля проса и пшеницы. Если зима выдавалась не очень суровой, они отсюда никуда не уходили и оставались там целый год. Кочевники редко что-либо выращивали, и, возможно, в этом был источник их жестокости, беспокойства и голода, как физического, так и духовного. Если люди занимались землепашеством, они становились менее воинственными и жестокими. Им было нужно охранять и обрабатывать поля, поэтому они реже занимались грабежом и убийствами. И на их бронзовых лицах появлялось выражение мира и покоя.

Джамуха вдруг спокойно подумал, что плуг — орудие цивилизации, и он может стать первым камнем в стене, возводимой против варварства. Человек, который пашет землю и ухаживает за нею, не желает загромождать ее трупами. Первый шаг от хаоса — огромный город, оторвавший людей от земли и наполнивший их души беспокойным и жадным желанием кочевников. Между варварством городских толп и варварством пустынных орд нет никакого отличия. Жестокость и свирепость — результат того, что у людей нет дома, а происходит ли это в пустыне или на улицах огромного города — нет разницы. Городской варвар и пустынный кочевник — это кровные братья, которым нечего терять, кроме их несчастных жизней, но они могут многого добиться с помощью убийств, жестокости и грабежа!

Джамуха где-то прочитал, что мир в душах людей идет от земли. Он прочитал эти слова давно, но раньше он их не понимал. А сейчас, глядя на желтеющие колосья, когда они подобно желтым волнам переливались от ветра, он начинал все понимать. Люди, растящие зерно, — мирные люди, а бездомные люди, ненавидящие других и точащие против них мечи, — это всеобщие враги. Войны закончатся в тот день, когда каждый человек будет иметь собственный клочок земли. Те, кто видят, как садится и встает солнце над его собственным клочком земли, которую человек со старанием обрабатывал, кто видит, как дожди и снега помогают вырастить отличный урожай, тот, кто разминал комок своей душистой земли в сильных пальцах, этот человек никогда не будет желать развязать с другими людьми битву и убивать себе подобных!

Недалеко от этой долины была другая, и ею начиналась длинная цепь удобных долин, где проживало племя уйгуров. Джамуха уважал их за то, что они были ответственными людьми и одни из первых стали пытаться вести оседлый образ жизни, занимались земледелием. Даже те, кто жил в городах, не забывали связи с землей. Между племенем найменов и уйгуров были дружеские отношения, племена пытались породниться, проводили совместные праздники. Они проповедовали манихеизм, буддизм и христианство, одинаково терпимо относились к разным религиям.

Джамуху не стразу встретили с распростертыми объятиями, потому что всем была известна свирепость и требовательность Темуджина, их феодального хозяина. Все ожидали приезда Джамухи с тревогой, думая, что Темуджин прислал к ним себе подобного человека, который станет презирать их труд и начнет кнутом погонять к войнам и боевым походам.

Они почему-то решили, что Джамуха начнет их враждебно настраивать по отношению к живущим независимой жизнью уйгурам, не желавшим никому платить дань. Из-за этих слухов уйгуры в течение нескольких недель старались держаться подальше от племени найменов, а те в свою очередь из-за этого сильно переживали.

Однако когда старики увидели Джамуху, понаблюдали за его робким поведением, посмотрели в его синие глаза и ощутили на себе действие его улыбки, они перестали печалиться. Этот человек способен понять их, и они — его.

— Господин Темуджин — мудрый господин, — говорили старики.

На второй день после приезда Джамухи старик, который до него был нокудом, предложил, чтобы Джамуха взял в жены его внучку, Еси.

— Я не желаю жениться, — резко отказал Джамуха. — На свете есть люди, желающие прожить в безбрачии и заниматься только делами и размышлениями… И кроме того, служить другим людям.

Старик покорно развел руками.

— Но как ты сможешь служить людям, если у тебя не будет сыновей, которые впоследствии займут твое место?

— Ты имеешь в виду службу Темуджину? — с горечью спросил его Джамуха.

Старик вздохнул.

— Это Божья воля. Мы должны платить дань нашему батыру не только зерном, конями и стадами, но и воинами. Но мир — бесценен, за него нужно платить высокой ценой!

Старик уговорил Джамуху хотя бы взглянуть на Еси. Девушка была опытной хозяйкой и христианкой. Она знала свое место и не дерзила старшим.

Сначала Джамуха продолжал отказываться, вспоминал Борте и считал всех женщин наглыми и болтливыми, но потом передумал. Возможно, старые люди правы — стоит завести жену. Ему предстоит видеть ее только ночью. Она станет рожать ему детей, заниматься домашним хозяйством и содержать в порядке юрту. Неожиданно Джамуха почувствовал, как он одинок, и жена станет для него теплым огоньком среди незнакомцев. Он действительно жаждал, чтобы эти люди считали его своим, поэтому должен был жениться на одной из их женщин.

Он послал за Еси и ее дедом. Старик явился сразу, ведя девушку за руку. Джамуха увидел, что девушка была высокой и скромно опустила голову, прикрытую полосатой шалью. Девушка дрожа стояла перед ним, не поднимая головы.

Джамуха ощутил к ней нежность, протянул руку и снял с головы шаль. Он долго всматривался в покрасневшее личико, и тут понял, что никогда больше не будет себя чувствовать одиноким и бездомным. У него будет жена и друг.

Джамуха и девушка долго молча смотрели друг на друга. У Еси было милое личико, честное и невинное. Она его не боялась. У нее были розовые губки, небольшой прямой нос и синие-синие глаза. В ее взгляде он прочитал смелость, нежность, скромность и, конечно, ум. Волосы у Еси были гладкие, прямые и мягкие, как шелк. Она заплетала их в косы, и они достигали колен. Ее стройную фигуру не скрывал хат из грубой белой шерсти.

Вокруг тонкой талии она повязала разноцветный полосатый шелковый шарф, а на шее у нее висел серебряный крест.

У Джамухи сердце сжалось от нежности и боли.

Какое-то мгновение ему казалось, что Еси напоминает Азару, которая заколдовала Темуджина.

Он протянул руку к девушке и сказал:

— Подойди ко мне.

Мгновение девушка колебалась, и лицо ее залил румянец, а на глазах выступили слезы. Потом Еси улыбнулась и протянула руку, наклонив голову, чтобы спрятать разгоревшееся лицо. Джамуха чувствовал, как дрожала ее рука, а потом успокоилась в его руке.

Свадебный пир был пышным, и на нем присутствовали уйгуры, хрипло и громко распевая песни и в яростном танце грузно притоптывая сапогами из выделанных шкур. Племя найменов радовалось, костры пылали до самого восхода, и было столько вина, что казалось, ему не будет конца. Старики пели песни не о героях войны, а о солнечных лучах и земле, колосьях и дожде, мире и любви.

Еси сидела рядом с мужем, и им все желали счастья. Джамуха всех слушал, улыбался, не выпуская руки Еси из своей руки. Он думал о том, что наконец обрел свой дом и больше никогда не будет испытывать страдания, волнения, грусть и беспомощность.

Ночью, когда он спал рядом с Еси, ему приснился странный сон. Когда он проснулся, то решил, что это было знамение не только настоящего, но и будущего для всего мира.

Ему снилось, что он стоит на белом кристаллическом берегу Озера Проклятых и ощущает прежнюю боль и грусть. Он думает о скорой смерти и испытывает беспомощность и приближение несчастья. Небо над головой красное, как кровь, и по нему мечутся всполохи желтого цвета, а Озеро лежит в тени мистицизма, тишины и все покрыто пурпурными тенями. И вдруг он слышит отдаленный крик и видит, как пешим ходом к Озеру приближается войско.

В руках людей нет копий, а их кони двигаются перед ними, таща за собой плуги. Люди погоняют коней, направляя их через страшное Озеро. Они кричат, поют и радостно окликают друг друга. Зловещая тишина красного воздуха нарушена, и эхо летает повсюду, как белые птицы. Сразу после прохождения плугов встают ряды пшеницы и переливаются золотистыми волнами, а их шепот растет в неподвижном воздухе. Красное небо побледнело, и небо постепенно становится синим-синим и обещает покой и мир. Люди продолжают пахать до тех пор, пока вся земля не заполнилась колосящейся пшеницей. И страшное Озеро пропало. Пахари стали отдыхать и смотрели, сколько же земли им удалось возделать. Лица у них были светлые и радостные…

Джамуха радостно вздыхал во сне, ему казалось, что в его сердце утихает боль, ему становится легко и радостно. Кто-то с ним заговорил, но он не видел его лица.

— Земля принадлежит Богу, — говорил некто невидимый. — И так будет вечно. Земля принадлежит Богу!

Лицо Темуджина оставалось непроницаемым, когда ему читали письмо от его анды. Письмо читал Кюрелен, и в словах Джамухи Темуджин различал покой и удовлетворение.

Темуджин взглянул на прибывших сорок молодых найменов. Это были сильные и красивые люди. Руки у них были в мозолях, а солнце вычернило их приятные лица. Надо отметить, что их боевое снаряжение было весьма бедным. Темуджин нахмурился. Джамуха писал, что у этих молодых мужчин еще не было жен, поэтому они не привезли с собой жен, детей или юрт. Но с ними были боевые кони и кобылы. Животные были достаточно крупные и хорошо кормлены.

— Это не солдаты, — презрительно заметил Темуджин. — Они — землепашцы. — А потом насмешливо добавил: — Как могут пахари научиться военному мастерству?

Кюрелен ему возразил:

— Нам нужны пахари так же, как и разрушители.

Кюрелен продолжал читать письмо, и было видно, как он доволен.

Кюрелен взглянул на задумчивое лицо Темуджина и увидел на нем презрение, зависть и какое-то беспокойство.

— Джамухе никогда не хотелось владеть миром, — заметил старик своему племяннику.

Темуджин презрительно фыркнул.

— Тот, кто стремится к малому, ничего вообще не получает, — резко сказал он. — Женщины, дети, стада и зерно! У него мелкая и жалкая душа!

Кюрелен пожал плечами, но ничего не сказал. Его охватил страх. Он видел, как бушевал огонь в сердце Темуджина, и стал беспокоиться за Джамуху. Тот посмел продемонстрировать свое счастье перед ненасытной душой человека, который никогда не был счастлив.

Наконец старик промолвил:

— Ты прав, Темуджин. Тебе не может нравиться та жизнь, которую ведет Джамуха. Тебе сама судьба предрекла покорение мира и земли, а не ремесло пахаря!

Кюрелен скривил губы при этих словах и внимательно взглянул на Темуджина.

Но отчего-то Темуджин никак не мог успокоиться. Он ушел от Кюрелена, сыпля проклятья направо и налево, и его воины спешили спрятаться при его приближении. Он приказал, чтобы ему привели любимого белого жеребца, и как бешеный помчался в степи.

Он въехал на низкий серый холм, где под ногами хрустели сухие колючие ветки, и спустился с другой стороны холма. Здесь он оказался совсем один среди замерзшего моря одинаковых серых холмов. Они спокойно мерцали под тусклым серебром неба. Ветер хлестал в лицо Темуджина порывами сухой пыли и острых песчинок. Казалось, тут застыли века. Вокруг стояла тишина, прерываемая порывами ветра и перестуком копыт его коня. Темуджин сгорбился в седле и мрачно уставился вдаль, напоминая статую в накинутом на плечи плаще. Он долго не двигался, и его думы были темными и безжизненными, как окружавшие его степи и мрачное небо.

Темуджин приехал сюда, чтобы разобраться со своими мрачными думами и эмоциями. Но пока он сидел на коне, его мысли приобрели оттенок окружавшего его мертвого мира, пустоты и серой пыли. Вокруг него продолжал выть порывами ветер, и ему показалось, что вокруг звучат разные далекие голоса. Они говорили ему, что мы живем в мире однажды, а потом отойдем в вечность.

Давным-давно Кюрелен рассказывал ему легенды про эти пустыни. Когда-то тут существовала сильная империя с красивыми городами, в них кипела и бурлила жизнь. Это было место существования тысяч династий. Здесь возводились храмы, люди торговали на базарах, в городах существовали школы, били фонтаны, стояли дворцы и обычные дома, цвели сады. Города окружали высокие стены с бронзовыми воротами. Шумели прибывающие караваны, происходили торги, стояли лавки менял и торговцев из сотен разных городов. Куда все это исчезло? Этот мир свернулся в трубочку, подобно древней летописи, и канул в вековой пыли.

Кюрелен говорил, что это естественный конец всех империй и что слава на земле быстротечна, а конец один — пыль, вечный воющий ветер и пустота…

Знамена триумфа пожелтели и превратились в пыль. Залы, где расхаживали покорители мира, разрушились и превратились в кучки камней, меченые веками. Правители, проезжавшие по улицам, теперь погребены под толщей песка, и песок пролетал по тем местам, где их войска сверкали на солнце тысячами и тысячами копий. Захватчик и пострадавший лежали теперь бок о бок в мавзолее пустоты и вместе превращались в прах.

Люди, любившие и ненавидевшие друг друга, сравнялись и не оставили после себя ни следа. Многие радовались и печалились, но от них также ничего не осталось, кроме ветра и бесконечной пустоты.

Темуджин ощутил страшную боль в сердце, он громко и резко заговорил вслух:

— Что же тогда имеет значение? То, о чем я мечтаю, что я делаю, или то, что я захватываю в битве? Я могу покорить мир, и завтра нигде не будет ничего, кроме тишины, пустоты и свинцового ветра! Что мною движет? Месть? Кюрелен мне говорил, что человек, алчущий мести, всегда останется побежденным. Зависть? Но концом зависти будет пустота и это покрытое серыми песками пространство. Власть? Власть лежит в руинах, потом… тишина!

Тогда можно сказать, что смерть является концом всего. Для человека нет ничего важнее нынешнего дня. И даже сегодня — это потеря, если за всеми действиями не стоит Любовь!

Он услышал собственные слова и был поражен. Темуджином овладело ужасное чувство пустоты и беспомощности. На губах он ощущал безвкусие песка и вечной пыли, ему казалось, что у него почернела душа. Сердце его разрывалось и сильно билось, и глаза ничего нет видели.

— Азара! — в отчаянии закричал Темуджин. — Если бы ты осталась со мной и мы были вместе, тогда каждый день мы бы праздновали радость жизни, а не печаль смерти. Каждый час был бы заполнен блаженством, а ночь приносила нам радость вечности. Но сейчас меня ничего не радует в мире!

Темуджин склонил голову и опустил поводья. Конь ощущал его страдания и начал дрожать. Небо потемнело, а холмы стали размытыми серыми тенями. Весь суровый пейзаж осветился странным светом, и в нем не присутствовало ни единой живой души.

Мир превратился в страшный и хаотичный мираж. И посреди хаоса древних веков стоял конь с всадником.

— Стоит ли мне дальше продолжать? — размышлял Темуджин. — Что мне принесет будущее? Почему я не могу успокоиться, жить и любить, как это делают другие люди?

Он поднял голову и оглянулся. Он ощущал, как его живое сердце с болью билось среди всеобщей смерти. Он вспоминал дела, которые он сделал, и те, которые ему еще предстояло совершить, хотя он не понимал, зачем ему было нужно это делать. Вдруг он ощутил ужасную слабость.

«Почему я должен выполнять все это? Не знаю. Я знаю только одно, что мною двигает загадочная сила, неспокойная, как сила урагана; дикая, как пустыня; жестокая, как волк; ужасная, как жизнь или смерть. И меня все это грызет, как неукротимый голод. Мне слышатся голоса, и я ощущаю бесконечную силу и власть. Но я напоминаю себе лист, подхваченный ветром, или перышко, плывущее по течению бурной речки. Меня несет в неизвестность. Я знаю только одно — мне следует исполнить предначертание. Я не человек, а хаос, насилие и часть всеобщих перемен. Я подобен вулкану и волне, землетрясению и шторму. Я — часть ужасной судьбы Вселенной, и у меня нет собственного желания или воли, я не смогу противостоять предначертанию. Если я оставлю позади себя почерневшие и разрушенные стены городов и страшные изуродованные трупы, это означает только одно — моя душа также изуродована и почернела, и я сам являюсь первой жертвой».

К Джамухе подбежал слуга.

— Господин, приближается караван, над ним развевается знамя из девяти хвостов яка.

У Джамухи бешено забилось сердце.

— Темуджин! — громко сказал он. Грудь его бурно вздымалась, и он не понимал, почему он ощущал радость и одновременно дурное предчувствие. Он вышел приветствовать гостей и поставил рядом с собой жену.

Но командовал отрядом воинов не Темуджин. Когда Джамуха это увидел, он испытал поочередно разочарование и облегчение. Это был Кюрелен. Старик был закутан в меха и напоминал старого медведя. Когда он увидел Джамуху, то начал кричать и размахивать руками.

Джамуха помог ему сойти с коня, а потом обнял.

— Как же я рад тебя видеть! — воскликнул он. Он никогда не испытывал особой симпатии к калеке, но сейчас его лицо светилось радостью и обожанием.

Кюрелен сплюнул на землю.

— У меня пересохло в глотке, — заявил он. — Пока я сюда добрался, по дороге растряслись мои старые кости, Джамуха! Ты не изменился и не постарел. Значит, тебе живется не так худо! У тебя хорошая жена, — заметил он, глядя на Еси, которая ему скромно улыбнулась.

Еси поклонилась старику.

— Друг моего мужа будет мне отцом, — тихо сказала женщина и поцеловала темную скрюченную руку Кюрелена.

Кюрелен был растроган и, чтобы скрыть смущение, оглянулся. Его окружали люди с улыбающимися и довольными лицами. Джамуха повел его в свою юрту и стал угощать вином и разной едой. Кюрелен с удовольствием все отведал и сказал, что ему подали вкусный хлеб и мягкую жирную баранину.

— Мы сами выращиваем зерно, — гордо заметил Джамуха.

И вдруг все замолчали. Наконец Джамуха спросил:

— Как поживает Темуджин?

Кюрелен захохотал.

— У него много детей. У тебя, как мне известно, только одна жена, а у Темуджина целый гарем. Его дочери очень красивы, и хотя он постоянно говорит о сыновьях Борте, я подозреваю, что он больше любит своих дочерей. Он уже решил, что старшую выдаст замуж за китайского принца. Вот так-то!

Джамухе очень хотелось узнать, вспоминает ли Темуджин когда-нибудь своего анду, но вместо этого спросил:

— Он счастлив? И как его здоровье?

Кюрелен пожал плечами:

— Временами он жалуется на печень, но я уверен, что он слишком много ест и пьет. Но также себя вел и его отец. Счастлив ли Темуджин? Я так не думаю. Человек не может быть счастлив и спокоен, если его сердце постоянно сжигает пламя. Иногда он выглядит таким отчаявшимся. Я часто думаю о том, что та персидская девушка, дочь Тогрул-хана, по-прежнему занимает большое место в его сердце, но он о ней никогда не говорит.

Джамуха горько заметил:

— Темуджин никогда и никого не любил.

Кюрелен насмешливо поднял брови.

— Я с тобой не согласен, Джамуха, он любил тебя, и кажется, что до сих пор продолжает тебя любить.

Джамуха обрадовался, услышав эти слова, но сказал:

— Я этому не верю. — Его лицо стало грустным, и он отвел взгляд в сторону.

Кюрелен коснулся его руки.

— Ты — холодный человек и никому не веришь. Но когда я спросил у Темуджина разрешения повидать тебя, он обрадовался, в моих сумках есть подарки для тебя и твоей жены.

Принесли в юрту его сумки, и Кюрелен их открыл, как щедрый паша. Еси прислуживала им за столом, и молодая женщина остановилась, держа в руках тарелку, и ее глаза загорелись огоньками предвкушения счастья. Кюрелен достал красивый китайский кинжал для Джамухи. Его ручка была украшена золотом и бирюзой. Он отдал Джамухе также пару сапог из мягкой, как шелк, кожи, с великолепной вышивкой. Самым дорогим даром были китайские манускрипты со стихами и философскими текстами, которые отобрали в караване у купцов, которым не повезло. Для Еси Кюрелен привез длинные отрезы желтого и алого шелка, шаль из великолепной красной шерсти, ожерелье из опалов и серебра, резные браслеты из зеленого нефрита и серебряную шкатулку с розовым маслом. Детям он подарил накидки из шкуры белого волка и множество звонких серебряных колокольчиков.

Джамуху настолько растрогали эти богатые дары, что он лишился дара речи. Еси бурно радовалась каждому подарку, и Джамуха наблюдал за нею с грустной и понимающей улыбкой. Она приложила мех к лицу и нанизала все браслеты на руки, а потом посмотрела на мужа, ожидая от него восхищения. Но тот оставался грустным.

— Темуджин ничего не пожелал мне передать? — спросил он.

Передавать Джамухе Темуджин ничего не велел, но Кюрелен спокойно солгал:

— Обязательно. Он сказал, чтобы я тебе передал, как он доволен теми молодыми солдатами, что ты ему прислал.

Джамуха сразу оживился.

— Эти парни, они там счастливы?

Кюрелен мог бы ему ответить честно, но понимал, что правда не понравится Джамухе.

— Они… Ну как бы это сказать… Очень стараются и вскоре станут хорошими солдатами. Темуджин был удивлен тем, что у них проявляются боевые качества.

Джамуха вздохнул.

— Я боялся этого.

— Ты должен помнить, Джамуха, что война в крови мужчины.

— Но не у нас. Здесь они счастливы! — страстно воскликнул Джамуха.

Кюрелен кивнул:

— Я тебе верю. Возможно, у тебя есть то, чего лишен Темуджин. Поэтому я пожаловал сюда, чтобы все увидеть собственными глазами.

Джамуха подозрительно взглянул на старика.

— Разве тебя не прислал сюда Темуджин, чтобы ты присмотрел за мной?

Ему сразу стало неудобно, но Кюрелен не обиделся.

— Нет, нет, я приехал по собственному желанию. — Он продолжал есть. — У Темуджина дела идут хорошо, и он почти достиг своей мечты об объединении племен. И я боюсь враждебности Тогрул-хана, этого старого хитрого хищника, который шепчет молитвы, как святоша. Но я не удивлюсь, если вскоре между ними разразится открытая война, хотя открыто действовать Тогрул-хан не любит. Скорее, нас ждет какое-нибудь предательство.

— У меня тоже все хорошо, — сказал Джамуха. — Ко мне присоединились многие соседние кланы. Это мирные и дружелюбные люди, и они довольны жизнью, которую ведут.

Снова Кюрелен кивнул. Теперь он мог разговаривать с Джамухой вполне правдиво.

— Темуджин был доволен, услышав эти новости. Ты проделал хорошую работу и можешь поделиться со мной своим секретом.

Старик и Джамуха ехали по улусу по направлению к реке, пастбищам и волнующимся плодородным полям. Кюрелен все вокруг внимательно разглядывал. Все люди были заняты делом. На закате стада возвращались с пастбищ. Женщины спешили навстречу скоту, а за ними бежали веселые дети. Кругом разводили костры, и до Кюрелена доносилось пение и смех молодежи. Он ощущал вокруг покой, довольство. Когда люди приветствовали Джамуху, их приветствия хану шли от всего сердца, без лести и страха. Джамуха спокойно и достойно принимал их приветствия, часто обращался к людям по имени.

На Кюрелена произвело впечатление отсутствие свирепых и неспокойных лиц и звуков, раздраженных хриплых голосов и громких угрожающих выкриков.

Он не видел, чтобы детей потчевали колотушками, а женщины исподлобья не сверкали недовольными взглядами в сторону мужчин. Даже собаки вели себя здесь по-другому, и в их лае нельзя было различить злобы.

Какой-то мужчина мимоходом погладил быка по шее, а женщина что-то ласково шептала на ухо молодой кобылке. Многие женщины собрались у костра и о чем-то весело перешептывались, а старухи не покрикивали на молоденьких девушек.

«Это совершенно другие люди, — решил Кюрелен. — Подобных им людей мне никогда не приходилось встречать».

Они подъехали к реке. Солнце уже село за отдаленные фиолетовые зубцы скал, и вода отсвечивала шафрановым оттенком, а в ней отражались лиловые холмы. Вдоль берега переливались золотые поля еще не созревшего зерна, вокруг было очень спокойно. Казалось, эти места обнимала ласковая тишина вечности.

Джамуха переводил взгляд с шафрановой реки, на холмы, а потом на небо, и его лицо освещал золотой свет заката, и казалось, что он позабыл о присутствии Кюрелена, задумался о чем-то важном. Позади них темнело множество шатров и черных юрт, освещаемых красным пламенем костров.

Кюрелен упивался тишиной и покоем. Он взглянул на спутника и подумал, что перед ним новый Джамуха, умиротворенный и дышащий чувством собственного достоинства. Старик вдруг ощутил, как он одинок, его сердце пронзила грусть, и он почувствовал себя мелким и не очень хорошим человеком. Он даже ощутил себя рептилией, приползшей сюда из темного и свирепого мира, будто он тихонько пробрался на другую планету, плавающую в синих мирных небесах.

— В чем твой секрет, Джамуха? — тихо спросил старик.

Джамуха помолчал, а потом взглянул, улыбаясь, на Кюрелена — в его глазах отражалось сияние небес.

— Нет никакого секрета — мир, справедливость, милосердие и разум — это очень простые вещи. Здесь они — обычный образ жизни. У нас нет рабов, и все равны. Если человек работящий, смелый и добрый, к нему все относятся с уважением. Жадность тут считается преступлением и жестоко наказывается. Предательство, жестокость, желание сплетничать — все это дурные качества. Насилие — смертельный грех, и мы наказываем за это.

Никто у нас постоянно не работает, чтобы потом не остаться совсем без сил. Человек трудится, чтобы ухаживать за скотом и обрабатывать свою землю. Мы живем весело, и у нас бывают различные состязания по стрельбе из лука, метанию копья. Мы отличаем тех, кто выращивает лучших коней, овец или другой домашний скот. Все люди у нас умеют читать, и мы ценим хороших рассказчиков. Если человек в чем-то нуждается, его сосед должен ему помочь. Люди не делятся на высших и низших. Нет, мы ценим работоспособность, старание и желание помогать людям, и мы хорошо относимся друг к другу. Но мы не слабаки, у нас подрастает здоровое достойное поколение. Мы стараемся, как следует, всему научить детей. Кроме того, мы дороги друг другу.

Джамуха радостно улыбался.

— Я всегда подчеркиваю, насколько важна дружба между людьми и уважение к земле предков. Священники говорят, что у людей особая судьба, связанная с Богом и будущим. Что с нами будет — это тайна, но мы с ней тесно связаны. Мы — это прошлое, но мы и будущее… Жизнь подобна реке, текущей из вчера в сегодня и в будущие века, и мы плывем вместе с рекой жизни, и в ней отражаются холмы и небеса с находящимся на них солнцем, вечным и теплым. Наш народ ощущает на себе его тепло и таким образом приобщается к вечности. Мы живем своей жизнью, но нами управляет Бог, и мы связаны друг с другом и с нашей матерью-землей. Люди ощущают радость, бесконечную, как небеса. Когда люди умирают, то прощаются с остающимися на земле, говоря им: «До встречи!» И люди знают, что эта встреча состоится и им не стоит печалиться.

Джамуха замолчал и посмотрел на Кюрелена просветлевшим взглядом. Кюрелен понял, что Джамуха его не видит, ему представляется нечто необыкновенное.

— У нас было знамение. Знамение Бога, а без него никто не может существовать. Люди погибнут и не оставят после себя ничего.

Кюрелен ничего не сказал. Он все слышал, но никак не мог поверить собственным ушам. Он пытался себе внушить, что слышит слова безумца. Знамение! Видение Бога! Это просто безумие! Видение вечности, где все переменилось, кроме Бога и человека, остающихся вечными и тесно связанными друг с другом! Он никак не мог этого понять. Так в жизни не могло быть. Жизнь была жестокой и кровавой, и люди жили только сегодняшним днем.

Старик продолжал о чем-то рассуждать и внезапно понял, как много значит осознание Бога, осознание его постоянного присутствия среди нас. Старик долгое время обдумывал все, что услышал, и ему показалось, что он растворился в прозрении, его тело и душа наполнились радостью и покоем.

Кюрелену казалось, что его тело куда-то отлетело, и он плавал в море радости, где не было страха, где человек своим взором мог пронзать вечность!

Кюрелен потряс головой и закрыл глаза. Когда он их снова открыл, ему показалось, что он упал с великих сияющих высот в глубокую темную пропасть, где в полутьме прятались ужасные существа, жаждущие причинить ему вред. Лицо Джамухи просветлело.

— Теперь я понимаю, отчего мои молодые воины так легко поддались воинственному настроению, — тихо заявил Джамуха. — У Темуджина они позабыли о светлом будущем.

Когда Кюрелен возвратился к Темуджину и тот спросил, как дела у Джамухи, ему сразу на ум пришел следующий ответ: «Я возвратился из другого мира и после того, что я там видел, все здесь кажется мне ужасным, злобным и паршивым». Но Кюрелен не хотел навредить Джамухе и поэтому сказал:

— Джамуха со всем хорошо справляется, он учит людей любить и оставаться тебе верными.

Он уже не беспокоился о Джамухе, потому что знал, что против трагедий и несчастий его защищала Вера. Он так надеялся на это.

Кюрелен, Шепе Нойон и Субодай обучали сыновей Темуджина. Дети должны были овладеть всеми знаниями, которыми обладали их наставники. Их учили рисовать странные китайские иероглифы, им пришлось читать труды Золотых Императоров Китая, сыновей Поднебесной.

Учеником Кюрелена был Джучи. Это был хмурый бунтовщик, мальчишка с суровым взглядом и низким хриплым голосом.

Он большей частью отмалчивался, и Кюрелен был от него не в восторге, однако пытался его учить, как положено, чтобы потом гордиться результатами проделанной работы. Ученье давалось Джучи легко, и он обладал железной логикой. С раннего детства он ненавидел отца и жутко завидовал крохотным привилегиям его братьев. Борте обожала Джучи, и Касар чудесно относился к нему.

Темуджин часто отлучался из орды, верхом объезжая необъятные владения. Он вел переговоры с тарханами и отдавал им приказания. От его свирепого взгляда ничего не укрывалось — повсюду царил порядок. О личной свободе его люди даже не мечтали. Они должны были, не обсуждая, покоряться приказам, и вели себя как настоящие рабы. Зато в орде царило повиновение и верность, а Темуджину только это и было нужно. Свирепый, упорный и властный по натуре, он жестко управлял своими кланами, и все в Гоби замирали от ужаса при его виде.

Его властная фигура отбрасывала тень на всю пустыню, а караиты, подданные Тогрул-хана, никогда не забывали о его существовании. Между Темуджином и Тогрул-ханом внешне царил мир, и они часто обменивались любезными письмами и дорогими подарками. Но Тогрул-хан и через пустыни чувствовал дыхание врага. Они находились по разные стороны огромного пространства, и их две армии были готовы к схватке.

Тогрул-хан вызвал к себе всех сыновей, в том числе своего любимца Талифа. Старик пристально глядел на сыновей, поджав сморщенные, сухие губы и прищурив хитрые, змеиные глазки.

— Что мы предпримем против Темуджина, этой зеленоглазой монгольской собаки?

— Объяви ему войну и погуби его! — предложил один из сыновей.

— Прикажи, чтобы он тебе беспрекословно повиновался, — таково было предложение другого сына.

Все присутствующие начали с возмущением громко выкрикивать свои предложения:

— Кто такой этот жалкий, безграмотный щенок! Как он может нам угрожать?!

Талиф скорчил гримасу, а потом заявил:

— Мы позволили ему накопить силы и твердо встать на ноги. Купцы и торговцы дорожат своими прибылями, поэтому мы позволяли ему за защиту караванов получать от них свою долю и даже во всеуслышанье хвалили его. Он стал богатым и привык поступать по-своему. Теперь собака, которая нам служила и которую мы снисходительно гладили по голове, превратилась в волка и начала показывать зубы. Это наша вина!

— Что же нам делать? — спросил Тогрул-хан.

Талиф задумался.

— Не следует объявлять ему войну. Мы должны действовать скрытно и разрушить его влияние… или хотя бы его ограничить. Следует довести до его сведения, что он зашел слишком далеко. Но угроза не должна быть открытой…

— Угрозы! — фыркнул Тогрул-хан. — Ты разве позабыл, каков он на самом деле, Талиф? Угрозы таких животных лишь подхлестывают!

Талиф развел руками.

— Тогда следует подорвать его влияние с помощью тайных посланцев, которые станут действовать в его кланах, попытаются завести связи с его тарханами и нойонами. Это может занять долгое время, но все же так будет лучше, чем начинать настоящую войну, которая может… — Талиф многозначительно помолчал и продолжил: — Положение, отец, может складываться не в нашу пользу…

— Меркиты его ненавидят, и он подмял под себя множество их племен. Наймены также его ненавидят за то, что присоединил их к своей орде. Тайджуты с радостью его предадут. Татары его ненавидят, и к ним, думаю, также следует послать гонцов.

— Я предлагаю свои услуги и отправлюсь к более умным тарханам, а к остальным пошли моих братьев. Понадобится много времени, работа будет не из легких. Но это самый лучший путь… — сказал Талиф, а потом добавил: — Нужно сеять беспокойство, недовольство и подозрительность среди кланов. Мы должны разрушить тот союз, который Темуджину удалось построить, а когда он будет разрушен, твой названый сын ничего не сможет сделать.

Лицо Тогрул-хана превратилось в маску Зла.

— Я смогу порадоваться только тогда, когда его приведут ко мне в цепях! — Он задумался. — Это действительно сложная и опасная задача, и нам потребуется весь наш ум и изворотливость. Какие же мы были глупцы! Мы его наняли для своей защиты, а теперь должны сами защищаться от угрозы с его стороны. Ты прав, Талиф. Я последую твоему совету. — Затем хану отчего-то стало не по себе, и он с тревогой заметил: — Но среди наших людей есть такие, кто им восхищается. После моей смерти наследие вас, моих сынов, может быть рассеяно, если мы не одолеем Темуджина. Мы должны действовать, и пес обязательно должен погибнуть!

Талиф высказал еще одну важную мысль:

— Мне известно, что к востоку от озера Байкал народы уже вооружаются против него. Следует послать гонцов и к ним.

— Если это так, они наверняка к нам присоединятся. Они всегда оставались нашими врагами, а теперь их следует сделать нашими союзниками. Ха! Чем больше я обо всем думаю, тем более легкой кажется мне эта задача. Боюсь, что мы придаем излишнюю важность нашему монгольскому брату.

Итак, Тогрул-хан принял умный совет сына Талифа. Его эмиссары тайно отправились к непокоренным племенам меркитов, татар, найменов, тайджутов, и им не потребовалось много усилий, чтобы уговорить эти племена и кланы присоединиться к ним. Однако задача осложнилась, когда началась работа среди кланов, поддерживающих союз племен. Они оставались верными Темуджину. Эмиссарам приходилось действовать очень осторожно — вслух они восхваляли верность этих людей Темуджину, говоря, что они явились, как простые гости, которые хотят посмотреть, как тут идут дела. И все-таки посланцам Тогрул-хана удалось посеять недоверие, сомнения и волнения среди людей многих других кланов.

Народы к востоку от озера Байкал сразу прислушались к мятежным речам и через некоторое время стали союзниками Тогрул-хана. На долю Талифа Тогрул-хан оставил найменов, самый цивилизованный народ Гоби. Талиф много знал о Джамухе Сечене. Об этом позаботились шпионы Тогрула, и Джамуха стал одним из первых тарханов,[13] которых посетил Талиф.

Когда роскошный караван появился в орде найменов, Джамуха не сразу узнал его предводителя. Он видел Талифа только раз и это было много лет назад, и тогда этот милый и приятный человек очаровал его.

Джамуха извинился за простоту своего жилья, образ жизни, но Талиф с улыбкой отмахнулся от его извинений.

— Могу уверить тебя, Джамуха Сечен, что я — человек с обычным простым вкусом. Ты улыбаешься, но это так.

Его хорошие манеры, бесконечные улыбки и аристократический вид покорили Джамуху, который до этого мало общался с благородными людьми. Талиф восхищался любимыми вещами Джамухи и хвалил его хороший вкус, говоря, что Джамуха очень деликатный и утонченный человек. Талиф понимал, что Джамуха был честным человеком и чист, как родниковая вода, и несклонен ко всяческим уловкам и хитростям. Талиф был этому очень рад. Подобных людей всегда легко обманывать.

— Мне нечасто пришлось путешествовать по вашей степи, — откровенно заявил Талиф. — И я страшно рад, что среди варваров и дикарей я нашел островок цивилизации.

Талиф говорил приятные Джамухе фразы, это была хитрость, рассчитанная на то, что, как подозревал сын Тогрул-хана, хозяин по характеру весьма тщеславен. Разговоры были медом и маслом для его эгоистичного сердца. Джамуха был из тех замкнутых и молчаливых людей, которые, как Талифу было известно, больше всего на свете обожают, когда к ним относятся как к равным высокопоставленные люди, которым они втихомолку завидуют и которыми восхищаются.

Талиф заявил хозяину, что он следует в Бухару, старался с ним держаться ровно, шутил и разговаривал с Джамухой, как человек равный ему по происхождению и по занимаемому положению. Джамуха всегда чутко улавливал нотки снисхождения, но в данном случае он их не почувствовал и открыл свое сердце Талифу.

Джамуха откровенно беседовал с Талифом, получая от этих бесед огромное удовольствие. Он чувствовал свободу, будто с его языка сорвали ненавистный замок и, подобно молчаливым людям, болтал слишком много, говорил тогда, когда более опытные люди предпочли бы промолчать.

Как-то вечером они сидели у костра, пили и ели, и Еси была поражена, когда услышала, как свободно и громко смеется Джамуха. Женщина обратила внимание на то, что ее муж, который обычно мало пил, сейчас выпил слишком много вина, и ей стало не по себе. Это было ощущение молодой и неопытной женщины, которая вдруг почувствовала рядом опасность.

Ей хотелось быть с Джамухой, так как она боялась, что без нее муж выскажет Талифу то, что не следовало бы говорить. Что именно — ей было неизвестно! Но она чувствовала неприязнь к Талифу и сжималась, когда он нескромным взглядом смотрел на нее, будто она была собакой или каким-то другим низким животным. Эти взгляды возмущали ее спокойное и мирное сердце. Она пыталась сама прислуживать гостю, но он выжидал, когда она уйдет, или нетерпеливо жестом показывал, чтобы она удалилась. Талифа раздражало ее присутствие. Еси понимала, что он считал ее рабыней и относился едва ли не так, как к надоедливой мухе.

Еси опять ждала ребенка, ее лицо было бледным от усталости и напряжения, но она решительно села неподалеку, и ее глаза лихорадочно сверкали при свете костра. Она сидела, обхватив руками колени, и внимательно прислушивалась к разговорам мужчин, облизывая пересохшие от непонятного страха губы.

Женщина не сводила взгляда с Талифа, от его узкого благородного лица, веселой улыбки и хитрых бегающих глаз. На голове у Талифа красовалась красная феска, придававшая ему подозрительный и хитроватый вид. Блуза у него была пошита из тончайшего белого шелка, а на шее висела золотая цепь. Шаровары Талиф носил алого цвета, и к поясу был прикреплен красивый кинжал. От Талифа исходил сильный аромат благовоний, и гость часто касался длинного тонкого носа сладко пахнущим платком. Если он двигал ногой, то его туфли из мягкой алой кожи с драгоценными камнями сверкали в свете костров. Джамуха сидел с ним рядом в своем полосатом сине-белом шерстяном халате, заправив шаровары в сапоги из грубо выделанной кожи. Его одежда была проста и функциональна, на испачканных землей пальцах его не было колец. Но Джамуха был спокоен и гордо держал красивую голову.

Когда Талиф слушал Джамуху, он был воплощением сочувствия, а тот рассказывал ему о своей мирной и приятной жизни и о том, какие мирные и послушные его люди. Еси заметила, что глаза тюрка светились насмешкой и взгляд постоянно бегал по сторонам. Гость опустил голову и продолжал улыбаться, а временами смотрел на Джамуху так, как люди смотрят на сумасшедшего.

Когда Джамуха закончил свой рассказ, Талиф некоторое время сидел молча, о чем-то размышляя, а на его лице появилось выражение глубокого сожаления.

— Джамуха Сечен, — наконец грустно промолвил Талиф. — Многие люди разделяли твою мечту, но она была разбита и потоплена в крови и темноте. Это случится и с твоей мечтой.

— Что ты хочешь сказать? — испугался Джамуха.

Талиф вздохнул и удивленно посмотрел на Джамуху:

— Разве ты ничего не знаешь? Вскоре разразится война, подобной которой никто не видел в Гоби! До меня давно доносились подобные слухи. Говорят, что народы к востоку от озера Байкал боятся растущего влияния Темуджина и его союза племен Гоби, и они, видимо, вскоре на него нападут, а может случиться так, что он первым нанесет удар. В любом случае крови не миновать. Темуджин наверняка потребует, чтобы к нему присоединились все его тарханы, а они должны будут прислать ему своих лучших людей, чтобы те участвовали в сражениях. Твоя мечта о мире в этой долине погибнет из-за всеобщего кровопролития. Клан пойдет против клана, брат станет убивать брата, народы восстанут против других народов!.. И только эхо сражений станет звучать в степях. Множество людей погибнет, и ужас охватит Гоби. Возможно, Темуджин одержит победу, но она не принесет ему счастья, если вокруг останутся только мертвецы! Если он победит, он не успокоится и станет рваться в новые сражения, к новым жертвам и к новой власти!

Джамуха слушал его, бледный и неподвижный, как статуя. Он понимал, что Талиф говорил правду, он сам давно ожидал подобных событий. На горизонте его спокойной жизни собиралась грозная буря — она была неминуема. Джамуха побелел, как полотно, и в глазах его можно было прочитать близость смерти. Он думал о тысячах своих соплеменников, живущих в мире и дружбе. Он вспоминал их жен и детей, и ему представлялись только что засеянные поля, стада домашних животных и зеленые пастбища. Джамуху начала бить ужасная дрожь, его сердце словно кто-то сжал железной рукой, а на лице выступил холодный пот.

Джамуха нервно воскликнул:

— Я не позволю приносить в жертву своих людей! Я никогда и ни с кем не ссорюсь и не стану никому помогать, даже если это будет Темуджин. Я не желаю ничего разрушать, убивать людей и превращать все вокруг в развалины. Темуджин преследует свои ужасные цели, а мой народ не станет умирать ради этого!

Джамуха вскочил и широко раскинул руки. Глаза его сверкали, как у безумного.

— Темуджин всегда желал получить бесконечную власть над людьми. Он полон ненависти и похоти, и ему нужны все новые и новые жертвы, чтобы удовлетворить свою страсть. Он никогда и никого не любил и не желал жить в мире и добре. Он ненавидит людей и все живое. Он счастлив, когда может подмять под себя беспомощных людей и забрать себе их стада и пастбища, слышать жалобный вой их осиротевших женщин и детей. Ужас — его меч, а бешенство — его конь!

Джамуха разразился ужасными рыданиями, и Еси, сидевшая чуть поодаль, прижала руки к губам, чтобы заглушить собственный плач.

— Почему Бог послал это чудовище на землю! Почему его не поразила молния?

Талиф слушал его — он был доволен достигнутым результатом, но придал своему лицу печальное выражение.

— Не знаю, не знаю, — грустно промолвил Талиф.

Джамуха замолчал, лишь сверкая глазами, как бы обороняясь от невидимых врагов, а потом снова заговорил тихим дрожащим голосом пораженного до глубины души человека:

— Я жил ради мира, счастья и любви. Моим людям ничего не нужно, кроме хлеба, жен с детьми и своей юрты. За что они должны так страдать? — Он снова замолчал, а когда заговорил, вид у него был как у человека, потерявшего рассудок: — Они не станут умирать ради этого безумца! И не будут ему помогать убивать, разрушать и калечить! Я уведу их подальше отсюда!..

— Часто людям приходится сражаться за мир и безопасность, — подлил масла в огонь хитрец Талиф. — Неужели ты не захочешь помочь тем, кто попытается спасти народы от меча Темуджина?

Джамуха, тяжело дыша, уставился воспаленными глазами на Талифа, а тот спокойно продолжил:

— Но ведь есть и справедливые войны, в которых принимают участие достойные люди!

У Джамухи дрожали губы, казалось, что его вот-вот хватит удар.

Талиф продолжил:

— Его следует остановить — сейчас или никогда! Историю тиранов пишут малодушные трусы, не желающие противостоять тиранам!

— Я уведу отсюда моих людей, но если на нас нападут, мы дадим врагу достойны отпор, — тихо заговорил Джамуха, заикаясь на каждом слове.

— Вы станете сражаться одни? Почему бы не присоединиться к тем, кто восстал против Темуджина? В этом — ваша безопасность. Вы не сможете в одиночку защищаться от Темуджина.

— Я сказал, что мы отсюда уедем и будем давать отпор, если на нас нападут.

— Бесполезная жертва! — презрительно поджал губы Талиф. — Он вас разгромит в одно мгновение!

В голову Джамухе пришла новая мысль, и он, глянув на гостя исподлобья, кинул мрачно:

— Во всем виноваты вы! Это вы принесли страшный вред народам Азии! Вы помогали Темуджину и подбадривали его, добиваясь собственных целей! Вы позволяли ему грабить и разрушать, делились с ним награбленным, потому что получали свою большую часть, а он защищал ваши караваны и ваши сокровища! Когда он подминал под себя более слабые народы, вы только пожимали плечами и не давали ему отпор, считая, чем больше людей он уничтожит, тем вам будет спокойнее жить. «Темуджин наш друг и защитник ваших интересов», — так говорили вы о нем. А сейчас с вашей помощью он вырос, стал очень сильным и властным. Собака, охранявшая ваши ворота, стала опасной. Мне все теперь ясно! На ваши города упала тень его ненависти и желания покорять. Он уже у ваших стен! Это вы во всем виноваты. Вы настежь открыли двери клетки и выпустили наружу чудовище!

Талифа поразили и испугали слова Джамухи, он вскочил и, уставившись в дико сверкающие глаза Джамухи, заговорил резко и решительно:

— Если даже ты и прав, что из этого? Неужели мы должны ему позволить и далее покорять народы? Да, наверно, нам не стоило его поддерживать, но сейчас уже не до упреков, и настало время принимать решения. Вырвавшийся из клетки зверь желает разрушить мир. Если мы в этом виноваты, вам все равно придется принимать участие в борьбе с ним.

Джамуха склонил голову и громко застонал:

— Мой бедный народ ни в чем не виноват!

Талиф с грустным видом положил руку на плечо Джамухи.

— Невинных должно успокаивать отсутствие их вины. Сейчас не стоит упрекать друг друга. Да, мы виноваты… Но ты должен нам помочь исправить совершенную ошибку, восстановить и защитить всеобщий мир. Мы должны избавиться от жадности, близорукости и беспечности. Мы просим пролить кровь невиновных, чтобы это стало всеобщей жертвой. — Он грустно добавил: — Если мы не будем сопротивляться, то нас всех поработят — виновных и невинных! Я могу тебе прямо признаться, что из-за нас появилась подобная опасность. Но эта опасность теперь грозит и тебе, и нам. Ты должен выбирать: ты присоединишься к нам, чтобы противостоять Темуджину, или станешь его подручным и поможешь ему приблизить конец мира. — Талиф продолжал: — Глупый человек освободил тигра, а тот начал всех без разбора пожирать, он сожрет мудрых и глупцов, если останется на свободе. Неужели мудрые люди должны говорить: «Это не мы освобождали тигра»? Ведь он гуляет на свободе и может проникнуть как в наш дом, так и в твой, и твоя мудрость не поможет смирить его ярость.

Джамуха молчал, и тогда Талиф обратился к нему:

— Помоги нам уничтожить тигра.

Казалось, что Джамуху пожирает пламя отчаяния; но он, взглянув прямо в лицо Талифу, сказал:

— Я помогу тебе его уничтожить.

Талиф улыбнулся и протянул руку:

— Ты смелый и мудрый человек.

Джамуха взглянул на протянутую руку, содрогнулся и отбросил ее:

— Ты также виновен, как и Темуджин, и я не стану пожимать твою руку!

Джамуха выглядел страшно огорченным, а Талиф никак не мог понять тайну его скорби.

Тогрул-хан, или, как его теперь называли, ванг хан, был по происхождению кочевником и прекрасно знал, как по степям переносятся самые необыкновенные слухи. Они пролетали повсюду, как ветер пустыни.

Пройдет совсем немного времени, понимал Тогрул-хан, и Темуджину станет известно о его предательстве, и потому теперь заставлял своих соглядатаев работать и днем, и ночью. Вскоре Тогрул-хану доложили, что Темуджин узнал о том, что народы к востоку от Байкала готовы нанести ему удар вместе с Тогрул-ханом, тюрками-караитами и остальными непокоренными народами Гоби.

Тогрул-хан получил письмо от названого сына. Его привезли три воина, крепкие люди с темными лицами и свирепыми глазами хищных соколов.

Тогрул-хан не верил собственным глазам, начал хихикать, смеясь над Темуджином, и, насмеявшись вдоволь, продолжил чтение:

Ванг хан пронзительно хихикнул, как старая сморщенная обезьянка.

— Собака дрожит в собственной конуре! Он низко пал передо мной на колени и скулит от страха! Никогда прежде мне не приходилось читать такое трусливое, рабское письмо! Я даже на это не надеялся. Он останется у нас на короткой привязи!

— Отец, как смеет эта свинья называть тебя отцом?! — в ярости воскликнул Сен-Кунг, один из сыновей. — Это оскорбление, которое следует смыть его паршивой кровью!

Талиф стал перечитывать письмо, а когда он закончил чтение, то задумчиво начал вертеть его в руках.

— Отец, не стоит заранее радоваться, — сказал он неожиданно. — Мне кажется, что в его письме таится множество странных вещей… Я уловил в нем угрозу. И эта угроза вполне реальна. Он не прислал тебе трусливое письмо. Это письмо страшного и опасного врага.

Ванг хан в ужасе замер с открытым ртом, однако остальные сыновья разразились уничижительными замечаниями, выслушав которые старик воскликнул:

— Угрозы?! Ты сошел с ума, Талиф!

Талиф покачал головой и мрачно усмехнулся:

— Нет, я прочитал то, что он желал тебе сообщить! Он говорит о силе, возможностях и свирепости своих воинов. Иными словами он сообщает тебе: «Я обладаю властью, и у меня лучшие солдаты в Азии, готовые за меня умереть. Я организовал такое войско, которое никто не в состоянии победить! Попробуй нанести мне удар и получишь ответный удар такой силы, что все твое войско развалится на куски!»

— Дай мне это письмо! — заорал Тогрул-хан и вырвал письмо из рук Талифа. Он начал его перечитывать, все время гримасничая, как мартышка.

— Он также пишет, — спокойно продолжал Талиф, — что тебе следует поспешить и доказать ему свою приверженность и любовь, иначе у него лопнет терпение, и он преподаст тебе урок. Иначе говоря, он требует, чтобы ты проявил миролюбие, прекратил плести против него заговоры и не замышлял никакого предательства. Письмо, с моей точки зрения, весьма зловещее, и мне оно не нравится!

Ванг хан швырнул письмо на пол и начал топтать его ногами и плеваться, как это часто делают старые люди, которые не могут добиться своего, поэтому бесятся от бессильной ярости. Потом он поднял сморщенный кулачок и потряс им в воздухе.

— Он смеет угрожать мне, Тогрул-хану?! Я покажу этому собаке-кочевнику! Мы должны немедленно нанести ему удар! Если мы станем выжидать, то с каждым днем опасность будет только увеличиваться!

Морщинистое лицо перекосилось от страха. Старик не мог скрывать прежние страхи, ночные кошмары, ломал руки и судорожно оглядывался, как небольшой зверек, окруженный волками. Потом зловеще загорелись его маленькие глазки.

— Где его гонцы? Схватить их и отрезать головы! Потом отослать эти головы Темуджину — это будет мой ответ на его любовную записку! — Он начал хохотать сухим смехом сумасшедшего.

Талиф серьезно посмотрел на отца.

— Ты понимаешь, что таким образом объявляешь ему о начале войны?

Старик резко кивнул, продолжая безумно улыбаться:

— Да! Аллах, сколько же времени я ждал этого дня!

Сыновья покинули Тогрул-хана, чтобы отдать соответствующие приказы.

Старик сидел, подпертый со всех сторон подушками, и его голова была едва видна между худыми, костлявыми плечами, он чем-то напоминал старую черепаху. То дрожа, то хихикая и дико поводя глазами из стороны в сторону, Тогрул-хан напоминал олицетворение вечного зла и насилия. Через некоторое время он немного успокоился и уставился в пустоту, время от времени моргая нависшими веками.

Еси была сильно напугана и решила поговорить с мужем.

— Этот человек, тюрк, он нам принесет зло. Он только говорит верные благородные слова, но на самом деле он притворяется, хочет получить от тебя помощь, потому что трусит и ему наплевать на других.

Джамухе пришлось признать правоту слов жены. Он смотрел в ее чистые голубые глаза, такие невинные и полные боли за него, с болью ощущая, насколько сильно любит ее.

— Ты права, родная, — тихо сказал Джамуха. — Но хотя у него черная душа, он сказал правду. Тигр набрал слишком большую силу, и мы должны посадить его в клетку или уничтожить…

Еси тихо и спокойно промолвила:

— Этот тигр — твой анда.

Худое лицо Джамухи перекосила мучительная гримаса.

— Я все помню! — воскликнул он. — Я знаю! Но он одновременно и тигр!

— Муж мой, он хорошо к тебе относился!

— Я знаю! Но он — чудовище! — Он ласково взял жену за руку. — Еси, любовь моя, неужели ты желаешь, чтобы я участвовал в его походе против всего мира?!

Еси в страхе прижалась к мужу:

— Нет, нет, муж мой! Я думаю только о тебе. Если Темуджин про все прознает, он тебя убьет!

Джамуха ласково обнял жену, он стал очень грустным и задумчивым.

— Мне все это понятно, но у меня есть два пути: присоединиться к зверю или помочь его обуздать. Все остальное не в счет, — Джамуха вздохнул. — Было бы лучше, если бы я тебя не знал, а теперь у меня душа болит за тебя.

Еси видела, как страдает Джамуха, ей хотелось ему помочь. Она ласково улыбнулась ему:

— Ты не должен проиграть. Господь на небесах тебе поможет и не позволит, чтобы мир и добро на земле погибли. Дорогой мой, ты обязательно одержишь победу и превозможешь все зло.

— Я тоже в это верю, — кивнул Джамуха.

Джамуха сел на коня и выехал на открытое место возле реки. Пока он ехал, к нему вернулось старое ощущение одиночества и страха перед будущим. Он многие годы совершал подобные прогулки, представляя, что Темуджин скачет рядом с ним, они беседуют, как это делали во времена юности. Годы одиноких прогулок не прошли даром, теперь он мог бы все высказать своему анде, все их прежние недопонимания исчезли, а остались только любовь и взаимопонимание.

Однако сегодня он снова ехал один, и его никто не сопровождал, поэтому его сердце болело от одиночества и грусти. Он уже не злился на Темуджина. Черты чудовища исчезли, и осталось лицо его любимого анды, молодое и веселое, сильное, энергичное, щедрое и мятежное. Он вспоминал о Темуджине, как люди вспоминают о мертвых, а тот, кто занял его место, был врагом для Джамухи и для самого Темуджина. Сердце его разрывалось, и он уставился, ничего не видя, на зеленую текущую мимо реку и на золото хлебов.

— Темуджин! — воззвал Джамуха к небу. — Где ты? Почему ты меня покинул? Неужели я никогда тебя не увижу и не услышу твой голос? Ты мне больше никогда не улыбнешься и не назовешь своим другом! Ты умер, и без тебя мир остался пустым, как разбитая чаша!

Потом Джамуха задумался над тем, что ему предстояло сделать. Предчувствие подсказало, что впереди его ждет смерть, и все, чего ему удалось добиться, превратится в руины. Спустя некоторое время он ощутил надежду, решив, что добро и мир на земле не могут рассыпаться в прах, и если даже победят темнота и дикость, то правые силы не погибнут, ведь даже если буря ломает деревья, если вулкан извергает лаву на виноградники, если зима заморозит пастбища, то все равно затем на земле наступает весна, а почва набухает соками жизни, поднимаются и начинают цвести новые побеги. «Я должен в это верить, в это все должны верить. Иначе на земле могут погибнуть все народы, а Бог станет прятаться за темной тенью», — убеждал он себя.

— Теперь, — спокойно заявил Темуджин, глядя на окровавленные головы своих гонцов, — пришло наше время.

Многие его люди думали, что он говорит о мести, но Темуджин понимал, что сейчас решается его судьба.

Странно, но Темуджин не подозревал, что Джамуха Сечен собирается его предать, но если бы даже услышал об этом, не поверил бы слухам. Он твердо был уверен в том, что Джамуха его не предаст. Как ни странно, именно Темуджин, а не Джамуха, верил в святость дружеской клятвы и в то, что ее невозможно нарушить.

Темуджин скорее поверил бы, что он сам каким-то образом может предать самого себя, чем поверить в предательство Джамухи.

Правда, Темуджин часто злился на Джамуху, оскорблял и унижал его, отталкивал от себя, смеясь над ним, и относился к нему с презрением. Но он всегда доверял Джамухе и осознавал, что Джамуха — его единственный друг, с которым они близки по духу.

Он позабыл об их длительном конфликте и, подобно Джамухе, всегда чувствовал тень друга рядом с собой. Никогда он так сильно не любил Джамуху, как в эти страшные и темные дни приближавшейся драмы. Он вел честные разговоры с тенью друга, и в эти мгновения был более честен, чем во время бесед с реальным Джамухой.

«Есть такие люди, которые считают, что существующие на свете вещи делают мир реальным, — говорил Темуджин предполагаемому собеседнику. — Но если останавливаются колеса, повозка тоже останавливается. Некоторые думают, что перемена — это другое проявление единой общности. Но это проявление на самом деле новое. Человек не может пребывать в бездействии, любуясь на луну, и чтобы так продолжалось всегда. Ему следует действовать, хотя бы двигаясь по кругу. Иначе его кровь станет течь медленнее, а затем и сердце вовсе остановится. Люди говорят, что на свете нет завтра. Возможно, это правильно в отношении вечности, но для каждого живого существа всегда есть завтра. Если человек храбр, то завтра может подождать. Для меня завтра существует, а империи Китая застряли во вчерашнем болоте. А китайский Золотой Император превращается в пыль. Каждый день призывает к действию одного человека, сегодня настал мой день.

Сейчас пришел решающий миг, и я уверен, что стану победителем».

Темуджин волновался и, закончив свою речь, громко рассмеялся. Он ехал один, а сопровождала его лишь тень Джамухи.

— Люди будут говорить обо мне: «Это — величайший из полководцев и императоров, — сжав кулак и смело взглянув на небеса, проговорил твердо Темуджин. — Именно его огромные армии бороздили степи и пустыни, и перед ними опускались ниц глаза всех народов, — скажут они. — Голова Темуджина восстанет над пустотой столетий, подобно пику горы над плоскими равнинами, освещаемому светом бесконечных столетий!»

— Я всегда в тебя верил! — отвечала ему тень Джамухи.

Кюрелен же продолжал сомневаться и волноваться и говорил племяннику:

— Наверно, я уже стар, но мне кажется, что тебя ждет разочарование. Тогрул-хан до сих пор один из самых могущественных ханов-кочевников, у него есть верные друзья в Китае. Кто ты такой, чтобы выступить против него? Вонючий и немытый багатур степей… молодой и неграмотный, не осознающий силы своих противников. Остановись, пока еще не поздно и сохраняй спокойствие, тогда, возможно, Тогрул-хан позабудет о тебе.

— Дядя! Ты же сам говорил, что меня ждет необычная судьба! — пришел в неописуемую ярость Темуджин.

— Это было тогда, когда я был постоянно голоден и лесть могла мне помочь, — пожал плечами Кюрелен. — Что ты можешь поделать, — помолчав, добавил Кюрелен. — У тебя воинов в двадцать раз меньше, чем у Тогрул-хана. Конечно, тебе удалось многого добиться, но не стоит все подвергать риску ради одного безумного жеста. Призадумайся! Внимательно посмотри на себя. Ты знаешь, что я всегда давал тебе хорошие советы.

Оэлун тоже была в ужасе.

— Ты посмеешь напасть на Тогрул-хана? Сын мой, ты — просто сумасшедший. Он нас разобьет еще до наступления первых снегов. — Но видя, что ее слова сын не слышит, грустно добавила: — Ты похож на лисицу, вызвавшую на поединок тигра. Я с тобой согласна, что он повел себя нагло, посмев убить мирных гонцов. Но это всего лишь часть того, что нам ведомо. Но я догадываюсь, что твоя растущая наглость возмущает твоего названого отца. Твоя хвастливость и настырность заставляют его волноваться и думать о сохранении мира в Гоби. Я хочу дать тебе только один совет: отправь ему послание и признай свою глупость; попроси прощения и обещай ему верность и вечную преданность.

Темуджин медленно оглядел огромное море темных юрт и мрачно усмехнулся. Он видел перед собой несметные стада и множество людей. Потом сказал:

— Я навел порядок там, где убийцы и грабители творили раньше свой скорый суд. Мне удалось примирить воюющие племена и прекратить вражду. Я установил среди воинов строгий порядок и помог сотням слабых племен. Я обеспечил безопасность многим торговым караванам и тем самым добыл для нас богатства, и у нас стало больше воинов. Все это я сделал сам, а теперь мне завидует и боится меня Тогрул-хан. — Голос Темуджина крепчал и становился злобным: — Он понял, что я его враг! Между нами пойдет борьба за власть над Гоби! Мне это было всегда известно, и я сохранял мир до тех пор, пока не набрал достаточно силы. Теперь я силен, и мы должны сражаться за титул Повелителя Гоби. Я говорю тебе, что ему не удастся меня победить. Меня поддерживают духи, и за меня горой стоит моя судьба. Я всегда повторял эти слова, теперь я в них полностью уверен.

Старик Кокчу был вне себя от страха, когда к нему пожаловал Темуджин, но едва шаман увидел лицо гостя, сразу постарался скрыть свой страх. Он понимал, что желает от него услышать Темуджин, и, будучи мудрым и хитрым шаманом, он сказал то, что гость хотел услышать.

— Господин, многие ночи я занимался гаданием, и прошлой ночью на небесах появилась новая звезда. Она очень яркая и растет с каждым днем. От нее исходит нестерпимый блеск, и она пылает, как отблеск огромного пожара, а черные небеса колеблются, как при всполохах пламени. Окружающие ее звезды побледнели и стали размытыми. Мне известно, что имя этой звезды — Темуджин, великий воин и победитель.

Темуджин выслушал его с кислой ухмылкой, и когда шаман замолчал, он сказал:

— Постарайся, чтобы об этом узнало как можно больше людей. Не прекращай пророчествовать!

Как ни странно, лживые слова шамана его несколько успокоили, хотя он над ними посмеивался, но вечером тайком взглянул на небеса. К собственному изумлению, он увидел красное сверкание новой звезды.

«Возможно, все это и есть правда», — подумал Темуджин. Он переждал несколько ночей, чтобы убедиться, что звезда продолжает сверкать на небе. Он не хотел, чтобы кто-нибудь усомнился в предсказании, и люди стали бы роптать. Звезда оставалась на месте, и люди восхищались ею и верили в светлое будущее.

Борте ни в чем не сомневалась. Она была страшно рада и повторяла Темуджину:

— Мой господин, сколько раз я тебе говорила, что ты — величайший воин и перед тобой никто не устоит!

Шепе Нойон не верил ни в какие предсказания, в душе считал, что война закончится крахом и разрушением, но продолжал улыбаться, воспринимая решения Темуджина с равнодушием настоящего фаталиста.

— Только ты можешь увидеть, чем все это закончится. Веди нас вперед! — заметил он однажды в беседе с Темуджином.

Субодай высказался еще проще:

— Мы живем, чтобы покоряться твоим повелениям, мой батыр. Куда идешь ты, туда следуем и мы за тобой, мы будем сражаться рядом с тобой и покажем себя верными воинами. Мы — твои паладины и бушующее пламя. Твоя воля поведет нас в бой!

Касар посмотрел на брата преданными глазами и крепче сжал рукоять меча. Бельгютей был взволнован, а про себя думал, что когда Тогрул-хан разгромит Темуджина, то, возможно, старик сделает его своим вассалом, и он станет править остатками монголов. После подобных рассуждений у него стало светлее на душе, и он спокойно ожидал начала военных действий.

Пока Темуджин был всем доволен. Он только старательно избегал общения с Кюреленом и Оэлун, которых называл старыми воронами, предрекающими несчастье. Он разослал во все стороны быстрых гонцов, чтобы собрать тарханов различных племен и передать им приказ о мобилизации воинов. Когда он послал гонца к Джамухе Сечену, у него начало биться сердце: «Завтра, — пело сердце, — я увижу Джамуху!»

И только тут он понял, что он одинок и ему даже не с кем откровенно поговорить. Его мысли и рассуждения грозили размыть дамбу молчания. Ему было необходимо высказаться. Он ждал Джамуху, как нетерпеливый жених ожидает любимую невесту, постоянно ощущая пустоту и одиночество.

Он послал Джамухе богатые подарки для Еси и детей, еще гонец вез с собой письмо выражавшее дружеские чувства и ожидание скорой встречи.

В западной конфедерации Гоби все бурлило и люди волновались. Кланы лихорадочно готовились к войне.

По приказу Темуджина в орде собирались монгольские тарханы и нокуды. Это были темнолицые свирепые люди в длинных шерстяных халатах, в кожаных лакированных расписных доспехах и в меховых малахаях или высоких остроугольных шапках, из-под которых свирепо смотрели их узкие глазки. В орде стоял жуткий шум, женщины не отходили от кипящих котлов с едой. Гонцы прибывали и сразу же уезжали, добавляя суматохи к всеобщей суете. Пастухи резали самых жирных животных, и запахи варящегося мяса витали в пыльном воздухе.

Народу в орде собралось великое множество. Пожалуй, прежде никогда не собиралось столько начальников и воинов, но продолжали прибывать новые и новые вожди на быстрых конях с офицерами и их подчиненными.

Дети с интересом выглядывали из-под пологов юрт и видели перед собой новые, незнакомые лица. Собаки заходились в лае, и дико ревели и выли верблюды. Повсюду царила лихорадочная деятельность. Хорошенькие девушки, расположившись у своих юрт, кидали на прибывших кокетливые взгляды, а те делали вид, что их не замечают. Женщины бранили детей, спешили приготовить небывалый пир, таскали бурдюки с вином и чаши, подбрасывали свежий навоз в горящие костры.

Каждый вождь после прибытия сразу же отправлялся в юрту Темуджина, чтобы засвидетельствовать свое почтение и обновить клятву верности. Темуджин сидел на шкуре белого коня, и над головой у него виднелось знамя. Каждый вождь преклонял перед ним колена и оставался в таком положении, ожидая прибытия следующих вождей.

Темуджин с надеждой встречал гостей, но постепенно на его лицо наплыла тень недоумения и обиды: он прождал до заката, а Джамуха так и не появился.

Перед Темуджином были загорелые свирепые лица и сверкающие глаза ястребов. Вожди не сводили с него взгляда. Глаза у некоторых были серые — это были люди из его собственного клана. Темуджину до сих пор не удалось покорить все племена, однако все приехали к нему по его зову, поклялись в верности и объявили войну Тогрул-хану, тюрку-караиту.

Хриплые и громкие голоса заполняли ставшую душной огромную юрту. От резкого запаха тел в юрте было не продохнуть. Редкие лучи солнца, пробившиеся через откинутый полог, придавали странный блеск диким глазам воинов и отбрасывали металлический отблеск на их смуглую кожу. Они пили вино, и их взгляды становились еще более дикими. В юрту набивалось все больше народа, и вскоре совсем стало нечем дышать.

Солнце уже садилось, и прибывали самые последние вожди. Прохладный воздух вибрировал от диких криков. Каждый раз, когда у входа возникала еще одна тень, Темуджин прерывался на полуслове и с жадным ожиданием вглядывался в лицо вновь прибывшего.

Джамуха не появлялся.

В юрте зажгли светильники, и воздух краснел от света костров. Огонь пожирал последний воздух в переполненной юрте. Вонь и неприятные запахи становились все сильнее. Темуджин начал задыхаться, и по его лицу ручьями катился пот, сидящие рядом с ним воины видели, как в горячей полутьме сверкали его зеленые глаза тигра, а сам он был жутко бледен.

Воины волновались — проходило долгое время ожидания, а Темуджин говорил о каких-то неважных вещах, и вожди уже неловко переглядывались, не понимая, почему он не переходит к самому важному? Люди много пили, чтобы заполнить неловкие паузы, а потом все уставились на темный провал входа, ожидая невесть чего. Варвары проголодались и громко вдыхали в себя жирные, аппетитные запахи, проникавшие в юрту. Но до тех пор, пока не разрешит Темуджин, никто не смел подняться и выйти.

Наконец в проеме появилась последняя тень, и Темуджин встрепенулся, однако это оказался перепуганный гонец от Джамухи Сечена. Темуджин вырвал у него послание, и люди видели, как тряслись его руки. Темуджин сурово оглянулся и, поднявшись, приказал всем оставаться на местах, а сам покинул юрту.

Он вышел в прохладу вечера, освещенную красным светом горящих костров, не глядя по сторонам, пробирался через толпы, направляясь к юрте Кюрелена.

Старик дремал на лежанке. Старуха Шасса сидела рядом с ними, и ее морщинистое лицо говорило о ее вечной любви.

— Проснись! — крикнул Темуджин и швырнул письмо дяде: — Читай!

Кюрелен застонал и, моргая сонными глазами, сел на ложе. Он посмотрел на Темуджина и собирался было ему что-то сказать, но, увидев выражение лица племянника, передумал. Кюрелен поднес письмо к глазам, понял, что оно от Джамухи, и сердце его резко сжалось.

Кюрелен начал медленно читать:

Кюрелен замолчал.

— Читай! — заорал Темуджин.

Никогда прежде Кюрелен не видел подобного лица и таких свирепых глаз, в первый раз в жизни Кюрелен испугался своего племянника. Он продолжил чтение:

Кюрелен медленно опустил послание, чувствуя, как сердце сжалось от боли, и боясь взглянуть на племянника.

Темуджин молча стоял перед ним, и казалось, что он перестал дышать. Он не двигался, и его губы словно были высечены из камня, а глаза светились зеленым светом.

Кюрелен облизнул трясущиеся губы.

— Темуджин, — прошептал старик дрожащим голосом. — Это послание не предателя. Это послание человека, который любит тебя больше всего на свете, больше самой жизни.

Лицо Темуджина перекосила странная гримаса. Он не сказал ни слова, повернулся и покинул юрту.

Когда Темуджин возвратился к свою юрту, он казался поразительно спокойным и снова уселся на белую шкуру. Его сжирала злость, и он был страшно напряжен, но это не было заметно по его жестам, и голос звучал абсолютно спокойно.

Он начал говорить ясно и четко, и все вожди внимательно прислушивались к его словам.

— Много раз я повторял, что земли между тремя реками должны управляться единым хозяином. Повсюду царили насилие и беспорядок, поэтому мы не можем разбогатеть, и у нас нет покоя и безопасности, нет постоянных пастбищ… Так было до тех пор, пока я не попытался объединить все племена. Потом мы стали сильнее. Мы, ханы, правим разными кланами как настоящие братья и мы советуемся друг с другом. В нашем союзе много племен и мелких народностей.

Темуджин помолчал и внимательно оглядел окружавших его вождей: люди наклонялись вперед, чтобы лучше слышать и понимать его слова, отблески пламени в светильниках падали на их лица, и казалось, что Темуджина окружают бронзовые статуи.

— Вам прекрасно известно, как мы жили до той поры, когда у меня было Видение. Вам известна наша прежняя сила. В первый раз в истории кочевники, последовавшие за мной, не страдают от голода, беспорядков и насилия. Мы научились сами распоряжаться своими войсками и избегать междоусобиц. Мир начал нами восхищаться. Но кроме восхищения некоторые люди и правители испытывают к нам ненависть, зависть и боятся нас. Люди, обладающие властью, желают нас уничтожить…

Ханы обменялись мрачными значительными взглядами.

Некоторым из ханов было известно, зачем их собрали, и лица у них выражали волнение и беспокойство. Никто из них не произнес ни слова, но вокруг звучало бормотание, казалось, еще миг — эти свирепые звуки разнесут в клочья юрту.

Вожди перевели взгляд на Темуджина, у которого зеленью светились хищные глаза.

— Меня предали, поэтому вам всем может грозить смерть. — Он помолчал, а затем продолжил: — Мой названый отец, Тогрул-хан, которого китайцы с насмешкой зовут ванг хан, из-за своих корыстных целей и в желании рабски угодить Золотой Империи нарушил договор о дружбе, заключенный с моим отцом, и изменил клятве покровительства, данную мне. Ему стало ясно, что мы сильны, и он нас испугался. Кроме того, он понял, что мы уже не рабы, готовые покориться сильным народам. Он нас боится и опасается лишиться своих источников доходов. Он предпочитает вернуть нас к тому положению, когда мы голодали под его правлением, когда нас пригибали к земле слабость и нужда, и мы мчались к нему, как только он нас поманит пальцем.

Большинство из ханов кипело от ярости. Им передалось возбуждение Темуджина, но несколько человек были испуганы и опустили глаза, стараясь не встречаться с ним взглядом. Они вертели кольца на пальцах или делали вид, что поправляют одежду. Храбрецы что-то хрипло выкрикивали, а трусы — молчали.

— Мы не собираемся больше терпеть унижения, рабство и угрозы! — завопил один из ханов, обожавший Темуджина, и его товарищи что-то забормотали в его поддержку. Однако было немало и тех, кто продолжал молчать и потихоньку переглядываться.

Среди молчавших были и люди из племени Темуджина. Они всегда ревниво относились к тем людям их рода, кому удалось добиться власти и богатства, и не доверяли им. Многие люди из рода Бурчикунов вынуждены были подчиняться Темуджину, действовавшего с помощью угроз и насилия. Если бы он был для них чужим, возможно, они не были бы настроены по отношению к нему столь враждебно. Но Темуджин был одного с ним рода, и они втайне ненавидели его и презирали, и чувствовали себя униженными донельзя.

Темуджин сверкающим взглядом обвел всех присутствующих и, конечно, заметил возмущение и страх. Он выбрал из общей массы тех сильных людей, которые могли бы нанести ему большой вред, и остановил на них свой взгляд.

— Борчу! Твой отец был братом моего отца! И мы с тобой одного рода. Что ты нам скажешь?

Борчу был человеком средних лет с черными волосами и поджарой фигурой. Он спокойно посмотрел на Темуджина и заговорил без страха в голосе. Его слова звучали весьма внушительно:

— Что мы выиграем, если станем обороняться или сами нападем на войска Тогрул-хана? Тогрул-хан — могущественный вождь, его войско гораздо больше, чем все наши вместе взятые. Ты говоришь, Темуджин, что Тогрул-хан настроен против нас, но тебе прекрасно известно, что только чудо поможет нам удержаться под напором его войск. Я, — продолжил Борчу после долгой паузы и посмотрев спокойно на окружающих, — не верю в чудеса!

Воцарилась тишина. Спокойная речь Борчу сразу разделила ханов на две группы, и они поглядывали друг на друга с яростью и угрозой.

— Это просто трусость! — наконец кинул в лицо Борчу один из ханов.

Борчу внимательно посмотрел на крикуна.

— Трусость? — тихо переспросил Борчу и сделал вид, что сейчас размахнется мечом. — Кто сказал «трусость»?

— Я! — выкрикнул молодой хан, который был полон желания с кем-нибудь подраться. Он сверкал красными щеками и готов был продемонстрировать всем верность Темуджину. — И еще ты — предатель! Кто не согласен с нашим господином, тот — предатель!

В юрте остро запахло возбуждением и крепким мужским потом. Все задвигались и что-то забормотали, у всех воинов свирепо раздувались ноздри, будто они уже ощущали запах крови. В глазах был виден призыв к бою и желание побеждать. Казалось, еще немного, и кровопролитие разразится прямо в юрте Темуджина.

Темуджин захохотал, его смех, подобно ушатам холодной воды, охладил разгоряченные свирепые лица.

— Что вы за глупцы, если перед лицом смертельной опасности заводите свару между собой?! Я вас позвал к себе, чтобы обсудить создавшееся положение и обдумать наши будущие действия, а вы ссоритесь прямо у меня на глазах. Говорить буду я. И только я могу кого-то обвинять в предательстве или трусости. — Он снова взглянул на вождей, они притихли, будто он их загипнотизировал. — Пока, как мне кажется, среди нас нет предателей и трусов! Если только человек так не назовет себя сам.

Он подождал. Бурчикуны все еще не могли успокоиться, что-то возмущенно бормотали, но под гипнотическим взглядом Темуджина все замолчали и отвернулись от него. Они еще сильнее стали ненавидеть Темуджина, но по какой-то таинственной причине не смели ему возражать и даже смотреть на него.

Все понемногу стали успокаиваться, громко вздыхая. Но разногласия между ханами не исчезли.

Темуджин высказал свое мнение:

— Борчу, ты должен все откровенно нам сказать.

Борчу колебался, но потом, посмотрев на своих земляков и утвердившись в их поддержке, решил спокойно, но твердо высказать их общее мнение:

— Я убежден, что мы ничего не выиграем, если ввяжемся в открытую войну с Тогрул-ханом. Все, чего нам удалось добиться под твоим мудрым руководством, — и снова в его голосе ясно звучала ирония, — мы потеряем. Кто мы такие, чтобы сопротивляться Тогрул-хану? Нас слишком мало, и нам больше никто не пожелает помочь. У Тогрул-хана имеются не только огромные войска, состоящие из наемников, но и поддержка тюрков в городах и, возможно, даже в могущественных империях Китая. — Борчу помолчал. — Нас всего небольшая горстка, а мы пытаемся вызвать на ковер целый мир. — Потом Борчу мрачно добавил: — Мы — облако мошек, пытающееся противостоять стае соколов!

Ханы, выступающие в поддержку Темуджина, что-то грозно бормотали и свирепо потрясали мечами. А сам Темуджин поднял в воздух руку, чтобы все помолчали, и смотрел только на Борчу.

— Чтобы сделал ты перед лицом наступающей на нас опасности? — насмешливо и сурово спросил он Борчу.

Тот пожал плечами и взглянул на соплеменников, ожидая их поддержки.

— Я предлагаю покориться Тогрул-хану, возобновить клятвы нашей верности и назвать его Ханом Ханов. Обещать, что мы ему, как и прежде, будем повиноваться, и заявить, что мы ему не угрожаем, а являемся его слугами!

Люди Темуджина начали громко протестовать, и многие из них поднялись с мест, однако снова Темуджин всех усмирил взглядом и взмахом руки.

Борчу продолжил. Казалось, у него прибавилось силы от сознания собственной правоты:

— Разумные люди понимают, что это — самый лучший для нас путь. Война нас погубит, а во время мира мы сможем накопить силы. Мы уже обладаем многим и не должны ничего терять из-за глупого и непродуманного поступка. Клятва верности ничего не стоит, а обнаженный меч — сигнал для нашего полного разрушения.

Борчу закончил речь, все продолжали молчать. Темуджин безмолвно сидел на белой шкуре, казалось, он погрузился в размышления. Лицо его оставалось спокойным, будто он взвешивал каждое слово Борчу. Те, кто его поддерживал, ждали его окончательного решения.

Наконец он повернулся к тем, кто был ему верен и спросил:

— Что вы по этому поводу думаете?

— Мы хотим сражаться! — громко закричали ханы. — Наш господин и повелитель, мы отдаем тебе власть над нами! Веди нас в сражения!

— Правда! Правда! — продолжали бесноваться ханы, согласные с мнением Темуджина.

Страсти накалились до предела. Воины вскочили с мест, воинственно размахивали мечами, громко и хрипло хохотали. Они окружили Темуджина, преклонили перед ним колена, касаясь его ног лбами. Люди словно были одержимы желанием и страстью проливать кровь. Ханы хлопали друг друга по спинам и обнимались, подчеркивая тем самым свое боевое братство. Кругом сверкали свирепые глаза.

Люди Борчу молчали, но им стало не по себе.

Темуджин, улыбаясь, принимал клятвы верности своих последователей.

Затем он встал, поднял руки в воздух и заговорил тихим, но доносящимся до всех голосом, переводя сверкающий взгляд с одного человека на другого.

— Еще при моем рождении мне было предсказано, что я стану императором степей и пустынь. Это мне предсказали священники, они говорили, что Вечное Синее Небо вручило мне в руки судьбу людей, живущих в войлочных юртах. Они предсказали, что я поведу людей в сражения, что мы в них будем побеждать и наши люди станут повелевать в Азии. И неважно, где живут остальные племена. Все народы мне покорятся. Тогда я стану самым влиятельным господином, Самым Свирепым Воином, Великим Потрясателем Вселенной!

Темуджин помолчал, желая, чтобы его слова отложились в сознании присутствующих. Люди Борчу обменялись взглядами, услышав подобную откровенную похвальбу, но тем не менее заволновались. Высокий, стройный монгол, стоящий перед ними, был наполнен неземной силой, от него исходили токи власти, которым невозможно было сопротивляться.

— Я верю в предсказание! — громко воскликнул Темуджин. — Я знаю, что никто не устоит передо мной. Моя жизнь подтвердит правильность предсказаний! Я был бедным попрошайкой, а теперь я правлю всеми людьми, живущими между трех рек! Кто посмеет сомневаться в предсказании? Кто посмеет спорить с Вечным Синим Небом? Хочу вам поклясться в том, что хотя нам и грозят уничтожением, я сохраню для нас места, где жили наши предки, сохраню землю наших отцов и прибавлю к ним империи всего мира!

Пламенная речь Темуджина возбудила его последователей. Они стонали, смеялись и рыдали, потом начали обниматься, крепко хлопали друг друга по плечам и смотрели на Темуджина сияющими глазами, выкрикивали угрозы тем, кто был не согласен с их обожаемым повелителем.

Бурчикуны сомневались в своей правоте и были испуганы таким проявлением враждебности. Они облизывали пересохшие губы, тяжело и прерывисто дышали.

Темуджин поднял руку, призывая к тишине. Люди застыли, глядя на его ужасное и одновременно прекрасное сияющее лицо.

— Вы станете моими верными соратниками и Боевыми Знаменами, где бы мы ни появились, люди будут падать ниц при виде нас! О нас станут складывать славные песни и петь о том, как мы покорили народы! Мы победим! Так будет! Мир будет принадлежать нам!

Бурчикуны не верили собственным ушам. Разум им подсказывал, что перед ними выступает бездумный глупец, страдающий манией величия, что они слышат выкрики безумца, а их крепкий мир попал в сети опасных ошибок, все их ценности каким-то образом поменялись местами и стали угрожать самим людям. Однако их сердца дрогнули, а логика отказала им под влиянием крикуна, завораживающего людей безумными и страшными словами. Помимо их воли души этих людей были вовлечены в безумный танец колдуна-дервиша, и перед ними представали странные видения.

«Что, если он говорит им правду? — невольно спрашивали Бурчикуны себя. — Если ему действительно известно то, о чем мы не знаем? Возможно, мир стоит на голове, а не опирается на ноги, и этот человек сможет добиться чуда и благополучно осуществить свой безумный замысел? Что, если безумие важнее, чем разум, и факты ничего не стоят в сравнении с предсказаниями?»

Они смотрели на Темуджина, и в душах их рождались сомнения. Люди кусали губы, тяжело дышали, пот покрывал их лица. Темуджин наблюдал за ними с насмешливой улыбкой. Он ждал…

Потом Борчу поднялся, словно зачарованный он не сводил сверкающего взгляда с лица Темуджина, покачивался, стоя перед молодым монголом, а когда вокруг раздались дикие крики, склонился перед Темуджином и коснулся лбом его ног, потом так и остался стоять перед ним на коленях.

Все вокруг замолчали, не смея даже пошевелиться или сомкнуть раскрытые в крике губы. Все были поражены увиденным. Бурчикуны смотрели на своего лидера и пытались понять, не снится ли им все это. Их обуял ужас, в душах царило безумие, и они также, будто околдованные, один за другим молча встали на колени перед Темуджином и коснулись его ног своими лбами.

Потом все воины начали бурно радоваться, и юрта задрожала от громких хриплых криков. Светильники подпрыгивали на столиках, войлочные стены ходили ходуном. Каждый вождь желал коснуться Темуджина, чтобы тот поделился с ним своей чудодейственной силой, и получить от него свою долю смелости и властности. Темуджин стоял среди возбужденных воинов и улыбался, глядя на людей мрачными зелеными глазами. Он позволял им касаться себя, спокойно выдерживал их объятия и выслушивал их громкие клятвы в верности и обещания полного повиновения.

Темуджин принял жезл полководца и надеялся, что сейчас в диком возбуждении они назовут его Ханом Ханов и Императором Всех Народов. Но ханы мелких степных племен твердо держались за свою относительную независимость, и Темуджина пока устраивало подобное положение вещей. Он прекрасно понимал завистливую гордость каждого вождя даже самого небольшого племени, и у него хватило мудрости пока не покушаться на их номинальную власть. У него еще все впереди. А теперь ему обязательно нужно было победить Тогрул-хана!

Когда в юрте удалось установить некое подобие порядка, Темуджин решил посвятить вождей в свои планы.

— У нас имеется только одна возможность для победы. Мы должны полагаться на неожиданные молниеносные удары по войскам Тогрул-хана. Мы должны опережать противника, наносить удары там, где он не ждет, сея панику в рядах врагов. Быстрота и смелость — вот наши союзники. Нам предстоит рискнуть всем, но нанести такие удары, чтобы разделить их войска и выиграть сражение. Мы должны нападать на наших врагов на их собственной земле. Нам там нечего терять, а им придется сражаться с предельной осторожностью. Они не захотят уничтожать свои богатства, и страх потерять их свяжет им руки. Воины, сражающиеся на собственной территории, уже наполовину потерпели поражение. Нам терять нечего, и мы сможем там сражаться без оглядки… Когда противники увидят, как уничтожаются их пожитки, они будут поражены в самое сердце и станут слабыми. Города легче сдаются врагу, чем боевые военные лагеря. Наши противники изнежены и сильно раскормлены. Нас закалила трудная жизнь и постоянные стычки с врагами. Эти люди предпочтут сохранить свое добро, чем завоевать трудную победу. Нам нечего терять, но завоевать мы сможем целый мир. У нас общая душа, мы хотим победить и обязательно добьемся победы!

Потом Темуджин подробно изложил свои планы, которые он уже давно и тщательно обдумывал. Люди слушали его, затаив дыхание, полные восхищения и удивления. Они опять заволновались, почувствовав себя победителями, с трудом сдерживаясь от радостных выкриков. Но Темуджин оставался холодным, как лед, и лицо его казалось маской смерти. Он даже не волновался, он был в себе уверен.

В этой юрте, стоящей посреди бесконечной степи, решались судьбы всего мира, и История ждала, держа в руках калям, чтобы начать описывать происходящие события. История была поражена тем, что варвары могут решать судьбы миллионов людей, но потом История вспомнила, что подобное повторяется сотни и сотни раз.

Много позже, когда луна начала светлеть, а люди сильно утомились, только тогда Темуджин заговорил о Джамухе. Ханы в ужасе внимали его словам. Он рассказал им, как был предан собственным андой и побратимом. Они смотрели на его бледное суровое лицо и слушали его тихие весомые слова.

— Если в войске есть среди начальников хотя бы один предатель, то все войско находится в опасности. Джамуха Сечен не только меня предал, он предал вас и все наши народы. Он для нас опасен. Он наш враг, поэтому должен умереть, и первый же наш удар будет направлен на него. Победа не заставит себя ждать, потому что к нему никто не придет на помощь. Мы должны использовать внезапность и быстроту. Уничтожив его, проследуем дальше.

На совещании присутствовало множество людей, не забывших о прежних отношениях между друзьями. И они с любопытством слушали Темуджина, и как ни всматривались в его лицо, так и не смогли различить никаких признаков скорби или жалости. Лицо вождя оставалось спокойным и безмятежным. Он говорил о Джамухе, как хозяин говорит о вышедшей из повиновения собаке.

Потом люди поняли, что задачей Темуджина было не просто физическое устранение Джамухи. Ему хотелось смыть кровью нечто, мучившее его подспудно, но он не понимал, что, совершив этот поступок, получит новые страдания и никогда не будет до конца счастлив.

Борте в открытую ликовала, когда узнала о предательстве Джамухи.

— Господин! — кричала она хохоча, и ее белые зубы сверкали, как у хищной волчицы. — Разве я тебя не предупреждала? Ты меня не желал слушать! Ты считал, что у меня есть тайная причина, чтобы ненавидеть твоего любимого анду! Ты обвинял меня в глупости. Боги! А дурой оказалась не я!

Она купалась в счастье от того, что наконец Джамухе достанется по заслугам, упивалась предвкушением его страданий, как дикий зверь пьянеет при виде крови. Борте не могла дальше сдерживаться.

— Привези его сюда, чтобы здесь наказать его! — молила она мужа. Она представляла себе, как палачи варят Джамуху в кипящем сале или его рвут на части кони, и ее лицо багровело и оплывало от радости, а ноздри широко раздувались.

Внимательно взглянув на жену, Темуджин ничего не ответил. Женщина не разглядела за его спокойным выражением лица, но что-то в этом спокойствии испугало Борте.

Темуджин был занят тем, что внимательно осматривал свое оружие, когда к нему пришли Кюрелен и Оэлун. Кюрелен, который слышал последние слова Борте, обратил внимание на его отрешенный вид, внушавший старику некоторую надежду. Слова жены сына слышала и Оэлун, с презрением взглянула на невестку и сказала:

— Темуджин, прикажи этой женщине уйти. Нам нужно поговорить с тобой.

Борте побелела от подобной наглости и с ненавистью накинулась на родственников мужа. Она слишком долго сдерживалась и теперь желала им отомстить за все пережитые унижения.

— Джамуха Сечен предал нашего господина и будет наказан. То же самое касается и вас! Вы всегда его защищали и говорили, что он не может быть предателем.

Оэлун презрительно глядела на Борте.

— Я повторяю, что Джамуха не предатель. А тебе приказываю, женщина, оставь нас одних с Темуджином.

Борте победно улыбалась, глядя на Темуджина, который сделал вид, что лишь только теперь их заметил.

— Ага! — задумчиво протянул Темуджин, кладя на пол меч. Он слегка улыбнулся, и Кюрелен обратил внимание, как племянник осунулся, и в его сердце проснулась новая надежда. Он видел лихорадочный блеск его глаз.

— Оставь нас, Борте! — спокойно приказал он.

Борте была поражена и в ярости указывала на Кюрелена и Оэлун:

— Господин мой, эти люди — предатели! Они сюда пришли, чтобы защищать предателя!

— Убирайся, Борте! — повторил он, резко толкнув жену к выходу.

Борте разрыдалась от злобы и умоляюще взглянула на мужа, но что-то в его лице заставило ее замолчать. Она вышла из юрты, по пути бросив на Оэлун мрачный, победный взгляд.

Оэлун усмехнулась, и напряжение на ее лице несколько смягчилось, но через миг она опять нахмурилась, взглянула на сына, подобно мрачной святой, которая намерена наказать ослушавшегося подданного.

— Ты не собираешься убивать своего анду? — прямо спросила она его.

— Когда-то он посадил тебя под стражу из-за того, что ты слишком много болтала, — заметил Темуджин, внимательно оглядев мать и скривив губы, и вдруг громко захохотал и отвернулся.

Оэлун покраснела, но это ее не смутило.

— Ты собираешься с ним расправиться?

— Нет. Если я так сделаю, то дело предателя станет излишне важным и значимым для остальных людей. Мы его привезем сюда, чтобы осудить, как судят мелкого врага.

Кюрелен испытал облегчение, и, увидев его лицо, Темуджин насмешливо и мрачно усмехнулся, а потом проговорил:

— Он никогда не был моим другом и нарушил самую святую клятву, которую дают мужчины. Но я постараюсь быть по отношению к нему милосердным. — Он помолчал, а злобная улыбка расползалась по его лицу. — Я предоставлю ему выбор: умереть от удушения или сгореть заживо.

Старик и Оэлун побелели от ужаса. У них перехватило дыхание, и Оэлун разрыдалась, но не от слабости, а от гордости и презрения к чудовищу, которое видела перед собой.

— Только такие действия я ожидала от тебя, — прошептала мать.

Кюрелен понимал, что насмешки делу не помогут. Он подошел к племяннику, коснулся искалеченной рукой сжатой в кулак руки Темуджина и тихо промолвил:

— В глубине души ты уверен, что Джамуха не предатель. Он дважды спасал твою жизнь, и вы вдвоем спали под одним покрывалом. Он был твоим единственным другом. Если он говорил тебе неприятные слова, то только потому, что он — честный человек и не мог пережить неправильные деяния, и они его возмущали. Он не хочет мириться с ложью и желает, чтобы ты соответствовал тому образу, который он создал для себя. Ему противны мелочность, жестокость и насилие. Если он ошибался, создавая для себя такой образ, значит, он только мыслит неправильно, но он тебе верен.

Темуджин выслушал дядю, не сводя с его лица лихорадочно горящих глаз, а потом спокойно заговорил:

— Дядюшка, для нас наступили сложные и тревожные времена. Я могу тебе ничего не объяснять, но все же скажу: нам грозит огромная опасность, поэтому предатели или люди, говорящие неразумные вещи, не должны оставаться в живых. Их болтовня делает нас слабыми, и ужас должен охватить сердца тех, кто по каким-либо причинам мог бы стать предателем. Мы должны защищаться ради силы и общих интересов.

Он помолчал, а потом добавил совсем тихо:

— Я не ощущаю вражды к Джамухе и буду действовать только потому, что так необходимо.

Кюрелен молча долго смотрел на племянника, а затем грустно промолвил:

— Ты сильно страдаешь и жаждешь лично ему отомстить, потому что тебе кажется, что он тебя обидел и твоя любовь к Джамухе оказалась насмешкой. Дорогой племянник, будь милосерден к несчастному Джамухе! Привези его сюда и оставь под стражей за лишнюю болтовню. Если ты прикажешь его убить, ты будешь страдать всю оставшуюся жизнь! И ты не будешь знать покоя, если даже ты покоришь весь мир.

Глаза Темуджина блестели, как твердый полированный сине-серый камень, и он с жалостью улыбнулся дяде:

— Я уже сказал — я не могу его помиловать. Моя жалость может породить других предателей!

Оэлун бурно дышала, слушая их разговор, потом ее терпение лопнуло, и она громко воскликнула:

— Убийство доставляет тебе удовольствие! Ты убил своего брата Бектора, а теперь спешишь расправиться с Джамухой! Ты не человек, а дикий хищный зверь!

Темуджин сделал вид, что не слышит мать, и тихо обратился к дяде:

— Ты понимаешь? Я должен это сделать!

Кюрелен в отчаянии медлил с ответом, а потом спросил:

— А что будет с народом Джамухи?

Темуджин, не моргнув глазом, ответил:

— Я уже отдал Субодаю приказ, чтобы там не осталось в живых ни единого мужчины — молодого или старого. Любой ребенок ростом выше колеса кибитки не останется в живых. То же самое касается старух. Молодые женщины и малые дети приедут сюда вместе с Джамухой.

Кюрелен не верил собственным ушам, и у него закружилась голова. Он прошептал:

— Но ты так обычно не делаешь. Обычно ты принимаешь побежденных в свой клан…

Темуджин покачал головой.

— Только не этих. Они все предатели, они — слабый народ. Я не позволю им жить среди нас. Они станут распространять заразу и мешать нашему продвижению вперед.

Кюрелену показалось, что его обволакивает темное облако, и сквозь черную завесу до него доносились дикие крики Оэлун. Она вопила и ругала сына, Кюрелен собрался с силами и попытался взять себя в руки.

— Ты не можешь так поступить, — шептал старик.

Темуджин пожал плечами и снова взял в руки меч и осторожно провел пальцем по сверкающему острому краю, а потом взглянул ослабевшему дяде прямо в глаза.

— Уходите. Мне нужно о многом подумать. Я устал, а мне еще нужно подумать о том, как поступить в дальнейшем.

Кюрелен понял, что им с Оэлун ничего не удалось добиться, и заговорил тихо и серьезно:

— Во всем этом виноват только я. С самого детства я внушал тебе презрение к нежности и смеялся над честью, которая может помешать действиям людей. Я говорил, что все можно извинить, если действительно возникает чрезвычайная ситуация, и что размышляющие слишком долго люди слабаки, а суровость отличает сильного человека. Я был глупцом!

У меня никогда не было нужных сил для действий, поэтому я восхищался сильными и властными людьми. У меня искалеченные руки, и я презирал слабость и превозносил жестокость. Слабый и больной человек, несчастный евнух всегда станет прославлять жестокость и силу. Именно такие люди воспитывают тиранов и убийц. Если у человека не работает детородный член, то он восхищается дикими и неуправляемыми людьми. Слабый и трусливый человек вкладывает меч в руки безрассудных и жестоких воинов!

Темуджин слушал тихий убаюкивающий голос и кривил губы, будто его все забавляло.

У Кюрелена сразу осунулось лицо и провалились глаза, но он, казалось, горел в лихорадке.

— Я пытался отомстить миру, который лишил меня мужественности и силы. Я этого добился, и из-за этого погибнет Джамуха Сечен! — Кюрелена ломали приступы сильнейшей дрожи. Он упал ниц перед Темуджином и больными руками обхватил его колени. — Темуджин! Я никогда тебя ни о чем не просил. Я умоляю тебя, отдай жизнь Джамухи в мои руки!

Темуджин взглянул сверху вниз на дядюшку Кюрелена. Его страшно забавляла эта сцена: перед ним корчилась в муках изуродованная слабая фигура его дяди, на него смотрело старое несчастное лицо с длинным хищным носом и крохотными глазками под поседевшими бровями. Племянник был поражен, когда увидел слезы на глазах Кюрелена. Оэлун не могла отвести взгляда от своего брата, ее сердце разрывалось, исходило болью и кровью.

На Темуджина это тоже подействовало.

Он тихо сказал:

— Кюрелен, попроси меня о чем-то ином, и я все тебе дам!

Однако старик лишь крепче ухватил Темуджина за ноги.

— Нет! — кричал он. — Мне нужен Джамуха! Я тебя не отпущу до тех пор, пока ты мне не дашь обещание!

Темуджин рывком поставил старика на ноги, и лицо у него потемнело от злобы.

— Глупец! — вскричал он и сильно потряс старика. — Убирайся! Я зря потратил время, выслушивая твои глупости! Убирайся, пока я не расправился с тобой!

Он отшвырнул от себя дядюшку, и калека покачнулся, вскинул руки и, чтобы не упасть, стал смешно загребать ими воздух, будто плыл посуху. Его лицо было напряженным. Оэлун пыталась помочь и поддержать брата, чтобы тот не ударился, но рывок был слишком сильным, ноги Кюрелена скользили по деревянному настилу, он перевернулся и неловко завалился на спину. Затылок его ударился о край резного деревянного сундука, голова резко откинулась ему на грудь. Тело Кюрелена казалось перекрученным, оно застыло, как ненужная, выброшенная старая одежда. Глаза его выкатились и грозно уставились на Темуджина.

Оэлун застыла в ужасе, а потом пронзительно закричала. Темуджин был тоже поражен. Оэлун бросилась на помост к брату и подняла его голову. Кровь текла меж пальцев. Она замолчала и смотрела в мертвые глаза единственного преданного ей человека. Потом опять раздались ее ужасные крики. Оэлун прижимала к себе голову брата, касалась искалеченных рук губами и страстно целовала. Она покрывала поцелуями его волосы, щеки и охладевшие губы. Длинные седые волосы Оэлун упали ей на лицо, и сын не мог видеть ужасного выражения ее лица. Она прикрывала волосами, как пеленой, погибшего, а сама, казалось, помешалась. Оэлун стонала и произносила странные печальные слова.

— Мой любимый! Сердце мое! Я всю жизнь любила только тебя! Ты оставался частью моей души! Только ты, любимый, только ты! Поговори со мной! Скажи, что ты меня все еще любишь, мой братец возлюбленный, мой самый дорогой!

Темуджин застыл, как статуя, наблюдал за этой ужасной сценой и слышал слова помешавшейся матери, ее убаюкивающий голос звучал в его ушах. Казалось, женщина оплакивает возлюбленного, или мать стенает и льет слезы по своему сыну. Оэлун олицетворяла печаль и отчаяние. Темуджин в муке зажмурил глаза. Стоны и слова любви матери были нестерпимы. Он не мог этого выносить и вышел наружу в холодный, синий дневной воздух. Ноги его дрожали, а в глазах плавали мутные круги. Сердце больно сжималось.

С трудом доковылял Темуджин до юрты Кокчу и хрипло ему сказал:

— Мой дядюшка Кюрелен находился у меня в юрте и упал там без чувств. Когда он падал, разбил себе голову. Отправляйся к нему и помоги моей матери… Она в тебе нуждается.

Кокчу лежал на ложе и его обмахивала опахалом его любимая молодая женщина-танцовщица. Шаман медленно поднялся и посмотрел на Темуджина. Он видел перед собой мрачное постаревшее лицо и дикие зеленые глаза. Он также заметил, что молодой хан весь дрожит и из прикушенной губы капает кровь.

— Я иду, — неохотно сказал Кокчу, беря в руки маленькую шкатулочку с амулетами и не отрывая любопытного взора от Темуджина.

Хитрый шаман все понял, и лицо его загорелось зловещим огнем. Но он поклонился хану и, сделав вид, что скорбит, отправился выполнять приказание Темуджина.

Он обнаружил Оэлун, лежащую без сознания на теле брата. Женщина была испачкана кровью Кюрелена. Люди с трудом оторвали ее от тела брата, которого она держала окаменевшими руками. Слуги отнесли Оэлун в ее юрту, и вокруг несчастной засуетились служанки.

В полночь Оэлун пришла в себя. Служанки с ужасом поняли, что хозяйка лишилась рассудка. Она бушевала, кричала, то и дело постоянно хохотала. Служанкам пришлось применить силу, чтобы удержать ее на ложе. Всю ночь ее дикие крики звучали в улусе, и женщины вздрагивали в своих юртах и теснее прижимали к себе детишек.

На рассвете Оэлун устала, успокоилась и заснула. Когда служанки, отупевшие от усталости, подошли к ней, чтобы прикрыть ее меховым пологом, они увидели, что Оэлун мертва.

Собрав всех мужчин, зрелых и молодых, своего клана, Джамуха глядел на них с любовью и грустью, и люди, поняв, какие тяжкие думы его одолевали, пытались подбодрить своего вождя, обещая ему свою поддержку.

Джамуха рассказал людям о приказе Темуджина и о своем ему ответе, а потом, волнуясь, ждал их ответа. На лицах людей он видел волнение, испуг, храбрость, удивление и подозрение. Люди начали перешептываться. Джамуха ждал их реакции и хрустел в волнении пальцами.

Наконец один старик решился высказать общие мысли:

— Господин, ты сделал то, что должен был сделать, и твой народ за это тебя уважает и любит.

Джамуха улыбнулся, и на глазах у него выступили слезы.

— Спасибо вам всем, — тихо произнес он. Его подбодрили их улыбки, люди столпились вокруг Джамухи. Как живая, дышащая, сочувствующая стена. Некоторые пытались к нему прикоснуться, чтобы показать, как они его любят.

Джамуха снова заговорил, и речь его была грустной, словно он прощался со своими людьми.

— Когда-то один старик сказал мне: «Чтобы спасти мир, было бы недостаточно скупого жеста». Я ему не поверил, потому что считал, что люди, желающие защитить мир, вполне могут это сделать. Я думал, если люди станут добрыми и будут уважать дружбу и предпочитать мир, а не войны, не станут ссориться друг с другом, им не будет угрожать зло и им не нужно будет запасаться оружием. Если люди станут хорошо относиться к своим соседям, быть к ним справедливыми и считать, что те обладают честью и милосердием, эти соседи оставят их в покое и никогда на них не нападут. Человек, не желающий начать войну и не пытающийся подмять под себя соседа, не опасен для других людей, и ему никто не станет угрожать. Он сможет спокойно вести собственное хозяйство, пасти свой скот… Все люди должны заниматься собственным делом, — Джамуха грустно вздохнул. — Братья мои, я ошибался, теперь мне стало ясно, что за мир следует сражаться, как за самое ценное сокровище. Ответом тиранам призвано служить крепкое войско, более сильное, чем их.

Чтобы на тебя не напали — нападай первым! И постоянно крепи свою оборону. Иногда, чтобы на земле воцарился мир, люди сначала должны сражаться до победного конца или принять достойную смерть. Чтобы установить на земле справедливость, свободу и спокойствие, люди прежде должны вести суровую войну и отдать свои жизни ради жизней своих детей. Я не знал всего этого, думал, если нам нужен мир — вот он, к нашим услугам. Я в это верил, и теперь из-за моих ошибок вам грозит величайшая опасность. Я отдал вас, беззащитных, врагу. Я ненавидел оружие и тем самым разрушил мир. Ваши жены и дети могут закончить жизнь рабами или даже погибнуть, поэтому я — ваш настоящий враг. Я вас предал… — Джамуха начал горько рыдать. — Я не дал вам возможности защищать ваши дома и пастбища, не научил вас воевать. Из-за меня ваши сердца стали слишком мягкими. Мы превратились в беззащитных жирных червей, ожидающих, когда их тел коснется острый клюв хищника.

Старик преклонил колена перед Джамухой и бережно взял его руку.

— Господин, мы будем сражаться, чтобы отстоять мир.

— Нет, — печально сказал Джамуха и дотронулся до плеча старика. — Слишком поздно. У нас нет оружия, а ваши руки привыкли к земле, к плугу! Ваши тела не защищены от ударов мечей свирепых воинов. Неужели вы верите, что ваша храбрость сможет вас защитить от беспощадных, жаждущих крови орд? Человек может обладать смелостью тигра и бесстрашием сокола, но если у него нет оружия, смелость ему не поможет.

Джамуха помолчал немного, а потом, сжав кулаки, воскликнул:

— Я не желаю вами жертвовать! Не могу представить себе, что с вами расправятся, как с бессловесным стадом! Я не могу просить вас принять участие в сражении, которое закончится для вас смертью и страданиями!

— Мы не готовы к защите, и у нас есть только один выход — сдаться! Слишком поздно делать еще что-нибудь. Мои соглядатаи сообщили мне, что Темуджин посылает свои войска, чтобы нас уничтожить. Будем сопротивляться — все погибнем, а если сдадимся, они нас помилуют, потому что Темуджин всегда принимает в свою орду покоренные племена, чтобы стать еще сильнее и многочисленнее. Нам придется покориться, — сказал старик.

Джамуха с болью в голосе прокричал:

— Сдаются те народы, которые не могут себя защитить. Рабство — судьба народа, который не ценил мир и не мог его защитить.

Люди с ужасом слушали его, не могли вымолвить ни слова, а только со страхом смотрели на горизонт, откуда вскоре должны были появиться карающие орды Темуджина.

Старик задал Джамухе еще один вопрос:

— Что станет с тобой, господин?

Джамуха устало улыбнулся.

— Я поеду вперед, чтобы встретить войско Темуджина. Я должен сдаться ему на милость до того, как он пожалует сюда. Тогда вас не убьют, и ваша кровь не будет проливаться зря.

Старик снова спросил его:

— Но уверен ли ты, что не пострадаешь?

Все громко поддержали старика.

— Если мы не получим подтверждения, что тебя не тронут, мы не станем сдаваться! Будем драться голыми руками!

Джамуха испугался. Он прекрасно знал Темуджина и понимал, что нельзя ждать милосердия от человека, не терпевшего сопротивления или неповиновения, однако если об этом узнают его люди, они примут смерть ради Джамухи. Тогда Темуджин их всех перебьет.

— Я — анда Темуджина, и он всегда остается верным клятвам. Он может отругать меня, и не более того… Я клянусь вам в этом. — Помолчав, он добавил: — Если я встречу войска, они, возможно, сюда вообще не пойдут. Ведь это я не послушался призыва Темуджина, а вы ни при чем. Я вернусь вместе с людьми Темуджина, которые будут наблюдать за мной и установят здесь порядок. А до той поры, — обратился он к старику, — я оставляю на моем месте тебя. Если я не вернусь, правь людьми справедливо и милосердно и не делай того, чего бы я не одобрил. Но ты должен обучить молодежь воинскому мастерству и вы должны вооружиться. Готовьтесь защищать то, что вам дорого.

Джамуха отправился в юрту жены, опустился перед Еси на колени и стал целовать ее руки.

— Прости меня, любимая. Я не смог тебя защитить.

Еси тоже опустилась на коленях и целовала мужа, и он не посмел ей сказать о приближении врага и о том, что собирается сдаться. Джамуха позвал своих детей, прижал к груди и страстно поцеловал. Ему было грустно, что их сказка кончается таким образом.

Он вышел из юрты, приказал подать коня и быстро поскакал прочь.

Джамуха въехал на бровку холма, оглянулся, чтобы последний раз взглянуть на любимые места, которые, как он понимал, оставлял навсегда.

Он увидел золотую реку, золотистый отблеск созревающих хлебов и мирный улус. Ему представились мирно пасущиеся в отдалении стада, и он видел спокойно занимающихся своей работой мужчин и женщин.

— Вскоре меня не будет на свете, — громко сказал Джамуха, и лицо его светилось радостью. — Если моя жизнь спасет жизнь этих людей, что ж, значит, я не напрасно прожил ее!

Джамуха ехал в том направлении, откуда должны были появиться враги. Лошадь шла не торопясь, и душу Джамухи наполнил мир и покой.

На второй день во время заката ему показалось, что он заметил вдалеке тонкую линию приближавшихся всадников, он натянул поводья. Прошло некоторое время, прежде чем Джамуха понял, что это и в самом деле войско Темуджина. Он начал подгонять коня, спеша к нему навстречу, потом услышал звуки трубы и понял, что его тоже заметили. И еще он видел, как развивалось знамя из девяти черных хвостов яка. Когда войско приблизилось, Джамуха поразился количеству воинов и грустно улыбнулся, подумав о своих беззащитных людях. Едет ли с войском Темуджин? И каковы будут его действия?

Навстречу выехал всадник — Джамуха увидел, что это был Субодай. Монгол остановил коня и ждал, когда приблизится Джамуха. Субодай тоже постарел, но его красота, казалось, не поддавалась времени, всадник держал себя с достоинством, гордостью и уверенностью, смотрел прямо на приближающегося Джамуху. А у того сердце забилось от радости при виде Субодая, который никогда не был свирепым, безжалостным человеком и не поддавался чувству ненависти или мести. Это было хорошо, что именно он командовал войском!

Джамуха ехал навстречу Субодаю, подняв в приветствии руку.

Субодай вежливо ответил на приветствие. Старые друзья молча смотрели друг на друга. Джамуха протянул руку Субодаю, а тот не колеблясь крепко пожал ее.

— Приветствую тебя, Субодай! — сказал Джамуха.

— Привет и тебе, Джамуха Сечен, — тихо ответил Субодай.

Джамуха с трудом различал его слова, только теперь он обратил внимание, что лицо друга грустное и очень бледное, а в его глазах застыла тревога…

— Я хочу сдаться Темуджину, — заявил Джамуха, — и вернуться к нему вместе с тобой.

Субодай промолчал и взглянул на небо.

— Уже вечер, мы станем тут лагерем на ночь, — сказал он и отдал приказ подъехавшему человеку. Джамуха удивленно видел перед собой огромное войско, которое прибыло, чтобы захватить одного беззащитного человека, видел темные угрожающие лица воинов, и когда прямо смотрел на них, они отводили глаза в сторону.

У Джамухи сердце сильно забилось в груди от ужасного предчувствия, он повернулся к Субодаю, тот делал вид, что снимает седло с коня.

Множество людей готовилось к ночлегу, но вокруг не раздавалось ни единого звука.

Страх охватил Джамуху, у которого перехватило дыхание. Но он все же подошел к Субодаю и спросил:

— Почему вы остановились на ночь здесь? У нас еще есть время до заката, мы могли бы двигаться к дому, ведь возвращаться легче, чем идти вперед.

Субодай долго смотрел на друга, было видно, что он рад их встрече.

— Мои люди устали, нам лучше поспать перед тем, как продолжить путь.

Они прямо смотрели друг на друга, Субодай не отводил глаз, и Джамуха заметил, что у него выступили слезы. А может, это последние лучи заката сверкали в его глазах!

Субодай осторожно дотронулся до плеча Джамухи.

— Джамуха, ты поужинаешь со мной, и мы будем спать в одной палатке. Мне нужно тебе многое сказать.

В сердце Джамухи опять пробудилась надежда, и тяжелое ощущение страха мало-помалу испарилось. Он считал, что Субодай оставался его другом и доверял ему, как прежде.

Когда им принесли еду, никто из них не мог есть, но Субодай решил выпить, и Джамуха последовал его примеру. Их окружала холодная ночь пустыни, но у костра было тепло, а за его освещенными пределами с трудом различались неясные очертания спящих воинов и пасущихся поодаль коней. Бодрствовали только Субодай и Джамуха. Лагерь охраняла стража, невидимая в темноте.

От вина Джамуха сделался разговорчивее, чем обычно, рассказывал Субодаю о своем народе, о любимой жене и детях. Он говорил, и Субодаю казалось, что он пытается оправдаться за свои дела и объясняет собеседнику, что же ему на самом деле дорого. Субодай, склонив голову, внимательно его слушал, в его руках застыла чаша с вином.

— Мне кажется, что я наконец нашел для себя ответ на вопрос, как надо жить, — говорил Джамуха. — Я смог дать своему народу мир и покой. Эти люди — преданы мне, они безвредны и щедры. От соседей им нужна только дружба. Мне жаль, Субодай, что тебе не удастся их повидать…

Субодай пошевелился.

— Ты что-то сказал? — спросил Джамуха и наклонился вперед, чтобы увидеть лицо Субодая.

Субодай поднял чашу и отпил из нее, а потом серьезно и с нежностью взглянул на Джамуху:

— Джамуха, я ничего не сказал.

Джамуха продолжал свой рассказ, иногда его голос дрожал, и казалось, под луной звучит только этот голос, и к нему прислушивается вся земля.

Голос его звучал все тише и вскоре смолк. Джамуха сильно устал, но в душе его царил покой, он был уверен, что его жертва не напрасна, что все он сделал правильно.

Субодай мало говорил даже тогда, когда Джамуха стал интересоваться, как жило все это время его прежнее племя, не спрашивая о том, как идут дела у Темуджина. Субодай ничего ему не сказал о хане, он лишь отвечал немногословно на вопросы Джамухи.

— Мне грустно тебе об этом говорить, но несколько дней назад умерли Кюрелен и Оэлун, — сообщил Субодай.

Джамуха был вне себя от горя и тут вдруг заговорил о своем анде:

— Темуджину сейчас, наверно, тяжело. Ведь Кюрелен был ему вместо отца, и, несмотря на многие разногласия, он любил свою мать.

Он ожидал, что Субодай начнет ему рассказывать о Темуджине, но Субодай промолчал, а на его лице появилось странное выражение. Так ничего и не поняв, Джамуха опять заговорил о Темуджине.

— С ним все в порядке, не так ли?

— Все нормально, — почти неслышно заявил Субодай.

Они замолчали. Костер стал затухать, и лунный свет освещал мрачный ландшафт. Воздух стал ледяным, и рядом тревожно заржали кони. Двое прежних друзей сидели рядышком, погруженные в невеселые размышления.

Джамуха вдруг почувствовал, что в душе верного Субодая идет нелегкая борьба, что он словно корчится от напряжения и страдания. Субодай не выдал себя ни словом, ни движением, но Джамухе все стало ясно. Он задрожал, будто перед ним предстали страшные враги, и весь напрягся. Он не мог пошевелиться, его лицо и тело окатили потоки холодного пота, а рот наполнила ужасная горечь.

Субодай отвернулся от него и, казалось, погрузился в сон.

Джамуха пытался с ним заговорить, но каждый раз судорога в горле не давала произнести ни слова. Наконец он с трудом выговорил прерывающимся голосом сквозь застывшие холодные губы:

— Субодай, ты мне сказал не все!

Вздохнул Субодай, тело которого вдруг пронзила дрожь, поднял голову и прямо посмотрел на Джамуху, его взгляд выражал страшное отчаяние.

— Ты прав, Джамуха. Я сказал тебе не все.

— Я не слабая женщина. Скажи мне все, что тебе известно, — сжав руки так, что его ногти впились в ладонь, спокойно проговорил Джамуха, чувствуя, что смерть коснулась его крылом.

Субодай тихо заговорил:

— Джамуха, я приехал, чтобы тебя обезоружить и доставить к Темуджину, чтобы тот тебя наказал.

Джамуха кивнул и почувствовал, как у него горит лицо.

— Мне все понятно! Но что еще?

Субодай облизнул пересохшие губы.

— Мне приказано перебить твоих людей, оставив лишь молодых женщин и детей, ростом не выше колеса кибитки, и привезти их с тобой Темуджину.

На глазах Субодая Джамуха превратился в старика, а его лицо стало напоминать маску смерти, из его груди вырвался жуткий крик, это был крик смертельно раненого животного. При этих звуках начали дико ржать кони, и несколько воинов приподнялись, моргая сонными глазами и нащупывая свое оружие.

Джамуха схватил Субодая за руку и начал его с силой трясти:

— Ты врешь! Даже Темуджин не способен на подобное зверство! Ты врешь, Субодай.

Субодай осторожно коснулся руки друга.

— Я тебе не лгу, — с сочувствием произнес он. — Клянусь богами, я хотел бы, чтобы это было ложью.

Джамуха опустил голову и громко разрыдался.

Его рыдания было невозможно выдержать, и Субодай обнял друга за плечи. Он испытывал к Джамухе сочувствие, его сердце, казалось, кололи ножами, но он ничем не мог помочь, как только предложить ему сочувствие и теплые объятия.

Вдруг Джамуха, резко откинув его руки, вцепился стальными пальцами в руку Субодая.

— Субодай, ты не можешь быть таким чудовищем! Ты не должен спокойно убивать беззащитных людей!

Субодай вздохнул.

— Он мне дал приказ, и я должен ему подчиниться. Я — воин и всегда подчиняюсь приказу!

— Но не сейчас! — громко закричал Джамуха, хватая Субодая и начиная его трясти. — Ты можешь сказать Темуджину, что когда ты прибыл в наш лагерь, то обнаружил, что люди его покинули, не оставив никаких следов!

Субодай чувствовал железные объятия Джамухи и грустно смотрел на него.

— У меня есть приказ, и тебе известно, что я должен его выполнить!

Во взгляде Джамухи сверкало безумие. Он размахнулся и сильно ударил Субодая по лицу, потом еще раз и еще… он бил и никак не мог остановиться. Лицо Субодая побагровело, на губах появилась кровь, но он все смотрел на друга с горечью и сожалением. Наконец, не выдержав, схватил Джамуху за руку и сжал ее.

— Ты же понимаешь, что я ничего не могу сделать.

Джамуха уронил голову на грудь. Субодай с сожалением смотрел на него.

Субодай горько вздыхал. Выражение его окровавленного лица быстро менялось — одна эмоция сменяла другую. Он потом вытер кровь с губ, удивленно посмотрел на окровавленные руки, словно не понимая, что же это такое.

Джамуха не двигался. Осторожно оглядевшись, Субодай приложил губы к уху Джамухи и тихо прошептал:

— Слушай меня, Джамуха, ты сказал, что твои люди беззащитны, что они не ждут нашего прихода и поэтому воины перебьют их, как беспомощных ягнят. Я позволю тебе сегодня ночью послать к ним гонца, чтобы предупредить о нашем приближении и сказать, что им необходимо подготовиться к нападению. Они смогут умереть, как настоящие мужчины, пытаясь защитить свои семьи.

Джамуха поднял голову и взглянул на Субодая глазами умирающего человека.

— У них почти нет оружия, — горько ответил он Субодаю.

— Неважно, пусть они сражаются тем оружием, какое у них есть. — Субодай помолчал, а затем устало добавил: — Это все, что я могу для тебя сделать. Мне неприятно убивать беззащитных людей.

Субодай поднялся и сильным ударом ноги разбудил спящего воина и приказал ему седлать коня. Потом он вернулся к Джамухе и сел рядом с ним, открыл суму и вытащил оттуда лист грубой китайской бумаги и калям. Он положил письменные принадлежности на колени Джамухи. Тот, не двигаясь, смотрел на них, как слепец.

— У меня к тебе есть одна просьба, — тихо сказал ему Субодай. — Когда мы приблизимся к твоему лагерю, ты не пытайся помочь своим людям. У меня приказ — доставить тебя Темуджину, и ты должен это мне пообещать. Иначе я не позволю гонцу ехать в твой лагерь.

Непослушными пальцами Джамуха пытался взять калям.

— Даю тебе слово, — сказал он и начал писать, буквы выходили дрожащими и неясными.

Джамуха просил своих людей как можно быстрее подготовиться к нападению и сопротивляться до самого смертного конца.

Джамуха чуть не выронил из онемевших пальцев калям, но он еще не написал все, что хотел, и снова с трудом начал водить пером по бумаге, и рука у него так сильно тряслась, что было почти невозможно разобрать буквы.

Он передал бумагу Субодаю, и тот внимательно прочитал все написанное.

Субодай передал письмо неграмотному гонцу, пристально взглянул ему в глаза и четко сказал:

— Это послание людям тархана Джамухи Сечена, призывающее их сдаваться без сопротивления. Ты должен лететь, как ветер, и отдать письмо старику, который умеет читать.

Воин поспешно отбыл в лагерь Джамухи Сечена. В наступившей тишине Джамуха и Субодай долго слышали топот копыт его коня.

Субодай сочувствовал Джамухе и решил не позволять ему отправиться вместе с армией в лагерь найменов, понимая, что зрелище побоища не может выдержать и более закаленный человек. Он оставил Джамуху с охраной, чтобы тот ожидал его возвращения.

Субодай сказал последние сочувственные слова Джамухе, но тот никак не показал, что его слышал, и находился словно в полусне. Субодай решил, что душа друга умерла, а осталась жалкая плоть. Глаза у Джамухи стали стеклянными, он с трудом дышал, вдохи и выдохи становились все реже и реже. Он сидел среди воинов, уставившись на землю, а руки безжизненно замерли у него на коленях.

Субодай с тяжелым сердцем покинул лагерь, отдал приказ воинам, чтобы они внимательно отнеслись к Джамухе. Воины, оставшиеся его охранять, были раздражены и бросали на пленника неприязненные взгляды, так как из-за него они будут лишены своей законной добычи. Им достанутся лишь жалкие остатки и самые уродливые женщины. Однако вскоре воинам стало не по себе, им казалось — они охраняют бездыханный труп.

Воины шептали, что его душа покинула бренное тело и что ее место занял злобный и опасный для них Дух, мысль об этом заставляла с опаской поглядывать на Джамуху.

Прошел день. Воины для порядка предлагали Джамухе вино и еду, но он их не видел и не слышал. Глаза его совсем остекленели, нижняя губа отвисла, а грудь едва поднималась от редких вдохов. Воины вынуждены были оставить Джамуху в покое и сторонились его, как какого-то дурного предзнаменования.

Наступила ночь, воины улеглись спать, оставив одного охранять Джамуху, который продолжал сидеть. Когда наступил рассвет, яркие лучи осветили его холодное осунувшееся лицо. Воины были поражены тем, что он все еще жив. Два мягкосердных воина начали его жалеть. Им никогда прежде не приходилось видеть подобного отчаяния.

Прошел целый день, снова наступила ночь. Глядя на неподвижную фигуру, никто не мог сказать — жив ли еще Джамуха, спит, бодрствует или потерял сознание.

Новый рассвет Джамуха встретил в той же позе, но теперь мало кто обращал на него внимания — воины ждали возвращения Субодая и его отряда.

Два воина заняли позицию на возвышенности и наблюдали за восточной тропой, беседовали и снова жаловались на невезучесть, подшучивали друг над другом и над товарищами, предрекая, что тем достанутся старые бабы и вещи, на которые не польстился никто из тех, кто воевал. Они громко обсуждали красоту женщин племени найменов и отпускали непристойные шуточки. Один из воинов пожаловался, что его три жены напоминают старых облезлых ослиц и выражал надежду, что ему все-таки предложат парочку пленниц-красавиц.

— Я уверен, что тебе достанется еще одна ослица! — захохотал товарищ.

Чтобы скоротать время, охранники начали «потешное» сражение на мечах, в шутку боролись друг с другом, но в их голосах можно было уловить нотки грядущей ссоры. Все были крайне напряжены и уже не боялись Джамухи, громко предрекая ему жалкую судьбу, с удовольствием говорили о муках, которые его ждут.

— Если у него красивая жена, она станет спать с нашим господином и позабудет об этой бледной тени, — сказал один из воинов. — Она будет ему рожать настоящих мужчин, вместо жалких козлищ.

Наглый хриплый смех не трогал Джамуху, который ничего не слышал и ничего не видел, черты лица его обострялись, он напоминал высохший труп.

На закате третьего дня раздался радостный крик стражника: войско возвращалось, следом тянулись кибитки с юртами и огромное количество коней и скота. Воины обрадовались подобному сообщению и начали громко выражать свой восторг.

Никто не слышал слабого выкрика Джамухи, не видел, как он поднялся с места и, покачиваясь, стоял на дрожащих ногах. Его истощенное лицо кривили судороги, Джамуха с хрипом дышал и, чтобы удержаться на ногах, вцепился худыми пальцами в белый утес.

Субодай ехал впереди огромного скопления победителей-воинов. Его голова была опущена. Казалось, что Субодая окутывает черное облако печали. Из юрт, следовавших за ним, слышались рыдания и причитания женщин и детей.

Субодай взглянул на холм и увидел Джамуху. Он прикусил губу, ударил плетью коня и, быстро въехав на холм, поспешил к Джамухе. Воины из охраны Джамухи приветствовали победителей. Субодай подошел к Джамухе, с сочувствием взглянул на него и обнял своего товарища. Тот судорожно вздохнул, крепко ухватился за Субодая и спросил его полным отчаяния голосом:

— Моя жена и мои дети?

Субодай отвел взгляд, он не мог видеть измученное лицо.

— Успокойся, их тут нет! — тихо сказал Субодай.

Джамуха привалился к Субодаю. Его тело сотрясали судороги беззвучных рыданий. Прекрасное лицо Субодая потемнело от боли и гнева.

— Ты болен. Пойдем, тебе лучше отдохнуть в юрте, — сказал он.

Джамуха отрицательно покачал головой. Он терял сознание, Субодай почти держал его на руках.

— Тогда ты поедешь рядом со мной.

Субодай хотел, чтобы Джамуха ехал впереди всего каравана и не слышал рыданий и причитаний несчастных людей, но Джамуха его прекрасно понял и слабо прошептал:

— Я поеду позади. Я во всем виноват и должен выслушать все жалобы людей, которых я подвел.

Субодай боялся, что Джамуха умрет по дороге, не доехав до Темуджина. Он прижал флягу с вином к губам друга, который инстинктивно глотнул вино, даже не видя Субодая. Джамуха смотрел вдаль и видел только вереницу юрт и слышал доносившиеся из них жалкие вопли.

Субодай с трудом усадил убитого горем Джамуху на коня, сам сел в седло и взял в руки поводок коня Джамухи. Он хотел каким-то образом пробудить к жизни Джамуху.

— Твои люди дрались и умирали героями, — сообщил он, решив, что это будет приятно слышать другу. — Они настолько хорошо сражались, что я потерял множество своих воинов.

Джамуха посмотрел на него и сказал:

— Это меня не радует.

Огромный караван начал движение домой.

Джамуха сгорбился в седле и ни на что не обращал внимание.

Вой женщин и детей постоянно звучал в его ушах.

Субодай ехал с ним рядом, управлял его конем и смотрел на друга с сожалением и грустью.

«Я всегда повинуюсь приказаниям. Это — мой долг», — снова и снова повторял он себе, пытаясь повторением этих простых слов заглушить укоры совести.

На рассвете к юрте Темуджина подбежал воин.

— Приближается войско Субодая.

Темуджин сразу пробудился, натянув сапоги и накинув плащ, вышел навстречу утренним лучам с непокрытой головой. Его рыжие волосы были подобны золотой светящейся львиной гриве. На кромке красного холма легко было различить приближающийся караван. Темуджин прикрыл глаза рукой и долго всматривался в огромную массу людей и животных. Потом он вернулся в юрту и сел на ковер.

Он не шевелился и незряче смотрел в пустоту. На лбу у него сильно пульсировала синеватая вена, как тонкая извивающаяся змейка.

Через долгое время полог юрты откинули и внутрь вошел Субодай, бледный и спокойный. Он застыл перед Темуджином, ожидая приказаний хана.

— Я вернулся, — тихо сказал Субодай. — Я повиновался твоим приказам и разбил найменов, а в качестве пленника привез Джамуху Сечена.

— Ты хорошо выполнил мой приказ, — равнодушно заметил Темуджин. Он замолчал и долго ждал, что же ему еще скажет Субодай.

Наконец Субодай заговорил:

— Джамуха едва жив. Я приказал его отнести в мою юрту, чтобы он немного отдохнул. Он не может спать.

Темуджин встал и повернулся спиной к Субодаю.

— Пусть отдыхает, — пробормотал он. — Но в полдень приведи его ко мне.

Субодай направился к выходу. Он уже откинул полог, когда снова услышал голос Темуджина, медленно повернулся к хану, тот молча уставился на него странным взглядом.

— Господин? — удивленно произнес Субодай.

Но Темуджин молчал и не сводил с него застывшего взгляда, а потом сделал резкий жест рукой.

— Ничего. Я вижу, ты сильно устал, Субодай. Отдохни, а потом приведи мне Джамуху.

Субодай покинул юрту. На лбу его медленно высыхал холодный пот. Субодай снова начал повторять: «Я обязан выполнять приказы!»

Лагерь ликовал по поводу очередной победы. В отсутствие Субодая сюда прибыли новые представители отдаленных кланов, и теперь по лагерю расхаживало множество незнакомых людей. Субодай шел мимо, ни на кого не глядя.

Когда он вошел в свою юрту, Джамуха лежал навзничь на ложе и одна из женщин Субодая обтирала ему влажной тряпицей лицо и руки. Когда рядом с ним возник Субодай, он слабо улыбнулся.

— Приближается конец путешествия, — сказал Субодай, пытаясь улыбнуться. — Наберись смелости. Ты всегда был храбрым человеком.

Джамуха попытался заговорить, но у него не было сил. Субодай с надеждой подумал: «Возможно, он умрет, и ему не придется переносить страшные муки».

— Но мне жаль не тебя, — заметил Субодай.

Джамуха закрыл глаза, Субодай не смог бы точно сказать, он задремал или потерял сознание.

Кто-то откинул полог юрты. Это был Шепе Нойон, быстрый и резкий. Увидев Джамуху, он ничего не сказал, лишь глаза его странно заблестели.

Наконец он шепнул Субодаю:

— Мне его очень жаль. Тебе следовало его из жалости убить…

— Я должен повиноваться приказам, — с трудом ответил ему Субодай.

Шепе Нойон усмехнулся.

— Ты — глупец, не так ли? Иногда я в этом уверен, а временами сомневаюсь…

Субодай промолчал, он смотрел на Джамуху.

В этот момент кто-то еще пытался войти в юрту. Это был неуклюжий и торжествующий Касар.

— Ха! — фыркнул он, увидев Джамуху. — Субодай, тебе удалось благополучно привезти предателя на судилище! Надеюсь, что ему воздадут по заслугам! — Он с гневом уставился на Джамуху, и на его простом широком лице ясно читалась старая зависть и ненависть к несчастному. Касар просто кипел от желчи в ожидании будущей казни Джамухи.

Шепе Нойон собирался, как обычно, пошутить над Касаром, но в этот момент он обратил внимание на то, как резко изменился Субодай. От изумления он открыл рот. Лицо Субодая, всегда спокойного и сдержанного человека, пылало праведным гневом, синие глаза метали молнии, а зубы оскалились и блестели. Субодай ринулся навстречу Касару и схватил крепкого, плотного монгола за глотку и стал его сильно трясти. Большие пальцы Субодая упирались Касару в шею, и он что-то невнятно рычал, как дикий обезумевший зверь.

Касар пытался освободиться. Глаза его выпучились, и в них застыл ужас, губы сразу опухли, а руками он тщетно пытался разжать ухватившие и душившие его пальцы Субодая. Он пошатнулся и упал на колени, а Субодай еще сильнее сжимал ему горло.

Касар мотал головой из стороны в сторону, лицо его побагровело, изо рта вывалился язык. Что-то невнятно проскулив, Касар закатил глаза, грудь его выгнулась в беспомощной попытке вдохнуть хотя бы глоток воздуха.

Шепе Нойон наблюдал за борьбой и хищно усмехался, раздувая ноздри. Он даже наклонился вперед, чтобы лучше видеть все в полумраке юрты, а потом спокойно заметил:

— Хотя мне очень не хочется давать тебе совет, но, Субодай, я бы на твоем месте не стал его убивать. Темуджину это может не понравиться!

Казалось, Субодай его не слышал, и его прекрасное лицо потемнело от ярости. Шепе Нойон решил, что им движет какая-то сила. Субодай издавал животные низкие звуки, наклонился над Касаром, и его большие пальцы глубже вонзились в шею Касару, он раскачивал Касара из стороны в сторону, пытаясь сломать ему позвоночник. На почерневших губах Касара показалась кровавая пена.

Шепе Нойон схватил Субодая за руки.

— Я тебя люблю и не желаю присутствовать на твоей казни, — спокойно заметил он, и в свою очередь сжал глотку Субодая — это было стальное объятие, однако Субодай в тот момент ничего не чувствовал. Он хохотал, как сумасшедший или околдованный духами человек.

Шепе Нойон впился зубами в руку Субодая, кусал его до крови, продолжал сжимать зубы до тех пор, пока Субодай не отпустил горло Касара. В юрте раздался страшный стук — это упало на пол тело брата Темуджина. Шепе Нойон улыбнулся, выпрямившись, он вытер с губ кровь Субодая.

Касар корчился на полу, тер пораненное горло, рыдал, жутко кашлял и с трудом переводил дыхание. Каждый его вдох сопровождался ужасным свистом и хрипом.

Субодай свалился на ложе у ног лежавшего без сознания Джамухи, прикрыл лицо окровавленными руками, но не издал ни единого звука.

Шепе Нойон грубо подхватил Касара под мышки и выволок его из юрты.

— Ты — грязная собака, — проговорил он, с удовольствием разглядывая багровое лицо Касара. — Тебе повезло — ты пока избежал собачьей смерти.

Шепе Нойон пинком столкнул его с платформы, хихикнул тихо:

— Мне он никогда не нравился.

В полдень Субодай разбудил Джамуху. Это была нелегкая задача, потому что несчастный находился в глубоком забытьи. Субодай тер ему руки, пытался напоить вином, наконец Джамуха с трудом пришел в себя. Это был длительный и трудный процесс, как воскрешение из мертвых.

— Нам нужно сейчас явиться к нему, — сказал Субодай, прикрывая плечи Джамухи плащом. Джамуха с трудом понимал, в чем дело. Субодай даже подумал, что он его не слышал, но через некоторое время Джамуха с трудом произнес:

— Он мог бы все решить и без меня.

Субодай промолчал и только нежно улыбнулся другу. Он обнял Джамуху и помог ему преодолеть пространство до выхода из юрты.

Солнце ослепительно светило, и желто-красноватый ландшафт купался в струях яркого света.

Субодай тихо сказал:

— Прости меня.

Джамуха старательно сдвинул брови. Он изо всех сил пытался собраться с силами и удивленно посмотрел на Субодая, а потом грустно заметил:

— Человек не может изменить свой нрав. — И попытался сжать руку Субодаю.

Джамуха оглянулся, моргая от яркого слепящего света, и в первый раз понял, что вокруг происходит. В лагерь прибыли тысячи солдат, готовясь к походу против Тогрул-хана. В узких проходах между юртами толпились незнакомые с темными свирепыми лицами люди, обвешенные с ног до головы оружием. Субодай этому был рад, потому что благодаря царившей вокруг суматохе Джамуха мог добраться до юрты Темуджина незамеченным. Однако Джамуха еле передвигал слабые ноги, и Субодаю пришлось опустить ему на лицо капюшон, чтобы его не узнали монголы, участвовавшие в нападении на несчастных найменов и теперь готовившиеся к новому сражению.

Джамуха остановился, откинул капюшон и жалобно попросил:

— Субодай, позволь мне попрощаться с женщинами моего племени.

Субодай ответил ему таким же грустным голосом:

— Тебе не позволено это сделать.

Джамуха вздохнул, опустил голову, и капюшон снова упал ему на лицо. Как во сне, он следовал за своим другом, погруженный в пучину отчаяния и раскаяния.

Внезапно Субодай остановился и посмотрел на Джамуху покрасневшими глазами — друзья подошли к огромной юрте Темуджина. По обе стороны от ее входа стояли два стражника, напоминавшие каменные изваяния.

— Джамуха, дальше я не могу тебя сопровождать, — в этот момент Субодай сделал жалкую попытку улыбнуться. — Ты всегда отличался храбростью.

— Даже самые низкие животные могут проявить смелость. У людей должно быть нечто иное, — прошептал Джамуха, которому удалось превозмочь страдания и насмешливо улыбнуться.

Субодай откинул полог. Джамуха наклонился и вошел внутрь. У него откуда-то появились сила и достоинство.

Темуджин сидел в самом центре юрты на белой конской шкуре. Он сложил руки на груди и опустил голову. Казалось, что он находится под действием наркотика, потому что он не двигался и не взглянул на Джамуху когда тот вошел в юрту. Джамуха попытался выпрямиться, и его истощенное лицо сияло каким-то благородным светом. Время шло, но никто из них не двигался, и никто ничего не говорил. Черты лица Джамухи становились все более светлыми, и от него словно исходило необыкновенное сияние. Наконец Темуджин очень медленно поднял глаза, казалось, они были затуманены серыми облаками. Он уставился на Джамуху, словно впервые его видел, и отстраненно начал разглядывать. Джамуха в свою очередь смотрел на человека, предавшего и уничтожившего его, своего анду, и жизнь возвращалась в его израненное и сломанное тело, и росли его возмущение и грусть. Шло время, но двое мужчин продолжали молчать. Раньше они были друзьями, спали под одним покрывалом и дали клятву священной братской дружбы. Они прекрасно понимали друг друга, их дух связывала общая нить, не порвавшаяся даже теперь.

Темуджин с трудом заговорил, и голос у него звучал глухо:

— Джамуха Сечен, ты обвиняешься в предательстве.

Джамуха пошевелился и голосом полным страдания ответил:

— Если это действительно было предательство, я повторил бы его снова и снова до скончания света!

Его сердце больно и шумно билось в груди, и он испытывал страшные ни с чем не сравнимые страдания.

В юрте снова надолго воцарилось молчание.

Неожиданно Джамуха заметил, как изменился его анда. Темуджин ссутулился и стал более суровым. Печаль сделала его лицо напряженным и мрачным. Его что-то так сильно мучило, что эта боль была выше человеческих страданий. Губы у него стали серыми и несли следы лихорадки. Темуджин посмотрел в лицо Джамухи и увидел там печать нечеловеческих страданий и понял, что в глазах Джамухи видит его смерть.

Затем Джамуха услышал странные слова из уст страшного человека, который сидел перед ним и когда-то считался его другом.

— Мне следовало тебя пожалеть ради нашей старой клятвы.

Джамуха глубоко и судорожно вздохнул, сердце его заболело сильнее, но он не смог ничего сказать.

Темуджин отвернулся от него, и Джамуха увидел, что он стал еще более мрачным.

— Ты стал моим врагом, а я убедился, что нельзя оставлять врагов в живых. Если я хочу выжить — мои враги должны погибнуть.

— Я никогда не был твоим врагом, — ответил Джамуха слабым голосом. — В глубине души ты в этом уверен. Когда мы стали андами, у нас было общее сердце, и мы высказывали одни и те же мысли. Нас могла разлучить только смерть. Да и то я в этом не уверен. Я не так часто был с тобой согласен, и мы с тобой нередко спорили и ругались, но ты верил в мою любовь и верность, верил, что ради тебя я мог умереть тысячу раз, страдать и терпеть самые ужасные муки!

У Джамухи прервался голос, по лицу потекли слезы. Казалось, что и Темуджин испытывает страшные муки, он даже прикрыл лицо рукой, чтобы не видеть Джамухи.

— Но ты последовал собственным путем, — пробормотал Темуджин. — Я получил смертельный удар от человека, которого любил и которому доверял. Ты нарушил свою клятву и отвернулся от меня, тебя опьяняли собственные ошибочные мысли и вредные дела.

— Я никогда от тебя не отворачивался, — ответил Джамуха. — Но ты не можешь мне приказать делать то, что я считаю неправильным. Ты меня сломал и разрушил все, что мне было дорого, но я буду действовать так, как считаю правильным до тех пор, пока во мне теплится хотя бы капля жизни!

Темуджин отнял руку от лица и прямо посмотрел на Джамуху. Казалось, он собрался что-то сказать, но промолчал. Снаружи через полог прорвались в юрту лучи солнца и заполнили помещение странным размытым золотистым светом. Этот свет освещал исхудалое лицо Джамухи и его горевшие глаза. Темуджин не сводил с него печального взгляда.

— Ты сильно страдал, и я верю, что ты не предатель. С тобой дурную шутку сыграла твоя уверенность в своей непогрешимости. Ты так и не научился соглашаться с мнением других. Если бы ты это попытался сделать, ты бы разрушил сам себя. Примирить тебя с другими может только смерть. — Он помолчал и грустно продолжил: — Ты принял много страданий, и во имя нашей старой клятвы я тебе предлагаю не смерть, а мир.

Улыбка Джамухи была ужасной.

— Мир! — шептал он. — Ты мне предлагаешь мир? Позади остались темнота и разрушение, погибли все, кого я любил. Моя жизнь подобна воде, которую впитывает сухой песок. Была пролита и впиталась в песок кровь моих близких. Будущее напоминает мне могилу, и у меня нет надежды, радости, и я ничего не могу забыть. Передо мной стоят тени моих любимых, которых я потерял. Если я останусь жить, то в постоянном отчаянии буду двигаться среди живых как тень, как черный бездомный дух. — Он вздохнул, и этот звук был подобен рыданиям. — Я не смогу жить в созданном тобой мире! В нем для меня нет места. Вид этого будущего слепит мои глаза. Лучше я умру и оставлю все позади и позабуду обо всем в вечной темноте!

Темуджин слушал друга и размышлял, но ничего ему не отвечал.

Вдруг таинственное чувство охватило Джамуху. Казалось, что он рос и его глаза, глаза умирающего человека, сверкали чудным огнем. Он направил дрожащий палец на Темуджина, который невольно отпрянул назад.

— Мир, который ты пытаешься создать, рассеется подобно красному туману, — проговорил Джамуха. — Мир людей, похожих на тебя, изменится, и на земле от вас не останется ни следа! Вы несете людям смерть, и все живое на земле восстанет против вас. Тираны будут побеждены и рассыплются в прах. Разрушенные вами города восстанут из пепла. Люди снова засеют сожженные вами поля, и они отплатят людям золотым зерном. Из загаженных вами источников снова будут литься струи свежей, чистой воды! Там, где развевались твои знамена, раскинутся привольные зеленые пастбища, а где пролетали черные орды твоих воинов, вырастет новая сильная трава и ваши следы в ней будут незаметны. Мне было видение, оно предсказывает именно такую жизнь для свободных людей! Люди напоминают густой лес и течение свободной и могучей реки. Ты можешь тысячу раз разрушать и губить землю, и тысячу раз о тебе все забудут, а человечество выдержит и выстоит, и люди будут строить себе новые дома, снова и снова сеять рожь и пшеницу. Добро будет вечным, а твои деяния напоминают песок, который сеется через пальцы мертвой руки и падает на землю пустыни!

Голос Джамухи, окрепший поначалу, потом затих, лишь свет исходил от его лица, и снова в юрте воцарилась тишина.

Темуджин поднялся с ложа. Он постоял перед андой, а потом коснулся его плеча.

— Мир с тобой, — тихо сказал он, вытащил свой кинжал и вложил его в ледяные пальцы Джамухи, внимательно посмотрев другу в глаза.

Во взгляде Темуджина не было злости, а только усталость и грусть. Он развернулся и вышел из юрты, оставив Джамуху одного.

Шпионы Темуджина доложили ему, что Тогрул-хан, или ванг хан, со своим сыном Сен-Кунгом и сильной армией караитов приближаются к озеру Байкал, направляясь в его сторону. Темуджину было известно, что Тогрул-хан призвал себе на помощь народы к востоку от озера, они были готовы к битве и теперь двигались позади войск Тогрул-хана, готовые оказать ему поддержку.

Темуджин понимал, что если он разобьет войска старика-караита, среди его людей начнется паника, и ни о каком порядке не будет и речи, паника поразит и другие народы, живущие к востоку от озера Байкал, и все другие племена и непокоренные народы — меркитов, найменов, уйгуров, онгутов и других восточных тюркских народов и народностей. Поэтому в первую очередь надо было разбить, а потом и убить Тогрул-хана.

По приказу Темуджина его ханы собрались на курултай. Перед этим Тогрул-хану отослали письмо, якобы написанное от имени перепуганного Касара, брата Темуджина.

Сен-Кунг от природы был очень подозрительным человеком, он пытался доказать отцу, что это письмо — подделка. Однако Тогрул-хан, так и не сумевший избавиться от созданного им самим образа Темуджина — бедняка и простака, который терял дар речи при виде благородных ханов из больших городов, — получив послание, был вне себя от радости.

— Мне прекрасно известен этот пес! Он всегда отличался хитростью и мог правильно оценивать сложившуюся обстановку. Послушай, Сен-Кунг, кто он такой по сравнению с нами? Жалкий бродяга, бедный багатур из пустыни, обычный грабитель. Но приходится признать, что Темуджин — довольно умен, и он понял, что против нас его бродягам не выстоять!

Той же ночью несколько всадников ворвалось в лагерь Тогрул-хана, которые, задыхаясь, сообщили, что они ханы из западной конфедерации, что сбежали от Темуджина, чье поведение и ненасытность власти возмущают их. Он подчинил себе множество народов, растоптав их гордость, и теперь нагло пытается присвоить себе всю власть, не принимая во внимание интересы других, своими действиями не только подвергает их опасности, но и ставит народы в отчаянное положение, которое выдержать они не могут. Ханы больше не хотят терпеть подобное положение, они не желают ссориться с могущественным ванг ханом, поэтому униженно припадают к его ногам.

— Пошли гонца к Темуджину и объясни ему, что мы наконец поумнели, а если он посмеет на тебя напасть, то мы станем сражаться на твоей стороне.

Тогрул-хан внимательно выслушал этих людей, и, несмотря на кое-какие появившиеся у него сомнения и слова вечно всех подозревавшего Сен-Кунга, он успокоился и поверил перебежчикам. Ему было прекрасно известно о надменности и гордости вождей кочевников, и он понимал, как им неприятно и отвратительно главенство Темуджина над ними, как они тоскуют по своей независимости. Для порядка он все же решил их расспросить, чтобы во всем быть уверенным.

— Вам что-нибудь известно о болезни Темуджина? До меня дошли слухи, что он болен… — спросил он, вглядываясь в лица гостей.

Вожди опустили головы, один из них смущенно признался, что они покинули лагерь Темуджина несколько дней назад и ничего не знали о его болезни.

Тогрул-хан перестал сомневаться, посчитав, что если бы эти ханы действовали по наущению Темуджина, то они обязательно стали бы распространяться о болезни Темуджина, а незнание лишь подтверждало правдивость их слов.

— Где ваши люди? — спросил гостей старый караит.

— Они — за восточными холмами, ждут нашего приказа.

— Прикажите им ехать сюда.

Ханы заволновались.

— Нам нужно доказательство, что ты нас не предашь, — говорили они.

Тогрул-хан расхохотался:

— Даю вам обещание. Завтра вечером я устрою в вашу честь пирушку.

Он очень ласково разговаривал с перебежчиками, а сопровождавшие их воины бродили по лагерю караитов, отмечая для себя, как ведется охрана, где располагаются места отдыха воинов, запоминая и другие важные подробности. У Тогрул-хана могли бы появиться подозрения, если бы гости без конца ругали Темуджина, но те хранили молчание, а когда Сен-Кунг стал подсмеиваться над их прежней преданностью Темуджину, пара перебежчиков возмущенно заявили, что Темуджин — славный воин, и если над ним будут продолжать насмехаться, то им придется пожалеть о клятве верности, данной ими Тогрул-хану. Даже Сен-Кунг после этого перестал в них сомневаться.

Тогрул-хан послал письмо Темуджину, где с иронией отзывался о его болезни и сообщил ему о бегстве и предательстве ханов.

Темуджин с нетерпением ожидал именно такого послания, и он собрал военный совет из оставшихся ханов.

— Наши братья прибыли в лагерь Тогрул-хана. Я получил об этом весточку. Теперь мы будем ожидать от них дальнейших сообщений.

Вскоре ему принесли письмо и от ханов.

Темуджину прочитали письмо, и он обрадовался.

— Итак! У них всего шесть тысяч воинов, а у нас в два раза больше! Пиши, Субодай! — И он продиктовал другое письмо как бы от имени перепуганного Касара.

Вместе с этим письмом они отослали любимое кольцо Темуджина, золотое и массивное, с ярко-синим камнем.

Тогрул-хан прочитал письмо ханам-перебежчикам, но они отнеслись к нему недоверчиво.

— Это — хитрая уловка, — говорили они. — Если бы Темуджин был болен, нам об этом стало бы известно. Он просто перепугался и, делая вид, что болен, старается избежать унижения.

Касару отправили послание, где принимали его покорение, и сообщали, что Тогрул-хан с радостью его примет в свои объятия.

Тем временем ханы-перебежчики внимательно изучали расположение лагеря и разрабатывали планы его покорения.

Тогрул-хан даже в период военных кампаний привык жить в роскошной обстановке. Его шатер был увешан золотой парчой, его военачальники располагались в удобных юртах, наполненных большим количеством драгоценных вещей — кубками и блюдами из чеканного серебра и великолепными коврами. Коней укрывали шелковыми попонами, а седла были изготовлены из чудесной красной кожи. Эфесы мечей у офицеров были изукрашены золотом и драгоценными камнями. В лагере было множество женщин — певички с ярко раскрашенными лицами и гибкие, соблазнительные танцовщицы. Ночью слух воинов услаждали опытные музыканты, умеющие играть на разных струнных инструментах. Ханы-перебежчики шатались по всему лагерю, с завистью взирая на чужое добро, и заранее выбирали для себя вещи, которые окажутся у них в руках после победы Темуджина.

На третью ночь полной луны состоялось еще одно пиршество, и ханы притворились, что упились вусмерть, и захмелевших гостей отнесли в их юрты, в лагере продолжалось веселье. Удостоверившись, что за ними никто не наблюдает, ханы собрались в заранее определенном месте и стали ждать. Один из них, обладавший самым острым зрением, ползком выбрался на возвышенность и следил за тем, что происходит с южной стороны, откуда должны были прискакать монголы. Его товарищи ждали их с оружием в руках и боялись даже перешептываться друг с другом, так как неподалеку расхаживали стражники. Они позевывали, с неудовольствием прислушивались к доносившему смеху и звукам музыки, иногда собирались в кучки, чтобы поговорить с товарищами.

Луна освещала белым светом купы тополей, равнину, реку и огромный холм. Позже монголы с удовольствием отметили, что на небе появились облака, закрывшие свет луны, и все покрылось волнами движущегося тумана.

Неожиданно монгол, следивший за горизонтом, подполз к своим товарищам и, приложив губы к уху оказавшегося с ним рядом хана, прошептал:

— Войска нашего господина приближаются. Вскоре они будут здесь!

Они ждали, стараясь осторожно дышать, и не шевелились, не сводя хищных взглядов со стражников-караитов, которые совершали ленивый обход постов. Монгольские ханы следили за их силуэтами, видимыми на фоне темного неба. Через некоторое время монголы осторожно дали друг другу знак — ждать дольше было опасно, стражники могли заметить приближение вражеской армии, — и каждый тихо приблизился к заранее выбранной жертве, бесшумно вонзили кинжалы в спины ничего не подозревавших воинов. Стражники с тихим вздохом распластались на земле. Через мгновение монголы, напялив головные уборы караитов и накинув плащи убитых, сделали вид, что охраняют покой лагеря с обнаженными мечами, и, чтобы никто не заметил подмены, спокойно расхаживали взад и вперед по намеченному маршруту.

У Сен-Кунга, несмотря на его внешний лоск, было хорошо развито врожденно чутье кочевника, и он вдруг ощутил неясное волнение. Он сидел рядом с отцом, пил вино и следил за танцами девушек, но потом вдруг сказал:

— Отец мой, не знаю почему, но меня мучит дурное предчувствие. Позволь мне тебя оставить — я пойду проверю стражу.

Тогрул-хан был увлечен искусным танцем девушек и спокойно согласился с сыном. Сен-Кунг вышел из шатра и стал подниматься на возвышение, где расхаживали стражники. Он видел, как они расхаживают взад и вперед, внимательно посматривают на горизонт, но ему этого показалось мало. Он приблизился к одному из стражников, до носа закутанного в плащ.

— Как дела? Все нормально? — резко спросил стражника Сен-Кунг.

Тот утвердительно кивнул. Остальные стражники, услышав голоса, окаменели, глаза их сверкали даже в полумраке. Этим людям уже было ясно видно монголов, которые двигались, как тени, неслышно приближаясь к лагерю.

Сен-Кунг громко вдохнул чистый ночной воздух, оглянулся и направился к другому стражнику, но тут вдруг взглянул в сторону юга и увидел врага. В этот миг луна внезапно выплыла из-за облаков, и вокруг стало светло, как днем.

Сен-Кунг хрипло вздохнул, резко сорвал плащ с ближайшего к нему стражника и увидел перед собой одного из ханов, свирепо смотрящего на него. Остальные ханы уже бежали к ним, обнажив оружие.

Несчастный караит взглянул на врагов и понял, что пришла его смерть, но ему следовало предупредить своих воинов. Он широко открыл рот, пытаясь издать громкий крик, но в этот момент один из ханов глубоко вонзил ему меч в живот и прижал руку к губам несчастного караита. Тот все еще пытался закричать, с яростью вонзил крепкие, как у волка, зубы в руку, заткнувшую ему рот. Сен-Кунг умирал, из его живота вместе с кровью уходила жизнь, но сил у него все еще оставалось, как у трех здоровых воинов. Через миг ему удалось оторвать от губ вонючую, отвратительную руку врага, он согнул ногу, чтобы с силой ударить в живот монгола, склонившегося над ним, но тут другой «стражник», боясь, что Сен-Кунг закричит, с силой несколько раз ударил его сапогом в висок. Тело умирающего выгнулось дугой, руки напрасно хватались за воздух. «Стражник» наступил сапогом на его лицо, выдавив каблуком глаза. Наконец несчастный успокоился, и тело его застыло без движения.

Ханы, тяжело дыша, выпрямились и мрачно улыбнулись друг другу. Они сбросили плащи и стали спускаться с холма, уже не заботясь о том, что их кто-то может увидеть. Темуджин со своими войсками был поблизости.

Монголы уже не пытались пробираться бесшумно, подгоняя коней, они с дикими криками помчались к лагерю.

Тогрул-хан задремал, но его внезапно разбудили вопли танцовщиц и крики воинов. Он с трудом поднялся на ноги, опираясь на руку одной из женщин, взглянул на темную долину и увидел монголов, их развевающееся на фоне светлеющего неба знамя. Тогрул-хан огляделся и слабым голосом позвал на помощь, он звал своих приближенных, но те с трудом просыпались и не понимали, что происходит, из-за чего переполох. Когда они поняли, в чем дело, их охватила паника. Воины бессмысленно бегали взад и вперед, хватали испуганных коней, которые в ужасе шарахались от них. Перепуганные женщины сбились в стайки, заполняя ночной воздух пронзительными воплями и рыданиями. Начальники пытались собрать своих воинов, на ходу затягивая пояса, ослабленные во время ужина, кричали и жестоко били растерявшихся воинов. Между людьми бегали люди Темуджина, которые, пользуясь неразберихой, ловко расправлялись с противниками, успевая по ходу дела, на миг остановившись, прихватить какую-нибудь серебряную чашу или поднос и быстро спрятать вещь за пазухой. Тем временем кони без всадников вставали на дыбы, в страхе убегали от хозяев, которые безуспешно пытались их поймать.

Тогрул-хан был испуган до полусмерти. Он побежал в свою роскошную юрту и попытался спрятаться, закрывшись телами двух молоденьких наложниц, не думая о том, что Темуджину не составит труда его сразу же найти.

В это время караиты, которыми никто не управлял, разбегались в разные стороны, хотя раньше их никто не мог бы назвать трусливым племенем. Монголы накатились на лагерь, как страшная бушующая волна, разили врагов кривыми саблями, проносились как вихрь между юртами на небольших шустрых лошадках. Багатуры казались карающими демонами, оставлявшими после себя дороги, устланные трупами. Не готовые к бою караиты пытались им противостоять, но это им плохо удавалось. Стоны и выкрики раненых и умирающих людей добавляли, усиливали панику и ужас, царящие в лагере. Умирающие делали отчаянные попытки затолкать вываливавшиеся наружу кишки, думая, что это не даст им погибнуть. Луна смотрела на темные мятущиеся тени зла, на панику, на мертвецов и на карающих монголов, носившихся взад и вперед на быстрых увертливых лошадках. Кое-кто из караитов пытались бежать и карабкались вверх по склону холма, но их преследовали и приканчивали на месте.

В удивительно короткий промежуток времени все караиты были деморализованы, однако расправа продолжалась до тех пор, пока не осталось в живых ни единого воина, а широкая белая равнина не была завалена кучами мертвых тел — людских и конских.

Темуджин соскочил с коня, вокруг него собрались его ликующие ханы. Он всех поздравил, похлопывая их по спинам и плечам. А в это время женский вой и рыдания звенели в воздухе.

— Вы все хорошо сделали, — говорил Темуджин, и его волчьи зеленые глаза сверкали в лунном свете. — Мы потеряли всего четверть наших воинов. Я не смог бы этого добиться без вашей помощи.

Субодай подъехал вместе с Шепе Нойоном и доложил, что караиты окончательно подавлены. Темуджин довольно кивнул и вытер окровавленный меч о голенище сапога, но потом вдруг нахмурился.

— Пусть замолчат эти женщины! — приказал он и оглянулся: — Но где же мой названый отец и его сын?

Темуджину сообщили, что старый караит куда-то исчез, а его сын мертв.

— Мне нужен Тогрул-хан, — свирепо топнул Темуджин обутой в грубый сапог ногой. — Я должен с ним сам посчитаться! Если кто-то из вас его убил — берегитесь! Наказание будет суровым! Я приказал, чтобы старика сохранили для моей казни!

Все начали искать Тогрул-хана среди мертвых, отбрасывая в сторону плащи и оружие и разглядывая белые застывшие лица. Потом Темуджин заметил покрытый золотой парчой огромный шатер и отправился к нему. Когда он заглянул внутрь, перед ним предстало удивительное зрелище: три девицы сидели на теле Тогрул-хана, пытаясь прикрыть его своими одеждами и распущенными волосами. Они смотрели на Темуджина обезумевшими огромными глазами загнанных в угол животных и не переставая стонали, ломали руки и громко рыдали, заранее оплакивая безвременную смерть своего господина.

Темуджин громко расхохотался. К нему подошли охрипшие от воплей воины, не выпускавшие из рук награбленное добро. Темуджин показывал на девиц, не в силах что-либо выговорить из-за приступов смеха. Потом он расшвырял их в стороны, как собак. Темуджин схватил Тогрул-хана за шею и вытащил его наружу под яркий лунный свет.

Старик терял сознание от охватившего его ужаса, упал на колени и обхватил ноги Темуджина.

— Умоляю, пожалей своего старого отца, сын мой! — рыдал он. — Прошу тебя, не забывай о своей клятве верности! Не убивай меня! Я уже слишком стар, мне осталось жить совсем немного. У меня накопилось множество грехов. Если ты меня любишь, пожалей меня и дай умереть своей смертью!

— Вы только послушайте, что блеет этот старый козел! Вчера он упивался своей властью, хвалился силой и смел мне угрожать! Сегодня он ползает у моих ног и умоляет, чтобы я его пощадил и послал старого козла к его козочкам!

Все вокруг разразились громким хохотом. Темуджин склонился к рыдающему старику и сильно ударил его по лицу. Тогрул-хан упал навзничь и остался лежать, извиваясь от боли. Он со страхом ожидал смерти и пытался поцеловать запыленные сапоги Темуджина, издавая при этом какие-то блеющие звуки. Темуджин с удовольствием смотрел на него, и его лицо было черным от гнева.

— Мне рассказывали, что ты подослал своего сына Талифа к моему анде, Джамухе, и склонил его к предательству. Джамухе пришлось умереть, потому что он меня предал. Но теперь я за него отомщу!

Он снова схватил старика за шкирку, старик повис, как кролик, свисающий с сильной руки. Сапоги старика из золотой парчи слабо подрагивали, но он не отрываясь смотрел на Темуджина жалкими, молящими стариковскими глазами. Тогрул-хан сжал морщинистые руки в молящем униженном жесте, а монголы, видя это зрелище, снова захохотали.

Темуджин позволил себе с ним поиграть: начал раскачивать своего пленника взад и вперед, точно мешок со старым тряпьем. С искривленных старых губ текли слюни, глаза хана закатились.

— Пощади меня! Умоляю! — рыдал старик. — Иисус! Аллах!

Немного отведя в сторону руку, Темуджин медленно вонзил в его тело меч. Он пронзал осевшее тело снова и снова, до тех пор, пока тело старика не перестали сотрясать последние предсмертные судороги. Лишь тогда Темуджин отбросил в сторону потемневший от крови меч, разжал пальцы и пнул мертвеца прямо в лицо.

— Я отомщен! — произнес Темуджин, перед мысленным взором которого предстали Азара и Джамуха, заслонив распластанное на полу тело старика хана.

Грабеж побежденных продолжался до самого рассвета, а затем монголы направились домой, приторочив трофеи к седлам, а позади них сидели рыдающие несчастные танцовщицы.

Когда Талифу стали известны грустные новости,[14] он, не мешкая, бросился в новый дом отца за Великой Китайской стеной.

В год Леопарда Темуджин покорил народ Тогрул-хана и убил его самого, но впереди было еще множество сражений.

Теперь перед ним стояла задача — как можно быстрее подчинить себе остатки непокоренных караитов. Он не дал им возможности передохнуть и собраться с силами, гнался за ними до самого Каракорума — хорошо укрепленного города в степи, который носил еще имя Черные Пески.

Караиты были отважными воинами и презирали «нищего кочевника», однако их решительность и презрение к варвару ничего не могли поделать против его молниеносных набегов, удивительной силы и напористости врага. Достаточно было единого слова о приближении Монгола и его бешеных войск, ужасных всадников, как караитов охватывала страшная паника. Говорили, что рядом с ним скачут страшные духи и никто не может ему противостоять. Монголы все сметали на своем пути. Страх и суеверия делали больше, чем самые свирепые всадники Темуджина. Мусульмане-караиты говорили, что Аллах наслал на них страшную чуму и ее никому не дано победить.

В мечетях муллы восклицали: «Мы много грешили и позабыли о Аллахе и его Пророке! Теперь Он нас наказывает и посылает непобедимые войска, чтобы покорить нас, и никто их не сможет остановить!»

Христианские священники говорили:

— Сатана пришел в мир, и близится конец света! Никто не сможет противостоять Кнуту Божьему!

Беспощадные орды метались по степи, как молнии, а впереди них распространялись устрашающие слухи. Говорили, что Темуджин находился повсюду — он нападал в одно и то же время на непокоренных меркитов, караитов, уйгур и найменов в тысячах разных мест, разделенных огромными расстояниями. Люди шептали, что он несется на крыльях ветра, и в Гоби царили страх и уныние. В конце концов народы Гоби победил не сам Темуджин, а всего лишь его имя, наводившее ужас и страх.

Люди шептались между собой: конечно, можно сражаться с врагами, но как спорить с волей Божьей?

Одно за другим Темуджину покорялись племена и народы, ожидая верной смерти, но он опять проявил мудрость. Каждому покорившемуся племени он говорил:

— Вы — герои, потому что сражались, как демоны, и мне нужны такие люди. Присоединяйтесь к моим народам и продолжайте мне служить, и вы можете сражаться рядом с нами бок о бок и разделять славу наших побед. Бог станет всех нас защищать.

Люди были зачарованы его силой, властью, щедростью и его удивительной внешностью, никто из покоренных не отказался к нему присоединиться. Люди от души желали ему служить, попав под его поразительное влияние, они хотели умереть ради Темуджина, не сводили с него молящих взоров, какими верующие смотрят на изображения своих богов. Казалось, что над разбойником степей и пустынь сияет нимб. Многие племена без борьбы и сопротивления сложили оружие и встали под знамя из девяти черных хвостов яка.

В эти дни своего триумфа Темуджин опять проявил удивительную мудрость: над каждым из покоренных народов он поставил правителя из их числа. Люди доверяли этому правителю, а Темуджин, в свою очередь, также ему доверял. Когда жизнь племени налаживалась после перенесенных потрясений, он покидал его со спокойной душой и занимался новыми сражениями и покорением других народов. С каждой новой победой его сила росла, и он никогда не давал себе отдыха. Он говорил своим приближенным:

— Каждый успех следует закрепить и довести до конца. Никогда не покидайте города и селенья, пока не уверены, что они вам будут принадлежать вечно.

Города сдавались Темуджину без всяческого сопротивления, воины тогда могли забрать себе добычу, но им запрещалось мучить горожан или жителей поселка, к тому же при грабеже кое-что все же оставляли законным владельцам. Темуджину всегда была нужна преданность людей, а с помощью щедрости ему удавалось превратить смертельных врагов в своих друзей.

За три года его орды покорили города и долины западных тюрков, земли и пастбища и реки тайджутов, найменов, уйгур и меркитов. Воины Темуджина разъезжали вдоль извивающейся Великой стены и предгорий на севере. Они ударили, как карающие тараны, в стены древних городов — Хотен и Бишбалик. Воины неслись, как смерч, и позади оставались попавшие в рабство к Темуджину люди. Штандарты Темуджина осеняли дворцы султанов и принцев, храмы, мечети и церкви.

О сверкающих зеленых глазах, рыжей гриве и улыбке Темуджина люди рассказывали легенды, они воспевали его щедрость, смелость и непобедимый дух. Темуджин был хитер и изворотлив, как змея, и он превращал принцев и священников в своих вассалов и друзей, а потом жестко спрашивал за каждую ошибку или невыполнение его приказа.

Он понимал, как действуют на людей страх и предрассудки. Он пытался завоевать верность с помощью обещаний, которые всегда выполнял. Он не знал жалости к тем, кто его подводил, преследовал тех, кто не выполнил обещание, до самой смерти, а их женщин превращал в рабынь, детей отдавал на воспитание монгольским женщинам. Пастбища и города бунтарей он передавал другим владельцам.

Он, кажется, всегда знал, как лучше действовать, и не делал ошибок. Легенды о его удивительной силе и власти обрастали все новыми подробностями, и часто случалось, что он въезжал в город, а там его уже встречали правители и клялись ему в верности и повиновении.

К его империи присоединялись не только дикие орды. Нет! Богатые люди, купцы, торговцы и другой важный люд тоже подчинялись ему. Перед его силой не могла устоять даже мудрость! Даже философы и поэты стали воспевать Темуджина. Те из них, кто повторяли слова о чувстве собственного достоинства, были знакомы с древними учениями, часто первыми шли ему навстречу и воспевали «десницу Божью» и славу Темуджина. Теперь в его окружении были ученые, философы, астрологи. Они ехали за его воинами в носилках, сидели рядом с Темуджином у костров и принимали участие в военных советах. Темуджин очень хорошо относился к одному лекарю, который временами давал ему советы по поводу его здоровья. Шепе Нойон и Субодай посмеивались над этим и отмечали удивительное сходство врачевателя с умершим Кюреленом.

Прежняя старинная вражда народов Гоби была стерта копытами конницы Темуджина. Прежняя свобода и независимость кочевников канула в Лету. Народы Гоби были сплочены вместе в рамках феодальной системы, где царил только один закон — слово Темуджина.

Китайские ученые говорили, что свобода — это самое дорогое и естественное желание человека, но теперь их слова оказались жалкой ложью. Темуджин понимал, что кроме свободы человеку нужен кнут, что выше самых высоких идеалов люди уважают меч и что тирану, который не позволяет им думать и не нуждается в их советах, они подчиняются охотнее, чем выбранному вождю. Темуджин понимал, что желание подчиняться сильному в крови у людей, которые, подчиняясь, испытывают не столько унижение, сколько удовлетворение и облегчение от того, что освободились от груза ответственности за себя и своих близких.

По мере того как Темуджин покорял людей и видел их преклонение и восхищение, его ненависть и презрение к человечеству росло все больше и больше. «Они все бездушные звери, — часто думал он. — Если бы это было не так, они предпочли смерть и сражение рабству!»

Но эти мысли он никому не высказывал, а говорил покоренным им людям о том, какие они герои, что он их себе подчинил потому, что желал сам стать сильнее, а из покоренных людей сделать правителей мира.

Темуджин больше всех презирал священнослужителей, убеждавших людей отказаться от свободы и независимости. Буддисты и христиане, шаманы и мусульмане, конфуцианцы и даосисты — он мог рассчитывать на любого из них, а они влияли на простых смертных, и те не оказывали ему никакого сопротивления, потому что их соответствующим образом заранее настраивали священнослужители.

До самой смерти Темуджин считал священнослужителей врагами людей, а сам держался от них подальше, как от ядовитых змей.

Наконец Темуджин стал хозяином Гоби, но все еще не испытывал полного удовлетворения. Он созвал курултай[15] — совет ханов, понимая, что настал миг, когда он сможет добиться высшей славы.

К Темуджину прибыли ханы, как священники приходят к Богу. На курултай собралось поразительное количество людей.

К тому времени некогда слабая орда превратилась в твердое организованное ядро, стала постоянной центральной ячейкой, которая делилась на подразделения в десять тысяч человек, на тумены — воинские соединения. Каждым из этих туменов командовал монгольский военачальник. Это была полностью военная организация, важнейшей частью которой были воины. Во главе ее стоял Темуджин, от него поступали приказы, он диктовал законы империи в Гоби. Монголы были главенствующим народом и стояли выше других племен и народов в этой организации.

Однако среди народностей, населявших Гоби, традиции и привычки умирали с трудом, Темуджин как умный человек это прекрасно понимал. Ему очень хотелось называться императором, но если он сам провозгласит себя императором, то нарушит старое правило, при котором ханы выбирали между собой лидера. Зная это, он не решился нарушить эту традицию. Ханы должны были думать, что инициатива исходит от них самих.

Это собрание ханов было самым великолепным и важным событием в истории Азии. Они явились из пустыни и спустились с гор. Они гордились собой, но отлично понимали, зачем их созвали. Они прибыли, как приезжают свободные люди в сопровождении рабов и воинов. Разодетые в роскошные шелка и прекрасные блестящие доспехи ханы сидели в юртах, увешанных золотой и серебряной парчой, заполненных сокровищами, а перед ними танцевали красивые девушки. Гости собирались у костров, они теперь перестали быть бедными багатурами — Темуджин сделал из них гордых правителей, окруженных многочисленными придворными.

Вечером состоялся великолепный пир. Награбленные сокровища и предметы роскоши из тысяч покоренных городов делали сцену действия еще пышнее. Драгоценные камни сверкали в свете костров. Женщины и бродячие певцы пели, а красотки-танцовщицы радовали взгляд своими танцами. Темуджин находился в центре пиршества. Он сидел на белой конской шкуре, на нем был простой белый шерстяной халат, подпоясанный серебряным поясом, а его пышные волосы отражали блики костра.

Ханам было известно, по какому случаю их собрали, и они понимали, что от них требуется, но они делали вид, что это — тайна. Им хотелось верить, что именно в их честь Темуджин устроил пир, чтобы отпраздновать их совместные победы. Ханы много пили, хохотали и выкрикивали что-то веселое, если до тех пор, пока не были готовы лопнуть от обжорства. А потом они слушали певцов и любовались танцовщицами, и их темные лица блестели от удовольствия и жира. Слуги разожгли высокие костры и без конца подносили блюда с угощением и вино в серебряных кубках и чашах.

В полночь вдруг наступила тишина. Гости застыли, как бронзовые статуи, разряженные в шелка и золото, их свирепые лица посуровели, и все ханы внимательно уставились на Темуджина.

Темуджин медленно обвел собравшихся взглядом, казалось, он видел все их тайные помыслы, а потом поднялся. Широкоплечий, высокий мужчина, зеленые глаза которого отливали золотом в свете костров, заговорил спокойно и весомо:

— Настало время выбрать повелителя, который станет управлять всеми нами. Наша власть велика, а наши победы поражают человечество. Мы должны выбрать повелителя, чтобы он обладал высшей властью и мог разрабатывать новые законы. Нам предстоит сделать еще очень много, мы должны и дальше нести наши победы. Перед нами лежит целый мир — от восхода до заката, а чтобы его покорить, нужен один вождь, великий человек, которому станут подчиняться все ханы. Мы — сильное государство. А государству необходим повелитель.

Ханы его выслушали в полной тишине. Когда Темуджин закончил и стоял, ожидая их решения, они сделали вид, что раздумывают над его предложением, переглядывались, как бы ожидая, что кто-то им подскажет имя или даже несколько имен. Но это имя было им давно известно. Ханы продолжали тешить свою гордость и делали вид, что у них есть выбор.

Наконец поднялся один из ханов и преклонил колена перед Темуджином, коснувшись головой его сапог.

— Мой выбор таков — повелителем станет Темуджин!

Ханы что-то громко восклицали, переговаривались, бурно выражая свою радость. Темуджин наблюдал за ними и мрачно усмехался, он ненавидел и презирал их за притворство, но понимал, что не стоит нарушать древние обычаи кочевников.

Один за другим ханы преклоняли перед ним колена и провозглашали Темуджина повелителем. Люди рыдали и увлажняли слезами его грубую обычную одежду. Потом они сложили мечи у его ног и стали славить Темуджина. Их крики напоминали рев диких зверей.

Всем своим видом Темуджин показывал, что его изумил их выбор, и он наклонил голову. Его глаза наполнились слезами, а грудь бурно вздымалась. Он переводил взгляд с одного хана на другого и делал вид, что у него просто нет слов. Ханы были очень довольны этим спектаклем, потому что обожали всяческие представления, церемонии и почитание традиций. Их любовь и обожание изливались на Темуджина, подобно хорошему вину из золотых кубков.

Кокчу ожидал окончания церемонии в своей юрте. Старый Главный Шаман прекрасно выучил свою роль. Он вышел в круг, образованный кострами. Его сопровождали молодые шаманы. В руках Кокчу держал золотой обруч, украденный во время грабежа одного из богатых городов. Увидев обруч, Темуджин сделал вид, что страшно удивился и его переполняет радость. Ханы подхватили его под руки и заставили встать на колени.

Темуджин стоял на коленях перед Кокчу. Тот был разукрашен как самая яркая радуга. Его толстые старые пальцы покрывала чешуя из роскошных перстней. Кокчу торжественно поднял обруч и сделал вид, что советуется с духами Вечного Синего Неба. Его губы что-то шептали, а глаза сверкали. Шаман весь дрожал, и слезы текли по его лицу. Темуджин стоял перед ним на коленях с опущенной головой. Шумные ханы замолчали…

Кокчу взглянул вниз на коленопреклоненного монгола. Губы шамана дрожали, и он, волнуясь, воскликнул:

— Со мной говорили Духи и Властители Земли! Они решили, что Темуджин, сын Есугея, будет провозглашен Повелителем всех народов — Чингисханом, Ханом Ханов, Владыкой Земель и Небесным Всадником!

С этими словами Кокчу медленно и торжественно водрузил золотой обруч на рыжие волосы Темуджина.

«Я только начал», — думал Темуджин. Он сидел на коне. Вокруг никого не было, и он ожидал, когда настанет утро.

В орде тяжким сном спали усталые и перепившиеся ханы. Темуджин оставался совсем один. Даже кони в этот час еще не проснулись.

Темуджин посмотрел на восток. Там небо было цвета бледного серебра, но нижний край его занимался алым светом восхода. Пустыня оставалась фиолетовой загадкой и простиралась в полной тишине до самого запада. Дальние острые пики гор еще чернели в ночной тьме, но их вершины уже были раскрашены в золотые и алые цвета. Над миром метался нескончаемый ветер. Он низвергался вниз, как мощные струи воды, омывавшие землю и освежавшие лицо Темуджина.

Темуджин улыбался. Его рыжие волосы пышной гривой падали ему на плечи. Лицо было серьезным и немного грустным, а в глазах не метались, как обычно, зеленые огоньки гнева и беспокойства. Руки Темуджина свободно лежали на шее белого скакуна, застывшего подобно мраморной статуе. Белоснежная грива жеребца переливалась от ветра серебром.

Взглянув на восток, где лежали империи Китая, Темуджин перевел взгляд на запад — там были мусульманские провинции и государства, а за ними лежала Европа с ее облаками неизвестности, и ее он собирался покорить!

Перед ним расстилался весь мир, и Темуджина внезапно охватил трепет. Казалось, его дух воспарил над землей и стал огромным, как сама вечность. Темуджин поднял сжатый кулак к небу и с силой им потряс. На бронзовом лице раздувались широкие ноздри, глаза сверкали, и таинственный огонь озарил сильное лицо.

От него исходило ощущение угрозы и мощи. Азия продолжала спать, и к востоку, западу, северу и югу от него расстилались огромные просторы. Но ее Повелитель и Разрушитель, Строитель и Властелин сидел на коне с поднятым к небу кулаком. Лицо его было страшным и в то же время вдохновенным. И перед Темуджином были только Бог и Смерть.

— Я только начал! — громко повторил Темуджин.

Внезапно он ощутил чье-то ужасное Присутствие, почувствовал на себе чье-то Бдительное Око, которое с неприязнью взирало на него. У Темуджина сильно забилось сердце, он невольно опустил руку и, устремив взгляд в бескрайние просторы Вечного Синего Неба, ощутил, как его переполняет радость, ярость и триумф.

— Мне принадлежит мир! — крикнул Темуджин, и его голос в тишине прозвучал, как труба: — Я, Чингисхан, и есть весь мир!

Ему ответила тишина. Она не желала принять его хвастливый вызов. Просторы Гоби молчали. Над горизонтом поднималось солнце, и кровавый отсвет упал на лицо и фигуру Чингисхана. Ему показалось, что перед ним поплыла странная орда — тени прошлого и тени будущего. Они плыли и плыли, глядя на него с молчаливым укором…