12 июля 1942

Люк любил смотреть, как предзакатные солнечные лучи озаряют лаванду. Живые изгороди, что часовыми высились вокруг полей, темнели, становились мерцающе-изумрудными, а затем почти черными. Усыпанные галькой дорожки меж цветущих рядов размывались в тенях. Побеги лаванды — прямые и высокие — всегда завораживали Люка. А как притягивает взгляд яркая головка алого мака!.. Неудивительно, что художники летом так и стекаются в эти края… точнее, стекались — до того, как мир окончательно обезумел и взорвался грохотом бомб и треском ружей.

Молодая женщина рядом с Люком застегнула верхнюю пуговку поношенной блузки. Выбившиеся из прически рыжие пряди рассыпались по лицу, скрывая серо-зеленые глаза и гримаску раздражения.

— Что ты так притих? — спросила Катрина.

Люк вышел из задумчивости и виновато заморгал, понимая, что на миг забыл о своей спутнице.

— Прости, невольно залюбовался, — негромко ответил он.

Катрина обиженно посмотрела на него, поправляя одежду.

— Я бы предпочла, чтобы ты так говорил обо мне, а не о своих лавандовых полях!

Люк улыбнулся, чем лишь сильнее рассердил ее. Катрина только и думала, что о замужестве и детях — как все деревенские девушки. Она была хорошенькой и уступчивой — пожалуй, даже чересчур уступчивой, подумал Люк с легким уколом раскаяния. В его жизни хватало и иных женщин, но Катрина принимала его особенно страстно — потому что хотела большего. И вполне заслуживала большего — во всяком случае лучшего. Она знала, что Люк встречается с другими, однако же, в отличие от остальных, проявляла поразительную способность держать ревность в узде.

Он смахнул крошечные лиловые цветочки с волос подруги и наклонился поцеловать ее в шею.

— Ты пахнешь лавандой.

— Удивительно, что меня еще пчелы не жалят!.. Не удобнее было бы в кровати?

Она подводила к вопросу, которого Люк избегал. Пора идти. Он поднялся легким текучим движением и протянул руку Катрине.

— Я ведь тебе говорил, пчелам ты не нужна. Не веришь, у Лорана спроси. Им подавай пыльцу. — Молодой человек широким жестом обвел лавандовые поля. — Настала пора их ежегодного пира, они должны обслуживать царицу, растить детей и заготовлять мед.

Катрина даже головы не подняла, торопливо застегивая поясок на тоненькой талии.

— И вообще, Люк, это не твоя лаванда, а твоего отца, — раздраженно заметила она.

Люк внутренне вздохнул, гадая, не пора ли открыть ей правду. Все равно скоро все узнают.

— Собственно говоря, Катрина, отец отдал поля мне.

— Что? — Она вскинула голову. Прелестное личико нахмурилось.

Люк пожал плечами. Он даже не был еще уверен, что знают сестры — да и есть ли им до того дело, — однако от враждебного тона Катрины в нем разгорелась досада.

— В последний свой приезд он передал все поля мне.

Не следовало, конечно, злорадствовать при виде того, как вспышка гнева в ее глазах тускнеет, сменяясь растерянностью.

— Все-все? — недоверчиво переспросила Катрина.

Люк изобразил беспомощную улыбку.

— Так он решил.

— Выходит, ты теперь самый крупный землевладелец во всем Любероне.

Это прозвучало как обвинение.

— Пожалуй, да, — небрежно согласился Люк. — Лаванду надо беречь, особенно сейчас. — Он зашагал прочь, давая понять Катрине, что пора домой. — Все равно отец проводит гораздо больше времени в Париже, где у него остальные предприятия, чем здесь… да и потом, я вырос в Сеньоне. А он нет. Этот край у меня в крови. И я всегда любил лаванду.

Катрина пожирала Люка жадным взглядом. Теперь у нее появились новые причины, чтобы оставить его при себе. Но чем активнее она требовала, тем упорнее он сопротивлялся. Не то чтобы ему не нравилась Катрина — нередко забавная, всегда изящная и чувственная. Однако некоторые черты ее характера Люка настораживали — особенно цинизм и полное неумение сопереживать другим людям. Он помнил, как еще в детстве она всегда смеялась над мальчиком-заикой, и именно она — Люк был совершенно уверен! — первой распустила слухи о бедняжке Хелен из соседней деревни. А с какой отстраненностью Катрина воспринимала беды французского народа в немецкой оккупации!.. До сих пор лично ее жизнь новый режим никак не затрагивал, а до остального ей дела не было. Раздражала Люка и ее ограниченность — она совершенно не умела мечтать, а разговор заводила лишь на практические темы: о женитьбе, стабильности, деньгах. Другой такой эгоистки еще поискать.

— У меня пока все мысли только об одном — как бы повысить урожайность полей. Ни о чем другом думать не могу. Да и вообще сейчас не время строить далеко идущие планы, — продолжил Люк дипломатично. — Не хмурься.

Повернувшись к девушке, он нежно потрепал ее по щеке.

Катрина злобно оттолкнула его руку.

— Может, Сеньон у тебя и в душе, но уж никак не в крови!

Если ей не удавалось добиться желаемого, она неизменно норовила в ответ побольнее ударить. Последний злобный выпад был жесток, но не нов. Почти вся деревня знала, что хотя Люк — сирота, чужак, он все равно что родился в семье Боне. Ему исполнилось несколько недель, когда они взяли его и дали ему свое имя, а их розоватый каменный дом стал и его домом.

Внешне Люк отличался от остальных членов семьи светлыми волосами, а от большинства жителей района Арт в целом — высоким ростом и широкими плечами. О своем происхождении Люк знал лишь то, что пожилой профессор языкознания где-то нашел его и привез в Сеньон, а Голда Боне, недавно потерявшая новорожденного младенца, нежно прижала крохотное тельце ребенка к груди и приняла в лоно семьи.

Никто понятия не имел, откуда Люк взялся, а уж его самого это вообще не волновало. Он любил отца Якоба, мать Голду и бабушку Иду, равно как и троицу темноволосых сестричек. Сара, Ракель и Гитель были миниатюрными и хорошенькими, как их мать, хотя Ракель — красивее всех. Люк — с решительным подбородком, выпуклым лбом, симметричным угловатым лицом и пронзительным взглядом синих глаз — возвышался над ними златовласым гигантом.

— Катрина, ну что ты злишься? — спросил он, пытаясь отразить атаку.

— Люк, ты обещал, что мы обручимся еще…

— Ничего подобного я не обещал!

Чтобы сдержаться, Катрине пришлось призвать на помощь всю свою выдержку. Люк даже восхитился.

— Ты ведь говорил, что мы поженимся!

— Нет, это ты предложила пожениться, а я сказал «может, когда-нибудь». Разве это обязательство? Не цепляйся к словам.

В глазах Катрины вспыхнул гнев, но девушка снова сумела совладать с эмоциями.

— Давай не ссориться, милый, — проворковала она и, потянувшись застегнуть пуговицу на рубашке Люка, нежно коснулась его кожи.

И все же он не любил Катрину… и тем более не хотел обзаводиться женой сейчас, когда миром правил хаос. Если не Катрина, то Софи или Аурелия из соседней деревни, а не то кроткая Маргарита из Апта — найдется, с кем покувыркаться в сене… или лаванде.

— Чему ты улыбаешься? — спросила Катрина.

Не мог же он признаться, что его смешит ее расчетливость.

— Ты так мило раскраснелась. Ты прелестнее всего после…

Девушка зажала ему рот рукой.

— Пожалуйста, сделай меня честной женщиной! — взмолилась она, расправляя помятую юбку. — Можно вообще без помолвки, просто поженимся. Вот увидишь, нам понравится заниматься любовью в постели, как «месье и мадам»…

— Катрина, довольно! Я не намерен пока ни на ком жениться. Хочешь, вообще перестанем встречаться, раз ты так нервничаешь!

Ее глаза сощурились, губы сжались в безмолвной ярости.

— Идет война, — с горечью напомнил ей Люк. — Франция оккупирована немцами!

Катрина посмотрела по сторонам.

— Ну и где ж они? — делано удивилась она.

Люк в очередной раз огорчился ее легкомыслию. Да, до сих пор немецкие солдаты почти не беспокоили их, но в отцовских письмах из Парижа день ото дня все отчетливее сквозила паника. На севере — на оккупированных территориях — люди терпели нужду и унижения, а основной удар пришелся на столицу.

— Многие беженцы с севера уже вернулись в покинутые было дома. Да и парижане все повозвращались. Сам знаешь! Они вовсе не боятся. — Катрина беззаботно пожала плечами. — Нас это не касается. Так о чем переживать?

— Они вернулись, — начал Люк, потихоньку отчаиваясь, — просто от безнадежности. Их дома, друзья, хозяйства — все в зоне оккупации. Сперва люди бежали на юг, спасаясь от гибели, а потом решили научиться жить при бошах. — При упоминании немцев он сплюнул. — У северян нет выбора, но это еще не значит, что мы должны поддерживать Германию.

— Смотри, чтобы жандарм Лондри тебя на таких речах не застукал.

— Я Пьера Лондри не боюсь!

Катрина вскинула на него потрясенный взгляд.

— Люк, осторожней! Он опасен.

— Это тебе бы поостеречься, а не потакать всем его желаниям. Я же знаю, что ваша семья раз в месяц задабривает его курицей.

Катрина нервно огляделась.

— Будешь много болтать, угодишь в неприятности. Я вовсе не хочу, чтобы меня расстреляли за речи против маршала.

— Маршал Петен был героем Первой мировой, но в вожди нации не годится. Режим Виши — просто посмешище, а теперь вот нас возглавляет нацистская марионетка. Лаваль пляшет под дудку Гитлера, он уничтожил всю нашу великую демократию и насаждает тоталитарный…

Катрина зажала уши руками — похоже, и в самом деле перепугалась не на шутку. Люк умолк. В конце концов, она простая деревенская девушка и искренне считает, что народу лучше покорно выполнять волю правительства. В каком-то отношении, возможно, она и права — но лишь для тех, кому не претит подчиниться банде корыстолюбцев и расистов, покусившихся на суверенные права Франции. Коллаборационисты! Пособники врага! От одного этого слова Люка скручивало от ненависти. Он и не подозревал, что питает столь сильные чувства, пока отец в красках не описал ему, как мучительно видеть Париж — Париж! — наводненный немецкими солдатами. Подобно множеству других молодых французов, Люк был глубоко разочарован тем, что его любимая столица распахнула свои двери и ползает перед гитлеровскими мародерами на брюхе, точно раболепный пес. Чтобы Франция, проявившая столько героизма во время Первой мировой, так позорно капитулировала… Немыслимо!

Изначальное недоброжелательство Люка сменилось настоящей ненавистью к немцам, и всякий раз, как немецкие солдаты подбирались к его дому, он устраивал какую-нибудь диверсию.

Именно ему пришла в голову идея перекрыть родник, питавший знаменитый фонтан в деревне еще с римских времен. К тому времени, как немцы, запыленные и измотанные трудным переходом, поднялись по крутому склону в Сеньон, никакого фонтана там и в помине не было. Жители деревни, посмеиваясь, смотрели, как изнуренные жаждой солдаты пьют застоялую воду из чаши в основании фонтана, а потом и из колод для ослов и лошадей. В другой раз Люк с Лораном остановили отряд немецких мотоциклистов, повалив дерево поперек дороги. Крошечная победа — но Люк с восторгом наблюдал, как солдаты, почесав в затылках, поджали хвосты.

— Когда-нибудь я убью в твою честь немца, Катрина, — пообещал Люк, не в силах окончательно затушить полыхавшее в груди пламя.

— Не говори так, ты меня пугаешь!

Люк пробежал рукой по волосам, со стыдом осознав, что вел себя недостойно. Катрина совершенно не разбирается в политике. В конце-то концов, если правительство продолжит сидеть тише воды ниже травы, поставляя провиант немецким войскам, возможно, этой сельской части Прованса удастся выйти из войны практически невредимой.

— Прости, я не хотел тебя расстраивать, — начал Люк, на сей раз куда более мягко. — Может, нам…

Закончить фразу он не успел — перебил знакомый голос. Запыхавшийся от бега Лоран остановился в нескольких шагах от него, сгибаясь пополам и стараясь отдышаться.

— Так и знал, где тебя искать, — пропыхтел он, застенчиво поглядывая на Катрину: его всегда восхищали успехи Люка у местных красоток.

— В чем дело? — спросил Люк.

— Твои родители.

— Что с ними? — Люк застыл. Его давно преследовали кошмары о том, что всю его семью перебьют — родителей, бабушку и сестер, — что таким образом немцы расквитаются с ним за его ненависть к режиму.

— Они дома! — взволнованно сообщил Лоран. — И послали меня за тобой.

— Дома? — не поверил Люк. — Тут, в Сеньоне?

Лоран посмотрел на него, как на идиота.

— Где же еще? В деревне — со всеми обнимаются и целуются. Только тебя нет.

Люк наскоро, почти небрежно поцеловал Катрину.

— Скоро увидимся, хорошо?

— Когда? — поинтересовалась она.

— В субботу.

— Суббота уже завтра! — отрезала Катрина.

— Тогда в понедельник. Обещаю.

Он потянулся к девушке, но та сердито оттолкнула его руку и кинула злой взгляд на Лорана. Тот торопливо отошел в сторону.

— Люк, скажи мне кое-что… ты меня любишь?

— Любовь? В такие смутные времена?

В голосе Катрины звучало отчаяние.

— Люк, я была очень, очень терпелива, но если ты меня любишь, то женишься на мне — теперь или потом. Я должна верить в будущее. Ты любишь меня?

Она уже почти рычала, а не говорила.

Последовала долгая выразительная пауза.

— Нет, Катрина. Не люблю.

Люк развернулся и зашагал прочь. Девушка, остолбенев, смотрела ему вслед. Ее глаза горели решительным и гневным огнем.

— Ты потому такой гордый да высокомерный, что у тебя семья богатенькая, Люк, а на самом деле ты ровно так же уязвим, как и любой из нас, — процедила она.

Лоран в полном смятении посмотрел в спину уходящему Люку и повернулся к Катрине.

— Можно проводить тебя до дому?

— Благодарю, месье Мартин, я и сама найду дорогу, — презрительно отрезала она.

Лоран густо покраснел.

— Впрочем, как угодно, — пожала плечами Катрина.

Пока они спускались по холму, Лоран не проронил ни слова, даже не обернулся на треск рвущейся ткани, случайно зацепившись рубашкой за торчащую ветку. Сейчас во всем мире ему было важно только одно — что он идет рядом с той, кого любит с детства.

От торопливой ходьбы в голове прояснилось, и к тому времени, как Люк добрался до холма, где стоял дом, он даже радовался, что наконец поговорил с Катриной начистоту.

Первой его заметила Гитель, младшенькая.

— Люк! — радостно завопила она и, со всех ног бросившись к брату, повисла у него на шее.

Он громко закряхтел.

— Чем там тебя в Париже кормят? Как вытянулась!..

На самом деле сердце Люка кольнула тревога — какая же сестренка крохотная и худенькая. Он закружил девочку, радуясь ее восторженному писку. Гитель недавно исполнилось девять. Люка восхищала ее жизнерадостность — но беспокоило, что она слишком маленькая для своего возраста, слишком хрупкая, да еще синяки под глазами. Он вовсю баловал Гитель; старшие сестры упрекали его, что таким образом он безнадежно испортит ее и исказит ее представления о жизни. Люк только фыркал — можно подумать, у ребенка, живущего в Париже после 1939 года, могут остаться неискаженными представления о жизни. Ее хоть день-деньской балуй всей семьей — все будет мало. Люк страшно жалел, что родители не соглашаются оставить девочку в Сеньоне. Впрочем, она росла умненькой, и ей нравилось учиться в парижском лицее. От рождения Гитель достались хороший музыкальный слух, нежный голос и склонность к театру. Она мечтала написать великий роман — и Люк поощрял ее записывать всякие истории. Однако отец настаивал, чтобы она занималась науками, мать пыталась выучить ее шить, а сестры сетовали, что она вечно витает в облаках.

— Ну как, упражнялась в английском? — спросил Люк. — Мир захочет читать тебя по-английски.

— Ну разумеется, — ответила девочка на великолепном английском. — А ты немецким еще занимаешься?

На том, чтобы Люк учил немецкий, настоял отец. Мол, в грядущие годы в лавандовом деле без немецкого не обойтись. Люк не спорил с отцом — но держал свои занятия в тайне от соседей.

— Natürlich ! — пробормотал он, поцеловав сестру в макушку. — Думаешь, старый Вольф помягчел? Подозреваю, ваша мисс Бонтон своим ученицам куда больше спускает с рук.

Гитель хихикнула.

Люк дернул ее за косичку и подмигнул.

Личико Гитель посерьезнело.

— Папа какой-то сам не свой. Знаешь, мы из Парижа мчались как сумасшедшие. Остановиться поспать — и то с трудом соглашался. И в гостиницах ночевать не разрешил. Мы спали прямо в машине, представляешь! Мама ужасно устала!

Люк перехватил взгляд отца и понял, что он действительно не на шутку встревожен: в очертаниях губ, под зарослями густой косматой бороды гнездилось напряжение. Якоб Боне давал распоряжения экономке, попутно поддерживая непринужденную беседу с кем-то из соседей. Но Люк хорошо его знал — и в каждом быстром движении различал бурлящее за маской приветливости беспокойство.

У Люка все внутри похолодело. Грядут дурные вести. Он нюхом чуял, буквально в воздухе ощущал; ровно так же, как мог по запаху определить, когда пора срезать лаванду — ее послания тоже передавались ему прямо по воздуху. Любимая бабушка, которую в семье ласково называли Саба, утверждала, что лаванда и в самом деле говорит с ним — и ни с кем, кроме него. Она наделяла милые сердцу цветы поистине волшебными качествами, и хотя Люка изрядно смешили ее необычные убеждения, у него никогда не хватало духа с ней спорить.

Он невольно поискал бабушку взглядом. Чуть прихрамывая, она торопилась помочь новоприбывшим со всем привезенным на юг скарбом, начиная от любимого маминого кресла и заканчивая ящиками с книгами. Саба тихонько причитала — мол, сплошной беспорядок, однако Люк знал: в глубине души она счастлива, что все снова вместе. В последние пару лет они жили с Люком вдвоем.

Руки бабушки казались слишком большими для крошечной легкой фигурки, словно усохшей с годами, — Сабе исполнилось восемьдесят семь. Эти скрюченные, изуродованные артритом руки по-прежнему оставались ласковыми и любящими, всегда были готовы погладить внука по щеке или шутливо погрозить ему пальцем. Несмотря на боль в суставах, бабушка до сих пор любила танцевать — иногда Люк легко, как птичку, подхватывал ее и кружил по комнате в такт музыке. Оба они знали, как это ей приятно.

— В мое время влюбленная пара только и могла прикоснуться друг к другу, что во время вальса. Я даже сквозь перчатки ощущала, как жарки руки твоего деда, — говаривала она Люку с лукавым огоньком в глазах.

Ее волосы, некогда черные как смоль, стали серебряными. Саба неизменно забирала их в строгий тугой пучок. Люк в жизни не видел бабушку с распущенными волосами. Он ее обожал.

Она всплеснула руками в безмолвном ужасе при виде того, как Гитель уронила очередную коробку.

— Не волнуйся, это всего лишь книги! — Люк подскочил к бабушке и обнял ее. — Всего лишь новые голодные рты, которые надо прокормить, — тихо добавил он, нагибаясь поцеловать ее. — Хочешь, я наловлю кроликов?

Саба потрепала внука по щеке, ее глаза лучились счастьем.

— Пока хватит с нас и кур. Вполне хватит. Только, пожалуй, немного бы свежей лаванды, — прошептала она.

Люк широко улыбнулся в ответ. Ему нравилось, когда она сдабривала свою стряпню лавандой.

— Принесу обязательно, — пообещал он и снова поцеловал бабушку в макушку.

Старшие сестры по очереди крепко и многозначительно обняли Люка, и он потрясенно осознал, какими худенькими оказались они под летними платьями. А мать, увидев Люка, и вовсе заплакала. У него защемило сердце — она тоже будто истаяла, стала совсем хрупкой и тщедушной.

— Мой мальчик, мой мальчик, — запричитала она.

Какой же тяжкой оказалась эта семейная встреча!

— Что ты плачешь? — Люк улыбнулся матери. — Все хорошо, мы целы, мы вместе.

Она замахала на него руками, не в силах вымолвить ни слова.

— Любовь моя, ступай в дом! — сказал Якоб с той нежностью, которую приберегал для одной лишь жены. — Девочки, проводите маму. Мне нужно поговорить с вашим братом.

— Позволь… — начал было Люк.

Отец остановил его, положив руку на плечо.

— Давай немного прогуляемся.

Люк никогда не слышал, чтобы отец, обычно жизнерадостный, говорил так серьезно и торжественно.

— Куда вы? — негромко упрекнула их Сара. — Мы ведь только приехали.

Люк улыбнулся старшей сестре, стараясь не обращать внимания на то, как уныло сутулятся ее плечи.

— Мы мигом, — украдкой шепнул он ей. — Мне не терпится узнать все-все про Париж.

— Поосторожней с желаниями, — предостерегла Сара, и у Люка сжалось сердце, столько печали сквозило в голосе сестры.

Люк шагал в ногу с отцом. Тот явно был взвинчен — вот-вот сорвется.

— Здорово, конечно, что вы вернулись, но знай мы о вашем возвращении заранее, успели бы подготовиться лучше. — Он положил руку на плечо отца. Даже сквозь ткань пиджака чувствовалось, как торчат угловатые ключицы.

— Времени не было, — отрывисто ответил Якоб. — Где Вольф? Я написал ему с дороги.

— Мы все равно сегодня ужинаем вместе. Саба готовит его любимые блюда.

— Хорошо. Надо с ним поговорить. — Отец вздохнул и огляделся по сторонам. — Когда-то я на этот холм взбегал одним махом…

Люк обратил внимание, как медленно и тяжело ступает отец.

— Папа, ты здоров?

Якоб опустил голову, и Люк изумился, увидев, что губы у него дрожат.

— Сам не знаю, сынок. Но я рад тебя видеть. — Он взял Люка под руку. — Помоги-ка мне взобраться на этот разнесчастный холм. Хочу посмотреть сверху на любимую долину.

Оба умолкли и в уютном молчании побрели бок о бок через деревню. Люк вел отца узенькими улочками, где пахло стряпней, а из-за приоткрытых ставней разносились отзвуки голосов. Дорога вела в гору — к огромному, нависающему над долиной утесу. К тому времени, как они добрались до гребня, солнце зашло, но было еще совсем светло, даже по меркам провансальского лета. Ночь спустится на деревню лишь через несколько часов. Люк помог отцу сесть и устроиться на небольшом обломке скалы, а сам встал рядом, пытаясь скрыть владевшее им смятение.

Долгое время Якоб Боне молчал. Ему не исполнилось и семидесяти. Большую часть своей жизни он был коммерсантом, хотя начинал с выращивания лаванды. В отличие от Люка Якоб не питал особой любви к земле. Лаванда служила источником благополучия его семьи, но Якоб приумножил состояние, распоряжаясь деньгами умело и талантливо, не боясь и рискнуть. Когда ему было столько же, сколько Люку сейчас, он уже не имел дела с фамильными плантациями, а нанял управляющих. Конечно, он мог продать поля — однако продавать не стал из сентиментальных соображений. И как же Люк этому радовался!.. По мере разрастания парфюмерной промышленности выращивание лаванды превратилось в очень выгодный бизнес. Причем Якоб занимался лишь бухгалтерией и инвестициями. В семьдесят лет ему еще рано выглядеть таким слабым и хрупким!

Только теперь, глядя на одного из самых дорогих ему людей, Люк осознал, как разительно отец переменился. Мертвенно-бледная, истончившаяся кожа туго обтягивала исхудавшее, превратившееся почти в скелет тело.

Люку сделалось стыдно за себя самого, такого крепкого и мускулистого, за свой здоровый загар.

— Похоже, парижская жизнь нашу семью не слишком-то баловала.

— Люк, мне надо дать образование твоим сестрам. Здесь, в Сеньоне, для них ничего нет. Ты можешь себе представить, чтобы Сара или Ракель прозябали, не имея возможности развивать ум? А Гитель? Ей нужно то, что может предложить только Париж… Все мои дела тоже ведутся в Париже. — Отец понурил голову. — Точнее, велись. — Он закрыл глаза и глубоко вдохнул. — Чем тут пахнет?

Этот вопрос Якоб задавал бесчисленное количество раз в детстве Люка — но Люк не уставал отвечать на него. Ему были дороги воспоминания о далеких счастливых временах, когда он вот так же смотрел сверху на живописную долину: лоскутное одеяло полей и садов, оливковых рощ и синевших в сумерках высоких кипарисов.

Люк кашлянул, пытаясь избавиться от кислого привкуса во рту.

— Чем пахнет?.. Само собой, лавандой. Тимьян нынче вечером тоже крепок. А еще розмарин, мята и слабая нотка шалфея. Между прочим, жаркуе в кастрюле мадам Бланш томится вовсю.

— Ммм. — Отец кивнул. — Майорану она сегодня не пожалела.

— Ты меня сюда привел не травы обсуждать.

— Нет. Просто хотелось продлить на минутку иллюзию, будто ничего не изменилось и жизнь по-прежнему проста и безопасна.

— Папа, что привело вас сюда в такой спешке?

Вдали торжественно зазвенел колокол Сан-Мари — церкви двенадцатого века. В Средние века она приветствовала пилигримов, отправлявшихся в паломничество в Италию или Испанию, — именно поэтому их крошечная деревушка и могла похвастаться столь большой и пышной церковью.

Якоб вытащил из кармана трубку и выбил пепел на обломок скалы. Только сейчас Люк обратил внимание на то, что на рукаве у отца нашит кусок желтой ткани в форме звезды. Посреди нашивки было выведено слово «Juif».

— А это, черт возьми, что такое?

— Мы носим такие нашивки уже с месяц, сынок, — пожал плечами отец. — Указ вступил в силу в начале июня. Мы, евреи, должны носить это везде и всюду.

В Люке вспыхнул гнев.

— Мало им того, что они выгнали всех наших с государственных постов, из промышленности, из торговли…

Отец закончил за него:

— Юриспруденция, медицина, банковское дело, гостиницы, недвижимость, даже образование… Бенджамин Майер так и не оправился, потеряв место профессора в университете. Причем постепенно становится все хуже и хуже. Новые конфискации, новые унижения. До сих пор мне удавалось ограждать наших девочек, но теперь даже моих сил не хватает.

— Значит, вы приехали насовсем? Здесь мы сумеем уберечь семью.

Отец грустно улыбнулся.

— Честно говоря, сомневаюсь, сынок, особенно после утверждения нового Schutzhaft .

Люк непонимающе уставился на него. В животе вдруг возник ледяной ком.

— Schutzhaft ?

Он знал значение этого слова — арест и защита, — но при чем тут оно?

— Благородное гестапо намерено нас, евреев, оберегать. Предупредительное заключение, опека с целью защиты — вот как это называется. Красивое название — просто фасад, под прикрытием которого они намерены нас всех упрятать за решетку.

— В тюрьму?

— И не только нацисты. Наши французские власти тоже приложили руку.

— Но ведь генеральный комиссариат по еврейским вопросам…

Отец сплюнул на землю между ними. От потрясения Люк не закончил фразы.

— Алчные продажные твари! — припечатал Якоб. — Правительство Виши с радостью приняло антиеврейские указы и до того озабочено тем, как бы все, что было у нас конфисковано, не попало в лапы немцам, что большинство наших друзей с оккупированных территорий стали беженцами или очутились в лагерях для перемещенных лиц. — Якоб невесело рассмеялся. — А мы… мы облегчили им эту задачу. Как покорные бараны, выполняли все, что от нас требовалось, сами являлись в префектуры для регистрации — называли свои имена, имена родителей, детей, адреса. Теперь у них есть полные сведения о каждом еврее во всем Париже. Да насколько я знаю — во всей Франции!

— Ну, это же просто список… — начал Люк.

Якоб ухватил его за рукав.

— Не просто список, сынок! Информация. А любая информация — это власть! Я с девятнадцати лет веду свое дело, я знаю: информация — ключ ко всему. Вот почему я отдал тебе лавандовые плантации. Я хочу, чтобы ты пораньше выучился, понял, что такое ответственность, усвоил ровно то, о чем я сейчас твержу. Деньги дают ощущение непобедимости, но ты сам видишь, сколь хрупок этот щит — мои деньги не способны защитить нас, когда нам так нужна защита. Настоящая сила в информации, а у властей теперь есть все, что только может им понадобиться, — потому что мы сами кротко рассказали им, как нас найти, сколько у нас детей, как их зовут, даже фотографии предоставили! Власти конфисковали нашу собственность, наши картины, столовое серебро, кресла, в которых мы сидели, столы, за которыми ели. И никто и не думает сопротивляться!

Люк в оцепенении молчал.

— И опять же, спасает нас — информация. Я знал, что нам жизненно необходимо покинуть Париж, что там вот-вот произойдет нечто ужасное, — потому что я всегда слушал в оба уха и платил нужным людям за сведения. Я предостерегал остальных, однако не все мне поверили и теперь вынуждены будут заплатить за неверие чудовищную цену. Даже здесь нас могут выследить. Отловить, точно паразитов, вредителей!

Голос старика прервался. Якоб закрыл лицо руками.

Люк сглотнул. Все оказалось еще хуже, чем он боялся.

— Ну, верится ли? — спросил отец. — Концентрационные лагеря для честных богобоязненных граждан, французских патриотов, чьи сыновья сражались и умирали во имя родной страны. А теперь нас запирают в чертовых дырах вроде Дранси!

Люк никогда не слышал, чтобы отец так выражался. Однако в голосе Якоба звучал не гнев; им завладела выплеснувшаяся на поверхность скорбь.

— Началось с одиннадцатого округа — они забрали тысячи евреев и увезли в Дранси… в прошлом году, так сказать, на официальное открытие. И будет только хуже. Помяни мое слово.

— Почему ты мне ничего не рассказывал? — потрясенно спросил Люк.

Отец пожал исхудавшими — аж больно смотреть — плечами.

— А что бы ты сделал? Я хотел, чтобы ты находился здесь, чтобы взял на себя плантации. От нас зависит заработок множества людей.

— А девочки, они?..

— Сара мечтает посещать университет, изучать историю живописи. Мечтает ходить на лекции… — С губ Якоба сорвался сдавленный стон. — Но евреев и близко к занятиям не подпускают! Ракель сознает, что происходит, но не желает обсуждать это при матери и перестала играть. Гитель… — Он улыбнулся еще печальней. — Надо постараться, чтобы она как можно дольше оставалась в неведении. Хотя будет только хуже.

— Папа, перестань так говорить! Обещаю, здесь мы сумеем уберечь семью.

Якоб уныло поцокал языком.

— Хватит мечтать, Люк!

Упрек попал в цель. В достоверности услышанных сведений сомневаться не приходилось. Семье с такой религией и таким происхождением, как Боне, оставаться в оккупированном Париже было опасно и даже невозможно.

Отец затянулся и на миг прикрыл глаза, наслаждаясь трубкой.

— Так квартира в Сен-Жермене?..

— Реквизирована, — мрачно ответил старик, не открывая глаз. — Немцам нравится Левый берег. Последние несколько месяцев мы жили у друзей. Не хотел тебя зря тревожить.

Обычно отец был жизнерадостнейшим оптимистом на свете, но сейчас голос его звучал столь подавленно, что в сердце Люка закрался самый настоящий страх.

— Какой сегодня день? — спросил Якоб.

— Суббота.

— Выходит, уже две недели…

Люк нахмурился.

— Что стряслось две недели назад?

— Ну, ты же знаешь, что Комиссариат по еврейскому вопросу санкционировал все немецкие инициативы, и глазом не моргнув?

Люк кивнул, однако не стал признаваться, что до сих пор не понимал: Комиссариат ничуть не меньше Гитлера нацелен на дискриминацию еврейского народа. При всей неприязни Люка к немцам основная его ненависть была направлена на местную французскую milice . Для жителей провинции милиция являла собой куда более зримую и требовательную силу, чем любые солдаты. Живые немцы, которых Люку доводилось видеть до сих пор, по большей части были улыбчивыми парнями с румянцем во всю щеку и гладкими подбородками. Судя по виду, убивать им хотелось не больше, чем ему самому.

— На всех лавках и магазинах, принадлежащих евреям, — продолжал отец, — должен висеть специальный знак — рейх обложил евреев тяжелыми налогами. Ограничено количество мест, где нам разрешено покупать продукты. Никаких прогулок по паркам. Друзьям Гитель уже лучше с ней не играть — вдруг кто увидит. И все же до сих пор мы были в относительной безопасности — пока соблюдали правила и не высовывались.

— А теперь?

— Теперь у евреев официально конфискуется вообще все имущество. Семьи выселяют из домов. Немыслимо, просто немыслимо… Хотя непонятно, чему я так удивляюсь, учитывая слухи из Польши.

Люк нахмурился.

— Выселяют — а что потом?

— Потом всех забирают, Люк.

— Забирают?

— Многие наши единоверцы, в начале войны сражавшиеся в Иностранном легионе, уже депортированы на строительство железных дорог в Сахаре. Нам надо было внимательнее отнестись к прошлогоднему объявлению, что евреям отныне запрещена эмиграция.

— Но папа, куда? Почему ты хочешь уехать?

Якоб Боне повернулся к сыну и грустно улыбнулся.

— Я вас подвел. Девочкам следовало уехать в тридцать девятом году, пока еще была возможность. Но вы были так молоды… у вашей мамы разбилось бы сердце, если бы я отослал ее отсюда. И все равно мне надо было посадить их на пароход в Америку. Потому что теперь вместо Америки им уготовлено место в Дранси.

— В Дранси? Нашей семье? — прорычал Люк.

— Ты в самом деле думаешь, что гестапо успокоилось? Под Парижем уже действуют пять лагерей. В прошлом году за попытку бунта там казнили сорок человек. Фашисты презирают нас, хотят, чтобы нас не стало. И я имею в виду — не просто в Париже или даже Провансе. Они хотят стереть нас с лица земли. — Голос отца дрогнул. — Нас будут преследовать везде, на севере и на юге. Бежать некуда. Поверь, мой мальчик, я пытался. Я, Якоб Боне, даже подкупом не сумел добыть моим дочерям безопасный выезд из Европы. Двери Франции закрыты, а наш так называемый глава правительства радостно выбросил ключ. Лаваль столь ревностно прислуживает тоталитарному нацистскому режиму, что в результате все евреи будут загнаны в лагеря вроде Дранси.

Люк не хотел спрашивать, вопрос сам собой слетел с его губ:

— Но ради чего?

— Ради главного, — пробормотал отец, крепче стискивая черенок трубки. — Я слышал, что планируется серия массовых арестов в Париже — уже на следующей неделе. Опасность грозит всем — не пощадят ни одного еврея. Сперва арестовывали только цыган и иностранцев, но это была лишь дымовая завеса. Франция уже начала отсылать евреев на восток в рабочие лагеря, и ходят слухи, что всех, не способных послужить немецкой военной машине, просто-напросто убьют. — Старик поднял голову и пронзил Люка яростным взором. — Кроме тебя.

— Меня? — От удивления у Люка сорвался голос. — Да, я, как земледелец, конечно, могу считаться ценным работником, но…

Якоб презрительно фыркнул.

— Я не о том…

Однако фразу не закончил, лишь тяжело вздохнул.

В Люке нарастала досада.

— Папа, это все просто слухи. Праздные языки не дремлют. Ну какой смысл в таком всеобщем уничтожении, о котором ты говоришь?

Якоб посмотрел на сына как на полного болвана.

— Смысл? Очистить Европу от евреев, само собой. Я знаю, что некоторых уже вывезли из Дранси в Польшу, в какое-то место под названием Аушвиц-Биркенау.

— Еще один рабочий лагерь?

— В первую очередь это лагерь смерти. — Якоб поднял руку, предотвращая очередную реплику Люка. — Всего две недели назад я читал статью из «Телеграф» — ее провезли в Париж контрабандой — про массовые убийства евреев в Аушвице. «Телеграф» — солидная английская газета, а польское подполье прислало эти новости в Лондон изгнанному польскому правительству. Нацисты убивают евреев систематически, десятками тысяч. Они начнут со стариков, больных, слишком юных и слабых; сильные и молодые будут работать на износ, а потом их всех тоже уничтожат.

К горлу Люка подкатила горечь.

— Папа, хватит!

— Не отмахивайся! Это не слухи. Это факт. Геноцид идет полным ходом.

Отец и сын молча смотрели друг на друга — Якоб, полный отчаяния, и Люк, в котором бурлила ненависть к постигшей его народ злой судьбе.

— Якоб? — послышался новый голос.

— А, Вольф! — Якоб с улыбкой повернулся навстречу показавшемуся из-за гребня холма старому другу.

Внешне Вольф являл собой полную противоположность Якобу: высокий, крепко сбитый, одна нога чуть короче другой. Вязаный жилет туго обтягивал внушительное брюшко, из-под неизменной соломенной шляпы торчали изрядно поредевшие волосы, некогда отливавшие рыжиной. Как и Якоб, Вольф носил отглаженную рубашку, успевшую помяться к концу дня, и галстук с ослабленным узлом. Верхняя пуговица на рубашке была расстегнута. После подъема на холм старик тяжело отдувался, однако приветствовал отца и сына широкой улыбкой.

— Силы небесные, Якоб! Это и вправду ты? — прохрипел Вольф, подойдя.

— Я, я, — отозвался Якоб, с усилием поднимаясь на ноги. — Ну-ка, дай обниму тебя как следует.

Друзья обнялись, затем отодвинулись и замерли, разглядывая друг друга. Вольф нависал над хрупким Якобом, его глаза блестели от наплыва чувств.

— Да, годы берут свое, — признал он, явственно потрясенный увиденным. — Берегись, как к вечеру поднимется ветерок — тебя ж, того и гляди, просто сдует.

— О себе лучше позаботься, старина! — проворчал Якоб с нескрываемой нежностью.

Вольф поцеловал его в щеку.

— Как же приятно тебя видеть!

— Я гадал, доберемся ли мы сюда в целости и сохранности.

— С девочками все хорошо?

Якоб кивнул.

— Пока да, Вольф, пока да.

Люк помог им усесться рядом друг с другом.

Вольф оглядел его с головы до ног.

— Как ты, мой мальчик? Alles ist gut ?

— Не хочу я говорить по-немецки! — огрызнулся Люк. — И слова больше на нем не скажу!

— А ну послушай меня! Умение говорить по-немецки может спасти тебе жизнь! — Якоб повернулся к Вольфу. — Он упражнялся?

— Упражнялся? Да Люк теперь даже ругается как настоящий немец!

Отец нахмурился.

— И где только набрался?

— Он нередко спускается вниз, в Апт.

— Я там никаких солдат не видел.

— Они то приходят, то уходят, — пояснил Вольф. — Вообще-то, по понятным причинам, солдаты предпочитают Л’Иль-сюр-ла-Сорг.

Люк не бывал в Л’Иль-сюр-ла-Сорг с довоенных времен, но с детства, с семейных поездок туда, помнил, как красив этот городок. Он получил название в честь живописной реки Сорг, прохладные говорливые воды которой питали знаменитый родник, по праздникам привлекавший местных богачей. Теперь город заполонили шумные немецкие пьянчуги.

Одним небесам ведомо, как Якоб сумел провезти семью на юг, ни разу не наткнувшись на солдат, да и вообще, где он достал бензин — Люк не решался спрашивать. Даже в этом глухом углу, так далеко от Парижа, он знал, сколь нелегко выбраться из Оккупированной зоны. Без сомнения, деньги все же не окончательно утратили прежний вес.

— Ты разговаривал прямо с самими немецкими солдатами? — спросил Вольф.

Люк пожал плечами.

— Я в основном слушаю. А если говорю, то подмешиваю французские слова, чтобы звучало неуклюже, как у всех местных.

— Хорошо, — кивнул отец. — Никогда не представлялся? Никто из них не знает твоего имени?

Люк все больше дивился столь пристальному допросу.

— Да нет. Вот уж не питаю желания водить дружбу с немецкой солдатней. А почему ты спрашиваешь?

— Пытаюсь спасти тебе жизнь, — отозвался отец.

Люк опустил взгляд.

Сумерки сгущались, потихоньку подкрадывалась настоящая тьма, и в деревне внизу начали зажигаться огоньки. Чуть дальше на фоне ночного бархата неба раскинулся звездной пылью городок Апт. Если не считать обязательной военной службы, Люк никогда не покидал любимый край; в отличие от многих других парней, он не воспылал жаждой странствий, а напротив, проникся еще более пылкой любовью к родным лавандовым полям.

— Не волнуйся за меня, папа. Давай лучше вместе позаботимся о маме, Сабе и девочках.

Однако от следующих слов отца повеяло таким могильным холодом, что сперва Люк даже не понял, о чем речь.

— Боюсь, сынок, для них… для нас уже слишком поздно, — тихо произнес Якоб. — Но не для тебя.

Люк посмотрел на стариков. Отец отважно сражался во Французском легионе во время первой войны, а Вольф, калека, бился лишь за то, чтобы после поражения отказаться от германского гражданства и бежать во Францию. Оба они сумели выжить в те нелегкие времена. Так откуда же теперь унылый пораженческий настрой?

— Слишком поздно? — наконец повторил он. — Мы можем спрятаться, можем…

— Можем, можем… но с тобой совсем другое дело. Настала пора, — промолвил Якоб, окончательно пугая сына. — Я… я должен кое в чем тебе признаться.

Люк совсем не ожидал такого поворота событий.

— Признаться?

Якоб заметил, что трубка у него погасла, негромко выругался и принялся ее раскуривать. Воцарилось молчание, нарушаемое лишь тихим попыхиванием — Якоб посасывал трубку, снова и снова прогоняя через нее воздух, пока табак наконец не задымился. Очень скоро вокруг поплыл мягкий аромат, примешивающийся к доносящимся из деревни запахам стряпни. На миг повеяло миром и покоем.

Порывшись в кармане, Люк выудил огрызок свечи, отец бросил ему спички, и во тьме загорелся слабый огонек. В бликах свечи лица стариков казались почти призрачными… Нет, ему не почудилось — во взглядах обоих застыла нерешительность.

— В чем дело? — спросил Люк.

Оба хором вздохнули.

— Что стряслось? — повторил Люк. Сердце ему пронзил неясный страх.

— Люк, — наконец произнес Якоб, — мой любимый и единственный сын. — Воздух словно загустел от напряжения. Невдалеке траурно ухала сова. — Мы лгали тебе.

Якоб и Вольф говорили медленно, с запинками. Когда один замолкал или вдруг терял нить, рассказ подхватывал второй. Щедро уснащая повествование заверениями в любви, они делились с молодым человеком давними и тайными воспоминаниями о 1918 годе — годе, когда, по словам Якоба, произошло два замечательных события: закончилась война и в их жизни появился Люк.

Рассказ завершился, когда колокол начал отбивать очередной час. В голове молодого человека царило смятение, жизнь внезапно превратилась в сплошной сумбур. Под звуки знакомых голосов Люк пытался собраться с мыслями, но обнаружил лишь полный вакуум. Он слышал слова, однако никак не мог полностью осознать их смысл.

— Люк? — окликнул его Якоб.

Колокол торжественно и мерно отсчитал восемь ударов. Саба, наверное, уже разохалась над плитой, куда же подевались Якоб с Люком.

— Люк? — с тревогой повторил отец.

В голове у Люка, похоже, собиралась буря — в висках уже начинало тяжко стучать. Он сжал зубы, страшась задать первый вопрос.

— Как меня зовут на самом деле?

Якоб замялся.

— Лукас, — ответил за него Вольф.

Люк поморщился и закрыл глаза. Каким образом всего лишь три буквы сумели перевернуть для него весь мир? И как эти три буквы умудрились преобразить простое имя, которое он любил, в олицетворение зла?

Он сделал глубокий вздох, стараясь успокоиться.

— А настоящая фамилия?

Вольф прочистил горло.

— Равенсбург.

Люк резко встал и побрел прочь, даже не пытаясь думать, просто не в силах терпеть. Ударь его кто ножом — и то было бы не так больно.

Он — немец.

Все теперь обрело новый смысл. И более светлая, чем у всей семьи, кожа, и более крепкое сложение. Уж не по этой ли причине отец настаивал, чтобы Люк учил немецкий — причем учил так основательно и серьезно, что даже сны ему порой снились на этом языке.

— А кто знает?

Якоб откашлялся.

— Твоя мама, бабушка, Вольф, само собой. Твои сестры знают лишь, что ты усыновлен. Этого мы, разумеется, скрыть не могли.

Вольф бросился на помощь другу.

— Твои родители были хорошими людьми. Твоего отца звали Дитер, он был моложе тебя, когда погиб на фронте в восемнадцатом году. Твоя мать, Клара, горячо его любила. Я знал ее, хотя и совсем недолго. Очень красивая и хрупкая, она ужасно ослабела во время родов и прожила после них лишь несколько дней, но успела полюбить тебя всем сердцем.

— Да уж, небеса, видать, изрядно развлеклись за мой счет, — мрачно произнес Люк.

— Сынок, не говори так…

— Сынок? Я тебе не сын! — возразил Люк, потрясая пожелтевшим немецким свидетельством о рождении, которое принес Вольф. — Всю свою жизнь я был самозванцем!

Отвернувшись от них обоих, Люк уставился через долину на запад, за Апт, в сторону Авиньона — туда, где собирались полчища немецких солдат. Он представлял себе их сильные крепкие тела, златокудрые волосы, сверкающие зубы, их высокомерное осознание собственной непобедимости, нарядные мундиры и надраенные сапоги. Одна девушка из Апта недавно побывала с родителями в Авиньоне и рассказывала о людях в черном — солдатах «охранных подразделений», перетянутых ремнями эсэсовцах в щегольской форме, со знаками отличия на лацканах и погонах и повязками на рукавах.

Первое потрясение сменилось гневом. Люку на миг привиделось, как он убивает безликих смеющихся людей в мундирах — немецких солдат или местных милиционеров, он и сам не знал; все они были врагами, все в ответе за невыносимую боль.

Похоже, Вольф понял, что с ним творится: он был Люку вторым отцом и умел читать у него в сердце. Будто услышав мрачные мысли Люка, старик дотронулся до его плеча.

— Всегда найдется способ дать сдачи. — Он указал на бумагу, зажатую в кулаке Люка. — С виду ты типичный немец, ты разговариваешь и ругаешься как немец, да ты и в самом деле немец!.. Воспользуйся этим на благо себе… и Франции.

Люк недоуменно обернулся к нему.

— О чем ты?

Настал черед Якоба вступать в разговор.

— Послушай… Посмотри на меня!

Молодой человек перевел взгляд на лицо отца.

— Я представляю, что ты сейчас испытываешь. Если бы мы могли избавить тебя от этого удара, то ни за что не стали бы ничего тебе говорить. Какая разница, откуда ты родом? Ты француз сердцем и еврей душой, и…

Реплика Люка оборвала фразу отца, точно удар ножа:

— И кровожадный убийца, как моя новая родня.

Звук звонкой пощечины эхом раскатился по крохотному природному амфитеатру среди скал. Боль пришла через несколько секунд — и только тогда Люк осознал, что Вольф его ударил. Ударил гневно и страстно.

— Не смей! Неужели ты думаешь, что твой кровный отец — злодей и убийца? Я читал его письма — он был просто влюбленным юнцом, который честно выполнял приказы и погиб за родину. Он не хотел убивать. Мало кто из солдат этого и вправду хочет. Дитер мечтал быть со своей женой и своим сыном. А женщина, что родила тебя? Упаси тебя Господь порочить память Клары! Она была совсем еще девочкой, перепуганной одинокой матерью. Она умоляла меня позаботиться о том, чтобы ты хорошо думал о ней. Хотела, чтобы ты знал — она любила тебя больше жизни. Ей было всего восемнадцать, Люк! Она знала, что умирает, но я ни разу не слышал, чтобы она горевала о себе. Она молилась лишь за тебя и за душу Дитера.

Люк сглотнул и опустил взгляд, не в силах вынести разочарования в глазах Вольфа. Отчаянно не хотелось думать об этих юных незнакомцах как о родителях — родителях, которые любили его и даже умирали с мыслью о нем.

Гнев Вольфа еще не выдохся до конца.

— По-твоему, и я по натуре кровожадный убийца? Я ведь тоже немец, ты не забыл?

Люк, стыдясь, не поднимал глаз.

— Поражаюсь я твоему самомнению! Эта грязная и гнусная война затеяна не из-за тебя, — продолжал Вольф. — Люди гибнут по всей Европе. Твоя история — лишь одна из миллионов. Но из всех этих миллионов только ты можешь выжить — благодаря своему происхождению, благодаря Боне, которые растили и любили тебя, которые дали тебе свое имя. Не смей теперь плевать им в лицо! Они скрывали от тебя правду не потехи ради, а для твоего собственного благополучия.

Вольф отвернулся, отирая крохотные капельки слюны со рта тыльной стороной иссохшей, покрытой пигментными пятнами руки. И Люк впервые увидел его таким, каким он стал — семидесятилетним стариком.

Молодой человек перевел взгляд на отца.

— Прости…

— За что? — поразился тот.

— За то, что я не родной твой сын.

Якоб поднял голову, его глаза затуманились, и сердце Люка едва не разорвалось при виде того, как отец с трудом поднимается на ноги, отмахиваясь от помощи Вольфа. Прихрамывая, Якоб вплотную подошел к Люку.

— Ты мой родной сын — родной для меня, для твоей матери, родной внук твоей бабушке, родной брат твоим сестрам.

Он распахнул объятия. Люк без раздумий и сомнений обнял его и заплакал.

Предоставив отцу и Вольфу идти вперед, Люк помчался к ближайшему лавандовому полю, чтобы сорвать несколько лиловых стебельков — он обещал бабушке принести к ужину лаванды. Стояла жаркая душистая ночь, и на Люка волнами накатывали ароматы. Еще несколько дней, твердили ему поля, — и настанет пора готовиться к сбору урожая.

В этом году будет куда меньше наемных рабочих, чем раньше, а еще Люк слышал, что немцы собираются призывать здоровых французских мужчин в армию, на подмогу немецкой военной махине.

Он снова вернулся мыслями к тому, что после двадцати пяти лет молчания поведали ему старики. Во время Первой мировой войны Вольф и его жена Соланж жили в Страсбурге, близ границы с Эльзасом. Вольф был уже староват для фронта, да и в любом случае хромота делала его не пригодным к строевой службе. Профессор лингвистики в Страсбургском университете, помимо других языков, он преподавал древнеисландский. А уж перейти с немецкого на французский ему было не сложнее, чем переодеться.

Несмотря на высокий пост, Вольф хотел дистанцироваться от Германии и после войны решил покинуть Страсбург. Уже перед самым отъездом они с Соланж встретили Клару Равенсбург, одинокую молодую женшину на сносях. Она тоже хотела бежать из Германии, которую винила в смерти возлюбленного Дитера, и теперь пыталась добраться из своей деревни во Францию. Клара получила уведомление о смерти мужа на следующий день после окончания войны — он погиб случайно, пал от выстрела своих же соотечественников через несколько часов после официального прекращения огня.

«Для нее траур начался, когда на улицах еще валялись пьяные, упившиеся в честь праздника», — негромко сообщил Вольф.

Мать Клары давно умерла, отец и братья погибли на фронте, и теперь сердце ее не вынесло последнего удара. В оцепенелой прострации, не взяв с собой совершенно ничего, она вышла из деревни и брела куда глаза глядят, пока не свалилась без сил.

Лишь благодаря случаю — и удаче! — в этот момент рядом с ней оказалась жена Вольфа.

«Соланж взяла ее к нам домой, вымыла, вытерла — даже кормила с ложечки, потому что бедняжка сама совсем ничего не могла. Причесывала ее, пела ей колыбельные», — рассказал Вольф Люку.

Мальчик родился средь праздничной суматохи перемирия — в промозглый дождливый ноябрьский день 1918 года. Европа только начала, наконец, осознавать, что война и вправду закончилась. Очень скоро Клара умерла от послеродовых осложнений.

Вольф и Соланж покинули Страсбург за три дня до Рождества — направились вместе с младенцем на юг, в теплую Францию. Вспоминая этот рассказ, Люк поражался безумию их затеи. Немолодая чета, зима, новорожденный? Да о чем они только думали? Однако перемирие вскружило всем головы, внушило надежды на лучшее будущее.

«Меня гнал инстинкт, — признался Вольф. — Ты был не нашим ребенком, но тогда это никого не интересовало. Никому не нужны были чужие младенцы, никто не задавал лишних вопросов… Все принимали тебя за нашего внука. А я спешил увезти тебя и Соланж — хотел, чтобы ты вырос французом, ничем не связанным с Германией. — Он пожал плечами. — И получилось — по крайней мере, на первые двадцать пять лет. А теперь твое немецкое происхождение, надеюсь, спасет тебе жизнь».

Трагедия произошла вскоре после того, как семья уехала из Страсбурга. Через неделю после отъезда под колесами автобуса погибла Соланж. Малышу не исполнилось и двух месяцев.

Вплоть до нынешнего вечера Люк свято верил, что Вольф нашел его в сарае где-то в восточной части Франции — обычного брошенного младенца. Порой он гадал, как все это произошло, однако еще подростком перестал приставать к родителям с вопросами, поскольку понял: услышит лишь то, что и так ему уже много раз рассказывали.

Шаги гулким эхом разносились над каменной мостовой Сеньона. На ходу помахав рукой выходящему из церкви кюре, Люк торопился дальше по залитой светом фонарей улице. Впереди уже был виден дом Боне — внушительное трехэтажное строение, стоявшее прямо напротив центрального городского фонтана.

Спускался вечер, но в предзакатные часы светло-охряные стены дома источали теплое сияние в лучах летнего солнца, а серовато-голубые ставни и окна являли собой типичный для Прованса смелый контраст с основным цветом здания. Люк привык принимать эту простую изысканную красоту как само собой разумеющееся и лишь во время нечастых поездок в Париж замечал, как недостает большому городу ярких красок — розовых и фиолетовых, желтых и зеленых, оранжевых и синих тонов Прованса.

Люберон напоминал Люку смешливую деревенскую красотку с роскошными бедрами, распущенными волосами и румянцем во все щеки, одетую в яркое платье и окутанную ароматом садов. А Париж… о, Париж представал ему этакой изысканной узкобедрой фифой в безупречном темно-сером костюме, с легкой и чуть насмешливой улыбкой на устах. Эта дама была изрядной кокеткой — умела вскружить голову своими величественными бульварами в обрамлении стройных платанов, своими знаменитыми садами и дерзкими статуями, своими романтическими уличными фонарями. О да, она флиртовала, и еще как — но никогда не теряла стиля. Люк любил обеих этих «женщин», и ему было больно слышать, что теперь Париж задрапирован полотнищами знамен со свастикой, романтические фонари погасли, а Адольф Гитлер облачил город в жуткое сочетание красного и черного — цвета бойни.

Задумавшись, Люк чуть не налетел на местного булочника.

— Pardon, месье Фугасс. Простите, замечтался.

Седовласый взъерошенный силач пожал плечами, на одном из которых небрежно лежал мешок муки.

— Всем нам нужны мечты. — Голос его звучал удивительно мягко. Фугас был одинок — жена умерла вскоре после свадьбы, а детей у них появиться не успело. Кое-кто из деревенских молодок пытался завлечь его, но он так и держался особняком, весь уйдя в работу — пек хлеб для тех, у кого не было дома собственной пекарни.

— Допоздна трудитесь, monsieur, — заметил Люк.

— Должен же кто-то позаботиться о том, чтобы дети с утра получили свежие tartines . — Фугасс типично галльским движением пожал плечами.

— Я, пожалуй, попрошу приберечь для нас завтрашней выпечки… Вернулись мои сестры, неплохо бы их чуть-чуть откормить.

— Я заметил. Увы, чтобы оправиться от всего того, что они видели, булочками не обойтись. Из Парижа приходят дурные вести.

— Дурные вести?

Фугасс ответил ему недрогнувшим взором.

Но откуда простому пекарю из глухого альпийского захолустья в южной Франции знать, что происходит в столице?

Тем временем пекарь свернул в свою лавку.

— Bonne nuit, Боне. Наилучшие пожелания вашему семейству. Я испеку для ваших сестер что-нибудь повкуснее. Берегите себя.

Люк не переставал удивляться.

— Bonne nuit, месье Фугасс. — Он с улыбкой кивнул булочнику, однако тот уже скрылся за дверью.

Молодой человек зашагал дальше. В голове царили разброд и смятение. За всю жизнь у него еще не случалось такого плохого дня. Но отец рассчитывает, что он справится…

Ставни выходящих на улицу окон были открыты — обитатели домов надеялись поймать хотя бы слабое дуновение ветра. Очень скоро все позакрываются: с десяти часов начнется комендантский час, из деревни не должно выбиваться ни лучика света. До Люка доносились обрывки разговоров, ворчание, смех, детские голоса, хныканье младенца мадам Тиро. Несколько месяцев назад milice прошлась по деревне и конфисковала все приемники, так что теперь здесь редко слышались привычные звуки радио. Во время рейда Люк работал в поле, но ему все равно было трудно воспринимать эту угрозу всерьез. В milice входили и французы, а своих, местных, никто не боялся.

И все же эти французы состояли в союзе с нацистскими главарями. Размахивая правительственными указами и запугивая безропотных селян, они отобрали приемники у всех, вне зависимости от богатства и положения. Не желая угодить в неприятности, местные жители покорно отдавали все.

Однако бабушка Люка и несколько других своевольных семейств все же припрятали приемники в подвалах. С тех пор Люк с бабушкой регулярно слушали Би-би-си. Люберон располагался достаточно высоко, отсюда удавалось ловить сигнал и слышать сладкие голоса, которые понимал только Люк. И хотя английским он владел не так уверенно, как немецким, все же разбирал довольно много, на ходу шепотом переводя главное для бабушки, жадно внимавшей каждому его слову. Они сидели вместе на полу в погребе, где хранили припасы. Люк вдыхал радующие душу ароматы солений, фруктов и корнеплодов из собственного огорода. Бабушка клала руку на сильное плечо внука, и так, вместе, они вслушивались в занятные messages personnels — обоих радовали странноватые французские обороты, оба свято верили, что это какие-то зашифрованные послания.

Так, вместе, они слышали волнующую передачу из Лондона — выступление бывшего военного министра Франции, Шарля де Голля, призывающего французов не сдаваться, а напротив, всеми способами бороться с немцами. «Франция не одинока!» — заявил он. И даже после окончания передачи лозунг «Vive la France !» еще долго звучал в ушах Люка.

До сих пор ни немцы, ни местные силы milice почти не трогали Сеньон. Жизнь текла совсем как прежде. Крестьянам и фермерам было позволено оставаться на своей земле, чтобы поддержать военную кампанию Германии.

Сеньону повезло: весной там выращивалась черешня, которую обожала вся Франция, летом — лаванда, за которой выстраивались в очередь парфюмеры Европы, осенью — виноград, вина из которого радовали немцев, а зимой — настоящее золото в виде оливок, из которых получали драгоценное оливковое масло. Большинство местных семей охотнее отдали бы в счет военных налогов вино, чем оливковое масло.

Ласточки вернулись на ночь в гнезда, застрекотали цикады. Люк вздохнул, глядя на мерцающую в лиловом небе луну. Можно было подумать, будто в мире все прекрасно.

Выйдя на площадь, Люк с радостью заметил, что кое-кто из селян потягивает в баре вино после долгого трудового дня в поле. Хотя на первый взгляд жизнь в Сеньоне и после начала войны шла своим чередом, к сожалению, чуть не половина местных мужчин сейчас томились в плену. Поражение Франции оказалось неожиданным и молниеносным — наплевав на линию Мажино, военная машина Германии в сороковом году вломилась через Бельгию и Нидерланды, застав сотни тысяч французских солдат врасплох.

В хаосе оккупации кое-кому из солдат удалось бежать и вернуться домой. Они уже успели влиться в повседневную крестьянскую жизнь — работали, как прежде, поднимаясь в пять утра, чтобы накормить скотину, а летом и того раньше. Однако ходили слухи о военном призыве, так что, вполне возможно, их свободе предстояло скоро закончиться. Правительство Виши готовило la reléve — мужчинам из «свободной» зоны предлагали потрудиться на благо Германии. И хотя пока идея преподносилась под маской «добровольности», никто не сомневался, что скоро призыв станет обязательным. За каждого годного к службе французского волонтера обещали освободить троих французских военнопленных. Лаваль отчаянно торговался, пытаясь сыграть на чувстве вины и заставить людей покинуть родные дома ради страдающих соотечественников.

Люк знал: в результате плана Лаваля во многих семьях воцарится раздор. Он ненавидел французскую полицию и milice, принимавших участие в этом шантаже. Вот уж он сам и пальцем не пошевелит на пользу немецкой военщины. Хотя иные из односельчан наверняка перешептывались у него за спиной: ведь он молод, годен к строевой службе и неженат — идеальный кандидат на двухгодичные принудительные работы в Германии, если уж совсем прижмет. Впрочем, как он понимал теперь, немцы не захотят видеть на своей территории людей с еврейской фамилией.

Призыву он не подлежал, поскольку его засчитали среди производителей ценного сырья — одного из важнейших источников благосостояния Франции.

Лаванда была основным ингредиентом для процветающей парфюмерной промышленности. Америка с радостью покупала бы у Люка все эфирное масло, сколько ни произведи, однако молодой человек предпочитал сбывать большую часть товара парфюмерам из Граса, северо-западной части Прованса. Они щедро платили за подлинный лавандовый экстракт, который получали из цветков, собранных вручную ровно в тот миг, когда лаванда достигает пика цветения и дает самый сладостный, почти дурманящий аромат.

Как выяснилось, Люк был нужен не только Франции: немцы тоже хотели, чтобы французы выращивали как можно больше лаванды, ценящейся еще и природными антисептическими свойствами. На передовой, где раненые нуждались в волшебном масле, постоянно требовались все новые и новые поставки.

Проходя мимо бара, Люк улыбнулся и кивнул собравшимся. Его окликали, чтобы передать привет родителям, — деревню успел облететь слух, что семейство Боне вернулось.

К Люку подошел Марсель — долговязый темноволосый молодой человек с серьезными глазами.

— Я слышал, Ракель вернулась… и остальные, — с деланой небрежностью произнес он.

Люк шутливо стукнул Марселя по плечу букетиком лаванды.

— Я передам, что ты о ней спрашивал.

Марсель был бы хорошей парой для Ракели. Ухоженная и окруженная заботой, Ракель, если не помешает война, сможет осуществить свои мечты о музыке и литературе.

Марсель в ответ хлопнул приятеля по спине.

— Спасибо, Боне!

Не оглядываясь, Люк вскинул руку. К тому времени, как он добрался до дома, Якоб и Вольф уже занимались своими делами. Люк все еще был на взводе, так и не успев переварить до конца ошеломляющую правду о тайне своего рождения, но радовался, что возникшая передышка дала шанс хоть немного остыть. Теперь надо держаться как ни в чем не бывало — ради отца.

Не успел Люк войти в заднюю дверь и пройти в гостиную, как умопомрачительный запах куриного рагу обволок его и накрыл с головой, точно уютное одеяло. Саба любила, чтобы семья ела за гладко выскобленным сосновым столом, на котором обычно стояла непритязательная ваза с цветами. Однако сегодня вечером стол был накрыт превосходной скатертью, а на ней красовалась еще более роскошная посуда.

Люк поцеловал мать — какая она крошечная и измученная! — и ободряюще ее обнял. Потом подмигнул старшим сестрам, однако ответа не получил. Похоже, обе тоже вымотались до предела. Люк и представить себе не мог, чего они насмотрелись в Париже. Он невольно вздрогнул, заметив на рукавах висящих на стенке жакетов сестер желтые звезды.

Сара разливала вино, но успела проследить его взгляд и тихонько покачала головой, предупреждая, чтобы он не заговаривал о нашивках.

— Я уж думала, ты никогда не придешь! — вскричала Гитель. — До чего же хорошо оказаться дома!

Девочка бросилась в объятия брата и крепко прижалась к нему худеньким тельцем.

— Проголодалась? — улыбнулся он.

— Ужас как! — призналась она.

Люк охотно поверил. Девятилетние девочки не должны на ощупь напоминать мешок костей.

— Иду, иду! — отозвалась бабушка от плиты. — Гитель, помоги сестрам. Долей папе воды в бокал.

Люк зашел в кухню. Хлопоча над кастрюлями, Ида выглядела совсем маленькой.

— Ах, лаванда! Спасибо. Нам сейчас ой как нужно ее волшебство — поднять настроение твоим родителям. Несколько стебельков сожгу сегодня на ночь — буду отгонять зло.

— Волшебство, — насмешливо повторил Люк. — А молитвами не обойдешься?

— Не смейся надо мной, дитя. — Ида взмахнула букетиком. — Когда б не эти веточки, тебя заставили бы присоединиться ко всем остальным болванам в Германии.

— У остальных болванов не было выбора. Но если и мне придется туда отправиться, то в стране златокудрых незнакомок…

Ида свирепым взглядом заставила его замолчать, быстро сорвала несколько цветочков со стеблей и, вдохнув свежий аромат, кинула цветы в кипящее жаркое.

— Поверь, я молюсь за бедных мальчиков… Ах, чувствуешь запах?!

Люк наклонился поближе и понюхал поднимавшийся над кастрюлей пар.

— Восхитительно!

В кастрюле томилось куриное рагу — приправленное чесноком, душистыми травами и домашней горчицей, сдобренное щедрой порцией сливок от коровы месье Бенуа. Люк не знал больше никого, кто использовал бы для стряпни лаванду.

— Береги лаванду, а она убережет тебя, милый мой, — пробормотала бабушка.

Люк повернулся и пошел обратно в гостиную, тихонько улыбаясь столь твердой вере в его цветы.

— Марсель просил передать тебе привет, — шепнул он Ракель. — Ты же знаешь, он в тебя влюблен.

Довольно улыбнувшись, Ракель ласково отпихнула младшего брата.

Оглядев грустные лица близких, Люк отбросил собственные заботы и подскочил к старенькому граммофону. Прошлой зимой, в одну из редких поездок в Марсель, он выложил за него на черном рынке целое состояние. Люк не понимал, что значит «Begin the Beguine», но ему и дела не было — завораживала музыка.

— Потанцуем, Ракель? — предложил он, пытаясь растормошить сестру.

— Что? — отпрянула она.

Ракель была самой хорошенькой из сестер и самой жизнерадостной, а смеялась до того заразительно, что вся комната разом подхватывала ее смех. В людях она замечала только хорошее. Тем ужаснее было видеть ее усталой и подавленной. Но Люк твердо решил — сегодня он не потерпит никакой грусти. В себе — и то не потерпит. Он выведет семью из мрака.

Молодой человек опустил иглу на виниловый диск, и бархатные звуки кларнета возвестили начало мелодии. Прищелкнув пальцами, Люк кивнул точно в тот миг, когда вкрадчиво вступили медные духовые инструменты, и вновь нахально повернулся к Ракель.

— Люк… — предостерегающе начала девушка, однако он уже направлялся к ней танцующими шагами.

Гитель, захихикав, хлопала в ладоши, Ида у плиты начала тихонько подпевать и покачиваться. Якоб во все глаза смотрел на своих детей.

Люк с улыбкой распростер сестре объятия, позволяя музыке унести себя на волнах счастливых нот. Сейчас во всем мире имели значение лишь томная песня Арти Шоу, смех Ракель и вновь заискрившиеся огромные темные глаза Сары. Даже Голда вроде бы вышла из непонятного оцепенения. Ракель засмеялась, и на лице матери появилась дрожащая улыбка.

— Люк! — повторила Ракель, но он легко подхватил ее и закружил по комнате, да так, что длинные черные волосы девушки взметнулись в вихре.

— Тсс! Представь, что я Марсель, и танцуй.

Сестра наконец расслабилась и позволила вести ее в танце по комнате.

Гитель возбужденно прыгала вокруг.

— Моя очередь! Ну пожалуйста! Ой, ой, смотрите. Папа с мамой танцуют!

Сердце Люка едва не разорвалось от радости при виде того, как отец с озорной искоркой в глазах обводит свою жену вокруг стола и начинает кружиться с ней в медленном вальсе, щека к щеке, точно юные влюбленные. Они сейчас находились в своем собственном маленьком мирке. Ида, улыбаясь сквозь слезы, смотрела на них от двери.

Гитель вертелась вокруг родителей, пытаясь вклиниться и танцевать с ними.

— Погодите, заведу эту песню еще разок, — сказал Люк. Ему не хотелось, чтобы магия закончилась.

— Эй, Ида, — окликнул Вольф самую старшую из собравшихся. — Не возражаешь против хромого партнера?

Под ободряющие крики и аплодисменты внуков Ида сняла передник, и вскоре танцевали уже все. Музыка разбила злые чары. Пусть всего лишь на один вечер, но семья вновь смеялась и любила.

Поменялись партнерами. Люк наклонился пониже, чтобы потанцевать с матерью.

— И когда ты успел вырасти таким высоким, сынок? — со слезами спросила она.

Ему не хотелось отвечать, что это не он вырос, а она усохла.

— За время войны, мама. Господь даровал мне длинные руки, чтобы обнять вас всех… чтобы уберечь вас.

Она была такой хрупкой — вот-вот сломается.

— Мы должны защитить Гитель, — прошептала Голда.

— Не тревожься.

По щеке у нее покатилась слеза.

— Папа с Вольфом тебе рассказали…

Люк покачал головой.

— Мама, не надо! Ничего не изменилось. У меня нет другого дома, кроме нашего.

Отдавшись потоку музыки, он молча танцевал с матерью.

Когда игла зацарапала по пустому винилу, Якоб обратился к семье:

— Давайте же преломим хлеб и вознесем хвалы за то, что мы вместе.

Под присмотром Иды Люк принес чугунок на стол, радуясь, что настроение в комнате стало гораздо лучше. Якоб разложил рагу по тарелкам, и разговор очень скоро перекинулся с Парижа на предстоящий сбор урожая.

— Начнем в четверг, — предложил Люк. — Уродилось все на славу.

— За четверг! — Отец, сияя, поднял бокал. — И за тебя, сынок, за нашего хранителя лаванды.

— Jeudi ! За четверг! — хором отозвались все. Новый сезон, новый урожай… но в первую очередь все пили за надежду.

Одна Голда не улыбалась. Она перебирала и перебирала взглядом родных, будто никак не могла поверить, что все здесь, все вместе.

Гитель взяла ее за руку.

— Мама, хватит волноваться! Мы снова в Провансе, да и вообще, моя подружка Мириам говорила, немцы хотят забрать только тех евреев, которые приехали из-за границы. Так что нам уж ничего не грозит.

Попытка утешить мать, полная наивной веры девятилетнего ребенка в собственную неуязвимость, словно проколола мыльный пузырь надежды, что только-только начала зарождаться в сердцах собравшихся.

— Я передумал, — внезапно заявил Люк. Он твердо вознамерился уберечь семью от тревог, а найдется ли место безопаснее, чем их лавандовые поля? — Начнем в понедельник. Участвовать будут все. Мама, Саба, готовьтесь стряпать на всю честную компанию. В этом году дополнительных помощников у нас не будет, придется самим.

Праздничное возбуждение первого дня сбора урожая обычно распространяется по всей деревне. Лавандовым полям почти не нужен уход — лаванда растет сама по себе, не требуя полива, так что настоящая работа начинается в пору жатвы. Жаркие споры всегда разгорались по поводу того, пора уже начинать или нет. Местные пчеловоды всегда уговаривали немного повременить, а парфюмеры даже в военное время хотели поскорее получить масло.

Лоран Мартин, друг детства Люка, происходил из семьи потомственных пчеловодов. Его семья и семья Боне были неразрывно связаны друг с другом. Без пчел лаванда не будет опыляться, а без лаванды семья Мартина не смогла бы зарабатывать на жизнь.

По теории Лорана, счастливые пчелы увеличивают доход Люка на десять процентов. Люк только закатывал глаза, однако обычно откладывал начало сбора урожая на несколько дней, чтобы сделать приятное Лорану. Только не в этом году.

Лоран отыскал Люка на лавандовых полях рано утром, когда даже птицы еще не завели утреннюю перекличку.

— Это правда? Вы начинаете сегодня?

— Не стал бы я шутить в таком важном деле.

— Мои пчелы не готовы.

Люк засмеялся.

— Они никогда не готовы.

Люк с Мартином во всем были полной противоположностью друг другу. Люк — высокий, с пышными, но аккуратно подстриженными волосами и широкой белозубой улыбкой. И Мартин — едва ему по плечо, с решительным подбородком, копной черных лоснящихся кудрей и усиками, которые он отращивал для «большей галантности». На фоне Люка Лоран выглядел почти мальчишкой, и, хотя ему было хорошо за двадцать, он еще только мечтал о популярности у женщин.

Прямо-таки обидно, считал Люк — ведь романтично-мечтательный Лоран мог часами читать наизусть стихи, тут бы любое девичье сердце растаяло. Но Лоран, страстный от природы, все же уступал другу в решительности и силе характера.

— На одиннадцать дней раньше, чем в прошлом году, — простонал Лоран.

— Знаю, и все же начинаем сегодня, — отозвался Люк.

Лоран сорвал стебелек лаванды.

— Даже мне видно, что она еще не в полном цвету.

— Времена нынче сложные.

— Сложнее, чем в прошлом году? Что изменилось? Мы все еще воюем. Франция все еще оккупирована. Люди все еще гибнут.

— Тем больше причин поскорее получить масло.

— Чтобы уберечь немцев от заразы?

Люк вздохнул и помрачнел.

— Лоран, дело в моей семье. Увидишь моих сестер, сам поймешь. Сбор урожая поможет им держаться вдали от властей, а тут, в благоуханных полях, у любого станет легче на душе. — Лицо его смягчилось. — Я помогу тебе передвинуть ульи на другие поля.

Лоран тихонько застонал.

— Уступи, прошу тебя!

Люку хотелось рассказать другу о том, что узнал о своем происхождении. Но сейчас было не время.

— Ну ладно, ладно, — махнул рукой Лоран. — На одном условии.

— Называй, — заверил Люк, прищурившись и обводя взглядом поля в поисках самого удобного места, чтобы греть воду для «Лебеденка».

— Ты собираешься делать предложение Катрине?

Люк засмеялся.

— Нет. А это условие?

Лоран нахмурился.

— Условие — чтобы ты перестал с ней встречаться. — И пояснил в ответ на удивленный взгляд Люка: — Пока ты не уберешься с картины в целом, она мое предложение и слушать не станет.

— Считай, уже убрался. — Люк вскинул руки, показывая, что сдается.

— Обещаешь? Ты перестанешь… ну знаешь… с ней?

Люк ощутил легкий укол изумления — и вины. Он и понятия не имел, что Лоран сохнет по Катрине.

— Что ж ты раньше-то не сказал?

— А ты бы прекратил?

— Ну конечно. Разве у меня совсем сердца нет?

— Катрина, наверное, как раз и считает, что нет. Собственно, я бы мог назвать изрядное количество девушек, которые с ней согласятся.

— Я всегда честен с ними. Я им не лгу.

— Пусть так. Но тебе не кажется, что женщины иной раз хотят, чтобы им солгали?

— Нет, Катрина злится на меня потому, что не добилась того, чего хотела.

— Это потому, что она на тебя глаз положила. Если ты не будешь обращать на нее внимания, может, она и меня заметит.

Люк приобнял товарища.

— Послушай… мне очень жаль. Даю слово — я больше к ней и пальцем не притронусь, разве что поцелую в щечку, когда буду поздравлять на вашей свадьбе.

Лоран просветлел.

— Загляну к ней сегодня вечером. Я… мне кажется, я ее люблю…

Люк улыбнулся.

— Я не люблю ее так, как ты. Говоря начистоту, я ее вовсе не люблю.

— Но почему?

— Дело не в Катрине. — Люк провел рукой по волосам. — Наверное, я вообще на это не способен.

— На что? Любить?

— Ну нет, семью же свою я люблю. Даже тебя люблю! Но любить женщину, вот как ты… — Он покачал головой. — Сам факт, что ты ее так долго ждал… Нет, сам факт, что ты ее так долго ждал и все еще любишь. Это так… самоотверженно. По-моему, если бы я кого полюбил, то не вынес бы, если бы она смотрела на другого мужчину.

— Тогда давай надеяться, что тебе не придется испытывать свою любовь таким образом.

— Мне очень жаль, — серьезно произнес Люк.

— Может, ты и бесчувственный самонадеянный гад, — промолвил Лоран без тени гнева, — но ты — единственный, кому я доверяю целиком и полностью.

— В наши дни доверие — большая редкость.

— А Фугассу ты доверяешь? — внезапно спросил Лоран.

Столь резкая смена темы застала Люка врасплох.

— Булочнику? А почему бы нет?

— Не знаю. Недавно я заметил, что он за мной наблюдает, и очень пристально.

— Он за тобой наблюдает? Но как?

— Украдкой.

— Ты не должен ему денег? Или твоя семья?

— Ничего подобного! — возмущенно заявил Лоран.

— Может, он считает, что ты должен записаться в добровольцы?

Лоран фыркнул.

— Казалось бы, кому, как не ему, понимать, что нам нужны пчелы.

— А ты ничего такого у него за спиной не говорил?

— Да я его почти и не знаю!

— Тогда, наверное, он тоже мечтает о Катрине, — театрально возвестил Люк.

— Балда! Все знают, что Фугасс до сих пор каждый вечер ходит на могилу жены.

Люк опустил взгляд.

— Да. Вот о такой любви я и говорю. Просто не представляю, чтобы я кого-нибудь так любил. Только посмотри, что любовь сделала с Фугассом. Вся его жизнь вращается вокруг кладбища и ухода за могилой. Никогда не становись таким, Лоран. Обещай мне.

— Люк, не надо бояться любви. Это все, что есть у нас в жизни, особенно теперь. Если у тебя есть любовь, у тебя есть все.

— А откуда ты знаешь, все или не все?

— Я знаю свое сердце… и оно переполнено.

Люк поморщился.

— А тебе не кажется, что время для любви сейчас — хуже не придумаешь? Вот гляжу я на Марселя, как он сохнет по Ракель, и так и слышу все эти разговоры о призыве. Его заберут, к гадалке не ходи. Третий сын. Без шансов.

Лоран мгновенно приуныл.

— Ох, подозреваю, мне тоже не отвертеться. И отец у меня не так стар, как твой. Они и его сочтут годным. Тебе-то, Боне, хорошо. Никто не захочет обрушить французский парфюмерный рынок.

— Мы не вырастим лаванды без твоих пчел, Лоран. Знаешь, если за тобой придут, — убегай. Давай дадим друг другу слово, что не станем сражаться за Гитлера.

Лоран испустил тяжкий вздох.

— Тогда меня просто пристрелят. Милиция бродит по округе, только и выискивая повод поразмять мускулы. Видал, как жандарм Лондри размахивает новым пистолетом?

— Мерзавец Лондри. Что-то часто я слышу его имя.

— Не стой у него на пути, Люк.

— Ты уже второй, кто меня предупреждает. Пожалуй, надо-таки попробовать встать у него на пути.

Лоран схватил друга за рубашку.

— Не будь идиотом! Я слышал, что происходит в Париже. Хотя бы ради семьи — сдержи свой горячий нрав и держись от этой дряни подальше.

Люк разжал кулак друга.

— За меня не тревожься.

— Думаешь, ты неуязвимый? Немцам тебя пристрелить — что на тебя же плюнуть.

— Кто-то же должен давать им отпор, — заметил Люк, отворачиваясь. — Ты куда?

— За «Кигнетом». Будешь помогать с обрезкой?

— Ты же знаешь, я каждый год помогаю. Все мои тоже придут. Мы передвинем улья.

— Спасибо. Я попросил месье Фугасса прислать чего-нибудь на завтрак работникам. Соберемся к рассвету. Подождешь его?

— Ага. День, видать, будет жаркий. Чем скорее начнем…

— После прошлой зимы надо радоваться.

— Очень надеюсь больше никогда такой зимы не видать.

— А я надеюсь, будет еще хуже! — заявил Люк. Лоран посмотрел на него, как на полоумного. — Чем суровей зима, тем нам тут, в Сеньоне, безопасней. По снегу сюда никто не заявится… если тут остался хотя бы немец, видавший русскую зиму.

— Хватит с меня разговоров о зиме! Дай порадоваться лету, моим пчелам, твоим лавандовым полям и моей прелестной Катрине.

На полях Боне росла дикая лаванда, однако Люк, хотя и не хотел признавать этого вслух, понимал: будущее за культивацией. С другой стороны, культивация лаванды означала потерю качества; лишь дикая альпийская лаванда могла сохранить репутацию французской парфюмерной промышленности. Сторонники культивации уже начали засаживать поля гибридной лавандой, способной расти на меньших высотах и дающей урожай почти вдвое больше, чем у дикой. Но и масло такой лаванды было более вяжущее и терпкое. Этим земледельцам предстояло в скором будущем производить антисептические средства, мыла и средства для мытья посуды. Lavandula angustifoli — самый чистый вид дикой лаванды, произрастающей лишь в Любероне на высоте восьмисот метров, — всегда останется волшебным эликсиром, мечтой парфюмеров.

Решение Люка начать сбор урожая раньше обычного удивило жителей деревни, но никто и не думал отказываться от денег Боне. Вместе с немногочисленными местными работниками в поля вышла и семья Боне. Люк растрогался, увидев, как они сидят в телеге, которую вез ослик Цезарь. Гитель весело скакала вокруг, свежая и сияющая. Ида и Голда с головой погрузились в беседу, но Сара и Ракель в ней не участвовали. Щеки у сестер ввалились, под летними блузками торчали острые худенькие плечи. По сравнению с ними знойные девушки юга казались воплощением здоровья.

Сегодня утром Голда впервые за много дней пила за завтраком настоящий кофе из последних скудных запасов и даже расплакалась, так долго ей приходилось довольствоваться напитком из цикория.

— Все в городе посажены на продуктовые пайки, а у евреев даже эти пайки урезанные, — объяснил Люку Якоб. — Гитель за последний год совершенно не выросла. Ей не хватает мяса и молока. Мне приходилось все покупать на черном рынке. — Он привычно пожал плечами. — За большие деньги достать можно все, даже хороший кофе, но твоя мать настаивает, что мы должны жить, как все.

Сегодня Якоб выглядел крепче, чем накануне, и на Люка нахлынула ностальгическая радость при виде белой соломенной шляпы с яркой красной лентой. Когда Люк был маленьким, отец всегда надевал эту шляпу, отправляясь в поля.

Люк поздоровался с пятью наемными работниками, вспоминая годы, когда к ним на поля выходило куда как больше народа. Кроме мужчин явилась и стайка женщин, стремящихся доказать, что они ничем им не уступают. Правительство Виши изначально призывало работодателей увольнять женщин, чтобы те сидели дома и рожали детей, но многие француженки, как эти вот жительницы Сеньона, открыто смеялись над подобными директивами.

Люк раздал собравшимся инструменты, в том числе маленькие серпы для подрезания стеблей. Мужчины получили еще и по trousse — специальному брезентовому мешку, который носили на спине так, чтобы удобно было забрасывать туда через плечо срезанные цветы.

Хотя сборщиков урожая ласкал нежный приветливый ветерок, день предстоял сухой и знойный — через час-другой компанию им будет составлять лишь безжалостное солнце. Пока же было самое лучшее время насладиться моментом — на заре, когда небо стремительно наливается светом, раскидывая во все стороны пальцы сияющей синевы, а в воздухе стоит упоительный аромат лаванды. Люк почти убедил сам себя, что в его мире все прекрасно. Почти.

Долгий был день — более двенадцати часов в поле. Работники в последний раз распрямили спины, морщась от боли в затекших суставах и растирая натруженные мускулы.

— Завтра пойдем на верхнее поле, — сообщил им Люк, пока отец заносил в счетную книгу последнюю запись напротив последней фамилии.

Семейство Боне смотрело, как рабочие шагают по каменистому склону вниз, к деревне.

Якоб посасывал трубку.

— Удачный день. Я впечатлен, Люк.

Молодой человек кивнул.

— С такой скоростью мы, пожалуй, получим по четыре чана с поля, и Сабе хватит ее любимой ароматической воды на растирания всем жителям деревни, включая животных.

Вольф улыбнулся.

— Должен признать — и мне все равно, что ты скажешь, Люк, — прошлой зимой лавандовое масло Иды здорово помогло моему ревматизму, а у мерина старого Филлипа прошла та непонятная опухоль на ноге.

— Что ж, берегись. Теперь Саба получит новый запас и будет применять его для всех хворей, от несварения до обычной усталости.

— А малыш Руэнов — припадки-то и судороги у него стали куда как реже.

— Может, просто перерос…

— А может, лавандовая вода помогла. Не будь таким скептиком.

Люк вскинул руки, изображая, что сдается, и засунул в карман рубашки стебелек лаванды.

— Я не скептик, Вольф. Веру в чудодейственные свойства лаванды вколачивали в меня с детства.

Раздался мелодичный голос Лорана:

— Господа, дамы ждут.

Он указал на телегу.

— Спасибо, Лоран, — сказал Якоб, собирая письменные принадлежности. — Увидимся дома, — добавил он, обращаясь к Люку, и, взяв под руку Вольфа, осторожными шагами направился к телеге.

— Если хочешь, могу помочь тебе с оборудованием. Что делать? — вызвался Лоран.

— Подержи вот тут, — Люк показал на шейку «Кигнета». — Сперва надо разобрать эту штуку.

Они были так поглощены своим занятием, что даже не заметили, как Фугасс через десять минут вернулся с Цезарем.

— Добрый вечер, Боне, Мартин.

Молодые люди подняли головы. Люк отер губы тыльной стороной руки и кивнул.

— Спасибо, что привели осла назад, но мы бы и сами справились.

— Знаю, — согласился пекарь, скармливая ослику огрызок яблока. — Хороший день?

Люк кивнул.

— Отличный урожай.

Фугасс посмотрел вдаль через долину.

— В такой день, как сегодня, легко делать вид, будто наша жизнь не превратилась в сплошное безумие.

— Наслушавшись отца, я, пожалуй, и в самом деле соглашусь. Наша — не превратилась. Париж — вот где царит безумие.

— Да, тут вы правы.

Люк помолчал.

— Месье Фугасс, вы хотели поговорить со мной? Просто…

— На самом деле с вами обоими. — Пекарь тихонько вздохнул. — Дело весьма деликатное.

Люк начал слегка нервничать. Что-то в твердом и прямом взгляде Фугасса внушало ему беспокойство.

— Может, присядем, месье Боне? — Фугасс указал на скалистый пригорок неподалеку. — Лучше, чтобы нас не видели, — прибавил он, оглядываясь на ведущий к деревне склон.

Заинтригованный Лоран присел, но Люк не торопился следовать его примеру.

— О чем речь, Фугасс? Видите ли, я и в самом деле…

— Сядьте, Боне, — настойчиво повторил пекарь.

Люк медленно опустился на камень.

— Фугасс, сейчас пора урожая. Каждая минута на счету.

— Я понимаю. — Его старший собеседник словно бы совсем не замечал Лорана, зато не сводил глаз с Люка. — Очень надеюсь, что не ошибся, — в вас я чувствую гнев и патриотизм.

— По отношению к Франции, вы имеете в виду? — уточнил Лоран. Люк в немом изумлении смотрел на Фугасса — он совершенно не ожидал этих слов.

— Разумеется, — подтвердил Фугасс, потирая темный небритый подбородок и все так же глядя в упор на Люка.

— Месье Фугасс, мы французы! Патриоты! Мы ненавидим бошей. — Лоран невольно понизил голос — он не привык высказывать подобные мысли вслух.

Люк неодобрительно покосился на него.

— А к чему вы?

Пекарь помолчал.

— Я из отряда маки.

Если вспомнить жизнь этого человека, не приходилось удивляться, что он активист Сопротивления. Он одинок, замкнут, молчалив, и хотя дружелюбен со всей деревней, но очень сдержан, чтобы не сказать — скрытен. Рослый и крепкий, он тем не менее разговаривал тихо и кротко, держался почти застенчиво. Однако сейчас в нем не видно было ни кротости, ни застенчивости.

Фугасс шел на огромный риск, открывшись молодым людям. По всей стране участники Сопротивления жили бок о бок с коллаборационистами, но нигде они так не хранили тайну, как в Провансе.

Судя по всему, готовность Люка и Лорана закапывать родники, валить деревья и всячески препятствовать немецким солдатам и французским полицаям не укрылась от внимания этих людей. Сперва целью подпольщиков было просто уклонение от так называемых добровольных работ в Германии, но вскоре они стали участниками активного Сопротивления. В Любероне очень легко спрятаться от посторонних глаз — если умеешь ходить по холмам. А местным жителям скалистые склоны и козьи тропки были знакомы куда лучше, чем большие городские дороги. Ушедшие в горы люди стали призраками — их редко видали в деревнях, а зачастую о них даже и не слышали.

По всей Франции люди уходили из родных домов и вступали в партизанские группы. На юго-востоке страны такие отряды назывались «маки» — «лесная чаща». Члены этих отрядов стали символом французского патриотизма. Разношерстное собрание отдельных маленьких группок в холмах постепенно становилось все более организованным. Сердце Люка преисполнялось гордостью всякий раз, как до него долетали слухи об очередном акте саботажа против немцев. Порой навредить удавалось лишь по мелочи, порой они мешали врагам исполнить тот или иной приказ. Убивали фашистов маки редко, но все же иной раз случалось и такое.

— Так та записка была от вас! — осенило Люка.

— Записка? — переспросил Лоран.

Пекарь покаянно кивнул.

— Мне не следовало ее подбрасывать, слишком опасно. Но я так гордился вами в тот день, когда вы отключили фонтан!.. Сердце пело при мысли, что фрицам приходится пить ту же воду, что пьют наши лошади, ослы и прочая скотина.

— Просто шальная выходка, — признался Люк.

— Весьма удачная.

Люк пожал плечами.

— Я заметил, что наши девушки лукаво улыбаются всякий раз, как немцы начинают посматривать в их сторону… а эти негодяи вечно на них таращатся, — с отвращением добавил он.

Фугасс невесело рассмеялся.

— Мне твоя идея понравилась. А во второй раз вы вообще заставили их убраться восвояси.

Лоран засмеялся.

— Я хотел обставить это как-нибудь подраматичней, но Люк возразил — нет, надо действовать просто и быстро.

Люк молча кивнул, а Лоран продолжал:

— Люк знал одно высохшее дерево. Сказал, если мы его свалим, все будет выглядеть так, словно оно просто само по себе упало. Еле-еле втроем справились.

— Чистая работа, — похвалил Фугасс. — Никто ничего не заподозрил.

— Вы, похоже, вели учет, месье Фугасс, — заметил Люк. — А я вас даже не замечал.

— Подчас мы невидимы именно потому, что всегда на виду, — загадочно заметил пекарь.

— По принципу — на виду, но не видны?

— Именно.

— Вы никому не доверяете, — промолвил Люк.

— Я бы сказал — ни единому человеку, но видите, я доверяю вам — уж коли открылся.

— Почему?

— Почему я вам доверяю? Или почему открылся?

Люк сощурился.

— И то, и то.

— Я хорошо знаю ваши семьи, а яблоко от яблоньки далеко не падает. — Пекарь слегка наклонил голову. — Я сражался бок о бок с Якобом в прошлой войне. Он хороший человек, смелый. Всегда присматривал за нами, юнцами.

Сколько раз Люк слышал подобные истории!

— Однажды он спас мне жизнь. И я не забыл, хотя мы с ним никогда об этом не говорили. Так что теперь я обязан спасти жизнь тебе.

— Спасти мне жизнь? — Люку стало забавно.

Фугасс промолчал. Ответом стали его решительно стиснутые челюсти.

Люк набрал в грудь воздуха.

— Почему вы открыли вашу тайну?

— Говорю же — чтобы спасти тебе жизнь. Или хотя бы попытаться. Я могу защитить тебя лучше, чем твой отец.

— О чем вы? — Люк устал после долгого дня в полях. Ему хотелось вернуться к семье, вымыться, выпить вина.

— Уходите к нам — оба, — напрямик выложил Фугасс. — Нам нужны крепкие молодые люди, отказавшиеся склониться перед немцами и новыми законами правительства Виши.

— Мы? — спросил Лоран. — Но что мы можем?

— Дать отпор угнетателям. Когда мы покорны, врагам не надо даже убивать нас — мы сами отдаемся им в рабство. Вы хотя бы представляете себе размах немецких реквизиций? Они берут не просто провиант. Еще и оборудование — а следом придет черед лошадей. Немцы крадут все, чем мы живем. Без лошадей — как нашим земледельцам вспахать поля? В Париже голод, но почти весь наш урожай уходит в Германию. А французские дети тем временем умирают.

Пекарь вздохнул.

— Простите. Я не хочу произносить долгих речей. Но это важно. Особенно для тебя, Люк.

— Почему для Люка? — поинтересовался Лоран. Если он и обиделся, то никак этого не показывал.

Фугасс поднял брови.

— Из-за его внешности. Более того, ты ведь знаешь, что он говорит по-немецки.

На лице Лорана появилось настороженное выражение.

— Мы с ним всю жизнь дружим. Конечно, знаю! Хотя мне очень интересно, откуда знаете вы.

Фугасс перевел взгляд на Люка.

— Твой отец мне все рассказал.

Люк вихрем развернулся к нему.

— Что вам известно?

— О чем он говорит, Люк? — недоуменно спросил Лоран.

Люк ткнул в пекаря пальцем.

— Месье Фугасс, ваша тайна со мной в такой же безопасности, как и моя с вами. Но меня не надо спасать. Я сам способен о себе позаботиться. Более того, я должен заботиться и о семье.

— Слишком поздно, Боне.

— Что? — Люк вскочил на ноги. — Поздно? Что вы имеете в виду? — Только тут он заметил, что за спиной у него выросло трое незнакомцев. Лица их были скрыты за сетками, какими пасечники защищаются от пчел. Глаза Люка расширились от изумления. — Кто вы такие?

На лице Фугасса появилось несчастное выражение. Он кивнул — и по его сигналу незнакомцы набросились на Люка с Лораном. Те даже крикнуть не успели. Сильные руки зажали им рты и бросили ничком на землю.

— Извини. Не так я хотел бы привлечь тебя в наши ряды, — промолвил Фугасс. — Но я обещал твоему отцу сохранить тебе жизнь, и у меня нет выбора. — Он извлек из кармана люковское свидетельство о рождении. — Из дома тебе больше ничего не понадобится. Мне искренне жаль, что ты не в состоянии помочь семье, но я действую по приказу твоего отца. Мы не таим на тебя зла за твое происхождение, однако сейчас самое подходящее время доказать, что ты французский патриот.

Люк взревел от ярости, но руки, зажимавшие его рот, заглушили звук.

Церковный колокол принялся отбивать часы. Восемь. Цикады вновь завели свою песню; за жужжанием одинокой пчелы Люк различил голоса играющих внизу, в деревне, детей и надсадный рокот автомобиля на ухабистой проселочной дороге.

Люк прекратил вырываться. Автомобиль?

— Тише. Твои глаза скажут тебе все, что ты должен узнать.

Люк увидел, как далеко внизу в деревню с грохотом въезжает автофургон.

— Это Лондри и, без сомнения, люди из СС, — пояснил пекарь. Его лицо омрачилось от грусти и сострадания. — Приехали за твоими родителями, сестрами и бабушкой.

Мозолистая рука еще крепче зажала Люку рот. А Фугасс продолжал:

— Кто-то из деревни связался с местными властями в Апте и донес, что на прошлой неделе в Сеньон вернулась еврейская семья, бежавшая из Парижа. В доносе намекалось, что семейство разжигает ненависть к немцам.

— Ерунда! — взревел Лоран. — Боне уважают в деревне. Никто не стал бы на них доносить, ни один человек!

Фугасс пожал плечами.

— Не один, а одна. Их навела на твою семью Катрина Жирар.

Укусив державшую его ладонь, Люк высвободил голову.

— Докажите! — прорычал он.

— Заберите второго, — коротко бросил Фугасс, кивнув сотоварищам.

Вырывающегося изо всех сил Лорана повлекли прочь. Один из партизан остался с Фугассом и Люком. Молодой человек заметил у него в руках револьвер.

— Прости и пойми, — промолвил Фугасс, — такова просьба твоего отца. Идем, увидишь все собственными глазами. Могу я рассчитывать, что ты не станешь шуметь?

Люк кивнул.

— Выдашь нас, — и считай, мы все мертвы, включая твоего друга. Ты ведь не хочешь, чтобы наша кровь пала на твою голову.

Люк только мрачно посмотрел на Фугасса.

Бесшумно и быстро они перебрались на место, откуда открывался хороший вид на дом Боне за фонтаном.

Из грузовика высыпала группа солдат. Среди мундиров французской полиции Люк различал и другую форму: невзрачного сизовато-серого цвета, зато с высокими начищенными сапогами.

— Гестапо? — вслух предположил он.

— Хуже. СС, — отозвался Фугасс и показал на крыши домов. — Иди за мной. Это единственный способ подобраться ближе. Сможешь держать себя в руках?

Люк глядел на него с мрачной решимостью на лице.

— Я должен быть уверен, что ты смолчишь, не подставишь нас под немецкие пули.

— Это моя семья!

Фугасс смерил молодого человека пристальным взглядом, не лишенным жалости.

— Их уже не спасти.

Люк открыл было рот, но не смог вымолвить и слова. Не мог даже пошевелиться. Глаза у него словно остекленели.

— Но ты можешь отомстить за них, — закончил Фугасс.

Колени у Люка подогнулись. Надо скорее выработать план. Надо, черт возьми, раздобыть пистолет!..

Пекарь опередил его размышления.

— Даже не думай, — предостерег он. — Клянусь, я бы предупредил твою семью, если б мог! Увы, у нас было лишь несколько минут. Я лучше сам убью тебя, чем нарушу слово, данное твоему отцу. Да, я понимаю, это трагедия, но такова уж теперь твоя реальность. Твою семью заберут, и ты совершенно бессилен, а сглупишь — погибнешь сам и прихватишь с собой на тот свет меня и, возможно, еще нескольких человек. Послушай… ты не спасешь родных. Но ты за них отомстишь.

Люк не хотел ничего слышать, не хотел ничего принимать. Как можно бездействовать и даже не пытаться спасти тех, кого он любит? А Саба? Неужели они арестуют безвредную старую женщину?

— Зачем они это делают? — сдавленно спросил он.

— Без причины. Твои родные не совершили ничего дурного — кроме того, что они евреи.

— Дайте мне пистолет, а сами уходите.

— Прекрати.

— Я не буду никого вовлекать, — лихорадочно пообещал Люк. — Я должен… моей сестре всего девять, у мамы больное сердце… Ракель влюблена. Сара хочет стать доктором и помогать другим людям. Как вы не понимаете? Бабушке восемьдесят семь!

Он отчаянно хватался за пекаря, по его щекам текли слезы. Люк и не помнил, когда плакал последний раз.

— Послушай, — тихо проговорил Фугасс, — ни ты, ни кто-либо из нас не в силах ничего предотвратить. Твою семью заберут. На стороне СС сила и власть. Если ты сейчас попытаешься дать им отпор, они пошлют новых солдат и обрушат карательные меры на всю деревню. Я слышал, что они творят — такое и в страшном сне не привидится. Они не только расстреляют твою семью у тебя на глазах, но будут развлекаться, убивая женщин и детей самыми гнусными способами. Им плевать.

Люк сжал голову ладонями.

— Вы хотите, чтобы я смотрел, как увозят мою семью, и бездействовал?

— Да, потому что любая твоя попытка вмешаться приведет к тому, что погибнут они, ты сам и многие другие. Это я тебе гарантирую.

Люк покачал головой.

— Пусть меня убивают, мне все равно.

— Но твоему отцу — не все равно. Он хочет, чтобы ты выжил. Обещаю тебе, Люк, — ты отомстишь. Теперь я могу тебе доверять.

Все еще не в силах смириться с происходящим, чувствуя себя в западне, Люк зашагал вслед за Фугассом. Они обошли деревню и оказались позади булочной, а там, поднявшись на чердак маленького домика, вылезли в окошко на крышу. Фугасс показал Люку место, где черепица расшаталась и могла выпасть, если на нее наступить. Несколько растревоженных голубей взмыли ввысь, но Люк был уверен, что никто не обратит внимание на столь привычный звук. Пекарь, приложив палец к губам, поманил молодого человека к себе. Люк подполз к нему и приподнялся на локтях, чтобы заглянуть вниз. Когда он увидел, что происходит на площади, его недавний полдник запросился наружу.

Гитель плакала и цеплялась за Сару, а та обнимала одной рукой ее, а второй — Ракель. Якоб поддерживал Голду, глаза у той были закрыты — она молилась и плакала одновременно. Их подталкивал перед собой не кто иной, как жандарм Лондри. Якоб хотел что-то ему сказать, но жандарм грубо отпихнул его и самодовольно прошелся вдоль цепочки арестованных. А потом из дома выволокли хрупкую бабушку Люка. В отличие от остальных Ида не желала сдаваться без сопротивления; она пронзительно выкрикивала хриплые проклятия и слабыми руками пыталась ударить тех, кто ее тащил. Люк отчетливо слышал каждое слово.

Лондри заставил ее замолчать. Подскочив к старухе, он со всех сил ударил ее кулаком в живот. Люк ахнул, увидев, как его любимая бабушка корчится от боли. Стебелек лаванды, которым Ида замахивалась на солдат, выпал из ее пальцев. Сделав несколько неверных шагов, бабушка упала на колени. Девушки закричали, Гитель от страха обмочилась, а Лондри заорал, отгоняя тех из жителей деревни, кто посмел броситься на помощь упавшей.

От потрясения Люк лишился дара речи.

Лондри ткнул рукой в сторону Якоба, позволяя ему помочь свекрови. Якоб бережно поднял ее и обнял, помогая удержаться на ногах. Ида затихла, прижалась к шепчущей молитвы дочери.

В наступившей тишине отчетливо и громко прозвучали слова Лондри:

— Еще сын. Где он?

Кто-то из немецких офицеров переадресовал этот вопрос Катрине. Люк только теперь заметил стоящую неподалеку рыжеволосую предательницу. Неужели она сделала это от обиды, в отместку?

Каковы бы ни были причины, толкнувшие Катрину на этот поступок, Люк с легким удовлетворением отметил, что она потрясена и преисполнена ужаса, как и все остальные соседи. Девушка слабо покачала головой и что-то пробормотала. Просто не верится, что она сделала это с его семьей. Презренная!

— Где Люк Боне? — грозно повысил голос Лондри.

Катрина заплакала и показала трясущимся пальцем в сторону холмов.

С трудом преодолев сковавшую его немоту, Люк прошептал:

— Что с ними теперь сделают?

— Всех евреев отправляют в резервации.

— Мне говорили, что только приезжих…

Пекарь печально покачал головой.

— Всех.

Плечи Люка поникли. «Пусть это окажется страшным сном, — взмолился он. — Пусть я проснусь!»

— И куда их отвезут?

— В пересылочный лагерь для евреев.

— А куда перешлют оттуда?

— Скорее всего в Дранси, под Парижем.

— Значит, я могу туда поехать. Могу подать прошение. Отец — уважаемый человек в…

Фугасс шикнул на него.

— Боне, неужели ты до сих пор так ничего и не понял? Их никто уже не увидит. Оттуда не выходят живыми. Кем бы ты ни был, там никаких привилегий нет. Деньги, собственность, богатства — все конфискуется. Банковские счета замораживаются. Теперь это все принадлежит Германии. А твоя семья? Ты можешь лишь молиться за них.

— Всегда есть какой-то способ, — выдохнул Люк. — Пустите меня!

Внезапно вокруг его шеи обвилась веревка. Спутник Фугасса подполз сзади и накинул ее на Люка.

— Он скорее удушит тебя, чем позволит нас выдать.

Люк не мог вдохнуть. Глаза начали вылезать из орбит. Веревку чуть-чуть ослабили, и он судорожно втянул в себя воздух, осознавая: выбора нет. Будущее, хочет он того или нет, связано с партизанами.

— Сперва они отправятся в Апт, — сдавленно простонал он. — Я должен их увидеть.

— Исключено, — покачал головой Фугасс.

— Тогда я с вами не пойду, — заявил Люк. — Пусть ваш друг прямо тут меня и задушит.

Они молча смотрели в глаза друг другу. После напряженной паузы Фугасс наконец смягчился.

— Тогда надо их опередить, — хрипло прошептал он.

Люк прижался щекой к теплой терракотовой крыше, на миг прикрыл глаза в безмолвной молитве, и тут на него нахлынули запахи — резкий душок птичьего помета с примесью терпкого гниения опавших листьев. Однако в вечернем ветерке он уловил нежное дыхание лаванды — спускаясь с холмов, оно разносилось по улицам деревни… и отчего-то внушало Люку надежду.

Он молился о том, чтобы его бабушка тоже учуяла это дыхание.

В голове у Люка вновь и вновь проигрывались сцены ареста семьи. Самому тошно было, с какой дотошностью мозг воспроизводил каждую мучительную подробность. Молодой человек от души надеялся, что Катрину до конца дней будет преследовать эта картина и осознание всей гнусности ее черного поступка.

От воспоминаний вдруг затошнило, Люк судорожно сглотнул. Надо отыскать родных, непременно надо! Надо что-то предпринять, как бы там ни возражал Фугасс. Лучше умереть, чем бросить семью на произвол судьбы. Что он тут делает? Фугасс заставил его ждать в крохотном кафе на задворках Апта, приставив к нему своего безмолвного товарища. Партизаны настояли на том, чтобы Люк надел берет и натянул его как можно ниже, прикрывая лицо. Фугасс тем временем отправился на разведку в местную жандармерию.

Пекарь вернулся в тот момент, когда Люк уже был готов взорваться и начать расшвыривать столы и стулья. Сознание полнейшей беспомощности просто убивало.

— Их не стали здесь оставлять даже на самый короткий срок, — прямо сообщил Фугасс.

— Что? — Люк начал отодвигать стул.

Оба спутника хором шикнули на него.

— Никаких сцен, Боне, — предостерег Фугасс. — Я сказал жандармам, что твой отец должен мне денег, и я пытаюсь их из него вытряхнуть. Мне сообщили, что в Апте командование на себя взяли офицеры СС и всех увезли в лагерь для интернированных лиц в Эксе.

Люк застыл, глядя перед собой невидящим взором. Экс-ан-Прованс! Как будто семью внезапно вырвали у него, забрали туда, где уже не достать.

— Это еще не все. — Пекарь помрачнел еще сильнее. — Лучше уж тебе сразу узнать…

Люк не представлял, что может быть хуже, и молча ждал.

— Мне очень жаль. Твоя бабушка умерла по дороге в долину.

Люк непонимающе смотрел на Фугасса. Быть может, он просто ослышался? Внезапно перестало хватать воздуха, на грудь легла невыносимая тяжесть. В голове замелькали воспоминания. Несмотря на летнюю жару, Люка начала колотить дрожь — все сильнее и сильнее. Чтобы не упасть, он уперся локтями в стол и уронил голову на руки.

Его спутники переглянулись.

— Дыши, Люк! И не забывай про осторожность. Город кишит солдатами, кругом полно гестаповцев и эсэсовцев. Не самое подходящее время, чтобы нас тут видели, а уж тем более — вместе. — Фугасс коснулся плеча Люка. Молодой человек откинул его руку. — В жандармерии хорошо знают твою семью и потрясены не меньше нашего, но они ничего не могли поделать.

Люк застонал при мысли о бабушке. Ни достойного прощания, ни слез. Кулак француза, соотечественника, отнял у нее жизнь.

— Меня сейчас вырвет.

Оттолкнув руки спутников, молодой человек выскочил за угол. Он сам не знал, сколько простоял там, глубоко дыша, прежде чем почувствовал, что за спиной кто-то есть.

— Надо идти, — мягко проговорил пекарь. В руку Люку сунули смоченный водой носовой платок. — На, вытри рот. Соберись.

— Не могу, — простонал Люк.

— Тссс! Не надо привлекать к нам внимание.

— Тогда убирайтесь, — прорычал Люк и сплюнул, силясь избавиться от кислого привкуса во рту.

— Я дал твоему отцу слово защищать тебя. Наше слово — это все, что мы, патриоты, можем дать друг другу. Давай же, встань, наберись мужества.

Щеки Люка разгорелись от ярости. Фугассу хорошо говорить — ему некого любить, и его тоже никто не любит.

— Да, это мне каждый может бросить в упрек, — отозвался пекарь, и Люк осознал, что говорил вслух. — И все же ты не первый, кто потерял на войне любимых людей. Мне очень жаль тебя, правда, но тебе остается лишь один выбор — захлебнуться в канаве или же обрести новое мужество и сражаться, как того хотел твой отец.

Фугасс вдруг замолчал. Люк различил стук сапог и инстинктивно выпрямился. Солдаты. При виде его они засмеялись и прошли мимо, отпуская шуточки на ломаном французском.

Люк глядел в широкие прямые спины уходящих. Самодовольные зеленые мундиры, начищенные сапоги… Стук этих сапог звучал в его ушах горькой насмешкой.

— Она здесь? — спросил он.

— Ее похоронят вечером.

— Можно мне забрать ее отсюда и похоронить в Сеньоне?

— Нет! — Фугасс начал сердиться. — Никоим образом.

Люк с трудом сглотнул.

— Тогда я должен ее увидеть.

— Тебе нельзя…

— Я должен поцеловать бабушку на прощание! — Люк устремил на собеседника гневный взор.

Пекарь сжалился.

— Иди за мной.

Лондон, июль 1943 г.

Обычно Лизетта Форестер получала удовольствие от пятнадцатиминутной прогулки домой с работы — от Трафальгар-сквер к крохотной съемной квартирке близ вокзала Виктория. Когда ей везло, она успевала проделать весь путь без необходимости торопливо нырять в ближайшую станцию метро, спасаясь от воздушных налетов. Но даже когда приходилось прятаться, она не переживала: к чему переживать, если бомбежки все равно целиком и полностью вне ее контроля — о них и думать-то не стоит. Некоторые горожане при налетах впадали в панику и с криками мчались к ближайшему убежищу, другие замирали на месте. Лизетта больше симпатизировала вторым: как правило, это были те, от которых зависели другие. Лизетта различала на их лицах тревогу — страх не столько за самих себя, сколько за любимых. Лизетту дома никто не ждал, и мало кто грустил бы по ней, если что. Со временем осознание собственного одиночества заставило ее замкнуться в себе. Сама не желая того, она настолько отстранилась от окружающих, что многие считали ее холодной и нелюдимой.

Однако окажись они на ее месте, сразу бы поняли: от природы она очень даже темпераментна и полна жизненного огня и энергии, просто ей некуда эту энергию приложить. Лизетта работала официанткой: день в неделю во французской столовой, куда частенько захаживали последователи де Голля, а остальные дни — в «Лайонс-корнер-хауз» на углу Стрэнда и Трафальгар-сквер. Сперва она хотела устроиться на работу в «Фортнум-энд-Майсон», но у «Лайонса» было куда интересней, поскольку туда заглядывали самые разношерстные посетители — от кинозвезд до служащих Уайтхолла. Вот так Лизетта и стала «торопыжкой» — официантки «Лайонс-корнер» получили это прозвище за скорость, с которой сновали по залу, обслуживая посетителей. Лизетте нравилась стильная форма: свободное плиссированное черное платье, завязанный аккуратным бантом на спине накрахмаленный фартук, скрывающий бедра, и, завершая общий образ — хрусткий белый воротничок в стиле Питера Пена, а к нему такие же отстегивающиеся манжеты и еще более жестко накрахмаленная плиссированная шапочка, похожая на корону. Тридцать пар декоративных жемчужных пуговок спускалось от горла платья к линии талии. В отличие от многих других девушек, носивших пусть невысокие, но все же каблучки, Лизетта предпочитала удобные туфли на шнуровке, с плоской подошвой, а к ним короткие носочки, в каких тогда ходили почти все. Лизетта очень смутилась, когда начальство попросило ее позировать для рекламных фотографий. Она не понимала, как можно улыбаться, когда Британия втянута в войну, однако фотограф настоял, чтобы она сделала счастливое и приветливое лицо. На снимке Лизетта была изображена во весь рост — одной рукой ловко управляется с подносом, на котором стоят чайник, чашка и блюдце, а во второй сжимает блокнотик для приема заказов. Результат так понравился начальству, что Лизетте даже выплатили небольшое вознаграждение.

Девушка любила шагать домой мимо здания Адмиралтейства, военных казарм, через парк Сент-Джеймс, а потом вокруг Букингемского дворца и на Экклстоун-бридж-роуд, где была ее квартира. Идеальное место. Лизетте нравилась царящая вокруг вокзала атмосфера, постоянный поток людских толп через забитую станцию, подходы к которой так часто рассекала и она сама. Печально было видеть, что клумбы, парки и даже королевские владения лишились узорных оград — нынче металл требовался на отливку пуль и снарядов.

Великолепные парки теперь были еще и изрыты грядками, на которых выращивали овощи для пропитания лондонцев. В Кенсингтонских садах тянулись внушительные ряды капусты, а в Гайд-парке даже завели свиней! Весь Лондон был увешан плакатами «Копай для победы», по радио крутили специальную песенку, призывающую людей учиться готовить из того, что раньше считалось несъедобным.

Лондонцы отзывались с традиционной, как казалось Лизетте, британской выдержкой, превращая сады в фермы. Она и сама пыталась выращивать помидоры в горшках на подоконнике — пока без особого успеха. Вот и сегодня утром напрочь забыла полить, так что, пожалуй, хорошо, что ей пришлось вернуться домой пораньше. И все же на лице девушки застыла досада.

И о чем весь сыр-бор? Начальница Лизетты, мисс Маплтон, утверждала, что тут все по-честному, никакого подвоха. Помахала перед лицом у девушки визитной карточкой того джентльмена и велела идти прямиком домой, чтобы встретиться с ним точно в назначенный срок.

Девятая квартира располагалась на самой верхотуре, попадать туда приходилось через открытую площадку, но Лизетте до того нравился романтический вид на крыши Вест-Энда, что она переехала сюда в тот же день, как впервые увидела. Квартирку сняли на двоих с подругой, Харриет; собственно, ее отец им это жилье и нашел: он работал на железной дороге и имел доступ к жилому фонду «Бритиш рейл». С тех пор, как Харриет погибла во время бомбежки, Лизетта жила тут одна, и никто еще не пытался отобрать квартиру в пользу железнодорожных служащих.

Полученного Лизеттой наследства вполне хватило бы на безбедную жизнь, однако девушка редко говорила о нем, да и вообще практически не притрагивалась к деньгам. Ей не хотелось жить ни в пустом наследном доме в Суссексе, ни с бабушкой и дедушкой в Хэмпшире. Она устала, что после потери родителей ее все постоянно жалеют. Жизнь в столице, необходимость работать с утра до ночи и управляться самостоятельно сделают ее сильнее. Она совершенно не тяготилась одиночеством и даже начала радоваться жизни, особенно теперь, с удобным графиком работы и регулярной зарплатой. Плюс еще тот славный летчик, Джек, который дважды приглашал ее на свидание. До сих пор она отказывалась, но если он пригласит в третий раз, пожалуй, ответит согласием.

К началу войны Лизетта успела прожить в этой квартире всего девять месяцев — и вот уже ей пришлось замазывать окна, которые она так любила, черной краской, да гадать, не сметет ли «блиц» ее маленький домик с лица земли. По счастью, обошлось. Она жила тут три года, а до сих пор основной удар бомбежек люфтваффе приняли на себе доки и Ист-Энд.

Отважные лондонцы день и ночь укреплялись духом, без всякого почтения бросая вызов бомбежкам. За пятьдесят семь дней бесконечных налетов погибло почти шесть тысяч человек. Британцы не сдавались. Продуктовые рационы становились все скуднее и скуднее, а британцы потуже подтягивали пояса и по-прежнему верили, что чашка чая утоляет все печали. Правда, многие негодовали, что правительство прекратило производство мороженого. Когда бомбили Букингемский дворец, Лизетта поневоле вздохнула от облегчения, что и Вест-Энду тоже досталось, не только бедным районам. Похоже, стойкая королева Елизавета разделяла ее чувства: она осталась в Лондоне, чтобы подать своему народу пример мужества и оказать моральную поддержку.

Теперь Лизетта слабо улыбнулась, глядя, как ее посетитель, назвавшийся мистером Коллинзом, усаживается в единственное имеющееся в квартире кресло. Сама она притулилась на крохотной обитой вишневой кожей оттоманке, которую нашла на Кингз-роуд. Два закрашенных черной краской окна за спиной гостя напоминали слепые глаза, но девушка отодвинула черную штору на выходящем во двор окне, пропуская в комнату хоть немного дневного света. Мистер Коллинз отхлебнул глоток чая из позолоченной чашки лиможского фарфора. Ручка чашки была разрисована яркими гирляндами роз. Пожалуй, по нынешним меркам чашка выглядела аляповато, но Лизетта любила этот тонкий до полупрозрачности фарфор. Она так и не овладела в должной мере искусством заваривать чай, да и в глубине души не разделяла повального помешательства англичан на этом напитке. Вот попроси гость кофе — дело другое. Возможно, она бы и согласилась порыться в старых запасах и наглядно продемонстрировать гостю, что чашка настоящего французского кофе способна стереть недовольную гримасу с его лица.

Почти не притронувшись к чаю, мистер Коллинз поставил чашечку на блюдце.

— Мисс Форестье…

— Если не возражаете, я предпочитаю — Форестер. Стараюсь англизироваться по мере возможностей.

— Разумеется. Простите. — Мистер Коллинз вежливо кашлянул, и Лизетта невольно подумала, что он похож на толстого дрозда — такой же весь округлый, в коричневом.

— Впрочем, меня привела сюда как раз ваша «французскость». Мне бы очень хотелось, чтобы вы согласились встретиться с одним моим коллегой. Не могу назвать вам его имени, потому что… ну, потому что это тайна. — Он натянуто улыбнулся. — Мисс Форестер, от нашего внимания не укрылось, что вы говорите на нескольких языках, причем безупречно.

Девушка покраснела.

— Откуда вы знаете?

Мистер Коллинз вздохнул.

— Скажем… вы несколько месяцев находились у нас под наблюдением.

Лизетта недоуменно заморгала.

— Под наблюдением?

Ее гость кивнул. Ему хватило совести хотя бы сделать сконфуженный вид.

— И в чем вы меня подозреваете? — спросила Лизетта, почти задыхаясь от возмущения.

— О, нет, силы небесные, мисс Форестер, никоим образом! Ничего подобного. Собственно говоря, ровно наоборот. Я хочу сказать, мы восхищаемся вашим владением языками. Вы великолепны.

Лизетта сама не знала, чувствовать ли себя польщенной или просто вздохнуть от облегчения. Она вновь нахмурилась.

— Тогда зачем вы за мной наблюдаете?

— На самом деле по чистой случайности. У «Лайонса» вы как-то обслуживали мою коллегу. Она обратила внимание, что потом вы перешли к столику, за которым разговаривали по-французски, и явно понимаете, о чем речь.

— Обратила внимание?..

— Видите ли, мисс Форестер, у нее профессиональная наблюдательность. Она заметила, что вы улыбнулись на какую-то реплику от того столика. Через несколько дней вы обслуживали другого моего коллегу, англичанина. Он обратился к вам по-французски.

— Понятно.

— А потом он привел с собой другого коллегу, которого представил как швейцарца. И вы негромко поговорили с ним на немецком. Должен признаться, швейцарский посетитель был англичанином — можно сказать, подставное лицо, — но ваш немецкий оказался безупречным. Более того, вы и просторечия не пугаетесь.

— Мистер Коллинз, я и в самом деле говорю на нескольких языках, а еще владею французскими диалектами. Языки — моя специальность. Вот почему я работаю во «Френч-кантин» и у «Лайонса» — хотя, по очевидным причинам, стараюсь не демонстрировать знания немецкого. А я помню этого вашего швейцарца, очень учтивого… Так к чему это все?

— Мисс Форестер, мы бы могли найти применение вашим талантам. Нашему… гм… военному министерству нужно как можно больше информации. Человек с обширными лингвистическими познаниями — редкое сокровище, нельзя проходить мимо.

Лизетта стала понимать: власти надеются, что она согласится научиться работать с передатчиком или еще чем-то таким. Девушку охватила дрожь радостного волнения. Ну наконец-то она сможет потрудиться ради победы! Уж коли рисковать жизнью, живя в Лондоне, почему бы не рискнуть ради благородного дела!

— Итак, что скажете? — мистер Коллинз подался вперед.

— Что ж, мистер Коллинз, как говорит моя бабушка: «Каждый должен внести свою лепту».

— И в самом деле, — кивнул он. — Можно ли назначить вам еще одну встречу, чтобы обсудить это более подробно?

— Да… но мне хотелось бы поговорить с…

— Мисс Маплтон? Тут уже все улажено. Как насчет четырех пополудни?

— Прямо завтра?

Он кивнул.

— Такие уж времена, мисс Форестер. Вы знаете отель «Виктория» неподалеку отсюда?

— Нортумберленд-авеню, верно? — спросила девушка.

— Замечательно. Комната номер двести три. Можете прийти немножко пораньше?

— Хорошо, если хотите — и если уладите с моей сменой.

— О, насчет этого не беспокойтесь. — Мистер Коллинз встал и слегка поклонился Лизетте. — Спасибо за чай, — добавил он, торопливо отводя глаза от практически не тронутой чашки. — До встречи.

Лизетта проводила его до двери, а потом засновала по квартире, торопливо принимая душ, причесываясь, одеваясь — и втихомолку все сильнее радуясь перспективе работать с людьми, которые и в самом деле как-то способны повлиять на ход войны. А вдруг ей и самой в один прекрасный день доведется передавать тайное послание от какого-нибудь шпиона, бесстрашно добывающего сведения во Франции? Может, потому к ней и обратились — чтобы она переводила донесения от французов, что работают под прикрытием?

На следующий день, в три часа, прекрасно зная, что еще слишком рано выходить из дома, но не в силах усидеть на месте, Лизетта медленным шагом направилась к Нортумберленд-авеню. Сегодня на ней была кремовая блузка и шоколадно-коричневый кардиган, обошедшийся ей в целых десять талонов на одежду. Она тщательно умылась, однако краситься не стала, лишь в последний момент, передумав, легонько провела по губам нежно-розовой помадой — отец подарил ее незадолго до смерти. Посмотрев на свое отражение, девушка подумала, что он словно послал ей воздушный поцелуй на прощание.

В отеле она появилась в три сорок. В вестибюле ее уже ждала какая-то женщина.

— Мисс Форестер?

— Да.

Лизетта невольно залюбовалась строгими, точеными чертами лица незнакомки и ее густыми черными волосами. С такой внешностью она легко сошла бы за француженку.

— Вы рано. Мы это любим. Я Вера Аткинс. Идите за мной, пожалуйста.

Они пожали друг другу руки, и Вера направилась в глубь отеля, на ходу что-то пробормотав дежурной за стойкой.

— Сюда. — Она повела свою спутницу на два этажа вверх, затем по хитросплетению гостиничных коридоров и, легонько постучав в какую-то дверь, пропустила девушку внутрь. — Садитесь. Капитан Джепсон сейчас будет.

Комната напоминала не столько гостиничный номер, сколько кабинет. Дверь в другом конце помещения отворилась, и в нее вошел худощавый мужчина лет сорока с небольшим. Овальное лицо, проницательные глаза, длинный нос, легкая насмешливая улыбка, словно застывшая на губах.

— Капитан Селвин Джепсон, — представила мисс Аткинс.

Лизетта пожала вошедшему руку. Хорошо, что в отличие от многих мужчин в форме за ним не водилось обыкновения сдавливать руку собеседника со всей силы.

— Добрый вечер, мисс Форестье.

— Форестер, — поправила она.

— Ах да, Коллинз так и говорил. Спасибо, что согласились с нами встретиться. — Без предупреждения Джепсон перешел на французский: — Вы живете совсем одна?

— Да, — ответила девушка по-французски.

— А почему?

— А почему бы нет?

Джепсон коротко улыбнулся.

— Никаких друзей?

— Полным-полно.

— В самом деле?

Лизетта попыталась выдержать устремленный на нее пытливый взгляд.

— Я предпочитаю узкий круг друзей.

— Почему?

— Я живу в Британии с тридцать восьмого года. Не успела обзавестись многими связями после… после того, как сюда переехала.

— Постоянного кавалера нет?

— Да вроде нет.

— Вам нравится жить одной?

— Капитан Джепсон, это так важно? — Девушка только сейчас заметила, что Вера Аткинс вышла из комнаты.

— Позволите называть вас Лизеттой?

Она кивнула — не отказываться же.

— Лизетта, полагаю, мистер Коллинз уже упоминал, что мы хотим вас завербовать.

— Я не понимаю, как мой образ жизни…

— Мы на войне и должны знать все — мы зависим от того, насколько можем доверять друг другу.

— Ясно. Что ж, у меня и впрямь очень немного друзей, постоянного кавалера нет, и да, мне нравится жить одной — не выношу шума и чужого беспорядка.

— Вы аккуратистка?

— Нет. Просто мне хватает хлопот с тем беспорядком, что я создаю сама.

— Так вы неряха?

— Отнюдь. Я живу в съемной квартире и не могу позволить себе неряшества — вдруг представители железнодорожной компании явятся с проверкой.

— Это ведь квартира вашей подруги, да?

Лизетта удивилась.

— Да. Харриет Лонсдейл.

Капитан кивнул с таким видом, будто заранее знал ответ. И перешел на итальянский:

— Расскажите мне о ваших родителях.

— У вас жуткий акцент, — ответила ему девушка на том же языке.

Джепсон засмеялся. И мгновенно стал держаться совершенно иначе.

— Знаю. Поэтому-то шпиона из меня и не выйдет.

Глаза его сузились, взгляд пронзал Лизетту буквально насквозь.

И вдруг слова капитана дошли до ее сознания. Шпионом ? Что-что?

— Вы меня в шпионки вербуете?!

— И как вам от этой мысли? — он снова переключился на французский.

— Нервно.

— Очень хорошо. Скажи вы, что счастливы и в восторге, тут уже я начал бы волноваться. А как вам идея вернуться во Францию?

Лизетта откинулась на спинку стула, лишившись дара речи.

Джепсон подался вперед и снова перешел на английский:

— Я знаю, что вы медленно и целеустремленно строили себе новую жизнь здесь, в Англии. Собственно говоря, Лизетта, я вообще о вас знаю очень много. Вы работаете в «Лайонс-корнер-хауз», а кроме того на добровольных началах — один вечер в неделю в «Френч-кантин». Зачем?

— В конце смены я совершенно бесплатно получаю отличный ужин, — ответила девушка. — Настоящая французская еда.

— И разумеется, вдобавок имеете шанс попрактиковаться во французском. Умно придумано. Ваш отец был немцем. Получил боевое ранение, после чего в 1918 году перебрался во Францию, где познакомился с вашей матерью, наполовину француженкой, наполовину англичанкой, и женился на ней, когда им обоим было по двадцать лет. Они обосновались в Лилле, где через два года после окончания войны вы и родились. Изначально ваша семья носила фамилию Форстнер, но ваши родители удобства ради переиначили ее на французский лад — в восемнадцатом году немцев во Франции не слишком жаловали.

Он заметил, как затуманились ее глаза.

— Простите. Не хотел вас огорчать.

— Ничего. Отец всегда говорил, что ощущает себя скорее французом, чем немцем.

— Он ненавидел свой народ?

Лизетта ошеломленно вскинула голову.

— Капитан Джепсон, он не был трусом!

— Я ничего подобного и не утверждал. Хотя другие, наверное, утверждали.

— Мой отец был человеком с научным складом ума — очень мудрым, очень мягким. Ему была ненавистна мысль, что Германия развязала войну, в которой погибло столько молодых людей. Когда война началась, ему было всего четырнадцать, а в семнадцать его уже ранило — в первый же день на фронте. Он потерял руку… Впрочем, не сомневаюсь, это вам тоже известно.

Джепсон кивнул.

— Отец очень жалел, что не может подхватить меня, маленькую, на руки, не может взять лицо мамы обеими ладонями. А писать ему пришлось учиться заново, левой рукой. Но из-за того, что его так быстро отправили с фронта обратно, многие называли его трусом. Он начал ненавидеть Германию — и из-за этого, и из-за гибели друзей. Трое его лучших друзей — все были убиты в окопах.

Лизетта только сейчас заметила, что по щеке у нее покатилась слеза — и торопливо смахнула ее.

Джепсон продолжил рассказ за нее:

— Когда вам исполнилось три года, родители переехали в Страсбург, поскольку ваша мать была в депрессии после смерти вашего маленького брата во время эпидемии испанки. Ваш отец получил позицию в университете. Рад отметить, что здоровье вашей матушки улучшилось, хотя детей у нее больше не было, и вы так и остались обожаемой единственной дочкой.

Лизетта слушала, как он бойко перечисляет события ее жизни, и сама не могла понять, злится ли из-за того, как легко всю ее историю можно свести к простым фактам, или просто шокирована. Сердце протестующе стучало у нее в груди — ни дать ни взять ребенок, в бессильной ярости размахивающий кулачками. Она впивалась ногтями в ладони, мечтая, чтобы капитан наконец замолчал. Но ведь он не нарочно, он не хотел сделать ей больно… Она заставила себя успокоиться.

— Ваша бабушка по отцовской линии была немкой, а дедушка — французом?

Лизетта кивнула. Ну и осведомленность!

— Ваша мать работала личной секретаршей у страсбургского банкира, месье Эйхеля. Он был другом вашей семьи и помог вам все организовать после смерти родителей. Бабушка с дедушкой по материнской линии — единственные родственники, что у вас остались — живут в Хэмпшире, если говорить совсем точно, в Фарнборо. Бабушка француженка, а дедушка англичанин. Неудивительно, что языки — ваш конек. — Капитан добродушно улыбнулся, заметив, что собеседница потрясена. — Знать такие вещи — наша работа. Вашим родителям не нравилось то, что происходит в Европе, и в тридцать седьмом году они решили переехать в Англию. Пока они оформляли приобретение дома в Суссексе, вас отправили в Англию и определили заканчивать образование в Роуден-скул.

Лизетта опустила глаза, мучительно желая, чтобы он замолчал, но зная, что он не замолчит.

— Ваши отец и мать погибли в автокатастрофе вечером накануне назначенного переезда в Англию. Должно быть, для вас это стало ужасным ударом, хотя я отметил, что вы все равно превосходно сдали выпускные экзамены.

— Мне было восемнадцать, — промолвила Лизетта. — Я не могла сдаться, так что научилась двигаться дальше.

Джепсон откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на девушку.

— Вы получили наследство. Почему же живете столь бережливо?

Она смерила его сердитым взглядом.

— Мне не нужны родительские деньги! Вполне хватает того, что я сама зарабатываю!

— Хотите быть обычной двадцатитрехлетней девушкой?

— Пожалуй, — согласилась Лизетта, радуясь тому, что голос звучит ровно. Джепсон разбередил рану, которую она так старательно пыталась исцелить. — В моем возрасте ненормально жить в огромном пустом доме, отсиживаться за затемненными окнами и не знать, чем заняться.

— Лондон кажется вам опасным?

— Да.

— Я так понимаю, Харриет Лонсдейл погибла при одном из налетов?

Лизетта сделала глубокий вдох. «Пожалуйста, не надо меня больше ни о чем расспрашивать, — безмолвно взмолилась она. — Все, кого я люблю, умирают молодыми. Я проклята».

— Да.

— Вы были близки?

Джепсон явно не собирался оставить хотя бы какой-нибудь аспект ее жизни неохваченным. Однако Лизетта осознала, что хочет получить работу, что он предлагает, в чем бы там эта работа ни состояла. Хочет так сильно, что даже не верится. Эта работа способна изменить всю ее жизнь, придать ей смысл — Лизетта сама не знала толком, как сформулировать, — причину дышать. Последние годы ей казалось, будто она бредет по жизни, постоянно задыхаясь.

Капитан Джепсон ждал.

— Да, я была близка с Харриет. Мы подружились, когда я только приехала в Лондон. Она была очень доброй, веселой, полной огня и… — Лизетта встряхнула головой, вспоминая заливистый смех подруги. Она старалась вспоминать Харриет именно такой: с блестящими светлыми волосами и глазами, полными жизни и задора, а не такой, какой видела ее в последний раз. — И надежд, — закончила она.

— Я знаю, вам больно… но вы ведь жалели, что и вас не убило вместе с ней, не так ли?

Лизетта позволила себе вспомнить то, что давно велела забыть. Последний день, когда она была счастлива. Тогда казалось, будто война — это что-то, что происходит с другими людьми. А они с Харриет были полны планов и надежд. Харриет отчаянно стремилась вырваться из опостылевшей жизни простой машинистки и, решив использовать Лизеттино знание иностранных языков, предложила вместе основать бюро путешествий. «Экскурсионные туры по континенту, Лиззи! — говорила она, сверкая глазами. — Ты только представь! Кто устоит?» Харриет успела побывать в Европе, и короткие поездки во Францию и Швейцарию разожгли в ней аппетит. Ей хотелось объехать весь мир.

«Мы выйдем замуж за каких-нибудь ужасно богатых европейцев. Я за барона — баронесса Харриет звучит очень благородно, — а ты непременно за графа, потому что „графиня Лизетта“ просто само просится с языка», — фантазировала подруга, заливаясь хохотом при виде того, как Лизетта закатывает глаза. А через два дня она уже лежала на каталке больничного морга. Лизетту вызвали на формальное опознание. Тело Харриет успели отмыть от крови и грязи, так что ее лицо, по счастью, не пострадавшее, если не считать крохотной ссадины над бровью, выглядело спокойным и умиротворенным. Но смех покинул его.

Лизетта кашлянула.

— Мы договорились встретиться с Харриет после работы перед вокзалом. Она пришла чуть пораньше и как раз угодила под бомбежку. Я… Она была еще жива, когда я ее нашла.

Воспоминания обрушились на нее с новой силой. Даже едкий, чуть металлический запах крови Харриет. Ох, лучше забыть, каково было держать голову Харриет на коленях!.. Ей потребовались месяцы, чтобы заглушить, вытеснить эти воспоминания. Искоренить кошмарное ощущение беспомощности, которое она испытывала, пока жизнь подруги капля за каплей утекала прочь. Лизетта заставила себя стать посторонней свидетельницей смерти Харриет, а не сраженной горем участницей.

— Скажи маме и папе, что мне очень жаль, Лиззи… — Лизетта отчетливо помнила каждое слово, каждый оттенок тех последних минут перед тем, как подруга обмякла у нее на руках. — Они всегда хотели, чтобы я приходила на встречи чуть раньше назначенного времени. Но уж лучше б я разок опоздала. Тогда бы я сейчас не умирала.

— Ты не умираешь, Гэтти, — солгала Лизетта. — Ты просто ранена, и надо скорее доставить тебя в больницу в Уайтчепеле. Слышишь сирены «Скорой»? За тобой едут.

— Хоть раз все будут суетиться вокруг меня, — промолвила Харриет, окровавленной рукой погладив подругу по подбородку.

В этих словах не было ни тени злобы или зависти. Харриет вечно твердила, что из них двоих только Лизетта хорошенькая, умная, что именно Лизетте на роду написано побывать в самых разных местах и оставить в мире свой след. Лизетта возмущалась и спорила, но Харриет упорствовала. Из-за всего этого Лизетта лишь больше терялась и смущалась в обществе, тем не менее молодые люди усердно приглашали ее на свидания и на танцы, не обращая внимания на Харриет.

Раненая обратила на подругу взгляд затуманенных синих глаз.

— Ты здорово врешь. Ты всегда умела.

— Не надо разговаривать, помолчи, — сказала Лизетта, с болью отмечая, что кровь все сильнее заливает ее платье. Похоже, та «Скорая» ехала вовсе не за Харриет.

— Лиззи, отвлеки меня… — попросила Харриет. — Ты так хорошо рассказываешь.

— Хорошо. Представь, что мы с тобой сейчас в винограднике во Франции.

— Нет, лучше на лавандовом поле. Мы же договорились, что как-нибудь летом поедем поглядеть на лаванду, помнишь?

— Договорились. Чувствуешь, как она пахнет?

— Пытаюсь.

— Представь, как она покачивается вокруг твоих коленей, а ты стоишь прямо посреди цветущего поля. Что ты слышишь?

— Птиц, — ответила Харриет. — Жужжание пчел.

— И я. Ну-ка, подумай. Чувствуешь запах?

— Да, такой свежий аромат лаванды, когда я растираю ее в пальцах.

— Продолжай.

— Лето. Пахнет сухой землей.

Лизетта подняла голову — к ним наконец подходил кто-то из санитаров. Нагнувшись, он осмотрел раненую и печально покачал головой.

— Недолго осталось, — прошептал он.

Это было ужаснее всего — услышать подтверждение тому, что минуты друга сочтены.

Харриет стала еще одним человеком, которого Лизетта любила, но не смогла уберечь. Еще одной из тех, кто уходит, оставляя ее горевать в мучительном одиночестве. Когда подруга закрыла глаза, Лизетта знаком показала санитару, чтобы он шел заниматься следующими жертвами. Она не хотела, чтобы он разделил с ней смерть Харриет, не хотела чувствовать на плече его сочувственную руку, не хотела слышать утешительных слов. Все эти выражения сострадания пусты и никчемны — ей уже доводилось терять близких, и она знала: в таком горе не помогает ничего. Ничего! Лишь время.

— Мисс Форестер? — негромко окликнул Джепсон.

— Простите.

— Что вы испытываете, думая о том дне?

Лизетта смерила его сердитым взглядом. Как такое сформулировать?

— Злость, мистер Джепсон. И горечь. Невинная жизнь — оборванная так глупо и бессмысленно. Ровно так же было и с моими родителями. Эти чувства мне знакомы, мне пришлось научиться скрывать их — ни с кем не делить боль. У всех своих забот хватает. А Харриет оказалась единственной погибшей от бомбежки в тот день. Почему? Зачем?

— Такими мыслями легко себя довести, так что и впрямь с ума сойдешь, — предостерег Джепсон.

— Вот именно. Потому-то я и не думаю об этом. Не даю себе возможности об этом думать.

— Я слышал нечто похожее от ветеранов войны. Единственный способ, каким им удается защититься от невыносимой боли. Странно, что после всего, что вы видели и пережили, вы ходите домой прежним маршрутом и все еще назначаете встречи близ вокзала Виктория.

Лизетта пожала плечами.

— Молния в одно и то же дерево два раза не ударяет.

— Или вас возбуждает угроза гибели? — поинтересовался капитан.

Девушка никогда прежде об этом не думала.

— Нет, не возбуждает.

— Но вы явно не пугаетесь подобной возможности. У вас такой способ справляться со смертью родителей и бессмысленной гибелью Харриет?

— Это происходит по обе стороны Ла-Манша, капитан Джепсон. Немцы, французы, поляки, русские… все молодые… все умирают, все расстаются с мечтами, не только англичане.

— Да, — мягко проговорил капитан.

— Я не боюсь смерти, если вы это имеете в виду.

— Чего ж тогда вы боитесь, Лизетта?

— Быть заурядной, обыкновенной, — отозвалась она.

— О, позвольте вас заверить, в вас нет ничего заурядного.

Девушка опустила взгляд.

— Чтобы выглядеть, как вы, большинство женщин готовы в лепешку расшибиться. Вижу, вас это не радует, но, мисс Форестер, красота — это преимущество. Вам просто надо научиться, когда и как ей пользоваться.

— Звучит очень цинично, — заметила Лизетта.

— Почему? У вас есть дар языков, а еще дар красоты. Тут нечего стесняться. Ценны оба дара. Однако вы тщательно стараетесь скрыть свою внешность.

— Не те времена.

— Времена как раз самые что ни на есть те. В любой момент упадет бомба. Люди делаются опрометчивыми и рискованными, живут и развлекаются на всю катушку, ведь, может статься, их дни сочтены. А вы… вы, располагающая средствами для безбедной жизни, работаете официанткой в чайной. Скрываете изящную фигурку под бесформенными тусклыми платьями, лишь бы привлекать к себе поменьше внимания. Владеете домом в безопасной сельской местности, но предпочитаете обитать в средоточии опасности — в Лондоне, именно там, куда направлено острие ярости и злобы Гитлера.

— Не хочу быть трусихой.

— Трусихой?! — Джепсон тихонько вздохнул. — Вы обладаете всеми качествами, которые я ищу для наших специальных агентов во Франции.

Лизетта потрясенно замерла, не веря своим ушам. Вернуться во Францию?.. Эти слова снова и снова звенели у нее в голове. Но может ли она? Хочет ли?

— В вашей храбрости у меня нет ни малейших сомнений, — заявил Джепсон так уверенно, что девушка мгновенно поверила ему. — Помните, мы наблюдали за вами. При реве сирен вы невозмутимы, как устрица. Мы видели, как вы поторапливаете остальных зайти в убежище, пропускаете вперед матерей, рискуя жизнью, помогаете им уносить детей. Оказываете первую помощь жертвам бомбежек, даже глазом не моргнув. А когда хотите, мисс Форестер, вы отлично умеете флиртовать.

— Простите?

— Да-да. Наши люди были неподалеку, когда у вас в кошельке не оказалось денег, так что вы уговорили кондуктора позволить вам проехать в автобусе за поцелуй. Все пассажиры дружно аплодировали, когда через несколько остановок вы выскочили из автобуса и просто-напросто послали бедняге воздушный поцелуй. Вы действуете творчески, спонтанно, безупречно и не теряя самообладания. Преподаватели в Роуден-скул вспоминают вас как скромную и решительную юную леди, даже в период траура. Вы справились со своим горем, хотя могли положиться на одно только мужество. Вы умеете соображать на лету и от природы наделены склонностью к риску. Все эти качества достойны восхищения.

Да уж, они явно хорошо выполнили домашнюю работу.

— Расскажите мне о мисс Аткинс.

— Прошу прощения?

— Расскажите, что вы помните о женщине, которая сегодня вас сюда привела.

Лизетта, нахмурившись, опустила взгляд.

— Ну… высокая. Красивые волосы — темные, густые. Укладывает их так, чтобы сочеталось с ее пилоткой.

— Продолжайте.

— Угловатые черты лица. Высокие скулы, точеный нос и подбородок, довольно тонкие губы, изящные мочки ушей. Веки чуть-чуть нависают над глазами, но взгляд прямой, устрашающий. Чудесный цвет лица. Резкая, немного чопорная, лишнего слова не вытянешь — хотя я от неловкости пыталась завести с ней разговор, когда мы поднимались по лестнице. Однако я бы ей доверилась.

Капитан Джепсон усмехнулся.

— Интуиция вас не подводит — она самый ответственный человек из всех, кого я знаю. Неплохо, неплохо… Теперь задание потруднее. Расскажите мне о женщине за стойкой регистрации.

Лизетта заморгала, стараясь сосредоточиться.

— Тощая, как вешалка, причем по собственному желанию, а не по бедности. Наверное, ей нравится быть худой.

— На основании чего вы это говорите?

— Одежда у нее, насколько я помню, прекрасного покроя. Дорогая.

— И каков вывод?

— Она может позволить себе хорошо одеваться, а значит, и хорошо есть тоже могла бы позволить, но при первом взгляде на нее вы замечаете ее худобу, а не прекрасные серо-зеленые глаза.

— Продолжайте.

— Ну… темные волосы, на висках начинают седеть; принимает свой возраст достойно и элегантно.

— А сколько ей лет?

— С первого взгляда невольно обманываешься — слишком холеная внешность. Подозреваю, на самом деле ей за сорок пять.

— Украшения?

— Маленькие жемчужные сережки и парная к ним нитка жемчуга. Обручального кольца вроде бы нет, на правой руке кольцо с изумрудом. Она довольно забавно держалась со мной — как-то покровительственно. Ей это не шло. Неестественно выглядело.

— Браво, Лизетта. Браво. Все с одного взгляда. Причем гораздо больше, чем вы заметили о Вере.

Лизетта выдохнула, гадая, зачем ее проверяют.

— Я заметила о мисс Аткинс еще многое, просто не сразу поняла, что вам надо.

— Что ж, у вас хорошо получилось.

— Рада, что сдала экзамен.

— Блестяще сдали. Если согласны, то мы вас обучим и экипируем. И позаботимся, чтобы вы не остались в одиночестве, пусть вам даже и будет казаться, что кругом никого. Не стану делать вид, что наше предложение не опасно. Собственно, ваша жизнь будет зависеть от того же хладнокровного бесстрашия, что вы демонстрируете каждый день. Вы сказали, что мое предложение вас нервирует, мисс Форестер, но мне думается, вы ему рады.

— Наверное, мужчина подошел бы лучше…

— Полно, вы и сами в это не верите. Честно говоря, в секретной работе женщины не в пример лучше. Природная предрасположенность к интригам. И я говорю это с глубочайшим почтением. Женщины справляются с множеством сложных задач, сохраняя внешнее спокойствие. Они, как правило, очень наблюдательны и осмотрительны, да и сам факт принадлежности к женскому полу обычно заставляет относиться к ним менее подозрительно. Более того, Лизетта, ваши молодость и красота кому угодно отведут глаза. — Капитан вскинул руку. — Ну-ну, не морщитесь. Вы должны использовать свои достоинства в полную силу — как тогда, с водителем. Красота может спасти вам жизнь… или кому-то еще. Это все часть нашего арсенала, ровно так же, как ваша превосходная память и способность считывать информацию с одного взгляда. Ваша склонность к одиночеству — тоже ценное качество, как и любовь к опасности. Я могу продолжать и продолжать…

— Не стоит, капитан Джепсон. Так мне предстоит сделаться шпионкой во Франции?

— В общем и целом, да. Не могу сказать заранее, какова будет ваша непосредственная роль: это определится, когда вы закончите обучение.

— Хорошо.

Капитан протянул ей руку.

— Значит «да», мисс Forestier ? — осведомился он, снова переходя на французский.

Лизетта улыбнулась.

— Oui, monsieur. Absolument!

Лизетте было велено вернуться на работу, пока УСО — Управление специальных операций — организует ей восьминедельный отпуск для курса обучения. Затем и будет решено, сделана ли Лизетта из «того теста», чтобы посылать ее агентом во Францию.

Поэтому на следующее утро она снова облачилась в фирменное платье и поспешила к утренней смене в чайной. В двадцать пять минут девятого завыли сирены воздушной тревоги, так что Лизетте вместе с дюжинами других прохожих пришлось мчаться к ближайшей подземке. На смену она опоздала, постоянные посетители начали появляться в дверях на пятнадцать минут позже обычного, а официантки сновали по залу, на ходу завязывая передники.

Вскоре девушку разыскала мисс Маплтон.

— Ах вот ты где, Лизетта. Встречалась с тем джентльменом, мистером Коллинзом?

— Да, мисс Маплтон.

— И?

Вряд ли капитан Джепсон хотел бы, чтобы она разглашала подробности их разговора.

— Ну, мистер Коллинз считает, что моим лингвистическим навыкам можно найти лучшее применение. Я, разумеется, сказала ему, что мне нравится работа у «Лайонза», — осторожно ответила она.

— Мистер Коллинз уведомил меня, что он из министерства военных дел, хотя выражался довольно-таки уклончиво.

Начальница вопросительно посмотрела на Лизетту, но та промолчала.

Мисс Маплтон поджала губы.

— Надо ли понимать, что ты нас покидаешь?

— Я должна пройти какой-то курс обучения — скорее всего на секретаршу, потому что у них не хватает людей, знающих иностранные языки. — Лизетта постаралась, чтобы голос ее звучал испуганно, хотя на самом деле ни малейшего страха не испытывала.

— Ладно, мистер Коллинз обещал, что еще со мной свяжется. Ступай работать. — Мисс Маплтон взмахнула рукой, отпуская Лизетту.

Первым сегодняшним клиентом Лизетты оказался Джек, симпатичный летчик. Он вычислил, какие столики она обычно обслуживает, и уселся прямо у нее на дороге. Выглядел он потрясающе — нарядная форма, щегольская прическа. Его кудри, все еще влажные после мытья, были цвета темного песка — Лизетта видела такой песок на пляже в Брайтоне, там, где кончалась галька, а волны с шипением и плеском набегали на берег. А глаза летчика, в которых искрилась обращенная к ней улыбка, были цвета моря в солнечный день. От этой улыбки на Лизетту повеяло соленым морским ветром.

— Доброе утро, сэр.

— Ты ведь помнишь меня, Лизетта? — Он покосился на табличку с именем у нее на груди.

— Как поживаете, сэр?

— Спасибо, превосходно. Меня не подбили ночью — и вот я здесь и вижу тебя. Можно ли мечтать о большем?

Лизетта улыбнулась еще шире.

— Что вам принести, сэр?

— О, зови меня просто Джек, ладно? У тебя такой милый французский акцент. Хотелось бы услышать, как ты произнесешь мое имя.

— Нам это не позволено, — промолвила Лизетта, невольно косясь в сторону мисс Маплтон — та словно обладала радаром, настроенным на официанток, которые кокетничали с посетителями.

— Понимаю. Мне тоже приходится подчиняться правилам… Ладно, Лизетта, пожалуйста, чаю и кусочек кекса — какой посоветуешь.

Девушка знала: он нарочно тянет время, чтобы она подольше постояла рядом с ним. И была только рада подыграть.

— По-моему, «Викторию» покрыли глазурью всего несколько часов назад. Сливок, конечно, не достанешь, но с клубничным вареньем и сливочным кремом тоже получается очень вкусно. Пожалуй, одного кусочка будет маловато.

Летчик широко улыбнулся.

— Тогда, пожалуйста, мне порцию вот этого самого.

— Что-нибудь еще, сэр?

— В общем, да. — Он подался вперед. — Можно сводить тебя куда-нибудь сегодня вечером?

Лизетта выпрямилась и бросила быстрый взгляд на мисс Маплтон.

— Я… нет, сэр, никак не могу, прошу прощения.

— Встречаешься с кем-то? — с убитым видом спросил Джек.

— Нет.

— Тогда разреши сводить тебя на танцы. Ну пожалуйста! Я так хочу увидеть, как эти дивные волосы спадают на плечи. Скажи «да»! Завтра вечером у меня снова боевой вылет.

— Вы приглашали меня уже три раза. Не устали от постоянных отказов? — в ее голосе не было ни тени строгости.

— Нет, — засмеялся он. — И не устану, Лизетта. Никогда. Так и буду задавать все тот же вопрос. Наверное, я влюблен. Как ты думаешь?

— Вы же меня совсем не знаете.

— А это важно? Возможно, завтра мы все умрем. — Лицо его потухло. — Прости, я тебя пугаю. Разреши мне тебя куда-нибудь сводить. — Джек поглядел куда-то поверх плеча девушки. — Ага, ты спасена. Беги-ка скорее за чаем, грядет начальство.

Вернувшись через несколько минут с заказом, Лизетта обнаружила, что настроение летчика совершенно переменилось. Он сидел, уныло сгорбившись, понурый и потерянный. А ведь он, наверное, прав. Что терять в эти странные времена, в которые им привелось жить?

— Меня заверили, что кекс вкуснейший, — с улыбкой промолвила она.

— Спасибо.

— Простите, если я показалась вам грубой…

— Нет-нет… не надо, не извиняйся. Я вел себя как осел. Обещаю, что больше тебя не потревожу.

— Какая жалость! А я как раз хотела сказать, что сегодня-то я не могу с вами пойти, но если вы пригласите меня попозже на этой неделе, непременно скажу «да».

Джек раскрыл рот от изумления.

— Правда?

Лизетта засмеялась.

— Да, bien sûr, — заверила она, стараясь подбавить побольше акцента.

Летчик просиял.

— Ты озарила мой день!.. Увидимся в четверг?

— A bientôt, Джек, — кивнула она.

Джек прижал руку к сердцу с таким видом, точно от этих слов у него камень с души упал. Лизетта и сама удивилась тому, как легко стало у нее на душе. Когда же она целовалась в последний раз?..

На следующий день мистер Коллинз нанес визит в «Лайонс-корнер-хауз», после чего Лизетту призвали в кабинет мисс Маплтон. Выяснилось, что последний рабочий день у нее будет в пятницу, после чего она отправляется на восьминедельные курсы подготовки при УСО. В Суррее. Надо собрать самое необходимое, а в девять утра субботы сотрудник УСО заберет ее прямо из квартиры.

Неделя тянулась мучительно медленно. В Лизетте все сильней разгоралось нетерпение, приправленное сознанием, что в четверг они с летчиком идут на танцы. Маленькую сумку в дорогу она собрала еще в среду и поставила до субботы стоять у двери. Пока же все шло своим чередом, невзирая ни на какую манящую новую жизнь.

Придя на работу в четверг утром, Лизетта надела форменную одежду и аккуратно повесила на плечики красивое платье, которое взяла в честь вечерних танцев. Она думала, не надеть ли еще и туфельки на каблуках, но таскать надо было слишком много, а ее летчику она нравится и в самом простом наряде. Сегодняшнее свидание с Джеком казалось символичным — почти как празднование в честь начала новой жизни.

За стеклянными прилавками выстроились подносы с тортами и кексами, распахнулись двери. Нынешнее утро в Лондоне выдалось на удивление тихим, без жуткого воя сирен.

В первой волне посетителей Джека не было, хотя народа хватало, так что Лизетта не успела озадачиться его отсутствием. В начале двенадцатого в общей толпе сверкнула синяя форма, и Лизетта улыбнулась, но тут же осознала, что это не Джек, а какой-то другой военный, не сводящий с нее пристального взглядя. Девушка исполнительно подошла к его столику.

— Здравствуйте. Вы из друзей Джека, да? Я вас узнала.

Он кивнул и улыбнулся — однако улыбка вышла натужной, без тепла.

— Верно. Лейтенант воздушного флота Эндрю Фелпс, — представился он, протягивая руку. — Джек много о вас рассказывал. Такое впечатление, что я знаю вас очень давно.

Лизетта покачала головой.

— Джек и сам едва меня знает, — сказала она, заливаясь густым румянцем.

— Он вас любил, — возразил Фелпс. Лицо его омрачилось, в глазах появился гнев. — Простите. Не следовало это говорить.

Лизетта не знала, как реагировать — такой несчастный вид был у лейтенанта.

— Принести вам чаю?

— Нет, не надо. — Он облизнул губы. — Я пришел… кое-что вам сказать.

Лизетта насторожилась.

— Про мое свидание с Джеком, да? Если он не может сегодня, ничего страшного…

— Послушайте… Джека вчера сбили, над Германией.

Сбили. Ей пришлось повторить эти слова про себя… Она с трудом сглотнула.

— Он катапультировался?

Лизетта представила Джека военнопленным. Что ж, могло быть и хуже.

Фелпс покачал головой.

— Рейд был большой. Более шестидесяти бомбардировщиков. А мы с Джеком в команде наведения. Летим чуть впереди «Ланкастеров» и помечаем объекты зажигательными бомбами. Вы, верно, видели репортаж в новостях «Пате-журнала».

— Да, — согласилась она, вспоминая молодого красавца с солнечной улыбкой и глазами, подобными морю. — Вы все ужасно смелые.

— Зенитки палили со всех сторон. В его «Москито» угодили прямым попаданием. Самолет взорвался и, вспыхнув ярким пламенем, рухнул вниз. Парашюта я не видел. У Джека не было ни малейшего шанса.

Лизетта тихо ахнула. Ноги вдруг стали ватными, в ушах зазвенело. Хорошо знакомое ощущение — ей уже приходилось слышать подобные новости.

— Он был славным парнем… одним из лучших, — промолвил лейтенант и печально улыбнулся. — Не те нынче времена, чтобы заводить друзей.

По причудливым ассоциациям Лизетте вспомнился капитан Джепсон и его слова, что УСО заинтересовано не только в ее лингвистических способностях, но и в способности сохранять спокойствие, мыслить трезво и здраво. Она вдохнула, силясь успокоиться.

— Мне жаль…

Лейтенант кивнул и резко поднялся.

— Он только и говорил, что о вашем сегодняшнем свидании, а о вас рассказывал уже много недель… Так что я не хотел, чтобы вы о нем плохо подумали.

— Я бы не стала о нем плохо думать. Эндрю, я ведь даже не знаю его фамилии.

— Лейтенант военно-воздушного флота Джек Кэдди. Нам всем его очень недостает. — Летчик пожал плечами. — До свидания.

— Спасибо, что пришли мне сказать, — отозвалась Лизетта. Она наконец совладала со сбившимся дыханием, ноги перестали подкашиваться. — Берегите себя.

Пустые слова! Она сама себя ненавидела за то, что сказала их.

Список жертв пополнился еще одним именем. Джек. Он тоже любил ее и потому погиб.

Лизетта ушла из зала, пробормотав, что плохо себя чувствует. Сняла передник и фирменное платье, повесила на вешалку и переоделась в свое. Мисс Маплтон будет ее искать, — но Лизетту сейчас это не волновало.

Как жаль, что она не ответила Джеку согласием гораздо раньше! А теперь он мертв. В глубине души у нее начинал постепенно закипать гнев. Все, все, кого она впускала в свою жизнь, были у нее безжалостно отняты. Что ж, она ожесточится сердцем и целиком отдастся новой роли. Внесет свой вклад в битву с врагом, укравшим у ее поколения так много жизней.

Лизетта Форестер вышла из задней двери «Лайонс-корнер-хауз» и пересекла Трафальгарскую площадь. Неподалеку она заметила Фелпса — он сидел один, кидая голубям крошки из пакета. Стая птиц почти облепила его. Завтра он и сам вернется в небо, отправится на очередной боевой вылет… Девушка заторопилась прочь, надеясь, что летчик ее не заметит.

Она покинула «Лайонс-корнер-хауз» с тем, чтобы никогда больше туда не вернуться. Ее манила новая, еще более одинокая тропа, и Лизетта спешила вступить на этот путь.

Жизнь Лизетты перевернулась с ног на голову. Еще вчера она была официанткой в накрахмаленном фартучке, а сегодня стала новобранцем Женской вспомогательной службы ВВС. Ей выдали нарядную форму: черные закрытые туфли, серые чулки, сизовато-серая юбка, подпоясанный ладный китель и фуражка. Кроме того, девушке выдали шинель, смену белья и непременный противогаз. Простившись с капитаном Джепсоном, она побывала в целой череде сельских домов, где с величайшим рвением проходила положенный курс обучения. В доказательство проявленного пыла у нее осталась внушительная коллекция синяков и растянутая щиколотка.

Началось все в Уонборо близ Гилфорда: в роскошном, хотя и слегка обветшалом старинном особняке, построенном еще в елизаветинские времена. Здесь потенциальные шпионы проходили первые испытания и получали допуск к следующим этапам обучения, во время которых им предстояло стать настоящими разведчиками, готовыми к работе на континенте. Все они очень разнились меж собой как по возрасту — от восемнадцати-девятнадцати лет до вполне солидных годов, — так и по социальному происхождению, роду занятий и набору умений. Большинство было гражданскими лицами; руководство УСО считало, что статус гражданских лиц обеспечит хоть какую-то защиту в случае возможного разоблачения. Входящие в эти двери могли быть кем угодно: от владельца автобуса до адвоката. Средь них затесался даже цирковой акробат! Мужчины и женщины проходили обучение вместе.

В Уонборо разговаривали только по-французски. Лизетта поразилась тому, как превосходно владели языком ее соученики. Правда, по их выговору она всегда могла безошибочно назвать область, откуда родом их наставники, а кроме того, регулярно помогала товарищам, поправляя мелкие ошибки в просторечных формах.

Дисциплину насаждали не слишком строго, напротив, подчеркивали необходимость тесного общения и взаимодействия — и недаром. Обучающихся всячески призывали отдыхать и расслабляться по вечерам, а подчас даже предлагали выпивку, чтобы испытать моральную стойкость. Специально нанятые девушки кокетничали с курсантами, проверяя по ходу дела, много ли информации они разболтают за бокалом вина. Более суровые тренинги приберегались на потом, когда начальство решит, кто из обучающихся идеально подходит для выбранной роли. Присутствовала и физическая подготовка. Лизетта не входила в число успешных учеников по этой дисциплине, но и к самым слабым не принадлежала. Строго говоря, она сама удивлялась своей выносливости.

Она с превеликой радостью провела бы в Уонборо хоть целый месяц, однако война не ждала. Через десять дней Лизетта уже ехала на прекрасное западное побережье Шотландии. Суровый сельский пейзаж идеально подходил для тренировок в стиле коммандос. На этот курс вместе с Лизеттой отправилось куда как меньше соучеников — и сердце девушки затрепетало при мысли, что ее сочли достаточно крепкой для самых серьезных физических нагрузок. Здесь она научилась взбираться на скалы, идти по азимуту по дикой местности, пока ноги не начинают гореть от усталости, бесшумно пробираться по лесу и даже охотиться и убивать добычу для пропитания. Лизетте не хотелось заводить друзей среди курсантов — все равно по завершении учебы всех отправят в разные места. Но теперь, когда их оставалось всего пятеро, держаться особняком стало труднее. Меж ними образовалось тесное товарищество — что невероятно помогало во время самых утомительных тестов, когда они подбадривали друг друга.

И физически, и психологически курс оказался на редкость изматывающим и весь был посвящен навыкам выживания. Наставники снова и снова подводили группу к точке срыва — и благополучно проводили через нее. Лизетта вынесла все, от начала и до конца, хотя много раз ей хотелось лишь одного: рухнуть и зарыдать.

Что Лизетте не нравилось в учебе, так это уроки рукопашного боя и тактики. Как снять часового, как убить врага… Тренер — безжалостный шотландец, словно не умеющий улыбаться, — постоянно орал на учеников и даже не сообщил им своего имени. «Обращайтесь ко мне „сэр“», — только и сказал он. Вот тут-то Лизетта и потерпела позорный провал. Ей надо было доказать, что она сумеет снять часового нациста — его изображал один из товарищей по учебе, — надо было бесшумно перерезать ему горло боевым кинжалом Ферберна-Сайкса. Однако Лизетте, маленькой и хрупкой, просто-напросто не хватало роста.

— Я не дотягиваюсь! — простонала она, когда часовой в очередной раз отмахнулся от нее, точно от надоевшей мухи.

— А как ты думаешь, чем занимается Джерри, пока ты тут ноешь и блеешь, точно заблудшая овечка? Не ты ему перережешь горло, а он тебе! — наставник выразительно чиркнул рукой по воздуху. — Хуже того, он отволочет тебя, как цыпленка, в гестапо или славным ребяткам из СС на потеху. Джерри очень изобретательны. Слышал я, что они любят делать со шпионками, так вот…

— Сэр! — вмешался один из курсантов, Пол. Лизетта почти ничего о нем не знала. По слухам, прежде он работал в каком-то банке.

— Что вам, Лукас?

— Не надо так с ней разговаривать. — Пол протер запотевшие от дождя очки.

— Как хочу, так и разговариваю, — заявил Сэр, тыча пальцем в воздух в миллиметре от груди Пола. Правда, Лизетта замечала, что он никогда и пальцем ни к кому из них не притрагивается, разве что втащит на скалу или передвинет держащую нож руку в правильное положение. Во всем остальном он пользовался языком — убойнейшим оружием.

— Пол! — возмутилась Лизетта, бросая на непрошеного заступника уничтожающий взгляд, и повернулась к учителю: — Сэр, я смогу.

— Да уж, пожалуйста, Форестер, не то далеко не уедешь. Так ты собираешься его убивать или нет?

— Да, сэр.

— Бесшумно, Форестер, — предупредил он, махнув рукой.

Девушка двинулась на исходную позицию за деревом, откуда предполагалось нападать.

Сэр утверждал, что метод, которому он их научил, совершенно беспроигрышен. Однако на сей раз Лизетта решила испробовать новый подход. Вместо того чтобы красться к часовому, она подбежала к нему сзади стремительным броском и вскочила своей жертве на плечи, зажав ему рот и запрокинув голову так, чтобы обнажилась шея и яремная вена. Конечно, все это было проделано в считаные секунды и так проворно, что часовой даже не успел заметить ее приближения. Сэр рассмеялся, глядя на оторопелую физиономию потиравшего шею часового.

— Ладно, Форестер. Неуклюже, зато быстро.

— Вы же говорили нам подходить к делу изобретательно.

— Говорил.

— Так я сдала?

Он ничего не сказал, но соученики-мужчины заговорщически подмигнули ей, а единственная, кроме нее, женщина — рослая фермерша — хлопнула Лизетту по спине и шепнула:

— Отличная работа.

Так оно и шло — часы за часами тренировок, посвященных одной-единственной цели: убить врага. К концу первой недели Лизетте стало уже совсем неуютно от мысли, что она овладела множеством способов убивать — как голыми руками, так и самым разнообразным оружием, в том числе и самодельным. К обращению со взрывными устройствами она проявила изрядные способности, хотя и не удержалась от замечания, что не хотелось бы ей никого взрывать. Интересно, поставили ли за такие комментарии черную метку напротив ее имени?

Всю следующую неделю светило теплое солнце, а Лизетта томилась в четырех стенах, проходя ускоренный курс связного дела. Когда дошло до практической работы, она превратилась в губку, жадно впитывающую всю информацию, которую обрушивали на нее в немыслимом количестве. Приятно было получить хоть какую-то передышку от физической подготовки, но главное испытание ждало впереди: прыжки с парашютом. Лизетте предстояло идти первой из группы, и у нее возникло впечатление, что руководство очень торопится впихнуть в нее побольше всевозможных умений. Неужели они уже задумали для нее какое-то задание?

Курсы по прыжкам с парашютом она проходила в Дархэм-хауз в Чешире. Там в распоряжении учеников находилось все возможное снаряжение для того, чтобы выброситься из самолета глухой ночью и целыми и невредимыми приземлиться на землю — причем вне зависимости от погодных условий. Закаленным предыдущими тренировками будущим шпионам показывали, как правильно падать и перекатываться. В помощь обучающимся выдавали набор всевозможных веревок и канатов, на которых можно было отрабатывать технику. Лизетте казалось, что один из наставников, подполковник авиации, считал, что она так толком и не овладела всеми премудростями. Однако это лишь побудило ее вызваться прыгать первой. Именно такой энтузиазм и жажда доказать подполковнику, как он ошибается, и привели к тому, что она растянула ногу. Но хотя Лизетта морщилась от боли, никто кругом не догадывался, до какой степени ей больно. Туго перетянув ногу, она, не моргнув и глазом, прыгнула еще три раза с самолета и последний, на зачет, с воздушного шара, ночью.

Камнем падая сквозь мрак и дожидаясь, когда же откроется парашют, Лизетта представляла себе, что родители рядом с ней. Она почти слышала, как отец по-немецки подбадривает ее. Мягкое, профессорское поведение, то, как страстно он обожал ее хрупкую, похожую на задорного эльфа маму-парижанку, любовь к искусству, истории, языкам разительно отличали отца от типичного шумливого, накачанного пивом грубияна-немца.

Если Максимиллиан был сама чувствительность, то мать Лизетты, Сильвия, олицетворяла смех и радость жизни. Лизетте всегда казалось, что тихий и серьезный отец черпает жизнь из яркого пламени жены. Именно она сидела за рулем в тот вечер, когда они разбились. Должно быть, в тот раз, совершая прощальную поездку по любимой Франции, они слегка переусердствовали с шампанским. Впрочем, Лизетта была рада тому, что они умерли вместе. Они не могли существовать друг без друга. Ее родители любили, любили по-настоящему, и Лизетта горько жалела, что больше не видит, как они вместе смеются, ласково друг друга поддразнивают, нежно касаются — не видит всех этих трогательных знаков привязанности: мимолетных улыбок из другого конца комнаты, кратких прикосновений руки к плечу, манеры отца обнимать маму, когда та хлопотала на кухне… Лизетта тосковала по тем временам, когда жила в коконе этой любви.

Тем временем вся группа начинающих шпионов отправилась на курсы радиодела и передачи сообщений, а Лизетту оставили для дополнительных занятий по ночным прыжкам. Водоворот активности не стихал. Одной из самых важных частей обучения стали занятия по соблюдению личной безопасности и секретности в повседневной жизни. Лизетта целую неделю училась тому, как жить в густонаселенном квартале, где полным-полно любопытных глаз и ушей, — но при этом исчезнуть, раствориться в нем. На занятиях обсуждали и репетировали буквально все, от того, как разговаривать, до того, как одеваться и как часто ходить за покупками. Основная идея состояла в том, чтобы как можно быстрее стать в таком месте своей, обычной, такой, как все.

У Лизетты уже имелся ценный опыт по части того, как жить одиноко, скромно и тихо. Она оставила значительную часть родительского наследства во Франции, а ее адвокаты в Бретани продали семейный дом и перевели деньги на доверительный счет в банке. Французские деньги были переведены на такой же счет во Франции, открытый на ее имя в том виде, как оно было записано в свидетельстве о рождении — Лизетта Форстнер. Она еще не трогала и сантима из этих денег.

Все это могло существенно помочь ей в роли тайного агента во Франции, и тем не менее повседневная жизнь там сулила немало трудностей. Одно дело быть француженкой, говорить как француженка и даже вести себя как настоящая француженка, и совсем другое — знать, как прожить во Франции, не возбудив подозрений, особенно теперь, когда страна наводнена доносчиками, коллаборационистами и просто напуганными обывателями. Лизетта напоминала себе, что хотя она и покинула Францию всего семь лет назад, она намеренно отучалась от всего французского, чтобы приспособиться к новым условиям. Житье в английской школе-пансионе было нелегким само по себе, и для уроженки Европы лучшая линия поведения там состояла в одном: приспосабливаться, не ныть, не жаловаться на пресную тяжеловесную пищу и чопорное ханжество окружающих.

В столовой Дархэм-холла Лизетта посмотрела на тарелку с завтраком и не сдержала улыбки при виде двух тонких тостов, по которым опытная рука размазала тончайший слой темного клейкого мармайта. Помнится, когда ей впервые дали эту черную квадратную банку с ярким красно-желтым ярлыком, она совершенно не знала, что с ней делать. А новые соученицы по пансиону открыто развлекались, глядя на ее недоумение.

— Вкуснотища! Попробуй, — предложила лучшая подруга.

Лизетта намазала немножко странной пасты на тост…

— Не так густо! — предостерегающе завопил кто-то из толпы.

Выглядела эта пакость отвратительно, а на вкус оказалась еще гаже.

— Бррр! — передернулась Лизетта.

— Ничего, привыкнешь.

Она и в самом деле привыкла. Отказавшись от любимого сдобного хлеба с джемом и большой чашки кофе, она приучилась есть тошнотворную овсянку и пить чай, а мармайт пробовала и пробовала так долго и упорно, что наконец могла честно сказать, что он ей нравится.

И вот теперь ей предстояло проделать обратный путь. Не то что не есть — даже не вспоминать о мармайте и овсянке… и уж тем более о чае. Пора снова начинать думать как француженка.

Наконец Лизетта была готова к прохождению самого важного курса — основ безопасности, — после чего ее отправили на испытательное задание: последняя суровая проверка перед началом самостоятельной работы. Первое, что от нее требовалось — преодолеть двести сорок километров от Линкольна до Лондона, не пользуясь общественным транспортом. Попав в Лондон, она должна была подложить фальшивую бомбу на одну из трех назначенных железнодорожных станций — будь бомба настоящей, взрыв вызвал бы серьезные перебои в работе железной дороги.

Добраться до Лондона оказалось делом нехитрым. Лизетта проделала почти всю дорогу на попутках, в число которых затесался даже грузовичок с солдатами, что двигались на юг, готовясь к отправке на фронт. Они подбросили девушку до самых окраин Лондона и высадили в Туикенеме. Там она выложила куда больше, чем стоило бы, за видавший виды подростковый велосипед, который и доставил ее саму и ее заплечный мешок оставшиеся до столицы четырнадцать километров.

Теперь надо было снять номер в какой-нибудь гостинице. Лизетта постаралась найти не слишком дешевую, чтобы не бросаться в глаза, но и не слишком дорогую. Своей мишенью девушка выбрала вокзал Виктория, потому что хорошо знала его окрестности, поэтому располагавшаяся неподалеку небольшая гостиница «Империал» показалась ей самым подходящим местом. Там останавливались проезжие, кто прибывал в город поздним поездом или уезжал рано утром. Через вращающиеся двери гостиницы проходили толпы самой разношерстной публики. Усталый консьерж едва ли обратит особое внимание на одинокую молодую женщину.

Лизетта собиралась выдавать себя за Сару Бодри, сценаристку из Би-би-си, приехавшую, чтобы взять интервью у рядовых жителей Лондона для серии радиопередач. На Би-би-си работала Харриет; у Лизетты еще оставался старый пропуск подруги. При помощи ловкости рук девушка переделала этот пропуск на себя сейчас. Если повезет, он даст ей чуть большую свободу передвижений среди бдительных привокзальных охранников. Однако когда Лизетта попала на привокзальную площадь, все еще не заживившую шрамы от прежних бомбежек, ее вдруг осенила новая идея. Стоя у телефонной будки и притворяясь, будто кого-то ждет, Лизетта осматривалась по сторонам и прикидывала практические аспекты своего плана, как вдруг услышала болтовню кого-то из местных служителей с продавцом газет. Судя по всему, все поезда, как приходящие, так и отбывающие, сильно задерживались.

— Листья на пути нападали? — с лукавой усмешкой поинтересовался газетчик, протягивая своему собеседнику свежий выпуск.

— Если б только листья, — отозвался тот. — Нет, черт возьми, вся сигнальная система полетела, от самого Клафама. Ничего никуда не пойдет, пока не исправят.

Служащий в форме отвернулся, сунув газету под мышку и раскуривая сигарету, а в голове у Лизетты новый план уже успел вытеснить старый. Зачем мелочиться с одним-единственным направлением? Теоретически, если подложить бомбу в сигнальную будку на таком крупном узле, как станция Клафам, можно вывести из строя сразу большую часть железнодорожной сети — движение в обе стороны по южному, восточному и западному направлениям. Встанут все поезда разом. Воцарится полный хаос!

Новая мысль чуточку опьяняла, точно шампанское. У Лизетты даже голова закружилась. До сих пор она так зацикливалась на точной формулировке задания — «выберите один из трех вокзалов», — что и не думала о чем-то большем. А не о том ли твердили им наставники во время обучения подрывному делу, не то ли постоянно подчеркивали? Мыслите масштабно! Отнеситесь к задаче творчески! Не поддавайтесь на удочку очевидного!

План начал обрастать практическими подробностями. Надо сменить легенду и притвориться кем-то, имеющим отношение к железной дороге. Форма для этого вовсе не обязательна. Она может быть консультантом, приглашенным специалистом. Но по какой части? Купив в ближайшем кафе пирожное, Лизетта прошлась по платформе в поисках свободной скамейки и села, обдумывая план атаки. Над головой, на ажурной решетке ворковали голуби. Их хлопотливое мельтешение напоминало девушке: время не ждет, драгоценные минуты утекают. На всю задачу ей отвели три дня, а сейчас был уже второй день, причем близился полдень.

Первые три пути рядом с платформой пустовали. Тучи над головой вдруг расступились, и в просвет хлынули солнечные лучи. Лизетта невольно улыбнулась. Солнце сильно влияет на настроение британцев. Они ужасно озабочены погодой, вечно томятся по лету, готовы часами беседовать о ненастных деньках.

Внимание девушки привлекло какое-то движение на рельсах. Через пути уверенно и по-хозяйски поскакала крыса, за ней вторая. Лизетта заинтересованно встрепенулась. А может, представиться консультантом, пишущим о проблеме крыс, которые грызут провода, угрожая тем самым работе сигнальной системы? Сказать, что она из отдела здравоохранения, а еще лучше — из «Бритиш рейл» и ей надо посмотреть сигнальное помещение и оценить масштаб повреждений. Подобраться бы туда, в самое подходящее место, чтобы заложить фальшивую бомбу.

Лизетте доводилось слышать об успешных операциях, проведенных даже на более шатких исходных данных. Однако время играло против нее. Девушка снова вспомнила о бедной Харриет — отец когда-то выписал ей бесплатный сезонный билет на железнодорожные поездки. Все документы и бумаги подруги до сих пор хранились в квартирке на Экклстон-роуд. Если удастся раздобыть этот билет…

Бросив остатки пирожного крысам — заслужили! — она помчалась домой. Сердце в груди стучало как бешеное — отчасти от страха, отчасти от азарта и предвкушения. Лизетта строго напомнила себе, что девяносто процентов успешной операции — это спокойствие и уверенность в себе. Трясущимися руками она нашла проездной и бросилась обратно в гостиницу, где первым делом сделала то, что делает всякий истинный британец в час испытаний: заварила чаю. В обычной процедуре было что-то неимоверно уютное: вскипятить воду, нагреть заварочный чайник, насыпать туда заварки, залить бурлящим кипятком. Три минуты ожидания, пока чай настаивается — а потом налить в чашку янтарную жидкость, добавить молока и сахара, размешать… Словом, ритуал как минимум на десять минут. И к концу этого ритуала, глядя на дымящуюся чашку, пить из которой совершенно не хотелось, Лизетта с радостью осознала, что пульс у нее стучит медленнее. Нет, она все еще волновалась, но теперь чувствовала, что сумела взять себя в руки, и паника ей уже не грозит. Она повторила про себя мантру, которую им внушали во время тренировок: безоговорочно верь в свою роль. Смотри людям в глаза. Говори быстро, уверенно и не бойся, если придется с кем-то поспорить. Выполни то, что надо выполнить, а потом уходи — и не оглядывайся.

Это она может.

Нет, не может — а сможет, сделает! Лизетта решительным шагом вышла из гостиницы и отправилась искать автобус в сторону Клафама.

Сидя за столом служебного кабинета на Бейкер-стрит, Морис Бакмастер посмотрел на папку личного дела перед собой и тихонько вздохнул. На плечи ему давил весь груз ответственности главы Французского отдела управления специальных операций. Из папки на него глядела фотография молодой брюнетки, серьезное выражение лица которой ни в коей мере не скрывало юной прелести черт. Большинство новобранцев на фотографиях изображали хотя бы слабое подобие улыбки, но только не эта девушка. Взгляд ее словно заглядывал в самую душу. Бакмастеру даже стало слегка неуютно.

Казалось, девушка бросает ему вызов, побуждает согласиться на предлагаемую операцию — невероятно опасную и для самого опытного сотрудника, не говоря уж о такой девчонке… бывшей официантке. Морис напомнил себе, что практически все его агенты-женщины, вне зависимости от того, откуда пришли и чем занимались прежде, были достаточно грозной силой. Он мысленно снял шляпу перед Джепсоном — у капитана настоящий талант выискивать женщин с неисчерпаемыми запасами отваги и изобретательности. Большинство из них всегда ухитрялись оставаться на шаг впереди гестапо, доносчиков и французских полицаев, побеждали голод, болезни, несчастные случаи и прочие превратности судьбы.

Бакмастер вновь вздохнул. Способен ли он послать этого хрупкого эльфа на самую опасную операцию из всех, что до сих пор задумывало и проводило УСО?

Пробное задание эта девушка исполнила с такой дерзостью и решительностью, что у них с Верой до сих пор не находилось слов. Назначая ей задание, они хотели проверить, способна ли она действовать самостоятельно в большом городе, хватит ли ей выносливости и смекалки. Лизетте Форестер предлагалось разрушить систему безопасности железной дороги по какому-нибудь одному направлению, а она выбрала мишенью всю сигнальную систему на станции Клафам — затея куда как более отчаянная, но и несравненно более эффективная. Подобная диверсия могла привести к хаосу на всей южной железнодорожной сети.

Лизетта блестяще сыграла свою роль. Уговорила дежурного по станции пропустить ее на пути, где добрых два часа дотошно проверяла состояние проводов, пока не подобралась к сигнальной будке. К тому моменту сопровождающие уже утратили к ней всяческий интерес, и девушке удалось незаметно подсунуть в будку муляж взрывного устройства. Затем она хладнокровно заверила служащих, что с проводкой на станции полный порядок, поблагодарила за сотрудничество, пешком пересекла мост и затерялась в суматохе и толкотне Лондона. Все прошло без сучка без задоринки. Теперь никто не мог сомневаться в том, что она годится в тайные агенты.

Такие отвага и дерзость вызывали у Бакмастера чуть ли не зависть. Он нередко мечтал вернуться на активную службу. Увы, ему это было строго-настрого запрещено. Весной сорок первого года, когда его подразделение отступило из Дюнкерка, Бакмастера перевели в Британию и направили во французское отделение УСО, где на его плечи легла нелегкая задача: создать организацию, способную проводить диверсии, тесно сотрудничать с набирающим силу движением Сопротивления и разработать эффективную систему для обмена секретной информацией между Лондоном и Францией. У Бакмастера вполне хватало опыта для подобной работы, но он оказался совершенно не готов к тому, чтобы снова и снова посылать дюжины смельчаков на одинокую и опасную работу — посылать, зная, что половина из них назад не вернется.

Минувший год был особенно тяжелым для УСО. За каждый клочок полезной информации приходилось расплачиваться ворохом дурных новостей. Ряды разведчиков таяли. Удручающе много отважных мужчин и женщин стали жертвами предателей или просто были раскрыты сотрудниками абвера и гестапо. Эти агенты — его люди, его ответственность — теперь томились в застенках, страдали от голода, умирали медленной и мучительной смертью. А пленные немецкие генералы жили в роскошном особняке на Трент-парк, ни в чем не зная отказа — красивая обстановка, почтительная прислуга, приличная еда… даже горячий чай. Бакмастер покосился на свою чашку, которую поставила рядом Вера Аткинс.

Эта самая группа пленных генералов и стала причиной сегодняшней встречи. Прежде чем дать добро на предлагаемую операцию, необходимо прояснить детали. Все слишком уж неопределенно, все зависит от слишком многих факторов — а ведь, утверди он план, прекрасной юной женщине со скорбным взглядом останется рассчитывать лишь на себя саму.

Бакмастер откинулся на спинку стула, обводя взглядом остальных присутствующих. Его помощник, Боддингтон, должно быть, уловил беспокойство шефа. Подвинув очки чуть выше на нос, Боддингтон прокашлялся и глянул на капитана Джепсона.

— Уж слишком она юна для такого задания, — заметил он, высказывая вслух общие опасения.

— Большинство агентов-женщин молоды, — откликнулся Джепсон. — Однако вы же не станете отрицать, ее нельзя не заметить. Мы на это и рассчитывали, и поверьте, в девушке есть то, что заставляет мужчин терять головы. Из нее выйдет превосходный оперативный работник. Она — одна из самых умных рекрутов, которых я встречал, а тренеры в один голос отмечают ее устойчивость к боли и высоким нагрузкам. Однако для операции, которую вы задумали, все эти качества практически не понадобятся. Тут необходимо то, что Жаворонок продемонстрировала нам с первого же дня.

— Ее французскость, — закончил Бакмастер.

— Именно, сэр, — согласился капитан. — Семнадцать лет жизни во Франции. Что тут скажешь? Она француженка до мозга костей, хотя и старается это скрыть.

Бакмастер кивнул.

— А теперь вы скажете, что на самом-то деле еще более ценным сотрудником ее делают немецкие корни.

Он и не пытался скрыть сарказм.

Джепсон сухо улыбнулся.

— Нет, полковник. Я скажу, что ее наполовину немецкое происхождение, немецкое свидетельство о рождении и великолепное владение языком позволяют нашему плану звучать… ну, хотя бы отчасти реалистично.

— Никем другим в такой ситуации мы рисковать просто не можем, — вставил Боддингтон.

— Вся ее легенда — чистая правда, — гнул свое Джепсон. — Я не то чтобы поддерживаю операцию, сэр. Это по части Бурне-Паттерсона. — Он бросил взгляд на главу оперативного отдела. — Но мне кажется, возможность уникальная. У этой молодой особы есть все шансы забраться под шкуру врага.

— Благодарю, капитан Джепсон. Мы вас поняли.

— Сэр, — Джепсон поднялся, кивнул Боддингтону и Бурне-Паттерсону, затем посмотрел на Бакмастера и замялся, словно хотел прибавить что-то еще. Но, так ничего и не сказав, развернулся и вышел.

Бакмастер несколько секунд молчал, постукивая пальцами и обдумывая услышанное, потом перевел взгляд на Боддингтона.

— Итак, перескажите вкратце, что нам известно.

Боддингтон сверился с пометками в блокноте.

— Записи из особняка на Трент-парк таят в себе много интересного. Немецкие генералы поразительно откровенны в речах — им и в голову не приходит, что мы слышим каждое слово. Несколько недель назад у них зашел разговор об этом типе, Маркусе Килиане. Всех подробностей мы не знаем, но его отец был героем прусской войны. Он родом из богатой баварской семьи, аристократ, голубая кровь и все такое.

— Возраст? — осведомился Бакмастер.

Боддингтон перелистнул страницу.

— Точно неизвестно, сэр, вероятно, слегка за сорок — довольно молод для полковника.

— Не понимаю, что в нем такого значительного, — заметил Бакмастер. — Поясните, пожалуйста.

— Насколько мы можем судить, полковник Килиан в каком-то отношении воплощает понятия вермахта о жизненном успехе — ведь сам Гитлер обратил на него внимание.

— Должно быть, потому, что у парня есть все то, чего нет у самого Гитлера, — хмуро буркнул Бакмастер.

— Так точно, — согласился Боддингтон. — Первым наставником Килиана был фон Тресков. Оба они выходцы из одной среды. Служа под его началом, Килиан и привлек к себе внимание Гитлера. Очевидно, Килиан был против войны и считал, что Германии в ней ни за что не выиграть, особенно если американцев убедят примкнуть к союзникам. Мы знаем, что фон Хольтиц зашел в подобных убеждениях настолько далеко, что даже сообщил силам политического Сопротивления о готовящемся немецком вторжении во Францию, — но только недавно нам стало известно, что скорее всего посредником между фон Хольтицем и подпольем стал именно Килиан. Несмотря на аристократическое происхождение, в нем есть простая жилка.

— Простая жилка?

— Да, сэр. Умение ладить с обыкновенными людьми. Как командир он неизменно добивался успеха, даже когда остальные подразделения начали уступать Красной армии.

— И вы хотите сказать, что сейчас этот отважный и прославленный герой вермахта впал в немилость?

— Так точно, сэр. Он, среди немногих прочих, отказался подчиниться прошлогоднему приказу Гитлера: немедленно расстреливать всех офицеров из числа пленных красноармейцев. Большинство немецких военачальников исполняют приказ, потому что боятся обвинения в измене. Однако некоторые, как фон Тресков и Килиан, отказались. — Боддингтон оторвал взгляд от заметок. — Судя по всему, Килиан проявил неповиновение и в других областях. Например, наотрез отказался приказывать своим людям казнить женщин и детей — ни при каких обстоятельствах. Он имел очень могущественных покровителей в лице фон Трескова, Канариса и даже фон Хольтица. Тем не менее его отозвали из действующей армии и определили на кабинетную службу в абвере. Для прирожденного солдата вроде Килиана это наверняка тяжкий удар.

Боддингтон вздохнул.

— Как бы там ни было, сейчас он лишь один из винтиков аппарата разведки. Судя по отчетам, работает Килиан чертовски хорошо — но, надо полагать, сохнет от скуки в медвежьем углу, вдали и от Берлина, и от военных действий.

— Ясно. — Бакмастер положил руки на стол по сторонам от фотографии Жаворонка. — Каким образом он попал под бдительное око нашего Французского отдела?

— Видите ли, сэр, — начал Боддингтон, — Килиана поместили под крылышко контр-адмирала Канариса, который, как нам стало известно, втайне недоволен нацистским режимом. Наши подразделения сумели извлечь кое-какую пользу из информации, которую он «случайно обронил» так, чтобы та попала в политическую сеть Сопротивления.

— Хотите сказать, Килиан обрел родственную душу?

— Немало найдется таких, кому не нравится путь, каким Гитлер ведет Германию. И хотя Килиан не возражает против самой войны — он верный солдат, — нам кажется, он настроен резко против нацистской идеи. Он мог бы стать одним из тех, кто поможет нам уничтожить систему изнутри.

Бакмастер вспомнил, что на одиннадцать часов у него назначена встреча. Осталось всего десять минут.

— Канарис забирает Килиана из ссылки и везет в Германию и Париж… Информация точная?

— Наш агент, Просперо, это подтвердил, сэр.

Бакмастер повернулся к Бурне-Паттерсону, автору смелого замысла.

— Так мы просто-напросто бросаем эту молодую особу на пути Килиана… и что потом? Ждем, что получится?

Глава оперативного отдела заморгал.

— Не спорю, затея дерзкая и не похожая на обычные наши секретные операции. Однако попробовать стоит. Этот человек, если мы правильно понимаем, изнывает от обиды и недовольства. Кроме того, Париж не такая уж горячая точка, так что у него будет уйма свободного времени. И он холост и одинок. — Бурне-Паттерсон пожал плечами. — Полагаю, таким образом нам удастся получить выход на Канариса и фон Трескова… возможно, через абвер в гестапо. Кто знает, быть может, мы сумеем поспособствовать устранению Гитлера, если дойдет до того. А роль Жаворонка будет состоять в том, чтобы держать нас в курсе. Если повезет, она даже сможет работать посредником между Берлином и Лондоном.

— Если, если, если… — проворчал Бакмастер. Все промолчали. — Боддингтон?

— Я согласен с капитаном Джепсоном. Жаворонок наполовину немка, наполовину француженка. Плюс красавица. Все, что нам остается, — создать благоприятную ситуацию.

— А кто будет осуществлять ее поддержку? Кто сумеет быть достаточно близко? Не стоит рассчитывать, что она тайком протащит во французскую штаб-квартиру рейха радиопередатчик!

Боддингтон натянуто улыбнулся, хотя было видно, что ему не смешно.

— Конечно, сэр. Но у Роже возникла пара занятных идей.

Под кодовым именем Роже скрывался Фрэнсис Каммаэртс, один из самых успешных британских агентов во Франции, создавший внушительную сеть бойцов Сопротивления по всему югу Франции, от Гренобля до Ниццы. Когда у Роже возникали идеи, Лондон обычно к ним прислушивался.

— Первая идея состоит в том, чтобы Жаворонок пользовался рацией Просперо. Рискованно, но может сработать. Вторая идея предполагает задействовать одного из маки, известного нам под прозвищем Фосиль. Он провезет Жаворонка с юга Франции в Париж и поможет ей там устроиться, слиться с толпой.

— Понятно, — кивнул Бакмастер. Фосиль, то есть серп; об этом отважном бойце Сопротивления он слышал немало хорошего.

— По всем отзывам, он крепкий орешек, — продолжал Бурне-Паттерсон, — и блестящий сотрудник. Любит рискованные затеи, однако зря на рожон не лезет. Был бы идеальным напарником для нашей девочки. Только вот согласится ли? Ведь тогда ему придется покинуть юг и вместе с ней двинуться на север.

Бакмастер задумался.

— Он один из лучших контрабандистов во всем Сопротивлении; если кто и сможет безопасно переправить девушку с юга на север, то именно он. Роже готов ее встретить?

Похоже, операции был дан зеленый свет.

— Да, сэр. Роже действует в окрестностях Люберона. Потребуется специальный рейс в Прованс. Жаворонок вылетает через три дня. Как раз будет полнолуние, погоду обещают хорошую — условия для выброски идеальны. Роже встречается с ней на следующий вечер, потом ее заберет Фосиль. Под Парижем она свяжется с Просперо. А затем остается ждать, пока она придумает, как подобраться к Килиану.

— И даже тогда все в воле Божьей, — закончил за него Бакмастер. Задержав дыхание, он обвел взором выжидающие лица коллег, посмотрел на часы и лишь затем выдохнул. — Хорошо, я согласен. Попробовать надо. Наш Жаворонок выпорхнет из гнезда в конце недели. Позаботьтесь, чтобы у нее была возможность повидаться с родней в Фарнборо.

Лизетта грела пальцы о фарфоровую чашку со сладким кофе с молоком. Бабушка, как водится, завела бесконечные причитания: какая же Лизетта худенькая, не след ей жить одной, да и одета она слишком легко, не по погоде, а вон ведь какой противный английский дождь зарядил…

Лизетта с улыбкой поцеловала ее в щеку.

— Зато ты обо мне всегда заботишься.

— Если ты не заметила, мы сейчас в Фарнборо, — пророкотал дедушка. Сидя за столом на тесной кухне, он макал в чай диетический сухарик. Когда дедушка и бабушка поженились, им было всего по двадцать. Юная француженка работала гувернанткой в богатой английской семье. Она быстро переняла английский образ жизни и теперь, как казалось Лизетте, порой бывала большей англичанкой, чем ее муж. Чай и тот полюбила.

— По-английски, пожалуйста, — напомнил дедушка.

Они сидели на кухне маленького живописного коттеджа в Хэмпшире, где Лизетту обступали воспоминания. Именно тут, даже стоя точно так же, как сейчас — прислонившись к раковине, — Лизетта услышала весть о гибели родителей. Она приехала к бабушке с дедушкой на выходные. Встали с утра пораньше, собираясь на пикник к расположенному неподалеку Френшам-понд. Прихлебывая горячий чай, они с бабушкой слушали, как дедушка рассказывает очередную смешную историю из своего детства. Юмор у него был своеобразный, и бабушка нередко упускала суть шутки.

Супруги постоянно пилили и изводили друг друга, но при этом жить друг без друга не могли. Если бабушки не было дольше десяти минут, дедушка отправлялся ее искать, а она никогда ничего не решала, не посоветовавшись с ним. Они во всем были полнейшими противоположностями, от манеры одеваться — бабушка всегда отличалась неземной элегантностью — до музыкальных вкусов и кулинарных пристрастий. Дедушка до сих пор пытался обучить жену правилам крикета и извиняться, даже если тебе отдавили ногу. Так они счастливо перебранивались почти шестьдесят лет невянущей любви.

Лежа в крохотной спаленке на чердаке, Лизетта до глубокой ночи слышала тихие голоса внизу и, засыпая, радовалась басовитому рокотанию дедушкиного смеха и звонкому молодому смеху бабушки. Она точно знала: все их ссоры и разногласия — лишь игра. Девушка нередко задумывалась — а удастся ли ей найти человека, с которым захочется провести всю жизнь?

Но тем утром, когда в коттедже объявилась полиция, никто не смеялся. Лизетте было уже почти восемнадцать — вполне достаточно, чтобы узнать страшные вести вместе со всеми, хотя бабушке и хотелось бы ее оградить.

Дедушка, еще в пижаме и халате, открыл дверь и, пригласив инспектора с помощником, провел их на кухню. Инспектор не успел и рта открыть, а Лизетта с бабушкой уже прижались друг к другу. Только плохие новости могут прийти в такой ранний час, когда люди еще протирают заспанные глаза.

Новости и в самом деле оказались ужасными.

Даже теперь, через столько лет, глядя, как бабушка с улыбкой готовит ланч, Лизетта вспоминала тот надрывный горестный крик, скорее вой — поток отчаянных причитаний на французском языке. Лизетта снова чувствовала, как крепко сжимали ее в объятиях бабушка с дедушкой, как все втроем они стояли, застыв островком горя, пока полицейские, смущенно запинаясь, объясняли, что ее родители попали в автокатастрофу.

Несчастье случилось всего несколько часов назад, подробности были еще неизвестны, но никто из членов семьи и не хотел знать никаких подробностей. Вопросы, недоумение, гнев, отчаяние… все это пришло потом. Бабушка с дедушкой никогда уже не стали прежними. Их единственное дитя погибло, жизнь Сильвии оборвалась в канун долгожданного воссоединения семьи. Бабушка погрузилась в черную меланхолию, через несколько месяцев уже грозившую безумием, а дедушка старался держать чувства в узде, отчаянно цепляясь за повседневную рутину. Он занимался садом и готовил, наводил чистоту и ежедневно выходил за продуктами, стараясь ни с кем не встречаться… словом, делал все, что было в его силах, и все ради своих «двух девочек». Лизетте в школе дали месячный отпуск по семейным обстоятельствам. За этот месяц голова дедушки покрылась серебристой белизной.

Помогая друг другу, они кое-как преодолели эти первые жуткие недели беспросветной скорби, и хотя Лизетта осознавала, что никто из них никогда не станет прежним, теперь, восемь лет спустя, к ним хотя бы отчасти вернулась способность радоваться и веселиться, и они могли вспоминать родителей без слез.

Мучительно было знать, что на этот раз она сама причиняет бабушке с дедушкой новую боль.

— Почему тебе нельзя нам рассказывать? — с мукой в голосе допытывался дедушка.

— Я работаю на военное министерство. Там все помешаны на секретности. Я подписала бумаги о неразглашении. Если нарушу, меня посадят в тюрьму.

Дедушка презрительно фыркнул.

— Думают, мы сразу все расскажем наци?

Лизетта вздохнула.

— Нет, дедушка. Просто никто не должен рассказывать о своей работе. Это общее правило, для всех. Мера предосторожности. Не только для меня.

— Значит, уезжаешь? — переспросила бабушка. От волнения французский акцент у нее всегда становился заметнее.

— Совсем недалеко, в Шотландию, — солгала Лизетта.

— А почему туда? — спросил дедушка, допивая чай.

— В дальних закоулках Британии ведется много разнообразной работы, о которой большинство из нас понятия не имеет. В том числе и я. Я пока знать не знаю, какую роль мне отведут. Полагаю, стану радисткой. Я в этом деле себя хорошо проявила.

— Джон, — укоризненно вмешалась бабушка. В ее устах имя мужа звучало скорее как французское Жан. — Надо радоваться, что девочка уезжает из Лондона, подальше от бомбежек! — Она погладила внучку по щеке. — Я так счастлива, дорогая, что ты будешь там в безопасности.

Лизетта слабо улыбнулась. Кофе в горле мгновенно стал кислым. Знали б они!

— Да, пожалуй, это к лучшему, — согласился дедушка. — Как поедешь в отпуск, прихвати мне бутылочку доброго шотландского виски.

Лизетта кивнула. Сейчас она сама себя ненавидела.

— Конечно. Запиши название, что именно ты хочешь, а уж я тебе разыщу.

Бабушка взяла у нее пустую чашку.

— Пойдем, милая. Я нашла кое-какую одежду твоей мамы, давай вместе посмотрим, как и что.

Лизетта нахмурилась.

— Не строй гримас, морщины останутся!.. Идем, твой дедушка достал с чердака старый сундук, а там полно всяких подростковых дневников, старых фотографий, какие-то Сильвины куклы, другие детские вещи. Тебе понравится. Я и не думала, что у нас это все сохранилось.

Лизетта посмотрела на часы.

— Я уезжаю на поезде в 4.09.

— Еще уйма времени, — заверила ее бабушка.

Драгоценные часы пролетели как единый миг, и вскоре Лизетта опять стояла на платформе в Фарнборо. Дедушка всунул ей в руки плитку шоколада и какой-то конверт.

— Это про виски, — чуть смущенно пояснил он. — Если найдешь, конечно.

Лизетта взяла конверт, надеясь, что дедушка не видит, как ей стыдно.

— Много остановок до Ватерлоо? — поинтересовался дедушка.

Лизетта понимала, что он просто цепляется за любую тему для разговора, старается отвлечь их от скорого прощания.

— Вроде бы нет. Кажется, только Уокинг и Клафам. Буду в Лондоне примерно в четверть шестого.

— А когда уезжаешь в Шотландию?

— Завтра. — Мысли о предстоящей ночной выброске с парашютом над Францией снова выдвинулись на передний план.

— Может, скажешь все-таки, где ты там будешь в Шотландии? — не унимался дедушка. — Вдруг нам потребуется с тобой связаться?

— Не могу. Я попрошу кого-нибудь вам позвонить, чтобы вы знали, куда обрашаться в случае чего. Мне передадут, если я вам понадоблюсь. — Уже слышался шум поезда, вот-вот станут видны клубы пара. Лизетта продолжала отчаянно болтать, стремясь заполнить эти последние минуты, удержаться от слез — но, главное, не дать заплакать дедушке с бабушкой. — Наверняка меня сперва на какие-нибудь курсы пошлют. Я еще такой новичок.

— Хорошо, когда можешь приносить пользу, — с легкой завистью в голосе произнес дедушка.

— Все мы должны вносить свою лепту, — торжественно сказала бабушка. — Мы гордимся тобой, милая. Когда все закончится, приезжай, проведи с нами толком хоть один отпуск. Устроим пикник на Френчам-понд. Мы ведь так туда и не выбрались.

Уж лучше бы она этого не говорила! Не застучи по рельсам колеса, все трое неминуемо бы расклеились!

— Вот и поезд! — Лизетта проговорила это торопливо и, пожалуй, излишне бодро.

— До свидания, моя милая, милая девочка! — Бабушка обняла ее. Лизетте потребовалась вся сила воли, чтобы не заплакать. Она стискивала бабушку в объятиях чуть крепче и чуть дольше, чем собиралась. Но обратил на это внимание дедушка.

— Можешь и меня так обнять. — Лизетта поняла: он догадывается, что она что-то скрывает. — Иди сюда! — он обхватил ее длинными руками и прижал к себе. От дедушкиного пальто пахло дегтярным мылом. — Береги себя, слышишь? — его голос дрогнул. — И поскорее к нам возвращайся.

Лизетта не могла даже ответить — мешал комок в горле. Как будто они договорились: бабушке ничего не рассказывать. Она сжала его руку — да так, что костяшки пальцев побелели.

— Вы уж приглядывайте друг за другом, — сказала она, роясь в сумочке в поисках билета, хотя отлично знала, что он в кармане.

Поезд со скрежетом остановился у платформы. Дедушка открыл массивную дверь.

Лизетта торопливо шагнула внутрь. На счастье, УСО обеспечило ей билет в первом классе, можно будет посидеть в тишине и одиночестве. Девушка украдкой вытерла глаза, глубоко вздохнула, бросила пальто на сиденье и высунулась в окно, чувствуя, что более или менее овладела собой.

— Я вас люблю! — крикнула она, когда двери по всей платформе начали захлопываться.

Протяжный свисток паровоза заглушил ответ.

Поезд дернулся, заскрежетали колеса. Лизетта высунулась в окошко сильнее. Дедушка держал ее за одну руку, бабушка — за другую. Поезд начал набирать ход, отнимая у них внучку…

— Au revoir ! — закричала бабушка вслед.

— Au revoir, — отозвалась Лизетта, посылая им воздушные поцелуи и гадая, увидит ли родных вновь.

Когда чуть позже она открыла дедушкин конверт, внутри не оказалось ни слова о виски и никаких денег. Он написал лишь, что если она не вернется из Франции целой и невредимой, он сам за ней отправится и отыщет, где бы она ни была. И Лизетта ему верила.

Ненадолго заскочив в лондонскую квартиру, Лизетта вернулась на курсы с чемоданом всяческой одежды — еще во французской упаковке. Лизетта так и не носила всего этого — мама прислала ей чемодан за несколько дней до автокатастрофы. Целый чемодан стильной одежды от лучших портных, с неотпоротыми ярлычками. Даже пара туфелек на низком каблучке от Шарля Журдана. Наставники Лизетты пришли в восторг и вместе со специально приглашенными стилистами подробно рассмотрели каждую вещь, дотошно проверяя, чтобы даже пуговицы были пришиты «на французский манер». Хорошо, что вещи слегка устарели, так выглядело достоверней, — кто ж во время войны носит сплошь новое? Лизетте велели немного поцарапать туфли и постирать блузки, чтобы поблекли цвета.

Завершив обучение, Лизетта встретилась в Уайтхолле с Джепсоном. Даже дух захватывало — наконец оказаться в Министерстве военных дел.

— А вы похудели, — заметил капитан.

— Да нет, просто стала мускулистей.

Он улыбнулся.

— Как настрой?

— Я готова, сэр. Для работы в тылу врага я выбрала имя Анжелина.

— Отлично. Вам подходит. Как и ваше условное имя.

— Жаворонок? — уголки ее губ изогнулись в улыбке. — Нашей группе велели выбрать птичьи псевдонимы. С жаворонком меня связывают многие ассоциации. В Германии запретили охотиться на жаворонков, и тогда лейпцигские пекари, прежде знаменитые своими пирогами с жаворонками, изобрели одно из моих любимых пирожных. А псевдоним Цыпочка вряд ли уместен.

Утратив обычную сдержанность, Джепсон расхохотался.

— С радостью сообщаю, что моя легенда очень близка к настоящей моей истории.

— Нельзя же просто взять да проигнорировать такое происхождение. Благодаря ему вы будете в большей безопасности, чем обычно бывают наши сотрудники.

— Пришлось немного подработать детали о школе, в которой я училась в Лилле, да о том, где я работала после школы — и все, комар носа не подточит.

— Вам сказали, какое у вас задание?

— Еще нет, сэр.

— Куда вас поселили?

— В квартире в Найтбридже, сэр. Роскошной. Мы там живем с еще одной женщиной-агентом. Обе ждем приказов, сэр. Пока нам велели отдыхать.

— Не слишком расслабляйтесь. Вам предстоит присоединиться к сети закаленных бойцов французского Сопротивления.

— Безусловно, сэр. — Лизетта, когда хотела, умела говорить как урожденная англичанка.

— Ну что ж, не сомневаюсь, мы будем гордиться вами, Лизетта.

— Спасибо, сэр. Надеюсь, будете.

— Непременно заходите, когда вернетесь.

Оба знали, как призрачны шансы Лизетты вернуться с задания.

Они обменялись рукопожатием, и девушка ушла в размытое солнечное сияние Бейкер-стрит до получения инструкций.

Они не заставили долго себя ждать.

Другим приходилось томиться в ожидании, пока их вызовут на задание, неделями, а то и месяцами. Лизетте позвонили в тот же вечер — ей следует явиться в новую штаб-квартиру на Уимпол-стрит, а на следующую ночь вылететь.

У Лизетты перехватило дыхание. Подумать только, ее вызвали так скоро, практически не дав времени порадоваться новой квартире! Но едва первое потрясение улеглось, девушка даже обрадовалась. Собирать ей было нечего. Всю одежду, даже наручные часики, предстояло оставить на Уимпол-стрит. Все остальное уже было готово и ждало ее в маленьком французском портпледе, что хранился в большой комнате цокольного этажа по тому же адресу. В комнате было множество шкафчиков, по числу агентов — и каждый достаточного размера, чтобы вместить специально подобранные вещи, которые агент подготовил к отбытию.

Прибыв на Уимпол-стрит, Лизетта отыскала свой шкафчик — выведенный на нем мелом номер вместо имени позволял ей сохранить анонимность — и забрала свои вещи. Ее била нервная дрожь, однако она была уже совершенно другой женщиной, чем та, что пришла на первую встречу с Джепсоном. Она вновь стала Лизеттой Форестье, агентурное имя Анжелина, агентурная кличка Жаворонок — и дрожь, что никак не хотела униматься, была дрожью возбуждения, а не страха.

Восемь недель тренировки на специального агента — не такой уж большой срок, но Лизетта знала, что физически стала гораздо крепче и научилась справляться с болью. Психологически и духовно она тоже стала сильнее, особенно после специальных испытаний, которые ее заставили пройти на курсах. Она научилась сохранять хладнокровие в самых страшных и пугающих ситуациях, успокаиваться и ясно мыслить даже тогда, когда все кругом было специально устроено так, чтобы отвлекать. Она научилась не терять головы, когда ей вопили в лицо. Научилась не выказывать страха, если ей угрожали.

Так что, наконец вылетая на «Галифаксе», Лизетта испытывала скорее облегчение, чем страх. Пилот попросил ее перед тем, как надеть парашют, вынуть все из карманов.

— Зачем? — изумилась девушка, послушно вывернув карманы.

— Приказ, мисс. Надо убедиться, что вы случайно не прихватили из дома ничего такого, что могло бы вас выдать. Даже конфетный фантик способен загубить вашу легенду… И о чем они только думают, посылая такую роскошную штучку, как вы, в самое пекло?

Лизетта усмехнулась.

— Берегитесь, лейтенант. Меня учили убивать голыми руками.

— Охотно верю, — хмыкнул он.

«Если бы ты только знал!» — подумала она про себя.

— Похоже, вы оказались хорошей ученицей. Уже бывали во Франции?

— Я там родилась.

— Обычно мы не сбрасываем парашютистов так далеко на юг, но вы, видать, случай особый. — Пилот подмигнул. — Ладно, пристегивайтесь.

Время пролетело в мгновение ока, и вскоре Лизетта уже неслась в свободном падении над землей, где она родилась. Было упоительно, но очень опасно, тем более что луна светила вовсю. Лизетта отсчитала положенное число секунд и дернула за кольцо. Купол парашюта раскрылся, Лизетта услышала свист струящегося над головой шелка, почувствовала привычный сильный рывок, безжалостно выдернувший ее из падения навстречу земле, а затем — вольное парение. Недолгое — через несколько секунд Лизетта уже катилась по земле, на практике применяя навыки безопасного приземления.

Запах поля и окрестных садов этой прохладной ноябрьской ночью мгновенно перенес ее в Лилль, в то время, когда ей было всего три года. И хотя сейчас вокруг раскинулась совсем не та Франция, которую Лизетта когда-то покинула, так легко было обмануть себя, поверить: все-таки та.

— Как дела, хорошо? — прошептал кто-то по-французски, поднимая девушку на ноги.

С губ у нее сама собой сорвалась строчка из стихотворения Бодлера, что вертелась в голове во время полета.

— Дыханье ветра, — произнесла Лизетта на родном языке.

— С крыл безумья, — отозвался незнакомец, поднимая взгляд на шум промчавшегося над головой самолета.

— Анжелина, — представилась она, проворно собирая парашют.

— Добро пожаловать в Прованс.

Девушка улыбнулась во мгле.

— Как вас зовут?

— Фрелон. — Шершень . — Простите за агентурную кличку. Фосиль настаивает.

Фосиль . Серп. О нем велись разговоры в штаб-квартире: он будет ее passeur — провожатым с юга на север. Однако сперва надо связаться с руководителем подполья по кличке Роже — он пользовался безупречной репутацией в Южной Франции. А потом вступить в контакт с «врачами», крупнейшей подпольной сетью во всей Франции. Эта сеть базировалась вокруг Парижа. Контактный человек носил агентурное имя Просперо. Несколько месяцев назад Лизетта путалась во всех этих прозвищах. Теперь они осели у нее в голове.

— Мне надо встретиться с Роже.

— В следующей деревне.

— Вы его знаете?

— Прекрасно знаю, — заверил Фрелон, помогая отстегнуть парашют.

— А Фосиля? — поинтересовалась она, выбираясь из комбинезона и скидывая с ног тяжелые башмаки. Странно, должно быть, со стороны смотрится — только что спрыгнула с неба, а уже одета в шерстяное пальто и кожаные лодочки.

Фрелон потянул ее глубже в тень.

— С ним вы тоже увидитесь.

Девушка посмотрела наверх. Вдали раздавалось тихое гудение «Галифакса» из сто шестьдесят первой эскадрильи, уже взявшего обратный курс на взлетное поле в Темпсфорде. Последняя связующая ниточка с Англией.

— Надо спешить, mademoiselle, — поторопил ее провожатый.

Лизетта и сама не заметила, что застыла на месте. Она напомнила себе, что снова стала француженкой — и должна думать и действовать по-французски. Это она умела. Она не оплошает.

— Allez, monseieur . Иду за вами.

Отыскали подходящее место, чтобы закопать парашют и ботинки. Удостоверившись, что никаких следов ее приземления не осталось, девушка зашагала вслед за своим спутником вверх по склону холма. Минут через пятнадцать они вышли на окраину деревни.

— Это Сеньон, — тихонько произнес Фрелон. — Сегодня несколько часов поспите в доме мадам Паскаль. Ее мужа убили немцы два года назад. Она сочувствует маки и помогает нам всем, чем только может.

Лизетта кивнула.

— А вы?

— За меня не переживайте. Заберу вас перед рассветом.

Луна снова вынырнула из-за туч. С деревенской площади доносились веселые голоса.

— Площадь обойдем стороной, — сказал Фрелон. — Сегодня день рождения одной из самых старых местных жительниц. На праздник приглашены все.

Он бросил взгляд на часы.

— Чего мы ждем?

— Ровно в половину десятого начнут петь. Еще минута-другая.

И почти в ту же секунду грянул удалой хор.

— Пора. — Фрелон схватил ее за руку.

— Откуда вы знаете, что это безопасно?

— Никто в деревне не посмеет пропустить праздник мадам Бернар. Мадам Паскаль притворилась, что у нее болит голова.

В конце переулка Лизетта заметила нескольких селян. Фрелон отворил боковую калитку и протолкнул девушку во двор.

— Скорей, — прошептал он и показал на дверь черного хода, где маячил чей-то силуэт. — Мадам Паскаль.

Лизетту провели в гостиную, освещенную одной свечой.

— Спасибо, — поблагодарила девушка хозяйку дома. — Я очень признательна. Вы так рискуете.

Она сама удивилась, как сжалось у нее сердце, когда хрупкая пожилая женщина пожала плечами — до боли знакомым движением.

— А что еще нам остается? — негромко ответила мадам Паскаль.

— Я вернусь в пять, Анжелина, — сказал Фрелон.

— Буду ждать.

В полумраке блеснула белозубая улыбка. Да они с ним примерно одного возраста, вдруг поняла Лизетта.

Дверь затворилась. Девушка повернулась к хозяйке дома, стоявшей возле длинного стола из вишневого дерева. На печке тихонько булькал котелок с какой-то стряпней. Пол в комнате был сложен из неровных красных плиток, истершихся за долгие годы.

— Спасибо, — повторила Лизетта. — У вас есть дети?

Мадам Паскаль кивнула.

— Старший убит в бою. Младший угнан на работы в Германию. Вот уже восемь месяцев как. Надеемся, он вернется живым и здоровым.

Ненавистные принудительные работы, le Service du travaille obligatoire, введенные в начале года, пришли на смену прежней якобы добровольной службе. Каждую неделю в Германию угоняли сотни французов, вынужденных трудиться на благо рейха. Выбора у них не было.

— У нас есть дочь, — продолжила мадам Паскаль. — Она живет в Марселе. Ее мужа тоже угнали в Германию. Теперь растит нашу внучку одна. Я все уговариваю их приехать домой… Позволите вам что-нибудь предложить? Вы голодны?

— Спасибо, я не хочу есть, но если у вас найдется кофе, с удовольствием выпью с вами чашечку.

Лизетта помнила, что население Франции живет на скудном пайке.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласила хозяйка. — Несколько дней назад я испекла кекс. Уверена, вы сумеете проглотить кусочек.

Она захлопотала вокруг — приготовила кофе, отрезала фруктового кекса.

Было так приятно снова слышать французскую речь, пусть и с прованским акцентом!

— А подпольная работа, которой вы занимаетесь… Не боитесь, что вас разоблачат?

Мадам Паскаль фыркнула.

— Ну, расстреляют. — Она устало улыбнулась. — Я очень осторожна. И вы, не сомневаюсь, тоже будете осторожны, поэтому мы все доживем до завтра и продолжим сражаться. А его друг лучший во всей округе, — добавила она, кивнув на дверь. — Да. Я-то сама его не видела. Но он и впрямь хорош. Доставит вас, куда бы вам ни понадобилось попасть.

Мадам Паскаль поставила на стол чашечку с черной жидкостью, запахом и близко не напоминающей кофе.

— Слушайтесь его. И никому ничего не рассказывайте, мадемуазель Анжелина. Тогда вам никто ничего плохого не сделает.

Напиток, горячий и крепкий, поможет ей сохранить бодрость… Лизетта благодарно прихлебывала, грея пальцы о чашку. На вкус, правда, оказалось гадость гадостью.

Мадам Паскаль печально улыбнулась.

— Простите, у нас на юге больше нет настоящего кофе. Приходится жарить ячмень.

— Очень приятно, — солгала Лизетта.

— Иногда нам удается выменять кофе за кролика или курицу-другую, если заедет кто из Марселя, но, очевидно, даже дальше к югу кофе уже не осталось. Во сне мне иногда снится его вкус.

— Пайки скудные, — согласилась Лизетта.

— Немцы гребут все. Да и наша milice не лучше. Но дух наш им не ослабить, верно?

Лизетта приподняла чашку.

— Santé!

Несколько минут они пили молча, в уютной тишине.

— В соседней комнате стоит старая софа, — сказала мадам Паскаль. — Я постелила вам одеяло — и простите, что не зажигаю свет. Если что-то случится, из комнаты есть еще один выход — маленький потайной люк за софой. Выведет вас в амбар. Не выходите оттуда через дверь — поднимитесь по лестнице на чердак и вылезайте по крыше. Направо начнутся поля. Фрелон вас отыщет.

— Надеюсь, не понадобится.

— Лучше быть готовыми ко всему. Приказ Фосиля. Милиция может нагрянуть в любое время. С них станется застать нас врасплох в разгар праздника мадам Бернар.

— Мне очень жаль, что вы его из-за меня пропустили.

— Мне это только в радость, mademoiselle . Я ведь француженка. Мой долг — делать все, что я могу, пусть даже самую мелочь. — И она негромко добавила, сжав руку в кулак: — France libre!

Лизетта наконец различила вдали парящий в небе шпиль церкви в Боннье. Деревня плавно сбегала вниз с холма к равнине. Сердце твердило девушке, что она дома… хотя на самом деле она никогда не бывала южнее Парижа. Пасторальная Франция: беспорядочно разбросанные каменные строения, словно вытесанные из скал, яркие цвета, каменистые склоны, сосновые леса, возделанные равнины… Издали жизнь тут казалась мирной и пасторальной — однако со слов Фрелона вырисовывалась совсем иная картина.

— Отсюда пойдем пешком, — предупредил он. — И надо держаться начеку. Никому нельзя доверять.

— А как же пони?

Молодой человек спрыгнул с телеги.

— Кто-нибудь нашего четвероногого друга подберет. А нам дальше по дороге не стоит. Двинемся напрямик по склону.

— Там немцы?

— Нет. Хотя подчас я сомневаюсь, что хуже: немецкие солдаты или наши полицаи. И те и другие рады бы истребить всех маки. В деревне мы не знаем точно, кто друг, а кто враг.

— Тогда зачем мы сюда пришли?

— Решение принимал Роже.

— А долго мы тут пробудем?

— Одну ночь. Роже тоже сюда придет. Он никогда не проводит в одном и том же месте две ночи подряд. Но никогда не отказывается от постели.

— В самом деле?

Фрелон подмигнул.

— Уверен, вы скоро поймете, почему.

Девушка засмеялась, удивленная намеком.

— Все маки Роже просто обожают. Он вам понравится. Если нас остановят, мы брат и сестра. Меня зовут Ален, а вас Анжелина. Мне двадцать пять, вам?..

— Двадцать четыре.

— Я родом из Апта, но вы учитесь на севере.

— В Лилле, — немедля откликнулась Лизетта.

— Вы его знаете?

Она кивнула.

— Чем вы занимаетесь в Лилле?

— Училась в университете, потом работала в Страсбурге. Сюда на юг приехала навестить вас перед тем, как ехать в Париж, на новую работу, но в той же компании, что в Страсбурге.

— Документы у вас в порядке? Разрешение на въезд в свободную зону, удостоверение личности?

— Да.

— Отлично. Тогда вперед.

Около часа они шли в обход деревни, только потом Фрелон со спутницей приблизились к низкой стене, ограждавшей каменный домик. На Лизетту повеяло запахом свежей выпечки. Аромат привел их через разросшийся сад к зарослям душистых трав у черного хода. Фрелон постучал.

— Кто там?

— Ален, madame . Добрались, наконец.

Голос его звучал естественно и небрежно. Дверь отворила невысокая толстушка.

— Ален! Входи, входи, добро пожаловать. А вот и твоя сестра. Добрый день, я о вас наслышана. — Толстушка впустила молодых людей в дом. Едва дверь за ними закрылась, все притворство было отброшено. — Никаких затруднений?

— Ни малейших, — заверил Фрелон.

— Я Анжелина, — сказала Лизетта. — Спасибо, что согласились приютить меня на ночь.

Хозяйка на удивление легкой походкой прошла в комнату.

— Что угодно, лишь бы их разгромить. Меня зовут мадам Маршан. Какая ж вы молоденькая, душечка моя, да худенькая. — Она легонько ущипнула Лизетту за руку. — О! Зато сильная! Удачно вышло, что я сегодня пеку. Хотя вообще-то я затеяла выпечку, чтобы любопытные соседи не начали носы совать…

— Пахнет умопомрачительно, — призналась Лизетта.

— Проходите. — Мадам Маршан провела гостей в кухню и проворно поставила на плиту воду. — Садитесь, пожалуйста. А вы, молодой человек, как поживаете? Останетесь?

— Как видите, я в полном порядке, — улыбнулся Фрелон. — Но остаться не могу. Позаботьтесь об Анжелине.

— От всего сердца, — отозвалась мадам Маршан.

Позже, подремывая в кресле-качалке, Лизетта услышала шум подъезжающего мотоцикла. Девушка бросила взгляд на наручные часы — наследство от матери. Они были французского производства и работали на ее легенду. До десяти вечера, начала комендантского часа, оставалось несколько минут. Лизетта зевнула и потянулась, стряхивая сонное оцепенение. Жаль, нельзя почистить зубы — это ее мгновенно разбудило бы. Но ей не позволили взять с собой туалетные принадлежности.

Мадам Маршан уже открыла заднюю дверь и шепотом пригласила новых посетителей заходить. Весь свет в доме был погашен, лишь горела пара свечей. Огоньки пламени задрожали под порывом холодного воздуха от входа.

Лизетта поднялась. В кухню вошло двое мужчин — оба высокие, оба нагнулись поцеловать мадам Маршан — раз, второй, третий. Тот незнакомец, что был чуть повыше, взглянул на Лизетту с улыбкой. Даже в полумраке видно было, до чего же он хорош собой — точно кинозвезда. Он и в самом деле сильно напоминал Рональда Колмана.

— Анжелина?

— Да. — Лизетта замялась, не зная, уместно ли будет пожать ему руку, и обрадовалась, когда он принял решение за нее.

— Давайте придерживаться французских обычаев, — заявил он, дружески целуя ее в щеку, совсем как только что целовал мадам Маршан. — Я Роже.

Да он, верно, ростом не меньше шести футов и четырех дюймов — вон как ему пришлось нагнуться! Колючие усы легонько царапнули ей щеку.

— Добро пожаловать в Прованс, — сказал Роже. — Это Люберон, гора, что тянется с востока на запад и делит край пополам. По обеим сторонам лежат речные долины. Я вам все это рассказываю по двум причинам — во-первых, потому что тут мы в относительной безопасности, а во-вторых, чтобы вы поняли: вам предстоит нелегкое путешествие. Надеюсь, вы способны ходить по пересеченной местности. — Он добродушно улыбнулся. — До Парижа путь не близкий.

— Вы учили французский в Бельгии, Роже? — спросила Лизетта.

Он усмехнулся.

— Мой дедушка родом из Бельгии, а сам я много жил во Франции. Скажите мне потом, что меня выдало. А теперь позвольте представить вас моему другу. Он предпочитает, чтобы его называли просто Фосиль.

«Серп», — мысленно повторила Лизетта. А что, ему подходит, вон как мрачно на нее покосился.

— Monsieur, — промолвила она. — Анжелина.

Он не стал ее целовать — просто кивнул со своего места в тени.

— Анжелина, — повторил он.

Голос у него оказался низким, но куда мягче, чем Лизетта ждала после всех мрачных взглядов. Фосиль сделал шаг вперед и развернулся к ней лицом — и Лизетта вдруг разглядела, что он тоже невероятно хорош собой, причем редким для этих краев типом красоты: золотистые волосы, светлые зоркие глаза…

— Надеюсь, у вас найдется другая одежда, — добавил Фосиль.

Молодой человек говорил по-французски безупречно. Пожалуй, с легким южным акцентом, однако без характерных для жителей юга протяжных певучих гласных. В Париже он вполне сошел бы за своего.

— Другая одежда?

— Эта не годится. — Фосиль обращался к Роже, игнорируя Лизетту.

— Но у меня все французское, — возразила она в ужасе.

Фосиль снова повернулся к ней. Как ни была она зла, а все же невольно отметила, что он превосходно сложен.

— Слишком дорогое, — отрезал он. — Можете рисковать своей жизнью, mademoiselle, только не моей.

И об этом-то грубияне мадам Паскаль была столь высокого мнения?

— Все вещи старые! — Лизетта не хотела уступать.

Фосиль покачал головой.

— Выглядят новыми. Да и вообще слишком шикарны для этой части Франции. Не сомневаюсь, в Париже вам это с рук и сошло бы, а тут привлечет самое нежелательное внимание. Да и по горам в таком не походишь. Особенно на каблуках. На деревенскую девушку вы не похожи, а если не любите мерзнуть, то учтите, что одеты вы слишком легко.

Каков наглец!

— Я ценю вашу заботу о моем благополучии, Фосиль, но…

— А я не о вашем благополучии пекусь. Не хочу тащить вас по горам на руках, когда вас морозом прихватит. И не хочу получить пулю лишь из-за того, что ваши наряды нас выдадут. — Он пожал плечами. — Переоденьтесь или ищите себе нового passeur .

Девушка, раскрыв рот, посмотрела на Роже. Тот хмуро рассмеялся.

— С ним дело иметь — одно удовольствие, да?

Мадам Маршан тихонько коснулась руки Роже.

— Роже, можешь ночевать тут сколько угодно. Сам знаешь.

— Знаю, мадам, но одной ночи более чем достаточно.

Мадам Маршан перевела взгляд на Лизетту.

— Мы его зовем «долгоножка» — вечно ноги с кровати свешиваются.

Лизетта улыбнулась этой славной женщине, идущей на риск ради общего дела. Однако внутри у девушки так и кипела злость на Фосиля — а ведь с этим человеком ей предстоит провести вместе много дней, начиная с завтрашнего. Она остро ощущала его присутствие — всеми органами чувств. Запах лаванды, что он принес с собой, отсветы свечи на светлой бородке, голос… Вот он стоит спокойно и расслабленно, сунув большие руки в карманы и откровенно ее разглядывая. Щеки Лизетты пылали румянцем, она рада была, что в комнате темно.

— Роже, ты, верно, устал, — промолвила мадам Маршан. — Ну, ребятки, дайте мне вас накормить. Садитесь, садитесь… — Она ткнула Фосиля в грудь. — Да садись же!

— Нет, madame . Столько народа для вас — слишком большой риск.

Мадам Маршан укоризненно зацокала языком.

— Я тебе в матери гожусь. Не учи, что мне можно, а чего нельзя.

Лизетта заметила, что Фосиль украдкой покосился на нее. Она тотчас отвернулась.

— Пойдемте, Анжелина, — сказала мадам Маршан. — Непременно поешьте что-нибудь.

Лизетта почти не притронулась к еде. Ее подавляло присутствие этих двоих мужчин, в руках которых отныне находилось ее будущее.

Внешность Роже не обманывала — он и в самом деле оказался крайне харизматичен, причем за внешним блеском Лизетта увидела и острый ум. Она обратила внимание, с какой легкостью предводитель повстанцев сменил тему после того, как она рассказала несколько историй о курсах в Шотландии. Роже не задал ни единого вопроса о ее личной жизни, ее задании. Очевидно, и его, в свою очередь, ни о чем таком спрашивать не надо.

— Мы живем моментом, Анжелина, — тихонько произнес он. — И моя работа — позаботиться, чтобы вы выбрались отсюда на север.

Хозяйка дома тем временем налила всем к ячменному кофе немного какого-то крепкого спиртного напитка — должно быть, на основе картофельных очисток.

— Понимаю.

— И обещайте мне, что будете доверять Фосилю. Он эти края знает как свои пять пальцев, сумеет провести вас в целости и сохранности.

Лизетта посмотрела на своего соотечественника. Перестань он так хмуриться — и нетрудно вообразить, как он пленяет сердца по всему Провансу. Было в нем что-то крайне притягательное. Возможно, решила Лизетта, он кажется таким интересным благодаря своей молчаливости — ведь он совершенно ничего о себе не рассказывал. Причем вовсе не из-за обязательной секретности — просто отстраненно держался. Пару раз она ловила на себе его взгляд, и во взгляде этом неизменно что-то вспыхивало. Однако Лизетта заметила, с каким безграничным почтением он относился к мадам Маршан. Быть может, за грубым фасадом живет доброе сердце?

— Если Фосиль скажет, что надо идти таким-то маршрутом, не спрашивайте, почему да как. Просто делайте, как велено, — продолжал напутствовать Роже.

— Конечно. А Фосиль доведет меня до… куда?

— Если хотите что-то спросить, спрашивайте напрямую, — внезапно вмешался Фосиль.

Наконец Лизетта добилась от него хоть какой-то реакции! Отлично. Значит, эмоции у него все же есть. Говорил молодой человек с марсельским акцентом, но в речи слышались и иные оттенки. Только теперь, наконец-то глядя на него по-настоящему, Лизетта поняла, что именно беспокоило ее с самого начала. Кожа у Фосиля была медового оттенка, из тех, что под солнцем легко покрываются ровным загаром. Синие глаза. Золотистые волосы. Уж верно, в его жилах течет и саксонская кровь.

— Haben sie Deutsch blut ? — спросила она внезапно.

В кухне ощутимо повеяло холодком. Роже и мадам Маршан выпрямились и встревоженно переглянулись.

— Да, я немец, — отозвался Фосиль по-французски, глядя ей прямо в глаза немигающим взглядом.

— Простите, monsieur, — смутилась Лизетта.

Лизетту разбудила мадам Маршан. Стояла кромешная тьма. Девушка осознала, что проспала всю ночь, судя по всему, ни разу не пошевельнувшись.

— Фосиль здесь?

— Здесь. Принес вам вот это. Наденьте-ка.

Лизетта посмотрела на узелок с одеждой, который протягивала ей хозяйка.

— Спасибо.

— В тазике вода. И немножко мыла. И я оставила вам щетку. Выйдете наружу в туалет, смотрите, чтобы вас соседи не заметили.

Лизетта кивнула.

— Роже проснулся?

Мадам Маршан с улыбкой повернулась к ней.

— Ушел два часа назад. Никогда долго не задерживается.

Лизетта почувствовала себя странно одинокой.

— А я не слышала его мотоцикл.

— Он его из деревни пешком вытолкал. Попросил меня пожелать вам удачи. И напомнить, что вас бы здесь не было, если бы те, от кого это зависит, в вас не верили. — Мадам Маршан ласково сжала девушке плечо. — Он сказал — доверяйте инстинктам. Интуиция не раз спасала его от пули.

Славная женщина направилась к двери. Лизетта улыбнулась ей вслед, еще раз смерила взглядом кучку пожертвованной одежды и со вздохом переоделась. Платье со слегка потертыми рукавами в три четверти сидело достаточно хорошо, но было крайне простым во всем, от покроя до материала. Зато оно оказалось теплым, а вдобавок к нему Фосиль принес синий кардиган с заштопанными локтями. Нашлись и коричневые башмаки, только новенькие чулки пришлось заменить старыми толстыми. Когда Лизетта посмотрелась в большое зеркало, где видела себя во весь рост, она решила, что эти старые чулки безобразят ее куда сильнее всего потрепанного наряда в целом.

Девушка покачала головой. Тщеславием она не страдала, но, опять же, как справедливо замечала Харриет, ей никогда не приходилось переживать, нравится ли она мужчинам.

Фосиль уже сидел за кухонным столом и завтракал. Лизетта хотела начать строить отношения с ним заново — иначе никак.

— Спасибо за одежду, — промолвила она, затворяя за собой дверь.

Он поднял голову.

— Вот теперь вы выглядите, словно родом из Прованса. А значит, на вас никто не обратит внимания.

— Надо собрать мои вещи или…

Он откусил хлеба и посмотрел на нее.

— Не надо. Я о них уже позаботился.

Лизетта налила себе кофе. Она уже начинала привыкать к ячменному пойлу.

— В каком смысле?

— Они отправились в новый дом. Честная мена.

Эти вещи прислала ей мать! Последний подарок Сильвии перед тем… Нет, нельзя об этом думать!

— Что-то не так? — спросил Фосиль.

— Все в порядке. Надеюсь, вашей подруге они и впрямь пригодятся.

Фосиль смерил ее проницательным — слишком уж проницательным — взглядом.

— Едва ли я могу называть вас Фосилем на людях, — промолвила девушка. — У вас есть какое-нибудь другое имя?

— Надо взять такое, чтобы вы не забыли. Как насчет имени вашего отца?

Лизетта улыбнулась.

— Его звали Макс. Максимиллиан.

— Не очень-то французское имя.

— Он был немцем.

— Ясно, — кивнул Фосиль.

— А моя мать — француженка. Они оба уже умерли.

— Тогда можно взять имя вашего первого парня. Как его звали?

Лизетте не хватило духа сказать «Джек». Она вспомнила о первом мальчике, о первом поцелуе…

— Оливер.

— Тогда я Оливер.

— А как же ваши документы?

— А, это дело другое, — заметил Фосиль почти игриво. — Собственно, я хотел, как выйдем, обсудить с вами нашу легенду. Вы готовы?

Она себе еще и еду положить толком не успела.

— Почти.

— Пожалуйста, mademoiselle, поторопитесь. Надо покинуть деревню еще до рассвета.

Ничего более вежливого за короткое время их знакомства она от него не слышала.

По подсчетам Лизетты, они прошли километров пятнадцать, не меньше, причем все в горку. Девушка устала, но признаваться в этом не хотела. Уж только не при нем!

Словно подслушав ее мысли, Фосиль обернулся.

— Вам надо отдохнуть.

— Конечно, если вы сами… — начала она, стараясь не показывать, что запыхалась.

— Это один из любимейших моих видов, — перебил он. — Смотрите, внизу Боннье. А Лакост справа.

— А там, вдали? — поинтересовалась Лизетта, переводя дух. Пейзаж был и в самом деле прекрасен. На другой стороне долины осенние краски размывались, дымкой смягчая очертания гребней и расщелин.

— Прямо, если прищуриться, можно увидеть Авиньон, — сказал Фосиль, показывая куда-то совсем далеко, там, где она уже ничего не видела.

— Поверю вам на слово, — сказала девушка и обрадовалась, увидев, что он улыбнулся. Милые морщинки в уголках губ у него стали отчетливее. В глаза — не просто синие, а ярко-ультрамариновые — хотелось смотреть снова и снова. Его голос — теперь, когда Фосиль чуть расслабился, ставший нежнее и мягче — навевал ощущение покоя. Гибкий и мускулистый, Фосиль шел по неровным камням легко и грациозно, тогда как Лизетта то и дело оступалась. А немногословность и сдержанность придавали ему неотразимую ауру уверенности.

— Куда мы идем?

— В место под названием Горд. А завтра в Кавайон. Оттуда ходит поезд на север.

Лизетта кивнула. Все эти названия были для нее пустым звуком — только Фосиль знал путь через горы.

— Съешьте-ка яблоко, вам и платье будет более впору.

— Брюки, пожалуй, были бы уместней.

— Возможно. Но тогда бы вас забрал первый же немецкий патруль — или, того хуже, milice — заподозрив, что вы одна из маки. — Фосиль присел на обломок скалы и жестом пригласил девушку садиться рядом. — Остановимся на пару минут.

Да, на вольном воздухе он явно чувствовал себя куда свободнее. Даже держался иначе — спокойно и расслабленно.

— Расскажите мне про вашу жизнь в маки, — попросила Лизетта, старательно избегая разговоров о довоенном прошлом.

Фосиль пожал плечами.

— Рассказывать-то особо и нечего. Мы живем самой простой жизнью, обходимся без привычных удобств, стараемся делать все, что в наших силах, чтобы отравить бошам жизнь, и умираем… регулярно.

— Так ваша цель — убивать?

— О да. Мы убиваем при первой возможности — хотя возможность выпадает редко, — отозвался он так небрежно, что по спине у девушки пробежал холодок. — А главным образом вредительствуем — то провода перережем, то железнодорожные пути разрушим, то мост взорвем. Перекрываем дороги, нарушаем работу почты, срываем поставки. Мы как пчелы — жалим всякий раз, как получится. Смертельного удара чудовищу так не нанесешь, но ослабить можно.

— Чем же вы питаетесь, если вам приходится постоянно прятаться?

— Повсюду хватает сочувствующих — народ нами гордится. Крестьяне передают в холмы еду. Дети привозят ее в игрушечных тележках, прикрыв куклами и плюшевыми мишками. Никто не станет подозревать детей.

— А дети вас видят?

— Никогда. Мы так свято придерживаемся принципов секретности, что я и сам не мог бы вам сказать, кто в деревне друг маки, а кто коллаборационист.

— В самом деле?

— Таким образом я никого не выдам и никто не выдаст меня.

— Ну и жизнь.

— Партизанам только такая и подходит. Мы держимся по двое, редко — по трое.

— Вы с Фрелоном?

— И еще один человек. Вы с ним встретитесь в Горде.

— А там выращивают лаванду?

— Почему вы спрашиваете?

— Когда вы пришли, от вас пахло лавандой.

Фосиль кивнул, но ничего объяснять не стал. А девушка не настаивала.

— В Сеньоне было так красиво — с лавандой.

Он печально кивнул.

— Я оттуда родом.

Горло у Лизетты сжалось — столько скорби звучало в голосе ее собеседника. Ей сразу вспомнился рассказ Роже о семье Фосиля.

— Не следовало мне вам признаваться, — заметил Фосиль. — Теперь придется вас убить.

Он улыбнулся — совершенно нормальной улыбкой, — и на несколько секунд все в нем переменилось, словно из-под низких туч вдруг проглянуло ласковое ноябрьское солнышко. Лизетта поймала себя на том, что ежесекундно осознает, что он рядом. Если они на ходу случайно задевали друг друга, как бывает, когда идешь вместе по тропинке, она торопилась извиняться. Да и Фосиль вроде бы реагировал точно так же. Интересно, узнает она когда-нибудь его настоящее имя?

— Если можно, погодите, пока я не управлюсь с заданием. — Лизетта улыбнулась ему в ответ.

— Учитывая, каким странным путем вы добираетесь до Парижа и сколько всевозможных предосторожностей ради вас предпринято, Анжелина, невольно сделаешь вывод, что для англичан вы крайне важны… и задание у вас крайне опасное.

Задание. Лизетта старалась пока не думать о нем. Ей самой решать, как к выполнению этого задания подобраться. Пока она не понимала, должна ли просто соблазнить заданный ей объект и тянуть из него информацию — или же попытаться перевербовать. Ее бросили в львиное логово и велели укротить льва.

— Да, надеюсь, я не подведу.

— Сколько вам лет?

— Двадцать четыре.

— А семья у вас есть?

— Бабушка с дедушкой. И, уж коли мы так откровенны… а у вас?

Фосиль втянул в себя воздух.

— Думаю, пора двигать дальше.

Он поднялся. Хрупкий пузырек нормальных отношений меж ними с треском лопнул.

Девушка вскочила на ноги.

— Я не хотела совать нос в чужие дела…

Фосиль обернулся.

— О семье говорить трудно. Может быть…

— Ничего страшного. Расскажите мне про Горд. Где он?

— Там, наверху.

И как только она умудрилась до сих пор не замечать его? Последние несколько километров Лизетта шагала словно в забытьи — глядя в землю перед собой, тупо переставляя ноги, следя лишь за тем, чтобы ступать след в след за своим провожатым. И позволила себе отвлечься, думать о своем. Так было легче переносить долгие часы безмолвия, голод, одиночество. И вот теперь прямо у нее над головой, в утесах, омытое золотым светом, парило потрясающее поселение. Солнце уже миновало зенит. Молодые люди провели в дороге добрых семь часов.

— Это главное местное поселение с римских времен, и с тех же пор — крепость. Нынче Горд — оплот Сопротивления, — усмехнулся Фосиль, перехватив ее ошарашенный взгляд.

— Дух захватывает, — пробормотала Лизетта.

— Да. Но milice знает, что нас здесь много. Надо соблюдать крайнюю осторожность. Полицаи не в силах патрулировать деревню регулярно, однако устраивают набеги с тех самых пор, как немцы захватили власть в так называемой Свободной Франции.

— Зачем же рисковать, приходя сюда?

— Все равно безопаснее, чем ночевать в Кавайлоне. Прибавим шагу? Хорошо бы успеть в аббатство до темноты.

Отъехав от города примерно на четверть мили, они соскочили с телеги и побежали. Наконец перейдя на шаг, Люк слышал, как Лизетта со свистом втягивает в себя воздух, хотя и старается делать это как можно тише.

Он напомнил себе: надо посадить ее в поезд и отправить на север, а все остальное вторично. Да только на самом деле это было не так. Новости отца Августа нарушили его обычную способность мыслить здраво. По словам монаха, Лоран добрался до монастыря: согласно плану, он должен был прибыть туда раньше Люка с Лизеттой, чтобы организовать для них безопасное жилье и все нужные документы в Горде. Никто не мог даже предположить, что milice именно в этот день вздумает устроить облаву. Лорану хватило ума вовремя вернуться в монастырь и передать документы отцу Августу, но тут-то и нагрянули полицаи. Один из монахов ненароком выдал Лорана.

— Не держи зла на старика Клода. Он выжил из ума и не понимает, кто такие маки. Он пытался помочь властям, — объяснял отец Август.

Причем кто-то из Горда подтвердил, что Лоран именно тот, кого они искали.

Все маки прекрасно понимали, что в любой день, в любой час могут оказаться в холодных объятиях смерти, но Люк с Лораном были еще очень молоды — они все равно невольно верили, что доживут до конца войны, спляшут на могилах врагов и поднимут бокалы за близких, которых потеряли. Они мечтали, как когда-нибудь вместе будут рассказывать сыновьям о приключениях отцов. Люк не мог позволить Лорану умереть, не готов был последовать совету благоразумного отца Августа и поскорее убраться из Горда.

Облачившись в молочно-белую рясу цистерцианца, дававшую хоть какое-то подобие маскировки, Люк вел Лизетту по мощеной улочке, пока они не поравнялись с главной городской площадью.

— С ума сошел? — прошипела Лизетта.

— Я должен быть там.

Девушка сглотнула. Люк знал, какая борьба идет у нее на душе, однако Лизетта и не думала тянуть прочь, не пыталась бросить его.

— Ты ненормальный! На всей земле нет места, где бы тебе сейчас было бы опаснее! Люк, нельзя рисковать нашим заданием — и я не стану смотреть на казнь.

— Обещаю, мы не станем рисковать заданием, — ответил он, выдержав ее взгляд. — И тебе некуда идти — где тут спрячешься? Гораздо безопаснее находиться на площади, со всеми.

Девушка кивнула, смирившись с ситуацией, но вырвала руку из его руки. Люк и сам не замечал, что сжимает ее.

— Отпусти. Ты же монах, не забудь!

Milice при помощи немецких солдат гнала народ на площадь. Лизетту пугала уволакивающая ее с собой толпа, однако и в самом деле лучше находиться со всеми, чем рисковать нарваться на патруль. Девушка знала, как смешаться с толпой. Одета она была уместно, говорила по-французски безупречно. Если бы не красота, никто не взглянул бы на нее дважды. Люк заметил, что она благоразумно натягивает шерстяную шапочку, которую он сунул ей в карман в последний момент.

Люк юркнул в тень подворотни и торопливо стянул с себя рясу. О чем он только думал? Время молитвы — ни один монах из Сенанка не отправится на площадь в час вечерни!.. Снова выйдя на свет, он позволил увлечь себя людскому потоку, стараясь держаться поближе к стенам замка и чуть пригибаясь, чтобы не выделяться ростом из толпы. Впереди он видел Лизетту, прибившуюся к какой-то группке женщин.

Тем временем на площадь вывели первого пленника. Люк уже видел это прежде — жертвам не нужны были наручники. Они отважно, порой даже вызывающе шли на место казни, как подобает гордым французам.

Внезапно глаза Люка расширились. Он узнал пленника — но это был не Лоран, а Фугасс! На шее у пекаря висел плакат — изменник, убийца, государственный преступник. Руки несчастного были окровавлены, нескольких пальцев не хватало. Однако на губах сеньонского пекаря играла улыбка — такая победоносная, что сердце Люка пустилось вскачь от гордости. И — невозможно! — Фугасс заметил его средь толпы. Глаза их встретились, и Фугасс споткнулся — Люк был уверен, что нарочно.

Процедурой казни распоряжались немцы, а не местные полицаи. Два офицера в ненавистных серых мундирах гестапо вышли вперед в слабеющем предвечернем свете. Однако еще сильней Люк ненавидел полицаев-французов, по каким-то причинам — ради денег или ради карьеры — надевших синие мундиры, коричневые рубашки и темно-синие береты особых отрядов Петена.

Гнев Люка угас так же быстро, как и вспыхнул, сменившись отчаянием. Из-за спин трех полицаев вдруг появился Лоран, друг его детства. Несчастный был так избит, что оба глаза заплыли, а лицо покрывали ссадины. Рубашка потемнела от крови. Люк едва дышал от бессильной ярости, лихорадочно придумывая хоть какой-нибудь повод для устройства массовых беспорядков. Но они маки, партизаны; нерушимые законы запрещали им рисковать жизнью ради спасения попавшего в плен товарища.

И все же при столкновении этих законов с жестокой реальностью искушение было почти невыносимым. Люк не стал даже читать висящий на шее Лорана плакат. Он видел, как Фугасс шепнул что-то младшему товарищу — и на лицо пекаря мгновенно обрушился тяжелый удар пистолетом. Толпа ахнула. Фугасс покачнулся, но не издал ни звука. Руки у него были связаны за спиной, так что он не мог даже вытереть хлынувшую потоком кровь. А в следующее мгновение Люк узнал того, кто его ударил. Узнал — и не поверил своим глазам, сжимая кулаки в новом приступе ярости. Это был Пьер Лондри — уже не в мундире жандарма, а в щегольском облачении milicien Виши.

При виде Лондри в груди Люка вспыхнули старые чувства, давно хранившиеся под замком. В висках глухо застучала кровь. Люк знал, что вот-вот вытворит что-нибудь непоправимое.

«Молчи!» — призывал голос рассудка, как будто Фугасс и Роже хором вопили на него. Только выжив, вырвавшись и продолжая свое дело, Люк сможет отомстить за друзей, сделать так, чтобы они погибли не напрасно. Сморгнув, он бросил взгляд на Лизетту. Девушка была бледна, как смерть. Однако уже сам ее вид напомнил Люку о задаче, возложенной на его плечи Роже.

«Мелкие дела, — частенько говаривал ему Роже. — Мелкие дела, которые мы все делаем каждый день, способны изменить ход войны».

Лизетта запросто могла оказаться одним из таких вот мелких дел, напоминала Люку здравая часть мозга. Он будет стоять смирно, он не натворит глупостей. Так хотел бы Фугасс.

Пока выстраивалась четверка карателей расстрельной команды, внимание Люка привлекла сияющая в вечерних лучах ярко-рыжая головка. Неподалеку от эсэсовцев, смеясь и тихонько болтая с кем-то из полицаев, стояла до боли знакомая женщина.

Не может быть! Люк задержал дыхание. Катрина? Он не видел ее с того жуткого дня, когда всю его семью арестовали в Сеньоне. Он никогда не спрашивал о ней, а Лоран сам не упоминал ее ни словом. Люк с ледяным бешенством смотрел на Катрину, уже начиная осознавать: она не только коллаборационистка, это она выдала Лорана и Фугасса, напустила на них Лондри.

И уж коли она выдала Лорана, наверняка высматривает и Люка. Молодой человек поспешно пригнулся, едва она посмотрела в его сторону. Накрашенные ярко-красной помадой губы по-прежнему улыбались. Сейчас они напоминали Люку кровавую рану.

Люк сполз вниз по стене, прикрыв глаза ладонью. Думай!.. Смутно доносились слова обвинения друзьям, не сломавшимся даже под пыткой. Люка охватила глубокая скорбь — не по себе, по Лорану. Лорану, который всегда мечтал о лучших днях и верил, что они еще придут, а лавандовые поля и медовые пасеки вернутся к прежним владельцам.

Полицаи взвели курки. Прицелились… Ждать было невыносимо. Пусть Лоран навсегда останется в памяти жизнерадостным улыбчивым парнем, бывшим рядом с тех пор, как Люк себя помнил.

— Вы можете убить меня, но всех нас не убьете! — выкрикнул Лоран.

Лондри отдал приказ стрелять.

Прогремел залп. В толпе пронзительно, коротко закричала женщина — и тут же умолкла, зажав себе рот ладонью. Мужчины сжимали зубы, бросали наземь сигареты и с отвращением втаптывали окурки в пыль. Услышав глухой стук падающих тел, Люк выпрямился, заставляя себя убедиться, что все кончено.

Лондри застыл над Лораном, который слабо шевелился — и добил раненого пулей в затылок. Тело Лорана дернулось и замерло рядом с телом Фугасса. Лондри распорядился, чтобы трупы вывесили в городе на всеобщее обозрение.

Народ начал расходиться, и только Люк не мог тронуться с места. Ему хотелось броситься на Лондри и вырвать черное сердце у него из груди. Но он стоял, молча глядя, как полицаи за ноги волокут прочь трупы друзей. Эта жестокая смерть требовала отмщения — и у Люка, как у участника Сопротивления, был лишь один способ отомстить. Нанести ответный удар по немцам и их прилипалам.

Оглядевшись в поисках Лизетты, он увидел, что толпа уносит девушку прочь. Когда Люк сумел ее догнать, она подняла на него глаза, полные слез.

— Надо выбираться отсюда.

— Погоди. — Схватив Лизетту за руку, он притянул ее к стене.

— Что?

— Ступай по этому переулку к кафе. У тебя есть какая-нибудь книжка?

Она растерянно кивнула.

— Закажи себе кофе. И жди меня.

— Но люди…

— Ничего они тебе не сделают! Я быстро!

— Что ты задумал?

— То, что должен. Жди меня. Один час.

Вырвав руку, Лизетта сердито зашагала прочь. А Люк растворился в толпе, что рекой текла с площади… и отправился на поиски своей добычи.

Следить за Катриной было легко. Она ничего не подозревала, свято уверенная, что дружба с Лондри и его подпевалами обеспечивает ей полнейшую безопасность.

До прошлого года Катрин практически не покидала пределов Апта. Однако нынче ее жизнь, судя по всему, круто переменилась. Теперь Люк не сомневался: именно Катрина выдала Лорана и Фугасса. Да и про него наверняка рассказала. Он судорожно рылся в памяти: есть ли у нее его фотография? Нет, иначе снимок уже красовался бы на плакате вместе со всеми остальными. Когда семью Боне увезли, Фугасс украдкой пробрался в опустевший дом, чтобы забрать все фотографии Люка, какие только сможет найти. Сожги их, посоветовал он. Они могут тебя выдать. Но Люк отказался. Это все, что осталось у него от семьи. Он закопал их в горах.

Катрина беспечно и уверенно шагала по улице в новом пальто — откуда у нее взялись деньги на это пальто? Люк ненавидел ее с такой страстью, что сам поражался — ему никогда и в голову не приходило, что он способен убить женщину. Но Катрина ничем не лучше всех прочих коллаборационистов. Строго говоря, даже хуже, ведь у нее не было ровным счетом никаких причин поддерживать немцев — ни детей, ни угрозы, что ее угонят на принудительные работы, да и жила она в тихой деревушке вдали от основных событий. Пригни она свою рыжекудрую головку пониже — и прекрасно просидела бы всю войну. И тем не менее она сотрудничала с врагом, способствовала смерти честных французов, своих знакомых, с которыми не раз смеялась и болтала.

Она не заслужила милосердия. Идет война. Катрина сама решила, на чьей она стороне. Когда-то она заплетала косички его сестренке — а потом хладнокровно смотрела, как это же самое дитя, рыдающее и взывающее о милосердии, безжалостно швыряют в фургон для арестованных. Катрина наверняка знала, что Лоран любит ее, однако преспокойно выдала его Лондри. У этой женщины нет сердца… а в душе нет страха перед Богом.

С безопасного расстояния Люк смотрел, как она заходит в бар и, покачивая кудряшками, усаживается за длинный стол. Заказав что-то, вышла из-за стола и направилась в глубь зала — наверняка в дамскую комнату. Поднялась по лестнице… Вот он, его шанс. Люк бросил взгляд на часы. Лизетта ждала уже пятнадцать минут.

Но не успел он пошевелиться, как появился Лондри. Втянув в себя воздух, Люк отодвинулся поглубже в тень подворотни. Официант рассыпался в приветствиях перед полицаем и показал ему на выбранный Катриной столик. Люк увидел, как девушка и сама выпорхнула из дамской комнаты и трижды поцеловала жирную щеку. Скользнув на стул рядом с Лондри, она игриво захихикала, когда он облапил ее.

Люк опустил взгляд, его вдруг затошнило. Катрина была не просто коллаборационисткой; она стала любовницей Лондри. Похоже, полицай торопился — в два глотка осушил бокал «Перно». Катрина к своему напитку и притронуться не успела, а Лондри уже вскочил из-за стола. Рыжеволосая красотка улыбнулась и последовала за ним. Люк тоже — всю дорогу до глядящей на долину гостиницы на окраине города. Кругом было тихо. Парочка вошла внутрь, не замечая соглядатая, а Люк принялся ждать, поглядывая на часы. Прошло двадцать семь минут.

Стоит ли выполнять задуманное? Мудро ли? Роже ответил бы «нет» по обоим пунктам. Здравый смысл Люка твердил то же самое. Но сердце — самый ненадежный судья — противоречило мудрости. Он не сможет жить в ладу с самим собой, если хотя бы не попытается.

Люк скользнул за угол дома, на задний двор, где развешивала белье какая-то старуха. Поздновато уже, и что ей дома не сидится… Но и ему, Люку, следует быть осмотрительнее. Теперь его видели.

— Что надо? — окликнула она. — У нас нет никаких объедков.

— Простите, madame. — Люк поднял выше воротник пиджака, загораживая лицо, словно от холода, и повернулся. Надо скорее уносить ноги.

— Приходи попозже, — продолжила старуха. — Когда накормим постояльцев. Может, немного хлеба останется. А может, суп.

— Спасибо. А много у вас нынче постояльцев?

Старуха несколько секунд пристально разглядывала его, затем покачала головой, складывая наволочку.

— Только полицейская свинья со своей шлюхой, — ответила она, сплюнув себе под ноги.

Кажется, удача его не оставила.

— В каком номере, madame ? — тихо спросил Люк, вновь отступая в тень.

Старуха обратила к нему тяжелый взгляд и изучала так долго, что судорожно заколотившееся сердце едва не заставило Люка броситься наутек.

— В четвертом, — ответила она наконец еще тише, чем он. — Первый этаж. Погоди, пока они закончат. Он пьян, так что минут пять, не дольше.

Старуха выразительно посмотрела на крышу прачечной, а потом на окно, откуда пробивался слабый свет. А потом отвернулась как ни в чем не бывало.

Выждав минут десять, Люк бесшумно перебрался с крыши прачечной в открытое окно и на узкую лестничную площадку за ним. Подождал, весь обратившись в слух. Ничего. Спустившись на цыпочках в коридор, остановился под дверью четвертого номера. Изнутри ему послышалось легкое постукивание, померещился смех, потом вроде бы скрип кроватных пружин.

Вопреки здравому смыслу он коснулся рукояти пружинного ножа в кармане… очень острого ножа. Безумие! Люк нащупал висящий на шее мешочек с лавандой. Ему вспомнилась бабушка — и как жестоко Лондри ее ударил, в голове раздались отчаянные крики маленькой сестренки, перед глазами возникла улыбка Катрины, потом взрывающаяся от выстрела голова Лорана…

Люк повернул ручку двери. Он ждал, что комната будет заперта, возможно, даже надеялся, что она будет заперта. Но дверь тихо отворилась. Из кромешной тьмы слышался храп: Лондри. Из-за другой двери доносился плеск воды: Катрин набирала ванну.

Скорчившись рядом с кроватью, Люк молча вглядывался в лицо человека, которого ненавидел больше всех на земле. Он чувствовал его зловонное дыхание — смесь чеснока и рыбы с оттенком аниса от «Перно». Люк поморщился, гадая, что Катрина нашла в этом омерзительном толстяке. «З а тебя, Саба, — сказал он себе. — За тебя, Фугасс… и за тебя, Лоран».

Глаза Лондри открылись от боли, однако Люк уже зажал ладонью мясистый рот. Полицай пытался бороться, но Люк был сильнее.

— Слушай меня, Лондри, — прошептал Люк, глядя, как глаза врага расширяются от паники. — Сопротивляться бессмысленно. Я уже пронзил твое сердце… тебе осталось несколько секунд. Боне, и Мартины, и Фугасс из Сеньона желают тебе adieu … прямо в ад.

Он с жестоким удовлетворением наблюдал, как гаснет свет в глазах Лондри.

Ему не в первый раз пришлось вплотную столкнуться со смертью. Конечно, он видел, как гибнут нацисты от партизанских бомб. Но глядя, как кто-нибудь из товарищей по Сопротивлению приводит в действие детонатор, не так ощущаешь ответственность за убийство. Правда, однажды ему самому пришлось убивать — старого немецкого солдата, смертельно раненного, но твердо решившего забрать с собой хоть одного француза. Люк застрелил врага, а потом ему стало скверно. Фугасс понял, что творится у него на душе.

«На твоих руках уже есть кровь. В следующий раз будет легче».

Так оно и вышло. Убить Лондри оказалось не то что просто, а почти приятно. В кого Люк превратился? В убийцу, радующегося смерти другого человека? Не война ли тому причиной? Все — ради выживания. Даже в Провансе, вдали от крови и ужасов больших сражений, основной задачей каждого дня было прожить следующие двадцать четыре часа, не потеряв никого, кого ты любишь или любил… или свою собственную жизнь. Все это порождало гнев, подозрительность, скрытность, желание защитить свою землю и свой дом… А больше всего — мстительность. Во время войны даже самые великодушные учатся ненавидеть. Даже самые кроткие и мирные способны убить, если выбор встает между жизнью тех, кого они любят, и врагом.

А Катрина выбрала сторону врага.

В ноздрях Люка еще стоял запах крови. Двигаясь точно во сне, молодой человек открыл дверь ванной комнаты. Внутри горела маленькая лампа. Катрина лежала в ванне, замотав волосы в полотенце, чтобы не намочить их. На глаза она положила влажную фланелевую тряпочку. Над водой поднимался пар, пропитанный ароматом лаванды. Именно лавандовый аромат и сбил весь настрой. Люк тут же вспомнил, как они с Катриной лежали вместе в полях, заметил пятнышки веснушек на молочно-белых плечах… Сколько раз он целовал эти веснушки!

Нет, он не сможет. Ему ненавистен даже воздух, которым Катрина дышит, однако убить ее он не способен. Нет. Пусть Бог сам покарает ее, как сочтет нужным.

Пора уходить, и как можно скорее. Если она снимет с глаз фланельку — его песенка спета.

Но она не сняла. А лишь лениво улыбнулась.

— Ты отрубился так быстро, я и не думала, что ты захочешь продолжения, — особенно когда внизу тебя ждут друзья из гестапо.

Гестапо!

Люк глубоко вдохнул. Инстинкты призывали его бежать. Шагнув обратно в комнату, он аккуратно прикрыл за собой дверь. На труп Лондри он и не смотрел, хотя отметил, что кровь предателя забрызгала ему самому всю рубашку. Рубашка Лондри валялась рядом с кроватью. Люк поднял ее и торопливо разделся. Испачканная кровью рубашка сделает его легкой мишенью.

Дверь ванной открылась — Катрина вышла полюбопытствовать, чем занялся ее любовник. И застыла в дверном проеме, совершенно обнаженная, ошеломленно глядя на Люка.

В следующую секунду взгляд ее метнулся к постели. Чары молчания нарушились, но за те пару биений сердца, что нужны были на осознание увиденного, Люк, стремительным прыжком преодолев разделяющее их расстояние, со всего размаха ударил девушку по лицу — в тот самый миг, как она набирала воздуха, чтобы закричать. Впервые в жизни он поднял руку на женщину… Крик замер на ее губах.

От потрясения и неожиданной боли Катрина отшатнулась назад, поскользнулась на мокром полу и, неловко взмахнув руками, упала, с душераздирающим треском ударившись затылком о край железной ванны.

Люк застыл в двери, прислушиваясь, не раздастся ли из коридора шум — не поднимут ли тревоги. Глубоко вздохнув, он попробовал успокоиться. Провел рукой по волосам, застегнул до самого верха рубашку. За окном остановилась какая-то машина. Люк на цыпочках подкрался к окну. Гестапо. Катрина не шевелилась; он хотел посмотреть, дышит ли она, но не смел терять ни секунды и проверил лишь, не потерял ли нож и ключ от комнаты.

Бесшумно выйдя за дверь, он запер комнату, а потом вылез в то же окно в конце коридора, через которое сюда проник. Прополз по крыше, спрыгнул и со всех ног помчался вниз по холму. Пока отыщут запасной ключ, пока поднимут тревогу, — он кружным маршрутом вернется в город.

Не сомневаясь, что успеет отыскать Лизетту до истечения часа, Люк потратил еще пару минут на то, чтобы спрятать ключ в расщелине скалы. Единственное, что терзало его — вдруг Катрина очнется и назовет его имя. Следовало ее прикончить, пока она лежала без сознания, например утопить. Перед мысленным взором Люка возникло лицо Фугасса. Старый партизан неодобрительно качал головой — нельзя оставлять столь опасные следы.

Ничего, защитит скорость. Если он успеет добраться до Кавайона и посадить Лизетту на поезд раньше, чем власти начнут поиски за пределами Горда, есть неплохой шанс затеряться в Любероне, где враги не найдут его никогда и ни за что.

Лизетта читала одну и ту же строчку шестой или седьмой раз подряд. В ушах по-прежнему стоял гром ружейных залпов, убивших Лорана. Даже теперь, почти час спустя, ее все еще била дрожь. Казнь была так жестока и отвратительна — никакие тренировки не могли бы подготовить девушку к ужасу преднамеренного, хладнокровного и безжалостного убийства, которому она сегодня стала свидетельницей.

Лизетта потянулась за напитком, умоляя пальцы не дрожать. Она не могла проглотить ни капли, но даже просто сжимать чашку в руке — уже немного успокаивало. И потом, нужно делать вид, что пьешь, чтобы не привлечь случайного и мимолетного интереса окружающих.

Больше всего ее потрясали стойкость и самообладание горожан. Очевидно, они не первый раз столкнулись с таким кошмаром. Мало кто плакал открыто или утирал слезы, а обсуждать случившееся вслух и вовсе никому не приходило в голову.

Пытаясь отогнать воспоминания, девушка закрыла книгу и сделала большой глоток обжигающего молочно-лакричного питья. Она не поддавалась искушению постоянно смотреть на часы, но с тех пор, как Люк подтолкнул ее в сторону кафе, прошло, уж верно, не меньше пятидесяти минут. Он сказал — час. А что потом?

Ладно, она даст ему еще десять минут, а потом уйдет и как-нибудь доберется до Кавайона сама… Но не успела она прийти к решению, как наконец объявился Люк. У Лизетты подпрыгнуло сердце от облегчения, когда он вихрем влетел в кафе и поцеловал ее в губы. Девушка знала: это лишь для вида, но все равно затрепетала. Нежно взяв ее за руки, молодой человек проникновенно заглянул ей в глаза, и взгляд его пылал яростной энергией.

— Готова уходить? — шепнул он ей на ухо.

Она хихикнула, продолжая игру.

— А ты ничего себе не закажешь?

— Нет, нам пора, — небрежно проговорил он и, швырнув пару монет на стол, повел девушку к выходу.

— Ты сменил рубашку, — сказала она.

— Верно подмечено. Теперь мы должны успеть на последний автобус до Кавайона. У нас девять минут. Ты как, не против пробежаться?

Люк показал своей спутнице на авеню Гарибальди.

— Вот железнодорожный мост, под которым мы проезжали, — сказал он. — А вот, буквально в трехстах метрах, вокзал.

Молодые люди наскоро придумали себе легенду: да, они были сегодня в аббатстве, но только до четырех. А потом их подбросил в город отец Франсуа, когда отвозил сюда мед.

— Если будут спрашивать, просто подтверждай, что я говорю, — заявил Люк, пока они шли к главной улице. — На вокзале торчать не надо, наверняка документы проверят, лучше погуляем, чтобы убить время. Поедим где-нибудь. Можно и поговорить. Куда как естественней выглядит, если парочка воркует между собой, — сухо добавил он.

Мысли Лизетты были настолько поглощены недавним поцелуем, что она и не заметила затянувшегося молчания.

— А где здесь расквартированы немцы?

— Заняли две городские школы. Еду готовят в больнице, а патрули ее приносят.

— Партизан никогда не подмывало отравить еду?

— Постоянно подмывает, но, честно говоря, куда большего можно достичь, испортив какой-нибудь трансформатор или локомотив, тем самым нарушив планы бошей и выгадав время для союзников. А кроме того, это быстрее, требует не больше двух человек и чревато меньшими опасностями для мирных жителей.

— Отравление наверняка бы вызвало ужасные карательные меры.

— Даже думать немыслимо.

Они шагали по бульвару Гамбетта, одному из двух главных городских бульваров — как водится, широкому и с обеих сторон обрамленному высокими платанами. Листва уже облетела, голые ветви ловили холодный воздух. Лизетта представила, как тут прекрасно и тенисто летом. От ароматов готовящейся пищи у нее заурчало в животе.

Люк провел девушку мимо «Кафе Рич» на главной улице, потом мимо «Кафе Ориент». Оба местечка выглядели очень заманчиво, но в обоих было людно и полно немецких солдат. Чуть-чуть не доходя до вокзала, молодые люди молча поели в крохотной забегаловке, где пахло табаком и несвежей ухой по-марсельски. Официантка, что подавала еду, внесла в этот букет кисловатую нотку застарелого пота.

Лизетте есть не хотелось — одного взгляда на грязный фартук поварихи хватило бы, чтобы отбить аппетит, — но девушка понимала: перекусить надо. Она и так уже заметно похудела от долгих скитаний по холмам, постоянной физической активности и недоедания последних дней. Лизетта всегда была стройной, однако не худышкой. Жизнь на строго ограниченном пайке и усиленные тренировки на курсах не оставили на ее и без того лишенном жира теле ничего, кроме мышц.

Заказав омлет с грибами и зелеными кабачками, она торопливо заработала вилкой, безмолвно молясь, чтобы Люк больше не заговаривал с ней, не сказал бы ей ничего, кроме пары прощальных фраз. Часом раньше он был для нее чужим, посторонним — и вдруг стал самым близким человеком на земле. Она не решалась даже взглянуть на него, не уверенная в своих чувствах, боясь признаться, что краткий миг близости ослабил ее именно тогда, когда так важно быть сильной. Голова все еще кружилась от поцелуя и прикосновения Люка — нежного и в то же время несущего с собой всю скорбь его жизни и всю сладость лавандовых полей довоенной Франции.

Как же хорошо, что они здесь расстанутся! Билет куплен, ждать оставалось недолго. Покончив с безвкусным омлетом, девушка аккуратно сложила на тарелке нож и вилку.

Люк мимолетно коснулся ее руки.

— Лизетта, прости. Я был не прав.

Она кивнула, не поднимая глаз.

— Хладнокровное убийство всегда…

— Нет. Я имею в виду — когда поцеловал тебя.

Она боялась смотреть на него.

— Говорят, тяжелые времена подстрекают нас делать глупости.

— Правда?

Лизетта не знала, что сказать. Ей не хватало опыта общения с мужчинами. Как правильно вести себя в такой ситуации?

— Долго ли до отправления?

Люк вздохнул.

— Можно уже идти к платформе.

Он порылся в кармане в поисках денег, но Лизетта опередила его и вытащила из кошелька несколько монет.

— Ты сейчас куда? — поинтересовалась она, избегая его взгляда.

— Сам не знаю. Надо на какое-то время залечь и не высовываться. Так что буду держаться в горах.

Собравшись с духом, Лизетта посмотрела на него и улыбнулась.

— Всю зиму?

Ну вот, он снова перехватил ее взгляд! Его глаза напоминали цветом грозовое небо над Брайтоном. Будет ли в этих скорбных глазах когда-нибудь снова отражаться солнце?

— Зима — наша хранительница…

Лизетта кивнула и поднялась. Они вышли на холодный ночной воздух и тут же наткнулись на группку немецких солдат.

— Pardon, messieurs, — дружелюбно сказал Люк, небрежно обнимая Лизетту.

Несмотря на холод, на улицах было удивительно много солдат. Они сидели возле кафе, флиртовали с девушками.

— До Авиньона меньше восьми километров, — пояснил Люк. — Там штабы частей со всего юга. Масса солдат… даже база гестаповцев в отеле «Сплендид».

Лизетте сделалось почти дурно. Зачем он ей сказал? Теперь хотелось со всех ног бежать к вокзалу — двухэтажному зданию с огромными, закрытыми ставнями окнами, высокими сводчатыми дверями и часами под крышей. Однако твердая и крепкая рука Люка поддерживала ее, помогая совладать с собой и идти как ни в чем не бывало. Говорить Лизетта не могла, зато Люк болтал за двоих, показывал собор, развалины римской триумфальной арки… Сейчас среди развалин слонялись немецкие солдаты.

Молодые люди прошли на платформу. Поезд уже стоял на путях, но проводники были чем-то заняты и еще не пускали пассажиров внутрь.

Лизетта повернулась к спутнику.

— Спасибо, что помог мне сюда добраться.

Люк пристально смотрел на нее. Затем, когда она уже думала, что не в силах больше выносить затянувшееся молчание, кашлянул.

— Береги себя, Лизетта.

Девушка кивнула и огляделась, чтобы убедиться, что рядом никого нет.

— Недавно во время бомбежки я потеряла подругу. И все же надеюсь, гнев не заставит меня потерять голову. И тебя, надеюсь, тоже. Пожалуйста, будь осторожней. — Она коснулась его груди, нащупала тонкий мешочек с семенами, прижатый к твердым мышцам. — Иначе кто вновь засадит лавандовые поля?

Улыбка Люка была короткой, но нежной. Нагнувшись, он легонько расцеловал Лизетту в обе щеки.

— Не забудь свое обещание. Когда-нибудь мы будем засаживать лавандовые поля вместе.

В его взгляде было столько нежности и уязвимости, что девушка не выдержала, отвернулась. Люк помог ей зайти в вагон и занес саквояжик. Убедившись, что она удобно устроилась, вышел обратно на перрон. Лизетта подошла к двери помахать ему на прощание — надо же продолжать игру. Еще всего несколько минут.

— Подожду, пока ты не уедешь, — промолвил Люк.

Ни он, ни она не замечали солдат, пока один из них громко не откашлялся над ухом у Лизетты.

— Прошу прощения?

Гестаповец. Улыбаясь, он протиснулся мимо девушки и вышел из поезда в сопровождении одного подчиненного.

— Позвольте взглянуть на ваши документы, mademoiselle. И ваши тоже, monsieur, будьте добры.

Сохраняй спокойствие !

— Что-то случилось? — спросила Лизетта по-немецки и с радостью отметила, что голос звучит ровно.

Гестаповец бросил на нее взгляд, явно дающий понять: он весьма впечатлен, — и небрежно фыркнул.

— Рутинная проверка, хотя у нас есть основания полагать, будто некто, подходящий под ваше описание, monsieur ?..

— Равенсбург, — договорил Люк.

— Равенсбург? — Услышав немецкое имя, офицер удивленно улыбнулся. — Так вот, как я уже сказал, некий мужчина, похожий на вас, связан с преступниками, называющими себя «маки».

Люк хмыкнул.

— Сомневаюсь, что с таким именем я бы мог подобраться к партизанам ближе, чем на расстояние выстрела, герр?..

— Секретарь криминальной полиции фон Шлейгель.

— Да и не хотел бы я подходить к ним ближе, чем на ружейный выстрел, — продолжил Люк на безупречном немецком. — Если бы мне разрешили, я бы сражался за свою родину!

Лизетта заметила, как прямо и ровно он стоит. Великолепный актер! Нельзя его подвести, никак нельзя. Девушка вдруг осознала, что связана с этим человеком гораздо большим, чем думала.

Медленно набрав в грудь воздуха, она вспомнила все, чему ее учили.

Документы Люка были подлинным шедевром подделки, но за бумаги Лизетты он волновался. Выдержат ли тщательную проверку?

— Вы немец? А живете во Франции?

Гестаповец обращался по-французски. Люк не сомневался — выделывается.

— Да, — ответил молодой человек, помня, что должен говорит так, словно ему до смерти надоело объясняться. — Я из Со.

— О, дивное место! Горы, снега, олени, сплетающиеся рогами на подернутых инеем полях… Весьма живописно. И куда направляетесь?

— Никуда. Я приехал в Кавайон встретиться с моей приятельницей, мадемуазель Форестье, и проводить ее в Париж. Она навещала Прованс.

— В Париж, mademoiselle ? — повторил офицер. — О, вижу, у вас в роду тоже были немцы. Любопытно.

— Да, — отозвалась девушка по-немецки. — Но я знаю, на севере будет холоднее. Жаль, не могу остаться тут еще хоть немного.

Он невыразительно улыбнулся.

— Вы состоите друг с другом в романтических отношениях?

Люк не дал Лизетте ответить.

— Надеемся обручиться. Сами знаете, как оно, война и все такое…

— Знаю, герр Равенсбург. Так вы живете в Париже, фройлен Ферстнер?

Личико девушки просияло.

— С завтрашнего дня. Я переезжаю в столицу.

— Работать?

Тщательно приглядевшись к гестаповцу, Люк понял: с ним надо соблюдать предельную осторожность. Около сорока с небольшим, с моноклем в правом глазу, невысокий, щуплый, до неприятного аккуратный — в манере, какой гордились гестаповцы. Когда офицер покачивался на пятках, его сапоги скрипели. Черные кожаные перчатки глянцевито поблескивали. Секретарь криминальной полиции. Невысокое звание. Отчего ему не отдают должное? Проглядели? Или у него есть враги? Как бы там ни было, он так и пылает рвением — просто на лбу написано.

Однако сейчас важнее всего был огонек у него в глазах. Хитрый огонек. Фон Шлейгель играл с ними. Лизетта отвечала на вопросы гестаповца без запинки и колебаний, спокойным голосом, даже слегка кокетничала. Люк начал понимать, отчего эту девушку выбрали для такого задания. Отрешаясь от своего прохладного, чуточку колючего «я», она становилась уверенной в себе и яркой во всех отношениях молодой женщиной.

Начальник станции дал сигнал к отправлению. Проводники по всей платформе стали захлопывать двери.

Фон Шлейгель словно бы услышал невысказанный вопрос.

— Простите, мадемуазель Форестье. Вы свободны. — Он коротко кивнул. — Еще раз прошу прощения — обыкновенная проверка. А вот вас, месье Равенсбург, прошу проследовать с нами. У меня есть к вам несколько вопросов.

— Лукас? — встрепенулась Лизетта.

— Не волнуйтесь, — улыбнулся фон Шлейгель. — Простая формальность, mademoiselle. Bon voyage .

Раздался пронзительный свисток. Проводник начал закрывать дверь купе Лизетты. Повернувшись к девушке, Люк нежно взял ее за руки и расцеловал в обе щеки.

— Передавай привет Вальтеру — и удачи на новом месте! — Он крепко стиснул ей руки. — Почаще думай обо мне. — Он коснулся лаванды под рубашкой. — Ну, счастливо!

Девушка была явно встревожена. Только без глупостей, Лизетта! Пожалуйста! Люк отступил на шаг, ближе к фон Шлейгелю и помахал девушке на прощание. Она на поезде! Еще один свисток — и она уедет, начнет путь на север. Его задание будет выполнено. Нанесен очередной удар французских патриотов по фашистскому режиму.

— Постойте! — вдруг воскликнула Лизетта.

Люк глазам своим не верил. Она открыла дверь и выбросила на перрон свой саквояжик. Раздался третий гудок.

— Что ты надумала, дорогая? — Люк едва не заорал.

— Мадемуазель Форестье? Что случилось? — удивился фон Шлейгель.

— Я не могу оставить нареченного в такой ситуации! Да какая невеста бросит жениха перед допросом в полиции? — Девушка тихонько вздохнула. — Ничего, завтра тоже есть поезд. Если мы в состоянии вам помочь, то непременно выполним наш долг, как подобает честным немцам.

Люк так и кипел. Сердце билось в груди, как бешеное. Да что она вытворяет? Думает, что спасает его? От злости он не мог даже смотреть в ее сторону.

— Что ж, весьма похвально с вашей стороны. Уверен, мы не задержим вас надолго. — Фон Шлейгель обвел рукой платформу. — В наши дни никакие предосторожности не могут быть чрезмерны. Не сомневаюсь, вы нас поймете. Мы проверяем все поезда, что идут с юга.

— Почему? — поинтересовался Люк, стряхивая руку Лизетты, попытавшейся взять его за локоть.

— Новые приказы. В Горде сегодня случилось неприятное происшествие. Необходимо проявлять бдительность.

— Вы о казни? — спросил Люк.

— Вы в курсе?

— Слышали в каком-то кафе, — пояснила Лизетта.

— Преступники должны быть наказаны. Следовало преподать урок, чтобы другие не высовывались. — Фон Шлейгель указал им на большой черный автомобиль.

Люк приостановился. Неужели за ним… Почему они отправились не в отель «Сплендид»?

— Могу я поинтересоваться, куда вы нас везете? Мы не имеем никакого отношения к происшествию в Горде.

— Нет-нет, месье Равенсбург, наш интерес к вам совсем иного толка. Прошу вас, — фон Шлейгель держался до отвращения учтиво. — Всего несколько вопросов.

Из Кавайона они выехали в напряженном молчании. Фон Шлейгель сидел впереди рядом с водителем, а Люк с Лизеттой остались под присмотром каменнолицего milicien .

— Бывали когда-нибудь в Л’Иль-сюр-ла-Сорг? — спросил фон Шлейгель.

Лизетта молча покачала головой. Люк заметил, что даже напускная ее бойкость дала трещину. Девушка прижималась к нему, стараясь держаться подальше от milicien . И хотя Люк отчаянно злился на нее, ему хотелось обнять и ободрить девушку — что под каменным взором надсмотрщика он делать опасался.

— Я там бывал.

— Дивный уголок. Вы, французы… гм, ничего, что я вас к ним причислил? У вас на юге столько всего прекрасного!.. Разве подумаешь, что идет война? Можно прогуливаться по широким улицам среди мельниц, вдоль прелестной речки, что вьется по городу. А Фонтен-де-Воклюз! Никогда я еще так не наслаждался…

Фон Шлейгель явно что-то затевал. К чему вся эта дружеская болтовня? И при чем тут Л’Иль-сюр-ла-Сорг?

Люк мрачно глядел в окно автомобиля. Отец его когда-то ездил в Париже на очень похожем… Молодой человек сморгнул, пытаясь не отвлекаться на воспоминания. Сейчас важно одно — выскользнуть из лап этого скользкого фона Шлейгеля.

Ряды виноградных лоз тянулись во тьму. Автомобиль ехал вдоль виноградников, основанных еще в одиннадцатом и двенадцатом веках Авиньонскими папами.

— А папы знали толк в жизни, да, Равенсбург? Честно говоря, я тоже насладился бутылочкой-другой производства Шатонеф-дю-Пап. Прежде мне не довелось пить бургундского.

Люк изобразил улыбку.

— Помнится, однажды мне повезло попробовать рейнского рислинга, — солгал он. — С тех пор я не могу себе представить более утонченного напитка.

— Ах, вы говорите о том, что мы называем десертным вином, Равенсбург. Кто же его вам дал? Ведь вы росли на юге, во Франции.

Еще одна ошибка. Зачем разболтался? Сам же свои правила нарушает! А вот Лизетта благоразумно помалкивает.

Люк выразительно пожал плечами.

— Я был ребенком. Ничего не помню — только сладость.

— Хммм, любопытно, — промычал фон Шлейгель.

К счастью, они уже въезжали в Л’Иль-сюр-ла-Сорг. Самая старая часть города — Якоб Боне когда-то рассказывал сыну, что ее историю можно проследить до рыбацкой деревушки в римские времена — стала пристанищем еврейского народа в четырнадцатом-пятнадцатом веках, когда евреи бежали на папские территории. Люк усмехнулся — какая горькая ирония! Сейчас ее рыночная площадь, обычно оживленная, обслуживала главным образом нужды немецкого гарнизона. Рядом с ней, меж двух рукавов реки Сорг, высился собор.

Фон Шлейгель как раз разливался в лирическом отступлении о соборе. Люк кивал, делая вид, что слушает, однако мысленно не переставал гадать, куда их везут. Черный автомобиль миновал Старый город без остановок. Кругом было на удивление тихо и безлюдно. Местные передвигались в основном пешком или на велосипедах, у кого они имелись. Близился комендантский час.

Автомобиль свернул влево к величественному особняку и въехал в охраняемые солдатами ворота. Каменные колонны особняка были украшены нацистскими флагами. Люку, встревоженному до предела, померещилось, будто колонны истекают кровью. Пока фон Шлейгель сообщал о своем прибытии, Лизетта украдкой бросила быстрый взгляд на товарища.

В темноте автомобиля глаза ее казались огромными — и виноватыми. Люк ободряюще кивнул ей — ему всю дорогу хотелось это сделать.

— Ага, приехали! — воскликнул фон Шлейгель. — Наш штаб.

Сопровождающий milicien жестом приказал молодым людям выходить. Люк выскочил первым и подал руку Лизетте.

— Не волнуйся, милая, — вслух произнес он, а потихоньку шепнул: — Не геройствуй.

Лизетта шла рядом с ним, позволив Люку взять себя за руку и кое-как изобразив смесь страха и благоговения, уместную для тех, кого допустили в святая святых немецкого командования этой части Прованса.

Фон Шлейгеля встретило двое военных. Один был так молод, что у него еще не сошли юношеские прыщи.

— Мадемуазель Форестье, с вашего позволения, попрошу вас пойти с нашим помощником, — промолвил фон Шлейгель. — Он позаботится, чтобы вы удобно устроились. Быть может, не откажетесь от чашечки кофе… настоящего?

Лизетта, молча кивнув, посмотрела на Люка.

— А…

— О, не забивайте вашу хорошенькую головку волнениями за Лукаса. Нам просто надо немножко поболтать. И глазом не успеете моргнуть, как с ним воссоединитесь!

Люк подтолкнул ее.

— Ступай, Лизетта. Я буду рад помочь. — Он улыбнулся. — Настоящий кофе… оставь мне немножко.

Девушка выдавила в ответ слабую улыбку и позволила себя увести.

Фон Шлейгель повернулся к Люку.

— Сюда, пожалуйста.

Молодой человек нахмурился.

Фон Шлейгель сделал вид, будто поворачивается уходить.

— Ну же, идемте, — по-немецки поторопил он.

— Что вам от меня нужно?

— Всего лишь хочу задать несколько вопросов о человеке, которого мы ищем. Но давайте поговорим в более приватной обстановке, monsieur .

Люк покачал головой.

— Вы принимаете меня за кого-то другого.

— Возможно. Идемте.

Выбора не было. Отсюда не вырваться. Пулю в спину можно схлопотать в считаные секунды. Люк не сомневался: фон Шлейгель только и ждет повода.

Он позволил провести себя в хорошо обставленную комнату, где пахло кожей и табаком. Оттуда его препроводили в следующее помещение — гораздо меньше и без окон. Тут стояли небольшой стол и два металлических стула. Судя по всему — бывшая кладовая, теперь же, осознал Люк — комната для допросов. На короткий миг он пожалел, что не носит с собой капсулу с цианидом, которую ему как-то показывал Фугасс. Пилюли для самоубийства — их еще называли хлопушками за звук, который они издавали при раскусывании — изготавливала для партизан одна еврейка. Позже ее схватили, пытали и зверски казнили.

Мысли разбегались.

— Прошу вас.

Фон Шлейгель уселся и указал на второй стул.

Люк сел и встретил холодный взгляд гестаповца.

— За кем бы вы ни охотились, это не я.

— Люблю людей, которые сразу переходят к делу. Впрочем, я и не утверждал, что это вы. — Фон Шлейгель аккуратно, палец за пальцем, стянул кожаные перчатки и положил на стол рядом с папкой из манильской бумаги. — Французский или немецкий?

Люк пожал плечами.

— Как угодно. Уверен, по-немецки вам будет легче.

— Поведайте мне еще раз про свою жизнь.

Люк не вздохнул, не закатил глаза, никак не продемонстрировал, что ему до смерти надоело повторять одно и то же. Намеренно чуть коверкая язык, он рассказал фон Шлейгелю все то, что уже рассказывал на вокзале, и еще целую массу всякого прочего, весьма близкого к правде.

— Вы отлично говорите по-немецки, учитывая, что росли в южной Франции.

Люк был рад, что его мелкие ошибки не остались незамеченными.

— Я твердо решил выучить язык моей родины. Я еще надеюсь вернуться в Германию.

— Так вы выращиваете лаванду в Со?

— Дикую лаванду. Первокласснейшую Lavendula angustifolia . Эфирное масло, которое я произвожу, дает основу для большинства духов, которые немецкие офицеры подарят женам и любовницам на Рождество, — отозвался Люк, стараясь говорить как можно беспечнее. — Но, само собой, часть полей я должен выделить исключительно для антисептических средств. Они нынче крайне необходимы.

— А лавандовые поля под Аптом?

— Где-где? — переспросил Люк, выгадывая время. Он знал, что сейчас последует.

— В Сеньоне, например. — Фон Шлейгель неправильно произнес название.

— А что в Сеньоне? Тамошние поля дают только грубое масло, — соврал Люк. — Мыло, антисептики.

— А вы для антисептиков не так уж много лаванды и выращиваете?

— Нет, сэр, выращиваю. На фронте каждый день гибнут люди. И если мои поля помогают спасать жизни, значит, я и буду этим заниматься. Все дело в том, что я не на фронте? Потому что…

— Нет. Позвольте мне объяснить вам, в чем, собственно, дело.

Фон Шлейгель улыбнулся. На взгляд Люка, такая же улыбка была у Лондри, когда тот бил его бабушку и приказал швырнуть остальных в фургон. Дьявольская улыбка.

— Мне поручили расследовать вспышку партизанской активности в округе Воклюз и его окрестностях. Это не просто преступники — среди них есть убийцы. Район служит оплотом трусливых партизан, которые, как ни жаль признавать, пользуются симпатиями кое-кого из местных смутьянов. И все же мы достигли определенных успехов. — Он откинулся на спинку стула. Скрипнули сапоги. — Сегодня в Горде казнили особенно гнусную пару головорезов. Будет хороший урок остальным. Оставим их качаться в петле до конца зимы.

Люк старался сохранять на лице слегка возмущенное выражение.

— Так какое отношение все это имеет ко мне?

В дверь постучали. Помощник секретаря вошел в комнату, что-то тихонько прошептал на ухо начальнику и бесшумно удалился.

Фон Шлейгель задумчиво кивнул.

— Я навел о вас кое-какие справки, Равенсбург.

Люк изобразил негодование.

— И?

— Похоже, вы действительно немец. Я так понимаю, ваш отец умер в конце прошлой войны.

— В тот самый день, когда подписали перемирие.

— Говорят, что некто, по описанию похожий на вас, водил дружбу с двумя казненными партизанами.

— Это преступление?

Глаза фона Шлейгеля оставались все такими же ледяными.

— Мы считаем, он тоже партизан.

— И вы полагаете, я и есть этот человек? — недоверчиво уточнил Люк.

Фон Шлейгель пожал плечами.

— Словесный портрет очень похож. Кроме того, я не совсем уверен, как немец по крови, выросший во Франции, отнесется к оккупации приемной родины, когда его друзей отсылают на работы и вся его жизнь рушится. Остается только гадать, кем он будет ощущать себя — французом или немцем.

— Тем не менее мы с вами сидим тут и разговариваем по-немецки. Более того, моя невеста, тоже немка, ждет в соседней комнате, а моя лаванда цветет на благо немецких солдат. Не понимаю, какие еще вам нужны доказательства! И не будем игнорировать тот факт, что ни один подпольщик немца рядом с собой не потерпит.

Гестаповец поднял вверх палец.

— Хороший довод. Вот какая головоломка передо мной стоит, Равенсбург. Немец вы или все-таки француз? Работаете против Германии или на нее? Правду говорите или вы просто умелый лжец?

— Я фермер из Со. Возделываю лаванду, причем несколько лет назад о войне и знать ничего не знал, кроме того, что она унесла жизни моих родителей. Я больше по части масла… Думаю как француз, но в сердце — немец. Вы спрашиваете про политические убеждения, герр фон Шлейгель? У меня их попросту нет. Во мне уживаются два народа. Прямо сейчас я сильнее ощущаю себя немцем, чем раньше — но я не хочу, чтобы умирали люди, будь то немцы или французы. У меня есть свои устремления — хочу расширить семейное дело, есть девушка, на которой я намерен жениться… — Он развел руками. — С какой стати мне ставить это все под угрозу?

Фон Шлейгель кивнул.

— Вы были сегодня в Горде?

Люк не осмелился солгать.

— Да.

— Казнь видели?

Тут уже приходилось рискнуть.

— Нет. Мы уже ушли в аббатство. Мне хотелось показать Лизетте прекрасную долину, в которой летом растет лаванда. На обратной дороге, в кафе, мы и услышали о расстреле. — Люк был уверен, что отец Август подтвердит его историю. — Не понимаю, к чему вы клоните.

Глаза фона Шлейгеля вспыхнули злобой.

— Я обвиняю вас в том, что вы — тот самый партизан, который сегодня перерезал горло Лондри в отместку за смерть двух подпольщиков.

Люк воззрился на него с гневом и недоверием, а потом вскочил, с шумом отодвинув стул.

— Со всем почтением, герр фон Шлейгель, ваше обвинение ни в какие ворота не лезет!

— Сядьте, пожалуйста, — с раздражающим спокойствием произнес гестаповец. — Не заставляйте меня настаивать.

Люк провел рукой по волосам и сел.

— В Сеньоне был один человек, описание которого полностью вам соответствует. По фамилии Боне. Вам это что-нибудь говорит?

— Я был в Сеньоне всего один раз, проездом. Боне? — Люк пожал плечами. — Никогда не слышал.

— У нас крайне мало информации. Мы полагаем, он фермер. Возможно, выращивал фрукты.

Люк вздохнул.

— Вот и вся связь? И он, и я — фермеры из Прованса?

— Нам говорили, что он высок и волосы у него не темные. — Фон Шлейгель тихонько рассмеялся, глядя на шевелюру Люка, мерцавшую золотом при свете одиночной лампочки.

— Ума не приложу, чего вы от меня ждете. В Любероне десятки фермеров. Он говорит по-немецки?

— Не знаю… А говорит?

— Герр фон Шлейгель, ну сами подумайте, как я могу быть этим Боне? Меня зовут Лукас Равенсбург. На свете масса мужчин одного со мной телосложения. Вы сказали, что проверили меня. Почему же вас это не убеждает?

Настал черед фона Шлейгеля вставать с места. Заложив руки за спину, он посмотрел на Люка.

— По-немецки вы говорите хорошо, и согласен — документы у вас в полном порядке.

— Я Лукас Равенсбург из Со, а изначально из Баварии, — стоял на своем Люк, добавив в голос раздражения. — Вам кто-нибудь из Сеньона меня показал?

— Нет. Я выслеживаю вообще всех партизан этой местности. Боне пока лишь подозреваемый, его вина не доказана. Жандармы из Апта считают, что после ареста семьи Боне бежал из этих краев и скорее всего уже мертв.

— Семью Боне арестовали?

— Отребье, — отрезал фон Шлейгель. — Старый жид и его шлюхи.

— Вы что, шутите? — Щеки Люка вспыхнули от ярости. — Посмотрите на меня! Я похож на еврея?

— Напротив, вы просто воплощение истинного арийца. Однако есть сведения, что этот Боне приемный сын. Не слишком ли много совпадений?

— Каждый любит толковать факты так, чтобы подходило под его точку зрения. Кто вам предоставил информацию?

Фон Шлейгель вздохнул.

— Сегодня убили милиционера Лондри. Вы знали его?

— Нет, — твердо ответил Люк.

— Невеста Лондри была родом из местной деревни.

Невеста! Теперь спорить или что-то доказывать бесполезно. Катрина заговорила. Но Люк не доставит фон Шлейгелю удовольствия видеть его страх. Пусть себе обвиняет. Люк бесстрастно посмотрел на гестаповца, ожидая, когда же упадет занесенный меч.

— Эта молодая женщина, Катрина Жирар, тоже убита.

Люка вдруг замутило. Катрина мертва?

— Должно быть, она застала убийцу с поличным.

— И какое отношение milicien и его невеста имеют ко мне?

Фон Шлейгель вскинул руки в насмешливом отчаянии.

— Вот именно. Эта особа, Жирар, постоянно твердила нам о Боне. До вчерашнего дня я считал ее ненадежным источником, но после того, как она выдала нам двух партизан, я, признаться, сильно заинтересовался ее сведениями. И послал за ней машину. Но тут, Равенсбург, в игру вступают вечные женские причуды. Она заявила Лондри, что если человека, похожего по описанию на Боне, схватят, она хочет лично удостовериться, что это он. Какая жалость, что она мертва. Понимаете, Равенсбург, от мадемуазель Катрины я получил бы всю необходимую информацию. А так у нас нет ни подробного описания, ни даже полного имени. Она называла его просто Боне.

Люк не мог прийти в себя от потрясения. Катрина хотела уничтожить его. Более того — хотела присутствовать при последнем ударе. Хотела заглянуть ему в глаза, когда обвиняюще укажет на него пальцем.

— И тут на сцене появляетесь вы — приезжаете из Горда в Кавайон, во всем соответствуя словесному портрету, причем в тот самый день, когда убили Лондри и его невесту.

Фон Шлейгель улыбнулся, подслеповато помаргивая из-под монокля.

— Это и есть то, что называется совпадением… невероятное совпадение.

Фон Шлейгель сухо засмеялся — точно закашлялся.

— Будьте добры, Равенсбург, подождите здесь.

Почувствовав себя увереннее, Люк решил рискнуть еще раз.

— Вы куда? Подыскать еще какого-нибудь свидетеля, который сможет подтвердить вам, что я не Лукас Равенсбург?

— Нет, месье. Иду поболтать с очаровательной мадемуазель Форестье. Устраивайтесь поудобнее.

Люк тяжело опустился на стул, и его рука сама собой потянулась к мешочку с лавандовыми семенами.

Лизетта ждала в маленькой уютной комнатке. Однако, несмотря на роскошные кресла и теплые тона кругом, она чувствовала себя пленницей гестапо. Такую ситуацию они тоже проходили на курсах подготовки: как выглядеть совершенно спокойной, даже чуточку скучающей, когда на самом деле ты знаешь, что за тобой наблюдают.

Лизетта вздохнула и с демонстративным нетерпением прошлась по комнате. Поразглядывала немногочисленные книги на полках, посмотрела в окно, всем видом показывая, как ей надоело ждать.

Примерно через час дверь отворилась, и в комнату вошел фон Шлейгель.

— Простите, что заставил так долго ждать, мадемуазель Форестье. Надеюсь, вам тут удобно?

Следуя внутреннему голосу, Лизетта решила и дальше разыгрывать негодование.

— Скажу вам по правде, герр фон Шлейгель, мне, как истинной немке, крайне неприятно находиться в гестапо в качестве задержанной.

Она приняла самый убийственно-холодный вид, какой только могла.

Фон Шлейгель поцокал языком.

— Увы, такая у нас работа, мадемуазель.

По умным и хитрым глазам гестаповца Лизетта ясно видела — его развлекает эта ловля на живца.

— А что, господин секретарь криминальной полиции, гестапо уже превыше закона?

Он не ждал такого вопроса. Улыбка его слегка поблекла.

— Нет, но мы обязаны разоблачать всех, кто работает против режима.

— И что же вы такого нашли в моем женихе?

— В нем есть нечто подозрительное. Инстинкты следователя велят мне копнуть поглубже.

Лизетта медленно и размеренно вдохнула. Пора разыгрывать припасенный в рукаве туз. Такой картой два раза не сыграешь.

— Герр фон Шлейгель, вы слышали о Вальтере Эйхеле?

Он снова заморгал.

— Какой немец о нем не слышал!

— Так вот. Говоря, что собираюсь работать на видную немецкую компанию, я забыла упомянуть, что это банк Вальтера Эйхеля… и более того, я буду работать непосредственно у самого Вальтера. Он давний друг моей семьи — и его-то вы заставляете ждать, удерживая меня тут без малейших на то оснований. Он превосходно знает Лукаса. Герр Эйхель охотно поручится за Лукаса Равенсбурга, но все равно могу себе представить, сколь счастлив он будет, услышав, что по чьей-то личной прихоти гестапо задержало его крестную дочь и ее жениха в сонном провансальском городишке.

Лизетта набрала полную грудь воздуха и пылко продолжила:

— Мы доказали, кто мы такие, и во всем сотрудничали с вами! Наверняка ваши люди уже проверили наши показания. Не сомневаюсь, что герр Эйхель, когда к нему обратится кто-то из его многочисленных деловых партнеров из правительства Германии, не преминет напомнить, что мой отец потерял руку в боях за Германию, а отец Лукаса пожертвовал Родине жизнь. А вы смеете бросать нам какие-то обвинения — нам, честным и добропорядочным немецким гражданам! Да в чем вы подозреваете Лукаса, герр фон Шлейгель? Быть может, он шпион союзников? Или один из этих грязных партизан, шайки убийц и грабителей? Он похож на кого-то из них? Или, может, ведет себя, как они? Да, сейчас он — lavandier, но вообще-то он получил прекрасное образование. И если он сейчас не в рядах германских офицеров, то лишь потому, что обеспечивает нашу армию жизненно важными средствами дезинфекции. — Голос девушки взлетал все выше и выше; смерив отвратительного низенького человечка перед собой уничтожающим взглядом, она нанесла последний удар: — Я больше не в силах выносить ваше нелепое поведение. Хотя вы сделали вид, что отпускаете меня на все четыре стороны, мы с вами оба знаем, что я бы никогда не оставила Лукаса. Я требую, чтобы мне дали поговорить с герром Эйхелем по телефону. Возможно, вы захотите лично объяснить ему причины моего задержания и опоздания в Париж.

— В этом нет необходимости, — отрывисто произнес фон Шлейгель.

— Нет? — невинно переспросила Лизетта.

— Нет. Вы оба свободны идти, приняв мои извинения за причиненные неудобства.

Лизетта одарила его лучезарной улыбкой.

— Что ж, герр фон Шлейгель, благодарю вас. Значит, нам больше не о чем разговаривать.

— Передадите мое почтение герру Эйхелю?

Девушка не знала, чьей наглости больше восхищаться: своей или же его.

— Если распорядитесь, чтобы меня доставили в Лион, где я смогу успеть на поезд, который пропустила, дядя Вальтер будет вам очень признателен, герр фон Шлейгель.

Гестаповец склонил голову. Лизетта внутренне улыбнулась при мысли о том, каких трудов ему, верно, стоило это проявление уважения.

— А где Лукас?

— Прошу за мной, мадемуазель, — промолвил гестаповец, указывая на дверь.

Когда фон Шлейгель и Лизетта вошли в комнату, девушка картинно бросилась к Люку и обвила его руками.

— О, милый, вот все и уладилось! Я знала, знала, что все будет хорошо. — Она радостно улыбнулась ему. — Пойдем же, мы можем идти. Герр фон Шлейгель даже предложил помочь мне добраться до Лиона, чтобы я успела на парижский поезд. Дядя Вальтер будет ужасно рад — и благодарен герру фон Шлейгелю, — что я не задержалась. Знаешь, милый, давай поедем вместе. Он очень хочет тебя видеть. В Со уже скоро пойдет снег. Поехали, ты ведь обещал его навестить.

Судя по всему, имя Эйхеля для фон Шлейгеля значило гораздо больше, чем для Люка. Молодых людей поспешно выпроводили из кабинета в переднюю часть дома. Люк уже видел впереди высокие двери, сулящие свободу.

Похоже, Лизетта выкинула что-то из ряда вон выходящее. Люк слышал, как фон Шлейгель что-то бормочет о том, чтобы их отвезли в Лион. Смешно — минуту назад пленников допрашивали, а теперь они почетные гости в машине с шофером. Люк шел, точно во сне, под оживленное щебетание девушки.

Фон Шлейгель протянул ему руку.

— Без обид, Равенсбург, ладно? Надеюсь, вы понимаете — я должен выполнять свою работу ради безопасности всех немцев.

Он улыбнулся Люку напряженной вымученной улыбкой. Монокль сидел в глазу, как приклеенный. Жесткая рука в перчатке сжала ладонь Люка.

— Разумеется, — отозвался Люк.

— Шофер ждет. Позволите ли предложить вам что-нибудь на дорожку? Славный французский коньяк, в такую-то холодную ночь.

— Спасибо, не стоит, — с обезоруживающей улыбкой отказалась Лизетта и взяла Люка за руку. — Лукас, ты готов?

Он кивнул, не вполне доверяя своей способности говорить, но улыбнуться девушке смог. Однако когда они уже шли к парадной двери, в нескольких шагах за которой виднелся автомобиль и ждущий мужчина в черном, какое-то движение вдруг привлекло его внимание.

На другом конце просторного вестибюля Люк увидел старика, зажатого между двумя эсэсовцами. Он стоял на коленях спиной к Люку. Конвоиры рывком поставили его на ноги.

У Люка оборвалось сердце. Мерещится ему — или и вправду есть что-то зловеще знакомое в этом старике, его хромоте, наклоне головы, развороте плеч? О, только бы не… Не может быть!

— Герр Равенсбург, что с вами? — спросил фон Шлейгель, внимательно глядя на молодого человека.

— Лукас, идем же! — поторопила Лизетта. — Шофер ждет.

Люк видел, как она испепеляет его взглядом, безмолвно умоляя наконец пошевелиться. Видел, как фон Шлейгель смотрит на старика и вновь переводит взор на бывшего подозреваемого, чуть наклонив голову, точно учуявший добычу охотничий пес…

Иди же! Он мысленно слышал, как Фугасс, Лоран и даже Роже хором орут на него. Nes fais pas ca ! Отец, Якоб, взывал к нему в мыслях так отчетливо, словно и впрямь стоял рядом. Не делай этого!

Он шагнул вперед, и чары рассеялись. Лизетта с видимым облегчением повернулась к выходу.

— Герр фон Шлейгель? — Люк откашлялся, изгоняя из головы мысленные голоса.

— Да, герр Равенсбург? — дружелюбно улыбнулся тот. Ни дать ни взять кот, дорвавшийся до сметаны.

— Кто этот человек?

Фон Шлейгель часто-часто заморгал.

— Один старикашка по фамилии Дресслер.

Люк замер.

— Что вам от него надо?

Лизетта безмолвно замерла в дверном проходе.

— А кто вам этот Дресслер, Равенсбург?

Из голоса гестаповца исчезли и намеки на вкрадчивую любезность.

— Да никто. Он жил в этих краях. Мы с ним пару раз мельком где-то встречались.

— То есть вы знакомы?

Люк пропустил вопрос мимо ушей.

— Почему с ним так обращаются? Он ведь немец!

— Но большой друг евреев. Помогал евреям с юга перебираться в Испанию. Молодых уговаривал уйти в партизаны. Есть доказательства, что в этом году контрабандой перевез сюда из Швейцарии крупную сумму в помощь французским партизанам. Для немца он не слишком-то патриотично настроен.

Люк нахмурился.

— Он немец, герр Шлейгель, и он стар. Он заслуживает уважения.

— Не хотите поговорить с ним? — предложил фон Шлейгель самым невинным тоном.

— Лизетта, подожди меня в машине.

— Лукас…

— Пожалуйста, — прорычал Люк. — Я недолго.

Обуреваемая таким же злым отчаянием, как несколькими часами ранее в Горде, девушка резко повернулась на каблуках.

— Доброй ночи, герр фон Шлейгель, — выдавила она и без единого прощального взгляда скрылась в автомобиле.

— Сюда, — показал гестаповец.

Люк снова последовал за ним прямиком в львиное логово по следам слабого старика, что взял его на руки раньше родной матери. Вольф!

Фон Шлейгель исподлобья покосился на Люка.

— Равенсбург, я заинтригован вашим интересом.

По его знаку двое солдат встали за спиной молодого человека, отсекая все возможные мысли «не передумать ли». Нет, слишком поздно. Оставалось надеяться, что Лизетте хватит ума приказать шоферу немедленно ехать в Лион. Сам Люк уже начал сомневаться, покинет ли он это величественное здание живым.

На этот раз обошлось без притворства даже в убранстве помещения: все превосходно знали, зачем они здесь находятся. Очевидно, прежде в этой комнате хранились всевозможные хозяйственные принадлежности, от краски до бумаги. Одиночная лампочка зловеще покачивалась в порывах сквозняка из разбитого окна. Несмотря на холод, Вольф был раздет до белья и сидел, дрожа и уставившись в пол, на железном стуле. Его жестоко избили — все тело было в кровоподтеках, пальцы окровавленных ног были переломаны. Вольф — любимый учитель Люка, его второй отец!..

Люк утратил дар речи. Вид истерзанного старика грозил окончательно сломить его, заставить потерять голову. Вольф, добрый, чуткий и отзывчивый, с такой же охотой помог бы попавшему в беду немцу, как и еврею.

— Salauds, — прошептал Люк. Мерзавцы !

— Равенсбург, что я вижу на вашем лице? Неужто вы так шокированы? Какое вам дело до этой старой свиньи? — с улыбкой осведомился фон Шлейгель.

— Да я бы с собакой не стал так обращаться!

— Он хуже собаки, Равенсбург. Он недостоин лизать грязь с моих сапог.

В голове у Люка зашумело. Все происходящее виделось как сквозь туманную пелену сияющего света, накатило состояние, которое бабушка как-то назвала «белой яростью». Только теперь Люк на себе прочувствовал, что она имела в виду. И хотя в висках у него стучало по-прежнему, при мысли о бабушке на молодого человека снизошло непостижимое спокойствие. Люк потянулся к груди и дотронулся сквозь рубашку до лаванды. Искрящийся туман рассеялся, в голове прояснилось.

— Мне казалось, вы хотите с ним поговорить, — заметил фон Шлейгель. — Тогда вам стоит поторопиться.

— Где его арестовали? — спросил Люк. В прошлом году он пытался связаться с Вольфом, но после ареста семьи Боне тот как сквозь землю провалился.

— Он жил в Марселе. Однако схватили его в Лурмарене три недели назад, в холмах — пытался переправить в безопасное место кучку жидовских сирот. Рад сказать, что те уже отправлены в Дранси. — На лице гестаповца читалось такое гнусное самодовольство, что Люка замутило. — Теперь Дресслер — моя проблема. Или ваша?

Люк понимал, что цепляется за соломинку. В руках гестапо жизнь доброго профессора была столь же безнадежно потеряна, как семейство Боне в польских лагерях.

Он развернулся к фон Шлейгелю.

— Этот человек стар и наверняка сражался за наше Отечество в Великой войне. Выходит, достойный ветеран сражался за то, чтобы вы могли расхаживать тут в нарядных мундирах и глядеть на всех свысока? Вы сами-то, фон Шлейгель, принимали участие в боевых действиях?

Гестаповец снисходительно улыбнулся.

— Я бы предложил вам, Равенсбург, аккуратнее выбирать выражения. Гестапо не отвечает ни перед вами, ни перед немецким народом, вермахтом или вооруженными силами… не отвечает ни перед кем, кроме рейхсфюрера Гиммлера и нашего фюрера. — Он шагнул ближе к Люку, так и раздуваясь от сознания собственной власти. — И вас я не арестовываю лишь благодаря герру Эйхелю.

— Не арестовываете меня вторично, — поправил Люк презрительно.

— Нет, Равенсбург. На вокзале я вас не арестовывал. Всего лишь попросил помочь в расследовании. Собирайся я арестовать вас, той красотке, на которой вы хотите жениться, долго пришлось бы ждать возможности надеть ваше кольцо на пальчик.

Угроза была вполне прозрачна. Оба понимали: во власти фона Шлейгеля держать Люка в заточении хоть до бесконечности.

Люку все очевидней становилось, как безрассудна его выходка. Даже самой оптимистичной частицей души он не верил, что после таких увечий Вольф выживет. Старик уже умирал, причем мучительно. А ведь на улице Люка ждала Лизетта — английский агент, чье задание, вполне возможно, ослабит ненавистный режим. Самое главное для него — выйти отсюда живым хотя бы ради нее.

Но и оставить Вольфа на милость этих зверей было совершенно немыслимо. Молодому человеку вспомнился отец — Якоб хотел, чтобы Люк воспользовался своим немецким происхождением для того, чтобы уцелеть. Неужели он бросит на ветер последнюю волю отца, позволит фамилии Боне и памяти о семействе сгинуть без следа? Последний раз, когда Люк видел Вольфа, профессор умолял его прислушаться к отцовским словам, как бы невыносимо ни было следовать их советам.

Люк потер лоб. Сейчас ему не приходилось прикидываться, чтобы изобразить слабость и утомление. И тут наконец его озарило.

— Простите, фон Шлейгель. Долгий и трудный день. — Лицо гестаповца слегка расслабилось. — Но меня страшит, что Германия докатилась вот до такого, — он указал на Вольфа. — Избивать старика, соотечественника…

— Нет! — завопил фон Шлейгель, впервые повышая голос. — Он нам не соотечественник! Он не заслужил права называться немцем! Мне следовало оказать ему любезность и отослать тем же поездом, что и его еврейских дружков!

Внезапно Вольф начал что-то говорить — с трудом, надсадным хриплым голосом. Мало кто опознал бы в этих словах древнеисландский язык.

— И что вы надеялись у него выведать? — спросил Люк. Сердце его разрывалось на части.

— Он, вероятно, знал семейство Боне. Должен знать и того Боне, которого мы ищем… жидовское отродье, сбежавшее из нашей ловушки.

Гестаповцы явно не имели представления, кто такой Люк Боне, как он выглядит и умеет ли говорить по-немецки. Люк поймал себя на том, что вновь машинально тянется к мешочку с лавандой, и небрежно опустил руку.

— Да ясно же, он не знает вашего Боне.

— А я уверен, что знает. Он жил в соседней деревне. Но слышите, что за бессмыслицу он несет? Мы от него ничего другого не добились.

— Откуда у вас одержимость Боне?

— Никакой одержимости, Равенсбург. Я точно так же ревностно преследую партизан, чьи имена нам известны, как и тех, что сумели от нас ускользнуть. — Гестаповец пожал плечами. — Ничего не могу поделать, нравится мне моя работа!.. Давайте, подойдите к Дресслеру, поговорите с ним, — коварно добавил он.

Люк сам загнал себя в западню. Теперь Вольф узнает его — и дверца захлопнется.

— Попрощайтесь со стариком за меня.

Люк посмотрел в холодные голубые глаза человека, которого уже ненавидел сильнее, чем Лондри.

По правде говоря, волновался ли он за свою жизнь? Нисколько. Правда, за Лизетту все-таки волновался. За краткое время их знакомства девушка каким-то образом проникла под панцирь, которым окружил себя Люк, нашла путь в его сердце. Теперь она была для него не просто очередным заданием, долгом, который надо выполнить. Он всем сердцем стремился помочь ей… впрочем, она прекрасно обойдется и без него, сама доберется до Парижа, сама выполнит свое задание. А кроме Лизетты на всем белом свете у него остался только один близкий человек… и этот человек сидел сейчас здесь, изувеченный и умирающий.

Вольф явно смирился с близким концом. То, как он твердил молитвы на загадочном, почти забытом языке, для Люка яснее всяких слов свидетельствовало: старик нашел безопасное пристанище, где можно укрыться от всего мира, что бы с ним ни делали враги.

— Вольф, — прошептал молодой человек. — Я Люкас Равенсбург.

В этот миг он забыл о фон Шлейгеле и его подручных. Скинул со счетов войну и все порожденные ею бедствия, вытеснил из головы ждущую его женщину и высшее благо, за которое его призывали сражаться партизаны-маки. На несколько коротких пронзительных мгновений он вновь стал Люком Боне, встретившим любимого друга и наставника.

Вольф медленно поднял слабую голову и открыл налитые кровью глаза, не до конца утратившие былой блеск и ум. Один только Люк заметил в этих глазах искорку узнавания. Лукас Равенсбург был для старика сыном, и теперь в его глазах стояла любовь.

— Лети, kráka . Оставайся utlagi, — промолвил Вольф на давно забытом языке. По его изуродованному лицу блуждала опустошенная улыбка. «Оставайся партизаном», — перевел Люк. Вольф велел ему скрыть свое настоящее имя, бежать, вернуться в безопасное место. — Пришел мой час, — прошептал старик.

— Что он говорит? — потребовал фон Шлейгель.

— Да я даже не понимаю, на каком это языке. Часть слов немецкие, остальное какая-то бессмыслица.

— Что ж, от него осталось достаточно, чтобы попробовать еще раз.

Люк сидел возле старика на корточках. Теперь он медленно обернулся.

— Что вы имеете в виду?

— То, что вам пора. А нам надо поработать над герром Дресслером.

— Что вы намерены с ним сделать?

— Вам-то какая разница? Когда я приду к выводу, что язык у него никакими доводами не развязать, то положу конец страданиям этого жидовского прихвостня.

— Если он ничего вам не сказал после чудовищных избиений, его уже нет смысла пытать.

— Вы так думаете? — Фон Шлейгель вздохнул. — Что ж, век живи, век учись. Он явно вас не узнайт.

— А вы надеялись, узнает?

Гестаповец рассмеялся.

— Ну да. Признаюсь, рассчитывал.

— Оставьте его. Дайте ему умереть в мире. Он же, черт побери, немец!

— В уютной теплой постельке? — фон Шлейгель и его подручные захохотали. Затем лицо гестаповца посерьезнело. — Нет, Равенсбург, так не пойдет. Но как насчет этого? — Он вытащил пистолет из кобуры и протянул Люку. — Если хотите положить конец страданиям Дресслера, действуйте. Пистолетом пользоваться умеете? Если вашей немецкой совести будет легче, пристрелите старика.

В самом ужасном кошмаре Люк не мог бы представить ничего более жуткого и гнусного.

— Нет!

Фон Шлейгель поцокал языком.

— И вы еще притворяетесь немецким патриотом, готовым сражаться за родину?

— Я и в самом деле патриот и сражаюсь за родину!

Фон Шлейгель не знал, сколько правды в этих словах.

— Тогда пристрелите изменника. Он работает против нас и всех наших основ.

— Фюрер хочет избавиться от евреев. Дресслер помогает вам с этой задачей.

Гестаповец улыбнулся.

— Мы хотим, чтобы они сдохли, а не попрятались в Испании или Дании, точно помойные крысы, готовые в любой момент снова вылезти на поверхность.

— Я не стану убивать гражданское лицо, — отрывисто проговорил Люк.

— Как вам будет угодно. — Фон Шлейгель покосился на одного из подручных. — Проводите герра Равенсбурга. — Снова повернувшись к Люку, он выжидательно посмотрел на него. — Ваша подружка в машине, должно быть, замерзла.

— Это варварство! — выпалил Люк.

Фон Шлейгель равнодушно пожал плечами и снова протянул молодому человеку пистолет.

— Избавьте его от мучений, Равенсбург. И выйдете отсюда, сознавая, что совершили сегодня хоть что-то во благо Германии.

Невысказанный подтекст этих слов был совершенно ясен: тем самым Люк в единый миг уничтожит все сомнения в том, кто он такой. Не в силах говорить, он стоял, молча глядя в немигающие глаза нациста. Атмосфера в комнате накалилась. Медленно ползли секунды.

Фон Шлейгель моргнул первым.

— Покажите, кто вы такой.

Люк ощутил в ладони холодную тяжесть пистолета. Во время обучения в горах ему доводилось стрелять из «вальтера» — оружие сняли с мертвого немецкого солдата. Отведя взгляд от фон Шлейгеля, молодой человек посмотрел на пистолет. Вольфа все равно убьют, только гораздо мучительней. Но какой выбор он, Люк, сейчас ни сделай — как ему жить дальше?

Овладевшее им оцепенение разбил знакомый голос Вольфа. Старик повторял слова, которые Люк слышал множество раз. Двадцать второй Псалом для правоверных евреев был столь же свят и значим, как и для христиан. В семье Боне было принято читать его каждую субботу, а по воскресеньям им его читал Вольф. Вот и сейчас словами псалма старик подавал Люку сигнал: исполни, что требуют.

— Если пойду я и долиной смертной тени, не убоюсь зла… — пробормотал старик на древнеисландском.

— Заткните его, Равенсбург, ради всего святого! — раздраженно воскликнул фон Шлейгель.

Не обращая внимания на гестаповца, Люк склонился к старику и нежно поцеловал его в обе щеки:

— Лети, kráka .

Старик кивнул и склонил голову. Люк прицелился, зажмурил глаза и, затаив дыхание, спустил курок.

Щелкнул холостой выстрел. Фон Шлейгель и его подручные расхохотались. Люка чуть не вырвало.

— Поздравляю, Равенсбург! — гестаповец хлопнул Люка по спине. — Вот уж не думал, что вам хватит духа!

Люк повернулся к нему, и, видимо, что-то в выражении его лица отбило у фон Шлейгеля охоту смеяться. Нацист торопливо шагнул назад.

— Ладно, — сказал он, одергивая мундир, — теперь давайте по-настоящему.

Зарядив пистолет, он снова всунул оружие в руку Люка.

— Тут одна пуля. Отправьте старика в последний путь. — Он злобно усмехнулся и предостерег: — Я подожду за дверью, но мои люди вооружены и не спустят с вас глаз.

На сей раз пистолет выстрелил, обрывая последнюю ниточку, что связывала Люка с семьей. Яростным взглядом остановив нацистских солдат, молодой человек бережно уложил тело Вольфа на полу и сложил руки у него на груди. Хотя в комнате было холодно, он накрыл тело друга своей курткой и, не оборачиваясь, вышел за дверь. Надо сохранить внешнее спокойствие, сейчас это важнее, чем когда-либо, — но на сердце Люка царил кромешный ад.

Фон Шлейгель проводил его до автомобиля. Лизетта, бледная и встревоженная, выскочила навстречу.

— Что происходит?

— Мы уезжаем, — прорычал Люк, глазами умоляя ее ни о чем не спрашивать. Он еле держался.

Лизетта все поняла.

— Хорошо. Спокойной ночи, герр фон Шлейгель, — проговорила она и села в машину.

— Всего хорошего, мадемуазель. Прощайте, Равенсбург. Вряд ли наши пути еще когда-либо пересекутся.

Люк в последний раз повернулся к гестаповцу.

— Вам воздастся за это, фон Шлейгель. На войне свой кодекс чести, особенно для людей в форме.

— Вы мне угрожаете?

— Нет. Но вам и впрямь лучше надеяться на то, что наши пути не пересекутся.

— Не запугивайте меня, Равенсбург. Ваше место — на лавандовых полях, вот и ступайте туда, занимайтесь маслами. Такие, как вы, должны предоставить вести войну таким, как я.

— Вы потому и коротаете ее в сонном захолустье вдали от боевых действий?

Фон Шлейгель рассмеялся.

— Собственно говоря, я получил повышение. Меня направляют в лагерь для военнопленных под названием Аушвиц. Слыхали о таком?

Люк молча покачал головой.

— Туда скорее всего и отправили семейку Боне. В Берлине считают, что я прекрасно гожусь для уничтожения евреев.

Он вновь злобно улыбнулся.

Хорошо, что никто не видел, как побелели у Люка костяшки пальцев. Не проронив более не слова, он молча уселся в машину рядом с Лизеттой.

— Auf wiedersehen .

Фон Шлейгель помахал им в окошко, шофер завел мотор, и черный автомобиль медленно тронулся с места.

По главным улицам Л’Иль-сюр-ла-Сорг они проехали в молчании. Город словно вымер, кругом не было ни души, кроме немцев, горланящих в барах песни.

Лизетта не спускала с Люка глаз, но сказать ему было нечего. Он словно онемел. Руки тряслись, все тело била дрожь.

Лизетта робко положила руку ему на спину. Голова Люка была полна приглушенного звука выстрела, крови, решимости старика и собственной ненависти. Но когда по щекам безмолвно заструились соленые слезы, руки девушки обвились вокруг него. Лизетта не задавала больше вопросов, не промолвила ни слова — просто обнимала его. И он понял: на свете остался еще человек, который ему дорог. Ее задание, ее жизнь стали для него важнее всего в мире. Люк припал головой к ее плечу, а она поцеловала его в висок.

— Что бы там ни случилось, мне очень жаль, — наконец прошептала она.

Нежный голос и прикосновение девушки дарили ему хоть какое-то утешение. Как ни уродлив мир, а все же в нем жива еще любовь. Люку послышался вздох бабушки — но это Лизетта протянула руку, чтобы коснуться мешочка с лавандой у него на груди. Слабый аромат поднялся в воздух и на миг окутал обоих молодых людей.

Париж, 3 мая 1944

Молодая женщина созналась, что забыла какие-то документы, и, пробормотав сбивчивые извинения на ломаном немецком, выскочила из комнаты.

Маркус Килиан вздохнул. Ценящий в людях эффективность, он в который раз задумался о том, какую на удивление бессодержательную роль ему отвели. Впрочем, еще хорошо, что есть возможность жить в любимом городе, а не отсиживаться в Германии. Полковнику иногда даже удавалось убедить себя, что гнев Гитлера остыл, хотя на самом деле было очевидно: фюрер еще не закончил его карать.

Вплоть до осени сорок второго года Килиан слыл восходящей звездой среди немецких военачальников. Он происходил из знатного прусского рода. Отец был героем знаменитого баварского лыжного батальона во время Первой мировой войны, и его сын доказал, что яблочко упало недалеко от яблоньки. За отвагу и полководческие способности, проявленные при вторжении в Россию, он снискал множество похвал от руководства.

Вся беда заключалась в том, что, Килиан, пламенный патриот Германии, отнюдь не питал пылкой любви к нацистам, а уж к Гитлеру и подавно. Просто после сокрушительного унижения восемнадцатого года он чувствовал себя обязанным поддерживать любого лидера, достаточно сильного, чтобы сплотить Отечество. В Первую мировую Килиан уцелел в кровопролитнейшем сражении при Ипре и в двадцать пять лет дал клятву, что посвятит всю свою карьеру изменению господствующей в Германии доктрины войны.

И сдержал слово. К тому времени, как Германия снова развязала масштабную войну, его вера в маленькие и мобильные соединения окупилась сторицей. В России он вел своих людей от одной победы к другой в ходе операций, обещавших стать самой тяжелой из всех известных до сих пор военных кампаний. Его таланты не остались незамеченными: вот бесстрашный и харизматичный офицер, за которым солдаты готовы следовать хоть в самое пекло. Особенно впечатлен был фюрер.

Высокий широкоплечий красавец с точеными нордическими чертами лица, Килиан являл собой образец идеального арийца. Солдаты, которых он вел в бой, его обожали, ведь он всегда был готов показать им пример. В отличие от большинства офицеров его ранга Килиан тренировался вместе со своими людьми и отказался от традиционных удобств и привилегий, полагающихся офицерскому составу. Его нередко можно было увидеть с каким-нибудь рядовым, с которым он по-приятельски курил одну сигаретку на двоих. Другие офицеры жестоко наказывали солдата, который не успел вовремя вскинуть руку в салюте; Килиан видел в этом мелкую оплошность голодного, усталого, как собака, бойца.

Втайне его бесила готовность Германии затеять очередную войну. Знай Гитлер о предательстве Килиана, тому бы ни за что не пережить весну сорокового года. Тогда по указке Людвига Бека, главы генерального штаба, он активно содействовал утечке информации к оппозиционеру Карлу Герделеру. Герделер состоял в контакте с Лондоном и тогдашним премьер-министром Англии Нэвиллом Чемберленом. И все-таки «ястребы» взяли верх, Францию оккупировали.

Но если вступление Германии в войну в Западной Европе казалось результатом излишней самонадеянности, то уж вторжение в Россию было в глазах Килиана чистым безумием. Хотя мало кто рисковал соглашаться с ним вслух.

Берлинские подхалимы вовсю вторили гитлеровским идеям, что русская кампания должна стать войной на уничтожение, должна смести с лица земли целые народы и их историю. Килиан же, заглядывая вперед, представлял, чту русская зима способна сделать с оторванными от дома немецкими войсками. Его все сильнее одолевали дурные предчувствия. Уже сами размеры России служили вполне достаточным предостережением — на этаких просторах ресурсы придется размазывать тонко-претонко. Нехватка артиллерийских припасов будет означать недостаточную поддержку пехоты, и та пожнет все плоды катастрофического решения напасть на Красную армию.

Килиан решительно возражал против того, чтобы его людей использовали как пушечное мясо в извращенных гитлеровских мечтаниях об империи. Однако когда его отряд бросили в мясорубку операции «Барбаросса», оставалось лишь возглавить их и командовать в меру своих способностей. В типичном для него стиле он осуществил дерзкий прорыв в глубь советских территорий, завоевывая город за городом и захватывая множество военнопленных.

Эти-то военнопленные и помешали стремительной карьере Килиана. Его погубил гнусный приказ фюрера о комиссарах. Нет, из числа старших офицеров осуждал этот приказ не один Килиан — но открыто отказался повиноваться только он. Согласно приказу немецким офицерам надлежало выявлять среди пленных красноармейцев коммунистов и офицеров и казнить их на месте. Килиан возражал: такие действия лишь помогут укрепить дух Советов. Казненные, говорил он, будут приравнены к мученикам. Он даже потребовал отмены приказа, но получил официальный ответ, что «войну с Россией нельзя вести рыцарскими методами».

Профессиональный солдат в Килиане был взбешен не на шутку. Он вырос, свято веря в прусские идеалы военной этики. Он велел своим офицерам поступать, как велит им совесть, но запретил всем, кто находился под его непосредственным началом, расстреливать пленных русских. А кое-кому из числа доверенных друзей заявил, что мечтатели-нацисты в Берлине обрекли целое поколение немцев поливать русские земли русской же кровью.

Килиан не боялся смерти. Гибель в бою за родину он почитал героизмом. Его тревожила полная бессмысленность русской кампании — выиграть эту войну Германия явно не могла. Тем не менее, подчиняясь долгу, он вел своих солдат чередой мелких побед от одного маленького русского городка к другому. И вот наконец настал момент, когда Килиан открыто нарушил приказ главнокомандования. Он заметил пленника с красной звездой на рукаве — знаком советского комиссара. Подчиняясь приказу, он забрал этого человека из колонны усталых опустошенных красноармейцев и отвел его в ближайший лес.

Хотя идти было недолго, они успели немного поговорить. Комиссар, выходец из крестьян, не очень верил в коллективы, но считал, что в колхозах — основе советской идеологии — есть практический смысл. У него была семья: жена и трое малых детей.

Внезапно Килиан поймал себя на том, что рассказывает пленнику о своей несостоявшейся помолвке. Ильза Фогель занималась наукой и почти забыла о романтической стороне жизни, пока на каком-то званом ужине весной 1936 года к ней не подсел тихий и интеллигентный Маркус Килиан. Собравшиеся обсуждали Олимпийские игры, а Маркус и Ильза не могли отвести глаз друг от друга. Они стали любовниками — и большими друзьями, — однако маячившая на горизонте война не позволяла им связать себя более тесными узами.

— Надо вам было жениться на ней, — сказал комиссар по-русски.

Килиан улыбнулся и протянул ему сигарету.

— Да, — ответил он на том же языке. — Пожалуй, вы правы. Мы были хорошей парой.

Они мирно курили в тишине леса. Наконец оба поднялись на ноги.

— Давай кончать с этим, — промолвил русский. — Будешь стрелять — смотри мне в лицо. Не пали в затылок, точно я трус какой-нибудь. Я солдат. Я сражался за родину. И теперь умру за нее. Оставь мне хотя бы честь.

Он протянул руку — этот простой жест безумно растрогал Килиана. Враги обменялись рукопожатием. Русский отошел к дереву и стоически повернулся лицом к своему палачу.

— Дай мне умереть быстро, — попросил он. — Цель в голову или сердце. — Он усмехнулся. — На твой выбор.

Решившись, Килиан покачал головой.

— Иди. Ступай назад к семье. Поцелуй жену, обними детей.

Он махнул рукой, показывая комиссару, что тот свободен. И отдал ему честь.

Русский с недоверием смотрел на полковника, однако не тронулся с места. Килиан вложил пистолет в кобуру, показывая, что и не думает стрелять.

Коммунист нахмурился, а потом губы его дрогнули в потрясенной улыбке. Он приложил руку к сердцу в знак благодарности, развернулся и растаял среди деревьев.

Этот простой акт милосердия не укрылся от внимания одного заезжего инспектора. Очень скоро Килиана вызвали в Берлин, где начальство устроило ему жуткую головомойку — хотя, конечно, могло быть и хуже. Через несколько месяцев комиссарский приказ отменили, но Килиана уже отправили пылиться на штабную работу в Бендлерблок. Начальство, разделявшее его чувства относительно нацистской идеологии, снова и снова советовало не поднимать головы и делать, что велено.

Хотя честь удерживала Килиана от прямого бунта, он давным-давно пришел к выводу, что Гитлер — чудовище. На Украине он насмотрелся столько душераздирающих подробностей, что — хотя сам, как мог, мешал гиммлеровским отрядам смерти исполнять их дьявольскую работу — поневоле ощущал: их зверства запятнали его мундир.

Гитлер понятия не имел, что Килиан поддерживал связь с подпольем и знал о двух готовящихся покушениях на жизнь фюрера. По протекции других членов партии, питающих такие же взгляды, в декабре сорок третьего года Килиан тихонько перевелся в Париж, ускользнул в город, чью красоту не могли до конца изуродовать плакаты нацистов. Однако в первый же день он с гневом наблюдал там, как два громилы в милицейской форме безжалостно избивают старика, неправильно пришившего на пиджак желтую звезду.

Тем не менее полковник очень скоро пришел к выводу, что для большинства парижан — не евреев и не цыган — жизнь идет более или менее своим чередом. Для кругов элиты практически ничего не переменилось. Зажиточные парижане вели самое что ни на есть веселое существование. Частные вечеринки, попойки в ночных клубах — все привычные для буржуа излишества никуда не делись, несмотря на комендантский час. Правда, в Париже стало гораздо тише, чем прежде — вероятно, потому, что теперь это был город велосипедов. Бензин же был доступен только немцам и самым богатым французам.

Килиан любил французов — он восхищался их мужеством: особенно тех, кто перед лицом сурового наказания все еще сопротивлялся оккупантам. К примеру, поход в кино выглядел почти комичным. Когда на экране мелькали короткометражки нацистской пропаганды, французы свистели и топали ногами. Полиции удалось контролировать публику, лишь оставив включенным свет. Тем самым эффект пропаганды полностью сводился к нулю.

Килиану нравилась манера бесшабашных парижских подростков подъезжать на велосипедах к немецким машинам и наклеивать на них плакаты с призывами не доверять правительству Виши и не повиноваться «бошам». Однако его коллегам-немцам явно не хватало чувства юмора. В какой-то момент Килиану пришлось вступиться за одного такого мальчишку, которого били солдаты.

Особенное сочувствие в нем вызывали голодные, много повидавшие за эти дни горожане, проводившие большую часть времени в попытках обеспечить себе пропитание или сохранить крышу над головой. Европа продвигалась все дальше к зиме, даже выращивать овощи на подоконниках становилось невозможно. Сколько раз он видел, как парижане обшаривают городские парки и площади в поисках старых каштанов, веток, сухой листвы — чего угодно, что могло гореть и согревать. С грустью наблюдал он, как мужчины и женщины продают украшения, даже обручальные кольца, лишь бы только накормить детей, хоть как-то выжить, протянуть еще месяц. Ненавистная ему чечевица стоила несколько франков, но в сорок четвертом году ее продавали на черном рынке в семь-восемь раз дороже официальной цены. Он проникся отвращением к запаху брюквы, ею пахло из всех домов, где она стала главным и основным блюдом на столах бедноты.

Когда Килиану не приходилось посещать какой-нибудь официальный званый ужин, он жевал всухомятку хлеб с сыром и ломтиком холодного жесткого мяса. Роскошный ужин не лез в глотку, когда люди вокруг голодали. Он сильно похудел, но, как ни странно, это лишь придало ему залихватски-романтический вид. Слегка ввалившиеся щеки подчеркивали решительный подбородок и в целом омолаживали. Чисто выбритый, загорелый — хотя и побледневший за эти дни, — он коротко стриг светлые волосы. Глаза, способные принимать любой оттенок от кремнисто-серого до льдисто-голубого, смотрели зорко и пристально. Все в нем было приглажено и аккуратно — кроме мыслей, но ими он редко делился с окружающими.

Кругом более чем хватало его соотечественников-офицеров, наводнявших рестораны по всему городу — от популярнейшего «Максима» на Рю Рояль до «Кафе де л’Опера» близ Больших бульваров — и уминавших за обе щеки роскошные блюда, продукты для которых были куплены на черном рынке за тройную цену. Пока население Парижа судорожно пыталось выжить, город купался в такой роскоши и излишествах, наводненный набитыми деньгами немецкими военными. Искусство, музыка, литература процветали. Мода не увядала — какие бы тяготы ни одолевали француженок, те все равно умудрялись выглядеть стильно и элегантно. Их изобретательность поистине поражала — кто красил ноги, чтобы казалось, что на них чулки, кто шил новые шляпки из старого тюля и перьев. Заношенные наряды перешивались. Даже каблуки и те можно было смастерить из деревяшек или пробок.

Париж оставался Парижем, стоило только Килиану прищуриться и постараться не обращать внимания на марширующие ботфорты. И уж коли ему суждено было находиться в изгнании, он предпочитал быть тут, а не где-нибудь еще. Ему нравилось бродить по правильным дорожкам садов Тюильри. Некогда они славились своими цветами, теперь же на смену цветам пришли овощи. По воскресеньям Килиан старался наслаждаться концертами духовой музыки вермахта и тщательно избегал отеля «Крийон», где размещалась ставка германского главнокомандования, и рю де Соссэ, где ненавистное гестапо устроило штаб-квартиру.

Порой ему больше всего на свете хотелось вернуться на фронт, хотя русская кампания шла настолько плохо, что любой немецкий стратег без труда мог предсказать итог. Растянувшаяся на пять месяцев битва под Сталинградом оказалась сущей катастрофой, в плен попало почти сто тысяч немецких солдат — все, что осталось от войска в триста тридцать тысяч человек.

Секретарша Килиана отсутствовала довольно долго, а вернувшись, нервно протянула ему какие-то документы и снова рассыпалась в извинениях, тем самым прерывая поток его невеселых раздумий. Сандрина была француженкой, но слишком уж не уверенной в себе, чтобы работать на таком уровне, да и по-немецки говорила с запинкой. Вчера на званом ужине, услышав, как Килиан сетует на помощницу, кто-то пошутил: мол, любая девушка сразу начинает по нему сохнуть и уже не может сосредоточиться на работе.

Килиан сжал зубы. Неужели эти люди не понимают: война — это не игрушки! Никакие романы в Париже ему не нужны! Как могут его коллеги проявлять такое легкомыслие, когда на войне гибнут целые отряды прекрасных молодых людей? Да он сам бы лучше погиб в морозной пустыне, чем так вот умирать от чувства вины в кабинете, изысканной комнате Бурбонского дворца, где подавали горячий шоколад в изящных чашечках лиможского фарфора, а мужчины курили сигары и пили коньяк.

— Оставьте бумаги здесь, Сандрина, — по-французски произнес Килиан. — Спасибо, я потом подпишу. Знаете, несмотря на холод, на дворе чудесный весенний денек. Почему бы вам не взять отгул до вечера?

Девушка растерянно уставилась на него.

— Но…

— Ступайте. Возьмите отгул. — Он поднялся.

— Полковник Килиан, вы меня увольняете? — Она страшно перепугалась.

— Мне кажется, на этом месте вы несчастны — вы все время нервничаете. Да и, должно быть, одиноко вам тут со мной. Вас же взяли из секретарского отдела? Хотите вернуться туда? Вам там будет легче?

— Ну… — Она замялась.

— Я все устрою. И никаких изменений в жалованье. Так вас устроит?

Девушка просияла.

— О да, спасибо, сэр!

Килиан кивнул и улыбнулся. Правда, теперь он останется без всякой помощи, ну да ничего. Найдет себе кого-нибудь, кто безупречно говорит и по-французски, и по-немецки. Что угодно, только бы его отдел стал более эффективным, а его усилия — более ощутимыми. Уж если ему не суждено вернуться на фронт, надо занять позицию, откуда можно помогать тем, кто сражается в окопах.

Следующие несколько часов он провел, честно трудясь, с головой погрузившись в никчемные бумаги, что стекались к его столу непрерывным потоком. Берлин педантично запрашивал копии всех писем, а сколько документов требовалось по поводу самого мельчайшего бюрократического решения — казалось уже за гранью паранойи. Но Килиан, сжав зубы, педантично выполнял все положенное.

Когда он в следующий раз оторвал взгляд от стола и посмотрел в панорамное окно, время шло к пяти часам, темнело. Внезапно полковник почувствовал, как в теплый кабинет вторгается леденящий холодок с улицы. Килиан упрекнул сам себя — нельзя быть таким неженкой! В России его люди замерзали насмерть, без преувеличений. Многих солдат находили замерзшими на посту.

Он сверился с дневником, надеясь, что занесенная туда встреча каким-нибудь чудесным образом сама собой испарилась. Увы, со страницы на него нагло уставилась запись черными жирными чернилами: встреча с каким-то немецким банкиром, семь вечера. Нельзя ли отвертеться? Нет, никак. У этого человека крепкие связи в Берлине. Ну да ладно, вдруг знакомство окажется полезным?

И хотя горячая ванна и ранний отход ко сну этим холодным весенним вечером манят с неземной силой, ему предстоит освежиться в кабинете и пешком двинуться к стильному Сен-Жермену. Килиан снова посмотрел, который час. Да, пожалуй, можно успеть пройтись вокруг Люксембургского сада, прежде чем направиться мимо Сен-Сюльписа к кафе. Вечер внезапно показался более или менее терпимым: если повезет, он услышит хор в Сен-Сюльписе или звучный церковный орган.

Маркус Килиан поднялся. Надо наконец подкрепиться чем-нибудь горячим и основательным — и быть может, очаровывая нового знакомого в надежде, что тот замолвит за него словечко в Берлине, он даже позволит себе выпить подогретого коньяка.

Лизетта сама не верила, что прошло семь месяцев с тех пор, как она попала в Париж. Она успешно вступила в контакт с местным подпольем и обосновалась в комнатке верхнего этажа дома на тихой улочке на Правом берегу. Восемнадцатый округ славился знаменитыми кабаре и ночной жизнью, сюда часто заглядывали немецкие солдаты. Лизетта понимала, что стоило бы переехать, но ей не хотелось лишний раз испытывать удачу.

Многие немецкие служащие любили проводить отпуска и выходные в Париже — а там стекались в район Пигаль искать развлечений. Театры — такие, как Гран-Гиньоль — не пустовали. «Мулен Руж» процветал, как и множество борделей и веселых домов. Ночью весь район превращался в притон безудержного эротизма, а днем словно отсыпался, объятый похмельем. Лизетту притягивал богемный, художественный Монмартр. Холмистые сонные улочки, ютящиеся под Сакре-Кер, где она теперь жила, некогда видали таких мастеров, как Моне, Лотрек и Ван Гог. На самом возвышенном месте Парижа стояла базилика. Девушка несколько раз в неделю поднималась по белой лестнице, чтобы посидеть во дворике светлой церкви и полюбоваться Парижем. После Французской революции тут обезглавили множество монахинь. Сидя здесь, Лизетта ощущала странную близость к этим забытым сестрам.

В отличие от большинства агентов УСО, Лизетте не требовалось регулярно отчитываться перед Лондоном. Поэтому она находилась в большей безопасности, чем остальные французские коллеги. Она могла вести жизнь типичной парижанки — собственно говоря, от нее даже ждали, что она целиком погрузится в повседневную жизнь города, — не заботясь о том, чтобы прятать рацию и часто менять квартиру. Когда придет время, она свяжется с живущим в Париже молодым англичанином с подпольной кличкой Плейбой. Он припрятал массу радиопередатчиков по разным домам и, изображая студента-зубрилу, постоянно пересылал сообщения в Лондон.

Лизетте не удавалось расслабиться — каждый вечер, ложась в постель, она повторяла про себя свою легенду на случай, если ее будут допрашивать. Спала она некрепко и часто просыпалась. Комнатку снимала крошечную, зато с высоким потолком и большими окнами, пропускавшими в комнату много света и воздуха — девушку это успокаивало. Крохотный скрипучий столик, оставленный предыдущим жильцом, разномастные стулья… Помимо этого стола со стульями, кровати, раковины и крохотной дровяной печки, ничего в комнатке не было.

Лизетта погрела руки над самодельной жаровней, сооруженной из цветочного горшка и растапливаемой ненужными бумагами из банка. Огня как раз хватало, чтобы чуть-чуть согреть какие-то участки, перед тем как залезть в постель. Она рассчитывала летом выращивать в этом горшке какие-нибудь овощи, а порой мечтала, что с неба спустится парашют с мылом и шампунем. И тем не менее, несмотря на скудный быт, одиночество и постоянное ощущение опасности, она была на удивление довольна такой жизнью.

Лизетта сама не заметила, как начала здороваться на улице со знакомыми, останавливаться поболтать о возмутительных ценах на картошку, а по дороге на работу нередко выполняла какую-нибудь мелкую просьбу соседей. Сейчас самой большой опасностью для нее стала потеря бдительности, мнимое ощущение, что ей ничего не грозит. «Нельзя терять бдительность!» — твердили им на курсах подготовки. Хотя когда были эти курсы — в другой жизни?.. Столько всего произошло со дня, когда она встретилась с капитаном Джепсоном!

И не в последнюю очередь — встреча с Лукасом Равенсбургом! Стоило ей предаться воспоминаниям, как в голове всплывал Люк и тот вечер, когда он плакал у нее в объятиях. И по ночам ей мешали спать не картина казни Лорана и партизана по имени Фугасс и не сознание, что Люк убил полицая, — а мысли о человеке, которого она толком и узнать-то не успела. В жизни Лизетта не видела ничего более душераздирающего, чем когда этот сильный человек все же сломался, а его тщательно возводимые барьеры рухнули. Не забывался и тот нежный поцелуй. Люк не походил ни на кого из знакомых мужчин. Он был ходячей загадкой. И, подобно ей самой — полон душевной муки. Девушка лелеяла тайную надежду, что они — две половинки, из которых, дай только шанс, вышло бы единое целое. После того ужасного вечера в Провансе не проходило и дня, чтобы Лизетта не думала о Люке, не жаждала бы разделить его боль и залечить его раны.

Где он сейчас? Жив ли? Они расстались в Лионе. Подчас Лизетте отчаянно хотелось расспросить о нем других подпольщиков, но она понимала: любая попытка связаться с Люком смертельно опасна.

«Уже самый факт знакомства с другими членами Сопротивления может привести вас в тюрьму», — предупредил ее Плейбой. И он прав. Просперо — который должен был осуществлять роль ее связного в Париже по первоначальному плану — арестовали год назад. Его легенда провалилась — что-то с документами. Лондон допустил чудовищную ошибку, и в руки фашистов попало около пятисот подпольщиков. Большинство из них увезли в Германию, где несчастных ждали допросы, заточение и скорее всего казнь. Плейбой сказал Лизетте, что безопаснее всего оставаться независимой и ни с кем не контактировать.

Первой ее задачей стал поиск места, где они с Плейбоем могли бы обмениваться посланиями, не встречаясь друг с другом. Все агенты так делают — заводят тайник для писем.

Они выбрали кафе на рю Перголези — по иронии судьбы, в самом сердце района, где сосредоточились немецкие деловые организации, сразу за Елисейскими Полями. Плейбой пояснил девушке, что, как ни парадоксально, в кафе, куда постоянно захаживают гестаповцы, даже безопаснее. Ведь известно: лучше всего спрятано то, что лежит на самом виду.

Владелец кафе, виртуоз черного рынка, сочувствовал Сопротивлению и терпеть не мог немцев. Если Плейбой оставлял для Лизетты сообщение, он должен был повесить на левое плечо зеленое полотенце. А если девушка что-то посылала Плейбою, она должна была еще дома написать сообщение на листке папиросной бумаги и вклеить на внутреннюю страницу газеты, а газету оставить за стойкой. Они с Плейбоем по очереди, через день, заглядывали в кафе, проверяя, нет ли им послания. До сих пор она направила в УСО всего одно сообщение, да и то несколько месяцев назад. «Поселилась и вышла на работу в Париже. Жаворонок».

В общем и целом погружение в парижскую жизнь прошло как по нотам. Лизетта была бы совершенно счастлива, если бы только знала, где сейчас Люк, что с ним. Она сама на себя досадовала, что так переживает.

Молодой подпольщик наотрез отказался рассказывать ей, что произошло между ними с фоном Шлейгелем в тот вечер, равно как и о судьбе, постигшей старика, который привлек его внимание. Люк чуть ли не волоком дотащил Лизетту до вокзала в Лионе, запихнул в поезд и закрыл дверь. А когда она высунулась в окошко, чтобы проститься, лишь помотал головой.

— Пожалуйста, не надо слов. Будь осторожна. Береги себя. Прости, что подверг тебя такой опасности.

Она столько всего хотела ему сказать — но умолкла, потрясенная тем, что прочла у него на лице и тем, с какой нежностью он взял ее за руки и по очереди поцеловал их. Глаза Люка не сумели скрыть безмерной боли. Там, во владениях фона Шлейгеля, произошло что-то ужасное.

Когда поезд тронулся с места, Люк отпустил руки девушки — отпустил ее, — и Лизетте показалось, будто у нее внутри что-то разорвалось. Даже когда она уезжала в Англию, ей и то было легче. Провожая ее взглядом, Люк поднял руку в прощальном жесте. Вцепившись в край открытого окна, девушка вдруг заплакала, хотя вообще плакала редко. Он стоял так потерянно и одиноко, так жадно смотрел ей вслед…

И когда он наконец скрылся из виду, на душе у Лизетты воцарилась странная пустота. Она уже привыкла к его певучему голосу, к манере говорить по-французски тихо и быстро, словно доверяя секрет, а по-немецки романтично, как будто читая стихи. Привыкла к его вечно подавляемой бурлящей энергии и вспыльчивости.

Там, на вокзале, их короткая связь оборвалась. Но воспоминания о Люке Лизетта увезла с собой. Быть может, во время очередной диверсии его настигла немецкая пуля. Однако Лизетта дала ему слово — и была твердо намерена это слово сдержать. Если ей удастся пережить войну, она непременно отыщет Лукаса Равенсбурга.

Килиан широко улыбнулся.

— Герр Эйхель, рад нашей встрече! — Он протянул поднявшемуся навстречу банкиру руку. — Я заставил вас ждать?

Он терпеть не мог опаздывать.

— Ничуть, — заверил тот и, пожав протянутую руку, указал Килиану стул напротив себя. — Водитель показал куда лучший результат, чем я рассчитывал. — Лицо его расплылось в дружеской улыбке. — К слову, зовите меня просто Вальтер. Благодарю судьбу, что нам выпал случай снова встретиться.

Килиан стянул перчатки и пальто. После бодрящего морозного воздуха помещение показалось ему душным.

— Я тоже. Холодно, но вечер нынче великолепен. Для хорошей прогулки лучше и не придумаешь.

Он оглядел людное кафе, знаменитое посетителями из числа ученых и художников.

— Вы пришли пешком? Весьма впечатлен! Я-то думал, вы, военные, предпочитаете машины с шоферами.

Килиан вздохнул.

— Признаюсь, кабинетная работа меня убивает.

Эйхель улыбнулся.

— Что будете? — к ним уже подошел официант.

— Коньяк. И принесите чего-нибудь поесть. Хоть легкую закуску, а то коньяк мне сразу ударит в голову.

— Разумеется, полковник, — поклонился официант, разглядев мундир Килиана. — А для вас, сэр?

— То же самое.

Килиан смотрел, как официант исчезает в толпе.

— На этом водопое зверь явно не переводится.

— Бывали здесь раньше?

Полковник покачал головой.

— Нет, но собирался. Мне называли это место среди тех, которые непременно надо посетить.

Вальтер пожал плечами, обводя взором роскошное заведение. Кафе, расположенное в стильном Шестнадцатом округе, недаром называли лучшим в Париже.

— Сдается мне, для вас это скорее причина держаться отсюда подальше.

Килиан бросил на него хмурый взгляд. Похоже, старый банкир уже успел составить о полковнике свое мнение.

— Непременно загляните сюда как-нибудь утром, — продолжал Эйхель. — Утром здесь очень тихо, разве что несколько писателей ведут какой-нибудь философский спор или лечат похмелье. Даже зимнее солнце тут улыбается спозаранку. — Он махнул рукой на ближайшую церковь. — А Сен-Жермен-де-Пре в утреннем свете особенно хорошо. Знаете, оно построено еще в шестнадцатом веке.

— «Два маго» — что значит это название? — поинтересовался Килиан, когда официант вернулся к столу с тяжелыми коньячными бокалами.

— Видите те две статуи на центральной колонне? — показал Вальтер, поворачиваясь. — Это традиционные изображения китайских купцов. «Два маго» — из одноименной пьесы прошлого века, тогда тут располагалась лавка торговца тканями. Теперь же — приют ученых, философов, художников и особенно писателей, место, где даже мы, немцы, можем ощутить себя интеллектуалами… сделать вид, что мы вовсе не идиоты, развязавшие войну со всем миром.

Килиан расхохотался и поднял бокал.

— За что будем пить?

— Давайте за выживание художников в эти темные времена, — предложил Вальтер. — Видели когда-нибудь работы испанца, Пикассо? Весьма любопытные — завораживающие, провоцирующие. Он все время здесь торчит, вон за тем столиком.

Килиан поднял бокал.

— За искусство и все прекрасное вообще!

Принесли еду. Собеседники поддерживали светский разговор о ходе войны, о том, как вести дела в смутное время и, наконец, о катастрофическом решении Гитлера вторгнуться в Россию, где ежедневно гибли десятки тысяч немецких солдат.

— Русским и пули не нужны, — говорил Килиан. — Непогода и голод выполняют за Советы всю черную работу. Кроме того, реальная угроза исходит не с востока, а вовсе даже с юга. Американцы уже в Северной Африке. Если они захватят Италию, откроется новый фронт, и англичане с американцами смогут нанести нам удар в самое слабое место. — Полковник покачал головой. — Разумеется, я не единственный, кто так думает. — Он не мог сказать большего, не переступая незримой черты. — Здесь так остро ощущаешь свою бесполезность…

— Можно только гадать, чьи мозоли вы отдавили, раз вас пихнули на такую унылую канцелярскую работу.

Судя по голосу, Вальтер был весьма впечатлен.

— Боюсь, самые высочайшие, — признал Килиан. Оба хмыкнули и откинулись на спинки стульев, потягивая коньяк.

В кафе стало еще многолюдней, но Килиану нравилась царящая кругом атмосфера. Он глянул за окно на террасу, где простые смертные отважно бросали вызов стуже, наслаждаясь своими напитками на открытом воздухе. Внимание полковника привлекла стоящая у двери молодая женщина. Она всматривалась в глубь помещения, как будто кого-то искала. Килиан рассеянно залюбовался ее прелестным личиком и раскрасневшимися от мороза щеками. Взгляд незнакомки упал на их столик…

— Вальтер, вы кого-нибудь ждете?

— Нет. А почему вы спросили?

Килиан заморгал.

— Ну, некое прелестное видение, судя по всему, направляется в вашу сторону. — Он посмотрел поверх плеча Вальтера на приближающуюся незнакомку. Вблизи она оказалась еще красивее.

Эйхель нахмурился и обернулся.

— Понятия не имею… О, постойте, это Лизетта, моя крестница. — Он помахал девушке рукой. — Мы с ее родителями дружили. Последние несколько месяцев она работает у меня.

Пробираясь среди толпы, девушка сняла шарф с головы и беспечно встряхнула шелковистыми, черными, как вороново крыло, волосами. Улыбка у нее была совершенно очаровательной — ямочки на щечках, а уж какие глаза! Фиалковые, как у девочки-актрисы с рекламы фильма про собаку Лэсси. Килиан был очарован, и это очарование лишь усилилось, когда, все еще не обращая на него внимания, она подлетела к Эйхелю с потоком восклицаний, приветствий и поцелуев и позволила банкиру помочь ей снять пальто. Килиан невольно обратил внимание, как — на краткий миг — туго натянулась шелковая блузка на груди девушки, когда та изогнулась, выскальзывая из рукавов пальто. Охваченный порывом откровенной чувственности, Килиан молча уставился на незнакомку и даже не сразу осознал, что Вальтер представляет их друг другу.

Спохватившись, он торопливо поднялся во весь рост, возвышаясь над хрупкой девушкой, уже успевшей протянуть ему руку.

— Enchanté, mademoiselle .

Он поцеловал тонкие пальчики.

Улыбка ее согревала не хуже коньяка.

— Простите, что прервала ваш разговор, полковник, — промолвила она на безупречном немецком. — Мне показалось, что я вижу тут Вальтера, вот и решила поздороваться.

— И в самом деле… — Вальтер придвинул к их столику стул — судя по всему, единственный свободный стул во всем кафе. — Ты шла мимо?

— Нет. Мы должны были встретиться с другом, но… — Она пожала плечами. — Похоже, его тут нет.

— Тогда позвольте нам вас похитить, — сказал Килиан. — По крайней мере пока не подойдет ваш друг.

— Не хочется вам мешать…

— Прошу вас, — настаивал Килиан. — Мы будем только рады. Вальтер, мы ведь не собирались обсуждать ничего такого особенного?

— Ничуть. — Банкир повернулся к Лизетте. — Полковник в Париже недавно, вот я и подумал, что надо бы его тут поприветствовать. Исключительно светская встреча.

— Мадемуазель Форестье, позвольте предложить вам аперитив? — спросил Килиан.

Девушка взглянула на своего крестного отца, словно спрашивая разрешения. Очаровательная застенчивость! Вальтер еле заметно кивнул. Великолепно! Вечер заиграл новыми красками — полковник уже устал от разговоров о Гитлере, ценах на золото и русской зиме.

— Быть может, кальвадос?

Девушка широко распахнула глаза.

— Знаете, я всегда мечтала попробовать.

— И никогда еще не пили?

Она смущенно пожала плечами.

— Я веду не очень светский образ жизни, полковник Килиан.

— Что ж, — отозвался он, — придется нам это исправить. Лично я глубоко уверен — мало какие французские напитки, включая ваше хваленое шампанское, могут потягаться с молодым кальвадосом, когда пьешь его летом, со льдом. Неописуемое удовольствие. С ним сравнится разве что темная красота кальвадоса, выдержанного в бочке лет пять, а то и шесть — когда пьешь его в Париже морозным вечером.

Он устремил на девушку задушевный взор — и был вознагражден серебристым смехом.

— Полковник Килиан, в ваших устах выпивка звучит поэзией!

— Кальвадос — это искусство, — заверил он, пальцем подзывая официанта. — Рюмку «Булара» для мадемуазель.

— Merci, — Лизетта любезно улыбнулась официанту и повернулась к полковнику, улыбаясь уже от души. — Спасибо! Просто чудесно! — продолжила она уже по-немецки.

— Вальтер, и как так вышло, что у вас работает девушка, безупречно изъясняющаяся на двух языках, а я не найду ни одной, которая хотя бы пару слов умела по-немецки связать?

Вальтер с улыбкой пожал плечами и откинулся на спинку стула, потягивая коньяк.

— Мадемуазель Форестье, переходите работать ко мне, — шутливо взмолился Килиан. — Не знаю, сколько вам платит крестный, но я дам вдвое больше.

— О, сэр, я обхожусь очень недешево, — в тон ему отозвалась девушка.

Уж не кокетничает ли с ним это юное цветущее создание? Хотелось бы!.. Тем временем принесли заказанный для девушки кальвадос.

— Повращайте рюмку, — посоветовал Килиан.

Девушка смотрела, как густая янтарная жидкость текучим золотом плещется в стеклянном сосуде, а Килиан не мог отвести от нее глаз. Крестница Эйхеля оказалась редкой красавицей. Лет ей было, наверное, около двадцати пяти — почти вдвое моложе его, Килиана. Худенькая, чуть угловатая — он именно таких и любил, чтобы одежда висела на плечах, как на манекене.

— Santé ? — промолвила она, словно бы не замечая его восхищенного взора, и подняла рюмку, салютуя обоим собеседникам сразу. — Спасибо, что составили мне компанию.

— Похоже, твой друг не придет, — заметил Вальтер. — Уже почти половина восьмого. Во сколько вы договаривались встретиться?

— В семь. И я слегка опоздала.

— Ему же хуже, — заявил Килиан. — Если заявится теперь, придется мне дать ему в нос.

Лизетта засмеялась — и полковник вдруг понял, что очень, очень давно не слышал счастливого женского смеха.

Они перекусили, болтая о том о сем: опере, Монмартре, пищевых рационах, жизни в Страсбурге до войны. Килиан немного рассказал о своей семье. Вальтер с Лизеттой покатывались со смеху, слушая, как он несколько раз «едва не попался» — в смысле, чуть не женился. Лизетта удивительно умела слушать — тихо и зачарованно, так что хотелось рассказывать еще и еще. К девяти вечера был распит уже не один бокал коньяка, мужчины уговорились вместе пойти на концерт, и Вальтер начал поглядывать на часы.

— Что ж, пора. Домохозяйка оставит мне ужин — не пропускать же, по нынешним-то временам. Лизетта, тебя подбросить? — спросил он, допивая бокал до дна.

— Спасибо, вы очень добры, но я лучше пройдусь пешком. Весь день сидела в четырех стенах.

Банкир покачал головой.

— Комендантский час… ты не успеешь до одиннадцати.

— Я быстро хожу. А заодно проветрю голову после этого замечательного кальвадоса… Еще раз спасибо огромное вам обоим за доброту.

Судя по выражению лица Вальтера, слова Лизетты его не очень-то убедили. Килиан не упустил своего шанса.

— Вальтер, с вашего позволения, я охотно провожу мадемуазель Форестье на Монмартр. Тогда ее никто не остановит, просто не посмеет. По крайней мере со мной она в полной безопасности.

Он предложил это совершенно искренне, однако некоторый намек в его словах все же прозвучал. Вальтер засмеялся, а Лизетте хватило совести покраснеть.

Килиан повернулся к ней.

— Позволите проводить вас до квартиры?

— Спасибо, очень мило с вашей стороны.

— Что ж, — Вальтер с усилием поднялся на ноги, — было весьма приятно. Доброй ночи, малышка. — Он расцеловал Лизетту в обе щеки. — До встречи завтра в банке. Килиан, рад был снова вас повидать.

Они пожали друг другу руки.

— Прошу, разрешите мне заплатить по счету, — сказал Килиан, вытаскивая несколько банкнот. Эйхель запротестовал было, но полковник лишь досадливо цокнул языком. Вальтер снова поблагодарил его и зашагал к выходу.

— Итак, мадемуазель Форестье, подышим ночным воздухом?

Накидывая на нее пальто, Килиан снова залюбовался тонкими плечиками, а когда он случайно задел рукой полоску голой кожи, его бросило в дрожь. Голова шла кругом, как у подростка. Дивясь сам себе, он смотрел, как Лизетта заправляет под шарф последние прядки. Быть может, добровольное затворничество предыдущих лет обратилось против него?

Девушка повернулась и чуть не застала Килиана врасплох — откровенно ее разглядывающим. Полковник все же успел вовремя улыбнуться, предложил спутнице руку и повел меж столиков кафе, посетителей в котором на глазах становилось меньше и меньше — все спешили успеть домой до комендантского часа. Никуда не торопились только люди в мундирах.

Морозный воздух обрушился на полковника, точно пощечина. Хорошо, коньяк еще продолжал согревать его изнутри. Килиан зевнул.

— Прошу прощения, mademoiselle.

— Нелегкий был день? — поинтересовалась она.

— О да. Море бумаг на столе — и никакого лоцмана. Я человек дела, а не канцелярская крыса. Терпеть не могу круглыми сутками подписывать документы.

— Тогда научите секретаршу подделывать вашу подпись! — Лизетта хихикнула, но тут же зябко передернулась от холода.

Килиан заколебался.

— Быть может, я вызову шофера?

— Прошу вас, полковник, не надо. Честное слово, я предпочитаю пройтись. По сравнению с минувшей зимой погода совершенно терпимая. Кроме того, ночью Париж прекрасен, особенно когда так тихо.

Килиан улыбнулся.

— Полагаю, вам еще не выпадало случая прогуляться по парижским улицам, когда на них и впрямь ни души.

Она покачала головой.

— А вот я постоянно так расхаживаю. Воображаю, что весь город принадлежит мне, и только мне.

— Мечта!..

— Что ж, тогда пойдем, никуда не торопясь, — и очень скоро на улицах, кроме нас, никого не останется.

— Как романтично! — прошептала Лизетта.

Полковник в очередной раз почувствовал, до чего же он очарован этим нежданно ворвавшимся в его жизнь порывом свежего воздуха.

— Пожалуйста, зовите меня Маркус, — нежно попросил он, предлагая девушке руку. Она с готовностью продела ручку ему под локоть. — У вас есть какой-нибудь любимый маршрут?

— Через сады, потом мимо Лувра, вверх мимо галереи Лафайет и вверх по холму на Монмартр. И зовите меня просто Лизеттой.

— Порядочный крюк выходит, Лизетта.

— Уж если Париж сегодня принадлежит мне, я хочу насладиться им, не торопясь.

— И в самом деле, — улыбнулся Килиан, ведя свою спутницу к реке. А внутренне вздохнул: со стороны они, наверное, смотрятся парой обо всем забывших влюбленных. Ах, если бы это было правдой!

Лизетта не ожидала, что Маркус Килиан ей понравится. Строго говоря, совершенно напротив — с самого первого мига, как ей сообщили, в чем будет состоять ее необычное задание, девушка мысленно его возненавидела. А что ей еще оставалось? Да, она заранее знала, что он из аристократической семьи, — но теперь была обезоружена его природным обаянием и красотой. Она-то ожидала увидеть типичного немецкого служаку: затянутого в мундир, щелкающего каблуками и напрочь лишенного чувства юмора. Хвастуна, разглагольствующего о своих штабных победах. Однако глазам ее предстал в высшей степени харизматичный мужчина, знаток и ценитель музыки, с подростковым пылом рассуждающий о любимых фильмах и в то же время тоном художественного критика отзывающийся о водке. Женщин он тоже любил — в этом Лизетта не сомневалась, — так что лондонская кампания попала в цель: Килиан ни на секунду не выпускал Лизетту из поля внимания. От нее не укрылось, как он смотрел на нее еще через витрину кафе; а уж когда она присоединилась к мужчинам, и подавно глаз не мог отвести. Лизетта постаралась показаться ему во всей красе — и преуспела. Килиан попался на все крючки, замаскированные в якобы небрежном, а на самом деле тщательно рассчитанном кокетстве.

Теперь следовало как можно скорее войти в его жизнь. И он сам дал ей лазейку. Лизетта твердо вознамерилась в ближайшем будущем устроить так, чтобы шутливое предложение работы стало реальностью.

— Спасибо, мне очень понравился кальвадос, — проговорила она. — Чудесный вечер.

Хотя они шли под руку, Лизетта тщательно следила за тем, чтобы держаться на приличном расстоянии.

— Мне нравится Вальтер, — сказал Килиан. — Слишком многие среди нас заражаются гитлеровским безумием, верят, что мы непобедимы. Вальтер не из их числа. Но за дивный вечер мне впору благодарить вас.

— Ничего подобного, — покачала головой она. — Честно говоря, я рада, что Пьер не пришел.

Килиан повернулся к ней.

— В самом деле? — вопрос прозвучал очень многозначительно.

Она слегка заколебалась.

— Да, полковник, в самом деле.

— Зовите меня Маркусом, помните? Давно уже прелестная женщина не произносила моего имени.

Килиан смотрел на нее так пристально, что ее голос дрогнул. Даже в самых смелых мечтах ее миссия не продвигалась так быстро и гладко. Реальность просто пугала.

Они как раз подошли к воротам Тюильри.

— Лизетта, не бойтесь меня. И не волнуйтесь за вашего крестного.

Она попыталась небрежно пожать плечами, однако была вынуждена отвернуться, прячась от глаз, под взглядом которых словно каменела, превращалась в статую, подобную тем, что стояли в садах у нее за спиной.

— Как-то неуважительно будет… не называть ваше звание…

Килиан нежно сжал ее руки.

— Я понимаю. И вообще, вы очаровательно смущаетесь. Но честное слово, я вам разрешаю. Впрочем, если вас останавливает наша разница в возрасте… — Он пожал плечами. — Не моя вина, что вы родились на пятнадцать лет позже, чем следовало.

Девушка рассмеялась — искренне и непосредственно. Они побрели дальше.

— Мне нравится вас смешить. А сколько вам, собственно говоря, лет?

— Двадцать четыре. Через несколько дней будет двадцать пять. У меня восьмого день рождения. — Она сама чуть не забыла.

— Правда, в понедельник? Вы уже запланировали, как отмечаете?

— Нет.

— С Вальтером? С друзьями?

— Думаю, Вальтер и не вспомнит. А из друзей у меня тут только Пьер.

— У вас роман?

Лизетта усмехнулась.

— Нет. Просто он с самого моего приезда сюда был мне хорошим другом.

— Где вы познакомились?

— На Восточном вокзале, прямо на платформе. Пьер споткнулся о мой саквояж и сбил меня с ног. Затем помог подняться — и с тех пор мы друзья.

— Романтично.

— Никакой романтики. Я разбила локоть! — возразила девушка.

— Я бы его поцеловал…

Лизетта почувствовала: Килиан раскрылся, стал уязвимым.

— К несчастью, Маркус, вас там не было… вам бы я разрешила.

Хотя в темноте девушка не видела лица Килиана, она ощущала на себе пристальный, пытливый взгляд льдисто-голубых глаз.

— Я бы не спешил поднимать вас. Этот Пьер не только неуклюжий растяпа, но еще и полный болван. Я бы ни за что не позволил другому мужчине оказаться с вами наедине, вот как мы сейчас.

Лизетта сглотнула.

— Вы собственник.

— Если мне что-то принадлежит, я защищаю свое… даже жизнью, если потребуется.

— Полагаю, ваши люди очень вас любят, Маркус.

Замечание оказалось как нельзя более уместным. Полковник опустил взгляд. Отклоняя его авансы, она доказывала, что не ищет дешевой интрижки. Лизетта знала: надо заставить Маркуса Килиана мечтать о ней. А для этого сперва требуется раззадорить его сопротивлением. Надо пробудить в нем пыл, ревность, беспокойство. Пока он полностью владеет ситуацией, играет с ней, Лизеттой. Надо поменяться с ним местами… но сколько же в нем чувственности! Ей приходилось постоянно себя одергивать, чтобы не подпасть под его чары.

— И я люблю своих людей, — вздохнул Килиан. — Здесь, в Париже, я особенно остро ощущаю, насколько я беспомощен. Мы знаем, что союзники готовятся к финальному рывку этим летом. Берлину следовало бы расставить лучших людей на нужные позиции.

Лизетта промолчала. Для нее настоящим шоком было слышать, как небрежно и уверенно он рассуждал о планах союзников. Надо предупредить Лондон!

— Ну, нынче вечером вы ничего изменить не в силах, но кто знает — вдруг завтрашнее утро принесет вести, которые вы так хотите услышать, — рассудительно заметила она.

Полковник повернулся к спутнице.

— Простите, Лизетта. Я вовсе не хотел обсуждать с вами проблемы стратегии.

— Не извиняйтесь. Мой отец тоже был солдатом. Я выросла на военных историях.

Килиан вновь двинулся вперед.

— Надеюсь, я вам его не напоминаю?

— Ничуть, просто с тех пор меня очень привлекают мужчины в мундирах.

Килиан с усмешкой на нее покосился. Оба промолчали, но между ними словно бы что-то произошло.

— Ладно, идемте. Надо доставить вас домой, а то еще простудитесь.

Они ускорили шаг. Лизетта все больше слушала, а Килиан устроил ей настоящую экскурсию по достопримечательностям Парижа. Ей и в самом деле было интересно: полковник очень много знал и явно любил этот город, не уставал радоваться его красоте. В столь поздний час Париж действительно казался зачарованным: он даже во тьме сиял великолепием.

Самый прямой маршрут занял бы около часа, но, выбрав круговой путь, Лизетта добавила еще около двадцати пяти минут. Наконец они добрались до цели и, тихонько смеясь, вышли на главную улицу Монмартра. Пара кафе еще не закрылись, меж домов гулким эхом разносились отзвуки чужого смеха и звон стекла. Свет в кафе уже был приглушен; в полночь его выключат вовсе.

— Так чем вы, собственно, занимаетесь? — поинтересовалась Лизетта, ведя Килиана к дому, в котором жила.

Он аж застонал.

— Я координатор переговоров между Французской церковью и немецкими оккупационными властями.

— Вы же полковник вермахта!

— О, это мне наказание за неподчинение фюреру.

— В самом деле? Вы не верите в его режим?

— Я верю в Германию. Верю, что она способна подняться из пепла прошлой войны и вновь занять почетное место на мировой сцене. Но я не разделяю идеалы фюрера. А теперь мне придется вас убить… Где там мой пистолет? — Килиан потянулся к ремню.

По телу девушки пробежал холодок страха.

— Лизетта, милая, что вы, это всего лишь шутка! Я напугал вас? — Остановившись, Килиан взял ее за руку. — Простите. Мы, немцы, не очень славимся чувством юмора. — Он поцеловал ее пальцы. — Примите мои извинения. Думаю, из нас двоих убьют меня, а не вас.

— Не надо так говорить!

Он опустил взгляд.

— Да, нельзя унывать. Хотя, знаете, много лет назад, еще совсем юнцом, лет четырнадцати, наверное, я как-то отправился на нашу местную ярмарку. Мама мне не позволяла, так что я вылез из окошка спальни и со своими приятелями отправился туда поздно вечером. Там была одна ясновидящая…

— И? — Они уже почти пришли.

— И она предсказала мне, что я умру на чужой земле. Собственно, чему удивляться, — я солдат.

Лизетте стало грустно.

— Маркус, не берите в голову ярмарочные предсказания. Вы же не погибли в России. А в Париже вам грозит разве что смерть от скуки в каком-нибудь пыльном кабинете.

Он засмеялся.

— Да, вы правы — если бы та гадалка хоть чего-нибудь стоила, она бы не забыла сказать, что в Париже я встречу очаровательную юную даму, которая совершенно вскружит мне голову одним дивным весенним вечером.

Лизетта неловко пожала плечами, боясь показаться слишком застенчивой или вздорной. Она уже поняла: простым кокетством с Килианом ничего не добьешься, он слишком сух и прямолинеен.

— Ну вот, я вас смутил.

Она отважно встретила его взгляд.

— Нет. Я просто не знала, как ответить. Мы ведь почти незнакомы.

— Хорошо. Так у вас восьмого день рождения?

Она кивнула.

— Оденьтесь понаряднее к ужину. Машина прибудет за вами в семь часов.

Лизетта остолбенела. Килиана явно позабавило ее растерянное молчание.

— Вы поужинаете со мной?

— Я собиралась разделить кусок сыра с мышью, которая поселилась у меня в кровати.

Он усмехнулся.

— Ни дать ни взять — Золушка. Лучше будьте моей гостьей на ужине в честь вашего дня рождения.

— У меня, как у Золушки, нет никаких нарядов. Так что вам вовсе не обязательно ничего устраивать.

— Конечно, не обязательно, я сам знаю. Это исключительно эгоистическое решение — я хочу снова вас увидеть, но не хочу торчать в людном кафе или бродить по улицам. Кроме того, надо же продолжить ваше образование по части кальвадоса. А там, куда я вас повезу, подают самый лучший. Это будет моим вам подарком. Бокал кальвадоса в отеле «Ритц».

— Отель «Ритц», — сдавленно произнесла девушка. Самое сердце немецкого правительства в Париже. В УСО будут потрясены.

— Не знаю уж, от предвкушения вы дрожите или от холода, но пора отвести вас домой, — добродушно заметил Килиан.

— Мы уже пришли, — сообщила Лизетта, глядя наверх на побеленное трехэтажное здание, у которого они стояли. — Я живу на верхнем этаже. Вон мой балкон.

— Должно быть, у вас там великолепный вид на Париж.

— Иной раз, особенно по вечерам, взбираться на холм утомительно, но оно того стоит. Спасибо, что проводили. Вы сами-то теперь доберетесь?

Он засмеялся.

— Я солдат, выживший в России. Думаю, уж как-нибудь я смогу добраться до своего комфортабельного отеля в Париже.

— Да, простите. Из-за вас я почему-то такие глупости говорю…

Он снова улыбнулся.

— Итак, мадемуазель Лизетта, спасибо за вечер и не волнуйтесь о следующем понедельнике. Я обо всем позабочусь. Лишь согласитесь пойти.

— Ну ладно.

Килиан наклонился и легонько поцеловал девушку в обе щеки. Подбородок у него был колючим от выросшей за день щетины. Сколько же чувственности было в этом мимолетном касании! Лизетта понимала: ему страшно хочется поцеловать ее по-настоящему, — но ей следует изображать нерешительность, держать его на расстоянии.

— Gute nacht, Маркус.

— Bonne nuit, Лизетта.

Девушка чувствовала, как он провожает ее взглядом, пока она поднимается по ступенькам крыльца. В двери она обернулась и помахала полковнику рукой, а потом взлетела по двум пролетам ступенек к своей комнатке и, как всегда, вступила в схватку с ключами, пытаясь отпереть дверь. Подбежала к окну и выглянула. Он все еще стоял внизу. Вспыхнула спичка, замерцал кончик сигареты. Вот Килиан затянулся, и вспыхнувший ярче огонек на миг выхватил из мрака очертания красивого угловатого лица.

В следующее мгновение полковник Маркус Килиан растворился во мраке комендантского часа. Вся трепеща, Лизетта торопливо написала сообщение на листке папиросной бумаги. Завтра она передаст послание по назначению. Лондон узнает, что Жаворонок наконец вышел на сцену сыграть свою роль.

Вальтер Эйхель не удивился, узнав, что в день своего рождения Лизетта идет на свидание с полковником Килианом.

— По-моему, ты его околдовала.

Лизетта покраснела.

— Понимаете, мне очень важно ваше одобрение.

— Ах, милая, что ты! Я очень рад за тебя. Килиан сейчас в опале, но я им восхищаюсь. По слухам, он попал в немилость, отказавшись повиноваться нелепому приказу.

Девушка скорчила гримаску.

— Мне нечего надеть в «Ритц».

— Ты можешь прийти туда хоть в дырявой холстине — тебе любая женщина обзавидуется, — улыбнулся банкир. — Возьми отгул — считай, это мой тебе подарок.

— Спасибо, Вальтер, — проворковала она, целуя крестного.

В понедельник, во второй половине дня, с головой погрузившись в подготовку к свиданию, Лизетта услышала стук в дверь. Она замерла перед зеркалом, прижимая к груди нарядное платье.

Прятаться было негде, а прятать — нечего. На этот счет она была спокойна, но все же придирчиво оглядела комнату. Наутро после знакомства с Килианом она, спеша передать информацию, вошла в кафе на рю Перголези сразу после открытия, в числе первых посетителей. Проникнув внутрь, она украдкой сунула записку в газету. «Жаворонок свил гнездо». Теперь дело было за Плейбоем: забрать сообщение и передать его в Лондон.

К этому времени руководству уже наверняка известно, что ее задание сдвинулось с мертвой точки. В дверь снова постучали. Но ведь тех, кто знает, где она живет, можно по пальцам перечесть. Неужели Вальтер прислал ей подарок на день рождения?

Лизетта открыла дверь и вежливо улыбнулась, хотя ледяные щупальца ужаса немедленно расползлись по груди. На пороге стоял человек в знакомой форме вермахта: начищенные до блеска сапоги, блестящая розовая физиономия, россыпь веснушек. Совсем юнец.

— Чем обязана? — осведомилась девушка.

— Я — капрал Отто Фрайберг из министерства. Служу у полковника Килиана.

— Маркус, — в припадке облегчения прошептала Лизетта.

Солдатик растерянно заморгал от этакой фамильярности по отношению к начальнику.

— Мадемуазель Лизетта Форестье?

— Да. Что-то случилось?

— Полковник велел доставить вам вот это, — отрапортовал солдатик.

Только сейчас Лизетта заметила у него в руках коробку и пакет.

— Ой… Что это?

— Я лишь курьер, — важно промолвил юнец.

Лизетта кивнула.

— Благодарю вас, капрал Фрайберг.

Сапоги солдатика затопали вниз по лестнице. На узкой лестничной площадке появилась соседка Лизетты.

— Все в порядке? — поинтересовалась она, глядя вниз.

— Да, Сильвия. Прости, что побеспокоили.

Судя по всему, соседка работала по гибкому графику. Красивая, с темными глазами, в которых всегда таился намек на тайну, и щедрым на улыбку широким ртом, она обладала, на взгляд Лизетты, лишь одним недостатком: слишком уж любопытная. Впрочем, между собой девушки были в самых добросердечных отношениях.

— Удачно получилось. — Сильвия зевнула. — Все равно пора вставать.

Лизетта внесла посылку внутрь. В пакете что-то тяжело звякнуло, и девушка не устояла перед искушением первым делом заглянуть именно туда. Заглянула — и ахнула. Внутри обнаружилась безошибочно узнаваемая белая коробочка «Шанель номер пять». Нет, две шанелевские коробочки! Не смея притронуться ни к одной из них, Лизетта глядела на подарок, вызывавший в ней одновременно и смятенные мысли, и разнообразные эмоции. Неужели это все — ей? Но ведь это стоит целое состояние!

Стряхнув оцепенение, она благоговейно, как великое сокровище, достала коробочки из пакета. В первой оказался памятный с детства флакончик духов, по форме напоминающий графин виски. Как-то раз в парфюмерном магазине мама показала ей духи «Шанель» и объяснила, что, мол, это — самый лучший аромат. Лизетта, словно во сне, вдохнула аромат янтарной жидкости, мгновенно перенесший ее в детство, в счастливые и беззаботные времена, когда по всему дому звенел заразительный мамин смех.

Запах духов пьянил и дурманил. По губам девушки расползлась беспомощная улыбка. А во второй коробочке оказалось мыло! И не просто мыло, а изысканный душистый брусочек, отливающий восковой белизной. Сколько Килиан выложил за этот подарок, Лизетта даже представить себе не могла.

Предательский взгляд тем временем скользнул к простой белой коробке. Что в ней? После напряженной внутренней борьбы Лизетта собралась с духом и откинула крышку. Что ж, если Килиан решил осыпать ее дарами, будь по сему. Если она станет подругой полковника, то должна принимать его подношения, хотя это и безнравственно… В Париже люди умирают от голода.

Платье оказалось роскошным вечерним нарядом. Поначалу Лизетта боялась прикоснуться к нему, но, преодолев робость, вытащила из коробки прекрасный черный шифон. Зашуршали, разворачиваясь, пышные складки. Девушка восхищенно воззрилась на элегантный классический силуэт — сама Коко Шанель осталась бы довольна: открытые плечи и спина, облегающий, чуть присборенный на груди лиф… Черный, невероятно стильный и умопомрачительно дорогой наряд. Вдобавок весьма откровенный. Такие платья носят кинозвезды, накидывая сверху меховое манто. К платью прилагалась прозрачная накидка — стоящая, надо полагать, еще одно небольшое состояние.

Килиан хотел, чтобы она носила это — ради него, напомнила себе девушка. В мыслях у нее царило смятение. Бережно опустив платье на кровать, она оцепенело присела рядом. Как же быть? А что бы сказал Бакмастер? Вера? Лизетта кивнула, зная ответ. Она играет роль — главную роль своей жизни. Если сыграет хорошо, то поможет спасти жизни многих людей.

Да, она будет носить платье Килиана и его духи — невеликая жертва с ее стороны. Да, она станет его любовницей — ведь от нее ждут именно этого. Кто-то рискует жизнью, ежедневно отбивая морзянку или сражаясь в рядах партизан, а от кого-то требуется пустить в ход иные достоинства.

Лизетта решительно взяла мыло и отправилась в каморку, служившую ей ванной комнатой.

Весь понедельник Килиан места себе не находил. До семи вечера оставалось совсем недолго. Тем временем ему предстояла встреча с высокопоставленными служителями церкви — касательно празднования сошествия Святого Духа. Полковник старался не думать о том, до чего бессмысленна и никчемна его работа. Да, он сам во всем виноват. Что ж, общение со священниками поможет ему найти ответы на собственные сомнения и терзания.

Среди духовенства немало тех, кому совесть не дает спать по ночам. Эти священники в меру своих сил вели войну с жестокостью и зверствами по отношению к ни в чем не повинным людям. Однако на каждого совестливого пастора приходилось по девять человек, полностью согласных с режимом и всей душой поддерживающих уничтожение евреев, цыган, гомосексуалистов, инвалидов и душевнобольных.

Полковник встряхнул головой, прогоняя невеселые мысли, и потянулся за листком бумаги. Не успев даже ничего обдумать, он принялся писать Ильзе, женщине, с которой расстался в Германии шесть лет назад. Последний раз они общались в первый год войны. Письмо Ильзы было уклончивым, в нем почти ничего не говорилось. Она пожелала ему уцелеть — и он ощутил скрытую за словами тоску. Еще Ильза спрашивала, станет ли он искать ее, когда вернется с войны.

Писать ей было облегчением. Он излил в письме все, что лежало тяжким грузом у него на душе. Дойдет ли письмо? Нет, конечно — его конфискует цензура. Изначально полковник собирался ограничиться несколькими фразами, но в результате покрыл мелким аккуратным почерком несколько страниц. Он ничуть не удивился, когда в письмо просочилась и Лизетта Форестье — он писал Ильзе, что нашел идеальную переводчицу и очень надеется, что его жизнь станет успешнее и осмысленнее. Заметив, что он пишет письмо, будто дневник, Килиан засомневался, стоит ли отсылать послание. Он надписал адрес на конверте и сунул письмо в карман, собираясь чуть позже добавить еще немного. Мысли его вновь вернулись к юной красавице, ворвавшейся в его жизнь два дня назад.

Наверное, виной всему была молодость Лизетты. Или ее непостижимая сдержанность. Она не льнула к нему, как большинство других женщин, со всех сил старающихся покорить полковника. Лизетта уделяла куда больше внимания своему крестному отцу.

Килиан плохо спал эту ночь — мешали мысли о прелестной женщине с темными волосами и таинственными фиалковыми глазами. Сдержанная, чуть застенчивая манера держаться выдавала немецкое происхождение девушки, однако ее смягчали черты, унаследованные от французов: склонность к флирту и кокетству. Лизетта интриговала Килиана. Он уже давно не знал женщин, лишенных корыстных и низменных мотивов.

Отправив подарки, он засомневался, не поспешил ли. Вдруг его внимание отпугнет ее? Оскорбит? А вдруг он не угадал ее пристрастия — или слишком рано навязывает ей свои? Вне себя от волнения, он коротал день, избегая разговоров и не притрагиваясь к еде. Встреча с духовенством прошла словно в тумане — он не помнил, что на ней обсуждалось. Неожиданно события приняли новый поворот — пугающий и волнующий.

Когда Килиан вернулся со встречи, его ждал посетитель, привезший весточку с фронта. Должно быть, подумал Килиан, ему известно, как полковник скучает по своим людям и по настоящему делу.

— Простите, что я заставил вас ждать, — извинился Килиан.

— Что вы, это я приехал без предупреждения. Рад, что застал вас, — учтиво отозвался его посетитель, подполковник Мейстер.

— Вы из штаба генерала фон Трескова?

— Да. Вы с ним встречались?

— Дважды. Он производит очень приятное впечатление.

— Замечательный человек, — с жаром заверил Мейстер.

— Вы проездом в Берлин? — поинтересовался Килиан. — Или решили заглянуть в Париж, развеяться?

— Собственно говоря, я не в Берлин, а из Берлина, по поручению начальства. Завтра двинусь обратно на восток.

— Сочувствую, — промолвил Килиан.

— Полковник, вы, должно быть, скучаете по вашим людям.

— Разумеется. Вам что-нибудь предложить? — Килиан посмотрел на часы. Для выпивки, пожалуй, рановато. — Кофе?

Мейстер улыбнулся.

— Благодарю вас, не стоит. Давайте лучше прогуляемся… Такой чудесный день!

Килиан удивленно нахмурился: зачем Мейстер к нему явился? Неужели его послали с проверкой, можно ли доверить Килиану более активную роль?

— Идемте? — предложил подполковник.

Килиан больше не сомневался: Мейстер хочет поговорить с ним там, где их никто не подслушает. Главный вопрос — зачем он вообще приехал?

За дверями здания министерства манеры Мейстера резко изменились.

— Прошу прощения. Вы наверняка догадались, что у меня к вам строго конфиденциальный разговор.

— Конечно.

Мейстер повел Килиана по направлению к Тюильри. Стоял великолепный день. Полковник надеялся, что к вечеру погода не испортится. Мейстер отыскал уединенную скамейку и, оглядевшись, понизил голос.

— Генерал Фридрих Ольбрихт и генерал фон Тресков попросили меня проведать вас.

Килиан не смог сдержать удивления.

— Засмейтесь, полковник, — как будто я рассказал вам что-то смешное, — шепнул Мейстер. — Гестапо повсюду.

Килиан изобразил смешок.

Мейстер улыбнулся.

— Вот. — Он протянул полковнику газету. — Здесь вы найдете доказательство, что я говорю чистую правду. Это написано генералом Ольбрихтом. Он сказал, вы узнаете его подпись.

Килиан развернул газету. Мейстер показал на какую-то строчку — чтобы со стороны казалось, будто друзья обсуждают одну из статей. Килиан торопливо прочитал короткую записку. Мейстер с улыбкой сложил газету и с облегчением перевел дух.

— Еще раз простите. В нашем деле предосторожности не лишни. Ваши высокопоставленные доброжелатели заверили нас, что вы — родственная душа и желаете перемен.

Килиан невесело усмехнулся.

— Вы согласны, полковник?

— Разумеется. — Килиан вытащил пачку сигарет и предложил закурить Мейстеру. Сам полковник курил мало — больше за компанию или же в моменты душевного потрясения.

— Генерал просит вас довериться мне. Я приехал сюда от него.

— Продолжайте. — Килиан затянулся, но сигарета не доставила ему радости. Он выслушал рассказ Мейстера о плане убийства Гитлера со смешанным чувством ужаса и восхищения. Когда берлинский гость умолк, Килиан уставился на него, с трудом скрывая шок.

— Вы серьезно?

— План проработан в деталях.

Какая блистательная и опасная затея! Килиан жалел, что не ему выпадет честь подложить бомбу в волчье логово.

— А зачем посвящать в этот план меня? Отсюда я ничем не в силах помочь.

— Вы, как и мы, считаете действия фюрера незаконными, безнравственными и чудовищными. — Мейстер понизил голос и прикрыл лицо рукой, в которой держал сигарету.

Килиан согласно кивнул.

— Арестовать его недостаточно. Его надо уничтожить — только тогда у нас появится шанс договориться с союзниками.

По телу Килиана пробежала дрожь, однако лицо оставалось бесстрастным.

— Вы с нами, полковник?

— По-моему, ответ вам известен, иначе вы бы не затеяли этот разговор.

Настал черед Мейстера согласно кивать.

— Мы знаем, чем вам пришлось пожертвовать.

— Но от меня толку мало. Я застрял тут, в Париже!

— Как только мы приведем план в исполнение, нам понадобятся верные люди на местах. Нам нужен человек, говорящий на языке вермахта. Армия пойдет за вами.

Килиан взволнованно кивнул, сдерживая бешено колотящееся сердце.

— На кого еще можно рассчитывать?

— Скоро узнаете. Пока же нам нужно заручиться вашим согласием.

— Оно у вас есть… Готов расписаться кровью.

— Надеюсь, до этого не дойдет, — промолвил Мейстер.

Они обменялись рукопожатием, точно старые друзья.

— Когда?

— Скоро. Возможно, летом — ведь прошлогоднее зимнее покушение провалилось. Вас предупредят. Доверяйте лишь тем, кого я назвал. Больше никому. — Мейстер рассмеялся, как будто Килиан рассказал ему забавный анекдот. — Надеюсь, в следующий раз, полковник Килиан, у нас с вами будет повод поднять бокал в честь нашего успеха, — промолвил он, собираясь уходить.

— Удачи, подполковник, — отозвался Килиан и легким шагом отправился в отель «Рафаэль» принять ванну и побриться перед свиданием в «Ритце».

Лизетта с облегчением перевела дух: огромный автомобиль отъехал от ее дома. Все ее знакомые, в том числе и встревоженная Сильвия, наблюдали, как Лизетта села в блестящую черную машину, на капоте которой торчал флажок с мерзкой свастикой. Хорошо, что девушка догадалась набросить поверх роскошного платья обычное пальто!

Это не свидание! Она выполняет важное поручение Лондона! Лизетта твердила про себя эту мантру, а машина катила вниз с холма в сторону Первого округа, в самый центр города. Здесь раскинулся Лувр с садами Тюильри — от Елисейских Полей до самой Триумфальной арки. Отель «Ритц», куда направлялась Лизетта, стоял на исторической Вандомской площади — самой большой и величественной из всех парижских площадей.

В одну минуту восьмого автомобиль бесшумно остановился перед номером пятнадцать. Водитель учтиво отворил дверь Лизетте.

— Приехали, — прошептала она, выходя из машины и осторожно ступая по тротуару в подаренных Вальтером черных туфлях на высоченных каблуках. Кутаясь в накидку, она подошла к предупредительно распахнутой швейцаром двери.

— Ваше пальто, mademoiselle ? — спросил шофер.

Она обернулась.

— Можно оставить его в машине?

— Разумеется. Водитель, возможно, будет другой, но машина та же самая.

— Спасибо, — выдохнула она, напоминая себе, что ко всей этой роскоши пора привыкать, и как можно изящнее скользнула в вестибюль, где ее уже ждал Маркус Килиан. Все кругом утопало в позолоте, свет ламп отражался в огромных зеркалах, экзотические зеленые ветви свешивались из высоких ваз. Внутри было тепло, улыбка полковника и вовсе полыхала жаром.

У Лизетты перехватило дыхание. Еще в «Двух маго» Килиан показался ей красавцем, а сегодня он как будто стал еще выше, шире в плечах. Решительнее торчал подбородок, ярче сверкали глаза. Золотистый и ослепительный — иных слов не подберешь. За несколько мгновений она вобрала взглядом все: от серо-зеленой ткани его мундира до огромных золоченых часов на каминной полке у него за спиной. Глаза полковника, которые запомнились девушке светло-голубыми, теперь казались серо-стальными, под тон мундиру.

Он все еще улыбался. До чего ж хорош — слишком хорош. И, похоже, слегка взволнован, радостно возбужден. Неужели из-за свидания с ней? Он наверняка привык, что женщины сами падают к его ногам. Нет, он доволен чем-то еще.

— Лизетта… — начал он и запнулся.

— Добрый вечер, Маркус. — Из-за его нерешительности она разнервничалась. — Что-то случилось?

— Случилось? Нет, что вы, прошу прощения. — Он заулыбался еще шире. — Вы ослепительны.

Лизетта ответила ему скромной полуулыбкой, в которой не были ни тени неискренности. Сердце неистово билось в груди. Сегодня важно все, каждая мелочь. Если вечер пройдет так, как она задумала, значит, ее миссия вступает в новую, самую важную, фазу.

— Мне лестно, что вы надели это платье — я купил его в минутном порыве, из прихоти.

Он осмотрел ее с головы до ног, не скрывая восхищения.

— У меня в жизни ничего такого красивого не было. Не знаю, как вас и благодарить. Ну разве я могла его не надеть?

— Вы оказываете ему честь. Надеюсь, вы голодны? — поинтересовался он, предлагая ей руку.

— Голодна? — прошептала она. — Да весь Париж, кроме, пожалуй, тех, кто собрался здесь, умирает от голода.

Килиан смущенно рассмеялся.

— Простите. Это я глупо спросил. Пройдем сразу к столику — вы как предпочитаете?

— Как хотите.

— Я хочу, чтобы вы принадлежали только мне одному — не желаю делить вас с остальными офицерами, они уже пожирают вас взглядами. — Он обвел взглядом вестибюль. — Завтра по всему городу пойдут пересуды.

— Давайте предоставим им повод для сплетен, — заявила Лизетта, улыбаясь полковнику опасной улыбкой.

Ресторан был переполнен: немецкие офицеры, главным образом из люфтваффе, и прочие военные чины, видные общественные и политические деятели, светская элита Парижа — и сотрудница британской разведки, усердно внушающая себе, что даже в подобном обществе сумеет остаться верной себе. Лизетта чувствовала на себе взгляды других женщин, но сумела противостоять искушению резко обернуться и застать их врасплох. Как ни в чем не бывало, она непринужденно болтала с Килианом. Они рассказывали друг другу о своем детстве, о родителях, о том, как они росли — в разное время и в разных краях.

Лизетту поразило главное украшение зала — огромный куст сирени. Должно быть, летом его покрывали великолепные грозди цветов, наводняя изысканным благоуханием все помещение. Вокруг корявого старого ствола теснились столики. Все это хотелось назвать одним словом — роскошь.

За ужином к ним то и дело подходили знакомые Килиана. Полковник вежливо представлял им Лизетту как крестницу Вальтера Эйхеля — и она понимала, что после этого на нее смотрели другими глазами. Имя Вальтера немало значило в высших парижских кругах. Девушка от души надеялась, что не скомпрометирует крестного своей миссией. Иной раз к их столику подсаживались женщины, мило беседовали с Килианом, непременно целовали его в щеку в знак приветствия, а потом на прощание, демонстрируя близость к нему. Лизетту это совершенно не волновало.

Только одному человеку ее не представили — метрдотель, рассыпаясь в извинениях, подвел к их столику незнакомца, одетого в военную форму.

— Полковник Килиан? — почтительно поклонившись, спросил неизвестный офицер.

— Да, — удивленно ответил полковник.

— Простите, что прерываю ваш ужин. Я позволил себе навести справки и отыскал вас. Вам депеша от генерала Штюльпнагеля. — Военный извлек из планшета конверт. — Я его адъютант.

Генерал Штюльпнагель! Лизетта совершенно не представляла, каким образом главный комендант Парижа связан с канцелярией Килиана. Впрочем, они оба играли важную роль в военной кампании в России, но затем были переведены на административную службу, подальше от Берлина. Оба из знатных прусских семей, оба потомственные военные. Может, они давние друзья? Стараясь не выказать интереса, Лизетта не упускала ни малейшего нюанса их разговора, ни малейшей смены в позе или выражении лица Килиана.

— Лучше было бы отослать депешу в министерство. Я буду там с самого утра.

— Генерал сожалеет о причиненном неудобстве, но его письмо касается церковных праздников. Он крайне занят, но завтра утром у него есть просвет в расписании… Вы можете им воспользоваться. Поэтому он меня и послал к вам в столь неурочный час.

Лизетта не могла понять, лжет адъютант или нет. Килиана озадачило неожиданное появление посыльного, возбудило в нем какие-то подозрения.

— Я обязательно прочту, спасибо.

Адъютант кивнул и отсалютовал.

— Генерал будет ждать вас завтра утром.

Килиан ответил ему небрежным жестом, наполовину отвернувшись.

Лизетта смотрела вслед посыльному. Все казалось в порядке вещей — ведь идет война. Девушке не хватало опыта, чтобы понять, нормально ли беспокоить полковника вечером в ресторане. Реакция Килиана, его некоторая нерешительность наводили на подозрения.

Полковник покачал головой.

— Простите за очередное беспокойство.

— Ну, в этот раз, похоже, что-то важное, — заметила она.

— Честно говоря, понятия не имею. Ничего, скоро узнаю. — Он небрежно сунул письмо в карман, но девушка уловила ложь.

— А вы близко знакомы с генералом Штюльпнагелем? — невзначай спросила она.

— Почему вас это вдруг заинтересовало? Лизетта, милая, вам не обязательно изображать интерес к моей работе.

— Я ничего не изображаю, — спокойно отозвалась она. — Прошу прощения. Генерал — известная личность в Париже, а мне все интересно. Понимаете, я совершенно не привыкла к светской жизни.

Килиан улыбнулся.

— Ваша застенчивость очаровательна. Но, сдается мне, Лизетта, вы способны чувствовать себя уверенно в любом кругу…

— Надеюсь, это комплимент, — заметила она, пригубив вино.

— Не сомневайтесь. Вы станете украшением любой компании. И, отвечая на ваш вопрос — у меня с генералом шапочное знакомство, мы обмениваемся приветствиями на официальных мероприятиях, только и всего.

Очевидно, Килиану не хотелось обсуждать полученное письмо, однако Лизетта не унималась — ведь перед ней замаячил выход на высочайшее командование в Париже.

— А ваша работа пересекается с кругом его интересов?

— Вот завтра утром и узнаю.

Килиану явно прискучил этот разговор. Лизетта улыбнулась и попробовала зайти с другой стороны.

— А мой крестный его знает. Он отзывается о нем как о человеке высоких моральных принципов.

— Надеюсь, все мы таковы.

— Увы, в военное время моральные принципы всегда страдают, — небрежно заметила Лизетта. Интересно, на что удастся спровоцировать полковника этим заявлением?

Глаза Килиана удивленно расширились.

— Мы собираемся обсуждать за ужином философские темы?

Уловка не сработала. Он ничего не выдаст.

— Ох, простите, разумеется, все это очень скучно. Нам лучше обсудить вашу популярность. Посыльный был шестым мужчиной, подошедшим к нашему столику… Вдобавок вас посетили четыре прелестные гостьи.

Килиан обрадованно засмеялся.

— Вы считали? — Он покачал головой. — Похоже, все они просто умирают от любопытства. Мужчины хотят знать, кто вы, а женщины ревнуют.

— Из-за того, что я с вами?

— Вы меня не поняли. Вы не подозреваете, какой эффект оказываете на присутствующих.

Он накрыл ее ладонь своей. Лизетта едва не отдернула руку, но не потому, что ей стало неприятно — напротив, ее сильно влекло к нему. В описаниях он казался старым и унылым — бессердечный высокопоставленный офицер. Как ни странно, рядом с ним легко и хорошо.

— Много ли у вас было романтических увлечений, Лизетта? — спросил полковник, когда они чокнулись бокалами в ожидании главного блюда.

— Это очень личный вопрос! А если бы я вас спросила о том же? — поддразнила она.

— Вы уже знаете о тех женщинах, которые что-то для меня значили.

— А остальные?

— Десятки, сотни, — лукаво отозвался он.

— Ну, тут мне до вас далеко.

Лизетта с жадностью посмотрела на принесенное блюдо. Восхищение в ней боролось с чувством вины. Ей очень понравилась закуска из кролика, но теперь им принесли потрясающую белую рыбу в масле. Пахло божественно.

— Знаете, я очень этому рад.

— По-вашему, только мужчинам позволено заводить интрижки?

— Нет, конечно. Но вы вдвое меня младше…

Она мило засмеялась.

— Так ответьте же, — настаивал Килиан, разворачивая салфетку. — Сколько?

— Вообще или значимых?

— Значимых, — уточнил полковник. — Bon appétit .

— Тогда мой ответ — один.

— Ах, утраченная любовь.

— Да, можно и так сказать.

— А чем он занимался?

— Он был фермером.

Килиан удивился.

— Неужели вы, такая утонченная, заинтересовались фермером?

— Мама всегда советовала мне быть непредсказуемой. Я полна сюрпризов.

Он усмехнулся.

— Охотно верю. Расскажите мне о вашем фермере.

— Зачем?

— Потому что я ревную. Вы его любили?

Лизетта покачала головой. Тема разговора оказалась неожиданно болезненной.

— Не знаю.

— Как это?

— Нам не хватило времени.

— А войди он сюда, что бы вы ощутили?

— Маркус! — она укоризненно взглянула на него.

— Полно, Лизетта, жизнь слишком коротка для скуки и повседневности. Мне хочется острых разговоров. Хочется знать, что происходит за благопристойным фасадом, который вы предъявляете миру.

Его энергия восхищала Лизетту.

— Не знаю, что бы я ему сказала… — честно признала она. Нет, ни в коем случае нельзя отвлекаться от задания! Откуда в Килиане столько шарма? О Люке Лизетта думала денно и нощно. Воспоминания о нем оставались столь же живы, ярки и мучительны, как в тот день, когда они расстались. Ей постоянно чудилось, будто он рядом.

— А что бы вы сказали мне, сидящему рядом с вами?

Она засмеялась.

— Ну вот, вы меня дразните.

— Не без того. Что выращивал ваш фермер?

Лизетта задумалась. Вспомнились наставления инструктора разведшколы: всегда оставайся как можно ближе к правде.

— Лаванду… и еще всякое.

— Лаванду? В Страсбурге?

Первая ошибка!

— Нет, что вы! Это было летнее увлечение, еще перед войной. Мне только исполнилось шестнадцать, мы с родителями отдыхали в Провансе. Мы познакомились, а потом мне пришлось уехать.

— И сколько вы были вместе?

Она хотела было солгать, но что-то внутри заставляло сказать правду.

— День или два.

На лице Килиана отразилось изумление.

— Это же совсем недолго.

— По-моему, влюбляются мгновенно.

Килиан сглотнул.

— Ешьте, не то рыба остынет. Так вы не верите, что чувство возникает постепенно?

— Я верю, что любовь ширится и крепнет — во многих браках именно так и происходит. Но я мечтаю о любви, звенящей, точно колокол, взрывающейся фейерверками. Именно это я ощутила, когда он впервые поцеловал меня. — Внезапно смутившись, она рассеянно ковыряла рыбу вилкой. — Я совершенно утонула в его поцелуе… Я почувствовала…

— Что? — требовательно спросил Килиан, пристально глядя на нее.

— Как будто я пропала — и в то же время нашлась.

— Я его ненавижу, — произнес Килиан. — Нет, пожалуй, я ему завидую. Француз, разумеется?

— Ну конечно. Они же самые лучшие любовники.

— Как его зовут? Я велю выследить его и пристрелить.

Лизетта нервно засмеялась.

— Тогда мне придется оберегать его имя до моего смертного часа.

— Вы потому и вернулись на юг?

Девушка недоуменно посмотрела на собеседника.

— Ну, вы же говорили, что приехали в Париж с юга после долгого отпуска.

— Нет, я вовсе не пыталась отыскать свое давнее романтическое увлечение. Столько времени прошло!

— Наверняка поэтому вас так манил Прованс?

Если эта мысль заставляет его ревновать, пусть так и считает.

— Наверное, вы правы. — Пора сменить тему. Она аккуратно положила на тарелку нож с вилкой. — Я не привыкла к таким роскошным блюдам, Маркус.

Маркус. Имя легко соскользнуло у нее с языка.

— Сказать правду, я тоже. — Он рассказал ей, как скромно питается в обычные дни.

— Это достойно восхищения.

— Я делаю это не для того, чтобы мной восхищались, а из уважения и солидарности со всеми людьми, обделенными войной, не только немцами. Взгляните… — Он обвел рукой роскошное убранство зала. — За время нашего ужина на фронте погибли сотни русских и немецких бойцов.

— Как грустно.

— Простите. Сегодня же ваш день рождения.

— Не за что извиняться. Мне следует почаще напоминать об этом. Всем нам. Так легче переносить муки голода, легче терпеть холод. Мы живы — и именно потому и ощущаем их. А сколько юношей уже ничего не чувствует!

Килиан, подперев подбородок ладонью, пристально посмотрел на девушку.

— Кем вы себя ощущаете — француженкой или немкой?

— Ни той ни другой. Я — космополит. Если бы к власти пришли женщины, мы бы сейчас не воевали.

— Возможно, вы правы.

Она печально улыбнулась.

— А вы? Вы хороший нацист?

Вопрос застал Килиана врасплох. Лицо его затуманилось. Беспомощно оглядевшись, он уставился на скатерть, смахнул с нее крошку хлеба.

— Давайте не будем говорить о политике.

Лизетта сглотнула. Сегодняшний вечер, платье, духи, внимание полковника, флирт… Все это должно к чему-то привести.

— Почему же? — спросила она. — Я вовсе не из тех девушек, которых требуется опекать и защищать. Германия увязла в опустошительной бесконечной войне, а я сижу здесь, с вами, в умопомрачительном наряде, мы наслаждаемся вкусной едой, настоящим кофе, кальвадосом шестилетней выдержки… — Голос девушки дрогнул от обуревающих ее чувств. — Вам не кажется, что это…

— Что? — нахмурился Килиан.

— Неприлично, — извиняющимся тоном договорила Лизетта.

— Простите, — сухо промолвил полковник, задетый ее словами.

Девушка инстинктивно дотронулась до его руки — большой, крепкой и теплой, с аккуратно подстриженными ногтями. Прикосновение вышло нежным и робким. Килиан ответил ей осторожным пожатием. Внезапно между ними возникли прочные, глубоко интимные узы.

— Нет, это я неудачно выразилась. — Другие посетители начали обращать внимание на то, как соприкасаются их руки, и девушка осторожно отстранилась. — Наверное, я просто пыталась сказать, что не хочу никакого притворства.

Килиан не обиделся. Глаза их снова встретились — и Лизетта поняла: она больше не может себя обманывать. Она вовсе не хладнокровный профессионал, играющий свою роль в пьесе. Нет, никаким актерским мастерством не заставишь так пылать щеки, не остановишь бешеное биение сердца, не вызовешь это редкостное, восхитительное ощущение — как будто щекотка по всему телу. Маркус Килиан. Немец. Полковник вермахта. Ее враг. Умопомрачительно привлекательный мужчина. Вдобавок в нем чувствовалась врожденная порядочность. Все в полковнике затрагивало сердце девушки — от тембра голоса до его неизменной спутницы, скорби.

— Притворяться? — повторил он.

Настал момент нанести удар… завоевать его. Никаких больше хождений вокруг да около. Она пойдет прямо к цели.

— Не будем притворяться, что между нами ничего не происходит. Я молода, но не глупа. Мы оба знаем, в чем дело.

Ее слова застали полковника врасплох. Он сжал губы, в глазах полыхнуло изумление. Он устремил на нее взгляд, истолковать который Лизетта оказалась не в силах. Она затаила дыхание. Неужели она и вправду это сказала? Ох, она поставила себя в весьма рискованное положение!

Лизетта пошевелилась первой. Наручные часики — единственное украшение, что еще оставалось на ней — сообщили ее сонному взору, что сейчас без нескольких минут четыре. Даже птицы за окном — и те еще спали. Стояла уютная, умиротворяющая тишина, и хотя осознание реальности начало возвращаться в мысли девушки, Лизетта отгораживалась от него, чтобы еще немного насладиться своим праздником.

Они предавались любви много часов подряд. Маркус уверял, что глаз не сомкнет, пока держит ее в объятиях, но, разумеется, проиграл эту битву. Зато Лизетта позаботилась о том, чтобы он знал, что вышел победителем из всех прочих поединков и битв, произошедших между ними той ночью. Он заснул с улыбкой на губах.

Лизетта знала, что воспоминания об этих счастливых часах навсегда останутся жить в ее памяти. Полковник оказался нежным и заботливым любовником, а главное — веселым и забавным. Они смеялись почти столько же, сколько и занимались любовью.

Вначале, только оказавшись на кровати, Лизетта думала, что их слияние будет бурным и стремительным. Она так жаждала ощутить его в себе, что торопилась куда сильнее, чем он. Теперь она лишь вздохнула, вспоминая его нежные, ритмичные движения. Он время от времени останавливался полюбоваться ею — и любовался так, что она поневоле стеснялась.

Английская школа, в которой училась Лизетта, была совершенно викторианского склада во всем, что касается отношений с мужчинами, но девушка выросла отнюдь не ханжой и не скромницей, хотя под пристальным и страстным взглядом Килиана невольно краснела.

Он спал, озаренный сочащимся в комнату лунным светом, а Лизетта любовалась полковником. Крепкий подбородок покрыла тень щетины, которую Килиан сбреет через несколько часов. Лицо симметричное и гармоничное, легкая проседь в густых волосах, совершенно одинаковая с обеих сторон, точно отражение в зеркале. Лизетта осторожно коснулась крошечного завитка волос у самой шеи Килиана. Мягкий и золотистый. Адонис, настоящий Адонис — должно быть, куда бы он ни пошел, за ним остается длинный шлейф разбитых сердец.

Пора уходить — надо оставить его ненасытившимся. Инстинктивно она знала: второй подобной ночи у них не будет. Наклонившись, Лизетта легонько коснулась губами губ Килиана. Глаза его распахнулись, в первое мгновение в них стояла тревога, но полковник тут же моргнул и улыбнулся.

— Уже утро?

— Нет, но мне пора.

Килиан вздохнул и попытался обнять ее. Лизетта выскользнула у него из рук и на цыпочках направилась к ванной, по дороге собирая разбросанную одежду. Свет в гостинице выключили в соответствии с требованиями комендантского часа, а персонала в столь ранний час практически не наблюдалось. В темном вестибюле Килиан спросил ее, удастся ли им увидеться вечером.

Лизетта покачала головой.

— Очень много работы.

— Поменяй планы.

— Не могу.

— Не таись от меня, Лизетта.

Она решила пойти на риск.

— Ты сам очень скрытен. Не рассказал мне ни про свою работу, ни про генерала Штюльпнагеля.

Она постаралась говорить как можно легкомысленней, но упрек прозвучал цепко и въедливо.

К счастью, Килиану было не до того.

— Ни к чему тебе мои заботы. Ты вся — сплошная радость, мои секреты не имеют к тебе никакого отношения. С днем рождения, прекрасная Лизетта. — Он проводил ее до автомобиля, усадил в салон, поцеловал на прощание и с трудом оторвался от ее губ. — Как же медленно будет тянуться время, пока я вновь не увижу тебя!

— Маркус…

Он снова наклонился к ней и поднял стеклянную перегородку, чтобы шофер их не слышал.

— Да?

— Ты… — Она замялась. Не стоило бы торопить события. Но ей же надо сообщить в Лондон хоть что-нибудь.

Он усмехнулся.

— Влюблен ли я? Спроси меня вечером.

Она испуганно заморгала, но попыталась скрыть свои чувства за вымученной улыбкой.

— Не дразни меня!

— А мне казалось, ты веришь в любовь с первого взгляда.

Лизетта стушевалась.

— На самом деле я о другом хотела спросить.

— Не стесняйся.

— У тебя сейчас какие-то неприятности?

Килиан пристально посмотрел на нее.

— Нет. Но они словно бы сами меня находят, — загадочно отозвался он.

Она накрыла его руку ладонью.

— Вчера вечером у тебя был такой мечтательный голос, словно ты хотел многое изменить.

— Все военные хотят многое изменить. Мало кто из нас выбрал бы войну. А тем из нас, у кого есть возможность что-то изменить, стоило бы ею воспользоваться… иначе мы горько пожалеем о своей трусости.

Лизетта видела, что он сказал куда больше, чем собирался. Она улыбнулась.

— Слово «трусость» к тебе совершенно неприменимо, — прошептала она и послала ему воздушный поцелуй. Килиан с тоской посмотрел на нее и неохотно закрыл дверцу. Шофер тронул машину с места, в темноту ночного Парижа. Лизетта повернулась, еще раз взглянула на Килиана — не заходя в гостиницу, тот зашагал прочь. Он казался воплощением одиночества — единственная живая душа на авеню Клебер, — а потом пропал, растворился во тьме. Машина набрала скорость.

Что-то тяготило полковника. Он несколько раз упоминал, что сожалеет о чем-то, послание Штюльпнагеля застало его врасплох. Предложение встретиться звучало совершенно невинно и правдоподобно, но чутье подсказывало девушке, что Килиан не купился на эту правдоподобность. Зачем военному коменданту Парижа, одно слово которого способно поднять по тревоге солдат по всему городу, да что там — по всей Франции! — обсуждать меры безопасности с офицером, ответственным за связь с духовенством? Возможно, звучит достоверно… но не до конца. У Штюльпнагеля полно помощников для такого рода дел. Ему незачем назначать срочную личную встречу с Килианом. Лизетта нахмурилась, гадая, не пытается ли она найти скрытый смысл там, где его нет.

Правда же состояла в том, что ей отчаянно хотелось защитить Килиана, уберечь от всех бед. Черт бы его побрал — ну почему он такой обаятельный?! И почему его прикосновения так на нее действуют? Все должно было быть совершенно иначе. Она — разведчица, шпионка, ей полагается использовать людей, сохраняя холодную голову… Почему же у нее так горят щеки? Почему так бешено бьется якобы бесстрастное сердце?

Она вдруг застеснялась, осознав, что осталась наедине с шофером — свидетелем их утомленных ласк. Каково же было ее потрясение, когда тот, словно прочитав ее мысли, опустил стеклянную перегородку. Автомобиль замедлил ход и остановился.

Девушка растерянно заморгала. Ей вдруг стало страшно.

— В чем дело? — осведомилась она, нервно приглаживая волосы.

— Bonsoir, Лизетта, — отозвался шофер, поворачиваясь. Даже во тьме она узнала этот голос, узнала лицо Лукаса Равенсбурга.

Люк понятия не имел, что думает о нем Лизетта после того давнего дня, когда он сорвал у нее поцелуй на заднем сиденье автобуса, трясущегося по извилистой дороге из Горда в Кавайон. Тогда на дворе стояла осень. Прошло семь месяцев со дня, вместившего в себя ярость и кровь, отчаяние и убийство. В тот день присутствие Лизетты стало для Люка спасительным плотом посреди разбушевавшейся стихии.

Он сам не знал, почему отпустил ее, как позволил уехать. Ни одна женщина никогда не производила на него такого глубокого впечатления, как Лизетта, ни одна женщина не переживала вместе с ним столь глубоких потрясений, не видела его таким надломленным. Он вымученно провожал взглядом ее поезд, уходивший с железнодорожной станции в Лионе. Люк волновался за девушку, был одержим стремлением ее защитить. Больше ничего не имело значения для его взбудораженного рассудка. Воспоминания гибели Вольфа леденили душу. Coup de grace, совершенный по злорадному распоряжению фон Шлейгеля, до сих пор преследовал его по ночам, лишая сна.

Со дня смерти Вольфа прошло много недель, но боль утраты не стихала. Люк ожесточился и отвердел. Исчез беспечный юноша, предававшийся любви в лавандовых полях, мечтатель, способный любоваться тем, как луч солнца наделяет одинокий стебелек мерцающей красотой, как волшебно серебрится в лунном сиянии полоска дикой белой лаванды.

Даже в пучине горя Люк не переставал думать о Лизетте. Ни он, ни она не искали любви, однако судьба свела их вместе — и горести их слились друг с другом. Оба они были упрямы и своевольны. Непокорность Лизетты, ее способность дать ему отпор, раздразнить и раззадорить его, разрушили броню, которой Люк окружил свое сердце. Лизетта царила там безраздельно. Он знал, что любит ее, и посвятил всего себя тому, чтобы охранять и защищать ее.

В самом начале войны отец велел ему закопать в лавандовых полях подальше от Сеньона шкатулку с деньгами и еще кое-какими вещицами. Тогда Люк посмеялся, но отец щелкнул его по носу.

— Поверь, сынок, придет день, когда эти деньги спасут тебе жизнь.

Эти слова оказались пророческими. Люк тайно пробрался к Мон-Венту, вырыл шкатулку и потратил часть денег на дорогу до Парижа. Там он вступил в контакт с подпольем, выяснил, где обосновалась Лизетта, и начал за ней следить. Он твердил себе, что таким образом оберегает ее, но, в сущности, он просто хотел быть поближе к возлюбленной.

Он ежедневно провожал Лизетту от ее квартирки в банк, тенью скользил за ней, когда она приходила в кафе на Елисейских Полях, бродила по садам или заглядывала на рынок. По вечерам он провожал ее до дома, а затем дрожал под окнами, пока свет в ее квартирке не гас. Тогда он прятал руки поглубже в карманы и, устало ссутулившись, возвращался к себе в захудалую гостиницу или исполнял какое-нибудь поручение для подполья.

Однажды он чуть не выдал себя: выполняя очередное поручение, он отправился к цели кружным путем — так, чтобы пройти через Монмартр — в тайной надежде увидеть Лизетту. Он уже отчаялся встретить ее, как вдруг разглядел в толпе знакомую фигурку, черные локоны, рассыпавшиеся по плечам. Он помнил шелк этих волос на ощупь. Люк поспешил подойти к ней поближе, ощутить хотя бы отблеск ее присутствия в своей одинокой жизни.

Лизетта остановилась на переходе, повернула голову. На Люка накатила волна желания — и муки. Он подобрался поближе. Она перешла дорогу — и неожиданно обернулась. Люк еле успел присесть, притворившись, будто завязывает шнурок. Переждав немного, с трудом оправившись от потрясения, он свернул в какой-то переулок и с тех пор отказывал себе в малейшей возможности увидеть ее хотя бы издалека. Вплоть до этого момента.

Несколько месяцев назад немецкое происхождение и арийская внешность помогли Люку устроиться шофером при немецком штабе. Полезное место для участника Сопротивления, однако не так давно из полезного оно стало бесценным. Первого мая все резко переменилось. Лондонское радио начало выпускать в эфир неслыханное ранее количество «личных сообщений». Поток закодированных посланий вызвал во Франции волну всеобщего возбуждения. Это был сигнал!

По всей стране, в городах и селах, люди настраивали утаенные радиоприемники на вещание Би-би-си, вслушиваясь в закодированные послания. Бананы кончились. У Иветты десять пальчиков. Троянской войны не будет. Британским разведчикам и их французским союзникам сообщали, что в их края направлено подкрепление, будет выброшен парашют с оружием или новая рация. Агенты ждали подобных сообщений, регулярно вслушиваясь в эфир.

В ночь на первое мая 1944 года на группки подпольщиков, собравшихся у потайных приемников, обрушился могучий поток сообщений, взбудораживших тайных агентов во Франции. Их призвали к немедленным действиям. Пришла пора готовиться к открытию Второго фронта — ожидали, что это произойдет через несколько недель. Отважные одиночки — мужчины и женщины — и крошечные группки подпольщиков слились в едином порыве разрушить, замедлить и уничтожить немецких оккупантов во Франции, не дать немецким войскам добраться до северного побережья. После пяти лет отчаяния настал момент восстать в последнем героическом порыве.

Люк знал, что при первой возможности должен увезти Лизетту из Парижа, от Килиана. В свете новых инструкций ее задание теряло всякий смысл — она не могла ни на что повлиять. То, что она делала, больше не играло никакой роли, а значит, ей не следовало подвергать себя ненужному риску.

Он выжидал подходящий момент, чтобы открыться Лизетте и убедить ее бежать. Роль шофера при Килиане предоставляла для этого идеальную возможность, хотя жестокой расплатой за это были муки ревности. Казалось немыслимым сохранять спокойствие, пока Килиан ласкает возлюбленную Люка. Нет, ее надо спасать, пока не поздно. Сегодня же.

Лизетта ошеломленно сидела в машине. После того, как они с Люком расстались, она вспоминала о нем каждый день. А сегодня не вспомнила — и вот он, тут как тут!

— Где ты был? — еле слышно прошептала она.

— В Париже.

Девушка напряженно молчала.

— Я не мог оставаться на юге, — пояснил он. — Наш последний разговор…

— Когда мы в последний раз виделись, говорила только я. Тебе было сказать нечего. Нечего!

Он замялся.

— Я не мог говорить о том, что произошло, это было слишком ужасно.

— Зато бросить меня оказалось проще простого!

— Я тебя не бросал! — вымученно воскликнул он. Сердце Лизетты дрогнуло. — Я все это время следил за тобой. Я был совсем рядом! А если я не мог за тобой приглядеть, то устраивал так, чтобы рядом с тобой оказался кто-нибудь еще. Помнишь, как ты оступилась и уронила покупки? — Девушка удивленно заморгала. — У тебя еще багет сломался.

— И яйцо разбилось… Мне помог какой-то парень.

Люк кивнул.

— Его зовут Жак.

Лизетта потрясенно смотрела на него.

— А еще тебя предупредили, что в метро — проверка удостоверений личности.

— Да, помню… Девушка — черноволосая, с короткой стрижкой.

— Изабелла. А твоя новая соседка…

— Сильвия, — договорила Лизетта, недоверчиво покачивая головой. — Не может быть!

Он потупился.

— Она согласилась за тобой присматривать.

— Но почему?

— Она мой друг.

— Зачем ты все это делаешь?

— Хотел удостовериться, что ты в безопасности, — пожал плечами Люк. — Не ходи в Сен-Жермен ночью, это небезопасно.

— Ты был в Париже все это время?

— Нет, — хрипло сказал Люк. — Тогда мне и приходилось полагаться на друзей. Я оставался под Парижем… Рядом с тобой.

— Почему ты не…

Он отвернулся к рулю.

— Лизетта, я понимаю твое задание. Я знаю, какую игру ты затеяла с Маркусом Килианом.

— Откуда?

— Я не дурак. Ты же не ради удовольствия с ним время проводишь.

— Да, — еле слышно подтвердила она.

Люк завел мотор.

— Поэтому-то я и не мог тебе открыться, поставить под угрозу твое задание. До сегодняшнего дня.

Они приехали на Монмартр, мотор с тихим урчанием замолк, и Люк учтиво распахнул перед пассажиркой дверцу автомобиля.

— Я провожу тебя до двери. Внутри мы сможем говорить свободней.

Он так и не смотрел на нее, и Лизетту это радовало — слишком уж противоречивые чувства ее обуревали. Да, она страдала по Люку, но была не готова к тому, чтобы он объявился в ее жизни в тот самый момент, когда ей удалось соблазнить Килиана. Вчера вечером Маркус спросил у нее, что бы она почувствовала, если бы перед ней внезапно возник ее фермер. Теперь у нее голова кругом шла — вопрос оказался в точку. Люк отвез их в гостиницу, знал, куда они направляются и сколько времени провели вместе. Тщательно отстроенные стены ее внешней невозмутимости на глазах рассыпались в прах.

Почему Люк здесь? Потому что любит ее — или потому, что на юге за ним идет охота? А если он ее любит, то как может оставаться рядом при таких обстоятельствах? Ей надо проявить не меньшую стойкость и выдержку. Неожиданное появление Люка все осложняло.

— Ты так хороша сегодня, — заметил он. — Роскошно пахнешь. Дорогими духами. Шанель, если мой парфюмерный опыт меня не подвел.

— Прекрати, — взмолилась она.

— Ты очень убедительно изображала нежные чувства к полковнику.

— Люк…

Обогнав спутницу, он распахнул перед ней дверь подъезда.

Лизетта обожгла его сердитым взглядом, но переступила порог.

— Я впечатлен твоим быстрым успехом. Впрочем, неудивительно — на меня твои чары подействовали так же быстро, как и на бедного полковника.

— Да как ты смеешь! — гневно прошипела Лизетта.

— После вас, мадемуазель Форестье, — сухо произнес он, указывая на лестницу.

— Мне твоя помощь не нужна.

— Еще как нужна.

Лизетте ужасно хотелось затопать ногами — но нельзя же было перебудить всех соседей. Она взбежала по лестнице, Люк спешил следом. Перед ее дверью они оказались практически одновременно.

Лизетта перевела дух.

— Что с тобой случилось? — спросила она. — Ты хромаешь.

— А, прикрытие. Иначе меня бы отправили на фронт. Приходится хромать всю дорогу, не то забуду.

— Зачем ты здесь?

Люк не ответил.

Лизетта хотела открыть дверь, но уронила ключ и торопливо наклонилась за ним. Люк опередил ее. Ее рука нащупала его ладонь. Девушка инстинктивно отдернулась, но Люк удержал ее, прижал ее руку к сердцу.

— Я постоянно думал о тебе с тех пор, как поезд унес тебя прочь, — хрипло прошептал он.

На нее разом нахлынули все те чувства, которые она старалась держать в узде: отчаяние из-за гибели Лорана, сознание, что в тот вечер Люк убил двоих, беспомощность из-за невозможности утешить его, ярость из-за холодного, безмолвного прощания на вокзале… Лизетта словно бы вернулась в Прованс, где так злилась на Люка и так отчаянно нуждалась в нем.

Однако теперь между ними стоял Килиан.

— Ох, Люк, заходи.

Он покачал головой и поднялся, помогая девушке встать на ноги.

— Слишком рискованно, пока машина стоит у дверей. Мне пора. Кстати, у меня к тебе есть срочный разговор.

— Тогда возвращайся скорей. Я не пойду сегодня на работу. Приходи в любое время, как сможешь.

Он кивнул, открыл дверь, вернул Лизетте ключ и ушел — не коснувшись ее, не сказав ни слова. Она слушала, как удаляются его шаги, испуганная тем, что позволила ему уйти. На площадке внизу он остановился. Скрипнула дверь. Неужели Сильвия шпионила за ними? В этот момент Лизетта возненавидела соседку, хотя прежде Сильвия ей нравилась.

Скинув туфли, девушка на цыпочках выбралась за дверь и рискнула украдкой поглядеть вниз, перегнувшись через перила. Вцепившись в пальто Люка, Сильвия что-то лихорадочно ему нашептывала. Он порывался уйти. Покачав головой, он бережно отвел руку Сильвии. Лизетта поняла, о чем они говорят.

Вернувшись к себе, девушка опрометью бросилась к окну. Вскоре из подъезда вышел Люк, и машина отъехала. Но он же обещал вернуться! У Лизетты оставалось всего несколько часов на то, чтобы успокоиться и добраться до кафе: нужно срочно передать сообщение в Лондон.

Килиан проснулся, очарованный Лизеттой Форестье. После ее отъезда он, не желая возвращаться в опустевший номер, отправился бродить по темным парижским улицам. Следовало обдумать не только предстоящую встречу с Мейстером, но и тот факт, что по какому-то странному совпадению его вызвал к себе Штюльпнагель. Если вчера бесстрастный полковник считал, что окончательно утратил способность чувствовать и переживать, то сегодня его грудь трепетала от надежд — и на любовь, и на щекочущую нервы возможность принять участие в покушении на жизнь главнокомандующего Германии.

Около половины седьмого Килиан вернулся в свой номер, где еще витал аромат духов Лизетты, принял ванну и перечитал послание Штюльпнагеля. Разумеется, Килиан принимал участие в официальных мероприятиях в составе парижского командования, но иных причин встречаться с генералом у него никогда не возникало. Напечатанное на машинке письмо было выдержано в учтиво-формальном стиле. Там говорилось, что в ближайшее время его отделу надлежит оказать помощь церкви в проведении ряда мероприятий. Кончалось письмо предложением встретиться со Штюльпнагелем в девять утра в Люксембургском саду, чтобы не упустить погожий денек после затяжной и утомительной зимы.

Затевать подобную переписку не было ровным счетом никаких оснований, и совершенно не требовалось доставлять это письмо нарочным в ресторан. Внезапное предложение Штюльпнагеля встретиться с Килианом в столь странное время в безлюдном месте наверняка как-то связано с вчерашним визитом Мейстера.

Килиан бросил взгляд на часы: начало восьмого. Небо просветлело, в коридоре раздавались шаги и голоса, издалека доносился звон фарфора. В Париже занимался новый день, но перед полковником разворачивалась новая эра.

Сидеть взаперти в отеле стало невыносимо. Килиан вышел на улицу и бесцельно побрел вперед, кружа в районе садов, пока точно в назначенное время не приблизился к знаменитому фонтану Марии Медичи в Люксембургском саду. Почти в ту же минуту он увидел знакомые, точно высеченные из гранита черты Карла-Генриха фон Штюльпнагеля.

— Генерал, рад снова видеть вас, притом в добром здравии.

— Взаимно, полковник Килиан. Рад, что вы пришли. Простите за столь ранний час. Все кафе еще закрыты. Ох уж эти французы!

Килиан улыбнулся.

— Если вы не против, я с удовольствием прогуляюсь в вашем обществе.

— Вот и прекрасно. Приятно вырваться из душных кабинетов, от хлюпающих носами подчиненных. Будем надеяться, весна приведет за собой более здоровые времена.

— Сомневаюсь, генерал. Чтобы изменить Германию, одного только потепления не хватит.

Штюльпнагель пронзил его острым взором, откашлялся и жестом пригласил идти. Мог бы и не беспокоиться — вокруг не было ни души.

— Наши общие друзья сообщили мне, что вам случалось не исполнять приказы.

— Мне больно в этом признаваться, генерал. Я родом из семьи потомственных военных и боюсь, что мое поведение позорит моих славных предков. Если мне позволено будет уточнить, я отказался повиноваться нашему вождю, руководствуясь благом Германии.

Штюльпнагель вздохнул.

— Проклятье! Ведь и я принес ему ту же присягу, что и вы. — Генерал кивком головы указал на Люксембургский дворец, расположенный в центре садов. — Мы с вами плетем заговоры под самым носом люфтваффе.

Несколько мгновений они шли молча.

— Признаться, генерал, в Париже я ощущаю себя ненужным, — не выдержал Килиан.

— Каждому из нас отведена своя роль. Наши соратники выжидают благоприятной возможности. Мы сошлись на том, что она представится летом, в Растенбурге.

— Но почему в Польше? Почему бы не ударить в Берлине?

— Последнее время Гитлер там почти не бывает. Когда не отсиживается в «Вольфсшанце» в Пруссии, то отправляется в Баварию, в замок Бергоф. Но главный приз все-таки Берлин. Захватим его — захватим и всю Европу. Тогда-то и необходимо, чтобы в Париже нашлись такие люди, как мы с вами. Будьте готовы действовать.

— Когда, генерал?

— В июне, возможно — в июле. Придется срочно мобилизовать людей, чтобы уничтожить отряды Гиммлера.

— Уж коли на то пошло, неплохо бы за компанию прикончить и его, — мрачно заметил Килиан.

— Если мы достигнем цели, то второму самому ненавистному человеку в Германии тоже придется умереть.

— А кто войдет в правительство?

— Полковник, со всем уважением, не волнуйтесь об административных вопросах. Мы с вами в этой битве — солдаты. Поверьте, операцию планируют нужные люди.

— Да, генерал.

— В Париже можете доверять подполковнику фон Хофакеру и мне, а больше — никому. Идемте, проводите меня до ворот. — Несколько шагов они прошли в молчании, а потом генерал продолжал, понизив голос: — Как только из Берлина сообщат, что задействован план «Валькирия», мы немедленно свяжемся с вами.

— «Валькирия»? — недоуменно переспросил Килиан.

— Гитлеровские спецотделения особой охраны. Предназначены на случай чрезвычайных ситуаций для сохранения структуры командования. Наши единомышленники планируют использовать «валькирий», чтобы взять в свои руки власть в Берлине и нейтрализовать гиммлеровский сброд, что позволит не только арестовать фашистскую верхушку, но и вывести из строя СС. — Голос генерала понизился до еле слышного шепота. — К тому времени тело Гитлера уже остынет, и мы назначим своего канцлера. Новое правительство начнет переговоры о немедленном прекращении боевых действий. — Дойдя до ворот, генерал остановился. — Вам предстоит взять на себя командование в Париже и создать единую сеть по всей Франции. Помимо гестапо и СС, вам придется иметь дело с местной милицией. Очень на вас в том рассчитываю.

Они пожали друг другу руки. Говорить больше было не о чем. К себе в кабинет Килиан вернулся с блаженной улыбкой на лице.

Ближе к полудню на коммутатор поступил звонок от секретаря криминальной полиции фон Шлейгеля из гестапо. У Килиана перехватило дыхание. Точно дурное предзнаменование какое-то.

— Полковник Килиан?

— Да. Чем могу служить, фон Шлейгель?

— Возможно, это я смогу оказать вам услугу.

— Не очень понимаю, чем гестапо способно помочь в работе с духовенством.

— Ваша работа тут ни при чем, полковник.

Килиан молчал. В висках бешено стучала кровь.

— Полковник? Я в Париже проездом, направляюсь в Аушвиц, один из концентрационных лагерей в Польше, но до меня дошла кое-какая информация, которая может вас заинтересовать.

— Концентрационный лагерь? — Килиан рассмеялся, но без тени веселья. Его мутило при одном упоминании этих лагерей — год назад он выяснил истинное их предназначение, и с тех пор это не давало ему спать по ночам. Еще одна причина, по которой Гитлер должен умереть. — Лагеря меня совершенно не интересуют, — осторожно добавил он. — Вы упомянули услугу?

— Это касается некой особы, в обществе которой вас видели.

В тоне его Килиану послышалось насмешливое лукавство. Презренный тип!

— Назовите уже имя, и дело с концом! У меня нет времени на пляски вокруг да около.

В голосе его собеседника ощущалась гаденькая ухмылка.

— Ее зовут Лизетта Форестье.

Килиан ошеломленно промолчал.

— Надо понимать, вы прекрасно поняли, о ком идет речь? Немного поболтав с Эйхелем, я узнал, что вы выводите ее в свет?

— Я ее едва знаю… — недрогнувшим голосом заявил полковник.

— Именно. В том-то вся и опасность, — охотно поддержал фон Шлейгель.

— Фон Шлейгель, если вы хотите что-то сообщить мне о мадемуазель Форестье, буду признателен, если вы так и сделаете. У меня скоро встреча.

— Ничего особенного, полковник. Просто дружеский звонок от одного верноподданного немца другому. Мне довелось встретиться с мадемуазель Форестье в минувшем ноябре, и у меня не было причин ее задерживать, хотя на юге она водила компанию с сомнительными личностями.

— Вы ее арестовали?

— Нет, что вы, — лениво ответствовал гестаповец. — Скорее «ненадолго задержал».

— С кем она была?

— С Лукасом Равенсбургом. Слышали о таком?

— А что, должен?

— Не обязательно. Но если вдруг с ним повстречаетесь, советую быть начеку.

— Кто он?

— Ее жених. — Фон Шлейгель смачно поцокал языком. Цок подействовал на Килиана, точно пуля, раздирающая плоть. — Вы в курсе, что она помолвлена?

Килиан закрыл глаза. Карандаш в его руке с треском сломался.

— Почему это должно меня интересовать? — осведомился полковник ровным голосом, сам себе поражаясь.

— Да я так, к слову упомянул.

— И за что вы задержали мадемуазель Форестье и ее жениха?

— Равенсбург подходил под описание одного подозреваемого, опасного партизана.

— Вы не следите за ней?

— Официально — нет.

— А неофициально?

— Дело вышло из-под моей юрисдикции, полковник. Завтра я покидаю Париж, отдохну в Швейцарии перед тем, как ехать в Краков.

— Приятного отдыха, фон Шлейгель, — промолвил Килиан, стараясь не выдавать обуревающих его чувств.

— Если мне вдруг доведется повстречать фрау Фогель, передать ей от вас привет?

Кровь в жилах Килиана превратилась в лед. Поднеся руку к нагрудному карману, он услышал обнадеживающее похрустывание неотправленного письма.

— Ума не приложу, с какой стати вас интересует мое былое увлечение.

— Ах, полковник, нас интересуют все отношения и все связи.

Итак, гестапо знает всех его знакомых. Наверняка фон Шлейгель запугивает его, намекает, что в мгновение ока полковник может оказаться под наблюдением. Килиан еще не отправил письма.

— Мы с Ильзой не виделись семь лет, но, разумеется, передайте ей мои наилучшие пожелания, — сказал он, призвав на помощь всю свою светскость.

— Непременно передам. Всего хорошего, полковник. Хайль Гитлер!

Килиан не смог заставить себе ответить той же фразой и повесил трубку, обрывая связь. В воздухе носились отзвуки голоса фон Шлейгеля.

Работу во вторник Килиан исполнял чисто автоматически — хорошо, не было ничего важного. Настроение его переходило от восторга к отчаянию. Он гордился участием в заговоре, который, возможно, покончит с гнусной властью Гитлера над Германией, но очень волновался из-за вчерашнего звонка гестаповца.

Верить ли фон Шлейгелю? Какие у этого гестаповца причины лгать? Дыма без огня не бывает.

А самое важное — откровенна ли с ним Лизетта? Если она настолько несчастлива со своим женихом, что охотно стала любовницей его, Маркуса, то почему не рассказала ему о помолвке? Эта мысль не давала ему покоя. Ей есть что скрывать, а не то она рассказала бы тебе о Равенсбурге .

Но что она может скрывать? Девушка лет двадцати с небольшим, с немецкими корнями, сочувствует немцам, сама француженка. Прекрасная, умная, юная.

Килиан отправился на прогулку вдоль Сены, надеясь разогнать беспокойство быстрой ходьбой, и теперь мрачно глядел с Понт-Нефа на западный берег острова Сите. Ему нравилось стоять на мосту, первый камень которого был заложен в позднее Средневековье Генрихом Третьим, любимым сыном легендарной Екатерины Медичи. Но даже излюбленный парижский мост сейчас был не в состоянии разогнать уныние, охватившее полковника.

Вплоть до недавних пор Килиан с готовностью шел навстречу новым идеям, женщинам, будущему. Как же вышло, что он так легко подпал под чары Лизетты? Разум с холодной ясностью подсказал душераздирающий ответ: а может, так и было задумано?

Может, Лизетта — шпионка?

Но почему? Что в нем может заинтересовать шпионов? Он же просто офицер, в изгнании и в немилости. Все это делает его… позвольте! Идеальным кандидатом! Несчастный, недовольный, разочарованный и уязвимый. Неужели союзники и впрямь уверены, что его без труда завербует хорошенькая, молоденькая агентка?

Он сглотнул. Неужели Лизетта подобралась к нему, чтобы вызнать ценные сведения? У него нет никаких ценных сведений!

Затрепетали и шумно забились крылья: стайка воробьев гоняла ворону. Черный силуэт мелькал в сутолоке мелких птичек, совершенно одинаковых, объединенных одним и тем же инстинктом против общего врага. Килиан заморгал, вся сцена показалась ему зловещим предзнаменованием. Ведь это же он — чужак с черным сердцем, затесавшийся меж офицеров в коричневых мундирах! Приказам следовали, не желая привлекать к себе внимание.

Быть может, именно поэтому его и заметили союзники? Внезапно его осенило: а вдруг Лизетта работает на гестапо? Вдруг недавно зародившийся план убийства Гитлера перестал быть тайной? Нет! Ведь заговорщики крайне осторожны! Кроме того, самому Килиану подробности неизвестны.

Он застонал. Надо поговорить со Штюльпнагелем. Нельзя, никак нельзя допустить, чтобы по его милости провалилась попытка спасти Германию.

Почти бегом он добрался до машины. Навстречу выскочил шофер — не из вермахта, в гражданском, — предупредительно распахнул дверцу.

— На службу, полковник?

— Нет. Отвезите меня к генералу Штюльпнагелю.

— Слушаюсь, полковник. С вами все в порядке?

— Почему вы спрашиваете?

— Простите. Просто у вас озабоченный вид.

Машина отъехала от тротуара и легко заскользила вперед.

— Со мной все прекрасно, — заверил Килиан шофера. — Как вас зовут?

— Кристиан Леве.

— Это ведь вы вчера отвозили мадемуазель Форестье домой, верно?

Взгляды их встретились в зеркальце заднего вида.

— Так точно. Я проводил ее до дверей квартиры.

— Она живет одна?

— Не могу знать. Я никогда прежде ее не встречал.

— Знаю, Леве. Не глупите. Неужели вы ничего не заметили?

— Нет.

Они снова замолчали. Немного погодя, Килиан спросил водителя:

— Леве, а вы когда-нибудь любили?

Тот удивленно заморгал.

— Да, полковник.

— Перемалывает, просто перемалывает.

Шофер улыбнулся.

— В военное время — опасное дело.

— Вот и я так считаю. И что, вы все еще ее любите?

— Да, полковник. Но не уверен, любит ли она меня.

— Есть кто-то другой?

— Да, полковник. Он старше, влиятельней.

Килиан махнул рукой.

— Она ветрена?

— Не думаю. Скорее, растеряна. Война нас всех заставляет делать то, о чем мы потом жалеем.

— И вправду, — вздохнул Килиан.

На дороге впереди образовалась пробка. Придется ждать.

— Простите, полковник. Можно повернуть на…

— Вы ни в чем не виноваты.

Внимание Килиана привлекла еврейская чета на тротуаре. На одежду у них были нашиты желтые звезды. Обоим лет по сорок с небольшим, опрятно одеты, держат за руки мальчика. Как это семейство уцелело? Кто защищал их? Долго ли еще продлится их везение? Килиану отчаянно захотелось спасти их, а вместе с ними и свою душу.

— Расскажите мне о вашей возлюбленной, — продолжал он.

Водитель покосился в зеркало заднего вида, заиграл желваками на скулах.

— Что бы вы хотели узнать, полковник?

— Вы давно ее знаете?

— С прошлого года.

— Не так уж и долго.

— Да.

— Но уже знаете, что любите ее.

— Да, полковник.

— А почему вы уверены?

— Потому что я знал многих женщин, и ни одна на меня так не действовала.

— Как — так?

— Я с ней часто спорю. Она меня до белого каления доводит! — Леве усмехнулся.

Килиан рассмеялся.

— Да, это верный знак, что она вам небезразлична. Хорошенькая?

— Очень красивая, темноволосая, совсем крошечная.

Килиан снова улыбнулся. Лизетта идеально подходила под описание Леве.

— Вы ей доверяете?

— Даже и не знаю, что ответить. Она влюбилась в другого, и мне кажется, будто меня предали, хотя нельзя же заранее планировать в кого-то влюбиться.

— Она лгала вам?

— Нет.

— Тогда не сдавайтесь, Леве. Она бросит того, кто старше ее, она еще образумится.

— Доехали, полковник.

Килиан выглянул в окно и с удивлением обнаружил, что они и в самом деле приехали к отелю «Мерис» на рю де Риволи, напротив Тюильри. Он вздохнул.

— Вас подождать, полковник?

— Нет, отсюда до службы и пешком совсем недолго. А вы, верно, пригодитесь еще где-нибудь.

— Как вам будет угодно.

Килиан нахмурился.

— Леве, ответьте мне на один вопрос.

— Да?

— Вы немец?

— Да.

— Тогда почему не сражаетесь?

— Был ранен в самом начале войны. Покалечило ногу. Теперь от меня вермахту толку мало. — Он выразительно пожал плечами. — В феврале меня приписали к вашему отделу, полковник.

— Вы умеете молчать. Я это ценю.

— У всех свои тайны, полковник.

Другой старший офицер, пожалуй, отчитал бы шофера за такие вольности, но Килиан улыбнулся.

— А у вас какие секреты, Леве?

— Ухаживать у меня получается лучше, чем воевать, полковник.

Килиан улыбнулся еще шире.

— Благодарю, Леве.

Заговорщически кивнув водителю, он вышел из машины, в очередной раз ощутив, как недостает ему общения с людьми без скрытых намерений.

Штюльпнагель не заставил его долго ждать.

— Полковник Килиан, — расплылся в улыбке генерал, когда Килиан, громко стуча каблуками по мраморному полу роскошного, утопающего в позолоте отеля, зашагал ему навстречу через парадный холл. — Спасибо, что явились лично. Мне сказали, я вчера забыл у вас папку.

Килиан удивленно моргнул, но, уловив намек, ответил:

— Да, я проходил мимо, вот и решил проверить, получили ли вы ее. Я отослал немедленно, как заметил.

— Еще раз спасибо. А я как раз шел немного подышать свежим воздухом. Не хотите составить мне компанию? Может, чашечку кофе?

— С удовольствием.

Штюльпнагель повел его в сторону Тюильри, к кафе «Ренар», по дороге занимая светской беседой. На улицах было гораздо больше народа, чем обычно: кто сидел у фонтана, кто прогуливался в парке. В кафе оказались одни лишь немцы — судя по всему, солдаты в увольнительной. Они волочились за молоденькими француженками. Завидев генерала и полковника, бойцы вскочили и стали навытяжку.

Штюльпнагель небрежно ответил на приветствие и нашел столик в глубине кафе, подальше от фонтана и остальных посетителей.

Только теперь он перестал притворяться.

— Зачем мы здесь?

Килиан набрал в грудь воздуха.

— Я точно не уверен, но обязан сообщить вам, что меня, возможно, разоблачили.

Генерал тихонько вздохнул.

— Каким образом?

Килиан шепотом поведал ему все, что знал сам.

— Итак, до сих пор вам не выдвинули никаких обвинений, — подытожил Штюльпнагель.

— Нет. И все же я вижу в этом предостережение.

— Безусловно. Очень уж в неслучайное время эта женщина объявилась в вашей жизни.

Килиан согласно кивнул.

— А с другой стороны, зачем им я? У меня нет доступа к информации, способной заинтересовать союзников. Всем известно, что я тут в ссылке.

Штюльпнагель потянул себя за губу.

— Да, пожалуй, смысла в том никакого. А может, это совпадение?

— Очень надеюсь. Она — крестница Вальтера Эйхеля, он мне ее и представил. Вряд ли он замешан во что-то зловещее.

— Вы познакомились с ней совсем недавно?

— На прошлой неделе. В понедельник водил ее поужинать. Меня настораживают две вещи. Первое — несовпадение во времени: откуда бы союзникам или гестапо знать, что вы собираетесь вовлечь меня в заговор, если мне и самому это было неизвестно? Шпион, владеющий подобной информацией, вступил бы в контакт со мной после нашей вчерашней встречи, а не перед ней. Вдобавок, не могу представить, что даже самая осведомленная шпионская сеть могла увязать все воедино: встречу с Лизеттой, заговор, Лукаса и его связь с гестапо.

— Совершенно немыслимо, — согласился Штюльпнагель. — Как вы и говорите, фон Шлейгель лишь подтвердил слова Эйхеля. Да и потом, вы же знаете гестаповцев, полковник — они всегда рады сеять сомнения.

— Вы считаете, он солгал?

— Нет, Килиан. У него нет никаких причин лгать о мадемуазель Форестье, но он пытался отыскать невидимые связи.

Килиан задумался.

— Подозреваю, он втайне презирает таких, как я, кто вел более… ну, скажем, привилегированную жизнь… Уже тот факт, что гестапо мной заинтересовалось, таит потенциальную опасность. Мне бы очень не хотелось испортить все дело. Если я представляю хоть какую-то угрозу, меня следует убрать из общей картины.

Генерал кивнул.

— Да. К сожалению, кроме вас, в Париже у меня нет никого, кому бы я рискнул довериться. Мне нужен человек с вашим опытом работы с людьми.

— Что же мне теперь делать? — спросил Килиан.

— Ничего. — Генерал допил кофе. — Как вы сказали, этот тип уехал.

— А Лизетта Форестье?

— Вам она нравится?

Килиан кивнул, не готовый признать, насколько же она ему нравится.

— Она из хорошей семьи. Я проверю ее связи. Поддерживайте с ней отношения и установите слежку. На карту поставлено слишком многое. Наблюдение лучше поручить человеку незаинтересованному… Найдите кого-нибудь надежного, не из вашего ведомства. Лучше всего — гражданское лицо.

— Да, конечно.

— И, может, у вас найдутся какие-нибудь дела вне Парижа, на неделю-другую? Дайте себе передышку, только не прерывайте связи с моим штабом — вы можете понадобиться нам в любую минуту.

Килиан задумался.

— Я давно уже откладываю одну поездку… Спасибо, генерал.

— Пока все идет по плану. Тем не менее я ценю ваши решительные действия. Уведомляйте меня обо всем, что покажется вам странным.

Килиан поднялся.

— А вы дадите мне знать, если ваши источники обнаружат что-либо необычное о Лизетте Форестье?

— Разумеется. — Штюльпнагель развернулся в кресле и посмотрел на просторы садов. — Полковник, я, пожалуй, несколько минут посижу на весеннем солнышке…

Они пожали друг другу руки.

— Не забудьте представить меня парижскому епископу, — произнес Штюльпнагель громко и жизнерадостно.

— Конечно, генерал.

— Превосходно. До свидания, полковник Килиан. Хайль Гитлер!

Килиан прокладывал себе дорогу сквозь толпу людей, отогревающих замерзшие за зиму кости и заледеневшие сердца. Теплый весенний денек его не радовал.

После встречи с Вальтером Лизетта вернулась к себе молчаливая и удрученная. Ее больше не страшила встреча с фон Шлейгелем, зато волновало, успел ли гестаповец поговорить с Маркусом Килианом. Если успел, то ее задание провалено, а жизнь висит на волоске.

Предельно сосредоточившись на работе, Лизетта кое-как сумела дотянуть до конца дня. Наконец сотрудники начали собираться по домам, но девушка мешкала, стараясь не думать ни о Маркусе, ни о Люке, ни о фон Шлейгеле, ни о том, что из нее смогут вытянуть пытками. Впрочем, наверное, допрашивать ее не станут, а сразу сочтут виновной — выведут на задворки какого-нибудь неизвестного здания и пустят пулю в голову. Наверняка то же самое случилось в Л’Иль-сюр-ла-Сорг. Лизетта не сомневалась: Люк каким-то образом причастен к смерти старика. Жаль, ей так и не хватило смелости узнать. А что теперь? Доведется ли ей еще когда-нибудь с ним поговорить?

Надо предупредить его об этом новом повороте событий. Но как? Затерявшись в мрачных думах, Лизетта торопливо шагала домой, не обращая внимания на тепло догорающего погожего дня.

Килиан впервые присмотрелся к своему шоферу. Он и не подозревал, как они похожи внешне, даже роста одинакового! Словно братья!

— Ваша семья родом из Пруссии, Леве?

— Из Баварии. Но я не знаю точно, откуда мои родители.

— Гитлер захотел бы поместить вас на какой-нибудь из своих плакатов.

— Тогда, выходит, и вас, полковник.

— Я для этого уже староват. — Килиан решил рискнуть. — И, к сожалению, я не такой образцовый нацист, как бы ему хотелось.

— Я тоже, полковник, — осторожно ответил его собеседник. Килиан понял, что его самым внимательным образом изучают.

Он коротко кивнул. Разговор зашел на опасную территорию.

— Спасибо, что так быстро пришли, Леве.

— Я в вашем распоряжении, полковник. Чем могу служить?

— У меня к вам необычная просьба, — начал Килиан. — Прошу, садитесь.

Они расположились в дальнем углу кабинета полковника. Удобные кресла и низкий столик создавали атмосферу, более располагающую к непринужденной беседе, чем письменный стол. Килиану нравилась гордость Леве: хотя тот и занимал несравненно более низкое положение, но совершенно не тушевался.

— Вы как-то упомянули, что умеете молчать… Я впечатлен этим вашим умением.

— Так точно.

— Мне оно снова понадобится.

— Хотите, чтобы я подвез мадемуазель Форестье?

Килиан через силу улыбнулся.

— Все немножко сложнее. Да, я хочу, чтобы вы ее подвозили — собственно говоря, хочу, чтобы с сегодняшнего дня именно вы отвечали за то, чтобы отвозить мадемуазель Форестье, куда она ни прикажет.

— Я бы с удовольствием, полковник, но…

— Не волнуйтесь, с вашим начальством я все улажу.

— Хорошо. Но, полковник, что такого сложного в том, чтобы возить мадемуазель Форестье?

— Сложности начнутся, если я придам этому сопровождению несколько иной характер.

Леве открыл было рот, а потом нахмурился.

— За ней надо следить?

Килиан кивнул.

— Зачем?

— Вам это знать ни к чему.

— Что именно вас интересует?

— Где она бывает, с кем встречается.

— Для этого мало просто следить за человеком с водительского сиденья. Вы просите меня организовать наблюдение за мадемуазель Форестье… верно?

— Да. Я хочу, чтобы вы следовали за ней неотступно, как тень. Это надо хранить в строжайшей тайне.

— А еще кто-нибудь об этом знает?

— Нет, — солгал Килиан. — Я прошу вас сделать это ради меня.

— Но почему именно я?

— Вы — лицо гражданское, примерно одних с ней лет, вам легче вращаться в ее кругу. Но главным образом, Леве, я прошу вас, потому что, по-моему, на вас можно положиться. Вам можно доверять? — спросил Килиан, вперив в собеседника испытующий взгляд. Ответный взор Леве не дрогнул.

— Да, можете. Но вы говорите о доверии, а это вещь обоюдная. Могу ли я быть уверен, что для слежки за молоденькой женщиной есть веские причины?

— Можете. Наблюдение устанавливается как необходимая мера предосторожности.

— Против чего, полковник?

— Мое положение требует от меня быть начеку. Эта женщина вошла в мою жизнь слишком неожиданно, так что я всего лишь проявляю разумную заботу о безопасности. — Он замялся, лгать было неприятно. — Офицерам не следует забывать о бдительности.

— Что-то случилось? Вас что-то обеспокоило?

— Нет. Просто вышел новый приказ — тщательно проверять все новые связи с гражданскими лицами, — солгал Килиан, чувствуя себя неловко под проницательным взором Леве.

— Как это, должно быть, неудобно для офицеров.

— Как и многое другое при этой власти! — отрезал Килиан. Леве удивленно заморгал, и полковник хмуро улыбнулся. — Теперь из-за этого можно ждать расстрельной команды.

Леве понимающе кивнул.

— Ваша тайна со мной в полной безопасности, полковник Килиан… как и мадемуазель Форестье.

Люка охватил ужас. Почему Лизетту так быстро заподозрили? Нравится ей это или нет, пора ей выбираться из липкой паутины заговора. Пока, на какое-то время, она в относительной безопасности: полковник Килиан и не подозревает, что приставленный им к Лизетте гражданский наблюдатель — на самом деле шпион. Но Люк понимал: его прикрытие может в любой миг рассыпаться.

До Монмартра он добрался на метро. Взбежал по лестнице к квартирке Лизетты, беспокойно поглядывая на часы. На стук в дверь никто не ответил. Люк немного выждал и постучал снова, громче. Похоже, Лизетты дома нет, и тут уж ничего не поделаешь.

— Люк?

Он вихрем развернулся и увидел Сильвию, прислонившуюся к стене. Красавица Сильвия до мозга костей была отважным воином — Люк бы не побоялся вместе с ней лицом к лицу встретить любого врага. Она бросалась навстречу опасности так же решительно и гневно, как и он — но, в отличие от него, ей не приходилось вести войну еще и с личными демонами. Она просто хотела, чтобы Франция снова принадлежала французам.

Только приехав в Париж, одинокий, не помнящий себя от горя, Люк сам не заметил, как у них с Сильвией завязался роман. Теперь Люку было стыдно, хотя он с самого начала не лгал ей о своих чувствах. Для него их отношения основывались на товариществе и удобстве. Теперь, глядя на Сильвию, он вспомнил Катрину, интрижку с которой тоже принимал как нечто само собой разумеющееся. Катрине он не лгал — и вот к чему это все привело. Недаром бабушка как-то сказала, что честность не всегда помогает завести друзей.

— Привет, Сильвия. — Он заставил себя дружески улыбнуться. — Ты сегодня в ночной смене?

Она кивнула.

— Мне надо поговорить с Лизеттой.

— Само собой.

— Послушай, Сильвия…

— Не здесь, Люк. Поговорим внизу.

Вздохнув, молодой человек проследовал в ее квартирку.

— Итак, — начала Сильвия, — могу я тебе что-нибудь предложить?

Он покачал головой.

— Обычно ты не отказываешься от послеполуденного… отдыха, — промолвила она, тщательно подбирая слова.

— Сильвия, прошу…

— Что, ты ей признался, и я для тебя уже нехороша? — В зеленых глазах девушки сверкала с трудом сдерживаемая ревность.

Люк грустно посмотрел на нее.

— Ты с самого начала знала о моем отношении к Лизетте. Я не хотел причинить тебе боль.

Она встряхнула гривой темно-золотых волос.

— Знаю. Но мне все равно больно. И не говори, что ты ничего не обещал, я и это помню.

Люк глядел на нее, не зная, что и сказать. В самые первые дни, полные муки и отчаяния от того, что он так близко к Лизетте, но вместе с тем и так далек от нее, Сильвия стала для него спасительной скалой, надежной опорой. С ней он вел долгие разговоры в самые тяжелые времена, она поддерживала его, запрещала открываться Лизетте раньше времени, отвлекала, когда он уже был готов сдаться, — и да, утешала весьма практичным образом. Во взаимном физическом притяжении они никогда не видели ничего романтического.

Люк обнял Сильвию, крепко прижал ее к себе и, вопреки инстинктам, вернулся к полнейшей откровенности.

— Что ты от меня хочешь услышать?

— Ты все равно не скажешь того, что я хочу от тебя услышать… — пробормотала она.

— Прости меня.

— И ты меня прости. — Сильвия, натянуто улыбнувшись, оттолкнула его.

— Сильвия…

Стук в дверь застал обоих врасплох. Словно обжегшись, они торопливо отскочили друг от друга.

— Кто там? — одними губами спросил Люк.

Сильвия покачала головой и, нахмурившись, показала ему закуток за дверью. Кивнув, Люк на цыпочках прошел туда и вжался в стену. Сильвия открыла дверь.

— Лизетта! Привет.

Люк застыл.

— Да… привет, Сильвия, — послышался знакомый голос. — Ты не видела сегодня Люка?

Она его ищет!.. Сердце в груди Люка замерло, а потом бешено забилось. Прислушайся Лизетта хорошенько, она бы услышала этот стук.

— Сегодня? — переспросила Сильвия. — Еще нет, но надеюсь увидеть.

— Понятно, — смущенно ответила Лизетта. — Ты не знаешь, как мне с ним связаться?

Сильвия медленно покачала головой.

— Он приходит и уходит, как вздумает. Сама знаешь, как это бывает. Мы никогда не рассказываем больше необходимого. Когда он в Париже, то останавливается у меня, и поскольку я не жду, что он будет согревать мне постель сегодня, то, сдается мне, его нет в городе.

— Слушай, если ты вдруг получишь от него весточку, дай ему знать, — запинаясь, проговорила Лизетта. — Мне надо сообщить ему кое-что важное.

Люк хотел выйти из своего укрытия и принять на себя все последствия этой лжи, но упустил момент. Дверь захлопнулась. На лестнице прозвучали торопливые шаги Лизетты.

— Не пугайся, она ничего не заподозрила, — рассмеялась Сильвия.

— Меня больше интересует, что она хочет мне сказать.

— Подозреваю, ты хочешь услышать, что она любит тебя, а со своим немцем спит только ради блага родины.

Люк сердито двинулся к двери.

Сильвия схватила его за руку.

— Люк, постой! Не делай ничего опрометчивого! Ни наша интрижка, ни ваши с Лизеттой отношения не имеют ничего общего с работой. Если выдашь себя, погубишь все подполье.

— Я ничего ни с чем не смешиваю, Сильвия. Все совершенно ясно. Правда в том, что я люблю Лизетту. Ничего не переменилось. Ты мне замечательный друг. Ты смелая и красивая, верная и… ты придавала мне сил, когда они были мне так нужны. Но я не люблю тебя. Прости.

В глазах Сильвии затаилась боль.

— Что ж, тебе лучше идти. — Голос ее звучал твердо. Это снова была Сильвия, которой он доверял, носившая здравомыслие и решительность, точно броню. Она взяла пачку сигарет.

— Сильвия, я…

— Не волнуйся. Если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти. Нам еще вместе сражаться.

Притворяясь, будто ищет спички, она отвернулась и не поворачивалась, пока не услышала, как хлопает дверь. Лишь тогда Сильвия дала волю потоку слез, не обращая внимания на зажатую в пальцах незажженную сигарету.

На следующий день Килиан ждал Лизетту на мосту Понт-Неф. Еще вчера он стоял тут, гадая, уж не шпионка ли она. Но сегодня, глядя, как она улыбается ему, пробираясь через толпу, он слегка устыдился, что ему это пришло в голову.

Леве подтвердил, что вчера вечером Лизетта вернулась домой одна, поужинала и в восемь часов выключила свет. Утром она отправилась на работу, а во время ланча ненадолго выскочила за покупками.

Выжидая на переходе, она помахала полковнику, и тот не сдержал ответной улыбки. Она так юна, так красива, в равной степени немка и француженка. С какой стати ей работать против него? Нынче утром он осторожно проверил ее, воспользовавшись полезными связями и попросив знакомых о некоторых одолжениях. Несколько телефонных звонков подтвердили историю Лизетты: она жила в Страсбурге, в семнадцать лет осталась сиротой — родители погибли в автокатастрофе. Подняли даже школьные записи. Главным свидетельством благонадежности, разумеется, оставался Вальтер. Нет, Лизетта не сотрудничает с врагом!

Глядя на приближающуюся девушку, Килиан пожалел о вчерашней импульсивной встрече со Штюльпнагелем. Конечно, он поступил правильно — но не разворошил ли тем самым осиное гнездо? Надо было подождать. К сожалению, уже ничего не поделаешь. Что ж, возможно, новый план поможет ему избавиться от тревог.

— Привет, Маркус, — запыхавшись, выдохнула Лизетта. Без тени смущения она обхватила его руками за шею, крепко обняла, три раза поцеловала в щеки и снова прижалась всем телом. — Ты какой-то грустный сегодня.

— Правда? Прости. Я мечтал, как бы было замечательно встретить тебя, когда мне было тридцать.

— Но мне тогда было пятнадцать, — хихикнула девушка. — И я была по уши влюблена в Дидье Бодо, шестнадцатилетнего шахматиста. У меня коленки подкашивались, когда у него челка на глаза падала.

Килиану стало смешно.

— Он бы не сделал тебя счастливой.

Лизетта засмеялась.

— Ты абсолютно прав. Спасибо, что пригласил меня.

— А ты думала, я больше тебя видеть не захочу?

— Ой, что ты! — Она застенчиво улыбнулась. — Такая чудесная погода, да? Совсем уже весна.

— Давай пройдемся. Прогуляемся вдоль Сены.

— Чудесно. — Лизетта продела руку ему под локоть, и они неторопливо зашагали по мосту мимо крохотных букинистических лавок с подержанными книгами на любой вкус.

— Люблю старые книги, — призналась Лизетта.

— В самом деле? Ты слишком юна, рано хоронить себя в пыли древних фолиантов.

— Не гляди на меня свысока. Мне нравятся старинные вещи. Вот ты, например.

Полковник расхохотался.

— Как ты провела эти два дня?

— Скучала по тебе. Это очень плохо, учитывая, что мы едва знакомы?

Он украдкой бросил на нее полный нежности взгляд и покачал головой. Так хотелось сохранить это чувство — слишком долго его мир был погружен в серое.

Они сошли с моста и зашагали по Левому берегу, вниз по течению.

— Ты слыхал поговорку — мол, Левый берег думает, Правый берег тратит? — спросила Лизетта.

— Из-за Сорбонны? — предположил Килиан.

— Да. Тут всегда жили образованные люди — историки, философы, писатели, учителя. Мне нравится на этом берегу. Тут есть душа.

— Но сама ты предпочла поселиться на Правом?

— То, что мне нравится, и то, что я могу себе позволить, очень часто не совпадает.

Он улыбнулся и показал своей спутнице на один из книжных лотков. Они вместе подошли туда и полчаса неторопливо перебирали книжные завалы, то и дело мимолетно касаясь друг друга. Килиан не мог отрицать кипящих в душе чувств. Он слишком стар для нее, постоянно напоминал он себе. Между ними пропасть. Но в разговор вступал другой, вкрадчивый голос: «Ну и что с того?». Он не связан ни с какой другой женщиной. Одинокому холостяку с молоденькой французской любовницей стесняться нечего. В мечтах Лизетта уже была его женой. Невозможная мысль!

«Возможно, твои дни сочтены, — твердил незримый внутренний собеседник. — Так успей насладиться ей!»

Наконец они отыскали уютное кафе неподалеку от «Двух маго», где впервые увидели друг друга.

— Ты купила себе книжку? — спросил Килиан, заметив в руке девушки потрепанный томик.

— Купила. Для тебя. — Она с победоносной улыбкой протянула добычу ему. — Вот.

— «Собор Парижской богоматери». — Килиан поднял взгляд. — Я люблю Гюго.

— Я тоже. А поскольку мы только что прошли в тени великого собора, мне и подумалось, очень подходит случаю.

— Я тронут. Спасибо, милая Лизетта.

Он наклонился и поцеловал ее, гадая, не приходится ли ей сидеть впроголодь, чтобы иметь возможность тратить деньги на подарки ему.

— Ты ко мне так щедр. — Внезапно личико ее оживилось. — Ой, я хотела тебе рассказать, что вчера-то было!

— Что-то случилось?

— Ну, собственно, скорее с Вальтером, но касается в первую очередь меня.

Она рассказала ему, что к Вальтеру Эйхелю приходил офицер гестапо, причем вел себя так, точно речь шла о каких-то интригах на высшем уровне.

Ошеломленный такой честностью, Килиан усердно высматривал в Лизетте следы вины, но не нашел и тени. Она рассказывала живо и с пылом, искренне смеясь над глупостью гестапо.

— Представляешь лицо Вальтера, когда этот жуткий тип вошел к нему в кабинет? Нет, где тебе. — Лизетта перешла на шепот. — Поверь мне на слово, Маркус, этот самый фон Шлейгель — олицетворение всего самого гнусного в гестапо. Уф!

Она передернула плечиками.

— Так его слова не имеют никакого фактического основания?

— Нет, он не лгал, — призналась девушка, хитро улыбнувшись. — Меня и правда арестовали… то есть я так думаю. Даже не знаю толком. Этот мерзкий фон Шлейгель со мной почти и не разговаривал. Запер меня в комнате, где я битых два часа оплакивала свою погубленную жизнь. А потом отпустил: после того, как я словно бы невзначай поставила его в известность, что Вальтер Эйхель — мой крестный отец. Удивительно нелепая потеря времени!

Так вот оно что! Лизетта откровенна с ним — но до конца ли честна? Расспрашивать дальше не хотелось.

— А почему он тебя арестовал, а потом фактически проигнорировал?

В глазах ее вспыхнул смех.

— Я была с другом, Лукасом Равенсбургом. Он немец, мы со школы знакомы. Гестапо арестовало его, а не меня, а я, похоже, попала под перекрестный огонь, как говорите вы, военные.

На Килиана волной нахлынуло облегчение, смывшее боль. Невозможно же так радостно и охотно рассказывать, если тебе есть что скрывать!

— Ты очень испугалась?

Лизетта отпила кофе и небрежно отмахнулась.

— Это было недоразумение. Фон Шлейгель спутал Лукаса с каким-то повстанцем из Люберона, — промолвила она, теряя интерес к рассказу. — Как бы там ни было, они его отпустили, извинились передо мной, и я успела на следующий поезд в Париж. Фон Шлейгель решил, что я устрою ему какие-то проблемы через Вальтера — ведь у моего крестного есть связи.

Килиан кивнул.

— Силы небесные! Фон Шлейгель слишком много о себе воображает, — продолжала Лизетта. — Всерьез предполагал, мне делать нечего, кроме как обсуждать его с Вальтером. Ужасный тип. Я выбросила его из головы, как только выехала из Лиона.

— А Лукас?

— Что?

— С твоим другом что дальше случилось?

— С Лукасом? — Она задумалась и небрежно пожала плечами. — Он посадил меня на поезд в Лионе, а потом… Насколько я знаю, он собирался вернуться в Авиньон.

— Он в тебя влюблен?

Она хихикнула.

— Наверное.

— А ты?

Девушка сдержанно улыбнулась.

— Нет, Маркус, я в него не влюблена. По сравнению с тобой он зеленый юнец. Но… я соврала гестапо, сказала — мы помолвлены. Вообрази себе удивление Вальтера, когда этот гестаповец сообщил ему о моей помолвке.

Килиан изобразил удивление.

— А зачем ты так сказала?

— Чтобы побыстрее выбраться из того жуткого места. Маркус, клянусь, там кого-то пытали, я слышала крики. Было так страшно… — Лицо ее вытянулось, осунулось. — Очень страшно. А фон Шлейгель цеплялся за соломинку, все выискивая что-нибудь общее между моим Лукасом и тем партизаном.

Она отвернулась, поглядела на реку, откуда доносился звонкий смех.

— Твоим Лукасом?

— Что? — она снова посмотрела на него.

— Ты сказала — «мой Лукас».

Он не сводил глаз с Лизетты. Взгляд у нее затуманился.

— Мы не были любовниками, Маркус.

По тону Лизетты Килиан понял: она прекрасно осознает, что он ревнует.

До чего же уязвимым и слабым он чувствовал себя в отношениях с ней! Килиан ничего не мог с собой поделать, вел себя, точно одуревший от любви юнец. Надо сегодня же отозвать Леве! А Штюльпнагелю придется объяснить, что инсинуации фон Шлейгеля вывели его из равновесия. Теперь Килиан совершенно точно знал, как положить конец этому глупому эпизоду.

Отставив чашку на стол, он сложил кончики пальцев домиком.

— Лизетта, мне надо уехать.

— Ах, — вздохнула она. Глаза ее сверкнули — но от каких чувств? — Надолго?

— На несколько недель.

— Понятно. — Хорошее настроение девушки стремительно улетучилось. — Внезапно вышло, да?

— Нет, я давно собирался, но откладывал, а больше тянуть не выходит.

Лизетта изо всех сил старалась скрыть огорчение. Килиана это безмерно радовало.

— В Берлин? — спросила она.

— Нет, в поездку по Франции.

— В отпуск?

Килиан хмыкнул.

— Нет, дорогая. По работе. Я обещал объехать ключевые районы Франции и пообщаться с местным духовенством. Это часть моих обязанностей — поддерживать связь между Берлином и высшими церковными сановниками на местах.

— Говорю ж, отпуск. — Лизетта насмешливо улыбнулась, снова обретая присутствие духа.

— Если честно, для закаленного в боях вояки это дело нелегкое. Мне — так мука мученическая.

— Сочувствую! Подумать только, вынужденная поездка по прекрасной Франции! Отважно прими это испытание, Маркус, — промолвила Лизетта. — Впрочем, я буду по тебе скучать… мой закаленный в боях вояка.

Килиан пристально смотрел на нее. Так хотелось прямо сейчас увести ее в постель, ощутить касания ее обнаженных рук…

— Правда? — хрипло спросил он.

— Да я и часа не могу прожить без того, чтобы не думать о тебе. Ты наводнил все мои мысли, не даешь мне ни работать, ни спать. Ты загубил мою жизнь! — шутливо пожаловалась она. — А если я и часа не могу прожить, то как перенесу несколько недель? — Она смущенно потупилась, теребя шарфик. — Прости…

— Поезжай со мной, — выпалил Килиан. Все вокруг них словно бы исчезло, пропало, потеряло значение.

Глаза Лизетты расширились от изумления.

— Что? Но как?

— Как моя секретарша. Мне нужен переводчик — дружелюбный и обаятельный. Ты идеально подходишь.

— Но банк… Я же…

— Я поговорю с Вальтером. Если понадобится, у меня есть полномочия тебя реквизировать, но, думаю, до этого не дойдет. По-моему, он охотно согласится.

Глаза девушки сияли радостью.

— Ты серьезно?

Он кивнул.

— Я хочу, чтобы ты была рядом… Ты мне нужна.

В ответ на эти слова Лизетта поцеловала его, прямо на публике, над столом, нежно и страстно. К удивлению полковника, его самого это нисколько не смутило — напротив, он лишь притянул ее ближе к себе. Он был околдован, порабощен, окончательно и бесповоротно.

— Давай вернемся в отель, Маркус, — прошептала Лизетта.

Килиан кивнул, заплатил по счету, и они молча, взявшись под руки, направились к отелю «Рафаэль». Маркусу хотелось, чтобы этот волшебный миг никогда не кончался: никогда еще он не был счастливее, никогда не любил сильнее и крепче. Он признался себе, что любит Лизетту. Никогда прежде он не чувствовал такой поразительной легкости в сердце, невыносимой, утонченной, всепоглощающей муки желания и нежности.

Если это любовь, он никогда не устанет от нее. Неудивительно, что ей посвящено столько стихов и романов. Килиан отвел Лизетту в свой номер и, едва закрыв дверь, принялся срывать с себя одежду.

Позже, сонно нежась в теплых объятиях Килиана, Лизетта легонько поцеловала его руку. Пальцы их были переплетены.

— Вот так хотелось бы мне провести всю войну.

— Обнаженной? — поддразнил он.

— Нет. Счастливой и довольной. Здесь, в твоих объятиях, в твоей комнате, я ощущаю себя в безопасности. Как будто в мире больше ничего не существует.

— В поездке по Франции будет тоже неплохо. И мы будем друг с другом каждую ночь.

— Ты заставляешь меня чувствовать себя виноватой, — вдруг сказала Лизетта. Откинув с ее лица разметавшиеся локоны, полковник вопросительно заглянул ей в глаза. — Ну, в смысле — мне так незаслуженно везет. Я ни в чем не знаю бед, а мои сверстники выживают с превеликим трудом.

— Таких, как ты, больше нет, Лизетта. Ты — единственная, особенно теперь, когда я знаю, на что способны твои губы…

Она ахнула и зажала ему рот рукой. Килиан засмеялся. Лизетта стыдливо улыбнулась.

— Это наш секрет, — шепнула она.

— Давай, поднимайся. Умираю от голода. Ты высосала из меня все силы.

Лизетта расхохоталась, и они, неохотно отстранившись друг от друга, начали одеваться.

— Кстати, — спохватилась она. — Мы ведь поедем на машине, не на поезде?

— Да.

— А можно, нас повезет другой шофер, а не этот Леве?

Килиан удивленно взглянул на нее.

— В чем дело?

Она пожала плечами.

— Мне не нравится, как он на меня смотрит.

— Как именно?

— Ой, ну я не знаю. Мне иногда кажется, он за мной следит.

Килиан растерянно заморгал.

— Ты фантазерка.

Она покачала головой.

— А вот и нет. Мне с ним очень неловко.

— Ладно, не переживай. Я попрошу послать со мной Клауса. Он дряхлый старик… ему не меньше сорока. Так лучше? — весело спросил Килиан.

— Спасибо. Только не увольняй Леве, пожалуйста! Не хочу, чтобы он из-за меня потерял работу.

— Ладно, я распоряжусь, чтобы на время моего отсутствия его перевели в другой отдел. Только и всего.

Приехав за полковником в тот же вечер, Люк оказался совершенно не готов к тому, что тот ему сообщил.

— Я рад, что в слежке за мадемуазель Форестье нет необходимости, полковник. Позвольте поинтересоваться, почему вы решили меня заменить? Мне нравится быть вашим шофером.

— Да, но вы не нравитесь мадемуазель Форестье. Как-то не так на нее глядите. Должно быть, она почуяла, что вы следите за ней.

Люк понимал, что задумала Лизетта — и понимал, почему. Однако ее поездка с Килианом грозила всевозможными опасностями.

— Да я же едва обменялся с ней и двумя словами, если не считать обычных учтивых приветствий и прощаний.

— Леве, как только мы вернемся, я сразу же попрошу прислать вас обратно.

Люк решил не испытывать судьбу, не рисковать своей легендой. Кроме того, он ведь пообещал себе не вмешиваться в планы Лизетты. Ему надо выжить, отыскать семью, растить лаванду. А главное — любить Лизетту… если она позволит. Их любовь — в ее руках. Он больше не будет пытаться спасти ее от нее самой.

— Слушаюсь, полковник. Как долго вы пробудете в отъезде?

— Около месяца.

Люк ничем не выдал себя, однако его страхи за Лизетту все нарастали.

— Благополучной вам поездки, полковник.

— Спасибо. Да, и кстати, Леве?

Люк обернулся.

— Лизетта при вас упоминала некоего Лукаса Равенсбурга?

Люк покачал головой. Сердце его пронзил острый страх.

— Нет, полковник. А я должен был его заметить?

— Вряд ли.

— Откуда он?

Много ли известно Килиану?

— Не из Парижа. Судя по всему, южанин.

Люк пожал плечами. Страх разгорался в нем все сильнее и сильнее. Лизетта назвала полковнику это имя — или фон Шлейгель?

— Немецкое имя.

— Он и есть немец. Почему я его и упомянул. Как бы там ни было, держите глаза и уши нараспашку.

Люк снова кивнул.

— Auf wiedersehen, полковник.

Он отправился прямиком на квартиру Лизетты, надеясь расспросить ее про Лукаса Равенсбурга, но наступил комендантский час, по дороге Люка постоянно задерживали патрули. Он опоздал, квартира Лизетты опустела. Он неохотно постучался к Сильвии, но ее дома не оказалось. Последней надеждой оставался почтовый ящик, где они с Сильвией нередко оставляли друг другу послания. Там обнаружилась адресованная ему записка:

Перед тем как уехать с Килианом, Лизетта оставила в условленном кафе шифрованное послание для Плейбоя. Она уезжает с полковником, примерно на месяц, на связь выйдет при первой возможности. Она неохотно признала, что ее легенда слегка скомпрометирована, но заверила, что в целом все в порядке.

Килиан поговорил с Вальтером и все уладил. Они с Лизеттой покинули Париж в середине мая. Казалось, с тех пор прошел лишь короткий миг — но на дворе уже стоял июнь. Куда же пропало время? Кануло в недели благословенного бегства от реальности. Отправляясь в долину Луары, Лизетта не сумела попрощаться с Люком. Впрочем, наверное, это было к лучшему.

Между ними с Люком все произошло стремительно, зато теперь, оказавшись вдали от него и физически, и морально, она сумела всецело сосредоточиться на задании. Однако рассудительности мешало смятение чувств, как будто бы в ней одновременно уживались две совершенно разные Лизетты. Одна любила Люка, зато другая без тени сожаления попросила Килиана взять другого водителя и даже в самые спокойные минуты не позволяла себе думать о молодом подпольщике. Она отвела ему уголок в самой глубине сердца, сама же исправно играла при Килиане роль переводчицы днем и любовницы — ночью.

По меркам Лондона, она идеально исполняла задание: успешно внедрилась в жизнь полковника. Но правда состояла в том, что она самым постыдным образом провалилась, подвела всех, кто на нее рассчитывал. За эти недели она так и не узнала, существует ли заговор, не говоря уж о том, замешан ли в нем Килиан. Чутье подсказывало: заговор существует, полковник в нем замешан, — но одного чутья было мало. Добыть сведения быстрее не представлялось возможным: сперва надо было отдалиться от подозрений гестапо, от потенциальных связей со шпионажем, а особенно — от Лукаса Равенсбурга.

Маркус являл собой другую, ничуть не менее серьезную проблему. Чем ближе Лизетта узнавала его, тем отчетливее понимала: опасность, о которой твердил Люк, грозит не столько ей самой, сколько ее сердцу. С каждым прошедшим днем, с каждой сладостной ночью она все сильнее и сильнее привязывалась к полковнику — и ничего не могла с этим поделать.

Дни сливались в недели. Работая бок о бок с Килианом, деля с ним кров и постель, Лизетта ощущала, как он постепенно расслабляется, начинает ей доверять. Чтобы успокоить былые подозрения, она говорила с ним обо всем на свете, кроме работы.

Он любил ее, теперь Лизетта в этом не сомневалась. Он не говорил ей слов любви, но она знала это наверняка, как вкус его кожи, золотистые кончики ресниц и смешливые морщинки у глаз. Маркус, даже охваченный счастьем обладания, оставался предельно сосредоточенным — он ни на миг не прекращал наблюдать и анализировать. Лизетта никогда не забывала об этом. И все же он любил ее: любовь звучала в его смехе, светилась в голодном взгляде светлых глаз, неотступно следящих за Лизеттой. Его губы принадлежали ей безраздельно и каждую ночь, под покровом темноты, осыпали Лизетту страстными поцелуями.

За пять недель ей удалось то, что не смогли другие женщины за долгие годы. Маркус рассказывал ей о своей бывшей невесте, Ильзе. Полковник Килиан, чье сердце завоевала Лизетта, оказался воплощением страсти — он со страстью относился к солдатам, которых вел в бой, к Германии, к искусству — и даже к шоколаду. А страстнее всего он относился к Лизетте.

Это пугало девушку больше всего. Три недели они с Маркусом провели в отрыве от реальности, но теперь им пришлось вернуться в оккупированный Париж со всеми его правилами, красными флагами, нацистскими приветствиями и жесткими ограничениями.

Поздняя весна в провинциальной Франции оказалась волшебной сказкой. Они с Маркусом много смеялись, путешествуя по живописным дорогам. Маркус водил Лизетту по магазинам, купил ей несколько летних платьев, выгодно подчеркивающих фигуру. Она рассказывала ему про детство и юность — и словно бы пережила очищение, получив возможность вслух вспоминать замечательного отца, красавицу-мать и их трагический конец. Она плакала в объятиях Маркуса — впервые с тех пор, как ей сообщили о смерти родителей, — а он поцелуями осушал ее слезы. Со смесью раскаяния и острого удивления Лизетта осознала, что не сумела уберечь свое сердце — сама того не желая, она все сильнее влюблялась в Маркуса Килиана. Подъезжая к Парижу, она вся трепетала от страха перед скорой разлукой. Ужасно было осознавать, какое место в ее жизни занял Килиан и его любовь — крепкая и надежная.

Мысли о задании тяготили Лизетту. Необходимость играть роль поддерживала девушку, придавала ей силы и мужество, способность забыть об условностях и ограничениях. Она нашла в себе новую Лизетту — веселую и проказливую, чувственную и лукавую — и была уверена, что эта новая личность надежно защитит ее подлинные чувства. Но Килиан, как и Люк, непостижимым образом сумел пробраться под эту броню: его неотразимое обаяние, нежность и щедрость в любви, все его достоинства безошибочно прокладывали путь к ее сердцу.

Но там обитал Люк: безмолвный, печальный, терпеливый. Там, в глубине сердца, Лизетта хранила его. Там он принадлежал только ей. И теперь, когда автомобиль Килиана въехал в Париж, ей чудилось, будто все вокруг окутано ароматом лаванды.

— Чувствуешь аромат?

— Брюквы-то? — пошутил Килиан, хотя Лизетта видела, что ему самому ничуть не смешно.

— Нет, лавандой пахнет.

— Она осталась далеко, на юге. У тебя разыгралось воображение.

Лизетта не могла с собой справиться. При виде Эйфелевой башни нахлынули воспоминания о Люке и угрызения совести, от которых девушка успешно отгораживалась все эти недели. Терзало и осознание того, как мало сделано за время тайных каникул.

— Что с тобой, милая? — встревожился Килиан. — Ты погрустнела.

— Жалею, что мы возвращаемся.

— Но ведь Париж прекрасен… Лето зовет.

Лизетта решила рискнуть.

— Ненавижу войну! Что она с нами делает! Почему никто до сих пор так и не убил Гитлера?! Заключили бы мир, все бы стало по-прежнему…

Килиан метнул быстрый взгляд на водительскую перегородку — закрыта ли.

— Тсс! Не говори так.

— Но ты же согласен?

— Знаешь, многим хотелось бы найти какое-то решение и положить конец войне.

— Маркус, давай начистоту. Если многие так думают, почему все бездействуют? К чему терпеть этого негодяя, который твердит, будто бы любит Германию, а сам посылает ее сыновей на бессмысленную смерть?

Килиан опустил откидное сиденье напротив Лизетты и пересел лицом к ней, надежно загораживая происходящее от Клауса.

— Лизетта, какая муха тебя укусила? Такие разговоры очень опасны. Не забывай, где ты находишься. Не забывай, с кем!

— Ты сам знаешь, что это правда!

— Разумеется, — сдавленно подтвердил он.

— Так сделай что-нибудь! Ты и твои соратники, которые хотят положить этому конец. Прекратите терзаться сознанием собственной никчемности и бесполезности. Действуйте!

На лице Маркуса отразился шок, вертикальная морщинка на лбу прорезалась глубже.

— А я, черт побери, действую! — рявкнул он, до боли сжав запястья Лизетты. — И довольно об этом!

— Я… прости, Маркус.

Он отвернулся, вне себя от злости.

— Кажется, я наговорил лишнего, — пробормотал он.

Лизетта прильнула к полковнику, понимая, что надо его разжалобить.

— Ах, Маркус, умоляю, я не хочу, чтобы между нами все так кончилось! Я хочу и дальше вести эгоистичную жизнь!

Килиан обернулся, холодно посмотрел на нее.

— А почему между нами все должно закончиться?

— Потому что мы вернулись к реальности, к продовольственным карточкам, к скуке и нищете. Как только дело пойдет к осени, снова воцарятся голод и холод. Солдаты гибнут под пулями, евреев гноят в тюрьмах, младенцы умирают от истощения. И во всем виноват один-единственный человек! — По щеке у нее скатилась слеза — отнюдь не напускная. — Надо прекратить это!

Столь нехарактерная для Лизетты вспышка не впечатлила Килиана.

— Лизетта, ты очень молода, — ответил он резко и жестко. — Разумеется, ты напугана — за что я виню только себя. Пойми, я не могу контролировать твои чувства, я и свои-то сдержать не в силах. Но ты права, нынешние идиотские приказы должны прекратиться как можно скорей, — твердо добавил он. — Наша армия на востоке несет тяжелейшие потери и отступает так быстро, что даже раненых с собой забрать не в состоянии. А наш вождь не желает признать поражения. Операция «Цитадель» в Курске была чистейшим безумием. Советы вернули себе сотни тысяч километров захваченной нами территории и не проявляют ни тени милосердия. Впрочем, этого и следовало ожидать, учитывая, как мы с ними обошлись, даже отступая. У вермахта не осталось никакой гордости, мы всего лишь кучка варваров под началом Гитлера. — Голос полковника звучал так напряженно, что Лизетта испугалась: вдруг Килиан не выдержит, сорвется. — Миллионы наших солдат пролили кровь, но за что? — простонал он. — Мои люди! Я не могу даже приблизительно измерить всю бездну своей вины за то, что они умирают на поле боя, пока я пью вино и веселюсь с тобой в долине Луары. — Он посмотрел Лизетте в глаза. — Я знаю, мы живем, точно в диковинном коконе, но ты ведь понимаешь, что англичане и американцы в любую минуту вступят на французскую землю?

Изображая дурочку, Лизетта ответила ему встревоженным взором.

— Они вот-вот возьмут Кале. — Маркус покачал головой. — Я знаю, ты ждешь от меня большего, но в общей схеме событий наши жизни мелки и незначительны. Ты редкая женщина, Лизетта — с твоей-то стойкостью, выдержкой, твоим отношением к жизни. Не разочаровывай меня. Мы и так уже достаточно долго потворствовали своим желаниям.

Лизетта вспыхнула от стыда, осознав, что слишком далеко зашла в попытке добыть нужную ей информацию. Пожалуй, сегодня на Килиана давить больше не стоит.

— Прости меня, — покаянно всхлипнула она. — Сама не знаю, что на меня нашло. Прости, пожалуйста.

Он перехватил ее взгляд, в голос вернулась былая мягкость.

— Думаешь, я сам не испытываю ровно того же самого? Я холодею при мысли о том, что придется вернуть тебя Вальтеру, в твою отвратительную мансарду, в полунищенское существование! Я так хочу, чтобы война поскорее закончилась. Хочу, чтобы ты, Лизетта, была моей… как эти последние несколько недель. — Он с досадой пригладил аккуратно подстриженные волосы. — Проклятие, я хочу, чтобы ты стала моей женой!

Оба уставились друг на друга, ошеломленные смыслом прозвучавшей фразы.

— Прости, — наконец проговорил Килиан. — Это было… не ко времени. — Он откашлялся и, медленно перебравшись на сиденье рядом с Лизеттой, взял ее за руку. — Я понимаю, ты смущена и растеряна. — Он поцеловал ее ладонь. — Выслушай меня. Я люблю тебя.

Под его страстным взглядом Лизетта мгновенно ослабела. Вина навалилась на плечи свинцовым грузом. Глаза Маркуса сверкали от наплыва чувств, точно два аквамарина.

— Пойми, сейчас не время поступать так, как велит любовь. Мы не в силах избежать ни того, где мы, ни в какой ситуации находимся, ни кто мы такие. Знай лишь одно — если я уцелею в этой войне, то буду просить тебя стать моей женой. — Помолчав, он продолжил уже гораздо мягче: — Если ты ответишь согласием, счастливее меня не будет человека на этой земле.

Сердце Лизетты переполняли эмоции. Надо было что-то ответить, но она могла думать лишь об одном: как же Маркус похож на Люка. Сознает ли Люк, до чего похож на ее полковника? Вот же наказание!

— Ты говоришь так, словно не надеешься уцелеть. Если союзники возьмут Париж, как угрожают, ты просто сдашься и…

— Самое малое, пойду под суд.

Лизетта нахмурилась.

— Нет, Маркус. Я…

— Послушай, сейчас совершенно незачем рассуждать, что и как случится в будущем. Это неважно. Мы можем лишь жить настоящим. — Он ласково поцеловал ее. — Ну вот, мы почти приехали. Сейчас мы с тобой простимся, ты напишешь отчеты, как я просил, и отправишь их к утру пятницы. Некоторое время мы не сможем видеться. — Он нежно коснулся ее руки. — Потерпи. В следующие несколько недель я не буду принадлежать себе. Возможно, меня даже отошлют из Франции. Но ты должна понять. Возвращайся на работу, к своей жизни — и жди. Возможно, мы снова увидимся через несколько месяцев. — Лизетта вздрогнула. — А может, всего лишь через несколько дней. Ты вытерпишь? Прошу тебя, ради меня!

Лизетта ошеломленно кивнула. Как же узнать, на что он намекает?

— Я знаю, ты сегодня встречаешься с генералом Штюльпнагелем и…

Килиан нахмурился.

— С чего ты так решила?

Лизетта изобразила святую невинность.

— Слышала, как ты вчера разговаривал по телефону…

— Но тебя же не было в комнате!

— Знаю, Маркус, — отозвалась она с ноткой возмущения в голосе. — Но сложно не услышать, когда гулкий мужской бас сообщает, что на проводе генеральный штаб Парижа.

— С какой стати тебя интересует генерал или мои встречи с ним? — раздраженно спросил Килиан.

Так он и в самом деле встречается с Штюльпнагелем! Лизетта лихорадочно соображала.

— Ну, я хотела тебя попросить упомянуть мое имя.

— Что?

— Не хочу и дальше работать на банк. Наша с тобой поездка все изменила. Да и вообще, у меня же не постоянное место — так, перебиться пока. На место у тебя в кабинете я претендовать не могу, но… Разумеется, если ты не хочешь…

На лице Килиана отобразилось облегчение.

— Понятно. Что ж, конечно, упомяну.

— Правда? Спасибо! Я бы с удовольствием устроилась где-нибудь переводчиком. Мне любой отдел годится.

— Предоставь это мне. — Маркус вежливо расцеловал ее в обе щеки, смутился при виде Клауса, открывающего дверцу автомобиля, и тихо пообещал: — Я буду думать о тебе ежеминутно. Я с тобой свяжусь.

Она кивнула.

— Жду.

— Клаус отвезет тебя домой. Спасибо за помощь. Ты, разумеется, очаровала отцов церкви, как очаровываешь и всех остальных.

— Рада, что оказалась полезной.

— Без тебя мне будет невыносимо, — шепнул он ей на ухо и улыбнулся. — Передавай привет Вальтеру.

— Я буду скучать по тебе, Маркус, — вздохнула Лизетта.

Он закрыл дверь и постучал по крыше, подавая водителю сигнал, что можно трогаться с места. Килиан вскинул руку, прощаясь. Лизетта не сводила с него глаз.

Килиан не терял времени даром. Он прервал свою недолгую поездку раньше, чем собирался, именно потому, что два дня назад получил сообщение от Штюльпнагеля.

С самого начала поездки Килиан выходил на связь с генералом раз в несколько дней. Они условились, что, пока ситуация остается без изменений, разговор будет касаться работы или хода поездки. Если же Штюльпнагель начнет очередную беседу вопросом о погоде, это сигнал: заговор с целью покушения на Гитлера вот-вот обретет точную дату, а значит, Килиан должен незамедлительно вернуться в Париж. Вчера обычная светская беседа приняла новый оборот. С первых слов разговора Штюльпнагель поинтересовался, как Килиану нравится раннее лето на юге. Сердце у полковника забилось быстрее обычного.

Он удивился, что Лизетта не стала спрашивать, чем вызвана внезапная перемена планов — однако она вообще не проявляла интереса к его повседневной работе, разве что к своим обязанностям переводчицы. Однако ее вспышка в машине выбивалась за рамки обычного, и Килиан сердился на себя за то, что наговорил лишнего. Сказанного им было достаточно, чтобы подвести и его, и других под расстрел. Одно лишнее слово погубит десятки людей и выявит всю цепочку заговорщиков до самого Берлина.

Стоя перед входом в отель «Рафаэль» и глядя вслед отъезжающему автомобилю, он на миг прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, стараясь успокоиться. Он доверял Лизетте и не сомневался, что может на нее положиться, но у него совершенно не было времени обдумать все толком. Наскоро переодевшись, он связался с канцелярией Штюльпнагеля и доложил, что прибыл в Париж. Через несколько минут генерал перезвонил ему.

— С возвращением, Килиан.

— Спасибо, генерал. Давно не виделись.

— Это точно. Может, встретимся, обсудим планы церемонии благословения?

— Давайте, полковник. Когда и где?

— Можете прямо сейчас? Встретимся перед Лувром.

— Замечательно. Уже выхожу.

Килиан пришел на место встречи первым, тем самым получив возможность полюбоваться величественными окрестностями Луврского дворца. Сколько же исторических личностей ходили по этим каменным плитам! Помнится, Наполеон переименовал музей в свою честь. Килиан грустно улыбнулся: Гитлер бы охотно последовал примеру Наполеона.

Штюльпнагель не заставил полковника долго ждать.

— Хайль Гитлер, — без тени энтузиазма произнес генерал. — Войдем внутрь?

— Да, конечно, — отозвался Килиан. — Стыдно сказать, но я в Париже с прошлого года, а здесь был всего лишь раз.

— Да тут особо нечего смотреть, — проворчал генерал. — Несколько скульптур. Попечители растащили все по шато в центральной Франции. Говорят, «Джоконда» нынче украшает чью-то спальню. Нет, ну вы представляете?!

Килиан хмуро улыбнулся. Да, он вполне себе это представлял. Попечители вывезли из прославленного музея и галерей бесчисленное множество шедевров, в том числе и «Мону Лизу». Интересно, каково это — утром открыть глаза и увидеть знаменитую печальную улыбку итальянской красавицы?

Заговорщики направились к скульптурной галерее, их шаги гулко звучали в тишине пустых залов.

Штюльпнагель помедлил перед изображением греческого бога, любуясь идеальной мускулатурой, искусно высеченной из серого мрамора.

— Цель близка, — произнес он, не отводя глаз от статуи. — Через несколько недель мы будем готовы. Насколько мне известно, все произойдет в «Вольфсшанце».

— Почему все решили, что в «Волчьем логове» шансов преуспеть больше? Я там был, да и вы тоже. Командный комплекс чрезвычайно укреплен. Охрана и меры безопасности там — полный кошмар.

— Имейте веру, полковник.

Килиан нервно вышагивал по залу.

— Четыре неудачных покушения. Это безумие. Он неубиваем. — Полковник невесело рассмеялся, вспоминая отчаянную попытку фон Герсдорфа убить Гитлера на выставке в Париже при помощи взрывчатки, спрятанной в карманах.

Генерал сурово посмотрел на него.

— Те, у кого еще осталась совесть и отвага, не теряют надежды, — возразил он.

— Когда, сэр? — спросил Килиан.

— В любую минуту.

— Но есть же какая-то предварительная дата?

— Еще нет. Скорее всего — в июле. А кроме «Вольфсшанце», иных вариантов не осталось, поскольку Гитлер практически не появляется на людях и не бывает в Берлине. — Он вздохнул. — Я предупрежу вас за несколько дней. Самое большее — за три, а возможно, и того меньше.

Килиан остолбенел.

— Всего за несколько дней?

— Вам случалось выигрывать битвы и за меньший срок, — напомнил ему Штюльпнагель.

— Как именно собираются действовать?

— Этого я вам сказать не могу, — покачал головой генерал и тут же пояснил: — Нет, Килиан, это вопрос не доверия, а безопасности. Чем меньше вы знаете, тем менее уязвимы. Я же говорил, если наша попытка провалится, надо хотя бы сохранить верных нашему делу людей, следующий оплот сопротивления. Вы — часть этой системы. Гестапо смыкает кольцо вокруг нас, причастных к заговору против Гитлера. Мы не откажемся от попыток, пока не достигнем цели — или пока не погибнет последний из нас. А если мы не сумеем добиться своего, ваше имя останется незапятнанным — и на ваши плечи ляжет задача найти новых людей и предпринять новую попытку. Наша армия терпит сокрушительное поражение на Восточном фронте. Мы проигрываем в Италии, и вы знаете, что следом будет Кале. Для тех из нас, кто жаждет мира, время на исходе.

Килиан согласно кивнул, серьезно глядя на генерала. Он верил этому человеку, почти сорок лет возглавлявшему армию.

— Ни одному человеку в Париже я не открыл того, что только что рассказал вам.

— А почему мне рассказали? — спросил полковник.

— Ваша задача — мобилизовать армию. Командование должно быть под вашим контролем, все офицеры должны подчиняться только вам. Понимаете? — еле слышно произнес генерал.

— Да, генерал.

Штюльпнагель перешел к следующей скульптуре.

— Мне известно, как вами восхищаются простые солдаты. Армия пойдет за вами. Сперва вы завладеете Парижем, а потом и всей Францией, готовясь к заключению мира с союзниками.

— Понимаю. Но как же Карл Оберг? Он не позволит СС и гестапо стоять в стороне и бездействовать. Нельзя же просто…

— Глава гестапо — не ваша ответственность. Не волнуйтесь насчет тайной полиции и охранки. Их всех арестуют, как только станет известно, что объект уничтожен и в Берлине задействован план «Валькирия». Все произойдет слаженно, но каждый из нас должен четко исполнить отведенную ему часть плана. Вы знаете, какова ваша роль. Никому не позволяйте встать у вас на пути.

— Не позволю, полковник.

— Разберитесь со своим расписанием. В этом месяце ничто не должно отвлекать вас от главного.

— Я буду на телефоне и днем и ночью.

— А как француженка, с которой вы встречаетесь?

— Она наполовину немка, генерал.

— Вы целый месяц провели в ее обществе?

— Она была моей переводчицей.

Штюльпнагель сухо рассмеялся.

— Теперь это так называется? Вы уверены в ней, Килиан?

— Она не дала мне никаких поводов усомниться.

Генерал, улыбаясь, направился к выходу.

Килиан недоуменно нахмурился.

— Генерал, я что-то упустил?

— Нет, но, возможно, я скоро вам кое-что пришлю. Это не играет особой роли, но, возможно, ваша жизнь предстанет в новом свете.

— О чем вы? — промолвил Килиан.

Генерал усмехнулся.

— Разумеется, вы и понятия не имеете. Впрочем, это неважно. Сосредоточьтесь на главном. Временно уберите ее из вашей жизни. Не сомневаюсь, вы ее проверяли — как и мы. Ждите моего звонка, — бросил он через плечо, выходя из галереи.

Килиан озадаченно смотрел ему вслед.

Маркус не объявлялся у Лизетты уже почти целый месяц. Она безуспешно пыталась подстроить встречу с ним, но ясно было, что его тайная деятельность шла полным ходом. Лизетта уведомила Лондон, что Килиан замешан в заговор с целью свержения Гитлера и что в число заговорщиков входит командующий немецкими войсками во Франции.

От Люка не было ни весточки. Лизетта оставила Плейбою сообщение с вопросом, не знает ли он, где отыскать подпольщика по кличке Фосиль. Ответа она не получила. Их сообщник в кафе — тот, что вывешивал на плечо полотенце — тоже куда-то пропал. Жизнь резко менялась. Квартира Сильвии пустовала. Надеясь узнать хоть что-то о судьбе Люка, Лизетта нарушила все правила безопасности и отправилась в дом, где первый раз встречалась с подпольщиками.

Она спустилась с Монмартра. Дни стояли жаркие и солнечные, так что прогулка была в удовольствие. Над Парижем нависло напряженное томление: не страх и не радость, а пульсирующее ожидание, раскатывающееся по улицам по мере того, как все новые и новые сведения о высадке на северном побережье просачивались по радио и распространялись по городу, точно лесной пожар.

Многие втайне праздновали тот день, когда генерал де Голль объявил о создании в освобожденном городе Байе нового французского правительства. Не далее как сегодня Лизетта слышала победоносную речь, которую он произнес в городской ратуше Шербура.

В некоторых местах контрольные пункты свирепствовали, в других — напротив, бездействовали. Нельзя было заранее предсказать, на что наткнешься. Лизетта подозревала, что город наводнен переодетыми гестаповцами. На всякий случай она носила при себе абсолютно все документы, удостоверение из банка и даже письмо от Килиана в конверте с нацистской эмблемой. Любая мелочь могла помочь.

По пути Лизетту останавливали дважды, но оба раза отпускали без особых вопросов. Приближаясь к авеню де Ваграм, она удвоила бдительность. Многие из домов в этом районе были реквизированы немцами, а мимо одного из них ходить было и вовсе запрещено. Пересекая широкие бульвары, девушка старалась держаться подальше от белых оград и нацистской символики. У нее на глазах патрули догнали и грубо скрутили двоих прохожих, требуя у них документы.

Не глядя в ту сторону, Лизетта продолжала с уверенным видом идти на авеню де Ваграм близ Триумфальной арки. Ее путь лежал в дом номер восемьдесят семь, величественный парижский особняк из бледно-серого камня, построенный в начале восемнадцатого века. Высокие окна выходили на крошечные балкончики с витыми железными решетками. Лизетта постучала в дверь. Открывшая женщина показалась ей смутно знакомой.

— Bonjour, mademoiselle, — учтиво поздоровалась консьержка. — Чудесное нынче утро.

— О да.

— Чем могу служить?

— Я по поводу Александра, — ровным голосом выговорила Лизетта условную фразу.

Женщина без колебаний произнесла условный ответ. Лизетта улыбнулась.

— Merci, madame .

Консьержка вся расцвела, словно узнав долгожданную гостью, и впустила Лизетту в дом. Когда дверь затворилась, обе женщины вздохнули с облегчением.

— Сейчас предосторожностей слишком много не бывает, — пояснила консьержка. — Все кругом куда бдительнее и наблюдательнее, чем обычно.

— Да, даже на улицах чувствуется. Простите, что пришла без предупреждения. Мне надо видеть Армана. — Это была кодовая кличка руководителя парижского подполья. — Он здесь?

Женщина кивнула.

— Да. Вам повезло. Он зашел совсем ненадолго. Сами можете себе представить, как сейчас все накаляется. Идемте. Я дам ему знать, что вы здесь. Как вас зовут?

— Анжелина.

— Идите за мной. Кофе?

— Если не сложно.

— Я и Арману приготовлю. Он никогда не задерживается, но я его уговорю.

Она провела Лизетту во дворик, уже согретый лучами летнего солнца. Лизетта села, нежась в теплом сиянии. Как там Килиан? С кем встречается, какие строит планы? Она в очередной раз поймала себя на том, что с Килиана мысли ее сами собой переходят на Люка.

«Выбирай!» — потребовал внутренний голос. Девушка нахмурилась. И в самом деле — чего бы ни требовало от нее задание, сама-то она должна знать, кому принадлежит ее сердце.

Она представила, что оба они стоят перед ней, такие похожие и такие разные: Люк шире в плечах, Маркус хрупче и утонченнее — и, безусловно, ухоженней. В ее воображении на лице Маркуса играла сардоническая усмешка, светлые непроницаемые глаза были устремлены на нее, а сам он казался таким гордым и уверенным в себе. На лице Люка застыло затравленное выражение, но твердый подбородок был решительно вздернут, а взор ярко-синих глаз проникал ей в самую душу, пробивая все барьеры, которые Лизетта старательно возводила долгие годы.

— Анжелина? — окликнули ее.

Лизетта вздрогнула.

— Простите, — устало обронил небритый всклокоченный мужчина, появившийся у нее за спиной. Ему было лет тридцать, но выглядел он старше. Однако улыбка у него оказалась открытая, а голос добродушным. — Не хотел вас пугать.

— Добрый день, Арман. Простите, что пришла вот так, неожиданно.

Она поднялась со скамеечки у нагретой солнцем стены и шагнула в тенистую прохладу дворика.

— Вам здесь всегда рады. Давно вы тут не были.

— Да. В прошлый раз у вас здесь не было ни помидоров в кадках, ни петрушки. Какой чудесный запах!

— Прекрасно выглядите. Надеюсь, у вас все хорошо.

— Да. Мне ведь не приходится так рисковать, как многим другим, — заметила Лизетта.

— Не стану лишний раз любопытствовать. Так что вас сюда привело?

Все та же консьержка принесла две чашки кофе из цикория и так же бесшумно удалилась. Лизетта подула на горячий напиток.

— Я ищу Фосиля.

— Его нет в Париже. По-моему, он покинул город еще в прошлом месяце. С тех пор мы его не видели.

— В прошлом месяце, — расстроенно повторила Лизетта. — А как давно?

— Простите, не знаю точно. Манон мельком видела его в середине мая, он собирался уезжать из Парижа.

— Но куда? Прошу вас, мне надо знать!

— Анжелина, вам известны правила. Мы оберегаем друг друга тем, что сообщаем другим лишь минимум самой необходимой информации.

— Арман, вы же помните, он следил за мной…

Он резко кивнул.

— Ну вот. Мы с ним… Мы… — с запинкой начала Лизетта.

— Что?

Она не знала, что и ответить. Хороший вопрос — кто они с Люком друг другу?

— Мы вместе, — решительно заявила она, не зная, как еще описать их отношения — особенно в свете последних нескольких недель.

Арман печально посмотрел на нее, вздохнул и сказал:

— Манон полагает, что он отправился на юг.

— Не может быть! — Такого девушка не ждала.

Арман вскинул руку, умеряя ее пыл.

— Я же не говорю, что это правда. Ничего определенного.

Лизетта отставила так и не тронутый кофе.

— В Прованс?

Зачем Люк пошел на этот риск? Возможно, у него не было выбора.

Арман покачал головой.

— Нет, в центральную Францию. Там сейчас много всего происходит. Мы поддерживаем подпольные организации, réseaux, в местах, где надеемся задержать немецкие войска. Не стану вам лгать, Анжелина — нам предстоят яростные бои, поэтому туда стекается множество участников Сопротивления.

Лизетта почти не осознавала, что он говорит. В голове остался лишь один образ — Люк, бросающийся под пули.

Арман сочувственно тронул ее за плечо.

— Вы очень скоро получите от него весточку.

Лизетта вздохнула.

— Да. Простите. Просто нам не довелось попрощаться.

— Я несколько раз встречался с Фосилем, и он произвел на меня впечатление человека хладнокровного, бесстрашного, отчаянного, но не опрометчивого. Решения его всегда обоснованны, и он неизменно заботится об остальных. Да вы и сами это прекрасно знаете. Фосиль намерен оберегать вас любой ценой.

Лизетта и сама знала, как преданно Люк охранял ее, но услышать это от постороннего человека, осознать в полной мере оказалось мучительно больно. Особенно если вспомнить, как она восприняла эту заботу, как швыряла ему в лицо упреки и обвинения, что он первым бросил ее, а потом еще и шпионил.

Какой же самовлюбленной эгоисткой она была!

— Простите, не хотел вас огорчить, — расстроился Арман. — Я думал, вам приятно будет это услышать.

Глаза у Лизетты затуманились. Она впилась ногтями в ладони, чтобы сдержаться и не выдать себя еще больше.

— Нет, что вы, все хорошо. И спасибо — мне и впрямь надо было это услышать.

— Анжелина, Плейбой сообщил мне о последних лондонских инструкциях по поводу вашего задания. У меня работа такая — знать все обо всех. Вашей миссии сейчас придается огромное значение. Мы можем вам хоть чем-то помочь?

Лизетта покачала головой.

— Прекратить войну, — невесело предложила она.

— Мы делаем все, что в наших силах, — отозвался Арман. Оба улыбнулись, повисшее в воздухе напряжение исчезло. — Держитесь поближе к радио. Не знаю, долго ли этот дом еще продержится как безопасная гавань, но ваш тайник по-прежнему надежен. Хозяин кафе тоже отправился на юг, но оставил вместо себя кузена, сочувствующего нашему делу. Пользуйтесь тайником без опаски, а мы найдем способ с вами связаться.

— Арман, у меня в задании сейчас затишье… Не знаю, надолго ли, возможно — навсегда.

— Понятно. — Он озабоченно нахмурился.

— Чем я могу помочь? Позвольте мне тоже что-то делать!

Арман задумался.

— Ну, мы все так или иначе нарушаем коммуникации. Сейчас у нас около пятидесяти réseaux, покрывающих все районы Франции. Париж — не самый важный участок, по-настоящему горячие места — Гасконь и Овернь. Умеете обращаться с аккумуляторной кислотой?

— С чем?

Он улыбнулся.

— Один из испытаннейших методов саботажа: пережигать провода.

— Неважно — умею ли. Расскажите, что надо делать, а уж я подстроюсь.

— Заходите в кафе каждый день. Ждите указаний. Но, Анжелина, мы должны вас беречь.

— Я понимаю. И все же, если я могу пригодиться, позвольте мне помочь!

— Хорошо. Возможно, что-нибудь подвернется в самом скором времени.

— Говорят, кто-то перерезает телефонные провода, — вспомнила девушка пересуды на улицах. — Сильвия?

Арман усмехнулся и поднялся, потягиваясь в скудных лучах солнца.

— Она оборвала телефонную линию к северу от Парижа, вынудив немцев вести переговоры по радио. А значит, Блетчли-холл получил возможность радиоперехвата.

— С ней все в порядке?

— У меня нет никаких причин думать обратное.

Поднявшись, Лизетта расцеловала его в обе щеки.

— Спасибо, Арман. Не только за сегодня, а вообще… За то, что прикрывали меня. Я не хотела отнимать у вас столько драгоценных часов.

— За это скажите спасибо Фосилю. Надеюсь, он вернется к вам живой и невредимый.

— Я тоже, — пробормотала Лизетта, мечтая как можно скорее увидеть Люка. — Я очень надеюсь.

Прочитав записку Сильвии, Люк на следующее утро покинул Париж. Ему не хотелось думать, что именно насмешки жестокой красавицы погнали его прочь из города, но, как бы там ни было, все оказалось к лучшему. Немыслимо было оставаться там, где все напоминало о Лизетте. Уход с поста водителя при штабе лишил Люка возможности подобраться поближе к Килиану, но гестапо рано или поздно разоблачило бы юношу, это лишь вопрос времени. Пора было уносить ноги из Парижа. Лучше внести свой вклад в движение Сопротивления на юге, где разворачивалась основная борьба с захватчиками.

Главной задачей подпольщиков было любой ценой нарушить передвижения немцев. Теперь, когда личностью Лукаса Равенсбурга заинтересовалось гестапо, Люк использовал как прикрытие имя Кристиана Леве: на это имя у него имелись документы и удостоверения немецкого шофера при парижском штабе армии. Прикинувшись шофером, отправленным на юг возить какое-то высокопоставленное лицо, он уехал из Парижа на автобусе, всего за десять франков. Путь его лежал в Мон-Муше — одно из ключевых мест, где требовалось задержать немецкие войска. В этой гористой местности таланты и умения Люка особенно пригодятся.

Ночуя где придется, воруя еду или пробавляясь подаянием какого-нибудь дружественно настроенного крестьянина, Люк пешком добрался до Монтлюкона, где обосновались гестаповцы. Купив себе краюху хлеба и ломоть сыра, он осторожно прощупал владельца лавки и решил рискнуть. Надо войти в контакт с местными партизанами — иных путей нет. К великому облегчению Люка, лавочник — с виду нытик и плакса — оказался сторонником де Голля.

— Ступай к виадуку Гараби, — посоветовал он. — Если тебя захотят отыскать, то так и сделают.

По пути к виадуку Люк с удивлением обнаружил, что местные жители выставили круглосуточные дозоры, чтобы орудующие в этих краях партизаны не уничтожили последнюю оставшуюся дорогу на Париж.

— Они уже все железнодорожные мосты взорвали, — жаловались горожане.

Люк дивился глупости обывателей. Неужели они и в самом деле хотят, чтобы у немцев остался легкий доступ к Парижу? Несколько часов спустя ему многозначительно кивнул какой-то незнакомец. Вслед за ним Люк скрылся в лесу, где и присоединился к партизанам, с которыми провел не одну неделю. Всего в районе насчитывалось около десяти тысяч маки — место для летучих отрядов было выбрано идеально. Кругом сжимали кольцо немецкие войска, но предводитель партизан даже и без артиллерии умудрялся поддерживать в своих людях спокойствие, решимость и боевой дух. Лондон обещал прислать оружие, но ускорить его доставку не удавалось.

Восемнадцатого июня на плато Мон-Муше разгорелась кровопролитная битва. Хорошо оснащенные немецкие отряды поддерживала тяжелая артиллерия, слабо вооруженные партизаны сражались из последних сил. Бой начался рано утром и длился до глубокой ночи.

У Люка не было особых навыков обращения с винтовкой. За время работы в Париже он усовершенствовал мастерство подрывника, но прежде не принимал участия в настоящей битве. Ужасная реальность схватки ошеломила его, от грома выстрелов голова шла кругом. Он взял на себя роль гонца, связного между партизанскими подразделениями. Ловкий и проворный, Люк от природы обладал великолепным зрением и прекрасно понимал горы, а за предыдущие недели неплохо узнал окрестности. Все это позволяло ему поддерживать связь между отрядами маки и оттаскивать раненых с поля боя.

Зорко осматривая гребень холма, Люк пробирался через кустарник, взвалив на плечи одного раненого, а второго волоча под руки. В бесчувственное тело на плечах попала пуля. Собрав последние силы, юноша затащил раненых в канаву за пригорком и чуть не разрыдался: партизана убили. Погибшему было не больше девятнадцати.

— Не принимай все так близко к сердцу, — сказал второй раненый, заметив отчаяние Люка. — Лучше умереть, чем работать на каком-нибудь вонючем заводе бошей.

Люк кивнул, глядя на мрачное, изможденное лицо партизана.

— Ты куда ранен?

— В ногу, над коленом. Могло быть и хуже. Вот, возьми. — Он снял шейный платок. — Затяни, ладно? Как можно туже.

Люк выполнил его просьбу. Раненый с гримасой втянул в себя воздух.

— Ты как?

— Жить буду. Дай мне пистолет этого паренька, сумею убить еще фрица-другого.

Скалы вокруг сотряс очередной взрыв.

Люк вытащил из кармана погибшего пистолет.

— Меня зовут Люк. До войны я выращивал лаванду.

— А я — Клод, выращивал маслины и виноград. Лучший уксус, лучшее оливковое масло на юге.

Он усмехнулся сквозь запекшуюся кровь, что покрывала его лицо. Люк не знал, Клода ли это кровь или кого другого. Да и какая разница?

— Спасибо за пистолет, — кивнул Клод и добавил: — Если найдешь бутылку анисовой водки, я и от нее не откажусь.

Люк мрачно рассмеялся. Дым после взрыва рассеялся. На склоне слева от Люка с Клодом виднелись окровавленные тела. Трое партизан погибли, но один еще шевелился.

— Клод, там нужна моя помощь, — сказал Люк.

— Славный ты парень. Я тебя не забуду. Ступай.

Люк взобрался на гребень и короткими перебежками направился к несчастному, которому оторвало ногу. Спустились сумерки. Маки сражались в заведомо проигранной битве.

Раненый уже не кричал, а тихонько стонал. Он потерял слишком много крови — Люк понял, что бедняга не выживет. Не зная, чем помочь, молодой человек лег рядом с умирающим и взял его за руку. Тот слабо забормотал, обращаясь к нему. Он был родом из Лиможа, рабочий с фарфорового завода. Жена, четверо детей.

— Расскажите им, — прошептал он на ухо Люку. — Меня зовут Оливье Руссель.

Ему было больше тридцати. Дышал он часто и поверхностно. Нашарив грязный платок, Люк вытер ему кровь с лица. Парень чем-то походил на Лорана — и глаза у него сверкали так же, хотя уже и начинали тускнеть.

— Благодарю вас, — церемонно прошептал он.

Люк не обращал внимания ни на свист пуль, ни на содрогание земли от взрывов, ни на вопли раненых. Он не мог оставить несчастного умирать в одиночестве.

Наконец он осторожно высвободил ладонь из пальцев мертвеца. Душа его преисполнилась скорби. Битва казалась совершенно бессмысленной, особенно теперь, когда на помощь врагу подоспели самолеты.

Люк понимал: французам не победить. И все же каждый час, что они сдерживали натиск немцев здесь, дарил лишний час их соратникам на севере… лишний час союзникам, с боем прокладывающим путь к Парижу. Вот почему сражались партизаны — но Люк оказался на открытом месте, под вражеским огнем. Надо бежать в укрытие, вернуться к основным силам, узнать, нет ли новых сообщений. Нельзя думать об усталости — сейчас никто не может позволить себе этой роскоши.

Люк собрался с силами, подхватил с земли винтовку и побежал через клубы дыма. Он понятия не имел, что происходит, лишь надеялся попасть на позицию одного из главных отрядов маки.

Он так и не добрался туда.

Взрыв прогремел так близко, что Люка подбросило в воздух. В зависшей бесконечности все звуки исчезли, все движение остановилось. Клубы дыма замерли. Бойцы что-то кричали, но лица их застыли. Мелькали вспышки выстрелов, словно зарницы в замедленной съемке. Люка куда-то несло, тело онемело, утратило чувствительность. Лишь одна мысль оставалась четкой и ясной: Лизетта. Имя любимой звучало в уме, точно мантра. Люк не слышал ничего больше, не способен был ни подумать, ни вымолвить ничего иного.

Он не умрет! Он вернется к ней!

Люк рухнул на землю и больше не шевелился. Спустилась ночь, командир партизанского отряда дал приказ отступать.

Люк смутно слышал, как ревет осел и кудахчут куры. Все тело горело и чесалось. Сквозь щели в деревянных стенах бил яркий солнечный свет. Под головой было что-то мягкое, но лежать было жестко. Наверное, он в каком-то хлеву.

Люк заморгал, ничего не понимая.

Кто-то схватил его за руку. Повернув голову, Люк увидел незнакомого мальчика. Круглая удивленная физиономия в разводах грязи, синие глаза серьезны и настороженны. Четкость зрения помаленьку возвращалась к Люку. Лицо мальчугана усеивали веснушки, во рту недоставало переднего зуба.

— Вы живы, monsieur, — чуть пришепетывая, выдохнул мальчик.

Люк с трудом разомкнул спекшиеся губы.

— Воды, — прохрипел он.

Мальчик убежал и вернулся с какой-то старухой. Седые волосы собраны в аккуратный пучок, одежда ветхая, но чистая. Она до боли напомнила Люку бабушку.

Старуха велела своему маленькому спутнику приподнять Люку голову.

— Пейте, monsieur . — Она указала на кружку.

Люк отглотнул воды. В жизни он не пил ничего слаще.

— Где я? — простонал он. — Я думал, пришел мой смертный час.

Женщина покачала головой.

— Недалеко от Понтажу. В пяти километрах от поля боя.

— Как я сюда попал?

— Маки принесли. Вас приняли за мертвого, хотели было бросить, но один из них, Клодом звать, взвалил вас на спину и вытащил.

— Клод, — прошептал Люк. — Он же ранен.

— Пуля прошла навылет, — заверила его старуха. — Будет хромать, но это почетная хромота. Маки сдерживали немцев весь день и почти весь вечер. Было еще одно сражение. Маки проиграли и его, но сделали, что надо было. Задержали этих грязных бошей.

Она отвернулась и плюнула на пол.

— Где теперь немцы?

— Устраивают карательные меры в Клавьере и в окрестных деревнях.

Она произнесла это устало, без злобы.

Люк прикрыл глаза.

— Какое несчастье…

— Здесь вы в безопасности. Нашей фермы нет на карте, а с дороги хлева не видно. Нас успеют предупредить заранее. Если что, вы уйдете в лес.

— Партизаны оставили кого-нибудь, кроме меня?

— Мне бы хоть вас выходить… — тяжело вздохнула старуха, стискивая руку мальчугана. — Вот, Робер в помощниках. Как вы?

От боли Люк не смог сразу ответить. Медленно, с напряжением, он пошевелил руками и ногами.

— Голова гудит, в ушах звенит, — прошептал он. — Честно говоря, везде больно.

— Не удивляюсь. Но вас, похоже, ангелы берегут. Уцелеть в такой битве нелегко. Клод сказал, вас взрывом зацепило.

— Да-да, теперь вспоминаю. — Он инстинктивно потянулся к мешочку с лавандой на шее. — Клод тоже у вас?

Она покачала головой.

— Нет, он ушел. Не хотел рисковать.

— Я здесь давно?

— Четыре дня.

Ничего себе!

— Я долго не задержусь, — пообещал Люк. — Вам надо думать о Робере.

Он покосился на мальчика.

Старуха улыбнулась.

— Как тебя звать, сынок?

— Люк Боне.

— Что ж, Люк, тебе надо набраться сил. Робер с тобой посидит. Он знает, как за тобой ухаживать — и ему это больше по вкусу, чем обычные обязанности.

Люк улыбнулся, и мир вокруг снова потемнел.

17 июля 1944

Килиан еще раз перечел записку Лизетты. Читать было больно — он очень скучал без возлюбленной. Он вчитывался в скупые строки, пытаясь понять, отчего Лизетте, несмотря на все предупреждения, понадобилось связаться с ним.

Мой дорогой Маркус!

Не стану тратить слова понапрасну. Я люблю тебя и отчаянно скучаю по тебе. Мне надо тебя увидеть, если уж мы не можем позволить себе большего. Мне это жизненно необходимо. Помнишь наш прощальный разговор? У меня есть что тебе предложить.

Умоляю тебя о встрече. Где угодно, в любое время.

20 июля 1944

Килиан неподвижно сидел в своем офисе. Утром он встретился с фон Хофакером в парке близ собора Парижской Богоматери.

— Когда все произойдет?

— Наверное, в полдень или чуть позже, — успокаивающе ответил подполковник.

Обычно Килиан легко сохранял спокойствие, даже если нервничал, но он привык контролировать ситуацию, раздавать приказы, а сегодня чувствовал себя марионеткой, которую тянут за ниточки в разные стороны.

— Мои инструкции не изменились? — Он знал, что приказы бывают неверно истолкованы, и хотел еще раз перепроверить все.

— Да, полковник, оставайтесь в своем кабинете, ведите себя как обычно. Если все пройдет по плану, я вам позвоню.

Килиан со вздохом кивнул.

— Буду ждать с нетерпением.

— Спасибо. Кстати, генерал просил меня узнать, как насчет другого дела.

— Другого дела? — недоуменно нахмурился Килиан.

— Позвольте, я же в прошлый раз доставил вам досье… — озадаченно напомнил подполковник.

Килиан по-прежнему ничего не понимал.

— Сейчас это не самый важный вопрос, но все-таки… — настаивал фон Хофакер.

— Ох, прошу прощения! Но это ж никому не нужные бумажки, так ведь?

— Не совсем, полковник. Вам стоит их изучить. К сожалению, я вынужден поинтересоваться, продолжаете ли вы видеться с мадемуазель Форестье.

— Нет, — ледяным тоном отрезал Килиан. Ужасно хотелось осадить собеседника, но он придержал язык.

— Опять же прошу прощения, полковник, но… Вам необходимо ознакомиться с документами. Держитесь подальше от этой женщины.

— Почему?

— Мы полагаем, что она — шпионка. Вы найдете объяснения в переданных вам бумагах. Гестапо осведомлено, это снимает с нас подозрения. Гестаповцы вышли на заговорщиков в Берлине, но пока не суют нос в парижские дела.

Ошеломленный этими обвинениями, Килиан мечтал поскорее оказаться у себя в кабинете и немедленно ознакомиться с досье.

И вот теперь он сидел за столом, потеряв дар речи. Доказательства оказались более чем красноречивыми. В гуще бессмысленных бумажек таилась стопка фотографий: нечетких, зернистых, сделанных через окно… Килиан почти убедил себя, что это вовсе не Лизетта самозабвенно целуется с водителем, известным полковнику под именем Леве.

Генерал Штюльпнагель, верный своему слову, организовал тайное наблюдение за девушкой. Килиан припомнил, что генерал обещал обратить внимание на Лизетту. Что ж, результаты поистине ошеломляли. Сначала Маркус взирал на фотографии с недоверчивым изумлением — как Лизетта оказалась с Леве? Они не знакомы! Это не имеет никакого смысла!

Записка, прилагавшаяся к фотографиям, прояснила ситуацию. Леве оказался самозванцем. Штюльпнагель понятия не имел, как его зовут на самом деле, но удалось выяснить, что настоящий Кристиан Леве умер несколько лет назад. Любовник Лизетты устроился на работу по поддельным документам. Килиан в ярости закрыл глаза: наверняка Леве — это и есть таинственный Равенсбург!

Они вместе провернули это дельце, прокрались в его жизнь, а сами крутили роман у него за спиной. Килиана затошнило. Он велел секретарше не беспокоить его.

Час за часом он неподвижно сидел в кабинете, не в силах забыть о Лизетте и Равенсбурге. Леве говорил по-немецки как уроженец Германии, но и французский у него был безупречен — они с Лизеттой составляли отличную пару шпионов. Интересно, на кого они работают — на союзников? Похоже, что так. Почему избрали своей целью именно его, ведь он совершенно не у дел? Этот вопрос не давал Килиану покоя. Полковник пытался вспомнить все, что когда-либо знал о Лизетте.

Неужели Вальтер тоже вовлечен в обман? Нет, вряд ли. Лизетта всегда отклоняла предложения пригласить Вальтера. Выходит, она использовала Вальтера как прикрытие, а работу в банке — как источник средств к существованию. Она втерлась в доверие к Килиану, а он, глупец, поддался! По-настоящему полюбил ее! Даже сейчас полковник не мог представить, что ее ответные чувства неискренни. Увы, бесстрастные фотографии показывали ее в жарких объятиях молодого красавца, так похожего на Килиана лет пятнадцать назад.

Неужели у них хватило духа? Как Леве оставался спокоен, когда Килиан с Лизеттой занимались любовью на заднем сиденье машины? Как Лизетта выносила его, Килиана, прикосновения и поцелуи, если любила другого? Может быть, она закрывала глаза и представляла, что находится в объятиях Равенсбурга?

У Килиана хватало опыта, чтобы распознать, когда женщина притворяется, а когда ее наслаждение неподдельно. Он знал — Лизетта неравнодушна к нему. Но как ей это удалось? Похоже, она каким-то немыслимым образом разделила жизнь на две половины. Только этим можно объяснить ее беззаботность и легкость — ей не надо было притворяться. Она ничего не играла, ее отчаяние два дня назад было неподдельным. Она искренне хотела защитить его от гестапо.

Она сильно рисковала, предлагая свою помощь: да, конечно, таким образом она могла бы держать союзников в курсе событий, но ведь и сама оказывалась на линии огня. Делала ли она это для него? На это вопрос Килиан ответить не мог. Он воспылал ненавистью к Лизетте — за то, что она пыталась вкрасться к нему в доверие, пыталась воздействовать на него, но самое худшее — за то, что заставила его полюбить ее.

Как нелепо все сложилось! Кругом война, неразбериха, заговоры, а он впутался в сердечную битву.

Почему Лизетта и Равенсбург выбрали его в качестве цели, оставалось неясным, но этот вопрос представлял чисто академический интерес. Они нашли добычу покрупнее, чем впавший в немилость полковник вермахта. Ему стало дурно при мысли, что им известно о готовящемся покушении. Черт, он и так чувствует себя предателем родины — но выдавать планы врагам Германии подло!

Килиан швырнул компрометирующие документы в корзину для мусора и поджег бумаги. Последнее письмо Лизетты чуть было не полетело следом, но в последний момент полковник остановился. Она и так уже причинила ему слишком много боли, он не вынесет, если предаст огню слова ее любви и привязанности. В глубине души он продолжал верить этим словам. Он засунул письмо в нагрудный карман, где хранилось и неотправленное письмо к Ильзе, которое он продолжал регулярно дополнять. Сегодня там прибавится новая запись.

К счастью, генерал Штюльпнагель не видел в Лизетте большой угрозы. Впрочем, уже слишком поздно — план покушения набирает обороты. Шпионы союзников не станут подвергать риску возможность убийства Гитлера. Даже если Лондону обо всем известно, там будут хранить молчание и ждать новостей о смерти фюрера.

В полном обмундировании, застегнутый на все пуговицы, Килиан сидел в кабинете и ждал звонка от генерала Штюльпнагеля, чтобы принять на себя командование германской армией в Париже.

Приказ так и не поступил.

Утро сменилось днем, тени за окном вытянулись, а затем растворились в наступающих сумерках. Килиану не хотелось звонить Хофакеру. Даже если в «Вольфсшанце» и взорвалась бомба, то Гитлеру наверняка удалось избежать смерти. Полковника не волновало, что именно пошло не так. Его теперь ничего уже не волновало.

Недели слились для Килиана в непрекращающийся кошмар. Бомба взорвалась, но Гитлер в очередной раз чудесным образом избежал смерти. Килиан мудро решил не высовываться и, как ни подмывало сказаться больным, продолжал работать, ежедневно являясь на службу и пряча кипящие чувства за непроницаемым выражением лица. У себя в кабинете он отчаянно страдал. После взрыва генерал Штюльпнагель опрометчиво поверил, что Гитлер убит, и начал арестовывать парижских эсэсовцев и гестаповцев. Когда выяснилось, что Гитлер жив и весь командный состав уцелел, всех задержанных пришлось освободить.

К тому времени, как Килиан узнал имена берлинских заговорщиков, все они уже были расстреляны во дворе министерства военных дел. Ходили слухи, что виновников покушения поторопился казнить какой-то высший чин, чтобы не дать Гитлеру размотать цепочку заговора до конца. Фюрер жаждал мести. Штюльпнагеля срочно вызвали в Берлин. В дороге он пытался покончить с собой. Для генерала не осталось никакой надежды, его непременно казнят. Гитлер не унимался: волна арестов, начавшихся в Германии, докатилась и до Парижа.

Килиан хладнокровно привел свои дела в порядок и ждал прихода гестаповцев. От секретарши он слышал, что подполковника фон Хофакера арестовали в связи с покушением. Килиан не сомневался: через несколько часов постучат и в его дверь.

Штюльпнагель и фон Хофакер сдержали свои обещания: имени Килиана никто не упоминал. Через неделю облавы в Париже прекратились, хотя в берлинские тюрьмы бросали десятки людей — арестовывали целые семьи, не щадили даже знакомых. Сотням арестованных предъявили обвинение в государственной измене. Килиан бессильно скрежетал зубами при мысли о ни в чем не повинных людях, обреченных на смерть.

Он хотел сдержать данное товарищам по заговору слово: остаться в живых и надеяться на лучшее. Судя по всему, союзники вот-вот прорвут немецкую оборону, и Париж падет под натиском англичан и американцев. Никаких новых покушений на Гитлера не будет.

Тем не менее Килиан продолжал действовать согласно плану. Он отнес секретарше досье, полученное от фон Хофакера в качестве официального повода для их единственной встречи в кабинете полковника.

— Лучше держать это под рукой — на случай, если вдруг понадобится тайной полиции, — сказал он. — Тут документы, касающиеся моей встречи с подполковником фон Хофакером.

Надо отстраниться от всех, кто замешан в заговоре, но лучше избегать прямой лжи.

— Полагаю, у гестапо нет причин к нам наведываться, полковник, — сочувственно улыбнулась секретарша. — Мы не обязаны им помогать.

Она бережно взяла у него из рук папку.

Килиан озадаченно кивнул. Неужели у него в штате еще одна предательница?

— Ужасная история, — закинул он пробный шар.

— Да, полковник. Знаю, за такие слова мне грозит увольнение, но даже я, патриотка Германии, хочу, чтобы все поскорей закончилось, — прошептала секретарша, нервно озираясь по сторонам.

В приемной никого не было.

Килиан выдавил улыбку.

— Нет, Алина, я вас увольнять не стану: в долгой цепочке секретарш, которые меня до полусмерти боялись, вы — первая, кто не боится.

— Должно быть, все дело в возрасте, полковник.

— Вы не дадите мне лгать.

— Напротив, полковник. Тайная полиция подозревает всех и вся. Ваша честность ставит под удар и вас, и ваших сотрудников — в том числе и меня. Подполковник фон Хофакер не просил о встрече заранее, так что никаких свидетельств его пребывания здесь не осталось. Не стоит сообщать гестапо никаких сведений о фон Хофакере и его присутствии здесь, пусть даже по самому невинному поводу. — Секретарша сунула папку в нижний ящик и заперла его. — Я это уничтожу.

Генерала Штюльпнагеля сместили с поста коменданта Парижа, а седьмого августа на его место назначили генерала Дитриха фон Хольтица, которого Килиан прекрасно знал.

Под предлогом возобновления былого знакомства Килиан одиннадцатого августа встретился с новым комендантом — и скоро понял, что назначение тому не по душе. Генерала фон Хольтица одолевали дурные предчувствия. Он признался Килиану, что не намерен подчиняться последнему приказу Гитлера: сжечь Париж.

— Войну не выиграть, но фюрера не переубедишь, — заявил новый комендант. — Говорят, он до сих пор издает приказы дивизиям, которые уже давно сдались противнику. А его последний план — чистой воды безумие! Он требует проведения политики выжженной земли, но мы ничего не добьемся, уничтожив город.

Слова фон Хольтица слегка подбодрили Килиана. Оба знали: если поджечь Париж, в городе вспыхнет мятеж. Французские партизаны пленных брать не станут — перебьют всех немцев без исключения.

Килиан предполагал, что им всем суждено умереть в ожесточенных боях, но, как выяснилось, план фон Хольтица заключался в полнейшем бездействии. Несмотря на истерические приказы из Берлина превратить Париж в груду дымящихся развалин, генерал тянул время, надеясь, что союзники вот-вот возьмут город.

— Полковник, я знаю, что вам можно доверять. Я собираюсь начать переговоры с союзниками.

Килиан кивнул.

Генерал продолжил:

— Чем скорее они дойдут до Парижа, тем скорее я смогу им его передать. Бескровно нам отсюда все равно не вырваться, но американцы и англичане хоть какая-то надежда — французские коммунисты, верно, захотят нас всех вздернуть на Эйфелевой башне.

— Генерал, если вы хотите избежать кровопролития и заключить хоть какое-то перемирие, возможно, стоит начать переговоры с французским подпольем, — предложил Килиан. — Согласен, Париж должен уцелеть. Если вам это хоть чем-то поможет, я счастлив предложить свои услуги в качестве посредника.

Полковнику было все равно, останется он в живых или погибнет, но предотвратить резню следовало любой ценой.

Предводителям Сопротивления не удалось сдержать нарастающий гнев несметного множества подпольщиков. Коммунисты призывали к всеобщей мобилизации партизан и настаивали на вооруженном восстании в Париже.

На следующий день после встречи Люка и Килиана начались первые опасные стычки. Люк первым делом подумал о Лизетте, но Сильвия заверила, что в это непредсказуемое время будет держаться рядом с ней. В субботу полицейская префектура — марионеточная организация, полностью подчиняющаяся нацистским оккупантам, — сдалась Сопротивлению. Полковник Анри Роль-Танги, лидер повстанцев-коммунистов, встал во главе боевых действий подполья.

Казалось, достичь соглашения невозможно: цели и задачи участников переговоров было сложно увязать воедино. Каким-то чудом генералу фон Хольтицу удалось заключить шаткое перемирие. При посредничестве шведского консула в ночь с субботы на воскресенье была достигнута договоренность о временном прекращении огня. В воскресенье Париж бурлил, повсеместно завязывались стычки. К вечеру повстанцы заняли ратушу.

Несмотря на договор о прекращении огня, Килиан вывел на улицы несколько отрядов солдат, чтобы дать отпор нападающим. Из установленных на немецких грузовиках громкоговорителей разносились призывы сложить оружие. Однако парижские участники Сопротивления, особенно коммунисты, почуяли кровь и останавливаться не собирались.

В понедельник обе стороны открыто игнорировали перемирие, а к середине недели погибли сотни повстанцев: немцы превосходили их опытом и вооружением. Силы оказались неравны. На парижских улицах снова выстроились баррикады. Обе стороны несли бессмысленные потери. Терпение немецких солдат истощилось, им пришлось защищаться. Союзники находились всего в нескольких часах от Парижа. Килиан надеялся, что фон Хольтиц как можно скорее сдаст город.

К четвергу высшее военное командование и старшие военные чины укрылись в отеле «Крийон» на рю де Риволи и в отеле «Мажестик». Однако Килиан отказался присоединяться к ним. Он был не из тех, кто сдается. Да, его радовало, что фон Хольтиц спас Париж — и радовало, что конец близок. Однако ему претило в ожидании врага дрожать в отеле, точно побитый пес.

За неимением лучшего он решил напиться. Он ощущал себя таким глубоким стариком, что ему хотелось утопить свои печали в вине, убраться из города, снять ботинки, почувствовать под босыми ногами траву. Килиан заглянул в «Ритц» и утащил из-за стойки бара полбутылки кальвадоса. Отель был полон немецких офицеров, ожидающих известий о сдаче города. Килиан не стал ни с кем разговаривать.

На выходе до него донеслись слухи о вступлении в город сил де Голля. Похоже, Париж освободят французы, а не американцы. Килиан хмуро усмехнулся, представив интриги в рядах союзников, и настороженно вышел на улицу.

Схватки продолжались, но за последние двенадцать часов стало заметно тише. Килиан не боялся за свою жизнь… Ему хотелось сидеть в тиши, потягивать кальвадос и думать о юной красавице, напомнившей ему, как хорошо быть живым.

Почему-то он совсем не удивился, встретив в парке Равенсбурга. Он так и знал, что их пути еще пересекутся.

— Не празднуете, Лукас?

— На это у меня еще уйма времени. А вы что?

— Хочу напиться. — Он помахал бутылкой. — Не составите мне компанию?

— Килиан, шли бы вы лучше к вашим приятелям в «Крийон».

— Мне там нечего делать. Впрочем… Я вполне готов к вашему злорадству.

— Я не позлорадствовать пришел. Я ищу Лизетту.

Уже много дней Лизетта и Сильвия не выходили на улицу. Передвигаться по городу пешком стало опасно. В четверг, двадцать четвертого августа, Париж проснулся и возликовал. Для Лизетты утро началось с приступа смутной тоски. Она не могла понять, в чем дело. Казалось бы, впору радоваться, бежать на улицу и веселиться вместе с соседями. Однако мучительные чувства не исчезли, а переросли в откровенную тревогу. Лизетта никогда не верила предчувствиям, но сегодня не могла сдержать страха.

Сильвия сидела на подоконнике, глядя в окно. В руке у нее дымилась очередная сигарета. Последние дни она курила без остановки. Лизетта недоумевала, откуда у нее деньги на курево, но ни о чем не спрашивала.

— Ты чувствуешь, Лизетта? — спросила подруга.

— Что?

— Париж пробуждается, он снова становится французским. — В голосе Сильвии звучала гордость. — Завтра по нашим улицам будут маршировать американцы и англичане, но все-таки мы победили. Париж освободили французы.

Лизетта придержала язычок. Пусть Сильвия насладится этой минутой.

— Вслушайся. Слышишь? — Сильвия пропела несколько тактов «Марсельезы».

Издали доносились сухие щелчки выстрелов. Каждый раз Лизетта вздрагивала, представляя, что вот, еще один несчастный погиб за общее дело.

— Сильвия, скажи мне… Знаешь, сегодня нужно говорить начистоту…

— О чем ты, Лизетта?

— Я хочу знать правду.

— И ничего, кроме правды? — Сильвия шутливо подняла руку, точно собираясь приносить присягу.

— Я серьезно!

— Вижу.

— Ты что-нибудь слышала о Люке?

— О Люке? С какой стати ты меня спрашиваешь?

— Неважно, с какой. Ты слышала что-нибудь о нем? Видела его?

— Когда?

Сильвия стряхнула столбик пепла в пепельницу — и промахнулась. Она же никогда не промахивалась!

Лизетта ошеломленно посмотрела на нее.

— Ты с ним виделась!

— Я этого не говорила, — усмехнулась Сильвия.

— И не надо. Где он? В Париже?

— Не могу тебе сказать.

— Где он, Сильвия?

— В Париже. Все, отстань от меня.

— Проклятье! — вскричала Лизетта. — Где?

— Не имею права рассказывать!

Лизетта шагнула к подруге. Глаза ее сверкали. Сильвия небрежно пожала плечами.

— Не скажу, потому что сама не знаю. Понятия не имею, откуда он приходит и куда уходит.

— Давно он здесь?

— Кто знает? — Сильвия затянулась и затушила сигарету. — Я видела его дней девять назад. Может, десять.

— Где?

— В Пигале. Он не хочет тебя видеть.

Лизетта вздрогнула, как от пощечины.

— Что он делает?

— Не твоя забота.

— Ах, вот как! Я его сама отыщу!

В глазах Сильвии вспыхнула злость.

— Не смеши.

— Значит, ты пообещала ему за мной присмотреть?

— Что-то вроде того.

— Мне няньки не нужны, — воскликнула Лизетта и принялась лихорадочно собирать немногочисленные пожитки.

— Далеко собралась?

— Найти Люка!

— Там стреляют.

— Плевать! Надоели мне твои самодовольные ухмылки. Спасибо, Сильвия, ты была добра ко мне. А теперь — удачи!

— Он с Килианом! — не выдержала Сильвия. — Ну что, довольна?

— Не может быть… — прошептала Лизетта.

Гнев Сильвии угас так же быстро, как и вспыхнул.

— Послушай, я не уверена, вместе ли они сейчас. Знаю только, что они встречались.

Она вкратце рассказала Лизетте все, что знала.

— Маркус просил, чтобы я присутствовала на встрече?

Сильвия кивнула.

— Да. По-моему, ты вправе знать. — Встряхнув головой, она раскурила новую сигарету. — Люк встречался с Килианом один.

Лизетта застонала.

— Они сейчас вместе?

— Понятия не имею. Честно говоря, они вряд ли способны на что-то повлиять. Завтра утром Елисейские Поля будут содрогаться от криков победы. Остальное неважно.

Наверное, для Сильвии так оно и было. Лизетта кивнула и выбежала за дверь.

— Лизетта! Лизетта! — закричала ей вслед Сильвия и, выругавшись, бросилась в комнату за сумкой.

Сузив глаза, Килиан смотрел на Люка.

— Вы ищете Лизетту?

— Она пропала, — пояснил Люк. — Подозреваю, пытается найти нас.

— Нас?

— Она считает, что мы вместе.

— По-вашему, она придет сюда?

Люк пожал плечами.

— В вашем отеле и у вас на службе я уже побывал.

— Лизетта мыслит здраво, — вздохнул Килиан. — С ней все будет хорошо. Она не станет суматошно носиться по улицам.

Люк согласился. На здравомыслие Лизетты можно положиться. Пусть она и умчалась в приступе паники, но бегать по улицам, где идут бои, не станет.

Килиан смерил его взглядом и зашагал прочь.

— Куда вы, полковник?

— Говорю же, хочу напиться. Если желаете, составьте мне компанию, но не пытайтесь меня остановить.

— Полковник, сегодня опасно быть немцем.

— Это я изменить не могу. Как, впрочем, и вы, мой друг. Вы такой же немец, как и я. Пойдемте, отпразднуем падение рейха: конец царства зла, конец безумного австрийца, который навлек все беды на наши головы.

— Вы принимали в этом участие, — обвиняюще произнес Люк.

— Да, не отрицаю. Идемте, поговорим на ходу.

Килиан пребывал в непредсказуемом настроении. Люк безумно ревновал полковника к Лизетте, но не желал ему смерти. Он пристроился в шаг к полковнику.

— Вы правы, — продолжал Килиан. — Я принимал в этом участие. Мне никогда не нравилось, что происходит, но я человек долга. Я солдат. — Он подавился смехом. — Тьфу, как мерзко!

— Только не ждите, что я вам посочувствую, — сказал Люк.

— Я и не прошу сочувствия. Его никто из нас не заслужил. Впрочем, некоторые пытались хоть что-то изменить.

— К сожалению, неудачно.

Они добрались до Тюильри. В сумеречном воздухе витал запах дыма: по всему городу пылали праздничные костры, на которых сжигали немецкие флаги и мундиры. Взошла луна, омывая парк призрачным сиянием. Вечер выдался теплым — лету все равно, бушует война или настает мир.

— Килиан, сегодня это неподходящее место.

— Боитесь?

— Только за вас.

— Не стоит. Помните, я вооружен.

Люка это заверение не впечатлило. Револьвер — плохая защита от разъяренной толпы. Килиан скинул сапоги.

— Полковник, что вы делаете?

— Хочу пройтись босиком по траве. Это лунное великолепие напоминает мне далекие дни в Пруссии, когда жизнь была гораздо проще.

— Вы не можете забыть то, в чем виновата ваша страна.

— Нет, не могу, Равенсбург. Но очень хочется попытаться.

Килиан основательно приложился к кальвадосу и протянул бутылку Люку. Тот покачал головой.

— Да полно вам! Глоток-другой меж победителем и побежденным…

— А, какой из меня победитель!

— Вы завоевали ее, Равенсбург. Мне с вами не потягаться.

Только сейчас Люк осознал, что разговор перешел на Лизетту. Полковник, всегда такой аккуратный, подтянутый и опрятный, сейчас бродил по лужайке босиком, то и дело прикладываясь к бутылке.

— Кстати, ей нравится. — Килиан взмахнул бутылкой. — Кальвадос. Запомните.

— Нет. Он будет напоминать ей о вас.

Килиан снова протянул ему бутылку.

— Равенсбург, давайте выпьем за Париж, за спасение города от гитлеровских пожарищ.

Люк неохотно взял бутылку.

— За это я выпью.

Килиан радостно смотрел, как он подносит бутылку к губам. Крепкая яблочная водка обожгла горло. Люк вспомнил, как пил кальвадос с отцом…

Килиан снова завладел бутылкой.

— Собираетесь напиться?

— И еще как!

— Хотите, чтобы мир узрел полковника Килиана в стельку пьяным?

Килиан загадочно улыбнулся.

— Угощайтесь.

Люк помотал головой. Килиан развернулся, бессвязно выкрикивая что-то навстречу ночи, а потом сделал еще глоток. Похоже, он пил весь день. Действие спиртного сказывалось — он нетвердо стоял на ногах.

— Не хватит ли? — спросил Люк.

— Нет. Я еще не утратил способность думать.

Люк вздохнул и огляделся. Издалека доносились выстрелы. На Елисейских Полях весело шумела толпа. Кто-нибудь из парижан забредет сюда, покинув безопасность родного квартала ради этих благодатных мест, где обычно прогуливались немцы.

В Париж вступали победоносные отряды французов, американцев и англичан, их приветствовали мужчины, целовали женщины. Среди ликования Люка не оставляли мысли о сотнях тысяч погибших мужчин, женщин и детей. Вот и его семья не дожила до этого дня. Франции еще предстоит оплакать людей, уничтоженных фашистами в концентрационных лагерях. Люк встряхнул головой, отгоняя прочь тягостные мысли.

Килиан, закрыв глаза, медленно кружил по лужайке.

— Полковник, нам пора.

— Никогда мне уж не танцевать, — с трудом выговорил тот. — Никогда не обнимать женщин…

Он повернулся, собираясь добавить что-то еще, и в этот миг Люк краем глаза заметил какое-то движение сбоку. Из-за поворота на дорожку выбежала стайка юнцов, жаждущих затеять драку.

— И что это у нас тут? — поинтересовался подросток лет пятнадцати, с совсем еще детским лицом и копной черных волос. В руке он держал револьвер.

Люк обвел всю компанию тяжелым взглядом. Вооруженный паренек, похоже, был самым старшим. Его спутники отчаянно трусили и нервно поглядывали на бравого предводителя.

— Все в порядке, ребята. Только без неприятностей, идет? — решительно заявил Люк, вскидывая руки, чтобы продемонстрировать, что он не вооружен.

— Да это ж нацист! — завопил один из юнцов.

— Нет, ничего подобного! — поспешно возразил Люк. — Разве я похож на нациста? Я сам из маки! — Хорошо, что он не забыл сегодня приколоть значок маки — двойной крест. Он торопливо отвернул воротник. — Вот, смотрите, я такой же француз, как и вы.

— Мы про него говорим! — крикнул парень с револьвером.

— Про него? Не глупи! Он снял этот мундир с фрица, которого сам же и убил. Гляньте, чего мы стащили. Хотите?

Слова Люка не убедили мальчишку, но бутылка притягивала.

— Дайте им бутылку, — шепнул Люк Килиану.

Полковник, вынырнув из мира расплывчатых грез, начал осознавать происходящее. Он выхватил пистолет, взвел курок и наставил оружие на мальчишек.

— Руки прочь от моего кальвадоса, — произнес он. По-немецки.

Юнцы испуганно отшатнулись. У вожака тряслись руки.

— Ты хоть стрелять-то из этой штуки умеешь? — спросил его Килиан по-французски.

— Да он бош! — завопил тот.

— Да, юноша, именно, — прорычал Килиан. — А вот он — нет. Мой спутник. Он ровно тот, кем представился. Верный француз. Отважный партизан. Поймал меня и привел сюда — надо полагать, чтобы тут и прикончить.

— Это правда? — спросил юнец.

Остальные попятились. Глаза Килиана горели опасным огнем, а дуло пистолета уставилось мальчишке в сердце. Нет, полковник не промахнется.

— Как тебя звать? — спросил Люк дрожащего вожака.

— Дидье, — ответил кто-то за него.

— Опусти револьвер, Дидье, — мягко попросил Люк. — Я потом все объясню.

— Ты соврал? — выкрикнул Дидье. — Ты партизан, а он фриц?

— Дидье, я тебе сейчас все докажу, — с неожиданной рассудительностью вмешался Килиан.

Он резко развернулся к Люку и без предупреждения выстрелил.

Люк рухнул на землю.

Юный сорванец ошеломленно застыл.

— Ну что, Дидье, ты готов пустить эту штуку в ход? — продолжал Килиан. — Или ты такой же трус, как и все французы, позволившие нам захватить вашу страну?

Полковник нарочно дразнил мальчишку.

— Килиан, не смейте! — прохрипел Люк, морщась от резкой боли, пронзавшей грудь. Он сам еще не понимал, куда именно ранен. Сейчас его это не волновало.

Полковник не обратил на него внимания.

— Ха, горстка подлых трусов! — выкрикнул он. — Ждете, пока американцы с англичанами вас спасут. Даже с пистолетом в руках вы ни на что не способны…

Дидье нажал на курок. Люк завопил от отчаяния. Килиан упал на землю рядом с ним. Мальчишки с визгом бросились наутек и скрылись в ночи.

Люк судорожно огляделся: помощи ждать было неоткуда. Луна скрылась за тучами, лужайку окутала мгла.

Пуля прошла навылет, через плечо. Люку было больно, из раны хлестала кровь, но он думал только о Килиане. Обвинит ли Лизетта его в случившемся? Люк переполз неровную тропинку и подобрался к недвижно лежащему на земле полковнику.

— Килиан!

— Больно, черт возьми! — простонал он.

— Зачем вы это сделали?

Килиан слабо засмеялся.

— Мне хотелось всадить в вас пулю с той самой минуты, как я увидел фотографии, на которых вы целовались с Лизеттой.

Люк поморщился от боли.

— Чистая работа.

— Я хороший стрелок. Вы поправитесь. А я добился своего.

Люк осмотрел полковника. В призрачном лунном свете кровь выглядела темной и зловещей. Ее было много. Слишком много. Килиан умирал.

Люк сердито провел рукой по волосам, от досады и отчаяния не зная, что и предпринять. Надо найти помощь.

— Вы нарочно подставили себя под пулю. Можно было…

— Равенсбург, заткнитесь, — приказал Килиан, задыхаясь. — Дайте мне сказать, что я хочу. У меня мало времени.

Люк умолк.

— Так проще. Я не попаду в плен, не пойду под суд… — Он вздохнул. — Пуля почетней. Дидье неплохо стреляет.

Он закашлялся.

— Килиан, послушайте… Маркус…

— Я же сказал, помолчите. Вам придется любить ее за двоих. Видит бог, мне нелегко умирать, зная, что она станет вашей. Но я понимаю: она с тем, кого любит. Она предпочла вас. — Лицо его исказилось от боли, он застонал. — Вы должны…

Он попытался сунуть руку в карман, но лишь бессильно уронил голову, не в силах сдерживать боль и смерть.

— Что?

Люк склонился над умирающим, силясь разобрать его слова. Килиан так и не дотянулся до кармана. Люк вытащил залитый кровью конверт.

Он приподнял Килиана, подпер его здоровым плечом. Они лежали бок о бок, точно товарищи по оружию — похожие друг на друга, как братья.

— Адрес надписан, — из последних сил выговорил Килиан. — Отправьте его, когда все будет кончено. Обещайте! — простонал он в новом приступе боли и ухватил Люка за рубашку. Светлые глаза в сумерках казались совсем нездешними.

— Обещаю.

— И дайте напоследок глотнуть кальвадоса. Хочу умереть, чувствуя на губах прикосновение любимого напитка.

Люк неохотно плеснул в рот Килиану капельку кальвадоса.

— Спасибо, — прошептал полковник, проведя языком по губам. — Bonsoir, Лизетта, — выдохнул он. — Слова прощания так великолепно звучат по-французски, правда?

Вопрос умер вместе с ним. Глаза Килиана закрылись. Люк лежал рядом с ним в мягком лунном сиянии, задыхаясь от горя.

25 августа 1944

Лизетту разбудили ликующие крики под окнами. Через несколько мгновений она поняла, что находится в отеле «Рафаэль», где забылась глубоким сном в постели Килиана.

Ночью в комнату никто не заходил. Мундир Килиана накрывал девушку вместо одеяла. Лизетта вскочила и отправилась в ванную — привести себя в порядок. Она выглядела свежей и опрятной: волосы уложены, платье не измялось. Девушка погляделась в зеркало и слегка пощипала себя за щеки, но это не очень помогло. Она исхудала, под глазами пролегли черные круги, скулы обострились. Маркус пришел бы в ужас, но Лизетта ничуть не отличалась от остальных голодающих парижан.

Лизетта глубоко вздохнула: делать нечего, пора уходить. Девушка не знала, доведется ли ей снова встретиться с Килианом. Впрочем, с этой мыслью она уже давно свыклась. Теперь необходимо найти Люка. Пожалуй, лучше всего начать с Монмартра. Не возвращаться же к Сильвии!

Да, решено, Монмартр. Эта часть Парижа стала для нее родной. Если оставить записку на дверях прежней квартирки, то Люк непременно обнаружит ее и придет к церкви.

По крайней мере теперь у Лизетты был план, дающий надежду и помогающий хранить спокойствие. Правда, война теперь — уже не главное, и речь идет не о задании, а о сердце Лизетты. В ее жизни все стало так сложно и запутанно… С вынужденной двойной жизнью покончено, пришла пора свести все воедино. Внутренний голос прав — она давно сделала выбор. После ночи, проведенной в номере Килиана, все прояснилось. Лизетта окончательно осознала, что их дороги разошлись. Да, Килиан был ее заданием… Да, она полюбила его, хотя не ожидала такого поворота событий. Килиан был неотразим — и в другой жизни они стали бы больше чем просто любовниками.

Но ведь и Маркус любил ее!

Девушка тихонько всхлипнула. Она ненавидела саму себя, ненавидела свое лондонское командование… Маркус такой хороший. Родись он англичанином, наверняка стал бы героем союзников.

А ведь капитан Джепсон завербовал ее чуть больше года назад… Внезапно Лизетту охватил стыд. Все ее действия были направлены на борьбу с врагом, на подрыв противника изнутри. Но разве Маркус — враг?! Она торопливо утерла глаза. Никаких слез!

Если б она только могла объяснить ему, что их отношения не были ложью! Ей хотелось рассказать Килиану о своей любви к Люку — он ведь тоже достоин любви! Люк завоевал ее сердце раньше, но Маркус… Нет, прошло время упреков и извинений…

Она повесила китель в шкаф, аккуратно расправила его на вешалке и на мгновение замешкалась. Они с Килианом никогда больше не встретятся! Лизетта прижалась щекой к рукаву кителя, поцеловала грубую шерсть.

— Прощай, Маркус, — прошептала она и вышла из номера.

В вестибюле маячили вооруженные немецкие солдаты. Может, они и были готовы сдаться и сложить оружие — но только не злобной банде ошалевших от счастья французов. Лизетта невольно гадала, многие ли в ликующей снаружи толпе присоединились к Сопротивлению только в последний момент, когда стало известно, что союзники уже на подходе. И сколько среди них бывших пособников наци, теперь пытающихся укрыться под видом неукротимых борцов.

Под цепкими взглядами немцев она торопливо направилась к выходу, распахнула дверь и испуганно замерла, услышав резкий выкрик:

— Вот она!

— Еще одна шлюха! — злобно завопили в толпе.

Лизетта застыла, глядя на разъяренных парижан у входа в отель.

— О чем вы?

Какой-то подвыпивший старик схватил ее за руку.

— Привет, шлюха, — процедил он по-немецки.

— Но я француженка! — в ужасе вскричала девушка.

— Шлюха! Потаскушка!

— Позор немецкой подстилке! — голоса звучали со всех сторон.

Она тщетно пыталась оправдаться, толпа была неумолима. Лизетту стащили со ступенек и поволокли по улице, издевательски выкрикивая оскорбления. Девушку окружали возбужденные мужчины, женщины и даже дети.

— Куда вы меня ведете? — взмолилась она.

Никто не ответил. Лизетта оказалась совершенно беспомощной: в нее вцепились десятки рук. Сопротивляться было бесполезно — того и гляди изобьют до смерти, разорвут в клочки. Лучше покориться и надеяться, что скоро все кончится.

Ее грубо приволокли на площадь, где скопилась масса людей. Вокруг царила праздничная, карнавальная атмосфера, парижане хлопали и ликующе кричали. Старик протащил Лизетту сквозь толпу, подтолкнул к стайке женщин, замерших со склоненными головами.

Лизетта обезумела от страха: неоткуда было ждать ни помощи, ни защиты. Озверевшая толпа избрала мишень для своей ярости и жаждала насладиться местью. Несчастные женщины знали, что им нет спасения.

Люк несколько часов не отходил от погибшего полковника. Его охватило глубокое отчаяние при мысли, что Килиан намеренно отдал свою жизнь. Люк внушал себе, что следовало бы радоваться, но испытывал лишь скорбь. Почему-то ему вспоминалось, как он целовал холодное лицо бабушки, как смотрел на искалеченное тело Вольфа и пытался смириться с очередной потерей. Люк совершенно не хотел испытывать то же самое и к Килиану, однако ничего не мог с собой поделать.

Он осторожно вытащил пистолет из окоченевших пальцев полковника. Проверил магазин — пусто. Люк понурился: оказывается, Килиан вышел из отеля с оружием, заряженным одной-единственной пулей. Изначально она предназначалась самому полковнику, но тот выстрелил в Люка, спасая ему жизнь. Килиану надо было, чтобы французский мальчишка нажал на курок.

Люк натянул на остывающее тело носки и сапоги, пригладил Килиану волосы, распрямил руки… Не хотелось думать, что станет с трупом, если на него наткнутся французские борцы за свободу — но тут уж от него ничего не зависело.

Занимался рассвет. Люк взглянул на окровавленный конверт: письмо было адресовано Ильзе Фогель. Люк убрал письмо в карман — он отправит его позже, когда схлынет всеобщее сумасшествие.

Он сунул пистолет Килиана за пояс, под рубашку, а потом проверил карманы полковника. Немного денег, одинокая сигарета и зажигалка с выгравированными инициалами. Люк положил зажигалку и сигарету в карман вместе с письмом. Самому ему они были не нужны, но не хотелось думать о том, что кто-нибудь ограбит труп полковника.

— Вы были грозным противником, — тихо промолвил он, склоняясь над телом Килиана. На сердце было тяжело. Мир потерял хорошего человека. Люка снова поразило внешнее сходство между ними. Он вздохнул, сжал руку Килиана и поднялся на ноги.

Он забыл о своей ране, но, вставая, сморщился от боли. Кровь остановилась. Люк с трудом снял рубашку. Пуля прошла через плечо навылет, не задев кость. Он притронулся к мешочку на груди, ощутил слабый запах лаванды. Семена уцелели, пройдя через невзгоды — и, как и говорила бабушка, охранили его даже от пуль. Надо промыть и перевязать рану… Возможно, зашивать придется. Он разорвал рубашку на лоскуты, соорудил себе повязку.

— Прощайте, полковник, — негромко произнес он по-немецки и, не оглядываясь, зашагал прочь.

Он решил снова обойти все знакомые места — на всякий случай, вдруг наткнется на след Лизетты.

У отеля «Рафаэль» собралась толпа. Кто-то робко потянул Люка за рукав.

— Прошу прощения…

— В чем дело?

Незнакомец покосился на мокрую от крови рубашку Люка.

— Я работаю… то есть работал в этом отеле, — прошептал он.

Люк недоуменно нахмурился.

— Что вы хотите?

— Вчера вы спрашивали у меня про одну молодую особу.

А, так это же консьерж!

— Так вот, она приходила.

— Правда? — взволнованно воскликнул Люк.

Консьерж опасливо огляделся по сторонам, и Люк затащил его за угол.

— Что вы мне можете рассказать?

Он принялся шарить по карманам в поисках денег.

— Нет-нет, — запротестовал консьерж. — Вам бы вообще лучше поскорее в больницу.

— Что с мадемуазель Форестье?

— Вчера вечером она искала полковника Килиана.

Люк сжал зубы.

— Куда она пошла?

— Наверх, в его номер. Она провела там всю ночь, а утром я видел, как…

— Что случилось?

— Ее забрали.

Люк вопросительно уставился на консьержа.

— Ну, здесь все собрались посмотреть, как будут наказывать шлюх и немецких прихвостней…

Лицо Люка потемнело, как грозовая туча. Он понял.

— Вон там собираются задать урок всем француженкам, что водили компанию с бошами.

Люк бросился бежать, ориентируясь на глумливый смех толпы.

Лизетта проснулась — резко, внезапно — и в первый миг не поняла, где она и что происходит. Она лежала в знакомой квартирке на Монмартре, на своей узкой кровати, а рядом неловко вытянулся Люк.

Кровь — вот что окончательно пробудило ее.

— Люк! — окликнула девушка. — Люк!

Да он же ранен! Лихорадочно шаря руками по его телу, она случайно разбередила рану, и пальцы ее обагрились яркой кровью. Как? Когда? Почему? А что с Килианом? Впрочем, мысли о Маркусе Лизетта отогнала. Люку требовалась помощь — причем немедленно.

Она потрогала его влажный лоб. Все тело Люка пылало, платье Лизетты промокло от его пота. Утро выдалось жарким, но Люк трясся в ознобе. Только бы он не умер! Может, ранение и не грозило смертью, но вот инфекция…

Выбора не оставалось — надо бежать за помощью. Лизетта знала, куда идти. Вся грязная, окровавленная, она выскочила из дома. Обритую голову обдувало ветром — странное ощущение. Ничего, тут ее территория, тут у нее есть друзья.

Застав доктора дома, она чуть не разрыдалась от облегчения. Доктор не стал тратить времени понапрасну и поспешил к раненому, ни упомянув и словом бритую голову Лизетты.

Вместе они склонились над Люком. Его било в лихорадке. Доктор внимательно осмотрел его.

— Пуля прошла навылет, рана чистая, кости не задеты. Я промыл рану и обеззаразил лавандовым маслом. Зашил, как смог. Повязку надо регулярно менять. Справитесь?

— С радостью!

— Тогда я оставлю чистых лоскутов. Пусть пока держит руку в перевязи. Несколько недель будет больно, скованность останется дольше, возможно — навсегда.

— А швы?

— Снимете через две недели. Не жалейте масла, стерилизуйте ножницы или скальпель в кипятке, хорошенько мойте руки и окуните пальцы в лавандовое масло. Инфекция — наш главный враг.

Лизетта кивнула.

— Спасибо. Сколько я вам…

Он сердито отмахнулся.

— Вы мне ничего не должны, мадемуазель. — Он перевел взгляд на ее голову. — Кажется, свой долг перед Францией вы уже оплатили.

Лизетта потупилась.

— Я это заслужила.

— Вы сотрудничали с нацистами, дитя мое? — спросил доктор.

— Нет. Я английская разведчица.

Доктор удивленно посмотрел на нее. В глазах у него забрезжило понимание.

— Тсс! Никому не рассказывайте! — взмолилась она.

Он улыбнулся.

— Подумать только, вы внесли свой вклад в то самое освобождение, от которого и пострадали. Простите.

Она провела ладонью по обритой голове.

— Ничего, отрастут.

— Смазывайте порезы лавандовым маслом. Оно просто чудеса творит. Я загляну к вам завтра, проверю нашего пациента. Если жар к вечеру не спадет, зовите меня.

Когда Люк пришел в себя, Лизетта сидела подле кровати.

— Это и в самом деле ты? — прохрипел он.

Она с улыбкой потянулась к стоявшей наготове чашке с водой.

— В раю у меня были бы волосы. Ты на Монмартре.

Утолив жажду, он уронил голову на подушку, поднес руку любимой к губам и нежно поцеловал.

— Я так счастлив! У тебя здесь столько света!

Лизетта положила голову ему на грудь и беззвучно заплакала. Люк нежно гладил ее обритый затылок.

Дни складывались в недели. Люк постепенно выздоравливал. Он все еще морщился от резких движений, но никогда не жаловался — и то, что начиналось бережными, невесомыми касаниями, постепенно перерастало в крепкие объятия. Однажды вечером Люк решительно снял перевязь.

— Хватит с меня, — заявил он.

— Послушай, тебе надо…

— Она мешает.

— Чему?

— Вот чему! — Люк притянул Лизетту к себе. — Хочу обнимать тебя обеими руками.

Она шаловливо улыбнулась и приникла к нему.

— А что еще?

— Ласкать тебя обеими руками, — ответил он и, нащупав грудь Лизетты, поцеловал ее через тонкую блузку.

Лизетта с протяжным вздохом запустила руки в волосы Люка, запрокинула ему голову и прильнула к устам долгим, глубоким поцелуем.

— Медсестричка, отведите меня в постель, — потребовал Люк, когда они, тяжело дыша, отпрянули друг от друга. — Можете делать со мной все, что вам угодно.

— Все-все? — уточнила она со смехом. В мгновение ока Люк переложил ее на постель и легонько навалился сверху. Он начал было целовать ее в бритую голову, но Лизетта застеснялась и попыталась увернуться.

— Мне нравятся непокорные женщины, — настаивал он. — Всегда нравились.

Лизетта через силу рассмеялась.

— Люк, перестань, прошу тебя. Я выгляжу ужасно.

— Ты? Ты прекраснейшая из женщин! С тобой никто не сравнится. Ты неповторима! Я жажду насладиться тобой!

И он прижался к ней так, что она ощутила всю силу его желания.

Их смех разнесся по комнате, выплеснулся на улицу, смешался с гулом народного ликования, а потом сменился вожделением. Слившись воедино, влюбленные неторопливо изучали друг друга. Вскрикнув от наслаждения, Лизетта изо всех сил обняла Люка, и они предались медленно нарастающему ритму всепоглощающего желания.

Почти две недели они провели в крохотной квартирке — жили, смеялись, познавали друг друга… Их любовь росла и крепла.

Однажды утром Люк посмотрел на Лизетту странным взглядом.

— В чем дело? — взволнованно спросила она.

— Мне надо сходить на авеню де Ваграм, выяснить, что происходит.

— Люк! Давай забудем…

— Послушай, — перебил он, — вчера приходила Сильвия.

Лизетта насторожилась.

— Она заскочила буквально на пять минут, сообщить новости, — поспешно объяснил Люк. — В Париже открылся филиал британского управления специальных операций, всем агентам следует там отметиться.

— Понимаешь, я никогда в жизни еще не была так счастлива, — сказала Лизетта, коснувшись мешочка семян на груди любимого. — Они сберегли тебя для меня. Давай останемся здесь, в безопасности.

Но Люк был непреклонен.

— Война еще не закончилась, моя прекрасная Лизетта. Я хочу вывезти тебя из Парижа. Я должен твердо знать, что тебе ничего не грозит… Иначе нельзя.

— Отвези меня в Прованс. Поедем в твой старый дом в Сеньоне, где…

Он покачал головой.

— Не могу. Пожалуйста, пойми. Я еще не готов.

— Не заставляй меня уезжать.

— Тебе надо вернуться в Англию. Отчитаться, в конце концов. Пора, Лизетта. Ты свое задание выполнила. Я не хочу, чтобы тебе грозила хотя бы малейшая опасность.

— Нет, Люк. Я без тебя никуда не поеду. Давай вернемся в Англию вместе.

Люк не мыслил жизни без любимой. Ему тоже хотелось оказаться как можно дальше от мучительных воспоминаний.

Он кивнул. Лицо девушки озарилось улыбкой. Влюбленные скрепили уговор, долго и страстно предавшись любви. Нет, не нужны ему больше никакие женщины в мире — и никогда не понадобятся!

Лизетта во все глаза смотрела на Люка.

— Все в порядке?

Они сидели в приемной парижской штаб-квартиры британского управления спецопераций, разместившейся в отеле «Сесиль».

Он кивнул. Парижане до сих пор оборачивались и презрительно разглядывали обритую голову девушки. Люка раздражало, что она привлекает ненужное внимание. Все думали, что Лизетта сотрудничала с немцами, но ее это ни капельки не волновало. Прохожие плевали им вслед, но она лишь гордо вскидывала голову.

— Меня это не задевает, — утверждала она.

И вот теперь Лизетта вопросительно смотрела на него.

— Готов? — прошептала она.

Подошедшая к ним женщина широко улыбнулась и представилась Верой Аткинс.

— Милая моя! — Она обняла Лизетту и прижала к себе. — Какая же ты смелая!

Девушка провела рукой по мягкому ежику волос.

— Ничего страшного, скоро отрастут.

«А как же душевные шрамы? Незримые, но оставшиеся навсегда», — подумал Люк. Хотелось верить, что перенесенное моральное потрясение не изменит Лизетту.

Вера повернулась к Люку, поглядела на него ласково.

— Так это вас мы знали под кличкой Фосиль!

По-французски она говорила безупречно.

— Лукас Равенсбург, — представился он, впервые признав это имя своим по праву. — Люк.

— Мы до глубины души благодарны вам, Люк, за все, что вы сделали, за все, чем помогали нашим агентам…

— Благодарю вас, — ответил он.

— Кстати, — широко улыбаясь, добавила Вера Аткинс, — кое-кто сгорает от желания лично выразить вам свою благодарность.

Лизетта просияла.

— Полковник Бакмастер?

— Собственной персоной, — кивнула Вера. — Ему не терпится увидеть вас обоих. Ваши документы в полном порядке. Вы отправляетесь в Англию в конце недели, представите формальный отчет об операции.

У входа в приемную Люка окликнул один из британских агентов, радуясь неожиданной встрече.

Вера обратилась к Лизетте, давая соратникам возможность обменяться новостями.

— Вы прошли через столько испытаний, — пояснила она. — Славно видеть, как загораются радостью лица, когда старые друзья встречают друг друга.

Лизетта вдруг осознала, каково это — посылать агентов на задание, не зная, вернутся ли они живыми.

— А он очень хорош собой, этот ваш повстанец, — заметила Вера и подмигнула. — А кем он был до того, как примкнуть к Сопротивлению?

— Он выращивал лаванду. Мне очень хочется, чтобы он вернулся к этому занятию, — ответила Лизетта.

Они отплыли из Кале на борту большого рыболовного судна. Вместе с ними в Англию возвращалось много военных и даже нескольких агентов — но знакомых не было ни одного.

День выдался ясный. Люк напряженно смотрел, как тают вдали французские берега.

— Как ты? — спросила Лизетта, прижавшись к нему.

— Никогда не думал, что покину Францию. Я так люблю эту страну…

— Я тоже. Надеюсь, ты и Англию полюбишь. А если нет, мы всегда можем вернуться во Францию…

Через два часа вдали показалась земля.

— Смотри, мыс Бичи-Хед. — Лизетта, зябко кутаясь в шарф, указала на большой утес. Дни становились холоднее, приближалась осень.

— Англия, — потрясенно выдохнул Люк.

Лизетта сжала его руку.

— Мы подыщем себе тихое местечко, начнем все сначала, Люк.

Он печально кивнул.

— Я буду скучать по Провансу.

— Мы еще вернемся туда.

— Однажды… Я обязательно отвезу тебя в Сеньон, мы пройдемся по лавандовым полям…

— Посадим лаванду в память о твоей бабушке. Люк, я так люблю тебя! Я пойду за тобой куда угодно! Пока мы вместе, я буду счастлива везде. Понимаешь, надо где-то начинать. Давай попытаем счастья в Суссексе? Начнем жизнь заново…

В фиалковых глазах Лизетты Люк видел отражение ее любви и надежду на новую жизнь.

— Да, начнем заново, — согласился он, привлекая любимую к себе и нежно целуя ее волосы. Приживется ли лаванда на суровой северной земле, вдали от родного Прованса? Подойдет ли этому пейзажу неброская красота южного цветка?

Ради Лизетты он приложит к тому все усилия. Он вновь станет хранителем лавандовых полей, и в них никогда не умрет память обо всех, кого он любил.