С волками жить — по-волчьи выть.

Никита Хрущев, советский премьер, цитата из «Обсервер», Лондон, 26 сентября 1971 г.

За секунду до того, как наш грузовик врезался в дерево, я вспомнила, когда впервые попыталась спасти чью-то жизнь.

Мне было тринадцать лет, я только что переехала назад к отцу. Или если уж быть точной, мои вещи опять заняли свое место в шкафу в моей бывшей спальне, а я сама жила с рюкзаком в трейлере на северной границе парка аттракционов Редмонда. Именно здесь находилось логово волков, которых разводил в неволе мой отец, рядом с гиббонами, соколами, растолстевшим львом и механическим динозавром, который ревом возвещал начало следующего часа. Поскольку именно здесь мой отец проводил девяносто девять процентов времени, предполагалось, что я буду рядом с ним.

Я думала, что жить с отцом намного лучше, чем с мамой, Джо и чудо-близнецами, но этот переезд оказался не таким гладким, как я надеялась. Видимо, я представляла, как мы с папой по утрам в воскресенье будем печь вместе блины, или играть в карты, или гулять по лесу. Что ж, отец на самом деле гулял в лесу, но все прогулки он совершал в загоне, который построил для своих волчьих стай, и был слишком увлечен попытками вести себя как волк. Он валялся в грязи с Сибо и Собагв — волками-переярками[2]; он избегал Пекеду — бета-самца стаи. Он отгрызал сырое мясо прямо с туши теленка в окружении волков, при этом его руки и рот были в крови. Мой отец верил, что стать своим в стае намного важнее с точки зрения науки, чем наблюдать издали, как поступают все биологи. Когда я к нему переехала, уже пять волчьих стай считали его своим истинным членом — достойным того, чтобы жить с ними рядом, питаться вместе, охотиться, несмотря на то что он являлся человеком. Именно поэтому некоторые считали его гением. Остальные — безумцем.

В тот день, когда я уехала от мамы и ее новой образцовой семьи, отец не ждал меня с распростертыми объятиями. Он лежал в одном из загороженных мест с Меставе — первородящей волчицей — и пытался сделать так, чтобы она приняла его в качестве няньки для своих волчат. Он даже спал там, с волками, пока я не спала по ночам и переключала каналы телевизора. В трейлере было одиноко, но еще больше это одиночество ощущалось бы в пустом доме.

Летом в заповеднике Белая гора много туристов, которые приезжают из Санта-Виллидж в Стори-Ленд, в парк аттракционов Редмонда. Однако в марте этот глупый тираннозавр рычал в пустом парке с аттракционами. Единственные, кто не в сезон остался в этом парке, — мой отец, присматривающий за своими волками, и Уолтер, сторож, который замещает отца, когда его нет на месте. Место казалось вымершим, поэтому я стала после школы околачиваться вокруг огороженных участков — достаточно близко, чтобы Бедаги, волк-сторож, бродил по ту сторону забора, привыкая к моему запаху. Я смотрела, как отец роет яму для Меставе в ее логове, и рассказывала ему, как капитана футбольной команды поймали на нечестной игре, или что девочка из школьного оркестра, которая играла на гобое, стала носить какие-то хламиды, и поползли слухи, что она беременна.

В свою очередь отец делился со мной беспокойством касательно Меставе: как молодая волчица она действовала пока только инстинктивно. У нее не было примера, на который она могла бы равняться, ее некому было научить быть хорошей матерью, и раньше она не имела малышей. Иногда волчицы бросают своих щенков просто потому, что не знают, что с ними делать.

В ночь родов Меставе, казалось, вела себя как положено. Отец решил отметить удачные роды бутылочкой шампанского. Он и мне налил бокал. Я хотела посмотреть на волчат, но отец сказал, что пройдет несколько недель, прежде чем они вылезут на свет. Сама Меставе просидит в логове целую неделю и будет каждые два часа кормить волчат.

Но через два дня отец разбудил меня среди ночи.

Кара, — сказал он, — мне нужна твоя помощь.

Я накинула зимнюю куртку, натянула сапоги и пошла за ним it логово Меставе. Только волчицы там не оказалось. Она бродила по загону, стараясь держаться как можно дальше от волчат.

Я все перепробовал, чтобы заманить ее назад, но она не хочет, — расстроенно сказал отец. — Если мы не спасем волчат, второго шанса у нас не будет.

Он залез в логово и вернулся с двумя крошечными морщинистыми крысятами. По крайней мере, именно так они и выглядели — слепые, извивающиеся в руках комочки. Этих он протянул мне, и я спрятала их под куртку, пока он ходил за оставшимися двумя. Один волчонок выглядел хуже остальных. Он не двигался и вместо хрюканья время от времени испускал крошечные облачка пара.

Я пошла за отцом за трейлер, в сарай для инструментов. Пока я спала, он успел выбросить весь инструмент на снег, и теперь пол там был выстлан соломой. Внутри картонной коробки лежало знакомое одеяло — я видела в трейлере этот мягкий клетчатый плед.

Клади их в коробку, — велел отец, и я послушно положила туда волчат.

Под одеялом лежала бутылка с горячей водой, отчего оно стало теплым, как материнский живот. Трое из четырех щенков тут же стали тыкаться носами в складки. Тельце четвертого было холодным. И вместо того чтобы положить малышку рядом с ее братьями, я вновь спрятала ее за пазуху, поближе к сердцу.

Отец вернулся с детскими бутылочками, наполненными «Эсбилаком» — молочной смесью для животных. Он потянулся за волчонком у меня за пазухой, но я не отдала.

Покормлю остальных, — сказал он, и пока я заставила своего выпить хотя бы капельку, трое остальных уже высосали последнюю бутылку.

Мы кормили волчат каждые два часа. Утром я не стала собираться в школу, и отец повел себя так, будто ничего иного не ожидал. И без слов понятно: то, чем мы занимаемся, гораздо важнее того, чему я могу научиться в классе.

На третий день мы дали им имена. Отец верил в то, что аборигенам необходимо давать их родные имена, именно поэтому всех волчат он назвал на языке индийского племени абенаки. Имя Нодан, что означало «услышь меня», мы дали самому крупному волчонку, шумному черному непоседливому клубочку. Кина — «посмотри сюда» — мы нарекли проказника, который запутался в шнурках и застрял под картонной коробкой. А Кита — «послушай» — пятился и наблюдал за нами, ничего не упуская из виду.

Их младшую сестричку я назвала Мигуен — «перышко». Бывало, она сосала смесь так же хорошо, как братья, и я уже стала верить, что ей ничего не грозит, но потом она опять едва передвигала лапки, и мне приходилось гладить ее и прятать за пазуху, чтобы согреть.

Я настолько устала от постоянного недосыпания, что все расплывалось перед глазами. Иногда я засыпала стоя, дремала несколько минут, а потом резко просыпалась. И все время я носила Мигуен на руках — без нее мои руки стали казаться пустыми. На четвертую ночь, когда я открыла глаза после того, как ненадолго задремала, у отца был такой взгляд, который я раньше никогда не видела.

Когда ты родилась, — сказал он, — я тоже не спускал тебя с рук.

Через два часа Мигуен стала бить дрожь. Я умоляла отца отвезти нас к ветеринару, в ветлечебницу — куда угодно, лишь бы нам помогли. Я так сильно рыдала, что он сложил остальных волчат в ящик и понес их в свой видавший виды грузовичок. Ящик он поставил между водительским и пассажирским сиденьем, а Мигуен продолжала дрожать у меня под курткой. Меня тоже трясло, хотя я не могла сказать точно, отчего это — то ли от холода, то ли от страха перед неизбежным.

Когда мы добрались до стоянки перед ветлечебницей, она уже умерла. Я ощутила то мгновение, когда это произошло, — она стала совсем невесомой. Как пустая раковина.

Я закричала. Не могла смириться с мыслью о том, что Мигуен умерла прямо у меня на руках.

Отец забрал у меня волчонка и завернул в свою фланелевую рубашку. Положил тельце на заднее сиденье — подальше от моих глаз.

В природе, — сказал он мне, — она бы и дня не прожила. Только благодаря тебе она протянула так долго.

Если этими словами он хотел меня утешить, то они не помогли. Я разрыдалась.

Внезапно коробка с волчатами оказалась на приборной панели, а я на руках у папы. От него пахло мятой и снегом. Впервые в жизни я поняла, почему он не представляет себя без своих волков. В сравнении с такими вещами, как жизнь и смерть, разве на самом деле важно, забрал ли он вещи из прачечной или забыл, когда в школе день открытых дверей?

В дикой природе, рассказал мне папа, самка волка учится на своем горьком опыте. Но в неволе, когда волки размножаются только раз в три-четыре года, совсем другие правила. Нельзя стоять в стороне и наблюдать, как погибает волчонок.

Природа знает, что делает, — произнес отец. — Но от этого нам легче не становится, верно?

Рядом с отцовским трейлером в Редмонде растет красный клен. Мы посадили его летом, когда умерла Мигуен, чтобы обозначить место, где она похоронена. Такое же дерево четыре года спустя я видела несущимся на лобовое стекло нашего автомобиля. И на этот раз наш грузовик лоб в лоб врезался в такой же клен.

Рядом со мной на коленях стоит женщина.

Она очнулась, — говорит она.

Глаза заливает дождь, я чувствую запах дыма, но не вижу отца.

Папа! — зову я, но слышу свой голос только у себя в голове.

Сердце бьется в непривычном месте. Я смотрю на плечо, где чувствую сердцебиение.

Похоже на перелом лопатки, и, возможно, сломаны ребра. Кара! Ты Кара?

Откуда она знает, как меня зовут?

Ты попала в аварию, — объясняет мне женщина. — Мы отвезем тебя в больницу.

— Мой... папа... — выдавливаю я из себя. Каждое слово — как нож в руку.

Поворачиваю голову, пытаясь найти отца, но вижу только пожарных, которые из брандспойта заливают столб пламени, который когда-то был отцовским грузовичком. И дождь на моем лице совсем не дождь, а просто брызги от струи воды.

Неожиданно я вспоминаю. Паутина разбитого лобового стекла, идущий юзом грузовик, запах бензина... Как я звала отца, а он не отвечал. Меня начинает бить дрожь.

Ты невероятно храбрая девочка, — хвалит меня женщина. — В твоем состоянии вытянуть папу из машины...

Однажды я смотрела интервью с девочкой-подростком, которая подняла холодильник, который случайно упал на ее маленького двоюродного братика. Все дело в адреналине.

Пожарный, загораживающий мне обзор, отходит, и я вижу еще одну бригаду скорой помощи, окружившую моего неподвижно лежащего на земле отца.

Если бы не ты, — добавляет женщина, — твой отец наверняка бы погиб.

Позже я задумаюсь над тем, действительно ли ее слова побудили меня сделать то, что я сделала. Но тогда я просто заплакала. Потому что понимала, как ее слова далеки от истины!

Мне постоянно задают вопрос: «Как ты мог? Как вообще можно отказаться от цивилизации, бросить семью, уйти жить в леса Канады со стаей диких волков? Как можно отказаться от горячего душа, кофе, общения с людьми, разговоров, вычеркнуть на два года из своей жизни детей?»

Не приходится тосковать по горячему душу, если из-за мыла стае труднее распознать твой запах.

Не станешь скучать по кофе, когда твои чувства и без него постоянно напряжены.

И ни к чему общение с людьми, когда жмешься к теплым бокам двух своих братьев-волков. И разговоры не нужны, когда выучишь язык зверей.

И семью ты не бросаешь. Находишь свое законное место в новой семье.

Как видите, на самом деле вопрос не в том, почему я променял этот мир на жизнь в лесу.

Вопрос в том — как я заставил себя вернуться.

Раньше я постоянно жила в ожидании звонка из больницы, и, как я и предполагала, он раздался среди ночи.

Алло, — отвечаю я, садясь на кровати и на мгновение забывая, что теперь у меня другая жизнь, новый муж.

Кто звонит? — спрашивает Джо, поворачиваясь на бок.

Но звонят не по поводу Люка.

Да, я мама Кары, — подтверждаю я. — С ней все в порядке?

Она попала в автомобильную аварию, — сообщает медсестра. — У нее сложный перелом плеча. Состояние стабильное, но необходима операция...

Я уже вскочила с кровати и пытаюсь в темноте натянуть джинсы.

Еду! — бросаю я в трубку.

Джо зажигает свет и садится.

Кара попала в аварию, — говорю я.

Он не спрашивает, почему позвонили мне, а не Люку, отцу, с которым она живет. Возможно, ему звонили. С другой стороны, вполне вероятно, что Люк недоступен. Я натягиваю свитер и сую ноги в сабо, пытаясь мыслить рационально и не поддаться эмоциям.

Элизабет на завтрак не любит блинчики, а Джейсону необходимо принести разрешение на экскурсию... — Я поднимаю голову. — Тебе завтра нужно быть в суде?

Обо мне не волнуйся, — успокаивает Джо. — Я позабочусь о близнецах, о судье и обо всем остальном. Поезжай к Каре.

Временами я поверить не могу, насколько мне повезло, что я вышла замуж за этого человека. Иногда я думаю, что после стольких лет жизни с Люком я этого заслуживаю. Но иногда — как сейчас — я уверена, что мне придется за это еще заплатить.

Когда я подбегаю к стойке информатора в травмопункте, людей там немного.

Кара Уоррен! — выдыхаю я. — Ее привезла скорая помощь. .. Она моя дочь...

Все мои предложения повисают в воздухе, как надутые гелием шарики.

Медсестра провожает меня в коридор, куда выходят стеклянные двери, задрапированные занавесками. Некоторые двери открыты. На тележке я вижу пожилую женщину в больничном халате. Мужчину с разорванными на колене джинсами, его распухшая лодыжка приподнята вверх. Мы пропускаем коляску с роженицей, сосредоточившейся на правильном дыхании.

Водить машину Кару научил Люк. Несмотря на собственную беспечность, если речь шла о безопасности дочери, он был непоколебим. Вместо сорока часов вождения перед сдачей на права он заставил ее ездить пятьдесят. Она осторожный, внимательный водитель. Но почему ее не было дома так поздно в будний день? Авария произошла по ее вине? Кто-нибудь еще пострадал?

Наконец медсестра входит в одну из палат. Кара — такая маленькая и испуганная — лежит на кровати. В темных волосах, на лице, на свитере запеклась кровь. Ее рука туго прибинтована к телу.

Мамочка... — всхлипывает она. Даже и не помню, когда она в последний раз называла меня мамочкой.

Она рыдает, когда я заключаю ее в объятия.

Все будет хорошо, — успокаиваю я.

Кара поднимает на меня заплаканные глаза, из носа у нее течет.

Где папа?

Эти слова не должны меня ранить, но мне больно.

Уверена, что ему уже позвонили из больницы...

В палату входит врач-ординатор.

Вы мать Кары? Нам необходимо ваше согласие, прежде чем мы повезем ее на операцию.

Она еще что-то говорит — я едва различаю слова «лопатка» и «мышца плечевого пояса» — и протягивает мне планшет с зажимом, чтобы я подписала.

Где папа? — Кара уже кричит.

Врач поворачивается к ней.

Ему оказывается самая лучшая помощь, — отвечает она, и тут я понимаю, что Кара была в машине не одна.

Люк тоже попал в аварию? Как он?

Вы его жена?

Бывшая, — уточняю я.

В таком случае я не могу обсуждать его состояние. Закон об ответственности и разглашении сведений о страховании здоровья граждан. Да, — подтверждает она, — он тоже поступил к нам в больницу. — Она смотрит на меня и говорит тихо, чтобы не услышала Кара: — Нам необходимо связаться с его ближайшими родственниками. У него есть жена? Родители? Кому можно позвонить?

Люк не женился во второй раз. Воспитали его бабушка с дедом, которые уже давно умерли. Если бы он мог говорить, то велел бы мне позвонить в парк, чтобы убедиться, что Уолтер на работе и покормит стаю.

Но, вероятно, он сам разговаривать не в состоянии. Может быть, именно это врач не может — или не хочет — мне говорить.

Я не успеваю ответить, в палату входят два санитара и начинают отодвигать кровать Кары от стены. Такое впечатление, что у меня подкашиваются ноги, — я должна задать еще какие-то вопросы, дать на что-то согласие, прежде чем мою дочь увезут в операционную, но я всегда пасовала в стрессовых ситуациях. Я вымученно улыбаюсь и сжимаю здоровую руку Кары.

Я буду тебя ждать здесь! — слишком радостно обещаю я.

Через секунду я уже одна в палате. В ней стерильно и тихо.

Я лезу в сумочку за сотовым телефоном, задаваясь вопросом, который сейчас час в Бангкоке.

Волчья стая как мафиозный клан. У каждого свое место, каждый обязан исполнять свою долю работы.

Все слышали об альфа-самце — вожаке стаи. Это самый главный волк, мозг организации, защитник, который указывает другим волкам, куда идти, где охотиться, на что охотиться. Альфа-самец принимает все решения — capo di tutti capi[3] , — он с тридцати метров чует изменение в сердцебиении жертвы. Но альфа-самец не поборник строгой дисциплины, каким его рисуют фильмы. Он слишком ценен для стаи, потому что принимает решения и не подвергает себя излишнему риску.

Именно поэтому перед каждым альфа-самцом идет бета-самец — боец. Бета-самец — отважный здоровяк, так и источающий агрессию. Он загрызет раньше, чем ты успеешь приблизиться к вожаку. Он является разменной монетой. Если бета-самец погибнет, никто и внимания не обратит, потому что его место тут же займет другой волк.

Еще в стае есть волк-сторож — очень осторожный и подозрительный, никому не доверяющий. Он постоянно отслеживает, ничего ли не изменилось, не появилось ли чего нового; постоянно наблюдает, чтобы быть уверенным, что в случае опасности он сможет предупредить альфа-самца. Его пугливость в большой мере важна для безопасности стаи. А еще он следит за порядком. Если кто-то из членов стаи отлынивает от исполнения своих обязанностей, волк-сторож создает ситуацию, когда этому волку приходится доказывать свою смелость, — например, затевает драку с бета-самцом. Если бета-самец не может победить выскочку, он больше не заслуживает звания бета-самца.

Волка-диффузора называли по-разному — от волка-Золушки до омега-волка. Сперва считалось, что он козел отпущения и находится в самом низу иерархии, но теперь нам доподлинно известно, что он играет ключевую роль в стае. Как маленький чудаковатый адвокат для банды, который знает, как успокоить сильных личностей и разрядить обстановку забавными выходками. Диффузор — буквально «рассеиватель» — ввязывается во все ссоры внутри стаи. Если двое животных дерутся, он прыгнет между ними и будет скалиться, пока два разозленных волка не обуздают свои эмоции. И все продолжают заниматься своими делами, никто не пострадал. В отличие от Золушки, с которой всегда обходились несправедливо, диффузор играет важную роль миротворца. Без него стая не может существовать: волки постоянно дрались бы друг с другом.

Что бы там ни говорили о мафии, но она работает потому, что каждый выполняет отведенную ему роль. Все делают то, что должно, на благо организации. Они с готовностью умрут друг за друга.

Знаете еще одну причину, по которой волчья стая напоминает мафию?

Для обеих организаций нет ничего дороже семьи.

Вы удивились бы, как просто не затеряться в городе с населением в девять миллионов человек. С другой стороны, я — фаранг (что на языке тайцев означает «европеец»). Это заметно по моей манере одеваться — рубашка с галстуком — своеобразная неофициальная учительская форма; по моей белокурой шевелюре, которая, как буек, сияет в море черных голов.

Сегодня я со своей немногочисленной группой отрабатываю разговорный английский. Учащиеся разбиты на пары, они должны сочинить диалог между продавцом и покупателем.

Есть желающие? — спрашиваю я.

Молчание.

Тайцы патологически стеснительны. Прибавьте к этому нежелание ударить в грязь лицом, если ответишь неправильно, — из-за всего этого занятия крайне затягиваются. Обычно я прошу учащихся работать небольшими группами, а сам хожу по классу и проверяю, что у них получается. Но в такой день, как сегодня, когда я ставлю оценки, отвечать перед аудиторией — неизбежное зло.

Джао, — обращаюсь я к одному из мужчин в классе. — У тебя зоомагазин, и ты хочешь убедить Джади купить домашнего любимца. — Я поворачиваюсь ко второму мужчине. — Джади, а ты не хочешь ничего покупать. Послушаем ваш диалог.

Мужчины встают, сжимая свои листочки.

Рекомендую собаку, — начинает Джао.

У меня уже есть собака, — отвечает Джади.

Отлично! — хвалю я. — Джао, назови ему хотя бы одну причину, почему он должен купить у тебя собаку.

Это живая собака, — добавляет Джао.

Джади пожимает плечами.

Не каждый захочет иметь дома живую собаку.

Что ж, не все коту масленица.

Я собираю домашнее задание, потом они устремляются из класса, неожиданно оживившись и беспрестанно болтая на языке, который после шести лет пребывания здесь я продолжаю учить. Апсара, у которой уже четверо внуков, протягивает мне свое сочинение — аргументированное доказательство собственной точки зрения. Я читаю заглавие: «Ешьте вегетарианцев для соблюдения здоровой диеты».

Попробуйте эту диету, аджарн[[4]] Эдвард! — радостно восклицает Апсара. До того как пойти в школу, она пыталась изучать английский по сериалу «Счастливые дни». У меня не хватает духу сказать ей, что не очень вежливо по отношению к учителю обсуждать диету.

Я уже шесть лет преподаю английский на курсах в самом большом торговом центре, который мне довелось увидеть в жизни. В окрестностях Бангкока, около двадцати минут на такси. Я случайно занялся преподаванием: после того как я с рюкзаком за плечами объехал Таиланд, перебиваясь случайными заработками, которых хватало только на питание, я в восемнадцать лет нанялся барменом в Патпонг. Это одно из самых известных в Таиланде шоу трансвеститов с катоями[5] — этим «женщинам» удалось одурачить даже меня. Там я пытался скопить достаточно денег, чтобы уехать из города. Один из барменов оказался эмигрантом из Ирландии, он имел дополнительный заработок, преподавая английский в американской языковой школе. Он сказал, что там всегда нужны опытные учителя. Когда я признался ему, что у меня нет педагогического образования, он засмеялся.

Ты говоришь по-английски, верно? — улыбнулся он.

Сейчас я преподаванием зарабатываю сорок пять тысяч батов.

У меня есть собственная квартира. Я пережил несколько стычек с местными, я хожу в «Нана Плаза» — трехуровневый квартал «красных фонарей» в Бангкоке — пропустить стаканчик-другой с другими эмигрантами. И я многое узнал. Нельзя трогать другого за голову, потому что это высшая часть тела — и в буквальном смысле, и в духовном. Нельзя закидывать ногу на ногу и общественном транспорте, потому что нельзя выставлять на обозрение сидящего напротив человека подошву своей обуви, — подошва и буквально, и в духовном смысле нечистая. С таким же успехом можно было бы показать средний палец. Нельзя пожимать руки, вместо этого складываешь руки перед собой, как будто молишься, касаясь кончиками указательных пальцев своего носа. Чем выше поднимаешь руки, чем ниже кланяешься, тем больше уважения выказываешь. Этот жест — ваи — используется для приветствия, извинения, выражения благодарности.

Поневоле начнешь восхищаться страной, которая использует один и тот же жест, чтобы сказать «спасибо» и «простите».

Каждый раз, когда я начинаю уставать от здешней жизни, когда появляется чувство, что ничего не меняется, я делаю шаг назад и напоминаю себе, что я здесь всего лишь гость. Тайская культура и верования появились на свет гораздо раньше меня. То, что один считает расхождением взглядов, другой может принять за признак крайнего неуважения.

Как жаль, что я раньше этого не понимал.

На самом деле добраться до пляжей Ко Чанга непросто. От Бангкока на автобусе триста пятнадцать километров, и, даже доехав до Трата на берегу Сиамского залива, в восточные провинции, нужно добираться на сонгтэо (местном маршрутном такси) к одному из трех пирсов. Самый удобный Ао Таммачат — паром за двадцать минут доставит вас на остров. Хуже всех Лэм Нгоб — на переделанных под паромы лодках можно до острова плыть целый час.

Может показаться смешным, что я проезжаю такое расстояние, когда у меня всего два дня выходных, но, поверьте, это того стоит. Иногда Бангкок буквально душит, и мне просто необходимо оказаться там, где нет людей. Я списываю эту привычку на свое детство, проведенное в Новой Англии, где до ближайшего магазина было два часа пешком. Проведя прошлую ночь в дешевой гостинице, я все утро пытался добраться до Клонг Нуенг — самого высокого водопада на острове. И сейчас, когда я вспотел, хочу пить и уже готов все бросить, дорогу мне преграждает огромный валун. Сцепив зубы, нахожу опору и начинаю на него карабкаться. Сапоги соскальзывают, я сбиваю колено и уже начинаю подумывать о том, как буду спускаться с той стороны, но не позволяю себе сдаваться.

Ворча, взбираюсь на валун и соскальзываю вниз с противоположной стороны. С глухим стуком приземляюсь, поднимаю голову и вижу самый красивый в мире водопад — пенящийся, сверкающий, заполняющий собой ущелье. Раздеваюсь до трусов, вхожу в воду, о мою грудь бьется чистейшее озеро. Подныриваю под водопад. Выползаю на берег, ложусь на спину и подставляю солнцу живот.

С тех пор как я приехал в Таиланд, у меня сотни раз наступали такие моменты, как этот, когда я сталкивался с чем-то совершенно невероятным и хотел этим с кем-то поделиться. Проблема в том, что, если выбираешь жизнь отшельника, теряешь такую привилегию. Поэтому я поступаю так, как поступал все эти шесть лет: достаю свой мобильный телефон и снимаю водопад. Стоит ли говорить, что меня на снимках никогда нет. Я даже не знаю, кому их буду показывать, принимая во внимание то, что у меня молоко в пакете хранится дольше, чем длится большинство моих романов. Но я все равно храню этот цифровой альбом — начиная от первого санпрапума (замысловатого домика для духов, заставленного подношениями, который я увидел в Таиланде) и выставки деревянных пенисов в Бангкокском храме пенисов — Чао Мэ Туптим Шрин, заканчивая сросшимися младенцами, плавающими в формальдегиде в музее естествознания возле буддийского храма Ват Арун.

Я держу телефон, обозревая пейзажи, когда трубка начинает вибрировать. Смотрю на экран, чтобы понять, кто звонит, — ожидаю увидеть имя приятеля, который хочет пригласить выпить пивка, или своего начальника из института, который попросит меня выйти на замену другому учителю, или стюарда, с которым я познакомился в минувшие выходные в баре «Голубой лед». Меня всегда поражало, что сотовая связь в такой глуши, в Таиланде, намного лучше, чем в Белых горах в Нью-Гэмпшире.

«Междугородный звонок».

Я прижимаю телефон к уху.

Алло!

Эдвард, — говорит моя мама, — ты должен приехать домой.

Перелет в Соединенные штаты Америки, потом поездка на арендованной машине (когда я уезжал, был слишком юн, чтобы арендовать машину) до Бересфорда, штат Нью-Гэмпшир, занимает целые сутки. Думаете, мне хотелось спать? Ошибаетесь — слишком на взводе я был. Во-первых, я уже шесть лет не сидел за рулем, поэтому мне надо быть очень сосредоточенным. Во-вторых, я перевариваю то, что сказал матери нейрохирург, который оперировал моего отца.

Его грузовик влетел в дерево.

Отца с Карой обнаружили рядом с машиной.

У Кары сломано плечо.

Отец ни на что не реагирует, правый зрачок расширен. Он не может самостоятельно дышать. Врачи скорой помощи назвали это обширной черепно-мозговой травмой.

Мама позвонила, как только я приземлился в аэропорту. Каре сделали операцию, сейчас ее накололи болеутоляющими и она спит. С Карой приезжала побеседовать полиция, но мама запретила. Всю ночь она провела в больнице. Голос ее звучал, как струна, которая вот-вот порвется.

Не стану обманывать, я часто представлял свое возвращение домой. Рисовал в воображении праздник, который устроят в нашем доме: мама испечет мой любимый пирог (морковно-имбирный), и Кара выложит из палочек от эскимо на автомобильной покрышке: «Брат № 1». Конечно, мама там больше не живет, а Кара уже выросла для подобного рукоделия из палочек от эскимо.

Вероятно, вы заметили, что в моем воображаемом триумфальном возвращении для отца места не нашлось.

После стольких лет, проведенных в большом городе, Бересфорд кажется городком-призраком. Конечно, вокруг есть люди, но от того, что вокруг столько необитаемых мест, у меня кругом идет голова. Самое высокое здание — трехэтажное. Куда ни повернись — отовсюду видны горы.

Я паркую машину рядом с больницей и бросаюсь внутрь. На мне джинсы и хлопчатобумажная рубашка — не очень-то подходящий наряд для зимы в Новой Англии, но у меня даже нет теплой одежды.

Волонтер, сидящий за первым столом, напоминает жевательный зефир — пухлый, мягкий, припудренный. Я спрашиваю, в какой палате лежит Кара Уоррен, по двум причинам. Во-первых, там должна находиться моя мать. А во-вторых, мне необходимо время, чтобы собраться перед встречей с отцом.

Кара лежит на четвертом этаже в палате № 430. Я жду, когда закроется дверь лифта, — опять-таки, когда я последний раз ехал в лифте один? — и делаю глубокий вдох. Втянув голову в плечи, я миную медсестер в коридоре и открываю дверь палаты, на которой значится имя Кары.

На больничной койке лежит девушка.

У нее длинные темные волосы и синяк на виске, залепленный пластырем. Рука в гипсе прижата к телу. Из-под одеяла выглядывает нога, на ногтях фиолетовый маникюр.

Это больше не моя маленькая сестренка. Она уже больше не маленькая. Точка.

Я настолько поглощен разглядыванием сестры, что не сразу замечаю сидящую в углу маму. Она встает, прикрывает рот рукой и шепчет:

Эдвард...

Я, когда уезжал, уже был выше мамы. А сейчас я возмужал. Я стал больше, сильнее. Таким, как он.

Она заключает меня в объятия. Оригами «сердечко». Так она называла эти объятия, когда мы были маленькими: она простирала руки и ждала, когда же мы бросимся к ней. Эти слова занозой застряли у меня в памяти, и я чувствую, как они мысленно уводят в другую сторону, несмотря на то, что я поступаю так, как ожидает мама, — обнимаю ее в ответ. Смешно: неважно, насколько я стал больше, — все равно она, а не я, продолжает сжимать меня в объятиях.

Чувствую себя Гулливером в стране лилипутов — слишком большим для собственных воспоминаний. Мама вытирает глаза.

Поверить не могу, что ты на самом деле приехал.

Сейчас неподходящий момент напоминать о том, что меня бы здесь никогда не было, если бы сестра с отцом не оказались в больнице.

Как она? — спрашиваю я, кивая на Кару.

Накололи окситоцином, — отвечает мама. — После операции у нее все еще болит.

Она... совсем другая.

Как и ты.

По мне, так мы все изменились. На мамином лице появились морщинки, которых я раньше не замечал, а может быть, их раньше и не было. Что касается моего отца... Что ж, мне трудно представить, что он вообще может измениться.

Думаю, мне нужно сходить к отцу, — говорю я.

Мама берет свою сумочку — большую сумку с изображением двух деток-метисов. «Близнецы», — догадываюсь я. Странно знать, что у тебя есть брат и сестра, которых ты никогда не видел.

Идем, — говорит она.

Именно сейчас мне меньше всего хочется оставаться одному. Быть взрослым. Но что-то заставляет меня положить руку маме на плечо, останавливая ее.

Ты не обязана идти со мной туда, — говорю я. — Я уже не ребенок.

Вижу, — отвечает она, не сводя с меня глаз. Ее голос звучит мягко, словно обернутый фланелью.

Понимаю, о чем она думает: как много она пропустила. Не возила меня в колледж. Не была на моем выпускном. Не слушала рассказов о моей первой работе, о моей первой любви. Не помогала обустроить мою первую квартиру.

Кара может проснуться, ей понадобится твоя помощь, — говорю я, чтобы смягчить удар.

Мама замирает в нерешительности, но только на мгновение.

Ты вернешься? — спрашивает она.

Я киваю. Хотя именно этого я поклялся никогда не делать.

На каком-то этапе своей жизни я подумывал стать врачом. Мне нравилась стерильность, присущая этой профессии, порядок. Нравилось думать, что если ты сможешь верно истолковать симптомы, то сумеешь найти проблему и устранить ее.

К сожалению, чтобы стать врачом, необходимо еще учить биологию, а когда я первый раз поднес скальпель к эмбриону свиньи, то лишился чувств.

Откровенно говоря, меня не очень-то прельщали естественные науки. В старших классах я зарылся в книги — и это мне пригодилось, когда я продолжил обучение после того, как сбежал из дома. Держу пари, что я прочел классики больше, чем любой выпускник колледжа. Но еще я узнал то, чему никогда не научат на лекциях: например, что не стоит ходить в бары на верхних этажах на Патпонг-роуд, потому что там правят бал всякие головорезы; не стоит посещать массажный салон со стеклянной входной дверью, потому что там вас может ожидать «счастливый конец», на который вы вовсе не рассчитывали. Может быть, у меня и нет диплома, но я уж точно образованный человек.

Тем не менее в приемной доктора Сент-Клера я чувствую себя глупо. Не в своей тарелке. Как будто не могу собрать воедино всю информацию, которую он мне сообщает.

У вашего отца обширная черепно-мозговая травма, — говорит он. — Когда его доставили на скорой помощи, его правый зрачок был расширен и он никак не реагировал на внешние раздражители. Лоб был рассечен, и вся левая сторона обездвижена. Дыхание было затруднено, поэтому его подключили к аппарату искусственной вентиляции легких. Когда я пришел его осмотреть, то увидел двусторонний периорбитальный отек...

Перио... что?

Опухоль, — поясняет хирург. — Вокруг глаз. Мы повторно провели тесты по шкале комы Глазго, которые уже проводились врачами скорой помощи на месте аварии. Он набрал пять баллов[6]. Мы немедленно провели срез КТ и обнаружили гематому в височной доле, субарахноидальное кровотечение, межжелудочковое кровотечение. — Он смотрит мне в лицо. — Другими словами, мы увидели кровь. Повсюду вокруг мозга и в желудочках мозга — что указывает на серьезную травму. Мы ввели маннитол, чтобы снизить внутричерепное давление, и безотлагательно повезли его в операционную, чтобы удалить сгусток крови в височной доле и передней височной доле мозга.

У меня даже рот приоткрылся.

Вы удалили часть его мозга?

Мы снизили давление на мозг, в противном случае он бы погиб, — уточняет врач. — Удаление височной доли повлияет на его память, но не всю. Лобэктомия не влияет на разговорную, и двигательную функции, не меняет индивидуальность.

Они забрали часть отцовских воспоминаний. О его обожаемых волках? О нас? Каких воспоминаний ему будет не хватать?

И помогла? Операция?

Зрачки вашего отца вновь реагируют на свет. И сгусток крови удален. Тем не менее опухоль и гематома повлекли развитие начальной стадии грыжи — проще говоря, перемещение отделов из одной части мозга в другую, что увеличивает давление на стволовую часть мозга и ведет к образованию там небольших кровоизлияний.

Не понимаю...

Внутричерепное давление у него снизили, — поясняет врач, — но он все еще не пришел в себя, не реагирует на раздражители и не может самостоятельно дышать. Мы еще раз провели компьютерную томографию и заметили, что эти кровоизлияния в продолговатом мозге и мостах немного увеличены в сравнении с результатами первоначальной томографии, — именно поэтому он до сих пор не пришел в сознание и подключен к аппарату искусственной вентиляции легких.

У меня ощущение, что я плыву в кукурузном сиропе и слова, которые я хочу произнести, вязнут на моем языке, превращаясь в бессвязное мычание.

Но с ним все будет в порядке? — спрашиваю я единственное, что меня по-настоящему волнует.

Мы продолжаем надеяться, что все образуется...

Но... В воздухе повисает «но», которое я отчетливо слышу.

Эти поражения тканей, которые мы наблюдаем, затрагивают части головного мозга, отвечающие за дыхание и сознание. Он, возможно, никогда не сможет самостоятельно дышать, — откровенно признается доктор Сент-Клер. — Он может никогда не прийти в сознание.

Мне было шестнадцать, я только-только получил водительские права и отправился на вечеринку, но задержался дольше разрешенного родителями времени. Я оставил машину за квартал от дома, на цыпочках прошел по траве и неслышно открыл дверь, надеясь, что непослушание сойдет мне с рук. Но когда мои глаза привыкли к темноте, я увидел, что в гостиной в мягком кресле спит отец, и понял, что обречен. Отец всегда говорил, что когда он жил в лесу с дикими волками, то никогда по-настоящему не спал. Необходимо всегда быть настороже, как говорится, спать с одним открытым глазом, чтобы знать, если кто-то надумает на тебя напасть.

Естественно, как только я переступил порог, он вскочил с кресла и встал передо мной. Он не сказал ни слова, просто ждал, когда я первым заговорю. «Знаю, — произнес я, — я наказaн». Отец скрестил руки на груди. «Пару сотен лет назад родители никогда не упускали детей из виду, — ответил он. — Если волчонок разбудит своего отца в два часа утра, тот не станет на него рычать, чтобы щенок отстал и дал ему поспать. Он встревоженно сядет, как будто спрашивая: "Чего ты хочешь? Куда собрался?"»

Тогда я был навеселе и решил, что он читает мне нотацию, таким образом давая понять, что рассержен на меня. А теперь н задаюсь вопросом: может быть, он злился на себя? За то, что уступил своей человеческой сути и забыл держать один глаз всегда открытым.

Я могу его увидеть? — спрашиваю я у доктора Сент-Клера.

Меня ведут по коридору в реанимацию. Над кроватью скло-нилась медсестра, слышна работа какого-то насоса.

Вы, наверное, сын мистера Уоррена, — говорит она. — Одно лицо.

Но я практически ее не слышу. Не могу отвести глаз от пациента на больничной койке.

Моя первая мысль: «Это ужасная ошибка. Это не мой отец».

Потому что этот слабый человек с частично обритой головой, с белыми бинтами на голове, с торчащей из горла трубкой и капельницей у изгиба локтя...

Этот человек со швами на виске, как у Франкенштейна, и черно-синими кругами вокруг глаз...

Этот мужчина совершенно не похож на человека, который разрушил мою жизнь.

Красную Шапочку нужно выпороть.

Одной этой девчонке с ее бабушкой удалось распространить столько лжи о волках, что их стали травить, ловить и отстреливать. Волки чуть не вымерли. Многие мифы о волках возникли в Средние века в Париже — где волки утаскивали детей. Сейчас считается, что вышеупомянутые животные являлись помесью волка и собаки. С одной стороны, чистокровный волк больше боится человека, чем человек его. Он не станет бросаться на людей, если только не почувствует, что последние угрожают его безопасности.

Некоторые полагают, что волки убивают все, что встречают на своем пути.

На самом деле они убивают, только чтобы утолить голод. Даже когда они нападают на стадо, они не загрызают всех животных. Альфа-самец конкретно указывает, кого из стада следует свалить.

Некоторые полагают, что волки уничтожили популяцию оленей.

На самом деле они, когда охотятся, убивают один раз из десяти.

Кое-кто считает, что волки проникают на фермы и задирают скот.

В действительности подобные случаи настолько редки, что биологи даже не относят их к категории «риск нападения хищников».

Есть те, кто верит, что волки нападают на людей.

На самом деле в двадцати известных случаях инициатором встречи выступал сам человек. Не существует ни одного документального подтверждения того, что здоровый дикий волк загрыз человека.

Можете себе представить, что и от трех поросят я не в восторге.

Я сижу у одного из стоящих на улице столиков на ярмарке, закутавшись в пуховик и шерстяное одеяло. Сейчас посетителей нет, потому что стоит февраль и парк официально закрыт, но «фирменный» аттракцион — аниматронный динозавр, которого видишь, как только входишь в ворота, — работает круглый год. Потому что из-за какой-то особенности подключения вместе с тираннозавром Рексом отключалась вся аппаратура, а это, разумеется, не устраивало рабочих, ухаживающих за животными в межсезонье. Поэтому время от времени, когда мне необходимо уединиться, я прихожу в эту часть парка, которая, казалось бы, вымерла, и наблюдаю, как трехрогий динозавр качает своей пластмассовой головой, стряхивая выпавший за ночь снег. Я наблюдаю, как хищник ввязывается в шуточную драку с тираннозавром — оба по колено в снегу. От зрелища ползут мурашки. Такое впечатление, что я наблюдаю за концом света. Иногда, потому что стоит тишина, их рычание раздражает гиббонов и они тоже начинают орать.

Как ни странно, именно из-за гиббонов я не слышу, как отец окликает меня, пока он не становится прямо передо мной.

Кара! Кара!

На нем белый комбинезон — тот, что висит на дереве рядом с трейлером, и который он никогда не стирает, потому что волки узнают его по запаху. Я вижу, что отец со своей стаей делил обед, потому что кончики его длинных волос, обрамляющих лицо, в крови. Он обычно играет роль волка-диффузора, что означает, что он занимает у туши место между бета- и альфа-самцом. Если честно, это зрелище сводит с ума. Время обеда для стаи сродни гладиаторским боям. У каждого свое определенное место у туши, каждый ест в отведенное ему время и только строго определенные части туши. Каждый рычит, щерится, клацает зубами — включая и моего отца! — защищая свой кусок добычи. Раньше он, как и волки, ел сырое мясо, но когда его пищеварение взбунтовалось, стал готовить куски почек и печени и прятать их за пазухой комбинезона, в небольших полиэтиленовых пакетиках. Каким-то образом он ухитрялся спрятать такой кусок во вспоротом брюхе теленка и есть вместе с волками, которые даже не замечали, как внутрь что-то подложили.

На лице отца написано облегчение.

Кара, — вновь говорит он, — я думал, что потерял тебя.

Я пытаюсь встать, сказать, что все время сидела здесь, но не могу пошевелиться. Одеяло запуталось, и мои руки оказались связаны. Потом я понимаю, что это не одеяло, а повязка. И это не папа зовет меня по имени, а мама.

Ты проснулась.

Она смотрит на меня сверху вниз и пытается улыбнуться.

Такое чувство, что мне на плечо уселся слон. Я хочу что-то спросить, но слова словно спрятались в облаках. Неожиданно появляется еще одно лицо. Женское. Сдобное, как булочка.

Когда будет больно, — говорит незнакомка, — нажми здесь. — Она поворачивает мою руку к маленькой кнопке. Я нажимаю большим пальцем.

Хочу спросить, где папа, но уже погружаюсь в сон.

Мои названые братья из племени абенаки верят, что их жизни неразрывно связаны с волками. Много лет назад, когда я поехал в Канаду, чтобы изучать, как натуралисты-аборигены отслеживают диких волков вдоль коридора Сент-Лоуренс, я узнал, что они относятся к волку как к учителю — как надо охотиться, растить детей, защищать свою семью. Давным-давно шаманы абенаки, по легендам, нередко вселялись в тело волка и наоборот. Французы называли восточных индейцев племени абенаки из штатов Мэн и Нью-Гэмпшир «нацио люпурем» — «волчий народ». Абенаки верили, что есть люди, живущие между миром людей и миром животных, и они никогда не будут в полной мере принадлежать ни к одному из этих миров.

Джозеф Обомсавин, старик, у которого я жил, говорил, что те, кто обращается к животным, поступают так потому, что разочаровались в людях.

Наверное, это обо мне. Я рос с родителями, которые были намного старше, чем родители моих приятелей, поэтому никогда даже не думал о том, чтобы пригласить одноклассников домой; я намеренно забывал сообщить родителям о готовящихся днях открытых дверей или баскетбольных матчах, потому что всегда стеснялся того, что дети начнут открыто глазеть на седые волосы моего отца или на морщины моей мамы.

Поскольку в детстве я не стремился заводить друзей, я много времени проводил в лесу один. Отец научил меня распознавать местные деревья и определять, какие растения ядовитые, а какие — нет. Он брал меня охотиться на уток, когда высоко в небе сияла луна, и пока мы ждали, наше дыхание клубилось серебряными облачками. Именно там я научился замирать так, что даже олень выходил на поляну попастись, когда я сидел на опушке леса. Там я и научился различать оленей, определять, какие кочуют вместе и кто вернется сюда на следующий год со своим потомством.

Я уже не помню то время, когда бы не чувствовал свою связь с животными, — наблюдая за лисой, играющей с лисятами, выслеживая дикобраза или выпуская цирковых зверей из неволи. Но самая удивительная встреча с животным произошла, когда мне было двенадцать лет, всего за несколько мгновений до того, как в мою жизнь вмешались надоедливые люди. Я гулял в лесу за нашим домом, когда увидел самку американского лося, лежащую под папоротниками рядом с новорожденным теленком. Я знал эту лосиху, видел ее пару раз. Я попятился — отец учил меня никогда не приближаться к самке с детенышем. К моему удивлению, лосиха встала и начала подталкивать теленка вперед до тех пор, пока он не оказался — кожа да кости! — у меня на коленях.

Я просидел с теленком целый час, пока на опушку не вышел величественный лось. У него были колоссальные рога, и он стоял, как изваяние, пока лосиха поднималась с колен, а потом поднимала лосенка. И все трое спокойно исчезли в лесу за моей спиной.

Я, пораженный, побежал домой, чтобы рассказать родителям о том, что произошло, — они мне точно не поверят! — и обнаружил их сидящими за кухонным столом с незнакомой женщиной. Но когда она обернулась, в ее чертах я увидел себя.

Люк, — сказал отец. — Это Киера. Твоя настоящая мать.

Отец оказался моим дедушкой. Женщина, которую я всю жизнь считал матерью, — моей бабушкой. Моя биологическая мать, их дочь, в семнадцать лет оказалась вместе со своим тогдашним приятелем в тюрьме за торговлю героином. Через два месяца она поняла, что беременна.

Когда она рожала меня в местной клинике, то была пристегнута наручниками к кровати.

Было решено, что меня будут воспитывать дедушка с бабушкой. И чтобы на мне не лежало клеймо сына преступницы, они решили переехать из Минессоты в Нью-Гэмпшир, где их никто не шал. Они начали жизнь с чистого листа, сказав, что я их чудо- мальчик.

Когда закончился срок заключения, Киера отложила воссоединение с семьей, решив найти работу и обустроиться. Сейчас, четыре года спустя, она работала администратором гостиницы и Кливленде. И была готова собрать кусочки своей разбитой жизни. Включая меня.

Я плохо помню тот день, за исключением одного — мне совсем не хотелось ее обнять, а когда она стала говорить о Кливленде, я встал и убежал из кухни снова в лес. Лосиха уже ушла, но я научился у животных не попадаться на глаза и, если нужно, сливаться с окружающим пейзажем. Поэтому когда дедушка, выкрикивая мое имя, принялся меня искать, то прошел, ничего не заметив, рядом с кустами, в которых я прятался. В кустах я и уснул.

На следующее утро, когда я, мокрый и замерзший, вернулся домой, Киеры-самозванки уже не было. Мои родители, которые теперь были моими дедушкой и бабушкой, сидели за столом и завтракали яичницей. Бабушка поставила и мне тарелку с яичницей-глазуньей из двух яиц с тостом. Мы не стали обговаривать приезд моей матери. Не обсуждали, куда она уехала. Дедушка сказал, что все останется по-старому, — на том и порешили.

Я даже стал сомневаться, а не приснились ли мне эти встречи — с лосенком, с матерью. С обоими.

С тех пор я время от времени общался с матерью. Каждое Рождество она присылала мне пару домашних тапочек, которые всегда оказывались малы. Она приехала на похороны деда, на мой выпускной, а через два года умерла от рака яичников.

Много лет спустя, когда я начал жить с волками, я по-другому стал относиться к своей матери. Я понял, что ее поступок ничем не отличается от поступка любой волчицы: отдавать своих щенков под опеку старших, которые могут благодаря своим обширным знаниям научить последующие поколения всему, что им необходимо знать. Но в ту минуту, сидя в неловком молчании за кухонным столом за завтраком, я понял одно: животные никогда меня не обманывали, в то время как людям я уже не мог доверять.

У шока несколько стадий.

Первая наступает, когда входишь в палату и видишь отца, который выглядит трупом, подключенным к куче аппаратов и мониторов. Это совершенно не соответствует сложившейся у тебя в голове картинке: тот самый человек, который играл со стаей волчат; тот самый человек, который стоял перед тобой, заставляя тебя бросить ему вызов.

Потом появляется надежда. Любой лучик света на простыне, любая икота вентилятора, даже вздох, любой обман уставших глаз заставляет тебя вскакивать с места, потому что ты уверен, что только что стал свидетелем судорог, дрожания, возвращения сознания.

Одно «но» — этого не происходит.

Потом следует протест. В любую секунду ты можешь проснуться в собственной постели, проклиная ужасные кошмары, которые случаются, когда перепьешь текилы. На самом деле это смешно, просто театр абсурда: ты разыгрываешь из себя сиделку отца, которого много лет назад вычеркнул из своей жизни. С другой стороны, вчера ты текилу не пил. И спишь ты не в своей постели, а на больничной койке.

Все это приводит к ступору, и ты перестаешь реагировать на внешние раздражители, как и сам больной. В палате снуют медсестры и доктора, санитары и социальные работники, но ты уже потерял счет визитам. Эти медсестры, врачи, санитары и социальные работники обращаются к тебе по имени, и ты осознаешь, что уже привык ко всему этому. Ты перестаешь разговаривать шепотом — как невольно говорил до сих пор, зная, что больному нужен покой, — потому что понимаешь, что отец тебя не слышит, и не только потому, что ему в левое ухо впрыснули ледяную воду.

Это часть теста, одного из бесконечной череды тестов, предназначенных для оценки движения глаз. Как мне объяснили, жжение температуры в среднем ухе должно вызвать рефлективное движение глаз. Если человек в сознании, этот тест можно использовать для оценки повреждения слухового нерва, которое может вызвать нарушение координации. Если человек находится без сознания, таким образом можно проверить, как функционирует стволовая часть мозга.

И что? — спрашиваю я врача отделения, проводящую тест. — Какие новости? Хорошие или плохие?

Доктор Сент-Клер вам все объяснит, — отвечает она, не глядя на меня и делая пометки в листе назначений.

Она оставляет медсестру, чтобы та вытерла лицо и шею моему отцу. Эта медсестра уже пятнадцатая, с которой я познакомился за время своего пребывания здесь. У нее на голове замысловатая прическа из переплетенных косичек. Интересно, как она с ними спит? Зовут девушку Хэтти. Иногда она, когда ухаживает за отцом, напевает церковные гимны: «Легка на ход колесница света» или «Я возьму тебя туда»[7].

Знаете, — говорит она, — ему бы не повредило, если бы вы с ним разговаривали.

Разве он меня слышит?

Хэтти пожимает плечами.

Сколько врачей, столько мнений. Как по мне, вы ничего не теряете.

Она так говорит, потому что не знает моего отца. Нашу последнюю беседу трудно было назвать дружеской, и есть шанс, что уже один звук моего голоса вызовет в ответ раздражение.

С другой стороны, на этой стадии важна любая реакция.

Вот уже целые сутки я живу в этой палате, сплю, сидя на стуле, не даю себе крепко заснуть. У меня затекла шея, болят плечи, руки и ноги кажутся незнакомыми, движения порывистыми, кожа на лице — резиновой. Все представляется нереальным: и мое уставшее тело, и само возвращение домой, и отец, лежащий в коме всего в метре от меня. В любую секунду я жду, что проснусь.

Или очнется отец.

Я живу на кофе и надежде, заключая пари с самим собой: «Если я все еще здесь, значит, есть шанс на выздоровление. Если доктора продолжают проводить все новые и новые анализы, значит, они уверены, что он поправится. Если я еще пять минут не посплю, он точно откроет глаза».

В детстве я боялся чудовища, которое жило у меня в шкафу. Именно отец посоветовал мне встать, черт побери, с кровати и открыть этот проклятый шкаф. Он уверял, что неизвестность в тысячи раз ужаснее встречи лицом к лицу со своими страхами. Разумеется, будучи ребенком, я храбро открыл дверцу шкафа — внутри никого не оказалось.

Папа, — окликаю я, когда Хэтти уходит, — папа, это я, Эдвард.

Отец не двигается.

К тебе Кара приходила, — говорю я. — Она немного по-страдала в аварии, но с ней все будет хорошо.

Я не стал упоминать о том, что она ушла в слезах, что я боюсь пойти к ней палату и поговорить по душам, а не только переброситься парой фраз. Она похожа на того единственного человека, который не боится сказать, что король голый, — или, как в моем случае, что роль послушного сына, как это ни прискорбно, дали не тому человеку.

Я пытаюсь шутить.

Знаешь, если ты настолько по мне соскучился, не нужно было прибегать к таким радикальным мерам. Ты мог бы просто пригласить меня домой на День благодарения.

Но ни один из нас не смеется.

Вновь распахивается дверь, входит доктор Сент-Клер.

Как он?

Разве не я должен у вас об этом спрашивать? — удивляюсь я.

Мы продолжаем следить за его состоянием, которое остается без изменений.

Я напоминаю себе, что, наверное, хорошо, что «без изменений».

Вы поняли это, впрыснув ему в ухо воду?

Если хотите откровенно, то да, — отвечает доктор. — Мы проводим термотест с ледяной водой, чтобы оценить вестибулярный рефлекс. Если оба глаза скашиваются в сторону уха, в которое впрыснули воду, — мозг функционирует нормально и сознание лишь слегка затуманено. Например, нистагм[8] от воды говорит о пробуждении сознания. Но глаза вашего отца не двигались вообще, что свидетельствует о серьезном повреждении мостов и среднего мозга.

Внезапно я устаю от медицинских терминов, от череды врачей, которые заходят в палату и проводят тесты с отцом, который ни на что не реагирует. «Черт побери, тебе надо встать с кровати и открыть эту проклятую дверь!»

Просто скажи это, — бормочу я.

Прошу прощения?

Я заставляю себя встретиться взглядом с доктором Сент- Клером.

Он уже не очнется, да?

Ну... — Нейрохирург присаживается напротив меня на стул. — Сознание имеет две составляющие, — объясняет он. — Бодрствование и собственно сознание, понимание. Мы с вами находимся в сознании и отдаем себе отчет в происходящем. Человек в коме не может ни того ни другого. После нескольких дней пребывания в коме состояние больного может развиваться по-разному. У него может развиться синдром «запертого человека», что означает, что он находится в сознании и все понимает, но не может ни шевелиться, ни разговаривать. Либо у больного может развиться вегетативное состояние — это означает, что он в сознании, но не понимает, кто он и где находится. Другими словами, он может открывать глаза, чередовать сон с бодрствованием, но не будет отвечать на раздражители. На этой стадии больной либо идет на поправку и у него появляются минимальные проблески сознания, когда он не спит и понимает, кто он и где находится, что в конечном итоге ведет к полному ясному сознанию. В то же время он может навсегда остаться в состоянии, которое мы называем «постоянным вегетативным состоянием», и никогда не прийти в себя.

Следовательно, вы предполагаете, что мой отец все-таки может очнуться...

...но шансы на то, что он придет в ясное сознание, ничтожно малы.

Вегетативное состояние...

Откуда вы знаете?

Ситуация складывается не в его пользу. У больных с такой черепно-мозговой травмой, как у вашего отца, шансы невелики.

Я жду, что его слова пронзят меня, словно пулей: «Он говорит о моем отце». Но я уже давно ничего не чувствую к своему отцу, чтобы по-настоящему оцепенеть. Я слушаю доктора Сент- Клера и осознаю, что готов был услышать нечто подобное, поэтому принимаю его слова как данность. По иронии судьбы я не лучший кандидат на то, чтобы сидеть у постели отца и ждать, пока он очнется.

И что делать? — спрашиваю я. — Мы просто ждем?

Еще немного подождем. Мы продолжаем делать анализы, чтобы понять, есть ли какие-нибудь изменения.

Если ему так и не станет лучше, он останется здесь навсегда?

Нет. Существуют центры реабилитации и дома инвалидов для людей, находящихся в коме. Некоторых больных, которые заранее изъявили желание не продолжать жизнь «растения», переводят в хоспис, где отключают аппарат, поддерживающий жизнедеятельность. Те, кто согласился стать донором, должны пройти специальную процедуру передачи донорских органов после того, как зафиксирована остановка сердца.

Такое чувство, что мы говорим о постороннем человеке. ( другой стороны, на мой взгляд, мы и есть чужие. Я знаю своего отца не лучше, чем этот нейрохирург.

Доктор Сент-Клер встает:

Мы будем продолжать следить за его состоянием.

А что мне пока делать?

Он засовывает руки в карманы халата.

Поезжайте домой и поспите, — советует он. — Вы ужасно выглядите.

Когда он выходит из палаты, я придвигаю стул чуть ближе к кровати отца. Если бы тогда, когда мне было восемнадцать, кто-то сказал, что я вернусь в Бересфорд, — я бы рассмеялся ему в лицо. Тогда меня заботило только одно — убраться отсюда как можно быстрее. Подростком я не понимал, что то, от чего я бегу, никуда не денется, оно все равно останется здесь и будет ждать. И неважно, как далеко я убегу.

Ошибки похожи на воспоминания, которые человек прячет на чердаке: старые любовные письма от давно забытых кавалеров, фотографии умерших родственников, детские игрушки, по которым скучаешь. С глаз долой — из сердца вон, но где-то в глубине души ты знаешь, что они существуют. А еще ты понимаешь, что всячески стараешься их избегать.

Медсестра Хэтти на моем месте стала бы молиться. Но я никогда не увлекался религией. Отец мой чтил храм природы, мама окатила меня религией, как краской из ведра, но ни то ни другое не пристало.

Я ловлю себя на том, что вспоминаю свою первую неделю пребывания в Таиланде, когда я заметил на почетном месте перед гостиницами, в углах ресторанов, перед местными барами, посреди леса и во дворе каждого дома небольшие украшенные домики. Некоторые выглядели солидно — построены из кирпича и дерева. Другие были сделаны на скорую руку. В каждом домике стояли статуэтки, мебель, фигурки людей и животных. На балкончиках — ладанки, свечи и вазы с цветами.

Большинство тайцев — буддисты, но то тут, то там проклевываются древние верования, как, например, эти домики для духов. Даже сейчас тайцы верят, что духам необходимо пристанище, пока они не оказываются на небесах, в пещерах, деревьях или водопадах. Духи-хранители Земли могут защищать по-разному: помогать в делах, стеречь дом, защищать животных, леса, воду, приглядывать за урожаем, охранять храмы и крепости. За шесть лет, проведенных в Таиланде, я увидел, что дары, подносимые к домику духов, варьируются от цветов, бананов, риса до сигарет и живых цыплят.

Вот что интересно: когда семья переезжает, проводится особая церемония переселения духа из его старого домика на новое место жительства. Только после этого можно избавляться от того, что дух раньше считал своим домом.

Глядя на оболочку отца, лежащую сейчас на больничной койке, я задаюсь вопросом: а может быть, он уже перешел в мир иной?

Колледж я ненавидел. Слишком много зданий, слишком много бетона. Казалось нелепым изучать зоологию по учебникам, вместо того чтобы часами сидеть тихонько в лесу и изучать повадки животных, так сказать, воочию. И женщины у меня шли, и вечеринки, но так же часто меня можно было увидеть на Президентском хребте или разбивающим лагерь в Белых горах. Я стал на слух распознавать крики большой серой совы или свиристели, щура или синеспинного лесного певуна. Я выслеживал черного медведя, белохвостого оленя и лося.

Когда я получил диплом по зоологии, меня взяли смотрителем в единственный в Нью-Гэмпшире зоопарк, недалеко от Манчестера. Зоопарк Уигглесворта являлся частным заведением, где домашние животные были «разбавлены» дикими. От ухаживания за альпаками я «вырос» до крапчатой кошки, рыжей лисицы и наконец до волков. Стая из пяти особей содержалась в небольшом загоне, отгороженном двойным забором. В загоне росли деревья с толстыми стволами и имелся заостренный уступ, на котором днем отдыхали волки. Каждые три дня один из сторожей приносил в загон еду — телячью тушу, купленную на бойне. Кто бы туда ни входил, он брал с собой лыжную палку — и так поступали не только смотрители, работающие с волками, но и те, кто кормил пум, черного медведя и других крупных животных. Не знаю, как могла нас защитить лыжная палка, да, откровенно говоря, и защищаться было не от кого. Волки боялись нас больше, чем мы их. В ту секунду, когда они слышали, как отпирается замок на двойных воротах, они бросались в кусты, в логово, расположенное в самом дальнем северном углу загона. Мы оставляли тушу, и еще долго после нашего ухода они не рисковали подойти поесть.

В тот день, когда я впервые вошел в загон без лыжной палки, я проверял забор — это входило в обязанности смотрителя. Но вместо того, чтобы выполнить свои обязанности и что есть духу мчаться прочь из загона, я решил остаться и понаблюдать. Безоружный, испытывающий неловкость, с бешено стучащим сердцем, я присел на уступ, где видел отдыхающих днем волков, и стал ждать.

Я думал, что эти животные, как олень и лосиха, которых я встречал в детстве, в конечном итоге перестанут обращать внимание на мое присутствие и займутся своими обычными делами.

Я ошибался.

Пять дней я просидел в загоне с волками — остальные смотрители решили, что у меня «крыша поехала», — но ни один волк ко мне не подошел.

Меня много раз спрашивали, почему я избрал именно такую жизнь. Думаю, отчасти потому, что животные всегда были честны со мной, чего не скажешь о людях. С другой стороны, я не хотел так легко сдаваться. Поэтому вместо того, чтобы плюнуть на все и вновь входить в загон с животными с лыжной палкой, я стал задумываться, что же я делаю неправильно.

И потом я понял: хотя у меня и не было с собой лыжной палки, преимущество все равно было на моей стороне. В детстве я на рассвете и на закате выходил тайком из дома, чтобы увидеть животных, — днем они редко показывались на глаза. Если я хочу, чтобы волки расслабились, придется прийти к ним, когда они будут иметь превосходство. Поэтому я отправился к начальству и попросил разрешения остаться в загоне с волками на ночь.

Не сомневайтесь, как только в шесть вечера парк закрывался, все смотрители отправлялись домой. Оставалось только несколько человек на случай непредвиденных ситуаций. Директор зоопарка сказал, что я волен поступать, как мне угодно, но по выражению его лица я увидел, что он подумывает о том, чтобы нанять нового смотрителя после того, как этот, то есть я, умрет от ран.

Мне трудно объяснить, каково это — впервые запереть себя в загоне с волками. Вначале мной овладела откровенная паника. У тьмы был свой пульс, я видел плохо, не мог различить торчащие из земли корни деревьев. Я слышал, как двигаются волки, но понимал, что они могли бы передвигаться бесшумно, если бы захотели. Я побрел к своему обычному месту, на уступ. Непривычные звуки со всех сторон парка приковали меня к месту. «Ты сам этого хотел», — убеждал я себя.

Я попытался закрыть глаза и заснуть, но не мог расслабиться. Вместо этого я стал считать звезды и не успел и глазом моргнуть, как на горизонте показались первые лучики солнца.

Днем работать с волками было легко. Меня наняли для того, чтобы я удерживал посетителей парка от глупых поступков: например, от того, чтобы они бросали еду или слишком близко подходили к вольеру. А ночью я оставался один на один с этими величественными животными, с этими королями и королевами сумерек. В конце дня им не приходилось думать о том, что нужно оплатить счета, о том, что бы поесть на завтрак, о трещинах в бетонном основании самодельного пруда. Единственное, что имело значение, — это то, что они вместе и им ничего не угрожает.

В течение следующих четырех ночей, когда последний смотритель зоопарка уходил домой, я запирался в загоне с волками. И все эти ночи волки старались держаться от меня как можно дальше. На пятую ночь, сразу после полуночи, я встал и двинулся в глубину загороженного участка. Двое волков потрусили к тому месту, где я только что сидел. Они понюхали землю, и один из них помочился там. Потом они отошли от уступа и остаток ночи провели, не сводя с меня своих желтых глаз.

На шестую ночь ко мне приблизился волк по кличке Арло. Он медленно обошел вокруг меня, принюхиваясь, и ушел.

На седьмую и восьмую ночь он проделал тот же ритуал.

На девятую ночь он принюхивался, описал круг, повернулся, как будто собирался уйти, но потом молниеносно обернулся и укусил меня за колено.

Укус был не слишком болезненным. Арло, если бы захотел, мог запросто вцепиться мне в горло. Это был всего лишь легкий щипок, но я не на шутку испугался.

Настоящая сила волка не в устрашающих челюстях, которые сжимаются с давлением 100 килограммов на 1 квадратный сантиметр. Настоящая сила волка заключается в том, что, чувствуя свою силу, он знает, когда ее использовать не следует.

Я не шевелился. Рассудил, что если встану, чтобы выйти из загона, то одним легким укусом Арло не ограничится. Парализованный страхом, я ждал, пока он порысит прочь. До восхода солнца я не шелохнулся.

Намного позже я понял, что, вероятно, именно этот страх и оставил меня в ту ночь в живых. Когда новый член хочет прибиться к стае — например, одинокий волк, который собирается занять освободившееся место в иерархии, — он должен доказать, что достоин этого места, что не станет угрозой для остальных членов семьи. Его испытывают. Эти испытания носят форму укусов. Если бы я вздрогнул, когда Арло укусил меня, или встал и бросился бежать — меня могли бы загрызть.

На следующую ночь Арло снова укусил меня. Через две недели мои колени, бедра и лодыжки были в синяках и укусах. А однажды ночью он потерся об меня. Его шерсть была слегка влажной от мелкого дождя. Сперва я подумал, что он пытается вытереться, но он терся об меня мордой, макушкой и хвостом. Когда он наскочил на меня всеми своими пятьюдесятью с лишним килограммами, я упал на спину, и он укусил меня — очередное предупреждение, чтобы я оставался на месте. Он продолжал тереться об меня, пока я не начал пахнуть мокрой собакой.

Именно для этого он и терся. Через несколько недель он стал подводить к моему месту на краю выступа и других членов стаи. Они подозрительно держались позади, пока Арло кусал мое колено и голень. Я понял, что таким образом Арло показывал остальным, что я подчиняюсь приказам.

Что мне можно доверять.

Пила? — ошарашенно вскрикиваю я. — Ты пила?

Полицейские ушли — их прогнала медсестра после того, как Кара захлебнулась рыданиями и тут же задохнулась от боли, потому что дернула больным плечом. Не знаю, на кого я больше разозлилась: на полицейских — за то, что они попытались обвинить ее в управлении автомобилем в нетрезвом состоянии, или на Кару — за то, что она изначально обманула меня.

Это был всего один стакан...

Стакан? А может быть, ведро? — уточняю я. — Кара, анализ крови, черт побери, не врет!

Мы с Мириам отправились на вечеринку, — объясняет она. — Я даже идти не хотела. Там был один старшеклассник из Бетлхэма, с которым она познакомилась на соревнованиях по легкой атлетике. С самого начала все пошло не так, и я позвонила папе и попросила забрать меня. Я правду говорю, клянусь!

Почему ты ничего не сказала врачу, когда в травмпункте спрашивали, принимала ли ты наркотики или спиртное?

Потому что я знала, какая будет реакция. Признаю, я совершила ошибку! Разве ты никогда не ошибалась

Господи, да сто раз!

Если ты не хотела признаваться врачам, — продолжаю пенять я, — то могла, по крайней мере, сказать мне. Ты выставила меня перед полицейскими полной дурой.

Кара поджимает губы.

И как ты себе это представляешь? Если бы не я... Если бы я не выпила, папа не пострадал бы. Никогда бы не слетел с дороги.

От ее слов спадает пелена гнева, которая застилает мне глаза с тех пор, как я узнала, что моя несовершеннолетняя дочь, находясь под присмотром Люка, пьет. Если бы я узнала об этом при иных обстоятельствах — призвала бы его к ответу. Я бы орала, что он безответственный отец, угрожала бы пересмотром договора об опеке...

Но сейчас на него особенно не накричишь.

Кара, — присаживаюсь я на край кровати, — это была авария. Несчастный случай. Не нужно себя винить.

Она резко отстраняется.

Тебя там не было! — отрезает она.

Она злится на меня, и я не понимаю: она расстроена из-за того, что мы заговорили об аварии, или потому, что я была со своей новой семьей, когда это произошло?

Мне хочется верить, что если бы Кара жила со мной под одной крышей, то она бы не напилась. Если бы она осталась со мной, мы бы не оказались в больнице. В отличие от Люка, который всегда был слишком занят своими волками, я бы знала, чего можно ожидать от своей дочери, и никогда бы не отпустила ей так поздно в будний день. Правда заключается в том, что если бы Кара не решила уйти жить от меня к отцу, в тот четверг она могла бы звонить мне с просьбой приехать за ней.

Несколько раз в жизни я внезапно видела себя со стороны и могла проследить, как я оказалась в той или иной ситуации. Впервые это случилось в то утро, когда я прочла записку от Эдварда, в которой он сообщал, что уезжает из дома. Второй раз — на нашей свадьбе с Джо, когда я была — возможно, впервые в жизни — по-настоящему счастлива. Третий раз — когда родились близнецы. И теперь четвертый — сейчас, посреди этого кошмара! — когда моя первая семья вновь собралась вместе, в очередной раз из-за Люка. «Будь осторожна со своими желаниями».

Можешь сказать папе, чтобы посадил меня под замок, — говорит Кара. — Когда он очнется.

У меня не хватает духу исправить ее: не «когда», а «если».

А это означает, что в этой палате не только она скрывает правду.

Мы познакомились с Люком, когда меня послали сделать о нем сюжет в местных новостях. Я была уверена, что стану очередной Кэти Курик[9], несмотря на то что пока прозябала на местном телевидении Нью-Гэмпшира. Стоит ли напоминать о том, что репортеры невероятно безграмотны, и, пересматривая запись выпусков новостей, я играла в «бутылочку» — каждый раз, когда неправильно произносилось слово, я делала глоток вина и частенько выпивала целую бутылку за получасовой выпуск. Моя задача заключалась в том, чтобы рассказывать о необычных, уникальных жителях штата в течение последних трех минут вечернего выпуска новостей.

На своем веку я повидала чудаков. Жену фермера, которая наряжала дворовых котов в собственноручно сшитые костюмы и фотографировала их в тех же позах, что и люди на всемирно известных картинах. Пекаря, который случайно выпек рогалик с сыром и укропом, по иронии судьбы похожий на губернатора. Хрупкую блондинку, учительницу младших классов, которая выиграла соревнование лесорубов в Канаде. Однажды нашу съемочную группу, состоявшую из меня и оператора с камерой, отправили в единственный зоопарк Нью-Гэмпшира, сонное царство недалеко от Манчестера, где можно было покататься верхом на лошадях, живущих в коровнике, и где содержалось несколько диких животных.

Один наш зритель поделился с нами этой историей. Он пришел в зоопарк с ребенком и с удивлением обнаружил толпу людей у вольера, где содержались волки. Как выяснилось, один из смотрителей зоопарка, Люк Уоррен, стал оставаться на ночь с волками. И часть дня тоже проводил у них в вольере. Его начальство сперва решило, что таким образом он хочет свести счеты с жизнью, но оказалось, что волки приняли его в свою стаю и стали общаться с ним в то время, когда зоопарк работает. Его странные действия в четыре раза увеличили количество посетителей зоопарка.

Когда мы с Альфредом, оператором, приехали в зоопарк, нам пришлось протискиваться через собравшуюся у заграждения толпу. В вольере находилось пять волков и один человек. Люк Уоррен сидел между двумя волками, каждый из которых весил намного больше пятидесяти килограммов. Заметив нас, он подошел к двойным воротам у входа в вольер. Люди у нас за спиной шептались и показывали на него пальцем. Он приветствовал тех, кто заинтересовался волками, потом подошел к моему оператору.

Вы, наверное, Джордж, — сказал он.

Я шагнула вперед.

Нет. Джорджи это я.

Люк засмеялся.

Не такой я вас представлял.

Я могла бы сказать то же самое. Я думала, что этот парень такой же псих, как и большинство тех, у кого я брала интервью, — практически невменяемый. Но Люк Уоррен оказался высоким, атлетически сложенным, с белокурыми длинными, до лопаток, волосами и такими пронзительными голубыми глазами, что на мгновение я совершенно забыла, что здесь делаю. На нем был старый ужасный комбинезон.

Позвольте мне переодеться, — сказал он, расстегивая змейку комбинезона, под которым оказалась защитная форма смотрителя зоопарка. — Волки привыкли к этому запаху, но моя одежда такая грязная, что, наверное, могла бы стоять.

Он скрылся в сторожке и через минуту вернулся — волосы аккуратно стянуты на затылке, руки и лицо чисто вымыты.

Вы не возражаете, если мы будем снимать? — спросила я.

Начинайте, — ответил Люк.

Он провел нас к скамье, откуда открывался лучший вид на волков, гуляющих за его спиной, потому что, по его словам, ими — настоящие звезды.

Снимаю, — предупредил Альфред.

Я сложила руки на коленях.

Вы уже некоторое время ночуете в вольере...

Люк кивнул.

Четыре месяца.

Постоянно? — уточнила я.

Да. Дошло до того, что там мне намного удобнее спать, чем и кровати.

Я недоумевала: о чем думает этот парень? Никто не станет спать четыре месяца в вольере с дикими животными, если только не хочет привлечь к себе внимание или не является душевнобольным. Я подумала, что, возможно, он хочет организовать собственное ток-шоу. Тогда все к этому стремились.

Вы не боитесь, что волки нападут на вас спящего?

Он улыбнулся.

Не стану лукавить: когда я остался там ночевать первый раз, то глаз не сомкнул. Но в целом волк гораздо больше боится человека, чем человек волка. А поскольку я позволил им учить себя, что мне делать, — вместо того, чтобы указывать, — они приняли меня как низшего члена своей стаи.

«Явный псих», — подумала я.

Люк, сразу напрашивается вопрос: зачем?

Он пожал плечами.

Я считаю, что, если на самом деле хочешь понять, кто такие волки, нельзя просто наблюдать со стороны. Многие биологи со мной не согласятся, скажут, что можно наблюдать за отношениями в волчьей стае через объектив фотоаппарата и делать выводы на основании знаний о поведении людей, но разве все должно быть так? Если хочешь понять мир волков, необходимо иметь желание жить среди них. Нужно научиться говорить с ними на одном языке.

Значит, вы утверждаете, что владеете языком волков?

Люк усмехнулся.

Свободно. Я могу научить вас некоторым фразам. — Он встал и нагнулся ко мне. — Существует три типа волчьего воя, — объяснил он. — Вой, определяющий местоположение, — таким образом любая стая обозначает свое присутствие — не только для членов своей стаи, но и для стаи конкурентов. Оборонительный вой немного ниже. Он означает «не подходи», таким образом волки защищают свою территорию и живущую на ней стаю. Третий вид — объединяющий вой. Это классическое голливудское завывание — унылое, меланхолическое. Волки воют так, когда потерялся один из членов стаи. Раньше ученые думали, что этот вой — мера страдания, но на самом деле это вокальный маяк. Способ помочь потерявшемуся члену семьи найти дорогу домой.

Вы можете показать?

Только с вашей помощью, — ответил Люк и поднял меня со скамьи. — Сделайте глубокий вдох, наполните легкие. Задержите, насколько сможете, дыхание, а потом выдохните. На третьем выдохе завойте.

Он вдохнул три раза, прикрыл ладонью рот, и двухтональный вой наполнил вольер, поднимаясь над верхушками деревьев. Волки от любопытства задрали морды.

Попробуйте, — предложил он.

Я не могу...

Конечно, сможете. — Он встал за моей спиной и положил руки мне на плечи. — Вдох, — подсказал он. — Выдох. Вдох. Вы-дох. Вдох... Готовы? — И, нагнувшись, прошептал мне на ухо: — Давайте!

Я закрыла глаза, и воздух из моих легких хлынул вперед на вибрации, зародившейся у меня внутри и наполнившей мое тело. Я завыла еще раз. Звук получился примитивным и гортанным. За спиной я услышала, как Люк издал другой вой — длиннее, ниже, более напряженный. Его вой переплелся с моим, и получилась песня. На этот раз волки в вольере задрали морды и ответили нам.

Удивительно! — воскликнула я, перестав выть, чтобы послушать, как их вой, словно волны, сплетается в причудливый узор. — Они знают, что мы люди?

А какое это имеет значение? — спросил Люк. — Это вой, определяющий местоположение. Стандартный вой.

А еще какой-нибудь?

Он сделал глубокий вдох и округлил рот. Звук, который он издал, был совершенно другим, похожий на квинтэссенцию печали. В нем я услышала душу саксофона, разбитое сердце...

А этот что означает?

Он так пристально взглянул на меня, что я отвернулась.

Это ты? — прошептал Люк. — Ты меня ищешь?

В мире волков для всех лучше, когда все места в иерархии стаи заняты. У семьи, которая потеряла одного из своих членов — то ли он был убит, то ли потерялся, — резко снижается статус. Любая конкурирующая стая, пытающаяся отобрать у этой стаи территорию, становится еще большей угрозой, и оборонительный вой семьи меняется на вой-призыв: более пронзительный вой, приглашение одиноким волкам присоединиться к стае и вместе противостоять врагам.

Что же заставляет отвечать одиноких волков?

Представь, что ты в дикой природе один-одинешенек. Ты являешься потенциальной добычей другого хищника, врагом конкурирующей стаи. Знаешь, что большинство волчьих стай крадучись пробираются по ночам, поэтому ты передвигаешься в основном днем — но таким образом ты становишься уязвимым и слишком заметным. Бредешь по опасному канату, мочишься в ручьях, чтобы скрыть свой запах, чтобы тебя невозможно было выследить и напасть. За каждым поворотом, от каждой встречи с другим животным ты ждешь опасности. Наибольшие шансы выжить — если ты принадлежишь к группе.

В численности заключается безопасность и уверенность. Ты вверяешь свою жизнь другому члену своей семьи. Обещаешь: если ты сделаешь все, чтобы сохранить мне жизнь, я сделаю для тебя то же самое.

Значит, сестра ненавидит меня за то, что я разрушил ее детство. Ксли бы она поняла иронию самого этого заявления, Господи, как бы мы с ней вместе посмеялись! Возможно, когда-нибудь, когда мы состаримся и поседеем, мы таки будем смеяться над этим.

Во горазд фантазировать!

Меня всегда изумляло то, как, когда ты не даешь никакого объяснения, другие люди начинают читать между строк. В записке, что я оставил маме на подушке, чтобы она ее сразу заметила после моего ночного бегства, я написал, что люблю ее и ни в чем не виню. Еще я написал, что больше не могу смотреть отцу в глаза.

Все написанное — правда.

Жажда замучила? — спрашивает какая-то женщина, и я отскакиваю назад, когда понимаю, что из автомата с содовой, перед которым я стою в больничном кафе, кока-кола льется мне прямо на кроссовки.

Господи! — бормочу я, отпуская рычаг. Оглядываюсь вокруг, пытаясь найти, чем бы вытереть лужу. Но салфетки выдают поштучно на кассе — своеобразная инициатива, направленная на защиту окружающей среды. Я оглядываюсь на кассиршу, которая прищуривает глаза и качает головой.

Луэллен! — кричит она через плечо. — Позови охранника.

Возьмите.

Стоящая рядом женщина достает из сумочки упаковку салфеток «Клинекс» и начинает вытирать мою мокрую рубашку и штаны. Я пытаюсь забрать у нее влажный клубок бумажных салфеток, и мы ударяемся лбами.

Ой!

Простите! — извиняюсь я. — Я такой неловкий.

Вижу.

Она улыбается. У нее ямочки на щеках. Она, наверное, моя сверстница. У нее на груди больничный пропуск, но она без халата или униформы медперсонала.

Знаете что, давайте я угощу вас колой.

Наполнив еще один стаканчик, она перекладывает банан и йогурт с моего подноса на свой. Проводит пропуском через терминал, чтобы оплатить обед, и я иду за ней к столику.

Спасибо. — Я потираю рукой лоб. — В последнее время я совсем не сплю. Вы так любезны.

Вы так любезны, Сьюзан, — подсказывает она.

Я — Эдвард...

Приятно познакомиться, Эдвард. Я просто поправила тебя, чтобы ты на будущее знал, как меня зовут.

На будущее?

Когда ты мне позвонишь...

Разговор развивается так стремительно, что я не успеваю сле-дить за его поворотами.

Сьюзан смущенно улыбается.

Блин, как я не подумала... Похоже, моя интуиция спит. Противно, да? Пытаться закадрить кого-нибудь в больничном кафе... Насколько я понимаю, ты здесь лежишь или сейчас наверху рожает твоя жена... Но ты выглядел таким беспомощным, а мои родители познакомились на похоронах, поэтому я всегда считала, что не нужно упускать свой шанс, если встречаешь человека, с которым хочешь познакомиться поближе...

Подожди... Ты пыталась меня закадрить?

Прямо в точку!

Впервые за время нашего разговора я улыбаюсь.

Дело в том, что я не... — Теперь ее черед смущаться. — Я к тому, что я не твоя мишень... Я играю в другой команде, — признаюсь я.

Сьюзан заливается смехом.

Поправлюсь: моя интуиция не просто спит, она себя полностью дискредитировала. Похоже, мне уготована участь старой девы.

Но я все равно польщен, — признаюсь я.

К тому же пообедаешь бесплатно. Можешь угощаться. — ()на указывает на стул напротив. — Так что привело тебя в больницу Бересфорда?

Я не спешу с ответом, вспоминая об отце, который молча и неподвижно лежит в реанимации. О сестре, которая терпеть меня не может и которая, как раненый солдат, от шеи по пояс и бинтах.

Успокойся. Я не собираюсь нарушать закон о медицинской ответственности. Я просто подумала, что было бы неплохо хоть ненадолго найти собеседника. Если только тебе не нужно куда-нибудь бежать.

Мне нужно дежурить у постели отца. Я впервые за двенадцать часов покинул палату, зашел в кафе, чтобы подкрепиться и отдежурить еще двенадцать. Но вместо этого я сажусь напротив Сьюзан. Убеждаю себя, что всего на пять минут.

Не нужно, — произношу я первое из последующей череды лжи. — Я никуда не спешу.

В тот день, когда я отправился в леса к северу от реки Сент-Лоуренс, на мне был термозащитный непромокаемый комбинезон, утепленные сапоги и термобелье. В карманах лежали пара запасных носков, шапка и перчатки, а еще моток проволоки, веревка, батончики из мюсли и вяленое мясо. Последние восемнадцать долларов я отдал водителю грузовика, который подбросил меня через границу. Свое водительское удостоверение я положил в застегивающийся на змейку карман комбинезона. Если план не сработает, это единственное, что поможет опознать мои останки.

Я не стал брать ни рюкзак, ни спальный мешок, ни походную печку, ни спички. Я хотел идти налегке и, насколько получится, вести жизнь волка-одиночки. Конечная цель — найти стаю полков, в которой освободилось место и которая позволит мне присоединиться к ней. Последний человек, с которым я разговаривал — почти за два года! — был водитель грузовика, который подвез меня.

— Удачи, — пожелал он мне с квебекским акцентом.

Я поблагодарил его и скрылся в соснах, растущих вдоль дороги. Никаких тебе фанфар. Сейчас, наверное, по всему комбинезону у меня были бы нашивки спонсора; я бы жадно пил энергетик «Гаторейд», а мои успехи одновременно транслировались бы и в сети, и в реалити-шоу. Но в то время, к счастью, были только я и волки.

Я мог бы заверить вас, что у меня была цель, что я был решительно настроен, смел и непреклонен. Правда в том, что так было все двенадцать часов, пока не наступала ночь. Я шагал по давно проложенным тропам, иногда за день мог пройти киломе-тров тридцать пять, но я должен был быть уверен, что каждый день смогу добраться до пресной воды. Я изучал следы, чтобы понять, какие животные здесь обитают. Из проволоки, веревки и веток я мастерил капканы на белок — с белок я сдирал шкуру и ел их сырыми. Я мочился в ручьи, чтобы хищники не смогли выследить меня по запаху. Но искатель приключений во мне исчезал с наступлением семи часов, когда солнце садилось за верхушки окрашенных багрянцем сосен и медленно исчезало на ночь.

Вот тогда я по-настоящему пугался.

Представьте себе свой самый страшный кошмар. А теперь представьте, что он стал реальностью. Вот такое же чувство испытываешь, когда темнота зло сжимает тебя в своем кулаке. Любое резкое движение, любой крик, даже падающий лист становится потенциальной угрозой. Когда природа выключает свой свет, человек не в силах его вновь включить. Первые четыре ночи, проведенные в лесу, я спал на деревьях, уверенный в том, что на меня может напасть медведь или пума. На пятую ночь я упал с дерева и понял, что с таким же успехом могу просто свернуть себе шею. После этого я стал спать на земле, но тревожно вскакивал от малейшего шума.

Моя кривая обучения сделала резкий скачок. Всего за неделю я осознал, что время в дикой природе тянется намного медленнее. Что ветер не просто ветер — это «электронная» почта живой природы, передающая новую информацию о погоде, о животных, которые появляются или покидают территорию, о потенциальных хищниках. Дождь — не досадная неприятность, а избавление от жуков и источник свежей питьевой воды. Снегопад — не препятствие, а новый источник следов, и по ним можно выследить животных, которые могут стать обедом. Шелест деревьев или птичий крик, шорох грызуна — ключ к твоему выживанию; умение различать малейшее движение через густую листву — жизненно важно. Когда речь идет о жизни и смерти, звуки природы становятся очень громкими.

Все интересуются, о чем я думал, когда столько времени находился один. Если честно, то я вообще не думал. Я был слишком занят тем, чтобы выжить, правильно истолковать оставленные мне природой знаки, как некие иероглифы на Розеттском камне с объяснением. Если бы я думал о Каре, Эдварде, Джорджи, я бы отвлекался и мог упустить какой-нибудь шанс или не заметить угрозу, а я не мог так рисковать. Поэтому я не думал. И место этого я выживал. Целыми днями я восхищался красотой паутины, свисающей между ветвями деревьев, зазубренными горными вершинами вдали, сумерками, которые опускались пи лес подобно пурпурному ковру. Я выслеживал стада оленей и наблюдал, как два бобра возводят выдающуюся плотину. Я спал, потому что полуденный сон гораздо безопаснее ночного.

Целый месяц я не слышал и не видел ни одного волка и уже начал сомневаться, не ошибся ли я.

На четвертой неделе моего пребывания в дикой природе подул северо-восточный ветер. Я отошел от берега реки и свернулся калачиком под соснами, потому что они корнями впитывают влагу и земля под ними значительно суше. От холода, голода и невозможности поохотиться я заболел. Я забывался лихорадочным сном, по мне хлестал дождь, и я удивлялся: как, черт побери, я собирался отсюда выбираться? Мне грезилось, что у леса есть ноги, что корни деревьев пинают меня в живот, по почкам. Я так кашлял, что стал рвать желчью. Были моменты, когда я желал, чтобы пума или медведь — кто угодно — побыстрее избавили меня от страданий.

Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что должен был заболеть. Чтобы избавиться от остатков своей человеческой природы, чтобы начать вести себя, как волк, а не как человек. А волк в такой безнадежной ситуации не погряз бы в отчаянии. Волки не сдаются. Они оценивают ситуацию и спрашивают: «Что я буду есть? Как могу себя защитить?» Даже раненый, волк будет бежать до тех пор, пока сможет держаться на ногах.

Еще стоял октябрь, но я находился в горах, поэтому вскоре пошел снег. Температура упала, я проснулся под белым снежным покрывалом, которое стряхнул с себя, вставая. Оглянулся вокруг, чтобы удостовериться, что мне ничего не угрожает.

И тогда я его увидел, в снегу, всего в метре от меня — след волка.

С трудом поднявшись на ноги, я осмотрел местность в поисках других следов — доказательств того, что здесь была стая, — но ничего не нашел. Этого самца либо послала на разведку стая, либо это был волк-одиночка.

Волк знал, где я. Он легко мог меня найти, и теперь, когда спала температура и я пришел в сознание, мог почуять во мне угрозу и загрызть. Благоразумнее всего было двигаться дальше и не подвергать себя опасности. Но вместо этого я, рискуя своей безопасностью, с головой выдал свое местоположение — с таким же успехом я мог бы послать сигнальную ракету.

Я откинул голову назад и завыл.

Когда моя подруга Мария видит меня на больничной койке, она тут же заливается слезами. Очень смешно, ведь больная здесь и, а мне приходится протягивать ей коробку с салфетками «Клинекс » и успокаивать, говоря, что все со мной будет в порядке. Она сует мне плюшевого пурпурного мишку. Он держит воздушный шарик, на котором написано «ПОЗДРАВЛЯЮ».

В «Айпати» закончились медвежата с надписью «ПОПРАВЛЯЙСЯ СКОРЕЕ», — шмыгает она носом. — Господи, Кара! Не могу поверить, что это произошло. Мне так жаль!

Я пожимаю плечами — или, по крайней мере, пытаюсь пожать, по тому что мое плечо зафиксировано. Я понимаю, что она испытывает такое же чувство вины передо мной из-за того, что потянула меня на вечеринку, что и я перед отцом, приехавшим меня забрать. Если бы не Мария, я бы не оказалась в Бетлехеме; если бы не я, мой отец не оказался бы в ту ночь на дороге. Я не хотела никуда выходить; планировала заказать пиццу и какую-нибудь мелодраму и остаться на ночь в доме у Марии. Но Мария попросила меня как лучшую подругу: «Я бы ради тебя это сделала». И поэтому я, как идиотка, поехала.

Ты ни в чем не виновата, — успокаиваю я ее, хотя сама не верю своим словам.

Мама, которая ночует в больнице, сейчас в комнате отдыха с близнецами и Зои. Она не стала заводить их в мою палату. Боится, что все эти бинты и синяки будут сниться им в кошмарах, и она не хочет, чтобы Джо пришлось успокаивать детей по ночам, пока она спит у меня в палате. От этого я чувствую себя Франкенштейном, как будто меня необходимо прятать от людей.

Мария опускает глаза.

А твой папа... он по...

Тайлер, — перебиваю я.

Она смотрит на меня. Лицо у нее красное, заплаканное.

Что?

Расскажи, как все прошло. — Именно из-за Тайлера мы и поехали на вечеринку; именно он и пригласил туда Марию. — Он отвез тебя домой? Ты на него запала? Он лапочка?

Даже для собственных ушей голос мой звучит как чрезмерно натянутая струна. Мария поджимает губы и снова начинает плакать.

Ты застряла в больнице, тебе пришлось перенести серьезную операцию, отец твой в коме, а ты хочешь обсуждать какого-то парня? Это неважно. Он — это пустяк.

Не пустяк, — негромко возражаю я. — Если бы я не оказалась в больнице, если бы ничего этого не произошло, мы бы о нем только и говорили. Если мы станем говорить о Тайлере, я хотя бы на пять секунд почувствую себя нормальной.

Мария вытирает нос рукавом и кивает.

Да придурок он! — отвечает она. — Напился и стал рассказывать мне, как его бывшая за лето нарастила сиськи и как ему хотелось их проколоть.

Проколоть... — повторяю я. — Он так и сказал?

Мерзость, да? — Она качает головой. — О чем только я думала?!

Что он похож на Джейка Джилленхола, — напоминаю я. — По крайней мере, ты так мне сама говорила.

Мария откидывается на спинку стула.

В следующий раз, когда я решу потащить тебя куда-нибудь ради своей несуществующей любви, не могла бы ты стукнуть меня по голове?

Я улыбаюсь — я уже так давно не улыбалась, что у меня начинает болеть лицо.

В следующий раз обязательно, — обещаю я.

Я даю ей волю, и она рассказывает о том, что уверена, будто у нашей учительницы французского опухоль головного мозга, иначе как еще можно объяснить то, что она задала за неделю выучить пять стихотворений. Делится последними школьными сплетнями: Люсиль Демар, девочку-гота, ту, что разговаривает исключительно с куклой из носка, которую носит на правой руке, и ту, которая считает эту игру искусством, застали, когда она занималась сексом с внештатным преподавателем в музыкальном классе.

Я не рассказываю Марии, что когда впервые увидела отца, то почувствовала, как воздух вокруг меня стал плотным и я не могу его вдохнуть, хоть убей!

Я молчу о том, что у меня такое чувство, будто я вот-вот расплачусь.

Молчу о том, что сегодня вечером сходила в комнату отдыха, поискала в Интернете «черепно-мозговые травмы» и нашла историй о тех, кто так и не выздоровел, намного больше, чем о тех, кому удалось-таки справиться с болезнью.

Не признаюсь ей, что все эти годы мечтала, чтобы брат вернулся домой, но теперь, когда он здесь, я об этом жалею. Потому что тогда все врачи и медсестры — все, кто заботится о моем отце, — обратились бы ко мне, а не к нему.

Не признаюсь, что мне тяжело уснуть, а если повезет и я забываюсь тревожным сном, то просыпаюсь от крика, потому что вспоминаю аварию.

Я намеренно умалчиваю о том, что случилось прямо перед столкновением. И после. Вместо этого все сорок минут, пока Мария сидит у меня в палате, я делаю вид, что осталась все такой же девчонкой, как раньше.

Прошло две недели, а от волка, который подходил ко мне, когда я болел, не было ни слуху ни духу. Но однажды утром я пил из ручья и неожиданно в отражении в воде увидел его за своей спиной. Волк был большим и серым, с контрастными черными полосами на голове и на ушах. Мое сердце учащенно забилось, но я не стан поворачиваться. Вместо этого я встретился в зеркальной глади воды с отражением желтых глаз волка и стал ждать его следующего шага.

Он ушел.

Отпали последние сомнения относительно того, что я делаю. Именно на это я и надеялся. Если этот крупный зверь, который приблизился ко мне у ручья, на самом деле дикий, я, вероятно, вызываю у него такое же любопытство, как и он у меня. И если я не ошибся, возможно, смогу подобраться к нему достаточно близко, чтобы понять поведение стаи изнутри, а не наблюдать за ней со стороны.

Больше всего я хотел вновь увидеть этого волка, но не знал, как это устроить. Если оставлять вокруг определенной местности еду, это привлечет не только волков, но и медведей. Если я позову волка, он, наверное, откликнется — даже если это волк-одиночка; найти себе товарища гораздо безопаснее, чем бродить одному, — но этот вой откроет мое местоположение и другим хищникам. И если честно, хотя я и не видел следов других волков с тех пор, как ушел в леса, я не мог с уверенностью утверждать, что этот волк единственный в данном ареале.

Я понял, что если собираюсь сделать следующий шаг, то должен покинуть свое безопасное убежище, а это было все равно что прыгнуть с завязанными глазами с утеса.

Я научился спать днем и просыпаться с наступлением сумерек. Мне приходилось путешествовать в темноте, хотя ни мои глаза, ни тело не были к этому приспособлены. Это было намного опаснее всех ночей, проведенных в зоопарке в вольере с волками; с одной стороны, я за ночь проходил километров пятнадцать н кромешной темноте, с другой — мне не приходилось тревожиться о других животных, когда я находился в зоопарке в вольере с волками. Здесь же я, если натыкался на торчащие корни деревьев, или попадал в лужу, или просто под моей ногой слишком громко хрустела ветка, — я посылал сигнал тревоги, который предупреждал всех остальных жителей леса о моем местонахождении. Даже когда я пытался вести себя тихо, то находился в невыгодном положении: остальные животные обладали более острым слухом и зрением в темноте и наблюдали за каждым моим шагом. Если я падал, то лежал и не шевелился, как мертвый.

Больше всего в первую ночь мне запомнилось то, что я чертовски потел, хотя было довольно холодно, даже морозно. Я делал шаг и прислушивался, не бросится ли на меня кто-нибудь. Хотя в ту ночь на небе рассыпалась всего лишь горсточка звезд, а луну застили облака, мои глаза уже настолько привыкли к темноте, что различали тени. Да и четкость мне была ни к чему. Нужно было, чтобы я мог заметить движение, мелькнувшие глаза.

Поскольку я практически ничего не видел, то вовсю старался использовать свои остальные чувства. Глубоко дышал, чтобы различить запахи животных, мимо которых я проходил. Прислушивался к хрусту, к шагам. Держался по ветру. Когда длинные пальцы рассвета вцепились в горизонт, у меня было ощущение, будто я пробежал марафон или одержал победу над целой армией. Я пережил ночь в лесу Канады в окружении хищников. И остался жив. И, откровенно говоря, это единственное, что имело значение.

На пятый день после аварии я уже знаю, какой суп будет на обед в столовой, в котором часу санитарки меняют белье и где у кофе-автомата в ортопедическом отделении хранится сахар. Я выучила объем больничных порций и беру Каре еще одну порцию запеканки. Я знаю по именам всех детских физиотерапевтов. В моей сумочке продолжает лежать зубная щетка.

Вчера вечером, когда я попыталась на ночь уехать домой, у Кары поднялась температура — развилось воспаление в месте разреза. И хотя медсестра уверяла меня, что это обычное дело, что мое отсутствие не имеет к этому никакого отношения, я до сих пор чувствую свою вину. Я сказала Джо, что останусь с Карой в больнице, пока ее не выпишут. Мощная доза антибиотиков сбила температуру, но дочь все еще плохо себя чувствует. Если бы не этот рецидив, мы, вполне вероятно, уже забирали бы ее сегодня из больницы. И хотя я понимаю, что такое невозможно — человек не может силой воли вызвать у себя воспаление, — где-то в глубине души я считаю, что тело Кары отреагировало подобным образом, чтобы оставаться поближе к Люку.

Я наливаю себе пятый за день стаканчик кофе, сидя в небольшой комнате отдыха, где стоит кофеварка, — хвала добросердечной медсестре! Удивительно, как быстро привыкаешь к чему-то экстраординарному. Еще неделю назад мой день начинался с душа с гелем, я собирала близнецам обед и провожала их до автобусной остановки. А теперь мне кажется вполне нормальным по нескольку дней носить одну и ту же одежду и ждать не автобус, а обход врача.

Несколько дней назад известие о черепно-мозговой травме Люка было для меня, как удар под дых. Сейчас я просто цепенею. Еще несколько дней назад мне приходилось силой удерживать Кару в кровати, чтобы она не сидела у постели отца. А теперь, даже когда социальный работник спрашивает, не хочет ли она повидать отца, Кара качает головой.

Мне кажется, дочь боится. Не того, что увидит, а того, что увидеть не сможет.

Я протягиваю руку к пакету молока в маленьком холодильнике, но пакет выскальзывает из рук и падает на пол. Белая лужа разливается у моих ног и даже затекает под холодильник.

Вот черт! — бормочу я.

Держите.

Какой-то мужчина бросает мне стопку коричневых салфеток. Я, насколько могу, пытаюсь вытереть лужу, а сама едва не плачу. Пусть бы раз — всего один раз — мне повезло!

Знаете, как говорят, — говорит мужчина, приседая рядом, чтобы помочь, — не стоит плакать над пролитым молоком.

Сперва я замечаю его черные туфли, потом синие форменные штаны. Офицер Уигби берет у меня из рук мокрые салфетки и выбрасывает их в мусорную корзину.

Наверное, у вас есть дела поважнее, — сухо отвечаю я. — Кто-то где-то наверняка превышает скорость. Или старушке необходима помощь, чтобы перейти улицу.

Он улыбается.

Вы бы очень удивились, если бы узнали, насколько в наши дни самостоятельны большинство старушек. Миссис Нг, откровенно говоря, меньше всего мне хочется быть докучливым, когда вам и так приходится несладко, но...

Вот и не докучайте! — взмолилась я. — Давайте на этом закончим. Пусть мою дочь выпишут из больницы, а бывшего мужа... — Я понимаю, что не могу закончить предложение. — Просто дайте нам немного передохнуть.

Боюсь, не могу, мадам. Если ваша дочь села за руль пьяной, ей предъявят обвинение в убийстве по неосторожности.

Если бы здесь был Джо, он бы знал, что ответить. Но Джо остался в моей прошлой жизни, он делает бутерброды близнецам и провожает их до автобусной остановки. Я распрямляю плечи, с уверенностью, о которой даже не подозревала, поворичиваюсь к полицейскому и пристально смотрю ему в глаза.

Во-первых, Люк еще жив. А это означает, что ваши обвинения незаконны. Во-вторых, можно считать моего бывшего мужа кем угодно, офицер, но только не дураком — он никогда бы не пустил Кару за руль, если бы она выпила. Поэтому, пока у вас не будет неоспоримых фактов и доказательств того, что моя дочь виновна в аварии, — до тех пор она просто несовершеннолетняя, которая совершила ошибку и напилась, поэтому за ней должен был заехать отец. Если вы собираетесь арестовать ее за управление автомобилем в нетрезвом виде, то, уверяю вас, нужно было бы арестовать всех подростков, которые присутствовали на той вечеринке. Если нет, тогда получается, что я была права и у вас есть дела поважнее.

Я протискиваюсь мимо него и проплываю в палату Кары с высоко поднятой головой. Джо бы мною гордился, он адвокат, и все, что говорит в пользу подсудимого, ценит очень высоко. Вместо этого я ловлю себя на том, что думаю о Люке. «В тебе есть огонь», — говорил он. Именно поэтому он на мне и женился. Он говорил, что под моей шелковой блузкой журналистки и за моим университетским дипломом — человек с широкими взглядами. Мне кажется, что он верил: человек с такой искрой сможет понять того, кто каждый день играет со смертью. И был искренне удивлен, когда узнал, что я хочу семью, сад, детей и собаку. Возможно, внутри у меня и есть искра, но мне необходимы крепкие, прочные стены, чтобы это пламя не задуло.

Вернувшись в палату Кары, я понимаю, что оставила свой кофе с офицером Уигби, а дочь моя не спит и сидит на кровати. Щеки ее горят, а лоб покрыт испариной — значит, температура спала.

Мама, — говорит она, и голос ее дрожит, — я знаю, как спасти папу.

Через три недели, когда я шагал на северо-восток, неожиданно из-за дерева впереди меня показался волк. Если честно, я не мог бы сказать, был ли это тот самый волк, что подходил ко мне у ручья, или совсем другой. Он не сводил с меня золотистых глаз секунд тридцать — что кажется целой вечностью, когда стоишь лицом к лицу с диким зверем. Он не обнажал зубы, не рычал, не показывал страха, что заставило меня поверить, что он почуял мое приближение гораздо раньше, чем я его.

Потом волк отвернулся и ушел в лес.

В следующие несколько дней я встречал его, когда меньше всего этого ожидал. Я вытаскивал из силков свежую добычу, чувствовал, что за мной наблюдают, оборачивался — и видел волка. Случалось, открывал глаза после короткого сна — и ловил его взгляд издалека. Я не заговаривал с ним. Не хотел, чтобы волк видел во мне человека. Вместо этого каждый раз, когда он появлялся, я ложился на землю и катался на спине, подставляя свое горло и живот, — универсальный знак доверия. Выставляя напоказ свои самые незащищенные места, я давал понять, что он может меня убить — быстро или медленно, как пожелает, и как бы вопрошал: «Насколько ты уравновешен?» А что потом? Что должно произойти потом? Доминирующий волк сожмет мое горло зубами, а потом отпустит, словно говоря: «Я мог бы убить тебя... но решил пощадить». И таким образом распределятся роли в нашей иерархии.

Однажды вечером я сидел под деревом и размышлял, показалось мне или я действительно учуял снег в воздухе, когда на поляну вышел волк. Потом второй. Третий. Еще три. Они стали метаться между деревьями, как бы прошивая пространство вокруг меня. Четыре самца и две самки, и по всему видно, что волк, который наведывался ко мне, был из молодых. Вероятно, его по слала альфа-самка, чтобы узнать обо мне побольше.

На следующий день я попытался выследить стаю. И хоти я искал их несколько недель, они оставались невидимыми. Я был раздавлен — неужели этим и закончится мое общение с дикими волками? Неужели я подобрался так близко, только чтобы раз увериться? Я вернулся к своим прежним привычкам. По ночам бродил, а днем возвращался на то место, где впервые встретился со всей стаей.

Прошло несколько недель, и они вернулись. Их стало пятеро — не было одного из самцов, — и вся стая казалась еще более осторожной, чем в прошлый раз. Они расположились метрах в десяти от меня. Молодой волк, которого я встретил первым, играл со своей сестрой, они катались в снегу и резвились, как щенки. Время от времени один из волков постарше предупреждал их гортанным рыком, и в конце концов они успокоились и свернулись клубком.

К сожалению, я не могу объяснить вам, каково это — находиться рядом с волками. Знать, что из всех мест в лесу, где они могли бы отдохнуть, они выбрали поляну рядом со мной. Приходилось верить, что стая намеренно пришла сюда; было множество мест, откуда они могли бы настороженно, издалека, наблюдать за чужаком.

Смеси эйфории и надежды, чувства, что я в некотором роде избранный, было достаточно, чтобы поддерживать меня в течение многих недель, когда они исчезли, — недель ледяных бурь и снега, когда казалось, что я единственное живое существо, оставшееся на планете.

Днем, когда было теплее всего, я спал, но даже тогда температура порой опускалась до критической отметки. Иногда я находил убежище от холода: пещеру в горе, упавшее дерево с дуплом, даже нору в снегу — индивидуальное иглу. Я выкладывал свое лежбище сосновыми лапами, чтобы было теплее. Наваливал ветки кучей, чтобы спастись от снега и ледяного ветра. Ел все, что попадалось в силки, а когда не попадалось ничего —разламывал трухлявый пень и ел муравьев.

Однажды ночью стая завыла. Это был низкий, исполненный тоски скорбный вой — похожий на те, с помощью которых ищут потерявшегося. В этом случае, как я понял, это был крупный самец, который не вернулся. Они выли каждую ночь, и на четвертую ночь я ответил. Завыл так, как завыл бы одинокий волк, если бы думал, что в стае найдется место и для него.

Сначала повисла тишина.

А потом, словно по волшебству, ответила вся стая.

Волк сжевал ремень безопасности арендованного автомобиля.

Черт побери! — ругаюсь я, вытаскивая ремень из клетки. — Он что, не научил тебя, как себя вести?

Интересно, необязательная страховка, которую я оформил на арендованный автомобиль, покроет ущерб, нанесенный диким животным?

Хотелось бы знать, во что еще я ввяжусь?

Но больше всего я удивлялся тому, как Каре удалось уговорить меня на нечто подобное.

Сегодня утром я направлялся в больницу с наилучшими намерениями — сжимая найденный клочок бумаги с моей подписью. Я и раньше собирался показать эту бумагу Каре, но пришлось перенести время посещения: утром хирург осматривал швы, потом санитарка с помощью влажной губки помыла Кару, затем отца отвезли на очередную компьютерную томографию, а позже у нее поднялась температура. Сегодня я был решительно настроен показать документ Каре. Сестра может не верить, что у меня есть право говорить от имени отца, но у меня есть доказательство.

Я навестил отца — как будто мне нужны еще предлоги для разговора с сестрой! — потом поднялся в ортопедическое отделение. Кара, потная и взъерошенная, сидела на кровати. Рядом с ней стояла мама. Когда я вошел, обе повернулись в мою сторону.

Я должен кое-что вам показать, — сказал я, но Кара пере-била меня, лишив возможности показать бумагу.

Волки, — заявила она, — вот кто ему нужен!

Что?

Папа всегда говорил, что волки общаются на ином уровне чем люди. Возможно, он не слышит, как мы просим его очнуться. Поэтому просто необходимо отвезти его в Редмонд.

Я недоуменно уставился на сестру.

Ты с ума сошла? Нельзя перевозить человека, подключенного к аппарату искусственной вентиляции легких, в какой-то мрачный парк с аттракционами...

Да, совсем забыла, я же с тобой разговариваю! — отрезами она. — Мы же должны его убить.

Я чувствую, как клочок бумаги, лежащий в кармане, обжигает мне грудь.

Кара, — спокойно сказал я, — ни один доктор не даст разрешения на транспортировку нашего отца.

Тогда ты должен привезти волка сюда.

Потому что «стерильно» и «волк» — синонимы? — Я повернулся к матери. — Только не говори, что ты с ней согласна.

Она не успела ответить, ее перебила Кара:

Ты знаешь, папа горы бы свернул, чтобы спасти своего собрата по стае. Неужели ты думаешь, что стая не поступит точно так же ради него? — Она свесила ноги с кровати.

И куда ты собралась? — спросила мама.

Позвоню Уолтеру, — ответила Кара. — Если вы не хотите мне помочь, уверена, он обязательно поможет.

Я посмотрел на маму.

Ты можешь ей объяснить, что это невозможно?

Мама коснулась здоровой руки Кары.

Дорогая, — сказала она, — Эдвард прав.

Не могу вам описать, что я почувствовал, услышав эти слова из ее уст. Когда тебя считают паршивой овцой в семье, и вдруг получаешь похвалу — чувства просто переполняют.

Это единственное объяснение, которое приходит на ум, когда я думаю, почему поступил так, как поступил.

Если я это сделаю, — сказал я Каре, — если я сделаю по-твоему и это не сработает... Тогда ты обещаешь выслушать то, что я должен сказать?

Она встретилась со мной взглядом и кивнула — молчаливый договор.

Скажи Уолтеру, чтобы дал тебе Зазигоду, — велела она. — Этого волка мы возим в школу. Однажды Зази напугали, но отец удержал его и не дал выпрыгнуть в окно.

Мама покачала головой.

Эдвард, как ты собираешься...

И его нужно посадить на переднее пассажирское сиденье, — перебила ее Кара. — Его укачивает.

Я застегнул куртку.

Если тебе интересно, — сообщил я, — состояние папы со вчерашнего дня без изменений.

И тогда Кара мне улыбнулась. Впервые улыбнулась открыто с тех пор, как я вернулся домой.

Но это ненадолго, — заверила она.

Спустя два дня после того, как стая ответила на мой вой, я сидел под деревом, распутывая силки, когда откуда ни возьмись помнился крупный волк и во весь опор понесся ко мне. За деревьями, словно привидения, возникли еще четыре и, как часовые, выстроились в линию. В таком положении я был беззащитен. Похоже, мне пришел конец. Я улегся на спину и подставил горло, но не был до конца уверен, есть ли у меня время просить животное н доверии до того, как его челюсти сомкнутся на моей плоти.

В самый последний момент волк остановился как вкопанный. Выгнул шею, как будто хотел понюхать меня, в то же время не щепая приближаться. Потом без всякого предупреждения куснул меня за колено, в то же самое место, куда много лет назад меня в зоопарке укусил Арло. Резко развернулся и потрусил назад к стае, которая стала вылизывать ему пасть.

На следующий день волк вернулся, на этот раз с двумя волками-переярками — самкой и самцом. Они стояли по обе стороны от него и внимательно наблюдали. Здоровяк понюхал мои сапоги, потом обошел кругом, как будто пытаясь понять, не появилось ли во мне чего-то нового, что могло бы представлять угрозу. Молодые особи подошли ближе, чтобы обнюхать меня, но старший самец клацнул зубами у них перед мордой. Он трижды укусил меня: ущипнул кожу под коленями, вонзил зубы в плечо. После каждого укуса он смотрел на меня непроницаемыми глазами. Потерся об меня, как кот о столб. Потом зашел мне за спину, оставив переярков передо мной. Я вспотел — неуютно, когда рядом находится дикий зверь, а ты его не видишь, — ив это мгновение челюсти волка сомкнулись сзади на моей шее. Я чувствовал, как его длинные клыки царапают мне кожу.

В туже секунду волчица бросилась ко мне и больно укусила за колено — как раз в тот момент, когда взрослый волк отпустил мою шею. Потом он неспешно потрусил к двум оставшимся волкам, которые ждали у опушки. Переярки за ним.

И я сделал то, во что до сих пор не могу поверить.

Я последовал за ними.

Передвигаться на четвереньках было неудобно, я спотыкался. Дважды здоровяк оглядывался через плечо и видел, что я иду следом. Я решил, что он легко мог бы преподать мне урок, если бы не одобрил мой поступок, но он продолжал идти. Еще никогда в жизни я не был так близко к дикой стае; я мог различить запах засохшей на их лапах грязи и чувствовал мускусный запах мокрой шерсти.

Один из оставшихся двух волков, которые держались от меня в стороне, был альфа-самкой. Размером поменьше, с черными полосами на спине, хвосте и макушке — такими выразительными, как будто их нарисовали краской. Глядя на меня, они скалила зубы и выгибала язык.

Я находился метрах в двадцати от нее, когда она зарычала.

И тут же переярки подбежали к ней и стали на меня рычать. Между нами возник здоровяк, но альфа-самка щелкнула зубами, и он встал рядом с остальными. Альфа-самка прижала уши к голове и глухо, угрожающе зарычала. Потом повернулась и увела стаю в заросли деревьев.

Здоровяк колебался, неотрывно глядя на меня.

Много уже говорилось о взгляде серого волка: твердый, осмысленный, до жути напоминающий взгляд человека. Волчата рождаются голубоглазыми, но после шести-восьми недель их глаза становятся золотыми. И если вам повезет и доведется встретиться взглядом с волком, вы увидите, что его глаза пронизывают насквозь. Он смотрит, и вы понимаете, что его глаза как будто делают моментальный снимок каждой клеточки вашего естества. Они знают вас лучше, чем вы знаете самого себя.

Мы с волком меряем друг друга взглядом. Потом он опускает голову, поворачивается и вприпрыжку уносится в лес.

Следующие шесть недель я стаю не встречал. Время от вредит я слышал их вой, но это больше не был вой — призыв заметить пропавшего члена стаи, а просто вой, указывающий на местоположение, чтобы остальные стаи и животные держались подальше. Мой призыв отклонили. Я прокручивал все случившееся в уме: неужели прощальным взглядом взрослый самец хотел сказать, что мне дали шанс, но явно я не подхожу? Однако сам факт того, что он не перегрыз мне горло, свидетельствовал о том, что причина кроется в другом. Даже несмотря на то, что альфа-самке я пришелся не по вкусу, большей части ее стаи я понравился.

Они появились в первый день, когда по-настоящему запахло весной. Когда потеплело настолько, что я сломал лед на ручье без помощи камня или ветки. Когда я расстегнул комбинезон, чтобы было не так жарко. Как и раньше, они приблизились бесшумно — стена серого тумана. Я тут же присел, чтобы казаться ниже, чем они. Даже альфа-самка подошла ближе.

Они вели себя энергичнее и были более шумными, активными, чем в прошлый раз. Когда они вернулись, я испытал огромное облегчение: в этом диком лесу я был не один! Как и раньше, здоровяк подбежал и весом всего своего тела опрокинул меня на спину. В этой уязвимой позе я вверял ему свою жизнь, но настолько искренне обрадовался нашей новой встрече, что даже не успел как следует испугаться.

А может, я просто перестал бояться. Возможно, из-за того, что земля оттаивала и я стал слишком самоуверен, потому что удалось пережить зиму, — найдется десяток причин, по которым я не ожидал того, что произошло дальше. Неожиданно здоровяк убежал, а его место заняла альфа-самка. Она передними лапами прижимала меня к земле, навалившись на нижнюю часть моего тела. Она была всего в сантиметре от моего лица, рычала и клацала зубами. Когда самец подошел ближе, она бросилась на него и укусила — тот ретировался.

Дыхание вырывалось из ее пасти горячими клубами, слюна капала мне на лоб, но всякий раз, когда мне казалось, что волчица вот-вот разорвет мою плоть, она только для видимости клацала зубами. Я неподвижно лежал целых пять минут, а по том она меня отпустила. Отскочила в сторону, но не стала прятаться в лесу, а легла на камень на солнышке. Здоровяк устроился рядом.

Я был поражен тем, что они решили составить мне компанию, а не исчезнуть, как обычно, в лесу. А потом, к моему изумлению, остальные трое волков вышли на полянку из тени деревьев и растянулись по обе стороны от меня. Молодая волчица зевнула и скрестила передние лапы.

Мы не касались друг друга, но я ощущал жар их тел, и мне уже много месяцев не было так тепло. Почти час я не двигался. Jleжал между ними, купаясь в лучах солнечного света, и прислуши вался к звуку их дыхания.

В отличие от волков, я не мог уснуть. Отчасти потому, что был слишком возбужден, отчасти потому, что не мог отвести глаз от альфа-самки.

Я понял, что она не хотела меня убивать.

Она преподала мне урок.

За те пять минут я мог бы погибнуть. Но вместо этого я воспрянул духом.

Меня выписывают. Теперь, когда температура упала и, похоже, Плечо стало заживать, нужно освобождать место для других. Плохая новость заключается в том, что пока мне нельзя ходить it школу — я не в состоянии делать ряд вещей: например, держать вилку или карандаш, даже расстегнуть джинсы, чтобы сходить в туалет. Хорошая новость — я поживу пока у мамы, и у меня будет предостаточно времени, чтобы узнать побольше и черепно-мозговых травмах и случаях, подобных случаю моего отца. Случаях, когда больным, несмотря на все прогнозы врачей, становилось лучше.

Мама обещает, что, как только возьмет у медсестры все документы, мы сможем спуститься к отцу в палату перед отъездом.

Уже час, как я готова идти. Умытая, одетая сижу на кровати. Капельницу уже сняли. Как заверили маму в ординаторской, все бумаги готовы; осталось только, чтобы хирург дал мне последние наставления и нас официально выписали.

Мама разговаривает по айфону с Джо, сообщает ему, что мы едем домой. За все время, пока мы находились здесь, ее глаза ни разу так не блестели — она тоже хочет вернуться к своей обыденной жизни. Только для нее это будет несколько легче, чем для меня.

Когда открывается дверь в палату, мама встает.

Готова, милая? — спрашивает она, прекращая разговор.

Мы поворачиваемся, ожидая увидеть моего хирурга, но вместо этого в палату входит Трина с какой-то женщиной в узкой юбке и шелковой блузе изумрудного цвета. Я раньше никогда ее не встречала.

Кара, — представляет незнакомку Трина, — это Эбби Лоренцо, юрист больницы.

Я тут же паникую — вспоминаю двух полицейских и анализ крови, который показал, что в тот вечер я выпила. Во рту пересыхает, язык становится ватным.

Неужели это означает, что они выяснили, что произошло?

Я бы хотела задать вопрос о вашем отце, — говорит юрист, и в эту же секунду я чувствую, что превратилась в соляной столб. Время остановилось.

Ты, похоже, расстроена, — хмурится Трина. — Эдвард сказал, что вы все обговорили.

Я со вчерашнего дня с ним не разговаривала, — отвечаю я.

Мама кладет ладонь на мою руку и сжимает ее.

Эдвард сказал мне, что они с Карой договорились и все решения относительно здоровья отца с этого момента будет принимать он.

Что? — Я недоуменно смотрю на нее. — Вы шутите?

Юрист переводит взгляд на Трину.

Значит, вы не давали согласие на то, чтобы сегодня отключить вашего отца от аппарата искусственного поддержания жизнедеятельности?

Я скатываюсь с кровати и, как есть босиком, бегу, расталкивая всех здоровым плечом. Я мчусь по лестнице вниз, в отделение реанимации, прижав больную руку к груди и превозмогая боль, которая отдается в плече от каждого удара и поворота.

Потому что на этот раз, когда буду спасать отца, я не хочу облажаться.

Мои друзья-индейцы называют это танцем смерти — момент, когда два хищника оценивают друг друга. Перед волком в естественной среде обитания выбор не стоит. Волк не станет рассуждать: «Вот приближается медведь, сейчас я погибну». Наоборот, волк думает: «Что я знаю об этом медведе? Что мне известно о моей стае? Кто нужен из членов моей семьи, чтобы меня защитить?» И медведь уже не рассматривается как угроза. Он знает, что ты хищник, и ты знаешь, что он тоже хищник. Вы уважаете чужую территорию и очень медленно поворачиваетесь, не сводя друг с друга глаз. Пространство между вами и есть граница между жизнью и смертью. Рассматривает ли он тебя как добычу? Или понимает, что ты можешь дать ему отпор, если он набросится на тебя? Если сможешь поселить в его голове сомнения, существует большая вероятность того, что он оставит тебя в живых. 

Кара напоминает полутораметровый тайфун: красное заплаканное лицо, торчащие в разные стороны волосы. Она бросается на меня.

Стойте! Он обманщик!

Врачи ушли, готовые вернуться в любой момент, как только получат разрешение юриста. Коринн тревожно меряет шагами палату: появилась призрачная надежда на донорские органы, и с каждой секундой она тает. Я просто делал то, о чем попросила Кара. Сестра хотела, чтобы все закончилось, но она слишком привязана к отцу — это понятно. Сродни тому, как малыш протягивает ручку для прививки и закрывает глаза, чтобы не смотреть, пока не сделают укол.

Но, по всей видимости, Кара передумала. И прежде чем она успевает выцарапать мне глаза, медсестра обнимает ее за плечи. Вперед выходит Коринн.

Вы утверждаете, что не давали своего согласия на донорство органов?

Тебе мало его просто убить? — орет на меня Кара. — Нужно еще и на кусочки его изрезать, да?

Наверное, следовало спросить Кару, не хочет ли она присутствовать при окончательном решении. По ее вчерашним словам я понял, что она не сможет справиться с таким эмоциональным напряжением. Эта внезапная вспышка гнева только усиливает его.

Не этого папа хотел! Он мне сам говорил.

Сейчас в палате уже и юрист больницы, и Трина, и моя мать.

А мне отец говорил именно об этом, — возражаю я.

И когда это? Ты не живешь с нами уже шесть лет! — с насмешкой отвечает она.

Ладно, послушайте оба! — вмешивается юрист. — Могу уверить вас в одном: сегодня уже ничего не произойдет. Я буду просить, чтобы назначили опекуна на время, пока случай вашего отца будет пересматриваться.

Кара заметно расслабляется и прислоняется к маме, которая смотрит на меня так, словно не узнает.

Мой следующий поступок продиктован письмом, которое жжет мне карман, — законное основание.

Или моим пониманием того, что мне лучше Кары известно, как жить с выбором, который делаешь.

Или желанием хотя бы один раз поступить как сын, о котором всегда мечтал отец.

Я наклоняюсь и упираюсь руками в колени, как будто пытаюсь отдышаться. Потом делаю рывок по линолеуму в сторону сидящей рядом с аппаратом сестры, которая ожидает так и не последовавшего сигнала.

Прости, — говорю я.

Прошу прощения у отца, сестры, самого себя?!

И выдергиваю штепсель аппарата искусственной вентиляции легких из розетки.

Если зовешь одного волка — приглашаешь всю стаю.

Болгарская поговорка

Когда раздается тревожный сигнал, я даже не сразу понимаю, что произошло.

Отрываю лицо от маминого плеча и вижу Эдварда на коленях, сжимающего в руках провод, идущий к аппарату искуссвенной вентиляции легких. Он держит в руках штепсель, как будто не может поверить, что на самом деле его выдернул.

Я кричу — и начинается кошмар.

Ближайшая к моему брату медсестра натыкается на вторую, которая зовет охрану. В палату вбегает санитар, отталкивает маму с дороги и бросается к Эдварду. Выбивает из его руки штепсель, тот падает на пол. Медсестра без промедления включает аппарат и жмет на кнопку пуска.

Наверное, все заняло не больше двадцати секунд, но это были самые длинные двадцать секунд в моей жизни.

Я, затаив дыхание, жду, пока грудь отца вновь начинает подниматься, и только тогда даю волю слезам.

Эдвард! — кричит мама. — О чем ты думал?

Брат не успевает ответить — в палату входит охрана. Двое охранников, похожие в униформе на плотные сардельки, хватают Эдварда за руки и рывком ставят на ноги. В палату вбегает доктор Сент-Клер, за ним медсестра. Он склоняется над отцом, оценивая ущерб, нанесенный поступком Эдварда.

Я чувствую, как мама за моей спиной напряглась.

Куда вы его ведете? — спрашивает она и бросается за офицерами, которые пытаются вывести Эдварда.

За ними идет Эбби Лоренцо, юрист больницы.

Остановитесь, прошу вас! Он круглосуточно сидит в больнице, почти не спит, — молит мама. — Он не понимает, что творит.

Ты что, защищаешь его? — кричу я.

Я вижу в глазах мамы смятение, разрывающее ее душу пополам, и отступаю назад, не желая находиться рядом. В конце концов, она первая начала!

Мама бросает на меня извиняющийся взгляд.

И все равно он мой сын, — бормочет она и выходит из палаты.

Ко мне подходит Трина.

Кара, давай посидим и успокоимся, пока мама не уладит эту проблему.

Я не обращаю внимания на ее предложение.

С папой все в порядке? — спрашиваю я у доктора Сент-Клера.

Нейрохирург смотрит на меня, и я вижу, что он думает: «С твоим отцом изначально все было плохо».

Все зависит от того, сколько времени он провел без кислорода, — отвечает доктор Сент-Клер. — Если больше минуты, последствия могут быть ощутимыми.

Кара, — опять обращается ко мне Трина, — прошу тебя...

Она берет меня под здоровую руку, и я позволяю увести себя из палаты. Но в голове все время роятся мысли. Каким же надо быть человеком, чтобы в буквальном смысле вытащить штепсель из розетки у собственного отца? Насколько же сильна ненависть Эдварда, что он за моей спиной заверил всех докторов и медсестер, что я согласна отключить отца от аппарата, а потом, когда его план сорвался, взял дело в свои руки?

Трина ведет меня в комнату отдыха. В реанимационном отделении их несколько — для семей, которые готовы к долгому ожиданию. Мы заходим в пустую комнату с неудобными оранжевыми диванами и старыми, еще 2003 года, журналами на столиках. Я чувствую себя невероятно маленькой, словно под микроскопом.

Понимаю, что ты расстроена... — начинает Трина.

Расстроена? Мой брат обманул всех, чтобы убить отца! Да уж, я немного расстроена! — Я вытираю глаза. — Папа перестал дышать. Как это отразится на его здоровье?

Она в нерешительности молчит.

Доктор Сент-Клер сообщит нам, как только выяснит, повлияло ли отключение на состояние твоего отца. Насколько мне известно, нужно провести без кислорода минут десять, чтобы это привело к смерти мозга.

А если мой брат на этом не остановится?

Во-первых, у него не будет для этого возможности, — успокаивает Трина. — Больница выдвинет против него обвинение и нападении на человека, его заберут в полицейский участок. А во-вторых, несмотря на то что Эдвард по закону может принимать решения, касающиеся вашего отца, мы никогда бы не решились на процедуру изъятия донорских органов, если бы сомневались, что ты дала на это свое согласие. Кара, мне очень жаль. Координатор банка доноров заверила меня, что Эдвард заручился твоим согласием, но необходимо было спросить у тебя лично. Уверяю тебя, больше подобное не повторится.

Я не верю ни одному ее слову. Если Эдвард один раз нашел способ запудрить им мозги, найдет снова.

Я хочу видеть папу! — настаиваю я.

Уверена, ты скоро его увидишь, — заверяет Трина. — Только дай врачам время удостовериться, что с ним все в порядке.

Отец учил меня, что волки умеют считывать эмоции и болезни, как люди читают заголовки газет. Они знают, когда женщина беременна, даже раньше ее самой, и относятся к ней мягче. Выявляют среди посетителей тех, кто страдает депрессией, и пытаются их приободрить. Медицинское сообщество уже доказало, что представители семейства псовых на самом деле чуют скрытые болезни, например заболевания сердца или рак. Иными словами, волка не обманешь.

Но человек на все сто уверен, что может обвести вокруг пальца себе подобного.

Я закрываю глаза, а затем распахиваю их так, что выступают слезы, и жалобно смотрю на Трину.

Я хочу к маме, — шепчу я тихим, дрожащим голосом.

Она, вероятно, внизу, беседует с больничным юристом, — отвечает Трина. — Схожу приведу ее. Посидишь здесь?

Я сижу и считаю до трехсот — чтобы точно не встретить Трину в реанимации. Потом выглядываю в коридор и тихонько спускаюсь по лестнице. После первого визита в больницу, когда папе накладывали швы, я знаю, что пункт неотложной помощи находится в противоположном крыле больницы. Туда-то я и направляюсь. К выходу, где не наткнусь ни на маму, ни на брата, ни на кого другого, кто мог бы меня остановить.

Я не думаю о том, что буду делать, оказавшись на улице без куртки, телефона и средств передвижения.

Не думаю о том, что официально меня еще не выписали.

Я думаю только об одном: отчаянные времена требуют отчаянных мер. Кто-то должен удержать моего брата от повторных попыток.

Меня постоянно спрашивают, почему стая диких волков приняла человека в свои ряды. Зачем эти лишние трудности с сованием, которое слишком медленно передвигается, спотыкается в темноте, не может свободно общаться на волчьем языке и по незнанию не выказывает должного уважения вожакам стаи? И дело не в том, что стая не понимала, что я не волк, или не осознавала, что я не смогу помочь загнать добычу или защитить их зубами и клыками. Единственный ответ, который приходит на ум: волки понимали, что им необходимо изучить человека, как мне было необходимо изучить их. Мир людей все ближе и ближе подбирается к миру волков. Вместо того чтобы просто отмахнуться, они решили узнать о людях как можно больше. Время от времени узнаешь, что волчья стая приняла в свои ряды дикую собаку по этой же причине. Приняв меня в свои ряды, они на шаг приблизились к разгадке.

Моя цель, как только они, казалось, стали чувствовать себя спокойно в моем присутствии, — добиться того, чтобы мне разрешили следовать за стаей, когда они скользят между деревьями и исчезают. Знаю, что это не самая блестящая идея, ведь я легко мог потеряться, а если бы стая начала охоту, не поспел бы за ней. Но я не позволил себе задуматься и испугаться, а поэтому, когда волки встали и пошли, просто двинулся вслед за ними.

Сначала я успевал. Но стояла ночь, хоть глаз выколи, и как только мы достигли густого леса, я потерял их из виду — мои глаза, в отличие от их глаз, не настолько приспособлены к темноте. На обратном пути на поляну я ударился головой о низкую ветку и упал без сознания.

Когда я очнулся, в небе ярко светило солнце, а молодая волчица вылизывала рану у меня на голове. (Ни одна из ран, которые я получил за эти годы, — ни единая! — не воспалилась. Если бы я смог закупоривать в бутылки целебные свойства волчьей слюны — стал бы богатым человеком.) Я осторожно сел, в висках стучало, и увидел, как волчица оторвала кусок ноги оленя с копытом, поваляла его немного в грязи, помяла лапами, а потом притянула мне на колени.

Позднее я узнал, что альфа-самка чует, что следует есть. Она выбирает то, что необходимо, чтобы ты оставался сильным и выдержал испытание. Существует питательная пища, которую едят ежедневно, чтобы восстановить силы и здоровье. Пища делится и по социальному признаку, помогая укрепить иерархию стаи: когда шесть волков питаются одной тушей, альфе достаются внутренние органы, бете — крестец и бедренная часть, а омеге — содержимое кишок и мясо на шее, спине и ребрах. Волк-сторож получит 75 процентов такого мяса и 25 процентов растительной пищи, омега-волки — 50 процентов такого мясо и 50 процентов содержимого желудка; волк- дозорный — 75 процентов содержимого желудка и 25 процентов мяса с шеи и ребер. Если, даже случайно, потянешься за чужой порцией — окажешься лежащим на спине. Есть пища, вызывающая определенные эмоции, — например, молоко или содержимое желудка возвращают волка к тому времени его безмятежного детства, когда он принимал все, что давала ему мать, ел то, что отрыгивали старшие волки.

Сперва я не понял, что хочет молодая волчица: то ли проверяет меня, то ли хочет посмотреть, не стану ли я отбирать у нее еду. Но она снова подняла кусок мяса и опять уронила его мне на колени. Что ж, я поднес оленью ногу ко рту и стал есть.

Каково на вкус сырое мясо?

Как нежнейшее филе.

Вот уже много месяцев я не ел ничего существеннее зайца или белки. Эту ногу принес мне дикий волк, который, возможно, не хотел, чтобы я отправился с ним на охоту, тем не менее хотел, чтобы я был сыт, как и все остальные члены стаи.

Пока я рвал мясо зубами, волчица спокойно наблюдала за мной.

С той поры каждый раз, когда стая охотилась, волки приносили мне еду. Иногда она была вываляна в экскрементах или на нее мочились. После охоты они оставались со мной на поляне или разрешали следовать за ними, а порой неожиданно меня оставляли. Иногда я выл, и если волки слышали — отвечали мне. На обратном пути они всегда окликали меня воем. Всякий раз, без исключения, я становился на колени. Это было похоже на телефонный звонок от близкого человека, который зимовал на льдине: «Я вернулся. Со мной все в порядке. Я снова твой».

Все это заставило меня осознать, что у меня появилась новая семья.

Я поняла, что мой сын — гей, еще до того, как он сам это осознал. Была в нем несвойственная мужчинам мягкость, умение виден, окружающий мир не в целом, а отдельными частями, он был не похож на остальных мальчиков в детском саду. Если мальчишки поднимали с земли палочку, она превращалась у них в пистолет или кнут. Когда палочку брал Эдвард, она становилась ложкой, чтобы печь куличики из грязи, или волшебной палочкой. Когда он играл с другом в ролевые игры, то никогда не был рыцарем, скорее принцессой. Когда мне хотелось знать, не полнит ли меня наряд, я знала, что честно ответит Эдвард, а не Кара.

Вы догадываетесь, что у такого человека, как Люк, — мужественного человека, который может в буквальном смысле зубами отрывать куски мяса с туши в окружении волков, — могли возникнуть проблемы с сыном-геем, но мне это и в голову не приходило. Он твердо верил в то, что семья превыше всего. Совсем как у волков, которые сохраняют внутри стаи индивидуальность, которым не приходится ежедневно показывать, чего они стоят. Так и для Люка: если ты член семьи, тебя уважают, несмотря на то что ты не похож на других, и место твое надежно закреплено за тобой. Однажды он даже рассказал мне об однополых волках, которые наскакивают друг на друга во время брачного периода, но это связано, скорее, с доминированием и субординацией, чем с сексуальностью. Именно поэтому я была изумлена, когда Эдвард открылся Люку, а Люк сказал...

На самом деле я понятия не имею, что сказал Люк.

Мне известно одно: Эдвард отправился в Редмонд поговорить с отцом, а когда вернулся домой, не стал разговаривать ни со мной, ни с Карой. Когда я поинтересовалась у Люка, что между ними произошло, его лицо залила краска стыда.

Ошибка, — ответил он.

Через два дня Эдвард уехал.

И сколько бы раз за последующие шесть лет я ни спрашивала у сына, что сказал ему Люк, он отвечал, что ему было очень обидно. И как обычно бывает, когда накручиваешь себя, незнание оказалось еще более мучительным. Лежа в кровати, я придумывала самые глупые комментарии, которые мог отпустить Люк, унизительные колкости, саркастические замечания, возымевшие обратную реакцию. Эдвард преподнес свое сердце на блюдечке с голубой каемкой. И что получил в ответ? Неужели Люк сказал Эдварду, что он сможет измениться, если на самом деле этого захочет? Неужели он сказал, что всегда знал, что с его сыном что-то не так? Поскольку правды я не знала, а ни одна из сторон не рассказывала мне, что между ними произошло, я представляла самое худшее.

Ты не понимаешь, что чувствует неудачник, пока твой восемнадцатилетний сын не уйдет из семьи. Именно так я всегда к этому относилась, потому что Эдвард был слишком умен, чтобы запрыгнуть в автобус и уехать в Бостон или Калифорнию. Вместо этого он забрал свой паспорт из ящика в кабинете Люка и на деньги, которые заработал за лето вожатым (деньги, которые он намерен был потратить на обучение в колледже), купил билет туда, где мы точно не сможем его найти. Эдвард всегда отличался импульсивностью — еще с детства, когда в детском саду швырнул баночку с краской в мальчика, который смеялся над его рисунком, или когда, повзрослев, уже в школе, кричал на несправедливого учителя, совершенно не думая о последствиях. Но этот поступок я понять не могла. Эдвард никогда не уезжал один дальше Вашингтона — как-то он ездил туда на инсценированный судебный процесс. Что он знал о чужих странах? Где решил жить? Как нашел свое место в мире? Я попыталась обратиться в полицию, но в восемнадцать лет он по закону являлся уже совершеннолетним. Пыталась звонить Эдварду на сотовый, но номер не отвечал. Я просыпалась по ночам и две волшебные секунды не помнила, что мой сын уехал. Но потом реальность вползала под одеяло, цеплялась за меня, как ревнивый любовник, и я заходилась в рыданиях.

Однажды ночью я отправилась в Редмонд, оставив спящую Кару одну в доме, — очередное доказательство того, что я плохая мать. Люка в вагончике не было, но была его ассистентка. Студентку звали Рэн, у нее на правой лопатке был вытатуирован волк, и они с Уолтером по очереди дежурили в зоопарке: кто-то должен был присматривать за животными по ночам, когда Люк не жил в одной из своих стай, — что сейчас случалось крайне редко. Рэн лежала, закутавшись в одеяло, и спала, когда я постучала. Увидев меня, она испугалась — что неудивительно, поскольку я кипела от ярости — и кивнула в сторону вольера. Стояла ночь, Люк бодрствовал в компании своей волчьей семьи и как раз боролся с крупным серым волком, когда я, словно привидение, замаячила у забора. Этого хватило, чтобы он поступил так, как не поступал никогда: выпал из образа и стал человеком.

Джорджи? — осторожно протянул он. — Что случилось?

Я едва сдержала смех. Неужели ничего не случилось? Люк по своему отреагировал на исчезновение сына: еще больше сблизился со своей семьей — не со мной и с Карой, а с братьями-волками. Он так давно не появлялся дома, что не видел, как я ставлю прибор на стол и для сына, но тут же заливаюсь слезами. Он не сидел на кровати сына, обнимая подушку, которая все еще пахла Эдвардом.

Я должна знать, Люк, что ты ему сказал, — ответила я. — Должна знать, почему он уехал.

Люк вышел через двойные ворота в вольере и теперь стоял рядом со мной снаружи.

Я ничего ему не говорил.

Я не сводила с него недоверчивого взгляда.

Неужели ты стал хуже относиться к своему сыну, потому что он гей? Потому что ему наплевать на диких животных? Потому что он не любит жить на улице? Потому что он не стал таким, как ты?

Люк разозлился, но тут же взял себя в руки.

Неужели ты действительно так обо мне думаешь?

Я думаю, что Люка Уоррена интересует исключительно Люк Уоррен. Не знаю, возможно, ты боишься, что Эдвард не соответствует твоему имиджу. — Я перешла на крик.

Как ты смеешь! Я люблю своего сына. Я люблю его.

Тогда почему он уехал?

Люк замолчал в нерешительности. Я даже не помню, что он ответил после непродолжительной паузы, — да это и неважно. Важнее это молчание, эта секундная заминка. Потому что этот момент нерешительности стал полотном, на котором я могла изобразить все свои самые худшие опасения.

Через три недели после отъезда Эдвард прислал мне открытку из Таиланда. На ней он написал новый номер мобильного телефона. Сообщил, что начал преподавать английский, нашел квартиру. Писал, что любит меня и Кару. И ни слова об отце.

Я сказала Люку, что хочу повидать сына. Несмотря на то что открытка без обратного адреса, несмотря на то что Таиланд страна большая — неужели сложно найти восемнадцатилетнего учителя-европейца? Я позвонила в турагентство, чтобы забронировать билет на самолет, планируя воспользоваться деньгами, которые мы копим на «черный день».

Потом заболел один из драгоценных волков Люка, ему понадобилась операция. И деньги внезапно закончились.

На следующей неделе я подала на развод.

В этом и заключались мои «непримиримые противоречия»: мой сын уехал, виной всему мой муж. Я не могла ему этого простить. И никогда не прощу.

Но оставалась еще одна маленькая грязная тайна, о которой я продолжаю умалчивать: именно я посоветовала Эдварду поехать в тот день в Редмонд, именно я подталкивала сына к тому, чтобы он признался во всем отцу, как признался мне. Если бы не мои советы, если бы я была рядом с Эдвардом, когда он разговаривал с отцом, посмел бы Люк так негативно отреагировать? Может быть, Эдвард никуда бы не уехал?

Если смотреть с этой точки зрения, на мне лежит вина в том. что я на шесть лет потеряла сына.

Именно поэтому сейчас я не хочу во второй раз совершать ту же ошибку.

Альфа-самка выбирает в качестве дичи из всего стада в сотни голов определенное животное по запаху, который оно оставля ет. Лось с раненой передней ногой при каждом шаге будет оставлять запах гноя. Альфа-самка унюхает эту уязвимость и может отследить ее, как будто после каждого шага остаются видимые хлебные крошки. Она может понюхать пучок травы, где пасся лось, и по запаху зубов определить возраст животного. Еще задолго до того, как она вступит в непосредственный контакт с лосем, она уже знает о нем массу всего.

В итоге она переключает внимание с земли на воздух. Глубоко втягивает носом. Частички пыли с шерсти лося летают по ветру, поэтому даже на расстоянии нескольких километров она знает, что это то же самое животное. Волчица побежит, ее охотники, не отставая, последуют за ней, но когда она догонит стадо, то будет держаться позади — она слишком ценна, чтобы подвергать себя опасности, — и это станет сигналом для других начинать атаку. Возле хвоста в районе позвоночника у волков есть железа. Чтобы охотники двигались направо, волчица поднимает хвост влево, испуская путеводный запах, который прочтут охотники. Если она хочет, чтобы волк-охотник ускорил бег, она станет крутить хвостом. Если хочет, чтобы волк- охотник бег замедлил, она хвост опускает. Благодаря положению хвоста и запаху она общается со своей стаей, направляя ее. Даже если рядом окажется еще один лось, волки не станут нападать, пока их вожак не подаст сигнал, но и тогда они набросятся на то животное, на которое она указала.

Альфа-самка пошлет двух волков впереди лося по бокам и будет прислушиваться к биению его сердца. Лось может бить копытом, фыркать, качать рогами, показывая, насколько он сильный противник, но он не может повлиять на собственную адреналовую систему. Когда альфа-самка подаст сигнал третьему волку пристроиться сзади лося, сердце жертвы замрет и волчица может дать стае команду загнать жертву. Это занимает часы, а то и дни.

И дело не в том, что волки жестоки. Просто альфа-самка тает, что, например, на востоке обитает конкурирующая стая, которая больше и сильнее ее собственной. Если лось испугается, адреналин насытит кровеносную систему. Если ее стая сможет «откормить» лося на убой, конкуренты на востоке учуют адреналин в моче и экскрементах, и ее стае останется только пометить границы своей территории. И ее стая становится менее уязвимой. Волки с востока никогда не станут красть добычу или убивать членов стаи, чей запах изобилует эмоциями, силой, господством.

Иными словами, то, что с одной стороны кажется жестоким и бессердечным, с другой — является единственным возможным способом защитить свою семью.

Стоит ли говорить, что в средней школе я был не самым популярным учеником. Был тихоней, «башковитым малым», который получает только отличные отметки, мальчиком, с которым завяжешь разговор только тогда, когда тебе нужно узнать ответ на четвертую задачку в домашнем задании. На переменках я чаще читал в тени, чем гонял мяч на баскетбольной площадке. Тогда я еще не осознал пользу круговых тренировок, поэтому мои бицепсы в детстве скорее напоминали вареные макароны. И совершенно понятно, что я не заглядывался на девушек в юбках, настолько коротких, что виднелись трусики, — но то и дело, когда никто не смотрел, я заглядывался на парней, которые таращились на девчонок.

У меня были друзья, но все они были такие, как я, — ребятишки, которые скорее проводили дни, «сливаясь» с пейзажем, чем были на виду, потому что обычно, когда их замечали, они становились объектом шуток какого-нибудь популярного школьника. Именно поэтому я считаю, что в день своего тринадцатилетия поступил правильно, хотя в итоге меня наказали: целую неделю я оставался после уроков и целый месяц сидел под домашним арестом.

Мы выстраивались в линию, направляясь в столовую на обед, и нам приходилось ждать, пропуская вперед другие классы. Мое поведение в этот момент дня было отточено до совершенства: я никогда не стоял впереди (это территория популярных ребят), не стоял сзади (территория хулиганов), поскольку и то и другое место делало бы меня легкой мишенью. Я втискивался посредине, между девочкой, которая из-за сколиоза носила корсет, и еще одной девочкой, которая недавно переехала из Гватемалы и плохо говорила по-английски. Другими словами, я изо всех сил пытался сделаться невидимым, когда случилось ужасное: моя старая и глуховатая учительница по доброте душевной решила убить время и привлекла всеобщее внимание к тому, что сегодня у меня день рождения.

А вы знали, что сегодня Эдварду исполняется тринадцать тт? — спросила миссис Стэнсбери. — Давайте споем ему "С днем рожденья», пока ждем своей очереди. С днем рожденья тебя...

Я залился краской. В конце концов, нам же не по пять лет. Мы учились в восьмом классе. Время, когда мы всем классом пели поздравления, кануло в лету одновременно с тем, как мы перестали верить в Зубную фею.

Пожалуйста, перестаньте, — прошептал я.

Ты собираешься как-то особенно отметить этот день? — продолжала моя учительница.

Да, — ответил один из одноклассников достаточно громко, чтобы я услышал, а учительница ничего не заметила. — Он устроит вечеринку для мальчиков, верно, Эдди?

Все засмеялись, за исключением девочки из Гватемалы, которая, видимо, ничего не поняла.

Миссис Стэнсбери выглянула в коридор: не подошла ли наша очередь? К сожалению, нет.

И сколько тебе исполнилось, — продолжала она петь. — И сколько тебе исполнилось? И сколько тебе исполнилось, Эдвард...

Я сжал кулаки и заорал:

Заткнитесь!

Это миссис Стэнсбери услышала.

Как, впрочем, и директор школы. И мои родители. Меня наказали за грубость по отношению к учительнице, которая всего лишь пыталась быть доброй ко мне, которой хотелось, чтобы в день рождения я чувствовал себя особенным.

Через месяц после того, как отец наказал меня (он объяснил на примерах волков: подчиненный никогда не поступит так по отношению к вожаку стаи), он спросил, вынес ли я из этого какой-нибудь урок. Я не захотел отвечать. Потому что во второй раз поступил бы точно так же.

Таким образом, я хочу показать, что люди, которые прыгают не глядя, не дураки. Нам чертовски хорошо известно, что мы рискуем упасть. Но еще нам известно, что иногда это — един ственный выход.

Охотиться с волками страшно — находишься всего в пятнадцати сантиметрах от клацающих челюстей. Для волков речь идет об обеде или его отсутствии, ведь чаще всего во время охоты волки не едят по нескольку дней, поэтому мы говорим о борьбе за выживание.

Если слишком сильно уклониться влево или повернуть не в ту сторону, волки дадут об этом знать — зарычат и укусят. Но в бешеном возбуждении, ослепленные яростью, они наносят сокрушительный удар, поэтому дисциплинарное предупреждение, от которого страдает неосторожный член стаи, не идет ни в какое сравнение с тем, что ожидает добычу.

Волки знали, что мне за ними не успеть, что на охоте я буду только мешать. Когда они гнали добычу, я не мог бежать достаточно быстро, не мог, как они, сбить ее с ног, и тонкая кожа не могла меня защитить. После того как выпал снег, тактика охоты сменилась — волки стали устраивать засады. В течение тех месяцев, когда полуметровый слой снега укрывал землю, меня не только приглашали принять участие в охоте, но и ожидали, что я буду сидеть в засаде.

Когда стая устраивает засаду, ей нужны тяжелые, крупные самцы. Иногда необходимо, чтобы добыча повернула и побежала в определенные кусты, откуда выпрыгнут остальные волки и окружат добычу, давая возможность охотникам убить ее.

Я сидел в небольшом углублении, вырытом в снегу, с переярками и альфа-самкой, дожидаясь, когда крупный черный самец и взрослая волчица погонят на нас зверя.

Мы лежали неподвижно, потому что могли нарушить снежный покров и спугнуть добычу. Даже несмотря на окружающих меня волков, я мерз, поэтому, чтобы не заснуть, принялся размышлять. Волки были гениями маскировки. Они умели определять направление ветра и знали, как замаскировать запах. Разве олень не руководствуется инстинктами? Неужели он не знает из опыта поколений, что если волк гонит тебя на такой скорости в таком составе, то впереди ждет засада, а не охота на открытой местности? Разве он не понимает по резкой смене ветра, что впереди его ожидает опасность?

Все эти мысли вылетели у меня из головы, когда альфа-самка начала есть снег. Молодой волк тут же последовал ее примеру, зарылся мордой в снег и стал его глотать. Молодая волчица подняла голову к ветке, на которой, как игрушка на рождественской елке, висела сосулька, отгрызла ее и принялась облизывать, словно леденец.

Я удивляюсь: зачем, черт побери, они это делают? За три дня, что мы находимся в этом подлеске, я такого ни разу не видел. Возможно, волкам нужно пошевелиться, потому что мы слишком долго пролежали без движения. А может, они просто захотели пить.

Но волки никогда не совершают ненужных поступков, а по-скольку я жажды не испытывал, то и они, вероятно, тоже.

Я размышлял о том, что неужели лежание в глубоком снегу каким-то образом вызвало у волков обезвоживание, когда альфа-самка тихо клацнула на меня зубами и, сморщив морду, снова зарылась в снег. Я понял намек. Начал пригоршнями зачерпывать и есть снег, так, будто завтра уже не наступит.

И тут меня осенило: загоняемый зверь, бегущий на нас, может заметить засаду только по поднимающимся в воздух клубочкам пара от нашего дыхания. Но если держать на языке снег и лед — даже наше дыхание будет незаметно.

Через мгновение в подлесок вломился олень...

Каким-то образом альфа-самка узнала, что вот-вот придется атаковать. С другой стороны, какая еще у альфа-самки обязанность, если не сплотить семью, чтобы в самые ответ-ственные моменты все ее члены делали то, что им сказано?

Возвращаясь домой, я ожидаю, что начнется Третья мировая война, и реальность меня не разочаровывает. Мама подбегает к машине Марии и начинает выдергивать меня с пассажирского сиденья, слишком поздно вспомнив, что у меня загипсовано плечо. Когда она хватает меня за руку, я морщусь, вижу, как Мария одними губами шепчет: «Удачи!» — и уносится прочь.

Будешь сидеть дома, пока... пока тебе не стукнет девяносто лет! Ради всего святого, Кара, где ты была?

Этого я маме сказать не могу. Поэтому отвожу взгляд.

Прости, — бормочу я. — После того, что сделал Эдвард... ну, ты понимаешь... мне пришлось оттуда бежать. Я больше не могла этого выносить, поэтому сбежала. За мной заехала Мария.

Внутри у мамы словно что-то щелкает, и она бросается меня обнимать. Да так сильно, что я не могу дышать.

Ох, малышка, я так волновалась! Когда я вернулась, тебя уже не было. Охрана просто обыскалась... Я не знала, оставаться в больнице или ехать домой...

Открывается входная дверь, и на улицу выглядывают близнецы, напоминая мне о том: 1) почему моя мама все-таки оказалась здесь, а не в больнице; 2) почему я никогда не поверю, что стою первой в списке ее приоритетов.

Элизабет, Джексон, возвращайтесь в дом, пока не заработали воспаление легких! — велит мама. Потом поворачивается ко мне. — Ты хотя бы понимаешь, как я испугалась? Я даже обратилась в полицию...

Держу пари, так и было. Это значит, что меньше копов будут заниматься твоим Эдвардом.

Мама тут же отвешивает мне оплеуху — я даже не успеваю заметить, как она замахнулась. Она никогда в жизни меня не била, и мне кажется, что она изумлена не меньше моего. Я отс какиваю, прижимая руку к щеке.

Ступай в свою комнату, Кара! — говорит мама дрожащим голосом.

Со слезами на глазах я убегаю в дом. На ступеньках сидят Элизабет и Джексон.

Взяла тайм-аут? — спрашивает Джексон.

Я пристально смотрю на сводного брата.

Помнишь, я говорила, что никакого чудовища у тебя в шкафу нет? Я врала.

Я переступаю через них, направляюсь к себе в комнату, громко хлопаю дверью и падаю на кровать лицом вниз.

Захлебываясь рыданиями, понимаю, что плачу не из-за пылающей щеки, — унижение ранит сильнее, чем сама пощечина. А у меня такое чувство, что я в целом мире осталась одна. Я не принадлежу этой семье; моя мать встала на сторону брата; отец витает там, куда мне не достучаться. Я совершенно — как ни ужасно это звучит! — одна, а это означает, что нельзя сидеть и ждать, пока кто-нибудь все уладит.

И дело не в том, что врачи попытаются еще раз отключить папин аппарат, даже если Эдвард и не будет настаивать. Дело в том, что если я не придумаю, как отстранить брата, он пойдет дальше и добьется того, чтобы его назначили законным опекуном отца, — я им стать не могу, потому что мне всего лишь семнадцать лет.

Но это совершенно не означает, что не стоит пытаться.

Я беру себя в руки, вытираю слезы бинтом повязки и сажусь, скрестив ноги. Тянусь за ноутбуком, включаю его впервые за неделю и игнорирую шестнадцать миллионов писем от Марии, в которых она интересуется, все ли у меня в порядке, — должно быть, она послала их, когда еще не знала, что я в больнице.

Печатаю несколько слов в поисковой строке и щелкаю на первую же фамилию, выскочившую на экране.

В неволе волки живут одиннадцатъ-двенадцатъ лет, хотя я слышал о животных, доживающих до более преклонного возраста. В дикой природе, однако, волку повезет, если он доживет do шести. Объем опыта и знаний у волка незаменим, именно потому альфа-самка большую часть времени остается в логове рядом с волчатами, отправляя остальных членов стаи нести дозор, охотиться и охранять. Именно поэтому, когда умирает альфа-самка, так много стай распадаются. Как будто центральную нервную систему внезапно отключили от мозга.

И что же происходит, когда погибает альфа-самка?

Можно подумать, что кто-то из самой стаи — возможно, бета- или омега-волк — займет место бывшего вожака. Но в мире волков по-другому. В дикой природе начинается процесс вербовки. Одинокие волки слышат призыв, который дает знать, что в стае появилось вакантное место. Кандидатам устроят проверку, чтобы убедиться, что избранный является самым умным, надежным и способным защитить семью.

В неволе, естественно, такой вербовки извне не случается. Вместо этого животное, занимающее среднюю или нижнюю ступень, которое по природе своей является подозрительным и осторожным, берет на себя роль того, кто принимает решения. Что приводит к беде.

Время от времени показывают документальные фильмы, в которых волки низшего ранга каким-то образом оказываются во главе стаи — омега получает пост альфа. Если честно, я в это не верю. Я думаю, что на самом деле те, кто снимает эти фильмы, изначально неверно определили роль волка в стае. Например, альфа-волк для человека с улицы обычно видится самоуверенным, осуществляющим контроль и влиятельным.

Однако в мире волков такому описанию соответствуют 6еma-волки. Более того, омега-волка — находящееся на нижней ступени, робкое, нервное животное — можно спутать с волком, который держится позади стаи. Он осторожен, защищает себя, пытается увидеть всю картину целиком.

Другими словами: в дикой природе сказок не существует, нет никаких историй о Золушке. Омега-волк, который, как кажется, занял высшую ступень в стае, на самом деле всегда был альфой.

Когда я вхожу в кухню, Джо, стоя у кухонного стола, жует сухой завтрак и пролистывает спортивную страничку школьных новостей в газете. Он отрывает взгляд от периодики.

И в этом ты собираешься явиться в суд? — спрашивает он тоном человека, обманувшегося в своих ожиданиях.

Я, если честно, всегда обращал мало внимания на одежду; в этом смысле я не типичный гей. Вполне комфортно я чувствую себя в джинсах, которые носил еще в старших классах, и толстовке, настолько поношенной, что протерлись рукава на локтях. Разумеется, у меня есть накрахмаленные рубашки и галстуки, ведь я работал учителем, но сейчас они в коробке где-то между Штатами и Чанг Мэй. Учитывая то, что в Нью-Гэмпшир я прилетел спешно, с одной-единственной сумкой, выбор одежды у меня ограничен.

Простите, когда я собирался, в голову не приходило, что мне придется прилично выглядеть в суде, — отвечаю я.

У тебя, по крайней мере, есть рубашка с воротником?

Я киваю.

Но она джинсовая.

Джо вздыхает.

Идем со мной.

Он отставляет миску и направляется в комнату отца. Я слишком поздно понимаю, что он задумал.

Можете не стараться, — говорю я, когда Джо начинает рыться в отцовском шкафу. — Когда я рос, у него не было даже галстука.

Но Джо ныряет в недра шкафа и вытаскивает белую рубашку. Она отглажена и упакована в полиэтиленовый мешок химчистки.

Надень вот эту, — велит он. — Галстук я тебе дам. У меня в багажнике есть запасной.

Она будет висеть на мне мешком. Отец здоровый, как Халк.

Джо едва заметно морщится.

Да, я заметил.

Он оставляет меня и отправляется за галстуком. Я присаживаюсь на кровать, стараясь удержаться от того, чтобы придам этому моменту больше символичности, чем есть на самом деле. В детстве я считал себя недостойным отца — он был огромен (и в буквальном смысле слова, и в переносном). Надев его рубашку, я буду походить на ребенка, который нацепил костюм, воображая, что занял место, до которого еще не дорос.

Я разрываю полиэтилен и начинаю расстегивать рубашку. Ког да это отец стал носить такие рубашки? Я не могу припомнить ни одного случая, когда он был в чем-то, кроме фланелевых сорочек, термобелья, комбинезона и поношенных сапог. Разве станешь выряжаться, если двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю проводишь в вольере с волками? Надеваешь то, что может защитить от укусов, порезов, грязи и дождя. Неужели за то время, пока меня не было, он настолько изменился, что сумел так же плавно влиться в мир людей, как и в стаю волков? Неужели стал ходить в бары, на поэтические вечера, в театры?

Неужели отец, которого я помнил по бесконечным просмотрам домашнего видео, сейчас совершенно другой человек?

А если он изменился, как я могу быть уверен в том, что слова, сказанные за рюмкой виски, когда мне было пятнадцать, до сих пор соответствуют его устремлениям?

«Могу», — убеждаю я себя. Должен, потому что не могу по-зволить себе оказаться перед выбором.

Я натягиваю через голову толстовку и пожимаю плечами, облаченными в отцовскую рубашку. Хлопок холодит кожу, на спине словно крылья вырастают. Я застегиваю пуговицу на воротничке и засовываю руку в накрахмаленный нагрудный карман, растопыривая ткань.

Когда я был еще крохой, отец обычно носил на работу клетчатую красно-черную шерстяную куртку. На ней было два нагрудных кармана, и всякий раз, приходя домой, он велел мне выбирать карман. Если я угадывал правильно, то лез в карман и находил копеечные конфеты. Лишь спустя много лет я понял, что не было правильных и неправильных карманов. Конфеты были в обоих, я не мог не угадать.

Я порывисто оборачиваюсь и заглядываю к отцу в шкаф, чтобы найти ту куртку. Сперва я ее не вижу, но потом обнаруживаю висящей за порванным комбинезоном фирмы «Кархартт».

Замечаю свое отражение в зеркале, висящем с тыльной стороны дверцы. К моему удивлению, рубашка не такая уж и большая. И плечи, и длина рукава именно такие, как у рубашек, которые я покупал для себя. Я вздрагиваю, заметив, что сейчас меня легко можно спутать с отцом: те же черты лица, тот же рост.

Я протягиваю руку за клетчатой курткой и надеваю ее.

Это дача показаний, — возражает Джо в продолжение спора, который он начал, когда я спустился в отцовской куртке. — А в суде не следует никоим образом злить судью.

Это куртка, а не показания, — отвечаю я. — На улице всего долбаных пятнадцать градусов. И мы в Нью-Гэмпшире. Вы же не хотите сказать, что все обвиняемые носят «Армани»?

Мы прекращаем перебранку — в зал суда входит шериф.

Всем встать! — Он поворачивается к галерке. — Все, кто должен предстать в окружном суде, пересядьте ближе, отметьте явку, ваши дела будут рассмотрены. Председательствует ее честь Нетти Макгру!

Судья — похожая на крошечную птичку женщина с шапкой ужасающе желтых волос и острым носом. Воротник ее судейской мантии так изобилует кружевами, что мне на ум приходит сравнение с бешеной, пускающей пену собакой.

Стороны, — произносит она, — сейчас я рассмотрю все формальные дела по предъявлению обвинений, запланированные на сегодня.

Встает сидящий рядом со мной Джо.

Ваша честь, я готов представить дело Эдварда Уоррена.

Мистер Уоррен, выйдите вперед, — велит судья, и Джо рывком поднимает меня на ноги. — Секретарь, предъявите арестованному обвинение.

Мы выходим на авансцену, я называю свое имя и адрес — если уж точно, то адрес моего отца.

Мистер Уоррен, — говорит судья, — я вижу, вас представляет адвокат... Адвокат, назовите себя для протокола.

Джо Нг, ваша честь.

Мистер Уоррен, вы стоите перед судом, поскольку вам предъявлено обвинение в нападении второй степени на Маурин Куллен, медсестру больницы Бересфорда. Что вы можете сказать в свою защиту?

Мои пальцы сжимают манжеты отцовской куртки.

Я невиновен, ваша честь.

Я вижу, был установлен залог в пять тысяч долларов под собственную гарантию. Если подсудимый является добровольно, он может быть отпущен под залог на тех же условиях. Мистер Уоррен, я устанавливаю те же условия освобождения под залог, что установил уполномоченный по судебным поручительствам: нам надлежит получить освидетельствование психиатра. Никаких контактов с отцом, вам запрещено появляться в больнице Бересфорд Мемориал. — Она буравит меня блестящими черными глазами. — Вы понимаете, что если в течение десяти дней вы не посетите психиатра или придете в больницу навестить отца, то вас могут арестовать, и в ожидании слушания по вашему делу вы будете содержаться в окружной тюрьме без возможности выйти под залог? Вы понимаете сроки и условия вашего освобождения из-под стражи?

Она просит меня поднять правую руку и поклясться, что я предстану перед судом через десять дней на слушании «вероятных причин, приведших к правонарушению» — что бы это ни означало.

Следующее дело, — провозглашает судья.

Все закончилось.

Вся процедура занимает самое большее минуты две.

Это все? — спрашиваю я у Джо.

Ты бы предпочел, чтобы это тянулось подольше?

Он выталкивает меня из зала суда.

Я иду следом за ним к машине.

И что теперь? — интересуюсь я.

Мои слова повисают в холодном воздухе. Я стою, притопывая, пока он отпирает дверцу.

Будем делать то, что велела судья. Пойдешь на освидетельствование к психиатру и будешь сидеть тихо, а я постараюсь замять это дело. — Он заводит мотор и сдает задом со стоянки. — Я отвезу тебя назад в отцовский...

Его прерывает громкая мелодия «Богемская рапсодия» в исполнении группы «Квин». Я испуганно пытаюсь прикрутить радио, но оно даже не включено.

Джо Нг, — говорит Джо, ни к кому конкретно не обращаясь.

Потом я слышу еще один голос, доносящийся из автоответчика:

Джо, это Дэнни Бойл, окружной прокурор.

Дэнни, — настороженно отвечает Джо, — чем могу служить?

Если честно, то это я оказываю тебе услугу. Твоему пасынку сегодня было предъявлено обвинение в попытке убийства отца...

Какого черта! — восклицаю я.

Джо толкает меня в плечо.

Прости. Сейчас радио прикручу, — говорит он, бросая на меня испепеляющий взгляд и прикладывая палец к губам. — Мне кажется, ты перепутал, — продолжает он. — Ему предъявлено обвинение в нападении второй степени.

Видишь ли, Джо, — голос собеседника льется, как мед, — я держу в руках обвинительный акт. Если честно, это звонок вежливости, как профессионал профессионалу. Я подумал: вместо официального ареста ты, возможно, предпочел бы сам привезти его в полицейский участок.

Да, — отвечает Джо, — я привезу его. Спасибо, что позвонил. — Он нажимает кнопку на рулевом колесе, отключая связь, и смотрит на меня. — Ты по самые уши в дерьме, — говорит он

Я не хотел убивать отца, — настаиваю я, пока Джо одним глотком выпивает чашку кофе и протягивает ее официантке кафе, чтобы налила еще одну. — Ну, я хочу сказать, я пытался, но не потому, что желал ему смерти. А потому, что такова была его воля.

А тебе откуда это знать?

Я роюсь в кармане куртки, пытаясь найти документ, который подписал по настоянию отца, но потом понимаю, что моя толстовка осталась дома.

У меня есть бумага, подписанная отцом, в которой он наделял меня правом принимать медицинские решения за него, если он не сможет принимать их самостоятельно, — отвечаю я. — Он сказал мне, что если окажется в подобном состоянии, то не хочет, чтобы ему искусственно поддерживали жизнь.

При этих словах Джо удивленно приподнимает брови.

И когда он это подписал?

Когда мне было пятнадцать лет, — признаюсь я.

Джо потирает лицо руками.

Я с этим разберусь, — обещает он, — но ты должен рассказать мне, что точно произошло вчера.

Я уже рассказывал...

Расскажи еще раз.

Я делаю вдох и рассказываю о собрании у кровати Кары. О том, что нейрохирург и реаниматолог говорили, что отец никогда не поправится, что мы должны принять решение о его дальнейшей судьбе. Рассказываю, как Кара впала в истерику, как медсестра выгнала всех из палаты.

Кара сказала, что не может этого сделать, — объясняю я. — Она устала слушать врачей, которые уверяют, что надежды нет. И поэтому я пообещал ей, что сам обо всем позабочусь. И сдержал обещание.

Следовательно, в действительности она никогда не говорила, что хочет, чтобы ты отключил отца от системы жизнеобеспечения...

Нет, конечно. Никто из нас этого не желает. А кто бы хотел, ведь это означает, что твой близкий человек умрет?! С другой стороны, Кара не могла посмотреть правде в глаза: мой отец никогда не сможет снова жить. — Я качаю головой. — Чудес не бывает, хоть жди неделю, месяц, год... Мы имеем то, что имеем. И от этой правды становится тошно, но это означает, что у нас два выхода: навсегда запереть отца в доме престарелых или отключить систему жизнеобеспечения. Но Кара не хочет делать выбор. Возможно, меня не было рядом, когда она росла, но я все равно старший брат и обязан ее защищать — от насмешек, от паршивых женихов, от ужасных ситуаций вроде этой. Именно поэтому я и решил созвать комиссию. Таким образом, ей не пришлось бы всю жизнь испытывать чувство вины.

Но его стал бы испытывать ты, — замечает Джо.

Я поднимаю на него глаза.

Да.

И что ты сделал?

Поговорил с хирургом отца. Хотел удостовериться, что он на самом деле считает, что отец никогда не поправится. Никогда! Я сказал ему, что хотел бы поговорить с представителями банка донорских органов.

Зачем?

В водительском удостоверении отца отмечено, что он хочет стать донором, — отвечаю я. — Поэтому, после того как я встретился с ними и подписал все необходимые документы, процедуру назначили на следующее утро.

Почему ты не вернулся к Каре и не поговорил с ней?

Ей вкололи успокоительное, настолько она расстроилась, когда врачи сказали, что у отца нет шансов. — Я пожимаю плечами. — Можете спросить маму, если не верите мне.

Что произошло потом?

В девять утра я уже находился в палате отца с парой медсестер, юристом больницы и нейрохирургом. Врач-реаниматолог спросил, где Кара. Следующее, что я помню, — в палату врывается Кара с криками, что я пытаюсь убить отца. — Я беру вилку и начинаю крутить ее в руках. — Юрист больницы сказала, чтобы все отошли, что процедура не может продолжаться, как запланировано. Но единственная моя мысль была: «Я не могу позволить, чтобы это тянулось вечно». Сколько бы мы ни ждали, легче от этого не станет — хочет Кара признавать это или нет. Поэтому я наклонился и выдернул штепсель аппарата искусственной вентиляции легких из розетки. — Я смотрю на Джо. — Я налетел на медсестру, когда тянулся к розетке, но я никого не толкал.

Сейчас о медсестре нужно беспокоиться меньше всего, — отмахивается Джо. — Ты что-нибудь говорил, когда вытаскивал штепсель?

Я качаю головой.

Нет, кажется.

Ты делал что-нибудь такое, что позволило бы окружающим думать, что ты зол на отца?

Я мешкаю с ответом.

Только не вчера.

Он откидывается на спинку диванчика.

В том-то и вопрос. Обвинение должно доказать при отсутствии обоснованного сомнения, что ты намеревался убить отца, что продумал все заранее, что имел злой умысел. Ты явно хотел ускорить смерть отца. Преднамеренным считается действие, даже если ты всего на секунду задумался перед его совершением. Поэтому камнем преткновения в этом вопросе — то, на чем мы можем сыграть, — будет злой умысел.

Знаете, что такое злой умысел? Оставлять человека жить на аппаратах! — возражаю я. — Почему считается нормальным искусственно продлевать чью-то жизнь, а не дать человеку спокойно умереть, избавив его от всех этих специальных мер?

Не знаю, Эдвард. Но сейчас у меня нет времени спорить и философии эвтаназии, — отвечает Джо. — Что произошло, когда ты вытащил штепсель?

Меня схватил санитар, потом подоспела охрана, и меня вывели в коридор. Там передали в руки полиции.

Я наблюдаю, как Джо достает из кармана карандаш и что-то царапает на салфетке.

Значит, вот наша основная линия: это не убийство, а милосердие.

Вот именно!

Мне необходим документ, подписанный твоим отцом, — продолжает он.

Он дома.

Позже заберу его.

Почему не сейчас? — удивляюсь я.

Потому что мне необходимо опросить остальных присутствующих в палате. — Джо кладет двадцатидолларовую банкноту на стол. — А ты, — говорит он, — отправишься в участок.

Однажды я стал свидетелем того, как волки совершили убийство.

Это был одинокий волк, который постоянно нарушал границы территории других стай и таскал скот с близлежащих ферм. И сколько бы моя стая ни предупреждала его воем, он не отступал. Не я решил положить этому конец, а альфа-самка. Каждый раз, когда волк оказывался у границ нашей территории, напряжение возрастало и волки в моей стае дрались друг с другом. По ночам завывали другие стаи, приказывая ему убраться прочь.

Однажды черный здоровяк, бета-самец, отправился с волчицей на разведку. Что само по себе было не внове — в стае это была его обязанность. Но на это раз он не вернулся. Прошло четыре дня... пять... шесть...

В ту ночь выла вся стая, но это был не вой-локация. Это была тоска, переданная одной-единственной нотой. Именно так мы поступали, когда хотели сказать кому-то дорогому: «Добро пожаловать домой».

Я когда-то сам откликнулся на этот призыв. В лесу ориентиры стираются, поэтому, когда непонятно откуда раздается постоянное завывание, как сигнальный огонь на маяке, ты понимаешь, куда идти, определяешь, где ждет тебя стая. Но бета-самец не появился. Стая выла три ночи, но он так и не ответил.

Я был уверен, что он погиб.

Однажды ночью, когда мы в очередной раз выли, донесся ответ. Не от нашего черного здоровяка, а от одинокого волка, который так докучал нашей стае. Альфа продолжала звать. Мне и в голову не приходило ставить под сомнение ее мотивы, но я допускал, что это обернется бедой. Сейчас она сообщала о том, что в стае образовалась вакансия, и приглашала его присоединиться к нам, а он мог стать только помехой.

Завывание одинокого волка стало ближе, он подошел к стае. Все насторожились: в конце концов, он был для семьи чужаком, и первое знакомство будет похоже на неуклюжий танец, начало брака по договоренности. Не успел волк появиться на опушке, где собралась вся стая, как из зарослей выскочил черный здоровяк и напал на него. Тут же на помощь бета-самцу бросились волчица и самец-переярок.

Через несколько секунд одинокий волк был мертв. Лежал неподвижно на земле, напоминая помесь дикой собаки и волка — что и объясняло его недопустимое поведение. Стая окружила бета-самца и принялась лизать его морду, тереться об него в знак солидарности, приветствуя возвращение домой.

Не думаю, что я пытаюсь найти человеческое объяснение случившемуся в тот день, — я называю это скоординированным нападением. Для стаи — намеренно прибегнуть к уловке, когда бета-самца отослали лежать в засаде, чтобы подманить одинокого волка поближе; для бета-самца — поджидать, пока волк-одиночка выйдет из укрытия, чтобы справиться с ним с помощью остальной стаи. Да, это было преднамеренное действо, совершенное со злым умыслом и в тот момент жизненно необходимое, чтобы обезопасить семью.

Вы считаете это убийством?

Волк считает это альтернативой.

Раньше я задумывалась о судьбе заключенных, которых осудили на пожизненный срок. А если у одного из них случится сердечный приступ и его признают мертвым, а потом врачи его ре-анимируют? Означает ли это, что он отсидел свой срок? Или именно поэтому дают два или три пожизненных срока?

А спрашиваю я потому, что в настоящий момент меня посадили под домашний арест, пока мне не исполнится девяносто лет.

Мама, разумеется, вернулась домой от автобусной остановки и обнаружила мое исчезновение. Не могла же я признаться, что направляюсь в Плимут на заседание присяжных, поэтому оставила ей слезливую записку, будто мысль о том, что папа там, в больнице, один, убивает меня. Мария отвезет меня туда навестить отца, но я обещаю не перенапрягаться, а мама не обязана меня сопровождать и сидеть там со мной, поскольку целую неделю не видела близнецов из-за моей операции и тому подобное. .. Я решила, что жалость пересилит злость, и оказалась права: разве можно сердиться на ребенка, который тайком сбежал из дома, чтобы проведать лежащего в больнице отца?

Если Дэнни Бойлу и показалось странным, что я прошу высадить меня в конце квартала, чтобы оставшуюся часть пути пройти пешком и не услышать от мамы вопрос, что за незнакомый БМВ подвез меня, то он ничего не сказал. Мама осторожно обнимает меня, когда я вхожу домой, извиняется за то, что накричала на меня вчера, и спрашивает:

Как он там?

На секунду мне кажется, что она имеет в виду окружного прокурора.

Потом я вспоминаю о своем фальшивом алиби.

Без изменений, — отвечаю я.

Она идет за мной в кухню, где я начинаю открывать и закрывать дверцы шкафа в поисках стакана.

Кара, — говорит мама, — я хочу, чтобы ты знала, что это и твой дом. Навсегда. Если сама захочешь.

Я знаю, что у нее добрые намерения, но мой дом на другом конце города — где стоит жалкий диван, продавленный в тех местах, на которых любим сидеть мы с папой. В моем доме стоят натуральные шампуни и крема для бритья — чтобы не дразнить волков резким запахом, когда отец работает с ними. В моем доме одна ванная комната с двумя зубными щетками: розовой — моей, голубой — папиной. Здесь же мне приходится порыться в шести ящиках, прежде чем я обнаруживаю то, что нужно. Дом — это то место, в котором ты точно знаешь, где лежат столовые приборы, где стоят чашки и чистые тарелки.

Я поворачиваю кран, чтобы налить себе воды.

Угу, — смущенно бормочу я. — Спасибо.

Я пытаюсь представить жизнь, в которой под кроватью меня будут постоянно поджидать маленькие приставучки, чтобы смертельно напугать; в которой я буду жить по часам; в которой мне навяжут перечень ежедневных обязанностей, вместо того чтобы поровну распределить домашние дела. Пытаюсь представить, как буду жить без папы. Возможно, он мало соответствует общепринятому образу отца, но именно такой мне и подходит больше всего. Помните разговоры, которые возникли, когда Майкл Джексон раскачивал своего ребенка, перевесив его через перила? Держу пари, мнения ребенка никто не спросил. А может быть, он был в восторге, потому что самое безопасное место на свете для него — папины руки?

Я слышу, как хлопает дверь, и через мгновение в кухню заходит Джо. Он выглядит помятым и каким-то отрешенным, но мама ведет себя так, словно явился сам Колин Фаррелл.

Ты что-то рано! — восклицает она. — Я надеюсь, это значит, что смехотворные обвинения против Эдварда...

Джорджи, — перебивает он, — мне кажется, тебе лучше сесть.

Мамино лицо напрягается. Я отворачиваюсь к раковине, выливаю воду и опять наполняю стакан, жалея, что присутствую ири этом разговоре.

Мне звонил окружной прокурор, — объясняет Джо. — Теперь Эдварда обвиняют не в нападении, а в попытке убийства.

Что? — дивится мама.

Не знаю, откуда дует ветер. Возможно, здесь замешана политика — его платформа строится на запрете абортов, а в этом году выборы, и этот процесс мог бы гарантировать ему голоса всех консерваторов штата. Он, возможно, будет играть на публику, а Эдвард станет козлом отпущения. — Джо смотрит на маму. — Ты была в палате, когда все произошло. Эдвард что-нибудь говорил или делал, что могло бы быть расценено окружающими как злой умысел?

«Да, — мысленно отвечаю я. — Он пытался убить моего отца».

Я... я не помню. Все случилось так быстро. Одна минута — юрист больницы говорит, что процедура откладывается, а в следующую секунду — раздается сигнал тревоги и санитар хватает Эдварда... — Она поворачивается ко мне. — Кара, он что-нибудь говорил?

Он ничего не сказал. В том-то все и дело, а они на это не обращают внимания. Эдвард, прежде всего, не спросил меня, не против ли я убийства нашего отца; ему было абсолютно наплевать, что я категорически не согласна.

Думаю, мне стоит прилечь, — отвечаю я, во второй раз выплескивая воду в раковину.

Мама присаживается за кухонный стол.

И где сейчас Эдвард?

Джо медлит с ответом.

Выходные ему придется провести в тюрьме. В понедельник утром ему предъявят обвинение.

Похоже, я не подумала о том, что мои поступки будут иметь последствия. Что из-за меня брат окажется за решеткой. И может провести там не один год. Я просто хотела как-то убрать его с дороги, чтобы заставить врачей прислушиваться исключительно к моему мнению. Но на самом деле я не задумывалась о том, где он в результате может оказаться.

Когда я сказала, что мне нужно прилечь, то всего лишь нашла предлог, чтобы покинуть кухню до того, как Джо поймет, что винить в ситуации, в которой оказался мой брат, нужно меня. Но сейчас я на самом деле считаю, что мне лучше прилечь.

Потому что я виновата в том, что разбиваю эту семью.

Что заставляю плакать маму.

Что не слушала ничьих доводов, кроме своих собственных.

А это означает одно: все, в чем я обвиняла раньше брата, я только что совершила сама.

Из стаи тебя могут изгнать.

Я видел обе стороны одной медали. Есть волки, которых настолько уважают за их знания и опыт, что когда они заболевают или получают увечья, вся стая заботится об их выздоровлении. Им приносят еду, их согревают, и стая будет передвигаться таким шагом, чтобы больной волк поспевал за остальными. И так до его выздоровления.

Встречал я и волков, которые понимают, что больше не могут приносить пользу стае, по косым взглядам, которые бросает на них альфа-волк. То ли из-за болезни, то ли из-за возраста. И возможно, во время следующего дозора или следующей охоты они намеренно решают уйти и не вернуться. Лечь в кустах. Умереть.

В тридцатисекундном телевизионном рекламном ролике о моих юридических услугах я предстаю строгим и сосредоточенным, стоящим, скрестив руки, перед рабочим столом. «Джо Нг», — произносит голос за кадром и запинается на моей фамилии, льющейся из динамиков. «Сама фамилия означает "Не виновен"[14]», — говорю я, и раздается звук от падения камня.

Да, эффектно, ничего не скажешь. Нг, разумеется, не расшифровывается «не виновен», но я не возражаю, когда судебные клерки машут мне рукой и так меня называют. Я первый ребенок в семье, который закончил колледж, что уж говорить о юридическом факультете. Мой отец рыбак из Камбоджи, а мама — швея, они переехали в Лоувелл, штат Массачусетс, прямо перед моим рождением. Что касается меня, я был «золотым ребенком», американской мечтой в одноразовых подгузниках.

Мне везло в жизни. Я родился девятого сентября в 9.09, а всем известно, что в Камбоджи «9» — счастливое число. Мама рассказывает историю о том, как она, когда я был еще младенцем, застала меня на заднем дворе со змеей в руках. И важно не то, что это был всего лишь безобидный уж, а то, что я мог бы задушить это создание голыми неловкими ручонками, что свидетельствовало о том, что я особенный. Отец был уверен, что я занялся судебной практикой не потому, что учился на одни пятерки, а потому, что он молился, чтобы Ганеш устранил все препятствия на пути к моему величию.

Как и все американцы, я помню, как Люк Уоррен, спотыкаясь, вышел из леса, больше похожий на отсутствующее звено и цепочке цивилизации, напугав стайку школьниц-католичек, чей автобус остановился на обед на шоссе на стоянке возле реки Сент-Лоуренс. Я смотрел интервью, которое он давал Кэти Курик, Андерсону Куперу и Опре. Возможно, я даже натыкался на его фотографии в журнале «Пипл», на которых была запечатлена и Джорджи: они с Люком сидели на крыльце дома, и котором он почти никогда не ночевал, по обе стороны от пары сидели их дети.

Тем не менее, когда Джорджи вошла в мой кабинет в Бересфорде и спросила, не мог бы я представлять ее на бракоразводном процессе, я не узнал ее ни по фамилии, ни в лицо. Я только подумал: даже несмотря на то, что я заплатил дизайнеру по имени Свэг пятьдесят тысяч долларов за то, чтобы он обставил мою контору по фэн-шуй, пока сюда не вошла Джорджи, все, казалось, находилось не на своем месте.

При разводе все прошло гладко: единственное, чего хотел Люк, — совместную опеку над детьми и какой-то дерьмовый вагончик на территории парка с аттракционами Редмонд. Мне удалось добиться для Джорджи процента от доходов, которые Люк Уоррен получил от специальных репортажей о поведении волков для «Планеты животных». Я обращался к ней «миссис Уоррен» и на сто процентов чтил профессиональную этику, пока не вручил ей свидетельство о разводе. А потом позвонил Джорджи на сотовый и пригласил ее в ресторан.

Если честно, я никогда бы не поверил, что женщина, которая была влюблена в Люка Уоррена, может обратить внимание на такого парня, как я. И дело не в том, что я ужасно страшный или что-то такое, но я явно не из тех парней, которые походят на полуобнаженных героев с обложек дамских романов. У меня небольшая лысина, на которую я пытаюсь не обращать внимания, я невысокого роста (на сантиметр ниже Джорджи). Но, похоже, ей на это наплевать.

Должен признаться, что каждую ночь, ложась спать, я молюсь за Люка Уоррена. Потому что если бы он не был таким дураком, то я, возможно, никогда бы не выиграл в сравнении с ним в глазах Джорджи.

Много лет спустя после того, как я вернулся из диких лесов, когда я работал с украинскими фермерами, чтобы помочь им отогнать волчьи стаи от земель и скота, я наблюдал самую удивительную вещь. В одной стае биологи разделили волчат. Одного отправили в одну сторону, второго — в противоположную. Спустя годы волки организовали две конкурирующие стаи, и однажды я увидел их встречу, когда они нарушили границы территории. Они, ощетинившись, обнажив клыки, стояли на двух противоположных хребтах со своими собратьями.

Как только волки из одного помета увидели друг друга, они тут же побежали на ничейную территорию, чтобы поприветствовать друг друга, — брат и сестра катались по траве в знак великого воссоединения семьи.

Это продолжалось до тех пор, пока не спустились другие взрослые волки и не напомнили каждому из них, что они принадлежат к конкурирующим стаям.

Волки играть перестали.

А потом набросились друг на друга, как будто раньше никогда не встречались.

Некорректно говорить, что любишь одного ребенка больше остальных детей. Я люблю всех своих детей. Точка. Каждого я люблю по-своему. Но спросите любого родителя, которые пережили какой-то кризис с ребенком — боязнь за его здоровье, проблемы с учебой, эмоциональные стрессы, и мы скажем правду. Когда что-то нарушает равновесие, когда один ребенок нуждается в тебе больше других, этот дисбаланс становится черной дырой. Можете не признавать этого вслух, но больше всего любишь того, кто нуждается в тебе отчаяннее братьев и сестер. На что мы в действительности надеемся, так это на то, что наступит очередь каждого ребенка. На то, что в нас скрыты глубинные резервы, чтобы оказаться рядом с каждым из них в нужное время.

Но все летит к чертям, когда ваши дети роют друг другу ямы, и каждый хочет, чтобы ты приняла его сторону.

Много лет после отъезда Эдварда я просыпалась по ночам и представляла себе худшее, что могло случиться с ним в чужой стране. Рисовала себе в воображении, как его арестовывают за наркотики, депортируют, насилуют в темных аллеях. Представляла его грязного и избитого, всего в крови, неспособного найти того, кто мог бы ему помочь. Как в случае с выпавшим зубом, иногда отсутствие заметнее, чем присутствие, — я ловила себя на том, что беспокоюсь о сыне больше, чем в те времена, когда он жил здесь. Я любила его больше остальных, потому что думала, что должно быть заклинание, способное вернуть его ко мне.

Кара обвиняла меня в разводе, когда Люк ушел навсегда, потом обвинила меня в том, что я сменила нашу старую, разбитую семью на новую, «идеальную». Признаюсь, иногда я с ней согласна. Когда я с близнецами, мне кажется, что это мой второй шанс, что я смогу привязать к себе этих двух маленьких человечков крепче, чем мне удалось привязать к себе своих первых детей.

Я наблюдаю за детьми, играющими в снежной крепости, которую мы построили две недели назад, — еще до аварии, до возвращения Эдварда домой, до того, как мне пришлось делать выбор. После открытой стычки с Карой такое облегчение — посидеть на крыльце и послушать лепет Элизабет и Джексона, представляющих, что они живут в ледяном дворце, а сосульки — это волшебные талисманы. Сейчас бы я все отдала за то, чтобы проводить жизнь в мечтах.

Я слышу звук подъезжающей к дому машины, встаю и иду между дорогой и близнецами, как будто этого достаточно, чтобы защитить их. Дети выглядывают из окошка своего маленького вигвама, когда незнакомец опускает стекло.

Здравствуйте, — говорит он. — Я ищу Джорджиану Нг.

Это я.

Неужели Джо опять прислал мне цветы? Иногда он так поступает — не для того, чтобы извиниться за забытый день рождения или годовщину, как это делал Люк, а просто так.

Отлично.

Мужчина протягивает мне синий конверт, официальные бумаги, и задним ходом отъезжает от дома.

Мне не нужен Джо, чтобы все объяснить: это иск в суд, который назначит постоянного опекуна для Люка. Документы прислали на мое имя, потому что Кара, будучи заинтересованной стороной, все-таки несовершеннолетняя. Именно поэтому сравнение не в ее пользу.

Эй, ребята, — зову я, — время пить горячий шоколад!

Близнецы не хотят еще заходить в дом, но я должна сообщить Каре об иске. Поэтому мы договариваемся, что сегодня днем они проведут лишних полчаса перед телевизором. Я усаживаю детей на диване, включаю их любимый детский канал «Никелодеон» и поднимаюсь наверх, в спальню дочери.

Кара сидит у письменного стола, смотрит в сети видео, на котором ее отец склонился над тушей между двумя волками. Вероятно, его загрузил один из посетителей Редмонда — сотни таких можно найти, если набрать в строке поиска имя Люка. Наблюдение за тем, как взрослый мужчина отстаивает права на свою долю между клацающими челюстями двух диких животных, наверное, никогда не утратит своей новизны. Интересно, как бы эти операторы-любители отреагировали, если бы узнали, что от поедания сырых внутренностей теленка у Люка развилась такая диарея, что он стал заранее извлекать органы из туши, а Уолтер их поджаривал и засовывал назад в маленьких полиэтиленовых пакетиках. Животные ни о чем не догадывались — они считали, что он просто ест предназначенную ему порцию мяса, — но пищеварительная система Люка бунтовать перестала.

Как бы ему ни хотелось представлять себя волком, собственное тело ему изменило.

Кара, увидев меня, разворачивается на стуле. Она заметно нервничает.

Прости за то, что ушла без спроса, — начинает она. — Но если бы я сказала, куда иду, ты никогда бы меня не отпустила.

Я присаживаюсь на ее кровать.

Извинение с попыткой оправдаться не совсем похоже на извинение, — замечаю я. — И если честно, я могу простить тебя за это, потому что понимаю: ты думала об отце. Труднее простить все то, что ты наговорила там внизу. Не существует никакого соревнования между тобой и братом. Между тобой и близнецами.

Кара отводит взгляд.

Трудно соперничать с измученным беглецом и крошками-милашками.

Никто ни с кем не соперничает, Кара, — убеждаю я. — Потому что я ни на кого бы тебя не променяла. И лучше тебя нет никого.

Она откусывает заусениц на большом пальце.

Когда уехал Эдвард, ты приходила в мою спальню и ложилась со мной рядом. Думала, что я сплю, но я не спала, — говорит Кара. — Я загадывала желание на каждую звезду, на каждую упавшую ресничку, чтобы он оставался там, где был, чтобы ты продолжала приходить в мою спальню. Раньше были только мы вдвоем, ты и я, но однажды все изменилось. — Она сглатывает. — Сначала ушел Эдвард, в следующий миг не было уже тебя. Много лет были только я и папа.

Кара может считать, что я люблю ее меньше, чем ее брата, но не только у родителей есть любимчики. Оба — и Кара, и Эдвард — больше любили Люка. И как его не любить? Он научил их ориентироваться в лесу, показал, какой клевер съедобный, сажал им волчат на колени, и те жевали им рукава. Что касается меня, я заставляла их убирать в комнатах и пичкала брокколи.

Я хочу прикоснуться к Каре, однако стена, которую она возвела между нами, хотя и невидимая, но толстая и крепкая.

Знаешь, когда я узнала, что беременна тобой, то разрыдалась.

У Кары от удивления рот приоткрывается, как будто она ожидала подобного признания, но никогда не думала, что у меня хватит духу сказать об этом вслух.

Я не думала, что смогу полюбить еще одного ребенка так же сильно, как любила того, которого уже родила, — продолжаю я. — Но когда я впервые взяла тебя на руки, случилось удивительное. Было ощущение, что мое сердце неожиданно развернулось. Как будто в нем был тайный уголок, о существовании которого я и не подозревала, и места в нем хватит вам двоим. — Я пристально смотрю на дочь. — Как только мои чувства развернулись, обратной дороги, не было. Без тебя я бы чувствовала пустоту.

Кара подается вперед, волосы падают ей на лицо.

Дети не всегда чувствуют то же самое.

Я не выбирала между тобой и Эдвардом, — уверяю я. — Я выбираю вас двоих. Именно поэтому я отдаю это тебе. — Я протягиваю ей повестку в суд. — В четверг суд назначит твоему отцу постоянного опекуна.

Глаза Кары округляются.

И того, кого выберет суд, врачи обязаны будут слушаться?

Да, — подтверждаю я.

А в документах стоит твое имя, потому что ты мой официальный опекун.

Наверное. Видимо, Эдвард получил такой же пакет документов.

Она встает так поспешно, что отталкивает кресло.

Они должны выбрать тебя! — говорит она. — Тебе нужен адвокат...

Я тут же поднимаю вверх руку.

Кара, я никоим образом не намерена вмешиваться в жизнь твоего отца.

«Или в его смерть», — думаю про себя.

Через три месяца мне исполнится восемнадцать! — молит она. — Единственное, что тебе придется делать, — это озвучивать то, что буду говорить тебя я, а врачи будут тебя слушать. И кто знает, возможно, к тому времени папа уж поправится.

Милая, я знаю, как сильно ты любишь отца, но это выше моих сил. Твой отец — как американские горки, больше мне такого «аттракциона» не выдержать.

Ты не понимаешь! — восклицает Кара. — Я не могу его потерять.

Если честно, то понимаю, — негромко возражаю я. — Было время, когда я ощущала то же самое. Другого такого, как твой отец, на свете нет. Но мне приходится напоминать себе, что он больше не тот мужчина, в которого я когда-то влюбилась. Что он сам сделал неправильный выбор.

Кара поднимает решительные, без единой слезинки глаза.

Такого он не выбирал, — отвечает она. — Может быть, мама, он и оставил тебя, но он никогда бы меня не бросил.

Ее слова всколыхнули воспоминания. Я беременна Карой. Люк лежит рядом, обнимая меня. «У альфа-самки может случиться ложная беременность», — говорит он.

«Я абсолютно уверена, что эта — настоящая, — отвечаю я, поворачиваясь в надежде найти удобное положение для своего живота. — Представить не могу, что можно пожелать иметь ложную беременность!»

«Это заставляет остальных волков показать себя с самой лучшей стороны. Они все заняты тем, чтобы разрекламировать себя в роли потенциальных нянек, доказать альфа-самке, что они способны защитить или развлечь стаю (все зависит от их обязанностей) и могут гарантировать безопасность и здоровье волчат. И когда альфа заставляет всех делать то, что она хочет, то отключает гормоны, которые были в ее моче и запахе, и говорит: "Фокус-покус"».

«Впечатляет!» — признаюсь я.

Люк обхватывает руками мой живот. «Ты не знаешь и половины всего. Еще за четыре-пять месяцев до беременности альфа-самка знает, сколько волчат у нее появится, их пол, останутся ли они в стае или уйдут, чтобы создать новую», — говорит он.

Я смеюсь. «Я бы довольствовалась только полом, чтобы знать, какие одежки покупать: розовые или голубые».

«Удивительно, — шепчет он. — Волчата являются частью семьи еще до того, как они зачаты».

Сейчас я понимаю, что Кара права. Люк, возможно, и был крайне эгоистичным, паршивым мужем, но он любил своих детей. Он показал это единственным доступным ему способом: привел их в мир, без которого не мог жить. Эдварда это оттолкнуло, Кару привело в восторг.

Я защищала Эдварда, когда ему нужен был адвокат; для Кары я сделала бы не меньше. Я не могу стать опекуном ее отца, как она просит, но это совершенно не означает, что я не могу ей помочь. Я встаю, исполненная решимости.

Жду тебя в машине. Придется взять с собой близнецов, но они могут заснуть по дороге...

Куда мы едем? — спрашивает Кара.

Найдем Дэнни Бойла, — отвечаю я. — А он найдет тебе адвоката.

В конторе окружного прокурора нет, но оказывается, что журналисты не становятся «бывшими» — они просто устраивают детские праздники вместо секретных встреч с источниками информации и носят домашний халат вместо узких юбок. Достаточно было одного звонка бывшим коллегам, чтобы узнать, что Бойл дает пресс-конференцию в Гринидж-холле Бересфорда. Обвинение в попытке убийства в небольшом городке Новой Англии, даже отозванное, — достаточный повод попасть на главные полосы газет, а окружной прокурор не из тех, кто упускает золотую возможность.

К тому времени, когда приезжаем мы с Карой, пресс-конференция уже в самом разгаре. Близнецы уснули в машине, каждая из нас держит по одному на руках — влажное, теплое бремя. Мы выделяемся в толпе журналистов и телевизионщиков, хотя держимся немного позади, и я не удивляюсь, что глаза Бойла зажигаются при виде Кары, и он едва заметно запинается посреди предложения.

Я считаю себя борцом за справедливость, — вещает он, — и именно поэтому сделаю все от меня зависящее, чтобы убедиться, что правосудие не вышло из-под контроля. Мы не превратимся в погрязшее в судебных разбирательствах общество, где возможны сфабрикованные обвинения, основанные на ложных доказательствах!

Любопытно, что он не упоминает о том, что изначально сам позволил обвинению выйти из-под контроля.

А что будет с этим любителем волков из больницы? — выкрикивает кто-то из журналистов, и я чувствую, как вздрагивает стоящая рядом со мной Кара.

В мыслях и молитвах мы продолжаем пребывать рядом с ним и его семьей, — торжественно произносит Бойл и протягивает вперед руку. — Простите, господа, но на сегодня довольно вопросов.

Он протискивается сквозь толпу к Каре и хватает ее за плечо.

А ты что здесь делаешь? — шипит он.

Вы мне должны, — вздергивает она подбородок.

Бойл оглядывается — никто ли не слышит? — и тащит Кару в общую кухню. Я иду за ними, крепко прижимая к себе спящего на моем плече Джексона.

Я должен тебе? — с недоверием восклицает Бойл. — Я должен был бы посадить тебя за решетку! — Он морщится, замечая меня. — Кто это?

Моя мама, — отвечает Кара.

Это заставляет Бойла немного смягчить тон. В конце концов, я же избиратель.

Если бы я не был на сто процентов уверен, что вся история — результат того, что ты крайне взвинчена из-за состояния здоровья отца, я бы лично предъявил тебе обвинение. Ничего я тебе не должен, и точка!

Мне нужен адвокат, — бесстрашно продолжает Кара.

Я уже говорил тебе, что не занимаюсь гражданскими делами.

Отцу назначили временного опекуна. И я не знаю, что это вообще означает. Но в четверг состоится судебное заседание, на котором будет назначен постоянный опекун, и я хочу, чтобы судья понял: я единственный человек, который хочет сохранить отцу жизнь.

Я удивляюсь, глядя на Кару. Она напоминает терьера, который вцепился зубами в брючину почтальона: возможно, он и уступает в габаритах, но ясно, что без борьбы не сдастся.

Бойл переводит взгляд с Кары на меня.

Ваша дочь, — вздыхает он, — это нечто!

Когда он произносит эти слова, я окончательно понимаю, кого она мне сейчас напоминает.

Меня в те годы, когда я работала журналисткой и не останавливалась до тех пор, пока не получала желаемого ответа.

Да, — соглашаюсь я, — мне есть чем гордиться!

Допустим, Кара выбрала жизнь с Люком, а не со мной и Джо.

Допустим, она готова пожертвовать всем ради здоровья отца. Однако, несмотря на ее истовую преданность Люку, она дочь своей матери.

Дэнни Бойл что-то быстро пишет на обороте своей визитной карточки.

Эта женщина раньше работала со мной и сейчас время от времени занимается делами. Я свяжусь с ней и предупрежу о вашем звонке. — Он протягивает карточку Каре. — И после этого я больше никогда ничего не хочу о тебе слышать! — добавляет он.

В волчьей стае существует четкая иерархия, поэтому практикуется постоянное и разнообразное испытание на подчинение и почтительное отношение к главным. Если ко мне приближается волк рангом выше, я должен подвигать своим оружием — зубами — горизонтально, справа налево. С другой стороны, если я буду проходить мимо такого волка, мне не следует приближаться слишком быстро, иначе волк напряжется, подастся вперед и встанет в стойку, ожидая, пока я пригнусь. Как только мы встретимся взглядом, волк даст мне знать, что я могу двигаться вперед, неспешно, сантиметр за сантиметром, но даже тогда я должен идти бочком, отвернувшись, не показывая зубы, в доказательство того, что я не представляю собой угрозы.

Стоит ли говорить, что сначала я этого не знал? Я был всего лишь человеком, который умудрялся постоянно путаться под ногами у волков выше рангом. Когда я в первый раз попытался приблизиться к бета-самцу без «официального» приглашения, тот преподал мне урок. Мы были на полянке, начался дождь — мерзкий холодный дождь со снегом. Бета-самцу повезло: он расположился под самым раскидистым деревом. Я подумал, что там хватит места для всех. Я и один переярок решили спрятаться там же.

Бета-самец прищурился, рыкнул — глухим раскатистым рыком, но я не понял намека. Когда я был метрах в шести, волк показал зубы. Мой собрат-переярок тут же шмыгнул в сторону, а я продолжал идти. Бета-самец рыкнул еще раз. Уже глуше.

Но я все равно не понял, что это предупреждение. В конце концов, он сам привел меня в стаю, пригласил следовать вместе с волками. Можете представить, как ухнуло мое сердце, когда на долю секунды он преодолел разделявшее нас расстояние и его зубы клацнули в сантиметре от моего лица.

От страха я замер как вкопанный. Не мог пошевелиться, не мог дышать. Бета-самец сомкнул челюсти, его дыхание окутало мое лицо. Он грубо повернул мою голову влево и вниз, обучая меня правильному ответу. Снова укусил меня и глухо зарычал, обнажая зубы. Потом зарычал тише, повторяя урок в обратном порядке.

Позже, в тот же день, когда я сидел, подтянув колени, бета-самец неожиданно прыгнул и схватил меня за горло. Я почувствовал, как его зубы впиваются мне в кожу, и инстинктивно перевернулся на спину — положение всецелого подчинения. Волк хотел убедиться, что я усвоил преподанный ранее урок. Он сжал мою шею сильнее, я едва мог дышать. Он как будто говорил: «Ты знаешь, на что я способен. Однако я ограничусь только уроком. Именно поэтому ты можешь мне доверять».

Высшую ступень в стае занимает не тот волк, который может использовать грубую силу. А тот, который может управлять этой силой.

Наверное, посторонним не следует этого знать, но вся одежда, в которой я хожу на работу, разных оттенков серого. И не только в переносном значении. Просто это означает, что по утрам мне не нужно лихорадочно выбирать, какую блузку надеть — зеленую или синюю и не слишком ли это броско для государственного опекуна. Но печальная правда состоит в том, что мне трудно что-то решить для себя, хотя с принятием решений за других я справляюсь безукоризненно.

Должность государственного опекуна Нью-Гэмпшира не приносит прибыли, опекун обеспечивает нужды около тысячи людей, признанных душевнобольными или недееспособными, страдающими болезнью Альцгеймера или получившими черепно-мозговую травму. Государственных опекунов назначают судьи, которые получают заявления об оформлении постоянной или временной опеки. Вчера начальник бросил мне на стол очередное дело. Меня не впервые назначают временным опекуном человека с черепно-мозговой травмой, но это дело отличается от предыдущих. Обычно в нашу контору обращаются, когда больница не может найти родственников, которые бы желали или были способны принимать медицинские решения за больного. Исходя из материалов дела, здесь проблема именно в том, что оба ребенка больного хотят быть опекунами, используя для этого любые средства. И ситуация вышла из-под контроля.

По всей видимости, я единственный человек в конторе, который никогда не слышал о Люке Уоррене. Он знаменитость или, по крайней мере, самый знаменитый натуралист. Он вел телевизионное шоу на кабельном телевидении, где показывали, как он работает с волчьими стаями, но я смотрю только новости и слушаю радио.

Это Ла-а, в миру Ладаша — интересно, а она обижается на свое прозвище, как я на свое? — сегодня утром кладет мне книгу на стол.

Хелен, я подумала, что тебе понравится. Ее оставил Хэнк, когда переезжал. Вот свинья! — говорит она.

Кто бы подумал, что Люк Уоррен не только телезвезда и натуралист, но еще и писатель? Я провожу рукой по выпуклым золотым буквам на обложке его автобиографии. «ОДИНОКИЙ ВОЛК, — гласит название. — ПУТЕШЕСТВИЕ ЧЕЛОВЕКА В ДИКУЮ ПРИРОДУ».

Почитаю и верну, — обещаю я.

Ла-а пожимает плечами:

Это книга Хэнка. Как по мне, можешь ее хоть сжечь. — Она касается обложки со снимком Люка Уоррена, которого облизывает, по-видимому, дикий волк. — Так печально! Как быстро человек может из такого... — она перекладывает руку на темную папку с делом, — ... превратиться в это.

Большинство опекаемых, с которыми мне доводилось работать, не публиковали свои автобиографии, а в Интернете не отыщешь видео, на котором они запечатлены за работой и в зените славы. Но благодаря всему этому мне легче понять, кем был Люк Уоррен до аварии. Я беру книгу и читаю первый абзац:

Кто учит следующие поколения, что им нужно делать?

В семье — это родители. В волчьей стае — нянька. Это место — «лакомый кусочек», и когда альфа-самка беременеет, несколько волков из стаи станут предлагать себя на эту роль (совсем кик участницы конкурса красоты), пытаясь убедить будущую мать выбрать именно его. Волк получает место няньки благодаря накопленному опыту — обычно няньками становятся альфа- или бета-особи, которые больше не могут выполнять свои обязанности, оберегая семью, но вполне в состоянии позаботиться о волчатах. В этом культура волков очень похожа на культуру индейцев, у которых уважают старость, — что совершенно несвойственно большинству американцев, которые запихивают своих родителей в дома престарелых и дважды в год приезжают их навестить.

В дикой природе я не претендовал на роль няньки — я бы опростоволосился, потому что мне едва удавалось обеспечить собственную безопасность, а моя кривая обучения была слишком изогнутой. Но я наблюдал за волчицей, которая стала нянькой, и запоминал увиденное. Что тоже оказалось полезным, потому что я сам стал нянькой по воле случая. Несколько лет спустя, когда я уже вернулся в Редмонд и Меставе отказалась от своих волчат, мы с Карой спасли троих из четырех — и кто-то должен был научить их жить стаей. Это значило научить их быть лидерами — к тому времени, когда мне это удалось, ниже меня рангом оставался только Кина, которому суждено было стать сторожем.

Волчат учат на примерах — лишая тепла, которого они так страстно желают. Когда волчата вели себя хорошо, я принимал участие в их играх. Когда они не слушались, я кусал их, наваливался, обнажал зубы у их горла, чтобы они поняли, что могут мне доверять. Я начал устанавливать иерархию с помощью еды, потому что волка делает волком то, что он ест. И так по кругу: то, чем волки питаются, определяет их статус в стае; их статус в стае определяет то, что они едят. Поэтому, как только мы с Карой перевели волчат с «Эсбилака» на кролика, я давал им три разных части животного. Кина, занимающий низшую ступень в стае, получал содержимое желудка. Нодах, крепкий бета, получал «двигательное мясо» — крестец и мышцы на ногах. Кита получала самые лучшие органы. Когда мы перешли на целую тушу, я направлял волчат к соответствующим частям — так, как поступали мои братья-волки со мной в Канаде.

Забияка Нодах иногда отталкивал Киту с дороги, чтобы добраться до вкуснятины — сердца и почек. Когда происходило подобное, я срывался с места и устраивал шуточную драку с Нодахом, а потом возвращался назад. Уровень адреналина у меня зашкаливал. После такого урока Нодах пятился и делал то, что я ему велел.

Я научил волчат их языку: скулить на высоких нотах — значит выказывать одобрение, на низких—успокаивать. Рычание — это предупреждение, а фыркание означает опасность.

Но сложнее всего было научить их расставлять приоритеты. Если стая в опасности, они должны при любых условиях защищать альфа. Любого другого члена стаи можно заменить, но если потеряется альфа-особь, стая, вероятнее всего, распадется. Поэтому после того, как были вырыты сообщающиеся норы — глубокие норы, где они могли бы спрятаться от опасности в образе медведя, человека или любой другой угрозы, — я стал играть в салки, кусал их за ноги и заднюю часть туловища, как будто их преследует хищник. Я гнал их к сообщающимся норам, чтобы они поняли: единственный способ укрыться от меня — спрятаться в норе. Но я должен был быть уверен, что первой они всегда пускают Киту. В сравнении с этой будущей альфа-самкой Нодах и Кина были второстепенными.

И каждый раз меня это убивало. Потому что, как бы я ни хотел стать волком, я всегда оставался всего лишь человеком. А разве родитель может выбрать одного ребенка, пожертвовав другим?

Циркония Нотч живет на ферме, рационально использующей природные ресурсы, на самой границе штата Нью-Гэмпшир — можно сказать, почти в Канаде. У нее по двору свободно разгуливают козы и ламы, чему, когда мы подъезжаем к дому, невероятно радуется мама, ведь это означает, что можно занять близнецов животными, пока я буду беседовать со своим новым адвокатом.

Женщина сказала по телефону, что сейчас она почти не занимается юриспруденцией, потому что нашла себе новую профессию: сейчас она медиум почивших в бозе животных. Она поняла, что обладает этим даром, всего пять лет назад, когда среди ночи во сне к ней явился дух умершего лабрадора ее соседей и стал лаять. Разумеется, горел соседский дом. Если бы Циркония не забила тревогу, произошло бы непоправимое.

Я вхожу в дом и чувствую запах ладана. На окне с двадцатью пятью ромбиками — оконными стеклами — стоят баночки из-под желе, наполненные жидкостью, похожей на воду с растворенным в ней пищевым красителем. В результате получается нечто среднее между радугой и аптекарским шкафом из «Ромео и Джульетты», каким он рисовался мне, когда я в десятом классе читала это произведение. В дверном проеме висит занавеска из стекляруса, но я остановилась под таким углом, что вижу Цирконию, сидящую с клиенткой за столом, задрапированным пурпурными кружевами и усыпанным вереском. У Цирконии длинные седые волосы и татуировка душистого горошка, который обвивает ее шею и исчезает за воротом. На ней меховая жилетка — похоже, из шерсти одной из прогуливающихся по двору лам. В руках у женщины — веревочная игрушка для животных.

Нибблз хочет, чтобы вы знали: она не хотела испачкать персидский ковер, — говорит Циркония. Ее глаза закрыты, тело едва заметно раскачивается. — Сейчас она рядом с вашей бабушкой Джейн...

Джун? — уточняет клиентка.

Да. Иногда трудно понять диалект, на котором лают...

Вы можете рассказать ей, как нам ее не хватает? Каждый день.

Циркония поджимает губы.

Она вам не верит. Подождите, мне идет имя. — Циркония открывает глаза. — Она говорит о суке по имени Хуанита.

Хуанита — это наш щенок чихуахуа, — вздыхает клиентка. — Наверное, формально говоря, она сука, но никогда не заменит Нибблз. Ни одна другая собака ее не заменит.

Циркония прижимает руку к виску и скашивает глаза.

Нибблз ушла, — говорит она и кладет игрушку на стол.

Сидящая напротив женщина приходит в возбуждение:

Но вы должны ей сказать! Передайте, что мы ее любим!

Можете мне поверить, — Циркония прикасается к руке клиентки, — она знает. — Медиум резко встает и через занавеску замечает в прихожей меня. — Триста долларов, — объявляет она. — Беру и чеками.

Когда Циркония провожает клиентку в прихожую и помогает ей надеть пальто, я замечаю у нее под черной юбкой ярко-розовые колготки.

Ты, наверное, Кара, — говорит она. — Входи. — Она обнимает клиентку на прощание. — Если Нибблз вернется во время других сеансов, я вам позвоню.

Стеклярус поет, когда я прохожу сквозь занавеску.

Ну, — спрашивает Циркония, — как нашла дорогу?

Я сажусь.

Мама привезла. Она на улице с моими сводными братом и сестрой.

А она не хочет зайти? Я могла бы угостить ее чаем. Погадать на заварке.

Уверена, ей на улице удобнее, — отвечаю я.

Циркония исчезает за еще одной занавеской из стекляруса и возвращается с двумя дымящимися чашками. Их содержимое напоминает воду с листочками табака на дне.

Спасибо, что согласились представлять меня в суде, мисс Нотч.

Циркония. Или лучше Ци. — Она пожимает плечами. — Я родилась в шатре во Франконии-Нотч. Родители подумывали назвать меня Бриллиантом, из-за его крепости и красоты, но побоялись, что это будет звучать как имя хозяйки борделя на Диком Западе, поэтому выбрали ничуть не уступающее.

Кот, которого я приняла за статуэтку на каминной полке, неожиданно мяукает, прыгает на середину стола и запутывается когтями в кружевах. Циркония рассеянно освобождает его, продолжая говорить:

Вижу, ты удивилась, почему Дэнни Бойл порекомендовал меня, учитывая, что я берусь только за выигрышные дела. Признаюсь тебе: я никогда не думала, что стану адвокатом. Я хотела бороться с системой. Но потом поняла, что достигну большего, если буду бороться с системой изнутри. Ты слышишь меня?

Ее манера говорить напоминала манеру человека, выкурившего немало «травки» в далекие шестидесятые.

Отчетливо, — отвечаю я, но продолжаю задаваться вопросом: о чем, черт побери, думал Дэнни Бойл?

Оказывается, у меня дар обвинителя. Хочется думать, это потому, что мои чакры очищены, и скажу прямо: в конторе окружного прокурора нет ни одного человека, который мог бы похвалиться тем же самым. У меня обвинительных приговоров больше, чем у самого Дэнни Бойла.

Почему вы тогда не прокурор?

Она гладит кота и спускает его на пол. Он убегает за хрустальную занавеску.

Потому что однажды я проснулась и засомневалась в профессии, в которой по определению невозможно добиться успеха. Я хочу сказать: как долго мне пришлось бы заниматься юридической практикой, чтобы достигнуть вершины?

Я смеюсь и делаю глоток чая. К моему удивлению, вкус отменный.

Многие люди скажут вам, что медиум для животных — это шарлатан. Может, я бы и сама так сказала до своего первого контакта с потусторонним миром. — Она пожимает плечами. — Кто я такая, чтобы подвергать сомнению дар, который закрывает прения во многих скорбящих семьях? Буду с тобой честна: это божий дар и это проклятие.

Признаю, я скептически отнеслась к Цирконии, когда она сказала, чем сейчас зарабатывает на жизнь. И, конечно же, возможно, каждая умершая собака хочет извиниться перед хозяином за то, что описала прекрасный ковер в доме... но, с другой стороны, откуда бы она узнала, что новую собаку в этой семье зовут Хуанитой? Не хочу сказать, что я поверила, но признаю, что призадумалась.

Теперь, Кара, — говорит Циркония, — я твой адвокат. Ты ведь знаешь, что именно так называют юристов, а я люблю точность формулировок. Мне хотелось бы знать, на какой результат ты рассчитываешь. А потом я как твой адвокат решу, как тебе это получить.

Она подается вперед, и ее волосы снежной лавиной рассыпаются по спине.

Я просто хочу, чтобы папа поправился, — отвечаю я.

Именно так я сказала вчера опекунше, но сегодня у меня в горле стоит ком. Думаю, потому, что я чувствую: я была единственным воином, но вдруг рядом со мной вступил в схватку кто-то другой.

Циркония кивает, заметно тронутая моей откровенностью.

Ты знаешь, что мы сделаем? Мы прямо сейчас зажжем особую свечу за твоего отца, как будто он здесь, с нами.

Она роется в шкафу, достает ароматическую свечу, ставит ее между нами на стол и зажигает. Комнату неожиданно наполняет запах соснового леса. Я удивлена — именно так пахнет отец, когда входит с улицы.

Теперь, когда мы видим перед собой цель, нужно начинать устранять препятствия, — говорит Циркония. — И самая большая проблема в том, что тебе только семнадцать лет.

Мама обещает все подписать, — отвечаю я.

К сожалению, в штате Нью-Гэмпшир ты все равно считаешься несовершеннолетней, а несовершеннолетним нельзя принимать медицинские решения за недееспособных.

Это всего лишь цифры. Во-первых, через три месяца мне исполняется восемнадцать. Кроме того, я уже много лет забочусь о себе и об отце.

К сожалению, закон думает по-другому. Что я могу сказать в суде, что поможет судьям решить, что сказанное перевешивает юридические формальности?

Я жила с папой четыре года, — начинаю я. — Мы все решения принимали вместе. Я вожу машину. Сижу с детьми, чтобы заработать на жизнь. Хожу в магазин за продуктами. Я записана в банковском счете отца. Я оплачиваю счета, улаживаю финансовые вопросы, возникающие вокруг его телесериала, и отвечаю на письма его поклонников. Единственное, что мне запрещено, — это голосовать.

Она смотрит на меня.

А как насчет спиртного?

Я пас. Хочу сказать, я не пью. Но в ту ночь, когда произошла авария, выпила.

Циркония складывает руки перед собой.

Сколько?

Бутылку пива.

Одну?

Я смотрю на заусеницу на своем большом пальце.

Три.

Циркония удивленно приподнимает брови.

Значит, ты изначально всех обманула. — Она взмахивает руками. — Это круг правды. Что бы ты ни сказала с этой минуты, оно должно точно соответствовать действительности.

Ладно, — отвечаю я, втягивая голову в плечи.

Это два камня преткновения, которые адвокат твоего брата использует против тебя, — говорит Циркония.

Существует много камней, которые делают его недостойным опекуном, — возражаю я. — Начиная с обвинения в убийстве.

Которое было отозвано, — отвечает Циркония, — поэтому, считай, его не было.

Мы беседуем еще три часа, разговариваем об отце, о его образе жизни, о людях, которые выздоровели, когда им выпал второй шанс. Их фамилии я нашла в Интернете. Циркония делает записи на одноразовой бумажной салфетке, потом на обратной стороне старого билета Юго-Западных авиалиний, который нашла в кармане юбки. Она остановилась только один раз — чтобы сделать бананово-соевый коктейль для близнецов, которые смотрели фильм в мамином грузовичке.

Наконец она откладывает ручку.

Вот тебе домашнее задание, — говорит она. — Я хочу, что-бы ты пошла в больницу к отцу и приложила голову к его груди. А потом рассказала мне, какие мысли тебя посетили.

Я обещаю, что обязательно схожу, несмотря на то что для меня это слишком внове. Мы обсуждаем технические вопросы: куда мне идти в четверг в суде, где мы встречаемся с Цирконией. И только когда она «прогоняет» меня по вопросам, которые будет задавать мне как свидетелю, мне неожиданно приходит в голову: все по-настоящему; я стою напротив брата в суде в надежде, что выиграю дело и меня назначат опекуном отца.

Циркония пристально смотрит на меня.

Ты только что поняла, что это все серьезно, — выдвигает она предположение.

Да. — У меня колотится сердце. — Я могу вас кое о чем спросить?

Я боюсь вслух задавать этот вопрос, но должна, потому что никому другому я не могу его задать. А она мой адвокат и будет мне помогать. Одному Богу известно, как мне нужна помощь. Поэтому я едва слышно произношу слова, которые уже давно кружат вокруг моего сердца и сжимают его, когда я меньше всего этого ожидаю:

Вы думаете, я поступаю правильно?

Правильно... — повторяет Циркония, перекатывая это слово во рту, как твердую конфету. — Однажды я беседовала с умершим мастиффом. Ветеринар сказал, что это чудо, что он прожил так долго, — учитывая анализы, он должен был умереть тремя годами раньше. Хозяйкой мастиффа была одинокая сухонькая старушка. Когда он начал общаться со мной, уже находясь в потустороннем мире, то признался, что очень устал Было очень тяжело продолжать жить ради старушки. Но он не мог умереть, потому что знал, что оставит ее совершенно одну. — Циркония смотрит на меня. — Мне кажется, ты задаешь не тот вопрос. Речь не о том, хотел бы твой отец умереть. Вопрос в том, хотел бы он покинуть этот мир, не зная, что есть человек, который сможет о тебе позаботиться.

Пока она не протянула мне чистую салфетку, я даже не понимаю, что плачу.

Когда я захожу в палату к отцу, там сидит Эдвард.

Секунду мы не сводим друг с друга глаз. В глубине души я понимала, что сейчас он не в тюрьме, что, конечно же, он вернется сюда; но другая часть меня удивлялась тому, как брату хватило наглости войти в реанимацию после того, что он устроил.

Глаза Эдварда потемнели, и на мгновение мне показалось, что сейчас он бросится на меня и задушит за то, что я вовлекла его во все эти неприятности, но между нами встает мама.

Эдвард, — говорит она, — может, сходим пообедаем, пока твоя сестра побудет с отцом?

Эдвард натянуто кивает и проходит мимо меня, не сказав ни слова.

Мне хотелось бы сказать, что тут отец открыл глаза, скрипучим голосом произнес мое имя и все закончилось хорошо. Но это неправда. Он продолжает лежать так же неподвижно, как и вчера, когда я видела его в последний раз; пожалуй, только глаза еще больше запали, и выглядел он еще прозрачнее, как будто был уже миражом.

Может быть, я себя обманываю. Может быть, я единственная, кто, глядя на отца, ждет чуда. Но я должна ждать. Потому что в противном случае все, что он сказал мне в ту ночь, окажется правдой.

Вспоминая Цирконию, я ложусь на кровать и сворачиваюсь калачиком рядом с папой, который все еще теплый, крепкий и знакомый. В моем горле стоит комок. У меня под ухом бьется его сердце.

Как я могу не верить, что он очнется, когда я это чувствую?

Когда мой отец спас волчат, от которых отказалась Меставе, — братьев малышки Мигуен, которая умерла по дороге к ветеринару, — ему пришлось учить их жить одной семьей самому, без помощи их биологической матери. Кина — самый робкий, Кита — смышленая, Нодах — крепкий здоровяк. Но несмотря на всю храбрость Нодаха, он боялся молнии. Когда случался шторм, он приходил в возбуждение и успокаивался, только если папа брал его на руки и прижимал к груди. Когда он был месячным волчонком, это было, конечно, не тяжело. Когда он стал взрослым волком, поднимать его стало несколько труднее. Я смеялась, глядя, как это животное карабкается на моего отца, чтобы услышать его сердцебиение.

Оказалось, что это совсем не смешно, когда я сама оказалась в эпицентре грозы.

Я закрываю глаза и представляю себе отца, когда он был нянькой у этих волчат, когда я стояла у забора и наблюдала за ними. «Ты должен научить их играть? — удивлялась я. — Неужели они сами не знают, как это делать?»

Отец поднимал зад, припав передней частью туловища к земле, — из такого положения волк может подпрыгнуть на два метра в любом направлении. Когда драки и кувырки становились для волка слишком жестокими, он припадал к земле и все останавливались и копировали его стойку «Семья может завязать шутливую драку, — сказал отец, — но им нужно знать, когда пришло время остановиться».

«Я учу их равновесию», — объяснял отец.

«Учу их, как не поубивать друг друга».

Знаю, что для своей волчьей семьи я был диковинкой. Иногда я просыпался от внезапной атаки сорокакилограммового волка — он хотел посмотреть на мою реакцию. Когда мы шли на охоту и меня решали взять с собой, волки бегали передо мной зигзагами, пытаясь понять, не стану ли я путаться у них под ногами, как будто хотели узнать обо всех моих недостатках раньше, чем это сделает враг. Оглядываясь назад, я понимаю, что для них это было похоже на похищение инопланетянами человека: они хотели понять, с чем могут столкнуться сейчас, когда наши миры, наши территории настолько тесно переплелись.

Однажды летним вечером, на закате, альфа-самка повела охотников куда-то на юг. Меня оставили ждать вместе с волком-переярком и его сестрой, которая сторожила периметр нашей территории. Стояла невыносимая жара; я постоянно ходил к ручью, чтобы намочить голову, а потом возвращался на опушку и дремал, просыпаясь от жужжания москитов и грудного смеха лягушек-быков. Несмотря на то что я знал, что должен держать ухо востро, как волк-переярок, жара и влажность притупили мои инстинкты и чувства.

Вздрогнув, я проснулся и обнаружил переярка рядом с собой. Волчица до сих пор не вернулась. Другими словами, ничего не изменилось. Поэтому я рывком поднялся, намереваясь в очередной раз пойти освежиться. Однако, как только я направился к воде, переярок сбил меня с ног с такой силой, что перехватило дыхание. Глаза его сверкали, он рычал и клацал зубами у моего лица, готовый к нападению. Я, будучи ошарашен его поведением, тут же перевернулся на спину, испрашивая доверия. Впервые с того дня, как меня приняли в стаю, я по-настоящему понял, что моя жизнь в опасности и, что хуже всего, зависит от одного из моих братьев-волков.

Он продолжал рычать, прижимая уши к голове, и в конце концов отогнал меня к огромным деревьям, поваленным во время грозы. Я лежал там, вжавшись лицом в землю, вдыхая почву и веточки, потея и дрожа всем телом. Каждый раз, когда я пытался сдвинуться с места, волк наклонялся и клацал мощными челюстями в сантиметре от моего лица.

Можете себе представить, какие мысли пронеслись в моей голове за это время?! Что биологи были правы и мне никогда не влиться в волчью стаю; что волки — дикие животные и они никогда не будут воспринимать меня как себе подобного; что этот волк-переярок только и ждал, когда остальная стая уйдет, чтобы убить меня, потому что альфа-самка сказала ему, что я больше не нужен. Я думал обо всех утерянных теперь знаниях, которые вобрал в себя об этих удивительных созданиях. Думал о том, что больше никому не удастся узнать то, что узнал я. Размышлял о том, найдут ли мое тело, учитывая то, что я даже не знал, насколько далеко ушел от цивилизации. И впервые за долгое время я вспомнил о Джорджи и своих детях. Я задавался вопросом: будут ли они ненавидеть меня, когда вырастут, за то, что я их бросил? Вспоминали ли они обо мне все это время?

Когда опустилась ночь, звуки леса изменились. Симфония кузнечиков сменилась скрипичным уханьем филина, поднялся ветер, и земля под моей щекой остыла. Через четыре часа после моего насильственного заключения волк-переярок неожиданно сел, освобождая место, чтобы я мог выбраться из-под завала деревьев, и посмотрел на меня умиротворенными желтыми глазами.

Я подумал, что это уловка.

Что как только я выйду из укрытия, он вцепится мне в горло.

Когда я так и не появился, он заглянул в мое укрытие. Я инстинктивно попятился, но вместо того, чтобы рыкнуть на меня, переярок принялся вылизывать мне рот и щеки — так он обычно приветствовал волков стаи, когда те возвращались с охоты.

С опаской я выполз на открытую местность, намеренно припадая к земле и демонстрируя свою покорность. Волк повернулся и потрусил к ручью, потом остановился и оглянулся на меня через плечо. Это было приглашение следовать за ним, и я не стал им пренебрегать, но продолжал держать дистанцию.

Когда мы подошли к ручью, волк поднял лапу и пометил примятую траву, где я ранее становился на колени. Я опустил глаза и увидел кучку экскрементов, не похожих на экскременты ранее виденных мною животных. Рядом в мягкой грязи был четкий отпечаток лапы пумы.

Пумы, или кугуары, редко встречаются в восточной части Канады, но этих животных видели в Нью-Гэмпшире, Мэне и Нью-Брансвике. Пумы охотятся в одиночку, и летом подросшие особи уходят от матерей в поисках своей территории. Они прямые конкуренты волков, потому что охотятся на одних и тех же животных. Одинокая пума намного сильнее волка, но стая может убить кугуара.

О кугуарах я знал только одно — они убивают из засады: прыгают жертве на спину и мгновенно перекусывают шею.

Рядом со мной не было стаи, превосходящей противника численностью. Я стоял у ручья один — лакомый кусочек для сидящей неподалеку пумы, готовой прыгнуть на меня и нанести смертельный удар.

Переярок не хотел меня убивать. Он пытался спасти мне жизнь.

Волки не умеют любить. Это как обязательство. Если ты выполняешь свою работу, пожизненный долг — ты часть семьи. Тебе необходимы остальные члены стаи, чтобы дополнять тебя. Переярок защищал меня не из-за эмоциональной связи между нами, а потому что я ценный член стаи — импровизированный омега-волк, который помогает стае в охоте из засады или в борьбе с конкурирующими стаями. А еще я был особью, от которой они могут больше узнать о людях, с которыми им приходится все чаще делить территорию.

Но та часть меня, которая все еще остается человеком, хочет верить, что он защищал меня, потому что любит так же сильно, как я люблю его.

На следующий день после того, как меня чуть не убила пума, я понял, что настало время покинуть стаю. Я положил в карман комбинезона немного мяса, оставшегося от вчерашней охоты, и пошел на восток. Волки отпустили меня; наверное, решили, что я пошел к ручью или обходить территорию, —у них не было причин думать, что я не вернусь.

Последними из своей новой семьи я видел волка-переярка и его сестру, которые мерялись силами под неусыпным наблюдением бета-здоровяка. Интересно, услышу ли я ночью, как стая зовет меня?

Люди думают, что в тот день я ушел из стаи потому, что суровые условия в конечном счете стали невыносимыми — погода, холод, голод, постоянная угроза нападения хищников. Но на самом деле причина моего возвращения намного прозаичнее.

Я знаю, что если бы в тот момент не ушел, то остался бы там навсегда.

В зале суда образуются естественные союзы. Когда я вхожу в зал суда по делам о наследстве, юрист больницы уже сидит за столом слева. Рядом с ней — нейрохирург.

За столом справа — Кара со своим адвокатом.

Я тут же направляю Эдварда к столу, за которым сидит больничный юрист.

Последней в зал суда входит Хелен Бед, временный опекун. Она смотрит на расстановку сил и принимает мудрое решение сесть между столами. Занять проход, который разделяет Эдварда и Кару.

Джорджи сидит на скамье за моей спиной.

Милая, — я наклоняюсь через перила и целую жену, — как ты?

Она смотрит на дочь.

Совсем неплохо, учитывая обстоятельства.

Я понимаю, о чем она. Сегодня утром, пока она кормила Кару овсянкой с соком и готовилась везти ее в больницу, а потом в суд, где она должна была встретиться со своим адвокатом, я схватил батончик гранола и поехал в дом Люка Уоррена забирать своего клиента. Мы не можем обсуждать дело, потому что находимся в разных лагерях. У меня такое чувство, что наш брак напоминает диаграмму Венна — пересекающиеся окружности, и сейчас единственное, что нас объединяет, — это неловкое молчание.

Не думайте, что я не задавался вопросом о собственных мотивах. Я представляю Эдварда, но, возможно, никогда бы не взялся за это дело, если бы Джорджи настойчиво не попросила меня помочь ее сыну. Как юрист я хочу выиграть это дело. Но не основано ли мое желание на том, что я на самом деле считаю, будто Эдвард имеет право принимать решения о дальнейшей судьбе отца... или на том, что мне известно, каким будет это решение? Если Люк Уоррен умрет, его можно будет исключить из уравнения. Он больше никогда не встанет между мной и Джорджи. Если же, в противном случае, его перевезут в дом инвалидов и Кара станет его опекуном, Джорджи будет продолжать играть в его жизни значительную роль — пока Каре не исполнится восемнадцать, и, возможно, даже после этого.

Эдвард снова надел клетчатую отцовскую куртку — мне кажется, из обычной верхней одежды она превратилась в талисман. Когда Кара видит брата в отцовской куртке, то округляет глаза и встает, но адвокат усаживает ее на место и начинает что-то яростно шептать ей на ухо.

Ты помнишь все, что я тебе говорил? — негромко спрашиваю я у Эдварда.

Он резко дергает подбородком — своеобразный кивок.

Сохранять спокойствие, — повторяет он, — что бы ни происходило.

Я не без оснований боюсь, что он покажет себя «горячей головой», человеком, способным на спонтанные поступки. Кто еще может уйти из дома после ссоры и сбежать в Таиланд? Или, будучи разочарованным поворотом событий, выдернуть штепсель из розетки? Это нам не на руку, несмотря на то что обвинения в преступлении не упоминаются в суде, поскольку были сняты. Но это маленький городок, и о поступке Эдварда знают все.

Моя задача — повернуть все так, чтобы он предстал ангелом милосердия, а не блудным рассерженным сыном.

Секретарь суда оглядывает собравшихся.

Готовы, господа? — спрашивает он. — Всем встать, председательствует преподобный Арман Лапьер.

Хотя раньше мне не доводилось выступать перед этим судьей, я много о нем слышал. Поговаривают, что он очень эмоциональный человек. Настолько чувствительный, что иногда не может принять решение. Он часто покидает зал суда в обеденный перерыв и спешит по улице к Сэкрид Харт, «Испуганному сердцу», — ближайшей католической церкви, где молится за стороны.

В черном облаке входит судья — черная мантия, черные туфли, иссиня-черные волосы.

Прежде чем мы начнем, — говорит он, — замечу, что это чрезвычайно волнующее для всех собравшихся здесь дело. Мы должны назначить постоянного опекуна для Люка Уоррена. Как я понимаю, его состояние с тех пор, как в минувшую пятницу я назначил временного опекуна, осталось неизменным. Я вижу, что в зале присутствуют представитель больницы и двое детей опекаемого в качестве ответчиков. — Он хмурится. — Это совершенно нетрадиционное слушание, но и обстоятельства исключительные. И суд надеется, что нам удастся принять решение, которое соответствовало бы желаниям самого Люка Уоррена, если бы он мог говорить. Есть какие-либо предварительные вопросы, требующие обсуждения?

Мой черед. Я встаю с места.

Ваша честь, я бы хотел обратить внимания суда на то, что один из ответчиков на сегодняшний день не достиг совершеннолетия. Каре Уоррен еще нет восемнадцати лет, а это свидетельствует о том, что по закону она не может быть наделена правом принимать решения о пожизненной заботе об отце. — Я смотрю в глаза судье, не в состоянии встретиться с испепеляющим взглядом Кары. — Я прошу суд на сегодня вычеркнуть ее из списка присутствующих и удалить из зала суда, а также отстранить ее адвоката, мисс Нотч, от слушания, поскольку ее клиентка не имеет законного права принимать подобного рода решения от лица своего отца.

О чем ты говоришь! — восклицает Кара. — Я его дочь. Я имею право присутствовать здесь...

Кара! — предупреждает ее адвокат. — Ваша честь, моя клиентка хотела сказать...

Я абсолютно уверен, что то, что хотела сказать ваша клиентка, содержит ненормативную лексику, — отвечает судья. — Господа, будьте серьезнее! Слушание только началось, а вы уже готовы вцепиться друг другу в горло. Я понимаю, что вас переполняют эмоции, но давайте успокоимся и поищем юридический прецедент.

Встает Циркония Нотч. От шеи до колен она одета как адвокат, но на ногах у нее вызывающие лимонно-зеленые колготки в красную полоску и туфли-лодочки ярко-желтого цвета. Такое впечатление, что верхняя часть туловища упала на нижнюю половину злой ведьмы с Запада.

Ваша честь, — начинает она, — моей клиентке всего семнадцать, это правда. Но она единственный человек в этом зале, который был тесно связан с Люком Уорреном в повседневной жизни. Согласно закону, опекун должен быть дееспособным. И тот факт, что до совершеннолетия Кары осталось меньше трех месяцев, вероятно, не повлияет на то, наделит ли ее суд правом принимать решение о дальнейшей судьбе отца. Вот если бы Кару Уоррен обвинили в преступлении, как ее брата, суд, разумеется, привлек бы ее к ответственности как взрослую...

Протестую! — вмешиваюсь я. — Обвинение было снято. Мисс Нотч пытается посредством этого не относящегося к делу обвинения создать предвзятое мнение о моем клиенте.

Господа, — вздыхает судья, — давайте ограничимся рассмотрением дела, заявленного на сегодня, договорились? И, мисс Нотч, вы не могли бы снять эти колокольчики с запястий? Они отвлекают внимание.

Непоколебимая Циркония снимает браслеты и продолжает:

Как только суд выслушает ее показания, вы, ваша честь, я уверена, увидите, насколько взрослой является эта молодая женщина. Развитой и рассудительной, имеющей собственное мнение и дееспособной, то есть соответствующей требованиям, которые предъявляются к опекунам.

У судьи такой вид, как будто у него язва разыгралась. Губы его дрожат, на глазах слезы.

Я не намерен на этот раз исключать Кару из процесса, — говорит он. — Мне необходимо изучить доказательства и услышать ее мнение, как и мнение ее брата, Эдварда Уоррена. Я прошу обе стороны представить вступительные речи. Дам мы пропускаем вперед, мисс Нотч.

Адвокат Кары встает и подходит к судье.

Терри Уоллис, — говорит она, — Ян Гжебски, Зак Данлэп, Дональд Герберт, Сара Скантлин... Возможно, вы раньше не слышали об этих людях, поэтому позвольте мне их представить. Терри Уоллис девятнадцать лет провел в состоянии, близком к коме. Однажды он неожиданно заговорил, пришел в сознание и понял, где находится. Ян Гжебски, польский железнодорожник, пришел в себя в две тысячи седьмом году после девятнадцатилетней комы. У Зака Данлэпа была диагностирована смерть мозга после аварии, и его должны были уже отключить от системы жизнеобеспечения, чтобы изъять донорские органы, когда он продемонстрировал признаки осознанного движения. Через пять дней он открыл глаза, а еще через два дня его отключили от аппарата искусственной вентиляции легких. Сегодня он может ходить, разговаривать, и его здоровье продолжает улучшаться. — Она подходит к Эдварду. — Дональд Герберт получил тяжелейшую черепно-мозговую травму во время тушения пожара в девяносто пятом году. Через десять лет пребывания в вегетативном состоянии он произнес свои первые слова. Сару Скантлин в восемьдесят четвертом году сбил пьяный водитель. Через шесть недель комы она погрузилась в состояние минимального сознания, а в январе две тысячи пятого года снова заговорила. — Циркония простирает руки, словно в мольбе. — У всех этих людей были травмы, после которых никто не верил, что они поправятся, — подытоживает она. — У каждого впереди жизнь, на продолжение которой их семьи уже утратили надежду. Все эти люди сегодня с нами, потому что рядом оказался человек, который поверил в выздоровление. Дал время излечиться. Дал надежду. — Она возвращается к своему столу и кладет руку на здоровое плечо Кары. — Терри Уоллис, Ян Гжебски, Зак Данлэп, Дональд Герберт, Сара Скантлин. И возможно, ваша честь, Люк Уоррен.

Циркония садится, судья смотрит на меня.

Мистер Нг?

Разные люди верят, что жизнь начинается в разное время, — говорю я, вставая. — Буддисты в Тибете говорят, что она начинается от оргазма. Католики видят начало жизни в тот момент, когда сперма встречает яйцеклетку. Те, кто использует стволовые клетки, говорят, что эмбрион не живой, пока ему не исполнится четырнадцать дней, когда у него развивается первая прожилка — утолщение, которое станет позвоночником. В деле «Роу против Уэйда»[16] говорится, что жизнь начинается на сроке двадцать четыре недели. Индейцы навахо верят, что жизнь начинается тогда, когда ребенок впервые засмеется. — Я пожимаю плечами. — Мы давно привыкли к тому, что существует множество верований о том, когда жизнь начинается. Но как быть с тем, когда она заканчивается? Неужели и с этим определением не все однозначно? В девятисотых годах Дункан Макдугал верил, что можно поместить умирающего на весы и точно отследить момент смерти, потому что больной становится на двадцать один грамм легче, — столько весит душа человека. В настоящее время, согласно толкованию Закона об определении состояния смерти, смертью называется необратимая остановка кровообращения и прекращение дыхательных функций или необратимое прекращение всех мозговых функций. Именно поэтому смерть мозга квалифицируется как смерть, именно поэтому остановка сердца квалифицируется как смерть. — Я смотрю на судью. — Мы собрались сегодня, ваша честь, потому что Люк Уоррен не оставил нам четких указаний, что он называет смертью. Но мы знаем, что он назвал бы жизнью. Жизнью мистер Уоррен назвал бы возможность бегать с волками...

«Оставив дома жену и детей», — мысленно добавляю я.

Жить для Люка Уоррена — значит стать специалистом по поведению в стае...

«И это несмотря на то, что он понятия не имел, как сохранить собственную семью».

Значит слиться с природой...

«Пока его дома ждала жена».

Это никак не значит лежать на больничной койке в бессознательном состоянии, без возможности самостоятельно дышать, без гипотетической надежды на выздоровление. Ваша честь, вы сами сказали, что мы должны принять решение в духе самого Люка Уоррена. — Я замолкаю и встречаюсь взглядом с Эдвардом. — Люк Уоррен, — говорю я, — попросил бы его отпустить.

Во время первого пятнадцатиминутного перерыва мы с Эдвардом направляемся в уборную.

Ты веришь этому? — Спрашивает он, когда мы стоим у писсуаров. — Тому, что сказала та адвокат?

Ты имеешь в виду людей, которые поправились после черепно-мозговой травмы?

Он кивает и идет к раковине мыть руки.

Да.

Не знаю. Но я намерен со всем пристрастием расспросить о них нейрохирурга, — обещаю я.

Я мою руки и смотрю, как Эдвард таращится в зеркало уборной, как будто не узнает собственное лицо.

Послушай, — успокаиваю я, — сегодня тебе не нужно принимать решение о будущем отца. Тебе нужно всего лишь получить право на это.

Прежде чем вернуться в зал суда, мы идем за содовой. У торгового автомата за небольшим пластмассовым столиком сидят Циркония и Джорджи, напротив них Кара.

Дамы... — приветствую я и подмигиваю Каре.

Она опускает глаза.

Как дела у Люка? — интересуюсь я. Знаю, что Кара просила отвезти ее к отцу, прежде чем идти сегодня в суд.

Она прищуривается.

Как будто вам не все равно!

Кара! — едва сдерживается Джорджи. — Извинись перед Джо.

Он первый начал. — Она берет свою колу и встает. — Подожду наверху.

Но Эдвард преграждает ей дорогу и сует в руки пакетик «Твиззлерс» — конфет из торгового автомата.

Держи, — говорит он.

С чего ты решил, что я хочу конфет?

Потому что раньше ты их любила, — отвечает Эдвард. — В детстве ты умоляла меня купить их, когда мы возвращались домой из школы, и я останавливался на заправке залить бензин. Ты откусывала кончик и засовывала конфету в пакетик молока как соломинку. Говорила, что так у тебя получается клубничный коктейль. — Он смотрит на Джорджи. — Мы хранили это в тайне от мамы, потому что она говорила, что ты пристрастишься к сахару и все зубы у тебя повыпадают еще в детстве.

Она, с напитком в здоровой руке, не может взять конфету — вторая рука у нее перевязана.

Я уже и забыла, — бормочет она.

Эдвард засовывает конфеты в складки повязки.

А я не забыл, — отвечает он.

Больничный адвокат, Эбби Лоренцо, сначала вызывает за свидетельскую трибуну доктора Сент-Клера. Он присягает и перечисляет все свои регалии с таким важным видом, словно делает что-то очень важное, например спасает жизни.

Вам знаком Люк Уоррен? — спрашивает она.

Да. Он один из моих пациентов.

Когда вы познакомились?

Двенадцать дней назад, — отвечает врач.

Расскажите о состоянии мистера Уоррена, когда он поступил в больницу.

Его привезли после автомобильной аварии, — поясняет Сент-Клер, — он лежал рядом с автомобилем. Врачи скорой помощи, прибывшие на место, определили, что у него, учитывая все обстоятельства, обширная черепно-мозговая травма. По шкале комы Глазго он получил пять баллов. Он поступил в больницу с увеличенным правым зрачком, слабостью слева и рваной раной на лбу. Когда компьютерная томограмма показала серьезную опухоль вокруг мозга и периорбитальный отек, вызвали меня.

Когда это произошло? — уточняет адвокат.

Мистер Уоррен еще раз был обследован по шкале Глазго, но все равно — пять баллов.

Что это означает?

Это нейрологическая шкала, по которой измеряются реакции организма или отсутствие таковых после черепно-мозговых травм. Шкала насчитывает от трех до пятнадцати баллов, где «три» означает, что больной пребывает в глубочайшей коме, а «пятнадцать» соответствует нормальному, здоровому человеку. Пятьдесят три процента пациентов, которые получают от пяти до семи баллов после двадцати четырех часов, умирают или остаются в вегетативном состоянии.

Лоренцо кивает.

Что вы выявили у мистера Уоррена?

Компьютерная томограмма показала, что у него темпоральная гематома, субарахноидальная гематома, интравентри-кулярная гематома, кровоизлияния в спинной мозг, расширяющиеся на мосты.

А простыми словами...

Мистер Уоррен поступил с кровью вокруг мозга, кровью в желудочках сердца и кровоизлияниями в тех частях мозга, которые отвечают за дыхание и сознание. Мы ввели ему маннитол, чтобы снизить черепно-мозговое давление, и провели темпоральную лобэктомию — операцию, которая освободила бы место для мозга внутри черепа, чтобы стухла опухоль. Мы удалили гематому вместе с частью передней височной доли. После операции он по-прежнему не мог самостоятельно дышать и не приходил в сознание; однако его правый зрачок начал реагировать. Это указывает на то, что опухоль мозга на самом деле спала. Темпоральная лобэктомия означает, что мистер Уоррен, возможно, частично утратит память, но не целиком; однако, по-скольку травмы в стволовой части мозга были слишком серьезными, маловероятно, что он когда-либо сможет получить доступ к каким-то из своих воспоминаний.

Значит, у него мозг не умер, доктор Сент-Клер?

Нет, — отвечает хирург. — Электроэнцефалограмма показывает активность в коре головного мозга. Но поскольку он без сознания, эта активность не ведет ни к каким последствиям.

Как поддерживается жизнь мистера Уоррена?

За него «дышит» аппарат искусственной вентиляции легких, его кормят через искусственный пищевод.

Какие ваши профессиональные прогнозы относительно выздоровления мистера Уоррена?

Пока хирург отвечает, я не свожу глаз с Кары. Она сощурила глаза и крепко сжала зубы, как будто его слова — бодрящий ветер.

Мы каждые два дня делаем компьютерную томограмму. Хотя нам известно, что давление в мозге понизилось, гематомы в стволе мозга стали немного больше. Он до сих пор не пришел в сознание и находится в вегетативном состоянии. По моему мнению, это серьезная черепно-мозговая травма, излечения которой мы не ожидаем.

Кара морщится.

Даже если бы и был шанс — крайне призрачный! — в самом лучшем случае мистера Уоррена ожидала бы жизнь в доме инвалидов, он никогда не придет в сознание.

Почему вы так уверены в своем утверждении, доктор Сент-Клер? — спрашивает Лоренцо.

Я работаю нейрохирургом уже двадцать девять лет и еще никогда не видел, чтобы больные после таких серьезных черепно-мозговых травм выздоравливали.

Какова позиция больницы относительно лечения мистера Уоррена и его выздоровления?

Он наш пациент и получает самый лучший уход, какой только мы можем предоставить, чтобы обеспечить ему комфорт. Но поскольку мы не ожидаем никаких улучшений в качестве его жизни, необходимо принять решение. Либо перевести мистера Уоррена в другое заведение, где ему был бы обеспечен круглосуточный уход, либо же, если будет принято решение отключить его от аппаратов, — он кандидат на донорство органов.

Если мозг мистера Уоррена не умер, как он может быть кандидатом на донорство?

Нейрохирург откидывается на спинку кресла.

Вы правы, он не соответствует медицинским определениям смерти мозга. Однако он соответствует критериям донора после остановки сердца. Больные с серьезной черепно-мозговой травмой, которые не могут самостоятельно дышать, все же могут быть донорами, если изъявили такое желание. Больница связывает семьи пациентов с банком донорских органов Новой Англии. После того как принято решение отключить систему жизнеобеспечения, отключают аппарат искусственной вентиляции легких, и больной перестает дышать. Начинается отсчет времени. Через пять минут после остановки сердца пациента признают мертвым и увозят в операционную, где извлекают органы. В случае мистера Уоррена жизнеспособными органами могли бы стать печень, почки, возможно, даже сердце. — Врач умолкает. — Для многих семей, которым приходится столкнуться с такой «проигрышной» ситуацией, осознание того, что их близкие могут спасти чью-то жизнь, — огромное утешение.

Благодарю вас, доктор Сент-Клер, — говорит Эбби Лоренцо. — Больше вопросов не имею.

Я встаю, готовый к перекрестному допросу нейрохирурга.

Доктор, — начинаю я, — вам знакома история Зака Данлэпа?

Да.

Вам известно, что у мистера Данлэпа после аварии на вездеходе признали смерть мозга, а потом он неожиданно выздоровел, верно?

Так думают непосвященные.

Что вы хотите этим сказать?

Медицинское сообщество полагает, что на самом деле мистеру Данлэпу просто неправильно поставили диагноз, — отечает врач. — Если бы у него действительно случилась смерть мозга, он бы никогда не очнулся. По сути, я был членом бригады врачей, которая должна была изучить дело мистера Данлэпа — просмотреть историю болезни и сделать официальное заявление о том, что произошло на самом деле, — но близкие не позволили нам его осмотреть. — Он пожимает плечами. — Они предпочли назвать это чудом.

А как насчет Терри Уоллиса?

Опять-таки... Мистеру Уоллису был поставлен диагноз «вегетативное состояние», в котором он провел почти два десятилетия, но это не так. Он находился в состоянии минимального сознания, а это уже совершенно другое дело. Больные, находящиеся в состоянии минимального сознания, лишь в определенной степени осознают, кто они и где находятся, но могут выражать свои мысли и чувства. Они могут отвечать на болевые стимуляции, выполнять команды, плакать, заслышав голос близкого человека. Минимальное сознание может принять хроническую форму, но у таких больных больше шансов на выздоровление, чем у тех, кто находится в вегетативном состоянии.

Существует вероятность, что мистер Уоллис перешел из вегетативного состояния в состояние минимального сознания?

Да. Существует несколько видов сознаний, начиная от комы и вегетативного состояния и заканчивая состоянием минимального сознания. Некоторые больные переходят из одного состояния в другое.

Следовательно, существует вероятность, что подобное может произойти и с мистером Уорреном?

Выздоровление Терри Уоллиса было неожиданным и поразило всех, но изначально его травма полностью отличалась от травмы мистера Уоррена. У него было обширное аксональное повреждение, но ему не сопутствовало внутричерепное давление, нейроны не были затронуты, только аксоны. Нейроны находятся в коре головного мозга. Это серое вещество. Аксоны переходят оттуда в белые области. Черепно-мозговая травма, ведущая к диффузному аксональному повреждению головного мозга, означает, что клетки серого вещества не затронуты, но ни с чем не связаны, потому что эти связи — аксоны — рассечены. Это очень плохая форма черепно-мозговой травмы, но при ней сохраняются сами клетки — нейроны. Мистер Уоллис пошел на поправку, потому что отросли аксоны. Травма мистера Уоррена вызвана не разрывом аксонов, а повреждением нейронов. Но, в отличие от аксонов, поврежденные нейроны не восстанавливаются.

Для каждого счастливчика, которого упомянула Циркония в открытых прениях, доктор Сент-Клер имеет медицинское объяснение чудесного выздоровления.

Позвольте мне подытожить, — резюмирую я. — Все люди, о которых упомянула мисс Нотч, выздоровели потому, что либо изначально им был поставлен неверный диагноз, либо их травмы существенно отличались от травм, полученных мистером Уорреном?

Именно так, — подтверждает нейрохирург. — Никто не оспаривает тот факт, что энцефалограмма мистера Уоррена регистрирует активность. Существует вероятность, что он сохранил вербальные и моторные функции во фронтальной зоне мозга. Но с такими повреждениями спинного мозга совершенно неважно, что происходит во фронтальных долях. Он не может их включить, если говорить другими словами. — Доктор Сент-Клер поднимает взгляд на судью. — Это сродни тому, как вы отправляетесь отдохнуть и уже видите место назначения из самолета, когда неожиданно торнадо не дает самолету приземлиться. Вы видите красивейший курорт — шикарные пляжи и пятизвездочные гостиницы — но невозможно покинуть самолет и оказаться там, где хочется.

Следовательно, мистер Уоррен всегда будет зависеть от аппарата искусственной вентиляции легких и искусственного пищевода? — интересуюсь я.

Большинство пациентов с подобными травмами умирают в считаные недели или месяцы от воспаления легких либо других осложнений. — Врач качает головой. — Все эти аппараты... Они всего лишь продлевают процесс умирания. Мы поддерживаем жизнь, но разве это можно назвать жизнью?

Благодарю, — говорю я. — Свидетель ваш.

Циркония Нотч хмурится, подходя к нейрохирургу.

Кто оплачивает пребывание мистера Уоррена в больнице?

Насколько я понимаю, у него нет медицинской страховки. Он в этом штате гость.

Гость, который обходится вам приблизительно в пять тысяч долларов ежедневно без гонорара врача.

Мы не думаем об этом, когда предоставляем медицинские услуги...

Верно ли, что в прошлом году ваша больница потеряла два миллиона долларов?

Да...

Значит, никто не станет спорить, что отчасти больница форсирует принятие решения о дальнейшей судьбе мистера Уоррена, чтобы освободить место для платежеспособного больного?

Меня как врача это не касается.

Доктор, вы сказали, что мистер Уоррен кандидат в доноры после остановки сердца?

Совершенно верно. Человек в такой физической форме, как у него, мог бы стать отличным донором.

Правда ли, что четвертая часть всех процедур изъятия органов после остановки сердца идет не по плану?

Он кивает.

Иногда, когда отключают аппарат, больной начинает спорадически самостоятельно дышать. Если он в течение часа не прекращает дышать, процедуру изъятия донорских органов отменяют.

Почему отменяют процедуру?

Потому что у больного будет недостаточное содержание кислорода в крови, чтобы органы оставались жизнеспособными, но достаточное, чтобы сердце продолжало биться, — а именно остановка сердца и является критерием смерти.

Следовательно, — произносит Циркония, поджимая губы, — вы просто ждете, пока остановится сердце, а потом отсчитываете пять минут и изымаете органы?

Верно.

Вы слышали о докторе Роберте Витче? — задает она следующий вопрос.

Доктор Сент-Клер откашливается.

Слышал.

Верно ли, что доктор Витч, известный в медицинских кругах профессор, поставил под сомнение донорство после остановки сердца?

Да.

Вы не могли бы вкратце изложить суду теорию доктора Витча?

Доктор Сент-Клер кивает.

Доктор Витч указывает на то, что остановившееся сердце можно снова заставить биться, — на самом деле именно этим и занимаются врачи-трансплантологи. По его мнению, остановка работы сердца и прекращение кровообращения не являются необратимыми у таких доноров — следовательно, это не соответствует общепринятым определениям смерти.

Другими словами, вы говорите о том, что мистера Уоррена могут признать мертвым, как только остановится его сердце. Но это сердце могут пересадить другому человеку... и оно начнет биться?

Все правильно.

В таком случае, не кажется ли вам поспешным объявлять мистера Уоррена мертвым, учитывая то, что его сердце может быть вновь запущено, находясь внутри другого тела?

Определение смерти по остановке сердца — стандартная медицинская практика в развитых странах, мисс Нотч, — возражает доктор. — Пятиминутный интервал дается для того, чтобы удостовериться, что сердце самостоятельно, без медицинского вмешательства, не забьется.

Циркония кивает, но сразу видно, что ее не проведешь.

Мистер Уоррен в его нынешнем состоянии ощущает боль?

Нет, — отвечает врач. — Он находится без сознания, он ничего не чувствует. Мы делаем все от нас зависящее, чтобы ему было комфортно.

Значит, в настоящее время он не страдает?

Нет.

Не чувствует отчаяния?

Доктор Сент-Клер неловко ерзает на кресле.

Нет.

И как долго он может пребывать в таком состоянии без страданий?

Если он не подхватит болезнь, грозящую дальнейшими осложнениями, его отправят в дом инвалидов, где он может провести несколько лет.

Циркония скрещивает руки.

Только что вы говорили мистеру Нг, что всем пятерым с тяжелыми черепно-мозговыми травмами, которых я первоначально перечислила, был поставлен неверный диагноз, именно поэтому они в конечном итоге и выздоровели?

Да. Повреждения сознания, как известно, тяжело диагностировать правильно.

В таком случае, как вы можете быть настолько уверенным, что мистер Уоррен не станет очередным примером так назы-ваемого «чудесного исцеления»?

Вероятность существует, но крайне малая.

Вам знаком синдром «запертого человека», доктор?

Разумеется, — отвечает он. — Синдром «запертого человека» — это состояние, при котором пациент находится в полном сознании, но не может двигаться и говорить.

Правда ли, что повреждения мозгового ствола и нормальная энцефалограмма — симптомы синдрома «запертого человека»?

Да.

А разве у мистера Уоррена не поврежден головной мозг, но при этом у него нормальная энцефалограмма?

Да, но у пациентов с классическим синдромом «запертого человека» сужаются зрачки и есть другие признаки, позволяющие его диагностировать. Многие нейрохирурги ставят этот диагноз, когда больной, похоже, пребывает в коме, а его просят поводить вверх-вниз глазами.

Но не при общем синдроме «запертого человека», я права? Больные с таким синдромом не могут опускать-поднимать глаза.

Совершенно верно.

Следовательно, невероятно трудно, если больной не может по собственной воле опустить глаза, определить, что у него — синдром «запертого человека» или вегетативное состояние?

Да. Бывает трудно, — соглашается доктор Сент-Клер.

Вы осознаете, доктор, что больные с этим синдромом часто общаются посредством электронных средств связи? И некоторые из них могут прожить долгую жизнь?

Я слышал о подобном.

Можете вы гарантировать суду на сто процентов, что у мистера Уоррена не синдром «запертого человека»?

В медицине ничего нельзя гарантировать на сто процентов, — возражает он.

Следовательно, как я понимаю, вы не можете со стопроцентной гарантией утверждать, что мистер Уоррен не сможет из вегетативного состояния перейти в состояние минимального сознания и даже в полное сознание?

Нет. Но я уверяю вас, что лечение и наши вмешательства не привели его в сознание — он так и остался лежать. У меня нет причин полагать, что в будущем что-то изменится.

Кому, как не вам, доктор, знать, что люди с травмами позвоночника, которых уверяли, что они никогда больше не смогут ходить, вставали на ноги благодаря достижениям медицины.

Разумеется.

И солдаты, вернувшиеся из Ирака и Афганистана с оторванными руками и ногами, сегодня пользуются протезами, которые для солдат Вьетнамской войны были научной фантастикой. Медицинская наука с каждым днем развивается, не так ли?

Да.

И сколько людей, которым поставили ужасный — даже временно — диагноз, продолжали жить долго и счастливо? Вы же не можете утверждать, что через пять лет кто-нибудь не придумает средство, которое поможет человеку с повреждениями мозгового ствола выздороветь?

Доктор Сент-Клер вздыхает.

Все верно. Однако откуда нам знать, сколько придется ждать, прежде чем мы увидим эти гипотетические средства, о которых вы говорите?

Циркония смотрит ему прямо в глаза.

Согласна, наверное, чуть больше двенадцати дней, — говорит она. — Вопросов больше не имею.

Доктор Сент-Клер встает, но его задерживает судья.

Доктор, — говорит он, — у меня еще один вопрос. Я многое из медицинской терминологии, которой вы сыпали сегодня, не понял, поэтому спрашиваю прямо: как бы вы поступили, если бы это был ваш брат?

Нейрохирург снова медленно опускается в кресло. Он отворачивается от судьи и смотрит на Кару. Его взгляд смягчается, на глаза наворачиваются слезы.

Я бы попрощался и отпустил, — отвечает доктор Сент-Клер.

Наверное, я шел дней шесть-семъ, пытаясь вернуться к людям. Я часто плакал, уже ощущая, как мне не хватает волчьей семьи. Я знал, что они без меня выживут. Вот только был не уверен в обратном: что я смогу выжить без них.

Само собой, я не видел себя за эти два года, а случайные отражения в грязных лужах — нее счет. Волосы у меня отросли до лопаток и превратились в дреды. Отросла и окладистая, густая борода. На лице живого места не было от царапин, полученных во время игр с собратьями. Несколько месяцев я по-настоящему не мылся. Я сбросил почти двадцать пять килограммов, и мои руки, как ветки, торчали из рукавов комбинезона. Думаю, я воплощал собой самый страшный кошмар.

Я услышал звук автострады задолго до того, как ее увидел, и осознал, насколько обострились мои чувства: я почувствовал запах горячего асфальта за много километров до того, как леса стали редеть и передо мной оказалась дорожная насыпь. Выйдя на яркий солнечный свет, я зажмурился. Грохот проезжающего мимо трактора с прицепом был настолько оглушающим, что меня отбросило назад. Облако горячей пыли, которую поднял трактор, сдуло волосы с моего грязного лица.

Когда я подошел к забору из рабицы и дотронулся до него, прохладная сетка настолько отличалась от всего, к чему я в последнее время прикасался, что я минуту стоял неподвижно, ощущая только мощь и чистые линии металла. Я вскарабкался на забор, ловко перемахнул через него и тихо спрыгнул на землю: мастерство двигаться бесшумно я за это время отточил. Когда я услышал голоса, волосы встали у меня дыбом и я инстинктивно пригнулся к земле. Перебежал в другое место, чтобы держаться по ветру и никто не узнал о моем приближении.

Это была группа девочек-скаутов, или как там их называют в Канаде. Они устроили привал, пока их автобус, как неповоротливое животное, спал в тени стоянки.

Я разволновался, ощущая себе совершенно беззащитным. Здесь не было деревьев, за которыми можно было укрыться, а рядом не было живой души, готовой, если надо, драться со мной бок о бок. Я слышал шум пролетающих по шоссе машин, и каждый такой звук был для меня сродни свисту пролетающей совсем рядом пули — и от этого спокойнее не становилось. Девочки смеялись так оглушительно, что мне пришлось закрыть уши ладонями.

Вспоминая об этом, я могу представить, каково было этим девочкам: только что они шутили — и вдруг к их накрытому столу подскакивает смердящее чудовище в лохмотьях. Некоторые начали кричать, одна побежала к автобусу. Я хотел их успокоить, но, руководствуясь инстинктами, только пригибался и втягивал голову в плечи.

Потом я вспомнил, что у меня есть голос.

Которым я уже два года не пользовался — только рычал и выл.

Мой голос оказался хриплым, едва слышным — какое-то повизгивание. Звук, который я не мог вспомнить.

Я попытался таким образом изогнуть язык, чтобы получилось слово. Говорить было больно. Пока я, запинаясь и хрипя, выдавливал слоги, прибежал водитель автобуса.

— Я уже позвонил в полицию! — пригрозил он, не подпуская меня ближе с помощью единственного попавшегося под руку оружия — гигантского фонарика.

И тут ко мне вернулась речь.

— Помогите, — сказал я.

Если честно, не было бы счастья, да несчастье помогло — приехала полиция. Сначала их трудно было убедить в том, кто я, несмотря на то, что в нагрудном кармане моего изорванного в лохмотья комбинезона лежало водительское удостоверение, которое я прихватил с собой два года назад, когда отправлялся в лес. Я уверен, что, глядя на меня, полицейские решили, что я бездомный попрошайка, укравший чужой кошелек. Только после звонка Джорджи, когда она разрыдалась в трубку, они наконец-то поверили мне и разрешили помыться в примыкающем к раздевалке душе. Выдали мне форменную футболку и штаны. Купили гамбургер в «Макдоналдсе».

Я проглотил его за пять секунд. И следующий час провел в туалете — меня тошнило.

Начальник полиции купил мне воды и соленых крекеров. Ему хотелось знать, что, черт побери, может заставить человека уйти жить в волчью стаю. Особенно его интересовало, почему меня не съели на ужин. Чем больше мы беседовали, тем звонче становился мой голос, и слова, которые раньше, словно привидения, парили у моего нёба, теперь плавно слетали с языка — нескончаемым потоком, такие настоящие.

Он извинился за то, что мне придется спать в «обезьяннике» на узкой койке. И несмотря на то, что это была первая за два года настоящая кровать, я никак не мог улечься. Создавалось такое впечатление, что стены смыкаются надо мной, хотя полицейские даже не стали запирать дверь камеры. Все пахло чернилами, тонером и пылью.

Когда рано утром в комнату ожидания привели Джорджи, которая всю ночь провела в пути, чтобы добраться ко мне, я крепко спал на полу камеры. Но, как и любое дикое животное, я вскочил на ноги еще до того, как она перешагнула порог. Я узнал о ее появлении по запаху шампуня и духов, который, словно цунами, ворвался в помещение еще до ее появления.

— Боже мой! — пробормотала она. — Люк!

Она бросилась ко мне.

Думаю, в этом все дело — инстинкты взяли верх, разум отключился. Как бы там ни было, когда Джорджи побежала ко мне, я сделал то, что сделал бы в этой ситуации любой волк.

Настороженно попятился от нее.

Сколько бы мне ни осталось жить, но я всегда буду помнить, как потухли ее глаза, словно резкий порыв ветра задул пламя свечи.

Когда я стою за свидетельской трибуной и клянусь говорить правду и только правду, то держу левую руку в кармане отцовской куртки и вдруг нащупываю крошечный лист бумаги. Я не хочу доставать бумажку прямо сейчас, чтобы прочесть, что же там написано, особенно когда сам нахожусь в сложном положении, но просто умираю от любопытства. Что это? Записка? Список покупок, сделанный рукой отца? Почтовое уведомление? Квитанция из прачечной? В голове проносится образ приемщицы химчистки, которая удивляется тому, что Люк Уоррен не явился за своим заказом в минувший понедельник. Интересно, как долго они хранят вещи? Позвонят ли отцу, чтобы попросить его зайти? Или просто отдадут вещи малоимущим?

Когда мне удается незаметно достать бумажку из кармана и положить на свидетельскую трибуну так, что остальным кажется, будто я просто опустил глаза, становится понятно, что это предсказание — из тех, что кладут в печенье в китайских ресторанчиках.

«Злость начинается с глупости и заканчивается сожалением».

Зачем отец ее хранил? Неужели чувствовал, что это сказано о нем? Неужели перечитывал бумажку время от времени и считал ее предупреждением?

Или просто сунул в карман и забыл?

А может, предсказание напоминало ему обо мне?

Эдвард, — задает первый вопрос Джо, — каково было расти рядом с твоим отцом?

Я считал, что у меня самый классный отец на планете, — признаюсь я. — Вы должны понять, я был тихим мальчиком, хорошо учился. Чаще всего я сидел, уткнувшись носом в книгу. У меня практически на все была аллергия. Я был мишенью для насмешек. — Я чувствую на себе любопытный взгляд Кары. Не таким она помнила своего старшего брата. Для маленького ребенка даже зубрила кажется «крутым», если он занимается в старших классах, ездит на старом, потрепанном автомобиле и покупает ей конфеты. — Когда отец вернулся из дикого леса, он тут же стал знаменитым. Я неожиданно тоже стал популярным только потому, что был его сыном.

Какие отношения связывали тебя с отцом? Вы были близки?

Отец редко бывал дома, — дипломатично отвечаю я, а в моей голове крутится фраза: «О мертвых плохо не говорят». — Потом была его поездка в Квебек, он жил с дикими волками, но, даже вернувшись домой, начал организовывать стаи в Редмонде и ночи проводил там, в вагончике, а иногда непосредственно в вольере. Честно говоря, это Кара любила ходить за отцом по пятам, поэтому она больше времени проводила в парке аттракционов, а я оставался с мамой.

Ты обижался на отца за то, что он не проводил с тобой время?

Да, — честно ответил я. — Помню, я ревновал его к волкам, которых он разводил, потому что они знали его лучше меня. И ревновал его к своей сестре, потому что они говорили на одном языке.

Кара опускает голову, волосы падают ей на лицо.

Эдвард, ты ненавидел своего отца?

Нет. Я его не понимал, но ненависти не испытывал.

Как думаешь, он тебя ненавидел?

Нет. — Я качаю головой. — Мне кажется, он недоумевал. Я думаю, он ожидал, что его дети будут разделять его интересы, и, если уж быть откровенным, если человек не занимался с ним одним делом, разговор тут же иссякал — отец не знал, о чем еще говорить.

Что произошло, когда тебе было восемнадцать лет?

Мы с отцом... повздорили, — отвечаю я. — Я гомосексуалист. Я открылся маме и по ее совету отправился в вагончик отца в парк аттракционов, чтобы признаться и ему.

И все прошло не очень гладко?

Я секунду раздумываю, пробираясь по минному полю воспоминаний.

Можно и так сказать.

Но что же произошло?

Я сбежал из дома.

Куда ты отправился?

В Таиланд, — говорю я. — Начал преподавать английский, поездил по стране.

И как долго ты там жил?

Шесть лет, — отвечаю я. Голос ломается прямо в паузе между словами.

Во время отсутствия ты поддерживал отношения с семьей? — спрашивает Джо.

Сначала нет. Я честно хотел — мне это было необходимо! — порвать с прошлым. Но потом я позвонил маме. — Я встречаюсь с ней взглядом и пытаюсь показать, как жалею, что ей пришлось через такое пройти, пережить эти месяцы молчания. — С отцом я не разговаривал.

Какие обстоятельства вынудили тебя вернуться из Таиланда?

Позвонила мама и сказала, что отец попал в страшную аварию. С ним в машине была и Кара.

Что ты почувствовал, когда это узнал?

Очень испугался. Я хочу сказать, что неважно, когда ты в последний раз видел близкого человека. Он все равно остается твоей семьей. — Я вскидываю голову. — Я сел в первый же самолет в Штаты.

Пожалуйста, расскажи суду о своем первом визите к отцу в больницу.

Вопрос Джо будит во мне воспоминания. Я стою в ногах отцовской кровати, смотрю на переплетение трубок и проводов, которые змеями тянутся из-под его больничной сорочки. Голова отца перебинтована, но у меня все холодеет внутри, когда я замечаю крошечное пятно крови. У него на шее, как раз над кадыком. Я понимаю, что это легко принять за щетину или порез. Но когда медсестры аккуратно отмыли отца от всех признаков травмы, это крошечное напоминание чуть не сломало меня.

Мой отец крупный мужчина, — негромко продолжаю я, — но в жизни он кажется еще выше. Одна только энергия, наверное, делает его выше сантиметров на пять. Он не из тех, кто неспешно шел, он всегда бежал. Он не ел, он проглатывал еду. Знаете, есть люди, которые живут на самом краю гауссовой кривой, — он из таких. — Я поплотнее запахиваю куртку. — А этот мужчина на больничной койке... Его я раньше не встречал.

Ты беседовал с его нейрохирургом? — спрашивает Джо.

Да. Заходил доктор Сент-Клер и рассказал мне о проведенных исследованиях, о срочной операции, которую пришлось провести, чтобы снизить давление на мозг. Он объяснил: несмотря на то что опухоль спала, отец все равно страдает от серьезной черепно-мозговой травмы, и никакие операции здесь уже не помогут.

Как часто ты навещаешь отца в больнице?

Я колеблюсь, не зная, как сказать, что я нахожусь там постоянно, — за исключением того времени, когда мне официально запретили к нему приближаться.

Пытаюсь проводить там каждый день.

Джо поворачивается ко мне лицом.

У вас с отцом когда-либо был разговор о том, чего бы он хотел, если бы стал недееспособным, Эдвард?

Да. Один раз.

Расскажи нам об этом.

Когда мне было пятнадцать лет, отец решил отправиться в леса Квебека и попытаться пожить с дикими волками. Никто и никогда не делал ничего подобного. Натуралисты исследовали волчьи коридоры вдоль реки Сент-Лоуренс, поэтому отец решил, что сможет пересечься с ними и потом влиться в стаю. У него за плечами уже был опыт общения с несколькими стаями в неволе, которые приняли его в свою семью, и он решил, что это естественное продолжение его дела. Но еще это означало — одному пережить канадскую зиму без убежища и еды.

Твой отец заботился о своем благосостоянии?

Нет. Он просто занимался любимым делом — это было его призвание. Мама считала по-другому. Ей казалось, что он просто бежит, оставляя ее одну с двумя детьми. Она была уверена, что он погибнет. Мама считала это безответственностью и безумием, надеялась, что он образумится и останется дома, с семьей... только он ушел.

Мама сидит в первом ряду как изваяние, опустив глаза и сцепив руки.

За день до ухода отец позвал меня в свой кабинет. На столе стояли два бокала и бутылка виски. Он сказал, что мне нужно выпить, потому что теперь мужчиной в этом доме буду я. Горло словно огнем обожгло. Я закашлялся, на глаза навернулись слезы, мне показалось, что я прямо сейчас умру, но отец хлопнул меня по спине и велел дышать. Я вытер лицо краем рубашки и поклялся, что больше никогда, ни за что на свете не притронусь к этому дерьму. Потом перед глазами прояснилось и я заметил на столе предмет, которого там раньше не было. Это листок бумаги.

Ты узнаешь этот документ? — спрашивает Джо.

И оно опять передо мной, мятое и порванное с одного края, — письмо, которое я нашел в картотечном шкафу. Джо просит приобщить доказательство к делу и просит меня прочесть его вслух.

Я читаю, но в голове слышу голос отца. И свои собственные слова в ответ: «А если я поступлю неправильно?»

Это твоя подпись внизу страницы? — уточняет Джо.

Да.

А это подпись твоего отца?

Да.

За последние девять лет отец говорил тебе, что лишает тебя медицинских полномочий?

Протестую! — встает адвокат Кары. — Эта записка не наделяет официальными медицинскими полномочиями.

Возражение отклонено, — бормочет судья.

Он снова дергает себя за волосы. Как он вообще до сих пор еще не лысый?!

В другое время и в другом месте мы бы с Карой над этим посмеялись.

Мы больше никогда об этом не говорили. Однажды он вернулся из Квебека — вот и все.

Когда ты вспомнил об этом уговоре?

Несколько дней назад, когда просматривал его бумаги в доме, пытаясь найти номер смотрителя, который бы ухаживал за волками в Редмонде. Листок застрял за ящиком картотеки.

Просматривая бумаги отца, ты нашел еще какие-либо доверенности?

Нет.

А завещание? Страховой полис?

Завещания нет, а страховой полис нашел.

Сообщи суду, кто получит страховку в случае его безвременной кончины.

Моя сестра Кара, — отвечаю я.

У нее приоткрывается рот, и я понимаю, что папа ей ничего об этом не говорил.

А ты тоже наследник?

Нет.

Когда я нашел полис в папке между документами на автомобиль и отцовским паспортом, то прочел его от первой до последней буквы. И стал строить догадки: отец вычеркнул меня из полиса после того, как я уехал, или он приобрел полис уже после моего побега?

Ты удивился?

Не очень.

Разозлился?

Я вздернул подбородок.

Я уже шесть лет сам зарабатываю себе на жизнь. Мне его деньги не нужны.

Следовательно, инициатива, которую ты проявил, чтобы стать опекуном отца и иметь возможность принимать решения о его дальнейшей судьбе, не преследует материальные интересы?

После смерти отца я не получу ни копейки, если вы об этом.

Эдвард, — спрашивает Джо, — как ты думаешь, чего бы сейчас хотел твой отец?

Протестую, — возражает Циркония Нотч, — это личное мнение.

Верно, адвокат, — соглашается судья, — но я бы хотел его услышать.

Я собираюсь с духом.

Я разговаривал с врачами, задавал сотни вопросов. Я знаю, отец не очнется. В детстве он рассказывал мне о больных волках, которые начинали морить себя голодом, потому что знали, что являются обузой для стаи. Они держались на опушке, пока настолько не слабели, что ложились и умирали. И не потому, что не хотели жить или не хотели поправиться, а потому что ставили всех, кого любили, в невыгодное положение. Мой отец первым бы сказал вам, что он думает, как волк. А для волка стая превыше всего.

Когда у меня хватает духу взглянуть на Кару, возникает ощущение, что меня мечом пронзили. На ее глазах слезы, плечи дрожат, но она старается держать себя в руках.

Прости, Кара, — обращаюсь я к сестре. — Я тоже его люблю. Знаю, ты не поверишь, но это правда. К сожалению, я не могу пообещать тебе, что он поправится. Этого не произойдет. Он бы сам сказал тебе, что пришло его время. Что ради семьи он должен уйти.

Это неправда! — ершится Кара. — Все ложь! Он никогда бы не оставил меня. И ты его не любишь. Никогда не любил.

Мисс Нотч, успокойте свою клиентку, — говорит судья.

Кара, — бормочет ее адвокат, — придет и наш черед.

Джо поворачивается ко мне.

У вашей сестры явно иное мнение. Почему так?

Потому что она чувствует свою вину. Она тоже пострадала в аварии. Она поправилась, а он нет. Я не говорю, что она виновата, — просто она слишком близко к этой ситуации, чтобы иметь возможность принимать решение.

Примерно то же можно сказать и о тебе — ты слишком далек от нее, чтобы принимать решение, — замечает Джо.

Я киваю.

Знаю. Но с тех пор, как я здесь, я понял одно. Когда уезжаешь, думаешь, что все останавливается. Что мир застывает и ждет тебя. Но ничего не замирает. Здания продолжают сносить. Люди попадают в аварии. Маленькие девочки вырастают. — Я поворачиваюсь к Каре. — Когда ты была маленькой, то летом ходила в городской бассейн и прыгала с вышки плашмя в воду. И хотела, чтобы я выставлял тебе оценки, как это делают на олимпиадах. Чаще всего я был слишком занят чтением, поэтому просто выдумывал оценку. Если она оказывалась слишком низкой, ты просилась прыгнуть еще раз... У тебя либо получается, либо нет, и тебе придется жить с тем, что ты сделал. Я не видел отца шесть лет и всегда думал, что в конце концов мы поговорим. Думал, что он извинится, скажет, что сожалеет, или я это скажу — но все будет, как в фильмах «Холмарк», где в конце все образовывается и все счастливы. Этих шести лет не вернуть, но все же в любой момент я мог бы снять трубку, позвонить отцу и сказать: «Привет, это я». — Я лезу в карман и ощущаю эту подсказку судьбы. — Однажды, когда мне было пятнадцать, он мне поверил. Я хочу, чтобы он знал: что бы ни произошло, несмотря на то что я уехал, он все равно может мне доверять. Хочу, чтобы он знал: я сожалею о том, что между нами все так сложилось. Возможно, у меня никогда не будет шанса сказать ему это в лицо. И это единственный доступный мне способ сказать об этом.

Неожиданно я вспоминаю, что случилось в отцовском кабинете после того, как я подписал договор. Ручка выскользнула у меня из рук, как будто обожгла пальцы. Отец взял мой бокал с недопитым виски и осушил его. «Ты, — сказал он, — умен не по годам. Справишься с этим лучше меня».

Я цепляюсь за этот комплимент, за это сокровище — так устрица баюкает жемчужину, совершенно забывая о боли, которая позволила этому свершиться.

«Не ошибись, — наставляет меня Джо перед началом перекрестного допроса. — Может сложиться впечатление, что Циркония Нотч выращивает у себя на приусадебном участке марихуану и вяжет свитера из собственных волос, но она настоящая пиранья. Раньше она работала на Дэнни Бойла, а уж он подбирает себе адвокатов, руководствуясь тем, как быстро они умеют пить кровь».

Поэтому, когда адвокат Кары, улыбаясь, подходит ко мне, я цепляюсь за сиденье кресла свидетеля, готовясь к сражению.

Похоже, вы пытаетесь убедить суд в том, что в пятнадцать лет были достаточно взрослым для того, чтобы отец наделил вас правом принимать решения, касающиеся его здоровья, — начинает она. — Однако сейчас вы возражаете против того, чтобы ваша сестра, которой через три месяца исполняется восемнадцать, была наделена тем же правом?

Мой отец сам сделал свой выбор. Я его об этом не просил, — отвечаю я.

Вам известно, что Кара ведет все финансовые дела отца, оплачивает его счета?

Я не удивлен, — признаюсь я. — Когда я был в ее возрасте, это была моя обязанность.

Вы не видели отца шесть лет, верно?

Да.

Существует ли вероятность того, что он написал другой документ — например, назвал Кару своим опекуном касательно вопросов, связанных с его здоровьем, — а вам о нем не известно? Или, может быть, вы что-то нашли... и выбросили?

Встает Джо.

Протестую! Безосновательно...

Снимаю вопрос, — соглашается Циркония Нотч, но во мне зарождаются сомнения. А если отец действительно назначил Кару или кого-то еще, и мы пока просто не нашли эту бумагу? Или он передумал, а я был слишком далеко и ничего не знал? Я не считаю убийством отключение человека от системы искусственной жизнедеятельности согласно его желанию. Но если окажется, что он хотел не этого?

Вы бы назвали себя импульсивным человеком, Эдвард?

Нет.

Неужели? Разве вы не убежали из дома после горячего спора? Это ненормальное поведение.

Джо разводит руками.

Ваша честь! Где же в этом ценном суждении вопрос?

Протест удовлетворен, — произносит судья.

Циркония нисколько не смущается.

Вы бы назвали себя человеком, который любит контролировать ситуацию?

Только собственную судьбу, — отвечаю я.

А как же судьба вашего отца? — стоит она на своем. — Вы же сейчас пытаетесь контролировать и ее, не так ли?

Он сам меня просил, — натянуто отвечаю я. — И он вполне определенно и открыто высказал свои желания: он подписал бумаги, чтобы стать донором органов.

Откуда вам это известно?

Это указано в его водительских правах.

Вам известно, что в штате Нью-Гэмпшир недостаточно небольшого значка на правах, чтобы стать донором? Что необходимо также официально зарегистрироваться на сайте?

Ну...

А вам известно, что ваш отец официально не зарегистрирован?

Нет.

Вы не считаете, что он не сделал этого, потому что передумал?

Протестую! — восклицает Джо. — Это всего лишь предположение.

Судья хмурится.

Я разрешаю этот вопрос. Мистер Уоррен, отвечайте.

Я смотрю на адвоката.

Мне кажется, он не сделал этого потому, что просто не знал об этой процедуре.

А вам известно, что он думал, потому что последние шесть лет вы были с ним невероятно близки... — с сарказмом добавляет Циркония. — Держу пари, вы вели долгие откровенные беседы по ночам. Ой, подождите, вас же здесь не было!

Но сейчас я здесь, — возражаю я.

Правильно. Именно поэтому, посовещавшись с врачами, вы готовы пойти на все, чтобы оборвать жизнь отца?

Мне говорили и врачи, и социальный работник, чтобы я перестал думать о своих желаниях и задумался о том, чего хотелось бы моему отцу.

Почему вы не обсудили это со своей сестрой?

Я пытался, но она впадала в истерику всякий раз, когда я затрагивал тему состояния здоровья нашего отца.

Сколько раз вы пытались обсудить это с Карой?

Пару раз.

Циркония Нотч удивленно приподнимает бровь.

Сколько именно?

Один раз.

Вы осознаете, что Кара попала в страшную автомобильную аварию? — уточняет она.

Разумеется.

Вам известно, что она серьезно пострадала?

Да.

Вы знаете, что ей делали операцию?

Я вздыхаю.

Да.

Что она принимала болеутоляющие и была очень ранима, когда вы с ней беседовали?

Она сказала, что больше не может этого выносить, — возражаю я. — Что хочет, чтобы все поскорее закончилось.

И вы сделали вывод, что под этим она имела в виду жизнь отца? Несмотря на то что всего несколько минут назад она была категорически против того, чтобы отключить отца от аппаратов?

Я решил, что она говорит о ситуации в целом. Для нее было слишком тяжело все это слышать, принимать в этом участие. Именно поэтому я и пообещал ей обо всем позаботиться.

И под словом «позаботиться» вы имели в виду свое личное решение прекратить жизнь вашего отца.

Он хотел бы именно этого, — настаиваю я.

Но если быть честным до конца, Эдвард, на самом деле и вы этого хотели, разве нет? — допытывается Циркония.

Нет.

Я чувствую, как в висках начинает ломить.

Неужели? Вы ведь назначили процедуру отключения отца от аппаратов, не сказав об этом сестре. И за несколько минут до ее начала вы по-прежнему ничего ей не сообщили. Даже когда администрация больницы разгадала ваши намерения и прервала процедуру, — добавляет она, — и несмотря на то, что в палате отца находилась Кара, которая умоляла вас остановиться, вы растолкали людей, стоящих у вас на пути, и сделали то, что планировали сделать изначально, — убить своего отца.

Это неправда, — начиная нервничать, возражаю я.

Вам предъявляли обвинение в убийстве второй степени или нет, мистер Уоррен?

Протестую! — вмешивается Джо.

Поддерживаю!

Вы сегодня свидетельствовали о том, что не имеете от смерти отца никакой материальной выгоды, потому что не являетесь наследником согласно его страховому полису?

Я узнал об этом полисе всего десять дней назад, — отвечаю я.

Вполне достаточно, чтобы спланировать убийство, потому что вы разозлились, что он не упомянул вас в страховке... — размышляет вслух Циркония.

Джо вскакивает с места.

Протестую!

Протест принят, — бормочет судья.

Адвокат подходит ближе и складывает руки на груди.

Ваш отец не оставил завещание, а это означает, что если он сегодня умрет, то вы станете наследником и получите половину принадлежащего ему имущества.

Это для меня новость.

Правда?

Поэтому с формальной точки зрения вы имеете материальную выгоду от смерти отца, — подчеркивает она.

Сомневаюсь, что от его имущества много останется, когда мы оплатим больничные счета.

Следовательно, вы хотите сказать, что чем быстрее он умрет, тем больше денег останется?

Я не это хотел сказать. Еще две секунды назад я не знал, что могу получить наследство...

Верно. В конце концов, для вас отец уже несколько лет был мертв. В таком случае, почему бы не придать этому законную силу?

Джо предупреждал, что Циркония Нотч попытается вывести меня из себя и представить человеком, способным на убийство. Я делаю глубокий вдох, пытаясь сдержаться, чтобы кровь не бросилась мне в голову.

Вы ничего не знаете о наших с отцом отношениях.

Наоборот, Эдвард. Мне известно, что вами руководят злость и чувство обиды...

Нет.

Мне известно, что вы злитесь, что вас вычеркнули из страховки. Я знаю, что вы злитесь на отца за то, что он не бросился на поиски, когда вы сбежали. Злитесь потому, что у сестры с отцом сложились отношения, о каких вы втайне продолжаете мечтать...

На моей шее бьется жилка.

Вы ошибаетесь.

Признайтесь: вы делаете это не из любви, Эдвард. Вы поступаете так из ненависти.

Я качаю головой.

Вы ненавидите отца за то, что он отвернулся от вас, когда вы признались ему, что вы гей. Ваша ненависть настолько сильна, что вы разрушили свою семью...

Он первым это сделал, — не могу сдержаться я. — Хорошо. Я на самом деле ненавидел своего отца. Но я никогда не говорил ему, что я гей. Не представилось возможности. — Я обвожу глазами собравшихся в зале и вижу одно застывшее лицо. — Потому что в тот вечер я, когда зашел в вагончик, поймал отца на том, что он изменяет маме.

Якорь, который связывал меня с миром людей, моя семья, стал другим. Моя маленькая доченька, та, что боялась темноты, когда я уезжал, теперь носила пластинки на зубах, обнимала меня за шею, показывала новую золотую рыбку, любимую главу в книге и свою фотографию на соревнованиях по плаванию. Она вела себя так, будто прошло всего две минуты, а не целых два года. Жена была более сдержанной. Она неотступно следовала за мной, уверенная в том, что если отвернется, то я снова исчезну. Ее губы всегда были плотно сжаты — видимо, она многое хотела мне сказать, но боялась дать себе волю. После нашей первой встречи в полицейском участке в Канаде она боялась приближаться ко мне — в прямом смысле этого слова. Вместо этого она меня засыпала земными благами: самыми мягкими спортивными штанами моего нового, меньшего размера; простой домашней едой, которую вновь познавал мой желудок; пуховым одеялом, чтобы я согрелся. Куда ни повернись — всюду пытающаяся услужить мне Джорджи.

Мой сын, наоборот, внешне совершенно не обрадовался моему возвращению. Он пожал мне руку в знак приветствия, перебросился со мной парой слов — иногда я ловлю его на том, что он искоса наблюдает за мной из проема двери и из окна. Он осторожен, осмотрителен и не готов быстро выказывать доверие.

Он вырос и стал очень похож на меня.

Вы, наверное, думаете, что земные блага с головой окунули меня в мир людей, но все было не так просто. По ночам я бодрствовал и бродил по дому в дозоре. Каждый шорох казался угрозой: когда я впервые услышал, как зашипела кофе-машина в конце приготовления, то понесся вниз в одних трусах и влетел в кухню, оскалив зубы и воинственно изогнув спину. Я предпочитал сидеть в темноте, а не под искусственным освещением. Матрац был для меня слишком мягким, поэтому я ложился на пол рядом с кроватью. Однажды, когда Джорджи заметила, что я дрожу во сне, и попыталась меня укрыть, я взвился, как ракета, — она даже не успела натянуть одеяло, — обхватил руками ее запястья, повалил ее на спину и прижал к полу, чтобы у меня было физическое преимущество.

— Прости... прости меня... —заикаясь, пробормотала она, но мной руководили инстинкты, так что я даже не смог найти слова, чтобы ответить: «Нет, это ты меня прости».

В мире волков царит открытость, и она снимает все ограничения. Никакой дипломатии, никакого этикета. Ты прямо говоришь врагу, что ненавидишь его, и выказываешь свое восхищение, признавая правду. Такая прямота у людей не в чести — люди мастера притворяться. «Меня это платье не полнит?» «Ты на самом деле меня любишь?» «Ты скучал по мне?» Когда женщина об этом спрашивает, она не хочет слушать правдивый ответ. Она хочет, чтобы ей солгали. После двух лет, проведенных с волками, я уже и забыл, сколько нужно лгать, чтобы построить отношения. Я вспоминал о бете-здоровяке из Квебека, который, я уверен, сражался бы до последнего, защищая меня. Я безоговорочно доверял ему, потому что он верил мне. Но здесь, среди людей, так много полуправды и лжи во спасение, что очень трудно помнить, что же на самом деле является истиной. Создавалось впечатление, что каждый раз, когда я говорил правду, Джорджи заливалась слезами; и поскольку я больше не знал, что говорить, то перестал вообще разговаривать.

Я не мог сидеть в четырех стенах, потому что чувствовал себя, как в клетке. От телевизора болели глаза, разговоры за столом были для меня иностранным языком. Даже от похода в ванную и смешанного запаха шампуня, мыла и дезодоранта у меня так кружилась голова, что приходилось опираться о стену. Я пришел из мира, где было четыре-пять основных запахов. Острота моего обоняния достигла такого уровня, что когда в логове начинала ворочаться альфа-самка, я, находясь в тридцати метрах от нее, чувствовал это просто потому, что из-за ее шевеления поднималось небольшое облако глины, вылетавшее оттуда через узкое отверстие, и этот запах был словно красный флаг среди остальных — запахов мочи, сосны, снега и волка.

По улицам я тоже гулять не мог, потому что соседские собаки начинали лаять, если сидели в доме, или стремились напасть на меня. Помню, я шел мимо женщины на лошади, и лошадь начала тихо ржать и пятиться назад, когда увидела меня. (По сей день мне приходится обходить лошадей метров за тридцать.) Несмотря на то что теперь я был гладко выбрит и с меня соскребли двухлетнюю грязь, во мне все равно осталось что-то дикое, первобытное, хищное. Можно забрать человека из дикой природы, но нельзя лишить человека дикой природы у него внутри.

Поэтому так вышло, что единственным местом, где я чувствовал себя как дома, был парк аттракционов Редмонда. Волчьи вольеры. Я попросил Джорджи отвезти меня туда — я все еще не был готов сам сесть за руль. Смотрители встретили меня так, как будто случилось второе пришествие, но не к ним я стремился. Вместо этого с облегчением, похожим на нервное расстройство, я вошел в вольер с Вазоли, Сиквлой и Кладеном.

Первым ко мне подошел Кладен, бета-самец. Когда я инстинктивно вжал голову в плечи и отвернулся, признавая его верховенство, он приветствовал меня, облизав мне лицо. Я осознал, как легко дался мне этот бессловесный разговор, — намного легче, чем натянутая беседа, которую мы вели с Джорджи по дороге сюда. Разговор шел о том, думаю ли я о будущем, о том, что собираюсь делать дальше. Также я осознал, насколько свободнее владею языком волков. Вещи, о которых раньше, находясь в вольере с волками, мне приходилось задумываться, теперь стали естественным ответом. Когда Сиквла, волк-сторож, укусил меня, я издал гортанный рык. Когда наконец приблизилась Вазоли, альфа-самка, я лег и перевернулся на спину, предлагая свое гордо и свое доверие. И что самое приятное, измазавшись в грязи, я опять стал пахнуть, как я, а не шампунем «Хэд-энд-шолдерс» и мылом «Дав». Во время игры резинка, стягивающая мои волосы, потерялась, а волосы, которые я остриг по плечи, рассыпались по спине и перепачкались грязью.

Эти волки были не так агрессивны, как мои собратья из Квебека. Они оставались дикими животными, и у них были инстинкты диких животных, но жизнь волка в неволе не такая жестокая, как у его свободного собрата. Это потребовало некоторой корректировки, поскольку моя роль не ограничивалась ролью рядового члена стаи, я был их учителем: я предлагал этим волкам усовершенствовать знания, заставлял их учиться тому, чего они лишены за проволочным забором.

И теперь, когда я живу этим, кто мог бы справиться со всем лучше меня?

Я попросил одного из смотрителей принести половину туши из скотобойни — праздничный обед. Как только тушу втащили в вольер и смотритель ушел, волки приблизились и я встал на колени между ними. Я хотел этим показать, что это стайная трапеза, хотел напомнить волкам, что тоже принадлежу к их семье. Вазоли потянулась к органам, Кладен — к «двигательному» мясу, Сиквла — к содержимому желудка и хребту. Я вклинился между Кладеном и Сиквлой, обнажил зубы и языком накрыл еду, которая по праву принадлежала мне. Я нагнулся над тушей и стал отрывать полоски сырого мяса, испачкав кровью лицо и волосы и клацая зубами на Сиквлу, когда он слишком близко подходил к моей порции.

Уверен, это было еще то зрелище! Я, грязный и окровавленный, сытый и безумно довольный в компании животных, которые меня понимали и которых понимал я. Потом я потрусил от туши вслед за Сиквлой к пригорку, где он иногда дремал.

До этого момента я не вспоминал о Джорджи, которая стояла у дальнего конца забора, с ужасом наблюдая за мной. И хотя я не сделал ничего такого, чего бы она не видела раньше, думаю, она отреагировала на мое общение с волками и на наш совместный ужин. Мне кажется, что именно тогда она осознала, что потеряла меня навсегда.

«Не обращайте внимания на человека за занавеской».

Слова волшебника из книги «Удивительный волшебник из страны Оз». Пусть пони и собачка продолжают приковывать к себе взгляды, чтобы реальность не отвлекала зрителей от представления. Из всех вопросов, что мне задают о Люке, наиболее частым является вопрос «Каково быть женой такого человека?». Мне кажется, что люди думают, основывая свое мнение на его телевизионном образе, что он зверь в постели и ест сырое мясо. Правда бы их разочаровала: когда Люк был с нами, он вел себя, как обычный человек. Смотрел канал «И-эс-пи-эн», ел хрустящие кукурузные палочки, менял лампочки и выносил мусор. Скорее, он был обычным человеком — ничего экстраординарного.

Дело в том, что когда рождаются знаменитости, от них не ждут, что они будут валяться в экскрементах. Они всегда должны быть одеты с иголочки и ездить в лимузинах или, как в случае с Люком, жить в дикой природе. А это означало, что после возвращения из Квебека Люк уже не мог быть мужем, которого мне так не хватало. Это принижало бы его в глазах окружающих как человека, которого в нем хотели видеть.

Но даже у самых популярных людей есть близкие — люди, которым известно, поднимают ли они сиденье унитаза, когда писают, любят ли арахисовое масло, хрустят ли пальцами. И те из нас, кто живет рядом со знаменитостями, знают, что, когда выключаются телекамеры, эти легендарные личности уменьшаются до обычных людей, людей с прыщами и морщинками, людей со своими недостатками.

Возможно, когда Люк стал нанимать молодых девушек ухаживать за волками, меня и посещала мысль, что он с ними спит.

Со мной же, в конце концов, он не спал. Но на самом деле я думала, что ему нужна свита. Ему необходимы были девушки, которых настолько приводил в восхищение его экранный образ, что они верили всему, что видели.

А потом Люк и сам в это поверил.

Для всех тех, кто хочет знать, каково это — быть женой такого человека, как Люк, я отвечу.

Это как будто пытаешься обнять тень.

И каждый раз она появляется в другом месте.

Я совершенно не удивляюсь, когда вижу прохаживающуюся у окна зала заседаний Кару.

Это ложь! — выпаливает она, как только я появляюсь. — Он этого не делал!

Мы с Цирконией обмениваемся взглядами. Из всех молодых женщин, которые не видели ничего, кроме образа своего обожаемого героя, самые розовые очки оказались на его дочери. Она любила его просто потому, что он принадлежал ей, что — если я правильно поняла Люка за прожитые с ним годы — делало их отношения очень похожими на отношения волков в стае.

Есть вероятность, что Эдвард все это придумал, чтобы ввести тебя в замешательство, — произносит Циркония, — но, если честно, я не думаю, что он настолько умен. — Она смотрит на меня. — Не обижайтесь.

Все начинает разваливаться на части, как город после землетрясения. Некоторые здания продолжают стоять, другие восстановить невозможно. И, разумеется, есть пострадавшие. Меня всегда приводила в недоумение категоричность реакции Люка на гомосексуальность Эдварда — она как-то не вязалась с тем, что я о нем знала, — а все дело в том, что разговор не состоялся. В тот вечер Эдвард обсуждал иное сексуальное поведение — подвиги своего отца.

Я сижу на краешке стола, наблюдая, как моя дочь яростно теребит нитку бинта. Сломанная рука прибинтована к телу; второй рукой она крепко обхватывает поломанную.

Кара, — вздыхаю я, — все совершают ошибки.

Поверить не могу, что прошу прощения за поведение Люка.

Но, как сказал Эдвард, нет границ того, на что мы готовы пойти, чтобы защитить семью. Мы переплывем океаны, проглотим гордость.

Он любил нас, — говорит Кара. У нее синяки вокруг глаз, а рот похож на рану.

Он любил тебя, — поправляю я ее. — И до сих пор любит. — Я протягиваю руку, останавливая дочь, когда она хочет уйти. — Я знаю, что ты сбежала к отцу, когда мы с Джо зажили одной семьей, потому что думала: его дом для тебя — небеса обетованные. Ты будешь его единственной, а не просто одной из многих. И я понимаю, как, должно быть, тебе тяжело узнать, что он был не тем героем, которого ты себе придумала. Как бы он со мной ни поступил, Кара, это не меняет его чувств к тебе.

Мужчины... Невозможно с ними жить... и пристрелить закон не позволяет, — вздыхает Циркония. — Я выгнала своего восемь лет назад, а вместо него завела ламу. Это лучшее из принятых мною решений.

Не обращая на адвоката внимания, я поворачиваюсь к Каре.

Я хочу сказать, что совершенно неважно, что твой отец не идеален. Потому что для него ты — само совершенство.

Однако вместо утешения эти слова заставляют Кару разрыдаться. Она прячется в моих объятиях.

Мне очень жаль. Правда, мне очень жаль, — говорю я и ласково глажу ее по спине.

Как-то Люк рассказывал об одном из своих волков, который боялся грозы. Рассказывал, как тот еще волчонком забирался ему за пазуху, чтобы успокоиться. Но у него никогда не хватало времени узнать, что его дочь делает то же самое. В те ночи, когда молния разрезала желток луны, в те ночи, когда Люк баюкал испуганного волка, Кара забиралась ко мне в кровать и обнимала меня со спины — моллюск, благополучно переживший шторм.

Ты должна знать еще кое-что, — добавляю я. — Эдвард уехал потому, что хотел защитить тебя. Подумал, что если его не будет рядом, он не сможет рассказать, что видел, а сама ты никогда ничего не узнаешь.

Кара здоровой рукой обнимает меня за шею.

Мамочка, — шепчет она, — я должна...

Раздается стук в дверь, и помощник шерифа сообщает, что заседание вот-вот продолжится.

Кара, — спрашивает Циркония, — ты по-прежнему хочешь быть официальным опекуном отца?

Дочь отстраняется от меня.

Да.

В таком случае тебе нужно вернуться в игру, — прямо говорит Циркония. — Нужно, чтобы суд увидел, что ты уже достаточно взрослая и любишь отца несмотря ни на что. Несмотря на то, что он кадрит девушек за маминой спиной, на то, что ему придется каждые три часа менять подгузники. Или на то, что следующие десять лет он может провести в доме инвалидов.

Я касаюсь ее руки.

Ты действительно этого хочешь, Кара? Могут пройти годы, прежде чем он поправится. А возможно и никогда не поправится. Я знаю, отец хотел, чтобы ты поступила в колледж, нашла работу, создала семью, была счастлива. У тебя впереди целая жизнь!

Она вздергивает подбородок, глаза ее горят.

У него тоже!

Я сказала Цирконии и Каре, что посижу в комнате отдыха, прежде чем отправиться слушать показания Кары, но вместо этого ловлю себя на том, что покидаю здание суда и сворачиваю налево, на стоянку. Через двадцать минут я оказываюсь у Бересфордской больницы и на лифте поднимаюсь в реанимацию.

Люк лежит неподвижно, никаких видимых изменений его состояния нет, за исключением синяка возле катетера, который из фиолетового стал желтым в пятнышко.

Я придвигаю стул и пристально смотрю на бывшего мужа.

Когда он вернулся из леса, до появления репортеров, которые затянули его на орбиту славы, я изо всех сил пыталась помочь ему вновь стать человеком. Позволяла ему спать по тридцать часов кряду, готовила его любимые блюда, соскребала запекшуюся грязь с его спины. Я решила, что если сделаю вид, будто он вернулся к нормальной жизни, может быть, он и сам в это поверит.

Поэтому я стала повсюду возить его с собой. Везла его в школу забирать Кару, повезла в банк, хотя сама пользовалась банкоматом. Возила на почту и на заправку.

Я стала замечать, что вокруг Люка вьются женщины. Даже если он спал в машине, я выходила из химчистки и видела, что кто-то таращится на него в окно. У школы Кары незнакомые женщины в автомобилях сигналили до тех пор, пока он не махал рукой им в ответ. Я подшучивала над ним. «Перед тобой невозможно устоять, — говорила я. — Вспомни обо мне, когда будешь заводить гарем».

В то время я не понимала, что мои слова стали пророческими. Думала: «Кто из этих женщин станет мириться с тем, с чем мирюсь я за закрытыми дверями?» С мужчиной, который мог есть только грубые злаки, например картофельную муку или овсянку, — от остального его тошнило. Который по ночам так прикручивал термостат, что мы просыпались от холода. С мужчиной, которого я застала за тем, что он метит наш задний двор по периметру.

Однажды мы пошли в бакалейный магазин. В отделе овощей к нам подошла женщина с двумя дынями и спросила, какая, на взгляд Люка, спелее. Я увидела, как он улыбнулся и наклонился над дынями, так что его длинные волосы упали на лицо, словно завеса. Когда он выбрал дыню в правой руке, она чуть не лишилась сознания.

Через ряд женщина с ребенком в тележке магазина попросила его достать коробку с верхней полки. Люк согласился и, вытянувшись, расправил плечи, чтобы достать пасту для зубных протезов, которую, я уверена на сто процентов, она не собиралась покупать. Было интересно наблюдать, как этих незнакомых женщин, словно магнитом, тянет к моему мужу. Думаю, это была реакция на его крепкую фигуру, копну волос или феноменальную связь с волками. «Они знают, что я смогу их защитить, — абсолютно серьезно сказал он. — Это их и привлекает».

Но в ряду с банными принадлежностями Люк едва не погиб — у него закружилась голова, он занервничал от волны запахов, которые струились через упаковки и ранили его обоняние, и даже упал. «Все хорошо», — успокоила я его, помогла подняться и отвела в более безопасное место — рядом с хлопьями.

«Поверить не могу, — сказал он, зарываясь лицом мне в плечо. — Я могу голыми руками убить оленя, а пена для ванны — мой криптонит[17]».

«Это пройдет. Все изменится», — успокаивала я.

«Джорджи, — попросил Люк, — обещай, что ты останешься прежней».

Я смотрю на Люка, на восковую оболочку его кожи, на закрытые глаза, на рот, который едва сжимает дыхательную трубку. Бог, который снова стал смертным...

Я тянусь к его руке. Кожа сухая, как пергамент, и вялая. Я обхватываю его ладонь руками и прижимаю ее к щеке.

— Сукин ты сын... — говорю я.

Только одно может оторвать меня от волчьей семьи — это люди. Они явились в лице штатного журналиста «Юнион Лидер» в компании фотографа. Когда посетители Редмонда видели, как я общаюсь с волками, интерес ко мне возрастал, а с ним и число туристов, которые хотели увидеть меня собственными глазами. Каким-то образом обо мне прознала и крупнейшая газета Нью-Гэмпшира.

И тут не обошлось без иронии судьбы: именно так мы познакомились с Джорджи. Когда-то я бросил ради нее волков. Сейчас я собирался сделать то же самое ради журналистов. С каждым днем их становилось все больше, некоторые приходили с телевизионными камерами, и все хотели получить интервью у человека, который жил в лесу с волками. Кладен, Сиквла и Вазоли пугались и выказывали недовольство — и не беспричинно. Они легко читали знаки, которые посылали им люди: они что-то от меня хотят, они злые и эгоистичные. В дикой природе к любому из этих журналистов отнеслись бы как к хищнику: стая загрызла бы его, чтобы спасти одного из своих членов.

Но эта преданность семье взаимна, и я понимал, что не могу допустить, чтобы из-за меня пострадали другие волки. Поэтому я выходил из логова, и на меня тут же сыпались вопросы и вспышки фотоаппаратов.

«Вы на самом деле жили в лесу?»

«Что вы ели?»

«Вам было страшно?»

«Как вы пережили канадскую зиму?»

«Почему вы вернулись?»

Этого последнего вопроса я не переносил, потому что больше не принадлежал к миру людей. И хотя я мог бы вернуться в лес и попытаться воем определить местоположение своей стаи, не было никакой гарантии, что я ее найду и она примет меня назад.

До того как я начал оставаться на ночь в Редмонде с волками, однажды поздно вечером я неслышно проскользнул в дом и увидел, что в комнате Эдварда горит свет. Когда я открыл дверь, он поднял голову. В глазах его читался вызов: спросика меня, почему я не сплю? Но я не стал ничего спрашивать, потому что и сам не спал. Эдвард сидел, откинувшись на подушки, и читал. Я молчал, и он поднял книгу вверх.

— «Божественная комедия», — сказал он. — Данте. Я читаю об аде.

— А я в нем живу, — признался я.

— Я только на первом круге, — продолжал Эдвард. — Чистилище. Это не Небеса, но еще и не ад. Где-то посредине.

Я понял, что это мой новый адрес.

Я не мог быть вежливым. Не мог быть умным. Я с трудом вспоминал, как произносить слова, не говоря уже о том, чтобы оформить в предложения все то, чему я научился у волков. Нет смысла что-то узнавать о волках, если не можешь рассказать об этом людям, которым необходимы эти знания.

Поэтому я поступил так, как поступил бы любой волк, почуяв опасность: я ушел.

Бросился в Редмонд. Бежать пришлось километров восемь в темноте, но после Квебека это были пустяки. Мне стало хорошо, когда в крови забурлил адреналин. Я подбежал к вагончику на вершине холма и заскочил внутрь, хлопнув дверью. Заперся изнутри, прошел в ванную и запер за собой дверь. Я тяжело дышал и обливался потом. Я слышал, как меня зовут волки.

Не знаю, как долго я просидел в дальнем углу темной, тесной ванной, свернувшись калачиком и не сводя глаз с двери, чтобы не упустить чье-нибудь приближение. В конце концов я услышал приглушенные шаги.

Поворот ключа в замке...

Запах шампуня Джорджи, ее мыла...

Она заперла за собой дверь и очень медленно опустилась передо мной на колени. Положила руку мне на затылок.

— Люк, — прошептала она.

Ее пальцы гладили мои волосы, и я поймал себя на том, что прижался к ней. Джорджи обняла меня в ответ. Я не понимал, что плачу, пока не почувствовал вкус слез на ее губах. Она целовала мои лоб, щеки, шею.

Она хотела утешить меня, но из искры разгорелось пламя. Я сжал ее обеими руками, потянулся к вороту блузки и разорвал ее, потом задрал на Джорджи юбку и почувствовал, как она обхватила меня ногами. Я укусил ее за плечо и проглотил ее вскрик, потом встал, по-прежнему обнимая ее, и прижал спиной к стене. Я входил в нее с таким отчаянием, что она выгибала спину и царапала ногтями мою кожу. Я хотел пометить ее. Хотел, чтобы она была моей.

Позже я баюкал Джорджи на коленях, поглаживая ее по спине. На теле у нее были синяки. Неужели вместе со способностью быть человеком я утратил способность быть нежным? Я опустил взгляд и понял, что Джорджи смотрит на меня.

— Люк, — прошептала она, — позволь мне тебе помочь.

Никто даже и думать не хочет о том, что папа мог завести интрижку.

Во-первых, это означает, что придется представить себе, как он занимается сексом, — что само по себе отвратительно. Во-вторых, придется принять мамину сторону, потому что она пострадавшая. В-третьих, невозможно удержаться от вопроса: что же с тобой не так? Чего ему недоставало? Почему он дважды не подумал, прежде чем вонзать кол в сердце своей семьи?

После того как я узнала эту новость, у меня как будто заноза в горле застряла, но не по той причине, как вы могли подумать. Я — понимаю, насколько безумно это звучит! — испытываю облегчение. Не я одна так облажалась.

Мама сказала, что для папы я само совершенство, но это неправда. Наверное, мы можем принимать друг друга со всеми недостатками.

Я, оказавшись за свидетельской трибуной, вижу Эдварда и вспоминаю мамины слова, что он пытался защитить меня, сбежав из дома. Если хотите знать мое мнение, ему следует крепко задуматься над своим альтруизмом. Говорить, что он спасал нашу семью, исключив себя из моей жизни, — это все равно что заявить, будто он хочет убить моего отца только потому, что это самый человечный поступок.

«Все совершают ошибки», — сказала мама.

Была у меня в начальных классах подружка, у которой была настолько идеальная семья, что хоть на рекламу их снимай. Они никогда не забывали дни рождения близких, и я могу поклясться, что брат с сестрой никогда не дрались, а родители вели себя так, будто только-только влюбились друг в друга. Это было так странно, так искусственно гладко, что я не могла не задаваться вопросом: что же происходит, когда вокруг нет таких зрителей, как я, и некому показывать свой спектакль?

С другой стороны, моя семья состояла из папы, который предпочитал компанию диких животных, мамы, которая иногда ложилась в постель, сославшись на головную боль, хотя все мы знали, что на самом деле она уединяется поплакать. Еще был пятнадцатилетний сын, который оплачивал счета, и я, которая вызвала у себя рвоту на День Сэди Хокинс (когда в школе устраивали праздник и все девочки привели с собой отцов) только для того, чтобы остаться дома и ни у кого не вызывать сочувствия.

Неужели это и есть семья? Неужели семья постоянно совершает ошибки, и приходится давать второй шанс, если те, кого ты любишь, поступили неправильно?

В очередной раз я не смогла принять присягу, потому что моя правая рука крепко прибинтована к туловищу. Но я все равно клянусь говорить только правду.

Ко мне направляется Циркония. Удивительно, насколько не-принужденно она чувствует себя в зале суда, даже несмотря на эти безумные флуоресцентные колготки и желтые каблуки.

Кара, — начинает Циркония, — сколько тебе лет?

Семнадцать лет, — отвечаю я, — и девять месяцев.

Когда у тебя день рождения?

Через три месяца.

Когда твой папа получил травму, — спрашивает она, — где ты жила?

С папой. Я жила с ним последние четыре года.

Как бы ты описала свои отношения с отцом, Кара?

Мы все делали вместе, — говорю я, чувствуя, как горло сжимается вокруг этих слов. — Я много времени проводила с ним в Редмонде, помогала ухаживать за волками. Еще я занималась хозяйством, почти всеми делами, потому что он был очень занят работой. Мы ходили в поход в Белые горы, он научил меня ориентироваться на местности. Иногда мы просто сидели дома. Готовили пасту — он поделился своим фирменным рецептом соуса болоньез — и смотрели видеофильмы. А еще он тот человек, перед которым я хочу похвастаться высокой оценкой на экзамене, которому могу пожаловаться, если меня толкнут в школе, у которого я могу спросить о чем угодно. Практически все, что я знаю, я узнала от него.

Я чувствую вину, произнося эти слова, — даже если это правда и я говорю под присягой, — ведь в зале суда сидит моя мама. Мне кажется, дети всегда ближе к кому-то одному из родителей. Любить можно обоих, но только одного будет не хватать. Я смотрю на то место, где сидела мама, и вижу, что оно пустует. Неужели она все еще в туалете? Может быть, ей плохо? Стоит ли начать волноваться? И тут голос Цирконии возвращает меня в действительность.

Какие отношения у твоего отца с Эдвардом?

Никаких, — отвечаю я. — Эдвард ушел от нас.

Говоря это, я смотрю на брата. Неужели можно злиться на человека за глупый поступок, если он искренне, на сто процентов был уверен, что поступает правильно?

А какие отношения у тебя с Эдвардом? — задает следующий вопрос Циркония.

Всю жизнь люди говорили мне, что я похожа на маму, а Эдвард — вылитый отец. Но теперь я понимаю, что это не совсем правда. У нас с Эдвардом глаза одного цвета. Удивительного, таинственного карего цвета — совершенно не похожие ни на мамины, ни на папины.

Я плохо его помню, — бормочу я.

Какие травмы ты получила во время аварии?

У меня было вывихнуто и сломано плечо — врач сказал, что треснула головка плечевой кости. А еще ушиб ребер и сотрясение мозга.

Каким было лечение?

Мне сделали операцию, — отвечаю я. — В руку вставили металлический прут, плечо поставили на место с помощью резиновой ленты и предмета, напоминающего мелкую проволочную сетку. — Я смотрю на побелевшего судью. — Я серьезно.

Ты принимала какие-нибудь лекарства?

Обезболивающие. В основном морфин.

Как долго ты пролежала в больнице?

Шесть дней. После операции возникли осложнения, их пришлось лечить, — поясняю я.

Циркония хмурится.

Похоже, пострадала ты серьезно.

Хуже всего, что я правша. По крайней мере, была правшой.

Ты слышала показания брата о вашем разговоре до того, как он принял решение отключить отца от аппарата искусственной вентиляции легких. Когда это случилось?

На пятый день моего пребывания в больнице. У меня разболелась рука. И медсестры дали мне лекарство, чтобы я уснула.

И несмотря на это твой брат пытался обсудить с тобой такой серьезный вопрос, как жизнь и смерть вашего отца?

Папины врачи как раз вошли в палату, чтобы сообщить мне прогнозы касательно его здоровья. Честно признаться, я расстроилась. Просто не могла слышать, как они утверждают, что папа никогда не поправится, — в тот момент у меня не было сил возражать. Одна из медсестер заставила всех уйти, потому что я разнервничалась, и она боялась, что разойдутся швы.

Циркония смотрит на Эдварда.

И в этот момент брат решил поговорить с тобою по душам?

Да. Я сказала ему, что не могу этого выносить. Я имела в виду, что не могу слышать, как врачи говорят о моем отце так, словно он уже умер. Но Эдвард, видимо, истолковал мои слова как нежелание принимать решение относительно будущего отца.

Протестую! — вмешивается Джо. — Это всего лишь предположение.

Протест принят, — отвечает судья.

После этого вы с братом беседовали?

Да, — говорю я. — Когда он собирался убить моего отца.

Опиши суду, как это происходило.

Я не хочу этого делать, но через секунду мысленно оказываюсь опять в больнице, снова слышу, как больничный адвокат говорит, что Эдвард сказал им, будто я дала согласие. Я босиком бегу вниз по лестнице в палату отца в реанимационном отделении. Там полно народу — «вечеринка», на которую меня не пригласили. «Он лжет!» — кричу я, и этот крик, вырвавшись из самой глубины моего естества, кажется первобытным, незнакомым.

Момент облегчения, когда адвокат отменяет процедуру. Я начинаю рыдать. Замедленная реакция на шок — такое бывает, когда понимаешь, что находился на волосок от смерти.

Последний раз я чувствовала подобное, когда наш грузовик врезался в дерево, до того как я...

До того как.

Складывалось впечатление, что Эдвард даже не слышит меня, — бормочу я. — Он оттолкнул с дороги медсестру, нагнулся и выдернул штепсель аппарата.

Судья ободряюще смотрит на меня и ждет продолжения.

Кто-то опять воткнул штепсель в розетку. Санитар повис на Эдварде, пока не подоспела охрана и не вывела его из палаты.

Кара, как чувствует себя твой отец после такого несчастливого поворота событий?

Я качаю головой.

К счастью, его состояние не ухудшилось. Без кислорода у него мог бы умереть мозг.

Значит, ты не знала, что твой брат единолично принял это решение?

Нет. Он не спрашивал моего согласия.

А ты бы его дала?

Нет! — решительно восклицаю я. — Я знаю: если дать папе время, он поправится.

Кара, ты слышала, доктор Сент-Клер утверждает, что шансы на выздоровление твоего отца, учитывая тяжесть полученных травм, ничтожны, — не сдается Циркония.

Еще я слышала, что он не может со стопроцентной уверенностью сказать, что этого не случится, — отвечаю я. — Я цепляюсь за этот ничтожный процент, потому что больше некому.

Циркония склоняет голову к плечу.

Тебе известно, чего хотел бы твой отец в подобной ситуации?

Я поворачиваюсь к Эдварду, потому что собираюсь выложить ему все, что он не дал мне сказать до того, как выдернул штепсель.

Папа всегда говорил: у волков, если твоя семья пережила день — все капризы погоды, голод, атаки хищников — и выжила ночью, есть повод радоваться. Я видела, как он не спит по ночам и кормит волчат из бутылочки «Эсбилаком». Видела, как он согревает за пазухой дрожащего новорожденного волчонка. Я ездила с ним в бурю к ветеринару, чтобы спасти волчонка, который не мог самостоятельно дышать. Даже несмотря на то, что в дикой природе любой из этих волчат просто умер бы — это принцип естественного отбора, — отец не мог оставаться безучастным. Он постоянно говорил мне: единственный подарок, которым нельзя разбрасываться, — это жизнь.

Тогда почему он оплатил аборт своей подружки?

От звука голоса Эдварда я вздрагиваю. Он стоит красный, задыхаясь собственными словами.

Сейчас ты занимаешься счетами. А тогда ими занимался я. Вот так я об этом и узнал.

Джо тянет Эдварда за рукав.

Заткнись! — сквозь зубы шипит он.

Видишь, это был не просто единственный раз с посторонней женщиной, хотя он клялся мне в этом. Это длилось месяцами, и этот ребенок был от него...

Тишина! — призывает к порядку судья. И стучит молоточком.

Внутри у меня все умерло еще до того, как Эдвард заговорил снова, хотя Джо просит объявить перерыв и тащит его из зала суда.

Он много чего тебе говорил, но все оказалось ложью, — заявляет Эдвард, обращаясь ко мне одной. — Ты думаешь, что знаешь его, Кара. Но на самом деле ты никогда ничего о нем не знала.

Джорджи настояла, чтобы я обратился к врачу. В больнице я сидел в приемной и читал людей. В дикой природе умение предвосхитить действия хищника и является той гранью между жизнью и смертью, но здесь это превратилось в комнатную игру. За несколько секунд до того, как женщина открывала свою сумочку, я знал, что она достанет бумажную салфетку. Знал, что одиноко сидящий в углу мужчина готов разрыдаться, хотя и продолжает улыбаться своей дочери. Знал, что женщина, поглаживающая живот, уже давно болеет, — я чувствовал болезнь у нее в крови. С большим любопытством я наблюдал за медсестрой в регистратуре. Каждые несколько минут к ней подходил незнакомый человек, а у нее даже не хватало ума попятиться назад, хотя она никак не могла знать, не лежит ли в кармане его куртки пистолет, не хочет ли он на нее напасть. Она демонстрировала доверие еще до того, как вновь прибывший выказывал подчинение, — и я продолжал ждать, как люди ждут неминуемое крушение поезда: с уверенностью, что в любую минуту может произойти трагедия.

Когда меня позвали в смотровую, сидящая рядом Джорджи встала, как будто намеревалась зайти туда со мной.

— Послушай, — сказал я, — мне лучше пойти одному.

Она покраснела от смущения.

— Конечно, ты прав.

Я прошел за медсестрой в смотровую, где она измерила мне пульс. Три раза.

— Не может такого быть! — изумилась она. Мое низкое давление сбило ее с толку не меньше.

Я сидел в одиночестве и ждал врача, не сводя глаз с ручки двери. Прислушивался, как в коридоре шуршат бумаги в моей истории болезни. Я закрыл глаза и вдохнул запах лосьона после бритья.

— Здравствуйте, — произнес я еще до того, как врач вошел.

Он удивленно приподнял брови.

— Доброе утро! Я доктор Стивене, а вы... Люк Уоррен, как я понимаю. Значит, вы два года прожили в лесу в стае диких волков и, по-видимому, научились видеть сквозь стены, — сказал он и повернулся к медсестре: — Где принимает психиатр?

— Я не сумасшедший. Я изучаю волков. Я следовал за стаей серых волков вдоль реки Сент-Лоуренс. Я заставил их принять меня в стаю. Охотился с ними, ел с ними, спал рядом с ними.

Думаю, доктор никогда бы мне не поверил, если бы не увидел показатели моего давления. Он повернулся к медсестре.

— Здесь явно какая-то ошибка.

— Я трижды измерила, — возразила медсестра.

Доктор нахмурился, считая удары моего сердца уже лично.

— Ладно, — наконец сказал он. — Ваш пульс ниже, чему профессионального баскетболиста, которого я лечил год назад. Если бы я не видел вас собственными глазами, то сказал бы, что вы при смерти. Но дело явно не в этом. А в чем?

— Я сидел на уникальной диете и занимался специальными упражнениям, — объяснил я.

— Вы правду говорите? — не верит доктор.

Я киваю.

Он сидел и слушал, а я объяснял ему, как стал частью стаи. Я рассказал о нашей пище, о том, как мы путешествовали, как охотились, насколько далеко ходили в дозор, как сражались с врагами, как загоняли добычу. К тому времени как я закончил, — спустя час! — он смотрел на меня так, как будто встретил инопланетянина и ему выпал шанс первому провести его всестороннее обследование.

— Я бы хотел взять у вас кровь на анализ, — попросил он. — Чтобы посмотреть, насколько с физической точки зрения повлияла на вас такая жизнь. Вы не против?

Он оставил меня одного, чтобы выписать направление на анализы. Я надел рубашку, но не стал ждать лаборанта, а вышел в коридор, где остановил санитара.

— Вы не могли бы показать, где здесь ближайший туалет? — спросил я.

Он указал мне: прямо по коридору и налево. Я пошел по коридору, но в туалет заходить не стал, а вышел через черный ход, вниз по лестнице, на яркий солнечный свет.

На бордюре сидел плачущий подросток. На голове — огромные наушники, как у диспетчера.

— Слишком громко, — повторял он снова и снова, раскачиваясь из стороны в сторону. Его голос звучал глухо, как будто он разговаривал со дна океана.

Я присел рядом с ним. Через секунду из больницы выбежала женщина. Мне понадобилось все самообладание, чтобы не отскочить в сторону.

— Вот ты где! — воскликнула она, хватая его за руку и поднимая на ноги.

— С ним все в порядке? — спросил я.

— Сегодня ему вживили слуховые имплантаты, — гордо ответила она. — Он к ним только привыкает.

И тут я увидел их — серебряный диск, окруженный коротко остриженными волосами.

— Слишком громко, — плакал подросток.

С этого дня он стал единственным человеком на планете, который мог понять, что я чувствовал, когда вернулся.

Знаешь, — говорю я, закрывая дверь конференц-зала, — впредь я хотел бы, чтобы, перед тем как что-то говорить, ты советовался со мной. Я здесь для того, чтобы все, что ты хочешь сказать, облекать в форму прямых вопросов, а не спонтанных выкриков.

Простите, — бормочет Эдвард, закрывая лицо руками. — Я не хотел.

Не хотел чего? Бросить очередную бомбу в зал суда? Довести сестру до слез? Окончательно раздавить мать?

Я смотрю на телефон. Джорджи исчезла. Я звонил ей, посылал сообщения, но она не отвечает. Она была в зале суда, когда Эдвард признался в том, что отец ей изменял, — теперь ее там нет. Я, если честно, изо всех сил пытаюсь убедить себя, что она не настолько расстроилась из-за того, что узнала о бывшем муже, чтобы прятаться от всех. Я изо всех сил пытаюсь верить в то, что со мною она счастлива и сможет отмахнуться от этого неприятного открытия. Одно хорошо — ее не было в зале суда, когда Эдвард сделал свое последнее, настоящее признание.

Я сажусь и ослабляю галстук.

Ну?

Эдвард поднимает на меня глаза.

Когда я вечером застал его с помощницей в вагончике, он сам на себя не был похож. Вел себя необычно. Боялся, что я расскажу маме. Клялся, что это ошибка. Что подобное случилось всего один раз, под влиянием момента, и больше никогда не повторится. Не знаю, почему я решил ему поверить. Но когда я вернулся домой, мама сразу поняла, что со мною что-то происходит. Решила: все дело в том, что я признался отцу, что я гей. Так было проще, и я не стал ее разубеждать. Но через день я, как обычно, просматривал счета и обнаружил счет за аборт из клиники в Конкорде. Я знал об этой клинике, потому что одна старшеклассница в том году забеременела и ее отправили в Конкорд, чтобы все уладить. Кроме того, к счету прилагалась записка. В ней говорилось: «Благодарим за то, что вы полностью оплатили процедуру во время визита. Примите наши извинения за неполадки с компьютером. Пожалуйста, получите копию квитанции для страховки». Я очень удивился полученному счету и был уверен, что на почте что-то перепутали, пока не прочел имя пациентки: Рэн Макгроу. Студентка колледжа, которую нанял мой отец, чтобы ухаживать за волками. Та, с которой я его застукал в постели. — Он откусывает слова, как будто это цепочка между зубами. — Та, насчет которой он клялся, что никогда раньше не спал с ней. — Эдвард натужно смеется. — Наверное, это укладывается в тот образ бога, который создали отцу окружающие, раз он, как видим, способен на непорочное зачатие.

И тогда ты уехал, — резюмирую я.

Эдвард кивает.

Всю жизнь я чувствовал, что не оправдываю его ожиданий. Не о таком сыне он мечтал. Но оказалось, что я тоже мечтал не о таком отце. Как только человек о чем-то узнает, от этого знания уже не избавиться, и я понимал: постоянно встречаясь с ним, я не смогу себя сдерживать. Но я не смог бы объяснить, почему так себя веду, не ранив маму и Кару. Поэтому я отправился в Редмонд и прилепил к зеркалу в ванной квитанцию за аборт. А потом уехал.

Ты не подумал, что своим побегом причиняешь боль матери?

Мне было восемнадцать лет, — оправдывается Эдвард. — Я вообще ни о чем не думал.

Зачем ты сейчас об этом сказал, Эдвард? Это некий послед-ний предсмертный пинок отцу?

Он качает головой.

Если честно, мне кажется, что он все равно будет смеяться последним. Если бы я не знал, как все произошло на самом деле, то подумал бы, что он это заранее спланировал. После шести лет разлуки мы снова вместе. И нам приходится вместе принимать решения. Только представьте, — усмехается Эдвард, — мой отец наконец-то научил нас поступать, как стая.

Хорошая новость: когда мы возвращаемся в зал суда, Джорджи уже там и выглядит не слишком расстроенной, а просто получившей подтверждение своим догадкам. Плохая новость — я должен провести перекрестный допрос собственной падчерице.

У Кары такой вид, как будто она готовится встретиться лицом к лицу с инквизицией. Я подхожу ближе и наклоняюсь к ней.

Ты слышала о парне, который упал со здоровенного дерева?

Она хмурится.

Так вот, он полностью выздоровел.

У нее вырывается смешок. Я подмигиваю ей.

Кара, правда ли, что один из волков в вольере твоего отца потерял лапу?

Да, он угодил в капкан, — отвечает она, — и отгрыз себе лапу, чтобы освободиться. Отец его выходил, хотя все говорили, что он не жилец.

Но тому волку хватило трех ног, чтобы убежать, верно?

Наверное.

И три ноги не мешают ему есть?

Нет.

Он может бегать со стаей?

Да.

И может общаться с остальными членами стаи?

Конечно.

Но с твоим отцом все по-другому, не так ли? Травма не позволит ему делать все эти вещи, которые для него означают «полноценно жить»? — задаю я вопрос.

Я уже говорила, — упрямо говорит Кара. — Для отца любая жизнь — значима.

Она старается не смотреть на Эдварда, произнося эти слова.

Врачи твоего отца утверждают, что у него практически нет шансов на выздоровление, разве нет?

Нельзя все видеть в черно-белом цвете, как они это делают, — настаивает она. — Мой отец — настоящий борец. Если кто и справится с трудностями, так это он. Он все время совершает поступки, которые остальным не по плечу.

Я делаю глубокий вдох, потому что намерен приступить к той части перекрестного допроса, которая будет не такой сдержанной и вежливой. Я закрываю глаза, надеясь, что Кара (и Джор-джи) простят меня за то, что я собираюсь сделать. В настоящий момент я прежде всего отвечаю за Эдварда.

Кара, ты употребляешь спиртное?

Она вспыхивает.

Нет.

Ты когда-нибудь пила спиртное?

Да, — признается она.

Если откровенно, в ночь, когда произошла авария, ты пила, верно?

Одну бутылку пива...

Но ты солгала полиции, сказав, что не пила вообще, не так ли?

Я думала, что мне влетит, — говорит Кара.

Ты позвонила отцу, чтобы он забрал тебя, потому что не хотела ехать домой с друзьями, которые тоже напились на вечеринке, правильно?

Она кивает.

Мы с папой договорились: если я окажусь в подобной ситуации, он не станет упрекать меня за плохой поступок, если я ему позвоню. Он будет знать, что сам привезет меня домой живой и здоровой.

Что сказал тебе отец, когда вы ехали в машине?

Кара чуть плотнее прижимает руку к туловищу.

Не помню, — отвечает она, опустив глаза. — Какие-то воспоминания об аварии просто... стерлись. Я знаю, что уехала с вечеринки, а следующее, что помню, — я лежу в машине скорой помощи.

Где ты в настоящий момент живешь? — задаю я следующий вопрос.

Смена темы разговора застает ее врасплох.

Я? С вами. И моей мамой. Но только потому, что мне после операции пока нужна помощь.

До аварии ты жила с отцом?

Да.

За те шесть лет, что твои родители в разводе, ты жила у каждого из них, я прав?

Да, — отвечает она.

Правда ли, что когда мама тебе стала надоедать, ты сбежала из ее дома и переехала жить к отцу?

Нет, — возражает Кара, — мама меня не доставала, я просто почувствовала...

Она замолкает, понимая, что вот-вот собиралась произнести.

Продолжай, — мягко подталкиваю я.

Я почувствовала, что мне здесь не место. Она вышла за вас замуж, родились близнецы... — бормочет Кара.

Поэтому ты покинула ее дом и переехала к отцу?

Но он же мой папа! Не надо делать из мухи слона.

А когда вы ругались с отцом, ты приходила в наш дом, правда?

Кара кусает нижнюю губу.

Такое было всего дважды. Но я всегда возвращалась к нему.

Если произойдет чудо и твой отец поправится, где ты собираешься жить, Кара?

С отцом.

Но еще несколько месяцев тебе нужно заботиться о собственном плече. Он тебе в этом не помощник — не говоря уже о том, что ты сама не в состоянии оказать ему помощь в реабилитации...

Я что-нибудь придумаю.

Чем ты будешь оплачивать ипотеку? А коммунальные платежи?

Она на минуту задумывается и ликующе отвечает:

Из его страховки.

Какая страховка, если он жив? — уточняю я. — Отсюда вытекает следующий вопрос: ты утверждаешь, что Эдвард пытался убить вашего отца?

Так оно и было.

Он отключил аппарат от розетки. В этом случае разве ваш отец не умер бы от естественных причин?

Она качает головой.

Мой брат пытается убить моего отца, я хочу сохранить ему жизнь.

Я бросаю на нее сочувствующий взгляд.

Но разве не правда, что если бы не ты, не твоя глупость, отец вообще не оказался бы на больничной койке?

Я вижу, как от удивления расширяются ее глаза: она осознает, что человек, которому она доверяла, только что воткнул ей нож в спину. Я вспоминаю блюда, что я ей готовил, наши разговоры за последние шесть лет. Я знал имя ее первой любви раньше, чем его узнала Джорджи; я был той жилеткой, в которую она рыдала, когда эта первая любовь стала встречаться с ее лучшей подругой.

Судья говорит Каре, что она может занять свое место. Ее верхняя губа дрожит. Я хочу броситься к ней, обнять, сказать несколько слов, чтобы поддержать, но чувствую, что не могу: в этом зале суда она — конкурирующая сторона, она — враг.

Джорджи заключает дочь в объятия и холодно смотрит на меня. Она должна была понимать, когда просила меня представлять интересы Эдварда, что этим все обернется. Что Кара — не по своей вине! — может потерять не только одного, но и второго отца.

Когда я работал со своим приятелем-индейцем из племени абенаки — натуралистом, изучающим поведение волчьих стай в коридорах вдоль реки Сент-Лоуренс, — то слышал, как старейшина племени бранил на чем свет стоит двух мальчишек, которых застали за тем, что они разрисовывали из баллончика заднюю стену соседского сарая. Ругая их, старик спросил, зачем они это сделали, ведь знали, что поступают плохо. Один из мальчишек просто ответил: «Дедушка, иногда мы хотим вести себя хорошо. Но случается, что хочется сделать что-нибудь плохое».

Старик ответил, что ему нужно обдумать эту мысль. Не была применена сила, не было жестокости, не последовало даже наказания. Это скорее напоминало исследование: он отнесся к этим десятилетним детям как к маленьким взрослым, призвал их вместе задуматься над причинами этого проступка. В тот же вечер после обеда он снова позвал к себе мальчишек. «У меня готов ответ, — сказал он. — У каждого из вас в душе живут два волка, которые дерутся друг с другом: хороший и плохой. Если выигрывает плохой — вы поступаете плохо. Хороший — ведете себя хорошо».

Мальчики переглянулись. «Дедушка, а как мне узнать, что выиграет хороший?» — спросил один из проказников.

Старик перевел взгляд с одного на другого. «Выиграет тот, которого лучше кормят».

Я много думал над его словами. Когда волки грызут тушу, каждому отведено свое место. Альфа-волк движением ушами укажет, кому где встать: поставив одно ухо торчком, а второе прижав к голове, или расправив уши, как крылья самолета, он укажет каждому члену стаи его место. Но младшие члены стаи все равно защищают то, что считают своим, — рычат, нависнув над едой. Власть не в том, чтобы отобрать то, что принадлежит другому, а в способности стоять рядом и контролировать ситуацию, не обращая внимания на проявление собственнических инстинктов.

Альфа-самка, естественно, могла бы отобрать еду у любого члена стаи. Но зачем? Ей нужны молодые волки, а если она будет морить их голодом, они не смогут защитить семью.

И при всем моем уважении к старейшине племени, когда он учил уму-разуму тех мальчиков, он не учел этого нюанса. Хороший волк никогда не оставит плохого голодным. Можно проверить его способность защитить свою еду, но ради всей стаи необходимо быть уверенным, что он будет жить.

Когда судья объявляет двухчасовой перерыв на обед, чтобы самому иметь возможность перекусить и сходить к обедне, я пулей вылетаю из зала. В конце концов, не каждый день узнаёшь, что твой отец изменял маме, да еще и твой отчим публично высмеивает тебя. Я, не разбирая дороги, мчусь вверх по лестнице, понимая, что за мной, скорее всего, кто-то побежит, и дергаю ручки дверей, пока не обнаруживаю, что одна дверь не заперта.

Я вбегаю внутрь и сажусь на большой стол, подтянув колени к груди.

Хуже всего то, что все сказанное Джо — правда. Если бы не я, отец не лежал бы сейчас на больничной койке. Он бы никогда не оказался той ночью на шоссе. Если бы все было по-другому, он продолжал бы заботиться о волках, живущих в неволе, а рядом с ним была бы неунывающая послушная дочь.

Ручка двери поворачивается, и неожиданно передо мной появляется Эдвард.

Если хочешь спрятаться, — говорит он, — запирай дверь. Учись у меня.

Тебя мне меньше всего хотелось бы сейчас видеть.

Знаешь, тебя все ищут. Мама думает, что ты вышла из себя и опять сбежала. Джо чувствует себя последним дерьмом, но он просто выполнял свою работу. А твоя адвокат... Боже мой, не знаю! Наверное, уехала делать овечий сыр или что-то подобное.

Помимо воли в горле у меня бурлит смешинка — словно пузырек газа.

Не нужно, — прошу я.

Чего не нужно?

Мне проще, когда я могу тебя ненавидеть, — признаюсь я.

Все не так, Кара, — возражает Эдвард. — Мы с тобой по одну сторону баррикад. Мы оба хотим дать папе то, что он хочет. Только у нас разное представление о его желаниях.

Почему нельзя просто подождать пару месяцев? И тогда, если улучшение не наступит, ты сможешь поступить так, как хочешь. По-другому нельзя. Если отключить его от аппарата, мы никогда не узнаем, мог ли он поправиться.

Он садится на стол рядом со мной.

За месяц ничего не изменится.

По-моему, измениться может многое. Во-первых, с меня снимут гипс. Я снова пойду в школу. И, возможно, даже привыкну к тому, что Эдвард вернулся в Бересфорд.

Я понимаю, что мы ведем разговор, которого так и не случилось до того, как Эдвард выдернул штепсель из розетки. Вот и первое изменение.

Я смотрю на брата.

Я сожалею, что из-за меня тебя арестовали и посадили в тюрьму.

Он усмехается.

Врешь ведь!

Я толкаю его ногу своей ногой.

Ну... возможно, немного преувеличиваю.

Когда я была маленькая, через город проезжала сельская ярмарка. Родители повели нас туда и купили билеты на аттракционы, хотя я до смерти их боялась. Именно Эдвард уговорил меня прокатиться на карусели. Он усадил меня на одну из деревянных лошадок и сказал, что она волшебная и может превратиться в настоящую, только если я не буду смотреть вниз. Я и не смотрела. Смотрела на колышущуюся перед глазами толпу, пытаясь отыскать брата. Даже когда у меня начинала кружиться голова или казалось, что меня вот-вот вырвет, я находила Эдварда. Спустя какое-то время я перестала думать о том, что эта лошадь волшебная, и даже — несмотря на страх, а может быть из-за него — придумала себе игру «Найди брата».

Наверное, это и есть семья. Карусель, которая снова и снова возвращает тебя в одно и то же место.

Эдвард, — спрашиваю я, — ты не мог бы меня отсюда увезти?

Если даже мама и Джо удивлены, услышав, что Эдвард везет меня к отцу в больницу, то виду не подают. Ехать до больницы всего километров двадцать пять, а кажется, что намного дальше. Хотя безликая арендованная машина совсем не похожа на старенький автомобиль Эдварда, а я не тащу на спине школьный рюкзак, мы не сговариваясь занимаем те же места, на которых сидели, когда Эдвард в детстве отвозил меня в школу. Я кручу настройки радио и наконец нахожу одну из франкоговорящих канадских радиостанций. Эдвард шесть лет изучал французский в школе и раньше дурачился, переводя мне услышанное по радио, выдумывая скандальные новости о том, что в общественном фонтане была обнаружена золотая рыбка, а домашний ослик по кличке Ле-Фу[18] был случайно избран в городской совет. Я жду, что он, как в детстве, начнет переводить, но брат хмурится и включает классический рок.

Мы подъезжаем к больнице. Эдвард останавливает машину у входа.

Ты не пойдешь? — удивляюсь я.

Он качает головой:

Позже зайду.

Смешно. За все эти годы, пока Эдварда не было, я никогда не чувствовала, что одна. Но сейчас, когда он вернулся, я вижу, как он уезжает, и чувствую, насколько я одинока.

Медсестры в реанимации здороваются со мной, спрашивают, как мое плечо. Говорят, что мой отец — образцовый больной, и я сомневаюсь: а может, это шутка? Поэтому притворно улыбаюсь, прежде чем зайти к нему в палату.

Он лежит все так же неподвижно, как и в последний мой приход. Руки поверх тонкого одеяла. Голова на подушке чуть повернута.

Знаю по собственному опыту, что подушки здесь отвратительные. Слишком толстые и обернуты полиэтиленом, поэтому голова потеет.

Я подхожу к папе и осторожно перекладываю подушку, чтобы голова не лежала под таким странным углом.

Теперь лучше, да? — говорю я и сажусь в ногах кровати.

У изголовья кровати масса причудливых аппаратов, мониторы компьютеров, как будто он звезда в научно-фантастическом фильме. Было бы клево, если бы он мог общаться посредством тонких зеленых линий на экране. Мог заставить их подпрыгивать и изгибаться, выводя мое имя.

Мгновение я вглядываюсь в экран — на всякий случай.

В палату входит медсестра. Ее зовут Рита. У нее есть канарейка по кличке Джастин Бибер, и она прикрепила фото своей канарейки на бейдж.

Кара, — приветствует она, — как себя сегодня чувствуешь? — Потом похлопывает по плечу отца. — А как тут мой личный Фабио?

Она зовет его так из-за волос — по крайней мере, тех, что не состригли. Я догадываюсь, что настоящий Фабио — герой-любовник с обложки дамских романов, хотя я никогда подобных не читала. Я знаю его по рекламе «Поверить не могу! Это не масло!». Именно ему влетела в лицо птичка, когда он катался на карусели в Диснейленде.

Пока Рита ставит новую капельницу, я смотрю на папину руку на одеяле, пытаясь представить, как она касается женщины, которую я даже вспомнить не могу. Представляю, как он отвозит ее в клинику на аборт. Она, должно быть, сидела на моем месте.

Я подаюсь вперед, как будто собираюсь поцеловать его в щеку, но на самом деле не хочу, чтобы меня услышала Рита.

Папа, — шепчу я, — ты простишь меня, если я прощу тебя? Что скажешь?

И тут он открывает глаза.

Боже мой! — вскрикиваю я.

Испуганная Рита бросается к нам. Тянется к кнопке вызова за кроватью.

Пришлите в палату нейрохирурга, — просит она.

Папочка! — Я вскакиваю и обхожу кровать с другой стороны, чтобы сесть поближе. Он следит за мной глазами. — Вы видели, видели? — обращаюсь я к Рите. — Как он может следить за мной взглядом? — Я обхватываю ладонями его лицо. — Ты слышишь меня?

Он не отводит от меня глаз. Я уже и забыла, какие они голубые, какие лучистые и чистые, — даже больно смотреть, как на утреннее небо после снегопада.

Я буду за тебя бороться! — обещаю я ему. — Я не сдамся, если ты не сдашься!

Голова отца скатывается набок, глаза закрываются.

Папа! — кричу я. — Папочка!

Я кричу, трясу его — ничего. Даже когда входит доктор Сент-Клер и пытается заставить его отреагировать, проведя дополнительные тесты, мой отец не отвечает.

Но целых пятнадцать секунд — целых пятнадцать восхитительных секунд! — он мне отвечал.

Сложнее всего было, вернувшись в мир людей, заново учиться эмоциям. Все, что делает волк, имеет простую практическую причину. Ни тебе холодного приема, никто не говорит одно, а думает другое, никаких косвенных намеков. Волки дерутся по двум причинам: за семью и территорию. Человеком движет эгоизм; у волков эгоизму места нет, из тебя его, в буквальном смысле слова, выгрызут. Для волка мир заключается в понимании, знании, уважении — черт, от которых многие люди отмахнулись вместе с умением ценить то, что дает природа.

Индейцы знают, что волки — зеркальное отражение людей. Они показывают нам наши сильные и слабые стороны. Если мы не уважаем свою территорию, ее отвоюют волки. Если не будем держать детей рядом с собой, если не будем ценить знания, полу-ченные предыдущими поколениями, если будем повсюду мусорить, волк перешагнет границы своей территории и даст людям понять, что мы совершаем ошибку. Волки — одни их тех созданий, которые являются неотъемлемой частью экосистемы. В дикой природе они регулируют популяцию животных — не только контролируя их численность, но и проверяя их умение заботиться о детях. Если поблизости бродит волк, среди остальных животных будет меньше несчастных случаев из-за недосмотра старших, потому что домашний скот будут запирать в сарае или прятать в кустах, а стадо будет окружать детеныша плотным кольцом, чтобы согреть и защитить от волка.

Когда я жил с волками, я гордился своим отражением.

Но когда вернулся, всегда проигрывал в сравнении.

После всех часов, что я провел в больнице у постели отца, он открыл глаза, когда меня там не оказалось.

История моей жизни!

Джо уже попросил объявить перерыв, чтобы иметь возможность поговорить с доктором Сент-Клером, и уверил меня, что не следует верить всему, что видишь. И Каре тоже не следует.

Это доказательство, но оно ничего не значит, пока мы не выслушаем объяснение врача, — говорит он.

И все же...

А что, если бы в палате, когда отец очнулся, находился я? Что бы я ему сказал?

Что бы он сказал мне?

Разве значат что-нибудь разговоры, которые так и не состоялись, даже если ты их тысячи раз прокручивал в голове?

Место за свидетельской трибуной занимает Рита Чарнецкая, которая перечисляет все свои медицинские регалии и сообщает, сколько лет работает в реанимации.

Я проверяла капельницу, — говорит она. — В палате находилась дочь мистера Уоррена, она разговаривала с отцом.

Вы проверили состояние больного, когда вошли в палату?

Конечно, — отвечает Рита. — Он не реагировал на внешние раздражители и, казалось, продолжал пребывать в вегетативном состоянии.

И что произошло потом? — спрашивает адвокат Кары.

Когда дочь с ним разговаривала, мистер Уоррен открыл глаза.

Вы хотите сказать, что он очнулся?

Вы все не так себе представляете. — Медсестра колеблется. — Большинство больных в вегетативном состоянии лежат с открытыми глазами, когда бодрствуют, и закрывают их, когда спят. Но они не понимают, кто они и где находятся, и абсолютно ни на что не реагируют.

Почему же это событие удивило вас? — спрашивает адвокат.

Дочь мистера Уоррена вскочила с кровати и пересела ближе к изголовью, и создалось впечатление, что отец следует за ней взглядом. Потом его глаза снова закрылись. Умение следить глазами — такого с больными в коме не случается.

И как вы поступили?

Я тут же связалась с отделением нейрохирургии, они попытались вызвать у мистера Уоррена ответную реакцию, прикасаясь к его пальцам ног, загоняя иголку под ногти, окликая его, но он не реагировал.

Мисс Чарнецкая, вы слышали показания Кары. Она каким-то образом приукрасила реакцию мистера Уоррена?

Медсестра качает головой.

Я видела все своими глазами.

Больше вопросов не имею, — подытоживает адвокат.

Мистер Нг, у вас есть вопросы к свидетелю? — спрашивает судья.

Нет, — отвечает, вставая, Джо. — Но я хотел бы вызвать ранее допрошенного свидетеля, доктора Сент-Клера.

Нейрохирург совсем не рад, что его еще раз вызвали в суд. Он нервно постукивает пальцами по краю трибуны, как будто должен быть совершенно в другом месте.

Благодарю, доктор, что нашли для нас время, — начинает Джо. — Нелегкий выдался денек.

По-видимому, да, — соглашается Сент-Клер.

У вас была возможность осмотреть мистера Уоррена после ваших утренних показаний?

Да.

Его состояние изменилось?

Доктор Сент-Клер тяжело вздыхает.

Противоречивая ситуация, — признается он. — Мистер Уоррен явно открыл сегодня глаза.

И что это означает?

К сожалению, это мало что меняет. Больные в вегетативном состоянии не осознают, кто они и где находятся. Они не отвечают на раздражители, за исключением рефлекторных движений, они не понимают речь, не контролируют мочевой пузырь и кишечник. Они периодически просыпаются, но сознание к ним не возвращается. Мы называем это «бессознательное состояние при открытых глазах». По всей видимости, именно это и произошло сегодня с мистером Уорреном, — объясняет доктор. — Как и многие пациенты в вегетативном состоянии, он открыл глаза, услышав голос, но это не означает, что он пришел в сознание.

Могут ли больные в вегетативном состоянии следить за движущимися объектами?

Нет, — категорически заявляет свидетель. — Если подобное случается, это свидетельствует о возвращении сознания и говорит о состоянии минимального сознания.

Как повел бы себя больной в состоянии минимального сознания?

Он бы продемонстрировал, что понимает, кто он и где находится. Он мог бы выполнять простые команды, улыбаться, плакать, следить глазами за движущимся объектом.

По словам мисс Чарнецкой и Кары, похоже, что мистер Уоррен смог проделать последнее, это так?

Доктор Сент-Клер качает головой.

Мы полагаем, что это движение глаз следует толковать как мышечный рефлекс закрывающихся глаз. Закатывание глаз, если хотите, но не слежение. После того как он открыл глаза, мы настойчиво пытались заставить мистера Уоррена еще раз отреагировать на раздражители, но он не реагировал ни на шум, ни на прикосновения, ни на другие какие-то раздражители. Травмы, полученные мистером Уорреном в результате аварии, повреждение ствола головного мозга, указывают на то, что он не может сейчас прийти в сознание. И хотя он открыл глаза, это движение неосознанное. Это рефлекторное поведение, которое не гарантирует улучшения состояния до состояния минимального сознания.

Что бы вы сказали Каре, которая опровергает ваше толкование происшедшего? — интересуется Джо.

Врач смотрит на мою сестру впервые с тех пор, как встал за свидетельскую трибуну. Я тоже не свожу с нее глаз. Свет потух в глазах Кары, как падающая звезда в конце полета.

Часто в вегетативном состоянии больные демонстрируют рефлекторное поведение, например открывают и закрывают глаза. Блуждающий взгляд, гримасы на лице, которые члены семьи ошибочно принимают за осознанное поведение. Когда близкий человек страдает от такой тяжелой травмы, цепляешься за любой намек на то, что он остался тем самым человеком, только погрузился в сон. Но все же... Одна из моих задач как нейрохирурга — сказать родным правду. И поэтому мой окончательный вердикт таков: у больного в вегетативном состоянии, в каком находится мистер Уоррен, очень мрачные прогнозы с минимальными шансами на выздоровление, которые со временем становятся еще более призрачными.

Благодарю вас, — говорит Джо. — Свидетель ваш.

Циркония обнимает Кару за плечи. Она не убирает руку, даже не встает, когда задает нейрохирургу вопрос:

Вы можете утверждать без всяких обоснованных сомнений, что у мистера Уоррена отсутствует когнитивная функция?

Наоборот, я могу утверждать, что когнитивная функция у него сохранилась. Мы видим это по энцефалограмме. Но я также могу утверждать, что другие повреждения ствола головного мозга лишают его способности этой функцией воспользоваться.

Существуют ли объективные научные методы, прибегнув к которым, вы могли бы определить, было движение глаз мистера Уоррена осознанным или нет? Пытался ли он вступить в контакт?

Нет.

Следовательно, сейчас вы, по сути, читаете мысли.

Доктор Сент-Клер удивленно изгибает бровь.

Скажу откровенно, мисс Нотч, — отвечает он, — это моя специальность.

Когда судья объявляет небольшой перерыв, прежде чем заслушать показания Хелен Бед, временного опекуна, я подхожу к Каре. Ее адвокат держит пару больничных носков, которые улучшают кровообращение, — такие надевала медсестра на ноги отцу.

Это все, что удалось найти? — спрашивает Циркония.

Кара кивает.

Я не знаю, куда они дели одежду, которая была на нем во время аварии.

Адвокат сжимает носки в кулаке и закрывает глаза.

У меня ничего нет, — говорит она.

Это ведь хорошо, правда? — уточняет Кара.

Как сказать... Это точно не плохо. Это означает, что он еще не перешел в мир иной. Но еще это может означать, что у меня лучше получается с животными, чем с людьми.

Прошу прощения, — вмешиваюсь я. — Я могу поговорить с сестрой?

И Циркония, и мама смотрят на Кару, оставляя выбор за ней. Она кивает. Женщины удаляются по проходу, оставляя нас одних за столом.

Я ничего не придумывала, — уверяет Кара.

Знаю. Я тебе верю.

И мне плевать на то, что доктор Сент-Клер считает, что с точки зрения медицины это ничего не значит. Для меня это значит многое.

Я смотрю на сестру.

Я тут подумал... А вдруг это уже происходило, когда мы оба были в зале суда? Я хочу сказать, это длилось всего лишь минуту — короткий промежуток времени. А вдруг он открывал глаза, а тебя просто не было рядом, и ты ничего не видела?

Может быть, такое случалось уже не раз, — соглашается Кара.

А может и нет. — Мой голос становится мягче. — Я пытаюсь сказать: я очень рад, что ты оказалась в этот момент рядом.

Кара долго смотрит на меня. У нее глаза такого же цвета, как мои. Как я раньше этого не замечал? Она хватает меня за руку.

Эдвард, а если мы договоримся принимать решение вместе? Если подойдем к судье и скажем, что нет нужды выбирать между нами?

Я убираю руку.

Но у нас по-прежнему разные цели.

Она недоуменно смотрит на меня.

Ты хочешь сказать, что даже после того, как ты узнал, что папа открыл глаза, ты все равно хочешь отключить его от аппарата?

Ты же слышала, что сказал врач. Это всего лишь рефлекс, а не реакция. Как икота. Он не может это контролировать. Кара, он бы даже глаза не смог открыть, если бы за него не дышал этот аппарат. — Я качаю головой. — Я тоже хочу верить, что это больше, чем рефлекс. Но с наукой не поспоришь.

Она съеживается в кресле.

Как ты можешь так поступать со мной?

Как поступать?

Заставить меня поверить, что мы на одной стороне, а потом разбить надежды.

Это мой долг, — отвечаю я.

Разрушить мою жизнь?

Нет. Разозлить тебя, заставить возмущаться. Залезть тебе под кожу. Обращаться с тобой так, как никто другой. — Я встаю. — В общем, быть твоим братом.

Когда абенаки рассказывают истории, существует несколько присказок. Можно сказать: «Waji mjassaik» — «В начале». Или так: «N'dalgommek» — «Весь мой рассказ». Или начать с извинения: «Anhaldamawikw kassi palilawaliakw». Что означает: «Прости меня за все плохое, что я сделал тебе в этом году».

Любая из этих присказок годится, когда я возвращаюсь в мир людей.

И даже несмотря на то, что я медленно привыкал к звукам и запахам, перестал прятаться всякий раз, когда за углом ревела машина, и есть руками, моя жизнь в дикой природе время от времени еще давала о себе знать. Когда живешь, словно ходишь по натянутому канату и нет страховочной сетки, трудно снова научиться ходить по твердой земле. Я не мог заглушить остро отточенные инстинкты, которые развились у меня в мире волков. Если моя семья куда-то выходила, даже в «Макдоналдс», я становился так, чтобы находиться между своими детьми и остальными посетителями заведения. Я отворачивался от них, когда они ели гамбургеры, потому что если повернусь, то могу не заметить угрозу.

Когда моя дочь привела домой школьную подружку и она осталась у нас ночевать, я застал себя за тем, что обыскиваю розовую сумку из бобрика двенадцатилетней девочки, чтобы убедиться, что там нет ничего, что могло бы таить угрозу для Кары. Когда Эдвард ездил в школу, я иногда следовал за ним в грузовике, чтобы убедиться, что он добрался туда без происшествий. Когда Джорджи собиралась выйти из дому, я подробно расспрашивал, куда она собралась, потому что постоянно жил в страхе, что с ней может что-нибудь случиться, а меня не окажется рядом и я не смогу прийти ей на помощь. Я вел себя, как солдат, который в каждой ситуации видит опасность и знает, что плохое рядом, только протяни руку. По-настоящему я был счастлив лишь тогда, когда мы все вместе сидели, запершись, дома.

Первое слово, которое я выучил на языке абенаки, было «Bitawbagok» — так они называли озеро Шамплейн. Буквально это означает «вода между». Когда я вернулся из Квебека, я придумал себе новый адрес: Bitawkdakinna. Я не очень хорошо владею языком абенаки и точно не знаю, есть ли такое слово, но в моем понимании оно означает «между мирами».

Я стал мостом между миром природы и миром людей. Я пытался найти место в обоих, но не принадлежал ни к одному из них. Половина моего сердца принадлежала диким волкам, другая половина — моей семье.

Если вы не сильны в математике, скажу: никто не может жить с половинкой сердца.

Ваша честь!

Меня зовут Хелен Бед.

Я поверенный в делах и опекун государственной опекунской конторы Нью-Гэмпшира. Я занимаюсь юриспруденцией уже пятнадцать лет. А десять лет до этого работала дипломированной медсестрой. За эти годы я являлась временным или постоянным опекуном более чем в двухстах пятидесяти случаях.

Когда мне поручили это дело, я, принимая во внимание безотлагательную природу дела, тут же поговорила с заинтересованными сторонами. Медперсонал больницы «Бересфорд Мемориал» сообщил мне, в сущности, то, что сегодня уже озвучил доктор Сент-Клер. Шансы на то, что мистер Уоррен поправится, минимальны или равны нулю. То, что он сегодня открыл глаза, может казаться убедительным доказательством для Кары, но мой медицинский опыт и показания доктора Сент-Клера лишь подтверждают неутешительный факт, что это, вероятнее всего, неосознанный рефлекс, который не является демонстрацией того, что к больному вернулось сознание.

Готовясь к сегодняшнему слушанию, я побеседовала с Карой и Эдвардом Уорренами. И сын, и дочь очень любят отца, несмотря на расхождения в вопросах дальнейшего лечения и прогнозов на выздоровление. Для семнадцатилетней Кары главным в жизни был отец. Он — центр солнечной системы ее жизни. Их связывали необычайно близкие отношения, как обычно бывает с детьми, чьи родители в разводе. Не сомневаюсь, что Кара взяла на себя взрослую ответственность, учитывая уникальный стиль жизни ее отца и его работу. Тем не менее вынуждена заметить, что сейчас она оперирует эмоциями и трезво не оценивает ситуацию. По причине своего нынешнего эмоционального состояния, своего физического состояния после аварии она не способна реально воспринимать состояние, в котором находится ее отец. Причем абсолютно неважно, кто описывает ей эту реальность: брат, лечащие врачи или социальный работник в больнице. И мне кажется, все дело в чувстве вины, которое и оказывает влияние на ее страстное желание любой ценой сохранить отцу жизнь. Меня очень трогает ее искренняя надежда на выздоровление отца, но я отношу это на счет ее возрастной незрелости — в свои семнадцать лет она не может принять правду, потому что не хочет в нее верить.

Эдвард — единственный живой родственник мистера Уоррена, достигший совершеннолетия. Хотя он смог представить письменный документ за подписью отца, в котором мистер Уоррен назвал его своим опекуном, это менее значимо для меня, чем тот факт, что из двух детей именно Эдвард имел откровенный разговор с отцом о том, как поступить в подобной ситуации. Тем не менее он шесть лет не видел отца, и некоторые подробности, которые открылись в ходе этого процесса, объясняют его решение бросить семью, когда ему было всего восемнадцать. Мне кажется, Эдварду все еще довольно тяжело отделить злость на отца от происходящих в настоящее время событий, что и привело к поспешному решению, которое он принял, не посоветовавшись с сестрой. И к еще более спонтанному решению — взять дело в свои руки, когда процедура отключения от аппарата пошла не по плану. Эдварду в этом тоже еще необходимо подрасти. Может возникнуть вопрос: учитывая его склонность к импульсивным поступкам, хорошо ли он на самом деле обдумал желание отца?

Этот случай уникален. Обычно, если в дела об опеке вмешивается суд, это случается потому, что никто не хочет брать на себя ответственность и принимать тяжелое решение. В нашем случае мы имеет двух очень разных людей, которые хотят взять на себя ответственность. Но еще мы располагаем тем, чего не бывает у большинства больных, — письменными и видеодоказательствами, сделанными самим Люком Уорреном. Его автобиография и многочисленные съемки (как профессиональные, так и любительские) в родной стихии дают нам четкое представление о том, каким он был человеком, чего бы он хотел, если бы кому-то пришлось принимать решение за него. Я была удивлена, узнав, на что готовы пойти дети Люка Уоррена. Меня поразила жизнь самого Люка Уоррена, насколько она была насыщенной. Меня потряс дух авантюризма, которым наполнены главы его книги. Да и его коллеги в фильмах не переставали упоминать о том, какой это восторг и постоянный приток адреналина — работать рядом с мистером Уорреном.

Все это характеризует его как человека, которому, в лучшем случае, претила бы сама мысль о том, что он может быть прикован к постели.

И все же.

Люк Уоррен, которого знали окружающие, — это одна сторона медали. Если внимательно вчитаться между строк его книги, можно разглядеть тень еще одной истории. Герой его автобиографии и не герой вовсе. Он неудачник — человек, который не смог жить с животными, которых боготворил, и, что важнее, человек, который не смог жить по их законам, находясь отдельно от них. Вы слышали, что и Кара, и Эдвард в своих показаниях упомянули о том, что для волка семья превыше всего. Но мистер Уоррен бросил свою семью. В буквальном смысле слова — когда ушел в леса Квебека, фигурально — когда завел интрижку, которая привела к прерыванию беременности.

Я никогда лично не беседовала с мистером Уорреном, но мне кажется, что ему было больно узнать, что его сын, движимый инстинктом, сбежал из дома, когда ситуация накалилась. Волк никогда бы не выпустил своего детеныша из виду.

С другой стороны, идеализм Кары основан на том же постулате, что семья превыше всего. Шансы не в пользу выздоровления мистера Уоррена, но она так яростно защищает его право на жизнь по одной простой причине — не хочет жить без отца. И если бы мистеру Уоррену повезло и он стал бы одной из тех медицинских аномалий, которые опровергают науку, думаю, он бы обрадовался, получив второй шанс. Не только выжить, но и быть отцом.

По этой причине мне кажется, что точка зрения Кары совпадает с сокровенными желаниями мистера Уоррена. Я бы просила суд назначить Кару опекуном отца и позволить ей заняться приготовлениями для его дальнейшего лечения.

После выхода на «Планете животных» документального сериала мне позвонил зоолог из национального парка Йеллоустон. В лесу обнаружили туриста, его тело было наполовину обглодано волками. В обществе, которое много лет назад согласилось с тем, что в Скалистые горы выпустят диких волков, зародились страхи.

Некоторые ученые полагали, что волки убили его ради забавы, но я в это не верил. Я никогда не видел, чтобы волки относились так к другому хищнику, каковым они считают и человека. Ничто в поведении стаи не свидетельствует о том, что добыча должна быть легкой, а не тщательно отбираться.

В таком случае, почему волки, которые, я мог поклясться, никогда бы не напали на человека, так поступили?

Я полетел в Йеллоустон.

В том месте, где обнаружили туриста, велась вырубка леса. Если честно, то там и леса почти не осталось. Без естественного укрытия и растительности популяция травоядных животных, в основном оленей и лосей, сократилась. Волки стали питаться рыбой из реки.

Я вернулся домой и решил проверить свою догадку с одной из стай, содержащихся в неволе. Вместо мяса я стал кормить их только рыбой. Вместо туши животного, живущего на суше, — пищи, которая имеет различную ценность с точки зрения со-держания химических элементов в мышцах и внутренних органах, — теперь все получали одну и ту же еду.

Между волков возникло равенство, они больше не ели согласно иерархии, когда разные классы едят разное мясо. Спустя несколько месяцев стая распалась. Стерлись различия между альфой и бетой. Не стало дисциплины. Каждый был сам по себе, каждое животное делало все, что ему заблагорассудится. Вме-сто семьи они превратились в банду.

Я думаю, причиной того, что в Йеллоустоне стая напала на туриста, стало снижение популяции естественного корма. И единственный источник пищи, который оставался, непреднамеренно стер различия между рангами. Они убили бедолагу, потому что не нашлось волка, который запретил бы им это сделать.

Иногда в стае такое бывает. Приходится опуститься на дно вселенского хаоса, чтобы появился новый лидер.

Вы, наверное, подумали, что, получив одобрение временного опекуна, я запрыгала от радости, но судья принял совершенно неожиданное решение.

Он назначил выезд суда на место.

Так я оказалась рядом с братом за стеклом возле палаты в реанимации, откуда наблюдала за судьей, ведущим одностороннюю приватную беседу с нашим лежащим без сознания отцом.

Джо с мамой спустились на лифте вниз, потому что ей необходимо было забрать близнецов с автобусной стоянки. Циркония сидит в вестибюле, беседует с собакой из терапии.

Как думаешь, что говорит Лапьер? — спрашивает Эдвард.

Читает девятину? — предполагаю я.

Наверное, ему нужно было собственными глазами посмотреть, на что похоже вегетативное состояние.

Или, — рассуждаю я, — он надеется увидеть, как папа очнется.

Откроет глаза, — поправляет он.

Какая разница!

Кара, — настаивает мой брат, — разница большая!

Мама раньше говорила, что Эдвард растет скачками, и я думала, что он за ночь пускает ростки, как растения, которые она разводит в кухне. Я беспокоилась, что он станет слишком большим для нашего дома. Куда же мы его поселим?

Арман Лапьер встает со стула у кровати отца и выходит в коридор в тот момент, как из лифта появляется Джо, а из вестибюля к нам спешит Циркония.

В девять утра, — объявляет он и уходит.

Циркония отводит меня в сторону.

Ты в отличной форме. Ты сделала все, что могла. Учитывая то, что Лапьер истинный католик и больше склонен играть на стороне жизни, плюс поддержка временного опекуна — у тебя очень крепкие шансы, Кара.

Я обнимаю ее.

Спасибо. За все.

Пожалуйста, — улыбается она. — Тебя отвезти домой?

Я сам отвезу, — говорит Джо, и я понимаю, что они с моим братом стояли достаточно близко и наверняка слышали все, что сказала Циркония.

Я хотела выиграть это дело. Тогда почему мне так паршиво?

Я еще побуду здесь, — говорит Эдвард, кивая на папину палату.

Позвони мне...

Конечно, — обещает он. — Если что-то случится.

Если он снова очнется...

Но Джо уже толкает меня к лифту. Двери за нами закрываются. Последнее, что я вижу, — сидящего у кровати отца Эдварда.

Я вижу, как уменьшаются цифры на табло, когда лифт спу-скается на первый этаж, — отсчет перед взлетом ракеты.

А что будет, если я проиграю? — спрашиваю я.

Джо выглядит удивленным.

Твой адвокат считает, что дело в шляпе.

Нельзя быть уверенной на сто процентов, — отвечаю я, и он усмехается.

Да, — соглашается Джо. — Я это уже понял по сегодняшним показаниям.

Я испепеляю его взглядом.

Я никогда не забуду сегодняшний перекрестный допрос.

По крайней мере, ему становится стыдно. Он краснеет.

А может, забудем об этом?

Я протягиваю ему руку для рукопожатия, и он задерживает ее в своей.

Если ты проиграешь, — негромко говорит Джо, — опекуном вашего отца станет Эдвард. Он назначит время, когда вашего отца отключат от аппаратов искусственного поддержания жизни и он пожертвует свои органы. Ты сможешь присутствовать. И, Кара, если ты захочешь, я буду там, рядом с тобой.

В горле у меня стоит ком.

Ладно, — говорю я.

Когда двери лифта на первом этаже открылись, все увидели, как мужчина обнимает плачущую девочку, которая годится ему в дочери. То, что видят окружающие, — всего лишь одна из сотни грустных историй, родившихся в стенах этого здания.

В детстве брат уверял, что обладает силой, способной уменьшить меня до размеров муравья. Если честно, говорил он, то раньше у него была другая сестра, но он превратил ее в насекомое и случайно раздавил.

Еще он говорил, что, когда я вырасту, меня примут в закрытый клуб, где полно чудовищ и героев фильмов ужасов. Там будет кукла Чаки с чашкой кофе. И пляшущая твист мумия с обложки книги «Харди бойз», которую я так боялась. А Джексон из «Пятница, 13-е» будет играть на альте. Он сказал, что я смогу оставаться на вечеринке, сколько пожелаю, и вести беседы с этими созданиями, — именно поэтому взрослые никогда ничего не боятся.

Раньше я верила всему, что говорил мне брат, потому что он был старше, и я думала, что он знает больше о мире. Оказывается, когда взрослеешь, не перестаешь бояться.

Просто начинаешь бояться других вещей.

Мои друзья абенаки говорят, что если охотник и медведь пустят друг другу кровь, то становятся одним существом. Что бы ни произошло после этого, охотник никогда не сможет застрелить медведя, а медведь никогда не сможет убить человека.

Мне хотелось верить, что это правда.

Мне хотелось верить, что побочный продукт нахождения на грани смерти — здоровая доза взаимного уважения.

Я был из тех детей, которые просыпаются по ночам от боли в животе, уверенные, что под кроватью живет чудовище. Я думал, что ко мне прилетают привидения и сидят у меня на подоконнике. Любой порыв ветра, хрустнувшая ветка становились вором, который собирался залезть через чердак, чтобы убить меня. Я просыпался в слезах, и отец, который обычно в это время возвращался из Редмонда, должен был меня утешать. «Знаешь, — однажды сказал он, взбешенный до крайности, — у тебя в голове всего один стакан со слезами. Если будешь лить их по пустякам, когда по-настоящему понадобится, слез не останется». Он рассказал мне, что однажды встретил восьмилетнюю девочку, которая выплакала весь стакан и теперь не могла заплакать, как ни старалась.

С того дня я едва ли проронил слезинку.

Отец не открывает глаза, не моргает, не вздрагивает — ни один мускул не шелохнулся за все три часа, что я сижу у его постели. Капельница закончилась, мочеприемник полон мочи. Входит медсестра, чтобы проверить его состояние.

Разговаривайте с ним, — советует она. — И читайте вслух. Он любит журнал «Пипл».

Если честно, не могу себе представить, что бы могло нравиться отцу еще меньше.

Откуда вы знаете?

Она улыбается.

Потому что я читала ему прошлый номер, и он ни разу не пожаловался.

Я жду, когда она выйдет из палаты, потом придвигаю стул ближе к кровати. Неудивительно, что я мало с ним разговаривал, — с другой стороны, я не знал, что сказать. И все же медсестра права. Когда еще представится возможность наконец сказать ему то, что я должен был сказать много лет назад? А теперь ему не остается ничего, кроме как слушать.

Я не испытываю к тебе ненависти, — признаюсь я, и эти слова растворяют молчание.

Ответом мне служат мерные движения насоса. Это кажется неправильным, нечестным.

Сегодня временный опекун кое-что сказала, и ее слова не идут у меня из головы. Она сказала, что тебе было больно, когда я уехал. Мне кажется, я всегда думал, что ты обрадовался. Что ты был рад избавиться от сына, который был совершенно на тебя не похож. Но оказалось, что я абсолютно такой же, как и ты. Я тоже бросил свою семью. Мне не место в Таиланде, и здесь мне тоже не место. Просто... я застрял где-то посредине.

Вдох, выдох. Вдох, выдох.

И еще я кое-что понял. Ты никогда не говорил, что хочешь видеть меня более спортивным, более открытым, не таким зацикленным на себе. Я был уверен, что соответствую твоим ожиданиям. Возможно, потому, что считал: ты такой один. Как же я мог с тобой сравниться?

Я смотрю на него, неподвижного и слабого.

Я пытаюсь сказать, что всегда винил тебя, хотя изначально сам был виноват.

Я тянусь к руке отца. Наверное, последний раз я за нее держался, когда был еще совсем маленьким, потому что вообще этого не помню. Как странно начинать и заканчивать одним и тем же — быть ребенком, цепляющимся за родителя, как за жизнь.

Я позабочусь о ней. И неважно, что будет завтра, — говорю я ему — Я решил, что ты должен знать: я вернулся навсегда.

Отец не отвечает. Но в голове я ясно слышу его голос.

Время пришло.

И наконец я даю волю слезам.

Я возвращаюсь домой за полночь. Однако не валюсь на кровать и даже не падаю на диван, а поднимаюсь на чердак. Я давно там не был, так что приходится воспользоваться подсветкой в телефоне, но мне удается, перерыв коробки со старыми счетами, изъеденной молью одеждой, компакт-дисками с выпусками «Планеты животных» и корзину с моими школьными тетрадями, найти то, что я искал. Рамки, переложенные газетами, оказались в углу.

Облегчение, которое я испытываю, когда понимаю, что их не выбросили, сродни выбросу адреналина. Я отношу их вниз.

Коридор в доме отца увешан фотографиями. Почти на всех — Кара, за исключением двух: одной, где мой отец с волками, и второй, где они вместе.

Каждый год мама заставляла нас фотографироваться на рождественские открытки. Обычно это было в августе, когда она испытывала прилив вдохновения, и мне приходилось натягивать самый тяжелый, самый колючий из своих свитеров. Поскольку снега не было (где его взять летом?), мама заставляла нас позировать с атрибутами Рождества, в шляпах, шарфах и варежках, как будто наши родственники были настолько глупы, что по пейзажу не догадывались, что в Новой Англии царит лето. Каждый год она вставляла одно фото в рамочку и дарила папе на Рождество. И каждый январь он вешал снимок на лестнице.

Выбираю наши с Карой снимки. Есть один, где она совсем маленькая и я держу ее на руках. И еще один, на котором ее косички торчат, как шелковые хохолки, по обе стороны головы. Вот еще один, на котором я в зубных пластинах, а вот фото, где в пластинах уже сестра. Это наш последний снимок до моего отъезда.

Удивительно смотреть на себя на шесть лет моложе. Я выгляжу нервным и настороженным. Уставился в объектив, а Кара повернулась ко мне.

Я развешиваю фотографии на лестнице, убрав школьные портреты Кары. Оставляю только те две, где отец с волками. Потом отступаю назад, рассматривая свою историю на стене.

В конце я вешаю фотографию, которую хорошо помню. Мы в последний раз отдыхали семьей до того, как отец отправился в Квебек. Мы с отцом стоим в воде на пляже Хайянис. На плечах у него сидит мама, а у меня Кара. Глядя на наши загорелые лица, белые зубы и широкие улыбки, никто бы не мог подумать, что через три года отец уйдет из дома и станет жить в лесу. Никто бы не сказал, что он заведет интрижку. Что я, ни с кем не прощаясь, сбегу из дома. Что случится авария, которая все изменит.

Знаете, за что я люблю фотографии? Они являются доказательством того, что однажды — пусть и на долю секунды! — все было идеально.

На следующее утро я просыпаюсь поздно. Натягиваю ту же рубашку, в которой был вчера, и отцовскую клетчатую куртку.

В зале я сажусь рядом с Джо.

Хорошо, что вообще явился, — бормочет он.

Секретарь суда просит всех встать — входит достопочтенный Арман Лапьер.

Долгую минуту судья сидит молча, склонив голову и дергая себя за волосы.

За все годы, что я сижу в этом кресле, — наконец говорит он, — это одно из самых сложных дел, которые мне довелось рассматривать. Не каждый день приходится принимать решение о жизни и смерти. К тому же я осознаю, что любое принятое сегодня решение сделает кого-то несчастным. — Он глубоко вздыхает и надевает на кончик носа очки. — Учитывая все обстоятельства, тот факт, что Каре всего семнадцать лет, для меня в этом деле незначителен. Она жила со своим отцом, они были близки, она и сейчас так же способна принимать решения, как и через три месяца. Учитывая шестилетнее отсутствие ее брата, я считаю Кару равноправной с Эдвардом кандидатурой на роль опекуна отца. Нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что решение, которое я сегодня приму, может забрать отца у девушки, для которой огромное утешение — уже само осознание того, что он все еще является частью ее мира, даже если и находится в вегетативном состоянии. Более того, в этом состоянии он пребывает всего тринадцать дней. Тем не менее я осознаю неоспоримость утверждений доктора Сент-Клера, который без малейших обоснованных сомнений свидетельствовал о том, что мистер Уоррен никогда не оправится от травм и его здоровье будет только ухудшаться. Когда смотришь на прецеденты, созданные ранее принятыми решениями, например по делу Крузана, и Шиаво, и Кинлэна, исход всегда был один — смерть. Мистер Уоррен умирает. Вопрос в том, умрет ли он завтра? Через месяц? Через год? Вы хотите, чтобы я принял решение, и поэтому мне придется понять, чего бы хотел Люк Уоррен. — Поджав губы, он продолжает: — Мисс Бед просмотрела материал, отснятый мистером Уорреном для телевидения, публикации в прессе и сделала свой вывод. Но увидеть мистера Уоррена на экране — еще не означает разглядеть в облике знаменитости человека. Единственное неоспоримое доказательство предпочтений самого мистера Уоррена — его разговор с сыном, в котором он просил отключить его от системы искусственного поддержания жизнедеятельности, если вдруг окажется в подобной ситуации. Договоренность была скреплена от руки на бумаге, это подписанное руководство к действию. — Он смотрит на меня. — Более того, в водительских правах мистер Уоррен обозначил свое желание стать донором органов. Мы можем рассматривать это как еще одно доказательство его желания. — Судья снимает очки и поворачивается к Каре. — Милая, я знаю, что ты не хочешь потерять отца, — говорит он. — Но вчера я целый час просидел у его кровати и думаю, что ты со мною согласишься: в больнице больше нет твоего отца. Он уже нас покинул. — Он откашливается. — Принимая во внимание все вышеизложенные причины, после продолжительного размышления я назначаю постоянным опекуном мистера Уоррена его сына, Эдварда Уоррена.

Это не тот вердикт, с которым тебя будут поздравлять. Небольшая кучка сочувствующих лиц собирается вокруг Кары. Я не успеваю ничего ей сказать, как Джо меня уводит, чтобы я подписал бумаги, которые необходимо будет представить в больницу, чтобы они могли отключить нашего отца от аппаратов и назначить процедуру забора органов.

Я еду в больницу и целый час беседую с доктором Сент-Клером и координатором банка донорских органов. Ставлю в документах свое имя, киваю, соглашаясь со всем, что они говорят, прохожу те же процедуры, что и шесть дней назад. С одной только разницей: на этот раз, хотя я и не обязан советоваться с Карой, я понимаю, что хочу с ней поговорить.

Она свернулась калачиком на кровати отца, ее лицо мокрое от слез. Когда я вхожу, она даже не приподнимается.

Я знал, где тебя искать, — говорю я.

Когда? — спрашивает она.

Я не делаю вид, что не понимаю.

Завтра.

Кара закрывает глаза.

Похоже, она проведет здесь всю ночь. Наверное, мама с Джо разрешили ей остаться, учитывая все обстоятельства. Не могу представить, что кто-то из медсестер станет ее прогонять. Но если она хочет попрощаться с отцом, я точно знаю, она должна быть не здесь.

Я лезу в карман за бумажником, достаю фотографию, которую нашел в бумажнике отца, — ту, где я еще маленький мальчик. Я кладу ее отцу под подушку и протягиваю руку сестре — приглашение идти со мной.

— Кара, — говорю я. — Мне кажется, ты должна это услышать.

Чтобы изгнать волка из стаи, пользуются методами подавления и запугивания, обычно управляя скоростью и направлением его движения. Иногда это делается для того, чтобы испытать члена стаи и убедиться, что он успевает бежать вместе со стаей и выполняет свою работу — знак подойти сюда, приказ замереть на месте, когда волк более высокого ранга не позволяет тебе двигаться, отрезая путь.

В конце хребта, над хвостом, у волка есть небольшой заросший родничок, где расположена железа, которая является такой же отличительной чертой, как и отпечатки пальцев. По ней волки узнают друг друга. В неволе, когда волк не может покинуть вольер, у члена стаи, которого пытаются изгнать, выгрызают эту железу, тем самым лишая его индивидуальности. Волк, который теряет пахучую железу, утрачивает свой статус и часто умирает.

Кого же изгоняют? По-разному бывает. Это может быть волк, который больше не способен исполнять свои обязанности. Может быть волк-переярок с задатками альфа, растущий в стае, где уже есть жизнеспособный альфа-волк. Волк, которого изгнали, становится одиноким волком. В дикой природе он будет питаться мелкими животными и жить в одиночку, воем обращаясь к другим стаям, чтобы узнать, не появилось ли свободное место, на которое он мог бы претендовать. Волк-одиночка обычно обладает характеристиками альфа-, бета- или омега-волка, и то, что его примет новая стая (а такое может случиться спустя годы) — всего лишь счастливое стечение обстоятельств. Не только он должен соответствовать определенной «должности» в стае, но и это место должно быть свободно.

Могу сказать по собственному опыту: когда волки изгоняют кого-то из стаи, назад дороги нет.

У людей не все так просто.

С другой стороны, волка, которого ранее изгнали из стаи, при определенных обстоятельствах могут попросить вернуться. Например, стая, где появилась еще одна альфа, неожиданно потеряет свою альфа-самку в сражении с хищником. Им будет не-обходима другая альфа, чтобы занять ее место.

Я не могу войти в вольер. Несмотря на то что волки, скорее всего, будут держаться подальше, моя перевязанная рука может стать красной тряпкой — они попытаются сорвать повязку, добраться до раны и зализать ее. Поэтому мы просто сидим на пригорке по другую сторону забора, завернувшись в свои куртки, и смотрим на наблюдающих за нами волков.

Находиться здесь — жестокое наслаждение. Я думаю, что лучше сидеть здесь, чем в больнице лежать у отца на кровати и прислушиваться к пикающим аппаратам, как к тикающим механизмам бомбы замедленного действия, понимая, что, пока поступает электричество, он будет жить. Но я не могу отвернуться, не увидев призрак воспоминания: папа бежит по вольеру с оленьей ногой и учит переярков охотиться. Папа с Сиквлой на шее, как в меховом боа. Папа нянчит волчат и учит их прятаться в сообщающиеся норы.

И хотя волки жили в неволе, он научил их, как выжить в дикой природе. Его цель — отпустить волков на волю в леса Нью-Гэмпшира, как это сделали в Йеллоустоне, где теперь множится популяция волков. Несмотря на то что в дикой природе встречались отдельные особи, существовал закон, запрещающий выпускать их назад в леса. Прошло уже более двухсот лет с тех пор, как волки свободно бродили по штату, но отец не терял надежды, что любая из его стай сможет выжить в дикой природе, как это делали их собратья. «Знаешь разницу между мечтой и целью? — спрашивал он у меня. — Наличие плана».

Смешно, но ему приходилось учить волков быть дикими, когда именно они во многом научили его человечности.

Я ловлю себя на том, что уже думаю о папе в прошедшем времени.

А что будет с ними? — спрашиваю я.

Эдвард смотрит на меня.

Я попрошу Уолтера остаться. Я не намерен от них избавляться, если ты об этом.

Ты ничего не знаешь о волках.

Узнаю.

Да уж, смешнее не придумаешь! Если бы я сказала папе, что однажды Эдвард будет жить с доставшимися ему по наследству волками, он бы смеялся до икоты.

Я встаю и подхожу ближе. Наконец мои пальцы сжимают забор. Первое, чему научил меня отец, — никогда так не делать. Волк-сторож обернется, и глазом не успеешь моргнуть, как он тебя укусит.

О, эти волки меня знают! Кладен трется серебристым боком о мою ладонь и лижет меня.

Ты могла бы научить и меня, — просит Эдвард.

Я опускаюсь на корточки и жду, пока Кладен снова пройдет мимо меня.

Без него здесь все по-другому.

Но он же здесь! — возражает Эдвард. — В каждом уголке. Он построил этот вольер собственными руками. Создал эти стаи. Таким был отец. А не таким, каким ты видишь его на больничной койке. Ничего не изменится. Я обещаю.

Неожиданно Кладен направляется к выступу, который в темноте напоминает какое-то животное. Я вижу силуэты Сиквлы и Вазоли. Они задирают морды и начинают выть.

Это вой-призыв для отставшего от стаи. Я знаю, кого им сейчас не хватает, и снова начинаю плакать. К ним присоединяются стаи в прилегающих вольерах. Скорбная фуга...

В это мгновение я жалею, что я не волчица. Потому что когда из твоей жизни кто-то уходит, нет слов, чтобы заполнить пустоту. Есть только одна пустая нарастающая минорная нота.

Именно поэтому я хотел, чтобы ты пришла сюда, — говорит Эдвард. — Уолтер говорит, что они так воют с того дня, как случилась авария.

Авария...

Эдвард хранил тайну, и в результате распалась семья. Если я открою свою, сможет ли моя откровенность снова объединить нас?

Я отворачиваюсь от волков и под их протяжную панихиду рассказываю брату всю правду.

Хочешь совет? — негодуя, сказал папа, отъезжая от дома в Бетлехеме, где один подросток уже отключился, а двое других занимаются сексом в припаркованной машине. — Если уж врешь, что будешь заниматься у Марии и останешься там ночевать, не забывай сумку, которую вроде бы собрала.

Я так злюсь, что перед глазами двоится, но это можно списать еще и на алкоголь. Выпила я только одно пиво, но кто знает, что было намешано в том, что по вкусу напоминало фруктовый пунш?

Представить не могу, что ты меня выследил!

Я два года выслеживал добычу, а, можешь мне поверить, девочки-подростки оставляют намного более заметные следы.

Мой отец только что ворвался в дом, как будто мне всего пять лет и он приехал забрать меня после дня рождения.

Что ж, благодаря тебе я теперь изгой.

Ты права. Нужно было дождаться, пока тебя изнасилуют на свидании или у тебя случится алкогольное отравление. Господи, Кара, чем, черт побери, ты думала?

Я вообще не думала. Позволила за себя думать Марии, и это оказалось ошибкой. Но я бы скорее умерла, если бы призналась в этом отцу.

И уж точно никогда не сказала бы ему, что на самом деле рада уехать, потому что вечеринка начинала меня бесить.

Именно поэтому, — заявил отец, — волки в дикой природе оставляют иногда свое потомство замерзать.

Я позвоню в службу защиты детей! — пригрозила я. — Перееду к маме!

Вокруг отцовских глаз маленький зеленый квадрат — отражение зеркала заднего вида.

Напомни мне, когда протрезвеешь, чтобы я посадил тебя под домашний арест.

Напомни мне, когда я протрезвею, чтобы я сказала, как тебя ненавижу, — отрезала я.

Он засмеялся.

Кара, клянусь, ты меня до смерти доведешь!

Неожиданно перед грузовичком появился олень, и папа резко крутанул руль вправо. Даже когда мы врезались в дерево, несмотря на то что я обманула его ожидания, он инстинктивно выставил руку передо мной — отчаянная попытка обезопасить своего ребенка.

Я пришла в себя, почувствовав запах. Где-то просачивался бензин. Моя рука бездействовала. Я чувствовала, как горит место, где врезался ремень безопасности и теперь наливался синяк, — как лента на теле участниц конкурса красоты.

Папочка, — позвала я.

Мне казалось, что я ору, но мой рот был забит пылью. Я повернулась и увидела отца. У него на голове была кровь, а глаза не отрываясь смотрели на меня. Он попытался что-то сказать, но не смог произнести ни слова.

Нужно было убираться отсюда. Я понимала: если где-то подтекает бензин, автомобиль скоро загорится. Поэтому я перегнулась через отца и отстегнула его ремень безопасности. Моя правая рука не работала, но левой мне удалось открыть пассажирскую дверцу и выбраться из кабины.

Из-под капота валил дым, одно колесо еще продолжало вращаться. Я подбежала к водительской дверце и распахнула ее.

Ты должен мне помочь, — сказала я.

Левой рукой мне удалось приподнять отца и притянуть его к себе — сейчас мы напоминали партнеров в ужасном, кошмарном танце.

Я рыдала, в глазах и во рту была кровь. Я пыталась оттащить папу от машины, но не могла взяться за него двумя рукам.

Одной рукой я обхватила его, но не смогла удержать. Я выпустила его. Он скользнул, как песок в песочных часах, и медленно упал, ударившись головой о тротуар.

После этого он больше не шевелился.

«Клянусь, ты меня доведешь до смерти!»

Я его уронила, — говорю я Эдварду, захлебываясь рыданиями. — Все считают меня героиней, потому что я спасла его жизнь. А я его отпустила.

И теперь ты не можешь его отпустить, — говорит он, внезапно поняв саму суть.

Из-за меня он завтра умрет.

Если бы ты оставила его в грузовике, он бы умер еще тогда, — возражает Эдвард.

Он упал на тротуар, — рыдаю я. — Он так сильно ударился затылком, что я услышала хруст. Вот почему он до сих пор не очнулся. Я слышала доктора...

Невозможно сказать, какие повреждения получены в результате аварии, а какие — позже. Даже если бы он не упал, Кара, он все равно мог бы оказаться в таком состоянии.

Последнее, что я ему сказала: «Я тебя ненавижу».

Эдвард смотрит на меня.

Это были и мои последние слова, — признается он.

Я вытираю глаза.

Это самое дерьмовое, что нас объединяет.

Нужно же с чего-то начинать, — говорит Эдвард и слабо улыбается. — Кроме того, он знает, что ты говорила несерьезно.

Почему ты так уверен?

Потому что ненависть — обратная сторона любви. Как орел и решка на монете. Если ты не знаешь, что такое любовь, откуда узнать, что такое ненависть? Одного без другого не существует.

Очень медленно я просовываю руку в ладонь Эдварда. И вот мне снова одиннадцать лет, мы переходим улицу, направляясь в школу. Я никогда не смотрела по сторонам, когда шла с Эдвардом. Я доверяла ему.

Он сжимает мою руку. На этот раз я только крепче цепляюсь за брата.

Когда я была маленькой, папа укрывал меня на ночь одеялом, и каждый раз, когда он выходил, казалось, будто погасла гигантская невидимая свеча, освещающая комнату. Мне потребовалось несколько лет, чтобы понять: он просто нажимал на выключатель, не он являлся источником света.

Участвуя в этой странной, но уже знакомой сцене, я чувствую себя человеком, задувающим невидимую свечу, искру, которую я не вижу, но в которой содержатся жизненные силы, если не сама жизнь.

Здесь Эдвард, те же самые медсестры и доктора, социальный работник, адвокат и координатор из банка донорских органов. А еще здесь Джо, как и обещал, и моя мама, потому что я ее по-просила.

Вы готовы? — уточняет реаниматолог.

Эдвард смотрит на меня, и я киваю.

Да, — отвечает он.

Он держит меня за руку, когда отключают аппарат, когда в руку отца вкалывают морфий. За отцом расположен монитор, где отражается артериальное давление.

Аппарат перестает дышать за моего отца, но я не свожу глаз с его груди. Она поднимается и опускается еще раз. Потом замирает на секунду. Потом еще дважды поднимается и опускается.

Мелькание цифр на мониторе напоминает падение валют на фондовой бирже. Через двадцать одну минуту после начала процедуры сердце папы перестает биться.

Следующие пять минут были самыми длинными в моей жизни. Мы ждем, чтобы убедиться, что он спонтанно не начнет дышать самостоятельно. Что его сердце не забьется вновь.

За моей спиной негромко плачет мама. В глазах Эдварда стоят слезы.

В 7.58 вечера отца объявили мертвым.

Эдвард, Кара, — говорит Трина, — можете попрощаться.

Поскольку для трансплантации органы необходимо извлекать немедленно, мы не можем затягивать процедуру. С другой стороны, я прощалась с ним все эти дни. Это всего лишь формальность.

Я подхожу к отцу, касаюсь его щеки. Она все еще теплая, и щетина отливает золотом. Я кладу руку ему на грудь — на всякий случай.

Хорошо, что его увозят в операционную для изъятия органов, потому что я не уверена, что смогла бы уйти от него. Я могла бы вечно сидеть у него в палате, рядом с его телом, потому что, как только скажешь медсестрам: «Все, хорошо, увозите», — больше не будет возможности быть рядом с ним. Делить одно пространство. Видеть его лицо не только в воспоминаниях.

Джо выводит маму в коридор, и очень скоро в палате остаемся только мы с братом — стоим на пустом месте, где раньше находилась кровать отца. Это визуальное напоминание о том, что мы потеряли.

Первым близким человеком, который меня бросил, оказался Эдвард, и я не знала, как сохранить семью. Мы казались таким крепким приставным столиком на четырех ножках. И я была уверена, что, оказавшись без одной ноги, мы всегда будем шататься. Пока однажды не присмотрелась и не поняла, что мы просто превратились в трехногий табурет.

Эдвард, — говорю я. — Идем домой.

Волки не умеют грустить. Природа прекрасно учит смотреть в глаза реальности. Можешь сидеть и рыдать, если хочешь, но тебя, вероятнее всего, убьют, пока ты будешь горевать, потому что ты теряешь бдительность.

Я наблюдал, как волки перепрыгивают через убитого во время охоты члена стаи и продолжают свой путь, не оглядываясь назад. Я слышал, как волки воют дня четыре-пять, когда теряется кто-то из стаи, в надежде, что он вернется. Смерть — это случай. Он происходит, и ты живешь дальше.

Когда погибает альфа, все знания стаи умирают с ней. Если ее место не займет кто-то из омега-волков или пришлый со стороны, наступит анархия. Стая может за несколько дней распасться, и семья погибнет, умрет от голода.

Выживешь ли ты после смертельного ранения, обычно зависит от того, насколько тебя ценят. Если от стаи потребуется слишком много времени и сил, чтобы спасти тебя и нянчиться с тобой до выздоровления, ты можешь принять решение и отказаться от помощи собратьев, просто уйти. Смерть — это не личный выбор. Все возвращается к тому, что больше необходимо семье.

Именно поэтому, когда ты волк — каждый день проживаешь как последний.