Еще Армстронг не ступил на Луну, как я чуть не сыграл в ящик. Мы возвращались из Шотландии в Кембридж. По радио играли «Битлз» «Lady Madonna», и Элвис пел «Guitar Man». На повороте наш «мини-купер» вылетел с дороги, пробил небольшую каменную стенку и перевернулся. Симон не вписался в поворот. Я подумал, надо же, как случилось — мне восемнадцать, и я умру. Казалось, это длилось целую вечность. Машину кидало из стороны в сторону, стену разнесло вдребезги, и камни разлетелись во все стороны, настоящий миниатюрный «вселенский взрыв». Нас выбросило наружу, Тим зажимал руками живот, Симон ругался, а я, хоть и не чувствовал никакой боли, заметил, что рука вся в крови. Я даже не успел толком осознать, что выжил. В стене образовалась круглая дыра, в которой «мини-купер» напоминал смятую консервную банку. «Скорая помощь» стала настоящим подарком ко дню рождения на этой безлюдной дороге. Кто же ее вызвал? Этого мы никогда не узнаем.

Нас забрали, даже не удостоив сирены, да и зачем шуметь на пустой дороге. Противостолбнячный укол, перевязка. Симон извинялся снова и снова, ведь это его вина, он не должен был поддаваться их родовому искушению — рисковать на крутом вираже. Мне показалось, что я воскрес или заключил сделку с дьяволом. А даже если умер, то для меня настала новая жизнь.

В Париже начинались волнения. Мы, конечно, ничего не знали об этом. Это был апрель 1968 года.

Уже три месяца я жил в доме миссис Смит и ее мужа-дантиста, им обоим было под шестьдесят, за свою долгую жизнь они объехали полмира (и видели многие страны), поэтому мы и придумали игру: я называл страну или регион, а они отвечали, бывали там или нет. Китай, Антарктика, ну да-да, конечно, они там проезжали. Они рассказывали о путешествии на джипе по Африке, о Советском Союзе и его пришедшей в упадок армии, о необходимости сдерживать коммунистов во Вьетнаме. «И если этот план провалится, то по принципу домино рухнут и западные страны».

В свои восемнадцать лет у меня было ощущение, что я ничего не знаю и ничего еще толком не сделал, а мистер Смит еще острее давал мне это почувствовать. Однако в последующие несколько дней боги словно изменили отношение ко мне, и я ввязался пусть в маленькое, но приключение. Во время нашего шотландского путешествия мы с Тимом и Симоном не раз ночевали в молодежных гостиницах, порой в настоящих замках, около водяных мельниц, чьи колеса будили путников на рассвете шумом и брызгами воды. На пике Джона О’Гроата[1] несговорчивая хозяйка гостиницы, где предусматривался только ночлег и завтрак, настоящая ведьма, встретила нас очень холодно.

Поздно вечером, когда я уже собирался юркнуть под одеяло, с удивлением обнаружил в ногах три обжигающие грелки — истинная благодать. Наутро за завтраком мои друзья жаловались, что всю ночь ужасно мерзли; рассеянная горничная, не послушавшись приказа хозяйки, случайно оказала мне огромную услугу.

Определенно, в этом году я поймал удачу за хвост. Теперь главное ее не упустить.

По вечерам я часто сидел перед телевизором вместе с гостеприимными хозяевами. Миссис Смит накрывала чай с парой печений. Я пользовался этими вечерами, чтобы усовершенствовать свой английский. Когда я просыпался в семь часов утра, то слышал, как мистер Смит занимается в своем маленьком кабинете игрой на испанской гитаре и нарочно издает пронзительные и нелепые крики — это была его странная манера пения.

Помимо меня эти люди приютили еще некоего Гарри, огромного швейцарца немецкого происхождения, ростом 195 см, с коротко подстриженными волосами и синими глазами, который приехал, так же как и я, улучшать английский. Раньше он работал в банке, за что и получил капральские нашивки и почти каждый день выпивал бутылку «Джонни Уокера». Это был парень крепкого телосложения. По сравнению с ним я выглядел настоящим карликом.

Моя комната располагалась рядом с Гарри. Чтобы до нас добраться, нужно было пройти по узкой лестнице, но к нам никто не ходил. На четвертом и последнем этаже кирпичного домика на Лэнсфилд-роуд наши двери смотрели как раз друг на друга. Соседи по лестничной площадке. Гарри с одной стороны, я — с другой. Великан и карлик. В моей берлоге хилый радиатор, купленный за шиллинг, распространял тепло вокруг себя на полметра. Я подвигал к нему кресло, вытягивал ноги, перекинув их через подлокотник, и читал английский перевод романа «Жюстина»[2], продававшегося в Париже из-под полы. Мой радиоприемник был всегда включен и настроен на программу «Тор of the pops», где крутили «Those were the days»[3], «Winchester cathedral»[4], «Sunny afternoon»[5] жалостливого Тома Джонса и его «Delilah», встречались и бесконечные блюзы, группа «Creams», Джон Мэйолл. И конечно же, Элвис, внезапно вернувшийся на сцену, выпрыгнув как черт из табакерки с песней «US Male».

Майк был моим ровесником и жил почти на краю города, в доме у своих дальних родственников. Он был так беден, как может быть беден только ирландец. У него были кудрявые, коротко подстриженные, черные словно уголь волосы, уже немного отсвечивающие серебром… Несколько зубов у него были вставные и держались только на штифтах. И когда ему случалось потерять один из них, приходилось прикрывать рот рукой, извергая тьму ирландских ругательств, от них содрогались стены паба, куда мы вечерами заходили и пропускали кружку за кружкой темное пиво. Я познакомился с ним через три дня после приезда. Он носил что-то наподобие черного плаща, потом надевал его все реже, на плече вечно болталась гитара, которая не могла дорого стоить. Что касается меня, то я гордился достаточно длинными волосами и вельветовой курткой, купленной на Карнаби-стрит, где одевались сами «Битлз» и «Роллинг стоунз». Мы носили ботинки «Кларкс». Мои были из гладкой кожи, но не замшевые, и, чтобы состарить их и придать красивый медный красно-желтый оттенок, Майк предложил поджечь их, как при приготовлении норвежского омлета[6]. Это было наше первое приключение, на следующей же день после встречи в пабе, когда он пришел в мою маленькую комнату у Смитов. Я достал бутылку виски «Балантайнс», вспрыснул ботинки, а Майк чиркнул спичкой, и они (кларксы) запылали, как на костре инквизиции, в то время как Майк с восторгом смотрел на свои грубые башмаки, за несколько дней до этого он подверг их подобной процедуре и уверял, что не пройдет и тридцати секунд, как мои станут не хуже. Затем он вытащил из чехла свой инструмент, и я впервые понял, что он имел в виду, когда мы говорили о гитарах. Я отказался достать свою, хотя он пришел именно для того, чтобы сыграть вместе. Позднее мы отправились подобно королям на Риджент-стрит, чтобы обновить мои жареные ботинки, но начинал накрапывать дождь, и мы почти одни быстро шли по скользкому тротуару.

План Кембриджа врезался мне в память. По крайней мере, такой, каким город был в те времена. Я больше никогда туда не возвращался, несмотря на то, что пообещал себе прожить там всю жизнь или хотя бы наведываться туда всякий раз, когда у меня заноет сердце. Я жил на северо-восточной окраине. Чтобы добраться до центра, я всегда начинал спускаться по главной улице в направлении юго-запада, проходя мимо магазина Marks & Spencer. На середине пути, по левую сторону, стоял кинотеатр, где показывали только что выпущенную Диснеем «Книгу джунглей». Я купил билет, и мне ужасно понравилось, потому что не видел диснеевских фильмов с трех лет. Затем был фильм «Блики в золотом глазу» с Элизабет Тэйлор и «Комедианты» по роману Грэма Грина. Сначала я часто ходил в кино, все как обычно начинается с игры воображения. Чуть ниже по улице можно было зайти в «Версити», греческий ресторанчик, где я бывал очень часто, после того как познакомился с Симоном, а затем с Мэйбилин. Дальше, направо, ближе к центру кофейня «Уимпи», где я обычно довольствовался только чаем. В двух минутах ходьбы начинается Грин-стрит. Она вела на рыночную площадь с ее субботним блошиным рынком. Мы любили там шататься, я и Майк; солнце отражалось в ящиках, полных всевозможными альбомами современных поп-звезд и таких старых идолов рок-н-ролла, как Эдди Кокрэн и Джин Винсент. На углу рыночной площади стоял еще один кинотеатр, я не помню названия, но около него, когда шел фильм «Вдали от безумной толпы» с Джулией Кристи, стояла длинная очередь: мужчины в смокингах и бабочках, женщины в длинных платьях, огромный хвост растянулся на целый квартал. Не меньшая очередь выстроилась перед показом фильма «Камелот и рыцари Круглого стола». На другой стороне площади, на улице, уходящей в сторону, находился притон для рокеров «Красная корова», и где, мне кажется, однажды вечером я слышал Алексиса Корнера и Джона Мэйолла. Затем вереница колледжей вдоль реки Кэм, впечатляющий Королевский колледж, мой любимый, с широким четырехугольным газоном во внутреннем дворе, обрамляющим часовню, чьи крытые галереи вели к реке и ее берегам, покрытым плакучими ивами, куда приходили влюбленные, растягивались на траве и целовались после зубрежки Чессера.

Первое время я порой встречал Гарри в «Критерионе». Он наголову возвышался в шумной толпе, тонувшей в гаме паба, смехе, болтовне и пивных заказах. Его жесткие волосы, подстриженные ежиком, сильно отличались от моды тех лет. У него были сверлящие серые глаза с металлическим отблеском; когда внезапно сталкивался с ним взглядом, то его глаза полностью опровергали кажущийся грубый и поверхностный образ. Его глаза ломали все представления о нем, светились железной волей, и тут же становилось ясно, что о Гарри толком никто ничего не знает. В его взгляде читалось, что Гарри знал, что не похож на самого себя.

За два года этот здоровяк значительно потолстеет, но уже тогда по его виду можно было об этом догадаться. Он говорил по-английски с сильным немецким акцентом, от громкого голоса гремели деревянные панели и гудела барная стойка из красного дерева, порой лицо озарялось детской радостью, когда в паб заходил кто-нибудь знакомый. А когда в дверях появлялась какая-нибудь девушка, будь то Доминик, Тина или Бриджит, всегда притаскивающая с собой друга, Гарри доставал из бумажника, который никогда не покидал его куртки, деньги и настойчиво требовал у бармена напитки для всех. Я не знаю, была ли эта щедрость проявлением умения жить на полную катушку или юношеским максимализмом, а возможно, просто это был его способ покупать друзей. Жизнь подбрасывала удобные случаи. Бриджит искала для подруги, приезжающей в пятницу из Лондона, место, где можно было бы переночевать. Каждый из нас понимал, что если удастся воспользоваться случаем, то продолжение может стать прекрасным. Но ни у кого из нас так ничего и не получилось.

В любом пабе, когда тот или иной тип у барной стойки, крепко сжав, поднимал огромную пинту пива, вокруг воцарялась тишина, все понимали, что должно что-то произойти, атмосфера накалялась, и раздавался голос, сильный и охрипший, в котором заключалось все прошлое Британии, серьезный, напряженный, великолепный голос, звучащий как грохот волн, разбивающихся о рифы, как море, которое борется с ветрами. Я не знаю, можно ли до сих пор увидеть подобное в пабах Англии или Ирландии. Но тогда мы все пропитывались солью и брызгами. И как только прекрасная песнь замирала и голос стихал, наступало ощущение огромной пустоты, а затем возобновлялся шум и гам, и я пробирался сквозь толпу за новыми пинтами пива для Майка и меня, чтобы залить терзания наших восемнадцати лет.

Когда я только появился в начале года в Кембридже, я никого не знал. Но я сказал себе, что если взять за правило каждый день с кем-то знакомиться, то за короткое время можно обзавестись огромным количеством друзей. Железное математическое решение — но для такого, как я, это было не так просто. Когда шесть месяцев спустя я покидал Кембридж, пообещал себе продолжать в том же духе. Но у меня больше не получалось. Я смог продать душу дьяволу один-единственный раз. Я прожил так короткий отрезок жизни, но был счастлив, возможно, именно потому, что время у меня было ограничено. У меня были четкие рамки, в которых я мог заново сложиться, придать себе новую форму, да и просто предстать в лучшем свете. В этих стесненных обстоятельствах нужно было либо что-то сделать, либо подохнуть. Там я поднялся до своих вершин, после чего опустился на самый низ. В Кембридже я стал другим, таким, каким никогда не был раньше, каким мне случалось любоваться: этот другой просуществовал всего-навсего несколько недель, а затем исчез. Возможно, до сих пор кто-нибудь вспоминает о нем, а кто-то даже ему завидует.

Listen to that tune[7]. В тот момент, когда он это говорил, все знали, что Майк уже наигрывает что-то на гитаре. Это было подобно удачному улову, который плескался в воде, а затем трепыхался на удочке, подобно слепящей серебряной вспышке, столь сверкающей, что невозможно было поверить своим глазам. Чудесная добыча! Мы все смотрели, как Майк, словно проявляя пленку или выуживая рыбу, доносит до нас мелодию. Каждый раз, дрожа, она разрезала воздух, поражала навсегда, и Майк вносил ее вместе с другими в свой репертуар. Священная торба, наполненная трепетом. Когда я начал писать этот текст, хотел вернуть именно эти ощущения. «Listen to that tune. What do you think about that?»[8]² — спросил он, устремив взгляд на невидимую мелодию; простые и блюзовые рифмы расцветали на его губах, пальцы перебирали струны, заставляя их хлопать, а ладонь четко постукивала по гитаре, чтобы добиться ритма, как будто мы с ним были Гек Финн и Том Сойер или как будто он был старым негром, сидящим на корточках на плавучем доке на берегу Миссисипи и горланящим свою правду потоку.

Майк говорил, что музыка может быть великим оружием — great weapon, — что она может изменить мир, разрушить расовые барьеры, перемешать народы, свалить стены, Иерихонскую и однажды, почему бы и нет, даже Берлинскую. Это мне показалось странным. Мы находились в самом разгаре «холодной войны». Годы тотального охлаждения. Этой cold war было пропитано все, не только политика и общество, но и сердца и чувства. Беккет был в вечном ожидании Годо[9], Бертран Рассел создал свой трибунал для обвинения преступлений войны во Вьетнаме[10], Сартр был повсюду известен как автор «Стены» и «Тошноты». В театре играли «За закрытыми дверями»[11], ад, по-прежнему, — это другие. В начале шестидесятых годов единственной лазейкой, потрясающей революционной силой для меня и всей молодежи, для тех, кому было четырнадцать-пятнадцать, был рок. Когда я впервые услышал, как Литл Ричард вопил «Му soul» на пластинке в 33 оборота, это был взрыв. Если бы я мог, зашил бы эту музыку в свою плоть, как Паскаль в свои одежды огонь и ночь его божественного открытия.

У приятеля детства, в жалком жилище его матери — две комнаты в подвале, чтобы принять ванну или вымыть ноги, там использовался металлический бак — я открыл для себя Элвиса Пресли. «King Creole», записанную на пластинке-сорокапятке. Я крутил ее снова и снова. То же самое с Джонни времен «Маленького клоуна твоего сердца»… Эта песня заранее окупала все последующее. Однажды приехала сестра моего приятеля, ей было тринадцать или четырнадцать лет, сексуальная, она носила красные носки, ботинки оставляла у порога, чтобы не пачкать полы. Мы ничего друг другу не сказали или почти ничего. Естественно, мы ничего не делали. Но она была здесь. Вместе мы в пятнадцатый раз слушали «Маленького клоуна твоего сердца». Мы входили в тот возраст, тринадцать-четырнадцать лет, когда целыми днями проигрываешь пластинки, добровольно закрывшись в комнате, сидя на растрепанной кровати, вокруг разбросаны конверты от пластинок, время, когда веришь, что в один прекрасный день произойдет что-то невероятное, а жизнь будет щедра к тебе. И эта девчонка, увиденная впервые, возможно, я уже любил ее, кто знает? И как прекрасно чувствовать слабое биение, оно внезапно рождается само по себе, эти эмоции, на которые ты и не думал, что способен, — внезапно приходит тот самый возраст, и, слушая песню «You’re Sixteen»[12], неожиданно появляется надежда, что жизнь будет именно такой, чистой и красивой, как роковая баллада. Природа любит расставлять подобные ловушки, пока мы еще молодые и доверчивые.

Одно его имя — Пресли — звучало совершенно по-новому, словно серебряная монетка упала на плиточный пол, словно хрустальная фуга, вращающаяся вокруг себя, только чтобы звенеть непредсказуемо, Пресли! — прозрачный отголосок, который долго звучит в ушах после того, как его услышишь или произнесешь вслух. И я вспоминаю, как это имя пронизывало воздух в школьных дворах, как будто в нем одном заключались призыв и тайна наших детских жизней на краю чего-то неизвестного нам самим.

Гарри мне сказал: «Крис, у меня сегодня свидание около бара “Кенко” с моей девушкой и ее подружкой, не хочешь пойти со мной? You wanna come?[13]»

— Sure, okay[14].

Было семь часов вечера, я пришел чуть раньше. Вокруг было прозрачно и светло, казалось, что ночь никогда не наступит в Кембридже в этом сезоне; вечера были нескончаемы, как это голубое небо, простиравшееся, куда хватало глаза, — ни единого холма или возвышенности, способной потревожить небеса Англии, ничего не преграждало горизонта, и небо там совершенно свободно может идти куда пожелает. Немного выше по улице виднелась вывеска кинотеатра «Регал» и название фильма, начерченное красными буквами, которые перспективой стягивались и выстраивались в анфиладу. С такого расстояния афиша была трудноразличима, но я точно знал, что на ней «Блики в золотом глазу», но как мальчишка, чтобы убить время, я пытался различить каждую букву. На мне были светло-зеленые джинсы и коричневая вельветовая куртка с Карнаби-стрит. Вокруг было какое-то странное бессмысленное движение, отделяющее послеполуденное время от вечернего. Непонятно, люди только вышли или возвращались домой? Какой-то тип задел меня за плечо и извинился, бросив: «Oh, I’m sorry»[15], дружески похлопав меня по другому плечу, словно желая удостовериться, что я крепко стою на ногах, а затем добавил: «Are you sure you’re okay?»[16] После этого он поспешил к автобусу № 1, чьи двери уже закрывались, как раз напротив остановки перед «Кенко», где автобусы останавливались один за другим, все одинаковые, похожие друг на друга, уставшие, словно желающие сказать, что на сегодня хватит, но продолжающие трястись вновь и вновь — парк не обновлялся с незапамятных времен, и поэтому они служили всю жизнь. Двухэтажные автобусы с красными лондонскими мордами, их здорово раскачивало, и, прежде чем вскочить или спрыгнуть на ходу с площадки, стоило дважды подумать.

Эта автобусная остановка была местом встреч столь надежным и обладающим хорошей репутацией, как сам Гарри. Впрочем, я был не единственным, кому пришлось ждать. Ведь если девушка пропускает подряд два автобуса, то можно предположить, что она ожидает кого-то, кто внезапно появится на мопеде, резко ударив по тормозам, подчеркивая свое появление, которое должно вызвать удивление и что-то вроде: «God, that’s you! I didn’t see you coming![17]» Тогда как только что приехавший, извиняясь, произнесет: «Hi! I hope you haven’t been waiting too long for me?[18] Я не сильно опоздал?» Или, возможно, остановится машина, даже если это место только для автобусов. Гарри, будь у него автомобиль, никогда не назначил бы здесь встречу. Однако некоторые не могут обойтись, чтобы не нарушить правила. К примеру, я был уверен, что вот эта девушка на остановке ждет ни велосипед, ни автобус. Для этого она слишком хороша и уж больно неплохо одета. Я научился различать подобных девушек. Они всегда ждут «астин-мартин» или «альфа-ромео»; автомобиль сам распахивается перед ними, не успеют они и пальчиком пошевелить, достаточно просто дождаться, замерзнуть и замереть в позе Книдской Афродиты Праксителя, пока этот тип не обойдет машину, чтобы открыть дверцу.

Я заметил Гарри, идущего с одной стороны, и Барбару — с другой. Я понял, что это Барбара, по тому, как она помахала ему рукой. Все дальнейшее произошло очень быстро, как в фильме «Перестрелка в ОК Коррал»[19]. Гарри и Барбара подошли ко мне, девушка чуть-чуть отставала от Гарри, так как не была со мной знакома. Гарри представлял нас друг другу, когда я почувствовал, что нас уже не трое, а четверо. Девушка, которая ждала «астин-мартин», присоединилась к нам.

— I’d like you to meet Chris[20], — сказал Гарри.

— I’m Maybelene[21], — сказала девушка.

Оказывается, она ждала именно меня.

На следующее утро, еще до завтрака, миссис Смит отвела меня в сторонку и сказала: «Chris, you know you can’t bring girls in you room after midnight?»[22] За несколько минут до этого она сделала подобное замечание и Гарри — он сидел за кухонным столом, гладко выбритый, со свежим лицом, несмотря на выпитые накануне полбутылки виски, наливал себе кофе, жадно поглощая колбаски и яичницу, заверив миссис Смит, что подобное больше не повторится. «Harry made те excuses, you know, Chris»[23], — сказала миссис Смит. Я попытался что-то возразить: «Well you know, I’m sure we didn’t make any noise, we really didn’t… they stayed no more than half an hour…»[24] Миссис Смит перебила меня, повысив голос, сказала: «Promise те, Chris, that will never happen again[25]. Если нет, то больше не смогу сдавать вам комнату». Последние слова были лишние. Ну и пусть. Я сказал, что иду собирать вещи. Она остановила меня на лестнице, но я сказал: «Я ухожу». Я почувствовал радость и что пора смываться.

После того как мы познакомились, отправились к «Дороти», в единственный ночной клуб, который, как нам казалось, способен существовать в этом городе. Гарри и Барбара шли впереди, а я и Мэйбилин чуть позади по узкому тротуару. На ней были голубые вельветовые джинсы в тонкий и частый рубчик, желтый, канареечного оттенка свитер, а вокруг шеи был повязан бело-голубой платок. Гребень держал копну каштановых волос, не давая им спадать на плечи, следовательно, распущенные, они должны доходить до пояса, а может быть, чуть выше. У нее были золотистые глаза и едва заметный след помады на губах. Она говорила по-французски с легким акцентом, но в любом случае мы сразу решили общаться на английском.

Для меня было очевидно, что рядом со мной идет умная девушка, о чем свидетельствовал высокий лоб, немножко выпуклый и блестящий. Мне очень нравился ее лоб, я его видел юным и ясным, способным размышлять. Я спрашивал себя, все ли подобные умные девушки такие, как та, что ждала «астин-мартин». Она мне сказала, что через несколько месяцев поступит в университет и начнет изучать право.

— Право!

Она стала молчаливее.

— Do you mean that I…[26] Я не должна? Это плохая идея?

— О нет! Это не так, только люди, изучающие юриспруденцию, кажутся мне непостижимыми.

Она что-то пробормотала на манер Дайен Китон в фильмах Вуди Аллена, которые выйдут гораздо позже, и я понял, что право — это только один из возможных вариантов, так как она не уверена, что это то самое, она сомневалась — ее также привлекали биология и естественные науки, философия — вот это уже интереснее.

После того как мы вышли от Дороти, они согласились пойти выпить последний стаканчик в комнату Гарри. Мы очень тихо повернули огромный ключ во входной двери и прокрались по лестнице, чтобы не разбудить мистера и миссис Смит, мне вспомнилось, как Эдди Кокрэн пел «Twenty flight Rock», историю парня, который с бьющимся сердцем, на бешеной скорости карабкается на двадцатый этаж к девушке своей мечты, но когда он добирается до цели, слишком запыхавшись, чтобы продолжать: «Getting to the top, I’m too tired to rock»[27]. А теперь мы, четверо, говорили обо всем и ни о чем, сидя на узком ковре; в углу стоял одинокий стул, который и потревожить было как-то неудобно. Наш хозяин потягивал виски и, чтобы создать атмосферу, зажег свечу прямо на полу, а затем поставил для нас чай.

Мистер и миссис Джерман, мои новые хозяева, их вполне можно было назвать пожилыми и очень милыми. Мистер Джерман, вернувшийся с войны 1914 года, «I was eighteen at that time»[28] (возраст, когда это все началось), его ноги мерзли в окопах, он сражался при Вердене. Миссис Джерман любезно предлагала мне снова и снова кофе с молоком и печеньем. Я никогда раньше не встречал людей, участвовавших в войне четырнадцатого года, и думал, что таких людей уже не существует. Даже те, кто воевал в 1939—1945-м, остались где-то далеко, материалом для фильмов, которые я видел, когда мне было двенадцать, таких как «Цель — Бирма» и «Мост через реку Квай». Единственными отголосками войны четырнадцатого года были для меня книга «Дьявол во плоти»[29] и фильм «На Западном фронте без перемен» по роману Ремарка, который я видел, когда мне было шестнадцать, однажды воскресным днем с одним приятелем, он отправился в кино ради Джеймса Дина, и больше его ничего не интересовало.

Я вышел из зала потрясенный: я никогда раньше не видел такого тяжелого фильма.

А здесь у меня перед глазами был мистер Джерман, «very very old man»[30], я испытывал уважение к этому человеку, живой легенде, и я пообещал себе общаться с ним, несмотря на все трудности: в течение четырех лет он слышал взрывы пушек и теперь был глух.

Я не только сменил хозяйку с хозяином. Через пару дней, в понедельник, в девять утра, я отправился на ту же лекцию, что и Мэйбилин. Мы только начинали читать книгу Джозефа Конрада, а точнее, его новеллу «Юность». Мэйбилин сидела на скамейке как раз позади меня, на ней была темно-синяя юбка и светло-голубая блузка, вокруг шеи повязан бело-синий платок, волосы застегнуты заколкой. Когда я пришел, она ничуть не удивилась, я проскользнул на свободное место перед ней, сделал знак рукой и улыбнулся, как будто хотел сказать, что Джозеф Конрад с его «юностью» — это то, что нужно. Мистер Райт уже начал лекцию. Только Мэйбилин и я ловили солнечных зайчиков, которые сквозь витражное окно попадали на наши парты.

Мистер Райт был автором романа об автостопе и записок путешественника и не упускал случая это подчеркнуть — с видимым удовольствием, он собирался прочесть нам отдельные отрывки — лекция закончилась на первых трех страницах рассказа Конрада, этого автора я еще не знал, но чьи произведения, по словам мистера Райта, стали наконец-то широко известны. Впрочем, он это объяснил недостаточно хорошо.

— Well, I think Conrad… well, his style… is rather pompous, don’t you think?[31]

Что касается меня, текст Конрада был мне абсолютно понятен: я читал жизнь, которую видел перед глазами, которую узнал позже, гораздо позже, даже не успев оценить, когда судьба сделала вид, что встала на мою сторону, и Кембридж ускользнул от меня. «Юность» рассказывала обо мне самом. Я никогда ни в одной книге не ощущал такого юношеского восторга перед жизнью. У Конрада с самого начала было море, оно значило куда больше, чем стиль, — он был зачарован Востоком, уверенный, что там его ждало что-то чудесное и непостижимое, исполнение неизвестно какой мечты. Литература ради красоты и необходимости была на втором месте. Конрад увлекал меня как ни один писатель в тот период.

А Мэйбилин? Я повернулся к ней, она еще дочитывала. Она мне позже сказала, что тоже была восхищена, как Сабина, этими простыми словами: The Far East! The Far East![32] Эти слова звучали гораздо лучше, чем на любом другом языке. The Far East! The Far East стал очень быстро для нас последней точкой, куда сошлись все наши устремления, символом веры в жизнь и в наше собственное существование. Каждый раз, когда нам приходилось отвечать на вызов жизни, что бы ни было, выражение The Far East рождалось на наших губах. Это было магическое средство и шутка, ключ и понимание, даже когда мы насмехались… The Far East!

Позади нас открывалась стеклянная дверь в сад, куда мы выходили во время перерыва. Мистер Райт там быстро организовывал маленький аперитив, откупоривая студентам пару бутылок южного белого вина, когда наступал полдень. После первого бокала Мэйбилин и я заговорили о французской литературе, о Жюльене Сореле, которого она обожала и который мне совсем не нравился, но и этот спор закончился шуткой, потому что она решила, что я немного похож на него. Ей нравились его воля и сила. Что касается меня, то я предпочитал его полную противоположность, Фредерика из романа «Воспитание чувств», который она не читала. Она также любила людей, способных «видеть вещи с точки зрения Сириуса», — это был не мой случай, и это отдаляло ее от меня, как неизвестную звезду. Как только занятия заканчивались, здание мгновенно пустело, все студенты разбегались, и, как бы ни был мал город, возможность случайной встречи была ничтожна. Все вечера можно было провести в одной или другой точке этого маленького театра, в путанице улочек и колледжей, проходя по небольшим мостам через Кэм, так ни разу не столкнувшись.

Когда мы шли пешком вдвоем вниз к центру города, я спросил Мэйбилин, устраивает ли ее наше общение. Она ответила, что все просто замечательно и разговаривать со мной очень легко. Я верил, что она не знает, каких усилий мне стоила эта легкость.

— Really you don’t know how hard…[33] — она начала смеяться, глаза искрились, и жуткий автомобильный гудок застал нас врасплох на пешеходном переходе. Когда мы наконец добрались до кафе «Купер Кеттл», хотя нам пришлось дважды возвращаться назад, так как пошли не той дорогой, я подумал, черт возьми, она готова следовать за мной повсюду, позволила вести, Мэйбилин мне так доверяла, как никто до этого.

Толкнув дверь «Купер Кеттл», мы увидели, что нет ни одного свободного столика, был час дня, и, продолжая наш разговор, мы поднялись по ступенькам, ведущим на второй этаж, в поисках места. Когда выяснилось, что и там все занято, мы снова спустились, словно не заметив, полностью погруженные, поглощенные нашими рассуждениями, которые нам казались самыми важными, мы оба были связаны продолжением диалога, говорили, что это не одно и то же и не надо путать, обсуждали связь слов и мыслей, опираясь на гипотезу о слепоглухонемых. Мы отодвинули стулья от только что освободившегося столика у окна с видом на Королевский колледж — вечное удивление от величественной ограды, предстающей перед глазами, — мы заказали два чая по-русски, потом это тоже станет ритуалом, подойдя к стойке, я и Мэйбилин выбрали одно или два пирожных — это место напоминало кондитерскую и всегда было набито студентами. Она ответила, что в день нашего знакомства я не показался язвительным, так как это было почти незаметно, Мэйбилин принимала все за чистую монету, верила в мою серьезность — You looked so sure[34] — и, что бы я ни говорил, мне казалось, что я блистал остроумием, но Мэйбилин мой юмор не замечала, как будто его вообще не существовало.

Сэкай был всегда в костюме с галстуком, в белой рубашке, очень серьезный, невысокий, но плотный, значительный, цельный. Этот университетский приятель потряс меня, когда в девятнадцать лет самоуверенно и без сомнений утверждал, что, как только вернется в Японию, откроет свое собственное предприятие и оно будет носить его имя. Он не представлял, что жизнь может круто изменить его планы, и, когда об этом зашла речь, я признался, что не испытывал подобных амбиций, Сэкай посмотрел на меня свысока. Я уверен, что он сейчас преуспевает; мы всегда добиваемся целей, поставленных перед собой, по крайней мере подобных. Однажды я, он и Мэйбилин отправились кататься на лодке, одной из тех плоскодонок, которые по цене одного-двух фунтов предлагают у берега. Прокат лодок был в двух местах. Одно, «Анхор», заманивало пивнушкой, неприметно стоявшей на краю моста, поэтому, проходя мимо, ее было почти незаметно; с нижнего этажа и деревянной террасы открывался одинаковый вид на Кэм, маленький пиратский порт. Множество челноков образовывали некое подобие понтона, который причудливо колебался, когда одна из лодок отчаливала, словно аллигатор, покидающий своих сородичей, готовясь незаметно выйти в открытое море.

Тут и там на водной глади, словно досадные мазки на полотнах импрессионистов, отражались силуэты, они метались, делая легкие рискованные движения, приводя в неуверенное и фантастическое состояние, особенно когда думаешь, что красоте и спокойствию этих мест веками хватало их самих. Мы тоже, Сэкай и я, решили поиграть в мореходов, а Мэйбилин была у нас в роли пассажира.

Сэкай сразу решил быть главным. Капитан? Матрос? Юнга? Командующий? Это было не ясно. Стоя позади, он вытаскивал длинный шест, высоко поднимал его над водой, срывал тину, затем снова опускал и отталкивал лодку, он потел и тяжело дышал. В итоге он снял пиджак, закатал рукава белоснежной рубашки, которая мгновенно промокла от пота. Я много раз предлагал его сменить, но Сэкай и слышать ничего не хотел: «No way!»[35] Растянувшись на дне лодки, я и Мэйбилин смотрели на эти мучения, единые в общем порыве сострадания, сильно сближенные представлением, которое нам навязал Сэкай. Уже несколько дней боги, это было очевидно, участвовали в моем существовании и заботились обо мне.

Сулейман прибыл из Саудовской Аравии. Мэйбилин была выше его на целую голову. У него было смуглое исхудавшее лицо с испорченной кожей. Они увязали в бесконечных спорах о правах Палестины — шестидневная война была еще на слуху[36]. И я прекрасно видел, что эта страсть к политике иногда уносила их от меня слишком далеко. Как-то днем Сулейман пригласил меня к себе: «Why don’t you come and have a drink at my place?»[37] Ему сдавала комнату молодая рыжеволосая девушка лет двадцати четырех, она была не замужем, но уже было пятеро ребятишек от разных мужчин. Она носила очень короткую даже по тем временам мини-юбку, чуть прикрывающую белый треугольник трусиков и бедра с ярко выраженными следами двух или трех синяков. Молодая женщина присоединилась к нам в гостиной пропустить по стаканчику, через пятнадцать минут после нашего прихода, мимоходом представив нам своего нового дружка — This is Jack[38], — это был тип лет двадцати семи, шесть лет из которых он провел в военно-морских силах Великобритании. Когда мы спросили, чем он занимается на данный момент, он ответил глазом не моргнув — burglar[39], взломщик. Воспользовавшись ситуацией, парень предложил нам фальшивое разрешение на работу и несколько таблеток ЛСД.

С Сулейманом даже культурный шок был смешным. У него глаза полезли из орбит от подобной глупости, и он спросил меня, действительно ли христиане верят в непорочное зачатие. Он говорил так, словно перед всем миром я лично нес ответственность за подобную несправедливость: «You really mean that she… the Virgin…»[40] Я дал понять, что не стоит рассчитывать на меня в роли защитника. Благодаря Сулейману, я осознал меру западного заблуждения.

В другой раз, после занятий, он предложил Мэйбилин присоединиться к нам, чтобы показать арабское гостеприимство, как он это называл: «You’ll see what Arabian hospitality is»[41]. На переменной плитке в его комнатушке он разогрел ленч и наполнил стаканы мартини, похожим на гранатовый сироп. Мы все время говорили о шестидневной войне. Сулейман углублялся в историю до времен Авеля и Каина, чтобы объяснить, что арабы и евреи — братья по крови. Он рассказывал о нефтяных богатствах его страны, воскрешал в памяти свой народ. Мэйбилин слушала с большим вниманием, я не отрываясь следил за изменениями ее лица. Она вытаскивала пальцами что-то из закусок: фрикадельки, соусы, финики, которые лежали на бумажных тарелках, расставленных прямо на паласе, где сидели и мы, я — по-турецки, Мэйбилин — поджав пятки под себя (на ней в тот день была черная юбка), а напротив нас, на корточках, сидел Сулейман. Я потягивал мартини из огромного стакана, восполняя пробелы политического образования, хотя в глубине души, должен признаться, бес ревности раздирал меня на части. В то время как эти двое все более распалялись, я вспоминал маленький парусник с деревянным корпусом, который мой отец однажды спустил на гладкую поверхность воды, но внезапно ветер надул парус, яхта неожиданно стала убегать вниз по реке, мне было три или четыре года, и я очень испугался, что она уплывет далеко и исчезнет навсегда. По словам отца, этот «великолепный парусник» принадлежал ему с детства, накануне он покрасил корпус в белый цвет и нарисовал тонкой кистью красную черту вдоль линии погружения, так как воскресным утром собирался отправиться в парк вместе с любимым сыном.

На следующий день я предложил Мэйбилин — это был первый раз, когда я пригласил ее, — пойти вечером в кино. У нее был смущенный вид. Сулейман только что пригласил ее на тот же фильм. В этот момент я чувствовал не то что укусы ревности, но ужасную тоску, пока не услышал окончание фразы: «But I said по»[42]. Проблема была в том, что если бы она мне сказала «да», то игра бы была нечестной по отношению к Сулейману. Я подумал, что такие девушки не встречаются на каждом углу.

Я был вынужден подождать пару дней, два или три, прежде чем осмелиться снова задать тот же вопрос.

— Проблема в том, — сказала она лукаво, — что как раз сегодня утром Сулейман…

Я ее резко прервал:

— Сегодня последний вечер и фильм закончится, завтра программа поменяется. It’s now or never[43].

Она сказала «да».

Я почти не помню сам фильм, но только ее нежное присутствие рядом со мной. В тот день накрапывал дождь, Мэйбилин вышла в старом плаще, который мне не нравился, потому что ему вышел срок и его тусклость отдаляла ее от меня. Но когда Мэйбилин сняла плащ, чтобы устроиться в кресле рядом со мной, я заметил, что на ней светло-голубой свитер, она распустила волосы, рассыпавшиеся по плечам. Я тогда еще не знал, что люблю ее, а она всего лишь приняла мое приглашение. Фильм, который мы решили посмотреть, назывался «The Face»[44] Ингмара Бергмана. Я зря копался в памяти, когда писал, но об этом фильме у меня нет четких воспоминаний. Возможно, я предпочитал украдкой смотреть на ее лицо, на нежные черты и профиль, освещенные светом, падавшим с экрана. Затем мы ходили на фильм «Молодые Афродиты»[45], шедевр греческого кинематографа, имени режиссера я не помню, так как он больше нигде не демонстрировался. Мне кажется, что лента была черно-белой. Я помню прозрачные воды Эгейского моря, скалистый пейзаж и юную полуодетую дикарку, бесконечно прекрасную в потоках морского воздуха, в тонком одеянии, напоминающем рыболовную сеть, сквозь петли которой проглядывали соски. Было ли это в расщелине скалы или в тени рыболовецкой хижины? Девочка застала мать, женщину лет 29–30, с блестящими, цвета меди, бедрами — кадр захватывал только их, как на картинах Модильяни, — сжимающими тело любовника, остававшегося для зрителей невидимым. Возбужденные ритмичные движения ее бедер сами собой говорили о сильном оргазме.

Все это время наши сердца учащенно бились, так как мы знали, что и она, маленькая девочка, видит то, что видим мы. Мэйбилин и я смотрели молча, затаив дыхание и, когда оказались на свежем воздухе, не обмолвились ни словом об этой сцене; но каждый из нас думал об этом, впечатление осталось с нами, в каждом ударе сердца.

Даже если он мне об этом рассказывал, я не знаю, как Гарри познакомился с Барбарой. Когда я снова возвращаюсь в то время, замечаю, что есть огромное количество подробностей, обстоятельств, драгоценных мгновений, стершихся из памяти, они пропали навсегда: каждый раз, когда я это осознаю, становится тяжело на душе; наши жизни, мы это недостаточно знаем, полны моментов, которые составляли, составляют и будут всегда составлять их ценность. Окончательное забвение этих минут не случайное упущение, а уничтожение. Когда какие-нибудь из этих растраченных минут чудом возвращаются во всем свете, это временное ослепление приносит боль: мы понимаем, что от нас все ускользнуло и продолжает бесконечно ускользать, что, возможно, все прошло и продолжает проходить мимо жизни и нас самих.

Как-то вечером был день рождения Гарри, Барбара сообщила нам об этом, нагрянув в «Кенко», и мы пошли поздравлять его на Ленсфилд-роуд. Он в это время бестактно принимал ванну, и мы решили подождать в «Критерионе», пабе в переулке около Грин-стрит, вечно набитом до отказу, из которого наружу лился волнующий свет и где в тот вечер были Симон, Мадлен, Марина, Доминика, вся команда собралась по поводу дня рождения Гарри, не было только Мэйбилин, я уже и сам не помню почему. Мы заказали шампанское, пиво, водку и алкогольные напитки на любой вкус, способные развеселить каждого. Когда Гарри появился, румяный, гладко выбритый, разодетый, великолепный и радостный, он чуть было не согнулся под потоком поздравлений. Я вспоминаю его: в этот момент он был так счастлив, готов биться об заклад, как никогда больше. У Барбары были глаза, как у тигрицы, но она делала удивленный вид, когда ей об этом говорили. Ей было семнадцать, у нее были длинные шелковистые каштановые волосы, она казалась самоуверенной, хотя, возможно, это была лишь видимость. Гарри, само собой, был Тельцом, и Доминика захотела узнать у каждого знак зодиака — подобными вещами делятся в этом возрасте, чтобы вызвать смех, мгновения юношеского откровения, когда никто не следит за тем, что говорит, желая, чтобы на несколько часов жизнь превратилась в веселье без угрызений совести.

Симон — Овен, Марина — Водолей, а Барбара объявила, что она Скорпион. И как уживались Скорпион и Весы?

После «Критериона» вся компания отправилась ужинать в индийский ресторан; около пятнадцати человек уселись вокруг длинного стола, покрытого испачканной скатертью, по которой катались несколько рисовых зернышек — кто-то уже успел нас опередить, но в нашем распоряжении был целый зал на втором этаже. Позднее мы с Барбарой шли по Риджент-стрит, как алмазы, разрезающие стекло. Мы слишком много выпили. Или, возможно, мы делали вид. Да, я думаю, что Барбара притворялась — и до сих пор, только поэтому, я полон к ней нежности, — Барбара знала, что порой стоит подхлестнуть жизнь, сыграть с ней шутку, обмануть реальность, так как только такой ценой готова отдать нам малую часть того, что должна. Она нам признательна за то, что она, жизнь, существует. Она благодарна, что мы все же питаем иллюзии. Время от времени, когда мы шли, девушка роняла голову мне на плечо, и на мгновение я зарывался лицом в ее волосы. Она поворачивалась ко мне и смеялась неизвестно чему. Ночь принадлежала нам, и это было так нежно, потому что мы не говорили ни слова. На рыночной площади не было ни одного такси, чтобы отвезти ее домой, но эти поиски «последнего ночного такси» составляли часть игры. С шуткой было покончено, и ночь становилась волшебной.

Храм Гроба Господня — старинная церковь, расположенная недалеко от рыночной площади, окруженная палисадником в железной ограде. Калитка стучала. Гравий заскрипел под нашими ногами, мы были окружены подстриженными круглыми темными кустами. И в то время как мы обошли кругом запертую церковь, тщетно пытаясь повернуть тяжелую витую ручку, в поисках неизвестно чего, ниши, укрытия, Барбара подобно маленькому зверьку нежно скользила лицом и телом по мне. Я чувствовал, как ее носик и губы движутся по моей щеке, поднимаются к векам и лбу, я отвечал ее прикосновениям, это было нежное давление: ее губы, рот, низ живота, грудь прижимались ко мне, ее волосы лились сквозь мои пальцы, и время принадлежало нам, его можно было удержать, обследовать, растянуть, продлить. Мы даже ни разу не поцеловались, точно зная, что все еще впереди. Это было лишь познание друг друга, нежность тайных ласк, рядом с которыми колокольня, неф, ризница ничего не значили: вся правда была в наших руках, у нас на губах. Никакой другой вечности, кроме остроты мгновений. Мы натолкнулись на деревянную скамейку, наполовину спрятанную кустами. С ее губ сорвался легкий шепот, когда моя рука, скользнув под ее блузку, высвободила грудь; она опустилась на мои колени, выгнула спину, грудь приподнялась, волосы рассыпались по скамейке, лицо смотрело в небо. Я провел ночь, лаская ее тело, заставляя твердеть ее соски, чувствуя вкус ее рта. «А ты знаешь, чем мы занимаемся? А ты меня любишь?» — сказала она, как говорили порой девушки того времени.

Барбара ждала нас, сидя одна за столиком в «Кеико» с чашкой чая с лимоном, она улыбнулась, увидев, как мы входим. Ее лицо омрачали едва различимые круги под глазами, как будто мазки туши. «Hello — Hi»[46]. Мы поздоровались, словно ничего не произошло, как совершенно чужие люди, будто оба потеряли память. Между двумя девушками завязался разговор, как если бы меня там не было, который как будто не мог подождать, и его смысл мне было трудно понять, так как они говорили на своем языке. Даже когда Мэйбилин спросила: «Как вчера прошел день рождения Гарри? War es schon?[47]» — Барбара в двух словах рассказала о прошлом вечере. Считала ли она, что эта ночь была ошибкой, но может ли быть ошибкой нежность между двумя людьми? Обе были в таком радостном настроении, что это меня даже встревожило. Представляла ли Барбара, что все закончится чехардой, как в пьесах Мариво? Воспринимала ли она мое молчание как залог, как секрет между нами, который в то мгновение должен был ускользнуть от Мэйбилин.

Когда я был у себя в комнате, всегда слушал программу «Тор of the pops» на моем маленьком транзисторе, который семь лет назад мне купил отец в самом большом магазине нашего города; он прочел в газете, что тем утром там распродается около двухсот приборов по смехотворным ценам. С рассветом, поднявшись раньше обычного, папа и я, тогда он мне казался уже старым — ему было столько, сколько мне теперь, — присоединились к бунтующей около дверей «Большого Пассажа» толпе совсем незадолго до открытия. В 1961 году мини-транзистор — это была вещь! Далеко не у всех был портативный приемник. «Это прекрасная возможность», — постановил папа, и, так как количество было ограничено, пришлось крепко побороться. Отец расталкивал всех локтями, дрался руками, рассекал толпу, пока отнесенный волной, грубым потоком не добрался до прилавка, размахивая деньгами перед двумя потрясенными продавщицами, чтобы маленький мальчик, каким я был, зажал в руках маленькую серую прямоугольную коробку, откуда чуть позже, вернувшись домой, мы вытащили драгоценный транзистор с длинными и средними волнами, снабженный антенной. Я боялся, а вдруг она сломается на наших глазах, антенна, которая указывает неизвестно куда. Эта хрупкая вещица, казалось, связывает тонкой ниточкой наши жизни с теми годами. Все мне казалось хрупким. Вкус жизни. Поцелуй. Поцелуй, увиденный в кино — из множества киношных поцелуев он запомнился мне наиболее четко, — когда мы смотрели старые фильмы и по экрану кинотеатра «Вольтер» шел дождь, туда каждые четверг и субботу набивались толпы местных мальчишек. Из всех томных и стесняющих поцелуев, которыми обменивались на экране герой с героиней, этот потряс мое воображение и отпечатался в памяти. Этот поцелуй я больше никогда не видел, но надеялся, что он появится в одном из фильмов в киноклубе или на ночном сеансе. В тот момент, когда у подножия скалистого хребта, усеянного несколькими деревьями, герой, классический ковбой, целует в губы девушку, любовь всей его жизни, которую он отыскал после множества приключений, красотку из вестерна, как существуют красотки рок-н-ролла, брюнетку с роскошными темными волосами. Ее образ неотступно преследовал бедных мальчишек и стал нашей мечтой на долгие годы.

Они встретились, бесконечно целовались, это был один из самых чувственных поцелуев, какой только видел внезапно притихший, маленький кинозал. Вот оно — наивысшее вознаграждение. А затем прогремел выстрел, резкий револьверный выстрел незримого из-за дерева стрелка, неожиданный и непостижимый выстрел, возмутительный настолько, чтобы на него осмелиться, нужно было быть Богом. Ковбой медленно падает, его губы, за которыми мальчишки следят глазами, отрываются от губ красотки, он поворачивается кругом, и мы видим крупным планом его лицо. Предыдущий образ прерванного нежного поцелуя оставляет шок в наших детских глазах: когда два интимно сливающихся рта перестают быть одним целым, отклеиваются друг от друга, и неожиданно язык ковбоя, вытолкнутый из нежного ротика девушки, втягивается, болезненно западая внутрь. И мы все поняли, что такое смерть. Неуловимость момента будила в нас ожидание этих четвергов и суббот, когда до начала фильма в маленьком кинотеатре от нетерпения поднимался невыносимый свист, подобный я потом слышал в старом театре, который сегодня разрушен, на первых роковых концертах группы «Черные носки» или Джонни Холидея. Вместе с приятелем, у которого была пластинка Элвиса «King Creole», мы подделали мое удостоверение личности, и я смог, хотя мне не было и пятнадцати, войти вместе с толпой и с бьющимся сердцем предъявить строгим охранникам документ, затем усесться в 8—9-м ряду, позади нас бушевала сумасшедшая компания, а наверху бурлила перевозбужденная галерка, и казалось, что вот-вот кто-то свалится вниз; самые агрессивные местные банды, одетые в черные рубашки, стекались со всех сторон. Еще до того, как концерт Джонни начался, гам, крики, свист достигли предела, этот гвалт был невыносим, как бесконечный оргазм, непрерывный поток звуков слышался со всех сторон, продолжался неправдоподобно долго. Позже я прочел в новелле «Бланш, или Забвение», как Арагон, который был на концерте Джонни, описал эту перевозбужденную толпу, грубую и молодую, пугающую и прекрасную, освободившуюся от оков и тяжести цивилизации, застрявшую в отвратительном мировом конфликте, породившем целое поколение, оно продлилось в период беби-бума, к нему принадлежал и я, и для нас рок-н-ролл становился настоящим знаменем. Когда Джонни, повторив жест Элвиса, появился на сцене буквально ниоткуда, ему не было еще и девятнадцати, в ореоле светлых волос, которым прожекторы придавали неземной вид, преображали и самого Джонни, и его голубой костюм, делали его богоподобным. Он выражал для молодежи все то желание жить, которое содержалось в музыке; мне казалось, что я уношусь далеко, мгновенно преображаюсь — появление «идолов» подобно вспышкам, и длились они не больше двадцати минут, но этого времени им хватало, чтобы возбудить зал звуками гитар и опасной барабанной дробью. Я полностью изменился, ощущал восторг, объединявший в этот вечер всех молодых людей в зале, он был самой чистой и самой сильной сущностью их жизни. Если бы впоследствии они смогли точно выделить эту огромную силу, какую вдохнул в их существование рок-н-ролл! Яд столь прекрасный, сколь и разрушительный, Дженис Джоплин, Джими Хендрикс, Джим Моррисон… Дьявольский эликсир, за него можно было отдать гораздо больше, чем просто душу.

Около полуночи, когда я был вместе с Симоном и Барбарой, на рыночной площади мы столкнулись с Гарри, который стоял в очереди перед передвижной палаткой, где продавались хотдоги. Я носом чувствовал смесь запахов, распространявшихся вокруг фургончика, мешанину из вареных безвкусных венских сосисок, раздавленных гамбургеров, жареного лука, взрывной горчицы. Когда мы приходили сюда поздно вечером, нам все же удавалось устроить пир. Последний обитатель рыночной площади суетился под едва освещенным навесом своего убежища, этот продавец, индиец, возможно сикх, был для нас ночным Робинзоном Крузо. Эта ночь, на наш взгляд, едва началась, и мы вытащили немного смущенного Гарри из очереди, чтобы увлечь его к Тэсс. Сначала Гарри не хотел идти, сказав, что он не знаком с этой леди, и это было правдой, и я почувствовал, что пытаюсь соединить параллельные линии. Его стеснение соразмерялось с внешностью, я никогда не встречал никого, кто бы так сильно выражал замешательство, как если бы Портос сначала держал все мировое смущение, а затем уронил его и разбил на тысячу кусочков и отправился с нами к Тэсс, которая жила совсем не близко.

Тэсс была подругой Майка, огромная, настолько жирная, что отказывалась выходить из дома, за исключением тех случаев, когда Майк брал ее под руку, чтобы дойти до Риджент-стрит, для нее это были самые прекрасные моменты в жизни. Два или три раза Майк брал меня к ней after hours[48], поздно вечером: Тэсс была из тех, у кого сидят до самого утра. Мебель в ее маленьком доме была современная, поражающая своей оригинальностью: светильники, столы, кресла, сокровища среди сокровищ; стул Корбюзье[49], когда на него садишься, кажется, обретаешь самого себя во всем проявлении и, возможно, в искусстве. Этим вечером там, к счастью, было полно народу, в том числе пара американцев с ребенком. «His name Jack Andy»[50], — представил Майк, которого я не видел тысячу лет. Его волосы снова потемнели, он напоминал Меркуцио, каким тот изображен в пьесе Шекспира, был слишком рано убит и как будто воскрес гораздо моложе и веселее. Он полулежал на диване, оттягивая струны старой гитары, полностью погруженный в музыку, пылавшую в нем. Джек Энди лепетал в своей колыбельке, Гарри сразу взял на себя роль няньки, и малыш ему улыбался. Симон и Барбара уселись вдвоем (как им это только удалось) на стуле Корбюзье. Тэсс снова и снова варила кофе: «Another сир of coffee, Chris?»[51] Я вспоминаю название песни, которую Майк играл той ночью (он называл это по-английски numbers): «Listen to that number»[52], — говорил он, когда находил что-нибудь, по-настоящему находил — это был его традиционный способ делать открытия. И так из его инструмента рождалась музыка, она появлялась в такт его пальцам, даже если он набросал ее накануне или как-то вечером, когда шел дождь и Майк сидел у себя в комнате: «What do you think? Pretty good, isn' it?»[53] Это была музыка, которую вы ощущали моментально, волнующая, тонкая, горькая, иногда резкая, какой сейчас не бывает. Она существовала только тем вечером, в той комнате в квартире Тэсс, в Кембридже, где сходились параллельные линии и где в 4 часа утра, уходя, пропитанный музыкой, нежностью, усталостью и дымом, я обнаруживал спящего в неудобном положении на последних ступеньках лестницы Гарри, а у его ног храпела собака.

На следующий день, вечером, Барбара описывала эту магическую ночь Мэйбилин, в ее голосе слышалось волнение, лицо было воодушевленным, тело дрожало, она вся возрождалась в воспоминаниях, я подумал: каждый раз, когда кто-то слышит игру Майка, в этом человеке что-то меняется, волнуется, словно под действием маленького рычага, как будто выбили клин и корабль поплыл по морской глади. Несколько нот Майка были способны изменить ход вещей, уничтожить все то, во что мы верили в музыке, дать понять, что все совсем не так, как кажется на первый взгляд. Каждый раз, беря в руки гитару, Майк переворачивал мир с ног на голову, и казалось, что человечество становится чувствительнее, восприимчивее, выходит новым и единым. Я видел, что жизнь Барбары уже не была прежней, она слушала Майка, и цвет реальности изменился по сравнению с тем субботним вечером у Тэсс — вот именно за это я восхищался Майком, его силой, появлявшейся в нем, как только в руках оказывалась гитара. Ритмы, рождавшиеся под его пальцами, будь это блюз или босанова[54], или его собственный, им самим придуманный стиль, которому требовалось дать название (ни у кого это уже и не получится, где Майк теперь?), эти ритмы моментально разбивали существование так, что мы сразу входили одновременно и в серьезный мир, и в поэтическую меланхолию. В каждой песне, как бы она ни была полна юным дыханием, слышалось предвестие. Вся жизнь была такой же равнодушной, глухой, как бессмысленный припев. В одной из песен бесконечных печалей появлялись старик — эдакий Иов — и ворон, которые разделяли одну пещеру. Отшельник делился с птицей взглядами на жизнь, радостями, страхами и опасениями, надеждами, и каждый раз припев ворона был неизменен. Старик спрашивал у птицы, был ли он, ворон, с ним счастлив, а тот отвечал: «Yes ту friend, yes ту friend»[55]. Он спрашивал, не идет ли дождь, а тот отвечал: «Yes ту friend, yes ту friend». Но когда старик поднимал глаза, он видел, что на небе нет ни облачка. Когда среди ночи старик вскакивал, разбуженный треском костра, и в ужасе шептал ворону: «Скажи, что никогда меня не покинешь», птица успокаивала его: «Yes ту friend, yes ту friend».

Всякий раз, когда ждал Мэйбилин после занятий, а погода была дождливой, я говорил, хотя это и было невежливо, что ждал ее зонтик. Это скрывало мое желание идти рядом с ней, прятало чувство, что я готов на все, чтобы она об этом не догадалась.

Она смеялась и упрекала в эгоизме за то, что я пытался поменять тему, а когда я оправдывался, она твердила: «Да нет же, ты эгоист!» Я неплохо овладел искусством держать зонтик, когда начинало накрапывать, а мы направлялись по Стейшн-роуд к центру города, идти нужно было непременно рядом, по скользкому тротуару, обходя, обгоняя, огибая идущих рядом людей, не забывая поддерживать разговор, крутящийся вокруг зонтика. Я утверждал, что это слово кажется мне странным и более наглядным по-английски, так как английское слово umbrella[56] допускает, что предмет можно использовать для того, чтобы создать тень, так как он должен обозначать вещь, которая защищает от солнца. В то время как французское слово, как суровое картезианство[57], объясняет, для чего существует данный предмет. Мэйбилин поддерживала противоположную точку зрения, но не помню какую именно. Umbrella — это было именно то слово, под которым мы укрывались, о котором спорили, открывали и закрывали вещь, бесконечно практичный инструмент. Во время вызываемых им дискуссий, правда не сразу, он давал выход чувствам, рассеивал, вытаскивал наружу, на время защищал нас. Сегодня я думаю, что жизнь и есть возможность со всей серьезностью обсуждать разницу между английским и французским вариантом слова «зонт», идя с кем-нибудь по улице, несмотря на начинающийся ливень.

Английский язык создавал особые отношения, он придумывал нас самих и наши отношения, их, возможно, могло и не быть, если бы не английский, со всеми нашими затруднениями, спотыканиями, неловкостью. Язык наполнен свойственным ему чувством юмора, склонен к абсурду и ко всем тем вещам, которые нам завещала английская литература, — до такой степени, что кажется по-настоящему я пришел второй раз в этот мир именно благодаря английскому языку.

У нас родилась важнейшая мысль, что мы только эскиз самих себя. Мне понравилось, как Мэйбилин произнесла это слово по-немецки, в тот момент, когда я пытался развить эту мысль, она заменила им французское выражение. Немецкое слово entwurf[58] казалось мне более выразительным, отражающим устремление, движение вперед, а французское слово произносится не столь динамично, нет той решимости, резкости, оно более робкое и изящное. «Of course, you’ve got to look for happiness and not just wait for it»[59], — заявила Мэйбилин. Ясным было только то, что сквозило в обоих языках, нужно постоянно совершенствоваться, дополнять образование, мы словно черновик, который нужно приводить в порядок, работать над ним каждую минуту, мы это поняли в тот момент, когда почти начали спорить: мы оба рассмеялись, и я начал рассказывать, что Майк — я ей очень часто говорил о Майке, так как она была с ним едва знакома, и боялся, что у нее не лучшее о нем впечатление: черный плащ, вставные зубы, крашеные волосы, — Майк, возможно, слишком далеко зашел в искусстве преображения себя. Ему было девятнадцать лет, он выглядел как художники или писатели после долгих блужданий наугад, когда чувствуют себя поглощенными рутиной и понимают, что могут отныне быть свободными и самостоятельными, устанавливать свои правила, и он исправлял песни группы «Битлз».

Чтобы быстрее попасть в центр, Мэйбилин проделывала один фокус, но он не всегда срабатывал. Когда она выходила от квартирной хозяйки, спускалась по ступенькам, открывала дверь и выходила на улицу, ее сосед, с которым у них совпадали графики, выводил из гаража свой автомобиль. Автобусная остановка находилась как раз напротив, на другой стороне улице, а Мэйбилин как бы случайно бросала: «Do you know what time next bus is?»[60] — при этом она прекрасно понимала, что он не оставит ее на пустой остановке, а тотчас пригласит сесть в машину: «Oh, you’re going downtown? Well, I can drop you off if you want…»[61] — это был ритуал, и всякий раз ему удавалось придать удивленное выражение. Но иногда она выходила слишком рано или уже поздно, а порой сосед имел столь сосредоточенный вид, был буквально погружен в себя, что она не осмеливалась его прервать или он сам говорил, словно извиняясь: «I’m sorry, I’m afraid I’m driving to Newmarket today…»[62] И тогда она стояла в одиночестве, как взрослая, на остановке и ждала автобуса.

В 8 вечера, когда я снова с ней встретился в баре «Кенко», она переоделась — и сделала это для меня, а я подумал, что не привык к такому — она была вся в черном: черный свитер, черная юбка, и была невыносимо прекрасна, словно кошка, бегущая вечером по крышам между труб, пробуждая на ходу десятки дремлющих мифов. Когда я увидел ее, сразу возникло желание обнять, прижать к себе, но я не мог этого сделать, так как между нами ничего не было. Кем она была, как не простой сокурсницей? Разве мы были не просто друзья, которые любят болтать, возвращаясь с занятий? Этот черный наряд мгновенно сделал ее желанной, подчеркивал фигуру, словно зов, манящий заполнить эту пустоту. Единственным ярким красочным пятном был шелковый красно-белый шарф вокруг шеи, он выделялся на черном фоне, это было просто, но очень эффектно. Из репродуктора Билл Хейли тихо пел «Rock Around the Clock», и я не мог поверить, что эта музыка, как и эта атмосфера, создана для меня.

Что касается меня, то я тоже сделал усилие. Как я ошибался насчет этого вечера, если надел галстук, зная, что на моем пиджаке с Карнаби-стрит не хватает пуговицы, а на ее месте сиротливо торчит нитка. Мэйбилин тут же заметила и сказала, смеясь: «Look at that»[63]. Затем, бог знает почему, мы больше не говорили по-английски, как будто в этот раз французский подходил лучше, давая каждому возможность замкнуться в себе. Скорее всего, как мне кажется, французский был новым подходом к нашим отношениям, мы хотели только попробовать. Она настояла, чтобы заплатить за кофе.

От ночного клуба «Фолк блю», куда я ее пригласил, у меня сохранилось только пара воспоминаний: обертки от жвачек и атмосфера, которая в те годы царила в этом английском клубе. Музыканты стекались из дальних кельтских краев, из Эдинбурга, Дублина, предместий Лондона. У них было только одно — две гитары, губная гармошка, бубен и голоса, точеные, как у Джоан Баэз[64], стонущие, как у Боба Дилана[65], сочные, как у Донована[66]. Они раздавались в священной тишине прокуренного и набитого до отказа зала; перемешанная толпа возбужденных тел, колеблющихся между двух миров, готовых взлететь, прижимавшихся друг к другу, сидящих на полу в различных позах — на корточках, коленях, с вытянутыми шеями — в этой невыносимой духоте. Мы понимали, что в этих перемешанных аккордах, в этой музыке дрожала сумасшедшая надежда, и я тут же вспомнил слова Майка: «Music can be а great weapon»[67] Это слышалось в каждой песне, at each new number, поднималось неожиданным рассветом, так же как в последней строчке «Лесов» Торо[68]. Эти голоса разрушали нашу веру в старый мир, они провозглашали настоящее и новое время. Мэйбилин и я пришли одними из последних, сели в глубине зала, прислонившись к стене. Мы были только осколками целого, мы включились в историю, творящуюся в музыке на наших глазах, и эта история была важнее нас самих. Перешагнув через переплетенные тела, мне удалось принести для нее из бара чинзано («Ты знаешь, что я люблю», — сказала она) и достать себе пива.

Внезапно время стало эластичным и тягучим. Я чувствовал бедро Мэйбилин рядом с моим, было жарко как в парной, эта жара пронизывала, сближала, делая нас почти одним целым. Мэйбилин сняла куртку, затем стянула свитер, и когда она запрокинула голову, я увидел, как ее грудь взволнованно приподнялась. У нее были открыты только плечи, но из-за тепла, исходившего от нее, от ее тела, из-за красоты, которую излучало ее раскрасневшееся лицо, она казалась гораздо более обнаженной, чем на самом деле, и я весело сказал: «Му god, you’re half naked!»[69] Она прислонилась плечом ко мне. Я не знал, сделала ли она это специально.

Иногда, в промежутке между песнями, пока зал аплодировал, Мэйбилин угощала меня жвачкой, которой у нее был целый запас, я вытаскивал ее из упаковки и уже пустую тут же возвращал Мэйбилин, как будто бы это была драгоценность, нуждающаяся отныне в бережном отношении. Вечеринка продолжалась, и тоненьких клочков бумаги (ее и моих) все больше и больше накапливалось между ее пальчиков, я отдал их ей на хранение, и я сказал со всей серьезностью, что это огромная ответственность. Она зажала их в кулачке, прижала к груди и, как часовой, играла в них под музыку, комкала, скатывала, складывала, мяла, расправляла, вертела в руках, разглаживала пальцами. Конечно же, это было ребячество.

Для меня было главным то, что она молча взяла все эти бесполезные пустые обертки, такие тоненькие, что могли порваться так же легко, как воздушный шар взлететь, но еще важнее, что она не отказывалась, была готова уступить. Согласие в мелочах.

«Не находишь, что, в какой-то степени, в этих обертках целый роман», — сказала она, и это было только наполовину шуткой.

Среди нас — меня, Симона и Барбары — Мэйбилин была единственной, у кого не было велосипеда. Она зависела от расписания автобусов. Подобно смешной неподвижной статуе, она, в голубом свитере или небрежно на всякий случай наброшенном на плечи плаще, ждала нас у дороги около Королевского колледжа или бара «Кенко». И цвет свитера выделялся на пышности шотландки — веселый голубой штрих в пейзаже, — пока она не замечала нас вдалеке, спускающихся с горки, преодолевающих расстояние колесами, разбрызгивающих спицами реальность в смутную, прозрачную пустоту, растворяющих ее в волнительных сомнениях. Затем, мало-помалу, по мере того, как мы останавливались, спицы приходили в настоящее, как будто множество стрелок внутри стенных часов решили перенестись в прошлые пространства и времена, чтобы ясно указать нам, где и когда мы жили, летучую разницу времен. Мэйбилин привносила в четко распланированный мир радостную и веселую атмосферу, даже просто подняв руку в знак приветствия.

Я задался целью достать ей велосипед, хотя собирался это сделать уже два или три дня назад, так как мы все время что-нибудь предпринимали: прогулки в Гастингс, до Саутенд-он-Си, на побережье, к морю… мало ли куда? Мы разворачивали карту, тыкали в нее пальцем… какие названия мы только не находили! Мы выбирали места по звучанию названия: что же за ними скрывалось? Путешествия всегда переносились и откладывались. Но и в окрестностях Кембриджа было множество старинных пабов, спрятанных в листве вдалеке от прямых дорог, вдоль лент Кэма, где хотелось затеряться, остановиться и полюбоваться красотой пейзажа. Я постарался выбрать для нее наименее испорченный велик.

Все велосипеды стояли в ряд, ждали, что придет человек, выберет один из них, вывезет на просторы, заставит колесить под деревьями, карабкаться по высоким холмам, а потом даст возможность передохнуть на обочине дороги, оставив лежать на свежей траве с торчащим к небу рулем. Тем утром, очевидно, велосипеды ждали именно меня, об этом говорили направленные в мою сторону рули и звонки. Я присмотрелся к одному из них с самой привлекательной мордой, приподнял его, ласково покрутил колеса, которые только этого и ждали. «Покупаю», — сказал я продавцу, доставая кошелек. Затем я, как мог, управлял одной правой своим транспортом, а другой, свободной, рукой держал руль другого велосипеда, словно караван мы добрались по Риджент-стрит как раз до школы, я, как обычно, приставил оба велика к дереву. К сожалению, занятия уже закончились. И мне кажется, что последней уходила Элен, она сказала мне: «Hello, Chris… well, Maybelene already left, you know»[70].

Never would we[71], мы бы никогда не посмели пользоваться телефоном наших квартирных хозяев, так как сумма, которую мы вносили каждую неделю, не покрывала таких расходов, и в этот раз они терялись в догадках, припоминая все звонки: «Chris, didn’t you forget something? Didn’t you make some calls this week?»[72], — а каждому из нас пришлось покопаться в памяти, прежде чем вспомнить: «Oh yes, right, you’re perfectly right, I did, and…»[73] Мы всегда звонили из той или иной красной будки на углу, забрасывая в нее нужное количество монеток. Каждый телефонный звонок был маленьким приключением, так как не было никаких гарантий, невозможно было быть уверенным, что на другом конце провода нужный человек окажется на месте, потому что пути каждого были свободны и непредсказуемы, все зависело от случая, из-за которого вы могли оказаться совсем потерянным, лицом к лицу с огромной пустотой — немногие наши встречи были заранее запланированы, чаще всего мы сталкивались по воле судьбы, на углу улицы, в кафе «Купер Кеттл» или около реки, на тропинках с цветущими клумбами, связывавших лабиринты колледжей и берега Кэма, — чаще всего я натыкался на голос квартирной хозяйки: «Oh, I guess you want to speak Maybelene, well, actually she went out, you know»[74], — или терялся в догадках, когда слышал, как она звала: «Maybelene! Maybelene! There is a call for you…»[75] Проходило несколько чудесных минут ожидания, а затем в телефоне появлялась Мэйбилин, и мне казалось, что никто не может представить, какое счастье я испытывал от звука ее голоса, хотя она всего лишь говорила: «Hello». Мы быстро назначали место и время встречи, а затем я клал трубку и с легким сердцем вскакивал на велосипед.

Симон, Барбара, Мэйбилин и я, снова вчетвером, пошли в кинотеатр «Регал»; и так же, как и в первый раз, губы Мэйбилин были чуть подкрашены, и я подумал, что это ей очень идет. Девушки сидели между мной и Симоном, во время сеанса они шепотом обсуждали все, что могут обсуждать девчонки во время интересного фильма, говорили и обо мне, я позже узнал это от Мэйбилин, они гадали, когда я наконец-то взорвусь и заставлю их замолчать. Их поведение казалось мне ребячеством, которое резко противоречило губной помаде на губах Мэйбилин. Как никогда раньше, я чувствовал в ней женщину. В самые страшные моменты (название фильма «Новая сторона ада») они обе замолкали. Когда взъерошенные, как и у Джими Хэндрикса, волосы сидящего впереди человека закрывали для Мейбилин экран, она приближала лицо к моему, я внезапно чувствовал ее трогательную, едва заметную близость, возможно, она хотела подать мне знак.

Кембридж обладал для меня качествами лабиринта, мне бы хотелось, чтобы этот маленький городок никогда не стерся ни в моей памяти, ни в памяти Мэйбилин, так как мы получали огромное удовольствие ориентироваться и разбираться, мерить по этой шкале нашу изобретательность, способность соединять по кусочкам мозаику, без конца набирать опыт, чтобы в порыве игры сказать: «Oh yes, here it is»[76] или «Oh no! We had better go this way…»[77] — а затем мы, смеясь, разворачивались, ничуть не жалея о наших ошибках, и возвращались. В центре города мы ходили пешком, оставляя велосипеды, пристегнув их в крытой галерее около рыночной площади. Город оставался таким же нетронутым и сбивал нас с пути, но мы были вдвоем, что очень сильно сближало, так как в глубине души мы понимали, что, если пойти не той дорогой, мы сможем вместе посмеяться над промахами, благодаря которым мы убеждались, что способны сделать праздник даже из мелких поражений. Мы достаточно потрудились, чтобы отыскать галерею Всех Святых, улочку, где, как мы прочли на доске объявлений рыночной площади, должна была проходить выставка сюрреалистов. На афише была напечатана картина Магритта[78]: человек, стоящий спиной, видит в зеркале только свою спину. Мы напрасно спрашивали у прохожих, как пройти, мы блуждали, переходя от одной улочки к другой, точнее, от одного названия к другому. Даже если следующая улица являлась продолжением предыдущей, каждый раз, когда мы проходили одну из них, создавалось впечатление, что мы преодолеваем невидимый порог и начинаем новую главу с другим названием. Улицы открывали город абзац за абзацем, вы внезапно ощущали невероятную свободу, как будто простое название могло изменить ход событий, оно по-своему вас приветствовало всякий раз, когда вы проходили мимо. Так получилось, что слово «мрачный», которое Мэйбилин употребила не больше двух или трех раз в отношении меня, родилось у нее на губах перед одной картиной, которую мы отыскали между полотен Дали и Магритта. Странная картина с сумеречной атмосферой выставлялась вместе с Дельво[79] в одном из залов в подвале. Возможно, что именно я произнес это слово перед полотном, на котором был изображен преждевременно постаревший ребенок со слишком большой головой, эта картина, сам не знаю почему, выражала всю мировую скорбь. Дитя находилось на берегу озера вместе с людьми в купальных костюмах, это, без сомнения, были его родители. Да, возможно, что здесь я впервые употребил это французское слово, в дальнейшем обернувшееся против меня, когда я меньше всего этого ожидал и просто задумался, она вопросительно произнесла: «Ты мрачный? Признайся, что ты мрачный». В этом не было упрека, а только непонимание, как я могу быть мрачным в некоторые минуты, которые такими совсем не являются, но с которыми мой простой образ жизни — все мое существование — резко противоречило. Мы направились к выходу с приятным ощущением отступления, испытываемым всякий раз, когда выходишь с выставки или из музея. Уходить всегда легко и приятно, даже если вы все еще восхищаетесь, говорите, что вам понравилось, вы все равно чувствуете огромное облегчение, когда оказываетесь на свежем воздухе среди похожих на вас живых людей. Уже минуту спустя галерея Всех Святых заняла свое место в мозаике, которую Кембридж согласился сложить вместе с нами.

Как-то днем мы ехали на велосипедах, на Мэйбилин была юбка цвета морской волны и ярко-желтый шерстяной свитер, мы остановились на обочине дороги перед Королевским колледжем, чтобы подождать Симона и Барбару. Она спустила ногу на землю, и я увидел, как у нее дрогнула мышца на левом бедре: она вытянула ногу. Полусидя на велосипеде, она повернулась, и мне понравилось, как изогнулась ее талия. Наши взгляды радостно встретились, и я сказал: «Я вижу себя в твоих глазах». И на самом деле, благодаря освещению и нашему расположению, я четко различал в ее зрачках свое отражение, и в нем я был более живым, чем когда-либо, проявлялся в ней сильнее, чем если бы вошел в нее. Она смущенно рассмеялась. Может быть, Мэйбилин предчувствовала мое невольное проникновение, которое она восприняла как желание. Мэйбилин была молода, а юные девушки не всегда понимают, что порой они словно бесконечно отражающее зеркало. Я был полностью в ней, был узником ее глаз, я напоминал парусник, который моряк хитроумно вставил в бутылку.

Я хотел бы сказать об особой дистанции между нами, которая все время менялась, она была живая, определялась заново всякий раз, как мы встречались. Мы никогда не знали, до какой грани она нас доведет, на каком именно расстоянии мы находились друг от друга. Наши отношения развивались, улучшались смехом и взглядами, поведением и жестами, и самым главным качеством, на мой взгляд, была именно эта неуловимая геометрия. В этой дистанции мы выделялись, становились видимыми, вся особенность была в том, что каждый из нас видел правоту в другом. Даже когда мы были вместе, она подчеркивала все, что нас разделяло. Мы понимали: без этой дистанции у нас не может быть правильного взгляда, но в то же время именно наш взгляд создавал ее, эту дистанцию, придававшую остроту зрению.

Когда в другой раз мы остановились на том же месте, чтобы снова подождать Симона и Барбару, in front of King’s College[80], так как это было наше излюбленное место встречи, она протянула руку и указательным пальцем коснулась моего профиля, провела вниз ото лба к носу и сказала, что любит резкий угол, который вырисовывается в этом месте.

— У тебя нос, как у араба, — постановила она.

А я сказал, что с тем же успехом он может быть и еврейским.

Она засмеялась, и я подумал, что люблю ее глаза, когда она смеется. Этот смех рождался на пустом месте или почти на пустом, только от радости, что нам так легко договориться. И из всех этих пустяков мы по кусочкам собирали что-то хрупкое, что зарождалось между нами.

В час дня мы снова встретились в «Критерионе», забились вдвоем в глубину паба, сели на скамейку, проверенную временем, покрытую потертой, изношенной пыльной тканью, уставшей от бесконечных историй, криков, возгласов и ругательств. Когда зал опустел, я предложил: «Let’s move»[81], мы повернулись к входу, где в баре еще оставалось несколько человек, но Мэйбилин отказалась уходить, сказав: «Let’s stay here»[82]. Она была немного напугана — это был первый раз, когда я пригласил ее в «Критерион»: в те времена молодой девушке было неприлично находиться в подобных заведениях. Я конечно же ей сказал: «Don’t be ridiculous[83], даже Гарри приходил сюда со своей мамой, когда она приезжала». Я представил, как идеальный Гарри своим высоким, сильным, уверенным голосом (думаю, что у него редко проявлялись проблески сомнений) заказывал маме пиво, как он приводил ее в «Критерион», словно во дворец, и его мать, очарованная и счастливая, долго затем вспоминала, как взрослый сын пригласил ее в паб, словно на экскурсию: на стене висели отправляющиеся на псовую охоту всадники в красно-черных одеждах, их обгоняла свора лающих и визжащих собак, которых едва сдерживали рамки картины.

Симон и Барбара ничего нам не рассказали о фильме «Дневная красавица»[84], который они уже посмотрели. В кинотеатре «Артс синема» были заполнены все сеансы. Я заказал билеты в глубине, на последнем ряду, прямо по центру. «Quite good»[85], — сказала Мэйбилин, а я был рад, что ее устроил мой выбор. Мне всегда казалось — отдаленное наследство моих еженедельных трех сеансов в маленьком кинотеатре, когда мне было десять лет, — что в кинотеатре лучше всего сидеть, когда у тебя нет никого за спиной, это напоминало привычку героев вестернов, которые все время оборачиваются. Но иногда мне требовалось совершенно противоположное — хотелось быть в первом ряду балкона среди толпы нетерпеливых пацанов. Это было настоящее чудо, что никто из них не свалился вниз, в гущу разгоряченных парней, свистящих и орущих во время рекламы или новостей. Хорошо, что позади нас с Мэйбилин никого не было: кто знает, как постороннее присутствие могло испортить, предательски убить чувства, эмоции, удовольствие быть друг с другом, чувствовать наше общее дыхание, как ее грудь незаметно приподнимается в такт с моей грудной клеткой. Ожидая, пока в цветном свете исчезнет таверна пиратов, мы говорили о Митчуме[86], Брандо[87] и Джеймсе Дине[88], видела ли она когда-нибудь «Ночь охотника»[89], «К востоку от рая»[90], «Бунтовщик без причины»[91].

На ней были белые джинсы и черная рубашка, ее волосы, которые больше не сдерживала повязка, рассыпались по плечам и доставали почти до груди.

Внезапно я почувствовал ее плечо, ее теплоту. Фильм начался.

Я совсем забыл ее предупредить перед фильмом, что, если будет желание, она может говорить со мной во время сеанса, точно так же, как с Барбарой. Я снова собирался доверить ей обертки от жвачки, чтобы она ими играла, комкала между пальцев, чтобы воскресить наш вечер в клубе «Фолк блу», и в последующем шелесте мялось время, ускользая из вечера в вечер.

Мэйбилин согласилась не садиться на последний автобус (она была без велосипеда), в этом я видел залог, который она мне оставила, но залог чего? Мистический знак — ни я, ни она не знали, что с ним делать. После того как мы выпили чай в «Кенко», я проводил ее до рыночной площади, она заглянула в кошелек, у нее не хватало денег, и Мэйбилин смущенно попросила меня одолжить ей пять фунтов. Я встал вместе с ней в очередь. Сколько перед нами было людей, двое или двадцать пять — это почти ничего не меняло, так как очередь всегда движется быстрее, чем кажется, мы всегда удивлялись, отмечая краткость ожидания, — потрясающе, с какой скоростью рассасывались очереди, порой, надо сказать, было даже приятно; время пролетало, оно было покорным и всеохватывающим, были ли теплые вечера или моросил мелкий дождик и приходилось открывать зонтик, если, конечно, он у нас был. Тогда очередь подтягивалась, превращалась в ряд зонтиков, среди которых преобладали черные, они создавали причудливую колеблющуюся крышу, похожую на спину скарабея, это была последовательность темных куполов, под ними стояли более предусмотрительные люди, хотя и нам удавалось спрятаться, подобно воронам, плотно сжимающим перья под дождем и опускающим клюв. Огромные такси подъезжали в потоках воды, в одно из последних садилась Мэйбилин, отдавала шоферу адрес и махала мне, я видел это сквозь мокрое стекло.

Однажды, за несколько недель до этого, когда Симон был с нами, я увидел, как ее взгляд ищет мой сквозь такое же мокрое окошко, за секунду до того, как машина отъехала, Симон подошел ко мне. Промокшие, в плохом настроении, мы направились к велосипедам, готовым рвануться с места, как быки.

Я стал очень редко появляться на занятиях настолько, что, когда поздно пришел на лекцию, у профессора было пораженное лицо, хотя он не позволил себе ни малейшего замечания. Я проскользнул на скамейку перед Мэйбилин. Возможно, это было дерзко, но что мы должны были делать в этом наглом мире? Я думаю, что мистер Райт все прекрасно понимал. После «Юности» мы изучали «Доктора Фауста» Кристофера Марло, и Мефистофель был в центре обсуждения. Много раз они говорили о быстротечности времени и о том, как лучше им распорядиться. Мистер Райт цитировал Бергсона, Сэкай считал время подростковой проблемой. Сулейман полагал, что выражение «у меня нет времени» абсурдно: разве в течение нашей жизни время нам не принадлежит? Для Мэйбилин и меня это не имело значения. Я пропускал лекции, так как засыпал либо в четыре часа дня, либо в девять утра. Я разрушил свои внутренние часы, в дальнейшем их вели другие ритмы, более счастливые и индивидуальные. В них сбились стрелки, они были расстроены, но они стремились к правильному ритму. Между прочим, вопреки ожиданиям, они стали вращаться по кругу. Я даже опаздывал на наши встречи — о, не больше чем на пятнадцать минут — она меня ждала, мы оба понимали, что так и должно быть: время нас испытывало, оно обижалось, оно смотрело на нас глазами побитой собаки; время, как и небо, могло подождать. И на что оно рассчитывало, когда моим ориентиром стал блеск в глазах Мэйбилин, когда я чувствовал, что могу ее рассмешить, видя, как она едет в своем канареечном свитере на велосипеде ко мне, спускаясь по Риджент-стрит? Если существовали песни Майка. Или когда Гарри поднимал кружку, оглядывал зал, прежде чем поднести к губам. Или вечерами, когда бесконечно лился свет, словно ему нечего было делать, послав все к черту, по небу с огромной скоростью плыли облака, поджав хвост, как трус перед очевидностью. Время отказалось от борьбы, признало себя побежденным, склонило голову перед каждой секундой, которая была каплей в вечность.

Когда мы добрались до рыночной площади, вошли в самую большую в городе библиотеку, напротив Королевского колледжа, чтобы сравнить «Фауста» Гёте с произведением Марло. Контракт, разве он был одинаков в обеих книгах? Одно было верно, что вместе мы изучали нужный отрывок, страница за страницей, мы убеждались, что Мефистофель проиграл пари, но он может пойти на попятную, отступить, и в этот миг будет разгромлен. Мефисто, подумали мы, выходя из библиотеки на улицу, залитую ярким солнцем, ты просто устарел.

Барбара так хорошо разрекламировала, что мы с Мэйбилин скоро придем к Тэсс. Мэйбилин слишком элегантно оделась для подобного случая. «Well, you know, we’re just going to some American people’s place»[92], — предупредил я. Она сменила джинсы на белую юбку и надела коричневый пиджак. Когда мы шли по Милль-роуд, Барбара так развеселилась, что вытолкнула нас на проезжую часть, и из-за нее мы чуть все трое не угодили под грузовик, ее восторг был вызван атмосферой этого вечера, мягкими янтарными сумерками — внезапно к ней на руку сел майский жук, от удивления мы остановились и наблюдали за ним, пока он снова не взлетел. Когда мы пришли к Тэсс, там собралась та же компания, как и в прошлый раз, и мы не сомневались, что Майк должен был показаться с минуты на минуту, хотя и не знали точно во сколько; он исчезал, а затем снова появлялся на извилистых улочках Кембриджа, и как после этого можно было быть уверенным в его приходе. Самое странное в этом городе, что порой мы слышали, как впереди нас раздавались шаги, идущие с перпендикулярной улочки, у нас было предчувствие, ожидание, которое росло по мере усиления звука шагов по асфальту: мы думали, что это конечно же Майк должен был возникнуть из-за угла… да и это был он! Я никогда в жизни не встречал места столь богатого на совпадения, как Кембридж, и мне кажется, что именно поэтому я его так любил, это был настоящий город совпадений — как будто бы это была театральная сцена, на которой не было ни единой лишней детали и все вещи появлялись, когда требовались. Странно, но после этого вечера мы Майка почти не видели; думал ли он, что его присутствие нам мешает? Боялся ли он нарушить установленный порядок? Его изможденная гитара стояла в углу, казалось, что она пела в одиночку, пока Майк переходил от одной группки к другой, смеялся и шутил, он был всегда весел, несмотря на смутную меланхолию, часто появлявшуюся в его голосе и темных глазах. Затем, ускользая от наших взглядов, он рухнул на широкий диван, счастливый, растянулся рядом с Тэсс, она напоминала африканскую королеву в окружении свиты. И вместе с ней Майк с радостью и блестящими глазами занялся тем, что у него получалось лучше всего, — возрождал к жизни и дарил желание жить.

В этот момент я предупредил Мэйбилин, что не смогу завтра прийти на занятия. Она только выдохнула: «Oh, по!» Она была очень расстроена. Мэйбилин сказала, что без меня в классе пусто и скучно, то есть boring and empty. Мое сердце забилось сильнее, и я ответил, что в жизни бы не вынес сестер Бронте, если бы не чувствовал позади себя ее присутствие, около открытой стеклянной двери, из-за нее виднелись деревья. Весенние солнечные лучи выглянули как раз тогда, когда мы в полдень вышли в садик, чтобы погрызть чипсов и арахиса, запивая их белым французским вином, которое за огромную цену купил мистер Райт.

На следующий день я влетел в класс в последний момент — там снова обсуждали Фауста. Мэйбилин внезапно прошептала, что ей осталось провести здесь всего двадцать пять дней, I have only twenty-five days left here.

— Twenty-five days left?

— Yes, maybe thirty. If I’ve got enough money[93].

Меня больше всего поразило даже не то, как мало дней осталось, а неожиданные эмоции, которые вызвало у меня это известие, — просто застигло врасплох. Она добавила, что у нее почти не осталось денег, около пятидесяти фунтов. Так же, как я, Мэйбилин подрабатывала, чтобы оплачивать учебу… Через двадцать пять дней она будет далеко. Я не хотел, чтобы через двадцать пять дней она уехала. Но лекция уже возобновилась… «And so Mephisto»[94], — продолжал мистер Райт.

Мистер Джерман спросил: «Chris, are you going to a Mayball? Did you get invitation?»[95] Я мгновенно понял, что это слово, которое я слышал впервые, было магическим средством, оно должно мне быть знакомым уже давно. Я почувствовал себя испуганным и заинтересованным. Это слово, я отчаянно пытался понять его смысл, звучало одновременно как запрет и как скрытая возможность. Я уверен, что у каждого есть определенное количество подобных слов, они либо существуют, либо нет. Для меня такого слова не существовало. Я был исключен. Оно было не из тех слов, какие я бы сразу принял на свой счет. Оно было из тех, которое всегда захлопывает дверь перед носом, отправляя прогуляться. Для этих слов я почти всегда оставался снаружи, я не мог понять, о чем конкретно в них шла речь, у них был слишком закрытый характер.

Глаза Мэйбилин заблестели, она не ожидала такого… Я был уверен, что…

— Yes, sure.

— То есть ты согласна… Then, yes. Great!

Я сказал: «Wait, wait, I still have to find tickets»[96].

Раздобыть приглашения? Я ни минуты не сомневался, что у меня получится их достать, даже если на это уйдет несколько дней. После того как она согласилась, я был уверен, что способен на все. Как только она приоткрыла мне дверь на майский бал (на подобное мероприятие можно пойти, только если у вас есть пара, так как пригласительный рассчитан на двоих), фортуна мне улыбнется. Но где взять платье? Длинное вечернее платье… Она вдруг забеспокоилась, так как у нее не было такого платья. Она наморщила лоб, а затем… «I’ll have one sent by my mother, a blue one»[97].

Перед нами в очереди к такси стоял только один человек, который быстро уехал. Подъехала другая машина, хлопнула дверца, и Мэйбилин лишь успела крикнуть:

— А в чем будешь ты?

Я? У меня не было ни смокинга, ни подходящих ботинок, ни белой рубашки, ни бабочки, но всему свое время, так как тогда жизнь каждый день сваливалась мне на голову, как последний крик моды. Я стану англичанином среди англичан.

Однажды, во время одного из наших перерывов, мистер Райт спросил меня: «А чем вы, Крис, собираетесь заняться в дальнейшем?» Не моргнув глазом, я ответил: «Writer»[98]. Я изложил ему мысль, что можно написать роман, подобно тому как «Битлз» создали альбом «Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band», сочинить с той же находчивостью, свободой, огромной фантазией, с голосами и странностями, которые проявлялись то тут, то там, ниоткуда и отовсюду. Я сказал немного озадаченному мистеру Райту, что сочинение должно быть праздником, джазовой, длинной импровизацией, веселой вечеринкой: положить руки на рояль, как Джерри Ли Льюис, когда он брал три первых аккорда (было очевидно, что мистер Райт понятия не имел, кто такой Джерри Ли Льюис). Я ему объяснял, что можно писать, как записывался рок с 1954-го по 1956-й, что мы тоже можем с той же непосредственностью набрасывать текст на случайных листках, как сочиняется рок-н-ролл в студии «Сан». Я доказывал, что писать — это как ловить на берегу горной реки сверкающую форель. Тогда важнее всего этот улов: бывают непредсказуемые моменты, когда чувствуешь — ты что-то поймал, как когда Сэм Филипс[99] включил свой магнитофон, Элвис стал известен с песней «That’s All Right Mama», Карл Перкинс[100] пел «Boppin’the Blues», а Джерри Ли[101]² орал «Greats Balls of Fire»… Они чувствовали вдохновение лучше, чем музыку, и мне кажется, что у сочинительства та же природа. Это очень важно, чтобы, когда пишешь, не существовало ничего, кроме невинности, спонтанности, необузданной силы, которая появляется в момент сочинения и длится не дольше, чем пластинка в 45 оборотов: речь идет лишь о том, чтобы записать эту неясную силу. «Yeah, you just have to make takes»[102], — повторил я. Если это хорошо, то оно остается, если нет — выбрасывается.

Мы собирались съездить в Гастингс, в Лондон… Но этим планам не суждено было сбыться.

В этот раз мы собирались остановиться на берегу моря. По карте мы выбрали уголок под названием Феликстаун, он находился на восточном побережье, на разумном расстоянии, не слишком близко, но и не очень далеко. Чтобы повысить шансы поймать машину, мы решили разделиться на две команды: Симон и Барбара с одной стороны, я и Мэйбилин с другой, и для интереса решили устроить соревнования. Кто первый доберется до Феликстауна. Спорим! Сумасшедшая мысль разлетелась за долю секунды: один предложил, другой развил, и после некоторых расхождений все хором поддержали: это была джазовая жизнь, когда каждый, играя и импровизируя, начинал узнавать собственный регистр, возможности своей личности, словно исполняя соло. Мы четверо внезапно стали дополнять друг друга, как бы собрали настоящую группу — вроде музыкальной, в которой голоса сочетались так же, как в легендарной четверке, а подлинные и богатые звуки соединились в новой форме. Я не был уверен, что наша мелодия никогда не исчезнет, так она зависела от нас, а мы были детьми своего времени.

Итак, мы шли с Мэйбилин вдоль дороги из Кембриджа, она неловко подняла руку, чтобы остановить машину, — она была в джинсах, сером свитере, на плечах плащ, в рюкзаке лежали плитка шоколада и несколько яблок. Едва она подняла руку, как перед нами остановилась единственная машина на этой пустой дороге, готовая нас подвезти, темно-синий блестящий «ягуар», за рулем сидел американец. Мы уселись на заднее сиденье из натуральной кожи, оно приятно пахло, мой взгляд упал на приборную доску красного дерева, на которой колебались стрелки. Машина медленно, не разгоняясь, с заметным равнодушием покатила по английской сельской местности, мимо живописных деревушек, подобных Магделену[103] (в этот момент очень хотелось хоть раз в жизни позволить себе «ягуар»). Скорость машины снизилась почти до нуля, перед нами проехали всадники в жокейских шапочках и красивых одеждах, позади лошадей оставались кучи навоза. Наездники направлялись рысцой в Ньюмаркет, где каждую неделю устраивались бега. За два часа мы оказались в Феликстауне, отправились сразу на пляж и собирали гальку и острые камешки. По небу плыли редкие облака, а на море грохотали волны. Наши волосы развевались на ветру. Мэйбилин накинула плащ, а я запахнул свой пиджак с Карнаби-стрит. Симон и Барбара шли нам навстречу по затвердевшему песочному пляжу, правда, было трудно определить, кто победил, так как они тоже сказали, что только что приехали. Мы съели наш ленч, расположившись на улице, на стульях, какие обычно бывают в забегаловках, и наблюдая за чайками, которые дрались и издавали крики над пенной поверхностью, затем мы прошлись до гавани, закончив свой путь около казино «Бинго». Это был мрачный зал, где десяток мальчишек, толкаясь, запускали маленькие болиды по электрической железной дороге. На выходе мы немного развлеклись, рассматривая наши кривые отражения в двух зеркалах, одно было выпуклое, а другое вдавленное, сначала мы стояли перед одним, а затем перед другим, скорее всего мы выглядели настоящими идиотами. На автостоянке пенсионеры пили в машинах теплый чай из термосов, продолжая любоваться морем. Все это очень грустно, как картины Будена[104]: кажется, что, оказавшись на берегах моря, ты попадаешь на край света, особенно это чувство возникает в некоторых уголках Англии. Итак, день подходил к концу, стало ясно, что шансы провести интересный вечер в Феликстауне не велики, мы быстро все обсудили и решили отправиться в магазин, где купили бутылку джина (а возможно, это было шерри? разве девчонки не предпочитали шерри?), бутылку виски и две коробки печенья, понимая, что вечер будет таким, каким мы его устроим, а мы мечтали провести последующие часы в номере гостиницы, которую нужно было еще найти.

Крошечный отель «Кимберли» выходил на берег моря. Приоткрыв дверь, мы проскользнули внутрь и поставили легкий багаж девчонок в номер, а затем собрались вчетвером с бутылкой джина (это точно) и бутылкой виски в комнате напротив — их было всего две на четвертом этаже. С потолка лился слабый свет, под ногами скрипели паркетные доски, а на кроватях были покрывала с нежным цветочным узором. Мы были в комнате, можно сказать, волшебное слово: слово «комната» — одно из первых, звучащее в наших детских ушах: Ты идешь в комнату? Сиди у себя в комнате! Мы идем в комнату? В зависимости от того, кто входит в комнату, весь мир может перевернуться. Комната — это место из детства, вещей и их изменений, мы заходим туда грустными, а выходим счастливыми, и кто может сказать почему? Мы вступаем туда вместе с чужими людьми, а покидаем ее лучшими друзьями, заходим равнодушными и становимся влюбленными, а порой даже любовниками. Там проходит все послеполуденное время, когда идет дождь, когда прекрасная погода, когда мама зовет и удивляется, почему дети не выходят. А мы оглохли, мы ничего не отвечаем, мы хотим остаться в комнате, так как это целая вселенная, только наша и существующая для нас, где мы вместе в течение нескольких часов, и внезапно дружеские отношения из-за заточения и близости становятся более интимными — как вдруг открывается дверь и появляется серьезное взрослое лицо, мы вздрагиваем от того, как грубо нас вытаскивают из игры, развеивают мечту, лишают мира, который был, но которого уже нет. Мы машинально провожаем друга или подружку к выходу, в прихожую — возможно, нам девять или десять лет, — мы говорим «пока» со странным и неопределенным чувством, что магия стерлась, а чудо ушло, вот тогда мы начинаем понимать, что все заканчивается порой очень быстро, даже не предупредив, yes, that things can die very quickly without telling you.

Что-то подобное произошло этим вечером в отеле «Кимберли» между Мэйбилин, Барбарой, Симоном и мной. Мы попросили у портье четыре стакана, и он нам вежливо их предоставил. Мы выпили виски и шерри — все-таки это было шерри, — во всех наших историях существует немного неясности, мы возвращаемся к утерянному. Девчонки от нас не отставали, и я был рад, что они не оставляли нас одних и соглашались, когда мы предлагали снова наполнить бокалы. Одновременно они подбадривали нас: «Мы хотим, чтобы вы немного выпили». Нет, это совсем не значит, что мы хотели напиться! Просто нам четверым было необходимо дать толчок судьбе, а они нам в этом помогали. Когда нас начала охватывать мягкая теплота, Мэйбилин спросила: «А что будет после того, как мы всё выпьем?» В тот момент никто не понял ее вопроса, как потом она утверждала, она имела в виду, насколько потом нам будет плохо. В конце концов Симон сказал, что у него разболелась голова — возможно, что это была правда — и он хочет пройтись с Барбарой по пляжу. Я остался наедине с Мэйбилин, мы поцеловались, и комната стала слишком большой для нас двоих. Я догадывался, что она чего-то ожидает. Мэйбилин обошла кровать кругом, чтобы сесть рядом со мной. Я подвинул руку.

— Ты изображаешь Жюльена Сореля? — сказала она. Do you play at being Julien Sorel?

Когда она задала этот вопрос, она мне показалась невероятно красивой. Я ответил, что вовсе нет. Я в первый раз поцеловал ее. Ее губы полностью открылись мне, а рот был восхитительно теплым; она сказала, что давно этого хотела. Она легла на меня, ее волосы рассыпались по обе стороны моего лица. Несколько минут ничего не происходило, а затем резко открылась дверь. Барбара и Симон пришли сказать, что они ужасно устали и хотят лечь спать и постараться уснуть. Мы с Мэйбилин начали нервно смеяться: я больше никогда не испытывал такой невыносимой легкости.

Тогда Симон погасил свет и лукаво закрыл за собой дверь. Мы поняли, что Барбара все еще в комнате и сидит на другой половине кровати. Она слышала, как мы целуемся, ласкаем друг друга, не снимая одежды. Через пару минут ее терпение лопнуло — полоска света, и она исчезла.

Сквозь светлые занавески мы уже видели, как летают и кричат в сером небе чайки. Мы не спали, она встала раньше меня, я слышал, как в ванной шумит вода, и понял, что она чистит зубы, затем тихонько открыла и закрыла дверь, послышались шаги на лестнице. Мы всю ночь пролежали в одежде обнявшись, то она была сверху, прижавшись лицом к моему, то я, и каждый раз комната опрокидывалась, мы не отрывали глаз друг от друга: я не видел ничего, кроме ее лица, волос, а она видела только мое лицо, мои волосы, которые она гладила, мои глаза. Через несколько минут она вернулась, остановилась у края кровати, я выпрямился, обнял ее за талию, прижавшись лицом к животу. Она прошептала: «All the elderly people in the hotel», — что в отеле одни пожилые люди, которые жаловались, что из-за нас всю ночь не сомкнули глаз. Мы спустились, позавтракали, стараясь не обращать внимания, как они нас обсуждают.

Затем мы вышли из отеля и пошли на сырой пляж, где вдоль побережья тянулся ряд лодок, а серое небо смешивалось с реальностью. Мэйбилин забыла свой плащ и периодически прижималась ко мне, я чувствовал прикосновение ее груди, а затем она отлетала в сторону и снова бросалась ко мне с вытянутыми руками, заливаясь счастливым смехом в безграничном счастье. В этот момент серый цвет идеально подходил, мы существовали только в тонких полутонах, которые исходили от тяжелого ватного неба, в этом мире, напоминающем старое черно-белое кино.

На следующий день, вечером, мы сидели на брегу Кэма, я дотронулся до груди Мэйбилин, запустив руку под ее блузку. Она была нежная, округлая. Это длилось всего мгновение. Она трепетала. Я не так часто касался чьей-то груди. Наступила ночь. Мы сидели на трухлявой деревянной скамейке; иногда почти неразличимый нос корабля с плеском рассекал поверхность воды около нас. Мы пересекли каменный мостик, за которым находилась роща, и начали возвращаться к веренице колледжей. Незадолго до этого, в темноте, я прижался к стволу дерева. В двух шагах от нас текла река. Мэйбилин возбужденно прижалась ко мне. Мы оба стояли. Мое колено проскользнуло ей между ног. Она так сильно обняла меня, словно хотела вдавить в дерево, и так пылко целовала, что я даже растерялся от такого напора. Мне кажется, что она была удивлена не меньше меня, чувствуя в себе эту страсть. Затем, обняв друг друга за талию, мы пошли обратно. В тишине наших объятий все еще чувствовалось возбуждение.

Это был первый раз, когда я дотронулся до ее груди, это длилось мгновение. Ее грудь принадлежала мне. Она была мягкая. Я рассмеялся. Мне и в голову не могло прийти, что не стоит этого делать. Мой смех был проявлением радости. Но Мэйбилин восприняла это совсем не так, она резко оттолкнула мою руку, внезапно ее лицо стало непроницаемым. Я не мог понять, что случилось, и буквально остолбенел. Она сказала:

— Я хочу, чтобы все стало как раньше.

— «Как раньше»?

— Да, когда мы были только друзьями.

Я попытался что-то сказать, но не мог произнести ни слова. Она казалась невероятно решительной. Я хотел ей объяснить, хотел, чтобы она поняла… что если я дотронулся до ее груди… Но не находил слов.

Наши велосипеды стояли чуть в стороне от центральной улицы, недалеко от Варсити. Все время пока мы шли, у меня стоял ком в горле, не давая произнести ни слова, я знал, что, как только открою рот, голос будет дрожать, я был готов разреветься из-за того, что все ускользало от меня. Но что «все»? Я понятия не имел.

Велосипеды были приставлены к стене перехода, где мы их и оставили. Мэйбилин отстегнула замок от своего велика. Она была всего в двух метрах от меня, на другой стороне перехода. Она вскочила на велосипед и исчезла.

А может все было по-другому

Это было во вторник вечером, уже два дня, как мы любили друг друга. На Мэйбилин была голубая юбка и пиджак того же цвета, правда чуть светлее, и белая блузка, мы со всей силой жали на педали, чтобы добраться до Уайтлфорда, который находился в семи с половиной милях езды и где, как мы знали, есть маленькая милая средневековая гостиница, которая в этот час обычно почти пустая и где в большом зале от высоких деревянных балок доносятся грегорианские песни, и можно было, усевшись на пыльный диванчик, заказать клубнику или малину со взбитыми сливками. Затем, много позже, погрузив наши бокалы в тяжелую чашу с пуншем, которая стояла на мраморной каминной полке, мы сидели на подушках, чувствуя рядом тепло друг друга, этот пунш нас пьянил, заставлял поверить, что жизнь стоит того, чтобы жить, — это была очень сладкая, но временная уверенность.

Мэйбилин встречалась с тремя молодыми людьми, которых она любила. Я же, хоть и знал про секс больше нее, совершенно не разбирался в любви, и спросил со всей искренностью: неужели мы всегда любим одинаково сильно и каждый раз я буду чувствовать то же, что испытываю к ней?

И возможно ли, что у любви есть различные ступени, точно так же, как в Средние века считалось, что божественный свет раскладывался на более или менее совершенные цвета, которые являлись только обычными превращениями. Голубой становился еще голубее, красный почти блестящим, коричневый отсвечивал красноватым и золотым оттенками, зеленый сулил рай… Все эти цвета и оттенки, как бы ни были великолепны, всего лишь более или менее успешные заменители чего-то более абсолютного.

Тогда Мэйбилин рассмеялась, ее развеселила такая наивность. Она сказала, что, конечно, любовь различается, она может быть более или менее сильной и продолжительной, существует шкала, по которой измеряется любовь. Я не осмелился спросить, на какой, по ее мнению, стадии находимся мы. Поставив бокал с пуншем на низкий столик, Мэйбилин поцеловала меня в губы, чтобы не продолжать дальше разговор, а потом добавила:

— Мне нравится.

— Что, пунш?

— Нет, то, что я сейчас с тобой. This moment with you.

Она хотела меня убедить, что мы всегда любим по-разному, что если существует настоящая любовь, то придется, может быть, потом довольствоваться ее относительной версией, какими-то там разнообразными формами, более вульгарными, отнимающими меньше сил, как растения, которые мы видели в оранжерее в ботаническом саду внизу Стейшн-роуд, просто стремившиеся к свету, не надеясь на большее.

К моему удивлению, Мэйбилин мне призналась, что всех своих троих молодых людей она любила глубоко и сильно, но по-разному. Когда спрашиваешь у кого-то: «Ты меня любишь?» — и этот человек отвечает: «Да, я тебя люблю», — это совсем не одно и то же.

Это было в четверг вечером, кинотеатр был полупустой. Мы сидели в центре зала, Мэйбилин положила свой плащ на соседнее сиденье. Вокруг распространялся запах сырости, затхлости и попкорна, который еще редко встречался в европейских кинотеатрах. В предвкушении фильма, нам было приятно сидеть в креслах, так как на улице шел дождь, а мы чувствовали присутствие друг друга. Мы знали, что, как и перед каждым сеансом, будут играть «Боже, храни Королеву» и нам придется встать. «Планета обезьян» должна была вот-вот начаться, мы видели пару кадров из фильма на афише при входе и готовы были к тому, что фильм может оказаться из категории «Б», то есть научной фантастики, хотя и не сомневались, что речь пойдет о вольтерьянской сказке в атомный век, прекрасно сделанной иронической выдумке с непредвиденным финалом. Но когда мы покидали темный зал, мы были поражены — это рассказ о черной судьбе человечества, выходом из которой могло стать только определенного рода возрождение. Еще до того, как фильм начался и в полутемном зале на экране демонстрировали новости, я искал губы Мэйбилин. Почему у некоторых женщин губы порой очень горячие? Как так происходит, что среди тысяч поцелуев, среди всех женщин, которых мы целуем, внезапно появляются обжигающие губы? Горячий поцелуй — вещь действительно редкая, это единственное умозаключение приходит в голову. Я почувствовал губы Мэйбилин, они были жарче, чем я мог себе представить, в ее теле словно полыхал неведомый огонь, разливавшийся у нее во рту, проявившийся в ответном поцелуе. Это был поцелуй как в кино, словно сошедший с экрана: он выбрал губы Мэйбилин, приоткрыл их, нежно блуждая у нее во рту, который чем-то напоминал рану. Чарльз Хестон закрыл глаза, приземлив ракету в огромных раскаленных каньонах. Начался фильм «Планета обезьян».

Человечество вернулось в дикие времена, люди носились по кукурузным полям и высоким травам в ужасе от вооруженных горилл, которые ездили на лошадях и ловили людей сетями. С первого кадра я ощущал нежное, едва заметное присутствие Мэйбилин в соседнем кресле, я обнимал ее за плечи, моя ладонь почти касалась ее шеи. Между героем и обнаженной юной дикаркой из его рода все ограничивалось только мимикой, так как она была лишена человеческого языка. Я снова и снова проводил пальцем по горячим сложенным губам моей соседки, она мне позволяла это делать, подчеркивая свое согласие движением рта, ее губы скользили из стороны в сторону по моим пальцам, по большому, среднему и безымянному.

Чуть позже в кафе «Шалимар», когда официант-индиец Назир переходил с жасминовым чаем от столика к столику, я узнал, что, еще когда мы смотрели «Лицо» Бергмана или обедали на крыше в артистическом кафе, я бы мог ее поцеловать и изменить течение наших дней намного раньше. Она добавила, что задолго до Феликстауна у меня было много шансов, которыми я не воспользовался.

— Ты их не улавливал, ты не видел…

Была полночь. Назир, у которого были огромные усы, сделал нам одолжение и переменил скатерть на белую и чистую. Он мастерски развернул ее перед нашими лицами, появился легкий ветерок и хлопок, как будто на деревянную поверхность на наших глазах нежно и незаметно опустилось огромное чистое крыло морской птицы. Пока мы ждали, когда принесут еду, мы сравнили наши наручные часы, словно впервые увидели, насколько часы выделяются на белизне запястий. Назир принес тарелки и спросил, не хотим ли мы жасминового чая, переглянувшись, мы согласились. Насвистывая, он отправился в кухню. Я сказал, что в каждой ситуации содержится целый мир. В каждом мгновении. Я объяснял Мэйбилин, что все мастерство писателя состоит в том, чтобы попытаться продеть весь мир сквозь игольное ушко.

Между нами возникло восхищение, но она боялась, что будет одной из многих. Она не хотела, чтобы я видел в ней «one of those other girls», одну из тех девушек, о которых я ей порой рассказывал, точно так же, как и она говорила о троих бывших, когда мы лежали на траве около колледжа, где студенты разыгрывали партию в крокет. Если речь заходила о нашем прошлом, казалось, оно не может привести к последствиям, напротив, мы насмехались над ним, так как были от него так далеки и уверены, что избавились от него, а главное, были защищены тем, что мы вместе.

Ей казалось, у меня была куча подружек. На самом деле их было немного. Но я не разуверял ее. Она спросила меня, любил я, по крайней мере, тех девушек, с которыми встречался. Мэйбилин внимательно на меня смотрела, и я не знал, как ответить. Я увидел в ее глазах упрек, близкий к состраданию, как будто я кого-то предал. Мы поднимались и шли вдоль берега реки. Мэйбилин опиралась на мое плечо.

— Тебе хорошо со мной? — спросила она.

Она говорила только о том эффекте, который производило ее присутствие рядом, или о наших поцелуях? В любом случае я был в затруднительном положении. Ей не хотелось, чтобы мне с ней было просто хорошо.

Вечером Мэйбилин пришла в бар «Стабл» вместе с Сэкаем. Мы не все время были вместе, каждый из нас оставался свободным. В тот день она собиралась пойти в боулинг, где, если бы я захотел, мог ее найти, как она сказала: «If you want to see me»[106], — словно хотела меня испытать. Сэкай пригласил ее туда, спросив, хотелось ли ей увидеть более умных людей. Возможно, что у Сэкая был повод так думать. Я спрашивал себя, могла ли Мэйбилин не последовать его совету — наши пути только иногда совпадали. Я убедил себя, что в тот день она встречает только очень умных людей. С определенного момента она больше не была частью моего мира, она продолжала открывать новые знакомства. В то время как я — нет. Или я продвигался таким сомнительным способом, что результат мог быть неожиданным, я проявлял признаки жизни на манер кашалота, который, вновь поднимаясь на поверхность, выпускает струю воды. Сэкай это знал. Хотя я не думаю, что он брал меня в расчет, когда делал это предложение Мэйбилин. С его стороны это было всего лишь приглашение; также я сомневаюсь, что он был обо мне высокого мнения. В его глазах мне не хватало амбиций, я был неглубоким и слабым, точно так же считала и Мэйбилин. Она порой говорила, забавляясь: «Ты поверхностный, скажи, что ты поверхностный?» В какой-то степени именно этим я и привлекал Мэйбилин, если ей во мне что-то и нравилось, так эта легкость, по этой же причине, возможно, она любила французский шансон, например Шарля Трене, которого она видела на сцене в Париже. Я же, напротив, ощущал себя неуклюжим и серьезным, я родился в городе гугенотов, где нет ничего от искрящейся легкости, которую ждут от французов. У нас к ней испытывали недоверие. Хотя, возможно, с тех пор, как я жил там, в Англии, я научился этой беззаботности, это было моим завоеванием и преимуществом. Эта легкость помогала освободиться, позволяя пройти на новый уровень глубины, которой раньше в себе не замечал. Я готов был поклясться, что никогда не скучал в одиночестве.

Столь же свободный, как и Мэйбилин, зайдя на секунду к себе в комнату, я заснул в пять вечера, растянувшись на кровати, видя во сне ботинки мистера Джермана, в которые он заливал масло, эти ботинки в четырнадцатом году не давали мерзнуть ногам в траншеях. И в то время как она была в баре «Стабл» вместе с Сэкаем, я встретил Тину. Она мне сказала, что Колетт нет дома и бесполезно ее ждать; черт его знает, кто были все эти Тины, Колетт, Элены — только имена, написанные каракулями на полях тетради, говорят мне, что они действительно существовали. После того как Тина мне сказала, что Колетт не придет, так как она на вечеринке в Королевском колледже, мы с ней пошли в бар «Сент Джордж энд Драгон», где быстро осушили по первой пинте темного пива. Прежде чем взяться за вторую, такую же полную, готовую перелиться через край, я почувствовал прохладу стеклянной кружки между пальцев и пены на губах. Внизу тек Кэм, и бар нависал над водой, был так переполнен, что можно было представить, как он отрывается от берега, его подхватывает поток воды, и река уносит в темную даль толпу людей под невыносимые гам, крики и смех.

Затем Мэйбилин уехала на три дня в Лондон.

Симон обожал старые машины с открытым верхом, которых уже нигде не встретишь, кроме как на поворотах маленьких сельских улочек, они оставляли за собой следы колес и гул шумного устаревшего мотора. За правым рулем таких машин всегда сидит человек в головном уборе, похожий на Джона Стида, словно выпрыгнувшего из телесериала, по-английски «Мстители», по-французски «Котелок и кожаные сапоги», и возможно, рядом с ним будет мисс Эмма Пил, ее золотисто-каштановые волосы будут развеваться на ветру. Это картинка идеальной современной пары, о какой мечтают, даже не осознавая этого, с равенством полов, с некоторой дистанцией в отношениях, полными юмора и иронии. Симон уговорил владельца гаража одолжить ему это «маленькое чудо» на выходные. Мы все уселись и отправились в Грандчестер. Грандчестер располагается вдоль Кэма, в двух или трех милях от Кембриджа; он укрылся посреди фруктовых деревьев, не случайно это место названо Орхард, то есть фруктовый сад, дикий, где стоит маленький деревянный домик, подают чай, кексы и пирожные и вас встречает рассредоточенный строй шезлонгов, которые давно уже было пора списать, на них натянута старая двухцветная ткань с широкими синими и белыми или красными и белыми полосками. Когда падаешь в шезлонг, каждый раз возникает ощущение, что ты неудачно ударился задом о землю, затем приходит чувство, длившееся долю секунды, что падению не будет конца, в последний момент понимаешь, что счастливый случай тебя спас. Это место, где можно стать счастливым. Мы расположились самым лучшим образом, какой мог быть, что не было ни малейшего желания двигаться. Англичане обожают это, и мы тоже. Я только не понимал, почему Мэйбилин нет с нами.

Сад, в некотором роде, был предоставлен сам себе: никакой геометрии, дорожек, острых и прямых французских углов, а наоборот — мягкое запустение, задуманная небрежность. Трава была высокая и густая, приподнятая на маленьких земляных холмиках, фрукты не собраны, они гнили там, куда укатились, мы ждали, что вот-вот появится девочка, преследующая белого кролика. Часть волшебства заключалась в том, что заранее было неизвестно, придет ли кто-то и накроет столы, разбросанные на маленькой лужайке. Между ними было первоклассное пространство, сохранявшее уединенность каждого. На раздаче напитков за деревянным прилавком, на котором стоял чайник, две толстые англичанки ленивыми жестами раскладывали кексы и пирожные. Простояв в очереди в два-три человека, никогда не забывайте — совет Барбары — попросить добавить взбитых сливок, чтобы они шапкой укрыли пирожное.

Несмотря на все усилия Симона, автомобиль не желал покидать это место. Наконец Симон позвонил хозяину гаража, тот не был удивлен и сказал, что можно оставить машину, так как с ней в Орхарде ничего не случится.

Мы вызвали такси. Усевшись на заднем сиденье, я наблюдал, как порой приятно сидеть лицом к лицу в английском такси, двое пассажиров поворачиваются спиной к шоферу и следят, как убегает прошлое, другие двое смотрят, как на средней скорости приближается будущее. То, что люди находятся вместе, дает смутное впечатление: собрались друзья, хорошая компания — эти машины пытались вас убедить, даже на ходу, в этой тряске, что можно сохранить вежливость и умение жить.

За несколько дней до этого мистер Райт нам рассказывал, насколько английский язык точнее, чем кажется, слово «кеб» (такси) произошло от французского «кабриолет», а то в свою очередь пошло от слова «кабриоль» (прыжок), которое по прямой доходит до слова «кабри» (козленок), то есть детеныш козы, только что появившийся из брюха матери и принявшийся скакать из стороны в сторону, удирая то прыжками, то шагами в непредвиденном направлении, он ощущает радость существования во времени и пространстве, в трех измерениях, пытается почувствовать ее еще сильнее. Сначала в кабриолете, потом в кебе, все те же пропорции движения заставляли нас двигаться, трястись, а мое плечо касаться Дженнифер. Что же произошло?

Прыжки, скачки, канаты, ловкие трюки — все это, несомненно, поддерживало связь с духом рок-н-ролла, который поднимался на дыбы, восставал, да, целиком был погружен в идею резкого переворота, восстания и наигранное возмущение. Появляется некая девушка, она помещается в иллюзионную коробочку, совершают несколько взмахов, затем снимают белую простынь, и после мгновенного превращения рядом с вами на заднем сиденье появляется элегантная красотка, совсем не такая, как вы ожидаете, и ведет разговоры на высокие, хотя и скучные темы, а вы к тому же ее не слушаете. Ветерок врывался сквозь опущенное стекло. Мэйбилин? Она исчезла в неизвестности, растворилась в призрачном воздухе, однако ее присутствие чувствовалось то тут, то там, так как я мог ощущать аромат ее духов внутри меня, так же как вокруг я слышал голоса Симона, Дженнифер и Барбары.

Когда мы остановились у клуба «Роз джаз», оркестр играл новоорлеанский джаз, начал «Mahogany Hall Stomp» Армстронга. Мы слышали, как со второго этажа из открытого окна, сменяя друг друга, вытекали звуки трубы и кларнета, взвыл резкий саксофон, а затем скромное банджо попросило соло — все это происходило под чрезмерные аплодисменты публики. Симон и Дженнифер быстро отправились в бар за напитками, Барбара наткнулась на Коллетт, музыканты заиграли «Калидонию», а я с тоской думал, что в это время делала Мэйбилин в Лондоне.

Чуть позже, смешавшись с шумной толпой, мы снова в растерянности оказались снаружи, воздух стал более свежим, мы чувствовали запах улицы, асфальта, и чуть дальше, с рыночной площади, доносились запахи грузовичка продавца хотдогов. В этот момент Барбара, как всегда не предупредив, ни с того ни с сего объявила перед Симоном и остальными, что на следующий день вечером она и я ужинаем вместе: «Никого, кроме нас, ну как, согласен?» Симон рассмеялся, обнял Дженнифер за талию и сказал: «Тогда я беру себе Дженнифер». Все это соответствовало рок-н-роллу.

Мне нравилось, как Барбара выпускала коготки и бросалась в атаку, когда подворачивался удобный случай. Вечер продолжился в квартирке у Тэсс. Среди гама, смеха, мисок миндаля и одобрительных возгласов «Cheers!»[110] и «Oh по, you don’t mean that!»[111] Барбара присоединилась ко мне, сидящему на стуле Корбюзье. Это был смешной, забавный длинный стул, который в прошлом заигрывал с новыми веяниями, предмет настолько интригующий, что никто не знал, как к нему подступиться, как эти недотроги, сжимающие бедра, съеживаются так, что ты наталкиваешься только на круглую спину, напоминающую черепаху.

«Конечно, с Корбюзье стул становится не просто стулом», — предупредила нас Тэсс в первую встречу, когда показывала нам квартиру. У него регулировался наклон с помощью стальных трубок, конструкция держалась на металлической подставке. Этот наклон делал стул функциональным и эргономичным, и, к слову, все говорило о том, что он может перевернуться. Но если вы аккуратно приблизитесь, этот стул, или кресло, или произведение искусства — мы тщетно пытались придумать название для этого приспособления — очень скоро идет вам на уступки. Нельзя сказать, что он был удобен, порой он даже вызывал дискомфорт. Но если вы сможете подобрать к нему ключ, то Корбюзье мгновенно отдастся вам без всякой скромности, охотно подчинится, и порой встречаются люди, которые возбужденно восклицают: «Look! My God, did you ever try that Le Corbusier chair! Really fantastic!»[112]

По-французски слово «кресло» рифмуется со словом «прием». Чаще всего кресло протягивает к вам руки, за что англичане называют кресло armchair. Но подходит ли этот термин в данном случае, ведь эта вещь была создана по подобию кресла, Марсель Брюер сконструировал его для Василия Кандинского, только у Корбюзье не было подлокотников? Именно их отсутствие позволило — это была ее инициатива — Барбаре сесть на меня верхом. На ней были белые обтягивающие джинсы, сквозь них четко проступали половые губы, она не хотела, чтобы я это видел и что-то меня отвлекало, поэтому плотно прижалась своим лицом к моему, последнее расстояние между нами настолько уменьшилось, что мы снова стали похожи на детей в том возрасте, когда маленькие девочка и мальчик начинают осознавать различия между собой. Мы словно качались на качелях, когда одним своим легким толчком можно поднять другого в воздух, эти движения взад и вперед оставались детскими первыми шагами.

Я почти не беспокоился, что Симон заметит ту близость, которую создал между мной и Барбарой месье Ле Корбюзье, да к тому же он танцевал с Дженнифер в соседней комнате. А затем Барбара, обожавшая розыгрыши, сказала:

— Знаешь что? Давай сделаем вид, что мы друг друга ненавидим, let’s play[113] только притворимся, that we hate each other, okay, Chris?[114]

— But I don’t hate you[115].

— Please, just pretend…[116]

После Корнеля и Мариво? Барбара любила театр и знала наизусть репертуар. Мы разыграли милую маленькую сценку ненависти, сидя на раскачивающемся Корбюзье. После каждой фразы Барбара снова набирала воздуха, чтобы плеснуть мне в лицо новой порцией гнева, ее грудь красиво приподнималась. Мне нравилась ненависть Барбары, ненависть завоевателя, она описывала те же изгибы, что и лапа тигрицы в цирке, когда та проявляет жесткость, выпуская когти, хотя перед ней была только пустота, так как дрессировщик знает свое дело.

Мяукая, находясь в ловушке на бесчестном сиденье, оскорбительном троне, выставлявшем ее в полном свете, опасаясь удара невидимого кнута, эта порочная красотка делала вид, что поцарапала меня, продолжая сверкать белозубой улыбкой. Мы обменивались колкостями, и было трудно понять, притворялась ли она и не предвещал ли ее слабый рев мурлыканье, почти превратившееся в стон. После всего она готова сдаться, и цель этой игры — дать ей такую возможность. Где-то в глубине памяти я позволил любящему кино мальчику вспомнить образы, рождавшиеся в других обстоятельствах, как, например, в фильме «Сид», который я видел в двенадцать лет и где Софи Лорен играла Химену, там еще участвовал Чарлтон Хестон, это была забавная история двойной дуэли на шпагах.

Когда мы поднялись с кресла Корбюзье, она мне сказала: «Ну что, согласен, проведем следующие выходные вместе?»

Этим вечером я должен был увидеться с Мэйбилин, если она не слишком поздно вернется из Лондона, где гостила ее семья. Она присоединилась к папе, маме, брату на три дня. Вместе с ними, Мэйбилин не знала, как его избежать, был ее бывший третий молодой человек Франц. Во второй половине дня я принял ванну у миссис Джерман, за неимением времени я редко принимал ванну, предпочитая душ, к тому же мне не очень-то нравилось соседство всевозможных флаконов, щеток, губок и полотенец, они все следили за моим телом, плавающим в узкой ванне, за моим членом, торчащим из воды, словно бледный труп, который всплывал из глубины. Сквозь запотевшее окно виднелся кусочек синего неба, а выложенные кафелем стены были покрыты простыми мотивами и иероглифами, которые были так же непонятны, как и те, что были на коврике в моей детской комнате. Когда мне было девять лет, я, соблюдая постельный режим, болел гриппом и читал про Микки-летчика. Это было издание 1948 года — сегодня это большая редкость, — а мама приносила мне каждый день новый журнал, когда в одиннадцать часов возвращалась из магазина.

Я с нетерпением ждал маминого прихода: в обмен на грипп появилось все собрание Spirou, пять или шесть стопок Artima, последние выпуски Таrои, Vigor и Tim l'Audace и сверх того сборники комиксов в твердом переплете. В приключениях «Микки-летчика» его самолетик с одним винтом разрезал кучевые облака и тучи, и, пролетая над ними, Микки раскрывал все их замыслы, о которых читатели, такие как вы и я, не имеют здесь, на земле, ни малейшего представления. Большинство летчиков не возвращаются из некоторых зон и считаются пропавшими без вести. Но Микки в конце концов рассеивал все загадки. Именно об этом я размышлял, лежа в ванне, когда услышал доносившийся снизу голос миссис Джерман:

— Крис!

Было пять часов вечера.

— Yes, Mrs Jarman?[117]

— Chris, Chris, Tim is on the phone![118]

«Tim is on the phone!» Он достал для меня приглашения. Два пригласительных билета стоимостью десять фунтов. Нужно было, чтобы на следующий день я забрал приглашение у привратника в колледже Иисуса — at the porter’s lodge, как сказал Тим. Я, все еще мокрый, с шампунем в глазах, произнес: «Thanks, Tim! That’s great, you know, thank’s a lot»[119].

— Well, that’s okay, man[120].

Затем я отправился, чтобы взять напрокат костюм Чарли Чаплина в мастерской королевского карнавала. Пиджак, который в Англии называют evening dress, а во Франции smoking (я недавно узнал от зеленоглазой австралийки, что у них, как и в Америке, смокинг называют tuxedo и что она порой сама его надевает, чтобы удивить людей на вечеринках и повысить сексуальность, все мужчины прощают ей это). Еще одно слово из тех, которые любят выдавать себя за то, чем не являются, словно хамелеон, чертовски беспринципны, готовые изменить смысл в зависимости от места и времени. Я не сомневался, что мой наряд рассмешит Симона, у него-то был свой смокинг, d'evening dress, или tuxedo, с давних пор. В этом выражении существует изящество, как в слове «часик», то есть маленький час, слово пытается смягчить суровость убегающего времени.

Симон, можно сказать, родился с черной бабочкой, в пиджаке с переливающимися, шелковыми, округлыми, твердыми лацканами, которые от плеч доходят до высоты пупка, где полы снова сходятся и застегиваются на одну или две перламутровые пуговицы, ну и конечно же рубашкой с потрясающими складками, они напоминают пластинки жалюзи, опускающиеся в бюро частного детектива в одном из американских криминальных романов или на картинах Хоппера. Англичане обожают надевать смокинг, а девушки — ходить в длинных вечерних платьях при малейшей возможности. Я своими глазами видел длинные очереди британцев, словно сошедших с полотен сюрреалистов, одетых подобным образом, перед кинотеатром, где демонстрировались новинки. Вечерний костюм был новым (экзистенциальным) опытом в моей жизни, так как понятно, что встречают по одежке — для чего же еще люди переодеваются, как не для того, чтобы обмануть мнение окружающих, изменить свою личность и с помощью кажущихся метаморфоз позабыть состояние голого червя, которого мы пятнадцать тысяч лет кутаем в различные ткани. Увидев подобного червя, любой межгалактический путешественник с далекой звезды, ужаснувшись, раздавил бы каблуком, как сделали бы и мы с яркой гусеницей. Каждый раз, когда на арену цирка выходит шимпанзе в яркой юбочке или штанишках на бретельках, я вижу не обезьяну, а представителя нашего рода, который получился после того, как неизвестные бактерии соединялись на протяжении миллиардов лет. Все время мы оглядываемся на то, как мы одеты. Оглядываясь в прошлое, мы видим, как смешна и гротескна мода. Мода как раз для того и существует, чтобы заставить нас забыть об этом, пытается соединить одежду с настоящим временем.

Я примерил два или три смокинга под оценивающим взглядом продавца, но на самом деле ему было наплевать, в его обязанности входило каждый раз появляться в дверях, когда там возникал студент, у которого не было вечернего костюма, но тем не менее он обращался к нему «сэр» и помогал выбрать смокинг из длинного ряда пиджаков. Время было спокойное, в бутике были только он и я в окружении смокингов, и у него была возможность небрежно высказывать свое мнение, формируя меня на свой вкус, обработать грубое полено, чтобы создать современного Пиноккио. Главная проблема состояла в том, что часть марионеток сопротивлялась, упорно отказывалась поддаться его усилиям. Каким бы ни был фрак, существовало множество вариантов, из которых Набоков, любитель смокингов, собирал гербарий. Брюки провисали на попе и делали мою задницу огромной, раздувая фигуру от талии так, что я становился похож на карлика. «Какая разница! Не все ли равно!» — скажут многие, that’s not a real problem[121], так как пиджак — ведь нет никаких оснований, что я его сниму, разве не так? — прикроет все это безобразие и вернет мне стройность и возможность изящно взять Мэйбилин под руку. Не будучи оригинальным, замечание было разумным. Стоики прекрасно понимали, что стремиться к идеалу вредно во всех отношениях. Чтобы подкрепить успех, я взял напрокат пару черных лакированных ботинок, которые производили впечатление ламинированных — продавец уверял меня, что они водоотталкивающие, но туфли не просто казались пластмассовыми, они такими и были. Это была обувь, в это время во всех странах необходимая для вечернего костюма; все представители мужского пола, которых я видел в смокинге, носили именно такие туфли. Я чувствовал себя окрыленным и вышел из магазина как настоящий герой, зажав пакеты под мышкой.

Около десяти утра — без сомнения, она слишком поздно вернулась из Лондона, поэтому не могла позвонить накануне — я положил записочку под звонок велосипеда Мэйбилин, который был прислонен к знакомому дереву. Я снова увидел ее велик за последние несколько дней, он громко возвещал о ее присутствии, и его руль возвращал меня к жизни, торча в небо, сегодня ярко-голубое. Этим я хотел сказать, что жду ее у кафе, находившегося в двух шагах, just round the corner[122], как раз напротив ботанического сада. I’ll wait there for you[123].

Она, улыбаясь, приближалась ко мне, даже издалека я видел ее улыбку. Она была в джинсах и светло-голубом свитере, с черным бархатным ободком на блестящих волосах. Так как кафе находилось совсем рядом, Мэйбилин оставила свой велосипед у дерева и пошла пешком. Это напоминало сцену поединка в вестерне времен моего детства, как будто бы Мэйбилин расстегнула пояс, бросила его вместе с оружием на пыльную землю и шла ко мне более обнаженной, чем когда-либо. Мы оба были безоружны.

— How did get on?[124]

— Well, it went well[125].

Я до нее не дотронулся, даже не коснулся. Мэйбилин стояла на тротуаре прямо напротив меня и улыбалась. Из моего рта вылетали глупые и бессмысленные слова. Я никогда в жизни не был в таком замешательстве, я был смущен, так как было ясно, что она ничуть не разделяла мои чувства. Почему же я был так смущен?

— Would you like to have a drink?[126]

Нет, ей не хотелось пить. Мы взяли сначала мой велосипед, затем ее и отправились к Королевскому колледжу, а затем по привычке пошли вдоль Кэма, alongs the riverbanks[127]. Я спросил, как у нас обстоят дела, what the situation? Она сказала мне, что все нормально, quite natural. Я бы предпочел услышать, что ничего не изменилось или что-то вроде «я люблю тебя» еще сильнее, I just love than, я никого не любила, как тебя, I have ever loved anybody else, я тебя очень люблю, I love you so much! Но я сам произнес слово «дела». The situation is quite natural. Дела обстоят вполне нормально, как сказала она.

Так как сам я едва ли мог разобраться, что происходило на самом деле — кто хочет счастья, которое легко снова обрести? Его не желают, его отпихивают! Через несколько минут она сказала, что я злой, это слово было одно из тех, какие говорит маленькая девочка маленькому мальчику, когда они поссорятся, когда им три-четыре года, и оно появилось на ее губах издалека, возможно, потому, что она не могла подобрать другого слова по-французски, и звучало оно ужасно наивно.

К счастью, вокруг нас был свет из тысячи мазков светлых красок, а вода в реке была прозрачной. Растянувшись, я спиной чувствовал свежий газон, а грудной клеткой нежное давление ее груди. Все было таким легким, восхитительно поверхностным, чистой видимостью; мы поднялись и пошли по дорожкам. Где-то в стороне бродила жизнь, мы ее ощущали, она захватывала атмосферу, уходила и возвращалась, снова обретала плоть, в то время как мы распрямлялись, чтобы продолжить прогулку, после того, как лежали около реки, она садилась на ту же деревянную скамейку, где устроились мы, чтобы снова ощутить наши поцелуи. Жизнь восстанавливалась, веселилась (она же наслаждалась на скамейке), она начинала снова существовать. «Rose petals on a swan», — пел Майк как-то ночью. Да, это было как будто лепестки роз нежно опускаются на белоснежного умирающего лебедя.

«Все это действительно ничего не значит, я тебе точно говорю», — сказала Мэйбилин и бросилась ко мне на шею, обхватив руками, как школьница, у этого не было последствий. Редко случается, что в тексте не появляется по крайней мере один чужак, во всех текстах есть посторонние, но они, как правило, возникают намного раньше по ходу действия. Интрига в романе всегда казалась мне чем-то очень вульгарным, что совсем не так уж необходимо, чтобы история казалась правдоподобной, исключение составляли только те книги, которые я читал в детстве, им я это прощал, для всех остальных это было неприемлемо. Хороший роман — как воздушный шарик, крепко надутый мальчишкой: когда он отпускает веревочку, ускользает по воле ветров в небо. Или роман напоминает соло на гитаре Эрика Клэптона, который играл только для себя, получая от этого удовольствие, для него был важен только звук, Клэптон почти ничего не рассказывал — он только и делал всю жизнь, что перебирал несколько нот, и в итоге мы с Мэйбилин могли бы обойтись в нашей истории без этого ее Франца.

В 3 часа дня Мэйбилин спросила у своей квартирной хозяйки, может ли она воспользоваться ванной, из кухни в ответ донеслось: «Таке it all you time, my dear»[128]. Мэйбилин разделась и опустилась в воду, в которую она вылила содержимое какого-то флакончика. В 3.15 из искрящейся пены торчали только соски и коленки. Она думала о своем небесно-голубом платье, дожидавшемся ее в комнате. В 4 часа я, лежа на кровати, читал «Человек на все времена» Роберта Болта. Мой вечерний костюм, все еще не распакованный, лежал на шкафу. В 6 часов дверца этого шкафа была открыта, и в зеркале я увидел себя таким, каким должен быть вечером: бабочка, смокинг с слишком широкими лацканами, ослепительная, красивее белизны, белая рубашка с тремя сантиметрами складок, пользы от которых я не видел, с вертикальным рядом перламутровых пуговичек и запонками на запястьях, которые я получил от отца: слева аристократическая голова котенка, справа собаки, цвет запонок постоянно менялся в зависимости от освещения и наклона. Когда я был ребенком, отец читал мне вслух, а я часами разглядывал этих щенка и котенка, эту странную пару, крепко державшуюся на папиных запястьях, этот союз казался мне непримиримо противоречивым, с одной стороны Демокрит, а с другой — Гераклит. Я видел себя в зеркале раздвоенным: я больше не был похож на Чарли Чаплина, скорее я напоминал Джеймса Бонда в серии про доктора Но, я знал, что в другой части города, в очень похожей комнате, перед подобным зеркалом Мэйбилин превращалась в самую красивую женщину.

Даже брюки решили стать элегантными, и, когда Мэйбилин увидела меня с крыльца — такси притормозило у тротуара, — она похвалила мои туфли, которые были «последним писком», в то время как ее квартирная хозяйка желала нам a real good night, enjoy yourself[129]. Такси увозило нас через город. У входов во все колледжи стояла длинная очередь из пар — молодость в чистом виде, — эта очередь медленно продвигалась вперед маленькими шагами. Вереница лодочек, лакированных ботинок, длинных платьев, которые переливались, двигаясь от талии до щиколоток, чудесные прически, появившиеся на свет после того, как девушка провела около неблагодарного зеркала весь вечер. На всех средневековых башнях вырисовывались силуэты волынщиков в килтах, вызывающих из инструментов нужные звуки.

Ничего не скажешь, постановка была прекрасной. Мы были словно статуэтки, нам было по девятнадцать лет или около того, нас безжалостно отдали во власть бога иллюзий.

Согласно традиции, которая насчитывает многие столетия, чтобы отметить конец года, весь городок танцевал до рассвета. В парках и садах на подмостках принимали лучших исполнителей, тут были Kings[130], Animals[131] и Сид Барретт[132]. Огромные шатры возвышались повсюду на притягательных зеленых газонах, недалеко располагался бар, где соседствовали красное вино и клубника. Официанты и официантки разносили напитки на серебряных подносах. Мэйбилин выбрала швепс, а я взял виски. Мы танцевали в стороне, там, где «Спенсер Дэвис групп» играла «Gimme Some Lovin».

Уже было далеко за полночь, на улице похолодало, и Мэйбилин, которая казалась слабой и усталой, свернувшись в моих крепких объятиях, призналась, что любит меня. Я делал с ней все, что хотел, because I did what I wanted with her, я, а не кто-то другой, and not the others. Я совсем не понимал, что она имела в виду, но я все равно был счастлив.

Рассвет почти наступил, и люди вокруг танцевали на росе, их движущиеся силуэты выходили из ночи, как из фильма Феллини, черти, сильфиды и гномики, эти фигуры были совсем некстати, неуместны, обманывали реальность, это были элегантные вампиры, казалось, они забыли, что должны убраться вместе с темнотой, но рассвет встречал их вежливо, a real midsummer night dream indeed[133], странное несоответствие, уставшие люди во фраках и длинных платьях, которые веселились, взлетая над газоном, поднимались вместе с утренним туманом, буквально паря в трех дюймах от земли, в ритмах популярной музыки. Я едва слышал слова, потоком лившиеся с губ Мэйбилин, они были около моих, эти слова лопались, словно мыльные пузыри.

Мэйбилин была в эйфории и говорила что-то вроде: «О! Какие у тебя красивые глаза!» Но мои глаза становились такими от ее слов на рассвете. Звучал гимн, который пел Джордж Харрис: «Here comes the sun… shine!»

Уставшие ребята с гитарами с трудом раскачивались в ритмах блюза, в то время как то тут, то там образовывались очереди: как будто после пробуждения, которого никогда не было, жители Великобритании вспомнили свои обычаи и раздавали тарелки с супом. Горячий суп был призван вернуть нас к реальности, чтобы наши ноги наконец коснулись земли.

Затем все высыпали на берег Кэма и направились к остальным колледжам, располагавшимся вдоль реки, повсюду царила утренняя фантасмагория.

Через пару дней мы взяли ракетки и несколько мячей у Джошуа Тэйлора. Я впервые играл на траве. Мячи подскакивали и на удивление медленно и неожиданно возвращались. Мэйбилин играла хуже меня и была даже неуклюжей, что позволило мне ее учить. Мне нравилось это веселье, оно принадлежало только нам. Мы пришли на площадку, и каждый занял свою сторону.

— Ready?

— Ready[134].

Мы начали обмениваться первыми мячами. Два теннисных корта, которые были немногим лучше, чем этот, находились за городом, недалеко от того места, где жила Барбара. Газон на площадке был неровным, и порой некоторые мячи заставали врасплох, делая, что им хочется, внезапно выбирали неожиданную траекторию. Как только мяч приземлялся без какой-либо логики и отлетал совсем в другую сторону, упрямый, он указывал нам путь. Наше время истекло. В жалком домике находились две раздевалки, одна для девочек, другая для мальчиков, там же располагался единственный душ. Каждый старался переодеться как можно быстрей.

Однажды раздевалка была закрыта, и Мэйбилин быстро переоделась на свежем воздухе прямо передо мной. Она сделала это с той хитростью, с какой девушки умеют сменить одну вещь на другую, и никто ничего не увидит, кроме чистоты ткани, проблеска белизны — все это зарождало огонь и мимолетное волнение в сердце. Затем ловкий превосходный фокус, и она, нетерпеливая и улыбающаяся, предстала передо мной в белой юбке, белой футболке, белых носочках и белых кедах. Мэйбилин была свежа, как утро, и в руках она держала пару мячей: «Ну что, идем? Let’s get on with it!» Ни она, ни я так и не приспособились играть на траве, к ее мягкости, к притоптанной покорной земле под ногами, запаху травы и воздуха — вся природа и мы вместе с ней казались очень легкими. Каждый мяч отскакивал неожиданно медленно, сдержанно, словно давая противнику время перестроиться и отреагировать. Между нами была обвисшая сетка — ах, эти молодые люди, которые ни в чем не сомневаются, не обращают внимания на неуловимые силы и проходящие года, — мы обменивались мячами через сплетение петель, которые были изношены, плохо натянуты, дрожали, как голова деревенской старухи, сидящей на крыльце. Мы надеялись, что сможем обмануть сетку. Один мяч, затем другой… К нему приковывалось все внимание. Слишком высоко заброшенный, он терялся в небе, сумасшедший и своенравный, потом некстати выходил из игры или, наоборот, мчался прямо, где падал или приземлялся на гостеприимную ракетку и возвращался обратно, — ощущение обладания, радости от того, что мы вместе и на краткий миг можем завладеть пространством и временем. Сила, которой мы вместе обладали, сулила успех. И когда мяч влетал в сетку и мы оттуда его выпутывали, это не казалось помехой, а напротив, маленькие повторяющиеся неудачи, случайные остановки укрепляли и уточняли поставленную цель. Мы вынимали мяч руками из-под сетки, поднимали его, зажав между кроссовкой и деревянным ободком ракетки, чтобы снова вернуть в игру, — все было не бесповоротным, все оставалось возможным, жизнь определенно была невинной и прекрасной. Остальные мячи валялись по углам корта, они ждали своей очереди, уверенные, что их одиночество временно, и в самом деле кто-нибудь, я или Мэйбилин, возвращал их из ссылки, и в конце партии все мячи оказывались в коробочке, как персонажи Беккета.

Это было развитие собственной легкости, способности двигаться, играть, застигать врасплох, владеть собой, бегать, прыгать, ловить, отбивать в последний момент круглый упругий мячик судьбы. В каждом ответном ударе — глухой звук натянутых струн, удовольствие, обучение правильному удару и правильной жизни. Воздух вокруг нас колебался, и мы вместе с ним. Я думал, что мне нравится, как она бегает. Это был иной способ встретиться и убить время.

Чуть позже я встал рядом с ней, чтобы помочь улучшить удар слева, все эти удары были моей маленькой победой над собой, в которой содержались душевные перемены и изменения позиций. Удара слева невозможно избежать: когда он резко наносится, это всегда дополнительный мини-экзамен, внезапно приносит вам еще одну малюсенькую трудность, и вы либо побеждаете, либо нет. И когда у нас получилось сделать серию таких ударов, мы знали, что продвинулись еще на шаг, мы можем доверять себе и друг другу. Это как общая победа, приобретенное мастерство, которое делилось на двоих. Мы вместе оказывались на высоте. И все это происходило всего лишь благодаря теннисному мячику, травяному корту, создававшим нужный замедленный ритм для углубленного изучения и обмена энергией, так же как, занимаясь любовью, тела какое-то время подстраиваются друг под друга, чтобы достичь удовольствия. Освоение удара слева было только обещанием, способом указать путь.

Вечером, когда мы оказались перед входом в «Купер Кеттл», Мэйбилин обнаружила, что забыла в банке кошелек, и, повернувшись в пол-оборота, поручила мне найти столик:

— Видишь маленький столик near the window[135], он лучший, тебе так не кажется? Don’t you agree?

— Yes, I do. Конечно.

Этот столик редко был свободен, и мы могли это сразу проверить, посмотрев через окно. Если он не занят, то нужно только открыть дверь, усесться, и для Мэйбилин, которая появится через несколько минут, это будет огромной радостью. Можно будет сказать, что судьба нам благоволит, заняв этот круглый столик для нее и для всех нас, а вошедшие за ней следом Барбара, Симон и Сулейман воскликнут:

— So you got it?[136]

— Что? Маленький столик, этот Святой Грааль!

Вокруг него они усядутся, придвинув стулья. Очень трудно объяснить, почему этот столик, прямо у входа, был самым лучшим на свете, но это было так.

Занятия все меньше и меньше значили в нашей жизни. В перерыв Сулейман достал несколько цветных фотографий, сделанных, когда он приглашал нас к себе на блюдо с карри.

— Those prints are for you.

— Oh thanks, great that you thought of it[137].

Он протянул их со скромной улыбкой. Эти фотографии наверняка должны были что-то сохранить, только мы не знали — что.

Сулейман и Сэкай смотрели, как мы сели на велосипеды и растворились в утреннем тумане. Затем мы превратились в странные знаки, исчезающие на горизонте в солнечных лучах, мы напоминали абстракцию в сельской местности.

По дороге, прежде чем покинуть город, мы остановились около бакалеи, чтобы купить бутылку сидра, очень громоздкую, она могла понадобиться днем, и два батончика «Марс». Мэйбилин сказала, что я должен хоть раз в жизни попробовать «Марс». (Как? Ты не знаешь, что такое «Марс»? Как же я столько лет жил без него?)

На дороге, когда было мало машин, мы могли ехать рядом, слушали странный неуловимый гул, который издавали спицы разогнавшегося на полную скорость велосипеда. Они так быстро вертелись, что уничтожали реальность: музыка спиц рождалась от соприкосновения с воздухом. Я подумал, что слово «велосипед» прекрасно разбивается на слоги, ве-ло-си-пед, так Набоков наслаждался музыкой имени его Ло-ли-ты, без этого было бы не столь интересно. Когда спуск был пологим, мы на время прекращали крутить педали, поднимались с седла и наслаждались передышкой и свежим ветром в лицо, слушая шепот переключателя скоростей и цепи, отпущенных на свободу.

Мы покинули город по Хантингтон-роуд, пшеничные поля покачивались на ветру. Мы ехали по скользкой грязной дороге, иногда ненадолго останавливались, спускали ноги на землю, тогда Мэйбилин чуть наклонялась в солнечных лучах, правая нога стояла на мысочке, и я смотрел на нежное бедро, на мускул, название которого я не знал, как раз чуть выше колена, где выделялся изгиб загоревшей в наших поездках икры. Когда мы проезжали мимо колючей изгороди, я сорвал для нее цветок шиповника, который покачивался на веточке. Мэйбилин вдела его в петлицу пиджачка, словно орден Почетного легиона. На берегу ручья она заметила бобра, он не захотел мне показаться.

— Ты его видел, — сказала она, — ты его видел?

— Нет, он уже скрылся.

Мы забирались все дальше, подъехали к очень маленькой деревне Мэдингли, проголодавшись, остановились перед деревенским пабом, уселись на террасе и заказали лосося, салат, апельсиновый сок и хлеб с маслом (bread and butter). Это был прекрасный момент. Мы грелись на солнышке.

Позже мы шли, как будто ничто не могло нас остановить: леса и поля проглатывали нас, тяжелая, веселая, насвистывающая, словно зяблик, бутылка сидра покачивалась у меня в руке. Каждый по очереди рассказывал случай, когда ему больше всего хотелось пить. У Мэйбилин это случилось после кросса в начальной школе, а у меня — во время ночного дозора, когда лет в десять я был скаутом и мы разбили палатки в сосновом бору в нескольких километрах от моря недалеко от Сен-Тропе. Днем мы отправились в Раматюэль, чтобы посмотреть могилу Жерара Филипа, о котором я ничего не знал, кроме того что он умер, наш командир, мой друг Бабу, очень громко удивился: «Как?! Ты не знаешь, кто такой Жерар Филип?! Это же великий актер!» Одна дама стояла прямо около могилы и сказала подруге: «“Дьявол во плоти” был его самым лучшим фильмом, хотя не слишком ли он был стар для роли семнадцатилетнего юноши?» Но книга Реймона Радиге совсем другая вещь? Хотя больше нет подобных книг…

Мы шепотом обсуждали, что рано утром, если повезет, можно увидеть на пляже обнаженную Брижит Бардо — ей тогда было не больше двадцати. Пока мы ее дожидались, лепили Брижит Бардо из песка, ее грудь и все остальное, а затем мы легли сверху. Песок был шелковистый, горячий, ласковый, какой должна была быть Брижит, судя по тем фотографиям, какие мы видели на страницах журналов «Жур де Франс» и «Синемонд»… Она была самой красивой девушкой в мире, тут мы со всеми были согласны. В итоге мы не осмелились даже пойти за малиновым и лимонным мороженым, так как были так сильно возбуждены, что при всем желании невозможно было скрыть, неуместно идти вдоль пляжа вот так, с оттопыренными плавками, которые бросались в глаза.

Задание по ориентированию на местности продлилось до рассвета. Соревновалось пятнадцать скаутов, мы были решительно настроены на победу и отправились в путь, как только наступила ночь, долго шли через лес, затем вдоль берега по скалам и утесам.

Каждый раз, когда мы терялись, с помощью карманных фонариков освещали карту масштабом 1:25 000, которую раскладывал наш командир, ему было четырнадцать. Он делал подсчеты, потом наводил стрелку военного компаса, поворачивался вокруг себя, затем карандашом чертил на карте маленькие крестики, говоря, что надо идти в том или ином направлении. Мы снова, все шестеро, гуськом отправлялись в путь, шли очень быстро, почти бежали по узкой тропке, в темноте по лицу нас хлестали ветки, колючие кусты ежевики царапали ноги, в ушах звенели цикады, не спавшие точно так же, как и мы, той ночью в лесу никто не спал. Мы немного заблудились, все теряются в играх на ориентирование. Это продолжалось час за часом, фляжки пустели одна за другой. В полночь в каждой оставалось на дне буквально по три капли. Так было у всех, за исключением Чарли, который считал, что мы идиоты, и собирался нас научить, как нужно пить, когда мучает жажда и предстоит бегать всю ночь, и ты не знаешь, когда вернешься, да и вернешься ли, ведь может так случиться, что скаут пропадет навсегда, как в комиксе про Бука Дени «Самолет, который не вернулся». В его фляге осталась пятая часть содержимого. Теперь он собирался только смачивать губы. Он нам показывал, как действовать, снимая крышку с фляжки, подносил горлышко к губам, несколько бесконечных секунд мы смотрели на него, облизываясь, затем он медленно отрывал фляжку ото рта, чтобы сказать: видели, как нужно делать?

Внизу, посредине лужайки, расстилавшейся позади маленькой церкви в Мэдингли, возвышалось огромное забавное дерево, подстриженное на манер африканского, которое одиноко стояло на фоне саванны. Неизбежно мы пошли к нему, так как оно было единственной целью на горизонте, как раз под его ветками, образовывавшими купол, мы и узнали, что это священное дерево. Высокомерное, гордое и одинокое, оно видело нас издалека и с сомнением рассматривало наши силуэты дальнозорким глазом. Я не знал названия этого дерева, никогда не разбирался в деревьях, растениях, цветах и не способен наречь ни мир, ни природу, убеждая себя, что только ботаники и минералоги могут описать нашу планету, а это дерево было настолько лишено имени, что только чернокожие вожди использовали его как убежище, где можно было вести беседы. Да, это было дерево разговоров. Нас притягивала его тень, под ним будет сладко уединиться и слушать, как разговаривает дерево. Вопросы забили ключом. Мы спрашивали друг друга, как далеко простираются его корни и будем ли мы способны на протяжении веков выдерживать подобное одиночество, которым дерево наслаждается.

В тот момент, когда мы вошли в тень дерева, солнце просвечивало сквозь пропускающие свет листочки, я опустился в траву на колени и обнял Мэйбилин за талию, целовал сквозь свитер ее живот. Она запустила руки в мои волосы и гладила их, а над нами дрожала листва. Нам так не хотелось уходить из-под огромного купола этого дерева, возвращаться под настоящее небо. Но когда мы это сделали, то разорвали еще одну нить, нас связывающую. На обратном пути мы вернулись к маленькой церкви Мэдингли, куда вела маленькая дорожка, раньше, несмотря на все наши усилия, мы не смогли ее найти. На этот раз мы не поняли, почему прежде у нас это не получилось: дверь тут же поддалась. Войдя внутрь, мы обнаружили пустое пространство, ничего особенного, если не считать особую атмосферу. Мы почувствовали, хотя и не были верующими, что находимся в самом сердце нашей жизни, такой день существует только один раз между двумя ударами часов. Этого никогда не было в прошлом и никогда не случится в будущем. Этот момент существовал только здесь и сейчас.

Когда мы ехали обратно, мы остановились в маленькой гостинице, чтобы выпить колы. Мэйбилин проскользнула в туалет. Прежде чем снова поехать, я тоже решил сходить. У меня кольнуло в сердце: хотя я и нашел это забавным, но она бросила шиповник, который я ей подарил, в унитаз. Он не исчез, хотя, когда Мэйбилин спустила воду, цветок конечно же был захвачен в водоворот, но всплыл на поверхность, и я не знал, что с ним делать. Я спустил воду и ушел, не оглянувшись. Я ничего не сказал, когда вернулся и сел рядом.

В этой юбке и в свитере с V-образным вырезом она напоминала девушку около музыкального автомата, каких я видел на суперобложках некоторых дисков, на афишах фильмов, на front cover[138] книжек в карманном издании, на страницах журналов пятидесятых годов с Пэтом Буном, которые я читал в девять лет, когда земля вращалась в ритме «Rock Around the Clock» Билла Хейли. А я был похож на парня, который опустил монетку в музыкальный автомат и вместе с девушкой выбирает песню.

— Тебе понравилось, как мы провели сегодняшний день? — спросила Мэйбилин.

Я как раз хотел задать ей тот же вопрос, но она меня опередила.

— Это самый прекрасный день в моей жизни.

Я ничуть не шутил.

Она сказала:

— Тебе не кажется, что будет лучше, если мы проведем этот вечер по отдельности? Так мы ничем не рискуем.

— Чем рискуем?

— Испортить вечером этот восхитительный день.

Я сказал, что согласен, не стоит добавлять к картине не малейшего мазка, чтобы не нарушить композицию. Мы никогда не смогли повторить этот день, он был нашим самым большим достижением. Это была законченная картина. Мы великолепно нарисовали этот день и завершали его вместе. Мы могли его разглядывать, возможно, любоваться им всю нашу жизнь. Сегодня на аукционе этот день стоил бы очень, очень дорого.

Но иногда я был грустным или мрачным — как после выставки Магритта, говорила тогда Мэйбилин, — а я предпочел бы, чтобы она называла меня унылым. Мне не нравилось слово «мрачный», в то время как слово «унылый» меня устраивало, его звучание казалось менее угрюмым. В отличие от первого, оно не заканчивалось противным фрикативным звуком, после которого уже нечего сказать и не на что надеяться. Слово «мрачный» было как агония, после того как вам перерезали горло. Оно было окончательным и не подлежало обжалованию, настоящая неизбежность, губившая надежду на будущее, а слово «унылый» было созвучно со смелостью и цеплялось за весь словарный запас. «Мрачный» обращалось только к небытию. Мрак стерилен, он приносит только смерть. «Унылый» был куда более приятным, это одно из тех слов, которое употребляют, когда по небу гуляют тучи, — к тому же оно может относиться и к погоде. Я бы никогда не назвал ее мрачной.

Мне бы хотелось быть в глазах Мэйбилин погодой, особенно такой непостоянной, как в Англии, где она без предупреждения меняется за какие-то полчаса, переходит от комедии к трагедии, от прозы к поэзии, от свободного стиха к регулярному. Светлое голубое небо появляется после тяжелого ливня, очищается от дождевых облаков, их выметает ветер, который заботится о чистоте неба над доброй старой Англией. В конечном счете я предпочитал, чтобы Мэйбилин оценивала меня в этом ключе и называла унылым, для меня это было очень важно.

Но она продолжала повторять: «Ты мрачный, признайся, что ты мрачный?» Этим она меня дразнила или хотела вернуть к реальности. Мэйбилин говорила: «Ты мрачный, признайся, что ты мрачный» — и брала меня под руку так, что ее грудь касалась меня. Сегодня я прекрасно понимаю, почему хотел, чтобы она заменила слово «мрачный» на «унылый»: это попытка себя обмануть. Но когда Мэйбилин так говорила, она была права.

Так случается, что судьба, подкарауливающая нас за углом, заключается в одном-единственном слове или выражении. Накануне мы планировали вечером покататься на лодке, в шесть часов я позвонил ей из автомата и с удовольствием услышал крик ее квартирной хозяйки: «Maybelene, there’s somebody on the phone for you!»[139] Несколько секунд ожидания, и ее голос на другом конце провода, по тону которого было ясно, что, спускаясь по лестнице, она была уже уверена, что это я, а мне это нравилось. Я сообщил, что вечером не получится покататься на лодке, так как «Анхор» сегодня закрыт, а затем добавил, что ничего не поделаешь.

Она молчала, я не понимал почему, и лишь позже, когда мы встретились, я спросил об этой паузе (я никогда больше не беспокоил людей из-за таких пустяков), а Мэйбилин ответила, что она не любит это выражение — какое выражение? — «ничего не поделаешь», особенно когда его произношу я.

Так как я ничего не говорил, она добавила:

— Тебе не кажется, что нам не нужны никакие Монтекки и Капулетти.

— Почему?

— Мы все время натыкаемся на наши внутренние препятствия.

— Думаешь, я сам этого не знаю?

Ромео и Джульетта, как же им повезло, что они никогда не были в мрачном настроении. Возможно, это шекспировское упущение?

Так как лодочная станция «Анхор» была закрыта, мы съели по ромовой бабе в кафе рядом с католической церковью. Мэйбилин чертила геометрические фигуры на грязной бумажной скатерти и утверждала, что это аналитическая геометрия: мы вспоминали наши школьные годы. Учеба в средней школе казалась ей слишком длинной, если бы та закончилась на год или на два раньше, это никому бы не повредило.

Я смотрел на ее слегка округлый лоб под золотисто-каштановыми волосами, которые поддерживал ободок — она часто носила этот бархатный ободок, и подумал, что не могу с ним соперничать. Я мысленно назвал ее лоб business like[140]. Казалось, что она хмурится, когда становилась такой серьезной, сияние глаз больше не освещало ее лицо. На что я потратил годы? Я был хорошим учеником, с огромным количеством знаний, но сломался: в этом была вина не только школы, были и другие причины. Но эта девушка в голубом свитере своей геометрией с точностью доказывала мне, как выглядит успешное обучение, когда душа и тело развиваются как нужно, освобождая восприимчивый разум, делая его почти осязаемым. Я осмелился в этом признаться, да-да, я ей это сказал. Мэйбилин обыграла меня в настольный теннис, мы оставили наши ромовые бабы и отправились в клуб «Оверси», где нашли стол и ракетки. Зато я брал реванш, когда мы играли в дартс.

Затем она села рядом со мной на скамейку, обняла меня и прижалась щекой к моему вельветовому пиджаку с Карнаби-стрит, и я подумал, что он ей нравится. Сегодня мне кажется, что только в той одежде я по-настоящему был собой: редко встречаются вещи, которые открывают нам самих себя: рубашки, ботинки, пиджаки… их можно пересчитать по пальцам одной руки, эти детали одежды, словно сшитые для нашей жизни. Мне кажется, что только джинсы похожи одни на другие: когда в них влезаешь, появляется ощущение, что прикасаешься к бессмертию.

Мэйбилин не нравилась мысль, что нас связал счастливый случай. Это был обман, которого не существовало. Мэйбилин говорила, словно констатировала факт: «Ты меня любишь, потому что тебе больше некого любить».

Это было жестоко. Это не было ложью, нет, я просто любил ее, как никого другого, до сих пор во мне никто не смог вызвать таких чувств, какие я испытывал к ней.

«You’re wrong»[141], — сказал я. Доказательством (да, я употребил именно это слово, «доказательство») было то, что… И я ей рассказал, что произошло несколько недель назад, о той ночи с Барбарой на скамейке в церковном садике. Я искренне верил, что это ничего не значит, так как все случилось до нашей поездки в Феликстаун.

Она замерла, сказав, что наша история была ошибкой и мы должны остановиться. «Our views of life differ»[142], — утверждала Мэйбилин. Наше восприятие жизни, отношений между людьми, между мужчиной и женщиной сильно отличалось. Для нее не имело значения, было ли это до или после поездки в Феликстаун. Она не понимала, а может, понимала слишком хорошо мой образ жизни. А у меня все внутри застыло. Я ее терял и видел, как она становится чужой, хотя и сидит рядом за столиком в клубе «Оверси».

— Ты живешь… — сказала Мэйбилин. — Ты живешь…

И в этом «живешь» было что-то вроде безразличия, приговора. Она заставила меня вспомнить персонажей Сартра и Камю, которые… Ну вот… Она упрекала меня, что я доволен жизнью. Ее раздражало, что можно просто жить, как живется.

Мы, как раньше, спустились к берегу реки и пошли между цветущих дорожек. История с Барбарой проясняла прошлое наших отношений, которые Мэйбилин совсем не нравились. Мы немного запутались в хронологии. Существовала какая-то неопределенность, туманность. В глубине души разве не нужно было бесконечно разбираться с тем, что с нами происходило?

— Ты живешь… ну, ты живешь… — со вздохом повторила Мэйбилин. Этот вздох, очевидно, был прощением.

Через мгновение я почувствовал на губах вкус ее губ.

— Ну, тебе было со мной хорошо? Скажи, хорошо?

И тут же:

— Это глупо, да?

— That’s just what I’ve been keeping telling you[143].

После того как мы вышли из клуба «Оверси», я не переставал повторять, что это глупо.

— Мммм, ты живешь…

Мы много раз возвращались в деревню Мэдингли. Это не было заранее запланировано, но, когда я просыпался и видел солнечный день, sunny weather, я выбегал из комнаты и бросался к телефону миссис Джерман, чтобы позвонить Мэйбилин. Казалось, что миссис Джерман помнит счастливые дни, когда мы порой отправлялись на пикник, и сейчас, охваченная волнением, она восклицала: «Chris, I’ll get something ready for you. Сэндвичи! С ветчиной!» Я присоединился к Мэйбилин в условном месте, на горбатом мосту, она полусидела на велосипеде, поставив ногу на землю, или стояла, прислонившись к перилам, на ней были черные джинсы Levi’s и ярко-желтый свитер. Мы хотели узнать, как выглядела церковь воскресным утром. Скамьи были почти все заполнены, мы смогли найти место только в глубине. Мы пришли почувствовать атмосферу и посмотреть, как выглядит по утрам та церковь, которая нам так понравилась. На последнем ряду сидела молодая пара с ребенком около двух лет, мы не заметили их, когда вошли. Единственная вещь, в течение часа привлекавшая наше внимание, что в то время, как священник читал проповедь, делал паузы, приглашал прихожан подняться и спеть, вознося молитву, невидимый ребенок пел и не переставал петь, даже когда все сели, когда священник снова заговорил, когда снова заиграл орган. Мы постоянно слышали это пение, оно поднималось чуть ли не до самых сводов романской часовни. У ребенка был высокий и нестройный голос, он жутко фальшивил, а священник продолжал говорить, как будто не было никакого пения. Этот воздушный голос сбивался, шел в невероятных направлениях, приобретал различные тембры, властвовал над всеми остальными, которые в свою очередь запели псалмы, он парил где-то не здесь, на различных частотах; этот малыш, должно быть, был не совсем нормальным, но все были слишком воспитанными, чтобы повернуться в его сторону. Когда мы выходили, на крыльце к нам подошел преподобный отец, священник, кюре. Откровенно говоря, мы не знали, на службе какой церкви мы присутствовали. Он подошел к нам, неизвестной паре, чтобы узнать: «Do you belong to Lutherian Church?»[144] Мы ответили, что нет, и, когда смогли посмотреть вокруг, ребенка уже не было. Я сказал Мэйбилин, что, возможно, ни ребенок, ни его голос никогда не выходили из часовни. Она засмеялась: «Расскажи мне лучше “Тайну желтой комнаты”».

Если бы сегодня я мог снова поговорить с Мэйбилин о том моменте в церкви Мэдингли, я бы сказал: «Помнишь фальшиво поющего ребенка», — и я уверен, что она бы его вспомнила. Если бы он хорошо пел, то вряд ли бы мы его помнили. Именно такие чертики, вносящие диссонанс в ровную жизнь, и делают мир полноценным.

На обратном пути, около полуночи, мы пошли пешком за лодочную станцию, земля на тропинке была влажная, под темными ивами журчала вода, чувствовался аромат ночи. Конечно же, The Far East…[145]

В какой-то момент мы оказались в заброшенном саду, где между фруктовых деревьев обнаружили качели, раскачиваясь, как маленькие дети, мы моментально вошли в ритм. Мы высоко поднимались, летя навстречу друг друг, а затем головокружительно опускались к земле, наши ноги были напряжены, на ней была черная юбка, и при каждом взлете я замечал белый отблеск ее тела, ее бедер. «The Far East… Nothing wrong with illusion[146], пока ты в них веришь», — за несколько дней до этого сказал мне Майк. Именно, пока ты в них веришь. Жизнь — это взаимодействие иллюзий, умение их сдерживать и принимать только то, чем они являются.

Я сказал, что если она замерзла и хочет согреться, то у меня в кармане, как у хорошего матроса, есть фляжка виски. В то время я редко путешествовал без нее, она до сих пор стоит у меня перед глазами: в форме полумесяца, из синтетического материала, фляжка была прочной, готовой ко всем жизненным испытаниям, обтянутая и защищенная кожаным чехлом. Я регулярно пополнял флягу (в основном «Джонни Уокером»). Фляжка долгие годы сопровождала меня в славных путешествиях, до тех пор пока донышко не начало незаметно протекать, и это после всей нашей дружбы, после жизни, которую мы вместе прожили, я не стал искать ей замену, впрочем, так ничего никогда не заменял с того времени.

В конце концов мы нашли то, что нам было нужно в баре Университетского центра: шахматы и две бутылки кока-колы, с которыми мы поднялись на второй этаж. Мы расставили фигуры на доске, и я сказал, что хочу знать, до какой степени она меня любит, первым начал игру, передвинув пешку вперед, и добавил:

— During those three days in London with Franz and you parents, did you tell him just once that you loved him?[147]

Мэйбилин молчала.

— По крайней мере, ты помнишь, целовалась ли ты с ним?

Я убеждал, что мое к ней отношение не изменится в зависимости от ее ответа.

Она сказала, что они целовались.

— You’re a bitch[148].

— Непонятно, кто — главный герой, — заметила Мэйбилин с огромным вопросом в голосе. Ее голос немножко дрожал. Возможно, она даже собиралась заплакать?

Непонятно, кто главный герой? Я рассказал всю эту историю для того, чтобы главным героем стал Франц.

Что она имела в виду? Все было непонятно и при этом абсолютно ясно.

Мэйбилин объясняла, что она принимала мой французский характер. Как сам французский язык, легкий, неглубокий, он позволял поверхностно смотреть на вещи. Немецкий же язык тяжелый и глубокий. Что непростительно по-немецки, может быть вполне допустимо по-французски. И поэтому… Я опрокинул шахматную доску: король, королева, ладьи, кони катались по столу, по кафельному полу.

Я спросил у Мэйбилин:

— А тебе на моем месте не было бы больно и плохо, ты бы не злилась, я бы не вызывал у тебя отвращение? Wouldn’t you be sick and tired? Да, именно боль и отвращение?

— Да.

Мэйбилин ответила, что согласна с моими упреками, а мне осталось сказать, что все кончено.

— Тебе остается сказать, что все кончено, — повторила она.

— Все кончено… Я в отчаянии.

Я встал, надел пиджак и накинул на плечи шарф.

Она заметила:

— У тебя это хорошо получилось.

Мэйбилин произнесла это улыбаясь. Я не мог тоже не улыбнуться.

А может, все было по-другому

На следующий день я встретил Мэйбилин между «Кенко» и автобусной остановкой. Она ждала 110-й автобус, чтобы отправиться в Ньюмаркет. Рядом с ней стоял тип, я его узнал, так как на нем был только один ботинок, — нищий, которому я давно, еще в начале моего пребывания в Кембридже, в порыве радости дал десять фунтов, но он на них так и не купил себе второй башмак. Мэйбилин спросила, что мне нужно. Я сказал, что не хочу любить никого, кроме нее, что в моей голове звучит песня группы The Platters «Only you». Либо она, либо никого. И к тому же я, как и она, жду автобус до Ньюмаркета. Она слегка улыбнулась и произнесла, что со всеми этими вещами у меня вид «отца семейства» — сейчас очень трудно вспомнить, какие именно вещи у меня были (ранец? бинокль? зонтик? пальто, перекинутое через руку?). Я вместе с ней вошел в автобус, сел рядом, но, как только захотел открыть рот, Мэйбилин перебила меня поцелуем, прошептав, что будет так делать всегда, когда я буду «злым».

— Don’t you know I’ll miss you?[151] — спросила она, намекая на будущее, как будто оно уже наступило. Знал ли я, что мне будет ее так не хватать? Что я должен был ей ответить?

В Ньюмаркете мы вышли из автобуса, пересекли парк, покрытый свежей зеленью, и вышли к ипподрому — с 1622 года Ньюмаркет известен своими скачками, the Newmarket flat racing! Мы заплатили, чтобы войти внутрь, купили по апельсиновому соку и поднялись по ступенькам на трибуну. Ни она, ни я ни разу не были на скачках. Для нас обоих это был новый опыт, мне больше всего нравилось, что рядом с Мэйбилин все было новым: сама жизнь, как новое испытание, каждый ее поцелуй. Я не был согласен с Тимом: попробовав целоваться, ты испытываешь вкус всех поцелуев, однажды, занявшись любовью или прожив один день, ты сразу все понимаешь и можешь приступать познавать новое. Мы смотрели, как люди были увлечены скачками. Я поставил два фунта на лошадь по кличке Рубикон, просто положившись на удачу. Чтобы выиграть, удача значит не меньше, чем все остальное. Мэйбилин купила швепс, а я пиво. Затем мы снова уселись на ступеньки, ожидая, когда на старте появится Рубикон. Так как Мэйбилин смотрела на меня в профиль, она снова завела разговор о носах — форме, изгибе, связи со лбом, обо всей этой геометрии с циркулями, измерениями и углами… Она превращалась, как минимум, в палеоантрополога, я даже представлял, как она вышагивает по африканскому Рифту. Выстрел заставил нас подпрыгнуть, мы увидели, как лошади стартовали с пол-оборота, наше возбуждение было сумасшедшим, мы даже не предполагали, что способны на такое. Рубикон, казалось, мчался в пустоту, топтался на одном месте, нам почему-то было стыдно за него, мы были уверены, что наши подбадривающие крики и неистовость толпы позади нас должны ему помочь выправить положение, но Рубикон все равно продолжал плестись в хвосте, и мы потеряли два фунта. Когда ехали обратно, в автобусе я напомнил Мэйбилин, что через месяц ухожу в армию. Будет ли она меня любить, если я не стану капитаном, капитан-лейтенантом или командиром дивизиона? А еще я спросил, какие письма мы будем писать друг другу, когда больше не будем видеться, когда, через несколько дней покинув Кембридж, мы разъедемся в разные стороны. Какие? Это был опасный вопрос. «В интонации как раз и заключается все различие», — подумал я. Иногда, вопреки своей воле, ты меняешь тон, даже если этого не хочешь.

— Ты хочешь сказать, что в твоих письмах будет сквозить горечь?

— Да, горький вкус лимона. Кислый. Понимаешь, со мной не будет твоих поцелуев, чтобы это исправить?

В этот момент в автобусе мне больше всего нравился ее конский хвост, Мэйбилин зачесывала так волосы после того, как мы ездили в Мэдингли, все последние дни она носила конский хвост, как будто уже пыталась измениться, предвосхищая свой отъезд. Ее прическа заранее говорила мне о переменах. Этот хвост уже повернулся в будущее, забавно пританцовывая, он делал вокруг головы маленькие движения, еле уловимые взмахи в разные стороны. Многие девушки делают конский хвост, чтобы сводить ребят с ума. Казалось, что ее хвост изящно следовал за головой, но на самом деле все было наоборот. Конский хвост предвещал перемены в самой Мэйбилин, и я грустно подумал, что люблю ее даже с этим хвостом, если еще не сильнее. Конский хвост гарцевал на затылке, разлетаясь тонкими стрелами на голубом свитере.

В поле, словно коленопреклоненные, лежали коровы, казалось, что эта темная масса спит, но самое смешное, что даже ночью у них позвякивали колокольчики. Они напрасно спали, эти коровы, ведь даже во сне звенели колокольчики — машинально покачивая шеями и головами, они мечтали неизвестно о чем, возможно, о легком дыхании счастливых звезд.

На автобусной остановке мы нашли наши велосипеды и понеслись наперегонки по дороге, которая привела нас к дому Мэйбилин. Она победила и была очень довольна.

Мы последний раз вернулись в бар Мэдингли. Мэйбилин заказала коньяк, а я пиво. Мы что-то говорили о Джеймсе Дине и о той девушке, в которую он был влюблен, о его великой любви Пьер… Пьер Ангели, она его бросила и вышла замуж за Вика Дэймона. Джимми Дин стоял в красной куртке, прислонившись к капоту серебристого «порше», припаркованного под одной из голливудских пальм, и смотрел издалека на свадебную церемонию: на Пьер в платье из белой органзы, на счастливую пару, спускавшуюся по ступеням церкви Святой Троицы, обсыпанным цветами и рисом. Он увидел это за несколько дней до своей гибели за рулем этого самого «порше».

Когда немного похолодало, мы вернулись в паб, где нам подали хрустящий картофель и томатный сок. Из музыкального автомата доносилось «Rock Around the Clock». Крутились иголки, звучали последние такты, 45 оборотов, и пластинка исчезала.

Я всегда боялся ей писать, боялся даже подумать об этом. Я сказал, что, когда пишу письма, точно так же, как когда мы говорим по телефону, я становлюсь очень холодным, very, very cold, you know, ты знаешь. Я не умею общаться на расстоянии, но тогда я не знал, что когда мы будем далеко друг от друга, то все уже никогда не будет как раньше. Музыкальный автомат заиграл песню «Race With the Devil». Она мне сказала: «Ты напишешь нашу историю». А я ответил: «Напишу, лет через тридцать».

Затем мы как сумасшедшие помчались обратно по сельской дороге наперегонки. Мы совершенно выдохлись, поднимаясь в горку. Мэйбилин сказала: «God, I’m exhausted!»[152] Внизу мерцал огнями Кембридж. Был ли он одним из тех городов, которые открывают вас самих, оставляя вам только ваше отражение? Мы решили спуститься на другой склон, взбираясь поочередно, чтобы избежать судьбы: каждый раз, когда один обгонял другого, он мимоходом хватал его за руку и выталкивал вперед. Время продолжало сдаваться, Мефистофель не осмеливался высунуть даже кончик носа. Окончательно наступила ночь, у нас не было фонариков, и нужно было быть внимательным к встречным фарам. Боги, которые совсем не устали, наблюдали за нами, одалживая нам жизнь, прежде чем пойти играть с другими. Когда мы остановились у дома Мэйбилин, ее велосипед наткнулся на булыжник, и она чуть не свалилась на гравий. Она сказала: «I was so scared!»[153] Это было последнее сильное переживание в этот день. Мы были лишь простыми смертными.

В один из последних вечеров я отправился ужинать на маленькую крышу артистического кафе, где было всего три или четыре шатких столика. Это было кафе самообслуживания, которое мне показал Майк, когда я только приехал в Кембридж, оно мне очень понравилось, так как цены не превышали нескольких шиллингов, а от риса и курицы в карри у вас драло горло в течение трех часов. Это был уголок для своих, осведомленных об узкой, скрытой лестнице, которая с улицы была едва различима. Майк, когда был по-настоящему голоден, довольствовался тарелкой жирной, жареной картошки фри. Cheap isn’t it?[154] Тогда я заметил бледность его лица, в этот момент больше, чем когда-либо, казавшуюся тревожной. Но магия этого места заключалась не в тарелках с жареной картошкой фри, не в рисе с карри, здесь жила поэзия, когда от стойки, которая находилась на последнем этаже, мы приносили тарелки на открытую террасу на крыше и оказывались над всеми другими крышами города, под скромным английским небом или под ватными облаками, и весь Кембридж был у наших ног.

Несколько раз, еще до знакомства с Мэйбилин, я в одиночестве ужинал здесь вечером, когда солнце омывало каменные фасады. Я рассматривал зубчатые края колледжей, их вершины, часовни, словно детскими ножницами вырезанные из нового времени. Я думал о новой встрече с Мэйбилин, о том, что вся наша история связана волшебством этого места и, возможно, только с ним, что я снова увижу ее на нашем месте и она улыбнется, завидев меня, ее глаза будут сиять от того, что, может быть, она меня любит, и тогда во мне открывался огромный мир, а крыша этого артистического кафе убеждала меня, что здесь невозможно умереть.

Мэйбилин должна была увидеться с одной очень старой дамой. Она обещала своей семье, и эта женщина ждала ее прихода. Я проводил ее на велосипеде до маленького домика, похожего на все домики из красного кирпича на этой улице и в этом квартале. Она позвонила в дверь. Никого. Закрытая дверь. Сидя на краю тротуара, я написал вместо Мэйбилин записочку, что мы приходили, но, к сожалению, никого не было дома, и мы не знаем, сможем ли прийти снова. Мэйбилин боялась, что не сможем, так как она скоро уезжала. Это я и написал. Затем мы поехали ко мне, поднялись в мою комнату.

Теперь ее чулки с подвязками поднимались до трусиков, я никогда такого не видел, разве только в кино. «Tout other girls» носили колготки с тех пор, как их изобрели в 1964 году. В 1968-м девушка с подвязками на бедрах была исключительной редкостью. Подвязки имели значение несколько веков назад, это был аксессуар прошлого. Я никогда не видел их на настоящей девушке, так как они не были частью сексуальной революции, ни единой подвязки не было в песнях «Роллинг стоунз», Боба Дилана, Джона Мэйола — даже Барбарелла, героиня комиксов Фореста, их не носила. В это время совершенно забыли о подвязках. Я был настолько удивлен, что ничего не сказал Мэйбилин и, скорее всего, правильно сделал. Я думаю, что малейшее замечание эта семнадцатилетняя девушка могла понять неправильно. Я только смотрел, а она поймала мой взгляд на себе, на ее бедрах.

На следующий день миссис Джерман, которой я принес цветы в благодарность за все, так как я скоро уезжал, мы все скоро уезжали, принесла нам в комнату поднос с чаем, кексами и клубникой. И когда я закрыл дверь, сказав миссис Джерман: «How nice of you, Mrs Jarman»[155], она прошептала мне на ухо: «She looks so sweet, will she forget you?»[156] Я снова сел на кровать около голубых джинсов Levi’s и ярко-желтого свитера. Мэйбилин расставляла чашки на блюдца, чайные ложечки позвякивали. Она наливала чай. Мы сидели на кровати, так как не было другого места, кроме стоящего около эркера неудобного кресла, оно годилось для того, чтобы хранить ночью мои джинсы. Но как мы могли уместиться там вдвоем, ведь нужно было еще куда-то поставить поднос с чаем? Нам было много лучше на кровати, как и подносу. Быть на кровати — куда более естественно. В какой-то момент мы лежали рядом друг с другом, и я запустил руку под ее свитер и блузку — у нее была очень нежная, мягкая кожа, — я ласково провел руками от бедер к груди, затем большим пальцем по пупку. Я никогда не касался такого широкого живота, без сомнения, это было оттого, что я очень медленно его исследовал, он наполовину был скрыт свитером, а с другой стороны молнией джинсов. Я его не видел, а только чувствовал ее плоский живот под моими пальцами, прикасался, ласкал его как можно нежнее, он приподнимался, как линия горизонта, где, наподобие Христофора Колумба, я не переставал блуждать, не зная всего его истинного охвата, которое он занимал во времени и пространстве. И тогда я возвращался назад, к паху, к точке отсчета, я изменил курс и скользил по другому берегу, и он был таким же: последний берег, последние границы невидимого живота, который трепетал и казался вне досягаемости. Это был обычный живот, живот Мэйбилин, женщины. Просто я никогда еще не касался ее живота.

Это было забавно, после всех пинт темного пива, виски, шерри, которые мы выпили, мы все стояли неподвижно в желтом свете, где нужно было сказать good bye, мы попрощались, и каждый знал, что мы больше никогда не увидимся.

Мы ждали Гарри в маленьком тупике, даже Майк был здесь по одной из тех случайностей, которые он держал в секрете, это напоминало конец ужасно грустного фильма. Мы все вместе стояли на тротуаре, но каждый чувствовал в эти оставшиеся дни себя одиноким и далеким. Музыка — Джон Мэйол? — доходила до нас из глубины паба, приглушенный, неописуемый блюз усилился, когда дверь открылась. Мне показалось, что огромный Гарри был пьян, как никогда, правда, он держался лучше, чем обычно, он принес внезапно ощущение отъезда, его фигура напоминала статую Командора — было ли это от избытка алкоголя, который переполнял наши глаза, а может, в этот момент это было правдой? Возможно, и то и другое сразу, плачущая статуя Командора, означающая, что роман должен закончиться.

Симон, Барбара, Майк, Элен, Тина растворялись во мраке, быстро удалялись, возвращались в темноту, еще были слышны слова, срывающиеся с их губ, но они уже ничего не значили и одновременно выражали все. Не останется ни одной фотографии, ни одной записи, каждый должен вернуться, как все мы вернулись в нашу другую жизнь, из которой мы ускользнули на несколько месяцев. Когда Майк пел у Тэсс песню про ворона, когда мы с Барбарой вдвоем сидели в кресле Корбюзье, когда мы с Мэйбилин обменивались взглядами, улыбками и когда она нежно проводила кулачками по ребрам, прежде чем обнять меня за шею и подарить мне свои губы.

Yes ту friend, yes ту friend[157].

Мы с Мэйбилин расстались в аэропорту Хитроу, она очень торопилась, так как опаздывала на регистрацию, наш поцелуй был очень коротким. Мы трижды созвонились. И больше ничего. Это было лето 1968-го. Мэйбилин была в Испании. Меня забрали в армию. «Битлз» пели «Неу Jude», песню, которой никогда не придет конец.

А может, все было по-другому

Шотландский город, самая северная точка Великобритании. — Здесь и далее прим. ред.

Роман Лоуренса Даррелла.

Песня группы «Mary Hopkin».

Песня Фрэнка Синатры.

Песня рок-группы «The Kinks».

Десерт, основой которого является мороженое и бисквит, а сверху его покрывает безе, приготовленное из яиц.

Послушай эту мелодию (англ.).

Что ты об этом думаешь? (англ.).

«В ожидании Годо» — пьеса ирландского драматурга С. Беккета.

Б. Рассел совместно с Ж.-П. Сартром в 1963 г. организовал международный трибунал по расследованию военных преступлений США во Вьетнаме.

Пьеса Ж.-П. Сартра.

«Тебе шестнадцать».

Не хочешь пойти? (англ.).

С удовольствием (англ.).

Извините (англ.).

Ты уверен, что ты в порядке? (англ.).

Господи, это ты! Я не заметила, как ты подъехал! (англ.).

Привет, я надеюсь, ты меня еще ждешь (англ.).

Вестерн 1957 года. В ролях Берт Ланкастер и Керк Дуглас.

Это Крис (англ.).

А я Мэйбилин (англ.).

Крис, ты же знаешь, что ты не можешь приводить девушек к себе за полночь? (англ.).

Гарри передо мной извинился, ты понимаешь, Крис (англ.).

Понимаете ли, я уверен, что мы не шумели, мы действительно не… Они пробыли у нас не больше получаса (англ.).

Пообещай мне, Крис, что это больше не повторится (англ.).

Ты считаешь, что я… (англ.).

Добираясь до вершины, я слишком устал, чтобы петь (англ.).

Мне было 18 в это время (англ.).

Роман Реймона Радиге (1920).

Очень-очень старый человек (англ.).

Итак, Конрад… его стиль… скорее помпезный, не находите? (англ.).

Дальний Восток! Дальний Восток! (англ.).

Ты действительно не представляешь, как трудно… (англ.).

Ты выглядишь таким уверенным (англ.).

Ни в коем случае (англ.).

Война на Ближнем Востоке между Израилем, с одной стороны, и Египтом, Сирией, Иорданией, Ираком и Алжиром — с другой (5—10 июня 1967 г.).

Почему бы тебе не зайти ко мне пропустить по стаканчику? (англ.).

Это Джек (англ.).

Вор (англ.).

Ты действительно считаешь, что она… Девственница? (англ.)

Ты поймешь, что такое аравийское гостеприимство (англ.).

Но я сказала, нет (англ.).

Теперь или никогда (англ.).

Лицо (англ.).

Фильм Никоса Кундуроса (1963).

Привет-привет (англ.).

Это было здорово? (нем.).

После занятий (англ.).

Ле Корбюзье (настоящее имя Шарль Эдуард Жаннере-Гри) (1887–1965) — французский архитектор, представитель модернизма в архитектуре.

Его зовут Джек Энди (англ.).

Еще одну чашку, Крис? (англ.).

Послушай эту вещичку (англ.).

Как тебе кажется? По-моему, неплохо? (англ.).

Стиль бразильской музыки, представляющий своеобразную смесь прохладного джаза с различными местными ритмами, среди которых — байау и, в первую очередь, самба.

Да, мой друг, да, мой друг (англ.).

Зонт (англ.).

Учение Декарта.

Эскиз (нем.).

Естественно, ты надеешься на счастье и ждешь только этого (англ.).

А вы не знаете, когда следующий автобус? (англ.).

Вы едете в центр? Если хотите, я вас подброшу? (англ.).

Извини, но я сегодня еду в Ньюмаркет… (англ.).

Посмотри на это (англ.).

Баэз, Джоан Чендос (р. 1941) — американская певица и автор песен преимущественно в стилях фолк и кантри, политическая активистка.

Дилан, Боб (р. 1941) — американский автор-исполнитель песен, поэт, художник.

Донован, Филипс Лейч (р. 1946) — шотландский музыкант, певец, автор песен и гитарист.

Музыка может быть великим оружием (англ.).

Торо, Генри Дэвид (1817–1862) — американский писатель, мыслитель, натуралист. В 1845–1847 гг. Торо жил в построенной им самим хижине на берегу Уолденского пруда, самостоятельно обеспечивая себя всем необходимым для жизни. Этот эксперимент по уединению от общества он описал в книге «Уолден, или Жизнь в лесу» (1854).

Ты почти что голая! (англ.).

Привет, Крис… а ты знаешь, что Мэйбилин уже ушла (англ.).

Мы бы никогда не сделали (англ.).

Крис, ты что-нибудь забыл? Ты звонил на этой неделе? (англ.).

Да, верно, я звонил (англ.).

Я думаю, ты хочешь поговорить с Мэйбилин, так ты знаешь, она только что ушла… (англ.).

Мэйбилин! Мэйбилин! Тебе звонят… (англ.)

Да, это здесь… (англ.).

О, нет! Мы пошли не той дорогой (англ.).

Магритт, Рене Франсуа Гислен (1898–1967) — бельгийский художник-сюрреалист.

Дельво, Поль (1897–1994) — бельгийский художник-сюрреалист.

Напротив Королевского колледжа (англ.).

Пойдем (англ.).

Останемся здесь (англ.).

Не будь смешной (англ.).

Фильм Луиса Бунюэля (1967) по роману Жозефа Кесселя с участием Катрин Денев.

Очень хорошо (англ.).

Митчум, Роберт (1917–1997) — американский актер.

Брандо, Марлон (1924–2004) — американский актер театра и кино. Дважды лауреат премии «Оскар».

Дин, Джеймс Байрон (1931–1955) — американский актер. Посмертно стал лауреатом премии «Золотой глобус» (1956).

Фильм режиссера Чарльза Лоутона (1955).

Фильм режиссера Элиа Казана (1955) по роману Джона Стейнбека.

Культовый фильм режиссера Николоса Рея (1955).

Мы просто идем к американским приятелям (англ.).

Может быть, тридцать, если мне хватит денег (англ.).

Итак, Мефистофель (англ.).

Крис, ты собираешься на весенний бал? У тебя уже есть приглашение? (англ.).

Подожди, подожди, мне еще нужно достать билеты (англ.).

У меня есть голубое платье, которое пришлет мама (англ.).

Писателем (англ.).

Продюсер, основатель студии Sun Records.

Перкинс, Карл Ли (1932–1998) — американский певец, композитор, ключевая фигура в становлении жанра рокабилли в середине 1950-х гг.

Льюис, Джерри Ли (р. 1935) — американский певец, один из ведущих исполнителей рок-н-ролла 1950-х гг. В Америке известен под прозвищем Убийца (The Killer).

Ты только пытаешься уловить (англ.).

Французское бордосское винодельческое хозяйство в Сен-Эмильоне, Либурн.

Буден, Эжен (1824–1898) — французский живописец, предшественник импрессионизма.

Ты не имеешь права так со мной поступить (англ.).

Если захочешь меня увидеть (англ.).

Повернулась лицом к солнцу (англ.).

Крис, ты хочешь глазунью? (англ.).

Пожалуйста, садитесь (англ.).

Ура! (англ.).

О нет, ты не понимаешь! (англ.).

Посмотри! Ты когда-нибудь сидел в кресле Корбюзье! Это просто фантастика! (англ.).

Давай поиграем (англ.).

Что мы ненавидим друг друга, о’кей, Крис? (англ.).

Но я же тебя не ненавижу (англ.).

Ну пожалуйста, только притворись… (англ.).

Да, миссис Джерман? (англ.).

Крис, Крис, тебя Тим к телефону! (англ.).

Спасибо, Тим! Это потрясающе, огромное спасибо! (англ.).

Всё нормально, старик (англ.).

Нет никаких проблем (англ.).

Сразу за углом (англ.).

Я буду ждать тебя там (англ.).

Как дела? (англ.).

Всё было прекрасно (англ.).

Ты не хочешь выпить? (англ.).

Вдоль берега (англ.).

Пользуйся в любое время, моя дорогая (англ.).

Приятного вечера, хорошо повеселитесь (англ.).

Английская рок-группа 1961–1969 гг.

Английская рок-группа 1962–1969 гг.

Сид Барретт (наст, имя Роджер Кит Барретт) (1946–2006) — английский музыкант, певец, поэт, композитор, художник, основатель группы Pink Floyd.

Настоящая ночь летнего солнцестояния (англ.).

— Готова?

— Готова (англ.).

Около окна (англ.).

Вам удалось это получить? (англ.).

— Эти фото для тебя.

— Спасибо, что ты подумал об этом (англ.).

Обложка (англ.).

Мэйбилин, тебе кто-то звонит? (англ.).

Сосредоточенный (англ.).

Ты ошибаешься (англ.).

У нас слишком разные взгляды на жизнь (англ.).

Я как раз хотел тебе это сказать (англ.).

Вы принадлежите к лютеранской церкви? (англ.).

Дальний Восток (англ.).

В иллюзиях нет ничего плохого (англ.).

За эти три дня, что ты провела в Лондоне вместе с Францем и твоими родителями, ты хоть раз говорила ему, что его любишь? (англ.).

Ты стерва! (англ.).

Это неправда (англ.).

Что ей все еще больно (англ.).

Разве ты не знаешь, что я буду скучать по тебе? (англ.).

Господи, я выдохлась! (англ.).

Я так испугалась! (англ.).

Недорого, правда? (англ.).

Как это любезно, миссис Джерман (англ.).

Она такая сладкая, она забудет тебя? (англ.).

Да, мой друг (англ.).