Стреляют, но я привыкла. Не боюсь.

Когда очень близко гремит, баба Нина поет песни или читает частушки с плохими словами. Все тогда смеются и не страшно.

Баба Нина молодец.

Все горит. Всюду пожары. Бомбы с неба.

Убило тетю в переулке, и с другого дома семью убило.

Люди умирают, когда идут за водой, ищут хлеб.

К нам приходил какой-то мужик, просил керосин. Мама не дала.

Нас много. Кушать нечего. Мама и другие люди ходили на «базу». «База» — это такое место, там мороженое в ящиках. Его все грабят. И мама принесла с тетей Валей чуть-чуть.

Мы его разогрели и пили с лепешкой. Очень вкусно.

Снег топим. Тока его мало. И он какой-то невкусный. Вот раньше сосульки были вкусные. А этот какой-то горелый, серый. Мама говорит, это от пожаров.

Поля.

На остановке «Нефтянка» мы видели девушку-чеченку с рыжей косой.

У нее на голове зеленая лента. А в руках маленький автомат. Девушке лет шестнадцать. Она воюет за Грозный. С ней был мальчик младше нее. Наверное, ее брат.

Дед незнакомый на остановке сказал:

— Она защищает Родину. Ты подрастешь, и ты будешь! — и показал на меня пальцем.

А мама сказала:

— Красивая девушка. Дай Бог ей удачи!

"Рыжая" покраснела и ушла.

Еще я узнала, что такой маленький автомат называется «тюльпан». Совсем как цветок!

Мансур показывал ракетницу. Это такая трубка. Ей подают сигнал. Он нашел ее на улице.

Пришел пешком через синие горы сын бабы Оли. Она старая. У нас жила. Его хотели расстрелять и солдаты, и ополченцы. Он всем сказал:

— Я иду к маме!

И его не убили.

Он — храбрый.

Мы были такие голодные! А он сходил на «базу», и принес нам пол ящика кильки!

О, как вкусно!

Бабу Олю он забрал.

Они будут пешком уходить из города.

Сказали, по больнице стреляли российские солдаты. Там много погибло людей.

Видела на улице женщин с зелеными лентами на головах.

Они воюют. Они пришли из сел, с гор. Все — чеченки.

У них автоматы.

Еды нет. Воды нет. Холодно.

Я часто сижу в ванной комнате. Стекол нет. Решеток нет. Снарядами унесло. На полу снег. С бабкой Ниной ругаюсь. Она книги хочет жечь вместо дров!

С Баширом тоже ругаюсь. Он дергает меня за волосы. Противный второгодник! Юрочка дурачится. А я люблю Мансура. Только это страшный секрет! И чтобы никто не знал, я буду прятать тебя, дневник, за шкаф. Если Башир найдет тебя, мне грозит пожизненный позор. Он всем разболтает.

Мансур очень храбрый. Он пытается найти еду и не боится обстрелов.

Военные стреляют в собак. Собаки едят покойников.

Теперь на улицах лежат мертвые люди и мертвые собаки. Я стараюсь не смотреть, когда иду мимо. Я закрываю глаза. Потому, что кричу, когда их вижу и не могу остановиться.

А мама ругается. Говорит, я — трус.

Я сижу в коридорной нише на матрасе. Вокруг стрельба. Бьют прямо по дому.

Вчера я спала дома у тети Вали. Она разрешила. У нас негде спать. Все спят на полу и на диване. Некуда ноги положить.

Почему началась война? Мы ходили с мамой на Марш Мира, осенью.

Мы не хотели, чтобы война начиналась.

Сегодня мы насобирали большую коробку кусков от снарядов. Это осколки.

Поставили на стол.

Это — «сувениры» войны.

П.

Многие люди убиты и ранены.

Соседку с нашего дома ранило в ноги. Они опухли. В соседнем доме дяде оторвало руки.

А когда мы прятались в нише при обстреле, за окном попали в машину снарядом. Машина хотела в «беженцы» уехать из города. Там был мужчина, женщина и дети. Женщина стала сильно ранена, а другие стразу погибли.

Женщина кричала-кричала, а потом тоже умерла.

А я уши закрыла руками и лежала на полу. Я не могла слушать, как она ужасно кричит.

Потом сказали, что она была беременная.

Их тела унесли.

От машины ничего почти не осталось.

Почему я такая?

Вот летом мы с Аленкой хоронили жуков и червяков. Находили и хоронили.

Каждому сделали могилу, и поставили памятник из камушка.

Но потом не нашли еще мертвых.

И тогда я убила парочку новых жуков, и тоже прикопала.

Решила — пусть кладбище будет пышнее.

Дура!

Но и это еще не все.

Когда я проведывала дедушку в больнице, я сделал один очень плохой поступок.

Я обманула его. Обманула. Как это плохо!

И Бог покарал меня.

К нам пришла война.

Поля.

Во дворе были русские солдаты. Они вывели всех во двор.

Парней раздели догола и смотрели на них.

Мне было очень стыдно. Зачем они сняли с них одежду?

Тетки и бабки ругались. Солдаты сказали, что они ищут «след».

След от ремешка, вроде. От автомата. И одного парня куда-то увели. Хотя следа никто у него не видел. Это парень просто мимо двора проходил.

Мы проведали квартиру нашего дедушки.

Там русские солдаты. Они полы сняли. Нет паркета. Дырка.

Они там костер жгли. Сожгли Пушкина!!!

Кошмар! Ужас!

Обед варили.

Мама с ними говорила. Ругала. Они покивали башкой.

Мама говорит:

— Им лет восемнадцать! Не понимают, что творят!

А как по-моему — большие дядьки. Один был с усами.

Они там живут и стреляют.

В квартиру деда попал снаряд. Она разбита.

Телевизор солдаты расстреляли.

Почему?

Поля.

Солдаты всюду лазают. Все «базы» разобрали. Еду забрали.

По домам ходят.

Ковры забирают, магнитофоны. На БРТ складывают, на танки. Ездят так.

И некоторые люди (наши соседи) тоже стали ходить по домам и брать вещи. Чужие вещи.

И в свои дома складывают. А берут в домах, где хозяев нету.

Вот такие дела!

Поля.

Мы были на базаре, на остановке «Березка».

Там продавали лепешки, сигареты, соленые огурцы.

При стрельбе все бежали, прятались.

Обратно шли, смотрим — бабуля. Везет что-то на санках. Одеялом накрытое.

Мама решила — гроб.

Еле идет бабуля. Ей лет восемьдесят. Седые волосы из-под платка. Вокруг стреляют.

Но бабуля глухая. Не слышит даже.

Мама взялась ей помочь. Через трассу санки перевезла. И тут ветер — одеяло упало.

И мы смотрим, а это вовсе и не гроб, а новый холодильник в упаковке.

Бабуля его где-то украла.

Поля.

Мы с мамой шли сегодня в центре города.

Такая стрельба! Я прошу ее:

— Уйдем! Уйдем отсюда! Мне страшно!

А она тащит меня за руку и идет. Она думает, нас не могут убить.

Глупая.

Поля.

Я написала Мансуру стихи.

Все воруют.

И тетя Г…, и тетя А…, и тетя З… и дядя К… и Х, и М…

Все с утра берут тачки. Идут. А потом приходят — приносят ковры. Посуду. Мебель. Два— три человека не воруют только. Юрий Михайлович не ворует, и еще несколько соседей не воруют.

Другие соседи говорят:

— Русские солдаты воруют!

И это правда.

— И мы будем воровать! Все равно добро пропадет.

И делают так.

Из дома напротив самый неутомимый дедуля Полоний. Он раньше в тюрьме работал. Надзирателем.

Теперь по пять раз в день тачки носит. С ним около десяти его друзей.

Ругаются иногда, кому чего достанется. Прямо во дворе орут.

А с нашего дома отличаются тетя Амина и тетя Рада.

Дурдом!

Мы ходили в церковь. Она за мостом, где река Сунжа. Сунжа грязная, мутная.

Церковь от снарядов покосилась. По ней не раз попадали. Вокруг дома, как будто после страшного землятресения: вроде были дома, а теперь только часть стены.

В церкви давали соленые помидоры и макароны в стаканчиках.

Все бабушки были русские, и тети чеченки были. Детей много. Бабки на них ворчали. Еще я там видела Катю. Она живет в разрушенных подъездах.

У нее убили папу, маму и бабушку. Катя красит губы. Она нашла красную помаду в разбитом доме. Кате четырнадцать лет.

Мама сказала, что бомба попала в зоопарк, и звери погибли. А я видела собаку. У нее осколками отрезало нос. Она без носа теперь.

И много убитых собак.

Еще говорили: в дом пенсионеров (дом престарелых) попали бомбой, и они погибли.

В церкви тетя-монашка меня водила внутрь, вниз. Там, в подвале, темно, и только свечки тонкие горят у икон. Все молились, чтобы скорее война ушла. Тетя-монашка дала мне рыбу и картошку. И я ела. А мама двор подмела в церкви.

Сказали, что макароны и помидоры дали казаки. Казаки — такие люди, живут где-то далеко, и сюда помогают. Потому, что война.

Потом мы шли назад. Военные сильно стреляли. Мы лежали на земле.

И видели мертвого русского солдата. Его при нас убило. Он лежал, а рядом оружие.

Он был одет в синюю форму.

Мама пошла во двор. А там БТР. И сказала:

— Идите, там ваш парень лежит!

А солдаты что-то ели и пили из бутылки. И не пошли.

Мы ушли домой.

Дали дедушке Юрию Михайловичу немного помидор и макарон.

Он обрадовался!

Поля.

Танки едут, а на них ковры. Говорят, возят в Моздок, продают.

И в Ингушетию. Там даже рынок есть. Все ворованное покупают.

А тетю Д… и тетю А… поймали в чужом доме на воровстве. Это — наши соседки.

И тетка-чеченка им сказала, что они «сволочи». Они обиделись.

Сказали, все равно сгорит — потому и берут чужие вещи. Соседи грабят, и военные грабят.

Квартиры и дома. Двери открыты из-за снарядов и бомб.

В домах, если не взяли вещи, то расстреляли: телевизоры расстреливают, стиральные машины.

Мама ходит на «базу», которая рядом. Ищет дрова. Дров нет. А надо чайник греть на костре.

На «базе» бои. Русские солдаты и ополченцы бегают, стреляют. Мансур пошел за дровами, и они стали по нему стрелять. Он еле убежал. Прыгнул со второго этажа.

Мансур носит шляпу. Он пират! Настоящий пират!!!

Я не могу сказать ему ни слова. Хотя очень хочу. Но не могу. Стесняюсь. Он где-то нашел тени для глаз, и мне принес. Маленькие такие, в коробочке. Сиреневые. Подарок! Мне!

Поля.

Был праздник Ураза-Байрам!

Баба Зина принесла нам соленых помидор и риса. А дядя Ахмед принес жареной картошки. Целую сковородку! На костре пожарил.

О, как мы счастливы! Мы поделились «подарками» с тетей Валей и Аленкой.

Я читала стихи Гумилева. Всем понравились:

Поля.

Мама и дядя Султан ушли на «базу» за дровами.

А мне страшно одной.

Мы ходили в поисках пищи. Искали. Пока шли в центр города, прислушивались: если летит мина или снаряд, на землю ложились.

Встретили русскую бабушку. Она оказалась учительница. Она ходила во все разбитые дома, и собирала книги. Только книги брала! Ни вещи, ни посуду. Книги! Складывала на тележку. Плакала и твердила:

— Надо спасти историю!

Непонятно, откуда, но все время стреляли.

Мы не нашли никакой еды, но мама по дороге успела рассказать мне о семье Николая II.

Особенно мне запомнилось, как царских детей вели на расстрел, и они спускались по ступенькам в подвал.

Я шла и думала, что детей в подвалах убивают. Традиция такая теперь, наверное.

Мы в подвал только один раз ходили. Все время дома были, все обстрелы.

Убьют, так хоть дома.

Ненавижу подвалы.

Поля.

У меня порвались сапоги. Ноги мокнут. Холодно.

Нет обуви.

И я взяла и зашла в чужой дом.

Хотя дала слово маме — не заходить в чужой дом.

Но зашла — сапоги посмотреть. Я не заметила, что крышка подвала открыта.

Зашла и сразу сапоги увидела. Они лежали на диване. Я на них посмотрела и … упала. Прямо в подвал.

Но не совсем внутрь.

Если б упала, то умерла. Лестницы там не было, а три метра глубина и внизу бетон.

Я руками зацепилась за края. Вылезти не могла. Сил не было. Провалилась по пояс.

На помощь никто не шел. Никто не знал, что я пошла сапоги искать.

У меня даже пальцы побелели.

И тут зашел дед-чеченец.

Я решила, он меня вниз спихнет, и я там умру, а он дал мне руку. И я вылезла.

— Что ты тут ищешь? — спросил.

— Я хотела сапоги взять, — сказала я.

— Не стыдно тебе, — спросил дед, — воровать?

Я красная стала, как помидор.

— Не туда твои ноги ходят! Не тот путь нашли! — громко сказал дед. — Грех! Грех!

- Я никогда не приходила искать вещи. Один раз пришла…

— Будет тебе и за один раз! — перебил меня дед. — Позор!

Потом он увидел, что я в рваных сапожках стою. Пошел и взял те сапоги.

Бросил их через всю комнату.

— На! — сказал он. — Возьми. Моих бомбой убило. Дочку, внуков убило. Никто не придет в этот дом жить. Все там! — показал вверх рукой.

Я сказала:

— Извините, — и ушла.

В своих рваных сапожках ушла.

А потом побежала бегом. Мне хотелось убежать. От стрельбы. От дома и этого деда.

Я побежала и наткнулась на труп. Его не было полчаса назад. А теперь лежал на улице. Мужчина лет сорока. Русский. Житель. Он лежал, и смотрел на меня синими глазами.

А рядом ведро. Он за водой вышел…

Наверное, его убил снайпер.

Мама нашла варение и несла в сумке:

— Где тебя черти носят? — спросила она.

Я сказала.

Мама тут же дала мне подзатыльник. Прямо при покойнике.

У меня, аж в глазах просияло от подзатыльника.

Очень обидно стало.

— Кроме еды — ничего брать нельзя! — строго сказала мама.

Мама нашла одеяло, которое валялось на улице.

Накрыла покойника, и мы пошли домой.

Поля.

О, что было!

Мы ходили в церковь всегда через мост. Мост наполовину упал в реку. Потому, что бомба попала. Но по другой половине можно пройти. На другую сторону реки попасть.

Еще там, где мост, рядом Президентский дворец битый и разбитая гостиница «Кавказ».

А на мосту стоит пушка и солдаты. Русские. И стулья стоят, и сидят они на стульях.

Это теперь их мост.

Вот мы шли с мамой до церкви, и были уже на середине моста. И я вижу: на другом мосту, который дальше через реку, бегут ополченцы. Я их сразу узнала — у них на голове зеленые ленты.

Они стали стрелять с такой длинной зеленой трубы, которую носят на ремне за плечом.

И прямо по нам! С того моста — по этому мосту!

Каааак бахнуло! Огонь!

Все попадали.

Рядом с нами еще тетя шла с мальчиком, чеченцы. И дедушка с бабушкой, русские. И мы. Все в церковь шли — там продукты иногда дают. Казаки привозят.

Как начали стрелять!!! Бой!

Солдаты стали бить пушкой по ополченцам, по другому мосту. Пушка большая! На колесах!

Она стреляет, а земля шевелится, как землетрясение.

Я лежала и кричала от страха.

А мама меня потащила за шкирку в разрушенное здание — гостиницу «Кавказ».

Мы еле туда влетели. Между мостами бой!

И люди с моста тоже прибежали в руины гостиницы. Там лежали на полу.

А стреляли сильнее и сильнее.

Я так боялась! Я подумала, вот смерть пришла. Никакой «тепловой» мины не надо. Так убьют.

Гостиница вся разбита. Просто по ней тысячи раз попадали снаряды. Стены, как кружева. Под ногами плиты и куча опилок из камня. Мы часа два там лежали. Познакомились.

Мальчик плакал. Маленький совсем. К тете Асе на руки залез. Она на полу лежала, его обнимала.

А дедушка Борис нас утешал. Сказал, что пули нас не достанут. Ведь так не бывает, чтобы всех сразу убило. У каждого своя судьба!

Потом мы смотрим, а куча мешков в углу шевелится. Там мусор был, пакеты.

Вылезают четыре солдата оттудова. Оказывается, они все время там лежали!

Мама к ним:

— Чего вы тут делаете?!

Они:

— Мы прячемся. Мы не хотим воевать!

Они мешками прикрылись и лежали. Русские солдаты.

Дед Борис давай на них ругаться:

— Что вы тут делаете? Бой идет! А вы тут за мешками сидите!

А солдаты худые такие. Говорят:

— Мы не хотим воевать! Мы домой хотим! Домой!

Когда потише стало, солдаты нас проводили до другого здания. Мама попросила у них бронежилет.

— Дайте, — сказала мама, — один бронежилет. Для ребенка!

Но солдаты не дали. Себе, сказали, мало. По три на себя одели. Боялись очень.

Мы перебежали дорогу, зашли через окна в другой дом. А там выход завален. Нет выхода. Нужно с третьего этажа прыгать. Назад не пойти — опять стреляют.

Я прыгнула и упала на гору битых кирпичей. Очень ноги ударила и руки поцарапала.

А за мной все попрыгали: охнув, прыгнула тетя Ася, сказав ругательство — моя мама, бабушка и дедушка прыгнули вниз, перекрестившись.

Дедушка Борис сына тети Аси в воздухе поймал.

Поля

Мансур приходил. Принес муки немного. На лепешку.

Теперь он и его семья ушли от нас.

Еще стреляют, но уже не так сильно.

Они жили у нас, пока сильно стреляли.

У Мансура есть друг. Он живет в соседнем доме. Они всегда вместе всюду ходят. И у них есть подружка с длинным светлым хвостиком. Ей лет шестнадцать.

Я ее терпеть не могу!

Мы пьем чай, который нашли. Он в красной коробочке.

Прибегала тетя Валя, Аленкина мама. Они курили сигареты. Раньше мама не курила. Это ее тетя Валя учит!

Я с мамой ругалась.

Поля.

Мама сдурела. Ночью сильно стреляли. Я несла коптилку и уронила. Коптилка — это банка, там керосин и фитиль горит. Нет света, нет газа. Темно и холодно в доме.

Взрыв!!! И банка из рук упала и покатилась. И пол загорелся и диван. Все.

А воды нет.

Мы за водой на колодец ходим, и за пятиэтажку. Далеко. И там снайпер часто по ногам стреляет. Воды в доме одно ведро. Мама вылила ведро на пол. Дым пошел. Дым!!!! А полы воняют и горят дальше. И мы взяли ведро у тети Марьям, еще полили. Пожар!

Чуть квартира не сгорела. Я перепугалась. А мама меня избила. Очень сильно.

А сегодня утром притащила к зеркалу и отрезала мои волосы.

У меня были волосы ниже плеча. Каштановые. Она меня обстригла налысо.

И сказала:

— Это тебе наказание! Надо быть внимательной! Ты мне паркет загубила!

На паркете всего одна дощечка сгорела.

Но мама не простила.

Избила и волосы обрезала.

Я сидела и плакала перед зеркалом. Подбородок так дрожал. Мне было противно смотреть на себя. Потом пришла тетя Валя, мама Аленки. Ахнула.

— Ты, Лена, с ума сошла?! — сказала.

И мне сказала:

— Почему ты к нам не прибежала? Мы бы тебя спрятали!

Мама стала злая и очень ненормальная.

А тети Марьям не было дома, и меня никто не спас.

Теперь я одела большой платок. Иначе все дети будут смеяться, и обзывать меня.

Нельзя, чтобы узнали.

Поля.

Мы ходили за водой. На трубу. Труба далеко, за садами. Там еще речка Нефтянка.

Много было детей, женщин. Все с ведрами и бидончиками.

Там иногда сильно стреляют из автоматов, и мы падаем и лежим на траве.

Мама меня не простила из-за коптилки.

Когда много детей было, она подошла и стащила с меня платок.

Сказала:

— Вот как я ее наказала! Она теперь лысая и страшная, потому что была неаккуратна, и огонь попал на пол!

И все дети смеялись. Стали говорить: «лысая башка, дай кусочек пирожка» и хохотали.

А я стояла и плакала.

И, кажется, что мне лучше умереть, чем жить.

Зачем я живу?

Поля.

Сегодня день рождения. Мне десять лет!

Я в большом платке, и видно только лицо — как у матрешки.

Мама подошла, обняла меня и сказала:

— Я погорячилась, наверное. Вот, возьми…

И сунула немного денег.

— Это тебе на мороженое! — сказала она.

И пошла по делам.

А я сижу и думаю, что мне не нужны эти деньги. Мне ничего не нужно.

Она не любит меня. Никто не любит.

Продолжаю:

Пришла тетя Валя и Аленка. Принесли старое варение из абрикос.

Его можно помазать на лепешку и поесть. Это — подарок.

Поля.

Я смотрю в зеркало. Мои волосы не растут совсем!

А мама ходит, как ни в чем не бывало и поет песни.

Она уже забыла о коптилке.

Тетя Валя качает головой.

Поля.

Мы ходили на Консервный завод. Это от нас далеко. Нужно идти пешком часа четыре.

Я, мама, Аленка и тетя Валя.

Там можно было взять кабачковую икру. Срока годности нет, он пропал. Но есть можно, если пережарить. Все носят и едят. Там тысячи банок!!!

Мы тоже шли, через дома и сады по дорогам туда.

Там были сотни людей и корреспонденты. Иностранцы. Они говорили на непонятном языке. Мама сказала, они из Англии и Франции.

Эти дяди дали мне и Аленке конфеты!!! Настоящие! Шоколадные!

И ушли.

Они что-то фотографировали.

А мы сразу все конфеты засунули в рот и съели. Ох, как вкусно!

Ох, и страшный сон!

Танкист приснился. И, вроде, он мертвый — весь черный, горелый, а живой!

И шевелится. Ползет куда-то.

Я так кричала.

Маму разбудила. Мама мне опять дала подзатыльников.

Были на «Березке». Там очередь была.

Давали коробку с красным крестом.

Я принесла домой ее. И вижу — там сыр. Я так сыра хотела!!!

Я отрезала кусочек. Пожевала. И фу…

Это оказалось мыло.

Я кушать хотела, думала, сыр. Мама открыла консерву. Это тушенка.

И мы ее ели из банки ложкой.

Поля

Пыль такая. Воняет непонятно чем. Стреляют. Все — война.

Опять ходили на Консервный завод.

Икру едим. Противная, гнилая. Но тетя Валя ее на сковороде жарит с маслом, и ничего. Можно макать лепешку и есть.

Я уже ждала, когда мимо «танкиста» пойдем.

Мама и тетя Валя прошли быстро. И Аленка с ними. Я картонку тащила, чтобы его накрыть. Нашла по дороге коробку, разломала, чтобы длинная картонка была.

А его нет нигде. Смотрю, а в канаве! Кто-то с дороги в канаву спихнул.

Мимо машины едут, люди идут с тачками за икрой кабачковой, а он в канаве лежит.

Бедненький! Собаки ножки доели. Вкусно, наверное.

Остались ребра только, да кости.

Страшно очень смотреть. Но я решила накрыть картонкой.

Мама увидела издалека, как закричит:

— Дура! Дура! Иди оттуда!

Я не знала, что делать, но картонку вниз бросила. Чуть промахнулась.

(Канава с метр глубиной).

Мама подбежала, меня за руку схватила. Кричит:

— Собака картонку не снимет, думаешь?! Не трогай и не смотри!

Мы с мамой ходим на базарчик «Березку». Продаем дедушкины удочки, блесна.

У дедушки было более 200-т удочек, спиннингов. Он был рыбак! На Волге рыбачил.

Дядьки покупают. Рыбу будут ловить. Мы покупаем рис, макароны.

Иногда стреляют.

Недавно был такой взрыв!!!

Взорвали солдат в машине прямо на остановке. А другие солдаты так стали стрелять. И все с рынка «Березка» побежали. Падали. Весь товар бросили. Мы побежали к одной тете в дом, и там, в сарае сидели. Потом пошли домой.

Еще долго стреляли.

Я и мама лежали на траве, и я все думала, прилетит мина или нет?

Но не прилетела.

Домой пришли — там Аленка и Васька, тетя Валя и тетя Дуся. Они слышали взрывы, сидели в коридоре. За нас молились, чтобы нас не убило.

Спасибо!

Поля.

Поехали на автобусе. И взрыв. Прямо рядом. Люди как закричат!

Я как заплачу. Бабахнуло рядом.

Еле спаслись.

Потом все вышли из автобуса, и на траве лежали.

Пасха!!!!

Я болею. Меня тетя Валя угостила котлетами, и теперь болит живот. Я лежу.

Тетя Дуся и тетя Валя напекли печения. Всем давали. Приходил сосед дядя Валера.

Принес яблоко.

А Васька принес мне подарок — конфету!

Такой праздник.

Поля.

Все утро читала православный катехизис.

Потом — стихи Мережковского Д. С.

Мне понравились эти: